Женщина медленно вышла на безлюдную кампо.^[1] Слева от нее возвышалось здание, на первом этаже которого располагался банк, — окна были забраны решетками. В это время в здании царили пустота и крепкий сон первых утренних часов. Она дошла до середины площади и встала перед ограждением из низко висящих железных цепей, окружавших памятник Даниэле Манину^[2] — человеку, посвятившему жизнь борьбе за свободу своего города. «Как символично», — подумала она.

За спиной послышался звук шагов, и она обернулась: полицейский с немецкой овчаркой. Пес с раскрытой, будто улыбающейся пастью выглядел слишком дружелюбным и молодым, чтобы представлять какую-либо реальную угрозу ворам. Если даже полицейскому и показалось странным, что женщина средних лет неподвижно стоит посреди кампо Манин в три часа пятнадцать минут пополуночи, он никак этого не выразил и удалился, занятый своим делом. Он засовывал прямоугольнички оранжевой бумаги в щели между косяками и дверями магазинов в подтверждение того, что прошел здесь с дозором и обнаружил все в целости и сохранности.

Когда полицейский с собакой пропали из виду, женщина перестала созерцать цепи вокруг памятника и подошла к большой витрине здания, высившегося в дальнем конце площади. Изнутри лился тусклый свет, в его лучах она разглядывала ценники, читала рекламные плакаты, объявление о том, что здесь принимаются кредитные карточки «Мастер Кард», «Виза» и «Америкэн Экспресс». На левом плече у нее висела синяя холщовая пляжная сумка. Она чуть склонилась к витрине, и сумка, увлекаемая тяжестью лежавшего в ней груза, переместилась вперед. Женщина опустила ее на землю, заглянула внутрь и сунула туда правую руку.

Но достать она ничего не успела: ее спугнул шум, раздавшийся сзади, — она отдернула руку и выпрямилась. Ложная тревога: всего лишь четверо мужчин и женщина, сошедшие, должно быть, с водного трамвайчика — вапоретто — маршрута № 1, останавливающегося у моста Риальто в три четырнадцать; теперь они брели через площадь, направляясь в какую-то другую часть города. Никто из них не обратил на женщину ни малейшего внимания. Они прошли мимо, поднялись по мосту, ведущему на Кале-делла-Мандола, и их шаги замерли вдалеке.

Она снова нагнулась, сунула руку в сумку и на сей раз достала оттуда большой камень — он долгие годы пролежал у нее в кабинете на письменном столе. Она привезла его с пляжа в штате Мэн, где проводила отпуск десять лет назад. Камень был размером с грейпфрут и идеально лег ей в ладонь на мягкий материал перчатки. Она взглянула на камень, приподняла руку, несколько раз подбросила его вверх-вниз, словно это был теннисный мячик и настал ее черед подавать. Она переводила взгляд с камня на витрину и обратно.

Женщина отошла от здания метров на десять и повернулась боком, по-прежнему глядя на витрину. Потом отвела правую руку назад на уровне головы и подняла левую для противовеса — точно так, как однажды летом показывал ей сын, пытаясь научить ее кидать по-мужски, а не по-женски. На мгновение ей показалось, что предстоящий бросок, вероятно, может стать поступком, который навсегда отделит ее прошлую жизнь от будущей, но она отогнала эту мысль, сочтя ее мелодраматичной и мелочной.

Рука женщины со всей силы устремилась вперед — она метнула камень и сделала шаг вперед, не справившись с инерцией, при этом невольно опустила голову, а потому осколки запутались в ее волосах и не причинили вреда.

Должно быть, камень попал в какую-то слабую точку в стекле — вместо небольшого отверстия он пробил в витрине треугольную брешь в два метра высотой и примерно такой же ширины в основании. Она дождалась, пока смолкнет звон осыпающихся осколков, но тут из дальней комнаты помещения, перед которым она стояла, раздалось пронзительное завывание сигнализации, вспоровшее утреннюю тишину. Она выпрямилась и с отсутствующим взглядом стряхнула осколки с пальто, потом потрясла головой, чтобы избавиться от стекла, застрявшего в волосах, — так, словно только что вынырнула из воды. Сделала шаг назад, подобрала сумку, повесила ее на плечо, а потом, ощутив внезапную слабость в коленях, отошла к памятнику и села на один из низких столбиков, державших тяжелые цепи.

Она не задумывалась, каким получится отверстие, но не ожидала, что оно будет таким огромным: сквозь него вполне мог пройти человек. От пролома к углам витрины бежали трещины; вокруг бреши стекло стало матовым, молочного цвета, однако острые края выглядели от этого не менее зловещими.

За ее спиной, в квартире на верхнем этаже, располагавшейся слева от банка, а потом и в той, что находилась прямо над помещением, откуда по-прежнему доносились завывания сигнализации, зажегся свет. Время шло, но женщина вела себя на удивление безразлично: случится то, что должно случиться, и неважно, как скоро здесь появится полиция. Однако звук раздражал ее. Этот резкий двухтактный вопль нарушал утренний покой. Но тут она подумала, что в этом и заключается смысл ее поступка: нарушить покой.

Повсюду распахивались ставни, трое жильцов выглянули в окна и торопливо скрылись, в одной квартире за другой зажигался свет — люди проснулись, поскольку сигнализация продолжала выть, сообщая всем, что в городе совершено преступление. Минут через десять на кампо прибежали двое полицейских, один из них держал в руке пистолет. Он подскочил к витрине и позвал через пробитую в ней брешь:

— Эй, кто там, выходи! Полиция!

Но реакции не последовало. Сигнализация орала по-прежнему.

Он снова позвал и, вновь не получив ответа, повернулся к своему напарнику — тот пожал плечами и покачал головой. Первый полицейский убрал пистолет в кобуру и сделал шаг к разбитой витрине. Над его головой открылось окно, и кто-то прокричал:

— Вы что, не можете выключить эту чертову штуку?!

Еще один разозленный голос начал вторить ему:

— Я хотел бы немного поспать!

Второй полицейский подошел к напарнику, и они вместе стали вглядываться в полумрак, царивший внутри помещения. Первый ногой сшиб длинные сталагмиты стекла, опасно торчавшие из основания витрины, они вместе пробрались внутрь и пропали. Прошло несколько минут, ничего не происходило. Затем свет в помещении погас, и одновременно умолк сигнал тревоги.

Полицейские вернулись в главный зал, один освещал себе путь фонариком. Они огляделись в поисках следов кражи или каких-нибудь еще разрушений, а потом вышли на площадь через дыру в витрине. И тут они заметили женщину, сидящую на каменном столбике.

Тот, что размахивал пистолетом, подошел к ней:

— Синьора, вы видели, что случилось?

— Да.

Другой полицейский, услышав ответ, приблизился к ним, радуясь, что свидетель нашелся так легко. Это ускорит дело, им не придется звонить во все двери и задавать вопросы. Сейчас они составят портрет подозреваемого и, распрощавшись с промозглой осенней сыростью, вернутся в теплое здание полицейского управления — квестуры, где напишут рапорт.

— Так что случилось? — повторил первый.

— Человек бросил в стекло камень.

— Как он выглядел?

— Это был не мужчина, — ответила она.

— Женщина? — вмешался второй, и она едва удержалась, чтобы не поинтересоваться: а что, разве существует какой-то третий вариант, о котором ей неизвестно? Но никаких шуток. Больше никаких шуток, по крайней мере до тех пор, пока все это не кончится.

— Да, женщина.

Первый взглянул на своего напарника и снова приступил к допросу:

— Как она выглядела?

— Лет сорок с небольшим, блондинка, волосы до плеч.

Ее волосы скрывал платок, так что полицейский сначала не понял.

— Как она была одета? — поинтересовался он.

— Желтовато-коричневое пальто, коричневые ботинки.

Он заметил цвет ее пальто, потом взглянул на обувь:

— Нам не до шуток, синьора. Мы хотим знать, как она выглядела.

Она пристально посмотрела на него, и при свете уличных фонарей он увидел в ее глазах отблеск какой-то тайной страсти.

— Я вовсе не шучу, офицер. Я сообщила вам, во что она была одета.

— Но вы описываете саму себя, синьора.

Внутренний датчик, срабатывавший при первых признаках мелодраматизма, помешал ей ответить: «Ты говоришь».^[3] Вместо этого она кивнула.

— Так это сделали вы? — спросил первый полицейский не в силах скрыть изумления.

Она еще раз кивнула.

Второй уточнил:

— Вы бросили камень в витрину?

Она кивнула в третий раз.

Полицейские, не сговариваясь, отошли подальше, туда, откуда она не могла их услышать, но по-прежнему не спускали с нее глаз. Они встали голова к голове и какое-то время переговаривались тихонько, потом один из них достал сотовый и позвонил в квестуру. Над ними распахнулось окно, оттуда высунулась какая-то фигура и тут же скрылась. Окно захлопнулось.

Полицейский говорил несколько минут, передавая начальству информацию о происшествии, сообщил, что виновный уже схвачен. Когда дежурный сержант велел привести «его» в квестуру, полицейский не стал поправлять. Он сложил телефон и убрал его в карман куртки.

— Даниэли приказал привести ее в квестуру, — сказал он напарнику.

— Это значит, что мне придется остаться здесь? — спросил тот, нисколько не скрывая раздражения, ведь ему придется торчать на холоде.

— Можешь подождать внутри. Даниэли сейчас позвонит владельцу. Думаю, он живет где-нибудь неподалеку. — Полицейский протянул телефон напарнику. — Звякни, если он не появится.

Тот взял телефон с улыбкой, стараясь быть любезным.

— Я его дождусь. Но в следующий раз подозреваемого повезу в квестуру я.

Первый улыбнулся и кивнул. Мир был восстановлен, и они подошли к женщине, не шелохнувшейся на всем протяжении их беседы: она сидела на столбике, разглядывая разбитую витрину и осколки, лежавшие перед ней полукругом как одноцветная радуга.

— Прошу следовать за мной, — сказал первый полицейский.

Она беззвучно встала со столбика и двинулась по узкой калле — так на венецианском диалекте называются улочки, — уходившей налево от здания с разбитой витриной. Ни один из полицейских не обратил внимания на то обстоятельство, что ей известно, как пройти в квестуру кратчайшим путем.

Они добрались туда за десять минут, за это время ни женщина, ни полицейский не проронили ни слова. Если бы кто-нибудь из редких прохожих, попавшихся им навстречу, пока они шли по осененной сном огромной площади Сан-Марко, а потом по узкой улочке, ведущей к каналу Сан-Лоренцо и к квестуре, обратил на них внимание, он увидел бы перед собой привлекательную, хорошо одетую женщину в сопровождении полицейского в форме. Странно встретить такую парочку в четыре часа утра, но быть может, ее дом обокрали или же ее сопровождают в квестуру опознать непутевого ребенка.

Их никто не ждал, так что сопровождающему пришлось долго жать на кнопку звонка, прежде чем в окне комнаты дежурного, справа от двери, показалось заспанное лицо молодого полицейского. Увидев их, он нырнул обратно, а через несколько секунд появился снова, натягивая на ходу форменную куртку, и открыл дверь, бормоча извинения.

— Меня не предупредили, что вы придете, Руберти, — сказал он.

Тот не стал слушать извинений и махнул рукой, отпуская его обратно в постель, поскольку еще помнил, каково это — быть новичком в полиции и как ему самому до смерти хотелось тогда спать.

Сопровождающий проводил женщину до лестницы на второй этаж, и они поднялись в комнату для младшего офицерского состава. Он открыл перед ней дверь, учтиво придержал, пока та заходила в комнату, последовал за ней внутрь и сел за стол. Выдвинув правый ящик, он вытащил толстую стопку каких-то бланков, швырнул их перед собой, взглянул на женщину и жестом предложил ей сесть напротив.

Пока она устраивалась поудобнее и расстегивала пальто, он заполнил верхнюю часть рапорта о задержании, обозначив дату, время, свое имя и звание. Когда дело дошло до графы «Преступление», он немного помедлил и записал в пустом прямоугольнике: «Вандализм».

Тут он поднял на задержанную глаза и в первый раз за все это утро разглядел ее как следует. Его поразило некое обстоятельство, никак не укладывавшееся в голове: все в ней — одежда, волосы, даже манера держаться, — выдавало уверенность в себе, свойственную лишь людям, имеющим деньги, много денег. «Боже, только бы она не оказалась сумасшедшей», — взмолился он про себя.

— У вас есть carta d'identità,^[4] синьора?

Она кивнула и полезла в сумку. У полицейского даже мысли не возникло, что опасно позволять женщине, только что арестованной за совершение преступления, рыться в огромной сумке — мало ли что она может оттуда достать.

Ее рука появилась из недр сумки, сжимая кожаное портмоне. Она вытащила из него бежевое удостоверение личности, открыла и положила на стол перед полицейским.

Он взглянул на фото, отметил, что его, должно быть, сделали некоторое время назад, когда она была просто настоящей красавицей. И тут увидел имя.

— Паола Брунетти? — спросил он с изумлением.

Она кивнула.

— Господи Иисусе! Жена комиссара Брунетти!

Когда зазвонил телефон, Брунетти лежал на пляже, положив руку на глаза, чтобы защитить их от песка, летевшего из-под ног танцующих бегемотов. То есть ему снилось, что он лежит на пляже. Несомненно, видение стало результатом ссоры, случившейся у них с Паолой несколько дней назад, а бегемоты — побочным эффектом его бегства от этой ссоры: он отправился к Кьяре в гостиную, и они вместе смотрели вторую часть «Фантазии».

Раздалось шесть звонков, прежде чем Брунетти сообразил, в чем дело, и перевернулся на бок, чтобы снять трубку.

— Si? — буркнул он, чувствуя себя неотдохнувшим после беспокойного сна, каким всегда спал после баталий с Паолой, если не удавалось прийти к согласию.

— Комиссар Брунетти? — раздался мужской голос.

— Un momento, — пробормотал Брунетти. Он положил трубку рядом с аппаратом и включил свет. Снова удобно устроился в постели, натянул одеяло на правое плечо и взглянул туда, где обычно лежала Паола, чтобы убедиться, что не потревожил ее. Ее сторона кровати оказалась пуста. Она наверняка в ванной или спустилась на кухню выпить воды, а может — если все еще переживает ссору, как и он, — стакан горячего молока с медом. Когда она вернется, он попросит прощения и за свои слова, и за этот телефонный звонок, даже если он ее не разбудил. Он потянулся и опять взял трубку.

— Слушаю. В чем дело? — спросил он, переворачиваясь на спину и всей душой надеясь, что звонят не из квестуры, чтобы поднять его с постели и отправить на место очередного преступления.

— У нас ваша жена, комиссар.

В голове у него помутилось, когда он услышал эту фразу: именно так похитители обычно начинают переговоры о выкупе.

— Что? — переспросил он, когда к нему вернулась способность соображать.

— У нас ваша жена, комиссар, — повторил незнакомец.

— Кто говорит? — выпалил он. В голосе его прозвучала плохо скрываемая ярость.

— Это Руберти, комиссар. — Последовала долгая пауза, и наконец собеседник добавил: — Я звоню из квестуры, синьор, сегодня ночью дежурю здесь вместе с Беллини.

— Так что вы там сказали про мою жену? — нетерпеливо перебил Брунетти, которого вовсе не интересовало, где находится Руберти и кто сегодня на дежурстве.

— Она… мы в квестуре, комиссар. В смысле, я в квестуре. А Беллини остался на кампо Манин.

Брунетти прикрыл глаза и прислушался к шуму, раздававшемуся откуда-то из дальней части дома. Нет, показалось.

— Что она там делает, Руберти?

Трубка молчала, затем Руберти произнес:

— Мы ее арестовали, комиссар. — Теперь молчал Брунетти, и полицейский добавил: — То есть я привел ее сюда, комиссар. Ее пока что не арестовали.

— Я хочу поговорить с ней, — потребовал Брунетти.

Наступило продолжительное молчание, потом он услышал голос Паолы:

— Чао, Гвидо.

— Паола, ты действительно в квестуре? — спросил он.

— Да.

— Значит, ты все-таки это сделала?

— Я же тебя предупреждала, — сказала Паола.

Брунетти прикрыл глаза и положил руку с трубкой на грудь. Сделал глубокий вздох, постарался сосредоточиться; снова поднес трубку к уху и произнес чуть ли не по слогам, стараясь быть как можно более убедительным:

— Скажи ему, что я подойду через пятнадцать минут. Молчи и ничего не подписывай. — И, не дожидаясь ответа, положил трубку и выбрался из постели.

Он быстро оделся, пошел на кухню и написал детям записку: они с Паолой отправились прогуляться, но скоро вернутся. Выйдя из квартиры, тихонько прикрыл за собой дверь и стал на цыпочках, словно вор, спускаться по лестнице.

Оказавшись на улице, он двинулся направо, стремительно, почти бегом; его душа полнилась яростью и страхом. Торопливо миновал пустой рынок, прошел по мосту Риальто, глядя в землю прямо перед собой и не видя ничего и никого на своем пути. Он вспоминал, как Паола гневно, страстно стукнула рукой по столу, так что подпрыгнули тарелки, а стакан с вином упал на пол. А он смотрел, как красная жидкость впитывается в скатерть, и удивлялся, почему этот вопрос до такой степени взбесил ее. И тогда, и даже сейчас — что бы она там ни натворила, несомненно, ее поступок стал результатом все того же гнева — он никак не мог понять, отчего ее выводит из себя зло, от которого они-то так далеки. За те двадцать лет, что они прожили в браке, он привык к припадкам ее гнева, смирился с тем, что, видя проявления политической или социальной несправедливости, она может взорваться, прийти в состояние неудержимого бешенства, но так и не научился предсказывать, что именно в очередной раз явится толчком, а потом уже оказывалось слишком поздно и успокоить ее не было никакой возможности.

Проносясь по кампо Санта-Мария-Формоза, он вспоминал кое-что из сказанного Паолой — она осталась глуха к его словам, когда он напомнил ей, что рядом дети, слепа к его изумлению перед ее реакцией.

— Это все потому, что ты мужчина, — прошипела она жестко, со злостью. А потом добавила: — Нужно сделать так, чтобы заниматься подобными вещами обходилось дороже, чем не заниматься. А до тех пор ничего не изменится. Мне наплевать, что в их деятельности нет ничего противозаконного. Это неправильно, и кто-то должен их остановить.

Как это часто случалось, Брунетти вскоре выкинул из головы ее яростные крики и обещание — а может, то была угроза — предпринять что-либо самой. И вот теперь, три дня спустя, он пожинает плоды своего безразличия, сворачивая на набережную Сан-Лоренцо и спеша в квестуру, где сидит Паола, арестованная за преступление, о намерении совершить которое она его предупреждала.

Брунетти впустил тот же самый молодой офицер, он отдал комиссару честь, когда тот вошел. Комиссар, не обращая на него внимания, устремился вверх по лестнице, перескакивая через две ступеньки, и вскоре оказался в комнате для младшего офицерского состава: Руберти возвышался за своим столом, Паола молча сидела напротив него.

Руберти встал, приветствуя начальника.

Брунетти кивнул. Он взглянул на Паолу, та ответила на его взгляд, но он не нашел, что ей сказать.

Он жестом велел Руберти садиться и, когда тот исполнил его приказание, проговорил:

— Расскажите мне, что случилось.

— Примерно час назад нам позвонили, комиссар. На кампо Манин сработала сигнализация, так что мы с Беллини отправились туда.

— Пешком?

— Да, комиссар.

Руберти молчал, и Брунетти кивком попросил его продолжать.

— Добравшись до площади, мы обнаружили разбитую витрину. Сигнализация трезвонила, как безумная.

— Откуда именно? — поинтересовался Брунетти, хотя ответ был ему известен.

— Из задней комнаты, комиссар.

— Да-да. Но из какого здания?

— Из туристического агентства, комиссар.

Видя реакцию Брунетти, Руберти снова умолк, и комиссару пришлось подтолкнуть его вопросом:

— А потом?

— Мы вошли в здание, сэр, и я выключил электричество, — объяснил он зачем-то. — Затем мы снова вышли на улицу и увидели на кампо женщину. Она как будто ждала нас, и мы спросили, не видела ли она, что случилось. — Руберти опустил глаза, на мгновение поднял их на Брунетти, взглянул на Паолу — оба молчали, и он продолжил: — Она сказала, что видела, кто это сделал, и, когда мы попросили ее описать преступника, ответила, что речь идет о женщине.

Он замялся, еще раз посмотрел на них обоих, но они по-прежнему молчали.

— Мы попросили ее описать ту женщину, и она стала описывать себя. Я указал ей на это, и она во всем созналась. Она разбила витрину, комиссар. Вот что случилось. — Он на минутку задумался и добавил: — То есть она прямо этого не сказала, комиссар. Но кивнула, когда я задал ей соответствующий вопрос.

Брунетти опустился на стул, стоявший справа от Паолы, и оперся руками о стол Руберти.

— Где Беллини? — спросил он.

— Он все еще там, комиссар. Дожидается приезда владельца.

— Как давно вы его там оставили? — спросил Брунетти.

Руберти взглянул на часы:

— Более получаса назад, комиссар.

— У него есть телефон?

— Да, комиссар.

— Позвоните ему, — приказал Брунетти.

Руберти потянулся к аппарату, но не успел набрать номер, как на лестнице раздались шаги, и в кабинет вошел Беллини. Он поздоровался с Брунетти и не выразил ровно никакого удивления, обнаружив комиссара в квестуре в такой час.

— Buon di,^[5] Беллини, — поприветствовал его Брунетти.

— Buon di, Commissario, — ответил офицер и взглянул на Руберти в надежде, что тот хотя бы намекнет ему, что происходит.

Руберти только и мог, что пожать плечами.

Брунетти потянулся через стол, заставленный стопками досье, и взял рапорт. Он разглядел аккуратный почерк Руберти, прочел время и дату, имя офицера, термин, каким Руберти охарактеризовал совершенное преступление. Больше в отчете ничего не было, никакого имени ни в графе «Задержанный», ни даже в графе «Допрашиваемый».

— Что сказала моя жена?

— Как я уже говорил, комиссар, она, в сущности, ничего не сказала. Просто кивнула, когда я спросил ее, она ли это сделала, — ответил Руберти и закончил согласно уставу: — комиссар, — заглушая вздох удивления, сорвавшийся с губ напарника.

— Думаю, вы неправильно истолковали ее слова, Руберти, — произнес Брунетти. Паола дернулась, словно собираясь что-то сказать, но Брунетти внезапно припечатал рапорт о задержании ладонью и смял его в плотный комок.

Руберти еще раз вспомнил то время, когда только начинал служить в полиции и падал с ног от недосыпа, не забыл он и то, как комиссар пару раз закрывал глаза на его грехи или ошибки молодости.

— Да, комиссар, вполне возможно, что я неправильно истолковал ее слова, — ответил он спокойно.

Брунетти взглянул на Беллини, тот кивнул, не слишком хорошо понимая происходящее, но точно зная, как нужно поступить.

— Хорошо, — сказал Брунетти и встал. Маленький шарик мятой бумаги, еще недавно бывший протоколом допроса, лежал у него в руке. Он сунул его в карман пальто. — А сейчас я отведу жену домой.

Руберти тоже вышел из-за стола и приблизился к Беллини. Тот сообщил:

— Владелец приехал на место происшествия, комиссар.

— Вы говорили ему что-нибудь?

— Нет, комиссар, только что Руберти вернулся в квестуру.

Брунетти кивнул и склонился над Паолой, не прикасаясь к ней. Она поднялась, опираясь на подлокотники кресла, но держалась от мужа на расстоянии.

— В таком случае, спокойной ночи, офицеры. Увидимся утром.

Оба полицейских отдали ему честь, Брунетти помахал им рукой и сделал шаг назад, чтобы пропустить Паолу к двери. Она прошла первой, Брунетти последовал за ней. Закрыл дверь, и они друг вслед за другом спустились по лестнице. Молодой офицер был на своем месте, открыл им дверь, услужливо придержал ее и кивнул Паоле, хотя понятия не имел, кто она такая. А потом, как и полагается, отдал честь шефу, выходившему из квестуры в промозглый венецианский рассвет.

Очутившись по ту сторону двери, Брунетти двинулся налево и свернул в первый же поворот. Там он остановился и дождался, пока Паола его нагонит. Они по-прежнему молчали, бредя рядом по пустынным калле, ноги сами вели их домой.

Когда они оказались на салиццада^[6] Сан-Лио, Брунетти наконец решился начать разговор, но не смог заставить себя сразу приступить к делу.

— Я оставил детям записку. На случай, если они проснутся.

Паола кивнула, но он старался не смотреть на нее и не заметил этого.

— Не хотел, чтобы Кьяра беспокоилась, — произнес он и, осознав, что его слова похожи на упрек и попытку заставить жену почувствовать себя виноватой, понял, что сожалений по этому поводу не испытывает.

— Я забыла, — сказала Паола.

Они вошли в подземный переход и сразу же вынырнули на кампо Сан-Бартоломео. Веселая улыбка статуи Гольдони сейчас казалась чрезвычайно неуместной. Брунетти поднял глаза на часы. Поскольку он родился в Венеции, он знал: к тому, что они показывают, нужно прибавлять час, значит, времени без малого пять — слишком поздно, чтобы снова ложиться спать. С другой стороны, чем заполнить часы, оставшиеся до того момента, когда можно будет с чистой совестью отправиться на работу? Он огляделся, но все бары были закрыты. Ему хотелось кофе, но еще больше — спокойно посидеть и поговорить.

Перейдя через мост Риальто, они свернули налево, потом направо, в подземный переход, тянувшийся вдоль Руга-Орефичи. Где-то в середине улицы как раз открывался бар, и они по молчаливому согласию заглянули в него. На прилавке высилась груда свежих сдобных булочек из pasticceria — кондитерской, все еще завернутых в белую бумагу. Брунетти заказал два эспрессо, проигнорировав булочки. Паола их даже не заметила.

Когда бармен поставил перед ними кофе, Брунетти насыпал обоим сахару и подвинул Паоле ее чашку по барной стойке. Бармен перешел к другому концу прилавка и начал по одной выкладывать булочки в стеклянную витрину.

— Ну, так что? — спросил Брунетти.

Паола сделала глоток, добавила еще пол-ложечки сахара и ответила:

— Я ведь предупреждала тебя, что сделаю это.

— Я иначе понял твои слова.

— Это как же?

— Мне показалось, ты утверждала, что все должны так поступить.

— Все должны так поступить, — повторила Паола, но в голосе ее уже не было прежней ярости.

— Не думал, что ты серьезно. — Брунетти взмахнул рукой, словно пытаясь этим жестом охватить все, что случилось до того, как они попали в бар.

Паола поставила чашку на блюдечко и в первый раз посмотрела ему прямо в глаза:

— Гвидо, мы можем поговорить?

Комиссар хотел было возразить, что именно этим они и занимаются, однако он слишком хорошо знал свою жену и понял, что она имеет в виду, поэтому просто кивнул.

— Три дня назад я рассказала тебе, чем они занимаются. — И, не давая ему возможности прервать ее, добавила: — А ты возразил мне, что в их деятельности нет ничего противозаконного, что таково их право, поскольку это — туристическое агентство.

Брунетти кивнул и, когда бармен подошел ближе, знаком попросил еще кофе. Тот отправился к аппарату, а Паола продолжила:

— Но ведь это неправильно. Ты это знаешь, я это знаю. Это мерзко — устраивать секс-туры, организовывать богатым — и не очень — мужчинам поездки в Таиланд и на Филиппины, чтобы они там насиловали десятилетних детей… — Он попытался возразить, но она вытянула вперед руку, останавливая его. — Я в курсе: сейчас данный вид деятельности незаконен. Но разве кого-нибудь арестовали? Осудили? Тебе известно столь же хорошо, как и мне: им достаточно лишь изменить текст рекламных сообщений, и бизнес продолжит существовать. «Радушный прием в отеле. Ласковое отношение местных жителей». Не говори мне, будто не знаешь, что означают подобные фразы. Бизнес остался прежним, Гвидо. И мне это отвратительно.

Брунетти по-прежнему молчал. Официант принес им еще две чашки кофе и убрал ненужную посуду. Дверь открылась, в помещение ворвался порыв влажного ветра, вслед за ним вошли двое мужчин плотного телосложения. Официант устремился к ним.

— Я говорила тебе, что это неправильно и что их нужно остановить.

— Думаешь, ты сможешь?

— Да, — ответила она и, предупреждая любой его вопрос или возражение, продолжила: — Не я одна, не только здесь, в Венеции, разбив витрину в туристическом агентстве на кампо Манин. Но если б все женщины Италии ночью вышли на улицу с камнями и разбили окна во всех туристических агентствах, организовывающих секс-туры, тогда очень скоро в Италии этот бизнес перестал бы существовать. Разве не так?

— Это риторический вопрос? — поинтересовался он.

— Нет, просто вопрос, — ответила она.

На сей раз сахар в кофе положила Паола.

Брунетти выпил свою чашку и только потом заговорил:

— Ты не можешь так вести себя, Паола. Ты не можешь вот так разбивать окна в фирмах, делающих то, что, по твоему мнению, они не должны делать, и в магазинах, продающих то, что, как тебе кажется, они не должны продавать. — Прежде чем она успела вставить слово, он спросил: — Помнишь, как церковь пыталась запретить продажу противозачаточных средств? Как ты на это отреагировала? Если ты не помнишь, я напомню: было то же самое — крестовый поход против явления, которое ты понимала как зло. Но в тот раз ты была на другой стороне, ты была против людей, поступавших так, как ты сейчас считаешь вправе поступать, когда пытаешься помешать другим делать то, что тебе кажется неправильным. Более того, ты думаешь, будто это твоя обязанность. — Он почувствовал, как поддается гневу, наполнявшему его с того самого момента, как он встал с постели, мчавшемуся вместе с ним ранним осенним утром по улицам города и теперь стоявшему рядом в этом тихом баре.

— Это одно и то же, — продолжал он. — Ты решаешь, будто что-то неправильно, а потом начинаешь мнить себя чуть ли не Богом, словно ты — единственная, кто может это остановить, единственная, кому открыта истина в последней инстанции.

Он подумал, что тут она обязательно что-нибудь вставит, но Паола промолчала, и он вновь заговорил, не в силах совладать с собой:

— И эта история — отличное тому подтверждение. Чего ты хочешь? Чтобы твою фотографию напечатали на первой странице «Газеттино» с подписью «Великая защитница маленьких детей»? — Сознательным усилием воли он прекратил словоизлияния. Порылся в кармане, подошел к бармену и заплатил за кофе. Потом открыл дверь и придержал ее перед Паолой.

Оказавшись на улице, она двинулась налево, сделала несколько шагов, остановилась и подождала, пока он подойдет поближе.

— Вот, значит, как ты это представляешь? Думаешь, все, чего я хочу, — это привлечь к себе внимание?

Брунетти прошел мимо, не ответив на ее вопрос.

Она окликнула его сзади, в первый раз за весь разговор повысив голос:

— Это так, Гвидо?

Он остановился и обернулся. Ее обогнал мужчина, толкавший перед собой тележку с перевязанными веревкой пачками газет и журналов. Брунетти подождал, пока он пройдет, и ответил:

— Да. Отчасти.

— И насколько велика эта часть? — язвительно поинтересовалась она.

— Я не знаю. Затрудняюсь разделить.

— Ты думаешь, именно по этой причине я так поступила?

Он ответил, поддавшись раздражению:

— Почему твои поступки непременно должны иметь смысл, Паола? Господи, ну почему все, что ты делаешь, читаешь, говоришь, надеваешь, ешь, обязательно наполнено глубоким значением?

Она долго молча глядела на него, потом опустила голову и пошла прочь, по направлению к дому.

Он догнал ее:

— Что это означает?

— О чем ты?

— Этот взгляд.

Она остановилась, вновь посмотрела на него и сказала:

— Иногда я спрашиваю себя, куда подевался тот мужчина, за которого я вышла замуж.

— А это что значит?

— Это значит, что, когда я выходила за тебя, Гвидо, ты верил во все то, над чем сейчас смеешься. — И прежде, чем он успел спросить ее, что она имеет в виду, она сама ответила: — В справедливость, правду, в возможность решить, что правильно, а что нет.

— Я по-прежнему во все это верю, Паола, — возразил он.

— Теперь ты веришь в закон, Гвидо, — проговорила она мягко, словно беседовала с ребенком.

— Именно, — согласился он, повышая голос, не обращая ни малейшего внимания на все густеющую толпу прохожих, спешивших мимо, — близился час открытия продуктовых лавок. — Послушать тебя, так моя работа глупа и грязна. Ради бога, ведь я — полицейский. Я должен подчиняться закону и претворять его в жизнь! — Он почувствовал, как его вновь охватывает ярость при мысли о том, что долгие годы она недооценивала и отрицала важность его работы.

— В таком случае зачем же ты солгал Руберти? — спросила она.

Ярость его улетучилась.

— Я не лгал.

— Ты сказал ему, что произошло недоразумение, что он неверно истолковал мои слова. Однако он знает, и ты тоже знаешь, и тот, второй полицейский, знает, что означали мои слова и что конкретно я совершила.

Он промолчал, и она подошла ближе:

— Я нарушила закон, Гвидо. Я разбила им витрину и сделаю это снова. И я буду бить им стекла до тех пор, пока твой закон, драгоценный закон, которым ты так гордишься, чего-нибудь не предпримет — либо по отношению ко мне, либо к ним. Потому что я не намерена позволить им продолжать заниматься их грязным делом.

Не сдержавшись, он протянул руки и схватил ее за локти. Но вместо того, чтобы притянуть ее к себе, сам сделал шаг ей навстречу, потом обнял, прижимая ее лицо к своей шее. Поцеловал в макушку и зарылся лицом ей в волосы. И вдруг отпрянул, прижимая ладонь к губам.

— Что такое? — вскрикнула она испуганно.

Брунетти отнял руку, на ней была кровь. Он потрогал губу и ощутил что-то твердое и острое.

— Нет, дай я, — сказала Паола, наклоняя его лицо вниз, к себе. Она сняла перчатку и двумя пальцами дотронулась до его губы.

— Что? — спросил он.

— Осколок.

Он почувствовал мгновенную резкую боль, а затем она осторожно поцеловала его в нижнюю губу.

По дороге домой они зашли в pasticceria и купили большую коробку сдобных булочек — якобы для детей, но зная, что делают друг другу нечто вроде праздничного подарка по случаю примирения, неважно, насколько прочным оно окажется. Первым делом, вернувшись домой, Брунетти выкинул записку, оставленную на кухонном столе, глубоко зарыл ее в пластиковый мешок с мусором, стоявший под раковиной. Прошел по коридору в ванную, тихо-тихо, поскольку дети все еще спали, долго стоял под душем, надеясь смыть с себя беды, столь неожиданно и столь рано явившиеся к нему этим утром.

К тому времени, как он, побрившись и одевшись, вернулся на кухню, Паола уже была в пижаме и клетчатом фланелевом халате, таком старом, что оба они успели забыть, откуда он взялся. Она сидела за столом, читала журнал и макала булочку в большую кружку caffè latte — кофе с молоком, словно только недавно пробудилась после долгого и спокойного ночного сна.

— Полагаю, я должен войти, поцеловать тебя в щеку и сказать: «Buon giorno, саrа,^[7] хорошо ли ты спала?» — увидев ее, проговорил он без тени сарказма в голосе и в мыслях. Быть может, он пытался сделать так, чтобы оба они забыли о ночном происшествии, понимая, что это невозможно. Или хотя бы отсрочить последствия Паолиного поступка — очередной неизбежный спор, ведь ни один не мог принять позицию другого.

Она подняла на него глаза, задумалась над его словами и улыбнулась, подумав, что и она с радостью отложит дискуссию на потом.

— Ты придешь сегодня обедать домой? — спросила она, вставая и отправляясь к плите, чтобы налить кофе в широкую чашку. Добавив горячего молока, она поставила чашку на стол туда, где он обычно сидел.

Опускаясь на стул, Брунетти подумал, в какое странное положение они попали и — что еще более странно — с какой готовностью оба приняли его. Ему доводилось читать о Рождественском перемирии, объявленном на Западном фронте в 1914 году: немцы вылезали из окопов, переходили линию фронта, угощали своих противников, Томми, сигаретами и давали огоньку, британцы помахивали Гансам руками и улыбались им. Массированные бомбардировки положили конец братанию. Брунетти тоже не видел возможности продолжительного перемирия с женой. Однако он наслаждался ситуацией пока мог, поэтому, положив в кофе сахар и взяв в руку булочку, ответил:

— Нет, мне придется ехать в Тревизо, побеседовать со свидетелем ограбления банка на кампо Сан-Лука, совершенного на прошлой неделе.

Ограбление банка было в Венеции явлением довольно необычным, а посему вполне годилось в качестве сюжета для светского разговора. Брунетти рассказал Паоле то немногое, что стало известно полиции, хотя весь город уже наверняка прочел подробности в газетах: три дня назад вооруженный молодой человек вошел в здание банка, потребовал денег, получил их и, держа награбленное в одной руке, а пистолет в другой, преспокойно скрылся в направлении Риальто. С камеры, спрятанной под потолком, полиции удалось получить лишь весьма расплывчатое изображение, но и его оказалось достаточно, чтобы опознать в преступнике брата одного из местных жителей, про которого поговаривали, что у него крепкие связи с мафией. Когда грабитель проник в банк, его лицо до глаз было закутано шарфом, но на выходе юноша снял его, и человек, столкнувшийся с ним в дверях, смог довольно хорошо разглядеть лицо преступника.

Pizzaiolo^[8] из Тревизо, направлявшийся в банк, чтобы внести платеж по ипотеке, как следует разглядел грабителя, отчего Брунетти надеялся, что свидетель сможет узнать молодого человека среди фотографий подозреваемых, подготовленных полицией. Этого будет достаточно для ареста, а быть может, и для суда. Именно к нему Брунетти и направлялся в то утро.

Возвращаясь в конце дня из Тревизо, Брунетти чувствовал, что не добился успеха, хотя свидетель и опознал по фотографии типа, по мнению полиции фигурировавшего на записи видеокамеры, и заявил, что готов свидетельствовать против него. Сознавая, что таков его долг, Брунетти объяснил, кем является подозреваемый, и рассказал свидетелю о том, что, если тот согласится дать показания, это может навлечь на него большие неприятности. К великому удивлению комиссара, синьор Яковантуоно, работавший поваром в пиццерии, вовсе не беспокоился на этот счет: казалось, ему все равно. Он видел, как произошло ограбление. Он узнал на фотографии человека, обвиняемого в его совершении. Потому его обязанность гражданина — дать показания против преступника, какие бы опасности ни угрожали ему самому или его семье. Заверения Брунетти, что полиция обеспечит им надежную защиту, пожалуй, даже озадачили свидетеля.

Еще более удручающим выглядел тот факт, что синьор Яковантуоно был родом из Салерно, а следовательно, принадлежал к тем самым преступно настроенным южанам, чье присутствие здесь, на севере, как принято думать, расшатывает устои общества.

— Но, комиссар, — настаивал свидетель, выговаривая слова с сильным акцентом, — если мы не будем бороться с этими людьми, что за жизнь будет у наших детей?

Брунетти никак не мог избавиться от эха речей честного повара; у него появились опасения, что отныне его постоянно будет преследовать лай воображаемых гончих, сидевших доныне на привязи на задворках его совести и освободившихся благодаря ночному «подвигу» Паолы. Темноволосому pizzaiolo из Салерно все представлялось ясным и однозначным: человек совершил зло, теперь его, Яковантуоно, долг — сделать все возможное, чтобы этот человек был наказан. Несмотря на предупреждение об опасности, он остался непреклонен в своем желании совершить то, что считал правильным.

За окном поезда проносились спящие поля венецианских пригородов, и Брунетти спрашивал себя: почему синьору Яковантуоно все кажется таким простым, а ему, Брунетти, таким сложным? Быть может, тот факт, что грабить банки незаконно, отчасти облегчал решение задачи. В конце концов, ведь общество выработало на этот счет определенные правила. Однако ни один закон не запрещал продавать билеты в Таиланд или на Филиппины, и не было ничего противозаконного в покупке такого билета. Закон также не интересовало, чем турист намерен заниматься, прибыв в пункт назначения. Это как с богохульством: законы, предписывающие наказание за него, вроде бы имеются где-то в особом пограничном юридическом пространстве, но реальных доказательств их существования не было и нет.

Последние несколько месяцев итальянские газеты и журналы стали публиковать статьи, в которых эксперты всех мастей анализировали международный секс-туризм с точки зрения статистики, психологии, социологии, — этакий «научный» подход прессы к «клубничке». Брунетти вспомнил, что в некоторых изданиях даже печатались фотографии неполовозрелых девочек, маленькие личики были затушеваны при помощи какой-то компьютерной программы. Подписи сообщали, что они работают в камбоджийском борделе. При виде их нераспустившихся грудей душа наполнялась негодованием.

Однако помимо газетных публикаций он читал отчеты Интерпола о сексуальном рабстве и знал, что разница в цифрах — это относилось как к клиентам, так и (он не мог подобрать другого слова) к жертвам — достигала полумиллиона. Он предпочитал верить в наименьшую из них: если смириться с наибольшей — жить не хочется.

Ярость Паолы вызвала самая последняя статья — кажется, она появилась в «Панораме». Первые воинственные ноты прозвучали в голосе жены две недели назад, когда она прокричала из кабинета:

— Bastardi!^[10] — Это слово воскресным днем разрушило мир в семье.

Теперь же Брунетти боялся, что произошли гораздо более серьезные перемены.

Ему не пришлось заглядывать к ней в комнату: она как фурия вылетела оттуда в гостиную, сжимая в правой руке сложенный трубочкой журнал, и без каких-либо предисловий выпалила:

— Послушай-ка, что тут пишут, Гвидо! — Паола развернула журнал, расправила страницы о колено, выпрямилась и начала читать: — «Педофил, как следует из семантики этого слова, — это тот, кто, вне всяких сомнений, любит детей». — Она остановилась и посмотрела на него через всю комнату.

— А насильники, судя по всему, любят женщин? — спросил Брунетти.

— Ты можешь в это поверить? — воскликнула Паола, проигнорировав его ироническое замечание. — Один из ведущих журналов страны — и печатает подобное дерьмо! Одному Богу известно, как такое возможно! — Она взглянула на страницу и добавила: — Автор при этом преподает социологию. Господи, у этих людей совести нет, что ли? Когда же, наконец, хоть кто-нибудь в этой отвратительной стране признается, что мы сами несем ответственность за свои поступки, вместо того чтоб обвинять общество или, не дай бог, жертву?

Брунетти никогда не умел отвечать на подобные вопросы, поэтому не стал и пытаться. Вместо этого он попросил ее рассказать, что еще написано в статье.

И она поведала ему следующую историю, хотя гнев ее нисколько не уменьшился оттого, что пришлось собраться с мыслями и четко изложить суть дела. Как и положено обзорной статье, эта содержала в себе упоминание всех знаменитых на сегодняшний день мест: Пномпеня, Бангкока, Манилы, после чего автор перемещался поближе к дому и описывал недавние происшествия в Бельгии и Италии. Но ее возмутил тон, и Брунетти вынужден был признать, что ему он тоже отвратителен: начав с оглушительного утверждения, дескать, педофилы любят детей, социологический обозреватель журнала с полной серьезностью объяснял, что это общество с его вседозволенностью толкает людей на подобные вещи. А одной из причин, как компетентно заявлял эксперт, является сексуальная привлекательность детей. Ярость помешала Паоле продолжить чтение.

— Секс-туризм, — процедила она сквозь зубы, столь плотно сжатые, что Брунетти видел, как напряглись на ее шее сухожилия. — Господи, подумать только, как это просто: купить билет, заказать тур и отправиться насиловать десятилетних детей! — Она швырнула журнал на спинку дивана и вернулась в свой кабинет. В тот же день, после обеда, Паола придумала способ, как остановить эту индустрию.

Брунетти поначалу показалось, что она шутит, и теперь, оглядываясь на события двухнедельной давности, он с испугом подумал: может, именно его нежелание воспринимать слова Паолы всерьез подлило масло в огонь и заставило ее сделать решительный шаг от слов к делу. Он вспомнил, как спросил ее со снисходительной иронией, намерена ли она в одиночку пресечь целый бизнес.

— Но ведь это незаконно, — увещевал Брунетти жену.

— Что незаконно?

— Бить камнями витрины, Паола.

— А насиловать десятилетних детей — законно?

Брунетти тогда ушел от разговора и теперь вынужден был признать: все случилось потому, что он не нашел ответа на ее вопрос. Получалось, что где-то в мире нет ничего незаконного в изнасиловании десятилетнего ребенка, зато здесь, в Венеции, незаконно разбивать стекла камнями, а его работа заключается в том, чтобы люди этого не делали, и арестовывать тех, кто это себе позволяет. Поезд подошел к станции, замедлил ход и остановился. В руках многих пассажиров, сходивших на платформу, были букеты цветов, завернутые в бумагу, и Брунетти вспомнил, что сегодня первое ноября — День поминовения усопших, когда большинство итальянцев ходит на кладбище и кладет цветы на могилы своих близких. Он чувствовал себя таким несчастным, что мысль об умерших родственниках принесла ему облегчение: он на время отвлекся от тяжелых размышлений. Он не пойдет на кладбище. Он вообще редко туда ходил.

Брунетти решил не возвращаться в квестуру, а сразу отправился домой. Он брел по городу, оставаясь слепым и глухим к его красотам, перебирая в голове разговоры и споры, которые предшествовали решению Паолы.

У нее была привычка расхаживать туда-сюда, пока чистит зубы: бродить по квартире, заходить в спальню. Поэтому он нисколько не удивился, увидев ее три дня назад вечером в дверях спальни с зубной щеткой в руке. Она сказала без каких-либо объяснений:

— Я это сделаю.

Брунетти знал, что она имеет в виду, но не поверил ей, поэтому лишь взглянул на нее и кивнул. На этом все и кончилось, по крайней мере, до тех пор пока звонок Руберти не разбудил его и не лишил покоя.

На следующее утро, вопреки обычному распорядку, Брунетти не пошел в квестуру: пройдя мост Риальто, он свернул направо. Все в Венеции знали, что «Роза Сальва» — один из лучших баров в городе. Брунетти особенно нравились маленькие пирожные с творожным сыром рикотта, что у них продавались. Он заглянул туда выпить кофе, перекинулся парой слов со знакомыми, кивнул тем, кого едва знал.

Покинув бар, он отправился по Кале-делла-Мандола в сторону кампо Сан-Стефано — эта дорога в конце концов должна была привести его на площадь Сан-Марко. Путь его лежал через кампо Манин, где рабочие выгружали с лодки на деревянную платформу на колесиках огромное стекло, чтобы потом перевезти его к туристическому агентству и установить.

Брунетти присоединился к толпе зевак, собравшихся поглазеть, как стекло едет через площадь. Грузчики подоткнули полотенца между стеклом и удерживающей его деревянной рамой. По двое с каждой стороны, они катили его по направлению к зияющей дыре, которую оно должно было закрыть.

Грузчики шли по площади, и вслед им волной катились пересуды.

— Это сделали цыгане.

— Нет, кто-то, кто раньше здесь работал, выстрелил в стекло из пистолета.

— Я слышал, это владелец, чтобы получить страховку.

— Глупости! В стекло просто попала молния.

Как это обычно бывает, каждый из говоривших был абсолютно уверен в своей правоте и с презрением отвергал все прочие версии.

Когда деревянная платформа докатилась до окна, Брунетти покинул небольшую толпу и двинулся своей дорогой.

Войдя в квестуру, он остановился в большом помещении, где сидели дежурные офицеры, и попросил отчеты о происшествиях за прошлую ночь. Событий было мало, ни одно из них не заинтересовало его. Поднявшись в свой кабинет, он большую часть утра занимался бесконечным перекладыванием бумаг с одной части стола на другую. Много лет назад его банковский управляющий сказал ему, что копии документов о всех банковских операциях, какими бы невинными они ни были, десять лет хранят в архиве, прежде чем уничтожить.

Оторвав взгляд от страницы, он мысленно представил себе Италию, покрытую слоем бумаг: отчеты, ксерокопии, машинописные копии, малюсенькие чеки из баров, магазинов и аптек, — высотой по щиколотку. И в этом море бумаг письма до Рима по-прежнему шли две недели.

Приход сержанта Вьянелло вывел его из задумчивости. Сержант явился доложить комиссару, что уговорился о встрече со своим информатором, мелкой рыбешкой с преступного дна города, иногда подкидывавшим им нужные сведения. Тот сообщил Вьянелло, что хочет сообщить полиции нечто важное, однако воришка боялся, что его заметят с кем-нибудь из легавых, а потому Брунетти предстояло встретиться с ним в баре в Местре, промышленном пригороде Венеции. Значит, комиссару предстоит после обеда сесть на поезд до Местре, а потом на автобусе добираться до бара. В такие места на такси не ездят.

По дороге домой они молчали. Остаток ночи оба не спали, если не считать урывков дремоты, полных неспокойными сновидениями. Несколько раз между явью и короткими обрывками сна их тела прижимались друг к другу, но в этом соприкосновении больше не было прежней близости и родства. Напротив, казалось, будто это объятия двух чужих, незнакомых людей, — и оба стремились отодвинуться. Они старались не делать этого слишком резко, не отскакивать в ужасе, ощутив касание незнакомца, откуда-то взявшегося в супружеской постели. Может, было бы честнее позволить плоти послушаться голоса разума и души, но им удалось подавить в себе желание, заглушить его — в знак верности той любви, в которой, как они боялись, после всего произошедшего что-то сломалось или, по крайней мере, переменилось.

Брунетти с трудом заставил себя дождаться того момента, когда колокола церкви Сан-Поло пробьют семь, до тех пор оставаясь в постели. Звон еще не прекратился, как он уже был в ванной; там он долго стоял под душем, смывая с себя ночь, мысли о Ланди и Скарпе и о том, что ожидает его на работе наутро.

Греясь под струей воды, он подумал: нужно что-нибудь сказать Паоле перед уходом, — но не смог подобрать нужных слов. Он решил, что все будет зависеть от того, как она поведет себя, когда он вернется в спальню, но, войдя, не обнаружил ее там. Она была на кухне — до него донеслись знакомые звуки льющейся в кофейник воды, скрип стула. На ходу завязывая галстук, он отправился туда: Паола сидела на своем привычном месте, две большие чашки, как всегда, стояли на столе. Он справился с узлом на галстуке, нагнулся и поцеловал жену в макушку.

— Почему ты это сделал? — спросила она, протягивая назад правую руку и привлекая его к себе.

Он подвинулся поближе, но не обнял жену.

— Привычка, наверное.

— А-а… — протянула она, уже готовая обидеться.

— Привычка любить тебя.

Она улыбнулась, но все испортило шипение кофейника. Она разлила кофе по чашкам, добавила горячего молока и сахара, размешала. Он пил стоя, не стал садиться.

— Что будет дальше? — поинтересовалась она, сделав глоток.

— Поскольку это твое первое правонарушение, полагаю, дело обойдется штрафом.

— И все?

— Этого достаточно, — ответил Брунетти.

— А с тобой?

— Все зависит от того, как историю обыграют газеты. Кое-кто из журналистов годами ждал чего-то в этом духе.

Он собирался было перечислить возможные заголовки, но она перебила его: «Я знаю, знаю», — и он не стал.

— Однако есть также вероятность, что тебя превратят в истинную героиню, в Розу Люксембург секс-индустрии.

Они оба улыбнулись, хотя Брунетти говорил без тени сарказма.

— Я вовсе не к этому стремилась, Гвидо. И ты это знаешь. — И не успел он спросить, к чему же, собственно, она стремилась, как она сама пояснила: — Я хочу, чтоб им стало стыдно за свои поступки и они прикрыли свой бизнес.

— Кто, турагенты?

— Да! — ответила Паола и на некоторое время замолчала, отхлебывая кофе. Когда в чашке уже почти ничего не осталось, она отставила ее в сторону и произнесла: — Но не только. Я хочу, чтобы всем стало стыдно за свои поступки.

— Тем мужчинам, которые занимаются секс-туризмом?

— Да, им всем.

— Этого не будет, Паола, что бы ты там ни делала.

— Знаю. — Она допила кофе и встала, чтобы приготовить еще.

— Я больше не хочу, — сказал Брунетти. — Может, по дороге зайду в бар и выпью там.

— Еще слишком рано.

— Какой-нибудь бар уже открыт, — заметил он.

— Ну что ж…

Брунетти оказался прав. Он долго пил кофе в баре, оттягивая свой приход в квестуру. Он успел купить «Газеттино», хотя и знал, что там до завтрашнего дня интересующее его сообщение вряд ли появится. И все же изучил первую, потом вторую страницы раздела, посвященного местным новостям. Ничего.

У дверей квестуры стоял другой офицер. Восьми еще не было, и ему пришлось отпирать их для Брунетти, он отдал комиссару честь, пока тот проходил.

— Вьянелло уже пришел? — спросил Брунетти.

— Нет, комиссар. Я его не видел.

— Передайте ему, что я хотел бы видеть его, когда он появится, хорошо?

— Да, комиссар, — ответил офицер и снова отдал честь.

Брунетти стал подниматься по задней лестнице. Маринони, та женщина-комиссар, что недавно вышла из декрета, поздоровалась с ним, но сказала только, что слышала о свидетеле из Тревизо, и выразила свои сожаления.

Оказавшись в кабинете, он повесил пальто, сел за стол и развернул «Газеттино». Все было по-прежнему: одни чиновники вели расследование деятельности других чиновников, одни бывшие министры выдвигали обвинения против других, заговор в столице Албании, министр здравоохранения требовал возбудить уголовное дело против производителей поддельных медикаментов для стран третьего мира.

Он перешел ко второму разделу и на третьей странице нашел заметку, посвященную смерти синьоры Яковантуоно: «Casalinga muore cadendo per le scale» («Домохозяйка умерла, упав с лестницы»). Ну конечно!

Он все это слышал вчера: она упала, сосед нашел ее на нижней площадке лестницы, врачи констатировали смерть. Похороны состоятся завтра.

Едва он успел дочитать статью, как раздался стук в дверь и вошел Вьянелло. Брунетти достаточно было взглянуть на его лицо, однако он все же спросил:

— Ну, что говорят?

— Ланди начал обсуждать эту историю с самого утра, как только люди стали появляться в квестуре, но Руберти и Беллини ничего не сказали. Из газет пока никто не звонил.

— А Скарпа? — поинтересовался Брунетти.

— Он еще не пришел.

— Что говорит Ланди?

— Что доставил сюда вашу жену прошлой ночью, что она разбила витрину в туристическом агентстве на кампо Манин и что вы пришли и забрали ее отсюда, не заполнив бумаг. Он ведет себя, как судебный пристав, утверждает, будто формально она скрылась от правосудия.

Брунетти сложил лист бумаги пополам, потом еще раз. Он вспомнил свое обещание, данное Пучетти: наутро привести с собой жену, но вряд ли ее отсутствие — достаточное основание для заявления, что она скрывается от правосудия.

— Понятно, — сказал он. Надолго замолчал и наконец спросил: — Сколько человек знают о предыдущем случае?

Вьянелло некоторое время размышлял, после чего ответил:

— Официально — никто. Официально ничего не было.

— Я не об этом спрашиваю.

— Не думаю, что об этом знает кто-то, кому не следовало бы, — проговорил Вьянелло. Видно было, что он не горит желанием пускаться в дальнейшие объяснения.

Брунетти не знал, нужно ли ему благодарить сержанта или Руберти с Беллини. Он заставил себя проглотить выражения признательности и спросил:

— Есть новости от тревизской полиции?

— Яковантуоно появился и заявил, что не уверен в своих показаниях, сделанных на прошлой неделе. Ему кажется, он ошибся. Потому что был очень напуган. Он уже несколько дней назад точно вспомнил, что у грабителя были рыжие волосы, да все недосуг было обращаться в полицию.

— До тех пор, пока не умерла его жена? — поинтересовался Брунетти.

Вьянелло ответил не сразу. Через некоторое время он пробормотал:

— А как бы вы поступили, комиссар?

— То есть?

— Если б оказались на его месте.

— Я, вероятно, тоже вспомнил бы про рыжие волосы.

Вьянелло сунул руки в карманы форменной куртки и кивнул:

— Думаю, все бы так поступили, особенно те, у кого есть семья.

Зазвонил внутренний телефон Брунетти.

— Да, — поднял трубку комиссар, какое-то время слушал, потом разъединился и встал. — Это вице-квесторе. Хочет меня видеть.

Вьянелло приподнял рукав и посмотрел на часы:

— Четверть десятого. Полагаю, это и есть ответ на вопрос, чем занимался лейтенант Скарпа.

Брунетти аккуратно положил газету посреди стола и вышел. У двери кабинета Патты сидела за своим компьютером синьорина Элеттра, но экран не светился. Когда показался Брунетти, она подняла на него глаза, закусила нижнюю губу и подняла брови, не то выражая удивление, не то подбадривая комиссара, — как один школьник подбадривает другого, вызванного к директору.

Брунетти на мгновение закрыл глаза и плотно сжал губы. Он ничего не сказал секретарше, постучал в дверь и, услышав выкрик: «Avanti!», вошел.

Брунетти ожидал увидеть в кабинете одного вице-квесторе, потому не смог скрыть удивления, застав там четверых: вице-квесторе Патту, лейтенанта Скарпу, сидевшего слева от шефа — на картинах, изображающих Тайную вечерю, это место Иуды, — и еще двоих мужчин: одному под шестьдесят, другому — лет на десять меньше. Брунетти некогда было их рассматривать, однако у него сразу же возникло ощущение, что старший из гостей — главный.

Патта сразу же перешел к делу:

— Комиссар Брунетти, это Dottore^[12] Паоло Митри. — Он изящно взмахнул рукой в сторону того, что постарше. — А это его адвокат, Джулиано Дзамбино. Мы позвали вас, чтобы обсудить события прошлой ночи.

В комнате стоял пятый стул, слева от адвоката, но никто не предлагал Брунетти сесть. Комиссар кивнул Митри и его спутнику.

— Быть может, комиссар к нам присоединится? — предложил Митри, указывая на пустой стул.

Патта кивнул, и Брунетти сел.

— Полагаю, вам известно, почему вы здесь, — сказал Патта.

— Я бы хотел, чтоб мне четко объяснили, — ответил Брунетти.

Патта сделал знак своему лейтенанту, тот начал пересказывать недавние события.

— Прошлой ночью, примерно около полуночи, один из моих людей позвонил мне и сообщил, что вандалы снова разбили витрину в туристическом агентстве на кампо Манин. Это туристическое агентство принадлежит Dottore Митри, — добавил он, качнув головой в сторону владельца. — Позже мне сообщили, что подозреваемого доставили в квестуру и что подозреваемый этот — жена комиссара Брунетти.

— Это правда? — прервал Патта, обращаясь к Брунетти.

— Понятия не имею, о чем именно офицер Ланди доложил лейтенанту прошлой ночью, — спокойно ответил Брунетти.

— Я вовсе не это имел в виду, — произнес Патта, прежде чем лейтенант успел возразить. — Это действительно сделала ваша жена?

— В том отчете, что я прочел вчера ночью, — начал Брунетти, и голос его по-прежнему звучал спокойно, — офицер Ланди указал ее имя и адрес, а также написал, будто она созналась в том, что разбила стекло.

— А как насчет прошлого раза? — спросил Скарпа.

Брунетти не стал задавать вопрос, какой «прошлый раз» имеется в виду, только осведомился:

— Что именно вы хотите знать?

— Это тоже сделала ваша жена?

— Вам придется спросить об этом мою жену, лейтенант.

— Я так и поступлю, — ответил тот. — Можете быть уверены.

Dottore Митри кашлянул, прикрывая рот ладонью.

— Пожалуй, я перебью, Пиппо, — сказал он Патте. Вице-квесторе, которому такое дружеское обращение, по-видимому, польстило, кивнул.

Митри обратился к Брунетти:

— Комиссар, думаю, всем нам пойдет на пользу, если мы придем к соглашению в данном вопросе.

Брунетти повернулся к нему, но промолчал.

— Агентство понесло значительные убытки: замена первого стекла обошлась почти в четыре миллиона лир, полагаю, на этот раз будет примерно то же самое. Кроме того, простой бизнеса тоже стоил недешево, ведь агентство было закрыто, пока мы ждали, когда стекло привезут и установят. — Dottore Митри сделал паузу, словно ожидая от Брунетти какого-то ответа или вопроса, но не получив ни того, ни другого, продолжил: — Думаю, моя страховая компания возместит убытки и, возможно, частично компенсирует потери в бизнесе. Для этого, конечно, потребуется много времени, но я уверен, мы это уладим. Собственно, я уже говорил со своим агентом, и он заверил меня, что все будет в порядке.

Брунетти смотрел на него, пока тот говорил, вслушиваясь в доверительные нотки в голосе. Этот человек привык к всеобщему вниманию; он излучал самоуверенность и чувство собственного достоинства, почти физически ощутимые. Весь его облик подтверждал это впечатление: аккуратнейшим образом подстриженные, короче, чем того требует мода, волосы, легкий загар, ухоженные кожа и ногти — он явно пользовался услугами косметологов и маникюрш. У него были светло-карие, почти янтарные глаза и приятный, едва ли не чарующий голос. Он сидел, поэтому Брунетти трудно было определить, какого он роста, но казалось, он должен быть высоким, с длинными руками и ногами, как у бегуна.

Адвокат тоже внимательно слушал своего клиента и пока не вставил ни единого слова.

— Вы следите за моей мыслью, комиссар? — произнес Митри, заметив, что Брунетти рассматривает его и, кажется, чем-то недоволен.

— Да.

— Второй случай — совсем другое дело. Поскольку, судя по всему, именно ваша жена разбила витрину, мне кажется, будет справедливо, если она за него заплатит. Вот почему я хотел поговорить с вами. Я подумал, что мы с вами можем прийти к соглашению.

— Боюсь, я вас не понимаю, — ответил Брунетти. Ему стало интересно, как далеко все это может зайти и что случится, если он перегнет палку.

— Чего именно вы не понимаете, комиссар?

— Зачем вы меня сюда позвали.

Голос Митри стал жестче, но звучал по-прежнему благожелательно.

— Я хочу решить проблему. По-мужски. Я имею честь быть другом вице-квесторе и предпочел бы не доставлять полиции хлопот.

«Вот, наверное, почему пресса не растрезвонила об этом случае уже сегодня», — мелькнуло в голове у Брунетти.

— Так вот, я подумал, мы сможем уладить это дело потихоньку, без ненужных осложнений.

Брунетти повернулся к Скарпе:

— Моя жена объяснила вчера ночью, почему она это сделала?

Вопрос застал Скарпу врасплох, и он быстро взглянул на Митри, тот ответил вместо лейтенанта:

— Это сейчас не имеет никакого значения. Важно, что она совершила преступление. — Он посмотрел на Патту. — Думаю, в наших интересах уладить все, пока еще есть возможность. Уверен, вы со мной согласны, Пиппо.

Патта бросил в ответ коротко и четко:

— Конечно.

Митри перевел взгляд на Брунетти:

— Если вы со мной согласны, можем продолжать. Если нет — боюсь, я попусту теряю время.

— Я по-прежнему не вполне понимаю, чего вы от меня хотите, Dottore Митри.

— Я хочу, чтоб вы пообещали, что ваша жена заплатит за разбитое стекло и потери в бизнесе, понесенные агентством.

— Не могу этого обещать, — сказал Брунетти.

— Почему же? — теряя терпение, спросил Митри.

— Потому что это не мое дело. Если вы хотите обсудить случившееся с моей женой — у вас есть на то полное право. Но я не могу принимать решение за нее. — Брунетти надеялся, что его голос так же убедителен, как и приводимые им доводы.

— Что вы за человек?! — воскликнул Митри со злостью.

— Могу ли я еще чем-либо быть вам полезен, вице-квесторе? — обратился Брунетти к начальнику.

Патта был слишком изумлен или слишком зол, чтобы ответить, — Брунетти, воспользовавшись этим обстоятельством, встал и быстро вышел из кабинета.

В ответ на поднятые брови и поджатые губы синьорины Элеттры Брунетти только быстро и неопределенно покачал головой, давая ей понять, что позже все объяснит. Он поднялся по лестнице в свой кабинет, пытаясь понять истинное значение только что произошедшего объяснения.

Митри, хваставшийся своей дружбой с Паттой, несомненно, обладал достаточным влиянием, чтобы не допустить газетчиков к столь взрывоопасной истории. Это была настоящая золотая жила, все, чего только может желать репортер: секс, насилие, причастность полиции. А если им удастся раскопать, что первый проступок Паолы скрыли, читатель получит еще более соблазнительный материал — о злоупотреблении властью в полиции, о том, что там все друг друга покрывают.

Какой издатель упустит подобный шанс? Какая газета откажет себе в удовольствии напечатать такой материал? Кроме того, Паола — дочь графа Орацио Фальера, одного из самых известных и богатых людей в городе. Стечение обстоятельств настолько удачное, что нет такой газеты, которая бы им не воспользовалась. Значит, издателю или издателям предложили какое-то весомое вознаграждение за молчание. «Или же властям, — пришло в голову Брунетти после минутного размышления, — а те, в свою очередь, скрыли историю от газет».

Существовала еще возможность, что происшествие объявили делом государственной важности и засекретили, нейтрализовав таким образом прессу. Хотя Митри и не производил впечатления человека, обладающего реальной властью, но комиссар знал, что птицы такого полета часто бывают незаметными, ничем не отличаются от обычных людей. Ему вспомнился бывший политик, в настоящее время находившийся под судом за связи с мафией, — человек, простоватая внешность которого десятилетиями служила мишенью для карикатур. Люди редко ассоциируют власть со столь невинной внешностью, и все же Брунетти не сомневался, что Митри достаточно будет моргнуть одним из своих светло-карих глаз, чтобы уничтожить любого, кто ему воспротивится, пусть даже в мелочах.

Следующий день прошел спокойно: всё в квестуре двигалось своим чередом. Патта велел доставить Яковантуоно в Венецию и допросить касательно его отказа давать показания, что и было выполнено. Брунетти встретил беднягу на лестнице, когда того вели в кабинет Патты два вооруженных автоматами полицейских. Pizzaiolo поднял на Брунетти глаза, но не подал виду, что узнал комиссара, — на его лице застыло простецкое выражение, какое итальянцы умеют надевать на себя, общаясь с представителями власти.

Увидев его грустные глаза, Брунетти задался вопросом: а имеет ли какое-нибудь значение правда о смерти? Убила ли жену Яковантуоно мафия, или же несчастному это всего лишь показалось — в любом случае он считал государство и его слуг беспомощными, неспособными защитить его от угрозы, исходящей от куда более могущественной силы.

Все эти мысли пронеслись в голове Брунетти, пока Яковантуоно поднимался ему навстречу по лестнице, но они были слишком смутными, и он не смог бы выразить их словами даже самому себе, отчего лишь кивнул в знак того, что узнал его, — маленького человека, казавшегося еще меньше из-за двух огромных полицейских, возвышавшихся над ним.

Продолжая подниматься по лестнице, Брунетти вспомнил миф об Орфее и Эвридике, о человеке, который потерял жену, обернувшись, чтобы убедиться в том, что она по-прежнему с ним. Он не послушался запрета богов и таким образом приговорил ее к вечному пребыванию в Аиде. Боги, правившие Италией, тоже приказали Яковантуоно кое-чего не замечать, а когда он ослушался, навсегда забрали у него жену.

К счастью, на верхней площадке лестницы его ждал Вьянелло, и Брунетти отвлекся от своих невеселых раздумий.

— Комиссар, — начал сержант, увидев шефа, — нам позвонила женщина из Тревизо. По ее словам, она живет в том же доме, что и супруги Яковантуоно.

Брунетти прошел мимо сержанта и кивнул ему, приглашая следовать за собой. Они двинулись по коридору в кабинет комиссара. Повесив пальто в шкаф, Брунетти спросил:

— И что она говорит?

— Что между ними не все было благополучно.

Вспомнив о своем собственном браке, Брунетти ответил:

— Такое случается со многими.

— Он ее бил.

— Откуда ей это известно? — спросил Брунетти — он тут же заинтересовался.

— Жена Яковантуоно часто приходила к ней поплакаться.

— Она обращалась в полицию?

— Кто «она»?

— Жена синьора Яковантуоно.

— Не знаю. Я беседовал с соседкой, — сказал Вьянелло и заглянул в листок бумаги, который держал в руке, — с синьорой Грасси, всего десять минут назад. Как раз повесил трубку, когда вы пришли. Она говорит, Яковантуоно славится на весь дом и на весь район.

— Чем?

— Все время конфликтует с соседями. Орет на их детей.

— А что там за история с его женой? — Брунетти сел за стол и, не глядя, придвинул к себе пачку бумаг и конвертов.

— Пока не знаю. Не было времени проверить информацию.

— Это не относится к нашей юрисдикции, — заметил Брунетти.

— Я в курсе. Но Пучетти говорит, что Яковантуоно вызвали сегодня к вице-квесторе, чтобы допросить его касательно ограбления банка.

— Да. Я его видел. — Брунетти взглянул на конверт, лежавший сверху, уставился на марку.

Он был так поглощен сведениями, сообщенными Вьянелло, что замечал перед собой лишь зеленый прямоугольник. Постепенно он стал различать рисунок: галльский солдат и умирающая жена у его ног, пронзенная мечом. Надпись по одному краю марки гласила: «Рим. Национальный римский музей», по другому краю: «Самоубийство Галатеи». Внизу стояло число — 750.

— Страховка? — предположил Брунетти.

— Я не знаю, комиссар. Она позвонила только что.

Брунетти встал.

— Пойду поговорю с ним, — произнес он и вышел из кабинета, направляясь к лестнице и держа путь в кабинет вице-квесторе Патты.

В приемной было пусто, по экрану компьютера синьорины Элеттры медленно летали разноцветные кольца. Брунетти постучал в дверь, Патта пригласил его войти.

Внутри глазам комиссара предстала знакомая картина: Патта сидел за столом, совершенно пустым и оттого еще более пугающим. Яковантуоно нервно ерзал на краешке стула напротив Патты, вцепившись руками в сиденье и опираясь на них.

Патта бесстрастно взглянул на Брунетти и спросил:

— Да? В чем дело?

— Я хотел бы задать синьору Яковантуоно несколько вопросов, — сообщил Брунетти.

— Думаю, вы только напрасно потеряете время, комиссар, — сказал Патта. После чего, повысив голос и взглянув на свидетеля, добавил: — Точно так же, как я потерял свое. Синьор Яковантуоно как будто забыл обо всем, что случилось в банке. — Патта наклонился вперед и стукнул кулаком по столу, несильно, но так, что кулак раскрылся и ладонь указала на Яковантуоно.

Повар никак не отреагировал, и Патта перевел взгляд на Брунетти:

— О чем вы хотите его спросить, комиссар? О том, видел ли он Стефано Джентиле в банке? О том, помнит ли он, как изначально описывал нам преступника? Или о том, как опознал Джентиле на фотографии? — Патта откинулся в кресле, оставив руки на весу и по-прежнему указывая всеми пальцами на Яковантуоно. — Нет, думаю, он ничего этого не помнит. Так что не тратьте лучше времени на расспросы.

— Я вовсе не это хотел у него выяснить, вице-квесторе, — сказал Брунетти мягко, и тон его разительно контрастировал с истеричной яростью Патты.

Яковантуоно повернулся и посмотрел на Брунетти.

— Что же тогда? — поинтересовался Патта.

— Я хотел бы знать, — начал Брунетти, обращаясь к Яковантуоно и не обращая ни малейшего внимания на Патту, — была ли ваша жена застрахована.

Глаза Яковантуоно расширились, выражая искреннее изумление.

— Застрахована? — переспросил он.

Брунетти кивнул.

Яковантуоно взглянул на Патту, но, не найдя у того поддержки, снова посмотрел на Брунетти.

— Я не знаю, — ответил он.

— Спасибо. — Брунетти повернулся, собираясь уходить.

— Это все? — со злостью спросил Патта за его спиной.

— Да, вице-квесторе, — подтвердил Брунетти, поворачиваясь к Патте, но глядя при этом на Яковантуоно. Свидетель по-прежнему сидел на краешке стула, на этот раз сжимая руки на коленях. Он опустил голову и, казалось, изучал свои кисти.

Брунетти покинул кабинет шефа. Разноцветные круги продолжали свой бесконечный полет слева направо, словно лемминги, запрограммированные на самоуничтожение.

Он отправился к себе. Вьянелло ждал его, стоя у окна и глядя на сад, на противоположный берег канала, на фасад церкви Сан-Лоренцо. Услышав звук открывающейся двери, сержант обернулся:

— Ну как?

— Я спросил его насчет страховки. Он не знает.

Вьянелло промолчал, поэтому Брунетти уточнил:

— А у Нади есть страховой полис?

— Нет, — уверенно ответил Вьянелло, но потом, после короткой паузы, добавил: — По крайней мере, мне так кажется. — Оба они задумались, после чего сержант поинтересовался: — Что вы намерены делать?

— Единственное, что я могу сделать, — это сообщить ребятам из Тревизо. — Его внезапно осенило. — Почему она позвонила нам? — спросил он, поворачиваясь к Вьянелло, и его рука застыла в воздухе.

— Что вы хотите этим сказать?

— Почему соседка позвонила в венецианскую полицию? Ведь женщина жила и умерла в Тревизо. — Брунетти вдруг почувствовал, что краснеет. — Ну конечно, конечно. Репутацию Яковантуоно нужно было очернить только в Венеции: если он решит давать показания, он сделает это именно здесь. Неужели они так пристально за ним наблюдают, что знают точное время, когда полиция его увезла? Или даже хуже того: они знали, когда полиция собирается это сделать. — Господи Иисусе, — прошептал комиссар. — Как, она сказала, ее имя?

— Грасси, — ответил Вьянелло.

Брунетти снял трубку и попросил соединить его с тревизской полицией. Когда его распоряжение выполнили, он представился и сказал, что желает поговорить с человеком, который занимается делом Яковантуоно.

Прошло несколько минут, прежде чем собеседник на другом конце провода сообщил ему: произошедшее было классифицировано как смерть от несчастного случая.

— Вы записали имя человека, нашедшего тело?

Офицер на некоторое время отложил трубку, потом снова вернулся к телефону.

— Дзанетти, — сказал он. — Вальтер Дзанетти.

— Кто еще живет в доме? — поинтересовался Брунетти.

— Только две семьи, комиссар. Яковантуоно — на верхнем этаже, Дзанетти — на нижнем.

— Живет ли там кто-либо по фамилии Грасси?

— Нет. Только две семьи. А почему вы спрашиваете?

— Да так, ничего особенного. У нас тут неувязка с записями, мы не могли найти имя Дзанетти. Это все, что нам нужно. Спасибо за помощь.

— Рад помочь, комиссар, — откликнулся полицейский и повесил трубку.

Прежде чем Брунетти начал объяснения, Вьянелло сказал:

— Значит, ее не существует…

— Если она там и живет, то в другом доме.

Вьянелло некоторое время размышлял, потом спросил:

— Что нам с этим делать, комиссар?

— Сообщить в Тревизо.

— Думаете, это там произошла… — Сержант замялся.

— Утечка? — помог ему Брунетти. Вьянелло кивнул. — Там, здесь… Не суть важно. Достаточно того, что это вообще произошло.

— Это еще не доказывает, что они знали о его сегодняшнем приезде сюда.

— Тогда почему позвонили?

— А может, чтобы подкинуть нам эту идею. На всякий случай, — предположил Вьянелло.

Брунетти покачал головой.

— Нет, слишком уж удачно выбрано время — в тот момент, когда он входил в здание. — Брунетти ненадолго задумался. — Кого попросили к телефону?

— Оператор сказал, что абонент хочет поговорить с человеком, ездившим в Тревизо разговаривать с Яковантуоно. Думаю, он имел в виду вас, но вас не было на месте, поэтому соединили с нами. Пучетти перевел звонок на меня, поскольку именно я ездил с вами в Тревизо.

— Какой у нее был голос?

Вьянелло стал вспоминать подробности разговора:

— Взволнованный, словно она не хотела, чтобы у него были неприятности. Она раз или два повторила, что он и так уже достаточно настрадался, но все равно она должна рассказать нам что знает.

— Повышенное чувство гражданской ответственности…

— Вроде того.

Брунетти подошел к окну и стал смотреть на канал, на полицейские катера, стоявшие на пристани напротив квестуры. Он еще раз представил себе выражение лица Яковантуоно после вопроса о страховке и снова почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он повел себя как ребенок, получивший новую игрушку: побежал, поддавшись порыву, не дав себе труда поразмыслить над услышанным, проверить информацию, поступившую в их распоряжение. Да, в последнее время стало общим местом подозревать супруга в случае внезапной смерти второй половины, но он должен был довериться своему инстинкту, вспомнить срывающийся голос Яковантуоно, страх за детей. Нужно было доверять этому, а не бросаться со своими вопросами, услышав первое же, неизвестно откуда взявшееся обвинение.

Он никогда не сможет попросить прощения у pizzaiolo, потому что любое объяснение лишь усилит чувство вины и смущение.

— Есть шансы отследить звонок? — отгоняя от себя грустные мысли, спросил Брунетти.

— На заднем фоне был какой-то шум, похожий на уличный. Полагаю, звонили из телефона-автомата, — сказал Вьянелло.

«Если им хватило ума — или информации — позвонить, — прокомментировал бесстрастный, холодный голос в голове у Брунетти, — значит, они наверняка проявили осторожность и воспользовались телефонной будкой».

— Тогда, думаю, это все. — Он опустился в кресло и внезапно ощутил огромную усталость.

Не проронив больше ни слова, Вьянелло покинул кабинет, а Брунетти занялся бумагами, лежавшими у него на столе.

Он стал читать факс от коллеги из Амстердама, тот спрашивал, может ли Брунетти каким-либо образом ускорить процедуру удовлетворения запроса голландской полиции об информации касательно итальянца, арестованного в Нидерландах за убийство проститутки. Судя по паспорту, мужчина постоянно проживал в Венеции, а посему голландские власти связались с венецианской полицией в надежде узнать, осуждался ли тот ранее. Запрос послали больше месяца назад, а ответа все еще не было.

Брунетти как раз потянулся к телефону, чтобы выяснить, есть ли в деле мужчины записи о прежних обвинениях, как раздался звонок — и началось.

Он сразу же забыл про все эти нежные чувства, как только увидел толпу, ожидавшую его по возвращении у дверей квестуры. Пока он шел от моста Понте-деи-Гречи к сборищу представителей прессы, в голове его проносились «птичьи» метафоры: вороны, коршуны, гарпии сгрудились перед квестурой плотным полукольцом, и для полноты картины не хватало лишь разлагающегося трупа у их ног.

Один из них заприметил Брунетти — глазки бы ему выколоть! — и, не сообщая о его появлении своим товарищам, скользнул в сторону, заторопился навстречу комиссару, держа в руке микрофон, словно хлыст, каким погоняют скот.

— Комиссар! — начал он, находясь еще в метре от Брунетти. — Dottore Митри уже решил выдвинуть против вашей жены гражданский иск?

Брунетти остановился и улыбнулся:

— Полагаю, вам лучше спросить об этом Dottore Митри.

Пока он отвечал, толпа ощутила отсутствие своего коллеги и все головы обернулись, словно охваченные коллективным спазмом, на голоса. В то же мгновение все сорвались с мест и помчались к Брунетти, держа перед собой микрофоны, будто пытаясь поймать ими слова, словно их следы еще могли витать в воздухе вокруг комиссара.

Во время этого великого переселения народов один из операторов споткнулся о кабель и упал, его камера рухнула на землю вслед за ним и разбилась. Линза выскочила из расколотого аппарата и покатилась по набережной, словно банка из-под содовой, которую мальчишки на улице пасуют друг другу вместо мяча. Все остановились то ли от удивления, то ли от неожиданности и наблюдали, как линза скачет к ступенькам, спускавшимся к воде. Вот она добралась до верхней ступеньки, перекатилась через край, едва касаясь, прыгнула на вторую, потом на третью и с тихим всплеском погрузилась в зеленое зеркало канала.

Брунетти воспользовался тем, что репортеры отвлеклись, и устремился к дверям квестуры, но представители прессы быстро пришли в себя и кинулись ему наперерез.

— Вы подадите в отставку?

— Правда ли, что вашу жену уже прежде арестовывали?

— Она действительно скрывается от правосудия?

Он улыбнулся своей самой мягкой улыбкой и пошел дальше, не расталкивая их, но и не позволяя преградить ему путь. Когда он добрался до входа, дверь открылась, и на пороге по обе стороны от нее возникли Вьянелло и Пучетти. Они вытянули руки, мешая журналистам пробраться внутрь.

Брунетти вошел, Вьянелло и Пучетти последовали за ним.

— Хуже дикарей, ей-богу! — в сердцах выпалил Вьянелло и прислонился спиной к стеклянной двери. В отличие от Орфея, Брунетти не стал оглядываться и, не отреагировав на замечание подчиненного, двинулся по лестнице в свой кабинет. Услышав за спиной шаги, он все-таки обернулся и увидел Вьянелло, шагавшего сразу через две ступеньки.

— Он хочет вас видеть.

Не снимая пальто, Брунетти отправился в кабинет Патты. Синьорина Элеттра сидела за своим столом, перед ней лежал раскрытый выпуск «Газеттино».

Он заглянул в газету и увидел свою фотографию, сделанную несколько лет назад, и фотографию Паолы из ее carta d'identità. Синьорина Элеттра взглянула на него и проговорила:

— Если вы станете знаменитым, мне придется попросить у вас автограф.

— Вице-квесторе именно этого от меня надо? — улыбнулся он в ответ.

— Нет, полагаю, ему нужна ваша голова.

— Так я и понял, — сказал он и постучал.

Из-за двери раздался мрачный голос Патты.

«Насколько проще было бы, если б они прекратили всю эту мелодраму», — подумал Брунетти. Когда он вошел, в голове его пронеслась строчка из арии Анны Болейн, героини одноименной оперы Доницетти: «Но те, кто должен правый суд вершить, заранее меня приговорили, и больше у меня надежды нет». Господи, похоже, что мелодрама грозит превратиться в трагедию!

— Вы хотели меня видеть, вице-квесторе? — спросил он с порога.

Патта сидел за столом с бесстрастным выражением лица. Ему не хватало только черной шапочки, какие, говорят, надевали поверх париков английские судьи, приговаривая человека к смерти.

— Да, Брунетти. Нет, садиться не нужно. У меня к вам очень короткий разговор. Я беседовал обо всей этой истории с квесторе, и мы решили, что следует отправить вас в административный отпуск, пока дело не разрешится.

— Что это значит?

— Пока все не уладится, вам нет необходимости приходить в квестуру.

— Уладится?

— Пока суд не вынесет решение и ваша жена не заплатит штраф или не компенсирует Dottore Митри убытки, нанесенные его собственности и бизнесу.

— Это если предположить, что против нее выдвинут обвинение и осудят, — сказал Брунетти, зная, что такое вполне вероятно. — А это может занять годы, — добавил он: перипетии судопроизводства были ему хорошо знакомы.

— Сомневаюсь, — ответил Патта.

— Вице-квесторе, в моей практике есть дела, заведенные более пяти лет назад, а день суда по ним до сих пор не назначен. Повторяю, это может тянуться не один год.

— Все зависит исключительно от решения вашей жены, комиссар. Dottore Митри был настолько любезен — я бы даже сказал, настолько добр, — что предложил оперативно решить проблему. Но ваша жена, кажется, предпочла его предложение не принимать. Посему последствия лежат полностью на ее совести.

— При всем моем уважении, вице-квесторе, — возразил Брунетти, — это не совсем так. — И, прежде чем Патта успел вставить слово, продолжил: — Dottore Митри предлагал этот вариант мне, а не моей жене. А я уже объяснял, что не могу принимать решение за нее. Если б он обратился непосредственно к ней, а она бы отказалась — тогда ваши слова были бы совершенно справедливы.

— Вы ей не сказали? — удивился Патта.

— Нет.

— Почему?

— Думаю, это дело Dottore Митри.

На лице Патты изобразилось крайнее изумление. Он некоторое время поразмыслил и вынес решение:

— Я ему передам.

Брунетти кивнул — то ли в знак благодарности, то ли просто так.

— Это все, вице-квесторе? — спросил он.

— Да. Но все-таки вы в административном отпуске. Это понятно?

— Да, вице-квесторе, — сказал Брунетти, хотя не имел ни малейшего представления о том, что это значит; ясно было только, что он больше не полицейский, а, следовательно, безработный. Не попросив у Патты разъяснений, он повернулся и вышел из кабинета.

Синьорина Элеттра по-прежнему сидела за своим столом, но на сей раз читала журнал, видимо, расправившись с «Газеттино». Когда Брунетти вышел, она подняла на него глаза.

— Кто сообщил прессе?

Она покачала головой:

— Понятия не имею. Вероятно, лейтенант. — И она взглянула на дверь кабинета Патты.

Брунетти понял ее пантомиму и сообщил:

— Отправил меня в административный отпуск.

— Никогда ни о чем подобном не слышала, — заметила она. — Должно быть, он изобрел его специально для такого случая. Что будете делать, комиссар?

— Отправлюсь домой и буду читать книги, — ответил он.

Сказав это, он вдруг задумался и понял, что ему действительно хочется так поступить. Нужно только пробраться сквозь журналистов, столпившихся у здания, ускользнуть от их камер и однообразных вопросов, тогда можно будет вернуться домой и читать — до тех пор пока Паола не примет решение и дело не уладится. Он может позволить книгам унести себя прочь от квестуры, из Венеции, из этого жалкого века, кровожадного и падкого на дешевую сентиментальность, в мир, где душа его почувствует себя более привольно.

Синьорина Элеттра улыбнулась, решив, что он шутит, и снова занялась журналом.

Он не стал возвращаться в кабинет и двинулся прямо к дверям квестуры. Как ни странно, репортеры ушли, единственным следом их недавнего присутствия были валявшиеся на мостовой куски пластика и ремень, оторвавшийся от камеры.

Добравшись до дома, он обнаружил у дверей подъезда остатки толпы, трое оказались теми же самыми людьми, что пытались взять у него интервью возле квестуры. Он даже и не подумал отвечать на выкрикиваемые ими вопросы, растолкал их и вставил ключ в замок огромной portone — входной двери, ведшей в вестибюль. Из-за спины протянулась рука, кто-то ухватил его за плечо, пытаясь помешать войти.

Брунетти вывернулся, угрожающе размахивая огромной связкой ключей. Репортер, не заметив ее, зато видя выражение лица Брунетти, попятился, выставив вперед руку, будто стараясь защититься.

— Простите, комиссар, — сказал он, и улыбка его была столь же фальшивой, как и слова.

Какое-то животное начало в остальных журналистах откликнулось на явный страх, прозвучавший в его голосе. Все молчали. Брунетти оглядел их лица. Никаких вспышек фотоаппаратов, никаких видеокамер.

Он снова повернулся к двери и вставил ключ в замок. Отперев его, он вошел в вестибюль, закрыл дверь и прислонился к ней. Он почувствовал, что его лицо, грудь, спина покрылись потом внезапной ярости, сердце бухало о ребра. Он расстегнул и распахнул пальто, чтобы прохладный воздух вестибюля остудил его. Оттолкнувшись плечами от двери, начал подниматься по лестнице.

Вероятно, Паола слышала, как он вошел, потому что, когда он добрался до последней лестничной площадки, дверь уже была открыта. Она придержала ее, взяла из его рук пальто и повесила. Он нагнулся и поцеловал жену в щеку, с удовольствием вдыхая ее запах.

— Ну, как? — спросила она.

— Приговорен к наказанию под названием «административный отпуск». Полагаю, изобретено специально ради такого случая.

— И что это значит? — поинтересовалась она, следуя рядом с ним в гостиную.

Он плюхнулся на диван, вытянув перед собой ноги, и объяснил:

— Это значит, что мне велено сидеть дома и предаваться чтению, до тех пор пока вы с Митри не придете к какому-либо соглашению.

— Соглашению? — удивилась она, присаживаясь на краешек дивана рядом с ним.

— По всей видимости, Патта считает, что тебе следует заплатить Митри за витрину и извиниться. — Он представил себе Митри и после короткого размышления поправился: — Или просто заплатить.

— За одну или две? — поинтересовалась она.

— А есть разница?

Она опустила глаза, расправила ногой завернувшийся краешек ковра перед диваном.

— Вообще-то нет. Я не могу заплатить ему ни лиры.

— Не можешь или не хочешь?

— Не могу.

— Ну, в таком случае у меня, кажется, есть шанс наконец-то прочесть «Историю упадка и разрушения Римской империи» Гиббона.^[14]

— В каком смысле?

— В прямом. Я останусь дома до тех пор, пока дело каким-либо образом не решится — по договоренности или через суд.

— Если мне назначат штраф, я его заплачу, — сказала она, и в ее голосе было столько гражданского самосознания, что Брунетти ухмыльнулся.

Продолжая улыбаться, он произнес:

— Кажется, Вольтер сказал: «Я могу быть не согласен с вашим мнением, но готов отдать жизнь за ваше право высказывать его».

— У Вольтера много подобных изречений. Звучит неплохо. У него была привычка говорить вещи, которые очень неплохо звучат.

— Что-то сегодня ты как-то особенно скептически настроена.

Она пожала плечами:

— Благородные чувства всегда кажутся мне подозрительными.

— Особенно, если о них говорят мужчины?

Она наклонилась к нему, накрыла его руку своей ладонью:

— Ты это сказал, не я.

— И тем не менее это так.

Она снова пожала плечами:

— Ты действительно намерен читать Гиббона?

— Давно хотел. Но, вероятно, в переводе. У него слишком изысканный стиль для меня.

— В том-то вся прелесть.

— Напыщенной риторики мне хватает и в газетах, в историческом исследовании она мне не нужна.

— Газетчикам все это должно очень понравиться, как ты думаешь? — спросила она.

— Андреотти^[15] вот уже лет сто никто не пытается арестовать — надо же им о чем-то писать?

— Ну да. — Она встала. — Тебе чего-нибудь принести?

Брунетти, пообедавший весьма скромно и невкусно, попросил:

— Сэндвич и стакан «Дольчетто». — И стал расшнуровывать ботинки. Паола направилась к двери, но он окликнул ее: — И первый том Гиббона.

Минут через десять Паола все принесла, и он позволил себе расслабиться: вытянулся на диване, поставил стакан на столик рядом, а тарелку — себе на грудь, раскрыл книгу и начал читать. Бутерброд был с беконом и помидорами, между которыми лежал тонкий слой овечьего сыра, пекорино. Паола вышла и, вернувшись, положила ему на грудь льняную салфетку — как раз вовремя: из бутерброда выпал кусочек сочного помидора. Брунетти положил надкушенный сэндвич на тарелку, взял стакан и сделал большой глоток, пробегая глазами вводную главу — бестактный хвалебный гимн величию Римской империи.

Вскоре — в самый разгар рассуждений Гиббона о терпимости, с какой политеист смотрит на все религии, — в комнате снова появилась Паола, наполнила мужу стакан. Забрав с его груди пустую тарелку и салфетку, она удалилась обратно на кухню. Гиббон наверняка что-то писал о послушании добропорядочных римских жен, и Брунетти не терпелось дочитать до этого места.

Кончилось оно у дверей квестуры: вход в них преграждала тройная шеренга репортеров. В первом ряду стояли мужчины и женщины с блокнотами. За их спинами — журналисты с микрофонами, а за ними расположились операторы с видеокамерами, две из них — на треногах, с дуговыми лампами.

Один из операторов, увидев Брунетти, повернул слепой глаз своей камеры в его сторону. Брунетти проигнорировал его и остальных людей, толпившихся вокруг. Как ни странно, никто не задал ему ни единого вопроса, не попытался заговорить, они всего лишь обратили к нему свои микрофоны и молча смотрели, как он, словно Моисей, шел меж двух стен расступившейся воды их любопытства в квестуру.

Когда он оказался внутри, Альвизе и его всегдашний напарник Риверре поздоровались с ним. Альвизе при виде шефа не сумел скрыть своего изумления.

— Buon di, commissario, — пробормотали они, эхом вторя один другому.

Брунетти кивнул им, зная, что задавать Альвизе вопросы — напрасная трата времени, и двинулся вверх по лестнице в кабинет Патты. Синьорина Элеттра была на посту и разговаривала по телефону. Она кивнула ему, не выказав ни малейшего удивления, и подняла руку, прося подождать.

— Мне бы хотелось днем, — сказала она, выслушала ответ собеседника, потом попрощалась и повесила трубку. — С возвращением, комиссар!

— Ему будут рады?

Она вопросительно посмотрела на него.

— Возвращению? Я — безусловно. Не знаю как насчет вице-квесторе, но он уже спрашивал, придете ли вы.

— Что вы ему ответили?

— Что вы появитесь в скором времени.

— И?

— Кажется, он вздохнул с облегчением.

— Хорошо. — Брунетти тоже отпустило напряжение. — Чем занят лейтенант Скарпа?

— Он не отходит от вице-квесторе с того момента, как вернулся с места преступления.

— Это значит — с которого часа?

— Синьора Митри позвонила вчера вечером, в десять двадцать восемь. Корви пришел в одиннадцать ноль три. — Она взглянула на листок бумаги, лежавший на столе. — Лейтенант Скарпа явился в четверть двенадцатого и сразу же отправился в дом Митри. И до часу его не было.

— А сегодня он давно там сидит? — спросил Брунетти, подбородком указывая на дверь кабинета Патты.

— С половины девятого утра, — ответила синьорина Элеттра.

— Тогда ждать нет смысла, — пробормотал он скорее самому себе, чем ей, и повернулся к входу. Постучал, и немедленно раздалось приглашение войти.

Брунетти толкнул дверь и еле разглядел Патту. Свет лился из окна за спиной начальника, отражался от поверхности стола и бил в глаза, ослепляя каждого, кто заходил в кабинет.

Лейтенант Скарпа стоял рядом со своим шефом, и осанка его была столь величественной, а униформа такой идеально отутюженной, что он походил на Максимилиана Шелла в одной из его ролей «хороших фашистов».

Патта кивком поприветствовал Брунетти и указал ему на стул, стоявший напротив его собственного. Брунетти отодвинул стул в сторону так, чтобы фигура лейтенанта Скарпы хоть немного загораживала свет, отражавшийся от лакированного дерева столешницы. Лейтенант сделал шаг вправо. Брунетти передвинулся левее.

— Доброе утро, вице-квесторе, — сказал он и кивнул Скарпе.

— Значит, вы уже слышали? — спросил Патта.

— Я слышал только, что его убили. Больше ничего не знаю.

Патта взглянул на Скарпу:

— Расскажите ему, лейтенант.

Скарпа перевел глаза на Брунетти, посмотрел опять на Патту и лишь тогда заговорил, слегка наклонив голову в сторону своего начальника:

— При всем моем уважении, вице-квесторе, мне казалось, что комиссар находится в административном отпуске. — Патта промолчал, и он продолжил: — Я не знал, что его снова привлекут к расследованию. Позволю себе высказать предположение, что, если дело поручат ему, прессе это покажется весьма странным.

Брунетти с интересом отметил, что, по логике Скарпы, оба события воспринимаются как одно расследование. Значит ли это, что лейтенант считает, будто Паола каким-то образом причастна к убийству?

— Я сам решу, кому что поручать, — ответствовал Патта ровным голосом. — Расскажите комиссару о случившемся. Теперь это его проблема.

— Да, вице-квесторе, — ответил Скарпа с деланым безразличием, выпрямился еще больше, хотя Брунетти это казалось невозможным, и пустился в объяснения: — Корви позвонил мне в одиннадцать с небольшим, и я немедленно отправился в дом Митри. Прибыв туда, я обнаружил его тело на полу кухни. Судя по следам у него на шее, его задушили, хотя орудия убийства поблизости не было. — Он сделал паузу и взглянул на Брунетти, но тот молчал, и Скарпа продолжил: — Я осмотрел тело, потом позвонил доктору Риццарди, тот приехал приблизительно через полчаса. Он согласился с моим мнением касательно причины смерти.

— Он высказывал какие-либо предположения либо догадки по поводу орудия убийства Митри? — прервал Брунетти.

— Нет.

Брунетти заметил, что Скарпа не обращается к нему по званию, но не стал возражать. Ясно было, в каком тоне лейтенант разговаривал с доктором Риццарди, поддерживающим с Брунетти приятельские отношения, так что неудивительно, что Риццарди не стал высказывать никаких версий.

— Когда вскрытие? — поинтересовался Брунетти.

— Назначено на сегодня, если получится.

Брунетти позвонит Риццарди после совещания. Так что получится.

— Можно продолжать, вице-квесторе? — спросил Скарпа Патту.

Патта смерил Брунетти долгим взглядом, будто ожидая других вопросов или замечаний, но тот даже не смотрел на своего начальника, и вице-квесторе, повернувшись к Скарпе, произнес:

— Конечно.

— Вечером он находился в квартире один. Жена ужинала с друзьями.

— Почему Митри не пошел на ужин? — снова прервал Брунетти.

Скарпа взглянул на Патту, словно спрашивая у него, стоит ли отвечать. Патта кивнул, и Скарпа пояснил:

— Его жена сказала, что это ее старая компания, с которой она дружила еще до замужества, и Митри редко присоединялся к ним во время их встреч.

— Дети? — поинтересовался Брунетти.

— У него есть дочь, но она живет в Риме.

— Слуги?

— Все это есть в отчете, — буркнул Скарпа недовольно, глядя не на Брунетти, а на Патту.

— Слуги? — повторил Брунетти.

Скарпа выдержал паузу, но все же ответил:

— Нет. По крайней мере никто из обслуживающего персонала не живет в доме. Дважды в неделю к ним приходит уборщица.

Брунетти встал.

— Где сейчас находится жена? — спросил он Скарпу.

— Когда я уезжал, она была дома.

— Спасибо, лейтенант, — поблагодарил Брунетти. — Мне бы хотелось ознакомиться с копией вашего рапорта.

Скарпа молча кивнул.

— Мне нужно поговорить с его женой, — заявил Брунетти Патте и, не слушая возражений, уверил: — Я буду с ней очень деликатен.

— А как насчет вашей жены? — задал вопрос Патта.

Этот вопрос мог означать что угодно, но Брунетти предпочел наиболее очевидное:

— Она весь вечер просидела дома, со мной и с нашими детьми. После половины восьмого никто из нас не выходил на улицу, в это время мой сын вернулся от приятеля, с которым вместе делал уроки. — Он вдохнул, готовясь отвечать на следующие вопросы, но Патта молчал, тогда Брунетти выдохнул и без лишних слов покинул кабинет.

Брунетти и Вьянелло явились к дверям туристического агентства в половине четвертого, как раз когда оно открывалось после обеденного перерыва, и попросили проводить их к синьору Доранди. Брунетти оглянулся на площадь и заметил: стекло такое чистое, что кажется, будто его нет. Блондинка за конторкой попросила их представиться и нажала кнопку на телефоне. Через мгновение дверь слева от ее стола отворилась, и на пороге показался синьор Доранди.

Он был немного ниже ростом, чем Брунетти, по виду — немногим старше тридцати, с окладистой бородой, не по возрасту рано начинающей седеть. Увидев Вьянелло в форме, он вышел вперед, протягивая руку и улыбаясь во весь рот.

— А, полиция! Я рад, что вы пришли.

Брунетти поздоровался, но имен называть не стал, предоставив форме Вьянелло говорить самой за себя. Он спросил, можно ли для разговора пройти в кабинет синьора Доранди. Бородатый мужчина повернулся, открыл перед ними дверь и поинтересовался, не угодно ли им кофе. Оба отказались.

На стенах кабинета в изобилии висели плакаты с изображением пляжей, храмов и дворцов — верное доказательство того, что хиреющая экономика и несмолкающие разговоры о финансовом кризисе не являются достаточной причиной, чтобы удержать итальянцев дома. Доранди устроился за своим столом, отодвинул в сторону какие-то бумаги и повернулся к Брунетти. Комиссар перекинул пальто через спинку одного из стульев, стоявших напротив Доранди, и сел. Вьянелло опустился на соседний стул.

На Доранди был солидный костюм, но казалось, что с его нарядом что-то не так. Брунетти, смущенный этим обстоятельством, все пытался понять, что именно: то ли слишком велик, то ли слишком мал, но никак не мог угадать. Двубортный пиджак, сшитый из какого-то толстого синего материала, похожего на шерсть, — а может, это синтетика? — сидел без единой морщинки. При взгляде на лицо Доранди создавалось то же самое впечатление: будто что-то с ним не так, но комиссару не удавалось сообразить что. Потом он заметил, что усы Доранди представляют собой тонко выбритую ниточку, прямой линией тянущуюся у него под носом и плавно переходящую в бороду. Над этим аккуратным рисунком явно поработал умелый мастер, но вместе с пышной бородой тонкие усики казались неестественными, наклеенными.

— Чем могу вам помочь, синьоры? — спросил Доранди, улыбнувшись и скрестив руки на груди.

— Расскажите нам, пожалуйста, о Dottore Митри и об агентстве, если можно, — сказал Брунетти.

— С радостью. — Доранди ненадолго замолчал, размышляя, с чего начать. — Я знал его много лет, с тех пор как стал работать здесь.

— Когда именно это случилось? — поинтересовался Брунетти.

Вьянелло достал из кармана блокнот, открыл его, положил на колени и приготовился записывать.

Доранди повернул голову в сторону и стал разглядывать постер на дальней стене, ища ответ в Рио. Нехотя произнес:

— В январе будет ровно шесть лет.

— Какую должность вы тогда занимали? — спросил Брунетти.

— Ту же, что сейчас, — менеджер.

— Но разве вы не являетесь владельцем?

Доранди улыбнулся:

— По сути — да, формально — нет. Бизнес принадлежит мне, но лицензия — по-прежнему Dottore Митри.

— Объясните, что это означает?

Доранди снова сверился со спасительным изображением города на стене. Очевидно найдя там ответ, он повернулся к Брунетти:

— Это значит, что я решаю, кого нанимать и кого увольнять, какую рекламу использовать, каковы будут специальные предложения, кроме того, я получаю большую часть дохода.

— Какую именно часть?

— Семьдесят пять процентов.

— А остальное причитается Dottore Митри?

— Да. И арендная плата тоже.

— Это сколько?

— Вы имеете в виду арендную плату? — переспросил Доранди.

— Да.

— Три миллиона лир в месяц.

— А доход?

— Зачем вам все это знать? — поинтересовался Доранди все таким же ровным голосом.

— Пока что, синьор, я понятия не имею, что именно мне нужно знать, а что — нет. Я просто пытаюсь собрать о Dottore Митри и его делах как можно больше информации.

— С какой целью?

— Чтобы лучше понять, почему его убили.

Доранди отреагировал мгновенно:

— Я думал, записка, которую вы нашли, превосходно все объясняет.

Брунетти поднял руку, словно соглашаясь с этим предположением, но все же сказал:

— Полагаю, нам важно выяснить про него как можно больше.

— Ведь записка была, не так ли? — спросил Доранди.

— Откуда вы это знаете, Dottore Доранди?

— Из газет.

Брунетти кивнул:

— Да, записка была.

— В прессе правильно передали текст?

Брунетти, проштудировавший газеты, кивнул.

— Но это же абсурд! — воскликнул Доранди, словно Брунетти сам составил записку. — Мы здесь не занимаемся никакой детской порнографией. Мы не обслуживаем педерастов. Обвинения просто смехотворны!

— Как вы думаете, почему кто-то мог написать такое, синьор?

— Возможно, из-за той сумасшедшей, — сказал Доранди, не пытаясь скрыть свое отвращение и раздражение.

— О какой сумасшедшей идет речь? — решил уточнить Брунетти.

Доранди долго молчал, прежде чем ответить, внимательно изучал лицо Брунетти, ища в вопросе подвоха и наконец произнес:

— О той женщине, что бросила камень. Она все это начала. Если б она не выдвигала свои идиотские обвинения — лживые, абсолютно лживые, — ничего бы этого не случилось.

— А они лживые, синьор Доранди?

— Как вы можете задавать подобный вопрос? — Доранди наклонился в сторону Брунетти и возмущенно ответил: — Конечно лживые! Мы не имеем никого отношения к детской порнографии и педерастам!

— Это слова из записки, синьор Доранди.

— Какая разница?

— Обвинения выглядят по-разному, синьор. Я пытаюсь понять, почему человек, составивший записку, считал, что агентство причастно к педерастии и детской порнографии.

— Я уже сказал вам почему, — проворчал Доранди раздраженно. — Из-за той женщины. Она во всех газетах оклеветала меня, оклеветала агентство, заявила, что мы организуем секс-туры…

— Но ведь она не говорила ничего о педерастии и детской порнографии? — прервал его Брунетти.

— А какая разница для сумасшедшей бабы? Им все кажется одинаковым, все, что связано с сексом.

— Значит, туры, которые организует агентство, как-то связаны с сексом?

— Я этого не говорил! — выкрикнул Доранди. Потом, осознав, что голос его звучит слишком громко, на мгновение закрыл глаза, снова сложил руки и произнес совершенно спокойно: — Я этого не говорил.

— Вероятно, я неправильно понял, — пожал плечами Брунетти и спросил: — А почему эта сумасшедшая, как вы ее называете, утверждала обратное? Почему в самом деле вас в этом обвиняют?

— Люди плохо умеют понимать друг друга. — Улыбка вернулась на лицо Доранди. — Вы ведь знаете, как это бывает: они видят то, что хотят видеть, и придают событиям такой смысл, какой хотят.

— А конкретно? — Брунетти задал вопрос с самым мирным выражением лица.

— Конкретно я имею в виду то, что сделала эта женщина. Она увидела наши постеры, рекламирующие туры в экзотические страны — Таиланд, Куба, Шри-Ланка, потом прочитала какую-нибудь истерическую статью в феминистском журнале, в которой утверждается, будто в тех местах процветает детская проституция, и потому туристические агентства организуют туры туда именно с этой целью, секс-туры — и всё! У нее в мозгу защелкнуло, после чего она явилась сюда ночью и разбила мне витрину.

— Вам не кажется странной такая активная реакция? Отчего она так разъярилась, если у нее не было доказательств? — Голос Брунетти звучал мягко и рассудительно.

Доранди ответил с явным сарказмом:

— Почему сумасшедших называют сумасшедшими? Потому что они совершают сумасшедшие поступки. Конечно, это неадекватная реакция! И совершенно беспричинная.

Между ними повисло долгое молчание, потом Брунетти сказал:

— «Газеттино» цитирует ваши слова о том, что женщины ездят в Бангкок столь же охотно, сколь и мужчины. То есть вы утверждаете, что большинство мужчин, покупающих билеты в Бангкок, берут с собой своих подруг и жен.

Доранди взглянул на свои сплетенные пальцы, но не ответил. Брунетти опустил руку в карман и достал один из листков, предоставленных в его распоряжение синьориной Элеттрой.

— Не могли бы вы ответить поточнее, — проговорил комиссар, глядя в распечатку.

— Насчет чего?

— Насчет количества мужчин, которые брали с собой в Бангкок женщин. Скажем, за прошлый год.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

Брунетти не пожалел на него улыбки:

— Синьор Доранди, напоминаю: мы расследуем убийство и имеем право просить или, если придется, требовать у людей, имеющих отношение к делу, нужную нам информацию.

— Что значит «имеющих отношение к делу»?

— Ну, вам это должно быть понятно, — ответил Брунетти миролюбиво. — Вы менеджер туристического агентства, продающего билеты и организующего туры в «экзотические», как вы говорите, места. Вас обвинили в том, что все это делается ради секс-туризма — едва ли я должен напоминать вам, что в нашей стране он запрещен. Человека, владельца этого агентства, убили, рядом с его телом обнаружили записку, в которой утверждается, что эти туры могли послужить причиной преступления. Вы сами, кажется, верите в то, что здесь есть связь. Поэтому возникает предположение, что агентство и вы как его руководитель имеете отношение к делу. — Брунетти выдержал короткую паузу, после чего спросил: — Я ясно выразил свою мысль?

— Вполне, — ответил Доранди мрачно.

— Так что не затруднит ли вас пояснить мне, насколько точным было ваше утверждение, что большинство мужчин, отправившихся в Бангкок, взяли с собой подруг и жен. Или, выражаясь напрямую, насколько оно правдиво?

— Это правда, — заверил Доранди, приподнимаясь в кресле и прижимая руки к груди.

— Сведения о продаже билетов говорят обратное, синьор Доранди.

— Что?

— Все сведения о продаже вашим агентством билетов, как вы, вероятно, знаете, хранятся в централизованной компьютерной системе. — Брунетти оценил, какое воздействие его слова оказали на собеседника, и продолжил: — Так вот, по крайней мере за последние полгода большинство билетов ваше агентство продало мужчинам, путешествующим в одиночестве.

Доранди, не успев подумать над ответом, выпалил:

— Жены присоединялись к ним позже. Мужчины ехали туда по делу, а жены присоединялись к ним потом.

— Они покупали билеты в вашем туристическом агентстве?

— Откуда мне знать?

Брунетти положил бумаги на стол перед собой, текстом вверх, не пытаясь закрыть его на случай, если собеседнику вздумается их прочесть, и глубоко вздохнул.

— Синьор Доранди, не начинайте снова. Я повторю свой вопрос и на сей раз хочу, чтобы вы подумали, прежде чем ответить. — Он сделал долгую паузу. — Мужчины, покупавшие билеты в Бангкок в вашем туристическом агентстве, брали с собой жен или нет?

Доранди долго молчал и наконец буркнул:

— Нет.

— А эти туры, которые вы организуете, — «радушный прием в отеле», «ласковое отношение местных жителей», — в голос Брунетти не было ни тени эмоций, — имеют своей целью секс?

— Я не знаю, чем клиенты занимаются по приезде туда, — решительно заявил Доранди. — Это не мое дело. — Он втянул голову в свой двубортный пиджак, словно черепаха, когда на нее нападают.

— Вам известно что-либо об отелях, в которых останавливаются ваши туристы? — Брунетти положил локти на стол, опустил подбородок на руку и стал смотреть в свои бумаги, будто бы совсем не интересуясь ответом.

— Известно, что в них оказывают радушный прием, — с трудом выдавил Доранди.

— Значит ли это, что администрация позволяет проституткам там работать, возможно, даже специально нанимает их?

Доранди пожал плечами:

— Возможно.

— Это девочки? Не женщины, девочки?

Доранди посмотрел на него через стол:

— Я ничего не знаю об отелях, кроме цен. Чем занимаются там мои клиенты — не мое дело.

— Девочки? — настойчиво повторил Брунетти.

Доранди гневно помахал рукой в воздухе:

— Я же вам сказал, это не мое дело.

— Зато теперь это наше дело, синьор Доранди, так что я все же хотел бы услышать ваш ответ.

Доранди снова посмотрел в стену, но не нашел там подходящего решения.

— Да, — сказал он.

— Вы по этому принципу отбирали отели?

— Я отбирал их по цене. Если мужчины, которые там останавливаются, приглашают в номер проституток, не мое дело им мешать. — Он тщетно пытался усмирить свой гнев. — Я продаю путевки. Я не проповедую мораль. Мы вместе с моим адвокатом проверили каждое слово в рекламных объявлениях: в них нет даже отдаленного намека на нарушение закона. Я не делаю ничего противоправного.

— В этом я уверен, — не удержался Брунетти. Ему вдруг захотелось как можно скорее покинуть это место. Он встал. — Боюсь, мы отняли у вас слишком много времени, синьор Доранди. Сейчас я покину вас, однако не исключено, что позже мне снова захочется с вами побеседовать.

Доранди не стал утруждать себя ответом. Он даже не встал, когда Брунетти и Вьянелло выходили из кабинета.

Проходя по кампо Манин, Вьянелло и Брунетти, заранее не сговариваясь, уже знали, что сейчас отправятся повидаться с вдовой, вместо того чтобы возвращаться в квестуру. Чтобы добраться до дома Митри, находившегося на Кампо ди Гетто-Нуово, они пешком дошли до Риальто и там сели на водный трамвайчик маршрута № 1 в сторону вокзала.

Они остались на открытой палубе, предпочтя холодный воздух канала душной влажности каюты. Когда трамвайчик проезжал под мостом Риальто, Брунетти спросил Вьянелло:

— Ну?

— Да он мать родную продаст за сотню лир, — ответил тот с откровенным презрением. Потом долго молчал и наконец произнес: — Думаете, все дело в телевидении, комиссар?

Брунетти недоуменно переспросил:

— При чем здесь телевидение?

— Это оно помогает нам оставаться на расстоянии от зла, которое мы совершаем. — Увидев, что Брунетти внимательно слушает его, он продолжил: — То есть когда мы следим за событиями на экране, они кажутся нам реальными, но на самом деле это не так, верно? Я хочу сказать, по телевизору мы видим, как людей убивают и калечат, и видим себя. — Он улыбнулся и объяснил: — В смысле, полицию. Мы смотрим там на самих себя, мы там раскрываем всякие ужасные преступления. Так вот, может быть, если насмотреться их в достаточном количестве — настоящих ужасов, происходящих с нами или с другими людьми, они тоже перестают казаться настоящими.

Брунетти был слегка обескуражен сбивчивой речью Вьянелло, но, кажется, понял, что тот имел в виду, и, готовый согласиться с его мыслью, ответил:

— Как далеко находятся от него эти девочки, о которых он ничего не знает, — в пятнадцати тысячах километров? В двадцати? Вероятно, происходящее с ними он вовсе не воспринимает как реальность, а если и воспринимает, то для него, наверно, это не очень важно.

Вьянелло кивнул:

— Думаете, мир становится все хуже и хуже?

Брунетти пожал плечами:

— Иногда мне кажется, что так и есть, а иногда я в этом уверен. Но потом солнце выходит из-за туч, и я понимаю, что ошибался.

Вьянелло снова кивнул и на сей раз добавил:

— Угу.

— А вы как считаете?

— Я считаю, что все плохо, — ответил сержант без колебаний. — Однако, как и у вас, у меня бывают дни, когда все просто замечательно: дети прыгают вокруг меня, когда я возвращаюсь домой, или Надя счастлива, и ее настроение передается мне. Но в целом мир, похоже, перестает быть подходящим местом для проживания.

Пытаясь внести хоть какой-то просвет в мрачность, столь не свойственную Вьянелло, Брунетти сказал:

— Но ведь выбор у нас не особенно большой, верно?

Вьянелло рассмеялся:

— Думаю, да. Хорошо ли, плохо ли, но у нас есть только это. — Он на мгновение замолчал, разглядывая дом и вывеску казино рядом. — Может, для нас все по-другому, ведь у нас есть дети.

— Почему? — спросил Брунетти.

— Потому что мы можем заглянуть вперед, в тот мир, в каком им предстоит жить, и оглянуться назад, на тот, в каком сами выросли.

Брунетти, читавший много книг по истории, вспомнил, как древние римляне бессчетное количество раз проклинали свою эпоху, утверждая, что сами они в юности во всем превосходили нынешнее поколение. Они разражались гневными речами в адрес молодежи, порицая ее бездеятельность и невежество, отсутствие уважения к старшим. Мысль об этом согрела душу комиссара. Если все поколения, каждое в свою очередь, думают таким образом, быть может, они и сейчас ошибаются, и мир вовсе не становится хуже. Он не знал, как объяснить свою идею Вьянелло, да и неловко было цитировать Плиния: ведь сержант вряд ли узнает автора и смутится, когда придется в этом признаться.

Брунетти ласково похлопал его по плечу, а трамвайчик в это время причалил у остановки «Сан-Маркуола». Они сошли на берег и двинулись гуськом по узенькой калле, пропуская людей, торопившихся к пристани.

— Мы ведь ничего не сможем исправить, верно, комиссар? — спросил Вьянелло, когда она выбрались на более широкую улицу, протянувшуюся за церковью, и пошли рядом.

— Сомневаюсь, что кто-либо вообще сможет, — проговорил Брунетти, понимая, что отвечает слишком расплывчато, и недовольный этим обстоятельством.

— Можно задать вам еще вопрос, комиссар? — Сержант остановился на мгновение, потом снова зашагал. Они оба знали адрес и примерно представляли себе, где находится дом. — Насчет вашей жены.

Брунетти уже по тону понял, о чем будет спрашивать Вьянелло, но разрешил:

— Давай.

Глядя прямо перед собой, хотя теперь никто не шел навстречу им по тесной калле, Вьянелло осведомился:

— Она объяснила вам, почему так поступила?

Брунетти брел вперед рядом с сержантом. Посмотрел на него задумчиво и ответил:

— Думаю, все это есть в протоколе задержания.

— А-а, — протянул Вьянелло. — Я не знал.

— Вы что, его не читали?

Вьянелло снова остановился и повернулся к Брунетти.

— Он касался вашей жены, синьор, так что я счел, что прочесть его будет нетактично. — Преданность Вьянелло комиссару была общеизвестна, так что вряд ли Ланди, прихвостень Скарпы, обсуждал с ним эту тему, а ведь именно Ланди арестовал Паолу и снял с нее показания.

Они отправились дальше и какое-то время шли молча, прежде чем Брунетти ответил:

— Паола считает, что организовывать секс-туры — неправильно и кто-то должен остановить этот бизнес. Она сказала: если закон не намерен с этим бороться, она будет действовать сама. — Он сделал паузу, наблюдая за реакцией Вьянелло.

— В первый раз стекло разбила тоже ваша жена?

Брунетти без колебаний признался:

— Да.

Шаг, еще один — они шли в ногу, четко и согласованно. И сержант произнес:

— Это хорошо.

Брунетти повернулся и уставился на Вьянелло, но увидел только его тяжелый профиль и длинный нос. Пока комиссар приходил в себя от неожиданности, сержант остановился и сказал:

— Если нам нужен дом номер шестьсот семь, это должно быть здесь, прямо за углом.

Они свернули и очутились прямо перед зданием.

Обратно к пристани оба шагали в молчании. Как раз когда они подошли, причаливал вапоретто восемьдесят второго маршрута, который, делая широкую петлю по Большому каналу, останавливается затем на пристани «Сан-Заккариа», расположенной недалеко от квестуры.

Стало прохладнее, и они спрятались в каюте, заняв места в ее передней полупустой части. Перед ними голова к голове сидели две женщины и громко разговаривали на венецианском диалекте о внезапной перемене погоды.

— Вас беспокоит Дзамбино? — спросил Вьянелло.

Брунетти кивнул:

— Мне бы хотелось знать, почему, когда Митри явился к Патте, с ним был адвокат.

— Который иногда ведет уголовные дела, — уточнил на всякий случай Вьянелло. — Как будто Митри что-то натворил, да?

— Может, он хотел совета по поводу того, какой гражданский иск вчинить моей жене, если бы мне вдруг удалось уговорить полицию прекратить уголовное преследование.

— Вам ведь это не удалось бы ни при каких обстоятельствах, верно? — спросил Вьянелло, и по тону его было ясно, что он сожалеет.

— Нет, коль скоро Ланди и Скарпа обо всем узнали.

Вьянелло пробормотал что-то, Брунетти не расслышал, но не стал переспрашивать сержанта. Задумавшись, комиссар произнес:

— Не знаю, что теперь будет…

— Вы о чем?

— Об этом деле. Раз Митри мертв, его наследники вряд ли станут выдвигать гражданский иск против Паолы. Хотя, впрочем, менеджер может.

— А как насчет… — Вьянелло помялся, не зная, как обозначить полицию, потом решился: — наших коллег? Захотят ли они прекратить расследование?

— Это зависит от судьи, которому поручат дело.

— А кому могут его поручить? Вы знаете?

— Думаю, Падано.

Вьянелло задумался, вспоминая этого пожилого человека и долгие годы совместной работы с ним, и сказал, скорее утверждая, чем спрашивая:

— Он вряд ли станет требовать судебного преследования?

— Надеюсь. Он никогда не ладил с вице-квесторе, так что ему незачем проявлять особое рвение, но и умаслить его тоже не удастся.

— Так что же будет? Штраф?

Брунетти пожал плечами, и Вьянелло, решив не продолжать тему, поинтересовался:

— Что станем делать теперь?

— Мне бы хотелось узнать, не слышно ли чего новенького в квестуре, а потом пойти поболтать с Дзамбино.

Вьянелло взглянул на часы:

— А успеем?

Брунетти, как это часто с ним случалось, потерял счет времени и с удивлением обнаружил, что уже седьмой час.

— Можем и не успеть. Да и особого смысла возвращаться в квестуру нет, верно?

Вьянелло улыбнулся и направился к трапу. Трамвайчик еще стоял на причале у моста Риальто, однако в этот момент заработали моторы, матрос отвязал швартов и стал закреплять его на палубе.

— Подождите! — крикнул Вьянелло.

Матрос не ответил, даже не оглянулся, а мотор заревел еще громче.

— Подождите! — Вьянелло постарался перекрыть шум мотора, но безрезультатно.

Тогда он, проталкиваясь между людьми, собравшимися на палубе, подошел к матросу и опустил ему руку на плечо.

— Марко, ты меня не узнаешь, что ли? — спросил он спокойно.

Тот взглянул на сержанта, увидел форму, узнал лицо и махнул рукой капитану, глядевшему на оживленную толпу через стекло рубки.

Матрос еще раз взмахнул рукой, и капитан резко дал задний ход. Стоявшие на палубе люди покачнулись и замахали руками, пытаясь сохранить равновесие. Какая-то женщина повалилась прямо на Брунетти, тот протянул руку и удержал ее. Ему нисколько не хотелось выслушивать обвинения в том, что полицейские жестоко обращаются с людьми, которые непременно последовали бы, если б она упала, но он поддержал ее еще до того, как успел подумать обо всем этом, а когда отпустил, с радостью заметил на ее лице благодарную улыбку.

Вапоретто сдал назад, матрос помог им, и Вьянелло с Брунетти шагнули на деревянную платформу причала. Сержант поблагодарил, взмахнув рукой, двигатели взвыли, и судно двинулось вперед.

— А вы-то зачем вышли? — спросил Брунетти. Это была его остановка, а Вьянелло надо было ехать аж до самого Кастелло.

— Ничего, поеду на следующем. Так когда к Дзамбино?

— Завтра утром, — ответил Брунетти. — Но не слишком рано. Хочу попросить синьорину Элеттру поискать дополнительную информацию. Быть может, она что-нибудь упустила.

Вьянелло кивнул.

— Она просто чудо! — сказал он с восхищением. — Не знай я так хорошо лейтенанта Скарпу, я бы сказал, что он перед ней робеет.

— Я тоже его отлично изучил, — заметил Брунетти, — и он ее действительно опасается, потому что сама она нисколько его не боится. А таких людей в квестуре немного. — Они с Вьянелло принадлежали к числу этих немногих, потому можно было говорить открыто. — Но он очень опасен. Я пытался объяснить ей, но она его недооценивает.

— Это она зря, — согласился Вьянелло.

Под мостом показался еще один трамвайчик и направился к причалу. Когда все пассажиры сошли на берег и пристань опустела, Вьянелло шагнул на палубу.

— A domani, capo,^[18] — попрощался он.

Брунетти помахал ему рукой и отвернулся еще до того, как остальные пассажиры начали садиться на судно.

Он подошел к одному из телефонов-автоматов, находившихся на причале, и по памяти набрал номер кабинета Риццарди в больнице. Врач был на дежурстве, но оставил своему ассистенту записку для комиссара Брунетти, если тот позвонит. Все оказалось так, как и предполагал Dottore. Один провод, в пластиковой обмотке, толщиной примерно в шесть миллиметров. Больше ничего. Брунетти поблагодарил ассистента и отправился домой.

На следующее утро Брунетти явился в квестуру в обычное время, по дороге остановившись у киоска и купив три газеты. В «Газеттино» убийству Митри по-прежнему было посвящено несколько страниц — авторы статей оплакивали неоценимую потерю для города, а вот национальные издания, кажется, утратили интерес к делу — только одна газета уделила внимание скорбному событию в заметке на две колонки.

На столе в кабинете Брунетти лежало заключение Риццарди. Дублирующий след на шее Митри в нем обозначался как «пробный отпечаток»: по всей видимости, убийца на мгновение ослабил провод, чтобы потом потуже затянуть, и петля переместилась чуть выше, оставив на шее Митри вторую полосу. Вещество под ногтями убитого в самом деле оказалось человеческой кожей, также там обнаружено несколько волокон темно-коричневой шерсти, вероятно, с пиджака или пальто. Скорее всего они попали туда в тот момент, когда Митри совершил отчаянную, хотя и безнадежную попытку отбиться от нападавшего. «Найдите подозреваемого, и я проведу идентификацию», — подтвердил свое обещание карандашом на полях документа Риццарди.

В девять часов Брунетти решил, что уже можно позвонить тестю, графу Орацио Фальеру. Он набрал рабочий номер графа, назвал себя, и его сразу же соединили.

— Buon di, Гвидо, — приветствовал его граф. — Che pasticcio, eh?^[19]

Да, они попали в серьезный переплет, даже более того.

— Именно поэтому я и звоню. — Брунетти сделал паузу, но граф молчал, и он продолжил: — Вы что-нибудь слышали? Или, может быть, ваш адвокат что-нибудь узнал? — Он остановился, потом добавил: — Я даже не знаю, занимается ли этим ваш адвокат.

— Нет, пока что нет, — ответил граф. — Я хочу посмотреть, как поведет себя судья. Кроме того, мне неизвестно, что намерена делать Паола. Ты-то хоть имеешь представление?

— Мы обсуждали это вчера вечером, — сказал Брунетти.

И услышал, как тесть шепнул:

— Хорошо.

Брунетти сообщил:

— Она сказала, что заплатит штраф и стоимость ремонта витрины.

— А как насчет остальных обвинений?

— Я не спрашивал. Думаю, того, что она согласилась заплатить штраф и возместить понесенные убытки, уже достаточно. Вероятно, если речь зайдет о компенсации морального ущерба, она согласится и на это.

— Ну что ж, возможно, этого будет достаточно.

Брунетти злила мысль, что они с графом словно объединились в каком-то заговоре, чтобы провести Паолу и манипулировать ею. Какими бы благими ни были их намерения, как бы сильно оба ни верили, что действуют ей во благо, Брунетти не нравилось допущение графа, будто он, Брунетти, собирается обмануть свою жену.

Говорить об этом ему не хотелось, и он сменил тему:

— Я звоню по другому поводу. Расскажите, пожалуйста, что вы знаете о Митри и об адвокате Дзамбино.

— Джулиано?

— Да.

— Дзамбино — человек кристальной честности.

— Он представлял интересы Маноло, — возразил Брунетти. Речь шла о киллере, работавшем на мафию, которого Дзамбино с успехом защищал три года назад.

— Маноло похитили во Франции и привезли в суд в обход закона.

Дело можно было трактовать по-разному: Маноло жил в маленьком городке во Франции, недалеко от границы, и каждую ночь ездил в Монако играть в казино. За столиком для игры в баккара он встретил молодую женщину, она предложила отправиться к ней домой, в Италию, и выпить чего-нибудь. Маноло арестовали, как только они пересекли границу — сама женщина, оказавшаяся полковником карабинеров. Дзамбино с успехом доказал, что его подзащитный стал жертвой полицейской провокации и похищения. Брунетти не стал возражать.

— Он когда-нибудь работал на вас? — задал он следующий вопрос.

— Да, пару раз. Поэтому я знаю, что говорю. А еще слышал от друзей, для которых он проворачивал дела. Он очень хороший адвокат. Чтобы защитить своего клиента, он будет работать день и ночь. И он безукоризненно честен. — Граф долго молчал, словно размышляя, стоит ли делиться с Брунетти следующей информацией, и решился: — В прошлом году ходили слухи, что он решил не обманывать налоговые органы. Мне говорили, будто он оценил свой доход в пятьсот миллионов лир или что-то около того.

— Думаете, он действительно столько заработал?

— Да, — ответил граф тоном, каким обычно повествуют о чудесах.

— И как на это отреагировали другие адвокаты?

— Ну можешь себе представить, Гвидо! Если такой человек, как Дзамбино, объявляет, что зарабатывает пятьсот миллионов лир, а все остальные говорят, будто их доходы составляют двести миллионов лир или даже меньше, они попадают в трудное положение. Могут возникнуть подозрения по поводу правдивости их налоговых деклараций.

— Да, им будет нелегко.

— Конечно! Он… — начал было граф, но, оценив информацию, которой собирался поделиться, передумал. — Насчет Митри, — перевел он разговор. — Думаю, тебе следует заняться им поплотнее. Возможно, там что-то есть.

— «Там» — это вы про туристические агентства?

— Не знаю. Я почти ничего о нем не знаю, кроме того что слышал от других после его смерти. Ну, ты понимаешь… слухи, какие обычно ходят, после того как человек становится жертвой жестокого убийства.

Брунетти понимал. Он слышал подобные пересуды касательно людей, погибавших в перестрелке во время ограбления банка, и об убитых заложниках. В таких случаях всегда возникает вопрос: а почему они, а не кто-то другой, оказались там именно в тот момент и какова их связь с преступниками? Здесь, в Италии, публика никогда не верит очевидному. Всегда, какими бы прозрачными ни были обстоятельства, какой бы невинной ни выглядела жертва, является призрак «лестничного остроумия», и кто-нибудь начинает утверждать, что дыма без огня не бывает: каждый имеет свою цену или урвал свой кусок пирога, что все не так просто, как кажется.

— Что именно вы слышали? — спросил комиссар.

— Ничего особенного. Все старались выразить свое удивление при вести о его смерти. Но в кое-чьих речах чувствовался какой-то подтекст, как будто они знают — или подозревают — об убийстве и жертве больше, чем полиция.

— Кто?

— Гвидо, — произнес граф, и в голосе его послышалась осуждение, — даже если б я знал, я бы тебе не сказал. Но случилось так, что я не помню. Никто не говорил ничего конкретного, это ощущалось как невысказанное предположение, что гибель Митри не так уж и неожиданна. Яснее я выразиться не могу.

— Нашли записку, — напомнил Брунетти. — И ее определенно достаточно, чтобы заставить людей думать, будто Митри сам виноват в своей насильственной смерти.

— Да, я знаю. — Граф помедлил, потом добавил: — Возможно, она все объясняет. А ты сам как думаешь?

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что не хочу, чтобы моя дочь всю оставшуюся жизнь считала, будто ее поступки стали причиной убийства человека. — В этих словах прозвучала надежда, которую Брунетти всей душой готов был разделить. — Что она говорит по этому поводу? — спросил граф.

— Паола очень сожалеет, что затеяла все это. Так она сказала вчера вечером.

— Думаешь, это и вправду она спровоцировала убийство?

— Не знаю, — признался Брунетти. — В наше время развелось полно сумасшедших.

— Да, нужно быть сумасшедшим, чтобы убить человека только за то, что ему принадлежит туристическое агентство.

— Организующее секс-туры, — уточнил Брунетти.

— Секс-туры, поездки к пирамидам… В любом случае, за это обычно не убивают, — устало сказал граф.

Брунетти хотел было заметить, что обычно люди не бросают камни в витрины, но удержался и произнес только:

— Многое на свете происходит по нелепым причинам, так что, думаю, не стоит исключать такой вариант.

— Но сам-то ты в него веришь? — не унимался граф, и по его напряженному тону Брунетти понимал, какого труда ему стоит задавать подобный вопрос своему зятю.

— Я ведь уже сказал: такой вариант не исключен, — ответил Брунетти. — Но я не поверю в него до тех пор, пока мы не найдем очень веских тому доказательств.

— Каких именно?

— Подозреваемого.

Пока что единственным подозреваемым была его собственная жена, но он прекрасно знал, что во время убийства она сидела рядом с ним, так что оставалось искать того, кто убил Митри как грязного дельца, причастного к секс-туризму, или по какой-то иной причине. Ему очень хотелось найти хоть кого-нибудь.

— Вы сообщите мне, если услышите что-то более конкретное? — спросил Брунетти тестя. И прежде чем граф успел ответить, добавил: — Мне не обязательно знать, кто именно это сказал, просто передайте суть разговора.

— Хорошо, — согласился граф. — А ты будешь извещать меня, как себя чувствует Паола.

— Позвоните ей. Пригласите на ланч. Постарайтесь как-нибудь доставить ей удовольствие.

— Спасибо, Гвидо, я так и сделаю. — Брунетти показалось, что граф повесил трубку, не попрощавшись — так долго длилось молчание, — но потом он снова услышал его голос: — Надеюсь, ты найдешь того, кто это сделал. Я помогу тебе чем смогу.

— Спасибо, — поблагодарил Брунетти.

На сей раз разговор действительно был окончен.

Брунетти решил не брать с собой Вьянелло, надеясь, что так его визит к адвокату пройдет в более непринужденной обстановке, хотя и понимал, что вряд ли человек, столь искушенный в юриспруденции, как Дзамбино, смутится при виде полицейской формы. Он припомнил цитату из «Кентерберийских рассказов» Чосера — Паола часто ее повторяла, — в которой автор характеризует одного из пилигримов, Юриста: «Он казался более занятым, чем был на самом деле». Брунетти рассудил, что будет разумно сначала позвонить и предупредить адвоката о посещении, чтобы не дожидаться, пока тот закончит свои дела. Секретарь, или кто там отвечал по телефону, сказал, что Дзамбино освободится примерно через полчаса и тогда сможет поговорить с комиссаром.

Кабинет адвоката располагался на кампо Сан-Паоло, так что Брунетти рассудил, что, раз утро его окончится неподалеку от дома, у него будет предостаточно времени, чтобы пообедать. Он позвонил Паоле и сообщил ей об этом. Они обсуждали только время и меню.

Закончив разговор, Брунетти отправился в комнату для младшего офицерского состава и застал там Вьянелло за чтением утренней прессы. Услышав шаги комиссара, сержант поднял глаза и свернул газету.

— Что-нибудь интересное? — спросил Брунетти. — Я не успел просмотреть.

— Нет, все идет на спад, вероятно, потому, что сказать им нечего. По крайней мере до тех пор, пока мы не арестуем кого-нибудь.

Вьянелло хотел было встать, но Брунетти остановил его:

— Не беспокойтесь, сержант. Я собираюсь заглянуть к Дзамбино. Один. — И, не дав ему возразить, добавил: — Синьорина Элеттра обещала как следует заняться финансовой деятельностью Митри — думаю, вам следует пронаблюдать, как она это делает.

Вьянелло не так давно заинтересовался, как синьорина Элеттра добывает сведения при помощи компьютера и многочисленных друзей, в том числе тех, с которыми познакомилась по Интернету. Казалось, национальный и языковой барьеры уже не мешали свободному обмену информацией, часто весьма ценной для полиции. Попытки Брунетти приобщиться к этому таинству потерпели крах, отчего энтузиазм Вьянелло его радовал. Он хотел, чтобы кто-нибудь еще научился делать то, чем в совершенстве овладела синьорина Элеттра, или хотя бы понял, как она это делает, на случай если придется работать без нее. При мысли об этом он помолился про себя, чтобы такого никогда не произошло.

Вьянелло аккуратно сложил газету и положил ее на стол со словами:

— С радостью. Она уже многое мне показала, но есть еще ресурсы, к которым она прибегает, когда обычные способы не срабатывают. Дети в восторге! Раньше они все время дразнили меня за то, как мало я разбираюсь в тех программах, что они приносят домой из школы, и не понимаю их разговоров. Теперь приходят ко мне и просят помощи, если у них что-нибудь не выходит или не удается получить доступ к ресурсу. — Он, сам того не замечая, использовал лексику, которой они с синьориной Элеттрой пользовались в поиске информации.

Брунетти, почему-то почувствовавший себя некомфортно от этого разговора, простился с сержантом и покинул здание квестуры. На улице его поджидал одинокий оператор с камерой, но в это время он пытался прикурить сигарету и потому повернулся спиной к входу, чтобы укрыться от ветра, так что Брунетти смог проскользнуть мимо незамеченным. Когда комиссар добрался до Большого канала, там свистел такой ветер, что он раздумал садиться на вапоретто, перешел мост Риальто и отправился к адвокату пешком. Не обращая внимания на окружавшие его красоты, он размышлял над вопросами, которые задаст Дзамбино. Лишь однажды он отвлекся от своих мыслей — когда увидел на одном из прилавков белые грибы и понадеялся, что Паола тоже их заметит и подаст на обед вместе с полентой, кашей из кукурузной муки.

Он быстро прошел по Ругетта, мимо улицы, на которой жил, и по подземному переходу поднялся на кампо. Листья с деревьев уже давно облетели, просторная площадь казалась голой, и по ней из конца в конец гулял ветер.

Кабинет адвоката располагался на втором этаже палаццо Соранцо. Добравшись до него, Брунетти с удивлением увидел, что дверь ему открывает сам Дзамбино.

— А, комиссар Брунетти, как я рад! — проговорил адвокат, крепко пожимая руку своему гостю. — Сказать, что я рад знакомству было бы неточно — ведь мы уже встречались, но я рад, что вы пришли побеседовать со мной.

Во время их первой встречи Брунетти больше разглядывал Митри, а на адвоката особенного внимания не обратил. Сейчас он видел: перед ним стоит невысокого роста коренастый мужчина, по внешности которого можно судить, что живет он в достатке и не особенно утруждает себя физическим трудом. Брунетти показалось, что на адвокате тот же самый костюм, что и в день визита в кабинет Патты, но биться об заклад комиссар бы не стал. Голова Дзамбино с начинающейся лысиной выглядела неестественно круглой, то же самое впечатление производили лицо и щеки. Глаза у него были женские: с густыми ресницами, миндалевидные, ярко-синие и необычайно красивые.

— Спасибо, — поблагодарил Брунетти, оглядывая комнату. Помещение поразило его своей простотой: так, по его представлениям, могла выглядеть приемная врача, только что окончившего медицинский институт и открывшего собственную практику. Металлические стулья с сиденьями и спинками из пластика, без особого успеха маскировавшегося под дерево. В центре приемной — один-единственный низкий стол, на нем — несколько экземпляров старых журналов.

Адвокат проводил его до дверей кабинета. Все стены комнаты, от пола до потолка, закрывали полки с книгами: всевозможные юридические материалы, досье, своды итальянских законов гражданского и уголовного права. Четыре или пять раскрытых томов лежали на столе у Дзамбино.

Комиссар сел на один из стульев для посетителей, адвокат обогнул стол, опустился в свое кресло и закрыл все книги, сунув меж нужных страниц небольшие листочки бумаги, прежде чем сложить их в стопку.

— Не станем тратить время понапрасну. Думаю, вы пришли поговорить о Dottore Митри, — начал Дзамбино. Брунетти кивнул. — Хорошо, тогда скажите мне, что конкретно вы хотите знать, а я постараюсь помочь вам, если смогу.

— Вы очень любезны, адвокат. — Брунетти решил не скупиться на вежливые формулировки.

— Любезность тут ни при чем, комиссар. Мой долг гражданина и юриста — оказывать вам содействие в поисках убийц Dottore Митри.

— Вы не называете его Паоло, адвокат?

— Кого, Митри? — переспросил тот. Брунетти кивнул, и он объяснил: — Нет. Dottore Митри был моим клиентом, а не другом.

— Быть может, существует какая-то причина, по которой он не стал вашим другом?

Дзамбино слишком долго проработал адвокатом, чтобы удивляться подобным вопросам, поэтому ответил спокойно:

— Нет, никакой причины не существовало, просто мы с ним никогда раньше не пересекались, до того как он обратился ко мне за советом по поводу инцидента с туристическим агентством.

— Как думаете, вы с ним могли бы стать друзьями? — поинтересовался Брунетти.

— Мне трудно строить догадки на этот счет, комиссар. Мы разговаривали с ним по телефону, один раз встретились, а потом вместе отправились к вице-квесторе, так что я понятия не имею, могли бы мы стать друзьями или нет.

— Ясно, — отозвался Брунетти. — Не могли бы вы объяснить мне, как он решил поступить в отношении того, что вы называете «инцидент с туристическим агентством»?

— По поводу выдвижения обвинений?

— Да.

— После разговора с вами и беседы с вице-квесторе я предложил ему подать иск о возмещении убытков за разбитую витрину и потери в бизнесе, какие, по его мнению, это происшествие повлекло за собой. Ему причитался процент от оборота, а вот замена стекла полностью входила в его обязанности, так как он являлся владельцем помещения, занимаемого агентством.

— Вам было трудно убедить его, адвокат?

— Вовсе нет, — ответил тот, словно ждал подобного вопроса. — Я бы сказал, что он и сам принял такое решение еще до разговора со мной и хотел только, чтобы юрист подтвердил правильность его мнения.

— Вы можете предположить, почему он выбрал именно вас? — спросил Брунетти.

Человек, менее уверенный в себе, непременно бы промолчал, изобразил удивление, что кто-то смеет задавать ему вопрос, почему его наняли в качестве адвоката. Дзамбино же сказал следующее:

— Нет. У него не было необходимости обращаться к такому юристу, как я.

— Вы имеете в виду, к юристу, занимающемуся в основном делами крупного бизнеса, или к юристу с такой громкой репутацией?

Дзамбино улыбнулся, и Брунетти понравилась эта улыбка, как нравился и сам адвокат.

— Очень искусно построенная фраза, комиссар. Вы не оставляете мне другого выхода, как только начать петь себе самому дифирамбы. — Увидев ответную улыбку Брунетти, он продолжил: — Как я уже сказал, я не имею ни малейшего понятия, почему он нанял именно меня. Возможно, меня порекомендовал ему кто-то из знакомых. А может, он просто выбрал мое имя наугад из телефонной книги. — И, не дожидаясь ответа Брунетти, Дзамбино добавил: — Впрочем, едва ли Dottore Митри был из тех, кто принимает решение подобным образом.

— Выходит, вы провели с ним достаточно времени, чтобы составить мнение о том, каким он был человеком?

Дзамбино долго размышлял над этим вопросом. И наконец объяснил:

— У меня создалось впечатление, что он — очень проницательный человек и талантливый бизнесмен, нацеленный на успех.

— Не показалось ли вам удивительным, что он так легко снял свои обвинения в адрес моей жены? — Немедленного ответа не последовало, и тогда Брунетти пояснил: — Ведь суд однозначно решил бы дело в его пользу. Она признала свою ответственность. — Комиссар намеренно не использовал слово «вина», и его собеседник обратил на это внимание. — Она все рассказала арестовавшему ее офицеру, так что Митри мог потребовать с нее любую сумму за клевету, за причиненные неудобства, да за что угодно — и выиграл бы дело.

— И все же он предпочел этого не делать, — заметил Дзамбино.

— Как вы думаете, почему?

— Возможно, ему не хотелось мести.

— Вам так показалось?

Дзамбино задумался и ответил:

— Честно говоря, мне показалось, что месть доставила бы ему большое удовольствие. Случившееся очень сильно разозлило его. Причем он был зол не только на вашу жену, но еще и на менеджера, которому дал вполне четкие указания — избегать подобного рода туризма.

— Секс-туризма?

— Да. Он показал мне копию письма и контракта, которые отослал синьору Доранди три года назад, недвусмысленно обязав его не ввязываться в подобные предприятия и пообещав в противном случае расторгнуть договор и забрать у него лицензию. Не знаю, насколько обязательным по закону являлось бы это соглашение, если б его стали оспаривать в суде — не я его составлял, — но, думаю, сам факт его существования довольно наглядно показывает, насколько серьезны были намерения Митри в этом отношении.

— Он сделал это по соображениям нравственного характера, как вы думаете?

Дзамбино долго колебался, прежде чем ответить, оценивая, не нарушит ли он обязательств перед покойным клиентом, и сказал:

— Нет. Думаю, он так поступил, поскольку понимал, что подобные авантюры пагубно скажутся на бизнесе. В таком городе, как Венеция, дурная слава может уничтожить туристическое агентство. Нет, едва ли его останавливали преграды морального свойства, это было исключительно деловое решение.

— А вас, адвокат, останавливают «преграды морального свойства»?

— Да, — ответил Дзамбино коротко, не задумываясь.

Брунетти решил перевести разговор на другую тему:

— Известно ли вам, как он намеревался поступить с Доранди?

— Я знаю, что он написал письмо, напомнив тому о контракте и попросив объяснить, что это за туры, которые так глубоко возмутили вашу жену.

— Он отправил Доранди это письмо?

— Да, по факсу и копию по почте, зарегистрировав ее.

Брунетти попытался осмыслить услышанное. Если считать, что идеалы Паолы — достаточная причина для убийства, то угроза расторжения договора об аренде — не менее веское основание.

— Мне по-прежнему неясно, почему он нанял именно вас, адвокат.

— Люди часто совершают странные поступки, комиссар, — улыбнулся Дзамбино. — Особенно когда им приходится иметь дело с законом.

— Простите мою прямоту, но бизнесмены редко тратят деньги, если на то нет необходимости. Ведь в данной ситуации он, кажется, и вовсе не нуждался в адвокате. Ему достаточно было просто заявить о своих условиях вице-квесторе — по телефону или письмом. Никто и не собирался отвергать эти условия. И все же он нанял адвоката.

— Добавлю от себя: потратив на него весьма значительную сумму, — заметил Дзамбино.

— Вот именно. Вы можете это как-то объяснить?

Дзамбино откинулся на спинку кресла, заложив руки за голову; стал виден его довольно большой живот.

— Думаю, тут речь идет о том, что американцы называют overskill, перебор. — По-прежнему глядя в потолок, адвокат пояснил: — Думаю, он хотел, чтобы не оставалось никаких сомнений в том, что его требования будут удовлетворены, ваша жена примет его условия и все дело уладится прямо там, в кабинете вице-квесторе.

— Уладится?

— Да. — Адвокат наклонился вперед, поставил локти на стол и сообщил: — У меня возникло ощущение, скорее даже уверенность в том, что Митри пытался сделать все возможное, лишь бы эта история не доставила ему ненужных хлопот и не вызвала нежелательной антирекламы. Вероятно, второе было даже важнее первого. Я спросил его, как он намерен поступить, если ваша жена, судя по всему, действовавшая из принципиальных соображений, откажется возместить ущерб. Станет ли он тогда возбуждать против нее иск? Он сказал, что не будет. Я объяснил ему, что дело он в любом случае выиграет, но он все равно отрицал для себя возможность судебного разбирательства.

— Значит, если б моя жена отказалась платить, он не стал бы преследовать ее в судебном порядке?

— Именно.

— И вы говорите мне об этом, зная, что она и сейчас может передумать и отказаться платить?

На лице Дзамбино в первый раз изобразилось удивление.

— Конечно.

— А вдруг я сообщу ей о намерениях Митри, и это повлияет на ее решение?

Дзамбино снова улыбнулся:

— Комиссар, полагаю, вы, прежде чем прийти сюда, потратили довольно много времени на то, чтобы собрать информацию обо мне и о моей репутации в городе. — Брунетти не успел подтвердить или опровергнуть это утверждение, а адвокат уже признался: — Я проделал то же самое: так поступил бы любой на моем месте. И то, что я узнал, позволяет мне заключить, что я ничем не рискую: можно не бояться, что вы поделитесь полученными сведениями со своей женой или попытаетесь повлиять на ее решение.

Смущение помешало Брунетти оценить, насколько верны слова адвоката. Он лишь кивнул и продолжил расспросы:

— Вы когда-нибудь спрашивали его, почему для него так важно было избежать дурной славы?

Дзамбино покачал головой:

— Должен признаться, это меня интересовало, но в мои обязанности не входило докапываться до истины. Такого рода информация не могла пригодиться мне как его адвокату, а ведь именно в таком качестве он меня и нанял.

— Но вы пытались найти ответ? — настаивал Брунетти.

— Конечно пытался, комиссар. Подобное поведение не согласовывалось со сложившимся у меня образом Митри: богатый человек, со связями, обладающий определенной властью. Такие люди обычно кому угодно способны заткнуть глотку, замолчать любое зло, хоть как-то связанное с их именем. Кроме того, он ведь не был виноват в том, что случилось, верно?

Брунетти согласно покивал головой, ожидая продолжения этой речи.

— Следовательно, можно сделать вывод: либо он не желал допустить причастности агентства к данному бизнесу по этическим соображениям — а я уже говорил, что такую возможность исключаю, — либо была какая-то другая причина, личного или делового свойства, по которой он стремился избежать нежелательной огласки, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, — высказал свое мнение адвокат.

Брунетти пришел точно к такому же выводу, и тот факт, что человек, хорошо знавший Митри, подтвердил эту догадку, обрадовал его.

— Вы задумывались о том, что это могла быть за причина?

На сей раз Дзамбино открыто рассмеялся, увлекшись предложенной игрой в вопросы и ответы и явно получая от нее удовольствие.

— Если б мы жили в другом веке, я бы сказал, что он опасается за свое доброе имя. Но поскольку сейчас эту безделицу легко купить, полагаю, все дело в том, что из-за повышенного интереса к его персоне на свет могло всплыть некое обстоятельство, которое он хотел скрыть.

И опять рассуждения адвоката в точности повторяли ход мыслей Брунетти.

— У вас есть какие-либо предположения?

Дзамбино долго колебался, но все же ответил:

— Боюсь, это некорректный вопрос, комиссар. Хотя Митри мертв, у меня по-прежнему есть перед ним профессиональные обязательства, и я не могу позволить себе сообщать полиции то, что знаю, а тем более то, о чем лишь догадываюсь.

Брунетти сразу же стало любопытно, что именно известно Дзамбино, и захотелось попытаться выудить у него эту информацию. Но он и рта не успел раскрыть, как адвокат опять заговорил:

— Чтобы сэкономить ваше время, скажу вам так: я понятия не имею, что его беспокоило. Он ничего не рассказывал мне о своих обстоятельствах — только об этом деле с разбитой витриной. Так что никаких предположений у меня нет, но, повторяю, если б они были, я бы не стал ими делиться.

Брунетти улыбнулся одной из своих самых сердечных улыбок, пытаясь оценить, какую долю составляет в словах Дзамбино правда.

— Вы были очень любезны, уделив мне так много времени, адвокат, не стану больше отрывать вас от дел. — Он встал и направился к двери.

Дзамбино пошел проводить его.

— Надеюсь, вы раскроете это дело, комиссар, — произнес он у дверей кабинета.

Адвокат протянул своему гостю руку, и тот тепло пожал ее, размышляя, действительно ли Дзамбино честный человек или только искусно притворяется.

— Я тоже надеюсь, адвокат, — сказал Брунетти на прощание и отправился домой, а оттуда вернулся в квестуру.

Где-то на заднем плане в сознании комиссара весь день маячила мысль о том, что они с Паолой сегодня приглашены на ужин. С тех пор как его жена находилась под арестом — хотя Брунетти и старался избегать этого слова, — они не ходили в гости и никого у себя не принимали. Но сегодняшнее торжество было запланировано несколько месяцев назад — двадцать пять лет со дня свадьбы лучшего друга и коллеги Паолы по университету, Джованни Морозини, и отказаться теперь не представлялось возможным. Джованни дважды спасал карьеру Паолы: один раз — уничтожив ее письмо ректору, в котором она называла последнего жадным до власти и некомпетентным, а второй — убедив ее не подавать тому же ректору прошение об отставке.

Джованни преподавал в университете итальянскую литературу, его жена — историю искусств в Accademia di belle arti,^[21] и все четверо за долгие годы крепко сдружились. Поскольку остальные трое большую часть времени проводили за книгами, Брунетти в их обществе иногда чувствовал себя неловко, убежденный в том, что искусство они считают более реальным, чем жизнь. Однако в теплых чувствах четы Морозини по отношению к Паоле не приходилось сомневаться, и комиссар согласился принять приглашение, особенно когда Клара позвонила и уточнила, что ужин состоится не в ресторане, а дома. Брунетти совсем не хотелось появляться на публике, пока положение жены перед законом не прояснится.

Паола по-прежнему продолжала преподавать в университете, не видя к тому препятствий, и домой вернулась в пять. До прихода Брунетти она успела приготовить детям ужин, принять ванну и собраться.

— Ты уже одета? — спросил он, переступив порог. На Паоле было короткое платье, словно сделанное из тончайшего золота. — Я никогда прежде не видел этого наряда, — добавил он, вешая пальто на крючок.

— И как тебе? — спросила она.

— Очень нравится, — улыбнулся он, — особенно фартук.

Паола удивленно опустила глаза, но, прежде чем она успела понять, что муж провел ее, и выразить свое неудовольствие, он уже повернулся и зашагал по коридору в их спальню. Она двинулась обратно в кухню и в самом деле повязала фартук, он тем временем надел темно-синий костюм.

Чуть позже он присоединился к ней, расправляя воротничок рубашки под пиджаком:

— К которому часу мы приглашены?

— К восьми.

Брунетти приподнял рукав и взглянул на часы:

— Через десять минут выходим?

Паола пробурчала что-то в ответ, склонившись над кастрюлей. Брунетти пожалел, что времени едва остается на бокал вина.

— Кто еще там будет, не знаешь? — поинтересовался он.

— Нет.

Брунетти хмыкнул, открыл холодильник, достал бутылку «Пино Гриджо», налил себе и сделал глоток.

Паола накрыла кастрюлю крышкой и выключила конфорку.

— Ну что ж, с голоду они не умрут, — констатировала она, а потом спросила мужа: — Ты нервничаешь, да?

— Оттого что мы не знаем, кто еще приглашен?

— Помнишь американцев? — произнесла она вместо ответа.

Брунетти вздохнул и поставил бокал в раковину. Их глаза встретились, и оба рассмеялись. Речь шла о супружеской паре, гарвардских профессорах-ассириологах, которых Морозини приглашали к себе два года назад. Весь вечер они разговаривали исключительно друг с другом, а за ужином так напились, что пришлось отправлять их домой на такси, — счет за него опустили в почтовый ящик Морозини на следующее утро.

— Ты узнавала? — спросил он.

— Мне неловко, — ответила Паола и, видя, что ее слова его не убедили, пояснила: — Сам подумай, Гвидо. А если выяснится, что они пригласили кого-нибудь ужасного, что прикажешь делать, сказаться больной?

Он пожал плечами, вспомнив о вечерах, когда ему приходилось терпеть их фантастических друзей, извиняя странные вкусы Морозини.

Паола сняла с вешалки пальто и надела его, он даже не успел ей помочь. Они покинули квартиру и направились в сторону Сан-Поло. Миновав кампо, они прошли по мосту и свернули направо, на узкую калле и вскоре оказались перед домом Морозини. Позвонили, дверь открылась почти сразу, и они поднялись в бельэтаж, piano nobile, где перед дверью квартиры их уже ждал Джованни Морозини. Из-за его спины доносились голоса.

Морозини, мужчина крупного телосложения, до сих пор носил бородку, которую отрастил еще студентом во время манифестаций шестьдесят восьмого года. С годами она поседела, и он часто в шутку говорил, что то же самое произошло с его идеалами и принципами. Он был несколько выше и значительно шире в плечах, чем Брунетти, и, казалось, полностью заполнял собой дверной проем. Поцеловав Паолу в обе щеки, он тепло пожал руку Брунетти.

— Проходите, проходите. Хотите чего-нибудь выпить? — поинтересовался он, принимая у гостей пальто и вешая их в шкаф, стоящий рядом с дверью. — Клара на кухне, а мы с вами отправимся в гостиную, я хочу вас кое с кем познакомить.

Брунетти, как всегда, поразило несоответствие между внушительной фигурой этого человека и его тихим голосом, почти шепотом — словно он вечно боялся, что его услышит кто-то, кому не надо бы.

Он отошел в сторону, пропуская их, и затем повел за собой в просторную гостиную, salotto, куда выходили двери всех остальных комнат. В углу гостиной стояли четверо, и Брунетти отчего-то пришло в голову, что двое из них выглядят как семейная пара, а вот двое других явно неженаты.

Услышав шаги, люди, находившиеся в комнате, обернулись, и глаза одной из женщин, той, что держалась отдельно от своего спутника, заблестели, когда она увидела Паолу. Брунетти это сразу не понравилось.

Морозини провел их вокруг низкого диванчика к остальным.

— Паола и Гвидо Брунетти, — представил он. — А это Dottore Клаус Ротгайгер, наш друг, он живет по другую сторону кампо, и его жена Беттина.

Те двое, что выглядели как семейная пара, поставили бокалы на столик, находившийся у них за спиной, повернулись и поприветствовали чету Брунетти рукопожатием, столь же теплым и крепким, каким наградил комиссара Морозини. Из их уст посыпались обычные любезности на итальянском, правда, с легким акцентом. Брунетти поразило их внешнее сходство: оба были поджарыми и светлоглазыми.

Морозини тем временем представлял другую пару:

— Dottoressa Филомена Санта-Лучия и ее муж Луиджи Бернарди.

Последовал очередной обмен любезностями. На сей раз Брунетти почувствовал что-то вроде взаимной неприязни при вынужденном рукопожатии с этими незнакомыми людьми. Темноглазая Dottoressa явно считала себя красоткой, хотя, по мнению комиссара, отнюдь не была ею в действительности. Мужчина говорил с миланским акцентом, на особый манер глотая звук «р». Брунетти также обратил внимание на то обстоятельство, что, хотя в разговоре участвовали и он сам, и Паола, Санта-Лучия и ее муж гораздо более пристально разглядывали его жену.

Откуда-то сзади раздался голос Клары:

— A tavola, a tavola, ragazzi!^[22]

И Джованни провел их в соседнюю комнату с расположенными в ряд высокими окнами, из которых были видны здания на противоположной стороне кампо; под ними стоял длинный овальный стол.

В этот момент с кухни появилась Клара в облаке пара, поднимающегося от супницы. Она несла ее перед собой, словно святые дары. Ощутив запах брокколи и анчоусов, Брунетти понял, что порядком проголодался.

Когда паста была разложена по тарелкам, начался обычный разговор на общие темы, деликатный и нерешительный, какой всегда возникает в ситуации, когда восемь человек, не слишком хорошо знающих друг друга, пытаются определить сферу общих интересов. Брунетти, как это нередко случалось в последние годы, удивил тот факт, что беседа совсем не касается политики. Он не мог определить, в чем дело: то ли это больше никого не интересует, то ли тема просто слишком острая, чтобы обсуждать ее с посторонними. Как бы там ни было, политика наряду с религией стала чем-то вроде табу в разговоре, нарушать которое никто не хотел или не смел.

Dottore Ротгайгер на вполне приличном, как показалось Брунетти, итальянском рассказывал, какие проблемы возникли у него в иностранном отделе при попытке продлить свое пребывание в Венеции еще на год. Каждый раз, как он туда отправлялся, его осаждали какие-то «агенты», как они себя называли, бродившие между очередей и уверявшие, что могут помочь ускорить бумажную волокиту.

Брунетти с удовольствием согласился с предложением хозяйки положить ему еще пасты и никак не прокомментировал это заявление.

Когда принесли рыбу — огромного вареного лаврака, морского окуня длиной чуть ли не в полметра, в разговор вступила Dottoressa Санта-Лучия, специалист в области культурной антропологии. Она только что вернулась из длительной научной экспедиции в Индонезию, где целый год изучала систему власти в родовом обществе.

Хотя Dottoressa обращалась вроде бы ко всем присутствующим, Брунетти заметил, что смотрит она по большей части на Паолу.

— Вы должны понять, — говорила она, самодовольно улыбаясь с видом знатока тонкостей чужеродной культуры, — что родовое общество основано на принципе традиционализма. То есть в роду ничего не должно меняться, даже если для сохранения порядка придется пожертвовать наименее значимыми членами общества.

— А кто определяет, кто из них наименее значимый? — полюбопытствовала Паола, вытаскивая изо рта тоненькую рыбью косточку и с подчеркнутой старательностью откладывая ее на край тарелки.

— Это очень интересный вопрос, — обрадовалась Dottoressa Санта-Лучия. Вероятно, точно таким же тоном она сотни раз объясняла подобные вещи своим студентам. — Думаю, здесь мы имеем один из тех редких случаев, когда общественное мнение в их очень сложной и многогранной культуре совпадает с нашими, самыми что ни на есть простыми взглядами. — Она сделала паузу, выжидая, пока кто-нибудь попросит ее объяснить, что она имеет в виду.

— В каком смысле совпадает? — подыграла ей Беттина Ротгайгер.

— В том смысле, что мы сходимся в понимании того, кто является наименее важными членами общества. — Проговорив это, Dottoressa снова замолчала и, видя, что внимание всех присутствующих направлено на нее, сделала глоток вина, медля с ответом.

— Дайте-ка попробую догадаться, — вмешалась Паола с улыбкой. Она оперлась подбородком на руку и совершенно забыла про рыбу. — Маленькие девочки?

После короткого молчания Санта-Лучия ответила:

— Да. — Она ничем не выдала своего недовольства тем обстоятельством, что Паола украла у нее триумф. — Вы находите это странным?

— Нисколько, — ответила Паола, еще раз улыбнулась и снова занялась лавраком.

— Так оно и есть, — продолжила антрополог, — в каком-то смысле при существующих социальных порядках девочки являются «расходным материалом», учитывая, что они рождаются в таком количестве, что многие семьи не могут их прокормить, а также тот факт, что мальчики почти всегда оказываются гораздо более желанными детьми. — Она огляделась, оценивая реакцию присутствующих, и торопливо добавила, очевидно боясь, что ее слова каким-то образом оскорбили чопорные европейские представления собравшихся: — Разумеется, с точки зрения племен, находящихся на стадии родового строя, и если рассуждать с позиции их логики. В конце концов, кто еще будет заботиться о престарелых родителях?

Брунетти взял бутылку «Шардонэ», потянулся через стол, чтобы наполнить бокал Паолы, налил и себе. Их глаза встретились, она едва заметно улыбнулась ему и еще незаметнее кивнула.

— Думаю, нам нужно взглянуть на этот вопрос их глазами, попытаться воспринять его с их точки зрения, по крайней мере настолько, насколько нам позволят наши собственные культурные предрассудки, — заявила Dottoressa Санта-Лучия и еще несколько минут объясняла необходимость расширить свое видение, чтобы осознать культурные различия и отнестись к ним с уважением, какого они заслуживают, поскольку развились в ответ на потребности, характерные для разных обществ.

Через некоторое время — Брунетти как раз успел допить вино и доесть вареную картошку — она закончила, подняла бокал и улыбнулась, словно ожидая, что восторженные слушатели подойдут к кафедре и станут благодарить ее за интересную лекцию. Молчание затянулось. Наконец Паола первой нарушила его, повернувшись к хозяйке:

— Клара, давай я помогу тебе отнести тарелки на кухню.

Брунетти вздохнул с облегчением, и не он один.

Эта вылазка в светское общество дала им понять, что повторения они не желают, так что они вернулись к своей уже ставшей привычной жизни и перестали принимать какие бы то ни было приглашения. Но их обоих все же раздражала необходимость вечер за вечером сидеть взаперти. Раффи счел их постоянное присутствие достойным иронических замечаний, но Кьяре нравилось, что они все время дома, и она заставляла родителей играть в карты, смотреть бесконечные телепрограммы о животных, а также организовала турнир по «Монополии», грозивший растянуться и на следующий год.

Паола каждый день отправлялась на работу в университет, а Брунетти — в квестуру. Впервые в жизни они стали радоваться огромным горам бумажной работы, которые обрушивало на них государство с его запутанной бюрократической системой.

Поскольку Паола была причастна к делу, Брунетти решил не ходить на похороны Митри, хотя при других обстоятельствах непременно сделал бы это. Два дня спустя он снова перечитал отчеты из лаборатории и с места преступления, а также заключение о вскрытии, сделанное Риццарди и занимавшее целых четыре страницы. Эта работа отняла у него чуть ли не целое утро и заставила задуматься о том, почему и в профессиональной, и в личной жизни ему все время приходится возвращаться к одному и тому же. Во время своей краткосрочной ссылки он дочитал Гиббона и принялся за Геродота, по окончании которого его ждала «Илиада». Преждевременные смерти, жизни, оборвавшиеся насильственно…

Он взял заключение о вскрытии и отправился в кабинет синьорины Элеттры; одного взгляда на нее оказалось достаточно, чтобы развеять все его мрачные раздумья: она была одета в немыслимо красный пиджак и белую крепдешиновую блузку с расстегнутой верхней пуговичкой. Как ни странно, когда комиссар вошел, она ровным счетом ничего не делала, просто сидела за столом, опираясь подбородком на ладонь, и глядела в окно, любуясь церковью Сан-Лоренцо, видневшейся вдалеке.

— У вас все в порядке, синьорина? — спросил Брунетти.

Она выпрямилась и улыбнулась:

— Ну конечно, комиссар. Я просто размышляла об одной картине.

— О картине?

— Угу, — пробормотала она, снова подпирая рукой подбородок и уставившись в пространство.

Брунетти проследил за ее взглядом, словно картина, о которой она говорила, могла там находиться, но увидел лишь окно и церковь вдали.

— О какой?

— Что хранится в музее Коррера. Там куртизанки с собачками.

Брунетти знал эту картину, хотя все время забывал, кто ее написал. Изображенные на ней женщины сидели с отсутствующим и скучающим видом — в точности, как синьорина Элеттра, когда он вошел, — глядя куда-то в сторону, словно не испытывали ровно никакого интереса к жизни.

— И в чем же дело?

— Я всегда сомневалась, куртизанки они или просто состоятельные женщины того времени, у которых все есть и которым совершенно нечего делать — разве что сидеть и смотреть в пустоту.

— Откуда у вас подобные мысли?

— Не знаю, — ответила она и пожала плечами.

— Вам здесь скучно? — поинтересовался он, взмахом руки указывая на кабинет, в надежде, что она ответит «нет».

Она повернулась и взглянула на него:

— Вы шутите, комиссар?

— Вовсе нет. А почему вы спрашиваете?

Она долго изучала его лицо и, не торопясь, ответила:

— Мне ни капельки не скучно. Совсем наоборот.

Брунетти был несказанно раз услышать эти слова.

Помолчав немного, она добавила:

— Хотя я до конца не уверена, каково мое положение здесь.

Брунетти понятия не имел, как следует реагировать на это заявление. Официально синьорина Элеттра именовалась секретарем вице-квесторе. Кроме того, по совместительству она должна была выполнять секретарскую работу для Брунетти и еще одного комиссара, но ни разу не напечатала для них ни одной докладной или письма.

— Полагаю, вы имеете в виду свое истинное положение, а не, так сказать, официальное, — пробормотал он.

— Конечно.

На протяжении всего разговора Брунетти держал отчеты в опущенной руке. Услышав ответ синьорины Элеттры, он поднял руку, протягивая ей документы, и провозгласил:

— Думаю, вы — наши глаза и нос, воплощение нашего любопытства, синьорина.

Она подняла голову и наградила его одной из своих самых лучезарных улыбок.

— Было бы приятно прочесть эти слова в перечне обязанностей для занимаемой мною должности, комиссар, — произнесла она.

— Полагаю, будет лучше, — сказал Брунетти, указывая папкой в сторону кабинета Патты, — оставить ваш перечень обязанностей в прежнем виде.

— А-а, — протянула она, но улыбка ее при этом сделалась еще теплее.

— И не станем беспокоиться насчет того, как назвать ту помощь, которую вы нам оказываете.

Синьорина Элеттра потянулась за документами. Брунетти передал ей папку со словами:

— Хотел попросить вас, если возможно, проверить, применялся ли такой способ убийства раньше, и если да — то кем и в отношении кого.

— Удушение?

— Да.

Она покачала головой с некоторым раздражением:

— Если б я не была так занята дурацкими размышлениями, мне бы самой это пришло в голову. — А потом торопливо добавила: — В Европе или только в Италии, и за какой срок?

— Начните с Италии. Если не найдете ничего похожего, займитесь югом Европы. — Брунетти казалось, что такой способ убийства характерен для жителей Средиземноморья. — Посмотрите за последние пять лет. Потом, если ничего не обнаружите, за десять.

Она повернулась к столу, нажала кнопку на системном блоке, и Брунетти поразился мысли, что привык считать компьютер ни много ни мало как продолжением ума синьорины Элеттры. Он улыбнулся и вышел из кабинета, предоставив ей заниматься делом и размышляя, не ведет ли он себя как сексист и не унижает ли ее каким-либо образом, воспринимая как часть компьютера. Уже на лестнице он громко рассмеялся, подумав о том, до чего доводит человека жизнь с фанатиком, счастливый от сознания, что ему все равно.

Когда он добрался до своего кабинета, у дверей стоял Вьянелло.

— Входите, сержант. В чем дело?

— Я по поводу Яковантуоно, комиссар. Тревизская полиция навела справки.

— Насчет чего? — поинтересовался Брунетти и знаком указал своему подчиненному на стул.

— Насчет его друзей.

— И жены? — спросил Брунетти, понимавший, что только эти новости могли привести сюда Вьянелло.

Сержант кивнул:

— Похоже, что женщина, позвонившая нам — ее, между прочим, до сих пор не нашли, — говорила правду, комиссар.

Комиссар слушал, не произнося ни слова.

— Одна синьора из соседнего дома сказала, что Яковантуоно частенько поколачивал жену, и однажды та даже оказалась в больнице.

— Точно?

— Да, — подтвердил Вьянелло. — Она якобы упала в ванной — так она объяснила врачам. — Обоим было известно, что многие женщины пользуются подобным эвфемизмом.

— Время смерти уточнили?

— Сосед обнаружил ее на лестнице без двадцати двенадцать. — И, словно отвечая на незаданный вопрос комиссара, добавил: — Нет, никто не знает, как долго она там пролежала.

— Кто все это выяснил?

— Тот человек, с которым мы разговаривали, когда ездили туда в первый раз, — Негри. Я рассказал ему насчет телефонного звонка и сообщил, что, по нашему мнению, звонок был инсценирован. А он сказал, что уже успел побеседовать с соседями.

— И что он узнал?

Вьянелло пожал плечами:

— Никто не видел, как Яковантуоно уходил с работы. Никто точно не знает, в котором часу он пришел домой.

Со времени последней встречи с pizzaiolo на Брунетти навалилось множество неприятностей, однако он по-прежнему отчетливо помнил его лицо, темные от горя глаза.

— Тут мы ничего поделать не можем, — сказал он наконец.

— Я знаю, — ответил Вьянелло. — Просто подумал, что вы захотите быть в курсе.

Брунетти кивнул с благодарностью, и Вьянелло отправился в комнату для младшего офицерского состава.

Весь следующий час был заполнен телефонными переговорами с Падуей: Брунетти беседовал с полицией и карабинерами, пытаясь получить информацию за свои прошлые заслуги. Эти звонки он сделал из своего кабинета. Делла Корте согласился навести справки в Падуе и сказал, что готов участвовать в заключенной Брунетти сделке в обмен на помощь, которую комиссар окажет в будущем. После этого комиссар покинул квестуру, отправился к телефонам-автоматам на набережной Рива-дельи-Скьявони и оттуда, воспользовавшись стопкой телефонных карточек по пятнадцать тысяч лир каждая, обзвонил множество представителей преступного мира, мелкую рыбешку и не очень, — тех, с кем имел дело в прошлом.

Он, как и большинство итальянцев, знал, что многие из этих звонков, вероятно, прослушиваются и записываются различными государственными службами, поэтому ни разу не назвал себя по имени и говорил все время очень уклончиво, сообщая лишь, что некое лицо в Венеции интересуется местонахождением Руджеро Палмьери, но при этом не желает с ним встречаться и не хочет, чтобы синьор Палмьери узнал, что о нем наводили справки. Шестой абонент, наркоторговец, пообещал чем-нибудь помочь. Наркоторговец был в долгу перед Брунетти: несколько лет назад, когда он получил свой последний тюремный срок, его сын, совсем еще мальчишка, напал на комиссара, желая отомстить за отца. Брунетти тогда спустил дело на тормозах и не стал арестовывать паренька.

— Как там Луиджино? — спросил Брунетти, чтобы показать, что не держит зла.

— Я отправил его в Америку. Изучать бизнес, — ответил любящий отец и повесил трубку.

«Что ж, — хмыкнул про себя Брунетти, — значит, вскорости у меня все-таки будет случай его арестовать. А может, имея в кармане ученую степень по управлению коммерческими организациями, полученную в каком-нибудь престижном американском университете, Луиджино поднимется в организации на значительные высоты и таким образом перейдет на новую ступень. И я, жалкий comissario di polizia из Венеции, уже не смогу до него дотянуться».

Последнюю телефонную карточку Брунетти использовал, чтобы позвонить вдове Митри. Как и на следующий день после смерти Dottore, его приветствовал автоответчик, сообщавший, что подавленные горем члены семьи покойного не могут ни с кем разговаривать. Он переложил трубку к другому уху и нащупал в кармане лист бумаги с телефоном брата Митри, но там тоже выслушал сообщение автоответчика. Тогда он решил наудачу отправиться в квартиру убитого и выяснить, нет ли там еще кого-нибудь из родственников.

Добравшись до Сан-Маркуолы на восемьдесят втором трамвайчике, он без труда нашел дорогу к дому. Комиссар позвонил в дверь, из домофона раздался мужской голос: «Кто там?» Брунетти сказал, что он из полиции, не сообщая имени — только звание. В ответ последовало короткое молчание, потом его пригласили войти. Соль продолжала свою разрушительную работу: чешуйки краски и куски штукатурки, как и прежде, лежали на лестнице.

Наверху, возле открытой двери, стоял мужчина в темном костюме. Он был высокий и очень худой; лицо узкое, волосы короткие, темные, с проседью на висках. Увидев Брунетти, он сделал шаг назад, пропуская комиссара внутрь, и протянул ему руку:

— Сандро Буонавентура, шурин Паоло.

Как и сестра, он говорил по-итальянски, хотя в речи его явно слышался венецианский акцент.

Брунетти пожал ему руку и, по-прежнему не называя своего имени, вошел в квартиру. Буонавентура провел его в большую комнату, расположенную в конце короткого коридора. Комиссар заметил, что пол в ней выстлан не паркетом, а настоящими дубовыми досками; на двойном окне висели шторы «Фортуни».

Буонавентура указал на стул и, когда Брунетти сел, устроился напротив него.

— Моей сестры нет дома, — начал он. — Она с внучкой уехала на несколько дней погостить к моей жене.

— Я надеялся с ней поговорить, — произнес комиссар. — Вам известно, когда она вернется?

Буонавентура покачал головой и сказал:

— Они с моей женой очень близки, как сестры, так что мы пригласили ее пожить у нас, когда… все это произошло. — Он опустил глаза, посмотрел на руки и медленно покачал головой. — Не могу поверить, что это случилось, что это случилось с Паоло! Ведь не было никакой к тому причины, совсем никакой.

— Убийства часто совершаются без причины. Например, когда в дом проникает грабитель, а потом, запаниковав…

— Вы думаете, речь идет об ограблении? А как же записка? — спросил Буонавентура.

— Возможно, преступник выбрал именно его из-за шумихи вокруг туристического агентства. Записку он мог взять с собой, чтобы оставить на месте после ограбления.

— Но почему он выбрал моего зятя?!

Брунетти понятия не имел, что говорить: собственное объяснение казалось ему смехотворным.

— Чтобы мы не искали профессионального вора, — выпалил он наугад.

— Этого не может быть, — произнес Буонавентура. — Паоло убил какой-то фанатик, считавший его ответственным за дела, о которых он даже не подозревал. Жизнь моей сестры теперь кончена. Это безумие. Не рассказывайте мне о ворах, которые носят с собой подобные записки, и не тратьте свое время на их поиски. Вам следует искать сумасшедшего, совершившего это преступление.

— У вашего зятя были враги? — спросил Брунетти.

— Нет, конечно нет.

— Это довольно странно, — заметил комиссар.

— Что вы имеете в виду? — поинтересовался Буонавентура, подавшись вперед из своего кресла.

— Пожалуйста, не обижайтесь, синьор Буонавентура. — Брунетти выставил вперед ладонь. — Я хочу сказать, что Dottore Митри был бизнесменом, и весьма успешным. Уверен, что за долгие годы своей карьеры он принимал решения, неугодные многим людям, раздражавшие их.

— Люди не убивают друг друга из-за несогласия в коммерческих делах, — возразил Буонавентура.

Брунетти, знавший, как часто случается обратное, некоторое время молчал. Потом спросил:

— Можете вспомнить кого-нибудь, с кем он не ладил?

— Нет, — мгновенно ответил Буонавентура и после долгого размышления добавил: — Никого.

— Понятно. Вы хорошо знаете бизнес вашего зятя? Вы с ним работаете?

— Нет. Я управляю нашей фабрикой в Кастельфранко Венето. Она моя, но записана на имя сестры. — Видя, что Брунетти такой ответ не удовлетворяет, он пояснил: — Из налоговых соображений.

Брунетти кивнул с мученическим видом. Иногда ему казалось, что в Италии любые ужасы можно простить, если они объясняются налоговыми соображениями. Истребить семью, застрелить свою собаку, сжечь дом соседа — если вы сделали это из-за налогов, то любой судья, любой суд вас оправдает.

— Dottore Митри как-нибудь участвовал в делах фабрики?

— Нет.

— А что это за фабрика, можно спросить?

Буонавентуре его вопрос не показался странным.

— Конечно можно. Фармацевтическая. Аспирин, инсулин, множество гомеопатических препаратов.

— Вы, стало быть, фармацевт, раз контролируете процесс производства лекарств?

Буонавентура колебался, прежде чем ответить:

— Нет. Я просто бизнесмен. Складываю колонки с цифрами, слушаю ученых, которые придумывают формулы, и пытаюсь разработать успешную маркетинговую стратегию.

— И вам не нужны для этого фармацевтические знания? — спросил Брунетти, подумав о Митри, химике по образованию.

— Нет. Все дело в принятии ответственных решений. Продукция не имеет значения: обувь, корабли, сургуч — какая разница?

— Понятно, — произнес Брунетти. — Ваш зять ведь был химиком?

— Да, но он лишь начинал как химик.

— А потом?

— Он уже давно не работал по специальности.

— В таком случае, чем он занимался на своих фабриках? — Брунетти стало интересно, разделял ли Митри мысли родственника о бизнес-стратегии.

Буонавентура встал:

— Простите за резкость, комиссар, но у меня есть дела, а на ваши вопросы у меня ответов нет. Думаю, вам лучше задать их директорам фабрик Паоло. Поверьте, я ничего не знаю о его бизнесе и о том, как он его вел.

Брунетти тоже поднялся. Звучит логично. Тот факт, что Митри когда-то был химиком, вовсе не означает, что он принимал участие в повседневной работе своих фабрик. В современном мире бизнеса человеку уже не нужно разбираться в своем деле, чтобы им управлять. «Стоит только вспомнить Патту, — подумал он, — чтобы понять, насколько верна эта мысль».

— Спасибо, что уделили мне время, — поблагодарил комиссар, на прощание протягивая собеседнику руку. Тот пожал ее и проводил его обратно, до входной двери, там они расстались, и Брунетти побрел в квестуру по задворкам Каннареджо — самого красивого, на его взгляд, района в городе. А значит, и в мире.

Когда он добрался до рабочего места, большинство сотрудников уже ушли на ланч, так что он удовольствовался тем, что оставил записку на столе синьорины Элеттры, попросив ее собрать информацию о шурине Митри, Алессандро Буонавентуре. Выпрямившись и позволив себе дерзость убрать карандаш, которым воспользовался, в верхний ящик стола, он подумал, что ему хочется послать ей письмо по электронной почте. Он понятия не имел, как эта штука работает и что нужно предпринять, чтобы отправить послание, но уж очень хотелось ей доказать, что он вовсе не неандерталец в области интернет-технологий, каким синьорина Элеттра его, кажется, считает. В конце концов, ведь Вьянелло выучился, и комиссар не видел причин, которые помешали бы и ему освоить компьютер. У него была степень по юриспруденции, а она чего-нибудь да стоит.

Он взглянул на компьютер: экран темный, все устройства выключены. Сложно ли это? Ему в голову пришла утешительная мысль: может, ему, как Митри с Буонавентурой, лучше руководить, оставаясь в тени, чем уметь работать на компьютере? Пролив таким образом бальзам на рану, он отправился в бар у моста, чтобы перекусить сэндвичем, запив его стаканом вина, дожидаясь, пока его коллеги вернутся с обеда.

Когда Брунетти вышел из кабинета Патты, синьорина Элеттра надевала пиджак. Сумочка и пакет стояли бок о бок на столе, плащ лежал рядом.

— Как же бюджет? — спросил Брунетти.

— А, это… — произнесла она, кажется, презрительно фыркнув. — Я каждый месяц подаю один и тот же документ. Уходит пять минут на распечатку. Единственное, что я делаю, — меняю название месяца.

— И никто никогда не задавал вопросов? — поинтересовался Брунетти, представив себе, во что, должно быть, обходятся им одни только свежие цветы.

— Вице-квесторе однажды задал, — ответила она, потянувшись за плащом.

Брунетти взял его со стола и помог ей. Ни один из них не счел уместным вспомнить, что контора, на которую она работает, будет открыта еще три часа.

— И что он сказал?

— Он хотел знать, почему мы каждый месяц тратим на цветы больше, чем на офисные принадлежности.

— Как вы это ему объяснили?

— Извинилась, сославшись на то, что перепутала цифры в колонках, и пообещала, что такое больше не повторится. — Она протянула руку, взяла сумочку и перекинула длинный ремень через плечо.

— И чем все закончилось? — Брунетти был заинтригован.

— Больше такое не повторилось. Это первое, что я делаю, перед тем как распечатать ежемесячный отчет. Меняю местами суммы, потраченные на цветы и офисные принадлежности. Теперь он счастлив. — Она взяла пакет, на котором Брунетти успел заметить надпись «Боттега Венета», и устремилась к двери кабинета.

— Синьорина, — окликнул он, чувствуя себя неловко от необходимости напоминать. — А моя просьба?

— Утром, комиссар. Процесс идет, — проговорив это, она кивнула в сторону компьютера, так как одна рука ее была занята сумкой, а вторая поправляла прядь волос.

— Но он же выключен, — удивился Брунетти.

Она прикрыла глаза всего на долю секунды, но он все равно это заметил.

— Поверьте мне, комиссар. Утром. — Ее слова его не убедили, потому она добавила: — Помните: я — ваши глаза и нос, комиссар. Завтра утром вы первым делом получите всю информацию, какую только можно найти.

Хотя дверь ее кабинета и была открыта, Брунетти все-таки подошел к ней, словно желая проследить, что синьорина Элеттра благополучно пройдет через нее.

— Arrivederci, Signorina. Е grazie.^[23]

Она улыбнулась и упорхнула.

Ни назавтра, ни на следующий день Брунетти не узнал ничего о Палмьери. В «Газеттино» появилась статья, в которой сообщалось, что в расследовании по делу Митри нет никаких сдвигов, однако имя Паолы там не упоминалось, из чего комиссар заключил, что его тесть действительно с кем-то поговорил. Общенациональные газеты тоже молчали. А позже в кислородной камере миланской больницы заживо сгорели одиннадцать пациентов, и история с убийством Митри была забыта, так как пресса занялась обличением системы здравоохранения.

Синьорина Элеттра сдержала слово и предоставила ему информацию о Сандро Буонавентуре на трех страницах. Женат, двое детей, оба учатся в университете, дом в Падуе и квартира в Кастельфранко Венето. Расположенная там фабрика, как и упоминал Буонавентура, записана на имя сестры. Деньги за нее были заплачены в течение одного дня, после того как с венецианского счета Митри сняли крупную сумму.

Буонавентура работал управляющим на одном из заводов Митри, пока не стал директором фабрики, принадлежавшей сестре. Вот и все: типичная история успешного бизнесмена среднего класса.

На третий день поймали человека, обчистившего почту на кампо Сан-Поло. На исходе четвертого часа допроса он сознался и в ограблении банка на кампо Сан-Лука. Это был тот самый тип, которого Яковантуоно в первый раз опознал по фотографии и которого он после смерти жены перестал узнавать. Пока с задержанным работали, Брунетти спустился в комнату, где его держали, и заглянул внутрь через стекло в двери: оно было прозрачным только снаружи. Комиссар увидел перед собой невысокого коренастого мужчину с редеющими темными волосами — Яковантуоно, вторично давая показания, описал худого рыжеволосого человека.

Брунетти вернулся в кабинет, позвонил в Тревизо Негри, полицейскому, расследовавшему смерть синьоры Яковантуоно, — дело, которое и делом-то нельзя было назвать, — и сообщил ему, что они арестовали грабителя и он не имеет ничего общего со словесным портретом, предоставленным Яковантуоно на втором допросе.

Поделившись с коллегой этой информацией, Брунетти спросил:

— Что он делает?

— Ходит на работу, возвращается домой, кормит детей обедом и каждый день отправляется на кладбище, чтобы положить свежие цветы на ее могилу, — ответил Негри.

— Другая женщина появилась?

— Пока нет.

— Если он действительно убил жену, то он хорошо притворяется, — заметил Брунетти.

— Во время разговора со мной он был очень убедителен. Я даже отправил ребят охранять семью и следить за домом на следующий день после ее смерти.

— Они что-нибудь видели?

— Ничего.

— Дайте мне знать, если что-то всплывет, — попросил Брунетти.

— Вряд ли это случится, как думаете?

— Вряд ли.

Обычно Брунетти инстинктивно чувствовал, если человек врет или пытается что-либо скрыть, но по отношению к Яковантуоно никаких подозрений, никакого предостерегающего внутреннего голоса у него не возникало. Комиссар поймал себя на курьезном ощущении: он не знал, чего ему больше хочется — оказаться правым или получить подтверждение тому, что маленький повар из пиццерии — действительно убийца.

Телефон зазвонил, когда его рука все еще лежала на трубке; резкий звук пробудил комиссара от задумчивости.

— Гвидо, это Делла Корте.

Брунетти тут же мысленно переключился на Падую, Митри и Палмьери.

— В чем дело? — Он был слишком взволнован, для того чтобы тратить время на любезности, и мысли об Яковантуоно уже полностью улетучились у него из головы.

— Похоже, мы его нашли.

— Палмьери?

— Да.

— Где?

— К северу отсюда. Он вроде бы работает водителем грузовика.

— Грузовика? — с удивлением повторил Брунетти. Какая обыденная профессия для человека, убившего четверых!

— Под другим именем. Микеле де Лука.

— Как вы его нашли?

— Один из наших ребят из отряда по борьбе с наркотиками поспрашивал кое-кого, и осведомитель дал ему наводку. Парень не был уверен, так что мы послали туда своего агента, и он опознал Палмьери со всей определенностью.

— Есть вероятность, что агента заметили? — спросил Брунетти.

— Нет, наш человек — профессионал. Хочешь, чтобы мы его арестовали?

— Не уверен, что это будет легко.

— Мы знаем, где он живет. Можно провести операцию ночью.

— Где?

— В Кастельфранко Венето. Он работает водителем грузовика на фармацевтической фабрике под названием «Интерфар».

— Я приеду. Он мне нужен. Сегодня ночью.

Брунетти слишком долго проработал в полиции и слишком много видел операций, в которых что-то пошло не так, чтобы сейчас терять время на выяснение обстоятельств случившегося или попытку разработать задним числом альтернативный план, тот, что, возможно, сработал бы лучше. Но остальные были моложе и еще не знали, что неудача мало чему может научить, поэтому, ожидая прибытия криминалистов, комиссар некоторое время невнимательно слушал их рассуждения, со всем соглашаясь.

Когда офицер, застреливший Палмьери, лег на пол, чтобы продемонстрировать способ своего проникновения в квартиру, Брунетти отправился в ванную, смочил платок холодной водой и вытер небольшой — размером примерно с пуговицу на его рубашке — порез на щеке, оставленный щепкой от двери. Держа платок в руке, он открыл небольшую аптечку в поисках куска марли или чего-нибудь в этом роде, чтобы остановить кровь, и обнаружил, что аптечка забита лекарствами.

Говорят, гости и постояльцы гостиниц всегда исследуют шкафчики с медицинскими препаратами в своих ванных комнатах; Брунетти никогда этого не делал. То, что он увидел, его поразило: не меньше пятидесяти всевозможных коробочек и пузырьков различного вида и размера. На всех был неизменный девятизначный код Министерства здравоохранения. И при этом никаких бинтов. Он закрыл за собой дверь и вернулся в комнату, где лежал Палмьери.

Пока Брунетти был в ванной, пришел второй молодой полицейский, и теперь оба они стояли у двери, проигрывали обстоятельства перестрелки еще раз. Брунетти с досадой отметил, что они делают это с тем же воодушевлением, с каким могли бы повторно просматривать увлекательный боевик. Полицейский постарше держался отдельно, время от времени молча перемещаясь из угла в угол. Брунетти подошел к Делла Корте.

— Мы можем начинать обыск?

— Думаю, нет. Подождем, пока прибудут криминалисты.

Брунетти кивнул. В общем-то, какая разница? Это лишь вопрос времени, а у них впереди вся ночь. Ему хотелось лишь одного — чтобы криминалисты приехали поскорее и забрали тело. Он старался не смотреть на труп, но это становилось все сложнее выполнить, так как минуты шли, и даже молодые люди прекратили обмусоливать свою историю. Брунетти подошел к окну и в это время услышал шаги на лестнице; обернувшись, увидел, как в квартиру входят люди в знакомой форме: эксперты, фотографы — вечные спутники насильственной смерти.

Он снова повернул голову к окну и начал разглядывать машины на парковке и те немногие, что все еще ехали по улицам глубокой ночью. Ему хотелось позвонить Паоле, но она-то считает, что он в безопасности, лежит себе в кроватке в какой-нибудь маленькой гостинице, и Брунетти не поддался искушению. Он продолжал стоять спиной к комнате, несмотря на беспрестанные вспышки фотоаппаратов, не повернулся даже, когда прибыл medico legale.^[25] Все и так ясно.

И только услышав ворчание двух служащих морга в белых халатах и глухой звук — одна из ручек носилок ударилась о дверной косяк, — он обернулся, подошел к Бонино, беседовавшему с Делла Корте, и спросил:

— Теперь можно приступать?

Тот кивнул.

— Конечно. В карманах нашли только портмоне. В нем было более двенадцати миллионов лир новыми купюрами по пятьсот тысяч. Его отправили в лабораторию, снять отпечатки пальцев.

— Хорошо, — сказал Брунетти, а потом, взглянув на Делла Корте, спросил: — Ну что, начнем со спальни?

Делла Корте кивнул, и они вместе отправились в дальнюю комнату, предоставляя местным остальную часть квартиры.

Прежде они никогда не проводили обыск вместе, но работали слаженно: Делла Корте с молчаливого согласия Брунетти отправился к шкафу и стал рыться в карманах висящей там одежды, а Брунетти пошел к комоду, не давая себе труда надеть резиновые перчатки: ведь порошок для снятия отпечатков пальцев уже был насыпан повсюду.

Выдвинув верхний ящик, он был поражен, что белье Палмьери сложено двумя аккуратными стопками, носки свернуты и разложены по цветам, а потом сам себе удивился: интересно, почему это ему казалось, что киллер непременно должен быть неряхой?

В следующем ящике находились свитера и спортивная одежда. Нижний оказался пуст. Брунетти задвинул его ногой и обернулся, чтобы посмотреть, чем занят Делла Корте. В шкафу висело всего несколько предметов: пуховая парка, несколько пиджаков и брюки в пластиковом пакете — видимо, только что из химчистки.

На комоде стоял резной деревянный ящик. Криминалисты после осмотра закрыли крышку, и, когда Брунетти приподнял ее, оттуда поднялось маленькое серое облачко порошка. Внутри находилась пачка бумаг, он достал их и положил на комод.

Читал он внимательно, по окончании откладывая каждый документ в сторону. Это были счета за электричество и газ на имя Микеле де Лука. И ни одного за телефон, впрочем, их отсутствие объяснял мобильник, лежавший рядом с деревянным ящиком.

На самом дне обнаружился конверт, адресованный Р.П.: верхняя часть — там, где его вскрыли, — посерела от многочисленных прикосновений.

Внутри лежал голубоватый лист бумаги, исписанный аккуратным почерком. На нем стояла дата — больше пяти лет назад. «Увидимся в ресторане в восемь, завтра. А до тех пор биение моего сердца покажет мне, как медленно ползут минуты». Подписано: «М».

«Мария? — предположил Брунетти. — Мариэлла? Моника?»

Он сложил письмо, убрал его в конверт и положил поверх счетов. Больше в ящичке ничего не было.

Брунетти повернулся к Делла Корте:

— Нашел что-нибудь?

Тот помахал большой связкой ключей:

— Только это. Два — от машины.

— Возможно, от грузовика? — произнес Брунетти.

Делла Корте кивнул.

— Давай пойдем и проверим те, что припаркованы рядом, — предложил он.

Гостиная была пуста, но Брунетти заметил двух человек в углу кухни возле раскрытого холодильника и шкафчиков. Из ванной лился свет и раздавался шум, но едва ли полицейские что-нибудь там найдут.

Они с Делла Корте спустились вниз и вышли на парковку. Оглянувшись, заметили, что во многих окнах горит свет. В этот момент окно, что располагалось прямо над квартирой Палмьери, распахнулось, и кто-то прокричал:

— Что происходит?

— Полиция, — ответил Делла Корте. — Все в порядке.

Брунетти решил, что сосед собирается продолжать задавать вопросы, потребует объяснения выстрелам, но присущий итальянцам страх перед властями сыграл им на руку: голова мужчины скрылась в окне, створка захлопнулась.

За домом стояло семь машин: пять легковых и две грузовых. Делла Корте начал с серого фургона с названием магазина игрушек на боку. Под надписью игрушечный мишка раскачивался на коне-качалке. Ни один ключ не подошел. Рядом, через две машины, стоял серый фургон «Ивеко» без каких-либо надписей. Снова неудача, как и с легковушками.

Они собирались уже вернуться в квартиру, как вдруг заметили в дальнем конце парковки ряд гаражей. Довольно долго пробовали ключи, первые три двери не поддались, но четвертая открылась.

За ней они увидели белый фургон, и Делла Корте сказал:

— Думаю, лучше нам позвать криминалистов.

Брунетти взглянул на часы: почти половина третьего. Делла Корте понял намек. Он взял ключ от машины и попытался открыть им замок водительской двери. Тот легко поддался, дверь распахнулась. Он достал из кармана ручку, с ее помощью включил свет над сиденьем. Брунетти забрал у него ключи, обошел машину и залез в нее через пассажирскую дверь. Потом выбрал маленький ключик и открыл бардачок. Там лежал блестящий пластиковый пакет, похоже, в нем находились страховка и документы на машину. Брунетти тоже достал ручку и поднес пакет к свету, перевернул другой стороной, чтобы прочесть, что написано в документах. Грузовик был зарегистрирован на фирму «Интерфар».

Он аккуратно вернул бумаги на место и закрыл бардачок, после чего захлопнул дверцу. Запер ее и зашел с задней стороны фургона. Отпер двери первым ключом. Грузовик почти под самый верх был заполнен большими картонными ящиками с логотипом «Интерфара» — Брунетти узнал его: черные буквы I и F по обе стороны красного кадуцея.^[26] Сбоку на коробках красовались бумажные этикетки, а над ними виднелся красный штамп: «Воздушные грузоперевозки».

Все они были заклеены липкой лентой. Брунетти не хотел их вскрывать: пускай этим занимаются криминалисты. Он залез на задний бампер и, заглянув в кузов, разглядел этикетку на дальних коробках. «Транс-Ланка», прочитал он, ниже шел адрес в Коломбо.

Брунетти спрыгнул на землю и запер двери. Вместе с Делла Корте они вернулись в квартиру. Полицейские агенты бродили по комнатам: они уже закончили осмотр места преступления. Один из местных офицеров, увидев их, покачал головой, а Бонино сказал:

— Ничего. Ни на теле, ни в доме. Я никогда с таким не сталкивался.

— Вы знаете, как давно он тут жил? — спросил Брунетти.

Один из офицеров, высокого роста, не тот, который застрелил Палмьери, произнес:

— Я разговаривал с соседями. По их словам, он, кажется, переехал сюда около четырех месяцев назад. Никогда никого не беспокоил, не шумел.

— До сегодняшнего вечера, — саркастически заметил его напарник, но никто не обратил на него внимания.

— Ладно, — сказал Бонино. — Думаю, можно отправляться домой.

Они вышли из квартиры и двинулись вниз по лестнице. Делла Корте остановился на нижней площадке и спросил Брунетти:

— Что ты намерен делать? Хочешь, мы по дороге довезем тебя до Венеции?

Это было щедрое предложение: они потеряли бы целый час, сделав крюк до Пьяццале Рома, а потом отправившись дальше в Падую.

— Нет, спасибо, — поблагодарил Брунетти. — Я хочу побеседовать с людьми на фабрике, так что мне нет смысла ехать с вами. Иначе придется потом возвращаться.

— И как же ты поступишь?

— Уверен, в квестуре найдется для меня кровать, — сказал он и отправился к Бонино уточнить.

Оказавшись в кровати, Брунетти из-за чрезмерной усталости никак не мог заснуть и все силился вспомнить, когда в последний раз ночевал врозь с Паолой. Но в мыслях его возникал лишь тот раз, когда он, проснувшись, не обнаружил ее рядом, в ночь, положившую начало печальным событиям. Вскоре он задремал.

Возник небольшой спор: куда везти задержанных для допроса, в Кастельфранко, в чьей юрисдикции находилось место, где все случилось, или же в Венецию, откуда началось расследование. Брунетти, недолго послушав дискуссию, вмешался в нее и произнес металлическим голосом:

— Я сказал: в машину их. Отвезем их в Кастельфранко.

Остальные полицейские переглянулись, но никто не стал возражать, и сделали так, как приказал Брунетти.

Буонавентуре и водителю, назвавшемуся Роберто Санди, начальником производства на фабрике, разрешили вызвать адвокатов. Буонавентура заявил, что хочет пригласить юриста из Венеции с большим послужным списком по части уголовных дел, и попросил позволения позвонить ему. На Санди он не обращал никакого внимания.

— А как же я? — спросил тот, поворачиваясь к своему боссу.

Буонавентура не удостоил его ответом.

— Как же я? — повторил Санди.

Буонавентура по-прежнему молчал.

Санди, говоривший с заметным пьемонтским акцентом, повернулся к офицеру и поинтересовался:

— Где ваш начальник? Я хочу с ним побеседовать.

Прежде чем полицейский ответил, Брунетти сделал шаг вперед и сказал:

— Я за него, — хотя и не был уверен, что наделен соответствующими полномочиями.

— В таком случае, я хочу поговорить с вами, — заявил Санди, и глаза его злобно заблестели.

— Ну хватит, Роберто, — внезапно вмешался в происходящее Буонавентура и положил руку своему помощнику на плечо. — Ты же знаешь, что можешь воспользоваться услугами моего адвоката. Он будет в твоем распоряжении, как только сюда явится.

Санди, выругавшись вполголоса, стряхнул его руку.

— Не надо адвоката. От вас — не надо. Я хочу побеседовать с полицейским. — И повернулся к Брунетти: — Ну? Где мы можем поговорить?

— Роберто, — произнес Буонавентура, стараясь, чтобы в голосе его прозвучала угроза, — ты не будешь с ним говорить.

— Больше не указывайте, что мне делать, — выпалил тот.

Брунетти повернулся, открыл дверь кабинета, и они вместе с Санди вышли. Один из полицейских в форме последовал за ними и повел по коридору. Открыв дверь тесноватой комнаты, он сказал:

— Сюда, комиссар.

Внутри стояли небольшой стол и четыре стула. Брунетти сел и подождал, пока Санди сделает то же самое. Когда бывший начальник производства расположился на стуле, комиссар посмотрел на него через стол и спросил:

— Ну так что?

— Что «ну так что»? — поинтересовался Санди, все еще продолжавший злиться на Буонавентуру.

— Что вы собираетесь рассказать мне о поставках?

— А что вам уже известно? — ответил вопросом на вопрос Санди.

Брунетти проигнорировал его вопрос и задал свой:

— Сколько человек в этом участвует?

— В чем?

Брунетти вместо ответа поставил на стол локти, сложил руки и уткнулся губами в костяшки пальцев. Он просидел так около минуты, пристально глядя на Санди, а потом повторил:

— Сколько человек в этом участвует?

— В чем? — снова спросил Санди, на сей раз позволив себе едва заметную улыбку, вроде тех, какие появляются на лицах детей, когда они думают, что поставили учителя в тупик.

Брунетти поднял голову, оперся руками о стол, молча встал, подошел к двери и постучал. В зарешеченном окошке показалось лицо полицейского. Дверь открылась, и комиссар, притворив ее за собой, вышел из комнаты. Он знаком велел охраннику оставаться на месте и отправился к кабинету, где держали Буонавентуру, тот по-прежнему сидел на своем месте, с ним никого не было. Брунетти десять минут стоял у окна, через которое можно было наблюдать за происходящим в комнате, оставаясь при этом невидимым. Буонавентура сидел боком к двери, стараясь не глядеть на нее и не обращать внимания на звуки шагов проходивших мимо людей.

Наконец Брунетти без стука открыл дверь и вошел. Буонавентура резко повернул голову.

— Что вам нужно? — спросил он, увидев комиссара.

— Я хочу поговорить о поставках.

— О каких поставках?

— Медикаментов. В Шри-Ланку, Кению, Бангладеш.

— А в чем, собственно, дело? Все абсолютно законно. Документы находятся в офисе.

В этом Брунетти не сомневался. Он остался стоять у двери, прислонившись к ней спиной, опираясь на нее согнутой в колене ногой и сложив руки на груди.

— Синьор Буонавентура, вы расскажете мне о них сами, или мне вернуться к вашему начальнику производства и продолжить нашу с ним беседу? — Брунетти старался, чтобы в голосе его звучала усталость, почти скука.

— А что он говорит? — вырвалось у Буонавентуры — и лишь потом спохватился.

Комиссар постоял и, так и не ответив, повторил:

— Я хочу поговорить о поставках.

Буонавентура произнес решительно:

— Я ничего вам не скажу, пока не увижу своего адвоката.

Брунетти вышел из кабинета и вернулся к комнатке, где сидел Санди. Офицер, стоявший у двери, увидев комиссара, отошел в сторону и отпер ее.

Брунетти вошел, Санди поднял на него глаза и без каких-либо предисловий сказал:

— Хорошо. Что вы хотите знать?

— Все о поставках, синьор Санди, — произнес Брунетти, специально называя его по имени — для микрофонов, спрятанных в потолке, и сел напротив задержанного. — Куда вы отправляли медикаменты?

— В Шри-Ланку, как вчерашнюю партию. А еще в Кению и Нигерию. Во множество разных мест.

— Только медикаменты?

— Да, вы сами можете в этом убедиться, если осмотрите фургон.

— Что за медикаменты?

— Лекарства от гипертонии, сироп от кашля, антидепрессанты. Они пользуются большим спросом в странах третьего мира. Кажется, там их продают без рецепта. И антибиотики, конечно.

— Сколько там годного товара?

Санди пожал плечами — подобные мелочи его вряд ли интересовали.

— Понятия не имею, — сказал он. — Но, думаю, большая часть просрочена или снята с производства. Эти препараты мы уже не можем продавать в Европе, по крайней мере в Западной.

— И что же вы делаете? Меняете этикетки?

— Я точно не знаю. Мне об этом никто не рассказывал. Я всего лишь занимаюсь отправкой. — Санди говорил спокойным тоном человека, хорошо умеющего врать.

— Но вы ведь можете предположить, — настаивал Брунетти, стараясь говорить мягко, давая понять, что такой умный человек, как Санди, уж конечно строил какие-то догадки по этому поводу. Тот не стал отвечать, и Брунетти произнес гораздо жестче: — Синьор Санди, полагаю, вам пора рассказать правду.

Санди поразмыслил над его словами, глядя на непреклонного комиссара.

— Думаю, именно так они и поступают, — наконец сказал он и кивнул головой в сторону кабинета, где держали Буонавентуру. — Ему также принадлежит компания, которая скупает в аптеках лекарства с истекшим сроком годности как бы для последующего уничтожения. Предполагается, что их сжигают.

— А что происходит на самом деле?

— Сжигают ящики, упаковку, набитую старыми бумагами. Никого не интересует, что находится внутри, лишь бы вес совпадал.

— Разве никто не контролирует деятельность компании?

— Для этого существует специальный человек из Министерства здравоохранения, — ответил Санди.

— И?

— С ним договорились.

— Значит, этот товар — медикаменты — не сжигают, а отвозят в аэропорт и продают в странах третьего мира?

Санди кивнул, соглашаясь.

— Ответьте, пожалуйста, — попросил Брунетти: надо было, чтобы магнитофонная запись зафиксировала все ответы Санди.

— Да.

— И за них компания получала деньги?

— Конечно.

— Но ведь лекарства уже просрочены?

Этот вопрос как будто обидел Санди.

— Большинство этих препаратов на самом деле годны к употреблению гораздо дольше срока, установленного Министерством здравоохранения.

— Что еще поставляется в эти страны? — продолжил допрос Брунетти.

Санди посмотрел на него, но промолчал.

— Чем больше вы мне расскажете, тем лучше для вас, — убеждал его комиссар.

— Что вы имеете в виду?

— Судьям сообщат, что вы помогли следствию, и это вам зачтется.

— А какие гарантии?

Брунетти пожал плечами, помолчал и спросил:

— Что еще вы туда поставляли?

— Вы скажете им, что я вам помог? — спросил Санди — он все пытался договориться.

— Обязательно.

Санди опустил голову, размышляя, вывел пальцем на столе какую-то фигуру, пристально посмотрел на комиссара и решился:

— Часть товара абсолютно бесполезна. Это пустышки. Мука, сахар — то, что используется при изготовлении плацебо. А в ампулах — подкрашенная вода или масло.

— Понятно, — сказал Брунетти. — Где все это производится?

— Там. — Санди махнул рукой куда-то вдаль, в направлении фабрики Буонавентуры. — Существует специальный персонал, который работает по ночам. Они изготовляют медикаменты, наклеивают этикетки, пакуют товар в ящики. А потом его отвозят в аэропорт.

— Почему? — произнес Брунетти и, видя, что Санди не понимает вопроса, пояснил: — Почему плацебо? Почему не настоящие лекарства?

— Средства от гипертонии — особенно они — и некоторые препараты для диабетиков очень дороги. Так что они используют плацебо, чтобы снизить, так сказать, стоимость производства. Вы его спросите, — добавил он, указывая в сторону кабинета, где находился Буонавентура.

— Что происходит в аэропорту?

— Все как положено. Мы грузим товар на самолеты и отправляем получателю. Никаких проблем не возникает. Обо всем давно позаботились.

— Все эти препараты реализуются коммерческим способом? — задал следующий вопрос комиссар: — ему в голову пришла еще одна интересная мысль. — Или что-то раздается бесплатно?

— Мы продаем значительную часть товара благотворительным организациям, если вы это хотите знать. ООН и так далее. Мы делаем им скидку, и товар освобождается от налогов. Ведь он идет на благотворительность.

Брунетти не позволил себе как-либо отреагировать на услышанное. Похоже, Санди известно многое, и он не просто водил фургоны в аэропорт.

— А в ООН проверяют содержимое?

Санди презрительно фыркнул:

— Их волнуют только фотографии, сделанные в тот момент, когда они раздают медикаменты в лагерях беженцев.

— Вы и в лагеря посылаете тот же самый товар?

— Нет, туда по большей части средства от диареи и амебной дизентерии. И сироп от кашля. Они там такие истощенные, что нуждаются именно в этих лекарствах.

— Понятно, — проговорил Брунетти. — И долго лично вы в этом участвуете?

— Год.

— В какой должности?

— Я — начальник производства. Прежде я работал на Митри, на его фабрике. А потом перебрался сюда. — Он скривил лицо, словно воспоминание о случившемся вызывало у него боль или сожаление.

— Митри занимался тем же самым?

Санди кивнул и добавил:

— До тех пор пока не продал фабрику.

— А почему он ее продал, вы не знаете?

Санди пожал плечами:

— Я слышал, что он получил предложение, от которого не смог отказаться. То есть небезопасно было отказываться. Ее хотели купить какие-то большие люди.

Брунетти прекрасно понимал, что он имеет в виду, его удивило лишь одно: даже теперь Санди боится прямо назвать организацию, которую представляли эти «большие люди».

— И он продал фабрику?

— Да. Но он порекомендовал меня своему шурину, Буонавентуре. — Упоминание этого имени пробудило его от воспоминаний. — Будь проклят тот день, когда я стал на него работать!

— Из-за этого? — спросил Брунетти, жестом указывая на мрачную пустую комнату, в которой они находились.

Санди согласно кивнул.

— А Митри участвовал в делах фабрики? — поинтересовался Брунетти.

Санди поднял брови с выражением деланого удивления:

— Какой именно?

Брунетти с силой стукнул кулаком по столу прямо перед Санди — тот подскочил, словно комиссар его ударил.

— Не тратьте попусту моего времени, синьор Санди! — крикнул он. Санди не ответил, и тогда Брунетти наклонился к нему и спросил: — Вы меня поняли?

Санди с испугом кивнул.

— Вот и хорошо, — успокаиваясь, произнес Брунетти. — Так что с фабрикой? Митри принимал участие в ее работе?

— Наверняка.

— Почему вы так считаете?

— Он иногда приезжал сюда, чтобы помочь по химической части: составить какую-нибудь формулу или рассказать шурину, как должен выглядеть тот или иной препарат. Он хотел быть уверен в том, что товар смотрится надлежащим образом. — Санди взглянул на Брунетти и пояснил: — Точно не скажу, но думаю, он приезжал именно за этим.

— Часто?

— Может, раз в месяц, иногда даже чаще.

— Они ладили? — спросил Брунетти, а потом уточнил: — Буонавентура и Митри.

— Не слишком. Митри был женат на его сестре, так что им приходилось поддерживать отношения, но, похоже, им обоим это не нравилось.

— А вам известно что-нибудь насчет убийства Митри?

Санди энергично затряс головой:

— Ничего. Совершенно ничего.

Брунетти выдержал паузу и осведомился:

— Здесь, на фабрике, ходили какие-нибудь слухи?

— Слухи всегда ходят.

— Об убийстве, синьор Санди. Что говорили об убийстве?

Санди молчал — то ли пытаясь вспомнить, то ли взвешивая все «за» и «против». Наконец он заявил:

— Был слух, что Митри собирался выкупить фабрику.

— Почему?

— Почему был слух или почему собирался выкупить?

Брунетти глубоко вздохнул, стараясь не вспылить, и ровным голосом ответил:

— Почему он собирался выкупить фабрику?

— Потому что он гораздо лучше справлялся с бизнесом, чем Буонавентура. У этого в делах царила полная неразбериха. Он никому не платил вовремя. С документацией — вообще ужас. Я никогда не знал, когда будет готова к поставке очередная партия товара. — Санди неодобрительно и сурово покачал головой и стал похож на добросовестного бухгалтера, возмущенного финансовой безответственностью начальства.

— Вы сказали, что являетесь начальником производства на фабрике, синьор Санди. Значит, вы больше других знаете о ее делах.

Санди с готовностью кивнул, словно ему было приятно, что комиссар признает этот факт.

Внезапно в дверь постучали, она приоткрылась, и Брунетти увидел за нею Делла Корте, который знаками просил его выйти. Когда комиссар выглянул в коридор, Делла Корте сказал:

— Его жена здесь.

— Чья, Буонавентуры? — спросил Брунетти.

— Нет, Митри.

— Как она сюда попала? — удивился Брунетти. И видя, что этот вопрос вызывает у Делла Корте недоумение, уточнил: — В смысле, откуда она знала, что нужно ехать именно сюда?

— Она говорит, что живет сейчас у жены Буонавентуры и отправилась сюда, как только услышала о его аресте.

Брунетти из-за утренних событий потерял ощущение времени и, взглянув на часы, с удивлением выяснил, что уже почти два часа дня: с момента ареста Буонавентуры и Санди прошло несколько часов, но он был слишком занят, чтобы это заметить. Он вдруг ощутил острое чувство голода и какой-то легкий звон во всем теле, словно через него пропустили слабый ток.

Его первым движением было отправиться поговорить с вдовой немедленно, но он знал, что ничего хорошего из этого не выйдет, до тех пор пока он чего-нибудь не съест и не уймет дрожь в мышцах. Что это — возраст или стресс? Стоит ли ему тревожиться? Ведь подобные признаки могли быть симптомом какой-нибудь болезни.

— Мне нужно перекусить, — сообщил он Делла Корте, которого слова комиссара почему-то так сильно удивили, что он даже не стал пытаться скрывать это.

— На углу есть бар. Вы можете купить там сэндвич. — Он проводил Брунетти до двери и показал, куда идти, после чего, сказав, что ему надо позвонить в Падую, вернулся в здание.

Брунетти добрался до бара, расположенного на расстоянии полуквартала, и заказал там сэндвич, который ему не понравился, и два стакана минеральной воды — выпив ее, он по-прежнему испытывал жажду. Но дрожь прекратилась, и он стал гораздо лучше чувствовать себя, хотя все еще продолжал испытывать беспокойство, оттого что реакция на утренние события оказалась столь сильной.

Он вернулся в квестуру и там попросил номер мобильного Палмьери. Получив его, он связался с синьориной Элеттрой, велел ей бросить все дела и составить для него список всех телефонных переговоров Палмьери, а также Митри и Буонавентуры (с домашних и рабочих номеров) за последние две недели. Он попросил ее не вешать трубку и осведомился у офицера, с телефона которого звонил, куда увезли тело Палмьери. Тот сообщил, что труп находится в морге местной больницы, и Брунетти распорядился, чтобы синьорина Элеттра передала Риццарди: нужно немедленно послать туда кого-нибудь за образцами тканей. Он хотел, чтобы их сравнили с частицами кожи, найденными под ногтями Митри.

Закончив разговор, комиссар попросил отвести его к синьоре Митри. Брунетти беседовал с ней всего один раз, но интуиция подсказывала ему: ей ничего не известно о смерти мужа, потому он и не искал возможности расспросить ее снова. Тот факт, что она сама явилась в квестуру, заставил его сомневаться в разумности принятого решения.

У дверей его встретил полицейский в форме, он повел комиссара по коридору и остановился у комнаты, расположенной рядом с той, где держали Буонавентуру.

— У него адвокат, — сказал офицер комиссару, указывая на соседнюю дверь. — А женщина здесь, — добавил он.

— Они прибыли вместе? — поинтересовался Брунетти.

— Нет, комиссар. Он приехал вскоре после нее, но они друг друга явно не знают.

Брунетти поблагодарил его и подошел поближе к двери, чтобы понаблюдать за Буонавентурой через стекло, позволявшее смотреть на подозреваемого, оставаясь невидимым. Напротив Буонавентуры сидел какой-то человек, но комиссар мог различить только его голову и плечи. Он перешел к следующей двери и на минуту остановился, разглядывая сидящую внутри женщину.

Его опять поразила ее полнота. На сей раз на ней был шерстяной костюм с узкой прямой юбкой, сшитый без оглядки на моду и стиль. Такие костюмы дамы ее пропорций, возраста и социального статуса носят вот уже несколько десятков лет и, вероятно, проносят еще столько же. Косметики на ней было немного; помада, если она и красила губы, стерлась за день. Щеки у нее были круглые, словно она специально надувала их, корча смешную рожицу ребенку.

Женщина сложила руки на сдвинутых коленях и смотрела в окно, расположенное в верхней части двери. Она выглядела старше, чем во время их предыдущей встречи, но Брунетти не мог объяснить себе почему. Их глаза встретились, и он смутился: у него возникло ощущение, будто она тоже смотрит на него, хотя она видела лишь панель из черного стекла. Она не отвела взгляда, он сделал это первым.

Он открыл дверь и поздоровался, протянув ей руку:

— Добрый день, синьора.

Синьора Митри некоторое время изучала его, деловито, с бесстрастным выражением лица. Она не стала подниматься со стула, но руку пожала — не сказать, чтобы слабо и мягко.

Брунетти сел напротив нее:

— Вы пришли повидаться с братом, синьора?

У нее были детские глаза, в них изобразилось смятение, которое Брунетти счел искренним. Она открыла рот, нервно облизала губы.

— Я хотела спросить его… — начала она, но не смогла закончить фразы.

— О чем, синьора? — поторопил ее Брунетти.

— Я не знаю, стоит ли говорить об этом полицейскому.

— Почему бы нет? — Комиссар немного наклонился к ней.

— Потому что… — произнесла она и замолчала. А потом сказала, словно уже объяснила ему что-то, а он понял: — Мне нужно знать.

— Что вы хотите знать, синьора? — спросил Брунетти.

Она плотно сжала губы и на глазах Брунетти превратилась в беззубую старуху.

— Мне нужно знать, не он ли это сделал, — наконец выдавила из себя она. И, просчитав в голове все возможные варианты, закончила: — Или заказал.

— Вы говорите о смерти мужа, синьора?

Она кивнула.

Брунетти снова спросил, для микрофонов и камер, на которые записывалось происходящее в комнате:

— Вы считаете, он может быть повинен в смерти вашего мужа?

— Я не… — начала она, однако передумала и прошептала так тихо, что пленка, по всей видимости, ничего не зафиксировала: — Да.

— Почему вы думаете, что он к этому причастен? — поинтересовался Брунетти.

Она неуклюже заерзала на стуле и сделала движение, которое он вот уже не один десяток лет наблюдал у разных женщин: привстала и одернула юбку, расправляя складки. Потом снова села, плотно сомкнув колени и лодыжки.

У Брунетти возникло ощущение, будто она надеется, что этот жест сойдет вместо ответа, поэтому он повторил:

— Почему вы считаете, что он к этому причастен, синьора?

— Они ругались, — чуть слышно выдавила она из себя.

— По какому поводу?

— Из-за бизнеса.

— Вы не могли бы рассказать поподробнее, синьора? Какого бизнеса?

Она несколько раз покачала головой, настойчиво давая ему понять, что ничего конкретно не знает, и наконец заявила:

— Муж никогда не посвящал меня в свои дела. Он говорил, что мне незачем быть в курсе.

Брунетти снова подумал о том, сколько раз слышал подобные фразы, сколько раз их произносили, пытаясь отвести от себя подозрения. Но этой полной женщине он верил, находя вполне вероятным, что муж не счел нужным делиться с ней подробностями своей профессиональной жизни. Он вспомнил человека, с которым встречался в кабинете Патты, ухоженного, элегантного, можно даже сказать, изысканного. Какую странную пару составляла с ним синьора Митри — маленькая, с крашеными волосами, в туго сидящем на пухлом теле костюме! Он взглянул вниз, на туфли-лодочки с устойчивыми каблуками. На косточке большого пальца левой ноги шишка с половину яйца растянула кожу туфли. Какое все-таки таинственное явление — брак!

— Когда они ругались, синьора?

— Все время. Особенно в последний месяц. Думаю, что-то разозлило Паоло. Они никогда не ладили, но из-за семейных отношений и из-за бизнеса кое-как притерпелись друг к другу.

— В последний месяц произошло что-нибудь особенное? — спросил Брунетти.

— Полагаю, они поссорились, — ответила она так тихо, что комиссар пожалел тех, кто будет потом прослушивать пленку.

— Ваш муж и ваш брат?

— Да. — Она несколько раз кивнула в подтверждение своих слов.

— Почему вы так думаете, синьора?

— Они с Паоло встречались у нас в квартире. Вечером, за два дня до того, как это случилось.

— Что случилось, синьора?

— До того, как моего мужа… убили.

— Ясно. А почему вам кажется, что они поссорились? Вы слышали их перепалку?

— Нет-нет, — поспешно ответила она, поднимая на него глаза, словно ее удивило предположение, что в доме Митри могли разговаривать на повышенных тонах. — Я сделала такой вывод из того, как Паоло вел себя, когда поднялся на второй этаж после их беседы.

— Он что-нибудь сказал?

— Только то, что он некомпетентен.

— Ваш брат?

— Да.

— Он говорил еще что-нибудь?

— Что Сандро погубит фабрику, погубит весь бизнес.

— Вы знаете, о какой фабрике шла речь, синьора?

— Полагаю, о той, что расположена здесь, в Кастельфранко.

— А почему ваш муж интересовался ею?

— В нее вложены деньги.

— Его деньги?

Она покачала головой:

— Нет.

— А чьи?

Она помолчала, думая, как лучше ответить.

— Это были мои деньги, — ответила она наконец. — Выйдя замуж, я принесла в семью много денег. Но, видите ли, они остались записанными на мое имя. Такова была воля нашего отца, — добавила она и взмахнула правой рукой. — Паоло всегда помогал мне решать, как ими распорядиться. А когда Сандро высказал намерение купить фабрику, они оба сочли, что мне следует в нее вложиться. Это было год назад. Может, два. — Она увидела, как Брунетти реагирует на эту расплывчатую информацию, и осеклась. — Простите, но я мало внимания уделяю таким вещам. Паоло попросил меня подписать бумаги, а служащий банка объяснил, что именно происходит. Но, признаться, я так и не поняла, для чего именно предназначались деньги. — Она замолчала и отряхнула юбку. — На какие-то нужды фабрики Сандро, но, так как деньги принадлежали мне, Паоло считал, что он совладелец.

— Вы знаете, сколько вложили в нее, синьора?

Она посмотрела на комиссара, словно школьница, готовая расплакаться, оттого что не помнит столицу Канады, и он поспешил сказать:

— Вам необязательно называть точную сумму. — Он понимал: рано или поздно полицейским это станет известно.

— Кажется, три или четыре миллиона лир, — ответила она.

— Ясно. Спасибо, — поблагодарил комиссар. — Ваш муж сказал что-нибудь еще в тот вечер, после разговора с вашим братом?

— Ну, — произнесла она и сделала паузу, силясь вспомнить. — Он сказал, что фабрика терпит убытки. Судя по тому, как он возмущался, Паоло вложил в нее и свои деньги тоже.

— Помимо ваших?

— Да. Причем неофициально. Думаю, Паоло хотел добиться большего контроля над ходом дел.

— Ваш муж посвятил вас в свои дальнейшие планы?

— Нет, конечно. — Она была явно удивлена вопросом. — Он никогда не рассказывал мне о подобных вещах.

«Так о каких же вещах он вам рассказывал?» — подумал Брунетти, но решил не задавать этого вопроса вслух.

— Мы поговорили, и он ушел в свою комнату, а на следующий день не упоминал об этой ссоре, так что я подумала, что они с Сандро все уладили.

Брунетти тут же отреагировал на упоминание о «своей комнате» — это явно не было признаком счастливого брака. Он произнес, старательно понизив голос:

— Пожалуйста, простите, что спрашиваю, синьора, но не могли бы вы пояснить, какие отношения были между вами и вашим мужем?

— Отношения?

— Вы сказали, что он пошел в свою комнату, синьора, — уточнил Брунетти мягко.

— А-а. — Этот тихий вздох вырвался у нее помимо воли.

Брунетти терпеливо подождал, но все же попробовал ее подтолкнуть:

— Ведь он уже мертв, синьора. Думаю, теперь вы можете мне рассказать.

Она посмотрела на него, и он увидел, что в ее глазах стоят слезы.

— У него были другие женщины, — прошептала она. — Вот уже много лет. Однажды я проследила за ним и подкараулила его у дома любовницы. — Слезы потекли по ее лицу, но она не обращала на них внимания. Они начали капать на блузку, оставляя на ткани овальные пятна. — Однажды я наняла детектива и стала прослушивать его телефон. Иногда я прокручивала пленки и слышала, как он воркует с другими женщинами. И говорит им то же, что когда-то говорил мне…

Слезы иссякли, и она надолго умолкла. Брунетти ждал, не прерывая тишины. Наконец она продолжила:

— Я любила его всем сердцем с того самого дня, как впервые увидела. Если Сандро это сделал… — Ее глаза опять наполнились слезами, но она решительно вытерла их двумя руками. — Я хочу, чтобы он понес наказание. Вот почему я пришла поговорить с Сандро. — Она замолчала и опустила голову. — Вы передадите мне то, что он скажет? — спросила она, по-прежнему разглядывая лежащие на коленях руки.

— Не думаю, что смогу сделать это до тех пор, пока расследование не закончится, синьора. Но, когда это случится, я вам все расскажу.

— Спасибо. — Она вдруг встала и двинулась к выходу. Брунетти опередил ее, открыл дверь и отошел в сторону, пропуская ее. — В таком случае я поеду домой, — произнесла она и, не прощаясь, покинула комнату.

Он вернулся к столу офицера, телефоном которого уже пользовался прежде, и, не спрашивая разрешения, еще раз позвонил синьорине Элеттре. Едва услышав его голос, она сказала, что криминалист уже выехал в Кастельфранко, чтобы забрать в морге образцы ткани, и попросила его дать номер факса. Он положил трубку рядом с аппаратом и отправился к дежурному сержанту, тот записал для него требуемый номер. Передав его синьорине Элеттре, он вспомнил, что в это утро еще не разговаривал с Паолой, и позвонил домой. К телефону никто не подошел, и он оставил сообщение, предупреждая, что задерживается в Кастельфранко, но сегодня непременно вернется.

Брунетти сел, облокотился о стол и закрыл лицо руками. Через несколько минут кто-то произнес:

— Простите, комиссар, это для вас.

Брунетти поднял голову и увидел, что перед столом, который ему отвели, стоит молодой полицейский. В левой руке он держал свитки факсов, довольно много.

Брунетти попытался улыбнуться ему и протянул руку, чтобы взять документы. Разложил их на столе, как мог, разгладил. И стал читать, радуясь тому, что синьорина Элеттра поставила «звездочки» напротив звонков между номерами, информацию о которых он запрашивал. Бумаги он разложил на три отдельные стопки: Палмьери, Буонавентура, Митри.

На протяжении десяти дней, предшествовавших смерти Митри, было сделано множество звонков с мобильного Буонавентуры на телефон «Интерфара» и обратно, один из разговоров длился семь минут. Накануне убийства, в девять двадцать семь вечера, из дома Буонавентуры звонили Митри. Беседа продолжалась две минуты. В ночь, когда было совершено преступление, почти в то же самое время, последовал вызов из квартиры Митри Буонавентуре: пятнадцать секунд. После этого — три звонка с фабрики на сотовый Палмьери и разговор между домами Буонавентуры и Митри.

Он сгреб бумаги в одну кучу и вышел в коридор. Оттуда его провели в небольшой кабинет, где он не так давно оставил Буонавентуру. Теперь напротив него сидел темноволосый мужчина, на столе перед ним лежал кожаный портфель и открытый блокнот в такой же кожаной обложке. Он обернулся, и Брунетти узнал Пьеро Кандиани, адвоката по уголовным делам из Падуи. На Кандиани были очки без оправы, за стеклами комиссар разглядел темные глаза, в которых удивительным — особенно для адвоката — образом сочетались ум и искренность.

Кандиани встал и протянул ему руку:

— Комиссар Брунетти!

— Здравствуйте, синьор адвокат, — поздоровался Брунетти и кивнул Буонавентуре, не удосужившемуся даже подняться.

Кандиани выдвинул оставшийся стул и дождался, пока Брунетти сядет, после чего занял свое место. Небрежно указав рукой на потолок, он заметил:

— Полагаю, наш разговор записывается.

— Да, — признался Брунетти. И, чтобы не тратить время попусту, он громко назвал дату и время, а также имена всех троих.

— Насколько мне известно, вы уже беседовали с моим подзащитным, — начал Кандиани.

— Да. Я расспрашивал его о зарубежных поставках медикаментов, осуществляемых «Интерфаром».

— В страны ЕЭС? — поинтересовался Кандиани. — Сейчас как раз введены новые правила…

— Нет, — перебил Брунетти и взглянул на Буонавентуру: тот сидел нога на ногу, закинув руку за спинку стула.

— Речь идет о поставках в страны третьего мира.

Кандиани что-то записал в своем блокноте и, не поднимая головы, спросил:

— А почему полицию интересуют эти поставки?

— Похоже, что значительная часть медикаментов в них была с истекшим сроком годности, а также в ряде случаев там содержались бесполезные вещества, выглядевшие как настоящие лекарства.

— Ясно. — Кандиани перевернул страницу. — И какие доказательства вы можете привести в подтверждение этих обвинений?

— Показания сообщника.

— Сообщника? — Кандиани не пытался скрыть скепсиса. — Могу я спросить, какого сообщника вы имеете в виду? — произнося это слово во второй раз, он вложил в него ярко выраженный оттенок сомнения.

— Начальника производства фабрики.

Кандиани взглянул на своего клиента, тот пожал плечами, не то смущаясь, не то показывая, что понятия не имеет, о чем говорит Брунетти. При этом он поджал губы и моргнул, словно отгоняя прочь вероятность того, что заявление комиссара может оказаться правдой.

— И вы хотите поговорить об этом с синьором Буонавентурой?

— Да.

— Это все? — Кандиани оторвал взгляд от блокнота.

— Нет. Я также желал бы выяснить у синьора Буонавентуры, что ему известно об убийстве его зятя.

Тут на лице Буонавентуры изобразилось нечто, похожее на изумление, однако он по-прежнему молчал.

— На каком основании? — Кандиани снова склонил голову над блокнотом.

— У нас есть данные, позволяющие предполагать, что он может быть некоторым образом причастен к смерти синьора Митри.

— В каком смысле «причастен»?

— Именно это я хотел бы услышать от синьора Буонавентуры.

Кандиани поднял глаза на своего подзащитного:

— Вы согласны ответить на вопросы комиссара?

— Я не уверен, что владею информацией, необходимой комиссару, — сказал Буонавентура, — но, разумеется, я с готовностью окажу ему посильную помощь.

Кандиани обернулся к Брунетти:

— Комиссар, если вы хотите задать вопросы моему клиенту, предлагаю вам сделать это сейчас.

— Я бы хотел знать, — начал Брунетти, обращаясь к Буонавентуре, — что общего у вас было с Руджеро Палмьери, или иначе Микеле де Лукой — под этим именем он работал в вашей компании.

— Вы имеете в виду водителя?

— Да.

— Я уже говорил вам, комиссар, что иногда, от случая к случаю, встречал его на фабрике. Но он был всего лишь водителем. Возможно, я даже пару раз беседовал с ним, но не более того. — Буонавентура не стал интересоваться, из каких соображений Брунетти спрашивает об этом.

— Стало быть, у вас с ним не было никаких контактов помимо тех, случайных, о которых вы упомянули.

— Не было, — подтвердил Буонавентура. — Я же объяснил: он был всего лишь водителем.

— Вы никогда не передавали ему деньги? — спросил Брунетти в надежде, что отпечатки пальцев Буонавентуры обнаружат на купюрах из портмоне Палмьери.

— Нет, конечно.

— Значит, вы встречались и разговаривали с ним только на фабрике?

— Я уже все сказал по этому поводу. — Буонавентура даже не пытался скрыть своего раздражения.

Тогда Брунетти обратился к Кандиани:

— Думаю, это все, что я хотел выяснить у вашего клиента на данный момент.

Заявление комиссара явно удивило обоих, но Кандиани отреагировал на него первым: вскочил на ноги и закрыл блокнот.

— Значит, мы можем идти? — спросил он и потянулся за своим портфелем.

«Гуччи», — заметил про себя Брунетти.

— Полагаю, нет.

— Прошу прощения? — произнес Кандиани, вкладывая в эти слова удивление, хорошо отработанное за несколько десятилетий выступлений в суде. — Это почему же?

— Вероятно, полиция Кастельфранко выдвинет против синьора Буонавентуры ряд обвинений.

— Например? — поинтересовался Кандиани.

— Попытка скрыться от правосудия, чинить препятствия в полицейском расследовании, причинение смерти в результате дорожно-транспортного происшествия — вот лишь некоторые из них.

— Я не был за рулем, — возразил Буонавентура, в голосе его звучало негодование.

Кандиани убрал блокнот в портфель, щелкнул застежкой и встал.

— Мне бы хотелось удостовериться в том, что полиция Кастельфранко действительно выдвинет обвинения, комиссар. — После чего, чтобы сгладить оттенок недоверия, слышавшийся в его словах, пояснил: — Разумеется, это лишь чистая формальность.

— Разумеется, — повторил Брунетти и тоже встал.

Подойдя к двери, он постучал в стекло, вызывая дежурившего снаружи офицера. Буонавентура остался в комнате, а комиссар с адвокатом отправились к Бонино, и тот подтвердил слова Брунетти о том, что полиция Кастельфранко намерена предъявить Буонавентуре ряд серьезных обвинений.

Офицер проводил Кандиани обратно в кабинет, чтобы тот мог сообщить эту информацию своему клиенту и попрощаться с ним, а комиссар остался с Бонино.

— Вы все записали? — спросил Брунетти.

Бонино кивнул:

— У нас новое звукозаписывающее оборудование. Оно фиксирует даже шепот и громкое дыхание. Так что мы все записали.

— А то, что происходило в комнате до моего прихода?

— Нет. Мы имеем право включать запись только тогда, когда в помещении находится полицейский. Переговоры между адвокатом и его клиентом не должны фиксироваться.

— В самом деле? — удивился Брунетти.

— В самом деле, — эхом повторил Бонино. — В прошлом году мы проиграли дело, потому что защита смогла доказать, что мы подслушали то, что подозреваемый говорил своему адвокату. Поэтому квесторе распорядился, чтобы впредь ничего подобного не было. Аппаратуру включают только тогда, когда в комнате появляется полицейский.

Брунетти кивнул, потом спросил:

— Когда уйдет адвокат, вы сможете снять отпечатки пальцев Буонавентуры?

— Чтобы проверить деньги?

Брунетти кивнул.

— Мы уже это сделали. — Бонино едва заметно улыбнулся. — Неофициально. Сегодня утром он попросил стакан минеральной воды, и мы получили три отчетливых отпечатка.

— И? — с надеждой произнес Брунетти.

— В лаборатории говорят, что они совпадают. Два из них точно обнаружены на купюрах из портмоне Палмьери.

— Я проверю в банке, — сказал Брунетти. — Купюры в пятьсот тысяч лир еще новые. Большинство людей даже не берет их: слишком сложно разменять. Не знаю, записывают ли они номера, но если записывают…

— Помните: у него есть Кандиани, — предостерег Бонино.

— Вы его знаете?

— В Венето его знают все.

— Зато у нас есть телефонные звонки Буонавентуры человеку, факт знакомства с которым он отрицает, и отпечатки, — заметил Брунетти.

— А у него есть Кандиани, — упрямо повторил Бонино.

Пророчество Бонино оказалось удивительно верным. В венецианском банке сохранились записи номеров пятисоттысячных банкнот, выданных в тот день, когда Буонавентура снял со счета пятнадцать миллионов наличными, и номера купюр, найденных в кошельке Палмьери, оказались в их числе. Всяческие сомнения в том, что это те самые купюры, отпадали, так как на них были обнаружены отпечатки пальцев Буонавентуры.

Но Кандиани от лица своего клиента стал утверждать, будто в этом нет ничего странного. Буонавентура якобы снял деньги, чтобы отдать долг зятю, Паоло Митри, он решил расплатиться наличными и вручил деньги Митри, после того как получил их в банке в день убийства. Фрагменты кожи Палмьери под ногтями Митри тоже можно легко объяснить: Палмьери обокрал Митри, заранее приготовив записку, чтобы отвести от себя подозрения. Потом он убил Митри — то ли случайно, то ли преднамеренно — во время ограбления.

Что до телефонных звонков, Кандиани быстро разделался с этим обвинением, указав на то обстоятельство, что в «Интерфаре» централизованная телефонная система, так что все звонки, с какого бы аппарата они ни были сделаны, определяются как совершенные с центрального номера. Следовательно, кто угодно на фабрике мог звонить на сотовый Палмьери, а сам он, вероятно, звонил туда всего лишь для того, чтобы отчитаться об очередной доставке.

Когда Буонавентуру спросили о звонке из квартиры Митри в вечер убийства, он вспомнил, что шурин якобы связался с ним, чтобы пригласить их с женой на ужин на следующей неделе. Когда ему сообщили о длительности разговора — всего пятнадцать секунд, он заявил, будто Митри внезапно оборвал беседу под предлогом звонка в дверь. Он предположил, что это мог оказаться убийца, и тут прямо весь затрясся от ужаса.

У каждого из подозреваемых было достаточно времени, чтобы сочинить историю, объясняющую их бегство с фабрики «Интерфар». Санди сказал, что он воспринял внезапное предупреждение Буонавентуры о приходе полиции как приказ к отступлению, и добавил: шеф первым устремился к грузовику. Буонавентура же настаивал на том, что Санди, угрожая ему пистолетом, заставил его залезть в кабину. Мужчина, говоривший с Санди на фабрике возле фургонов, заявил, что ничего не видел.

С обвинениями, касавшимися поставок медикаментов, дело обстояло серьезнее, и Кандиани не сумел отвести их с такой же легкостью. Санди еще раз дал показания, на сей раз даже более подробные, и назвал имена и адреса персонала, по ночам фасовавшего и упаковывавшего поддельные лекарства. Рабочим платили наличными, так что банковских записей об их зарплате не существовало, но Санди предоставил в распоряжение полиции ведомости с их фамилиями и подписями. Он также сообщил подробный список поставок, осуществлявшихся в последнее время: даты, товар, пункты назначения.

В дело вмешалось Министерство здравоохранения. Фабрику «Интерфар» закрыли, территорию опечатали, а инспекторы тем временем открывали и изучали содержимое ящиков, пузырьков и тюбиков. Все лекарства, обнаруженные в центральном помещении фабрики, в точности соответствовали надписям на ярлыках, но на складе нашли готовые к отправке коробки, в которых хранились упаковки веществ, не имевших, как выяснилось в ходе анализа, никакой медицинской ценности. В трех из них лежали пластиковые бутылочки с этикетками, которые утверждали, что в них находится сироп от кашля. Протестировав его состав, комиссия выяснила, что жидкость представляла собой смесь сахара, воды и антифриза — сочетание, способное в иных случаях убить того, кто его примет.

В других ящиках содержались сотни коробок с лекарствами, срок годности которых давным-давно истек, а также пачки марли и материала для наложения швов, буквально рассыпавшихся в руках — так долго они провалялись без употребления где-то на складе. Санди выдал полиции накладные и счета-фактуры на этот товар, предназначенный к отправке в страны, где свирепствовали голод, войны и болезни, а также прейскурант, содержащий цены, по каким его продавали международным гуманитарным организациям, желающим раздать эти препараты страждущим беднякам.

Брунетти был отстранен от непосредственного участия в расследовании прямым приказом Патты, в свою очередь подчинившегося распоряжению Министерства здравоохранения, и следил за ходом дела по газетным публикациям. Буонавентура признал свою причастность к продаже поддельных медикаментов, но продолжал настаивать на том, что идея этого бизнеса и основная роль в нем принадлежали Митри. После покупки «Интерфара» ему пришлось нанять большую часть прежнего персонала фабрики, и они, дескать, принесли с собой порчу и гниль, а он не смог их остановить. В ответ на его протесты Митри начал угрожать изъять из дела свой пай и деньги жены, а это, несомненно, вызвало бы финансовый крах Буонавентуры. Последний стал жертвой своей собственной слабости и оказался беспомощным перед лицом превосходящего финансового могущества Митри, и у него не оставалось другого выбора, как только продолжить производство и продажу поддельных лекарств. Сопротивление привело бы его, Буонавентуру, к банкротству.

Из прочитанного Брунетти сделал вывод, что, даже если дело Буонавентуры и попадет в суд, негодяя подвергнут лишь штрафу, и то не слишком суровому, так как он, по сути дела, никогда не подменял и не подделывал ярлыки Министерства здравоохранения. Брунетти понятия не имел, какой закон нарушался поставками медикаментов с истекшим сроком годности, тем более за границу. С подделкой лекарств ситуация была яснее, но дело усложнялось тем, что так называемые «медикаменты» продавались и раздавались за пределами Италии. Однако комиссар не стал предаваться бессмысленным рассуждениям. Истинное преступление Буонавентуры — убийство, а не махинации с поставками: убийство Митри и всех тех, кто умер, приняв проданные им лекарства.

Брунетти был одинок в своем мнении. Газеты больше не сомневались в том, что Dottore Митри убил Палмьери, хотя опровержений первоначальной версии, что это преступление совершил фанатик, вдохновленный на свое злодеяние поступком Паолы, не последовало. Судья решил не выдвигать в адрес Паолы уголовного обвинения, и дело отправилось в архив.

Он шел домой, и маленький магнитофон в кармане казался ему тяжелее любого орудия убийства. Он тянул Брунетти вниз, к земле, записанные на нем разговоры мучили сознание комиссара. Как легко Буонавентура подготовил убийство: всего лишь телефонный звонок, сообщение о том, что водитель заедет и передаст жертве бумаги. Митри, ни о чем не подозревая, впустил убийцу в дом, вероятно, забрал у него документы и отвернулся, чтобы положить их на стол. Палмьери накинул ему на шею смертоносный провод и туго затянул.

У человека, столь сильного и опытного в подобных делах, как Палмьери, это заняло, вероятно, не больше секунды, а затем потребовалась еще минута или даже меньше, чтобы соединить концы и держать их, пока Митри не задохнется. Следы кожи под ногтями Митри доказывали, что он пытался сопротивляться, но все было напрасно. Все было предопределено с того самого момента, как Буонавентура позвонил и предложил доставить документы, с того мгновения, неизвестно когда и по какой причине наступившего, в которое Буонавентура решил избавиться от человека, угрожавшего его фабрике и его грязным делишкам.

Брунетти неоднократно повторял, что людское зло едва ли способно его удивить, и все же удивлялся каждый раз, когда наталкивался на его проявления. Он видел, как людей убивали за несколько тысяч лир и за несколько миллионов долларов, но это всегда казалось ему бессмыслицей, вне зависимости от суммы, потому что таким образом убийца будто бы определял цену человеческой жизни, словно приобретение богатства было большим благом, чем жизнь. Этого он никак не мог понять. Нет, он знал, он полностью отдавал себе отчет в том, что люди способны на такое, понимал, почему они так поступают. Здесь все решалось просто, причины были столь же ясны, сколь многочисленны: скупость, похоть, ревность. Но как заставить себя совершить сам поступок? Тут воображение отказывало ему: действие казалось слишком серьезным и трудным, а последствия — абсолютно непредсказуемыми.

Когда он вернулся домой, в душе его царило смятение. Паола, услышав шум в прихожей, вышла из кабинета и двинулась ему навстречу по коридору. Она увидела выражение его лица и сказала:

— Пойду заварю чай из трав.

Он повесил пальто и отправился в ванную, умылся и посмотрел на себя в зеркало. «Как может такое знание не отражаться на лице?» — подумал он. А потом вспомнил стихотворение, которое когда-то читала ему Паола: что-то насчет мира, стоящего на пороге катастрофы и не замечающего этого. Кажется, поэт писал о том, что псы продолжали заниматься своим песьим делом. Вот и он тоже делает свое.

На кухне, на столе, стоял бабушкин чайник, а подле него — две кружки и большая банка с медом. Он сел, Паола налила ему ароматного чаю.

— Липовый подойдет? — спросила она, открывая мед и накладывая его мужу в питье. Он кивнул, и она подвинула к нему кружку, оставив в ней ложечку. Он стал помешивать, с удовольствием вдыхая запах.

И вдруг без каких-либо предисловий сказал:

— Он послал человека убить Митри, а киллер, после того как все было кончено, позвонил ему из дома покойного.

Паола промолчала: она повторяла ритуал с медом со своей кружкой, но на сей раз положила его меньше. Пока она размешивала, Брунетти рассказывал:

— Жена Митри записывала на пленку его телефонные разговоры с другими женщинами. — Он подул на свой чай, сделал глоток и поставил кружку. — И тот звонок магнитофон тоже зафиксировал. От убийцы — Буонавентуре. Последний пообещал выплатить остаток денег на следующий день.

Паола продолжала шевелить ложечкой, словно забыла, что собиралась выпить чай. Поняв, что Брунетти больше нечего добавить, она спросила:

— Этого достаточно, чтобы осудить его?

Брунетти кивнул:

— Надеюсь. Думаю, да. Вероятно, в лаборатории установят, кому принадлежат голоса. У них там есть всякие хитрые устройства.

— А смысл разговора?

— В значении их беседы сомневаться не приходится.

— Надеюсь, — произнесла она, продолжая помешивать напиток.

Брунетти ждал, кто первый поднимет злополучную тему. Он взглянул на ее лицо, окруженное светлыми волосами, и, тронутый этой картиной, сказал:

— Так что ты к этому не имела никакого отношения.

Она молчала.

— Совершенно никакого, — повторил он.

Она пожала плечами, по-прежнему не проронив ни слова.

Он потянулся через стол, забрал у нее ложечку и положил на салфетку. Взял ее руку в свою. Она все молчала, и он еще раз повторил:

— Паола, ты не имела к случившемуся никакого отношения. Он все равно убил бы его.

— Да, но я облегчила ему задачу.

— Ты имеешь в виду записку?

— Да.

— Он обставил бы все как-нибудь иначе, осуществил бы свое намерение другим способом.

— Но он осуществил его именно так. — Голос ее был тверд. — Если б я не предоставила ему такой возможности, не исключено, что Митри остался бы жив.

— Ты этого не знаешь.

— Нет, и никогда не узнаю. Именно это мне и невыносимо — что я никогда не узнаю. Поэтому я всегда буду чувствовать себя виноватой.

Он поколебался, однако все же нашел в себе смелость спросить:

— Ты и сейчас поступила бы так же?

Она не отвечала, и он уточнил, потому что очень хотел услышать правду:

— Ты и сейчас бросила бы камень?

Она долго размышляла над его словами, ее ладонь неподвижно лежала в его руке. Наконец она произнесла:

— Если б знала только то, что знала в тот момент, да. Я и сейчас бы это сделала. — И, повернув ладонь вверх, пожала его руку, словно просила ответить. Он опустил глаза. — Ну? — поторопила она.

Голос его был ровным и спокойным:

— Тебе нужно мое одобрение?

Она покачала головой.

— Я не могу, ты же знаешь, — сказал он с грустью. — Зато я могу заверить тебя в том, что ты не виновата в случившемся с Митри.

Она воскликнула:

— Ах, Гвидо, тебе ведь так хочется уничтожить в этом мире все горе, да?

Он взял кружку свободной рукой и отхлебнул из нее со словами:

— Я не в силах этого сделать.

— Но ты ведь хочешь?

Он надолго задумался и наконец ответил, словно признаваясь в собственной слабости:

— Да.

Она улыбнулась и снова сжала его руку:

— Думаю, достаточно и желания.

Венецианское название небольшой площади обычно возле церкви. (Здесь и далее прим. перев.)

Выдающийся деятель Рисорджименто; в 1848–1849 гг. возглавил восстание в Венеции против австрийцев.

Ответ Христа Понтию Пилату на вопрос последнего: «Ты Царь Иудейский?» (Мат. 27:11).

Удостоверение личности (ит.).

Добрый день (ит.).

Так называется в Венеции широкая мощеная улица, одна из главных городских артерий.

Доброе утро, дорогая (ит.).

Человек, работающий в пиццерии (ит.).

Производственное собрание (фр.).

Подонки! (ит.)

Войдите (ит.).

Dottore, Dottoressa — принятое в Италии обращение к людям с высшим образованием.

Добрый день, комиссар. Чего желаете? — Стакан белого вина (ит.).

Самый известный труд Эдуарда Гиббона (1737–1794), знаменитого английского историка.

Бывший премьер-министр Италии, обвинявшийся в связях с мафией.

Выстирано «Перланой» (ит.).

Иранский ковер из провинции Найн, весьма дорогой.

До завтра, шеф (ит.).

Вот так петрушка, да? (ит.)

Кому это выгодно? (лат.)

Академия изящных искусств (ит.).

К столу, к столу, ребята! (ит.)

До свиданья, синьорина. И спасибо (ит.).

Ради всего святого (ит.).

Судебный врач (ит.).

Магический жезл, который обвивают две змеи, — символ медицины в США.

Матерь Божья! (ит.)