От старого здания факультета теперь остались лишь руины с охранником у входа. Все книги вывезли в картонных коробках и пластиковых пакетах и разместили в подвале центральной библиотеки, где они ожидают, когда их разберут и составят каталог. Никто не знает, сколько их, этих книг, уже безвозвратно потеряно или предано забвению.

Время от времени кто-то отважный забирается в руины здания, чтобы обследовать коридоры и лестницы, забитые строительным мусором. Подняться на верхние этажи можно, взобравшись по канатам, подвешенным в шахтах лифтов. На момент катастрофы в здании еще работали кафедры античной философии, нейролингвистики, древних языков, аргентинской литературы и еще два или три отделения, но я не помню, какие именно: зато голова у меня забита ненужными воспоминаниями.

Я не раз заходил в здание после катастрофы — искал бумаги, с которых, собственно, и началась вся эта история. Но сегодня я здесь с другой целью: я решил написать рассказ. И работу над ним я могу начать только на этих руинах.

Прибыв на место, я получил, как и все посетители, пропуск (совершенно ненужный, так как в здании нет никого, кому можно было бы его предъявить), защитную маску (считается, что книжная пыль опасна для здоровья) и фонарик, потому что в здании нет электричества и многие помещения лишены и естественного освещения.

Я расписался во входной книге, пересек вестибюль и свернул в коридор. Проходя по коридору, я говорил себе: «Здесь никого нет, я один», — но тут вдруг послышался шум. Среди этих колонн, стен, завалов утерянных книг, документов, бухгалтерских ведомостей и курсовых работ, написанных студентами за последние восемь десятилетий, поселились призраки.

Я поднялся на второй этаж по остаткам центральной лестницы. Поскольку входы на третий этаж были все перекрыты, я продолжил свой путь вдоль стены из выцветших папок с бумагами и мешков со строительным мусором. Мусор был свален в кучи причудливой формы. Здесь никто специально не убирался — здание было заброшено и реставрации не подлежало, хотя разрушать его полностью тоже не собирались, по крайней мере в ближайшее время, но развешанные повсюду объявления, цветные ленты и черные мешки придавали руинам хотя бы какой-то рациональный вид.

Мой фонарик вспугнул армию тараканов. В отдалении послышался шум, как если бы кто-то наступил на разбитые стекла, и я испугался, подумав, что это один из тех кровожадных хорьков, которых выписали из Индии, чтобы они истребляли тут крыс. Дверь в помещение кафедры аргентинской литературы была не закрыта на ключ. Я поставил на письменный стол пишущую машинку «Ундервуд-1935», и мои собственные сбивчивые удары по клавишам были единственным признаком человеческого присутствия в окружающей пустоте.

Мне стоит немалых усилий писать на машинке, и я думаю, что я работал бы над статьей очень долго, если бы руководство факультета не рекомендовало к публикации мою версию событий в сборнике «Бюллетень гуманитарных наук». Мне сказали, что для этой работы предназначается целый номер.

Пару дней назад я попытался — впервые — изложить на бумаге рассказ о своих приключениях, но так и не смог перейти рубеж из нескольких строчек, недоступных даже моему пониманию. Я пытался еще не раз, в разное время, на пишущей машинке и от руки, пока не понял, что написать правду смогу только здесь, в старом здании факультета. Вот почему я пришел сюда — в место холода, пыли и страха.

Когда я рассказал своему другу Грогу об этом паломничестве на руины, он заметил:

— К месту преступления возвращается не убийца, а тот, кто выжил.

Я начал работать на факультете ровно через неделю после своего дня рождения, когда мне исполнилось тридцать. Филиал факультета располагался в заброшенном здании в Бахо.[1] Окруженное банками и обменными пунктами, а также барами, куда обычно заходили чиновники, здание казалось еще более бедным и пустынным — по контрасту с роскошью соседних строений. Здесь проходили занятия музыкой (имелся концертный зал с роялем и ударной установкой) и семинары восточных языков. Студенты заходили сюда так редко, что здание напоминало факультет невидимок. Как-то раз деканат провел анкетирование, результаты которого, к моему явному огорчению, подтвердили наши самые худшие опасения о духовном упадке молодежи: семьдесят процентов студентов даже не подозревали о существовании этого здания.

По мнению моей матушки, я получил университетский диплом значительно позже, чем следовало. И вот в тридцать лет с заветными корочками в руках я как-то сразу почувствовал, что моя молодость уже закончилась, и теперь меня ждет неумолимая зрелость с ее непременными требованиями жениться и устроиться на работу. С детских лет я подрабатывал то на фабрике, то в столярной мастерской, то на стройке и, таким образом, избегал необходимости проявиться на так называемом рынке труда.

Я не испытывал материальных трудностей; я жил вместе с матерью в скромном, но удобном доме, который мы содержали за счет ее преподавательской пенсии и ренты, полученной от какой-то недвижимости, оставленной нам отцом. Но я хотел, чтобы у меня был свой дом, а для этого мне надо было найти работу. Я попросил помощи у матери, не раскрывая полностью своих планов.

Тут я должен назвать полное имя моей матери: профессор Эстела Коралес де Миро, автор «Учебника испанского языка третьей ступени» и «Настольной книги учащегося». В бытность свою директором колледжа она отличалась строгой бескомпромиссностью, я даже помню ночные налеты недовольных учеников, которые бросали камни нам в окна. Но ничто не могло заставить ее свернуть с пути, который она для себя избрала. Так что, когда она пообещала найти мне работу на факультете, я знал, что она сдержит слово.

Моя матушка много лет проработала в министерстве образования и обзавелась многочисленными связями. Среди ее друзей был профессор Эмилиано Конде, заведующий кафедрой аргентинской литературы и член Академии гуманитарных наук. Матушка позвонила ему, и в одно прекрасное апрельское утро он назначил мне встречу на кафедре.

Готовясь к той первой встрече, я надел костюм, унаследованный от отца (он был мне немного великоват), и свой единственный галстук. Меня встретила библиотекарь кафедры, бледная девица с крупными зубами, которая сообщила, что звонил доктор Конде, чтобы извиниться и назначить мне новую встречу через три дня.

Я снова надел костюм, галстук, начищенные до блеска ботинки, но и на этот раз доктор Конде не появился.

— На самом деле он вообще сюда не заходит, — сказала библиотекарь. — Я уже очень давно его не видела. Изредка он звонит по телефону или направляет из академии курьера, чтобы тот забрал его корреспонденцию. Он никогда не оставляет ключ от своего кабинета, там уже несколько месяцев не подметают и не проветривают.

Когда я пришел на кафедру в третий раз, библиотекарь, которую звали Селия, сказала, что доктор Конде звонил и сообщил ей о моем зачислении в штат.

— Но он меня даже не видел…

— Не важно, он наверняка видел твое резюме. Сейчас резюме — это главное.

Я не был уверен, что описание моего жизненного пути может произвести хоть какое-то впечатление, но напористость моей матушки напомнила атаки непобедимой Красной Армии. Наступил долгожданный час — у меня была работа. Селия дала мне какие-то документы на подпись, заставила меня спуститься в офис на первом этаже, чтобы заполнить необходимые формы, и показала мне кухню в конце коридора. Когда я вернулся, она объяснила мне, как пользоваться картотекой.

— Нужно быть очень внимательным с карточками. Доктор Конде всегда подчеркивает, что каждую новую книгу надо вносить в каталог с обязательной краткой аннотацией.

— А что, много поступлений?

— Ни одного. Это просто на всякий случай.

Кафедра аргентинской литературы состояла из четырех помещений: приемной, читального зала, второго читального зала, зарезервированного для «своих», и постоянно закрытого кабинета доктора Конде. Селия называла эти комнаты так: Приемная, Второй зал, Берлога и Склеп. Размещение читателей по залам проходило в соответствии со строгой иерархией: в приемной работали незнакомые студенты, во втором зале — завсегдатаи и лица, пользующиеся доверием, в третьем — специалисты, в четвертом — никто, кроме доктора Конде, который здесь почти не появлялся, а в последнее время не появлялся вообще.

В течение первой рабочей недели я разбирал содержимое книжного шкафа, забитого мятыми брошюрами прошлого века. Потом мне поручили расставлять по местам журналы двадцатых годов и заново переписывать самые старые карточки, которые рассыпались в прах при одном только прикосновении. В пятницу Селия сообщила, что ей предложили другую работу, где платят больше: теперь вся кафедра оставалась на мне. В ее глазах явственно читалось сочувствие — так счастливчики, уходящие за лучшей судьбой, смотрят на тех, кто заменяет их на их прежнем месте.

Когда Селия ушла, я расслабился. В смысле, не изнурял себя тяжким трудом. Я работал в библиотеке с понедельника по пятницу с 16 до 20 часов: эти четыре часа я посвящал просмотру полицейских хроник, чтению какого-нибудь романа или решению кроссвордов. Иногда я осматривал библиотеку на предмет материалов для своей будущей докторской диссертации: биографии поэта и психиатра Энчо Такчи, который в течение сорока лет проработал врачом в богадельне «Милость». Такчи записывал слова сумасшедших с помощью стенографической системы собственного изобретения. Он собрал тысячи карточек, заполненных непонятными значками. Мне удалось получить фотокопии отдельных карточек, которые я теперь тщательно расшифровывал. Поскольку система пометок постоянно изменялась, я очень медленно продвигался в своей работе.

Иногда приходили люди. Я ждал доктора Конде, но приходили только студенты, искавшие книги, которые они не нашли ни в одном из других хранилищ. Однажды вечером, когда я уже собрался уходить домой (намного раньше официального окончания рабочего дня, что уже вошло у меня в привычку), в библиотеку вошла высокая бледная женщина, в зеленом платье и с позолоченным медальоном в египетском стиле на шее.

— А где Селия? — громко спросила она с порога, даже не поздоровавшись.

— Она больше здесь не работает, — ответил я не без злорадства.

— Плохо.

Она с потерянным видом опустилась на стул.

— Вы новый библиотекарь? — разочарованно спросила она через какое-то время.

— Да.

— Селия вам говорила о нашей договоренности?

— Нет.

— Ладно, не важно. Открой мне Берлогу, мне надо работать. — Она обратилась ко мне на «ты». Я так и не понял, что это было: обыкновенная грубость или признак того, что меня облекли доверием. — У тебя нет ключа от кабинета Конде?

— Нет. Его не было и у Селии.

— Как жалко, потому что Конде разрешает мне заходить к нему в кабинет. Мы с ним дружим уже много лет.

Я открыл дверь Берлоги. Женщина протянула мне руку.

— Профессор Сельва Гранадос.

— Эстебан Миро.

У нее с собой был пластиковый пакет, и она начала доставать из него бумаги, пока не завалила ими весь стол.

— Чем вы занимаетесь?

— Творчеством Омеро Брокки.

Она, похоже, искренне огорчилась, когда поняла, что я не знал этого имени.

— Это великий писатель. Подлинный гений. С необычной судьбой; преданный проклятию. Нас всего трое, кто занимается его творчеством. Первый — профессор Конде, вторая — я.

— А третий?

— Один любитель. А Конде действительно ничего не рассказывал вам о Брокке?

— Нет.

— Ну да…

— Я ни разу не видел Конде. Я здесь недавно работаю.

Сельва Гранадос осталась работать в Берлоге, и все это время я слышал, как она разговаривает сама с собой. Потом она вышла и спросила, можно ли взять домой одну книгу из библиотеки. Как только я ей протянул эту книгу, она ушла, глядя прямо перед собой. Ушла, оставив после себя легкое ощущение грусти и опрокинутые стулья.

На следующий день я возобновил расшифровку наблюдений Энчо Такчи за номером 115.

«Антонио Кастелли, в настоящее время больной № 459, находится в этой палате с 12 марта 1880 г.; итальянец, возраст — 33 года. Обладает нервным темпераментом и мощным телосложением. Вся его грудь покрыта медалями и орденами, которые он сделал сам из обрывков рубашек своих компаньонов; располагает баснословными суммами денег, жених трех принцесс, включая принцессу Марию Антонию Кастелли, родственницу его друга, судьи Рекобеко, которая из всех трех наиболее удовлетворяет его запросам. Однако он отложил день свадьбы в ожидании, что по этому поводу скажут его друзья, сенаторы и депутаты достойнейшего Конгресса наций, а также его добрый родственник — король Макаброн».

На страницу упала тяжелая капля, которая размыла букву «М» в слове «Макаброн». Я поднял глаза и увидел на потолке пузырь, растущий на глазах. Я позвонил в хозяйственную часть, где мне сказали, что сейчас придет водопроводчик. Он не пришел ни сейчас, ни потом, ни на следующий день. Я пошел к коменданту, но его не было на месте. Болел. Двое служащих — очень худой мужчина в синем комбинезоне и толстая женщина, — которые увлеченно раскладывали пасьянс, переглянулись и не без тревоги сказали, что, пожалуй, остался единственный выход: вызвать ночного сторожа.

Закрыв на ключ входную дверь (из опасений, что какой-нибудь проходимец унесет ценную книгу), я поднялся на пятый этаж. В коридорах валялись выцветшие папки для бумаг, покоробившиеся от сырости и тронутые плесенью; на их корешках еще можно было прочесть имена и даты, относившиеся к сороковым и пятидесятым годам. Этот этаж был полностью заброшен несколько лет назад и с тех пор использовался как склад. Во «Внутреннем бюллетене» факультета философии и гуманитарных наук была даже статья «Почему закрыли пятый этаж». В ней говорилось, что в 1957 году было подписано распоряжение, разрешавшее сжечь эти бумаги. Но так как у факультета никогда не было средств, чтобы обеспечить вывоз на свалку нескольких тонн бумаги, то их просто оставили на заброшенном этаже, и их число с каждым годом лишь умножалось. Несколько лет назад на факультете предприняли попытку разобраться, есть ли среди этих бумаг хоть что-то полезное; была организована археологическая команда, состоявшая в основном из студентов под началом нескольких преподавателей, им поручили вывезти эти бумаги, чтобы передать их затем специальной комиссии, которая бы уже сделала окончательный вывод. Результаты этой операции так никогда не стали достоянием гласности; чуть позже я еще вернусь к трагической истории этого предприятия.

Ночной сторож жил наверху, в маленькой квартирке, куда можно было войти только с крыши. Повсюду виднелись клубки кабелей, разбитые бутылки, мертвые голуби. Я деликатно постучал в дверь, не желая его разбудить, если он вдруг спал. Я знал, что живет он один, но никогда раньше его не видел.

Дверь открылась. Человек на пороге молчал, я тоже молчал.

— Ночной сторож работает с десяти вечера, — сказал тихий, но все-таки недружелюбный голос.

— Я с кафедры аргентинской литературы. У нас там проблема. Похоже, трубу прорвало. Заливает.

— Ночной сторож не занимается водопроводом. Ночной сторож следит, чтобы ночью никто не зашел.

— Тогда к кому мне обратиться за помощью?

— Ни к кому…

— Книги портятся.

— Все книги когда-то испортятся. Это не моя забота. Строительный мусор, сырость, порченые книги — это все, что здесь есть. Возвращайся к себе. Ни о чем не беспокойся. Слышишь шум? — Я ничего не слышал. — Это жуки-древоточцы, они пожирают дерево, этажи, стропила. Слышишь, как вода стекает по стенам. Потолок только что прохудился.

Он развернулся и ушел в глубь квартиры, оставив дверь приоткрытой. Я заглянул вовнутрь. Мне удалось разглядеть соломенный стул. На его спинке висел старый серый мешок с металлической пластинкой, на которой имелась надпись: «Ночной сторож». На стуле лежала каска со встроенной лампой, какими обычно пользуются шахтеры.

Когда я вернулся на кафедру, потолок уже обсыпался. Вода капала прямо на стол, заваленный штукатуркой, на книжные полки, на книги, на картотеку. Весь этаж был затоплен. Я уселся на стул и просидел так, наверное, с минуту, созерцая стихийное бедствие и не зная, что предпринять.

В течение нескольких следующих дней я даже и не притрагивался к своей работе об Энчо Такчи — занимался реставрацией книг с верхних полок. Почти все они были покрыты пятнами краски и штукатурки. Я просушил мокрые книги и отделил наиболее пострадавшие. Купил клей и картон, принес из дома матерчатые салфетки и попытался переплести книжки заново. Получалось не очень красиво, но книги хотя бы не распадались.

На следующий день после падения потолка водопроводчик все же пришел, чтобы отремонтировать прорванную трубу. Он пообещал заштукатурить потолок, но больше не появился. Я был вынужден сам выносить весь мусор, который оставил водопроводчик, так как уборщицы у нас не было. Я как раз занимался уборкой, когда приехал доктор Конде.

Я узнал его сразу, потому что мать показывала мне фотографию, где они вместе снялись у здания министерства. Конде был высоким седым стариком, носил массивные очки, и прожитые годы никак не сказались на его фигуре, которая оставалась по-юношески стройной. Мать мне рассказывала, что Конде окончил консерваторию и с юных лет играл в оркестре театра Колумба. Однако он принял участие в знаменитом «восстании скрипачей» против главного дирижера оркестра Казимира Проппа, которое закончилось массовым увольнением «бунтовщиков», так что в течение полугода театр Колумба держал своеобразный рекорд: был единственным в мире оперным театром без скрипок в оркестре. И хотя Эмилиано Конде всегда божился, что не имел ничего общего с этим бунтом, он уже больше не смог вернуться в классическую музыку. Его товарищи как-то устроились кто куда: кто-то преподавал музыку, кто-то стал исполнителем танго, — он же занялся литературной критикой и стал самым молодым членом Академии гуманитарных наук.

— Всякий раз, когда я появляюсь, происходит какое-нибудь несчастье. В последний раз — крыса, сегодня — обвал.

Он протянул мне руку.

— Давайте пока прекращайте уборку, потом подметете. Пойдемте ко мне в кабинет, нам надо поговорить. Как дела у вашей мамы?

Я сказал, что хорошо. На самом деле несколько дней назад я объявил ей, что переезжаю в центр, и с этого дня у матери начались ужасные ночные кошмары, от которых она просыпалась с криком.

Иногда во сне она пела гимн или исключала из колледжа каких-то учащихся-призраков, или поминала недобрым словом некоторых из моих несостоявшихся невест.

— Скажите ей, что на днях я обязательно загляну в гости. Мы с вашей мамой вместе работали в министерстве образования, и у меня сохранились очень теплые воспоминания. В одном из семестров мы вместе создали сеть информаторов, чтобы контролировать все школы столицы. Но нашу работу не оценили. Столько труда — в мусорный ящик…

Конде открыл дверь Склепа. В кабинет ворвался порыв ледяного ветра: окно оставалось открытым в течение нескольких месяцев. Чтобы войти, нужно было спуститься по мраморным ступенькам. Сумрачный вечерний свет позволил мне рассмотреть узкую комнату с потрескавшимися стенами, на которых висели дипломы и фотографии. В центре — письменный стол темного дерева, на столе — какие-то маленькие коробочки, кожаная папка для бумаг и стакан для карандашей, сделанный из артиллерийского снаряда. Я пошел за стулом, чтобы сесть напротив Конде.

— Вам нравится ваша работа здесь на кафедре? Как обстоят дела с вашей диссертацией?

Он так и сыпал вопросами, не оставляя мне времени для ответов.

— Собираю материалы. Пока изучаю архивы психиатрической больницы, истории болезней, медицинские журналы.

— Какой ужас. А тема у вас какая?

Я рассказал ему об Энчо Такчи. Он посмотрел на меня с явным неодобрением.

— Пожалуйста, не беритесь за второстепенные темы. Хотя да, уже поздно менять курс. Вы должны были выбрать одну из наших основополагающих тем, классику.

— Об этом уже столько написано. Что я бы мог добавить?

— Интерпретации неисчерпаемы… Всегда можно сказать что-то новое о великих книгах. Хотя, если по правде, я тоже выбрал «личную» тему, классику завтрашнего дня. Есть один писатель, который «мой», только мой, если вы понимаете, что я имею в виду. Вы знакомы с творчеством Омеро Брокки?

— Ваша приятельница мне о нем рассказала.

— Какая приятельница?

— Профессор Гранадос.

— Эта малахольная мне не приятельница. Она хочет отнять у меня Брокку, вырвать из рук, образно выражаясь. Когда я занялся Броккой, у меня сразу же появилось столько недоброжелателей. Они мне завидуют: что я прочел его книги до того, как они потерялись. Из его наследства сохранился только один рассказ, и никто даже не знает, какой была его окончательная редакция.

— А остальное?

— Исчезло. Утрачено. Это — большое несчастье. Хотя я запомнил каждую строчку, каждый абзац, которые сумел прочитать. Привилегия быть единственным читателем великого мастера — это одновременно и наказание.

Мне доводилось слышать о рукописях, уничтоженных самими авторами либо сгоревших в кострах мракобесов, но я ни разу не слышал, чтобы книга, однажды опубликованная, исчезла совсем, до единого экземпляра.

— У Брокки вышло пять книг, все — за счет автора. Я встречался с десятками книготорговцев, и только один из них утверждал, что держал в руках книгу Брокки. То ли он ее продал кому-то, то ли она затерялась на складе, он так и не вспомнил. Я искал во всех старых типографиях, где печатались книги писателей того времени, но в их архивах имени Брокки не было. Две его повести были у нас на кафедре: «Крик» и «Капкан». Едва я их прочел, как их тут же украли. Это случилось давно, много лет назад. И с тех пор ни одна из книг Брокки больше не появилась. Нигде.

— И у него не осталось родственников, которые сохранили бы оригиналы?

— Никаких родственников, никого. Следы Брокки полностью затерялись, как если бы его вообще никогда не существовало. Если кто-нибудь пожелает узнать о его работах, за исключением того единственного рассказа, у него просто не будет другого выхода, кроме как обратиться ко мне. У меня вышли две книги о Брокке: «Гений и личность О.Б.» и «Произведения Брокки: заключительное толкование». Если вам интересно, можете почитать. Они здесь. Мне бы очень хотелось узнать ваше мнение.

Я предложил ему растворимый кофе. Через пару минут я вернулся с двумя чашками «Нескафе» и сахарницей. Кипяток был немного мутный из-за ржавчины в водопроводном кране, и вода слегка отдавала ржавчиной. Но я уже как-то привык к этому запаху.

— Превосходный кофе. — Он выпил чашку одним глотком. — Ладно, пора открыть карты. Я ведь пришел не только познакомиться с вами лично и, может быть, дать советы по вашей диссертации. Я хочу, чтобы вы работали вместе со мной над изданием единственного рассказа Брокки, который еще сохранился. Он называется «Замены». У нас есть на это два месяца, и работать вы будете, разумеется, не бесплатно. Я предлагаю вам сумму, которая вас точно не разочарует, особенно если учесть, что подобные академические работы обычно — о горе нам! — оплачиваются чисто символически. Деньги выплатит фонд «Без препятствий».

Я не стал деликатничать и спросил о деньгах до того, как поинтересовался, в чем будет заключаться моя работа. Конде назвал сумму в 1500 долларов. Это меня устраивало целиком и полностью: теперь я мог снять квартиру и создать некоторую дистанцию между собой и профессором Коралес де Миро. Он заметил мою радость и поспешил предупредить:

— Только смотрите, придется много читать. Необходимо использовать литературную критику с исключительно научной точки зрения. Конечно, мы тут подключим и воображение, но и статистикой пренебрегать не стоит.

Профессор Конде посмотрел на часы и сказал, что у него консультация у офтальмолога.

— Посмотрите на эти очки. Вы когда-нибудь видели, чтоб у кого-нибудь были очки с такими толстыми стеклами, а? У меня все в семье носят очки, и мы всегда их теряем. И я — не исключение. Теряю очки, потом нахожу — может год пройти или два. Иногда мне присылают мои очки из зарубежных университетов: я их там забываю, когда приезжаю на конференцию или читать лекции. То есть очки не всегда мои и даже чаще — совсем не мои, но такая уж обо мне идет слава, что все потерянные очки присылают мне. У меня есть специальный ящик, где я храню эти чужие очки. Так что если вам вдруг понадобится…

Я сказал, что очки у меня уже есть. Профессор закончил беседу, похлопал меня по спине и пообещал в скором времени передать мне материалы, необходимые для работы. Я не стал подметать штукатурку и посвятил весь остаток вечера книгам.

В тот же день, когда я уже собрался уходить, пришли две какие-то женщины в серых халатах и пригласили меня на собрание, которое проводилось в подвале. Я пообещал прийти, но потом как-то об этом забыл. Пока я ходил за своими вещами, которые всегда оставлял в третьем зале — в Берлоге, — кто-то просунул под дверь журнал. Это был тоненький бюллетень под названием: «Утерянные бумаги, журнал общества по изучению творчества Омеро Брокки».

Главным редактором и автором всех заметок была лиценциат Сельва Гранадос. Все восемь страниц бюллетеня были посвящены обвинениям в адрес Конде, на которого возлагалась ответственность за исчезновение книг Брокки.

Вскоре мне удалось разобраться с хаотичной системой библиотеки, и я уже без труда находил книги, которые мне заказывали студенты. Очень редко когда приходило больше двух человек за вечер. Я отдавал им книги, они занимались своей работой, и я сам мог читать или писать без помех. В общем, никто никому не мешал. Однако не все посетители были такими тихими.

Как-то раз появилась Гранадос и спросила номер журнала «Летопись академии» пятилетней давности. Я взял с нижней полки запыленный том, где хранилась подборка разных журналов. Все они были посвящены Омеро Брокке, и автором всех публикаций был сам Эмилиано Конде. Краткая биография доктора Конде изобиловала подробностями личного свойства — его любимое вино, привычка читать в кресле у зажженного камина, увлечение мятным ликером, — все это делалось, ясно, с тем, чтобы читатель нашел как можно больше сходства между автором и объектом его исследования.

— Вы уже познакомились с Конде? — как бы мимоходом спросила Гранадос, снова переходя на «вы».

— Да.

— И какое он произвел на вас впечатление?

— Настоящий ученый, — заявил я, только чтобы ее позлить.

— Если бы он был ученым! Это педант и эгоист. Брокка — его безвинная жертва. — Она показала куда-то в глубь здания. — Он там его похоронил.

Она пояснила, что говорила в переносном смысле: она знала, что Брокка пропал без вести при кораблекрушении парохода «Горгона» во время шторма на Ла Плате.

— Он хочет, чтобы все думали, будто все книги Брокки пропали.

— А это не так?

— Конечно, нет! Он их спрятал, чтобы больше никто не смог про них написать. Я создала Центр по изучению творчества Омеро Брокки и пыталась добиться поддержки фондов, но Конде меня отстранил. Как можно вообще разговаривать с таким человеком, который держит в заложниках книги?!

— А других экземпляров не сохранилось?

— Нет, они все распроданы. Вы только представьте себе, как они котируются на рынке. Всем книголюбам города уже давно известно о Брокке, но книг его нет. Ни одного экземпляра. Считается, что они все сгорели во время пожара на складе в издательстве «Тор».

Она открыла одну из первых страниц 61-го тома «Летописи академии». Я прочел заголовок: «Омеро Брокка. Краткая биография».

— Вот посмотрите на биографию Брокки, которую сочинил его «друг» Конде. Читайте: «Омеро Брокка родился в Асуле в семье зубного врача, который коллекционировал зубы, удаленные у пациентов». Ложь. «Он начал с поэзии. Писал сонеты, темой которых всегда был огонь; он бесконечно вносил исправления в свои стихи, а потом их сжигал». Ложь. «Его держал в страхе хаос заветных желаний; он искал объяснения своих кошмаров, а затем снова пытался увидеть их во сне». Ложь.

— А есть какие-то люди, кто его знал?

— Да, есть одна женщина. Она прожила с ним всего несколько дней, но осталась с ним навсегда.

— Вы ее знаете?

— Это я.

Сельва Гранадос уставилась на меня, ожидая моей реакции на ее признание.

— Я могу рассказать о нем все, включая интимные подробности, о которых никто никогда не знал. Но в обмен я хочу, чтобы вы мне открыли Склеп.

Я объяснял, что у меня нет ключа. Кроме того, я там был, внутри, и не видел ни одной книги.

— Я уверена, что в Склепе есть тайник, за какой-нибудь картиной или под одной из паркетин. Попробуем пойти другим путем.

— Я не могу предать Конде. Он дал мне эту работу. Он друг моей матери. Если она узнает, что я злоупотребил ее доверием…

Она взглянула на меня со смесью огорчения и разочарования — это явно был взгляд, призванный поколебать мое благочестие, — уселась в единственное кресло на всей кафедре, открыла сумочку и достала оттуда отмычку.

— Оставьте меня одну, всего на пять минут. Больше я ничего не прошу.

— Нет, нет и нет. Вы сломаете замок. И как мне потом объясняться с доктором Конде?

— Трус.

Не выпуская из рук отмычки, она достала из сумочки тонкую книжку в голубой обложке.

— Я принесла вам подарок. Но теперь я не знаю, отдавать его вам или нет.

Клянусь, на меня эти уловки никак не подействовали.

— Ладно. Вы не виноваты, что вы такой. Книжку я все равно оставлю.

Я растерянно пробормотал несколько слов благодарности. Когда она ушла, я прочел на обложке: Сельва Гранадос «Утонувшая в клепсидре».[2]

Это был сборник стихотворений. Ничего отдаленно похожего на учебник по самоспасению. Стихи были написаны в духе депрессионизма и посвящались О.Б., «где бы тот ни находился». Во всех стихах без исключения присутствовала лирическая героиня, понятное дело, женщина. Она рассказывала о мужчине, который ее бросил. Почти все стихи намекали на вероятность самоубийства: «Я выберу самый высокий трамплин над бассейном без воды и брошусь туда безоглядно». Имелись и упоминания о красотах природы: «Я тебя забываю, иду ко дну; я искала звенящую высоту и холодную гор красоту. Я достигла вершины. Это безумие. Аконкагда[3] меня притянула на самый верх». Лирическая героиня грозилась покончить с собой посредством горящего вертолета, кораблекрушения, яда («Мою боль излечит лишь рюмка цианистого калия») и прочих несчастных случайностей.

Я уже привык к работе на кафедре, и она начинала мне нравиться. Свою диссертацию я пока отложил и полностью сосредоточился на ожидании бумаг (и денег) от Конде. Я вел спокойную жизнь: спал до одиннадцати, бегал в парке, наскоро перехватывал что-нибудь у себя на кухне, в только что снятой квартире (да, я теперь жил отдельно и тем самым спасался от обязательной ежедневной порции материных нравоучений), принимал душ и отправлялся на метро в институт. Мне всегда нравилось ездить на метро. Потому что, как выяснилось уже очень давно, лучше всего мне читалось в этих разболтанных деревянных вагонах линии «А». Скрежет и скрип, толчея, тряска — все заставляло меня полностью сосредоточиваться на чтении.

Я выходил из метро и шел по направлению к центру. В большинстве случаев я заворачивал по дороге к Абасто.[4] Там рядом жила одна женщина, которая мне нравилась. Я много раз приглашал ее на свидание, но она неизменно отказывалась и всегда называла причиной отказа болезнь. Ее постоянно что-то беспокоило: то мигрень, то затяжная депрессия, то тошнота, то пневмония, то аллергия, то боли в мышцах, то какие-то неизвестные вирусы. Я давно примирился с тем, что звонить ей бесполезно, но все же надеялся на удачу. Я прохаживался по ее улице в ожидании случайной встречи. Я смотрел на ее освещенные окна в ожидании невозможного. Я прикидывал про себя, когда она может выйти на улицу, просчитывал ее жизнь в свете возможных вариантов, не принимая в расчет, что чужая жизнь подчиняется совершенно другим законам и случайностям. Я бы отдал все на свете, чтобы встретить ее, пройти за ней пару куадр,[5] произнести ее имя, как будто оно, это имя, принадлежит только мне; она мне казалась такой далекой, и хотя я при всяком удобном случае называл ее имя в компании моих друзей, у меня было такое чувство, что это слово, это сочетание букв — всего лишь псевдоним, который заменяет ее настоящее имя.

По средам, после работы, я встречался с ребятами, с которыми мы общались еще со школы. Когда-то нас было двенадцать, а теперь осталось лишь четверо, то есть я и еще трое. В школе нашу компанию называли «Кайманы» (нам тогда было по пятнадцать лет). Название происходило от наших патологических неудач с девчонками: после безуспешных попыток пригласить кого-то из них на танец в грязных салонах, освещенных круглыми лампами с зеркальным блеском, мы отправлялись в пиццерию «Кайман», где засиживались допоздна, обсуждая телевизионные сериалы и фильмы ужасов. Когда мы окончили среднюю школу, наша группа, уже тогда сократившаяся до десяти человек, отказалась от встреч по средам. Один за другим люди откалывались от компании: женились, устраивались на работу, работали сверхурочно; только я, Хорхе, Диего и Грог продолжали встречаться каждую неделю. Мое недавнее приобщение к так называемому рынку труда, после стольких лет праздности, было встречено моими друзьями с явным беспокойством.

— Нельзя предавать собственную натуру, — сказал Грог, наш философ. — Кем ты теперь будешь без своих праздных вечеров, бесцельных поездок на метро, долгих походов по книжным?

— А может, ему понравится, — высказал свое мнение Хорхе, как всегда сдержанный и спокойный. — Что не причиняет вреда, то полезно. Кто это сказал?

Я рассказал им про Сельву Гранадос. Все трое пришли к заключению, что мне надо было устроить ей ночь любви. Я так и не смог убедить их, что между ним и Конде идет настоящая война и что она искала во мне лишь союзника.

— Все-таки понаблюдай за действиями ветеранши, — сказал Диего. — И может, в одну из ночей…

— Холодной ветреной ночью…

— …в темноте…

— Каждому необходимо немного любви, — изрек Грог. — Тем более что из всякой любви мы извлекаем урок, каким бы он ни был.

Но в течение той осени и зимы я не извлек никакого урока любви (и тем более с профессором Гранадос). Случайная встреча с моей безнадежной любовью все-таки произошла, когда я ее вовсе не ждал. Она пригласила меня к себе, и я воочию увидел причину ее отговорок: склянки с лекарствами, рецепты, термометры, медицинские книги. Я понял, что она была законченным ипохондриком. На протяжении долгих часов мы говорили с ней исключительно о головной боли, о повышенной кислотности, о несчастных случаях, происходящих во время депрессии, об ужасных экзотических заболеваниях. Когда я уходил, кровь стучала у меня в висках, я испытывал тошноту и колющую боль в груди. Когда я увидел ее на улице в следующий раз, эту женщину, я, чтобы избежать встречи, зашел на почту и пробыл там, пока она не скрылась из виду.

Тот год был совсем не хорош для любви. И не только для любви — почти для всего. За исключением встреч с кайманами, которым я рассказывал об эпизодах моей истории. Теперь на эти еженедельные встречи по средам приходили только мы с Грогом, чтобы за разговором внести хоть какую-то вразумительность в окружающий нас мир. Моя работа на факультете стала своеобразным рефреном для наших посиделок, источником скрытых символов, с помощью которых Грог пытался предугадать мою дальнейшую судьбу.

— Кафедра, — обычно говорил мне Грог за бутылкой пива, — это только преддверие твоей настоящей жизни.

В понедельник, когда я пришел на работу, входная дверь была не заперта. В первой комнате никого не было, но дверь в Берлогу тоже была открыта. Я ни капельки не сомневался, что застану там профессора Гранадос, ломающую замок Склепа. Я ворвался туда, как вихрь. Профессор Конде подскочил на своем стуле.

— Как вы меня напугали, молодой человек. Я не слышал, как вы вошли.

Он дремал, положив голову на широкий стол, за которым обычно сидели студенты, допущенные в Берлогу.

— Нам нужно поговорить о работе. Но сперва я бы выпил чашечку кофе.

Я взял две чашки, единственные, которые были у нас на кафедре, и пошел на кухню. Там я встретился с секретарем кафедры прикладной философии, которая готовила себе цветочный чай. Я заметил, что ее голова и плечи были присыпаны белой пылью — раскрошенной штукатуркой.

— Сверху упало, прямо мне на голову, — объяснила она. — Черт бы побрал эту влажность. Мне рассказывали об австралийской системе укрепления стен с помощью жидкого каучука, но в университете нет средств.

Я рассказал ей об обвалившемся потолке у нас на кафедре. Ей не понравилось, что мои неприятности оказались серьезнее ее проблем, и она предпочла пропустить мой рассказ мимо ушей.

— Вдобавок ко всему мне даже не к кому обратиться за помощью, — продолжала она. — Комендант очень болен. Сильное нервное расстройство. Однажды я попросила его сделать хоть что-нибудь. Он ограничился тем, что долго разглядывал стены, а потом доверительно мне сообщил, что пятно напоминает ему лицо одного человека. Не знаю, кого он увидел, но через мгновение он заплакал. Мне пришлось напоить его кофе, чтобы хоть как-то утешить. Теперь я уже не решусь обратиться к нему опять, даже если все здание рухнет.

Она явно настроилась продолжать рассказ о своих неприятностях, но меня ждал Конде. Я вернулся к нему с двумя кофе. Конде выложил на стол сморщенный кожаный портфель. Ручка была перевязана бечевкой из волокна агавы.

— Здесь все мое сокровище. — Он выдержал паузу, в надежде, что я проявлю любопытство. — Единственный сохранившийся рассказ Брокки. Даже не рассказ, а короткая новелла.

Он открыл портфель и вывалил его содержимое на письменный стол. Около сотни страниц.

— У меня дома еще два ящика. На днях я все принесу. Среди этих бумаг имелись страницы и написанные от руки, и отпечатанные на пишущей машинке, фотокопии, вырезки из газет, какие-то — более или менее ровные, другие — помятые, в пятнах, обрезанные, склеенные клейкой лентой… На каждой странице вверху стояло одно и то же заглавие: «Замены» Омеро Брокки. Было достаточно беглого взгляда, чтобы понять, что содержание многих похожих фрагментов разительно не совпадает.

Я уселся за стол, не сводя взгляда с бумаг. Это был тот материал, с которым мне предстояло работать. Я невольно задался вопросом: как я здесь оказался, как попал в эту комнату, называвшуюся Берлога, какая ошибка молодости привела меня к этому скопищу желтоватой бумаги?

— Я не рассказывал вам историю этой новеллы? Омеро Брокка симпатизировал одной экстремистской организации, но потом его обвинили в том, что он — двойной агент. В это время он написал рассказ, который опубликовали в партийном журнале. Но еще до его публикации главный редактор журнала внес в текст изменения, чтобы с их помощью передать секретное сообщение своим агентам. Это была первая трансформация. Спустя месяцы уже многие политические группировки использовали рассказ для передачи своих сообщений. Со временем число фальсифицированных версий множилось, пока от первоначального текста не осталось и следа. То, что когда-то считалось оригиналом, сегодня — в свете последних исследований — превратилось в апокрифический текст. Предупреждаю вас сразу, что хронология ни о чем не говорит, потому что, я думаю, Брокка, спустя несколько лет после первой публикации, вновь издал оригинал рассказа, представив его как еще одну версию. Некоторые варианты, которые похожи на фальсифицированные публикации, на самом деле представляют собой возвращение к оригиналу. Мы с вами должны воссоздать по существующим версиям текст утерянного оригинала.

Я спросил его, как он собрал все эти материалы.

— Я собирал их в течение многих лет. Какие-то версии были в литературных журналах, какие-то — в политических памфлетах, ходивших по университету. Мой брат, он был врачом-психиатром, очень мне помог. В течение нескольких десятилетий он работал в медицинском центре, специализирующемся на лечении душевных расстройств. Многие пациенты поступали к нему с бумагами, пришитыми или прикрепленными булавками к одежде. Мой брат играл с ними в игры, которые заключались в том, чтобы переписать рассказ. Задавайте вопросы, если что непонятно. Мы должны сдать законченную работу в сентябре.

— Времени очень мало. Если бы у нас был компьютер… Существуют специальные лингвистические программы, которые отслеживают особенности стиля…

— Но компьютера у нас нет. Я хочу, чтобы вы это прочли и классифицировали в соответствии с вашей интуицией. Оставим научные методы бюрократам. Мне нужны результаты в указанный срок. Со своей стороны обещаю, что при публикации ваше имя будет стоять рядом с моим.

Когда мы закончили разговор, Конде вручил мне дубликат ключа от своего кабинета, чтобы я мог хранить там бумаги.

— Я никогда никому не давал ключа от своего кабинета. Сегодня я доверяю ключ вам. Надеюсь, вы меня не подведете.

Я попытался отказаться. Профессор настаивал, полагая, что я отказываюсь из скромности. У меня просто не оставалось другого выхода, как положить ключ в карман. Когда я остался один, я внимательно осмотрел комнату, убедился, что никаких тайников здесь нет, потом уселся за письменный стол и приступил к чтению вариантов новеллы.

Поскольку времени у меня было мало, сперва надо было составить план работы — прежде, чем приступать к чтению всех материалов. Я выбрал один из немногих вариантов рассказа, помеченных датой, и добавил к нему повторяющиеся элементы других. Какие-то версии были достаточно длинные, какие-то состояли из нескольких строчек, часто написанных на обратной стороне почтовых карточек (они напоминали утонченные японские стихи). В течение нескольких следующих дней я, если так можно сказать, не вылезал из бумаг, пытаясь следовать своим сомнительным статистическим выкладкам и ускользающему от меня содержанию вариантов. Порывы к работе то появлялись, то исчезали напрочь, и я частенько впадал в уныние.

Казалось, я вел какую-то тайную жизнь, отражение которой я строил сам, чтобы самоопределиться, — я никому никогда о ней не рассказывал и не написал ни единой строчки. Сказка, которую я для себя придумал, была такой: я — заключенный в одиночной камере, и я занимаюсь важными документами, которые касались всей нации. Ему, этому заключенному, обещали сократить срок наказания, если он выполнит эту работу, но он опасался, что в случае успеха его казнят, потому что секреты, которые он обнаружит в бумагах, будут слишком важными.

Другой мой вымысел — об издателе: есть очень высокое здание, которое используется под книжный склад. На самом верхнем этаже сижу я, издатель; через мой кабинет проходит целая череда писателей, они приносят мне свои работы — на одну или на сто страниц — по теме, которую я предложил им сам, когда-то очень давно. Издатель не принимает других работ, написанных ими по собственной инициативе, однако по «своей» теме он берет все, так как ему нравится думать о себе как о вдохновителе творческого процесса. Издатель, то есть я сам, внимательно изучает все, что ему приносят, он ничего не принимает, но и не отвергает; он говорит писателям, что их работы войдут как отдельные части в большую книгу, которая уже готовится к публикации; но это — только проект книги, которая постоянно меняется, согласно капризам его воображения. Тайный план издателя заключается в том, чтобы превратить все эти страницы в единое повествование, собранное из фрагментов, написанных тысячью разных писателей, и таким образом воплотить одну оригинальную идею, которую он задумал в его далекой юности.

Я работал только тогда, когда на кафедре никого не было; потому что, когда я работал, я всегда закрывал дверь на ключ. Профессор Гранадос заходила на кафедру постоянно, под любыми предлогами, в частности, она интересовалась, как мне понравилась ее книга стихов, или пыталась переманить меня на свою сторону.

Но это была не единственная из моих проблем: одна из стен начала стремительно разрушаться. Я хотел рассказать об этом секретарю кафедры прикладной философии, но на ее двери висела табличка «Закрыто», и мне сказали, что там обвалился потолок. Сама секретарь провела день в больнице, под наблюдением врачей. Обеспокоенный, я отправился на поиски коменданта. Со стеной надо было немедленно что-то делать.

Я смог встретиться с комендантом только через три дня. Я как раз закрывал свою кафедру, когда увидел его в глубине коридора. Он шагал с лицом зомби. Я пошел следом за ним, встревоженный его видом (за последние пару недель он похудел килограммов на десять). Когда мы поднялись на пятый этаж, я потерял его из виду. Здесь, наверху, был совсем другой мир — без шума, без жизни. Абсолютная тишина царила среди этих бумаг, копившихся здесь годами, среди этих узких коридоров, неустойчивых колонн и закрытых проходов. Тогда я впервые открыл для себя, что за кажущимся хаосом бумаг проглядывал некий порядок; я различил — там, дальше, — зигзагообразные стены из папок для бумаг; глубину замкнутого круга, организацию пространства, которую нельзя было даже сравнивать с нижними этажами. Здесь явственно ощущалась рука некоего невидимого Архитектора.

Мне почему-то очень не хотелось углубляться в это незнакомое пространство; я предпочел поискать коменданта в доме ночного сторожа. Я поднялся на крышу и постучался в дверь.

Дверь приоткрылась.

— Кто здесь?

— Миро, из аргентинской литературы. Я ищу господина Виейру.

— А почему здесь?

— Я видел, как он поднимался наверх.

— Вы думаете, я его тут прячу?

— Вы его не видели?

— Я никуда не выходил. Это не мое время. Я — ночной сторож. Ночной сторож работает по ночам. Кроме того, что ему здесь делать, коменданту? Вы уходите. А то здесь опасно. Колонны едва стоят и могут рухнуть в любой момент. Вообразите, что будет, если одна из них рухнет на вас. Представьте: вы будете звать на помощь, кричать, но ваших криков никто не услышит.

Я спустился на пятый этаж и уже направлялся к лестнице на четвертый, но вдруг уловил какое-то движение в глубине одного из коридоров. Задевая плечами за бумажные стены, я добрался до крошечной комнатки, а затем попал в зал, где громоздились старые парты. Когда я попытался вернуться на лестничную площадку, проход показался мне незнакомым, как если бы кто-то быстренько поменял все местами у меня за спиной.

Все окна были покрыты толстым слоем грязи и пыли; уже вечерело, и в здании было сумрачно. Я почти ничего не видел. Потом я услышал что-то похожее на кошачье мяуканье, и решил поискать кота, чтобы он послужил мне проводником. Впереди забрезжил слабый свет, и я пошел туда, натыкаясь на стены. Наконец я вышел к разбитому окну, через которое с улицы проникал свет. Возле окна стоял всхлипывающий комендант. Я дотронулся до его плеча, но он даже не шелохнулся, как если бы один из нас был призраком.

— Я не знаю, как выйти, — сказал он, не глядя на меня.

Я искал себе проводника, но теперь мне пришлось самому стать для него проводником. Я увлек его в узкие затхлые коридоры, и он послушно пошел за мной, как слепой. Выходы к лифтам на пятом этаже были полностью перекрыты, но мы все-таки вышли к лестнице и спустились на первый этаж. Я проводил коменданта до его кабинета. Там я попытался пожаловаться ему на стену, которая, кажется, вот-вот рухнет, но понял, что лучше оставить его в покое до следующей встречи. Комендант промямлил какие-то слова благодарности и закрыл за мной дверь. Больше я его ни разу не видел.

Немногочисленная группа оставшихся «в живых» кайманов подверглась серьезным ударам судьбы, как то: свадьба и переезд. Хорхе сообщил о своей предстоящей свадьбе, что остальные восприняли как измену.

— Я буду по-прежнему приходить по средам, — пообещал он. — В любую погоду, и ничто меня не остановит.

Другие, до него, тоже божились, что будут по-прежнему приходить на наши еженедельные посиделки, и даже пытались сдержать свое слово, но все попытки закончились неудачей. И дело не в том, что им не хватало воли: сразу же после вступления в брак они еще появлялись, пару раз в месяц, но рано или поздно мы их теряли уже безвозвратно. Сначала они нерешительно извинялись, потом пропадали совсем, превращаясь для нас в сомнительные объекты многочисленных анекдотов, которые, впрочем, имели смысл только для тех, кто еще оставался в группе. И что было хуже всего: когда кто-нибудь уходил, остальные начинали смотреть друг на друга со все возрастающим недоверием, задаваясь вопросом, кто будет следующим. Мы разговаривали на языке, который никто больше не мог понять и использовать, мы были последними представителями вымирающего племени.

Нехотя — и с большой долей ехидства — мы провозгласили тост за женитьбу Хорхе. Хозяин пиццерии «Кайман», увидев нас с поднятыми бокалами, подошел, чтобы сообщить нам о том, что он продает заведение. Он сказал, что покупатель собирается все переделать. Поэтому нам придется искать себе другой бар. Новость нас огорчила, но совершенно не удивила; мы давно уже недоумевали, как подобное заведение — такое грязное и унылое — может «держаться» уже столько лет.

Я начал рассказывать о своих «достижениях» за последние несколько дней, но мои слушатели, выбитые из колеи двумя неприятными новостями, пребывали в мрачном настроении. Когда я завел разговор о предстоящей работе, они стали подтрунивать надо мной.

— Разбирать какие-то старые бумаги, тебе оно надо? Лучше сожги их, — сказал Диего, который всегда говорил исключительно с целью хоть что-то сказать и, как правило, не говорил ничего интересного.

— Поищи-ка ты лучше другую работу. Сделай, как я: устройся в какой-нибудь банк. Вот я устроился и теперь очень доволен. Получаю в два раза больше и работаю вдвое меньше, — сказал Хорхе.

Я неодобрительно посмотрел на него, и другие меня поддержали. Хорхе был не в том положении, когда можно критиковать других и давать им советы. Кроме того, все знали, что на эту работу его устроил будущий тесть.

У Грога была своя точка зрения.

— Бесполезная работа — это великолепный метод для самопознания. Любая работа дисциплинирует, надо лишь оставаться собой. Если не ставишь великой цели, тебе и не нужно ее достигать. Для учителей дзена каждое действие полно смысла: подметать ли пол, мыть ли посуду, готовить ли чай.

Мы так и не поняли, что он имел в виду. Чтобы пояснить свою мысль, он рассказал одну дзенскую историю:

— Учитель дает ученику задание: отполировать замшей голубую вазу. Ученик тщательно исполняет задание. На следующий день учитель смотрит на вазу и интересуется, почему работа не завершена. Ученик, смутившись, продолжает полировать вазу. Сцена повторяется изо дня в день, пока парень случайно не разбивает вазу. Он приносит осколки учителю. «Я вижу, ты все-таки не исполнил работу, как надо», — говорит тот. И только когда ученик выбрасывает осколки, отполированные до зеркального блеска, учитель остается доволен.

Поскольку Грог собрался одарить нас еще одной дзенской притчей, чтобы мы поняли смысл предыдущей — смысл, должен признаться, от нас ускользнувший, — я поспешил рассказать им про конгресс.

Однажды вечером на кафедре появился Конде с двумя коробками бумаг — версий «Замен». Он спросил меня, как идет работа; я солгал, что хорошо.

— Будут какие-то пожелания, в смысле, инструкции? — спросил я.

— Сейчас у меня нет времени, — сказал он. — Меня ждут на лекции по модернистским сонетам. Я уже по горло сыт выступлениями. Говорят, что с каждым у меня получается все лучше и лучше, но я уже устал слушать самого себя.

Едва он ушел, на кафедре появился какой-то тучный мужчина невысокого роста, с рыжей бородой. Он попросил одно из недавних исследований Конде, посвященных Брокке.

— Конде только что вышел, — сказал я.

— Как жалко, что я его не застал. Мы с ним знакомы уже много лет. — Он протянул мне руку. — Меня зовут Виктор Новарио. Я учился здесь, в этом самом здании, но потом перевелся в Южный университет. Большой город сводил меня с ума. А там, рядом с горами царят мир и покой, который я ни на что не променяю.

Как бы мимоходом, я упомянул, что недавно в какой-то газете читал статью о высоком уровне уголовной преступности и приросте психозов в мирных провинциях юга. Он резко изменил тему:

— Вы не знаете, Конде что-нибудь новое написал о Брокке? Я также специализируюсь по этой теме, и мне было бы интересно сравнить наши работы. Столько тайн и загадок — в одиночку их не разрешить.

— Конде, насколько я знаю, работает постоянно. То есть по теме Брокки. Но со мной он свои работы не обсуждает.

— Я оставлю вам письмо для доктора Конде. — Он вытащил конверт из своего чемоданчика. — Я сейчас организую конгресс, первый конгресс по творчеству Брокки. Хорошо, если бы Конде тоже принял участие, ведь он единственный, кто прочел утерянные труды Брокки. Если проект будет удачным, пожалуй, можно будет и книги выпустить.

Новарио передал мне письмо и телефон гостиницы, где он остановился: отель «Анкона», проспект Мая. Я спросил, включил ли он в число приглашенных и Сельву Гранадос.

— Безусловно. А что еще оставалось делать? — Он понизил голос, чтобы его не слышали студенты, находившиеся в зале. — Было бы очень желательно, чтобы работа конгресса освещалась в печати. Кстати, а как на кафедре обстоят дела в смысле связей со средствами массовой информации?

Я понуро опустил голову.

— Ладно, не важно, — сказал Новарио. — Я сам буду, образно выражаясь, обивать пороги редакций. Когда-нибудь им придется заняться важными темами.

Тем же вечером я позвонил Конде в Академию литературы, чтобы сообщить о приглашении на конгресс.

— Новарио организует конгресс! Это же сумасшествие. Омеро Брокка — мой. И никто не имеет права спекулировать его именем. — Он сам заметил, что перешел на крик в присутствии посторонних. Я услышал, как он извинился (перед ними, а не передо мной), и положил трубку.

Когда Новарио вновь появился на кафедре, я сказал ему, что Конде ответил отказом. Он сказал, что конгресс в любом случае состоится. Еще через несколько дней он добился, чтобы ему предоставили на два дня актовый зал. Он также договорился с типографией о выпуске трехсот объявлений, которые он сам потрудился расклеить во всех коридорах и лифтах, на дверях и колоннах:

Я знаю, что Конде употребил все свое влияние, чтобы Новарио не дали зала и отказали в покровительстве университета, аргументируя это тем, что означенный конгресс был политическим маневром, направленным лично против него. Однако руководители университета объяснили Конде, что, если конгресс отменить, это может быть представлено как происки против самого университета, призванные подорвать его престиж…

От официального иска доктор Конде перешел к одиночному экстремизму: его как-то застали, когда он срывал объявления о конгрессе. Новарио мне не понравился сразу, но я не мог не оценить его настойчивости; на следующий день он удвоил число объявлений. Он даже сумел обмануть мою бдительность: подобрался к Склепу и налепил объявление прямо на дверь своего противника.

В материалах и документах первого конгресса о творческом наследии Брокки записано, что:

1) на конгрессе присутствовало сорок пять человек;

2) дискуссии были оживленными, но носили дружеский характер;

3) даже если среди участников не было полного согласия относительно тайн и загадок, окружающих жизнь и творчество Брокки, совпадение точек зрения все-таки преобладало, но данные выводы еще предстоит подтвердить;

4) доктор Конде получил специальное приглашение на конгресс, где ему было зарезервировано почетное место в президиуме; однако не смог принять участия во встрече.

Поскольку я иногда появлялся в зале, могу утверждать, что:

1) число присутствующих составило семь человек, включая Гранадос, Новарио, меня и курьера;

2) Новарио и Гранадос нередко вступали в полемику, высказывая прямо противоположные мнения; единственное совпадение их точек зрения касалось критики в адрес Конде;

3) конгресс только углубил путаницу вокруг имени Омеро Брокки. Настоящее ли это имя? Он ли автор «Замен»?

4) перед началом работы конгресса Новарио выставил перед публикой стул, у которого не хватало ножки и обивка которого была изрезана бритвой; на спинке стула висела табличка: «Заслуженный доктор Конде».

Предусмотренные два дня работы конгресса свелись к одному. Сначала выступил Новарио, которого тут же перебила Сельва Гранадос. Одной даме из публики — ее Новарио привез с собой с юга — удалось заставить ее замолчать. Новарио говорил несколько часов; я пошел позавтракать, вернулся в зал, и мне показалось, что я как будто и не уходил.

Когда наступила очередь Гранадос, Новарио — в отместку за ее колкие реплики во время его выступления — принялся громко беседовать со своей подругой и смеяться над ошибками оратора, которых было немало. Все время, пока говорила Гранадос, Новарио пытался настроить публику против докладчицы, когда же Гранадос сказала об этом прямо, посыпались взаимные оскорбления. При этом обмен «любезностями» никак не влиял на течение доклада. Даже ругаясь с Новарио, профессор Гранадос не отклонялась от темы.

В разгаре этого хаоса у меня вдруг возникло странное чувство: как будто сам Брокка был здесь, то есть не Брокка, а может быть, его призрак — как будто он тоже пришел на конгресс и теперь наблюдал за этой шумной сценой, в которой играли два неумелых, но экспрессивных актера и в которой он сам принимал участие.

В глубине зала сидел мужчина в большом черном сомбреро, так что лица его не было видно. В самый разгар сумятицы он тихо вышел из зала (я, кстати, тоже). По походке я узнал Конде, который все это время присутствовал здесь инкогнито.

В восемь вечера, когда я уже уходил с работы, я встретил внизу Гранадос. Она была вся какая-то всклокоченная: прическа растрепалась, макияж расплылся, — но при этом казалась донельзя счастливой. Новарио я тоже видел. Вид у него был осунувшийся, бледный и изнуренный. «Шумные споры взбодряют женщин и губят мужчин», — подумал я.

Конгресс решили закрыть в тот же день, то есть завтрашним круглый стол отменили. С тех пор на кафедре не проводилось ни одного мероприятия, посвященного Брокке.

Я думал, что больше уже никогда не увижу Новарио. Но он узнал, что в Берлоге хранились версии «Замен», и снова пришел на кафедру.

Вот так все было: вечером, по окончании конгресса, Новарио вернулся к себе в гостиницу. Приняв душ и облачившись в новый костюм темно-зеленого цвета, он позвонил Сельве Гранадос и пригласил ее на ужин. Весь день они оскорбляли друг друга — что да, то да, — но у них был один общий враг, причем гораздо сильнее обоих.

Они договорились встретиться в испанском ресторане и за парой бутылок красного вина выработали совместную стратегию. Они знали, что этим вечером доктор Конде ведет круглый стол в Союзе писателей, и решили дождаться его у выхода.

Как мне рассказывала потом сама Гранадос, когда они с Новарио зажали Конде в темном углу, тот начал кричать, будучи уверенным, что эти двое собираются его убить. Им кое-как удалось его успокоить и затащить в кафе. Слегка успокоившись, он уселся в баре, хотя его страх не прошел окончательно. Гранадос с Новарио попытались добиться «полюбовного» соглашения и разделить наследие Брокки. Конде сказал, что у него нет ничего, потому что бумаги украли, как им обоим прекрасно известно.

Постепенно Конде оправился от страха; Гранадос с Новарио продолжали ему угрожать, но уже скорее по инерции, порастратив по ходу свой пыл. Когда они заявили, что не верят ему, Конде оскорбился:

— Вы говорите, что я должен отдать вам бумаги, которых, кстати, у меня нет, и ничего не предлагаете мне взамен. Какие у нас могут быть дела?

Новарио решил его спровоцировать. В течение многих лет, сказал он, Конде имел преимущество перед всеми, потому что он якобы был единственным, кто читал утерянные повести Брокки. Теперь же настало время либо предъявить бумаги, либо признаться в обмане. Скоро о Брокке вообще все забудут, добавил он, а вместе с Броккой забудут и самого Конде, апологета этого забвения.

Конде, надо сказать, растерялся.

— Вам нужны подтверждения? — сказал он. — Будут вам подтверждения. Уже очень скоро я опубликую окончательный вариант «Замен» Брокки, текст которого базируется на анализе сотни версий.

Он не ответил, когда у него спросили, кто ему помогает в этой работе; но догадаться было не трудно. Сельва Гранадос и Виктор Новарио ушли, оставив Конде расплачиваться по счету за шесть чашек кофе и три рюмки коньяка.

Новарио пришел на кафедру на следующий день. Он начал издалека; намекнул, что провел чудесную ночь с профессором Гранадос, что совершенно не вызвало зависти с моей стороны. Наконец он с решительным видом уселся на шаткий стул и сказал:

— А теперь к делу.

Сумма, которую он назвал, была значительно выше заработка университетского профессора. Я спросил, откуда у него такие деньги.

— Южный университет очень заинтересован в приобретении этих бумаг, и финансовый отдел готов оплатить расходы. Открылся архив рукописей, но пока что мы обнаружили только несколько писем каких-то второстепенных авторов, одно стихотворение, написанное на салфетке в барс, и сомнительной подлинности черновик одной известной новеллы.

— Если я вам продам эти бумаги, я буду последним мерзавцем. И вы, кстати, тоже. И все от нас отвернутся.

— Я изучил вопрос. Вся ответственность за исчезновение новелл Брокки лежит на Конде, так что он совершенно не заинтересован, чтобы они где-то всплыли. Знаете, о чем говорят в кулуарах? Что он продал эти книги в один из университетов США.

Я высказался в том смысле, что Конде — человек неподкупный. Без особой, впрочем, убежденности. Новарио это не интересовало. Он ограничился тем, что удвоил начальную сумму. Мне пришлось снова ему объяснять, что Конде — друг моей матери и что я не могу пойти на предательство. Обескураженный моим отказом, Новарио пожал мне руку и ушел. Я видел, как он удаляется по коридору, срывая по пути объявления о конгрессе.

Я уже вышел из здания, когда вдруг понял, что забыл на кафедре очки. Без них я не смог бы смотреть вечером телевизор. Я вернулся и обнаружил, что дверь на кафедру не заперта.

Я постарался войти неслышно. В приемной не было никого, во втором зале — тоже. Зато в глубине Берлоги я увидел Новарио. Он стоял на коленях у двери в Склеп и пытался открыть ее, подбирая ключи — рядом с ним на полу стояла картонная коробка, где было не меньше сотни ключей.

Я бесшумно приблизился и положил руку ему на плечо. Он подпрыгнул от страха и обернулся ко мне.

— Что вы здесь делаете, профессор? — спросил я мягким голосом прокурора.

— Господи, это вы. А я подумал, что это — Конде.

Он достал носовой платок и вытер пот со лба.

— Когда доктор Конде об этом узнает, он сообщит в Южный университет. Ваша карьера, похоже, закончена, — произнес я нахальным тоном.

Он сложил руки в немой мольбе. На самом деле я вовсе не собирался рассказывать Конде про вторжение Новарио; Конде был мне вовсе не симпатичен, так же как и Новарио, и я даже не знаю, кто из этих двоих был мне более неприятен, — мне просто нравилось наблюдать за страданиями профессора. Он был уверен, что я на него донесу, и попытался оказать на меня дополнительное давление.

— Вы не так уж и верны Конде. Я даже не сомневаюсь, что когда вы закончите эту работу, вся слава достанется ему, а вам — лишь несколько слов благодарности за посильную помощь. Но все может быть наоборот.

— Лучше скажите мне, как…

— Если вы согласитесь забыть об этом маленьком инциденте, я обещаю включить вас в состав моей экспедиции.

В моем воображении сразу нарисовались сельва, затерянные острова, недоступные озера и заснеженные горы.

— Какой экспедиции, куда?

— На пятый этаж. Я поделюсь с вами тем, о чем знают очень немногие: я был одним из участников экспедиции Марсильяча.

Я припомнил, что в бюллетене факультета — в статье, озаглавленной «Почему закрыли пятый этаж», — были упоминания об экспедиции примерно двадцатилетней давности, но ничего не говорилось о ее результатах. Новарио уселся за стол и в качестве платы за мое молчание рассказал мне свою историю.

— Я тогда был студентом, и я был без ума от блестящих занятий, которые вел Марсильяч Второй, профессор риторики и стихосложения, — начал Новарио. — Я был его любимым студентом: однажды вечером, после семинара, он пригласил меня в бар и там рассказал мне об экспедиции, взяв слово, что я буду хранить доверенный мне секрет. Это было тяжелым условием: всегда трудно молчать о том, что тебя выделяет заслуженный человек, — но я дал ему слово и не собирался злоупотреблять его доверием.

В тот вечер мы собрались в загородном доме Марсильяча: десять студентов, три аспиранта и два профессора — сам Марсильяч и Томпсон, преподававший архивное дело и документацию. Мы договорились использовать псевдонимы. Самые молодые выбрали громкие имена: Сандокан,[6] Черное Пончо, Флэш Гордон.[7] Более утонченный Марсильяч предпочел назваться Альпийской Фиалкой.

В понедельник вечером мы, студенты, собрались в концертном зале и, сохраняя молчание, дождались, пока весь персонал не покинет здание. Всем было известно, что старый ночной сторож умер две недели назад, а нового пока что не наняли, так что до утра здание было в нашем полном распоряжении. Мы поднялись на пятый этаж.

Мы разделились на группы. В нашу задачу входило делать записи обо всем, что могло бы иметь хоть какую-то ценность: документы начала века, монографии знаменитостей, любопытные и редкие книги, забытые доклады для «внутреннего употребления». Вскоре я отделился от своей группы, утомленный бессодержательной болтовней студентов. Я хотел присоединиться к двум другим, которые казались мне более сдержанными и серьезными, но они стали расспрашивать меня о моих политических взглядах, как если бы… ну, я не знаю… хотели всучить мне какую-нибудь партийную газету. Я немедленно удалился и задумался о своей тяжкой судьбе одиночки: в течение последних нескольких месяцев мне удалось серьезно поговорить только с профессором Марсильячем, взявшим себе псевдоним Альпийская Фиалка и оставшимся дома — под тем предлогом, что у него аллергия на пыль.

Я слышал веселые крики своих товарищей и даже — короткий смешок в глубине, как мне показалось, пещеры, вырытой в бумажной горе, и мне сразу же вспомнилась белокурая студентка, одетая в короткую юбку и прозрачную кофточку. Ее приняли в нашу группу в самый последний момент, не понятно, с какой такой радости. Но все звуки исчезли, когда я углубился в залежи монографий. В течение нескольких часов я разбирал папки, пока не заметил записную книжку черного цвета, содержавшую сведения, которые могли оказаться полезными. Главная цель экспедиции — перебрать нагромождения бумаг и сделать опись находившихся там документов: тема и год написания. Вскоре я понял, что в таком беспорядке составить опись никак невозможно, не говоря уж о том, чтобы найти интересующие нас бумаги.

Мы договорились встретиться на кафедре в девять тридцать вечера. В десять охранник закрывал здание и уходил, так что до утра все здание оставалось в нашем распоряжении. Новарио появился в точно назначенное время. Вид у него был взволнованный. Он переоделся в непромокаемую куртку, высокие армейские ботинки и походные брюки. Он пришел с рюкзаком из камуфляжной ткани, в котором, как он объяснил, лежали рабочие перчатки, фонари, охотничий нож и фляжка.

— Я захватил еще и бутерброды. Во время работы у меня просыпается аппетит.

Он нервно ходил из угла в угол, что меня раздражало; я попросил, чтобы он сел и не маячил перед глазами.

— Должен вам кое в чем признаться, — сказал Новарио с огорченным видом. — Клянусь, что у меня просто не было другого выхода…

В его признании не было необходимости; я уже слышал уверенные шаги, громкое приветствие, стук двери. Вошла профессор Гранадос, одетая в желтый спортивный костюм, — торжествующая, уверенная, что ее появление меня удивит.

— Лучше, если нас будет трое — сказал Новарио.

— Никогда вам этого не прощу.

Гранадос принесла полную сумку продуктов в таком количестве, что их хватило бы на полуторамесячную зимовку где-нибудь в Антарктиде.

— Может, сперва перекусим, — предложила она, чтобы я побыстрее смирился с ее неожиданным участием в нашей экспедиции. Я согласился; она достала три банки пива, салями и оливки.

— Для меня это как будто экскурсия. Я себя чувствую, словно девочка-первоклассница, на экскурсии в зоопарк вместе с классом. — Она вдруг погрустнела. — Однажды я потерялась, автобус уехал, и меня закрыли одну в пустом зоопарке. Вы наверняка помните случай с девочкой, которую чуть-чуть не съел лев? Об этом писали во всех газетах.

Я в это время еще не родился, Новарио ничего не вспомнил. В десять с четвертью я прислушался, чтобы убедиться, что в здании пусто. Со всех сторон раздавались какие-то скрипы и шорохи, но это был голос здания, ведущего свою тайную ночную жизнь.

Мы двинулись цепочкой, я — впереди, за мной — Гранадос, Новарио замыкал шествие. У каждого был фонарик, потому что на пятом этаже электричество не работало, да и в любом случае мы бы не стали включать свет.

— Это точно, что у сторожа выходной? — спросил Новарио.

— Точно. Вечером в пятницу он уходит. Если сегодня не сделал исключения.

Пока мы поднимались по лестнице, Новарио недвусмысленно дал понять, кто тут главный. А именно — он.

— Мы все сможем опубликовать по книге; я буду директором проекта. Я думал и о совместном издании со вступительной статьей и примечаниями, где мы могли бы разоблачить происки Конде. Вас устроит национальное издательство или вы предпочитаете международное?

Новарио говорил без умолку, но когда мы поднялись на пятый этаж, где нас встретили горы бумаг, молчание и темнота, он весь как-то сник.

— Похоже, здесь все изменилось.

— Может быть, все потому, что здесь темно? — поддела его Гранадос.

— Даже темнота стала какой-то другой.

Новарио прошел вперед на несколько метров, видимо, надеясь хоть что-то вспомнить, и Сельва шепнула мне, так чтобы он не услышал:

— А вдруг он найдет бумаги, но нам об этом не скажет? Увезет их на юг…

— Тогда мы его убьем.

Сельва Гранадос, которая все воспринимала буквально, с облегчением улыбнулась мне, решив, что нашла во мне союзника.

После почти получаса сомнений и колебаний Новарио принял решение.

Мы пошли направо, потом свернули налево и оказались в узком запыленном помещении. Пыли было так много, что я расчихался.

— Вы останетесь здесь, возле этой колонны, — сказал мне Новарио. — Именно здесь мы собрались всей группой в тот раз. Перед тем как уйти. А вы, профессор, идите туда.

Он показал ей на узкий проход, похожий на вход в нору, прорытую в бумажных залежах.

— Зачем мне туда идти?

— Проведем опыт. Мне нужно, чтобы в определенный момент, скажем, через полчаса, вы выбежали оттуда с криком, как та самая студентка двадцать лет назад. Может быть, это вызовет у меня шок, который заставит все вспомнить.

Сельва Гранадос заколебалась: она или не понимала задумки Новарио, или ей просто не нравилась мысль о том, чтобы углубляться в эту бумажную гору, по темному узенькому проходу, под свисающей паутиной.

— Мне нужно заново пережить ту ночь, повторить ее, разыграть, как пьесу в театре. Только так моя память проснется. Вы согласны?

Сельва Гранадос угрюмо кивнула.

Новарио пошел вперед. Мы с Гранадос остались вдвоем.

— Я уверена, что это ловушка.

— А что мы еще можем сделать? Он здесь командует.

— Вам легко говорить. Вам не надо лезть под паутиной. Я не боюсь пауков, но я не девочка, чтобы скакать по завалам.

Я оставил ее терзаться сомнениями в одиночку.

— Пойду поищу вон там. Если вдруг что, кричите.

Я очень долго водил лучом своего фонарика по бумажным стенам в поисках какой-нибудь голубой зацепки. Было трудно различать цвета под толстым слоем серой пыли. Я нашел голубую папку, но внутри оказалась работа о миссиях иезуитов. Когда мои глаза привыкли к сумраку и начали различать оттенки, я обнаружил и другие голубые папки: статистические данные, диссертация о Пармениде, монография о египетском боге Тоте, исследование о вулканах, диссертация об использовании двенадцатисложных стихов в творчестве какого-то забытого всеми поэта.

Исследовать содержимое папок было совсем не легко. Они лежали либо под десятками килограммов бумаг, и их приходилось извлекать рывками, либо на самом верху, и надо было карабкаться на вершину, чтобы достать ту или иную папку. До нескольких папок я просто не дотянулся, потому что до них нельзя было добраться, не разрушив при этом всю конструкцию. Чтобы сделать тут полную инвентаризацию, понадобится не один год.

Я уже решил сдаться, когда вдруг увидел — на самом верху одной из бумажных колонн — голубую тетрадку. Поскольку тетрадок тут было наперечет, я задался целью ее достать. Я начал карабкаться по стопкам книг, но побоялся упасть. Потом я попробовал взобраться на большой штабель бумаг и оттуда уже подпрыгнуть. У меня получилось. Тетрадка была у меня. Ее страницы пожелтели по краям, но по центру были еще вполне белыми. Надпись на первой странице — каллиграфическими крошечными буквами с большими интервалами между словами — гласила:

«Эта тетрадь — пустая».

Остальные страницы были девственно чисты. Когда я начал спускаться, я почувствовал какое-то движение под бумажным штабелем. Я цеплялся за все, что мог; фонарь полетел вниз, ударился об угол и погас. Все погрузилось в зыбкую тьму. Мне почему-то представилось, что под бумажной горой ползет какое-то огромное и липкое животное, и я обрушился вниз, как если бы вдруг превратился в еще одну папку или бумажный листок, затерянный между тысячами других.

Я не потерял сознания, хотя ударился сильно, так что оправился лишь через пару минут. Я лежал в основании бумажной горы. Поскольку фонарик погас, я не видел вообще ничего. Я попытался позвать других, но у меня не было сил. Я даже не помнил, кричал я или нет, когда падал? Если кричал, то Новарио с Гранадос могли услышать и сообразить, что у меня проблемы. Я глотнул воздуха и приготовился издать жалобный крик. Но тут я вспомнил сцену падения и пришел к выводу, что кто-то толкнул колонну, и этот кто-то еще находится где-то здесь. Я затаил дыхание, прислушиваясь. Ничего. Ни вздоха, ни шороха. Я был совершенно один — единственное живое существо на этой планете старых бумаг. Если здесь рядом был кто-то еще, то он, как и я, притворялся мертвым.

Сначала боль, шок от удара и страх были приглушены, как во сне, но уже очень скоро все стало гораздо хуже, как это бывает всегда, когда начинаешь задумываться о деталях. Мне надо было решить, можно мне уже двигаться или нет. Я не был уверен, что кто-то специально толкнул бумаги, чтобы я упал, но, с другой стороны, я не был уверен и в обратном, и даже если убийца находится где-то поблизости, я больше не мог оставаться под прессом, давящим на меня.

Я затратил несколько минут, чтобы продвинуться на считанные сантиметры. Я не хотел двигаться быстро, чтобы не вызвать нового обвала. Я не знал, сколько килограммов бумаги сможет выдержать моя спина. Я не видел, куда ползу, и боялся, что я еще глубже зарываюсь в гору. Как узнать, куда я продвигаюсь — в правильном направлении или нет? Поблизости раздалось какое-то шебуршение. А вдруг это крысы?! Я содрогнулся. Кроме страха, бумаги несли в себе холод смерти.

Я выдвинул плечо вперед, и мне показалось, что рука вышла из-под завала. Я прополз еще полметра и выбрался из кучи бумаг и пыли. То есть еще не совсем чтобы выбрался, но голова была на свободе. Через заляпанное окно дальше по коридору проникал слабый свет. Я немного передохнул и пополз дальше.

Потом я попробовал встать, но ноги меня не держали: они онемели — правая лодыжка болела. Во рту чувствовался привкус крови. Я провел языком по зубам, убеждаясь, что они все на месте.

Я не знал, где здесь выход. Я мог бы бродить по этажу в течение долгих часов, но тут раздался истошный крик Гранадос, настолько пронзительный, что преодолел даже глухое безмолвие бумаг и добрался до самого дальнего уголка этажа. Судя по всему, она была где-то близко. Луч фонаря прорезал темноту: Новарио. Я ужасно обрадовался, хотя и подозревал, что кто-то из этих двоих был виновником моего падения. Обиженный и счастливый, я двинулся в сторону фонаря. Вскоре слева от меня раздался еще один крик, и в коридор вышла Сельва Гранадос, сыгравшая свою роль испуганной женщины, на мой взгляд, с явным отсутствием чувства меры.

— Великолепно! — воскликнул Новарио. — Даже лучше, чем было раньше. Я начинаю вспоминать.

Гранадос обняла меня и издала радостный вопль, что выходило за рамки сценария. Новарио тоже сообразил, что это не импровизация заигравшейся актрисы.

— Что случилось? Крыса?

Позже Сельва Гранадос объяснила, что, поскольку ее отец был владельцем фабрики по производству дезинфекционных материалов, она никогда не боялась ни тараканов, ни пауков, ни крыс и никакой другой живности. В ее семье их считали священными животными, которые обеспечивали семью средствами к существованию.

Луч фонарика осветил мое лицо. Гранадос снова закричала.

— Не бойтесь. Это я, Миро.

— А кровь?

— Маленькое падение, — сказал я мужественным тоном героя, который говорит о смертельном ранении, как о пустяковой царапине. Я взял фонарик из рук Гранадос и вошел в пещеру. Прошел, прихрамывая, около шести метров, и тут фонарь высветил что-то такое, чего я явно не ожидал увидеть.

В конце туннеля была комната, забитая сломанными стульями.

В центре этого сложного сооружения (ножки стульев напоминали защитные шипы) на вращающемся кресле сидел человек. Мне было достаточно только раз осветить его лицо, чтобы понять, что он мертв. Казалось, что он был сделан из того же серого с желтым материала, что и все окружавшие его бумаги.

У меня за спиной возникла Гранадос и спросила, кто это был.

— Виейра, комендант, — сказал я. — Он исчез два дня назад.

На коленях у трупа лежала голубая тетрадь, как если бы смерть настигла его за чтением. Несмотря на потрясение, которое я испытал при виде покойника, я протянул руку и дотронулся до края обложки. Я раскрыл тетрадь на первой странице. Собственно, я был почти уверен, что это — первый том полного собрания сочинений Омеро Брокки. Почти, но все-таки не до конца.

Две эти тетради — эта и та, которую нашел я, — были похожи, как две капли воды: те же буквы и та же первая фраза. Только здесь автор заполнил всю тетрадь, теми же словами, повторив их тысячу раз: эта тетрадь пустая, эта тетрадь пустая, эта тетрадь пустая…

Новарио подбежал ко мне и выхватил тетрадь у меня из рук; он думал, что это и есть тот текст, встречи с которым он ждал уже больше двадцати лет. Он прочел оборванную фразу и, не скрывая отчаяния, вернул мне тетрадь.

— Кто-то с нами играет. Вы уверены, что он мертв?

Фонарь осветил лицо коменданта. Я увидел веревку у него на шее.

— Его повесили! — воскликнула Гранадос.

— Я думаю, он повесился сам, а потом его кто-то снял, — сказал Новарио. Он поводил лучом фонарика по потолку в поисках балки или крюка, но обнаружил только паутину.

Я опять посмотрел на бледное лицо коменданта.

— Нет, он не повесился. Если бы он умер от удушья, его лицо сейчас было бы синим, а язык вывалился бы изо рта. Веревку надели позже.

— А я и не знала, что вы работали судмедэкспертом, — сказала мне Гранадос. — А для чего, как вы думаете, на него надели веревку?

— Это предупреждение для тех, кто гоняется за книгами Брокки.

Все версии «Замен» совпадали в одном: в каждой присутствовал труп с петлей на шее.

— Тот, кто его убил, читал Брокку, и он оставил здесь этот знак для тех, кто может понять его смысл, — сказал я.

— Это, должно быть, Конде. — У Новарио была раздражающая привычка светить мне в лицо фонарем всякий раз, когда он со мной заговаривал. — Конде или…

— Или кто-то из нас, — закончил я за него. — И опустите фонарь, я не собираюсь делать сенсационных признаний.

— Убийца здесь рядом, в этих бумажных залежах. Я спиной чувствую его взгляд, — сказала Гранадос. Она развернулась и пошла прочь. Мы с Новарио последовали за ней.

В здании было темно и пусто — казалось, оно пустует уже много лет, — но стук форточек и скрип половиц намекали на то, что, возможно, мы были здесь не одни, что сегодняшней ночью здесь был еще кто-то, и этот «кто-то» плел козни, направленные против нас. Все двери были закрыты на ключ, так что мы не могли выйти до утра.

Как-то вдруг стало холодно. Было три часа ночи, и нам всем захотелось есть. Сначала, под впечатлением от вида мертвого тела, мы не смогли проглотить ни кусочка, но голод все-таки оказался сильнее. Во время импровизированного ужина мы обменялись своими соображениями и догадками о том, что произошло с комендантом и кто был убийцей. В какой-то момент я вообразил, что коменданта убили Новарио с Гранадос на пару (да, у них были не самые теплые отношения, и это еще мягко сказано, но они оба терпеть не могли Конде, и эта ненависть могла бы пересилить их враждебность друг к другу), и при одной только мысли об этом меня затошнило. Но потом по здравом размышлении я решил, что эти двое не могут быть соучастниками преступления, потому что, хотя они оба не любят Конде, они все равно не смогли бы объединиться — даже для мести общему врагу. Было никак невозможно представить этих людей союзниками хоть в чем-то.

— Я думаю, кто-то нас опередил. Бумаги Брокки теперь у него, и он хочет нас напугать, — твердо сказал Новарио.

— А зачем он убил коменданта? — спросила Гранадос.

— Возможно, он был соучастником. Конде его использовал, а потом… — Новарио чиркнул указательным пальцем по горлу. — Конде сделал себе имя, спекулируя на славе Брокки, и не мог допустить, чтобы кто-то его опередил, даже накануне своего окончательного разоблачения.

— Но если рукописи у него, почему он вас с ними не ознакомит?

Новарио пожал плечами.

— Только вы можете нам помочь. Надо вывести Конде на чистую воду. Профессор Гранадос к нему не подступится, я — тем более. Но вы…

— Я уверен, что Конде здесь ни при чем, — сказал я. — Как вы себе представляете пожилого профессора в роли безжалостного убийцы?

Они растерянно переглянулись. Нет, такого они себе не представляли.

Разговор постепенно выдохся, завязнув в противоречивых умозаключениях. Мы съели все, что было, но я все равно не наелся. Гранадос составила рядом три стула и прилегла отдохнуть. Новарио опустил голову на стол и тоже, кажется, задремал. Я не спал, как часовой, который ждал первого луча света. Сначала я себя чувствовал даже неплохо, но потом у меня разболелись все кости, как если бы тело вдруг вспомнило об ударах, полученных во время падения. Спать не хотелось. Вернее, я боялся заснуть: убийца мог быть где-то рядом, в засаде. Мне удалось продержаться до утра, и вот за окном уже рассвело, и послышался шум уличного движения, и здание открыли.

Я разбудил своих спутников.

— Уже уходим? — спросила Гранадос.

— Еще минут пять подождем. Чем больше здесь будет народу, тем меньше мы привлечем внимания.

При дневном свете Новарио выглядел лет на десять старше; его воспаленные от недосыпа глаза, выбившаяся из брюк рубашка и растрепавшаяся прическа дополняли классический вид малахольного полуночника.

— Прежде чем мы разойдемся… нам надо подумать, как сообщить о смерти коменданта.

— Анонимный звонок, — предложил Новарио.

— Ладно, я этим займусь, — сказал я.

Мы решили выйти по очереди, чтобы нас не видели вместе. Я поехал домой на такси. Из последних сил принял ванну и упал в кровать. Уже лежа, я взял телефон, позвонил в полицию и сообщил им о трупе. Оператор хотела меня расспросить поподробнее, но я бросил трубку.

Всю субботу и воскресенье я провел в постели: смотрел телевизор и немного работал над рассказом Брокки. В понедельник я не нашел в себе сил, чтобы подняться, и прежде всего потому, что в воскресенье ко мне приходила мать. Она язвительно раскритиковала мою квартиру, обозвав ее «свинарником». Объясняя свой жалкий болезненный вид, я сказал, что играл с приятелями в футбол под проливным холодным дождем.

— Занятия спортом — это, конечно, хорошо, но ты все-таки не забывай, что ты всегда был болезненным слабеньким мальчиком, — высказалась мамаша. Придавленный тяжестью ее слов, я весь сжался. Казалось, еще немного — и я просто исчезну.

Мать очень обрадовалась, узнав, что ее давний друг — доктор Конде — поручил мне дополнительную работу. Я начал рассказывать, в чем заключается эта работа, ей это было не интересно; ей хотелось послушать сплетни или «новости культурной жизни», как она это называла. Кажется, в этом смысле я ее разочаровал.

— С такой работой у тебя есть все шансы продвинуться. Завести полезные знакомства, окунуться в культурную жизнь. Используй свое положение.

Когда мать ушла, я решил взять себе дополнительный выходной в понедельник. Я пришел в институт лишь в четыре часа пополудни во вторник. На кухне сидели Фриландер, профессор нейролингвистики, и Либераторе, секретарь кафедры славянской литературы.

— Вы слышали про коменданта? — спросили они хором.

— Он по-прежнему в депрессии?

— Хуже: он умер.

Я попытался изобразить удивление. Я спросил: как, когда?

— В субботу был анонимный звонок в полицию. Они ждали до воскресенья, чтобы убедиться, что это не розыгрыш, потому что сначала они подумали, что это просто студенты так шутят; тем более что здание было закрыто, и они не могли войти без ордера, а ордер выписывают по решению суда.

— Причина смерти известна?

— Он упал в пролет лестницы. Его нашли в вестибюле, лежал на полу лицом вниз. С расколотым черепом.

— А что говорят в полиции? — Я подумал о веревке.

— Они не дают никакой информации, — сказал Фриландер. — Между университетом и полицией всегда были трения. Поскольку руководители факультета хотят провести свое собственное расследование, полиция умыла руки.

Я вышел на улицу, чтобы позвонить Новарио по телефону-автомату. У меня было предчувствие, что с кафедры лучше не звонить.

— Убийца сбросил труп в лестничный пролет, — сказал я Новарио, кажется, даже не поздоровавшись.

— С веревкой на шее?

— Кажется, нет. Вы когда думаете уезжать?

— Собираетесь поделиться трудами Брокки только с Гранадос? Я не доставлю вам этого удовольствия.

— Мне не нужны книги Брокки. Мне просто не хочется появиться в выпуске новостей. Или в суде.

— Не волнуйтесь, Миро. Против вас нет никаких улик. Они наверняка решат, что это было самоубийство, и, когда все успокоится, мы предпримем еще одну экспедицию.

Я пробыл в институте до самого закрытия, частью из-за того, что хотел собрать больше информации, частью из-за того, что действительно сильно нервничал. Я заговаривал с каждыми встречным, пытаясь узнать что-нибудь новое о смерти коменданта. Под предлогом поиска документов, необходимых мне для работы, я спустился в офис в подвальном помещении, чтобы поговорить с мужчиной в синем комбинезоне и толстой женщиной. Когда я вошел, там сидело еще четверо человек. Мне показалось, что все они косятся на меня с недоверием.

— Вам эти бумаги сегодня горят? Вы что не видите, что у нас горе? — упрекнула меня толстуха.

По счастью, кто-то вступил в разговор, отвлекая внимание.

— Когда его заберут? — спросил курьер.

— Когда позволит судебный врач. Кажется, завтра.

— А вскрытие будет?

— А я-то откуда знаю? Но такие депрессии, как была у него, часто заканчиваются трагедией.

— Он, наверное, хотел, чтобы его удержали от этого шага, — осмелился предположить курьер. — Может быть, он безмолвно просил о помощи, но никто ничего не заметил.

— Да нет, — заявила толстуха. — Эти неврастеники никогда никого не предупреждают. Они просто кончают с собой, и все. Когда решат, что так надо.

— А ночной сторож?

— Не поминай лихом. О нем только известно, что его никогда нет, а когда он здесь, он спит.

В общем, я понял, что здесь ничего нового я не узнаю, и вернулся на кафедру. В Берлоге меня ждал Конде. Я начал рассказывать ему о смерти Виейры.

— Увольте меня от плохих новостей, Миро. Я жду ваших отчетов. Есть какие-нибудь результаты?

К счастью, за выходные, пока я валялся в постели, я существенно продвинулся в работе. У меня уже был черновой вариант рассказа. В смысле, оригинала. На самом деле я не особенно тщательно сравнивал версии, мною двигала интуиция, которая, как известно, есть сестра лени. В результате появился рассказ на четыре страницы, который я уже отпечатал на институтском «Ундервуде». Я очень надеялся, что Конде не поймет, что я прочел меньше половины всех имевшихся бумаг.

Он быстро пробежал глазами текст.

— Великолепно, — сказал он. — Я его заберу, чтобы размножить.

— Подождите. Его нужно слегка подправить. Дайте мне еще неделю.

— Я ценю ваше стремление к совершенству, но текст мне нужен сейчас. Книга должна быть готова через месяц. Предисловие, хронология, описание, как вы пришли… как мы пришли к этому варианту, и история самого рассказа. Надо все делать быстро, иначе враги меня опередят.

Я вопросительно посмотрел на него. Я опасался, что Конде был в курсе о моих похождениях с Новарио и Гранадос.

— Я хотел бы вас кое о чем попросить. Эта женщина, имя которой я не хочу называть, мне угрожала…

— И чем угрожала?

— Да так, всякими глупостями. Но все равно: не пускайте ее на кафедру.

— У меня нет права ее не пускать. Любой может войти на кафедру.

Доктор Конде дотронулся до клавиши, которая освобождала каретку машинки. Каретка с шумом отъехала влево.

— Если вы заинтересованы в том, чтобы уберечь свою работу, не пускайте сюда эту придурочную. А будет ломиться, скажите, что это приказ доктора Конде. — Он улыбнулся, но улыбка вышла натянутой и неискренней. — Прошу прощения за этот тон, но Гранадос выводит меня из себя.

Он достал из портфеля чек.

— Возьмите, он уже подписан, его не нужно депонировать. На этом закончим расчеты.

Я спрятал чек. Когда Конде ушел, я еще раз просмотрел черновую копию «Замен». Поскольку я не ожидал, что Конде заберет рассказ прямо сегодня, я не проверил, были ли там опечатки. Основные фрагменты рассказа я взял из имеющихся версий, но имелись и мои собственные фразы, которые я попытался вставить в повествование. «Никто не поймет, что это была импровизация», — подумал я. В конце концов, чтобы хоть как-то приблизиться к оригиналу, было просто необходимо сделать кое-какие замены.

Моя версия рассказа понравилась Конде; когда он пришел на кафедру в следующий раз, а именно через два дня, он сказал, что никто бы не выполнил эту работу лучше и что мое имя будет стоять на видном месте среди тех, кого он собирается упомянуть в разделе «Автор благодарит». Я признался, что ждал, что мое имя будет стоять среди составителей финальной версии.

— Надо пройти долгий путь, мой друг, прежде чем твое имя появится среди авторов академической публикации. Вы проделали великолепную работу, но пока что не можете претендовать на место среди тех, кто занимается этим исследованием уже полвека.

Наверное, я не сумел скрыть своего разочарования, потому что Конде открыл свой портфель и сказал, что у него для меня «сюрприз». Видимо, он тем самым собирался меня утешить. Он достал обложку «Замен» без единой страницы внутри. Она была зеленого цвета с иллюстрацией в виде человека без лица, но в котелке. Имя автора — издателя версии рассказа и составителя биографической справки — было набрано более крупными буквами, чем имя самого Брокки.

— Презентация через две недели. Мы даже не успеваем получить отпечатанную книгу, но у нас есть хотя бы обложка. Я очень надеюсь, Эстебан, что вы придете на презентацию.

— А к чему эта спешка? Почему бы не подождать, пока книга не будет готова?

— Я не хочу, чтобы мои неприятели опередили меня с какой-нибудь сенсационной новостью. Кстати, эта женщина не приходила?

— Гранадос? Нет.

— А что с комендантом?

— Судья решил, что это самоубийство. Он был хроническим неврастеником.

— Бедняга. Подумать только, я столько раз проходил мимо него и никогда не сказал ему ни единого слова. В жизни всегда так, мы не знакомы с теми, с кем встречаемся постоянно, как самолеты в ночи. — Конде посмотрел на часы. — Мне пора на собрание совета директоров. Вернусь через час.

Доктор Конде ушел, оставив свой портфель на столе. Я честно пытался побороть искушение, но в конце концов все-таки заглянул в его бумаги. Я не нашел ничего интересного за исключением одного письма. Почерк показался мне знакомым. Я вспомнил посвящение сделанное мне Сельвой Гранадос на первом листе «Утонувшей в клепсидре». Я прочел не больше половины книжки, отложив ее на ночной столик, под детективы в мягких обложках и старые газеты.

«Конде, я знаю, что вы не хотите встречаться со мной и не поднимаете трубку, когда слышите мой голос на автоответчике. Но это уже не угроза, это профессиональный вопрос. Мне удалось найти человека, который работал на кафедре, когда исчезли те самые книги Брокки. Я записала его показания и вскоре сделаю их достоянием гласности. Если вы не свяжетесь со мной в ближайшее время, вы очень об этом пожалеете. Я разоблачу вас в первом же публичном выступлении. Вам бы хотелось увидеть свое имя в газетах, а именно в полицейской хронике? Призрак Брокки требует правды. Вам нужна моя подпись?»

Нет, подпись была не нужна. Я быстро спрятал письмо в портфель, услышав приближающиеся шаги.

Дверь открыл лысый мужчина с рыжими усами и усталым лицом. Его шея была обмотана теплым шарфом, и он без конца кашлял.

— Какая у вас холодрыга. Как вы это переносите? — спросил он вместо приветствия. Я ответил, что привык.

Я думал, что он попросит какую-нибудь книгу, но мужчина спросил, можно ли ему пройти во второй зал. Я сказал: проходите, — но все-таки засомневался и пошел следом за ним.

Он встал у окна и долго смотрел на купола соборов, на грязные фасады зданий, на облака, что проплывали над невидимой рекой. Потом он обернулся ко мне и сказал, что пейзаж очарователен.

— Я часто смотрю в окно, когда нечего делать, — ответил я, чтобы что-нибудь сказать.

— Этот свет, белое небо. Мне не нравится лазурное небо. Я предпочитаю, чтобы оно было серым или белым. Когда пасмурно, люди не пишут писем.

Он попросил разрешения пройти в Берлогу.

— Туда можно входить только специалистам. Студентам старших курсов, аспирантам и профессорам. Вы профессор?

Он протянул мне руку.

— Гаспар Трехо, профессор логики.

— С какой вы кафедры?

— У меня своя кафедра.

— Я ни разу не слышал о кафедре логики профессора Трехо.

— Это маленькая кафедра. У меня нет ни аспирантов, ни студентов. Я сам — вся моя кафедра. Хожу из угла в угол, размышляю и пытаюсь найти следы.

Я подумал, что это — очередной малахольный, каких немало на факультете. Вход в университет открыт для всех, и эти чудики с удобствами устраиваются в библиотеке или в аудиториях. Иногда они проходят курс вместе со студентами, один и тот же — в течение многих лет. Одни предпочитают предметы традиционные, можно сказать, классические; другие увлекаются новыми дисциплинами. Они приходят на выпускные экзамены и иногда даже сдают их — к всеобщему конфузу. Они чем-то напоминают шпионов. Когда они встречаются с новыми людьми, им удается скрыть свою истинную сущность, но в конце концов правда выходит наружу. Они балансируют между абсолютным молчанием и пустословием. Одни придумывают себе прошлое: академические звания, влиятельных друзей; другие, более молчаливые, — скрываются под покровом таинственности.

Трехо указал на дверь Берлоги.

— Я обследую здание. Не хочу оставить ни единого уголочка, все хочу посмотреть. Вы мне позволите?

Я солгал и сказал, что у меня нет ключа. Гаспар Трехо улыбнулся. Он достал из кармана несколько смятых бумажек и дал их мне. Университетское начальство разрешило ему входить во все помещения и беседовать со всеми сотрудниками и студентами, с кем он сочтет нужным. Я не понял, о чем шла речь, пока он не разъяснил:

— Представьте, что я как бы частный сыщик. — Он снова закашлялся. — Я пытаюсь выяснить, что делал и где бывал комендант в последние часы жизни. А теперь дайте мне ключ.

Гаспар Трехо прошел по всему институту. Он одержал надо мной верх, но эта победа не играла для него никакой роли. Ни в его словах, ни в его жестах не проскальзывало и тени превосходства. Без особого интереса осматривая помещение, он рассказал мне свою историю. Он был профессором логики, но его лишили кафедры из-за разногласий с руководством факультета. Когда поменялся декан, место Трехо было уже занято.

— Тогда-то я и забросил чистую логику, чтобы создать свою собственную дисциплину: Науку Знаков. Я хотел придать философский смысл тенденции к поискам истины в незначительных деталях. Новый декан захотел испытать мою теорию на практике и поручил мне раскрыть кражу двадцати пишущих машинок, которые исчезли из подвала факультета.

Я смутно помнил об этом случае. Это произошло много лет назад, когда я заканчивал первую половину университетского курса. В те времена кражи имущества факультета были обычным делом.

— Я не только не знал, кто украл эти машинки, но и не имел ни малейшего представления о том, как их вынесли из здания. Я заподозрил нового курьера и проверил на нем свой метод сплетать единую сеть из разрозненных и вроде бы не связанных между собой деталей.

— Ничего нового, — поддел я его. — Как в детективных романах.

— Это немного другое. Я собираю улики и доказательства все вместе и не рассматриваю их по отдельности до тех пор, пока не накопится критическая масса…

— Такая копилка правды?

— Мне годится любое название. Представьте факты как вещи, которые можно поставить в шкаф со стеклянной дверцей, чтобы они всегда были перед глазами. И вот я составляю их в шкаф и смотрю на них, как бы не зная, что это такое. Понемногу я нахожу между ними связи и как бы сплетаю из них сеть. Я составляю в воображении своеобразный музейный каталог, где каждой вещи отведено свое место. Кстати, я говорю не только об идеях. Но и о предметах как таковых. У меня дома — целый стеллаж для «вещественных доказательств». Мой метод сочетает умозаключения с интуицией. Подключив только разум, вы ничего не добьетесь. Только вообразив, что реальность по большей части есть вымысел, можно отыскать истину.

Гаспар Трехо тогда нашел вора: им оказался профессор, тронувшийся рассудком. Он украл машинки не из-за денег, а потому что ему было нужно спать в окружении пишущих машинок с заправленными в них листами бумаги. Он уверял, что жившие у него дома призраки, которые раньше мешали ему спать по ночам, теперь пишут свои послания на машинках и дают ему спать спокойно. Он воровал машинки по частям, буквально по клавишам, а более тяжелые детали выносил в картонных коробках при соучастии своих студентов. В общем, Трехо блестяще справился с поручением, после чего полностью потерял интерес к науке и занялся исключительно «криминальными» расследованиями.

— Простые в общем-то случаи. Мелкие кражи, конфликты между студенческими группировками. Уверяю вас, я занимаюсь своей методой. Я не веду следствие. Я исследователь, а не доносчик.

Мне пришлось открыть и дверь Склепа. Трехо осмотрелся, но не стал ничего трогать. Я спросил его, почему он расследует смерть коменданта, ведь полиция считает, что это было самоубийство.

— Я ни в коем случае не подвергаю сомнению слова полиции, но представьте, меня всегда очень интересуют такие события, скажем так, не особенно привлекательные. Последнее мое «дело» — поиски пропавших документов. А в этот раз мы имеем труп. Я чувствую себя настоящим детективом. — Он чихнул, потом достал из кармана маленькую жестяную баночку с китайской мазью и смазал себе нос. — Вы знали Виейру?

— Пару раз видел.

— А на неделе, когда он умер, вы его видели? Говорили с ним?

Я отрицательно покачал головой. Но у меня было чувство, что Трехо видит меня насквозь.

— Здание очень большое, и мне еще надо переговорить со многими людьми, в общем, мне нужно идти. Но потом мы еще поговорим.

Трехо чихнул на прощание и удалился по коридору, а я застрял где-то на полпути между доверием и паранойей.

Вернулся Конде, сложил бумаги в портфель и вручил мне какую-то карточку с эмблемой университета.

— Эстебан, возьмите приглашение на презентацию. Она пройдет в этом здании — в концертном зале. Я хотел провести ее в том же месте, где проходил этот псевдоконгресс, — как говорится, «почувствуйте разницу». Но у меня не получилось. На презентации будет пресса и даже государственное телевидение.

Пряча улыбку, Конде решительным шагом вышел в коридор. Я никогда раньше не видел его в таком благодушном настроении. Я даже задался вопросом: а читал ли он это письмо, которое носил в портфеле? Он был спокоен и весел, в то время как его заклятая противница угрожала покончить с ним раз и навсегда. Может быть, эти двое — в тайне ото всех, — подписали договор о мире?

Из бара напротив пиццерии «Кайман» я наблюдал, как ломают здание, где мы с друзьями провели столько вечеров. Грог, который всегда отличался сентиментальностью, сказал, что нам всем надо взять по кусочку строительного мусора, как если бы это была Берлинская стена. Чтобы отвлечь Грога и Диего от грустных мыслей, я рассказал им обо всем, что случилось у нас в институте за последние несколько дней.

— Убийство коменданта — это предупреждение для тех, кто собрался продолжить поиски: мол, лучше не надо, — высказался Грог, прервав свое обычное молчание. Я доверял его мнению: какое-то время он зарабатывал на жизнь переводами детективных романов. Он всегда любил поговорить о жанре детектива, а его любимым автором на все времена была Агата Кристи. Он говорил, что перечитывал «Десять негритят» восемь раз; по его мнению, в хорошем детективном романе обязательно должны присутствовать вереница смертей, тюремное заключение и клаустрофобия.

— Но какая связь между бумагами Брокки и комендантом? — спросил Диего.

— Может быть, он что-то видел… или, скажем, нашел бумаги и хотел извлечь из них выгоду. Было бы очень неплохо выяснить, не была ли эта ваша придурочная… как ее там зовут?

— Гранадос…

— Гранадос, или этот профессор с юга, или сам Конде… так вот, может быть, кто-то из них был знаком с комендантом?

— Никто из них не говорил, что знаком с комендантом, — сказал я.

Когда я рассказал им о Трехо, Грог презрительно отмахнулся.

— Должно быть, какой-нибудь чудик, о котором и упоминать-то не стоит.

Впервые за все время нашего знакомства непогрешимый оракул Грог — мнение которого мы всегда спрашивали, прежде чем сделать хотя бы шаг, — очень крупно ошибся.

Но мне тогда было не до диссертации. Мне хотелось разобраться с Броккой, имя которого я обнаружил среди пациентов «Спинозы». С помощью Фриландера я нашел среди книг на кафедре нейролингвистики пятитомный отчет, который Брест сделал в качестве директора дома отдыха «Спиноза».

Первый том содержал сведения об учебе Бреста в Милане, Гамбурге и Вене; имелись и краткие портреты людей, с которыми он там встречался; во втором излагалась история Дома Спинозы, которую Брест изучал в течение трех лет. Деятельность заведения, основанного в 1907 году, в первые годы существования была покрыта завесой секретности. В обществе считалось, что это была гостиница. «Конспирация достигла такой степени, — отмечает Брест, — что первый директор клиники приказал отпечатать наклейки и почтовые карточки со штампом „Гостиница „Спиноза““. В приемных покоях стояли швейцары в роскошных, бросающихся в глаза ливреях и громоздились чемоданы с иностранными наклейками. Но если бы кто-то в течение нескольких дней подряд заходил бы в холл „гостиницы“ „Спиноза“, он бы заметил, что чемоданы по-прежнему лежат, где лежали, и, кроме того, все они были пусты. Когда какой-нибудь турист пытался снять номер, ему, разумеется, отвечали, что свободных мест нет». В общем, в те времена — в отличие от нашей эпохи — о душевном покое интеллектуалов заботились очень тщательно.

В третьем томе я с радостью обнаружил ссылку на Энчо Такчи, которым Брест восхищался, хотя и не был знаком лично. Директор клиники выбрал тридцать самых интересных клинических случаев и описал их подробно. В книге также встречались пространные описания жизни клиники, замечания об организации работы корпусов и о конфликтах с руководством министерства здравоохранения.

В четвертом томе я нашел инициалы О.Б., пациента, которому Брест посвятил большую часть страниц фолианта. Автор смешивал свои воспоминания с текущими заметками.

«Студент философии, которого я идентифицирую инициалами О.Б., был ярым поклонником Джордано Бруно. Он придумывал разные мнемотехнические игры. Первое, что он сделал, прибыв в Дом Спинозы, тщательно осмотрел здание, чтобы запечатлеть в памяти каждый уголок. Я его спросил, для чего ему это, и он объяснил мне, что использует здание как умозрительное хранилище для того, что ему необходимо держать в памяти. Если ему, например, нужно будет запомнить список из двухсот книг, он прочтет вслух название каждой книги, ассоциируя его с какой-нибудь частью здания. Потом он мысленно пробежится по клинике, и названия книг всплывут в памяти сами собой. Чтобы понять, как действует память, сказал он, нужно изучать архитектуру. Время ее разрушает, пространство — восстанавливает. Он продемонстрировал мне, как действует его метод: я даю ему список ста пациентов, он читает его всего один раз, а затем перечисляет имена с незначительными отклонениями».

Брокке (если речь действительно шла о нем) было в это время двадцать пять лет, и он только что поступил в университет. По всем дисциплинам у него были только десятки.[8] Он был сыном почтового служащего и дамской портнихи. Его отец умер от рака легких, когда Брокке было пятнадцать. По мнению доктора Бреста, одна из причин душевного расстройства Брокки заключалась в его отношениях с отцом.

«О.Б. говорил о своем отце с неизменным спокойствием, но когда я попросил, чтобы он его нарисовал, он сломал карандаш. Отец О.Б. работал в центральном почтовом офисе и был скромным служащим, пока не ударился в политику. В пятидесятые годы ему поручили просматривать переписку деятелей оппозиции в поисках писем, которые могли бы заинтересовать органы безопасности. По всей вероятности, он очень хорошо выполнял свою работу, потому что, когда его руководителей сняли, он остался на своем посту. Поскольку работы у него было много, он приносил часть корреспонденции домой и заставлял своего сына читать эти письма вслух. Он также требовал, чтобы ребенок читал письма про себя и выбирал те, о которых следует доложить начальству. Младшего брата О. Б. — он был на два года моложе и не имел таких способностей, как сам О.Б., — не привлекали к этой работе, которую О.Б. ненавидел. Когда моему пациенту исполнилось двенадцать, его отец попал в немилость, и его едва не уволили, потому что среди корреспонденции, которую его сын отметил как подозрительную, обнаружились апокрифические письма, которые сочинял сам О.Б. Отец наказал его: запер в комнате на неделю, отобрав все игрушки и книжки. Именно тогда О.Б. и начал придумывать свои мыслительные игры. Он часами смотрел на стену, находя в ее трещинах, пятнах и паутине пейзажи и лица. Он научился читать на досках пола слова, написанные на языке, который мог понять только он сам».

О.Б. поступил в дом отдыха «Спиноза» после неудачной попытки самоубийства. Он повесился у себя в комнате, как об этом рассказала его мать, когда его вытащили из петли. О.Б. никоим образом не противился госпитализации. Доктор Брест так и не понял, была это попытка самоубийства настоящей или притворной. В Доме «Спиноза» О.Б. вначале вел себя как примерный больной, больше заинтересованный в контактах с другими пациентами, нежели в том, чтобы вернуться к нормальной жизни.

О.Б. написал рассказ, оригинал которого был утерян. С этим рассказом он организовал что-то вроде игры, предлагая другим пациентам переписать его заново. Он заставлял их вносить изменения в сюжет. Затем он читал варианты и отмечал среди них те, в которых имелись следы психоза. Эти варианты он отдавал другим пациентам, чтобы они переписывали их еще раз. Казалось, что загадочная игра не имела конца. О.Б. отказывался говорить о своих опытах, но однажды сказал мне, что не видит смысла в том, чтобы писать, если своими писаниями он не может воздействовать на окружающую действительность. Вот почему, сказал он, меня интересует политика, не политические идеи, а политика как институт влияния на умы. Я спросил его, какому политическому течению он симпатизирует, и он ответил, что ему все равно. Для него было важным только влиять на людей и проводить преобразования — в любом направлении.

О.Б. находился в клинике два месяца. У него не было никаких проблем с психикой. Единственным темным пятном оставались его отношения со старым профессором истории, депрессивным маньяком, который решил написать мемуары. О.Б. предложил свои услуги в качестве писца. Он часами слушал рассказы старика, а потом перекладывал воспоминания на бумагу. Но О.Б. придавал всему, что писал, настолько угнетающий оттенок, что профессор смотрелся как подлинный разрушитель. Когда работа уже подходила к концу, профессор выбросился с четвертого этажа, а до этого сжег все свои бумаги. Вечером, накануне самоубийства, О.Б. прочел ему вслух заключительные главы.

Поскольку так и осталось неясным, имел ли О.Б. намерение побудить старика к самоубийству, студента выписали из клиники. Спустя какое-то время он возобновил свои занятия в университете.

Сейчас, когда я вспоминаю тот случай, у меня нет сомнений, что это был один из экспериментов О.Б., имевших целью показать, что слово, написанное на бумаге, может влиять на реальность, — закончил главу доктор Брест. — Последний раз я видел его у себя на консультации три года назад. Он появился, следуя своей привычке, под чужим именем. Интересно, где он сейчас. Интересно, какое имя он теперь носит.

Пребывание Брокки в доме отдыха «Спиноза» не нашло отражения ни в хронологии Конде, ни в хронологии Сельвы Гранадос. Этими сведениями располагал только я и таким образом — благодаря своему случайному открытию — тоже вошел в эту печальную группу специалистов по Омеро Брокке.

Памятуя слова Грога, я прошелся по кафедрам, чтобы узнать, допрашивал ли Гаспар Трехо моих коллег. Никто из них даже не слышал такого имени. Решив, что оно было вымышленным, я описал его поношенное пальто, клетчатый шарф, кашель и чихание, но тоже без пользы. Трехо меня обманул. Он приходил только ко мне. Стало быть, у него был четкий след, который привел его от трупа коменданта на кафедру аргентинской литературы.

Мои товарищи по несчастью нанесли мне два кратких визита (к счастью, по отдельности). Сельва Гранадос расспрашивала меня о Конде: не выглядел ли он встревоженным или испуганным, не страдал ли бессонницей, не жаловался ли на тошноту, не думал ли он отложить презентацию «Замен».

— Да нет. Он был в замечательном настроении.

— Он что-нибудь говорил обо мне?

— Попросил, чтобы я не пускал вас сюда.

— Отлично. Значит, он получил мое письмо.

Я попытался ее разговорить, но всем нравится играть в таинственность. Когда я притворился, что меня эти интриги нисколько не интересуют и что я верю в невиновность Конде, она призналась:

— Я нашла свидетельницу и записала ее показания. История о краже бумаг, которую всем рассказывает Конде, это все ложь. На презентации я сообщу даты и имена, мне хватит одной минуты, чтобы похоронить старика. Призрак Брокки поднимется из глубин океана, чтобы отомстить своему тюремщику.

На самом деле Брокка утонул в реке во время шторма, при кораблекрушении круизного судна «Горгона», но Гранадос предпочитала морские метафоры речным.

Я посоветовал ей быть осторожной. Если она прилюдно выскажет обвинения в адрес Конде, не представив весомых доказательств, она может потерять свои уроки и стипендию, которая обеспечивает ей безбедное существование и публикацию исследований о Брокке.

— Обо мне не беспокойтесь, побеспокойтесь лучше о своем патроне, — сухо проговорила она на прощание.

Для Сельвы Гранадос атака на Конде была важнее, чем смерть коменданта. Новарио, который пришел два часа спустя, скрываясь за темными очками и поднятым воротником плаща, выглядел более озабоченным, особенно когда я рассказал ему о Трехо.

— На днях я встретился с человеком, который выглядел в точности так, как вы его описали. Но он мне не говорил, что ведет расследование.

— Где вы с ним встретились?

— На пятом этаже. Было шесть часов вечера. Я услышал, как кто-то громко чихнул у меня за спиной, и не на шутку перепугался. Потом я его увидел: пальто из верблюжьей шерсти с надорванным воротником, кашне, скрывающее лицо.

— Аллергия, — сказал он мне, — не переношу пыли.

— О чем вы с ним говорили?

— Говорил только он. Он не назвал мне своего имени. Сказал, что он архитектор, и его направил сюда ректорат, чтобы рассчитать коэффициент сопротивления здания этому умопомрачительному весу бумаг. Сказал, что ему поручили выяснить, возможно ли вывезти эти бумаги отсюда. Спросил мое мнение.

— И что вы ему сказали?

— Что здесь, в этих бумажных завалах, есть очень важные документы, которые представляют большую ценность, и что, прежде чем все вывозить, надо все разобрать.

— А про коменданта он что-нибудь говорил?

— Так, упомянул как бы между прочим. А я, понятное дело, молчал как рыба.

Я воздержался от комментариев и, разумеется, умолчал о своем открытии о Брокке; лучше пока подождать, собрать воедино все сведения и написать новую биографию, которая полностью опровергнет все предыдущие. Единственное, в чем совпадали точки зрения Гранадос и Конде, — кораблекрушение «Горгоны». Но подробности все равно различались. По версии Конде, Брокка спасся с группой политических беженцев; когда они прибыли в порт, Брокка отказался сойти на берег, сказав, что его убьют, как только он ступит на землю. Он уплыл в одиночку на шлюпке. В эту ночь дул сильный штормовой ветер; три дня спустя одно грузовое судно подобрало спасательный круг с названием шлюпки.

В версии Гранадос «Горгона» превратилась в семиметровый парусник; Брокка утонул во время развлекательного путешествия, в котором его сопровождала молоденькая девушка, только что выбранная «Мисс Залива Лас-Аренас».[9] Тело Брокки так и не нашли.

В среду я не пошел на работу, поехал в Тигре.[10] Я узнал, что в библиотеке Ассоциации ветеранов торгового флота хранится перечень всех кораблекрушений, произошедших на реке с прошлого века. Уже много лет я не ездил в Тигре на поезде; я прошелся по берегу до здания Ассоциации, выкрашенного в зеленый цвет. Вход был стилизован под носовую часть парохода. На первом этаже располагался музей с моделями кораблей, якорями, штурвалами и навигационными приборами прославленных судов; на втором этаже — в библиотеке — старик с трясущимися руками собирал с помощью пинцета макет кораблика, помещенного в бутылку. Я откашлялся, сделал несколько шумных шагов, снова кашлянул, присвистнул, но так и не смог привлечь его внимание.

— Спокойно, молодой человек, — сказал он через пару минут. — Нет ничего более трудного и кропотливого дела, чем собирать кораблик в бутылке. Разве что только его разобрать.

— Наверное, вы правы.

Я объяснил, что мне нужно, но он продолжал о своем:

— Это самое трудное, да. Легче сделать операцию на мозге. Вы когда-нибудь собирали кораблик в бутылке?

— Нет. Но я не делал и операций на мозге.

— Секрет — в терпении. Если будешь торопиться, сломаешь мачту или потеряешь носовую часть.

Я спросил, где хранится перечень кораблекрушений. Он заставил меня подождать еще немного, а потом протянул мне металлический ящичек с картотекой.

— Здесь все случаи в алфавитном порядке. Полвека назад директор музея решил собрать всю информацию о кораблекрушениях. Сначала он сам указывал в каждой карточке название погибшего корабля, дату, погодные условия, число жертв. Но в последние тридцать лет эта обязанность возложена на меня. Это как будто предъявлять счет Посейдону или какому-нибудь божеству помельче, которое «отвечает» за эту реку. Вас интересует какой-то конкретный корабль?

— «Горгона».

Старик показал мне бутылку с собранным корабликом и попросил, чтобы я прочел название модели. Не без труда я разобрал слово, написанное микроскопическими буквами: «Горгона».

— Случайность, — сказал я сконфуженным тоном.

— Случайностей не бывает, — ответил он. — Сюда никто никогда не приходил и ни о чем не спрашивал. А потом вдруг, буквально за одну неделю, приходят сразу два человека и оба интересуются одним и тем же кораблем.

— А кто еще приходил?

— Капитан торгового флота. Необыкновенный человек. Он обошел весь мир. В ранней юности он попадал в кораблекрушение у берегов Мадагаскара. Он так привык к морскому климату, что на берегу болеет. Мы, капитаны торгового флота — вымирающее племя. Капитан Трехо, который победил болотную лихорадку и малярию, сам пал жертвой банального гриппа.

— И он нашел сведения о «Горгоне»?

— Мы их искали, но ничего не нашли. Или судно носило другое имя, или не было никакого кораблекрушения. Невозможно, чтобы мы не зафиксировали этот случай, особенно если был хоть один утопленник.

Когда я собрался уходить, старик спросил, не хочу ли я купить миниатюрную копию «Горгоны». Он заломил баснословную цену, но в конце концов согласился на несколько песо, что нашлись у меня в кошельке. Я слышал у себя за спиной горькие причитания старика, что это самое сложное дело на свете — собирать кораблики в бутылке, это даже сложнее, чем плавать на них.

В пятницу после обеда на кафедре зазвонил телефон. Это был Трехо.

— Миро, пришло время серьезно поговорить. Мне нужна дополнительная информация о Брокке.

Я начал извиняться, но Трехо не дал мне договорить; он настоял на том, чтобы я записал его адрес.

— Приходите в девять вечера. Я вам не враг, и нам нужно о многом поговорить. Я покажу вам свой музей.

В девять с четвертью я поднялся на шестой этаж старого здания, расположенного рядом с рынком «Онсе».[11] Даже дома Трехо не расставался со своим шарфом.

— У меня отопление сломалось. Приходится целый день топить печку, но этого недостаточно, чтобы согреться. Дом огромный, высокие потолки, окна толком не закрываются…

Я заметил, что вдоль одной стены высились стеклянные ящики на узких подставках, напоминавшие аквариумы после эпидемии.

— Я получил их в наследство от своей тетки, которая владела ювелирной лавкой. Сначала я подумывал их продать, по потом пришел к мысли, что они могут мне пригодиться в моей исследовательской работе. Сейчас музей почти пуст, но скоро я добавлю новые экспонаты. Я рассчитываю на вашу помощь.

Я увидел одну из книг Конде, экземпляр «Утерянных бумаг» с фотографией Сельвы Гранадос на обложке, одну из многочисленных версий «Замен» в виде фотокопии газетного издания.

— Если не хватает настоящих документальных доказательств, можно пополнить музей и словесной шелухой, — сказал он, как бы извиняясь.

Я достал из сумки «Горгону». Трехо улыбнулся, как маленький мальчик при виде новой игрушки, и поместил бутылку с корабликом в одну из стеклянных витрин своего музея.

— Эту витрину я назову: «Смерть Брокки». Нет, лучше: «Кораблекрушение „Горгоны“». Нет никаких доказательств, что Брокка умер.

— Я так понял, что я у вас под подозрением. Но ведь я не один там работаю, в здании.

— Кто-то оставил в канцелярии университета пакет на мое имя. На единственном листочке внутри конверта было написано: кафедра аргентинской литературы. Отпечатано на пишущей машинке со стертой лентой. Не знаю, на кого меня хотели направить: на вас или на доктора Конде. Там была еще подпись. Имя мертвого человека.

— Виейра?

— Нет. Брокка.

Он пригласил меня присесть и принялся готовить кофе. Я начал рассказывать подлинную историю, но Трехо сделал вид, что ему это неинтересно; он перебил меня, чтобы спросить, нравится ли мне крепкий кофе, как я пью — с сахаром или без, черный или с молоком. В середине моего рассказа он отодвинул в сторону кофеварку, выпустившую порцию кипятка в его левую руку. Я рассказал ему все, умолчав только о своей поездке в дом отдыха «Спиноза».

— Вы вообще меня слушали?

— Очень внимательно. Я вас для этого и пригласил.

— И каково ваше мнение?

— А ваше?

— Кто-то из этих троих: Гранадос, Новарио или Конде, — нашел мертвого коменданта и использовал эту возможность, чтобы запугать остальных.

— А если его убили?

— Для чего? Его никто даже не знал.

— Неправда. Конде хорошо его знал. — Трехо разлил кофе по чашечкам из тонкого английского фарфора, которые, по его словам, он также унаследовал от своей тетушки. — Три года назад я расследовал кражу коллекции писем писателей прошлого века. Это было одно из моих первых дел. Их украл с кафедры аргентинской литературы один бывший студент. Он попытался вывезти эту коллекцию в Соединенные Штаты, где заблаговременно нашел покупателя. Поскольку за ним уже числилась подобная кража из Национальной библиотеки, я нашел его без труда. Он пообещал вернуть письма, если я, в свою очередь, пообещаю не предавать это событие гласности. Я согласился, но при условии, чтобы он назвал имя сообщника. Это был Виейра, который открыл ему дверь института, когда в здании почти никого не было. Я собирался вывести Виейру на чистую воду, но Конде его спас.

— Каким образом?

— Он заявил, что письма исчезли задолго до того, как комендант занял свою должность. Так что теперь Виейра был у Конде в руках, и Конде его использовал, как хотел. В прошлом году комендант помог ему собрать документы для участия в конкурсе. Я также уверен, что Виейра следил за Новарио во время его визитов на пятый этаж.

— А что говорит полиция?

— Они согласились с мнением судьи, что это было самоубийство. Дело сдали в архив, по крайней мере, пока я не предоставлю новые доказательства. Они предпочитают не светиться в университете; здесь работает их агентура, эти лжестуденты, которые прозябают на занятиях из года в год и собирают информацию, не умея ею распорядиться. Я занимаюсь этим делом один, а вы работаете в месте, где сходятся все следы. Вы мне поможете?

Я не ответил. Я выпил кофе, встал и направился к двери. Трехо настаивал, чтобы я взял на дорожку один из бисквитов, который он достал из коробки; я их уже попробовал, они были совсем сухие. Выходя, я бросил последний взгляд на его музей. Достал из сумки приглашение на презентацию «Замен» и опустил его в пустую витрину.

Пусть им воспользуется Гаспар Трехо.

Именно в это время Диего прекратил приходить по средам, и наша группа сократилась до двух человек: то есть меня и Грога. Сквозь дым своей сигареты Грог безучастно рассматривал миражи и иллюзии, которые предлагали тем, кто уже прекратил поиски стабильной работы, семейного счастья, приобретенных в рассрочку автомобилей и непритязательной уверенности в будущем. Жены у меня не было потому, что я не нашел подходящую женщину, я не рос по служебной лестнице, потому что не имел такой возможности; у Грога, напротив, все зависело от его воли. Вот почему я всегда прислушивался к его советам: за исключением себя самого, он отвергал всех и вся.

Я рассказал ему — не без горечи, — что в своей речи на презентации книги Конде даже не упомянул о моей работе. Прижавшись ухом к двери Берлоги, я услышал: «Вначале, когда я столкнулся с этим безбрежным морем вариантов, я испугался. Под силу ли одному человеку объединить в связный рассказ столько неоконченных вариаций? Но я не позволил себе пасть духом; я работал, пока не засыпал над страницами; вдохновение, умозрительные построения и догадки, статистические выкладки — я использовал все доступные способы. Я провел столько бессонных ночей, двигаясь, образно выражаясь, от периферии к центру рассказа, к его изначальной версии».

Это была моя работа, и Конде беззастенчиво украл ее у меня. Грог искренне не понимал, почему я так расстроился, что Конде не назвал мое имя, ведь сам он — Грог, я имею в виду — всегда старался скрывать свое собственное. Имя, под которым его все знали, было прозвищем, возникшим из его давно позабытой фамилии. В моей библиотеке имелось несколько переведенных им книг, всегда подписанных разными именами.

— Все имена — псевдонимы, — повторял он, когда мы говорили на эту тему.

С годами он становился все более загадочным. Прошли времена, когда он бродил по улицам, внимательно разглядывая витрины, в которых не было ничего интересного, или сидел в кафе, с пустой чашкой кофе, и просматривал перевод детективного — и реже научно-фантастического — романа. Теперь его видели на улице все реже и реже, он никогда не говорил о своих случайных и, пожалуй, нелегальных работах, он никого не приглашал в свою квартиру, которая, как можно было предположить, была вся забита книгами и где царил вечный беспорядок. Казалось, что он материализуется только на наших еженедельных встречах, чтобы потом снова вернуться в ту таинственную область, где он жил в одиночестве. Мы с Диего и Хорхе много раз развлекались, строя догадки по поводу Грога: то ли он принадлежит к какой-нибудь политической партии, то ли, памятуя его дзенские притчи, к восточной секте. Однажды Хорхе ошарашил нас новостью, что Грог полностью забросил работу (он жил на содержании у матери) и теперь целыми днями лежит на диване, глядя в потолок и предаваясь бесполезным размышлениям, и лишь иногда выбирается в город, чтобы прогуляться по центру, сходить в кино на ночной сеанс и посетить одну замужнюю даму, которая живет в особняке. За спиной Грога мы описывали его жизнь, когда он был с нами — молчали.

Но сейчас нас было только двое, и между нами повисло тягостное молчание. Отсутствие Диего стало обязательной темой для наших бесед, если бы мы о нем не вспоминали, наш разговор ограничивался бы тривиальными замечаниями о том о сем.

Начал я:

— Вот и Диего ушел, только мы с тобой и остались.

— Да, похоже на то.

— Он получил важный пост. Ему всегда нравились компьютеры. Сейчас он уедет на стажировку в Торонто, а потом его направят в какую-нибудь развивающуюся страну.

— А вот я не люблю путешествовать. Я бы просто не смог жить нигде, кроме нашего города.

— А я бы поездил по миру, ну, или хотя бы по стране.

— Я представляю себе музеи, пейзажи, аэропорты, и у меня начинается клаустрофобия. Люди переезжают туда-сюда, а мир остается на месте. Мы можем поехать куда угодно, но ночь везде одинаковая — на неудобной кровати в душном гостиничном номере, и ты лежишь и разглядываешь паутину на потолке. Я тебе не рассказывал историю про пилигрима, который искал храм Иснара?

Он мне рассказывал столько историй, что они все смешались у меня в голове.

— Один священник видит во сне позолоченный с голубым храм. Он воспринимает это как знак, ниспосланный ему свыше, и отправляется на поиски храма. Путешествие длится годы, никто не видел этого храма, и мало кто о нем знает, но один человек вспоминает его название: Иснар. И вот пилигрим начинает расспрашивать об Иснаре у людей в каждой деревне, мимо которой проходит. И ему отвечают: Иснар проходил здесь много лет назад, Иснар был рядом с озером, но уже ушел. Священник думает, что над ним смеются или путают храм с каким-то человеком. Путешествие приводит его в пустыню, и, когда он уже умирает от жажды, он видит вдалеке купола храма. Приблизившись, он узнает храм, который видел в том сне. Но храм движется: тысячи верующих тянут его за собой, поднимая на бесчисленных рычагах. «Куда вы катите этот храм?» — спрашивает пилигрим. «Мы ищем человека, который видел храм во сне», — отвечают ему. «Это я. Я потратил всю жизнь, чтобы его разыскать». «Вот дурак, — упрекает его кто-то из священнослужителей. — Мы были у тебя дома, но тебя не застали. Мы искали людей, которые тебя знают; мы думали, что ты умер. Если ты покинул свое жилище, как же ты можешь ждать встречи со своей судьбой?»

— А мораль? — спросил я после паузы, хотя знал, что главным для Грога в его дзенских притчах было отсутствие всякой морали.

— Когда человек отправляется в путешествие, судьба отнимает у него надежду.

Грог нуждался в аудитории; когда перед ним был всего один слушатель, его слова теряли силу убеждения. Он был как гуру с единственным учеником, лишенный эха, которым его слова отзываются в других и которое есть источник его могущества.

В день презентации «Замен» помещение, где должно было пройти мероприятие, выглядело безукоризненно, хотя все остальное здание — вследствие забастовки — напоминало мусорную яму. Не знаю, как Конде смог этого добиться. Чуть в стороне на высокой платформе скучал в ожидании начала съемок оператор с государственного телеканала. Конде сообщил мне, что сюжет о презентации пойдет в программе «Культура нашего времени», которую передавали по вторникам по окончании вечернего киносеанса.

Я уселся в глубине. Первые ряды были заняты факультетским начальством, чиновниками госсекретариата культуры, членами академии и друзьями Эмилиано Конде. Я поискал глазами Гранадос, но ее нигде не было.

Презентация должна была начаться в шесть; было уже шесть тридцать, но Конде не спешил начинать — он о чем-то беседовал с тремя дамами, сидевшими в первом ряду. Из третьего ряда его окликнула какая-то женщина. Это была моя матушка, которая что-то процедила сквозь зубы. Конде с недовольным видом отвернулся.

Я выбрал пустой ряд в глубине зала. Рядом со мной сел Новарио.

— Вы готовы потребовать у Конде объяснений?

— Я?! Я же не сумасшедший.

— А ваши разоблачения?

— Я не думал, что будет столько народу. Пришли политики, академики, госслужащие. Если я выступлю против Конде, в университете меня объявят персоной нон грата. Лучше я предоставлю это почетное право нашей подруге-камикадзе. Вы ее, кстати, не видели?

— Пока нет.

Рядом с роялем поставили стол и два стула. На эти стулья — подчеркнуто медленно — уселись Конде и бывший ректор университета, Эсперт. Эсперт опробовал микрофон, издавший резкое шипение, и приступил к восхвалению Конде, который лишь скромно улыбался.

Когда пришла очередь Конде, он начал так:

— Здесь чествуют не меня, а Омеро Брокку.

Потом он очень подробно пересказал свою собственную биографию, упустив эпизод с бунтом скрипачей; через сорок пять минут он вспомнил о Брокке, о котором, впрочем, сказал немного. В конце своей речи, взглянув на женщину в третьем ряду, он добавил:

— Не могу не отметить ту неоценимую помощь, которую мне оказал в этой работе Эстебан Миро, чье имя из-за непростительной ошибки типографии попало лишь в список лиц, которым я выразил благодарность.

Женщина из третьего ряда зааплодировала, услышав мое имя; другие тоже захлопали — по той странной логике, которой подчиняются аплодисменты.

На сцену поднялась артистка, чтобы прочесть рассказ, а я отправился к двери — посмотреть, не появилась ли Гранадос. Пожалуй, она зарезервировала свой выход на заключительную часть презентации. Второстепенные персонажи в любой трагедии могут выйти на сцену в любое время, но последний акт — он всегда для героев. Герои просто обязаны появиться в финале. И тогда же, в финале, случаются главные катастрофы.

Новарио подошел ко мне и спросил, нет ли каких новостей.

— Я испугался, как и вы сами.

— Жаль. Посмотрите, как спокоен Конде. На этот раз он нас переиграл.

Конде сообщил о своей будущей работе: публикации первого тома биографии Брокки. Ее предварительное название: «От детства к Дому „Спиноза“».

— Это он приберег на десерт. Он нас запутал, заставил идти по ложным следам, — размышлял вслух Новарио, должно быть, пытаясь найти во мне если и не союзника, то понимающего слушателя. — Теперь он владеет правдой, а мы оказываемся вне игры.

Презентация закончилась, раздались аплодисменты. Когда публика начала расходиться, я встретил Гаспара Трехо.

— Для чего вы меня пригласили? — спросил он, зевая.

Я пожал плечами.

— Наша примадонна так и не появилась.

— Начальство потребовало, чтобы я прекратил расследование. Конде использовал все свое влияние, чтобы закрыть дело.

— Вы согласились?

— Я попросил еще неделю. Я должен предоставить доказательства до пятницы, или меня отправят расследовать исчезновение забальзамированного броненосца на факультете естественных наук.

Новарио с обидой посмотрел на Трехо.

— Вы же мне говорили, что вы архитектор.

— Я живу, обманывая всех подряд. Это моя работа.

Трехо положил в рот таблетку от боли в горле.

Новарио рискнул высказать предположение, что Конде подкупил Гранадос. Без особого энтузиазма я высказался в ее защиту. Трехо с Новарио хотели продолжить беседу, но моя мать выразила нетерпение: ее пригласили на чашку чая с пирожными в кондитерскую «Идеал».

В течение двух часов я выслушивал ее злословие почти обо всех участниках презентации, сидевших в первых рядах. Она рассказала мне и старые сплетни о Конде. Я воспользовался случаем, чтобы спросить, знала ли она, что его брат работал в доме отдыха «Спиноза». Она ответила, что да, но перевела разговор на покойную супругу Конде, вульгарную женщину, которая напоминала артистку какого-нибудь кабаре из района Бахо. Когда я посадил мать в такси, я вздохнул с облегчением.

Этой ночью я долго смотрел телевизор. В субботу утром меня разбудил телефонный звонок. «Когда я разбогатею, первое, что я сделаю, это куплю автоответчик», — подумал я.

— Это Трехо, — произнес голос, почти полностью измененный шумами на линии, — я звоню из автомата, напротив кафедры. Наше дело осложнилось. Сельва Гранадос мертва.

На факультете было три лифта. Тот, который в глубине, не работал уже много лет. Его отключили в результате различных поломок электрического и механического характера. Он часто останавливался между этажами, так что пассажирам приходилось кричать — звать на помощь. (Кнопка вызова диспетчера в лифте была, но никто никогда не отзывался.) Поскольку многие из сотрудников факультета страдали ярко выраженной клаустрофобией, лифт отключили вообще. Он совершил свое последнее путешествие с конечной остановкой в подвале, где и остался стоять в грудах строительного мусора.

В течение многих лет на него бросали окурки, фантики от конфет и бумажные шарики. Ничто не нарушало его спокойствия, за исключением последней попытки вернуть его к жизни, которая завершилась падением человеческого тела на крышу кабины. Потом были похороны, в среду, во второй половине дня. Здание оставалось пустынным из-за забастовки, грозившей стать бесконечной; о последствиях этой забастовки я еще скажу позже. Никто не слышал ни крика Сельвы Гранадос, упавшей с четвертого этажа, ни грохота от удара ее тела о крышу лифта.

В пятницу по окончании презентации «Замен» одна из давнишних приятельниц Конде потеряла профессора из виду из-за суматохи на выходе и поднялась на четвертый этаж в поисках кафедры аргентинской литературы. Она не нашла кафедру, потому что Конде распорядился снять и почистить бронзовую табличку, и она прошла мимо нужной двери. Но в любом случае профессора на кафедре не было. Женщина остановилась в ожидании лифта, не зная, что он не работает. Когда она заглянула в шахту, она увидела тело, лежавшее посреди бумаг и пустых жестяных банок.

Она не испугалась. То есть она испугалась, но гораздо страшнее было другое: здание как будто вымерло. Женщина спустилась на первый этаж и встретила там курьера, который ей не поверил, но, уступая ее настойчивости, все-таки заглянул в шахту. В это время в зале, где проходила презентация, уже никого не было, а Конде в компании избранных сидел за аперитивом в соседнем баре. Желая избавиться от нежелательных гостей (к их числу относился и я), которые собирались устроить в его честь банкет (лично я этого не хотел), Конде заявил, что отправляется домой. А узкий круг «приближенных» был оповещен заранее.

Мне бы очень хотелось пересказать мнение женщины, которая обнаружила тело, и привести заключение судебного медэксперта, а также другие документальные материалы, — но я их не видел. И с женщиной не общался. Обо всем этом я узнал из рассказа Гаспара Трехо, который использовал свой кредит доверия, а иногда и право на вымысел, взамен официальных бумаг.

— Меня не интересуют сообщения информаторов, — заявил он. — Я веду поиски в забытых и никому не нужных архивах, в пожелтевших докладах, в полумраке заброшенных кабинетов. И иногда нахожу очень веские доводы.

В эту же субботу Трехо съездил в морг и ознакомился с предварительным заключением медиков: Сельва Гранадос погибла в результате многочисленных переломов черепа, смерть наступила мгновенно. Он попросил в полиции отчет о предметах, обнаруженных рядом с телом. Ему дали следующий список: двадцать экземпляров последнего тиража «Утерянных бумаг» (с подзаголовком «Приближается час правды»), светло-зеленая сумка из искусственной крокодиловой кожи, почти пустой бумажник, косметичка, баллончик с паралитическим газом, пара неиспользованных батареек и несколько рукописных текстов. И хотя Трехо специально поинтересовался в своем запросе о магнитофонной кассете, его заверили, что кассеты при трупе не было.

В воскресенье вечером я зашел в зал, где покоилось тело Гранадос. Я испытывал смутное беспокойство; я рылся в памяти в поисках хотя бы одного приятного воспоминания о покойной и остановился на эпизоде, когда она подарила мне свою книгу стихов. В зале было немноголюдно, присутствовали большей частью прибывшие издалека родственники. Я так и не понял, зачем я туда пришел. Я уже был готов уйти, когда какой-то усатый мужчина остановил меня и спросил, кто я. Я объяснил ему вкратце, кто я такой, и, вопреки своим убеждениям, попытался сказать о профессоре Сельве Гранадос несколько теплых слов.

— Я ее брат, — сказал мужчина. — Мы с ней не виделись уже три года, но мы всегда были очень привязаны друг к другу. Иногда она мне писала.

— И чего писала?

— Рассказывала о своих неприятелях.

— Она кого-нибудь выделяла особо?

— Некоего Конде. Я, кстати, никогда не понимал причин этой неприязни. Думаю, Сельву преследовали по политическим соображениям. В полиции утверждают, что это было самоубийство. Они говорят, что нашли рядом с телом прощальную записку.

— А вы что думаете?

— Она была способна на все. Если мне скажут, что она кого-то убила, я поверю. Если мне скажут, что у нее в сумке была бомба, я тоже поверю, потому что она всегда была женщиной увлекающейся. Но покончить с собой — никогда. По крайней мере в одиночку. Я уверен, что с ней кто-то был, когда это произошло.

Я уже уходил, когда пришел Трехо. Я никак не ожидал встретить его здесь, впрочем, он меня — тоже. Вместо того чтобы попытаться остаться незамеченным, он сразу сделался центром внимания (вторым, скажем так, после гроба). Он разговаривал одновременно со всеми, кто находился в зале, утешал какую-то женщину, что рыдала у него на плече, и, воспользовавшись приобретенным доверием, высказал пару подходящих к случаю сентенций. Мне было скучно, и я увлек его к выходу.

— У вас что, новое хобби? Массовик-затейник на бдении у гроба покойной?

— Я работаю. Мне надо узнать, не встречался ли с ней в последнее время кто-нибудь из родных.

— Для чего?

— Нам нужно выяснить, с кем конкретно встречалась Сельва Гранадос. Вполне вероятно, что ее убили, чтобы она не смогла использовать имевшуюся у нее информацию.

— Вы не верите, что это было самоубийство?

— Если бы она прыгнула в шахту по собственной воле, она упала бы на ноги. А она упала головой. Пойдемте выпьем чего-нибудь покрепче, поговорим о преступлениях и забудем о горестях жизни.

Было уже поздно, и нам пришлось походить по району, — который мы оба не знали совсем, — чтобы найти открытое кафе.

— Во вторник я приду на кафедру. Я хочу, чтобы вы задержались после работы и помогли мне в одном небольшом расследовании. Это работа для тех, кто хочет остаться честным.

Я ничуть не встревожился; я решил, что скорее всего речь идет о каких-то бумагах, которые он хотел изучить.

— Возьмите с собой смену одежды: старые джинсы, рубашку, которая вам не нужна, и перчатки, чтобы не пачкать руки.

— Мы пойдем на пятый этаж?

— Туда тоже, но меня больше интересует шахта лифта.

Я запротестовал, выразившись в том смысле, что это — работа для детектива, а не для скромного служащего кафедры аргентинской литературы, который пока еще даже не получил официального назначения на должность.

— Речь идет о спасении жизней, о раскрытии двух убийств, о вечной битве добра со злом, а вы мне говорите, что не получили официального назначения. Погибла ваша приятельница, а вам это до лампочки.

— Какая она мне приятельница?! Так, просто знакомая. Впрочем, мне все равно.

— Тогда решено. Во вторник нас ждут приключения.

Трехо заказал еще один джин, и я — тоже, потому что ночь была холодной и потому что всякий раз, когда я представлял себе шахту лифта с трупом, лежавшим на крыше, меня пробирал озноб. Трехо поискал в карманах и достал фотокопию какого-то документа.

— Судья хочет закрыть дело под предлогом, что это самоубийство. Но в этом письме, кажется, есть указание на виновного. Вы узнаете почерк?

— Да, это почерк Гранадос.

— Завтра я получу заключение эксперта. В подобных случаях предсмертная записка становится решающим документом.

Я прочел, что там было написано. Трехо, кажется, удивился моей горькой усмешке.

— Это не предсмертная записка. Это стихотворение. Вы когда-нибудь слышали о декадансе?

Последнее стихотворение Сельвы Гранадос не особенно отличалось от всех других опусов, с которыми я уже ознакомился, прочитав томик «Утонувшей в клепсидре»:

Я объяснил Трехо, что эта «предсмертная записка» была всего лишь последним образчиком поэтического авангардизма — жанра, который давно уже неинтересен, поскольку Гранадос была, пожалуй, его единственным представителем. Я процитировал еще несколько стихотворений Гранадос.

Трехо заметил:

— Было бы слишком неправдоподобно, если бы у Гранадос в момент совершения преступления совершенно случайно оказалось с собой именно это стихотворение. Таких совпадений просто не бывает. Убийца должен был выбрать это стихотворение специально.

— Гранадос всегда носила с собой свои стихи. Она говорила, что вдохновение может прийти внезапно и что она часто вносила поправки в готовые стихотворения.

Трехо на пару секунд задумался, разглядывая свою пустую рюмку. Он сделал знак официанту, чтобы тот принес еще две. Свой джин он выпил в полном молчании. У стойки бара какой-то мужчина громко перечислял имена, может быть, составлял воображаемую футбольную команду или воскрешал в памяти другую, уже отыгравшую свои матчи. Без каких-либо комментариев он перечислял имена, и ничего больше. У меня уже слипались глаза.

— В последние дни в здании было пусто, — сказал Трехо шепотом. Была у него такая привычка: все свои предположения он высказывал только шепотом. — Убийца, пожалуй, назначил профессору встречу, уж не знаю, чем он ее завлек, но она пришла, и у нее с собой что-то было, и он отобрал у нее это «что-то» и столкнул ее в шахту лифта. Зная об эстетических вкусах своей жертвы, он выбрал среди ее стихотворений такое, которое могло бы сойти за предсмертную записку, а остальные, допустим, уничтожил. В ближайшие дни мы проверим двух подозреваемых: Конде и Новарио. Если бы вам предложили заключить пари, на кого бы вы поставили?

Я сказал, что на Конде. Если человек дружил с моей матерью, от него следует ожидать худшего.

Мы немного прошлись по улице, чтобы прийти в себя от ударной дозы джина. Как-то само собой получилось, что мы вернулись к дому, где покоилось тело Гранадос.

— Надо было другую дорогу выбрать, — сказал я. В это мгновение какой-то мужчина в черном подошел к двери подъезда с венком в руке. Кажется, он не собирался входить, а хотел просто оставить венок на крыльце. Я решил ускорить шаги и забыть обо всех печалях этой воскресной ночи.

Трехо что-то мне говорил, но вдруг оборвал себя и бросился к мужчине в черном. Тот испугался и уронил венок на землю. Я не понял порыва Трехо, пока не прочел на фиолетовой ленте слова, написанные позолоченными буквами: «Ваш друг Омеро Брокка».

Итак, во вторник я снова увиделся с нашим университетским детективом. Он пришел в восемь вечера, когда все студенты уже разошлись. Кажется, он наконец излечился от своей простуды; он сообщил мне, что уже два дня у него не было никаких симптомов, и это его беспокоит, поскольку он вечно ходит простуженный, и считает эту простуду признаком хорошего здоровья. Нам надо было дождаться, чтобы здание полностью опустело, и все это время, пока мы ждали, мы, словно два пенсионера, проговорили о болезнях.

— А если мы вдруг напоремся на ночного сторожа?

— Не беспокойтесь. Если мы на него напоремся, я покажу ему бумаги с моими полномочиями.

Когда в коридорах и в аудиториях воцарилась тишина, мы вышли с кафедры. Я оделся в поношенный комбинезон, которым пользовался мой отец, когда налаживал какое-нибудь оборудование на своем фарфоровом заводе. Я также надел старые теннисные туфли и матерчатые перчатки. Мы прошли по темному коридору и спустились на первый этаж. Трехо просунул руку в металлическую решетку, отодвинул щеколду и открыл дверь. Я не без трепета заглянул в темный колодец. Хотя до крыши лифта оставалось чуть более двух метров, шахта показалась мне бездной. Трехо протянул мне руку, помогая спуститься.

— У вас и вправду легкая работа. Вы играете в Шерлока Холмса, но толкаете в яму доктора Ватсона.

— Поверьте мне, Миро, я бы все сделал сам, но у меня клаустрофобия и аллергия на тараканов.

Я спрыгнул вниз и присел на корточки на крыше лифта. И тут мне в голову пришла одна мысль: убийцей был Трехо. Он расправился с комендантом и Гранадос, а сейчас пришел мой черед.

— И что теперь? — Я попытался избавиться от дрожи в голосе.

— Собирайте все, что вызовет хоть малейшее подозрение. Но не тратьте время на анализ улик, этим мы позже займемся.

У меня с собой был фонарик и пластиковый пакет. Шахта лифта в течение многих лет служила общественным мусорным ящиком; я нашел там пустые пачки от сигарет, которые давно уже не выпускались; пожелтевшие листы, исписанные выцветшими чернилами; билеты на поезда и автобусы, маршрутов которых уже не существовало. Это была работа для археолога: рассматривая этот мусор, можно было бы восстановить ежедневную жизнь здания за последние пятнадцать лет.

— Нашли что-нибудь?

— Мусор и ничего, кроме мусора.

— Проверяйте каждый листочек.

Пакет потихонечку заполнялся. Я захватил ржавый ключ; шариковую авторучку, которую храню до сих пор; ведомости с университетским штампом; разрозненные листки, исписанные от руки; пару старых книг; тетрадь. На самом краю крыши я нашел кассету, чудом не упавшую вниз.

Устав копаться в грязи, я сообщил Трехо, что закончил свою работу. Пакет был полон.

Когда мы поднялись, Трехо спросил меня:

— Слышите шаги?

К нам направлялся ночной сторож. Деревянный пол скрипел у него под ногами; казалось, само здание предупреждало о его приближении, как если бы все его отдаленные уголки были каким-то таинственным образом связаны с человеком, носившим шахтерскую каску с лампочкой.

— Уходим, — шепнул мне встревоженный Трехо.

— А моя одежда?

— Вы ее заберете завтра.

— Но ведь у вас есть бумага от ректората. Чего вам бояться? Объяснитесь со сторожем.

— Не хочу привлекать внимания. Я предпочитаю работать втайне. Такой у меня метод.

Он увлек меня к выходу. Я чувствовал себя немного нелепо — посреди освещенной улицы, в разорванном грязном комбинезоне. В волосах у меня запуталась паутина, перчатки были покрыты слоем жира. Я был похож на дорожного рабочего, заблудившегося в ночи.

Трехо — одетого лучше, чем он одевался обычно, — кажется, забавлял этот контраст между нами. Сегодня он снял свой извечный клетчатый шарф, его пальто выглядело как новое. Мы прошли несколько куадр в молчании, которому были обязаны исключительно моей злости и которое Трехо пытался прервать приличествующими случаю фразами.

— Не огорчайтесь. Сейчас мы пойдем в музей изучать наши трофеи.

— Об этом не может быть и речи. Сначала зайдем ко мне. Мне нужно принять душ и переодеться.

Мы добрались пешком до моей миниатюрной квартирки. Пока я принимал ванну и облачался в чистую одежду, Трехо вывалил на стол содержимое пакета. Он составил список на листочке из красной записной книжки и дал подробное описание каждой найденной мной бумажке.

Я спросил, как это поможет ему в расследовании.

— Да никак не поможет, но у меня слабость — составлять списки и описи. У меня дома хранятся сотни листов с пометками. В числе прочих бумаг у меня есть тетрадь на двести листов, куда я записываю поразившие меня вещи. Там уже несколько тысяч пометок. Это может быть название кинофильма, или лицо женщины, которую я видел всего секунду в поезде метро, или какая-нибудь услышанная на ходу фраза. Если бы я родился поэтом, мне хватило бы несколько стихотворений, чтобы сохранить все, что мне нравится. С другой стороны, мне приходится перечислять вещи, которые я нахожу случайно, вещи, которые от меня ускользают.

Сначала мы разобрали бумаги. Там было несколько расписаний, относящихся к прошедшим семестрам; любовное письмо (неотправленное и без подписи) одного студента преподавательнице греческого языка; шпаргалки; фотокопия стихотворения на французском языке и другие бумаги, содержание которых я уже и не помню. Другие предметы не имели большого значения, за исключением шестидесятиминутной кассеты фирмы TDK. На одной стороне кассеты была надпись: Ирина Стерне. Я поставил пленку в мой старый магнитофон, и мы услышали голос Сельвы Гранадос, заглушавший шум какого-то бара.

Трехо посмотрел на меня, и я увидел, что он взволнован; но это было волнение математика, который чувствует, что сейчас найдет формулу, которую так долго искал. У меня же, напротив, голос этой женщины вызвал боль. Смерть, эта дистанция, которая нас разделила, уже начала потихоньку стирать все худшее, что в ней было, и придала ей некий ореол святости. «Кто знает, — подумал я, — что лучше свидетельствует о правде: расстояние или близость?»

Мы прослушали пленку. Разговор продолжался несколько минут, а дальше шли фрагменты лекций о Брокке. Несколько лет назад Ирина Стерне работала секретарем кафедры аргентинской литературы, то есть на том самом месте, где сейчас работаю я. Тон профессора Гранадос был похож на тон офицеров Советской Армии — героев американских фильмов времен «холодной войны».

— Над какими же текстами работал Конде? — спросил я, хотя уже знал ответ. — Ведь он столько лет получал субсидии, читал лекции, публиковал эссе и ездил на конгрессы за границу. Ведь за этим должно было что-то стоять.

— Ничего, — сказал Трехо. — Он писал свои критические статьи на пустом месте. Он все придумал. И он убил Сельву Гранадос, чтобы больше никто не узнал об обмане.

На следующий день Трехо сделал на всякий случай две копии кассеты. Для верности. Оригинал он положил на хранение в одну из витрин своего музея. В музее уже набралось много экспонатов: журнал «Утерянные бумаги», эссе Конде, одна из версий «Замен», обложка недавно изданного рассказа, кораблик в бутылке, фотокопия стихотворения «Лифт». Я с грустью смотрел на эти предметы, которые все говорили о смерти. Была среда; Грог ждал меня в новом баре, который мы выбрали для наших встреч и который я назвал кондитерской «Грусть».

— Мы уже знаем, что Конде убил Гранадос. Что будем делать дальше?

— У нас нет никаких доказательств, кроме этой кассеты. Надо как-то его спровоцировать и заставить раскрыться. В этом нам может помочь Новарио. Но прежде всего необходимо встретиться с Ириной Стерне. Если ее разыскала Гранадос, то мы тоже ее найдем.

Трехо мог бы проговорить о делах всю ночь, но мне хотелось избавиться от мрачной и, кажется, всепроникающей атмосферы университета. Здание как будто преследовало меня: куда бы я ни пошел, факультет простирал за мной, словно щупальца, свои пустынные коридоры; мне буквально повсюду чудились бумажные кучи, в которых было какое-то тайное послание, предназначенное для меня. Меня преследовал лабиринт пятого этажа.

Я шел по улице, в центре, и вдруг увидел вдалеке Грога. Я ускорил шаги, чтобы догнать его; мне не терпелось скорее узнать, выяснил ли он или нет, что делал Конде в Доме «Спиноза». Прежде чем Грог пропал из виду, скрывшись в подъезде какого-то административного здания, я успел обратить внимание на его темный костюм и чемоданчик в руках. Почему-то это меня встревожило. Не задумываясь, я последовал за ним, но теперь я искал правду уже не о Конде, а о самом Гроге. Он вошел в лифт и посмотрел на часы, а потом дверцы закрыли. Я наблюдал по светящимся огонькам, где остановится лифт. Грог вышел на восьмом этаже. Я сел в другой лифт и тоже поднялся на восьмой этаж.

Там было четыре двери: адвокатская контора, компьютерная фирма, туристическое агентство и бухгалтерия. Я принялся заглядывать во все двери, пытаясь вспомнить настоящее имя Грога. В компьютерной фирме меня спросили:

— У вас назначена встреча с лиценциатом Грогенштайном?

Я сказал, что он — мой старый друг и что я не хотел бы ему мешать в рабочее время.

— Он заканчивает в пять, — сказал мне секретарь.

— Не говорите ему, что я заходил. Хочу устроить ему сюрприз.

Выходит, Грог — представитель богемы — работал. Неужели вся его сумасшедшая жизнь была выдумкой, а его отчаяние за столиком бара — притворством? Неужели он — самый обыкновенный служащий в самой обыкновенной фирме, который работает от звонка до звонка и получает стабильную зарплату? Неужели он, как и все, просыпается в семь утра, просматривает газету за завтраком и терпеливо ждет продвижения по службе?

Без четверти пять я устроился в кафе напротив офиса Грога. Я видел, как он выходил из здания, беседуя с другим служащим. Наверное, они обсуждали итоги последнего футбольного матча, или какие-нибудь экономические вопросы, или смеялись над сплетней. Мысленно я умолял, чтобы это был никакой не Грог, а его таинственный двойник, о котором я ничего не знал до сегодняшнего дня. Я надеялся, что его передвижения приведут меня к разгадке его тайны.

Он сел в автобус; я поднялся за ним, даже не взглянув на номер маршрута. Салон был набит битком, Грог сразу же прошел вперед; мне это было на руку, я смог скрыться в толпе. Он раскрыл газету и принялся разгадывать кроссворд. Я боялся, что пассажиры начнут выходить, и я не смогу больше прятаться. Когда Грог вышел на остановке в южном предместье, все это случилось так быстро, что мне пришлось броситься к выходу, расталкивая пассажиров, чтобы не потерять его. Какая-то женщина высказала мне вслед что-то не слишком приятное, дверь автобуса закрылась за мной с громким стуком, но я не обратил на это внимания.

Я последовал за Грогом, стараясь держаться на безопасном расстоянии. Я слышал, как он насвистывал модную песенку. Он остановился у одноэтажного здания, с недавно выкрашенным фасадом. Поискал по карманам ключи и, не найдя, позвонил. Дверь открыла молодая, достаточно миловидная женщина, с признаками очевидной беременности. Тут же показался пятилетний мальчуган, который обнял колени Грога. Не могу описать досады, которую я испытал при виде этой сцены домашнего счастья. Дверь закрылась, оставив Грога в приюте его бесчестья, а меня — в полном разочаровании.

Хмурый гуру, который столько лет твердил нам о горестях брака, работы, семьи и стабильной жизни, проявил себя как предатель. Я вспомнил, что он никогда не давал нам своего телефона, кроме номера пейджера, не сообщал своего адреса. Он давал нам понять, что постоянно переезжает из отеля в отель; его нигде не терпели долго, потому что он задерживался с оплатой или потому что его «Смит Корона»[12] будила соседей. И этот человек — мой доверенный информатор о Конде?! Мой тайный агент в Доме «Спиноза»? Впервые за много лет я отменил нашу встречу в среду под сознательно банальным предлогом. Это ни к чему не привело; мой автоответчик записал звонок Грога: «Надо встретиться, срочно. Есть новости о Конде». Я не мог допустить, чтобы моя личная обида повредила расследованию. Я перезвонил ему на пейджер и сказал, что приду.

Я вспомнил нашу компанию разочарованных подростков, счастливых своим разочарованием, которое мы так заботливо взращивали почти пятнадцать лет назад за столиками пиццерии «Кайман»; вспомнил громкие дезертирства и тихие отлучки. Много раз мы говорили о том, что наше время подходит к концу, но пока с нами был Грог (Грог и его устные предписания; Грог и его тайная жизнь), наша группа «оставалась в живых». И вот все закончилось: последний представитель богемы, как выяснилось, ходил каждый день на работу и вовремя платил налоги. Нас, Кайманов, больше не существует. И никто даже про нас не вспомнит.

В кондитерской «Грусть» двадцать столиков, и ни за одним из них вы не найдете счастливого человека. Здесь нет ни улыбающихся девушек, ни взявшихся за руки семейных пар. Сюда ходят брошенные женщины; мужчины, обдумывающие возможность самоубийства; семейные пары, уже созревшие для окончательного разрыва; грустные люди, которые вспоминают умерших друзей. В «Грусть» слетаются все скорбящие, как мухи на липучку.

Я думал, что Грог будет сидеть пристыженный, как если бы его шестое чувство уже сообщило ему о моем открытии. Но — нет: он беззаботно покуривал, раздуваясь от гордости за проделанную работу. Он добыл информацию! Он был похож на предателя, который гордо и уверенно хвастается своими подвигами, тогда как его начальник, скрывающий свои чувства, уже подписал ему смертный приговор.

— Доктор Конде ездит в Дом «Спиноза» еженедельно, — сообщил мне Грог. — Навещает пациента в корпусе Лондон. Я не смог выяснить имя этого человека, но знаю, что он все время проводит за письменным столом. Конде пользуется большим уважением в Доме «Спиноза». В каждый приезд он читает его пациентам лекции.

Я начал размышлять вслух: кто этот пациент, к которому ездит Конде? Может быть, сам Омеро Брокка? Я уже был уверен, что сообщение о смерти писателя в кораблекрушении было ложью. Да, наверное, Брокка сидел в заточении в психиатрической клинике в течение двадцати лет, и Конде об этом узнал. Брокка принадлежал Конде, как ни один писатель никогда не принадлежал критику.

— Надо его навестить, — сказал Грог.

Тайна Брокки, однако, казалась мне уже менее важной, чем тайна самого Грога. Я спросил, а кого он навещает в Доме «Спиноза». Как я и предвидел, он ответил неопределенно: старый приятель, писатель-любитель, который всю свою жизнь проработал репортером, писал о кино. Никакого имени, никаких точных сведений.

Я знал, что Грог (служащий Грогенштайн, отец семейства Грогенштайн, системный аналитик Грогенштайн) лгал.

Раздраженный, я раскрыл свои карты:

— Ты всегда нам рассказывал о своей свободной жизни, не связанной никакими обязательствами, и мы все в это верили. Тех, кто не следовал по «твоему» пути, мы называли предателями. Однажды вечером я проследил за тобой и узнал о твоей подлинной жизни. Столик в «Каймане» был твоим театром; мы не только верили в твою ложь, мы дополняли ее деталями — каждый на свой лад, мы полностью подчинялись тебе со всеми твоими вывертами.

Грог не опустил глаз, не смутился. Он спокойно смотрел на меня.

— Жил-был один ученик, который мечтал превратиться в учителя, — начал он.

— Нет, не надо больше твоих дзенских притч… — умоляюще сказал я.

Моя реплика не остановила Грога. Он еще пользовался остатками авторитета.

— Юноше рассказали о хорошем учителе, который жил недалеко от его дома и который мог взять его в ученики. Он пошел к учителю, а тот поведал ему о выгодах, которые получает тот, кто становится пилигримом. Молодой человек, послушный словам учителя, отправился в путешествие — далеко-далеко. Если он задерживался в одном месте больше трех дней, он считал, что предает своего учителя. Много раз он сбивался с дороги, однажды ночью он чуть не погиб. Только воспоминания о словах учителя спасали его от поражения. Однажды он решил, что уже можно вернуться, увидеться со своим учителем и показать ему, что он сделал со своей жизнью. Он не был уверен, что найдет учителя в его старом доме, но по крайней мере там могли подсказать, где его искать. Учитель сам открыл ему дверь. «Какая случайность, что я встретил вас здесь», — сказал ученик. «Случайность? — удивился учитель. — Это мой дом. Где же ты думал меня найти?» — «Но ведь вы постоянно в дороге, разве нет? Я последовал вашему уроку. Посмотрите на мои израненные ноги. Посмотрите, какой я оборванный и исхудавший. У меня никого не осталось, кого я знаю. Я даже не знаю, кто я». — «Разве я виноват, что ты понял меня буквально? Да, я паломник, но я совершаю паломничества, не выходя из комнаты, хотя и не противлюсь, чтобы другие сходили на окраину деревни. Поговорим в следующий раз, я устал, сегодня я выходил из своей комнаты уже раз сорок».

Да, Грог умел менять тему. Я не спросил у него ни имени жены, ни имени сына, ни о деталях работы, чтобы все эти подробности разбили остатки былой лжи. Как бы в компенсацию за мое молчание Грог признался, что это он сам был амбулаторным пациентом Дома «Спиноза». Его мучило недомогание, которое называется синдромом Маркони: болезнь, когда человек видит перед глазами обширные литературные тексты, не написав при этом ни единой строчки.

— По субботам мы собираемся в подвале корпуса Будапешт и пересказываем свои несуществующие романы. Нас семь человек, иногда восемь, мы безостановочно говорим, перебивая друг друга. Никто из нас не умеет излагать свои мысли на бумаге, никто в жизни не написал ни единого слова. Мы — как несбывшиеся надежды, призраки несостоявшихся авторов, говорящие машины, которые работают без остановки. Мы говорим и говорим в этом полуразрушенном подвале, пока наш координатор не разгоняет нас. Это психолог, бывшая жертва синдрома Маркони, к счастью, он вылечился; он не пишет, но также и не мечтает больше писать. Мы уходим всей группой, рассказывая по пути о своих будущих книгах, хотя на самом деле никто из нас не способен написать на листе бумаги даже названия своих предполагаемых творений. В следующую среду мы снова встретимся в кондитерской «Грусть». К этому времени я узнаю, кого именно навещает Конде: Омеро Брокку или кого-то другого.

Я поклялся себе никогда больше не напоминать Грогу о том, что узнал о его жизни. Пусть он лучше продолжает жить в качестве воображаемого персонажа, призрака, последнего героя моей юности.

Волоча ноги, на кафедру пришел Трехо. Он сказал мне, что его дни в качестве университетского детектива и частного преподавателя сочтены.

— Конде узнал, что я занимаюсь расследованием, и рассказал обо мне декану. Он пригрозил начальству скандалом, если меня не уволят.

— Вас уже официально уведомили об увольнении?

— Нет, но через неделю будет заседание суда, где мы все, замешанные в этом деле, должны дать свидетельские показания. Вы тоже.

— Я?!

— Вы, Новарио, Конде и я. Если мы не представим никаких доказательств против Конде, меня исключат из преподавателей, а вы…

Я сделал ему знак, предлагая продолжить наш разговор в глубине помещения. В первом зале сидела только одна студентка, бледная блондинка в очках, которая держала книгу в трех-четырех сантиметрах от глаз. Она довольно часто приходила на кафедру, и изредка я приглашал ее провести со мной вечер. Она всегда отвечала согласием, не разрушая моих скромных ожиданий. Я не хотел, чтобы она услышала новость о моем предстоящем отлучении от академического мира.

Мы с Трехо прошли в Берлогу, и я рассказал ему о новостях из дома отдыха «Спиноза».

— А вы сами верите в то, что Омеро Брокка жив и что Конде скрывает его в психушке?

— Не знаю. Надо будет туда съездить.

— Завтра?

— Завтра, — решительно проговорил я. — Нам нельзя приходить в суд с пустыми руками.

Поездка в компании с Трехо заставила меня позабыть о нашей конечной цели. Трехо по-детски удивлялся самым банальным аспектам нашего путешествия: униформе охранников, продавцам-лоточникам, инструкциям, приклеенным к стенам вагонов.

— Я уже несколько лет не выезжал из города, — объяснил он. — Ненавижу путешествовать. Поэтому я и расстался с женой. Она не могла понять, почему мы никогда не путешествуем. А я говорил: езжай на пляж, в горы, куда хочешь. Однажды она уехала и не вернулась. Время от времени она присылает мне открытки из разных далеких мест.

Мысленно я согласился с его супругой в том, что жизнь без отпуска — это ужасно, но я не мог признать, что его бывшая жена права во всем остальном, это было бы непростительное предательство.

— Женщины обожают гостиницы, — высказал я свое мнение. — Их не интересуют ни море, ни горы, ни Эйфелева башня. Истинные причины, почему их тянет путешествовать, — это кусочки мыла в гостиничной упаковке, всегда застеленные кровати, полотенца, всегда висящие на своем месте, и крошечные флакончики с шампунем. И кошмарная еда в самолетах, и почтовые открытки, которые они рассылают десятками. Вот почему они путешествуют.

Мне хотелось как-то отблагодарить Трехо за доверие, и я решил поделиться с ним некоторыми из секретов, которые я раскрыл в ходе собственного «расследования». Но потом я подумал, что это будет невежливо: хвастаться своими достижениями, — тем самым я как бы указывал Трехо на его ошибки и упущения. Детектив, впрочем, не обращал на меня внимания, потому что открыл для себя продавцов-разносчиков. «Это же целый мир, целый мир продавцов в поездах», — повторял он через каждые пять минут. Едва один продавец уходил, сразу же появлялся другой. Они переходили из вагона в вагон в такой продуманной последовательности, что все это напоминало спектакль, направляемый умелой рукой. Трехо не пропустил ни одного коробейника, не изучив его товары. Он купил складные щипчики, влагостойкий карманный фонарик и набор инструментов. Уже на подъезде к нужной нам станции он приобрел какую-то сложную тренажерную систему, состоящую из пружинок и роликов.

Дом «Спиноза» выглядел таким же заброшенным и пустынным, как и в прошлый раз. За исключением трех пациентов, которые нас поприветствовали из окна, не наблюдалось вообще никаких признаков жизни. Мы прошли прямо в корпус Лондон, в комнату, заставленную пишущими машинками. Многие были сломанными — с волочащимися по полу или привязанными к ножкам стульев лентами. Какой-то мужчина что-то писал на одной из машинок, стуча по клавишам со скоростью машинистки. Я спросил его, нет ли тут кого-нибудь из медсестер.

Мужчина не посмотрел на меня. Седые волосы падали ему на лицо. Он поднял руку и сделал пальцем отрицательный жест. Я подошел, чтобы посмотреть, что он пишет.

«Два человека смотрят на меня. Они спросили о медсестре. Я ответил, что ее нет, что все медсестры ушли. Что мы захватили здание. Теперь один из них подошел и читает, что я написал. Вот они удаляются по коридору. Подходят к зеленой двери, стучатся…»

Трехо тоже захотел прочитать, что там написано, но я потащил его за собой. Мы прошли по коридору и увидели зеленую дверь. Мы постучали, и нам открыла миловидная медсестра с восточными чертами лица.

— Мы преподаватели университета. Доктор Конде направил нас сюда, чтобы мы осмотрели его пациента… Как его зовут? — Трехо посмотрел на меня, предоставив мне сомнительную честь выкручиваться самому.

— Доктор Конде представил его в своем отчете под вымышленным именем, чтобы сохранить анонимность, — сказал я с важным видом.

— Но доктор не приезжает по средам. Вы уверены, что вам назначено на сегодня?

Мы ответили чуть ли не хором:

— Мы абсолютно уверены.

— Если он вам обещал, он приедет. Вы можете подождать в зале.

Она провела нас в комнату с деревянными скамейками вдоль стен. Приклеенные к стенам листочки были исписаны пациентами:

Тогда я вернулся к странице 2. Я последовал за героем. Менялись только предметы, основные этапы пути были теми же самыми. В конце, как и в традиционных версиях, главный герой оказывается в доме, где его встречает дочь генерала. У нашего героя был выбор: он мог влюбиться в женщину, или убить ее, или расспросить об этом символическом действе, в котором он участвовал, не понимая, что происходит. В любом случае финал был один: он выбирает балку и осуществляет последнюю замену…

Минут через пятнадцать мы опять постучали в зеленую дверь и поинтересовались, не приехал ли Конде. Потом через двадцать минут. Потом — через полчаса. Когда Трехо сказал:

— Уже поздно, мы больше не можем ждать. — Медсестра с облегчением улыбнулась, но университетский детектив добавил: — Один взгляд на пациента, и мы уезжаем.

Медсестра пару секунд раздумывала и в конце концов отвела нас к лестнице на второй этаж.

— Я поищу доктора Бернабе, — сказала она. Мы остались ждать в холле, рядом с лестницей: сквозь грязные окна были видны стены других корпусов, покрытые непонятными надписями. Мне бы хотелось расшифровать каждое слово, каждое написанное там имя, а также найти среди них участников истории, которую некий Брокка навязывал своим читателям.

Минут через пятнадцать появилась высокая, крепкая женщина с квадратной челюстью. Это две разные вещи: сочинить байку для медсестры и для непоколебимого психиатра. Трехо, поднаторевший во лжи явно побольше меня, объяснил ей, зачем мы сюда приехали. Казалось, женщина вся расцвела оттого, что мы заинтересовались ее пациентом. Было заметно, что она гордилась то ли ходом его лечения, то ли ходом его болезни.

— Доктора Конде не было целую неделю. Он всегда заходит поздороваться с нами. Мы очень ценим его внимание к нашему заведению.

— Мы приехали, чтобы прояснить одну вещь. Мы хотим, чтобы доктор продолжал давать консультации в Доме «Спиноза», но теперь — в качестве оплачиваемого научного сотрудника.

— Мне кажется, это правильно и справедливо. С этим больным нужно такое терпение. Доктор Конде приезжает каждую неделю и привозит для работы килограммы бумаг.

— Он помогает ему писать?

— Нет, в этом нет необходимости. Вы же знаете, что люди с этим заболеванием…

Она открыла дверь в маленькую и освещенную комнату. Обстановка была самая скромная: металлическая кровать и стол. (Вернее, горы бумаг, под которыми угадывались стол и металлическая кровать.) Листы бумаги почти полностью покрыли и сидевшего на полу мужчину, который продолжал писать, не обращая на нас внимания. Свет, проникавший сквозь забранное решеткой окно, придавал комнате сверхъестественную белизну. Стены были исписаны, двери были исписаны и даже рубашка мужчины была исписана. Сами по себе слова не несли никакого смысла; они лишь прерывали эту абсолютную белизну.

Человек наконец поднял голову и посмотрел в нашу сторону. У него были огромные серые глаза, узкое лицо, бритая наголо голова. Белки его глаз были испещрены красными прожилками, напоминавшими буквы греческого алфавита.

— Очень молод, — с разочарованием прошептал Трехо. — Это не может быть Брокка.

Карман его поношенной рубашки был забит карандашами и ручками. Он писал крупными буквами, часто меняя орудия труда. Всякий раз он тщательно выбирал цвет, как если бы отдельные слова были связаны с определенными цветами.

— Симптомы? — спросил я.

— Он не может остановиться. Не может не писать, — сказала доктор Бернабе. — Он работает с утра до ночи. Иногда даже во сне его руки ищут бумагу и карандаш и выводят непостижимые знаки. Утром он переписывает это на чистовик.

— А если отобрать у него бумагу и чем писать?

— Однажды мы провели такой эксперимент. — Врач подошла к больному и отвернула рукав его рубашки. Мужчина покорно позволил нам осмотреть его руку, как человек, который не без гордости демонстрирует свою татуировку. Мы увидели красные буквы на коже. — Он нацарапал их ногтями. После этого случая мы следим, чтобы у него всегда были карандаши и бумага.

Пациента звали Русник, ему было двадцать семь лет. В десять часов проявились первые симптомы. Его глаза вспыхнули, словно улавливая сигналы, которые он должен был записать.

— Он нас слышит? Он нас понимает?

— Понимает и слышит. Но он весь в себе; его не беспокоит, что мы обсуждаем его при нем.

— Он говорит, что должен все время писать; если он перестанет писать, окружающий мир исчезнет. Это заболевание встречается очень редко, пока еще даже не существует полного клинического описания. Мы называем его патологической графоманией или болезнью Ван Хольста, по имени первого зарегистрированного больного. Это был служащий национальной библиотеки в Амстердаме: он начал уничтожать имевшиеся у него в доме предметы и заменять их листочками бумаги, на которой писал название этой вещи.

— Но ведь Русник не делает этого…

— Нет. Для него вещи и слова не являются врагами, они могут сосуществовать. В основе его психоза лежит уверенность, что предметы не могут существовать без слов. Фактически он видит обратную связь: вещи — это знаки, которые служат для выражения единственной реальности, языка.

Я спросил у доктора, известно ли ей что-нибудь о Брокке.

— Знакомое имя.

— Он написал рассказ, который переписывают до сих пор.

— А, это старая игра… Я пыталась ее запретить, потому что считаю, что она опасна, но она появляется снова и снова. В конце концов я смирилась. Невозможно сражаться с традицией. Я ограничилась только борьбой с последствиями.

— С какими последствиями?

— С бесконечными повторениями. С мыслями о самоубийстве. С побуждением к греху. Головы наших пациентов — они как минные поля.

— Как работает доктор Конде? — спросил Трехо.

— Пациентов у меня много, я не могу читать все, что пишет Русник. Это задача доктора. Еженедельно он представляет мне отчет, выбирает параграфы, которые могут содержать интересную для меня информацию. Иногда нет никакой вообще согласованности, потому что пациент легко переходит от одной темы к другой. Но Русник хорошо реагирует, если ему указать направление работы. Разумеется, он постоянно отклоняется от указанной ему темы, но если взять все, что он написал, скажем, за месяц, и отбросить все, не соответствующее выбранной теме, результаты всегда хорошо согласуются. Русник воспроизводит достаточно сложные структуры, скрытые в глубине его сознания.

Врач указала нам на дверь. Русник понял, что мы собираемся уходить. Он резко поднялся на ноги, и вокруг него разлетелись бумажные листы. На секунду они образовали своеобразный белый ореол, а потом упали на пол. И хотя Русник был одет, в его худом и высоком теле, окруженном летящими бумагами, сквозила какая-то странная нагота.

Он поискал среди бумаг, лежавших на столе и кровати, выбрал два листа и вручил их нам.

— Он всегда дарит что-нибудь из своих бумаг, когда его навещают, — пояснила доктор Бернабе.

Я сложил свой лист вчетверо и убрал в карман. Трехо тоже спрятал свой лист; думаю, это будет новый экспонат в его музее. Мы еще не успели закрыть за собой дверь, как Русник снова уселся на пол и возобновил свою работу над стопкой бумажных листов.

Когда мы спустились на первый этаж, Трехо попросил нашу спутницу никому не говорить о нашем визите. Он пояснил, что единственная наша цель заключалась в том, чтобы выяснить, действительно ли доктор Конде занимается здесь исследовательской работой.

— Конде считает, что его слова достаточно. Но чтобы использовать университетские фонды, необходимо официальное подтверждение, ну что вы хотите — везде бюрократия… — сказал Трехо, а я подумал, что Конде все равно обо всем узнает: женщины не умеют хранить секреты.

На обратном пути Трехо вспомнил о листке. Он прочитал несколько фраз: это было подробное описание жизни муравьев в Доме «Спиноза». Мой листок оказался более интересным:

«…когда я затонул вместе с „Горгоной“ и ушел на дно, Посейдон меня встретил и сделал своим секретарем. И еще он мне велел написать свою автобиографию. Я написал первую строчку: Я — Брокка, — и не знал, как продолжить. Но я исписал несколько страниц, объясняя, почему я не смог написать эту вторую строчку. Посейдон диктовал мне письма, которые я переписывал и отправлял адресатам. Господин Зевс, не вмешивайтесь в мои дела. Уважаемые сирены, мне надоело ваше пение. Вы не верите, что моя коллекция насчитывает немало затопленных кораблей? Я — Брокка. Мой хозяин вызывает меня раз в неделю, и с каждым разом работы все больше и больше. Коралловым ножом он режет на части мои бумаги, оставляя лишь самое главное. Я сижу на морском дне. У меня под языком живет краб. При свете фосфоресцирующих в глубине рыб я пишу: я — Брокка, я был Броккой, а теперь я — Утопленник».

Все, о чем я рассказывал до теперешнего момента, было длинным прологом к одному необычайному вечеру, который изменил всю мою жизнь. На тот вечер было назначено слушание в суде, где мы с Трехо должны были представить доказательства против Конде; между собой мы называли это слушание судом. И мы не ошибались: это и вправду был суд, трибунал, заседавший без публики и выносивший самые суровые приговоры. Это был суд, где не рассматривались ни ваши доводы, ни ваши доказательства, — только следы ваших терзаний.

Судебное слушание было организовано по всей форме. В понедельник я получил телеграмму, в которой меня приглашали в следующую среду к восьми часам вечера «на собрание административного характера, связанное с известным расследованием». Я позвонил Трехо; он получил такую же телеграмму.

В ту судьбоносную среду я проработал всего несколько часов. Обычно я оставлял материалы для своей диссертации у себя на столе, но теперь я опасался, что Конде, в качестве наказания, уничтожит мои заметки. Когда я убирал все бумаги в ящик, я вдруг понял, что очень волнуюсь. Это было такое волнение, которое обуревает нас, когда мы откладываем исполнение принятых решений, что объясняется, как мне кажется, желанием ничего не делать или не завершать начатое. Этой ночью меня будут судить, но я хотел осудить себя сам — за все свои упущенные возможности.

Во второй половине дня, ближе к вечеру, появился Конде. Он высокомерно посмотрел на меня.

— Вы знаете, что сегодня состоится судебное слушание? Из уважения к вашей матери я решил дать вам последнюю возможность сохранить эту работу.

— И что я должен сделать?

— Только одно: молчать. Не слушайте, что говорит Трехо, с ним покончено. У него было некоторое влияние на прежнюю администрацию, его поддерживали по политическим мотивам, но это все в прошлом. Он — как корабль, идущий ко дну. Зачем вам тонуть вместе с ним?

— Я не питал симпатий к Гранадос, — сказал я. — Но зачем было ее убивать?

— Вы думаете, это был я? Чтобы заставить эту сумасшедшую замолчать, ее не нужно было убивать.

— Ладно, Конде: мы с вами знаем, что был только один верный способ заставить ее замолчать.

Конде вздохнул.

— Или молчание, или ключи, — сказал он.

Ключи от дома и от кафедры я носил на одном брелоке. Я снял три ключа и положил их на письменный стол. Еще до того, как я вышел, Конде закрылся в Берлоге.

Так закончилась моя работа в качестве секретаря кафедры аргентинской литературы. О жизни каждого человека можно судить по числу открывающихся или закрывающихся дверей: закрывая за собой дверь кафедры, я уже чувствовал, что потерял — во всяком случае, пока не найду новую работу — и свою маленькую, но отдельную квартирку, и свою свободу.

Вечером я встретился с Грогом. Я спросил, не в обиде ли он на меня за мои «разоблачения» в прошлую встречу. Он рассмеялся.

— Я знал, что когда-нибудь это случится. Каждому хочется сохранить свои тайны как можно дольше, в идеале — хранить их всю жизнь. Но мы всегда должны быть готовы к разоблачениям, к тому, что нас выведут на чистую воду. У нас нет личности. Подлинная личность всегда покрыта завесой тайны. Мы все — двойные или даже тройные агенты, мы — шпионы, которые уже даже не помнят, на кого они работают.

Я прервал его; меня ждал трудный вечер, и мне хотелось поговорить о своих проблемах, а не о его трудностях. Я пожалел, что с нами не было Хорхе и Диего. Сражаться с Грогом один на один — дело нелегкое.

— Если Конде осудят, тебя восстановят на работе?

— Все зависит от того, кто его заменит.

— У тебя есть доказательства против него?

— Не много. Надеюсь, что Трехо сумеет собрать достаточно. Его наука — теория доказательств — сегодня выйдет на линию огня.

Уже три дня Трехо не выходил из своей квартиры. Он был полностью поглощен работой: редактировал свое обвинительное заключение и «прогуливался» по музею — искал вдохновение, необходимое, чтобы найти доказательства, которых так не хватало в витринах.

Мы вышли из бара и немного прошлись пешком, пока нам было по пути. Перед тем как проститься, Грог спросил, нет ли у меня какого-нибудь амулета или талисмана. Я молча достал из сумки красный диск, который нашел в коробке со старыми вещами — их прислала мне мать. Я всегда брал его на экзамены в колледже; не знаю, помнил ли об этом Грог. Я несколько раз провернул его, Грог взял у меня игрушку и попытался сделать то же самое, но диск отказался подниматься.

— Никогда не умел обращаться с этими глупыми игрушками, — сказал Грог. Он протянул мне руку и пожелал удачи. Я остался стоять на углу, сосредоточившись на взлетах и падениях красного диска. Грог обернулся и поднял руку. Нас разделяло метров пятьдесят, но в эту дистанцию вместился весь мир.

В семь тридцать вечера я встретился с Трехо в баре, напротив здания факультета. Он показал мне черную папку с текстами, диаграммами, памятными записками. Доказательства виновности Конде.

— После сегодняшних разоблачений факультет сам найдет причину, чтобы убрать Конде.

— Это будет самый большой за последние годы скандал в академическом мире, — сказал я.

— Не преувеличивайте, речь идет всего лишь об убийстве.

Трехо выглядел уверенным в себе и готовым поделиться со мной своей уверенностью; я же, наоборот, с каждой минутой как будто сжимался, уменьшаясь в размерах, почти готовый исчезнуть совсем. Когда я попытался позвать официанта, чтобы попросить еще кофе, я сумел выдавить из себя только сдавленный возглас.

Теперь я знаю, что делали в тот вечер остальные главные действующие лица предстоящего спектакля. Новарио провел весь день у себя в номере, в отеле «Анкона» на проспекте Мая. В шесть вечера он вышел, чтобы выпить кофе в ближайшем баре, и сыграл там партию в бильярд. Конде в тот день был в Академии гуманитарных наук. У него сдали нервы, и он резко набросился на одного умника, который заметил, что академия не должна заниматься наследием Брокки, пока личность автора полностью не прояснится. Коллеги попытались его успокоить. В ярости Конде покинул зал, и из коридора еще долго раздавались его возмущенные крики о заговоре, жертвой которого стал он — Конде.

Начальство — декан факультета и представитель министерства — уединились в аудитории, чтобы до начала заседания восстановить в памяти сведения об участниках предстоящего процесса. Изучение наших резюме ничего им не дало: моего вообще не существовало в природе, у Гаспара Трехо оно было весьма экстравагантным, у Конде — безапелляционным и бесконечным.

— Вам угрожали? — спросил Трехо.

— Конде меня уволил с кафедры.

— Он не имел права. Пока еще — нет.

— Все равно я уже отдал ему ключи. Если он выиграет, пусть выигрывает во всем.

Я не стал говорить про другую угрозу: в семь утра мне позвонила мать и предупредила, что, если я выступлю против Конде, она не станет мне помогать в поисках новой работы. «И прощай тогда твоя каморка». Она имела в виду мою квартиру. За последние несколько дней она приезжала ко мне раза три — привозила коробки с моими книгами и старыми вещами, которые мне негде было хранить. Как я понял, это была тактика устрашения. Она приезжала, когда меня не было дома, просила ключ у консьержа и оставляла в моей единственной комнате новый подарок, прибывший из далекого прошлого.

Ровно в восемь мы вошли в здание факультета. Я вошел туда как бы впервые. Мы молча спустились в подвал и стали искать в полумраке аудиторию, где должно было состояться собрание.

Подвал факультета занимал большую площадь, чем периметр здания. Его подлинный план был утерян, но легенда утверждала, что он тянется до самого порта. Большая часть подвала не эксплуатировалась: использовались только несколько помещений в непосредственной близости от главной лестницы — проникать дальше никто не осмеливался.

Аудитория напоминала экзаменационный зал. В глубине на небольшом возвышении стоял письменный стол. За столом сидели Басилио Брук, декан факультета философии и гуманитарных наук, и Эрнесто Дюпре, представитель министерства.

Несколько лет назад я посещал занятия Брука, специалиста по Платону и Плотину. Он был ярым противником апологетов учения Платона, для которых устные предания играли такую же важную роль, как и письменные источники. В течение трех лет на факультете шла настоящая война, и Брук в конце концов победил.

Я никогда раньше не видел Дюпре, но знал, что это был скромный профессор испанского языка. Ему было около сорока пяти, и он был моложе Брука лет на пятнадцать. Дюпре сделал своей трубкой приглашающий жест, и мы с Трехо уселись в первом ряду. Несколько раз за вечер Брук заходился в кашле от дыма, но ни Дюпре не погасил свою трубку, ни сам декан не издал ни единой жалобы. Только мы с Трехо сели, вошел Новарио. Он поприветствовал нас кивком и сел чуть поодаль, как бы подчеркивая, что он — не с нами. В баре Трехо объяснил мне, как обстоят дела с этим судебным разбирательством: если мы не предоставим убедительных доказательств против Конде, у декана не будет другого выхода, как уволить меня и лишить Трехо права преподавать. И хотя Новарио был ярым противником Конде, он не выступит против него, чтобы у него не возникло проблем в Южном университете.

В зал вошел Конде. Он поздоровался за руку с Бруком и Дюпре. Потом сел, подвинув стул, чтобы оказаться чуть ближе к столу, чем мы.

— Простите за опоздание. Мне позвонил министр и задержал меня на полчаса.

— Ничего страшного, — равнодушно проговорил Брук. Комната наполнилась табачным дымом.

— Господа, — начал Дюпре, но Брук его перебил:

— Я здесь хозяин. Не забывайте, что вас прислали лишь в качестве наблюдателя. — Он обратился к нам: — Итак, приступим.

— Я пришел, чтобы разоблачить заговор, — начал доктор Конде. — Заговор против меня.

— И кто заговорщики? — спросил Дюпре.

— Во-первых, присутствующий здесь профессор Новарио и еще один человек, которого я предпочитаю не называть, потому что я джентльмен, а он не может защищаться.

— Оставим щепетильность, — сказал Трехо. — Вы говорите о профессоре Гранадос.

Конде не стал возражать.

— Но я пришел сюда не для того, чтобы разоблачать Сельву Гранадос, которая мертва, и Виктора Новарио, у которого уже нет оружия против меня. Меня беспокоит другой человек: псевдопрофессор несуществующей кафедры, который преследует меня при полной поддержке факультета. Он следит за каждым моим шагом, он копается в моем прошлом, как если бы я был бывшим каторжником, клевещет на меня и пытается очернить мое доброе имя. И у него есть соучастник — человек, которого я сам лично принял на работу на кафедру, господин Эстебан Миро.

Конде повернулся ко мне.

— На чьей вы стороне, Миро? Это ваш последний шанс. Порвите с Трехо, и вы останетесь на своем месте.

— Вопросы здесь задаю я, — сухо проговорил Брук. — Так в чем суть вашей просьбы?

— Я прошу дать отставку Гаспару Трехо и уволить Миро. Я уже близок к тому, чтобы найти исчезнувшие книги Брокки, и я не хочу, чтобы какие-то грязные сплетни бросали тень на издание полного собрания его сочинений.

— У вас есть какие-нибудь доказательства, что вас подвергали травле?

— В последние месяцы Трехо только и делает, что копается в моем прошлом, и вам, Брук, это известно.

— Конде говорит правду? — спросил Дюпре.

Трехо поднялся с опущенной головой. Я подумал, что все кончено: что он раскаялся, и теперь попытается придумать достойный выход.

— Я признаю, что в последнее время я занимался расследованием деятельности доктора Конде.

— И вы отдаете себе отчет, что если вы не представите никаких убедительных доказательств, вас могут уволить и даже отдать под суд за клевету?

— Я отдаю себе отчет. И я хочу сразу же прояснить, что пришел сюда не защищаться. Я пришел как обвинитель. Я хочу, чтобы факультет возбудил уголовное дело против доктора Конде по факту убийства.

Раздраженный Конде вскочил на ноги.

— И я должен выслушивать эти грязные инсинуации, доктор Брук?! Это что, пародия на расследование? Не будем смещать акценты. Обвиняемые здесь — они.

— Спокойнее, доктор. Вы можете уйти, если хотите. Но я останусь, всегда интересно послушать, что люди думают друг о друге. А такая возможность выдается нечасто…

Конде пару мгновений раздумывал, что ему делать: уйти, хлопнув дверью, или остаться. В итоге, он выбрал и сел на место. Он ударил стулом по полу, полагая, что это заменит хлопок дверью.

— Вы считаете, что Конде столкнул госпожу Гранадос в шахту лифта?

— И, пожалуй, ему кое-что известно и о смерти коменданта Виейры.

— Ага, так я убил и коменданта тоже?! Так я кто, по-вашему, серийный убийца?!

— Я не говорил, что убили вы, но вы знаете, кто это сделал.

Брук посмотрел на лежавшие перед ним бумаги.

— Согласно заключению полиции, господин Виейра покончил с собой. Он страдал тяжелой депрессией, и судебный врач не обнаружил никаких признаков насильственной смерти. Профессор Гранадос также покончила самоубийством, хотя официальное следствие еще не закрыто.

— Доктор Брук, это здание угнетает, я это признаю, но два самоубийства за два месяца — это уже несколько чересчур, — сказал Трехо.

Зал наполнился табачным дымом. Брук постоянно бросал на Дюпре неодобрительные взгляды, но представитель министерства никак на них не реагировал.

— У вас есть доказательства, что профессора Гранадос убили?

— Главное доказательство ее самоубийства — это письмо, написанное в стихах. Убийца, столкнув ее в шахту лифта, бросил туда же и эту бумажку, чтобы ее обнаружили как доказательство. Но это было не письмо, а стихотворение. — Трехо открыл свою папку. — Я прошу, чтобы в качестве первой улики вы приложили книгу стихов «Утонувшая в клепсидре». — Он повернулся ко мне: — Миро, не окажете ли мне любезность? Мне всегда стыдно читать стихи на публике.

Я тоже всегда стыдился читать вслух стихи и тем более — опусы Сельвы Гранадос. Но это было необходимо для нашего дела. Я выбрал «Пучину» и «Башню высокого напряжения».

Я продолжил неподражаемым «Месье Гильотен», где в конце были такие строки:

Едва я нашел подходящий тон и даже воодушевился, как меня перебил декан:

— А зачем было Конде убивать Гранадос? Да, среди критиков и литературоведов существуют немалые разногласия, но это еще не повод для смертоубийства. — Брук на мгновение задумался, скорее всего вспоминая какой-нибудь эпизод из прошлого. — За исключением случая, если поводом становится борьба за кафедру, но это не наш случай.

— Еще одно доказательство. — Трехо поднялся и протянул Бруку кассету. — Незадолго до смерти Сельва Гранадос встретилась с бывшим секретарем кафедры аргентинской литературы Ириной Стерне. Она, то есть Гранадос, искала доказательства, что Конде сам выкрал книги с кафедры. И вот что выяснилось: книг никогда там и не было. Сельва Гранадос собиралась разоблачить Конде на презентации «Замен» в присутствии факультетского начальства, служащих министерства, репортеров с телевидения… но ее убили, чтобы заставить замолчать.

— Какая глупость! — взорвался Конде. — Никто не позволил бы этой сумасшедшей выступить на публике.

— Выступить мог любой. Это я могу гарантировать, — вмешался Брук. — И мне не нравится, как вы отзываетесь о Гранадос.

— Секрет, который все это время хранил Конде, прост: этих книг вообще не существует. Вообразите, какой бы разразился скандал: критик посвящает всю свою жизнь исследованию трудов одного автора, получает стипендию, кафедру, должность академика, а потом выясняется, что книг, над которыми он работал, никогда не было, за исключением одного рассказика, авторство которого к тому же весьма сомнительно.

— Вы меня знаете уже много лет, доктор Брук, — сказал Конде, и декан согласился. — Дайте мне два дня, и я вам представлю оригиналы произведений Брокки. И мне больше уже никогда не придется выслушивать злобную клевету. Кроме того, я могу прямо сейчас прочесть вам начало «Крика»…

— Мы уже знаем, как вы получили эти бумаги, — прервал его Трехо. — Вы поручили бедному сумасшедшему отредактировать сочинения Брокки.

Трехо начал рассказывать о поездках Конде в Дом «Спиноза», одновременно разыскивая в своей папке бумаги со штампом заведения.

— Вот история болезни, наше доказательство номер три. Также я прилагаю фотокопию описания симптомов этой малоизвестной болезни, которую называют синдромом Ван Хольста. Конде, который сделал себе имя на несуществующих книгах, использовал психически нездорового человека, заставив его работать на себя.

— У меня в жизни было немало врагов, но никто и никогда не говорил мне ничего подобного. Я издаю книгу, я вложил в нее столько труда и любви, а меня обвиняют в мошенничестве! Вы думаете, что мне больше нечего написать в моих книгах, как описывать визиты к этим полоумным интеллектуалам?! Это мой брат, доктор Эфраин Конде, ныне покойный, пригласил меня в дом отдыха «Спиноза».

— И как же Конде использует рукописи этого пациента? — спросил Брук.

— Конде даст ему темы и подсказывает сюжеты. Они соответствуют сюжетам и темам, которые он придумывал для якобы потерянных романов Брокки. Больной исписывает тысячи страниц, повторяется, отклоняется от темы; временами уносится мыслью в вымышленные миры, но потом возвращается к реальности. Работа Конде заключается в том, что он эти страницы правит, урезает, наводит глянец. Сначала он пишет критическую статью, а затем подбирает работу, достойную этой критики.

Я уже не помню, в каком направлении пошла дальнейшая дискуссия, пожалуй, его и не было, направления. Конде и Трехо постоянно перебивали друг друга, и слушание дела застопорилось. Мне было все ясно, поскольку я был человеком, близким к обеим противоборствующим сторонам, но Бруку и Дюпре, которые только входили в курс дела, история представлялась расплывчатой и запутанной. В какой-то момент воцарилось молчание, как если бы все устали говорить и задались вопросом, что они здесь делают. Был слышен только негромкий стук — это Дюпре стучал трубкой по ободку пепельницы. Потом он достал кисет и принялся набивать ее снова.

Брук снял очки и протер воспаленные глаза. Над столом плыло облако дыма.

— Вы опять будете трубку курить?

— Да… Вам мешает, доктор?

— Мне мешает. Все так запутанно, а тут еще ваша трубка. — Брук посмотрел на классную доску. Совершенно пустую, без всяких надписей. — Я думал, что все будет просто. Пару часов, и все. Но тут столько неясного.

— Тут все ясно… Вот эти двое, они специально все запутывают, — сказал Конде, указав на нас с Трехо. Его пугали сомнения Брука. Он был уверен, что нас осудят без всякого разбирательства.

— Неясность, неясность… Мы блуждаем в потемках, профессор Конде. Тут есть человек, который еще не выступал. Может быть, вы что-нибудь проясните?

Новарио посмотрел в сторону президиума, на Конде, на нас.

— Мне нечего сказать.

— Вы как-нибудь зависите от Конде?

— Я наблюдаю за событиями со стороны.

— Храбрец, — сказал вполголоса Трехо.

— Я не являюсь сотрудником вашего факультета. Я — приглашенный профессор и не хочу вмешиваться во внутренние дела университета, в котором я не работаю постоянно. — Он посмотрел на часы. — Кроме того, мне пора идти. Прошу меня извинить…

— Вы ничего не скажете? Вас обвинили в том, что вы заговорщик, — сказал Новарио.

— Это все в прошлом. Сейчас меня волнуют другие проблемы. Прошу прощения, если я побеспокоил вас, доктор Конде. Но сейчас я должен уйти.

Новарио колебался, не зная, должен ли он попрощаться с Бруком и Дюпре за руку. Он не осмелился посмотреть в нашу сторону. Он покинул зал, и в течение двух минут все молчали.

— Мне нужно позвонить, — сказал Дюпре, подавляя зевок.

Брук посмотрел на часы. Было уже десять тридцать вечера.

— Сделаем небольшой перерыв. Глотнем свежего воздуха.

Первым вышел Дюпре. Конде вышел за ним. Брук приблизился к нам.

— Вы, случайно, не родственник профессора Коралес де Миро? — спросил он меня.

На мгновение я задумался, сказать ли правду.

— Это моя мать. Вы с ней знакомы?

— Однажды у нас была стычка. Очень давно.

— А что случилось?

— На следующий день меня исключили из университета.

Мои руки, как будто по собственной воле, сделали извиняющийся жест.

— Не беспокойтесь, Миро. Это во времена трагических героев вина отцов возлагалась и на детей. Сейчас уже нет.

Брук вышел из аудитории. Мы слышали его шаги по лестнице.

— Четвертый антракт.[15] Чем все закончится, интересно? — спросил я.

Мы с Трехо вышли прогуляться по подвалу.

— Я не думаю, что сегодня что-то решится. Мы еще немного поспорим и отправимся спать. Дюпре заинтересован в том, чтобы закрыть дело как можно скорее — чтобы не компрометировать Конде еще больше. Конде — один из его союзников на факультете. Брук же, напротив…

Подвал был едва освещен. В глубине царила полная темнота. Закрытые двери, аудитории, коридоры. Мы говорили о справедливости, еще не зная о том, что наше судебное разбирательство не будет значить абсолютно ничего. Здесь не играло никакой роли ни мнение Брука, ни мнение Дюпре, ни доказательства сторон, ни прения, ни даже приговор. Уже начался другой — подлинный — суд, и все здание превратилось в зал его заседания.

Подземелье тонуло в темноте, скрывавшей аудитории, книжные хранилища, закрытые двери. Мы шли по коридору, который сворачивал, увлекая нас в царство теней.

Когда я учился на младших курсах, по институту ходили легенды о «сокровищах», что хранятся в подвале: пятьсот электрических плиток, конфискованных в каком-то министерстве после военного переворота; бомбардировщик без вооружения, единственный экземпляр вышедшей из употребления модели; секретная библиотека с книгами, запрещенными в тот или иной период различными правительствами; коллекция черепных коробок знаменитых людей. Я открыл дверь и обнаружил лестницу, что вела вниз.

— А что там, внизу?

— Туннели, — сказал Трехо. — Два года назад группа студентов-археологов сделала одно небольшое открытие. Здание факультета является одним из ключевых пунктов сети туннелей, что проходят под старым городом. Раньше здесь был фешенебельный отель для знатных иностранцев. Среди услуг, предлагавшихся постояльцам, был и доступ к секретным выходам к местам тайных свиданий для лиц, избегавших прессы или прибывших в страну инкогнито. Маленький, похожий на игрушечный, локомотив тащил два открытых вагона, которые развозили пассажиров по подземным туннелям к двум выходам. Я видел фотографию этих вагонов, они похожи на кабинки американских горок, но с сиденьями из красного бархата.

Я посмотрел на часы. Прошло уже больше получаса, но никто не вернулся в аудиторию. Коридор, который уводил нас все дальше и дальше от освещенной зоны, начал меня беспокоить. Я предложил Трехо вернуться и поискать остальных. Входные двери были закрыты. В центре холла стояли и спорили Конде и Брук.

— Вы декан этого факультета, доктор Брук. Если вы нас пригласили сюда, вы должны были предварительно убедиться, что все функционирует нормально, — раздраженно проговорил Конде.

— Я редко сюда захожу, в это здание. Я собрал вас здесь, чтобы избежать гласности. Что, кстати, в ваших же интересах.

Трехо спросил, а что с боковыми дверями.

— Все закрыты на ключ. Как только вышел Новарио, кто-то запер все двери.

— А Дюпре? — спросил я.

— Он пошел позвонить по телефону.

Дюпре появился из глубины коридора, лицо у него было унылое.

— Я нашел четыре телефона, но ни один не работает.

— Не могу в это поверить, — сказал Конде. — Нас заперли здесь, лишив возможности связаться с внешним миром? Кто руководит этим факультетом?

— Не беспокойтесь, — сказал Трехо. — Здесь есть ночной сторож. Пойду поищу его.

Трехо буквально взлетел вверх по лестнице и исчез из виду. Несмотря на поздний час, продолжительное заседание и наше двусмысленное положение, его переполняла энергия.

— Я так думаю, что никто уже не хочет продолжить слушание, — сказал Брук.

Конде с досадой отмахнулся. Усталый Дюпре протер глаза.

— Поэтому, если нет возражений, я переношу заседание. Дату и время назначим потом.

Никто не возражал против такого решения. Заседание, кстати замечу, так и не было возобновлено, и единственным воспоминанием, оставшимся от той встречи, стал текст, который я только что написал.

Дюпре продолжал бродить по первому этажу в поисках телефона, но все административные помещения были закрыты на ключ.

— Мне надо было кое с кем встретиться, и теперь я не могу его предупредить. — Он посмотрел на часы. — А если ночного сторожа нет? Мы что, останемся здесь на всю ночь?

Я решил быть оптимистом.

— В любом случае мы отсюда выйдем. Должен же работать хотя бы один телефон.

— Линии обрезаны, двери закрыты. Вам не кажется, что слишком много случайностей? — спросил Конде.

— Всякое в жизни бывает, — ответил Брук. — Не стоит во всем видеть заговор. Обычные неполадки.

— Нет, я знаю, чьих это рук дело. Неужели вы не понимаете? — Конде говорил обо мне и отсутствующем Трехо. — Это они все подстроили.

Он подошел поближе к Бруку, чтобы я его не слышал. Но в здании было так тихо, что я все равно слышал их разговор.

— У Трехо дьявольский ум. Мы попались в его ловушку. Он хочет нас запугать. И в особенности — меня.

— Он неплохой человек, — защитил Трехо Брук. — Иногда у него бывают заскоки, и идеи приходят странные, но он никому не причинит зла.

— Скоро мы увидим, кто прав. А вот скажите, пожалуйста, почему он до сих пор не вернулся? Вы верите, что он на самом деле пошел искать сторожа?

Брук посмотрел на меня, словно хотел убедиться, что я знаю ответ на этот вопрос.

— Пойду посмотрю, где он там, — сказал я.

— Я пойду с вами, — сказал Дюпре.

— Конде, дайте мне ключи от кафедры. Я проверю, работает ли телефон.

Конде заколебался, а потом отдал ключи Дюпре.

— Благодарю за доверие, — сказал я.

— Не оставляйте его одного ни на секунду, — предупредил Конде Дюпре. — А то он сбежит, как сбежал Трехо, через известную только им дверь. А мы останемся тут умирать от холода до завтрашнего утра.

Мы оставили Брука и Конде на первом этаже. Брук нашел стул и, забыв обо всех, начал насвистывать танго, мотив которого преследовал меня всю дорогу, пока мы поднимались по лестнице.

Второй этаж был освещен. Мне показалось, что я услышал какой-то шум наверху.

— Трехо, — закричал я. — Куда вы подевались? Никто не ответил.

— Вы доверяете своему другу? Вы не думаете, что он шутит с нами? — спросил Дюпре.

— Вероятно, он ищет ночного сторожа на пятом этаже, — ответил я. На самом деле я очень надеялся, что это не так, и он не ходит там в одиночестве, среди этих проклятых бумаг.

— Откуда эта вода? — Дюпре с неудовольствием посмотрел на свои дорогие замшевые туфли, которым сейчас угрожал грязный поток, стекавший по мраморной лестнице. Он тащил с собой обрывки бумаги и кусочки земли.

— Две недели назад факультет залило. Труба лопнула. Здесь повсюду протечки. В тот день приходил водопроводчик, но он сказал, что работать на пятом этаже невозможно.

— Подумать только, у меня назначена встреча, которую я так долго ждал, — вздохнул Дюпре. — Это была бы чудесная ночь. И посмотрите, где я оказался. Сходи туда ненадолго, сказал мне министр, это займет час, не больше. Час! Уже полночь, холодно, и мы заперты в здании.

— Даже министр заинтересовался этим делом?

— Как видите. Когда мы выйдем отсюда, у вас и у Трехо будут крупные неприятности. Вам не стоило связываться с Конде. Даже Брук не сможет вас спасти.

Мы поднялись на третий этаж. Тут было темнее. Возле лестницы стоял стол со сломанной ножкой. Его поставили здесь два месяца назад в надежде, что кто-нибудь его починит. Дерево вздулось от воды. Я видел этот стол ежедневно, но сейчас он выглядел каким-то другим. Ночью самые обычные вещи превращаются в призраков из другого мира.

Я остановился и прислушался в надежде услышать шаги или голос Трехо, но услышал лишь шум воды, что стекала по этажам через дыры в потолке. Здание превратилось в клепсидру, капли которой отсчитывали секунды, остававшиеся до конца отведенного нам срока.

Коридор, что вел к кафедре, был затемнен, но в конце горел свет. Свет в конце темного коридора всегда кажется гостеприимным. Я снова позвал Трехо, но он не ответил.

Что-то испугало Дюпре, он издал сдавленный крик и попятился назад. Я опустил глаза и увидел неподвижного Трехо, лежавшего на спине на полу. Возле его головы расплывалось кровавое пятно.

Меня как будто парализовало. И это был даже не страх, а что-то сродни тому глубокому замешательству, которое испытывает человек, просыпаясь в незнакомом месте. Дюпре перегнулся через перила лестницы и принялся звать Конде и Брука. Я наклонился над Трехо, встав на одно колено прямо в воду, и услышал, что он дышит. Левая сторона его головы, где была рана, начала опухать. Вода смывала кровь.

Я слегка повернул голову Трехо и потащил его за ноги к ответвлению коридора, ведущего к кафедре, который пока еще не был залит прибывающей водой.

— Что случилось? — спросил Брук.

— Вероятно, ночной сторож принял его за злоумышленника и напал на него, — сказал Дюпре.

— Этого не может быть. Где же тогда ночной сторож? Почему он скрылся?!

Никто из них не помог мне вытащить Трехо из воды. Даже если он оправится от удара, он может умереть от воспаления легких. Они стояли на лестнице, вглядываясь в темноту наверху, но эта темнота хранила свои секреты и отказывалась давать хотя бы какое-нибудь объяснение.

Я положил Трехо в коридоре на деревянном полу и еще раз попытался привести его в чувство, но он оставался лежать без сознания, холодный и безучастный.

Брук высунулся в лестничный пролет и прокричал, глядя вверх:

— Я декан! Здесь есть кто-нибудь?

Мы, все четверо, затаили дыхание.

— Кажется, я слышу шаги, — сказал Дюпре.

— Подозреваю, что это Новарио, — сказал Конде. — Мы же не знаем, на самом деле ушел он из здания или нет.

— Новарио? А разве вы не купили его молчание? — враждебно поинтересовался я.

— Вы по-прежнему считаете, что я — убийца, несмотря на то, что сейчас произошло?

— Я уже не знаю, что и думать, — признался я.

— Не забывайте о старом соперничестве между Новарио и Гранадос. Вы не забыли, как они оскорбляли друг друга на этом псевдоконгрессе? Я думаю, Новарио убил Гранадос, Трехо об этом узнал и…

— Отложим эту дискуссию, — перебил Конде Брук. — Откройте мне вашу кафедру, там есть телефон, и мы вызовем «скорую помощь».

— И полицию тоже, — добавил Дюпре.

— И пожарных, чтобы поднять лестницу на верхние этажи, — попросил Конде.

Я хотел тоже что-нибудь добавить, но обсуждение закончилось. Дюпре протянул мне ключи; мне было доверено открыть дверь кафедры.

Я пошел по коридору, сначала — быстро и решительно, но по мере того, как я приближался к двери, мои шаги становились все менее уверенными. Это место, бывшее частью моей повседневной жизни, теперь стало для меня таким же чужим и незнакомым, как поверхность Луны. Я шел первым. Остальные отстали на пару шагов. Когда я замедлил шаги, кто-то наткнулся на меня сзади и выругался, но я имел все основания быть осторожным: дверь кафедры была приоткрыта, внутри горел свет.

— Новарио ворует книги, — закричал Конде. Он попытался меня оттолкнуть и войти первым, но по здравом размышлении остался сзади, понимая, что мог ошибиться.

Я открыл дверь. В приемной было пусто.

— Здесь кто-нибудь есть? — спросил я тихим голосом.

И тут я заметил на полу легкий слой пыли и кирпичную крошку.

Я прошел во второй зал, где тоже горел свет. Дубовый книжный шкаф был опрокинут.

Гигантские шурупы, которыми шкаф прикрутили к стене более полувека назад, не выдержали. При падении книжного шкафа по всей комнате разлетелись куски штукатурки. Книги, выпавшие с полок, были разбросаны на полу.

— Нападение на кафедру! — сказал Конде.

Дюпре поднял покрытую пылью книгу, и мы увидели на ее страницах кровавое пятно.

— И не только на кафедру. — Голос Дюпре сорвался. — Это была чудесная ночь, — добавил он себе под нос.

Брук подошел ближе, волоча ноги. Он казался подавленным и неуверенным в себе, но его голос звучал решительно и твердо:

— Посмотрим, нет ли кого-нибудь под шкафом.

Мы переглянулись. Это был один из таких моментов, когда кто-то в компании вдруг вспоминает, что его ждут в другом месте, наскоро прощается и уходит. Вот только мы не могли распрощаться и уйти.

Мы, все четверо, взялись за края книжного шкафа и попытались его поднять. При этом из шкафа посыпались книги, и он стал существенно легче. Толстенный том ударил меня по голове, и у меня из глаз искры посыпались. Мы все мгновенно покрылись пылью и раскрошенным гипсом.

Под книгами мы нашли металлическую стремянку, со сплющенными от удара ступеньками.

— Нужно несколько месяцев, чтобы навести здесь порядок, — вздохнул Конде. — Миро, я думаю, вы не будете просить об отставке, пока не закончите с этим делом.

Дюпре поднял несколько книг, и мы увидели пятна крови.

— Свежая, — сказал Брук. — Раненый где-то здесь, близко.

— Трехо?

— Вряд ли Трехо, если только кто-то ему не помог спуститься. Скорее всего это кто-то другой.

Я осмотрел Берлогу: все было в порядке. Когда мы проходили через приемную, Дюпре поднял трубку старого черного телефона.

— Нет гудка, — сообщил он.

Мы уныло переглянулись. Мы все боялись — хотя и по разным причинам — нашего таинственного врага; нас объединили общий страх, неуверенность, и запертые двери, и отключенные телефоны.

— Тише, — шепнул Брук, когда мы вышли в коридор. Я ясно услышал шум лифта в глубине здания.

Я побежал туда. Этот лифт использовался очень редко, во-первых, потому что о нем знали очень немногие, даже из сотрудников, не говоря уже о посетителях, а во-вторых, люди боялись в нем ездить, потому что он часто застревал между этажами. Но прежде чем я добрался до двери лифта, мотор заглох.

Я посмотрел вниз через сетчатую дверь. Я не смог различить, где остановился лифт: на первом этаже или в подвале. Я закричал:

— Ночной сторож! Вы меня слышите?

Мне никто не ответил, но дверь лифта открылась. Там, внизу, кто-то был — совсем близко, — кто-то таился в ночи; неизвестный, который, может быть, знал ответы на все вопросы.

— Пойдемте вниз, — сказал я.

Я устремился вперед, достаточно быстро, чтобы быть первым, но все-таки не так быстро, чтобы далеко обогнать остальных и встретиться с неизвестным в одиночку. На первом этаже лифта не было. Мы спустились в подвальное помещение.

Свет из кабины лифта был ярче, чем освещение в коридоре. Сетчатые двери были открыты. Я не без страха приблизился к лифту, одновременно испытывая чувство некоего странного благоговения, как если бы это был алтарь какого-нибудь языческого идола.

В глубине лифта сидел человек. Его голова склонилась набок. Пролилось столько крови, что было трудно определить, какая из ран была хуже всего. Лоб пересекал след от ужасного удара, на одной руке не хватало двух пальцев. Я узнал его по цвету пальто и по галстуку в желтых пятнах: это был Новарио.

Брук подошел к нему, пощупал пульс, а потом почти неслышным голосом сообщил, что он мертв.

В этой затемненной части подвала ярко освещенный лифт напоминал маленькую сцену, на которую смотрели мы — четверо зрителей. Казалось, что представление закончено и ничего больше не будет, но тут мы с Конде одновременно бросились в лифт. Я оказался проворнее и схватил голубую тетрадь. Она была точной копией той, которую мы нашли у тела коменданта. (Сейчас мне казалось, что та экспедиция на пятый этаж была очень давно.)

Голубая обложка была покрыта гипсовой пылью.

Я открыл окровавленную тетрадь. На первой странице было написано:

Это был тот же каллиграфический почерк, который мы видели в других тетрадях, найденных на пятом этаже во время нашей ночной экспедиции. Я пролистал тетрадь, но все остальные страницы были девственно чисты.

— Похоже, кто-то играет в Брокку, — сказал я.

— Меня не интересует этот писатель-призрак. Я хочу немедленно выйти отсюда. — Дюпре побледнел. При виде трупа он как будто состарился лет на десять.

Брук, казалось, был больше озабочен тетрадью, чем мертвецом.

— И что все это значит, есть какие-нибудь идеи? — Он обратился сначала к Конде, а потом ко мне. Я решил рассказать правду: и о нашем походе на пятый этаж, и о том, как мы нашли тело коменданта. Я рассказал также о голубых тетрадях.

«Эта тетрадь пустая».

— А вдруг Брокка жив? Его кто-нибудь когда-нибудь видел?

— Он умер больше двадцати лет назад, — сказал Конде. — Утонул.

— Это не доказано. Также не доказано, что он вообще существовал.

— Прочтите биографию, которую я написал, Миро. Она выйдет в свет в конце года. Если позволите, я пошлю вам один экземпляр.

— Но, пожалуйста, без посвящения. — Я посмотрел на Брука. — Один человек, мы знаем только его инициалы, был пациентом дома отдыха «Спиноза». Там начинается и заканчивается биография Брокки. Все остальное — его жизнь, его книги — придумал Конде. Нашлись люди, которые восприняли его фантазии серьезно и теперь верят, что Брокка действительно существовал.

— В здании находится сумасшедший, мы — в опасности, а вы продолжаете свои обвинения… — Конде показал на лифт. — Это я тоже выдумал?

— Оставим все разбирательства на потом, сейчас нам надо спасать свою жизнь, — сказал Брук. — Здесь есть туннель, который связан с колониальным музеем. В прошлом году по нему прошла группа студентов-археологов, чтобы составить карту. Я никогда туда не входил, но мне говорили, что там нет никаких препятствий, и можно пройти его до конца. В музее должен быть ночной сторож, мы попросим его о помощи, чтобы вынести Трехо из здания. Все согласны?

— А где вход в туннель? — спросил Дюпре.

— На втором уровне подвала.

— А если мы заблудимся?

— Туннель короткий. Я видел студенческую карту, там нет никаких ответвлений. Единственная проблема: где взять фонари или свечи.

Я вспомнил, что на третьем этаже в конце коридора была подсобка, где хранились щетки, веники и тряпки. Пожалуй, там могли быть и свечи.

Когда мы поднялись на третий этаж, Трехо по-прежнему был без сознания, но ровно дышал. Дверь подсобки не запиралась на ключ. На полках стояли пустые банки от моющих средств, два металлических ведра, в углу валялись какие-то тряпки, превратившиеся в лохмотья. В глубине полки я нашел ржавый фонарик. Не без труда я сдвинул выключатель, но фонарик не загорелся. Я разобрал его: батарейки были новые, но контакты покрылись слоем купороса, вылившегося из старой батарейки. Конде нашел деревянный ящик, в котором хранились инструменты. Там были гвозди, щипцы и молоток. Я почистил отверткой контакты фонарика, освободив их от окиси, и снова включил. На этот раз он зажегся.

— Если вас уволят с кафедры, я возьму вас на работу в администрацию, — сказал мне Брук, забирая у меня фонарик. — Теперь мы готовы.

Конде взял из ящика молоток.

— Если на нас нападут, будет чем защищаться, — сказал он.

Мы вернулись в подвал и спустились по мраморной лестнице на нижний уровень. Из глубины потянуло прохладным ветром.

— Я боюсь тараканов, — сказал Дюпре.

Брук зажег фонарик и осветил вход в туннель.

— Та группа, о которой я вам говорил, прошла здесь днем, и их было больше двадцати человек, — сказал Брук. — А нас всего четверо.

— Трос, — сказал Конде. — Я не пойду, я страдаю клаустрофобией.

— Но в здании опаснее, чем в туннеле.

— Я где-нибудь закроюсь и подожду, пока не придут нас освободить. — Конде начал подниматься по лестнице.

— Опомнитесь, доктор. Там наверху — убийца, — закричал Дюпре.

Мне очень хотелось как можно скорее покинуть здание, но я вспомнил о Трехо, который лежал на втором этаже. И где-то там, наверху, был убийца.

— Я тоже останусь. Нельзя бросать раненого человека.

Брук и Дюпре, более заинтересованные в дополнительном спутнике, чем в моей безопасности, настаивали, чтобы я пошел с ними. В конце концов они уступили.

— Спрячьтесь в надежное место и забаррикадируйте дверь. Помощь скоро придет, — пообещал Брук.

— Дай Бог, — сказал Дюпре.

Брук пожал мне руку и пожелал удачи. Дюпре сделал то же самое. Неуверенными шагами они направились к туннелю.

— Да поможет вам Бог, Миро, — крикнул Брук. — Да поможет Он нам всем.

Голоса и шаги затерялись в глубине холодного туннеля. Я начал медленно подниматься по мраморной лестнице. Но уже через пару секунд я безотчетно ускорил шаги, и на третий этаж я поднялся уже бегом.

Я увидел Конде: он стоял на коленях рядом с Трехо. В правой руке он держал молоток, взятый из ящика. Тяжелая металлическая головка уже была готова обрушиться на голову моего друга.

Я набросился на Конде и сумел задержать его руку, но молоток все-таки опустился и ударил меня по лбу. На секунду я отключился; я упал на колени на ледяной пол и принялся лихорадочно соображать, пытаясь найти выход из создавшегося положения. Я знал, что сейчас последует второй удар. Преодолевая боль, я перебирал в уме возможные пути спасения. Когда я открыл глаза, Конде снова занес молоток над моей головой. В его взгляде не было ненависти, только разочарование; он неохотно приводил в исполнение приговор, который считал необходимым. Мой правый глаз был залит кровью, стекавшей с разбитого лба. Я отпрянул назад и уклонился от удара Конде. Я сам не помню, как вскочил на ноги. Спотыкаясь, я побежал к лестнице, что вела на пятый этаж; в два счета я взлетел наверх, спасаясь от одного убийцы, которого я хорошо знал, и приближаясь к другому, который пока не имел ни лица, ни имени.

Сначала мне показалось, что пятый этаж погружен в полную темноту, но потом я начал различать книжные горы и тропинки среди завалов бумажных папок. Из-за стекающей сверху воды бумажная масса превратилась в болото. Была светлая ночь, и лунный свет проникал сквозь грязные окна. Я шел вперед, не выбирая направления. До чего бы я ни дотрагивался, везде была мокрая бумага, расползавшаяся под руками; я ни разу не коснулся пола, я передвигался только по скользкому бумажному ковру. Раза три я поскальзывался и падал на колени в тошнотворные лужи.

Бесформенная бумажная масса превратилась в лунный пейзаж; монографии и старые книги, затвердевшие под воздействием воды, образовывали непреодолимые препятствия. На одном из многочисленных поворотов я услышал крысиный визг; мне в лицо ударилась синяя стрекоза с огромными крыльями.

Я представил себе чудовищный мир ночных тварей, нашедших себе приют в закоулках этого загнивающего пейзажа.

Я услышал свое имя. Меня звал Конде. Он повторял монотонно, без признаков ненависти или злобы: Миро, Миро. Я знал, что он собирался убить сначала меня, а потом — Трехо, и свалить эти смерти на таинственного убийцу, который, пожалуй, был его сообщником. В голосе Конде, как я уже говорил, не было угрозы; скорее, в нем слышалась подлинная усталость. Конде, этот убийца с ржавым молотком в руках, выкрикивал мое имя так, как будто взывал к жалости.

Я решил срочно вооружиться и поискал глазами какую-нибудь деревянную палку или какой-нибудь металлический ломик, но среди размокших бумаг ничего этого не было. Я подошел к окну и взглянул на соседнее здание; я завидовал тем, кто работал по ночам в высоких, хорошо освещенных башнях, я завидовал тем, кто не подвергался опасности. Я увидел прожектор, освещавший бронзовый купол, и выбрал его в качестве ориентира при поисках обратной дороги к центральной лестнице. Луна выглянула из-за фиолетовых туч и осветила маленькую комнату, в которой я прятался; я увидел сломанный пюпитр, глобус, свернутые в трубочку карты, валявшиеся на полу старого географического кабинета.

Я услышал шум и схватил глобус — единственное, что могло бы сойти за оружие. Луна осветила Конде. Он приближался ко мне с поднятым вверх молотком.

— Почему вы стали союзником этой женщины? Вам понравились ее стихи? Я сделал для вас все, что мог. Но вам захотелось объединиться с моими врагами. Ваша мать научила меня одной вещи: простить можно все, кроме предательства.

Я поискал другой выход у себя за спиной, но нашел только закрытую дверь. Я крепко держал в руках глобус, надеясь, что наш старый добрый земной шар примет на себя первый удар или хотя бы выбьет молоток из руки Конде. Я был как Атлант, державший землю в руках.

Конде набросился на меня. Он оказался сильнее, чем я думал; глобус выдержал удар, но развалился на куски и выпал у меня из рук.

— Я создал Брокку, а вы хотели забрать его у меня. А что было бы без меня? Только имя, сомнительная легенда. А я дал ему и жизнь, и смерть. Я дал ему книги. Еще несколько дней, и у Брокки будет биография и собрание сочинений.

— Брокка меня не интересует, — сказал я. Для меня имя писателя уже превратилось в синоним кошмара.

— Вы были шпионом. Все это время, пока вы работали якобы на меня, вы служили моим врагам. Я не могу допустить, чтобы мое творение кануло в мир теней. Это я его создал — из кучи старых бумаг. Я его отец. Я хочу, чтобы Брокка жил.

Я услышал шаги и возбужденное дыхание. В комнате был еще кто-то. Я подумал, что, может быть, это Трехо пришел в себя, или Дюпре с Бруком вернулись и привели помощь. Зажегся фонарь, который ослепил Конде.

— Кто здесь? — спросил он.

Первый удар топором отрубил ему правое ухо, которое упало к моим ногам.

— Я — Брокка, — ответил голос.

Второй удар топора пришелся Конде прямо в лоб. Я услышал, как хрустнул череп. Конде умер еще прежде, чем его тело упало на пол. Не знаю, понял ли он в последний миг своей жизни, что его смерть явилась завершением его творения, родившегося в критических статьях.

Когда Конде свалился на пол, меня ослепил свет фонаря.

Мне удалось разглядеть человека, державшего в руке окровавленный топор; у него на голове была шахтерская каска с лампочкой. Я ничего не сделал, чтобы защититься. Я не произнес ни слова. Я ждал.

Ночной сторож шел сразу за мной и подсказывал, когда повернуть, когда подняться по скользкой бумажной горке. Если я мешкал, он подталкивал меня в спину топорищем. Один раз я услышал очень громкий шум, но так и не понял, где громыхнуло: поблизости или вдалеке.

— Оно рушится, — с удовлетворением проговорил мой провожатый. Я спросил, что это было; он не ответил.

Мы добрались до узкой лестницы, что вела на террасу на крыше.

— Поднимайтесь, — велел он и легонько ударил меня топорищем в спину. Я поднялся по лестнице и вышел на свежий воздух; вокруг виднелись какие-то освещенные здания, в окнах горел свет, но они были безлюдны. Я споткнулся о спутавшиеся кабели и оказался у знакомой двери. Ночной сторож сказал, чтобы я зашел внутрь.

В домике сторожа было две комнаты, ванная и кухня. Первая комната служила одновременно столовой и спальней. На столе стояли пустые консервные банки, бутылка вина, тарелка с остатками еды, лента апельсиновой корки. Пахло вареными овощами и гнилыми фруктами. У стены стояла узкая койка с мятыми и грязными простынями.

Ночной сторож подтолкнул меня во вторую комнату, где стоял письменный стол. На полу валялись бумаги и газетные вырезки. В углу стояла пишущая машинка, являвшаяся, как гласила бронзовая пластинка, собственностью факультета.

Мужчина толкнул меня в глубину комнаты и закрыл дверь. Поскольку лампочка у него на каске была единственным источником света, я оказался в полной темноте.

— Выпустите меня, — закричал я, барабаня кулаками по двери. — Люди пошли за помощью. Сюда скоро придут.

— Я пока не могу вас выпустить. Вы мне нужны как посыльный.

Я пообещал, что доставлю любое его послание, по любому адресу.

— Но я еще не закончил его писать, — сказал он. — Подождите немного. До рассвета еще далеко.

Через застекленное оконце под потолком в комнату проникал слабый луч лунного света. Я нашел выключатель и включил лампочку без абажура, покрытую паутиной.

В изнеможении я рухнул на стул рядом с письменным столом. Рана у меня на лбу уже не кровоточила, но голова раскалывалась от боли.

На столе была стопка голубых тетрадей, и я тут же схватил их и пролистал. К моему несказанному разочарованию, все они были чисты.

— Вы пока почитайте то, что лежит на столе, это вас развлечет. Мне осталось написать заключение, я его быстро закончу, — раздался голос с той стороны двери.

Я взял со стола бумаги: около ста пятидесяти пожелтевших листов, исписанных на машинке. У них не было заголовка, но я его знал и так. Я быстренько пролистал страницы: одна фраза отсюда, другая — оттуда. Этого все равно хватило, чтобы понять, что здесь записана вся правда, начиная с самых истоков событий — с той экскурсии, о которой мне рассказал Новарио, с той первой смерти.

Я услышал шелест бумаги под дверью.

— Возьмите этот листок и приобщите его к остальным. Пока он последний, — сказал ночной сторож.

Я тут же схватил листок и принялся читать, рассудив, что там, пожалуй, должны быть сведения о моей ближайшей судьбе. В нескольких словах там рассказывалось о смерти Конде, о нашей прогулке по пятому этажу, о моем заточении, том мгновении, когда я нащупал выключатель. Последняя фраза была такая: «Миро охватила тревога, когда он прочел последнюю страницу романа. Он с опаской опустил руку в правый карман пальто и пришел в ужас, обнаружив там…»

Я опустил руку в правый карман и обнаружил там что-то влажное и еще теплое; заглушив крик, я отшвырнул от себя ухо Конде.

Когда я хочу сосредоточиться на хорошей книге, мне не нужно удобное кресло, тишина и свободное время. Я привык читать в метро, для меня это даже предпочтительнее. Ничто не сравнится с тем ощущением, когда ты едешь под городом в разболтанном вагоне линии «А», а сам роман увлекает тебя по своим собственным подземным дорогам. Шум мне не мешает, движение — тоже, остановок я не замечаю вообще, но должен признать, что положение заключенного в доме убийцы никак не способствовало тому, чтобы читать роман Брокки серьезно и вдумчиво, как меня учили в университете, чтобы вычленить самое главное из сложной, запутанной книги с многочисленными сюжетными линиями.

На самом деле, когда автор находится где-то рядом, это заставляет читателя нервничать. У меня были друзья — писатели, которые заставляли меня читать свои рукописи, внимательно наблюдая за моей реакцией, как если бы я был подопытным кроликом; и все это время я чувствовал, что всякий критический отзыв об их творениях автоматически означал бы мое абсолютное осуждение. Поэтому я старался их не обижать. Но любая обида все-таки предпочтительнее лезвия окровавленного топора.

Была еще одна вещь, что мешала мне полностью сосредоточиться и отдаться чтению, — ухо Конде. Отброшенное в угол, оно, казалось, прислушивается к малейшему шуму. В нем до сих пор сохранялась частица силы его хозяина.

Пока я читал, Омеро Брокка с той стороны двери редактировал последнюю главу своего произведения. Наверное, еще ни один критик не пользовался подобными привилегиями: я даже слышал скрип пера по бумаге. Скрип был настолько пронзительный, что я явственно представлял себе страницы, покрывавшиеся длинными строчками, по мере того как слова, ложившиеся на бумагу, продвигали роман к завершению.

Согласно разрозненным упоминаниям, содержавшимся в романе, предыдущие произведения Брокки — которые я не читал — были написаны в жанре научной фантастики. В рассказе «Заклинание» читатели таинственной книги становятся жертвами колдовства, превратившего их в горы страниц — в слова, которые они читают до конца жизни. В рассказе «Перо» автор использует кровь своих врагов, чтобы произвести редакторскую правку автобиографии: когда он заканчивает работу, он видит, что все слова, написанные за несколько дней, месяцев и даже лет, до сих пор не просохли и отказываются фиксировать на бумаге свою историю.

Сам Брокка отзывался об этих рассказах как-то даже презрительно. По его собственным словам, они принадлежали чистой литературе. В этом последнем романе все потуги воображения были отброшены, и он ограничился рассказом о реальных событиях.

Я читал роман, пропуская целые абзацы, поскольку поиски выхода интересовали меня куда больше, чем литературные достоинства произведения. Я читал эту книгу, как читают религиозный трактат: в поисках спасения. Поэтому простите мне сбивчивые суждения и неточность в деталях.

Сведений о семье автора было немного, и я их уже знал из воспоминаний Бреста. После ссоры с отцом (который продолжал работать в том же самом секретном отделе Центрального почтамта) Брокка переехал в пансионат, в центре города. Там он нашел своих единственных друзей, троих студентов инженерного факультета, которые в свое свободное время занимались изготовлением самодельного оружия: «коктейли Молотова» с замедленным действием, дротики, гранаты с нервно-паралитическим газом.

Новые друзья привлекли Брокку в одну экстремистскую организацию, ему было поручено создать ячейку на факультете философии и гуманитарных наук. Они использовали псевдонимы и еженедельно встречались в подвале, якобы на занятиях фольклорного кружка «Колодец». Иногда к ним заходили студенты, искренне уверенные, что речь действительно шла о фольклоре, и тогда революционерам приходилось брать гитары и исполнять самбы. В музыке наш писатель был полный профан, поэтому он ограничивался тем, что яростно стучал в барабан.

Брокке еще не было и двадцати лет, когда он написал свои знаменитые «Замены». В романе ничего не говорилось об оригинальной версии рассказа.

В прошлом Брокки было немало пробелов, о которых его биографы умалчивали с таинственным видом. Сам Брокка писал о себе, как о ком-то другом — как о писателе, который умер много лет назад.

После попытки самоубийства Брокку поместили в клинику Дома «Спиноза», там он провел шесть месяцев под наблюдением доктора Бреста; потом он вернулся на факультет. В романе не объяснялось, каким образом он сумел опубликовать свой рассказ. После лечения у Брокки развилась тяга к уединению. Комната в пансионате его уже не устраивала, там постоянно ходили люди, и было шумно. Его друзья согласились с тем, чтобы Брокка вышел из организации, они даже добились прекращения всех контактов. Брокка занялся поисками какого-нибудь спокойного места, где он мог бы заняться обдумыванием своих литературных проектов, и нашел-таки свой необитаемый остров: пятый этаж факультета.

Последний этаж всегда был необитаемым. Брокка прогуливался между штабелями монографий, чувствуя себя единственным хозяином целого особняка. Тут был только еще один обитатель — старый, глухой ночной сторож. Когда он умер, вся территория стала принадлежать только Брокке.

Он предложил свою кандидатуру на место ночного сторожа и, пока ждал назначения, приобрел привычку ночевать в старом доме на террасе.

В течение дня, когда в здании были другие люди, он закрывался в своей квартирке, но по ночам здание переходило в его полную собственность. Ту давнюю экскурсию, в которой принимал участие Новарио, Брокка воспринял как вторжение в свои владения. Он хотел лишь напугать студента-одиночку, уронив на него бумажную колонну. Он не хотел его убивать, но воспринял несчастный случай как знак свыше, как ритуальную смерть, положившую начало его тайному царствованию.

Смерть аспиранта кафедры грамматики заставила факультетское начальство задуматься об опасности, что таилась в ночных вторжениях. Они вспомнили о вакансии ночного сторожа и немедленно назначили Брокку на должность.

В романе почти ничего не говорилось о том, чем занимался Брокка в течение нескольких следующих лет. Он написал еще несколько книг, но их не опубликовали, и он кончил тем, что выбросил свои рукописи в бумажные залежи на пятом этаже. Он искал высшие аргументы, идею, способную повлиять на реальность, что-то такое же определенное и окончательное, как убийство.

Он научился использовать вентиляционные трубы, чтобы подслушивать разговоры на кафедре. Так он смог следить за каждым шагом Конде; узнать о судьбе своего собственного произведения, которое превратили в многочисленные версии рассказа, о своей биографии, о других впечатляющих фактах. Он позволил, чтобы Конде превратился в единственного критика и абсолютного хозяина Омеро Брокки. Но теперь пришло время развеять миф о кораблекрушении и вернуться из страны теней.

Когда на сцене появились Новарио и Гранадос, Брокка понял, что получил доказательства, которых он так долго ждал. Ему уже было не нужно об этом писать, достаточно было просто использовать то, что есть. Во время одной из бессонных ночей Брокка нашел наконец смысл своего литературного видения: перемешивать, как заговорщик, вымысел с фактами, подталкивать действующих лиц в мир теней, при этом связывая события в запутанный и таинственный сюжет.

Теоретические идеи Брокки представляли собой беспорядочную мешанину понятий, связанных с «чистой сущностью». Здание и роман сохраняли сложную взаимосвязь, за которой он пристально наблюдал. Механизм, взятый им на вооружение, не был детерминистским: Брокка провоцировал судьбу, но он не считал свои аргументы неоспоримыми. В созданных им рассказах-ловушках всегда находилось место для их свободного толкования и неожиданных решений. Брокка знал, что персонажи, созданные писателем, всегда готовы выскользнуть из его рук.

Сначала он видел свое собственное место в созданных им интригах в образе скромного игрока, который играет только мизер.[16] Но потом этот план претерпел изменения. Виейра, комендант, начал досаждать Брокке своими бесконечными прогулками по пятому этажу, куда он приходил в поисках определенных бумаг по поручению Конде. Брокка решил, что убийство оживит роман. Устранив коменданта, он приступил к окончательной редакторской правке первой главы своего творения. Дальнейшая история вам уже известна.

Я задумался о фантазиях Брокки: в своих записях он напоминал мне таинственное божество, которое определяет и нашу жизнь, и нашу смерть. Его интересовали не убийства, а писательский труд: преступление служило лишь питательной средой для развития интриги. Для Брокки жизнь превратилась в череду не связанных между собой событий, которые он должен был объединять с помощью смелых манипуляций и демиургических усилий. Кроме того, в своей работе он разрушал нечто целое, пытаясь превратить его в символ. Он утверждал, что в литературе все новое создается путем разрушения старого и что, приступая к работе над книгой, каждый писатель обязан думать о ее финале.

Он позволил Конде столкнуть Гранадос в шахту лифта, обрадованный тем, что в конце концов интрига начала развиваться без его вмешательства. Рассказывая об этом эпизоде, Брокка отказался от холодного тона, в котором был выдержан остальной роман, и даже вспомнил о ночи любви, случившейся очень давно. Вот как бывает: никто не верил Сельве Гранадос, а она, как оказалось, была ближе к Брокке, чем все остальные исследователи его творчества.

Брокка знал о намерениях Конде подменить отсутствующие произведения писульками Русника. Он не стал мешать Конде, но смертный приговор был уже подписан. Брокка писал обо всем этом как о событиях, случившихся в очень далекие времена, и я вдруг понял, какой роман я читаю — какой роман я начал читать — этой ночью, которая все не кончалась.

Я получал новые страницы романа по мере их написания. На этих страницах явственно виднелись дефекты пишущей машинки, которых не было ранее: заглавные буквы, поднимавшиеся выше своей строки, полустертые гласные, отдельные пропущенные согласные. После страницы, заполненной совершенно неразличимым текстом, последовало рукописное продолжение романа.

В главе, посвященной последней ночи, ничего не говорилось о перемещениях Брокки по зданию, речь шла только о нас. Казалось, что ночной сторож был одновременно во всех местах и знал все обо всех. Я пробежал глазами описание судебного заседания, смерти Новарио (раздавленного книжным шкафом) и казни Конде, желая побыстрее узнать о судьбе последнего персонажа: то есть себя самого. С той стороны двери работа над романом уже подходила к концу.

И вот дверь открылась. Ночной сторож погасил свет на своей каске, и я смог наконец увидеть его серые глаза, большой нос, растрепанную бородку. Насколько я знаю, ни одной его фотографии не существует, его почти стершиеся черты сохранились только в моей памяти.

Он держал в руках последние страницы романа. Он протянул их мне, не сказав ни слова. Я прочел все: страницу за страницей, — пока не добрался до самой последней. Это были желтые листы со штампом факультета. Брокка писал синей шариковой ручкой. Он не пользовался трафаретом, и приближаясь к правому краю, строчки сползали вниз.

В последней главе говорилось о будущем, хотя и в прошедшем времени. Я с облегчением прочел о том, как я выхожу из этой комнаты с романом Брокки в руках. В момент катастрофы Брокка отправлял меня как посланца к остальному миру.

Роман, считал Брокка, будет иметь успех, а его автор исчезнет в завале под разрушенным зданием.

— Для чего этот финал? — спросил я.

— Всегда хотел завершить это все катастрофой. Я готовил ее очень долго и тщательно. Бумажная масса разрушит здание. Для чистоты эксперимента я залил пятый этаж водой. Теперь перекрытия точно не выдержат эту тяжесть. В последние дни я произвел небольшие обвалы, сегодня я жду окончательного разрушения. Это финал, который необходим для моего романа. Вы уже поняли мой подход: я не жду, пока что-то произойдет.

— А что будете делать вы сами? — спросил я.

Он опустился на стул. Было видно, что он устал: устал работать ночным сторожем, устал быть Броккой.

— Здесь все написано. — Я услышал грохот обвала в отдаленной части здания. — Опубликуйте роман. Пятый этаж уже начал обваливаться. Вначале еще возможна иллюзия, что все пойдет совершенно другим путем, но финал должен быть неумолимым.

Где-то раздался взрыв, и погас свет. Темнота была абсолютной; вибрация, которую я почувствовал под ногами, отдавалась дрожью во всем теле. Я подумал не об обвале, а о черной холодной волне, что возникла на пустом месте, чтобы меня поглотить. «Горгона» все-таки затонула.

— Вода добралась до электрического щитка. — Я явственно слышал скрежет его зубов. — Не будьте трусом, у вас еще есть время спастись. Вы думаете, я позволю вам умереть с романом в руках? — Брокка говорил так, словно здание подчинялось его приказам, словно речь шла все еще о романе, в котором он выписывал каждую деталь.

Он зажег лампочку на своей шахтерской каске. Свет был таким ярким, что мешал мне видеть его лицо. Он протянул мне связку ключей, которую я опустил в карман. В руках я держал разрозненные страницы романа. Мы пересекли террасу и спустились на пятый этаж. Здесь Брокка показал мне дорогу к центральной лестнице. Я сказал ему, что без фонарика не смогу найти выход.

Брокка снял с головы каску и надел ее на меня. Теперь, когда у меня было чем осветить дорогу, я почувствовал себя более уверенно и отправился в путь сквозь окружавшую меня темноту.

Брокка был убийцей, но в эти мгновения я воспринимал его как спасителя. Здание было готово исполнить приговор Брокки, и мне надо было поторопиться к выходу. В последний момент я оглянулся и увидел Брокку, терявшегося за завалами нескончаемых бумаг. Без своей каски-короны он не был похож на устрашающего вершителя судеб, он напоминал ребенка, заблудившегося в темноте.

Больше нигде, кроме этого самого места, я не смог начать свои записи. Я пытался работать дома, в читальном зале библиотеки, за столиком в кондитерской «Грусть». И чтобы закончить свою историю, я снова вернулся на свое старое место на кафедре. Здесь я сейчас и нахожусь. Я пишу за столом, покрытым пылью. В окно проникает последний вечерний свет. Я уже ухожу, мне осталось написать всего несколько строчек.

Брокка очень точно описал события в прошлом и в настоящем, но никому не дано знать будущее. В романе я вышел из здания с бумагами в руках, и едва я шагнул за порог, у меня за спиной начался обвал. Но в суровой действительности обвал меня опередил.

Я услышал грохот над головой и успел спрятаться под лестницей. Мимо меня пролилась темная река из бумажных обрывков, грязи и строительного мусора. Пропахший гнилью поток воды обдал меня, но не утащил за собой: я зацепился за лестничные перила, оглушенный и оцепеневший от холода. Я даже не сразу сообразил, что вода вырвала роман у меня из рук.

Мне пришлось бы очень долго собирать страницы, смешавшиеся сейчас с другими, с перечеркнутыми черновиками и бумажным мусором. Но сначала я должен был вытащить Трехо и только потом вернуться за романом.

В течение нескольких секунд все было спокойным. Я выкрикнул имя Брокки, но мне никто не ответил.

Спустившись на второй этаж, я обнаружил, что Трехо стоит у лестницы с совершенно сомнамбулическим видом. Увидев меня, он как будто очнулся и побежал по коридору, припадая на раненую ногу. Мне пришлось закричать, чтобы он узнал меня по голосу; он нерешительно остановился и недоверчиво посмотрел на шахтерскую каску. Грохот потока бумаг и строительного мусора был как отзвук далекой войны.

Мы принялись осторожно спускаться по скользкой лестнице. Но я все-таки поскользнулся и покатился вниз по ступенькам — до конца лестничного пролета. Я поднялся на ноги, проклиная судьбу и морщась от боли, и ощупал карман в поисках ключей. Я выбрал самый большой, старинный и ржавый. Когда я отпер входную дверь, в холл проникли первые утренние лучи.

Первое, что я увидел, было лицо Брука, потом — полиция и «скорая помощь». Брук спросил меня о Конде, но у меня не было времени на разговоры, я повернулся к нему спиной и пошел обратно в здание.

Увидев, что я возвращаюсь, Брук попытался меня удержать. Я вырвал руку, но к нему на помощь подоспели другие. Я закричал, что, если я сейчас не вернусь в здание, роман Брокки будет утерян уже навсегда. Впрочем, я не могу пожаловаться, что мне не позволили подняться наверх, потому что новый удар потряс здание, и по лестницам покатилась волна строительного мусора и бумаг. Здание задрожало — это обрушился потолок третьего этажа.

Я покинул холл последним. Прежде чем выйти, я бросил взгляд в глубину здания, и меня вдруг захватило щемящее чувство потери, как если бы все, что случилось, произошло со мной еще один раз, как если бы все, что я потерял, вновь прошло передо мной в будущем.

Не без усилий я закрыл за собой тяжелую дверь. С другой стороны слышался грохот ударов, потока воды и печали: финальной музыки утерянного романа.

Уже стемнело. Я зажег лампочку на своей шахтерской каске, перечитал написанное и внес последние исправления в свою версию тех событий.