Вторая мировая война. Во время нацистского вторжения в Грецию в руки Гранта, бывшего солдата удачи, попадает таинственное послание, зашифрованное еще три тысячи лет назад. За право обладать этой уникальнейшей реликвией ведут смертельную схватку спецслужбы многих стран, и перед читателями стремительно проносятся города мира, в которых разворачивается действие.
Секрет, пришедший из седой древности, — это не просто секрет. Щит Ахиллеса, по легенде выкованный богом-кузнецом Гефестом, оказывается не выдумкой Гомера: он действительно существует, и тот, кто доберется до него первым, получит право на абсолютную власть.
Если верить легенде, именно здесь люди впервые поднимались в небо. Подражая птицам, они облепляли себя пчелиным воском и перьями, прыгали с высокого дворца и парили над блистающим, словно усыпанным драгоценностями морем. Они взлетали чуть ли не к самому солнцу, пока один из них, совсем мальчик, не поднялся слишком высоко, его крылья растаяли, и он упал. Не успело еще слететь на воду последнее перо, как мальчик уже покинул этот мир и переселился в миф. А теперь опять в небе люди. Вместо перьев у них переплетенные ремнями крылья из шелка — такие на солнце не растают. Эти люди называют себя Fallschirmjäger,[1] охотники с неба. Они не падают, а пикируют на землю, словно голодные орлы.
Пембертон увидел их из окна своего кабинета. Когда прекратилась бомбежка, он уже понимал — жди беды. За последнюю неделю этот ужас — гудение моторов, вой заходящего в пике бомбардировщика и сотрясение земли от взрывов — стал привычным. Иногда бомбы падали так близко от виллы, что экспонаты в витринах тряслись и бренчали, словно чашки на блюдцах, и обслуге пришлось убрать их в подвал. Сейчас бомбежка кончилась. Уехали знаменитые беженцы, которые так отравляли ему жизнь, не было и обслуги — этим утром Пембертон отослал ее по домам, в деревни к семьям. Пора и ему.
Он снял рюкзак с вешалки в углу и вытряхнул его над столом. На столешницу плюхнулся сделанный неделю назад сэндвич, за ним выпали полупустой термос, фотоаппарат, фонарик, перочинный нож и несколько смятых оберток от шоколада. Пембертон оставил фонарик и нож, а остальное выкинул, вытащив из фотоаппарата пленку. Потом, торопясь, дрожащими руками отпер ящик стола и вытащил тетрадь. Складки мягкой коричневой кожи были забиты пылью, а золотая монограмма в углу обложки почти стерлась. Это был подарок жены, чуть ли не самый последний, и Пембертон очень дорожил им. Но главная ценность тетради была не в этом. Пусть захватчики берут на вилле все, что хотят: музейные экспонаты, одежду, привезенные из Англии безделушки, даже его любимую библиотеку, — но только не тетрадь.
Больше ему тут нечего делать. Пембертон застегнул рюкзак и подошел к двери, но, вдруг испугавшись, снова расстегнул его, чтобы посмотреть, на месте ли тетрадь. Наконец, в знак слабого сопротивления, он запер все двери в доме. Если до виллы доберутся немцы, это их задержит на несколько минут и, может быть, даст ему немного времени.
Он вышел на солнце; у него над головой плыли к земле разноцветные шелковые облака — белые, красные, зеленые и желтые.
Для верности Пембертон подождал немного, но лишь увидел, как в полуденном небе распускаются первые цветы парашютов. Теперь уже поздно. Воздух в долине пульсировал от гула транспортных «юнкерсов-52», а из-за северного поворота дороги в сторону бухты в Ираклионе[2] уже слышалось глухое стаккато автоматных очередей. Немцы, наверное, высадились к югу от города, отрезав его, и с каждой проходящей минутой все новые и новые подкрепления выпрыгивали из «юнкерсов». И Пембертон отправился на юг, вверх по холмам, в сторону гор.
Он шагал быстро. На Крит он приехал еще до войны, почти два года назад, и среди коллег ходили легенды о его долгих пеших прогулках в глубь острова. Складка на животе, нависшая было над ремнем после обильных университетских обедов, пропала, а солнце хоть и выбелило последние черные нити в волосах, но сторицей заплатило за это, прибавив ему здоровья и румянца на лице. Пембертону было пятьдесят шесть, но сейчас он ощущал себя моложе, чем десять лет назад.
Пройдя с четверть мили, он оглянулся. Внизу, в небольшой долине, виднелись раскопанные стены Кносского дворца, окруженные кольцом сосен. Дворец стал страстью всей его жизни, и даже сейчас, спасаясь бегством, Пембертон ощутил укол потери, ведь дворец достанется захватчикам. Студентом перед Первой мировой войной он помогал легендарному сэру Артуру Эвансу[3] откапывать стены дворца от трехтысячелетнего сна; это было золотое время, и Пембертону тогда казалось, будто они пробираются по тоннелю в самый миф; каждый день новые находки, позднее ставшие легендами в исторической науке. Через тридцать лет, овдовев, он вернулся сюда руководителем раскопок. Время героев в археологии прошло, и кавалерийская атака открытий уступила место долгой осаде научных исследований, но Пембертон был вполне счастлив. Ему удалось сделать несколько открытий, а одно из них изумило бы даже самого Эванса.
Пембертон завел руку за спину и ощупал рюкзак, чтобы в очередной раз проверить, на месте ли тетрадь.
Из-за северного хребта вынырнул еще один самолет. В ясном воздухе хорошо был виден тупой нос, черный крест на фюзеляже и развевающаяся сзади белая лента вытяжного фала. Самолет, вероятно, сбросил десант и сейчас развернется и направится на континент за следующей партией. Но самолет не повернул. Он пролетел над дворцом и понесся вдоль долины, приближаясь к Пембертону.
Пембертон не был трусом. Ему довелось побывать в окопах во Фландрии, он вместе со всеми ходил в атаку, но вид летящего на него самолета заставил его замереть. Он поднял голову вверх и, поворачиваясь, следил за крылатой машиной. Гул винтов почти стих, так что можно было подумать — она вот-вот упадет. В фюзеляже зиял, словно рана, квадратный люк.
Пембертон вздрогнул: в проеме люка появился человек и выглянул наружу. Он, наверное, заметил Пембертона, и в тот миг, когда их взгляды встретились, археолога охватило странное ощущение. Человек выпал из люка. Раскинув руки, словно крылья, он сначала завис в пустоте, а затем поток воздуха дернул его в сторону. За ним развернулся длинный хвост и тут же распустился белым куполом, поддернув парашютиста вверх, словно марионетку. Но даже теперь казалось, что человек падает с ужасающей скоростью.
Прошло всего несколько секунд, а в воздухе появились и другие парашютисты. Оказывается, самолет вовсе не закончил выброску десанта. Пембертон глянул вниз. Ветер унесет десантников мимо него, но не очень далеко, ему не убежать. Он в ловушке. Не имея другого выбора, он повернул в сторону дворца среди деревьев.
Пембертон взобрался по ступеням, которым исполнилось четыре тысячи лет, и, тяжело дыша, присел у стены. Замыслы Эванса не ограничивались простыми раскопками во дворце, местами он даже пытался восстановить его, и в результате появился комплекс наполовину отстроенных комнат, поднявшихся, словно призраки, над развалинами. Одни посетители были довольны такой наглядностью, другие же считали эту реставрацию оскорблением для археологии. Пембертону, от которого профессия требовала высказывать неодобрение, всегда втайне нравился воссозданный дворец. И ему никогда не пришло бы в голову, что он станет здесь прятаться, спасая свою жизнь. Он повернулся и приподнялся, чтобы выглянуть в окно в восстановленной стене.
Несколько мгновений он питал надежду на то, что парашютисты направятся в глубь острова. И тут он их увидел. Они оказались даже ближе, чем можно было ожидать: за те несколько минут, которые потребовались ему, чтобы добежать до дворца, они освободились от парашютов, собрались вместе и начали спускаться в долину. Пембертон видел, как они растянулись в линию, продвигаясь по залитым солнцем прогалинам между оливковыми деревьями. Он насчитал шесть человек в плотных гладких шлемах и мешковатых зеленых комбинезонах, которые казались не очень удобными для боевых действий. Если бы десантники выбрали дорогу на запад, дворец остался бы в стороне. Но они шли прямо к руинам.
Вдалеке, где-то сзади, раздался скрежет металла по камню. Пембертон в ужасе обернулся, а потом вновь подумал о врагах в долине. Вдруг они его заметили? Нет, парашютисты пропали где-то в тени южной стены, и сейчас он их не видел. Пембертон оглянулся, на этот раз более осторожно. В большом дворе, где древние когда-то плясали на спинах быков, лежал, распластавшись, огромный малиновый парашют, растекаясь, словно кровавое пятно. Ткань колыхалась и извивалась на ветру, а от нее к железному ящику размером с гроб тянулась перепутанная грива черных веревок. Пембертон заметил трещины от удара на гипсовых плитах и ощутил приступ гнева при виде такого бездумного вандализма.
Первый из немцев, унтер-офицер, перелез через парапет и побежал по двору к ящику. За ним последовали остальные десантники; они сгрудились вокруг и стали смотреть, как сержант, встав на колени, открывает крышку. Некоторые солдаты снимали мешковатые комбинезоны, надетые для прыжка с парашютом, являя серую форму и патронташи, а другие разбирали оружие, которое раздавал из ящика их командир.
Но в стороне от солдат наблюдалось еще кое-какое движение. Краем глаза Пембертон увидел человека, который полз слева от него по крыше усыпальницы. Одет он был в белое, голова повязана черным платком — обыкновенный критский крестьянин. Ружье он держал очень осторожно, чтобы не царапнуть им о камни. Оружие выглядело старше владельца; оно, пожалуй, вряд ли использовалось последние полвека, с тех пор, как с острова изгнали турок, но Пембертон сразу понял, что собирался делать с ружьем этот человек.
Археолог выглянул из-за колонны и махнул рукой, чтобы привлечь внимание грека, но не насторожить немцев. Они, кажется, не подозревали об опасности: трое закурили сигареты и стояли, пуская дым, пока остальные раскладывали по вещмешкам снаряжение. Кто-то пошутил, и по двору разнесся громкий смех.
— Ш-ш-ш, — прошипел сквозь стиснутые зубы Пембертон, рискуя собственной жизнью, чтобы остановить грека.
Что задумал этот грек? Немцы почти закончили разгружать контейнер и были готовы выступить. Через несколько секунд они уйдут отсюда, и Пембертон будет в безопасности.
Грек, должно быть, услышал Пембертона. Он резко развернулся, наводя ружье, и широко улыбнулся, узнав англичанина-археолога, человека, в долине всем хорошо известного. На фоне выдубленного солнцем смуглого лица блеснул неровный ряд белых зубов. Грек прижал винтовку к плечу, прищурился, глядя на ржавую мушку, и выстрелил.
Из горла немецкого унтер-офицера фонтаном брызнула кровь, а звук выстрела загрохотал по двору. Грек на крыше усыпальницы отчаянно пытался перезарядить винтовку, дергая тяжелый затвор. Немцы его заметили. Трассирующие очереди вылетели из их автоматов, и в стрелка впился рой пуль. Его отбросило назад, а на плоской крыше остался липкий кровавый след.
Выстрелы стихли. Вдали Пембертон услышал шум битвы за Ираклион, но после рокота «шмайссеров» звуки казались плоскими и невыразительными. Один из солдат кинулся по пологой лестнице на крышу усыпальницы, где лежал мертвый грек. Немец пнул тело, а потом выстрелил еще раз в голову трупа. Пембертон вздрогнул и отодвинулся подальше за прикрывавшую его колонну. Восстановленные Эвансом комнаты едва ли представляли собой что-то большее, чем декорации, и были не глубже, чем фасады городков Дикого Запада на съемочных площадках Голливуда. Солдаты занимали двор, а один был теперь и слева от Пембертона, и ему почти негде было прятаться. Он прижался спиной к колонне и не осмеливался сделать ни одного движения.
Во входном проеме стены шевельнулась тень. Пембертон замер, а потом осторожно выдохнул. Внутрь прошмыгнул крошечный котенок и, стоя в полосе света, пристально смотрел на него.
— Уходи, — одними губами прошептал Пембертон, оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что немец на крыше его не видит.
Что, если котенок привлечет взгляд десантника? Котенок сел, поднял заднюю лапу и принялся вылизываться.
— Кыш!
Пембертон бросил взгляд на немца — тот все еще был на крыше и озирался, пытаясь высмотреть остальных партизан. Он вот-вот мог заметить археолога.
Солдаты во дворе что-то нетерпеливо кричали. Их командир умирал, и они хотели оказать ему помощь. Бросив еще один взгляд в долину, немец на крыше повернулся к ним. Плечи Пембертона опустились, и он с облегчением обнял свой рюкзак.
Но котенок вдруг прекратил вылизываться и, напрягшись, замер на слегка дрожащих задних лапках. Откуда-то слетела ворона и села на истерзанный пулями труп, не обращая внимания ни на стоявшего в нескольких шагах немецкого солдата, ни на юного хищника, притаившегося в тени. Котенок дернул хвостиком, издал какой-то странный звук. И прыгнул.
Все остальное случилось так быстро, что Пембертон ничего не разглядел. Человек на крыше обернулся, выпустив из автомата длинную очередь в открытую комнату. Его товарищам во дворе ничего не было видно, но они не стали осторожничать и принялись стрелять из всего, что имели; воздух вдруг оказался наполнен вихрем кусочков свинца, цемента, камешков и штукатурки. Что-то чиркнуло Пембертона по щеке, едва не попав в глаз, но он почти ничего не почувствовал. Вскочив на ноги и сжимая рюкзак, он кинулся в дверной проем. Что случилось с котенком, он так и не узнал.
Кносский дворец уже не был тем лабиринтом из легенд, но в нем по-прежнему можно было потеряться. Однако Пембертон знал планировку лучше, чем кто-либо из живущих. Почти не слыша криков за спиной, он влетел внутрь и с края балкона сиганул в открытые руины внизу. Узкий проход привел его в подвал под комнатой, из которой он выбежал, а оттуда снова вывел на солнечный свет. Слева от археолога тянулись несколько длинных коридоров, но он не воспользовался ими и повернул направо. Здесь, из опасения потревожить развалины наверху, археологи почти не копали, но под большим двором все же отрыли на пробу несколько тоннелей. Один из них вел в дальний конец дворца. Если попасть туда, то можно будет добраться до восточных ворот и незаметно выйти среди деревьев на дне долины. По террасам над головой громыхали шаги, и Пембертон прижался к опорной стене. Если бы кто-нибудь заглянул вниз, археолог оказался бы как на ладони. Но никто не заглянул. В нескольких ярдах от Пембертона в стене чернела дыра. Он подбежал к ней и протиснулся внутрь. Дыра оказалась совсем узкой, и он несколько раз ушиб плечи о старые деревянные балки, крепившие потолок. Сквозь трещины сеялись тонкие струйки пыли, оседая в складках рубашки и попадая за воротник. Хуже всего было то, что Пембертон не мог оглянуться, чтобы посмотреть, не гонятся ли за ним. Он мог только упорно протискиваться дальше, толкая рюкзак перед собой, стремясь к маячившему в конце тоннеля маленькому квадратику света.
Наконец Пембертон добрался туда. Набрав в грудь побольше воздуха, пропихнул рюкзак — тот упал на пол — и протиснулся следом. Он оказался в шахте главной лестницы, в наиболее сохранившейся части дворца. Эвансу найденного было мало, он дополнительно украсил стены копиями фресок и нарисованными колоннами, и теперь лестница выглядела почти так же, как, наверное, и тридцать три века назад. Один лестничный пролет вел направо, во двор, а другой, слева, исчезал где-то внизу. Надо было попробовать спуститься туда…
Вверху, на лестнице, раздались чьи-то шаги. Не успел Пембертон пошевелиться, как из-за угла вышел человек и остановился на площадке. На археолога смотрел немецкий парашютист. Он слегка прихрамывал, может быть, после неудачного приземления, но автомат в его руках не дрожал.
— Was haben wir hier?[4]
Глаза на молодом лице округлились, когда он разглядел, кто перед ним. Он ожидал увидеть еще одного крестьянина или заблудившегося солдата, но никак не этого перепачканного очкарика — английского археолога.
— Was bist du denn fur einer? Englander? Soldat? — Он ткнул «шмайссером» в сторону Пембертона. — Spion?[5]
Археолог присел, обнял рюкзак обеими руками и закрыл глаза. Все напрасно, сейчас он умрет прямо здесь, и в лабиринте Минотавра появится еще один скелет. Пембертон вдруг как-то не к месту вспомнил обо всех могилах, которые ему пришлось вскрыть за время работы, и подумал: а вдруг после смерти его будут караулить души покойников, чтобы отомстить? Зато, может быть, он еще раз увидит Грейс.
В мрачной шахте грянул выстрел. К своему удивлению, Пембертон ничего не ощутил. Наверное, солдат промахнулся, а может быть, сам Пембертон уже умер. Ему показалось, что он ждет целую вечность — когда же наконец солдат покончит с ним? Не дождавшись, археолог открыл глаза.
Немец навзничь лежал на лестничной площадке, подошвы его башмаков были повернуты к Пембертону. Со ступеньки капала кровь. Пока археолог осознавал столь внезапную перемену, мимо промелькнула темная фигура. Перепрыгивая через три ступеньки, человек взлетел по лестнице, проверил пульс немца и обернулся. Он был не в военной форме, но держал в руке револьвер, а из-за голенища сапога у него торчало что-то, очень напоминавшее нож. Загорелое лицо было мрачным, словно человека что-то беспокоило.
Он внимательно посмотрел сверху на Пембертона:
— Вы король Греции?
Пембертон без всякого выражения глядел на своего спасителя. Солнечный свет проникал в узкую шахту с косыми тенями, обрисовывая крепко сжатые губы, обветренную кожу и щетину, которая позволяла предположить, что сегодня утром незнакомцу побриться не пришлось. В полумраке блеснули черные глаза.
Пембертон не мог придумать ничего лучше, чем спросить:
— Разве я похож на грека?
Мужчина пожал плечами:
— Мне сказали, что он может быть здесь.
— Он здесь был. — Пембертон с трудом поднялся на ноги, не совсем понимая, почему разговор принял такое направление. — Останавливался у меня. — Он вспомнил, какое испытал потрясение, когда, вернувшись к себе на виллу, застал там греческого монарха: сад патрулируют новозеландские гвардейцы, офицеры связи что-то кричат в радиопередатчик, установленный у него в кабинете, а свободные от дежурства придворные сидят на террасе, непрерывно куря и играя в карты. — Его вывезли три недели назад, кажется, в Ханью.[6]
— Значит, он не здесь. — Мужчина со щелчком вынул пустую обойму из револьвера и заменил полной, снятой с пояса. — Он бежал сегодня утром, и никто не знает, куда он направился. Мне велели поискать его здесь.
Пембертон прищурился:
— Кто вы?
— Грант. — Мужчина не стал протягивать ему руку.
— Джон Пембертон. Я руководитель раскопок.
— Поздравляю.
Грант убрал револьвер в кобуру и встал на колено, чтобы поднять автомат немца. Обшарив карманы мертвого солдата, он вытащил три запасных магазина и, к ужасу Пембертона, две ручные гранаты.
— Вы же не станете применять их здесь?
— Почему нет? — Грант заткнул гранаты за пояс, а ремень немецкого автомата перебросил через плечо. — Если вы беспокоитесь о сохранности фресок, так вы опоздали на пару тысяч лет. — Повернувшись, он начал подниматься по лестнице. — Подождите здесь.
Во рту у Пембертона вдруг пересохло.
— Куда вы идете?
— Искать греческого короля.
Притаившись в тени от изгиба лестницы, Пембертон ждал. Шаги Гранта затихли вдали, и наступила тишина. Стараясь не звенеть пряжками, Пембертон открыл рюкзак и пошарил внутри. Тетрадь, слава богу, была по-прежнему на месте — пальцы прошлись по обложке, и Пембертон спросил себя, во что же он впутался. Откуда взялся этот Грант? Вернется ли он? Даже если он уничтожит солдат во дворце, как они смогут миновать остальных? Ведь их сейчас на острове полным-полно! Пембертон был знаком с войной, но в последние двадцать лет археология накрыла ее толстым одеялом прошедших эпох: пятна от пожара на стенах, щербатые и гнутые бронзовые клинки, иногда только попадется скелет; все это надо сфотографировать, снабдить ярлыком и выставить в музее. А сейчас ученый оказался в гуще событий, и мысль, что сам он может стать находкой для будущего археолога, совсем ему не нравилась.
Неподалеку раздались крики, а за ними последовали, один за другим, три выстрела. Место оказалось опасным, надо спрятаться там, где темнее, куда не доберутся. Тихо ступая по широким ступеням, Пембертон на цыпочках направился вниз, к залу с колоннами.
Грант, стоя на коленях рядом с телами двух немецких солдат, вставил в свой «уэбли» три новых патрона. Привычкой перезаряжать оружие, как только представится возможность, он обзавелся очень давно. И уже не мог сказать, сколько раз это спасало ему жизнь.
«Еще двое», — подумал он.
Он целый день следил за долиной из укромного места — с того самого момента, как к нему на квартиру явился перепуганный адъютант и, заикаясь, сообщил, что король Греции пропал. Грант видел, как разворачиваются самолеты для высадки десанта, как парашютисты дождем сыплются на остров, как из городков к небу поднимается дым, и чувствовал, что в сердце закипает гнев. Он должен держаться в стороне от боевых действий только потому, что какой-то идиот политик обеспокоен судьбой короля — короля, который не нужен его собственным подданным. Грант видел, как Пембертон ушел с виллы, потом наблюдал, как отряд парашютистов приземляется в долине. Тогда он и покинул свой пост и осторожно спустился вниз по склону во дворец. Не для того отправляло его сюда УСО,[7] чтобы он таращил глаза на королевскую особу, его прислали убивать нацистов. И именно этим он и займется.
Стараясь не поднимать головы, он сполз по восточному склону к дворцу. У него было немало времени, чтобы хорошенько изучить дворец сверху, но сейчас, когда Грант находился внизу, среди развалин, оказалось почти невозможно соотнести вид с высоты птичьего полета с тем хаосом, что царил вокруг. Просто какая-то мечта снайпера — столько разных прикрытий, рассредоточенных по разным уровням, что Грант даже не знал, куда ему смотреть.
— Спокойно, — пробормотал он.
Терпение не было его добродетелью. Однако в лабиринте еще бродят двое немцев, и если он не станет действовать осмотрительно, то может оказаться легкой добычей. Лучше…
Камень в стене за его спиной рассыпался в мелкую крошку от попадания пули. Грант не заметил, откуда был сделан выстрел; он инстинктивно схватил «шмайссер» обеими руками и резко развернулся, чтобы, стреляя очередями, подавить сопротивление противника. Автомат выстрелил дважды, и все — оружие заклинило. Грант сдернул «шмайссер» с плеча и отбросил в сторону, а сам нырнул вправо, потому что над головой опять засвистели пули. Этот ублюдок где-то над ним. Лежа на животе, Грант прополз, извиваясь, до неглубокой канавы, которая некогда была коридором в царском дворце. В конце темнело какое-то помещение — погреб или кладовка в склоне холма. Если туда добраться, то хотя бы сверху он будет прикрыт. В ушах стучала кровь, но все же Грант слышал, как немецкий солдат слезает вниз, чтобы догнать его. Отбросив осторожность, Грант, преследуемый новой автоматной очередью, кинулся в дверной проем.
И оказался в длинной узкой комнате, по обеим сторонам которой располагались небольшие закутки, напоминающие стойла для скота. Их разделяли невысокие стены, и в каждом, похоже, стояла массивная глиняная ваза выше человеческого роста. Грант даже подумал, не забраться ли в одну из них, но отбросил эту мысль. Тогда он окажется в западне, словно крыса в мешке.
Снаружи опять раздались выстрелы, выбивая из пола фонтанчики пыли. В поисках двери или хотя бы дыры в стене Грант добежал до конца помещения. И ничего не обнаружил — дверь, в которую он вошел, была и единственным выходом.
«Везет, как всегда, — мрачно подумал он. — Единственная непроходная комната во всем проклятом дворце».
Последний закуток справа от него оказался пуст, и едва Грант успел забежать туда, как в дверях появился его преследователь.
На миг наступила тишина — немец ждал, пока глаза привыкнут к полумраку, а Грант, присев на корточки, прятался за стенкой. Он попытался выглянуть, но брюхатая ваза в соседнем закутке полностью заслонила ему обзор.
— Rudi, — позвал солдат. — Komme. Ich habe ihn.[8]
Ответа не последовало.
«Это хорошо, — подумал Грант. — Да и голос звучит не очень уверенно. Немец не знает, где я, и ему самому не хочется это выяснять. Очень хорошо».
Тихо, как кошка, Грант перебрался через низкую стену и спрыгнул в другой закуток позади огромной вазы. Взведя курок револьвера, осторожно выглянул, голой рукой ощущая холодное шершавое прикосновение глины. Где же немец?
Револьвер Гранта высунулся из-за вазы, и на дуло упал луч света из дверного проема. Всего на один миг, но взвинченному парашютисту этого хватило. От выпущенной немцем очереди комната дрогнула, и от вазы полетели большие куски глины. Один ударил Гранта в кисть, и он не успел еще ничего понять, как пальцы разжались и выронили оружие. Револьвер упал на пол и добавил шуму в комнате, выстрелив от удара.
Грант, пригнувшись, нырнул обратно за вазу. Слава Иисусу, что минойцы сделали ее такой прочной — от пуль она потрескалась, но не развалилась. Тем временем выстрел из «уэбли», кажется, заставил немца задуматься. Он перестал стрелять, может быть дожидаясь, когда подойдет его товарищ. Глядя из-за вазы, Грант видел пару блестящих черных сапог справа от двери.
Теперь Грант знал, где немец, но ничего не мог сделать. «Уэбли» лежал на песчаном полу настолько близко, что можно протянуть руку и достать его, и все же достаточно далеко, чтобы погибнуть, если попытаться это сделать. В сапоге у Гранта был нож, но ему никак не удастся подобраться достаточно близко к врагу, чтобы воспользоваться этим ножом. Значит, остается…
Грант посмотрел на две ручные гранаты, заткнутые за пояс. И вспомнил беднягу археолога — какой ужас отразился на его лице, когда Грант взял эти гранаты у убитого немца.
— Прости, старина, — прошептал Грант.
Он отвинтил колпачок на ручке гранаты, нащупал шнур внутри и дернул.
«Один… два…»
Он встал, замахнулся и бросил гранату в дальний конец комнаты.
«Три…»
Вращаясь, она пролетела по воздуху и скрылась из виду.
«Четыре…»
Звук удара о край вазы рядом с солдатом, глухой стук — это граната провалилась внутрь.
«Пять…»
Ваза взорвалась, и туча глиняных осколков окутала немца. Грант больше не медлил. Он прыгнул в проход, схватил револьвер, присел и выстрелил подряд три раза, еще не закончив группироваться. Последние два выстрела были уже лишние. Парашютист упал на пол, окруженный мелкой крошкой взорванной вазы. Его лицо превратилось в кровавое месиво, а из маленькой дырочки на груди слева, под значком с изображением орла, тонкой струйкой бежала кровь. Немец не двигался.
Грант глянул на кучу глины и пыли, в которой никак нельзя было узнать памятник материальной культуры.
«Ну, теперь археологам будет что собирать», — подумал он.
И в этот момент услышал выстрел.
Джон Пембертон был в ужасе. Такого ужаса он не ощущал с самого Пашендейля,[9] к тому же тогда, несмотря на все страхи, рядом с ним были товарищи. А сейчас он оказался один. Где-то поблизости, может быть из-за стены, раздалась бешеная автоматная очередь, потом, после паузы, — глухой рокочущий взрыв, от которого дворец, кажется, дрогнул до самого основания. Неужели вернулись бомбардировщики? В каменном колодце лестницы метались обрывки эха, вызванного взрывом, и Пембертон не расслышал ни осторожных шагов вниз по лестнице, ни выстрелов.
Первая пуля ударила Пембертона в плечо, развернув его так резко, что вторая пролетела мимо. Зато третья попала в цель — она пробила ему лопатку и вылетела из груди. Пембертон повалился вперед, а потом перекатился на спину. Перед глазами клубился темный туман. Слабеющим взором он разглядел у подножия лестницы рычащее чудовище, которое шагнуло к нему. В странных перекрещивающихся тенях Пембертону почудилось, что над мягким шлемом появились рога.
Даже умирая, Пембертон думал об одном. Тетрадь. Он потянулся к рюкзаку и не нашел его. Он выронил рюкзак, когда был ранен первой пулей. Прищурившись, чтобы лучше видеть в кровавом тумане, он увидел, что рюкзак лежит у колонны. Пембертон повернулся на бок и вытянул руку.
На его ладонь опустился тяжелый ботинок. Археолог почти не почувствовал боли, но тошнотворный звук ломающихся пальцев заставил его вскрикнуть. А монстр рассмеялся, потешаясь над его мучениями.
— Wünschst du dieses?[10]
Голос звучал хрипло и неразборчиво, с грубой бычьей насмешкой. Держа Пембертона под прицелом автомата, монстр нагнулся и поднял рюкзак, держа его так, чтобы Пембертону было не дотянуться. Археолог сделал рывок, но не достал. Легкие разрывались от боли, на каждый вдох уходило непозволительно много сил, а вокруг растекалась лужа крови. Монстр расстегнул рюкзак и шарил внутри — он вытащил фонарик, перочинный нож, две плитки шоколада и наконец тетрадь.
Пембертон застонал от отчаяния. Монстр рассмеялся жутким хрипящим смехом, который перешел в неразборчивое шуршание — он листал страницы.
— Was ist das?[11]
— Иди к черту.
Чтобы произнести эту короткую фразу, Пембертону потребовались все оставшиеся силы, но монстр от этого просто взбесился. Отступив, он отбросил тетрадь в сторону и занес автомат, словно дубинку. У Пембертона не осталось сил даже на то, чтобы зажмуриться. За плечом монстра он заметил тусклую тень — она шевельнулась между колоннами на лестнице, словно язычок пламени. Но ведь в этом здании уже три тысячи лет как не разводят огня.
Грант из-за колонны не видел немца — только черную тень, нависшую над умирающим археологом. Забыв про револьвер, Грант вытащил нож из-за голенища и прыгнул с не огороженной перилами лестницы. В два беззвучных прыжка пересек зал. Немец начал оборачиваться, но было поздно. Грант левой рукой обхватил его голову, дернул на себя и по самую рукоятку вогнал нож врагу в горло. Немец запрокинул голову и взревел от боли. А Грант, провернув, выдернул нож. Кровь брызнула из раны, залив Гранту лицо, и немец упал. Грант оттолкнул его и посмотрел на археолога.
С первого взгляда стало понятно, что Пембертон не жилец. Его щеки и губы побелели, и кровь уже не текла из ран. Но несколько капель жизни еще оставалось в его теле. Он поднял дрожащую руку и указал на что-то за спиной Гранта. Археолог растягивал и сжимал губы, кривя лицо и пытаясь произнести последние в своей жизни слова. Грант опустился рядом с ним на колени, приложил ухо к губам Пембертона, следя глазами за вытянутой рукой. В углу, распахнув страницы, валялась маленькая коричневая тетрадь.
— Арх…
Пембертон зашелся кашлем. Грант приложил голову к его груди. Ему хотелось сказать археологу, чтобы тот не разговаривал, но он знал, что это бессмысленно. Что бы ни собирался тот сообщить, для него это было самое важное.
Белые руки, вдруг обретшие силу, схватили Гранта за ворот рубахи. Тусклый взгляд блеснул и сосредоточился.
— Арханы…[12] — прошептал умирающий археолог. — Дом с абрикосовыми деревьями. Отнесите ей.
Руки его обмякли, глаза закрылись, и Грант ощутил знакомую тошнотворную вонь смерти.
Он вынес тело археолога из развалин и положил у расчищенной стены дворца, прикрыв обломками, чтобы спрятать от падальщиков. На одном из камней виднелась странная отметка — знак с тремя остриями, напоминавший вилы или трезубец; Грант положил его в изголовье. Забрав у парашютистов все, что можно, он перезарядил «уэбли». И подобно героям прошлого отправился искать сражений.
— Гнев. Первое слово, написанное в западной литературе, задает тему всему, что следует за ним.
Явно надеясь на похвалу, студент поднял голову от своего сочинения. Голубые глаза сидевшего напротив преподавателя упорно смотрели мимо студента, через его плечо, на пятно льда, закрывшее оконное стекло. Пламя на кусках угля в камине шипело и плевалось, но никак не могло побороть стужу, которая еще в январе воцарилась по всей Англии, а особенно в продуваемых сквозняками залах одного из старых оксфордских колледжей, чьи стены пять веков собирают и хранят холод и сырость.
Студент кашлянул и продолжал:
— Все персонажи «Илиады» определяются через гнев. Некоторые думают, что могут им управлять, некоторых он захватывает. В большинстве случаев из-за него находят они свою гибель, и становится понятно, почему этот сюжет пользуется такой популярностью спустя почти три тысячи лет после того, как был рассказан Гомером. Как показывает новейшая история, гнев и насилие по-прежнему остаются главными страстями в мире. «Илиада» — рассказ не о прошедших событиях, но о настоящем. Нам остается только надеяться, что, подобно Ахиллу, мы позволим гуманному началу победить и наш гнев, и нашу гордыню и выстроить лучшее, более справедливое будущее.
В увешанной книжными полками комнате повисла пауза. Артур Рид, профессор классической филологии, хмурился.
— Я что-то неправильно сказал?
Взгляд голубых глаза переместился с окна на студента.
— Поэма.
— Простите? — моргнул студент.
— Это поэма. А вовсе не рассказ.
Студент насупился, но проглотил то, что собирался сказать, и уставился в свое сочинение.
— Продолжать?
Рид уселся в кресле поудобнее и вздохнул. Война все изменила. В тридцатые годы студентами были желторотые птенцы — они хотели всем нравиться, и их легко было привести в благоговение. Новое поколение совсем не такое. Он, простоявший всю войну за кафедрой, — что нового может рассказать им о героях?
Тихий стук в дверь прервал их занятия. Появившийся швейцар склонил голову, намеренно игнорируя студента:
— Прошу прощения, профессор. Вас хочет видеть некий мистер Мьюр.
Швейцару из коридора было почти не видно Рида — тот сидел в глубоком кресле, накрыв колени пледом и обмотав шею толстым шарфом так, что голова в нем почти полностью утопала. Но сидевший напротив студент видел профессора достаточно хорошо, чтобы заметить, как у того на лице появилось странное выражение, словно он откусил яблоко и обнаружил, что оно очень кислое.
— Передайте, что я спущусь, когда закончу.
— Он настаивает, сэр.
— Я тоже, мистер Гордон.
Рид снял очки и начал протирать их концом шарфа — для всех, кто знал его, это означало, что дискуссии окончены. Швейцар, еще раз кивнув, исчез.
Рид смотрел на пепельно-белые угли в очаге так долго, что студент решил — профессор про него забыл. Потом, с напряженной улыбкой и явным усилием, Рид обратил свой взгляд на студента:
— Итак, где мы остановились?
Час спустя, когда профессор закончил со студентом немного постарше, но, по опасениям Рида, и поумнее, швейцар появился опять. Едва он успел открыть дверь, как, оттолкнув его, в комнату ворвался посетитель. Это оказался худой мужчина, жилистый и энергичный; он не столько двигался, сколько перескакивал с места на место. Коротко остриженные рыжие волосы напоминали щетку. Не снимая пальто, он проскочил через комнату и плюхнулся на потертый диванчик перед профессором. Старые подушки просели под ним, сложив его фигуру так, что сидеть оказалось неудобно. Человек, разведя колени, подался вперед, неприятно напоминая приготовившегося к прыжку леопарда. Он потер руки.
— Извините, что заставил вас ждать, — любезно сказал Рид.
— Да уж. И я очень спешу.
— Но вы приехали в Оксфорд, чтобы встретиться со мной… Вы же могли просто позвонить.
— Я звонил. Вчера пять раз и еще два раза позавчера.
— Вот как? Боюсь, что швейцар ничего мне не передал. Ну, так или иначе, вы сейчас здесь. Чем могу?..
Из портсигара слоновой кости Мьюр вытащил сигарету и чиркнул спичкой. Риду он сигарету не предложил. Закурив, посетитель сунул руку в карман, достал плотный коричневый конверт и бросил его на невысокий столик, стоявший между ними.
— Что вы на это скажете?
Рид взял конверт. Внутри лежала отпечатанная на толстой бумаге единственная фотография. Он прищурился, посмотрел на нее, потом, выбравшись из кресла, подошел к столу у стены. Из ящика вынул толстую лупу и стал внимательно разглядывать фотографию.
— Это глиняная табличка или ее фрагмент. По низу снимка идет черная полоса, которая портит изображение. На табличке, похоже, надписи, хотя изображение не очень четкое и разобрать нельзя. Это, пожалуй, все, кроме сфотографированных рядом наручных часов. — Рид положил лупу. — Это Джон Пембертон фотографировал?
Мьюр замер:
— Почему вы спрашиваете?
— Но это он?
— Может быть. А что?
Рид постучал по фотографии:
— Часы. Пембертон всегда их использовал, когда фотографировал находки. Да будет земля ему пухом. — Он еще раз посмотрел на фотографию, потом опять на Мьюра. — Вы о нем знаете? Вот уж никак не думал, что вы любитель археологии.
— Когда Пембертон не раскапывал культуры прошлого, он работал на нас.
Сигарета почти догорела. Мьюр взял окурок и бросил его в камин. Из огня взлетели несколько искр.
— На вас? — переспросил Рид.
— Военная разведка. Мы начали работать с ним перед войной, в сороковом году отправили его на Крит на тот случай, если Гитлер обратит внимание на Грецию.
Следующая сигарета в углу рта Мьюра исчезала почти на глазах.
«По крайней мере, комнату греет», — подумал Рид.
— Но это, конечно, не для разглашения, — добавил Мьюр.
— Само собой.
— Мы использовали Пембертона для связи с местными жителями, создания контактов, явок — всякого такого. Как археолог, он мог бродить где угодно, и никто не обращал на него внимания. Какая жалость, что он погиб в первый же день вторжения, — это задержало нас на полгода.
— Ужасная жалость, — согласился Рид, бросая на Мьюра туманный взгляд из-под седых бровей. — А теперь вы просматриваете его фотографии?
— Этот снимок мы нашли в немецких архивах после войны.
Рид почесал шею там, где кололся шарф.
— Неужели вы считаете…
— Что Пембертон был предателем? — Мьюр издал невеселый смешок. — Нет. Когда немцы захватили остров, они устроили штаб на вилле Пембертона, так что у них было немало возможностей пошарить в его вещах.
— Тогда почему…
— Не спрашивайте. — Второй окурок отправился в огонь вслед за первым. Мьюр распахнул портсигар и инстинктивно потянулся за следующей сигаретой, но спохватился и захлопнул крышку. Побарабанил пальцами по пластине слоновой кости — дробь выскочила быстрая, словно пулеметная очередь. — Мне всего лишь надо узнать от вас, что изображено на этой фотографии.
Рид опять взял увеличительное стекло и еще внимательнее рассмотрел снимок.
— Вероятно, поздняя минойская или ранняя микенская…
— А попроще?
Портсигар распахнулся, когда нетерпеливые пальцы Мьюра шевельнулись, выражая протест.
— Хорошо. Глиняная табличка на фотографии, скорее всего, датируется примерно четырнадцатым веком до нашей эры и происходит либо с Крита, либо с материковой части Греции. Она моложе пирамид, но старше Троянской войны. — Профессор улыбнулся. — Если вы, конечно, в эту войну верите.
— Значит, она греческая и стара, как первородный грех. А что на ней написано?
Рид вздохнул и положил фотографию.
— Идемте.
Он с усилием влез в пальто, нахлобучил подбитую мехом шапку и повел Мьюра вниз по деревянной лестнице, а потом через четырехугольный двор в ворота и прочь из колледжа. По обеим сторонам дороги лежали валы сметенного снега высотой почти по грудь, и немногие пешеходы, которые отважились выбраться на обледенелые тротуары, сгибались под порывами ветра, гуляющего вдоль Терл-стрит. Крыши стонали под грузом снега, сосульки по краям водостоков напоминали кинжалы, а стены колледжа, золотистые летом, казались такими же серыми, как и небо.
— Вы здесь бывали? — спросил Рид, пока они брели по Брод-стрит мимо готических башенок Бэллиолл-колледжа. Покрытые снежной коркой, они напоминали сказочные домики. — Учились?
— В Кембридже.
— А-а, — отозвался Рид вроде с искренней симпатией. — «Я, убегавший от дел, для мирных досугов рожденный…» Овидия небось изучали?
Молча они миновали окруженный снежными валами двор и перешли улицу у музея Ашмола,[13] чей колоссальный портик в неоклассическом стиле казался неуместным среди по-средневековому суровых колледжей. Один кивок Рида обеспечил им проход мимо охранника — по пустым галереям в мрачную комнату где-то в дальней части здания. Тут была какая-то кладовка, куда затолкали памятники позабытых цивилизаций. Стояли, завернувшись в пыльные покрывала, высокие статуи, показывая лишь кончики мраморных пальцев; тут же прислонялись к стенам картины в золотых рамах, а по углам, напоминая старые школьные парты, жались витрины со снятыми стеклами. Большая часть экспонатов в витринах, кажется, пропала бесследно, и на выцветшей подложке остались только темные силуэты. Рид подошел к одной из витрин и указал на что-то.
Мьюр наклонился, чтобы посмотреть, что там такое. Рид указывал на глиняную табличку, потемневшую от времени и разделенную трещинами на три части. Она имела неровные края, но гладкую лицевую сторону. Разглядеть крошечные, похожие на паутину знаки в тускло освещенной комнате было почти невозможно.
Рид включил свет и дал Мьюру лупу.
— Что это? — спросил тот, на сей раз не столь резко.
— Обнаружили ее — я имею в виду табличку — где-то в тысяча девятисотом году. Сэр Артур Эванс нашел ее в Кноссе на Крите и назвал надписи на ней линейным письмом Б. Так как в то время он был заодно и хранителем музея Ашмола, большое количество экспонатов оказалось именно здесь.
Мьюр отложил лупу и поднес фотографию к табличке.
— Вы хотите сказать, что их несколько?
— Несколько десятков. Может быть, до полутора сотен, хотя некоторые из них — просто обломки. — Рид пожал плечами. — Это вообще-то не моя специализация. Не знаю, зачем вы по такой жуткой погоде потащились в Оксфорд, чтобы докучать мне этой темой. Вам надо было брать такси и ехать в Британский музей — вы узнали бы ровно столько же. Персонал там очень отзывчивый.
Мьюр пропустил его слова мимо ушей.
— А вы можете ее прочитать?
Рид коротко и отрывисто хохотнул:
— Прочитать? Ученые лет пятьдесят пытаются ее прочитать. Никому пока не удалось. Если кто-то прочитает, это будет величайшим достижением с того момента, как Шампольон расшифровал египетские иероглифы. А ведь у него был, между прочим, Розеттский камень.
— А вы пытались?
Рид покачал головой:
— Как я сказал, это не совсем моя специальность. И я не понимаю, почему…
— Мне нужно получить ответ как можно скорее, а вы — единственный человек, у которого есть допуск.
Мьюр убрал фотографию и зашагал по комнате, жуя незажженную сигарету.
— Допуск? — переспросил Рид озадаченно. — Если это и было секретом, то более трех тысяч лет назад. Подозреваю, что срок давности уже истек.
— А вот тут вы неправы. — Резко развернувшись, Мьюр подошел к Риду. — Мне надо, чтобы вы этим занялись. После той работы, которую вы проделали для проекта «Ультра», здесь вам почти ничего не надо будет делать, а заплатят хорошо.
— Но ведь…
— И вы можете понадобиться мне в Греции. Пембертон сделал снимок именно там. Кто знает, что он еще нашел?
Рид всерьез испугался:
— В Греции? Но ведь там сейчас идет гражданская война.
Мьюр по-волчьи рассмеялся и погасил сигарету о пустой постамент.
— Зато там теплее, чем в вашем чертовом морге.
К тому моменту, как Мьюр добрался до Лондона, до серого здания в стороне от Виктория-стрит, стемнело. Сотрудники в основном уже разошлись по домам, но в архив его впустил ночной дежурный. Мьюру потребовалось четыре часа, но он нашел и имя, и личное дело. Он начал читать с конца, быстро перелистывая сухие страницы. Подобно большинству личных дел в этой секции, оно было начато в конце 1938 года, сначала заполнялось время от времени — медосмотры, оценки при обучении, затем записи стали более регулярными. С 1940-го по 1944 год записи вносились чаще, стали гораздо подробнее: просто какой-то путеводитель Кука по фронтам войны — Париж, Москва, Афины, Ираклион, Александрия, Рим, Нормандия, и все это озаглавлено кодовыми названиями чудовищного количества спецопераций. В 1945 году поток вдруг прекратился, закончившись несколькими бумажными каплями, — бюрократы человека уволили. На последней странице — одинокая телеграмма. После пожелтевших пачек записей военного времени бумага казалась хрустящей и свежей.
Мьюр тихонько присвистнул:
— Старый ты жулик.
Он потратил еще пять минут, проверяя что-то в записях, а потом взял телефонную трубку.
— Мне надо в Святую землю. — Пауза. — Мне плевать, если для этого понадобится чудо.
Замок стоял на мысе, на узкой полоске земли, которая, словно палец, протянулась в тихие воды Средиземного моря. Около восьми столетий назад этот замок построили французские рыцари, чтобы защитить от завоевателей соблазнительно плоский берег и спокойные воды моря. Их постигла неудача, но замок остался — памятник воинским талантам крестоносцев, незаметно осыпающийся с течением столетий.
Ныне его вернуло к жизни новое поколение колонизаторов, украсив средневековые стены новинками, которые строившие замок люди и вообразить себе не могли. Вдоль массивных стен протянулась колючая проволока, а в башнях на смену лучникам пришли ручные пулеметы «брен». Но и они не могли держать врагов на расстоянии. Повернувшись к миру спиной, мощные укрепления нынче защищали не столько от тех, кто снаружи, сколько тех, кто находился внутри.
Незадолго до полуночи перед воротами затормозила машина. Не заглушив двигатель, водитель выпрыгнул из кабины и подбежал открыть заднюю дверь. За время долгого пути из Иерусалима одно он узнал совершенно точно — его пассажир не из тех, кто будет мириться с задержками.
— Жди здесь, — последовал короткий приказ. — Я ненадолго.
Темноту прорезала полоска света, и через миг в арке ворот показался светловолосый мужчина в офицерской форме, в руке он держал фонарик.
— Лейтенант Каргилл, сэр.
— Здравствуйте. — Посетитель не назвал своего имени и не стал пожимать руку, которая застыла перед ним, словно не зная — то ли опуститься для рукопожатия, то ли подняться, чтобы отдать честь. — У вас что, нет электричества?
— Увы, генератор заглох сегодня днем. — Кажется, Каргилл очень хотел угодить; он еще не понял, что угодить Мьюру невозможно. — Как доехали, сэр?
— Отвратительно. — Мьюр проследовал за Каргиллом в арку, потом по сводчатому коридору вышел во внутренний двор, который был весь занят бараками полуцилиндрической формы из гофрированного железа. — Вы давно были в Иерусалиме? Наши многоуважаемые члены правительства превратили центр города в мини-Биркенау[14] и там заперлись. Опутали себя колючей проволокой. И даже так они не могут защитить себя от этих чертовых партизан Иргуна.[15] Невозможно управлять страной, отгородившись от нее забором. — Он раздраженно покачал головой. — Наш человек еще здесь?
Опешившему от такой резкой перемены темы Каргиллу потребовалась секунда-другая, чтобы ответить:
— Конечно. Для вас его перевели в комнату для допросов. Мы не знали, когда вы приедете, и он просидел там уже несколько часов.
— Ему на пользу. Станет покладистей. Судя по его личному делу, он крепкий орешек. На войне насовершал немало подвигов. Награжден орденом «За выдающиеся заслуги», а его не за чистку туалетов дают.
— Неужели? — удивился Каргилл. — Никак нельзя ожидать, что такой человек станет продавать оружие сионистам.
Мьюр усмехнулся:
— Через три месяца после того, как его наградили, он оставил действительную службу. Дезертировал. Непростой человек наш мистер Грант.
Они оказались в дальнем углу двора, у крытой рифленым железом старой конюшни, в которую вела железная дверь. Каргилл отпер ее.
— Сэр, вам нужна будет помощь? Я могу прислать пару сержантов…
— Не надо. На всякий случай ждите здесь. Вы вооружены?
Каргилл коснулся своей кобуры.
— Тогда держите оружие наготове. Если отсюда выйдет человек, не постучав предварительно изнутри два раза, пристрелите его.
Каргилл пришел в ужас:
— Неужели вы думаете…
— Я же сказал вам — он человек непростой.
Мьюр вошел внутрь, и дверь с лязгом закрылась за ним. Внутри, как и во всей крепости, старое причудливо перемешалось с новым — средневековые стены были накрыты железной крышей, под ногами оказался поспешно залитый бетонный пол. Как и в Средние века, помещение освещалось при помощи горящих светильников — в данном случае подвешенным к потолочной балке фонарем «летучая мышь». В центре помещения стояли друг напротив друга два деревянных стула, разделенные железным столом; там-то и сидел Грант, за правую руку прикованный наручником к ножке стола.
Мьюр какое-то время рассматривал его. Фотографию в личном деле, похоже, делали лет десять назад, но трудно было понять, хорошо ли обошлись с Грантом прошедшие годы или нет. Конечно, он постарел, но не больше, чем прочие из тех, кто воевал. Перемены не отразились на внешности Гранта ни в лучшую, ни в худшую сторону. У него были шрамы — например, на левой руке; он змеился от локтя до самого запястья. Были и морщины в углах рта и глаз, но общий рисунок лица под морщинами не изменился. Словно годы взяли молодого человека с фотографии и просто заострили его черты, неким образом проявили то, что только намечалось. Даже прикованный к столу, Грант ухитрялся сидеть в свободной позе; Мьюра он встретил непринужденной насмешливой улыбкой. Мьюр резко открыл записную книжку и начал читать:
— Грант К. С. Родился в октябре семнадцатого года в графстве Дарем. Образование… ничего особенного. Закончил школу в тридцать четвертом. Уехал в Южную Африку, оттуда в Родезию. Работая изыскателем для компании «Кимберли даймонд», много путешествовал по югу Африки. По слухам, имел сношения с местными антибельгийскими элементами в Конго. Вернулся в Англию в тридцать восьмом, был призван в военную разведку, позднее переведен в управление спецопераций. Работал в Греции, Северной Африке, на Балканах и в Советском Союзе. В июле сорок четвертого награжден орденом «За выдающиеся заслуги», в октябре того же года после случая возле ущелья Импрос пропал без вести, подозревался в дезертирстве. Потом подозревался в связях с черным рынком в Лондоне; по слухам, работал в восточном Средиземноморье, продавая оружие так называемой Демократической армии Греции, организациям Иргун и Хагана и прочим элементам в сионистском подполье. Настоящее местонахождение неизвестно. Поправка: настоящее местонахождение — прикован наручниками в вонючей дыре на краю земли, а за продажу оружия врагам империи его ожидает долгий отдых за счет ее величества.
Мьюр захлопнул записную книжку и бросил ее на свободный стул. Грант пристально смотрел на него, глаза его были широко раскрыты в притворном благоговении.
— Что-нибудь еще?
Мьюр не ожидал, что у Гранта окажется такой голос. Где-то на самом дне еще можно было услышать грубые гласные мальчика с севера, но их закрывали напластования стольких акцентов и интонаций, что определить родное произношение было совершенно невозможно. Дворняга.
— Ничего, разве только то, что оружие, которое ты продавал, было украдено со складов, предназначенных для снабжения греческого Сопротивления во время войны.
Грант пожал плечами:
— Им же никто не пользовался. Евреи провели последние десять лет, глядя на огнестрельное оружие не с той стороны. Я решил, что по меньшей мере могу обеспечить их тем, из чего можно отстреливаться.
— Но это, черт возьми, наше оружие. И в нас из него стреляют.
Грант вновь пожал плечами:
— В нас? Я-то думал, что меня уже исключили из клуба.
— Значит, ты решил отомстить, продавая наше оружие нашим же врагам? — Мьюр с негодованием выпустил струю дыма из ноздрей.
— Да я же за деньги.
— Думаю, с евреями работать всегда выгодно.
Грант не отвечал, но и не отводил взгляда. Мьюр вытянул очередную сигарету из своего костяного портсигара.
— Ну я и гроша ломаного не дам за твои нынешние занятия. Я-то приехал поговорить про Крит и мистера Джона Пембертона. — Вспыхнул огонек зажигалки. — Ты знал его.
— Неужели?
Гранту удалось сохранить равнодушный вид, но Мьюр провел немало допросов, чтобы уметь видеть, что скрыто под маской.
— Крит, в тот день, когда высадились нацисты. Мы еще отправили тебя разыскивать короля возле Кносского дворца. А ты нашел Пембертона. Ты был последним, кто видел его живым.
— И первым, кто увидел его мертвым. И что?
— По твоему сообщению, перед смертью он отдал тебе свою тетрадь.
— И что?
Мьюр склонился над столом. Горящий кончик сигареты замер в нескольких дюймах от лица Гранта, дым поплыл ему в глаза.
— Я хочу знать, что ты с ней сделал.
— Передал его вдове.
— Не дури меня, у Пембертона не было жены. Она умерла еще раньше него.
— Ну, значит, сестре.
Глаза Гранта слезились от дыма, но он ни разу не моргнул. Он долго выдерживал взгляд Мьюра, а потом внезапно дунул на облако дыма так, что весь дым попал тому в лицо, и Мьюр отшатнулся.
— А что, ты думаешь, я с ней сделал? У меня не было времени идти в библиотеку. Я выбросил тетрадку и пошел убивать нацистов. Если ты читал мой доклад, то знаешь, что и в этом я преуспел.
Мьюр, забрав записную книжку, опустился на стул.
— Я тебе не верю.
— Думаю, ты не много времени провел на фронте.
— Я не верю, что этот человек потратил последние мгновения своей жизни, чтобы отдать тебе тетрадь, а ты тут же ее выкинул. Разве тебе не было интересно, почему это для него так важно?
— Он мог бы отдать мне свой заветный коробок спичек и медальон с локоном возлюбленной, и я бы сделал то же самое. — Грант покачал головой. — Я полистал тетрадку, но она вся была исписана какой-то чепухой и тарабарщиной. У меня было много дел, я не мог позволить себе таскать лишний вес. И я от нее избавился.
Мьюр еще посмотрел на него и резко поднялся.
— Жаль. Если бы она у тебя была или если бы ты хотя бы знал, где она, я помог бы тебе выбраться отсюда. Может быть, даже деньги какие-нибудь перепали бы. Вряд ли иудеи сейчас тебе платят. — Он выжидающе глянул на Гранта сверху вниз. — Ну и?..
— Иди к черту, — ответил Грант.
Машина въехала в заросли деревьев и, прокатившись по инерции еще дальше, остановилась. Пятно желтого света фар легло на поляну, освещая потрепанный грузовик «хамбер» с брезентовым тентом. Люди в разномастной военной форме слонялись вокруг, покуривая и проверяя оружие. Смотреть на них было страшновато, но если пассажиры автомобиля и испугались, то никак этого не показали. Никто из машины не вышел. Ручка в задней дверце заскрипела — один из пассажиров открывал окно.
Человек в военной форме подошел к машине и заглянул внутрь. Ночь стояла теплая, но человек был одет в шинель, а на коротко остриженных седых волосах сидел черный берет. В руке человек держал автомат.
— Готовы? — Над задним сиденьем тлел огонек сигареты, но лицо сидящего там человека оставалось невидимым в темноте. — Вы нашли то, что вам было нужно?
Человек в берете кивнул:
— Как вы и обещали, все лежало в грузовике. Мы готовы.
— Ну тогда не подведите. И сделайте так, чтобы он выбрался живым.
Гранта отвели обратно в камеру — сводчатый подвал замка крестоносцев, куда были втиснуты три деревянные койки. В полнейшей темноте Гранту пришлось ощупью искать дорогу к своей постели. Он повалился на матрас, не потрудившись даже снять ботинки. Рядом с ним, на соседней койке, вспыхнула спичка, осветив юное лицо, свалявшиеся черные волосы, оливковую кожу. Паренек прикурил, зажав губами, две сигареты, передал одну Гранту и задул спичку, пока она не обожгла ему пальцы. Грант с благодарностью принял подарок.
— Спасибо, Эфраим.
— Они тебя били?
Парнишке было, наверное, лет шестнадцать, но говорил он совершенно спокойно. Да и что тут удивительного, подумал Грант. Эфраим просидел в тюрьме гораздо дольше, чем он сам, почти три месяца: его посадили за то, что он бросал камнями в полицейского в Хайфе.
— Нет, меня не били.
— Они хотели знать, где найти Бегина?
— Нет. — Грант лежал на спине, закинув руки за голову, и пускал дым в потолок. — Это были не тюремщики. Какая-то шишка из Лондона пожаловала. Его Иргун вообще не интересовал, он хотел раскопать одну старую историю.
— Ты сказал ему?
— Я…
Взрыв был слышен даже через стены метровой толщины. Подпрыгнули койки, с потолка посыпалась пыль. Грант резко развернулся и прыгнул на пол, стащив за собой Эфраима. В темноте они сжались на полу. Зазвучали выстрелы — сначала отдельные, словно испуганные, а затем постоянные, сливавшиеся в очереди — в дело вступили пулеметы «брен».
— Они приближаются.
Грант, схватив Эфраима за плечо, повел его через камеру, пока не коснулся рукой холодного металла запертой двери. Прижавшись к стене, он поспешно толкнул Эфраима к другой стороне дверного косяка.
— Приготовься — кто-то идет.
Лейтенант Каргилл вернулся в свой кабинет и налил щедрую порцию из бутылки, которую держал в столе. Ему доводилось встречать немало неприятных людей и во время войны, и потом здесь, в Палестине, но не многие вызывали такую сильную неприязнь, как этот неизвестный приезжий.
Раздался стук в дверь. Виски перелилось через край стакана. Неужели этот тип что-то забыл?
— Сэр, это техник. Приехал чинить генератор.
Каргилл с облегчением вздохнул:
— Входите.
Техник был невысокого роста, в очках с металлической оправой и плохо сидящей форме, которая выглядела так, словно ее перешили из большего размера.
— А время ли сейчас чинить генератор? — Каргилл промокнул пролитое виски носовым платком. — Может, лучше завтра днем?
Инженер пожал плечами. Ночь стояла холодная, но он, кажется, страшно потел.
— Приказ, сэр. — Он подходил к Каргиллу, левой руке вещмешок. — Сэр, вы бы дали мне ключи…
— Для починки генератора вам мои ключи не нужны. Он находится…
Каргилл поднял взгляд. В шести дюймах от его носа объявилось дуло «люгера».
— Что за черт?
— Ключи.
Мужчина протянул руку, и рукав на его неловко сидящей униформе задрался. По запястью бежала татуировка — линия крошечных цифр цвета лилового синяка, который никогда не сойдет.
— Я уже видел, как умирают люди. Вы будете не первый. Дайте ключи.
Каргилл под прицелом «люгера» отцепил от пояса связку ключей и положил на стол. Техник («Еврей», — поправил себя Каргилл) вытащил из своего вещмешка моток провода и привязал запястья Каргилла к спинке стула, а лодыжки — к ножкам стола. Каргилл перенес унижение со стоическим молчанием.
— Ключами, конечно, можно отпереть камеры, но выйти в ворота они вам не помогут. Вам со своими братьями-разбойниками не удастся просто так отсюда выбраться.
— Посмотрим.
Едва «техник» успел произнести это, как мощный взрыв потряс замок до самого основания. Похоже, заряд взорвался совсем близко. Каргилл качнулся, не удержал равновесия и, вскрикнув, повалился вместе со стулом, а его ноги так и остались привязанными к столу. За клубами пыли и дыма он увидел, как еврей схватил ключи и, прощаясь, поднес руку к фуражке:
— Шалом.
Шаги теперь звучали ближе. Можно было проследить некий ритм: приближение, пауза, приближение, пауза. При каждой паузе Гранту казалось, что он слышит возгласы и лязг металла. На миг эти звуки утонули в грохоте автоматной стрельбы, а когда она прекратилась, у самой двери зазвенели ключи. Грант напрягся в темноте. Изнутри ручки на двери не было, и он просто ждал, когда ключ осторожно войдет в замочную скважину, повернется и замок щелкнет…
— Рак ках.[16]
Дверь открылась внутрь, и скрип петель потонул в ликующем восклицании Эфраима.
— Рак ках! — крикнул он в ответ, повторяя лозунг организации Иргун. — Рак ках. Слава богу, вы пришли!
— Бога будешь благодарить, когда мы отсюда выберемся, — пробормотал Грант.
Когда они вышли в коридор, их спаситель уже перешел к следующей камере, а коридор оказался полон освобожденных пленников. В дальнем конце стоял один из бойцов-подпольщиков из Иргуна и раздавал из мешка оружие.
— Как еврейский Дед Мороз, — сказал Грант.
Эфраим смущенно на него посмотрел:
— А кто такой Дед Мороз?
Они вместе с другими прошли по коридору, миновали бойца, у которого уже кончились пистолеты, и вышли в главный двор замка. За восемьсот лет уровень двора поднялся почти на метр от фундамента, и, чтобы обеспечить подход к двери, перед фасадом вырыли траншею. Сейчас в ней было полно бывших заключенных и их спасителей, занятых ожесточенной перестрелкой с английскими солдатами, охранявшими ворота. В дальнем конце двора куча дымящихся обломков и огромная дыра указывали то место, где бойцы Иргуна пробили себе путь сквозь стену замка.
— Кто тут главный? — крикнул Грант в ухо ближайшему бойцу, худощавому парню. Парень стрелял из оружия, очень напоминавшего карабин времен Первой мировой войны.
За то время, которое потребовалось, чтобы оттянуть затвор, вернуть его на место и прицелиться, боец ухитрился указать на высокого человека в черном берете и шинели где-то в середине траншеи.
Грант подполз к нему:
— Как выходить? Через пролом?
Командир покачал головой.
— Мы в него вошли, — ответил он по-английски. — А выйдем через заднюю дверь.
Он кивнул налево, где над морем нависала западная стена. Грант увидел, что вдоль ее основания, скрываясь в тени, крадется группа людей, незаметных для британских солдат, сосредоточивших огонь на тюремном блоке.
— Мы что, поплывем?
— Нет, если ты не поторопишься.
Грант оглянулся на ворота. Через старинные бойницы надвратной башни ударила молния пулеметной очереди. Сидя в траншее, люди были в безопасности, но как только они оставят эту позицию, то на открытом месте превратятся в легкую мишень.
— Прежде чем уйти, надо будет его заткнуть.
Командир посмотрел на него:
— Ты возьмешься?
— А почему бы и нет?
Ночь у лейтенанта не задалась с того самого момента, как появился загадочный посетитель. Лодыжка у Каргилла болела — он подвернул ее, когда упал, но это было не сравнить с мукой, какую он испытывал, лежа на полу, привязанный к мебели, и беспомощно слушая, как снаружи разгорается бой. Он даже не мог узнать, кто побеждает. Но не мог он и тешиться иллюзиями, что, когда бой закончится, все переменится в лучшую сторону.
Дверь с грохотом распахнулась. Каргилл, прикованный к столу, разглядел только, как по комнате прошагала пара старых коричневых ботинок. Он вывернул голову как раз вовремя, чтобы увидеть обросшее бородой чумазое лицо, с удивлением уставившееся на него из-за края стола. Мольба о помощи застыла на губах Каргилла.
— Ты торговец оружием. — Лейтенанту пришла в голову жуткая мысль. — Эта заваруха как-то связана с тем, кто к тебе приезжал?
Грант не отвечал, он один за другим выдвигал ящики письменного стола Каргилла и вытряхивал их на столешницу. Из нижнего ящика он вытащил коричневую кожаную кобуру. Оттуда выглядывала ореховая ручка револьвера «уэбли». Грант вынул револьвер и проверил барабан. Беспомощный и беззащитный, Каргилл принял храбрый вид.
— И у тебя не дрогнет рука выстрелить в меня?
Грант отрицательно покачал головой:
— Мне ни к чему. Пусть это сделают военные, когда узнают, что за кавардак вы позволили тут устроить. — Он мгновение подумал. — Какой у вас размер фуражки?
На крепостную стену вела обветшалая лестница. Выйдя из кабинета Каргилла, Грант взбежал по ней и кинулся по стене к надвратной башне. В суматохе дверь запереть позабыли. Грант юркнул внутрь. Все в башне было разрушено, там возвышались только четыре металлические опоры, поддерживавшие орудийную платформу на крыше. Они поблескивали в темноте, вспыхивая отраженным от выстрелов снаружи светом, а пронизанное сквозняками помещение рокотало, словно барабан, — на крыше работал пулемет «брен». Грант натянул фуражку Каргилла на взлохмаченные волосы, коснулся надежно прицепленного к поясу револьвера и полез по деревянной лестнице, приделанной к стене.
Едва ли стрелок на крыше услышал Гранта, но, вероятно, краем глаза заметил движение. Он поставил гашетку на предохранитель и оглянулся.
— Какого черта ты тут возишься? — взревел Грант в лучшей армейской манере. — Прижимай этих жидов к земле.
Голос и знакомые очертания офицерской фуражки стали той поддержкой, которая и требовалась пулеметчику. Он упер пулемет в плечо и выпустил еще одну яростную очередь. У Гранта появилось нужное ему время. Он пересек крышу и одним хорошо нацеленным пинком сбил пулеметчика так, что тот покатился по деревянному настилу. Грант прыгнул за ним. Еще два сильных удара — и бедняга стрелок растянулся без сознания.
Грант связал ему руки за спиной его собственным ремнем. Потом подошел к пулемету, развернул его и пустил длинную очередь куда-то в сторону британцев. И ухмыльнулся, увидев смятение в их рядах. Некоторые наиболее сообразительные солдаты ответили ему выстрелами, выщербив каменную крошку из старой зубчатой стены, но большинство, кажется, ничего не понимало. Тем временем стрельба у тюремного здания стала стихать — бойцы Иргуна воспользовались отвлекающим маневром для того, чтобы покинуть крепость.
Грант дал последнюю очередь, потом взял пулемет, стараясь не касаться раскаленного дула, понес к дальней стене и бросил в ров. Грант надеялся, что к тому времени, как оружие найдут, сам он будет уже далеко.
В траншее осталось не больше полудюжины подпольщиков. Несколько убитых лежали на земле, но большинство, похоже, убежало. Грант пробрался к командиру в черном берете.
— Вовремя, — проворчал тот и отвлекся, чтобы поменять пустой магазин в своем автомате на полный. — Надо идти к лодке. — Он повернулся направо и отдал оружие человеку рядом с ним. — Держи англичан, пока мы не переберемся через стену.
Боец взял автомат, и рука его качнулась вниз под тяжестью оружия, но это не стерло решимость с молодого лица. Грант вытаращил глаза:
— Эфраим?
Паренек водрузил автомат на бруствер и с сосредоточенной свирепостью повел стволом. Грант повернулся к командиру:
— Вы не можете здесь его оставить.
— Нужно, чтобы кто-то задержал британцев, пока мы отходим.
— Я задержу, — сказал Грант, не раздумывая.
Командир пожал плечами:
— Делай что хочешь, англичанин. Они тебя повесят, если ты останешься.
— А так повесят мальчика.
Эфраим покачал головой и блеснул белозубой улыбкой:
— Нет, ведь я несовершеннолетний. К тому времени, как я стану достаточно взрослым, чтобы меня можно было повесить, Израиль будет свободным.
— Хорошо, что ты в это веришь.
Грант посмотрел на мальчика, в его глаза, горевшие желанием сражаться с ненавистными колонизаторами. Может быть, в этом возрасте и он, Грант, выглядел точно так же — в тот день, когда ступил на причал Порт-Элизабет, не имея ничего, кроме чемодана со своим именем на бирке. Какая-то его часть, тот молодой человек, который сбежал в Южную Африку, эта часть хотела остаться с мальчиком, чтобы воплотить его героические мечты. Но другая, более рассудительная часть знала, что ему надо делать. Грант протянул руку и потрепал мальчика по волосам.
— Не стой на одном месте, двигайся, — посоветовал он. — Тогда они будут думать, что здесь много народу.
Эфраим улыбнулся, прильнул к автомату и нажал на спусковой крючок. Оружие чуть не выпрыгнуло из его рук — он не сразу смог с ним справиться. Командир подпольщиков потянул Гранта за рукав:
— Нам надо идти.
Они побежали вдоль основания стены. Грант ощущал себя уязвимым со всех сторон, но беспорядочные выстрелы Эфраима по-прежнему отвлекали солдат. У подножия самой дальней башни Грант обнаружил веревочную лестницу. Он быстро вскарабкался по ней, встал на стене и посмотрел на освещенное луной море. У самых скал, там, где стена крепости встречалась с волнами, в моторном баркасе сидели человек тридцать.
— Вниз!
С одного из древних зубцов свисала веревка. Грант взялся за нее, вылез наружу и соскользнул вниз, да так быстро, что обжег ладони. Еще два шага по скользким камням — и баркас оказался прямо под ним. Он сделал шаг и ухнул вниз, растянувшись на дне суденышка. Рядом раздался глухой удар — это спрыгнул командир бойцов Иргуна. Заработал мощный двигатель, и Гранта качнуло назад — баркас набирал скорость на гладкой поверхности моря. Все молчали. Каждый человек был напряжен, ожидая, что вот-вот вслед полетят пули. Но стрельба так и не началась.
Грант поднялся и ухитрился втиснуться на скамью, которая шла вдоль всего борта. Примерно через четверть часа один из его соседей зажег спичку, и несколько секунд спустя на баркасе стало оживленно — замерцали огоньки сигарет, и послышались восторженные шепотки. Пробравшись на корму, Грант нашел там командира.
— Куда мы направляемся?
— В море ждет грузовое судно. Оно отвезет нас выше по берегу, в Сур. — Он развел руками. — Оттуда — куда захочешь.
Грант немного подумал. После визита Мьюра у него появилась одна идея, хотя он никак не ожидал, что сможет начать претворять ее в жизнь так быстро. Он затянулся сигаретой и выпустил дым прямо в лунный диск.
— А до Крита меня довезете?
Местные жители называли эту гору Лик Зевса. Словно грозящий небесам каменный кулак, она воздвиглась высоко над деревней и окружающими виноградниками. В доисторические времена поклонявшиеся быку минойцы построили храм на вершине, а тысячи лет спустя храм сменила маленькая церковь с белеными стенами, но селяне каждый август по-прежнему совершали паломничество вверх по склонам, чтобы принести в святилище жертвы. Даже появление и исчезновение богов не могло нарушить порядок жизни на острове.
Если бы в то апрельское утро, примерно в одиннадцать часов, какой-нибудь бог глянул вниз, он бы увидел, как на городскую площадь въехал старенький дребезжащий автобус и высадил толпу шумных пассажиров, в основном крестьян, возвращавшихся с рынка. Многие побрели в кофейню продолжать споры и сплетни за чашечкой кофе, но один пошел в противоположном направлении и свернул в узкий переулок, который вел к подножию горы. Никто не обратил на него особенного внимания, хотя заметили его все. Однако с тех пор, как тут побывали немцы, жители привыкли, что через их деревню ходят чужие люди. Нелегкий опыт научил, что безопаснее всего этих чужаков игнорировать.
Грант прошел до конца деревни, где переулок превращался в бегущую по яблоневым садам дорогу. Почва поднималась навстречу горе; там, где обрабатываемые поля сменялись скалами и дикими травами, стоял каменный дом. В саду перед ним вокруг заржавевшего виноградного пресса бродили куры, к стене прислонились пучки не посаженных в землю виноградных лоз, но ставни были недавно покрашены, а над трубой вилась тонкая полоска дыма. Сбоку от дома в негустой рощице абрикосовых деревьев начали появляться первые листья.
Грант постоял немного, посмотрел, потом вошел в ворота и тихо поднялся по лестнице к двери, которая, по принятому в греческих деревнях обычаю, находилась на втором этаже. Стучать он не стал, а вместо этого просвистел несколько тактов грустного греческого марша.
Дующий с горы ветер сорвал звуки с его губ и унес прочь. Зашуршали под ветром дикие цветы. Незакрепленная ставня стукнулась о стену. Грант, опасаясь, что шляпа улетит с головы, снял ее и сунул под мышку. Шляпа, которую он купил три дня назад в страшной толчее на базаре в Александрии, была ему чуть великовата.
Грант подождал еще с минуту и решил зайти попозже. Он повернулся и остановился.
Даже его тренировка не помогла услышать, как сзади подошла женщина. На ней было простое черное платье, а голову покрывала черная косынка. Со спины ее можно было принять за одну из старух, иссохших и искореженных, словно старые оливковые деревья, — одни жили в каждой греческой деревне, другие составляли неотъемлемую часть ландшафта. Но, глянув спереди, можно было заметить, что платье присобрано на талии, облегая спрятанные под ним выпуклости, а лодыжки ниже края подола гладкие и стройные. Темные волосы были убраны назад, под косынку, и только одна прядь вилась вдоль щеки. Казалось, эта прядь только подчеркивала дикарскую красоту ее лица.
— Грант? — Лицо исказилось, в темных глазах полыхнул огонь. — Вот уж не ожидала, что ты вернешься. Я думала, ты не осмелишься.
Голос у нее оставался таким, каким Грант его и запомнил, — английские слова у нее выскакивали быстро, словно плясали языки пламени. Грант снова надел шляпу, чтобы в насмешливом поклоне приподнять ее.
— Марина, я…
— Если бы я и захотела тебя видеть, так только для того, чтобы убить.
Грант пожал плечами:
— Позже. Я пришел предупредить тебя.
— Как предупредил Алексея?
— Я не убивал твоего брата, — холодно и с расстановкой ответил Грант.
— Нет?
Увлекаемая гневом, она двинулась к нему, и Грант отшатнулся, прижав к себе руки. Ее нельзя было недооценивать. Большинство мужчин из тех, кто недооценивал ее, потом пожалели об этом.
— Через три дня после той засады он ушел, чтобы встретиться с тобой возле ущелья Импрос. Ни один из вас не вернулся, но только один остался в живых.
— Клянусь тебе, я не имею отношения к его смерти. — Это было не совсем верно. Он почти вспомнил ядовитый вкус желчи, стоявшей в горле, пока он ждал возле ущелья, сжимая в руке револьвер, а пот, соленый, словно слезы, жег ему глаза. — Когда я ушел, он был жив. Господи, да он для меня был почти что брат!
Он мог бы рассказать ей гораздо больше, но это только испортило бы все еще сильнее. А времени у него было мало. Грант огляделся и снова посмотрел на Марину.
— Я пришел предупредить тебя, — повторил он. — Помнишь тетрадь?
Она растерянно взглянула на него:
— Что?
— Тетрадь. Записи археолога. Я дал тебе, чтобы ты спрятала. Помнишь?
Внезапный порыв ветра сорвал ее косынку и унес прочь. Косынка пролетела через двор и запуталась в ветвях дерева у ограды. Длинные волосы Марины рассыпались у нее за спиной — жесткие, непослушные.
— Не помню.
— Нет, помнишь. Через два дня после вторжения немцев. Я принес ее сюда, как просил меня археолог. Ты очень расстроилась, что его убили.
— Пембертон был хороший человек, — тихо сказала Марина. — Хороший англичанин.
Она пристально посмотрела на Гранта. В уголке ее глаза блеснула слеза. Слеза не потекла дальше, но и стирать ее Марина тоже не стала. Грант стоял и ждал.
Кажется, она что-то решила:
— Входи.
В доме все было так, как он запомнил, — кухня, спальня и гостиная, просто обставленные, но безупречно чистые. В каменном очаге курилось почерневшее полено, а на подоконниках в вазах стояли букеты цветов и засушенной лаванды. На стенах висели фотографии: позирующий для фотографа мужчина в шляпе с широкими полями верхом на ослике, две смеющиеся молодые женщины на берегу реки, молодой человек в форме новобранца — несмотря на его усилия принять храбрый вид, лицо у него на старой зернистой фотографии казалось изможденным. Грант не стал рассматривать эту фотографию.
Марина исчезла на кухне и через несколько минут вернулась с двумя крошечными чашками кофе и двумя стаканами воды. Грант заметил, что она успела причесаться. Она поставила чашки и стаканы на кружевную скатерть и села напротив него. Грант осторожно отпил кофе и сделал выразительное лицо. Напиток был густой, как смола.
— Больше не любишь греческий кофе?
— Проверяю, нет ли там стрихнина.
Марина против воли рассмеялась:
— Обещаю, что если захочу убить тебя, то сделаю это собственными руками.
— Ну хорошо.
Грант поднял чашку и осушил ее одним глотком. И стал смотреть, как пьет свой кофе Марина. Ей, должно быть, сейчас лет двадцать семь, подумал Грант, она похудела с тех пор, когда он, хромая, пришел в этот дом, но красота ее все та же — дикая, непредсказуемая. Уже тогда она и ее брат были известны среди членов Андартико, греческого Сопротивления. В последующие месяцы они, с помощью и поддержкой Гранта, сделались чуть ли не самой заметной занозой в боку немцев. И более того, Грант и Марина стали любовниками. Их связь была тайной, они прятались и от немцев, и от греков — короткие встречи украдкой в пастушьих хижинах и за разрушенными каменными заборами, обычно в жаркие дневные часы, перед ночными вылазками. Грант еще помнил вкус пота на ее шее, шелест листьев мирта и олеандра, ее стоны и его попытки заглушить их поцелуями. Это были дикие, суровые времена, но ощущения от секса делались только острее, живее. Пока в один сияющий, прозрачный апрельский день все не кончилось — возле ущелья в Белых горах, там, где пахло розмарином и порохом.
Грант понял, что Марина за ним наблюдает, и поспешно отпил воды.
— Значит, ты пришел предупредить меня. О чем, о тетради Пембертона?
Она справилась с эмоциями и стала спокойнее, говорила теперь вежливо и четко. Однако щеки ее все еще пылали.
— Это… — Он сделал паузу. — Это длинная история.
— Ну тогда давай сначала. — Марина откинулась на спинку стула и сложила руки на груди. — Расскажи, что произошло после того, как ты уехал с Крита.
— Я вернулся в Англию.
Даже такая простая фраза таила в себе множество историй: о том, как под покровом темноты надувная лодка подошла к отмели возле Дувра, о пустой комнате над кафе на Олд-Комптон-стрит, где приходилось задергивать шторы всякий раз, как по улице проходил полисмен, о полуночных собраниях в руинах разбомбленных домов.
— Потом однажды я шел по Бейкер-стрит, и на меня налетел какой-то человек. Буквально налетел — как в регби. Он очень извинялся, смущался и уговорил меня выпить с ним чаю. Он был так любезен, что я согласился.
— Это был шпион?
— Наверное, работал в «Маркс и Спенсер». Это такой магазин одежды, — прибавил Грант, видя, что она не поняла. — Но он был евреем. Он рассказал мне о своих друзьях, которые пытались уговорить наше правительство отдать Палестину евреям. Один Бог ведает, как они меня разыскали, но они вбили себе в голову, что я могу помочь им достать кое-какое оружие.
— И?..
— Я и правда мог. Во время войны мы прятали оружие по всему средиземноморскому региону, и кое-что не могло не остаться. Они заплатили мне наличными, я купил лодку, и мы начали дело. Ты знаешь, как это бывает. Ты начинаешь чем-то заниматься, о тебе узнают, и скоро люди стучат к тебе в дверь, желая получить то же самое. Только закончилась одна война, как тут же началась другая. Теперь вкус к ней почувствовали любители, они захотели сравняться с профессионалами и готовы были тратить на это деньги.
— А ты продаешь им оружие, чтобы они друг друга убивали.
Грант пожал плечами:
— Они так и так друг друга убьют. Я же помогаю уравнять шансы. Но три недели назад все полетело к черту. Военные обо всем узнали и подкараулили меня на берегу. — Он подался вперед. — И вот тут начинается самое интересное. В тюрьме меня навестил один человек из английской разведки. Ему плевать было на Палестину, и мое оружие его тоже нисколько не беспокоило. Он хотел, чтобы я сказал ему, где тетрадь Пембертона.
Марина, захваченная рассказом, тоже подалась вперед. Грант постарался не обращать внимания на то, как близко друг к другу оказались их лица.
— Но как он узнал?
— Наверное, я в своем рапорте об этом написал — о том, что Пембертон отдал мне ее перед смертью. Человек, который приехал ко мне в тюрьму, действовал наугад. Но ему было невтерпеж. Еще бы — ведь он приехал из самого Лондона только для того, чтобы расспросить меня, что же я знаю. Предлагал мне денег, предлагал вытащить меня из тюрьмы. А то и рыцарское звание, если я помогу ему.
— И что ты ему сказал?
— А как ты думаешь? Я сказал, чтобы он убирался к черту.
— Но он же выпустил тебя из тюрьмы.
— Я бежал.
— И сразу явился сюда. Зачем? Чтобы самому забрать тетрадь?
Грант вдруг потянулся и взял ее руки в свои. Марина ахнула от неожиданности и отшатнулась, но не смогла вырваться.
— Чтобы предупредить тебя. Этот английский агент не поленился доехать до тюряги в Палестине, чтобы разузнать, была у меня тетрадь или нет, — через шесть лет после того, как все это случилось. Боюсь, он не очень добрый человек. Он знает, что у меня была эта тетрадь, он знает, что мы с тобой связаны, и знает о твоих отношениях с Пембертоном. Чтобы собрать все воедино, много времени ему не потребуется.
Грант посмотрел ей в глаза:
— Тетрадь у тебя?
Марина задергалась в его захвате и в гневе замотала головой:
— Что ты с ней сделаешь? Отправишь этому человеку?
Грант отпустил ее, разведя руки в стороны так, что Марина отлетела назад, на спинку стула. Ее грудь под платьем высоко вздымалась, а на раскрасневшуюся щеку опять упал непослушный локон.
— Смотря что мы найдем. Если там говорится о битых горшках и камнях в земле, почему бы и нет? Но если там что-то более ценное… — Он помолчал. — Ты же много лет работала у Пембертона. Ты просто выросла в его доме. Ты однажды говорила мне, что в детстве Кносский дворец был твоей песочницей. Если он нашел что-то ценное, что-то стоящее таких усилий, разве тебе не хотелось бы узнать, что это такое?
Марина отвела его на первый этаж, где под основным жилищем располагались амбар и кладовые. На стенах висели хорошо смазанные сельскохозяйственные орудия, а пол устилали мякина и сено. Встав на коленки в дальнем углу, она разгребла сено руками, открыв прямоугольную трещину, обегавшую один из камней пола. С крюка на стене Марина сняла лом и вставила его в трещину, медленно отжимая камень. Грант не стал предлагать ей помощь — он стоял в дверях и осматривал прилегающую местность. Ему не давало покоя какое-то предчувствие. Он мог бы от него отмахнуться, но по опыту знал, что лучше этого не делать.
Железо звякнуло о камень — Марина положила лом на пол. Еще раз посмотрев во двор, Грант подошел к ней и заглянул в открывшееся отверстие. Размером в два квадратных фута, оно опускалось фута на три и было обито пыльными досками. Внутри он увидел три каких-то прислоненных к стенке узла, завернутых в козьи шкуры, а внизу — помятую коробку для патронной ленты. Марина легла на живот, протянула вниз руку и вытащила коробку. Щелкнули застежки, скрипнула крышка, и появилась тетрадь. Бежевые страницы пожелтели, обложка запачкалась оружейным маслом, но с монограммы еще не осыпалась позолота, и можно было прочитать:
«Дж. М. X. П.».
— Хорошо спрятано, — заметил Грант. — Откуда ты знала, что ее надо так тщательно хранить?
— В сорок третьем году тут был один человек, нацист по имени Бельциг. Ты тогда уже уехал. А этот был археологом, но совсем не таким, как Пембертон. Он был настоящей свиньей. Заставлял людей работать на него, словно рабов, и многие умерли. И он хотел получить этот дневник. От своего родственника я слышала, что в поисках дневника Пембертона он прочесал виллу «Ариадна». А когда ничего не нашел, собрал всех, кто работал здесь до войны, и вытворял с ними такое, о чем и сказать невозможно, — пытался узнать, куда делся дневник.
— А для чего ему это надо было?
— Я ни разу с ним не встречалась, поэтому не могла спросить. А если бы встретила, убила бы.
Грант смотрел на тетрадь и напряженно думал. Что же в ней такое? Он вспомнил, как умирал Пембертон: старик, всю жизнь проведший в безопасном прошлом, не пережил новой жестокой главы современной истории. Что такое он нашел, оказавшееся важным и через три тысячи лет?
— Ты хоть читала его? — спросил Грант.
— Нет.
— Но ты же работала с Пембертоном. Неужели тебе было неинтересно?
Она раздраженно мотнула головой:
— Война началась. Я забыла и про археологию, и про Пембертона. Если бы ты не вернулся, эту тетрадку нашли бы еще через тысячу лет и выставили в музее. — Она гневно посмотрела на него. — Жаль, что ты вернулся. Так бы я и тебя забыла тоже.
— Тогда я пойду.
Грант протянул руку, чтобы взять тетрадь. Марина не шевельнулась.
— Что ты с ней сделаешь?
— Прочитаю. Посмотрю, нельзя ли… — Он осекся, потому что Марина рассмеялась. — Что такое?
— Ничего, — ответила она весело, но уголок рта у нее дергался. — Бери. Читай.
Она кинула ему тетрадь. Грант одной рукой поймал ее и открыл. Посмотрел на страницу, потом, с растущей досадой, перелистал еще несколько.
— Так это на греческом.
— На древнегреческом. Даже если бы ты читал по-гречески так же хорошо, как и по-английски, читать вот это для тебя было бы все равно что пытаться читать Чосера.[17]
— А я никогда и не пытался.
Марина скроила мину, чтобы ему стало ясно — она ничуть не удивлена.
— Многие слова выглядят знакомо, но некоторые из них означают не то, что ты думаешь, а другие ты и вовсе не узнаешь.
— Вот это да… Ну он постарался!
— Он всегда делал свои записи на древнегреческом. Говорил, что таким образом становится ближе к прошлому.
— Ну, сейчас он к нему еще ближе. — Грант задумался: а вдруг в той в долине тело археолога так и лежит там, где он его похоронил — у фундамента Кносского дворца. — И как же, черт возьми, я это прочитаю?
— Возьми словарь. — Ее лицо осветилось страстью, которую Грант так хорошо помнил. — А также справочник по археологии. И кучу исторических книг. Даже если бы ты смог прочитать, что тут написано, тебе потребовалось не меньше чем полгода, чтобы понять, о чем он говорит.
Грант посмотрел на тетрадь. Аккуратные ряды непонятных букв словно поплыли перед глазами. Марина его искушала, но на сей раз искушала правдой. Конечно, он мог просто продать тетрадь, разыскать этого ублюдка из разведки и заключить с ним сделку. Но как получить реальную цену, если он не знает, что продает? Более того, он не мог отказаться от простого, упрямого желания разузнать, что человек пытался скрыть.
— Не думаю…
Он искоса глянул на Марину. Она так и стояла рядом с тайником, к ее платью прилипли солома и мусор, лицо блестело от пота — поднять камень было нелегко. Ее губы были слегка приоткрыты в торжествующей улыбке, а в темных глазах сверкал вызов. Она уже приняла решение, но так просто Гранту о нем не расскажет.
Он кашлянул, прочищая горло:
— Ты поможешь мне выяснить, что написал Пембертон?
Они принесли тетрадь в дом и положили на стол. Грант хотел начать с конца, рассудив: что бы там Пембертон ни нашел, это случилось незадолго до его гибели. Но Марина настояла на том, что тетрадь надо открыть на первой странице и читать все подряд, и теперь тихонько бормотала слова вслух. Грант закурил сигарету. Вдали забрякали козьи колокольчики, но больше ничто не нарушало тишину этого дня. В деревне, в долине, жители закрывали ставни, готовясь к послеполуденной сиесте. Единственными звуками в комнате были редкое потрескивание горящего полена да шелест переворачиваемой страницы.
Грант смотрел в окно. Слева, там, где вниз по долине вилась дорога в сторону берега, на подъем взбиралась машина. Она скрылась за поворотом, появилась и исчезла вновь, отражая солнечные лучи, словно зеркало. Нечто знакомое шевельнулось в душе Гранта.
— Сколько еще? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно.
— Долго, если будешь меня прерывать. — Марина сосредоточенно нахмурилась. — Здесь много линейного письма Б, которое я не понимаю. Думаю, Пембертон пытался его расшифровать.
Грант не знал, что такое линейное письмо, но сейчас это его не интересовало. Машина скрылась на тесных улицах деревни.
«Может, это просто какой-то местный богатей, пускающий пыль в глаза соседям, — сказал себе Грант. — Или чиновник из Ираклиона явился произвести впечатление на народ».
— У вас здесь много легковых автомобилей?
— У Йоргоса в долине есть «форд».
В нескольких сотнях ярдов от дома из узкого переулка на дорогу в яблоневых садах высунулась черная морда. Грант коснулся «уэбли», засунутого за пояс.
— А патроны в той коробке есть?
— Были, но я использовала их против немцев. — Марина подняла взгляд, скорее любопытный, чем раздраженный. — А почему ты спрашиваешь?
Машина остановилась перед воротами. Двигатель еще раз рыкнул и вдруг замолчал в тишине. Из машины вышли двое в темных шляпах и пальто; один открыл багажник и вытащил длинный тупорылый сверток, упакованный в коричневую бумагу.
— Потому что к нам гости.
Грант протиснулся сквозь маленькое окошко в задней части дома и спрыгнул на землю. За углом слышался металлический звук подкованных ботинок — по дорожке к передней двери. Кто бы ни были эти гости, они нисколько не беспокоились, что их могут услышать. Грант не знал, хорошо это или нет.
Шаги остановились у двери, и в нее ударил кулак.
«Получается нелепый звук, когда большой сильный человек пытается вести себя непринужденно», — подумал Грант.
Еще удары и нетерпеливое постукивание — гости переминались с ноги на ногу.
— Может, это страховые агенты? — прошептал Грант.
Громкий стук прокатился по саду, за ним последовал треск дерева. Это распахнулась дверь — наверное, под ударом подкованного ботинка. Через несколько секунд раздался грохот переворачиваемой мебели, стук опрокидываемых на пол ящиков. Лицо стоявшей рядом Марины потемнело от гнева. Грант стиснул ее руку, впившись ногтями в запястье.
— С другой стороны дома есть окно?
Она покачала головой.
— Хорошо. Идем.
Скрываясь за домом, они бегом пересекли кусочек взрыхленной земли, перепрыгнули через полуразрушенную стену и нырнули в неглубокий овражек на склоне горы. Под ногами захрустели осыпавшиеся камешки и гравий, но люди в доме были так заняты разорением, что в шуме, который они производили, потонули все звуки, издаваемые Мариной и Грантом. Из дома доносились злые крики, но стены глушили их, и Грант не мог разобрать, на каком языке там разговаривают. На английском?
Он и Марина по-пластунски поползли по оврагу. Когда Грант решил, что они достаточно удалились, он махнул рукой Марине, призывая ее остановиться. Нещадно палило полуденное солнце, и рубашка Гранта промокла, пока он взбирался вверх по склону. Сжимая «уэбли», Грант осторожно приподнялся и выглянул из оврага.
В доме все стихло. С того места, где лежал Грант, не было видно ни входной двери, ни автомобиля, но в обрамленном занавесками окне гостиной он заметил темную фигуру — она стояла в глубине комнаты. По тому, как человек жестикулировал и двигался, Грант заключил, что внутри разгорелся спор. Он повернулся к Марине.
— Тетрадь у тебя?
Марина приподняла ее, показывая. На потертом кожаном переплете появилось несколько новых царапин, но больше повреждений не было.
— Они за ней пришли?
— Ну не для того же, чтобы поболтать с тобой в свое удовольствие.
— А кто они?
У Гранта были догадки, но он предпочел придержать их и лишь вяло пожал плечами:
— Лучше нам с ними не знакомиться.
Он глянул вниз со склона. Темная фигура исчезла. С дальней стороны дома кашлянул и завелся двигатель, и через несколько минут Грант увидел, как вниз по дороге в деревню проехала машина. Она втиснулась в узкий переулок между домами и исчезла. Марина стала подниматься, но в тот же миг Грант схватил ее за руку и дернул вниз так, что она чуть не упала на него. Марина отшатнулась, зарычав от ярости, и, когда она разогнулась, Грант заметил, как словно бы из ниоткуда у нее в руке блеснул маленький ножик.
— Что ты делаешь?
Платье ее сбилось, и вырез ворота съехал вниз. Она, кажется, этого не заметила.
— Туда нельзя возвращаться, — сказал Грант.
Он демонстративно перевел взгляд с ножа в ее руке на открытую кожу ниже ключиц. Из-под черного платья выглядывал бутончик белых кружев.
Марина поправила платье, подтянув ворот.
— Почему? Сначала являешься ты, когда я не хочу тебя видеть, а еще через час два головореза разоряют мой дом, словно дикие звери. Я должна считать это совпадением?
— Нет, конечно.
— Тогда какого черта ты указываешь, что мне делать?
— Потому что, если ты войдешь в свою дверь, это будет последнее дело, которое ты сделаешь в этой жизни.
Грант указал на дом. В окно было видно, что пол усыпан деревянными обломками, битой посудой, разорванными фотографиями, разбросанными украшениями. На этом фоне дуло винтовки казалось почти незаметным. Даже увидев, его можно было принять за один из обломков домашней утвари. Только когда оно шевельнулось, какое-то несоответствие светотеней насторожило взгляд. Марина, которая провела много времени в дозорах, высматривая именно такие признаки, заметила его тотчас.
— Один из них остался. — Марина снова присела. — Думаешь, он нас заметил?
— Если так, то мы скоро узнаем.
— А то можем его застать врасплох.
Ее глаза блеснули жестокой радостью — этот взгляд Грант запомнил еще с войны. Жители Крита ничто так не любят, как кровную месть, и фашистам пришлось дорого заплатить, чтобы это понять.
— У тебя револьвер. Я отвлеку его, пошумев у двери, а ты достанешь его через окно… — Она осеклась, увидев, что Грант отрицательно качает головой. — Почему нет?
— Потому что каждый час, который он просидит тут, поджидая нас, мы используем на то, чтобы убраться отсюда подальше.
Большую часть дня они прошагали в сторону горного массива, поднявшегося с восточной стороны горизонта. Перед самыми сумерками нашли пустую пастушью хижину на высокогорном лугу; предыдущий обитатель оставил дрова, одеяла и две банки из военного пайка — наверное, трофеи прошедшей войны. Грант развел огонь, они закутались в одеяла и сели, съежившись, вокруг огня. Вниз, в долины, уже пришла весна, но в горах еще держалась зима. На северных склонах в углублениях там и сям лежали пятна снега, а вершина до сих пор была покрыта белой шубой. Вокруг свистел холодный ветер, и Грант поплотнее завернулся в одеяло. Самым естественным было бы вдвоем закутаться в одно одеяло, как они и делали не раз холодными ночами во время войны, но он не осмелился.
Они поели, и Марина вытащила тетрадь. Поднесла ее к огню, и на страницах заиграли отсветы пламени. Грант боролся с опасением, что шальной уголек может положить конец их поискам еще до начала действий.
— За два месяца до оккупации Пембертон ездил в Афины. Я еще подумала: как странно, что он поехал, — ведь все знали, что немцы наступают, и на пароме почти не было мест, потому что солдаты ехали на фронт. Но он сказал, что ему надо ехать. Когда он вернулся, что-то изменилось. Он ничего не сказал, но я видела, что он захвачен какой-то новой идеей. Находил ли он новый участок для раскопок или предмет, который не мог однозначно классифицировать, он становился таким. Тогда на вилле долго горел по ночам свет, а сам Пембертон становился отстраненным, напряженным. Конечно, в те последние дни все были взвинчены, поэтому мы не очень обращали на него внимание. Потом уже я узнала, что он был на востоке острова, возле Ситеи. Он что-то искал.
— Поэтому ты и ведешь меня на восток?
— Да. — Марина посмотрела на тетрадь и нахмурилась, размышляя. — Если бы он что-то нашел, то записал бы здесь. — Она пропустила пальцы сквозь распущенные волосы. — Но я ничего здесь не нахожу.
Грант потянулся, чтобы заглянуть ей через плечо. В свете костра плыли ряд за рядом аккуратно прописанные символы, такие же далекие и непонятные, как и люди, которые придумали их. Греческие буквы он узнал и даже смог разобрать слова попроще, но значительная часть страницы была, похоже, отдана символам, каких Грант никогда в жизни не видел. Он тронул Марину за плечо и указал в тетрадь:
— Что это?
— Линейное письмо Б.
Он вспомнил, что она уже говорила это у себя в доме, до того, как появились головорезы.
— А что это такое?
— Алфавит. Древняя система письма. Она была найдена в Кноссе примерно пятьдесят лет назад.
— Так он греческий?
Она покачала головой:
— Он появился задолго до греков. И происходит… — Она помолчала, крутя в пальцах прядь волос. — Слышал про Тесея и Минотавра?
— Миф?
Она рассмеялась:
— Там, где работал Пембертон… и я, встречаются история и миф, словно река и море. — Пошарив по земле, Марина подняла небольшой камешек. — Камень — ничто. Но если я сделаю вот так… — Она положила его на бортик из камней, огораживающий костер. — Внезапно он обретает значение. Если люди в будущем найдут его, может быть через две тысячи лет, даже если они никогда не видели очага и не представляют, как он выглядит, то поймут, что человеческие существа построили его не просто так. И будут пытаться угадать для чего. Может быть, в середине круга они найдут следы пепла и сажу на камнях, а то и заржавевшую консервную банку и окурки от твоих сигарет. И они решат…
— Что мы тут ужинали?
— Что это было место проведения ритуалов примитивного столпного культа, несомненно, с фаллическим подтекстом. Что каменный круг был основанием колонны, которой мы, в своем первобытном невежестве, поклонялись. Что мы подносили приношения в металлических коробках и курили слегка галлюциногенное вещество, чтобы вызвать состояние божественного экстаза. Они решат, что зола и сажа появились, возможно, после того, как в ходе завоевательной или междоусобной войны священный столп был сожжен. И эту гипотезу опубликуют в своих почтенных журналах и станут спорить, принадлежали ли подобные места, найденные по всему острову, официальной религии, или тут речь идет всего лишь о соблюдении параллельных местных традиций. И будут абсолютно неправы.
Она подняла камень и отбросила его в темноту. Грант смотрел, как на ее лице пляшет отблеск костра.
— И какое отношение все это имеет к Минотавру? — спросил он.
— Это лишь доказательство, что, когда все остальное забывают, мифы все равно остаются. И иногда мифы, несмотря на свою обманчивость, рассказывают нам о прошлом больше, чем разрушенные стены и разбитые горшки. Никто на протяжении трех тысяч лет не верил, что здесь, на Крите, существовала великая доисторическая цивилизация, но все это время люди помнили историю о Тесее и Минотавре. Даже дети ее знали. А потом, пятьдесят лет назад, сюда приехал Эванс — на то место, которое упоминается в древних легендах. И все нашел. Дворец, похожий на лабиринт. Сосуды в виде быков, статуэтки быков, каменные рога — даже изображения юношей, исполняющих трюки на быках.
— А человеческий скелет, у которого череп с рогами, и клубок ниток рядом с ним?
— Нет. — Марина подтянула колени к груди. — Конечно, мифы искажают прошлое. Но здесь, на Крите, существовала самая ранняя в Европе цивилизация — более чем за тысячу лет до того, как начался золотой век в Греции, и за пятнадцать веков до римских цезарей, а три тысячелетия спустя от нее остались только мифы. Без них Кносский дворец был бы просто грудой камней. Когда Эванс сделал свое открытие, он назвал культуру минойской, в честь легендарного царя Миноса.
В золотистом свете костра ее лицо сияло, словно она, подобно древним сивиллам, могла видеть, что происходило давным-давно, тридцать веков назад. Она, кажется, даже не замечала, что Грант смотрит на нее в упор, пока наконец он не спросил, кашлянув:
— И как это все соотносится с записями в тетради?
— После минойцев остались не только развалины и отдельные предметы. Они оставили нам свое письмо. Было обнаружено два вида — письмо попроще, названное Эвансом линейным письмом А, и более поздний и сложный вариант, который он назвал линейным письмом Б. Большинство найденных образцов были записаны на табличках из сырой глины, которая запеклась, когда дворец горел.
— И о чем там говорится?
— Никто не знает, потому что никому не удалось их расшифровать. Это одна из величайших загадок археологии.
Грант еще раз посмотрел на тетрадь.
— А Пембертон старался разгадать ее?
— Нельзя не попытаться, работая в этой области. Для археологов это все равно что кроссворд, загадка, над которой можно поломать голову долгим зимним вечером у камина. Насколько мне известно, у Пембертона так ничего и не получилось.
— А в тетради?
— Нет… — Марина перевернула несколько страниц. — Слишком аккуратно записано. Он просто занес сюда некоторые надписи, но не пытался их перевести.
— А это?
Указав в тетрадь, Грант повел пальцем вниз по странице. Вверху располагалось несколько строк угловатых значков линейного письма Б, а ниже — простой штриховой рисунок. Он походил на тот, который мог бы сделать ребенок, — два треугольника по бокам от небольшой рамки с заостренными углами и ниже — две зазубренные линии. Выше, в центре страницы, над скругленным куполом словно парило стилизованное изображение какого-то животного, а по бокам его помещались птицы.
— Что-то минойское, — пробормотала Марина. — Но я никогда этого не видела. В собрании Кносского дворца я такого не помню.
Она перевернула страницу. На ней почти отсутствовали записи, кроме четырех строчек на греческом языке. Остальные страницы были чистыми.
— А что тут на греческом? — спросил Грант.
Наверное, из-за дыма от костра голос Марины стал хриплым, а глаза заслезились.
— Это Гомер. «Илиада». Наверное, Пембертон ее читал, когда пришли нацисты. Это было последнее, что он написал. К картинке никакого отношения не имеет. — Она вернулась на предыдущую страницу и стала рассматривать набросок, словно это помогало ей удержать слезы. — Судя по рисунку… — Она сделала глубокий вдох. — Судя по рисунку, это примерно средняя или поздняя минойская эра. Зигзагообразные линии, скорее всего, чисто декоративны, хотя кое-кто рассматривает их как обозначение воды. Животное наверху… — Она прищурилась, поднеся тетрадь поближе к огню. — Наверное, это лев или сфинкс — в любом случае оно символизирует защищающие или охраняющие силы. А может быть, имеется в виду правитель. Птицы — голуби, они обычно обозначают святость места. В настоящем случае это подтверждается изображением храма в центре рисунка.
— Почему ты решила, что это храм?
— Наверху — бычьи рога. Это стилизованное изображение минойского храма. Точно так же как крест на здании обозначает, что там находится христианская церковь.
Марина смотрела в огонь. Грант не знал — размышляет ли она о том, что изображено на картинке, или думает о Пембертоне, но решил взять у нее тетрадь, прежде чем она уронит ее в огонь. Он посмотрел на картинку, а потом положил тетрадь на колено и с силой развел страницы до самого конца. Корешок затрещал, и Марина подняла глаза.
— Осторожнее.
— Что означает… — Грант, облизав губы, начал разбирать незнакомые буквы. — Фа… ранги… тон… некрон?
— Фаранги тон некрон? Где ты это прочитал?
Грант поднял тетрадь, показывая. На внутренней стороне страницы, почти у самой складки листа, вдоль рисунка снизу вверх были написаны греческие слова. Марина, выхватив тетрадь у Гранта, внимательно на них посмотрела.
— Ну да, — тихо произнесла она. — Фаранги тон некрон.
— Что это значит?
— Это место, название долины. На восточном берегу, возле деревни под названием Закрое. Слова означают… — Марина ненадолго задумалась. — Означают «Долина мертвых».
— Многообещающее название.
Над ними, поблескивая под лучами солнца, вздымались скалы из красного камня. Переплетавшиеся ветви платанов и олеандров затеняли дно долины. Грант глянул сквозь листья, прикрыв глаза ладонью. Он и Марина находились в обширном ущелье, которое слегка изгибалось в сторону моря. Высоко над их головами на боках утесов виднелись ряды темных отверстий.
— Это гробницы, — сказала Марина.
Она рассталась со своим черным платьем, обменяв его в деревне, через которую они проходили, на пару военных брюк цвета хаки и блузку с короткими рукавами. Блузка была расстегнута как раз настолько, чтобы притягивать взгляд Гранта всякий раз, когда он считал, что Марина на него не смотрит. Ее темные волосы были стянуты в хвост на затылке, и хотя косметикой она не пользовалась, но выглядела превосходно: три дня ходьбы по горам окрасили ее кожу великолепным загаром. На плече у нее висел моток веревки.
— Людей хоронят в этих пещерах начиная с минойской эры, — продолжала она. — Поэтому и Долина мертвых.
— Меня это не очень пугает. Солнце светит, цветочки в поле цветут, птички поют.
— А для греков птицы чаще всего были вестниками смерти, связными между этим и тем мирами.
— О-о… — В веселом чириканье Гранту послышались мрачные нотки. — А кто-нибудь эти пещеры исследовал?
— Постоянно. — Марина поморщилась. — Проходит совсем немного времени, и то, что для одного поколения считалось реликвиями, для другого становится добычей. Археологи нашли несколько древних захоронений, но большинство из них исчезли давным-давно.
— Тогда почему…
— Нас не могилы интересуют. — Она вытащила из кармана листок бумаги, на который перерисовала изображение из тетради Пембертона. — Видишь рога? Мы ищем храм.
— А это разве не одно и то же?
— Минойцы не хоронили своих покойников в храмах. Пока не появилось христианство, этого никто не делал. Древние пришли бы в ужас от одной мысли о том, чтобы приносить мертвых к живым. Покойников они помещали в отдельных городах мертвых, некрополях. Вот, например, в этих пещерах.
— Так где же мы будем искать храм?
Марина задумалась.
— Хогарт, еще один археолог, вел раскопки в устье ущелья в тысяча девятьсот первом году. Он нашел несколько минойских домов, но храма там не было.
— Похоже, что место не хуже других, чтобы начать с него. Может быть, Пембертон нашел то, что не увидел Хогарт. — Взяв у Марины рисунок, Грант, прищурившись, принялся его разглядывать. — Говоришь, зигзаги изображают воду?
— Да они могут быть просто для украшения. Ведь нам никак…
— Посмотри. — Грант поднял листок вертикально, глядя вниз, в долину. — Эти два треугольника по сторонам — стены ущелья. Перед ними — море. А вот здесь… — Он постучал пальцем по центру рисунка. — Здесь храм.
Марина усомнилась:
— Думаю, не стоит считать, что минойцы подобным образом использовали пространственные соотношения.
— Ерунда. Они рисовали так, как видели.
— Неужели? — сурово спросила она. — А откуда тебе знать, как именно они видели несколько тысяч лет назад? Как тогда ты объяснишь, что лев парит в воздухе? Они так его и увидели?
— Может быть, это облако.
— А купол под ним? Радуга, что ли?
— Ты можешь предложить что-то получше?
— Нет, — вздохнула она.
Но удержать победу Гранту не удалось. Ущелье кончалось примерно в полумиле от берега, упираясь в крестьянские поля.
— Развалины, которые нашел Хогарт, должны быть где-то здесь, — раздраженно произнесла Марина. Она еще раз глянула на рисунок. — Что такое увидел здесь Пембертон, что навело его на мысль о Долине мертвых?
Костлявый вол тащил плуг по пыльному полю. Рядом с ним шел крестьянин в твидовой куртке, постукивая его по боку палкой, а полная женщина в платке наблюдала за ними.
— Может, спросим? — предложил Грант. — Вон у него — не видел ли он британского археолога, копавшего тут перед войной?
По лицу Марины промелькнуло такое выражение, словно она искала повод — любой — отказаться от идеи Гранта. Не найдя ни одного, она щелкнула языком и подошла к краю поля. Крестьянин и его жена молча смотрели на нее.
— Калимера сас, — окликнула их Марина.
— Калимера, — ответили ей.
Крестьянин, опершись на палку, стал изучать девушку. А его жена смотрела на Марину так, словно та сошла со сцены какого-нибудь парижского кабаре.
Марина, немного запинаясь, начала разговор. Грант знал греческий неплохо и мог бы, наверное, понять их беседу, если бы стал слушать. Но он не стал. Что-то его беспокоило.
Пембертон написал «Долина мертвых» на полях тетради, но они были не в долине. Грант повернулся и посмотрел в ущелье. Оно загибалось влево так, что с того места, где стоял Грант, представлялось, будто на повороте оно упирается в гладкую скалу. И там, как казалось, прямо над серединой ущелья, поднимался куполообразный холм.
— Он говорит, они ни разу никого не видели.
— Что?
Грант, сбитый с мысли, обернулся. Крестьянин с другого края поля без всяких эмоций наблюдал за ними. Его жена, отвернувшись, стала демонстративно погонять вола.
— Крестьянин. Говорит, никогда не видел здесь британского археолога. Может, и лжет, британцев здесь не очень любят, после того, как вы начали поддерживать марионеточное правительство в Афинах.
— Я здесь ни при чем, — возразил Грант. — Обернись-ка.
Марина обернулась.
— И что?
— Вот этот вид. — Бумага затрепетала на ветру, когда Грант ее поднял, чтобы сравнить с ландшафтом. — Утесы по бокам, море с этой стороны и холм посреди долины. — В небе над закругленной вершиной лениво парил орел. — Вон даже и птицы есть.
— А летающий лев?
— Спит, — усмехнулся Грант. — Давай посмотрим, сможем ли мы его разбудить.
Они пробирались между деревьями и камнями, усеявшими сухое русло реки. В самом ущелье, там, где над ними нависали утесы, они быстро потеряли вершину из виду, но продолжали идти вперед, стараясь держать путь как можно прямее.
— Минойцы часто ставили свои храмы на вершинах холмов, — сказала Марина, тяжело дыша. Уже почти наступил полдень, и ее рубашка прилипала к коже. — Наверное, надо попробовать забраться наверх.
— Оттуда вид будет другой, — упрямо возразил Грант. — А на картинке храм находится под вершиной.
— Говорю тебе, ты не можешь…
Марина осеклась и удивленно вскрикнула. Она проскользнула мимо Гранта — к валуну на краю тропы. На нем четыре небольших камня, почти скрытые ветвями олеандра, были сложены в подобие путевого знака. Марина разбросала их. Под ними серебристо блеснул гладкий квадратик.
— Минойские сокровища? — спросил Грант.
— Рахат-лукум. — Марина показала ему обертку из фольги. — Пембертон очень любил эту сладость. Привозил с собой всякий раз, приезжая из Англии.
— Восток полон тайн… — пробормотал изумленный Грант. — Интересно, какие еще сюрпризы он нам приготовил?
— Посмотрим.
Марина взобралась на камень и исчезла в зарослях между деревьями. Скорбно покачав головой, Грант последовал за ней и вышел на голый склон холма. В нескольких ярдах впереди него Марина стояла на коленях у скалистого выступа.
— Это и есть храм?
Скала казалась слишком низкой — вряд ли кто-нибудь мог под ней пролезть.
— Смотри сам.
Грант присел на корточки. Под скалой на куске мешковины лежали мотыга, лопата и парафиновый фонарь. Инструменты покрылись ржавчиной, но буквы «БША», написанные по трафарету на деревянных ручках, все еще были видны.
— Британская школа в Афинах,[19] — пояснила Марина. — Они проводили раскопки в Кноссе. Пембертон у них работал.
Грант вытащил лопату и стукнул по камню. На землю слетело несколько хлопьев ржавчины, а по долине разнесся печальный звон. Грант виновато оглянулся.
— Я-то думала, мы действуем украдкой, — заметила Марина, приподнимая бровь.
— Пока мы не нашли ничего такого, что стоило бы держать в секрете.
Марина сняла с плеча моток веревки, привязала один конец к ручке мотыги и стала карабкаться вверх по валунам. Грант подождал, дабы убедиться, что камни, за которые она цеплялась, не настолько раскачались, чтобы покатиться ему на голову, и стал подниматься следом.
Сначала перебираться с одного валуна на другой было легко. Но скоро большие камни сменились мелкими, которые выезжали из-под ноги, как только Грант наступал на них. Подъем превратился в соревнование, где надо было успеть подняться вверх раньше, чем осыпающаяся галька стащит тебя вниз. Потом и она осталась позади, приведя их к гладкой стене из красного камня, и Гранту пришлось схватиться за торчавший древесный корень, чтобы не уехать по склону холма к подножию. Справа от него качался конец веревки. Грант взялся за нее и полез, перебирая руками, потея и ругаясь, пока не перевалился через край утеса.
— Это вы с Пембертоном так лазили? — спросил он, тяжело дыша.
— Нет. Но он явно делал это один.
Грант встал на ноги, поднял руку, чтобы стряхнуть пыль с рубашки, и в изумлении замер. Они поднялись выше, чем он думал, и оказались на скалистом уступе чуть ли не на полпути к вершине тысячефутовых утесов. Нависнув над головой, они казались столь крутыми, что Грант не стал на них смотреть, опасаясь, как бы не закружилась голова. Извивавшаяся на дне ущелья зеленая полоска ползла к сияющему вдали морю. А прямо перед Грантом, там, где уступ упирался в бок скалы, по камню бежала темная трещина, достаточно широкая для того, чтобы туда можно было протиснуться человеку. Над ней в выдолбленной в скале нише помещалась каменная табличка, почти невидимая в тени.
Грант осторожно подобрался к табличке. Три тысячи лет стерли резьбу, и оставшаяся часть была лишь слабым отзвуком прежнего гордого замысла. Когти и клыки потеряли былую остроту, спуталась грива, истаяли напружиненные мышцы. Но даже в таком виде Грант сразу узнал его. Он вытащил из кармана и развернул помятый листок бумаги:
— Вот и твой летящий лев.
Марина покачала головой — Грант не понял, означает ли это восторг или возражение. Она взяла фонарь Пембертона и встряхнула его. Внутри брякнули застывшие капли старого парафина.
— Фитиля нет.
Из набедренного кармана она вытянула нож, открыла его и срезала тонкую полоску материи с рукава своей блузки. Свернув ее в пальцах, она заправила ленту в лампу. Грант протянул зажигалку:
— Дай я.
Почти невидимое в ярком солнечном свете пламя лизнуло хлопковый фитиль. Марина сделала шаг к трещине в скале, но Грант ее опередил. Он выдернул фонарь из ее рук и шагнул вперед, достав из кобуры «уэбли»:
— Я пойду первым.
Грант протиснулся в расселину. Ярдов через десять проход расширился. Грант замер, подняв лампу повыше, чтобы оградиться от неприятных неожиданностей, однако едва глаза привыкли к темноте, как в спину ему впился острый локоть, толкнув его вперед. Спотыкаясь, Грант влетел в помещение, размахивая лампой, чтобы не разбить ее об пол. Позади стояла Марина, и лицо ее было немного виноватым.
— Прости. Я не видела, что ты остановился.
— Хорошо, что здесь меня не ожидала бездонная пропасть.
Но у Гранта не было времени сердиться. Расселина вывела их в помещение, где стены все еще хранили следы медных резцов, тысячелетия назад вырезавших рисунки на камне. В дальнем конце виднелась каменная скамья, над которой в глубокой нише стояла перевернутая ваза. К скамье было прислонено сито в деревянной раме, а также лопатка, отвес, кисточка и еще кусочек обертки от шоколада. На скамье, расставленные, словно в музее, стояли в ряд какие-то статуэтки и небольшие предметы. Грант и Марина присели перед ними, может быть, так же, как много тысяч лет назад опускались перед этой скамьей на колени поклонявшиеся люди.
Марина подняла неглубокую чашу, вырезанную из красного камня:
— Это, наверное, какая-то разновидность светильника. — Ее тихий голос был исполнен благоговения.
Она осторожно поставила чашу на место и взяла другой предмет. Это оказалась раскрашенная статуэтка женщины с осиной талией, сборчатыми юбками и руками, расставленными, словно крылья. Фигурка была очень похожа на ангела. Правда, как заметил Грант, короткая блузка статуэтки была распахнута впереди, открывая груди, торчащие чуть ли не перпендикулярно телу.
— Прекрасные титьки, — заметил он.
Марина нахмурилась:
— Это фигурка минойской богини. Она была их главным божеством, источником плодородия и силы. Идолы такого типа встречаются довольно часто.
Грант склонился ниже, желая разглядеть фигурку.
— А что за извилистые линии у нее на руках?
— Это змеи.
Марина поднесла фигурку поближе к лампе. С близкого расстояния Грант увидел — извивающаяся змея ползла вверх от запястья через голые плечи и спускалась к другому запястью. Линии на торсе, которые он принял за кайму блузки, тоже оказались двумя змеями — одна свернулась вокруг грудей богини, а другая свисала с бедер между юбками.
— Опасная женщина, — едко произнесла Марина. — Ты бы с такой не справился.
— Меня богини не привлекают.
Марина поставила статуэтку на место и оглядела остальные предметы. В основном это были отдельные фрагменты, которые Пембертон рассортировал по типам — кусочки слоновой кости, полдесятка печаток с миниатюрной резьбой, два обоюдоострых топора и множество кучек керамики.
— Интересно. — Марина взяла пару черепков из дальней кучки и приложила их друг к другу. — Большинство находок относится к среднему периоду минойской культуры, возрастом примерно три с половиной тысячи лет, но эти гораздо новее. Словно храм был заброшен, а потом найден намного позже.
— Насколько позже?
— Примерно три тысячи лет назад.
Грант зевнул:
— Для меня, красавица, это все равно дела давно ушедших дней. — Он бросил взгляд на разложенные на скамье предметы. — А сколько все это может стоить?
— С точки зрения археологов, эти находки могут оказаться весьма ценными. Статуэтка богини едва ли может быть уникальной, но сам образчик очень хорош. Керамика, пожалуй, имеет большую ценность; если иметь четкую хронологию, изделия смогут рассказать нам немало о том, какая жизнь была в поселениях в этой части острова. — Марина нахмурилась. — Да, было бы полезно знать стратификацию. Странно, что Пембертон не… — Она замолчала, заметив тоску на лице Гранта. — В чем дело?
— Мне плевать, насколько это интересно для археологов. Я хочу знать, сколько все это стоит.
— И это все, что тебя волнует? — горько спросила она. — Полмира лежит в руинах, а другая половина не может себя прокормить. Приторговывая обломками цивилизации, о которой большинство людей и не слышало никогда, ты не разбогатеешь. Если хочешь сделать большие деньги, возвращайся к своему оружию. На убийства деньги всегда находятся.
Она отвернулась, но Грант, протянув руку, развернул ее к себе лицом.
— Ты что, правда считаешь, будто я готов по дешевке загнать все это скупщикам краденого, чтобы чуток подзаработать? Сама подумай, тот милый господин из секретной службы доехал аж до Палестины, чтобы спросить, не с собой ли у меня тетрадь Пембертона, — думаю, не потому, что он собирает безделушки для Британского музея. Разведка уверена, что в тетради скрыто что-то ценное, ценное для тех людей, в чьих руках и сталь, и нефть, и оружие, и само человеческое существование. Поэтому я тебя и спрашиваю — вот это все дорого стоит? Если нет, значит, либо они ошиблись, либо мы забрались не в то место.
Он отошел. Марина дрожала, несмотря на духоту в пещере.
— Тут есть несколько вещей, которые заинтересуют ученых. А больше… я ничего такого не вижу.
— А вот это? — Грант повернул фонарь к нише в стене.
Сначала он принял предмет внутри за перевернутую вазу, но, приглядевшись, понял, что это кусок камня, примерно в два фута высотой, немного вытянутой округлой формы, с вырезанными на боках линиями сетки. На верхней части имелась неглубокая вмятина.
— Это… — Марина присмотрелась. — Очень необычно. Нет, это ценности не представляет, — язвительно добавила она, — но вещь редкая. Думаю, это баэтил.
— Бетель? — переспросил Грант в замешательстве.
— Баэтил. Священный камень. Может быть, изначально это был кусок метеорита, хотя это явная копия. Вероятно, в углублении наверху хранился кусочек первичного камня, а может, какой-нибудь культовый идол. — Марина провела руками по холодному камню, почти лаская его. — Ты видел Дельфийского оракула?
— Я там поблизости как-то поезд подрывал. А времени на экскурсии по окрестностям у меня не было.
— Там нечто подобное. Они называют его Омфал, пуп земли. На Крите имеются фрески, которые изображают такие предметы, но никто еще не находил ничего подобного.
— Но я все равно не понимаю, почему… Что это?
Грант резко повернулся, блеснув револьвером, решительным жестом сунул руку в фонарь и вытащил фитиль. Пещера погрузилась в темноту.
— Стой там.
Протянув руку, Грант толкнул Марину в угол, а сам сделал два бесшумных шага влево, чтобы уйти с линии входа.
— Что такое? — спросила она.
Гранту не потребовалось отвечать. Снаружи застучали посыпавшиеся камни, а потом раздались звуки, которые ни с чем не спутаешь, — кто-то выругался по-английски. Грант навел «уэбли» на вход. Послышалось шуршание и приглушенные проклятия — кто-то пытался протиснуться в щель; потом раздались тихие шаги. Палец Гранта согнулся на спусковом крючке.
Темноту пронзил бледный луч электрического фонарика, он пометался, словно бабочка, по стенам и потолку и замер на дуле револьвера в руке Гранта.
— Надеюсь, ты не собираешься пристрелить меня на хрен?
Грант не шевельнулся. Вновь прибывший, нисколько не смущаясь, нырнул в маленькое помещение и встал в проеме входа — просто силуэт на фоне тусклого света, пробивавшегося снаружи.
— Кто это? — спросила Марина.
— Боюсь, я в прошлый раз не успел представиться. — Человек посветил фонариком себе в лицо, явив коротко стриженные рыжие волосы, жидкие усы и узкое, заостренное лицо. — Мьюр. — Руку он протягивать не стал. — С Грантом мы уже встречались. А вы, должно быть, Марина Папагианнопуло. Мы, да и немцы, когда они тут были, знали вас больше как Афину.
— Вы, кажется, хорошо информированы.
— Я с большим интересом следил за вашими исследованиями. А в последние три дня мой интерес только вырос. — Он усмехнулся. — Вы не для нас старались. Мы вас чуть не потеряли, когда вы ускользнули из Архан.
— Может быть, вам не надо было посылать тех головорезов?
Мьюр невинно поднял руки:
— Это не я.
— Кто же тогда?
— Конкуренты. Они…
В проходе за спиной Мьюра кто-то оглушительно чихнул. Он кинулся к стене и едва успел уйти с линии огня — в помещении прогремел «уэбли».
— Иисус и чертова Мария! — воскликнул Мьюр. — Так и глаз выбить недолго.
Грант, у которого еще звенело в ушах от выстрела, услышал дрожащий голос, робко воззвавший из коридора:
— Не стреляйте.
Грант снова навел пистолет на Мьюра.
— Еще один шаг, и мозги мистера Мьюра будут размазаны тут по всем стенам, — крикнул он в проход. И спросил у Мьюра: — Кого ты притащил?
Фонарик Мьюра упал на пол, но в небольшом помещении отбрасывал достаточно света, чтобы стало видно, как тот побледнел.
— Не волнуйся так…
Грант немного подумал.
— Бросай оружие и медленно иди ко мне.
— У меня нет оружия, — возразил испуганный голос. — Можно я…
— Тогда иди сюда.
Марина подняла фонарик и посветила в проход. Послышался кашель, что-то зашуршало по камням. Щурясь и подняв руки так, что они упирались в низкий потолок, в круг света вышел человек. Шапка снежно-белых волос обрамляла его круглое лицо, морщинистое, но все равно странно моложавое, щеки и нос покраснели от солнечного ожога. Из-под кустистых белых бровей смотрели бледно-голубые глаза; настороженность во взгляде медленно сменилась удивлением, когда человек заметил, где находится.
— Поразительно, — выдохнул он.
В помещении что-то изменилось — напряжение спало. Грант ощутил, что теряет контроль над ситуацией.
— Кто это? — резко спросил он, поведя револьвером в сторону Мьюра.
— Его зовут Артур Рид. Профессор классической филологии в Оксфорде.
— Разрешите…
Рид протянул к Марине руку. Ошеломленная, она, не сопротивляясь, позволила забрать у нее фонарь.
— Поразительно, — повторил вновь прибывший, разглядывая выставленные у задней стены предметы. — Насколько я понимаю, это, кажется, баэтил, священный камень с неба.
— И мы так решили, — отозвался Грант.
Неожиданно, не понимая почему, он почувствовал себя так, будто ему надо вести себя прилично, словно мальчику, которого вытащили из его любимого укрытия на дереве в саду и заставили пить чай с троюродной тетушкой.
Мьюр полез в карман, замер, увидев, что Грант сгибает палец на спусковом крючке револьвера, и рассмеялся.
— Не беспокойся. — Он вытащил портсигар из слоновой кости. — Закуришь?
Гранту смертельно хотелось курить, но принять щедрость Мьюра он был пока не готов.
— Может, лучше расскажешь, какого черта тут творится?
Мьюр чиркнул спичкой, добавив к электрическому свету фонарика теплый отсвет живого пламени.
— Ты небось думаешь, что я должен все тебе объяснить.
В углу помещения хрустнул камень, и все трое резко обернулись. Рид стоял на коленях на скамье возле ниши в стене. Он, кажется, снял священный камень со своего места или по крайней мере сдвинул, открыв темную впадину под ним.
— Не может ли кто-нибудь мне помочь?
Грант и Мьюр смотрели друг другу в глаза над дулом пистолета. Раздраженно фыркнув, к Риду подошла Марина.
— Там что-то внизу, — пояснил тот. — Вы можете это достать?
Марина наклонилась над отверстием. Через несколько мгновений ее рука вынырнула оттуда, сжимая что-то маленькое, плоское и тяжелое. Она посмотрела, что это, перевернула и ахнула от удивления. И молча протянула предмет Риду.
— Поразительно, — прошептал он.
Грант поставил «уэбли» на предохранитель.
— Ну а теперь, — произнес он, — может быть, все-таки кто-нибудь расскажет мне, что все это значит?
Они уселись на уступе возле пещеры, моргая и щурясь под солнцем. Рид надел шляпу с широкими полями, он сидел на камне и чистил апельсин. Марина держала револьвер, наведя его на Мьюра, а Грант вертел в руках найденный предмет. Это была глиняная табличка, в четверть дюйма толщиной и размером с его ладонь, со скругленными углами и гладкими поверхностями; только зазубренный край внизу давал понять, что нижняя часть отломана. Время, земля и огонь испачкали глину, но нацарапанные на ней значки читались довольно ясно. Одну сторону ряд за рядом покрывали необычные маленькие символы — они были вырезаны в еще сырой глине и, запекшиеся, остались в вечности.
— Это линейное письмо Б?
— Да, — хором ответили Рид и Марина и посмотрели друг на друга с восторгом и удивлением единомышленников.
Грант провел пальцем по значкам, ощущая неровные края и глубокие завитки, словно на ощупь он мог каким-то образом уловить пульс их древних секретов. О чем здесь говорится? Он перевернул табличку. На оборотной стороне ничего не было написано — глина оставалась плоской и гладкой, сохранив лишь отпечатки ладоней, которые с ней работали. Но было там и кое-что еще. Грант утвердил на колене тетрадь Пембертона, прижав табличкой страницу, и стал сравнивать. Один рисунок был сделан чернилами, уверенной рукой Пембертона, другой — краской; он осыпался и выцвел, но сходство можно было определить безошибочно. По бокам долины высились две горы, посередине — похожий на купол холм, увенчанный рогом храм, пара голубей. А над ними парил лев — тот же самый зверь, что и сейчас наблюдал за ними со своего места над трещиной в скале.
— Пембертон спрятал ее в пещере, когда уходил, — произнес Рид.
Он взял у Гранта дневник и табличку и еще раз стал их рассматривать. Перелистав страницы, он добрался до последней, с цитатой из Гомера.
Он вздохнул.
— Джон Пембертон таким и был. Храбрый человек.
— Хороший человек, — прибавила Марина.
— Мертвый человек. — Грант повернулся к Мьюру. — Но вот что я хочу знать: что же он такое ценное нашел? И с чего вы все так за этим гоняетесь?
— Информация для служебного пользования, — осклабился Мьюр. — Это секрет.
— Такой секрет, что за него и жизнь отдать не жалко? — Грант глянул с края утеса. — Падение отсюда, скорее всего, станет смертельным, да только ты умрешь раньше, чем долетишь до земли.
Марина справа от Гранта по-прежнему целилась в Мьюра.
Даже если ее тонкие руки и устали, по ней никак этого было не заметить. Мьюр посмотрел по очереди на обоих. Их лица ничуть его не обнадежили.
Он очень медленно закурил еще одну сигарету. В горячем послеполуденном воздухе каждый звук казался неестественно громким — и щелчок портсигара, и вспышка огня, и треск использованной спички, которую Мьюр переломил пополам. По его лицу пробежала тень — в небе парил ястреб.
— Хорошо. — Он глубоко затянулся, и его губы сложились в некое подобие довольной улыбки. — Я расскажу вам, что могу.
— Постарайся, чтобы этого оказалось достаточно.
Из кармана рубашки Мьюр вытащил пачку фотографий и одну передал Гранту.
— Похоже на нашу табличку, — заметил тот.
— Ее нашли американцы в последние дни войны в научном центре, который они захватили в Ораниенбурге, в Германии.
Грант поднял бровь:
— Разве это не в советском секторе?
— Они успели туда попасть раньше русских. Нашли немалое количество ящиков нацистских документов и прочих вещей — в основном отчетов, технических документов, всяческой скукотищи. Ну, так или иначе, кто-то должен был это посмотреть, и они отправили все в Штаты, чтобы какой-нибудь подкомитет неизвестно каких специалистов поковырялся и сказал, что тут не о чем беспокоиться и можно обо всем забыть. Из Германии много всего вывозили, и никто не хотел тратить время, чтобы вспоминать о мрачном прошлом. Но эти дундуки продолжали копать, и несколько месяцев назад кое-что отрыли.
— Вот эту фотографию?
— В картонной коробке с папками, в чем нет ничего необычного, и в металлическом кейсе, что уже необычно. Внутри лежал кусочек металла размером с половину мячика для гольфа. Они не знали, что это такое, и отправили на анализы в лабораторию. И обнаружили то, что никто до них еще не находил.
— И что это было?
— Никто ничего подобного не видел, и имени у него нет. Поэтому его назвали «элемент шестьдесят один».
— Элемент шестьдесят один? — переспросил Грант. — Химический элемент?
— Именно. Видел периодическую таблицу? В ней есть незаполненные места. Примерно как неполная колода карт — ты знаешь, сколько их должно быть и каких карт не хватает, но у тебя в колоде не все. То же самое и с этими недостающими элементами. Ученые знают, что они должны существовать, и знают, где должны располагаться, но им так и не удалось получить эти вещества. Ну и, понятное дело, эти умники обрадовались и захотели узнать, откуда этот металл взялся.
— Он ценный?
Мьюр растер окурок сигареты каблуком и закурил следующую.
— Да он просто бесценный. Уникальный. Насколько известно, на Земле его нет.
Наступило молчание — все обдумывали услышанное.
— Это кусочек метеорита, — сказал Рид.
Глянув на него, Грант понял, что вся эта история и для профессора явилась неожиданностью.
— Верно. — Мьюр был доволен. — Но это еще не все. Посмотрите-ка. — Он показал еще три фотографии. — Это образец, который они нашли. Лицевая сторона, верх и низ. Видите?
Грант посмотрел на снимки — сияющий камень на черном фоне. Сверху и сбоку он казался гладким, чуть ли не текучим и был испещрен крошечными кратерами, похожими на золотую инкрустацию. Но изображение на третьем фото было другим — с оборотной стороны поверхность оказалась почти плоской, разделенной бороздками на отдельные полосы.
— Его как будто чем-то резали.
— Линии, которые вы видите, — следы дисковой пилы. Тот предмет, который они нашли в Германии, — только вершина айсберга, или, в данном случае, метеорита.
— Баэтил, священный камень с неба, — пробормотал Рид.
Мьюр резко повернул голову:
— Что?
— Нет, ничего.
— Так или иначе, американцы пересмотрели все, но узнать смогли лишь то, что этот кусочек был найден немцами на Крите. Фрицы не больше нашего знали, откуда он взялся, но вместе с камешком они нашли фотографию таблички. И больше ничего у них не было. Для нас Греция была игровой площадкой до тех пор, пока Эттли[20] не собрал свои игрушки. Американцы отдали нам все материалы, чтобы мы в них разобрались. И вот мы здесь.
— Зачем он вам? — сурово спросила Марина. — Для чего нужен шестьдесят первый элемент?
Мьюр глубоко затянулся сигаретой:
— Думаете, они мне сказали? Я всего лишь посредник. Половину того, что я вам рассказал, мне и самому знать не положено. Но зато я точно знаю, что янки во что бы то ни стало хотят получить его и осыплют золотом всякого, кто его найдет. Так что, если хотите, можете сбросить меня со скалы, как куклу, но если у вас есть хоть капля здравого смысла, вы должны ко мне присоединиться и начать поиски.
— Присоединиться к тебе?! — Грант швырнул ему фото. — Где гарантия, что ты не выстрелишь мне в спину, как только я опущу револьвер?
— Ты можешь очень пригодиться. Ты давно вышел из игры, и никто не заподозрит, что ты работаешь на нас. А ты знаешь, как действовать под чужой личиной в этих краях. — Он указал большим пальцем на Марину. — Да и она тоже. К тому же она знала Пембертона лучше, чем кто-либо из нас.
— А когда мы больше не сможем пригодиться?
— Вы перестанете быть полезными, когда мы найдем этот кусок металла. Тогда можете сваливать со своей частью добычи и никогда больше со мной не встречаться. — Это звучало разумно. — Предложение, которое я сделал тебе в Палестине, остается в силе. Ты объявлен в розыск, а я могу сделать так, чтобы розыск отменили. А ты… — Он повернулся к Марине. — Я все знаю про тебя и твоего брата. Двойные агенты, верно? Как он глупо умер! Одна пуля в упор, — наверное, его застрелил кто-то, кого он знал. Ты никогда не задумывалась, кто мог это сделать?
Марина посмотрела на него темным и грозным взглядом, словно прицеливалась:
— Что ты хочешь сказать?
— У нас в Лондоне есть информация на твоего брата. Веди себя хорошо, и, когда все кончится, я разрешу тебе посмотреть. Ты удивишься, узнав, что мы накопали.
Он двинул бровью в сторону Гранта, который делал вид, что его это не касается.
— Ну ты и подонок.
— Меня твое мнение не волнует. Итак, решайте. Вы со мной или нет?
— Какая разница? Ведь метеорит не здесь.
Мьюр нахмурился и бросил окурок с утеса:
— Я и не говорил, что это будет легко. Может быть, мы выбрали не то место.
— Нет. — Рид в продолжение всего разговора просидел незамеченным, задумчиво глядя на льва над входом. Их всех удивила спокойная уверенность в его голосе. — Метеорит был здесь. Пойдемте посмотрим.
Один за другим они протиснулись через трещину в вырубленный в скале храм. Мьюр зажег парафиновый фонарь, и они все вместе стали рассматривать округлый камень в нише. И Грант снова подумал о том, что камень очень напоминает пулю.
— А что это за бороздки? — спросил он.
— Настоящий метеорит, наверное, был покрыт какой-нибудь священной сеткой, — пояснил Рид. — Когда они вырезали копию, скопировали и переплетение.
— Они? — нервно переспросил Мьюр. — Кто такие они?
— Люди, которые спрятали настоящий метеорит. — Рид, не замечая закипающего от злости Мьюра, безмятежно смотрел на священный камень. — Видите небольшое углубление наверху? Думаю, здесь и лежал тот кусочек, который нашел Пембертон. Они его отпилили и положили сюда, чтобы придать изображению силу оригинала. Если хотите, это такая умиротворяющая жертва богам. — Он едва заметно улыбнулся, но Мьюр этого не заметил.
— Они, они… Кто это был? Пембертон? Нацисты? Какой-нибудь местный пастух, который забрел не в ту пещеру?
— Нет-нет. — Рид опустился на колени и стал рассматривать черепки, разложенные на каменной скамье. — Метеорит пропал задолго до этого времени, примерно тогда, когда начали писать Библию.
Мьюр побледнел:
— Вы хотите сказать, что мы опоздали на пару тысяч лет?
— Не Новый Завет. — Кажется, Рид забыл, о чем разговор, пока разглядывал предмет, найденный в самой дальней куче. Он поднес его к фонарю, поворачивая то в одну, то в другую сторону. Потом так же внезапно продолжил: — Метеорит забрали примерно тогда, когда Моисей выводил свой народ из Египта. Три тысячи лет назад плюс-минус сотня.
— Господи боже мой!
Мьюр прислонился к стене и сунул в рот незажженную сигарету. Грант и Марина смотрели друг на друга с недоумением, а тем временем Рид разглядывал керамические черепки в дальнем конце пещеры.
— И что мы будем делать? — задал вопрос Мьюр, ни к кому конкретно не обращаясь.
Рид поднялся и отряхнул пыль с колен. Свет фонаря блеснул в стеклах его очков, а голова с поднявшейся прядью волос отбросила рогатую тень на стену за спиной.
— Пожалуй, я знаю, куда его унесли.
— Расскажите-ка еще раз.
Они сидели на палубе пересекавшего Эгейское море парома. Этот маршрут всегда был очень загружен — в свое время он повидал и героев, и богов, и сотни кораблей, в мстительном порыве идущих разорять чужие города. Некоторые персонажи тут и остались: близнецы, братья Кастор и Полидевк, ходившие с Ясоном на «Арго», Пегас, который перенес Персея и Андромеду через море в Грецию, Геракл, отправившийся за море, чтобы совершить свои подвиги. Они сияли в ночном небе, а под луной лежала на воде серебряная дорожка.
— Думаю, Пембертон догадался. Строки из «Илиады», которые он записал… он же не о немцах думал. Наверное, он процитировал их, потому что установил какую-то связь.
Рид поерзал на жесткой деревянной скамье и затянул поплотнее шарф на шее. Мьюр, Грант и Марина сидели вокруг него, словно студенты на семинаре. На столе перед ними лежали два керамических обломка, глиняная табличка и дневник Пембертона.
— Чтобы понять, надо начинать с минойцев. Или, точнее, со времени заката их культуры. Примерно полторы тысячи лет до нашей эры они находились в расцвете своего могущества. Их достижения в архитектуре, живописи, скульптуре и письменности стали высочайшей точкой развития европейской цивилизации на следующую тысячу лет. А потом…
— Хлоп! И ничего не стало…
Рид свирепо посмотрел на Гранта поверх очков:
— Вы, мистер Грант, уже знаете эту историю?
— Просто угадал. По опыту могу сказать, что, когда все идет лучше некуда, самое время заряжать ружье.
— «Хлоп» в данном случае был буквальный. На острове Тера, или там, где он когда-то был, началось извержение вулкана. Теперь вместо того острова — кольцо крохотных островков вокруг огромной ямы в море. Остров лишился вершины, а земля, наверное, дрогнула до основания. Можно догадаться, что было потом — землетрясения, приливные волны, которые ходили в Средиземном море, будто в большой ванне, пепел, словно снег, покрывший острова. Все минойские города были разрушены. Цивилизация погибла.
— Но минойцы не исчезли, — возразила Марина. — Народ пострадал, но не исчез.
— Да, действительно. — Рид сделал паузу, дожидаясь, пока стюард поставит на стол четыре чашки кофе. — Когда, как говорится, пыль осела, они пришли в себя и попробовали жить дальше. Но тут появилось новое затруднение. Минойская культура вдруг начала распространяться по всей материковой Греции.
— Наверное, ее принесло приливной волной, — предположил Грант.
Рид проигнорировал его замечание.
— В крупнейших греческих центрах — Микенах, Тиринфе, Аргосе — минойское искусство и керамика обретают все большую популярность. Тем временем на Крите появляются самые разнообразные предметы из других стран. Новые типы мечей и пик, колесницы — словом, те вещи, которые мирным минойцам раньше были ни для чего не нужны.
Мьюр отхлебнул кофе:
— По мне, так греки, похоже, воспользовались катаклизмом, чтобы установить контроль над минойцами.
— А может быть, как раз наоборот, — возразила Марина. — Может быть, это минойцы начали основывать колонии в Греции.
— Вряд ли, — округлил глаза Мьюр. — Танки идут в одну сторону, а грузовики с награбленным добром — в противоположную. По-другому никогда не бывает.
— Ученые до сих пор спорят, — вежливо ответил Рид. — Свидетельства неубедительны. Я скорее соглашусь с мистером Мьюром. Крит пострадал от извержения вулкана как раз тогда, когда греки с материка набирали силу. Разумно предположить, что те минойцы, которые пережили катаклизм, не могли не оказаться в зоне влияния микенцев.
— Совсем как мы и чертовы янки. Что для одной страны несчастье… — Грант кашлянул. — Для тех, кто вырос, не читая Гомера с колыбели, поясните, пожалуйста, кто такие микенцы?
— Греки великой эпохи героев, — ответила Марина.
— Догреческая культура, — поправил ее Рид. — Период, на который ссылаются греческие мифы и который описывает Гомер. Цивилизация Агамемнона, Одиссея, Менелая и Ахилла — если верить легендам. С исторической точки зрения это, скорее всего, была культура воинов и пиратов, свободный союз полунезависимых городов-государств, плативших дань верховному правителю, столица которого находилась в Микенах. Расцвет этой культуры пришелся на начало второго тысячелетия до нашей эры, а потом, внезапно, примерно в тысяча двухсотом году… — Рид саркастически посмотрел на Гранта. — Хлоп. Все было утрачено, и в Греции начался упадок, который продолжался пятьсот лет. Появились захватчики — они, скорее всего, и были предками современных греков. Они увидели то, что оставили после себя микенцы, — огромные стены, изящные украшения, затейливое оружие и доспехи… В потемках собственного существования они не могли представить, что за люди сотворили такие вещи, и для объяснения придумали мифы. Только циклопы и гиганты могли заложить массивные основания стен, а украшения могли сделать наделенные волшебством ремесленники, мечами же могли владеть лишь герои, потомки богов. Как все варвары, вместо того чтобы принять вызов цивилизации, они перетолковали ее достижения — лишь бы оправдать собственную неразвитость.
— Хотя потом эти же самые люди заложили основы для всей вашей западной цивилизации, — едко сказала Марина. Кажется, выступление Рида она приняла на собственный счет. — Философия, демократия, математика, литература. А что касается мифов, то есть и другая теория.
Мьюр застонал:
— У вас, ребята, всегда есть другая теория.
— Время, когда мы перестанем предлагать теории, станет временем варваров, — твердо ответил Рид и заслужил больше симпатии во взгляде Марины.
— А что, если мифы придуманы не завоевателями? — спросила она. — Что, если это были истории, записанные самими микенцами через поколения?
— Вряд ли, — возразил Рид. — Мифы так запутаны и противоречивы — даже грекам, когда они пытались их записать, пришлось приложить немало усилий, чтобы разобраться.
— А Гомер?
— Гомер был поэт. — Тон Рида, обычно мягкий, вдруг посуровел. — Мифы для него стали пряжей, из которой он ткал свои произведения, но результат — чистая поэзия.
Мьюр зевнул:
— Это важно?
Рид пробормотал что-то про варваров, а Марина отпила кофе и сделала кислое лицо.
— В упрощенной, целенаправленной перспективе все, что вам следует знать, так это то, что микенцы, вероятно, пришли на Крит в первой половине второго тысячелетия до Рождества Христова. Если они действовали так же, как и все прочие армии захватчиков, мы можем сделать предположение, что они вывезли немало ценностей. Включая, возможно, и баэтил — метеорит. Определенно, из керамики, найденной в пещере, кое-что происходит из Микен.
— Это и объясняет изображение на табличке, — сказал Грант, обрадовавшись, что может сделать замечание, хоть сколько-нибудь полезное в этой академической дискуссии. — Волны, — пояснил он, заметив обращенные к нему вопросительные взгляды. — Волны на переднем плане. Нарисовано так, словно смотришь с палубы корабля. На самом деле. — Он поднял табличку и посмотрел на нее. Почти все пространство занимало изображение долины, но в нижнем правом углу, возле самой зазубренной линии, по которой табличка была отломана, он разглядел темно-коричневое пятно. Он чуть было не принял его за пятнышко грязи, но края вырисовывались слишком четко. Грант показал пятнышко остальным. — Это, наверное, нос корабля.
— Или кончик еще одной пары священных рогов, — с сомнением заметила Марина. — Или что угодно. Говорю вам, мы не можем исходить из предположения, будто древние видели мир точно так же, как и мы с вами.
— Ну, пока у нас неплохо получалось.
— Будем надеяться, что вам и дальше будет везти. — Мьюр бросил окурок за борт. — Так или иначе, микенцы явились на Крит и сделали то, что делают все захватчики: разрушили дворцы, натешились с женщинами и вынесли все богатства. И забрали священный метеорит — куда? Может, в Микены?
— Может, и да, но я так не думаю.
Рид огляделся. В столь поздний час многие пассажиры ушли вниз, но поскольку до Пасхи оставалось всего три дня, корабль был перегружен возвращавшимися домой жителями острова. На палубе виднелись темные груды — это мужчины и женщины, свернувшись калачиком, устроились на ночлег, а немного подальше группка призывников, встав на колени вокруг кнехта, играла в карты на сигареты. Седобородый православный священник сидел на скамье под голой лампочкой и вертел на руке четки. Шлеп — по костяшкам пальцев, шлеп — по ладони. Звук выходил какой-то знакомый, такой же естественный, как скрип корабля или плеск волн, — его можно услышать в любые времена.
Рид подался вперед:
— Против минойской религии микенцы не возражали. Сама идея религиозной войны, когда одни люди воюют с другими только потому, что те поклоняются другому богу, и когда противник, проиграв, оказывается перед выбором — поменять веру или погибнуть, гораздо моложе. За это нововведение мы должны благодарить христианство. Общаясь с богами, древние проявляли большую терпимость и имели куда как более широкие взгляды. Если уж победил врага, то единственно логичным поступком было бы забрать его священные реликвии и использовать их для себя. Нельзя же, чтобы божественная сила пропала втуне.
Словно в аккомпанемент его словам, паром издал три долгих гудка — как если бы сами боги прогудели что-то одобрительное. В море над водой помигивал красный глаз маяка, впереди из темноты там и сям вставали огни. Тихая палуба стала пробуждаться к жизни — мужчины протирали глаза, женщины кутались в шали и ласково будили детей. Призывники рассовали карты и сигареты по карманам. Только священник все сидел и крутил свои четки.
— Приехали. — Мьюр допил кофе. — Лемнос.
— По словам Гомера, когда Зевсу надоело, что его жена сует нос куда не следует, он подвесил ее на Олимпе, привязав к каждой ноге по наковальне. Ее сын Гефест, бог-кузнец, явился спасать ее, и Зевс сбросил его с небес. Гефест падал целый день и приземлился, думаю, с некоторым шумом здесь, на Лемносе.
Рид повел рукой, указывая на остров. Они сидели в кофейне на набережной неглубокого залива, вдоль которой выстроились дома Мирины, столицы острова. Когда-то, наверное, кофейня была живописно яркой, но война, как и повсюду, лишила ее прежнего блеска. Выцветшая краска лохмотьями слезала с покрытой трещинами штукатурки, в разбитых окнах хлопали газетные листы, а между расколотыми черепицами свили гнезда чайки. Сам остров, похоже, повернул против своих жителей — на берегу, дугой обнимавшем залив, линия домов то и дело прерывалась голыми скалистыми утесами, словно из недр появилась гигантская рука, чтобы раздавить город в своих пальцах.
Грант отхлебнул кофе; к счастью, здесь подавали «нескафе», так что он оказался избавлен от обычной греческой гущи. Грант, как и многие поколения студентов Рида, очень быстро понял, что профессор читает лекции, когда ему заблагорассудится.
— Гефеста вернули к жизни, и здесь вместе с двумя своими сыновьями он устроил кузницу. Да, вот кто вызывает интерес…
Мьюр подавил зевок.
— Их называли кабирами. Полубоги, или демоны, как называли их греки, — странные создания, живущие в мрачном месте, где сливаются народные сказки, мифы, религиозные верования и магия. Они в некотором смысле похожи на английских фей — волшебные создания, наделенные силами, которые немного недотягивают до божественных.
Мьюр закрыл глаза рукой:
— Только не говорите, что мы сейчас будем гоняться за долбаными эльфами.
Как человек, который провел немалую часть своей жизни среди отбросов общества, искателей алмазов, специальных агентов и бандитов, на ругань Грант обращал внимания не больше, чем на замечания о погоде. Но почему-то в присутствии Рида он ощутил смущение — будто мальчик, которого мама подкараулила, когда он играл со сверстниками. Однако Рида, кажется, это нисколько не задело — он только закатил глаза, словно имел дело с редкостно тупым студентом.
— В данном случае ваш бедный язык на редкость точен. Кабиры стали центром необычного культа в форме мистерий, который просуществовал не одно столетие.
— А что в нем необычного?
Рид устало вздохнул:
— Это и есть загадка. Только члены культа знали свои секреты, и им приходилось проходить несколько ритуальных инициаций, прежде чем они могли все узнать. Скорее всего, начинался он как своего рода гильдия, которая могла бы помочь передать умения братства кузнецов. Я не удивлюсь, если окажется, что это было что-то вроде братства вольных каменщиков. Однако с течением времени объединение превратилось в культ со всеми обычными таинственными атрибутами и предрассудками. Смерть и подземный мир. Жизнь и плодородие, что, без сомнения, подразумевало определенные сексуализированные ритуалы. В искусстве кабиры часто изображаются с неоправданно раздутыми гениталиями. Вот они ваши, м-м… блудливые эльфы.
— Н-да, прогресс впечатляет, — заметил Грант. — От профессионального объединения кузнецов до местного борделя.
— Ничего удивительного. — Рид подался вперед, позабыв про свой кофе. — Кузнечное дело в Древнем мире считалось одним из самых тайных, открытых лишь посвященным занятий, гораздо более волшебным, чем наука. Горн был не просто местом, где горит огонь и происходит управляемая химическая реакция. Это были врата, место священного таинства, посредством которого простая руда превращалась в самые необходимые для жизни инструменты. И использовать его без надлежащей подготовки было все равно что явиться в церковь и вкусить гостии и вина до того, как они освящены. Существовали ритуалы для подготовки инструментов, для очищения самого кузнеца, для вызывания алхимических сил, подвластных богам. И по мнению древних, одной из самых близких аналогий было производство потомства.
— При помощи молота и кузнечных щипцов?
— Священный союз элементов жизни, образующийся в результате таинства в женском лоне, отражал сплавление меди и олова в тигле. Не забудьте, это был бронзовый век — с железом люди еще не научились работать. Жара, пот, кровь — и, конечно, постоянный риск смерти. По легенде, Гефест женился на Афродите, богине любви, что и стало символом союза. Даже сегодня во многих примитивных культурах кованые железные вещи используются как талисманы для увеличения плодородия.
— Да, в Африке эти идеи тоже в ходу, — сказал Грант. — В Родезии мы видели плавильные печи, украшенные изображениями рожающей женщины.
— Сотворение жизни, — согласился Рид. — Металлические инструменты стали основой развития сельского хозяйства и цивилизаций. Человек, который познал магию работы с металлом, был не просто техником или ремесленником, он был служителем культа, жрецом, который мог общаться с богами. Ничего удивительного, что он окружал себя ритуалами и тайнами.
Глаза Рида были широко открыты, волосы растрепались под морским бризом, и его былая педантичность исчезла без следа. Он словно сам превратился в жреца; его голубые глаза вглядывались в волшебную древность, чтобы поговорить с богами.
— Обворожительно, — сухо заметил Мьюр и закурил. — А про этот чертов метеорит когда?
Рид, похоже, не сразу его услышал. Он вздрогнул, с некоторым удивлением огляделся и пригладил волосы.
— Ну, скорее всего, его сюда и привезли.
— Скорее всего…
— Метеорит должен почти целиком состоять из металла. Куда же еще везти его, как не в святилище кабиров?
Мьюр прищурился:
— Пожалуйста, скажите мне, что это не все.
Рид вытащил носовой платок, развернул его, и внутри обнаружился керамический кусочек треугольной формы. Желтая глазурь потрескалась и местами облетела, но роспись была достаточно хорошо видна. На фоне звезд, окруженные пылающими треугольниками, стояли две мужские фигуры в красном. Один — высокий и с бородой, другой — небольшого роста и чисто выбритый, но каждый держал в одной руке молот, а в другой — чашу. Как Рид и говорил, у каждого между ногами висел огромных размеров пенис.
— Познакомьтесь, братья кабиры, — произнес Рид. — Милейшие ребята.
— Почему они держат чаши? — спросил Грант.
— Наверное, чтобы налить священные дары, хотя в греческой литературе сами кабиры — известные пьяницы. — Рид отдал черепок Марине. — Этот — из пещерного храма в Долине мертвых, но он не минойский. Это микенское изделие, и могу поставить целую кабирскую чашу кларета, что его принесли туда те люди, которые забрали священный метеорит.
— Но кабирский культ распространился по всему Эгейскому морю, — возразила Марина, которая до этого завтракала молча. — И даже далее — на берега Босфора, а оттуда — в Причерноморье. Культ зародился на Лемносе, но это был не единственный центр. Почему бы не вспомнить Самофракию, или Салоники, или Фивы?
Рид отмахнулся:
— Культ распространился намного позже. Мы сейчас по-прежнему обсуждаем предысторию — то, что было примерно за тысячу двести лет до этого или даже раньше. Среди прочих островов в Эгейском море Лемнос был заселен одним из первых. Даже греки не могут точно датировать столь древние события — согласно их записям, остров был населен пеласгами, полумифическим народом, обитавшим здесь до греков. Может быть, микенцами. Кроме того, Пембертон тоже так считал. — Рид открыл дневник на последней странице и указал на цитату из Гомера, записанную Пембертоном. — Это не описание битвы в ходе Троянской войны. Эти строки взяты из песни восемнадцатой, где Гефест в своей кузнице на Лемносе кует новые доспехи для Ахилла. — Рид оглядел собеседников, победно улыбаясь. — Кузницу мы смело можем считать святилищем кабиров.
Мьюр погасил сигарету в остатках кофе и махнул рукой официанту, чтобы тот принес счет.
— А дорога туда обозначена?
— Его будет легко найти. По словам Евстафия Солунского, комментатора Гомера, святилище кабиров располагается рядом с вулканом. — Рид заметил, что Марина смотрит на него с удивлением. — Что такое?
— Мне очень жаль, профессор. — Гранту показалось, что губы Марины изогнулись весьма насмешливо. — На Лемносе нет вулкана.
Рид моргнул пару раз, а Мьюр, собиравшийся чиркнуть спичкой, замер, и спичка зависла над коробком. Гранту пришлось рассудительно спросить:
— А это? — Он кивнул на скалистые выступы, видневшиеся по всему городу. — Они вулканического происхождения.
— Лемнос, без сомнения, остров вулканического происхождения, — не стала спорить Марина.
— Конечно, — сварливо ответил Рид. — Евстафий, Гераклит, все древние комментаторы сходятся на том, что святилище кабиров находится рядом с вулканом.
— Ну, может быть, им следовало сначала посетить остров, прежде чем писать. На Лемносе уже несколько миллионов лет как нет вулканов. Еще до минойцев, — пояснила Марина для Гранта.
— О господи! Неужели ничего не осталось? Кратер там или еще что? — воскликнул Мьюр, бросив на стол несколько монет.
— У нас есть и другой выход. Храм кабиров, кабирион, десять лет назад был найден и раскопан итальянскими археологами. — Марина улыбнулась Риду. — И это было вовсе не у вулкана.
— Замечательно. И как нам туда попасть?
Манеры Мьюра, может, и были грубоваты, но он обладал несомненным талантом хватать проблему и заставлять ее подчиняться. Хотя дело происходило в Страстную пятницу и большинство жителей городка сидели по домам, готовясь к Пасхе, непреклонный Мьюр стучал в двери и кричал в окна. В конце концов, повалившись без сил вокруг доски для игры в триктрак в одной таверне, которая считалась запертой, они нашли то, что искали. Сначала рыбак испугался, увидев четверку странных иностранцев, попросивших у него лодку, потом заподозрил что-то ужасное, но его страхи разогнали банкноты, втиснутые Мьюром ему в руку. Рыбак ухмыльнулся и повел их вниз, к широкому каику, привязанному у пристани. Деревянный корпус покрывали щербины и царапины, а воды внутри лодки было, похоже, ничуть не меньше, чем снаружи.
Рид нервно оглядел ее, пытаясь отыскать место, куда можно было бы сесть, не рискуя запачкаться в масле или в рыбьей крови.
— Другого выбора у нас нет?
— Немцы во время войны не доверяли рыбакам. Думали, что те могут использовать свои лодки, чтобы перевозить шпионов и секретные материалы. — Грант едва заметно улыбнулся. — Не так уж они были неправы. Но жителям островов пришлось туго. Без рыбы у них не было работы и им нечего было есть. Многие рыбаки были вынуждены продать свои лодки, иначе их разбивали фашисты.
— А это что? — уныло спросил Мьюр.
Он смотрел на шест, который почти вертикально поднимался на носу лодки, словно кортик, готовый располосовать любой ветер. С каждой стороны было нарисовано по большому голубому глазу, а ниже был прибит небольшой медный амулет в виде гротескно пузатого человека.
Марина рассмеялась. Она распустила волосы, позволив им рассыпаться по плечам, и, когда лодка начала набирать скорость, ветер прижал ее блузку к телу.
— Мистер Мьюр, вы верите в предзнаменования? Вот еще один кабир. Их часто связывали с моряками — кабиры появлялись в шторм, чтобы вывести корабли в безопасное место. Жители островов до сих пор используют их как амулеты.
Грант посмотрел в небо, раздумывая о том, был ли такой амулет на корабле, который отплыл с Крита три тысячи лет назад, и если был, то помог ли кораблю. Сейчас, в Страстную пятницу, на небе не было ни облачка — воздух был такой чистый, что над горизонтом они могли видеть даже белый купол священной горы Афон. Они обошли мыс, на котором стоял замок, и рыбак открыл дроссель; за лодкой поплыл дым от солярки.
А Грант пробрался на нос лодки и, пока другие не видели, тронул амулет.
«Просто на удачу», — сказал себе он.
Уже давно перевалило за полдень, когда лодка ткнулась носом в песок маленькой бухты, и возвращаться обратно в Мирину в тот же день оказалось слишком поздно. С лодки они выгрузили одеяла и консервы и договорились с рыбаком, что он приедет за ними на следующее утро. Лодка в клубах дыма скрылась за мысом, и они остались на берегу одни.
— В классические времена здесь каждый год проходил праздник, когда в течение восьми дней на острове не зажигали никакого огня. На девятый в святилище кабиров приходил корабль и приносил новый священный огонь из храма Аполлона на острове Делос. Наверное, его здесь и выносили на берег.
Рид огляделся, и снова у Гранта появилось неприятное ощущение, что профессор видит такие вещи, которые остаются ему, Гранту, недоступны.
— Ну и где же святилище?
Они стали подниматься по козьей тропинке, бежавшей от бухты вверх по склону. Местность была накрыта пестрым одеялом полевых цветов — маков, лютиков, печеночницы и прочих, но между цветов мелькали колючие кусты, и брюки путников скоро обтрепались. Прямо впереди в склон горы была врезана искусственная терраса размером с теннисный корт, нависавшая над пенистыми волнами. На ее плоской поверхности ничего не было, кроме нескольких цоколей от колонн и камней от фундаментов. Единственным напоминанием об открывших это место археологах оказался одинокий каркас из жердей да несколько пучков соломы, которые трепал ветер.
— Чудное местечко, — сказал Мьюр. — Но что касается раскопок, видал я сортиры и поживописнее.
— Там дальше еще есть.
Усыпанная камнями дорожка вела с дальнего угла террасы вокруг склона холма на другую террасу, нависшую над другой бухтой. Расчищенные фундаменты показывали четкие очертания прямоугольной постройки, зала с колоннами и святилища. Но ни одна стена не сохранила больше фута в высоту.
— Да, это больше подходит, — радостно заявила Марина. — В первом дворе был классический храм. А здесь — времен архаики.
— Для меня здесь все сплошная архаика.
Марина с пренебрежением посмотрела на Мьюра:
— С исторической точки зрения архаический период начался примерно в семьсот пятидесятом году до нашей эры. Приблизительно три столетия спустя, с расцветом греческих городов-государств, начался классический период.
— Все равно давненько. — Грант медленно привыкал к глубинам прошлого, в которых обитали эти ученые; раньше он бы весь этот период назвал очень просто: «давным-давно». — Ты говорила, что микенцев не осталось уже к тысяча двухсотому году до нашей эры.
Рид глядел на них с благосклонным одобрением директора школы.
— Совершенно верно. Сейчас посмотрим, что тут такое.
Грант повернулся к морю, раздумывая, не поздно ли подать рыбаку сигнал, чтобы их забрали прямо сейчас.
Но того нигде не было заметно — и только там, где вдали от берега стоял траулер, виднелось облачко дыма. Казалось, что оно вовсе не движется.
Всю вторую половину дня они бродили по развалинам, разглядывая даже мелкие царапины на камнях, в надежде найти какие-нибудь надписи. Не было ничего. Рассмотрев на террасе все, что было, Грант спустился по крутому склону на берег. Вдоль подножия утесов проходил каменный выступ, опускавшийся в воду, и Грант прошел по нему обратно — в сторону бухты, где они высадились с лодки. Траулер в морской дали так и стоял неподвижно. С того места, где сейчас находился Грант, судно казалось не более чем пятнышком на горизонте.
— Ого!
Уступ перед ним оборвался, глубоко в скалу врезался заполненный водой прямоугольный канал. Грант лег на живот и свесился вниз, морщась от прикосновения горячего камня, обжегшего даже через рубашку. Наклонив голову, он увидел, что канал продолжается и под уступом, выходя в неглубокую пещерку. Мелкие мягкие волны плескались о берег и отходили прочь. Кажется, тут было неглубоко. Грант расшнуровал ботинки, снял кобуру с «уэбли» и вытащил из кармана брюк бумажник. Потом, сжавшись, чтобы плечи вошли в узкий канал, погрузился в воду. Течение оказалось сильнее, чем он ожидал, в канале волны били его в грудь, но, упираясь локтями в каменные стенки, он смог удержаться на ногах и двинулся вперед. Потом поднырнул под уступ, оттолкнулся и отчасти прошел, отчасти проплыл до берега. Отерев воду с лица, он огляделся.
Ему почти хватило высоты пещеры, чтобы выпрямиться в полный рост, — под грубым куполообразным сводом футов двадцати в окружности половину пространства занимала мелкая бухта, а другую — галечная отмель, слегка поднимавшаяся к дальней стене. Сквозь зев пещеры проникало достаточно света — он играл на воде, бросая на потолок размытые серебристые отблески, но взгляду предстали лишь несколько веток, выброшенных волнами на гальку.
«Черт!» Грант уныло хмыкнул. В ближнем углу, почти параллельно каналу с водой, узкий проход пропускал солнечные лучи. Грант посмотрел на свою мокрую одежду. Зря старался. Еще раз оглядев пещеру, он почти ползком протиснулся в проход, извернулся, и его голова оказалась на ярком солнечном свете. С наружной стороны это была просто трещина в скале. Наверное, раньше он через нее просто перешагнул.
— Ага, появляется Пратолаос.
Грант, зажатый в трещине, поднял голову и прищурился. С верхнего уступа свесилась широкополая соломенная шляпа.
— Это же я.
— Пратолаос, — повторил Рид. — Одним из главных ритуалов в культе кабиров был ритуал повторного рождения — первый человек, Пратолаос, повторно рождался в пещере и являлся миру из-под земли. Согласно источникам, его появление сопровождалось «неописуемыми ритуалами». — Судя по интонациям, такая перспектива профессора забавляла.
— Ничего неописуемого тут не осталось. Просто куча выброшенных морем деревяшек.
— Они нам тоже могут пригодиться. — Рид указал на запад. Солнце село за мыс, и небо заволокла алая дымка. — Мьюр говорит, надо располагаться на ночь.
— Сейчас иду.
Они расстелили одеяла на террасе и разожгли костер. Грант, устроившись на одном из камней древнего фундамента, ел тушенку из банки. И думал, что все это очень далеко от неописуемых ритуалов и священных знаний, которые когда-то были знакомы этим местам. Рид облизал ложку:
— Я все думаю про вашу пещеру. Может, она и упоминается в легенде про Филоктета.
— Про кого?
— Во время Троянской войны Филоктет был греческим лучником. Только он не отправился в Трою вместе с флотом. Он разозлил одного из богов, а тогда это был большой риск, и оскорбленный бог сделал так, что Филоктета укусила змея. Укус вспух и начал нарывать; запах стоял такой, что греки отказались везти Филоктета. Они высадили его здесь, на Лемносе. Бедняга прожил в пещере десять лет, пока греки не узнали от оракула, что без Филоктета, без его лука и стрел, им Трою никогда не взять. Он, видите ли, получил в наследство лук Геракла. И Одиссей вернулся и, видимо зажав нос, забрал Филоктета… Остальное — история.
— Да? — Грант подбросил ветку в огонь и стал смотреть, как в темноту летят искры. — Я думал, Троянская война — это легенда.
Рид усмехнулся:
— Так оно и есть. Микенцы были пиратами, разбойниками и вряд ли сильно отличались в этом от викингов. Во всех их историях рассказывается о походах с целью пограбить какие-нибудь города. Чем кровавее, тем лучше. Позднее, когда следующие поколения перерабатывали эти рассказы, они решили их приукрасить. Придумали прекрасную принцессу, которую похитил злой восточный ловелас. Героя преподнесли как обиженного мужа, который пытается спасти свою жену, а не как воителя, изнасиловавшего все берега Эгейского моря вдоль и поперек. Волшебные доспехи, фантастические приспособления, морские нимфы — все это превратило историю в сказку.
Грант посмотрел на пустую банку из-под тушенки в своей руке и швырнул ее в темноту. Она скатилась с края скалы и полетела в море, ударяясь по дороге о камни и брякая, словно колокол.
— Будем надеяться, что мы не застрянем здесь, как Филоктет.
Грант, вздрогнув, проснулся. Ночь была холодной, плечи затекли от лежания на жесткой земле. Он свернулся под одеялом, прислушиваясь к шороху насекомых, шелесту волн у подножия скалы, тихому посапыванию Рида. Но не это его разбудило. Он напряг слух. И далеко-далеко услышал тихий звук; ошибиться было невозможно — где-то на холостых оборотах работал двигатель. И вдруг замолчал.
Грант откинул одеяло и, похлопав по земле, нашарил «уэбли». Поднявшись, осторожно пробрался к краю утеса. В свете луны прибой сиял белым, почти фосфоресцирующим цветом, но лодки нигде не было видно.
Наверное, это рыбаки где-то ставят сети, решил Грант. Вытянув шею, он посмотрел направо, высматривая то место на берегу, где они высадились днем, но его загораживал мыс. Он подумал, не разбудить ли Мьюра, но представил его презрительную мину. Марина? Грант оглянулся на костер. Ее одеяло, как и его, лежало отброшенное в сторону. Где она?
Грант медленно сошел с уступа, перевалил через холм и начал спускаться по козьей тропинке к бухте. Еще никого не увидев, он кое-что услышал. Сначала хруст камней под тяжелым башмаком, затем приглушенное чертыхание — наверное, кто-то зацепился за колючий куст. Грант быстро огляделся. Слева от себя, в нескольких ярдах от дорожки, он разглядел силуэт горбатого валуна. В два больших шага он добрался до камня, кусая губы, — колючки жалили его в лодыжку.
— Что это?
Грант словно опять перенесся в военное время — сидел, съежившись, в темноте, в компании со своим «уэбли», слушал, как переговаривается вражеский патруль, и молился, чтобы его не заметили. Но та война кончилась — враги теперь разговаривали по-русски.
Другой голос пробормотал что-то в ответ. Шаги замерли; Грант за камнем пригнулся еще ниже, чувствуя, как колючки впиваются ему во все места.
— Что это было? — Третий голос.
Грант забеспокоился. Трое о чем-то коротко переговорили, а Грант в это время так крепко сжал палец на спусковом крючке, что начал бояться, как бы не выстрелить.
Шаги по дорожке возобновились. Через миг Грант увидел: вверх по крутому склону поднимаются, по колено в жесткой траве и колючках, люди. Сердце его упало — он насчитал пять человек, все с оружием в руках. Он не осмеливался пошевелиться — если бы люди сейчас оглянулись, они бы обязательно заметили его.
Они не оглянулись. Грант подождал, пока они перевалят через холм, затем на цыпочках вернулся на тропинку и последовал за ними. Он понимал, что ему надо что-то придумать, но сейчас нужно было сосредоточиться, просто чтобы не производить шума на тропинке. Помимо этого, мысли его крутились вокруг одного простого уравнения — пять человек, шесть патронов. Он был абсолютно уверен, что Мьюр вооружен, но как предупредить его?.. И даже в таком случае шансы неравны.
Грант поднялся на гряду. Вершина перед ним шла ровно, а потом понижалась к террасе, на которой располагалось святилище. В дальнем углу виднелись тусклые отсветы угольков и темные контуры расстеленных вокруг костра одеял. Мьюр и Рид небось крепко спят, не подозревая об опасности. Двое русских уже на террасе, медленно подбираются к костру. Грант оглядел площадку. А где же другие русские? По скалистой стене над террасой двигалась тень, едва заметная на пестрой поверхности. Три. Кто-то кашлянул у подножия склона, и Грант заметил, как на стальной поверхности блеснул лунный свет. Четыре. Оставался еще один.
Но времени уже не было. Двое на террасе почти добрались до одеял. Один задержался, а второй целеустремленно направился к Риду. Они знают, что ищут, подумал Грант. И еще раз огляделся. Где же пятый?
Не ввязывайся в бой, если не знаешь, где твои противники. Такой урок он выучил задолго до того, как ему сообщили об этом в УСО. Но там же Гранта научили и другому: не медли. Русский уже почти подошел к Риду. Оставался только один способ предупредить профессора. Зажмурив один глаз, чтобы сохранить ночное зрение, Грант навел «уэбли» на приближавшуюся к Риду фигуру и выстрелил.
Святилище кабиров после двухтысячелетнего перерыва опять наполнилось дымом, огнем и раскаленным металлом. Грант увидел, как человек, в которого он стрелял, падает — пуля попала ему между лопаток. И понял, что внезапность позволяет ему сделать еще один выстрел. Он повернулся, нашел человека на склоне холма и нажал на спусковой крючок. Потом нырнул вправо, перекатившись по склону, а в то место, где он только что стоял, вонзилась пуля. Его противники действовали быстро, гораздо быстрее, чем он ожидал. Грант резко развернулся. Первый человек, в которого он стрелял, так и остался на земле — может быть, навсегда; второго, на склоне вверху, не было видно. А в дальнем конце площадки Грант увидел, как в схватке сцепились три человека. Выстрелы не могли не разбудить Рида и Мьюра.
«Это хорошо», — подумал Грант.
Русским будет трудно стрелять, пока один из их людей находится так близко от объектов поражения. Но это означало, что они будут метить в…
Град пуль перебил мысль прежде, чем он успел ее додумать, — на этот раз они легли ближе. Но в темноте невозможно стрелять, не выдавая себя. Грант заметил вспышку из ствола со стороны холма, а другую — с края площадки. Он выстрелил в ближайшую цель. Крик боли показал, что прицел взят верно, хотя, может быть, и не совсем, раз человек еще может кричать. Теперь их ход. И Грант не стал его дожидаться. Он кинулся вперед, вниз по склону, прокатился последние несколько ярдов и спрятался за большим куском стены. Потеряли они его или нет? Новые выстрелы и ливень каменных осколков дали ему понять, что не потеряли. У Гранта оставалось три патрона. Станут ли русские его окружать?
Он начал перебирать камешки под рукой, пока не нашел нужный — не очень большой, чтобы легко кинуть, и не очень маленький, чтобы произвел достаточно шума. И бросил его вправо от себя. Когда камешек упал, звук вышел замечательно громкий, но ответом была тишина.
Они либо потеряли к нему интерес, либо что-то замышляли. С края террасы, сейчас уже не так далеко от него, по-прежнему доносились звуки отчаянной борьбы. Грант обогнул обтесанный блок, стараясь держаться под его прикрытием. В темноте, пронизанной лунным светом, тени борющихся слились, создав трехголовое чудовище, которое рычало и извивалось на древней террасе. Одна фигура оторвалась и упала, не удержав равновесия. Это, похоже, изменило ситуацию. Оставшиеся двое начали двигаться, они по-прежнему дрались, но уже не так свирепо. Кажется, один взял другого в захват и теперь тащил по площадке. Грант вскинул револьвер — но в кого стрелять?
Третий человек поднялся на ноги и бросился за теми двумя. Грант перевел пистолет на него, но стрелять не стал. Даже в темноте его нельзя было не узнать. Мьюр.
Две вспышки, и в эти две секунды Грант разглядел всю площадку, словно запечатленную на фотографиях. На первой два человека движутся по террасе — один тащит другого за волосы, а Мьюр догоняет их. На второй Мьюр лежит на земле. Грант не видел, кто стрелял, зато заметил, откуда стреляли. Он выстрелил в том направлении дважды, затем, когда никакой реакции не последовало, еще раз. Что-то тяжелое заворочалось в кустах и выпало на площадку. Грант, забыв об осторожности, выскочил из-за камня и кинулся к Мьюру. Лужа крови в свете луны казалась черной.
— Не трать время, — простонал Мьюр. — Они захватили Рида.
Грант огляделся. Русский уже утащил Рида с террасы, наверное, они где-то на склоне, по дороге к бухте. Сколько их осталось? Двое? Трое? Грант подумал, не вернуться ли к костру, чтобы перезарядить «уэбли», но на это потребуется время, которого у него нет. Надеясь, что никто из русских не держит его сейчас на прицеле, Грант пробежал по террасе, взобрался по склону и спустился по другой стороне. Холм шел вниз, потом снова поднимался и снова сползал вниз, к бухте. Там, на волнах, у самого берега качалась лодка, и на серебристом песке виднелись темные тени людей. Русский пытался затащить Рида в лодку — стоя по колено в воде, он целился в профессора из пистолета, а другой рукой в то же время пытался завести двигатель, дергая шнур.
Мотор чихнул и завелся — это был шанс для Гранта. Он спрыгнул с песчаного уступа на полосу песка у воды и побежал к русскому. Шаги по мягкому песку тонули в шуме работающего двигателя. А русский был по-прежнему занят Ридом. Он яростно размахивал пистолетом, но Рид не подчинялся и даже, потихоньку пятясь, выбирался на берег. Русский выстрелил. Сердце Гранта ушло в пятки, но это был предупредительный выстрел. Пуля угодила в песок. Однако выстрел возымел желаемый эффект. Рид остановился, дрожа всем телом.
Русский побрел по воде к профессору, а Грант за это время преодолел последние несколько ярдов. Даже в темноте русский, наверное, что-то заметил. Он полуобернулся, но было уже поздно. Грант кинулся на него. Пистолет вылетел из руки противника, упал на берег и скользнул в море. Двое мужчин сцепились в воде у самого берега. Грант нанес удар, но не рассчитал. Он хотел схватить русского за горло, но тот пригнул его к воде. В лицо плеснуло соленое; противники упали, и Грант оказался внизу. Он задыхался — русский прижал его к морскому дну.
Но волна отхлынула. Время работало против русского. Он напоследок ударил Гранта по почке и двинулся по воде к лодке. Грант поднялся и выплюнул воду. Рид за его спиной закричал:
— Остановите его! Он забрал табличку!
Русский уже добрел до лодки и теперь пытался залезть в нее. Грант, весь в синяках и царапинах, собрал силы для последнего рывка. В нескольких футах от него блеснул мокрый металл — там прибой прокатился по пистолету русского. Грант поднял его и прицелился.
— Стой, — крикнул он.
Русский обернулся, все еще держась за борт лодки, чтобы не упасть. Другую руку он сунул за отворот куртки.
— Стой!
И тут прогремели три выстрела. Русский вскрикнул, отпустил лодку и молча ушел под воду. Грант резко развернулся. На берегу у него за спиной стояла Марина, широко расставив голые ноги и держа пистолет обеими руками. Ей, наверное, пришлось бежать сюда бегом, но дышала она ровно и спокойно.
— Какого черта ты его застрелила?
— Он тянулся к пистолету.
— Я держал его на мушке. Надо было узнать, что ему известно.
Грант пробрался по воде туда, где плавало тело убитого русского, и подтянул его к берегу. Вытащил из воды и положил на песок. Кинулся прочь какой-то испуганный крабик.
— А ты-то где была? И как здесь оказалась?
Марина опустила взгляд на песок:
— Я не могла уснуть и пошла пройтись. Услышала выстрелы, вернулась и нашла Мьюра.
— Вернуться бы тебе пораньше! Они чуть нас не поубивали.
— Я вижу. Извини.
— А пистолет откуда?
— Я взяла у Мьюра. Ему не нужен.
Грант покачал головой и посмотрел на убитого. Русский был коренастый, крепкого телосложения, со скуластым лицом и ртом, уголки которого теперь уже навсегда загнулись книзу. У него не оказалось ни бумажника, ни других вещей, по которым можно было бы его опознать, — только перочинный ножик, несколько драхм монетами и раскисшая от воды пачка сигарет.
— Что им от нас было нужно?
— Может быть, вот это.
Грант запустил руку в другой карман убитого, и пальцы его легли на твердую поверхность глиняного прямоугольника. Счастье, что Марина, стреляя, не расколола его. Грант вытащил табличку, обтер и протянул Риду:
— Они хорошо знали, где искать.
Грант стоял на балконе гостиницы и дышал ночным воздухом. Перед ним сияли огни порта, мохнатые, словно звезды, и каждый повторялся плоским размазанным отражением в воде. Грант ощутил себя как человек, который ищет дорогу по одним только отражениям.
— Что будем делать?
Он обернулся. Ставни были открыты, и комната за его спиной, залитая никотиново-желтым светом, напоминала картину в раме. Рид сидел на стуле у комода с зеркалом, по-видимому загипнотизированный вентилятором на потолке, а Марина, присев на край кровати, штопала рукав блузки. За ее спиной лежал Мьюр с подушками под спиной, хмурясь и зажимая зубами сигарету. Одна брючина у него была закатана до колена, освобождая место толсто положенной на лодыжку и голень повязке; навестивший его доктор, однако, заявил, что пуля ничего важного не задела.
Вопрос так и повис в задымленном воздухе без ответа. В тот день они вообще немного разговаривали. Никто после перестрелки не спал — они просидели всю ночь, вздрагивая при каждом хрусте ветки и плеске волны. Как только рассвело, собрали убитых русских и утопили их в заливе, утяжелив тела камнями. Потом сели и стали ждать рыбака. Он, к большому удивлению Гранта, вернулся за ними.
Мьюр стряхнул пепел в пепельницу у кровати.
— Прежде всего я хочу знать, какого черта там делали русские.
— Им нужна была табличка. Они почти до нее добрались. — Грант указал на комод, где на кружевной салфетке в круге света от лампы лежала табличка. — И твой шестьдесят первый элемент, что бы это ни было, им тоже нужен. И это не может не вызвать вопрос: что такого в этом элементе, что и янки, и Советы так хотят его заполучить?
Мьюр надменно посмотрел на него:
— Говорю тебе — я просто посредник. Тебе следовало бы задать другой вопрос: как они нас нашли?
Грант подлил себе вина из наполовину пустой бутылки на балконе и одним глотком выпил.
— В стране идет гражданская война. Кругом мельтешат советские военные советники. Половина населения поддерживает Фронт национального освобождения Греции.
— Эти, которых мы утопили, совсем не военные атташе, заблудившиеся в темноте. Они знали, что им нужно, как ты сам сказал, и знали, где мы находимся. Два дня назад мы сами и понятия не имели, где будем. Кто-то им сообщил. В этой комнате искать пятую колонну недолго.
Повисло тяжелое молчание, которое нарушила яркая вспышка и звонкий грохот, раскатившийся над гаванью. Грант, резко обернувшись, инстинктивно потянулся к бедру. Но это был всего лишь фейерверк, начало плотной канонады, которая разыграется, когда наступит полночь пасхальной субботы.
— Забавно, как эти традиции уживаются с христианством, — заметил Рид. — Идея отпугивать злых духов громкими звуками очень стара.
Он ни к кому персонально не обращался, и никто не обратил на него особого внимания. Марина пристально смотрела на Мьюра, примерно с таким же лицом, с каким она стреляла в русского на берегу. В этот раз Мьюр благоразумно держал свой пистолет при себе.
— Что ты сказал? — прошипела она сквозь зубы.
— Я сказал, что это странно — как ты вышла ночью прогуляться именно тогда, когда возле нашего лагеря нарисовались эти русские. Еще более странно, что ты пристрелила последнего из них прежде, чем он успел нам хоть что-нибудь рассказать. А потом, давай не будем забывать про твоего дорогого покойного братца.
— Он был не коммунист, — отрезала Марина. — Он был герой.
— Он был лучшим другом Коммунистической партии Греции.
— Потому что только она стремилась организовать сопротивление немцам, а все политики лишь хотели залезть к нам в карман. Алексею не было дела ни до Сталина, ни до диктатуры пролетариата, он хотел воевать с нацистами.
— А после них? Кто бы пришел потом?
— Какая разница? — Лицо Марины пылало ненавистью. — Сталин, Трумэн, генерал Скоби?[21] Вы все хотели получить Грецию для себя. — Ее горящий взгляд был устремлен на Гранта, Мьюра и Рида. — Есть такая легенда: однажды женщины Лемноса собрались вместе и одним махом убили всех мужчин на острове. Пожалуй, это они хорошо придумали.
Она выскочила за дверь и захлопнула ее за собой. Хлопок на миг даже заглушил треск фейерверков на набережной.
Мьюр чиркнул спичкой по коробку:
— И черт с ней.
Грант посмотрел на него с отвращением:
— Ты же знаешь, что ее брат не был коммунистом.
— Ну, насколько это ее касается, — был. И она что-то скрывает.
— Она страшно злится из-за того, что случилось с ее братом.
— Тогда почему ты не сказал ей правду? Вино в бутылке еще осталось?
Грант взял бутылку с мускатом. Бутылка из погреба владельца гостиницы была покрыта пылью и не имела этикетки. Грант заткнул ее пробкой и катнул по полу в сторону Мьюра. Мьюр поморщился — ему пришлось тянуться, чтобы достать ее.
— Марина была знакома с Пембертоном, она знает археологию и умеет воевать. Этой ночью на берегу она, пожалуй, спасла наши шкуры.
— Протри глаза. Она убила этого русского, потому что у нее не было выбора. Если бы мы его взяли, он бы ее выдал.
Грант покачал головой:
— Не верю. Ей было бы удобнее пристрелить меня. Ты валялся у костра, Рид был безоружен, а табличку забрал русский. Они могли бы сесть в лодку и сейчас были бы уже на полпути к Москве.
По полу скрежетнул стул. Рид поднялся и поморщился — в него уперлись два сердитых взгляда.
— Я… м-м-м… подумал, не подышать ли воздухом.
— Нет, черт вас возьми. Мы вас и так чуть не потеряли. Никто не знает, сколько мерзавцев тут еще бродит. — Мьюр махнул рукой в сторону окна. Улица за окном была полна шума и света — горожане спешили в церкви на всенощную службу.
— Я пойду с ним. — Гранту, как и Риду, хотелось куда-нибудь деться от затхлой злобы, повисшей в комнате.
— Смотри в оба. Особенно сейчас, когда Марина осталась без присмотра.
Грант повесил на пояс кобуру «уэбли» и натянул пиджак, чтобы прикрыть ее.
— Мы будем осторожны.
На воздухе было легче. Наслаждаясь, они молча постояли на крыльце гостиницы. Ни один не знал, куда идти, но, как только они спустились на улицу, их тут же увлекло за собой течение толпы. Люди были одеты в самые лучшие свои наряды — отцы в костюмах-тройках, пусть даже и поношенных, матери в туфлях на высоких каблуках; они тянули за собой мальчишек с отмытыми личиками и девчонок с заплетенными в косички волосами. Все, даже самые маленькие дети, несли белые свечи.
— Надеюсь, с Мариной все в порядке, — произнес Рид. — Кажется, она очень переживает из-за брата.
— Еще бы. Это мы убили его.
— О-о… — Рид поморщился и про Марину больше не расспрашивал. Помолчав, он продолжал: — Вижу, вас это не очень беспокоит. Люди размахивают оружием. Кто-то гибнет.
— Не беспокоит? — Грант рассмеялся. — Может быть. К этому привыкаешь.
— Занятно. Я некоторым образом всю жизнь занимался войной. Гомером, — прибавил Рид, видя, что Грант удивился.
— А мне показалось, вы говорили, что это сказки.
— Некоторые из историй — да. Но Гомер… — Рид помолчал, полуприкрыв глаза, словно пробуя на языке хорошее вино. — Он возвращает их к правде. Не к буквальной правде — хотя вообще-то его поэмы гораздо менее фантастичны, чем многие исторические версии. Это поэтическая правда.
— Профессор, не надо верить всему, что читаете в газетах. В войне мало поэзии.
— «Мой предмет — Война и Сострадание, вызываемое Войной. Сострадание и есть Поэзия».
— Уилфред Оуэн[22] — безнадежный романтик. Сострадания в войне тоже немного. Я узнал это еще от своего отца.
Рид, слишком долго пробывший оксфордским преподавателем, не стал больше расспрашивать и замолчал. Они шагали вместе с толпой — выйдя из города, направились к церкви, стоявшей на мысе у входа в залив. Вспышки фейерверков освещали небо, словно далекая гроза.
— Там все дело было в запахе.
— Что? — Грант, неожиданно оторванный от размышлений, посмотрел на Рида.
— Мисс Папагианнопуло рассказывала…
— Называйте ее Мариной, — перебил Грант. — Это сэкономит вам не один год жизни.
— Та легенда, которую она упоминала. Женщины на Лемносе поубивали своих мужчин не вдруг. Они это сделали, потому что те их избегали. Оскорбив Афродиту, женщины навлекли на себя проклятие — зловонное дыхание. И мужья, конечно, не хотели их целовать. А также не исполняли… хм-м-м… супружеский долг. И женщины убили мужчин.
— Но ведь это не решило проблему.
— Да, они это поняли. Через несколько месяцев, по дороге за золотым руном, на остров заглянул Ясон с аргонавтами. Женщины буквально угрожали им оружием, пока аргонавты не ублажили их.
— Видать, нелегко быть аргонавтом.
— А? — Рид его не слушал. — Странно, что все старинные истории про Лемнос вращаются вокруг запаха. Вонючая рана Филоктета, зловонное дыхание женщин. Словно у жителей Лемноса была дурная репутация.
Они достигли края мыса; Рид молчал, погрузившись в свои мысли. Над ними возвышалась прямоугольная беленая церковь; ближе подойти они не могли, потому что их со всех сторон окружила толпа. Грант едва мог расслышать монотонное пение священников в церкви, исполнявших пасхальную литургию, хотя, кажется, никто особого внимания на пение не обращал. Под ногами людей друг за другом гонялись дети, а взрослые здоровались и тихо переговаривались.
— На англиканскую службу не очень похоже, — усмехнулся Рид.
К ним подбирался бродячий торговец, увешанный свечами, словно связками лука. Грант бы отделался от него, но Рид поманил мужчину и, немного поторговавшись, отошел с двумя свечами. Одну он протянул Гранту:
— Греки говорят, что, если сжечь ее до конца, она сожжет все твои грехи.
Грант прищурился, глядя на тоненькую свечку:
— А больше они не станут?
Толпа затихла. На вершине холма, в двери церкви, появилась искорка. Она на миг замерла, потом разделилась на две, а потом еще и еще — она переходила из рук в руки, и новые и новые свечи загорались от нее.
— Огонь привозят на лодке из Иерусалима, — прошептал Рид. — Каждый год патриарх Иерусалимский входит в храм Гроба Господня, к могиле Христа, и там сам собой возжигается священный огонь. Патриарх зажигает от него свечу и передает огонь пастве.
— Мне это все напоминает фокусы. У него небось в кармане штанов зажигалка.
— Может быть.
Рид, кажется, опять не слушал ничего, кроме собственных мыслей.
— Удивительно, однако, думать, что и в древности жители острова ждали, пока лодка доставит им священный огонь. И вот прошло три тысячи лет, а мы делаем то же самое.
Грант порылся в памяти. Ему показалось, что за последнюю неделю он выучил истории больше, чем за все предыдущие тридцать лет жизни.
— Вы про ритуал с огнем? Это когда они на девять дней погасили весь огонь?
— Да-да. Что интересно — согласно одному из источников, этот ритуал должен был очистить остров после эпизода, о котором я вам раньше рассказывал. Тьма была временем скорби, символической смерти во искупление убийства мужчин. А потом к ним прибыл огонь, который символизировал новую жизнь и возрождение.
— Пратолаос, — вдруг вспомнил Грант. — Первый человек, заново родившийся в пещере.
— Не слишком отличается от истории другого человека, который был погребен в пещере и ожил.
Рид замолчал — к ним обернулся стоявший впереди мужчина, кряжистый крестьянин в плохо сидящем костюме. Грант уже приготовился услышать упрек, но сосед лишь улыбнулся и протянул свою свечу, наклоняя ее к свече Рида. Фитили соприкоснулись, свеча Рида подхватила пламя и засветилась. Вниз побежал шарик расплавленного воска.
— Христос анести, — сказал крестьянин.
Христос воскрес.
— Алитос анести, — ответил Рид.
Воистину воскрес.
Приветствие и ответ на него порхали вокруг них в толпе, словно мотыльки летней ночью. Рид повернулся к Гранту, протягивая ему свечу:
— Христос анести.
— Как скажете.
Грант зажег свою свечу и теперь держал ее на отлете, стараясь не капать воском на ботинки.
— Вам неловко?
Грант смущенно хмыкнул:
— Неловко. Не знаю, грехи ли я сжигал, оправдывался ли за женщин, убивших мужей, поклонялся ли Иисусу или взывал к Пратолаосу.
Рид улыбнулся:
— Да, вы все правильно поняли. Но огонь нельзя держать у себя. Вы должны передать его дальше.
Грант повернулся. Огоньки разошлись широко вокруг — большинство свечей у него за спиной уже горели. Одна только, кажется, не была зажжена. Грант потянулся к ней. Две свечи соприкоснулись, несколько раз стукнулись друг о друга в неловкой вежливости и наконец утвердились одна подле другой, чтобы пламя могло перепрыгнуть.
— Христи анесту, — коверкая слова, пробормотал Грант.
Женщина притянула к себе свечу и подняла ее перед собой. Оранжевый свет осветил ее лицо, а в глазах отразились язычки пламени.
— Марина? — Грант чуть не уронил свечу. — Господи боже мой!
— Воистину воскрес.
Она отвернулась, Грант уже поднял руку, но Марина просто передавала огонек мужчине, стоявшему рядом с ней. Сделав это, она снова повернулась к Гранту. Она плакала и даже в толпе выглядела необычно беспомощной, словно не знала, то ли кинуться на него, то ли убежать.
— Извини за Мьюра, — сказал Грант. — Он… Он просто дурак.
— Я не продавала тебя русским, — ломким голосом произнесла она.
— Я никогда такого не говорил. Но можно понять, отчего Мьюр бесится. Кто-то сообщил красным, куда мы поехали. Жалко, что ты застрелила того русского. Было бы неплохо расспросить его о том, что ему известно.
Он искоса глянул на нее, а она ответила взглядом в упор.
— У него под курткой был пистолет, и он хотел его достать. Ты бы что стал делать?
— Это была табличка.
— Значит, хорошо, что я в нее не попала.
Грант осторожно протянул руку и убрал прядь волос, упавшую на щеку Марины.
Она не стала его останавливать.
— Ну, все это уже не важно. — Над толпой пролетел ветер, и Грант, согнув ладонь, прикрыл пламя свечи. — В святилище ничего нет. Этот след остыл три тысячи лет назад. Он не просто холодный — он замерз в глубинах времени. Можно все здесь бросать и возвращаться на Крит.
Из-за спины послышалось осторожное покашливание. Грант и Марина, обернувшись, увидели Рида — он смотрел на них с виноватым видом.
— Думаю, что след становится теплее.
Марина и Грант с недоверием смотрели на него.
— Как?
Рид покрутил кончик носа.
— Ответ в старинных легендах. — Он улыбнулся. — Надо доверять своему носу.
— Вы уверены, что правильно поняли?
Они стояли в неглубокой долине, где кончалась грунтовая дорога. Место было приятное — тополя и кипарисы затеняли речушку, с журчанием бегущую по долине, а впереди высилось аккуратное квадратное здание в неоклассическом стиле. У Гранта оно вызывало легкие ассоциации со Швейцарией — крытая красной черепицей крыша и сияющие белые стены, двери недавно покрашены, занавески на окнах накрахмалены. Все полезно и практично. Все, кроме царящего в долине запаха — удушающей серной вони тухлых яиц.
— Может, и нет, — отозвался Рид. Он был необъяснимо весел. — Но именно здесь находятся горячие источники. Не знаю, почему я раньше об этом не подумал. Их используют по меньшей мере со времен древних римлян.
— Мне неприятно, что именно я вам это говорю, но горячий источник — совсем не то же, что вулкан. Наверное, и в древности люди это уже знали.
Рид пожал плечами:
— Все легенды про вонючих жителей Лемноса берут свое начало в коллективной памяти. Если святилище было именно здесь, от людей, наверное, после девяти дней ритуалов шел весьма неприятный запах.
В то утро они прошли пешком несколько миль от Мирины. В городе в пасхальное воскресенье трудно было что-нибудь раздобыть, но Марина и Грант нашли несколько инструментов, масляную лампу, кусок веревки и ослика, чтобы отвезти все это к источнику в Терме. И вот они на месте, дышат воздухом, который Гранту показался каким угодно, только не здоровым.
— И что мы будем делать? Спросим служителя, не находил ли он в какой-нибудь ванне метеорит возрастом в три тысячи лет? — Он указал на запертую дверь и темные комнаты, спрятавшиеся за кружевными шторами. — Похоже, все закрыто.
— Всеобщий выходной. — Рид огляделся. — Но термальные источники выходят на поверхность вовсе не внутри здания. Вода подается откуда-то по трубам. Давайте посмотрим.
Беглый осмотр строений ничего не дал. Они оставили Мьюра с осликом, а сами разошлись в разные стороны, постепенно поднимаясь вверх по склону долины позади здания. Серный запах стал слабее, его вытеснил густой аромат полевых цветов, и они замедлили шаги, вступив в полосу высокой травы. Ручеек пропадал из виду на вершине склона. Грант бесплодно потратил четверть часа, разыскивая, где его исток, да так и не нашел. Он присел на освещенный солнцем валун, глядя, как между камнями снуют ящерицы. У его ног лежало ссохшееся колечко сброшенной змеиной кожи.
— Что это там?
Рид, лицо которого под летней шляпой раскраснелось, подошел к нему сзади. Он указывал на холм, где над ровной поверхностью возвышалась гористая верхушка. Из долины ее было не видно, но с гряды она отчетливо просматривалась. Рид взял полевой бинокль, висевший у него на шее, прижал к очкам на носу, а потом передал Гранту. Не зная, что они ищут, Грант покрутил колесико, пока размытое изображение не стало четким.
— Там крест на вершине.
Железный крест высотой примерно шесть футов был укреплен растяжками. На перекладине сидел ястреб и чистил перья.
Грант опустил бинокль:
— Я, конечно, не историк, но разве церкви не появились позже того времени, которое нас интересует?
— Вы когда-нибудь были на римском Форуме?[23] Когда империю захватили христиане, они заложили кирпичом языческие храмы и превратили их в церкви. До сих пор можно видеть встроенные в стены классические колонны. Афинский Парфенон использовался как христианская церковь, а потом как мечеть, когда его захватили турки-османы. Здания появляются и исчезают, а священные места никуда не деваются.
— Пойдемте посмотрим.
Пробираясь между непрочно лежащими камнями, Рид, Грант и Марина направились к вершине. С окаймляющей долину гряды она выглядела как обыкновенная вершина холма, но, когда путники приблизились, ее форма изменилась. Противоположная сторона словно резко обрывалась, а когда они подошли еще ближе, оказалось, что другой стороны у верхушки просто нет. Получалось, что холм в своей верхней части вздымался и загибался, словно волна на высшей точке подъема. Выемка была не менее сотни футов в высоту. В ней, почти прячась в ее тени, угнездилась церковь, перед которой лежал крошечный двор с беленой изгородью.
— Священные места, — пробормотал Рид.
Марина кивнула:
— Словно природа специально сотворила такое место. Гигантское каменное лоно… или жерло.
— Если прищуриться, даже немного похоже на вулкан, — признал Грант.
— Посмотрите. — Марина указала на воротный столб. На мозаичной стене голубыми буквами на золотом фоне было выложено:
«ΑΓ. ΠΑΝΑΓΙΑ».
— Айя Панагия, — прочитал Рид. — Так именуют Деву Марию. Это слово означает «всесвятая». Подчеркивает ее роль как супруги Господа при зачатии Иисуса. Если вы склонны к еретическому мышлению, то можете проследить эту линию от древних культов всемогущей богини плодородия, которая сама дарует жизнь богам. — Рид заметил, с каким ужасом смотрит на него Марина. — С антропологической точки зрения, конечно.
Они прошли через открытые ворота в маленький двор. Как только они оказались в тени холма, воздух вдруг стал холоднее, а шум вокруг стих. Единственным звуком оставался лишь плеск воды, которая лилась в мраморный резервуар из отверстия в стене, украшенного насадкой в форме змеиной головы. Грант понюхал воду и уловил знакомый запах тухлых яиц.
— Сера.
Но Рид и Марина не слышали — они были уже у дверей церкви. Профессор потянул за ручку — и дверь открылась. Грант вошел вслед за ними.
Церковь не имела никаких украшений — низкое продолговатое помещение, простые стены, высокие узкие окна, сводчатый потолок. В углах тихо рассыпались скелетики букетов из сухих цветов, а на ведущих к алтарю ступенях стояло несколько ваз красного стекла, однако свечи внутри уже давно сгорели. В дальней части церкви лицом к ним висела единственная икона: Дева Мария в полный рост, стоящая расставив ноги и подняв руки, словно благословляя. Младенец Иисус смотрел на них из золотого круга на ее животе.
— Если вам кажется, что в ее позе есть что-то знакомое, вы абсолютно правы. — Рид вытащил потрепанный дневник Пембертона и открыл одну из первых страниц. Появился рисунок чернилами — женщина с осиной талией, в длинных юбках, с обнаженной грудью; по ее раскинутым в стороны рукам вилась змея. — Минойская богиня-мать.
— Ну, грудь у нее была получше, чем у Девы Марии, — заметил Грант.
Он не смотрел на Марину, но краем глаза заметил, как она перекрестилась.
— И взгляните на Христа — он, похоже, внутри ее, в ее чреве. — Рид, полуобернувшись, осмотрел церковь. — Вам знакомо индуистское представление об аватаре? Меняются воплощения богов, но истина в основе остается неизменной.
Марина нахмурилась:
— Если вы отвергаете две тысячи лет христианского учения, не могли бы вы это делать за пределами храма?
— Новые религии — как сороки, любят пользоваться основами тех верований, которые они спихнули с пути. И теологически и… ммм… буквально.
— Вы предлагаете отказаться от этого учения?
— Нет. Но нам надо сделать то, что делают все археологи.
— Что именно? — спросил Грант.
— Вернуться к основам.
Рид побрел по церкви, глядя под ноги на грубые камни пола. Отойдя от алтаря на три ярда, он вдруг опустился на одно колено и начал что-то тереть. Марина и Грант присели на корточки рядом с ним. В пол было вделано железное кольцо, Рид поднял его и потянул. Камень не шевельнулся.
Он повернулся и виновато посмотрел на Гранта:
— Вы не попробуете?
Грант расставил ноги по обе стороны от камня, нагнулся и с усилием потянул кольцо на себя. Трещины вокруг были забиты землей, наверное, камень пролежал не один год, но сейчас медленно поддался усилию. Появилась щель, и Марина вставила в нее штык лопаты. Они вместе подняли камень и оттащили его в сторону, открыв отверстие такой ширины, что в него можно было пролезть. Под их ногами чернела яма.
— Интересно, что там?
Грант взял один из стеклянных подсвечников и бросил его вниз. Он ударился обо что-то твердое, но не разбился. Ободрившись, Грант опустил ноги в проем и спустился. Его плечи еще не скрылись в отверстии, а ноги уже коснулись дна — голова осталась торчать над полом. Чтобы заглянуть, что там, внизу, ему пришлось, извиваясь, нагибаться. Он зажег спичку.
Он стоял на утоптанном земляном полу в низком помещении, которое размерами, похоже, равнялось верхнему. Вокруг из земли торчали каменные столбы, поддерживающие пол церкви. Некоторые сохранили узорчатые капители, а другие, похоже рассыпавшиеся в далеком прошлом, были собраны из кусков и скреплены раствором или заменены простыми камнями. На земле валялась солома, а у дальней стены были сложены инструменты. Грант разглядел мастерок каменщика, ведро, грабли и косу. Больше в подвале ничего не было.
— Есть там что-нибудь?
Вниз заглянул Рид, почти полностью заслонив дневной свет. А Грант как раз в этот момент ощутил, как пламя спички обжигает ему пальцы. Он бросил спичку и оказался в темноте.
— Только садовые инструменты. Тут коса — она что-нибудь символизирует? Смерть, например? — Грант вспомнил флюгер на одном из павильонов в Англии. — Время?
— Наверное, местный служитель косит ею траву.
Рид исчез, и подвал осветился голубоватым дневным светом.
— Нам придется копать.
Они привели ослика. Мьюр тоже подошел. Грант повесил фонари между опорами, а Марина тем временем воткнула в землю ряд палочек вдоль самой дальней стены. В мигающем свете лампы все участники поисков сидели на корточках под алтарем и смотрели на стены.
— Церковь — византийская, — объясняла Марина. — Но фундамент относится к эллинистическому периоду, примерно к двухсотому году до нашей эры, когда процветали всяческие культы и мистерии. — Она указала на грубо отесанные камни, уложенные на раствор. В некоторых местах камни выпали, и выбоины были заполнены кирпичом. — Здесь видно, где стены ремонтировали, когда строилась церковь. Однако весьма вероятно, что само место гораздо старше. — Марина кивнула на линию из палочек. — Это северная стена церкви. Но, думаю, можно найти доказательства, что, когда было введено христианство, церковь развернули так, чтобы алтарь был обращен к востоку. — Она взмахом руки указала на стены. — Вы ничего не заметили на южной стене?
Грант попробовал вглядеться в затененное углубление в стене, куда свет, заслоняемый колоннами, не попадал.
— Здесь, кажется, камни меньше. И уложены они не так хорошо.
— Верно. — Марина, похоже, была довольна. — Наверное, эта стена была поставлена позднее, чтобы разделить существовавший фундамент и сделать опору для церковных стен. Представление о размерах древнего храма дает, скорее, весь двор. В таком случае святилище должно располагаться где-то здесь.
— Тогда давайте начнем.
Работа шла медленно и мучительно. В полный рост было не встать, и им приходилось сгибаться и атаковать плотно утрамбованную землю короткими неэффективными ударами. Спустя какое-то время, когда они немного разрыхлили землю, выработалась особая система, при которой Марина, Рид и Мьюр наполняли ведро землей, а Грант вытаскивал его наверх и высыпал на склоне холма. В подвале и сначала было душно, а со временем стало просто нечем дышать. Марина завязала полы блузки на талии, а Грант снял рубашку и работал по пояс обнаженным. Даже Рид освободился от галстука и закатал рукава рубашки.
Грант вынимал очередное ведро с землей. Рид лежал на траве. Они с Мьюром подменяли друг друга так, чтобы не перенапрягать стариковские суставы профессора и поврежденную ногу Мьюра.
Внимание Гранта было привлечено чем-то на той стороне долины, у подножия холма.
— Что это?
— Что?
Рид тоже смотрел в ту сторону, но, кажется, ничего не замечал. Грант толком не знал, что он видит.
— Вон там.
Несколько раз что-то блеснуло, словно подмигивая им с края гряды, рядом с почерневшей сосной. Грант попытался посчитать вспышки, решив, что это, может быть, какое-то зашифрованное послание. Но кому?
— Наверное, это обрывок фольги от сигаретной пачки или кусочек разбитого стекла, — предположил Рид.
— Или кто-то следит за нами. Пойду посмотрю.
Грант натянул рубашку и застегнул пояс с кобурой.
Он начал спускаться по склону холма, осторожно выбирая дорогу между густыми кустами и участками осыпей. Ему приходилось смотреть себе под ноги, и когда он снова поднял голову, то блеска уже не увидел.
Он пересек ручеек у подножия холма и начал взбираться по противоположному склону. Поднявшись ближе к краю, он замедлил шаг. Ему уже были видны черные сучья сгоревшей сосны, царапавшей вздымавшийся за ней крутой уступ. Потянул ветерок, и среди запахов трав и полевых цветов Грант уловил табачный дым. Кто-то там есть. Но Грант ничего не слышал.
Он осторожно пополз влево, продвигаясь в обход гряды, чтобы подобраться с тыла. Будь это любое другое место, сегодня — самый подходящий денек, чтобы лежать в траве, обнимать девушку, пить пиво. Грант покрепче сжал «уэбли».
Над ним, на гряде, вдруг взревел мотор. Забыв об осторожности, Грант пробежал последние несколько ярдов и посмотрел вниз. Облако пыли медленно садилось на грунтовую дорогу, которая, извиваясь, исчезала за соседним холмом. Грант бросился вперед по колее, добежал до поворота и едва успел увидеть, как из виду скрывается мотоцикл. Грант посмотрел ему вслед, но сделать ничего не мог.
Ругаясь, он вернулся к холму. На склоне кое-что обнаружилось — как раз позади гряды, напротив горы с наклоненной верхней частью. Трава в этом месте была примята, а на земле валялось с полдесятка картонных цилиндриков. Грант поднял один и понюхал, а потом, прищурившись, заглянул внутрь. Это были папиросные окурки, но добрый дюйм мундштука оставался пустым, словно производитель мог позволить себе набить туда лишь половину обычной порции табака.
«Да и табак дешевый», — подумал Грант, нюхая окурок.
Ему было известно только одно место, где производят такие ужасные папиросы. Он и сам выкурил несколько штук во время своего недолгого пребывания на Восточном фронте — он их курил тогда, чтобы согреться и чтобы получить свою порцию никотина. Пятеро, которых они утопили в том заливе, были не единственные русские на острове.
— Они за нами следили.
— Черт! — Мьюр бросил окурок в мраморный бассейн. Окурок зашипел и погас. — Долго они там сидели?
Рид моргнул:
— Боюсь, я их не заметил.
— Значит, черт возьми, теперь будете смотреть по сторонам. — Мьюр повернулся к Гранту. — Как думаешь, они вернутся?
— Может быть. После той ночи они не станут подходить слишком близко.
— Ну, будем надеяться.
Небо потемнело. С запада накатывались тучи, нависая над наклоненной набок верхушкой горы. Вынося очередное ведро земли, Грант заметил, что солнце стоит совсем низко, в яростной мешанине алых туч между облаками и морем. Когда он вышел в следующий раз, солнца уже не было. Опустилась ночь, но подвал был по-прежнему освещен тусклым светом лампы. Яма у стены углубилась уже почти на два фута, и, когда Грант спускался в подвал, его спутники казались ему гномами, роющимися в недрах земли.
Работа замедлилась. Они открыли верхнюю часть фундамента и перешли на нижний уровень, где широкие плиты были сложены без раствора. Почва стала плотнее — мусора попадалось столько же, сколько и земли. Приходилось вынимать его отдельно. Скоро руки их покрылись ссадинами, ногти поломались, а мышцы заболели.
В девять часов они сделали перерыв на ужин. Уселись во дворе, дрожа на холодном воздухе, и стали есть хлеб с сыром — провизию, которую утром им дал с собой владелец гостиницы. Звезд на небе не было.
— Как далеко мы углубились? — спросил Грант.
— Эти тесаные блоки очень старые. — Марина набросила на плечи пиджак Рида, ее глаза были полуприкрыты. — Должно остаться немного.
— Если там вообще что-то есть, — добавил Рид. Он уже не выглядел таким энергичным — тяжелая работа взяла свое. — Может быть, то, что нам нужно, лежит в другой части храма… а то и совсем в ином месте.
— Узнать это можно только одним способом. — Грант глотнул воды в последний раз и взял лопату. — Пойду покопаю.
Но его старания были недолгими. Он проработал всего с четверть часа, когда один из ударов лопатой отозвался резким звоном. Встав в яме на колени, Грант принялся руками перебирать землю, чтобы найти камень, который он задел. Камень был повсюду. Вскоре, работая и руками, и лопатой, он расчистил сплошную каменную поверхность — она шла от одной стенки ямы до другой.
Взяв один из фонарей, Марина опустила его в яму.
— Коренная порода. — Она тихонько чертыхнулась. — Это, должно быть, пол самого первого храма. Видишь — вон отметки резца там, где его стесывали.
— Ну, по крайней мере, больше не надо копать. — Грант уронил лопату на землю и потер друг о друга покрытые волдырями ладони. — Сейчас слишком поздно, чтобы спускаться с холма. Нам придется возвращаться утром.
Грант собирал инструменты и передавал их Риду. Марина не обращала на них внимания. Она стояла по грудь в яме и внимательно рассматривала грубую каменную кладку, время от времени смахивая приставшую землю маленькой кисточкой. Подняв из подвала все инструменты, Грант повернулся к ней. Марина, сидя на корточках и приблизив лицо к самому камню, пальцем вела по стене вдоль какой-то линии. Гранта поразило ее лицо. Марину полностью поглотило ее занятие, а взгляд был полон благоговения.
Грант в тот же миг позабыл про усталость. Он пробрался по низкому помещению и спрыгнул в яму рядом с Мариной. Она ничего не сказала, просто взяла его за руку и прижала ее к стене. Кожа девушки была теплой, камень — холодным. Марина повела его рукой по стене, медленно вычерчивая пологую дугу.
— Чувствуешь?
Да, он почувствовал — в камне была вырезана дугообразная цепочка крошечных выступов. Три тысячи лет почти стерли их, едва ли оставив нечто большее, чем просто тень, но пальцы подсказали Гранту, куда смотреть. Теперь он увидел — лунный серп, повернутый на бок. Пара бычьих рогов.
— Надо вытащить ее.
Марина достала перочинный ножик и попыталась вставить лезвие в тонкую, словно волос, щель между плитами.
— Она, наверное, целую тонну весит, — с сомнением произнес Грант. Каменная плита имела примерно ярд в ширину и, похоже, столько же в глубину. — Чтобы ее вытащить, потребуется динамит.
— У микенцев не было динамита.
Марина продолжала ковырять щель ножом. Подумав, что лезвие сломается, Грант вылез из ямы.
В отверстие в полу церкви просунул голову Мьюр:
— Вы там что, всю ночь сидеть будете?
— Марина считает…
Грант подпрыгнул — по подвалу разнесся гул. Марина в яме стиснула свой ножик, и даже в неярком свете лампы Грант заметил, как побледнело ее лицо. У ее ног лежала каменная плита, расколотая на три части ударом о камень под ногами. На месте плиты в стене чернел провал.
— Это была вставка. — Марину била дрожь, ведь ее едва не задела упавшая каменная плита. — Дверь.
— Кто-то забыл смазать петли.
Грант спрыгнул в яму. Отверстие было такого же размера, что и закрывавшая его плита, и человеку едва хватало места, чтобы протиснуться в него. Грант протянул руку в темноту.
— Там, дальше, за стеной, отверстие расширяется. Не очень сильно, но, надеюсь, повернуться хватит.
Он взял стоявший на краю ямы фонарь и просунул его в отверстие. Свет упал на ровно отесанные каменные стены, а дальше все скрывала темнота.
— Ну, посмотрим, что там.
Гранту казалось, что он лезет в почтовый ящик. Он и раньше оказывался в тесных местах — например, когда в тридцатые годы искал алмазы в Родезии, но ничего подобного даже там не было. Изогнув шею так, чтобы голова находилась в одной плоскости с телом, и втянув живот, он, извиваясь, полез в каменную пасть, а Рид и Марина толкали его сзади. И вот он пробрался. Он лежал на животе и тяжело дышал.
Его лодыжка еще торчала наружу, и, когда ее что-то коснулось, Грант инстинктивно дрыгнул ногой.
— Я привязала тебе к ноге веревку, — раздался страшно далекий голос Марины. — Если найдешь что-нибудь, дерни два раза. Если застрянешь — дерни трижды, и мы тебя вытащим.
Грант не стал ничего отвечать. Протиснувшись в щель, он оказался в тоннеле немного большей высоты, но, пожалуй, такой же ширины. Если встать на четвереньки, спина коснется потолка. Не было заметно ни каменных плит, ни кладки — проход, похоже, был вырублен прямо в скале.
«По крайней мере, не обрушится», — утешил себя Грант.
Он пополз вперед. Высоты тоннеля не хватало, чтобы поднять лампу, и Гранту приходилось двигать ее перед собой. Воздух был затхлый — три тысячи лет им никто не дышал. Но больше его испугал резкий запах газа.
«Ну и где тут взять канарейку?»
Он продолжал ползти. Единственными звуками были лишь скрежет фонаря, передвигаемого по полу, да мертвый шорох задевающей за стены одежды. Люди, сделавшие этот тоннель, потрудились на славу — не отклоняясь, он вел прямо в сердце холма. Грант попытался представить людей, построивших тоннель. Сколько времени им потребовалось — с их-то каменными молотами и медными резцами?
— Куда вы хотели попасть? — вслух спросил Грант. — Стоила ли цель таких усилий?
Он помотал головой. Впереди в свете фонаря что-то блестело. Грант подобрался поближе, еще раз подтолкнул вперед фонарь и едва успел схватить его, прежде чем тот слетел с края выступа. Впереди поблескивала поверхность воды — водоем был вырезан прямо в тоннеле. Вытянув руку, Грант посветил фонарем над водой. Она оказалась чистой — лучи света упали на каменистое дно на глубине примерно трех футов.
«Перейти тут будет легко», — подумал Грант.
Правда, дальше прямо из воды поднималась гладкая каменная стена, кладя предел и тоннелю, и водоему.
Грант посмотрел на водоем, а потом согнул правую ногу и дважды ею дрыгнул. В тесном пространстве ему было неудобно, и он даже начал сомневаться — поняли ли его там, снаружи. Потом он услышал позади себя шум, как ему показалось, очень далеко. Кряхтенье и вздохи человека, который пытается протиснуться в тоннель.
В ожидании дальнейших событий Грант стал снова разглядывать водоем. Наверное, вода поступала из подземного источника, иначе она бы просто не сохранилась здесь столько лет. Может, тот же самый источник питает фонтан во дворе церкви? Грант свесился над водой как можно ниже. Она явно тоже пахла серой. И если вода каким-то образом сюда попадает…
Он опустил лампу так, что она почти коснулась водной поверхности. Под таким углом ему не очень хорошо было видно, но все же показалось, что дальняя стена не достает до дна. Наоборот, у самого основания вроде бы чернело отверстие.
В тоннеле у него за спиной шуршание становилось все громче и громче, а потом прекратилось. Ногу его стиснула чья-то рука, и Грант повернул голову. Из черноты за спиной на него смотрели темные глаза.
— Ну вот. Тесей и Ариадна в лабиринте.
— Будем надеяться, что здесь нет Минотавра.
Перекатившись на бок, Грант прижался к стене, чтобы Марина могла глянуть, что там впереди. Ее глаза широко раскрылись:
— Что будем делать?
— Думаю, они пробили такой тоннель совсем не потому, что им пить хотелось. Развяжи мои ботинки. — Грант указал на тень у подножия каменной стены, хотя Марина не могла ее видеть. — Там есть проход. Я хочу посмотреть, куда он ведет.
Марина расшнуровала и сняла с него ботинки, но веревку так и оставила привязанной к лодыжке. Раздеваться Грант не стал — для этого не было места.
— Будь осторожен.
Ее голос звучал в темноте тихо и безжизненно.
Грант подтянулся вперед и скользнул в воду. Она оказалась на удивление теплой, словно он залез в ванну. Он окунулся целиком, радуясь ощущению простора. Он даже смог развернуться, чтобы посмотреть на Марину. Она подползла к краю воды, и их лица чуть было не соприкоснулись.
— Дай мне две минуты, — сказал он. — А потом тяни изо всех сил.
Вода накрыла его сверху, словно крышка гроба. Грант нырнул ко дну, шаря руками, пока не нащупал отверстие в стене. Кажется, оно было такого же размера, как и тоннель наверху, — достаточно широкое, чтобы двигаться вперед, и все же такое узкое, что не развернуться. Грант протиснулся в проход, больно ударившись ногой о каменный пол. В глазах защипало от растворенных в воде солей, и он зажмурился — все равно разглядывать нечего. Ему оставалось лишь нашаривать руками стенки тоннеля и плыть, отталкиваясь ногами.
Две минуты. Это долго? Как можно измерять время в том месте, где нет ни света, ни звуков, ни верха, ни низа? Грант не знал, сколько времени он провел под водой, как не знал, сколько проплыл. Какая разница, когда не знаешь, куда тебе надо? Сначала он пытался считать гребки, но скоро сбился. В легких у него медленно разгоралось жжение, и рывки стали слабее. Скоро надо поворачивать. Две минуты.
Тоннель стал шире. Стены разошлись в стороны, Грант уже не мог их достать, и последний контакт с миром твердых предметов был разорван. Он оказался подвешенным в пространстве — невесомый, ничего не чувствующий, потерявший счет времени. Он все забыл и стал ничем. Он остался наедине с богами — словно рыба, настойчиво плывущая вперед, ведомая судьбой, для нее самой непостижимой.
Что-то резко и больно ударило по голове. Наверное, он поднялся выше и ушибся макушкой о каменный потолок. Легкие горели огнем, но, открыв рот, он лишь хлебнул воды. Воздушных карманов не было. Хватит ли ему воздуха, чтобы вернуться?
Он открыл глаза и не смог закрыть их, несмотря на жжение. Вода впереди мерцала золотистым светом — таким теплым, уютным, какого он никогда не видел. Ему захотелось оказаться поближе, он понял, что если сможет туда добраться, то все будет в порядке. Боль прошла, тело расслабилось. Золотой свет был уже совсем близко, уже вокруг него, а Грант все поднимался и поднимался…
С плеском и вдохом облегчения голова показалась над поверхностью воды. Снова нахлынула боль, но в этот раз, раскрыв рот, Грант ощутил вкус воздуха. Он глотал его, зажмурившись, чтобы в глаза не попала стекавшая по лицу вода. И только когда легкие наполнились и ощущение, что они разорвутся в груди, оставило его, Грант протер и открыл глаза.
Свет чуть не обжег его, а в лицо дунуло опаляющее дыхание. В ужасе он отшатнулся, разбрызгивая воду: перед ним прыгали языки пламени и взлетевшие в воздух капли воды превращались в пар. Грант зажмурил глаза, а потом очень осторожно приоткрыл их. Он находился в водоеме в другом таком же маленьком помещении, но вместо каменной стены его перегораживала стена огня. Он в изумлении принялся оглядываться. Пламя словно лизало скалу, стены вокруг почернели от сажи и немного оплыли, как восковые.
Грант вытянул вниз ногу и нашарил дно. Здесь было неглубоко. С изумлением разглядывая огонь, Грант встал и тут же чуть не упал — резкий рывок почти сбил его с ног. Марина. Он замахал руками, хватаясь за стены в поисках опоры. Энергии у Марины оказалось немало — она тянула изо всех сил, чуть ли не в отчаянии. Он же мог только держаться на одном месте, упираясь, чтобы она не утянула его обратно в тоннель. Ему показалось, что нога сейчас оторвется. Он попытался сбросить веревку, но она была завязана слишком туго, а достать ее руками, сохраняя равновесие, он тоже не мог. Ему оставалось только держаться за стены и молиться.
Веревка замерла. Грант старательно два раза дернул ее ногой, подождал несколько секунд и дернул еще дважды. Через миг он ощутил два ответных рывка. Потом веревка натянулась и задрожала, словно струна настраиваемой гитары, — это Марина, перебирая руками, двигалась вдоль нее. Грант уперся руками в стены, чтобы удержаться и удержать ее. Все ближе и ближе, и вот вокруг его лодыжки обвилась рука, потом отпустила, и Марина, словно дельфин, вынырнула на поверхность. Грант выставил руку, чтобы удержать ее на расстоянии от огня.
Марина стряхнула воду и отвела от лица прилипшие волосы.
— Осторожно, — предупредил Грант. — Открывай глаза медленно.
Она ахнула, и звук гулко прозвучал в помещении.
— Что это?
— Выход природного газа. — Сейчас, когда у него было время подумать, Грант вспомнил, как однажды у вечернего костра в лагере в Замбези он болтал с геологами, работавшими на алмазную компанию. — Через трещины в породе выделяется метан и самопроизвольно возгорается. Никто толком не знает, как это получается. Но вообще…
Грант расстегнул рубашку и скатал ее в нетугой жгут. Он быстро преодолел водное пространство и прижал рубашку к огню. Раздалось шипение пара, и пещера погрузилась в темноту.
Грант убрал рубашку и отступил назад — прямо на Марину. Она вскрикнула и схватилась за него, обвив руками его грудь, чтобы удержать равновесие. Ее соски крепко прижались к его спине, а намокшая блузка почти не создавала никакой преграды между телами. Но у Гранта не было времени думать об этом. Потому что в эту секунду пламя вспыхнуло вновь — ровное и постоянное, словно в камине какой-нибудь гостиной.
— Само себя поджигает, — поразился Грант. — Как они и говорили.
— Это опасно?
— Его нельзя накрывать надолго, иначе накопится газ. — Тут Гранту пришла в голову и другая мысль. — Если огонь горит, значит, он берет откуда-то воздух. Вода запирает тот тоннель, через который мы пришли. Значит, должен быть еще проход.
Грант несколько неохотно выбрался из объятий Марины, шагнул вперед и еще раз погасил пламя. В темноте рядом с ним раздался плеск, потом вспыхнула искра. Пещеру осветил другой источник — Марина подняла свою зажигалку повыше. В ее тусклом свете они увидели, что за тем местом, где горел газ, темный тоннель продолжается.
Грант снял с ноги веревку и вручил конец Марине.
— Подожди здесь.
Она покачала головой:
— Один ты туда не пойдешь.
Но времени было мало. Пещера уже начала наполняться запахом газа, и, если он загорится от пламени зажигалки, они поджарятся — в буквальном смысле слова.
— Тебе придется остаться. Мы не можем все время держать пламя погасшим, а мне надо, чтобы кто-нибудь его потушил, если я пойду обратно. Когда я пойду обратно, — поправился Грант.
Он выбрался из воды, очень стараясь не сдвинуть рубашку, и полез вперед. Через миг он ощутил подошвами жар — Марина убрала рубашку от стены. Теперь стал виден проход. Он был такой же низкий и тесный, как и предыдущий, но воздух стал свежее. В лицо дул ощутимый ветерок. И Грант пополз быстрее, догоняя собственную тень, которую отбрасывал огонь позади него.
Тоннель окончился еще одной скальной стеной, но в этот раз под ней не было водоема. Свет от горящего газа едва проникал так далеко по тоннелю, но все же слабое свечение еще оставалось. Когда глаза привыкли к темноте, Гранту показалось, что он видит тусклый круг света, нимб, сияющий над ним под потолком тоннеля. Грант поднял руку, но ощутил только холод от сквозняка.
Он ощупал край отверстия над головой. Черный базальт был гладко обтесан, отполирован до блеска, не потускневшего за тридцать веков тьмы. Отверстие оказалось почти идеально круглым, но, похоже, было ужасно узким. Еще уже, чем та щель, в которую он протиснулся, когда забирался в тоннель.
«Идти больше некуда», — сказал себе Грант.
Он расстегнул ремень и снял брюки: если ему придется туда лезть, то лишнего места там не будет ни доли дюйма. Втянув живот, он, скорчившись, расположился прямо под отверстием. Потом поднял руки над головой, как пловец, который собирается нырнуть в воду, и встал.
Камень сомкнулся вокруг него, словно аркан. Грант, извиваясь, дюйм за дюймом протискивался по проходу. Камень оказался не таким безупречно гладким, как решил Грант, и каждый крошечный бугорок ощущался телом, как бритва, царапавшая голую кожу. Грант скрипел зубами от боли, но, по крайней мере, кровь немного смазала поверхность тоннеля. И вот плечи миновали дыру, потом вышла грудная клетка, хотя ему казалось, будто из него выдавили все дыхание. Теперь Грант мог работать руками и ногами — и все это ему пригодилось, когда он протаскивал бедра. А вдруг он тут застрянет навсегда, до тех пор, пока мясо не сгниет на костях? И тогда ловушка выплюнет его голый скелет.
Что-то подалось — но, слава богу, не внутри него, а вокруг. Грант выбрался. Сделав последнее усилие, голый, окровавленный и мокрый, он вылез в самую удивительную комнату, которую ему доводилось видеть.
После удушающе тесного тоннеля пещера казалась просторной до головокружения. Грант лежал на полу круглого каменного помещения. Стены вверху загибались внутрь, сходясь где-то высоко над головой. Прямо под высшей точкой потолка, в нескольких ярдах от того места, где лежал Грант, в полу зияло круглое, словно колодец, отверстие. Но на дне его не было воды — это был колодец с огнем. Языки пламени лизали края, и гигантская газовая горелка освещала все помещение мрачным тусклым оранжевым светом. С одной стороны, прямо перед отверстием, из которого вылез Грант, на монолитном каменном алтаре высилась пара каменных рогов.
Грант прошел вдоль стен. На них виднелся невообразимо сложный узор — полосы концентрических фризов граничили с целым миром птиц и зверей, вырезанных в камне. Изображения покрывала сажа, но они были по-прежнему видны. На одном ярусе Грант разглядел приземистые фигурки кабиров, забавно пузатые, танцующие и качающиеся в свете огня. Ярусом выше армии маршировали на войну, а крестьяне собирали в поле урожай — погибшая цивилизация аккуратно запечатлела себя в камне.
— Грант?
Эхо прокатилось под куполом зала и закончилось вздохом восхищения. Голова Марины показалась над отверстием в полу, круглыми от изумления глазами девушка оглядывала зал. Глаза стали еще больше, когда ее взгляд упал на Гранта. Она смущенно хихикнула и отвела глаза, и даже в тусклом свете было видно, что она краснеет. Грант спохватился — он ведь так и стоял голый.
— Ничего такого, что бы я не видела раньше, — произнесла Марина, стараясь, чтобы ее голос звучал как ни в чем не бывало, но это ей не очень хорошо удалось.
— Я ждал, когда начнутся таинственные ритуалы.
— Пожалуй, ты опоздал. — Марина вытащила из дыры свернутые брюки и бросила их Гранту. — На вот. Прикройся, а то как бы кабиры не стали ревновать.
Грант натянул брюки.
— Я же сказал тебе ждать у газового пламени.
— Мне не хотелось, чтобы ты лез в помещение до того, как его осмотрит профессиональный археолог.
— Да, тут есть на что посмотреть. — Грант наклонился, чтобы помочь Марине вылезти, и задумался. — А ты можешь вернуться?
— Думаю, да.
— Тогда веди остальных. Им тоже будет интересно.
К разочарованию Гранта, Марина смогла протиснуться во входное отверстие не раздеваясь. А Рид так вообще выпрыгнул оттуда, словно чертик из табакерки. Тяжелый путь не только никак не повредил профессору, но даже, похоже, наполнил его новыми силами. Теперь он прыгал по залу, словно мальчишка в магазине игрушек, разглядывая все, что видел, и тихонько вскрикивая от восторга. В одном углу он обнаружил пару железных горшков на изогнутых треножниках.
— Все так, как описывал Гомер. Наверное, здесь и был самый ранний центр культа, еще до того, как его перевели на побережье. — Он в изумлении покачал головой. — Мы только что вступили в клуб, куда никого не принимали уже две тысячи лет.
— К счастью, никто не голосовал против нас.
Мьюр просунул голову в дыру. Грант и Марина помогли ему вылезти.
— Кое-каких ритуальных элементов явно недостает. — Рид отошел, чтобы глянуть на фриз. — Тоннель, по которому мы прошли, был, конечно, испытанием, уготованным каждому, кто проходил инициацию. Сначала — символическая смерть в воде…
— Она оказалась почти настоящей, — заметил Грант, вспоминая ощущение полнейшей пустоты в черном водоеме. — А я думал, что вода нужна для того, чтобы очиститься.
— Для древних смерть и очищение были тесно связаны. Вода, отмывающая ваше тело или душу, может также очистить и вашу память. Чтобы попасть в Аид, надо было пересечь Лету, реку забвения. В Греции, если человек забыл, кто он таков, он все равно что мертвый. Даже если мы станем рассматривать христианское крещение, то увидим, что вода не просто очищает человека. Когда вас в нее погружают, вы умираете для грешной жизни. Потом огонь зажигает новую жизнь, вы проходите через родовой канал и появляетесь здесь, голый, словно новорожденное дитя. Пратолаос вновь рождается в священных мистериях Гефеста и его сыновей кабиров.
— Все это очень интересно, — заметил Мьюр. — Но единственная важная для нас загадка — этот хренов метеорит.
Они разбрелись, чтобы осмотреть святилище. Грант и Марина двигались вдоль стены, заглядывая в каждую тень, в каждое углубление, Мьюр отправился в другую сторону. Рид, кажется, относился к работе очень отстраненно. Он ухитрился протащить через тоннель электрический фонарик и тешился разглядыванием фризов, выбирая лучом то одну, то другую каменную фигурку.
— Вот здесь.
Грант подошел к Мьюру, стоявшему в дальнем конце пещеры, позади рогатого алтаря. То, что Мьюру показалось нишей, было выходом в небольшое боковое помещение. Оно имело прямоугольную форму и было украшено гораздо скромнее, чем главный зал, — по стене шла всего одна полоса рельефа. В центре возвышался плоский камень, твердая глыба с синеватым отливом, высотой примерно до колена, а в дальнем конце комнаты в полу было проделано углубление в форме чаши шириной примерно в фут. Вокруг лежали изогнутые керамические черепки.
— Что это? — спросил Грант. — Еще одно святилище?
— Думаю, это примитивная печь.
Марина протиснулась мимо них и, встав на колени возле выемки, дотронулась рукой до стенки. Ладонь оказалась черной.
— Думаю, я знаю, куда делся метеорит.
— Куда? — резко развернулся Мьюр, жадно обводя глазами пещеру.
Но в Маринином голосе не слышалось торжества, только покорность и осторожность. Грант проследил за ее взглядом — она смотрела на черную пасть печи, разверзнутую у ее ног.
— Вы говорили, что, по вашим анализам, помимо шестьдесят первого элемента метеорит состоял в основном из железа.
Тревожная мысль посетила Гранта.
— Но ведь ты говорила, что это был бронзовый век, — возразил он. — Я думал, железный век наступил позднее.
— Верно. — В помещение вошел Рид и остановился в дверном проеме. Он морщил лоб, обдумывая какую-то далекую мысль. — Это вообще интересно — идея железного века пошла от поэта Гесиода. Он был почти современником Гомера. Для него железный век не имел ничего общего с техникой, но означал определенную стадию культуры. Он считал, что все наоборот — цивилизация движется от блистательных достижений золотого века через серебряный и бронзовый к одетому в лохмотья уродству железного. И только в наше время мы, ориентированные на науку, рассматриваем железный век как веху на пути прогресса. Крепче, острее, дешевле — железо куда как лучше годится для того, чтобы ковать из него пушки, делать машины и колючую проволоку.
— Да, профессор, это все очень занимательно. — Голос Мьюра был напряженным от нетерпения. — Но микенцы умели обрабатывать железо?
Рид, кажется, удивился такому вопросу.
— Конечно.
— Но вы же говорили, что это бронзовый век.
— Новый век вовсе не начинается в полночь с последним ударом часов. Железный век, бронзовый век, каменный — эти ярлыки используются для удобства. Переход от одного периода к другому происходил постепенно и не везде сразу и занимал десятилетия, а может быть, и века. А потом, с практической точки зрения, как я понимаю, обрабатывать железо не так уж и трудно, надо просто обеспечить нужную температуру. Мне кажется, получить его из руды гораздо труднее.
— Самые ранние образцы были изготовлены из метеоритного железа, — подтвердила Марина. — Лезвия топоров, наконечники стрел, ножи… Слово, которым обозначали железо в Древнем Египте, буквально переводится как «небесный металл». Других источников древние египтяне не знали.
Гранта одолела усталость. Снаружи, там, где в течение трех тысяч лет время не стояло на месте, наверное, уже полночь. Он сел на плоский камень и уставился в пол.
— Значит, в святилище на Крите микенцы нашли дивный кусок железа в смеси с шестьдесят первым элементом и привезли его сюда…
— Чтобы переплавить. — Слова Марины гулко пронеслись по каменной пещере.
— Ну да. А как же иначе. И вы, скорее всего, сидите на наковальне, где его ковали.
Они все смотрели на Рида, смущенные его весельем, даже некоторым возбуждением. Он же, со своей стороны, никак не мог понять, почему они такие мрачные.
— Разве я вам не сказал? Тогда идите и посмотрите.
Луч фонарика Рида в главном зале пробежал по каменному фризу, проходившему вокруг комнаты примерно на высоте человеческого роста. Желтый свет сделал тени вокруг резных фигур глубже, так что теперь те словно выдвинулись из каменной рамы и ожили в воздухе.
— Колют друг друга, метая стремительно медные копья… Вы помните строчки из «Илиады», записанные в тетради Пембертона?
— Вы говорили, что это отрывок из описания кузницы Гефеста.
— Да? — Рид, похоже, удивился. — А, ну конечно. Точнее сказать, здесь описывается предмет, который кует Гефест в своей мастерской. Вы знаете, что такое экфрасис?
— Нет.
— Экфрасис — это место в стихотворном произведении, где поэт прерывает повествование, чтобы дать длинное, подробное описание какого-либо ценного предмета, обычно оружия или доспехов.
— Другими словами, делает лирическое отступление, — вставил Мьюр.
— Относительно сюжета — может быть, но это неотъемлемая часть поэтического произведения. Наиболее живописные отрывки во всех произведениях Гомера — именно экфрасисы. А самые длинные, самые величественные из них имеют местом действия здешние места: Лемнос, кузницу Гефеста. Он кует щит, украшенный невообразимо затейливым узором. Там изображается целый мир — сцены повседневной жизни, эпизоды войны. Нечто среднее между картиной Брейгеля и ковром из Байё.[25] Мужчины и женщины в городах пляшут и пируют, а законники и политики дискутируют на форуме. В полях показана смена времен года — урожай скашивают и убирают, давят виноград на вино. Пастухи гонят овец на пастбище. Армии выступают в поход, начинаются войны. Все это было изображено на щите.
Грант слушал Рида и, казалось, плыл куда-то, оторвавшись от реальности. Луч фонарика прыгал по фризу, перескакивая со сцены на сцену, и каждая выступала из темноты не больше чем на долю секунды. Картины сливались одна с другой, словно кадры кинофильма, создавая панораму целого мира. Пляшущие юноши и гибкие девушки, изображенные так мастерски, что казалось, будто они покачиваются в дрожащем свете фонарика. Быки тащат плуги по полям, а из бороздок поднимаются ростки, и пахари, вооружившись на сей раз серпами, срезают их и связывают в снопы. Колонна людей, извиваясь, тянется к далеким холмам, где расположен большой город, и под стенами его бьются две армии. Под густолистым дубом безмятежно лежит, подобрав под себя ноги, могучий бык, женщины украшают его рога лентами, а мужчины точат ножи.
Луч фонарика прекратил свой танец и замер — Рид закончил говорить. Кино остановилось, и в пещере опять все стихло.
— А я думал, это сказка, — наконец вымолвил Грант.
— И я думал то же самое. Но так… — Рид говорил осторожно, пробуя каждое слово, будто сомневаясь, что оно может выдержать вес невысказанных идей. — Так описывает Гомер. И так оно все изображено.
— На щите?
— На щите Ахилла. — Рид с восторгом произнес имя героя. — Пожалуй, это верно. В бронзовом веке железо было очень редким металлом и стоило в сорок раз дороже серебра. Найти кусок размером с этот метеорит — это все равно что найти алмаз размером с «Кохинор». Из такого железа не стали бы делать карманные ножики и топоры. Из него сделали бы что-то необычайное, достойное войти в легенды, о чем поэты будут петь не одно поколение, что не исчезнет и три тысячи лет спустя.
Рид прислонился к алтарю. Украшения в виде закругленных каменных рогов охватили его, словно крылья.
— И где мы будем его искать? — спросил Грант.
— Чтобы понять, о чем идет речь, вы должны кое-что себе представить. — Рид снова посветил фонариком на фриз — туда, где под стенами города стояла каменная армия. — В Трою отправились самые лучшие представители своего времени. Менелай, царь Спарты, — это его женой была Елена Троянская. Агамемнон, царь Микен. Одиссей, гений стратегии, и Аякс, сильный как бык. Но самым великим был человек, без которого греки никак не могли обойтись, — Ахилл. Широко распространено мнение, будто в «Илиаде» полностью рассказана история Троянской войны — тысяча кораблей, десятилетняя осада, смерть Ахилла и, наконец, захват и разграбление города. — Рид поджал губы, напустив на себя усталый вид человека, который всю жизнь вел войну с невежеством. — На самом же деле «Илиада» описывает примерно две недели этой войны из последнего года осады. Агамемнон и Ахилл выбывают во время схватки за добычу: на сей раз это была рабыня, и Ахилл в гневе уходит — пусть, мол, греческая армия попробует без меня справиться. Оказывается, армия справляется не очень хорошо — троянцы под предводительством Гектора, сына царя, воспользовались капризом Ахилла и почти разбили греков. Ахилл отказывается что-либо делать, и его друг Патрокл, надев доспехи Ахилла, выходит на битву. Все думают, что это Ахилл, события принимают другой оборот, и для греков все идет прекрасно до тех пор, пока не появляется Гектор и не рассеивает заблуждение, убив Патрокла и забрав доспехи себе. — Луч фонарика метнулся по стене пещеры к следующей панели. На ней армии стояли по берегам большой реки, бросая через нее друг в друга копья, а за их спинами колесницы штурмовали укрепления. — Ахилл оказывается в затруднении. Он очень хочет поквитаться с Гектором, но у него нет доспехов. Тогда его мать, морская нимфа Фетида, приходит в кузницу Гефеста на Лемносе и просит сделать новые доспехи и оружие. Щит, несомненно, был самым важным предметом, но имелись еще и наголенники, нагрудник и шлем. Ахилл, должным образом экипированный, находит Гектора на поле боя, бьется с ним один на один и убивает его. Потом кладет тело на свою колесницу и возит по городу, пока царь Трои Приам, отец Гектора, не приходит к шатру Ахилла молить, чтобы ему отдали тело сына. Тут истории конец, а кто слушал — молодец. И стали они жить-поживать… Недолго, правда, и далеко не все.
— А я думал, Ахилла убили отравленной стрелой в пятку.
— Вообще, — заметил Рид, — это распространенное заблуждение. Ахиллесова пята — это миф.
— Это все — один сплошной миф, — раздраженно вставил Мьюр.
Рид рассердился:
— Я к чему веду? Я вам пытаюсь сказать, что пята Ахилла не есть часть первоначальной легенды. В самых ранних источниках нет никаких указаний, что он был поражен в пятку или что у него там было особо уязвимое место. В письменных сообщениях вы не найдете об этом ни слова — до первого века нашей эры, то есть лет через семьсот — восемьсот после Гомера. У Гомера нет истории о смерти Ахилла. «Илиада» заканчивается раньше, чем он умирает, а в «Одиссее» действие начинается некоторое время спустя.
— Ну если не Гомер, тогда кто же об этом рассказал?
Рид подался вперед:
— К концу классического периода Гомер стал главным столпом греческой цивилизации. Его поэмы были словно слитые воедино Библия, Шекспир и легенды о короле Артуре. Но Гомер ничего не придумывал — он адаптировал для своей поэзии бытовавшие легенды. Устные рассказы и народные предания, мифы и легенды о Трое уже существовали, повторяя друг друга и противореча друг другу. Сначала интерпретация Гомера была лишь одной из многих. Постепенно она стала самой популярной, а затем и официальной. Такова была сила его поэтического слова. Но ведь и остальные версии остались, иначе в поэмах Гомера никакого смысла бы не было. Существовало немало и других поэтов, писателей, драматургов, избравших своей темой Троянскую войну: Софокл, Эсхил, Вергилий, не говоря уже про Шекспира, Теннисона, Чосера… Этот список практически бесконечен, потому что его продолжают и по сей день, хотя прошло уже более двух с половиной тысяч лет с тех пор, как Гомер взялся за перо.
— Так что же случилось с Ахиллом?
— Традиционно считается, что его убил Парис, может быть выстрелив из лука ему в ногу во время битвы у ворот Трои. Согласно краткому изложению истории в «Одиссее», греки сожгли его тело и похоронили пепел в золотой урне где-то у входа в Дарданеллы.
Грант взглянул на профессора:
— Это правда? И могила все еще там?
— На берегах Босфора много могильных курганов, — ответила Марина. — Археологи занимались там раскопками, но ни разу не нашли ничего стоящего. Щита точно не было.
— И потом, — добавил Рид, — кремация характерна для железного века. Микенцы в Трое хоронили своих мертвых в могилах. В поэме — явный анахронизм.
Мьюр поднялся.
— Анахронизм? Черт возьми, это все один сплошной дурацкий анахронизм. Мы пытаемся найти вещь государственного значения, а вы меня тут кормите сказочками да рассказами о привидениях, придуманными три тысячи лет назад. Какое это, черт возьми, имеет значение, был ли Ахилл застрелен в пятку или в голову и сожгли его после этого или похоронили? Ведь его не существовало!
— Кто-то же существовал, — упрямо ответил Рид. — Может быть, его звали не Ахилл, и его пятка, скорее всего, была не более уязвима, чем все остальные части тела, и я сомневаюсь, что его мать была морской нимфой, но кто-то точно существовал. Если кузнецы на Лемносе выковали такой щит, кто-то его взял. Человек необычный, достойный пользоваться бесценным, священным доспехом. Человек, о котором слагали легенды, пусть даже со временем эти легенды все исказили и перепутали. Но этот человек оставил заметный след в истории.
— В истории? Я думал, мы говорим о литературе. Это же мифы.
— Сто лет назад все были уверены, что и Троянская война — чистейший миф. Полностью выдуманная история. А потом Шлиман начал раскопки. Он не делал неудачных попыток, не тратил годы на поиск места, а отправился прямо в Трою и взялся за лопату. А потом поехал в Микены, столицу царя Агамемнона, и сделал то же самое.
Грант поерзал.
— Откуда он знал, куда ехать?
— Все знали. — Рид вышел в центр зала. Свет газового пламени словно окутывал его со всех сторон. — Это и есть самое удивительное. Люди всегда об этом знали. У нас остались путеводители двухтысячелетней давности, которые описывают эти места для тогдашних туристов. Мы просто потеряли веру в то, что эти рассказы — правда. А Шлиман верил.
Мьюр загасил свою сигарету об алтарь и бросил ее в отверстие с огнем.
— Хорошо, — начал он насмешливо и недоверчиво. — И что вы хотите, чтобы я сделал? Поехал в Турцию и вскопал там каждый холм, чтобы посмотреть, не найдется ли какой-нибудь щит?
— Это не нужно. — Голос Рида смягчился. — Если истории правдивы, щит не там.
— Вы же говорили, что Ахилла похоронили в Трое.
— Да. Но его доспехи — нет. Слишком они высоко ценились. Греки провели состязание, чтобы выяснить, кому они достанутся, и Одиссей его выиграл.
— О господи, так это еще не конец? И что он с ними сделал?
— Никто не знает. И здесь щит Ахилла полностью выпадает из легенды. Одиссей-то, конечно, нет — его десятилетнее возвращение на Итаку стало сюжетом «Одиссеи», но, насколько мне известно, о доспехах Ахилла нигде больше в «Одиссее» не говорится, только коротко упоминается о том, что Одиссей завоевал их в состязании. А сам Одиссей по дороге домой столько раз попадал в кораблекрушения, что вряд ли довез эти доспехи до Итаки.
Мьюр открыл свой портсигар из слоновой кости, пошарил внутри, но там уже ничего не осталось. Он поднял глаза и встретился взглядом с Ридом:
— Давайте уже всю эту белиберду опустим. У вас есть какие-нибудь наметки, где можно найти этот щит, или мне можно отправлять в Лондон телеграмму о том, что охота окончена?
Рид и Мьюр какое-то время пристально смотрели друг на друга.
— Я не знаю, где щит.
Портсигар защелкнулся. Мьюр повернулся, чтобы уйти.
— Но я знаю, где бы я стал его искать.
Было ясное весеннее утро. Подножия гор, окружавших город, зеленели после зимних дождей, а снег на вершинах все еще сиял, будто мрамор. Грант и остальные сидели на террасе отеля, обращенной в сторону моря, между горами и мерцающей водой, между зимой и летом, между прошлым и… кто знает чем. Сейчас Грант об этом нисколько не беспокоился. Ему казалось, что последнюю неделю он провел в темноте — ночные паромы, морские пещеры, тесные тоннели и каменные мешки. И сейчас ему очень нравилось сидеть на солнышке со стаканом холодного пива в руке.
Этой Греции он раньше не видел — Греции денежной, Греции среднего класса, далекой от убогих домишек и рыбацких деревень, к которым он привык. Набережную украшали изящные виллы, построенные в начале века, трамвайные пути на эспланаде прятались под толстыми пальмами, а причалы у самого отеля были заполнены стройными яхтами. Здесь можно было почти забыть о гражданской войне, которая по-прежнему шла в стране.
Рид, сидевший напротив Гранта, отпил чаю.
— Нам придется вернуться к самому началу.
Профессор развернул носовой платок, вынул глиняную табличку и положил на середину стола. Грант не мог не изумляться, видя, что после всех приключений она все еще цела.
— Кажется, все началось, когда Пембертон ее нашел. Думаю, во-первых, следует задать вопрос, откуда она взялась.
Марина поставила свой напиток и, взяв табличку, стала водить по ней пальцем, словно читая надписи так, как это делают слепые.
— Может быть, он нашел ее на Крите, но, я думаю, это произошло здесь. Кажется, вернувшись из своей последней поездки в Афины, он был очень взволнован.
— Верно. — Нетерпение в голосе Рида едва ощущалось. — Но где эта табличка была сделана? Ведь ее где-то выкопали. Таблички с линейным письмом Б находили по всему Криту, а также на месте микенских поселений на материке, но в Афинах они никогда не появлялись. Думаю, версию о том, что Пембертон стянул ее из музея, можно не рассматривать. Либо кто-то ему дал ее, либо он нашел ее в одном из магазинчиков, торгующих древностями. А сейчас…
Он замолчал и нахмурился от рева двигателей — над их головами низко пролетел маленький гидросамолет. Над морем он резко пошел на снижение, подпрыгнул и заскакал на волнах, окруженный тучами брызг. Наверное, подумал Грант, это наследник какой-нибудь судоходной компании пускает пыль в глаза своей девушке.
— Разве это имеет значение? — Мьюр выпустил дым через ноздри. — У нас есть табличка, вот что действительно важно. Если вам удастся наконец прочитать, что на ней написано, может быть, это для чего-нибудь и пригодится.
— Если бы вы оставили меня в покое — там, в Оксфорде, я бы, может, чего-нибудь и добился. Чем тащить меня сюда, чтобы тут в меня стреляли, пытались похитить и таскали с одного края Эгейского моря на другой. — Рид сердито смотрел на него поверх чашки. Гидросамолет подруливал к причалу в бухте. — Но я хотел сказать вам, что, даже если бы я расшифровал это линейное письмо и даже если бы текст указал путь к щиту, дальше бы мы не продвинулись. — Он поднял табличку и указал на зазубренный край, где она была обломлена. — Мы бы все равно застряли на полпути, нравится вам это или нет.
— Вы хотите сказать, где-то должны быть другие? — Мьюр стукнул своей чашкой по столу. — И как нам, черт возьми, узнать?
— Узнав, откуда появилась эта. — Рид положил табличку и прикрыл ее салфеткой, чтобы спрятать от любопытных взглядов других посетителей. — Столь важный предмет не мог проваляться на чердаке век-другой. Я предполагаю, что ее нашли на раскопках незадолго до того, как она попала к Пембертону, где-то перед войной. Времена были беспокойные, и неудивительно, что ее никто не заметил, а возможно, она сразу попала на черный рынок.
Грант наморщил лоб:
— Но ведь может же быть, что ее обнаружили случайно. Крестьянин, например, когда пахал свое поле, ну или что-то в том же духе. Гробокопатели…
— Вряд ли. Все таблички с подобными надписями, которые нам известны, появились не случайно. Что бы там ни было на них написано, они были весьма недешевыми, эксклюзивными игрушками. Их находили только в дворцовых комплексах, да и то после долгих раскопок. — Рид повернулся к Марине. — Я был бы вам признателен, если бы вы обратились в Министерство культуры. Узнали бы, кто брал разрешение на раскопки в тысяча девятьсот сороковом и сорок первом годах. Полмира тогда уже воевало, так что разрешений вряд ли было много.
Он поднялся и взял завернутую в салфетку табличку.
— Куда вы с ней собрались? — с подозрением спросил Мьюр.
— К себе в номер, а потом в библиотеку.
— Я иду с вами. — Марина вскочила, и они с Ридом вошли в гостиницу.
Грант, взболтнув остатки пива в стакане, допил его. Мьюр, полуобернувшись, через плечо наблюдал за тем, как швартуется гидросамолет. Высокий мужчина в белых брюках и белой рубашке с открытым воротом выпрыгнул из кабины и начал оживленно разговаривать о чем-то со служителями на причале.
— Тебе лучше пойти с Ридом, — сказал Мьюр, повернувшись к Гранту. — В Афинах небось полно красных. Не хотелось бы, чтобы наш профессор попал в дурные руки. И купи себе костюм, а то сейчас ты выглядишь, словно какой-то оборванец.
Грант решил не обращать внимания на оскорбление.
— Ты что, действительно считаешь, что он это сделает? Разберется с линейным письмом Б?
Мьюр мрачно глянул на Гранта и ответил, тщательно взвешивая слова:
— Во время войны он занимался расшифровкой для нас. Тогда я с ним и познакомился. Кстати, это секретная информация. Может быть, он и выглядит как персонаж комической оперы Гилберта и Салливана, но он человек потрясающий. Шифр венгерского Министерства иностранных дел он расколол всего за три дня.
— Трудный был шифр?
Мьюр саркастически рассмеялся:
— Понятия не имею. Дело в том, что по-венгерски он не говорит.
Грант догнал Марину и Рида на улице, и все вместе они поехали на трамвае в центр Афин. Марина заколола волосы и сменила армейскую форму на простое голубое платье, зауженное в талии. Она сидела ровно, сдвинув колени, положив на них сумочку, — просто молодая женщина, которая едет за покупками или в кино.
Рид смотрел в окно на город. Мимо них проехал открытый грузовик, полный вооруженных солдат, и женщины с мрачными лицами стали уводить детей с дороги. Во всей остальной Европе война, может быть, и закончилась, но скрытая жестокость гражданской войны в Греции проступала повсюду.
— Кто такой Шлиман? — спросил Грант, вспомнив, что рассказывал Рид в пещере.
Удивленный Рид поднял голову:
— Шлиман? Археолог. Вообще-то очень известный. Именно он основал археологию и развивал ее в ходе своих работ.
— Это не все, что он сделал, — надула губки Марина.
— Кажется, вы говорили, что это он нашел Трою.
— Наверное, Марина хочет напомнить нам про его… м-м… энтузиазм. Как я говорил, Шлиман верил в то, что Гомер говорил правду. Романтик! А еще Шлиман очень любил быть в центре внимания. Возможно, преподнося свои открытия, он не избежал театральности.
— Ходили слухи, что половину из найденных сокровищ он сам себе подбросил, — фыркнула Марина.
Рид неопределенно махнул рукой:
— Все это мелочи. Он же не мог подкинуть циклопические стены Трои или Львиные ворота в Микенах. Можно не одобрять его приемы работы и обсуждать его толкования, но нельзя не признавать его достижения. Он вывел Троянскую войну из области мифов и обеспечил ей надежное место в реальном мире.
Грант посмотрел на него:
— Но если Шлиман доказал, что эти истории — правда, почему вы повторяете, что это сказки?
Рид смущенно улыбнулся:
— Я верил так же сильно, как и Шлиман. Или нет, я стал отступником. — Его глаза стали отрешенными. — Я однажды с ним встречался. Мне было десять лет. Он читал лекцию для публики в Королевском географическом обществе, и отец взял меня с собой. Мы поехали на поезде, а на вокзале Пэддингтон отец купил мне лимонное мороженое. Забавно, какие вещи запоминаются. Так вот, Шлиман устроил потрясающее представление. В этом своем рабочем балахоне, с немецким акцентом — просто Алан Квотермейн[28] пополам с капитаном Немо. Час пролетел незаметно, словно ты летом после обеда перелистываешь любимую книгу, читая самые интересные отрывки. Но только тут все было правдой. В тот вечер я решил, что стану таким, как Шлиман.
— И что произошло?
— Я вырос. — Рид грустно вздохнул. — Поступил в Оксфорд и остался в университете. Мне казалось, что это самое лучшее место для молодого человека, который любит классическую филологию. Но Оксфорд потихоньку высосал из меня всю любовь. Нельзя провести жизнь, просто греясь в лучах сияния Гомера. Надо заниматься исследовательской работой, анализировать, толковать. И чем пристальнее вглядываешься, тем дальше оказываешься. Первый эмоциональный порыв расщепляется на совершенно рациональные компоненты, которые в свою очередь расщепляются на все более мелкие, и так далее. Все равно что препарировать любимую собаку, чтобы разобраться, почему ты ее так любишь. Когда заканчиваешь, от любви уже ничего не остается. — Рид вытер лицо носовым платком. В битком набитом трамвае было жарко, и у него на лбу выступили бисеринки пота. — А потом, что бы там Шлиман ни нашел в действительности, одно дело — развалины нескольких укреплений на холмах, пусть даже они возбуждают воображение, и совсем другое — заявление о том, что Гомер описал все так, как оно было на самом деле. Уважаемые ученые так не делают. Мы — профессиональные скептики. Если и веришь во что-то, то делаешь это про себя, потихоньку. Со временем твое убеждение переходит в смущение, потом — в шутку. В конце концов не можешь даже и вспомнить, что ты такого во всем этом находил.
— Но ваше отношение изменилось.
— Да, в пещере. Когда я увидел всю эту резьбу — как раз такую, какую описывал Гомер… — Рид в изумлении покачал головой. — Я вспомнил, что именно меня так впечатлило тем вечером в Кенгсингтоне. Не поэзия — ее я оценил позднее. Даже не сюжет, какой бы он ни был увлекательный. А возможность или надежда, что под всей этой схоластикой и легендами может оказаться что-то реальное. Что-то настоящее. — Он смущенно улыбнулся. — Я снова начал верить. Как Шлиман или как Эванс. Если говорить о нем…
Он вдруг вскочил и дернул шнур колокольчика. Трамвай, громыхая, остановился. Грант поднялся, но Марина осталась сидеть.
— Я еще не выхожу. Увидимся в отеле.
— Ты там осторожнее.
Она слегка приподняла свою сумочку. Та оказалась неожиданно тяжелой, словно помимо помады и пудры там лежало что-то еще.
— Я сама могу за себя постоять.
Грант и Рид вышли из трамвая и оказались у ворот большого белого здания в неоклассическом стиле — от улицы его отделяла просторная лужайка и отгораживала высокая каменная стена. Медная дощечка на столбике ворот сообщала: «Британская школа в Афинах».
— Какое-то тут все полусонное. Им можно вешать табличку «Не беспокоить».
— Наверное, преподаватели разъехались на пасхальные каникулы. Но вдруг нам повезет…
Рид звонил до тех пор, пока из дома не появилась молодая женщина в сером платье из джерси. Она с подозрением посмотрела на них — на Рида в костюме, вышедшем из моды, и в летней шляпе с обвисшими полями, потом на Гранта в ботинках и рубашке с короткими рукавами. Однако имя Рида, похоже, обладало властью талисмана. Один только его звук превратил враждебность женщины в какое-то священное благоговение. Она впустила их в ворота и повела вверх по склону, через сад, где росли оливковые деревья, сосны, кипарисы и олеандры, в прохладу вестибюля с высокими потолками.
— Боюсь, директора сегодня нет, иначе он сам бы вышел встречать вас. Ваш визит, профессор Рид, для него большая честь. Вы распишетесь в нашей книге для посетителей?
Она придвинула к нему книгу и протянула ручку. Рид поставил подпись с завитушками и передал ручку Гранту.
— У вас все посетители должны расписываться?
Под именем Рида Грант нацарапал что-то неразборчивое и бессмысленное — просто из предосторожности, которая уже вошла у него в привычку.
— Конечно. Даже наши самые почетные гости. — Она улыбнулась Риду виноватой улыбкой.
— Вы не возражаете, если я взгляну?
Грант перелистал книгу. Она выглядела вполне законченным артефактом, реликвией из прошлого, с которой отерли пыль и поставили на полку. Страница за страницей, строчка за строчкой — имена и даты; ровные расстояния между строчками никак не отражали самые разные отрезки времени, разделявшие визиты. Иногда в один день расписывалось человек десять, но чаще целыми днями или даже неделями никто книгу не тревожил. Потом вдруг поперек страницы, словно шрам, легли две проведенные по линейке черты — они разделяли апрель тысяча девятьсот сорок первого года и январь сорок пятого.
«Четыре года», — подумал Грант.
Четыре года, когда мир делал все, чтобы развалиться на куски. Белая полоска между двумя параллельными линиями.
На предыдущей странице Грант нашел то, что искал. Он развернул книгу к Риду.
«Пембертон. 21 марта 1941».
— Вы знали Джона Пембертона?
— Встречались однажды. А вы встречались с ним, когда он приезжал сюда?
Она покачала головой:
— Большинство из нас приехало сюда после войны.
Грант немного подумал:
— Вы говорили, ваше учреждение финансировало раскопки Пембертона на Крите. У вас не осталось записей?
Девушка, кажется, такого вопроса не ожидала. Она неуверенно взглянула на Рида. Тот ободряюще кивнул ей.
— Я могу посмотреть. Только на это потребуется время — если они остались, то, скорее всего, лежат в подвале.
— Мы будем ждать вас в библиотеке.
Грант не был завсегдатаем библиотек, Рид же оказался в своей стихии. Пока Грант, сидя у окна, проглядывал номер «Таймс» трехнедельной давности, Рид прошелся вдоль полок, выбрал книги и сложил их на столе, словно птица, строящая гнездо. Грант глянул на золотые надписи на корешках. «Через басков к минойцам», «Ключ к критским шифрам», «Минойский дворец» А. Д. Эванса в четырех неподъемных томах. Сердце Гранта упало. Столько книг и за год не одолеть.
— Вы что, все их читать будете?
Голова Рида поднялась из-за одного особенно зловещего тома:
— Может быть, да. Люди уже пятьдесят лет пытаются разгадать эту загадку. В некотором смысле «Ультра» по сравнению с этим похожа на кроссворд в воскресном приложении местной газеты.
— Ультра?
Рид покраснел до корней своих белоснежных волос. Пробормотав что-то про Мьюра, он спрятался за спасительный бруствер из книг. Грант опять углубился в газету.
Стук в дверь оказался очень кстати. Это пришла девушка и принесла картонные папки с тесемками, связанные веревкой в одну стопку. Девушка положила папки на стол перед Грантом. Когда она подошла поближе, от нее долетел тонкий аромат розовой воды и лилий.
— Вот отчеты по Кносскому дворцу за первые месяцы сорок первого года, до того момента, когда эвакуировали персонал. Вас что-то конкретное интересует?
— Мне бы хотелось знать, покупал ли Пембертон что-нибудь во время своей последней поездки в Афины.
Девушка присела рядом с ним и стала листать гроссбух. Рид на другом конце стола мурлыкал что-то себе под нос и жевал кончик карандаша.
— За это время записей немного. Сезон раскопок тогда еще не начался. — Она искоса взглянула на него, словно сомневаясь, имеет ли он представление об археологии. — Честно говоря, я так и не знаю, почему он остался на Крите.
«Ты не поверишь, если узнаешь», — подумал Грант.
Но ограничился невнятным ответом.
— Вот, что-то есть. — Она придержала страницу, и рукав ее платья задел руку Гранта. — Девятьсот драхм двадцать первого марта. Все, что тут сказано, — «приобретение для музея». Подписано директором.
— Там не указано, где он это купил?
Она развязала вторую папку и вытащила ворох корешков квитанций, купонов, бланков и чеков.
— Тут все кое-как. Когда пришли немцы, наши сотрудники не успели разложить. — Она порылась в бумагах и взялась раскладывать их, словно крупье. Несмотря на ее типично учительскую внешность, ногти у нее были накрашены ярко-красным лаком. — Нет… не то… не то… А это что?
Поверх стопки бумаг она положила плотный листок кремового цвета. Чек был выписан темно-синими чернилами на английском и на греческом:
«Глиняная табличка позднеминойской эпохи (фрагмент), происхождение неизвестно. 900 драхм».
Верх страницы был украшен логотипом с завитушками и причудливыми узорами:
«Элиас Молхо, продажа антиквариата».
Ниже стоял адрес.
— Не на блошином рынке купил. — Грант пощупал жесткую бумагу. — Вы знаете, где этот магазин?
Грант оставил Рида за баррикадой из книг, а сам поехал на автобусе в центр города. Карты у него не было, но он провел в Греции достаточно времени и привык, подобно местным жителям, спрашивать дорогу у каждого газетного киоска. Постепенно ответы, которые он получал, менялись — от едва заметного кивка до четкого сигнала полного признания. Эти сигналы достаточно быстро привели его на тихую, немного затрапезную улочку, застроенную видавшими лучшие дни магазинами. На стенах зданий до сих пор виднелись щербины от пуль, но сейчас уже было не понять, чьи они — фашистские, коммунистические, местные, иностранные. Наверное, и сами жители уже запутались. В конце улицы детишки пинали футбольный мяч, используя платан вместо ворот, тощий рыжий котенок на ступеньках закрытой булочной ловил свой хвост. Больше никого на улице не было.
Грант нашел указанный на чеке адрес — дом двадцать три. Да, это тот самый магазин: вывеска над дверью по-прежнему гласила: «Элиас Молхо, продажа антиквариата», но буквы давно выцвели, и никто не удосужился их покрасить. Сам магазин превратился в портняжную мастерскую. Грант заскрипел зубами.
За спиной он услышал шлепанье бегущих ног. Обернувшись, он увидел, как по улице к нему торопится человек. Внимание Гранта привлекли две вещи — во-первых, мужчина был босиком, а во-вторых, в руке он держал нечто, напоминающее бутылку водки, заткнутую тряпицей. Грант потянулся к «уэбли», но мужчина едва обратил на него внимание. Он миновал Гранта и побежал дальше.
Дети, которые только что весело пинали мячик, вдруг куда-то исчезли. На улице остались только бегущий человек и Грант. Грант не знал ни кто это, ни почему он бежит, но во время войны повидал немало подобных сцен и сразу понял, что беда не заставит себя долго ждать. Он взбежал по лестнице и проворно вошел в лавку портного — как раз в тот момент, когда из-за угла выскочил американский армейский джип, в котором сидели греческие солдаты.
Сутулый старик поднял взгляд от газеты на вошедшего Гранта. Вдоль стен пылились вешалки с пиджаками и фланелевыми брюками. Джип с ревом пролетел мимо.
— Мне нужен мистер Молхо, — произнес Грант на греческом.
Старик посмотрел на него долгим проницательным взглядом.
— Мистера Молхо здесь нет.
Он говорил медленно, выделяя каждое слово. Может быть, он был стар, но в его карих глазах Грант заметил такой огонь, который показывал — у старика еще немало сил. Вдали раздался визг тормозов, крики и звуки выстрелов.
— Вы знаете, куда он уехал?
— Далеко. — Старик взял портняжную ленту и круглый мелок и вышел из-за прилавка. — Может быть, вам нужен костюм?
В его взгляде читалось, что Гранту костюм не помешал бы.
— А куда уехал? — Грант прислонился к витрине, на которой были разложены галстуки. — Мне надо его найти.
— Он уехал далеко, — повторил портной. — Еще во время войны. Совсем уехал отсюда.
Он хлопнул портновской лентой. Грант понял, что ничего не добьется.
— Если вдруг он вернется, передайте ему вот это…
На стойке лежал блокнот. Грант взял карандаш и написал свое имя и адрес отеля — на греческом, заглавными буквами. Он толкнул блокнот к портному. Тот отшатнулся и опустил взгляд. Руки, нервно двигаясь, заплели ленту в запутанный клубок.
— Вы не понимаете. Он не вернется. Он был эврайос. Еврей. Он не вернется никогда.
— Это же тупик. Буквальный. — Мьюр ковырялся вилкой в куске баранины.
Из мяса вытекали жир и кровь. Ресторан при гостинице был абсолютно пуст. Грант, Рид, Марина и Мьюр величественно восседали в центре огромного обеденного зала, где толклось слишком много официантов; сплетничая и покуривая, они собрались у дверей кухни.
— Ей больше повезло. — Мьюр ткнул вилкой в сидевшую напротив Марину. — Показала свои прелести министру и все разузнала.
Марина ответила ему взглядом, полным с трудом сдерживаемого презрения, и потеребила ручку сумочки.
— Зимой сорок первого года только четверым археологам были выданы разрешения на раскопки минойских и микенских городищ. Одним из них был Пембертон…
— Знаем, знаем, — перебил ее Мьюр, жуя баранину.
— Еще двое были швейцарцы, которые производили повторные раскопки в Орхоменосе. А четвертым был немец, доктор Клаус Бельциг, он работал на новом участке на Кефалонии.
— Бельциг?
Грант переглянулся с Мариной.
— Знаете его? — спросил Мьюр.
— Во время войны он был на Крите, искал дневник Пембертона. Он кое-чем известен…
— Похоже, наш человек. Но какого черта делал этот фриц в Греции до войны?
— Правительство до последней минуты старалось как могло, чтобы не допустить оккупации. И не хотело давать немцам ни малейшего повода.
— Говорите, он копал на Кефалонии? — Рид поднял голову от болотистой массы дикого шпината в своей тарелке. — Кефалония, — повторил он, словно это слово имело какое-то скрытое значение. — Занятно.
Мьюр резко развернулся к Риду:
— И что, черт возьми, такого занятного в этой Кефалонии?
— Кефалония — самый крупный остров в архипелаге, куда входит Итака, родной остров Одиссея. Если он взял щит…
— Может, перестанем верить в сказки? Если этот щит существует, мы пойдем отнимать его не у одноглазого великана и пары поющих сирен. Вы продвинулись в расшифровке надписей на табличке?
Рид смотрел в свою тарелку, перебирая побеги дикого шпината. Он поднял голову; взгляд его был безмятежен, словно ясное небо.
— Кое-что мне удалось сделать.
— Когда вы закончите?
Рид коротко рассмеялся — снисходительность в его голосе граничила с сожалением:
— Лучшие умы бьются над этим делом уже полвека. Так что времени мне понадобится побольше, чем полдня. Я еще пока так и не понял, что означают символы.
— Что вы имеете в виду? — спросил Грант.
Рид отодвинул тарелку и откинулся на стуле.
— Ну, если вы задумаетесь над проблемой, то ведь любое письмо — своего рода шифр. Тот, кто пишет, берет слова и превращает их в зрительные символы, которые тренированный глаз превращает обратно в слова, обозначенные этими символами. Современная криптография занимается тем, что с помощью математики трансформирует сообщения до такой степени, что обратную трансформацию может осуществить только тот, у кого есть готовый ключ. Обычные же письменные языки имеют немало повторяющихся сочетаний. Буквы, комбинации букв, сочетания слов. Если у вас есть текст достаточного объема, то простой подстановочный шифр, такой, где каждую букву или знак можно заменить другой единичной буквой или знаком, всегда можно расшифровать, если вы знаете парадигмы исходного языка. Поэтому криптографы нынче тратят большую часть времени, сил и изобретательности на превращение последовательностей букв, например в предложениях, в последовательности цифр, запутанные так, что они кажутся почти бессистемными.
— Вы, похоже, знаете, о чем говорите, — заметила Марина.
— Да, я так, интересовался… — Свирепый взгляд Мьюра не дал Риду пуститься в дальнейшие пояснения. — Проблема, которую мы встретили при работе с табличкой, в корне иная. Можно предположить, что люди, которые писали на этой табличке, не имели намерения скрывать смысл своего сообщения. Наоборот, они, скорее всего, хотели, чтобы оно было как можно более ясным. Но три тысячи лет спустя мы потеряли не только ключ к этому шифру, но и всякое представление о языке, который тут присутствует. Есть два подхода. Можно начать с рассматривания символов или попытаться разгадать смысл языка, а потом работать с символами, которые его представляют.
— Но этим табличкам больше трех тысяч лет, — возразил Грант. — Как мы можем узнать, что это за язык?
— Не можем. Но это не останавливает ученых в их попытках подставить другие языки или их гипотетических предшественников в парадигму линейного письма Б. Попробовали уже все: хеттский, баскский, архаический греческий, протоиндский, кипрский, этрусский — что особенно забавно, потому что никому пока не удалось его расшифровать. В основном это все чепуха, безнадежное сочетание слабых совпадений и упрямого оптимизма.
— То есть снова тупик.
— Согласен. Поэтому, вместо того чтобы заниматься непосредственно языком, мы начнем с символов. Мы попробуем обнаружить закономерности в их расположении, внутреннюю логику, правила сочетания и посмотрим, что нам удастся узнать про язык, обозначаемый этими символами. Беда в том, что мы даже не знаем, какое количество символов у нас имеется.
— Вообще-то они все написаны на табличке, — ехидно заметил Мьюр.
Рид поднял бровь — этот незначительный жест ввергал многих студентов в отчаяние.
— Неужели? — Из кармана пиджака он достал чернильную ручку и курсивом написал букву на салфетке, не обращая внимания на полные ужаса взгляды официантов. — Ну и какая это буква?
— G, — предположил Грант.
— Y, — сказал Мьюр.
— Р, — выдвинула версию Марина, которая сидела напротив Рида и буква была для нее вверх ногами.
Рид откинулся на стуле с загадочным и довольным видом:
— Правда? Или, может быть, это «j» или «f». Или «if». Или «of». А может быть, мисс Папагианнопуло читает правильно и это «Pn» или «Pr». А может, это просто случайно задели стилом. Минойцы и микенцы не разрабатывали шрифтов для своего алфавита. Они царапали буквы на табличках из сырой глины при помощи деревянных или тростниковых палочек, наверное, торопились, да и табличку держали на коленях. Даже в самом лучшем виде буквы не совсем похожи одна на другую. Чтобы решить, какие различия принципиальны, а какие — просто различия в написании, требуется мудрость Соломона. И это только самое начало работы.
Над столом повисло мрачное молчание. Грант занялся едой, а Мьюр наблюдал за тем, как с кончика его сигареты падает длинный столбик пепла.
— Я ничего не пропустил?
Словно под натиском урагана, двойные двери обеденного зала распахнулись внутрь. По полю с пустыми столиками к ним приближался высокий широкоплечий мужчина. В его облике было что-то уныло-безупречное — теннисные туфли, молодежная стрижка, белые брюки, белая рубашка с открытым воротом — такая же яркая, как и его улыбка. Даже не слыша его речь, можно было легко догадаться, кто он такой, и описать его одним-единственным словом: американец. Если вновь прибывший и заметил четыре изумленных взгляда, то никак не показал этого, продолжая ослепительно улыбаться.
— Джексон, — представился он. — Марти Джексон. — Он тряхнул руку Марины и повернулся к Риду. — Дайте угадаю — профессор Рид. Я все про вас прочитал. А вы, наверное, Сэм. — Он посмотрел на Гранта.
Джексон взял стул от соседнего столика, развернул его ловким движением и втиснулся между Мариной и Ридом. Грант вопросительно посмотрел на Мьюра:
— О нас что, в газетах пишут?
Джексон взмахом руки подозвал официанта и заказал пива.
— В этой проклятой стране еще ни разу не получил его достаточно охлажденным, — проворчал он добродушно. — Но все же оно лучше, чем местное вино. Я слышал, его делают из сосновых шишек, вы можете представить?
— Мистер Джексон находится здесь в составе союзной военной миссии, — сказал Мьюр. Остальным это объяснение показалось каким-то неестественным. — Он прилетел сегодня утром.
— Держим оборону против коммунистов. Слышали, что тут Трумэн сказал на прошлой неделе? «Мы должны помогать свободным народам идти к их собственной цели по выбранному ими пути». Вот для этого я и прилетел сюда.
— Вы военный?
— Не совсем. — На миг вежливая, добродушная улыбка пропала, и Грант заметил нечто резкое и жесткое. Улыбка тут же вернулась. — Но я полагаю, мы все в одной команде?
— Мистер Джексон…
— Называйте меня Марти.
Мьюр поморщился.
— …присоединился к нам для поисков шестьдесят первого элемента.
— Я слышал, вы тут творите ого-го какие дела. — Джексон подался вперед и поставил локти на стол. — Пещера на Лемносе — это просто невероятно. Жаль, меня там с вами не было.
Ответное бормотание Рида можно было принять за вежливое согласие.
— Но теперь мы займемся этой штуковиной по-настоящему. Разведка сообщает, что красные полезли в это дело, как евреи в банк. И выставили одного из своих главных громил, полковника Курчатова. — Из кармана рубашки американец достал фотографию и положил на стол. Похоже, она была сделана тайком — нечеткая, недоэкспонированная, и на ней трудно было разглядеть что-нибудь помимо узких скул, тонкой полоски усов и глаз, которые почти скрылись в тени от козырька фуражки. Грант даже не сразу понял, что одного глаза у этого человека нет, а глазница закрыта черной повязкой. — Это единственный снимок, который у нас имеется, но мы об этом человеке много наслышаны. Он стал известен под Сталинградом — не потому, что сражался с немцами, а потому, что расстреливал дезертиров. Думаю, Советы что-то раскопали; ведь в Лэнгли считают, что он — любимчик дядюшки Джо.[29]
Грант изучил фотографию:
— Кажется, на Лемносе мы уже встречались с его друзьями.
— Мьюр рассказывал. И нам надо добраться до этой штуковины раньше них.
— Ну, у нас есть табличка. Это, пожалуй, самая большая помощь. Однако профессор как раз объяснял, сколько еще работы предстоит, прежде чем мы сможем ее прочитать.
— Если я могу вам чем-то помочь, обращайтесь.
Кажется, Рида такое предложение испугало, хотя Джексон говорил вроде от чистого сердца.
— Мы решили, что нам удалось проследить происхождение таблички до Кефалонии.
— Отлично. Завтра с утра этим и займемся. У меня есть самолет. — Американец сказал это таким тоном, каким говорят о паре лишних ботинок. — Сэм, вы, говорят, человек незаменимый. Я считаю, вам надо обязательно ехать.
Грант вздрогнул, он ощутил инстинктивное желание отказаться. Но подавил его — нет смысла делать Джексона своим врагом прямо сейчас.
— Марина тоже должна поехать с нами, — сказал он. — Она в археологии больше понимает. Она сможет и с местными поговорить лучше, чем кто-либо из нас.
Грант стал наблюдать за реакцией Джексона. По лицу американца промелькнула тень неудовольствия, и он слегка пожал плечами:
— Конечно. — Джексон обвел глазами всех, останавливая взгляд на каждом. — Не могу вам даже и сказать, как это важно.
Самолет поцеловался с морем, сел на воду и плавно поплыл к берегу. Когда глубины осталось всего фута два, Джексон выключил двигатели, и волны пронесли самолет по оставшимся ярдам водной глади. Грант выпрыгнул из кабины и пошлепал по мелководью, толкая стойку крыла вверх и вперед, чтобы вытащить самолет из воды. Закрепив его, он достал карту, которую они купили этим утром в Афинах, и принялся ее рассматривать.
— Судя по заявке, которую Бельциг оформлял в министерстве, участок раскопок должен находиться где-то там. — Он указал на север, на каменистый склон, поднимавшийся над плоской прибрежной равниной.
— Неплохое место.
— Для засады, — мрачно добавил Грант.
Яркий солнечный свет и морской воздух не могли улучшить его настроение. Он с самого начала не доверял Джексону, и два часа, проведенные в самолете, где ему пришлось выслушивать жизнерадостные банальности американца, ничуть не изменили его мнение.
— Справимся. — Джексон скинул с плеча вещмешок и вытащил плоский пистолет «люгер». — Нравится? Это сувенир из Берлина. Сорок пятый год. Про нацистов можно говорить все, что угодно, но их техникой нельзя не восхищаться.
— Да, и газовые камеры у них отлично работали, — пробормотал Грант.
Джексон его не услышал.
— А что мы хотим здесь найти?
Грант пожал плечами:
— Микенские постройки, как написано в заявке Бельцига на проведение работ. Рид считает, что мы ищем дворец Одиссея.
— Одиссея? У него же дворец был на Итаке. — Джексон заметил, что Грант удивился. — А ты что, «Одиссею» в школе не читал?
— Нет.
— Классная книга. Но, наверное, надо слушать профессора. Он настоящий Эйнштейн.
Грант холодно улыбнулся:
— Ну да.
Они нашли тропинку, которая вела по заболоченной полоске земли позади пляжа. Постепенно почва стала плотнее, поднимаясь к долине, которая отделяла холм от гряды на западе. Там, где дорожка разделилась, они свернули налево и начали медленно пробираться наверх по склону, который становился все круче, пока не оказались на покрытой лесом вершине. Дул ровный ветерок; оглянувшись, Грант увидел на пляже гидросамолет, блестевший на солнце, словно зеркало, вокруг него смыкались объятия бухты.
Они разбрелись, выбирая дорогу среди деревьев. Даже в тени воздух был теплый, но Грант ощущал себя неспокойно. Надо было смотреть на землю, чтобы определить, где ее копали, но он все больше бросал взгляды по сторонам. Джексон, словно кабан, топал и ворочался в кустах справа. Из-за шума ничего другого нельзя было расслышать, и одно это уже заставляло Гранта нервничать. Он настороженно оглядывался.
Ага. Деревья почти полностью закрыли вид, но вдали слева мелькнуло нечто, напоминавшее крашеную стену. Грант позабыл о своих страхах и припустил вниз по холму в ту сторону.
Заросли стали реже, и Грант оказался на небольшой прогалине. Она напоминала поле с огромными кротовыми ямами — кругом высились курганы вырытой земли, и было очевидно, что они простояли так не один год. Их склоны покрылись травой и дикими цветами, а на вершине одного из курганов даже выросло небольшое дерево. На краю поляны стоял покосившийся деревянный сарай, дверь его болталась открытой.
— Сюда! — В тишине голос его прозвучал неуютно громко.
«Вдруг кто-нибудь еще услышит? — подумал Грант. — Впрочем, какая теперь разница? Джексона давно уже услышали бы».
Американец с шумом вывалился на прогалину, сломав по дороге три низко расположенные ветки. Наверное, ему тоже было не по себе — Грант заметил, как, выходя из зарослей, тот прячет «люгер» в карман брюк. Карман красноречиво оттопырился.
Джексон заглянул в пустой сарай:
— Похоже, кто-то побывал тут раньше нас.
— Наверное, жители деревни сломали замок и забрали инструменты.
— Ну и ну! — Джексон с негодованием покачал головой. — Неудивительно, что красные имеют здесь такой успех.
— Им нечего есть, — жестко ответил Грант. — У них уже шесть лет нет нормальной еды. А теперь они стали мячом в международном матче, и их отфутболивают от одной страны к другой. Им же приходится выживать изо всех сил. Именно поэтому коммунисты здесь так популярны. Только они предлагают местным людям надежду.
Джексон с недоверием посмотрел на него:
— Ты что, спятил? Такое нельзя говорить. После того, что случилось на Лемносе, надо считать, что красные висят у нас на хвосте.
— Да, они умеют появляться в самое…
Грант резко развернулся, выхватывая револьвер. Но было слишком поздно. На другой стороне поляны чей-то глаз уже щурился в прорези прицела.
Рид и Марина сидели лицом друг к другу за длинным столом в библиотеке, их разделял бруствер из книг. Принадлежащая Риду половина стола была усыпана скомканными листами бумаги с полузаполненными таблицами, списками, схемами, зачеркнутыми строчками и какими-то художественными эскизами. Марина напротив него ограничилась одной-единственной книгой, листком бумаги и остро заточенным карандашом. И, в отличие от Рида, на ее листке почти ничего не было записано.
Она вздохнула — после такого вздоха собеседник должен спросить, что случилось. Копна белых волос напротив нее так и осталась склоненной над книгами и записями, и слышалось только поспешное шуршание грифеля по бумаге.
— Так все запутано, — произнесла Марина, решив действовать более открыто.
Над книгами показались очки Рида в черепаховой оправе.
— Простите? — встрепенулся он.
То ли он до чего-то докопался, то ли просто забыл, что Марина сидит рядом с ним, — она не поняла.
— Я перелистываю «Одиссею», просто чтобы посмотреть, не найдется ли подсказки — куда Одиссей мог отправиться со щитом.
— Историки и филологи не одно столетие пытались нанести на карту странствования Одиссея, — ответил Рид. — Это невозможно.
— Почему? — удивилась Марина.
Рид надел на ручку колпачок и отложил в сторону здоровенный том труда «Миносский дворец», который мешал им видеть друг друга. Он рассеянно сдвинул очки на кончик носа:
— Как вы думаете, кто написал «Илиаду» и «Одиссею»?
— Если вы ходили в школу в Греции, то ответ на этот вопрос только один: Гомер. — Она рассмеялась. — Пембертон тоже дразнил меня. Он говорил, что это ловушка и поэмы на самом деле никто не писал. Он утверждал, что это результат многовековой устной традиции, передаваемой поэтами из поколения в поколение и меняемой при передаче. — Голос ее погрустнел. — Пембертон объяснял, что искать в этих поэмах первоисточник так же бесполезно, как смотреть в лицо младенца, пытаясь разглядеть там черты его прапрапрадеда.
— Это Пембертон так считал. Я с ним не согласен. Не думаю, что несколько поэтов могли сочинить такие вещи. Мне кажется, требуется один ум, единое видение, чтобы создать что-нибудь столь блестяще целостное. Но нет никаких сомнений, что поэт или поэты (я не утверждаю, что «Илиада» и «Одиссея» написаны одним и тем же человеком) использовали огромный объем информации. Необъятный запас мифов, семейных историй, народных преданий, воспоминаний и традиций. Некоторые эпизоды в поэмах имеют сверхъестественную точность — реки, которых Гомер никак не мог видеть, потому что к его времени они превратились в болота, оружие и доспехи, которые вышли из употребления за полтысячелетие до того времени, когда он создавал поэмы. Вы видели шлем с клыками кабана, который Шлиман раскопал в Микенах? Этот шлем был подробно описан Гомером.
Наверное, Рид заметил, что Марина слушает его невнимательно; он покачал головой и поправил галстук.
— Извините. Возвращаясь к Одиссею, хочу сказать, что поэт черпает сразу из многих источников. И похоже, он все их использовал и все перемешал. В одних эпизодах «Одиссеи» Одиссей вроде бы плывет по западной части Средиземного моря, в других — он где-то возле Египта, а песни с десятой под двенадцатую наполнены символическими обозначениями — сдвигающиеся скалы, сирены, солнечные острова, — обычно все это ассоциируется с регионом Черного моря. Что совсем никуда не годится! Как он может заставлять нас поверить, что Одиссей — умнейший из греков, в конце-то концов, — поплывет на восток, к Черному морю, пытаясь вернуться домой, на Итаку? — Судя по тону, Риду такая мысль казалась очень обидной. — Наверное, именно поэтому Гомер выражается столь туманно. Ведь дело не в том, что он не знает географии. Когда надо, он точен, как Картографическое управление. Он слепил вместе несколько разных историй и теперь пытается замазать швы между ними.
Марина вздохнула:
— Как будто мы до этого все понимали и надо было, чтобы кто-нибудь пришел и напустил туману!
Дверь со стуком распахнулась, и они оба повернули головы. Вошел Мьюр.
— Как успехи?
Рид почесал кустистую бровь:
— Мы с Мариной как раз обсуждали многогранность Гомера.
— Господи боже! — Мьюр плюхнулся на стул. — Ну и что с вами делать? Вы же не станете искать ответы в этой дурацкой поэзии? Разве что если Гомер написал продолжение, которое давно потеряли, и там точно указал, где был закопан щит. И карту приложил.
Он отодвинулся вместе со стулом и пристроил на столе раненую ногу.
— А я, между прочим, кое-что сделал. Я позвонил в Лондон и спросил про нашего друга доктора Бельцига, немецкого археолога, — просто чтобы узнать, известен он нашей службе или нет. Оказалось, у них на него толстенное дело. Нацисты платили ему за его принадлежность к высшей расе, он был одним из прикормленных Гитлером ученых, и его отправили за доказательствами этой их безумной теории. В тридцать восьмом он кое-что копал в Каире, на следующий год крутился возле Спарты, а осенью сорокового года отправился на Кефалонию. Войну провел на Крите. Его не раз обвиняли в том, что на раскопках он использует принудительный труд; местные сравнивали его с гестапо. — Мьюр глянул на Марину. — Ты все это знаешь. Жаль, что мы не успели до него добраться.
— А что произошло?
— В сорок четвертом увидел свой «мене, текел, фарес» и свалил в Берлин. Наверное, думал, что любимый фюрер спасет его. Но нет, вышло так, что его схватили, только не мы, а русские. По сообщению из Лондона, последний раз о нем слышали, когда он был отправлен в Сибирь в некоем забитом народом поезде.
— Как вы думаете, он рассказал русским про таблички?
— Если они догадались его спросить. Принимая во внимание последние события, могу предположить, что догадались. Поэтому я был бы вам признателен, если бы вы перестали играться с поэзией и занялись расшифровкой этой проклятой таблички.
Он сурово глянул на Рида, но на профессора это не произвело никакого впечатления. В течение всего разговора Рид, не отрываясь, смотрел на лист бумаги перед собой, словно загипнотизированный. Сейчас он пару раз моргнул и поднял глаза, рассеянно улыбаясь.
— Что вы сказали? — Он решил, что Мьюр молчит, потому что задал ему какой-то вопрос. — Я вот думаю — а «Хрестоматия» у них есть в библиотеке?
Ружье было нацелено на Гранта. Прищуренный глаз — вот, пожалуй, и все, что он мог разглядеть на лице, почти полностью скрытом под черной бородой. Человек в фуражке, саржевых брюках и шерстяной жилетке напомнил Гранту егерей, которые в дни его детства охраняли леса, принадлежавшие местному землевладельцу. В общем, его в очередной раз поймали как браконьера.
— Пиос эйнаи? — грубо спросил мужчина. И добавил на немецком с сильным акцентом: — Wer sind Sie?[30]
— Грант.
Грант очень медленно, не переставая улыбаться, убрал револьвер в кобуру. Винтовка следила за каждым его движением. Грант продолжал по-гречески:
— Мы ищем… — и осекся. А что они ищут? Глядя на человека с ружьем, он чувствовал, что с каждой секундой нервничает все больше. — Раскопки.
Среди деревьев что-то зашуршало. Грант напрягся — сколько же там людей? Краем глаза он заметил, как Джексон украдкой тянется к своему карману. Но и грек заметил его жест. Ствол резко повернулся, и палец на спусковом крючке напрягся. Джексон опустил руку.
Шум в зарослях стал еще громче. Кто-то лез через кусты. Грант замер. Сопя и хрюкая, из-под веток показался огромный боров, прошел вниз по холму и начал рыться у основания одной из куч земли. Грант и Джексон смотрели, не веря своим глазам.
— Эумайос, — сказал грек, указывая на борова. — Я привел его поесть желудей.
— Что он там говорит? — нервно спросил Джексон. Рука его напряглась, словно невидимая резинка тянула ее к карману, где лежал пистолет.
— Он просто пасет свою свинью. Свиней, — поправился Грант, когда из леса появились еще четыре и принялись рыть землю в поисках угощения. Он улыбнулся, глядя на свинопаса: — Кали хоири.
— Что ты сказал?
— Я сказал ему, что у него хорошие свиньи.
Грек опустил ружье.
— Кали, — согласился он. — Мясо от желудей становится сладким.
— До войны на раскопки приезжал человек. — Грант смотрел ему в глаза. — Немец. Это здесь он был?
Свинопас подозрительно посмотрел на него:
— Вы немец?
— Англичанин.
— Эла.
Он прислонил ружье к дереву и полез в холщовую сумку, висевшую у него на плече. Рука показалась из сумки с куском хлеба и сыра, завернутым в тряпицу. Он оторвал кусок хлеба и протянул Гранту.
— Эфаристо. Спасибо.
Грант отцепил от пояса фляжку и предложил крестьянину выпить. Они втроем сели на поросший травой холмик и стали смотреть на роющихся в земле свиней.
— Немец…
— Бельциг. Его звали Бельциг.
Сердце у Гранта застучало. Он постарался не показывать своего волнения.
— Вы знали его?
Крестьянин опять посмотрел на него с подозрением:
— А вы?
— Нет. — Грант секунду подумал, какой вариант ответа выбрать, и решил остановиться на правдивом. — Но у нас есть кое-что из его вещей. То, что он здесь нашел.
Свинопас поднял с земли желудь и бросил свинье. Та охотно его съела.
— Смотри. — Он обвел рукой поляну. — Здесь лежать история. Мы тратить жизнь, чтобы откопать его, но день сегодняшний снова закапывать.
— Что он говорит? — жалобно спросил Джексон.
— Вы здесь копали?
Грек кивнул:
— Да. Я работать на Бельциг. Не на нацисты, — подчеркнул он и похлопал по своему ружью. — Я убить многих. Но тогда, перед война, — я работать на Бельциг. Я копать для него.
— И что вы нашли?
— Камни. — Свинопас указал на остатки каменных фундаментов, торчавших, словно зубы, из земли. — Старые камни.
— А черепки?
— Горшки, да.
Он отломал очередной кусок хлеба и принялся шумно жевать.
— А табличку? Глиняную табличку, такую… — Грант показал руками. — Такого размера. На одной стороне старинные надписи, а на другой — рисунок.
Пастух положил кусок хлеба и посмотрел в глаза Гранту:
— Ты ее видеть?
Грант решил проявить осторожность:
— Только на картинке.
— Эла. — Взгляд свинопаса стал отстраненным. — Как только найти, мы сразу понять, она непростая. У Бельциг лицо, как волк. Он говорить, никогда такое не находить. Говорить, это секретная карта, спрятанное сокровище. Ха. — Он сплюнул. — Лучше бы он молчать. Ставрос его слышать.
— Кто такой Ставрос?
— Мой родственник. Он тоже работать на Бельциг. Один ночь он идти к Бельциг в палатку и брать табличка. Бельциг очень злой, хочет всех убить. Но Ставрос он не найти.
— А что случилось со Ставросом?
— Я думать, он везти ее в Афины продавать. Война идти, мы голодать. Украсть у немцев. — Он пожал плечами. — Они у нас больше украсть.
— Ставрос потом вернулся?
— Нет. Дядя сказать, он уйти партизан. Немцы его убить. — Он подбросил в руке желудь и грустно улыбнулся. — Бельциг отомстить.
— А Бельциг? Он еще приезжал?
— Нет. Он забрать, что найти, наверное, в Германию, я думать. И никогда на Кефалония не приезжать.
Грант немного подумал:
— А вот та штука, которую он нашел. Она только одна была? Или две?
— Одна. И Ставрос ее украсть.
— Что за хрень эта ваша «Хрестоматия»? Звучит как болезнь, о которой не хочешь говорить жене.
Лицо Рида хранило все то же вежливое открытое выражение. И только небольшое подергивание уголков губ выдавало его неприязнь.
— Это книга. Ну, или была такая книга. Сейчас она осталась только во фрагментах.
— Опять фрагменты, черт их… И что нам с них?
Рид скупо улыбнулся:
— Может, они принесут вам то, что вам так нужно.
— Словарь к линейному письму Б?
— Давно потерянное продолжение к сочинениям Гомера.
Рид встал со стула, вытер о брюки запачканные чернилами руки и вытащил из картотеки длинный ящик. Он стал перебирать пожелтевшие карточки, бормоча что-то себе под нос.
— Ага, вот оно…
Он оглядел полки, словно человек на вокзале, который пытается найти в толпе знакомое лицо. Его взгляд постепенно поднимался к потолку, пока не остановился на самой верхней полке шкафа раза в два выше его роста.
— Я достану.
Марина подкатила стремянку. Когда она начала карабкаться, лестница заскрипела и опасно зашаталась. Рид встал на нижнюю ступеньку, чтобы придавить лестницу своим весом, а Мьюр тем временем попытался заглянуть Марине под подол.
— Если это давно потерянное продолжение, как же оно оказалось в библиотечном каталоге? Только не говорите мне, что за последние две тысячи лет никто не додумался туда заглянуть.
Рид настолько не обратил на него внимания, что Мьюр даже засомневался — а произнес ли он хоть что-нибудь вслух? Марина, потянувшись на последней ступеньке так, что чуть не потеряла равновесие, ухитрилась вытащить толстую книгу в жестком переплете. С полки поднялось облако пыли, Марина чихнула, пошатнулась и отчаянно замахала руками. Это не помогло. Лестница закачалась, словно маятник, и заскрипела столь громко, что Рид решил — сейчас она развалится на куски. Марина, вскрикнув, выронила книгу и схватилась за край полки.
Книга полетела вниз, как камень, и с глухим звуком приземлилась прямо в руки Рида. Он вздрогнул, отложил ее в сторону и снова взялся за лестницу, чтобы Марина могла безопасно спуститься. Она одернула платье, которое в суматохе немного задралось.
Рид положил книгу на стол и открыл обложку. С первой страницы выпали две дохлые мухи.
— Ее, наверное, две тысячи лет никто не брал.
— «Хрестоматия» — литературная антология, что-то типа «Ридерз дайджест» античной литературы. Примерно в пятом веке до нашей эры ее собрал ученый по имени Прокл, о котором мы почти ничего не знаем.
Рид начал переворачивать страницы, и остальные увидели, что это не простая книга. Скорее, она походила на альбом для вырезок, целиком заполненный маленькими квадратиками отпечатанной бумаги, вырезанными ножницами из большого листа и приклеенными к чистым страницам. Те, которые уже отлетели, были прикреплены к своему месту липкой лентой. Кажется, работа тут закончена не была — многие вставки были вычеркнуты или исправлены от руки, или поверх них было написано что-то другое. Кое-где были добавлены отдельные предложения. На других вставках — целые абзацы. И все — на греческом.
— Это собрание сохранившихся отрывков. — Рид провел пальцем по странице.
— Вы имеете в виду — отрывков пергамента, папируса или на чем там писали?
Рид покачал головой:
— Не совсем и не всегда. Гораздо чаще это маленькие отрывки текста, который дошел до нас в виде цитат, употребленных в других работах, — тех, которые почти не претерпели изменений. Представьте творения Шекспира. Если бы у нас не было полных текстов его пьес, мы бы все равно смогли их восстановить, ну хоть частично, из работ исследователей, которые их цитировали. Некоторые цитаты перекрывают друг друга, значит, их можно соединить, для других отрывков можно вычислить их приблизительное положение в тексте, зная в общих чертах сюжет. Время и исторические события делают все, чтобы свести плоды трудов человека на нет, но сделать это нелегко. Следы человеческих усилий остаются, словно осколки керамики, закопанные в почву. Ну вот. — Его палец остановился на длинном отрывке, занимавшем почти целую страницу. — «Эфиопида», поэма Арктина Милетского.
— А мне показалось, вы говорили, что это какой-то Прокл, — сказал Мьюр.
— Прокл написал «Хрестоматию», — терпеливо пояснил Рид. — Но он всего лишь сделал выдержки из других авторов, в данном случае — из Арктина Милетского. Позднее некоторые писцы, которые переписывали «Илиаду», вставили отрывки из текста Прокла в качестве дополнительного материала.
— Ну надо же, какой живучий, — удивилась Марина. — Почти все равно что вирус, который переходит от одного носителя к другому до тех пор, пока не найдет самого стойкого.
— Мы не об этом, — отрезал Мьюр. — Что там написано?
— Надо бы заявить в полицию.
Грант посмотрел на Джексона. Они возвращались вниз, хрустя подошвами по опавшим веткам и желудям.
— Его братец украл эту штуку, так? Наверное, он и сам знает больше, чем говорит. Я себе это так представляю: мы сообщаем местным ребятам, и они его тащат в кутузку на допрос. Они, наверное, болваны, да нам-то какое дело? Может, они его слегка смягчат. Так или иначе, он окажется там, где нам нужно. — Джексон поймал недоверчивый взгляд Гранта. — Что такое? Я читал твое личное дело и знаю, чем ты занимался во время войны. Да и девица эта. Неужели все это правда? Нелегко, наверное, было.
— Лучше не обращаться в полицию, пока мы можем этого не делать, — твердо заявил Грант.
Он сердито потряс головой. Что-то тут не сходилось, но он не мог понять что. Словно заканчиваешь собирать головоломку — одного кусочка не хватает, а деталей в коробке уже не осталось. Джексон, оказывается, что-то говорил.
— Что?
— Я говорю, можно пригнать народ, пусть копают на холме. Мы ведь пытаемся найти вторую половину таблички, правильно? Если этот, со свиньями, заявляет, что они нашли только одну часть, наверное, вторая тут так и лежит. Так профессор говорит.
— Вторую часть. — Грант остановился. — Бельциг знал, в чем ценность таблички. Если он нашел только половину, почему не вернулся, чтобы поискать вторую?
Джексон, кажется, смутился:
— Почему?
Но Грант уже про него забыл. Он бросился назад, вверх по склону, продираясь через кусты не разбирая дороги. В спешке он забыл об осторожности. Нога соскользнула с незакрепленного камня, толкнув его вперед; Грант сбился с шага, замахал руками и почти восстановил равновесие, когда торчащий древесный корень нанес ему удар прямо в челюсть. Он перевернулся, пролетел через куст и приземлился лицом в грязь. Из-за жирного рыла на него в упор посмотрели свиные глазки. Потом свинья отвернулась и, укоризненно хрюкнув, снова занялась едой. Свинопас на другой стороне поляны вскочил на ноги:
— Забыл что?
Грант поднялся на ноги и отряхнулся. Его лицо было покрыто грязью, а ободранная ладонь кровоточила.
— Табличка, на которой надписи и рисунки. Вы одну нашли?
— Один, да.
— И ее украл твой брат.
— Да.
Грант сделал глубокий вдох, ощутив на языке вкус пыли:
— А скажи — табличка, когда вы ее нашли, была сломанная или целая? Один кусок?
Похоже было, что грека вопрос озадачил:
— Один. Мы нашли один.
— Да, но… — Грант расстегнул карман рубашки, вытащил фотографию Пембертона и вложил в руки недоумевающего грека. — Вы вот такую нашли?
Свинопас посмотрел на фотографию. Двойная выдержка сделала изображение нечетким, но очертания таблички просматривались довольно ясно.
— Ну?
Грек покачал головой:
— Мы один нашли. А это половина.
Рид в очередной раз поправил очки.
— Как вы знаете, и «Илиада», и «Одиссея» основаны на более древнем цикле историй о Троянской войне. Они повествуют об отдельных эпизодах — гневе Ахилла, возвращении Одиссея. Но после успеха Гомера другие честолюбивые поэты тоже решили попробовать свои таланты и описать Троянскую войну. Они особенно стремились заполнить оставленные Гомером пробелы, так, чтобы в конце концов полная история Трои — от похищения Елены до окончательного возвращения домой греческих победителей — могла быть отражена в эпической поэзии. Работа неблагодарная, потому, наверное, тексты и не сохранились. Никто не верит, что можно улучшить «Гамлета», если написать еще пять пьес по истории средневековой Дании. — Он посмотрел на Мьюра. — «Эфиопида» и есть то самое потерянное продолжение «Илиады». В нем описывается последняя битва Ахилла и его гибель. И… — Он провел пальцем по неровным строчкам греческих слов, шевеля губами. — И что происходит потом. Они выставляют тело Ахилла, и его мать, морская нимфа Фетида, приходит его оплакивать. Затем она забирает его тело с погребального костра и увозит на… Белый остров? — Палец, зависший над страницей, дрожал, но лицо сияло. — Да. На Белый остров.
В отеле они поужинали блюдами, которые подозрительно напоминали остатки вчерашнего ужина. Посетителей было больше, чем в первый раз, однако не настолько, чтобы владелец ресторана сдвинул потеснее столы, архипелагом редких островов раскинувшиеся в пустом море обеденного зала.
— Белый остров был этакой греческой Валгаллой, местом, где погибшие герои наслаждались радостями загробной жизни, — рассказывал Рид.
— А я думал, это Елисейские Поля, — заметил Грант.
Он был рад, что может продемонстрировать кое-какие классические познания, пусть и почерпнутые от девушки на Елисейских Полях сразу после освобождения Парижа. Теперь он ждал, когда Рид оценит его вклад. Но профессор нахмурился:
— Ну да. — Он ткнул вилкой в кусок мяса так резко, что зубья брякнули по тарелке. — Честно говоря, у греков были несколько неопределенные представления о загробной жизни. Наиболее распространенная версия, которая дошла до наших дней, — для мучения грешников существовал Аид, а Елисейские Поля, где вечная благодать, — это относительно поздний вариант. Может быть, тут не обошлось без обратного проецирования наших представлений об аде и рае. А Гомер, особенно в «Илиаде», ничего не говорит о жизни, которая могла бы ожидать людей после смерти. Бессмертие приходит как результат ваших подвигов при жизни и в награду за добытую славу. После вашей смерти остается лишь бледная тень, слабая копия того человека, которым вы были.
— Ну и при чем тут Белый остров? — спросил Мьюр.
Рид сдвинул брови:
— С космологической точки зрения это некая аномалия. Имеется еще несколько подобных идей: острова блаженных, описанные Пиндаром, похожие на островной вариант Елисейских Полей. Сад Гесперид, где растут дарующие жизнь золотые яблоки, тоже считался расположенным на острове на краю света, хотя, может, это несколько другое. Но географически всегда считалось, что Белый остров расположен где-то в Черном море.
— Почему там?
— С точки зрения греков, Земля представляла собой плоский диск, омываемый огромной космической рекой, текущей по кругу, — Океаном. Средиземное море было центральной осью этого мира. Проход через Гибралтар выводил вас в Океан на западе, выход через Босфор в Черное море выводил вас на восточной стороне. — Он подался вперед, наклонившись над своей тарелкой с супом и водя в ней ложкой. — Черное море лежало за пределами известных древним грекам земель. Это был край земли, ничья страна, где мир людей и миры богов проникали друг в друга. В общем, считалось, что там находится все, что нельзя найти в известном мире. — Его густые брови сдвинулись, когда он заметил выражение на лице Марины. — Вы не согласны?
— Черное море. — Она оглядела сидящих за столом, словно удивляясь, что они еще ее не поняли. — Вы разве не видите связи? Может быть, древние греки поместили туда Белый остров не из-за одного только географического удобства. Судя по всему, немалая часть странствий Одиссея проходила именно по Черному морю, хотя ему незачем было туда плыть. Оно совсем не по пути, если он возвращался домой.
— Может быть, просто в миф была включена более поздняя история.
— А что, если нет? Что, если Белый остров — это реальное место, затерянный храм или святилище погибших героев? Одиссей же зачем-то поплыл на восток, тогда как его дом, куда он так отчаянно стремился, расположен на западе. Может быть, он отправился туда, чтобы доставить доспехи Ахилла в храм на Белом острове.
Джексон поставил свое пиво и посмотрел на Марину:
— Простите, не понял: вы что, утверждаете, что Одиссей — реальный человек?
— Конечно нет, — ответил Мьюр. — Мы никуда не придем, если будем следовать за мифами и легендами. — Он повернулся к Риду. — Каковы были ваши успехи в переводе таблички — до того момента, как наша греческая сирена начала уводить вас с пути?
— Я набросал примерные очертания алфавита.
Рид развернул лист бумаги, почти полностью покрытый таблицей с загадочными знаками — чуть ли не сотней в общей сложности. Некоторые из них были соединены стрелками, другие были помечены знаками вопроса или снабжались обширными примечаниями, вписанными на полях рядом.
— Кое-какие знаки пока еще вызывают сомнение, но в любом случае это те, которые встречаются не так уж часто. — Рид посмотрел на Гранта. — У вас фотография Пембертона с собой?
Грант вытащил ее из кармана и передал по столу:
— Тут ничего не разобрать. Совсем нет резкости.
— Угу, — ответил Рид, не слушая его.
Мьюр закурил.
— Итак, алфавит у вас есть. Что теперь?
— А? — Рид так и не поднимал взгляд. — Понимаете, это не обязательно алфавит. В общих чертах, есть три способа представить язык на бумаге. Самый точный — алфавитный. Каждая буква представляет один звук языка. Таким образом можно записать практически все, что вам придет в голову сказать. Потрясающе мощный и легко приспосабливаемый инструмент, но с исторической точки зрения это относительно недавнее изобретение.
— Насколько недавнее?
— В окончательном виде — примерно две с половиной тысячи лет назад. Придумали здесь, в Греции. Древнегреческий алфавит был первым в мире полностью фонетическим алфавитом. Некоторые считают, что это и стало ключом к небывалому расцвету культуры, последовавшему на протяжении четырех столетий. Предыдущие формы письма были грубыми, неудобными системами. Слова были пассивными преемниками, они годились только для фиксации событий и больше ни для чего. Греческий алфавит первым вышел за эти рамки, сделал письменное слово точной копией мыслей в вашей голове. Письмо перестало быть статичным и привязанным к прошлому и превратилось в чудесное орудие расширения сознания. Но все это пришло позднее. А сначала было два типа символов — идеографические и слоговые. Идеограммы, подобные древним египетским иероглифам или современным китайским, были символами, за которыми стояло слово или понятие. Это чисто графическое представление, в котором нет никакой фонетической связи между тем, что написано, и тем, что произносится. Набор слоговых символов, с другой стороны, разбивает язык на всевозможные комбинации гласных и согласных звуков и представляет каждую в виде символа. Например, в английском у вас был бы один символ для «ba», один для «be», один для «bi» и для «bo», для «bu», а потом для «са», «ce», «ci» и так далее до «zu». Современная японская азбука хирагана использует именно эту систему. — Рид не стал объяснять, откуда он знает про японский алфавит, — во всем мире лишь несколько человек были в курсе этой истории, и из них за этим столом сидел только он один.
Грант быстро посчитал в уме — пять гласных на двадцать одну согласную.
— У нас получится сто пять символов.
Рид заулыбался:
— В английском — да. Что, чисто случайно, не так далеко от того количества знаков, которые я определил в линейном письме Б. Их там девяносто три. Слишком мало, чтобы быть идеограммами, хотя, как мне кажется, для часто употребляемых слов все же должно быть несколько штук, и слишком много, чтобы быть простым фонетическим алфавитом.
— Потрясающе, — уныло заметил Мьюр. — Такими темпами года через три мы к чему-нибудь да придем.
— Но и это нам ничего особенного не даст, если у нас не будет второй половины этой проклятой таблички. — Джексон разделывал своего цыпленка с необыкновенно мрачным видом. — Если этот греческий придурок упер табличку, кто знает, что случилось с другой половиной?
— Пожалуй, я могу угадать, — произнес Рид.
Он оглядел стол, довольный тем, что вызвал такое явное недоверие.
— Вы что, Шерлок Холмс, что ли? — спросил Джексон.
— Я, знаете ли, всегда предпочитал считать себя Майкрофтом.[31]
Рид поднял сумку, которая лежала у его стула, и вытащил половину таблички. Она по-прежнему была завернута в ту же салфетку, что и вчера.
— Давайте начнем с того, что мы знаем. По словам вашего свинопаса, Бельциг нашел целую табличку. Один из его рабочих ее украл, и она каким-то образом попала к торговцу в Афинах. К тому времени, как Пембертон нашел ее в магазине, одна табличка превратилась в два фрагмента. Где-то на этом участке кто-то понял, что на табличке можно заработать больше денег, если разделить ее на две половины.
— И что же случилось со второй?
Рид положил фотографию на стол рядом с табличкой.
— Вы ничего не замечаете?
Грант, Джексон, Марина и Мьюр вытянули шеи. Фотография была нечеткой, к тому же проступающие контуры второго предмета мешали разглядеть изображение, и было очень трудно понять хоть что-нибудь.
— Это две разные таблички. — Рид помолчал, чтобы все осознали его слова. — На фотографии изображен не тот фрагмент, который мы нашли в святилище на Крите.
— Тогда как…
— Наверное, в лавке продавались оба фрагмента. Я понимаю, что все это мои допущения, но мне кажется, что у Пембертона денег хватало только на один. Он сфотографировал другой, но в его фотоаппарате кончилась пленка, и поэтому последний кадр был экспонирован два раза.
— Почему же никто раньше этого не замечал? — сварливо спросил Джексон.
Рид пожал плечами:
— Фотография очень плохая. Символы на табличке почти невозможно разобрать, а единственную отличительную черту, отломанный край, не видно из-за двойной экспозиции. Я заметил это только потому, что очень долго разглядывал символы.
Джексон и Марина смотрели на Рида, словно на фокусника, Мьюр же всем своим видом показывал, что все это его абсолютно не устраивает:
— Итак, в магазине были обе половинки таблички, очень хорошо. Но толку от этого, черт возьми, немного, если владельцу лавки выписали билет в Аушвиц. Кто…
Он замолчал. Через море столиков к ним плыл официант в белой тужурке. Наклонившись к Гранту, он прошептал что-то ему на ухо. Грант встал, оттолкнув стул:
— Кто-то хочет поговорить со мной по телефону.
Грант отправился за официантом. Четыре взгляда — подозрительных, любопытных, удивленных, враждебных — сопровождали его. У стойки в холле дежурная телефонистка проворно воткнула штекер в разъем и вручила ему трубку.
— Мистер Грант?
Голос незнакомый, тихий, растягивает непривычные слоги.
— Да, это Грант.
— Слушайте меня. У вашей гостиницы стоит машина. Я вам советую в нее сесть. У вас на это две минуты.
— Какого черта? — возмутился Грант.
— С вами кое-кто хочет встретиться. Чтобы доказать свои добрые намерения, я разрешаю вам взять с собой одного человека. Если хотите, можете взять с собой пистолет, хотя он вам и не понадобится. Две минуты, — повторил голос.
Раздался щелчок — и связь прервалась. Грант махнул рукой одному из рассыльных и вручил банкноту в одну драхму.
— В обеденном зале за столиком сидят трое мужчин и женщина. Позови-ка сюда женщину, да побыстрее.
У него не было времени объяснять, а тем более обсуждать происходящее с Мьюром и Джексоном.
Через минуту из ресторана вышла Марина. Грант окинул ее оценивающим взглядом. Она переоделась к ужину: каблуки, нейлоновые чулки, помада — все как положено. Ей не очень идет, решил Грант. Другим женщинам удается таким образом сделать себя недоступными, а Марина казалась уязвимой, беспомощной, словно честная девушка, которая учится, как ей выдавать себя за другую. Хотя, конечно, выглядела она хорошо, и все обладатели костюмов и форменных тужурок в вестибюле проводили ее долгими сладострастными взглядами.
— Что такое?
Грант предложил ей сигарету, поднес огня и взял под руку.
— В машине объясню.
— В какой машине?
Грант проводил ее до выхода, чувствуя, что они привлекают всеобщее внимание. Швейцар лихо распахнул дверь, и они вышли на крыльцо. На дорожке, под декоративной пальмой, в свете натриевых ламп поблескивал длинномордый черный лимузин. Двигатель сердито урчал.
— Садимся.
Это оказался «мерседес». В машине находился только водитель, который, ничего не сказав, любезно усадил их в шикарный салон и захлопнул за ними дверь. Грант прислонился спиной к сиденью и ощутил какую-то неровность на уровне плеча. Он повернулся. На коже спинки виднелась небольшая, не очень умело заштопанная прореха — примерно такая, какая остается после пули тридцать восьмого калибра. Грант поковырял ее пальцем:
— Кажется, кому-то поездка не очень понравилась.
Машина везла их по пустой дороге вдоль берега. Грант подумал было, что они едут в Афины, но водитель пропустил все повороты и продолжал ехать прямо. Постепенно в черноте впереди по ходу проступили огни. Сначала Грант решил, что это деревни на горных склонах, потом понял, что ночь его обманула. Они прибыли в Пирей, афинский порт, и огни, напоминавшие ожерелья, очерчивали контуры подъемных кранов и огромных судов. Грант стал смотреть в окно на охраняемые ворота и изгороди с колючей проволокой. Их словно везли по музею — каждое судно, будто экспонат, подсвечивалось прожекторами. Некоторые стояли тихо, словно тени, на других кипела жизнь — грузчики, облепив их, как муравьи, избавляли трюмы от привезенного груза. С борта одного из сухогрузов косо свисало расписанное от руки знамя с надписями на греческом и на английском: «США — патриотам Греции».
Они свернули с главной улицы и нырнули в переплетение боковых проездов и переулков, каждый последующий из которых был теснее предыдущего. Когда машина наконец остановилась, Грант решил, что «мерседес», наверное, свернул не туда и теперь не может проехать дальше. Но в этот миг шофер выпрыгнул со своего места и открыл им дверь. Грант едва успел заметить закрытые ставнями окна и намалеванные на стенах политические лозунги, как их уже повели вниз по какой-то сырой лестнице. Входную дверь защищала металлическая решетка — судя по выбоинам и царапинам на дереве, предосторожность совсем не лишняя. Помятая вывеска над дверью изображала фигуру в черном, стоящую в похожей на каноэ лодке. Рядом помигивали неоновые буквы: «Χαρον».
— Харон, — перевела Марина, хотя Грант и сам мог прочитать. — Перевозчик в мир мертвых.
Грант открыл дверь и оказался в мире, полном музыки и сигаретного дыма. Густота дыма достигала убойной силы — плотное облако остановило его дыхание точно так же, как если бы его ударили под дых. Дым не плавал, не качался, а стоял плотным слоем в конусах света, льющегося из низко висевших ламп под абажурами с кисточками. Помимо резкой волны табака Грант ощутил сладковатую примесь запаха гашиша и, оглядевшись, заметил пузатые кальяны почти на каждом столе. За столами сидели люди, которые, похоже, представляли все слои греческого общества. Дамы в мехах и жемчугах или со слишком ярким макияжем и искусственными брильянтами; мужчины в парадных костюмах, комбинезонах, растрепанной форменной одежде, в рубашках с короткими рукавами и потертых жилетах — все тесно группировались вокруг своих наргиле, передавая свернутый кольцами шланг от одного рта к другому. Никто не стал разглядывать ни Гранта, ни Марину.
В передней части зала на низкой сцене оркестр из пяти человек горбился над инструментами — скрипач, лютнист, музыкант с барабаном, зажатым под мышкой, и еще один, с похожим на цимбалы инструментом, лежащим у него на коленях, словно лоток с сигаретами. Единственный человек, который, кажется, еще помнил, что они выступают перед публикой, был певец — смахивающий на бродягу, в черной рубашке с открытым воротом, — он смотрел на свой микрофон черными, глубоко запавшими глазами чахоточного больного. Грант не понимал слов, но песня в быстром ритме была невыносимо грустной.
У его локтя появился официант и повел их в дальнюю часть зала, где вдоль стены разместились круглые кабинки. Большинство из них были заполнены таким количеством людей, какое могло втиснуться на кожаные диванчики, но одна из самых последних почти пустовала.
В ней сидели всего два человека — один плотный, с шеей, торчавшей из воротничка рубашки, и лицом, которое торчало над шеей, а другой маленький и тощий, его седые волосы были безжалостно зачесаны назад, а усы тщательно подстрижены. Хотя по сравнению со своим спутником он казался совсем мелким, по лицу и поведению сразу можно было понять, кто тут кем командует. Жестом он пригласил Марину и Гранта сесть напротив него.
— Мистер Грант. — Он протянул через стол правую руку, левую он прятал от взглядов, держа ее на колене под столом. Его кожа была сухой и какой-то восковой. — Я Элиас Молхо.
— Элиас Молхо. Продавец антиквариата. — Пока Грант произносил это, на его языке уже сгустился дым. — Я думал, вы умерли.
Седой мужчина улыбнулся и развел руками:
— Так и есть… как видите.
— Я слышал, вас арестовали нацисты.
Рот Молхо досадливо дернулся:
— Можно и так сказать. А можно сказать, что мне было удобно, чтобы люди так думали. Столько людей исчезло, даже немцы не могли всех переписать и зарегистрировать. Я решил исчезнуть на какое-то время. — Он сунул руку в карман брюк и вытащил листок бумаги. Грант узнал свою записку, оставленную в лавке портного, — ту, где он написал свой адрес. — Оказывается, вы ищете меня, мистер Грант.
Грант не успел ответить — появился официант. Он поставил по стакану виски перед Мариной и Грантом и удалился, не выписав им счета.
— Из Америки, — пояснил Молхо. — Первые шаги в реализации программы Трумэна по оказанию помощи.
Грант попробовал виски. Ему пришлось выпить немало дешевого пойла на просторах от Кейптауна до Москвы, поэтому он легко мог узнать дорогой сорт.
— Вы сейчас этим занимаетесь? Операциями на черном рынке?
— А разве в Греции есть другой? Все наши рынки нынче черные. — Лицо Молхо сохраняло застывшее вежливое выражение, но взгляд стал жестким. Он кивнул в сторону сцены, где микрофон взяла грудастая женщина, затянутая в серебристое платье. — Вы помните, что такое рембетика, господин Грант? До войны это была диковина, музыка пьяниц и воров. Рембеты были членами меланхолического культа — они думали, что только их собратья могут понять истинное несчастье. Теперь это наша национальная музыка.
Он взболтнул напиток в стакане. Его крупный спутник ничего не сказал, но посмотрел на певицу и забарабанил пальцами по столу в такт музыке.
— Я ищу один предмет из раскопок. Минойскую табличку, — торопливо, чуть ли не спотыкаясь, начал Грант. Все события после телефонного звонка напоминали ему сон, и, как в настоящем сне, он боялся, что проснется раньше, чем сон кончится. — Перед самой войной английский археолог пришел к вам в магазин. Он купил глиняную табличку или половинку, с надписью на одной стороне и рисунком на другой. Вы помните?
Молхо достал сигарету из серебряного портсигара.
— Пока немцы не закрыли мой магазин, я много чего продал.
— Таких предметов не много. Она уникальна — или была уникальна, пока ее не разломили пополам.
Грант посмотрел в глаза Молхо. Грек кивнул:
— Мистер Грант, я деловой человек. Что бы я ни продавал — американское виски, русские сигареты, глиняные таблички, — я должен продавать по наиболее выгодной цене. Если людям что-то нужно, они за это дорого платят. Если мои клиенты хотят купить десять сигарет вместо двадцати, или пол-литра виски, или два куска камня вместо одного, я продам. Конечно, риск есть. Иногда вместо двойной прибыли я получаю двойные проблемы. — Молхо откинулся на спинку сиденья. — Должен вам сказать, мистер Грант, вы не первый человек, который задает мне вопросы о глиняной табличке. Вскоре после начала оккупации ко мне в магазин пришел немец. Доктор Клаус Бельциг. — Грек прищурился. — Я так понимаю, это имя вам знакомо?
— Никогда с ним не встречался. Но это вы ему сказали, что табличку купил Пембертон?
— У доктора Бельцига сложилось неверное мнение, будто табличка была продана целой. Я не стал его разубеждать — к чему? Он спросил меня, что с ней произошло, и я ответил, что продал ее британскому археологу с Крита. И даже показал ему копию чека.
— И Бельциг поехал на Крит. Но Пембертон к тому времени уже погиб.
— Доктору Бельцигу не повезло. И пожалуй, повезло мистеру Пембертону. Методы доктора Бельцига… всем известны.
Молхо поднял над столом левую руку. Марина испуганно ахнула. Белая накрахмаленная манжета была застегнута на золотую запонку, вот только руки там не было. Молхо немного поднял рукав, чтобы показать жуткий обрубок, округлую культю со шрамами, идущими по всей окружности. Даже Грант побледнел.
— Это Бельциг?
— Я ведь просто еврей. — Молхо мрачно усмехнулся. — Он сказал мне, что по сравнению с тем парнем, который эту табличку у него украл, я просто счастливчик. Он отрезал мне одну руку — и я сказал ему одно имя. Я знал, что Пембертон англичанин. Я не знал, что он погиб, но надеялся, что он успел вовремя уехать из Греции. Бельциг никогда не узнает, что я продал лишь половину таблички, потому что никогда ее не найдет.
— О господи.
Молхо опустил рукав.
— Может быть, Бельциг мне даже и помог. Потому что о судьбе евреев ходили самые разные слухи. У кого-то дядя жил в Германии, или у двоюродного брата была подружка в Варшаве. Но никто в эти слухи не верил, да и как можно в такое поверить? Бельциг показал мне, что могут сделать фашисты. И я исчез.
Певица закончила петь, и в зале раздались аплодисменты. А она сошла со сцены и села в одной из кабинок, жадно припав к предложенной трубке кальяна. Вместо нее вышел тощий мужчина пижонского вида. Черные волосы были прилизаны, а тоненькие усики делали его похожим на нациста. Грант подумал — может быть, это пародия?
Певец в неловкой позе стоял перед оркестром. Музыкант, игравший на бузуки, начал свою партию — его пальцы запорхали по ладам.
Грант наклонился над столом:
— А вторая часть таблички? Что с ней случилось?
Молхо встретил его взгляд:
— Для вас эта информация очень важна? Вы отнимете у меня другую руку?
В зале раздалось мощное завывание, перекрывшее разговоры и смех. Певец на сцене схватился за стойку микрофона, словно утопающий. Его тело извивалось вокруг нее, и невозможно было поверить, что этот худой человек способен издавать такой звук. Его рулада дрогнула и поднялась на октаву.
Грант сохранил прежнее выражение лица.
— Я просто спрашиваю. Но есть и другие люди, которые ее ищут. Такие, как Бельциг. Если они вас найдут…
Молхо допил свое виски:
— Мистер Грант, вы что, пытаетесь меня запугать?
— Я честно вас предупреждаю.
— Я вам верю. Но поймите меня — я деловой человек. Если человек ко мне приходит и предлагает что-нибудь продать — например, глиняную табличку, — скажем, за сотню драхм, я спрашиваю себя: а не заплатит ли он две? Или, может быть, есть еще кто-то, кто готов выложить три. А вы? Я не спрашиваю — зачем она вам, я слишком хорошо для этого воспитан. Но мне кажется, что вы не археолог, как мистер Пембертон, и не коллекционер. Вы искатель сокровищ? Я уже от многих слышал, что вы здесь с двумя англичанами и американцем — ну и конечно, с вашей очаровательной спутницей. Интересно, на кого вы работаете?
Грант скупо улыбнулся:
— Мне и самому иногда интересно.
— Я понимаю, со мной вы не можете быть откровенным. Значит, и я не могу быть откровенным с вами. Вы тоже должны это понять. — Молхо улыбнулся и поднялся. Здоровяк рядом с ним тоже встал на всякий случай. — Я подумаю о вашей просьбе, мистер Грант. Может быть, когда я решу, сколько стоит моя информация, я назову вам цену. Если да, то я свяжусь с вами в гостинице.
Грант подался через стол, но сразу же наткнулся на могучую ладонь здоровяка, которая толкнула его обратно.
— Долго не тяните. Слишком много народу гоняется за этой вещью. Опасные люди.
Молхо поднял левую руку и помахал Гранту и Марине, посылая жуткий прощальный знак:
— Знаю.
«Мерседес» вез их по пустым улицам обратно в отель. Грант и Марина сидели на заднем сиденье и молчали.
В коридоре возле своих комнат они остановились. Случайному наблюдателю они могли показаться любовниками, вернувшимися с поздно закончившихся танцев. Грант нес свой пиджак переброшенным через плечо, а рукава рубашки закатал до локтей; Марина скинула туфли и держала их в руках — ее ноги больше привыкли к рабочим ботинкам, чем к высоким каблукам. Ее лицо блестело от пота, а в уголке глаза собралась черная капелька туши. Одна из лямок платья сползла с плеча.
— Спокойной ночи, — произнес Грант. В пустом коридоре, где звуки глушились ковром на полу, это прозвучало более резко, чем ему бы хотелось. — Или…
Он сделал шаг к ней. Волосы Марины густо пахли ароматами ночи и музыки — табачным дымом, потом, спиртными напитками и духами. Наверное, гашиш в ночном клубе одурманил и ее. Грант поднял руку и погладил Марину по виску, отведя в сторону локон, упавший на лицо. Марина не отстранилась. Грант провел рукой ниже — по щеке, по шее, по плечу. И нежно вернул на плечо лямку платья.
— У меня есть бренди.
Он почувствовал, как фальшиво это прозвучало, но ложь сейчас нужна была ему для прикрытия. Он сам давно уже ничему не верил.
— Ну, если только по рюмочке, — сказала Марина.
Ее голос звучал как-то сонно, чуть ли не механически. Она позволила взять себя за руку, подвести к двери; держась за локоть Гранта, она ждала, пока он достанет ключ. Грант вставил ключ в замок и замер. Виски, которым угостил его Молхо, грело его изнутри, запах духов Марины почти ошеломлял, но есть такие вещи, о которых никогда не забываешь.
Марина почувствовала, что он напрягся, и подняла голову:
— Что случилось?
— Тсс…
Грант смотрел на дверной косяк. Из щели между дверью и косяком торчал крошечный уголок желтой бумаги — его было почти незаметно, если не знать, куда смотреть. Грант всегда оставлял его, когда выходил из комнаты. Сейчас листок был не совсем на месте. Они — кто бы это ни был — заметили уловку Гранта и попытались ее обойти. Это означало, что они хорошо знают, что делают. А «уэбли» лежал в комнате.
Грант вытащил ключ из замка, держа руку на дверной ручке. Марина попятилась, в замешательстве глядя на него.
— У тебя пистолет с собой? — спросил он одними губами.
Ручка вдруг повернулась, и дверь распахнулась внутрь. Грант, все еще державшийся за ручку, потерял равновесие и влетел в комнату. Он споткнулся, зацепился за что-то ногой и растянулся на полу. Кто-то кинулся на него, но Грант действовал быстро. Он перекатился и вскочил, сделал шаг назад и ударил своего противника в солнечное сплетение. Человек застонал и сдавленно произнес:
— О черт…
Грант остановил замах и отступил. Человек перед ним согнулся от боли, но не узнать его было нельзя — короткая стрижка, широкие плечи, красивый пиджак. А на кровати сидел Мьюр с сигаретой в руке.
— Где вас черти носили?
В тихой библиотеке было душно. Отчасти из-за погоды: неделю дул апрельский ветерок, после чего стало жарко, а отчасти из-за того, что в зале сидело больше народу. Пасхальные праздники закончились, и пестрая компания студентов, художников и ученых, составлявших контингент Британской школы, начала возвращаться. За всеми столами сидели посетители, с серьезным видом листая книги, выглядевшие почти такими же древними, как и цивилизации, о которых в них рассказывалось. Пристроившись у окна с газетой, Грант, подавленный этой целеустремленной серьезностью сидевших вокруг него людей, ощущал себя не в своей тарелке. Да еще и этот ночной разговор с Мьюром.
— И все? Он сказал тебе идти, и ты, как щенок, пошел?
Грант не собирался вступать в спор:
— Это же его место, а к тому же у него при себе был громила — на тот случай, если бы я попытался что-нибудь сделать.
— Если бы ты сказал нам, куда идешь, а не убегал с девчонкой, как продавец универмага на дешевый курорт, мы могли бы поехать за тобой. Тогда бы мы, мать твою, узнали больше.
— Времени не было. Молхо так все специально устроил. Если бы вы попытались следить за нами, он бы, наверное, не стал с нами встречаться. — Грант вспомнил отверстие от пули в спинке сиденья. — А то и придумал бы что-нибудь похуже.
Мьюр ткнул сигаретой чуть ли не в лицо Гранту.
— Сейчас только этот жидок может вывести нас к другой половине таблички. Когда он позвонит в следующий раз, даже и не думай звать свою долбаную девку. Меня зови. А то я закатаю тебя отсюда обратно в тюрьму где-нибудь в самом засраном углу нашей империи, и оглянуться не успеешь. Понял?
Грант отложил газету и подошел к Марине. Куча книг перед ней выросла, хотя до Рида, который сидел напротив, ей было еще далековато. Грант заглянул через плечо:
— Что ты делаешь?
Она отодвинулась, чтобы он увидел, — перед ней лежала та самая занятная книга с вклейками на греческом языке. Внизу страницы аккуратными выцветшими буквами была написана строчка, показавшаяся Гранту бессмысленной:
Павс. III: 19.11; Страб. VII: 3.19; Лик. Алекс: 188; Арр. Пер.: 21.
— Это что, кроссворд?
Марина вздохнула:
— Это ссылки на те места в античных текстах, где упоминается Белый остров. Павсаний написал путеводитель по Греции, что-то типа Бедекера[32] того времени. Страбон был географом первого века. Ликофрон написал почти не поддающуюся расшифровке поэму о Троянской войне, а Арриан был римским чиновником, который оставил описание Черного моря, чтобы развлечь императора Адриана.
— И что, есть что-нибудь полезное?
— Они все говорят, что это где-то в Черном море. — Она положила ручку. — А во всем остальном противоречат друг другу. Павсаний и Ликофрон утверждают, что это в устье Дуная. Только один Арриан говорит, что это где-то в открытом море. А Страбон помещает остров примерно в пяти сотнях стадий от устья Днестра.
— Сколько это на наши деньги?
— Примерно сто километров — но он не говорит, в каком направлении. — Марина порылась в бумагах. — Еще я нашла несколько слов у Плиния, который заявляет, что Белый остров располагается на самом деле в устье Днепра. Там, где речь идет о расстояниях, античным географам верить нельзя, но и Дунай, и Днепр впадают в Черное море примерно в сотне километров от Днестра.
Грант почесал макушку:
— Итак, это либо у Дуная, либо у Днепра, либо ни там, ни там. — Он посмотрел через стол на Рида, который погрузился в омут фотокопий и таблиц с символами. — Мне показалось, он говорил, что этот остров — легенда, мифический рай для героев.
— Думаю, он неправ. Судя по тому, что я обнаружила, единственный герой, о котором в этой связи вспоминают, — Ахилл, да еще иногда Патрокл, спутник Ахилла. Белый остров — рай не для всех. Похоже, он был назначен стать таковым только для Ахилла.
— И ты считаешь, от этого история становится более правдоподобной?
— Она же откуда-то взялась. Подобной легенды нет ни для одного другого героя; должно быть объяснение, почему эта история связана исключительно с Ахиллом. — Марина придвинула к себе одну из книг. — По словам Арриана, на острове есть храм, посвященный Ахиллу. Плиний идет еще дальше, утверждая, что там же находится и настоящая могила героя. — В пыльном унылом зале ее глаза сверкали особенно ярко. — А что, если это реальное место? Затерянный храм Ахилла, а внутри — его гробница. И никто этот храм так и не нашел.
— Потому что люди никак не могут договориться, где его искать. А потом, даже если это все и правда, какие есть доказательства, что мифический щит действительно там?
— Мне кажется, Одиссей, возвращаясь на Итаку, привез его именно туда как пожертвование погибшему герою. Ведь большая часть путешествия Одиссея проходит именно по Черному морю, а в этом нет никакого смысла, если только царь Итаки не имел особого повода туда отправиться.
— Может быть, его случайно занесло туда ветром.
— Нет такого ветра, который принес бы корабль от Трои в Черное море. Как известно, даже пройти Дарданеллы было очень непросто. А Одиссей, как только входит в Черное море, продолжает двигаться на восток. Смотри. — Она взяла другой лист, содержащий какой-то список со стрелками. — Есть эпизоды, которые по тем или иным причинам позволяют предположить, что действие происходит именно в Черном море. Почти все они следуют один за другим, что предполагает некое географическое единство. А центральным моментом, главной целью поездки Одиссея является визит в загробный мир.
— Одиссей отправляется туда. В пропасти, где встречаются две реки, он совершает жертвоприношение и открывает двери в Аид.
Она раскрыла книгу так, чтобы Грант тоже мог посмотреть. Ксилография на титульном листе изображала этот эпизод мрачными резкими линиями. Корабль был вытянут на берег, окаймленный тополями, такими прямыми и высокими, что они напоминали скорее прутья клетки. Посередине страницы два белых потока низвергались с боков черной горы, и там, где они соединялись, под суровыми утесами пряталась крохотная фигурка. Слева лежал связанный белый барашек, справа — черная овца, а прямо перед человеком зиял проход в скале.
Грант, несмотря на жару в комнате, вздрогнул.
— Говоришь, Одиссей спускался в ад?
— Он призывал души мертвых. Для древних греков Аид — это не физическое место, куда можно добраться. Путь туда — это духовный процесс, путешествие души. Греки верили, что есть такие священные места, где преграды между мирами становятся тоньше, то есть если отправиться туда и совершить положенные ритуалы, то можно общаться с мертвыми. В поэме, когда Одиссей добирается до дальнего края Океана, он копает неглубокую канавку. Вокруг льет вино, молоко и мед, а потом заполняет канавку кровью жертвенной овцы. И приходят духи. Пророк Тиресий, Агамемнон, убитый своей женой Клитемнестрой, Ариадна и царь Минос. — Марина сделала многозначительную паузу. — И Ахилл.
Грант позволил себе показать, что это произвело на него впечатление:
— Так ты считаешь, что храм… могила Ахилла и было то самое место, откуда Одиссей отправился в загробный мир?
— А может быть, он отправился к гробнице на Белом острове, чтобы возложить щит к могиле Ахилла, а позднее эту историю ошибочно связали с визитом в загробный мир.
— Значит, нам только и осталось, что найти это место. — Грант посмотрел на овец на картинке — они глядели вперед, на жуткий утес, и ждали своей судьбы. — Нам тоже надо будет принести в жертву овцу, чтобы попасть туда?
— Будем надеяться, что не придется приносить никаких других жертв.
Грант оставил Марину и профессора за книгами, а сам направился с сигаретой на улицу. Его мысли были заняты волнующими картинами — низко нависшие скалы, лужи крови, клочья облаков, крики сидящих на утесах птиц-падальщиков. Воображение его так разыгралось, что он не смотрел, куда идет. Он вышел из дверей библиотеки и налетел на входящего мужчину, сбив того с ног. В воздух взлетела кипа бумаг и усыпала коридор, словно снегом.
— Извините.
Грант наклонился, чтобы помочь мужчине. Но его порыв проигнорировали. Раздраженно фыркнув, мужчина поднялся на ноги и стал отряхиваться. Это был некрасивый приземистый человек с квадратной головой и очень коротко остриженными жидкими светлыми волосами. Кожа на лице была красной и зернистой, словно покрытой сыпью, а близко посаженные глаза горели злобой.
— Pas auf! Was fassest du, eh?[34] — Он сделал шаг назад. Поросячьи глазки округлились насколько могли и тут же прищурились. — В следующий раз будьте осторожны.
Акцент в его английском был почти незаметен, но Грант ощутил какое-то смутное беспокойство. И повнимательнее посмотрел на мужчину. Может, они знакомы? Нет, что-то не припоминается. Но он не мог отделаться от ощущения, что разозленный мужчина его знает.
Тот собрал свои бумаги и прошел мимо Гранта в библиотеку. Глянув через стекло в двери, Грант заметил, что новый посетитель сел за центральный стол, через два места от Рида.
— Вряд ли, — пробормотал он себе под нос для самоуспокоения.
Он собирался выйти курить уже в течение получаса. А за событиями в библиотеке вполне может присмотреть и Марина.
Выходя, он улыбнулся девушке за столом в вестибюле. Воздух на улице был почти такой же горячий, как и дым в легких, но было приятно выйти из духоты читального зала. Как же Рид и другие, такие, как он, могут проводить всю жизнь в душных помещениях, удивился Грант. Библиотеки напоминали ему мавзолеи, некрополи мертвых страниц на мертвых языках.
Утренняя тишина была потревожена мурлыканьем автомобильного двигателя, работавшего на холостых оборотах. За воротами, на другой стороне улицы, у тротуара стоял зеленый «ситроен». Один человек сидел на переднем сиденье и читал газету; другой, привалившись к задней дверце, ковырял в зубах зубочисткой.
— Огоньку не найдется?
Грант резко обернулся. Марина стояла в тени платана; кажется, она немного удивилась тому, как быстро он среагировал. Девушка потянулась к нему с сигаретой, чтобы прикурить.
— А кто остался с Ридом?
— Он же в библиотеке. — Марина осторожно улыбнулась. — Я хотела с тобой поговорить. Вчера ночью…
— Не сейчас.
Грант так резко сорвался с места, что едва не толкнул ее на клумбу. Он вбежал в дверь, промчался мимо девушки в вестибюле и кинулся по коридору. Когда он чуть ли не пинком распахнул дверь в зал, к нему обратился весь сонм ошарашенных лиц в очках, оторвавшихся от своих книг и картотек.
Рид находился точно там, где и был раньше, и глянул на Гранта из-за кипы книг. По крайней мере, он был больше удивлен, чем раздражен.
— Мистер Грант. — Дежурная, наверное, бежала бегом, чтобы его догнать. Ее лицо раскраснелось, а волосы выбились из прически. Она смотрела на него со смесью гнева и изумления. Наконец ее взгляд упал на сигарету, по-прежнему зажатую в уголке его рта. — В библиотеке курить нельзя.
Грант выплюнул сигарету и впечатал ее каблуком в деревянный пол. Ему самому стало неловко, но он попытался это скрыть. Он отпустил дверь, она закрылась, а Грант смущенно подошел к Риду. Студенты и ученые потихоньку возвращались к своей работе.
— К чему столько драматизма? — спросил Рид, когда Грант присел на стул рядом с ним.
Профессор виновато оглянулся по сторонам, словно ему было неловко иметь хоть что-то общее с неотесанным варваром, посмевшим потревожить священный покой библиотеки.
— Я думал…
Стул в двух шагах от них, тот, на котором сидел немец, был теперь пуст. Ну и что? Теперь уже не военное время, когда любой иностранный акцент заведомо вызывал подозрение, а каждый немец был врагом.
— Я думал, а вдруг тут какие-нибудь неприятности, — неловко выдавил Грант.
— Больше всего неприятно, когда мне мешают.
— Что случилось?
К ним подошла Марина. Из-за спины Рида она бросила на Гранта обвиняющий взгляд.
— Здесь был мужчина. — Грант заговорил тише, увидев, как на него укоризненно смотрят сидящие вокруг читатели. — Он показался мне подозрительным.
В тоне его звучало упрямство. Он подумал, что его довод звучит неубедительно, но инстинкт слишком часто помогал ему, и оправдываться Грант не собирался.
— Ну, горло мне перерезать он не пытался. — Похоже, терпение Рида начало истощаться, и ему хотелось поскорее вернуться к путанице значков и закорючек. — И он также не украл… — Профессор посмотрел вниз тем рассеянным взглядом, каким обычно проверяют, на месте ли часы. — Сумку…
Грант проследил за его взглядом. Четыре деревянные ножки стула, две ноги во фланелевых брюках, пара истоптанных оксфордских туфель и никакой сумки.
— Сумка, — пробормотал Рид. — Пропала…
— Там что-нибудь ценное было?
— Ценное? Там была табличка!
Грант рывком распахнул дверь и выбежал в коридор. Затормозил он только у стола девушки.
— Немец, со светлыми волосами, в коричневом костюме, проходил?
Грант был в столь яростном нетерпении, что девушка передумала ругать его. Она просто кивнула и указала рукой на дверь. Рука все еще была поднята, а Грант уже выскочил на улицу, пронесся вниз по лестнице и побежал между деревьев к воротам. Зеленый «ситроен» еще стоял, но как раз в этот момент задняя дверца хлопнула и машина рванула с места.
Выбежавшему на улицу Гранту досталось лишь облако выхлопных газов и пыли. Он поднял «уэбли» и открыл стрельбу по машине. Заднее стекло разлетелось, в зеленом кузове появились две дырки. Машину занесло; водитель попытался справиться с ней, но у него не получилось. Она въехала на тротуар и врезалась в стену дома. Над задымившимся капотом взлетели осколки краски и штукатурки. Мужчина на пассажирском сиденье отчаянно тряс свою дверь, но ее заклинило от удара, и она не открывалась.
Дым и пар из поврежденного двигателя начали скрывать картину происшествия; в разрывах между клубами Грант увидел, как открывается задняя дверь и вылезает вор. Кожаная сумка Рида висела у него на плече. Человек что-то крикнул водителю и побежал по улице.
Пассажир на переднем сиденье еще сражался с дверью, когда Грант подбежал к машине. Человек в салоне вытащил пистолет и забарабанил рукояткой по боковому окну. Оно осыпалось, оставив зазубренную бахрому битых стекол вокруг рамы. В отчаянном стремлении выбраться человек не заметил подбежавшего Гранта, но тот не дал ему возможности действовать. Прежде чем пассажир успел выстрелить, Грант просунул руку в окно, схватил его за кисть и рванул наружу. Человек все еще держал пистолет за ствол, он попытался развернуть его, но Грант с силой прижал его руку к оконной раме, поранив об осколки стекла. Пассажир закричал и выронил пистолет. Не отпуская его руку, Грант нагнулся, поднял пистолет и дважды выстрелил ему в грудь. Окровавленная рука обмякла.
Грант выпустил ее и обежал вокруг машины; водитель, спотыкаясь, двигался к нему. Он, кажется, был еще оглушен после аварии. Одна рука была поднята — то ли для защиты, то ли показывая, что он сдается, — Гранту было непонятно; другой рукой водитель шарил за отворотом пиджака.
Грант не знал, сколько у него осталось патронов, но чувствовал, что времени нет совсем. Он выстрелил в водителя, с такого расстояния точность была не важна, и, когда тот покачнулся, пинком сбил его с ног. Водитель едва успел упасть, а Грант уже бежал вдогонку за вором.
Тот успел преодолеть кое-какое расстояние, но был он ниже ростом и тяжелее, чем Грант, да еще и сумка Рида ему мешала. Коричневый полотняный костюм стеснял движения убегавшего, его туфли шлепали по тротуару; люди на улице оглядывались, когда он пробегал мимо них, но никто не пытался его остановить. Грант не стал рисковать и стрелять при таком количестве зрителей. Он постепенно догонял похитителя.
Вор добрался до угла и оглянулся. Он не мог не заметить преследующего его Гранта, который на ходу размахивал оружием. Тогда он стряхнул с плеча сумку — она упала в канаву — и побежал через дорогу. Грант увидел это и наддал ходу. Бульвар был широк и свободен от движения — у Гранта был хороший шанс выстрелить.
Слева раздался звонок, но Грант не обратил на него внимания. Добежав до угла, он упал на одно колено и поднял пистолет. На середине широкой улицы выстроились в одну линию бетонные уличные вазоны с цветами, но голова и плечи вора были по-прежнему хорошо видны — словно силуэт в тире. Такие выстрелы Грант уже делал сотни раз.
И тут человек исчез. Со свистом, грохотом и звоном его заслонила катящаяся коричневая стена. По улице ехал трамвай, и ему не было дела ни до Гранта, ни до его цели, ни до чего другого, кроме собственного громыхания по утвержденному расписанию. Некоторые пассажиры, похоже, заметили, что на краю дороги какой-то всклокоченный англичанин размахивает пистолетом; они стали указывать на него, прижимаясь лицами к окнам и поворачивая головы, а трамвай со звоном и грохотом неуклонно уносил их прочь.
Грант вновь побежал, обогнул заднюю часть трамвая и вскочил на бетонный вазон. Он оглядывал прилегающие улицы, всматривался в толпу серых костюмов и черных платьев. Немец исчез.
По широкой улице подлетел полицейский автомобиль и остановился, взвизгнув тормозами. Грант положил пистолет в цветы и выпрыгнул на дорогу. Через глазеющую толпу на тротуаре проталкивалась знакомая фигура. Марина наконец его догнала. В ее руках болталась сумка Рида, но лицо было мрачным.
Грант, показывая, что сдается, поднял руки — его окружили полицейские.
— Он табличку оставил? — спросил Грант.
Марина покачала головой:
— Пропала.
— О господи, умеешь же ты все испортить!
Они сидели в номере отеля «Гран Бретань». Отель выглядел не так впечатляюще, как звучало название. Приняв название за истину, в 1944 году английские военные вселились в него после освобождения Афин да так больше по-настоящему и не выезжали. Комнаты реквизировали для нужд армии, отделку ободрали, мебель поменяли, стены и перегородки снесли и перестроили и из когда-то роскошного люкса сделали тесную контору, хотя и с золотыми флоковыми обоями и хрустальными плафонами светильников.
Грант сидел на жестком деревянном стуле. По своему неудобству стул очень напоминал тот, на котором Грант сидел при первой встрече с Мьюром в Палестине. Правда, в этот раз Мьюр был очень зол.
— У меня на улице гниют два русских трупа, и все, начиная от британского посла и до последнего библиотекаря, желают знать, как они там оказались.
Грант откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди:
— Так они русские?
— Ну, сами-то они уже ничего не говорят. Но машина принадлежит транспортной компании «Понтик», которая здесь является легальным прикрытием для советской разведки. Сигареты, монеты и всякая мелочь в бумажниках тоже указывают на это. — Мьюр заметил, что Грант удивлен. — А ты что думал — это Армия спасения?
— Вор, который был с ними, — немец. Я налетел на него в библиотеке, когда он входил в читальный зал.
— Жаль, что ты и его не пристрелил. Ты хоть его разглядел?
— Светлые волосы, красное лицо. Плотного телосложения. — Грант пожал плечами. — Я узнаю его, если еще раз увижу.
Мьюр прищурил глаза:
— Точно?
Он открыл свой портфель, вытащил пухлую папку с чьим-то досье и перелистал страницы. Найдя то, что хотел, он протянул папку Гранту:
— Вот этот?
На этот раз фотография была хорошего качества: ее не делали украдкой, человек позировал перед фотоаппаратом. Но от этого она нисколько не стала приятнее. Мужчина в широких штанах и в сапогах для верховой езды стоял на вершине кучи из земли и обломков. Он опирался на воткнутую в землю лопату, словно завоеватель, поднявший знамя на бастионе только что покоренного города. Он был моложе, стройнее и привлекательнее того человека, которого Грант встретил в библиотеке, но что-то в гордом выражении лица, победно смотревшего в объектив сверху вниз, осталось неизменным.
— Это он. Кто это?
— Клаус Бельциг. Археолог, нацист и страшный гад. Личное дело на него пришло только сегодня утром с дипломатической почтой.
— Ты говорил, он исчез в Берлине в сорок пятом году. — Грант лихорадочно соображал. — Если с ним были русские…
— Наверное, они выкопали его из Сибири, разморозили и привезли сюда, чтобы он помог им в работе. Они хорошо знают, что искать.
— Именно Бельциг нашел табличку, — напомнил Грант.
— Верно. А сейчас она к нему вернулась.
Это замечание вызвало у Гранта новый приступ беспокойства, но ему все никак не удавалось оформить свою мысль. Пока он соображал, Мьюр закончил:
— Впрочем, могло быть и хуже. Рид говорит, что уже переписал надписи с таблички. Если ему не удастся расшифровать их, то и русские вряд ли смогут.
— Другая половина. — Похолодев, Грант понял, что именно не давало ему покоя. — Молхо не сказал Бельцигу, что разломил табличку на две половинки. Бельциг считал, что она целая и что Пембертон владел всей информацией.
— И?..
— Теперь он узнал это и отправится за Молхо.
Мьюр вышел в приемную и схватил телефонную трубку.
— Отель «Эвридика», — потребовал он. Ожидая соединения, он барабанил пальцами по столу, потом махнул рукой Гранту и сунул ему трубку. — Поговори-ка ты. Ты хоть разговариваешь на их языке.
Грант взял трубку:
— Это мистер Грант, номер тридцатый. Мне никто не оставлял сообщений?
— Минутку.
Грант прикрыл микрофон рукой:
— Вам с Джексоном удалось найти утром, где этот клуб Молхо?
Мьюр кивнул:
— Ставни, засовы и замки — никого нет дома. Джексон оставил одного из своих людей…
Грант махнул рукой, чтобы он замолчал — по телефону ему отвечал портье.
— Нет, сообщений не было.
Он повесил трубку, потом еще раз вызвал оператора и спросил телефон клуба «Харон». Он звонил так долго, что сам звонок стал казаться ему ненастоящим, превратившимся в воспоминание о звуке.
— Нэ? — Женский голос, сонный, но настороженный.
— Молхо у вас?
Ответа не последовало.
— Если он появится, передайте, что звонил мистер Грант. Скажите, что мне нужно с ним поговорить. Это очень важно. Хорошо?
Она повесила трубку.
Грант не мог вернуться в библиотеку и поэтому поехал в отель. Он прилег на кровать и попытался уснуть, ведь он очень устал, но возбуждение от погони за Бельцигом все никак не проходило. В окна лился солнечный свет — рассеянный, не привязанный к времени дня. Кто-то, может быть Рид, оставил на прикроватном столике книгу, перевод «Илиады». Грант взял ее и начал листать. В какой-то момент он, наверное, заснул, хотя не осознавал этого, пока его не разбудил стук в дверь. Он вскочил с кровати, схватил «уэбли» и прокрался по ковру к двери.
— Кто там?
— Это я, — сказал Мьюр. — Бери шляпу и пистолет. Позвонил человек Джексона. Молхо приехал в клуб.
Из отеля они вышли почти бегом. У стойки портье была какая-то сутолока; когда они проходили, Грант услышал, как девушка окликнула его по имени, но он был уже в дверях, поэтому не стал возвращаться. Мьюр сел за руль довоенного «уолсли», который он взял из гаража посольства. Водил он так же резко, как делал и все остальное, — гнал машину по дороге вдоль воды, не обращая внимания ни на отдыхающих, ни на осликов, ни на местных пешеходов, которые и составляли здесь основную часть движения.
Они оба поняли — что-то случилось, как только подъехали к клубу. На улице стоял армейский джип, загораживая выезд из переулка. Его охранял американский солдат, а еще один находился на посту у лестницы, ведущей в подвал.
Часовой у джипа, не торопясь, подошел к «уолсли». Его чуть не расплющила дверь автомобиля, когда наружу выпрыгнул Мьюр.
— Джексон здесь?
Джексон ожидал их внутри вместе с человеком в синем костюме, которого Грант не знал. Дым прошедшей ночи еще висел в воздухе, но музыки уже не было. Стулья и табуреты стояли на столах, задрав ножки в воздух, и напоминали морские растения; за занавесом примостилось с полдесятка пюпитров; из ведра торчала мокрая швабра. Гранту почему-то это все странным образом напомнило дворец в Кноссе. Через тысячу лет археолог откопает эти предметы, но так и не сможет понять, что же здесь произошло.
Посреди комнаты под белым полотном лежал Молхо — кто-то догадался закрыть его тело скатертью. Похоже, он умер не так давно. На скатерти расплывались красные пятна, словно кто-то из обедавших неосторожно разлил вино из бутылки; под кромкой скатерти собиралась темная лужица.
— Черт знает что! — сказал Джексон. — Ну они над ним и поработали! Зубы, пальцы, все… — Его голос звучал грубо и без эмоций, словно продавец перечислял свой товар. — Какие бы секреты он ни хранил, будьте уверены, им он все рассказал. — Носком ботинка американец откинул скатерть с лица убитого. — Это он?
Лицо Молхо представляло собой жуткое зрелище. Во время войны Грант видал и похуже — и ему удалось сохранить самообладание.
— Да, это он. Бедняга… — Грант, так мало знавший этого человека, успел почувствовать к нему симпатию. Ему показалось несправедливо жестоким, что Молхо пережил войну, все ее ужасы, чтобы встретить такой конец. Но мир, как хорошо знал Грант, невыносимо жестокое место. — Накройте его, ради бога.
Джексон снова ногой вернул угол скатерти на место.
— Майк тут наблюдал, — указал он на человека в синем костюме. — Когда появился Молхо, он побежал к ближайшему телефону, чтобы мне позвонить. И пропустил, как эти злодеи вошли. Жаль.
Майк поморщился:
— Я и не знал, что они здесь, пока они не вышли. Прыгнули в черный «мерседес» и укатили.
— Номер видел? — спросил Мьюр.
— Видел, но… — Майк замялся. — Он написан дурацкими греческими буквами. Их же никак не разобрать, понимаете?
— У Молхо был черный «мерседес», — сказал Грант. И назвал номер — эту привычку он тоже усвоил еще в управлении спецопераций.
— Необходимо, чтобы местная полиция объявила их в розыск. Может, никого не поймают, но попытаться надо. Ребята в портах и аэропортах будут караулить всех красных. Может, кто и появится.
— Уж пусть только они появятся, — с нажимом произнес Мьюр. — Думаю, следует предположить, что русские приехали сюда, чтобы задать ему те же вопросы, которые и мы хотели задать. Думаю, следует также предположить, что посетители не дали умереть хозяину заведения, пока не получили все ответы. Молхо умер, и теперь единственный, кто может вывести нас ко второй половинке таблички, это доктор Бельциг.
— То есть ты ведешь к тому, что надо искать его. — К Гранту обратились три взгляда. — Даже если он получит всю табличку, он не сможет ее прочитать. И к кому он тогда кинется?
Джексон и один из его сослуживцев остались обыскивать здание на предмет каких-нибудь записей, которые мог вести Молхо. Мьюр и Грант намеревались забрать из библиотеки Рида и Марину. Сначала они поехали в отель. Ни один из них не говорил ни слова, пока машина ехала по прибрежной дороге. Над морем висел низкий туман или какая-то дымка, размывавшая очертания островов на горизонте; туман поглощал свет заходящего в море солнца и раздувал над морем золотисто-розовую пелену.
Так же молча они вошли в отель. Грант ни о чем не мог думать, кроме холодной ванны и стакана пива, но, когда они проходили мимо портье, одна из девушек выбежала из-за стойки и окликнула его.
— Господин Грант. — Она сунула ему в руки листок бумаги. — Вам записка.
Грант посмотрел на бумагу. На ней было написано только одно слово — аккуратными печатными латинскими буквами. Тот, кто написал их, явно с трудом одолевал буквы чужого ему алфавита, и напряженные палочки и неуверенные закорючки очень напоминали письмо ребенка.
СОРСЕЛЬ.
— Это вы приняли сообщение? — спросил Грант у девушки.
Та кивнула:
— По телефону. Он очень четко продиктовал его по буквам.
— Когда?
Она указала на маленькую приписку в углу. 13.47. Наверное, Молхо звонил как раз перед тем, как появились те русские. Грант вздрогнул, вспомнив, как выглядело тело.
— Что это? — Мьюр вытянул бумагу у него из рук и внимательно на нее посмотрел. — Сорсель? Что за чертовщина?
— Может быть, это тот, кто купил табличку.
— И как, тысяча чертей, нам его искать? Посмотреть в телефонной книге Парижа? Позвонить во французское консульство?
Раздраженный Мьюр отвернулся. Но Марина вдруг начала действовать. Она заглянула в свою сумочку и вытащила маленькую записную книжку, которой пользовалась в библиотеке. Полистала, остановилась. И молча протянула книжку Гранту, придерживая большим пальцем, чтобы не закрылась страница, покрытая ее аккуратным почерком, — все написано по-гречески, кроме одного слова, которое ударило Гранта, словно пуля в переносицу.
Сорсель.
Гидросамолет парил над морем, словно посланец богов. В сияющем свете солнца концы его серебряных крыльев подернулись рябью, будто расплавленное стекло в печи. Неудивительно, что Зевс часто принимал облик орла, подумал Рид, ведь с высоты полета открывается вид на землю, который только боги и могут видеть. Облака внизу окутывали архипелаг вздымающихся горных вершин, а дальше на запад, там, где они расходились, солнце освещало похожее на сапфировое полотно море. Рид тихонько пробормотал:
Что бы Гомер написал, если бы смог увидеть свою страну отсюда, с высоты?
Мьюру потребовалась большая часть дня, чтобы выяснить, кто такой Сорсель, и все это время он кричал в телефон и отстукивал телеграммы в кабинете отеля «Гран Бретань». Из этого кабинета щупальца поиска протянулись по всей Европе — сначала в консульства, библиотеки, университеты и, конечно, к серому зданию неподалеку от Виктория-стрит, постепенно стягиваясь вокруг налоговых организаций, мэрий и канцелярий местных шефов полиции.
К концу дня Мьюр сообщил Джексону об итогах своего расследования:
— Люк де Сорсель. Натурализованный грек, но по происхождению француз, как можно догадаться по фамилии. Его семья родом из Бордо, они занимались судостроением, что, собственно, и привело их в Грецию. Он унаследовал состояние, которое вложил в основном в коллекцию древнегреческих предметов. На этой теме он просто сдвинулся — сам не свой до эпохи героев. Переписывался с вдовой Шлимана, время от времени выступает в печати, чтобы опровергнуть какого-нибудь малоизвестного европейского археолога. А сами археологи терпят его, надеясь, что он даст им денег на раскопки. Никто этого вслух не говорит, но все уверены, что он чокнутый. Замечательно — если можно так сказать — нелюдим. Вдовец, имеет дочь, живет в особняке в Эпире, возле Салоник. Десять лет назад он написал монографию, опубликовав ее в Париже на частные средства, «Le Mort d'Achille et son Audela».
— А по-нашему как?
— «Смерть Ахилла и его жизнь после смерти». Это его специальность. Марина нашла эту книгу, когда искала информацию о Белом острове. Поэтому и записала имя автора себе в книжку.
— И что, помогло?
— В библиотеке этой книги не было, — пояснила Марина. — Я нашла на нее ссылку в другой работе.
— Ага. И ты думаешь, что этот самый парень купил вторую часть таблички у мертвого еврея?
— Вполне возможно. Его могла заинтересовать сама надпись, а тут еще и рисунок на обратной стороне. Рид считает, что на рисунке должно быть какое-то указание на Ахилла, или его щит, или даже на Белый остров.
— Вам удалось с ним связаться?
— Мы пробовали звонить ему, но не дозвонились. На севере Греции действует немало повстанцев, и телефонные линии могут быть повреждены.
Джексон нахмурился:
— Тогда надо съездить навестить его. И сделать это раньше, чем там появятся красные.
Растянутый вокруг залива город Салоники оказался мрачным местом. Вдоль набережной стояли похожие на привидения особняки, а в порту чуть ли не повсюду виднелись следы недавней войны. Дальше от воды возносили свои головы в небо несколько минаретов, напоминая о более давних завоеваниях. Даже теперь в городе ощущалась близость к фронту. Гидросамолет влетел в бухту, заставленную ожидавшими разгрузки военными и транспортными кораблями; их корпуса были такими же серыми, как и небо над головой.
На причале прилетевших встретила машина, черный «паккард», за рулем которого сидел американский военный. На капоте машины был написан по трафарету номер, другой номер украшал правый нагрудный карман водителя.
— Лейтенант Кирби, — представился водитель, повторив то, что было написано у него на груди. Оглядывая остальных членов группы, он не мог скрыть своего удивления: Рид в профессорском твидовом пиджаке и в очках, Мьюр в безупречном костюме и с неуловимым взглядом (Гранту он напоминал теневого дельца), Марина в скромном черном платье с поясом на талии и Грант, которого американец, наверное, принял за механика. — В штабе мне приказали отвезти вас, куда вам надо, сэр.
— А еще что-нибудь вам говорили? — спросил Джексон.
— Что я не должен ни о чем вас спрашивать.
Джексон хлопнул его по плечу:
— Молодец. Нам нужно место под названием вилла Пелион. Знаешь, где это?
— Никак нет, сэр. — Кирби вытащил карту и расстелил ее на капоте «паккарда». Грант тоже наклонился над картой и очень удивился — карта оказалась немецкой.
— Греки карты делать не умеют, — пояснил Кирби. — Так что легче пользоваться теми, которые остались от фрицев.
Джексон постучал ручкой по листу:
— Вот это где.
Кирби встревожился:
— Сэр, там красные бузят. В машине есть рация — если хотите, я вызову подмогу. Может, будет немного дольше, но…
Джексон посмотрел на часы:
— Нет времени. Плохие парни тоже его ищут. Просто отвези нас туда побыстрее.
— Есть, сэр.
Прежде чем сесть за руль, Кирби порылся в багажнике и вытащил пистолет-пулемет Стэна со складным прикладом. Он вручил оружие Гранту, который втиснулся на переднее сиденье рядом с Джексоном.
— Знаешь, как пользоваться? — Грант кивнул. — Держи под рукой. Так, на всякий случай.
Они выехали из города на занявшие прибрежную равнину пастбища и пшеничные поля. После продолжительных бедствий здесь опять сеяли хлеб; ростки пробивались между бетонными дотами и искореженными танковыми траками, которые все еще портили пейзаж. Препятствия обнаружились и на пути. По дороге пришлось трижды останавливаться на пропускных пунктах, где дежурили греческие солдаты. И всякий раз форма Кирби позволяла проезжать дальше; Джексон каждом посту вручал фотографию Бельцига и приказ задержать его, если появится.
— Какие новости с фронта гражданской войны? — спросил Джексон на пути между двумя пропускными пунктами. — Мы побеждаем?
— Вы, сэр, наверное, знаете об этом лучше меня. — Кирби смотрел на дорогу. — Я ведь только что приехал. А официально приеду только через три месяца. Но, по слухам, дела не так уж хороши. ДСЭ тут, понимаете…
— Кто это? — спросил Рид с заднего сиденья. Ухабы и ямы заставили его побледнеть, и, чтобы сохранять равновесие, ему приходилось упираться рукой в потолок.
— Деемократикос Стратос Эладдас. — Марина поморщилась, услышав, что Кирби кое-как справляется с ее языком — примерно так же, как с передачами «паккарда». — Демократическая армия Греции. Для нас с вами — коммуняки. Как я слышал, дела у них идут неплохо. Они больше не нападают на колонны, а сразу пытаются занимать города. Сталин их снабжает через Югославию и Албанию. А теперь, когда англичане убрались отсюда — никого не хочу обидеть, — если мы не будем держать фронт, нас отбросят к самым Афинам. — Он покачал головой. — Черт знает что. Но и мы огрызаемся. Мне сдается, среди этих ребят в основном крестьяне да всякий сброд. У них духу не хватит на рукопашную.
— Нельзя быть таким самоуверенным, — предупредил его Грант. — Большинство из них научилось военному делу, сражаясь против фашистов. А до того они пять лет вели подпольную борьбу с диктатурой Метаксаса. Они и вас могут поучить, как вести грязные маленькие войны.
— Да им просто повезло, что кое-кто поставляет им оружие, — сухо заметил Мьюр. Его взгляд на миг встретил взгляд Гранта в зеркале заднего вида, но Грант тут же опустил голову, чтобы посмотреть на «стэн» у себя на коленях. Если он и испытывал сожаление, то никак этого не показал.
Через несколько миль дорога свернула с равнины и начала виться по горам. Чем выше она поднималась, тем ниже казалось небо. На ехавших в «паккарде» людей давил плотный потолок облаков, что заполняли промежутки между темными тощими соснами, толпой облепившими склоны. Дорога сошла почти на нет, превратившись чуть ли не в лесную просеку. Кирби, кажется, был очень утомлен борьбой с рулем, пытаясь преодолеть резкие подъемы и спуски, выбоины, камни и поваленные деревья, преграждавшие им путь. Пассажиры держались кто за что мог, стараясь дышать ровнее, а Грант, ухватив «стэн», всматривался в непроходимый и непроглядный лес.
Миновали деревню — унылое полуразрушенное поселение. Они бы решили, что деревня и вовсе заброшена, но в пустых окнах и разбитых дверных проемах шевелились тени, наблюдая за проезжавшей машиной. Джексон, зажатый на переднем сиденье между Грантом и Кирби, с трудом запустил руку за отворот пиджака, чтобы достать кольт из подмышечной кобуры.
Они проехали поворот на отроге горы и наконец увидели дом. Не заметить его было нельзя. Огромную часть склона срыли, и вместо нее по всей ширине протянулись две просторные террасы. Нижняя, похоже, была отдана под сад, а выше, на фоне огромной горной стены, высился дом, который сделал бы честь любому поместью в долине Луары. Все в нем, начиная от свинцовых листов широкой крутой крыши до стен из белого известняка, куртин и посыпанных гравием дорожек вокруг, наверное, было оптом импортировано из Франции. Скорее всего, именно так, решил Грант.
Дорога заканчивалась у кованых ворот. С воротных столбов сверху вниз смотрели два мраморных льва — надменно и пренебрежительно. Грант выпрыгнул из машины и попробовал открыть ворота. Они оказались заперты, но на одном из столбов нашлась черная латунная кнопка. Он нажал на нее и стал ждать.
Кирби высунул голову из окна автомобиля.
— Что, нет никого? — На фоне необъятной мрачной горы его голос казался тихим и слабым, словно сосны и облака поглощали все звуки.
— Ты говорил, он отшельник. Может быть…
Грант замолчал и повернулся, чтобы посмотреть на покрытую гравием дорожку. И широко открыл глаза. К ним шествовала прямая фигура в черном плаще и котелке, и гравий громко хрустел под ногами. В левой руке человек держал над головой черный зонтик, а в правой звенела связка ключей. В нем было что-то от банковского служащего или железнодорожного проводника. Человек четко остановился в трех футах от ворот и посмотрел на прибывших сквозь прутья решетки.
— Oui?[36]
На тыльную сторону ладони Гранта приземлилась пузатая дождевая капля — как раз в тот момент, когда Рид высунул голову из окна машины и произнес:
— Dites à Monsieur Sourcelles que le Professeur Arthur Reed est venu pour lui voir.[37]
Дворецкий (Грант решил, что это именно дворецкий) зашел за воротный столб и вытащил из-за него телефонную трубку. Он произнес несколько слов, выслушал ответ, кивнул.
— Для господина Сорселя это большая честь, ведь профессор Рид проделал такой долгий путь, чтобы навестить его. Он был бы очень рад познакомиться. Но — malheureusement[38] — он занят.
Грант подавил желание пригрозить дворецкому «стэном».
— Передайте господину Сорселю, что это очень важно. Передайте, что это касается глиняной таблички, которую он купил в сорок первом году в Афинах. Еще передайте, что его жизнь в опасности. И опасность исходит не от меня, — прибавил он.
Дворецкий внимательно посмотрел на него глубоко запавшими темными глазами. Потом с явной неохотой вновь взял телефонную трубку и произнес еще несколько слов.
— Oui. Oui. Bon.[39]
— Господин Сорсель приглашает вас войти.
Дворецкий открыл ворота, и машина въехала на подъездную дорожку, окруженную клумбами и лужайками, ивами и лавровыми изгородями. Дальше, за окаймлявшими владения тополями, Грант разглядел алебастровый профиль классического храма с куполом; наверное, просто павильон для отдыха, хотя рядом с домом он выглядел почти уместно.
Машина, скрипнув гравием, остановилась у подножия лестницы, которая вела в дом. Дождь пошел сильнее. Забыв о протоколе и манерах, пассажиры выскочили из машины, пробежали по ступенькам, накрыв голову кто пиджаком, кто сумкой, и влетели в дверь. Там они и остались стоять, дрожа и роняя на пол капли воды; наконец снова появился дворецкий и повел их дальше.
Внутри шато[40] (потому что никому не пришло в голову называть это строение виллой) было темно и холодно. Похоже, все здесь было вырезано из белого мрамора — полы, лестницы, выступавшие из стен коринфские пилястры. Мраморные бюсты, все как один античные, смотрели на них с мраморных пьедесталов, а мраморные атлеты играли мраморными мускулами в мраморных нишах.
— Мавзолей какой-то, — с трепетом произнес Джексон.
Цвет сохранился только на роскошных, написанных маслом картинах, украшавших стены между колоннами. Белогрудые нимфы соблазняли целеустремленных героев, алебастровые богини превращали неосторожных юношей в камень. Украшенная цветами златовласая женщина любовалась на свое отражение в зеркале. На одной из картин уродливый карлик прижимал к женской груди металлический доспех. Все на этой картине было темным, кроме тела женщины, которое сияло почти неземной белизной. За ее плечом развевался кроваво-красный шарф.
Рид остановился перед картиной:
— Ван Дейк. Женщина — это Фетида, карлик — Гефест. А это, — он указал пальцем на железный нагрудный доспех, задержав палец в дюйме от полотна, — доспех Ахилла.
— Хорошо, что мы теперь знаем, как он выглядит, — пробормотал Джексон.
Дворецкий провел их в гостиную, где вокруг мраморного камина была собрана мебель периода Второй империи. В таком строгом интерьере парча и атлас темных цветов казались еще роскошнее — благородные и элегантные гости среди окружившей их пустоты. По задней стене протянулся ряд высоких, доходивших до пола окон. Капли дождя покрывали стекло, а сады на нижней террасе были уже почти не видны в сумерках.
По дому прокатился раскат грома, словно вся гора заворочалась на своем ложе. Через миг сверкнула молния, и на долю секунды все предметы в комнате осветились волшебным серебристым светом. Молния рассыпала в воздухе искры, и тусклые электрические огни замигали, словно свечи. Гранту потребовалась секунда, чтобы глаза привыкли… и тут же широко раскрылись от удивления.
У камина стоял человек — прямо перед кушеткой. Наверное, он лежал на ней, хотя Грант его там не видел. Его морщинистое лицо было бледно, что делало кожу полупрозрачной, чуть ли не сияющей в свете от камина. Грива седых волос, зачесанных назад, почти доставала до плеч. На нем была бархатная куртка и свободные брюки. Ноги оказались босыми.
— Mes amis.[41] Добро пожаловать.
Гости сидели в неудобных креслах. Дворецкий положил в огонь еще одно полено и отошел. Сорсель посмотрел на Рида — как и все остальные. Все инстинктивно поняли, что противостоять Сорселю в его владениях может только очень сильный духом человек.
— Ваш визит, профессор Рид, для меня большая честь. Вы должны знать, что я в восхищении от ваших исследований. Но кто ваши друзья?
Рид откашлялся:
— Мистер Джексон и мистер Мьюр представляют американское и британское правительства соответственно. Мисс Папагианнопуло была на Крите ассистентом Джона Пембертона, английского археолога, перед его гибелью. И… — Точного определения у Рида не нашлось. — Мистер Грант.
Сорсель кинул на Гранта оценивающий взгляд — не враждебный, но осторожный.
— Добро пожаловать. Коньяк? А может, кальвадос?
— Нет, спасибо, — ответил за всех Рид, хотя Грант не отказался бы от глотка чего-нибудь согревающего.
— Bien.[42]
Повозившись, как кот, Сорсель поудобнее устроился на своей кушетке. Из коробки на стоявшем рядом столике он достал длинный серебряный мундштук, вставил в него сигарету и медленно, глубоко затянулся. Вокруг его головы собрался нимб дыма. Все ждали, но хозяин казался целиком погруженным в свои мысли и почти не замечал их присутствия.
— Шесть лет назад вы купили в Афинах минойскую глиняную табличку у продавца по имени Молхо. — Рид говорил не очень уверенно, словно не слишком хорошо подготовленный студент на семинаре.
Сорсель едва заметно пожал плечами, выражая безразличие.
Профессор продолжал:
— Это была не целая табличка. Перед продажей ее разломили на две части.
— Разломил тот человек, который вам ее продал, — прибавил Грант. Глаза Сорселя сверкнули, как у змеи. — Он говорил вам об этом? Вторую половину Молхо продал Джону Пембертону.
Сорсель пристально посмотрел на Марину:
— А вы это видели? Где у вас доказательства?
— До позавчерашнего дня у нас была табличка. Ее украл немец, хотя он бы, наверное, сказал, что вернул ее себе, ведь изначально это он нашел ее на раскопках.
— Как она выглядела?
— Вот такого размера, — Рид показал размер ладонями, — на лицевой стороне — десяток строчек, написанных линейным письмом Б. На обороте был бледный рисунок — изображение, обычно связываемое с минойскими храмами. Я предполагаю, что и ваша половинка должна выглядеть примерно так же. Вот так?
Профессор вытащил сделанную Пембертоном фотографию, уже помятую и с загнувшимися углами, и передал ее Сорселю. Француз едва глянул на нее.
— Это может быть все, что угодно. В моей коллекции много предметов. Думаю, это лучшая частная коллекция микенских предметов в мире. Частная коллекция, — повторил он. Из его рта при этих словах вылетели маленькие облачка дыма. — Она не предназначена для публичного показа.
— Мы не публика, — произнес Грант. — И мы — не единственные, кто приехал сюда взглянуть на эту табличку. Почему бы вам не позвонить в афинскую полицию и не спросить, что случилось с Молхо? Он уже потерял руку, защищая вас от Бельцига. Вам об этом известно? — Он посмотрел в лицо Сорселю, цветом напоминавшее отмытый пергамент, и решил, что, похоже, Сорсель знал. — Теперь он потерял и жизнь, только в этот раз защитить вас не мог. Бельциг знает, что табличка у вас. Он явится сюда; может быть, он уже едет. Вы хотите знать, что он сделал с Молхо? Ничего хорошего.
— А если я покажу вам ее? Что вы станете делать с полученными знаниями? Интересно, вы хоть представляете, что именно ищете? — Сорсель требовательно посмотрел на Гранта, не дождался ответа и отвернулся, пренебрежительно фыркнув.
— Белый остров, — сказала Марина. Она не сводила глаз с Сорселя, не обращая внимания на злые или подозрительные взгляды своих спутников, сосредоточенные на ней. Сорсель пристально смотрел на нее. Уголки его губ дернулись вверх в улыбке, но Грант не понял, показывал ли хозяин дома уважение или торжествовал маленькую победу. — Белый остров стал местом последнего упокоения Ахилла, мать перевезла туда тело сына после его гибели у стен Трои. Оттуда и пошел культ Ахилла. Табличка содержит ключ, который поможет нам отыскать этот остров.
Сорсель рассмеялся несколько едко:
— Может быть. Но как вы им воспользуетесь? Вам удалось расшифровать минойский алфавит? — Ответ он прочел на их лицах. — Полагаю, нет. Многие пытались это сделать — я и сам, и не один раз. Такая табличка — словно женщина. Можно владеть ее телом, но свои секреты она не отдаст никому. — Он выпустил колечко дыма. — Вы знаете, каково изначальное значение слова «музей»? Это был не выставочный зал, куда необразованные люди могли прийти поглазеть на предметы, значение которых им никогда не удастся понять. Это был храм, посвященный музам, музейон, святилище богини памяти. Служившие в нем мужчины принадлежали к священному ордену жрецов и поэтов, и не было там никаких туристов, которые платят по два гроша, чтобы их развлекали.
— Ну мы-то не туристы, — выпалил Джексон. — Профессор Рид вон — из Оксфордского университета.
Сорсель рассмеялся:
— Я был в Оксфорде. В молодости я посетил все столицы учености. Париж, Берлин, Оксфорд. Я сидел у ног самых великих из ученых мужей и расспрашивал их о Троянской войне. Они смеялись надо мной. Даже когда Шлиман доказал, что Гомер был прав, они не могли с этим согласиться. Они распространяли о нем ложь — что он приправлял свои находки безделушками, купленными на афинских рынках, что его отчеты о раскопках были придуманы, что он сам не мог различить культурные слои в своих находках. Клевета! Когда он поехал в Трою, они говорили, что он ничего не найдет. Когда он нашел, да не один, а с полдесятка городов, они заявили, что ни один не подходит для того, чтобы называться Троей, — одни слишком ранние, другие слишком поздние, или в слоях не прослеживается никаких признаков военных действий. Они высмеивали его, потому что их слабого воображения не хватало на то, чтобы ему поверить. И эти люди решили, что я — еще один Шлиман, богатый мальчик, который хочет потратить свои деньги на то, чтобы строить воображаемые замки. Для них не было времени героев. Они — маленькие люди с ограниченным умом, который не может понять настоящего масштаба героев. Их мнение для меня мало что значило. И я решил, что, насколько смогу себе позволить, стану собирать памятники эпохи героев и с почестями хранить их славу. К тому же Белый остров не спрятан, как не были спрятаны ни Троя, ни Микены. Если люди потеряли его, так только потому, что в него не верили. Вы же знаете историю Кассандры, троянской пророчицы, чьим уделом было говорить правду, но ей никогда не верили? Это она — настоящая героиня истории, а вовсе не Елена, Ахилл или Одиссей. В течение трех тысяч лет правда истории Трои была известна каждому поколению, и каждое поколение, по слабости ума, отказывалось в нее поверить.
— Но все источники друг другу противоречат, — наконец вставила слово Марина. — В зависимости от того, кому веришь — Плинию, Павсанию, Ликофрону, Страбону или Арриану, — остров может быть в устье Дуная или Днепра или вообще где-то в открытом море.
Сорсель одобрительно кивнул. В его взгляде проскользнуло нечто почти родительское, словно отец восхищался старательной дочерью, но в то же время было там и что-то ненасытное, жадное, будто он вышел на охоту. Он встал, пересек кабинет и подошел к стене. Снял с одной из полок тонкий коричневый томик и положил его на низкий стол посередине комнаты. Раскрыв книгу, на развороте страниц которой помещалась карта, он разгладил корешок. Гости подались вперед, чтобы лучше видеть.
— Черное море. — На толстой кремовой бумаге море выглядело как какой-то орган тела, опутанный, словно венами, реками, притоками и проливами. — Вот, — Сорсель указал в северо-западный угол, — здесь устье Дуная, а здесь самый северный объект — Днепр. Между ними, посередине, — Днестр. Между каждым из них — сотня километров. Alors…[43]
Из жестяной коробки он вынул деревянный циркуль и вручил его Марине.
— Мадемуазель, покажите нам расстояние в пять сотен стадий от устья Днестра.
Марина развела ножки циркуля в соответствии с масштабом карты, потом поставила одну иглу на узкий залив и повернула. Круг, который она описала, коснулся и устья Днепра, и устья Дуная.
— Не понимаю, куда это может нас привести, — произнес Рид.
Сорсель не стал ему отвечать.
— Плиний — hareng saur, как вы говорите, — «копченая селедка», сбивает со следа. Здесь, — он постучал серебряным карандашиком по устью Днепра, — находилась греческая колония Ольвия. Она была основана в шестом веке до Рождества Христова переселенцами из Милета, которые приехали покупать у скифов меха и драгоценные камни. Ахилл был местным героем — святым покровителем, понимаете? На маленьком острове, в том месте, где река впадает в море, они построили в его честь храм. Но сделали они это потому, что знали историю о Белом острове, потому, что имя Ахилла уже было связано с этими местами. Много веков спустя писатели и географы вспомнили истории о Белом острове, вспомнили, что на острове возле Ольвии был храм, и решили, что это одно и то же.
— Значит, если он не там, то в дельте Дуная.
— C'est possible.[44] В это верили Павсаний и Ликофрон, а в месте впадения Дуная в море расположено очень много островов. Но Павсаний никогда не бывал на Черном море. Он повторил то, что вычитал в старом источнике. И неправильно перевел при этом. Правильно было бы читать не в дельте Дуная, а напротив.
Марина пальчиком провела по нарисованной карандашом дуге — от дельты Дуная через открытое море обратно к северному берегу. Палец скользил по карте и на самой дальней точке дуги на миг замер. У кончика ногтя на бумаге виднелось темное пятнышко, почти перечеркнутое карандашной линией. Это могла быть чернильная клякса или мушиный след, но Марина, вглядевшись, увидела…
— Это остров. — Она поморгала, чтобы снять напряжение с глаз. — Какой?
— По-турецки он называется Илонда. — Сорсель улыбнулся, увидев, что они не понимают. — По-гречески — Офидонис.
— Змеиный остров, — почти одновременно произнесли Марина и Грант.
Сорсель кивнул.
— Вам известно символическое значение змеи. Она вползает в темные норы в земле, в самые дальние глубины, куда не может проникнуть ни один человек. Она имеет власть над смертью, но и над жизнью тоже.
— Над жизнью? — с сомнением переспросил Грант.
В углу страницы Сорсель изобразил вертикальную волнистую линию и разделил ее надвое прямой.
— Вам известна эмблема фармацевтов? Змея, обвившаяся вокруг жезла. Это древний греческий знак, жезл Асклепия. Змея — один из самых ранних символов первобытной жизни, без пола, без возраста, она способна обновляться, сбрасывая старую кожу. Змеи также ассоциировались с даром пророчества. Пророчице Кассандре, когда родители оставляли ее одну, змеи лизали глаза и уши, и она получила свой дар. Жрицей Аполлона в Дельфах была Пифия, змея-питон в женском обличье; она входила в транс, чтобы объявить пророчество.
— Как минойская женщина-змея, — вставил Грант.
Женский образ со змеями, обвившимися вокруг грудей и бедер, преследовал его неотступно.
Сорсель иронически поднял бровь, словно учитель, которого удивил ученик с последней парты:
— Très bien.[45] По версии Арриана, в храме Ахилла на Белом острове был оракул. Так где же ставить храм в честь неумирающего героя, где быть входу в мир мертвых, как не на Змеином острове?
— Так это же в чертовом СССР![46] — взорвался Джексон. Он ткнул пальцем в книгу. — Вы что, хотите сказать, что эта штука и так все время была у Советов?
За окнами, в долине, сверкнула раздвоенная молния, и капли дождя застучали по стеклам, словно пули. Все заполнил шум воды, бегущей по крышам, канавам и просто по склону горы.
— А там кто-нибудь бывал? — более спокойно, чем Джексон, спросил Мьюр.
Сорсель взмахнул мундштуком, словно жезлом.
— В тысяча восемьсот двадцать третьем году там высаживался офицер русского Черноморского флота капитан-лейтенант Крицкий. Свой отчет он отправил одному из академиков Императорской академии наук и изящных искусств.[47]
Все пятеро напряглись и подались вперед на своих стульях. Огонь трещал и плевался искрами, которые подпрыгивали и улетали в дымоход.
— Нашел он что-нибудь?
— Он нашел, что остров заслуживает свое название. — Сорсель закурил новую сигарету и вставил ее в мундштук. — Там было полным-полно змей. Также там было много птиц. Он не мог сделать и двух шагов без того, чтобы не наступить на них. Вы читали Арриана? — спросил он, внезапно поворачиваясь к Марине.
Она медленно кивнула:
— Он утверждал, что на Белом острове много птиц. Каждое утро они спускаются к берегу и обмакивают свои крылья в море, а потом взлетают и разбрызгивают воду над храмом. После чего приземляются и подметают крыльями двор храма.
Джексон поерзал на стуле:
— Может, пропустим сказки? У нас нет времени, особенно если дядюшка Джо хранит эту вещь у себя на заднем дворе. Этот Крицкий, или как его там, нашел что-нибудь важное?
Сорсель смерил его тем взглядом, которым только француз может смотреть на американца. И произнес, намеренно поворачиваясь к остальным:
— Он обнаружил античный храм.
Слов ни у кого не нашлось. Гости смотрели на Сорселя, оцепенев от надежды, жадности, от страха услышать его следующие слова.
— А еще что-нибудь? Что-нибудь… ну, ценное?
Сорсель, прищурившись, окинул Джексона недобрым шершавым взглядом:
— Странный вопрос. Интересно, мистер Джексон… Я отвечал на ваши докучливые вопросы как мог, я впустил вас в свой дом, хотя вы принесли мне опасность, но теперь мне бы хотелось знать — отчего вы так интересуетесь Белым островом? Вы археолог? Что привело в наше опасное время пятерых разных и, простите, странных людей к моему порогу? Вы сами-то мне все рассказали? Мне так не кажется. — Он оглядел комнату: Мьюр сидел с вызывающим видом, Джексон был просто раздосадован, Рид смотрел на свои туфли. Никто не поднял на него глаза.
— По легенде, на этом острове огромные сокровища.
Марина произнесла это тихо, но ее слова наэлектризовали воздух в комнате. Мьюр издал сдавленный, булькающий звук, словно у него начался какой-нибудь приступ. Рука Джексона оказалась за отворотом его пиджака, там, где под мышкой находился кольт, а Грант на всякий случай потянулся к «уэбли». Только Рид и Сорсель оставались спокойны и внимательны. Сорсель жестом пригласил Марину продолжать.
— По словам Арриана, храм на Белом острове видел немало подношений от тех моряков, которые бросали там якорь. Арриан описывает кучи серебряной посуды и золотых колец, завалы драгоценных камней. Настоящая сокровищница.
Мьюра отпустило, рука Джексона показалась из-под пиджака. Грант по-прежнему держал руку на револьвере.
— Согласно тексту, они также приносили в жертву коз. — Марина и Сорсель обменялись заговорщическими улыбками. Гранту это не понравилось. — Но, насколько я знаю, капитан Крицкий нашел одни камни. Никаких сокровищ. Вероятно, они спрятаны где-то в недрах острова. Еще более вероятно, что они давно уже были найдены. Черное море всегда считалось прибежищем пиратов и разбойников. — Сорсель с холодной улыбкой склонил голову в сторону своих посетителей. — Если поедете туда, осторожнее там с находками. У древних греков был повод опасаться Черного моря как места, лежащего за пределами мира, места, населенного дикарями. Дикими амазонками, кровожадными листригонами, сиренами и змеями. Не следует обманываться целомудренным названием Белого острова. Христианство заставило нас слишком крепко поверить в то, что после смерти мы попадем в счастливое место, где среди мягких облаков слышна музыка арф и хоровое пение. Греки придерживались другого мнения. Даже для героев это было недоброе, неприветливое место. У Филострата есть история про Белый остров, о том, что дух Ахилла однажды попросил проплывавшего мимо моряка привезти ему из Малой Азии некую молодую рабыню. Когда купец выполнил просьбу, Ахилл устроил в своем храме роскошный праздник в его честь. Однако, когда купец плыл прочь, он услышал жуткие звуки — с острова доносились крики невыносимого мучения. Это Ахилл отрывал девушке руки и ноги.
Джексон встал:
— Ну, большое вам спасибо, господин Сорсель. Пожалуй, мы пойдем. Вы нам… э-э-э… очень помогли.
Остальные остались сидеть.
— А табличка? — спросил Мьюр. — Мы же за ней приехали.
— За чем вы приехали? — Голос Сорселя погрубел от гнева. Он поднялся. Огонь бросил его длинную тень по всей комнате. — В моем доме вы не можете ничего от меня требовать. Моя коллекция принадлежит только мне. Я ни с кем не собираюсь ею делиться. Если только у вас не найдется, что предложить взамен.
— Идем, — сказал Джексон нетерпеливо. — Остров мы и сами можем найти. А табличка нам не нужна. Мы ее все равно прочитать не можем.
— А что мы станем делать, когда приедем на остров? — Грант еще ни разу не видел, чтобы Рид был так сердит. — Мы даже не сможем начать поиски, если не узнаем, что на табличке написано. А что, если на второй половине какая-нибудь очень важная информация? Что бы ни находилось на острове, оно явно не лежит на виду у всех.
— Закройте рот! — рявкнул Джексон.
На миг все забыли и про Сорселя, и про то, что они находятся у него в доме, — трое мужчин смотрели друг на друга, а хозяин наблюдал за ними от камина и слушал с несколько отстраненным любопытством.
По пустому дому гулко разнесся мрачный звон. Все посмотрели на Сорселя, а тот только пожал плечами:
— Это звонят в дверь. Жак откроет.
— А вы кого-то ждете? — Грант уже доставал револьвер.
— Non.[48]
— Это, должно быть, Кирби, — произнес Джексон. — Наверное, пришел узнать, что с нами случилось.
Звонок зазвонил опять. По лицу Сорселя промелькнуло раздражение.
— Где же Жак?
Он подошел к застекленной двери в сад и распахнул ее. В комнату ворвался сырой, холодный воздух и звук стучащих капель. Сорсель выглянул на улицу, хотя сад был почти невидим во мраке.
— Qui est là?[49]
— Нет!
Грант понял, что произойдет, на миг позже, чем должен был. Потянув Марину вниз, он кинулся к открытой двери. Он был еще в движении, когда ударила первая пуля.
Окна взорвались вихрем свинца и стекол. Сорселя отбросило ударом, в воздухе он столкнулся с Грантом, и оба упали на пол. Наверное, Сорсель и заслонил его от пуль. Джексону, который стоял у самых окон, повезло меньше: он отшатнулся, прижав руки к лицу. Тонкие струйки крови, словно черви, поползли по его пальцам.
— Назад! — закричал Грант.
Над головой по-прежнему летели пули, но он пока не видел откуда.
— В коридор!
Стоя на коленях, он попятился и потащил за собой Сорселя. Перед началом атаки француз стоял у оконной рамы, и стекла пролетели мимо него, но это было неважно. В его груди зияли три раны от пуль, а на белом мраморном полу за ним оставался широкий кровавый след. Грант огляделся в поисках того, чем можно было бы остановить кровь, но поблизости ничего не нашлось.
— Табличка. Где она?
Над горой оглушительно загрохотал гром, на время заглушив треск автоматов. Заглушил он и ответ Сорселя. Грант склонил ухо ближе к губам француза, все время стараясь держать в поле зрения выбитое окно.
— Где?
— На галерее. — Стрельба почти прекратилась, но теперь уже даже дождь заглушал голос Сорселя. — В западном крыле, на верхнем этаже.
Он поднял слабую руку к горлу и дернул себя за окровавленный воротник. Грант разорвал ему на груди рубашку. Он решил, что умирающий хочет вдохнуть воздуха, но пальцы француза пытались что-то нащупать. На шее у него висел кожаный шнурок. Грант потянул и вытащил из-под рубашки маленький латунный ключик.
— Горгона, — прошептал Сорсель. — За Горгоной.
И обмяк. Грант ничего не мог поделать. Прижимаясь спиной к стене, он двинулся к выходу. Остальные уже выбрались из комнаты и теперь укрывались в прихожей. Рид прижимал к груди книгу Сорселя — наверное, схватил ее со стола.
— Табличку купил Сорсель, — сказал Грант. — Она наверху.
— Проку нам будет немного, если мы не сможем отсюда выйти, — заметил Мьюр. — Мы даже не знаем, кто на нас напал.
— Кирби говорил, что у него в машине радио. — Грант повернулся к Джексону: — Ты можешь связаться с американским штабом?
Джексон кивнул:
— Однако помощь сразу прийти не сможет.
— Мы их встретим на полпути. С другой стороны горы есть посадочная полоса. На картах ее не обозначают, но она расположена примерно между деревнями Эниспе и Стратие, в долине.
Джексон с недоверием посмотрел на него:
— Откуда ты знаешь?
— Я ею пользовался во время войны.
Джексон, наверное, хотел что-то возразить, но в этот момент в гостиной за их спинами прогремел мощнейший взрыв. Облако пыли и щепок вылетело в коридор. Сквозь звон в ушах Грант услышал крики на террасе и выстрелы. Их компания побежала по коридору мимо длинного ряда слепых мраморных голов. Сверху вниз на них взирали античные герои, застывшие в разгар собственных сражений. В конце коридора, у того угла, который вел в главный вестибюль и на лестницу, они остановились.
— Дай мне твою шляпу, — обратился Грант к Джексону.
Джексон отдал шляпу. В коридоре на постаменте в виде колонны стоял бюст Сократа. Грант нацепил ему на голову шляпу, а потом нагнулся и толкнул постамент. Тот легко заскользил по полу из полированного мрамора — мимо угла, в вестибюль и…
Два звука прозвучали почти одновременно — пистолетный выстрел и удар пули о мрамор. Половина правой щеки Сократа откололась и полетела на пол. Не успела она упасть, а Грант уже прыгнул за колонну, выставил «уэбли» в узкую щель между колонной и стеной и дважды нажал на спуск. Шляпа слетела на пол. А у передней двери упало что-то тяжелое.
Грант глянул на Джексона:
— Прикрой меня.
Он вбежал в вестибюль и нырнул за лестницу. Никто в него не выстрелил. Грант выглянул из-за перил. На пороге лежало тело в зеленой полевой форме, с красной звездой, пришитой на рукаве. Больше никого в помещении не было.
Грант махнул Джексону рукой — давай вперед. Американец пробежал через вестибюль, прижался к стене и, быстро выглянув, спрятался обратно.
— Машина там?
— Да. Но Кирби я не вижу.
— Ну по крайней мере рация с нами.
Грант кивнул, и Джексон, нырнув во входную дверь и перекатившись по ступенькам, оказался у машины. Там он, присев, укрылся за задним колесом. Грант ждал выстрелов и в любой миг был готов открыть ответный огонь. Похоже, никто их не заметил.
Джексон осторожно обогнул машину сзади, открыл багажник и вытащил полевую рацию. Под ее весом он согнулся и, прижимая рацию к груди, пустился со всех ног обратно в дом. Грант заметил движение за одной из оград, сделал шаг в дверной проем и быстро дважды выстрелил. Джексон, спотыкаясь, перешагнул через протянутую руку Гранта и рухнул на колени.
— Смотри не разбей, — сказал Грант. Он сделал еще один выстрел и захлопнул дверь. — Передай штабу, чтобы выслали сюда самолет. На ту полосу. Мы туда подойдем. И постараемся выскочить.
Он оглянулся на Марину:
— Пойдешь со мной.
— Куда ты? — Мьюра, кажется, сильно злило то, что ему приходится подчиняться приказам Гранта.
— Мы идем искать табличку.
Грант и Марина, покинув остальных, взбежали по полукруглой лестнице. Они миновали второй этаж и продолжали подниматься; звуки позади них затихли. Лестница кончалась квадратной площадкой этажом выше; в две стороны от площадки шли коридоры, а круглое окно смотрело на сады и подъездную дорожку внизу. Грант выглянул. Дождь поливал все так же, замазывая пейзаж красками с унылыми серыми и зелеными оттенками, но Гранту показалось, что какие-то люди прячутся под укрытием подпорной стенки, проходившей вдоль одной стороны подъездной дорожки. Что-то полыхнуло — что-то, но не молния, и раздался грохот чего-то, но не грома. Грант решил не рисковать и стрелять не стал. Для «уэбли» слишком далеко, и ни к чему выдавать свое местоположение.
— Где, Сорсель сказал, у него лежит табличка?
Вопрос Марины вернул его к текущим задачам.
— В восточном крыле. — Грант немного подумал и указал направо: — Туда. И… вот еще что. Кажется, он говорил искать Горгону. Для тебя это имеет какой-нибудь смысл?
— Горгона была чудовищем, женщиной, у которой вместо волос змеи, вместо зубов клыки, а вместо рук медные когти.
— Какая-то жуткая, уродливая стерва.
— Она — воплощение всего того, что пугает мужчин в женской сексуальности. Один взгляд на нее мог обратить тебя в камень, — произнесла Марина, сопроводив свои слова взглядом, который был недалек от упомянутого эффекта.
Они пошли по коридору, открывая каждую дверь, мимо которой проходили. Кажется, этой частью дома пользовались нечасто — в спальнях лежали голые матрасы, ванны в ванных комнатах были наполнены одной только пылью, зато предметы, выставленные здесь, являли собой настоящие сокровища. Тут находились не столько скульптуры, сколько керамика — вазы, амфоры, кувшины и чаши фантастически разнообразных форм. Чернолаковые герои на изогнутых боках сосудов бились с тенями своих противников. На стенах висели картины в тяжеловесных золотых рамах: длинные портреты, изображение на которых было больше реального. Грант принялся осматривать их в поисках Горгоны. Кажется, ни одна из замеченных им женщин под описание не подходила. Дамы в облаках невесомой ткани склоняли головки, нисколько не стесняясь своей наготы, и дожидались занятых в битвах доблестных героев. Один из мужчин, сидя верхом на крылатом коне, поражал копьем создание, казавшееся кошмарным гибридом льва, козла и дракона. Грант позвал Марину.
— Вот это?
— Это химера. Согласно мифам, горгоны были ее тетушками.
— Семейное сходство заметно. Ты что-нибудь нашла?
— Нет.
Они добрались до конца коридора. Почти всю стену занимал огромный портрет, выполненный в полный рост, но изображенную на нем женщину никак нельзя было назвать чудовищем. Кожа у нее была бледна, словно лед, а взгляд голубых глаз пронзителен. Она была облачена в шлем с навершием в виде шпиля и пластинчатый серебряный нагрудный доспех, а в руках держала копье и затейливо украшенный щит. Грант решил, что это Великобритания, хотя и удивился, что француз захотел повесить такую картину у себя в доме.
— Может быть, на каком-нибудь из горшков, — предположила Марина. — Я их все не проверяла. А вдруг…
Крики на лестнице заставили ее замолчать. Через миг по ступеням застучали шаги. Грант обернулся.
— Посмотри на картину, — сказала Марина.
— Не хотел бы тебя расстраивать, но, боюсь, проблемы у нас совсем с другой стороны.
— Посмотри на картину, — настойчиво повторила она. — Щит.
Шаги раздавались все ближе — по меньшей мере идут двое, решил Грант. Они постояли на площадке внизу, и Грант услышал приглушенные голоса — люди совещались. Он неохотно посмотрел туда, куда указывала Марина. Щит находился почти на высоте его лица, да так близко, что он сначала не увидел ничего, кроме отдельных мазков серой и белой краски, и только потом разглядел изображение. В центре щита, выбитое в металле, но явно живущее своей жизнью, проступало женское лицо, словно задыхавшееся от нехватки воздуха. Гадюки извивались вокруг головы, а изо рта, словно кинжалы, торчали изогнутые клыки. Однако страшнее всего было выражение этого лица — выражение бесконечной, невыразимой ненависти. Грант ощутил, как холодеет у него все внутри при взгляде на одно только изображение.
— Женщина на картине — Афина. Когда Персей убил Медузу Горгону, он отрезал ее голову и принес богине, а та укрепила голову на свой щит. Это как раз Горгона.
Грант схватился за затейливо украшенную раму и оторвал картину от стены. Обозначая потайную дверь, по гладкой стене бежала тоненькая щель, а маленькая замочная скважина приглашала вставить ключ.
— Скорее! — воскликнула Марина.
Один из преследовавших их людей, похоже, остался обыскивать второй этаж, а другой продолжал подниматься наверх. Грант слышал, как поворачивают шаги, — человек внизу добрался до площадки между этажами.
— Дай мне пистолет.
Грант вручил Марине пистолет, потом достал из кармана ключ Сорселя и вставил его в замочную скважину. Механизм плавно провернулся. Грант услышал щелчок и толкнул дверь.
Петли заскрипели, и звук негромким эхом отозвался в коридоре. Грант на секунду замер, опасаясь, что его могли услышать. Потом решил, что сейчас уже поздно об этом беспокоиться. Он навалился плечом на дверь и толкнул посильнее. Она отошла с визгом протеста. Вся надежда на то, что их не заметят, пропала, но дверь все же была открыта.
— Давай! — крикнул Грант.
Потянув за собой Марину, он нырнул в дверной проем, и в этот миг шквал пуль разорвал воздух в коридоре. Противник прятался за углом лестничной площадки и, просто выставив оружие, палил наугад. Горшки и вазы рассыпались в облака красной глиняной пыли, а на доспехах нарисованных героев появились настоящие пробоины. Грант и Марина вдвоем, навалившись, закрыли дверь — как раз вовремя, потому что по ней тут же застучали первые пули. Дверь задрожала, но ни одна пуля не пробила ее насквозь. И только теперь Грант повернулся, чтобы посмотреть, куда они попали.
Сначала ему показалось, что они в часовне. Марина была права, когда решила, что комната оформлена как внутреннее помещение миниатюрного храма. По обеим сторонам высокого узкого помещения шли коринфские колонны, верх комнаты украшали рельефные фризы, и Марина заподозрила, что это не репродукции. В дальнем конце комнаты под двускатной крышей Сорсель, похоже, установил целый фронтон классического храма, украшенный сценами с участием мраморных богов. В нишах между колоннами прятались высокие шкафчики со стеклянными дверцами — нижняя половина каждого содержала ящички, верхняя — полки, стонущие под грузом скульптуры, керамики и мелкой пластики. Некоторые из шкафов были очень высокими, и в углу стояла лестница, позволявшая добраться до верхних полок. Окон не было, но весь потолок оказался застеклен, словно в теплице или в зимнем саду.
— Ничего особенного.
Грант разглядывал выставленные предметы. По сравнению с элегантно украшенной керамикой в коридоре или очень реалистичными мраморными головами на первом этаже эти предметы больше походили на какие-то детские изделия. Фигуры на резных каменных пластинах не отличались друг от друга ни в общем, ни в деталях, керамические изделия были покрыты широкими неглазированными полосами краски.
Марина взяла статуэтку — это оказалась знакомая фигурка богини с разведенными в стороны руками, хотя и без тех мелких деталей, какие отличали фигурку, найденную ими в пещере на Крите.
— Это самая ценная часть коллекции Сорселя. Все в этом зале, кроме фризов, датируется периодом до первого упадка Греции.
Она вытащила один из широких плоских ящичков. На темно-синей бархатной подложке лежали шесть глиняных табличек размером с почтовую открытку, исписанных мелкими закорючками линейного письма Б. Марина провела по одной из них пальцем, чувствуя кожей нацарапанные значки. Шум в коридоре прекратился, и единственным слышимым в зале звуком был монотонный стук дождя по стеклянной крыше. Да и он звучал тише, словно дождь кончался, но, может быть, так казалось после грохота стрельбы.
— Они, наверное, ушли за подкреплением.
Грант начал шарить по ящикам, продвигаясь от ниши к нише вдоль одной из стен комнаты. Марина, идя вдоль другой стены, стала делать то же самое, но медленнее и методичнее. Не во всех шкафах были таблички. В некоторых лежали фигурки, каменные пластины или медальоны, одни предметы были цельными, другие — только во фрагментах.
— Вот.
Марина вытащила из ящика какой-то предмет и повертела его. Даже зная, что искать, она не могла не удивиться. На обороте таблички был нанесен рисунок, сделанный в том же стиле, что и тот, который привел их в пещеру на Крите. Линии с ходом времени истончились и стали едва заметны, но Марина решила, что может разглядеть очертания лодки, зигзагообразных волн и бычьих рогов.
Подошел Грант, глянул мельком и поднял голову:
— Давай-ка выбираться отсюда.
Вся комната вдруг словно завибрировала — в дверь снаружи ударил залп, хотя выстрелы казались негромкими и даже глухими, словно кто-то стучал резиновым молотком. Из чего бы эта дверь ни была сделана, она казалась достаточно прочной для того, чтобы пока выдерживать автоматный огонь.
— Они вернулись, — сказал Грант.
— И как нам теперь выбраться?
Грант вытянул «уэбли»:
— Побереги глаза.
— Что?
— Смотри вниз.
Ничего больше не говоря, Грант поднял «уэбли», словно стартовый пистолет, и сделал три выстрела в крышу. Прижав Марину к груди, он прикрыл ее своим телом, когда сверху хлынул хрустальный дождь из потоков стекла и воды. Когда стекло прекратило сыпаться, Грант посмотрел вверх. Сквозь зазубренную дыру в стеклянной крыше лил дождь.
Грант взял из угла деревянную стремянку и подставил ее под дыру. Лестница опасно качалась, когда он карабкался мимо полок все выше и выше. Но лестница оказалась коротковатой. Даже на самой высокой ступеньке, куда Грант смог подняться, ему все равно не хватало до потолка еще почти трех футов.
Вся комната вдруг подпрыгнула на несколько дюймов, когда мощный взрыв потряс здание. Предметы задрожали на полках, а с крыши отлетели еще несколько осколков стекла и упали на пол. Гранта замотало, словно на конце веревки, Марина кинулась к лестнице и вцепилась в нее, пытаясь удержать своим весом. Дверь у нее за спиной чуть не слетела с петель.
— Они пытаются ее взорвать, — прокричала Марина.
— Вижу.
Грант в отчаянии оглянулся. На полке у ближней стены он увидел изъеденный временем клинок, который, наверное, когда-то был мечом. Грант взял его, потянулся и ударил по зазубренному краю дыры, которую он проделал в стеклянной крыше.
— Берегись, — крикнул он, и вниз посыпались новые потоки стекла.
Дождь продолжал лить в дыру, заливая ему глаза. Клинок скользил в руках, а рубашка прилипла к телу. Но все же ему удалось выбить почти все стекла из свинцовых рам.
«Ну давай», — сказал себе он.
Грант отбросил меч, отпустил стремянку и прижался к стене. Потом быстро поднялся на две верхние ступеньки, качнувшись, словно акробат на канате, и прыгнул к пролому в крыше. Пальцы сомкнулись на раме и чуть не разжались в тот же миг. В раме по-прежнему оставались обломки стекол. Они впились в его ладонь, выжимая кровь; Гранту хотелось закричать от боли, и он стиснул зубы. Ощущение было такое, словно он цеплялся за зазубренный край ножа. Но вниз пути не было, а грохот за дверью становился все громче. Грант подтянулся, перевалился через край и упал на крышу, залитую водой пополам с кровью.
У него не было времени на то, чтобы прийти в себя. Он заглянул вниз, в комнату. Марина стояла у основания лестницы и казалась очень маленькой и испуганной.
— Поднимайся, — крикнул он, перекрывая шум дождя.
У нее за спиной в проем между покореженной дверью и косяком просунулось черное дуло. Раздался выстрел, но угол стрельбы оказался неудачный, и пуля попала в один из шкафов. Что-то — несомненно, древнее и очень дорогое — разлетелось на мелкие куски.
Засунув табличку за пояс, Марина вскарабкалась по качающейся лестнице. Грант снял свой ремень и свесил его в разбитое окно, чтобы кожа ремня приняла на себя укус стеклянных зубов. Сам он вытянулся вниз насколько осмелился.
Дом еще раз дрогнул, и на этот раз Грант увидел, как помятую дверь обнимают языки пламени, а потом огонь ворвался внутрь. Марина прыгнула, лестница покачнулась, пошла в сторону, опрокинулась и рухнула на саркофаг, стоявший посередине комнаты. Руки Гранта сомкнулись вокруг запястий Марины. Его порезанные ладони кровоточили, на миг он почувствовал острую боль и жуткое, леденящее душу ощущение, будто руки Марины выскальзывают из его захвата. Она вцепилась ногтями в его предплечья, и он стиснул ладони крепче. Марина перестала выскальзывать, он начал поднимать ее; она перевалилась через край крыши как раз в тот момент, когда первый из преследователей ворвался в комнату через снесенную взрывом дверь. Он еще оглядывался по сторонам, гадая, куда они делись, когда Грант всадил две пули ему в голову.
— Сравняем шансы.
Грант перезарядил револьвер. Они подбежали к заднему краю крыши и глянули вниз. Территория позади дома была менее ухоженна, чем сад перед ним, — просто открытый пятачок лужайки, которая внезапно обрывалась первым рядом деревьев окружившего дом соснового леса. Под деревьями прятались три намокшие фигуры.
— Теперь давай ты первая.
Грант отыскал водосточную трубу и в спешке чуть ли не пихнул Марину через край крыши. Как только она коснулась земли, он последовал за ней, соскользнув по гладкой металлической трубе и стараясь не обращать внимания на жжение в ладонях. Всякий, кто заметил бы их в окно, имел бы прекрасную мишень для стрельбы, но это был неизбежный риск. Они проскочили по траве, где ноги вязли в раскисшей почве, и, сделав последний рывок, укрылись под деревьями.
— Рад, что у вас получилось. — Мьюр сидел на корточках за упавшим деревом, приготовив пистолет, чтобы отвечать на любой выстрел из дома. — Ну и ну. Выглядишь ты просто жутко.
— Табличку нашли? — спросил Джексон из-за большого камня.
Марина вытащила из-за пояса табличку и вручила ее Риду. Руки профессора, побелевшие и размокшие под дождем, слегка дрогнули, когда он взял ее.
— Вам удалось связаться со штабом по рации?
Джексон кивнул:
— Они никакого понятия не имеют про этот твой запасной аэродром, но отправили «дакоту» по указанному тобой адресу. Это хорошая новость. Плохая новость в том, что, по их словам, красные, как сыпь, покрыли всю эту гору. Они не знают, удастся ли нам прорваться. Еще одна плохая новость в том, что сегодня днем наши проводят воздушную операцию против коммуняк. Парень в штабе сказал, что он постарается отозвать бомбардировщики, но…
— А Кирби?
— О нем тоже плохие новости. Но я вот что тебе принес. — Джексон передал Гранту «стэн». — Магазин только один, так что не увлекайся. Если не будет нужды, конечно.
Грант убрал в кобуру «уэбли» и взял пулемет.
— Я останусь тут, а вы уходите.
— Нет, — твердо возразил Джексон. — Ты один знаешь, где этот чертов аэродром. Пойдем все вместе.
— Тогда вперед.
Они шли через лес. Продвигались медленно — заросли были густые и труднопроходимые, а почва под ногами слишком податливая. Марине очень мешали туфли на высоком каблуке. Она в конце концов их сняла, стянула и чулки и шагала босиком по подстилке из сосновых игл. Все были настороже, прислушиваясь к каждому звуку, который мог бы выдать возможных преследователей. Дождь прекратился, хотя об этом едва ли можно было догадаться — настолько часто капало с деревьев.
— По крайней мере, теперь, когда Сорсель погиб, можно не волноваться, что он расскажет русским то, что знал. — Джексон оттолкнул низко свесившуюся ветку. Она прилетела обратно, обдав Рида веером дождевых капель. Грант, шедший впереди Джексона, с отвращением оглянулся.
— И не смотри так на меня, ты и сам не бойскаут. Ты сам в этом участвовал. Важно не то, что ты знаешь. Важно то, чего не знают они.
— Вот уж не думал, что убийство гражданских лиц так этому помогает.
— Неужели? А командиры жидовских партизан, которым ты продавал оружие? — Он поднял бровь. — Мьюр рассказал мне о твоих грязных делишках. Знаешь, что они натворили в отеле «Царь Давид»? Девяносто один человек убит. Думаешь, они беспокоились о мирном населении?
— Они ведут войну.
— И мы тоже. — Джексон, судя по настрою, мог еще долго рассуждать в том же духе. Но Грант больше его не слушал. Он остановился и посмотрел в небо, наклонив голову так, словно к чему-то прислушивался. Через миг и Джексон услышал высоко в небе звук моторов.
— Наш? Неужели уже прилетел?
Грант мрачно покачал головой:
— Нет, это не «дакота».
— Уверен?
Грант не стал даже и отвечать. Он провел очень много времени, забившись куда-нибудь в щель или скрючившись за каким-нибудь валуном и напрягая уши в ожидании звука, который принес бы спасение.
— Думаю, стоит предположить, что твоему человеку не удалось отозвать бомбардировщики.
— Черт!
Тишину леса пробил треск, ничего общего с деревом не имевший. Грант резко обернулся. Лес был такой же густой и темный, и Грант уже едва различал дорогу, по которой они пришли. Но кто-то шел за ними.
— Наземная атака тоже планируется?
Джексон был так же встревожен, как и остальные.
— Нет.
— Тогда за нами погоня.
— Что будем делать?
— Бежать. И надеяться, что мы не попадем под бомбы.
Риду никогда не доводилось испытывать чистый физиологический ужас беглеца в чужой стране. Раньше он вел свою войну в унылом здании Министерства обороны в Блетчли-парке[50] при помощи карандаша и бумаги.
Это тоже было нелегко — иногда по ночам, когда на охоту выходили стаи немецких подводных лодок, напряжение вырастало многократно, и для некоторых оказывалось непереносимым. Но для Рида тихая заводь кодированных сообщений всегда была местом спокойствия, тем уголком войны, где исход битвы решался рациональным путем. Поток цифр, с которым они сражались каждый день, мог бы ввергнуть в отчаяние, заморочить, обмануть, но за ними стоял незыблемый порядок, который машины «Энигма» не могли перемолоть, как ни старались. А Рид, подобно древним грекам, никогда не боялся рационального.
Но здесь — здесь был хаос. Все животные силы, которые усилиями греков собрались в мифах: гарпии, фурии, горгоны и жрецы Вакха, атаковавшие его воображение, — все словно сорвались с цепи. Риду мнилось, что он во сне, и он вцепился в табличку, словно в талисман. Он был уверен — выпусти он табличку из рук, и в тот же миг вся стая набросится на него. И он бежал.
Стихи стучали пульсом в его сердце. Он осознавал присутствие других людей вокруг — Гранта, Мьюра, кажется, Джексона, — они останавливались, чтобы перевести дух и выстрелить в преследователей, но сам Рид неуклонно двигался вперед. Он никогда не бегал так долго и так быстро. Ноги сделались словно студень. Когда лес перешел в каменистую поляну, заросшую кустарником, он попытался бежать еще быстрее, чтобы снова оказаться в безопасности под деревьями, но не смог.
Грант повернулся и сделал несколько выстрелов из «стэна». Ему все происходящее напоминало сказку с летальным исходом, когда приходится убегать по темным лесам от не имеющей формы злой сущности. Может быть, им следовало остановиться — в этом случае по крайней мере у них было бы меньше риска получить пулю в спину. Но лес тянулся вокруг них во все стороны, а преследователи, скорее всего, превосходили их количеством стволов. Да и общим количеством, пожалуй, тоже.
Он вышел на край открытого пространства, где, похоже, оползень стащил все деревья со склона. Впереди между валунами отчаянно петлял Рид. Грант дал в кусты короткую очередь. У преследователей будет время подумать, а у него самого — пересечь открытое место.
В ушах стучала кровь, но вообще это оказалось до странности тихое сражение. Звуки редких выстрелов тут же глохли в сырой тишине. Поэтому, хотя бомбардировщик летел высоко, шум его двигателей был слышен громко и четко. Грант, невзирая на опасность вокруг, посмотрел на небо.
Гроза прошла, и прохладный ветер растаскивал тучи. Грант уже видел голубые прогалины между серыми лохмотьями, в которых мелькнула серая тень, похожая не то на муху, не то на птицу. Пока Грант смотрел, тень разделилась на две. Одна половина понеслась к земле, а вторая как ни в чем не бывало продолжала плавный полет.
— Бежим!
Остальные были уже далеко на открытом месте. Никто, кроме самого Гранта, не услышал его призыв. Он кинулся через поляну, огибая валуны и перескакивая через корни и пеньки, которые пытались его поймать. Их преследователи, кто бы они ни были, должны были уже добраться до края леса: Грант услышал выстрелы и увидел, как всего в нескольких футах от него разлетается на мелкую крошку камень, в который попала пуля. Непрямой путь, виляющий туда-сюда среди завалов, превращал Гранта в трудную мишень, но попасть в него было все-таки возможно. Край леса был уже совсем близок, всего в двадцати ярдах, но Грант мог и не успеть туда добежать. Он нырнул в укрытие между двумя валунами и выглянул в щель между ними.
И во второй раз ясно увидел их — семь человек, все одеты в зеленую полевую форму. Они растянулись цепочкой вдоль опушки и держали автоматы на изготовку. Грант поднял свой «стэн», думая о том, сколько патронов еще осталось. Черная комета пролетела над деревьями за спинами преследователей и рухнула в лес.
Весь мир погрузился в пламя. Из леса поднялся столб огня — в три раза выше самых высоких деревьев, которые превращались в этом огненном аду в уголь. Грант никогда еще не видел такого взрыва. Звук, не раскатываясь, все нарастал, словно от поезда, несущегося навстречу по тоннелю. По открытому месту пронесся сильный ветер, Гранта бросило на камень — это жадный огонь всасывал весь воздух в окрестностях. Ветер сбил преследователей с ног, подхватил их, словно кукол, и унес в пылающий лес.
Над стеной пламени поднялся черный дым и поглотил его. Ветер стих и повернул в обратную сторону, к Гранту, словно отхлынувшая от берега волна. Грант побежал вместе с ветром, стараясь побыстрее миновать растерзанный участок и оказаться в том месте, где вновь начинался лес. Остальные уже ждали его там.
— Что это было? — Грант ощущал себя так, словно его легким приходилось преодолевать вес лежащего на груди десятитонного булыжника.
— Напалм. — Джексон прижал ко рту носовой платок, запачканный красными пятнами. — Мы используем его для того, чтобы выкуривать красных.
— Ну если мы сейчас отсюда не уберемся, нас будут подавать на поджаренном хлебце. — Дальняя часть поляны была вся в огне. И огонь уже начал заходить с боков.
— Ты там Бельцига видел?
— У меня не было времени разглядывать. — Грант обернулся. На поляну с криками выбежал человек в черном. Голова его была лысой, полностью обгоревшей, а по спине, словно демоны, вились языки пламени. Три выстрела из кольта Джексона прекратили мучения. И беглецы кинулись дальше.
Небо опять заволокли черные тучи, но на этот раз это были тучи дыма, а не воды. Догоняя беглецов, между деревьями появились дымные струйки. Рид не мог не вспомнить гидру — скользкий шар из извивающихся шей и клацающих зубами голов. Огонь, похоже, немного приутих, но Рид, оглядываясь, всякий раз видел его — тусклое оранжевое свечение за деревьями.
Они добрались до обнаженной породы на склоне горы, высоко поднятого, полностью открытого взорам каменистого пятачка. Оттуда можно было глянуть в обрывистые долины, ограничивавшие гору, а также разглядеть склоны и вершины других гор напротив. Темные долины поросли густым лесом, и только кое-где мелькали белые пятна — там, где показывалась быстрая горная речка.
Мьюр протолкался мимо Рида к краю скалистого выступа.
— Ну и где твоя чертова полоса?
Грант указал на низкую седловину между долинами, расположенную почти прямо под тем местом, где они сейчас стояли. Горы по обеим сторонам подобрались совсем близко к ней, да и сама гряда выглядела едва ли шире, чем козья тропа.
— Там же самолету не сесть.
— Мы уже делали это раньше.
Металлический звук передергиваемого затвора прозвучал на этом открытом месте, словно выстрел. Они обернулись. Даже попытаться воспользоваться оружием уже не получалось. Вокруг них полукругом собралось с десяток вооруженных людей. Среди деревьев и кустарников за их спинами были видны и другие.
Один из тех, кто окружил беглецов, сделал шаг вперед. Этот тощий человек казался слишком маленького роста для ружья, которое он держал в руках. Лицо его было строго и сосредоточенно. Когда он повернулся, чтобы что-то сказать одному из своих подчиненных, его рукав показал красную звезду, подобную той, которую Грант уже видел у солдата в доме Сорселя. Когда человек посмотрел на них, по лицу его разлилась странная улыбка.
— Сэм Грант, — произнес он по-английски с сильным акцентом. — Вот мы встретиться.
Грант убрал револьвер в кобуру и натянуто улыбнулся в ответ:
— Привет, Панос.
— Кто это, черт возьми? — нервно спросил Джексон. — Ты его знаешь?
— Панос Россакис, мы с ним встречались во время войны. Он воевал против немцев на Крите.
Джексон указал на ружье:
— А против кого он воюет сейчас?
— Я воевать за Греция. — Россакис, кажется, даже выпрямился при этих словах и крепче сжал ружье.
— Тебе его методы не понравятся, — предупредил Грант. — Поменьше расспрашивай его.
— А они? — Партизан дернул стволом в сторону остальных. — Кто… — Он замолчал, глядя на Марину так, словно увидел привидение. — Ты? Как ты здесь оказаться?
Он явно встревожился, на его изможденном лице отразилось смущение. Грант начал беспокоиться. Россакис глянул на Джексона, потом на небо — туда, где серый цвет смешивался с голубым и черным. Бомбардировщик улетел, но вокруг по-прежнему пахло горелым.
— Зачем ты их сюда приводить?
— Бомбардировщик к нам никакого отношения не имеет. Это долгая история, а нам некогда. Мы ждем самолет, который должен забрать нас с той полосы. Если вы нас туда пропустите, мы не будем вам мешать.
Россакис отрывисто сказал что-то одному из своих помощников. Партизаны подошли ближе.
— Вы пойти с нами.
Они сдали оружие и стали спускаться с горы колонной по одному. Выбора у них не было. Их окружили люди Россакиса и повели под прицелом, заставив идти вниз по крутой лестнице из валунов и древесных корней. Выглянуло солнце, и воздух стал плотным от поднимавшихся с сырой листвы испарений. Грант решил, что все это похоже скорее на бассейн реки Конго, чем на северную Грецию.
Шагавший рядом с ним Джексон спросил:
— Откуда ты знаешь этого парня?
— Во время войны мы вместе работали на Крите. Он командовал отрядом партизан.
— Значит, он знаком с Мариной?
— Не очень близко. Он и ее брат… — Грант замялся, — не сходились во мнениях.
— Ну да, можно и так сказать, — вставил Мьюр.
Спуск показался им бесконечным, но вот склон начал выравниваться. Грант остановился, втягивая воздух ноздрями. Он опять почувствовал запах гари — но не тот липкий и маслянистый от сброшенного самолетом напалма. Сейчас дым был приправлен сладковатым ароматом сосновой смолы, а также шипящего жира жарящегося ягненка. Живот Гранта свело от голода. Он ничего не ел с утра. А теперь дело шло к вечеру.
Деревья вдруг поредели. В сотне ярдов от них солнечный свет падал на посадочную полосу — выбритый в лесу тоненький шрам. Она оказалась не на вершине гряды, а немного ниже, на естественном уступе, и росшие наверху деревья прятали ее от взглядов почти с любой стороны. В лесу вокруг полосы партизаны устроили свой лагерь: пригоршня небольших палаток, костер для приготовления пищи и несколько ящиков с боеприпасами. Две женщины в полевой форме жарили на огне ягненка. Риду, для которого поход в кино был в Оксфорде еженедельным развлечением, это все напомнило эпизод из «Приключений Робин Гуда». Он уже ожидал, что из сумеречного леса выйдет Эррол Флинн[52] в своей шляпе с пером. Но вместо этого профессор увидел нечто еще более удивительное. На краю лагеря сучья были сложены таким образом, чтобы образовать грубый каркас, открытый с боков и накрытый сверху ветками с листвой. Под крышей стояли грубо обтесанные бревенчатые скамьи, плотно занятые детьми, которые напряженно смотрели в передний угол, где седовласая учительница что-то писала на доске. Некоторые дети с любопытством смотрели на новых людей, широко раскрыв глаза под лохматыми челками и подвязанными косичками. Учительница стукнула по доске указкой, и дети послушно повернулись туда.
— Что это они делают? — спросил Джексон.
— Их отцы объявлены в розыск. Дети не могут ходить в местную школу, поэтому их приводят сюда.
Россакис обернулся:
— Тише!
Он сделал знак своим людям, и те отвели Гранта и остальных в укрытие на краю взлетной полосы. Отсюда был слышен только нестройный хор детских голосов, повторяющих за учительницей стишок.
— Когда мы встречаться последний раз, я сказать, чтобы ты больше не попадаться.
Грант шагнул к краю площадки. Его тут же толкнули назад прикладом ружья.
— О господи, Панос. Ты же знаешь, что я на твоей стороне.
— Да? Наверное, когда-то это так. А теперь я видеть, ты с фашисты.
Джексон не сдержался:
— Фашисты? Мы хорошие ребята. Может, вы не заметили, но мы четыре года помогали парням вроде вас избавиться от фашистов. Вы знаете, кто на самом деле наследники Гитлера? Не хотите спросить своих приятелей из Москвы?
— У нас тут есть человек из Москва. Он приехать сегодня утром. Полковник МГБ. Один глаз нет совсем. — Изображая повязку, Россакис прижал ладонь к правой стороне лица.
— Курчатов.
— А-а, вы его знать. И он вас знать. Он говорит: он искать американец и три англичане. Враги социализм очень опасны. — Россакис подошел к одному из ящиков с боеприпасами и взял здоровенный пистолет с широким, словно водосточная труба, стволом. Никто не осмеливался говорить. — Он предлагать мне деньги — золото — и много оружие, если я идти с ним искать вас.
— Но ты не пошел, — заметил Грант.
Россакис зарядил пистолет.
— С ним еще один человек, немец. Я знать его на Крите. Это фашист, его имя — Бельциг. Во время войны он убить много греки. Он делать их рабы, они копать ему раскопки, он их убивать. Свинья. И я сказать нет.
Грант выдохнул:
— А где Курчатов?
Россакис пожал плечами:
— Люди много в долина. Может, он найти других для его работа.
— Кажется, мы их встретили.
Россакис ничего не сказал. В тишине под пологом лесных ветвей они уловили далекое жужжание моторов самолета. Не грубое гудение бомбардировщиков, а легкое постукивание «дакоты».
— А она? — Он указал дулом пистолета на Марину. — Я не в первый раз видеть, что Папагианнопуло работать с фашисты.
— Что ты говоришь? — спросила Марина.
Россакис направил пистолет вверх и выстрелил. Сигнальная ракета с резким свистом взвилась в небо и разорвалась высоко над деревьями, выпустив клуб красного дыма. Полдесятка людей Россакиса заняли свои позиции по обеим сторонам взлетной полосы.
— То, что случилось с Алексеем, к этому никакого отношения не имеет, — заявил Грант. Вдруг оказалось, что все стволы направлены на него, словно обвиняющие персты. Еще Грант мучительно ощущал взгляд Марины.
— Что это значит? — В голосе Марины зазвучали истерические нотки. Над ними прошла тень — это «дакота», снизившись, проверяла полосу. Никто и головы не повернул. — Так что про Алексея?
Россакис прищурился:
— Грант тебе не сказать?
— Он был убит в засаде, — в отчаянии произнес Грант. Вокруг него сгустился сырой воздух. Ему стало дурно.
— Его убили англичане, — сказала Марина. — Они боялись, что, когда уйдут немцы, Сопротивление попытается установить коммунистический режим во всей Греции. Они решили, что, устранив лидеров Коммунистической партии, смогут оставить Грецию за собой. И они убили Алексея.
— Нет. Не потому, что он коммунист. И не англичане его убить. Они пытаться. Они отправить человека, но он промахнуться. — Россакис с презрением посмотрел на Гранта. — Но я идти за ним. Я идти туда, к ущелью, и я убить Алексей.
Марина пристально посмотрела на него:
— Ты же был на нашей стороне. Так почему…
— Помнишь, что случиться за три дня, как он умереть? Все ваши люди убить немцы. Выжить только три — ты, твой брат и Грант.
— Алексей отправил нас в Ретимно разведать, где у немцев склад топлива.
— Он знать. Он знать, что быть. Ты знать теперь, почему немцы найти твои люди? Алексей сказать им.
Марина вздрогнула, словно от удара в живот. Она побледнела, Грант протянул руку, чтобы поддержать девушку, но Марина ее оттолкнула.
— С чего ему было предавать нас? Он всю жизнь сражался с немцами.
Россакис пожал плечами:
— Почему люди предавать своя страна? Может, из-за женщина, а может, из-за золото? Тен ксеро — я не знаю. Но я смотреть его глаза, там, возле ущелья Импрос, и понимать, что это правда.
Может быть, он сказал что-то еще, но все остальное заглушил рев «дакоты», пролетевшей совсем низко над головами и тяжело приземлившейся на полосу. Шасси самолета едва подпрыгнули над размокшей от дождя землей. Пилот хорошо посадил его, но все же ему нужна была полная длина полосы, чтобы вовремя остановиться. Люди Россакиса, спрятавшись в лесу вдоль полосы, приготовили оружие и ждали только сигнала. Россакис неуверенно посмотрел на них, и в эту долю секунды Марина сделала бросок. Она кинулась на него, одним плавным движением обвила руку вокруг его шеи и притянула к себе, придушив в захвате, а другой рукой в это же время выхватила пистолет из его пальцев. Пистолет она прижала к правому уху Россакиса.
— Он не врет?
Партизаны окружили ее, словно гончие на охоте, угрожая ружьями и требуя, чтобы она отпустила Россакиса. По поляне пробежал горячий ветер от пропеллеров самолета. Но ответ на лице Гранта был понятен.
— Я поклялась, что убью того, кто убил Алексея, — прошипела Марина.
Россакис махнул рукой своим людям:
— Если ты убить меня, то умереть. И твои друзья умереть, все умереть.
Самолет в дальнем конце полосы развернулся и приготовился к взлету. Грант видел пилота через переднее стекло — тот выглядывал, разыскивая своих пассажиров. Наверное, спрятавшихся за деревьями партизан он не видел.
— Могу я кое-что предложить? — вставил Мьюр. К нему обернулись все взгляды и несколько ружей.
— Ты? — резко спросила Марина. — Что ты можешь сказать? Ведь это ты велел убить Алексея!
— Я здесь ни при чем. Это дело Управления спецоперациями, а я был в секретной разведслужбе. — Мьюр распахнул свой портсигар слоновой кости и закурил сигарету. — Мне кажется, мы можем инсценировать тут всего «Гамлета», закончив кучей трупов, или можем, черт возьми, воззвать к здравому смыслу. Поднимите-ка руки, кому надо сегодня умереть. — Он оглядел собравшихся вокруг него людей — круг мрачных, злых лиц. — Ну так вот. Твой брат мертв, и это трагедия, но если бы его не убил господин Россакис, тогда это сделал бы кто-нибудь другой. Может быть, даже ты сделала бы то же самое, если бы узнала правду. Так почему бы нам не заключить сделку? Ты отпускаешь Россакиса, он отпускает нас на самолете, и мы все займемся более важными делами.
Марина согнула палец на спусковом крючке. Кольцо людей вокруг нее сомкнулось еще теснее.
— Если я отпущу тебя, ты дашь нам улететь?
— Если да, мои руки чисты? И между нами ничего нет? — Россакис едва мог говорить — так сильно сдавливала его горло рука девушки.
— Да.
— И самолеты янки больше не прилетать?
Джексон нахмурился:
— Я не могу обещать…
Мьюр подскочил на месте и обернулся к нему:
— Джексон, мать твою! Выбирай, что важнее.
— Хорошо, хорошо. — Джексон покорно поднял руки. — Мы отзовем бомбардировщики. — Он с негодованием покачал головой и посмотрел на Россакиса. — Ты и сам знаешь, что в этой войне тебе не победить.
Марина опустила пистолет и ослабила хватку. Россакис потер шею:
— Нельзя всегда останавливать лучшая жизнь.
Поднырнув под воздушную струю от винтов, они забрались в самолет. Солнце скрылось за облаками, лес на вершине склонов еще горел. Вся долина оказалась заполненной вязким золотистым маревом. Рид прижимал табличку к груди. Марина отвернула лицо и стала смотреть в окно, стараясь скрыть слезы.
— Представь, что скажет Курчатов, когда узнает, что его собственные люди помогли нам убежать, — весело произнес Джексон. — К тому времени, как он успокоится, мы уже утащим щит у него из-под носа.
Грант глянул на него:
— Ты сдержишь обещание, данное Паносу? Отправишь бомбардировщики куда-нибудь в другое место?
— Конечно, — беззаботно ответил Джексон.
Самолет, заложив вираж, повернул на Салоники. Грант оглянулся, надеясь бросить еще один взгляд на вызолоченное небо. Но солнце уже село, и долина погрузилась в дым и темноту.
К тому времени, как они прибыли в Салоники, уже совсем стемнело. В аэропорту их встретила штабная машина и отвезла в маленькую гостиницу. Ресторана при ней не было, и они отыскали единственное место, где подавали еду, — грязноватую узерию,[53] забитую игравшими в триктрак и карты мужчинами. Официант принес поднос с оливками и фаршированными виноградными листьями, все жадно принялись есть.
Когда тарелки опустели, а в кувшине с узо показалось дно, Рид вытащил табличку и положил ее на стол. Молхо разломил ее не точно посередине — Сорселю достался больший кусок, чем Пембертону, размером примерно шесть квадратных дюймов. Все разглядывали рисунок на оборотной стороне таблички. Две полосы зигзагообразных линий — стилизованное море — делили его на три части. В верхней, сразу под обломанным краем, как раз там, где Молхо разломил табличку, по обе стороны от кургана странной формы стояли две фигуры — мужская и женская. Грант резко вдохнул воздух. Даже три тысячи лет спустя он мог узнать полый изнутри холм на Лемносе — тот самый, где они нашли святилище кабиров. Приглядевшись, он заметил две крошечные фигурки с выпяченными животами — они плясали под горой, размахивая молотами. Между ними стоял какой-то крапчатый диск.
— Это, наверное, и есть кабиры. Мне кажется, две фигуры на полях — это Гефест, бог кузнецов, и Фетида, мать Ахилла. — Академичная манера Рида не могла скрыть его волнения.
— А этот кружок, должно быть, и есть щит? — спросил Джексон.
Рид положил руку на затылок и подергал себя за волосы:
— Полагаю, да.
— А здесь Троянская война. — Джексон указал на следующую часть рисунка.
Краска там немного выцвела, но все же изображения были достаточно яркие. Гранту они напомнили резьбу в пещере на Лемносе. Колесницы мчались в бой, а под стенами города на вершине холма две группы вооруженных людей выстроились друг против друга. Два человека между ними сошлись в схватке. Один бросил свое копье, которое, дрожа, воткнулось в щит противника, а тот, в свою очередь, пытался вытащить меч.
— Ахилл и Гектор. — Марина хотела было тронуть рисунок, но почтительно отвела палец.
Джексон вопросительно глянул на Рида:
— «Щит велелепный». Почему?
Рид пожал плечами:
— Это широко распространенный эпитет, используемый при описании доспехов Ахилла. Щит был позолочен и богато украшен. Мне кажется, эти слова могут означать, что в солнечных лучах он полыхал, как огонь.
— А-а…
— Насколько я понимаю, это и есть Белый остров. — Мьюр указал на нижнюю часть таблички. Картинка пострадала по краям очень сильно, но все же в правом нижнем углу можно было разглядеть еще одну гору, нарисованную густой черной краской. На ее вершине стояла белая башня, украшенная священными рогами.
— Это должен быть храм, — тихо произнес Рид, — посвященный Ахиллу и связанный с потусторонним миром.
Из своей сумки профессор вытащил лист плотной бумаги — изображение таблички Пембертона, сделанное в масштабе один к одному. Бумагу он подложил под табличку. Край рисунка и край таблички совпали почти идеально. Наконец можно было увидеть изображение целиком. Как теперь стало понятно, храм в Долине мертвых находился в левом углу верхней четверти общего рисунка, и от расположенного ниже изображения (на котором было показано святилище на Лемносе) его отделяла полоса заостренных волн. Все пять человек наклонились над столом и в восхищении разглядывали картинку.
— Очевидно, потребуется немало исследований. — Рид перевернул табличку; его настроение было столь же переменчиво, как и оксфордская погода. — По крайней мере, у нас теперь есть весь текст.
— Вы уже можете его прочитать? — спросил Мьюр.
— Не это сейчас важно. Несомненное достижение в том, что у нас есть четкий образчик начертания символов линейного письма Б. Теперь, когда появился новый текст, я могу проверить свою гипотезу, посмотреть, годятся ли те правила, которые я вывел. Если предположения окажутся верны, тогда я смогу попробовать начать расшифровку.
— Попробовать начать… — Джексон подавился своей узо. — А просто делать нельзя?! Сколько вам потребуется времени?
— Не знаю. — Профессорская приветливость пропала, сменившись отрывистой и раздражительной манерой. Марина вспомнила, что Пембертон тоже бывал таким, когда его захватывала новая идея или проблема. Вежливость, терпение, такт — все отбрасывалось, когда ученый погружался в себя.
— Шампольону потребовалось два года, чтобы расшифровать иероглифы, а ведь у него был Розеттский камень.
— Два года?!
Посетители заведения подняли головы от своих стаканов и карт, чтобы посмотреть на иностранцев, занявших столик в углу.
Джексон заговорил тише:
— Может, вы не заметили, что происходит в последние дни, но двух лет у нас точно не будет. Нам нужно немедленно найти этот щит, иначе, когда начнется последняя в истории война, мы окажемся не в том лагере.
Все собравшиеся за столиком молча смотрели на него. Джексон закрыл рот салфеткой, решив, что сказал слишком много.
— Ну или если его найдут русские, надо держаться подальше от них. Сорсель, считайте, сообщил нам, где находится Белый остров. Предлагаю отправиться туда прямо сейчас, пока Бельциг его не вычислил.
— Но остров находится на советской территории, — возразил Грант.
— Тем более надо попасть туда поскорее. Если коммунисты догадаются, что эта штуковина у них на заднем дворе, они притащат ее в Москву еще до того, как мы об этом узнаем.
Рид покачал головой:
— Даже если мы попадем на остров, у нас не получится прийти в храм Ахилла и постучать в дверь. Без подсказок на табличке мы никогда его не найдем. Гробокопатели не одну сотню лет разоряли Долину мертвых на Крите, но никто так и не нашел храм со священным метеоритом, пока не появился Пембертон со своей частью таблички.
— Это не ваша забота. У нас есть приборы, которые могут определить присутствие шестьдесят первого элемента. Если щит на острове, мы его найдем.
У себя в номере Грант стянул рубашку и помылся над расколотой раковиной в углу. Кажется, весь день лег на кожу плотной коркой — турецкий табак из серебряного мундштука Сорселя, засохшая кровь — там, где Грант порезался о стекло, сажа от пожара, смазка из самолета. Он отмыл все это, как мог, вытерся полотенцем и повалился на постель. Кровать была жесткая и узкая, но после тяжелого дня Грант почувствовал себя словно в раю. Он немного полежал — босой и без рубашки, наслаждаясь прохладой овевавшего влажную кожу воздуха.
В дверь постучали. Грант протянул руку к столику у кровати и положил ладонь на «уэбли».
— Открыто.
Вошла Марина. Одета она была просто — в белую блузку и черную юбку с высокой талией, подчеркивавшей ее фигуру. Распущенные волосы лежали на плечах. Она замерла, увидев, что Грант не совсем одет, но потом все же прошла в комнату. Шагов ее босых ног по полу было почти не слышно. Она присела на край кровати, и Грант заметил у нее на щеке серебристый след от свежей слезы.
— Я все думаю про Алексея, — сказала она, наверное, чтобы объяснить свое состояние. И повернулась, чтобы посмотреть в глаза Гранту. — Это правда?
— Что именно?
— Все.
Грант поднял руку и погладил Марину по рассыпавшимся по спине волосам. Под тонкой хлопковой блузкой он почувствовал ее кожу.
— Не надо тебе это знать.
Она не пошевелилась.
— Расскажи.
— Помнишь засаду у Кастро? Весь отряд — Никос, Софокис, Менелаос и остальные — все были расстреляны немцами. Через два дня меня вызвали в Штаб. Алексей явно предал нас. Мне было велено привести его на встречу в долину в Белых горах, возле ущелья Импрос.
— Ты вернулся убить его.
Грант помолчал, вспоминая вкус пыли во рту и обоюдно неискреннее, неловкое его с Алексеем последнее объятие. Грант взвел курок «уэбли» и по лицу Алексея увидел, что тот все понял.
— Я не смог. Я посмотрел на него, но увидел только тебя. Я и не знал, что за мной шел Панос.
Марина отломила щепку от столбика кровати и сломала ее в пальцах.
— Ты не рассказал мне об этом.
— Лучше, чтобы ты об этом не знала. Мне хотелось, чтобы ты запомнила Алексея героем. — Грант перестал гладить Марину по волосам. — А потом, у меня не было выбора. Россакис и меня чуть не убил, он решил, что я вступил с Алексеем в сговор. Он сказал, что если еще увидит меня на Крите, то убьет и меня. Но моя карьера в управлении была в любом случае кончена — я не выполнил приказ. Меня бы больше никогда не отправили на боевое задание.
— Я об этом не знала.
— Алексей был затруднением для британцев. Им не хотелось признаваться, что один из их доверенных союзников перекинулся к фашистам. И они это дело похоронили.
Ни он, ни она не двигались целую вечность. Грант лежал откинувшись на подушки, а Марина так и сидела с прямой спиной на краю его кровати. Грант заметил, что она опять вытирает слезы. Потом она повернулась к нему, наклонилась и поцеловала в губы.
— Ты должен был мне сказать, — прошептала она. — Спасибо тебе.
Грант реагировал инстинктивно. Он обнял ее и притянул к себе. Она не сопротивлялась. Сухими и мягкими губами она едва касалась его щеки, скользила по щетине, каким-то змеиным движением слегка трогая его кожу языком. Положив ладонь на ее голову, Грант направил ее к своим губам. И когда ее волосы мазнули его по лицу, он ощутил вкус аниса, запах табака, мускуса и духов.
Уперевшись руками ему в грудь, Марина оторвалась от него и перебросила через его тело одну ногу, сев верхом. Юбка поднялась высоко по бедрам, открыв кремовую шелковую сорочку. Руки Гранта скользнули под юбку, пальцы погрузились в плоть. Марина издала приглушенный возглас. Качнувшись, она отодвинулась немного назад, так, чтобы сесть вертикально. Подняла руку к шее, чтобы расстегнуть блузку, но Грант действовал проворнее. Взявшись руками за низ блузки, он разорвал ее на груди Марины. Она подняла руки над головой. Тусклая лампа на боковом столике осветила ее неярким оранжевым светом. Подняв взгляд, Грант заметил, как на потолке позади Марины качается ее тень. Груди ее обнимала раскрытая блузка, руки были вытянуты в стороны, юбка собралась складками, открыв бедра, — Марина стала похожа на инкарнацию минойской богини — первобытной, неукрощенной, трепещущей от переполнявшей ее плодородной силы.
Марина скинула блузку. Он потянулся, чтобы тронуть ее груди, но она поймала его руки и оттолкнула, прижимая Гранта к кровати. Наклонившись вперед, она качнулась, чтобы ее соски тронули его грудь. Почувствовав, что Грант больше не сопротивляется, Марина убрала одну руку и расстегнула его ремень. Потом повела ладонь ниже, одну за одной расстегивая пуговицы и прижимая рукой его напрягшуюся плоть.
Грант внезапно приподнялся. Марина потеряла равновесие, а он в этот момент резко повернулся, и они оба перекатились на бок. Он подмял ее под себя. Марина вертелась и извивалась, царапала его спину ногтями, оставляя глубокие следы, но не могла его сбросить. Он развел ее бедра. Она обвила ногами его ноги и прижала пятки к его ягодицам. Грант обхватил руками худенькие плечи, немного приподняв ее так, что все тело выгнулось ему навстречу.
Он вошел в нее, и в темноте она поглотила его.
Они вылетели ночью и пошли на малой высоте. Внутри самолета горела только тусклая подсветка приборов, а в иллюминатор время от времени были видны внизу ходовые огни кораблей, бороздивших море, — крошечные созвездия, похожие на планктон. Все молчали. Ни один из собравшихся не строил иллюзий. Опасность ждала их со всех сторон.
Сидевший на месте пилота Джексон глянул в левый иллюминатор на пятно огней у далекого горизонта.
— Граница. Мы только что вошли в советское воздушное пространство.
— Если кто-нибудь хочет сменить гражданство, сейчас наступил удобный момент, — произнес Мьюр и бросил на Марину презрительный взгляд. Грант ощутил, как она сжалась.
— Что это? — Рид, втиснутый в кресло второго пилота, протянул руку к лобовому стеклу и указал вперед. Внизу пульсировал в темноте белый свет.
— Согласно лоции Черного моря, на самой высокой точке острова установлен маяк, — сказала Марина.
— Значит, это он. Других островов вокруг нет. — Джексон заложил вираж налево, сбросил скорость и начал медленное снижение. Рассчитали они хорошо — в правый иллюминатор Грант увидел, как темнота над восточным горизонтом смягчается до пурпурно-синего цвета.
— Надеюсь, ничьи злобные боги не караулят нас и не готовятся разодрать на части.
Когда взошло солнце, они уже сели на воду у северной оконечности острова и заплыли в неглубокую бухту. Все смотрели в иллюминаторы, не в силах поверить тому, что они здесь оказались. Грант, даже не совсем отдавая себе отчет, в глубине души представлял что-то сияющее, величественное — гордые белоснежные утесы, блестящие на солнце, словно снег, или встающую из моря мраморную стену. Его воображение удовлетворилось бы даже чем-нибудь похожим на белые утесы Дувра. Но скалы здесь были ржаво-коричневыми. Белыми оказались только потеки птичьего помета, весьма многочисленные.
— Вы уверены, что это то самое место? — спросил Мьюр. — По мне, так не очень этот остров белый.
— Название, должно быть, метафорическое, — с некоторым сомнением ответил Рид, разочарованный не меньше, чем остальные.
Мьюр насмешливо просвистел несколько нот из песенки Веры Линн.[55] Впереди, на северо-западной оконечности острова, с красных утесов к пирсу сбегал пролет бетонной лестницы. Джексон выключил двигатели, и волны пронесли самолет последние несколько ярдов до берега. Корпус слегка дрогнул — поплавок стукнулся о стенку причала. Грант выпрыгнул на берег и завел швартов на ржавую причальную тумбу. Он глянул на другой конец причала, где к железному кольцу была привязана помятая, покрытая облупившейся краской шлюпка:
— Сколько здесь противников?
— Должен быть смотритель маяка. Лондон считает, что здесь же могут оказаться несколько человек из инженерных войск, они устанавливают радиомачту.
— Значит, мы готовились не зря.
Джексон выдал четыре автомата «МЗ гриз ган» и подсумки с запасными магазинами и гранатами. Для Рида автомата не нашлось, зато, к своему ужасу, он получил маленький пистолет «смит-и-вессон».
— Я не умею им пользоваться, — запротестовал он. — Я в жизни из пистолета не стрелял.
— Это на всякий случай, — пояснил Джексон. — Si vis pacem, para bellum.[56] — Он просиял, увидев, как удивился Рид. — Не ожидали, что я такое знаю?
— Никогда бы не подумал, — признался Рид.
Джексон силой вложил пистолет ему в руки:
— Это предохранитель, это спусковой крючок, а вот этот конец вы направляете в сторону плохих парней. Но делать это надо только тогда, когда они подойдут поближе, чтобы не промахнуться. — Он забрался назад в самолет и окликнул Гранта: — Поможешь мне?
Они выгрузили маленькую деревянную коробку — размером с упаковку пива. Она оказалась неожиданно тяжелой. Грант видел, как Джексон грузил ее на борт предыдущей ночью, и его это заинтересовало. Единственным намеком на содержимое был серийный номер, нанесенный по трафарету на верхнюю крышку.
Джексон взглянул на часы:
— Грант, сколько сейчас времени, как ты считаешь?
— Пять пятнадцать.
— Хорошо. Будем надеяться, что хозяева еще спят.
Они осторожно поднимались по склону, стараясь не поскользнуться на корке птичьего помета, покрывавшего ступени, словно разлитая краска. Грант с Джексоном тащили деревянный ящик, а Марина кралась впереди. Вместо юбки и блузки она была одета в мешковатую военную форму цвета хаки, но и такая одежда не могла спрятать выпуклости ее фигуры. Вспомнив прошедшую ночь, Грант ощутил, как что-то сжимается у него внутри. Перед его глазами промелькнули смутные образы — волнующийся шелк, кожа, духи. Тут он споткнулся о ступеньку, выбросил вперед руку, чтобы опереться об утес, но вместо этого попал в кучку густого помета. С верхушки утеса сорвалась стая горлиц. Джексон сердито посмотрел на него:
— Давайте уж не будем делать за комми их работу.
Они поднялись к вершине лестницы и заглянули за край. На невысоком холме всего в двух с половиной сотнях ярдов от них стоял маяк — приземистое восьмиугольное строение примерно пятидесяти футов в высоту, рядом помещался одноэтажный домик. К маяку поднималась каменистая дорога, выбитая в тощей почве острова.
Джексон поставил деревянный ящик и вытащил из своего мешка фуражку с синим верхом и красным околышем. Он надел ее, а Грант искоса на него посмотрел:
— Если тебя поймают, то расстреляют за шпионаж.
— Если они узнают, кто мы такие, они нас все равно расстреляют.
Они пристроились вслед за Джексоном и пошли вверх по дороге. Грант оглядел окрестности, стараясь, чтобы его не заметили, и не выпуская маяк из поля зрения. Растительности на острове не было — ни кустов, ни деревьев, ни даже цветов. Мертвое место, едва ли нечто большее, чем просто посадочная площадка для птиц. Птичьи гнезда были повсюду. Грант задумался о том, откуда же пернатые берут ветки для их постройки.
От края дороги поперек пути метнулась темная тень. Джексон подпрыгнул, сорвал с плеча автомат и взвел затвор еще до того, как успел разглядеть, что там такое. Это оказалась черная тонкая змея, державшая в широко распахнутых челюстях пестрое яйцо. Она исчезла в норе на противоположной обочине.
— Спокойно, — сказал Грант и повел рукой в сторону маяка. — Не хочется, чтобы они видели, как мы нервничаем.
— Верно.
Они поднялись на вершину гряды. Над ними нависал маяк, а остров разбегался от него во все стороны. Сам остров был невелик — менее мили в длину и вряд ли четверть мили в ширину. Из-за отсутствия растительности он казался еще меньше. Грант не видел никаких признаков храма, хотя на западной стороне обнаружилась пара неестественно прямых всхолмлений — резких складок под травянистым одеялом. А из зданий на острове стояли только маяк и домик при нем.
— Ну, похоже, нарядное платье тебе здесь все-таки не понадобится.
Людей возле маяка видно не было. Они уже достаточно приблизились, и слышно было, как работает поворачивающий лампу мотор — он жужжал, словно механическая игрушка, у которой кончается завод. Над их головами кружили чайки. Джексон указал дулом автомата на домик. Выбеленные соленым ветром деревянные ставни были еще закрыты.
— Думаю, военные там.
Грант и Марина подбежали к двери и прижались к стене по обеим сторонам от нее. Чтобы прикрыть их, Джексон и Мьюр заняли позиции напротив. Грант глянул на Марину и показал ей поднятый большой палец:
— Готова?
Она кивнула. Ветер трепал ленту, которой были связаны ее волосы, глаза девушки блестели от возбуждения. Грант поднял три пальца.
«Два… один…»
Дверь открылась внутрь — всего за секунду до того, как ее коснулся ботинок Гранта. В дверях стоял, потирая глаза, нелепый человек в длинных кальсонах и шерстяной шапке.
— Что это?
Он так и не понял, что с ним произошло. Ботинок Гранта ударил его в пах со всей силой, предназначенной для двери. Человек, вскрикнув от боли, сложился пополам и от удара качнулся назад. Потерявший равновесие Грант тоже подался в его сторону, столкнулся с ним и повалился в сплетение рук и ног. Он тут же вскочил и чуть не сбил Марину, которая вбежала за ним.
— Господи боже.
Грант огляделся. Они находились в маленькой комнате, где в дальнем углу стоял стол, посередине — печка, а вдоль стен — три двухъярусные кровати. Четыре постели были заняты солдатами, которые, повыпрыгивав из-под одеял, глядели на него с разной степенью замешательства и страха. Грант махнул в их сторону стволом:
— Никому не двигаться!
Человек у его ног застонал и пополз в сторону ближайшей пустой постели. Джексон и Мьюр подошли к двери и заглянули внутрь.
— Все здесь?
— Похоже. Я…
Из дальнего конца комнаты послышался щелчок. Грант поднял взгляд и только теперь заметил дверь в задней стене. Он ругнулся про себя, подбежал к хлипкой двери, послал сквозь нее очередь и пнул ее ногой. За дверью оказалась ванная с железной раковиной в одном углу и унитазом без крышки в другом, а в окно между ними дул свежий ветерок. Грант выглянул в окно и успел заметить, как к маяку со всех ног мчится полуодетый человек. Грант поднял автомат и выстрелил, но человек успел скрыться из виду. Пули лишь поцарапали побелку на бетонном фундаменте башни маяка.
— Черт!
Грант побежал обратно через спальню, мимо Мьюра и Джексона, и выскочил на улицу, где постепенно светало. Он как раз успел увидеть, как захлопывается дверь маяка, и услышать, как задвигается щеколда. Он поднял автомат и тут же опустил его. Дверь представляла собой образцовый продукт советской выработки — толстая металлическая плита должна была выдерживать любой напор черноморских штормов.
Вслед за ним из дома выбежал Мьюр:
— Какого черта тут происходит?
— Один из них заперся в башне.
Мьюр выругался, потом пожал плечами:
— Думаю, вреда от него будет немного. Он ничего не сможет там сделать.
— Еще как сможет. — Возникший в двери Джексон указал на паутину проводов, растянутую над маяком. — Это же антенна радиопередатчика.
Грант обежал вокруг восьмиугольной башни. Она строилась для обеспечения судоходства, а не для военных целей — вертикальный ряд железных скоб на тыльной стене вел к площадке вокруг фонаря. Перебросив автомат через плечо, Грант начал карабкаться по лестнице. Маяк находился в весьма запущенном состоянии — там, где недавно чинили стены, зияли голые цементные заплатки, а стекла в маленьких окошках все еще были заклеены крест-накрест полосками бумаги, потихоньку отлетавшими.
Когда Грант вскарабкался повыше, поднялся ветер. Теперь стал виден весь остров внизу и море вокруг. Продолжая взбираться по скобам, Грант посмотрел на горизонт. Несколько сухогрузов и танкеров, но ничего опасного. Пока.
Он добрался до верха лестницы и пролез под ограждением площадки. Русский, где бы он ни был, сюда не поднимался — под стеклянным куполом было пусто, и только фонарь с зеркалом все еще вращался на своей поворотной площадке. Еще лучше было то, что дверь здесь тоже нашлась. Грант попробовал ручку, и она подалась. Коротко скрипнув ржавыми петлями, дверь распахнулась и тут же захлопнулась от ветра — Грант едва успел проскочить.
После шума снаружи тишина внутри маяка показалась тревожной. Слегка скрежетал, поворачиваясь, фонарь, а через проем в полу Грант услышал приглушенное торопливое шлепанье. Он соскочил с вертикальной лестницы на узкую лестничную площадку, а оттуда сбежал по изогнутому пролету на предыдущий этаж. В открытую дверь он увидел простую комнату с белеными стенами, стол на козлах, на нем — радиопередатчик. Перед рацией сидел на корточках человек в одних брюках и лихорадочно крутил верньер. Грант стянул с плеча автомат и нацелил на русского. Тот, испуганно вскрикнув, поднял руки и попятился от передатчика. Грант подумал, не застрелить ли его, но потом отказался от этой мысли. Что бы русский ни сделал, сделанного уже не переделаешь.
Пленников, шестерых военных и престарелого смотрителя маяка, которого Грант обнаружил под кроватью на втором этаже, Грант и Марина заперли в кладовке, в подвале маяка. Джексон доставил с причала Рида и загадочный деревянный ящик — оба дожидались на берегу развития событий. Все собрались возле маяка, тревожно поглядывая на небо и море вокруг.
— Как вы думаете, сколько у нас времени?
Грант задумчиво посмотрел на свои часы, словно они могли как-нибудь подсказать ему и ответ:
— Мне кажется, он не успел передать сообщение. А даже если и успел, русским понадобится несколько часов, чтобы дойти сюда на катере.
— Отлично, — воскликнул Джексон. — Времени должно хватить.
Марина посмотрела на Джексона долгим взглядом.
— Вам знакомы основные принципы археологии? — спросила она. — Вы думаете, вы придете и просто достанете из земли предметы? Так не бывает. Чтобы исследовать этот остров, потребуется не один месяц.
Джексон, встав на колени перед деревянным ящиком, вскрыл его лезвием ножа. Все заглянули внутрь. Среди соломенной набивки покоилась черная коробка размером с два кирпича. Сверху торчала хромовая ручка, на одной стороне виднелся некий индикатор, а по бокам шли кнопки и переключатели.
— Что это? — спросил Рид.
— Бисматрон. Ну, он определяет присутствие шестьдесят первого элемента.
— Быстро же его соорудили, если еще три месяца назад никто не знал, что такой элемент вообще существует, — заметил Грант.
Джексон ответил ему стопроцентно фальшивой улыбкой:
— Не спрашивай. У нас этим занимаются совсем другие ребята. В общем, если щит на острове, эта игрушка его найдет.
Американец щелкнул переключателем. Стрелка прибора метнулась в противоположный угол шкалы, а потом, то и дело подрагивая, вернулась обратно. Машина издала тихое гудение, которое вскоре было перебито попискиванием и пощелкиванием.
— Разговорчивая штуковина, — заметил Рид.
Взяв с собой Мьюра, Джексон начал спускаться по склону к западной стороне острова. Грант, Рид и Марина смотрели им вслед.
— Сорсель говорил, что тут на острове храм, — произнес Грант, оглядывая запустение. — Если щит здесь, он должен быть где-то поблизости от храма.
Марина полезла в свой мешок и вытащила тонкую книжку, переплетенную в коричневый коленкор.
— Это монография Сорселя. В ней есть карта, которую сделал Крицкий в тысяча восемьсот двадцать третьем году.
Она полистала книгу. На непросвещенный взгляд Гранта, книга выглядела так, словно кто-то сделал переводы на полудюжине разных языков, а потом ссыпал их все в одну книгу. Почти каждая страница представляла собой плотный ковер из текстов на французском, греческом, латинском, немецком и русском языках и даже иногда — на английском.
Марина нашла карту и разложила книгу у себя на колене. Карта оказалась очень простой. Несколько изгибов обозначали основные очертания, пунктирные линии показывали остатки стен, которые Грант видел с вершины маяка. Ровно посередине острова, на самой высокой точке, разделенный на части прямоугольник обозначал храм. Грант огляделся. С того места, где они стояли, был виден весь остров — почти безупречное воспроизведение обозначенных на карте линий.
— Вот он где. — Рид озвучил вывод, к которому пришли все. — Мы, должно быть, прямо на нем и стоим.
— Здесь вряд ли будет больше полуметра почвы. — Марина показала на дорогу, по которой они пришли из бухты. Ее поверхность представляла собой сплошной камень того же цвета, что и скалы. Отвалы земли по обочинам едва ли превышали фут в высоту.
— Значит, не придется глубоко копать.
Они принесли инструменты, которые привезли с собой на самолете. Марина процарапала на земле линию, разделив возвышение на две более или менее равные части, и раскопки начались. Много времени они не заняли. На третьем ударе лопата Гранта громыхнула о твердую скалу. Менее чем за четверть часа они вырыли траншею шириной примерно в фут и длиной в десять футов — ржавый скальный шрам в траве.
— Даже если здесь находится основание храма, места, где можно было бы спрятать сокровище, не так много, — произнес Грант, утирая лоб. Небо покрылось свинцовыми облаками, а ветерок с моря стих.
— В скале должен быть какой-нибудь тоннель или пещера. Как на Лемносе. — Марина сидела, скрестив ноги, на краю траншеи и пересыпала сквозь пальцы землю, которую они вынули из раскопа.
— А волшебный ящик Джексона не согласен.
Джексон и Мьюр достигли подножия склона в нескольких сотнях ярдов от них и стояли теперь на краю утеса; отсюда они казались лишь силуэтами на фоне волнующегося моря.
— Вы что, верите, что он действительно может обнаружить этот загадочный элемент? — спросил Рид.
Грант рассмеялся:
— Он действительно может что-то обнаружить. Я видел подобную вещь в Конго. Их используют для геологоразведки.
Рид был заинтригован:
— Он и золото может определять?
— Люди, которые им пользовались, искали не золото. — Грант поднялся и воткнул лопату в землю. — Вы знаете, что такое счетчик Гейгера-Мюллера?
Рид покачал головой.
— Он определяет радиацию. Люди, которые им пользовались для поисков…
— Смотрите!
Марина сидела выпрямившись. Руки у нее были грязные, запачканные до самых локтей, но в ладони она что-то держала; Гранту показалось, что это плоская галька. Марина плюнула на предмет и потерла о брючину на колене, а потом молча передала предмет Риду. Он прищурился, выковырял ногтем застрявшую землю. И округлил глаза:
— Замечательно.
Грант выхватил предмет из рук профессора. Это оказался не камешек, а кусок керамики, покрытый черной глазурью и слепленный в виде плоского диска размером примерно с подставку под стакан. Вдоль края вилась красная змея, а в центре на глазури были нацарапаны буквы АХ.
Грант нахмурился:
— Кто такой Ах?
— Сокращение имени Ахиллеус, — ответил Рид.
Марина забрала находку у Гранта:
— Это ритуальная табличка. Древние греки посвящали ее какому-нибудь богу с молитвой и оставляли в храме. Как мы в церкви зажигаем свечу. Это значит, что храм должен быть… — Она замолчала, увидев, что Грант и Рид ее не слушают. Они смотрели куда-то через ее плечо и прислушивались к тихому механическому гудению, которое доносил ветер. Грант схватил свой мешок и, вытащив бинокль, принялся оглядывать свинцовое небо.
— Самолеты «Як», два, идут с запада. — Он попытался сгрести ногой вырытую землю обратно, чтобы замаскировать траншею. — Быстрее в дом.
— А остальные?
Грант глянул в сторону скал, а потом снова посмотрел на запад. Теперь самолеты были уже видны и невооруженным взглядом: они пикировали из-под облаков.
— Нет времени.
Они нырнули в дом, где по-прежнему валялись скинутые одеяла и брошенная одежда. Едва они успели вбежать, как дом, кажется, весь дрогнул — забренчали окна, с печки упал чайник; это над самой крышей с ревом пронеслись два самолета. По ощущениям, они летели так низко, что только чудом не зацепили маяк.
— Вы же говорили, что у инженера не было времени послать сигнал бедствия, — сказал Рид.
— Ну кто-то его послал. — Грант выглянул в окно. — Это истребители. Наверное, прилетели посмотреть, что тут происходит.
— Они увидят наш самолет, — сказала Марина. — И что решат?
— Может быть, нам удастся их успокоить.
Грант взял зеленую военную форму, висевшую на краю одной из кроватей. Снял свои ботинки и брюки и натянул ее. Чужие штаны едва доходили ему до лодыжек, а когда он надел поверх своей рубашки гимнастерку, то упрямые пуговицы никак не захотели встречаться с петлями.
— Это вы вот так хотите их успокоить? — с сомнением спросил Рид.
— Лучше так, чем никак. Если они никого не увидят, то поймут, что здесь что-то случилось. — Чтобы придать форме законченный вид, Грант взял фуражку, а потом обул свои ботинки. — Ну по крайней мере попробуем.
Он вышел и быстрым шагом направился к маяку. Самолеты заложили крутой вираж справа над открытым морем, чтобы еще раз пройти над островом. Грант начал подниматься наверх, перепрыгивая через ступеньки и не обращая внимания на приглушенные крики из кладовки; он пробежал мимо комнаты, где стоял передатчик, но потом вернулся и взял наушники, которые лежали рядом с рацией. Наушники он повесил себе на шею, надеясь, что пилоты «Яков» их заметят.
Когда Грант выскочил на площадку у фонаря, голова у него кружилась от подъема по винтовой лестнице. Самолеты оказались прямо над ним, а он не успел сообразить, откуда они летят. Грохот от их двигателей был невыносимым — под ногами Гранта задрожала железная площадка, с головы сдуло фуражку, и ему пришлось изо всех сил уцепиться за поручни ограждения, чтобы его не унесло порывом ветра. Самолеты сделали вираж и с ревом устремились обратно; они летели так низко, что он видел лица пилотов в кабинах, раструбы воздухозаборников под обтекателем и курносые пушки ниже пропеллеров. Ему показалось, что самолеты летят прямо на него. Он начал махать руками, похлопал себя по уху, изображая сломанные наушники, и радостно выставил кверху два больших пальца, показывая, что все у него в порядке.
«Интересно, — подумал он, — а русские используют этот жест?»
В последний момент самолеты разделились. Они пронеслись по бокам башни с ревом, от которого закладывало уши. Грант надел наушники, но это нисколько не помогло. Он оглянулся и увидел, что самолеты устремляются прочь от него. Сработало?
К тому моменту, как Грант спустился с башни вниз, Джексон и Мьюр вернулись с утесов. Они собрались в домике, время от времени поглядывая в окно на самолеты, которые все кружили в небе, словно вороны.
— Чего им не хватает? — возмущался Джексон. — Какого черта они тут летают?
Грант снова натянул свои брюки и прицепил на пояс «уэбли»:
— Они провели разведку, и им не понравилось то, что они обнаружили. Я предполагаю, что им велено наблюдать за нами до тех пор, пока Советы не пришлют сюда катер.
— Черт! — Джексон ударом ноги отправил в угол пустой чайник. — Неужели мы не можем обдурить их, притвориться, что у нас радио испортилось или еще что-нибудь?
— Я попытался. Все равно этого надолго бы не хватило. Не забудь, здесь же сидит команда специалистов по установке радиосвязи.
— Мы можем подождать до темноты.
Мьюр посмотрел на свои часы:
— Так это еще не один час. К тому времени они подтянут сюда половину Красной армии. А пока они здесь, мы не сможем поднять гидросамолет в воздух. Они расстреляют нас еще на воде.
— А потом, мы так и не нашли то, зачем сюда прибыли, — напомнил Джексон. — Этот бисматрон ни черта не обнаружил. Покойники в могилах и то живее.
— Он у тебя вообще работает? — спросил Мьюр.
— Трудно, знаешь ли, сказать, если искать нечего.
Грант расстегнул часы. Держа за ремешок, он поднес их к черному прибору. Стрелка дернулась, а из динамика послышалась серия щелчков, словно через соломинку выдували воздух.
— Работает. — Грант снова надел часы. — У меня циферблат с радием. Цифры в темноте светятся.
Мьюр поджал губы и с подозрением посмотрел на Гранта:
— Очень умно. А может, у тебя в рукаве есть еще какой-нибудь фокус, который вытащит нас с этого чертова острова?
— Без щита мы никуда не летим, — настаивал Джексон. — Ведь… — Он замолчал, так как рев самолетов над головой заглушил все звуки. — Должен быть способ найти его.
Стоявший у двери Рид кашлянул:
— Мне кажется, я знаю, где храм.
Джексон глянул себе под ноги, словно ожидая, что прямо из бетона вырастет коринфская колонна.
— Почему вы так думаете, профессор?
— Идемте посмотрим. Только быстро.
Озабоченно поглядывая в небо, они вышли из домика. Траектория унесла «Яки» обратно на запад, и как раз сейчас их было не видно. Рид указал на маяк, на тот кусок стены, где отлетел слой цемента.
«Это же моя работа», — подумал Грант.
Цемент отлетел от удара пуль, выпущенных вслед убежавшему через окно ванной русскому. Под цементом открылась первоначальная кладка — скрепленные раствором квадратные каменные блоки.
— Посмотрите на блок. Что вы видите?
Грант снова взялся за бинокль. Сначала, вертя колесико настройки, он видел только пюреобразную мешанину очертаний. Потом из тумана появились размытые линии, стали резче и превратились в круг с расходящимися из центра тонкими линиями, образующими изящную розетку.
— Это не русские построили, — сказал Рид. — И вон туда посмотрите.
Грант проследил за его взглядом до подножия маяка. Теперь, приглядываясь, он заметил, что слой цемента не доходит до низа. Грант выскочил из дома, обежал его вокруг и опустился у стены на колени. Там он раздвинул траву, чтобы осмотреть фундамент, — слои грубо обработанного известняка, огромные блоки, сложенные вместе и едва скрепленные цементом. К нему подошел Рид:
— Вот он, ваш храм. Русские, наверное, раскопали развалины и использовали камень, чтобы построить маяк.
Грант оглянулся. Остальные смотрели на него из дверей домика, а вдали опять показались самолеты.
— Лучше бы вернуться под крышу.
Джексону эта новость совсем не понравилась.
— Когда поставили маяк?
— Да где-то в девятнадцатом веке. Он уже упоминается в лоции за тысяча восемьсот девяносто четвертый год.
— А люди, которые его построили, как выдумаете?..
Рид покачал головой:
— Сомневаюсь. Такую находку не удержишь в секрете, особенно здесь, на скалах. Это было бы самым сенсационным открытием века.
— Значит, он не здесь. Вот черт! — Мьюр в досаде пнул одну из коек и закурил.
Кажется, никотин его немного успокоил.
— Может быть, и здесь, — осторожно начал Рид. — Под храмом могут быть тоннели, как на Лемносе. И ваш инструмент не сможет здесь работать.
— Этот кусок дерьма был сделан, чтобы искать… всякие штуки… глубоко под землей. Вряд ли кучка пещерных макаронников[57] могла его закопать уж слишком глубоко.
— Вообще-то это был бронзовый век, — пробормотал Рид.
— Ну, так или иначе, — заметила Марина, — русские, наверное, раскопали большую часть храма, когда строили фундамент для маяка. Если бы тут была пещера, они бы ее тоже нашли.
— Прекрасно. Значит, щита здесь нет, а мы есть. И что теперь нам делать?
— Лучше всего будет, если мы прочитаем табличку Сорселя. Изображения на обороте могут дать нам ключ. — Рид похлопал себя по карману, где лежала табличка, для надежности уложенная в коробку из-под сигар. — На Крите же это нам помогло.
Джексон с недоверием посмотрел на него:
— Вообще-то, профессор, я планировал потратить на это меньше времени. Как мы, по-вашему, будем убираться отсюда, если над нами летают истребители, а Черноморский флот уже небось мчит сюда на всех парах?
— Подождем, — сказал Грант. — Должно же у этих истребителей кончиться горючее, причем уже скорее раньше, чем позже. Когда они улетят, улетим и мы. — Он склонил голову вбок. — Судя по звуку, они уже уходят.
Грант высунул голову в дверь. Истребители в сером небе он нашел не сразу — они оказались выше, чем он предполагал, и забирали к западу.
— Похоже, ты прав, — заметил Джексон. — Они уходят.
— Может быть.
Грант козырьком поднес ладонь к глазам. Самолеты вдруг стали набирать высоту, и в этом их маневре ему померещилось что-то угрожающе знакомое.
— Бегом на маяк! — закричал Грант. — Быстрее!
Истребители заложили вираж и развернулись, направив носы к земле. Вся группа побежала за Грантом к маяку, стремясь к относительной безопасности его толстых стен. Наверное, русские пилоты их увидели, но не заинтересовались. Пушки на самолетах открыли огонь.
Линии трассирующих выстрелов в нескольких сотнях ярдов от домика потекли вниз, словно густой фосфоресцирующий дождь. Наблюдая за самолетами в дверной проем, Грант не видел, куда они стреляют, но знал это и так. Он представил, как снаряды прошивают аккуратные белые строчки в кипящей пене волн, подпрыгивающих и лижущих бетонный причал, и…
Воздух дрогнул от взрыва. Из-под утесов на северовосточном мысе вырос гриб пламени и черного дыма, повисел немного в воздухе и начал расползаться в стороны, словно навес. Потом, подобно петардам, защелкали мелкие взрывы. Самолеты, выйдя из пике, заложили крутой вираж, чтобы обойти дым. Грант заметил, как один из них качнул крыльями в насмешливом салюте, после чего оба набрали высоту и исчезли в небе где-то над западным горизонтом.
— И что теперь будем делать? — спросил Джексон.
Сквозь дым, все еще плывущий вверх от остова гидросамолета, они смотрели с вершины утеса на причал и пытались разглядеть хоть что-нибудь. Рассматривать особо было нечего. «Яки», наверное, попали в топливные баки, и самолет разлетелся на куски. Один из поплавков качался на волнах, словно ленивая акула, закопченные куски металла торчали вокруг него из воды или угнездились в скалах у подножия утеса, где их обмывало море.
— Ну, хоть шлюпка осталась, — заметил Рид, пытаясь найти какой-нибудь повод для оптимизма. И верно — бетонный пирс защитил маленькую лодочку смотрителя маяка от прямого воздействия взрыва и от русских снарядов, хотя, кажется, сейчас шлюпка сидела на воде немного ниже, чем раньше.
— На ней мы не сможем отсюда уйти. Даже если нам удастся найти нужное направление и не потеряться, ближайший безопасный порт — в двухстах пятидесяти милях. Я бы не доверил этой посудине перевезти меня даже через Темзу в Воксхолл. — Ветер дунул Мьюру в лицо черным маслянистым дымом, и он закашлялся.
— Русских осталось ждать недолго, — заметил Грант, глядя на море. — Не забудьте, они все еще не знают, кто мы такие, как и не знают, что здесь случилось. Они обеспечили себе некоторое время. Кто-то должен прибыть сюда, чтобы все выяснить.
— И что мы станем делать, когда они заявятся? — спросил Джексон.
У них оказалось немало времени, чтобы подумать над этим. Утро перешло в день, но истребители не возвращались. Грант устроился на верхней площадке маяка и час за часом осматривал горизонт, однако никого и ничего не было видно.
— Они нас испугались, — заявил он, спустившись вниз, чтобы выпить чаю, — Мьюру удалось починить чайник в домике. — Единственный путь на остров — с этого причала. Несколько человек с автоматами могут держать их на расстоянии не один день.
— Как в Фермопилах, — отозвался Рид. Эта мысль, кажется, его развеселила. — Три сотни спартанцев держали всю персидскую армию.
Марина подняла брови:
— И в живых не осталось никого.
Подбирался вечер. Мьюр и Джексон, которым нечего было делать, продолжали исследовать остров бисматроном, хотя их надежды все больше таяли. Грант нес вахту, время от времени его сменяла Марина. Только Рида, похоже, их положение нисколько не волновало. Прилежно занимаясь работой, он сидел в домике с кипой бумаг и своей записной книжкой. Никто его не отвлекал, лишь один раз к нему заглянул Мьюр. Он посмотрел на большой лист бумаги, к которому с помощью клея или липкой ленты со всех сторон были прикреплены листы поменьше, — все это наглядно показывало, насколько продвинулся Рид в своих изысканиях.
— Как успехи? — прорычал Мьюр.
— А? — Рид листал страницы записной книжки, исписанные, похоже, только бесконечными столбиками символов линейного письма. — Я сейчас работаю с географическими названиями.
Мьюр чуть не уронил сигарету на бумаги, что было бы большим несчастьем.
— Я что-то пропустил? Думаю, это полная чушь. Откуда вы знаете, что это географические названия?
— Это гипотеза. Но вполне здравая. Если вы посмотрите на те таблички, которые Эванс нашел во дворце на Кноссе, то увидите, что в тексте через неравные промежутки появляются слова в определенном порядке.
— Не понимаю.
— Таблички с Кносса соблюдают определенные правила. — Рид поискал сравнение. — Представьте, что вы пытаетесь выучить английский, слушая прогноз погоды для судоходства. Сам прогноз будет каждый день разный, но пункты всегда перечисляются в определенном порядке. Если посмотреть на записи, можно заметить, что одни и те же слова повторяются в определенной последовательности, хотя и с разными промежутками. Ланди, Фастнет, Ирландское море…
— Ясно. — Мьюр нахмурился. — И что? У нас на табличках прогноз погоды трехтысячелетней давности?
Рид вздохнул:
— Возвращаясь к табличкам из Кносского дворца, я могу предположить, что мы читаем перечни налогов или дани, полученной с зависимых от Крита городов. Допустим, всякий раз, когда собирались налоги, они записывались в определенной последовательности.
— И что, какой-то из них упоминается на нашей табличке?
— Я не совсем об этом. Географические названия часто остаются в языках после того, как все остальные слова уже забыты. Возьмем Лондон. Это название появилось раньше римлян, может быть, даже раньше кельтов и просуществовало в латинском, англосаксонском, французском и среднеанглийском языках. Может быть, его не забудут и в следующую тысячу лет. Таким образом, если мы сможем распознать те географические названия, которые существуют и поныне, например Кносс, у нас будет возможность соотнести звуки с обозначающими их символами. — Рид поправил очки на носу. — Раз уж вы спросили, могу сказать вам, что в перечнях Кносского дворца есть одно название, которое встречается и на нашей табличке. — Он порылся на столе, разыскивая клочок бумаги. — Вот.
Мьюр принялся разглядывать три символа — крест с петлей вверху, разделенный на четыре части круг и простой крест.
— И куда это приспособить?
Рид застенчиво улыбнулся, пытаясь скрыть удовлетворение:
— Ну, если это слово появилось на кносской табличке, оно, скорее всего, означает место на Крите, и, пожалуй, это место из тех, что мы посетили. В устье Долины мертвых есть новое поселение, которое называется Като-Закро, или Старый Закро. Британская школа вела там раскопки в тысяча девятьсот первом и обнаружила свидетельство того, что в минойскую эпоху там тоже находилось поселение. Скорее всего, порт на главном торговом пути между Эгейским морем и Левантом. Таким образом, если предположить, что название остается более или менее прежним, получится, что мы можем распознать три символа: За-ка-ро.
— Почему «ка»? — Мьюр указал на средний символ. — Почему не просто «к»?
— Большинство символов — слоговые, то есть обозначают комбинацию согласного и гласного звуков. Если ваше слово содержит два согласных звука подряд или отдельный согласный, на письме придется добавлять лишнюю гласную. — На миг взгляд Рида метнулся куда-то прочь от лица Мьюра и снова сосредоточился на нем. — Если вы захотите написать, например, «бисквит» слоговым алфавитом, то вам придется писать «би-су-ки-ви-та».
— Невероятно, — произнес Мьюр, качая головой. — Продолжайте работать. — Он бросил на большой лист бумаги свою позолоченную зажигалку. — Держите это при себе.
— Я не курю, — вежливо ответил Рид.
— Это для того, чтобы вы могли сжечь бумаги, если нас схватят.
Ближе к вечеру Грант заметил пятнышко на горизонте. Советские пограничники. По дороге вниз Грант отпер кладовку и вытащил из нее смотрителя маяка — тощего старика с лохматыми седыми волосами, клочковатой бородой и угрюмым лицом. Грант жестами показал, что тот должен включить маяк.
— Зачем ты это сделал? — спросил Мьюр, когда Грант вернулся к ним. Небо было затянуто тучами и смеркаться начало раньше; задрав голову, можно было видеть, как сквозь облака над головой проходит луч маяка.
— Нельзя же, чтобы советский катер заблудился в темноте.
— Да что ты?
— Если он не подойдет сюда, мы никогда не сможем выбраться с острова. — Грант прикрепил ремнями нож к голени и снова опустил штанину, чтобы прикрыть его. — Пока надо побыть в доме. Если они нас не увидят, то станут гадать, здесь мы или нет.
Солнце село за горизонт — для Гранта, который наблюдал за закатом из радиорубки в башне маяка, это происходило мучительно медленно. Он сбился со счета, сколько раз выглядывал в окно только для того, чтобы убедиться — солнце едва шевельнулось. Ну, по крайней мере, и катер пограничников тоже, кажется, никуда не спешил.
Наконец, когда уже достаточно стемнело, Грант, Мьюр, Рид и Марина вышли. Грант уходил последним — он запер металлическую дверь изнутри, потом взобрался на верх башни и оттуда спустился по наружной лестнице. К остальным он присоединился позади жилого домика. Выглянув, можно было увидеть зеленые и красные ходовые огни качавшегося на волнах пограничного катера. И вдруг они исчезли.
— Подходят. Идем и мы.
Они поползли по-пластунски, стараясь, чтобы пригорок скрывал их от советского катера. Риду, который никогда не любил темноту, все это казалось ритуалом посвящения в какой-то жестокий черный культ. Профессор не видел, куда они двигаются, его мир стал темным зловещим местом, то усаженным острыми камнями, то липким от птичьего помета. Повсюду вокруг него хлопали крыльями, каркали, извивались и шипели невидимые создания. Один раз он попал рукой в гнездо и ощутил, как хрустнула под ладонью скорлупа яиц; рука намокла, и он непроизвольно охнул.
— Ш-ш-ш, — послышался суровый шепот Гранта. — Мы почти на месте.
— И они тоже, — ответил другой голос, кажется, Мьюра. Из-за холма слева слышался приглушенный стук двигателя подходившего к причалу катера.
— Мьюр, заберешь всех на полуостров. — Днем Грант осмотрел место. В северо-восточном углу острова в море протянулась, словно палец, полоска земли. — Ждите там.
Их быстро поглотила темнота. Как только они ушли, Грант и Марина повернули налево и начали ползком взбираться вверх по склону. Грант выбирал дорогу осторожно, стараясь, чтобы она пролегала между гнездами, окружившими их, словно мины на минном поле. Несколько раз Грант чуть не получил от разбуженных чаек удар клювом в лицо. Он очень надеялся, что шум мотора катера заглушит шум на берегу.
Они добрались до края утеса и заглянули в маленькую бухту. Среди серых ночных теней виднелся пограничный катер. Двигатель сражался с приливной волной, и у кормы бурлила белая пена, а установленный на баке пулемет вертелся туда-сюда. На бетонный пирс высадилась небольшая группа людей — они приготовились стрелять, нацелив винтовки на вершину утеса.
— Черт! — Грант нырнул обратно. Они опоздали — если сейчас открыть огонь, он сам окажется как на ладони. Грант подумал, не бросить ли гранату, но тогда на катере могут испугаться и уйти совсем. А это ни к чему.
«Времени много», — сказал он себе. Грант подождал, пока успокоится пульс (этот прием не раз помогал ему), а потом повернулся к Марине:
— Мы должны пропустить их. Мне кажется, они первым делом пойдут к маяку.
— А по дороге мы не будем их брать?
Грант покачал головой:
— Пусть идут. Подождем, потом посмотрим, можно ли спуститься вниз.
Они отползли немного в сторону, и как раз вовремя. Послышались шаги тяжелых сапог по лестнице, и через миг на вершине утеса показался человек. Его силуэт возникал из темноты, попадая во вращающийся луч маяка, и снова пропадал. Рядом появился еще один человек, потом еще. За ними последовали и другие. Двигаясь напряженно, немного дергано (это выдавало их волнение), люди разошлись от верхней площадки лестницы и образовали неплотную цепь по периметру бухты.
— Что это они делают?
В ночном воздухе прозвучал выстрел, а за ним последовал яростный шквал огня — стреляли русские. Марина подняла свое оружие, Грант в тот же миг положил ладонь на ее руку, прижав к земле.
— Они стреляют по чайкам. Или пытаются спровоцировать нас на ответный огонь.
Стрельба утихла, сменившись беспорядочными выкриками. Грант не мог разобрать слов и, наверное, все равно бы их не понял, но решил, что передают они чувство облегчения. И это было хорошо.
Непредсказуемые вспышки выстрелов на время ослепили Гранта. Ожидая, пока ночное зрение восстановится, он прижался к земле и прислушался. Русские солдаты все еще не двигались, словно ждали чего-то. И тут Грант услышал другой звук. На западе раздалось тихое гудение, становившееся все громче.
Грант поднял голову и посмотрел вверх. По небу по-прежнему пробегал свет маяка, раз за разом освещая нижнюю поверхность облаков, словно зарница или артиллерийский огонь. Грант смотрел и ждал. Звук становился все громче. И наконец в небе пролетел лодочный гидросамолет с гладким серебристым фюзеляжем, странно изогнутым, словно банан. Он проскользнул через полосу света и пропал из виду. Через несколько секунд Грант услышал, как самолет опустился на воду. Он усмехнулся и перебрался через вершину утеса.
— Это наш билет с острова.
Лейтенант Максим Соловьев наблюдал, как идет к причалу шлюпка. По воде шлепали весла, было видно, что на кормовой банке неподвижно сидит высокий человек, а рядом с ним привалился кто-то пониже и поплотнее. Лейтенант нервно глянул на окружающие бухту скалы, чтобы убедиться, что его люди прикрывают все подходы. Указания из Одессы поступили какие-то туманные, но в случае невыполнения наказание будет неизбежным.
Лодка стукнулась о пирс рядом с оставшимся на плаву остовом американского гидросамолета. Из нее выбрался высокий пассажир. Соловьев щелкнул каблуками и четко отдал честь:
— Здравия желаю, товарищ полковник.
Тот ответил так же четко. В темноте Соловьев попытался разглядеть прилетевшего. Мрачное худое лицо было жестким — щеку от уха до челюсти пересекал белый шрам, а правый глаз был закрыт треугольной повязкой. Лейтенант решил, что повязка не так уж и портит это лицо, — здоровый глаз сидел так глубоко в глазнице с нависшим веком, что казался таким же черным и непроницаемым.
Соловьев глубоко вдохнул:
— Товарищ полковник, разрешите доложить. Мы без препятствий заняли бухту. Мои бойцы взяли под контроль утесы и готовы выдвинуться к маяку. Если противник все еще на острове, я считаю, что именно там он и забаррикадировался.
Полковник что-то проворчал. Из лодки вышел его спутник; Соловьев, глянув полковнику за плечо, увидел широкое лицо с тяжелым подбородком и короткие светлые волосы. Кажется, второй был не в военной форме, но таких людей в сталинской России боялись больше всего.
— Нельзя их недооценивать. — Даже в теплом ночном воздухе голос полковника звучал с леденяще резкими нотами. — Многие из наших людей уже дорого заплатили за эту ошибку.
— У них есть то, что представляет большую ценность для нас, — впервые подал голос второй. По-русски он говорил плохо, с сильным акцентом. Поляк, что ли? — Нужно взять их живыми.
Сердце Соловьева упало. В поисках поддержки он посмотрел на своего полковника, но в ответ получил только резкие слова сквозь поджатые губы:
— Будьте осторожны. Товарищу Сталину не понравится, если вы не выполните задание.
Словно в ответ на самые худшие опасения лейтенанта, со скал справа ударила автоматная очередь. Потом на полпути между бухтой и башней маяка что-то вспыхнуло. Соловьев ничком упал на причал, хотя стрельба велась беспорядочная и мимо него пули не летели. К его стыду, полковник даже не пошевелился, а просто повел глазом, чтобы посмотреть, откуда стреляют. Соловьев смущенно поднялся на ноги и, к еще большему своему стыду, увидел, что вся его форма заляпана птичьим пометом. Выше, в скалах, послышались еще выстрелы — это его люди открыли ответный огонь. Наверное, они сняли стрелка, потому что стрельба с маяка прекратилась так же резко, как и началась.
Полковник повернулся к лейтенанту. На его резко очерченном лице ясно читалось обещание вечной сибирской зимы.
— Отправьте катер вокруг острова с западной стороны, чтобы прикрыть атаку. Возьмите людей и берите уже этот херов маяк.
В двадцати ярдах от этого места Грант, присев на корточки среди камней у подножия скалы, наблюдал, как несчастный лейтенант бежит вверх по лестнице. Пограничный катер взревел мотором и отошел от причала. Поднятые им волны заплескались у лодыжек Гранта, но он не обратил на это внимания. Полковник на причале глянул на маяк еще раз, словно что-то не давало ему покоя, и вместе со своим спутником отправился вслед за лейтенантом. Грант попытался представить выражение лица полковника в тот момент, когда он войдет в башню.
Самому Гранту хотелось к этому времени оказаться как можно дальше от острова. В бухте никого не осталось, кроме одинокого часового на причале. Поодаль на волнах качалась русская летающая лодка. Она имела такие неудобные обводы, что нечего было и думать ошвартовать ее у пирса, поэтому русские поставили ее на якорь в бухте.
Грант вытащил прикрепленный к ноге нож и взял его в зубы. Не издав ни одного всплеска, он скользнул в воду и поплыл к причалу.
Соловьев выглянул из-за угла жилого домика и посмотрел на башню. Его люди проверили дом и никого не обнаружили, теперь оставался маяк. Изнутри больше не стреляли, наверное, автоматчика удалось убить. При этой мысли он вздрогнул. Однако должны быть и остальные — радиограмма сообщила, что на острове четверо врагов. Может быть, полковник не будет так уж тщательно их пересчитывать.
Соловьев поманил сержанта:
— У тебя есть взрывчатка?
Тот кивнул.
— Тогда взрывай дверь.
Грант бесшумно двигался в воде, стараясь обходить острые, словно бритва, обломки гидросамолета Джексона, до сих пор плававшие на волнах. С возвышенной части острова все еще доносилась перестрелка, а на стене маяка отражались вспышки выстрелов, словно от фейерверка. Наверное, русские стреляют сейчас на любой шорох, но это только к лучшему. Это отвлекло часового на причале — он повернулся, чтобы посмотреть на маяк, и не заметил Гранта, поднявшегося из воды у него за спиной. Грант ухватился за причальное кольцо, вытащил нож и вонзил его в ногу часового. Тот вскрикнул, согнулся и повернулся, чтобы посмотреть, кто на него напал. И потерял равновесие. Грант подтянулся, схватил часового за ремень и стянул в воду. Тот еще раз дернулся и вскрикнул, но Грант пресек сопротивление, полоснув его ножом по горлу.
Потом Грант посмотрел на утесы. Стрельба прекратилась, но, судя по всему, крика часового там не услышали. Он махнул рукой туда, где, по его представлениям, находилась Марина, давая ей знак спускаться. Затем повернулся и поплыл к летающей лодке. Такого летательного аппарата Грант еще не встречал — длинный нос загибался перед кабиной пилота кверху, а единственный двигатель был установлен посредине, сразу над кабиной, нависая, словно чудовищный клюв, над лобовым стеклом.
— Надеюсь, он летает, — пробормотал Грант, взобрался на носовую часть и стал продвигаться к корме, где находился входной люк.
Из хаоса искореженного металла, который раньше был входной дверью в башню маяка, поднимался дымок. В ушах Соловьева еще звенело от взрыва, а его солдаты уже ворвались в башню. Он ждал, болезненно ощущая присутствие полковника и второго, в штатском; они стояли в нескольких шагах позади него и наблюдали. Из башни раздались отдельные выстрелы, приглушенные толстыми стенами, и Соловьев подумал — было бы хорошо, чтобы его громиле сержанту хватило мозгов запомнить приказ. Может быть, противник уже сдался?
Сержант появился в дверях. Его мрачное лицо было запачкано сажей.
— Товарищ лейтенант, зайдите и посмотрите.
Соловьев вошел за ним в разбитую дверь. Снял фуражку и помахал перед лицом, стараясь разогнать дым, который заполнял башню. Затем поднялся по лестнице на второй этаж. В открытую дверь было видно, как в маленькой комнате собралось чуть ли не десяток человек. Почти все были, похоже, в нижнем белье.
— Это что, англичане?
Сержант покачал головой:
— Это наши люди. Они были заперты в кладовке. Хорошо, что вы велели брать врагов живыми. Иначе мы бы забросали их гранатами.
— А где тогда англичане? Кто стрелял в нас с маяка?
Сержант не ответил, а только указал большим пальцем вверх по лестнице.
Поднимаясь, Соловьев услышал в лестничной шахте странный тарахтящий звук, как будто по улице пинали пустую жестянку.
Он поднялся на следующий этаж и в ужасе остановился.
Грант повел летающую лодку вплавь вокруг мыса, работая ручкой управления, чтобы одолеть быстрое течение, огибавшее этот выступ суши. Даже на небольшой скорости вся кабина сотрясалась от вибрации — двигатель был установлен прямо над головой. Марина за спиной Гранта стояла у открытого люка и смотрела на темный берег.
— Вон там.
Грант тоже их увидел — на узком каменном пальце, уткнувшемся в море. Он разглядел только двоих, но времени присматриваться у него не было. По корпусу шлепнула волна и попала в кабину, и Гранту пришлось сосредоточиться, чтобы выровнять самолет.
— Ближе не могу подойти. — Он должен был кричать, чтобы Марина услышала его за ревом двигателя. — Им придется плыть.
В темноте он увидел, как два человека осторожно пробираются по скалам. Один замешкался, а второй толкнул его, и тот упал в воду. Второй последовал за ним — более аккуратно. Первый, наверное, был Рид, второй походил на Джексона. Но если так, то где же Мьюр?
Самолет качнулся — два человека подплыли и схватились за него. Марина помогала им взобраться, они отплевывались и разбрызгивали во все стороны воду. Грант оглянулся:
— А где Мьюр?
Джексон влезал в люк. Вода с него текла ручьями.
— Он что, тебя не нашел?
— Я же его с вами оставил.
— Ему показалось, что с другой стороны острова подходит еще один пограничный катер. И он сказал, что пойдет предупредить тебя.
— Не пришел. — Грант глянул в окно кабины пилота. На вершине холма мигали в темноте огоньки.
— Пойти поискать его?
— Нет времени. — Огоньки на холме, кажется, приближались. — Если бы мы там остались, он бы тоже так поступил.
Грант не стал спорить, открыл дроссель и развернул самолет в сторону моря.
Помещение наполнял металлический звук, отсчитывая последние секунды карьеры Соловьева. Сам лейтенант стоял прямо под фонарем маяка, а над его головой через открытый люк было видно, как отражается свет от стекла фонаря. В центре комнаты медленно вращалась ось, выходившая из потолка и уходившая дальше в пол — конечно, в машинное отделение. Примерно посередине ось утолщалась — там, где вокруг нее была обвязана веревка. Вращаясь, ось за веревку таскала за собой автомат, который медленно ездил за ней по полу. Спусковой крючок был по-прежнему нажат, и автомат тикал, словно часы, когда боек ударял по пустому патроннику.
Сержант вытащил нож и отрезал веревку. К радости Соловьева, тиканье прекратилось.
«Беседочный узел. Наверное, его зажали в окне. Когда ось натянула веревку, веревка затянулась на спусковом крючке, и автомат начал стрелять».
Соловьев, шатаясь, подошел к открытому окну, чтобы глотнуть ночного воздуха. На улице он увидел полковника и его спутника — они стояли у домика и глядели куда-то вверх. Их лица находились в тени, но лейтенанту не надо было даже представлять, как они на него посмотрят, когда он доложит ужасную новость. Но, может быть, ситуацию еще можно исправить? Англичане должны быть где-то на острове.
Над головой вздымался маяк, то обнаруживая мир вокруг, то вновь погружая его во тьму, словно луна в разных фазах. Соловьев смотрел на море, пытаясь набраться спокойствия от спокойных волн. Однако, к своему полному ужасу, он увидел, как по водной глади движется судно, очень напоминающее летающую лодку, на которой прибыл полковник, — и не в бухте, где она должна бы стоять, но у дальнего северо-восточного мыса. Ноги его ослабели, и он прислонился к оконной раме. Следующий проход луча показал, как лодка взлетает и вода потоками льется с ее поплавков. На третьем проходе самолет закладывал вираж на запад. На четвертом его уже не было.
Советский самолет поднялся над облаками. Грант откинулся на спинку кресла, установленного перед непривычной приборной панелью. Джексон пробрался вперед и похлопал его по плечу. Двигатель был укреплен всего в двух футах над их головами, и рев в кабине стоял оглушительный.
— Куда мы летим? — прокричал Джексон ему в ухо.
Грант пожал плечами и постучал по указателю уровня топлива:
— До Афин у нас не хватит горючего.
— Тогда в Стамбул. Это ближайшее безопасное место.
Грант глянул на компас и тронул ручку управления, чтобы подправить курс.
— И что потом?
— Там мы выясним, что стало со щитом. И будем надеяться, что комми не поймают Мьюра.
Гранта разбудил жуткий крик. Он резко сел в постели и уже нащупал предохранитель «уэбли», прежде чем сообразил, что это было. Крик муэдзина, сонный и загадочный, плыл из-за тонких маркизетовых занавесок. Ему отвечали со всех минаретов по всему городу — словно птицы перекликались.
Свернувшаяся рядом Марина протянула руку и обняла его. Она была обнажена. Ее расплетенные волосы рассыпались по подушке, глаза были закрыты, а голая нога обвилась вокруг его ноги. Грант потянулся и погладил ее плечо, а она ласкала волосы на его груди. Он полежал еще немного, впитывая звуки и экзотические запахи пряностей и пыли, которые ветер нес в открытое окно.
Марина повела руку вниз. Ее пальцы прошлись по напрягшимся мускулам его живота, потом двинулись ниже. Грант застыл. Он осторожно перекатил Марину на спину и накрыл своим телом. Приподнявшись на руках, он заглянул в ее лицо; наполняясь восторгом, медленно открывались сонные глаза. Он поцеловал ее.
К тому времени, как Грант вышел из ванной, Марина была уже одета.
— Я иду в библиотеку. Сорсель кое-что упомянул — я теперь хочу поискать материалы. Думаю, Суда у них тут есть.
Грант не стал даже спрашивать, кто такой или что такое «Суда».
— Я поеду с тобой.
— Нет, будешь с Ридом, ему нужна защита. Я считаю, что до получения результата ему осталось совсем немного.
Грант не поверил:
— Неужели? Я видел одни каракули. Мне показалось, что его это никуда не приведет.
— Ты не понимаешь, как он работает. Представь, что язык это орех, который он пытается расколоть. Пока он только держал его в своей руке — рассматривал, вертел во все стороны, простукивал, чтобы послушать, как он звучит. Ты считаешь, что это ему ничего не дает. А он потом стукнет по нему в единственной правильной точке, и орех расколется.
— Мне все-таки кажется, что тебе одной лучше не ходить, — упорствовал Грант.
Она поцеловала его:
— Я к обеду вернусь.
Грант нашел Джексона в ресторане гостиницы за поздним завтраком. Завтрак был скудный — соленый сыр, соленые маслины, соленый хлеб, яйцо вкрутую, но кофе оказался крепким. Грант выпил две чашки.
— Хорошо спал? — спросил Джексон. Он оторвался от процесса освобождения яйца от скорлупы и вопросительно поднял бровь.
Точно так же он поднимал бровь вчера вечером, когда Грант с Мариной заняли одну комнату на двоих. Слышал ли он их сегодня утром через тонкую стену? Грант почувствовал, что это его нисколько не беспокоит.
— Как убитый. Где Рид?
— У себя. Он встал рано. Кажется, он подошел к чему-то важному. Да и скорее бы. Теперь, когда Мьюр у них в руках, русские небось уже обо всем догадались. Они давно пытаются нас догнать, но сейчас мы почти сравнялись. Наш единственный туз — табличка, а от нее мало толку, если мы не сможем ее прочитать. — Джексон оглядел пустой ресторан. — А Марина где?
— В библиотеке. — Грант так сдавил маслину, что косточка выскочила из нее и запрыгала по столу. — Она хочет проверить кое-что из того, что нашел Сорсель.
Джексон, похоже, встревожился:
— Ты отпустил ее одну?
— Она сама может о себе позаботиться.
— О господи, да я не об этом беспокоюсь. С того момента, как ты сошел с корабля на Крите, красные все время наступают нам на пятки. А уж тут, в Стамбуле… — Он покачал головой. — Да тут советских шпионов больше, чем продавцов ковров. Черт, да и каждый второй продавец ковров, наверное, тоже шпион.
— Она сама может о себе позаботиться, — повторил Грант.
— Ты меня понял.
— Ты неправ, — жестко произнес Грант и требовательно посмотрел на Джексона.
— Надеюсь. А пока надо заняться делом. Теперь, когда нет Мьюра, нам необходимо обеспечить себе поддержку. Я отправлю телеграмму в Вашингтон и узнаю, есть ли тут поблизости какие-нибудь военные части, которые мы могли бы привлечь.
— Мы что, в Афины не возвращаемся?
Джексон помотал головой:
— Нет смысла — по крайней мере до тех пор, пока не узнаем, о чем говорится в табличке. По-прежнему наиболее вероятным местом, где находится щит, остается Черное море. Где бы он ни был, здесь мы, пожалуй, к нему ближе всего.
— А Мьюр?
— Надо предполагать худшее. Он знает, насколько велик риск. Если он настоящий профессионал, то выстрелил себе в висок прежде, чем красные до него добрались. Ты оставайся здесь и присматривай за Ридом. Если он что-нибудь найдет или если что-нибудь случится, зови меня.
Грант закончил завтрак, вышел из отеля, чтобы в киоске через улицу купить газету на английском языке, и вернулся к себе. Джексон и Рид жили в номере напротив, и Грант постучал в дверь, чтобы проверить, все ли у профессора в порядке. Приглушенное ворчание должно было свидетельствовать именно об этом, а также о том, что вмешательство нежелательно. Грант, вздохнув, удалился в свою комнату и повалился на кровать. Простыни еще пахли духами Марины.
Такси уехало, оставив Марину на тихой улице в одиночестве. Она подошла к маленьким деревянным воротам и позвонила в колокольчик. За беленой стеной были видны верхушки куполов церкви, едва заметные в этом городе, полном куполов и башен; рядом высилось здание абрикосового цвета, построенное как перевернутая пирамида — каждый последующий этаж нависал над предыдущим. Краска на двери потрескалась, как старая кожа, и облетала, на стене были написаны по трафарету резкие политические лозунги, но внутри, во дворе, все казалось совершенно мирным.
Открылось окошко в воротах. Выглянул подозрительный глаз под дикими зарослями седых волос.
— Да?
— Меня зовут Марина Папагианнопуло, — произнесла она на греческом. — Я пришла в библиотеку.
При звуках знакомого языка морщины вокруг глаза смягчились. Окошко закрылось, замок повернулся, и сутулый священник в черной сутане и камилавке впустил ее во двор.
Войдя, Марина, привыкшая разбирать руины древних цивилизаций, ощутила вокруг давление истории. Не возраста Кносского дворца, такого давнего, что море времен до него уже было не преодолеть, но возраста дедов или прадедов, наполненное ощущением увядшей славы, потраченной энергии, финального этапа жизни в мире с самим собой. Марина решила, что монастырский комплекс в этом городе приходит в упадок уже лет пятьсот.
К ее удивлению, библиотека оказалась в том церковном здании, которое она видела с улицы. Марина сказала об этом священнику, который одарил ее беззубой улыбкой:
— После вторжения турки решили, что церковь больше не может быть использована для религиозных целей. Тогда его святейшество патриарх постановил, что лучше всего оно послужит истине, если станет библиотекой.
Было немного неловко входить в полумрак помещения под золотыми взглядами мозаичных святых. Просевшие под тяжестью книг деревянные полки стояли вдоль всех стен и заполняли пространство между колоннами, а под куполом в центре были составлены крестом покрытые лаком столы. Марина присела у одного конца, поближе к двери, и вытащила из сумки монографию Сорселя. Она пролистала книгу, не совсем зная, что ищет, но чувствуя, что узнает, как только увидит.
«Для тех, кто пытается его объяснить, Белый остров, как и сам герой, представляет непростое двойственное противоречие. С одной стороны, это благоприятное явление, своего рода рай, „священная бухта“ как в прямом, так и в переносном смысле. У Арриана мы находим такой эпизод: Ахилл является во сне морякам проходящих мимо судов и ведет их к острову, к самым лучшим местам для стоянки, где безопаснее всего бросить якорь. О самом острове и Арриан, и Филострат сообщают легенду, по которой множество морских птиц содержат храм в чистоте, обмахивая и овевая его крыльями, хотя пословица, приведенная Плинием („Естественная История, Х.78“), это опровергает: „…ни одна птица не пролетит над храмом Ахилла, где он похоронен на острове в Черном море“. Сходным образом оба автора повторяют идею о том, что живность на острове охотно дается в руки, чтобы быть принесенной в жертву в храме Ахилла, послушно стоя перед святилищем и подставляя шеи под нож (идея „добровольной жертвы“, конечно, имеет фундаментальную важность для религиозной эсхатологии на протяжении всей истории). Общая картина изображает порядок и гармонию, рай по образу Эдема (или, скорее, сада Гесперид), где люди, природа и боги живут в полном понимании потребностей друг друга.
И все же, как и полагается отдаленному месту где-то на неизведанном краю земли, в саду живет змея (буквально, если обратиться к отчету капитан-лейтенанта Н. Д. Крицкого о его посещении острова Змеиный в 1823 году); Белый остров пронизан ощущением опасности. В этом отношении особенно много сообщает редко вспоминаемый Филострат Лемносский. Он пишет о странных звуках, которые доносятся с острова, — могучие голоса, заслышав которые моряки „застывают от ужаса“, гул битвы, звон оружия, ржание лошадей. Он утверждает, что никому не было позволено оставаться на острове после заката. Наиболее жуткая из его историй повествует о купце, которому Ахилл повелел доставить на остров рабыню. Тот думал, что она нужна только для плотских утех, и тем больше был его ужас, когда он услышал крики девушки, — это мстительный герой отрывал ей конечности и жадно поглощал их. Хотя Белый остров и может быть раем для богов и героев, для смертных это место мрака и жестокости, до которого не так легко добраться».
Марина подчеркнула несколько слов карандашом, потом пошла искать библиотекаря — другого священника. Его пришлось уговаривать — он не сразу поверил, что у нее такая серьезная тема, но в конце концов сдался. Он повел ее вниз по лестнице, вдоль темного коридора под сводами старой церкви, в запертую комнату, где полки были заполнены не книгами, а шкатулками. Шкатулки тоже были заперты, библиотекарь снял одну из них и отпер на маленьком круглом столе в углу комнаты. Внутри на тонкой шелковой бумаге лежала одна-единственная книга. Она имела старинный вид — серебряный оклад, инкрустированный драгоценными и полудрагоценными камнями, почерневший от времени обрез. На бумажном корешке остались крошки от покрывавшей его кожи. Марина с благоговением раскрыла книгу.
Библиотекарь-священник отказался уходить и ждал, пока она найдет то, что ей нужно. Коричневые страницы были хрупкими, словно сахарная вата, и всякий раз, переворачивая одну из них, Марина опасалась, что сломает ее. Как только она нашла то, что ей было нужно, и сделала выписку, священник забрал книгу и снова запер в шкатулке.
Вернувшись в читальный зал, Марина сняла с полки еще несколько книг и начала их изучать. Она работала очень прилежно, радуясь одиночеству. Ей казалось, что после долгих дней, проведенных в душном обществе мужчин, она наконец ощущает пространство, воздух вокруг себя. Она знала, как к ней относятся Мьюр и Джексон, какие именно подозрения имеют относительно нее, и устала от того, что должна была терпеть их косые взгляды и фырканье. Их неизбежно сопровождало что-то неприятное, типично мужское. Даже Рид, которого она очень высоко ставила, и то мог быть утомителен. А что касается Гранта…
Марина скрестила ноги под столом и вернулась к своей книге. Грант слишком сложен, чтобы думать о нем здесь.
Она почти закончила, когда вошел священник, отпиравший ей ворота, и, шаркая ногами, подошел к ее столу.
— Там у входа человек, который хочет вас видеть, — прошептал он. — Господин Грант.
Марина встревожилась — как он ее нашел?
— Он не сказал зачем?
Священник покачал головой:
— Он сказал, что это очень важно.
Марина посмотрела на лежащие на столе книги. Ей нужно пять минут, чтобы закончить. Пожалуй, надо попросить его подождать. Но если Грант сказал, что это срочно…
Она поднялась, оставив книги на столе.
— Я сейчас вернусь, — сказала она библиотекарю, выходя.
Грант не понял, что его разбудило, он просто больше не осознавал себя спящим. Рубашка отсырела от пота, во рту было горько. Он жадно выпил воды из стакана, стоявшего на столике у кровати, хотя она имела затхлый привкус.
Он посмотрел на часы. Четыре. Гостиницу крепко держала в объятиях послеполуденная тишина, а на улице, кажется, даже муэдзины решили сделать перерыв и подремать.
Все еще в полусне, Грант второй раз глянул на часы. Где же Марина? Она сказала, что вернется к обеду. Грант сел и оглядел комнату. Ее вещи оставались нетронутыми, да и он услышал бы, если бы она вошла.
Грант обулся и вышел в коридор. Нетерпеливо постучал к Риду. Тишина ничем не нарушалась, и Грант встревожился — что с ними всеми случилось? Он тронул ручку — дверь оказалась не заперта — и открыл дверь.
Комната выглядела так, словно ее разграбили. Кругом лежали бумаги и книги, а также несложенная одежда, кое-как брошенная обувь, стояли стаканы с недопитым чаем. Грант и не представлял, что Рид таскает с собой столько вещей. Шторы были по-прежнему задернуты, сквозь них в комнату проникал тусклый янтарный свет. И посреди всего на кровати, в шелковом халате, сидел, скрестив ноги, Рид.
Он поднял голову, моргнул и протер глаза кушаком:
— Грант? Извините, вы могли бы постучать, прежде чем войти?
— Я стучал. — Грант нашел дорогу среди разбросанных вещей и даже отыскал свободный угол кровати, куда можно было присесть. — Вы видели Марину?
Рид в последний раз посмотрел на бумагу, которую внимательно изучал, потом положил ее себе на колено.
— Я думал, она с вами. Я не видел ее сегодня целый день.
— Она прямо с утра пошла в библиотеку. Вы знаете, где это?
— В Константинополе? — Рид так и не примирился с тем, что город переименовали в Стамбул. — Город является центром учености на протяжении последних полутора тысяч лет. Здесь, пожалуй, библиотек больше, чем мечетей. Она не сказала, что именно будет искать?
— Нет. Погодите. Она сказала, что у них что-то есть. — Грант задумался. — Какая-то Суда?
Он уже собирался спросить Рида, имеет ли это слово для него какое-нибудь значение, но по одному выражению лица понял, что имеет.
— Наверное, это в экуменической библиотеке патриарха.
— Вы знаете, где это?
— Приблизительно. Я уверен, что на такси туда можно доехать.
— Одевайтесь. Вы поедете со мной.
Рид оглядел комнату, словно удивленный обнаруженным беспорядком.
— Думаете, я могу вам чем-нибудь помочь?
— Я беру вас не для помощи. Мы уже потеряли Мьюра. Если что-то случилось с Мариной, скорее всего, вы будете следующим.
Они вызвали такси и поехали. Рид очень скоро понял, что налет советских истребителей и нападение партизан — ничто по сравнению с поездкой на такси по Стамбулу. Шофер, похоже, думал, что он находится на ипподроме времен Римской империи, где на потеху публике надо гнать свою колесницу быстрее других, а может, он вообразил себя одним из своих оттоманских предков, кочующим по великой Анатолийской степи. Но ни то ни другое, по мнению Рида, не могло сравниться с запруженными улицами и темными переулками современного Стамбула.
— Кто этот Суда, которого искала Марина? — спросил Грант.
Такси резко вильнуло, чтобы объехать человека с осликом, и тут же вильнуло еще раз, чтобы увернуться от ехавшего навстречу трамвая.
— Это книга, нечто вроде литературного словаря. Она была составлена в Средние века для византийского двора. В ней даны краткие биографии писателей, о которых мы иначе ничего бы не знали. К настоящему времени осталось совсем мало экземпляров.
— А зачем она Марине?
— Не представляю. Наверное, она вспомнила еще какого-нибудь автора, который упоминал щит или Белый остров.
Рид помолчал, наблюдая, как водитель выполняет сложный маневр: тот прикуривал сигарету, подавал сигнал клаксоном, заодно крутил руль, чтобы вписаться в крутой поворот, и при этом показывал кулак водителю грузовика, которого он в этот момент обгонял. Рид побледнел и пробормотал что-то по-гречески.
— Что? — переспросил Грант, цепляясь за ручку двери.
— Это из Гомера:
Спустя еще три аварийные ситуации водитель высадил их у ворот библиотеки. Маленькое окошко в двери распахнулось, на них с подозрением посмотрел глаз из-под седых волос.
— Да? — по-гречески произнес голос из-за двери.
— Мы ищем нашу знакомую. Она сегодня утром приходила к вам в библиотеку. Вы ее видели?
Глаз прищурился:
— Да, она была утром.
— Была? Когда она ушла?
— В обед… — Ответ прозвучал не очень уверенно. — За ней приехали трое на машине.
Грант ощутил, как невидимая рука вонзает кинжал ему в живот.
— Она сказала, куда едет?
— Она сказала, что вернется.
— И вернулась?
— Нет. — Кинжал вонзился еще раз. — Но свою работу она оставила здесь.
Грант в отчаянии оглядел улицу, словно надеялся увидеть Марину, которая как ни в чем не бывало идет к нему. Но никого не было.
— Нам можно взглянуть?
Священник отпер ворота с явной неохотой и проводил их через двор в сводчатую библиотеку. Сумка Марины висела на спинке стула — там, где она ее оставила, а на столе лежала одинокая книга. Между страниц торчала небольшая полоска бумаги.
Грант схватил ее. Название было на французском, но имя сразу бросилось ему в глаза.
— Это книга Сорселя. Она говорила, что ее заинтересовало кое-что из написанного им. — Грант раскрыл книгу на отмеченной странице.
Его внимание привлекло одно предложение, частично подчеркнутое карандашом. Он показал страницу Риду, и тот перевел с французского:
«В этом отношении особенно много сообщает редко вспоминаемый Филострат Лемносский».
— Кто этот Филострат Лемносский?
Грант так привык к тому, что у Рида есть готовые ответы на все его вопросы, к снисходительным улыбкам профессора или к выражению нетерпения, посещавшему его лицо в зависимости от настроения, что больше почти не смущался. Он давным-давно пришел к выводу, что профессор непригоден ни для каких практических целей, но зато в том, что касается Древнего мира, он просто ходячая энциклопедия. Но Рид, вместо того чтобы ответить, надул губы и принял отстраненный вид.
— Филострат… — повторил он. — Кажется, какой-то малоизвестный философ третьего века нашей эры. Это вообще-то не мое время. Я, правда, помню, что он написал биографию Аполлония Родосского, который оставил главный поэтический труд о путешествии Ясона и аргонавтов. Наверное, для этого Марина и хотела посмотреть Суду — чтобы о нем прочитать.
Пытаясь сдержать себя, Грант крепко стиснул кулак.
— Надеюсь, это не он ее похитил.
— Он же с Лемноса и, наверное, должен знать о культе Гефеста.
Они разыскали библиотекаря. Тот сначала смотрел на них подозрительно, но несколько резких слов, произнесенных Ридом, убедили его отпереть огромную тяжелую дверь и отвести их вниз, в подземную сокровищницу. Там библиотекарь открыл шкатулку и выложил на стол рассыпающуюся от ветхости книгу. Рид коснулся серебряного оклада, и рука его дрогнула.
— Молодая женщина, которая приходила сегодня утром, — она эту книгу смотрела?
Библиотекарь молча кивнул, и его клочковатая борода поплыла в полумраке, словно облако. Рид переворачивал жесткие страницы, а Грант изумлялся, каким мелким может быть рукописный шрифт — таким же мелким, как и печатный.
— Ну вот: «Филострат. Сын Филострата, сына Вера, софиста с Лемноса. Он учил философии в Афинах, а потом в Риме, при императоре Севере, до Филиппа. Его работы включали: „Декламации“, „Эротические письма“, „Описания“ (в четырех томах), „Рынок“, „Героикус“; свободные беседы, „Козы, или О свирели“, жизнеописание Аполлония Родосского (восемь книг), жизнеописания софистов (четыре книги), эпиграммы и разные другие сочинения». «Героикус», — повторил Рид. — «О героях»… Вы эту работу знаете?
Библиотекарь кивнул. Ни слова не говоря, он взял Суду, положил в шкатулку и вышел из зала. Грант с Ридом последовали за ним. Тот, вместо того чтобы подходить к полкам, направился к своему столу. Рядом с ним стояла деревянная тележка, где лежали книги, которые надо было вернуть на полки. Библиотекарь взял одну из верхних — тонкий томик в черно-красном переплете — и вручил ее Риду. Когда профессор открыл ее, Грант вдруг почувствовал аромат миндаля и розы — цветочное благоухание в пыльной пустыне библиотеки.
— Наверное, Марина ее читала, — сказал Грант, представив, как надушенное запястье касается края страниц. — Что это?
Рид вытащил стул и сел у одного из столов, перелистывая книгу. Грант пытался бороться с отчаянным нетерпением, которое ворочалось внутри него.
— Это описание Троянской войны. — Рид поднял голову от книги. — Применен типичный прием для литературы того периода — появляется дух второстепенного персонажа из «Илиады» и рассказывает изнывающему от тоски путешественнику о том, что именно у Гомера написано неправильно. В поздней Античности появился фактически целый поджанр. Данная работа представляет большую ценность именно для нас потому, что человек, ее написавший, очень хорошо знал лемносский культ Гефеста. — Увидев выражение лица Гранта, профессор устало улыбнулся. — Ваша догадка оказалась верной. Согласно введению, Филострат был жрецом культа Гефеста на Лемносе. — Рид снял очки и потер глаза. — Он, наверное, гораздо лучше других знал историю культа и всех его сокровенных тайн. Вообще, оказывается, существует целая школа мысли, пронизанная мистической многозначностью, понять которую способны только посвященные в культ, — используются секретные слова, которые случайному читателю покажутся совершенно невинными. Но есть в тексте особенно замечательный отрывок. Вот он:
«Белый остров лежит в Черном море, на опасной его стороне; то есть если заплыть в устье этого моря по левую руку. Он около тридцати стадий в длину, но не более четырех стадий в ширину, из деревьев на нем растут тополя и вязы; некоторые сами по себе, другие были посажены по дорожкам вокруг святилища. Святилище стоит возле Меотийского моря (которое впадает в Черное море), а статуи в нем, вырезанные Фатесом, — Ахилл и Елена».
— И где это Меотийское море?
— Меотида — греческое название того, что сейчас называется Азовским морем.
Рид поднялся и принес атлас с одной из полок. Но Грант в жизни не встречал ничего похожего на этот атлас. Картографы, похоже, были пьяны — все знакомые линии оказались искаженными, а места, которые он мог узнать, носили незнакомые названия. Италия была не длинным узким сапогом на высоком каблуке, к которому он привык, а широким неуклюжим рабочим ботинком. Мир изображался не таким, каким он был, а таким, каким люди когда-то его увидели.
Рид листал страницы, и карты понемногу менялись. Размытые линии становились более точными, в раздвинувшиеся берега пробирались заливы и проливы, амебообразные материки обретали спинной хребет, суставы и дополнительные отростки. Теперь карты уже были печатные, а не нарисованные от руки, и очертания на них стали более узнаваемы. Но названия по-прежнему выглядели непривычными, чужими.
— Вот оно.
Это была карта восточной части Черного моря, помеченная тысяча семьсот двадцать девятым годом. Рид указал на то место, где Азовское море соединяется с Черным.
— Киммерийский Босфор. — Он покачал головой, ругая себя за ошибку или промашку, о которой только ему самому было известно.
— Когда Одиссей отправился искать проход в Аид, Киммерия оказалась последней страной, которую он миновал до того, как пересек Океан. Древние греки верили, что киммерийцы были реальными людьми, которые жили в реальное время. По словам Геродота, они обитали возле северо-восточного края Черного моря. Он утверждает, что цивилизация была уничтожена завоевателями, но название их народа сохранилось…
— …в географических названиях, — закончил фразу Грант, вспомнив предыдущие разговоры. — Которые исчезают не скоро.
— Отсюда и Киммерийский Босфор. Эвксинский Босфор, тот, который нынче считается единственным Босфором, вел в Черное море из Мраморного и Эгейского, а на другой стороне моря Киммерийский Босфор вел дальше, в Азовское море. Кажется, нынче он называется Керченский пролив.
— И вы считаете, что Марина именно это и узнала — что Белый остров где-то там?
— Это то, что утверждает Филострат и с чем соглашается Одиссей.
Грант посмотрел на карту:
— Но тут же нет никаких островов. — У него в душе кипела досада, он захлопнул книгу. Занимаясь выяснением того, над чем Марина работала, он хоть как-то отгонял от себя ощущение беспомощности. Но и тут они оказались в тупике. — Мы должны найти ее.
Рид посмотрел на него усталыми глазами:
— И как вы это будете делать в городе с почти миллионным населением?
— Обратиться в полицию?
— Полиция, скорее всего, нас и арестует. У нас даже паспортов нет. — Рид печально покачал головой и тронул Гранта за руку. — Мне очень жаль. Думаю, надо сказать обо всем Джексону.
— Господи боже мой! — Джексон бросил стеклянную пепельницу через всю комнату. Она ударилась в хлипкую стену, отскочила и приземлилась на ковер. — Это ты виноват, Грант.
— При чем здесь я? Не я же ее похищал.
— Да никто ее не похищал. — Джексон в ярости шагал по комнате. — Она с самого первого дня шпионила за нами для своих советских друзей. А иначе почему мы все время на них натыкались — может, мы пользуемся услугами одной и той же турфирмы? Как они нашли вас на Лемносе? Как они могли найти нас в Афинах, а в доме Сорселя оказаться на полчаса позже нас? Как они так быстро добрались до нас на Змеином острове?
— Не знаю. Но это не Марина. Она шесть лет хранила табличку и никому ничего не говорила.
— Может быть, она не знала ценности этой таблички. Господи! Нельзя было ей вообще доверять. Когда в Вашингтоне узнают, они меня нашинкуют, как капусту, и сожрут с майонезом.
— А если она шпионка, почему она сейчас сбежала? Ведь самое главное — прочитать табличку, а Рид вот-вот это сделает.
По лицу Джексона промелькнул ужас:
— Где табличка?
— У меня в комнате. — Рид наблюдал за перепалкой из безопасного угла. Он казался смущенным, словно гость, вынужденный присутствовать при семейной ссоре хозяев. — Она по-прежнему там. Я проверял десять минут назад.
— Марина думала, что она вернется, — она все вещи оставила в библиотеке.
— Ну это как раз доказывает обратное. Ты, Эйнштейн, думаешь, ей не приходило в голову, что надо оставить ложный след, чтобы задержать нас?
Что-то сработало внутри Гранта. Не успел Джексон позаботиться о том, чтобы защититься, как Грант, преодолев комнату в три широких шага, схватил его за грудки и вздернул над полом. Он впечатал Джексона в стену и принялся трясти, словно крысу. Его охватила ярость — и, отведя голову назад, он изо всех сил ударил своей макушкой Джексона в лицо. Что-то хрустнуло, из носа американца потекла кровь.
— Пусти меня.
— Отпущу, когда извинишься.
Джексон фыркнул, пытаясь втянуть кровь носом.
— За что извиниться? За то, что обидел твою шлюшку-коммунисточку?
Невозможно представить, что сделал бы Грант в следующий миг, но тут раздался стук в дверь. Все трое повернулись туда.
— Не сейчас, — прохрипел Джексон.
Может, он тихо говорил, а может, его за дверью не поняли. Дверь открылась. В коридоре стоял престарелый портье в белой тужурке. Увидев, что происходит в комнате, он переменился в лице.
— Телефон, — прошептал он в полнейшем ужасе. И изобразил телефонную трубку при помощи большого пальца и мизинца. — Мистера Гранта к телефону.
Грант бросил Джексона и побежал за портье, второпях чуть не спихнув его с лестницы. Джексон ринулся за ним. Служащий за стойкой вытаращил глаза, увидев пятна крови на рубашке Гранта, и безмолвно протянул ему трубку. Грант собирался взять ее, но тут протолкался Джексон.
— Это мне звонят.
— Верно. Но я тоже хочу слышать. — Джексон повернулся к служащей: — Есть еще аппарат? — Он поднял обе руки и, изображая телефон, сделал тот же самый рогатый жест, что и портье. — Ики телефон?[60]
Служащая указала на противоположный конец стойки. Она переключила штекеры на коммутаторе и кивнула. Грант и Джексон взяли трубки.
— Это Грант.
Связь была плохая — на линии слышался шум, потрескивание электрических разрядов, но голос звучал ясно и холодно.
— Моя фамилия Курчатов. Ваша подруга у меня. — Сердце Гранта забилось быстрее. Он молчал. — Я обменяю ее на табличку.
Джексон на другом конце стойки закрыл трубку рукой и одними губами произнес:
— Тяни время.
— Ваш друг Бельциг украл табличку.
— Есть и вторая половина. — В голосе возникла опасная нотка. — Более важная. Вы украли ее из дома француза.
— Мы оставили ее в Греции.
Трубка зашипела:
— Ради спасения вашей подруги надеюсь все же, что это не так.
— Вам от таблички все равно никакого проку. Вы не сможете ее прочитать.
— Это мы сами решим, когда вы нам ее отдадите.
— Не могу.
В голосе Курчатова зазвенела сталь:
— Отдадите. Завтра в это же время мы встретимся с вами на пароме в Юскюдар.[61] Вы принесете табличку.
Связь прервалась.
— Ну теперь ты согласен, что Марина на них не работает?
Джексон, кажется, собирался что-то сказать, потом поймал взгляд Гранта и проглотил свои слова. Он повернулся к Риду:
— Как идет перевод?
Рид был мрачен.
— Сегодня утром мне показалось, будто у меня что-то получается. А днем я понял, что точно так же мог бы выдумывать слова сам.
— Мы можем вам чем-нибудь помочь? — спросил Грант.
Джексон затянулся сигаретой.
— Чем же? Если он не может прочитать, то ты и подавно не сможешь. А по мне, так это вообще все один какой-то древнегреческий язык.
Шутка была не новая и даже не смешная, но на Рида она произвела удивительное впечатление. Он вдруг сел прямо, внимательно посмотрел на Джексона и вскочил на ноги.
— Извините, — пробормотал он и выбежал из комнаты.
Джексон и Грант последовали за ним в соседнюю комнату. Оказалось, что профессор стоит на коленках у кровати, роясь среди раскиданных по полу бумажных завалов.
— Что такое?
Он повернул к ним лицо. Его светло-голубые глаза были широко раскрыты, но профессор вряд ли видел своих собеседников.
— Кажется, я понял.
Этой ночью никто не спал. Грант и Джексон по очереди несли караул в коридоре, отбивая атаки сонливости бесконечными сигаретами и чашками кофе. Риду никакие стимуляторы не требовались. Каждый час они стучали в дверь, чтобы спросить, не нужно ли ему чего-нибудь, и всякий раз он взмахом руки отсылал их прочь. Согнувшись над своим столом в круге света, в халате поверх одежды, профессор что-то яростно писал, напомнив Гранту старую детскую сказку про карлика Румпельштильцхена, который трудится всю ночь, чтобы из бумаги и глины добыть золото.
Грант, даже когда не нес вахту, уснуть не мог. Он лежал в своей постели, и его трясло от кофеина, никотина и усталости. Он пытался не думать о Марине, а когда это не получалось, старался перебить свои мысли счастливыми воспоминаниями. Это тоже не помогало. В три часа ночи, сменившись со второй вахты, он вышел на крышу и встал на террасе, вдыхая окружающую ночь. Отель находился в районе Султанахмет, в сердце старого города. Справа был виден кончик обелиска на древнем ипподроме, далее друг на друга наползали купола Синей мечети и шпиль собора Святой Софии. Наверное, впервые в жизни Грант ощутил красоту истории.
Когда он вернулся вниз, коридор оказался пуст, а дверь к Риду открыта. Грант побежал было, но замедлил шаг, услышав в комнате знакомые голоса. Рид был у себя, он сидел развалясь в кресле, а Джексон глядел через его плечо на что-то, лежащее на столе. Джексон поднял голову:
— Он справился.
Рид, конечно, устал, но все равно выглядел потрясенным, как человек, который заглянул за занавес в каком-нибудь священном храме и не до конца осознал, что он там увидел.
— Шутка Джексона оказалась более чем буквально верной. Язык линейного письма Б — греческий. Очень примитивный, архаичный, но узнаваемый.
— Мне показалось, вы говорили, что греческий предлагали чуть ли не с самого начала.
— Да. Но тогда это были только догадки — предлагали ключ, когда самого замка еще не было. Все равно что смотреть на радиоперехват сообщения, зашифрованного на «Энигме», не зная, откуда оно пришло, и утверждать, что оно может быть на немецком. Все это очень хорошо, но ничего не значит, пока не разгадаешь код, не узнаешь грамматику и синтаксис и способ, каким представлен язык. Вам придется все выстроить заново — с самого низа до самого верха, и только тогда сравнения с другими языками могут помочь. В нашем случае нам с вами несказанно повезло. Это мог бы оказаться совершенно новый язык или такой, который связан со знакомыми нам языками очень отдаленно. А вышло, что это один из самых изучаемых языков в нашем мире.
— Вы проделали огромную работу, — ласково произнес Джексон. — Но что же вы все-таки узнали?
Рид почесал висок:
— В это едва можно поверить. Мы все считали, что микенская культура существовала раньше греческой и исчезла до того, как появились греки. Теперь оказывается, что они существовали в одно время. Получается, что исторические труды придется переписать.
— К черту исторические труды, что же написано на табличке?
— А, да. — Рид вручил ему листок бумаги. — Предстоит еще много работы, некоторые конструкции трудно разобрать, и есть несколько символов, которые я пока определил только примерно. Но суть вы понять сможете.
Джексон и Грант склонились к бумаге.
— Представляете, мы, наверное, первые люди, которые за прошедшие три тысячи лет читают на этом языке.
«Царь Крита посвятил этот камень Хозяйке Лабиринта. Но Богиня не была благосклонна к людям Крита. Черные корабли пришли в Закрое и забрали камень из пасти льва (пещеры?). Вождь принес камень в храм Кузнеца на Лемносе. В огне и в воде посвященные выплавляли металл из камня и ковали доспех — наголенники, шлем с нащечниками, бронзовые латы и щит из бронзы, серебра, золота и свинца. По воле богов он был дан Герою, чьи подвиги широко известны…»
Следующие две строчки нечитаемы из-за того, что табличка была разломлена. Можно допустить, что они описывают смерть Героя (Ахилла?) и то, что произошло с его доспехами. — А. Р.
«…Тогда наш капитан, Добрый Мореход, поклялся, что не оставит трофеи у себя, а посвятит их Герою. Гребцы по воле жрицы отвезли сей груз за пределы мира. Они плыли вдоль берега и пересекли реку. Вскоре они прибыли в священную бухту, где растут ивы, тополя и дикий сельдерей. Там, внутри горы по ту сторону озера, они возвели Дом Мертвых. Они сожгли подношения, положили дары, доспехи и щит, а также множество кубков и сосудов из золота и серебра. И со многими приключениями отплыли домой».
— Значит, нам осталось выяснить, какую реку они пересекли, а потом найти ближайшую гору.
— Реки упоминаются в большинстве источников, которые повествуют о Белом острове, — припомнил Грант. — Но невозможно понять, какую реку они имеют в виду. Днепр, Днестр, Дунай…
— Может быть, они все ошибаются. Не забудьте — скорее всего, место находится неподалеку от Керченского пролива и Азовского моря.
Джексон пришел в недоумение:
— Я что-то пропустил?
— Я объясню, — ответил Рид. — Кстати, нельзя ли достать здесь карту?
— Есть лоция Черного моря, которой мы пользовались, когда летели на Змеиный остров. Она у меня в комнате.
Грант принес книгу, к которой прилагалась карта, сложенная под задней обложкой. Он расстелил карту на кровати и принялся ее рассматривать. Линии плыли и сливались друг с другом перед его усталыми глазами, но один факт он не мог не заметить.
— Здесь нет никаких островов. И реки тоже нет.
— Должна быть, — упрямо ответил Рид. — Все тексты сходятся на одном — рядом с Белым островом есть река. Главное — нужно пересечь Океан, чтобы добраться до того мира, который лежит за ним.
— Я считал, что они путешествовали по морю, — возразил Грант. — Нельзя же пересечь реку, идя по морю. Реку пересекают, когда двигаются по суше — с одного берега на другой. Может быть, они проплыли мимо устья реки? Но тут нет никакой… Что?
Он замолчал, когда заметил, что Рид смотрит на него не со своим обычным нетерпением, но с неприкрытым восторгом.
— Вот оно.
— Что?
— Попробуйте посмотреть на мир глазами Одиссея. — Рид заговорил, позабыв и про свой возраст, и про усталость. — С поля битвы у Трои вы везете свой драгоценный груз через Дарданеллы и Босфор в Черное море. Вы идете вдоль берега — в те времена никто не рисковал переходить через открытое море, но даже такой маршрут полон опасностей. На ваши корабли нападают каннибалы, вас треплют штормы. Вы, как Марлоу[62] в «Сердце тьмы», — на краю света, где-то в белом пятне в самом углу карты. Вы проходите земли киммерийцев, и вот, как раз там, где вы и ожидаете, вы приходите к устью реки. Не простой реки — великой реки шириной девять миль, и, пересекая ее, вы не видите ее начала. Океан.
Грант начал понимать.
— Это пролив.
— Течение из Азовского моря в Черное могло представляться широкой могучей рекой. И путешественники увидели то, что и ожидали. И пересекли реку. — Рид постучал по карте к востоку от пролива. — И тут, на дальнем берегу мира, они и нашли Белый остров. Он должен быть здесь.
— Должен быть? — переспросил Джексон. — Три дня назад это не мог не быть Змеиный остров. Пока мы выясняли, что ошиблись, нам чуть не выдали билет в один конец на поезд, идущий по Транссибирской магистрали.
— Тогда мы основывались на неверных текстах. Филострат — другое дело, ведь он же был жрецом Гефеста на Лемносе. И его тексты не противоречат Гомеру.
— Еще бы, — вставил Джексон. — У него небось Гомер на столе лежал, когда он писал свою книжку.
— Идея «Героикуса» в том, что это сознательная попытка «исправить» Гомера. Филострат не соглашается с ним, если только не вынужден это делать, потому что это подрывает цель его книги. Наверное, он что-то знал, если написал именно так.
— Может быть, он знал не все, — заметил Грант. — Но это не меняет того факта, что у берегов к востоку от Керченского пролива нет ни одного острова.
Рид молчал.
— А сам пролив? — Джексон махнул рукой туда, где два рукава суши на карте сходились, чтобы образовать пролив. Западный берег казался сплошным, тогда как восточный был словно побит молью — столько было озер и заливов, что воды там, казалось, больше, чем суши. — Весь этот район напоминает цепь заиленных островов.
— Судя по этой карте, они низкие и заболоченные, — произнес Грант, глядя в лоцию. — А в табличке говорится о горе.
— И еще там говорится, что они проплыли мимо реки. Если бы этот мыс был разбит на острова, это были бы, пожалуй, острова в самом Океане, то есть в проливе. Надо искать дальше на востоке.
— Там нет никаких островов, — повторил Грант.
— Может быть, это не остров.
Они оба посмотрели на Рида так, словно он сошел с ума. Представить это было не трудно — волосы у профессора были всклокочены, глаза горели.
Джексон заговорил очень медленно:
— Значит, вы хотите сказать, что после всего, что было, Белый остров — это и не остров вовсе?
Рид был достаточно хорошо воспитан, чтобы изобразить смущение, хотя Гранту было понятно — это маска, надета она бессознательно, а разум профессора занят совсем другими мыслями. Рид полистал свою тетрадь.
— Вот. Помните «Хрестоматию» в Афинах?
— Потерянная поэма. Продолжение рассказов Гомера.
— Ну да, пересказ Прокла. После смерти Ахилла «они кладут тело Ахилла, и его мать, морская нимфа Фетида, приходит оплакать его. Потом она забирает его тело с погребального костра и увозит его на Белый остров».
— Ну это же не противоречит самой идее существования острова, а?
Рид пропустил его слова мимо ушей.
— Греческие слова, который использует Прокл, говоря о Белом острове, — Λευκην νησον. — Леукин низон.
— И что это значит?
— «Леукин» означает «белый», «низон» — «остров».
Джексон вытаращил глаза:
— И что в этом особенного?
— В некоторых случаях «низон» может означать и полуостров. В эпических произведениях повсюду Пелопоннесский, например, полуостров называется «низон».
— Зачем? У них что, не было отдельного слова для обозначения полуострова?
— Греческая поэзия метрическая, то есть слова надо подгонять под определенный слоговый ритм. Есть такие слова, которые никак в размер не впишутся, например «херсонесос» — слово, обозначающее полуостров. И там, где тот, кто пишет прозу, употребит слово «херсонесос», поэт не сможет это сделать. Ему придется искать синоним, который соответствует требованиям силлабо-тонического стихосложения.
— Но разве «Хрестоматия» — поэма? Тот отрывок, который вы прочитали, не очень поэтично звучал.
— Это пересказ в прозе, но пересказ поэтического произведения. Весьма вероятно, что Прокл просто переписал фразы из оригинала, когда пересказывал его.
— То есть вы хотите сказать, что Белый остров на самом деле — Белый полуостров? — Джексону, несмотря ни на что, стало смешно. — Да, не очень поэтично звучит, это точно. И никому раньше это в голову не приходило?
— Нет, насколько мне известно, — пожал плечами Рид. — Это как вода, бегущая вниз с холма. Как только первая капля найдет себе дорогу, остальные следуют за ней. С каждой каплей поток бежит все быстрее, русло пробивается все глубже, становится все определеннее. И уже никто не сомневается в направлении.
— Ну да, ну да. — Джексона метафоры не интересовали. Он еще раз посмотрел на карту, разгладил ее, чтобы она не загибалась. — Значит, нам нужен полуостров со скалами где-то к востоку от пролива. — Он обвел пальцем береговую линию. — Вот какой-то выступ.
— Ничего особенного, — с сомнением заметил Грант.
— Так он и не должен быть особенно большим.
Рид заглянул в лоцию. Взгляд его скользил по странице и вдруг замер:
— Как это место называется?
— Мыс Русаева.
— Мыс Русаева, — повторил Рид. — Голые высокие скалы у подножия цепи старых гор, разделены многочисленными узкими долинами. У берега — отдельные пляжи, на западном берегу рыбоконсервный завод, возможно заброшенный. Утесы имеют замечательно белый цвет. — С громким звуком он захлопнул книгу. — Издалека похоже на остров.
В комнате повисло молчание — все задумались.
— Подходит, — произнес наконец Грант.
— Белый полуостров. — Джексон недоверчиво покачал головой. — Не могу не поздравить вас, профессор, — в этот раз вы вернулись с добычей.
— Это ничего не значит, — предостерег Грант. Но он и сам себе не вполне верил. — Даже если карта верна, все равно эта территория занимает несколько миль, может, даже не один десяток. И тоже принадлежит Советскому Союзу, — прибавил он сурово.
— Значит, мы должны попасть туда как можно скорее.
— А Марина? Теперь, когда мы знаем, где храм, мы можем отдать табличку.
Рид кивнул, но Джексон смотрел на Гранта тяжелым взглядом. Лицо его приняло суровое выражение.
— Коммунистам мы ничего не отдадим — до тех пор, пока щит благополучно не окажется в Теннесси. И уж точно не отдадим ничего, пока он лежит в пещере на советской территории.
Грант пристально посмотрел на него:
— Ты же не бросишь Марину. Особенно после того, что она для нас сделала.
И шагнул к американцу. Джексон в притворном жесте покорности поднял руки.
— Хорошо, хорошо. Только не ломай мне больше нос, ладно? Я просто хочу сказать, что нам надо тщательно все обдумать. Не сбрасывать же тузов, чтобы взять в прикупе даму.
— Она не карта, Джексон. Все, что сделают с ней русские, я потом проделаю с тобой.
— Хорошо. — Джексон глубоко вдохнул и сел на стул. — Давайте не будем забывать — мы все на одной стороне и все хотим одного.
— Неужели?
— Да. Я тоже хочу вернуть Марину, честное слово. Она хорошая девушка. Но поверь, если русские доберутся до щита, ты об этом узнаешь в самых худших из всех вообразимых обстоятельств. Так что нам нужно все. Который час?
Грант еще раз посмотрел на свои часы:
— Начало пятого утра.
— А мы должны встретиться с Курчатовым в шесть часов вечера, правильно? — Джексон склонился над картой и померил расстояние пядью. — Четыреста пятьдесят миль. Самолет Курчатова по-прежнему у нас. Если мы вылетим сейчас, то будем там к рассвету. Если щит там, бисматрон нас к нему выведет. Мы выхватим его из-под носа у русских и улетим, пока они соображают, в чем дело. В общем, удерем и вернемся к вечеру, как раз чтобы обменять у Курчатова табличку на Марину.
— А если мы вовремя не вернемся?
Джексон пожал плечами:
— Значит, у всех нас будут проблемы посерьезнее, чем встреча с Курчатовым.
Подняв фонтан водяной пыли, самолет сел на воду под сланцево-серым небом. Из моря вставали утесы — ослепительно белые, а за ними поднимались еще более высокие стены гор. В приближении к чужому берегу, во всей этой ситуации Грант ощущал нечто странно знакомое. Но одно дело в военное время или, скажем, месяц назад, когда он выгружал оружие на том судьбоносном берегу в Палестине, — тогда он ощущал некое оживление, прилив энергии, чего вовсе не было сейчас, потому что его не отпускало какое-то тревожное безразличие и даже прыгающая лодка казалась ему мертвой. Ему хотелось надеяться, что это не дурной знак.
Они подошли к скалам и сбросили скорость, осматривая берег в поисках места, где можно причалить. Над ними кружили чайки, с пронзительными криками они пикировали с утесов и ныряли в море. Грант заметил, как одна из них вынырнула с бьющейся в клюве рыбиной; с птицы слетали брызги воды, пока она, хлопая крыльями, набирала высоту. Он вспомнил рассказ Сорселя о том, как птицы чистили храм, обрызгивая его водой со своих крыльев, и вздрогнул.
За три часа до этого, еще перед рассветом, они собрались на причале перед неприметным пакгаузом на азиатском берегу Босфора. Под оранжевым светом натриевых ламп сеял мелкий дождик, покрывая ржавое железо и потрескавшийся бетон свежим блеском. Где-то вдали стучали двигатели корабля, воздух пах угольным дымом и машинным маслом — вполне подходящее начало путешествия в иной мир. Перед самым их вылетом рядом со сходнями затормозил грузовик. Гранту запомнилось, как зашипели его шины на мокром причале. Выпрыгнули три человека в полевой форме. Двое из них быстро перетащили полдесятка вещмешков из грузовика на советскую летающую лодку, а третий подошел поприветствовать путешественников.
— Лейтенант Ковальски, морская пехота Соединенных Штатов. — Он начал поднимать руку, чтобы отдать честь, но вспомнил приказ и превратил жест в неловкое рукопожатие.
— Джексон. А это Грант.
Лейтенант пожал руку Гранту и посмотрел на Рида:
— А это кто — Линкольн?[63]
— Я попросил подкрепления в посольстве, — пояснил Джексон. — Это все, что они мне могли предоставить в такое-то время суток. Думаю, Курчатов, раз уж ему так нужна табличка, следить за нами не перестанет. Мне бы хотелось, чтобы у нас нашлось чем ответить, если он опять появится.
Грант оглядел пустынный причал, раздумывая о том, что могут скрывать тени за оградой из цепей.
— Если повезет, он не узнает, куда за нами бежать.
— У него Марина, а она уже знает про работы Филострата.
— Она ничего не скажет.
Джексон посмотрел на него так, словно собирался что-то сказать, но потом передумал.
— Будем надеяться.
— Вон там.
Скалы ближе к концу мыса расходились. Грант начал искать ивы или тополя, но не увидел ничего, кроме зарослей камыша, тихо качавшихся позади галечного пляжа. За ним лежала маленькая лагуна, спрятанная под мышкой у пляжа, но открытая с той стороны, где в море выходил мелкий проток. Они подвели к нему самолет. Над ними нависли белые скалы, и шум пропеллера отражался эхом от высоких утесов, барабаня по ушам. Проток оказался таким узким, что Грант всерьез опасался, как бы не сломать крыло о камень или не налететь на него под ударом волны.
Летающая лодка осторожно вошла в лагуну и остановилась на спокойной воде. Пассажиры выпрыгнули в пену у кромки воды, оскальзываясь и оступаясь на камнях, которые выскакивали у них из-под ног. Люди Ковальски закрепили лодку и выгрузили свое оборудование. Пока они были заняты, Грант поднялся по галечному откосу к тыльной стороне пляжа. Там он увидел узкий овраг, заросший деревьями и кустами. Из оврага в лагуну бежала маленькая речушка.
К нему подошел Рид. Даже здесь, на просторах Советского Союза, он был аккуратно одет — костюм, жилет, галстук. Единственной уступкой полевым условиям были ботинки, черные армейские ботинки, которые как-то неуместно торчали из-под твидовых брюк.
— Храмы героев часто вызывали бурный рост флоры вокруг. Считалось, что это свидетельство того, насколько благоприятно сказывается присутствие героя на плодовитости.
— Очень затрудняет поиск.
Рид не ответил. Он смотрел через пустую бухту — священные утесы, темное небо, кружащие птицы и камешки на пляже, стучавшие, словно кости.
— По крайней мере, кажется, что на этот раз мы попали в нужное место.
Грант услышал, как на пляже у него за спиной хрустит под чьими-то шагами гравий. Он обернулся и увидел Джексона.
— Куда теперь, профессор?
Рид пожал плечами:
— Одиссей говорил о реке. Думаю, надо идти по ней.
Они обошли лагуну по краю, вброд пересекая мелкие места и заросли тростника, и подошли к тому месту, где в нее впадала река. Ребята Ковальски шатались под тяжестью всего того оборудования, что им пришлось тащить с собой, — кроме оружия и вещмешков, они привезли кирки, лопаты, бисматрон и еще кое-что, напоминавшее Гранту подрывные заряды.
Джексон подошел к небольшому островку из щебня и оглянулся:
— А название у нее есть, у этой речки?
— Гомер называет ее Ахеронт — река скорби.
Джексон покачал головой в притворном отчаянии:
— Ну да, вы их выбираете со смыслом. Только не говорите мне, куда она ведет, — я не хочу испортить себе сюрприз.
Они двинулись вверх по течению реки. Впереди шел Грант. Никакой тропинки через заросли кустарника не нашлось. В узкой долине деревья росли так плотно, что пройти было почти невозможно. Они скрывали небо, вытягивая ветви к свету, словно руки из ада. Многие молодые деревья, похоже, были задавлены более высокими, но не находилось места, куда им упасть. Даже умерев, они оставались стоять — черные трухлявые стволы без листьев. Пройти можно было единственным способом — по реке, перепрыгивая с камня на камень, иногда переходя вброд. К счастью, река была неглубокая — ненамного глубже простого ручья, и вода ни разу не поднялась выше колен. В подлесок они старались не лезть. Вьющиеся растения свисали с деревьев, словно змеи, цеплялись за волосы, а в воде караулили полузатопленные стволы и ветви, норовя поймать путешественников за ноги.
Кроме воды и леса, было почти ничего не видно, но у Гранта стало складываться впечатление, что долина постепенно сужается. Склон стал круче, течение реки — быстрее. Впереди слышался шипящий шум, он словно плыл над деревьями. Грант вышел к чаше небольшого водопада, где кипела и бурлила быстрая вода, и поднял голову. На фоне неба не очень высоко вверху он увидел ослепительно сиявшие утесы, окруженные, словно дверным проемом, деревьями.
Шипение перешло в рев. Грант вскарабкался на камни, не обращая внимания на плещущую вокруг воду, — она намочила его рубашку и брюки. Он взобрался наверх и присел на корточки на плоском валуне, с него капала вода.
Он оказался в верхней точке долины. В обе стороны тянулся лес; кромка его изгибалась, встречаясь с утесами в верхней точке долины, гряда которых тоже изгибалась внутрь. Круглое пустое место между ними было занято обширным водоемом; он открывался к протоку, где стоял Грант, и дальше вливался в реку. Поверхность озера казалась непроглядно темной.
Рядом с ним вскарабкались Джексон и Рид и сгрудились на валуне, словно потерпевшие кораблекрушение — на плоту. Ковальски и его ребята ждали внизу.
— И что теперь?
Рид смотрел на водопад.
— По словам Гомера, мы должны подойти к тому месту, где в реку впадают два других потока.
— И как они называются? Река мучений и поток боли?
— Река огня и река горестей.
— Да, зря я спросил.
Грант вытащил из своего заплечного мешка сверток, развернул и вынул табличку, стараясь заслонить ее от летевшей с водопада мелкой водяной пыли.
— На картинке, похоже, два потока. Если это, конечно, не контуры горы. Что говорит бисматрон?
Джексон слез вниз к морпехам. Грант увидел, как он вытаскивает прибор из ящика и настраивает его. Шум воды заглушал все звуки от аппарата, а указатель на шкале едва двигался.
— Немного. — Джексон нахмурился, глядя на шкалу. — Что-то, может, и есть. Думаю, надо идти дальше. — Он указал на утесы рядом с водопадом. — Мы туда залезть можем?
Грант присмотрелся. Не так просто это сделать. Утесы не очень высоки, может быть футов пятьдесят, но белый камень кажется гладким, как лед, даже там, где его не покрывает влага от водопада.
— А то, — как ни в чем не бывало ответил Грант. — Веревка есть?
Взяв с собой одного из ребят Ковальски, шлепая по воде, Грант отправился к водопаду. Остальные наблюдали с дальнего края водоема. Трудно было даже подойти к подножию утеса — кажется, он уходил глубоко в воду, и камней, на которые можно было бы встать, оказалось немного. Грант остановился там, где деревья подходили ближе всего к скалам. Здесь вроде бы вообще негде было стоять — разве что на каменистом уступе, поднимавшемся всего на несколько дюймов от основания утеса. Грант глянул в воду, но в темном водном зеркале увидел только собственное отражение.
— Ну я и так уже промок, — пробормотал он. Сбросив вещмешок, он закинул веревку на плечо и прыгнул в воду.
Вода оказалась теплее, чем он ожидал, а в этом углу водоема течение прижало его к скалам, вместо того чтобы потащить к стоку. Грант подплыл и взобрался на уступ, дрожа в мокрой одежде под ветром. Утес встретил его грудью вперед; Грант не мог отделаться от ощущения, что в любой миг сам он может упасть навзничь.
Он посмотрел на морпеха, наблюдавшего за ним с берега:
— Пожелай мне удачи.
Грант не был новичком в скалолазании. В детстве он провел не один час, карабкаясь по меловым уступам Фламборо;[65] повзрослев, он взобрался на такое количество скал и стен, что все не мог и вспомнить. Но здесь задача была другая. Поверхность скалы оказалась гладкой и волнистой, словно кожа. Чего-нибудь добиться можно было только распластавшись, подобно ящерице, и цепляясь за неровности скалы. И передвигаться Грант мог, только дюйм за дюймом перемещая ладони. Очень скоро он натер пальцы даже на гладкой поверхности.
Мокрая одежда тянула вниз, хотя рубашка прилипала к поверхности утеса ничуть не хуже, чем собственная кожа. Кажется, иногда он только поэтому и держался.
Грант глянул вниз. Это было ошибкой — не потому, что он боялся высоты; просто он увидел, как мало прошел. Он повернул голову к скале и продолжил подъем. На небольшое время склон сделался немного более пологим, и подъем пошел легче. Потом вдруг утес снова выпятился, став даже не вертикальным, а нависнув над головой. Понятно было, что тут никто не поднимется. Грант прижался щекой к скале и глянул вправо — другой дороги нет. А водопад слева вдруг зашумел намного громче.
Выбора не было. Цепляясь ногами, как мог, за почти незаметные выступы, Грант толкнул себя вверх. Ладонь ударилась о нависший над головой выступ, рука дрогнула, пальцы сомкнулись и ощутили крошечную складку на камне. И как раз вовремя. Как только он зацепился рукой, нога потеряла опору. Он дернул ногой, пытаясь найти за что зацепиться, но ботинки съехали с камня. На миг он повис, держа весь свой вес только кончиками пальцев.
Он мог бы разжать пальцы и упасть, надеясь, что удача поможет ему и он попадет в озеро. Но это ему и в голову не приходило. Дюйм за дюймом, фут за футом он тащил себя кверху. Сухожилия пальцев ему самому представлялись стальными тросами, судорогу едва можно было терпеть. Заболели даже кости предплечий. Он подтянулся еще раз, и в этот раз рука сомкнулась на чем-то неподатливом. Надежда придала ему сил, палец ноги нашел плоский выступ на скале, и Грант вытолкнул свое тело вверх. Расслабленно выдыхая, он перевалился через край небольшого карниза. Тот был совсем узкий, не больше фута шириной, но Гранту показался футбольным полем.
Он восстановил дыхание и посмотрел вверх. Ему по-прежнему было далеко до вершины, но подъем стал легче. Скалу разделяла на две части узкая щель, совсем небольшая, но как раз такая, куда можно было вставить носок ботинка. После того, где он лез, это была почти что лестница. Грант полез вверх и наконец перевалил через вершину холма. Там он полежал какое-то время, тяжело дыша и растирая ладони.
— Нашел что-нибудь?
Отдаленный крик вернул его к действительности. Он глянул вниз. Рид и Джексон по-прежнему стояли на валуне в реке, глядя на него снизу вверх, словно лягушки с листа кувшинки.
Что он нашел? Он оглянулся. Он оказался в узкой долине с крутыми стенами, похожей на просевшую поляну. Деревьев не было, только ручей вился через густую короткую траву. Вдруг стало ясно, что здесь царит покой, даже шум водопада казался далеким, приглушенным. Странным образом Гранту это напомнило Шотландию. В дальнем конце долины, перед другим утесом, подобно бивням торчали из земли две каменные колонны.
Грант размотал с плеча веревку и привязал к выступу скалы. Перебросил веревку через край утеса. Потом закурил. Через несколько минут к нему забрался первый морпех, а за ним, с разными промежутками времени, — Джексон, Ковальски и остальные пехотинцы. Последним поднялся Рид — вместе с оборудованием; пехотинцы привязали его к веревке и втащили наверх. Кажется, он не очень от этого пострадал — более того, его лицо сияло от возбуждения. Он с восторгом оглядывался вокруг.
— Потрясающе! — воскликнул он. — Словно затерянный мир — отважный Кортес и его воины. Наверное, мы — первые люди, кто ступил сюда за последние три тысячи лет.
— Будем надеяться, что больше сюда никто не явится.
По долине пробежал ветерок. Промокших в водяных брызгах при подъеме людей пробил озноб. Грант глянул вниз — в ту долину, откуда они поднялись. Заросший лесом склон скрывал берег, а линия моря почти растворилась в тонкой, едва заметной дымке.
Они направились вверх по долине, в сторону двух столбов в дальнем конце. Почва была мягкой, трава — густой и обильной. В извивах ручья рос дикий сельдерей. Долину наполняла унылая тишина.
Сама долина заканчивалась очередным утесом — замыкая ее, склоны сходились, словно носовая часть корабля. Подойдя ближе, Грант и его спутники стали рассматривать каменные столбы, замеченные ими от водопада. Они стояли по обе стороны от ручья и оказались огромными, возвышаясь почти на тридцать футов над землей. Белый камень под действием стихий приобрел гладкую поверхность, но Грант, глядя на них, почувствовал, что под ней осталось что-то неизгладимо искусственное, словно столбы были облиты растопленным воском, по-прежнему обозначавшим сделанные рукой человека контуры. Чем дольше Грант глядел, тем больше уверялся, что видит вырезанные в камне человеческие фигуры. Выпуклости, которые могли бы быть бедрами и плечами, впадины в тех местах, где должны находиться каменные поясницы. На самом верху, там, где снизу было не очень хорошо видно, каждый столб скруглялся, образуя нечто, что могло бы быть человеческой головой. А на столбе справа, примерно на третьей четверти высоты, проступали две выпуклости, которые, как рассудил Грант, могли быть женской грудью. Он указал на них Риду, и тот кивнул.
— Филострат описывает в храме две статуи, «созданные Фатесом». Он заявляет, что это Ахилл и Елена.
— Елена Троянская?
— Именно. Лицо, что отправило в путь тысячи кораблей. — Он увидел недоумение Гранта и усмехнулся. — Да, ее обычно не связывают с Ахиллом. Но есть малоизвестная версия легенды, которая утверждает, будто Елена приехала к Ахиллу, чтобы жить с ним на Белом острове.
— Зачем? Я думал, что целью Троянской войны было вернуть Елену мужу. Вам не кажется, что весь конец истории будет испорчен, если она убежит с другим мужчиной?
— Притом мертвым, — вздохнул Рид. — В последние две с половиной тысячи лет греческие мифы приглаживались и переделывались не раз, и не в последнюю очередь самими греками классической эпохи, — их приводил в ужас доставшийся им от предков беспорядочный материал. Другие версии мифов утверждали, что с Ахиллом отправилась Геката или Медея, которая гораздо чаще ассоциируется с Ясоном и аргонавтами. — Профессор вскинул руки. — Выбирайте. Очень вероятно, что все они — воплощения одной и той же богини.
— Женщины-змеи?
— Верно.
Грант еще раз посмотрел на сглаженный временем столб справа. Он решил, что может разглядеть в нем фигуру богини, с узкой талией, широкими бедрами и широкой грудью — словно песочные часы. И вспомнил крошечную фигурку в пещере на Крите и сразу же — как Марина, на гостиничной кровати, стоя на коленях, склоняется над ним и блузка у нее на груди распахнута, а руки вытянуты вперед. Он взглянул на часы. До назначенного Курчатовым срока оставалось восемь часов.
Грант помотал головой, отгоняя видение:
— Если тут стоят статуи, это то самое место.
— Посмотрите! — Рид в изумлении глядел на утесы.
До этого момента они не замечали, что за толстыми каменными столбами с утесов сбегают два потока воды. Оба били из скалы, каскадом падали вниз по глубоким руслам, затем, пробежав по ровной поверхности, встречались в нескольких ярдах перед утесами. Там, где они сливались, поверхность воды бурлила и от нее поднимался прозрачный парок.
Джексон повернулся к Риду:
— И которая из них река огня?
Рид направился вперед. Пройдя между двумя столбами (Гранту на миг показалось, что это рама гигантской двери), профессор опустился перед потоком на колени, макнул в воду палец.
— Теплая, — воскликнул он. Потом перешел к другому берегу и проверил другой поток. — А здесь ледяная.
Джексон, немного отступив, словно не желая проходить между столбами, смотрел на скалу. Русла потоков у ее подножия образовывали небольшой треугольник, оканчивавшийся там, где встречались два потока. Скала над ним была гладкой, без неровностей.
— И что теперь будем делать?
Ковальски пробурчал:
— И что означает эта цитата из Шекспира?
Рид посмотрел на него с вежливой рассеянной улыбкой, которую обычно приберегал для самых неисправимо бестолковых студентов:
— Она означает, что вам надо будет копать.
Они перенесли лопаты на треугольный кусочек земли между двумя ручьями. Рид смотрел, а остальные, вырезав квадраты дерна и сложив их штабелем вдоль берега ручья, стали копать черную землю, лежавшую под дерном. Земли было немного, и вскоре лопаты зазвенели по камню. Камень оказался серым, грязным, цвета мушиной личинки; очищенный от земли, он образовал сплошную плиту внизу ямы.
Джексон беспокойно ходил взад-вперед.
— Что именно мы ищем?
— По словам Гомера, Одиссей разговаривал с мертвыми, сидя на корточках в яме. Если мы правы в предположении, что храм был именно здесь, я полагаю, что мы можем найти кое-что у себя под ногами.
— А что еще мы должны делать?
— Можно предложить мертвым напитки. Гомер упоминает молоко, мед и вино, а потом надо рассыпать зерна ячменя.
— Сэр, посмотрите-ка.
Они оглянулись. Морпехи счистили дерн и землю, вырыв яму примерно в три ярда шириной, до самого скального основания на глубине в пару футов. Возле скальной стены в каменном полу оставался квадрат черной земли. Один из солдат воткнул лопату, стараясь погрузить ее как можно глубже. Лопата вошла без звука.
— Похоже, тут какое-то отверстие, заполненное землей.
— Расчистите. Я буду…
Джексон замолчал. Эхо разнесло по долине тихий звук, похожий на шмелиное гудение.
— Что за черт?
Грант прищурился, но плотный настил облаков висел слишком низко, и ничего не было видно.
— Может быть, ничего особенного. — Но инстинкт предупреждал о другом. — Может, это обычный патруль. У Советов на Черном море немало баз.
— Ну да, как же. — Джексон с беспокойством оглянулся на долину. — Ковальски, возьми людей, и смотрите, чтобы к нам со спины никто не подобрался. Грант, копай.
Ковальски бегом повел своих солдат обратно к водопаду. Грант начал выкидывать землю из отверстия. Оно напоминало пробитую в скале шахту едва ли восемнадцати дюймов шириной. Копать было не так уж легко — с каждой лопаты половина вынутой земли срывалась и ссыпалась обратно, прежде чем он успевал вытащить ее из отверстия.
В нескольких футах от него Джексон достал бисматрон и склонился над ним, стоя на коленях. Он щелкнул переключателем. Грант услышал, как бисматрон тихо загудел, оживая. Послышался треск статического электричества, а потом серия быстрых щелчков, как если бы где-то вдали чихал двигатель автомобиля.
— Черт! — воскликнул Джексон. — Эта штука разгулялась, как салют на День независимости. Мы, наверное, совсем рядом. Как дела?
Отверстие у ног Гранта было теперь почти в два фута глубиной. Лопата стала бесполезна — он уже совсем не мог держать ее горизонтально. Поэтому Грант вытащил ее, встал на кончик и стал отгибать ручку, пока она не оказалась под прямым углом к лезвию. Так стало немного лучше — лопатой можно было зачерпывать землю, словно большим черпаком.
Дюйм за дюймом отверстие становилось все глубже, но никаких признаков конца все еще не было видно.
Грант теперь стоял на коленях, двигая лопатой вверх-вниз. И даже так он едва мог дотянуться до дна.
Он еще раз ковырнул лопатой мягкую землю, подтянул к себе, чтобы собрать вместе, и стал поднимать. Но лопата не пошла наверх, и он сам чуть не опрокинулся в яму. Грант заглянул вниз. Край лопаты, похоже, зацепился за плоский выступ скалы, и была видна щель между землей и камнем. Он отвел лопату и покачал из стороны в сторону. Трещина расширилась, разрыхленная земля посыпалась туда и исчезла где-то внизу — где, Гранту было не видно. Наверное, там был тоннель или какое-то помещение.
— Фонарик есть?
Из кучи снаряжения Джексон взял один из фонариков и кинул Гранту. Они с Ридом подошли поближе и смотрели ему через плечо, пока он светил фонариком в расселину внизу шурфа. Но видны были лишь земля и темнота.
— Пойдем вниз, — пробормотал Грант.
Он сел на край шурфа, свесив вниз ноги. Хлопнул себя по бедру, чтобы убедиться, что «уэбли» у него с собой, и покрепче сжал фонарик. Потом прыгнул.
Ноги Гранта вошли в почву на дне вырытой ямы и продолжали погружаться. Соскальзывая с выступа стенки шурфа, он вскинул руки, чтобы прикрыть голову. Он не останавливался, а наоборот, набирал скорость и, кувыркаясь, падал в темноту. Вокруг сыпалась земля и мелкие камешки, попадая за воротник, барабаня по спине, набиваясь в рот и уши. На миг Гранта обуял невыносимый ужас, когда ему вдруг показалось, что падение будет бесконечным. Тут он с громким ударом приземлился. Пока он лежал, вокруг продолжала осыпаться земля, образуя кучки вокруг плеч, словно намереваясь засыпать его совсем.
Грант выплюнул набившуюся в рот грязь и немного посидел, потирая ушибы на руках и плечах. В отверстие над головой сочился слабенький водянистый свет; когда глаза привыкли, по обе стороны от себя Грант увидел каменные стены и каменные ступени, которые вели куда-то дальше вниз. Он медленно поднялся на ноги.
Свет вверху исчез. Грант услышал вскрик у себя над головой, а затем удар и частые стуки. Не успел он пошевелиться, как что-то тяжелое съехало по насыпавшемуся кургану земли и врезалось в него. Грант потерял опору, упал вперед и покатился по ступеням.
— Грант… Это вы?
— Рид? — Грант остановился и рискнул открыть глаза. Одно из ребер, судя по ощущениям, треснуло, а лодыжку пронзила боль, но думать об этом сейчас не было времени. — О господи, в следующий раз, когда соберетесь прыгнуть в темную дыру, кричите.
Рид, явно выбитый из колеи, поднялся и, нетвердо ступая, двинулся по коридору к Гранту. Едва он успел отойти, как сквозь шурф скользнула еще одна тень и, кувыркаясь, приземлилась у подножия земляного холмика.
— О боже, — раздался в темноте голос Джексона. — Это все взаправду.
Грант нажал на выключатель фонарика. Ничего не произошло — наверное, фонарик сломался при падении. Отбросив его в сторону, Грант вытащил зажигалку. От ее огонька заблестели сырые стены, по ним рябью побежали тени. Он медленно двинулся вперед, осторожно спускаясь по пологим ступеням. Может, они и были древними, но не имели ни скругленных краев, ни гладкой поверхности, обычно характерной для старых лестниц.
— Похоже, гости сюда ходили нечасто, — заметил Джексон за спиной у Гранта.
Тоннель оканчивался глубоким дверным проемом из тесаного камня. Между пилонами словно зияла черная пасть, но, когда Грант внес зажигалку в темноту проема, во мраке проступили неясные очертания. Тогда он сделал шаг назад и поднял зажигалку, чтобы ее свет отразился от камня. Дорогу преграждали тяжелые бронзовые двери. Металл выцвел до зеленовато-коричневого цвета, покрылся патиной, но выбитые на поверхности узоры все еще были видны: вверх по дверям ползла пара огромных змей, а по углам сидели четыре птицы и смотрели наружу. Ручек на дверях не было.
Грант прижал плечо к щели между двумя створками и толкнул. Металл хрустнул и посыпался, створки подались внутрь, но не распахнулись.
— Осторожно, — произнес Рид. — Если им столько лет, сколько мы думаем, то это абсолютно уникальные двери.
Грант отступил на шаг и окинул двери оценивающим взглядом. А потом, пока Рид не остановил его, с разворота ударил по ним ногой. Раздался треск ломающегося металла, потом исполненный ужаса крик Рида, и створки, сорвавшись с древних петель, упали внутрь. Поднялось облако пыли, и весь коридор подхватил эхо звонкого удара бронзы о камень.
— Ого. Да ты просто спец по проникновению в помещения. — Джексон протиснулся мимо Рида и посветил фонариком в дверной проем.
— Значит, вот оно. — Он повернулся и посмотрел на Рида. — Поздравляю, профессор. Вы добились результата.
Грант вошел в проем и замер от изумления. Долгое время он представлял себе это место только в мечтах — скрытый в тенях таинственный зал. Многое воображал себе Грант, но никак не мог подумать, что зал будет иметь знакомый облик. Однако, следуя взглядом за лучом фонарика Джексона, бегущим вокруг комнаты, он не мог избавиться от невероятного ощущения, будто уже был тут. Зал почти полностью повторял храм в Лемносе — единственная круглая комната, где каменные стены смыкались высоко над головой, образуя пирамидальный свод. Неужели древние строители вырезали все помещение в скале? Может быть, они просто приспособили естественную пещеру? Как бы то ни было, такое сооружение стало настоящим достижением в строительстве тех времен; люди, сотворившие такое, намного опередили свое время.
— Конечно, — произнес Рид. — Для усыпальницы героя именно этого и надо было ожидать. Это классическая микенская гробница-толос. Ступени, по которым мы спустились, это дромос, священная дорога, ведущая к усыпальнице.
По стенам прыгал луч фонаря. Резьбы на камне не наблюдалось, но стены в нижней части были оштукатурены и расписаны. Кое-где штукатурка осыпалась, в других местах сквозь фрески проросла плесень, но большая их часть сохранилась, пусть выцветшая и потускневшая. Грант, словно зачарованный, подошел к стене и поднял зажигалку над головой. Даже с близкого расстояния изображения казались такими неяркими, словно находились в дальней дали или словно Грант разглядывал их сквозь паутину. Некоторые сцены были такими же, как и на Лемносе, — люди убирают пшеницу, овцы пасутся на холмах, связанный бык лежит рядом с тополиной рощей. Были и изображения войны — несущиеся в бой длинные колесницы, окруженный стенами город, вытянутые на берег корабли, пронзающие копьями врагов люди со щитами высотой в собственный рост.
Чтобы рассмотреть фигуры, Грант сделал еще шаг, и его нога за что-то зацепилась. Он присел на корточки и поднес огонь зажигалки поближе. У самой стены пол был усыпан толстым слоем мусора. Это могла быть отвалившая штукатурка или камни, но Грант, подумав, понял, что это все же не так. Он протянул руку и поднял один из кусков. И сквозь корку грязи ощутил холодную твердость металла.
Он закрыл крышку зажигалки и взял ее в зубы. Круг света возле него исчез. Грант высвободил из-под ремня свою рубашку, все еще сырую после перехода озера вброд, и протер предмет, который держал в руке.
«Кто ты таков? — спросил он себя. — Думаешь, ты Аладдин?»
Вытащив изо рта зажигалку, он большим пальцем крутанул колесико. Джинн не появился, но из черного куска в руке на него смотрел, не мигая, золотой глаз.
Грант в изумлении чуть не выронил предмет.
— Сюда, — позвал он.
Пока остальные собирались вокруг него, Грант протер предмет еще, чтобы границы очищенной золотой поверхности раздвинулись и открыли изображенное на предмете лицо целиком. Оказалось, что это кубок, чаша для вина с высокой закругленной, словно у чайной чашки, ручкой; металл покрывали изображения оленей и львов. Грант вручил находку Риду.
— Сколько это стоит?
Рид взял кубок дрожащими руками, словно отец, который впервые держит в руках своего сына.
— Не могу представить.
Грант взял у Рида фонарик и повел лучом вдоль стены. По всей комнате кучами лежали сокровища. Теперь, зная, на что он смотрит, Грант мог разглядеть в кучах отдельные предметы — блюда и чаши, короны, статуэтки и мечи. Он попытался вообразить, как все это выглядело, когда было отполировано, — сокровищница божественного золота.
— Тут, наверное, полтонны.
— Забудь. — Джексон забрал у него фонарик и направил на стены, беспорядочно размахивая им из стороны в сторону. — У нас нет времени. Где этот проклятый щит?
Они оглядели зал. В отличие от храма на Лемносе, здесь не было алтаря, не было кольца пламени, не было отверстия в полу, куда должен был ползти тот, кто проходил инициацию. Круглые гладкие стены не имели отверстий. Разве что…
— Там!
В дальнем конце помещения изгиб стены прерывался немного заглубленной дверью. Они торопливо подошли. Из косяка торчали изъеденные коррозией металлические штыри, но дверь, которую они держали, обрушилась давным-давно. Джексон посветил в проем фонариком. Грант увидел небольшое помещение, стены которого были украшены затейливой резьбой, но этот вид тут же заслонила широкая спина Джексона, шагнувшего в проем.
— Осторожно! — Рид схватил Джексона за рукав и потянул обратно. Потом указал на пол. Сразу за дверью, под ногами у Джексона, зияла яма глубиной фута в три. На дне лежал чей-то скелет, покрытый грязью и пылью.
— Они что… человеческие? — Даже пуленепробиваемая самоуверенность Джексона, кажется, дала трещину.
Рид взял фонарик и направил в яму.
— Похоже, это бык. — Фонарик высветил торчавший из угла темно-коричневый рог. — Наверное, его принесли в жертву, когда освящали храм. В греческом культе героев яма обычно выполняла функцию алтаря.
— Как же они втащили сюда быка? — удивился Джексон.
Они втроем осторожно обогнули яму и вошли в помещение. Оно оказалось небольшим, но чуть ли не каждый дюйм стен был покрыт резьбой. Сцены охоты, жертвоприношений, битв — и даже через три тысячи лет запечатленная в камне жизнь не потеряла своей дикой мощи. По бокам от огромного выпуклого рельефа, словно выступавшего из дальней стены, располагались две ниши. А внутри них…
— Доспехи! — Восторженно воскликнув, Рид подбежал к нише и взял какой-то предмет. Он поднял его над головой, словно собираясь короновать себя.
Грант и Джексон увидели, что это шлем со скругленными нащечниками, свисавшими вниз, словно кроличьи уши. Наверху он сужался, переходя в странное гребнеобразное острие. Грант не был историком и решил, что вещь походит скорее на кавалерийский шлем времен прусского кайзера Вильгельма, чем на угловатые головные уборы с узкой смотровой щелью, которые он всегда себе представлял для Древней Греции.
— И наголенники. — Рид подошел к другой нише и вытащил два куска металла, похожих на пустотелые половинки поленьев. — Эти части, скорее всего, защищали его ноги. Ноги Ахилла, — добавил он с восторженным изумлением.
— Может быть, носи он их задом наперед, ему бы удалось защитить свою пятку.
— Но где же этот чертов щит? — Фонарик Джексона и зажигалка Гранта давали достаточно света, чтобы осмотреть небольшую комнату. В ней не было ничего, кроме двух частей доспехов и бычьих костей в яме.
— Может быть, в яме?
Джексон спрыгнул туда и бычьим ребром принялся отгребать грязь, покрывавшую дно. Грант осматривал стены, выискивая какую-нибудь неровность или трещину, которые могли бы выдать скрытую дверь или потайную комнату. Ничего. Его взгляд сам собой вернулся к массивному рельефному медальону между двумя нишами. Он заметил, что резьба на нем намного тоньше, чем на стенах. Фигурки оказались меньше, узоры — более затейливы, хотя это было непросто разглядеть под черным слоем, накопившимся на поверхности за долгие века. Чем больше вглядывался Грант, тем больше уверялся, что поверхность медальона имеет иную фактуру, нежели стены.
— Это не резьба.
Он встал прямо перед барельефом. С близкого расстояния можно было видеть каждую фигурку: мужчин и женщин, пастухов и пахарей, судей и купцов, солдат и богов — весь микрокосм того мира. Грант протер поверхность рукавом и сквозь ткань ощутил холод металла. Рукав почернел, но грязный металл на поверхности перед ним приобрел золотистый отблеск.
Все молчали. Джексон выбрался из ямы, раскрыл складной нож и ввел лезвие в тонкую трещину между щитом и камнем вокруг. Щит сидел в своем каменном гнезде очень плотно, но постепенно, с большой осторожностью Джексону и Гранту удалось отделить его. Они опустили щит на пол и прислонили к стене, даже для двоих вес оказался почти неподъемный. Потом отступили, словно их оттолкнули, и стали разглядывать щит Ахилла.
— Это он и есть?
После таких трудов, такой борьбы было как-то странно увидеть наконец щит. Он оказался совершенно круглым, хотя и немного выщербленным по краям, имел в диаметре около трех футов и был выгнут, словно линза. Рельефные узоры под слоем грязи придавали поверхности какой-то очень естественный вид, словно это была кора дерева. Грант даже задумался, бывал ли этот щит хоть в одной битве.
— Как мы будем его вытаскивать? Он же не пройдет в шахту, через которую мы влезли сюда.
Джексон посмотрел на него, потом на щит:
— Нам придется вытащить. Он же сюда как-то прошел?
— Может быть, нам не стоит его трогать.
— Что? — Джексон резко повернулся к Риду. — Вы что, последние три недели спали, что ли? Мы же сюда забрались не для того, чтобы подтвердить какую-нибудь теорию, нащелкать фотографий для друзей и вернуться домой. Мы ведь и явились, чтобы забрать эту штуковину и взять из нее металл.
— И вернуть Марину, — напомнил ему Грант.
Джексон на секунду смутился:
— Ну да, Марину.
Он схватил щит обеими руками и попытался поднять. Частично неся, частично волоча его по полу, Джексон направился к двери.
— «Какой на твердыне больший лежал у забрал высочайших? Его не легко бы поднял руками обеими муж и летами цветущий», — пробормотал Рид и посмотрел на Гранта. — У вас пистолет с собой?
Грант вытащил «уэбли» и показал Риду.
— А что?
— Если мистер Джексон сделает еще один шаг, пристрелите его, пожалуйста.
Грант не мог поверить своим ушам.
— Простите?
— Спросите, что он собирается делать с металлом щита, если нам удастся отсюда выбраться.
Джексон смотрел на них с неприкрытой яростью:
— Ты что, с ума сошел? Опусти пистолет.
Пистолет в руке Гранта дрогнул.
— Профессор, о чем вы?
— Он тянет время, — прошипел Джексон. — Он в сговоре с русскими.
Рид спокойно посмотрел сначала на одного, потом на другого:
— Кажется, этот загадочный шестьдесят первый элемент теперь имеет название. Его назвали прометей.[67] Грант, вам знаком Прометей? Будучи одним из титанов, он украл у богов огонь и принес его людям.
— Откуда вы это знаете? — возмутился Джексон. — Эта информация засекречена.
— Не надо оставлять свои зашифрованные сообщения на столе в номере гостиницы.
Грант посмотрел на Рида, потом перевел взгляд на Джексона. Ноги того были скрыты щитом, а лицо закрывала тень.
— Вы хотите сказать…
Шум у двери не дал ему договорить. Забыв про Джексона, Грант повернулся к нему спиной и кинулся в главное помещение. Там было гораздо светлее, чем раньше, — купол заливал горчично-желтый свет, освещая нарисованных воинов и реальные сокровища у их ног. Грант взглянул на них лишь мельком.
Она стояла в нескольких футах от входа, подняв фонарь так, чтобы Грант мог видеть ее лицо. Оно было покрыто царапинами и запачкано грязью, правый глаз был окружен лиловым синяком — наверное, ее ударили в лицо, волосы были спутаны. На ней была та же одежда, в которой он видел ее в последний раз, — белая блузка и обтягивающая бедра черная юбка, теперь порванная и запачканная.
— Марина! — Грант кинулся к ней.
Она подняла голову и устало улыбнулась, как-то совсем безрадостно.
— Стоять. — Резкий холодный голос раздался из коридора у нее за спиной. Грант замер посреди комнаты, словно его остановили пинком в живот. — Бросьте оружие. Бросьте, или я прикончу ее прямо сейчас.
В дверном проеме появился высокий худой человек. Его ботинки стучали по каменному полу. Он был одет в зеленую военную форму с золотыми шпалами[68] полковника на погонах. У него были впалые щеки, зачесанные назад жидкие седые волосы, а единственный глаз скрывался в глубокой тени глазницы. Другая глазница пряталась под треугольной повязкой. В руках человек держал автомат Томпсона, направив его на Марину.
— Оружие на землю, — приказал он, дернув автоматом. — И американец тоже.
— И не думай, — сказал Джексон Гранту. — Она с ними заодно.
Грант не стал его слушать. Он посмотрел на Марину и увидел в ее глазах вызов.
— Ты же помнишь, как мы говорили во время войны, — произнесла она по-гречески. — Никаких компромиссов. Никаких сантиментов.
— Тогда это была наша война. А сейчас… — Грант замер. Его мускулы отказались ему подчиняться. За Курчатовым появились еще люди и рассредоточились по всему залу. Они были вооружены.
— Хорошо, — спокойно ответил Грант. — Ваша взяла. — Он наклонился и положил «уэбли» на пол.
Джексон рядом с ним медлил. Курчатов резко развернул свой автомат и уставил дуло на американца.
— Считаю до трех, мистер Джексон. А потом я убью вас. Один… два…
Грант услышал, как кольт звякнул о камни. Он оглянулся и оцепенел. В дальнем конце зала кто-то в темноте двигался к двери. Грант смотрел, не веря своим глазам.
— Мьюр?
Мьюр вышел на освещенное место. На лице его появилась неприятная улыбка. Он достал сигарету и закурил.
— Если вы думаете, что я пришел вас спасти, то будете очень разочарованы.
Курчатов повернулся к Мьюру и пожал ему руку:
— Молодец, товарищ. Товарищ Сталин будет доволен.
— Когда довезем щит до Москвы, нам будет что отметить.
— Мьюр! — Джексон топнул ногой. — Для таких, как ты, есть специальное слово.
Мьюр нахально улыбнулся:
— Я всегда был безнадежным романтиком.
— Ты хоть представляешь, что они собираются делать с этим щитом?
— Делать с ним? А зачем, ты думаешь, мы все это, мать твою, затеяли?
Из коридора вошел еще один человек, и Мьюр обернулся к нему. Вновь пришедший ступил в полосу света, и Грант узнал крепкую фигуру Бельцига и его соломенные волосы. Кажется, немец был по-прежнему одет в тот же самый коричневый костюм, который был на нем тогда, в Афинах. Значит, решил Грант, и Бельциг здесь тоже пленник.
— Он здесь? — Даже его грубый голос окрасился детским благоговением, когда Бельциг принялся осматривать зал под куполом. — Mein Gott, ist das schön![69] Вы нашли щит?
— Он там. — Мьюр указал в соседнее помещение. Русский, немец и шотландец выбрали для разговора английский язык как общий для всех. — Смотрите под ноги, когда войдете.
Бельциг заторопился в комнату, выхватив фонарь из рук Марины, когда проходил мимо нее. Пригнув голову, он нырнул в проем. Под куполом прокатилось эхо восхищенного восклицания, раздавшегося из маленького помещения.
— Это еще не все. — Мьюр взял фонарь у одного из русских солдат и посветил на черную кучу на полу. Потом поднял какую-то вазу и покрутил ее в руках. — Может, это все похоже на мусор, но золота в этой комнате больше, чем в Английском банке. Хорошая премия.
— Да, верно. Немало понадобится времени, чтобы все это отсюда вытащить. Американцы заставили нас попотеть, чтобы взять долину.
— У них кто-нибудь в живых остался?
Курчатов пренебрежительно мотнул головой:
— Нет. Даже те, кто сдался. — Он оглянулся на центр комнаты, где Грант, Марина, Джексон и Рид стояли, прижавшись друг к другу. — А что делать с нашими пленниками?
Мьюр пожал плечами:
— Они все работали на британскую разведку, даже профессор. Пусть на Лубянке выбьют им зубы и узнают, что им известно.
Курчатов поджал губы, потом кивнул:
— Да. Но сначала — щит.
Он резко сказал что-то по-русски, и двое его людей, положив автоматы, бегом бросились в соседнее помещение. Грант посмотрел на автоматы. Слишком далеко.
Солдаты вернулись со щитом. За ними следовал Бельциг. Щит подняли повыше, словно спортивный трофей, чтобы Курчатов мог его рассмотреть.
— Значит, это щит бога Ахилла. Первого героя в великой войне между Востоком и Западом. Только нынче победил Восток. — Он погладил металл кончиками пальцев и отдернул руку, словно обжегшись. Потом посмотрел на Мьюра: — А это безопасно?
— Бог знает. — Мьюр выдохнул струю дыма в сторону щита. — Вам надо будет проверить в лаборатории.
— Тогда его надо отсюда вытащить.
Солдаты принесли два проложенных свинцом одеяла. Щит уложили между ними и подвязали веревками, после чего отнесли к выходу в коридор. Грант равнодушно смотрел, как исчезает щит, а Джексон рядом с ним дрожал от злости.
— Уберите куда-нибудь пленников, пока мы собираемся.
Оставшиеся солдаты стали загонять четырех пленников в боковое помещение, стараясь держаться от них подальше. Им это почти удалось, когда их остановил шум у выхода. Все оглянулись. Бельциг и два солдата вернулись. Щит был по-прежнему с ними.
— Не проходит в отверстие, — пояснил Бельциг.
Лицо Курчатова вспыхнуло от злости.
— Должен пройти. Как же он сюда попал?
Бельциг вытащил носовой платок и вытер пот со лба.
— Возможно, был еще один вход. Или они построили храм вокруг щита, чтобы никто не мог его утащить. Его невозможно вынести.
— Может быть, рассверлить отверстие? Сделать его шире?
— Это три фута сплошной скалы, — заметил Мьюр. — Быстро его никак не пробуришь. Особенно если нет специального оборудования.
— Тогда надо разрезать щит.
Бельциг, услышав такое, вскрикнул:
— Нельзя! Это самое ценное сокровище на земле, доказательство величайшего мифа в человеческой истории. Его надо сохранить, чтобы ученые могли изучить его.
— Зачем? Щит переплавят, как только его изучит товарищ Сталин. Металл — вот что действительно ценно. — Увидев ужас Бельцига, Курчатов жестоко рассмеялся. — Вы хотите возразить, товарищ? Вам надо вести себя тихо, чтобы мы и вас в расход не пустили.
Мьюр хихикнул:
— Ближе к делу. Вы можете его разрезать. Под всей этой мишурой — толстое железо. Вы горелку с собой принесли?
Курчатов в досаде дернул уголком рта.
— Нет. — Он немного подумал. — Значит, если мы не можем сделать щит меньше, нам придется сделать отверстие больше.
— Я же говорю, мы не можем бу…
— Взрывчаткой.
Солдаты отрезали по куску веревки и связали пленникам руки за спиной. Потом затолкали в помещение и там оставили. В открытый проем Грант наблюдал, как солдаты идут через главный зал, собирая сокровища в брезентовые мешки. Смотреть на это он не мог и стал смотреть на Джексона, который лежал у противоположной стены, у дальнего края ямы.
— Сейчас, когда мы все получили билет в Москву, ты бы рассказал уже, в чем тут дело.
Джексон вздохнул:
— Значит, хочешь сказку? Оружие, герой и прочая мура? Ты про атомную бомбу много знаешь?
— Знаю только, что не хотел бы оказаться поблизости от места взрыва.
— Правильно. И вот как раз сейчас ты в такой же безопасности, как и десять лет назад. Ее нет.
— А я думал, американцы наделали не один десяток.
— Да, наделали. Но дело в том, что все они хранятся в пещере в Нью-Мексико и самое худшее, что они могут сделать, — это лишить тебя потенции. — Он наклонился вперед, чтобы убрать вес со связанных за спиной рук. — Я не ученый. И не знаю, в чем там у них проблема. Есть такая штука, называется отравление реактора — если использовать заводы по производству начинки для бомб слишком долго, они начинают плохо работать. В то же время мы обнаружили, что бомбы, которые уже сделаны, ведут себя совсем не так, как хорошее вино, — они с возрастом лучше не становятся. И теперь про те бомбы, которые, как мы считали, у нас есть, никто не может сказать, сработают они или нет, и новых сделать мы не можем, потому что завод закрыт на ремонт. Трумэн пытается как-то противостоять Советам, и единственный способ не дать дядюшке Джо ввести свои танки прямо в Париж — это продолжать держать его в убеждении, что у нас есть целая куча бомб, которые мы сбросим на Москву, если он шевельнется. А на настоящий момент у нас ничего нет.
Грант глубоко вздохнул, пытаясь осмыслить эту новость. Он видел в новостях Хиросиму и Нагасаки и не совсем понял, как это все получилось.
— Выходит, из этого шестьдесят первого элемента, прометея, можно сделать атомную бомбу?
— Ну точно никто не знает, потому что никто еще не пробовал. Но были сделаны расчеты. Теперь это так происходит. — Джексон потряс головой, пытаясь стряхнуть каплю, которая затекла ему в глаз. — Сидит в комнате кучка гениев с логарифмическими линейками три года, и в конце концов получается бомба. Ты представляешь, эту бомбу в Хиросиме даже предварительно не испытывали. Просто у них по расчетам все сошлось.
— И Мьюр это знает?
— Мьюр знает, что металл может подойти. Но не знает, почему он нам так нужен. Надеюсь. Вот черт! — Джексон стукнул пяткой по полу. — Ублюдок. За дураков нас держал.
У стены зашевелился Рид:
— Какая разница?
— Как разница? Да вы вообще меня слушали?
— Очень внимательно. Вы говорили, что Сталин ничего не делает, потому что считает, что у вашей страны есть ядерный арсенал.
— Которого на самом деле нет.
— Но он этого не знает. Тогда выйдет так, что ваши здешние приключения заставят его задуматься — почему вы так отчаянно стремитесь завладеть этим необычным металлом.
В дверях появилась тень.
— Решил заглянуть к вам поздороваться.
Это был Мьюр. Мокрая рубашка прилипла к его груди, и он казался более худым, чем раньше, даже каким-то одичавшим. Выражение лица Джексона было таким же незатейливым — кажется, если бы мог, он бы кинулся на Мьюра и разорвал его. Но стальной нос автомата Томпсона, торчащий из-за плеча Мьюра, заставил Джексона передумать.
— Пришел пошпионить за нами?
— Я вообще-то уже отошел от дел. Мечтаю о светленьком домике в рабочем раю.
— Давно ли? — Злость Джексона прошла так же быстро, как и появилась. Осталось только горькое чувство поражения.
— Ну, некоторое время. У меня в университете были друзья. Уже тогда кое-кто из нас понимал, что только у Советов хватит духу противостоять фашистам. Некоторые юные идиоты отправились в Испанию, чтобы безнадежно-романтически там погибнуть. Мы хотели сделать что-нибудь такое, что действительно изменило бы ход вещей. Мы хотели помочь им.
— Помочь? Где, в чем? В лагерях? В инсценированных судах? В расстрелах?
— Они спасли мир, — отрезал Мьюр. — А мы, да и янки, — так, с боку припека. Они выиграли войну на восточном фронте, платя за победу жизнями. Знаете, сколько их погибло? Миллионы. А теперь посмотрите, что вы собираетесь им устроить. Зачем американцам так нужен шестьдесят первый элемент?
Мьюр уставил на Джексона холодный вопросительный взгляд. Джексон смотрел в пол и крутил веревки у себя за спиной.
— Господа в Вашингтоне хотят привести пример своим бывшим союзникам. Дать Советам пищу для размышлений. Не Москва и не Берлин… наверное, Сталинград. Показать, что они могут сделать то, что не удалось нацистам.
— Это было бы поучительное зрелище, — пробормотал Рид. — А вы что собираетесь с ним делать?
— Разве непонятно? — пожал плечами Мьюр.
Гранта охватило оцепенение, такое же, как и тогда, в Белых горах, когда он навел пистолет на Алексея и попытался спустить курок. Он посмотрел на Джексона, который ответил ему полным холодной решимости взглядом, а потом перевел глаза на Мьюра.
— Не знаю, кто хуже — ты или он.
Лицо Джексона было жестким и безжизненным.
— Думаю, скоро узнаешь — когда они заберут себе щит.
— Ничего не меняется, — произнес Рид.
Он кивнул на резьбу на стенах, на длинные панели, заполненные миниатюрными изображениями людей и лошадей, колесниц и оружия. На одной из панелей двое воинов стояли между курганом из оружия и кучей мертвых голых тел. На другой мужчина тащил группу женщин к входу в шатер.
— Может быть, — ответил Мьюр. — Но вряд ли в следующей войне найдутся герои, которых захотят воспеть поэты. — Солдат за его спиной что-то тихо сказал. Мьюр кивнул и повернулся, чтобы уйти. — Наверное, мы с вами еще увидимся. Хотел просто, чтобы вам кое-что стало понятно. Ну, в память о прежних днях. Надеюсь, для вас это не стало таким уж сюрпризом.
— Не стало, — вдруг произнес Рид. — Ты всегда был дерьмом.
Тишина осела в маленьком помещении, словно пыль. Слышно было, как в главном зале звенят и брякают сокровища храма. Их собирали и выносили оттуда, время от времени раздавались голоса солдат. Джексон забрался в угол подальше от остальных и делал вид, что спит. Рид задумчиво разглядывал резьбу на стенах. Грант, извиваясь, подобрался поближе к Марине.
— Они сделали тебе больно?
— Немного. Им не пришлось работать долго. Мьюр им и так все рассказал.
— Если мы выберемся отсюда, я убью его. — Он не видел ее лица, но понял, что она улыбается. — Какая физиономия была у Джексона, когда он понял, что Мьюр — один из них… На это стоило посмотреть. Он еще будет смеяться последним. — Грант повернулся, чтобы видеть ее. — К тебе это не имеет отношения. Может быть, ты могла бы убедить их. В конце концов, у тебя брат… Заставила бы их подумать…
— Нет. — Она, закинув голову, коснулась затылком стены. — Если бы и могла, я бы тебя не оставила.
— Мы выберемся.
— Ну, это вашего положения не облегчит, — произнес голос от двери.
Все четверо подняли глаза. В проеме стоял Бельциг. Он больше не был гордым арийцем, конкистадором от археологии, каким выглядел на той фотографии. Спина ссутулилась, а неудачный покрой костюма только подчеркивал угловатое тело. Глаза были окружены глубокими морщинами.
— И вы пришли позлорадствовать.
Бельциг что-то тихо сказал часовому и вошел в квадратное помещение. Он подошел к дальней стене и взял из ниши потемневший от времени шлем. Подержал его в руках, глядя так, словно мог увидеть древнее лицо под шлемом, и что-то пробормотал.
— Что?
— Я пришел предложить вам помощь.
Грант замер:
— Почему?
Бельциг мотнул головой в сторону двери:
— Вы что, думаете, я с ними? Они же совсем нам чужие. Просто звери. Они не понимают, чем владеют. Они расплавят этот щит, бесценный артефакт, и только для того, чтобы сделать бомбу. А ведь он был создан богами. Теперь люди хотят забрать его силу и стать как боги. — Бельциг смотрел в темноту внутри шлема. — Щит они получили и теперь отправят меня обратно в Сибирь. Или еще хуже. — Он вздрогнул всем телом. — Я не могу к ним возвращаться.
Джексон сел:
— Что вы предлагаете?
— Их немного. Ваши солдаты хорошо сражались и многих убили. Теперь осталось только четверо плюс полковник Курчатов и английский шпион. — Бельциг полез в карман пиджака и вытащил два пистолета — «уэбли» и кольт Джексона. — Если я освобожу вас, вы их убьете.
— Это вы по доброте душевной делаете?
Бельциг, кажется, не понял, что означает это выражение.
— Если вы спасетесь, то возьмете меня в Америку. Вы добьетесь моего помилования. Знаете, как это в Германии называется? Персилшайн.
— Отбеливание, — пробормотал Грант.
Он смотрел на Бельцига. И вспоминал изувеченную руку Молхо и жуткий труп, который они нашли в ночном клубе Пирея. Он вспомнил рассказы Марины о том, что именно Бельциг делал на Крите. Но больше всего Грант думал о той усмешке на фотографии. Чудовища, которых древние греки пытались загнать под землю — гидры, горгоны, василиски и циклопы, по-прежнему ходили по земле. Человек перед ним, с веснушками на лице и в плохо пошитом костюме, был одним из них.
— Конечно, — заверил его Джексон. — Кому надо ворошить прошлое. Ты вытаскиваешь нас отсюда, а я обеспечиваю тебе билет в США, первого класса. Может быть, мы и работу тебе подыщем в Смитсоновском институте.
— А щит — вы его сохраните.
— Честное слово.
Кажется, Бельцига это удовлетворило. Он вытащил складной нож и присел на корточки у Джексона за спиной. Через миг руки Джексона были свободны. Он потер запястья и схватился за кольт, пока Бельциг разрезал веревки на руках у остальных. Грант взял свой «уэбли». Ему было приятно снова ощутить привычный вес пистолета в руке.
— Вот что мы сделаем.
Младший сержант Иван Серотов стиснул автомат и прижался к стене. Ему очень хотелось курить, но он боролся с искушением. Он знал, что может сделать с ним полковник, если застанет его курящим на посту. Так что он потерпит. Они почти закончили в храме — его товарищи вытаскивали последний мешок с сокровищами. Затем — недолгий полет до Одессы, где самолет разгрузят, а потом — две недели на песчаном пляже в Евпатории. Неужели, подумал он, весь этот грязный мусор, который они вытащили отсюда, — золото? Должно быть, так, иначе полковник не стал бы тратить драгоценное время, чтобы его забрать. Да, золота здесь много. Конечно, если один кубок пропадет при перелете, его, скорее всего, не хватятся. Тогда в Одессе у Серотова будет немного денег, на которые можно купить водки или женщину. Представив такую перспективу, младший сержант заулыбался.
Услышав шаги, он полуобернулся и увидел, как из комнаты, где сидели пленники, выходит Бельциг. В руках он нес предмет, напоминавший ржавый шлем. Серотов нахмурился. Не для того он брал Берлин, чтобы теперь подчиняться приказам этого фашиста. В конце концов, и самолету будет легче без одного пассажира. Курчатов ясно дал понять, как надо поступить с немцем.
Бельциг остановился и качнул головой в сторону двери.
— Там еще есть сокровища, — сказал он на ломаном русском. — Ты скажи Курчатову.
В уме Серотова начала формироваться совсем не марксистская идея. Он повернулся и глянул в дверной проем. Трое пленников — американец, старик и женщина, сидели у дальней стены, заведя руки за спину. А четвертый…
Вдруг, без предупреждения, его сильно толкнули сзади так, что он влетел в комнату. Он споткнулся обо что-то и растянулся на полу. Автомат он выронил и вытянул вперед руки, падая на голые кости, которые, словно копья, торчали над полом. Последнее, что он увидел, была пара рогов, поднявшихся перед его глазами. Затем на него упало что-то тяжелое, к горлу протянулась рука, и больше он уже ничего не чувствовал.
Грант вылез из ямы и вытер нож о штанину. Его руки были испачканы кровью. Он посмотрел через дверь на Бельцига.
— Чисто?
К его изумлению, маленькие глазки были широко раскрыты от страха.
— Ja — nein.[70] — Бельциг покачал головой. — Они ушли.
— Что? — Грант взял автомат Томпсона и дал его Марине. — Прикрой меня. — Пригнувшись, он нырнул к двери, перекатился влево и навел «уэбли» на главный зал.
Там никого не было. Зал был пуст, только на деревянном ящике в центре помещения стояла керосиновая лампа, а упакованный щит был прислонен к стене у выхода. Грант лежал на пыльном полу, осматривая помещение, но там не было ни углов, ни теней. И действительно, не было никого.
Он встал на ноги и отряхнулся. Следом за ним вышли Джексон и Марина, Рид выглядывал из двери.
— Они ушли.
— Но щит по-прежнему здесь. — Направив автомат на вход, Марина, обойдя комнату по периметру, подошла к тюку. — Не могли же они его бросить.
— Наверное, они ушли покурить.
Никто не знал, что делать. Спрятаться было негде. Но не было никого, от кого надо было бы прятаться. Держа оружие наготове, они вышли в центр помещения, под купол.
В голову Гранту пришла нехорошая мысль:
— Надеюсь, они не собираются…
— Иван! Идем скорее!
В проеме выхода появилась бледная фигура и остановилась у выбитой Грантом двери. В руке у солдата был автомат Томпсона, но держал он его опущенным вниз. Он постоял немного, молча глядя на людей в зале, а они так же молча смотрели на него. Потом солдат повернулся и побежал.
— Nein! — Бельциг, стоявший ближе всех, выронил шлем и выбежал в коридор следом за солдатом. Грант услышал стук сапог по камням, злобные крики и выстрелы.
— Нет! Погодите!
Грант кинулся в сторону от двери за миг до взрыва. Снаружи раздался глухой рев, от которого дрогнул купол; взрыв прокатился по коридору и ворвался в помещение, словно океанская волна. Бронзовая дверь сорвалась с петель и полетела по комнате, лампа упала на пол и погасла. Все погрузилось в темноту. Туча пыли и мусора влетела в комнату и расползлась во все стороны, заняв даже место под куполом. Стоявшего перед входом Джексона подхватило ударной волной и бросило на стену вместе с ураганом каменной крошки. Вниз посыпались камни, Грант прикрыл голову руками, а Марина спряталась под щитом. Не пострадал только Рид, который не успел выйти в главный зал.
Грант не слышал, как стихает шум, — у него по-прежнему звенело в ушах, но когда перестал дрожать пол, он понял, что худшее уже позади. Он глянул сквозь пальцы, потом поднял голову. Комнату по-прежнему наполняли пыль и дым, но хотя бы камни сыпаться перестали.
Он поднялся на ноги и, шатаясь, подошел к Марине, стараясь не подвернуть ногу в завалах мусора. У выхода по полу растекалась вода.
— Ты как?
Марина не слышала его, да он и сам себя не слышал, но все же она его поняла. Девушка кивнула, потрогала ногу и поморщилась:
— Похоже, не очень хорошо.
— Надо выбираться отсюда.
Грант нашарил автомат на полу — там, где его бросила Марина. Его ствол был смят, словно бумажный. Грант отшвырнул его и подошел к выходу, прошлепав через неглубокую лужу, образовавшуюся рядом. Мощная дверная рама осталась на своем месте, что свидетельствовало о мастерстве древних строителей. Одна только дверная перемычка весила, наверное, сотню тонн.
Грант выглянул за угол и моргнул, не веря тому, что увидел. Верх лестницы был разрушен взрывом, и теперь вместо тоннеля в небо открывалась глубокая траншея. Крыша провалилась, и огромные глыбы камня образовали крутой подъем на поверхность. Вода перетекала через край траншеи и струилась по склону; по расколотым камням и мелкому мусору вниз, в храм, уже бежал ручеек. Где-то там, под завалами, лежит Бельциг, решил Грант.
Он немного подождал, высматривая любое движение. Ничего не увидел, но ведь ему и видно было не так много. В воздухе еще клубилась пыль, отчего солнечный свет казался грязным и вполовину менее ярким. Придется рискнуть. Но осторожность не помешает.
Он вернулся туда, где лежала Марина, и сорвал покрывало со щита. Щит был прислонен к стене сбоку от двери и не пострадал от взрыва. Грант развернул его к себе. Кожаный ремень, если когда-то и был, давно уже сгнил, но к тыльной части были приделаны два латунных кольца. Грант продел в них руку и поднял щит.
Весил он немало. Грант удивился, как мог человек нести такую тяжесть в бою, да еще при этом размахивать мечом или копьем. Наверное, решил Грант, Ахилл не зря стяжал свою славу. Но все же лучше так, чем когда в тебя попадает пуля. Держа щит у бедра, Грант вернулся к выходу и еще раз выглянул в коридор. По-прежнему ничего, только дым и пыль. Он вышел через дверь и начал подниматься, пробираясь между завалами. Подъем оказался медленный, неудобный — Грант толкал щит перед собой, а сам полз по разрушенному склону. Камни стали больше, провалы между ними — шире. Но пыль уже оседала, и свет сделался ярче. Оскальзываясь и спотыкаясь, Грант преодолел последний участок пути и, шатаясь, вышел на свет.
И сразу увидел тела. Двое русских солдат лежали, раскинувшись, на земле, словно брошенные куклы. В складках их формы осела пыль. Случайно попали друг в друга, когда увидели, что Бельциг собирается бежать? Угодили под взрыв?
Грант услышал звук у себя за спиной и резко обернулся, подняв щит, чтобы прикрыть грудь. Это спасло ему жизнь — щит содрогнулся от удара, а вместе с ним и тело Гранта; грязь и патина со щита отлетели прочь, явив миру скрытые золото и бронзу. Щит не раскололся.
Грант выглянул из-за его края. Курчатов стоял в нескольких ярдах от него, рядом с одной из каменных статуй. Взрыв, похоже, и его застал врасплох — его форма была разодрана, а лицо запачкано кровью и грязью. Повязку с глаза он потерял, и теперь был виден шрам — складка кожи, которая сходилась в узел на том месте, где полагалось быть глазу. Полковник выглядел оглушенным.
Грант поднял «уэбли» и выстрелил ему в глаз. Пуля калибра 11,56 мм попала прямо в цель. Позднее Грант мог поклясться, что слышал, как шипит раскаленный свинец, за долю секунды выжигая глазное яблоко. Из глазницы вырвался фонтан крови, и каменные стены вокруг ответили на жуткий крик громким эхом. Грант выстрелил еще дважды, и крик прекратился.
Рядом с трупом, у подножия статуи, что-то зашевелилось. Грант поднял взгляд, но успел заметить лишь тень, спрятавшуюся за камнем. Мьюр. Грант согнулся, укрывшись за щитом, и навел «уэбли» на столб. Водя стволом из стороны в сторону, он раздумывал, слева или справа выскочит Мьюр.
— Сдавайся! — крикнул он. После такого шума его голос в туманной тишине звучал как-то одиноко. — Курчатов мертв.
Ответа не последовало. Грант вытащил руку из петель щита. Прислонив щит к колену, он поднял небольшой камешек и бросил в сторону столба. Камешек запрыгал по кучам обломков и приземлился у самых ног статуи. И опять никакого ответа.
— Мьюр!
У него за спиной хрустнул камень. Грант обернулся, щит потерял опору и рухнул на землю, гулко звякнув. Грант поднял оружие, но вовремя остановился. У него за спиной стоял Джексон, но совсем не тот Джексон, который, освещаемый ярким солнцем, вошел когда-то в отель в Глифаде в белых теннисных туфлях и с безупречной прической. Волосы его были всклокочены, одежда порвана. Покрытое грязью и синяками лицо казалось бледным, как у призрака. Он выбрался из траншеи и беспомощно смотрел на наведенное на него оружие.
— О господи. — Голос звучал монотонно, без всяких эмоций. — Что, и ты тоже?
— Я думал, это Мьюр. Он…
Грант резко повернул голову, услышав шаги позади столба. Он выпрямился и побежал на звук. Сквозь пыльную пелену была видна убегающая фигура. Он выстрелил навскидку. Человек продолжал бежать, и Грант кинулся следом.
Он спускался в долину, и воздух становился чище. Теперь Мьюр был хорошо виден — фалды пиджака хлопали его по спине, жилистые руки лихорадочно сжимались — он торопился к утесу, туда, где вниз падала вода. Однако пистолет у него был. Грант увидел, что Мьюр поворачивается, и тут же выстрелил. Стрелял он не прицельно, и мало было шансов попасть в бегущего человека, но выстрел заставил Мьюра поменять намерения. Он опять опустил голову и кинулся вперед. Но далеко убежать не мог. Он добрался до края утеса и остановился. Грант перешел на шаг. Мьюр обернулся. Если бы он поднял пистолет хоть на дюйм, Грант выстрелил бы незамедлительно. Но Мьюр вместо этого отвел руку в сторону и бросил пистолет с утеса. Так они и стояли какое-то время, глядя друг на друга и тяжело дыша.
— Я закурю?
Грант кивнул. Мьюр полез в карман пиджака и осторожно вытащил портсигар из слоновой кости. Щелчком раскрыл его. Закурив сигарету, бросил спичку в поток. Течение подхватило ее и, закрутив, понесло к водопаду. Мьюр проводил ее взглядом.
— Ты ошибся в выборе, — беззлобно произнес он. — Еще увидишь. Эти янки все испортят.
— Я ничего не выбирал. Это вы за меня выбирали.
Мьюр глубоко затянулся. Дым словно надул его — он стал повыше ростом, задрал подбородок.
— Думаю, когда мы вернемся, меня повесят.
Грант пожал плечами:
— Мы же официально не воюем.
— Лучше бы воевали. Тогда бы меня расстреляли. И я мог бы умереть с сигаре…
— Ты, красный ублюдок, предатель, сукин сын!
Мимо Гранта что-то мелькнуло. Мьюр стиснул кулаки, чтобы защититься, но это был вялый, не наполненный силой жест. Инерция движения вынесла Джексона прямо на Мьюра. Они начали бороться на краю обрыва и, так и не выпустив друг друга из захвата, рухнули вниз.
Грант подбежал и заглянул за край скалы. И увидел только всплеск и больше ничего. Над обоими сомкнулась темная вода. Через несколько минут там, где водоем у подножия водопада вытекал в реку, на поверхности показались тела. На миг они замерли на краю слива и исчезли из виду.
Грант отвернулся. Его нога что-то задела. Предмет проехал по мокрому камню и остановился, застряв во мху. Это был портсигар Мьюра. Тускло-белая, как смерть, слоновая кость, таращилась на него из черного мха, словно глазное яблоко.
— Гомер вовсе не хотел, чтобы щит Ахилла считали реальным, настоящим предметом. Щит, как он описан в «Илиаде», — метафора мира, созданный богом плоский мир, окруженный рекой Океаном, где лежат все звезды, солнце и луна, мир и война, торговля и сельское хозяйство, работа и отдых, боги, люди и звери. — Студент поднял тревожный взгляд.
Он ввернул этот пассаж в отчаянной попытке протянуть время, отведенное на встречу с преподавателем. Преподаватель вроде пока ничего не замечал. Студенту не приходило в голову, что тот не меньше, чем он сам, хочет, чтобы часы занятий текли как можно менее болезненно.
— Но по-настоящему этот сияющий предмет создан из слов, а не из металла. Поэт явно хочет, чтобы его публика оставила свое неверие, пока сам он отвлекается на экфрасис. Такой громоздкий доспех был бы очень неудобным на поле боя. Несмотря на всю поэтическую убедительность и реалистичность, мы, к сожалению, должны признать щит фикцией, роскошным плодом воображения Гомера, творившего в те времена, когда оружейные технологии бронзового века были всего лишь легендой.
Рид смотрел в окно. На Терл-стрит женщины в летних платьях флиртовали с мужчинами в блейзерах и фланелевых брюках. На безупречных лужайках за университетскими изгородями стучали крокетные шары. Но Рид ничего не замечал. В воспоминаниях он опять стоял на краю утеса и вместе с Грантом держал веревку — они старались спустить щит со скалы так, чтобы не уронить его в воду. Вот он бредет обратно по речке, шлепая по отмелям и поддерживая Марину, у которой оказалась сломана нога. И вот он снова в лагуне, забирается в самолет, уповая на то, что поблизости не появятся русские.
Он понял, что студент отложил свое эссе и молчит, ожидая ответа, боясь прервать глубокие раздумья, в которые, судя по отсутствующему взгляду, погрузился профессор. И Рид подумал — есть свои преимущества в том, что тебя считают рассеянным гением.
Он улыбнулся:
— Продолжайте.
— Знаменательно то, что Гомер отдает этот щит Ахиллу. Словно хочет сказать, что Ахилл держит в своей руке целый мир. И когда он сражается, весь мир содрогается под ударами. В наш век, век атомных бомб и государственной службы здравоохранения, неудержимая ярость и крайняя элитарность, которую воплощает Ахилл, вряд ли найдут наше одобрение. — Студент поднял взгляд в очередной раз, раздумывая, не слишком ли смело он выступает, ведь неизвестно, слышал ли этот витающий в эмпиреях профессор про атомные бомбы и государственную службу здравоохранения. — Одиссей, который предпочитает ум силе, который в течение десяти лет стремится вернуться домой к семье, — в наше время, в нашей стране кажется более реалистичным героем. Но, по моему мнению, если мы хотим жить в лучшем мире, именно Ахилл предлагает нам путь к спасению. Да, в большей части «Илиады» он одержим гневом, не отдавая себе отчета в том, что его гнев несет разрушение всем, кто его окружает, — его боевым товарищам, друзьям, даже самому его близкому другу Патроклу. Но эта поэма — рассказ о гуманизации, о пути, который прошел Ахилл от неосознаваемого гнева до осознания своей ответственности перед миром. Метафорически выражаясь, мы все живем на щите Ахилла. Когда воины готовятся к сражению, мы трепещем. Если мы хотим выжить в новых опасностях нашего времени, мы должны надеяться, что разрушительный гнев, который движет людьми, можно укротить рассудком и более всего состраданием.
Студент пошуршал листками своего эссе и сложил их на стол. С его места ему показалось, что профессор уснул.
— Скажите, — произнес наконец профессор, — вы верите в Гомера?
Студент, кажется, испугался. К этому вопросу он не был готов.
— Ну… м-м-м… находки мистера Шлимана в Турции определенно вызывают некоторые вопросы. И в Микенах. — Он отчаянно искал ответ и, к своему удивлению, нашел: — А вообще, думаю, что это неважно.
Удивленно поднялась седая бровь:
— Неважно?
— Нет. Важна поэзия. Вот что действительно реально. Она просуществовала две с половиной тысячи лет, гораздо дольше, чем вещи, сделанные из дерева или металла. И…
Студент пытался чем-то дополнить свою точку зрения. Его спас стук в дверь.
— Прошу прощения, профессор. Там некий джентльмен хочет вас видеть. Говорит, из Лондона приехал.
Рид, кажется, не удивился — этого посещения он ждал с того момента, как вернулся в Оксфорд. Нет смысла оттягивать неизбежное.
— Вы не могли бы заглянуть ко мне через час? — извиняющимся тоном спросил он студента. — Это много времени не отнимет.
Едва веря своему счастью, студент подхватил бумаги и выскочил из комнаты. Через несколько секунд швейцар привел посетителя — молодого человека в синем костюме; он сел на краешек дивана и, сняв шляпу, держал ее в руке.
— Райт, — представился он. Его лицо было скорее миловидным, чем красивым, но в глазах сверкали ум и насмешливость, которые он не спешил обнаруживать. — Спасибо, профессор, что согласились встретиться со мной.
Рид благосклонно махнул рукой.
— Я хотел поговорить о своем коллеге, мистере Мьюре. Насколько я знаю, вы с ним работали по некоторым делам.
— Да, во время войны. Несколько недель назад он снова обратился ко мне. Ему нужна была помощь в поисках одной греческой древности. Кажется, он работал вместе с американцами.
— И мы так поняли. — Райт покрутил в руках шляпу. — К несчастью, нам мало что известно. Странный он был, этот Мьюр. Честно говоря, у нас есть подозрения, что он мог участвовать в кое-каких сомнительных делишках.
Рид всем видом постарался показать, что его это нисколько не удивляет:
— Да, мне тоже всегда казалось, что он действует… не совсем традиционными методами. А что случилось?
— Это мы и пытаемся выяснить. Видите ли, он пропал. Мы надеялись, что вы сможете нам немного помочь.
Райт пробыл примерно час. Рид приложил все старания, отвечая на его вопросы, то есть, мягко говоря, сообщил то, что было либо заведомой ложью, либо то, что можно было легко опровергнуть. Райт тщательно все записал, хмурясь и стараясь ничего не упустить.
— Мы также пытаемся установить местонахождение этого мистера Гранта.
— Да, — сказал Рид, — я вас понимаю. Но не думаю, что вам удастся его найти.
— У вас есть какие-нибудь соображения…
— Как вам сказать?.. Он, кажется, что-то такое говорил про Канаду.
Райт, похоже, удивился:
— Да? Для нас это новость. Благодарю вас.
Он поднялся и пожал Риду руку. У двери он на миг задержался:
— А этот… гомеровский артефакт. Как вы считаете, есть в этом хоть частица правды? Найдут его хоть когда-нибудь?
— Не думаю, — улыбнулся Рид.
Самолет летел в ночи на юго-запад высоко над морем, которое повидало столько богов и героев. Грант сидел за штурвалом, Марина лежала, укрытая одеялом, на полу; нога ее была в лубке.
Рид пробрался вперед и сел в кресло второго пилота.
— Где мы?
Грант посмотрел на часы:
— Только что прошли Дарданеллы. Через пару часов будем в Афинах.
Рид, изогнувшись, посмотрел назад, в салон. В хвостовой части самолета, привязанный к металлической перегородке, стоял поврежденный щит и словно смотрел на него. Рядом с ним лежал брезентовый мешок, топорщившийся очертаниями предметов самого странного вида.
Грант заметил взгляд Рида:
— Представляете, как все это будет выглядеть в Британском музее?
Рид вздохнул:
— Вы же знаете, мы не можем его оставить. Американцы сразу заберут.
Грант заложил вираж на левое крыло:
— Вы правда думаете, что из него можно сделать бомбу?
— А вы хотите рискнуть?
Грант не ответил. Несколько минут они летели в молчании. Рид указал на небольшой островок огоньков в темноте под ними:
— Это, должно быть, Лемнос.
— Наверное, надо было там приземлиться. Спрятать щит в храме, который мы нашли, — пока никто ничего не узнал.
— Нет. Даже там кто-нибудь рано или поздно его найдет.
— Кто-нибудь найдет обязательно. Нельзя прятать вещи бесконечно.
— Он был спрятан на протяжении трех тысяч лет. Если он полежит еще три тысячи, я возражать не буду.
Грант изумленно посмотрел на Рида:
— Но ведь щит все меняет. Он доказывает, что все правда: Гомер, Ахилл, Троя — все. Это… это — история.
Рид смотрел в окно.
— Так и есть. У мира достаточно истории — с каждым днем все больше и больше. Но никто больше не создает мифов. А нам они нужны. Когда я слушал выступление Шлимана в Кенсингтоне, он не утверждал, что все правда, — он позволил нам поверить, что это может быть правдой. Нас вдохновляет именно чудо, дивное, прекрасное незнание. Ощущение недосягаемости чего-то. А история делает все достижимым.
Он расстегнул привязной ремень и прошел в хвост самолета. Грант не стал его останавливать. В кабину ворвался порыв ледяного ветра — это отъехала в сторону дверь салона. Марина под одеялами пошевелилась и открыла глаза. Держась за стойки, Рид подобрался к щиту и развязал его, оттащив в сторону одеяла со свинцом, которые его закрывали. На несколько минут он встал перед щитом на колени, рассматривая полные жизни изображения, покрывавшие металлическую поверхность. Потом поднялся, подкатил щит к двери и вытолкнул в пронизанную вихрями темноту.
Самолет продолжал свой путь в ночи. Когда щит вошел в воду, никто не заметил всплеска, а если кто и заметил, то решил, что это дельфин играет на волнах. Глубина была большая, щит быстро затонул. И раздавалась ли призывная песня сирены, проплывало ли морское чудовище, скользила ли тень морской нимфы там, где он оказался, — об этом история никогда не узнает.
Линейное письмо Б было расшифровано в 1952 году Майклом Вентрисом и Джоном Чедвиком. История этого одного из самых значительных интеллектуальных достижений XX века с изящной простотой описана в книге Чедвика «Дешифровка линейного письма Б» («The Decipherment of Linear В»), а со всеми научными подробностями — в их совместной книге «Документы Микенской Греции» («Documents in Mycenaean Greek»).
Все классические авторы, упоминаемые в книге, — исторические личности, все цитаты из них подлинные.
Работа над этой книгой потребовала от меня почти такого же количества переездов, какое совершили герои моей книги. Хотя мои путешествия в целом были менее опасны, они, без сомнения, были столь же удивительны и столь же полны открытий. За это я должен поблагодарить Колина Макдональда, который любезно показал мне виллу Ариадна[71] возле Кносса, когда я явился к нему без предупреждения, Люси и Ника Фтокогианнисов из отеля «Беседка Аполлона» («Аpollo Pavilion») на Лемносе — я обещал упомянуть их домашнее вино; Джеймса Хэрропа, с которым я открывал забытые города и жарил блины на природном огне в Чирали, а также мою греческую семью — Хелен, Джорджа и Паноса Хайоса за помощь и гостеприимство, оказанные мне, когда я приезжал в Грецию.
Дома Юлия Ковач и Изабелла Пауль обеспечили перевод на русский и немецкий языки, а моя сестра Иона помогла в работе с классической литературой. Доктор Джонатан Берджес любезно предоставил мне черновик рукописи своей монографии «Смерть Ахилла и его жизнь после смерти» («The Death and Afterlife of Achilles»), скорее всего, и не представляя, насколько не по назначению я использую его исследования. Оливер Джонсон, мой редактор в издательстве «Рэндом Хаус», всячески поддерживал меня и, как всегда, мастерски комментировал мою работу, а Шарлотта Хэйкок старалась, чтобы в работе не было заторов. Я также благодарен Ричарду Оглу, Родни Полу, Клэр Раунд, Луизе Кэмпбелл и Ричарду Форману за все, что они делали по моему поручению.
И конечно, во всех творческих усилиях мне было не обойтись без моей жены Марианны.
Парашютно-десантные войска (нем.). (Прим. перев.)
Столица острова Крит. (Прим. ред.)
Британский археолог, открывший минойскую культуру. (Прим. ред.)
Что здесь такое? (нем.). (Прим. перев.)
Что ты здесь делаешь? Англичанин? Солдат?.. Шпион? (нем.). (Прим. перев.)
Город на острове Крит. (Прим. ред.)
Управление специальных операций (Special Operations Executive, SOE), британская разведывательно-диверсионная служба, работавшая во время Второй мировой войны. (Прим. перев.)
Руди. Иди сюда. Я его поймал (нем.). (Прим. перев.)
Одно из сражений Первой мировой войны. (Прим. ред.)
Хочешь вот это? (нем.) (Прим. перев.)
Что это? (нем.) (Прим. перев.)
Поселок на Крите. (Прим. ред.)
Музей Античности при Оксфордском университете. (Прим. ред.)
Аушвиц-Биркенау — гитлеровский концентрационный лагерь. (Прим. ред.)
Иргун Цваи Леуми — еврейская военизированная организация, которая действовала против британского мандата с 1931 по 1948 г. (Прим. перев.)
Только так! (иврит). (Прим. перев.)
Джефри Чосер — средневековый английский поэт. (Прим. ред.)
Гомер. Илиада. Перевод Н. Гнедича. (Прим. перев.)
Археологический институт, основанный в Греции Великобританией. (Прим. ред.)
Премьер-министр Великобритании в 1945–1951 гг. (Прим. ред.)
Командующий английскими войсками в Греции. (Прим. ред.)
Английский поэт (1893–1918). (Прим. ред.)
Площадь в центре Древнего Рима вместе с прилегающими зданиями. (Прим. ред.)
Гомер. Илиада. Перевод Н. Гнедича. (Прим. перев.)
Уникальный ковер, вышитый по приказу королевы Матильды (супруги Вильгельма I Завоевателя) в XI веке, шириной 50 см и длиной 70,3 м. Изображает в 58 сценах историю нормандских побед вплоть до битвы при Гастингсе. Хранится в музее г. Байё, Франция. (Прим. перев.)
Гомер. Одиссея. Перевод В. Вересаева. (Прим. перев.)
Пригород Афин. (Прим. ред.)
Герой приключенческого романа «Копи царя Соломона» и других произведений Г. Р. Хаггарда. (Прим. перев.)
Так Черчилль и Рузвельт называли между собой Сталина. (Прим. перев.)
Кто вы? (греч., нем.) (Прим. перев.)
Брат Шерлока Холмса. (Прим. ред.)
Бедекер Карл (1801–1859), немецкий издатель. Основал в 1827 г. в Кобленце издательство путеводителей по различным странам. Слово «Бедекер» стало названием путеводителей, которые продолжает выпускать фирма «К. Бедекер». (Прим. перев.)
Гомер. Одиссея. Перевод В. Вересаева. (Прим. перев.)
Осторожно! Что с тобой такое? (нем.) (Прим. перев.)
Гомер. Одиссея. Перевод В. Вересаева. (Прим. ред.)
Да? (фр.) (Прим. перев.)
Передайте господину Сорселю, что профессор Артур Рид приехал повидать его (фр.). (Прим. перев.)
К несчастью (фр.). (Прим. перев.)
Да. Да. Хорошо (фр.). (Прим. перев.)
Замок. (Прим. ред.)
Друзья мои (фр.). (Прим. перев.)
Хорошо (фр.). (Прим. перев.)
Итак… (фр.) (Прим. перев.)
Возможно (фр.). (Прим. перев.)
Очень хорошо (фр.). (Прим… перев.)
На самом деле соглашение о передаче Румынией острова Змеиный Советскому Союзу было подписано только через год с лишним, 23 мая 1948 г. Сам же остров был занят советскими войсками в 1944 г. (Прим. ред.)
В указанное время в России существовали Петербургская Академия наук и Академия художеств в Санкт-Петербурге. (Прим. перев.)
Нет (фр.). (Прим. перев.)
Кто там? (фр.) (Прим. перев.)
Блетчли-парк — поместье Викторианской эпохи примерно в 100 км от Лондона, где в годы Второй мировой войны находился английский дешифровальный центр, занимавшийся чтением немецкой шифропереписки. (Прим. ред.)
Гомер. Одиссея. Перевод В. Вересаева. (Прим. ред.)
Голливудский киноактер.
Закусочная. От «узо» — греческая анисовая водка. (Прим. ред.)
Гомер. Илиада. Перевод Н. Гнедича. (Прим. перев.)
Английская певица.
Хочешь мира — готовься к войне (лат.) (Прим. ред.)
Прозвище итальянцев.
Гомер. Илиада. Перевод Н. Гнедича. (Прим. перев.)
Гомер. Одиссея. Перевод В. Вересаева. (Прим. ред.)
Где телефон? (тур.)
Район Стамбула, расположенный на азиатском берегу.
Герой романа Дж. Конрада.
Уллис Грант — 18-й президент США.
Гомер. Одиссея. Перевод В. Вересаева. (Прим. ред.)
Город в Англии.
Гомер. Одиссея. Перевод В. Вересаева.
В 1947 г. американские радиохимики Маринский, Гленденин и Кориэлл хроматографически разделили продукты деления урана в атомном котле и выделили два изотопа элемента 61. По предложению супруги Кориэлла новый элемент наименовали Прометеем (Prometheum). В 1950 г. Международная комиссия по атомным весам дала элементу 61 название прометий (Promethium), все старые названия — иллиний, Флоренции, циклоний и прометей — были отвергнуты. (Прим. ред.)
В 1944 г. в Красной армии были введены звездочки вместо шпал. (Прим. перев.)
Боже, какая красота! (нем.)
Да — нет. (нем.)
Эта вилла была построена А. Эвансом для проживания во время раскопок в Кноссе. (Прим. ред.)