Подходил к концу жаркий осенний день, бросавший на землю рыжие тени, когда я остановился на постоялом дворе «Зеленый дуб» в маленьком городке С***, что в Солони.

Вот уже несколько дней я искал сдающееся внаем здание — хижину, усадьбу или ферму. Мне было все равно, где жить, — главное, чтобы вокруг царила тишина. Дабы вновь приманить к себе музу письма, внезапно покинувшую меня, тишина была мне важнее любого уюта.

Ханжеского вида торговец, знаток местности, с доверительным, а вернее, с убедительным взглядом и голосом сообщил, что искомая мною ферма Ардьер находится всего лишь в двадцати километрах отсюда.

Проходимец был либо поэтом, либо получал комиссионные, поскольку описание фермы звучало в его устах соблазнительно, искренне или намеренно добродушно — сладкая конфетка в серебряном фантике. Строения почти новые, крепкие и полезные для здоровья, теплые зимой, прохладные и веселые летом; благодатная земля; чудесный лес полный разнообразной дичи; и двадцать гектаров деревенского мира, окруженные десятью тысячами гектаров мирной тиши.

Именно то, что я искал.

Торговец знал владельца, некоего Кордасье. И тут же написал горячее рекомендательное письмо, в котором гарантировал мои честь и достоинство, хотя видел меня впервые в жизни.

Все было проделано так ловко, что я, хотя и осведомился у хозяина постоялого двора, был все же соблазнен и околдован и не обратил внимания на его предупреждение: в округе давно было известно, что арендаторы оставались на ферме не более двух-трех месяцев и покидали ее, какие бы расходы ни понесли и сколько бы пота ни пролили, обрабатывая землю, пожиравшую все их усилия с обескураживающим аппетитом.

Загадка так и осталась загадкой, ибо ни один из бывших арендаторов не обмолвился о причине бегства. Что же касается беззаботности и спокойствия — тут посредник только усмехнулся.

На следующее утро я уже был в деревне П***.

Мне с большим трудом удалось найти человека, согласившегося указать дом Кордасье. Похоже, Кордасье здесь недолюбливали, а моя настырность вызывала лишь косые взгляды.

Но во мне еще было много всепобеждающей уверенности жителя столицы, бесстрашно забывшего о скрытом могуществе деревни.

Короче говоря, вначале я сошел за сомнительного рода чудака, что, быть может, немного расположило ко мне Кордасье.

Его жилище, сложенное из тесаного камня, спряталось в отдельном лесочке в стороне от деревни и выглядело богато и красиво. Куда лучше самого владельца — отвратительного грязного старикашки с постоянно блестящим потным лицом в прыщах. Мне сразу подумалось, что телом он должен походить на огромную жабу, словно в этом человеке началось и не закончилось превращение от сглаза, которое наложил злой колдун, амбициозный, но не очень умелый.

Я еще не знал, что Кордасье сам считался колдуном.

Он окинул меня пронзительным взглядом с головы до ног. Глаза его, едва видневшиеся из-под век, мгновенно оценили меня. Кордасье долго тер подбородок и наконец произнес приговор, столь же двусмысленный, сколь и сопровождавшая его слова улыбка. Он, мол, согласен показать мне ферму. Я, похоже, понравился ему, правда, на его манер.

Но только после трагедии, в которой я принял невольное участие, стало понятно, насколько подходящим для выполнения его замыслов человеком я ему показался в тот день.

До дикого пустынного местечка и обратно нам пришлось протопать шесть километров, но мне представлялось, что по крайней мере втрое больше, ибо компания этого странного субъекта, идущего быстрым шагом, но не поддерживающего разговора, стала для меня тяжкой нагрузкой. Два безмолвных человека, идущих бок о бок, раздражают друг друга сильнее, чем если бы они беспрерывно болтали; тем более Кордасье играл в безразличие, хотя исподтишка косился на меня.

Кроме того, его манера наклоняться вперед, его жирное дыхание, рука, месившая пустоту перед ним и совершавшая не меньше движений, чем ноги, как и его усилия идти прямо, а не зигзагом, до тошноты раздражали меня.

Ферма Ардьер показалась мне более чем убогой. Она нуждалась в уходе. Земли и облезлые здания были буквально изъедены стойким запустением. Окружавшие ее пустоши, растянутые словно линялые ткани на ярмарке, заросли сорняком и пестрели бельмами болотец; кое-где высились рощицы сосняка, подходы к которым охраняли непреодолимые заросли кустарника.

Но окрестности выглядели и божественными, и отмеченными адской печатью одновременно. Моя склонная к странному душа была немедленно покорена.

Главное здание еще крепко держалось на своем фундаменте. Цельная дверь успешно охраняла большую кухню от ночного нашествия — я ощущал, что ночи здесь будут агрессивнее, чем где-либо.

Кордасье осторожно открыл дверь и жестом пригласил меня войти первым. И хитро приспустил веки на свои острые глаза наблюдателя.

Я без страха вошел. Но, сделав шаг вперед, с отвращением отшатнулся. С потолка до пола и от стены до стены висели полотна паутины и паутинки — каждая имела своего хозяина, и все они колыхались, вспугнутые шумом нашего внезапного вторжения.

Повинуясь естественному рефлексу, я быстро сделал шаг назад и повернулся к Кордасье.

Он стоял, заслонив собой проем двери, словно мешая мне выйти, и квохтал от удовольствия — его изъеденные морщинами щеки противно сотрясались.

Кордасье показался мне похожим на отвратительную гигантскую лягушку, хотя насладиться удивлением и отвращением горожанина, столкнувшегося с реалиями деревни, было для него просто игрой. В моих глазах он выглядел хуже паука.

Я поспешно опустил глаза в поисках камня или палки, чтобы оттолкнуть его, как сделал бы при встрече с ядовитым гадом, дабы не подцепить от него заразы.

Угадав мои намерения, Кордасье быстро отпрянул назад и выпустил меня.

Затем шагнул внутрь дома и принялся жестикулировать перед своими безмолвными жильцами. Мне показалось, что он произносит, а вернее, распевает какие-то пронзительные свистящие слова, смысл которых ускользнул от меня. Однако пауки покинули свои паутины и исчезли в исполосованных трещинами стенах.

Несмотря на быструю смену эмоций, бывших как бы предупреждением, я оказался слишком потрясенным, чтобы обратить в свою пользу свидетельство столь явного могущества.

И когда Кордасье вышел и с яростью и ироническим вызовом посмотрел на меня, я понял: он ожидал, что я изменю свое мнение и откажусь жить в Ардьер. Кордасье был уверен, что преподал мне урок и развлекся на мой счет.

Но он ошибался.

Его комедия показалась мне настолько смешной, как, впрочем, и собственная реакция на совершенно нормальное зрелище в необитаемом доме, что я тут же, даже не моргнув, спросил о стоимости аренды на год начиная с этого дня.

Глаза Кордасье едва сумели скрыть удивление и тут же загорелись жадными огоньками, которые, как я полагал, доведут цену до кипения. Я ожидал услышать цифру непомерную для меня.

Но нет, Кордасье, вдруг обратившись в добрячка, хотел всего несколько сотен франков («Из принципа», — уточнил он). Но категорически потребовал: я не должен заводить собаки, ни доброй, ни злой, ни на привязи, ни на свободе.

— К тому же, — добавил он, — ни одна собака и не останется в Ардьер. Убежит или сдохнет.

Цена была смехотворной, а требование Кордасье выглядело придиркой — мне следовало насторожиться.

Мы ударили по рукам, и он не смог удержаться от щедрых обещаний, неизбежно прорывающихся, когда человек опьянен удачной сделкой. Иными словами, Кордасье обещал выполнить за свой счет кое-какой ремонт.

Разве я мог предвидеть, что он сдавал мне в аренду нечто другое и что я стану орудием ужасной мести, столь же скрытной, сколь и утонченной!

Вернувшись в деревню, но не войдя в нее, Кордасье внезапно расстался со мной, хитро подмигнув, как бы скрепляя наше сообщничество, о котором я даже не подозревал. Он двинулся напрямик через пустошь, два-три раза обернулся и сердечно помахал мне рукой.

Из-за резких рывков в разные стороны Кордасье еще больше походил на переодетую человеком лягушку.

Позже я припомнил народную присказку, которая мудро предостерегает наивного и излишне доверчивого человека от слишком поспешной сделки, тем более подозрительной, чем ниже цена, — зловредность проявляется быстрее, если она отдается почти задаром. Разве не говорится, что услуга из рук дьявола действеннее всего, когда оплачивается лишь одним грошом! Увы, не всегда известно, что от нее можно отказаться за полцены, а значит — никогда.

Как бы то ни было, на следующее утро после живительной осенней прогулки, когда окружающая природа ласкает глаз, шевелюра деревьев опалена летним пламенем, а в носу щекочет от острых беглых запахов, я, вооружившись мужеством, прибыл в Ардьер со своим багажом.

Прежде всего надо было войти в кухню и очистить ее от паразитов!

Оставив за спиной солнце, отблески которого застряли на пороге, я на мгновение ощутил скованность, как первобытный человек, вынужденный проникнуть во враждебную пещеру и сразиться с ее обитателями, вне зависимости от их характера и силы, и либо умереть побежденным, либо овладеть ею как победитель.

Вооружившись веником из гибких и покрытых листвой прутьев, я направился к гигантской сети-савану для ловли и убийства мух, развернутой с таким бросающимся в глаза нахальством, что ни одна муха и не рискнула бы подлететь ближе… Я это заметил сразу, но тогда не задался вопросом, где же источник процветания сих прожорливых ткачей.

Сцепив пальцы, сжав зубы, я исходил такой же дрожью, как и те широкие полотна, которые сбивал с потолка на пол, изгоняя жирных насекомых, злых и воинственных, пытавшихся взбежать по мне. Я безжалостно давил их.

К счастью, большая часть их стала жертвой собственных махинаций — они были пленены и раздавлены собственными сетями; колосья адских злаков, отвратительные комки, которые я вымел наружу, мгновенно вспыхнули и растаяли в небытии, стоило мне чиркнуть спичкой.

Поступая так, я четко ощущал, что осмелился на вызывающий поступок. Вряд ли кто-либо решился бы на подобное в принадлежащей Кордасье Ардьер.

Избавившись от пауков, помещение задышало. Стены хранили следы моей храброй битвы, но на следующий день я замазал известью эти свидетельства жизни и смерти злодеев.

Однако после нескольких мгновений принесшей мне облегчение гекатомбы один-единственный взгляд на чердак через щель от едва приподнятого люка заставил меня с поспешностью захлопнуть его при виде несчетных колоний других пауков самых разных размеров, царивших там в таком количестве, что потолок, хотя и укрепленный солидными балками, показался мне весьма проницаемым препятствием, пожелай они организовать карательную экспедицию.

Едва исполнив сей подвиг сельского Геркулеса на слабых городских ножках и удовлетворившись наведением порядка в местных авгиевых конюшнях, я решил очиститься, вдохнув свежего и здорового воздуха леса.

Вернувшийся в свое первобытное состояние садик сразу привлек мое внимание.

Я мог отправиться в другое место — на полуплодородное поле, с которого содрали овсяный скальп. Но нет, мне захотелось ступить именно на эту землю.

Войти в садик было нелегко из-за намертво закрепленной плетеной дверцы курятника, а потому я без раздумий и в полном спокойствии духа перемахнул через высокую заросшую травой земляную насыпь.

Огромному скоплению рыжих гадюк, на которых я едва не наступил, моя персона, наверное, показалась сном, ибо я тут же отпрыгнул в сторону, промелькнув перед ними как метеор.

И не скрою ужасного ощущения, когда тут же моя лишившаяся обуви нога поскользнулась на громадной, застывшей в неподвижности жабе — с виду кошелек с золотом, чуть торчащий над песком, а на самом деле — мешок, наполненный гнойной слизью.

Однако столь негостеприимная встреча, вернее, мое первое проявление мужества дало свои плоды.

Позже, из третьих симпатизирующих мне уст, я узнал, что в то утро, когда я уничтожал маленьких мохнатых чудовищ в их собственных сетях, Кордасье рухнул на постель — тело его, по выражению матушки Кордасье, саднило, «словно плоть внезапно покрылась синяками от батогов…». Стоит ли верить болтливой женщине, рискнувшей поделиться секретом с кумушками, хотя муж ее и не одобрял подобных откровений?! Но, внезапно ослабевший и не встававший с постели два дня, Кордасье не смог на этот раз заткнуть жене рот, пришив ей язык к губам иглой угроз, как ему случалось ранее в подобном состоянии. Недомогание быстро проходило и не оставляло ни малейших следов на теле, кроме видимой вспышки тайного наслаждения на лице, что, впрочем, вовсе не улучшало характера Кордасье.

Теперь расскажу о Жанне Леу, которая явилась в Ардьер по собственной инициативе и вместе со мной оказалась замешанной в одни и те же события.

Встреча произошла у булочника, где Жанна с блеском комментировала небесные причины столь щедрой на солнце осени. Она мне подходила и по виду, и по речам, а потому я, дождавшись ее появления, без колебаний подошел к ней и попросил пожертвовать парой часов ради отшельника — парой часов каждые два дня, чтобы помочь в хозяйственных заботах. Но, кроме чисто практических услуг, я видел в Жанне и компаньона, в котором угадывал много интересного. Вскоре я заметил, что не ошибся в оценке. Боже! Как ей было любопытно все знать!

Женщина могла бы отказаться, работы ей хватало, да и свободу она любила; кроме того, до Ардьер надо было добираться несколько километров по плохой дороге с предательскими колеями, а потом идти обратно. Короче говоря, потеря времени и лишняя усталость, не считая опасности вывихнуть лодыжку.

Но слова «два часа каждые два дня» сыграли волшебную и решающую роль — Жанна безоговорочно согласилась, не заботясь о том, сколько я буду платить, хотя наверняка десятки раз пересчитывала заработанные деньги.

В тот же день она явилась ко мне. Ее бодрому шагу не мешало длинное черное платье, хотя плечи гнулись под грузом шали столь же мрачного цвета. Однако Жанна выглядела свежей, будто девушка, разряженная в легкие муслины.

А она ведь не была молодой. Ее возраст? Попробуйте угадать возраст под вечным нарядом хронического траура! Впрочем, подлый старческий ревматизм, вызывающий скрип каждого сустава, выдавал ее годы. Было пыткой заставить Жанну говорить о себе, ведь она рассказывала только о других, ибо сия добрая женщина знала все обо всех и еще больше — об остальном.

По правде говоря, она была ведунья. Бывшей пастушке тех времен, когда стада насчитывали десятки голов, приходилось разгадывать тайны между блеянием и молчанием, и она научилась понимать самые беглые и скрытые мысли, которые могли потревожить спокойствие человека.

Жанна знала то и это, басни, легенды, присловья, сказки, слухи и еще много всякой всячины! Это наделяло бывшую пастушку силой, пришедшей неведомо откуда и не волновавшей ее, — она вдруг начинала говорить на забытом наречии, которого никогда не учила, или подробно описывала внутренность сказочного замка, в котором никогда не бывала.

Жанна Леу умела силой окунуть вас в кипящие или ледяные воды самых суровых приключений, постоянно случавшихся с кем-то. Она всегда утверждала, а вам надлежало против воли барахтаться в ее речах с недоумением или наслаждением.

Когда Жанна начала убираться и с ее языка посыпались откровения, я в первые же минуты узнал главное из жизни этого странного Кордасье; все, что касалось внешней стороны его поведения, но ничего толкового о его тайне — в этой области Жанна могла лишь строить догадки.

Старик долгое время был управляющим большого имения в окрестностях. Поговаривали, что, обведя вокруг пальца хозяина, он смог сделать свою должность весьма прибыльной, снимая положенную и неположенную мзду как с охотников, так и с бесправных браконьеров. Любой подстреленный кролик немедленно превращался в клочок земли; дикая коза — в полосу леса; кабан — в лужок.

Ферма Ардьер представляла собой результат терпеливого пожинания плодов этой гекатомбы, жертвой которой становилась любая дичь, пойманная в силки или иссеченная дробью.

Но Кордасье, по слухам, был богат еще и «духом». Каким? Никто не знал. Однако стоило заговорить об этом, как люди замолкали и боязливо оглядывались по сторонам — им было не по себе, поскольку этот затронутый намеком «дух» мог опасной невидимкой оказаться рядом и подслушать вас.

Жанна Леу прикладывала свой костлявый указательный палец к поджатым губам, а глаза ее бегали по комнате в поисках посторонней тени.

Тсс!.. Об этом следовало говорить поменьше, особенно здесь, в любимом владении Кордасье, в его каменном ухе, позволяющем хозяину в ту же минуту узнать, о чем тут шепчутся или даже думают.

Жанна, при всей своей смелости, считала, что сказала достаточно; она знала: стоит ей пойти дальше, как спокойная жизнь даст трещину, а разум на время собьется с пути благодаря заботам вызнавшего все и обратившегося против нее Кордасье.

Зато вызывающим тоном Жанна наговорила кучу гадостей, описывая некоего Брюлемая, заклятого врага Кордасье. Хотела ли она расположить к себе бывшего управляющего? Сегодня, раздумывая над событиями, я не могу с уверенностью отрицать такую возможность.

Брюлемай был вдвое моложе Кордасье и работал в лесу. Это был знатный лесоруб! Но, несмотря на силу и ловкость при валке деревьев, ему всегда не хватало денег. А некоторые колдовские познания, полученные им в качестве наследства от дядюшки-знахаря, лежавшего на смертном одре, не позволяли Брюлемаю добыть столько, сколько он желал, а именно много и еще больше.

Обладая маленькими тайнами былого могущества, он никак не мог превзойти Кордасье, который мешал осуществлению всех его затей, имевших целью раздобыть золото и способствовавших наложению лапы на жизнь жителей деревни.

От разочарования самолюбивому Брюлемаю приходилось носить две маски. Одну — радушия, теплоты и сострадания ко всем и каждому, готовности распить бутылочку с любым… Иными словами, в этой маске он напоминал депутата, желающего понравиться избирателям и обставить своего противника, чтобы отыграться на всех после выигранной баталии. Вторая маска была маской безжалостной злобы по отношению к Кордасье, которому, не будь у него на службе «духа», вряд ли бы удалось надолго задержаться в мире живых.

Но с помощью дьявола «дух» надежно охранял бывшего управляющего и наделял его достатком, что раздражало лесоруба, вооруженного только топором и не способного ничего поделать с соперником, несокрушимым, как гранитная скала. По словам Жанны, так было лучше, ибо Брюлемай, этот двуличный мешок из потертого бархата, набитый пока безопасными шишками, ей не нравился.

И едва слышным шепотом Жанна утверждала, что для них обоих все это добром не кончится.

Завершив уборку, Жанна Леу собралась и отошла уже достаточно далеко от дома, как вдруг поспешно вернулась, озабоченно остановившись в проеме двери. Жанна вернулась посоветовать мне завести собаку, как для компании, так и для защиты… Если я захочу, то она знает…

Я не скрыл от нее категорического требования Кордасье при заключении сделки. Я любил собак, но не собирался вступать в конфликт с Кордасье — по его тону было понятно, что он не шутит.

Женщина, пожевав губами, готовилась произнести слова, которые я уже прочел в ее глазах, но промолчала и удалилась восвояси.

Наши мнения совпадали — с требованием Кордасье следовало считаться.

Вскоре я получил подтверждение, что в Ардьер у собак было мало шансов на жизнь. Во всяком случае, для одной. Не знаю, как для других.

Вытянув первое же ведро из колодца, я понял, что стану регулярно покупать у бакалейщика ящики с минеральной водой. На всей ферме другой воды, как из колодца, не было, а эта выглядела густой и зеленой и воняла так отвратительно, что у меня заложило нос.

Я тут же слил отраву обратно в каменный сосуд, пока ею не провонял весь чистый воздух в округе.

Но если жаждущего едва не вырвало, то поэта влекла к колодцу тайна. Сколько камней я бросал в него, проходя мимо, чтобы замерить время падения и услышать плеск на дне!

Я бросал, слышал звонкое бульканье на глубине, а что давал замер? Вопрос оставался, как и в детстве, когда я считал, что внизу расположена огромная сказочная пещера.

Однако колодец не был бездной; более того, поверхность воды, усыпанная листьями дикого салата, предостерегала от заблуждения, и понимающий все взрослый человек видел, что здесь нет входа в полную тайн пещеру.

И все же одна тайна была.

На четвертый день, наклонившись над гладким истертым бортиком, я различил на воде округлое пятно.

Я отправился за граблями с длинной ручкой, висящими в амбаре, и попытался подцепить то, что увидел.

Несмотря на все усилия, ржавые, но все еще острые зубья никак не могли зацепить совершенно гладкую поверхность массы.

Наконец я все же подхватил предмет и вытащил его, сгорая от любопытства. Если бы не любопытство, я оставил бы жидкому аду эту гадость.

Короче говоря, я извлек раздутую, как бурдюк, падаль, покрытую кое-где огненно-рыжим волосом. Моя находка упала на землю с отвратительным чавканьем, разбрызгав во все стороны свое гниющее содержимое.

Четыре перебитых лапы держались только на коже, как, впрочем, и ужасная голова этого клыкастого страшного зверя, которому перерезали глотку.

Была ли это помесь волка с собакой? Или огромный пес? Или последний волк? Или ночное проклятие, явившееся из тайных ходов сказочного подземелья?

Каковы будут последствия моего поступка?

А быть может, этот дохлый пес был всего лишь свидетельством ненависти и сведения местных счетов? Предупреждение от Брюлемая или совет покинуть это место? Или что-то еще, о чем я не догадывался? Кто знает! Само Проклятие!

Проснувшийся во мне ребенок, проявивший излишнее любопытство к колодцу, задавал бессмысленные вопросы и не слышал немых ответов, которые тот давал с очевидной четкостью.

Я бросил падаль обратно, подкатил тяжелый камень, поднял его и столкнул вниз, чтобы хоть как-то заткнуть пасть проклятой дыры.

Хотя должен был без малейших колебаний вырыть вдали от фермы могилу и похоронить в ней неизвестно откуда взявшегося пса.

Воображению было где разгуляться — пес владел моими мыслями целый день и вскоре стал неудобоваримым для уставшего разума. Однако взгляд мой то и дело возвращался к колодцу, и я с трудом сглатывал противный комок слюны. Надо было бы уехать, покинуть Ардъер в тот же день; догадаться, что последовательность отвратительных происшествий составляла суть грядущей драмы. Но подобное желание ни на миг не посетило меня, ибо я верил не в ряд зловещих событий, а в ряд событий неприятных, какие случаются и при удаче, и при неудаче. Не будучи битым, я был далек от мысли, что вокруг меня постепенно сплеталась ткань трагической истории, которую мне придется прочесть до конца, не угадав ни единой детали даже тогда, когда придет мой черед сыграть в ней короткую, но главную роль.

Я едва смог перекусить и рано завалился спать, не зажигая керосиновой лампы. Ночь тут же заглянула в узкое открытое окно без ставней. Россыпь звезд давала немного света, рассекавшего густую тьму комнаты. Ночная тишь успокоила меня, я прогнал все страхи и уснул.

Сон удерживал меня в своих объятиях до двух часов ночи. Потом отлетел, оставив бодрствовать и болезненно вслушиваться в тихое поскребывание настенных часов рядом с кроватью. Создавалось впечатление, что мне вставили новые барабанные перепонки.

Ночь уже не была такой светлой, как раньше. Она ушла от меня, кто-то отогнал ее прочь и завладел ею.

Это ощущение стало вскоре гнетущим.

Вдруг во дворе послышалось прерывистое дыхание — пот разом залил меня с головы до пят.

Во дворе недалеко от окна кто-то был, и, судя по хрипу дыхания, этот кто-то пытался сдержать себя, но добивался обратного эффекта.

Я тут же подумал о колодце и разлагающемся псе. Меня просто парализовало от мысли, что мертвый зверь вернулся к жизни силой безжалостного заклятия.

Я решил, что он пытается выбраться из колодца, как уже делал по ночам, и поздравил себя с тем, что заложил тяжелым камнем выход из его логова.

Но я не чувствовал ни малейшего запаха падали, а потом с противоположной стороны донесся тихий стон. Дыхание тут же сместилось туда, и страх отпустил меня.

Я вскочил на ноги и подошел к окну. Ночная прохлада охватила мое потное тело. А быть может, на поверхность кожи выполз ужас.

Тишина восстановилась. Выглянув наружу, но не высовывая головы, я увидел заложенный камнем колодец.

Затем перевел взгляд туда, откуда, как казалось, послышался стон. Там высилась давно высохшая навозная куча. Но никого рядом с ней не было.

Меня охватил внезапный ужас, когда дыхание возобновилось у этой кучи. Я не видел ни человека, ни зверя, а дыхание пересекало двор, направляясь в сторону дороги в деревню.

Признаюсь, за все золото мира я бы не вышел наружу, поскольку, минуя окно, из которого я выглядывал, ощущая на губах и в носу прах потустороннего мира, загадочное дыхание замерло прямо напротив меня и постояло на месте, словно давая понять, что знает о моем присутствии.

Ночь, потемнев, стала в моих глазах сообщником неведомого. Я буквально ослеп от страха и не мог пронзить мрак взглядом.

Дыхание целую вечность глядело в мое окно, хотя оно было только темной щелью в стене — тьма и края проема скрывали мое лицо.

Дыхание оставалось на месте, словно хотело успокоиться после долгого бега, словно готовилось к внезапному нападению.

Быть может, оно пыталось околдовать меня и напитать страхом, но новый стон из глубины двора заставил его поспешно повернуться на звук. По затиханию дыхания и испытанному мною облегчению стало ясно — неведомый гость перестал интересоваться мною.

Он не пошел на тихий призыв, похожий на трение двух шершавых тканей, а быстро удалился от Ардьер и растаял, как бы унесенный и разогнанный внезапным порывом ветра.

На следующий день, как мы и договаривались, на два часа должна была прийти Жанна Леу. Я с нетерпением ждал ее, и если бы не обуздал себя, то бросился бы ей навстречу, испытывая признательность за приход. Но мне не хотелось показывать женщине свои ночные страхи — ведь глухая ночь еще царила в моей душе.

Едва Жанна вошла во двор, как глаза ее вонзились в камень над колодцем.

Она приблизилась к колодцу и медленно обошла вокруг, пока я, стараясь быть равнодушным, рассказывал ей о найденной в воде собаке и, внезапно решившись, — о таинственном ночном дыхании.

Я говорил, а она, казалось, не слушала меня. Но стоило Жанне повернуться, как я увидел на ее лице счастливое выражение — в Ардьер что-то происходит. Я прочел в ее глазах удовлетворение, ибо подтвердил «дурные слухи» про эти места.

Я не сразу понял, что женщина согласилась помогать мне только из-за странностей, известных о ферме Кордасье. Если бы здесь ничего не происходило, Жанна попросту не пришла бы сюда.

Теперь же, начиная с этого утра, она, хотя я и не просил ее, принялась ходить ежедневно, опасаясь упустить даже малейшее происшествие. Позже булочник Буркен окончательно просветил меня по поводу ее всепоглощающего любопытства: «Почему Жанна ходит так далеко к вам, отказываясь от легкой и выгодной работы по соседству? Клянусь, она ждет от вас необыкновенной истории!..»

Бедный дохлый пес в колодце удостоился многих рассуждений и сыграл не одну проклятую и ужасающую роль, которые Жанна с полной серьезностью сочинила для него, подготовив меня своими рассуждениями к новой, еще более ужасной ночи.

— Вы правильно сделали, оставив его там, — назидательно заключила Жанна, — никогда нельзя идти против заклятий, которых не понимаешь.

И направилась к развалинам хлебной печи, приподнятой и расколотой корнями дуба, буквально лопавшегося от крепости и здоровья.

Она попыталась извлечь большой жернов. Потом позвала меня на помощь. Мы перетащили жернов к колодцу и водрузили поверх камня.

— Все это надо зацементировать, — сказала Жанна, хлопая в ладоши, чтобы сбить пыль.

Я не скрыл, что подумал о том же.

При других обстоятельствах сцена показалась бы мне по-детски гротескной, но, признаюсь, я участвовал в ней с убежденностью и тайным утешением, что создаю себе видимость безопасности.

Что касается дыхания и стонов, то они оставили Жанну в недоумении. Я водил ее повсюду, где их слышал, но никаких зримых следов не было, и разгадка не давалась! Даже куча пересохшего навоза не могла спрятать никого, кто мог бы издавать стоны, — это был ковер буквально окаменевшего дерьма.

Жанна ушла, а я долго смотрел ей вслед — она походила на тень от листика, которую солнце гоняет по таинственной шахматной доске.

Разбили ли мы собачье заклятие, замуровав колодец? Удалось ли Жанне изгнать злобного демона, поливая двор литрами святой воды, принесенной в бочонке из-под сидра? Не знаю, но следующая ночь, которой я опасался, протекла как жидкое масло — без малейшего осадка призрачного дыхания.

Ни эта ночь, ни последующие не вызывали дрожи, ничего странного в Ардьер не происходило, а потому через неделю Жанна Леу стала платить мне неверностью.

Теперь она являлась раз в три дня, потом раз в четыре. А через месяц после Собачьей ночи я видел ее лишь по субботам.

Ардьер перестала интересовать Жанну, я лишился компании, но обрел спокойствие и далеко продвинулся в работе, исписывая в день по тридцать страниц, пропитанных безмятежностью природы и вновь обретенным миром в душе.

Близился ноябрь, но упрямое солнце ежедневно нарушало изменчивое настроение погоды в это обычно блещущее фантазией время года. Казалось, что на дворе стоит все тот же Август-Упрямец. Увы, дни становились короче, и я сожалел, что постепенно убывает запас солнечных луидоров, которые мне удалось собрать за многие месяцы, обдирая пламенный слиток во время отлива и прилива бегущих дней.

Затем случилась новая ужасная ночь.

Точное повторение первой!

Я спал, укутав голову нежным воздушным шарфом, едва проколотым свежестью, как в том, что вначале мне показалось дурным сновидением, возникло мрачное дыхание.

Я не сразу осознал его реальность, поскольку оно было громким и четким, требовательным, словно призыв.

Я проснулся, но держал веки опущенными, как бы защищаясь, — тело окаменело в попытке сдержать любое движение, которое может выдать мое бодрствование, а потому мне удалось совладать с диким страхом, затопившим яростно бьющееся сердце.

Дыхание бродило по двору; касалось окна, постанывало и начиналось снова, словно хотело быть услышанным, но я охранял себя от него, как от ловушки.

Сейчас я не ошибался — по двору бродило живое существо. Оно не сдерживало дыхания и не пыталось умерить шум, поскольку должно было испытывать невероятный страх.

Я слышал дыхание отчаяния, но звук был иногда такой угрюмый, что речь могла идти о жуткой и прямой угрозе из потустороннего мира.

Мне вдруг вспомнилась разлагающаяся собака. Но, не чувствуя вони падали и не слыша грохота камней, зацементированных в колодце, я сумел отделаться от мысли об ужасном воскрешении.

Кто же это был?

Я передумал обо всем, что Жанна нарассказала о Брюлемае. Потом дыхание, перешедшее от стонов к злобному сипению, столкнуло меня в глубокую бездну ужаса.

Наконец я открыл глаза и едва приподнял голову. Мне хотелось, чтобы меня по-прежнему считали спящим или — почему бы и нет? — мертвым.

Я глядел прямо перед собой.

Ночь была светлой из-за полной луны. Я видел край ее в прямоугольнике открытого окна.

Никто не наблюдал за мной, хотя «присутствие» ощущалось именно на этом месте.

Я поднял свое тело, отяжелевшее от тысяч затвердевших нервных комков — огромная сеть противоречивых ощущений, сделавших меня пленником своей собственной плоти.

Хотя мышцы едва не сводила судорога, я доковылял до окна как заведенный автомат, подчиненный воле извне. Я мог лишь подчиняться.

Плети дикого страха быстро погружали меня в ужас, и я, буквально опьянев, перестал что-либо ощущать — храбрец без храбрости.

Дыхание удалялось по мере моего приближения к нему. Оно словно хотело куда-то увести меня, что-то показать. Оно теряло силу, пронзенное такими острыми иголками боли, что временами вовсе затихало, но поспешно возвращалось и становилось торопливым.

Когда я оказался у окна, набравшись мужества оттого, что дыхание удалялось, я как бы ощутил защиту кирпичной стены и осторожно выглянул наружу.

Двор был пуст. Щедрая луна высвечивала все, что лежало передо мной. Ни задыхающегося человека, ни иного существа не было и в помине.

Я решил, что неведомое существо прижалось к стене.

Рискнул высунуться наружу, все равно что человек, который сознательно просовывает голову в очко гильотины.

И ничего не увидел. У бледно-светлых стен никого не было.

Вдруг у меня возникло ощущение, что существо зависло надо мною вниз головой, уцепившись за водосток, как летучая мышь с крепкими когтями.

Я быстро отступил назад и, признаюсь, лишился бы сознания, донесись оттуда до меня какой-либо звук.

Но именно в это мгновение я услышал иной звук — стон — от навозной кучи, преобразившийся в такое пронзительное мяуканье, что ме ня словно облили ледяной водой.

Дыхание тут же участилось и ринулось на шум.

Оно пересекло двор и пронеслось вдоль стены амбара.

Затем дыхание и мяуканье слились в одно целое — звук был исполнен такой мрачности, словно сопровождал агонию.

Я обреченно вслушивался в дикую музыку непонятной драмы, за развитием которой следил, но не мог ничего объяснить, не видя исполнителей в тридцати шагах от себя.

Я не сомневался, что слышу какофонию безжалостной оккультной трагедии, опутавшей сетями два невидимых существа и обрекшей их на бесконечное страдание.

Заря объявилась на сцене внезапно — я и не думал, что она так близка. Мне казалось, что еще полночь, а было уже семь утра.

Пока бойкие лучи света обклевывали края ночи, стоны боли слабели и вскоре затихли.

Тишина наконец оторвала меня от окна. На моем лице остался след от рамы, к которой я прижимался.

Выжатый до предела, словно сам стонал от боли всю ночь, я попятился и рухнул на постель, как бы желая утонуть в ней до полного исчезновения.

Лежа на спине, я даже не мог уверить себя, что все это просто обычный ночной кошмар, — разум отказался помогать мне.

Вдруг я почувствовал движение в волосах и бег лапок по лицу.

Я не ошибся — это был один из отвратительных жирных пауков, который на паутинке спустился с чердака, где до сих пор царил среди себе подобных.

Я содрогнулся от отвращения, вскочил на ноги и вернулся в реальный мир.

Оглянувшись, я ощутил, что вся моя кожа буквально лопнула на лоскутья — остальные пауки, проскальзывая в щели крышки люка, поспешно спускались вниз, а спустившись, метались в разные стороны. Наткнувшись на дверь, выбирались из-под нее наружу.

Они спасались бегством!

Постель и пол были покрыты сплошным подвижным ковром. Я в свою очередь обратился в бегство, давя паразитов босыми ступнями, из-под которых брызгал холодный яд.

Во дворе я повернулся спиной к заре и принялся высматривать дымок из-под крыши или пламя, решив, что лишь пожаром на чердаке можно объяснить испуг и исход пауков.

Я не увидел ничего тревожного. Но заметил, что из всех щелей в стенах лезла нечисть.

На земле она собиралась в отвратительные когорты и уходила в ночь, в самые дикие уголки леса, прочь от деревни.

Через полчаса в Ардьер не осталось ни одного насекомого.

И тогда две жабы, сидевшие под каменным порогом и служившие как бы ночными консьержками, отправились вслед за пауками; гнусные мешки с гноем сотрясались от страха, прыгая на неумелых, но быстрых лапах.

Вдруг стены кухни, куда я вернулся в отрешенном состоянии, вздрогнули как бы от внезапного объятия — словно все здание зажало в тиски.

Балки затрещали; дверь заскрипела, а пол задрожал так явственно, что я немедля выскочил наружу, опасаясь, что крыша рухнет мне на голову.

Однако ферма уцелела, несмотря на то что ходила ходуном от давления невероятной силы, пытавшейся разделаться со зданием.

Но меня не оставляло ощущение, что мне ничего не угрожает.

Затем под ногами прокатились медленные волны землетрясения. Я пошатнулся — волны стекались к Ардьер, достигали фермы и с силой били по ней.

Кладка в последний раз заскрипела. Послышался оглушительный раскат грома, но он не сопровождался разящей молнией.

Позади меня раздалось призрачное мяуканье, столь агрессивное и одновременно страдальческое, что волосы мои встали дыбом.

Кто-то пытался задушить невидимое животное.

Не сомневаясь в существовании незримого существа, я бросился к навозной куче, откуда, казалось, доносилось мяуканье.

Звуки стихли раньше, чем я оказался поблизости, а потому мне не удалось определить точно, откуда исходило мяуканье. Животное, похоже, бродило чуть дальше, в непроходимых зарослях крапивы, еще одного враждебного растения, в изобилии произраставшего в Ардьер.

Я бросил поиски, почувствовав вдруг, что освободился от давившего на меня груза. Я ощутил легкость и свободу, все страхи покинули меня.

Безмятежность осенила Ардьер своими пуховыми крылами; на раны словно пролился целительный бальзам.

Напевая какой-то забытый мотивчик, я впервые с момента прибытия в Ардьер захотел поваляться на склоне с гнездом гадюк, которые, как я предполагал, навсегда покинули эти места.

Жанна Леу пришла к десяти часам, хотя я не ждал ее. Я был счастлив видеть эту женщину, поскольку вновь мог удовлетворить ее любопытство.

Но она принесла еще более удивительную новость.

— Кордасье… Кордасье… — Волнение Жанны, не утихшее и после нескольких километров ходьбы, мешало ей выложить то, что она собиралась сообщить о владельце фермы Ардьер.

Наконец я узнал:

— Умер Кордасье!

И Жанна принялась пересказывать историю его кончины. Я слушал, испытывая головокружение.

— …Незадолго до рассвета, еще во сне, он начал стонать от боли — подробностями поделилась жена, излагавшая их всем и каждому, словно хотела отделаться от них. Потом принялся ворочаться, сбивая простыни в комок, а причитания его делались все пронзительней. Наконец он проснулся и понял, что кошмар ему не снится. Кордасье попытался встать, но рези в животе опрокинули его, он лег набок, прижал ноги к брюху, а руки скрестил на груди, чтобы справиться с муками… Изо рта его лилась зеленоватая пенистая слюна, липкая и тошнотворная… Кордасье бормотал в бреду, упоминал какого-то «Безебута», произносил множество непонятных слов… Утверждал, что ему в брюхо засунули третью складку злой ночи… Шептал, что его протыкают иголками, которым дали заржаветь в трупе ненавистного врага, болтал невесть что, то стонал, то выл от приступов адской боли… Кожа его из белой сначала позеленела, а из зеленой почернела!.. Никакое питье не помогало. Все выходило обратно, Кордасье жаловался, проклинал, бранился!.. Так он болтался между жизнью и смертью целых два бесконечных часа, а потом покинул мир живых, выкрикнув напоследок жуткие проклятия…

Кордасье ушел громогласно. Я не спросил у Жанны Леу, в какой час он расстался с душой.

Поскольку сам мог его назвать с точностью до минуты.

— …Прикативший из города врач опоздал. Он ни секунды не колебался — Кордасье отравили. Скорее всего, грибами. Но очень медленного действия — они делали свое черное дело часами, даже днями, никак не проявляясь. Отрава была такой гнусной, что труп немедленно начал разлагаться и исходить невероятным зловонием. Его спешат похоронить. Похороны состоятся сегодня вечером. Старому Говию едва хватит времени вырыть могилу поглубже, чем для обычного покойника, который так не пахнет.

Жанна помолчала и решительно добавила:

— Грибы… и Брюлемай! Лес, грибы, лесоруб — все цепляется друг за друга! Но как предъявить обвинение достигшему своей цели мерзавцу, а?..

Я больше не слушал… Образ пресмыкающегося, который сложился у меня при первой же встрече с Кордасье, обрел форму и с силой кружил меня вокруг Ардьер… Самые разные предположения вихрем проносились в моей голове, но я не желал разбираться в них, чтобы проще было отбросить невозможную возможность: Кордасье являл собою двойственную натуру — его земли и дом чувствовали и реагировали, как он сам!..

— Каменные уши… — серьезным тоном повторила Жанна Леу.

И мне вспомнились другие случаи отождествления человека с растением или минералом. Ардьер, тайное «я» талантливого колдуна, где он мог держать любимых животных, связанных с ним таинственной нитью!.. Ардьер — вторая ипостась хозяина!.. Нет, мое воображение слишком разыгралось… Нет.

Сама того не желая, Жанна Леу вернула меня к здравому смыслу.

— Как же так, — жалобно запричитала она. — Кордасье позволил отравить себя как младенца! Я все же считала его посильней и…

И «неуязвимей» — хотела сказать она, но не нашла подходящего слова.

Однако Кордасье не утерял силы, хотя и перестал дышать. Он ока зался невероятно сильным!

Я отправился в деревню сразу вслед за Жанной. Там царило оживление, которое неизменно вызывает добрая или злая смерть. Завидев меня, люди внезапно замолкали и подозрительно смотрели в затылок, но не как на чужака, а как на постояльца Кордасье.

Я направился в дом владельца Ардьер. У входной решетки стоял накрытый черной скатертью стол с сосудом со святой водой и веткой самшита внутри. Витая свеча, оплывающая на один бок, призывала к смиренному прощению усопшего, неважно, был он верующим или нет. Благословения раздавались именно здесь. И это к лучшему, ибо едкая вонь от Кордасье стояла повсюду — и в доме, и в саду.

Пока я произносил слова утешения вдове, которая еще не знала, счастлива она или нет от утери своего странного супруга, до моего слуха донеслось смутившее меня замечание:

–.. Пойми, некоторые злонамеренные покойники могут оставлять среди нас, живых, гнусный росток злобы, который прорастает, набирается сил и отравляет нашу жизнь, хотя тот, кто его посеял, уже умер… Интересно, что оставил нам этот!..

Новым неожиданным событием с тяжкими последствиями оказалось вынужденное посещение во второй половине дня столярной мастерской Альбареда, когда я уже издали попрощался с телом Кордасье.

Меня словно вынудили — иначе и не скажешь — отправиться к дикому и молчаливому мешку с мокрыми отрубями, каким был местный столяр.

О его драме, сообщенной мне Жанной Леу, я расскажу в другом месте; сейчас не время нарушать ритм данной истории.

Короче, в связи с трагической гибелью любимого существа Альбаред, всегда пребывавший в печали и живший вне мира сего, стал настоящим молчальником.

Превратившийся в глазах других в ходячего мертвеца, он работал лишь ради пропитания, ради тарелки супа. Молчание свило гнездо в его теле и спало там, не производя ни звука.

Если столяра надо было пробудить ради работы, следовало действовать необычным образом. То есть ничего не говорить. Вы входили в его мастерскую, не здоровались, садились где-нибудь у него на виду и продолжали упорно молчать, глядя, как он мастерит.

Мало-помалу ваше вызывающее молчание достигало цели: раздраженный Альбаред скрипел глоткой, что означало вопрос. Тогда вы спрашивали, может ли он изготовить то или иное. Столяр выдавливал «да» или «нет», и в зависимости от его ответа вы уходили удовлетворенным или разочарованным.

То, что произошло в этот день, меня потрясло — впрочем, и должно было потрясти. Не знаю почему, но я пошел по травянистой дороге мимо мастерской Альбареда. Дойдя до нее, я остановился и стал ждать, хотя ждать было нечего. Позже, анализируя события, я пришел к убеждению, что не случайно для нас обоих Альбаред, прижавшийся бедром к верстаку и строгавший рубанком доску, окликнул меня…

Альбаред-молчальник, ходячий труп, вдруг обрел дар речи перед чужаком, о котором не ведал и который не собирался обращаться к нему с какой-либо просьбой!

Я не успел даже удивиться причине столь внезапной симпатии. Столяр быстро подошел ко мне, не поздоровавшись, поправил на носу бесполезные очки — стекла их были исцарапаны вдоль и поперек — и, откинув голову назад, уставился на меня, как бы свысока.

— Это не вы ли господин из Ардьер? — ясным голосом спросил он.

Я кивнул и сердечно улыбнулся.

— Тогда, — внезапно бросил Альбаред, — этот ящик там, у вас?

И столяр с сообщническим видом опустил глаза.

Я стал вспоминать обо всех ящиках, которые могли быть на ферме. Нет, я не видел ни одного.

— Ну ладно, — чуть ли не заискивая, продолжил Альбаред, — ящик из бука с дырками для прохода воздуха… не очень большой и с замком, чтобы запирать крышку.

— Нет, не видел, вы, наверное, путаете, — раздраженно ответил я.

Он явно был убежден, что я лгу ему и не хочу признаваться в существовании ящика, о котором мне отлично известно.

— Ну же, — нетерпеливо воскликнул столяр, — сам покойный Кордасье заказал мне этот ящик в день вашего приезда. Он сказал, что хотел сделать приятное, подарив вам полезную вещь. И даже добавил, что от лишних предосторожностей еще никто не умер… Ящик был нужен ему немедленно. Я сколотил его прямо при Кордасье, и он утащил ящик с собой, бормоча, что вам понравится его удачный замысел, хотя, быть может, ящик вам никогда не понадобится…

Кордасье сделал мне полезный, но невидимый подарок!

— Припомните! — настаивал Альбаред. — Такой ящик из бука… довольно большой, чтобы поместить туда… поместить туда…

Пока я таращился на столяра в немом потрясении, он искал, что Кордасье мог бы поместить туда, чтобы доставить мне удовольствие. И наконец воскликнул:

— Да! да!.. Кажется, понял. Чтобы сунуть в него некоего… живого кота…

При последних словах Альбареда я буквально подскочил, словно незримый, но реально существующий кот оцарапал мне лицо.

А столяр вновь погрузился в привычное молчание, застыл на обочине дороги, как не на месте поставленная статуя. Он, казалось, сам удивлялся тому, что с такой живостью поведал мне банальную историю про ящик с дырками…

Я тут же расстался с Альбаредом.

Теперь надо было рыть, и я знал где.

Подгоняемый нетерпением, то бегом, то скорым шагом, я, совершенно обессилев, ворвался в Ардьер.

Наконец-то узнаю хоть об одной причине ночных шумов.

Конечно, мне следовало постараться забыть о мрачных и необъяснимых событиях, больше не думать о них, как я забыл о разлагающейся собаке в ее водяной могиле, но, повторяю, оккультные шестеренки этой истории постоянно приводили в движение новые колесики, против моей воли увлекавшие меня дальше.

Любопытство взяло верх над усталостью, я схватил кирку и направился к навозной куче. Теперь я знал: ящик Альбареда спрятан там.

Смесь соломы и сухого навоза, по форме напоминавшая обширный квадрат, лежала в углу двора, словно толстый, проеденный молью ковер, расстеленный в ожидании, когда его примутся выколачивать, чтобы изгнать паразитов и пыль.

Иссеченная поверхность этого своеобразного ковра не имела никаких следов предыдущих раскопок. Будто Кордасье чудом удалось приподнять его и сдвинуть, чтобы вырыть яму, уложить туда ящик и вернуть навоз на место, не оставив следов своего труда, — тайна, которую никому не узнать.

Меня не терзали угрызения совести, и я с силой работал киркой. Она глубоко вонзалась в навоз, но не могла вырвать ни одного крупного комка, как мне хотелось. Казалось, я бью по огромной губке.

Наконец мои труды увенчались успехом. Острие кирки вскрыло в навозе углубление, из которого донеслась привычная сладковатая вонь.

Вскоре я различил верх ящика с отверстиями, как его описывал Альбаред. Они были закупорены навозом и показались мне излишними!

Я извлек ящик. Метр в длину, шестьдесят сантиметров в ширину, сорок — в высоту.

Я приподнял его и встряхнул. Внутри что-то перекатывалось, как ядро ореха в скорлупе.

Я бросил ящик на землю и взломал крышку.

И тут же отпрыгнул назад, не сразу сообразив, что увидел: на дне лежал ужасный тощий черный кот с вытянутыми лапами и агрессивно выпущенными когтями, готовыми вцепиться в любого, — выгнутая спина, взъерошенная шерсть на загривке, ощерившаяся острыми клыками морда, готовые укусить челюсти…

Злобный кот, который, к счастью — я успел разглядеть это, — был уже безопасен, мертв, его дьявольские сернистые глаза угасли, язык вывалился, а тело окоченело.

Открытие потрясло меня, ибо сомнений не осталось: прошлой ночью мяуканье исходило именно из этого ящика. А кот явно издох уже давно, судя по заметному трупному запаху.

Как он мог мяукать? Каким он попал в ящик, мертвым или живым?

Я не стал задаваться долгими вопросами, ибо уже знал, что в Ардьер могло произойти что угодно…

Этот ужасный, колдовской черный кот, жертва звериного апокалипсиса, так подействовал на меня, что я решил немедленно уничтожить его труп, пока он не воскрес от свежего воздуха или от какого-нибудь замедленного чародейства, предусмотренного на такой случай.

Я быстро сходил за бидоном с керосином и облил ящик. Пламя уничтожит этого зверя, который даже мертвым распространял ощутимые злокозненные флюиды.

Облив животное с одной стороны, я перевернул кота киркой, чтобы вылить остатки керосина на другой его бок.

Разъяренный дохлый кот вдруг оказался на четырех окоченевших лапах. Мне показалось, что я спровоцировал его — он как бы готовился к прыжку. Но я перевел взгляд в глубину ящика и заметил огромный револьвер с барабаном, мерцавший жирной смазкой, тщательно наложенной тонким слоем.

Оружие! Именно силы оружия мне не хватало в Ардьер. Тот, кто спрятал револьвер, не мог не питать тайных намерений.

Я не колебался. Чиркнув спичкой, я произвел быстрый адский обмен — схватил револьвер и предал очистительному огню его сдохшего хранителя.

В тот же вечер, уже в сумерки, воняющий труп Кордасье, упакованный в хлипкие доски Вечности, был отнесен на кладбище и опущен в столь глубокую могилу, что едва-едва хватило веревок.

Гроб из поспешно и плохо обструганных досок был еще припудрен опилками, которые показались мне из-за вони тухлыми яйцами, превращающимися в личинки навозных мух.

На кладбище присутствовали вдова и несколько ретивых поклонников Бога, старых женщин, равнодушных к Кордасье, но желающих заработать частичку рая, выступая в роли адвокатов защиты в деле приспешника Дьявола.

Арендуя Ардьер, я как бы стал временным родственником покойного, которому надлежало присутствовать на кладбище, но я и в самом деле сострадал ужасной кончине хозяина Ардьер. Если сказать откровенно, мне Кордасье никакого особого вреда не причинил. Впрочем, я еще не знал, что револьвер был частью наследства, которое он мне оставил, чтобы я воспользовался этим оружием в полном согласии с его планами.

Если бы я знал!..

Жанна Леу не пропускала ни единого события жизни местного общества и держалась рядом с женщинами, одним глазом косясь на могилу, которую Говий, деревенский мастер на все руки, быстро закапывал, бросая в яму землю, перемешанную с густыми сумерками; другой глаз Жанны был направлен на крупного парня, мявшего в пальцах каскетку-ушанку. Женщина словно грызла его — губы ее дергались от нервного тика, будто у нее на кончике языка вертелись слова, которые она хотела бы произнести.

Наконец Жанна повернула голову в мою сторону и по напряженности взгляда, бросаемого ею то на меня, то на парня — хотя тело Жанны из уважения к мертвецу застыло в полной неподвижности, — я понял, что это и есть Брюлемай.

Я переключил свое внимание на подозрительного соперника Кордасье. Его поведение мне сразу не понравилось, и я разделил подозрения Жанны Леу; этот человек любил вводить в заблуждение окружающих, его красное лицо пыталось изобразить печаль, он часто кивал головой, но сожаления во всем его виде не ощущалось. Он слишком усердствовал для человека, не имеющего родственных отношений с покойным. Несомненно, Брюлемай от радости хватил лишку.

Наконец Говий полностью засыпал могилу и принялся сооружать холмик под щедрыми брызгами святой воды — по злобному лицу кюре было видно, что он никогда не упускал случая прямо или косвенно насолить сатане.

Люди удалились, плача и утешая вдову, намахавшуюся головой, когда она провожала взглядом каждую лопату могильщика, словно считала, чтобы не переплатить лишнего. Крохотная женщина, семенящая среди других, походила на черную куклу, украденную и ставшую предметом острого раздора при дележке между похитителями.

Я остался наедине с кюре, продолжавшим заупокойную службу над лежавшим под землей телом. Я был потрясен безнаказанностью этого явного преступления, хотя и испытывал отвращение к трупу жертвы, казавшемуся мне более гнусным, поскольку я его так и не видел.

— Ну ладно, пойдем, — вдруг обратился ко мне священник, устав размахивать кадилом. — Пошли, не стоит оставаться здесь. Я много молился и испрашивал благословения. Надеюсь, этот человек — а жизнь его не была светлой — не вернется, чтобы мешать живым.

Суровый профиль кюре, нос и губы которого напоминали клюв стервятника, способствовал укреплению его репутации Божьего Хищника, с непоколебимым упорством служившего Богу. По мнению кюре, в этом сатанинском крае каждый второй, оказавшись под землей, рисковал вечным проклятием. Священник опасался мертвых, как злокачественной скрытой чумы, ибо знал: покойники наделены иным образом мышления, злобой и ревностью, о которых не догадываются живые, а если и знают о них, то слабо представляют их силу.

— Пошли, — торопил он меня. — «Они» не любят ощущать нас над собой, им не нравится, что мы разгуливаем, дышим воздухом и получаем всяческие удовольствия… Пошли… Покинем кладбище…

Я удивленно смотрел на кюре, пораженный его непоколебимой убежденностью в своей правоте.

Мог ли я ему возразить?

Он принял мое молчание за одобрение.

Выйдя за ограду, отделявшую мир мертвых от мира живых, сей страшный служитель Бога живо затворил большую решетку, показавшуюся мне новой из-за хорошего ухода, хотя ей было уже много лет. Он несколько раз повернул ключ в замке и сунул его в карман, как тюремщик, не жалующий своих подопечных.

Затем подбородком указал мне на черную табличку, укрепленную на прутьях, на которой большими прописными буквами было выведено:

МЫ БЫЛИ ТЕМ, ЧТО ВЫ ЕСТЬ,

НО ВЫ СТАНЕТЕ ТЕМ, ЧТО МЫ ЕСТЬ.

Пока я читал, кюре опустил веки с понимающим, я бы сказал, издевательским видом, что привело меня в невероятное смущение. Потом в его расширенных экзальтированных зрачках сверкнул огонек восхищения. А может быть, то был просто след безумия?

— Здесь мы можем говорить спокойно, здесь я сильнее их, — непримиримым тоном заявил он. — И если я повесил на виду это изречение, наверняка показавшееся вам вызывающим, то лишь в каче стве уступки… Я сформулировал самое горячее желание покойников, чтобы заручиться их поддержкой. Но я слежу за ними, даже повернувшись к ним спиной. Я догадываюсь, когда они собираются вернуться к живым, чтобы мучить или вредить… Серый прах! Некоторые покойники не так уж просты, а последний, этот Кордасье, посланник дьявола, может еще долго досаждать мне. Поверьте, там его характер не исправится, нет, нет!..

— Но, — рискнул я перебить священника с напускной иронией, — как вы сможете помешать им перебраться через ограду или решетку кладбища, как вы заметите их, ведь, по поверью, они становятся невидимками?

Божий Хищник зло расхохотался.

— И вы в это верите!.. Нет, они сильнее. Они возвращаются иначе, в видимой форме — бродягой, арендатором, чужаком, как вы, или чаще животным… И скажите, кто догадается, что бродяга, арендатор, чужак или пес является мертвецом, вернувшимся, чтобы творить пакости, а?

Сумасшествие кюре на мгновение приоткрылось мне.

— Но у меня есть «лопата», и все там знают о ней, в том числе и Кордасье, знавший все и при жизни… Да, месье, у меня есть то, что надо.

Он сделал вид, что обеими руками хватается за невидимый черенок, поднял руки высоко над головой, потом с силой обрушил на землю, цедя сквозь зубы:

— У меня есть лопата… и я знаю, где рубить…

С этими словами кюре покинул меня. Я видел, как он вошел в сад своего крохотного домика, соединенного с деревенской церковью узким коридорчиком, словно новорожденный на пуповине.

Возвращаясь ночью в Ардьер, я ощущал на себе взгляды искаженного хищной гримасой лица кюре-при-лопате. Лицо его раздваивалось, множилось и становилось тем отвратительней, чем больше я искал в нем тихой доброты служения Богу. В этой отмеченной злом деревне все вершилось с излишним усердием.

Последняя фраза священника, тюремщика и палача осужденных на вечное проклятие душ, скользкой гадюкой просочилась в мои мысли и угнездилась в них, оставив неприятный осадок в душе.

По его словам, это была та самая Лопата. Неужели чудотворная лопата из монастыря Суверен или безотказная огненная лопата, украденная им из Адского сада? Впрочем, почему бы не послужить могуществу Бога оружием из арсенала дьявола!

Он сказал «лопата». Но какая?

Быть может, это было просто-напросто древнее деревенское колдовство, которому он обучился, наделив злыми чарами простой повседневный инструмент, проделав над ним магические примитивные обряды, забавные, похожие на угасший костер, готовый взметнуться яростными языками из-под серой корки.

Я перестал мучить свое воображение и закончил вечер в компании иногда всепомогающего Господа.

Проснулся я среди ночи от внезапного толчка. Мною владел еще никогда не испытанный страх, ибо я не понимал, как умерший и похороненный Кордасье может все также дышать во дворе Ардьер — я слышал его, он дышал ровно и упрямо.

Но это дыхание не походило на дыхание Невидимки прошлой ночью. Более короткое и хриплое, оно сопровождалось треском веток и поскребыванием по земле.

Оно было реальным. Во дворе бродило живое существо.

Ощущая его физически, я успокоил бешено колотившееся сердце и почувствовал прилив сил, как для защиты, так и для нападения.

Едва я додумал мысль до конца, как тут же выдвинул ящик тумбочки.

Моя рука нащупала револьвер, найденный под мертвым котом.

Смазанная рукоятка выскальзывала из ладони и пальцев, но я сжал ее крепче и покорил себе.

Я решил более не поддаваться никакому страху, не бояться ни умершего Кордасье, ни живого Брюлемая, ни разложившейся собаки, ни кюре с его лопатой… Более никто не сможет безнаказанно прогуливаться по Ардьер, нарушая мое спокойствие. Я чувствовал себя сильным от полученного с помощью Провидения оружия, которое обеспечивало мое право на ночную тишину.

Я направился прямо к двери и медленно отворил ее.

Обежал глазами двор и… заметил его!

Заметил массивное животное, черное на темном.

Но это не была собака из колодца.

Я различил огромного кабана.

В поисках пищи он копал рылом землю метрах в двадцати от меня. В окружавшей его ночи кабан был превосходной мишенью.

Я взвел курок и медленно поднял револьвер, зная, что не промахнусь. Как это объяснить? Я ощущал неразрывный контакт с этим оружием, которое наделяло мою руку волшебной ловкостью… Словно — осмелюсь ли сказать такое! — вдруг меня снабдили рукою меткого стрелка.

Без малейшей спешки я наугад выпустил все шесть пуль в находившееся далеко от меня животное, которое, получив первую, дернулось, привстало для бегства или атаки, но тут же рухнуло бездыханным.

Утром я отправился к мяснику Ворбеку с просьбой ободрать и разделать кабана, пообещав ему три четверти туши за хлопоты. Сделка мне казалась удачной!

Он согласился, даже не дослушав меня, закрыл лавочку перед носом клиентов, запряг повозку и бросил в нее мешок с инструментом.

Мы вернулись в Ардьер, захватив по пути Жанну Леу, которая неизвестно как выведала о моем приходе к мяснику. Она явилась перед самым нашим отъездом со словами восхищения моей ловкостью. Но если честно сказать, ей хотелось увидеть все собственными глазами.

Ворбек был сухой смуглый тип, словно пережарившийся на солнце; в глазах его сверкали пронзительные зрачки, будто плененные птички, каждая в своей клетке глазного яблока. Ничто не ускользало от него. Он не болтал, но по складкам у губ ощущалось, что он ведет непрерывный беззвучный монолог, и все непроизнесенные слова читались в его глазах.

Говорили, что он ловок, и таковым Ворбек оказался, а кроме того, хитер, ибо сознавал свою силу, которая угадывалась в подрагивающих мышцах. Он умел пользоваться своими руками, словно по ночам держал их в заговоренной воде, — стоило лишь поглядеть на его пальцы, то щиплющие, то зажимающие, то проникающие внутрь, то снова спокойные.

Поскольку я заговорил о магии, то скажу: Ворбек ее побаивался, но тянулся к ней и единственный в деревне открыто почитал покойного Кордасье, восхищался им, как он дал понять, пока мы ехали по тряской дороге, болтаясь, будто три мешка со свеклой, по воле колес, попадающих в каждую выбоину!

Ворбек не скрывал, что согласился поехать в Ардьер для выполнения ненужной ему работы, чтобы «доставить удовольствие Кордасье», не оставив и тени сомнения, что мне бы отказал. Но, заметив мое недовольство, он добавил, что, пожалуй, все же приехал бы, чтобы оценить удачу.

Оказавшись перед тяжеленным волосяным мешком, над которым уже гудели бронзовые мухи, Ворбек воздал должное моей меткости — я совершил подвиг, прикончив кабана шестью пулями… Шесть штук прямо в череп и ни одной мимо.

По количеству и разнообразию присвистываний я понял, что этот скрывающий свое пристрастие охотник открыто восхищается.

Жанна Леу пыталась мысленно воссоздать полет пуль. Она приподнимала за уши окровавленную голову и смотрела, куда попал смертоносный свинец. Жанна словно сомневалась в собственном зрении. Мне даже пришла мысль, что она подозревала меня в обмане: кабана прикончила первая пуля, а остальные пять я выпустил, приставив дуло револьвера к голове уже мертвого животного, чтобы все поверили в чудо.

Но своих сомнений Жанна не высказала, только удивилась, что я запасся револьвером, переезжая в Ардьер; она же о нем, мол, и не подозревала. Невольное признание Жанны выдало ее любопытство, заставившее женщину осмотреть мои чемоданы и ящики.

Я еще не успел рассказать Жанне об истории с зарытым в навозе ящиком, котом, а следовательно, и о появлении револьвера, поскольку Ворбек просил помочь ему подтянуть и подвесить кабана к лестнице, которую он поставил у стены.

Это был тяжкий труд. Зверь весил порядочно и уже окоченел. Наконец туша повисла вниз головой. Ворбек вонзил остро отточенный нож в брюхо зверя и одним движением взрезал его.

Внутренности вывалились единой массой, как туго свернутый промасленный канат; от едва заметной вони разложения мы с Жанной тут же отступили назад.

Но мясо еще не успело испортиться.

— Вначале шкуру, — проворчал Ворбек изменившимся и таким странным тоном, словно вдруг приоткрылся, показав свою тайную и злобную суть.

Я следил за работой мясника, удивляясь тысячам ловких приемов, с помощью которых он сдирал с кабана шкуру. Шкура не имела особой ценности, а Ворбек относился к ней с почтением, словно это был ценнейший горностай.

Мясник вкладывал в дело все свое умение; на лице его проступило выражение невероятной алчности, что позволило мне оценить истинную стоимость кабаньей шкуры.

Не имея намерения хранить шкуру в Ардьер, я не стал торговаться с Ворбеком, довольный тем, что он явился спасти мясо, которое иначе сгнило бы в помойной яме, поскольку я разделать тушу не сумел бы.

— Если я оставлю вам эту дерьмовую шкуру, от которой все здесь провоняет, — заговорил Ворбек, защищая свои интересы, — что вы с ней сделаете?

По глазам Ворбека я видел, что он буквально околдован шкурой, для него она не была дерьмовой — скорее наоборот! Быть может, шкура позволяла ему удовлетворить давнюю неосуществленную мечту! Он желал эту шкуру всей душой. Едва сдерживаемая дрожь его рук выдавала неодолимое желание завладеть ею.

— Отдайте ее мне! — Ворбек вдруг проявил нетерпение и потребовал шкуру, поскольку, не слыша моего ответа, решил, что я колеблюсь.

Он едва не выкрикнул то, что читалось в его глазах: «Она мне нужна».

Озабоченная Жанна, хмуря лоб и опуская веки, тайно показывала мне, что этого делать не стоит.

А зачем мне шкура?

Я отдал ее Ворбеку.

Черты его разгладились, он радостно улыбнулся и щедро отрезал мне окорок и мясо на жаркое и рагу.

Когда Ворбек уехал с большей частью мяса, нагрузив еще кровоточащие куски на скрипучую тележку, Жанна Леу упрекнула меня, что я отдал ему шкуру.

Я поинтересовался, почему этого не следовало делать, но она не сумела ответить. Она «чувствовала», что шкуру следовало оставить здесь и уничтожить.

Потом Жанна выкинула мысли о шкуре из головы и принялась вызнавать, где я прятал револьвер.

Я рассказал о находке, о ящике и, конечно, о спрятанном в нем коте.

— Кот! — воскликнула Жанна, и ее лицо внезапно побагровело. Каждое следующее ее слово свидетельствовало о сильнейших переживаниях. — Кот, посаженный в ящик… Кордасье!.. И вы считаете это нормальным? Но вы хоть знаете, что это за кот был?!

— Еще бы, — уверенно ответил я, — черный кот, крупный, и ничего более!

— Но!.. Но!.. — едва не задохнулась Жанна.

Она не могла произнести ни слова, и я испугался, что женщину хватит удар.

Но здоровья Жанне было не занимать — ее организм справился с волнением. Она захотела увидеть останки кота. Мы отправились к навозной куче, где образовалась ямка от прогоревшей соломы и деревянного ящика с обугленными костями.

Жанна с видимым страхом наклонилась, не подходя слишком близко.

— Вот как! — повторяла она, держась обеими руками за грудь. — Значит, он!.. Значит, у Кордасье был он!..

Я потребовал от Жанны объяснений.

Обернувшись ко мне и потрясая кулаками, она едким голосом, словно обращалась к невежде, которому нельзя вбить в голову ничего полезного, бросила:

— Этот кот мог быть только Матаготом… котом-колдуном… Тот самый «дух» Кордасье… источник его денежек. Вот почему Кордасье не хотел здесь собаки, которая вынюхала бы местонахождение кота!.. Мне следовало давно догадаться об этом! Зловредный майский кот… Зверь с семью запасными жизнями и семью временными смертями… Даже мертвый Матагот не совсем мертв. Тот, кто имеет Матагота, может спокойно умереть, зная, что Матагот продолжает ему служить верой и правдой. Задачей этого кота было привлечь внимание к себе, чтобы передать вам револьвер для исполнения определенного дела… Вы клюнули на наживку, взяв оружие и не подумав о последствиях, когда страх обуял вас… — Изложив свои соображения, Жанна понемногу успокоилась к, сохраняя поучительный тон, признала: — В конце концов, вам повезло, что именно кабану захотелось прийти сюда. Вы всадили в него все пули Кордасье, предназначенные другому. В противном случае вы стали бы невольным убийцей человека… К счастью, теперь предупреждение получено, а в этом проклятом оружии больше не осталось пуль, не то!..

Я вдруг осознал правоту Жанны. Приди сюда ночью человек, а не ка-бан> я без малейшего колебания выстрелил бы в него с той же быстротой.

Благодаря Богу и Жанне я, получив предупреждение, уже не рискую превратиться в преступника по воле изворотливого Кордасье, дергающего за ниточки из потустороннего мира.

И все же он добился своего!

Явный и необычный интерес Ворбека к кабаньей шкуре больше поразил Жанну, чем меня. Ей в этом желании чудились какие-то смутные замыслы, и она хотела выяснить подоплеку дела — обычно мясник не выпрашивал и не хранил шкуры забитых им животных.

Поэтому в тот же вечер на ферме Энво, чей дом был самым просторным и, следует признать, самым гостеприимным, состоялись вторые поминки из трех положенных. Это был местный обычай — умершему как бы говорили, что его не сразу забыли. Жанна Леу постаралась перевести разговор на шкуры.

Все внимательно слушали Жанну, и она вовсю заработала языком, вспоминая одно за другим всяческие связанные со шкурами происшествия. А их в ее памяти хранилось немало. Она рассказала о шкуре силы, которую напяливают для выполнения тяжелых или даже невыполнимых работ; о шкуре, наделяющей вас легкостью воздуха и скоростью ветра; о шкуре богатства, которая каждое утро приносит урожай тяжелых звонких экю. Потом упомянула о проклятых шкурах, дающих владельцу хитрость сатаны… Жанна как бы намекала присутствующему Ворбеку, что ее не обмануть по поводу замыслов, связанных с кабаньей шкурой из Ардьер.

Но мясник отмалчивался, словно это его не касалось.

Короче, Жанна говорила и держала слушателей в напряжении до тех пор, пока…

Мне не хотелось идти на эти поминки с разговорами, а потому о разыгравшейся драме я узнал на следующий день от вконец расстроенного Говия.

Жанна уже почти исчерпала запас жутких историй, и многие откровенно зевали или посапывали во сне, как вдруг в дверь заколотили и принялись трясти ручку засова.

Звуки были такими громкими и внезапными, что проснулась малышка Дениз Энво, прикорнувшая на руках матери, которая собиралась отнести дочку в постель. Девочка проснулась, икнула и залилась ревом, будто ее отшлепали по голому заду.

Дверь поспешно открыли — гость был перепуган и неловок, лупил в дверь, но не мог отодвинуть засов.

Наконец на пороге показался Бретеш, ученик булочника. Его едва узнали — испуганное лицо, растрепанные волосы и одежда.

Бретеш вошел покачиваясь и шумно дыша, он дрожал всем телом, словно насмерть напуганный чем-то.

Его усадили, пока он не рухнул на пол и не потерял сознания. Ученик булочника без сопротивления позволил обращаться с собой как с ребенком, хотя обладал достаточной силой, ибо переворачивал пятьдесят фунтов теста с той же легкостью, что и блин.

Бретеш явно был свидетелем чего-то ужасного, но что он видел?

Наконец, получив несколько пощечин от тех, кто хотел побыстрее развязать ему язык, Бретеш обрел дар речи и затараторил.

Он сообщил, что, замесив тесто, решил отправиться спать к своей бабушке, живущей на противоположном конце деревни. Бретеш собирался сократить путь, двинувшись через кладбище, но, подойдя к ограде, услышал из-за нее стоны… Испугавшись, но все же исполненный любопытства, он спрятался за соснами. Долго прислушивался, пытаясь разобрать слова и думая, что какая-то храбрая вдова пришла излить при лунном свете свою печаль на земляном покрове покойного супруга…

Собравшиеся вокруг Бретеша люди решили, что он слишком долго распространяется о причинах своего испуга, а потому Жанна Леу, уже давно с подозрением посматривавшая из-под полуприкрытых век на ученика булочника, подошла к нему, с силой хлопнула по плечу и потребовала:

— Ну, малыш, скажешь ли наконец, что видел?

— Ладно, ладно! — Бретеш смущенно опустил глаза, чтобы не встречаться с инквизиторским взглядом Жанны Леу, буквально ввинчивавшимся в него. — И что же я вижу! Из-за стены медленно поднимается голова, звериная голова с огромными ушами… Но это не было животное, потому что я увидел руки… и волосатую спину, как у волка-оборотня… Чудовище вскарабкалось на стену и спрыгнуло наружу. Застыв на месте на задних лапах, оно принялось постанывать, глядя перед собой. Мне едва достало сил броситься прочь… Надо что-то делать. Оно может прийти… Оно идет…

Одна из женщин всхлипнула от страха, и Жанна успокоила ее сильнейшей оплеухой.

Жалобы Бретеша становились все подозрительней, и люди, не зная, верить ему или не верить, уставились на Жанну, как бы спрашивая совета, пугаться или смеяться. И вдруг расхохотались, словно сбрасывая напряжение.

Только деревенский дурачок Мюрлен-идиот, бродивший повсюду и передразнивавший всех, отчаянно клацал зубами, ибо после слова «оборотень» его и без того темный разум потонул в волнах безысходного ужаса — перед глазами Мюрлена мелькали раздутые ноздри и острые клыки.

Забившись в угол, перепуганный дурачок недоумевал, почему эти здоровые мужики не вооружатся ружьями и вилами и не отправятся разделаться с проклятым чудовищем, пока оно не натворило зла в деревне!

Раз оборотень появился, его следует убить!

Примитивные инстинкты возобладали в Мюрлене, и он бросился на поиски оружия, могущего раскроить череп чудовища.

Он отыскал у печи тяжелую ручку от кирки и, к удивлению всех, решительно вышел из дома и бросился к кладбищу, вопя, как бешеный зверь, — вопли его были такие пронзительные и мрачные, что каждому показалось: дурачок и есть тайный слуга дьявола.

Никто не попытался удержать Мюрлена.

Бретеш поднял голову — на его лице была написана радость, и все рассмеялись.

В последнюю секунду, когда розыгрыш висел на волоске, нашелся тот, кто на него клюнул, пусть даже это был деревенский дурачок.

Ученик булочника понадеялся, что Мюрлен получит сполна за свою храбрость и всегда будет клясться, что люди-волки существуют на самом деле, потому что он видел одного…

Бретеш поведал, как, опоздав вместе с Брюлемаем к Энво на поминки Кордасье, они услышали через открытое окно рассказы Жанны и тут же решили попугать всех, тем более что заметили шкуру кабана на заборе Ворбека. Шкура искушала их, вызывала на фарс, словно ее специально вывесили для этого.

Никого теперь не боявшийся и кичившийся своей храбростью Брюлемай натянул на себя шкуру и ждал своей очереди посмеяться.

Ворбек разозлился, на висках его налились вены, но его успокоили — шкура никуда не денется!

Когда через четверть часа Мюрлен-идиот бегом вернулся к Энво, все его ждали.

— Что случилось?.. Ты видел Проклятого?.. Что он натворил?..

Дурачка забросали вопросами, едва сдерживая рвущийся наружу смех.

Мюрлен неподвижно стоял на пороге и держал руки за спиной, что-то пряча. Он странно улыбался и не хотел входить в комнату. Быть может, ждал, когда его начнут уламывать.

Наконец он заговорил на своем языке, и каждый понял Мюрлена по-своему — мало-помалу из разрозненных слов сложилась картина того, что произошло. Слушатели постепенно проникались ужасным ощущением действительной трагедии.

Перепуганный Мюрлен заметил чудовище издали. Оно заросло шерстью, как и говорил Бретеш. Оборотень походил и на человека, и на зверя. Он стоял у стены кладбища и угрожающе рычал. И вдруг страхи Мюрлена рассеялись — из темного уголка выскочил кюре и бросился на человека-зверя!

Потрясая лопатой, железо которой сверкало в лунном свете, священник подбежал к чудовищу и обрушил лопату ему на затылок. Чудовище рухнуло без единого стона. Тогда кюре, расставив ноги, несколькими ударами лопаты отрубил ему голову с криком: «Я следил за тобой!.. Я следил за тобой, проклятый колдун… Но я оберегаю свой мир… Я сильнее… Теперь с тобой покончено навсегда…»

Затем, схватив тело за ноги, кюре оттащил его к решетке, оставив голову на земле.

В то мгновение, когда Мюрлен наконец решил показать то, что держал за спиной, чтобы доказать правдивость своих слов, Жанна Леу нашла в себе силы захлопнуть дверь и оставить в ночи Мюрлена-дурачка и ужасные останки Брюлемая.