…Сегодня ночью в лесу я наконец ощутил, как ожила земля. Корни через поры выделяют в перегной избыток новых соков. Этот черный запах крепко связан с холодом: запах царапает мне внутренности, холод цепляется за шкуру, как зубья бороны. Но ни тот, ни другой не могут насытить меня. Чтобы подогреть ненависть и причинить страдание, мне надо насытиться горячей плотью, ибо ночь, мое время жизни, пробуждает ненависть и страдание. Небо утыкано звездами, указывающими мне путь в моих скитаниях. Люди считают меня глупым и неповоротливым… Ох уж эти люди! Будто они единственные хозяева жалкого шарика, живущего по законам космоса, которым с момента создания управляет вечный и могучий рогатый властитель, доверивший Землю двум пастухам равной силы. Один из них черен собой — ночь, она кормит меня; второй — белый день — кормит людей. Пастухи ведут постоянную борьбу между собой с равным успехом, ее исход предрешен — каждому отводится свое время на победу…

Гррр… а я разве не хозяин? Хозяин над страхом людей… Я живу ночью и умираю днем… Меня считают неуклюжим, но все же опасаются. Мне угрожают, но от меня бегут…

Сегодня ночью когти мои проникают в черную землю, оставляя в ней глубокие борозды, и мне кажется, что я терзаю нежную плоть.

Я несусь, рассекая тьму, меня гонит пустое… вечно пустое брюхо… Мой голод заставляет людей дрожать от ужаса. Их скот источает аппетитные запахи, наполняя мой проклятый мир. Я не могу не замечать их. Брюхо мое очень требовательно. Оно терзает меня всю ночь, ибо каждый вечер безжалостный голод просыпается вновь… Гррр… Все, что я желаю, должно принадлежать мне немедленно…

Конечно, не будь я все время на ногах, я мог бы сохранить в себе те силы, что отнял у жертв… Но мне не дозволено бесцельно оставаться на одном месте — люди в свою очередь уничтожат мою силу, чтобы утолить свое постоянное стремление к спокойствию.

Семь лет лапы мои будут носить меня по земле и приводить из ледяного леса в жаркий хлев.

Семь лет Луна-Одноглазая будет следить за мной своим бледным оком, ежедневно меняя форму, словно пытаясь уверить, что каждый раз за моими поступками наблюдает другой. И ее вызов будет пробуждать в моей глотке отчаянный вой.

Семь лет острых, будто жало, бесцветных ветров, текучих, как вода из неощутимых туч. Семь лет брюхо будет мне поводырем. Семь лет люди будут молиться и умолять иного хозяина, не истинного, ибо их слабосильный Бог не в силах справиться с моим, усыпанным чешуей и дышащим огнем. Семь лет, отточенных, словно семь стальных мечей, я буду вести жизнь отверженного существа, не знающего, кто оно на самом деле — человек или дерево, птица или булыжник.

Вздохи мои будут воем, пить я буду кровь, а насыщаться — горами нежной горячей плоти. А когда иссякнут запасы домашнего скота, пищей станут люди… Когда я выйду из этого леса, чьи тысячи застывших лап с кривыми цепкими корнями вцепились глубоко в землю… Когда я со своим неутолимым голодом окажусь меж толстых стен, что человек возвел вокруг своих шерстяных рабов, и выйду на клочок утоптанной земли, я превращусь в быструю и гибкую тень, в черную молнию, дышащую в кромешной тьме…

— Смотрите! Следы обрываются здесь… а потом ничего… — вдруг закричал Тийе.

Он обогнал трех остальных и первым вышел на опушку. Дальше начинался лес Корнюиер… Несмотря на утреннее солнце, здесь опустилась завеса тайны, и люди, потеряв мужество, не осмелились продолжить путь. Ибо за опушкой простирались владения хищника, который ночью проник в хорошо запертую овчарню Тийе, зарезал двадцать овец и сожрал еще двадцать.

— Наглый волчина, — ворчит Жирар, поводя в разные стороны ледяным дулом ружья и не осмеливаясь повернуться спиной к лесу.

— Проклятый волк!.. Если отыщу тебя, изрублю в куски, — рычит Тийе, и слова его как занозы впиваются в барабанные перепонки остальных. Тийе кипит энергией, он не стонет, а едва не задыхается от ярости, кровь приливает к лицу, и оно багровеет.

Тийе выпускает наудачу пули во враждебный, но спокойный сосновый лес, где бесследно скрылся волк, насытившийся его скотом. Вслед за Тийе вскидывают ружья Жирар и Тево, будто зверь вдруг возник перед ними — покорная и ясно различимая жертва для их яростных молний.

— Проклятый волчина, — кричит в свою очередь посеревший лицом Тево.

— Наши пули все равно найдут тебя, — глухо ворчит Жиро. У него кончились патроны, храбрости сразу поубавилось, и он спешит покинуть злосчастное место.

— Так, так, — наставительно произносит старик Лоре из Мафлие, лишь ногами и взглядом участвовавший в неудачной охоте, — так, так, не стану произносить лишние слова… Я думаю об оборотне…

— Оборотень или просто волк, — взрывается Тийе, — я добуду его шкуру… набью ему брюхо свинцом и пулями. За каждое преступление — расплата. Я устрою ему ловушку. Потрачу на это весь остаток жизни… еще посмотрим, у кого зубы крепче…

— Так, так… — медленно цедит Лоре, направляясь к ферме Тийе, — так, так. Что касается оборотня, думаю, я не ошибаюсь… Носясь так всю ночь, это проклятое чудовище не очень-то будет свежим на дневных работах… Но поди узнай, кто! Он и сам не подозревает об этом.

И Лоре начинает посасывать губы, словно пытаясь удалить с них вкус только что произнесенных слов.

Жирар присоединяется к нему, но идет не сзади, а чуть впереди.

— Ты веришь в это? — шепчет он.

— Я прикончу его… прикончу его… — Ярость Тийе не утихает и на обратном пути.

Гррр… Я куда более ловок, чем члены принявшего меня клана… Только я знаю, насколько сильны люди своими хитрыми мыслями, прорастающими у них в голове, а остальные волки даже не подозревают, что человек может думать. Для них люди такие же животные, но о двух ногах, трусливые ночью и хвастливые днем…

Человек! проклятое животное, наказанное белым хозяином и обреченное на жизнь при дневном свете. Человек, который был бы ничем, не сумей он вступить в союз с псами, не имей он на службе эту трубку, прошивающую ночь, расстояние и плоть. Поверьте мне, если бы не это, волк стал бы всем… даже богом людей.

Но то не был бы волк, прибитый к кресту четырьмя длинными гвоздями, пронзающими подушечки лап. Ему не поклонялись бы со стонами, как поступают эти лицемерные люди по отношению к честнейшему из них. Волки не будут столь кровожадны; они распнут лишь лжеволков-собак.

Тогда появились бы стада голых людишек, охраняемых настоящими волками, в помощниках у которых ходили бы злые и быстрые бараны — они с удовольствием терзали бы бледное и квелое тело этого скота. Сильные люди таскали бы на спине озверелых лошадей и ослов, чей хлыст может засечь досмерти. Женщин бы доили нетерпеливые коровы, чтобы поскорее влить в волков пьянящие белые силы. Волчата развлекались бы с детьми человека и любили бы их, как братьев, до того мгновения, как в глазах маленьких людей зажжется ум — пламя смертельной опасности. Свиньям, которым ведомо, как откармливают скот, поручили бы кормить людские стада, загнанные в вонючие людярни, куда время от времени заходили бы голодные волки, чтобы предаваться радостям убийства… Ах! Вонзить бы клыки в горло людям, откормленным свиньями, служителями Волков-Королей… Но такие мечты возникают лишь в моей голове, остальные волки слишком глупы… Для них не существует страны чудес, а есть только волчья жизнь. Это обычные волки, и все. Они никогда не изменят своего состояния, и я ухожу от них, ибо не люблю делиться пищей — мне надо очень много еды!.. Гораздо больше, чем всем остальным, вместе взятым. Пусть они дохнут с голода, я им ничего не оставлю. Пусть поищут умного хозяина-советника…

У них его нет, а у меня на семь лет есть прекрасный Хозяин… Всего на семь лет. Увы, на семь лет! Семь лет я буду голоден. Семь лет голода, как семь молний Хозяина, разящих семью разными жалами:

железом, чтобы пронзить,

огнем, чтобы сжечь,

серой, чтобы отравить,

тряпьем, чтобы удушить,

порохом, чтобы оглушить,

камнем, чтобы уничтожить,

и деревом, чтобы загнать в землю.

Семь лет я буду ходить голодным перед тем, как расквитаюсь с ним. Таково мое наказание. Но неутолимый голод служит мне и утешением, ибо вселяет в людей головокружительное чувство ужаса.

… Этой ночью ветер носится над землей. Он тревожит и гнет траву, ласкает мою жесткую шерсть. Ветер несет в себе и дарит мне запахи — тяжелый дух разных земель, он слизывает его повсюду, но все же властвует дух перегноя с острым привкусом гниющих листьев. Ветер несется своим путем и поет, словно выполнил свое дело. Тем лучше, он убаюкает и усыпит человека, скрыв в то же время мои прыжки.

— На прошлой неделе, — стонет Тево, — потери у Тийе… Сегодня ночью у меня… потом поплатятся и другие.

Мужчины переглядываются, а затем через выломанную невероятной силой дверь смотрят на бойню, учиненную хищником в овчарне Тево, укрепленной лучше всех остальных в Сент-Метрен.

Как растекающееся масло в их души просачивается скользкое противное чувство.

— Невероятно, — говорят одни.

— Невозможно, — подхватывают другие.

Однако все вероятно и все возможно, ибо все это перед их глазами.

— Волков десять было, — говорят одни.

— Куда больше, — подхватывают другие.

А старик Лоре по-прежнему наставительно утверждает:

— Так, так… Это оборотень… так, так… Не думаю, что ошибаюсь…

— Послушай, — возражают собравшиеся, — ты же знаешь, в наше время волков-оборотней не бывает, такое случалось в прошлые времена.

Те, кто произносит эти слова, говорят без веры, они предпочли бы слушать, как старик Лоре говорит о десяти волках, а не тянет про своего оборотня.

Так, так, — гнусит Лоре, и голос его скребет по спинам собравшихся. — Это оборотень… говорю вам… Но поди узнай, кто бегает в шкуре оборотня.

Он скребет в затылке. И уверенно кивает головой. И каждый чувствует, как по внутренностям скользит рука, полная колючек.

— Так ли важно, оборотень или простой волк, а то и трехголовое чудище? — Тийе ни во что не верит. Окружающие вздрагивают. — Я поймаю его. Я продырявлю его брюхо свинцом и острыми вилами… даже если мне придется охотиться за ним сотню лет…

Всем хотелось бы усмехнуться, слыша полные гордыни слова Тийе, но губы непослушны от страха.

— Я помогу тебе, — восклицает Тево, потерявший овец и вдруг успокоившийся в преддверии неотвратимой мести.

— Мы пойдем вместе с Тийе, — подбадривает остальных Никола из Ландруэ, — ведь он самый храбрый в округе! Разве не он изгнал проклятого колдуна!..

Никола обрывает свою речь и не решается говорить дальше. Соседи заставили его замолчать, ткнув локтями в бок. Тийе не любит, чтобы ему напоминали об этой истории. Дело сделано… и закончено.

— Мы пойдем туда, куда ты скажешь, — поддакивают остальные.

Мое состояние прожорливого волка с вечно голодным брюхом наполняет страхом прочее ночное зверье. Стоит мне только пожелать, я мог бы стать их королем, но моей гордости льстит подобострастие, к тому же они не ограничивают мою свободу.

Если, облаченный в шкуру, я являюсь самым страшным из волков, то в человечьих одеждах я стал бы самым страшным из людей. И каждый, увидев меня, сказал бы: «Вот наш предводитель!», все боялись бы меня, восхищались бы мной, ибо я глава по праву сильного.

Власть моя позволяет мне разгадывать тайны животного мира, окружающего человека и подавляющего его, ибо он не может найти противоядия — есть странные факты, он подозревает о них, но не решается объяснить… И сейчас, отдав дань брюху, наполовину сократив блеющее стадо, испуганное моим внезапным появлением, я тяжело улегся на землю, уткнув морду в лапы…

… И что я вижу на песчаной лужайке, похожей на футляр из серого сатина!.. Гадюку… другую… множество прочих гадюк…

Толстые короткие змеи, красные или черные, злобно шипящие; крохотные чудовища, внушающие страх человеку. Кольца ледяной плоти, чудное зрелище для моих глаз…

Это змеи прошлых лет, взрослые, старые… они явились по зову весны.

И вскоре змеи свиваются в живой клубок, вспоминая юность и любовную ярость.

Их все больше и больше. Они спешат на праздник коллективной любви, и их шипенье походит на шипенье масла, кипящего на жарком огне. Змеи соединяются плотью и гневом, словно любовь — это пытка. Огромный клубок пульсирует, как сердце, выпавшее из небесного ада. Я задерживаю дыхание в ожидании апофеоза, который разбросает в разные стороны тысячи удовлетворенных гадюк. Вдруг земля вздрагивает, и тьму рассеивает ослепительное пламя. И из-под земли возникает гигантское существо в разноцветной чешуе… Существо, сотворенное из золота, серебра, могущества; получеловек, чьи длинные ноги затянуты в полосатую ткань, а руки теряются в багровых рукавах; полузверь с хвостом, покрытым жестким ворсом; у него копыта и хитрая козлиная харя. Человек и зверь одновременно. Мне ли не знать его, ведь это мой Хозяин.

Наверное, он уже разглядел меня, а я лентяйничаю, вместо того чтобы насыщать свое чрево. Но сейчас у Хозяина есть более интересное дело, чем высказывать мне упреки.

Сегодня он выглядит красивее и благороднее, чем обычно, и мне вдруг кажется смешным мое желание обрести величие. До этого я видел Хозяина всего лишь раз, в ту ночь, когда он дал мне нынешнее мое состояние…

Семь лет мне надо ждать, чтобы освободиться от заклятия. Семь лет он будет держать меня каждую ночь в голоде, чтобы я рыскал в поисках живой плоти. Семь лет он будет моим безраздельным властителем. Семь лет меня будут бояться люди, опасаясь вступить со мной в борьбу, если только они не потеряли разум. Семь лет им суждено дрожать по ночам, вспоминая о моих ужасающих силах… Вот он приближается к клубку размножающихся гадов. Хозяин не боится ядовитых укусов змей, не опасается и ядовитых человеческих слов. На то он и есть абсолютное Зло. Вскоре я понимаю, что Хозяин явился, чтобы умножить один из кланов своих подданных… Он склоняется над клубком гадюк, готовится заговорить… Но нет! Только делает вид, что произносит слова… Губы его оживают, и слова становятся юными немыми гадючками.

С каждым движением губ вниз падают не слова, а змеи… Вначале мне кажется, что я вижу язык Хозяина, но нет, это хвост быстрой рептилии, выбирающейся из его глотки, как из норы. Она дергается, срывается с уст, падает на землю и спешит присоединиться к старикам, жаждущим обновления. Это змеи года, те, что обогащают и обновляют расу. И вытекают они из доброго источника. Наконец Хозяин чувствует усталость. Окончив беззвучную похвалу Злу, он обрывает шипение. Клубок гадюк распадается. И каждая покорно уползает прочь.

Они почти касаются меня, проползая мимо, и я в упор разглядываю их. И вижу, что у них человечьи лица, знакомые черты мужчин и женщин, которых я встречал в той, забытой жизни. Узнают меня и они, ибо кое-кто дружески кивает мне.

Так я случайно подглядел, как Хозяин поддерживает силу в живом символе своего непобедимого могущества.

Он удаляется, исчезает, унося с собой золотой столб, подпирающий черный свод неба.

Голод мой вновь проснулся. Я принюхиваюсь к сладким запахам и устремляюсь на их зов.

— Пришел и мой черед, — Мирмон в ярости, — но в следующий раз настанет черед этого проклятого хищника. Мы набьем ему брюхо свинцом. А, Тево? Не правда ли, Тийе?

— Еще бы! — подхватывает Тево. — Я возьму с собой своих парней и все, что может стрелять и убивать…

— Я пойду со своими впереди. — Тийе едва сдерживает гнев. — У нас тоже будет из чего стрелять и убивать… клянусь честью Тийе.

Разъяренные мужчины замолкают, и в тишине падают слова старика Лоре:

— Конечно, конечно, но не забывайте, вы имеете дело с оборотнем..

Неторопливые слова Лоре не вызваны приступом ярости. Напротив, они падают медленно и рождены осторожностью. Слова падают и застывают, словно лед.

Все озабоченно смотрят на Лоре. Все, в том числе Тево, Мирмон и даже Тийе, вдруг понимают, как трудна их задача и сколь мало средств имеется в их распоряжении.

— Наверно, есть какой-то заговор, — наконец произносит кто-то. — В старые времена, во времена волков-оборотней, люди пользовались хорошими заговорами, ведь уже почти полвека никто и не слыхал об оборотнях…

— Конечно… — медленно цедит Лоре. — Надо стрелять свинцом, но свинцом освященным…

— А где его взять? — Вопрос глуп, поскольку трудность эту преодолеть можно.

— …Надо благословить ваши пули, — усмехается Лоре и хитро прищуривается.

— Если дело только в этом, — восклицает Тийе, — мы тут же освятим их…

Мирмон и Тево согласно кивают головой. Остальные переглядываются. Если речь идет действительно о волке-оборотне, думают они, и нужно именно это, чтобы убить его, стоит помнить, что опасность куда больше, чем считает безрассудная троица, чья храбрость происходит оттого, что зверь уничтожил часть их скота. И зачем всем другим лезть в это дело, ведь проклятый зверь пока их не тронул и, быть может, больше никогда не заявится в Сент-Метрен?

И каждый, уверившись в своей счастливой судьбе, находит вескую причину, чтобы отказаться.

— Вместе с нашими парнями нас будет десять человек, — восклицает Тийе, словно бросая на пустую тарелку весов груз, склоняющий весы в его пользу.

Слова Тийе действуют на сомневающихся.

— В таком случае… — бормочут они.

— В таком случае нас будет втрое больше, — подхватывает Тийе. — Где это видано, чтобы на поле боя было тридцать побежденных и один победитель?

— Никакой ад не устоит перед нами. — Мирмон проникается спокойной уверенностью Тийе.

Ледяной шар луны, моего зловещего солнца, охлаждает воду пруда, который я должен обогнуть, чтобы утолить голод, терзающий меня, хотя еще вчера я славно попировал, ворвавшись в стадо блеющих овец. Конечно, можно было бы сожрать и пса, охраняющего их, но мне вовсе не хочется пробовать мясо этих двоюродных братьев, выродков нашей расы.

Бледный кружок луны плавает на черной воде, вдруг останавливая меня и как бы приглашая полюбоваться на его наготу.

Я застываю в неподвижности, мой язык свешивается из пасти, шерсть на загривке встает дыбом, ничто не беспокоит меня, но я заворожен этой двойной луной, которую пруд не в силах растворить.

Невольно в горле моем рождаются стоны. От какой-то нежданной тоски, навеянной не ночью, а чем-то другим, грудь моя становится легче, передние лапы теряют свою мощь, и каким-то движением, которое казалось невозможным, я скрещиваю передние лапы на груди, а задние лапы удлиняются, обрастают мышцами и поднимают меня своей силой — с легкостью встаю мордой кверху и бросаю вызов луне. Когти уменьшаются и исчезают, подушечки лап становятся мягкими и чувствительными, воспринимая колкие неровности почвы, впивающейся в мою плоть. Из моей груди вырывается вопль, крик, идущий из нутра иного существа… головокружительный крик человека…

И тогда, вонзаясь в купол неба, я замечаю, что луна напялила маску на свое светящееся лицо. Ее глаза издевательски сверкают, а рот растягивается в ухмылке и издает такой оглушительный смех, что я вынужден заткнуть уши передними лапами.

О, как нежна моя горячая кожа и как длинны и мягки мои когти… а уши стали маленькими…

Мне холодно, я совершенно нагой и дрожу, словно нищий. Мне плохо. Я забыл о своем ночном голоде. У моей тоски горький привкус, обжигающий желудок… Сердце гонит по венам ядовитую кровь, от которой деревенеют плоть и костный мозг. Меня стегают кнутом… Кто же делает это, застав меня врасплох и без всякой защиты, почему на мой загривок обрушиваются болезненные удары, а я не хочу мстить, у меня нет желания перегрызать чужую глотку?.. Мне удается повернуться лицом к врагу, но взгляду открывается лишь темная ночь и белесый свет терзающей меня луны. Где я?.. Кто я?.. Что я здесь делаю, голый, на берегу пруда, который мне кажется знакомым. Он находится в трех лье от… Кто же я, беззащитная жертва, чьи органы чувств пытаются разобраться в кошмаре? Что я здесь делаю в разгар ночи?

Зрение мое теряет четкость. Мне отказано в понимании хрупких и тайных запахов природы. Я не могу рычать и кусать. У меня исчезли клыки.

Я плачу, а луна оглушает меня взрывами хохота; потом, превратившись в тяжелую гирю, она виснет на моей ноге и мешает мне убежать, словно я закованный в цепи каторжник.

Собаки, только что ощущавшие мое присутствие и молчавшие от страха, вдруг забыли о своем ужасе. Они стали злобными и агрессивными. Если их спустят с цепи, я погиб. Им надо избыть запас злобы!

Но в момент, когда я готов рухнуть на землю и обрести свое второе «я», быстрое немое облако, скользящее по черному небу, как по маслу, стирает луну и звезды с полотна Вселенной.

Псы, чья временная храбрость идет на убыль, перестают взрывать тишь своим лаем. Я воображаю, как они поспешно скрываются в конуре и начинают дрожать.

Какое преображение! Я тяжело падаю на передние лапы, перестаю красоваться перед умершей луной, ощущаю, как когти впиваются в отзывающуюся лаской землю. Я снова стою на четырех лапах и смеюсь, а из горла моего рвется гневный рык, который яростными стрелами разит спокойный мир людей.

С горизонта несутся орды туч, окончательно спасая меня от непонятной слабости. Но урок такому юному волку, как я, преподнесен хороший. В будущем я сумею спасти себя от игр хитрюги луны.

Гррр… Еще никогда меня не настигал столь невыносимый, жгучий голод… Я готов порвать глотку любому живому существу. Человеку или псу, все равно, моя жизнь дороже, и я смогу существовать, лишь отнимая жизнь у других.

Как близок этот дом… И нежное горло овцы ждет встречи с моими острыми жалящими клыками…

Вооруженные безмолвные люди сбились в тесную группу во дворе фермы Тийе. Прошлой ночью хищник новым нападением подписал себе смертный приговор. Он растерзал Антуана, пастуха из Грод, пытавшегося защитить свое стадо. Теперь, погибнув, пастух словно созывает всех, раскачивая медный колокол мести.

Все обитатели Сент-Метрена и округи собрались, чтобы дать бой зверю и страху.

Скоро настанет день! Ночь уже сворачивает свои темные шелковые ткани. И им, бедным крестьянам, придется идти вперед, вооружившись терпением и людской солидарностью.

Тщательно смазаны ружья; освящены холодные свинцовые пули, ружья тяжело давят на бедра, сердце каждого охотника беспокойно колотится. Наконец появляются Тийе и его люди — трое сыновей, пастух… Потом Тево и Мирмон… Каждого сопровождает двойник — покорная душа. Сорок мужчин собрались под началом Тийе, призывающего к крестовому походу против волка-оборотня.

Тийе не надо требовать тишины. Она воцаряется сама собой. И Тийе остается бросить слова в хрустальную тишину, чтобы каждый услышал и понял.

— Думаю, мы готовы, — начинает он, обводя хозяйским взглядом людей, покорных его малейшему желанию.

— Все собрались? — добавляет Тийе, хотя отсутствующие ему ответить не могут.

Конечно, все они здесь. Ни один не решился опоздать из боязни остаться в одиночестве даже среди родных стен.

Но никто не замечает, что отсутствует самое могущественное оружие — нет старика Лоре, весьма полезного человека, ибо он умеет давать мудрые тонкие советы.

В окнах мелькают женские лица, они похожи на карнавальные маски, которыми управляют неумелые детские руки. Женщины хотели бы видеть все собственными глазами, но боятся этого спектакля, вида мужчин, собирающихся рискнуть жизнью в зловещей запретной охоте на оборотня.

Наконец наступает рассвет. Тийе зевает, зевают и другие и вдруг чувствуют себя лучше. Тийе что-то тихо говорит на ухо сыну, и тот киваетголовой, словно вбивая в землю каждое наставление отца, показывающего сначала на север, потом на восток, и остальные понимают по этим простым жестам, какой тяжелый поход ожидает их.

— В путь! — приказывает Тийе.

И поднимает ружье, хвастаясь своей силой. Вскоре мужчины растворяются в серых сумерках утра. А в кухне фермы примолкшие женщины ощущают, как клыками прорастает тишина.

И снова начинается моя ночь… Что это!.. Что за странный шорох — кто идет, задевая ветки? Что за наглый скот бродит по моим владениям? Кто же направляется прямо мне в пасть, забыв об осторожности?

Но!.. Я чую запах человека… Неужели такое возможно? Эти трусы приняли ночь за день! Г'рр… пресный запах, приклеившийся к ветерку, принадлежит именно человеку… Вот как, теперь пищу мне доставляют на дом… Ох уж эти люди! Поди пойми их… Они повсюду вокруг меня. Доносится ли до них мой запах? Видны ли мои следы? Или людей гонит инстинкт бывшего зверя… Конечно, я не невидимка, они могут увидеть меня даже в темноте, могут услышать, как я бегу, ползу или вою, но что человек может сделать с моей жизнью?.. Ох уж эти люди! Они вынуждают меня снова отведать той пищи, которая мне не по вкусу… Что? Их слишком много на земле? Или они решили пожертвовать собой, чтобы уступить место другим?.. И пальба… Им так страшно, что у них нет слов выразить свой страх — они палят из своих огненных палок. Стреляют наугад, удача всегда на моей стороне, они перебьют друг друга, облегчив мне труды. Ох уж эти люди! Поставщики всего…

Ну, раз они явились на праздник, не будем их огорчать… Я как раз учуял парочку позади себя. Если люди увидят меня, переступая с ноги на ногу под каштаном, то затрясутся от смертельного страха. Раз уж они хотят свары, я удовлетворю их желание… Я напрягаю задние лапы, когти впиваются в землю, пригибаюсь к земле, взглядом измеряю расстояние — мои стальные мышцы срабатывают… Грр… Я несусь к людям, пожирая пространство, и они сейчас просто умрут от страха… Но нет, на этот раз мне не удалось захватить людей врасплох, ибо по молниям из их палок я понимаю, что люди были настороже… Я с воем приземляюсь на лапы, и эти трусы позади меня убегают… Грр…

Но остальные — поблизости. Они осыпают меня свистящими жалами…

Жала впиваются в мое тело, как раскаленные металлические клыки. Пронзают меня, терзают изнутри… Я ощущаю вкус крови на языке… Силы мои уходят… Как им удалось причинить мне такие страдания, я даже уже не различаю этих людей? Неужели у них хозяин лучше, чем у меня?

Они воспользуются моей слабостью… мне надо бежать… оправиться, чтобы потом совладать с ними, моя очередь еще придет…

Превозмогая боль, я выбираюсь из леса, где люди радостно вопят, веря в свою победу… Но я знаю одно убежище, где смогу вернуть себе могущество.

О! Какие мучения сжигают меня изнутри…

К северу от Сент-Метрен, ближе к Пьеррефишу, там, где тянется заболоченная лесистая равнина, гремят выстрелы, словно выражая гнев тех, кто охотится на оборотня.

На ферме Тийе жмутся друг к другу женщины: мать, дочери, служанки. Они похожи на приговоренных к сожжению, сумевших справиться с пламенем костра, уже превратившегося в пепел. Женщины обратились в слух, находя утешение в яростных силах, которыми управляет Тийе — он самый деятельный из всех. Если Тийе берется за что-нибудь, он всегда бывает лучшим.

По мере того как стихает буря, порожденная порохом, оставшиеся на ферме испытывают все большее спокойствие. Фермер сумеет не выказать слабости и справится со страхом остальных. Он добьется отлично сделанной работы. Волку-оборотню следует готовиться к жестокой борьбе. Окончательно успокоившиеся женщины вздыхают и обмениваются робкими улыбками.

Но что вдруг случилось, и без всякого предзнаменования?.. Их словно захлестывает злая сила, охватывает смертельный страх, тот страх, от которого кровь стынет в жилах.

Женщины подавлены тоскливым чувством, из каждого темного угла тянутся щупальца, касающиеся кожи, проникающие в мозг. Сердца испуганных женщин бьются гулко и боязливо, каждая вдруг вспоминает какой-нибудь страшный рассказ, жгучий, словно пылающий уголек.

Все эти ощущения обрушились на женщин внезапно. Откуда взялась эта напасть, опасная, как огонь, бегущий к бочке с порохом?

Но страшное предчувствие готовит женщин к новому испытанию ибо из спальни Тийе, продираясь сквозь стены, доносится стон, разрывающий барабанные перепонки, — женщин охватывает безотчетный предательский страх.

Они никого не видели. Дверь по-прежнему заперта. Кто осмелился взломать окно хозяина и стонет там?

Это не может быть Тийе, который воодушевляет тех, кто охотится на волка-оборотня, а не воет от страха, спрятавшись за спины женщин.

Стоны из спальни не прекращаются. За первым следуют все новые и новые, похожие на узкие языки плети, со свистом рассекающей воздух, слышна громкая икота… Длинная нить жалоб, сплетенных из страданий. Женщины охвачены тоской, они превратились в созревшую гроздь страха.

Каждый новый стон, просачивающийся сквозь стену, вызывает резь в глазах, словно они засыпаны пылью, и женщины, до крови закусив губы и не осмеливаясь поглядеть друг на друга, едва дышат. Утонув в страхе, выползающем из спальни Тийе, застывшие в путах этих безликих стонов, они с ужасом вглядываются в умирающий огонь керосиновой лампы, висящей на балке. Но ни одна из них не в силах подойти к лампе и вытянуть фитиль. Тьма и стоны вырыли у ног женщин огромную яму, в которую они скользят и падают… И вот уже дно этой ловушки, женщины прижимаются друг к другу, а черная тьма начинает засыпать их живьем.

Уже давно вдали воцарилась тишина — мужчины перестали стрелять. Нет успокоительного грома пальбы. И женщины умирают в этой ледяной тьме, страшась необъяснимых стонов. Уже доносятся вопли служителей загробного мира. Они идут… своими воплями предупреждая: готовьтесь покинуть земную обитель. Они бегут. Слышно их короткое дыхание. Они распахивают дверь фермы, врываются в комнату, чтобы схватить всех и уволочь в какой-то мрачный рай.

У одного из вбежавших в комнату мужской голос. В темноте слышны крики:

— Эй, женщины! Где вы? Идите скорей…

Этот громкий ясный голос принадлежит старшему сыну хозяина фермы… И в остальных голосах не слышно злобы и ненависти, это голоса охотников на волка-оборотня.

Жена Тийе чувствует, как ее мгновенно отпускают тиски страха, она спотыкается о скамью, вытягивает фитиль, освещая комнату. И вид опьяненных победой мужчин заставляет ее вскинуть руки ко рту, чтобы сдержать глупый женский крик радости, изгоняющий последние страхи из души.

Женщины понимают, что волк-оборотень ранен. Он сделал яростный прыжок… но ему удалось скрыться… завтра все отправятся на поиски трупа оборотня…

Как хорошо воскреснуть. Неужели в мужчинах больше власти, чем обычно считают?..

После быстрых слов устанавливается тишина, и из спальни Тийе явственно слышатся стоны.

Женщины снова жмутся друг к другу. Жена фермера сжимает руку старшего сына, но тот отталкивает мать, подходит к двери, толкает ее. Дверь закрыта на задвижку. Сильным ударом плеча парень легко вышибает дверь.

В темной комнате раздаются все более тихие стоны. Приносят лампу. При свете сразу бросается в глаза обнаженное тело Тийе, истекающего кровью. Он лежит на своей постели, его ногти скребут растерзанную лопнувшую кожу. Тийе словно протащили сквозь колючую проволоку, ободрали заживо. Кожа его висит лохмотьями. Из распухшей глотки доносятся хрипы.

Старший сын бледнеет и не пускает мать в комнату. Затем склоняется над страшно истерзанным телом Тийе.

И с ужасом видит, как с ног и рук отца медленно опадают клоки черно-землистой шерсти.