Дождь лил, не переставая, вода текла по сточным канавам, пенилась в них, забирала с собой всю грязь с мостовых. Улицы были пустыми и пахли, несмотря на свежесть, всё так же едко и неприятно. Страх никуда не исчез. Лишь спрятался в закоулках, пережидая ненастье. Пока я добрался до постоялого двора, из меня можно было выжать пару морей, и ещё останется на несколько больших озёр.

Когда я вошёл внутрь и колокольчик звенькнул, привлекая внимание хозяйки, я сказал ей:

— Горячей воды, горячего вина, сухих полотенец и какой-нибудь еды. Всё принесите в комнату.

Она наконец-то увидела звёздчатый сапфир на рукояти кинжала, её глаза округлились, и женщина разом повеселела:

— Сейчас всё будет готово, господин Людвиг.

Вот так всегда. Часть людей боится таких, как я, из-за нашего дара видеть и уничтожать вольные души. Часть ненавидит. Но когда какая-нибудь озверевшая душа начнёт вредить живым или ещё что-то случается — я сразу становлюсь желанным гостем. Впрочем, чести ради, надо сказать, что большинство разумных людей относится к стражам душ вполне спокойно. В отличие от тех же Псов Господних, мы стараемся приносить как можно меньше проблем.

Оставляя за собой огромные лужи, я вошёл в комнату. Здесь кое-что изменилось. Проповедник валялся на моей кровати и слушал, как дождь барабанит по подоконнику. А за столом сидело Пугало. Оно подняло на меня взгляд, кивнуло и не проронило ни слова. Быть может, не хотело разговаривать. А может, не умело. С одушевлёнными никогда ни в чём нельзя быть уверенным.

Хозяйка вместе с юной дочкой принесла мне полотенца и воду, конечно же не заметив других своих «постояльцев». Пугало тут же заинтересовалось девчонкой и не спускало с неё взгляда, пока та не ушла.

— Даже не думай, — сказал я ему ровным тоном.

Оно помедлило, опустило плечи, признавая моё право давать ему такие приказания, достало серп и начало очищать его от ржавчины. Я был рад, что мы решили кое-какие вопросы сразу.

Пока я менял одежду, вытирался и приводил себя в порядок, принесли еду.

— Почки, — сказал Проповедник мечтательно. — И фасоль с томатами.

Я отстегнул пояс с тяжёлой пряжкой, бросил его вместе с кинжалом на кровать и пересказал им разговор в ратуше.

— Я ничего не чувствую, если ты к этому, — поднял руки в обезоруживающем жесте Проповедник. — Видит Бог уже девять лет, совсем ничего.

Он рассмеялся, довольный собственной, неказистой шуткой, затем стал более серьёзным и, размышляя, протянул:

— Всё это, конечно, странно, Людвиг, но души могли уйти по множеству причин.

— Угу, — мрачно сказал я, орудуя вилкой и ножом. — Отправиться в паломничество к святым мощам. Куда-нибудь в Дискульте. Не мели чушь. Что-то произошло, и они сочли нужным убраться как можно дальше и быстрее. Город пуст — я чувствую это.

— Ну, не так уж он и пуст. Помнишь того мальчишку на крыше?

— Предлагаешь мне в такую погоду лазать на уровне четвёртого этажа?

— Упаси боже, сын мой. Чего доброго, ты свернёшь себе шею, и тогда я точно помру со скуки.

Пугало в разговоре не участвовало. Оно точило серп.

К утру гроза закончилась, уползла на запад, уже не в силах даже ворчать. Выглянувшее из-за облаков солнце озарило мокрые алые крыши, приведя в восторг уличных голубей.

Проповедник и Пугало отсутствовали. Я быстро оделся, спустился вниз, отказался от завтрака и поспешил к западным воротам через толчею, которая здесь образовалась из-за субботнего рынка, заполонившего весь городской центр. Запах страха был тут же, но гораздо более слабый, чем вчера. Он сменился тревожным ожиданием. Я видел и слышал, как люди обсуждают произошедшее накануне событие, поминутно крестясь и призывая святых заступников.

Они искренне полагали, будто это защитит их от зла. Не буду преуменьшать силу божественной молитвы, даже если её читает не клирик, а обычный человек, но у меня большие сомнения, что подобное средство поможет остановить следующую пляску смерти. Как говорится, раз уж начались танцы, то продолжаться они будут до бесконечности.

С праздничной гулянкой мертвецов в последний раз я встречался в кантоне Люс, когда в одной деревеньке скелеты ни с того ни с сего решили сплясать на Сретение, да ещё затащить в свою пляску забаррикадировавшегося в церкви священника. Чем он им насолил, вот уж не знаю, но Псы Господни в два счёта уложили «клиентов» в могилы. Сам я в подобном усмирении участия не принимал, хотя и имел необходимый опыт. Весёлые скелеты — не моя основная работа. Я страж душ. Ловлю и уничтожаю тех, кто причиняет зло людям.

— Тебе следует расширить список своей охоты, — заявил появившийся рядом Проповедник. — Души — божьи агнцы по сравнению с живыми. Вот уж кто причиняет зло друг другу в неисчислимых количествах.

— Если я иногда позволяю слушать мои мысли, то это не значит, что ты должен каждую из них комментировать.

— Ну, комментарий всяко верный, Людвиг, — усмехнулся он, затем участливо спросил: — Ты завтракал?

— Нет.

— Вот именно поэтому ты поутру такой злой. Идём, тебе следует поесть.

Я заворчал, но зная, что он прав, зашёл в неплохой трактир, замеченный мной во время прошлого приезда в Вион. Здесь готовили отличную яичницу с белыми грибами и сыром. Да и пиво, тёмный июльский лежак, было выше всяких похвал.

Пока несли еду, Проповедник расправил сутану, на которой и так не было никаких складок, по-птичьи склонил голову набок и, хлопая глазами, начал рассказывать:

— Душ, действительно, немного. Я спозаранку обежал город, за что можешь сказать мне спасибо… — Он сделал паузу.

— Спасибо.

— Но встретил лишь троих. Все пришлые, появились или вчера, или сегодня. Одна, достаточно аппетитная дамочка, если бы её двести лет назад не переехала телега, даже видела totentanz собственными глазами. В общем, из наших никто ничего не знает. Впрочем, двое, проведав, что здесь страж душ, решили убраться, пока целы.

— Ты явно расписал меня как чудовище.

Проповедник состроил грустную мину, дождался, пока передо мной поставят тарелку, и заметил:

— Тебе прекрасно известно, что некоторые из вас уничтожают каждого, кого увидят. Слишком велик куш, для того чтобы пройти мимо. Ты — большое исключение из правил.

— Если ты думаешь, что заставишь меня краснеть, то глубоко ошибаешься. Тебе случайно не попадался мальчишка?

— Видел. На звоннице. На самой вершине шпиля. И он не планировал спускаться вниз.

— Что мешало тебе подняться наверх? Судя по всему, эта душа из местных.

— Я боюсь высоты с тех пор, когда был ребёнком.

— Ты не можешь умереть, упав сверху.

Он скорчил мину и промолчал. Я понимал, что от некоторых старых привычек нельзя избавиться даже после смерти. Знавал я одну даму, которая при виде мышей падала в обморок, хотя уже лет восемьдесят как была мертва.

— А что Пугало? — Я глотнул пива.

— Ушагало ещё до рассвета. Куда — не ведаю. Оно, знаешь ли, не слишком разговорчивое. Лучше б ты пригласил какую-нибудь девицу. Хотя бы глаза радовались.

— Мне нужна была не душа, а одушевлённый.

— Кстати, в колокол на соборе Святого Николая вселилась какая-то, прости Господи, паскуда. Кто-то из тёмных. Очень нехороший.

Я кивнул, отмечая для себя, что надо сказать об этом мэру. А там уж пусть каноник ладаном машет или инквизиция свои фокусы устраивает. Злой одушевлённый в соборном колоколе — крайне неприятное соседство. Подобный звон настраивает людей отнюдь не на божественный лад. Скорее наоборот. Горожане становятся жестокими и раздражительными. И начинают болеть. Конечно, не сразу. Для этого должны пройти годы, но чем быстрее избавиться от подобного одушевлённого предмета, тем лучше для всех.

— Что мы имеем, — сказал я, вытирая рот салфеткой. — Из города ушли крысы, словно корабль собирается пойти ко дну.

— Очень образное сравнение, сын мой. Очень образное. Крысы — тёмные существа, и в них есть частичка души, хотя светлой назвать её язык не повернётся. Когда случаются беды, крысы, наоборот, приходят, но не уходят. Во время чумы сорокалетней давности, говорят, они текли по улицам, словно река.

— Крысы уходят, только если им грозит опасность. Что их могло напугать — вот в чём вопрос.

— Что-то достаточно серьёзное, чтобы я начал чувствовать себя неуютно, Людвиг. Раз другие души разъехались, значит, и для нас здесь небезопасно.

— Итого мы имеем бегство крыс, душ и пляску смерти. Великолепный наборчик, ничего не скажешь.

— У тебя хоть какие-то догадки есть? — грустно вопросил он.

— Я простой страж, Проповедник, а не теоретик магии или религиозный теолог. С подобным я никогда не сталкивался, и точка. Клянусь моим кинжалом, давно я так не жаждал, чтобы поблизости оказался какой-нибудь инквизитор.

— Всё как обычно — инквизитор за порог, чёрт в дом.

— Не накликай.

— Его уже накликали и без нас, — возразил он мне.

— Людвиг ван Нормайенн?

Мужчина, подошедший к моему столу, был одет как законченный модник. Думаю, его костюм обошёлся в целое состояние, на которое я мог бы кутить бесконечно долгое время. Одни алые лакированные башмаки чего стоили! А если говорить о серебряных пуговицах на сюртуке отличнейшего качества и бриллиантовых запонках на рубашке из настоящего саронского шёлка… М-да. Этот господин умел привлечь к себе внимание. Моим он завладел безраздельно.

— Не имею чести быть знакомым.

— Называйте меня Александром.

Судя по его холёному лицу и шляпе с пером, за Александром тянулось ещё, по меньшей мере, три-четыре имени и длинная родовая фамилия, включающая какой-нибудь титул.

— Могу я присесть?

Я пожал плечами. В последнее время этот жест входит у меня в привычку. Насмотрелся на Проповедника.

Незваный гость легонько стукнул короткой тростью по стулу, где всё ещё сидел мой невидимый спутник, и холодно спросил:

— Вы позволите?

Когда стул освободился, визитёр с удовольствием сел, а я заинтересовался им чуть больше, чем раньше. Человек видит души, и он не страж. Взгляд совсем другой… Да нас не так и много, чтобы позволить себе не знать друг друга. Следовательно, выходит, что он либо от инквизиции, из Видящих (хотя для клирика наряд у него довольно странный), либо из Носителей Чистоты…

Я ошибся. К Носителям — этим сумасшедшим идиотам, которых давно следовало удавить из-за того, что они обожали убивать всех, кто может общаться с душами, считая, что таким образом люди набираются грехов — он тоже не относился.

На серебряном жетоне, порядком затёртом и потемневшем, который он протянул мне, были выбиты цифры и фраза «Lex prioria» [5].

— Это, так сказать, чтобы не ходить вокруг да около, — улыбнулся он.

Мне этот господин не понравился сразу, в первую очередь исключительно из-за близко посаженных маслянистых глаз. Я ждал подвоха и дождался его.

— Чем я заинтересовал «Lex talionis»? [6]

— Простые формальности.

— Настолько простые, что, судя по номеру на вашем жетоне, со мной ведёт беседу один из высших жрецов Ордена Праведности?

Он тонко улыбнулся, и его улыбка говорила, что особых объяснений я не дождусь. Положив трость на стол, мужчина спросил:

— Вы вчера приехали в наш замечательный город?

— Верно.

Думаю, он и так это прекрасно знал.

— Позволите дать вам полезный совет?

Я почему-то подумал, что его совет мне понравится куда меньше самого советчика. Так и случилось.

— Уезжайте из города, господин Людвиг. Сейчас вы здесь совершенно ни к чему. Оставьте это дело Псам Господним. Ваша работа — ловить опасные души. А здесь, кроме этого унылого священника, я уже неделю не видел ни одной.

— У меня возникает вопрос, почему Орден Праведности столь обеспокоен какой-то банальной пляской мертвецов?

Александр рассмеялся, но веселья в его смехе было немного:

— Вы чужеземец. И не слишком хорошо понимаете местные законы. Возможно, у вас, в Альбаланде, всё как-то иначе, и рядовой страж может полезть, как это говорят местные, собирать хмель в чужой огород, но мы следим за выполнением закона. А наш закон гласит, что не дело стража заниматься пляской смерти. Это не ваша область. Оставьте её тем, кто в ней понимает. Инквизитор прибудет завтра.

— А до тех пор вы будете просто сидеть и смотреть, пальцем о палец не ударите?

— Орден надзирает за тем, чтобы стражи не злоупотребляли своей властью и не добирались до дармовой силы. Чтобы Носители Чистоты не покидали своей страны, а если покинули, то не входили в просвещённые города. И чтобы Видящие не чесали языками направо и налево о том, кто иногда живёт среди нас. Но мы не занимаемся магией и… скажем так, странными божественными проявлениями.

Ага. Вот как это теперь называется — божественные проявления. Господь Бог щёлкнул пальцами, и скелеты пустились в пляс во славу нашего Иисуса. Притом что подобные танцы на могилах — тёмные проявления. Стоило бы натравить на Орден церковников. За богохульство. Просто так. В качестве небольшой встряски.

— Слышали великолепный лозунг: «Ne noceas, si juvare non potes»? Не навреди, если не можешь помочь. А в этой истории вы совершенно бессильны. Сделаете только хуже. Так что послушайте мой дружеский совет. Уезжайте. С проблемой справятся и без вас.

— Очень ценю ваше дружеское расположение, господин Александр, — с иронией сказал я. — Но я обожаю Вион и мечтал здесь пожить недельку.

Он усмехнулся, встал из-за стола:

— Что же — живите. Но это дело оставьте.

Я вернул ему усмешку.

Мы друг друга отлично понимали.

— Сколько вы набрали лет жизни, господин Людвиг? — участливо спросил он.

— Боюсь показаться невежливым, но это не ваше дело. — Мой голос стал холоден.

— Разумный человек должен уметь использовать отпущенные ему дни, страж. Иногда, даже накопив большие деньги, ростовщик забывает, что он смертен. Мы ведь понимаем друг друга?

Очень хотелось воткнуть кинжал ему под подбородок и посмотреть в его глаза, но я лишь счастливо улыбнулся:

— Конечно. Я серьёзно подумаю над вашими словами. Мне начинает казаться, что в них есть глубочайший смысл.

— Отрадно видеть разумного человека. Позвольте оплатить ваш завтрак. Всего доброго.

Он бросил на стол несколько монет, довольно крупных для того, чтобы покрыть ещё обед и ужин, и ушёл, поскрипывая своими чудесными алыми ботинками.

Проповедник не сказал ничего. Даже идиотом не стал называть. Лишь покрутил пальцем у проломленного виска и вздохнул, как лекарь над постелью безнадёжного больного, которому не помогло кровопускание. А вот когда узнал, как я планирую оказаться в монастыре, произнёс с горечью, что до таких преступлений он, человек церковный, никогда не опускался и участвовать в подобном мероприятии не планирует.

Мораль у старины Проповедника такая же гибкая, как фаледская сталь. Гнётся туда, куда прикажут. С одной стороны, ему ничего не стоит осквернить причастие, с другой, проникнуть в обитель монахов, обрядившись в их одежду, — преступление против веры. Впрочем, я даже был рад, что его со мной не будет. Опять бы стал путаться под ногами.

Был поздний вечер, солнце закатилось, но небо оставалось светлым по горизонту, вспыхнув ало-оранжевой пеленой. Полотняные ворота у же закрывались, но я успел покинуть город, выйдя из него вместе с шестью пилигримами, отправляющимися в Нарару, чтобы поклониться мощам святого Луки. Правда, на паломников они были похожи лишь благодаря серым плащам. Во всём остальном — настоящие наёмники. Под плащами бряцала целая гора оружия, что, впрочем, и неудивительно в связи с ночной прогулкой. Я бы, на их месте, поостерёгся путешествовать по пустым полуночным дорогам. Мало ли кого на них можно встретить.

Я оставил путников сразу после моста через обмелевшую реку, свернув на дорогу к монастырю, находившемуся меньше чем в четверти мили от городских стен. В воздухе висел густой запах остывающей земли, душистого клевера и тёплого летнего ветра, весь день носившегося где-то над бескрайними пастбищами. Я шёл вдоль реки, в зеркальной воде которой теперь отражались лиловые облака. Их животы скрывшееся солнце окрасило тёмно-бордовым.

Под берегом, в густых камышах, несколько раз что-то гулко плеснуло. Возможно, это рыба ударила хвостом, а быть может, кто-то иной. В любом случае я не собирался туда лезть, чтобы проверить. Кто бы там ни прятался, пусть даже тинник или топлун, меня это не слишком сейчас заботило. Уверен, если речные жители начнут докучать наземным, те найдут способ с ними справиться. Сетью, порохом или отравой. Люди всегда придумают способ, с помощью которого можно избавиться от неугодных соседей.

Дорожный саквояж пришлось заменить старой торбой, так как она привлекала гораздо меньше внимания. Бело-чёрное монашеское одеяние с широкими рукавами и глубоким капюшоном оказалось мне вполне впору. Вместо пояса я повязал пурпурную верёвку, говорящую о том, что я принял обет молчания. Карл позаботился о моём маскараде и легенде. Последняя была неказиста и проста: мне рекомендовалось помалкивать и побольше мотать головой, благо верёвка должна была избавить меня от большинства глупых вопросов.

Я немного волновался оттого, что мог попасть впросак с монастырским укладом, которого я ни черта не знал. Спасало лишь то, что я удачно умел корчить из себя идиота. Главное, держаться как можно более уверенно и нагло. Тогда половину твоих ошибок спишут на дурной характер.

Когда до монастырских стен оставалось всего ничего, я увидел на дороге Гансика. Он свернул в рощу, и я последовал за ним через лопухи и крапиву.

Две лошади стояли привязанные к деревьям, прикреплённые к их сёдлам дорожные сумки оказались пузатыми. Гансик ткнул в одну из них пальцем:

— Здесь Карл приготовил для тебя подарки.

Я расстегнул застёжку, запустил руку внутрь и нащупал гладкую деревянную рукоять небольшого пистолета. А затем ещё одну.

— Фербергские [18]. Хорошо, — сказал я, извлекая оружие на свет.

Подобные игрушки появились лет десять назад, серьёзно потеснив арбалеты. Впрочем, я всё же предпочитаю пользоваться последними. Шумят меньше и не надо постоянно следить за зажжённым фитилём. Арбалет, кстати говоря, тоже был приторочен к луке седла. Но его, в отличие от пистолетов, я трогать не стал. Такую штуку под монашеской одеждой не спрячешь.

— Что с Карлом?

— За ним ходят двое законников, — сказал Гансик. — Час назад они заглядывали в «Под русалкой», пытались узнать, что он там забыл.

— Значит, времени ещё меньше, чем мы думали. Кстати, ты не видел в Тринсе кого-нибудь из одушевлённых?

— Нет. Внутри тебя ждут наши старые друзья. Вот здесь лежит кошелёк. Отдай его им. Карл передаёт пожелания удачи.

Не ответив ни слова, я отправился обратно на дорогу. Отсюда до монастыря идти было не больше трёх минут спокойным шагом. Возле запертых ворот, небольших, но на первый взгляд очень надёжных, горели факелы.

На моё счастье, у аскетичных иеравитов принято вести себя замкнуто, потому как я не собирался выбривать на голове тонзуру — но никого из них не смущало, что человек прячет лицо под капюшоном, а руки — в рукавах. А уж обеты молчания здесь и вовсе встречались на каждом шагу, что мне было абсолютно на руку. Пару часов мой спектакль не вызовет ни у кого подозрений, а большего и не надо.

Я взялся за тяжёлое кольцо калитки, несколько раз бухнул им о металлическую пластину и принялся ждать. Что хорошо в монашеских орденах — они всегда пускают на постой своих братьев, не оставляя их ночевать на пороге. Очень по-христиански, на мой взгляд.

Окошко в калитке распахнулось, на меня глянула злобная пропитая рожа. Увидев мою одежду, она буркнула:

— Из какого монастыря, брат?

Я с сожалением покачал головой. Он наконец-то разглядел в сгущающихся сумерках мой пояс-верёвку, ругнулся и тут же получил затрещину от кого-то невидимого. Скривился, захлопнул окошко, загремел засовом, отпер калитку, держа в руках фонарь:

— Заходи.

Я сделал шаг и оказался в монастыре, очень надеясь, что выйти отсюда будет столь же просто, как войти.

Кроме привратника здесь были ещё двое. Пожилой монах, с лицом очень похожим на помятую сливу, который и отвесил подзатыльник товарищу за то, что тот выругался, и верзила, возвышавшийся над нами на две головы. По мне, драться с таким — очень близко к самоубийству. Справиться с подобной тушей можно, только если уронить на неё мельничный жёрнов.

— Ты из богомольцев? — спросил пожилой.

Я кивнул.

— Давно дал обет?

Я покачал головой.

— С каждым, кто приходит к нам, знакомится отец-настоятель. Но сейчас он спит, так что придётся ему увидеть тебя утром. Мы дадим тебе приют, хлеб и воду, брат. И присмотрим, чтобы ничего с тобой не случилось. Иди за мной.

Так просто?! Впрочем, чего им меня расспрашивать? Всё равно не отвечу.

Мы пошли по дорожке, мимо зелёных лужаек и цветочных клумб. Старик вёл, здоровяк сопел в спину, словно живая гора.

Наконец, мы прошли мимо колодца возле наземного павильона и остановились.

— Там мастерская и библиотека. Базилика прямо. Направо трапезная, за ней зал капитула и монашеские кельи. — Старый монах посмотрел в глубину моего капюшона и закончил: — Тот, кого ты ищешь, находится за трапезной.

Я кивнул. Теперь понятно, что за люди в монастыре должны были мне помочь.

— Пройдёшь мимо кухни, потом по тропе, огородом. Там найдёшь одежду для него. Затем свернёшь направо и ещё раз направо. Войдёшь в малую часовню, минуешь главный неф, выйдешь через калитку. Перед тобой будет здание. Его охраняют двое, из городских. Твоё появление их не удивит, они ждут еду, постарайся оставить их в живых.

— Хорошо, — сказал я, делая шаг вперёд, но он остановил меня едва заметным движением.

— Это не всё, что ты должен знать. Настоятель попросил ещё кое-кого охранять пленника. Брат Парвус умер несколько лет назад, но остался в монастыре. Я слышал, что сейчас он в подвале. Мы будем ждать у ворот. Иди с Богом.

Я ещё раз кивнул, передал им кошелёк, который старикан проворно спрятал в широком рукаве, и быстро направился по тропе, провожаемый их взглядами. Монахи ложатся рано, а пробуждаются, когда ещё не рассвело, так что сейчас монастырь спал. Меня видели лишь ночные бабочки с бледно-серыми крыльями, вьющиеся вокруг висящих вдоль стен масляных фонарей.

Возле кухни, свернувшись клубочком у поленницы, дрыхла маленькая лохматая псина. Она дёргала во сне лапами и видела свой десятый собачий сон. Монастырский сад, совсем небольшой и подсвеченный лунным светом, встретил меня вязкой тишиной. Здесь росли несколько фруктовых деревьев, но основное пространство было занято грядками с капустой, репой и луком.

Одежда для узника лежала в корзине, рядом с продуктами и бутылкой вина. Взяв плетёную ручку, я ощутил достаточно большой вес и вошёл в малую часовню через распахнутые двери. Внутри пахло свечами, плавленым пчелиным воском, ладаном и едва ощутимо — жжёным сахаром.

Сквозь окна на пол нефа, ограниченного с двух сторон грубоватыми каменными колоннами трёхсотлетней давности, падали серебристые лунные лучи, и тени, лежащие на моём пути, были тёмно-синими и непередаваемо густыми. Эхо от шагов летело к покатому своду, отражалось от него и растворялось в ночи. Миновав часовню, я вновь оказался на улице, в дальней части монастыря, недалеко от монастырских складов и стены, за которой темнел лес.

Прямо напротив находилось одноэтажное здание с частично разобранной крышей. Внутри оказалась старая конюшня, с устланным сеном полом и пустыми стойлами. У самых дальних от меня, над выходом, горел фонарь, и сидели двое мужчин.

Они услышали мои шаги и повернулись в мою сторону. Один, загорелый и жилистый, встал. Второй даже не оглянулся — смёл с бочки игральные карты и начал вновь тасовать колоду.

— Наконец-то, брат, — сказал загорелый. — Мы уже умираем с голо…

Я без расшаркиваний швырнул в него тяжеленную корзину. Он упал вместе с ней на землю, я оказался рядом, подхватил выпавшую бутылку и саданул по голове картёжника. Голова выдержала, впрочем, как и бутылка. Но человек свалился без сознания, а я добавил первому, уже взявшемуся за стилет, и отбросил ногой оружие в сторону. Склонившись, приложил пальцы к его шее, почувствовал биение пульса и довольно кивнул. Всё прошло как нельзя лучше.

Брат Парвус появился внезапно. Он полностью оправдывал своё имя [19] — маленький, невзрачный человечек в монашеской рясе. Вот только руки его были чёрными и обугленными до костей. Душа двинулась на меня, и я извлёк кинжал из ножен. Он остановился, не донеся ногу до пола. Прищурился.

— Ты не связан приказом и можешь отступить, — тихо сказал ему я. — Я не вижу в тебе зла, а значит, необходимости в моей работе нет. Если, конечно, ты не станешь мне мешать.

— Я пообещал настоятелю, что пригляжу за этим человеком, — негромко возразила душа, бывшая ранее монахом. — Ты пришёл убить его, страж?

— Спасти. Им интересуются разные люди, и я не уверен, что он протянет долго.

— Ваше Братство ничуть не лучше остальных… — Парвус сделал шаг назад. — Хорошо, я поверю твоему слову.

— Почему?

— Настоятель связался со светскими властями. Это не слишком хорошо для обители и несёт неприятности. В любом случае я не желаю умирать во второй раз из-за незнакомого мне человека.

Он пошёл прочь, и я, подняв засов, оказался в маленькой подсобке конюха. Хартвиг Нитц не спал, и в полутьме я увидел, как блестят его глаза.

— Ты не похож на монаха и священника, — негромко сказал он мне. — И вряд ли пришёл в такой час, чтобы меня исповедать.

Я оглянулся, убедился, что брат Парвус исчез, убрал кинжал.

— Если тебе нужна исповедь, я готов это сделать, но только быстро.

— К чёрту исповедь, страж. — Он встал на ноги и вышел на свет.

Хартвиг оказался моим ровесником, но на голову ниже меня и гораздо уже в плечах. У него было живое лицо, быстрые глаза и великолепный кровоподтёк на правой скуле. Губы тоже были разбиты, а когда он улыбнулся, я увидел, что одного зуба у него как не бывало.

— Ты не тронул монаха, хотя он может быть опасным для людей, — задумчиво сказал пленник, испытующе глядя на меня.

— Может и хочет — вещи разные. Душа не желает зла другим, а потому мне она не интересна. Ты обладаешь даром Видящих?

— Я вижу тех, кто живёт по соседству с нами, — ровно ответил он. — Для чего ты здесь?

— Хочу вытащить тебя из той ямы, в которую ты угодил.

Он прищурился:

— А дальше?

— Планирую доставить в Братство.

— Да ну? — Он неприятно улыбнулся. — Зачем мне это? Чем ваша «свобода» лучше той, что у меня уже есть?

— По крайней мере, там никто не будет тебя бить.

— Весомый аргумент, — серьёзно кивнул Хартвиг, но я видел, что он всё ещё колеблется.

— Послушай, приятель, — сказал я ему. — Я слышал, что ты наворотил дел и привлёк к себе ненужное внимание. Не знаю, что ты натворил, но теперь от тебя не отстанут. Ни Братство стражей, ни Орден Праведности. Думаю, через несколько дней присоединится и Церковь, узнав о нашем интересе. Так что выбор, с кем быть, у тебя небольшой.

— Предпочитаю оставаться одиночкой.

Один из двух оглушённых стражников тихо застонал.

— Не в этом мире. — Я протянул ему одежду монаха.

Хартвиг вздохнул и принял её.

— От городских властей я ничего не жду. Они себя уже показали с «лучшей» стороны. Орден упечёт меня в яму какого-нибудь спрятанного в горах замка. А церковники законопатят в монастырь, где охрана будет посерьёзнее, чем у этих аскетов. Так что я предпочту стражей. Во всяком случае, пока у меня не появится возможность от вас отделаться.

— И чем ты будешь заниматься, когда убежишь? — поинтересовался я, делая для себя заметку внимательнее за парнем приглядывать.

— Спасу этот мир от самого себя. Как тебе такое?

Я лишь усмехнулся.

Когда мы достигли центрального двора монастыря, здесь произошли кое-какие изменения. Я увидел их сразу, стоило мне выйти из-за угла кухни. Ворота были распахнуты настежь, и внутри монастырского двора торчали пятеро незнакомцев. Двое из них сидели в сёдлах, а трое беседовали с той парочкой монахов, что совсем недавно указали мне путь.

Я разумно шагнул назад, в тень, и Хартвиг чуть в меня не врезался.

— Кто это? — прошипел он мне на ухо.

— Так сразу не разберёшь. Но в том, что они пришли за тобой, не возникает сомнений.

«Проклятье! Неужели монахи настолько продажные сволочи?» — спросил я у звёзд на небе, но те и не думали отвечать.

Старикан во дворе между тем получил увесистый кошелёк, гораздо более внушительный, чем тот, что дал мне Карл, и указал новоприбывшим дорогу. Грубо говоря, он ткнул пальцем прямо в меня, но, благодаря тому, что ночь была тёмная, мы остались невидимы. Не желая искушать судьбу, я развернулся и велел Хартвигу:

— Живо, за мной.

Мы обогнули угол кухни, пересекли крыльцо и ввалились в большой пустынный холл с погашенным очагом. Хартвиг не стал прикрывать дверь, оставив небольшую щель, так что мы оба видели, как три вооружённые фигуры протопали по огороду в сторону часовни.

— Так кто они? — вновь спросил мой спутник.

— Повторяю. Мне это неизвестно. Я знаю лишь одно: ждать от них чего-то хорошего — глупо.

— Что ты делаешь?

— Зажигаю фитили. Слушай внимательно, если начнётся переполох, держись у меня за спиной.

Сжав в каждой руке по пистолету с тлеющими фитилями, я отправился в обратном направлении. Во дворе произошли очередные изменения — монахи лежали порубленными, а один из «гостей» как раз вытирал клинок, испачканный в крови привратника. Другой обыскивал труп старика, чтобы забрать кошель.

Смелые ребята, раз они решились совершить убийство в монастыре. И глупые, если считают, что князья Церкви так просто это оставят. Некоторых людей события, подобные истории Белой стены [20] ничему не учат.

Они увидели нас, когда мы подошли к колодцу. Я без всяких расшаркиваний вскинул руки и нажал на спусковые крючки. Фитили чиркнули в воздухе, пистолеты грохнули огнём и едким дымом. Одному пуля раздробила колено, другому попала чуть выше, в бедро. Я отбросил бесполезное оружие, достал кинжал, подошёл к лошадям, перерезал подпруги, чтобы хоть как-то задержать возможную погоню, а затем склонился над одним из раненых.

Он стонал, зажимая руками простреленную ногу. Проверив его карманы, я забрал деньги, считая, что они будут нелишними, и показал спутнику добытый серебряный жетон:

— Знаешь, что это такое?

— Да, — кивнул он. — Орден Праведности такие носит.

Дорога перед монастырём расцвела грохотом и огнём. Находившийся там человек, как видно, торопился, поэтому пуля, вместо того, чтобы оторвать мне голову, прошла рядом. На пару секунд я ослеп от вспышки и едва не получил тяжёлой аркебузой по лицу, но Хартвиг ловко подставил нападающему подножку. Тот упал, я ударил его ногой, схватил замешкавшегося помощника и потащил к лесу, где были спрятаны наши лошади.

Мне не понадобилось много времени, чтобы понять, что набаты бьют лишь в двух церквях из тех двадцати девяти, что располагались в городской черте. На Санта-Марии-сопра-Авене и Санта-Марии-делла-Налетте, в юго-восточной, самой богатой части города, вытянувшейся вдоль правого рукава Месолы, гремела бронза, а во всех остальных районах стояла гнетущая тишина. То ли звонарям не было никакого дела до приказа кардинала, то ли они давно умерли или бежали из города.

Конь шёл с большой неохотой, упрямился, косился на тянущуюся справа от меня городскую стену. Его пугали тяжёлый запах мертвечины и гул колоколов. Вокруг витали такие миазмы, что даже в середине лета, в самую жару, на поле боя через неделю после сражения, я не ощущал ничего похожего. Глаза слезились, желудок, несмотря на то что я всегда считал его железным, бунтовал, и к горлу то и дело подкатывал липкий комок тошноты. Солезино превратился в разверзнутый склеп, и я бы многое дал, чтобы оказаться как можно дальше отсюда. Уже достаточно давно я снял шейный платок, повязал его на лицо, закрывая нос и рот, но стало не намного легче.

В отличие от меня, Пугалу здесь явно нравилось. Оно приободрилось и ковыляло впереди, вот-вот собираясь пуститься в пляс. Я знал, что оно чувствует и какие желания его обуревают. Несколько мгновений мы смотрели друг другу в глаза, затем я негромко сказал:

— Сейчас многие умирают, но это не значит, что тебе есть до них дело. Они не твоя забава, и я бы расстроился, если бы ты решил питаться их болью.

Оно тут же помрачнело, словно солнце во время затмения, хотя лыбиться не перестало. Улыбка у Пугала столь же опасная штука, как его серп. Некоторых она должна была пугать до потери пульса. Я немного прикинул и нашёл компромисс:

— Синьор Ланцо сказал, что ещё не всех убийц, насильников и мародёров забрала болезнь. Я знаю, тебе нужна свежая кровь, иначе рано или поздно ты сорвёшься, и от этого всем нам будет только хуже. Так что не вижу причин сдерживать твой серп в тех случаях, если ты встретишь настоящих шакалов и гиен. Но пообещай мне, что будешь умерен и не станешь рубить всех жителей направо и налево.

Оно поспешно кивнуло, опасаясь, что я передумаю.

Имею ли я право спускать его с поводка? Проповедник сказал бы, что нет. Но он пока далеко, так что некому бередить мою совесть. К тому же я не видел трагедии в смерти существ, которых по ошибке сочли людьми.

— Я направляюсь в палаццо кардинала, и, если ничего не изменилось, там будут другие стражи. Постарайся не попадаться им на глаза. Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь из вас пострадал.

Пугало выслушало, снова кивнуло, и наши дороги разошлись. Оно потопало в сторону догорающих развалин пригорода и кварталов бедняков. Ветер сейчас как раздул оттуда, пролетая над левым рукавом Месолы, узким и порожистым, вливающимся в морской залив с юго-запада, и приносил запах гари, золы и едкого дыма, которые хоть немного сглаживали смрад смерти.

Поле, находящееся за городскими стенами, превратилось в огромное кладбище. В первые дни эпидемии жители копали братские могилы, теперь же, когда стало не до этого, трупы сваливали в небольшие ямы или просто-напросто в кучу, у леса, как можно дальше от стен.

Здесь в предрассветном свете каркало вороньё, и бродили жалкие тени — те, кто выжил и пытался похоронить своих родственников. Впрочем, кроме них, я уверен, были и иные существа, ничуть не напоминающие людей и приползшие из леса полакомиться мертвечиной. Я объехал это место стороной, глядя, как на берегу реки горят несколько погребальных костров для тех, кому не хватило места в могилах.

Когда я въезжал в настежь распахнутые ворота, мимо проехал воз, гружённый мёртвыми. Лишь малая их часть была облачена в саваны, остальных болезнь изуродовала до неузнаваемости, во все стороны торчало смешение рук и ног — тёмно-синих, высохших, покрытых коркой запёкшейся крови. Двое мужчин, правящих возом, в разорванных на груди рубахах и колпаках, скрывающих лица, вели под уздцы уставшую лошадь. На меня они даже не посмотрели.

Узкая улица, поднимающаяся в горку, была пуста, если не считать нескольких трупов тех, кто умер этой ночью. Их ещё не успели убрать, и ворон, сидевший на карнизе трактира, как раз собирался отзавтракать. До улицы Обезьян отсюда было кварталов семь, и я предполагал, что зрелище меня ждёт не из приятных. Во всяком случае, не такое, с которого стоило бы начинать новый день. Но я ошибся. Мёртвых было гораздо меньше, чем я думал. В этих районах всё ещё ходили уборщики, кричали, надрывая голос, что собирают трупы.

При мне двое молодцов выволокли из дома целую семью и стали бросать умерших на мостовую. В доме, надрываясь, плакал ребёнок. Его вынесла какая-то старуха и понесла прочь, подальше от мёртвых родственников.

Я проехал мимо Санта-Мария-делла-Налетте — красивой церкви, сложенной из розоватого камня, на колокольне которой не смолкал набат. Здесь оказалось довольно много людей, свято молившихся о прощении. Где-то четверть из них выглядела больными. Измождённый священник помогал прихожанам, чем только мог.

Повсюду царили смерть, отчаяние и страх. Люди уже не сражались за свои жизни. Они просто ждали решения высших сил, кому из них жить, а кому умереть. Эта овечья покорность, отупляющая сознание, была не менее страшна, чем сама болезнь.

Я пересёк горбатый мост через узкий речной канал, мельком взглянув на раздувшиеся трупы, плавающие в воде, и оказался в богатых кварталах, где меня ждали разорённые дома и палаццо с выбитыми окнами и дверями. Многие особняки сожрало пламя недавнего стихийного пожара, но большинство из них уцелело. Фонари, подвешенные на стальные крюки, горели лишь в редких местах, отчего здесь было темно и мрачно.

Одиночные горожане, изредка попадавшиеся мне на пути, сами казались сотканными из тьмы, призраками, жизнь которых уже завершена. Мимо прошла заплаканная женщина, баюкая на руках узелок. Она плакала столь жалобно, что я окликнул её, желая помочь, но несчастная покачала головой в тёмном кружевном платке и даже не остановилась.

Из-под опрокинутого стола, выброшенного со второго этажа зажиточного дома, метнулась крыса. Впереди улицу пересекла лёгкая невысокая тень. Кажется, ребёнок, но я не был готов за это поручиться. Вполне возможно, что это кто-нибудь из иных существ, умудрившихся пробраться в город. Сейчас для них наступила настоящая вольница, ведь люди вокруг дохнут как мухи.

Тяжёлые волны смерти густой рекой вытекали из молчаливых домов и из-за заборов, из парков, церквей и разорённых лавок, смешиваясь с липким страхом, убивающим тех, кто ещё держался на ногах, точно так же, как убивал их мор.

Возле старых платанов три упитанные собаки рвали лежащий на животе, порядком разложившийся труп. Рядом с этой ужасной картиной сидела женщина в дорогом бордовом бархатном платье. У неё были прекрасные золотистые волосы, которые не мог затемнить даже властвующий на улице мрак. Она ещё была жива и тихо стонала, но её окровавленная кожа уже приобрела бледно-голубой оттенок. Было понятно, что этот час она не переживёт.

Юстирский пот — страшная штука. Он начинается совершенно невинно — с лёгкой сыпи на незначительном участке кожи, обычно на тыльных сторонах запястий или предплечьях. Затем сыпь разрастается, превращается в тёмно-синие волдыри, которые лопаются кровавой пеной, с ознобом, жаром, потливостью, болью в костях и суставах, сухостью во рту. После приступа лихорадки начинается сильная рвота, резкая боль в животе, судороги. Это может чередоваться с новыми волнами лихорадки, а может сразу привести к последнему этапу.

Сквозь кожные поры, словно пот, начинает сочиться кровь. Многие из заболевших бредят, многие впадают в агрессивное безумство, бешенство, остановить которое можно лишь клинком или пулей, и это милость для тех, кто встал на дорогу такой смерти. Потому что утром ты можешь быть здоров, а к ночи уже стать посиневшим, скрюченным трупом, который зароют в землю, разумеется, если будет кому этим заниматься.

На воротах большой усадьбы висело прибитое гвоздями изуродованное тело. Его ноги были обглоданы до костей. Слишком рано для людоедства, до голода ещё далеко, люди гибнут быстрее, чем кончаются продукты на складах и в лавках, а значит, здесь погулял кто-то из тёмных душ, потому что на собак это никак не похоже — слишком большие зубы.

Страх притягивает тёмные души. Они безумеют от его едкой вони и приходят к живым лишь для того, чтобы сделать их мёртвыми.

— Пейте! Веселитесь! Радуйтесь! — высокий, срывающийся женский голос раздался справа.

Полуобнажённая девица, в одной лишь юбке, с розовым венком на голове, облитая вином и всё ещё сжимающая кубок в руке, пьяно хохоча, выскочила из дома, развернулась и угодила в объятия мужчины-преследователя. Он обнял её, бережно и осторожно, потянул за собой, что-то шепча на ухо.

— Радуйтесь! — громко крикнула она, всхлипнула и разрыдалась.

Мужчина отвёл её к стене, пропуская мула, тянувшего за собой телегу с трупами. «Дон-дон-дон» пел колокольчик, оповещая всех, что можно отдать сборщику тех, кто умер. Женщина плакала, не переставая. Когда я уже покидал улицу, до меня донёсся приглушённый, отчаянный крик:

— Радуйтесь!

Но радости в Солезино не чувствовалось.

«Кра-кра-кра!» — гортанно кричали вороны на покатых городских крышах. Для них настало настоящее раздолье.

Кто-то красной краской написал на белоснежной стене старой церквушки: «Господи, спаси всех нас!» Не знаю, услышали ли его на небесах, но в маленьком парке, сразу за церковью, был настоящий ад. Количество мертвецов на земле не поддавалось исчислению. Три, может быть, четыре сотни одетых, раздетых, богатых, бедных, мужчин, женщин, детей, стариков, благородных синьоров, торговцев и священников. Несмотря на рассвет, здесь было полно мух, а ветви всех окрестных деревьев были заняты обожравшимися воронами.

Среди нагромождения синекожих людей с изуродованными, застывшими в немом крике лицами танцевал старик со всклоченной, неопрятной бородой. Он вопил что-то нечленораздельное, подкидывал ноги, приседал, размахивал руками и двигался боком, словно старый краб, исполняющий пляску святого Витта. Вместо одежды на нём были какие-то лохмотья и совершенно новый меховой колпак, слишком дорогой для такого оборванца.

Судя по виду танцора, ему нравилось сходить с ума на кладбище под открытым небом, среди разлагающихся трупов. Я бы проехал мимо, если бы за этим безумием не наблюдала душа.

Она была тёмной, несмотря на то, что её тело мягко светилось перламутровым блеском. Высокая, выше любого человека, с узкими кошачьими глазами, длинными, похожими на паучьи лапы, пальцами и улыбкой на зависть моему Пугалу. Она скалилась ровными, блестящими, человеческими зубами, покачивая массивной головой в такт движениям старика. Тварь точно так же, как и человек, наслаждалась нелепым танцем.

Я натянул поводья, думая, что это может быть — потому что ни о чём подобном раньше никогда не слышал. Душа заметила меня и усмехнулась мерзко, с чувством собственного превосходства. В один удар сердца оказалась рядом с не видящим её стариком, наклонилась, вцепилась челюстями сзади в его шею, мотнула головой, словно пёс, вырывая большой кусок окровавленной плоти.

— А-а-а-а! — заорал старик, выпучив глаза. — Меня поцеловал Дьявол! Меня поцеловал Дьявол!

Из его шеи бил фонтан крови, он бросился прочь, но споткнулся о мёртвое тело, упал и больше уже не поднялся. Я создал фигуру, обрушив на перламутровую гадину невидимое пламя, но она ловко уклонилась, перепрыгнула через ограду, вскарабкалась по стене, оказалась на крыше и, послав в мою сторону зловещий и многообещающий взгляд, сгинула.

Я чертыхнулся, бросился наперерез, надеясь, что долго по крышам она не пробежит, так как квартал заканчивался. Нырнул в узкий смрадный проулок, где кто-то стонущий схватил меня за край штанины. Я вырвался, ударил ногой, она угодила во что-то тошнотворно-мягкое, кто-то всхлипнул, закричал, заголосил, я нырнул в дверной проём, пролетел через комнату, едва не опрокинув стол с грязной посудой, выпрыгнул в разбитое окно, сорвав плечом тонкую занавеску. Оказавшись на улице, я задрал голову вверх, удерживая наготове знак.

Прошла минута, за ней другая, но тварь так и не появилась.

Лишь очередной собиратель трупов посмотрел на меня и сказал из-под плотной повязки:

— Чего зря бегаешь? Покойников выноси, парень.

Я выругался и пошёл обратно, решив больше не лезть в переулки. Когда я вернулся к коню, которого (какое чудо!) никто не украл, мёртвого старика среди трупов не было. Душа умудрилась меня надуть. Пока я бегал, словно дурак, она вернулась и забрала свою добычу.

Хотя небо и оставалось светлым, на нём уже было полно звёзд, а вот внизу достаточно стемнело, чтобы вся земля превратилась в непроглядную чёрную кляксу. Поэтому огромное, пульсирующее пламя костра я увидел издалека.

— Смотри, — привлёк я внимание Геры.

— Начинается шабаш на Сальной горе. А вон там, видишь искорку, праздник на Яблоневом холме. Настало время ведьм.

Это уж точно. Огни вспыхивали далеко внизу, словно путеводные маяки. На берегу широченной реки, приглашая вылезти из воды тинников и топлян; на старом кладбище возле заброшенной деревни; на лесной опушке, окружённой со всех сторон мрачными, искорёженными тьмой деревьями. И, разумеется, они загорались на холмах и горах. Я насчитал больше двадцати пульсирующих точек.

— Никогда не видел такого? — шепнула мне Гера.

Я отрицательно покачал головой:

— Во всяком случае, не с высоты. Удивительно манящее зрелище. Можно сказать, что я заворожён и потрясён.

— Это сродни сказке, Синеглазый. Я тебя прекрасно понимаю, — серьёзно сказала девушка.

Я посмотрел в её пронзительно-голубые глаза, оказавшиеся близко-близко и, не удержавшись, поцеловал колдунью в губы.

— Что на тебя нашло? — с иронией спросила она.

— Маленький аванс за грядущие неприятности.

— Не будет неприятностей, — уверенно ответила Гера. — Не в такую ночь.

Я хотел возразить, что именно в такую ночь неприятности и случаются, но промолчал.

В быстро гаснущем небе между тем отмечалось повышенное движение. На шабаш слетались ведьмы и иные существа. Хлопали крылья, стучали копыта, летали метлы, лавки, хомуты, оглобли, кочерги, горшки, башенные часы, комоды и даже медные ванны. На пустом возу, пронёсшемся мимо нас под опасным углом и тут же ухнувшем вниз, с визгом промчалась пёстрая компания девушек и парней. Какая-то благородная дама (если судить по шляпке с пером), совершенно обнажённая, летела на чёрном козле, разглядывая себя в ручном зеркальце. Старая ведьма на огромной книге поравнялась с нами, сплюнула и показала неприличный жест. Гера тут же зашептала заговор, избавляясь от проклятия истинной ведьмы, ненавидящей таких предательниц, как она.

Толстый мужик, с брюхом, словно маленькая гора, пытался нас нагнать, чтобы швырнуть в окно клубок из перепутанных дождевых червей, но кучер резко вильнул в сторону и стегнул агрессора кнутом, так, что тот тоненько завизжал. Четыре существа со слюдяными, как у саранчи, крыльями, сделали круг над нами, спев обидную песенку про колдунью-белоручку, не познавшую истинную прелесть настоящего шабаша.

Не все из тех, кто слетался к кострам, относились к нам плохо. Медоволосая девушка с прекрасными стройными ногами, обхватывающими страшную двуручную секиру, послала нам воздушный поцелуй, а сухонький старичок в мантии прославленного Вашского университета, не иначе как профессор, путешествующий с помощью сложного стеклянного прибора, состоящего из колб и реторт, улыбнулся и приложил два пальца к четырёхугольной шапочке-конфедератке, салютуя нашей карете.

Параллельно нам и немного ниже проплыл сбитый из дубовых брёвен плот с огнями по углам. Творившаяся там оргия заставила Проповедника прийти в себя и потрясённо выдать в воздух несколько замысловатых ругательств, на которые дружным хохотом и воем ответила дюжина чёрных красноглазых котов, скачущих на белоснежной собаке-переростке.

— Закрой рот, Синеглазый, — с лёгкой насмешкой сказала Гертруда. — Ты словно только что родился.

Я с трудом оторвал взгляд от переплетающихся тел, среди которых встречались и совсем не человеческие, но все, как одно, женские и привлекательные, и вернул ей насмешку:

— Надеюсь, что в Кобнэке будет нечто подобное.

— Как же. Жди.

— Ты смотри-ка! Епископ! Клянусь всеми святыми! Мимо меня только что пролетел епископ на дымящем кадиле! — раздался вопль Проповедника.

— Эка невидаль! — фыркнула Гертруда и, бросив взгляд в своё окно, заорала: — Влево, забери тебя тьма! Влево!

Карета резко накренилась, словно галера, избегающая таранного удара. Меня вжало в стенку, Гера упала сверху, сделав пасс руками и закричав на гортанном языке. Воздух вспыхнул голубым, грохнуло, грянул надсадный вой. Я успел разглядеть мужчину в старых пластинчатых доспехах, путешествующего на полуразложившемся мертвеце. Рыцарь едва не ударил по карете булавой, горящей тёмно-зелёным светом, но резкий манёвр и магическая преграда помешали ему осуществить задуманное.

— Сукин сын! Ублюдок! — зарычала Гера. — Ну, ты у меня сейчас получишь, адское отродье!

С её пальцев с сухим треском сорвалась молния, ударив рыцаря в нагрудник. Бьющийся в конвульсиях человек соскользнул с мертвеца и беззвучно рухнул вниз, растворившись в ночи. В следующее мгновение летающий покойник превратился в чёрный дым.

Теперь ругались уже двое: Проповедник и кучер. Они удивительно гармонично дополняли друг друга.

— Кто это был? — спросил я у Гертруды, поправляя камзол.

— Тот, кто очень хотел нас прикончить. И ему это почти удалось, — уклончиво ответила девушка. — У меня были старые счёты с одним уродом из Лонна. Вот и свиделись. Надеюсь, его расплющит о землю, а черти спляшут на его костях «Две коробочки», а затем утащат в ад!

— Вижу, он тебе очень насолил.

— Не без этого, — ответила она, немного остывая. — Смотри! Смотри! Дракон!

Огненный змей алой кометой рассёк воздух и пронёсся вровень с каретой. Больше всего он был похож на зубастого речного угря и летел, словно плыл в воздухе, разбрызгивая вокруг себя искры и пламя. Дракон был огромный, даже больше часовой башни Арденау, а его голова с жёлтыми стеклянными глазами внушала одновременно восторг и ужас. Около минуты он двигался в том же направлении, что и мы, затем взял резко вверх, словно копьё пронзил низкие облака — они вспыхнули алым, а затем стали гаснуть, и светились тем меньше, чем дальше улетало невиданное существо.

— Совсем молоденький! Только вылупился! — Голос Геры звенел от восторга.

— Не хотел бы я встретиться с его родителями.

— Эти не злы, особенно если их не тревожить. Не то что чёрные. Кстати, мы почти добрались, под нами Кайзервальд.

Я глянул вниз, но увидел только чернильный мрак.

Здесь не летали истинные ведьмы и колдуны. Шабаши остались позади, на юго-востоке, так что когда я заметил впереди двенадцать белых медведей, запряжённых в хрустальную карету, которую сопровождали блуждающие огоньки, я понял, что это уже кто-то из приглашённых в Кобнэк.

Наш кучер решил устроить гонки, гикнул, хлестнул кнутом, заставляя лошадей бежать быстрее. Мы достаточно скоро нагнали невиданный экипаж, светящийся изнутри чистым, лучезарным светом. Женщина, ехавшая в нём, была в фиолетовом платье, с длинными тёмными волосами, собранными в сложную причёску.

— Не смотри ей в глаза, — быстро предупредила Гертруда, разглядев пассажирку, но было слишком поздно, мы уже столкнулись взглядами.

Глаза у незнакомки оказались странными: ни зрачка, ни радужки, ни белка — сплошная тьма, словно смотришь в речной омут. Она улыбнулась красивыми, полными, алыми губами, и мне в одно мгновение стало жарко, а во рту пересохло.

— Ай! — дёрнулся я, когда Гера ущипнула меня за руку. — Ты что?! Больно же! Ух, чёрт меня побери…

— Ты слишком часто упоминаешь чертей, Людвиг. Поосторожнее с этим ночью, особенно такой, как эта. Слова могут становиться материальными. Пришёл в себя?

— Да… Кажется. Она говорила со мной и…

— И показала тебе, что будет, если останешься с ней наедине. Не скрою, очень приятные видения. В своё время они даже меня восхитили. Но постарайся не поддаваться её чарам, для тебя это может плохо закончиться.

Хрустальная карета осталась позади, и я поёжился:

— Кто… что она такое?

— Одна из гьйендайвье.

— Госпожа страсти?! Но ведь этих существ уничтожили, ещё когда христианство только пришло на наши земли! Всех вырезали под корень, а детей утопили в море.

— Как видишь, не всех. Эта уцелела и приглашена на вечеринку. Её зовут Асфир, если тебе интересно, и она очень опасна, особенно для мужчин, особенно если положит на них глаз. Да.

— Что «да»? — не понял я.

— Отвечаю на твой вопрос, — рассмеялась она. — Ты в её вкусе, так что будь осторожен. А вот и Кобнэк.

Замок был освещён блуждающими огнями, словно дворец из рождественской сказки. Он вырос на отвесной скале, возвышающейся над мрачным лесом, тянущимся на многие мили. Два ряда мощных зубчатых стен, шесть охранных башен по периметру и седьмая, квадратная и самая высокая, с широченной площадкой на предпоследнем этаже. На неё со всех сторон приземлялись гости.

Мы были гораздо выше Кобнэка, поэтому кучер заложил вираж и начал плавно опускать карету по широкой спирали. За время приземления мы сделали несколько сужающихся кругов над крепостью, так что я мог хорошенько её рассмотреть.

— Что скажешь? — поинтересовалась моим мнением Гера.

— Его явно возводили не люди. Или не только люди. Здесь поработала магия.

— Верно. Сейчас так уже не строят. Говорят, чернокнижник, которому он раньше принадлежал, вызвал для этого демона.

— Дурак.

— Разумеется, дурак. Как только последний кирпич был уложен, демон сожрал своего господина с потрохами.

Теперь уже нас обогнали. Массивный широкоплечий мужчина в светло-жёлтом меховом плаще до пят, в низкой шляпе и с шейным платком, закрывающим лицо, спускаясь вниз, проскакал мимо на лохматой лошадке, прижимаясь к гриве, а затем настала наша очередь.

В опасной близости от кареты промелькнула вершина сторожевой башни, стена… и мы плавно опустились на площадку для приёма гостей.

На этот раз кучер успел первым и, донельзя довольный этим, подал руку Гере, которая с благодарной улыбкой приняла помощь. Проповедник выбрался из корзины с перекошенным лицом, буркнул:

— Мне надо пройтись.

Он поплёлся к ведущей вниз лестнице, ругаясь и поминая каждую секунду мерзких ведьм, коим давно уже пора на костёр. Пугало продолжало сидеть на козлах, нежно прижимая к груди свою тыкву.

— Ты ещё куда-нибудь полетишь? — спросил я у кучера.

— Нет. Вы последние были… господин. В конце ночи я отвезу вас обратно.

— Оно может остаться в карете? — кивнул я в сторону Пугала.

Копняк-полукровка собрался мне возразить, но вмешалась Гертруда:

— Я была бы вам очень благодарна.

— Пусть сидит, если хотите, — тут же оттаял он.

Я подошёл к Пугалу и попросил:

— Будь добр, веди себя прилично. Как ты видишь, здесь полно ведьм, и если их что-то разозлит, я вряд ли смогу тебя прикрыть.

Оно обиженно кивнуло, мол, я не собиралось делать ничего плохого.

Я взял Геру под руку, и мы пошли по ярко освещённой площадке в сторону мраморной лестницы, ведущей в башню. Позади на посадку заходила хрустальная карета, и я хотел убраться с глаз Асфир как можно быстрее.

Перед нами шёл пехотный капитан с нашивками гвардейского полка из Сигизии. Он только что прилетел на тяжеленной аркебузе и теперь, взвалив её на плечо, скрипел новенькими, начищенными ботфортами.

Встречающая делегация была на редкость разношёрстной. Кроме двух вышколенных слуг-людей в тёмно-синих парадных ливреях здесь стоял почётный караул из козлоногих анжгрисов, вооружённых серебряными трезубцами. На их обычно голые мускулистые торсы были натянуты чёрные сорочки и камзолы, сливавшиеся цветом с шерстью на лохматых ногах. Неприятные лица, соединявшие в себе и человеческие и животные черты, выглядели отталкивающе — искажённые, с крючковатыми носами, глубокими складками, тёмной кожей, козлиными бородками и бледно-жёлтыми глазами с вертикальным зрачком. Когда мы проходили мимо, анжгрисы негромко стукнули пятками трезубцев, приветствуя нас.

Возле самых дверей нас ждали две улыбчивые девушки и существо, названия которого я не знал. Больше всего оно напоминало двуногого таракана с длинными, в два человеческих роста, тараканьими усами. Они противно шевелились, точно так же, как и жвалы на получеловеческом лице.

— Что это было? — спросил я, когда мы миновали встречающих.

— Житель Кайзервальда.

— Надеюсь, их не будет за столом, иначе мне кусок в горло не полезет.

— Кстати, у его народа неплохие магические задатки, — заметила Гера дипломатично, — особенно если это касается некромантии.

— А что, некромантия теперь разрешена просвещённым миром?

— Ну, если её назвать танатологией [38], то многих это перестаёт пугать. К тому же попробуй доберись до тараканов, сидящих в Кайзервальде.

Снизу лилась музыка, раздавался смех и гул множества голосов. Когда мы вошли в длинный, ярко освещённый зал, анжгрис в ливрее оглушительно стукнул церемониальным жезлом и громогласно провозгласил:

— Госпожа Гертруда фон Рюдигер со спутником!

Празднование ничем не отличалось от обычных балов и пиров. Никаких пляшущих на столах обнажённых красоток, прыжков через пламя, нечеловеческих воплей, запаха серы или что там ещё должно быть на приличном ведьмовском шабаше? Всё чинно и пристойно, если не считать юной ведьмы в остроконечной шляпке, страстно целующейся в уголке с колдуном. Я даже испытал некоторую степень разочарования от столь унылого торжества.

Особой магии и чародейства тоже заметно не было, если исключить сияющие шары-фонари, плавающие под потолком. В соседнем зале в танце кружились пары и грохотала музыка. Гера лишь бросила туда взгляд и сказала:

— Держись рядом, следует поздороваться с герцогом.

— Тебе не кажется, что помещения здесь куда больше, чем должны быть?

— Всё верно, — безразлично ответила она, кивнув какой-то знакомой. — Так многие чародеи поступают. Со своими комнатами я проделала такой же фокус. Знаешь ли, очень удобно — если надо, хоть на лошади скачи по столовой.

Трое мужчин, которые в обычной жизни вряд ли бы заговорили друг с другом (один с цепью бургомистра, другой — сущий головорез с большой дороги, а третий — крестьянин, судя по его рубахе, штанам и обуви), травили байки и дымили трубками. Рядом на руках кавалера хохотала дама. Чуть дальше слуги разносили кувшины с вином. На нас посматривали, но без особого интереса и любопытства, а когда анжгрис объявил о появлении госпожи Асфир, так и вовсе всё внимание оказалось направлено в другую сторону.

— Гертруда, рада видеть тебя в добром здравии! — помахала веером какая-то женщина, по внешности — миловидная тётушка из зажиточных горожан.

— И я вас, госпожа Белладонна.

Высокий старик с залысинами и бакенбардами оказался рядом, элегантно поцеловал моей спутнице руку и сказал мне:

— Вам крупно повезло, молодой человек.

Он растворился в толпе, прежде чем я успел что-нибудь ответить.

В меня едва не врезалась стая хохочущих крылатых миниатюрных людей. Гера негромко рыкнула на них, и каменные феи, а это были именно они, звеня и пища, ринулись к потолку, гонять шары света.

В следующем зале можно было ослепнуть от бриллиантов на женщинах и золота на костюмах мужчин. Здесь сильно пахло грозой, сиренью, свежей весенней зеленью, а также дорогим табаком. На стенах, задрапированных редчайшим шёлком, висели гербовые щиты и огромные картины с пейзажами гор и лесистых рощ.

Герцог Элиас Войский сидел в кресле с резными ножками и, опустив руку на вычурный подлокотник, с живейшим интересом слушал высокого воина-кондотьера с алым платком на шее, в кирасе и с тяжёлой шпагой.

У герцога был мощный подбородок, глубоко посаженные глаза, густая светлая шевелюра и тонкий шрам под левым ухом, тянущийся по углу челюсти, словно какой-то вьюн. Он поднял на нас тёмные глаза, как видно, узнал Гертруду и расплылся в улыбке.

— Ваша светлость, спасибо за приглашение на бал, — сказала Гера.

— Госпожа фон Рюдигер, я рад, что вы смогли прийти. — Его голос был неожиданно громким, гулким и сочным. Таким хорошо командовать на полях сражений.

— Позвольте представить вам моего спутника, господина Людвига ван Нормайенна.

— Будь моим гостем, страж. — От его пытливого взгляда не укрылась рукоять моего кинжала.

— Почту за честь, ваша светлость, — поклонился я.

— Хорошо ли вы добрались?

— Спасибо. Великолепно, — вежливо ответила моя спутница.

— Как поживает ваш дядюшка?

— Вполне здоров, благодарю вас.

— При случае передайте ему наши наилучшие пожелания. И мои и моего брата-короля.

— Всенепременно.

— А теперь не смею вас задерживать. Веселитесь, сегодня замечательная ночь. — Движением руки он показал, что мы можем быть свободны.

— Что ты о нём думаешь? — спросила у меня Гертруда, когда мы отошли подальше.

— Я думаю, что, если он узнает о том, что ты хочешь сделать, он порвёт нас голыми руками, — тихо ответил я.

— Как странно… у нас абсолютно одинаковые мнения, — подтвердила она мои самые худшие опасения. — Это говорит о том, что всё надо сделать хорошо.

— Насколько он могучий колдун?

— Достаточно серьёзный противник. У него гораздо больше времени, чем у меня, чтобы читать запрещённые книги и учиться у мастеров. Мне всё-таки приходится в основном охотиться за душами.

— Что будем делать теперь?

— Ты — ничего. Погуляй по залу, только сам ни к кому старайся не лезть. Публика здесь встречается странноватая, в том числе и зловещая. Мало ли к чему могут привести тебя разговоры с ними. Возьми себе вина да сядь в уголке. Я поговорю с парой знакомых и потихоньку улизну. Если не будет никаких проблем, я всё быстро закончу.

— Лучше бы мне пойти с тобой.

— Я не смогу протащить двоих через ловушки и не потревожить ведьм и чародеев. Пожалуйста, подожди меня здесь.

— Будь осторожна, — напоследок напомнил я ей.

Гера очаровательно улыбнулась мне и растворилась в толпе. Я вздохнул, постоял несколько минут, разглядывая странный, пёстрый, совершенно непохожий друг на друга народ, и, тревожась за Гертруду, без всякой цели направился по залу, игнорируя компании.

— Людвиг! Вот это да!

Меня бесцеремонно схватили за рукав, и я увидел Львёнка.

— Привет, Вильгельм. Какими судьбами ты здесь? — спросил я, старательно скрывая удивление.

Своего однокашника я никак не ожидал встретить в Кобнэке.

— Хотел спросить тебя о том же. — Он был несколько навеселе. — У тебя прорезался колдовской дар?

— Нет. Я с Герой.

Львёнок вытянул губы трубочкой, что для него было высшей степенью удивления:

— Вы вновь сошлись? Слушай, старик, я жутко рад за вас обоих. Это надо отметить.

Он подхватил с ближайшего стола кувшин с вином и, не давая мне возможности ответить, сказал:

— Меня пригласила одна очаровательная озёрная ведьма. Очень милая, горячая штучка. — Он покрутил головой. — Только что была здесь. Ума не приложу, куда она могла подеваться. Я-то сюда приехал исключительно из любопытства. Когда ещё представится такая возможность — повеселиться на балу у колдунов.

Мы с ним одинакового роста и сложения, у нас есть сходство в лицах. Когда мы учились, многие считали нас братьями. У Львёнка более светлые волосы, чем у меня, к тому же он наотрез отказывается их стричь, отчего по утрам они частенько напоминают львиную гриву. Сегодня он собрал её в толстый «конский» хвост, перевязав серебряной цепочкой, украшенной сапфирами.

Страж разлил вино, протянул мне бокал:

— За встречу, дружище. Сколько мы с тобой не виделись? Год?

— Два.

— Да, точно. Последний раз я не успел в Арденау на общую встречу. Задержали дела на юге Ветеции, так что добрался до Альбаланда только весной, когда вы уже все разъехались по странам. Я всё время торчал в Дискульте. В этом году там работы было выше крыши. Души словно взбесились… Я слышал, у тебя неприятности с магистрами.

— Всё в прошлом.

— Ну и славно. — Он залпом осушил бокал, ухмыльнулся. — Как могут встретиться два стража? Только на шабаше у ведьм. Кстати, где ты потерял Гертруду?

— Надо полагать, там же, где и ты свою ведьму.

Мы поболтали с ним ещё с десяток минут, в основном делясь новостями и вспоминая старое. Львёнок — открытая душа, и в нём присутствует некая детская наивность, но страж он хороший.

— Ты слышал, что в Ольском королевстве собираются начать войну с Чергием? — спросил он у меня. — Если они не передумают, к весне станет жарко, и у нас найдётся работа.

— Ну, она есть и без всяких войн.

— Не спорю, но поля сражений всегда были рассадником для всяких тварей. Ты в курсе, что на дорогах Шоссии появилась новая напасть? Тёмные души не покидают тела после смерти.

— Это что-то новое. Уверен? Откуда новости?

— Матильда принесла на хвосте. Она только оттуда вернулась. Души управляют телами изнутри, стараются вести себя как обычные люди. На первый взгляд, особенно сразу после смерти, даже и не определишь, что перед тобой покойник. Нападают на путников, пожирают плоть, пока не лопнут. Магистры отправили в Шоссию десять стражей, чтобы вычистить эту дрянь… А вот и моя спутница!

Очаровательная смуглая женщина с короткими волосами, одетая в изумрудное платье-чешую, помахала ему, подзывая к себе.

— Извини, пойду танцевать. Она мне все уши прожужжала, мечтая о плясках. — Вильгельм пожал мне руку. — Береги себя, Людвиг.

— Ты тоже.

Распрощавшись со стражем, я подошёл к столу, заваленному едой и заставленному напитками чуть ли не до потолка. Тем удивительнее было, что никто не спешил занять здесь места. Делать мне было всё равно нечего, лезть знакомиться с колдунами, демонологами, некромантами, алхимиками и магами не входило в мои планы, так что я сел на первый попавшийся свободный стул, держа полупустой бокал вина в руках. И тут же почувствовав чей-то взгляд, обернулся. Но рыжеволосая девушка с очаровательными кудряшками и слишком бледной кожей резко отвернулась от меня и поспешила прочь, ловко избегая столкновений с гостями. Я увидел, что на её спине сквозь небесно-голубое кружевное платье проступает кровь.

Нахмурившись, я решил последовать за душой, но тут рядом со мной остановился один из гостей:

— Господин ван Нормайенн, не возражаете, если я присяду?

Его лицо показалось мне смутно знакомым. Я прищурился, узнал его, улыбнулся:

— В Вионе на вас была немного иная одежда, отец-инквизитор.

— Решил, что моё истинное облачение будет несколько нервировать гостей его светлости. — Пёс Господень, помогавший мне справиться с «Ведьминым яром», сел напротив меня. — Тогда я так и не успел вас поблагодарить за спасение всех, кто находился в соборе.

— А я вас — за помощь. Странно встретить священника в такое время и в таком месте.

— Должен же кто-то за ними приглядывать, — едко заметил инквизитор. — Я здесь совершенно официально. Старый договор между Церковью и лояльными колдунами.

Он так и не представился, а я не спешил узнать его имя.

— Я слышал, что вы были в Солезино месяц назад. У вас исключительная смелость. Войти в город, где царит мор…

— Стражи не могут заболеть, — негромко ответил я, а перед глазами у меня в этот момент возникло лицо погибшей Розалинды.

— Дело не в смерти, не в физической смелости, а в духовной. Не каждый человек отважится нести свет и спасение туда, где поселилась тьма.

— Мне далеко до святого, — улыбнулся я. — Надо было просто выполнить работу.

— Конечно. Именно так и должно быть — долг приводит к результату, если ты веришь в своё дело. До меня доходили слухи о том, что двое стражей дрались с кем-то возле древней арены. Будто бы даже земля дрожала, и молнии сыпались с неба. Что там произошло?

Спросил он небрежно, как бы между делом, но меня это не обмануло.

— Обычные издержки нашей работы. Мы слишком устали, потеряли контроль, а потому переусердствовали с внешними эффектами.

— Понятно. — Пёс Господень цепким взглядом прошёлся по толпе, запоминая людей и лица. — Вы знаете, в чём отличие колдунов от стражей?

— В даре, которым нас наградил Всевышний, — ответил я так, как нас учили в Арденау.

— Это обтекаемые слова, господин ван Нормайенн, хотя они и верны. И стражи и чародеи обладают тем, что обычные люди называют магией. Отличие лишь в том, что колдуны могут наносить вред людям своей магией, а стражи — нет.

— Вот как? — Я не слишком-то был с ним согласен.

— Ну, мы не рассматриваем редкие частности, вроде знака, врезавшегося в прохожего, вместо того чтобы попасть в находящуюся в шаге от него душу. Как говорится, случайно убить можно чем угодно. Но факт в том, что знаки и фигуры, а также всё, чем владеете вы, — направлено против тех, кто уже давно умер, и совершенно бесполезны против живых. В отличие от этих господ. — Он кивнул на многоцветную компанию гостей. — Проклятие, чары, заговор или даже убийство для них пара пустяков. Их магия имеет чёткую цель.

Я не стал говорить, что волшебство клириков не слишком далеко ушло от магии колдунов и чародеев. Оно также может влиять на людей, в отличие оттого, которым обладаем мы, стражи.

— И какой из этого вывод? — спросил я, не понимая, к чему вообще весь этот разговор.

— Очень простой, — спокойно ответил священник. — Стражи угодны Господу, потому что они избавляют мир от зла, следуя в этом рука об руку с Церковью.

— В некоторых странах так не считают, хотя там живут истинно верующие.

— Ну, я говорю это вам не для того, чтобы углубляться в вопросы большой политики и давнего противостояния. А лишь для того, чтобы вы поняли меня. Стражи совершают благое дело, и Господь награждает их за это с щедростью, потому что ведает о ваших подвигах. Лишние дни жизни за каждую тёмную душу, как вы знаете.

Я кивнул.

— Но Бог может и отвернуться от тех, кто нарушает заветы или ослушается приказов Пап.

— Не понимаю вас, святой отец.

— Скажу прямо, господин ван Нормайенн. Слухи о Солезино ходят самые разные, в том числе и бредовые. Мне поручено докопаться до истины. И если эта истина окажется неприглядной, то стражи не смогут избежать ответственности. А вас не спасёт даже хорошее расположение епископа Урбана.

— Надеюсь, вы разрешите интересующие вас вопросы, святой отец. Возможно, вам стоит поговорить с кем-то из магистров Братства. Думаю, они знают больше моего.

— Благодарю за совет. Именно так я и собираюсь поступить в самое ближайшее время. Желаю вам удачи, господин ван Нормайенн.

Бургомистр без дела слонялся по центральной городской улице, слушая разговоры горожан и уныло вздыхая всякий раз, когда из здания магистрата выходил какой-нибудь чиновник. Увидев нас, душа оживилась и, подойдя, спросила:

— Узнали что-нибудь?

— Конечно, — с иронией ответил я ему. — Например, о том, что вы не всё рассказали нам о художнике, который нашёл тело.

— Что же я такого не рассказал? — удивлённо захлопал глазами мёртвый градоначальник.

— Он ближайший родственник стража, погибшего в вашем городе. Если быть точным, его брат.

— Какая ерунда! — вскричала душа. — Быть такого не может! Я бы знал.

— Никому не суждено знать всё, — скучающим тоном произнёс Львёнок, наблюдая за тремя воробьями на карнизе.

Он искал очередные признаки присутствия нечистой силы, но птицы не собирались облегчать ему жизнь. Сидели, нахохлившись, порядком замёрзшие, и плевать хотели на весь мир.

— Вас обманули! — продолжал упорствовать бургомистр.

— Святой официум? — резонно спросил я.

Вот тут он заткнулся и поскучнел, промямлив:

— Художник здесь живёт лет двенадцать. Почти ни с кем не общается. Про брата он ни разу не заикался.

— Он всё время проводит в городе? — Львёнку наскучили воробьи, и теперь он наблюдал за горожанками.

Его взгляд выбирал исключительно молодых и исключительно смазливых.

— Каждый июнь уезжал на месяц. Говорил, к родственникам.

Июнь — самое свободное время для учащихся в Арденау. Ко многим приезжают семьи. Готов поспорить, что был среди них и безымянный художник.

— Где он живёт?

— Я провожу, — вызвался бургомистр, но Львёнок отрицательно покачал головой:

— Лучше мы сами дойдём.

Душа не обиделась или не показала вида, что обиделась:

— Ну и чудесно, тогда успею сходить на собрание. Вам прямо, за церковью свернёте на рынок, пройдёте через него и окажетесь на улице Пшённой, дугой уходящей к реке. Шестой дом справа, под фазаном.

— Эта душа тебя вытащила из дилижанса? — поинтересовался Львёнок, когда мы миновали телегу, возле которой ругался возница с модным франтом в коротких дутых штанах, алом плаще и высокой шляпе по последней нарарской моде.

— А кто же ещё?

— Достал меня позавчера. Требовал, чтобы я передал от него послание нынешнему бургомистру, мол, тот неправильно ведёт себя с углежогами и впоследствии это скажется на росте цен. Насилу отвязался.

— Некоторые и после смерти остаются куда более деятельными, чем многие живые. Вот рынок.

Несмотря на холод, середину дня и понедельник, торговая площадь была полна народу. Рынок, не умещавшийся на ней, расползся на соседние улицы, заставив их торговыми лотками и палатками.

— Не зевай. — Львёнок дёрнул меня за рукав. — Нам насквозь. Ориентируйся на флюгер часовой башни.

За те дни, что страж провёл в Дерфельде, он хорошенько успел изучить город и, в отличие от меня, чувствовал себя здесь, как дома.

Мы шли сквозь толчею, мимо чесночных колбас, грудинки и окорока, кудахчущих кур, последних оранжевых тыкв в этом году, корзин с первыми сборами зимних яблок, коробок с луком, мешками с семечками и лотков вкусной сдобы.

— Молодые господа, булок не желаете? — Давешняя бойкая голубоглазая девчонка ослепительно улыбнулась нам, предлагая свой товар.

Львёнок тут же расплылся в ответной улыбке, завязал с ней разговор и забыл бы свою булку с кунжутом, если бы я не сунул её ему в лапу. Расплачиваться тоже пришлось мне, потому что Вильгельм уже назначал свидание, и столь мелкие вопросы, как деньги, его совершенно не волновали.

— Вы братья? — спросила девушка.

— Нет, — рассмеялся я, взяв рогалик и отказавшись от сдачи. — Это было бы слишком жестоко для наших родителей.

— Удивительно. Внешне вы очень похожи, — сказала продавщица.

— Нас часто считают братьями, — не стал отрицать Вильгельм. — Причём Людвига, как более хмурого, старшим.

— И вовсе он не хмурый, — не согласилась девчонка. — Вы давно в городе?

— Пару дней.

— По делам?

— Проездом, путешествуем, — сказал я, не желая вдаваться в подробности, и Львёнок кивнул, подтверждая мои слова.

Мы поговорили ещё несколько минут, а затем, когда приятеля начало заносить, я постарался быстро распрощаться и увести его.

— Ты чего? Ведь нормальная девчонка, — недоумённо нахмурился он.

— Не спорю. Она замечательная, но, зная тебя… ты достаточно быстро растреплешь ей, кто мы такие.

— И что в этом плохого, Людвиг?

— Я пуганый, Львёнок. В последний раз, когда ты рассказал одной милашке, кем мы являемся, толпа едва не закидала нас камнями. Многие крошки любят сплетничать, а нам приходится отдуваться.

— Вспомнил дела десятилетней давности! — проворчал он. — Это ведь было в Прогансу, где стражей не очень-то жалуют.

— А когда та пятёрка на постоялом дворе в Витильска нас едва не прирезала, после того как ты показал черноволосой красотке кинжал, чтобы она была чуть более благосклонна? Сплетни расходятся быстро. Я спокоен за таких, как мы, в некоторых странах, но Фрингбоу всегда была пороховой бочкой. Могут носить на руках, а могут и пальнуть из аркебузы. Предпочитаю не рисковать. Так что когда пойдёшь к ней на свидание, будь добр, скажи, что ты герцог или Папа, но не надо упоминать стражей.

Он знал, что я говорю дело. Тогда, в Прогансу, метко брошенный камень едва не проломил мне череп, и Львёнку вместе с Гансом пришлось уносить меня буквально на руках. В некоторых странах и городах проще соблюдать осторожность и не привлекать к себе лишнего внимания. Работать становится легче, и дверь на ночь не надо припирать передвинутым шкафом.

Конечно, иногда я сгущаю краски, но многие из нас погибли только потому, что обыватели почему-то решали, будто мы являемся источником всех их бед, раз видим недоступное их зрению.

Мы с Львёнком, не сговариваясь, свернули в молочные ряды, оказавшиеся удивительно пустыми. Торговцев было всего двое, и они едва не дрались за немногочисленных покупателей.

— Чего желаете? — спросил у Львёнка дородный дядька в белом переднике, повязанном поверх мехового полушубка.

— Кварту молока, — тут же ответил тот, явно собираясь до смерти упиться таким количеством.

— Нету, — поскучнел продавец. — Даже пинты не будет.

— Распродали? — «огорчился» я.

— Да какой там! — Молочник добавил несколько крепких словечек. — Свежее утром привёз. Всё скисло, как будто сглазил кто, вот только на конкурентов грешить нечего, у всех одно и то же. Ума не приложу, как такое случилось?

Он сетовал ещё с минуту, прежде чем я небрежно поинтересовался:

— А вчера тоже скисло?

Этот невинный вопрос его очень обидел:

— Вы что же думаете, господа хорошие?! У меня товар некачественный?! Я тридцать лет торгую, а до меня отец и дядья на этом месте стояли, и никто из покупателей никогда не жаловался! В первый раз у меня такое!

Он потерял всякое желание с нами разговаривать, и мы ушли, вновь забравшись в толпу и вынырнув из неё возле городской часовой башни, справа от которой начиналась Пшённая улица.

— Значит, ещё вчера здесь всё было в порядке, — бросил мне Львёнок, едва не наступив на шмыгнувшую у него под ногами кошку. — Зараза распространяется?

— Точнее гуляет по городу, проявляясь то здесь, то там. Кто-то прошёл мимо, отчего молоко и прокисло.

— И ручаюсь, что он выглядел не слишком приметно, раз никто в городе не говорит о рогатом чудовище, изо рта которого хлещет бесовское пламя.

Шестой дом по улице, на стене которого висел знак — фазан, был разделён на две половины. В одной находилась небольшая забегаловка, которой как раз и принадлежал этот фазан, служивший вывеской и способом завлечения прохожих, в другой жили постояльцы.

Дверь нам открыла старуха не слишком приятной наружности, завёрнутая в тёплое одеяло:

— Чего вам?

— К художнику, — сказал я.

— А-а-а… клиенты. Вижу, свезло наконец Нэлсу, раз хоть кто-то решил заказать ему мазню. Давно пора, он уже на неделю задержал плату за комнаты. Проходите, второй этаж, прямо по коридору. И стучите громче! Он когда работает, ничего не слышит.

Лестница под ногами скрипела, стонала и охала, словно вот-вот планировала отдать богу душу, прихватив с собой и нас. Наверху резко пахло растворителем, маслом и едкой водой, которую используют хагжиты для смешивания красок. Дверей было три, я постучал в ближайшую, но шаги раздались из-за соседней — она распахнулась, и на пороге появился невысокий седовласый человек с пропитым лицом и слезящимися глазами.

— Я знал, что рано или поздно вы придёте, — сказал он нам с порога. — Заходите.

Эта комната явно была жилой — здесь не так сильно пахло красками, хотя в углах стояло несколько картин разной степени завершённости, тут же находилась невысокая кровать с ворохом одеял, несколько стульев, стол, под которым валялись пустые винные бутылки, и часы — их не заводили лет, наверное, пять. Стрелки были опутаны паутиной, впрочем, как и маятник.

— Не думал, что стражи объявятся так быстро. — Художник сел на кровать, жестом показав на стулья. — Извините за мой вид, но времена не слишком удачные. Вы расследуете смерть Марцина?

— Пытаемся понять, что произошло, — уклончиво ответил Львёнок.

Я предоставил ему вести беседу, а сам разглядывал картины. Почти на всех был изображён водопад, ещё на двух — Чёртов мост, а на остальных столь незначительные наброски, что и говорить об этом нечего. Ещё одно полотно, незаконченное, а может — наоборот, представляло из себя столь бесцельную трату масла и мазню синим и белым цветом, что впору было задуматься о душевном состоянии его создателя. Надо сказать честно, всё увиденное меня не впечатлило. Скажу прямо, особого таланта у господина Нэлса не наблюдалось. Проповедник, будь у него желание, нарисовал бы не хуже.

— Может, хотите вина? — Художник достал из-под кровати на четверть полную бутылку дешёвого красного пойла.

Мы дружно отказались.

— Представляете, его похоронили на неосвящённой земле, за оградой, словно собаку, — с горечью сказал он. — Вы собираетесь что-нибудь предпринять по этому поводу?

— Стражи бессильны против церковных законов, если, конечно, мы не сможем доказать, что смерть вашего брата — не самоубийство, — ответил я. — Мы постараемся разобраться в ситуации, но у нас не хватает сведений. Вы можете нам помочь?

— Всем, чем смогу, — грустно произнёс Нэлс, залпом осушив стакан и вытерев губы рукавом. — Я слишком хорошо знал Марцина, у него не было причин искать смерти.

— Как часто он к вам приезжал? — Львёнок прислонился к стене, засунув руки в карманы.

— После выпуска — каждые полгода. Мы сочли, что наше родство следует сохранить в тайне, в городе никто ничего не знал.

— В последний свой приезд как он себя вёл? О чём говорил?

— Как обычно шутил и просил меня перебраться через горы, на юг. Говорил, этот город и водопад убивают меня. Я слишком ими заворожён. Это правда, отрицать не буду. Марцин обещал помочь с деньгами, купить мне комнаты, но я отказался. Сказал, не хочу уезжать.

— Как он отреагировал?

— Как обычно — мы поссорились, он ушёл, и больше живым я его не видел.

— На следующее утро вы его нашли?

— Нет. Я отправился к водопаду через день после ухода брата и…

Он махнул рукой и плеснул себе остатки вина.

— Получается, ещё целый день он был где-то в городе, — сказал я, глядя, как Нэлс берётся за табачную трубку. — У вас есть предположения, чем он мог заниматься и с кем говорить?

Это был именно тот день, когда, по словам хозяйки постоялого двора, страж вёл себя странно. Соответственно все его поступки могли иметь ключевое значение для того, чтобы мы докопались до истины.

— Он говорил с госпожой Лиони. — Художник поднёс зажжённую лучину к трубке, и я увидел, что у пламени бледно-голубой цвет.

Львёнок это тоже заметил и подался вперёд. Нэлс, которому, в отличие от нас, было ровным счётом всё равно, какой огонь пляшет на его табаке, глубоко затянулся и, словно дракон, выпустил из носа сизый дым.

— Госпожа Лиони — поклонница моего таланта. Я часто пишу для неё картины, не только водопад. Мы с ней полгода уже как добрые друзья, она часто приходит сюда. Сейчас я пишу по её заказу вот это.

Он указал на бело-синюю мазню, но ни я, ни Вильгельм даже не стали спрашивать, что на картине изображено.

— Госпожа Лиони сама вам рассказала о встрече? — поинтересовался я.

— Её дочь приходила утром, чтобы высказать мне свои соболезнования и узнать, как продвигается работа. Они встретили Марцина тем вечером, когда мы поругались. А затем, на следующий день — на рынке, в молочных рядах.

— Где мы можем найти этих женщин?

— На Садовой. Это недалеко отсюда, если двигаться в сторону Мельничной улицы. Её дом возле аптеки «У аиста».

Мы проговорили с ним ещё полчаса, но ничего путного больше не узнали. Когда, распрощавшись первым, я вышел в коридор, то увидел, что дверь мастерской приоткрыта, и там бродит Пугало, с тоскливым видом изучая стоящие на мольбертах картины. Как видно, не только мне было не по вкусу творчество мастера Нэлса. Лишь дама Лиони отчего-то возлюбила этого художника.

Вместе с Пугалом мы спустились по лестнице и дождались задержавшегося Львёнка. Из-за короткого дня смеркалось быстро, солнце уже почти уползло за заснеженные горы, и людей на улицах стало меньше, зато патрулей ночной стражи — больше. Чем мне нравится Дерфельд, так это своей безопасностью. В некоторых районах спокойно можно ходить ночью и не бояться, что тебя обдерут, словно липку.

— Ну и как тебе? — спросил я у Вильгельма.

— Бездарность. Я такую картину не повесил бы даже в сарае, — озвучил он мои собственные мысли. — Видел пламя?

— Разумеется. Постоянный голубой оттенок говорит о том, что нечисть была в доме. Если страж, действительно, оказался одержимым, то это осталось от него. Подобный эффект длится до недели, иногда двух. Я не удивлён, что он спёр солонку, но лучше бы у него был амулет.

— Он не мог быть одержимым, Людвиг, — не согласился Львёнок. — Иначе бы на следующее утро его не встревожило прокисшее молоко в кружке, и он бы не побежал к молочным рядам. Кстати говоря, по словам продавца, с товаром все дни, кроме сегодняшнего, проблем не было.

Я кивнул, соглашаясь с его словами. Пугало, словно отражение, повторило моё движение.

— Надо навестить поклонницу искусств. Отсюда недалеко, — сказал Вильгельм.

— Нет, — не согласился я. — Первым делом — ведьма. Она должна знать обо всём этом гораздо больше, чем любительница живописи. К тому же я хочу опередить инквизитора.

— Колдунья подождёт ещё один час? Мы весь день на ногах, даже не позавтракали. Если честно, я страшно хочу жрать.

Мой живот трезвонил о том же, так что я дал себя уговорить. Львёнок завёл меня в приличное заведение, находящееся в сухом погребе в нескольких шагах от рынка. Мы заказали еду, с сожалением отказавшись от пива. Несмотря на наличие амулетов, не желали рисковать. Даже малейшие порции алкоголя ослабляют духовную защиту, и ворота для нечисти оказываются приглашающе распахнуты. Так что, если в этой истории замешан бес, самое время позаботиться о собственной безопасности.

Внимание Пугала привлекла огромная бочка нарарского хереса, встроенная прямо в барную стойку. Она была пузатой и такой дородной, что, казалось, занимает большую часть помещения. Пугало пару раз прошлось вдоль покатого бока, о чём-то размышляя. Затем вытащило серп и накорябало на бочке слово из трёх огромных букв. Надо заметить, вполне материальное слово.

— Озорной тип, — без всяких эмоций оценил Львёнок.

Хозяин заведения, как раз шедший от нас с заказом, увидел надпись, и его едва удар не хватил. Сейчас мы были его единственными клиентами, так что, кроме нас, написать это было некому, но он прекрасно помнил, что когда шёл к нам, буквы отсутствовали, а никто из нас из-за стола не вставал.

Минуту мужчина тупо смотрел на буквы, надеясь, что они исчезнут, как армии хагжитские, смытые морем, защитившим народ пророка Моисея, но чудо не спешило прийти в эту обитель. Он бросил на нас косой взгляд и, бормоча, ушёл на кухню.

— Убери это, — сказал я Пугалу. — Быстро.

Оно, довольное произведённым эффектом, не возражало, провело по надписи рукой, возвращая боку бочки его первоначальный вид, а затем упёрлось на улицу.

— Пошло расписывать стены и заборы? — спросил у меня Львёнок.

Я хмыкнул, что он расценил, как подтверждение своей теории. Через какое-то время принесли еду, и отвернувшийся от нас хозяин подвальчика снова увидел свою бочку.

Надо сказать, что эффект был даже почище прежнего. Бедняга превратился в соляной столб, словно грешник из проклятого богом города Садодда. Наконец, дар речи вернулся к нему, и он осторожно поинтересовался у нас, занятых поглощением баранины с тушёными овощами:

— Скажите, а что вы видите вон там?

— Бочку, — невозмутимо ответил Львёнок, набив рот едой.

— А на бочке?

— Ничего.

— Ничего, — эхом повторил мужчина и уполз обратно на кухню.

— Оно вполне способно сводить людей с ума. Можешь взять это на вооружение, — подарил мне идею Вильгельм.

— Вот уж дудки. — Я торопился нанести визит ведьме и очистил тарелку гораздо быстрее товарища.

В подвальчик спустилась девушка в тёплом кроличьем полушубке, пушистой шапке и очаровательных рукавицах. Не спрашивая разрешения, она бухнулась на свободный стул, сказав нам:

— Привет, мальчики. Как настроение?

Львёнка вечно находят его девицы. Мне это, разумеется, до большой луны, но всегда забавно наблюдать за его озадаченной физиономией и тем, как он пытается вспомнить её имя, где они встречались, и не собирается ли она запустить в него чем-нибудь тяжёлым.

Сейчас, судя по отразившемуся на лице Вильгельма тяжёлому мыслительному процессу, он в упор не помнил бесцеремонную незнакомку, но улыбался радостно и счастливо. Девчонка была прехорошенькой. Судя по всему, откуда-то с юга. Быть может, Дискульте или Литавия. Кареглазая, с пушистыми ресницами и очаровательным овалом лица. Её чёрные волосы были кудрявыми, и локоны так и лезли из-под пушистой шапки.

— Э-э-э… — протянул Львёнок.

— Побереги своё красноречие, страж, — сказала она. — Мы не знакомы.

— Тогда самое время представиться.

Девушка посмотрела на меня, ухмыльнулась и положила на стол серебряный жетон с надписью «Lex prioria».

— Будь я проклят! — выругался Вильгельм.

— Вы, стражи, столь предсказуемы, — с сожалением произнесла девица. — Стоит только вам узнать, что человек из Ордена, и вы тут же встаёте на дыбы. Расслабьтесь, мальчики. Я не собираюсь устраивать вам неприятности.

— Устраивать неприятности обычная ваша работа, — холодно ответил я ей.

— Господин ван Нормайенн, ваша репутация говорит сама за себя. Вы слишком пристрастны, — огорчилась она, снимая шапку, отчего прекрасные локоны рассыпались по её плечам. — Мы не звери, а уж я — тем более. Вполне себе живой человек, можете дотронуться до меня, если не верите.

Дотрагиваться не хотелось не только мне, но и Львёнку, что говорило о многом. Судя по его виду, он желал только одного — свернуть ей шею. У Львёнка были трения с Орденом, отчего однажды ему пришлось даже провести два месяца в городской тюрьме Богежома по сфабрикованному обвинению законников. И сидеть бы ему ещё целый год, если бы я, Ганс и Иосиф его тогда оттуда не вытащили.

— Что вам угодно…

Она расценила мою паузу правильно и представилась:

— Франческа. Мне угодно знать, зачем двое стражей рыскают в моём городе? Как только я пойму, что ничего серьёзного не произошло, тут же оставлю вас в покое. Обещаю.

Её обещание звучало не очень-то искренне.

— Один из нашего Братства погиб в Дерфельде, — ответил Львёнок. — Ты что-нибудь знаешь об этом?

— То же, что и все остальные. Его доконала жизнь, и он сиганул с Чёртова моста. Значит, дело только в погибшем страже?

— Верно.

— Ладно, — сказала она. — Не буду вам мешать. Не шалите, иначе мне придётся совершать неприятные поступки. Удачи, мальчики.

Она ушла, и Львёнок с досадой сказал:

— Как будто она считает, что этим нас можно напугать. Весь аппетит испортила, тварь!

Я задумчиво провёл пальцем по столу. Инквизиция, нечисть, теперь ещё и Орден. Просто замечательно.

— Надо же тебе было так вляпаться! — ворчал Проповедник глубокой ночью, когда я лежал, привязанный к металлическим прутьям кровати.

Мои тюремщики не отличались особой наивностью и не оставляли меня на ночь предоставленным самому себе.

— И Пугало здесь не помощник. Оно странное и уже сто раз показало, что не будет тебя выручать, если только на дороге не подвернётся какой-нибудь законник. Хочешь, я встану, и ты воспользуешься знаком, как это было в Кайзервальде? — Проповедник, как и я, понимал, что положение отчаянное.

— Спасибо за твою готовность пожертвовать собой, но, боюсь, я прибью не только их, но и себя вместе со всем постоялым двором. Они всегда слишком близко от меня, чтобы я швырялся ядрами себе под ноги.

— Что ты предлагаешь?

— Тебе придётся найти стража и всё рассказать.

— А если я его не найду? — резонно спросил он.

— Значит, отправишься в Арденау, там их как блох на боку дворовой собаки.

— Людвиг, ты знаешь, о чём просишь? Это недели пути, даже если я буду идти без остановки. Ты можешь так долго и не протянуть.

— Значит, надо протянуть. Советую тебе отправляться сейчас же. Возможно, сможешь нагнать Иосифа.

Второй услышал мой шёпот, поднял голову от подушки:

— Спал бы ты, психованный. Иначе заткну рот тряпкой.

— Ты уж продержись. Я сделаю всё, что смогу, — принял решение Проповедник.

Он ушёл, и я остался один, надеясь, что о том, куда я пропал, рано или поздно узнают.

Утро третьего дня моих злоключений ознаменовалось тем, что колдун и Второй уехали вперёд, оставив меня на попечение четвёрки наёмников. До обеда я вёл себя тихо, по возможности усыпляя их бдительность, пока не случилась остановка в небольшой деревушке, где господа решили отобедать. Мне кинули между рук куртку, чтобы никто не видел, что они связаны, провели за стол и посадили между Третьим и Первым.

Только после этого они соблаговолили снять путы, предварительно убрав со стола все острые предметы. Я наслаждался «свободой», попросив горячего чая и супа. Эти хмыри были такими же скованными, как обычно, дёргаясь каждый раз, когда я решал пошевелиться.

— Расслабьтесь, ребята, — посоветовал я им. — Понимаю, что, если вы меня упустите, с вас живьём спустят кожу и повесят на стенах Латки в назидание остальным, но не доводите дело до абсурда.

Пятый посоветовал мне заткнуться и заняться супом, что я и делал, пока Четвёртый, по уже известной мне привычке, не отправился изучать особенности местного отхожего места. Первый ничего не ел, ждал, когда я покончу с едой, чтобы связать меня и заняться своей, зато Третьему надоело ждать, и он принялся махать ложкой. Я взял в руки кружку с обжигающим чаем и, продолжая улыбаться Пятому, выплеснул кипяток в лицо Первого, тут же спиной упав с лавки.

Его вопль, подарил мне одну драгоценную секунду чтобы вскочить, и я вмазал кулаком в висок Третьему, который всё ещё держал в руках ложку. Прыгнул вперёд, избежав цепких лап Пятого и нырнул к выходу, сбив по пути слугу. Встав на четвереньки, он задержал врезавшихся в него преследователей.

Я бежал изо всех сил к подсобным помещениям, за которыми начинался лес, понимая, что до конюшни с лошадьми по открытой местности я не дотяну — враз всадят болт в ногу. Пятый отставал шагов на двадцать, Третий и натягивающий штаны Четвёртый только выползали из дома, а Первому было явно не до погони после купания в кипятке.

Я нырнул за угол, пробежал через амбар, схватив с верстака несколько гвоздей, сунул их в карман, затем подхватил стоявшие у дверей четырёхзубые вилы, начал обегать амбар по кругу и оказался на старом месте, как раз в тот момент, когда последний из тройки преследователей нырнул в здание. Мне представилась прекрасная возможность воткнуть вилы Третьему в бок.

Он страшно закричал, но я, на разгоне, протащил его вперёд, до стены, насаженным, точно на вертел. Палаш Четвёртого чиркнул у меня над головой, я оставил вилы, перехватил его руку, крутанул на себя, бросая соперника через бедро. Он не ожидал от меня такой прыти, охнул, врезаясь спиной в верстак, но развить атаку я не сумел. Пятый навалился на меня сзади, прижав мои руки к бокам. Я мотнул головой назад, надеясь попасть ему в лицо, но не тут-то было. Держал он меня так ловко, что пнуть его тоже не получилось.

Четвёртый как раз поднимался на ноги, Третий орал, вцепившись в окровавленное древко вил, и тут я совершил хитрость, расслабил все мышцы, превратившись в настоящее желе из Прогансу. Можно сказать, что я просто вытек из рук поражённого Пятого и с большим удовольствием воткнул здоровый гвоздь из своего кармана в его ляжку. Дал почти вставшему Четвёртому ногой в зубы и, уже видя перед собой свободу, бросился прочь лишь для того, чтобы врезаться в мерцающую голубым снежную стену, невесть как выросшую на моём пути к выходу.

Половина тела, коснувшаяся её, тут же онемела, я отшатнулся назад, лишь для того, чтобы врезаться во вторую такую же преграду, и рухнул на пол, бессильно хлопая глазами. София была права, снежных стен стоило бояться, потому что шансов к бегству они мне не оставили. Я увидел склонившегося надо мной встревоженного колдуна, а затем потерял сознание.

Замок Латка появился из-за густого леса столь же неожиданно, как оглашение смертного приговора. Расположенный на берегу прекрасного озера, на единственном холме в этой местности, он представлял собой настоящую крепость, но, казалось, она соткана из воздуха. Архитектор и строители здорово поработали, чтобы придать тройному кольцу стен и сторожевым башням иллюзию дворца фей из детских сказок. Настоящий пряничный домик с живущей в нём спящей красавицей и подвалом, набитым всевозможными чудовищами. Пожалуй, это был один из самых красивых замков, когда-либо виденных мною, но никакой радости я не испытывал.

Было в этой сказочной красоте нечто зловещее, что, впрочем, неудивительно. За века своего существования замок успел обрасти целым сонмом легенд и преданий, одно страшнее другого. Пугало, шедшее рядом со мной, тоже с интересом изучало моё будущее узилище. Оно не спешило убивать моих тюремщиков, а я не просил, опасаясь, что к хорошему подобные вещи не приведут — за неполную неделю оно уже перебрало крови, перерезав разбойников, а затем и законника. Если Пугало будет погружаться в кровь с такой периодичностью, то сорвётся, и остановить его будет некому, мой кинжал сейчас далековато.

Охрана моя несколько поредела — рана Третьего оказалась серьёзной, и его оставили на постоялом дворе. Вызванный лекарь не давал никаких гарантий, что тот выживет. Пятый хромал, лицо Первого было ошпарено кипятком, и только чудом можно было объяснить, что он не лишился глаз.

Надо сказать, ребята были крепко на меня злы, но колдун не только запретил им трогать пленника, но ещё и наорал на них:

— Это страж, идиоты! Вы совсем забыли, с кем имеете дело?! Или думаете, что если два дня он вёл себя тихо, то на третий не перегрызёт вам глотки?!

Так что я отделался лишь парой незначительных зуботычин, пинков и оплеух. Право слово, в иной ситуации я счёл бы это даже забавным — убивать собственных тюремщиков без всякого наказания, но чем ближе был Латка, тем меньше мне хотелось смеяться.

Мы подъезжали к нему по лесной дороге, минуя большую деревню у северного подножия холма, а затем начали взбираться наверх по серпантину, петляющему мимо вековых заснеженных сосен, до тех пор, пока слева не появилась внешняя замковая стена, сложенная из замшелых, красноватых глыб. Над головой хрипло каркало вороньё, хлопая крыльями и кружась над сторожевой башней. Мне хватило лишь одного взгляда, чтобы рассмотреть висельников на балке, торчащей из стены, и насаженные на колья головы разной степени подпорченности.

А затем я увидел и вовсе такое, что заставило моё сердце подпрыгнуть, а Пугало — отшатнуться и остановиться. Линия, часть огромной фигуры, была протянута поперёк дороги, сбегая вниз по склону лесистого холма. Не знаю, кто создал эту штуку, но она без всяких вариантов ограждала замок от любопытных душ и одушевлённых. Никто из них не мог проникнуть внутрь при всём желании.

Я оглянулся назад, на Пугало, оставшееся на границе. Оно неожиданно подняло руку, словно прощаясь со мной, и я улыбнулся ему. Возможно, у нас ещё появится шанс встретиться.

— Кто рисовал фигуру? — спросил я у колдуна. — Это работа стражей, не Ордена.

— На твоём месте я бы лучше помолился, — ответил тот.

Загудела труба на сторожевой башне, и мы, миновав подъёмный мост, въехали в большой, прямоугольный внутренний двор. Здесь нас встретил пожилой человек в дорогом кафтане и двое солдат с алебардами, в ало-чёрных мундирах расцветки маркграфа.

— Поздравляю, господин Вальтер, — сказал пожилой. — Вы удачно справились. Его милость уже ждёт вас.

Второй и Четвёртый повели меня следом за колдуном, через двор, к следующим воротам во второй стене. Пока мы шли лестницами, коридорами и галереями, я вспоминал всё, что знал о маркграфе Валентине Красивом из династии фон Дербеков.

Маркграфство, ранее являющееся независимым государством, вошло в состав Фирвальдена около семидесяти лет назад, испугавшись возможной агрессии Лезерберга. Номинально слившись с могущественным соседом, оно сохранило большую часть своей независимости и даже приумножило доходы, являясь, по сути дела, маленьким государством в государстве. Отец маркграфа Валентина, Карл, умер при невыясненных обстоятельствах, когда его сыну едва исполнилось пятнадцать. Странная смерть на охоте привела к регентству матушку Валентина, правившую следующие три года. Как говаривали, она была помешана на сохранении молодости, поэтому предпочитала питаться сырым мясом молодок из окрестных деревень, считая, что это дарует ей вечную жизнь.

Когда инквизиция наконец об этом пронюхала (всего-то для этого потребовалась вечность!) и решила нанести в Латку неприятный визит, юный маркграф тоже «узнал» о деяниях матушки, поэтому недолго думая приказал её задушить, а останки замуровать где-то в подвале. Инквизиция возражала против подобного самоуправства не слишком рьяно.

Следующие двадцать лет своего правления его милость немного повоевал на стороне Фирвальдена, немного попутешествовал и много-много творил мерзостей под защитой красивых стен. Говорят, что за два десятилетия он умудрился извести здесь чуть ли не тысячу людей из неугодных и провинившихся, но слухи, как это водится, остались лишь слухами.

Однако если хотя бы часть из них была правдой, то черти в аду уже подготовили для его милости крючья и гвозди, вскипятили масло и ждут с нетерпением его визита, приплясывая возле ревущего пламени. Ничего удивительного в том, что ему очень требовался бедняга Хартвиг, дабы избежать грядущей тёплой встречи.

По узкой стене, где в смердящей клети, подвешенной на цепи над пропастью, сидел ощерившийся мертвец, меня провели в башню, по серпантинной лестнице вывели на открытый всем ветрам балкон, с которого в соседнюю башню была перекинута галерея с резными колоннами и статуями безмолвных ангелов, коих не трогало обилие казнённых.

Опять начались коридоры, теперь уже жилые, тёплые, пахнущие цветами, дорогими благовониями и заморскими пряностями, с многочисленными тихими и старающимися быть незаметными слугами. На стенах висело множество картин, преимущественно отражающих религиозные темы, и совсем не было оружия или гербовых щитов.

В обеденном зале, куда меня привели, в трёх больших каминах ревело пламя. Возле накрытого стола лежали борзые, а несколько мужчин общались между собой, стоя возле высоких, украшенных витражами и зимними узорами окон. Молоденькие смазливые дамы шептались в уголке, а возле дверей застыли крепкие стражники в богатых ливреях и щегольских шаперонах.

Один из мужчин, невысокий, но крепкий, с красивым лицом, бросил на меня пронзительный взгляд и хлопнул в ладоши, привлекая внимание тех, кто находился в зале:

— Оставьте нас, господа.

Мужчины и женщины потянулись вон, отвешивая маркграфу поклоны и реверансы. Охранники вышли следом, закрыв за собой массивные двери.

— Ты не перестаёшь радовать меня, Вальтер, — сказал хозяин замка Латка. — Я доволен твоей службой.

— Благодарю, ваша милость, — с достоинством поклонился колдун.

— Приблизьтесь.

Голос у него оказался властный, резкий, и было понятно, что он не привык, когда ему отказывают. Я не ждал от этой встречи ничего хорошего, так что медлил, и Второй несильно ткнул меня в спину, едва слышно прошипев:

— Двигай.

Взяв со стола серебряный нож для фруктов, маркграф ловко вскрыл гранат, одну половину протянув мне:

— В Сигизии в этом году замечательный урожай. Я купил несколько возов, белые гранаты ближе к концу зимы всегда имеют несколько пьянящий вкус. Попробуйте.

Я взял предложенный плод с зёрнами, мякоть которого была белой и полупрозрачной.

— Много о вас слышал, господин ван Нормайенн, и давно хотел познакомиться лично.

Он щёлкнул пальцами, показывая, чтобы мы следовали за ним, на ходу впившись зубами в гранат и выплёвывая кости на пол. Началась череда залов с парадными знамёнами, вазами с зимними цветами и благоухающими вишнями гобеленами.

— Признаться, давно я так не ждал никого к себе в гости. Что же вас задержало?

— Нежелание приезжать в Латку.

Он задумчиво посмотрел на меня, кивнул:

— Что же, достаточно откровенно. Я оценил. Хотя, не скрою, ваша осторожность была разумной. Я ненавижу, когда мне перебегают дорогу. А вы это сделали дважды за неполные полгода.

— Не могла бы ваша милость напомнить мне о втором разе?

— Охотно. Только скажите тогда о первом.

— Картограф, которого вы искали.

— Верно. А второй раз, точнее первый — вы влезли в Вион и испортили всё дело. Право, епископ Урбан уже достал меня своей благостью, и были все шансы избавиться от его присутствия на этом свете, если бы вы не сунули нос, куда не следует.

Значит, маркграф Валентин, как и некоторые другие дворяне, в коалиции против епископа, без пяти минут кардинала, и на короткой ноге с Орденом Праведности. Не удивляюсь, почему законник в петушином шапероне, увидев меня, отправил сообщение в Латку. Также теперь ясно, что господин Александр не самостоятельно создал «Ведьмин яр», а то я всё время гадал, как это у него так складно получилось? Здесь нужен был опытный колдун, например такой, как господин Вальтер.

— Право слово, будучи в хорошем настроении, я убивал и за меньшее. Вы досадная помеха, ван Нормайенн, и я рад, что теперь всё в прошлом.

— Не кажется ли вашей милости неразумным угрожать стражу?

— Не кажется ли стражу неразумным говорить об этом моей милости? — улыбнулся он, отбрасывая в сторону гранатовые корки и вытирая сок на подбородке ажурным платком. — Вы в моих землях и в моей власти, что может случиться? Свидетелей вашего появления здесь нет, ни живых, ни мёртвых. Лишь мои слуги знают о госте из Арденау, однако, поверьте, они великолепно вышколены и будут молчать. Но полно угроз, они могут развлечь лишь недалёких людей. Я предлагаю вам свою дружбу.

— А что взамен?

Он улыбнулся:

— Мне нравится, как быстро вы соображаете. Деловая хватка. Отлично! Получите свободу. Со временем, разумеется, когда я буду уверен, что вы… мой преданный друг. А пока станете жить в замке, ни в чём не нуждаясь. Ваши услуги мне конечно же понадобятся, начиная с обновления фигуры, которую вы, разумеется, видели. Я, представьте себе, ненавижу, когда по моим покоям бродят невидимые сущности. Найдётся и иная работа, гораздо более интересная, за которую я буду вам щедро платить. Можете поговорить с господином Вальтером, поверьте, вы не будете ни в чём нуждаться. Что скажете?

Угу. Пока не прогневлю вашу милость, и тогда меня быстренько четвертуют или посадят в ту очаровательную смердящую клетку в назидание остальным.

— Стражи независимы, ваша милость, и вы это прекрасно знаете, — ответил я ему.

— Интересная форма отказа, такой я ещё не встречал. Школа в Арденау вбивает в вас слишком много возвышенных глупостей, от которых вы не можете избавиться при всём желании. Бесполезная верность непонятно каким идеалам и безвольное пренебрежение собственными выгодами.

— Верность лишь долгу, к которому нас готовили.

— Мне становится скучно, — скривился маркграф. — Давайте на время оставим эту тему, чтобы вы могли немного подумать перед своим окончательным ответом. Хотите, покажу вам замок? Впрочем, нет. Есть более интересная демонстрация — я покажу вам свою небольшую, но бесценную коллекцию. Желаете увидеть?

— Ваша милость очень любезна.

— Решено! Идёмте, ван Нормайенн. Думаю, вы будете впечатлены.

Сопровождаемые двумя наёмниками, не спускающими с меня взглядов, и колдуном, замыкающим шествие, мы прошли через комнаты к широкой каменной лестнице. Поднявшись по ней, оказались возле дверей, где несли караул стражники.

— Мои личные покои, — сказал маркграф, проведя меня в большой светлый зал.

Дальняя от нас дверь, похоже, вела в череду хорошо натопленных комнат.

— Каждый правитель, ван Нормайенн, что-нибудь коллекционирует. Это дело вкуса и престижа, как вы понимаете. Например, король Бьюргона обожает полотна мастеров из Ветеции и Литавии, а один из его братьев, Элиас Войский, кстати говоря, куда-то запропавший после Ночи ведьм, очень любит алхимические книги хагжитских мудрецов. Король Прогансу, как человек утончённый, предпочитает женщин, и этих козочек у него целый двор, одна краше другой. Князь из Западного Гестанства неравнодушен к племенным жеребцам, в том числе и человеческого рода, а король Фрингбоу, как я слышал, любит драгоценные камни с Далёких островов, отдавая дань в основном рубинам и изумрудам. Султан Сарона, единственной варварской страны в нашем свете, любит механических птиц, да ещё, чтобы они пели. А один из князей Лезерберга собирает редкие вина, впрочем, они у него надолго не задерживаются. — Маркграф рассмеялся. — Мой сосед из Бробергера отличается мудростью и изощрённостью. Он вкладывает свои капиталы, собирая священные реликвии, которые прячет под надёжной защитой неприступного замка Рудберг. Но, признаться, я никогда не интересовался копьём святого Лонгина, куском от креста, на котором был распят Спаситель, губкой из монастыря Святого Андрея, гвоздями, тёрном из венца и останками людей, пускай даже они трижды святые. Моя страсть куда как прозаичнее и проще. Хотя раздобыть новые экземпляры всегда было очень непросто. С некоторыми возникали определённые проблемы, и приходилось идти на жертвы.

Он достал из кармана резной вычурный ключ, отпер сложный замок на железной невысокой дверце, распахнул её, приглашая меня войти в совсем маленькую круглую башенку-часовню. Свет сюда проникал через большие окна с ветецкими наборными стёклами, вдоль круглой стены расположились подставки, задрапированные синим, чёрным, белым, красным и зелёным бархатом, каждая из которых сверху была накрыта стеклянным колпаком. Под колпаками, на бархатных подушечках, лежали кинжалы.

Кинжалы стражей.

Мне хватило нескольких секунд, чтобы сосчитать их — одиннадцать штук.

— Моя коллекция, — с гордостью сказал маркграф. — Отчего вы побледнели, дорогой гость? Неужели не нравится? Поверьте, за каждым из них скрыта своя занимательная история. Вот этот, к примеру, первый. Он оказался у меня, когда мне исполнилось семнадцать.

— Где их владельцы?

— Их владелец я! — отрезал он. — Господин Вальтер, не могли бы вы…

Колдун положил в протянутую руку маркграфа шёлковый мешочек с алым шнуром, и я уже знал, что в нём хранится. Валентин Красивый вытащил из него мой кинжал, обнажил, довольно цокнул языком:

— Он воистину прекрасен.

Я дёрнулся в его сторону, и тут же стальные тиски Второго и Четвёртого лишили меня подвижности.

— Ах, ван Нормайенн, вы так примитивно-предсказуемы, — вздохнул маркграф, кладя мой кинжал на свободную подставку и любуясь им, отойдя на шаг назад. — Впрочем, чего ожидать от стража? Скажу вам, как другу, когда-нибудь я соберу двадцать пять таких прекрасных клинков, каждый из которых впитал в себя несколько сотен душ и обеспечил вам, червям-падалыщикам, долгую жизнь и молодость. Есть люди, способные расплавить это оружие и выудить из них души, обменяв их на лишние годы. Думаю, пары сотен лет мне вполне хватит. Буду благодарен, если вы согласитесь мне помочь в этом.

Я послал его далеко и надолго, за что тут же получил кулаком в солнечное сплетение от Четвёртого.

— Ну что мне с вами делать? — притворно вздохнул маркграф. — Вы ни в какую не желаете слушать умных людей и быть моим другом. Господин Вальтер, я, кажется, обещал вам кое-что?

— Ваша милость известна своей щедростью.

— Оставляю его в ваше распоряжение, но с одним условием: зубов не выбивать, костей и носа не ломать. Вообще не калечить. Я планирую поговорить с ним позже, когда будет желание. Всего доброго, ван Нормайенн. У колдуна к вам старые счёты, и я не вижу причин в них вмешиваться.

Капала вода. Неумолимо и медленно. Было холодно и сыро. Я пролежал так несколько минут, затем повернулся на спину и едва не застонал. Казалось, что по всему телу основательно прошлись палками, словно я ковёр, из которого выбивали пыль.

Проклятый колдун!

Было темно, тусклый фонарь где-то за решёткой, отделяющий мою, похожую на бочку, камеру от основного коридора, практически не давал света. Впрочем, видеть я мог лишь одним глазом, правым. Левый заплыл, и, судя по всему, моей роже сейчас не позавидовали бы даже бездомные, живущие в трущобах Солезино. Внешне я вряд ли сильно от них отличался.

Я с трудом сел, чувствуя, как болит тело, справился с головокружением, с сожалением увидел, что с пальца пропало кольцо Гертруды. Его мне было жаль почти так же, как кинжала, с которым я не расставался со времён окончания школы в Арденау. На разбитых губах запеклась целая корка крови, но я отделался синяками, ссадинами и побоями. Колдун выполнил приказ, и переломов у меня не было.

Несмотря на холод и сырость, моя тюремная камера оказалась не лишена некоторых удобств, которые, признаться честно, меня удивили. Здесь стояла металлическая кровать, застеленная матрасом, на ней лежали несколько тёплых овечьих одеял, овечья безрукавка и тулуп. Мне явно не грозило замёрзнуть до смерти.

— Синеглазый! — раздался голос, от которого я вздрогнул. — Ты там живой?

— Кто? — прохрипел я едва слышно, затем напрягся и спросил: — Кто тут?

— Карл. Как ты?

— Нормально. — Я слез с кровати и, стараясь не обращать внимания на боль, подошёл к решётке. — Даже не буду спрашивать, что ты здесь делаешь.

— Я дополнение к коллекции маркграфа. Впрочем, как и ты.

Через прутья я увидел его заросшее, похудевшее лицо. Камера стража находилась напротив моей, в такой же бочкообразной нише.

— Здорово тебя отделали, — посочувствовал Карл. — Что ты натворил? Наступил на любимую мозоль его милости?

— Вроде того. Давно ты здесь?

— Какой сейчас месяц?

— Февраль. Ближе к середине.

— Проклятье! Давно. С начала октября. Они меня взяли на лесной дороге, когда я проезжал недалеко от Латки.

— Что с нами сделают?

— Чёрт его знает. — Он пожал плечами. — Меня как сюда отправили, так я и сижу.

— Послушай, — озадаченно сказал я, изучив решётку. — Замка-то нет.

— Но я не советую тебе выходить, дружище.

— Почему?

Сильный скрежет был мне ответом. Он донёсся из тёмного прохода, уходящего вниз, в недра земли. Затем раздался стальной звук, и Карл, отшатнувшись в глубь камеры, быстро сказал мне:

— Назад! Живо!

Я послушался его, отступив от двери и слыша всё нарастающий скрежет. Какой-то узник в камере по соседству негромко заплакал, а отдалённый женский голос начал читать молитву, от страха глотая слова. Металл звякнул о металл, и перед решёткой остановилась душа.

Это была пожилая женщина, с благородной осанкой и растрёпанной причёской. У неё оказалось хищное, неприятное лицо и довольная улыбка. Душа как душа, если бы не её руки — длинные, мощные, каждый палец которых заканчивался восьмидюймовым когтем, сотканным из самой тьмы.

— Твою мать! — выругался я, инстинктивно отшатываясь назад.

Душа зашипела злобной кошкой, скребанула страшными когтями по металлу, впилась глазами мне в лицо, и я резко отвернулся, чувствуя подступающую дурноту. Вот уж нет, сил с меня ты не выпьешь!

— Когда тебе надоест, — сказала она, — когда ты станешь умирать от тоски и отчаяния — позови и открой дверь. Всё сразу кончится.

Через какое-то время я вновь посмотрел в коридор — её уже не было, лишь плакал мой сосед из правой камеры да продолжала молиться женщина.

— За две недели пребывания здесь уже надо понять, что мы с тобой в глубокой заднице, Людвиг. Мы бессильны против окулла. Это не старые медные шахты, где нам пришлось совершить чудо, прикончив подобную тварь.

Карл был прав, окулл, одно из самых тёмных порождений среди душ, всегда считался крепким орешком. Его не могли уничтожить ни знаки, ни фигуры. Чтобы отправить подобную душу в небытие, требовались кинжалы. Только так, с помощью оружия стража и проворства, а также хитрости и храбрости, можно было выстоять против этого создания. Так что мы могли до бесконечности обливать тварь невидимым пламенем и валить ей на голову знаки любой мощности. Пока в руке не будет оружия с чёрным клинком и звёздчатым сапфиром на рукояти, убить её невозможно. Остановить с помощью сложной, в течение нескольких недель подготавливаемой фигуры — сколько угодно, а вот убить — нет.

Ещё одной особенностью тёмной было то, что при желании она могла быть видимой для тех, кто не обладал даром. Этим она с удовольствием пользовалась, пугая заключённых.

За те две недели, что я томился в тюремном подвале замка Латка, мы о многом успели поговорить с Карлом. Тёмная душа оказалась мамочкой его милости маркграфа, которую тот прикончил, прежде чем приехала инквизиция. Насильственная смерть, плюс та жестокость, которой при жизни обладала маркграфиня, послужили толчком к появлению окулла, пускай для этого и потребовалось несколько лет.

Я не видел в этом ничего удивительного. Если регулярно пожирать ни в чём не повинных девушек, то при желании можно превратиться хоть в самого Сатану.

Окулл была стражем и владельцем подземелий, уходивших, по слухам, глубоко под замок и протянувшихся в толще земли чуть ли не до самого ада.

— Хуже всего, что она достаточно разумна, чтобы быть жестокой, — как-то сказал мне Карл. — Старая ведьма хитра, как демон во время заключения сделки. Она ждёт, когда мы сдадимся, или издевается над Мануэлем.

Мануэль обитал в камере по соседству. Когда окулл приходила, а делала она это ежедневно, стоило лишь стражникам повернуть механизм, который разъединял нарисованную на металлической поверхности фигуру на две половинки, парень начинал плакать. Никто из нас не знал, кто он такой и за что сюда угодил, заключённый ни с кем не общался. Старуха частенько останавливалась напротив его решётки и шипела ему о том, что её коготки уже заждались свежего овечьего мяса.

Тёмная не только убивала плоть, но и питалась чужими душами, вбирая их в себя, отправляя в небытие, из которого не было дороги ни в ад, ни в рай.

Иногда она приходила ко мне, но я, в отличие от Мануэля, не ленился посылать её куда подальше, и ей довольно быстро надоела моя однообразная реакция.

Кроме Карла, меня и Мануэля в тюрьме содержали ещё четверых. Слугу Хунса, который очень не вовремя опрокинул в обеденном зале серебряную супницу, облив горячим бульоном любимую гончую маркграфа. Изольду — бывшую фаворитку его милости, надоевшую ему до чёртиков и сменившую шелка на мешковину. Вора Николя, осмелившегося взять на кухне плохо лежавшую, готовую отправиться на заклание курицу. И стража Надин, сидевшую в самой дальней камере, поэтому общение с ней было крайне ограничено.

Я плохо её помнил. Видел несколько раз в Арденау, но никогда не разговаривал. Она была полноватой, уже начинающей седеть женщиной с непомерно большим носом и плаксивым голосом. Говорили, что она неплохо знала своё дело, хотя и была одиночкой, большую часть времени пропадая далеко на востоке — в Ровалии или Золяне. Карл хорошо о ней отзывался.

Надин торчала тут дольше всех нас — на следующий праздник Успения Богоматери [54] исполнится уже три года, как она угодила в лапы маркграфа. Надин успела застать здесь другого стража — без вести пропавшего восемь лет назад мужчину из выпуска Пауля. В один из дней его увели наверх, и назад он уже не вернулся. Его милость предпочитал время от времени обновлять свою коллекцию.

Никто из заключённых не ожидал ничего хорошего от приглашения подняться наверх. Это было всё равно что открыть решётку и выйти на «свободу», отдавшись на милость окуллу.

Во всём остальном в замковом узилище было лучше, чем в других тюрьмах. Во всяком случае, кормили словно на убой — со стола Валентина Красивого. Я искренне считал, что на нас он проверяет наличие яда в своей еде, но не стал говорить об этом другим.

Я не терял надежды вырваться отсюда. Старина Проповедник обязательно приведёт помощь. Гансика — душу, путешествующую с Карлом, убил законник во время нападения людей маркграфа, и он уже ничем не мог нам помочь. Впрочем, я не спешил рассказывать Карлу о моём ворчливом спутнике. В одной из камер запросто мог сидеть стукач, только и поджидающий, чтобы кто-нибудь из нас сболтнул что-то лишнее.

Я старался поддерживать себя в форме, учитывая порции рябчиков и кабаньего мяса со стола маркграфа — часто двигался, делал гимнастику. Карл не отставал, и если мы не тренировались или не спали, то подолгу беседовали друг с другом.

Фигура, защищавшая замок от проникновения душ, работала и в обратном направлении — окулл не могла уйти за пределы территории Латки. На решётке тоже висели фигуры, из-за чего у души не было возможности до нас добраться, но в качестве особого издевательства маркграф приказал не запирать двери. Слуга Хунс сказал, что богатые господа ставят деньги на то, кто из узников выбежит в коридор, решив покончить жизнь самоубийством в когтях окулла. Такие случаи уже бывали.

Когда в подвал спускались стражники, две половины металла на стене сводились рычагом, из-за чего срабатывала фигура изгнания, окулл отступала, и решётка, уходившая в дальний туннель, закрывалась, не давая душе приблизиться сюда. Когда они уходили, тёмную выпускали, и она гуляла, где ей вздумается. Тварь всегда была неподалёку, затаившись, ждала, и я чувствовал её присутствие и её жажду сожрать кого-нибудь.

— Какой сегодня день? — спросил я как-то у Карла, окончательно сбившись со счета.

— Десятые числа марта.

Я выругался. Получалось, что в каменной бочке я провёл почти месяц, а от Проповедника ни слуху ни духу.

— Она всех нас убьёт! — простонал Мануэль и, как обычно, заплакал.

— Заткнись! И без тебя тошно! — рыкнул из своей камеры Николя. — Проклятый нытик!

Изольда, которая в тюремном подвале ударилась в религию, молилась. Она делала это постоянно, прерываясь лишь на сон и еду, но никакая молитва не могла спасти её от окулла. Как и вознести обратно в постель его милости.

Ещё через два дня к нам привели нового гостя — заплаканную русоволосую девчонку из дальней деревни. Её звали Мария, и вина девушки была лишь в том, что она налила слишком горячую воду в таз нынешней любовницы маркграфа, когда та мыла голову. Пришедшая под вечер окулл напугала девчонку до чёртиков.

На следующее утро стражники пришли за Николя. Он кричал, выл, пробовал кусаться, но его довольно быстро и ловко скрутили и вытащили из тюрьмы, несмотря на мольбы о пощаде и крики, что это большая ошибка и он обожает его милость.

Спустя двадцать минут пришли за мной. Второй, Четвёртый и Пятый. Последний перестал хромать, но продолжал смотреть на меня волком.

— Его милость тебя зовёт. Пойдёшь сам или тащить? — спросили у меня.

Я посмотрел на троицу наёмников, на четвёрку стражников с арбалетами, которые они направили на камеры, откуда могли выскочить заключённые, и решил:

— Самому гораздо приятнее.

— Ну и хорошо. Выметайся из камеры. Маркграф не любит ждать.

Я выбрался в коридор, посмотрел на дальнюю решётку, где, запертая фигурой, шипела матушка его милости. Тот, кто сработал останавливающие чары, — настоящий мастер. Они были надёжны, как боевой топор в руках опытного наёмника. Мы с Карлом пришли к выводу, что за их созданием стоял тот первый и неизвестный нам страж, сгинувший в Латке много лет назад.

— Удачи, Людвиг, — сказал Карл, стараясь выглядеть бодрым.

Я пожал его руку через решётку и отправился наверх.

Солнечный свет ослепил мои привыкшие к полумраку глаза, я запнулся о лестницу и обязательно упал бы, если бы Пятый и Второй не подхватили меня под руки.

— Без глупостей! — предупредил меня наёмник. — Нам велели тебя не трогать, и если ты, придурок, расквасишь себе нос на ступеньках, никто не обрадуется.

Мне тут же захотелось стукнуться головой о стенку и посмотреть, что на это скажет маркграф. Возможно, кого-нибудь из них отправят в свободную камеру?

Было бы неплохо.

В замке оказалось тепло и светло, к тому же благоухало. В отличие от меня, не видевшего горячей воды уже целый месяц и не съеденного блохами только оттого, что они не водились в тюремных подвалах.

Меня вывели во внутренний двор, где сушилось выстиранное бельё, и, миновав череду арок и калиток, возле которых несли караул сторожа, я оказался на внутренней, третьей замковой стене.

Я задохнулся от запаха ранней весны, поражаясь, насколько он прекрасен и свеж. Был март, ветреный и холодный, зато неизменно прекрасный, каким может быть любой день, если ты не торчишь глубоко под землёй, словно какой-нибудь скирр из подгорного племени иных существ.

На широкой площадке стены, аккурат рядом с круглой башней, глядевшей на запад, стоял большой требушет, от которого ещё пахло свежей сосновой стружкой. Он был направлен в сторону лесистого склона, куда-то за деревья.

На стене толпилось довольно много разряженного, словно на парад, народа. Милые дамы смеялись, кавалеры были галантны. Все ожидали чего-то интересного, и мне это совсем не понравилось. Развращённая угодливая публика была похожа на трупоедов. За дорогими духами, нарядами и красивыми лицами скрывались хищники, которые по команде своего хозяина бросятся и сожрут любого.

Колдуна, так ловко отделавшего меня, среди них не оказалось.

Маркграф Валентин Красивый был облачён в лазоревый камзол и широкополую шляпу со страусиным пером небесно-голубого цвета.

— А, ван Нормайенн, я рад, что вы сочли возможным посетить наше утреннее представление! Сегодня в моих лесах состоится великая ежегодная охота, и каждый из нас готов веселиться!

Многие любопытные взгляды обратились на меня. Половина из них излучала презрение, а вторая — отвращение. Думаю, любой из этих господ выглядел бы не лучше, пожив под землёй, по соседству с окуллом. Впрочем, мне кажется, у многих из местных весельчаков всё ещё впереди, и они успеют наверстать упущенное. Как я мог убедиться, маркграф — крайне переменчивая натура.

— Желаете вина? — спросил он у меня.

— С удовольствием.

Он хлопнул в ладоши, и слуга тут же поднёс мне кубок.

— Я хочу, чтобы вы оценили представление.

— Надеюсь, я буду оценивать его со стороны, а не в качестве одного из актёров? — спросил я, после некоторой паузы из-за дегустации вина.

Оно было слишком крепким, и я не стал злоупотреблять, размышляя, что будет, если я огрею его милость кубком по башке? Кажется, подумал об этом не только я, но и наёмники, поэтому Пятый предусмотрительно встал рядом, закрывая мне дорогу к хозяину замка.

Маркграф на мои слова оглушительно расхохотался, и толпа придворных угодливо подхватила его смех.

— Разумеется, нет! Не в этот раз. Тащите его!

Трое стражников приволокли воющего связанного Николя.

— Господа! — обратился маркграф к зрителям. — Этот человек вор! И он заслуживает наказания.

По его команде стражники посадили приговорённого в пращу, и один сунул ему в руки курицу, которой связали ноги. Она кудахтала, билась, как и пленник, но деться никуда не могла. Николя орал, вопил, молил о пощаде. Я не выдержал, сделал шаг, и на моих руках тут же повисли наёмники.

— Что вы хотели сделать, ван Нормайенн? — участливо спросил его милость.

— Ударить его кубком в висок.

— Как благородно! Похлопаем, господа! Такую христианскую жалость встретишь не каждый день!

Зазвучали аплодисменты и крики «браво».

— Кто выиграл в фанты, хотел бы я знать? — Маркграф посмотрел на толпу. — Жизель и Антоний, насколько я помню?

Двое улыбающихся молодых людей вышли вперёд.

— И кто у нас будет подавать сигнал?

— Уступаю даме выбор, — галантно предложил Антоний с напомаженными усиками.

— Не желаю стрелять! — сказала черноволосая девушка.

Антоний пожал плечами и взял с серебряного подноса, который принёс слуга, пистолет. Девушка, хохоча, чмокнула кричащего приговорённого в щёку и взялась за клин, который приводил требушет в действие.

Мужчина посмотрел на маркграфа, тот благосклонно кивнул. Прозвучал выстрел, девица изо всех сил дёрнула клин на себя, груз упал, приводя в действие рычаг, и вопящий человек вместе с курицей взмыл в безразличное мартовское небо, улетая от замка всё дальше и дальше, а затем, завертевшись, рухнул где-то в лесу.

Зрители вновь аплодировали.

— А теперь, господа, на охоту! И помните, что первый, кто найдёт труп вора, получит приз — сто дукатов! Спешите! Я нагоню вас через несколько минут. Веселье только начинается.

Гомонящая многоцветная толпа чудовищ покинула стену.

— Как вам представление, ван Нормайенн? — спросил маркграф, и в его голосе больше не было напускной радости и веселья.

— Не в моём вкусе.

— Вы неплохо выглядите для заключённого. Придворные советуют сократить ваш рацион, но я понимаю, что это бесполезно. Вас, стражей, плохой кормёжкой не сломить. Вы ещё не надумали стать моим слугой?

— Не надумал.

— Как жаль. Я пригласил вас для того, чтобы продемонстрировать вам мою новую игрушку в действии. И хочу сказать, что когда в следующий раз у меня возникнет желание вас увидеть, а вы ответите мне отказом, в пращу я посажу вашего друга. Слышал, что стражи не любят, когда умирают другие стражи. Подумайте об этом на досуге.

На этот раз меня поколотили не так сильно, и я не валялся на матрасе без всякой надежды быстро прийти в себя. Возможно, и вовсе оставили бы в покое, если бы я не сломал челюсть Пятому, когда тот стал пихать меня кулаком в спину, подталкивая на ступенях.

После того как они дотащили меня до камеры, пришёл личный лекарь маркграфа, молчаливый пожилой человек с холодными глазами. Он смазал мои ссадины какой-то едкой, пахучей дрянью и зашил рассечение на моём темени. Работал лекарь споро и быстро, за всё время не сказав мне ни слова. Когда он ушёл, я пересказал увиденное Карлу, догадываясь, что слушает меня не только он.

Вечером явилась душа маркграфини и прошипела:

— Тебе следует учесть, что мой сынок всегда сдерживает свои обещания. В восемь лет он поклялся придушить меня при случае, и, как видишь, это произошло. Так что думай быстрее, страж.

— Не вижу причин для твоего веселья, — сказал я ей. — Ты здесь такая же пленница, как и мы.

— Есть разница. — Глаза окулла мигнули алым. — Я могу выпить ваши душонки, а вы мою — нет.

— Тебя держит в застенках собственный сын.

Её когти с силой ударили по решётке, так что молитвы Изольды и вопли Мануэля достигли заоблачных высот, отражаясь от низкого потолка многократным эхом. И без того злобное лицо стало ещё злее.

— Убью тебя с огромным удовольствием! — прошипела она, прежде чем убраться восвояси.

Я послал её к чёрту и завалился на кровать, но сон не приходил ко мне много часов.

— Эй! Сукины дети! Куда вы её ведёте?!

Крик Карла заставил меня подскочить на кровати. Тёмные силуэты стражников маячили в коридоре. Ещё толком не проснувшись, я бросился к решётке и увидел, как мимо ведут поседевшую, сильно постаревшую и сгорбленную Надин. Она бросила на меня взгляд, который говорил, чтобы я не совершал глупостей и не пытался её спасти, но я плевать хотел на её просьбы. Надин была стражем, и этого для меня было совершенно достаточно.

Я распахнул дверь, что есть сил ударив ею по лицу одного из арбалетчиков, нырнул вниз, пропуская над плечом выпущенный болт с большим круглым шаром вместо острия. Карл уже вылетел следом за мной, смело бросившись на ближайшего стражника. Мы продержались ровно десять секунд, успев сломать два носа, одно запястье и получить в грудь и в живот по болту.

Арбалеты, несмотря на свою миниатюрность, били замечательно, и останавливающие болты оказались очень эффективны. Словно огрели дубинкой. Уцелевшие из караула поработали ногами, впрочем, без особого энтузиазма. Им хотелось убраться подальше от хихикающего возле решётки окулла.

Меня впихнули обратно в камеру, осыпав ругательствами и угрозами. Я рухнул на солому, вскочил, бросился обратно, лишь для того, чтобы в последний раз увидеть Надин.

Назад она не вернулась.

— Если бы из камер вышли все, то мы бы справились, — с ожесточением сказал Карл.

Третий день он, как и я, переживал, что нам не удалось спасти стража и оставалось лишь догадываться, что с нею сделал маркграф.

— Я человек маленький! — зло бросил Мануэль из своей камеры. — Это вы, господа, ловцы тёмных душ. А мне чего головой рисковать?

— Бесполезное сопротивление, — поддержал его Хунс. — Пять лет назад уже затевали бунт, когда тут сидели лазутчики князя Иоганна. Они охрану одолели, взяли в заложники, стали требовать у его милости свободы, обещав порешить слуг. Так его милость поднял решётку и выпустил тварь. Только один бунтовщик успел спрятаться в камере, всех остальных сожрало это чудовище. И заключённых и охрану.

— Какая забота о собственных слугах, — произнёс Карл. — А что стало с тем, кто спрятался в камере?

— Залили в задницу через воронку кипящее масло.

— Лучше бы я не спрашивал, — сказал Карл.

Беседу с Карлом я продолжил глубокой ночью, понадеявшись, что все уже спят. Говорили столь тихим шёпотом, что едва слышали друг друга. Больше читали по губами.

— Ты что-нибудь надумал? — спросил страж. Я посмотрел ему в глаза:

— Особого выбора нет. Постараюсь выбить для тебя комнату наверху, а там что-нибудь придумаем.

Он кивнул, не споря и не удивляясь моему решению:

— Пусть будет так. Если бы у меня был кинжал, я бы рискнул выйти против неё один на один. Ты знаешь, где они хранятся?

— Да. Из тюрьмы в покои герцога есть прямая лестница. Но его милость не слишком спешит спуститься по ней и повидаться с родной матушкой.

— Значит, нам остаётся только ждать, когда тебя позовут.

Я кивнул. Не собираюсь самостоятельно бежать к его милости с просьбой взять меня под своё крыло. Если бы у Карла не было перспективы улететь с помощью требушета, я бы даже не думал ни о каком сотрудничестве.

Спустя несколько дней так ничего и не изменилось. Мы были предоставлены сами себе, и стражники, сперва злые на нас, понемногу успокоились, решив не портить нам жизнь и не гневить маркграфа.

У Марии оказался необычайно красивый голос, и она часто пела, несмотря на требования Мануэля прекратить. Окулл тоже пропала, словно ожидая чего-то. По нашим подсчётам, был уже конец марта, и я предполагал, что при самом худшем раскладе в начале мая кто-нибудь должен для нас что-то сделать. Уверен, что ни Гера, ни Львёнок, узнав о случившемся, нас не бросят. Хотя вытащить пленников из Латки будет очень непросто. Впрочем, влияния Братства вполне хватит, чтобы сровнять замок с землёй. Возможно, магистры от меня не в восторге, но я прекрасно выучил одно — своих на растерзание чужаков они не отдают, особенно если замешан Орден.

А Орден оказался замешан, и я стал крайне ценным свидетелем для того, чтобы подкосить его могущество. Грызня с Братством — это одно. А вот дополнительные доказательства того, что законники связались с маркграфом и вместе с ним покушались на слугу Церкви, мешавшему их власти, это совсем другое. Больше ереси и попыток отобрать у них деньги клирики не любят лишь одну вещь — когда кто-то пытается их убить или поставить на колени. Слуги божьи привыкли быть коленопреклонёнными лишь перед Всевышним.

Как-то вечером, после того как, пребывая в дурном настроении, я швырнул в лицо тюремщику тарелку с филе морского окуня под маринадом, случилось нечто необычное.

Изольда молчала. Обычно после ужина она всегда молилась, и мы привыкли к её высокому дрожащему голосу. А теперь висела глухая тишина, впрочем очень скоро нарушенная сдавленным воплем Марии.

— Не делай этого! — кричала она.

Я даже не понял сперва, что произошло.

— Карл, — позвал я.

Он завозился в своей камере, затем подошёл к решётке:

— Что?

Я тоже прислонился к решётке, пытаясь разглядеть, что происходит, и выругался, как и остальные. Изольда медленно шла по коридору, держа в руках самодельный крестик, сделанный из ручки сломанной деревянной ложки.

— Чёрт бы побрал эту дуру! — Карл положил руку на дверь, но я, увидев появившуюся из мрака окулл, рявкнул ему:

— Не смей выходить!

Слава богу, он послушался.

— Остановись и вернись в камеру. Немедленно. — Мой голос звучал твёрдо, но Изольда лишь сказала:

— Вам больше нечего боятся — она не тронет вас, ибо я невеста Иисуса. Выходите и идите со мною в Царствие Небесное.

— Никому её не слушать! — крикнул Карл и вкрадчиво обратился к Изольде, при этом смотря только на медленно приближающуюся мать маркграфа: — Послушай, девочка, у тебя очень мало времени. Вернись, пока не поздно!

— Её нет. Она испугалась, ушла и больше не вернётся. — Глаза Изольды горели фанатичным блеском, а окулл, наслаждаясь действом, не считала нужным появляться на глаза простым смертным.

— Она здесь, в десяти шагах от тебя! — заорал я.

Карл не выдержал, рванул дверь лишь для того, чтобы та изо всех сил захлопнулась у него перед носом, так как оказавшаяся рядом тёмная душа не позволила ему покинуть камеру.

— Сиди там, где сидишь, — прошипела окулл, склонила голову набок, изучая свою жертву, шагнула к ней, широко замахнувшись рукой.

Удар страшных длинных когтей, снизу вверх, распорол горло и сосуды, во все стороны плеснула кровь. Мануэль, увидевший смерть Изольды от невидимых ему рук, завопил от ужаса, и его вой забился испуганным голубем в ловчих тисках подземной тюрьмы.

Окулл воткнула обе когтистые руки в тело женщины, склонилась на ней, разевая внезапно увеличившийся в несколько раз рот и втягивая в себя золотистые искорки, вылетающие из жутко разорванного горла Изольды. Это было поистине страшно, видеть, как навсегда уничтожается чья-то душа. Когда всё было кончено, окулл отбросила бесполезное, пустое тело, довольно улыбнулась мне:

— Ненавидишь меня?

— Да.

— Выходи, страж. Одной души мне мало, они слишком редко попадают в мои руки.

— Гореть тебе в аду, старая ведьма.

— Вот только никак не найдётся тот, кто меня туда отправит, — хохотнула она и скрылась во мраке.

Карл сидел на полу, закрыв лицо большими ладонями:

— Ты чувствуешь себя таким же беспомощным, как и я, Людвиг?

— Вроде того, — ответил я. — Мануэль, заткнись.

Мануэль не затыкался и вопил, не переставая. Я слышал всхлипы Марии. Она перестала плакать лишь через несколько часов, глубокой ночью, а вот Мануэль не унимался. Его смех, слёзы, молитвы, богохульства и полная околесица, которую он нёс, говорили о том, что бедняга окончательно свихнулся.

— Карл, у меня есть кое-какая идея, — произнёс я то, о чём думал всю неделю.

— Мне не нравится, как ты это говоришь.

— Приведите мне священника! Апокалипсис грядёт, и всадники уже скачут по свету! — вопил умалишённый.

Карл высунул руку между прутьями решётки и швырнул металлической кружкой в камеру Мануэля. Тот глупо хихикнул и заткнулся, впрочем, ненадолго. Повреждённый рассудком несчастный сделал жизнь в замковой тюрьме невыносимой.

— Так о чём ты говорил? — уточнил Карл.

— Надо выбираться отсюда.

— И?..

— У меня есть идея, и я прошу тебя не мешать. Обещаешь?

— Чёрта с два. Во всяком случае, пока не узнаю, что ты задумал.

— Сейчас увидишь, — сказал я, глубоко вздохнул, одним махом распахнул решётку и вышел в коридор.

— Ты с ума сошёл?! — заорал Карл, вцепившись побелевшими пальцами в прутья.

— Я знаю, что делаю. Это наш единственный шанс выбраться отсюда.

— Что бы ты ни решил, это глупо… о чёрт!

Окулл вышла под свет фонаря, проведя когтями по камню, и раздался знакомый скрежещущий звук, от которого сводило зубы.

— Так, так, — произнесла страшная старуха. — Стражу надоело сидеть в своей маленькой норке. Интересно попробовать на вкус твою душу.

— Я хочу, чтобы ты пропустила меня, — сказал я ей, не слушая Карла.

— С чего бы мне это делать? — Она была уже слишком близко, чтобы я успел уйти.

Мы все трое это понимали.

— Я вернусь и приведу сюда твоего сына, — отчеканил я.

Эти слова заставили её сбиться с шага и изучить моё лицо в поисках насмешки.

— У тебя не получится, наглый страж.

— На дворе ночь. Лестница ведёт прямо в его покои. Я вернусь быстрее, чем ты можешь подумать.

— Не разговаривай с ней. Не доверяй! — По взгляду Карла я уже видел, что он считает меня обречённым.

Душа оказалась рядом, остановившись почти вплотную, приложила когтистую ладонь к моей груди.

— Тук-тук-тук, — пропела она. — Твоё сердечко, страж, словно у перепуганного котёнка. Того и гляди выпрыгнет из груди. Может, ему помочь? Я едва могу устоять перед соблазном.

— Жизнь стража вряд ли порадует тебя так, как жизнь маркграфа Валентина.

— Я давно не разговаривала с сыночком. С тех пор, как он накинул шнур портьеры мне на шею.

Она зашла мне за спину, и я не стал поворачиваться следом за ней.

— Где гарантия, что ты вернёшься, синеглазый страж?

— Я вернусь.

Она хмыкнула, провела когтями по решётке, задумчиво решая мою судьбу.

— Признаюсь, ты смог меня соблазнить. Валентин бы очень удивился, если бы я кого-нибудь выпустила живым из моих цепких пальцев.

— Куда больше он удивится, когда сам окажется в твоих руках.

По её губам проползла голодная предвкушающая усмешка.

— Даже несмотря на это, не думаю, что мы сможем договориться, хитрый страж. Рано или поздно я вырвусь отсюда и сама поговорю с непослушным сыночком. Ты мне не нужен.

— Это случится не скоро. Фигуры, что держат тебя, очень сильны. Его милость может и не дожить до дня твоей свободы. А из могилы ты его не достанешь, если, конечно, не считать бесполезных костей.

Окулл кивнула, признавая мою правоту:

— Убедительно. Но справишься ли ты с тюремщиками? А что, если моего сына нет в покоях? Не зря ли я упускаю возможность сожрать две души за один день? Такое редко случается.

Тёмная положила мне руку на плечо, и сквозь куртку я почувствовал остроту её ужасных когтей.

— Если мы пойдём вдвоём, то шансы на успех возрастут, — сказал я, посмотрев на Карла.

— Только дураки отпускают того, за кем не надо возвращаться. Нет, страж. Тебе придётся всё сделать самому. — Внезапно она подтолкнула меня рукой к двери: — Иди, пока я не передумала. В любом случае, если тебе не повезёт, ты вновь окажешься здесь.

— Я вернусь, — пообещал я Карлу и направился по коридору.

Тюрьма находилась под Заёмной башней, но из неё был проход через подвал прямо к тайной лестнице, ведущей в покои маркграфа. Соваться туда безоружным — не имеет смысла. Если охрана бдит в покоях его милости и днём и ночью, что частенько случалось у правителей, если там будут пажи или ещё кто-то, то бросаться на нескольких людей с кулаками бесполезно. Так что я стал подниматься по короткой лестнице, к двери, на которой висела сложенная из двух половинок фигура. Здесь были засов и замок. Мне пришлось использовать пряжку от ремня вместо привычного кинжала. Я сунул её в здоровую замочную скважину, активируя фигуру и разрушая замок, а затем потянул вверх, раскалённой полосой металла перерезая дверной засов.

Любой страж способен стать взломщиком, используя примитивные фокусы. Разумеется, не с каждой дверью такое пройдёт, например литавские замки, защищённые от колдовства и дара, нам не по зубам, но эта хорошенько проржавевшая дверь была простой задачкой.

Я осторожно прикрыл её за собой, чтобы защитная фигура продолжала действовать и сдерживала окулла. Впереди горел свет и раздавались голоса. Я прислушался. Говорили двое, но вполне возможно, что охранников было и больше.

Спасти в данной ситуации меня могла только внезапность. Я снял куртку, бросив её на грязный пол, распахнул рубаху, подошёл к давно погасшему факелу и, убедившись, что на нём осталось достаточно сажи, испачкал себе лицо и одежду. Насыпал на волосы песка, посадил на них клочья паутины, взятые со стены. Сложнее было с кровью, и я вышел из ситуации, поцарапав левое предплечье, а затем присосался к ранке губами, ничуть не хуже, чем упырь-старга.

Держа кровь во рту, я выглянул за угол, где в дрожащем свете свечей, за столом сидели два тюремщика, которые приносили нам еду. Они спорили о том, случайно ли на недавно прошедшей охоте, во время погони за благородным оленем подстрелили болтом господина Ферэ, да так, что он до сих пор харкает кровью и вряд ли дотянет до Страстной пятницы.

Я выскочил на них, словно чёрт из табакерки. Чёрный, запылённый, таращивший глаза и щерившийся окровавленными зубами. Взвыл, низко и хрипло, словно призрак, выбравшийся из склепа, и это произвело эффект.

Сидевший ко мне лицом кругломордый тюремщик издал сдавленный вопль, хватанул ртом воздух и рухнул под стол. Второй обернулся, увидел меня, заорал, как сумасшедший, и бросился прочь. Я нагнал его уже на лестнице, бросился на спину, схватив шею в замок, сдавил что есть сил и потащил, хрипящего и слабо сопротивляющегося, назад. Придушив для порядка, чтобы не дёргался, отправился проверять его товарища, увидел искажённое ужасом лицо, вытаращенные, уже начинающие стекленеть глаза и ругнулся про себя. Раньше я только слышал, что некоторые умирают от страха, но никогда не думал, что сам стану причиной такой смерти, да ещё из-за примитивного маскарада.

Я не ожидал такого результата. Планировал лишь сбить охранников с толку, выиграть несколько секунд, а в итоге оба оказались повергнуты за неполные две минуты. Право, я не учёл близкое соседство с окуллом, которое должно было пугать их до чёртиков.

Я связал потерявшего сознание стражника, привязав его к спине мертвеца, заткнул ему рот кляпом, поднялся наверх, запер дверь, ведущую в тюрьму, чтобы случайные гости из замка не заглянули на огонёк. По идее до утра сюда никто не должен соваться, но, как это обычно бывает, обязательно найдётся идиот, которому не спится.

Отыскать в караулке рычаг, активировавший фигуру, изгоняющую окулла, у меня не получилось. Или механизм оказался секретным, или расположен он был в каком-то ином месте — в любом случае я не мог вернуться за Карлом.

Оружия в тюремной караулке нашлось совсем немного — два корда, совершенно негодные для меня копья с наконечниками, больше похожими на шило, и короткая шпага с плохим клинком. Я порылся в столе, заглянул в шкаф, вываливая оттуда всякую дрянь, включая пустые винные бутылки, и нашёл широкий нож с рукояткой из оленьего рога. Примитивный и маловыразительный, но с хорошим балансом. Я присоединил его к корду и кинжалу (последний мне требовался для вскрытия других дверей). Это оружие было гораздо лучше, чем неудобная для меня шпага, и я, надёжно вооружившись, двинулся к выходу.

Надо сказать, что обратно, в тюремный коридор, я входил с большой опаской, но окулл не появлялась, и я побежал вдоль кирпичной стены, к дальней, знакомой двери. На ходу сунул в замок кинжал, разрушил его фигурой, однако попасть на лестницу сразу не удалось. Я постарался вспомнить, где находилась щеколда или засов, чтобы не тратить силы на разрушение дерева. Срезать петли мне не хотелось, это значило, что фигура больше не будет защищать вход в святая святых его милости, а, следовательно, окуллу больше не потребуется моя помощь.

Промыкавшись минут десять и взмокнув так, что грязь и сажа потекли по лицу, я наконец решил проблему и вышел на тёмную, неосвещённую лестницу. Держась рукой за внутреннюю стену, шершавую и ледяную, я начал подниматься по серпантину, стараясь беречь дыхание и считая ступени. Дважды я проходил мимо тайных дверец, из-под которых лился тусклый свет, и единожды слышал тихую музыку лютни и женский смех.

Поднявшись выше, я оказался на площадке, жалея, что не захватил из караулки фонарь. Эта дверь была сложна, обычный замок на ней отсутствовал, я помнил, как колдун, прежде чем отправить меня в камеру, нажимал на скрытый рычаг. Вне всякого сомнения, был он и с этой стороны.

Я нашёл его после нескольких минут лихорадочных поисков, на уровне плеча, в виде скобы для факела. Прежде чем нажимать на неё, долго слушал, не раздастся ли из комнаты какой-нибудь звук?

Скоба удивительно мягко ушла в стену. Приоткрыв маленькую щёлку, я заглянул внутрь. Зал был пуст, так что я смело выбрался наружу, очень надеясь, что маркграф всё-таки находится в замке, а не где-нибудь в отъезде, на пути в столицу. Первое, что следовало сделать, оказавшись здесь, — запереть вход в покои. Стражникам придётся постараться, чтобы выбить эти массивные, дубовые, окованные железом двери. Им потребуется таран или очень крепкая голова.

Я пошёл дальше, проверяя каждую комнату, и застал его милость за чтением книги. Он сидел в ночной рубахе и колпаке, опустив ноги в таз с горячей водой, где плавали розовые бутоны, и с интересом листал фолиант о способах охоты на медведя.

Маркграф был не один, воду ему подливал тот самый миньон, что давал сигнал к выстрелу требушета. Он и заметил меня первым, схватился за пистолет, совершенно забыв, что у того не зажжён фитиль, и я швырнул в человека нож. Клинок угодил ему в грудь, но не убил. Я прыгнул на него, опрокинув на пол, добил кинжалом и резко откатился в сторону, так как длинная шпага из фаледской стали едва не разрубила мне рёбра.

Маркграф Валентин Красивый, босой, в ночной рубашке, но вооружённый, твёрдо сказал:

— Ван Нормайенн, вы похожи на чёрта, и я намереваюсь загнать вас обратно в ад.

— Ваша милость выглядит слишком нелепо, чтобы бросаться громкими фразами. — Я вытащил корд. — Я пришёл сообщить, что не планирую служить у вас.

Он атаковал так быстро и стремительно, что если бы не мой опыт общения с душами, то коварный выпад сделал бы дырку в моём сердце. Но я разорвал дистанцию, отмахнувшись кордом.

— Стража! К оружию! — крикнул маркграф, надсаживая глотку, а я тут же напал, отвернув лицо от взвизгнувшей перед глазами шпаги и пытаясь сократить расстояние между нами.

— Боюсь, до них слишком далеко, чтобы вас услышали.

— Я в состоянии убить тебя и в одиночку.

Он здорово погонял меня по залу, пользуясь преимуществом своего оружия. Я швырнул в него кувшин с кипятком, промазал, едва не поскользнувшись на крови убитого, вновь отступил и заработал лёгкую царапину на бедре.

— Первая кровь, — улыбнулся маркграф. — Теперь, пожалуй, пощекочем твой живот.

Двигались мы примерно с одинаковой скоростью, но мне было нелегко избегать встречи с холодным жалом.

Он, как любой из благородных, умел драться, фехтовать, и до его опыта, финтов, стоек и шагов мне было как до луны. Зато я знал, что такое уличная драка, борьба в переулке и рубка в плотном ряду пехоты, под выстрелами пушек, аркебуз и арбалетчиков. Я знал, как выживать, а он умел лишь убивать, и это сыграло злую шутку, когда я использовал против подлеца подлый приём.

Как только маркграф в очередной раз попытался рассечь мне лицо, я шагнул прямо под падающую шпагу, атакуя кордом и, в свою очередь, метя противнику остриём в лицо. Ему пришлось блокировать, поддавливая мой клинок своим, и перенести вес на стоявшую впереди ногу. Разумеется, не было и речи о том, чтобы вывести из равновесия столь опытного фехтовальщика, держался он на ногах крепко, но зато я оказался достаточно близко, чтобы ударить его в колено, прежде чем он успел поменять стойку.

Его милость зашипел от боли, рухнул на здоровое колено, выставив шпагу так, чтобы я не успел до него дотянуться.

Я ухмыльнулся:

— Скорость это очень важно, не правда ли? Посмотрим, как вы догоните меня, хромая.

Я подошёл к трупу убитого миньона, вытащил у него из-за пояса тяжеленный пистолет:

— Ваша матушка жаждет вскрыть вам брюхо, ваша милость.

— Стража! — вновь закричал он.

— Но я не буду отдавать вас в руки окулла, — сказал я, поджигая фитиль. — Право, это жестокая смерть даже для такого мерзавца, как вы.

— Что ты сделаешь, ван Нормайенн? Выстрел услышат и придут мне на помощь.

— Пистолет уравняет меня с вашей шпагой. — Я направил дуло ему в лицо. — Где ключи от часовни?

— Будь ты проклят!

— Говорят, что мой дар — моё проклятие, так что не раздавайте свои направо и налево, — равнодушно ответил я. — Ещё раз спрашиваю: где ключи, иначе стреляю.

— В столе, — сдался он. — Верхний ящик.

Он не сделал попытки встать, значит, колено я смог повредить серьёзно. Маркграф пристально следил за мной и, когда счёл, что я достаточно отвлёкся, воспользовался своим последним шансом, швырнув в меня шпагу, точно копьё. Готовый к подобному, я пригнулся, и клинок вонзился в шкаф у меня за спиной.

— Отличный бросок, — оценил я. — Знаете, вы будете первым, кого я убью безоружным. Вам не стоило охотиться на стражей.

Он зло оскалился, стал отползать назад, перевернул стол с фруктами и взял в руку серебряный нож.

— Тем лучше, — сказал я, вырвав шпагу из шкафа, и шагнул к нему.

В маленькой часовне было холодно и темно. Я поставил подсвечник на пол, разбил окровавленной рукояткой шпаги стеклянный колпак, отбросил оружие в сторону и взял в руки свой кинжал, вздохнув глубоко, с облегчением, словно обретя частичку себя.

Я забрал все клинки, поочерёдно разбив стёкла и уложив оружие в сдёрнутое с постамента покрывало из бархата. Не собираюсь оставлять собственность братьев и сестёр в Латке. Обвязав бархат серебряным шнуром, я сунул тяжеленный свёрток под мышку, вышел обратно в покои. Маркграф в окровавленной ночной рубашке лежал на полу, раскинув руки и оскалившись. Я подошёл к нему и вырезал кинжалом на груди фигуру. Не было никаких признаков того, что ему грозит стать душой, но я не желал рисковать и оставлять в подарок человечеству какую-нибудь мерзкую дрянь.

Слыша, как за дубовыми дверьми раздаются встревоженные голоса и топот ног, я поспешил назад. Стражники и слуги всё-таки переполошились. Скоро начнут выносить дверь, а если ещё и колдун придёт, то будет весело. Следует убираться как можно скорее. Я схватил стоявший на столе фонарь, нырнул в потайную дверь, захлопнув её за собой, слетел по ступеням в подвал. Оказавшись рядом с камерами и так и не встретив окулла, выдохнул с облегчением:

— Карл, выходи.

Он тут же выбрался на свободу:

— Ты похож на покойника, вылезшего из могилы. Что с маркграфом?

— Мёртв. — Я протянул ему свёрток с кинжалами, контролируя полутёмный коридор. — И замок, наверное, уже стоит на ушах.

— Хреново.

— Где окулл?

— Ушла. Я так понимаю, почувствовала смерть сынка.

Карл завладел своим кинжалом:

— Как же я по тебе соскучился, приятель! Пленников берём с собой?

— Да.

Испуганных Марию и Хунса довольно быстро удалось убедить выйти в коридор, а вот Мануэль наотрез отказался покидать камеру.

— Оставьте меня в покое! — заорал он. — Здесь она меня не тронет! Я в безопасности!

— Брось его, — сказал Карл. — Мы теряем время, рано или поздно сюда придёт стража, и лучше уйти как можно дальше.

— Куда? — с тоской спросил слуга. — Бежать из Латки невозможно.

— Не ты ли говорил мне о подземном ходе под замком?

— Ты не слушал, страж. Говорят, есть выход, но никто не проверял. Многие считают, что он где-то в пещерах, которые открылись рядом с озером, после прошлогоднего оползня. Но все, кто туда заходил, обратно не возвращались, хотя его милость отправлял туда людей снова и снова. Эта тварь и нас убьёт. Я лучше буду сидеть здесь и жить, чем сдохну где-то под землёй.

— Это твой выбор, — сказал я ему. — Хочешь — возвращайся. Если с нами, бери фонарь. Только не уверен, что стражники будут кого-то щадить после сегодняшней ночи.

Он поколебался и шагнул к фонарю.

— Она обязательно будет ждать нас где-то там, — тихо сказал мне Карл.

— Выбора нет. Мы не выйдем через замок, только под ним. Если есть выход.

Я протянул Марии второй фонарь и свёрток с оставшимися кинжалами:

— Ничего не бойся, мы тебя защитим.

Девчонка кивнула и постаралась улыбнуться дрожащими губами.

— Пойду впереди, — сказал Карл.

— Уверен?

— Ты сегодня уже рисковал, теперь моя очередь. Хунс, держи фонарь выше. Если кто-нибудь из вас заметит хоть что-то подозрительное, сразу говорите. Ну, с Богом.

Легенды о Латке не врали. Скала под замком была испещрена огромным количеством ходов, пещер и тайников. Поначалу это был довольно новый коридор, затем пошли старые, заброшенные уже лет тридцать складские помещения с отсыревшим полом и стенами, которые очень быстро перешли в естественную пещеру, достаточно большую и до сих пор ещё заставленную старыми ящиками и бочками. По одной из стен, из небольшого отверстия стекал ручеёк. Понятно, почему замок никогда не могли взять измором — вода есть, а склады, при должном разуме и подготовке, могли прокормить защитников безграничное время.

Чуть позже уходящая вперёд череда пещер вывела нас в целый подземный лабиринт, и мы остановились, не зная, куда идти.

— Прямо, — решил Карл.

— Почему? — тут же спросил я у него.

— Ручей бежит в этом направлении.

— Если только он не впадает в какое-нибудь подземное озеро. Впрочем, у меня нет никаких альтернатив.

Мы шли почти час, по коридорам, через пустоты и каверны, через огромные пещеры, где росли сталактиты, всё время страшась того, что скрывает мрак.

— Она следит за нами, — сказал Карл, как и я, чувствуя присутствие чёрной души. — Где-то близко.

Мария всхлипнула, фонарь в руке Хунса задрожал, я мрачно кивнул. Окулл рядом, зато погони можно не ждать. Ни один умалишённый, кроме нас, не сунется сюда. Минут через двадцать уклон кончился, пол стал ровным и мягким, заросшим мхом.

— Ты солгал мне, — пришёл из мрака зловещий шёпот. — Я выпью твою душу, лживый страж.

Ганс и Мария не услышали слов, зато мы с Карлом переглянулись.

— Я задержусь, вы идите, — сказал я ему.

— Это глупо.

— Впереди узкий проход, сам посмотри. Через него можно лишь протискиваться, и мы будем как толстые крысы в норе. Обороняться здесь невозможно, она прикончит нас поодиночке, стоит только туда залезть.

— Чудесно. Тогда ты полезешь, а я останусь.

— Не выйдет.

— Ты уже достаточно сделал!

— Я с радостью бы уступил тебе своё место, но ты её задержишь ненадолго. Я помню, что случилось в медных шахтах, и ты это помнишь и знаешь, кто прикончил ту тварь. В прошлый раз ты не справился. Сейчас всё ещё хуже. Этот окулл, по сравнению с прошлым, всё равно что щука против пескаря.

Он знал, что я говорю правду и что сильнее и опытнее, чем он.

— Я их выведу и вернусь, — наступив на горло своей совести, наконец, сказал Карл.

— Как пройдёте коридор, дай мне знать, — попросил я, забирая у Марии фонарь.

— Слушай, я хотел тебе сказать насчёт Хартвига, — произнёс страж.

— Не сейчас, — попросил я его. — Иди.

Он сумрачно кивнул и кинул на землю фигуру. Это была долгая работа, он должен был создавать её не меньше двух месяцев, трудясь ежедневно, напрягая память, чтобы не ошибиться. Грандиозный высасыватель силы, но окулла способный задержать лишь на несколько секунд.

— Надеюсь, я трудился не зря, — произнёс он, прежде чем скрыться в проёме.

— Да храни вас святые, страж, — сказала Мария, уходя следом.

Хунс просто кивнул, и я остался один, слушая, как затихают их шаги.

Я внимательно смотрел во тьму пещеры, но, даже несмотря на это, едва не пропустил её появление в свете фонаря и вскинул навстречу кинжал.

— Благородный страж. И глупый, — сказала душа. — Думаешь, это меня остановит? Сынок напускал на меня того стража, что создавал для меня клетку. И где тот теперь? Его кости давно побелели.

Мои глаза едва успевали следить за её перемещениями. Размытое, белое пятно лица, чёрные росчерки когтей. Я прижался спиной к стене пещеры и услышал позади себя гул и грохот.

Окулл визгливо расхохоталась:

— Интересно, кто это был? Девчонка, слуга или твой ненаглядный дружок по ремеслу? Кто из них угодил в старую ловушку, которую построил дед моего мужа, защищая замок? Столько лет прошло, а она всё-таки сработала!

— Рано веселишься тварь!

Я вышел вперёд, отвлекая её от рисунка на полу. Если только она почувствует его, всё моё преимущество сойдёт на нет. Душа метнулась ко мне, я отклонился, слыша, как взвизгнул рассечённый когтями воздух, атаковал в ответ, поразив лишь пустоту.

Её жутковатый смех двоился и троился, эхом разлетаясь по пещере, и я бросился бежать прочь, во мрак.

— Не уйдёшь, глупый страж!

Окулл начала преследование, так что мне пришлось полностью выложиться в беге. Заложив круг, рискуя споткнуться, я понёсся в обратном направлении, на свет фонаря, «крича от ужаса». Душа, слишком увлечённая погоней, поверила в спектакль. Она не думала ни о чём, лишь бы достать меня. Так что когда я оказался в кругу, окулл бросилась на меня, наступив на фигуру. Она заверещала, теряя скорость. Я кинулся ей навстречу, уклонившись от медвежьего удара когтистой лапой, и ткнул в душу кинжалом. От силы, хлынувшей в клинок, у меня заложило уши, а пещера закружилась и встала на дыбы. Не удержавшись на ногах, я упал на четвереньки, выронив клинок и пытаясь справиться с бушующей во мне чужой силой.

Вопль окулла всё ещё звенел у меня в ушах, бок дёргала острая боль, и рубашка быстро намокала. Я машинально дотронулся до него, охнул, посмотрел на окровавленную ладонь. Тварь всё-таки задела меня. Её когти оказались слишком быстрыми и острыми, чтобы я сразу почувствовал ранение, но кровотечение было сильным, а рана, вне всякого сомнения, глубокой и серьёзной. Несмотря на холод в подземелье, я скинул разодранную куртку, снял рубаху, разодрал её на лоскуты. Времени было в обрез и оставалось лишь жалеть, что у меня нет при себе моего саквояжа. Я надёргал мха, сколько смог, стараясь не терять сознания, приложил к ране, затем перевязал лоскутами. Примитивный заговор, которому научила меня Гертруда, почти не дал никакого проку, мои способности к магии были нулевыми.

Потом накинул куртку, осторожно застегнув все пуговицы, встал, взял фонарь, не обращая внимания на головокружение и пульсирующую боль в ране, и двинулся в узкий проход, туда, куда тёк ручей. Довольно быстро я понял — идти дальше бесполезно, ледяная вода прибывала, что указывало на то, что дорога впереди завалена. Фонарь вырвал из мрака стену камней. Я покричал, но это оказалось бесполезно. Карл и его спутники не отвечали. Надо было возвращаться.

Я шёл долго, так долго, что закончилось масло в фонаре, и огонёк, мигнув на прощание, погас. Холод, казалось, успел пробраться до самых костей. Сил создать хотя бы мало-мальскую фигуру у меня не осталось. Повязка давно пропиталась кровью, я терял силы, но продолжал упрямо двигаться, сам не зная куда.

Мне думалось, что я уже давно покинул пределы замка, уйдя довольно далеко, но не был готов за это поручиться, потому что в темноте время бежит совершенно иначе, а «огромные расстояния» могут оказаться всего лишь несколькими сотнями ярдов бессмысленных блужданий.

Не помню, как я очутился на земле. Помню лишь, что полз, пока оставались силы. По скользким холодным камням и мху, рядом с ещё одним ручьём, неожиданно громким и звонким в мягкой, вязкой темноте, окружающей меня со всех сторон. Вода текла где-то рядом, мне страшно хотелось пить, но я не мог найти в себе силы добраться до неё, лишь желал да водил языком по пересохшим губам.

Чуть позже мне стали сниться сны, и не было в них ничего хорошего. Пламя войны в Чергии, пожирающее город за городом, кинжалы с тёмными клинками, дождём падающие с неба и втыкающиеся в землю, отчего из неё шла кровь, заброшенный белый город где-то на берегу ярко-голубого, прозрачного моря, янтарные слёзы, глаза Софии, мёртвые на дорогах Шоссии. Затем эти картины исчезли и появились тени, души, которые я когда-либо собрал. Они летали по пещере с хохотом и злыми криками, а затем наступила тишина. Лишь далеко-далеко-далеко появилось маленькое пятнышко света.

Я смотрел на него до тех пор, пока из моих глаз не потекли слёзы, и оно не задрожало, не приближаясь, но и не удаляясь. Я очень не хотел, чтобы свет исчез, поэтому заставил себя двигаться к нему, впиваясь ногтями во влажный мох и душистую землю, больше не чувствуя боли. Этот свет притягивал меня, словно ночную бабочку, становясь всё больше и больше.

Я втыкал кинжал, подтягивался на нём, втыкал снова… И так до бесконечности, каждый раз теряя сознание. Я стремился туда, хотя и знал, что свет из мрака приведёт меня к смерти. Но так и не смог его достичь.

На этот раз темнота была бесконечной.

Вечной.

Всё тело горело огнём. Голова и руки были тяжёлыми, а ноги слишком лёгкими. Я мерно раскачивался, и каждый раз меня словно переворачивало через голову.

Я слышал, как кто-то с печалью, то и дело прерываясь, читает отпущение грехов, уповая на милосердие Его и заступничество.

Я с трудом поднял тяжёлые каменные веки. Мир за время моего отсутствия в нём сильно изменился. Земля теперь была наверху, а небо где-то внизу. Их кто-то перепутал местами.

Прямо у меня перед глазами проплывала ещё кое-где покрытая грязным мартовским снегом дорога, на которую капала стекающая с моих пальцев кровь. Этой красной штуки во мне было удивительно много, и она никак не желала кончаться, отчего я, похоже, всё ещё пребывал в худшем из миров, а не пил нектары, выслушивая ангельские пения в райском саду.

Пришлось подключить к работе тяжёлую голову, чтобы понять, почему всё вверх тормашками. Меня несли, перекинув через плечо, словно добытую на охоте лань. Уголком глаза я видел краешек рваного солдатского мундира времён князя Георга и отполированную рукоятку серпа.

Пугало было крайне любезно, что решило доволочь меня до погоста.

— Проповедник, — тихо позвал я, но он, слишком занятый молитвой, услышал меня лишь с четвёртого раза.

— Святые заступники! Людвиг, держись. Мы отнесём тебя к лекарю, и ты поправишься.

«Какого же дьявола ты тогда читаешь по мне поминальную службу?» — хотел спросить я у него, но сил на это уже не осталось.

— Пугало тебя удачно нашло, ты выбрался довольно далеко от замка и фигуры, — продолжал тот. — Кто тебя так? Просто удивительно, что ты ещё жив.

— Стражи… — просипел я. — Ты привёл кого-нибудь? Они пришли?

— Тебе нельзя сейчас говорить. Представляешь, какое чудо, что мы смогли тебя отыскать…

Он болтал ещё что-то, тараторя, глотая слова, а я закрыл глаза, чувствуя, как болью в ране отдаётся каждый шаг Пугала.

Боль давала мне понять, что я всё ещё жив, но стекающая с пальцев кровь предупреждала, что моя удача тает с каждой красной каплей, упавшей на землю. Мне хотелось спросить, что же их так задержало, узнать, где Братство, и выбрался ли Карл, но я мог лишь думать об этом, пока не впал в забытье.

Последней моей осознанной мыслью была уверенность, что Пугало, несмотря ни на что, донесёт меня или до лекаря, или до могилы.

Куда именно выведет нас эта дорога, я не знал.

Москва

Июнь 2009 — январь 2010

Ангжисы — отличные воины и охранники. Охотно служат людям.

Арафея — родина Иисуса, далеко на юго-востоке от Центрального континента. Была отбита арафейцами у хагжитов после его рождения и стала независимым государством на одно тысячелетие. Затем двести сорок два года являлась Королевством Гроба Господнего, пока хагжиты не выбили крестоносцев обратно на Центральный континент и не восстановили контроль над Арафеей.

Арденау — столица Альбаланда. В городе расположена штаб-квартира стражей и знаменитая школа Братства.

Барбург — карманное герцогство, недалеко от земель Кантонов и Вальзофской горной цепи. Герцог Барбурга является номинальным владыкой, тогда как вся власть сосредоточена в руках кардинала, а следовательно, Церкви.

Несмотря на это обстоятельство, Барбург является просвещённым, светским государством, с толерантностью относящимся к волшебству и иным существам. Именно здесь проживает самое крупное сообщество ведьм и колдунов, лояльных к Церкви. И именно в этом герцогстве был выдан первый патент волшебникам, принявшим крещение.

Богежом — столица княжества Фирвальден, расположена на севере государства.

Братство стражей — история Братства, как официальной организации, начинается со времён императора Августа, когда он повелел создать орден воинов, борющихся с тёмными душами. До этого времени стражи, в большинстве своём, действовали отдельно друг от друга, без чёткой организации, лишь иногда объединяясь в городские ремесленные союзы. Несколько следующих императоров, а затем и королей-варваров, захвативших земли империи, поддержали идею развития ордена из-за большого количества тёмных сущностей в мире.

Довольно долгое время штаб-квартира стражей находилась в Прогансу, но из-за конфликта с королевским домом этой страны стражи перебрались в Альбаланд по приглашению короля Ульрика Скряги.

Руководит Братством совет магистров, количество которых раньше варьировалось, а теперь равняется пятнадцати.

Бригады наёмников — наёмные отряды, преимущественно из Лезерберга, Фрингбоу и Кантонов, служащие за деньги князьям, герцогам и торговым союзам. В отличие от наёмных отрядов других стран, бригады являются маленькими частными армиями, финансируемыми в основном городами и собираемыми из числа их жителей. Соответственно часть заработанного во время кампаний уходит в казну города-покровителя.

Бробергер — крупное королевство, обладающее сильной армией и лучшей артиллерией. Столица — Айзергау.

Королевство просвещённых, как его называют в других странах. На его территории расположено несколько университетов, в том числе и лучший из медицинских, созданный на основе хагжитских медицинских знаний, которые восточные люди собирали тысячелетиями. По приглашению короля в Бробергере живёт большое количество лучших учёных Центрального континента, развивающих науку, а также художников и скульпторов. Бробергер является главной сокровищницей христианских святынь в мире, после Ливетты, столицы Святого Престола.

Бьюргон — королевство, соперничающее с Удальном за обширные территории на юге. В данный момент у власти находится семья Узурпатора — мелкие бароны, уничтожившие предыдущую династию во время восстания и захватившие королевский трон.

Валиты — монашеский орден, разбогатевший во время Крестовых походов и вывезший сокровища арафейских династий из завоёванной страны. Поговорка «богат, словно валиты» — очень распространена. Как говорят, валиты являются главными «спонсорами» церковных князей.

Вашский университет — конкурент Савранского университета. Расположен в столице Бробергера — Айзергау.

Ветеция — королевство, имеющее большое количество колоний на островах и Чёрном материке, ведущее постоянные войны с хагжитами. Поддерживается Церковью ради распространения веры среди еретиков дальних стран.

Вион — третий по размеру город Фирвальдена.

Витильское княжество — горное государство, зажатое между Ровалией и Ольским королевством. Является оплотом еретических учений и колдунов. Церковь Витильска не признаёт законов Святого Престола, индульгенций, божественности Христа, Троицы и Непорочного зачатия Девы Марии. Благодаря сильной армии, горной местности и помощи чародеев успешно противостоит нападениям христианских государств. Имеет выход к морю и при содействии чародеев, способных противостоять блокаде на море, ведёт торговлю с Хагжитским халифатом. Пользуется негласной поддержкой со стороны просвещённой знати Ровалии.

Гестанские княжества — обычно различают Западное и Южное — крупные княжества, и Северное, Белое, Лиловое, Лесное, Свирепое и Громкое — более мелкие княжества. Все они заключили между собой военный и торговый союз. Товары торговцев из соседних областей Гестанства не облагаются налогом, введены ослабляющие законы за провинности гостей. В княжествах живут крупные общины иных существ.

Гилин — иное существо. Умеет читать мысли и насылать кошмарные видения. Всеядны, ненавидят людей и особенно — клириков. Обитают в городах в человеческом образе, сильные колдуны.

Грейн — крупнейшая река Центрального континента, берущая своё начало в Вальзофской горной цепи и протекающая через несколько стран.

Гьйендайвье — иное существо. Госпожи страсти, обладающие сильной природной магией, смущающие людей желаниями, умеющие управлять своими жертвами на расстоянии. Одна из древнейших рас на Центральном континенте. Уничтожены во время нескольких военных походов, организованных Церковью.

Далёкие острова — архипелаг, открытый мореходами Ветеции.

Дерфельд — один из городов государства Фрингбоу, славящийся своей наёмной бригадой. Находится на отрогах Агалаческих гор, которые в свою очередь являются частью Вальзофской горной цепи.

Дискульте — самая южная страна Центрального материка. Именно там находится знаменитый Каменный мыс, где последние годы жил и умер апостол Пётр. Мыс — святое место для каждого верующего, и ежегодно, в июне, множество паломников из всех стран приходит туда, чтобы поклониться святым мощам и получить прощение всех грехов.

Еретические государства — Витильское княжество и Золян.

Есфар — жаркая страна, завоёванная хагжитами и считающаяся родиной множества арафейских пророков, живших там до исхода в Арафею.

Жгун — иное существо. Лесной житель, обладающий сильной природной магией огня, из-за чего по ошибке был причислен к адским созданиям. Уничтожение жгунов ни к чему хорошему не привело. Несколько сотен этих существ едва не сожгли Ливетту и остановились только тогда, когда Папа вышел к ним и дал слово, что их оставят в покое.

Законники — см. Орден Праведности.

Золян — одно из двух еретических государств, союзник Витильского княжества. В отличие от последнего, там верят в целый пантеон богов и лесных духов, настороженно относятся к стражам. На территории болот Золяна находится прямая дорога в ад, через которую периодически на Центральный континент проникают демонические сущности. Дружины Золяна сдерживают нечисть без церковной помощи, что тоже является ересью, но благодаря их полезности на общем собрании христианских государств было решено не трогать Золян, не насаждать там истинную веру и предоставить их самим себе, во всяком случае, пока Церковь будет не готова объявить новый Крестовый поход.

Знак — мощная атакующая магия стражей, видимая обычным людям и имеющая разнообразные формы и размеры.

Илиата — некогда часть одной большой страны, уничтоженной взрывом мощного вулкана из-за появления из его жерла демонов несколько тысячелетий назад. На данный момент — отдельное государство, почти три сотни лет находящееся под гнётом хагжитов, но отвоёванное во время восстания христианских жителей, поддержанных финансовой помощью со стороны Церкви, флота Ветеции и десанта Дискульте.

Иные существа — общее название других рас, живущих рядом с людьми.

Йомернская порода — порода собак, выведенная в Ньюгорте. Свирепые лохматые псы славятся тем, что на всю жизнь признают только одного хозяина и слушаются только его приказов.

Каварзере — герцогство, расположенное на полуострове Южного моря. Знаменито своими винами, лошадьми и святыми местами.

Кайзервальд — Королевский, или Тёмный, лес. Большая лесная территория в Бьюргоне, прибежище иных существ.

Каликвец — боевой монашеский орден. Воины Господни. Проявил себя в Крестовых походах, в борьбе с нечистью и колдунами. Монахи ордена обладают сильнейшей церковной магией и являются великолепными бойцами.

Каменные феи — иные существа. По слухам, исполняют желания, требуя за это безымянный палец.

Кветы — сказочные духи-паучата, по легенде, ткущие саваны для праведников. На самом деле — иные существа, обитающие в дуплах деревьев возле заброшенных дорог. Попросить их о помощи может только сильная ведьма.

«Кодекс теней» — законы Братства, которые предписано исполнять всем стражам. Например: уничтожать только тёмные души, владеть только одним кинжалом, регулярно сдавать кинжал на проверку для учёта собранных душ, подчиняться приказам магистров и пр.

Копняк — иное существо. Может взаимодействовать с душами, обладает волшебными способностями, живёт преимущественно в стогах, может причинять вред крестьянам, если его не задобрить.

Котерн — столица королевства Фрингбоу.

Кровавый буран — неизвестное явление, раз в десятилетие появляющееся на пустующих трактах, заброшенных лесных дорогах и уничтожающее всё, что встречается на его пути.

Лавендуззский союз — или Торговый союз Четырёх братьев. Создан в Альбаланде, на основе частного купеческого предприятия. На нынешний момент является богатейшей торговой организацией с представительствами во всех странах и во многих городах.

Лагонеж — княжество на западе материка, поддерживающее стражей и отказывающееся вступать в союз с Прогансу. Знаменито тем, что десять Пап подряд были выбраны из числа кардиналов Лагонежа.

Лезерберг — главный соперник и враг княжества Фирвальден, претендующий на его территорию.

Ливетта — столица Литавии. Здесь расположен Святой Престол.

Лисецк — столица Бьюргона.

Лисецкий бунт — знаменитый бунт, возникший среди черни, недовольной городской управой, отменившей праздничные мероприятия из-за отсутствия денег и плохой погоды. Пущенный кем-то слух, что все деньги украл бургомистр, и на этот раз дармовой выпивки не будет, привёл к четырёхдневным уличным боям, погромам, пожарам, мародёрству и убийству большого количества людей. Бунт был жестоко подавлен королём, по приказу которого в город были введены части регулярной армии. Зачинщиков четвертовали на центральной городской площади.

Литавия — сообщество городов-государств, княжеств и герцогств, объединённых в одну страну, под знаменем Святого Престола.

Лонн — столица Удальна.

Люс — один из кантонов, также называемый кантоном ведьм из-за того, что здесь прошла самая крупная единовременная казнь ведьм (четыреста три ведьмы).

Малисски — женский монашеский орден.

Мальм — столица Лезерберга.

Нарара — морская держава, соперничающая с Альбаландом и Ветецией в распространении влияния на заморские земли. Единственная страна Центрального континента, на территории которой обитали демоны. Христос изгнал их оттуда и запечатал адские врата.

Носители Чистоты — государственная организация, направленная против действия стражей на территории Прогансу. Состоит преимущественно из фанатиков, выискивает и уничтожает стражей, а также тех, кто им сочувствует и симпатизирует.

Ньюгорт — островное государство, некогда одно из самых могущественных, возникшее после развала Империи, когда та была покорена варварами. Именно в Ньюгорте в то время базировался последний из великих легионов. В последующие шесть сотен лет королевство захватило обширные территории на Центральном континенте, но спустя время потеряло их после ряда неудачных военных кампаний. Последние отошедшие от Ньюгорта территории стали называть Альбаландом.

В данный момент существует обособленно и закрыто для посещения чужаков.

Одушевлённые — предметы, в которых по непонятным причинам зародилась светлая или тёмная душа. Достаточно редкое и малоизученное явление. Сильные одушевлённые могут на некоторое время покидать предмет и бродить в его образе. Чем сильнее одушевлённый, тем дольше он может обходиться без возвращения в свою «оболочку».

Ольское королевство — основной враг Чергия, претендующий на его территорию и вот уже вторую сотню лет пытающийся добиться от Ливеттского Престола буллы, признающей исконное право за королевской династией Ольска владеть спорными территориями.

Орден Праведности (Lex prioria. Lex talionis) — организация, считающая стражей опасными, созданная на основе финансирования нескольких правительств из числа стражей-бунтовщиков. На данный момент исполняет роль полицейских, контролирующих действия Братства. Люди Ордена имеют точно такой же дар, как стражи (т. е. видят души), но в большинстве своём их магические возможности гораздо слабее, и они не охотятся на тёмных сущностей.

Орденом управляют жрецы.

Первые — королевская династия Прогансу, потомки которой в той или иной степени в данный исторический период находятся на престолах множества других государств. Основателем династии Первых был император Константин.

При — небольшое морское государство южнее Фирвальдена.

Прогансу — крупное королевство на западе Центрального континента, одно из ведущих на политической арене. Известно тем, что не допускает стражей на свою территорию, где Братство находится вне закона.

Конфликт со стражами возник после того, как Братство отказалось (по другим источникам — не смогло) помочь в спасении королевской династии Первых от тёмных душ. Из-за бездействия стражей все прямые потомки императора Константина были уничтожены, Братство объявлено преступниками и изгнано из страны. Большое количество стражей погибло там из-за того, что их объявили вне закона. С тех пор доступ стражей в Прогансу запрещён, их функции разделили между собой Церковь, Носители Чистоты и Орден Праведности, хотя справляются они с сильными душами из рук вон плохо, поэтому несколько юго-западных провинций государства считаются опасными для жизни, так как там развелось большое количество тёмных душ.

Псы Господни — отдел церковной инквизиции, владеющей магией и борющейся не только с обычной ересью, но и с колдунами, ведьмами и порождениями ада.

Пулу — столица При.

Ровалия — вторая страна на Центральном континенте, где стражи находятся вне закона в связи с тем, что государство не желает платить Братству за контроль над душами. Ровалия единственная страна, где по необъяснимой причине не появляются тёмные души.

Ругару — иное существо-получеловек. Порождение древнего проклятия, часто — плод ведьмы и демонической сущности. Порой ругару называют оборотнем, хотя к обычным вервольфам он имеет крайне отдалённое отношение и ближе к нечисти, адским псам и тёмным терьерам ночи.

Руже — столица Прогансу.

Савранский университет — старейший университет Центрального континента, главный конкурент Вашского университета. Был основан по приказу сына императора Константина. В число выпускников университета входит большое количество известнейших учёных, писателей, художников, философов и лекарей, изменивших представление о науке.

Садодд — библейский город на территории Арафеи, где жили солдаты императора Селестина. Город, погрязший в грехе и уничтоженный ангелами Господа за один час вместе со всем населением.

Сарон — княжество на юге Центрального материка, где большинство жителей — потомки хагжитов, смешавшиеся с местным населением. В Сароне правит султан, а не князь, но вместе с тем в государстве христианская религия. Сарон славится своей непримиримой позицией, противящейся истинной хагжитской вере, богатством, роскошью, дорогими дворцами и фейерверками. В княжестве уничтожаются любые иные существа и не запрещено рабство.

Саронский шёлк — производится в Сароне, единственной стране на Центральном континенте, обладающей секретом разведения шелкопрядов. Саронский шёлк является ценной роскошью, за которую в былые времена покупались целые графства.

Сигизия — часть некогда цельной страны (другая часть — Илиата), уничтоженной взрывом огромного вулкана. Остров до сих пор находится под властью хагжитов и является прибежищем для хагжитских пиратов.

Скирр — иное существо, внешне похожее на бородатого карлика, живущее под землёй, в пещерах, в горах. Обладает сильной магией земли, недружественен к людям.

Солезино — столица герцогства Каварзере.

Старга — иное существо. Кровопийца, охотящаяся на людей. Обладает сильной магией исцеления. Чтобы прожить, старге требуется пить кровь один раз в месяц, сельдерей является для неё смертельным растением.

Стражи — представители Братства, люди, обладающие способностью видеть души и одушевлённых. Охотники за тёмными душами.

Тёмные души — сущности, остающиеся после смерти некоторых грешников, способные перерождаться и изменять облик, который сильно отличается от человеческого. Остаются в этом мире, так как боятся суда и ада. Причиняют вред живым людям, за счёт которых и существуют в нашем мире.

Темнолесье — самый загадочный из лесов, занимает территорию, равную целой стране, на острове, в море. Последний оплот иных существ.

Тинник — иное существо. Водяной.

Топлун — иное существо. Охотится на людей, утягивает в омут, где пожирает.

Тринс — второй по величине город Фирвальдена.

Удальн — герцогство, конкурирующее с Бьюргоном. За последние сто лет воевало с ним восемь раз.

Фалед — столица кантона Лис. Здесь добывают руду, из которой делают фаледскую сталь.

Фигура — одна из сторон магии стражей. Фигура, в отличие от знака, невидима обычным людям, гораздо менее разрушительна и в основном применяется не как атакующее заклинание, а как способ ослабить душу, вынудить её появиться, отступить и т. п. Впрочем, существуют и атакующие фигуры, но их мало.

Фирвальден — княжество, воюющее с Лезербергом. Известно в основном торговыми союзами и вольностями, а также тем, что когда-то поддержало идею создания Ордена Праведности, выделив стражам-бунтовщикам большие денежные кредиты.

Фрингбоу — небольшое государство, разделённое горной цепью на две половины.

Хагжиты — жители восточных стран, которым запрещён въезд в большинство христианских государств, если на то нет особых разрешений или распоряжений. Несколько общин хагжитов (в основном купцов) есть в южных странах Центрального континента.

Чергий — некогда одна страна с Ольским королевством, отколовшаяся от него после войны за престол. Чергий и Ольское королевство до сих пор спорят, какая из династий имеет большее право находиться на троне, и не могут решить вопросов независимости государств.