У нее красивое имя Дикий Имбирь. Она влюблена, но даже подруге боится в этом сознаться. Глупый юношеский максимализм не позволяет отдаться своему чувству. Вместо этого она прячет лучшую подругу Клен в платяной шкаф и просит кашлять всякий раз, когда молодой человек дает волю рукам.
Но неожиданно комедийный сюжет превращается в настоящую драму. Детство заканчивается вместе с первым предательством. И появляется злость. Всепоглощающая бабская ненависть застит глаза. Теперь Дикий Имбирь мечтает только об одном — растоптать, отомстить, сжить со свету. И однажды у нее появляется шанс…
"Дикий Имбирь" — один из ярких романов китайской писательницы Анчи Мин.
Я помню ее глаза, такого необычного, желтовато-зеленого цвета. Они напоминали глаза дикой кошки. Девочка стояла в дверях класса, ее лицо было в тени. Солнце появилось у нее за спиной как огромный красный фонарь, внезапно озарив все вокруг ярким сиянием. Лучи света отразились в оконном стекле и в глазах незнакомки. И там, в глубине ее глаз, я увидела движение воды, светлое дно водоема, над которым, словно древние танцоры в одеждах с длинными рукавами, качались водоросли.
Помню, у меня промелькнула мысль: наша новая одноклассница, наверно, не китаянка. Но потом я подумала, нет, не может быть. Видимо, это солнечный свет ввел меня в заблуждение. Новенькая была такой же, как и я, девочкой с двумя косичками в синей маоистской куртке и старых армейских ботинках, настолько изношенных, что большие пальцы ног вылезали наружу. В правой руке девочка держала счеты. На ее левой руке не было повязки красных охранников.[1] Заметив это, я испугалась. Вот что нас объединяло, этот знак политического нейтралитета. Я тогда сразу подумала: наша одноклассница Острый Перец, которая возглавляет красных охранников, сразу наверняка сочтет новенькую реакционеркой.
Помню, я пожалела новенькую. Так же, как жалела себя. Меня отказались принять в ряды красных охранников, потому что в моей семье не насчитывалось трех поколений рабочих. Родители, так же как и бабушка с дедушкой, были учителями. То, что наша семья едва ли не беднее остальных, никого не волновало. Мы тогда жили в Шанхае, восемь человек в одной комнате, представлявшей собой переоборудованный гараж.
Всеми действиями предводительницы красных охранников руководила жестокость, побои рассматривались ею как норма. Острый Перец говорила, что ее цель состоит в том, чтобы «выбить» из меня «грязную буржуазную кровь». Считалось, что головы таких, как я, засорены «реакционной пылью». Учение Мао гласило, что «без метлы от пыли не избавиться», поэтому Острый Перец и называла себя «метлой революции».
У нее были мышиные глазки, занавешенные длинной челкой, и тело, практически без шеи, как у выдры. Предводительница революционной молодежи всегда носила на руке повязку красных охранников и одевались в зеленую военную форму, которая была ей сильно велика. Она чрезвычайно гордилась этой формой: на ней было четыре кармана, что свидетельствовало о социальном статусе — чем больше карманов, тем выше статус. Форма досталась ей от дяди, который некогда служил в Народно-освободительной армии. Еще Острый Перец носила на груди два керамических значка размером с ладонь. Они были нежно-персикового цвета и изображали Председателя Мао. Издалека они напоминали обнаженные груди с головой Мао вместо сосков.
Каждое утро Острый Перец собирала у ворот школы свою команду красных охранников. Они должны были проверять преданность учащихся Председателю Мао. По школьным правилам от каждого ученика требовалось иметь при себе «три сокровища»: значок с изображением Мао, маленькую красную книжечку — цитатник Мао и — для тех, кто принадлежал к числу красных охранников, — повязку на руке. Забывших что-либо их этого списка Острый Перец оставляла у ворот и не пропускала до самого звонка. Иногда она выбирала кого-нибудь наугад и проверяла его знания высказываний Мао. Называла номер страницы, а экзаменуемый должен был процитировать изречение вождя. Допустившему ошибку в качестве наказания полагалось либо неделю чистить школьные туалеты, либо, стоя у ворот, сто раз прочесть вслух какую-то из цитат.
Когда я утром подходила к воротам школы и видела хотя бы тень предводительницы красных охранников, мое сердце начинало бешено колотиться. Я чувствовала, как у меня холодеют пальцы и учащается дыхание. Я лихорадочно проверяла, не забыла ли взять с собой самое необходимое, и начинала мысленно повторять все высказывания Мао. Но Острый Перец всегда находила к чему придраться. Она говорила, что я не сделала требуемой паузы на месте запятой или в конце абзаца, а если пауза была сделана, моя мучительница заявляла, что я слишком медленно процитировала отрывок, и вообще начинала хитрить.
Меня отстранили от участия во всех школьных мероприятиях, включая настольный теннис и плавание, которые я так любила. Неважно, что я хорошо плавала. Наоборот, Острый Перец считала, что я предам страну и уплыву за океан: «Она быстро пересечет море и выплывет в Тихий океан, где ее уже будет ждать западный корабль. Ее возьму на борт, и она продаст врагу все государственные тайны».
Шел 1969 год, разгар грандиозного движения, именуемого Культурной революцией. Мне было четырнадцать лет и я училась в средней школе Первого июля, получившей свое название в честь дня основания Коммунистической партии.[2] Учились мы тогда мало. Мне было семь лет, когда началась Культурная революция, которая свела все образование к изучению трудов Мао. Нас учили писать на земле имя Учителя и выводить иероглифы черными чернилами. Школьники постоянно участвовали в уличных парадах. Появление каждого нового постулата Председателя Мао было для нас событием, мы переписывали его слова на большие плакаты. Пятьдесят шесть человек в классе — пятьдесят шесть плакатов, которые мы развешивали на дверях и воротах по всей округе. Молодежь видела в этом свое предназначение. Острый Перец, которая всегда возглавляла шеренгу, несла громкоговоритель, я же замыкала шествие, и мне приходилось тащить тяжелое ведро с клеем и кисти.
Время от времени нас все-таки собирали в классе. По утрам мы изучали основы математики, а днем по нечетным числам из пригорода или с какого-нибудь завода приглашали человека, который рассказывал ужасные истории о старых временах. Вся трехчасовая речь выступающего сводилась к тому, что без Председателя Мао мы бы погибли. Этот метод действительно работал. Молодежь начала верить в заботу и защиту Председателя Мао и полюбила его. По четным числам мы читали героические истории о солдатах, которые погибли, защищая страну и прославляя Председателя Мао.
Мне хотелось поскорей вырасти и вступить в ряды Народно-освободительной армии. Я жила в предвкушении того часа, когда отдам жизнь и тем самым докажу свою преданность Председателю Мао. Я мечтала отправиться во Вьетнам, Северную Корею или в Албанию и сражаться с врагами, как те герои, о которых я читала.
Мама говорила, что у людей в крови слишком много огня, а когда я спрашивала почему, она понижала голос и отвечала, что причиной тому запрет Коммунистической партии на поклонение духам. Ведь этот ритуал помогал нашим предкам выпускать гнев. Вскоре после маминых слов у меня начались месячные. Я понятия не имела, что это такое, и решила, что огонь, о котором говорила мама, проник и в мою кровь.
В двенадцать лет мне стало неуютно в собственном теле. Я стыдилась своей развивающейся груди. Это было ужасно. Я обматывалась тремя слоями ткани и надевала плотную майку, которую носила даже в самые жаркие дни лета, не обращая внимания на появившуюся на теле сыпь. Я часто задумывалась над тем, что чувствуют другие девочки. Многие из них стали сутулиться, другие, напротив, гордились собой, потому что грудь у них была плоской, как стиральная доска. Однажды несколько девочек из параллельного класса расплакались из-за того, что мальчишки грозились «жениться» на них.
Нам все так же не преподавали ничего, кроме учения Мао о том, как проводить Культурную революцию. «Классовая борьба между буржуазией и пролетариатом усилилась и принимает самые жестокие формы». Жестокость была тогда частью нашей жизни. Общество разделилось. Людей в зависимости от происхождения относили к той или иной социальной прослойке, каждая из которых старалась доказать свою преданность Председателю Мао. Острый Перец гордилась тем, что была красной по рождению. Она происходила из необразованной шахтерской семьи. Я же, хотя и не принадлежала к категории антимаоистов, все же должна была заслужить свое место под солнцем.
— Если я велю реакционеру ползти, то ты должна ползти, — говорила Острый Перец, — или тебе не миновать побоев.
— Класс, у нас новенькая, — объявила наша учительница мадам Ченг, женщина лет тридцати.
Я заметила, что она произнесла это очень осторожно, не «новый товарищ» или «новая одноклассница», а просто «новенькая». При такой формулировке вопрос о происхождении девочки оставался неясным.
— Это Дикий Имбирь, она перевелась к нам из Девятнадцатого округа.
— Дикий Имбирь? — нахмурилась Острый Перец. — Что за странное имя! — Она злобно засмеялась. — Как это пишется? — Голос предводительницы красных охранников звучал с привычной жестокостью, от которой у меня всякий раз мурашки бежали по коже.
— Первая часть имени, Дикий, — «обильная растительность», пишется как иероглиф «небытие», с обозначением травы над ним, — выйдя из тени, произнесла новая ученица. В ее голосе не было страха. — Вторая часть имени — иероглиф «имбирь» и произносится с ровной интонацией.
Все удивленно молчали.
Острый Перец поднялась с места.
— Но такое сочетание иероглифов может также обозначать «пустошь». Исправьте меня, если я не права, мадам Ченг.
Мадам Ченг сделала вид, что ничего не слышала.
Девочка подняла взгляд.
Я заморгала, не веря себе: солнечный свет не обманул меня, ее глаза и вправду были желтовато-зелеными! Я пристально смотрела на новенькую. Неужели она иностранка? Единственной восточной чертой во внешности этой девочки был разрез ее широко расставленных миндалевидных глаз. Нос же ее был длинным и узким, а расстояние между носом и верхней губой — довольно маленьким. По форме ее лицо напоминало утиное яйцо. Шея у нее была длинной и изящной. Еще Дикий Имбирь отличалась от всех остальных учеников более светлым цветом кожи. Если бы не блестящие черные как смоль волосы, ее и впрямь можно было бы принять за иностранку.
— Что у тебя с глазами? Ты чем-то больна? — спросила Острый Перец, садясь на место и скидывая обувь.
Дикий Имбирь ничего не ответила, а лишь заправила за ухо прядь волос. Острый Перец не унималась:
— Такие глаза явно говорят о непролетарском происхождении. Красные охранники, будьте готовы исполнить свой долг!
Все молча смотрели на новенькую.
Мои опасения за нее усилились. Не так давно Острый Перец также издевалась надо мной. В мой первый день в школе она долго не впускала меня в класс. Сначала спросила, почему на мне мальчишеская куртка с пуговицами справа, а не слева. А после того, как я объяснила, что у моей семьи нет денег на одежду и поэтому я донашиваю вещи своего двоюродного брата, она рассмеялась и объявила во всеуслышание, что заметила у меня в волосах вшей.
Другие ученики боялись возражать Острому Перцу. Страх не только присмирил их, но и сделал ее сообщниками. Зачастую после побоев жертва становилась частью банды. Сама предводительница красных охранников говорила, что научилась этому от своего дяди, который объезжал лошадей для армии.
— Такая техника называется ксиа-мавей — предупреждение неповиновения. Дядя как-то показал мне на дикой лошади, как это работает. Все очень просто — он сразу же ударил ее по голове и таким образом выбил из нее все дерьмо!
— Меня зовут Дикий Имбирь. — Голос новенькой звучал непреклонно, она открыто смотрела на предводительницу красных охранников.
Я почувствовала волнение. Наконец кто-то осмелился возразить этой жестокой тиранке! Вот только интересно, сколько она продержится.
Дикий Имбирь казалась уверенной.
— Твое имя звучит не по-пролетарски, — презрительно произнесла Острый Перец. — Смени его! Как тебе Сторонница Красных?
— Нет, благодарю.
— Тогда ты не будешь здесь учиться.
— Я не намерена менять имя.
— Ты что, антимаоист?
— Я Дикий Имбирь.
— Какого ты происхождения? В твоей семье есть враги народа?
— Кто ты такая, чтобы меня об этом спрашивать?
— Я с ходу могу определить по твоей внешности, что ты из вражеской семьи. Ты похожа на реакционерку.
— Будь добра, займись своим делом.
— Объясни, почему у тебя глаза такого странного цвета!
Дикий Имбирь немного помедлила.
— Ну, в таком случае позволь спросить, почему у тебя такая короткая шея? Объясни мне, что с твоей шеей, и я расскажу про свои глаза.
Класс разразился смехом.
Внезапно из висевшего под потолком репродуктора раздался оглушительный голос секретаря партии: «Церемония!»
— Церемония! — эхом отозвалась мадам Ченг, которая явно была рада тому, что спор между девочками так вовремя прервался. — Все приготовили сборники высказываний Мао. Скорей!
Едва послышались первые аккорды песни «Алеет Восток», все ученики встали.
Мадам Ченг поспешно усадила новенькую на свободное место в первом ряду, справа от меня. Это было самое неудобное место в классе: занимавший его должен был все время поворачивать голову вбок, чтобы увидеть, что написано на доске. Дикий Имбирь достала свой цитатник и убрала портфель в парту.
Мы дружно начали петь «Алеет Восток», бесконечно длинную и нескладную песню, которая сложилась из напевов крестьян центральной части Китая и постепенно пришла на смену национальному гимну. Я заметила, что у мадам Ченг опять сочится молоко. На ее блузке, под которой отчетливо виднелся промокший насквозь бюстгальтер, образовались два мокрых пятна, которые становились все больше и больше. Она отлучалась в уборную, но это не помогало, а пойти домой к новорожденному ребенку учительнице не разрешали.
Острый Перец покинула свое место и встала перед классом, чтобы следить за ходом цитирования высказываний Мао, длившегося обычно часа два. Все ученики бездумно повторяли зазубренные фразы.
Эта церемония наводила на меня скуку. Я украдкой поглядывала на новенькую, со своего места я могла видеть ее только в профиль. У девочки были удивительно длинные и густые ресницы. Рукава ее куртки были сильно обтрепаны, а темно-синие брюки настолько заношены и застираны, что сквозь них просвечивали колени. Дикий Имбирь постоянно почесывалась, как будто она страдала каким-то кожным недугом. По ее губам легко можно было определить, что говорит она не то, что остальные ученики. Немного погодя, она склонилась над партой и начала копаться в портфеле. В конце концов она достала книгу Мао и стала листать ее. Новенькая явно не следила за нашим чтением, она никак не могла найти нужную страницу.
Мы цитировали «Три знаменитых эссе» Мао: «Служить народу», «Памяти Норманна Бетьюна» и «Юйгун передвинул горы». Я заметила, что Дикий Имбирь явно хитрила, но при этом не выдавала ни капли волнения. Девочка как ни в чем не бывало переворачивала страницы туда-сюда. Под ногтями у нее была грязь, а кожа рук потрескалась от мороза.
— «Смерть за интересы народа весомее горы Тайшань, — хором повторяли ученики под пристальным надзором Острого Перца. — Смерть за интересы фашистов, за интересы эксплуататоров и угнетателей народа легковеснее лебяжьего пуха…»
Меня начинало клонить в сон, но я напомнила себе случай, когда одного мальчика исключили из школы за то, что он уснул во время цитирования высказываний Мао.
— «…Мы происходим из различных слоев общества, но все мы боремся ради одной цели, которая состоит в том, чтобы освободить мир и дать пищу и кров бедным и обездоленным. Мы истинные революционеры. Мы живем одной большой семьей, в которой все друг другу братья и сестры. Мы учимся справедливости, доброте и заботе о ближнем…»
Я взглянула на висящий на стене портрет Мао. У Председателя были очень добрые черты лица: ясный взгляд, румяные щеки, широкий нос и чуть тронутые улыбкой губы. Это было лицо миролюбивого человека. Острый Перец как-то сказала, что если смотреть на портрет Мао достаточно долго, то может сложиться впечатление, будто он ожил: можно заметить, как моргают его глаза и шевелятся губы. Я несколько раз пробовала так делать, но изображение оставалось неподвижным. Мне наскучило на него смотреть, но на стене класса не было ничего, кроме этого портрета. Пару месяцев назад во время цитирования высказываний Мао я начала рисовать что-то в тетради, меня тогда остановила мадам Ченг. Позже учительница объяснила, что тем самым старалась защитить меня. Хоть она и не пояснила смысла своих слов, я поняла, что она имела в виду. Мадам Ченг поступила правильно, если бы это заметила Острый Перец, то меня исключили бы из школы как реакционерку.
Мокрые круги на груди мадам Ченг слились в одно большое пятно.
Острый Перец, казалось, наслаждалась звуком собственного голоса. Она демонстрировала свое мастерство в цитировании высказываний, все больше ускоряя темп. Мы приближались к концу отрывка, я начала волноваться и думать, как бы сегодня избежать побоев. Может, мне стоит попытаться перелезть через ограду заднего двора, а не идти через ворота школы. Но что, если меня заметят? Об этом доложат предводительнице красных охранников. Никто не мог остановить Острый Перец, даже мадам Ченг.
Я часто молилась, чтобы Острый Перец заболела. Ее насморк делал меня счастливой и давал надежду. Но предводительница красных охранников была здорова как бык. Она иногда спрашивала других учеников, могут ли они подолгу обходиться без еды. По их ответам она причисляла одних к революционерам, а других к реакционерам. У этой девчонки изо рта несло как из мусорного бака, а зубы походили на желтые кукурузные зерна. Язык ее вечно был либо черным, либо синим из-за того, что она постоянно облизывала свою ручку. Теперь она уставилась на грудь мадам Ченг и начала переглядываться с Тити и Яйей, которые входили в ее банду. Все три ехидно захихикали. Кое-кто из учеников, заметив это, последовал их глупому примеру. Вдруг Острый Перец изменилась в лице: она уставилась в одну точку, открыв рот от удивления. Я обернулась посмотреть, что же произвело на нее такое сильное впечатление, и тоже была поражена: Дикий Имбирь сидела, склонив голову на сложенные на парте руки. Она спала.
Удары сыпались градом — моя ежедневная порция побоев. Острый Перец и ее банда налетели на меня со всех сторон. Я защищалась, стараясь прикрыться руками. Улучив момент, попыталась ускользнуть, но Острый Перец преградила мне путь и так сильно ударила зонтом по плечу, что я даже закричала от боли. Яйя и Тити начали щипать меня за грудь, а их предводительница тем временем пнула меня сзади коленом, и я упала лицом в траву.
Я услышала, как весело захлопали в ладоши Тити и Яйя и злобно засмеялась Острый Перец.
Люди проходили мимо, и никто не остановился, чтобы помочь мне. Я как-то рассказала маме о том, как со мной обращается Острый Перец, она пришла в школу и пожаловалась мадам Ченг. Но учительница ответила, что уже беседовала с директором на эту тему и ей сказали: поскольку Острый Перец представляет красных охранников, то от имени Председателя Мао ей позволено делать «все необходимое для изменения мира».
— Если бы Ваша дочь происходила из семьи рабочих, это могло бы ее спасти.
Побои возобновились. Меня оттаскали за волосы, напрочь отодрали рукава куртки и порвали воротник. Я никак не могла добраться до ворот. Чем больше я сопротивлялась, тем сильнее меня били. Закрыв голову руками, чтобы уберечься от ударов, и плача от отчаяния, я закричала:
— Теперь Председатель Мао услышит меня! Я тоже его сторонница! Переписывая его изречения, я никогда не допускала ошибки ни в едином слове. У меня отличные оценки за все контрольные работы. Острый Перец, твое обращение со мной жестоко и несправедливо. Если Председатель Мао узнает об этом, то будет очень огорчен!
— Совсем наоборот! — возразила Острый Перец, больно ударив меня зонтом. — Он скажет: «Сотри эту крысу с лица земли! Если враг не сдается, отправь его на смерть!»
Внезапно побои прекратились. Острый Перец громко вскрикнула — кто-то ударил ее. Бросив украдкой взгляд в ее сторону, я увидела, что это была новенькая, Дикий Имбирь. Она отчаянно схватилась с предводительницей красных охранников, вырвала у нее из рук зонт и отшвырнула его. Разъяренная Острый Перец набросилась на новенькую, вцепившись зубами в ее рубашку. На землю одна за другой посыпались оторванные пуговицы. Еще мгновение, и Дикий Имбирь нанесла крепкий удар. Ее соперница потеряла равновесие и упала на спину.
— Враг выдал себя! — закричала Острый Перец. — Она спала во время занятий, посвященных учению Мао! Посмотрите на это странное лицо! В ней, должно быть, течет кровь какого-нибудь наркоторговца с Запада! Товарищи, пойдемте в учительскую, посмотрим ее личное дело!
— Как я и подозревала, — переворошив груду документов, объявила всему классу Острый Перец, — ее отец, покойный господин Пей, был французом и занимался шпионажем. И хотя он уже давно мертв, это не снимает с него вины за совершенное им преступление. Ее мать — китаянка, но я абсолютно уверена, что она какая-нибудь шлюха. Дикий Имбирь — прирожденная шпионка. Председатель Мао учит нас «быть безжалостными к реакционерам любого толка»!
Уже через несколько секунд Дикий Имбирь получала свою порцию побоев, от которых у нее опухло все лицо, из носа пошла кровь, аккуратно заплетенные косички растрепались, а куртка, и без того потрепанная, была разорвана в клочья.
— Перестань сопротивляться! — кричали Острый Перец и ее банда. — Сдавайся! Признай нас, пролетариев, господствующим классом и подчинись нам, или мы забьем тебя до смерти!
Дикий Имбирь с трудом поднялась, вся в крови. Ее глаза горели, как у разъяренного быка.
Острый Перец вновь ударила ее, с энтузиазмом повторяя слова Мао:
— Убьем реакционера! Спасем страну от буржуазной заразы! Убьем реакционера! Спасем страну от буржуазной заразы! Четвертое мая 1939 года, «Избранные работы Мао Цзэдуна», том одиннадцатый, страница двести сорок шестая, «Направление развития молодежного движения».
Все тут же присоединились, и красные охранники принялись хором цитировать изречения Мао.
— «Что должно служить критерием для определения революционности того или иного молодого человека? Какой мерой ее мерить? Существует только один критерий: надо посмотреть, желает ли этот молодой человек сомкнуться с широкими рабоче-крестьянскими массами и смыкается ли он с ними на деле. Если он желает сомкнуться с рабочими и крестьянами и осуществляет это на деле — значит, он революционер; в противном случае — он нереволюционер, или контрреволюционер. Если сегодня он смыкается с массами рабочих и крестьян, то сегодня он революционер. Но если завтра он не будет с ними смыкаться или, хуже того, будет угнетать простой народ, то он уже будет нереволюционером или контрреволюционером».
Дикий Имбирь была похожа на загнанное животное, она пыталась прикрыться от ударов счетами, но и они в конце концов были сломаны. Отбросив в сторону оставшуюся целой рамку, девочка схватилась за портфель. Красные охранники снова набросилась на свою жертву. Я пыталась помочь ей, но Тити и Яйя оттащили меня в сторону и прижали к земле. Красные охранники выхватили у девочки портфель и начали вытрясать из него учебники и тетради. Потом эти бандиты повалили ее на землю, держа за голову и за ноги, чтобы она не могла сопротивляться, а Острый Перец встала ей на спину и стала бить бедняжку зонтом.
Дикий Имбирь душераздирающе кричала, в конце концов она не выдержала и сдалась.
Острый Перец победным тоном процитировала Мао:
— «Изучение книг — это учеба; практическое применение изученного — тоже учеба, и притом еще более важный вид учебы.
Учиться воевать в ходе войны — таков наш главный метод. Люди, не имеющие возможности поступить в учебные заведения, тоже могут учиться воевать — учиться на войне. Революционная война — дело народное; в этой войне человек зачастую воюет не после того, как выучится воевать, а сначала воюет и в ходе войны учится; воевать — это значит учиться».
Дикий Имбирь тихо всхлипывала, лежа на животе. Банда удалилась, школьный двор опустел. Я поднялась с земли и пошла к ней.
Она с трудом встала на ноги, огляделась по сторонам в поисках своих ботинок. Повсюду вокруг валялись ее разломанные счеты, разорванные страницы книг. Заметив один из ботинков в кустах, она направилась за ним. Ей было больно наступать на одну ногу, все лицо покрывали синяки и ссадины. Возвращаясь, она подобрала свой портфель, у него были оторваны застежки.
Я медленно подошла, собирая по пути обломки счет и обрывки книжных страниц. Мне хотелось поблагодарить ее, но я не знала, с чего начать.
— Кажется это твой рукав? — Дикий Имбирь подобрала кусок ткани, совпадающий по цвету с моей курткой, и протянула его мне. — Второй валяется в кустах.
Я кивнула в знак благодарности и протянула ей собранные страницы.
— Как тебя зовут? — спросила Дикий Имбирь, убирая листы в портфель.
— Клен.
— Понятно. Осенью становишься красной. — Она улыбнулась и принялась завязывать шнурки.
— Ты смеешься над моим именем?
— Нет, вовсе нет. — Дикий Имбирь отерла с губ кровь. — Мне нравится твое имя. Звучит очень по-пролетарски. Имя, достойное настоящего маоиста. Просто идеальное. Твои родители, должно быть, очень предусмотрительны… Ну ладно, а как это пишется?
— Иероглиф, обозначающий ветер, и слева — дерево.
— Ты совсем как твое имя. — Она стояла, отряхивая с себя пыль. — Сгибаешься под натиском внешней силы.
Что я могла ей ответить? Что она знала об Остром Перце! Я принялась чинить ее счеты.
— Но я же не сказала, что ты в этом виновата? — Она вкладывала вырванные страницы, пытаясь заново собрать свой учебник.
— Как бы то ни было, спасибо, что пришла мне на помощь.
— Не за что. — Как от резкой боли, Дикий Имбирь опустилась на колени.
— Ты и порядке?
— Со мной… все нормально.
— Мне очень жаль.
— Нет, не надо меня жалеть. Я ношу свои рамы как медали!
Что бы это значило?
— Тебе часто приходится драться?
— Из-за моей внешности меня никогда не оставляют в покое.
— А ты побеждаешь в драках?
— Да нет, я большей частью проигрывала. Однажды мне чуть зубы не выбили.
— Ты очень смелая.
— Я бы так не сказала.
— Ты… ты понимаешь, что выглядишь несколько необычно. Твой отец и вправду француз?
— Только наполовину. Мой дед был французом.
— А где находится Франция? Это империалистическая страна, вроде США?
— Понятия не имею. Я никогда не видела карту мира. Мама как-то сказала, что она где-то в Европе и что это очень красивая аграрная страна. Но как я могу верить своей матери?
— Так, значит, Острый Перец была права насчет твоей семьи?
— Ну, родителей же не выбирают, не так ли?
— Конечно нет.
Она по-старушечьи глубоко вздохнула.
— Мне очень жаль, Дикий Имбирь.
— Мама ошиблась. Она думала, что мой переход в другую школу сможет как-то помочь.
— Но на этот раз ты вступила в драку не ради себя.
— Поверь мне, это не имеет никакого значения. Рано или поздно моя внешность стала бы поводом для побоев или насмешек. Честно говоря, в моей прежней школе ребята были еще более жестоки. Они били меня ремнями с металлическими пряжками.
— Что же ты будешь делать?
— Не знаю. Я не могу их остановить. И покорность тут тоже не поможет, это я знаю наверняка.
Я вздохнула, подумав о своем собственном положении. Боль чувствовалась во всем теле.
— Ты принимаешь все это как заслуженное. — Дикий Имбирь направилась к воротам, а я пошла за ней следом. — Почему ты не борешься, Клен? Ты должна, по крайней мере, показать им, что не согласна с подобным обращением.
— А что толку? Я в любом случае обречена на поражение, я одна.
— Больше нет. — Дикий Имбирь подобрала ивовый прут и резко взмахнула им в воздухе.
Я взглянула на нее.
Согнув ветку, словно кнут, она с треском переломила ее.
Я почувствовала какое-то странное тепло, слезы невольно навернулись мне на глаза.
— Вот твои счеты, — с трудом произнесла я. — Острый Перец опять их сломает, если узнает, что ты связалась со мной.
— Или что ты со мной. — Она улыбнулась. — Где ты живешь?
— Дом 347 по улице Красного Сердца. А ты?
— Недалеко от тебя. Улица Сталина, переулок Чиа-Чиа.
— Кстати, мне нравится твое имя.
В ту ночь я впервые за долгое время почувствовала себя умиротворенно. В моей жизни начиналась светлая полоса. Отчаяние было уже не так велико. Дикий Имбирь заполнила все мои мысли. Я поведала маме о своей новой подруге, рассказала про ее бесстрашие. Я даже почти не обиделась, когда мама уснула. Она начала похрапывать, а я все продолжала говорить, мне нужно было самой слышать имя Дикий Имбирь и ее историю.
В конце лета ночи в Шанхае были сырые. Я слушала, как урчит у меня в животе. Мы были настолько бедны, что не могли позволить себе нормально питаться. Все мои родные спали на полу на бамбуковых циновках. Три сестры и трое братьев лежали, обняв друг друга. Даже во сне все они были вовлечены в борьбу. Боролись за пищу и место под солнцем. Палец ноги одного из моих братьев был во рту у сестры. Младший брат прижимался спиной к груди матери. Одна из сестер вскрикнула во сне: «Лук! Пучки зеленого лука!» — и скатилась со своей циновки, словно преследуя кого-то, кто отнял у нее этот лук. Старший брат, ворочаясь, протиснулся между ножкой стола и стулом. «Лук? Где лук?» — прошептал он, хватая меня за плечо.
Я не могла уснуть и встала, чтобы написать письмо отцу, который уже почти год находился в исправительно-трудовом лагере. Хотелось рассказать ему, что теперь мне легко идти в школу. Хотя я понимала, что побоев и нападок мне по-прежнему не миновать, мысль, что я теперь не одна, давала мне силы.
Вскоре по всей округе были расклеены списки «раскрытых за последнее время врагов народа». В них значилось имя мадам Пей, матери Дикого Имбиря. Она обвинялась в шпионаже. Ей было предписано регулярно посещать общественные собрания, на которых следовало публично осудить действия мужа и признать собственную вину. Глава округа поручил ее соседям и их детям следить за «реакционеркой» и сообщать о любых проявлениях сопротивления.
Я поспешила к подруге. Дом, где она жила, располагался в живописном квартале, в дальнем конце переулка Чиа-Чиа. Это был самый зеленый район города, построенный еще в период французского колониального владычества, до Освобождения[3] . Наполовину дом стоял в тени большого фигового дерева. Крыльцо несколько осело, но выглядело по-прежнему изящно. Вся эта картина вызвала у меня ассоциации с покинутой и стареющей в одиночестве любовницей.
Я постучалась в приоткрытую дверь, из-за которой мне навстречу вышла хромая собака.
— Заходи, — появившись на пороге, пригласила меня Дикий Имбирь. — Мама, Клен пришла.
Я вошла в довольно просторную переднюю, которая вела в обветшалые комнаты с белыми стенами и окнами на три стороны. В комнатах было темновато из-за плотно задернутых занавесок с цветами. Мадам Пей поприветствовала меня. Она лежала на старом диване. Это была женщина среднего возраста с поседевшими волосами, очень худая, но все же красивая, как старинная фарфоровая статуэтка. Ее ноги были укрыты несколькими простынями и одеялами. Вокруг дивана по полу были расставлены горшки с разными растениями: орхидеями, густолиственным бамбуком, камелиями и красным мхом.
— Здравствуйте, мадам Пей, — вежливо поздоровалась я.
Женщина попыталась подняться, но силы подвели ее. Тяжело дыша, она опустилась обратно на диван:
— Прошу прощения, — как-то взволнованно пробормотала она, — Имбирь, воды. Клен, милая, проходи, не стесняйся. Тебя никто не видел, когда ты входила в дом?
— Нет. Прежде чем постучать в дверь, я долго пряталась за фиговым деревом, чтобы убедиться, что меня никто не видит.
Мадам Пей облегченно вздохнула.
— Ты видела списки? — спросила меня Дикий Имбирь.
— Поэтому я и пришла, хотела рассказать вам об этом. Они висят на каждом углу.
— Районные активисты расклеили их сегодня утром. — Голос ее звучал как-то отстраненно и безразлично.
— Что… вы теперь будете делать? — Я повернулась к мадам Пей.
Она молча смотрела в потолок.
— Разве у мамы есть выбор? — Дикий Имбирь налила мне стакан воды. — Она допустила ошибку, выйдя замуж за иностранца, и теперь ей приходится пожинать плоды. Мама могла предвидеть, к чему может привести ее брак. Но по отношению ко мне это несправедливо. Я стала жертвой, жертвой ее ошибки. Да, Клен, именно так, этот брак не преступление, это ошибка. Всем людям свойственно ошибаться.
— Это не ошибка. — Мадам Пей попыталась встать. — Нет. Он твой отец!
— Довольно, мама. Я ненавижу этого человека.
— Как ты можешь так говорить о родном отце! В тебе нет почтения к родителям! — вскричала мадам Пей.
— Мне даже думать о нем противно.
— В тебе течет его кровь.
— Ненавижу себя.
— Но ты ничего не знаешь об этом человеке.
— Он был шпионом.
— Нет, не был.
— Зачем он приехал в Китай? Что могло понадобиться иностранцу в нашей стране?
— Твой отец любил Китай. Он был дипломатом и приехал по работе. Он очень хотел видеть Китай процветающей страной.
— Нет. Он был шпионом. Его работой был шпионаж в пользу западных империалистов. Стремление сделать Китай процветающей страной — это только прикрытие. Это все был обман. А правда в том, что он помогал западным империалистам использовать Китай в своих интересах. Ты была слепа и слишком глупа, чтобы заметить это.
— Эгоистка!
— Что, правда глаза колет, да? Как ты можешь верить тому, что говорят власти?
— Я верю представителям Председателя Мао! Я верю Председателю Мао!
— Тебе мозги запудрили!
— Осторожно, мама! Ты говоришь опасные вещи!
— Я твоя мать. Я готова рискнуть своей жизнью, лишь бы открыть тебе правду!
— Ты несчастная жертва.
— Замолчи!
— Мне жаль тебя, мама. Правда, жаль. Мне жаль и себя, хотя мне не нужна жалость.
— Не слушай ее, Клен… — Мадам Пей легла обратно на диван. Закрыв глаза, она тяжело дышала, я видела, как поднимается и опускается ее грудь. — Имбирь сумасшедшая, как и все в Китае.
— Я не сумасшедшая, мама, это скорее относится к тебе! Ты жила мечтой, придуманной этим французом, и, что хуже того, отказывалась видеть реальность.
— Имбирь!
— Проснись, мама!
— Имбирь! Надо было мне послушаться свою двоюродную бабушку и назвать тебя Чистая Вода, как она предлагала. Такое имя сделало бы тебя спокойней и присмирило бы твой нрав. Но я изо всех сил противилась, чем очень расстроила ее! Бабушка пригласила ясновидящую, которая сказала, что при рождении в тебе было слишком много огня. Меня предупреждали, что ты испепелишь саму себя. Но все эти разговоры были мне безразличны. Мне нравилась та страсть, которую символизировал огонь! Мы с твоим отцом назвали тебя Дикий Имбирь, потому что любили в тебе именно этот огонь. Это имя казалось нам особенным. Твой отец обожал все дикое. Мы надеялись, что, когда вырастешь, ты обретешь ту свободу, к которой так рвалась твоя душа. Но как я могла предположить, что все обернется таким образом! Какое наказание!.. Клен, ее отец любил Китай, и свою дочь он тоже любил. Он умер от рака, когда ей было пять лет. Мой муж был благородным человеком.
— Согласно учению Председателя Мао, — перебила мать Дикий Имбирь, — «любовь между людьми, принадлежащими к разным социальным классам, невозможна».
— Ты была всем для отца!
— Я не желаю этого слышать.
— Как только тебе совесть позволяет так говорить?
— Ты обижаешь меня, мама.
— Ради Бога!
— К черту Бога, пустой звук!
— Ты будешь наказана за богохульство.
— Быть дочерью таких родителей — уже наказание, вот я его и отбываю. В какую бы школу я ни ходила, везде меня называют маленькой шпионкой. Все — и учителя, и одноклассники — относятся ко мне с недоверием. Как бы я ни старалась, меня нигде не принимают. Вот, посмотри!
Дикий Имбирь засучила рукав и показала свои раны.
Вдруг я поняла, почему эта девочка все время почесывалась. Причиной было не кожное заболевание, а заживающие раны, которые вызывали у нее зуд.
— Не заставляй меня говорить то, что причиняет тебе боль, мама, — продолжала Дикий Имбирь. — Все, чего я хочу от жизни, это чтобы меня принимали и чтобы мне верили. Хочу быть маоистом, как и все в нашей стране. Я ведь хочу не так много? Правда, мама? Но из-за тебя и этого француза я обречена.
— О Боже, помоги мне. — Мадам Пей уткнулась лицом в подушку.
— Ну конечно, Боже, помоги мне, мой ребенок в руках дьявола, — вспыхивая, воскликнула Дикий Имбирь. — Мама, не вынуждай меня писать на тебя донос. Я отверженный изгой, я донесу на тебя и уйду из этого проклятого дома!
Мадам Пей задрожала под своими одеялами. Она сделала несколько глубоких вдохов и сквозь слезы произнесла:
— Жан-Мишель, прошу, забери меня. Я больше не в силах это выносить…
То, что сказала Дикий Имбирь, для ее матери было лишено смысла, но мне ее слова были абсолютно ясны. Для нашего поколения стать маоистом было равносильно тому, что для буддиста достичь нирваны. Возможно, мы пока и не понимали как следует маоистской литературы, но с детсадовского возраста нас учили тому, что смена взглядов и убеждений является смыслом нашей жизни, что мы должны поработить свои тело и душу, пожертвовать всем, чтобы достичь этого. Пожертвовать означало учиться не только расставаться со своими самыми близкими людьми, но и предавать их во имя справедливости. Нас также учили справляться с болью, которой неизменно сопровождались подобные действия. Это называли «настоящими проверками», в них была сила, привлекающая молодежь. С 1965 по 1969 год миллионы молодых людей по всей стране, несмотря на собственную боль и общественную огласку, доносили на членов своих семей, учителей и наставников, чтобы показать преданность Мао. Их ждали почет и уважение.
Я прекрасно понимала, насколько важно в наше время быть маоистом. Я и сама отчаянно пыталась пройти все «настоящие проверки». Должна заметить, что мы отнюдь не были слепы в своей вере в Председателя Мао Цзэдуна, поклонение ему как спасителю Китая не было безумством. Ведь правда, если бы он не стоял во главе Коммунистической партии и армии, Китай уже давно стал бы добычей таких сильных держав, как Япония, Великобритания, Германия, Франция, Италия и Россия. Мой отец, преподаватель истории Китая, подтверждал достоверность этой информации, полученной мной в школе. Начавшиеся в 1840 году Опиумные войны[4] служат наглядным свидетельством того, как близок был Китай к гибели. Император династии Цин был неумелым политиком, его вынудили подписать договор о «столетней аренде», согласно которому вдоль прибрежной части Китая целый ряд портов открывался для «свободной торговли». Это произошло после того, как солдаты западных держав сожгли Ихэюань, роскошный императорский дворец в Пекине, и командир союзнической армии развлекался с китайской проституткой на постели императрицы.
Японское вторжение в 1937 году — еще один пример некомпетентности правительства. Оно наглядно показало, что в действительности подразумевали иностранные державы, когда говорили о «свободной торговле». Китай не мог ответить на их притязания, иначе это грозило бы ему новой вспышкой насилия. За весь период японской оккупации было убито тридцать миллионов китайцев. В одном только Нанкине японцы зверски уничтожили триста пятьдесят тысяч мужчин и изнасиловали восемьдесят тысяч женщин.
Что могло быть ужасней изображений груд отрубленных голов, которые нам показывали, когда мы были детьми? На самом деле, их можно было и не показывать, так как воспоминания о пережитом ужасе еще не успели стереться из памяти народа. Трудно было найти семью, не пострадавшую во время тех ужасных событий. И тогда именно Мао показал Китаю, как надо противостоять захватчикам, именно Мао спас народ Китая, когда любого запросто могли обезглавить, похоронить заживо, заколоть штыками, расстрелять автоматной очередью, облить керосином и поджечь. Никто в Китае не стал бы этого оспаривать, за исключением разве что моего отца, который порой говорил, что капитуляция Японии в 1945 году связана исключительно с ее поражением во Второй мировой войне. Что, кроме действий Мао, тому, что японцы оставили Китай, способствовали и действия сталинской Красной армии. Иными словами, получалось, что Мао Цзэдун пожинал плоды не только своего, но и чужого труда. К сожалению, взгляды моего отца принесли ему большие неприятности, хотя он не оспаривал тот факт, что для Китая Мао Цзэдун был настоящим героем. Для людей стало естественным следовать заветам Председателя, к этому сводилось все образование, получаемое нами в школе: верить в Мао означало верить в светлое будущее Китая.
Я прекрасно понимала, почему мадам Пей не согласна с дочерью: она подверглась жестокому обращению из-за того, что вышла замуж за иностранца. Но разве можно с легкостью забыть древний императорский дворец, объятый пламенем? Разве можно уйти от воспоминаний о спешном бегстве из собственного дома? Личные переживания вселили в мадам Пей ненависть к Мао. Дикий Имбирь придерживалась прямо противоположного мнения, и она не могла заставить мать понять свои чувства.
Дикий Имбирь хотела стать маоистом, который сможет спасти Китай от всех бед. Настоящим маоистом, не таким, как Острый Перец. Мне казалось, что Острый Перец просто использовала маоизм в собственных целях и совершенно не понимала учения Мао. Дикий Имбирь называла ее «фальшивым маоистом» — и я была с ней полностью согласна, — выкрикивающим заученные лозунги и жестокостью пробивающим себе дорогу, как мнимый буддист, который не только ест мясо, но не остановится и перед убийством. Дикий Имбирь считала, что однажды придет день, когда Острый Перец будет наказана за то, что своим поведением она позорила имя Мао.
Мы сидели в их темной кухне. Я пристроилась на маленькой табуретке возле плиты и смотрела, как Дикий Имбирь наливала в кружку отбеливатель.
— Как выглядел твой отец? — спросила я.
— Я собираюсь сжечь его фотографию. Можешь взглянуть на нее, пока я ее не спалила.
Дикий Имбирь поставила бутылку с отбеливателем и полезла за сервант. Пошарив там, она извлекла маленький ящик грязновато-землистого цвета. Смахнула с него пыль, сняла крышку. В ящике лежали цветные упаковки от мыла, маленькие стеклянные шарики, пустые спичечные коробки, значки с изображением Мао и вставленная в рамочку размером с ладонь фотография молодой пары. Женщина — мадам Пей, хотя ее едва можно было узнать, ее раскосые глаза светились от счастья. Рядом с ней — красивый мужчина, иностранец. У него были светлые вьющиеся волосы, крупный нос и глубоко посаженные глаза.
— Ты поражена? — спросила Дикий Имбирь.
Я кивнула и призналась, что никогда прежде не видела иностранца.
— Ты ведь не считаешь, что я на него похожа, правда?
— Ну, у тебя его нос.
— Почему ты не скажешь, что у меня мамины глаза? Посмотри, миндалевидные и раскосые, восточные на все сто процентов.
— Да, за исключением цвета.
— Ах, если бы можно было поменять цвет глаз, я бы это давно сделала.
— Мне все равно, какого цвета твои глаза. В любом случае я считаю, что они у тебя очень красивые.
— Как бы то ни было, я считаю, что мне повезло.
— Повезло?
— Мои глаза делают меня похожей на китаянку. Представь, если бы было наоборот!
— Если верить Острому Перцу, все, что не китайское, — реакционное.
— Когда-нибудь я уничтожу эту стерву.
— Твоя мама очень красивая.
— Была когда-то.
— На этой фотографии она кажется такой счастливой рядом с твоим отцом.
— Полагаю, она и была счастлива. Плохо только, что она никак не может смириться с его смертью.
— Твоя мама серьезно больна.
— Она умирает. И хочет умереть. Она перестала ходить к врачу. Я ей безразлична. Она говорит, что откажется от меня.
— Она просто рассердилась из-за того, что ты сказала о своем отце. Уверена, что у нее это сорвалось не преднамеренно.
— Клен, ей не следовало рожать меня.
— Как ты можешь так говорить о своей матери?! Дикий Имбирь, это уже слишком!
Она вздохнула, повертев в руках рамку:
— Недавно красные охранники пришли в очередной раз обобрать нас. Они побили Дружка и сломали ему левую лапу.
— Так вот почему он хромает?
— Да. Когда они придут в следующий раз, Дружка повесят, а потом поджарят и сожрут.
— Нет, они этого не сделают.
— Сделают. Я слышала, как они это обсуждали.
Одна мысль об этом заставила меня содрогнуться, я не могла произнести ни слова.
Какое-то время Дикий Имбирь сидела неподвижно, потом она вынула фотографию из рамки и зажгла спичку.
— Что ты делаешь? Ты же не собираешься сжигать снимок?
— Спокойно!
Присев на корточки она подожгла фотографию. У меня перехватило дыхание, но я не смела шевельнуться. Изображение ее отца свернулось, потемнело и постепенно превратилось в пепел. Затем огонь поглотил и ее мать. Уголки губ девочки дрогнули в горькой усмешке.
Пепел осыпался на бетонный пол.
— Тебе не страшно, Дикий Имбирь? — спросила я слабым голосом.
— Я не могу позволить себе бояться. — Она поднялась и направилась к раковине. Достав пакетик лекарственных трав, она принялась перемывать их.
— Чем занималась твоя мама до того, как повстречала господина Пея? — поинтересовалась я, пытаясь хоть как-то прогнать свой страх.
— Пела в Шанхайском народном оперном театре. Она там была примадонной. Мама вела абсолютно нормальную жизнь, пока однажды мой отец не пришел на спектакль. Они влюбились друг в друга, и начались все наши беды.
— Она не вернется на сцену?
— Конечно же нет. Ее считают врагом народа. Тяготы жизни должны ее изменить. Нас обеих надо изменить, как там говорится: «Дочь легендарной личности становится героиней, а рожденная крысой обречена на то, чтобы всю жизнь копаться в грязи». Самое удивительное в том, что я виновна, а она нет. У меня эдакий врожденный дефект, мне понадобилось много времени, чтобы это осознать. Но знаешь, Клен, я не верю в судьбу, и я буду изо всех сил стараться изменить свою жизнь.
Жаль, что я не посмела сказать подруге, что это невозможно.
— Посмотри на меня, Клен, — словно прочитав мои мысли, продолжала Дикий Имбирь, — придет время, и я стану революционеркой. Великим маоистом. Я докажу всем, что я достойна доверия не меньше, чем самые отважные сторонники Мао. Я дала себе такое обещание, и теперь никто не сможет помешать мне стать тем, кем я хочу стать, ни Острый Перец, ни моя мать, ни призрак моего отца.
Дикий Имбирь обернулась к окну. На бетонной стене соседнего дома было изображено улыбающееся лицо Председателя Мао, во все стороны от него шли красные лучи. На Мао была армейская фуражка с красной звездой. Лучи солнца, отражаясь от стены, озарили лицо девочки красным светом. Глаза ее ярко горели. Она перестала мыть чайник, руки замерли, вода продолжала течь из крана и, наполнив раковину, уже начала переливаться через край. Дикий Имбирь не замечала этого.
— Никто! — проговорила она.
Мне казалось, что такой человек достоин восхищения. Я выключила воду.
Урок подходил к концу, мы дружно цитировали труд Мао «О затяжной войне». В школе стоял шум, доносившийся из классов, занятия в которых уже закончились. Дикий Имбирь взглядом дала мне понять, что я должна быть готова бежать. Мы спокойно застегнули свои сумки.
Раздался звонок. Я вскочила со своего места и побежала к двери, Дикий Имбирь рванулась за мной следом, но, пока она пробиралась сквозь ряды парт, ее засекла Тити.
— Реакционеры убегают! — заорала она.
— Задержите их! — скомандовала Острый Перец. Толпа красных охранников рванулась за нами. Я вернулась, чтобы помочь подруге, и на меня тут же обрушилась удары — кулаками, деревянными палками, счетами.
— Клен! — Дикий Имбирь притянула меня к себе. Спина к спине, мы отбивались от ударов, успешно продвигаясь к воротам.
Когда мы добрались до переулка Чиа-Чиа, Острый Перец со своими бандитами уже успела потерять нас из виду. Я тяжело дышала, а Дикий Имбирь стала прихрамывать.
— Что у тебя с ногой?
— Острый Перец огрела меня счетами. Свинья!
— Она чуть не выколола мне глаза карандашом. Но и ей от меня досталось, я сломала этот карандаш пополам.
— Острый Перец грозилась подослать своих братьев, трех Драконов. Говорят, они просто звери.
— Я о них наслышана. Они работают на Седьмом деревообрабатывающем заводе, и ходят слухи, будто они забили пять человек до смерти.
— Дикий Имбирь, нам нужна помощь.
— Но кто нам поможет?
— Давай-ка сходим в среднюю школу Красного флага.
— У тебя там есть знакомые?
— Не знаю, вспомнит ли он меня…
— Кто?
— Один маоист. В прошлом году он принимал участие в конкурсе по цитированию изречений Мао. Он возглавляет красных охранников в своей школе. И еще он мой сосед.
— И как же ты с ним познакомилась?
— Мы столкнулись в прошлое воскресенье в магазине соевых продуктов. Он очень торопился к отцу в больницу, а очередь была на три квартала. Ну, он и подошел ко мне, хотя мы не были знакомы. Спросил, не стану ли я возражать, если он подойдет передо мной. Я его пропустила, несмотря на протесты тех, кто стоял за мной. Чтобы их утихомирить, я сказала, что это мой брат. Так он успел купить свое молоко… Не знаю, сможет ли он нам чем-нибудь помочь.
— Как зовут этого парня?
— Вечнозеленый Кустарник.
— Вечнозеленый Кустарник? Как он посмел так назваться! Это же имя главного героя в опере Мадам Мао!
— Верно, я тоже спросила его об этом, спросила, как он посмел позаимствовать имя из оперы Мадам Мао.
— И что же он ответил?
— Сказал, что это она позаимствовала у него имя, которым его нарекли при рождении, в 1954 году, а опера Мадам Мао появилась только в 1960-м.
— Похоже, он парень с характером.
— А я тебе что говорю!
Мы разыскали его. Вечнозеленый Кустарник работал над огромным плакатом, озаглавленным «О чем идет речь, когда мы говорим о преданности». Ему было шестнадцать. Высокий, худощавый парень с широко открытыми глазами. Когда Дикий Имбирь попросила меня описать его, я не знала, что ответить, и сказала только, что он красив. Я не могла найти подходящих слов, чтобы выразить, что я думаю о нем. Я могла бы назвать его человеком честным и хорошо владеющим собой. Он был очень открытым, точно знал, чего хочет, и не боялся попросить об этом. Соседи называли его «правильным», подразумевая, что родители воспитали парня в должной строгости. Но в этом молодом человеке было еще кое-что, привлекшее мое внимание: что-то загадочное и необычное. Он был очень внимательным и одновременно каким-то отчужденным. Меня заинтересовала его способность глубоко сосредоточиться на чем-то и внезапно переключиться на другое. Впечатление было, будто он очень хочет понравиться, но одновременно неприступен, как Великая Китайская стена. А сложен он был как атлет, на худощавом теле ясно вырисовывались мускулы. В синей маоистской куртке он склонился над столом для пинг-понга и мастерски выводил иероглифы каллиграфическим почерком, напоминавшим письменность периода правления династии Сун. Мы наблюдали за ним, дожидаясь, когда он нанесет последний штрих. Взглянув на мою подругу, Вечнозеленый Кустарник отложил кисть и улыбнулся ей. Эта улыбка показалась мне несколько странной и даже какой-то почти нежной.
Дикий Имбирь протянула ему руку.
А он опять взял свою кисть и отвернулся к плакату. Потом, обмакнув кисть в воду, еще раз взглянул на девочку.
— Я тебя не отвлекаю? — Дикий Имбирь вновь протянула ему руку.
— Немного, — улыбнулся он.
— Что плохого в том, что я наблюдаю, как ты рисуешь плакат? Разве это не считается общественным делом?
— Что ты так разволновалась?
— А почему ты все время на меня смотришь?
— Кто, я?
— Я что, похожа на реакционерку?
— «Прямое дерево не испугать кривой тенью». — Он отбросил кисть и выпрямился. — Ладно, извини. Меня зовут Вечнозеленый Кустарник.
— Рада познакомиться.
— Так ты пришла на плакаты посмотреть?
— Ну, не совсем. Я здесь вместе с Кленом, — она подтолкнула меня к парню, — вы с ней, кажется, знакомы.
— Клен! Здравствуй! Прости, я тебя не узнал. Ты выглядишь как-то иначе.
— Это все из-за куртки. Ткань не очень хорошо прокрашена, поэтому после каждой стирки меняет цвет.
— В прошлый раз она была синяя.
— А теперь фиолетовая.
— В следующий раз станет коричневой?
— Можешь не сомневаться… Как твой отец?
— Его выписали.
— Что с ним было?
— Туберкулез. Двадцать восемь лет работы в шахте не прошли бесследно.
— Ему уже лучше?
— Врач разрешил ему есть все, что захочется.
— И что это значит?
— Что он долго не протянет.
— Мне очень жаль. Если я могу чем-то помочь, пожалуйста… Я, например, всегда могу принести тебе молока. (Дикий Имбирь и Вечнозеленый Кустарник не сводили друг с друга глаз.) Ой, давайте-ка, я вас познакомлю. Это Дикий Имбирь, моя одноклассница и лучшая подруга. А это Вечнозеленый Кустарник, мой сосед.
— Дикий Имбирь? Какое необычное имя.
— Но не настолько необычное, как Вечнозеленый Кустарник. Так звали Секретаря Компартии в знаменитой опере мадам Мао.
— Любишь оперу?
Дикий Имбирь, казалось, не хотела отвечать на этот вопрос.
— Ее мама любит, — вмешалась я, — она оперная певица.
— Моя мать — враг народа, — резко произнесла Дикий Имбирь.
Я повернулась к подруге:
— Что ты делаешь?
— Просто говорю все, как есть, чтобы Вечнозеленый Кустарник знал, кто я на самом деле.
— Ты думаешь, это лучший способ знакомиться?
— Мне казалось, мы пришли попросить о помощи. Разве нам не следует говорить правду? — возразила в ответ Дикий Имбирь.
— Нет, нам не нужна помощь. Странным образом я вдруг изменила свое решение. Не знаю точно, с чем это было связано. Я как-то разволновалась, и во мне проснулась гордость, которая не позволяла принимать чью-то жалость.
— О какой помощи, Клен? — поинтересовался Вечнозеленый Кустарник.
— Ни о какой. Я на самом деле просто показываю подруге окрестности. Что у тебя нового, Вечнозеленый Кустарник?
Дикий Имбирь удивилась, но все же подыграла мне.
— Я готовлюсь к предстоящему конкурсу по цитированию изречений Мао, — ответил Вечнозеленый Кустарник, отодвигая в сторону плакат. — Пытаюсь процитировать триста страниц и побить свой собственный рекорд.
— Как амбициозно!
— Я считаю, что в этом и заключаются верность и преданность.
— Любой может принять участие? — спросила Дикий Имбирь.
— Это открытый конкурс.
— Там под окном Дикий Имбирь, она зовет тебя, — сказала мне мама. Как всегда, в воскресенье утром она готовила еду, а я колола дрова. — Она, кажется, чем-то взволнована. Куда вы собрались? Клен, захвати мусор.
Я вылетела на улицу, Дикий Имбирь подошла ко мне, все ее лицо было в слезах.
— Моя мама… — произнесла она сдавленным голосом.
Мадам Пей, представшая перед общественным собранием, стала предметом всеобщего осуждения. На грудь бедной женщине повесили табличку «Французская шпионка», а какой-то мужчина средних лет в очках в темной оправе громко зачитывал ей обвинения. Он был тощий как скелет и напоминал осла. Из его кривого рта вылетали злобные слова:
— Покончим с французской шпионкой, и да здравствует Председатель Мао!
— Скоро все закончится, — успокаивала я подругу, мы стояли позади толпы и наблюдали за происходящим.
— А Дружок сейчас варится в котле, — не поворачивая головы, проронила Дикий Имбирь.
— Как? — остолбенела я.
— Утром его забрали…
Я протянула руку, чтобы обнять ее.
— Не прикасайся ко мне! — Дикий Имбирь резко оттолкнула меня. — Кто-нибудь может заметить.
— Кажется, твоя мама уже начинает терять мужество, — отметила я.
— Как раз этого он и добивается, хочет видеть, как она страдает.
— Кто он?
— Господин Чоу, бывший ее поклонник. Он работает бухгалтером на рыбном рынке. Шестнадцать лет назад отец отбил у него маму.
— Откуда тебе это известно?
— Я читала любовные письма, которые он писал ей. Я перечитала все мамины письма, не исключая тех, которые писал отец, но их я, конечно же, не поняла, он ведь писал по-французски.
— А где сейчас эти письма?
— Их больше нет.
— Ты их сожгла?
— Они были омерзительны.
— А твоя мама об этом знает?
Замотав головой, Дикий Имбирь опустилась на землю. Я взглянула на сооруженный наскоро помост, и мне показалось, что мадам Пей умерла. Обессиленно откинувшись на стуле, она была неподвижна. Но руководитель собрания объявил, что она «прикидывается мертвой», и велел продолжать зачитывать обвинения.
Господин Чоу возобновил свою речь.
Собравшиеся с любопытством наблюдали за происходящим.
Дикий Имбирь закрыла глаза и уткнулась лицом в ладони.
День становился жарче, и мне начало припекать голову.
— Пойдем отсюда, — сказала я.
— Лучше бы ей умереть. Лучше бы мне умереть, — чуть слышно проговорила Дикий Имбирь.
В качестве наказания мадам Пей было предписано подметать улицы в округе. Первую пару недель она еще могла кое-как передвигаться и выполнять возложенную на нее повинность. Измученная женщина вставала в четыре часа утра и подметала до восхода солнца. Когда она вконец обессилела и не могла уже подняться с постели, на смену матери пришла Дикий Имбирь.
Я ничего не знала об этом, пока однажды на рассвете меня не разбудили орущие на улице коты. Открыв окно, я услышала тихие мерные звуки: ша, ша, ша… Было еще темно, падающий от фонарей свет окрашивал деревья в оранжевый цвет. Издалека доносился шум парового двигателя. Ветер срывал со стен старые плакаты, и они шуршали по бетонному покрытию дороги. Но те звуки были другие, словно шаги какого-то невидимого существа. Вдруг я заметила знакомую фигуру, которая медленно передвигалась с метлой в руках.
Не помню, сколько я так простояла, перегнувшись через подоконник и свесившись из окна. Рассвет уже начал заниматься. Послышался топот совершавших пробежку солдат Шанхайского гарнизона. Их бараки располагались где-то в миле от моего дома.
Я и не предполагала, что все это время мама стояла у меня за спиной, пока она не спросила, почему я не сплю в такую рань.
— Дикий Имбирь подметает улицы вместо своей матери.
Мама подошла ближе и выглянула в окно. Она глубоко вздохнула.
Я закрыла окно и пошла одеваться.
— Ты куда? — поинтересовалась мама.
— Мам, можно мне взять метлу?
— Но это же работа для… врагов народа, — предупредила мама, — ты можешь навлечь на себя неприятности.
Дикий Имбирь была одета в сильно поношенную синюю холщовую куртку своей матери, на лице — марлевая хирургическая маска, а на ногах — армейские ботинки. Я тихо подошла. Она подобрала мусор, сложила его в коробку, оттащила ее к мусорному контейнеру и, открыв крышку, вытряхнула туда все. Потом положила свою метлу, пошла к старому колодцу и заглянула в него.
— Дикий Имбирь, — окликнула я подругу.
Она обернулась, в глазах был вопрос: «Что ты здесь делаешь?», но, когда она заметила у меня в руках метлу, ей все стало ясно.
— Клен, послушай, тебе здесь не место, — сказала она, сняв маску.
— Одна ты не успеешь подмести всю улицу до начала занятий.
— Прошу тебя, иди домой.
— Что ты там нашла в колодце?
— Мертвую кошку, надо ее вытащить.
— Кого-кого?
— Кошку, мертвую кошку.
— Она утонула?
— Проделка какого-нибудь активиста, который хотел прибавить хлопот моей матери. Чтобы была возможность заявить, что она халтурит, плохо убирает. Тогда они смогут и дальше над ней издеваться.
— Что будет, если ты просто оставишь кошку в колодце?
— Она протухнет и начнет вонять.
— Но ты здесь ни при чем.
— Да я же говорю, мама не может защитить себя.
Работая метлами, как двумя палочками для риса, мы сумели вытащить кошку из колодца. После того как мы бросили ее в мусорный бак, Дикий Имбирь снова стала подметать улицу. Я начала мести с другого конца. Я работала быстро, всеми силами стараясь успеть до рассвета. Вскоре я почувствовала боль в мышцах рук, на ладонях появились мозоли, а ботинки промокли от росы. Наконец, мы сошлись на середине улицы. Было уже полседьмого, и солнце давно взошло.
— Увидимся в школе, — сказала я.
Дикий Имбирь кивнула и отвернулась.
С тех пор я приходила каждое утро, в самое темное время суток. Дикий Имбирь больше не противилась моей помощи.
В школе мы все время держались рядом, словно тени друг друга. В глазах Острого Перца мы превратились в маленькую банду. Она больше не нападала ни на меня, ни на Дикий Имбирь. Мне с трудом верилось, что предводительница красных охранников так и не позвала своих знаменитых братьев. Наверно, они просто не могли каждый день приходить в школу и устраивать драки. А Острый Перец поняла, как отчаянна Дикий Имбирь, что она не пожалеет жизни ради одного момента.
Известие о вторжении американских войск во Вьетнам было у всех на устах. Восприняв это как прямую угрозу Китаю, Мао Цзэдун призвал к всеобщей мобилизации нации. За считанные дни наша школа превратилась в настоящий военный лагерь. Все учащиеся проходили военную подготовку под руководством солдат Национально-освободительной армии, которые обучали нас правилам рукопашного боя и штыковой атаки. Чтобы закалить нашу выносливость, школьное руководство организовало для нас месячный пеший поход, получивший название Нового Великого похода[5]. Ежедневно мы совершали восьмичасовые переходы в пригородах Шанхая с тяжелыми рюкзаками за плечами — через Цзиньшань, Пингшань, Лиху и Миньхан, нам также предстояла переправа через реку Хуанпу и поход в сельскохозяйственный район Феньцзян.
В наших тринадцатикилограммовых рюкзаках были одеяла и месячные запасы всего необходимого в походе. Когда мы добрались до Цзиньшаня, у многих появились мозоли на плечах и ногах, невыносимо болели шея и спина. Сопровождающие армейцы научили нас, как избавляться от мозолей. На каждом привале я доставала иголки и, задрав ногу, прокалывала образовавшиеся волдыри. Потом я вырывала у себя волос, продевала его сквозь волдырь и завязывала узелок, чтобы жидкость полностью вытекла и мозоль засохла. Вскоре у меня все ноги были покрыты такими узелками.
Город исчез за горизонтом, перед нами открылась живописная сельская панорама, но мы, к тому времени слишком измученные дорогой, не могли оценить ее красоту. Мы шли мимо рисовых полей, деревенских домов и хлевов, с нетерпением ожидая следующего привала.
Мешки у нас за плечами становились все тяжелее. Острый Перец попыталась укрепить наш дух, запев песню, но никто, кроме моей подруги, ей не вторил.
Дикий Имбирь шла следом за мной. Нам с ней тогда впервые позволили принять участие в общем мероприятии. Новое учение Мао, гласившее, что «для укрепления своих сил мы должны объединиться с людьми низшего происхождения, к которым относятся и дети врагов народа», пошло нам на пользу и ободрило подругу. Она громко подпевала Острому Перцу: «Небо необъятно, но не так, как необъятна сила Коммунистической партии…»
Ближе к вечеру был объявлен привал. Все школьники разместились в деревне Ицун, жителям которой глава местного комитета партии велел предоставить нам ночлег. Наш класс разместили в комнате, где стоял гроб, предназначенный для еще живого старика приютившей нас семьи. Увидеть при жизни свой гроб считалось благословением свыше. У Острого Перца гроб вызывал страх, поэтому она заняла место в дальнем конце комнаты, подальше от этого напоминания о смерти. Дикий Имбирь, напротив, расположилась прямо рядом с гробом, а я устроилась возле нее. Только мы распаковали свои вещи, как услышали свист: таким образом нам приказывали идти собирать на ужин листья травы екай, которую употребляли в пищу солдаты Красной армии во время Великого похода 1934 года. Считалось, что надо вкусить ее горечь, чтобы почувствовать еще большее восхищение Председателем Мао.
Дикий Имбирь и я были отправлены искать екай на западный край кукурузного поля. Мы прошли полпути и уже почувствовали характерный запах, который привел нас к зарослям этой травы с мясистыми листьями и мелкими желтыми цветочками. Солнце уже начало садиться. Вокруг не было ни души. Мы рвали траву, набивая свои сумки.
Лучи заходящего солнца сделали оранжевыми деревенские дома с соломенными крышами. Огромные масличные растения клонились к земле под собственной тяжестью. Запах екай все усиливался. Мы решили немного передохнуть и, отложив в сторону сумки, уселись на землю, полной грудью вдыхая свежий воздух. Через несколько минут небо стало совсем темным, на нем засияли звезды.
— Посмотри, какая луна, — Дикий Имбирь указала на небо. — Словно чье-то виноватое лицо старается укрыться за облаками.
— И чье же это лицо?
— Моего отца, — ответила она с усмешкой.
— А мне это лицо не кажется таким уж виноватым, — сказала я, — по-моему, оно скорее печальное.
— Печальное? Ах, если бы луна могла поспорить с нами.
— Воздух такой чистый.
— Спокойно здесь.
— Не хочешь нарушить тишину?
— Споем?
— У меня совсем нет голоса.
— Да кого это волнует!
— Меня. Хотелось бы мне иметь такой же красивый голос, как у тебя, Дикий Имбирь.
— Знаешь, что говорит моя мама? «У француза был хороший голос».
— Ты имеешь в виду своего отца?
— Мама рассказывала, что он любил выключать свет и петь в темноте.
— А ты когда-нибудь слышала, как поет твой отец?
— Не помню. Мама говорит, что слышала. Мама пела мне его песни. Она хочет, чтобы я сохранила память об отце. Но кому же надо помнить реакционера?
— А твой голос?
— Я неплохо пою… Ну, вообще-то, мне даже нравится петь.
— Споешь мне что-нибудь?
— Конечно нет.
— Я знаю, как выглядел твой отец, если ты споешь, то я смогу представить себе, какой у него был голос.
— Пойдем, Клен. Мне нужно в туалет.
— Присядь где-нибудь, как крестьяне. Дикий Имбирь отошла, и вскоре я потеряла ее из виду.
Я легла на спину. Вокруг царила глубокая ночь. Мне вспомнился мой собственный отец, по которому я очень сильно скучала. От этих мыслей мне стало как-то не по себе, воздух уже не казался таким свежим, а небо превратилось в огромную ладонь, пытающуюся раздавить меня. Я почувствовала какое-то непонятное беспокойство, страх перед будущим. В голове крутилось слово «побег». Я хотела бросить школу и семью и стать маоистом. Это был единственный путь, суливший достойное будущее. Чтобы найти хорошую работу, надо быть маоистом. Но, с другой стороны, что-то меня смущало, я не была уверена, что, став маоистом, обрету счастье. Я не ждала с нетерпением окончания школы. Будущее не казалось мне таким светлым, как обещал Председатель Мао. Возможно, это голод и постоянные тяготы жизни действовали на меня столь угнетающе. И мой отец: то, как с ним обращались. В моей семье Культурная революция никогда не вызывала энтузиазма. Все мои братья и сестры считались политически недальновидными. Мне тоже было непонятно, к чему это все должно привести, В любом случае, рекорд Вечнозеленого Кустарника на конкурсе по цитированию изречений Мао произвел на мою подругу большее впечатление, чем на меня.
Вдруг я услышала пение, на какой-то момент мне даже показалось, что это плод моего воображения: такой нежный, чистый, берущий за душу голос. Песня была на иностранном языке. Это показалось мне странным. Неужели это пела Дикий Имбирь? Что это была за песня? Она на французском? Моя подруга пела так, словно владела этим языком, хотя на самом деле она его не знала, в этом я была уверена.
Песня звучала еще какое-то время, потом она стихла, и вновь появилась Дикий Имбирь.
— Звучит странно, да?
— Мне понравилось. Очень.
— Это шпионская шифровка, — пошутила она.
— Что ж ты тогда ее пела?
— Хотела, чтобы ты услышала, чем мама забивала мне голову. Правда, с началом Культурной революции она перестала.
— О чем эта песня?
— Понятия не имею.
— Врешь. Мама наверняка тебе рассказывала.
— Ну ладно, рассказывала. Сказала, что она о любви. Стихи мерзкие и отвратительные.
— А мне кажется, что они очень красивые.
— Не будь глупой, Клен.
— Но это правда. Они показывают, как сильно ты скучаешь по отцу.
— Ты же не знаешь французского.
— Ты тоже.
— Что же заставляет тебя думать, будто я по нему скучаю?
— Твой голос.
Она удивленно молчала.
— Мне правда очень нравится твой голос, — заверила я подругу.
— Он бы понравился тебе еще больше, если бы я пела: «Я скучаю по Председателю Мао». У меня бы получилось не хуже, чем по радио.
Прежде чем я успела сказать, что мне ужасно надоела эта песня, которую постоянно повторяли по радио и во время церемоний, она повернулась лицом к полю и запела в полную силу своего голоса:
Высоко в небе светила луна, озаряя все поле яркими лучами серебристого света.
На ужин мы ели сваренную в котле с коричневым рисом траву екай. Цвет этой пищи был настолько мерзок, что многих начало тошнить. Через час после ужина все собрались в тесной комнате, нашей спальне.
— Знаешь, Дикий Имбирь, та французская песня мне все-таки больше нравится, — призналась я подруге, когда в комнате погасили свет и мы улеглись спать. — Особенно теперь, когда я знаю, что это та самая песня, которую пел твой отец.
— Клен, прошу тебя, не надо опять заводить разговор о французском призраке.
— Да ладно, мне так легче бороться с тошнотой.
— Говори о чем угодно, только не об этом призраке.
— Но, Дикий Имбирь, этот призрак живет в твоем голосе, и мне кажется, что это очень добрый призрак.
Она перевернулась на другой бок и бросила мне в лицо принесенную с поля пригоршню пшеницы. Я замолчала. Немного погодя Дикий Имбирь произнесла:
— Вообще-то, чтоб ты знала, моя способность все быстро запоминать — это настоящий дар. У меня в памяти откладывается все, на что падает взгляд.
— Ну, тогда тебе нужно развивать свой талант.
— Я работаю над этим. Хочешь, открою тебе секрет? Я собираюсь побить рекорд Вечнозеленого Кустарника.
— Ты имеешь в виду в конкурсе по цитированию изречений Мао?
— Тебя это удивляет?
— Ты много на себя берешь.
— Это мы еще увидим.
— Тихо! — раздался голос Острого Перца. — Пора уже сказать «Доброй ночи» и «Да здравствует Председатель Мао».
«Страница четыреста одиннадцатая, параграф первый: "Американский империализм — это бумажный тигр…"» Я проснулась в полночь из-за того, что Дикий Имбирь во сне вслух цитировала высказывания Мао.
Полуденный зной был пронизан стрекотанием цикад. Я сидела в классе, и меня не покидало беспокойство: подруга почему-то не пришла в школу. Я решила зайти к ней после занятий, она наверняка чрезмерно увлеклась подготовкой к конкурсу по цитированию изречений Мао.
Проходя по переулку Чиа-Чиа, я заметила, что дверь дома, где жила Дикий Имбирь, широко раскрыта. Я очень удивилась, когда увидела, что растения мадам Пей разбросаны по двору, а все горшки разбиты. Какие-то незнакомые мне люди входили и выходили из дома. Группа мужчин выносила разные вещи: котлы, подушки, кухонную утварь и туалетную бумагу, они погрузили все на велосипеды и уехали. Я подошла поближе, но все равно не смогла узнать этих людей. У них на руках были повязки красных охранников, и они говорили на мандаринском наречии с акцентом, выдававшим жителей северных районов страны.
— Уйди с дороги! — заорал один из них, увидев меня.
Я отошла в сторону и тут заметила своего соседа, одноглазого старика, вышедшего на пенсию ветерана, который стоял на углу и наблюдал за происходящим. Ему был восемьдесят один год. Левый глаз ему выкололи штыком во время войны с Японией. Старик, как обычно, бродил по округе и наблюдал за всем происходящим.
— Дедушка, что здесь происходит? — спросила я, подойдя к старику.
— Тебе, дитя, лучше в это не вмешиваться.
— Но я подруга Дикого Имбиря.
— Ах, Дикий Имбирь. Бедная девочка. Всевышний Будда, да откроются глаза твои.
— Дедушка, мне нужно знать, что происходит. Умоляю, скажите мне. Дай вам Бог долгих лет жизни!
— А что мне с того? Я устал от жизни, во всяком случае, устал видеть все, что происходит вокруг, — пробормотал старик. — На почте было перехвачено письмо из Франции адресованное мадам Пей, его передали властям, и мадам Пей тут же арестовали и отправили в тюрьму.
— А что было в письме?
— Кто ж его знает! Уверен, что мадам Пей его даже и не читала. Наверно, это бабушка и дедушка девочки просто хотели узнать, как там поживает их внучка.
— А где Дикий Имбирь?
— Я ее не видел. Вероятно, прячется где-нибудь. Она пыталась помешать этим людям, пока ее просто не оттолкнули в сторону.
— Кто они?
— Хулиганы в маоистских куртках!
— Откуда они взялись?
— Понятия не имею. Могу только сказать, что это уже четвертая шайка. Первых подослали местные власти, они забрали книги, письма и альбомы с фотографиями. Потом приходили еще из оперного театра, забрали одежду и мебель. Третьи были вообще из какой-то дальней провинции, они забрали продукты, уголь и одеяла. Тут теперь каждый норовит поживиться.
Только вечером я заметила на фиговом дереве человеческую фигурку.
— Дикий Имбирь! — позвала я.
Она не отозвалась, а лишь спрятала голову в густой листве.
— Дикий Имбирь, что ты там делаешь?
— Жду маму.
— Ты хоть… поела чего-нибудь?
— Я не голодна.
— Слезай. Пойдем ко мне.
— Оставь меня.
— Слезай. Ты ведь не хочешь, чтобы я лезла за тобой на дерево, верно? Ты же знаешь, что я в этом не очень сильна.
Наконец потихоньку она начала спускаться, бедняжка совсем обессилела.
— Дикий Имбирь!
— Все будет в порядке, Клен, — проговорила она.
Я протянула руки, чтобы поддержать ее.
— Клен, у меня голова кружится. Проклятье… — она соскользнула вниз, прямо мне на руки. Мне пришлось приложить все силы, чтобы удержать ее. Я прислонила ослабевшее тело к стволу дерева, потом развернулась и, взвалив подругу на спину, направилась к своему дому.
— Всевышний Будда, да откроются глаза твои! — тяжело вздохнув, проговорил наблюдавший за нами одноглазый старик.
Дикий Имбирь лежала на полу, служившем общей постелью для всей нашей семьи. Она только что проснулась. Мама протянула девочке стакан воды, а сестры растирали ее смоченными в горячей воде полотенцами.
Дикий Имбирь попыталась подняться, но мама остановила ее.
— Ты еще слишком слаба. Давай-ка, поспи лучше.
— Я не могу.
— Но ты должна, дорогая. Твоя мама требовала бы от тебя того же. Я поступаю с тобой, как со своей дочерью.
Дикий Имбирь покорно легла на место.
— Клен, — убирая со стола, мама протянула мне письмо, — от отца. Пишет, что его не отпустят до Нового года.
Эта новость меня сильно расстроила. Но такое случалось уже не впервые. Я вспомнила, как отец учил меня мыслить позитивно: «Значит, Дикий Имбирь сможет остаться у нас, будет спать на папином месте».
Отведя меня в сторону, мама тихо прошептала:
— У нас очень мало еды. Мне пришлось все продать. Я надеялась, что твой отец…
— Мам, ну мы же можем, как и прежде, есть один раз в день и пить воду, почувствовав голод. Я буду ходить на рынок и, может быть, смогу откопать что-нибудь в мусорных баках. По вторникам мне обычно везет. У них в этот день новая смена рабочих, которые не слишком аккуратно перебирают овощи. Можно раздобыть кое-что только чуть подпорченное и вполне съедобное!
— Я не уверена. У твоего младшего брата проблемы с желчным пузырем, на оплату лечения уйдет вся моя зарплата за этот месяц да еще, небось, и те деньги, которые я заняла у твоей тетки. Даже бабушка не хочет приходить к нам, потому что видит, что прокормить еще одного мы не в состоянии.
— А сколько юаней у нас еще осталось?
— Шесть.
— В этом месяце осталось всего семь дней. Шесть разделить на… получается восемьдесят пять центов в день. Попробую подсчитать: двадцать четыре цента на лапшу, двадцать на рис, четырнадцать на пюре, три на овощи, три на бобы…
— Ты что, воробьев кормишь? — покачала головой мама.
Я не унималась:
— Один цент на лук. Ну вот, мам, у нас даже около двадцати центов на мясо остается!
— Двадцать центов на мясо! — горько усмехнулась мама. — Лист бумаги будет толще такого антрекота.
Огни за окном погасли, и мама велела нам поскорей укладываться. Мы все улеглись рядком, Дикий Имбирь оказалась между мной и моей младшей сестренкой.
Около полуночи она разбудила меня.
— Ты опять цитируешь высказывания? — спросила я.
Не отвечая на мой вопрос, она продолжала бубнить:
— «…Мы должны быть беспощадны в борьбе с реакционерами, их надо воспринимать не как людей, а как волков, змей или саранчу. Либо мы, либо они…» — Глаза ее были закрыты.
Я осторожно ущипнула ее за нос, она замолчала. Я попыталась вновь заснуть. Лунный свет озарял комнату голубым сиянием, и можно было ясно видеть все предметы. На шкафу стояла статуэтка Мао, принадлежащая моему брату. Со стены смотрел портрет Мао. Мао был в каждом углу комнаты, одних только портретов было девять. Изображение Мао можно было увидеть на обложках книг, на шкафах, одеялах, окнах, полотенцах, тарелках, чашках, кувшинах и пиалах. Я уже порядком устала все время ощущать на себе взгляд вождя и встречать повсюду его изображение, но жаловаться не смела. Мама научила меня древней мудрости: молчание — золото. В наши дни это было особенно актуально. Любой мог оказаться правительственным шпионом. Если бы у нас на стенах не были развешаны портреты Мао, то всю семью сочли бы за антимаоистов. Помню, мама как-то повесила на стену яркую картину, изображавшую детей, играющих в пруду с розовыми лотосами. Потом картина исчезла, а когда я спросила, что с ней случилось, мама так и не смогла дать вразумительного ответа.
Мой взгляд упал на лежащее на полу письмо отца. Мама перечитывала его снова и снова. Я стала думать о том, что отец может делать в этот час. Наверняка очень скучает. Отец отбывал наказание за то, что открыто выражал свои мысли. Он был преподавателем китайской истории. Однажды партийный секретарь с его работы сообщил руководству, что взгляды отца противоречат учению Мао. Потом мы узнали, что он объявлен «опасно мыслящим» и отправлен в исправительно-трудовой лагерь. Его зарплату, составлявшую шестьдесят пять юаней, урезали до пятнадцати, тринадцать из которых он ежемесячно присылал домой.
Чем он там питается? Травой екай? Я представила, как он, должно быть, похудел. Он был прекрасным отцом и обладал хорошим чувством юмора. В письмах он говорил о себе как о «птице Феникс с ощипанными перьями, ставшей уродливее курицы, но все же оставшейся птицей Феникс». Мама была прямо противоположного склада, она постоянно о чем-то беспокоилась и называла себя «безголовой мухой».
Дикий Имбирь во сне схватила меня за руку. Я попыталась разжать ее пальцы, но она сжала их еще сильнее, словно утопающий, отчаянно хватающийся за соломинку. Что там ей снилось? Победа на конкурсе по цитированию изречений Мао?
Стремление стать маоистом превратилось для нее в навязчивую идею. Была ли моя подруга так сильна, как считала? Не думаю, что она и вправду ненавидела своего отца, будь это правдой, его образ не сохранился бы так живо в ее памяти, где он не только дышал, но и пел. Дикий Имбирь должна была ежедневно отрекаться от него, чтобы доказать свою ненависть. Но если бы она и впрямь ненавидела отца, стала бы она вообще говорить о нем? Не реагировала бы она так болезненно, словно ей сыпали соль на свежую рану, каждый раз, когда ее мать упоминала его имя. Она не запомнила бы этих песен на французском, родном языке ее отца, а ведь запомнила. Возможно, правда была совсем иной. Возможно, она состояла в том, что Дикий Имбирь любила отца так сильно, что наказывала себя за эту любовь.
Может, она видит отца во сне? Что он делает в этих снах? Приносит домой всякие антикварные вещи? Подруга как-то рассказывала мне, что ее отец собирал антиквариат. Дикий Имбирь помнила, как однажды он принес деревянный шар, на котором было вырезано девяносто девять драконов, а она по неосторожности его разбила. Отец хотел было ее отшлепать, но, когда дочка бросилась к нему и обняла за ногу, у него опустились руки. Дикий Имбирь помнила расставание с отцом в больнице. Никто не сказал ей, что он умирает. Родители говорили о чем-то по-французски, и вдруг мать заплакала. Дикий Имбирь безуспешно пыталась понять, о чем они говорили. Наконец отец повернулся к ней, он улыбался, но в его глазах девочка заметила слезы. Он не попрощался, не смог. Мадам Пей не водила дочь на похороны, отец для нее просто исчез, внезапно и навсегда. Дикий Имбирь помнила, как, узнав о его смерти, она пошутила: «А что же с его антиквариатом? Уж не мне ли он его оставил?» Когда позже девочке сказали, что ее отец был шпионом, она ухватилась за эту идею, потому что считала, что он бросил ее.
Воздух был прохладный, но липкий. Одеяло, которым мы все накрывались, съехало на одну сторону и покачивалось, как морские волны, пересеченные лунной дорожкой. После полуночи поднялся ветер. Дикий Имбирь спала. Свет луны, пройдя сквозь оконное стекло, накрыл ее лицо белой вуалью.
От одноглазого старика Дикий Имбирь узнала, что охотники за чужим добром ушли из их дома, и решила отправиться туда в надежде найти мать. Мы договорились встретиться в школе. Но занятия начались, а я нигде не видела подругу. Я не сводила глаз с двери. Наконец она появилась. Больной вид, волосы растрепаны. Волоча за собой сумку и счеты, прошла на свое место, села, рассеянно достала книги и пенал. Все ученики внимательно следили за мадам Ченг, которая на висящих на доске огромных счетах показывала, как производятся какие-то вычисления. Я старалась заглянуть подруге в глаза, но она отворачивалась. Все ее внимание казалось сосредоточенно на счетах мадам Ченг и ее объяснениях. Класс был наполнен щелканьем костяшек счет. К концу занятия мадам Ченг спросила, кто из учеников хочет отвечать. Дикий Имбирь подняла руку. Учительница задала ей вопрос, она дала правильный ответ. Но голос ее звучал при этом как-то странно и сдавленно.
— У тебя все в порядке, Дикий Имбирь? — поинтересовалась мадам Ченг.
Она кивнула, быстро села на место и уткнулась лицом в тетрадь. От моего внимания не ускользнуло, что она с трудом сдерживает слезы.
Когда учительница объявила, что все свободны, Дикий Имбирь перекинула через плечо свою сумку и поспешила к воротам.
— Дикий Имбирь! — окликнула я, но она летела как стрела. Чтобы избежать разговора со мной, она даже выбрала дорогу через кусты. Мне стало ясно — произошло что-то ужасное.
Я шла следом за подругой. Вдруг она споткнулась о сломанный бордюр тротуара и упала. Тут же я была рядом. Сделала попытку развернуть ее лицом к себе. Но она вновь отвернулась, злобно проронив:
— Отстань, Клен!
— Не надо делать из меня врага. — Я завела ее в тихий переулок, расположенный за свалкой. — У нас с тобой нет других друзей.
— Отстань от меня!
— Не отстану, пока не выясню, что происходит.
Дикий Имбирь оттолкнула меня, но, видя, что я не намерена уходить, вытащила свой пенал и, дрожа всем телом и задыхаясь от гнева, выдавила из себя:
— Если ты не отстанешь…
Она открыла пенал, достала карандаш. Потом с трудом присела на корточки, прислонившись спиной к стене. Неожиданно она положила руку на колено и со всей силы вонзила карандаш в тыльную сторону ладони.
— Дикий Имбирь!
Словно не чувствуя боли, она проделала то же еще раз.
Я не знала, что делать.
Бросив сломанный карандаш обратно в пенал, она достала перочинный ножик.
— Не надо! Я ухожу! Только положи нож! Вконец сбитая с толку, я стала медленно отступать по переулку. Я заметила, как у нее по руке потекла кровь, она капала ей на брюки и ботинки. Мое ошеломление сменилось страхом.
Дикий Имбирь посмотрела в мою сторону, но вряд ли она видела меня, взгляд был отчужденным, словно она пребывала в другом мире, но в этом взгляде не было страха. Мне вспомнились слова мамы о том, как люди сходят с ума: «Мысли превращаются в клубок нервов».
— Не останавливайся, Клен! — закричала Дикий Имбирь.
Я пошла, но ноги как-то не слушались меня. Когда я выходила из переулка, у меня внутри вдруг все сжалось, меня словно ножом резануло. Я развернулась и бросилась назад. Мысли путались, разум больше не руководил мной. С дикими криками я набросилась на подругу.
— Ударь меня, Дикий Имбирь! Ударь меня, черт возьми!
Кипя от ярости, она схватила свои счеты, швырнула их в мусорную кучу, и они разлетелись на куски. Потом она подскочила и вцепилась в мой воротник. Насупив брови, она, как безумная, уставилась на меня.
Я не могла поверить своим глазам! Ее взгляд был похож на взгляд слепого человека, расширенные зрачки смотрели в никуда.
Сначала я не могла пошевелиться, но потом постепенно начала ощущать себя как глиняный котел на раскаленной плите, сквозь трещины которого вытекает его содержимое и шипит, соприкасаясь с языками пламени.
— Ты моя единственная подруга, — невольно взмолилась я. — Я больше не смогу выносить побои Острого Перца. Я не такая сильная, как ты. Ты нужна мне. Я не позволю тебе сойти с ума. Ты не должна сойти с ума…
Руки, державшие мой воротник, опустились, во взгляде вновь появилась осознанность. Слезы выступили у нее на глазах и потекли по щекам.
— Клен, мама… повесилась.
После смерти матери Дикий Имбирь старалась казаться спокойной, но скорбь не оставляла ее. Она приходила в школу каждый день с черной повязкой на руке и белым искусственным цветком в волосах, ничем более не демонстрируя свое горе. Она соревновалась с Острым Перцем в цитировании изречений Мао и смеялась, одерживая победу. Я наблюдала со стороны и видела, каким вымученным был этот смех. Я изо всех сил пыталась быть ближе к ней.
Моей подруге больше не надо было подметать улицы за свою мать, но она испытывала серьезные материальные затруднения. Районная управа позволила сироте остаться в ее старом доме, однако больше никакой помощи не обещала. Родственников, которые могли бы ей помочь, у девочки не было, все они отвернулись от нее ради безопасности собственных семей. Узнав о положении своей ученицы, мадам Ченг обратилась к руководству, отметив успехи девочки в изучении трудов Мао, которые оказались самыми лучшими в районе. Директор школы согласился снизить для нее плату за обучение с двенадцати юаней до восьми. Но деньги были нужны и на другое.
Мама предложила ей питаться у нас.
— Много не обещаем, только то, что едим сами.
Дикий Имбирь отказалась.
— Я нашла, как заработать, — сообщила она мне. — Я нашла работу на рынке, буду разделывать морепродукты. Я уже обсудила это с районной управой, и мне разрешили работать на рынке с трех до семи утра. Когда кто-то будет покупать морепродукты, я стану разделывать их, а взамен получать ненужные покупателям рыбью чешую, головы, хвосты и внутренности. Чешую я смогу сдавать на перерабатывающий завод по два цента за фунт; рыбьи головы, хвосты и кишки я смогу продавать по центу тем, кто держит кошек; спинки кальмаров можно будет продавать в аптеки по два цента за фунт. И еще я могу очищать моллюсков от панцирей по три цента за фунт.
Несмотря на радостный энтузиазм, звучавший в ее голосе, я не смогла сдержать слез. Я знала, через какие трудности предстоит пройти для претворения в жизнь этих планов. Прежде всего, бедняжке надо будет вставать в два часа ночи, чтобы занять свободное место. Ей придется конкурировать с другими раздельщиками морепродуктов. Кроме того, наступила зима и стояли пятнадцатиградусные морозы. Я как-то пошла на рынок в пять утра, и у меня отмерзли руки и ноги, а я была на улице всего час и, кроме того, все время двигалась. А ей предстояло часами сидеть на корточках на промерзлой земле и, ополаскивая руки в ледяной воде, вынимать внутренности из замороженной рыбы. И за такой тяжкий труд она будет получать всего несколько центов в день.
— Я очень рада, что ты все так хорошо продумала, — только и смогла произнести я.
— Не беспокойся, — она была благодарна.
— Но ведь рынок официально закрыт до половины шестого, тебе придется по три с половиной часа просиживать на холоде, охраняя свое место.
— Это время не пройдет даром, — нашлась она, — я буду практиковаться в цитировании Мао.
Я никак не могла в одиночку справиться с переживаниями за подругу и поэтому решила рассказать обо всем Вечнозеленому Кустарнику. Парень молча выслушал меня, а когда я закончила, сказал, что нам не придумать ничего лучше, как только время от времени проведывать бедняжку.
— Передай ей, что если понадобится моя помощь в подготовке к конкурсу по цитированию изречений Мао, то я всегда с удовольствием.
Декабрь пролетел незаметно, на новогодние праздники моему отцу разрешили приехать домой. Мама хотела, чтобы мы с братьями и сестрами проводили с ним как можно больше времени, поэтому она взяла на себя всю домашнюю работу, включая походы на рынок. Отец отправлял нас на книжные развалы за книгами по истории. Большинство этих книг были из домов, разграбленных красными охранниками. Они изымали подобную литературу и сжигали, а иногда выбрасывали на свалки, где эти книги и подбирали мусорщики, которые потом продавали их на развалах на вес. Отец хотел таким образом найти хоть что-то из своих книг. Покупать книги на вес он считал очень выгодным делом, за фунт обычно брали около пяти центов, и менее чем за десять центов можно было приобрести в среднем четыре книги.
— Итак, что надо отвечать, если какой-нибудь ответственный товарищ спросит, зачем вам понадобились эти книги? — натаскивал нас отец.
— Чтобы использовать их вместо туалетной бумаги! — отвечали мы в один голос.
Хоть я и была постоянно чем-то занята, не проходило и дня, чтобы я не думала о подруге. Тем более я не могла не вспомнить о ней в канун Нового года, когда вся семья собралась за столом и небо озарилось огнями фейерверков. У нас были каникулы, и мы не виделись уже несколько недель. Мне было интересно, как у нее дела с работой. Последний раз, когда я видела подругу, я пригласила ее к нам встречать Новый год. Дикий Имбирь хоть и приняла приглашение, но весьма неохотно. Я спросила, почему она так противится, и в ответ услышала признание: не хочу, чтобы мне напоминали о том, что я осталась совсем одна.
— Ну, тогда поступай так, как считаешь нужным, — ответила я. — Двери моего дома для тебя всегда открыты.
Дикий Имбирь так и не пришла, а мне очень ее не хватало. Я спросила у мамы, не купить ли мне завтра для отца его любимых моллюсков.
— Мне их разделают на рынке.
— Очистка моллюсков от раковин — долгое дело, на один фунт уйдет около часа. Но если ты не против подождать…
— Конечно нет, — весело сказала я и в тот вечер легла спать пораньше.
Я проснулась в три утра. Ночь была морозной, завывание ветра напоминало женский плач. Встав с постели, я начала одеваться, подняла с пола свои носки, они были как замороженная рыба, мне пришлось стряхнуть с них лед. Пальцы сразу окоченели от холода, и, поскорее надев ботинки, я вышла из дома с корзинкой в руках. Улицы были окутаны тьмой. Я быстро шла по направлению к рынку. Ветер пронизывал меня насквозь, впивался множеством крошечных ножей. Но вот впереди показался рынок, ярко освещенный электрическими фонарями. Сперва я направилась к рыбным палаткам, у которых уже толпился народ. Человек с куском мела в руках ставил номера на рукавах ожидавших в очереди покупателей, чтобы пришедшие позже не смогли протиснуться вперед. Получив свой номер, я поставила корзинку на землю и, как и все остальные, принялась переступать с ноги на ногу и шевелить пальцами, чтобы согреться.
Продавец в рыбной лавке достал большой деревянный молоток и начал разбивать замороженные брикеты рыбы. По повеявшему запаху было ясно, что продукты не свежие. Рыба большей частью уже протухла. В кальмарах мяса было с гулькин нос. Из всего товара нормальными были только моллюски.
Ветер усилился и чуть не унес мою корзину, я положила в нее пару тяжелых камней. Стоящей за мной женщине я сказала, что отойду в туалет, и, попросив ее в случае чего сказать, что я занимала очередь, отправилась разыскивать свою подругу.
Я заметила ее среди других раздельщиков морепродуктов, там, где они работали, было особенно ветрено. Закутанная в шарфы и старые лохмотья, Дикий Имбирь сидела на маленькой табуретке со сборником изречений Мао в руках. На ней были перчатки с отрезанными пальцами. Привязанные к коленям куски пластика защищали ее ноги от ветра. Перед ней была разделочная доска, на которой лежали ржавые ножницы и нож с изогнутым лезвием, рядом стояли три металлических ведра. Видимо, одно — для рыбьей чешуи, второе — для костей от кальмаров, а третье — для голов, хвостов и внутренностей. Еще стоял таз, накрытый полотенцем, где, как я предположила, была теплая вода.
Раздался звонок, и я поспешила занять свое место в очереди. Толпа начала протискиваться вперед, и вокруг рыбной лавки образовалась эдакая стена из людей. Очередь продвигалась еле-еле. Все смотрели на уменьшающуюся кучку рыбы и молились, чтобы, когда подойдет их очередь, в ней хоть что-нибудь осталось.
— Похоже, ты будешь последней, кому еще что-то достанется, — сказала стоящая за мной женщина. — Не будешь возражать, если я возьму немного за то, что следила за твоим местом? У меня невестка недавно родила.
Я кивнула. Когда подошла моя очередь, кальмары уже закончились, также как и угри. Осталась только одна рыбина, которую я отдала стоящей за мной женщине, а себе взяла остатки моллюсков, которых набралось на полтора фунта. Вокруг меня послышались разочарованные вздохи. Продавец начал прибираться в лавке.
Дикий Имбирь занималась разделкой рыбы. Мастерски работая ножом, она счистила серебристую чешую и отправила ее в одно из ведер, потом взяла ножницы и стала вынимать внутренности. Время от времени она макала пальцы в теплую воду, которая к тому моменту наверняка стала ледяной. Я заметила кровоточащие порезы у нее на пальцах.
— Мои моллюски уже готовы? — спросила одна из покупательниц.
— Почти, — извиняющимся тоном, не поднимая головы, ответила Дикий Имбирь. — Я уже очистила половину, сейчас вот закончу с этим заказом и доделаю остальное.
— Но эту рыбу тебе принесли позже, — возмутилась покупательница. — Ты вроде говорила, кто раньше пришел, тот раньше и обслуживается. Ты обманщица, и я не намерена больше пользоваться твоими услугами.
— Мне очень жаль, мадам, — извинилась Дикий Имбирь, кладя рыбу в корзину и принимаясь за моллюсков. Она работала очень проворно, одного за другим забрасывая очищенных моллюсков в корзину.
Я подошла ближе, почти коснулась корзиной ее головы.
— Лучшее обслуживание, мадам! — Дикий Имбирь уже протягивала руку к моей корзине. — Я работаю быстро и качественно, и беру на цент меньше остальных.
— Я никогда больше к тебе не приду, — проворчала женщина, для которой Дикий Имбирь чистила моллюсков. — Не успела закончить с одним заказом, а уже хватаешься за другой. Какая алчность!
Дикий Имбирь старалась как можно быстрее шевелить пальцами. У нее на ладонях образовались вздутые мозоли. Кровь, сочившаяся из порезанных пальцев девочки, смешалась с кровью угрей. Ветер трепал ее шарф, ни на секунду не отрываясь от работы, она наступила на него ногой.
— Мадам, я верну вам один цент за задержку.
— Да уж придется, — проворчала женщина.
— Дикий Имбирь, — окликнула я. Она подняла голову и увидела меня:
— Клен! — И тут же повернулась к недовольной покупательнице. — Это не клиентка, а моя подруга.
— Давай, пошевеливайся, — все раздражалась женщина.
— Спасибо, что пришла и что не против подождать, — Дикий Имбирь обращалась ко мне.
— Может, тебе помочь? — предложила я.
— Я почти закончила. Не пачкай руки, а то запах на весь день останется. Вот, мадам, готово. — Дикий Имбирь сложила очищенных моллюсков в корзину покупательницы.
Женщина укоризненно посмотрела на нее, бросила ей три цента и ушла.
Пока Дикий Имбирь чистила для меня моллюсков, я отправилась за овощами. К тому времени стало уже совсем светло. Народу на рынке значительно поубавилось. Большинство лавок опустели. На лицах припозднившихся покупателей читалось разочарование, кроме промерзшей редиски для них ничего не осталось. В то время многие месяцами ели одну редиску.
Когда я вернулась, Дикий Имбирь занималась едой для кошек. Аккуратно разложила на прилавке рыбьи головы, хвосты и внутренности и теперь ждала покупателей, уступив мне свою табуретку и усевшись на разбитый кирпич. Вскоре появилась пара пожилых женщин, которые начали торговаться.
Мне было холодно и очень хотелось есть. Купить миску горячего супа? Нельзя, Дикий Имбирь, наверняка, была еще более голодна. В воздухе витал запах печеной картошки. Подруга поднялась со своего места и громко закричала:
— Кошачья еда! — она отчаянно искала взглядом покупателей. — Свежие внутренности. — Дикий Имбирь потирала руки, чтобы согреться. Ее нос покраснел от мороза, на щеках были засохшие черные брызги от кальмаров, а в волосах блестела рыбья чешуя. Она зевнула, потянулась всем телом.
— Ко мне тут на днях заходил Вечнозеленый Кустарник. Он очень помог мне с подготовкой к конкурсу и, даже зная, что я буду его соперницей, дал много советов.
— Я же говорила, что он замечательный парень.
— Он сказал, что цель участия в конкурсе не победа, а распространение учения Мао. Его очень впечатлили мои достижения, он даже думает, что у меня есть неплохие шансы на победу.
— И я так считаю, Дикий Имбирь, ты же так стараешься.
— Вечнозеленый Кустарник сказал еще кое-что, меня это очень насторожило.
— Что же?
— Острый Перец. Ты знаешь, что она тоже подала заявку на участие в конкурсе? Заявила, что намерена одержать надо мной победу. Она видит во мне сильного соперника и использует политические доводы, чтобы добиться моего исключения.
— Опять все эти разговоры о шпионаже?
— Ну да. Что она еще может сказать?
— Могут быть сложности.
— Знаю. Вечнозеленый Кустарник меня поддерживает. Он говорит, что Компартия всегда стоит за честность и справедливость. Я ему верю.
Послышались звонки, это приехали рабочие с перерабатывающего завода и из аптеки. С обеих сторон к их велосипедам были прикреплены большие контейнеры. Дикий Имбирь пошла поздороваться с ними.
— Чешуя не свежая, я ее не возьму, — торговался человек с перерабатывающего завода.
— Да я еще не ходила домой, — уверяла Дикий Имбирь, — более свежего товара вам сегодня здесь не найти.
— Один цент за фунт.
— Два цента, товарищ. Мне тоже нужно есть.
— Один цент, или я ухожу. — Тренькнул звонок его велосипеда.
— Ладно, отдам по центу. — Дикий Имбирь передала рабочему свои ведра.
— Кости кальмара очень мелкие, я не возьму, — сказал другой из аптеки, тоже зазвонив, словно собираясь уезжать.
— За полцены, по центу за фунт, — упрашивала Дикий Имбирь.
Мужчина взвесил ведро и отдал ей деньги.
— Ты очень сообразительная девчушка. Знаешь, что, кроме меня, тебе не на кого рассчитывать.
Дикий Имбирь пересчитала деньги и аккуратно убрала в карман полученные гроши. С довольным видом она начала убирать свое рабочее место.
Я попрощалась и, стараясь побороть нахлынувшую тоску, отправилась домой. После того утра я не могла жить как раньше. Нежась в теплой постели, я не могла не думать о подруге. Вспоминала о ней и когда ела заботливо приготовленный мамой суп. Я стала больше ценить то, что имею, что у меня есть семья. И меня никогда не покидало чувство вины из-за того, что подруга была лишена всего этого. Слезы наворачивались на глаза, когда мама подавала мне еду, а отец рассказывал какую-нибудь историю, вычитанную в купленной нами на развале книге. По достоинству оценив заботу родителей, я поняла значение слова «обездоленность». Мне хотелось, чтобы у подруги все наладилось, чтобы она и дальше развивала свой талант в изучении трудов Мао, чтобы своими пропахшими рыбой руками она смогла построить для себя достойное будущее. Я чувствовала, что чем-то обязана этой девочке, что все общество обязано ей. Дикий Имбирь должна была победить. И я была готова пойти на все, лишь бы помочь ей.
Конкурс по цитированию изречений Мао транслировался в прямом эфире по всему району, за его ходом следили и во всех классах школы. Стоял погожий весенний день. Сидя за партой, я старалась сконцентрировать все свое внимание на передаче. Число баллов, набранных вышедшими в финал участниками, было практически равным. К полудню в конкурсе остались лишь трое: Острый Перец, Вечнозеленый Кустарник и Дикий Имбирь. Исход конкурса не трудно было предугадать — Дикий Имбирь лидировала с большим отрывом. Но вдруг секретарь райкома партии, выполнявший функции судьи, объявил перерыв и сказал, что результаты будут оглашены на следующее утро.
Я очень волновалась: победитель конкурса получал право участвовать в соревнованиях, проходящих уже на общенациональном уровне. В случае победы Дикий Имбирь будет признана настоящим маоистом, и, возможно, ей даже выпадет честь встретиться с самим Председателем Мао.
Я отправилась к ее дому и стала дожидаться возвращения подруги с Народной площади, где проходил конкурс. Было уже темно, я села у двери и прождала целый час, но ее все не было. Я ходила по улице туда-сюда, но вместо подруги встретила своего старшего брата.
— Идем скорей, сестренка! Там была драка! — выпалил брат, тяжело переводя дыхание. — Острый Перец с братьями напала на твою подругу, но, к счастью, с ней был Вечнозеленый Кустарник.
Брат проводил меня на место происшествия. Я увидела, как в другом конце переулка Дикий Имбирь преследует убегающую Яйю. Двое братьев-драконов лежали на земле, а третьего, старшего, по имени Большой Дракон, Вечнозеленый Кустарник только что уложил на лопатки. В свете уличного фонаря я увидела искаженное лицо Вечнозеленого Кустарника, опухшую челюсть и поняла, что это была не шуточная потасовка. Острый Перец в истерике бросалась на него, а он выкручивал руки просящему пощады Большому Дракону.
— Ты переломаешь ему руки! — кричала Острый Перец.
— Вы сами затеяли эту драку, теперь вам придется отвечать по полной, — скрипя зубами ответил Вечнозеленый Кустарник.
— Дикий Имбирь не должна занять первое место, — протестовала предводительница красных охранников, — она политически неблагонадежна.
— Каждый товарищ, посвятивший себя Председателю Мао, наделен партией такими же правами, как и другие, — выдал в ответ Вечнозеленый Кустарник.
— Шпион не может быть нашим товарищем…
Тут рот предводительнице красных охранников заткнул ее младший брат, Малый Дракон:
— Ступай домой, сестренка. Вечнозеленый Кустарник отпустил своего пленника.
Малый Дракон и Средний Дракон помогли старшему брату подняться и поспешно удалились.
— Мы еще вернемся! — прокричала Острый Перец.
— Если твои братья еще хоть раз тронут Дикий Имбирь, я оторву им головы!
Дикий Имбирь была похожа на цветущий лотос. Вечнозеленый Кустарник повел нас перекусить, мы, как изголодавшиеся волки, набросились на еду. Я не могла отвести взгляд от подруги, впервые я видела ее такой счастливой. Мы быстро доели суп и пошли прогуляться. Дикий Имбирь взяла меня за руку, она шла справа от меня, а слева шагал Вечнозеленый Кустарник. Дикий Имбирь не поблагодарила своего спасителя, она даже не смотрела в его сторону. Мы шли молча.
— Ну, как думаете, кто победит? — попыталась я нарушить молчание.
— Дикий Имбирь — бесспорный победитель, — сказал Вечнозеленый Кустарник, — но, кажется, у секретаря райкома есть сомнения на этот счет.
— Этого я и боялась, — вздохнула Дикий Имбирь, — наивно было с моей стороны предполагать…
— Ты должна верить Коммунистической партии, — перебил ее Вечнозеленый Кустарник, — ты должна верить Председателю Мао. Они никогда тебя не подведут.
Мы прошли мимо велосипедной стоянки, с которой Вечнозеленый Кустарник забрал свой велосипед.
— Что же ей делать, Вечнозеленый Кустарник? — спросила я с нетерпением.
Не сводя глаз с моей подруги, он ответил:
— Надо научиться выдерживать испытания. Надо покорить сердца, а не просто завоевать победу в конкурсе. По правде говоря, — на мгновение он замялся, а потом произнес, — в моем сердце ты уже занимаешь первое место.
Дикий Имбирь покраснела.
Словно смущенный собственной откровенностью, Вечнозеленый Кустарник вскочил на велосипед и, кивнув нам на прощание, слился с потоком транспорта.
Объявленные на следующий день итоги конкурса поразили всех. Первое место занял Вечнозеленый Кустарник, второй шла Острый Перец, а Дикий Имбирь удостоилась лишь почетного упоминания. Мадам Ченг получила от властей объяснение такого распределения мест, которое она зачитала перед всем классом: Дикий Имбирь лишилась почетного места из-за своего происхождения. Дирекция школы и районные власти приносили ей свои соболезнования. Всех, казалось, удовлетворило такое объяснение. Дикий Имбирь считалась человеком второго сорта, поэтому ее чувства можно было не брать в расчет. Если бы ее назвали собакой и велели пить из лужи, а не из чашки, все и это сочли бы естественным.
Прежде чем я успела выразить свое сочувствие подруге, ее утешил Вечнозеленый Кустарник. Он навещал ее через день, а вскоре стал помогать ей по утрам на рыбном рынке. Когда я поинтересовалась его мнением относительно итогов конкурса, он ответил весьма жестко. Он не только разуверился в честности конкурса, но и разочаровался в секретаре райкома. Пытаясь успокоить подругу, Вечнозеленый Кустарник советовал ей положиться на справедливость партии, но сам он уже в нее не верил. Вера в нем не только угасла, но и сменилась отвращением.
— Мне неприятно не только то, что с ней обращаются подобным образом, но и то, что она принимает это обращение, — сказал мне Вечнозеленый Кустарник. — Она считает, что недостаточно проявила себя, что ей надо больше работать… Мне кажется, что это приносит ей больше вреда, чем пользы. Я пытался поговорить с секретарем райкома.
— И что? — с надеждой спросила я.
— Он сказал, что не привык экспериментировать и идти на риск.
— Что это значит?
— Что он не может выставлять дочь шпиона как пример революционера.
— Почему же он не сказал ей этого до конкурса?
— Он хотел использовать ее, чтобы покрасоваться перед партией. Понимаешь ли, он уцепился за эту возможность, чтобы показать свою способность оказывать влияние на юные умы и заставлять их прославлять Мао.
— Так, значит, Дикий Имбирь просто одурачили.
— Да, самым бесстыдным образом. — Немного помолчав, он добавил: — Как и меня.
— Представители Мао! — я не могла скрыть сарказма.
— Мое разочарование настолько велико, что я больше не могу воспринимать все, как прежде, Клен. Я чувствую себя опустошенным, униженным. И это не просто муки совести, все намного сложнее, опаснее, я и сам боюсь того, к чему это может привести.
В 1971 году нам с подругой исполнилось по пятнадцать лет, мы закончили среднюю школу имени Первого июля и продолжили образование в школе Красного флага. Учеба здесь особо ничем не отличалась, как и прежде, основной упор делался на изучение трудов Мао. Дикий Имбирь теперь узнала все о рыбном рынке, она знала по именам всех, кто занимается оптовой и розничной торговлей, рыбаков, работников и работодателей. Ей было достоверно известно все об их привычках и семьях, а также какие отношения связывали их между собой. Она даже познакомилась с бывшим поклонником своей матери, бухгалтером Чоу. После смерти мадам Пей его стали мучить угрызения совести, он начал приносить девочке еду и делать ей подарки, пытаясь загладить свою вину. Но Дикий Имбирь оставалась холодна как лед. Бухгалтер пытался оправдываться, говоря, что пошел против совести ради спасения собственной жизни, но она плюнула ему в лицо и победно удалилась.
Во второй половине дня подруга брала меня с собой на рыбный рынок, где мы помогали рабочим разбирать товар. Когда кто-нибудь спрашивал, зачем мы этим занимаемся, Дикий Имбирь отвечала словами Мао Цзэдуна: «Молодежь должна покинуть школы и учиться непосредственно у рабочих». Она познакомилась с рыбачками, которые на велосипедах перевозили морепродукты из порта в город. Несмотря на малообразованность, девушки были очень милы и просты в общении. Внешне их отличали натренированные мышцы и крупные ноги.
Дикий Имбирь любила общаться с рыбачками, с одной из них, шестнадцатилетней Юнь, она очень сдружилась. Эта круглолицая девушка крепкого телосложения всегда угощала ее кусочками сушеной рыбы.
Я не была в восторге от рыбного рынка, где стояла вонь, вызывавшая у меня тошноту, но все же ходила туда ради подруги. Постепенно мне стали интересны разговоры, которые вели между собой Дикий Имбирь и Юнь, из них я узнала много о море, водорослях, рыбе, кальмарах, моллюсках и о различных способах их ловли.
Год пролетел очень быстро. И только летом я заметила, как сильно изменилась Юнь: она выглядела измотанной, ее прежний задор куда-то исчез, ему на смену пришла постоянная нервозность. Девушка, казалось, не доверяла даже самой себе. Дикий Имбирь ничего мне не рассказывала, пока я сама не заговорила о произошедших в Юнь изменениях.
— Она вроде как плохо следила за своим товаром, — объяснила Дикий Имбирь. — Бухгалтер Чоу заявляет, что Юнь частенько привозит на рынок меньше, чем было погружено в порту. У нее уже в пятый раз пропадают две корзины рыбы.
— А они могли пропасть за то время, пока она доставляет продукцию?
— Да. Но Юнь стала внимательней следить, и она уверена, что здесь какая-то ошибка. Но тем не менее по результатам проверок господина Чоу у нее всегда недостает двух корзин.
— Странно.
— С этим бухгалтером Чоу что-то нечисто, — сказала Дикий Имбирь. — Я следила за ним, и мне кажется, что он имеет какую-то выгоду. Знаешь, Юнь не умеет считать, поэтому, когда бухгалтер Чоу у нее на глазах быстро перебирает костяшки счет и заявляет, что двух корзин не хватает, Юнь не остается ничего другого, как только поверить ему. Она как немая, может, и понимает, что происходит, но не способна ничего сказать в свое оправдание. Ее определенно подставили. Не успеет Юнь возразить что-то господину Чоу, как тут же находятся люди — продавец кальмаров, продавец сигарет и продавец спиртных напитков, — которые выступают свидетелями в пользу бухгалтера. И все в один голос заявляют, что Юнь ошибается. Словно… они знали это еще до того, как господин Чоу взял в руки счеты… Клен, мне нужна твоя помощь. Я должна выяснить, в чем здесь дело.
В восемь вечера мы нашли Юнь, она сидела на своем велосипеде и горько плакала. Девушку опять обвинили в пропаже товара, и теперь она боялась потерять работу в случае очередного повторения этой загадочной ошибки. Бухгалтер Чоу утверждал, что с его стороны никакой ошибки быть не может. Рыбаки, ходившие в море вместе с Юнь, сочувствовали ей, но никак не могли доказать ее невиновность.
В палатки уже привезли морепродукты, и работники рынка принялись разбирать товар. Меня мучил голод, и я хотела поскорей пойти домой, но Дикий Имбирь настаивала, чтобы я осталась. Она начала следить за господином Чоу. Все время передвигала свой прилавок поближе к тому месту, откуда можно было наблюдать за бухгалтером, и делала вид, будто точит ножницы.
— Похоже, что он собирается уходить. — Дикий Имбирь резко притянула меня к себе. — Клен, ты должна пойти со мной. Держись на расстоянии, но не теряй меня из виду.
— Ты ведь не собираешься делать ничего опасного, правда?
— Конечно нет, — не глядя в мою сторону, произнесла Дикий Имбирь. Она отбросила ножницы и поспешно закрыла свою палатку.
Я следила за бухгалтером Чоу. Он убрал свои счеты в ручную тележку и затолкал ее в подсобное помещение рядом с одним из ларьков, из которого вышел с черным пластиковым пакетом в руках. Бухгалтер перешел улицу и скрылся в общественном туалете, откуда появился немного погодя в сопровождении нескольких мужчин. Я хорошо знала их лица, это были продавец кальмаров, продавец сигарет и продавец спиртных напитков. Они застегивали молнии и озирались вокруг. Двинулись отдельно друг от друга, но в одном направлении, на север. Дикий Имбирь пошла за ними, а я за ней, отстав на несколько метров и сделав вид, будто просто иду, и все.
Мужчины шли треугольником, во главе которого был бухгалтер Чоу. Пройдя через всю округу, они ускорили шаг. Мы проследовали за ними мимо стройки, свалки, заброшенного завода по производству пластиковой упаковки и дошли до территории сигаретной фабрики, которая днем, казалось, была закрыта. Мужчины сунули сторожу пачку сигарет, и он пропустил их внутрь.
— Они прячутся на складе фабрики, — подозвав меня к себе, сказала Дикий Имбирь. Мы начали двигаться по периметру здания, пока наконец не добрались до заднего двора, на котором большой кучей лежал табак.
— Как ты узнала? — спросила я, глядя, как бухгалтер и его сообщники скрываются за стеной.
— Я уже следила за ними, но мне никогда не удавалось проникнуть на склад. Хочу посмотреть, чем они там занимаются. Подождешь здесь, ладно?
Не успела я ничего ответить, как она уже перелезла через ограду и оказалась та территории фабрики.
Я беспокоилась, от страха заболел желудок. Уже совсем стемнело, а подруги нигде не было видно. Погруженная в кромешную тьму, пустынная фабрика казалась идеальным местом для преступления. Наконец она появилась, подбежала ко мне, но не стала перелезать обратно через ограду.
— Пойдем отсюда скорее, — заторопила я.
— Клен, ты должна немедленно позвать полицию.
— Что?
— Они там делят краденые деньги.
— Дикий Имбирь, ты уверена?
— Конечно! Давай, вперед!
— А как же ты?
— Я послежу за ними.
— Но…
— Скорей! — Она скрылась в темноте. Я пыталась представить себе, что она может сделать. Ясно одно, если эти преступники ее поймают, то ей просто не миновать расправы.
Я спешила выполнить поручение подруги. На какой-то миг из-за сильного волнения я сбилась с пути, но потом смогла наконец добраться до своего округа. Я мчалась по переулкам мимо собственного дома. В окнах уже не было света, мама старалась всегда выключать его пораньше, чтобы сэкономить электроэнергию. Без остановки я добежала до окружного полицейского участка и постучалась в дверь.
Мне открыл дежурный, которому пришлось оторваться от ужина. Его мотоцикл стоял посреди двора. Выслушав меня, он немедленно доложил в штаб.
— Патруль уже выехал, — сообщил он, вытирая рот и надевая куртку.
Он завел мотоцикл и крикнул мне:
— Садись позади меня.
К прибытию полицейского патруля на место происшествия Дикий Имбирь уже успела серьезно пострадать: у нее было исцарапано все лицо и сломана правая рука. Пытаясь задержать бандитов, она схватилась с нами не на жизнь, а на смерть. Полиция арестовала бухгалтера и его сообщников прямо на месте.
Подругу направили в местную больницу. Вечнозеленый Кустарник и я проводили ее туда. Мы были рядом с ней и в операционной. Врачи вправили ей руку и наложили гипс, сделали переливание крови и обработали порезы. Влажной салфеткой я смачивала подруге губы. Боль наверняка была невыносимой, я видела, как на лбу у нее выступил пот. Вечнозеленый Кустарник протянул ей руку, и она, тяжело дыша, ухватилась за нее.
Чтобы хоть как-то отвлечь ее от мыслей о боли, обычно очень спокойный парень болтал без умолку: рассказывал о своем детстве, о приключениях своего отца в бытность его моряком, о собственных достижениях и успехах, а потом и о своих несчастьях и нервных потрясениях. Он рассказал, как они с его ныне покойной матерью помогали парализованному старику, а также о своей детской мечте стать капитаном, и совсем разволновался, вспомнив игрушечный корабль, который смастерил, когда ему было десять лет.
— Он был огромный, — парень развел руки, показывая длину корабля. — В нем было сто двадцать три каюты. Чтобы его построить, понадобилось почти девять килограммов древесины и шестьсот пустых спичечных коробков, я собирал их с семи лет. Два года строил я этот корабль, а когда все было готово, назвал его «Победа».
Дикий Имбирь казалась спокойной. Она смотрела или даже, скорее, вглядывалась в лицо товарища, словно это не ее раны лечили врачи.
— А я в детстве делала такие разноцветные мыльные карточки, — поведала она, когда ее перевели в послеоперационную палату. — Меня это так захватывало. Я ходила по соседям и выпрашивала обмылки, выскребала остатки мыла из мыльниц. Когда у меня набиралось достаточно мыла, я растапливала его на плите, добавляла ароматные лепестки жасмина, раскладывала эту массу по чашкам и окрашивала в разные цвета, а потом выставляла на солнце, чтобы мыло загустело. Из кусочков картона я вырезала разные фигурки и покрывала их получившейся мыльной пастой. Когда они высыхали, запах жасмина становился еще сильнее. Потом этими пластинками можно было мыть руки, но мне они так нравились, что я никогда ими не пользовалась. Теперь я кладу их в книги Мао, могу любоваться ими и вдыхать их аромат, когда заучиваю высказывания Председателя.
— Ты должна показать мне их.
— Только после того, как ты покажешь мне свой деревянный корабль.
В больницу пришел секретарь райкома партии, и в мгновение ока Дикий Имбирь превратилась в пример настоящего революционера. Она дала интервью двум крупнейшим газетам. На следующий же день все заговорили о героическом поступке. Журналисты интересовались, руководствовалась ли отважная девушка учением Мао, совершая такой смелый поступок. Дикий Имбирь не только дала утвердительный ответ, но и дословно процитировала отрывок из труда Мао, который подтолкнул ее на этот шаг. Пресса особо выделила эти ее слова. Теперь Дикий Имбирь стала настоящей героиней.
Я была очень рада за подругу, но в то же время мне было трудно поверить, что, когда ее жизнь висела на волоске, она думала о трудах Мао и вспоминала изречения вождя. А может, Дикий Имбирь и вправду руководствовалась в своих действиях словами Великого кормчего. Может, она стала истиной маоисткой.
У меня тоже взяли интервью, но, когда меня спросили, о чем я думала, когда отправилась звать полицию, я ответила, что беспокоилась о подруге.
— Ты уверена, что в тот момент не думала об учении Мао? — спросил журналист. — Ну, например: «Долг велит нам помогать своим товарищам…»?
— Да, честно говоря, нет.
— Совсем?
— Ну, я немного сбилась с пути и пыталась сориентироваться.
— Никаких мыслей о Мао?
— Мне хотелось бы…
— Какой параграф?
— Не могу вспомнить.
— Ты должна быть честной.
— Ну, тогда нет. Мне очень жаль.
— Дикий Имбирь в тот момент думала только об учении Мао. Почему бы тебе не подумать хорошенько перед тем, как отвечать на мои вопросы?
— Я была… слишком напугана, чтобы вообще о чем-либо думать.
— Ну ладно, — журналист закрыл блокнот и поднялся с места.
— Но я помогла, — мне стало обидно.
— Эта информация недостаточно важна.
В газетах появилась фотография — Дикий Имбирь со сломанной рукой и гордой улыбкой. Заголовок гласил: «Учение Мао привело нашу героиню к победе». Дикий Имбирь встретилась с генеральным секретарем Шанхайского комитета партии, он как раз собирался в Пекин и решил представить девушку самому Председателю Мао.
Новость об этой предстоящей встрече принесла славу не только нашей округе, но и всему району и даже городу, это событие стало для всех предметом гордости. В школе была устроена грандиозная церемония в честь Дикого Имбиря, на которую специально был приглашен Вечнозеленый Кустарник. Он выступил с речью о тяжелой работе, проделанной героиней в деле изучения высказываний Мао. Меня назвали «боевым товарищем героини» и попросили рассказать о ее жизни, а потом наградили большим значком с изображением Мао.
Моих родителей буквально захлестнули эмоции, когда, обсуждая все это, они вспомнили о мадам Пей. Какое счастье испытала бы она теперь, если бы была жива. А ночью мама отправилась к дому моей подруги, чтобы возжечь под фиговым деревом фимиам в память мадам Пей.
Наша бывшая учительница, мадам Ченг, не скрывала слезы счастья, когда заходила побеседовать с моей мамой.
— Дикий Имбирь унаследовала характер своей матери, — сказала она.
— Не могу с вами не согласиться, — ответила мама, — мадам Пей отличалась завидной решительностью. Она скорей отдала бы голову на отсечение, чем отреклась от своих чувств к господину Пею. Но как она могла предвидеть, что жизнь дочери сложится таким образом?
— «Настоящему золоту огонь не страшен», — процитировала мадам Ченг. — Когда Дикий Имбирь пришла в мой класс, я сразу поняла, что это талантливая девочка, которая рано или поздно себя проявит.
На сцену пригласили рыбачку Юнь, чтобы она поведала свою историю.
— Меня нисколько не удивляет, что Председатель Мао желает принять у себя Дикий Имбирь, — сказала Юнь, — потому что она лучшая из его учеников. Служить народу сердцем и душой — это как раз то, что делает Дикий Имбирь.
Протиснувшись сквозь толпу, Острый Перец попыталась пожать героине руку, но Дикий Имбирь не обратила на нее никакого внимания. Она прошла мимо предводительницы красных охранников к ожидавшим ее журналистам с радио. Ее звонкий голос, льющийся из репродукторов, был наполнен пламенной страстью.
У ворот школы ждала украшенная красными бумажными цветами машина самого генерального секретаря, что вызвало у толпы бурные эмоции.
Дикий Имбирь, облаченная в военную форму, появилась из кабинета директора школы, и ее мгновенно окружила толпа народа. Перед тем как Дикий Имбирь села в машину, директор и главы областной и районной администрации начали всеми силами выражать героине свои чувства. Они сняли свои драгоценные значки с изображением Мао и прикололи их к одежде девушки.
— Учитесь у нашей героини, Дикого Имбиря! — Выкрикнула Острый Перец, вдохновляя толпу.
— Слава нашей героине! Слава Дикому Имбирю!
— Да здравствует Председатель Мао!
Я тут же вступила в общий хор и тоже выкрикивала эти лозунги, но при этом меня ни на минуту не покидала мысль о побоях и сломанных счетах.
За встречей Дикого Имбиря с Председателем Мао последовал целый ряд событий.
Во-первых, областной комитет издал бюллетень, информировавший граждан, что произведена переоценка личности покойных господина и мадам Пей. Отныне вместо «французских шпионов» они именовались «международными коммунистами».
Во-вторых, по всей стране был опубликован отчет о встрече Дикого Имбиря с Председателем Мао, в котором говорилось следующее:
«
Но это не помешало ему приехать в нашу страну и участвовать в Китайской революции. Это не помешало ему открыть госпиталь и помогать нашей Красной армии. Он умер, исполняя свой долг, от заражения крови, но его дух, его безграничная преданность народу и самоотречение отразились в его труде, в его добросердечии по отношению ко всем товарищам. Мы должны учиться у него полной самоотверженности. Происхождение само по себе не имеет никакого значения, важны действия, то, что делает человека тем, кто он есть. Возможности у всех разные, но само наличие морального духа уже говорит о чистоте и благородстве человека, о его честности и возвышенности интересов, а также о ценности данного человека для общества.
В-третьих, вся округа была вовлечена в переустройство дома героини. Как политический проект, помещение было приведено в порядок за неделю. Сам секретарь районного отдела партии пришел и, закатав рукава и штанины, красил стены дома.
В-четвертых, ей не только оплатили все оставшееся обучение, но также назначили месячное содержание. Она теперь считалась сиротой мучеников революции и получала вполне приличную компенсацию.
В-пятых, Дикий Имбирь стала самым молодым членом Коммунистической партии и была назначена главнокомандующим красными охранниками.
Возвращение героини стало грандиозным праздником, в ее честь даже устроили парад. Дорога из аэропорта была перекрыта, на обочинах стояли сотни тысяч школьников, желающих поприветствовать героиню. По всему городу было прекращено уличное движение: толпа заполонила все улицы вплоть до восточной окраины, берега реки Хуанпу.
Мне поручили самую главную роль: в качестве живой скульптуры изображать героиню. Это должно было стать апогеем парада. Я стояла на постаменте более семи метров высотой, водруженном на крыше движущегося автобуса, превращенной в сцену.
Далее следовала сотня барабанщиков, облаченных в красные одежды, с огромными барабанами и украшенными цветными лентами барабанными палочками.
На мне была подпоясанная ремнем зеленая военная форма. Две короткие косички по бокам имитировали прическу подруги. В руках я держала сделанную из картона гигантскую книгу изречений Мао. Я должна была стоять, выпятив грудь и повернув голову ровно на сорок пять градусов. Для устойчивости меня привязали за ногу к шесту. Передо мной на коленях стояли четверо мальчишек, изображавшие мошенников, на одном из них, «бухгалтере Чоу», были очки в темной оправе. Трое остальных играли роль продавца сигарет, продавца кальмаров и продавца спиртных напитков. Лица мальчишек были раскрашены синим и фиолетовым тонами, а мое — красным и розовым. Мы уже изрядно вспотели.
Бамбуковые шесты, подпиравшие мой пьедестал, качались при каждом дуновении ветра, и, хотя автобус ехал медленно, я чувствовала, что в любой момент могу полететь. По мере приближения нашей процессии толпа разражалась восторженными криками. Я старалась сохранять спокойствие, но каждый раз, когда автобус останавливался и шесты начинали опасно раскачиваться, я теряла рассудок от страха. Стоявшие у моих ног мальчишки умоляли меня не кричать и обещали в случае чего поддержать. Постепенно я даже начала свыкаться с этой качкой. Дети, мимо которых проезжал автобус, восторженно кричали: «Смотрите! Наша героиня Дикий Имбирь! Дикий Имбирь!»
Я была измучена. Мальчишки тоже устали сидеть в своих позах, пытались облокотиться друг на друга. Когда постамент качнуло в очередной раз и я, задохнувшись от ужаса, чуть не приземлилась на головы барабанщикам, мальчишки, забыв о том, что они изображают мошенников, выставили большие пальцы, подбадривая меня.
Барабанная дробь буквально сотрясала город. Когда процессия двигалась по бульвару Освобождения, на горизонте уже показалась река. За автобусами с барабанщиками следовали музыканты, игравшие на аккордеонах, демонстранты с красными флагами в руках и танцоры в костюмах подсолнухов.
— Расступитесь и отойдите в сторону! — послышался из электрического усилителя приказ генерального секретаря. — Пропустите героиню!
— Добро пожаловать домой! Добро пожаловать! — приветствовала толпа.
Мое волнение возросло еще больше, когда я наконец увидела зеленый автомобиль в сопровождении трех мотоциклов.
В открытом автомобиле стояла Дикий Имбирь и махала рукой приветствовавшей ее толпе. Рядом с ней стояли четверо вооруженных солдат. Девушка была одета в новую военную форму, а на голове — фуражка с красной звездой. Моя подруга вся сияла от счастья и казалась особенно красивой.
Видела ли она меня? Знала ли, что я изображаю ее? Я так усердно аплодировала, что у меня заболели ладони. Все происходящее казалось мне сном, а не явью.
Ремонт в доме, где жила Дикий Имбирь, было приказано завершить за день до ее возвращения. На стенах комнат лучший каллиграф страны вывел ее любимые изречения Мао. Края крыши были отделаны керамической плиткой с изображениями подсолнухов. Дом стал похож на сверкающий дворец среди серых скал.
Будет ли она скучать по матери в этом своем новом доме?
Дикий Имбирь стала выше меня. Мы с ней не виделись всего месяц, а она так выросла — больше, чем я. И глаза ее горели ярче, чем прежде. У нее теперь были новые зеленые армейские ботинки. Мы болтали без конца, прогуливаясь от ее дома к моему и обратно. В конце концов мы уселись под фиговым деревом и продолжили свои разговоры, которые длились до самой ночи.
— Клен, ты не поверишь, но у меня неприятности, — тон ее внезапно изменился.
— Ну да, не можешь свыкнуться со своим новым положением.
— Я серьезно, мне нужен твой совет.
— Ну, давай, поделись. Уж не мороз ли тебя беспокоит?
— Между мной и Вечнозеленым Кустарником все идет как-то не так.
— Последнее, что мне известно о ваших отношениях, это как ты показала ему свою коллекцию мыла, а он тебе свой деревянный корабль.
— Тогда-то все и произошло.
— Что? Что произошло?
— Все это… как бы сказать… как-то нездорово.
— Нездорово?
— Мы были у меня дома.
— Так.
— Больше никого не было.
— Так.
— Мне шестнадцать.
— А ему восемнадцать. Чего ты боишься?
— Ну… — Дикий Имбирь растерянно вздохнула. — Ты не понимаешь.
— Ну так объясни мне.
— Я не знаю…
— Ты меня за дурочку держишь?
— Мне так стыдно.
— Неужели… он…? — я даже не хотела думать об этом.
— Нет, что ты, конечно нет. Как можно… Мы же маоисты!
— Тогда в чем же дело?
— Дело… во мне. Я хотела… Я… Не знаю, это одновременно так отвратительно, странно и чудесно.
— Что же ты такого сделала?
— Ничего.
— И?
— Это случилось в моих мыслях, и с того момента все изменилось.
— Я, кажется, начинаю понимать.
— После того как мы посмотрели коллекцию и обсудили все, что можно обсудить, нам стало как-то не по себе. Мы вдруг почувствовали себя неловко. Вечнозеленый Кустарник сказал, что ему надо идти, но не сдвинулся с места. Я попрощалась, но в душе молила, чтоб он попросил разрешения остаться.
— Почему вы не завели разговор о Председателе Мао? Ты же любишь о нем говорить.
— Я была не в себе. Стала не той, кем была всегда.
— Понятно.
— Я пожирала его глазами. Словно… была зачарована. Я чувствовала, что что-то не так, старалась опуститься с небес на землю.
— А что он?
— Он уставился на меня как преступник, услышавший свой смертный приговор.
— В котором часу это было?
— Не помню. Уже смеркалось. Я вроде как боялась самой себя. Мне показалось, что я схожу с ума, потому что я хотела…
— Чего?
— Я хотела его… Хотела ощутить его поцелуй на своих губах.
Я уставилась на подругу.
— Ты поражена, да? — спросила Дикий Имбирь, видя, что я не могу или не хочу отвечать. — Это было ужасно. Я почти не могла себя контролировать, не могла остановиться, хотя и понимала, что это неправильно. Я маоист и должна подавать пример молодежи. Я обещала партии и самой себе сохранить невинность. И что же теперь, я забыла о своей чести, поддалась искушению.
— Я тебе завидую.
— Клен, что за вздор ты несешь?
— Желания тела естественны.
Дикий Имбирь изменилась в лице.
— Прошу тебя, прекрати. Ты говоришь, как реакционер.
— Да будет тебе, Дикий Имбирь, со мной нет нужды играть свою роль. Я же знаю тебя такой, какая ты есть.
— На самом деле не знаешь.
— Да ладно.
— Правда.
Я замолчала и отвернулась.
— Прошу тебя, Клен.
— Я не могу сказать того, что ты хочешь услышать.
— Тогда не говори.
— Но я с тобой не согласна.
— Все должны руководствоваться теми принципами, которые изложены в учении Председателя Мао.
— А как же личная жизнь? Как же близкие отношения, когда ты вверяешь себя другому человеку, который в свою очередь обещает заботиться о тебе и любить тебя.
— В мире истинных пролетариев таких отношений не существует. Есть одно правило: мы живем ради одной цели — служить Председателю Мао и жертвовать собой ради него.
— Значит, любви для тебя не существует.
— Это буржуазное слово. Его надо исключить из своего словарного запаса.
Мы стояли на мусорной свалке, где Дикий Имбирь когда-то проткнула себе руку карандашом. Это место казалось самым безопасным для нашего разговора, здесь нас никто не смог бы подслушать.
Был конец осени, ветер срывал с деревьев листву и кружил ее в воздухе. Мои босые ноги в летних сандалиях начинали мерзнуть. Чтобы немного согреться, я перебирала ногами листья и время от времени слегка подпрыгивала. Наш разговор ни к чему не приводил. Мы вели свою перепалку, стараясь при этом не повышать голоса. Я была просто поражена, когда узнала, что, будучи в Пекине, подруга в подтверждение своей преданности Председателю Мао написала особое письмо, идея которого была предложена главным секретарем Национальной коммунистической молодежной лиги. В письме говорилось, что Дикий Имбирь готова отказаться от личной жизни, в том числе и от брака, ради того, чтобы служить народу и быть маоистом. Она заключила контракт с Народной палатой по печати и литературе на издание в течение последующих десяти лет своих дневников, тексты из которых будут впоследствии включаться в школьные учебники и цитироваться учениками.
— Это такая честь, меня не забудут после смерти! — воскликнула она.
Я поинтересовалась, уверена ли она, что поступила правильно.
— Несомненно, да, — заверила Дикий Имбирь.
— А как же Вечнозеленый Кустарник?
— Я избавлюсь от своих чувств к нему.
— То есть ты не станешь…
— Нас связывает революция.
— Нет, я имею в виду, неужели вы никогда не будете близки?
— Близки как…
— Близки как… любовники.
— Никогда.
— И ты хочешь, чтобы я тебе поверила?
— Председатель Мао учит нас, что «истинный коммунист — это тот, кто держит свое слово».
— И что я должна сказать?
— Что ты гордишься мной.
— Горжусь. Но мне одновременно и жаль тебя.
— Почему?
— Не могу представить себе, чтобы ты всю жизнь провела в одиночестве.
— Маоист не бывает одинок. Разве ты не видишь, что со мной народ Китая? Миллиард человек, которые любят меня и берут с меня пример.
— Ты меня не поняла.
— Повзрослей же наконец, Клен.
— Ты… ты не хочешь быть с Вечнозеленым Кустарником, так?
— Не так.
— Тогда я не понимаю.
— Я буду с ним. Мы будем проводить вместе уйму времени, возможно даже всю жизнь, но между нами не будет физической близости.
— Вообще?
Дикий Имбирь кивнула в полной уверенности.
— А что Вечнозеленый Кустарник? Он согласится с твоим решением?
— Ему придется, если то, что он говорит, правда… Если я ему небезразлична.
— А что, если он решит, что любовь должна быть не только платонической?
— Тогда нам с ним придется расстаться.
— И ты это допустишь?
— Я уже говорила, для меня на первом месте стоит моя преданность Председателю Мао.
— А как же твое желание?
— Вот для этого-то ты мне и нужна, Клен. Я намерена победить живущее во мне чудовище. Поначалу будет трудно, но я справлюсь. Мы с Вечнозеленым Кустарником должны привыкнуть к тому, что мы друг для друга…
— Брат и сестра? — произнесла я ироничным тоном.
Она не заметила этого.
— Нам придется перестроить свое мышление. Любая отрицательная мысль должна быть подавлена в зародыше. Мы приобретем контроль над собой, а затем и над миром.
— А как же порывы?
— Вот их-то ты и поможешь мне сдерживать.
— Ну, я, конечно, сделаю все возможное, чтобы помочь тебе, но…
— Ты сумеешь.
— И что же я должна буду делать?
— Просто быть рядом.
— Где?
— С нами.
— С вами? То есть с тобой и Вечнозеленым Кустарником? Ты хочешь, чтобы я была эдакой преградой между ним и тобой…
— Вот именно. В твоем присутствии я смогу подавлять свои инстинкты.
— Но Вечнозеленый Кустарник просто вышвырнет меня!
— Он не будет знать о твоем присутствии.
— Как это?
— Я тебя спрячу.
— Где?
— В шкафу.
После обеда Дикий Имбирь поспешила спрятать меня в шкафу, стоявшем посредине длиной стены. Она переставила цветные стекла на его дверцах таким образом, чтобы я могла следить за происходящим, сама при этом оставаясь незамеченной. Шкаф этот изначально был камином в гостиной. В ходе переустройства дома стены спальни снесли, и все внутреннее пространство было превращено в одну большую комнату. На стенах появились ряды красных панелей, на которых были аккуратно выведены изречения Мао. Дикий Имбирь говорила, что их можно будет использовать для обучения будущих последователей Мао, которые небольшими группами смогут посещать ее дом. Жилая зона занимала четверть пространства: слева стояла кровать, справа располагалась кухня, а в середине был обеденный стол и несколько скамеек.
Мы ждали Вечнозеленого Кустарника.
— Такое облегчение знать, что у меня спрятан настоящий «скелет в шкафу». Так я чувствую себя в безопасности. — Подруга была в приподнятом настроении. На ней была чистая белая хлопковая рубашка с красными цветочками на воротнике, которая плотно обтягивала ее развивающуюся грудь. Она носила бюстгальтер самого маленького размера. Действительно, ее тело не походило на тело китаянки.
— Ты готова? — спросила она взволнованным голосом. — Он может прийти в любую секунду.
У меня вся эта затея вызывала смешанные чувства. Мне было неудобно шпионить за Вечнозеленым Кустарником, во-первых, потому что я уважала его, а во-вторых, я, честно говоря, ревновала. Хоть мне и не посчастливилось быть удостоенной его внимания, я все же испытывала к этому парню некоторые чувства, и мне было трудно наблюдать за тем, как он пытается добиться расположения моей подруги.
И в то же время я не могла отказать ей. Когда-то она спасла меня от побоев Острого Перца, и я должна была отблагодарить ее за доброту. Протянуть подруге руку помощи, когда она в ней нуждалась, было моим долгом. Кроме того, я хотела защитить ее.
Наконец раздался тихий стук в дверь, и на пороге показался Вечнозеленый Кустарник со сборником изречений Мао в руках. Они по-товарищески пожали друг другу руки, но я заметила, что оба чувствуют себя не в своей тарелке.
— Располагайся, — сказала она и пошла принести ему воды. Парень посмотрел на ее новые черные сандалии с мягкой подошвой, которые, как искусный сапожник, она смастерила сама. У меня обувь всегда выходила какой-то перекошенной. Моя проблема была в том, что, когда я пыталась сшить вместе верх и низ, правый ботинок всегда как-то скукоживался, приходилось отбивать его молотком, чтобы он соответствовал левому.
Вечнозеленый Кустарник присел на скамейку. Он был в легких брюках и трикотажной рубашке с восьмеркой на груди и надписью «Покоритель Великой стены» на спине. На ногах у него были спортивные ботинки.
— Ты не голодна? — заботливо спросил Вечнозеленый Кустарник мою подругу.
— Я ела, — ответила она краснея. Парень почесал голову и потер лоб. Дикий Имбирь опустилась на скамейку напротив него.
— Начнем?
Вечнозеленый Кустарник кивнул и открыл цитатник Мао.
— Кстати, как тебе мое новое жилье? — спросила девушка, перелистывая страницы книги.
— Очень мило. Напоминает склад, где когда-то работал мой отец. Мне нравится, что здесь много свободного места.
— Я велела покрасить все четыре стены в ярко-красный цвет, ты заметил? — гордо сказала Дикий Имбирь. — И сама нарисовала портреты Мао, они, конечно, неидеальны, но зато я вложила в них всю свою душу. Я хочу, чтобы мой дом стал в будущем музеем Мао.
— Ну, наверно, так оно и будет, — он поднялся, чтобы рассмотреть начертанные на стенах слова Мао.
— Осторожней со статуей, — предупредила Дикий Имбирь, когда парень повернулся. У самого входа стояла статуя Мао в полный рост, которая светилась в темноте, правая рука вождя была поднята вверх в приветственном жесте.
— Она и вправду светится по ночам?
— Она оживает.
— Могу представить, как ты разговариваешь с ним.
— Разговариваю.
Вечнозеленый Кустарник направился обратно к скамейке. По пути он взглянул на висящие на стене старые часы, принадлежавшие некогда мадам Пей. Они были сильно повреждены, когда красные охранники растаскивали имущество, но после приема у Председателя Мао секретарю областного комитета партии было лично поручено разыскать часы и отремонтированными вернуть их героине.
— Вот это здорово! — Вечнозеленый Кустарник указал на газовую плиту. — Какая роскошь! — он покрутил ручку и был поражен, увидев, что она работает. — Тебе больше не надо ходить на грязный угольный склад и таскать тяжелые мешки. Если бы твоя мама была жива, ей бы это очень понравилось.
— Понравилось бы. — Дикий Имбирь опустила голову и взглянула на расставленные по полу растения: камелии, красный мох, орхидеи и густолиственный бамбук, которые так любила мадам Пей.
— «Умение превращать политику партии в действия масс, умение добиваться того, чтобы не только руководящие работники, но и широкие массы могли понять и вникнуть в суть каждого нашего движения и борьбы, — в этом заключается искусство марксистско-ленинского руководства. От этого зависит, будут или нет допущены ошибки в нашей работе…»
Они по очереди читали изречения Мао, следующий отрывок зачитывал Вечнозеленый Кустарник, у него был сильный голос и отличная дикция:
— «…Активность одной лишь руководящей группы, не сочетающаяся с активностью широких масс, выльется в бесплодные усилия кучки людей. Однако и активность широких масс без сильной руководящей группы, должным образом организующей эту активность, не может ни долго удержаться, ни развиваться в верном направлении, поднимаясь на еще более высокий уровень».
Теперь была очередь Дикого Имбиря:
— «Производственная деятельность народных масс, их интересы, их опыт и настроение — все это постоянно должно быть в поле зрения руководящих кадров…»
К сожалению, сама я не особо интересовалась идеями Мао, поэтому чтение мне ужасно наскучило, и я с нетерпением ждала, когда они сделают перерыв.
Когда часы пробили десять, наконец послышалось какое-то движение.
Я прильнула к замочной скважине и увидела, как Вечнозеленый Кустарник отложил в сторону свой цитатник.
Дикий Имбирь подняла голову.
Они, не отрываясь, смотрели друг на друга.
Вечнозеленый Кустарник взял чашку и полностью осушил ее.
— Страница пятьсот четвертая, третий параграф. Готова? Начинаем. — Почти злобно он начал зачитывать высказывание: — «Коммунист должен быть всегда готов твердо отстаивать правду…»
Дикий Имбирь, казалось, смутилась, но продолжала следить за ходом чтения.
— «…потому что правда всегда совпадает с интересами народа… Коммунист должен быть всегда готов… — вдруг он резко встал, но потом опять сел с растерянным видом, — …исправлять ошибки, поскольку…»
— «…всякая ошибка нарушает интересы народа», — закончила Дикий Имбирь и глубоко вздохнула.
Вечнозеленый Кустарник перестал переворачивать страницы.
Девушка закрыла книгу. Парень взглянул на нее. Она отвернулась.
— Мне надо идти. — Он опять поднялся.
— Еще один параграф, — попросила Дикий Имбирь. — Мы должны выполнить поставленную на сегодня задачу.
Вечнозеленый Кустарник сел на место.
— Страница пятьсот шестая, третий параграф, Председатель Мао учит нас, что…
— «С каким бы явлением ни столкнулся коммунист, он должен поставить перед собой вопрос "почему?", — процитировал он, — …должен всесторонне продумать его самостоятельно, должен подумать, отвечает ли оно требованиям действительности, разумно ли оно на самом деле…»
Дикий Имбирь украдкой взглянула на парня и подхватила:
— «Ни в коем случае нельзя слепо следовать…»
Тут Вечнозеленый Кустарник вскочил и рванулся к выходу, не попрощавшись, он выскочил из дома, громко хлопнув за собой дверью.
Дикий Имбирь сидела неподвижно, словно время вдруг остановилось.
— Спасибо тебе, вроде получилось, — устало произнесла подруга.
— Тебе хотелось бы, чтобы он остался? Дикий Имбирь повернулась ко мне и процитировала:
— «Пробуждать позитивные мысли также важно, как бороться с негативными. Поощрять сентиментальность также плохо, как продавать врагу государственные тайны».
В ее голосе слышались едва сдерживаемые слезы.
В тот вечер, придя домой, я впервые в жизни спросила маму о мужчинах.
— Как тебе не стыдно! — воскликнула мама. — Лучше бы ты подумала о том, что делать! Нам опять нечего есть. Почему бы тебе не сходить на рынок вместе с братьями и сестрами и не поискать чего-нибудь в мусорных баках?
— Уже поздно, все съедобное давно разобрали, — я чувствовала себя подавленной.
— Ну, тогда попробуй сходить утром, пораньше, пока все еще спят.
Дикий Имбирь и Вечнозеленый Кустарник повторяли свой ритуал уже три недели. Они сидели рядом и выглядели как плохо сделанные марионетки с неуклюжими движениями. Когда в последний раз Вечнозеленый Кустарник появился в доме моей подруги, они даже не поздоровались друг с другом. Эти встречи, казалось, не приносили никакой радости ни одному из них, но тем не менее они не спешили положить им конец, словно боясь покончить со старой привычкой.
Мне порядком надоело сидеть в шкафу, я начинала терять терпение. Там, в темноте, мою голову переполняли разные мысли. Передо мной проносилось множество несвязанных событий прошлого и настоящего, перемешивавшихся друг с другом, образов, созданных моим воспаленным воображением. У меня в голове постоянно крутилась мысль о том, что может произойти и свидетелем чего я должна буду стать, сидя в этом шкафу.
Я сама не заметила, как это произошло, но в один из вечеров, подглядывая из шкафа, я вдруг осознала, что наблюдаю за Вечнозеленым Кустарником. Я рассматривала его самым бесстыдным образом: запоминала число прыщиков у него на лице, их расположение и размер, наблюдала, как они с каждым днем подсыхали и кожа становилась гладкой. Я разглядывала его широкие плечи, большие руки и длинные пальцы, следила за каждым движением его губ, выделяла его голос из потока их голосов. Мерзкие мысли кружились у меня в голове.
Я сказала Дикому Имбирю, что больше не желаю в этом участвовать.
— Если ты меня бросишь, я сочту это предательством, — раздосадованная, она даже пригрозила положить конец нашей дружбе.
Я просила, почти умоляла.
— Давай все обсудим. — Она с участием взяла меня за руки.
Я замотала головой:
— Ты должна избавить меня от этого, пока не случилось что-нибудь ужасное.
Подруга только рассмеялась:
— Тебе это просто наскучило.
— Давай сделаем перерыв, — сказала Дикий Имбирь в девять часов, с веселой улыбкой посмотрев на Вечнозеленого Кустарника.
Тем вечером с самого своего прихода парень вел себя как-то странно: сев за стол, он, словно боролся с собой, постоянно меняя позу.
— Мы уже достаточно прочли? — спросил он наконец.
Дикий Имбирь старалась не смотреть ему в глаза.
— Хочешь чаю?
Парень поднялся и пошел за ней на кухню. Она зажгла спичку и поставила чайник на плиту, которую Вечнозеленый Кустарник внимательно разглядывал, стоя рядом.
— Попробуй ты. — Она погасила газ и бросила ему спичечный коробок.
Парень зажег спичку. Дикий Имбирь открыла газ.
— Давай!
Он протянул руку.
Загоревшееся пламя вызвало у меня ассоциации с ожерельем из голубых камней.
Вечнозеленый Кустарник повернулся к девушке, держа в руке горящую спичку.
Она наклонилась и быстро задула огонь.
— Ты что, хочешь спалить мне волосы? Их разделяли всего несколько сантиметров. Словно сами собой, его руки потянулись к ней.
Он прижал ее к себе и застыл на месте, сам испугавшись того, что делает.
Она сопротивлялась, но не отходила от него.
Он склонился к ее губам.
Она, казалось, колебалась.
Он прижался губами к ее губам.
Мое сердце забилось сильнее.
Постепенно их поцелуи превращались в настоящую битву.
Пытаясь освободиться от одежды, он оттеснял девушку в угол кухни.
Одежда упала на пол, обнажив его торс, — сначала куртка, потом рубашка.
Дикий Имбирь, словно против своей воли, перестала сопротивляться и вырываться из его объятий.
Зажав ее в угол, он отрезал путь к отступлению.
Я тревожно дышала. В шкафу было слишком душно, пот тек с меня ручьями. Я затаила дыхание и старалась не моргать.
Его рука потянулась к молнии брюк, и они упали, будто банановая кожура, обнажив его темные, упругие, как круп жеребца, ягодицы.
— Перестань, — закричала Дикий Имбирь.
Ничего не ответив, он опустился на колени и прижал девушку к полу.
— Не надо!
Он приподнял ее, положил ей под спину свою куртку и начал ласкать.
Я вся была в напряжении.
Дикий Имбирь кричала, но я не могла понять, от боли или от наслаждения.
Вечнозеленый Кустарник расстегнул на ней рубашку и добрался до ее груди.
— Нет! — закричала Дикий Имбирь, словно пробудившись от страшного сна.
Он вновь заточил ее в свои объятия.
— Нет! — кричала девушка, отталкивая его от себя. Вдруг она села и посмотрела в сторону шкафа, где томилась я. Проследив за ее взглядом, Вечнозеленый Кустарник смутился.
Я занервничала и, поспешно отпрянув от замочной скважины, задела какую-то деревянную рамку.
— Что это? — быстро спросил он.
— Соседская кошка, — ответила Дикий Имбирь, — она любит лазить в мой шкаф.
Была уже глубокая ночь, когда Вечнозеленый Кустарник в замешательстве отправился домой, а я, абсолютно измотанная, вылезла из шкафа. Дикий Имбирь поблагодарила меня и пообещала больше не просить о подобной услуге. Подруга явно была очень довольна собой.
У меня же было такое чувство, будто она попросту манипулирует мной. Я сказала, что мне пора домой.
— Ты не хочешь поговорить? — Щеки девушки залились румянцем, что придавало ей особенную красоту. — Не хочешь узнать, что я теперь чувствую? Ты ведь все видела?
— Да вроде уже поздно.
— Твоя мама знает, что ты у меня. — Подруга шла за мной по пятам к двери.
— Ну, так что же ты чувствуешь? — Я остановилась и повернулась к ней.
Дикий Имбирь, казалось, не замечала моего состояния.
— Я чуть было не пожалела, что подписала это письмо, в котором отказалась от личной жизни.
— Вы… подходите друг другу.
— Что ты имеешь в виду?
— Вы хорошая пара.
— Он обладает какой-то странной силой, которой мне трудно сопротивляться. Он почти заставил меня испить эту чашу.
— И ты бы смогла?
Дикий Имбирь улыбнулась лучезарной улыбкой.
— Я дала обязательство — Председатель Мао важнее всего.
— Зачем же ты в таком случае ведешь эту игру?
— Хотелось бы и мне знать ответ на этот вопрос. Какая-то часть меня просто не в силах сопротивляться Вечнозеленому Кустарнику. Знаю, я играю с огнем, но я же под присмотром, у меня есть ты, чтобы в случае чего погасить разгорающееся пламя.
Мне хотелось сказать, что это очень эгоистично с ее стороны, но вместо этого я просто произнесла:
— Было очень познавательно.
Дикий Имбирь издала смешок.
— Ты впервые видела обнаженного мужчину?
— Да и обнаженную женщину тоже. Раньше я видела только собственное тело.
— Эта… штука, там у него, такая уродливая, правда?
Я встала, чувствуя, что больше не выдержу.
— Дикий Имбирь, мне надо идти.
— Могу я на тебя рассчитывать, когда Вечнозеленый Кустарник придет в следующий раз?
Я пыталась собрать все свое мужество, чтобы отказать ей.
— Ну, пожалуйста! — подруга бросилась ко мне и обняла за шею. — У меня же больше никого нет.
— Но только в последний раз.
— Хорошо, в последний раз.
На следующий день мне ужасно не хотелось вставать, я была совершенно не в настроении. Хорошо еще, что было воскресенье, и я смогла проваляться в постели до полудня. Мама решила, что я заболеваю, и послала мою сестру Эр Мей на рынок за имбирем, чтобы приготовить мне суп. Эр Мей отсутствовала довольно долго.
— Что ты так долго? — шепотом спросила ее мама, думая, что я сплю.
— Там был парад, — сообщила Эр Мей.
— Только не говори, что красные охранники опять взялись обучать нас этим своим танцулькам.
— Именно. И кстати, мама, лучше говорить «Великому танцу». Прояви свою преданность Председателю Мао и говори «Великий танец». А если будешь говорить «танцульки», можешь навлечь на себя большие неприятности. Тебя еще назовут реакционером и поступят с тобой так же, как когда-то с мадам Пей.
— Ладно, тогда я просто не буду вообще об этом говорить.
— Боюсь, что будешь. На этой неделе уроки Великого танца будут проводиться и в нашем районе. Все до одного должны на них присутствовать, так что тебе тоже придется пойти — гражданский долг. Уроки будут продолжаться всю неделю. Твое начальство уже поставлено в известность. Для разучивания Великого танца всех будут отпускать с работы.
— Я лучше на это время буду уходить домой, — сказала мама.
— Нет, если ты так поступишь, тебя накажут, — предупредила Эр Мей. — После обучения будет представление, и если ты не примешь в нем участия, то твоя преданность Председателю Мао будет поставлена под вопрос.
— Но я не умею танцевать! Я никогда в жизни не танцевала!
— Дело не в том, умеешь ты танцевать или нет, а в том, чтобы показать свою преданность Председателю Мао, показать, что жители нашей округи всегда вместе, что мы поем в унисон и одинаково танцуем. Это политический ход, направленный против наших врагов внутри страны и за ее пределами. Районы соревнуются между собой, и инструкторов много.
— И кто же будет обучать нас этому Великому танцу?
— Маоисты.
— В общем, это не важно, учить меня танцевать — это все равно, что учить немого петь.
— Мама, нам повезло, нашими преподавателями будут лучшие друзья Клена, Дикий Имбирь и Вечнозеленый Кустарник. Они смогут уделить тебе достаточно внимания. Подумай, это может быть весело.
— Ну да. Только куда мне спрятать свое старое лицо? Одна мысль об этом убивает меня.
— Если ты действительно так смущаешься, то есть один секрет. Можешь попросить, чтобы тебе дали костюм подсолнуха, тогда твое лицо все время будет закрыто маской.
Имбирный суп мне не помог, и я решила прогуляться. Набросив куртку, я вышла из дома и, пройдя несколько кварталов, завернула в Парк Красного Солнца. Была середина марта, и стояла очень теплая погода, по всему парку цвели персиковые деревья, их ветви, обильно покрытые цветами, напоминали облака, с которых, словно снежные хлопья, на землю опадали лепестки.
Я прилегла на скамейку. Мне на лицо осыпались лепестки и падали проходящие сквозь ветви деревьев солнечные лучи. Чтобы укрыться от них, я отвернулась к бамбуковой аллее и там, к своему удивлению, заметила знакомое лицо. Я встала, чтобы присмотреться получше.
— Вечнозеленый Кустарник! — сорвалось у меня с губ.
Да, это был он и махал мне рукой. На нем была все та же синяя спортивная одежда.
— Только не говори, что ты пришел сюда преподавать танцы! — не зная что сказать, я попыталась шутить, раздумывая, подойти к нему или бежать прочь из парка. Вспомнилось его обнаженное тело. Я встала и направилась к парню, мои колени дрожали. Мне казалось, что он каким-то образом узнал, что я наблюдала за ним.
— О да, но у меня сейчас перерыв. — Он поднялся мне навстречу. — Я так устал учить этим танцам.
— Почему ты не пойдешь домой отдохнуть? — Я говорила все, что приходило в голову. Мы стояли метрах в пяти друг от друга, расстояние слишком большое для беседы, но мне так было спокойнее.
— Дома мне не дают побыть.
— Дикий Имбирь?
Он засмеялся.
— От нее никто не скроется.
Я пыталась понять значение его слов.
— Клен, ты такая серьезная, прямо как секретарь партии. Иди сюда, присядь. Давай поговорим, пожалуйста.
— Но… — я посмотрела вокруг, словно пытаясь найти часы, — я опаздываю, мне надо идти.
— Куда?
— В… аптеку. Меня мама ждет.
— Если ты так торопишься, зачем же зашла в парк?
Я больше не могла врать.
— Ну ладно, я не спешу.
— Иди сюда, мы с тобой так давно не виделись. Рассказала бы мне, как у тебя дела, а может, тебе интересно послушать про меня?
Я видела тебя, слышала тебя и говорила о тебе чуть ли не каждый день, подумала я.
— У меня все хорошо, — сухо ответила я.
— Ты в последнее время не встречалась с Диким Имбирем?
Я молчала.
— Уверен, что встречалась, — предположил он. — Вы словно тени друг друга. Она… Она делится с тобой секретами?
— В какой-то мере.
— Она тебе ничего не говорила… обо мне?
— Не знаю. Я… не уверена… Ну, нет, вроде, нет.
— Окажи мне услугу, Клен, — сказал он.
— Слушаю тебя.
— Тебе это, может быть, покажется странным, но я хочу поделиться с тобой своими чувствами. Ты готова? Председатель Мао… Ну, ладно, ты слушаешь? Дай мне знать, если тебе наскучит…
— Я не уверена, что хочу это услышать, Вечнозеленый Кустарник.
— Я буду краток. Очень краток. Да, это не просто. Председатель учит нас не думать о себе. Но в последнее время я все чаще думаю именно о себе, о самом себе, и прежде всего как о человеке. Впервые в жизни я начал видеть все своими глазами, а не глазами Председателя Мао… Это пагубно. Мой мир перевернулся… Тебе это кажется странным, да?
— Скажи, когда ты заметил эти изменения? Что произошло?
— В тот момент, когда ты познакомила меня со своей подругой, я почувствовал, что в мире есть что-то важнее маоизма, что-то более близкое мне. Знаешь, как мне трудно говорить об этом?
— Но ты же не говоришь о том, чтобы забыть о маоизме?
— На самом деле, речь как раз об этом.
— Но это так опасно.
— Дело не в опасности. Я знаю, что могу доверять тебе. Я доверяю тебе. Странно, но факт: я чувствую, что могу доверять тебе больше, чем ей. Наверно, это звучит непонятно. Дикий Имбирь — фанатичный приверженец Мао. Ее преданность Председателю безупречна. Она видит только красное. Ты же совсем другая. Твои глаза воспринимают все цвета радуги. И вот что меня волнует… Что делать человеку, потерявшему рассудок?
— О чем ты?
— Подумай. Ты же умная, всегда на шаг впереди меня.
— Я должна ответить?
— Я очень ценю твою откровенность.
Вечнозеленый Кустарник помедлил какое-то время. Он засунул руки в карманы, словно ему было холодно, и вдруг спросил:
— Что решила Дикий Имбирь? Она может… Она хочет… То есть чувствует ли она то же, что и я?
Я не знала, что сказать. Ответ был ясен, но я же не могла сказать: «Да, ты нравишься ей, но не настолько, чтобы ради тебя нарушить данную Председателю Мао клятву».
— Я не вправе судить свою подругу, — наконец произнесла я.
— Ты знаешь, что она показала мне свой дневник? — Он начал ходить туда-сюда.
— Нет. — Я ходила за ним.
— Ты знаешь, что она ведет дневник?
Я промолчала, не могла же я сказать, что все написанное в этом дневнике выдумка.
— Мы… — он понизил голос, — у нас сейчас установились особенные отношения, но ее поведение меня удивляет.
— Она упоминает о тебе в своем дневнике?
— Нет, ни словом.
— Но это не значит, что она о тебе не думает.
— Спасибо. Как раз это я и хотел услышать.
— Этот дневник, — не знаю почему, я вдруг решила раскрыть эту тайну, — только для показухи. Он будет издаваться по всей стране и цитироваться в учебниках.
— Тогда зачем, черт возьми, она его ведет и всерьез называет своим дневником?
— Она — пример образцового маоиста для всей страны, поэтому и делать ей приходится то, что ожидают от маоиста.
— Меня это очень беспокоит. Клен, позволь сказать тебе кое-что. Дикий Имбирь отличается удивительными чертами характера, но в ней есть фальшь. Из-за которой мы постоянно ссоримся: все, что ей нужно от жизни, — это распространение учения Мао. Возможно, инстинктивно она и хочет того же, что и все люди, но противится этому. Она пытается искоренить в себе естественные человеческие желания.
— Ну, ты должен понимать, что это не так-то просто — отказаться от личной жизни ради общенародного дела.
— Общенародного дела? Клен, ты серьезно?
Я понимала, что это был слабый аргумент. На самом деле то, что его волновало, было и мне небезразлично.
— Откровенно говоря, мне совершенно не интересно преподавать эти танцульки.
— Почему ты не говоришь «Великий танец»?
— Я специально так сказал. Для меня это просто танцульки, которые всех принуждают разучивать. У людей есть дела и поважнее, им надо отдохнуть, сделать что-то по хозяйству, приготовить обед, почитать, поиграть, просто побыть вместе и заняться… — прервал он фразу и опустил голову.
— Первая часть ее дневника будет опубликована уже через пару месяцев. — Я решила вернуться к прежней теме.
— Я не собираюсь его читать, — твердо заявил он. — А ты?
— Вряд ли он мне понравится, но я прочитаю. Я делаю все, о чем меня просит Дикий Имбирь.
Вечнозеленый Кустарник повернулся ко мне и взглянул на меня с подозрением, затем улыбнулся и произнес:
— Слушая тебя, мне хочется стать женщиной, чтобы побольше сблизиться с Диким Имбирем.
— Мне кажется, что я с ней совсем не близка и даже не понимаю ее.
— Что ты имеешь в виду?
— Да хотя бы, например, эту историю с дневником. Издать его — значит узаконить одну большую ложь, а это нечестно, даже вредно. Этот дневник нанесет огромный вред умам молодых людей. В нем создан нереальный образ маоиста. Последствия его издания станут губительны не только для Дикого Имбиря. Других людей станут принуждать подражать ей: наша героиня может так поступить, почему же вы не можете?
— Я преклоняюсь перед тобой, Клен. Я преклоняюсь перед тобой, правда. Спасибо, что ответила на мои вопросы… Дикому Имбирю повезло, что у нее есть такая подруга.
— Не стоит благодарности. — Его комплименты вызвали у меня только горечь. — Ей повезло, что у нее есть то, что у нее есть. Ко мне это не имеет никакого отношения. Мы с ней… Я не могу достичь того, чего достигла она, и вряд ли смогу в будущем. Не то чтобы я согласна со всем, что она делает. Я не могу быть такой же ревностной маоисткой, у меня нет таких мотивов, я не так заинтересована, не так поглощена этой идеей. Конечно, я могу процитировать кучу изречений Мао, но я заучивала их только для того, чтобы ответить в школе. Дикий Имбирь… Не могу сказать, что она притворяется. Скажем так, ей известно не понаслышке, что значит считаться антимаоистом, и я не имею права судить ее. Она пишет этот дневник со всей откровенностью, и если и пытается что-то скрыть, то лишь потому, что сама считает это непристойным и намерена искоренить это в себе. Кроме того, Дикий Имбирь верит, что у нее все получится.
— А у нее получится?
— Она живет ради победы.
— А возможно ли, что появится кто-то, кто сможет изменить ее мнение?
— Об этом не меня надо спрашивать.
— Ты поощряла ее стремление стать маоистом?
— Нет.
— Почему?
— Мне… жаль ее, очень жаль. Ей от многого приходится отказываться ради достижения своей цели.
— Все на уроки Великого танца! — призывали активисты, расхаживая по округе и звоня в колокольчики. — Приказ секретаря районного отдела партии! Ровно в десять часов на рыночной площади! Покажите на деле свою преданность Председателю Мао!
— Танцульки! Танцульки! — весело кричали дети, бегая следом за активистами.
Пройдя по всей округе, преданные сторонники Мао принялись стучать в каждую дверь, чтобы удостовериться, что никто не остался дома.
— Мам, пора идти! — позвали сестры. — А то активисты нам дверь с петель сорвут.
— Я никак не могу найти свои туфли! Не идти же мне в тапочках, правда ведь?
— Поторопись!
— Танцульки! — ворчала мама, наконец отыскав свои туфли. — Взялись учить старую собаку мышей ловить. Всевышний Будда, да откроются глаза твои.
В конце переулка маме повстречался одноглазый старик, закутанный в жалкие лохмотья.
— Ну что, пора повеселиться, — приободрил он маму, — подумайте об этом так: танцы стимулируют кровообращение, а это продлевает жизнь.
Мама смущенно засмеялась.
Толпа становилась все больше и больше, сотни людей целыми семьями направлялись в сторону рынка. Все были одеты в серые или синие маоистские куртки, на ногах у большинства были тапочки с деревянной подошвой, которые громко и ритмично стучали по каменной мостовой.
Мама спросила одноглазого старика, доводилось ли ему когда-нибудь танцевать, на что тот ответил:
— В молодости я изучал традиционный целительный танец.
Старик остановился и опустился на корточки, чтобы его продемонстрировать. Сделав несколько поворотов, он начал подпрыгивать словно лягушка. Мы дружно рассмеялись и начали повторять за стариком его движения.
Наконец мы добрались до рынка. Из репродукторов доносилась песня «Нам не плыть без Великого кормчего Мао». Хоть звук и был сильно искажен, я все же узнала исполнявший песню голос. Это пела Дикий Имбирь, этот голос я никак не могла забыть после того, как услышала, как подруга пела французскую песню. На этот раз в нем звучала энергия, призывающая народ присоединиться к героине.
Было десять часов. Утренняя торговля уже завершилась, и весь рынок был приведен в порядок, но противный рыбный запах чувствовался до сих пор. Активисты перекрыли улицу, а в опустевших лавках разместились дети. Жители всей округи выстроились в ряд по одной стороне улицы, цепочка из людей вытянулась чуть ли не на километр.
С деревьев свисали репродукторы. Играл оркестр: три аккордеона и четыре барабана. Дирижировал стоявший к нам спиной мужчина, в котором я узнала Вечнозеленого Кустарника. При каждой возможности он давал оркестру передохнуть.
В самом центре сцены стояла Дикий Имбирь, которая махала Вечнозеленому Кустарнику, чтобы он следил за бесперебойной игрой музыкантов. Народная героиня была одета в военную форму, ее волосы были забраны под фуражку с красной звездой. Если бы не линия груди, ее можно было бы принять за мужчину.
— Председатель Мао говорит: «Сотни лет ученые отстранялись от народа, а я мечтаю о том времени, когда ученые возьмутся за просвещение чернорабочих, так как они, несомненно, не менее других заслуживают право на образование». Так давайте же претворим в жизнь слова нашего великого учителя! И раз, два, три, четыре! — Она велела всем повторять ее движения. Это было не просто. Пожилые люди, вроде моей мамы, просто поднимали вверх руки и переступали из стороны в сторону, то, что освоение танца не вызывает у них никакого интереса, было видно невооруженным глазом. Они просто убивали время в ожидании, когда их наконец отпустят по домам.
Маме пришлось тяжко. Она попросила Дикого Имбиря дать ей костюм подсолнуха и услышала:
— Костюмы и бутафория у нас будут только на финальном концерте.
Мама просто остолбенела, но, когда увидела, что другие женщины танцуют не лучше, ей стало легче. Танцующие никак не попадали в такт музыке. Сколько бы не демонстрировала Дикий Имбирь движения, они никак не могли их повторить. Я была уверена, что они хотят быть признанными непригодными, чтобы поскорее уйти с площади, но Дикий Имбирь была чрезвычайно терпелива.
Она пела и танцевала, вновь и вновь показывая движения:
Мама со своими подругами почувствовала себя свободнее. Когда Дикий Имбирь отходила от них, женщины начинали болтать, размахивая руками туда-сюда, словно подметая пол. Одна женщина делилась рецептом:
— Я по-особому готовлю побеги бобов. — Она переступила с ноги на ногу. — Секрет в том, что на размоченные бобы надо положить мокрую ткань, чтобы корзина не высыхала. А на ночь, для подержания температуры, положить на нее грелку.
Это заинтересовало маму. Она повторяла движения женщины, переступая с ноги на ногу:
— Я пару раз пыталась приготовить бобовые побеги, но у меня ничего не вышло. — Она сделала движение плечами. — В следующий раз попробую воспользоваться вашим советом.
— Если научитесь, то сможете сэкономить кучу денег. Это самый дешевый источник протеина для ваших детей.
— Так, все внимание, — прокричала Дикий Имбирь. — «С восторгом мы танцуем и поем для тебя, наш Великий кормчий, Председатель Мао!» Покажите свой восторг! Вот так, повторяйте за мной! Вот так, улыбайтесь!
Мама изобразила натянутую улыбку и ускорила шаг.
— Вы знаете, что скоро будет дефицит продовольствия? — Женщина прикрыла рот рукой и наклонилась поближе к маме. — У правительства не хватает масла, соли и спичек. Мне сын рассказал, он у меня работает в продовольственном департаменте. Все запасы со складов направлены в качестве помощи в беднейшие страны, такие как Вьетнам и Танзания. У нас самих не хватает продовольствия, но мы не можем ударить в грязь лицом, Председатель Мао перед всем миром должен показать себя с лучшей стороны. Но земле-то этого не объяснишь, она не станет давать больше урожая только потому, что мы в нем нуждаемся.
Мама покачала головой, рассеянно размахивая руками.
— Тяжелые грядут времена, — продолжала ее собеседница, — я уже начала делать запасы.
— Я не могу использовать свои талоны, у меня нет денег. Ведь даже чтобы купить что-то по талонам, нужны деньги, — взволнованно говорила мама. — А продукты мне нужны, очень нужны. У меня ведь семеро детей, это как семь бездонных колодцев. У нас и двухсот граммов масла на человека в месяц не бывает, а отоварить талоны не на что. Мы питаемся простым рисом с солью, но…
— Я знаю, как можно поступить…
— Вы! — Чаша терпения Дикого Имбиря была переполнена. Она ткнула пальцем в мамину собеседницу. — Вы болтаете с самого своего прихода. Вы не просто выказываете свое неуважение к Председателю Мао, но еще и отвлекаете остальных! Хотите, чтоб с вами провели воспитательную беседу?
— Мне ужасно жаль! — Женщина быстро отстранилась от мамы.
Но мама не собиралась вот так прерывать разговор, ей хотелось узнать, как можно сделать запасы. Она попыталась подобраться поближе к своей собеседнице.
— Внимание! — раздался призывный крик Дикого Имбиря. — Мы приближаемся к завершению танца. Встаем в форме корабля. Впереди будет одноглазый старик, ему доверено держать национальный флаг. Сзади — все, у кого в руках будут книги Мао, а посредине, как мачта, будет высоко поднят портрет Председателя. — Она начала расставлять людей по местам. — Все должны стоять в строгом порядке.
Маминой приятельнице предстояло стать одной их тех, кто будет «рамкой» портрета Мао. Ей и еще одной женщине надо было присесть, чтобы получилось подобие «лесенки».
— Нам нужен кто-нибудь, кто встанет им на колени и будет держать портрет Мао, — обратилась к толпе Дикий Имбирь.
— Можно мне? — вызвалась мама. Она, очевидно, решила спрятать лицо за портретом.
Дикий Имбирь помедлила.
— Я очень легкая, — добавила мама. — Я хочу доказать свою верность нашему великому вождю тем, что буду держать его портрет!
— А руки у вас достаточно сильные?
— Учение Председателя Мао, несомненно, придаст мне сил.
Меня буквально поразила такая сообразительность мамы.
— Отлично, тетушка! Вот ваше место! Не успела Дикий Имбирь ей все объяснить, как мама уже забралась на «лесенку».
Вечнозеленый Кустарник вручил ей портрет Мао.
— Осторожней, тетушка! — Он велел женщинам покрепче держать маму за ноги. — Прежде всего, старайтесь сохранять равновесие и, как только она поднимется в полный рост, начинайте ее потихоньку опускать.
— Нет, — вмешалась Дикий Имбирь, — вы должны оставаться в этом положении как минимум сорок секунд, словно окаменевшие. Так мы произведем более сильное впечатление!
— Ну, тогда я та, кто вам нужен, — воскликнула мама.
— Так держать! — Дикий Имбирь направилась расставлять остальные части «корабля».
— И в чем же секрет, сестренка? — возобновила разговор мама.
Дрожа руками и ногами и тяжело дыша, женщина пыталась удержать маму:
— Продай свои талоны перекупщикам из деревни. Они приезжают в город каждый месяц, чтобы сбыть кунжутное масло, соль и спички в обмен на талоны на рис, хлопок и масло.
— А когда конкретно они приедут в следующий раз? И где мне их искать?
— Все готовы? — подала голос Дикий Имбирь. — Давайте попробуем! Готовы? Раз, два, три, и начали! «С восторгом мы танцуем и поем для тебя, наш Великий кормчий, Председатель Мао!»
Толпа запела.
Барабанщики громко били в барабаны. Играющие на аккордеонах музыканты старались изо всех сил.
— Четвертый вторник месяца! — Колени женщины так сильно дрожали, что у мамы начали подкашиваться ноги. — В шесть тридцать на углу переулка Чиа-Чиа.
— Я приду! — взволнованно произнесла мама и глубоко вздохнула. — Я храню талоны в надежде, что когда-нибудь смогу их отоварить. Мне нужно несколько талонов на ткань, а то все простыни уже изношены и дети одеты, как оборванцы.
— Лучше извлеки хоть какую-то пользу из этих талонов, пока их срок не истек.
— Меня арестуют, если заметят?
— Старайся, чтоб не заметили, сестренка! — прошептала женщина. — Меня… никогда… не ловили. Ох, что за пытка.
Портрет Мао, который мама держала в руках, качнулся.
— Спасибо, — послышался мамин голос.
— О Всевышний Будда! Я не могу… — Колени женщины не выдержали.
— Долгой жизни тебе, долгой-долгой жизни! — пел хор.
Бац!
Портрет Мао полетел вниз. «Мачта» распалась. «Корабль» разлетелся на части.
— «В массах скрыт неистощимый социалистический энтузиазм». — Дикий Имбирь и Вечнозеленый Кустарник возобновили свои маоистские чтения. — «Но те, кто в период революции продолжает идти обычным путем, совсем не замечают этого энтузиазма. Они слепы и живут в сплошной темноте. А иногда даже выдают истинное за ложное и называют белое черным. Разве мало нам приходилось встречать таких людей?»
Было восемь часов вечера. Я опять сидела в шкафу. Голос моей подруги звучал устало. Несколько дней подряд она непрерывно преподавала Великий танец и спала всего по четыре часа в сутки, поэтому теперь ее клонило в сон.
— Почему бы тебе не продолжить? — предложила она Вечнозеленому Кустарнику.
Парню не особенно хотелось цитировать Мао, но он пошел навстречу ее желанию:
— «Привыкшие идти своим обычным путём, люди эти всегда недооценивают активности народа. Когда появляется что-либо новое, они, как правило, не одобряют его. Сначала отвергнув его…» Дикий Имбирь! — Парень заметил, что Дикий Имбирь начала клевать носом.
— Что такое, Вечнозеленый Кустарник? — пробормотала Дикий Имбирь. — Продолжай.
— «…они лишь потом признают свое поражение и отделываются легкой самокритикой. В следующий раз, когда опять появляется что-либо новое, у них все повторяется сначала в такой же последовательности. И что бы новое потом ни появлялось, подход у них остается прежним…»
Вечнозеленый Кустарник тихонько положил книгу изречений Мао и придвинулся поближе к Дикому Имбирю. Помолчав несколько секунд и заметив, что от девушки нет никакого ответа, он склонился к ее щеке.
— Пожалуйста, читай дальше. — Пытаясь побороть сонливость, она отвернулась.
— «…Эти люди, — продолжал он, одновременно целуя ее, — …всегда пассивны, в решающий момент топчутся на месте… и не могут ступить ни шагу вперед без того, чтобы кто-нибудь другой не подстегнул их сзади…» — Он страстно поцеловал ее в шею.
— Нет! — Дикий Имбирь резко развернулась и дала ему пощечину. — У нас договор! Ты что, хочешь его разорвать?
Вечнозеленый Кустарник поднялся с места. Его лицо горело.
— Я в этом больше не участвую.
— Тогда убирайся отсюда, — резко произнесла она.
— Но… ты сама устала до смерти и засыпаешь.
— Как ты смеешь обвинять меня в том, что я до смерти устала от изучения маоизма! И вовсе я не засыпаю! Проблема в тебе! Твои мысли с каждым днем становятся все более грязными. Уверена, что ты приходишь ко мне не ради учения Мао, а для того лишь, чтобы потворствовать своим грязным буржуазным капризам.
Эти слова не на шутку оскорбили его. Одним движением он подскочил к девушке и схватил ее за плечи.
— Если ты такая святоша, зачем ты тогда так настаивала, чтобы мы стали одной командой? Зачем? Для чего ты хотела держать меня здесь? Для услады своих глаз? Что тебе от меня нужно? Ты же знаешь в глубине души, что оба мы интересуемся отнюдь не маоизмом, а друг другом. Разница между нами лишь в том, что ты не можешь признать этого, а я могу. И я не стыжусь своих чувств.
С чувствами совладать невозможно. Конечно, быть национальным символом гораздо важнее, чем быть собой… Но зачем меня в это втягивать? Почему бы просто не отпустить меня? Или тебе доставляет удовольствие еще больше распалять мои чувства и смотреть на мои страдания?
— Правда в том… — она сделала глубокий вдох, — что мои чувства ничуть не меньше. Но мы должны научиться бороться с собственной слабостью. Вместе мы должны помочь друг другу.
— Но ты не должна закрывать глаза на то, что быть маоистом не является для меня смыслом жизни.
— Это неправильно, Вечнозеленый Кустарник. Все что тебе нужно — это сильная воля.
Потеряв терпение, он закричал:
— Я презираю твою волю! Твои слова напоминают мне о тех, кто связывал ноги своим дочерям и кастрировал своих сыновей!
— Что я сделала? Какой вред я тебе причинила? — спросила она со слезами на глазах.
— Я больше так не могу. — Он отпустил девушку и отвернулся.
— Ты разочаровал меня, — холодно произнесла Дикий Имбирь.
Вечнозеленый Кустарник пытался сдерживаться, но был не в силах подавить свои эмоции. Его лицо дрогнуло.
Девушка поднялась. Ее губы шевелились, словно она пыталась что-то сказать, но не проронила ни звука.
Поднявшись, Вечнозеленый Кустарник направился к ней.
Она отступила назад.
Пуговица за пуговицей, он расстегивал рубашку.
— Что… что ты делаешь? — произнесла она дрожащим голосом.
Он молча расстегнул ремень. Не успела Дикий Имбирь оглянуться, как он уже снял брюки.
— Животное! — воскликнула она, закрыв глаза.
Он был на взводе.
— Трус! Предатель!
Он набросился на нее и повалил на пол.
Дикий Имбирь отчаянно сопротивлялась, стараясь оттолкнуть парня.
Он срывал с нее одежду, одним рывком расстегнул ее маоистскую куртку.
У меня перехватило дыхание. Что я должна была сделать? Выскочить из шкафа и помочь подруге?
Его руки скользили по ее телу.
Дикий Имбирь отчаянно боролась, но не звала меня на помощь. Я ждала.
Она оцарапала ему шею и, улучив момент, впилась зубами в плечо.
Парень вскрикнул от боли, но это словно еще больше распалило его.
Они были метрах в семи от меня. Она лежала на спине, он прижимал ее к полу и смотрел точно в мою сторону.
Дикий Имбирь закричала.
Неосознанно приняв ее крик за призыв о помощи, я распахнула дверцу шкафа.
Он увидел меня.
Я застыла на месте.
Мы смотрели друг на друга, Вечнозеленый Кустарник и я.
Я не могла пошевелиться. Он отпустил ее.
Она поднималась с пола, не замечая, что мое присутствие обнаружено.
Он сидел на полу, словно шар, из которого вышел весь воздух.
Она застегнула свою одежду и поправляла волосы.
Он встал, оделся, подошел к раковине и налил себе стакан воды.
Она направилась в ванную.
Я осторожно закрыла дверцы шкафа.
Вечнозеленый Кустарник сел за кухонный стол, подобрал свою книгу изречений Мао и бросил взгляд в сторону шкафа.
Что было делать? Мне хотелось выйти из этого шкафа, но я боялась расстроить подругу. Пока я пребывала в нерешительности, из ванной вернулась Дикий Имбирь.
— Возможно, мы сможем найти способ уладить это недоразумение, — произнесла она, — Председатель Мао учит нас, что «для истинного революционера неразрешимых проблем не существует».
Вечнозеленый Кустарник отложил книгу и скрестил руки на груди.
— Я здесь ради тебя, ты мне небезразличен. Просто… я не могу… В общем, я не могу иметь с тобой подобных отношений. Для меня это тоже не просто. Ты должен это понять. Я приняла решение жить в соответствии с принципами Председателя Мао.
— Ты говоришь прямо как вдовствующая императрица династии Цин. А я при тебе должен роль евнуха исполнять.
— Это жестоко, — обиженно произнесла Дикий Имбирь. — Ты же знаешь, что я хочу сделать тебя счастливым.
Парень горько усмехнулся.
— Мучая меня?
— Я готова сделать для тебя все, что угодно, но я не могу заниматься с тобой любовью.
Вечнозеленый Кустарник встал.
— Подожди! — воскликнула Дикий Имбирь. — Я… я не против, если ты… возьмешь дело в свои руки.
Парень не сразу понял, что она имеет в виду. Он сел на место и взглянул в мою сторону. Потом, казалось, расслабился, словно справившись с трудной дилеммой.
— Ты могла бы мне кое-чем помочь, — сказал он почти счастливым голосом.
— Я готова.
— Почитай мне изречения Мао, пока я этим занимаюсь.
— Значит, ты согласен с моим предложением, не так ли? — Дикий Имбирь взглянула на парня. — Что между нами могут быть только платонические отношения?
— Ты этого хочешь?
— Да.
— Ты не должна смотреть на меня…
— Обещаю. Я буду смотреть в книгу.
— Ты готова?
— Конечно. Что тебе прочитать?
— Что угодно.
— Может «Борьба в Цинганшане»? Или «О кооперировании сельского хозяйства»?
— Нет, не надо.
— Что такое?
— Меня тошнит.
Сама не знаю почему, я скрыла от подруги то, что произошло. Не потому, что я боялась расстроить ее, все было совсем не так. Позже, когда я все обдумала, мне стало ясно, что причиной было решение Вечнозеленого Кустарника скрыть, что он знает о моем присутствии. Несмотря на нашу долгую дружбу, Дикий Имбирь и я по-настоящему так и не сблизились, но Вечнозеленый Кустарник, странным образом стал мне очень близок. Его молчание как будто объединило нас, сделало сообщниками — мы оба предали Дикий Имбирь.
— Ты помогла мне достичь своей цели, — говорила Дикий Имбирь, заваривая мне чай. — Очень хорошо, что ему стало противно его собственное поведение, он смог пересилить зло, заложенное природой. Мы пришли к соглашению, что останемся близкими друзьями и верными товарищами. Теперь я смогу видится с ним каждый вечер, не опасаясь за свое будущее.
— Зачем тебе видеться с ним каждый вечер? Почему бы тебе просто навсегда не оставить его в покое? — почти злобно спросила я.
— Ах, Клен, хотелось бы и мне это знать. Это стало каким-то наваждением, я уже и дня не могу без него прожить.
— Ты влюблена, но отрицаешь очевидное.
— Не надо употреблять это буржуазное слово по отношению ко мне. Я же тебе уже говорила, что подобная лексика исключена из словарного запаса маоиста, и все эти нежности могут мне только навредить. Поклянись, что больше никогда не станешь говорить ничего подобного.
— Но ты же сама только что призналась, что не можешь и дня прожить без него.
— Думаю, такова цена, которую я плачу за то, что стала маоистом. Теперь ты понимаешь, я настоящий золотой слиток: я могу выдержать тысячи ударов молота и останусь невредима.
— А как же он?
— Его надо немного исправить. Он создан быть маоистом. Мы с ним пара настоящих революционеров.
— И все время сражаетесь.
— Ну, в этом часть притяжения! Ты… Клен, ты видела, как он на меня набросился?
— А я разве могла этого не заметить?
— Что ты в тот момент подумала?
— А что ты хочешь от меня услышать?
— Скажи, что ты думаешь.
— Что это мерзко.
— Молодец, Клен. Ты откровенна и умеешь противостоять злу.
— Что ты обо мне знаешь?
— Я знаю о тебе все. Тебе я могу доверять свои самые большие секреты. Без тебя я не стала бы маоистом.
Школьный двор наполняли запахи чернил и клейстера. Это был особый мир, где ежедневно на стенах вывешивались новостные колонки, освещавшие ход семинаров по маоизму. Не успевал один лист просохнуть, как на него уже наклеивали новый. Следы растекшихся чернил напоминали слезы. Порывы ветра срывали листы и разносили их по веткам деревьев, а дождь смывал со стен аккуратно выведенные надписи. Строки сливались, невозможно было разобрать ни одного иероглифа. Сколько сил потрачено впустую. Никто уже не читал стенгазеты, долдонившие одно и то же.
Нам уже исполнилось семнадцать, и мы опять не изучали ничего другого, кроме трудов Мао. Как-то один преподаватель предложил дополнить программу курсом всемирной истории, и его тут же заподозрили в причастности к шпионажу в пользу иностранных спецслужб. По географии мы вновь и вновь исследовали маршрут Красной армии во время Великого похода 1934 года. Из семестра в семестр перед нами висела одна и та же карта с названиями деревень, которые мы заучивали для контрольных работ. Мы не получали сведений ни об одной стране, кроме России, Албании и Северной Кореи. Мы кричали «Долой американских империалистов!», но при этом и понятия не имели, где находится Америка.
«Партия, обладающая дисциплиной, вооруженная теорией марксизма-ленинизма, опирающаяся на самокритику и тесно связанная с народными массами…» Сидя на занятии, я умирала от скуки. Мы слушали трансляцию чтений последнего распоряжения центрального политбюро партии, «…армия, руководимая такой партией; единый фронт, руководимый такой партией и объединяющий все революционные классы и революционные группы, — эти три фактора представляют собой главное оружие, с помощью которого мы побеждаем врагов…» Я слышала эти слова, но мой мозг отказывался вникать в их смысл. Единственное, что отложилось у меня в голове, так это то, что за время трансляции сменилось три диктора, истощивших свои голоса.
Место моей подруги было свободно. Став главнокомандующим красных охранников, она довольно редко появлялась на занятиях. Из-за недосыпания Дикий Имбирь сильно похудела, но энтузиазм ее, казалось, не угас. День за днем она ходила из одной школы в другую и занималась пропагандой маоизма. Выступала со своими наставлениями во всех округах, на рынках, заводах, в общественном транспорте и везде, где только бывали люди. Она демонстрировала свое мастерство, цитируя сотни изречений Мао, и пела революционные песни. Она не успевала по математике, но ее это не беспокоило. Она искренне верила, что, будучи маоистом, можно легко решить все проблемы. Лучшей ее речью по-прежнему была та, в которой она рассказывала о своей встрече с Председателем Мао. И, несмотря на то, что эта история подробно излагалась уже сотни раз, она ей не надоедала. Девушка с прежней живостью рассказывала о встрече с Великим кормчим. Речь ее была настолько эмоциональной, что к концу на глазах у слушателей появлялись слезы, и они устремлялись к героине, чтобы пожать ей руку, считая, что, прикоснувшись к ней, они прикасаются к Мао.
А по вечерам Дикий Имбирь вела борьбу с собой, снова и снова возвращаясь на поле боя с собственной «человеческой слабостью». Они с Вечнозеленым Кустарником часами читали труды Мао и работали над статьями и речами. Они вели себя так, словно той ночи никогда не существовало. Мне было сложно определить, о чем думал Вечнозеленый Кустарник. Но во мне что-то изменилось. Я не могла объяснить, почему я не только вернулась в свой шкаф, но и не хотела уходить оттуда! Я могла бы навсегда оставить это занятие, мне надо было только сказать «нет» подруге, но я этого не сделала, не смогла. Мне нужно было оставаться там, чтобы выяснить, кто я сама и что мне надо.
В воскресенье вечером усталость окончательно одолела мою подругу, и она помимо воли заснула во время чтения. Чернильная ручка, которую она держала в руке, потекла. Собираясь что-то пометить в книге, девушка отключилась, уткнувшись лицом в страницы. Вечнозеленый Кустарник пытался разбудить ее, он даже зажимал ей нос, но она не просыпалась. Немного постояв с ней на руках, Вечнозеленый Кустарник направился к постели. Еще раз попытался расшевелить Дикий Имбирь, но она спала как убитая. Тогда он осторожно уложил ее, накрыл одеялом. Потом вернулся обратно за стол и несколько минут сидел, глядя в книгу Мао.
Я начала нервничать, предчувствуя, что что-то должно произойти, и, не успев собраться с мыслями, услышала его голос:
— Может быть, ты выйдешь?
Я невольно ответила:
— Нет.
— Можно тогда мне войти?
Я отскочила от замочной скважины. Разум подсказывал мне, что я должна сказать нет, должна пойти и разбудить подругу или просто убежать.
Но я ничего этого не сделала.
Я позволила ему войти в шкаф, в мое сердце и изменить меня навсегда.
Он проскользнул в шкаф прямо в мои раскрывшиеся сами собой объятия, и я отдалась ему без колебаний. Он ничего не говорил, я тоже. Слова были ни к чему. С того момента, как Вечнозеленый Кустарник шагнул в эту темноту, мир Мао остался где-то далеко. В моей душе зацвела весна. Я не могла насытиться им. Его волосы пахли морем, и я вспомнила, как он однажды рассказывал, что работает по выходным на плантации, где выращивают морские водоросли. Он ласкал меня, заставляя тело трепетать от счастья. Мы обнимали друг друга, и я чувствовала, как бьется его сердце. Время словно остановилось.
Я больше не осознавала, где нахожусь.
Потом мы молча лежали рядом.
Возвращение к реальности было ужасно. Как только Вечнозеленый Кустарник вышел из шкафа, меня охватил страх перед тем, что будет.
Никакого движения, Дикий Имбирь все еще крепко спала.
Он вышел из дома, я слышала, как за ним закрылась входная дверь. Было два часа ночи — бой часов чуть не оглушил меня. Я тихонько вылезла из шкафа, проверила, не оставили ли мы какие-нибудь разоблачающие следы. Их не было. Меня охватило странное чувство. Умом я пока не осознала произошедшего, а мое тело говорило, что ничего лучше со мной еще не происходило.
В три часа ночи я покинула ее дом. Идя по улицам, жадно вдыхала свежий воздух. Впервые в жизни постигала я красоту ночи.
Придя домой, я кинулась на постель и обняла подушку. Странное ощущение, я уже не была девственницей, как Дикий Имбирь. Я чувствовала себя виноватой и свободной одновременно. Интересно, что сделала бы Дикий Имбирь, испытай она то же самое. Идея посвятить всю свою жизнь Мао показалась мне вдруг не только скучной, но и смешной.
В ту ночь мне приснилась Дикий Имбирь. «Я подбирала на улицах фантики, — сказала она, — и принесла домой целый пакет грязных фантиков. Я как следует промыла их все с мылом и один за другим наклеила на плитку в ванной, на всю стену. Было очень красиво. Часами я любовалась ими — цветы, листья, животные, горы. На моей стене словно расцвела весна. Когда фантики высохли, я собрала их и вложила между страницами книг. Теперь они спасают меня от скуки маоизма».
В школу я не пошла, боясь встретиться с подругой, которую предала. Притворившись больной, я все утро провалялась в постели. Во второй половине дня вдруг появилась Дикий Имбирь, облаченная, как обычно, в военную форму. Подруга, как мне показалось, была в хорошем расположении духа. Она отдала маме принесенную связку чеснока и прямиком направилась к моей постели.
Наверное, у меня был вид преступника лицом к лицу столкнувшегося с полицейским.
— Как ты себя чувствуешь? — Дикий Имбирь казалась очень озабоченной, она протянула руку и пощупала мой лоб. — Температуры нет. Так в чем же дело?
Тут я осознала, что она не ведает о произошедшем прошлой ночью. Отстранив ее руку, я ответила:
— Просто я немного устала.
— Это из-за того, что я постоянно заставляю тебя сидеть в шкафу?
— Ну конечно нет, — я даже вскочила с постели. — Для меня это ничуть не трудно, совсем не трудно.
— Прости, я прошлой ночью уснула. Вечнозеленый Кустарник ушел, просто ушел и больше не вернулся. Уверена, что он расстроился. Но на самом деле ему не о чем волноваться, потому что мы все наверстаем. Ему так нравится быть со мной, что я могу читать все, что угодно, а он даже не заметит, — улыбнулась Дикий Имбирь.
Ее улыбка вдруг стала меня раздражать, я ничего не ответила и начала молча обуваться.
— А ты дождалась, когда он ушел?
— Я? Что ты имеешь в виду? — Я сбросила ботинки, а затем надела их снова. — Не хочешь ли ты… стакан воды?
— Нет, спасибо. Ты ведь не ушла вместе с ним, не так ли?
— Нет, конечно нет. Ты же говорила, что не хочешь, чтобы он знал о моем присутствии, разве не так?
— Так.
— Там на улице холодно? — Я старалась скрыть волнение.
— Что же ты тогда сделала? — Она подняла голову и заглянула мне в глаза.
— Я…
Она рассмеялась.
— Не бойся, можешь сказать правду.
— Правду? Какую правду?
— Я хочу сказать, не бойся признаться, что ты сама тоже заснула и больше ничего не делала.
— Ну да. Я заснула.
Все, что произошло, стало казаться мне нереальным. Прошла целая неделя, а Дикий Имбирь, Вечнозеленый Кустарник и я словно потеряли связь друг с другом, словно мы все выжидали чего-то. Я никак не могла разобраться в своих чувствах и постоянно прокручивала в памяти все, что произошло между нами. Мне стало казаться, что я больше никогда не смогу вести себя с подругой по-прежнему. Я не хотела признать, что предала ее, но и отрицать этого не могла. С Вечнозеленым Кустарником мне было до неприличия хорошо, и я ничуть не жалела о произошедшем. Мы с ним смогли дать друг другу то, в чем оба нуждались, — человеческую любовь. Я была слишком эгоистична, чтобы отказаться от него. Ведь я всегда ревновала его к подруге, мне всегда хотелось занять ее место, еще задолго до той ночи. А когда я сохранила в тайне, что он знает о моем присутствии, я дала ему это понять. Единственное, что оправдывает меня, — Дикий Имбирь никогда не хотела физической близости с ним. Будь они любовниками, я ни за что не позволила бы себе влезать в их отношения.
На десятый день я получила письмо от Вечнозеленого Кустарника, в котором он спрашивал, смогу ли я встретиться с ним вечером в квартире его друга на улице Большой Медведицы. Это невероятно взволновало меня, и в назначенный час, ровно к восьми тридцати, я пришла к многоквартирному дому на упомянутой улице. Квартира располагалась на втором этаже, прямо над мастерской по изготовлению корзин. Грязная и пыльная лестничная клетка была вся завалена этими корзинами. Деревянные ступени скрипели у меня под ногами. И вот я уже стучалась в узкую дверь. Мне открыл какой-то худощавый мужчина средних лет, без слов он впустил меня и удалился, как только я оказалась в квартире. Я услышала, как он запер дверь.
— Здравствуй, — раздался из темноты голос Вечнозеленого Кустарника.
— Я ничего не вижу.
— Сейчас зажгу свечку.
— Здесь безопасно?
— Господин Кзин — местный глашатай. К нему обычно никто не заходит.
Свеча отбрасывала призрачно-тусклый свет.
— Ты что, подкупил его?
— Ему нужны талоны на продукты, его семья умирает с голоду у себя в деревне.
Он начал целовать меня. Я глубоко вздохнула.
— Не раскаиваешься? — спросил он. — Я боялся, что ты можешь пожалеть о том, что случилось.
Я ответила, что не думала ни о чем, не могла, что я была сама не своя.
— Я тоже, — сказал он, задувая свечу. В комнате воцарилась кромешная тьма. Из мастерской доносился шум: работники разговаривали между собой на странном диалекте, ругались и смеялись одновременно.
Вечнозеленый Кустарник тихо подошел ко мне. Мы точно знали, как доставить друг другу удовольствие, словно уже много лет были любовниками.
— Давай будем реакционерами, давай испепелим здание маоизма, — прошептал он.
Мы сливались с ним снова и снова, наслаждались друг другом.
Внизу все стихло. Рабочие разошлись по домам. Я начала уставать, а он все не мог остановиться.
Он сидел рядом со мной и при свете свечи наблюдал, как я ела принесенные им булочки.
— Неужели ты уже сыт? — спросила я.
— Напротив, — он наклонился ко мне и прошептал, — снимай рубашку.
— Нет. Зачем?
— Я могу насытиться только тобой. Я засмеялась.
— А ты попробуй насытиться изречениями Мао! Наполни ими желудок. Ну же! «Председатель Мао учит нас…»
— «Тысяча лет — это слишком долго, лови момент». — Он схватил меня. — Председатель Мао учит нас, что «революция — это восстание, это насильственный акт одного класса, свергающего власть другого класса».
— Еще Председатель Мао учит нас, — я отложила булочки, пытаясь сопротивляться ему, — что «такую обстановку необходимо изменить. Положить конец агрессии и гнету империалистов, главным образом американских, — такова задача народов всего мира».
Вечнозеленый Кустарник вошел во вкус.
— «Если монополистические группировки США будут упорствовать в своей политике агрессии и войны, то непременно наступит день, когда народы всего мира приговорят их к виселице».
Мое тело испытывало небывалое блаженство. Я не могла больше цитировать.
— Не останавливайся, Клен! Покажи свою веру в Председателя Мао! Прояви свою преданность! Страница сто пятьдесят шестая. Выступление на Московском совещании представителей коммунистических и рабочих партий. Ну, давай!
— «Я считаю, — начала я, — что наступил новый переломный момент в международной обстановке». — Тут я остановилась, в голове у меня все смешалось — наслаждение захлестнуло меня.
— Давай же, Клен, давай. «В мире сейчас дуют два ветра, — стоя у меня за спиной, он ласкал мою грудь, — ветер с Востока и ветер с Запада. В Китае говорят: "Либо ветер с Востока довлеет над ветром с Запада, либо ветер с Запада довлеет над ветром с Востока"».
Мы с трудом дышали, а он все настаивал на продолжении цитирования изречений Мао. Чувствуя его пот на своих губах, я подхватила:
— «Я считаю, что нынешняя обстановка характеризуется тем, что ветер с Востока довлеет над ветром с Запада, то есть тем, что силы социализма имеют подавляющий перевес над силами империализма…»
Наши тела вновь слились воедино. Мой разум помутился.
— Скажи да, Клен, скажи да! Скажи, что ты тоже меня хочешь, скажи это! Мне нужно от тебя это услышать!
Я не могла сдержать слез счастья.
— Да! Еще, Клен, да!
— Председатель Мао учит нас…
— Нет.
— Ну, давай же, Вечнозеленый Кустарник!
— «Народы… Народы всего мира, сплачивайтесь и громите американских агрессоров и всех их приспешников! Народы всего мира, будьте мужественны, смело сражайтесь, не бойтесь трудностей и идите вперед волна за волной!»
— «Тогда весь мир будет принадлежать народам. А всякая нечисть будет полностью уничтожена!»
— «Толкайте повозку», Клен!
— «Толкайте повозку до… до врат коммунистического рая!»
— Ах, Клен, слепой собирает персики.
— А слепая поймала большую рыбу — это чудо.
— Продолжай цитировать!
— Ты — фальшивый революционер!
И тут он застонал:
— О! Председатель Мао!
Ночь длилась бесконечно, пока мы в изнеможении не упали друг другу в объятия. Я собиралась завести разговор о Диком Имбире, но не представилась возможность. Честно говоря, я просто старалась избежать этой темы. Проблема стала слишком большой, чтобы ее можно было легко решить. Сейчас мы с ним испытывали друг друга. Прежде чем решить что-либо в отношении Дикого Имбиря, мне надо было разобраться в своих и его чувствах. Вместе с тем я опасалась, что ситуация выйдет из-под контроля. Я знала, что Дикий Имбирь может вмешаться в любой момент. У нее всегда было предчувствие чего-то плохого перед тем, как это случалось. И мне уже слышались те упреки, с которыми она на меня обрушится.
Я продолжала избегать встреч с подругой. К счастью большая кампания по распространению нового учения Мао занимала почти все ее время. Произошел один несчастный случай — впрочем, «несчастным случаем» это происшествие считала Дикий Имбирь, а никак не я, — который окончательно отвратил меня от маоизма. Один студент-пианист как-то высказал критику в адрес красных охранников за то, что они сломали его рояль. Завязалась драка, и тогда красные охранники положили руку пианиста на дверной косяк и резко захлопнули дверь.
Дикий Имбирь немедленно поспешила на место происшествия.
— Этот молодой человек мог бы играть песни, прославляющие Мао! Я знаю его. Его зовут Гу Дон — Большой Луч. Он верный товарищ. Мы обсуждали его зачисление в Шанхайский оркестр, пропагандирующий учение Мао, в котором он должен был солировать. Этот парень был на моем попечении! И теперь вы разрушили мои планы!
Дикий Имбирь распорядилась, чтобы активиста, захлопнувшего дверь, арестовали и приговорили к пожизненному заключению.
Нам всем тогда этот приговор показался слишком жестоким. В последнее время Дикий Имбирь вообще вела себя очень странно. Ее голос звучал монотонно, а выражение лица было какими-то отсутствующим. В ее пронзительном взгляде появилась усталость. Казалось, она постоянно была чем-то обеспокоена, из-за чего-то все время была не в настроении.
Я бежала домой, словно за мной кто-то гнался. Это были мои собственные мысли. Мы с Вечнозеленым Кустарником не виделись уже целый месяц. Неужели он вернулся к ней? Или, может, она подловила его и заставила во всем признаться? Я чувствовала, что между мной и Диким Имбирем вот-вот произойдет столкновение.
В тот день в округе было спокойно. Стоял самый разгар лета, и на улице царила невыносимая жара. Стаи цикад облепили деревья, и воздух был буквально пронизан их стрекотанием. Приблизившись к переулку, я замедлила шаг. Я заметила тень впереди. Это был Вечнозеленый Кустарник.
— Между мной и Диким Имбирем все кончено, — начал он.
Я испытала одновременно тревогу и облегчение.
— Вчера вечером я решился. Я пошел к ней, — его голос был напряжен. — Дикий Имбирь… в общем-то знала. Когда я произнес твое имя, она подошла и дала мне пощечину, сказав, что не желает знать подробностей. Она не плакала, ничего подобного. Она… она повела меня в постель.
У меня волосы встали дыбом.
— Дикий Имбирь разделась и сказала, что готова дать мне то, что я хочу. Пусть даже ей придется лгать, чтобы сохранить свой статус.
Я присела на корточки под деревом и ожидала продолжения его рассказа.
— В тот момент я едва мог соображать. — Вечнозеленый Кустарник опустился на колени рядом со мной и понизил голос до чуть слышного шепота. — Я… пытался помешать ей, когда она хотела раздеть меня. Она была… Не знаю, как это описать. Она была словно сама не своя. Не давала мне уйти… Настаивала, чтобы мы пошли в постель. Я сказал, что не могу этого сделать. Мне… мне не хотелось ранить ее чувства, поэтому я сказал, что оно того не стоит, что в первый раз с ней должен быть кто-то, кто сможет оценить ее жертву. Тогда она заплакала.
Слезы наворачивались и мне на глаза.
— Дикий Имбирь воскликнула, что ради меня она забыла свой стыд и что я… должен пожалеть ее и проявить сострадание, если у меня есть совесть… Это было… ужасно. Когда я отказался даже прикоснуться к ней, она начала бить себя по лицу, а потом стала биться головой о стену, прося прощения у Председателя Мао и говоря, что она изгонит чудовище из своего тела. Я не мог выносить звука ударов ее головы о стену. Я умолял ее прекратить… Я сказал, что постараюсь сделать то, о чем она просит.
— Это было все равно что заниматься любовью с покойником. Дикий Имбирь легла на спину, закрыла глаза, раздвинула ноги и плотно сжала челюсти, словно под пыткой… Но не отпускала меня. Она кричала: «Ты должен унизить меня!», потом начала болтать без умолку и цитировать Мао. Она закричала на меня: «Докажи, что ты не трус, признай, что ты опутан злом. Покажи свой стыд, возьми свой дурацкий отросток и посмотри на него, плюнь на него…» Ужас! Все это до сих пор звучит у меня в ушах! Когда я это услышал, мне показалось, что я сошел с ума. Прости, Клен, я не должен был тебе этого рассказывать…
— Продолжай, прошу тебя. Я должна знать все.
— Потом Дикий Имбирь сказала, что теперь ее очередь, что она должна броситься в омут стыда, увидеть, как отвратительна физическая близость. Она достала зеркало и потребовала, чтобы, занимаясь с ней любовью, я смотрел на свое отражение, на уродливые органы человеческого тела. «Разве ты не думаешь, что это самые омерзительные органы? Один как червь, а другой как осиное гнездо! Один надо отрезать, а другой выжечь!» — выпалила она и почти заставила меня возненавидеть собственное тело. Да в тот момент я действительно ненавидел его. Меня чуть не вырвало. Она сказала, что отвращение — правильное чувство. Я до сих пор вижу ее, как она кричит: «Что это? Низость! Разврат!»
Я совсем обессилел… Я умолял ее прекратить, но она заявила, что мы должны решить проблему. Что зов плоти — единственное, что мешает мне стать великим маоистом. Она сказала, что все можно исправить, если я позволю ей помочь мне: «Ты должен возбудиться, а я — пройти через это унижение, чтобы ты забыл о своей похоти. Мы должны это сделать, чтобы наши тела больше не влекло друг к другу». Я пытался объяснить, но Дикий Имбирь отказывалась слушать. Она бросилась ко мне, я потерял контроль над собственным телом и потом… вдруг, — Вечнозеленый Кустарник замолчал и перевел дыхание, его плечи дрожали, лицо побелело, — я увидел кровь.
Я не могла уснуть, лежала и думала, что должна объясниться с Диким Имбирем. Я наконец разобралась в своих чувствах к Вечнозеленому Кустарнику. После нашего разговора я получила от него письмо: «Клен, любовь для меня важнее маоизма».
Немного поразмыслив, я написала ему ответ. Я приняла предложение любимого объявить о помолвке, но с одним условием: наши отношения не будут развиваться, пока я не помирюсь с Диким Имбирем. В моей жизни эта девушка играла очень важную роль, и я была намерена сохранить нашу дружбу.
Было два часа ночи. Мысли путались у меня в голове. В конце концов я встала и тайком ускользнула из дома. Долго и бесцельно бродя по улицам, я вдруг обнаружила, что пришла к дому подруги. В окне горел свет. Я долго стояла у порога, не зная, постучать или нет. Внезапно дверь отворилась, и передо мной предстала Дикий Имбирь в своей военной форме.
— Мне не хотелось бы плевать тебе в лицо, но я за себя не отвечаю, — сказала она. — Уходи, Клен.
— Дикий Имбирь, — слабым голосом проговорила я, — дай мне шанс.
— Убирайся, пока я не взяла ружье и не прострелила тебе голову.
— Прошу тебя, Дикий Имбирь, я сделаю для тебя все, что ты захочешь, все, что угодно.
Она рассмеялась.
— Все, что угодно? Кого ты хочешь одурачить? Не надо обещать того, что не можешь сделать!
— Но я действительно готова для тебя на все.
— Даже порвать с Вечнозеленым Кустарником? Ну, давай, скажи, что ты и на это готова пойти!
Я опустила голову.
— Как слепо я тебе доверяла… Как я ненавижу себя за это!
— Прошу тебя, Дикий Имбирь, я… — Язык словно не слушался меня, я пыталась что-то сказать, но мысли путались в голове. Я видела, что Дикий Имбирь что-то говорит, но не слышала ее. Я видела, как она произносит «ненавижу себя». Вдруг в моей памяти всплыла картина многолетней давности: Дикий Имбирь острым карандашом протыкающая себе руку.
У меня вдруг появилось опасение, что я никогда не смогу любить Вечнозеленого Кустарника по-настоящему, что между нами невозможна гармония, потому что прошлое всегда будет преследовать нас. С самого начала наши отношения были обречены: я так сильно любила свою подругу, что ее страдания по Вечнозеленому Кустарнику стали моим проклятием.
Она захлопнула передо мной дверь.
Я все стояла, не в силах собраться с мыслями.
Не знаю, сколько я так простояла. Занялся рассвет. Застрекотали цикады. Все громче и громче. Их стрекот заполнил мою голову.
В последующие несколько месяцев Дикий Имбирь и я не обмолвились ни словом. Моя боль не только не прошла, но стала еще сильнее. Нам было почти восемнадцать. Устав от маоизма, я погрузилась в собственный мир, в котором все мое внимание поглотили западные книги без обложек и переписанные вручную древние манускрипты. Вечнозеленый Кустарник оставил свой пост окружного главы красных охранников и проходил военную подготовку перед отправкой во Вьетнам. Расстаться мы так и не смогли.
Дикий Имбирь изменилась до неузнаваемости. Она установила жесткие правила для молодежи: преступниками считались все, кого застали в момент физической близости. Она лично приняла участие в нескольких рейдах, когда красные охранники врывались в чужие дома.
Я чувствовала, что Дикий Имбирь пытается поймать нас.
В то утро я была словно не в своем теле. Я не завтракала. Вернувшись с рынка, пошла в школу. Подойдя к классу, увидела, как Острый Перец о чем-то секретничает с Диким Имбирем. Острый Перец была в рубашке, на которой красовались сосны, покрытые снегом. Дикий Имбирь — в темно-синей маоистской куртке с ярко-красным воротником. Она внимательно изучала какое-то заявление, которое, видно, составила Острый Перец. Подойдя ближе и заметив красный край письма, я поняла, что это было заявление Острого Перца о вступлении в члены Коммунистической партии.
Увидев меня, Дикий Имбирь обняла ее за плечи, и они вдвоем удалились. Через две недели Острый Перец была объявлена членом партии. Она, как собачонка, ходила за Диким Имбирем, целыми днями носила тяжелое ведро с клеем, помогая народной героине расклеивать ее новые агитки. Я видела, как предводительница красных охранников подает моей бывшей подруге воду, когда та выступает с речами. На заседаниях активистов девушки расхваливали друг друга. Сталкиваясь со мной, Острый Перец явно чувствовала себя на голову выше. Она не преминула сделать мне выговор за опоздание на цитирование высказываний Мао во вторник.
Ярая приверженка учения Мао, Дикий Имбирь не только сама стремилась стать образцовым маоистом, но и хотела сделать таковыми всех вокруг. Она буквально порабощала всех от имени Мао. Мы работали над цитированием высказываний, как монахи, неустанно распевающие буддийские молитвы. У меня не оставалось времени даже сходить на рынок. Каждое утро начиналось с пронзительного свиста Дикого Имбиря, который вырывался из репродукторов, развешенных на столбах по всей округе. Он возвещал о том, что через несколько минут все учащиеся должны собраться во дворе школы. Часто я бежала в школу, не успев ни умыться, ни почистить зубы.
Дикий Имбирь стояла на бетонном постаменте, микрофон у нее в руке был похож на гранату, ее кожа покрылась загаром, она нервно моргала и сжимала руки в кулаки. Часто, начав говорить ровным голосом, она переходила на крик, от которого фонил микрофон. После недолгого цитирования высказываний Мао она заставляла нас маршировать и бегать, иногда так долго, что нам начинало казаться, будто это никогда не кончится. Бывшая подруга публично унижала и подвергала наказанию каждого, кто выбивался из строя.
Когда мы с ней сталкивались, она делала вид, что не замечает меня. А однажды истерически рассмеялась, соприкоснувшись со мной плечом. Все большим ее расположением пользовалась Острый Перец. И если бы у этой злодейки был хвост, она бы, наверно, изо всех сил виляла им перед той, кого некогда считала своим врагом. Я понимала, что таким образом Острый Перец стремится получить место в штабе красных охранников.
Когда мама спрашивала меня о Диком Имбире, я лгала. Думаю, она о чем-то догадывалась, и ей было так же неловко говорить об этом, как и мне.
В конце лета Вечнозеленый Кустарник вернулся с военной подготовки. На вокзале, куда я приехала его встретить, мы завели разговор о своем будущем.
— Я передумал отправляться во Вьетнам, — начал он. — Мне хотелось бы открыть школу в какой-нибудь отдаленной деревушке, где мы с женой учили бы детей из бедных семей. — Он немного помолчал. — Поедешь со мной в качестве жены?
Я, не задумываясь, согласилась. С тех пор как моя попытка помириться с Диким Имбирем окончилась провалом, я не меньше его хотела сбежать из Шанхая.
— Но тебе придется подождать, пока я сама окончу школу, — добавила я.
Мысль о том, чтобы быть вместе вдали от Дикого Имбиря и учить детей, казалась такой привлекательной, что полностью захватила меня. В 1973 году выбор у выпускников школы был невелик. Население Шанхая сильно возросло, город оказался перенаселен, это вызвало немалые трудности с работой. В лучшем случае выпускники могли стать мусорщиками. Остальных отправляли в отдаленные колхозы. Будущее человека зависело от происхождения, от степени преданности Мао и числа голосов, поданных семьей за правительство.
Мои родители встретили эту новость прохладно, помолвка в восемнадцатилетнем возрасте казалась им не лучшей идеей, но любовь есть любовь, и в конце концов они дали мне свое благословение. Вскоре все соседи начали поздравлять Вечнозеленого Кустарника с помолвкой. Жених посоветовал мне «остерегаться Дикого Имбиря». Но мне не хотелось думать, что бывшая подруга может представлять опасность, и поэтому я не приняла его слов всерьез.
— Может, у нее и в мыслях нет причинять тебе вред, — говорил Вечнозеленый Кустарник, — но она не контролирует себя.
— Ей просто нужно время, чтобы залечить раны, и, в конце концов, мы ведь причинили ей немалую боль.
— Не думаю, что нам следует винить себя в несчастьях Дикого Имбиря, — возразил мой жених. — По-моему, она с самого начала дала нам обоим понять, что для нее быть маоистом важнее, чем оставаться человеком. Я, как оказалось, не оправдал ее ожиданий, так что ты подобрала товар, забракованный образцовым маоистом.
Я не хотела спорить с ним. Мне казалось, что Дикий Имбирь любила его, но так и не смогла признать этого, потому что не знала, как поступить со своими чувствами. Тогда я и воспользовалась ее замешательством, украла то, что принадлежало ей. Я знала, что однажды мне придется столкнуться с ее гневом, и была готова к этому, даже ждала. Мне самой нужно было получить от нее пощечину, которую я сочла бы знаком одобрения, прощения и благословения.
— Мы ведем подготовку слета маоистов! — раздавался из репродукторов голос Дикого Имбиря. — Культурная революция продолжается уже седьмой год, и за это время борьба пролетариата с буржуазией значительно обострилась. Защитить маоизм и продемонстрировать силу рабочего класса не только важно, но и необходимо. Пусть все громче и громче звучат песни, прославляющие Председателя Мао. Мы должны все настойчивее и настойчивее распространять идеи великого учителя! Слет состоится на шанхайском спортивном стадионе!
Весь город был мобилизован. Сотни людей, возглавляемые Острым Перцем, на каждом углу раздавали листовки. Людям было приказано отложить все свои дела и принять участие в этом мероприятии. Городская управа распорядилась, чтобы все заводы, колхозы и школы прислали на слет своих лучших певцов.
Дикий Имбирь, которая была главным организатором слета, лично отбирала участников и составляла программу выступлений. Она решала вопросы звука, света и декораций, работала с музыкантами, проектировщиками сцены и техническим персоналом, сама руководила ходом репетиций и прогонов. Со стороны казалось, что запас энергии народной героини неисчерпаем, но я-то точно знала, что скрывается за вечно играющей у нее на губах улыбкой. По ее голосу я легко могла понять, что она постоянно нервничает. Люди, работавшие с ней, страдали от ее непредсказуемых вспышек гнева и резких смен настроения. Часто без видимых причин она вдруг повышала голос, могла запросто что-нибудь разбить или начинала сквернословить.
Вечнозеленый Кустарник и я совершенно не интересовались этим слетом, но наши имена значились в списках, и нам пришлось отправиться на шанхайский спортивный стадион.
Репетиции длились целыми днями в течение трех недель, их обязаны были посещать пятнадцать тысяч человек с более чем пятисот предприятий. Каждой группе певцов надо было получить одобрение Дикого Имбиря. Некоторые пели очень хорошо. Например, хор шанхайского гарнизона отличался слаженностью и отработанным стилем, а вот крестьяне, присланные на слет сельской общиной, были ужасны, им явно никогда не приходилось принимать участие в подобных мероприятиях. Они не попадали в такт и нередко путали маоистские песни со своими народными напевами. Дикий Имбирь изо всех сил старалась помочь им, но в конце концов и она сдавалась:
— Я вижу, вы уже поете лучше, поэтому думаю, что ваше участие вполне можно утвердить.
Лучшими считались выступления групп школьников. Дети, особенно непоседы-малыши, носились по всему стадиону, пытаясь затеять игры.
Группа Вечнозеленого Кустарника располагалась недалеко от моей. Я видела, как мой жених тихонько сидит в сторонке и читает пособие по работе с электроприборами. Я не могла взять в толк, зачем бывшей подруге понадобилось наше участие в слете. Мне было нелегко встречаться с ней.
Не раз у нас с женихом возникали споры. Он считал, что нам больше не следует ходить на репетиции, видно, ежедневные встречи с Диким Имбирем стали для него невыносимы. Мне и самой хотелось того же, но я была уверена, что в таком случае мы рискуем привлечь к себе внимание и поставить под угрозу свое будущее.
Ночью мы прятались за городом. Боясь быть застигнутыми шпионами Дикого Имбиря, мы уезжали настолько далеко от Шанхая, насколько позволял общественный транспорт. Но призрак ее настигал нас повсюду. Ее имя неизменно присутствовало в каждом нашем разговоре. Даже в пылу страсти я постоянно думала о ней и о своей вине перед бывшей подругой. Вечнозеленый Кустарник любил меня, но ему никак не удавалось разорвать невидимую нить, связавшую нас с Диким Имбирем, и это его сильно расстраивало.
— Мы уедем из Шанхая, как только сможем, — говорил он.
Я тоже не могла быть уверена в его истинных чувствах по отношению к Дикому Имбирю. Он стремился уехать подальше от нее, но внутренний голос подсказывал мне, что главной причиной были именно чувства, которые мой жених до сих пор питал к ней. Кажется, мы оба любили ее слишком сильно и страдали от собственной слабости.
Чтобы избежать упоминаний о ней, мы почти прекратили разговаривать. Встречаясь на станции, мы молча садились в автобус и ехали до конечной остановки, от которой шли несколько километров в поисках какого-нибудь укромного местечка. Обычно мы прятались в коровнике за полями травы екай, на сеновале. Там он расстилал свой плащ, и я отдавалась ему. Это стало ритуалом, неким способом уйти от разочарования.
Из-за нее мне стало тяжело даже смотреть на своего жениха, все время передо мной были ее глаза. Я не осмеливалась говорить о своих мыслях и молчала, разглядывая коров. Я позволяла ему делать с моим телом все, что ему захочется, в это время думая о нашем с ним будущем, в котором не будет Дикого Имбиря. Может быть, тогда мне удастся избавиться от этого кошмара.
Я чувствовала, как он напряжен. Часто он мог получить удовольствие, лишь когда мы оба чувствовали боль. Не раз я видела слезы в его глазах. Он тоже скрывал от меня свои мысли, но я знала, что он думает о ней. Тогда я принималась убеждать его, что все в порядке, что все будет хорошо, что это скоро кончится и мы сумеем это пережить, а он не выдерживал и давал волю слезам. Я успокаивала его, пока в нем опять не пробуждалось желание.
Но однажды, когда мое отчаяние стало невыносимым, я попросила Вечнозеленого Кустарника называть меня ее именем. Не успел он что-либо возразить, как я начала говорить ее голосом, принялась цитировать изречения Мао, как это делала бы она, с ее интонациями и манерой речи. Я расстегивала на нем брюки и цитировала изречения вождя.
Когда он овладел мной, я цитировала ее любимый параграф:
— Том третий, страница тридцатая «За упорядочение стиля в партии»: «Всякого, кто, допустив ошибку, не скрывает свою болезнь и не уклоняется от лечения, не упорствует в своей ошибке настолько, чтобы не оказаться в конце концов в неизлечимом состоянии, а поступает честно и искренно выражает желание лечиться, исправиться, мы будем приветствовать и вылечим его, чтобы он стал хорошим членом партии».
Чувствуя его плоть в своем теле и его дыхание на своем лице, я вглядывалась в ночную тьму и видела ее в военной форме с расстегнутыми верхними пуговицами, ее груди, два пышащих жаром бугорка.
Я взяла его за руки, попросила закрыть глаза и прикоснуться ко мне, почувствовать меня, как ее — Дикий Имбирь:
— «С этой задачей невозможно успешно справиться, если действовать в минутном порыве и бить как попало. При лечении идеологических и политических болезней нельзя рубить сплеча: единственно правильным и эффективным методом лечения будет "лечить, чтобы спасти больного"».
А потом я сама закрыла глаза и сразу же вновь оказалась в шкафу в доме Дикого Имбиря.
Наконец наступил день торжественного слета. Погода, и без того холодная и ветреная, все продолжала портиться. Перед стадионом собралась огромная толпа, постепенно начали прибывать участники. Парень, возглавлявший мою группу, — мы прозвали его Коротышкой — был мной сильно недоволен.
— Не надо так беззаботно относиться к этому мероприятию! Это политическое задание, и оно уж будет поважнее, чем доесть завтрак.
Он спросил, надета ли на мне, как полагается, белая блузка и принесла ли я с собой соломенную шляпу, как он велел. Блузка была на мне, а шляпу я забыла.
— Так ступай домой и принеси ее! — заорал Коротышка. — Ты же знаешь, что наша группа должна изображать крестьян. Дикий Имбирь убьет меня, если вы будете одеты не так! Речь идет о ее репутации. Она дает нам возможность доказать свою преданность Председателю Мао. Это очень большая ответственность! И здесь не должно быть ошибок. Пожалуйста, пой как можно громче. Пой на пределе своих сил!
Как только я принесла шляпу, моя группа проследовала на стадион, озаренный тусклым светом и пропитанный какими-то отвратительными запахами. Тысячи участников, сидя на расположенных амфитеатром скамейках, готовились к выступлению. Шум стоял просто оглушительный. Я сидела в тридцать седьмом ряду на западной стороне стадиона и смотрела по сторонам, пытаясь найти Вечнозеленого Кустарника. Вскоре пришел Коротышка с нашим реквизитом — картонными подсолнухами и попросил меня помочь ему раздать их участникам группы.
— Когда будете петь, качайте цветами из стороны в сторону. Давайте-ка попробуем «Выступление на Совещании по вопросам литературы и искусства в Яньане». Готовы? Начали. «Наш великий спаситель, великий лидер, Великий кормчий и великий начальник Председатель Мао учит нас…»
Пока группа репетировала, к нам присоединились остальные участники. Воздух, казалось, раскалился от хора наших голосов. Размахивая цветком, я пела:
— «В современном мире культура, а значит, и литература, и искусство, принадлежит определенным классам и следует определенному политическому курсу». — Я заметила Вечнозеленого Кустарника, который поднимался на верхний ряд, поближе к выходу. — «Искусства для искусства, искусства надклассового, искусства, развивающегося в стороне от политики или независимо от нее, в действительности не существует».
На этот раз мой жених ничего не читал, и по его виду было ясно, что ему смертельно скучно. Он посещал занятия по электротехнике и работал в мастерских, мысленно уже находясь где-то в отдаленной деревне. Он говорил мне, что мы должны быть готовы переехать туда, где люди еще даже не видели фонаря, и мечтал, что проведет свет в дома жителей и снабдит моторами сельскохозяйственную технику. Я поощряла его благие устремления и тратила все свои сбережения, покупая для него провода и плоскогубцы.
Вечнозеленый Кустарник заметил меня и помахал мне своим подсолнухом, я замахала своим ему в ответ, выкрикивая:
— «Пролетарская литература и искусство являются частью всего революционного дела пролетариата, или, как сказал Ленин, "колесиком и винтиком" общего механизма революции».
Вечнозеленый Кустарник улыбнулся и взглядом предупредил, чтобы я не смотрела в его сторону. Я вспомнила ужин, на который родители пригласили моего жениха пару дней назад, они хотели показать, что признают его как своего будущего зятя. Днем ранее он взялся соорудить нам душевую, утром пришел с тремя друзьями, и они работали без перерыва до поздней ночи. В углу кухни они установили огромное деревянное корыто, вокруг которого прикрепили пластиковые занавески. Душ никак не хотел работать, трубы жутко гудели. Мой жених очень смутился. Оказалось, что, волнуясь, он неправильно что-то соединил, но его старание произвело на родителей благоприятное впечатление. В конце концов душ заработал, а родители принялись давать мне напутствия в будущую жизнь с Вечнозеленым Кустарником.
На арене стадиона перед Шанхайским оркестром стояла Дикий Имбирь. Пальцы дирижера в узких белых перчатках торчали, как палочки для риса. Я сразу же узнала его, это был тот самый молодой пианист, которому красные охранники изуродовали руку.
Дикий Имбирь расставила все группы по своим местам. Что-то не ладилось с ее микрофоном, он то жужжал, а то и совсем отключался.
Острый Перец бегала вокруг нее, поправляла провода, стучала по микрофону, бегала по лестнице вверх-вниз, чтобы проверить громкость. А у меня все не укладывалось в голове, как смогли сойтись Дикий Имбирь и Острый Перец, я ведь прекрасно знала, какого невысокого мнения бывшая подруга была о предводительнице красных охранников. Она, например, говорила, что той никогда не потребуется кардиолог, потому что у нее нет сердца. Что же теперь Дикий Имбирь изменила свое мнение? Когда Острый Перец вступала в члены коммунистической партии, она сказала: «Пока Дикий Имбирь не взяла меня под свою опеку, я была куском дерьма». Неужели Дикий Имбирь считала, что Острый Перец сильно изменилась под ее влиянием?
И вот загорелись огни, толпа оживилась, и Дикий Имбирь объявила о начале слета. Мы дружно пропели национальный гимн «Алеет Восток», «рабочие» старались петь лучше «крестьян», а те пытались превзойти «солдат» и «студентов».
— Не правда ли, замечательная песня? — прокричала Дикий Имбирь.
— Да! — хором отозвалась толпа.
— Еще раз, да?
— Да!
Крики сопровождались бурными аплодисментами.
Ритм нашего пения зависел от жестикуляций Коротышки: когда его руки колыхались, как ивовые ветки во время сильного ветра, нам следовало петь особенно громко, а когда он легонько покачивал руками — переходить на протяжный вой. С моего подсолнуха начали опадать бумажные лепестки. Стоявшие рядом со мной мужчины и женщины орали изо всех сил, что явно нравилось Коротышке.
Звуки голосов то стихали, то раздавались с новой силой. После того как «солдаты» пропели «Народная армия любит народ», моя группа приступила к исполнению своей последней песни «О молодежи». К тому времени у меня уже невыносимо болело горло.
— «Мир принадлежит вам и нам, но в конечном счете — вам. Вы, молодежь, полны бодрости и энергии, находитесь в расцвете сил…» — На середине песни я вдруг заметила возле сцены нескольких иностранцев с камерами в руках. Их сопровождал какой-то седой мужчина. Иностранцы улыбались и щелкали камерами.
— Это новый генеральный секретарь шанхайского парткома! — услышала я чей-то голос.
— «…и подобны солнцу в восемь-девять часов утра, — вопила я. — На вас возлагаются надежды…»
Много лет спустя, вспоминая все это, я задумалась над тем, почему Дикий Имбирь не представила того седого мужчину и его гостей участникам слета. Если бы она это сделала, я бы поняла, из-за чего она так нервничала. Народная героиня была словно машинист набирающего скорость поезда, который вдруг понял, что стрелки переведены неверно, а он никак не может остановить свой состав и вот-вот столкнется с идущим навстречу поездом.
— «…Мир принадлежит вам. Будущее Китая принадлежит вам!» — Я собрала всю волю в кулак, чтобы взять верхнюю ноту.
Внезапно свет погас, и весь стадион погрузился в темноту. После наступившей непродолжительной тишины я услышала дрожащий голос бывшей подруги, которая, казалось, была совершенно сбита с толку случившимся:
— Сохраняйте… спокойствие, товарищи, сохраняйте спокойствие, произошла… Мы уже отправили механика отремонтировать…
Ничего страшного. Я очень ценю проявленную вами преданность Председателю Мао. Я горжусь вами, и вы тоже должны гордиться собой. Товарищи, все в порядке. Не волнуйтесь, свет включится через минуту…
Тут ее микрофон затрещал, и мы больше не могли разобрать ни слова.
В толпе послышался свист, люди принялись переговариваться между собой, кое-кто побросал реквизит.
Вскоре голос Дикого Имбиря раздался с новой силой:
— Товарищи! Тьма закрыла нам глаза, но она не в силах заглушить наших голосов, не так ли?
— Нет!
— Давайте еще раз споем «Мир принадлежит вам. Будущее Китая принадлежит вам»! Готовы? Начали!
Мы запели, и в тот момент я даже не подозревала, что мое будущее уже мне не принадлежит.
Когда вновь загорелся свет, я увидела, как на стадионе появилась охрана и вывела генерального секретаря и его гостей. Чиновник был явно расстроен случившимся и все указывал пальцем на Дикий Имбирь, пытавшуюся что-то объяснить.
Дикий Имбирь стояла одна перед целым стадионом, держа в дрожащей руке микрофон. С полуоткрытым ртом она была похожа на тающего на солнце снеговика.
Вновь показались охранники и во главе с Острым Перцем направились к верхним рядам. Толпа недоуменно следила за их действиями. Охранники остановились у самого верхнего ряда, где сидел Вечнозеленый Кустарник со своей группой.
Мой разум отказывался воспринимать то, что видели мои глаза. У меня перехватило дыхание, когда Острый Перец указала на моего жениха, охранники подошли и надели на него наручники.
Его увели, прежде чем он успел оказать какое-то сопротивление.
Острый Перец выхватила из-под скамейки его сумку, которая казалась ужасно тяжелой в ее руках. Я была уверена, что в ней были только книги и инструменты. Приблизившись к Дикому Имбирю, предводительница красных охранников высоко подняла сумку и, выхватив у народной героини микрофон, обратилась к собравшимся:
— Этот антимаоист пытался сорвать наш слет! — Сверкая своими мышиными глазками, Острый Перец вынула из сумки плоскогубцы и гаечный ключ. — В этой сумке лежат орудия преступления! Он сорвал слет, повредив систему энергоснабжения!
Все присутствующие замерли.
Дикий Имбирь схватила микрофон и прикрыла его рукой. Девицы горячо о чем-то заспорили.
— Почему мы не можем все сказать? — повернувшись к толпе, воскликнула Острый Перец. — Разве Председатель Мао не учит нас тому, что «истинному коммунисту нечего скрывать от своего народа»?
Дикий Имбирь попятилась, в ее движениях было что-то старушечье, она вся сгорбилась, у нее задрожали колени.
Пробираясь за сцену сквозь толпу, я не осознавала, что делаю. Мной владела лишь одна мысль — во что бы то ни стало поговорить с бывшей подругой. Я была уверена, что за всем случившимся стоит именно она. Несомненно, это ее рук дело! Смущало лишь то, как странно она повела себя потом.
Пройдя помещение с реквизитом, я услышала за стеной бурную ссору и сразу же определила по голосам, что это были Дикий Имбирь и Острый Перец. Я поспешила затаиться.
— Ну все, дело сделано, теперь что толку вести перебранку! — послышался возбужденный голос Острого Перца.
— Почему ты пригласила генерального секретаря партии без моего ведома?! — гневно вскричала Дикий Имбирь.
— Сорняки нужно уничтожать с корнями. Ты же хотела опорочить парня, чтобы разлучить эту парочку, так я помогла тебе и устроила все в лучшем виде.
— Стерва! Разве я тебя не предупреждала, что на слете не должно быть генерального секретаря партии?
— Предупреждала. И я прекрасно поняла твое намерение. Тебе не хотелось превращать это в политическое преступление, выпускать дело из-под своего контроля. Ты хотела подставить его, а не убить, потому что ты неравнодушна к этому парню. Ты хотела отправить в ссылку свою подругу, чтобы заполучить его обратно. Отлично задумано! Реакционер разоблачен, и ты должна решить его судьбу. Да, ты, должно быть, и вправду считаешь себя самой могущественной! Но кто же в итоге остался в дураках?
— Острый Перец!
— Да, командир! Я лишь немного проявила инициативу, выполняя твой приказ. Я пригласила генерального секретаря партии и его зарубежных гостей, тем самым превратив это происшествие в политическое преступление. И я смогла погубить тебя. Да, именно так — я погубила тебя!
— Змея! Ради всего святого! Я же помогла тебе стать членом партии! Как ты можешь быть такой неблагодарной?
— Неблагодарной? Неужели ты и вправду думаешь, что я могла забыть, как ты лишила меня того авторитета, которым я пользовалась в школе? До смерти тебя ненавижу! Это я должна была встретиться с Председателем Мао, это меня должны были называть героиней. Ты лишила меня этой возможности, разрушила мое будущее… — Острый Перец зарыдала. — О Председатель Мао! Сегодня наконец-то, наступил мой день. Как ты учил: «Если враг не нападает, то и я не пойду в бой. Но если он пойдет в атаку, я непременно отвечу тем же».
— Надо было убить тебя.
— Определенно. Но теперь тебе уже никак не спасти ситуацию. Этот инцидент был заснят иностранцами, и стал пятном на репутации страны, позором генерального секретаря. Поступок Вечнозеленого Кустарника нанес оскорбление самому Председателю Мао! Я в восторге, и в особенности от того, что ты не можешь раскрыть правду, потому что в этом случае обвинишь саму себя. Теперь ты еще должна меня попросить молчать.
— Если уж получилось все это устроить, то так же можно и исправить ситуацию!
— Конечно. Ты могла бы взять вину на себя! Разве не об этом я мечтаю? Помнишь, ты как-то назвала меня тупицей, которая ничего не соображает в математике и у которой отсутствует элементарное логическое мышление? Теперь смотри, как я преуспела! Недавний пример из истории нашей страны: двадцать второго мая 1972 года какой-то вор украл кошелек у гражданина Китая, и его приговорили к году тюрьмы; в том же месяце другой вор украл кошелек у иностранца, и его приговорили к смертной казни. Причина? Он опозорил весь народ Китая. Председатель Мао пытается доказать миру, что в нашей стране нет преступности, что благодаря его учению китайское общество превратилось в образцовую модель человечества. Видишь, на меня просто озарение снизошло!
Молчание. Я слышала, как Дикий Имбирь скрипит зубами от злости:
— Вот увидишь, я смогу выручить его.
Острый Перец чиркнула спичкой и закурила сигарету, до меня дошел запах дыма.
— Помнишь, как много лет назад ты вырвала у меня зонт? Настал мой черед нанести удар.
Когда Острый Перец произнесла слово «зонт», на меня вдруг нахлынуло какое-то странное чувство. Дикий Имбирь, спасающая меня от побоев предводительницы красных охранников, — этот образ вдруг всплыл у меня перед глазами. В ярости я рванулась вперед.
Услышав шум, Дикий Имбирь и Острый Перец обернулись.
— А, Клен! Пришла поздравить меня с победой или разделить поражение с подругой? — Острый Перец затянулась своей сигаретой и злобно ухмыльнулась. — Позвольте идти, командир.
Дикий Имбирь и я молча смотрели друг на друга.
— Что тебе нужно? — спросила она ледяным тоном.
— Можно с тобой поговорить?
— Нет. — Она развернулась и пошла прочь.
У меня не было возможности узнать точную статистику, но, бесспорно, 1973 год был годом суровых приговоров и бесчисленных казней. Стабильности в Китае не было, общество бросало из стороны в сторону под воздействием внутренних и внешних сил. Нестабильной была и ситуация в соседних странах: вьетнамские коммунисты смогли выбить американцев только с юга страны, были волнения в России, продовольственный кризис в Северной Корее. Ученик Мао, самый приближенный к нему соратник и возможный преемник, вице-председатель Лин Бяо был неожиданно объявлен убийцей и русским шпионом. Еженедельно в округе вывешивались новые списки приговоренных к казни. Из одного только переулка Чиа-Чиа были казнены двое и арестованы одиннадцать молодых людей. В официальных сводках печатались фотографии преступников, возле их имен оставляли пробелы, чтобы можно было вставить: признан виновным. У них всех были испуганные искаженные лица, губы поджаты. Матери старались близко не подпускать своих детей к этим плакатам. Нам никто не говорил, что в партии возникали трения в связи с тем, что Культурная революция привела к подрыву экономики страны. Культ личности Мао ослабевал, и народ начал терять веру в коммунизм.
В Политбюро партии опасались государственного переворота. Местным властям было велено применять крайние меры в борьбе с антимаоистскими настроениями. Дикий Имбирь оказалась в водовороте этих событий. Ей так и не удалось вызволить Вечнозеленого Кустарника, вместо этого генеральный секретарь подверг ее допросу. Дело забрали из ее ведения и передали в народный муниципальный суд, который объявил моего жениха антимаоистом и приговорил к смертной казни.
Разум подсказывал мне, что я должна была донести на народную героиню, как только узнала о ее причастности к инциденту, ведь это был единственный способ спасти Вечнозеленого Кустарника. Но стоило мне представить себе казнь подруги, как решимость моя угасала. Из головы не выходил образ девочки, подметающей улицы в четыре часа утра.
Вновь и вновь я видела во сне ее слезы и слышала ее крик: «Клен, мама повесилась!»
Если я выдам ее, меня замучит совесть, я просто не смогу жить дальше.
«С этого момента я больше никогда не буду мыть руки». Я проснулась среди ночи, вспомнив, что сказала Дикий Имбирь, когда вернулась со встречи с Председателем Мао. Она вся светилась.
— Председатель Мао пожал мне руку. Это был счастливейший момент в моей жизни! Вот эта рука, дотронься до нее, Клен, моя правая рука, ее коснулся наш великий спаситель. Посмотри на нее, прикоснись к ней, почувствуй тепло! Клен, неужели твое сердце не наполняется силой? Пожми же мне руку, пожми. Сегодня я поделилась этим теплом более чем с тысячею человек. Мне жали руку с утра до вечера. Одна старушка упала в обморок от счастья, едва коснувшись моих пальцев. Она сказала, что почувствовала силу — силу, данную свыше, от Будды.
Я посмотрела на сияющее лицо подруги. Неужели она все это говорила мне? Эти раскрасневшиеся щеки, счастливые миндалевидные глаза. Меня тронуло ее приподнятое настроение. В ее желто-зеленых глазах я увидела машущего рукой Председателя Мао.
Потом она рассказала мне, что Председатель Мао сфотографировался с тремя сотнями юных приверженцев его учения, среди которых оказалась и она. Снимок был сделан в Большом народном зале, ребята стояли в пять рядов на роскошной террасе, за ними висело вышитое изображение Великой Китайской стены. Дикий Имбирь была почти в середине, от Председателя Мао ее отделяли только два человека. Юные маоисты почти три часа прождали вождя, а когда Председатель Мао наконец появился, они закричали от восторга. Дикий Имбирь изо всех сил старалась не моргать, когда фотограф просил всех подготовиться, это был главный снимок в ее жизни, она не хотела его испортить. Но чем больше она старалась держать глаза открытыми, тем хуже это получалось. Сверкнула вспышка фотоаппарата — снято. На фотографии с великим спасителем нации она была запечатлена с почти закрытыми глазами.
Я долго бродила по улицам, размышляя, как спасти жениха, не навредив подруге. Ничего не видя перед собой, я шла, натыкаясь на велосипедистов, и совершенно ничего не могла придумать. Наконец мне в голову пришла одна мысль, вытеснившая все остальные.
Я решила обвинить во всем саму себя.
Я решила признать себя соучастницей преступления и разделить вину с женихом, в надежде, что его дело будет пересмотрено и приговор смягчен. Сработает мой план или нет, но я точно знала, что без любимого моя жизнь потеряет всякий смысл. Оказаться в тюрьме значило для меня быть ближе к нему. А еще, как я вижу теперь, мне хотелось наказать себя за то, что я не смогла выдать бывшую подругу.
Я не осмелилась посвятить близких в свой план. Мое решение принесет им лишь боль и ляжет позорным пятном на всю семью. Я была уверена, что родители, братья и сестры будут пытаться отговорить меня. Возможно, я просто струсила, но я была влюблена. И Вечнозеленый Кустарник, и Дикий Имбирь были дороги мне, я просто не могла предать одного из них.
В последний раз я сидела со своими близкими за обеденным столом, над которым висела тусклая лампочка. Мы ели соленые бобы с кашей. Какое-то время все молчали. Потом мои братья и сестры заговорили о вынесенном Вечнозеленому Кустарнику приговоре.
— Слишком сурово, — сказала одна из сестер.
— Слишком сурово? — усмехнулся отец. — В 1957 году ваш дядя был приговорен к двадцати годам тюрьмы просто за то, что до Освобождения был полицейским. Он, видите ли, служил не тому правительству. Слава богу, это никак не коснулось остальных членов семьи и больше никто не был посажен за решетку или отправлен в ссылку. А такое вполне могло произойти, это традиция, позаимствованная из древних законов.
— В наши дни правительству не нужно никаких причин, чтобы упрятать кого-то в тюрьму или отправить на расстрел, — вздохнула мама. — Не могу понять, что толкнуло Вечнозеленого Кустарника на такой поступок. Клен, может, ты знаешь?
— Мам, он не делал этого.
— Но его же поймали? — спросил брат. — У него в сумке были инструменты.
Я старалась контролировать себя.
— Его подставили? — обратилась ко мне сестра.
— Но кто мог это сделать? — давил брат.
Все вдруг оторвались от своей еды и устремили на меня свои взгляды. Держа рот на замке, я опустила голову и уставилась в свою тарелку.
— Но ты ведь не причастна? — спросила сестра.
Я помотала головой.
— А может быть… Боже, мне даже страшно об этом подумать. — Мама прикрыла рот руками. — Дикий Имбирь — такая милая девочка, хоть и пытается казаться грубой. Я уверена, что это лишь для того, чтобы показать свою приверженность партии и заработать хорошую репутацию. Она не злодейка, но… Что я, старуха, знаю о современной молодежи и ее нравах? Беды и несчастья не всегда порождают ангелов.
Отец отложил свои палочки и повернулся ко мне.
Я успела подняться из-за стола до того, как он велел мне рассказать правду. Извинилась, сказала, что должна идти в школу на занятия по маоизму.
На следующее утро я встала рано, пошла в городской муниципалитет и спросила главного следователя. После того как я объявила себя антимаоистом и заявила о своей причастности к произошедшему на стадионе, меня отвели в комнату для допросов.
Появился вооруженный человек. Он представился как господин Ванг, помощник следователя.
— Партия и народ рады, что ты образумилась и решила встать в ряды приверженцев Мао. — Он велел мне представить свое признание в письменном виде, прежде чем я смогу встретиться со следователем. — Тебе будет дана неделя на подготовку заявления.
— Я должна написать его здесь? — спросила я.
— Разумеется.
— Можно мне ночевать дома?
— Нет.
— Но…
— Уверен, что ты готова к ожидающим тебя трудностям.
— Да. А то, что я сама пришла с повинной, мне как-нибудь зачтется?
— Кем ты себя возомнила? Героиней? — Он развернулся и вышел, громко хлопнув дверью.
Меня заперли в камере без окон, и я начала составлять свое признание. Я мало что могла сказать кроме того, что снабжала Вечнозеленого Кустарника инструментами. Лгать оказалось не так легко, как я предполагала. Не оговори я себя как следует, мой план провалился бы, но, сказав слишком много, можно было выдать подругу. Так что я решила просто назваться антимаоистом и написать абстрактные рассуждения по этому поводу.
Глупо. Но что еще я могла написать? Проблема состояла в том, чтобы подогнать все факты и подвести логическое обоснование.
Но ведь мы все верили, что сможем выжить после атомного взрыва, а на самом деле даже не знали, какой вред он нанесет. Председатель Мао сказал, что нам нечего бояться, что у нас нет причин для страха, и мы не боялись. Нам говорили, что если врезаться глубоко в землю, то можно спровоцировать землетрясение в Америке, мы и в этом не сомневались. Разве Председатель Мао мог ошибаться?
Проще всего было арестовать антимаоиста и обвинить его во всех бедах страны. Людям доставляло удовольствие раскрывать преступников и бросать их в тюрьмы. Как иначе можно считать себя счастливыми, не зная о чужих бедах? В нашем районе одну старушку осудили за преступление против Мао. Кот съел у нее сало, и старушка гонялась за ним по кухне, а потом и по улице, крича: «Убить этого кота мало! Убить этого кота мало!» Она не подумала о том, что слово «кот» (по-китайски «мао») совпадало по звучанию с именем Председателя. Когда она осознала свою ошибку, было уже слишком поздно. Старушка должна была кричать: «Убить мало того, кого мыши боятся!» Еще одним антимаоистом стал старик, у которого были проблемы с желудком. Как-то во время маоистских чтений он непроизвольно выпустил газы. Когда он отказался подвергнуть себя общественной критике, его отправили в трудовой лагерь. И напротив, какой-то мальчишка был признан героем за то, что кричал: «Да здравствует Председатель Мао», когда тонул в море. Я не могла понять этой жизни.
Ничто не говорило о том, что мое дело будет обнародовано. Мне ежедневно давали стакан воды и две булочки. У меня забрали все бумаги и велели ждать ответа. Дни шли, но никаких новостей не было, и я начала впадать в отчаяние. Постепенно ко мне пришло осознание того, что я совершила глупейший в своей жизни поступок. Ночами я замерзала, лежа на холодном полу. Уборной мне служило пластиковое ведро, крышки на нем не было, и мне приходилось вдыхать запах собственных испражнений. На десятый день я начала стучать в дверь, прося о встрече со следователем. Подошел охранник и сказал, что в наказание меня лишат дневного пайка.
Спустя два месяца, которые я провела в полной изоляции, наконец-то пришел господин Ванг с каким-то желтым листком. Невнятно произнося слова, он нетерпеливо зачитал мне его, тон у него был такой безразличный, словно он читал это всю свою жизнь и уже порядком устал.
Я узнала, что мое липовое признание никак не повлияет на дело Вечнозеленого Кустарника, а меня приговорили к пожизненному заключению как антимаоиста.
— Приговор вступит в силу сразу после общественного собрания, — господин Ванг швырнул мне документ и направился к выходу, держа руки за спиной и зажимая сигарету между пальцами.
Итак, я убила курицу, чтобы получить яйцо. Как я была глупа! Но я сделала то, что должна была. Обвинители даже не удосужились допросить моего жениха, чтобы проверить достоверность моих показаний. А может быть, они проверили, и Вечнозеленый Кустарник подтвердил правдивость моих слов. И возможно, кто знает, ему была известна правда. Иначе почему же он не заявил о своей невиновности? Наверно, и он хотел защитить Дикий Имбирь. Может быть, он чувствовал ее ревность и свою вину. Сохранив молчание, он возместил девушке ее утрату.
В любом случае я только помогла обвинителям. Теперь они могут отправиться к генеральному секретарю, который наградит их как героев, они получат продвижение по службе, и им торжественно вручат медали, генеральный секретарь мог быть спокоен: партия не ударила в грязь лицом, а для народных масс моя история должна послужить предупреждением, они должны усвоить урок. В этом обычно и состояла цель публичных казней.
Я подумала о бывшей подруге. До того как меня навсегда лишат солнечного света, а Вечнозеленый Кустарник будет расстрелян, я хотела бы узнать, что она чувствует. Я хотела услышать, что теперь она думает о затеянном ею спектакле.
Я не держала зла на нее. Я ненавидела только себя за то, что уговорила Вечнозеленого Кустарника участвовать в слете.
Наконец я поняла, что мне нужна прежняя Дикий Имбирь. Ирония судьбы была, или, по крайней мере, мне так кажется, в том, что, когда встал вопрос, кого же спасти, я в первую очередь думала о подруге. Я все время удивлялась, почему я не выдала ее ради спасения жизни Вечнозеленого Кустарника. Почему? Кого я на самом деле любила?
Рассудок не давал ответа на этот вопрос, но и поступком моим руководил отнюдь не рассудок. Что же теперь так смущало меня?
Думала ли я тогда, что Вечнозеленый Кустарник все-таки не принадлежит мне? Осознавала ли я, что на самом деле он всегда любил только ее? Опасалась ли я этого? Не сомнение ли в том, что Вечнозеленый Кустарник никогда не будет моим, мешало мне любить его? Или было что-то еще? Что-то совершенно иное. Например, если бы его не было, Дикий Имбирь и я могли бы стать ближе? Впервые я задалась вопросом, не в нее ли я была влюблена на самом деле? Чем еще объяснить то, что ради ее безопасности я пожертвовала жизнью любимого? Не проще ли стало бы тогда признать, что Вечнозеленый Кустарник никогда не переставал любить Дикий Имбирь? Разве не то, что вопреки всему они продолжали любить друг друга, так ранило меня? Ранило настолько сильно, что мне пришлось погубить Вечнозеленого Кустарника и саму себя.
Свое совершеннолетие я встретила в тюрьме. Я ни о чем не жалела и ни в чем не раскаивалась. Умереть за общее дело считалось честью, мое поколение было воспитано на прощальных посланиях знаменитых революционеров. Я начала готовиться отбывать свое наказание как военнопленный, постепенно смиряясь с тем, что Вечнозеленый Кустарник будет казнен, а я до конца жизни буду оплакивать свою потерю. Могло быть и хуже. Мне казалось, что лучше уж остаться в тюрьме, чем вновь встретиться с Диким Имбирем и мучиться вопросом, почему я не выдала убийцу своего возлюбленного. Тюрьма стала для меня укрытием.
Я пребывала в здравом уме, но меня постоянно преследовала одна навязчивая мысль: потеряв Вечнозеленого Кустарника, я потеряю смысл жизни. Я не могла не представлять себе нашу совместную жизнь где-нибудь в горах в бедной деревушке, где бы мы усердно пытались как-то просветить детей. И от этой мысли слезы всегда наворачивались на глаза.
Я вспомнила историю, рассказанную одноглазым стариком. Он поведал, что однажды ему немало пришлось потрудиться, чтобы объяснить деревенским детям, что такое книга, они никогда их не видели. Он уже был тогда ветераном и просто проходил через какое-то местечко. Я была уверена, что мы с Вечнозеленым Кустарником справились бы с этим лучше. Как жаль.
Странно, но я скучала по Дикому Имбирю. Мысленно я часто возвращалась в наше общее детство. У меня было полно времени. Я прокручивала в памяти эпизоды у школьных ворот, в классе, на рыбном рынке, на уроках Великого танца и в ее шкафу. Я запретила себе думать о Диком Имбире как о маоисте. Образ подруги, звучавший через громкоговоритель, причинял мне страдания. Я предпочитала вспоминать, как она поет по-французски. Я очень трепетно относилась к своим воспоминаниям, это было моим прощанием с реальными людьми, которых я любила больше всех в жизни. Постепенно мне становилось легче.
В тот самый момент, когда мысли мои блуждали где-то в дебрях прошлого, появилась она.
— Следователь, — объявил охранник. Дикий Имбирь появилась из тени и вошла в мою камеру. Она долго неподвижно стояла у двери и наблюдала за мной. На ней, как обычно, была военная форма, волосы были тщательно убраны под фуражку. На запястье у нее красовались новые часы. Мое сердце забилось сильнее. Где-то в глубине души я ждала, что Дикий Имбирь придет ко мне. Я встала, но не для того, чтобы ее поприветствовать, а только чтобы подтвердить ее присутствие.
— Оставьте нас наедине, — приказала она охранникам.
Они тихо вышли и закрыли за собой дверь. Послышалось эхо их шагов, но потом и оно стихло, в наступившей мертвой тишине мы могли слышать собственное дыхание.
Я заметила, как сильно изменилась Дикий Имбирь: она выглядела измученной. Свет исчез из ее глаз, ему на смену пришел сумрак. Я привыкла к бурному нраву подруги, и ее молчание казалось мне странным. Надо найти подходящие слова, чтобы хоть как-то нарушить тишину. Время было на вес золота. Может, мне спросить Дикий Имбирь о своих родных, попросить защитить их. Я хотела, чтобы она передала маме мое послание, чтобы сказала ей, что я совершила свой поступок из-за любви — я обещала Вечнозеленому Кустарнику выйти за него, и это долг жены — отправиться в ссылку вслед за мужем. Но я не смела произнести эти слова.
Дикий Имбирь молча присела на край скамейки. Между нами висела лампочка, от ее тусклого света лицо девушки казалось бледным. Она взглянула на дверь, словно желая удостовериться, что охранники нас не подслушивают. Потом повернулась ко мне в ожидании, когда я заговорю.
А я все не могла раскрыть рта. Несколько минут назад у меня в голове было полно мыслей, но теперь они все исчезли. Я уставилась на ее кулаки на столе. Этими кулаками она била Острый Перец, чтобы защитить меня, — мысль, молнией блеснувшая в моей голове. Я сглотнула слюну.
Словно в ответ на мой взгляд Дикий Имбирь убрала руки. Она сняла свою фуражку с красной звездой и положила ее на стол. Губы ее дрогнули, но она ничего не сказала. Я не могла прогнать мысль, что вижу ее в последний раз, и пыталась заглушить надвигающуюся боль. Потихоньку я начала мысленно составлять для себя ее прощальный портрет, пытаясь сохранить в памяти черты, которые так любила: тонкие брови, миндалевидные светлые глаза, длинный тонкий нос, рот, который мог порой быть таким жестким. Продолжать было невыносимо.
— Клен, ты знаешь, что это было моих рук дело, — наконец произнесла она, — ты знаешь, что это было спланировано, — она говорила низким хриплым голосом. — Почему ты не рассказала правду?
Я попыталась вдохнуть в легкие побольше воздуха и замотала головой.
Дикий Имбирь взглянула на часы.
— Скажи, — она тяжело дышала.
— Кто-то должен за это ответить, — еле выговорила я. — Кто-то должен быть наказан. Если не я и не он, то это будешь ты.
Опустив глаза, она закусила нижнюю губу.
— Я так решила, вот и все. — Я почувствовала облегчение, что смогла сказать ей это.
Ее губы задрожали, и в глазах появились слезы. Дикий Имбирь отчаянно старалась подавить эмоции.
— Я желаю тебе добра, Дикий Имбирь, — выдавила я. — За все, что было, за все, что ты сделала для меня в прошлом, за то… что я сделала и что ранило тебя, хотя я не извиняюсь.
Она резко встала. Не сказав ни слова, открыла дверь и вышла.
Я сидела, глядя на лежавшую передо мной фуражку. Внезапно я почувствовала ужасную боль, поднимавшуюся откуда-то из желудка. Мои руки невольно потянулись к фуражке.
1 октября, Национальный день независимости. Объявили мое имя. Я молча шла по тюремному коридору под пристальными взглядами заключенных. В их глазах были страх и сочувствие. Отвечая на эти взгляды, я сердцем слышала, как у них из груди рвется крик. Я вдруг подумала, что в такой момент мне надлежит петь наподобие героинь революционных опер Мадам Мао, которые встречают смерть с таким спокойствием, словно это обычное дело. Но у меня стучали зубы и одеревенел язык. Я едва могла прямо держать спину.
С крепко связанными руками меня усадили в грузовик вместе с другими осужденными. Как только ворота с грохотом закрылись, машина тронулась с места. Я не знала, сколько времени нам предстоит ехать. Мимо проносились поля и горы. Я прослезилась, увидев пасущихся на холмах коров и поля высокой кукурузы, готовой к сбору. Никто из ехавших вместе со мной на все это не смотрел. Они сидели уткнувшись в колени своими землистыми лицами.
К полудню дорога стала ровной, транспорта больше, и я поняла, что мы в Шанхае. Лучи солнца падали на дорогу сквозь ветви деревьев. Был ежегодный праздник и тот самый день, когда кого-то приносили в жертву, чтобы другим было неповадно. Никогда не думала, что мне предстоит стать такой жертвой. Прохожие не обращали на наш грузовик никакого внимания, только несколько ребятишек бежали за ним следом с криками: «Преступники! Преступники!»
Проходили мужчины с ничего не выражающими лицами, на всех были маоистские куртки. Женщины несли корзины и вели за собой детей. Мне безумно хотелось увидеть среди этих людей отца или мать. Я была уверена, что мама искала меня. Она, вероятно, уже не единожды ругалась с властями. Мои братья и сестры, по крайней мере младшие, наверняка успели обойти все исправительные дома. Они, должно быть, проходили десятки километров до Первой тюрьмы Шанхая и часами сидели напротив входа на краю тротуара, наблюдая, как сменяется охрана, и отслеживая все грузовики, перевозящие преступников, в надежде хоть мельком меня увидеть. Они могли без еды и питья сидеть до самой темноты, как когда-то делала я, ожидая отца у ворот районного управления трудовыми лагерями, именно оттуда его отправили на принудительные работы. Я знала, что отца там не будет, но скучала по нему настолько сильно, что мне становилось легче только от этого ожидания.
Я знала, что мне предстоит. Год за годом я наблюдала за тем, как на проходящие на Народной площади собрания под конвоем приводили множество мужчин и женщин с выбритыми головами. Когда я была маленькой, у меня не было никаких сомнений в том, что они самые настоящие преступники, и я была довольна, что их наказывают. Я выкрикивала лозунги и швыряла в несчастных камнями, когда грузовики проезжали по улицам. Городские власти любили демонстрировать эти «трофеи революции». Двадцать три года назад, когда Народно-освободительная армия Председателя Мао захватила город, его солдаты шли парадом по тем же самым улицам. Их «трофеи» включали американские танки и другое оружие. Теперь это были связанные, как новогодние подарки, преступники.
Когда грузовик остановился у какого-то кирпичного здания без номера и знака, в него подсадили еще осужденных. Одного из них я сразу же узнала, это был Вечнозеленый Кустарник. Я не видела своего жениха уже несколько месяцев. Его голова была начисто выбрита, и черты лица, как мне показалось, стали жестче. Он, похоже, был готов встретить свою судьбу. Если бы я не была связана, то бросилась бы к нему. Встретив мой взгляд, он слабо улыбнулся мне. В выражении его лица не было горечи. Видно, он тоже решил принести себя в жертву. Мне нравилась эта его решимость, но было больно, что он жертвует собой ради Дикого Имбиря.
Мы прибыли на Народную площадь. Пока грузовик медленно ехал сквозь толпу, молодые люди выкрикивали изречения Мао:
— «Лишь ничтожное число интеллигентов враждебно относится к нашему государству. Им не по душе наше государство, государство диктатуры пролетариата, они питают привязанность к старому обществу. При всяком удобном случае они подстрекают к волнениям, стремятся ниспровергнуть Коммунистическую партию и возродить старый Китай. Это те, кто в борьбе между двумя путями — пролетарским, социалистическим и буржуазным, капиталистическим — упорно цепляются за второй. Поскольку второй путь практически неосуществим, на деле они готовы капитулировать перед империализмом, феодализмом и бюрократическим капитализмом. Такие люди встречаются в политических кругах, среди промышленников и торговцев, деятелей культуры и просвещения, науки и техники, а также в религиозных кругах. Это — ультрареакционные элементы…»
Кто-то плюнул мне в лицо, затем в мою сторону полетели камни. Какая-то девица схватила меня за волосы и не отпускала их, а грузовик продолжал двигаться, клок волос вместе с кожей остался в ее руке. Боль была ужасной. Толпа весело кричала:
— Долой антимаоистов!
Я пришла в ярость, но не могла пошевелиться, не могла стереть текущую по лицу кровь. В ответ я плюнула в юное лицо своей обидчицы. Она подбежала, взобралась на грузовик, и я почувствовала, как ее ногти раздирают мне лицо.
Толпа начала петь. Это была одна из моих любимых песен — стихотворение Мао «Захват Нанкина»: «Над горами льют дожди и бушуют вихри, миллионы храбрых воинов переходят Великую реку. Вершина скалы — как свернувшийся дракон, город — словно затаившийся тигр. Небеса кружатся, и Земля вверх дном. Пока мы полны сил и отваги, прогоним же отчаявшихся врагов…»
Внезапно я усомнилась в причине своего поступка. Может быть, мои истинные мотивы были не столь бескорыстны, как мне казалось. Возможно, своими действиями я пыталась добиться любви Вечнозеленого Кустарника. Смотри, я готова пожертвовать собственной жизнью ради тебя, я лучше, чем Дикий Имбирь, и ты можешь воочию в этом убедиться. Смотри, вот та, которая готова пойти с тобой до конца, умереть ради тебя, а вот та, которая отправила тебя на смерть.
Грузовик медленно продвигался сквозь красное море флагов и знамен. При каждой остановке я старалась подобраться поближе к Вечнозеленому Кустарнику. Наконец наши плечи соприкоснулись. Мы посмотрели друг на друга, и я увидела в его глазах невыносимую муку.
И вот началось собрание. Народная площадь представляла собой нечто вроде площади Тяньаньмэнь в миниатюре. Правда, здесь не было Врат небесного спокойствия, а самым высоким было здание муниципалитета, построенное в русском стиле, с плоской крышей. По случаю празднования Дня независимости оно было обильно украшено флагами и знаменами, которые со всех сторон свисали с его стен. Толпа из сотен тысяч человек собралась вокруг временно сооруженного помоста и кричала:
— Мы обязаны своей жизнью Коммунистической партии! Мы обязаны своим счастьем Председателю Мао!
Меня вместе с остальными арестантами вытолкнули из грузовика и провели в темную комнату в здании муниципалитета. Я почувствовала запах экскрементов: некоторые из заключенных уже не в силах были себя контролировать. Некоторые начали что-то невразумительно кричать.
Чтобы заставить отчаявшихся людей замолчать, охранники били их прикладами своих ружей, но это ничуть не усмиряло арестантов. По мере того как объявлялись имена заключенных, охранники выталкивали их к помосту. Каждый раз, когда открывалась ведущая к нему дверь, мы слышали, как с новой силой толпа выкрикивает лозунги.
Я искала взглядом Дикий Имбирь. Рой мыслей закружился у меня в голове. И вдруг такой поворот событий стал для меня неприемлемым, я не могла позволить ей убить Вечнозеленого Кустарника и заточить меня в тюрьму. Мне нужно было нарушить свое молчание. Я почувствовала горький вкус раскаяния. Впервые я подумала о том, что Дикий Имбирь не стоит таких жертв.
— Дикий Имбирь! Дикий Имбирь! — закричала я. Ко мне тут же подбежали охранники и ударили меня. Я упала, продолжая выкрикивать ее имя.
Ее не было на собрании, и я предположила, что она должна появиться позже, как важный гость. Она как-то рассказывала мне, что на заседаниях Председатель Мао всегда выступает последним.
Но вот объявили имя Вечнозеленого Кустарника. Когда охранники выталкивали моего любимого к помосту, он обернулся ко мне. Это было его прощание.
— Клен, я вернусь деревом. — Он улыбался сквозь слезы. — Я наполню твою жизнь свежей зеленью. Если тебе удастся выбраться, пожалуйста, сходи к моей бабушке, на гору Бей. Ей уже девяносто три года, и она живет в храме на самой вершине горы, он называется Пещерный храм. Скажи ей, чтобы каждое полнолуние она следила за стрекотанием сверчка под своей кроватью. Отдай Дикому Имбирю все мои значки, книги и скажи ей, что я горжусь тем, что стал антимаоистом.
Его белая рубашка и синие брюки были в крови. Через несколько минут его не станет. Я сломалась.
— Долой антимаоистов! — раздавалось из громкоговорителей. — Долой! Долой! Долой!
Ад для меня уже наступил. Мне хотелось уничтожить весь мир, мир, в котором Дикий Имбирь, не чувствуя раскаяния, продолжит свою жизнь прославленного маоиста. Мой разум восстал против сердца. Я собрала все свое мужество. Я искала глазами микрофон и чувствовала, что голос мой не дрогнет. Мысленно я представила свою речь и теперь точно знала, что скажу этой толпе. Я скажу, что устала притворяться, а потом выложу всю правду. Расскажу все, начиная с того, как наблюдала за ней из шкафа, и заканчивая подслушанным мной после слета разговором.
Я разрешила себе нарушить обещание и объявить, что моя любовь к Дикому Имбирю бесследно прошла.
— Осужденная Клен, — объявили в микрофон. Цепкими, как клещи, руками охранники схватили меня за плечи и, крепко держа, поволокли к помосту, где поставили в один ряд с Вечнозеленым Кустарником.
Я повернула голову к нему. Глаза его были закрыты, он стоял, подставив солнечным лучам лицо, на котором застыло отчаяние.
Чувствуя трепет в груди и дрожь в коленях, я не сводила глаз с микрофона.
Вдруг передо мной появился толстолицый мужчина с крошечными глазками, в руках у него были ножницы и электробритва. Охранник поставил меня на колени. Вместо неба надо мной повис двойной подбородок толстяка, который принялся обривать мне голову.
Толпа вскипала. Люди походили на скопление муравьев.
Мои волосы пучками падали на землю, из-за этого я почувствовала себя курицей, которую ощипывают на рынке.
Я говорила себе, что надо только дождаться своей минуты и обратиться к собравшимся.
Но вдруг огласили чье-то другое имя. Меня подняли с колен и столкнули с помоста.
Все, я уходила. О нет! Мне так и не представится возможность раскрыть правду. Какой же я была идиоткой! Если кому-то из арестантов и давали слово, то лишь потому, что они не могли говорить: у них были удалены голосовые связки!
Меня охватило отчаяние. Я всеми силами сопротивлялась, пытаясь вырваться, но от этого только получила от охранника удар прикладом по остриженной голове.
С боковой стороны площади стояло несколько грузовиков, в которые вновь стали сажать арестантов. Вечнозеленого Кустарника охранники потащили к первой машине, меня же поволокли ко второй. Вырвавшись из рук охранников, я бросилась к любимому, в истерике выкрикивая его имя. Я упала на землю, ко мне подскочили еще четыре охранника. Они пытались меня утихомирить, но от отчаяния я была как безумная. Я схватила Вечнозеленого Кустарника за ногу. Штанина его брюк намокла от моих слез. Но было уже слишком поздно, теперь его уже ничто не могло спасти. Слишком поздно я опомнилась. Я помогла Дикому Имбирю убить Вечнозеленого Кустарника.
Но где же она? В памяти всплыл голос моей покойной бабушки: «Когда глаза не видят, на сердце чисто». Очень разумно было с ее стороны теперь прятаться. Но я была просто уверена, что бывшая подруга наблюдает за нами, пусть только в мыслях, но она видит все происходящее здесь. Она наверняка отсчитывает каждую секунду, которую Вечнозеленому Кустарнику остается дышать, а мне видеть солнечный свет. Неужели я ошибалась с самой нашей первой встречи? Существовала ли когда-нибудь та Дикий Имбирь, которая заслуживала, чтобы мои последние мысли были о ней?
Охранники наступили мне на запястья, острая боль заставила отпустить ногу Вечнозеленого Кустарника. Я отпустила свою любовь и свою жизнь.
И именно в тот момент я услышала голос. Ее голос. Он звучал где-то вдалеке, но я узнала его, я была уверена, что это Дикий Имбирь. Она говорила через громкоговоритель. Голос доносился откуда-то сверху, с плоской крыши городского муниципалитета.
Я, как и миллион собравшихся, повернула голову в направлении крошечной фигуры с микрофоном в руке, стоящей на крыше и исступленно машущей руками. Солнце у нее за спиной было как огромный красный фонарь.
Голос звучал искаженно, слова обрывались на середине, словно уносимые порывами ветра.
— Да здравствует Председатель Мао! Я маоист Дикий Имбирь. Остановите казнь! Председатель Мао учит нас, что «истинный коммунист благороден, самоотвержен, живет ради строительства коммунизма и всегда готов пожертвовать собой во благо народа»! Так вот, я нарушила учение Мао! Я здесь потому, что не могу объяснить, как это произошло со мной. Приношу глубочайшие извинения Председателю Мао. Мне стыдно, что пришлось выбрать путь, которым обычно идут трусы… Если я не могу быть благородной, не могу быть самоотверженной, не могу жить ради строительства коммунизма, я взойду на алтарь…
Фигура медленно двигалась вдоль края крыши, Дикий Имбирь словно высматривала, куда ей спрыгнуть. Я вдруг представила себе ее падание, и у меня перехватило дыхание.
— Но я не достойна Председателя Мао. Принесенная мною жертва не сможет быть им принята. Моя кровь отравлена буржуазной примесью. Я не достойна того, чтобы взойти на алтарь революции… Я — отброс общества. Что еще сказать? Я умру, и смерть моя будет значить меньше, чем весит лебяжий пух. Но я не стану жаловаться. По крайней мере, я поведу себя как маоист и докажу вам, что я не лгала. В глубине души я та, кем всегда стремилась быть… Моя подруга, Клен, была глупа. Она не была маоистом. Ее нужно исправить. Она воровка, похищающая сердца. Но к произошедшему во время нашего слета инциденту Клен не имеет никакого отношения, так же как и Вечнозеленый Кустарник… Я здесь, чтобы открыть вам правду. Я маоист. Я поступаю так, как должна поступить, ибо я следую учению нашего великого лидера!
Дикий Имбирь подошла к краю здания и закричала:
— Председатель Мао учит нас, что «есть очень много вещей, которые, если подходить к ним вслепую, несознательно, могут стать для нас грузом, бременем. Например: один совершил ошибку и считает, что теперь у него, так или иначе, имеется изъян, в результате чего он чувствует себя подавленным; другой ошибок не совершал и потому считает себя безупречным, и у него появляется зазнайство. В работе одного нет успехов, и потому он может упасть духом; в работе другого успехи есть, и потому он может задрать нос. Один лишь недавно включился в революционную борьбу и потому может безответственно относиться к работе; другой же в силу своего большого революционного стажа может почувствовать себя непогрешимым…»
— О чем она говорит? — послышались возгласы из толпы.
— Да она с ума сошла! — изумленно произнес держащий Вечнозеленого Кустарника охранник.
— Она обезумела! — взревела толпа.
— Дикий Имбирь потеряла рассудок!
— Кто-нибудь, сделайте же что-нибудь!
— Она хочет спрыгнуть с крыши!
— Нет! Дикий Имбирь, не делай этого!
Толпа ринулась к девушке, как океан к берегу во время прилива.
— Оставайтесь на своих местах! — призывала сверху Дикий Имбирь. — Я хочу, чтобы вы все внимательно выслушали меня! Живой или мертвой, я останусь маоистом. Но мысли мои не чисты. Я пыталась бороться с собственным невежеством, но это дало обратный эффект. Я оскорбила Председателя Мао и должна подвергнуть себя наказанию. Но прошу вас, — она слегка согнула ноги, — запомните меня как маоиста! Я маоист! Маоист!
Дикий Имбирь спрыгнула с крыши.
Я видела, как Вечнозеленый Кустарник вырвался из рук охранников и ринулся к лежащему на земле телу. Охранники столпились вокруг него, словно он пытался бежать.
— Вызовите «скорую»! — закричал Вечнозеленый Кустарник. — «Скорую»! Кто-нибудь!
— Ради всего святого, у нее же разбит череп, — послышался голос пожилого человека. — Смерть только избавит девочку от страданий, в противном случае она будет вести растительное существование.
Толпа вновь зашумела, как пчелиный рой.
Слышалось шипение микрофона.
Я стала задыхаться и отчаянно хватала ртом воздух. Мне хотелось подойти к ней, но ноги не слушались. Сделав пару шагов, я снова и снова падала лбом на бетонное покрытие площади.
Тогда я переползла и наконец очутилась возле неподвижно лежащей подруги. Бледное лицо, глаза закрыты, губы плотно сжаты. Никаких изречений Мао. Из затылка текла кровь. Волосы наполовину закрывали лицо. На ней была застегнутая на все пуговицы свежевыстиранная военная форма.
Я схватила ее за руки, они были еще теплыми.
В голове у меня зашумело, и перед глазами все стало белым, как негатив фотографии.
Мои брюки медленно пропитывались ее кровью.
Из толпы появилась Острый Перец, бросившись к Дикому Имбирю, она начала обыскивать ее карманы. Но предводительница красных охранников не успела найти то, что искала, полицейский остановил ее и сам обыскал карманы. Из одного из них он достал пропитанный кровью конверт.
Не помню, как я вновь очутилась в камере. Очнувшись, я обнаружила, что лежу на голом каменном полу. Меня знобило, но при этом я вся покрылась испариной и у меня был сильный жар. Я то приходила в себя, то снова теряла сознание. У меня в ушах звучал голос мамы: «Клен, пойди посмотри, там тебя Дикий Имбирь зовет». Мне казалось, будто я отделилась от собственного тела. Я не могла и пальцем пошевелить. В голове у меня роились воспоминания. Все еще не в силах двигаться, я невольно начала цитировать высказывания Мао: «Коммунизм есть цельная идеология пролетариата и вместе с тем новый общественный строй. Эта идеология и этот общественный строй отличны от всякой другой идеологии и всякого другого общественного строя и являются наиболее совершенными, наиболее прогрессивными, наиболее революционными, наиболее разумными во всей истории человечества. Только идеология и общественный строй коммунизма, не зная преград, с неодолимой силой распространяются по всему миру, переживая свою прекрасную весну…»
У меня перед глазами вновь и вновь вставала картина — спрыгивающая с крыши Дикий Имбирь. Как в детстве она спрыгивала с фигового дерева. Я слышала ее смех. И смех Вечнозеленого Кустарника. Я видела их лица, которые появлялись передо мной, словно отражение луны в воде. Когда я приходила в себя, образы исчезали, а когда проваливалась в небытие — появлялись вновь. Мне слышался звук воды, плещущейся о каменистые берега пруда. Я снова увидела Вечнозеленого Кустарника. Помню, как при звуках «Да здравствует Председатель Мао!» застыла его улыбка. Ощущение было жуткое: как будто человеку отрубили голову в тот момент, когда он рассказывал веселый анекдот.
Я была в предобморочном состоянии, когда вдруг появился охранник:
— Вставай и благодари Председателя Мао! — Когда я поднялась, он расстегнул на мне наручники. — Можешь идти, ты свободна. — Он откашлялся и сплюнул мокроту на пол.
Я поинтересовалась, что происходит, на что охранник ответил:
— Откуда мне знать?
Объяснение я получила только у начальника тюрьмы.
В предсмертном письме Дикий Имбирь признала свою вину. Она созналась, что за произошедший во время слета инцидент ответственны она и Острый Перец. Однако последняя опровергла это обвинение, выставив себя жертвой Дикого Имбиря.
— А что с Вечнозеленым Кустарником? — от потрясения мне стало трудно дышать. — Когда письмо наконец было прочитано, его собирались вести на казнь!
— Он жив. Парню очень повезло, что в очередной раз подтверждает учение Председателя Мао: «Наша партия никогда не обходится несправедливо с хорошими товарищами», — невыразительно произнес полицейский. — Товарища Вечнозеленого Кустарника спасли в последнюю минуту. Это еще одно достижение революции.
Мы оба плакали, лежа в постели дома у Вечнозеленого Кустарника. Мы хотели отпраздновать начало нашей новой жизни, но это оказалось невозможно. Дикий Имбирь заполняла все наши мысли. Боль от ее потери настолько сковала наши тела, что в них уже не возникало желания. Мы смотрели друг на друга, но видели только Дикий Имбирь. Еще мы слышали ее голос, как пылко она цитировала высказывания Мао. Я обняла Вечнозеленого Кустарника, и мы медленно погрузились в глубокий сон. Мне снилось, как Дикий Имбирь прятала меня в своем шкафу. Снова она была со мной.
Шли дни, недели, месяцы. Мы не могли заниматься любовью.
Мама рассказала мне, что, когда кремировали тело Дикого Имбиря, она вызвалась собрать ее прах, который вопреки приказу властей отнесла в расположенный в горах храм. Там мама возожгла фимиам и помолилась за упокой ее души, а потом смешала прах Дикого Имбиря с ладаном и оставила его в монастыре под предложенным первосвященником именем. Вместо «Дикий Имбирь» она написала «Обретшая Покой». Мама рассказала мне, где находится монастырь.
Вечнозеленый Кустарник покинул Шанхай и отправился осуществлять свою мечту стать деревенским учителем. Я не поехала с ним. Мы решили прекратить наши отношения, потому что, как мы ни старались, из них ничего не получалось. Нам нечего было сказать друг другу. Мы не могли говорить о Диком Имбире, но в то же время не в силах были и не упоминать о ней. Она умерла, но забрала с собой и часть нас. По ночам я чувствовала плесневый запах земли, а по утрам — ее благоухание.
Я не пошла на вокзал, чтобы попрощаться с Вечнозеленым Кустарником, он и не просил меня об этом. Мы оба словно пытались забыть друг друга, прежде чем сможем забыть Дикий Имбирь.
Меня направили работать продавщицей в Тринадцатый универмаг в Шанхае, где я продавала ручки, тетради и школьные рюкзаки. Порой, когда устраивались распродажи, я подумывала о том, чтобы купить какие-нибудь канцелярские принадлежности и отправить их Вечнозеленому Кустарнику. Но я так никогда и не сделала этого. Я не знала его адреса. Он не писал мне. И я, даже если бы у меня был его адрес, все равно не стала бы писать ему.
Прошли годы. Я встречалась со многими мужчинами, которые ничего не знали о моем прошлом. Часто я чувствовала пустоту. Полагаю, подсознательно мне хотелось раскопать ту часть себя, которая была похоронена в тот день, когда умерла Дикий Имбирь. Ни один мой роман не закончился браком, только пара разорванных помолвок. Мне было двадцать девять лет, а я чувствовала себя на девяносто два.
Моя мама умерла в 1981 году от рака матки. Перед смертью она попросила меня каждый год ходить в храм и зажигать свечку в память о Диком Имбире.
— Мы должны это мадам Пей, — сказала она.
Отец так ничего и не сказал. Выйдя на свободу после семнадцати лет, проведенных в исправительно-трудовом лагере, он превратился в очень молчаливого человека, который ненавидел бывших маоистов.
Моих братьев и сестер судьба разбросала по всей стране. У большинства из них были свои семьи и дети. Двое братьев стали железнодорожными рабочими, а третий служил в армии радиомехаником. Мои младшие сестры тоже работали: одна медсестрой, а другая руководителем отдаленного трудового коллектива. В канун Нового года мы все собирались в Шанхае. Пока дети играли под столом в прятки, взрослые начинали рассказывать анекдоты про Культурную революцию. Они посмеивались над Мао, его последователями и бывшими маоистами. Я никогда не принимала в этом участия. Для меня Культурная революция стала чем-то священным, потому что ее олицетворением была Дикий Имбирь.
В этом году отец, подняв за меня бокал крепкого рисового вина, сказал, что забыть о прошлом — лучший путь к счастью.
После праздничного салюта я отправилась взглянуть на дом в переулке Чиа-Чиа, который теперь стал принадлежащим рынку складом овощных консервов. По всей округе изображения Мао, его цитаты и стихи были счищены и замазаны слоем цемента. Ничто не напоминало о Диком Имбире, кроме фигового дерева. Теперь его ствол был толщиной с ведро, и каждое лето оно приносило обильный урожай.
В четвертый день весны я впервые отправилась в монастырь. Он располагался среди гор, и подняться к нему было довольно трудно. В огромной пещере стояла статуя Будды, за которой находился храм, где в крошечной урне возле покрытого алым шелком алтаря, перед которым горели сотни свечей, покоился прах Дикого Имбиря.
Только тогда я поняла намерение мамы — так она помогала мне смириться с потерей и горем. Она знала, что я никогда не смогу забыть ни Дикий Имбирь, ни Вечнозеленого Кустарника. Но для того, чтобы продолжать жить, мне надо примириться с их потерей. Мама терпеливо ждала моего прозрения.
Стены вокруг алтаря были покрыты буддийскими изречениями из священных писаний. В общем, все они, казалось, говорили о движении жизненного потока, в котором нет места обидам. Была ли я в обиде?
После смерти Дикого Имбиря прошло почти девять лет. Страна после Мао сорвала с себя маску. Бывшие маоисты теперь стыдились своих взглядов. Культурная революция была подвергнута официальной критике как безумная и разрушительная идея, хотя ответственность за нее еще не была возложена на Мао Цзэдуна. Инцидент, произошедший во время маоистского слета, превратился в грустную историю. О Диком Имбире никто не вспоминал как о героине, ее теперь считали просто глупой девчонкой.
Газеты сообщали, что здание городского муниципалитета в русском стиле подлежит сносу первого октября, в Национальный день независимости, на его месте должен был появиться новый отель, строительство которого финансируется японскими инвесторами. Шел 1994 год, двадцать лет после самоубийства Дикого Имбиря.
В то утро у меня было тревожно на душе, перед глазами постоянно возникало то самое здание городского муниципалитета. За завтраком в кафе, где я работала, я услышала по радио объявление о том, что взрыв запланирован на девять часов. Я мысленно представила себе этот взрыв и почувствовала, что обязательно должна увидеть его. Это ощущение было таким навязчивым, что я ушла с работы без разрешения и, сев в автобус, отправилась на Народную площадь.
Боясь того, что моя боль станет невыносимой, я долгие годы избегала этого места. И была права. Воспоминания мои оказались настолько свежи, словно все произошло лишь вчера. Не успела я выйти из автобуса, как из глаз у меня потекли слезы. Один вид здания — и Дикий Имбирь снова была рядом и живо говорила со мной:
— Клен, не надо меня жалеть, я ношу свои раны как медали!
А еще я слышала ее смех, похожий на звук серебряных бусин, падающих на фарфоровое блюдо. Я отдавала себе отчет, что все эти годы скучала по ней. У меня не было никого, кто бы понял и разделил мои чувства.
Я вдруг почувствовала острую тоску по Вечнозеленому Кустарнику.
Сотни мыслей закружились у меня в голове. Стал ли он деревенским учителем? Скучал ли он по Дикому Имбирю? А по мне? Был ли он женат? На ком? На деревенской девушке? Своей ученице? Или на какой-нибудь учительнице, работающей в его школе?
На площади рабочий сообщил мне, что взрыв будет через пять минут.
— Старое уродливое здание. Оно не представляет никакой ценности. В Пекине уже снесено много подобных. Странно, что тут не так много людей пришло полюбоваться этим зрелищем. Вот когда я работал в Пекине, толпа была…
Вдруг я увидела, как мне показалось, призрак. Впереди появился мужчина, похожий на Вечнозеленого Кустарника. Я заморгала и замотала головой, но он не исчезал, он двигался. Я поднесла руки ко рту и не смела вздохнуть, мне казалось, что тогда этот мираж рассеется, как отражение луны в пруду рассеивается от капли воды.
Я неподвижно стояла и смотрела на него.
Сердце подсказало мне, что это не ошибка, это он.
Рабочий повернулся к мужчине:
— Эй, ты! Уйди оттуда! Там опасно! Уйди! Ты слышишь меня? Давай! Сюда! Живей!
Мужчина повернулся к нам, смущенно улыбаясь, и вдруг увидел меня. Он словно прирос к месту с застывшей на лице улыбкой.
Рабочий подошел и вытолкнул его с площадки.
Глядя на его лицо, я поняла, какая я стала старая. Вечнозеленый Кустарник походил на настоящего крестьянина с глубокими морщинами и обветренной кожей. В застиранном зеленом армейском пальто и поношенных ботинках, он был как будто покрыт пылью. Но все еще казался крепким.
Какое-то время мы смущенно смотрели друг на друга не в силах произнести ни слова.
Громкоговоритель последний раз попросил всех соблюдать осторожность и начал обратный счет.
Мы с Вечнозеленым Кустарником повернулись в сторону здания муниципалитета. Я была уверена, что он видел то же, что и я.
Как легкий лоскут шелка, Дикий Имбирь медленно летела с крыши.
Мои мысли прокрутились назад. Я видела ее шестнадцатилетнее лицо.
— Знаешь, Клен! Я как бушующий огонь, самое настоящее пламя. Никто не в силах затушить моей любви к Председателю Мао. Я чувствую себя такой счастливой. Теперь я точно знаю, для чего живу. Это Председатель Мао спас меня от увядания и наполнил мою душу ярким светом!
Сквозь слезы я ощутила прикосновение рук Вечнозеленого Кустарника. Он приблизился и обнял меня. Его дыхание коснулось моей шеи.
Я повернулась к нему, к человеку, которого любила всю свою жизнь. Сомнения в его глазах не было. Он намеревался довести начатое до конца и взглядом просил лишь моего разрешения. Мне хотелось сказать, как долго я его ждала, хотелось сказать, что теперь я готова. Я изо всех сил старалась сказать ему эти слова.
Но он запечатал мои губы поцелуем.
Я закрыла глаза.
Раздался взрыв.
Красные охранники (хунвэйбины) — участники созданных в Китае в 1966 г. отрядов школьников и студентов, использовавшихся для борьбы с противниками Мао Цзэдуна и Культурной революции (здесь и далее прим. пер.).
Коммунистическая партия Китая была основана в 1921 г.
1 октября 1949 г., после разгрома Народно-освободительной армией Китая сил гоминьдана, была провозглашена Китайская Народная Республика.
Англо-китайская война 1840–1842 гг. и Англо-франко-китайская война 1856–1860 гг.
Великий Северо-Западный поход — произведенное в 1934–1936 гг. под натиском гоминьдановских войск перебазирование основных сил Красной армии Китая на северо-запад страны, приведшее к укреплению революционной базы в этом регионе.