Бабушка очень обрадовалась, когда Сережка приехал к ней на все лето. Она пошла в магазин и купила две книги. Одну тоненькую — для Сережки: «Гигиена школьника», другую для себя — очень толстую: «Воспитание ребенка в семье». Про гигиену Сережка читать не стал, а свою книжку бабушка читала каждый день, потому что там описывалось, какие черты у ребенка хорошие, а какие плохие. По этой книжке выходило, что хороших черт у Сережки мало, а плохие есть почти все. А если чего не было в книге, бабушка ходила советоваться к своей подруге Анне Марковне, а уж та все знала и все могла объяснить, потому что ее внук был первый на улице хулиган, с ним постоянно случались всякие истории, пока он не полез на крышу за другим мальчишкой, своим врагом, и не очутился где-то в санатории, в гипсе. Между страницами бабушкиной книги были заложены всякие вырезки и листочки из календаря — тоже насчет разумного отдыха, умывания, физзарядки, чистоты. Сережка понемногу их вытаскивал и уничтожал, а из календаря заранее вырвал все листки, где были напечатаны «Советы родителям».

Хотя многие советы там были дельные. Например, у кого слабая воля, надо обливаться по утрам холодной водой. Сережка раз пять облился, но не заметил, чтоб воля укрепилась, а на самом деле она укрепилась так сильно, что бабушка никак не могла заставить Сережку обливаться дальше.

И сегодня бабушка почитала-почитала свою книжку и говорит:

— Сережа, пойди сюда. Сядь. Да не горбись. Сиди прямо, вот как я. А ведь мне семьдесят лет! Так вот я тебя зачем позвала. Замечаю я, что ты как-то замкнулся в себе, отдалился от своих сверстников, а? Объясни мне, пожалуйста, почему это так?

— А мне никакие сверстники не нужны, — независимо сказал Сережка. — Я и один проживу.

— Почему?

— А потому, что с ними со всеми поссорился.

— Со всеми?

— Ага!

— И с Аликом, и с Зямой, и с Борисом?

— Со всеми, — подтвердил Сережка.

— Что ты с ними не поделил? С Борисом, например?

— Значит так, — Сережка загнул палец, — с Борисом мы поссорились через комара.

— Как же так… через комара?

— Да! Вот когда комары были, кусали они нас, кусали, а мы и не знали, куда они годятся. А оказывается, надо подставить руку, он сядет и вопьется, а сам весь прозрачный, видно, что у него внутри делается, как кровь прямо ему в желудок проходит. Тут комары перестали на нас садиться, и вдруг прилетел один — громадный, весь полосатый, хотел сесть на меня, а Борис свою руку к нему тянет…

— И тебе жалко стало комара!.. — ужаснулась бабушка.

— Не жалко, а пускай не лезет, — объяснил ей Сережка. — Жди, когда к тебе прилетит, а чужого комара нечего переманивать! Да я б не поссорился, но только он потом потерял зуб.

— Какой зуб?

— Мой!

— Подожди, Сережа, — взялась за виски бабушка, — ты мне совсем голову заморочил… Я не пойму…

— Чего ж тут понимать! Он был выдернут! Врач мне его в бумажку завернул и отдал. А он выпросил на один день. Пускай, говорит, у меня побудет… А сам его потерял. Или присвоил…

Бабушка, держась за виски, качала головой и ничего не могла сказать, а Сережка загнул другой палец:

— Теперь, значит, Зямка. Он поссорился сам. Я тут не при чем… Он говорит: на Марсе живут человечки, и еще есть у нас снежный человек. А я сам читал, что все это вранье, ничего этого нет. Про марсиан он еще терпел, а как я сказал про снежного человека, что его нет, он давай злиться: «А раз, говорит, ты так, то я с тобой водиться не хочу, только хочешь мне настроение испортить, уходи от моего дома!» Как будто я виноват, что их нету!.. Да еще кидался в меня дохлым мышом!

— Но это такой пустяк!

— Конечно, — охотно согласился Сережка. — Но только зачем он кидался мышом?

На это бабушка ничего не могла ответить, только спросила:

— Значит, ты теперь один против всех?

— Да нет же! — радостно объяснил ей Сережка. — Это сначала я был один, а потом они все отдельно поссорились!

— Странно, очень странно…

И бабушка опять развернула свою книгу, — искать, что там говорится про поссорившихся ребят, а Сережка, чтобы избежать дальнейших разговоров, пошел на улицу.

Самая лучшая это была улица! Она не зря называлась Березовой. Росли на ней четыре березы, неизвестно кем посаженные. Но они были такие толстые, что их не сломал бы слон, если бы откуда-нибудь вдруг пришел. А под березами росла трава, а один раз после дождя вылез из-под земли настоящий гриб, и Зямка, все знавший из книг, сказал, что гриб лесной, (Его потом пересадили с дороги, чтоб никто не затоптал, но гриб засох.) Это была не какая-нибудь ровная скучная улица — она спускалась вниз горой. А внизу были огороды и, когда шли дожди, тек ручей, который вполне мог заменить речку, хотя, конечно, ни рыб, ни лягушек там не водилось, а купаться было нельзя: вода грязная. За ручьем опять шли огороды, снова поднималась в гору улица, но уже другая, называемая Козий бугор, и там жили Гориллы — страшные разбойники. А между этими двумя улицами стояла двухэтажная трансформаторная будка с тремя железными дверьми (одна наверху, туда вела железная лесенка, и две внизу — каждая отдельно). Но хоть и была она отключена от сети, так как новая линия электропередачи прошла по другой улице, двери были как-то хитро закрыты изнутри и залезть туда не было никакой возможности.

Когда Сережка появился на улице, его поссорившиеся друзья были уже там. Каждый сидел возле своего дома и делал вид, будто вышел просто так. Но Сережка-то знал, почему они сидят. Просто все они, как дураки, влюбились в приехавшую недавно Светлану.

Вообще-то в ней ничего особенного не было: девочка как девочка, разве что всегда ходила с собакой. Собаку звали Каштан. Выяснив это, березовцы при виде девочки принимались орать: «Каштан! Каштан!», а с хозяйкой заговорить робели.

Сережке повезло больше всех. Он целых два раза разговаривал со Светланой, и оба разговора неизгладимо запечатлелись в его памяти. В первый раз это так происходило: заметив, что незнакомая девочка на него не смотрит. Сережка лихо стрельнул из рогатки в воробья, но, как всегда бывает в таких случаях, не попал, и девочка спросила: «Зачем ты стреляешь в воробья, он тебе мешает?» — «Мешает!» — только и сказал Сережка, потому что у него никакого подходящего разговора не было придумано, и пока он хлопал глазами, думая, что сказать еще, девочка ушла. В другой раз Сережка изо всей силы ударил длинной палкой по луже, обрызгал себя и ее, и Светлана сказала: «Вот дурак-то еще!» А у Сережки был про воробьев приготовлен разговор, насчет их вредности, так что поговорить подробнее не пришлось и на этот раз.

Сегодня ему опять повезло. Светлана шла прямо навстречу со своей подругой Ниной и ее братом по прозвищу Пушкин — презренной на улице личностью: его волосы были длинные, как у девчонки, и вились, как у барана. Родители не позволяли ему остричься, считая, что так очень красиво, а среди мальчишек было заведено всякий раз дергать за эти волосы в знак презрения к ним.

Сейчас Сережка так и сделал.

— Ну чего ты-ы? — заныл Пушкин.

— Зачем ты его трогаешь? — обернулись девочки. Это был очень удобный случай, чтобы, разговориться, но тут из своей калитки, как угорелый, выскочил Зямка, размахивая каким-то журналом, и заорал:

— Сережка! Иди сюда! Скорее! Да скорее!

— А что?

— Чудовище!

Сережке, конечно, стало интересно, какое такое чудовище, и он подошел.

— Вот! — торжествовал Зямка, потрясая журналом «Вокруг света», будто никогда Сережку не прогонял и не кидался мышью. — Чудовище — оно есть! Я так и знал! Гляди!

Алик и Борис, услышав про какое-то чудовище, подошли поближе и навострили уши.

— Какое еще там чудовище? — безразличным голосом спросил Борис.

— Шотландское чудовище! Вот! Читайте! Его сфотографировали! У него голова, как у лошади. Оно всплыло, и его сфотографировали! Значит, оно есть! А многие не верили! В общем, нате — сами читайте! На, Алик!

Он вручил Алику журнал, а сам стал смотреть через плечо.

Прочитав, что чудовище живет на самом деле в одном шотландском озере, все ребята пришли в хорошее настроение, и про ссоры, само собой, вспоминать не хотелось, потому что надо было всесторонне обсудить, как это чудовище могло оказаться в озере, и куда девались остальные такие же, и где они еще могут быть, и как лучше его поймать, и куда его можно потом деть, и водятся ли такие чудовища у нас, и где они могут прятаться, и сколько оно живет лет, и что произойдет с человеком, если тот на него наткнется.

— Зуб твой нашелся, — сказал вдруг Сережке Борис. — Вот он — возьми. Он завалился за подкладку.

Борис вынул из кармана новую губную гармошку, но вдруг опять сунул ее в карман и помчался к своему дому.

Сережка оглянулся и увидел четверых ребят.

Один толстый, губастый, больше всех ростом. Прозвище его было — Горилла. Двое других — юркие, черненькие, с быстрыми глазами: Чурилы. Еще один — веселый, румяный, в футбольной майке и в бутсах — назывался Страшила. Кто их так прозвал — неизвестно.

Это были безжалостные грабители и бандиты с Козьего бугра.

Хихикая, они наслаждались смятением и испугом застигнутых врасплох мирных жителей Березовой улицы.

— Стой, не беги! — сказал Горилла, важно выпятив живот и уперев кулаки в бока. — Все равно поймаем и… Страшила!

— Я! — вытянулся Страшила.

— Что мы с такими делаем, которые убегают? Страшила громко чмокнул языком, зажмурился и, страшно сморщившись, потряс головой, показывая, что нет слов, чтоб описать ужасы, которые ожидают таких преступников.

— Вот! — внушительно сказал Горилла. — Покажи-ка им еще кинжал.

Страшила вынул из-за пояса столовый ножик и кровожадно замахал туда-сюда.

— Дай им понюхать! Страшила сунул ножик поочередно Сережке, Алику и Зямке и оглянулся на Гориллу за дальнейшими распоряжениями.

— Скажи им, Страшила, сколько его людей нюхало!

Страшила поднял глаза к небу, как бы подсчитывая в уме точное количество людей, чтобы не ошибиться, и сказал:

— Да порядком!

— Да вот еще, — спохватился Горилла, — палки. Это хорошие, крепкие палки! Пощупайте их! Крепкие?

— Крепкие… — уныло сказал Зямка.

— Это что! Это они для; руки крепкие. А для спины или там головы — еще крепче!

Видимо, решив, что предварительных разъяснений дано достаточно. Горилла приступил к делу.

— Ты вот, — обратился он к Сережке, — чего это там в руке зажал… Прячешь от нас… Показывай, показывай, не бойся, мы посмотрим да и отдадим!

Тут Горилла подмигнул своим соратникам, давая понять, что это всего лишь веселая шутка, и Страшила радостно подтвердил:

— Отдадим! Хи-хи-хи! Конечно, об чем речь! Хи-хи! Вот так штука! Отдадим, отдадим, как же…

А уж Страшила совсем развеселился, хихикал и качал головой, дивясь находчивости и остроумию своего атамана. Сережка разжал руку:

— Да это так… Зуб…

— Это от какого такого зверя зуб?

— Человеческий… от меня… — Сережка раскрыл рот и показал дыру, где зубу полагалось расти, и хотел было спрятать в карман, считая, что имеет право держать свой зуб при себе, но Горилла не смог пересилить свою алчность и с криком: «Дай сюда!!» — выхватил у Сережки зуб и спрятал в карман. После этого аппетит у него разгорелся, он скомандовал:

— Показывай, что в карманах!

В карманах у березовцев оказалось: карандашик, моток ниток и сухарь.

Горилла послюнил карандашик, провел им по ладони, попробовал прочность ниток, остался доволен и протянул Страшиле:

— На, спрячь, пригодится.

Сухарь он разгрыз и съел, зато журнал, как не имеющий для него никакой ценности, он поддал ногой, как мячик.

Расправа с журналом его не удовлетворила, и он грозно нахмурился:

— Почему у вас ничего нет?

— А что у нас должно быть? — спросил Алик.

— Мало ли что… Ножички, деньги, расчески всякие…

Это нехорошо. Должны все это иметь, — назидательно говорил он. — А то какие-то бедняки. В другой раз все заведите. Заведете?

— Заведем…

— А мы ничего не возьмем! Хе-хе-хе! — радовался Страшила.

— Теперь, — продолжал Горилла. — Этот в бархатных штанах, который убежал, он чего убежал?..

— Испугался…

— Хм… — самодовольно сказал Горилла. — Значит, мы страшные? Ладно. Это он зря. Нас бояться не стоит… Только что-то я не помню, позабыл… у него губная гармошка была? Страх!

— Я!

— Была у него гармошка?

— А как же!

— Ну вот. Вы ему скажите, чтоб он к завтрему мне эту гармошку принес. Она мне нужна. Сюда может принести. Мы теперь часто к вам будем приходить! Поняли?

— Поняли… Ну, мы пойдем… — робко сказал Алик.

— Нет, стой! Мы еще с вами должны расквитаться…

— За что? — спросил Сережка.

— Как за что? Мало ли за что! За вами числится порядком всяких преступлений… Страх! Какие за ними преступления числятся?

Страшила не стал и вспоминать:

— Мало ли какие… Всякие!

— К чему же их приговорить?

Чурилы которым приговор был известен заранее, привели в боевую готовность свои палки. Но в это время в конце улицы показалась двухколесная тележка, которую вез какой то бородатый дядька, а двое мальчишек подпирали ее боков.

Заметив их. Страшила толкнул атамана, и тот, оглянувшись, поспешно сказал:

— Ну, ладно. Даем вам время до завтра. К завтрашнему приходу приготовьте всего. А мы пойдем!.. Пока!

И Гориллы удалились.

Березовцы с уважением проводили глазами старика и пацанов, так вовремя испугавших разбойников. Из своего убежища вышел Борис и спросил:

— Ну, чего они?

— Велели, чтоб ты завтра гармошку принес! — ответил Зямка.

— Пусть и не ждут! — храбро заявил Борис. — Ишь какие, гармошку им!

— А что ты сделаешь? — спросил Алик.

— Что я сделаю? — Борис подумал. — Я знаю, что сделать. Я спрячу ее и больше не буду на ней играть. А то закроюсь дома и буду играть потихоньку, сколько хочу!

— Только мы все помирились, — задумчиво сказал Алик, — и так все хорошо было, и вдруг — эти Гориллы еще… Все испортили… Эх, если б не они…

И Зямка подтвердил:

— Да. Плохо, что волшебников нету… Был бы какой волшебник, мы б его попросили, он бы заколдовал, чтоб улетели они… на северный полюс!

— Пусть бы там замерзали! Ничуть не жалко! — сказал Сережка. Представив замерзающих Горилл, он повеселел. — Да. Самый паршивый волшебник тут нас мог бы здорово выручить. Он мог бы их превратить в кого-нибудь, например в мышей!

— А нас на время в котов! — сказал Борис.

— И мы б этих мышей съели! — радостно закончил Алик.

— Ребята! — воскликнул вдруг Зямка. — А ведь к нам приехал Кот! Я и забыл сказать!

— Какой кот?

— Костя Кот! Он теперь тут будет жить! Они тут за углом дом купили. Я его вчера видел и даже вещи помогал таскать!

Борис и Алик запрыгали от радости.

— Кот!

— Теперь он у нас!

— Ура!

— Пошли к нему!

— Кот все может! Сережка Кота не знал, и все наперебой принялись объяснять ему, кто такой этот знаменитый человек. Из различных восклицаний Сережке удалось понять, что Костя Кот — один самых прославленных и могущественных ребят в городе, необычайно бесстрашен, ужасно вспыльчив и, самое главное, является братом центрального нападающего местной футбольной команды «Ракета» великого Масленкина, который был для всех юных болельщиков личностью настолько легендарной и вроде бы уже не живой, наподобие Ильи Муромца или Чапаева, что каждому было лестно познакомить с его братом: «Вот Кот, двоюродный брат Масленкина!»

Поэтому было понятно и то уважение, с которым ребята обратились к маленькой беленькой девочке, которая стояла во дворе дома, где ныне проживал Кот, и держала в руке кружку с молоком и коржик.

— Костя дома? — вежливо спросил Зямка. — Он где?

— Он сидит в темнице, — серьезно сказала девочка.

— Это в какой?

— А вон, — девочка показала на крошечное окошечко с железной решеткой в фундаменте дома.

— Кто ж его туда посадил? — испугался Алик.

— Он сам. Привязался там на собачью цепь и сидит. И папа ушел, и мама ушла, а он не хочет вылезать. И есть не хочет. Мама велела, чтоб он съел коржик и молоко выпил, в он говорит: мне — хлеб и воду! И все время поет песни. Просто ужас какой-то!

Она присела на корточки перед окошечком:

— Ну, Костя!.. Ну, возьми!.. Ну, мама будет ругаться!..

— И не буду, и не приставай! — раздался твердый, решительный голос. — Только хлеб и воду!

— А молоко куда? Ну, возьми молоко!.. Ну, вылезь…

— Не хочу! — отвечал упрямый узник.

— Долго ли ты там будешь сиде-еть?..

— Всю жизнь!

— А к тебе вот мальчишки пришли! Ну, вылезь!

За решеткой появилась белокурая челка и карий веселый глаз Кота. Потом Кот скрылся, сильно зазвенел цепью и запел:

— Сижу за решеткой в темнице сырой…

Потом глаз Кота появился опять и полюбовался произведенным впечатлением. Наконец Кот сказал:

— Залезайте сюда! Юлька, покажи им, как сюда залезть!

В подвале со сводами и решеткой было сумрачно и сыро, как в настоящей тюрьме.

Большой знаток подвалов и подземелий, Зямка подвал одобрил:

— Все точно. И даже паутина! И плесень — пушистая, хорошая. А вон гриб растет какой-то красный, здорово! Неужели и крысы есть?

— Есть! — сказал Кот, сидевший у окошечка на сундуке в кандалах из собачьей цепи. — Сейчас они попрятались… Еще что должно быть?

— Ну… жабы…

— Жаб нет. Но я их наловлю во дворе и напущу! Это ты правильно знаешь! Их в саду полно… Вообще хорошие хозяева жили в этом доме.

— Почему?

— А по всему! Сначала мне было жалко из старого дома переезжать. Вы же видали мой дом? Крыша, хоть и соломенная была, но зато на ней трава росла и даже деревце маленькое! Я такой крыши нигде не видал! Если зачем понадобится соломинка, всегда можно выдернуть. Но как сюда переехали, начал я все обсматривать — ку-у-да тому дому! Там что! А тут растут везде лопухи и крапива — повыше меня! Потом поглядите. И репьи, и всякие колючие кусты! И бегают везде жабы целыми оравами! Сверчки поют! А сколько всякого имущества хозяева оставили, всяких интересных вещиц! Вот!

Кот показал цепь, потряс хорошенько, чтоб все могли послушать ее звон.

— Это прямо на заборе висела. А загляните на чердак — чего там только нет! Я еще не все обыскал и уже полный сундук разных сокровищ набрал!

Кот встал, открыл сундук и широким жестом предложил ребятам полюбоваться имуществом. Сундук и верно был полон всяких сокровищ.

— Вот, — пояснил хозяин, — это когти железные, по столбам лазить! Видали у монтеров? Это было на чердаке. А вот, гляди сюда: машинка — стричь! Я пробовал ее на своем воротнике на пальто — стрижет, как из пушки! Теперь, кому подстричься, может идти ко мне! Там под низом где-то была ручка от сабли, сейчас покажу…

В окно заглянула девочка:

— Ну, Костя. Ну, куда я дену молоко…

— Замолчи! — сказал брат. — Выйди лучше на улицу — погляди, не бродит где конопатый мальчишка!

Девочка скрылась. Зямка спросил:

— Какой это конопатый? Котовы глаза засверкали:

— Эт-то такой… крокодил! Я, понимаешь, пацанам говорю: хватит, говорю, меня Котом звать. Что это такое: Кот, Кот… Лучше меня надо Стенькой Разиным прозвать. Ну, те говорят: ладно. А этот крокодил, где б я ни был, меня везде находит: «Здрассте, Котофей Котофеич, давно приехали из сибирских лесов?» Только и дела — бей его, да гоняйся за ним, еще и бегает быстро!

— А откуда он взялся?

— А кто его знает! Я думаю: не иначе это сын учителя французского языка; отец у него хоть не конопатый, но другого такого ехидного я и не видал: одни двойки мне ставит! Что с ними делать — прямо не знаю. Мне говорят недавно: конопатый поехал купаться и утонул. Но только это, оказывается, утонул конопатый с Октябрьской. Хороший был пацан!.. Если б не он, прямо было все здорово!

— Это всегда так, — сказал Алик. — У тебя конопатый, а у нас такие есть — Гориллы…

— А те что? — спросил участливо Кот. — Тоже дразнятся?

— Если б дразнились, это еще ладно, — сказал Борис.

— Все у нас отнимают! У него вот даже, — Зямка показал на Сережку, — отняли выдернутый зуб!

И Кот уставился своими круглыми карими глазами на Сережку.

— А ты, вообще, откуда взялся? Я тебя чего-то не знаю.

— Из Ленинграда приехал! — объяснил Сережка.

— А! — сказал Кот. — Из Ленинграда? Значит, ты приехал из Ленинграда, а они у тебя зуб отняли?

— Ну да!

— Ах они, крокодилы! Как они смели! Этого терпеть нельзя… Человек приехал из Ленинграда, а у него здесь зуб отнимают! Я им дам! Кто отнял?

— Горилла, Страшила… — начал перечислять Зямка.

— Страшилу я немножко знаю, — перебил его Кот. — Надо будет пойти взять.

— А они не будут отдавать?

— Как не будут? — удивился Кот. — Это Страшила-то? Еще как отдаст! Он у меня отдаст, как из пушки! Ведь этот зуб у тебя во рту рос?

— Ну да! — Сережка опять открыл рот и показал место, где рос зуб.

— Ну вот, а ты говоришь—не отдаст. Пусть попробует! Пошли.

Кот впереди, березовцы за ним — все вылезли из подвала и пошли прямо к воротам, но вдруг Кот спохватился:

— Стой, чуть не забыл! Юлька! Принеси мою папаху!

Юлька куда-то сбегала и принесла большую облезлую папаху из какого-то серого меха. Надвинув ее на голову. Кот повертелся и спросил удивленных ребят:

— Ну, как? Похож я на Стеньку Разина?.. Не разрешают мне ее носить летом, поэтому она у Юльки на сохранении, чтоб не спрятали…

— Да в ней, наверное, жарко летом-то ходить? — спросил Борис.

— Все равно! Зато она из волчьего меха!

— А! Ну тогда конечно…

Юлька подозрительно посмотрела на брата и спросила;

— Ты куда хочешь идти?

— В одно место, — сказал Кот. — Дело одно есть.

— Знаю! — сказала девочка. — Это они тебя драться пришли звать! А сам еще начал новую жизнь!..

Но Кот молча прошел к калитке и только там, обернувшись, сказал:

— Сам знаю! Ты еще мала в этих делах понимать… На улице, уже отойдя от дома, он вздохнул:

— Как она догадалась! Удивительно умная девочка. Остальные все дуры, а это прямо как мальчишка. Я, понимаете, вообще-то начал новую жизнь: не драться, никуда не замешиваться. Я уже давно ее собираюсь начать! Сперва хотел с нового года, потом — с первого мая, потом—с каникул. Окончательно решил: как только в новый дом переедем! Но раз такое дело, придется мне теперь с какого-нибудь другого дня начинать… Верно! С дня рождения я ее лучше начну!..

Место обитания разбойников Горилл оказалось обыкновенной улицей: и травка на ней росла, и куры бродили, и маленькие ребятишки играли. Не то, чтоб березовцы ожидали увидеть здесь разбросанные кости разбойничьих жертв, но все-таки удивились:

— Скажи! Даже деревца растут! — пожал плечами Зямка.

— А почему бы им не расти? — резонно спросил Кот. Сами Горилла и Страшила сидели не на семи дубах, а на обычной скамеечке и мирно беседовали — прямо два пенсионера! Впрочем, возможно, что они обсуждали планы новых злодейских набегов или поджидали какого-нибудь несчастного одинокого чужестранца, не знакомого с местными обычаями.

Завидев березовцев, Горилла по-своему истолковал их появление в этих местах:

— Гармошку несут! — радостно вскричал он. — Ге-ге-ге-ге-ге!

Неустрашимый Кот направился прямо к нему и еще издали спросил:

— У кого зуб?

Страшила что-то испуганно зашептал на ухо атаману, но тот только нагло ухмыльнулся и во всеуслышанье заявил:

— Кто-о? Ко-от! Котов мы всяких видали — и полосатых, и сибирских… Я, может, сам — лев, а то — тигр! Кот — зверь небольшой…

Через секунду Горилла очутился на земле, а Кот сидел на нем верхом.

— Отдавай зуб! — шипел он, вцепившись в Гориллу так, будто и в самом деле имел когти.

— Ты что! Ты что! — хрипло вскрикивал Горилла, дрыгая руками и ногами. — Сбесился?.. Пусти… ты что… Сбесился?.. Он у Страшилы… Пусти… О-ой! — вдруг завыл он противным голосом. — О-ой, бо-о-льно-о! Ой, сломал мне, слома-а-ал…

— Вот он, Костя, — сунул зуб Коту испуганный Страшила. — На, возьми…

Кот встал, взял зуб, отдал Сережке и помог встать Горилле, поглядывая, что у него там сломано.

— Набрасываешься… — жалобно ныл Горилла, ощупывая по очереди локти, шею, спину, затылок и весь извиваясь, будто от невыносимой боли. — Не разберется, а набрасывается… Так и ушибить можно… Так бы и сказал, а то кидается, как ненормальный… Да я, может, больной, меня нельзя так душить… Вот помру — ответишь…

И Горилла пошел прочь, загребая пыль ногами.

— А ты чего? — набросился Кот на Страшилу. — Ты меня знаешь?

— А как же, а как же! — засуетился Страшила. — Я тебя всю жизнь знаю! Я и брата твоего знаю! Не веришь? Спроси хоть у него, он, наверно, помнит. Они весной тренировались, а один мальчишка на поле выскочил, хотел мяч поддать, — это я и был! Так он сам — Масленкин! — меня догнал, своей рукой взял за шкирку, вывел с поля и ха-ароший щелчок влепил мне вот в это самое место, вот сюда! Говорит: «Будешь на поле выбегать?» Я говорю: «Нет», Он говорит: «Ну, смотри!» Не вру, много пацанов видело, спроси хоть у кого!.. Сам Масленкин!

— Ладно, — равнодушно сказал Кот и обернулся к березовцам: — Ну, пошли, пацаны?

Через несколько шагов он вспомнил:

— Сережка, ну-ка дай глянуть, какой это такой зуб?

Кот тщательно разглядел зуб со всех сторон, покачивая головой и хмыкая, и, видимо, не имея сил с ним расстаться, положил его в свой карман:

— Пускай он лучше у меня будет. У меня много всякого добра, есть даже костыли для калек, я забыл вам показать, пусть будет еще и зуб. Я люблю, когда всего много. Когда мало — не люблю. Ну, пока!

Дома бабушка встретила Сережку с очень таинственным и торжественным видом:

— Иди-ка сюда, Сережа, где это ты пропадаешь? У меня есть к тебе разговор, сядь.

Сережка сел, с опаской поглядывая на книгу, которую бабушка держала на коленях.

— Так вот, Сережа! — торжественно начала бабушка. — Ты, я думаю, со мной согласишься, что эти ваши пустяковые раздоры… в вашем коллективе, просто-напросто, ну… недостойны, что ли, хороших ребят, ты согласен? Сережка кивнул. — И вот мы с Анной Марковной здесь обсудили ваши дела и придумали, как вас помирить. Дело это, конечно, мы понимаем, не легкое, хоть поссорились вы из-за пустяков: какой-то комар там, зуб, мышью кидался, просто смешно говорить, но…

— Да мы…

— Подожди, не перебивай. Ты прекрасно знаешь, что привычка перебивать взрослых свидетельствует о невоспитанности, а тебе, по-моему…

— Да мы уж помирились! — все-таки перебил Сережка.

Бабушка оторопело взглянула на Сережку поверх очков:

— То есть… как же это… Вы же были в ссоре… Как это у вас? Во веки веков, и все такое… и вдруг… как же это могло произойти?..

— Да очень просто! — объяснил Сережка, дивясь непонятливости бабушки. — Сначала были поссорившись, а потом взяли и помирились! Ничего особенного.

Бабушка долго молчала, а потом сказала со вздохом:

— Ну, конечно! Этого следовало и ожидать! То они состоят в ссоре из-за каких-то пустяков, теперь они, видите ли, ни с того ни с сего помирились! Ты думаешь, это хорошо? Нет. Эта черта в тебе свидетельствует о твоем крайнем легкомыслии. И Анна Марковна была тысячу и тысячу раз права!

Всю ночь шел дождь. Сережке даже из дома было слышно, как шумит под горой ручей, а утром оказалось, что бабушка выстирала старый костюм, в котором Сережка привык всегда ходить, а ему приготовила новый—штаны и рубашка светлые да такие чистые — смотреть на них страшно, не то что надевать.

Убедившись, что выручить из стирки старый костюм уже нет никакой надежды, Сережка начал соображать, как сделать, чтоб новый поменьше отличался от старого: может, взять да и запачкать прямо дома?

Ему помешал Зямка — влетел в калитку и заорал:

— Сережка! Бежим скорей!

— А что?

— Да бежим!

Сережка, конечно, сразу побежал.

Зямка, разбрызгивая грязь, так быстро мчался вниз к ручью, что Сережка еле поспевал за ним и никак не мог спросить, куда они так быстро бегут.

Наконец он улучил кое-как момент:

— А мы куда?

— Горилл бить! — не оборачиваясь, ответил Зямка.

У ручья собрались все березовцы, даже почему-то Светлана и Нинка. Один совсем маленький мальчишка, которого все называли Виктор Николаич, — хитрец и проныра, — захлебываясь от удовольствия, рассказывал:

— Только мы подошли к ручью, а они к-а-ак прибегут! Ка-ак его схватят! И-и — потащили! Меня тоже хотели, — хвастливо добавил он.

— Кого потащили? — спросил Сережка.

— Пушкина!

— Что же вы стоите? — волновалась Светлана. — Что же вы не идете его выручать?

— Ждем еще одного мальчишку, — нерешительно объяснил Алик.

— Какого мальчишку?

— Такого… Кота. К нему уже ходили.

— Ну и где же он… этот ваш Кот?

— Гонится за одним конопатым…

— В другое время нельзя было за ним гнаться? — не унималась Светлана.

Алик помотал головой:

— Не. Конопатый сегодня только нашел Котов дом и начал писать на заборе — «Здесь живет Котофей…», а Кот за ним и погнался…

— И долго он будет за ним гнаться?..

— Не знаю. Может быть, ДО самой Москвы… Но как только он освободится, мы сразу начнем.

Однако ждать было некогда, так как из-за смородинных кустов, окаймляющих огороды, появилось неприятельское войско. Оно состояло из Гориллы, обоих Чурил и разных мелких ребятишек, как видно, мобилизованных насильно, потому что шли все нехотя, то и дело оглядываясь назад, и Горилле приходилось поднимать их боевой дух пинками и толчками в шею.

Чурилы же, мстительно усмехаясь, волокли под руки пленного Пушкина. Возможно, они намеревались подвергнуть его пыткам на глазах березовцев и тем самым внести смятение и ужас в их нерешительные ряды.

Пленник держался героем. Он высоко держал голову, и его знаменитые волосы почему-то стояли торчком, как у дикаря.

Завидев своих земляков, он выпятил грудь, пронзительно закричал:

— Долой Горилл! Да здравствует Березовая улица! — И тут же начал отчаянно бороться со своими конвоирами.

Тогда березовцы, вдохновленные присутствием девочек, с криком «ура!» форсировали ручей и кинулись на выручку земляка.

Неприятель сразу же обратился в паническое бегство. Первыми бросились врассыпную мобилизованные, будто только того и ждали. Юркнули в смородину Чурилы. Сам Горилла, как и полагается предводителю, мчался далеко впереди своего панически разбегающегося ополчения.

Сережка и Алик бегали куда быстрее Гориллы, что было не раз проверено, когда им приходилось от него спасаться.

Но догнать Гориллу сейчас оказалось делом трудным.

Время от времени он оборачивался, и вид настигающих врагов, казалось, вливал в него новые силы.

Уже погоня шла по Козьему бугру, как неожиданно на пути Гориллы возник Кот. Потный, запыхавшийся, он шел по другой стороне улицы, но, увидев Гориллу, бросился наперерез.

Горилла завертелся на месте и, потеряв всякое соображение, вдруг подскочил к высокому дощатому забору, вскарабкался на него и рухнул в чей-то сад.

Заглянув в щелку, победители увидели того самого бородача, который вчера с двумя пацанами вез тележку и спугнул разбойников на Березовой улице. Сейчас он стоял на крыльце и глядел из-под ладони на подозрительно шевелящиеся кусты, куда, видимо, заполз ошалевший от страхи Горилла.

— Дедушка! — крикнул ему из-за забора Кот. — Вот к вам один залез! В кустах, в кустах! Выгоните его оттуда!

Бородач не спеша подошел к кустам и за ухо вытащил оттуда Гориллу. Горилла пытался что-то сказать, но Кот опять закричал:

— Он все врет, дедушка! Он прилез воровать! Не верьте ему!

И «дедушка» не поверил. Ведя Гориллу за ухо, он сорвал два больших куста крапивы, росших поблизости (может, и специально им посаженных для таких вот случаев), и они ушли с Гориллой, который начал уже заранее подвывать, за кусты.

На тонкий поросячий визг, который через минуту был уже слышен по всей улице, явились несколько малолетних обывателей Козьего бугра и принялись слушать.

— Кто это? — спросил один.

— Михей Михеич порет Гориллу! — радостно сообщил ему другой.

В конце улицы появился и Страшила, неизвестно почему отсутствовавший во время битвы.

Березовцы во главе с Котом помчались туда, чтоб догнать и наказать заодно уж и Страшилу, но он и не думал спасаться, а спокойно ждал их, стоя на месте.

— Здорово, Костя! — весело приветствовал он Кота. — Привет, пацаны! — и он протянул руку Сережке и Алику Пришлось ее пожать.

— Ты уже пленный или еще нет? — грозно спросил Кот.

— Я — нейтралитет, — ответил Страшила. — Я вчера еще с Гориллой поссорился. Обиделся, почему я за него тогда не заступился. Я говорю: «А чего я буду?» Я и Костю, и брата его знаю, верно ведь? Зачем мне с ними дружбу портить! Костя, ты бы когда-нибудь спросил у брата — помнит он обо мне или нет? Ладно, а? Эх, жалко, не пришлось тогда с ним побольше поговорить. «Будешь, говорит, на поле выбегать?» Ну, конечно, ему некогда было… А сейчас он что делает?

— Да тренируется, наверное. Чего ж ему еще делать… — буркнул Кот.

— Верно! — радостно подтвердил Страшила. — Я сейчас только со стадиона. Он там. С кем они, интересно, собираются играть?

— Я почем знаю…

— С «Локомотивом», — вздохнул Страшила. — У меня уже и билет есть. А как он себя чувствует?

— А что ему!.. Я пришел к нему, а он лежит на диване, читает… Выхватил у меня яблоко и откусил половину.

— Неужели? Вот это да!.. Ну передай ему привет! — и Страшила ушел, чтобы найти другого болельщика и сообщить ему, что только сейчас беседовал с братом Масленкина, что великий человек чувствует себя хорошо, нормально тренируется, а в свободное время лежит на диване, сберегая силы для победоносной встречи с «Локомотивом», и пополняет свое футбольное образование чтением различной литературы, а также ест витамины, которыми его снабжает любимый брат…

Возле ручья остальные березовцы трудились вокруг освобожденного пленника. Оказывается, злобный Горилла натискал ему в волосы репьев, да так ловко, что ни один не удавалось вынуть.

Сережка, Алик и Кот тоже попробовали свои способы вынимания репьев из головы, но и у них ничего не вышло.

Несмотря на это, Пушкин, находившийся в центре внимания и окруженный всеобщей заботой, был неслыханно счастлив.

— Большие, видно, мастера этого дела Гориллы! — с восхищением, сказал Кот. — Придется выстригать. Хорошо, что у меня имеются ножницы и своя машинка! Пошли ко мне.

Возле дома он велел всем сесть в канаве и ждать.

— А то мать почему-то не очень уважает, когда ко мне такая орда заявляется. Один-два человека еще ладно. Хотя, по-моему, какая разница?

Он вынес маленькую табуретку, ножницы, машинку, которую дал держать ребятам, а сам быстро защелкал ножницами в воздухе, как настоящий парикмахер, и начал срезать репьи один за другим; их тут же подбирал Виктор Николаич и зачем-то прятал в кармашек.

Срезав последний репей, Кот оглядел свою работу и хмыкнул:

— Да-а-а…

Так как репьи располагались в волосах не на одном уровне, то сейчас голова у Пушкина напоминала Котову папаху, не которой мех кое-где вылез, а кое-где торчал пучками.

— Придется подровнять машинкой! — сказал Кот. — У кого машинка? Дай сюда!

Схватив машинку, он храбро проложил ею широкую дорогу от шеи до затылка. Машинка скрипела и щелкала, а Пушкин прикусил губу и сморщился.

— Не беспокоит? — галантно осведомился Кот, сгибаясь и отводя руку с машинкой в сторону.

— Так себе… Ну, будто с корнями выдирают…

— Это машинка тупая… — успокоил его Кот. — Надо будет ее когда-нибудь потом поточить…

Зрители с некоторым испугом взглянули на полосу голой незагорелой кожи, а сам Пушкин ощупал ее, и на лице его появилась неуверенность.

— А ты… подо что меня стрижешь?

— Ух! — воскликнул Кот. — Я и позабыл спросить! Под что желаете подстричься, товарищ клиент?

«Клиент» подумал и решил:

— Под полубокс!

— Порядок! — И Кот заскрипел машинкой, прокладывая еще одну дорогу.

Сережке показалось, что Кот стрижет как-то не так; вот у него самого получилось бы гораздо лучше, и он попросил:

— Костя, дай мне немножечко…

Кот критически оглядел свою работу и, сунув Сережке машинку, отошел в сторону, пожав плечами: мол, в случае чего, я тут ни при чем.

Остальные березовцы выстроились в очередь с радостными криками:

— Я за Сережкой!

— А я за Аликом!

— А я за Зямкой! — и Борис, оказавшийся последним, прикинув размеры неостриженной площади, предупредил. — По одному разу давать. А то всем не хватит!

Он верно рассчитал: каждому досталось проехаться машинкой только по одному разу, а потом «клиент», щупая узкую полосу волос, оставшуюся на темени, подозрительно спросил:

— Ну, чего там… Получился полубокс?..

Кот честно признался:

— Да не особенно… А зачем он тебе: ты ж не боксер?..

— А на что похоже? — допытывался Пушкин.

— На что?.. Знаешь на что? На Стеньку Разина ты стал похож! Не хватает только усов, сабли и прочего!

— А сейчас никто же так не ходит… — продолжал сомневаться Пушкин.

— Мало ли что, — фыркнул Кот. — Каждый человек имеет право остричься, как ему нравится. Вон наш учитель французского языка распустил волосы, как Емеля, и никто ему ничего не говорит!

А у тебя даже хорошо получилось: стригли под полубокс, а вышло под Стеньку Разина! Надо, конечно, подровнять с боков ножницами…

— Ну, давай, — согласился Пушкин. — Только не испорть…

Закончив стрижку. Кот забрал свои инструменты и ушел домой; березовцы тоже отправились по домам. И по дороге Пушкин все щупал свою голову. Встречные на него оглядывались, а какая-то тетка поглядела и плюнула.

— Чего это она? — спросил с беспокойством Пушкин.

— Наверное, приняла тебя за стилягу, — сказал Борис. Пушкин вздохнул:

— Отец тоже не любит стиляг… Боюсь, мне влетит… Сережка его успокоил:

— Всем влетит. Ты лучше глянь, что стало с моим костюмом! Только сегодня утром он был новый…

Сережка и не заметил, как это получилось, но костюм — забрызганный грязью, с надорванным рукавом — теперь уже имел вполне старый вид.

Поэтому разговор с бабушкой, происходивший на улице возле дома, был не очень приятный.

Сережка всячески старался, чтоб бабушка припомнила, как она сама не раз говорила, что мальчик должен быть мужественным и уметь постоять за себя; ну, а когда стоят за себя, то от этого, конечно, портятся костюмы, ничего особенного…

Бабушка гневно ответила, что драку она всегда считала самым отвратительным явлением, что для всех ребят должен служить примером очаровательный мальчик, которого они почему-то прозвали Пушкин и который своим приятным видом и примерным поведением…

В это время на улице появился сам примерный мальчик Пушкин. Его куда-то быстро вела за руку рассерженная мать, а он не хотел идти, вырывался и грубил. Следом за ними, упиваясь происходящим на его глазах скандалом, шел вездесущий Виктор Николаич. Увидев Сережку с бабушкой, он подбежал к ним.

— Куда это его ведут? — всплеснула руками бабушка. — Что с ним такое?

— Его повели в парикмахерскую стричь до лыса, — с удовольствием объяснил Виктор Николаич. — Его сначала остригут до лыса, а уже потом поставят в угол. Он постригся под Стеньку Разина.

— Кто же его так постриг?

— Вот они! — Виктор Николаич показал пальцем на Сережку и добавил: — Когда я вырасту, я тоже остригусь под Стеньку Разина!

Бабушка схватилась за голову:

— Это просто какой-то кошмар!

На другой день еще в постели Сережка услыхал такой разговор бабушки с Аликом:

— Нет, бабушка, это была не драка, — серьезно уверял Алик.

— А что же это было, по-вашему? Алик, помолчав и подумав, объяснил:

— Просто — бой.

— А не все ли равно? Драка там или бой — что в них хорошего?

— Как что? Очень даже много хорошего. Ведь мы же победили Горилл? Не-ет, все было просто замечательно!

— Ну, а сейчас ты чего явился? Зачем он тебе нужен? Опять у вас намечен какой-нибудь… бой?

— Нет, бабушка, теперь у нас другие дела.

— Представляю себе ваши дела!

— Нет, бабушка, не можете вы их представить, когда мы и сами их еще не знаем… Так Сережка выйдет?

Когда Сережка вышел, Алик таинственно шепнул:

— Сейчас узнаешь один секрет… Пошли!

Они спустились по улице вниз к трансформаторной будке. Алик залез по железной лесенке к верхней двери, перед которой была бетонная плита, похожая на балкон без перил, Сережка — за ним. Алик толкнул дверь и обернулся к Сережке:

— Закрыта?

— Закрыта! — кивнул Сережка.

— Теперь гляди! — Алик достал железный крючок, сунул его в какую-то дырку, повертел там, — и дверь отворилась.

— Заходи.

Очутившись внутри. Сережка с опаской спросил:

— А тока тут нет?

Алик, задвигая за собой железную задвижку, сказал:

— Не бойся. Отсюда уже все внутренности вынуты: и провода, и ролики — все! Сегодня рано-рано приезжали монтеры на грузовике, один я их видел. Я сначала не хотел сюда залезать, только смотрел, как они дверь закрывают. А один монтер увидел меня и говорит другому: «Не иначе, как этот парень целится после нас сюда залезть», А тот говорит: «Ну и пускай. Тут теперь ничего нет», А как они уехали, я сделал себе точно такой же, как у них, крючок и вот — открыл! Теперь тут мы будем! Верно?

— Верно! — ответил Сережка, разглядывая стены и потолок. Потом они вместе поглядели на свою улицу из окошечка. Улица оказалась гораздо интереснее.

— Знаешь, что в этой будке самое лучшее? — восторгался Алик. — Кто идет мимо, все думают, что тут трансформатор, а, оказывается, тут мы сидим! И никто этого не знает! Все будут думать: где мы есть? А мы сидим себе в трансформаторе! Вот — наши идут… Прячь голову!

Борис, Зямка, Кот, Пушкин не спеша шли к трансформаторной будке. После вчерашней победы они выглядели уверенно и гордо и по-хозяйски оглядывали окрестности, будто ища, нет ли каких непорядков.

Алик швырнул в них через окошечко кусочком штукатурки.

Березовцы сразу встрепенулись и начали озираться по сторонам. Кот обежал вокруг будки, потом все четверо шепотом посовещались и отошли подальше, чтоб взглянуть, нет ли кого на крыше будки.

Сережка с Аликом больше не в силах были прятаться, выглянули и запели:

— А мы тут! А мы тут!

— Как вы туда залезли? — удивились березовцы.

— Угадайте! Угадайте!

— А нам можно?

— Лезьте по лесенке, мы, вам откроем.

Когда все березовцы расселись внутри будки на цементном полу, Кот спросил:

— А где тут ток?

Алик снова рассказал про рабочих. Зямка успокоено сказал:

— Это хорошо. А то, если б тут был ток, могло бы нас убить. Через несколько лет обнаружили бы наши скелеты — вот было бы переполоху! Одно жалко, что мы уже не смогли бы сами прийти, чтоб на эти интересные скелеты глянуть!

— Здесь будет получше даже моего подвала! — сказал Кот. — А на что здесь похоже?

— На старинный рыцарский замок! — сразу объяснил Зямка. — Отсюда можно делать вылазки и всякие там нападения!..

— На кого? — спросил Пушкин.

— А на кого-нибудь! — оживился Кот. — Это мы придумаем. Нельзя же, чтоб такой хороший замок, раз мы его открыли, зря пропадал. Разбойники тоже могли жить в таком? — обратился он к Зямке как к специалисту, а тот пожал плечами.

— А почему бы им не жить? Жили б с удовольствием, если б он у них был.

— Тогда пускай это будет разбойничий замок, а сами мы — разбойники! — решил Кот.

— Рыцари лучше! — сказал Сережка, и остальные ребята с ним согласились. Чтобы утешить Кота, Зямка объяснил:

— Рыцари — это те же разбойники, только добрые, они заступаются за угнетенных! Вот и мы будем так делать!

— А кто тут угнетенный?

— Ну, кто слабый, кого обижают…

Эта мысль всем понравилась, только Кот сперва было заупрямился:

— Угнетенные пускай сами за себя заступаются! А мы будем совершать нападения, как Стенька Разин. Раз у меня и папаха подходящая имеется…

— Стенька Разин тоже заступался за угнетенных, — доказывал ему Зямка. — Всех освобождал.

— Точно! — спохватился Кот. — Я помню, в кино: там монахи прыгают прямо в воду! Раз так, то я с вами! Будем всех освобождать! Только… кого?

— Мы будем бродить по всем дорогам и, кого ни увидим, всех освободим! — воскликнул Пушкин, который, лишившись своих девчачьих волос, невиданно осмелел и чувствовал себя среди мальчишек как равный.

— У рыцарей должна быть дама, они к ней и посылают потом всех освобожденных… — продолжал показывать свое знание рыцарских обычаев Зямка. — Плохо одно: по правилам, нам надо шесть дам. Столько мы на нашей улице, пожалуй, не наберем… Если даже считать совсем маленьких! Я думаю, одной на всех хватит! Только кого?

Сережке, да и остальным березовцам, сразу стало ясно, кто из девочек более всего годится для этой роли, и Сережка сказал как можно равнодушнее:

— Да чего далеко ходить: пускай вот… ну, хоть эта новая девчонка… как ее звать…

— Светлана! — подхватили дружно березовцы. — Верно! Пусть она и будет!

И только простодушный Кот ничего не понял.

— Да зачем она вообще нужна, пацаны? Только канитель разводить, У Стеньки Разина не было же дамы, и мы тоже…

— А персидская княжна, которую он потом за борт бросил? — напомнил Зямка.

— Это да… Это верно… — пришлось опять согласиться Коту. — А которая эта Светлана? Такая маленькая? Ну, я ее знаю. Это—ничего… Это — подходящая… Главное—я могу ее легко поднять! Только, как же быть: тут поблизости нет ни реки, ни лодки…

— А зачем?

— Как зачем? — удивился Кот. — А где же я буду ее за борт бросать? Не в этом же ручье? Вообще-то можно, вот как мы все это дело закончим, поехать вместе на один пруд, ей мы ничего не скажем, попросим у кого-нибудь лодку, выберем местечко помельче, и там я ее сброшу за борт, в волну! А кто-нибудь из вас ее вытащит, чтоб она не испугалась…

— Я могу это сделать! — вызвался первым Сережка.

— Или хоть я!

— Или я! — поспешно воскликнули Зямка и Алик. Борис, не умевший плавать, уныло сказал:

— Там видно будет… Пусть пока Пушкин ей скажет на счет того, что мы ее избрали. Но про лодку не говорит!..

— Это для меня пустяк! — кивнул Пушкин. — Я думаю, она согласится!

— А ты, Костя, пока ее ничем не обижай, — предупредил Сережка Кота, немного обеспокоенный его жестокими планами.

— Не буду, — честно пообещал Кот. — Я притворюсь, пока потерплю, как Стенька Разин терпел, пока не настало время бросать ее в воду. А потом пускай идет, куда хочет. Я ее больше и знать не знаю! Станем мы связываться со всякими… У нас дела и получше имеются!

На следующее утро рыцарское войско стояло на перекрестке улиц, и перед ним открывалось четыре дороги: на север, на юг, на запад, на восток.

Пока ни в одной из этих сторон никаких угнетенных, нуждающихся в немедленном заступничестве, не было видно.

Наконец в одном из дворов раздался чей-то хриплый отчаянный вопль, и атаман Кот, в своей папахе, оглядывавший из-под ладони окрестности, радостно встрепенулся:

— Ага! Есть! Пошли туда! Алик безнадежно махнул рукой:

— Так это Виктор Николаич орет, наверное, его отец или мать угнетают…

Но мать Виктора Николаича сама выглянула на улицу и, увидев ребят, замахала им рукой:

— Ребята, зайдите, пожалуйста, на минутку! Оказалось, что угнетателем здесь является сам Виктор Николаич.

Он ревел усердно, без отдыха, топая ногами, а домашние суетились вокруг. И мать попросила рыцарей:

— Вот прямо не знаем, что с ним делать? Может, он вас послушает?

— Не послушаю-ю-ю!.. — выл Виктор Николаич, не обращая ни на кого внимания, а мать торопливо объясняла:

— Мы дверь покрасили, а на ней, оказывается, у него заяц какой-то был нарисован…

— Зачем закрасили моего зайца-а-а-а?..

— Да ты другого нарисуешь!..

Виктор Николаич перестал на секунду реветь, чтобы внести в дело ясность: — Такой хороший уже не получится… Мне этот нуже-е-ен!

— А, пускай этот заяц и останется там, под краской, — сказал Сережка Виктору Николаичу. — Он же там есть? Просто он исчез!

Виктор Николаич, собравшийся реветь снова, постоял с открытым ртом и спросил все еще жалобным дребезжащим голосом:

— А куда он делся?

— Он — спрятался.

Виктор Николаич чуть-чуть подумал. Новое состояние зайца ему понравилось.

— Вот тут, — серьезно сказал он, ткнув пальцем в какое-то место на двери. — Он спрятался от лисы, правда?

— Правильно. И она его теперь не поймает!

— Не поймает! — с удовольствием сказал Виктор Николаич и обвел палочкой на двери кружочек, чтобы не забыть место, где сидит невидимый теперь заяц. Слезы его фазу высохли. Во двор вошла почтальонша, и он радостно объявил ей, показывая на кружок:

— Там — заяц! Он спрятался!

— Неужели? — притворно удивилась почтальонша.

— Да! — с гордостью объяснил Виктор Николаич. — Он спрятался от лисы, и она его не съест.

— Вы па-а-думайте! — пропела почтальонша, а мать Виктора Николаича поблагодарила рыцарей:

— Ну, спасибо вам, ребята. А то мы не знали, что и делать!

Из-за такого пустяка посылать ее к Даме, конечно, не стоило, и рыцари, посовещавшись, отправились на Козий бугор.

Там они застали самый разгар народных торжеств по поводу свержения ига Гориллы.

Сам свергнутый диктатор затаился где-то в глубине своего дома, в то время как всякие маленькие мальчишки девчонки толпились у него под окнами, выражая свою радость и презрение различными выкриками, унизительными для чести Гориллы и намекающими на его трусливое поведение и недавнюю порку.

Хитрый Горилла не подавал никаких признаков жизни, добрый Алик, посмотрев, как ликуют освобожденные жители Козьего бугра, сказал:

— А знаете, ребята, похоже, что Горилла теперь сам угнетенный?.. Может, ему поможем?..

Но это предложение рыцари единодушно отвергли.

Решено было пойти в крошечный детский парк, находившийся совсем рядом. Он состоял всего из трех аллей: одной центральной, подметенной, посыпанной песком, со скамейками и фонарями, и двух боковых, заросших одуванчиками — таких пустынных, что там можно было встретить одиноко гуляющую курицу.

На центральной аллее кипела жизнь: все достижения техники были представлены здесь в виде больших и малых самосвалов, грузовых и легковых автомашин, подъемных кранов, тракторов и даже поездов. Их владельцы неустанно трудились, развозя песок из большой кучи по разным направлениям и сооружая из него хитроумнейшие постройки. А кто постарше, с увлечением предавались спорту — одних самокатов и трехколесных велосипедов здесь было не менее трех десятков. И строители, и спортсмены находились под наблюдением своих бабушек и дедушек, сидевших на скамейках под деревьями, так что рыцарям здесь делать было нечего.

Услышав на глухой боковой аллее чей-то плач и крики «ой-ой-ой-ой-ой-ой», очень жалобные, но почему-то не громкие и заглушаемые другим шумом, рыцари моментально появились там, готовые освобождать и карать, но увидели маленькую процессию совсем крошечных мальчиков и девочек, провожавших в последний путь умершего воробья.

Похороны происходили в полном порядке; покойник в венках из желтых одуванчиков ехал в деревянном грузовике к ямке, выкопанной под кустом акации, сзади следовал оркестр из двух жестяных дудок и барабана, а добровольные плакальщики и плакальщицы честно выполняли свой долг. Рыцари совсем уж собрались впасть в уныние, когда прибежал из разведки Алик и взволнованно сообщил:

— За мной! Нашел! Настоящие эксплуататоры!

В конце большой аллеи стояла старая карусель — лошадей, верблюдов и лодки с нее сняли, остались одни перекладины. Вся она заржавела, но руками ее вертеть было можно, хоть и трудно.

Сейчас на перекладинах сидели пятеро, другие пятеро, упираясь изо всех сил пятками в землю и тяжело дыша, возили их по кругу. Эксплуататоры, как им и полагается, восседали на перекладинах с видом ленивым и надменным, некоторые даже обмахивались веточками и покрикивали на изнемогающих тружеников:

— Но-о! Давай-давай! Не ленись!

— Ладно… — сказал Кот, сдвигая папаху на затылок. — сейчас все будет нормально! Значит так, я…

В это время угнетенные вдруг хором воскликнули: «Пятьдесят», — и карусель остановилась. Эксплуататоры слезли и заняли место внизу, а угнетенные забрались на перекладины и закричали:

— Давай, жми быстрее! Но-о!

— Это вон они что… — разочарованно махнул рукой Кот. — Это они друг друга возят… По пятьдесят кругов… Пошли дальше!

Уже у самых ворот рыцарям повезло: им попался какой-то мальчишка, который, оттопырив губы и весело поглядывая по сторонам черненькими глазами, шел и вращал над голо вой за ногу тряпичную куклу. Он весь сиял от удовольствия и не обращал внимания на маленькую девчонку, бежавшую следом с отчаянными мольбами:

— Васька! Ну! Ну, отдай Маринку. Ну! Кому говорят! Да отдай же Маринку, а то укушу! Ну, Васька же! Ну, ногу ей оторвешь!

А Васька шел себе, как ни в чем не бывало, — жирный, самодовольный, настоящий эксплуататор.

Кот вырвал куклу, отдал девочке, а Ваське дал пинка, по которому сразу можно было узнать брата знаменитого футболиста. Васька ойкнул, заведя руку назад и остолбенело глядя на Кота, начал тереть ушибленное место, а девочка разъярилась еще больше:

— Чего ты бьешь? — набросилась она на Кота. — Кто тебе велел бить? Бье-от! Ка-кой нашелся! Вот скажу твоему отцу! Я тебя знаю! Знаю, где ты живешь!

— Он же у тебя взял куклу! — сказал ошарашенный Кот.

— Он может брать! Он мой брат! А ты не можешь его бить! У нас там отец сидит! Он вам даст! Па-а-па! Нас бьют!

Рыцари, не дожидаясь, пока появится папа, обратились в бегство, а толстый мальчишка, все время испуганно таращившийся на них исподлобья, все больше краснея и краснея, вдруг вышел из оцепенения и рявкнул им вслед басом:

— Макуры!

А девчонка тоненьким ехидным голоском подхватила:

— Дураки! Дураки! Дураки! За воротами парка Кот сказал:

— Нет, с таким народом никакого толку не получится: у одной — брат, другие договорились возить друг друга, третьи — воробья хоронят, — никак не поймешь, что им нужно… Пойдемте хоть Гориллу освободим, этот уж наверняка обрадуется!

Когда рыцари снова появились на Козьем бугре, маленькие угнетатели Гориллы уже разбрелись по своим домам, а сам он вышел прогуляться и подышать свежим воздухом.

Завидев рыцарей, Горилла быстро заскочил в дом и заперся там.

Кот подошел к двери и, сложив ладони рупором, позвал:

— Горилла!

Никто не отозвался.

Рыцари по очереди начали кричать:

— Слышишь, Горилла!

— Выйди на минуточку!..

— Чего скажем!

— Не тронем! Два слова!

Горилла шевелился за дверью, сопел, но не отзывался.

— Выйди! Ну, слышишь. Горилла, а, Горилла! Вот честное слово, не тронем! Ты знаешь, зачем мы пришли? Мы хотим взять тебя под защиту!

В ответ послышалось торжествующее хихиканье Гориллы, уверенного, что он раскусил неумелую хитрость врагов.

— Вот честное пионерское, не тронем! — выбивались из сил рыцари. — Наоборот: будем заступаться!

Горилла непреклонно молчал за дверью.

— Ну, смотри! — разозлился Кот. — В последний раз говорим: не выйдешь? Не попадайся теперь!

И рыцари побрели восвояси.

Кот шел, задумчиво свесив голову, потом сказал:

— Интересно, что это за слово такое — макуры? Наверное, что-нибудь очень ругательное!

Дама с подругой сидели на длинной скамейке под березой. Может быть, они ожидали прибытия угнетенных. Поэтому требовалось им разъяснить, как обстоит дело по-настоящему. Это было поручено тому же Пушкину, и он, сев рядом с сестрой (остальные рыцари расселись на земле и погрузились в молчание), начал:

— Вот, насчет того, что я вам вчера говорил… Оказывается, тут обстоит не так просто… Пока этих угнетенных отыщешь — завоешь!.. Очень ловко они умеют маскироваться, не различишь сразу… Вы сами никаких не знаете?..

Девочки захихикали и не ответили.

После этого все молчали очень долго. Наконец Кот решил сразу выяснить некоторые интересные для себя вопросы. Он храбро пересел с земли на скамейку и спросил, уставя свои сверкающие глаза на Светлану:

— Вы на лодке любите кататься?

За Светлану ответила Нинка:

— Я люблю.

Кот пренебрежительно махнул на нее рукой.

— Ты — ладно… А вот она — любит? — и он показал пальцем на ее подругу.

— Ты любишь, Светлана? — спросила Нинка. Светлана кивнула.

— Тогда порядок! — успокоился Кот. — Достану я лодку, и мы покатаемся! Да, еще вот что… А вы плавать умеете?..

— Умеем, — опять ответила Нинка. — А что?

— А так. Может, искупаться придется… — Кот подмигнул ребятам и пересел со скамейки на землю.

Подошел карапуз Виктор Николаич и принялся расхаживать поблизости, прислушиваясь к разговору.

— А где вы возьмете лодку? — спросила сама Светлана.

— Там у одного, — ответил Кот. — Есть у меня один друг. У него на спине — горб!

— И у меня есть горб! — сказал Виктор Николаич, пытаясь обратить на себя внимание.

— Так он, — продолжал Кот, — если кого уважает, вот как меня, дает горб потрогать…

— И ты трогал? — заинтересовались девочки.

— Сколько раз!

— Ну и что?

— Страшно твердый! И еще этот пацан может глотать разные предметы, и — ничего! Пуговицы там, косточки от слив… Да я и сам один раз чуть не съел мышиный хвост…

— О-ой! — изумились девочки, с восхищением глядя на Кота.

— И я ел хвост! — капризно сказал Виктор Николаич. На него опять никто не обратил внимания, и он громко повторил плачущим голосом: — Ел!

— Ну, ладно, ел-ел… — пытались успокоить его девочки- Только отстань…

Но было уже поздно. Виктор Николаич обиделся, зашмыгал носом и забормотал:

— Если не хотите со мной водиться… И я с вами не буду водиться… И самокат свой не дам никому… И как меня по затылку били — скажу… И не надо… Лягушки-квакушки! — начал он, кривляясь, дразнить девочек.

Девочки встали со скамейки, и Светлана сказала:

— Мальчишки, пойдемте куда-нибудь, а то он теперь не отвяжется. Все пошли по улице, а Виктор Николаич плелся в некотором отдалении сзади.

Кот искоса присматривался к Светлане и вдруг ловко поднял ее на руки, немного приподнял и опять поставил.

— Ты что это? — испугалась Светлана.

— Это я так… попробовал — тяжелая ты или легкая… — добродушно улыбнулся Кот. — Я всегда так делаю!

— Ну… и какая? — кокетливо спросила Светлана, вместо того чтобы обидеться, как думали Сережка и остальные березовцы.

— В самый раз! — сказал коварный Кот, опять подмигивая друзьям.

— Скажу, как вы тут с девчонками водитесь… А со мной не водитесь… — нищенским голосом ныл, продолжая плестись сзади, Виктор Николаич. — А если меня примете, не скажу-у…

— Знаете что, мальчишки, пойдемте лучше ко мне во двор! — сказала Светлана, обращаясь почему-то к одному Коту. — Я вам покажу своих кукол. Жалко, мальчишки не любят играть в куклы.

Сережка только открыл рот сказать, что она ошибается, что совсем наоборот, но Кот его перебил:

— Почему? И мы играем! Только, конечно, не так, как вы… по-другому! Мы с одним там играли в Стеньку Разина, а сестренкины куклы были бояре, и мы казнили их всех!

— Как казнили? — широко открыла глаза Светлана.

— Обыкновенно. Подводили их к колоде, где дрова рубят, топором по шее — тяп! Так голова и покатится.

— Всех кукол?!

— Всех до одной! — гордо кивнул Кот.

— Какой ужас!

— А ты думала! Казнь же! Сестренка плакала об них, как будто они не тряпочные, а живые! Пришлось нам потом обратно им головы приделывать… А у вас много кукол?

Девочки испуганно переглянулись и ничего не ответили.

— Хорошо б мы могли поиграть, — с сожалением сказал Кот, — но времени у нас нет, в другой раз… Отдохнули — теперь поищем еще каких-нибудь угнетенных… На Октябрьскую, что ли, сходить, нет ли кого там?..

— У октябрьских ребят — тимуровская команда, — сказала Нинка. — Володя Немцев ей руководит. Они нашли одну бабушку, и так интересно…

— А! — махнул рукой Кот. — Я этого Немца знаю. Какая там может быть команда: немцы всякие, фрицы… Ничего у них не выйдет… Вот если б мы… Стой, пацаны! Этих угнетенных отыскивать — дело унылое. Тем более, их не разберешь — кто они есть… Мы, конечно, это дело бросать не будем, но только на этой улице есть подходящие старушки?

— Есть, — сказал издалека Виктор Николаич, видимо, отличавшийся необыкновенным слухом. — Сережкина бабушка — старушка…

— Моя не годится, — сказал Сережка. — Какие же мы будем тимуровцы — над своими шефствовать, надо посторонних. Давайте подумаем.

— А вы, — обратился Кот к девочкам, — заберите вон того пацанишку, чтоб тут не мешался, — он показал на Виктора Николаича, который успел подойти вплотную и жадно слушал, — и ступайте с ним куда-нибудь. Тут дело серьезное! Мы вам потом скажем!

Когда девочки, подхватив под руки завизжавшего Виктора Николаича, отошли подальше. Кот объяснил ребятам:

— Меньше будет мороки! А то лодку у горбатого проси, то се…

Подходящих бабушек на Березовой улице оказалось две: Акулина Ивановна и Антонина Ивановна.

— Акулина Ивановна — вот хорошая бабушка! — восторгался Алик. — Например, залетит к ней мячик, она всегда говорит: «Идите, деточки, ищите», и сама поможет искать… Не как другие.

Борис вспомнил:

— А когда учебный год кончился, цветы нам были нужны, мы пришли к ней: «Бабушка, можно мы у вас сирени немножко нарвем», она говорит: «Как же, как же, деточки, рвите, не стесняйтесь, праздник у вас». Мы и давай!

— А мне, — сказал Зямка, — она недавно отдала насовсем книжку «Эрик Светлоокий». Страшно старинная! Такой хорошей бабушке стоит помочь. Наверное, она обрадуется!

Акулина Ивановна в самом деле очень обрадовалась, когда в ее двор один за другим вошли Сережа, Кот, Алик, Борис, Зямка и Пушкин.

— Заходите, заходите, деточки мои милые, — засуетилась, запричитала она. — Вот так гостечки! Вот гостечки дорогие!..

— Мы, бабушка, знаете зачем пришли? — начал Борис — Мы пришли узнать..

— Заходите в дом, в дом!.. — Акулина Ивановна широко распахнула дверь. — Кто во дворе разговаривает? Все заходите, вот сюда… Присаживайтесь! Вот обрадовали старуху! Да прямо к пирожку! Пирожок я только-только вынула…

— Мы, бабушка, есть не хотим. Мы пришли, чтоб…

— Да как же так! Да батюшки! — Акулина Ивановна прижала к груди скрещенные руки. — В гости прийти, да пирога не попробовать! Это значит — хозяйку обижать! Да вы что!

А сама уже резала пирог с вареньем, который лежал на столе на полотенце.

— Отдохнул пирожок… Ну-ка…

Чтоб не обидеть хозяйку все взяли по куску и начали есть, тем более, что пирог, правда, был очень вкусным.

Акулина Ивановна села напротив и, подперев морщинистую щеку рукой, смотрела, как они едят.

— Ешьте, ешьте, сыночки… Ну, как он, пирожок, ничего, удался?

— Ничего!

— Удался! — ответили ребята с полными ртами.

А бабушка рассказала, что у нее самой было три сына и две дочери, все они любили такой пирог, а теперь его есть некому, потому что они живут в других городах, а один уехал даже в Африку, и там у него народился сын, который Акулине Ивановне приходится внуком. Она пошла искать фотокарточку этого внука, а Кот сказал:

— Ишь куда забрался бабкин сын! В самую Африку! И я туда когда-нибудь поеду. Надо ее получше обо всем расспросить.

Но Акулина Ивановна ничего рассказать не умела, только показывала всем фотокарточку, на которой был толстый младенец противного вида. Младенца все похваливали, и Борис, наконец, выбрал момент сказать:

— Мы, бабушка, вообще-то пришли, чтоб у вас что-нибудь поработать…

Акулина Ивановна опять прижала к груди руки:

— Да как же это так! Да господь с вами! Да где ж это слыхано, чтоб гостей работать заставляли! Да и какая у меня работа, али у меня хозяйство?..

В общем, когда тимуровцам удалось в конце концов вырваться от Акулины Ивановны, которая все порывалась напоить их чаем, Алик удрученно сказал:

— Ну и тимуровцы! Ничего не наработали, только все у нее поели. Так нельзя! Отчего это бабушки кормить так любят? Чур, к Антонине Ивановне в дом не заходить! У нее есть электрический самовар, она нас будет чаем поить. У нее и патефон есть, она его всем заводит. В другое время, конечно, хорошо бы послушать…

У Антонину Ивановну вызвали на улицу и осторожно объяснили ей, в чем состоят обязанности тимуровцев, а Кот, тем временем заглянувший во двор, показал на дубовые пеньки, сложенные у забора:

— Можно, бабушка, мы вам сейчас их расколем и сложим?

Антонина Ивановна немного подумала и, вздохнув, покачала головой:

— Нет, ребятки! Мне и вас жалко обижать — больно вы ребята-то хорошие! — да племянник у меня есть. Уж он мне наказывал, уж он беспокоился: не моги, тетя, этих дров касаться, буду каждое утро приходить колоть их — для физкультуры, что ль, ему… А он у меня принципиа-аль-ный! А то б разве мне жалко…

Больше на Березовой улице никаких одиноких старичков и старушек не было.

— Пошли на Октябрьскую, — сказал Алик. — Может, У них кто-нибудь лишний.

На Октябрьской они увидели самого Немца, который нес ведро воды, а двое других тимуровцев сопровождали его с пустыми руками.

Октябрьские тимуровцы сразу заподозрили березовцев в каких-то недобрых намерениях, и Немец враждебно сказал:

— Только одна и есть — наша. А для вас — нету.

— Может, вместе? — заикнулся Пушкин. Но октябрьские пришли в ярость:

— Тоже ловкие! Вместе! Своим не хватает! Найдите себе да и делите с кем хотите! — сказал один.

— Идите куда-нибудь в другое место! Нечего стараться чужих старушек захапать! — добавил другой.

Уже уйдя далеко. Немец обернулся и крикнул:

— Здесь вы лучше и не шныряйте! Не выйдет!

— Вот крокодилы! — сказал Кот. — Собственники какие! Знаете что? Давайте их всех поразгоним, а старушку ихнюю себе отберем. Раз они по-хорошему не хотят…

— Ничего бы… — вздохнул Борис. — Чтоб нос не задирали… Но только они эту старушку подговорят, а она скажет: «Идите отсюда, не хочу с вами никаких дел иметь…» Гляньте, вон Манная Каша кому-то за водой плетется… Пошли спросим…

Хороший знакомый всех мальчишек, городской дурачок Леня, по прозвищу Манная Каша, держа в каждой руке по ведру и выпятив грудь, украшенную множеством всяких значков и жетонов, торопливо шел к водопроводной колонке.

— Здорово, Лень! — приветствовал его Кот.

— Здорово, пацан, здорово, пацан! — забормотал Манная Каша, дружелюбно улыбаясь. Он поставил ведра и поднес ладонь к козырьку грязной железнодорожной фуражки.

— Ты кому это за водой идешь?

— Старичок тут один… Помочь надо… Хороший старичок, хороший старичок…

— А где он живет? — березовцы радостно переглянулись.

Манная Каша показал пальцем на черепичную крышу того дома на Козьем бугре, куда так неудачно хотел заскочить Горилла.

— Вон там он живет… Хороший человек… Помочь ему надо… Просил меня помочь…

— Давай мы поможем, — сказал Кот, пытаясь взять у Манной Каши ведро, но тот крепко вцепился в дужку.

— Неудобно будет, неудобно будет, меня просил…

— Мы тебе дадим гривенник, — пытался подкупить его Борис. — Иди на автобусе покатайся…

— Не нужен мне твой гривенник… — упрямо держался за ведра Манная Каша. — Катайся сам… меня и без денег катают… Хорошего человека без денег прокатнут… Меня в кино пускают…

— Дай сюда! — нетерпеливый Кот рассердился и дернул ведро к себе, но Манная Каша тоже рассердился и замахнулся на Кота другим ведром:

— Дам вот сейчас, дам вот сейчас!..

— Отдай ведро! — заорал Кот.

— Эй, эй! — окликнула березовцев женщина, вышедшая из дома, — Вы чего к нему привязались, к больному человеку? Отойдите-ка от него!

Кот выпустил ведро. А Борис сказал:

— Ты, Леня, не дерись, а то сюда Ваня идет, тебя ищет.

Манная Каша поставил ведра на землю и что было силы пустился бежать под гору вниз. Ваней звали другого городского сумасшедшего, который находился с Манной Кашей в непримиримой вражде, всюду его преследовал, и Манная Каша, человек миролюбивый, уважающий спокойствие и хороших людей, старался не попадаться ему на глаза.

— Здорово я его обманул! — похвалился Борис. — Убежит теперь за сто километров! Понесем воду старику… Только он не такой уж старик…

— А борода? — резонно возразил Зямка. — Какой же он не старик, если у него борода, как у колдуна? Хорошо хоть такой есть, хуже, когда никого нет!

— Бери ведра! — скомандовал Кот.

Хоть и пришлось березовцам поискать, зато другого такого старика во всем городе было не найти. Звали его Михей Михеич.

Он, правда, оказался не такой уж старый и дряхлый, как хотелось, зато очень бородатый. Борода не седая, но такая длинная, какую в наше время только на картинке и увидишь.

Эта борода являлась первым громадным и редким преимуществом березовских тимуровцев перед октябрьскими: те возгордились самой обыкновенной старушкой, каких полным-полно ходит по улицам.

А главное, столько оказалось всякой работы, что если б октябрьцы знали, они умерли б от зависти: не то что их старушка! У нее и хозяйства-то никакого — одно ведро на троих тимуровцев!

А у Михеича жили две громадные свиньи и штук пятьдесят кур, еще имелся большой, как поле, огород, где рос почему-то только один лук, требующий поливки. Для всего этого воду приходилось таскать из-под бугра из колонки и наливать в большие бочки, стоящие по всему двору.

Раньше воду таскал Манная Каша, теперь за это дело взялись березовские тимуровцы.

Конечно, не так уж просто это им удалось.

Сначала Михей Михеич встретил ребят хмуро и недоверчиво, во двор не пустил, а долго расспрашивал, кто их послал, и зачем им понадобилось такое, но когда ему все объяснили, а Зямка даже рассказал очень подробно содержание книжки про Тимура, Михей Михеич подобрел и открыл калитку:

— Ну, ладно, коль так… Раз уж, вижу, вам без этого никак невозможно обойтиться — надо вас уважить, бог труды любит. Только уговор: все в секрете содержать. Это ваша команда-то, тимуровцы, говоришь, у ней как было? Секрет, и никаких! Ни отцу-матери! А вам начальство велит брать с них пример. Секрет — первое дело…

— Верно! — поддакнул Зямка, любитель всяческих секретов.

— Ну, а уж насчет работы… чтоб вам такого подыскать? Да хоть вон — видите, четыре бочонка стоят? Сейчас я дам ведра, натаскайте-ка их! Погляжу, погляжу, какая у вас силенка!

Тимуровцы подхватили ведра и наперегонки ринулись под гору к колонке. «Бочонки» оказались такие вместительные, — прямо бездонные! — что когда их наполнили, прошло часа два.

Пока ребята таскали воду, заботливый Михей Михеич все переживал за них: не остался ли кто без дела!

Время от времени он задумчиво произносил:

— И что бы вам еще придумать?.. Оно вроде и нечего… Да уж больно мне ваша затея нравится! Как тех, из книжки, звать-то? Тимурцы — вон оно что! Отступаться, конечно, — срам, да и начальство по головке не погладит…

— Да у нас никакого начальства нет, — сказал ему Сережка. — Мы сами.

— Нет, говоришь? Ну ладно…

Видно было, что тимуровская затея ему и в самом деле пришлась по душе: к тому времени, как наполнились наконец бездонные бочки, у него было готово новое задание.

— Ну, ребятушки, пляши! Есть вам еще занятие! Да вряд ли вам справиться… Во-он бревнышки сложены. Это твердая порода — абы какому пильщику не поддастся… Аль уж оставить это дело…

Сережка хотел сказать, что старик плохо еще их знает, но тот и сам, видно, понял, что ошибся, неправильно оценив силы и ловкость березовцев, он еще раз внимательно к ним пригляделся:

— Да нет… Таким молодцам, да не справиться. Кому ж еще!

— А вы думали! — подхватил Кот, сдвигая назад папаху. — Давайте попробуем!

— Ладно! — воскликнул Михей Михеич. — Сейчас пилу вынесу, топор и — давай пили, режь их! Круши! Доверяю!

Конечно, березовцы не подкачали, хоть оказались эти дрова суковатыми и как бы сплошь скрученными из стальной проволоки.

Двое пилили, двое отдыхали, а Кот завладел топором и никому его не отдавал — колол один. Возможно, он воображал, будто опускает свой топор на головы бояр, дьяков, купцов и прочих угнетателей. Для этого он и папаху свою не снимал, только изредка сдвигал ее, чтобы обтереть лоб.

А Михей Михеич и Пушкин, которому никакой работы не хватило, сидели на бревне и беседовали.

— Михей Михеич, а почему у вас на огороде один лук посажен? — спросил Пушкин.

Михей Михеич пристально к нему пригляделся и сказал не спеша:

— Потому что я являюсь производителем лука. Читал небось в газетах: «Повышать производительность для трудящих». Вот я и повышаю! Мороки много, но уж я за этим не стою. Нужен людям лук — я его и произвожу. Обеспечиваю трудящих продуктом питания. Ты вот спишь, сны видишь, а я уж на базаре сижу из последних сил… Я, брат, ночей не сплю, все думаю, чего бы еще завести, чтоб людям угодить. Ну, может, и мне какая копейка перепадет. Вот коли мы с вами и дальше так подружимся…

— Конечно! — бодро сказал Пушкин.

— …вы тоже будете участвовать в производительности труда… Крепить мощь! Мне самому ничего не нужно. Я, брат, люблю людям добро делать, вроде как бы сейчас, а меня бог, он вознаградит…

Услышав про вознаграждение от бога, Пушкин принял это за шутку, захихикал.

Михей Михеич нахмурился, но в это время Пушкина позвали пилить, а на его место рядом с Михей Михеичем сел уморившийся Зямка.

— Вы вот все по науке сейчас рассуждаете… — говорил Михей Михеич. — А наука много не достигла, нет… Ученые не все знают…

Зямка взволновался, этот разговор был как раз по нем:

— Конечно! Конечно, не все знают! Один раз не нашли снежного человека и думают, что его вовсе нет! А, по-моему, он есть, только его искали плохо. Вы как думаете?

— Про то я и говорю, мало чего знает наука, один разговор. Настоящую сущность не постигла. Она…

— И насчет марсиан! — не слушал его Зямка. — Просто безобразие. А кто же тогда выкопал каналы? И два спутника у Марса есть, кто их сделал, а? Ведь правда?

— Истинная правда, — гнул свое Михей Михеич. — Наука — вещь ненужная. Она человека только путает. Не тому, чему нужно, учат. Вера нужна…

— Ну да! Я вот, например, верю, что снежный человек должен найтись. Пусть другие не верят, пусть! Я сам его найду, тогда они посмотрят.

И Зямка начал ухмыляться, представляя себе, какие лица будут у маловеров, отрицающих существование таких замечательных существ, как снежный человек и марсиане.

Подошел и Кот, держа топор за конец ручки, как боевую секиру.

— Что много наук лишних — это правда. Зачем мне нужен французский язык, если я его не люблю? Надо учить негритянский или индейский. Учили б индейскому языку, а учителем был настоящий индеец, я б его слушал и учил на пятерку! Так же и пение! Надо учить хорошие песни — про Стеньку Разина там, про разбойников, а наша учительница долбит в рояль, как дятел: фасоль, масоль…

Сережка собрался добавить также о вредности книжки «Воспитание ребенка в семье», но постеснялся перебивать Михей Михеича, а тот говорил, внимательно взглядывая на ребят:

— Если у человека голова не забита никакой наукой, для него больше открыто. Возьмите вот юродивого Леню. Чему смеетесь? Вы думаете — глупой и больше ничего. А он человек не простой: ему открыто многое, и в прошлом, и в будущем…

— Волшебник? — подвинулся поближе к Михей Михеичу Зямка, который среди забот о судьбах снежного человека и марсиан находил время интересоваться также волшебством и колдунами.

— Не волшебник, а провидец, — строго сказал Михей Михеич. — Все может вперед сказать. Ему, значит, открыто, а ученым — шиш…

— Ну-у…

— Вот вам и «ну»! К нему народ обращается, многие старые люди… Говорит он невнятно, но истолковать можно.

Тут во двор вошли двое пацанов. Те, что помогали Михей Михеичу везти тележку в день нападения Горилл на Березовую улицу. Они с удивлением уставились на березовцев. Михей Михеич объяснил:

— Это сироты. Племянники мои. Кормлю их. Они ребята деревенские, вам с ними беседовать не о чем… — И сурово приказал пацанам: — Загоняй, чего рты поразевали!

Пацаны распахнули калитку настежь, и в нее вбежало с десяток коз, а Михей Михеич встал и протянул руку Коту:

— На сегодня довольно. Дома небось бранятся. Коль не заленитесь, завтра жду. Двое пораньше пускай прибегут, часиков в шесть. Ну хоть и ты! — он показал на Сережку и Зямку, и те радостно закивали. — А остальные так… часиков в восемь… Ну, с богом!

На улице Борис недоверчиво покачал головой:

— Ну и сироты!

— А что? — спросил Алик.

— Рожи толстые какие… Таких сирот не бывает!

— Почему не бывает? — заспорил Зямка. — По-твоему, все сироты должны быть худые?

Его поддержал Кот:

— Смотря какие сироты! Был у меня один дружок, тоже сирота, ни отца, ни матери, так ему кое в чем было получше, чем какому несироте. Все ему все дают; если чего натворим вместе, ему влетит меньше, чем нам, всем его жалко. Раз ремесленники нас били, а один говорит: «Этого не трогай, он сирота». Нам всем здорово перепало, а ему — ничего! А этих старик, наверное, кормит хорошо. Он добрый.

— Ты вот еще! — сказал Пушкину Алик. — Михей Михеич начал про бога, а он: «хи-хи-хи…» Михей Михеич отсталый, над этим нельзя смеяться, надо ему так потихоньку-потихоньку разъяснить, а то он рассердится и не захочет, чтоб мы ему помогали…

— Это я так… нечаянно… — смутился Пушкин.

— В другой раз знай, — сказал Зямка. — Это ерунда! А вот интересно про Манную Кашу — врет он или нет? А вдруг, а? А вдруг это правда? Надо как-то произвести опыт… Это же страшно интересно!

— Я проверю! — сказал Кот. — Я спрошу одну вещь. Я с месяц назад послал заявку в Москву, в радио, в детское вещание, чтоб передали по моей заявке «Агитмедведь особого отряда» — такая книжка есть. Охота медведя послушать, как он будет по радио реветь! Вот я у Манной Каши и спрошу, когда ее передадут…

Сережка тоже решил кое о чем спросить Манную Кашу, но ребятам об этом не сказал.

Бабушка была очень довольна. Она сказала Сережке, что наконец-то в нем пробудилось трудолюбие и общественное сознание, и сама разбудила его в пять часов утра.

Наспех глотая завтрак. Сережка думал про Манную Кашу — правду ли говорил вчера о нем Михей Михеич — и решил осторожно расспросить бабушку:

— Бабушка, а бабушка, а что вот, например, старик такой… не очень старый… может он быть вруном или нет? Это я просто спрашиваю…

— Не знаю, кто тебя учил так думать о людях, — ответила бабушка, — зачем старику врать, ты задавал себе такой вопрос? Конечно, если человек сам склонен к вранью, он и других считает врунами. Соврав хоть раз в жизни, он уже теряет…

— Я не об этом, — быстро перебил ее Сережка. — Я вот что хотел узнать. Вот сумасшедший — так. И вдруг этот сумасшедший совсем не сумасшедший, а умный? И даже умней, чем просто умный? А его все считают сумасшедшим, он вообще-то и есть самый настоящий сумасшедший, но только все знает? Понимаешь?

— Понимаю! — сказала бабушка. — Хоть ты и не научился четко выражать свои мысли, но я поняла, что чепухой у тебя голова забита, вот что!

Сережка хотел еще поговорить об этом с Зямкой, да не было времени, потому что Михей Михеич уже ждал их у своих ворот с тележкой.

На тележке столько было увязано всяких мешков и корзин, что Сережка сперва испугался, удастся ли стронуть ее с места. Они с Зямкой запряглись впереди, Михей Михеич подпер сзади, и тележка покатилась.

Без самого малейшего отдыха провезли они тележку и по дороге с пылью, и через песок, и по булыжной мостовой, и на гору, и с горы — до самого базара!

Только там они остановились и выпрямили спины.

Даже Михей Михеич и тот удивился такой выносливости, сказав:

— Молодцы! Силенка имеется! Отдохните теперь, мне тут по делу нужно, а вы за тележкой приглядывайте! А то враз оберут!

— Кто? — спросил Зямка.

— Найду-утся! Жулье везде кишит! У любого человека только и на уме, чего бы слямзать! Так что — гляди в оба!

Ребята сели в тень возле тележки и стали присматриваться ко всем, кто шел мимо. Жалко, что до этого с жуликами им встречаться не приходилось, и они не знали, как жулики выглядят. Поэтому трудно было разобрать в толпе, кто жулик, а кто нет. Были просто обыкновенные люди. На всякий случай ребята с подозрением осматривали каждого, кто к ним приближался, ни на секунду не теряя из виду тележку. Из всей толпы только двое подвыпивших дядек были с виду похожи на жуликов. Но оказалось, что они — знакомые Михей Михеича, который появился следом, забрал мешки и корзинки, а дядьки ему помогали, и опять ушел, наказав ребятам караулить тележку, чтобы ее никто не увез.

Сережка заметил в толпе Манную Кашу. Он важно шел вдоль рядов и ел вишни из кулька.

— Глянь, Манная Каша, — сказал Сережка Зямке. — Ишь какой важный, прямо — генерал! Ты посиди, а я пойду с ним поразговариваю.

Зямка кивнул:

— Ладно. А потом я.

Сережка пробрался к Манной Каше и сказал:

— Здорово, Лень!

— Здорово, пацан, здорово, пацан, — заулыбался Манная Каша, протягивая Сережке кулек с вишнями. — Хочешь вишни, пацан? На вишни, пацан…

— Нет, сам ешь. Я у тебя хочу узнать… Только ты сейчас, чур, не притворяйся, хорошо?

— Хорошо, пацан, хорошо, пацан…

— Тут есть одна девочка… Светлана звать…

— Как же, как же… знаю, знаю… хорошая девочка… Как не знать, как не знать… Я всех знаю… и меня все знают… В кино пускают за так… Хорошего человека все знают… Вот вишни дали… Хочешь вишни, пацан? Хочешь вишни, пацан?

— Так вот… Кого она… любит?

— Меня любит, меня любит, — ухмылялся Манная Каша. — Я — хороший человек… Хорошего человека все любят… Вот вишни дали… Хочешь вишни, пацан?

Сережка понял, что от Манной Каши толку не добьешься, и вернулся к тележке.

— Чего он? — спросил Зямка.

— А ну его! — махнул рукой Сережка.

— А ты о чем с ним говорил?

— Да так…

— Ну, я сейчас тоже схожу.

Зямка подошел к Манной Каше, что-то у него спросил, но Манная Каша вдруг рассердился и заголосил на весь базар:

— Чего ты ко мне привязался, чего ты ко мне привязался? Светлана, Светлана! Я сам Светлана!

Зямка вернулся красный. Сережке было интересно, как Зямка станет оправдываться. Зямку выручила Акулина Ивановна, которая, откуда ни возьмись, появилась возле них:

— Я гляжу: да это наши ребята! Да с тележкой! Я вас, ребята, вот о чем хочу попросить: вам нетрудно будет корзиночку мне небольшую подвезти?..

— Ну, конечно, бабушка! — обрадовался Зямка. — Обязательно! Где она у вас? Пойдемте, я ее вам принести помогу!

Только они ушли, пришел Михей Михеич;

— Сейчас пойдем. А где другой-то? Ай заленился?

— Нет, — сказал Сережка. — Он просто пошел с одной бабушкой — помочь ей корзинку сюда принести. Мы эту корзинку вот на тележке подвезем. Михей Михеич покачал головой:

— Ну, это вы напрасно без меня распоряжаетесь. Тележка не казенная, чтоб ее зря по камням-то трепать. Она от этого не получшеет. Ободья, брат, тоже денег стоют… А ты думал как? Если эти деньги зачесть за починку тележки… Она сколько заплатить-то сулилась?

— Что вы! — испугался Сережка. — Что вы! Разве мы возьмем? Разве мы такие?

— Так, стало быть, это значит: вокруг кладбища жить да обо всех плакать?.. Это вы напрасно…

Подошел Зямка, который, весь перегнувшись набок, тащил корзинку, за ним поспешала Акулина Ивановна.

Зямка хотел сразу поставить корзинку на тележку, но Михей Михеич его остановил:

— Погоди, не спеши. Ваша будет корзиночка-то? — обратился он к Акулине Ивановне. — Придется извинить… Тележка мне самому понадобится…

— Одна корзинка? — заговорил громко Сережка, стараясь, чтоб Акулина Ивановна ни о чем не догадалась, — мы ее и так донесем! Чего там — одна корзинка! Вы, дедушка, сейчас без нас обойдетесь, да? Мы прямо к вам домой придем!

— Лады, — сказал Михей Михеич, зачем-то тщательно ощупывая колесо.

Сережка взял корзинку за одну ручку, Зямка — за другую и понесли. Акулина Ивановна шла сзади. Она еле-еле передвигала ноги, то и дело садилась отдыхать, отдыхала подолгу, так что нести корзинку было нетрудно, хоть и скучно.

По дороге Сережка потихоньку рассказал Зямке, что Михей Михеичу просто-напросто стало жалко свою тележку.

— Да ну… — пожал плечами Зямка. — Просто он ее очень бережет. Может быть, он ее сам сделал. Ты знаешь, когда человек чего-нибудь сам сделает, ему эту вещь бывает ужасно жалко, если ее кто-нибудь поломает. Это я знаю даже по себе. Помнишь, у меня был фанерный дом, купленный? Дорогая вещь, а я ее сломал — и ничего, не жалко. А потом я сам сделал из катушек тележку и сам на нее наступил нечаянно, так знаешь, как было жалко! А старикову тележку, — он, наверное, сам сделал — очень уж она плохо у него едет.

К Козьему бугру Сережка с Зямкой подошли уже около полудня.

Возле трансформаторной будки они увидели всех березовцев, которые угрюмо сидели у ее стенки.

— Прогнал? — испугались Сережка и Зямка.

— Почему? Как это он нас прогонит? — сказал Кот. — Мы у него отпросились вроде, как на обеденный перерыв. Вас вот ждем.

— А что?

— А вот этого сейчас будем судить, — Кот ткнул пальцем в грудь Пушкина, сидевшего с совершенно убитым видом.

— За что его судить? — удивился Зямка.

— Сейчас узнаешь! Из моей обвинительной речи, — сказал Кот. — Полезли в трансформатор!

Березовцы забрались на бетонную платформу. Кот открыл дверь и сурово приказал Пушкину:

— Заходи!

Пушкин беспомощно оглянулся на ребят, съежился и вошел внутрь будки. За ним — все остальные. Железная дверь захлопнулась.

— Открываем наш трибунал! — объявил Кот, когда все расселись на полу. — Сережка и Зямка, вы пересядьте вот по бокам подсудимого, охраняйте лучше, чтоб он не убежал…

— Я и так не побегу… — чуть слышно сказал подсудимый. — Я…

— Не твое дело! — оборвал его Кот. — Порядок должен быть, нет? Теперь так: Борис будет судья, я — прокурор, Алик самый добрый, назначаю его защитником. Вы знаете, что этот тип сотворил? Это я для Сережки с Зямкой говорю, остальные все знают… Этот тип украл у старика конфетку! Ты, подсудимый, молчи, лишаю тебя слова! Теперь, как дело было: послал его старик в магазин, чтоб купить хлеб и конфет двести грамм, так он вообще слабосильный и толку от него все равно мало… Приходит он, старик сразу пересчитал — верно! Конфеты поглядел, говорит: «Что-то маловато…» Ну и все… Только, значит, я нюхаю, а от этого конфеткой пахнет! А такие конфеты «Крыжовник» я знаю очень даже хорошо, ошибиться никак не могу! Подсудимый, признаешь себя виновным?

Пушкин заикнулся:

— Так я…

Но Кот его опять перебил:

— Ты не виляй! Ты говори: да или нет. А если всякие подсудимые будут тут еще разглагольствовать, получится не суд, а одна канитель! Значит, признаешь?

— Ну, признаю… Только…

— Говорят тебе — помалкивай! — рассердился Кот. — Я же тебя лишил слова. Вот вынесут тебе приговор, потом дадут последнее слово — тогда разглагольствуй, сколько хочешь!

— А мне когда говорить? — спросил судья.

— Тебе тоже пока помалкивать, — сказал неумолимый прокурор. — Я сам сейчас буду вас допрашивать, как свидетелей. Тихо! Свидетель Алик! Ты видел, как старик дал ему денег?

— Видел!

— Что сделал подсудимый?

— Говорит: «Хорошо, схожу…»

— Больше вопросов не имею. Свидетель Борис! Что сделал подсудимый дальше?

— Взял деньги и пошел!

— А потом?

— А потом пришел. Ну и отдал старику…

— Больше к свидетелям вопросов нет. Дело доказано. Трибуналу ясно, что подсудимый украл конфеты у старика и чуть нас всех не опозорил. Хорошо еще, что старик подумал, наверное, на продавщицу, а там такая продавщица, что вполне может обвесить: не дает пацанам папиросы из автомата покупать! Видели там автомат; сунешь копейку, вылезет папироска «Наша марка». А она: «А ну, мальчики, отойди от автомата», и бутылки тоже от пацанов не берет! Я говорю: дайте жалобную книгу, она не дала! В общем, это является смягчением вины подсудимого.

— Насчет смягчения — я! — сказал Алик. — Хитрый! Хочет все сам.

— Верно, это я и позабыл! — согласился Кот. — Подсудимый, пахло от тебя конфеткой?

— Ну… пахло… Наверно, пахло… раз ты учуял…

— Я учую! — гордо сказал прокурор. — Я чего хочешь учую! В общем, чтоб время зря не терять, приговор ему будет такой…

— А как же я! — возмутился защитник. — Когда же мне выступать?

— Ну, давай! Только короче!

— Я считаю, — начал защитник, — что подсудимому надо дать снисхождение: он же недавно только с ребятами стал водиться — после, как остригся.

— Вот видишь, — укоризненно обратился прокурор к понурому подсудимому, — не оправдал ты нашего доверия: тебя остригли, стал похож на человека, а ты…

— А раньше он, — продолжал защитник, — все больше с девчонками, а у них какой порядок? Поэтому нельзя, чтоб ему был такой суровый приговор…

— А какой приговор-то? — спросил судья. — Разве уж вынесли приговор?

— Конечно! — заявил прокурор. — Выгнать его от нас, пусть к своим девочкам идет конфеты есть! Слыхал, подсудимый! Сроком на две недели. Ступай, а когда исправишься — придешь! Старайся лучше!

— А как я узнаю, что исправился? — робко спросил подсудимый.

Прокурор подумал.

— Там видно будет. Устроим тебе какой-нибудь экзамен.

— А как же мне последнее слово?

— Говори. Но не разглагольствуй. Подсудимый откашлялся и начал:

— Я верно — съел конфетку. Но только одну… Надо же разобраться, как это получилось… Я ж ее только хотел попробовать, откусить кусочек, а она взяла да и вся раскусилась… Ну, тогда я ее всю съел. Произошло потому, что конфетка была некрепкая… И тут нужно…

— Ладно, хватит, — махнул рукой Кот. — Все равно тебе уж ничего не поможет, раз приговор уже вынесли!.. Ступай!

Подсудимый направился к двери, но тут спохватился судья:

— Стой! А как же я? Я от себя еще что-нибудь должен добавить… Что бы такое? Ага! Пускай он две недели с этими сиротами коз пасет, помогает им! Вот!

— Да… это я не хочу…

— А может, тебя и вовсе не принимать, если не хочешь, — сказал Кот. — Судья правильно сказал, на то он и судья.

— Ну, ладно, — вздохнул подсудимый и ушел.

После изгнания из своих рядов преступника Пушкина тимуровцы с еще большей энергией взялись за работу и к вечеру покончили-таки с дровами.

Домой возвращались радостные. Кота ждала возле дома сестренка.

— Костя! Тебе письмо! — еще издали закричала она.

— Это из детского вещания! — решил Кот. — Насчет медведя. Манная Каша молодец! Я ему сказал, что письмо написал, а он: «И тебе напишут, и тебе напишут, хорошему человеку всегда напишут…»

Взяв письмо, он взглянул на большую красивую марку с изображением пушистого кота, надписью сверху — «Звери нашей Родины», и внизу — «Дикий кот», разорвал конверт, вынул лист бумаги, торжественно развернул и начал читать вслух:

— «Здравствуйте, уважаемый Котофей Котофеич Царапников! Привет вам из сибирских лесов…» От конопатого! — плюнул он и, не читая дальше, разорвал письмо в клочки, хоть весь лист был исписан сверху донизу, и вообще было видно, что конопатый мальчишка здорово над ним потрудился: лист был кругом разрисован мышами, рыбами и воробьями. Кот ничего этого не оценил, а, тяжело вздохнув, сказал:

— И где он только такую марку достал, крокодил!..

А назавтра березовцев постигла неудача. Идя на работу. Сережка повстречал двух октябрьских тимуровцев.

Отчего-то злорадно ухмыляясь, один спросил:

— Ну, как там ваш старик поживает?

— Да уж получше вашей старушки! — ответил Сережка. — Даже и сравнить нельзя.

— Ну еще бы! — ухмыльнулся и другой. — Потому что наша старушка бывшая революционерка, а ваш — спекулянт. Да он вообще-то и не старик никакой!..

— А борода? — растерялся Сережка.

— Мало ли что! Притворяется!

Оба злорадно захохотали и пошли дальше. Сережка рассказал об этом ребятам, собравшимся возле трансформаторной будки, но Кот его успокоил:

— Зло их берет, вот они и стараются нашего старика захаять. У них — так, значит, революционерка, у нас, — значит, спекулянт. Знаем!

Уже на Козьем бугре навстречу им попался Страшила. Через каждые два шага он высоко подпрыгивал, а за неимением футбольного мяча, бодал головой воздух.

— Привет! — воскликнул Страшила и тотчас задал Коту свой обычный вопрос: — Как там брат?

— А я почем знаю! — отмахнулся Кот. — Я с ним в ссоре.

— Да ну? Через что?

— А так… Вмешивается в мои дела личные… Я ему сказал: «Ты ко мне больше не приставай!» И все.

Страшила покачал головой и причмокнул. У него еще больше прибавилось уважения к Коту, который может запросто ссориться с самим Масленкиным.

Он с завистью сказал:

— Эх, был бы у меня такой брат, пускай бы вмешивался, куда хотел! Мой вон брат заделался каким-то кандидатом и ходит в очках, как шпик… А Масленкин такой гол закатал вчера «Локомотиву»! Чуть вратаря не убил! Это— брат! А вы куда? Опять к Михей Михеичу ишачить? Зря это вы делаете, пацаны!..

— Почему? — взвился Кот.

— А-а! — махнул рукой Страшила. — Нашли б кого другого, если уж вам так нужно…

— А этот чем плохой?

— Он — сектант… — таинственно сказал Страшила. — У него секта…

— Это что — банда какая-нибудь? — с интересом спросил Кот.

— Да ну-у… — презрительно сморщился Страшила. — Так, всякая шушель… Завесят окна, запрутся…

— И колдуют? — обрадовался Зямка.

— Да ну-у… Больше поют…

— Наверное, пьянствуют?

— Не-е… Все трезвые оттуда выходят… и драк не бывает… А какое же пьянство без драки?

— Это точно, — подтвердил Кот. — В пьянстве самое интересное — драка. Сначала целуются, целуются, потом как начнут драться! Я люблю смотреть! У нас были соседи — каждую неделю дрались. Прямо кино! А может, там все-таки разбойники?

— Разбойники! — возмутился Страшила. — С таким жлобом стали бы разбойники связываться! Очень он им нужен! Как будто они кого интереснее не найдут! Так — старухи, бабы всякие… А сам он просто кулак. И пацаны, которые у него живут, — настоящие придурки: ни с кем почти не разговаривают, даже в школу не ходят, не говоря уж про футбол…

— В школу не ходить я люблю! — сказал Кот. — Вот когда болел я ангиной — целую неделю в школу не ходил. И ничего! Нормально! Глянешь в окно — все в школу тащатся, а тебе не надо! И так прямо радостно станет — никакая ангина не болит! Но совсем не ходить — будет скука.

— Самое веселое — это там, — подтвердил Страшила. — Я туда нарочно за час раньше прихожу. Где и побаловаться, как не в школе!

— А почему он их в школу не пускает? — спросил Зямка. — Это какая-то ерунда… Что тут такого?

— А-а! Говорит — грех…

— По-моему, он просто отсталый, — пожал плечами Зямка. — Просто ему никто не объяснит. А если ему хорошенько все объяснить — он поймет, правда, правда!.. Страшила был другого мнения:

— Так он вас и послушал! Он никого на нашей улице не слушает, всех ненавидит…

— Нас он послушает! — уверенно тряхнул головой Кот. — Нас он послушает, как из пушки! Как же он может не послушать, если это — правда? Каждому дураку понятно.

— Может, тебя и послушает, — серьезно сказал Страшила. — Но только вряд вам это удастся.

— У нас удастся! У нас удастся, как из пушки! Пошли!

Сережка и остальные березовцы тоже не сомневались, что если хорошенько поговорить с Михей Михеичем, то, несмотря на свою отсталость, он поймет.

Кот, не любя чего-нибудь надолго откладывать, сразу приступил к делу. Тем более, что Михей Михеич в этот день находился в очень хорошем настроении и даже погладил Сережку по голове.

— Михей Михеич! — по-деловому обратился к нему Кот. — А что — правду говорят, что вы этих своих… ну, племянников в школу не пускаете, а?

Доброе лицо Михей Михеича сразу изменилось — стало злым и внимательным.

— А вам кто же это сказал? — вкрадчиво спросил он.

— Да там один! — беспечно ответил Кот.

— Так, значит, вы это тут ко мне ходите шпионством заниматься? Вам какое дело? Вы кто — сыщики?

— Почему — сыщики? Мы — пионеры, — обиженно сказал Зямка.

На щеках Михей Михеича появились пятна, он говорил медленно, раздельно, заикаясь от злости:

— Пионеры-ы? Ха-ра-шо! Прекрасно! Это вас в пионерах научили чужих делов касаться… вынюхивать тут? Научили очень даже прекрасно… Ну, а воровать вас где научили?

— А что мы украли? — тихо спросил Кот, и все березовцы подумали про конфетку, съеденную Пушкиным.

— Чего? — Михей Михеич совсем разъярился и уже кричал. — Чего украли? Овес! Вот что!

— Какой овес? — переглянулись ошеломленные березовцы.

— Ка-акой? Сляпой! Мешочек под крыльцом был прибрат, куда он делся? Отвечай, ну?

— Мы откуда знаем… Зачем он нам нужен…

— А-а. Не знаете?.. А кто ж знает? Пионеры? Нюхают тут! А сами овес смыли! Вот это пионеры! Вот это — патриеты! У инвалида труда овес воровать! Да ежели я вашему начальству… А ну, пошли прочь с моего двора! Нюхают тут!

Березовцы молча вышли и молча побрели по улице.

Только минут через десять к ним вернулся дар речи:

— Ты скажи, а?

— Вот так так!

— Да-а-а…

— Здорово…

— Еще и выдумывает…

Первым опомнился Кот и, хлопнув папахой по коленке, сказал:

— Правильно делал Стенька Разин, когда громил таких гадов! Пускай сам свой лук поливает! Пошли заберем своего Пушкина и—хватит! Найдем другого, революционера найдем!

Пушкин, и не подозревая о подлости Михей Михеича, прилежно занимался собственным перевоспитанием в компании его племянников и коз.

Пастухи, сидя рядышком на косогоре, о чем-то беседовали, а козы бродили внизу сами по себе.

Разговор, по-видимому, был очень интересный, что ни Пушкин, ни племянники даже не заметили, как сзади подошли березовцы. Все трое вздрогнули, когда за их спинами раздался голос Кота:

— Привет!

И Кот, не обращая внимания на племянников, приказал Пушкину:

— Вставай, пошли!

— Куда?

— С нами.

— Амнистию тебе присудили, — объяснил Борис. Пушкин, конечно, обрадовался, но, будучи честным человеком, решил признаться:

— Да я еще… как-то… ну, не чувствую, что исправился… Как был, так и есть…

— Ничего, — ободрил его Кот. — Доисправишься потом!

Пушкину коротко рассказали, что произошло у Михей Михеича. Племянники тоже слушали. Старший вдруг сказал:

— Он такой… он…

— Да и вы небось такие, — перебил его Борис. — Все в него…

— Он нам не отец, — с обидой сказал младший. — Мы племянники…

— Это нас не касается, — сказал Кот. — В общем, оставайтесь, пасите тут своих козлов, а нам больше не попадайтесь!

Племянники молча отвернулись.

Пушкин пошел было с ребятами, но вдруг остановился;

— Знаете… Вот что… Подождите… Их, по-моему, нельзя так бросать, пацанов этих… Надо им как-то помочь, что ли…

— Помочь? — спросил Кот. — А! Верно! Сейчас мы им поможем! Это ты хорошо придумал! Сейчас они у нас покатятся с горки, аж пятки замелькают, лучше, чем на салазках! Больше им ничем не поможешь!

Березовцам эта мысль понравилась, они повернули было назад, но Пушкин стал хватать их за руки:

— Да стойте! Подождите!.. Что скажу!.. Вы что? Я же не это хотел! Я… по-хорошему помочь!..

— Довольно помогали! — зло сказал Борис. — Допомогались, что октябрьских обходи за десять кварталов…

— Да вы знаете, — горячился Пушкин, — вы знаете, что они в школу не ходят!.. И книг… и совсем невежественные и одичалые… В кино ни разу не были!

— Знаем! — сказал Кот. — Только нам до этого никакого дела нету! Кулаки всегда бывают одичалые — глянь хоть в какой книге. А кто с ними водится, тот называется подкулачник, мне отец говорил.

— А если они тебе нужны, иди к ним, — добавил Борис, — будешь сам подкулачником. А нам это ни к чему!

— Ну и что ж!.. Ну и пойду… — взбунтовался вдруг Пушкин. — Мне, конечно, неохота… Но только нельзя их бросать, если они никакие не кулаки, а сами, если хотите знать, угнетенные!

До Зямки дошло раньше всех, и он загорячился:

— Слу-ушайте, ребята… Да ведь так оно и есть! Да нет, вы только подумайте, а? Какие же мы ослы!

— Чуть не побили совсем напрасно! — понял Кот. — Пошли к ним!

Он первый обратился к племянникам, высказывая все дружелюбие, какое имел:

— Так, значит, вы племянники? Интересно… Я, понимаете, прошлый год сам был племянником, когда к тетке в гости ходил. Все меня так и звали — племянник. А вы к нему откуда приехали?

— У нас в деревне мать померла, — сказал старший. — А отец еще раньше помер… А он наш дом продал, а нас к себе перевез…

— Наша деревня — Ушинка. — с удовольствием сообщил младший.

— Да он-то ее мало помнит, — пренебрежительно кивнул на него старший.

— Помню!

— Мы хорошо жили… Разве мы б тут стали… А он говорит: «Вас в приют возьмут, будут на горох коленями ставить и кормить баландой…»

— Ну это он не в курсе, — сказал Кот. — Это, может, в старину так… У нас в городе был детдом, где сейчас детские ясли, а потом перевели его куда-то… Вообще-то там не очень хорошо жить, как в санатории или лагере каком — все по часам, но зато там пацаны дружные! Тронуть кого-нибудь ихнего — не моги! Вот нам от них доставалось! Ну и им от нас тоже! Все-таки нам больше перепадало! А только мы с ними заключили мир — их перевели. Вот жалко…

— Слушайте, неужели правда, что вы в кино ни разу не были? — никак не мог поверить Зямка.

— Почему это не были? — ни с того ни с сего обиделся старший.

— Когда в колхозе жили, мы много кии смотрели. Джульбарс там… Про собаку… Давно, конешно, сейчас плохо помню… А он-то и совсем не помнит, мал был…

Березовцы дивились на дикарей, не видавших кино, и всем сразу захотелось немедленно повести их туда, но сейчас это было невозможно.

Зямка продолжал докапываться:

— А книжки какие вы читали?

— Тоже мало доводилось… Еще в колхозе… «Царевна-Лягушка», «Доктор Айболит»… Мировые! Я ему все рассказал.

— Я все запомнил, — подтвердил младший.

— Так я вам книг принесу! — сказал Зямка. — Вам каких?

— Не надо, — покачал головой старший. — Он не велит… Грех… Только божественные…

— А вы молитвы знаете? — заинтересовался Кот. — Много?

— У нас не молитвы… Ну, такие… песни. Духовные называются.

— Спой хоть одну! — сразу пристал к нему Кот. — Спой, что тебе стоит… Хоть коротенькую… Ну, спой…

Старший смутился.

— Я спою? — оглянулся на него младший, тот кивнул. Мальчишка вытянул шею, прижмурил глаза и тоненько запел:

— В скорбех! — повторил Кот и захохотал. — В скорбех! Вот так да! Это я никогда не слыхал. В церкви-то мы с одним там были! Мы притворились, что тоже верующие: и перекрещивались, и кланялись, но они все равно нас разоблачили! Сразу за шкирку и — на улицу! На самом интересном месте: поп вышел, весь переодетый, запел…

Старший взглянул на солнце и встал:

— Нам время коз отгонять…

— Валяйте, — сказал Кот. — Только, значит, мы завтра к вам сюда придем. Завтра в парке — детский праздник, по радио объявляли: карусель, детские фильмы… Мы вас поведем!

— А козы?

— Козы — чепуха! Кто-нибудь из нас попасет. Надо кого-нибудь выделить, только кого? Меня нельзя, я завтра буду всем руководить.

— Да Пушкин свой срок еще не отбыл! — сообразил Борис. — Сам говорит, что еще не исправился…

— Правильно! — обрадовались ребята. — А мы и забыли. И сам он стоит помалкивает! Вот пускай он и пасет! А то так и остался бы недоисправленным! Пушкин, будешь?

— Конечно. Раз нужно, буду. А почему же?

— Ну и порядок!

Когда братья ушли, гоня своих коз, березовцы еще немного посидели на косогоре.

— Жалко пацанов… — вздохнул Алик. — А что делать?

— При Стеньке Разине это было — пустяк, — сказал Кот. — Налетели б на конях, эксплуататору этому — секир-башка, коз его, свиней беднякам роздали, а пацанов этих приняли в свою армию. Дали бы им коней, сабли и ускакали на Волгу, на утес!

— Может, большим скажем? — предложил Алик.

— А если этот тип наврет на нас, про этот самый… овес его какой-то? — сказал Борис.

Сережка тоже был против.

— Если моя бабушка узнает, что наша тимуровская команда какому-то кулаку помогала, она меня совсем засмеет… Не-ет…

— Ничего никому не говорить! — решил Кот. — А мы что — калеки? Сами все сделаем; будем их водить в кино и вообще везде, книжки давать, еще что-нибудь придумаем. А там видно будет. А насчет того, что мы целых три дня эксплуататору помогали, пусть октябрьские не думают: мы это с целью разведки делали!

Для расходов на детском празднике Сережка получил от бабушки целый рубль. И у других было: у кого рубль, у кого полтинник. Пушкин тоже принес полтинник и пожертвовал в общую кучу, хоть и не положено было ему участвовать в праздновании. Долго ждали главного распорядителя — Кота; наконец он явился, очень веселый, и показал два полтинника:

— Один мать дала, другой — брат, мы с ним помирились. Я опоздал-то почему? Папаху мою спрятали: «Да как же так, да кто же ходит летом в такой махине, да надень тюбетейку»… Я, понимаешь, все обыскал — нету! А тут брат приходит, узнал, где она спрятана, мне потихоньку вынес, а уж на улице я ее надел. Вот удивятся, что я опять в папахе!

Кот вынул из кармана тюбетейку и нахлобучил на голову Пушкину:

— На, носи. Чтоб тебе голову не нагрело, пока будешь этих эксплуататорских козлов пасти. А то получится у тебя солнечный удар, и разбегутся козлы по всему городу. Хватит кулаку работы — их собирать!.. Страшно интересный сегодня будет день. Молодец, кто эти праздники придумал! Пора идти к пацанам. А как их зовут?

— Большого — Сенька, поменьше—Алеша… — сказал Пушкин.

— Будем знать. А ты сам готов?

— Готов.

— Хорошо приготовился?

— Хорошо!

— Смотри. Ну, пошли, пацаны!

Сенька и Алеша находились уже на косогоре. Там же шлялся неизвестно откуда взявшийся Манная Каша. Он то и дело хлопал кнутиком и орал на коз:

— Ты-ы к-куда пошла! Козы шарахались от него в разные стороны.

— Вот так пастух выискался! — сказал Кот. — А что заставить его попасти, пока мы будем ходить?.. Тогда б и Пушкина могли с собой взять! Есть у меня одна штучка…

Кот пошарил по карманам и достал древний значок Осоавиахима на двух цепочках. Поздоровавшись с Манной Кашей за руку, Кот помахал у него перед носом значком:

— Леня, глянь, что есть!

Манная Каша жадно протянул руку:

— Дай, дай… Ну, дай…

— Знаешь, Леня, — сказал Кот, не отдавая значка. — Мы уйдем, а ты тут коз паси, пока мы вернемся! За это мы тебя награждаем значком. Понял?

— Понял, понял… Почему не понять, почему не понять… Дай!

— А пасти будешь?

— Буду, буду… Дай… Ну, дай… И я тебе чего-нибудь дам, и я тебе чего-нибудь дам…

Кот нацепил Манной Каше на грудь значок и махнул ребятам:

— Двигаемся, пока он не раздумал!.. Сенька, Алеша, айда!

Сенька и Алеша, помявшись, все-таки решились и пошли вместе с березовцами.

Отойдя немного, ребята оглянулись: козы ходили, а Манная Каша стоял столбом и не сводил зачарованных глаз со своего нового значка, выпятив грудь и наклоняя голову то направо, то налево, как петух.

— Леня! Ты паси! А то назад отберем! — крикнул ему Кот.

Манная Каша встрепенулся и, хлопнув кнутом, заорал:

— Ты-ы к-куда пошла!

— Полный порядок! — успокоился Кот. — Давайте разработаем план: сначала пойдем прокатимся на карусели. Там вчера коней устанавливали: рыжих, вороных, в яблоках; ну и лодки для всяких маленьких. Я уже себе одного коня приметил, вороного — на нем поскачу! Сережка, а у вас, в Ленинграде, много каруселей?

Сережке даже смешно стало, и он не удержался, чтоб не похвалиться:

— Карусель! Я там сколько раз на живых осликах катался!

— Ска-ажи! — подивился Кот избалованности ленинградцев. — Да, может, и сюда осликов привезут. А что? Этот парк с будущего года будут реконструировать. Мы с одним ходили на лекцию насчет реконструкции города. Сказали, что после будут показывать кино. Но и лекция оказалась интересная: как, что будет через пять лет. Сам председатель горисполкома товарищ Елисеев делал. Много кое-чего будет! Я, понимаешь, забыл ему сказать насчет осликов. Он говорит: «Какие будут вопросы, предложения?» Ну, я внес предложение, чтоб сюда речку какую-нибудь провели. Тут разные дураки начали смеяться, а он говорит: речку проводить далеко, а будет бассейн. Я согласился. Ладно, пускай уж хоть бассейн, раз речку нельзя. А вот насчет осликов не сообразил, позабыл, вернее… В другой раз увижу его, скажу. Можно и пару верблюдов. На верблюдах еще интереснее кататься!.. А их в Средней Азии сколько хочешь, насажал в поезд — и сюда!

В парке уже играла радиола, и весь он был заполнен детворой.

Кота со всех сторон радостно приветствовали многочисленные друзья и знакомые. Некоторые тут же присоединялись к ним, и скоро маленький отряд березовцев вырос в многолюдную армию пацанов с самых разных улиц.

Страшила с какими-то дружками спортсменского вида присоединился одним из первых.

— Ого, и батраки тут! — вытаращил он глаза на Сеньку с Алешкой, но Кот его осадил:

— Почему это — батраки? Какие это тебе батраки? А ты сам кто? Может, похуже. Мы теперь за них, имей в виду!

— Я ничего… — оправдывался Страшила. — Я так… удивился только…

Он что-то потихоньку сообщил своим дружкам, и те уже больше не отходили от Кота, всячески стараясь ему услужить.

Идя в парк. Кот еще имел надежду поймать конопатого мальчишку, который, по его расчетам, должен был туда явиться. Поэтому всем знакомым он наказывал внимательно смотреть, нет ли тут конопатого мальчишки, и описывал его приметы:

— Ну, такой… конопатый такой… крокодил… противная такая морда… ехидная. Да вы его узнаете… Лови его сразу!

За полчаса ловцы-добровольцы привели ему трех перепуганных конопатых, но они оказались совсем ненастоящими, а настоящий конопатый, как видно, забросил даже развлечения, готовясь к новым каверзам и козням.

Сенька и Алеша жадно на все смотрели, но поначалу все помалкивали, дичились и жались поближе к Коту.

Зато Кот вел себя так, будто этот парк целиком его, и он показывает всякие достопримечательности приезжим гостям.

— Вы не стесняйтесь… — повторял он Сеньке и Алеше. — Если чего хочется — говорите.

После карусели, где Кот вызвал восторг большой толпы зрителей и негодование администрации, показав чудеса джигитовки, для чего он одолжил на время игрушечную саблю у одного малыша, с ног до головы увешанного разного рода оружием, Сенька и Алеша мало-помалу развеселились.

В музыке, звучавшей над парком, им больше всего понравился художественный свист.

Тотчас один из Котовой свиты вызвался сходить в будку, где «крутят радиолу», и попросить там «знакомого малого», чтоб он эту пластинку прокрутил второй раз. Сенька и Алеша, получившие возможность вновь насладиться художественным свистом, стали смотреть на него с уважением.

Перед эстрадой, где вот-вот должен был начаться кукольный спектакль «Алладин и волшебная лампа», передние ряды были уже заполнены. Но Страшила с усердными дружками мигом освободили самую первую скамейку от «неорганизованной» публики, грозно объявив, что эта самая «наша» скамейка была занята еще вчера.

На лучшем месте посадили Сеньку и Алешу. Между ними сел Кот и, когда представление началось, пообещал:

— Это я уже раза три видел! Для понятности я вам буду рассказывать, что дальше будет…

Сенька и Алеша запротестовали:

— Не надо….

— Мы сами…

— Как хотите… — снисходительно согласился Кот. — Но имейте в виду: в одном месте должен появиться верблюд!

Он добросовестно замолчал, и только когда в самом деле среди других кукол появился смешной верблюд, Кот дернул Сеньку и Алешу за локти и воскликнул радостно, будто увидел старого знакомого:

— Вот он! Верблюд!

Но Сенька и Алеша, захваченные кукольным представлением, которого им в жизни не доводилось видеть, разинув рты, глядели на сцену и ничего кругом не замечали.

Когда же мытарства Алладина наконец благополучно закончились, у Кота уже было намечено другое развлечение:

— Теперь в кино! Там «Цветик-самоцветик» — мультфильм! Вы мультфильмы видели когда, нет? Ну, я так и знал. Это вам еще больше понравится.

Возле дощатого здания летнего кинотеатра, где еще шел первый сеанс. Кот опять поразил Сеньку и Алешу своей осведомленностью. Он послушал через стенку музыку и голоса, доносившиеся с экрана изнутри, и определил:

— Скоро конец. Сейчас должны все завыть. — Ничего не понимавшим ребятам он объяснил: — Это кино много малышей всегда смотрят. А там есть место, где за девчонкой белый медведь гонится — вот-вот схватит! И в этом месте все какие есть малыши с горя вдруг к-а-ак завоют, заплачут, прямо оглушат — жалко им девчонку, но потом сразу смолкнут, потому что девчонка от медведя все-таки убежит. А там скоро и конец…

И верно: минут через пять изнутри раздались такие дружные вопли и рыдания, что дощатые стены театра задрожали.

— Пошли ближе к входу, — сказал Кот.

Но «Цветик-самоцветик» посмотреть не удалось. У входа в кинотеатр, окруженный поклонниками, стоял сам Манная Каша и хвалился новым значком.

— Ты откуда здесь? — бросился к нему Кот. — А козы?

— Какие козы, какие козы… — окрысился Манная Каша. — Козы, козы… Паси сам… Не нужны мне твои козы… Праздновать нужно. Все празднуют… Козы, козы…

— Куда дел коз? — заорал Кот.

— Домой отогнал… Куда, куда… К Михей Михеичу… Нужны мне твои козы… Хороший старичок… Копейку мне дал…

— Что теперь будет? — ахнул Сенька.

Манная Каша начал кривляться, радоваться:

— Порка будет, порка будет… Пошел вас искать… Ремешок будет… А мне копейку дал… Я хороший человек…

Сенька и Алеша оцепенели от испуга, беспомощно взглядывая на березовцев, а те и сами не могли сообразить, что же делать…

Кот махнул рукой березовцам:

— Айда за мной! Сенька, Алеша — с нами! А вы, — обратился он к остальной свите, — оторвитесь!

— Пока в трансформатор, а там подумаем! — шепнул он своим.

В самом дальнем конце парка ребята перелезли через забор и осторожно, как на войне, перебегая от угла до угла, добрались до трансформаторной будки, залезли внутрь (Сенька и Алеша ни о чем не спрашивали и все делали, как во сне) и, задвинув засовом дверь изнутри, перевели дух.

— Вот наше убежище! — гостеприимно повел рукой Кот.

В глазах Сеньки и Алеши пробудился интерес.

Алеша подошел к двери, потрогал ее и одобрительно сказал:

— Крепкая. Через такую дверь он сюда не залезет.

— Прямо дом и дом… — сказал Сенька, вертя головой во все стороны. — Только печки нет.

— Печку можно построить, — сказал Алик. — Но сейчас и так жарко.

И тут Кота осенила замечательная мысль:

— Живите тут! Еду и все прочее мы вам будем приносить! А этот эксплуататор пускай эксплуатирует самого себя! А то — нашел батраков!

Березовцы затаили дыхание, подавленные грандиозной выдумкой Кота: какие возможности открывались!

— А что? — продолжал Кот. — В моей жизни был такой случай. С отцом у нас получился конфликт. В общем, костерик я, небольшой такой, на чердаке развел, с одним там… Ну и пришлось мне два дня на огородах проживать… В смородине. Еду этот парень мне носил. По сравнению с смородиной здесь можно жить до старости!

Сеньку и Алешу такой выход из положения вполне устраивал, и они быстро закивали оба враз: согласны.

— На чем спать, чем накрыться я вам сегодня вечером, как будет темно, все перетащу, — пообещал Кот. — От старых жильцов осталось. У нас в сарае много всякого добра. Есть даже большущая шкура! Ее я тоже принесу, чтоб вам было мягче!

— А я принесу всяких книжек, будете читать! — сказал Зямка.

Алик, у которого недавно окотилась кошка (он сильно беспокоился о дальнейшей судьбе котят), предложил:

— Принести вам котенка? Пускай с вами живет. Чтоб у вас была своя кошка, ловила мышей…

— А вы не побоитесь тут ночью привидений? — спросил Зямка.

Алеша вопросительно посмотрел на Сеньку. Сенька ему объяснил:

— Да нечистая сила…

— Ничего не бойтесь, — успокоил их Зямка. — Раньше вы были верующие, имели право, конечно, бояться. А теперь вам бояться нечего: сюда привидения не могут попасть — это же трансформатор, а не церковь какая-нибудь. Они электричества не любят, не говоря уж о том, что их вовсе нет!

— Теперь! Чтоб не забыть! — поднял руку Кот. — Это все самая страшная тайна! Проболтнуться не моги!

Березовцы дружно возмутились: таких безответственных людей не могло быть среди них.

— Теперь! Насчет еды! — продолжал Кот. — Значит, пускай дома никто ничего не ест! То есть пускай ест, чего нельзя утащить, суп, например… А все остальное — самое лучшее — несет сюда. Чего они не смогут съесть — мы все вместе поможем! Теперь! Сколько у нас денег?

Он вытащил из карманов на ладонь общие деньги и пересчитал их:

— Два рубля шестьдесят одна копейка! Пусть сейчас кто-нибудь пойдет и купит булку там, колбасы, конфет… Лимонаду две бутылки. В общем, на все деньги! Кто пойдет? Беги, Пушкин! Да не вздумай хоть одну конфетку сам съесть, а то ты привык пробовать!

Пушкин, гордый вновь оказанным доверием, ушел. Остальные продолжали совещание: многое нужно было обсудить для такого важного дела!

— Бабушка, я эти пирожки не буду… Только ты мне их дай побольше! Чтоб много было! Мы с ребятами сегодня устраиваем такой… пир! Празднуем, одним словом… — говорил Сережка бабушке. Он даже и не врал, потому что вот уже второй день в трансформаторной будке все приносимые березовцами продукты поедались совместно, в обстановке, очень напоминающей праздничный пир.

— А можно узнать, в честь чего вы пируете? — спросила бабушка. — Какие такие свои успехи вы намерены отметить? Что-то я их не вижу…

— Это ты, бабушка, не видишь, а они у нас есть…

— А именно?

— Пока секрет…

Бабушка не стала допытываться, а просто сложила пирожки в большой бумажный пакет, туда же, улучив момент, Сережка добавил еще кое-каких припасов, добытых самостоятельно в чулане, буфете и погребе.

К этому времени внутренность трансформатора имела уже вполне обжитый вид. В углу была большая постель из матраца, набитого сеном, таких же подушек и старых одеял. Сверху лежала вытертая шкура какого-то неизвестного большого зверя. Вместо ковра стенку украшала яркая картинка «Степан Разин и персидская царевна»: ее тоже принес Кот. Два ящика заменяли шкафы. В одном стояли книги, принесенные Зямкой, в другом — продукты и необходимая посуда.

Когда явился Сережка с пакетом, то в будке, кроме постоянных ее жильцов, находились еще Кот, Алик и Пушкин. Они разлеглись поперек постели и грызли яблоки. Еще один жилец будки — маленький полосатый котенок лакал из блюдечка молоко.

Сережкины пирожки получили полное одобрение:

— Это пирожки хорошие, — сказал Пушкин. — Начинки много, и она близко. А то бывают такие, что ешь его ешь, никак до начинки не доешь. И не успеет она появиться, как уже и кончилась.

Остальные, жуя, молчаливыми кивками подтвердили справедливость его слов.

Пакет, где остались другие продукты, положили в ящик, полный всяких свертков, коробок и баночек.

— Еды теперь полно! — сказал Кот. — Надолго хватит. Но только это не дело, чтоб они взаперти сидели. Не может человек сидеть взаперти! Когда я болел ангиной, меня на улицу не пускали, а у меня там дел было полно! Хорошо, что пацаны приходили, я голову в форточку высовывал, и они мне про все рассказывали, а то бы я и не выздоровел!

— Ты мог еще больше простудиться, — сказал Сережка, но Кот помотал головой с твердой убежденностью:

— Ни в коем случае! Как же я мог еще простудиться, когда уже был полностью простуженный, так что и микробов во мне больше уже не помещалось! А Сеньку с Алешей мы должны продолжать водить везде. Сидеть они и у старика могли! А мы будем ходить в кино, в кукольный театр, на собачью выставку… Говорят, скоро приедет зоопарк!..

— Это правильно, — сказал Алик. — Незачем напрасно время тратить. Надо тратить с пользой. Мне, когда мама дает денег, говорит: «Ты трать их с пользой». Я думаю, думаю: с какой пользой? Никак не придумаю. В тире стрельнуть — польза?

— А как же! — сказал Кот. — Мы и в тир пойдем. Как дашь, так там что-нибудь и кувыркнется!

— Один раз, я это знаю, — продолжал Алик, — с пользой я время провел: сходил в краеведческий музей. Но билет там стоит только две копейки…

— В музей мы тоже пойдем, — сказал Кот. — Там чучело волка — вот громадное! Пойдем в музей? — спросил он Сеньку и Алешу.

Те с готовностью кивнули.

— Я вам там все расскажу. Что это за штука, зачем она тут лежит, откуда взялась… Там даже моя денежка есть, где выставлены старинные деньги. Я ее вам покажу!.. Куда можно еще сходить?

— Я знаю, где в одном месте работает машина, — сказал Пушкин. — Такую машину стоит идти смотреть: канавы для водопровода сама копает, большая, похожа на комбайн, она себе едет, а за ней глубокая канава остается. Такая машина за день может прокопать канаву от станции до аэродрома…

— На аэродром обязательно сходим! — вспомнил Кот. — Посмотрим, как всякие самолеты приземляются. Я могу целый день смотреть. Там, который дядька флажки на поле ставит, гоняет всех пацанов. Сам, крокодил, целый день смотрит, а другим — нельзя! Я бы всех пускал! Что тут такого? Только туда надо ехать на автобусе.

— На автобусе, — сказал Алик, — я один раз целый полтинник проездил: сначала съездил в совхоз «Гигант», оттуда на лакокрасочный завод, с завода — на станцию, а больше у меня денег не хватило… Это с пользой я потратил или нет?

Этот вопрос так и остался неразрешенным. Сенька сказал:

— На велосипеде нам охота научиться…

— Об этом и говорить нечего! — ответил Кот. — Надо только велосипед где-то достать — у моего руль набоку! Я знаю одного, он даст велосипед, но только за это нужно с ним стукнуться лоб об лоб. У него лоб очень твердый, вот он и загордился, всем предлагает стукаться. Если увидит, что ты перед ним слаб, значит, — ты ему друг… Кто хочет стукнуться? Я б сам, да мы уж стукались…

Сперва никто из ребят не проявлял желания стукаться лбом — все только удивлялись странным привычкам хозяина велосипеда и его необыкновенному дарованию.

Однако велосипед-то был нужен! И Сережка решил пожертвовать собой:

— Давайте — я… А так он не даст?

— Может, и даст. Но так он не любит…

— Ну — я… А много раз надо стукаться?

— Один раз. Он увидит, что твой лоб слабее, сразу обрадуется и, что попросишь, — все даст…

— За один раз и говорить нечего, — Сережка с облегчением вздохнул. — Я думал, раз двадцать надо… Это что… очень твердый лоб?

— Как камень!

— Ладно, потерплю как-нибудь, зато велосипед для пацанов будет! Только как же им выходить, а вдруг их старик поймает?

— Ничего не поймает! — лихо тряхнул челкой Кот. — В крайнем случае, мы их переоденем… Только в кого? Можно в девочек, а? И всем надо переодеться—вот сила! Налетят на нас какие-нибудь чужие пацаны. Во-от удивятся: девочки, а их самих избили! А мы давай нарочно задираться! А?

— Откуда мы столько платьев возьмем? — сказал Пушкин. — Хоть бы для них достать…

— Для них мы достанем! — уверенно заявил Кот. — Для них мы достанем, как из пушки! У Светланы и у твоей сестры… Пошли сейчас! А вы, пацаны, сидите пока тут, должны подойти Борис и Зямка — принесут такую игру — «Конструктор». Вот игра! Одних настоящих гаечек и винтиков целых два коробка!

Девочки играли возле дома, где жил Пушкин.

Завидев ребят, они сели рядышком на скамейке под окнами и сделали вид, что никого не замечают.

Кот без лишних приготовлений направился прямо к скамейке, энергично пожал девочкам руки и, сказав Нинке: «Ну-ка, подвинься!» — сел рядом со Светланой.

Пушкин подсел к сестре, а Сережка и Алик остались стоять.

Кот, не говоря больше ни слова, подробно оглядел Светланино платье и даже пощупал материю двумя пальцами. Светлана покраснела, с недоумением косясь на него.

— Такое дело… — загадочно сказал Кот, уставя на Светлану внимательный и хитрый взгляд своих карих глаз. Хорошее платье! Ишь ты, елочка и еще что-то нарисовано… Это какое платье — новое?

— Не очень, — еще больше покраснела Светлана.

— А у тебя много еще таких?

— А зачем тебе?

— А просто. Сколько штук?

— Ну, пять… А что?..

— Это хорошо, — одобрительно кивнул Кот.

Проходившая мимо Антонина Ивановна замедлила шаги, прислушиваясь к разговору, но Кот этого не заметил и продолжал выспрашивать:

— Значит, это новых платьев — пять, а старые тоже есть?

— Ну, есть… А что?

— Сколько штук?

— Да зачем тебе?

— Не иначе, как замуж тебя собирается взять, — со смехом вмешалась Антонина Ивановна. — Видишь, интересуется, какое у тебя приданое… Жених хоть куда! Шапка-то какая на нем богатая…

Сережка и Алик не выдержали и захихикали, а Кот пришел в ярость.

— Чего смеетесь? Если так — можете сами с ними договариваться: а то все я да я!.. За-амуж! На кой они мне нужны! Я без них обойдусь! Связываться с ними…

— А если так, то нечего к нам и приставать, — неизвестно почему обиделись вдруг девочки и ушли в калитку.

Кот никак не мог успокоиться.

— Лезут все! Шапка, жених! Пушкин, доставай теперь ты… У сестры своей лохматой! Я ничего не знаю! А то и вправду подумают…

— Ну что ж, — согласился Пушкин, — Я попробую…

— И не думай! — раздался из-за калитки голос сестры. — Ничего ты не возьмешь! Не дам я вам никаких платьев! И Светлана не даст!.. Еще и «лохматой»!..

— Услышала! — панически шепнул Пушкин, — Значит, все!

— Я и раньше знала, как вы обо мне думаете! — неистовствовала за калиткой Нинка. — И я знаю, что вы замышляете, только это у вас не выйдет! Еще и «лохматой»!

Кот попытался уладить дело миром.

— Не ори! Чего разоралась! Орет, как корова…

— Сам-то хороший! — еще больше озлилась Нинка. — Это ты их сманываешь из дома убежать! Только никуда вы не поедете, путешественники какие! «Корова»!

— Чего ты кричишь? — пытался урезонить ее брат. — Никуда мы не хотим…

— А ты молчи!

— Нет не молчи!

— Пушкин несчастный!

Сережка подумал: пусть девочки так и считают, что они хотят убежать, про Сеньку с Алешей не так скоро дознаются…

Он громко и независимо сказал:

— А если и убежим! Что ж тут особенного! Не с вами же тут оставаться!

— То есть, как это не с нами? А с кем же? — раздался из распахнутого окна голос бабушки, которая, как видно, пришла в гости к пушкинской матери, а Сережка этого не знал.

Через минуту бабушка вышла на улицу и строго сказала:

— Сережа, пойдем домой!

— Зачем?

— Мне нужно с тобой поговорить!

Сережка попытался оттянуть неприятный разговор.

— Сейчас некогда, потом…

— Не потом, а сейчас. И немедленно!

— Лучше иди! — шепнул Кот. — Да смотри, не проговорись!

— Так ты собираешься идти или нет?

— Собираюсь…

— Ну вот и пойдем…

Сережка, приняв вид обиженный и неприступный, пошел впереди, а бабушка шла за ним, говоря:

— Не дуйся! Не делай обиженный вид!

— Нечего мне делать обиженный вид!

— Вот-вот, И не фыркай.

— Я не фыркаю!

— И не груби.

— Я не грублю!

— Нет, грубишь. Ты говоришь грубым голосом.

— Я не виноват, что он такой!

— Не всегда он у тебя такой.

— А сейчас такой.

Дома бабушка села за стол и через очки долго проницательно изучала Сережкино лицо. Потом сказала:

— Так вот, Сережа, расскажи своей бабушке, зачем вы собирались бежать, куда и кто. Заметь себе, что я уже все знаю.

— Мы? Бежать? — удивился Сережка. — Куда?

— Вот это я и хочу знать. И сейчас мне очень неприятно видеть, как ты научился лицемерить. У тебя такое правдивое выражение лица, что ты можешь обмануть кого угодно, только не свою бабушку. Я покамест великолепно разбираюсь в вашей психологии. Поэтому не смотри правдивыми глазами, а скажи лучше правду!

— Да честное слово!

— Ты еще даешь честное слово! — печально покачала головой бабушка. — Ах, как это нехорошо! Может быть, твоя старая бабушка и выжила из ума, но тебе она отнюдь не желает зла. Послушай меня внимательно. Я прекрасно знаю, что в каком-то определенном возрасте ребенка охватывает страсть к путешествиям. Сейчас именно это и происходит у вас, об этом свидетельствует ваш одичалый вид. Я знаю, что мальчишки бегут в школы юнг, но, поверь мне, их оттуда тотчас возвращают домой. Так же, как из Сибири и Дальнего Востока. Тем более, что эта страсть быстро проходит. Так подумай: не лучше ли совсем не уезжать, чем возвращаться с позором?

— Конечно, — охотно согласился Сережка. — Но только мы никуда не собираемся.

— Ах, Сережа, Сережа! — вздыхала и качала головой бабушка. — Я и не думала, что ты такой врун. Я же знаю, что хотите уплыть куда-то на лодке, принадлежащей какому-то горбатому мальчику. Двое мальчиков на Козьем бугре уже сбежали. Видишь, я все знаю! Предводителем у вас мальчик, по кличке Кот…

— И неправда!

— А это что? — бабушка, выдвинув ящик стола, торжественно вынула коробку из-под печенья. В ней находились кусок копченого окорока, три крутых яйца и соль в спичечной коробке. Все это Сережка приготовил для Сеньки с Алешей и не смог вовремя переправить в трансформаторную будку.

Сережке нечего было сказать, кроме:

— Это так…

— Нет, это совсем не так. Поэтому сиди-ка ты дома, пока я не написала твоей маме, чтоб она забрала тебя обратно, в Ленинград! На улицу без разрешения не выходи!

Сережка пустил в ход последний довод.

— Значит, мне придется оторваться от коллектива?

— Пусть будет так, — непреклонно сказала бабушка.

Почти полтора дня просидел Сережка дома под бабушкиным надзором и никого из ребят не видел.

Наконец проник к нему Пушкин, который благодаря своему примерному виду пользовался у бабушки особым доверием, и рассказал о всех событиях, происходивших в Сережкино отсутствие:

— Ты знаешь? Сережка, что без тебя было—ой-ой-ой!.. Пока ты тут был, думаешь, мы без дела сидели? Не-ет, мы поработали, будь здоров! Мы устраивали лотерею, только ничего не выиграли, а все наоборот, проиграли! Я тебе все подробно расскажу… Когда ты ушел. Кот говорит: «А зачем эти платья? Будем просто ходить — и все! Не имеет он права пацанов обратно брать, если они не хотят». Так наш комитет и постановил. Только денег нет ничуть, а дома скажут: недавно вам давали, каждый день, что ли, давать?.. И тут Кот выдумал лотерею! Собрали все свое имущество — свое, а не купленное, чтоб отец или мать не ругались, — у кого есть какие сокровища; набрали целую кучу! Кот все отдал, что у него было: и монтерские когти — по столбам лазить, и костыли для калек, и ручку от сабли, и телефонную трубку, что-нибудь из нее изобретать, и собачью цепь; в общем все, даже твой. Сережка, зуб! Я тоже отдал увеличительное стекло — видел, на бревне выжжено: «Страшиле шиш в его курносый нос»? Это я им выжег за какие-нибудь два часа. Потом — резиновую брызгалку, всех обрызгивать, кусок карбида — производить вонючий запах, скрипелку… Видел у меня? Если ее нажимать, происходит противный скрип, ни один человек не может перенести… Ну и остальные ребята кое-что: была и крысоловка, кого-нибудь ловить, и заячий хвост, белый такой, пушистый, весы — все взвешивать…

Ну, в общем, никогда я не видел, чтоб в одной куче столько всяких редких вещей было! Зямка самые лучшие свои книжки пожертвовал: «Эрик светлоокий», «Ган исландец», про колдунов, про людоедов—названия я позабыл! Мы их все перенумеровали — получилось, знаешь, сколько номеров? Пятьдесят три. Составили списки, в скобках написали, какая вещь, куда годится, а то ошибиться могут: я раз целый месяц трубкой играл, думал — просто трубка, а в нее, оказывается, можно свистеть. Пятьдесят три билетика сделали, по три копейки билет. Пустых билетов мы решили не делать, чтоб обидно никому не было! Потом все разошлись на разные улицы — пацанов оповещать, чтоб приходили на лотерею. Больше Кот ходил — у него же полгорода знакомых.

Меня послали на Козий бугор. Там Страшила говорит; «Я приду и кое-каких ребят приведу, охота им на Кота поглядеть, познакомиться с ним…» Октябрьских позвали, они ребята оказались ничего… Назначили мы лотерею у Кота во дворе. На десять часов утра, когда отец с матерью уйдут не работу. Все вещи разложили, под номерками — чин-чином, прямо глаза разбегаются… Сенька с Алешей нам тоже помогали. Никак их в трансформаторе не удержишь — и все! Так и вылезают, как мыши! Мыши страшно любят где-нибудь сидеть, всегда откуда-нибудь вылезают… Значит, начали ребята сходиться. А первый пришел, знаешь, кто? Виктор Николаич! Забыл я тебе про него сказать: он же в трансформатор залез без нас! Как-то сам пронюхал, постучался, они его пустили. Я захожу, а он там. Уже читает книжку Алешке. Он две книжки умеет читать — «Три медведя» и «Кошкин дом». Наизусть все говорит, где нужно, странички перевертывает, а кажется, вроде читает! Гнать его нельзя, а то хуже — разболтает, так и остался с ними, да еще Алеше голову морочит. Говорит, что в «Трех медведях» дальше не написано, а он знает: будто потом медведи с девочкой помирились, и стульчик починили, и она с маленьким Мишуткой играла, а большие медведи их не трогали… Вот хитрюга! И на лотерею приплелся, три копейки у него есть… Собирался заячий хвост выиграть, а выиграл пряжку с якорем, но только без скобки, куда ремень продевать… начал расстраиваться, пришлось отдать ему заячий хвост — пусть… Потом приходит один изобретатель, электрик такой… Узнал, что у нас есть телефонная трубка и половинка от наушников, — пришел поглядеть. Обычно он никуда не ходит, все изобретает, как алхимик какой. «Это, говорит, подходящие мне предметы, я их давно ищу, их мне не хватает, чтоб доделать одно важное изобретение. Нигде я не могу достать также когти…» А денег у него, оказывается, нет! «Я, говорит, истратился, сделал большие покупки реактивов. Могу вам провести радио куда хотите, хоть на чердак, хоть в сад».

Тут Кот и придумал: «А в трансформатор можешь провести?» Пусть, это он нам говорит, у пацанов будет радио, а то Михей Михеич радио не признавал, им интересно. Изобретатель говорит: «Могу. Я давно туда хочу глянуть, что там внутри, да не знаю, как туда залезть». Ну, договорились, чтоб он вечером приходил со своими проводами и репродуктором. Кот ему показал три билета, которые выигрывают когти, наушники и трубку от телефона, а деньги мы сами собрали по копейке и внесли себе. Он когти надел, залез на воротный столб, прицепился там и слезать не хочет, мне, говорит, там лучше. Ну, сиди… И еще у одного денег не было, а нужно увеличительное стекло — ему так дали, очень он просил… Страшила привел целую ораву, сразу обступили Кота, начали про брата выспрашивать: как он, да что… Те сразу помногу билетов брали, почти все выиграли: и ручку от сабли, и брызгалку, и скрипелку, и крысоловку… Который крысоловку выиграл, сразу ушел. Говорит: пойду ставить, я знаю, где живут крысы, наловлю крыс побольше и на кого-нибудь напущу… Да! И Горилла приходил! Выиграл знаешь что? Твой зуб!.. Вообще, потеха была! Один скрипелкой скрипит, другой из брызгалки брызгается, Виктор Николаич с Алешкой хвост подкидывают, а изобретатель на воротах сидит, когтями прицепился, лазит вверх-вниз, как таракан!.. Еще приходили ребята с бывшей Котовой улицы, но вещей уже почти не осталось: все повыиграли… Одному здорово повезло; три билета брал и выиграл губную гармошку, птичью клетку и садовый нож. Ему, говорят, всегда так везет, он один раз хомяка поймал! Только он все это поменял на Зямкины книжки и ушел — читать, наверное… В общем, как мы все разыграли, денег у нас получилось больше рубля… А тут октябрьский тимуровец явился на лотерею. У него своих три копейки было, да ихняя старушка дала ему рубль, чтоб он ей что-то там купил. Так он этот рубль где-то посеял. Мы все ходили искать, да не нашли… Ох, как он переживал… Заплакал даже! Конечно, паршиво, если эта старушка подумает, что он присвоил, я по себе знаю! Ну, мы и решили отдать лотерейные деньги октябрьским тимуровцам в долг. В общем, хоть мы все свое имущество в лотерею проиграли, зато у Сеньки с Алешкой радио будет!

Из Ленинграда Сережкина мама прислала посылку, и бабушка пошла ее получать.

Сережка дождался, когда она завернула за угол, запер дверь на ключ, ключ положил себе в карман и побежал проведать, как там без него поживают Сенька и Алеша.

Он очень спешил, рассчитывая как ни в чем не бывало вернуться домой до прихода бабушки, но, увидев Нинку, не утерпел, чтоб не остановиться:

— Легче тебе стало? — едко спросил он.

— Легче, — ответила Нинка. — А в чем дело?

— А в том, что ты моей бабушке наговорила, будто мы убегать собираемся!

Нинка широко раскрыла глаза:

— Я этого не говорила… Мы со Светкой сами от нее узнали…

— Не ври!

— Правда, правда… Ты сначала узнай, а потом говори. Ты уж, наверное, и ребятам, Косте и всем остальным, насказал на меня, а я не виновата! Мы со Светкой слышали, как они с Анной Марковной разговаривали. Твоя бабушка говорит: «Ребята совсем одичали, что с ними творится, мой (это ты…) зачем-то продукты запасает…» А Анна Марковна: «Очень просто, говорит, это они хотят убежать из дому». У мальчиков образуется, она сказала, рефлектор, что ли… чтоб обязательно убежать куда-нибудь… Так, говорит, у всех нормальных мальчиков полагается… Если ненормальный — дома сидит, а нормальный обязан убегать… А твоя бабушка говорит: «Ах, какая беда, что же теперь делать?» А Анна Марковна говорит: «Надо им дать перебеситься». Так и сказала, не вру! Я тут ни при чем!

— Ладно, это мы еще проверим! — сказал Сережка и хотел бежать дальше, но Нинка его удержала:

— Постой, Сережка, важное дело, вас касается! У меня подружка живет на Козьем бугре… Так вот, их ребята хотят вас бить! Скажи Косте и всем остальным… Эти… как их… Чурилы, что ли?..

— Чу-ри-илы… — пренебрежительно скривился Сережка. — Этих мы…

— Да, — быстро перебила Нинка. — Но они не одни, к ним шестеро двоюродных братьев приехало… Из разных городов — гостить. Я сама их видела — знаешь, какие здоровые!

— Вообще не может быть у человека столько братьев! Ты что-нибудь спутала, — сказал Сережка. — Но ребят я предупрежу! А за нас не беспокойся!

Он беспечно помахал Нинке рукой, хотя на самом деле ее сообщение ничего доброго не предвещало: конечно, если соберется вместе такое количество двоюродных братьев, как же им не драться!.. Со столькими братьями любой драться начнет — надо же этих братьев чем-нибудь развлекать…

К удивлению Сережки, дверь трансформаторной будки была распахнута настежь, что строго-настрого запрещалось. Взволнованные березовцы толпились внизу, а среди них ораторствовал яростный Кот:

— Не имеете права! — кричал он, потрясая зажатой в кулаке папахой. — Всякие крокодилы!.. Они свободные граждане… Я дам!

Весь размокший от слез, Виктор Николаич всхлипывал, размазывая по лицу сопли:

— М-мы… т-только… на вело-сипеде… хотели… Н-на травке там… А он… И Алешку уве-о-о-ол!..

На Сережку никто не обратил внимания, но он сразу понял, что Михей Михеич взял и увел к себе обратно Сеньку и Алешу.

— Пошли! — взмахнул кулаком Кот и широко зашагал к Козьему бугру. За ним, полные решимости молча пошли остальные березовцы. Сережка забыл про бабушку и про ключ, помня только одно: Сеньку и Алешку надо выручить.

Он даже удивился, когда на Козьем бугре наперерез им вышла толпа незнакомых ребят, среди которых находились Горилла и оба Чурилы. Значит, не соврала Нинка, и шестеро двоюродных братьев действительно съехались сюда из разных городов.

— Эй вы, пошли с нами! — деловито сказал Кот, не замедляя шага. — Пацанов выручать!

— Каких это… там еще… пацанов? — от неожиданности растерялись Чурилы и машинально двинулись следом за березовцами.

— Наших пацанов! Сеньку и Алешу!

— Разве они нашлись? — удивился Горилла.

— Они и не терялись, — объяснил ему Зямка, — они у нас жили, а этот эксплуататор их обратно украл!

— Пошли быстрей, нечего разглагольствовать — торопил Кот. — Он их, может, бьет, тут каждая минута дорога!.. Так вы с нами, что ль? — обратился он к Чурилам.

— Поможем! — сказал один из них. — Ох, и досталось им!.. А что надо будет делать?

— Там увидим! — на ходу буркнул Кот.

— А что… с этими драться уже не будем? — тихо спросил Чурилу один из братьев.

Тот отмахнулся:

— Ладно… Как-нибудь потом…

Во дворе у Михей Михеича было тихо, калитка была как-то хитро заперта изнутри.

Кот изо всей силы начал колотить в калитку каблуками, часть армии залезла на забор, а на черепичную крышу полетели камни.

— Эт-то что же такое? — Михей Михеич выскочил во двор. — В милицию захотели, шпана?

— Отдавай ребят! — неистово закричал Кот. — Отдавай, говорят тебе!

— Ребят… Вам ребят… — дрожащим от злобы голосом бормотал Михей Михеич, гремя запором. — Ах вы, бандиты! Да я вас!..

Калитка распахнулась, и тотчас все, какие были, ребята — а Кот первым — ворвались в нее и рассыпались по двору.

— Это что… Это что… — дико озирался Михей Михеич, бросаясь то к одному, то к другому, но схватить никого не мог, потом, взбежав на крыльцо, загородил спиной, упираясь руками в притолоки, дверь, ведущую в дом.

Тут во двор вбежал каким-то чудом оказавшийся опять на улице Кот, растрепанный, без папахи и махнул рукой:

— Пацаны! Порядок! На улицу!

Березовцы выскочили из калитки и невдалеке увидели удирающих во всю прыть Сеньку и Алешу.

— К трансформатору! — скомандовал Кот.

Так быстро Сережке еще никогда не приходилось бегать. Да и остальным тоже.

К трансформаторной будке, верхняя дверь которой была полуоткрыта, а внутри почему-то громко играло радио, подбежали все вместе; один за другим быстро вскарабкавшись по лесенке, вбежали внутрь и обомлели: возле установленного вчера репродуктора сидел на корточках участковый милиционер, известный среди детворы под именем «дядя Петя», и задумчиво поворачивал регулятор.

Взглянув на растерянные лица ребят, он встал и весело ухмыльнулся:

— Жильцы явились? Так, значит, это вы будете хозяевами данного домовладения?

Сенька и Алеша, увидев милиционера, попытались спрятаться за спинами других ребят, но дядя Петя сразу их заметил и поманил пальцем:

— Пропащие? Подойдите-ка поближе!

Раскрыв маленькую книжечку, он прочитал оттуда вслух:

— Иванов Семен Иванович, 1952 года рождения, и Иванов Алексей Иванович, 1956 года рождения, оба уроженцы села Ушинка Алексеевского района…

— Дубовского сельсовета, — хрипло подсказал Сенька.

— Верно! — воскликнул дядя Петя и, сунув книжечку в карман, не спеша огляделся по сторонам.

— А вы, кроме шуток, устроились тут как на даче. Прямо — особняк в переулке! Вы уж извините, что в гости пришел незваный. Очень уж любопытно было — куда же это провод ведет? Да и дверь у вас открыта. Вы за имущество свое не боитесь? Вон его у вас сколько! При таком имуществе надо бы собаку завести, чтоб караулила. А то кошка есть, а собаки нет… И радиоточка ваша не зарегистрирована…

— Это мы зарегистрируем, — сказал Зямка.

Дядя Петя захохотал:

— Ну, тогда все будет в порядке! Придется, конечно, оформить документ на новое домовладение, налоги будете уплачивать…

— А много? — спросил Борис.

Дядя Петя опять захохотал, но, глянув в окошко, вдруг, сделался серьезным и предложил:

— Давайте внизу разговор продолжим? Тесновато все-таки у вас… Саннорма не соблюдена… Тем более, что к вам гости, кажется, идут…

Он спустился вниз первым, а за ним ребята.

Действительно, к будке подходил Михей Михеич, за которым в некотором отдалении следовали Горилла и Чурилы со своими многочисленными братьями.

— Гражданин начальник! Гражданин начальник! — еще издали плачущим голосом закричал Михей Михеич. — Что же здесь творится? За чем вы глядите? За что вам государство деньги плотит?

— Объясните, в чем дело, гражданин? — строго сказал дядя Петя.

Тут подоспели ребята с Козьего бугра, и возле будки образовалась довольно-таки большая толпа.

— Разбойное нападение! — голосил Михей Михеич. — В тюрьму их надо — всех! Распустили… Врываются среди бела дня, грабители! Ребят свели! Я им заместо отца, я потратился и рук не покладаю, привилегии им всякие…

— Чего врешь! — крикнул кто-то из толпы. — Знаем, какие привилегии! Батраков завел! Их сейчас нет!

Сразу раздались крики:

— В школу не пускает!

— Давно б надо им убежать!

— Молиться заставляет!

— Товарищ младший лейтенант! — обратился к милиционеру Кот. — Они сами от него ушли… Он, кулацкая душа…

— Тихо! — остановил Кота дядя Петя. — Тебя кто учил взрослых оскорблять? Стой… А ты как здесь оказался?

— Я теперь здесь живу! — улыбнулся Кот. — Мы сюда переехали. Как Васяня поживает? Давно я его не видел…

— В санатории твой Васяня… Через две недели приедет, — тихо сказал Коту дядя Петя. Вышел вперед Горилла:

— Товарищ младший лейтенант! Я могу подтвердить, что этот старик очень жестокий… Прямо зверь! Всех зверски порет крапивой! Не расспросит ни о чем, а сразу пороть!.. Я как сам пострадавший… Зверский способ…

— Ну, тебя я знаю… — сказал Горилле дядя Петя. — Тебя и выпороть не беда, заслужил!.. В общем, вот что! Митинг тут, по-моему, устраивать нечего, вон и народ глядит, что здесь за ярмарка происходит… Прошу всех заинтересованных лиц пожаловать со мной в отделение. Там — столы, стулья, сядем и все обсудим. Вы, гражданин, тоже пройдемте! — сказал он Михей Михеичу, и тот сразу притих.

В милиции все оказалось очень обыкновенное: столы, стулья, окна, даже без решеток, как в любом другом учреждении.

За одним столом сидел возле телефона пожилой старшина и ел яблоко с хлебом.

Увидев столько ребят, он удивился:

— Ого! Откуда это такая армия?

— Знаем, где взять! — подмигнул Сережке дядя Петя. — Начальник занят?

— Сейчас освободится, — сказал старшина.

Дядя Петя провел ребят и Михей Михеича в коридор со стульями вдоль стены.

— Рассаживайтесь здесь! — сказал он ребятам. — Не шуметь, не баловаться, а то сразу за дверь! И вам, гражданин, придется тоже немного обождать…

А сам ушел обратно к старшине, и было слышно, как он там рассказывает:

— В трансформаторной будке… Ну, где Березовая выходит к Козьему бугру… Я со смеху помер, как увидел… Ну, чисто мышиное гнездо — натащено всего!.. Ну, у них там — убранство: картиночки по стенам! Да что картиночки — радио провели, кошка есть! Не вру! Поди сам глянь!

Наконец он пригласил Михей Михеича и Сеньку с Алешей к начальнику.

— Держись… — шепнул Сеньке Кот. — Не хотим, и все!

Сенька, твердо сжав губы, кивнул. Остальные молча принялись ждать.

— А здесь хорошо, — сказал Алик. — Стулья клеенчатые…

Через некоторое время там, где сидел старшина, послышался голос:

— Старшина! Тут еще целая орава явилась!

— Какая орава? — спросил старшина.

— Говорят, тимуровцы! Пустить?

— Пусть идут.

В коридор тихонько вошли октябрьские тимуровцы.

— Ну, как? — шепотом спросил Кота Немец.

— Ничего еще не известно… — шепотом ответил Кот, Октябрьские смирно расселись по стульям.

— Если проявят бюрократизм, — сказал вдруг Кот, — мы к председателю райисполкома пойдем! Я его знаю!.. Даже здороваемся всегда. Скажешь ему: «Здравствуйте, товарищ Елисеев!» А он «Здравствуй, мальчик!»

Опять раздался голос:

— Старшина! Еще явились!

— Кто?

— Да все ихние!.. Теперь какие-то братья!

— Чьи братья?

— Сами по себе братья. Восемь человек!

— Подожди минутку, — сказал старшина и начал говорить в телефон: — Товарищ начальник! Тут, понимаете, свидетели по делу этих пацанов, что в трансформаторной будке жили, идут и идут… Сначала тимуровцы. Теперь какие-то братья… Да их восемь человек! Скоро все помещение займут, протолкнуться негде… Сейчас!..

Старшина крикнул в коридор:

— Эй, орлы! Вы полностью собрались или еще будут?

— Не знаем! — ответил за всех Кот.

— Говорят «Не знаем…» — сообщил в телефон старшина. — Хорошо… Есть!

И сам появился в коридоре:

— Свидетели! Пожалуйте-ка сюда! Вы вот что, ребята… Прямо в глазах рябит — такая вас собралась армия несусветная… Начальство решило, значит, выделить от вас двух представителей… Ну, кого уполномочите?

— Я! — сказал Кот.

— И я! — сказал Немец.

— Вот и хорошо! А посторонних прошу на улице обождать! Понадобитесь — позовем…

— Тут нет посторонних! — закричали октябрьские тимуровцы. — Тут все непосторонние!

— Где наши ребята? — спросил Зямка.

— С начальником беседуют!.. — ответил старшина.

— Надо и нас туда же, — сказал Сережка. — Что они одни могут? Они же отсталые…

— А ты — передовой? — сощурился старшина.

— Я передовой! — смело ответил Сережка.

— Оно и видно! Стало быть, представители, ступайте прямо к начальнику, а вы, — старшина повел рукой, улыбаясь, — на улицу. Там вас уже братья ожидают, может, скоро сестры явятся, а у нас помещение тесное… Так что не обижайтесь. Прошу!

Пришлось выйти на крыльцо, где сидели на ступеньках Чурилы с братьями.

— Ну, как? — бросились они к березовцам.

— Ничего неизвестно, — сказал Зямка, пригорюнившись, и дернул Сережку за рукав: — Сережка, смотри: твоя бабушка!

И верно: по той стороне улицы с маленькой посылочкой под мышкой шла Сережкина бабушка.

— Бабушка! — закричал Сережка с крыльца. — Мы здесь!

Бабушка вздрогнула, но, увидев Сережку, быстро перешла через улицу и остановилась у милицейского крыльца.

— Ага! — с удовлетворением сказала она, вглядываясь в лица ребят сквозь очки. — Вы все-таки убежали! А теперь вас поймала милиция, и я должна удостоверить вашу личность, так, что ли? Анна Марковна оказалась права.

— Да нет, это не мы убегали, — сказал Зямка. — Это другие убежали, а мы им помогли!

— Ну вот! Значит, другие какие-то мальчики все-таки убежали? Куда же они убежали — в теплые страны или в школу юнг? И при чем здесь вы?

Перебивая друг друга, ребята начали рассказывать ей все сначала, а бабушка ахала, всплескивая руками:

— Ай-яй-яй… Что вы говорите! Ах, он негодяй! Да как же он смел? Оставить детей без образования! Прямо какой-то феодализм! Этого нельзя так оставить, я сейчас пойду прямо к начальнику! Но только почему вы сразу не сказали обо всем мне?

— Да так… как-то… — замялся Сережка.

— Вот видишь! — торжествующе сказала Сережке бабушка, взбираясь на крыльцо. — Ты, конечно, поступил правильно, как настоящий гражданин, это делает тебе честь, молодец! Но, с другой стороны, у тебя есть еще черты скрытности, недоверия к людям, которые являются отрицательными чертами в характере мальчика…

Она вступила в милицию своим решительным шагом персональной пенсионерки и бессменного председателя уличного комитета.

Навстречу ей откуда-то вынырнул веселый, возбужденный Кот:

— А! Бабушка! Здравствуйте! — обрадовался он. — Вот как хорошо! А мы хотели за вами посылать! Эта бабушка с нами! — заявил он дежурному старшине. — Сюда, сюда, бабушка, налево!

И Кот с бабушкой скрылись в коридоре, а к Сережке подошел дядя Петя и сказал:

— Вот что, брат! Иди, забирай своих болельщиков и — по домам! Можешь им сказать, что все будет в порядке! За этих пацанов не беспокойтесь! Радиоточку вашу придется, конечно, ликвидировать, но все-таки вы молодцы! Держи!

И он пожал Сережке руку крепко, как взрослому.

— Папаха моя пропала — и пусть! Изодрал ее всю Михей Михеич и на дорогу выкинул. Потом ее Страшила нашел и мне принес, только она уже никуда не годилась… Но это ничего! Стенька Разин папах не жалел!

Правда, я еще и дома сильно пострадал. Отец узнал, что я был в милиции, не разобрался, в чем дело, ну и… в общем… Потом, конечно, оказалось, что напрасно он трудился. Я на него не обижаюсь, раз произошло недоразумение. Он так и сказал: это тебе зачтется на будущее. А у меня порядочно всяких дел, о которых он пока не знает, а должен в скором времени узнать…

Зато Сережкина бабушка — молодец! Как она эксплуататора этого на уличном комитете чистила, а он вилял, как змей, и все равно пришел конец его эксплуататорской деятельности! Очень умная у Сережки бабушка. Просто жалко, что она не очень старая и не больная какая-нибудь, а то наша команда могла бы ей здорово помочь!

Но больше всего я доволен, что конопатого довел! Даже не знаю, что теперь с ним будет! Это — потеха! Я вам сейчас все подробно расскажу. Сидим мы с бабушкой в очереди на приеме у товарища Елисеева, народу полно, и конопатый этот туда зачем-то забрел. Увидал меня — сразу спину изогнул, руку назад выставил, прохаживается и водит ей из стороны в сторону, будто это кот хвостом водит… И почему это у людей хвостов нет, с хвостами было бы гораздо смешнее!.. Я бабушке говорю: «Вы подождите меня немного, я за этим конопатым побегу». В общем, ввел ее в курс дела, а она и говорит: «Давай лучше не обращать внимания, посмотришь, что получится…» И верно! Конопатый подошел поближе и начал: «Мяу! мяу! мяу!» Мы с бабушкой сидим, смотрим на него и хоть бы хны! Он удивился и опять: «Кыс-кыс-кыс… брысь, брысь, брысь!» А мы себе сидим, как ни в чем не бывало! Видели бы вы, как он расстроился, что мы за ним не гонимся! Чуть не заплакал! И теперь, говорят, вся их конопатая семья уезжает с горя в Житомир!

В общем, пока Сенька и Алеша будут у Сережкиной бабушки жить, полезному они многому научатся! У нее даже и книжка особая есть — это тебе не то, что «В скорбех»! А потом они будут учиться, на кого хотят. Я лично советую вам, пацаны, в собачий питомник поступить — помощником дрессировщика. И я туда поступлю! Кто видел собачьи соревнования в ДОСААФе? Надеваешь такой длинный ватный халат, овчарка на тебя бросается, кусает, рвет, всем страшно, а тебе — ничего! Я уж ходил узнавать… Ну, ладно…

Значит, в нашей команде еще двое прибавилось. Какое же будет наше следующее дело? Давайте думать изо всех сил!