Я сочинил эту повесть в конце 1972 — начале 1973 годов. В Америке мои авторские права представлял Кирби Макколей. Повесть, объемом в двадцать пять тысяч слое, оказалась слишком длинной для публикации в журнале Эда Фермана «The Magazine of Fantasy and Science Fiction», и мне пришлось сократить ее до пяти тысяч слов. В период работы над ней я уже был штаб-сержантом и проходил службу в немецком городке Целле. По вечерам, да и в любое время суток, когда выпадала свободная минутка, я отдавал себя писательству. Эта повесть увидела свет в 1975 году, в декабрьском номере вышеупомянутого журнала, и тотчас удостоилась номинации на Всемирную премию фэнтези — полагаю, за оригинальность замысла. Увы, награды она так и не получила. Спустя два года «Рожденный от ветра» был опубликован в сборнике «Ужас в Оукдине». За последнюю четверть века повесть переиздавалась дважды и до сих пор остается одним из любимых моих произведений.

Подумайте сами: я — уважаемый всеми метеоролог (вернее, был таковым до недавнего времени), человек, чьи интересы и образование далеки от мира фантазии и так называемых сверхъестественных явлений. И вот теперь я верю в ветер, который дует между мирами, и в Существо, обитающее в этом ветре. Вот оно шагает среди перистых облаков, вот его крик пронзает разрядами молний ледяное арктическое небо…

Как столь противоречивые взгляды могут уживаться в одном человеке — это я сейчас и постараюсь вам объяснить, потому что соответствующие факты известны лишь мне одному. Если я ошибаюсь в том, в чем почти уверен, — то есть то, чему я стал свидетелем, не более чем цепочка совпадений, на которую наложились жуткие галлюцинации, — что ж, вероятно, это поможет мне вернуться из ледяной пустыни в нормальный мир, в котором всегда проходила моя жизнь. Если же ошибки нет, — а, боюсь, так оно и есть, — то я конченый человек. В таком случае эта рукопись станет свидетельством неведомого доселе уровня бытия… и его обитателя, подобие которому можно найти лишь в легендах, чьи корни уходят в глубины прошлого на миллионы лет, в далекое и ужасное детство нашей планеты.

Мой интерес к этому существу возник совсем недавно, а если быть точным, всего два месяца назад, когда в начале августа я приехал в Нависсу, провинция Манитоба — официально для того, чтобы поправить здоровье после довольно продолжительного заболевания дыхательных путей.

Поскольку метеорология для меня одновременно и хобби, и источник средств к существованию, то я, естественно, захватил с собой «работу». Нет, не в физическом смысле, потому что книг и инструментов у меня слишком много, чтобы брать их с собой; просто в моем мозгу существует что-то вроде небольшого отделения, где под замком хранятся наиболее интересные метеорологические проблемы. Также я захватил с собой блокноты, чтобы делать в них заметки по поводу тех или иных интересных метеорологических явлений в этом регионе, столь похожем на Арктику — если вдруг найдет охота. Надо сказать, дня человека вроде меня, посвятившего жизнь наблюдению за погодой — за ветрами и дождем, облаками и грозами, что рождаются в них, — Канада — настоящая находка.

В Манитобе в ясную ночь холодный воздух свеж и чист — он способствует исцелению слабых легких, и звезды смотрят на вас с кристальной ясностью; временами так и хочется протянуть руку, чтобы сорвать себе с небес пару штук. Сейчас именно такая ночь — хотя барометр сильно упал, и я боюсь, что вот-вот начнется снегопад. И хотя от печки идет тепло, пальцы мои ощущают божественный холод канадской ночи, ведь я снял рукавицы, чтобы удобнее было держать ручку.

Признаюсь со всей откровенностью: я был потрясен, когда, взглянув на наручные часы, обнаружил, что просидел над сочинениями Бриджмена не только вторую половину дня, по и часть вечера. Глаза мои болели, ведь мне постоянно приходилось их напрягать: с каждой минутой в библиотеке становилось все темнее и темнее. Я зажег свет и наверняка вернулся бы к прежнему занятию, если бы до меня не донесся негромкий стук во входную дверь. Дверь в библиотеку была приоткрыта, и поэтому я услышал, как судья отозвался на стук и ворчливо поздоровался с поздним гостем. Я готов был поклясться, что ответивший ему голос принадлежал вдове Бриджмена — да и кому еще он мог принадлежать? Беспокойство пронизывало его насквозь. Гостья прошла в дом и вместе с судьей направилась в кабинет. Что ж, я хотел с ней познакомиться — и вот она, возможность.

Тем не менее, дойдя до приотворенной двери в кабинет, я остановился, а потом тихонько, на цыпочках, отошел в сторону. Мне показалось, что судья Эндрюс и его поздняя гостья о чем-то спорят. Похоже, старику мгновение назад задали нелепый вопрос: «Только не я, дорогая моя, это совершенно исключено… Но если вы все-таки намерены упорствовать в своем безрассудстве, что ж, я найду вам кого-нибудь в помощь… Бог свидетель, я бы и сам отправился с вами — пускам это глупая авантюра, пускай ожидается сильный снегопад… но, дорогая моя, я ведь далеко не юноша. Мои глаза уже не те, что раньше, а ноги слабы. Боюсь, мое старческое тело подведет вас, причем в самую неподходящую минуту. Во время снегопада северные районы — не самое лучшее место».

— В этом ли дело, Джейсон, — донесся до меня голос вдовы Бриджмена, отмеченный все теми же нервными полутонами, — или в том, что вы считаете меня сумасшедшей? Ведь когда я приходила в предыдущий раз, вы так прямо и заявили!

— Прошу простить мою несдержанность, Люсиль. Но давайте посмотрим правде в глаза. То, о чем вы мне рассказали, это ведь… из области фантастики! Доказательств, что парень ушел именно в том направлении, у нас нет. Только ваши догадки.

— Я рассказала вам чистую правду, Джейсон! А что касается моих, как вы выразились, «догадок», то у меня имеются кое-какие доказательства. Взгляните вот на это…

Последовала небольшая пауза, после чего судья заговорил снова.

— Но что это такое, Люсиль? — негромко поинтересовался он. — Одну минутку, надену очки. Гм, похоже, тут изображен…

— Нет! — раздался ее пронзительный возглас, не давая судье договорить. — Прошу вас, только не упоминайте Их, не произносите его имени!

В ее голосе зазвучали истерические нотки. Впрочем, продолжила она уже более ровным тоном:

— Что касается этого предмета, — до меня донесся металлический звон, словно на стол бросили монету, — прошу, просто храните его у себя дома, и сами все увидите. Когда Сэма — вернее, его бедное, растерзанное тело — наконец нашли, он сжимал это в правой руке.

— Но ведь прошло двадцать лет… — произнес судья, умолк на секунду, а потом поинтересовался: — Это чистое золото?

— Да, но никто не знает, где и кем оно было отлито. За эти годы я показывала его нескольким экспертам, и всякий раз получала один и тот же ответ. Это очень древняя вещь, но какая культура ее породила, неизвестно. Не будь она отлита из золота, можно было бы подумать, что она внеземного происхождения. Но даже золото… оно тоже не совсем обычное. У Кирби есть точно такой же…

— Вот как? — В голосе судьи чувствовалось удивление. — И где же он его раздобыл? Судя по тому, что я вижу в увеличительном стекле, эта вещь, чем бы она ни была, огромная редкость!

— Думаю, вы правы, она действительно очень редкая и древняя — пережиток какой-то неизвестной нам эпохи. А какая она холодная на ощупь! В ней чувствуется холод океанских глубин, и если ее нагревать… впрочем, попробуйте сами. Но я скажу вам заранее, она хранит тепло совсем недолго. И мне известно, что это значит…

Кирби получил свой экземпляр по почте несколько месяцев назад, еще летом. Мы тогда были дома, в Мериде. Это на Юкатане. Вы же знаете, я осела там после… после того как…

— Да-да, знаю, можете не продолжать. Но кому взбрело в голову отправлять парню эту вещь? Да и зачем?

— Скорее всего так ему хотели напомнить… пробудить в нем все то, что я пыталась подавить. Я уже рассказывала вам о… о Кирби… о том, каким странным он был уже в раннем детстве. Я надеялась, что с годами это пройдет — увы, тщетно. Последний месяц, перед его исчезновением, был самым ужасным. Все началось после того, как он получил по почте этот талисман. Затем, три недели назад, он… в общем, он упаковал кое-что из вещей… — Женщина на минуту умолкла — думаю, чтобы немного успокоиться, потому что, судя по голосу, чувства переполняли её. Я неожиданно для себя проникся к ней сочувствием.

— Кто послал ему эту вещь, я не знаю, могу только догадываться… однако на посылке был штамп Нависсы. Вот почему я здесь.

— Штамп Нависсы? — В голосе судьи слышалось неподдельное изумление. — Но с чего кому-то вспоминать историю, случившуюся двадцать лет назад? И в любом случае, кому взбредет в голову делать такой редкий и дорогой подарок совершенно незнакомому человеку?

Ответ на этот вопрос был произнесен почти шепотом. Я с трудом разобрал слова вечерней гостьи.

— Потому что наверняка есть и другие, Джейсон! Те люди в Стилуотере были не единственными, кто называл Его повелителем. Его культ… он до сих пор существует… должен существовать! Думаю, это сделал кто-то из них, кто-то выполнял приказ повелителя. А откуда взялся этот талисман… да откуда же еще, как не…

— Нет, Люсиль, это невозможно, — перебил ее судья. — Верить в такие вещи я отказываюсь. Если это правда…

— Безумие, какого нашему миру не вынести?

— Именно.

— Сэм говорил то же самое. Тем не менее он сам искал встречи с этим ужасом и даже взял меня с собой. И тогда…

— Да, Люсиль, мне известно, что — по вашим словам — случилось потом, но…

— Никаких «но», Джейсон. Я хочу вернуть своего сына. Помогите мне, если вам угодно — или не помогайте. Это ничего не меняет. Я сама разыщу его. Он здесь, больше ему быть негде. Если потребуется, я отправлюсь на его поиски одна, без чьей-либо помощи — пока еще не поздно!

В её голосе вновь прорезались истерические нотки.

— Ну, в этом нет необходимости, — попробовал успокоить ее судья. — Завтра я первым делом найду кого-нибудь вам в помощь. Мы даже сможем подключить к поискам конную полицию. У них всего в нескольких милях от Нависсы зимний лагерь. Я завтра утром попробую дозвониться до них. Думаю, лучше поторопиться, потому что с первым же сильным снегопадом телефонная линия наверняка выйдет из строя.

— И еще кто-то должен помогать лично мне… У вас есть на примете надежный человек?

— Найду. Но, похоже, я уже знаю, кто это будет. И он с готовностью поможет вам. Он из достойной семьи и сейчас гостит у меня. Вы можете познакомиться с ним уже завтра…

После этих слов послышался скрип отодвигаемых стульев. Мне стало стыдно за это глупое подслушивание. Я быстро вернулся в библиотеку и закрыл за собой дверь. Спустя какое-то время, когда вечерняя гостья покинула дом, я вновь отправился в кабинет судьи Эндрюса. На этот раз я постучал в дверь и вошел лишь тогда, когда он крикнул «Войдите!» Старик расхаживал взад-вперед по комнате — он был явно взволнован.

Увидев меня, судья остановился.

— Ах, это вы, Дэвид. Присаживайтесь. У меня к вам будет одна просьба. — Он и сам устроился в кресле, беспокойно ерзая. — Даже не знаю, с чего начать…

— Начните с Сэмюеля Бриджмена, — отозвался я. — Я ознакомился с его книгами. Признаться честно, они меня заинтересовали.

— Но откуда вам известно?..

Я почувствовал, что краснею — ведь я, стоя под дверью, подслушал их разговор. Тем не менее ответ нашелся:

— Я только что видел, как миссис Бриджмен вышла из дома. Думаю, речь пойдет о ее муже, но может статься, вы хотите поговорить и о ней самой.

Судья Эндрюс кивнул, взял со стола золотой медальон диаметром около двух дюймов и потер пальцами выпуклый рисунок.

— Вы правы, но…

— Да?

В ответ он тяжело вздохнул:

— Ну что ж, похоже, придется рассказать вам всю историю — или по крайней мере то, что известно мне… ничего другого мне не остается, если уж я рассчитываю на вашу помощь. — Он покачал головой. — Бедная, безумная женщина!

— Вы хотите сказать, она слегка… помутилась рассудком?

— Отнюдь, — поспешил поправиться судья. — Она, как и я, в здравом уме. Другое дело, что слегка… взбудоражена.

И тогда он рассказал мне все — от начала и до конца, завершив уже глубокой ночью. Постараюсь передать эту историю собственными словами. Судья говорил без передышки, а я слушал его, не перебивая. Этот рассказ лишь укрепил меня в намерении разгадать тайну Бриджмена.

— Как вы теперь знаете, — начал судья, — в юности мы с Сэмюелем Бриджменом были очень дружны. Люсиль я тоже знал — еще до того, как они поженились. Вот почему она спустя столько лет обратилась за помощью именно ко мне. Однако это чистое совпадение, что сейчас я живу в Нависсе, всего в нескольких милях от места гибели ее мужа.

Даже в молодости Сэм был бунтарем. Традиционные науки, включая антропологию и этнологию, его не интересовали — по крайней мере в их общепринятой форме. Мертвые и легендарные города, страны с экзотическими названиями, странные боги — вот что составляло его страсть. Я помню, как он сидел и предавался мечтаниям — об Атлантиде и Земле My, Офире и Курдистане, о Г'харне и затерянном Ленге, о Р'лайхе и других сгинувших странах, забытых именах из древних легенд и мифов. А ведь в это время ему бы работать на свое будущее… В конце концов будущее обернулось для него отнюдь не тем, о чем он мечтал…

Двадцать шесть лет назад он женился на Люсиль — и поскольку в ту пору, получив приличное наследство, располагал средствами, то мог себе позволить не работать в привычном смысле слова. Вместо этого Сэм всецело посвятил себя тому, что было близко и дорого его сердцу. С публикацией книг — особенно последней — он окончательно отвратил от себя коллег-ученых, занимавшихся науками, на которые он изливал свое «воображение». Именно в таких терминах они об этом и думали: фантазии, плод выпущенного на волю и не знающего границ воображения, несущего хаос в устоявшиеся области вроде науки и теологии.

Со временем на него стали смотреть как на дурака, наивного клоуна, который подкреплял свои сумасбродные аргументы ссылками на труды Блаватской и абсурдные теории Скотта-Эллиота,[2] на безумные писания Эйбона и корявые переводы Гарольда Хэдли Коупленда,[3] игнорируя достоверные, хоть и прозаические факты, добытые учеными и историками.

Когда и почему Сэм увлекся теогонией этих северных широт, — в частности, верованиями индейцев и метисов, а также легендами эскимосов, обитающих еще дальше к северу, — мне неизвестно, однако в конце концов он и сам поверил в них. Особенно интересовала его легенда об Итакве, боге снега и ветра, или, как его еще называют, Шагающем с Ветром, Шагающем со Смертью или даже Шагающем Среди Звезд — сверхъестественном существе, которое якобы бродит среди ледяных ветров и турбулентных атмосферных потоков в небе над северными странами и прилегающими холодными морями.

Увы, его решение побывать в здешних краях совпало по времени с проблемами в нескольких окрестных поселках. Происходило что-то странное. В эти края стали съезжаться тайные псевдорелигиозные группы (как правило, бродячие), желающие стать свидетелями «Великого пришествия». Странно, согласен, но известен ли вам хоть один уголок нашей планеты, где чокнутые не сбивались бы в организации — религиозные и так далее? А здесь, имейте в виду, этот вопрос всегда стоял остро.

Не спорю, некоторые из членов этих так называемых эзотерических групп были в целом разумнее среднестатистического индейца, полукровки-метиса или эскимоса. В основном они ехали из Новой Англии, из таких заштатных массачусетских городишек, как Аркхем, Данвич или Инсмут.

Впрочем, полицейские, расквартированные в Нельсоне, никаких мер не принимали — хотя бы потому, что такое здесь случается часто. Можно даже сказать, слишком часто. В данном случае предполагалось, что в Стилуотер и Нависсу эту разношерстную толпу привлекли странные события, которые происходили в самих городках и их окрестностях. Так, например, за пять лег до этого случилось несколько довольно странных исчезновений, а также необъяснимых смертей, обстоятельства которых так и не были раскрыты.

Я лично проделал небольшое расследование, но определенных результатов оно не дало. И даже если отбросить в сторону неподтвержденные догадки, уже сами цифры и факты — вот что удивительно! — внушают тревогу.

Так, например, все население Стилуотера неожиданно исчезло за одну ночь! Вы не обязаны верить мне на слово — если хотите, можешь покопаться в газетах. Статей было предостаточно!

А теперь прибавьте к этому еще с полдюжины легенд о гигантских следах на снегу, истории о странных алтарях, сооруженных в лесной чащобе в честь запретных богов, плюс существо, что летает на крыльях ветра и принимает человеческие жертвоприношения. Время от времени все это всплывает в здешних байках и легендах, и не приходится удивляться, что эти места на протяжении многих лет притягивали к себе всяких ненормальных.

Поскольку же Сэм Бриджмен тоже отличался странностями, вам будет нетрудно понять, что привело его в наши края, когда после пяти лет тишины здесь вновь подняли голову странные культы и связанные с ними суеверия. Именно таким образом и обстояли дела, когда он приехал сюда — причем не один, а с женой…

К северу от нас уже лежал глубокий снег, однако для Сэма это было не преградой. Он ни за что не успокоился бы, пока не убедился бы в истинности или ложности древних легенд. В качестве проводников они с женой наняли двоих смуглокожих франко-канадцев. Скажу честно, мне эта парочка сразу показалась подозрительной — и вот они-то повели его с Люсиль на поиски… чего? Преданий и мифов, детских сказок, страшилок?

В общем, они отправились на север, и, несмотря на подозрительные физиономии проводников, Сэм вскоре решил, что не ошибся в выборе. Парочка отлично знала эту местность. Более того, оказавшись посреди северных снегов, проводники заметно притихли и уже ничем не походили на двух забияк, которых Сэм подобрал в местном баре. Но с другой стороны, был ли у него вообще выбор? Ведь если учесть, что на тот момент в округе творились странные вещи, мало кто из жителей Нависсы осмелился бы забраться так далеко от дома. Когда Сэм поинтересовался у своих проводников, почему они нервничают, те ответили, что всему виной «сезон». Не зима, пояснили они, а конкретный период мифологического цикла. Кроме этих слов, ему ничего не удалось из них вытянуть, отчего его любопытство разгорелось еще сильнее. От него также не укрылось, что чем дальше они продвигались на север, тем беспокойнее становились его проводники.

Затем, одной тихой ночью, когда они поставили палатки и развели костер, один из проводников спросил у Сэма, что, собственно, тот ищет среди снегов. Сэм заговорил про Итакву, Обитателя Снегов, однако ничего больше сказать не успел, так как при первом же упоминании Шагающего с Ветром франко-канадец наотрез отказался слушать дальше. Испуганный проводник вернулся к себе в палатку, и там у него разгорелся оживленный спор с напарником. Проснувшись на следующее утро, Сэм, к своему ужасу, обнаружил, что ночью проводники скрылись в неизвестном направлении, бросив их с женой на произвол судьбы. Более того, эти проходимцы унесли с собой все съестные припасы! Все, что осталось у Бриджменов — палатка, одежда, которая была на них, спальные мешки да личные вещи. У них не было даже коробка спичек, чтобы развести костер!

И все же положение их оказалось не таким безнадежным. До сих пор погода благоприятствовала им, к тому же они успели отойти от Нависсы лишь на расстояние трех дневных переходов. Иное дело, что шли они далеко не прямой дорогой, поэтому, пустившись в обратный путь, Сэм выбирал направление практически наугад. Правда, он немного умел ориентироваться по звездам, и когда пришла ночь, с известной долей уверенности установил, что двигаются они на юг.

Сколь одинокими и беспомощными ни ощущали себя супруги, они, тем не менее, с самого первого дня почувствовали, что все-таки не одни в снежной пустыне. Время от времени они набредали на чьи-то странные следы, причем свежие. Их оставляли после себя какие-то неясные фигуры, которые, стоило Сэму их окликнуть, спешили укрыться среди снежных заносов и высоких елей. На второе утро, вскоре после того, как Бриджмены снялись с места (после ночи, проведенной под укрытием сосновой рощи), они наткнулись на растерзанные тела своих бывших проводников. Было видно, что те приняли мучительную смерть. В карманах одного их них Сэм нашел спички, и той ночью ему с женой по крайней мере удалось согреться — к тому времени оба они уже испытывали муки голода. Но среди подрагивающих теней, почти на границе круга, очерченного пляшущими языками костра, все таились смутные, молчаливые силуэты — наблюдая за супругами, ожидая чего-то.

Сидя у входа в палатку, как можно теснее прижавшись друг к другу, Сэм и Люсиль негромко, едва ли не шепотом говорили о мертвых проводниках, строили предположения о том, как и почему те приняли столь ужасную смерть. А в тенях все мелькали бесформенные фигуры, вгоняя супругов в дрожь. Эта местность, решил Сэм, и впрямь есть не что иное, как владения Итаквы, Шагающего с Ветром. Временами, когда влияние древних ритуалов и таинств достигало пика, те, кто поклонялся снежному богу — индейцы, метисы, а возможно, и пришлый люд из нездешних мест, — собирались здесь, чтобы отправлять свои тайные церемонии в Его честь. Для человека стороны, тем более не верующего, эта местность была запретной! Проводники были здесь чужаками. Сэм и Люсиль тоже…

Полагаю, что именно тогда у Люсиль стали сдавать нервы, что, впрочем, неудивительно. Жуткий холод и белое безмолвие, раскинувшееся на многие мили вокруг, редкие стволы сосен и елей, занесенных снегом, голод, который все сильнее давал о себе знать, и смутные фигуры, затаившиеся по периметру поля зрения и сознания… Прибавьте к этому жуткую участь их бывших проводников — кто поручится, что то же самое не случится и с ними самими? И еще тот неоспоримый факт, который Сэм уже не мог от нее скрывать: они с ней… заблудились! Хотя они шли на юг, откуда им было знать, где, собственно, находится Нависса? Вдруг они отклонились в сторону? Да и вообще, хватит ли у них сил добраться до городка?

Думаю, что к тому времени Люсиль уже впала в бред, поскольку ее так называемые воспоминания о случившемся дальше наверняка есть не что иное, как галлюцинации, несмотря на все их правдоподобие. И кто знает, может, и бедняга Сэм был в том же состоянии! Как бы то ни было, на третью ночь, когда они, не сумев развести костер (спички успели отсыреть), принялись готовиться ко сну, события приняли еще более странный оборот.

Кое-как они сумели поставить палатку, и Сэм залез внутрь, чтобы приготовить более или менее сносный ночлег. Люсиль, хотя ночь уже вступила в свои права, оставалась снаружи и ходила вокруг палатки, пытаясь согреться. Неожиданно она крикнула Сэму, что видит вдали костры — к северу, востоку, югу и западу от них. В следующее мгновение она издала жуткий вопль, а на палатку откуда-то налетел порыв ледяного ветра, отчего температура резко упала. Сэм из последних сил бросился наружу. Люсиль он нашел лежащей в снегу. Она не смогла объяснить ему, что произошло, лишь невнятно бормотала: «Оно в небе, в небе».

Одному богу известно, как пережили они эту ночь. Воспоминания Люсиль неясны и противоречивы. По ее словам, она ощущала себя скорее мертвой, чем живой. Три дня и ночи посреди жуткой белой пустыни, совершенно без пищи и большую часть времени даже без тепла. Однако на утро следующего дня…

Как ни странно, на следующее утро все обернулось к лучшему. Судя по всему, их страхи — ужас перед смертью, если не от холода, так от рук убийц их проводников, — оказались напрасны. Сэм решил, что они вышли за пределы запретной территории. Теперь они не были нарушителями и могли рассчитывать хотя бы на какую-то помощь со стороны тех, кто тайком молился здесь своему повелителю Итакве. Очевидно, так оно и было, поскольку утром они нашли возле своей палатки жестянки с супом, спички, керосинку (вроде той, что украли у них несчастные проводники), ворох сухих веток и, наконец, загадочную записку, в которой говорилось: «Нависса находится в семи милях к юго-востоку отсюда». Костры, привидевшиеся Люсиль накануне, обернулись добрым предзнаменованием — словно сам Итаква посмотрел на них с небес и решил, что эти два заплутавших человеческих существа нуждаются в помощи…

К середине дня, подкрепившись горячим супом, согревшись и отдохнув, проспав целое утро возле костра, они были готовы завершить обратный путь до Нависсы — по крайней мере так им казалось.

Вскоре после того, как они двинулись в путь, началась легкая метель, но они упрямо продолжали идти вперед, пока не достигли невысоких, поросших соснами холмов, за которыми, по прикидкам Сэма, лежала Нависса. Хотя вьюга с каждой минутой усиливалась, и стало заметно холоднее, они решили идти, пока не выдохнутся.

Однако не успели они начать подъем, как силы природы дружно восстали против них. Я проверил метеосводки — та ночь была самой ужасной в этих краях за много лет.

Вскоре стало ясно, что им ни за что не пройти сквозь буран — лучше переждать, пока тот не утихнет. Сэм уже надумал ставить палатку, как они вошли в густой хвойный лес.

Поскольку в лесу было тише, они решили еще немного пройти вперед. Вскоре, однако, снежная буря разыгралась с такой силой, что они поняли: нужно немедленно искать убежище. В этих обстоятельствах они набрели на нечто такое, о чем не могли даже мечтать.

Сквозь просветы между качающимися деревьями и снежную пелену то, что они увидели, сперва показалось им огромной бревенчатой хижиной, но по мере того, как он.4 подходили ближе, стало ясно: перед ними огромная, сложенная из толстых бревен платформа. Три ее стороны были занесены толстым слоем снега, отчего она походила на бревенчатую избушку с плоской крышей. Четвертая же сторона, свободная от снега, являла собой идеальное убежище, под крышей которого они и поспешили укрыться от метели. Там, под огромной бревенчатой платформой, о назначении которой они по причине страшной усталости даже не задумались, Сэм зажег керосинку и приготовил суп. Оба были рады вовремя подвернувшемуся спасению, и поскольку снежная буря, судя по всему, утихать не собиралась, они достали спальные мешки и приготовились к отдыху. Оба уснули практически мгновенно.

Несчастье обрушилось на них позже той ночью. Какой смертью умер Сэм, остается только гадать, но я полагаю, что Люсиль была тому свидетельницей, и это зрелище доконало её и без того измученные нервы. Безусловно, то, что она, по ее утверждению, видела в ту ночь, никак не могло произойти. Боже упаси.

Ее рассказ состоит из фрагментарных образов, которые трудно поддаются описанию и которые еще труднее выразить простыми словами. Она твердит о каких-то кострах, чьи лучи пронзали ночь, о «сборище у алтаря Итаквы», о злобном древнем эскимосском заклятии, вырывавшемся одновременно из сотни глоток, и о том, что ответило на это заклинание, привлеченное с небес призывами молящихся.

Я не стану вдаваться в подробности ее «воспоминаний», повторю лишь, что Сэм умер, и именно тогда, представляется мне, рассудок его бедной жены окончательно помутился. Однако есть все основания полагать, что даже после пережитого ужаса… Люсиль получила от кого-то помощь, потому что одна, в таком состоянии, она не прошла бы и нескольких миль. Тем не менее ее обнаружил уже здесь, в Нависсе, кто-то из местных жителей.

Ее отвели к местному врачу, и тот был откровенно удивлен: бедняжка хоть и промерзла до мозга костей, однако не погибла в белой пустыне. Прошло несколько недель, прежде чем ей рассказали о судьбе Сэма, обледенелое тело которого нашли в снегу.

Когда она стала выспрашивать подробности, ей рассказали, в каком состоянии был обнаружен труп ее мужа — жестоко растерзанный, он словно побывал в когтях дикого зверя или рухнул с большой высоты (а быть может, с ним произошло и то и другое). Официальное заключение было таково: по всей видимости, Сэм упал с высокого обрыва на острые скалы, после чего его мертвое тело оттащили на какое-то расстояние волки. Надо сказать, эта версия представлялась вполне правдоподобной: тело действительно несло на себе признаки падения с большой высоты, хотя поблизости не было никаких утесов или гор. Однако почему волки не съели его останки, объяснить никто так и не смог.

На этом рассказ судьи закончился, и хотя я еще минуты три сидел, ожидая его продолжения, мой собеседник молчал. Наконец я не выдержал и спросил:

— И она полагает, что ее мужа убил…

— Что его убил Итаква? Да, именно так, хотя она верит и в куда более неприятные вещи, представьте себе.

И он продолжил, словно хотел избежать новых моих вопросов:

— Скажу еще вот что. Во-первых, температура ее тела с тех пор остается аномальной. По словам Люсиль, медиков не перестает шокировать, что ее температура никогда не поднимается выше отметки, которая в случае любого другого человека означала бы смерть. По мнению врачей, это симптом сильного нервного расстройства, однако они никак не могут увязать этот факт с ее нормальным — во всех других отношениях — физическим здоровьем. И еще вот это. — Судья протянул мне медальон. — Пусть он пока побудет у вас. Его нашли на растерзанном теле Сэма — тот крепко сжимал его в руке. Люсиль его отдали вместе с другими вещами ее мужа. По ее словам, есть в этой вещи… нечто странное. Если это ее утверждение соответствует истине, вы наверняка заметите что-нибудь интересное.

Я принялся изучать медальон. На нем был малоприятный на вид барельеф — сцены битвы между какими-то монстрами, которых мог вообразить разве что гениальный художник в приступе помешательства. Потом я спросил:

— Это все?

— Пожалуй, да. Впрочем, нет, подождите. Ну, конечно же! Кирби, сын Люсиль. Видите ли, во многих отношениях он пошел в отца: капризный, нервный, питает склонность ко всякой эзотерике и, сдается мне, большой скиталец в душе. До сих пор матери удавалось держать его в рамках — так сказать, привязанным к земле. Как бы то ни было, он недавно пропал без вести. Люсиль полагает, что он отправился на север. По ее убеждению, парень намеревается посетить место, где погиб его отец. Не спрашивайте меня почему. В том, что касается его отца, Кирби — сущий невротик. Возможно, это качество досталось ему от матери.

В общем, она намерена отправиться на его поиски и вернуть парня домой. Разумеется, если не найдется никаких свидетельств, что он в здешних краях, то вам там делать нечего. Однако если Кирби действительно бродит где-то здесь, то вы окажете мне великую услугу, составив Люсиль компанию и присмотрев за ней во время поисков. Одному Богу известно, что с ней станется, когда она после стольких лет вновь окажется посреди белой пустыни, с которой у нее связаны не самые лучшие воспоминания…

— Я выполню вашу просьбу, и даже охотно, — ответил я. — По правде говоря, чем больше я узнаю о Бриджмене, тем больше меня завораживает связанная с ним тайна. А ведь тайна все-таки есть, вы со мной согласны?

— Тайна? — Судья задумался над моими словами. — Белая пустыня — довольно странное место, Дэвид. Избыток снега и страданий подчас порождают фантастические иллюзии. Как миражи в пустыне… Посреди белого безмолвия люди порой видят сны наяву. И опять-таки еще этот пятилетний цикл — когда в здешних местах начинают происходить необъяснимые вещи… Лично я думаю, что всему этому имеется какое-то совсем простое объяснение. Тайна? Знаете, мир вообще полон тайн…

Той ночью я впервые соприкоснулся с необъяснимым, мистическим, потусторонним. А еще мне стало ясно, что этот странный пятилетний цикл влияет и на меня. Либо это так, либо я слишком туго набил желудок на ночь глядя…

Сначала мне привиделся сон о циклопических подводных городах, с их невообразимой планировкой и пропорциями; вскоре города растаяли, уступив место пугающей пустоте межзвездного пространства, сквозь которую я не то шел, не то плыл на скорости, во много раз превышающей скорость света. Туманности проплывали мимо меня, словно пузырьки в шампанском, странные созвездия вырастали передо мной, чтобы затем исчезнуть позади. Это парение (или прогулка) сопровождалось звуком тяжелой поступи, словно где-то рядом шагал некий чудовищный гигант. Помимо всего прочего я ощущал дуновение эфирного ветра, который разносил вокруг меня запах звезд и осколки планет.

Вскоре эти образы померкли, уступив место черной бездне. Я чувствовал себя мошкой, затерявшейся где-то во мраке мертвых эонов. А затем вновь появился ветер — нет, не тот, что доносил до меня пыльцу цветущих планет, а настоящий, с воем и свистом. Это был мощный ураган, который все кружился и кружился вокруг меня, пока наконец мне не стало дурно, и я испугался, что сейчас меня разорвет на мелкие куски. Тогда сон оборвался.

Проснувшись, я понял, почему мне приснился такой странный сон, этот кошмар, столь не похожий на все прежние. Там, снаружи, бесновался ураган; он свистел и завывал, заполнял своим ревом мою комнату, и я едва ли не кожей чувствовал, как на крыше стучит, грозя оторваться и улететь прочь, черепица.

Я встал с постели и подошел к окну. Осторожно отодвинув занавеску, я выглянул на улицу — и тотчас отшатнулся, открыв от удивления рот. Из горла моего вырвался крик. Там, за окном, ночь была тиха… более того, ни разу мне еще не доводилось видеть столь тихой ночи. На небе, яркие и ничем не замутненные, мерцали звезды, и даже легкий ветерок не шевелил лап небольших елей в саду перед домом.

Я отпрянул от окна. Окруженный ревом и свистом — источник которых, очевидно, находился здесь же, в моей комнате, хотя я не чувствовал никаких дуновений воздуха, и ничто, даже занавески, не колыхалось под его порывами, — я случайно задел медальон, который перед сном положил на подоконник. Темно-желтый диск со звоном упал на гладкий пол, и в то же мгновение рев исчез, и осталась только звенящая тишина. Какофония безумного ветра не «стихла», она в буквальном смысле «выключилась».

Я нагнулся и трясущейся рукой подобрал медальон с пола. Хотя в комнате было тепло, тот казался чуть ли не ледяным на ощупь. Я машинально поднес медальон к уху — и на какое-то мгновение, словно звук прибоя в морской раковине, уловил далекий шум ветра, дующего далеко-далеко, где-то на самом краю мира.

Относительно погоды я оказался прав. Мы снова взяли курс на север, объезжая непроходимые леса, пересекая замерзшие реки и невысокие холмы. К половине десятого утра мы уже ехали сквозь довольно сильный снегопад. Заметно похолодало, но на наше счастье ветра почти не было. Все это время — хотя и будучи убежденным в бесцельности подобного занятия — я посматривал по сторонам: пс виднеется ли где загадочных углублений в снегу?

Днем убежищем от непогоды для нас послужил густой лесок, верхние ветви которого переплелись, образовав нечто вроде снежного шатра. Под его сводом, пока мы готовили горячую пищу и уже за едой, миссис Бриджмен начала рассказывать мне про своего сына — о том, каким удивительным ребенком он был когда-то, о странных вещах, которыми он увлекся уже во взрослом возрасте. Однако самое первое ее признание оказалось и самым фантастическим. Судья был совершенно прав, полагая, что события двадцатилетней давности отразились на ее рассудке, — по крайней мере в том, что касалось ее сына.

— Кирби, — начала она без долгих предисловий, — Сэму не родной сын. Я люблю Кирби, но он отнюдь не дитя любви. Он рожден от ветра. Нет, пожалуйста, не перебивайте — избавьте меня от ваших рациональных доводов.

Можете ли вы понять меня, мистер Лотон? Думаю, нет. Признаюсь честно, поначалу я тоже думала, что схожу с ума, что случившееся — это просто какое-то наваждение, кошмар. Я так думала почти все время — пока не родился Кирби. Затем, когда он стал подрастать, моя уверенность в этом стала заметно ослабевать. Теперь же я доподлинно знаю, что не сошла с ума. Это было не наваждение, явившееся мне посреди снегов. Это чудовищная реальность! А почему бы и нет? Разве в мифологии народов мира мало историй о том, как бог возжелал простую смертную? В древние времена существовали всемогущие гиганты, мистер Лотон. Есть они и сейчас.

Помните экспедицию Венди-Смита в тридцать третьем году? Что, по-вашему, он нашел среди просторов Африки? Что заставило его произнести слова, которые я помню наизусть: «Бытуют удивительные легенды о существах, рожденных от звезд, которые населяли Землю за миллионы лет до появления человека и которые все еще таились в отдельных темных ее уголках, когда он заселил планету. По моему убеждению, эти существа сохранились на Земле и поныне».

Моя уверенность ничуть не слабее. В 1913 году в Данвиче у несчастной, полоумной женщины родились два монстра. Сейчас уже ни того ни другого нет в живых, но в Данвиче до сих пор поговаривают об этом случае, и об их отце, который вряд ли принадлежал к человеческому роду. Из прошлого до нас дошло немало и других свидетельств — о существах и силах, которые в человеческом сознании разрослись до размеров божества. И кто возьмется утверждать, что хотя бы часть этих преданий не соответствует действительности?

А Итаква… что ж, боги стихий присутствуют практически в любой земной мифологии. Это неудивительно, ибо даже сегодня — и говорю я не об одном Итакве, Обитателе Снегов — над головами людей дуют порой странные ветры, вселяя в их души безумие и ужас. Такие, к примеру, как фён, южный ветер альпийских долин. Есть еще ветры подземных каверн — такие звучат в пещерах Калабрии. Известно что услышав их, многие сильные духом спелеологи седели за одну ночь. Да что там седели! Теряли рассудок, превращались в полных идиотов! Что мы знаем об этих ветрах?

Человечество, мистер Лотон, — это не более чем гигантский муравейник, расположенный на краю бездны, называемой бесконечностью. А в бесконечности могут происходить какие угодно вещи, и кто знает, чем это завершится? Известны ли нам хоть какие-то факты — нам, существующим в крошечном уголке безграничной вселенной, этого пребывающего в непрерывном движении потока пространства и времени? В начале времен энергию звезд пили гиганты — существа, что шагали или парили в пространстве между мирами, заселяя звездные системы и используя их в своих целях. Некоторые из них сохранились до сих пор. Каким человеческий род предстает в глазах этих существ? Я скажу вам каким: мы не более чем жалкий планктон в бескрайнем море пространства и времени!

Но я немного отклонилась от главной темы. Факты же таковы: еще до того, как я прибыла в Нависсу вместе с Сэмом, ему сказали, что он бесплоден… а уехала я из Нависсы — после того, как чудовище убило моего мужа, — уже беременной.

Разумеется, сначала я решила, что доктора ошиблись, что Сэм отнюдь не страдал бесплодием, — и подтверждением тому был мой ребенок, который родился через восемь месяцев после гибели моего мужа. Безусловно, если следовать обычной логике, то Кирби был зачат еще до того, как мы с мужем приехали в Нависсу. И все же беременность протекала тяжело, а новорожденный младенец являл собой странное, жалкое зрелище — хрупкий и подозрительно тихий. И хотя мне мало что было известно о детях, я почти мгновенно прониклась уверенностью, что мой сын родился… до срока.

Ножки его оказались крупными даже для мальчика, а между пальцами имелась розовая кожаная перепонка, которая с годами стала больше и плотнее. Прошу вас понять меня правильно — мой сын не был каким-то там уродом, по крайней мере внешне. Такая перепонка встречается и у других людей, а у некоторых её можно увидеть даже на руках. Не считая ее, мой сын был во всех прочих отношениях нормальным ребенком. Ну, вообще-то не во всех…

Еще не научившись ходить, Кирби уже говорил. Детский лепет, скажете вы. Да, но только не для меня. Это случалось, только когда он оставался один в колыбельке… и за окном дул ветер. Он слышал этот ветер и разговаривал с ним. Впрочем, в этом тоже нет ничего примечательного. У многих детей имеется привычка разговаривать с невидимыми товарищами по играм — людьми и созданиями, которых видят лишь они и никто другой. Вот только я прислушивалась к его лепету, и порой…

Могу поклясться, порой ветер отвечал ему!

Смейтесь надо мной, если хотите, мистер Лотон, — наверное, на вашем месте я поступила бы точно так же. Но в нашем доме всегда дул ветер, даже в часы, когда вокруг царило полное безветрие…

Мой сын рос, и теперь это случалась не так часто — хотя, возможно, я настолько к этому привыкла, что уже не обращала внимания. Не знаю. Но когда настало время идти в школу… знаете, об этом не могло быть и речи. Мой сын был такой мечтатель… Нет, только не подумайте, он не отставал в развитии, не был тугодумом — просто Кирби постоянно жил в мире своих фантазий! А еще он обожал ветер — хотя с годами и перестал вести странные разговоры со сквозняками.

Одной летней ночью, когда мальчику было семь лет, с моря налетел страшный ветер, который грозил снести с места наш дом. Северный ветер со стороны Мексиканского залива… не исключено даже, что из куда более дальних мест, как знать? В общем, я не на шутку испугалась — как, впрочем, и все в нашей округе. Столько силы, столько ярости было в этом ветре, что он напомнил мне… другой ветер, из прошлого. Кирби почувствовал мой страх. Странно, но он распахнул настежь окно и что-то крикнул. Он кричал прямо в лицо этому безумному, завывающему ветру. Можете себе это представить? Маленький ребенок — зубы оскалены, волосы развеваются — кричит что-то ветру, которому ничего стоит подхватить его с земли и унести прочь…

И все же через мгновение ураган пошел на убыль. Кирби остался у окна, по-детски бранясь на отдельные порывы, которые еще не унимались. А потом пришла ночь — тихая, задумчивая.

В десять лет его заинтересовали модели аэропланов. Один из гувернеров всячески поддерживал и поощрял это его увлечение, даже помогал строить собственные модели. Видите ли, в развитии мой сын опережал других детей. Одна из созданных им моделей вызвала ажиотаж на выставке в местном клубе. Она была очень необычной формы: брюхо летательного аппарата было изогнутым и волнистым. Мотора модель не имела, а планировала в воздухе согласно изобретенному моим сыном принципу «воздушных волн». Я помню, в тот день другие члены клуба — и дети, и взрослые — поначалу смеялись над его моделью, заявляя, что она просто не способна удержаться в воздухе. Однако Кирби у них на глазах поднял ее в небо, где она и оставалась около часа. Люди зачарованно глазели, как его планер бросал вызов силам земного притяжения. А затем, в наказание за их насмешки, он разбил модель вдребезги — и, словно конфетти, разбросан бальсовые планки и бумагу у ног удивленных зрителей. В нем заговорила гордость, хотя он и был, по сути, еще ребенок. Я лично при этом не присутствовав, но мне говорили, что когда Кирби разбил свой планер, инженер одной из компаний, занимающихся выпуском подобных моделей, плакал…

А еще он любил воздушных змеев. Кирби мог часами сидеть, наблюдая за повисшим в воздухе змеем.

Когда мальчику исполнилось тринадцать, он попросил купить ему бинокль, чтобы наблюдать за полетом птиц. Особенно интересовали его ястребы — как те парят в воздухе, словно бы неподвижно, если не считать быстрого хлопанья крыльями. Они тоже, казалось, шагали вместе с ветром…

А затем настал день, когда дали о себе знать более серьезные и тревожные стороны его страсти к ветру и полетам. Я давно уже переживала за Кирби, волновалась из-за его перепадов настроения, странной одержимости…

Мы отправились с ним в Чичен-Ицу. Мне казалось, что эта поездка заставит его на время забыть о других вещах. Скажу честно, имелась и другая цель. Дело в том, что когда-то я уже была в Чичен-Ице вместе с Сэмом. Приехав сюда снова, я надеялась заново пережить те счастливые дни. Я время от времени навещаю места, в которых бывала счастлива с мужем… до того, как он погиб.

Но кое-чего я не учла. Среди древних развалин постоянно играют ветры. Да и сами руины — аура древности, странные письмена, предания о кровавых культах и ночных богах… знаете, все это… подчас вселяет беспокойство.

Кроме того, я забыла, что у майя имелся собственный бог ветра — пернатый змей Кетцалькоатль. Видимо, в этом и заключался мой главный просчет.

По дороге в Чичен-Ицу Кирби был молчалив и задумчив. Он оставался таким и тогда, когда мы прибыли на место и, немного отдохнув, принялись осматривать древние здания и храмы. Пока я любовалась какими-то руинами, Кирби успел вскарабкаться на высокий Храм Воинов, чей фасад украшают жуткие изображения пернатых змей с оскаленными пастями и угрожающе задранными хвостами.

Как минимум два десятка людей, главным образом мексиканцев, видели, как он упал — или спрыгнул вниз. Позднее они рассказывали одну и ту же историю: как ветер подхватил его в воздухе; как он падал вниз, будто в замедленной съемке… Прежде чем сделать шаг в бездну, Кирби издал леденящий душу клич, словно призывая богов себе в помощь. И после этого ужасного падения с головокружительной высоты…

Это было сродни чуду, но он остался цел и невредим.

Мне кое-как удалось убедить начальство музейного комплекса, что Кирби, разумеется, свалился сам, — и унести его прочь от этого места, пока он не пришел в себя. Да, я забыла сказать, что он потерял сознание. Такое — и всего лишь обморок!

Найти случившемуся разумное объяснение мне не удалось — по крайней мере выражению лица моего сына, когда я несла его прочь от злосчастной пирамиды. Вы не поверите, но на губах его играла странная довольная улыбка.

Это произошло вскоре после того, как ему исполнилось четырнадцать, то есть примерно в то же время, когда здесь, на севере, пятилетний цикл так называемых суеверий и массовой истерии вновь достиг пика… точно так же, как и сейчас. Лично я усматриваю здесь неопровержимую связь.

С тех самых пор — и я корю себя за то, что обнаружила это лишь недавно, — Кирби начал втайне от меня откладывать все деньги, какие только попадали ему в руки, для осуществления своих тайных планов. Теперь мне доподлинно известно, что он намеревался уехать сюда, на север. Понимаете, всю свою жизнь он следовал по пути, предначертанному ему судьбой, и не думаю, что в моих силах было что-либо изменить.

Некоторое время назад, по всей видимости, случилось нечто такое, отчего его потянуло на север, как магнитом. Теперь же… не знаю, чем это кончится, но я должна… должна все выяснить, раз и навсегда…

Вскоре после обеда мы снова были в пути. Метель налетала лишь изредка, нас слегка подгонял попутный ветер. Вскоре мы наткнулись на неоспоримые свидетельства того, что не одни в этой белой пустыне: наш путь под углом пересекали свежие следы, оставленные чьими-то снегоступами, и уходили в направлении невысоких холмов. Дальше мы решили двинуться по ним. Судя по всему, следы принадлежали группе из как минимум трех человек, а на вершине лысого холма к ним добавились другие. Здесь я остановил снегоход и сошел, чтобы осмотреться по сторонам. Как оказалось, сквозь легкий снегопад было как на ладони видно место нашей последней стоянки. До меня тотчас дошло, что с этого холма не составляло труда следить за нашими передвижениями.

Тут миссис Бриджмен потянула меня за рукав парки и указала куда-то на север. Повернувшись, я сумел различить на ослепительно белом фоне несколько темных точек, которые медленно двигались в сторону отдаленного соснового леса.

— Мы должны идти вслед за ними! — решительно сказала миссис Бриджмен. — Это наверняка члены Его Ордена, которые держат путь к месту своих церемоний. Среди них вполне может быть и Кирби!

В её голосе я уловил какое-то лихорадочное возбуждение.

— Скорее, мы можем потерять их из виду!

Увы, мы действительно их упустили.

К моменту, когда мы достигли открытого участка, на котором миссис Бриджмен с холма заметила группу незнакомцев, люди уже успели скрыться в густом лесу, что высился плотной стеной в нескольких сотнях ярдов от нас. На опушке леса я вновь остановил мотосани. В принципе ничто не мешало нам двинуться по следам между деревьями, — как на том поначалу настаивала моя спутница, — но тогда пришлось бы оставить наш верный снегоход.

Я предложил вместо этого обогнуть лес по периметру, попытаться найти на его северной оконечности удобную точку — и оттуда вести наблюдение за теми, кто с приходом зимы предпочитает бродить по глухим лесам. Миссис Бриджмен с готовностью согласилась с этой, на вид здравой, идеей, и уже через час мы с ней притаились среди сосен, что росли чуть в стороне от лесной чащобы. Там мы с ней по очереди вели наблюдение за опушкой леса. Мне первому выпал черед стоять на посту, а миссис Бриджмен тем временем сварила кофе. Мы распаковали только нашу походную плитку, решив, что неразумно устраиваться на привал с полным комфортом — вдруг понадобится быстро сниматься с места.

Простояв минут двадцать на посту, я уже готов был поклясться, что норму по снегопадам небо на сегодня выполнило. И когда моя спутница принесла кофе, поделился с ней хорошими вестями. Свинцовые небеса прояснились; насколько хватал глаз, нигде не было видно ни единого облачка… пока неизвестно откуда не налетел ветер!

Температура мгновенно упала. Волоски в моих ноздрях заледенели и потрескивали всякий раз, как я втягивал носом воздух. Остатки кофе в моей кружке замерзли в считанные секунды, мои брови тотчас покрылись белым морозным налетом. Я почувствовал, что, несмотря на теплую одежду, вот-вот окоченею, и поэтому поспешил в укрытие под ветвями деревьев. Ничего подобного мне в моей богатой практике метеоролога еще не случалось наблюдать. Снежная буря, которая разразилась в ближайшие полчаса, явилась для меня полной неожиданностью.

Посмотрев вверх, сквозь потяжелевшие от снега ветви, я сумел разглядеть, как в небесах «варится» странная смесь кучевых и слоистых облаков — и это при том, что еще несколько минут назад в небе не было ни единого облачка. Если утром небо просто хмурилось, то теперь оно было в ярости! Атмосфера давила на наши головы свинцовым грузом.

А затем повалил снег.

На наше счастье, хотя все говорило о том, что надо ждать страшной вьюги, ветер поначалу оставался умеренным. Зато какой снегопад обрушился на нас с небес! Он словно решил показать нам, что такое неконтролируемая стихия. Готов поклясться, было слышно, как мириады толстых снежных хлопьев, подгоняемые порывами ветра, падают, кружась, на землю.

Само собой, наблюдение за лесом стало совершенно бесполезным, если не откровенно невозможным, потому что видимость из-за снежного полога упала практически до нуля. Мы оказались в ловушке. С другой стороны, точно в такой же ловушке оказались и те, кто сейчас находился в лесу, — так называемые члены «Его Ордена», как выразилась миссис Бриджмен. Нам оставалось одно — ждать, когда закончится непогода… точно так же, как и им.

На протяжении последующих двух часов, примерно до пяти дня, я занимался тем, что из опавших веток и слежавшегося снега возводил вокруг нас защитную стену и в конечном итоге достиг своей цели: в наше убежище не проникали даже слабые порывы ветра. В центре защищенного участка, поближе к вездеходу, я развел костер. Что бы ни произошло, мне не хотелось, чтобы наше транспортное средство пострадало от низких температур.

Все это время миссис Бриджмен просто сидела рядом со мной в задумчивости, явно не замечая холода. Ее очень расстроило, что мы не можем продолжать поиски. Я же, хоть и был занят делом, продолжал размышлять о происходящем — и сделал для себя кое-какие, пусть даже предварительные выводы.

Истина заключалась в том, что во всей этой истории действительно было слишком много тревожных совпадений. Кроме того, я и сам столкнулся с ощущениями, ранее мне неизвестными или вовсе чуждыми моей натуре. Я никак не мог выбросить из головы мысли о том диковинном сне, как и о тех странных ощущениях, которые накатывали на меня всякий раз, стоило мне дотронуться до желтого медальона, изготовленного не то из золота, не то из какого-то другого сплава.

А еще был очевидный, неопровержимый факт — его подтвердили и судья, и миссис Бриджмен, и даже полицейский Макколей: в этих краях действительно существовал загадочный пятилетний цикл, который вызывал к жизни таинственные культы и отвратительные ритуалы. И в который раз я задался вопросом: что же произошло здесь двадцать лет назад — и почему отголоски тех далеких событий коснулись и меня?

Разумеется, все было немного не так, как «запомнилось» миссис Бриджмен. И все же, если не считать ее первоначальной нервозности и пары вполне простительных срывов, она казалась совершенно нормальной женщиной.

Или это было лишь первое, поверхностное впечатление?

Я не знал, что и думать. Как объяснить эту ее загадочную нечувствительность к низким температурам? Как может она сидеть здесь и вглядываться в снежную пелену, бледная и отрешенная, не ощущая пронизывающего холода, уже украсившего морозным кружевом ее лоб и одежду, — и это при том, что она в очередной раз сбросила с себя тяжелую парку. Впрочем, нет. Я ошибся. Просто удивительно, как мне удалось обманывать себя так долго. В этой женщине нет ровным счетом ничего от нормального человека. Ей было что-то известно — вот только что? Какое-то событие обособило ее и душевно, и физически от нас, простых смертных.

Может, все дело в пережитом ею «ужасе», как она выражалась? Но даже в это мне верилось с трудом.

И все же… что это был за след на снегу? Неужели отпечаток огромной перепончатой стопы? Я тотчас перенесся мыслями в ту первую ночь, когда мы с ней только вышли из Нависсы и мне приснился огромный силуэт в небе; силуэт, у которого вместо глаз горели огненно-красные звезды!

Нет, так дело не пойдет! Вы только посмотрите на меня — нервничаю, как котенок, вздрагиваю, чуть взметнется снег за стенами нашей «крепости». Я посмеялся над собственными страхами, хотя и не слишком убедительно, потому что на какой-то миг, стоило отвернуться от яркого пламени костра, мне показалось, будто в снежной пелене мелькнула тень, которая тотчас скользнула куда-то в сторону, за периферию моего зрения.

— Почему вы вздрогнули, мистер Лотон? — неожиданно подала голос моя спутница. — Вы что-то увидели?

— Да так, — поспешил я откликнуться, нарочито громким голосом, — в снегу мелькнула какая-то тень.

— Он там уже минут пять. За нами наблюдают!

— Что? Вы хотите сказать, там кто-то есть?

— Думаю, один из поклонников Его культа. Этого человека прислали на разведку товарищи — проверить, что мы с вами тут затеваем. Как понимаете, мы с вами здесь незваные гости. Однако я не думаю, что следует их опасаться, вряд ли они причинят нам какой-то вред. Кирби этого никогда не позволит.

Она была права. Порывом ветра снежные хлопья отнесло в сторону, и я разглядел человека — темную фигуру на фоне белого снега. Эскимос или индеец, издали было толком не разглядеть, но лицо его, полагаю, не выражало никаких эмоций. Он лишь… молча наблюдал.

А затем вьюга усилилась — ее мощные порывы гнали снег между деревьев сплошной стеной, сквозь которую ничего не было видно. За сооруженным мною барьером мы почти не ощущали на себе пронизывающего ветра, а все потому, что я продолжал возводить стену из снега и веток до тех пор, пока не образовалось кольцо с единственным отверстием на южной стороне. Ветер же дул с севера. Снег с внешней стороны барьера давно образовал мерзлую корку, поэтому никакой ветер к нам не проникал, а заледенелые ветви соседних деревьев надежно защищали нас сверху. Мой костер пылал и трещал, подражая стихии: я рискнул сделать несколько вылазок за стену и каждый раз приносил с собой по охапке сухих сучьев. Затем я на индейский манер разложил их вокруг костра, словно спицы в колесе, и теперь они горели, согревая и освещая наше небольшое убежище. Так они горели всю оставшуюся часть дня и весь вечер.

Примерно в десять часов, когда по ту сторону нашего укрытия уже стояла кромешная тьма, но по-прежнему валил снег, мы заметили второго незваного гостя. Первый тихо покинул свой пост незадолго до этого. Миссис Бриджмен увидела его первой и крепко схватила меня за локоть. Я тотчас вскочил на ноги и обернулся ко входу в убежище. Там, освещенный пламенем костра, белый от снега с головы до ног, стоял ночной гость.

Человек сделал шаг вперед, отряхивая с одежды снег. Он молча встал рядом с пламенем, отбросив назад меховой капюшон, затем снял рукавицы и протянул к огню руки. Брови его были черны и срослись над переносицей. Незнакомец был высок. Спустя пару минут, игнорируя мое присутствие, он заговорил, обращаясь к миссис Бриджмен. У него был сильный акцент уроженца Новой Англии.

— Кирби требует, чтобы вы возвращались в Нависсу. Он не хочет, чтобы вы пострадали. Говорит, вы срочно должны вернуться в Нависсу — оба, а оттуда должны уехать домой. Теперь ему все известно. Он знает, почему он здесь и желает здесь остаться. Его судьба — овладеть пространствами между мирами, познать тайны Древних, что были здесь еще до человека. Он желает властвовать над холодными ветрами Земли вместе со своим господином и повелителем. Он был вашим на протяжении двадцати лет. Теперь он желает свободы.

Я уже собрался спросить полуночного гостя, кто дал ему право разговаривать с нами таким тоном, однако миссис Бриджмен первая перебила его:

— Свободы? Какой свободы? Остаться здесь, в царстве холода? Бродить по снежной пустыне, пока любая попытка вернуться в мир обычных людей не станет означать для него верную смерть? Слушать легенды о чудовищах, рожденных в черной бездне вне пространства и времени? — В ее голосе вновь послышались истерические нотки. — Не знать женской любви, но удовлетворять похоть с незнакомками, а затем бросать их мертвыми и растерзанными, как мог научить его только его отвратительный отец?

Незнакомец в бешенстве поднял руку:

— Как вы смеете так говорить о Нем!

Я тотчас постарался прикрыть собой миссис Бриджмен, хотя, судя по всему, она не нуждалась в защите.

С ней произошла пугающая перемена. Еще пару мгновений назад она была на грани истерики. Сейчас же глаза ее сверкали гневом. Она встала, царственно распрямив плечи. Непрошеный гость тотчас отшатнулся назад и поспешил опустить руку.

— Как я смею? — Голос ее был ледяным, под стать ветру. — Я мать Кирби. Да я-то смею, а вот как посмели вы?.. Вы поднимаете на меня руку?

— Я… я… я просто вышел из себя, — пролепетал незнакомец, не сразу восстановив самообладание. — Впрочем, какая разница. Раз хотите, можете оставаться, но вам никогда не войти в священные пределы леса, где будут происходить ритуалы. Если же вы все-таки проникнете за запретную черту, последствия этого шага в буквальном смысле обрушатся вам на голову. С другой стороны, если вы сейчас вернетесь домой, я могу обещать вам хорошую погоду на всем пути до Нависсы. Но при одном условии: вы уйдете отсюда без промедления, прямо сейчас.

Миссис Бриджмен нахмурилась и отвернулась, глядя на угасающий огонь.

Незнакомец, похоже, решил, что сломил её волю, потому что произнес проникновенным тоном:

— Подумайте, миссис Бриджмен, хорошенько подумайте. Потому что конец может быть только один — зачем мне вам объяснять, ведь вы воочию видели Итакву!

Миссис Бриджмен вновь повернулась к ночному гостю — чтобы засыпать его вопросами.

— Нам обязательно уходить сегодня ночью? Неужели мне нельзя хотя бы краем глаза взглянуть на сына? С ним будет…

— С ним все будет хорошо, — закончил за нее мужчина. — Ему предначертана великая судьба. Однако вы должны уйти отсюда сегодня ночью. Он не желает видеть вас, и вообще осталось так мало… — Неожиданно он умолк, словно прикусил язык, поняв, что проговорился, но миссис Бриджмен, судя по всему, и не заметила его оплошности. «Осталось так мало времени» — вот что он хотел сказать.

Моя спутница вздохнула и поникла.

— Если я соглашусь… нам нужна хорошая погода. Это… возможно?

Наш гость тотчас кивнул (хотя лично мне сама мысль о том, что кто-то в состоянии контролировать такую вещь, как погода, показалась просто смехотворной).

— С этой минуты и до полуночи снегопад стихнет, ветры тоже. Потом же… — Незнакомец пожал плечами. — Впрочем, к тому времени вы будете уже далеко отсюда.

Миссис Бриджмен кивнула, признавая свое поражение.

— Мы уедем. Дайте нам лишь какое-то время, чтобы собрать вещи. Всего несколько минут. Но…

— Никаких «но», миссис Бриджмен. Здесь уже побывал полицейский. Он тоже не хотел уходить. А теперь…

Он вновь пожал плечами, и этот жест говорил сам за себя.

— Макколей?

— Нет, этого звали не так, — ответил наш гость, — но кто бы он ни был, он тоже искал сына этой дамы.

Судя по всему, он имел в виду какого-то другого полицейского из Еловой Долины. Мне вспомнилось, как Макколей говорил о своем коллеге, который отправился на поиски одновременно с ним, но не в Стилуотер, а куда-то еще.

— Что вы с ним сделали? — спросил я.

Пропустив мой вопрос мимо ушей, он надел рукавицы и вновь обратился к миссис Бриджмен:

— Я подожду, пока вы не уйдете.

Он натянул на голову капюшон куртки и вновь шагнул в снегопад.

Этот короткий разговор совершенно меня ошарашил. Более того, изумление мое росло от минуты к минуте. Наш гость не только сознался — практически открытым текстом — в убийстве полицейского. Нет, если слух не обманул меня, то он с полнейшим спокойствием говорил о чудовищных кошмарах, которые до сих пор существовали — насколько мне известно — лишь в трудах Сэмюеля Бриджмена да паре-тройке других книг, чьи авторы разрабатывали эту тему еще до него, а также в болезненном воображении его вдовы. Что это, как не окончательное доказательство существования пятилетнего цикла, который каким-то зловещим образом сказывается на рассудке людей! Чем же это может быть еще? Наконец я повернулся к вдове и спросил: — Мы действительно возвращаемся в Нависсу? После всех ваших усилий, когда мы почти у цели?

Она сначала бросила осторожный взгляд на снежную пелену, затем быстро покачала головой и поднесла палец к губам. Судя по всему, эта ее нарочитая покорность, последовавшая за вспышкой гнева, которой я стал свидетелем, была не более чем уловкой. В ее намерения не входило бросать поиски сына, желал он того или нет.

— Давайте собирать вещи! — прошептала она. — Он прав. Церемония назначена на сегодня, это точно, так что времени у нас в обрез.

С этой минуты размышлять мне было некогда, я просто выполнял распоряжения миссис Бриджмен, не задавая никаких вопросов. В любом случае игра наша заключалась в том, чтобы перехитрить врагов (я уже начал думать о последователях зловещего культа как о «врагах»), а не одолеть их физически или переубедить. Об этом и речи быть не могло. Если они и в самом деле решились на убийство, дабы довести намеченное до конца, то разве сможет их остановить какая-то слабая женщина?

В общем, мы отправились на нашем снегоходе на юг, примерно в направлении Нависсы. Я знал, что вскоре нужно будет сделать петлю. И точно, минут через тридцать, примерно в одиннадцать часов, когда мы преодолели невысокий холм, миссис Бриджмен велела мне свернуть на запад.

Мы следовали этим курсом еще минут десять, затем резко взяли вправо, то есть вновь направились на север. Еще какое-то время мы ехали сквозь легкую метель. Северный ветер гнал снежинки навстречу, и те жалили мне лицо. Затем, опять-таки по требованию миссис Бриджмен, мы взобрались на небольшой, поросший редким лесом склон, где сделали остановку — примерно в двадцати минутах езды от места, которое покинули. Учитывая скорость, на которой мы передвигались, как и то, что у наших врагов не было машины, даже отдаленно сравнимой с нашими санями, слежка представлялась маловероятной. Так что здесь, скрытые ветвями деревьев и снегопадом, мы вряд ли были видны нашим врагам.

Мы остановились, и на мгновение у меня в голове вновь зароились вопросы — вопросы, на которые у меня не находилось ответа. Не успел я озвучить их, как моя бледная спутница вдруг указала на черную стену леса примерно в полумиле к северу от нас.

Днем в этом лесу скрылись наши враги, когда мы шли по их следу. Сейчас с четырех его концов вспыхнули гигантские языки алого пламени. А еще на крыльях северного ветра до нас долетели приглушенные голоса, которые что-то скандировали. Это было заклинание, жуткий ритуал Итаквы:

Снова и снова ветер доносил до нас эту зловещую абракадабру. У меня кровь стыла в жилах. И дело было не только в зловещем речитативе, в этих жутких гортанных звуках. Скорее, в слаженности этого… пения? А голоса, доносившиеся сквозь снегопад, явно исполняли его не впервые. Это было отнюдь не механическое, бездумное повторение чуждых звуков, а стройный хор из сотни или более голосов, самым точным образом синхронизированных. Это приглушенное, ритмичное, леденящее душу скандирование превратило зловещее таинство во впечатляющую какофонию, которой ничего не стоило взломать пустоту между мирами. Неожиданно мне стало понятно: если Итаква действительно существует, он должен услышать этот хор голосов и откликнуться на него.

— Времени почти не осталось, — прошептала моя спутница, больше обращаясь к самой себе, чем ко мне. — Место церемонии скорее всего находится в самой середине леса. И Кирби сейчас там!

Я вглядывался в снежную завесу. Надо сказать, что снегопад вновь усилился. Тем не менее мне удалось рассмотреть, что южный (то есть ближайший к нам) костер пылал на некотором расстоянии к северо-востоку от нас, а западный — примерно в полумиле к юго-западу.

— Если мы проберемся точно между двумя этими кострами, — сказал я, — и, войдя в лес, возьмем курс точно на северный костер, то попадем примерно в середину леса. Мы можем доехать до опушки на санях и оставить их под деревьями, но затем придется идти пешком. Если получится сгрести Кирби в охапку и скрыться — что ж, может, вездеход и выдержит нас троих.

— Да, — ответила она, — по-видимому, стоит попробовать. Уж если рисковать, так рисковать. По крайней мере я узнаю, чем все это кончится.

После этих ее слов я вновь завел мотор, мысленно поблагодарив ветер, который нам благоприятствовал. Мерный речитатив заклинания также был нам на руку — мы вполне могли незаметно приблизиться к опушке леса.

И я повел нашу машину вперед — через открытое снежное пространство, к опушке леса. Пока мы ехали, пламя гигантских костров, играя зловещими бликами, отражалось от серых, лохматых снеговых туч. Я мгновенно понял: мы на пороге бури, которая положит конец всем другим бурям…

На опушке леса, все еще незамеченные, мы спешились и оставили снегоход под низко повисшими ветвями огромной сосны, а сами пешком двинулись в глубь леса.

Мы вынуждены были идти медленно, с осторожностью. О фонариках речь, конечно, не шла. Однако, преодолев пару сотен ярдов, мы увидели впереди мелькание факелов, а голоса зазвучали громче и отчетливее. Если здесь и были выставлены дозорные, мы наверняка их миновали, а они, на наше счастье, нас не заметили. В голосах скандирующих уже слышались истеричные нотки — неистовство медленно нарастало, заряжая морозный воздух невидимой, но зловещей энергией.

Вскоре мы подобрались к периметру обширного свободного пространства — деревья здесь были повалены, образовав нечто вроде высокой платформы в центре. Вокруг этой платформы стояла пестрая толпа одетых в парки и кухлянки мужчин и женщин. В свете полыхающих факелов их лица казались красноватыми. Глаза светились безумием. Тут были и эскимосы, и индейцы, и белые, и даже негры — люди самого разного этнического и расового происхождения, по моим прикидкам человек сто пятьдесят.

Тем временем дело быстро шло к полуночи, и оглушающее скандирование достигло пика — громче кричать, казалось, было уже просто невозможно. И все-таки оно стало громче! Затем, издав последний вопль, обступившая платформу толпа упала лицом в снег. Все, кроме одного.

— Кирби?!

Я услышал, как рядом со мной негромко ахнула миссис Бриджмен. Этот одинокий, обнаженный по пояс человек начал медленно, но гордо подниматься по ступеням на бревенчатую платформу.

— Кирби! — на этот раз она громко позвала его по имени, глядя вперед и вырываясь у меня из рук, когда я попытался удержать ее.

— Он идет! Он идет!

Этот экстатический вопль вырвался из полутора сотен глоток сдавленным шипением, заглушив собой крик миссис Бриджмен. Неожиданно я ощутил в воздухе некое напряжение.

Распростертые на снегу фигуры выжидающе смолкли. Снег прекратил падать с небес. Все вокруг застыло, и лишь бегущая миссис Бриджмен нарушала это впечатление, да еще, пожалуй, подрагивающее пламя факелов, воткнутых в снег. В тишине звучали лишь удары женских ботинок о твердую ледяную корку поверх глубокого снега.

Кирби уже достиг вершины пирамиды, а его мать пыталась обежать внешний круг распростертых на снегу тел, когда все началось. Неожиданно миссис Бриджмен замерла на месте и устремила на небо полный ужаса взгляд. От страха она даже прикрыла ладонью рот. Я тоже, выгнув шею, посмотрел вверх и различил среди лохматых, клубящихся туч какое-то движение.

— Он идет! Он идет! — Из полутора сотен глоток опять вырвался сдавленный вопль.

И тогда в считанные секунды произошла масса событий — кульминация жуткого действа, какая не привидится и в ночном кошмаре. Я до сих пор молюсь, чтобы все увиденное и услышанное мной оказалось лишь иллюзией, порожденной близостью к толпе помешанных людей, чья психика подвержена таинственному пятилетнему циклу.

Как мне все это описать?

Я помню, что кинулся вперед, пробежал несколько шагов по поляне — и лишь затем вслед за миссис Бриджмен перевел взгляд на небо, где поначалу увидел лишь клубящиеся лохматые тучи. А еще мне запомнилось, как юноша по имени Кирби стоял на сложенной из бревен платформе, воздев кверху руки, словно призывая кого-то снизойти с небес на землю. Волосы его развевались на ветру, который неожиданно налетел откуда-то сверху, из заоблачных высей. И намертво врезалась в мою память тьма, что обрушилась на нас с облаков, подобно черному метеориту — тьма с уродливыми очертаниями человека и глазами, горящими посреди огромной, словно раздувшейся головы. В моих ушах до сих пор стоит вопль ужаса и омерзения, который вырвался из груди несчастной женщины. Как сейчас вижу: вот она застыла на месте, словно каменное изваяние, узнав явившийся с небес ужас…

Чудовищное божество шагало по ветру к земле — теперь уже медленнее, и все равно оно напоминало мне огромную хищную птицу, которая спускается на перепончатых лапах по исполинской, невидимой глазу винтовой лестнице к поджидавшей ее на вершине пирамиды фигуре. Затем огромная черная голова повернулась, и чудовище, что звалось Шагающим с Ветром, заметило истерично вопящую женщину, которая застыла посреди распростертых на снегу тел людей, пришедших ему поклониться, — заметило и узнало.

Неожиданно Оно застыло прямо в воздухе. Горящие, словно угли, глаза сделались еще больше, а к небу резко взлетели огромные черные руки. Этот жест мог означать лишь одно — бешенство и гнев. Гигантская рука взметнулась к облакам и на секунду исчезла за ними, но в следующее мгновение появилась вновь, чтобы швырнуть на Землю что-то громадное и круглое. Миссис Бриджмен издала крик — резкий, пронзительный крик ужаса. В следующее мгновение круглое нечто, прорезав со свистом воздух, обрушилось на нее, распластало по мерзлой земле и взорвалось, как бомба, тысячей… ледяных осколков!

В этот жуткий миг вокруг сложенной из бревен пирамиды взбурлил хаос. Ударной волной меня отбросило назад, к деревьям. В следующее мгновение я вновь окинул взглядом поляну и увидел… сплошное кровавое месиво.

Изуродованные ледяной бомбой тела культистов катились в разные стороны от эпицентра взрыва, в котором считанные секунды назад стояла миссис Бриджмен. Некоторые тела подбросило в воздух, и они все еще падали на землю — медленно, словно красные листья. Из-под основания пирамиды, в тех местах, куда врезались ледяные осколки, потихоньку начали выкатываться бревна.

Увы, Итаква еще не закончил.

Мне словно бы открылись мысли исполинского чудовища, что бесновалось в ночном небе:

Не те ли это люди, что должны верно служить Ему? Не они ли предали Его в минуту, когда Он должен был впервые встретиться со своим земным сыном? Что ж, они поплатятся за свою ошибку, за то, что позволили дочери человека, матери Его сына, помешать священной церемонии!

Несколько мгновений землю бомбардировали ледяные ядра. Они обрушивались на людей, словно гигантские градины, круша и убивая все вокруг. И когда последняя бомба взорвалась тысячей острых как бритва ледяных осколков, снег сделался алым от крови, а крики умирающих заглушили даже безумный свист ветра, который Итаква принес с собой из межзвездных пространств. Этот жуткий ветер едва не повалил деревья вокруг; бревна, из которых была составлена пирамида в центре поляны, трещали и ломались, как спички.

Но что-то изменилось в одинокой фигуре, застывшей в центре этого хаоса, на верхушке обреченной пирамиды.

Пока гигантское человекоподобное существо давало выход гневу, обрушивая на культистов ледяные бомбы, которые оно выхватывало откуда-то с небес, юноша-полубог, стоя на вершине пирамиды, наблюдал за тем, как его отец сеет среди собравшихся на поляне людей страдания и смерть. Он видел, как в долю секунды его мать превратилась в кровавое месиво, как на его глазах более сотни людей — едва ли не все, кто свято чтил его отца, кто возносил ему молитвы, — нашли здесь свой ужасный конец. Так он смотрел, словно зачарованный, на кровавое зрелище — а затем запрокинул голову назад и закричал. Это был крик агонии, крик отчаяния, ужаса и нарастающего в груди гнева.

И в этом крике слышалось его демоническое происхождение. Ибо ветры кричали вместе с ним; с адским ревом, визгом, завыванием они носились вокруг бревенчатой платформы, выдергивая из нее бревна, подбрасывая их вверх, — и те кружились в воздухе, словно попав в гигантский водоворот, из которого им уже не суждено было вырваться. Даже тучи — и те, ведомые его гневом, неслись и сталкивались в небесах, пока небесный Отец не узрел в конце концов гнев своего земного Сына… но вот понял ли?

Ибо Итаква вновь устремился с небес на землю. Ступая перепончатыми ногами, заскользил он вниз на потоках воздуха и широко распростер руки, словно готовясь принять сына в отцовские объятия…

…и я — весь в ссадинах и синяках, на грани обморока, оглушенный завыванием дьявольского ветра — увидел нечто такое, после чего отпали последние сомнения: я тоже стал жертвой пятилетнего цикла помешательств и массовой истерии.

Ведь как только древнее божество спустилось с небес, сын его устремился ему навстречу; он бежал против ветра — вернее, летел громадными прыжками, исторгая из груди ужасный рев, от которого, казалось, небо готово было треснуть пополам, а тучи в панике разбежаться в стороны. На моих глазах Кирби увеличивался в размерах. Он рос и раздувался, пока не сравнялся величиной со своим жутким отцом — Кирби, сын Итаквы, чьи когтистые руки были вытянуты в жажде крови, чья оскаленная, звериная пасть алкала мести.

На какой-то миг Итаква, словно в удивлении, замер на месте — на фоне истерзанных небес возвышались два гигантских силуэта, две гигантских головы с огненными сверкающими очами. Неожиданно фигуры понеслись друг на друга, и небосвод сотрясла такая вспышка ярости, что на какой-то миг обе они слились в моих глазах в одно слепящее пятно, смешались в грохот грозовых раскатов.

Я тряхнул головой и вытер со лба иней с замерзшими каплями крови. Когда я вновь осмелился взглянуть на небеса, то увидел лишь бегущие по небу тучи, что неслись, как безумные, прочь от этого места — а над ними, где-то в небесных высях, две удаляющиеся черные точки, которые вели битву на фоне знакомого, но такого недоброго орнамента из звезд и созвездий.

«Властелин червей» — еще одна из повестей, в которой мне удалось вырваться из-под влияния Лавкрафта… с неизбежной, разумеется, на него оглядкой. Ибо как можно написать историю в духе Мифов, не затрагивая их традиционных тем? В общем, можно или нельзя, но я старался. В 1982 году, то есть спустя год после того, как я, отслужив двадцать два года, демобилизовался из армии, Кирби Макколей решил, что ему разумнее сосредоточить свои усилия как агента на продвижении на рынок куда более перспективного, нежели моя скромная персона, клиента (кажется, это был некто по имени Стивен Кинг). Тогда я послал Полу Гэнли из издательства «Weirdbook Press» — полупрофессиональной фирмочки, представленной, собственно говоря, только им самим, — экземпляр «Властелина червей». Реакции Пола не заставила себя ждать. Повесть ему понравилась, и он купил ее у меня, слово в слово, уже после первого прочтения. Позднее до меня дошло, что я мог бы для начала попытать счастья в журнале «The Magazine of Fantasy and Science Fiction», где шестью годами ранее уже вышел «Рожденный от ветра». Мое новое произведение было из той же оперы. К тому же там мне наверняка бы заплатили больше, а уж в том, что лишние деньги мне не помешали бы, сомневаться не приходилось. Однако журнал «Weirdbook Magazine» уже давно публиковал мои произведения, так что мы с ним были в некотором роде друзья. «Властелин червей» — это также мое любимое детище. Действие в нем происходит сразу после Второй мировой войны, а главный его герой — оккультный детектив Титус Кроу. Здесь он еще молод, так что все его приключения и превращения еще далеко впереди. Повесть впервые увидела свет в семнадцатом номере журнала «Weirdbook Magazine», в 1983 году, а недавно была переиздана в составе моего сборника «Гарри Киф. Некроскоп и другие странные герои».

Война отгремела. Миновало Рождество 1945 года, новогоднее веселье еще не успело окончательно испустить дух, а Титус Кроу сидел без работы. Молодой человек, чей интерес к темной и загадочной стороне жизни, к тайному знанию проявил себя уже в раннем возрасте, работал прежде на министерство обороны — в двух, на первый взгляд, не связанных между собой, однако в равной степени секретных областях. С одной стороны, Титус давал рекомендации министерству в том, что касалось некоторых оккультных интересов фюрера. С другой — использовал свои таланты нумеролога и криптографа, чтобы взламывать коды неуклюжей и неповоротливой военной машины врага. В обеих ипостасях ему сопутствовал немалый успех, но теперь война была позади, и он, несмотря на все свои таланты, оказался не удел. В общем, Титус Кроу сидел и ломал голову над тем, как найти им достойное применение. Слава всемирно известного специалиста по оккультному знанию еще не нашла его. Более того, мало кто подозревал, что его дарованию суждено раскрыться во многих областях науки. Титус понимал: свершений еще будет немало, путь впереди длинный… и тем не менее сейчас он маялся без дела. И это после того, как он пережил бомбардировки Лондона, как на протяжении нескольких лет привыкал к завываниям сирены воздушной тревоги… Усталость, накопившаяся за годы войны, по-прежнему сидела где-то внутри него.

Вот почему он искренне обрадовался, когда пришел ответ на письмо, отосланное, в свою очередь, как отклик на газетное объявление. В объявлении говорилось, что Джулиан Карстерс, так называемый «Современный маг», он же «Властелин червей», эксцентричный глава некой секты, ищет молодого человека на должность секретаря. На ближайшие три месяца соискателям предлагается работа в его загородном доме. Деньги предлагались вполне приличные (хотя это было не самое главное); частично работа состояла в каталогизации библиотеки оккультной литературы, принадлежащей Карстерсу. Хотя объявление не отличалось конкретностью, Титус не сомневался, что работа придется ему по душе, и потому с нетерпением ждал встречи со своим новым работодателем — Джулианом Карстерсом, который, по его мнению, наверняка был не столько чернокнижником, сколько большим чудаком.

Наступило 9 января 1946 года, среда, и Кроу наконец приехал в Могильники. Впервые услышав это название, он тотчас представил себе бесконечные курганы и кромлехи… Поместье располагалось в самом конце бегущей через лес извилистой частной дороги, неподалеку от причудливого и живописного городка Хаслмир в графстве Сюррей. Просторный двухэтажный особняк был обнесен каменной стеной, за которой скрывались темно-зеленые кустарники, заросшие тропинки и дубы, чьи ветви клонились к земле под тяжелыми гирляндами плюща. В общем, Могильники мало походили на большинство английских поместий.

Когда-то дом этот отличался редкой красотой, следы которой сохранились и по сей день. Однако в последнее время — возможно, из-за войны — за ним явно никто не следил, и он пришел в запустение. Вдобавок к традиционно унылому виду, который характерен в первые недели года для любого сельского дома в Англии, особняк отличала некая мрачность. Было в грязноватых верхних окнах, в кирпичной кладке, в тени дубовых ветвей и разросшемся вокруг дома кустарнике нечто такое, отчего Кроу невольно замедлил шаг. Сомневаясь, правильно ли вообще поступает, молодой человек прошел через скрипучие железные ворота на территорию поместья и направился сначала по подъездной дороге, а затем по густо заросшей шиповником тропинке к парадному крыльцу.

Кроу позвонил. Массивная дверь открылась подозрительно быстро, и в проеме показалось сперва бледное, осунувшееся лицо Джулиана Карстерса, а затем уж и он сам. Титус ожидал увидеть совсем другого человека. И верно, внешность хозяина дома была такова, что даже та малая толика воодушевления, которая еще оставалась в нашем герое, мгновенно угасла. Короче говоря, своим видом Карстерс мог испугать кого угодно.

Без каких-либо любезностей, даже не протянув руки, Карстерс повел молодого человека по мрачным коридорам особняка в гостиную — темную комнату, где тени, казалось, были нарисованы прямо на дубовых панелях. Хозяин включил тусклую лампу, которая все равно не сумела разогнать царивший здесь полумрак — и уж тем более запаха пыли и плесени. Лишь тогда Карстерс представился и предложил юноше присесть. Руки для приветствия он, однако, так и не подал.

Даже такого скудного освещения хватило, чтобы Кроу хорошенько разглядел внешность своего работодателя. Увиденное не внушало особой радости. Карстерс оказался высоким и худым, едва ли не истощенным мужчиной, с широким лбом, копной густых темных волос и кустистыми бровями. Его бледность удивительным образом сочеталась с царившей в доме атмосферой заброшенности. Прибавьте к этому впалые щеки и сутулые плечи — и вы получите человека, которому на вид можно было дать от семидесяти пяти до восьмидесяти лет, если не больше. Что-то в Карстерсе наводило на мысли об искусственно замедленном старении, как то обычно бывает при виде мумий, выставленных в музее.

Однако, приглядевшись повнимательнее к его лицу (разумеется, украдкой), Кроу обнаружил оспины, трещины и морщинки, которым не было числа. Казалось, либо Карстерс жил сверх положенного ему времени, либо сумел многое втиснуть в отпущенный ему срок. Титус вновь поймал себя на том, что мысленно сравнивает этого человека с пыльной, высохшей от времени мумией.

И все же светилась в его темных глазах некая мудрость, которая, надо сказать, несколько скрасила первоначальное впечатление от этого холодного, едва ли человеческого лица. Хотя внешняя оболочка Карстерса не вызывала теплых чувств, Титусу подумалось, что эрудиция хозяина дома, его искушенность в оккультных науках, которой он достиг, скитаясь по свету в поисках утраченного знания, многого стоят. Было в наружности старика что-то от ученого или по крайней мере от человека, преданного своему делу.

А еще чувствовалась в нем некая скрытая сила, которая вступала в странное противоречие с морщинами, выгравированными на осунувшемся лице и костистых руках. Когда же он заговорил, голосом некогда звучным и певучим, Титус мгновенно понял, что имеет дело с великим человеком. После пары несущественных вопросов Карстерс поинтересовался датой рождения Титуса, после чего умолк и впился в юношу выжидательным взглядом.

Надо сказать, этот вопрос и вправду застал Титуса врасплох; юноша почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок, словно неожиданно открылась дверь и откуда-то потянуло сквозняком. Каким-то подспудным чутьем юноша понял, что заданный Карстерсом вопрос таит в себе опасность, сродни дулу пистолета у виска. И машинально, не отдавая себе отчета, он назвал вымышленную дату, прибавив себе четыре года:

— Второе декабря 1912 года, — ответил он с нервной полуулыбкой. — А почему вы спрашиваете?

Несколько мгновений Карстерс сидел опустив веки, однако затем глаза его открылись, и он расплылся в зловещей улыбке. Из груди старика вырвался вздох облегчения.

— Мне лишь хотелось подтвердить свою догадку, что вы по гороскопу Стрелец. Так оно и оказалось. Видите ли, наука о звездах — это давняя моя страсть, как, впрочем, и ряд других так называемых тайных наук. Как я понимаю, вам известно о моей репутации? К примеру, о том, что мое имя связывают с разного рода темными и ужасными ритуалами и обрядами? О том, что я (согласно одной газете) — воплощение Антихриста, или по крайней мере таковым себя возомнил. — Карстерс кивнул и насмешливо улыбнулся. — Да, разумеется, вы в курсе. Увы, истина гораздо прозаичнее, уверяю вас. Я лишь баловался магией — главным образом, чтобы развлечь кое-кого из друзей моими весьма скромными талантами. Один из них — это астрология. Что же касается некромантии и тому подобных вещей, то… Разрешите полюбопытствовать, мистер Кроу: как на ваш взгляд, возможно ли такое в наше время?

И он вновь продемонстрировал свою жутковатую улыбку.

Не успел молодой человек произнести хотя бы пару слов, чтобы заполнить возникшую паузу, как хозяин дома заговорил вновь:

— А чем интересуетесь вы, мистер Кроу? — осведомился он.

— Чем интересуюсь я? Ну, я… — начал было Титус. Правда, в самую последнюю секунду, когда с его языка едва не сорвалось признание, что и он тоже интересуется разного рода эзотерическими и оккультными вещами, — правда, исключительно из области белой магии, — по спине юноши вновь пробежал неприятный холодок. Однако, заметив, как расширились и заблестели глаза его собеседника, Титус постарался стряхнуть с себя оцепенение. И тут же понял: еще чуть-чуть — и он целиком и полностью оказался бы во власти Карстерса; судя по всему, это был своего рода гипноз. Поэтому он поспешил собраться с мыслями и изобразил зевок.

— Прошу меня извинить, сэр, — произнес он, — за мою непростительную неучтивость. Не знаю, что на меня нашло, но я действительно чувствую себя очень утомленным. Боюсь, я только что едва не уснул.

Заметив, что улыбка Карстерса сделалась еще более неестественной, вымученной, а последовавший за ней кивок чуточку резковат, он счел нужным продолжить:

— Мои интересы довольно банальны — немного археологии, немного палеонтологии…

— Ничего себе «банальны»! — фыркнул Карстерс. — Скорее наоборот, они свидетельствуют о натуре любознательной, пусть даже речь идет о вещах, которых давно нет на свете. Нет-нет, уверяю вас, это вполне достойные увлечения для молодого человека.

Он поджал тонкие губы и задумчиво потер подбородок, прежде чем заговорить вновь:

— Но с этой войной археология многое потеряла, вам так не кажется? Насколько мне известно, каких-либо выдающихся находок в последнее время не было.

— Что вы, скорее, наоборот! — с пылом возразил Титус. — Тридцать девятый был во всех отношениях удивительный год. Наскальная живопись в Хоггаре и раскопки в Бреке в Сирии. Бронзовые скульптуры Ифе в Нигерии. Открытия, сделанные Блегером в Пилосе и Вейсом в Микенах. Сэр Леонард Вули и хетты… Что до меня, мой интерес был прикован к работам, которые Восточный Институт вел в Мегиддо, в Палестине. Правда, это было в тридцать седьмом году. Лишь пошатнувшееся здоровье помешало мне выехать на место раскопок вместе с отцом.

— Ах вот оно как! — воскликнул Карстерс. — Это, я гляжу, у вас семейный интерес! Прошу вас, не переживайте, что остались тогда дома. Раскопки в Мегиддо принесли весьма скромные результаты. Нашим друзьям из Восточного Института сопутствовал бы куда больший успех, веди они раскопки всего в каких-то двадцати пяти милях к северу-востоку.

— На берегах Галилеи? — Кроу слегка удивило, что хозяин дома неплохо разбирается в его любимом предмете.

— Да-да, именно там, — сухо подтвердил Карстерс. — Там пески времени похоронили не один интересный город. Однако скажите мне: каково ваше мнение по поводу наскальной живописи в пещере Ласко?[10] Если я не ошибаюсь, она была обнаружена в тридцать восьмом году?

— В сороковом, — поправил Титус. Его улыбки как не бывало: он понял, что его экзаменуют. Судя по всему, знания Карстерса в области археологии — по крайней мере, пока речь шла о недавних находках — не уступали его собственным. — Точнее, в сентябре тысяча девятьсот сорокового года. Вне всякого сомнения, она исполнена кроманьонцами, а её возраст насчитывает от двадцати до двадцати пяти тысяч лет.

— Отлично! — Карстерс вновь просиял. Очевидно, Титус экзамен выдержал.

Хозяин дома поднялся с кресла. Он высился над Кроу, который сам был немалого роста, подобно башне.

— Что ж, думаю, мистер Кроу, вы мне подходите. Пойдемте, я покажу вам библиотеку. Именно в ней вы и будете проводить большую часть времени. Вас, несомненно, порадует множество окон и обилие естественного света. Окна, как вы понимаете, зарешечены, ибо многие из моих книг поистине не имеют цены.

И он повел Титуса за собой по лабиринту сумрачных коридоров, размышляя на ходу вслух:

— Нет, конечно, лично меня отсутствие света более чем устраивает, ибо я страдаю куриной слепотой. Вы наверняка заметили, какие широкие и темные у меня в полумраке зрачки. По той же причине в доме нет ярких электрических лампочек. Надеюсь, вам это не помешает?

— Ничуть, — ответил Кроу, хотя на самом деле ощутил себя узником — затхлости и гнили, бесконечных темных коридоров…

— Значит, вас интересуют древности? — продолжал хозяин дома. — Любопытно… Известно ли вам, что окаменелые ракушки, которые часто попадаются тут, на юге, называли когда-то в народе когтями дьявола? — И он рассмеялся сухим, лающим смехом. — Нам с вами крупно повезло жить в век просвещения и науки.

Отомкнув ключом дверь библиотеки, Карстерс пригласил Титуса в просторное помещение, после чего сам пригнулся и шагнул в довольно низкий для человека его роста дверной проем.

— Ну вот мы и пришли, — зачем-то пояснил старик. Он стоял, слегка покачиваясь и прикрыв ладонью глаза, чтобы оградить их от тусклого света, который просачивался сюда сквозь зарешеченные окна. — Надеюсь, вы отнесетесь с пониманием…

Он быстро пересек покрытый толстым ковром пол и задернул шторы. В комнате тотчас воцарился полумрак.

— Выключатели вот здесь. — Он указал на стену. — И вы вольны включать свет на свое усмотрение, когда меня рядом нет. Что ж, мистер Кроу, вот ваше место работы. Да, чуть не забыл: с требованием, о котором вы писали в письме, я согласен. Так что выходные дни целиком и полностью принадлежат вам. В это время вы свободны. Такой график устраивает и меня, поскольку это единственно удобное время для встреч — по выходным я принимаю у себя кое-каких знакомых.

А вот в будние дни я попросил бы вас оставаться здесь. За занавеской в дальнем углу есть альков, туда проведено освещение. Там я поставил для вас кровать, небольшой стол и стул. Не волнуйтесь, мешать вам не будут. Клянусь, я не стану вторгаться в вашу частную жизнь — при условии, что и вы со своей стороны не будете докучать мне. Проще говоря, в этом доме существуют определенные правила. Например, вы ни при каких обстоятельствах не имеете права приглашать к себе гостей. Мой дом закрыт для посетителей. Кроме того, вам не дозволено спускаться в подвал. Что касается остальной части дома — можете бродить по нему, где и сколько вздумается… за исключением моего рабочего кабинета. Хотя, как мне кажется, для подобного рода экскурсий у вас просто не будет оставаться времени. В любом случае, кроме меня, тут никого нет.

Кстати, вам понятно, что я могу нанять вас только на три месяца? Отлично. Деньги вы будете получать ежемесячно, авансом, а чтобы не возникало взаимных обид, я настаиваю на подписании контракта, в котором будут оговорены права и обязательства обеих сторон. Мне бы не хотелось, чтобы вы бросили порученное вам дело, не доведя его до конца.

Что же касается самой работы, то она довольно проста, особенно для человека с археологической жилкой. И здесь я предоставляю вам полную свободу действий. Собственно говоря, вам нужно лишь расставить все книги строго по порядку, сначала по категориям, затем по авторам в алфавитном порядке внутри каждой категории. Опять-таки, на какие категории вы их разделите — это решать только вам. Со своей стороны я требую лишь наличие перекрестных ссылок. И последнее — мне нужен полный перечень книг по названиям, опять-таки в алфавитном порядке. Ну как, беретесь вы за эту работу?

Титус обвел взглядом помещение библиотеки — высокие, до потолка, стеллажи и пыльные, заваленные книгами столы. Книги лежали повсюду, где только находилось место. Примерно семь-восемь тысяч томов, мысленно прикинул Кроу. Три месяца перестали казаться ему чересчур долгим сроком. С другой стороны, те немногие заглавия, которые он успел разглядеть на корешках…

— Я уверен, — произнес он наконец, — что вы останетесь довольны моей работой.

— Отлично! — кивнул Карстерс. — Поскольку дело уже к вечеру, я предлагаю пройти в столовую и поужинать, после чего вы вернетесь сюда и, если возникнет желание, начнете знакомиться с моими книгами. По-настоящему ваша работа начнется завтра, в четверг. Я буду беспокоить вас лишь изредка, если мне самому понадобится зайти в библиотеку или проверить вас. Ну как, устраивают вас такие условия?

— Вполне, — ответил Кроу и вновь последовал за хозяином дома сквозь лабиринт темных коридоров.

Пока они шли, Карстерс протянул ему ключ от библиотеки.

— Возьмите, вам он понадобится. — Заметив, что Кроу нахмурился, он пояснил: — В последние годы дом не раз привлекал к себе грабителей. Именно по этой причине я был вынужден поставить на окна решетки. Если вор вновь проникнет в дом, вы всегда сможете запереться от него в библиотеке.

— Я сумею о себе позаботиться, мистер Карстерс.

— Ничуть в этом не сомневаюсь, — отозвался тот, — однако моя забота о вас продиктована эгоистичными соображениями. Если вы, мистер Кроу, останетесь целы, то целы останутся и мои книги.

И он в очередной раз одарил Титуса своей жутковатой улыбкой.

Утром, когда тусклый, почти сумеречный январский свет проник сквозь пыльные окна, лишь оттенив угрюмое убранство библиотеки, Титус Кроу проснулся, потянулся и зевнул. Спал он плохо, и голова теперь раскалывалась от боли — да, не надо злоупотреблять хозяйским вином! А еще ему вспомнились обрывки сновидений… но ведь то был всего лишь сон, и его следовало выбросить из головы. И чем скорее, тем лучше…

Тем не менее, все еще лежа в постели, он попытался вытащить обрывочные образы сновидения из глубин памяти на поверхность. Ведь что-то все-таки ему снилось… Увы, у Титуса так ничего и не вышло. Он был готов поклясться, что во сне видел Карстерса и кого-то еще, но вот подробности… Наверно, они и не стоят того, чтобы их помнить.

Однако навязчивые мысли упорно отказывались исчезать. У Титуса возникло чувство, что, если он не вспомнит хотя бы самую малость, душевного спокойствия ему не видать. Так бывает, когда не можешь вспомнить нужное слово, которое вертится на языке — и с каждым разом ускользает. Еще у Титуса сохранилось смутное ощущение, будто ночью он слышал странный хор голосов, наподобие речитатива или литургии, который эхом отдавался в недрах дома. Откуда же он доносился? Уж не из подвалов ли? Не иначе как виной тому слова Карстерса, что в подвалы ему вход заказан. Видимо, подсознание углядело в них какой-то зловещий смысл.

Кроме того, юношу мучило жестокое похмелье. Вино, говорите?.. Крепкое?.. О да!

Титус поднялся с постели, надел халат и отправился на поиски ванной комнаты. Десять минут спустя он вышел из нее заметно посвежевшим и направился в столовую. Там он обнаружил короткую записку от хозяина дома: он, дескать, будет отсутствовать весь день, однако требует, чтобы Титус как можно скорее приступил к работе. Кроу пожал плечами, позавтракал, убрал за собой грязную посуду и уже хотел вернуться в библиотеку, как заметил на видном месте упаковку аспирина. Юноша улыбнулся предусмотрительности Карстерса. Похоже, старикан знал, что наутро неумеренность в спиртном даст о себе знать, и эти таблетки были призваны снять синдром похмелья, чтобы он мог приступить к работе с ясной головой.

Однако улыбка исчезла с лица Кроу, когда он вернулся в библиотеку и задумался, как лучше приступить к порученному делу. Чем дольше он разглядывал книги, чем дольше перебирал их, тем сильнее нарастало в нем подозрение, что старик их не просто коллекционирует, а использует. Видимо, вчерашняя предосторожность оказалась не лишней… Он вновь задумался о вчерашнем вопросе Карстерса и его «давней страсти» — астрологии. Странно, но на полках не нашлось ни одного тома по астрологии.

Зато не столь странно, подумал Кроу, что в ответ на заданный вопрос он сказал откровенную ложь. Как нумеролог, он понимал важность имен, чисел и дат — особенно для тех, кто увлекается оккультизмом! Ни один чародей за долгую историю человечества еще ни разу не открыл дату своего рождения врагу. Да что там дату, даже имя! Кто поручится, что другой человек не воспользуется этим знанием, что бы повлиять на вашу судьбу? В темных закоулках человеческого ума подчас рождаются знаменательные фразы, которые мы слышим изо дня вдень, вроде: «Ему выпал несчастливый номер». Имя же издревле считалось вторым «я» человека, чуть ли не его душой. Любой колдун, прознавший чье-то имя, мог использовать его во вред его обладателю. Библия полна намеков на священный, таинственный характер имени — к примеру, третьего, «тайного» имени Всадников Апокалипсиса или же имени ангела, что поинтересовался у отца Самсона: «Что ты спрашиваешь об имени моем? Оно чудно».[12] А ведь в сравнении с египетскими легендами о грозной власти имен Священное Писание — это почти современная литература. Ладно, теперь волноваться уже поздно. Даже если Карстерс и знает его имя, настоящая дата рождения Титуса ему неизвестна.

А ведь когда хозяин дома поинтересовался его увлечениями, Кроу охватило какое-то неведомое чувство. Он был готов поклясться, что в тот миг собеседник едва не погрузил его в гипнотический сон. И опять-таки Титус ему солгал — по крайней мере ограничился полуправдой. Неужели в этот момент им руководило бессознательное желание защититься, оградить себя от вторжения извне? А если так, то почему? Чем ему мог навредить Карстерс? Это же нелепо!

Что касается археологии и палеонтологии, то наш герой действительно питал интерес к этим наукам и располагал обширными знаниями в обеих областях. Но то же самое можно было сказать и про Карстерса! Интересно, что имел в виду хозяин дома, рассуждая о неудачной экспедиции Восточного Института? Если бы раскопки проводились в Галилее, она бы закончилась по-иному…

Кроу машинально схватил с полки огромный, запыленный атлас мира — не самого свежего издания — и принялся переворачивать толстые, слегка замусоленные страницы в поисках карты Ближнего Востока, Палестины и Галилейского моря. На полях нужной ему страницы кто-то давным-давно написал красными чернилами цифру «1602», а на самой карте, вдоль северного берега озера — три крошечных крестика того же цвета. Над центральным крестиком значилось «Хоразин».

Кроу мгновенно узнал это имя. Он вернулся к стеллажам, после недолгих поисков обнаружил неплохо сохранившуюся «Иллюстрированную Библию для семейного чтения» в двух томах под редакцией Джона Китто и перенес увесистый второй том к себе на стол. В Евангелии от Матфея и от Луки он быстро нашел нужные ему стихи, а от них перешел к примечаниям в конце десятой главы Евангелия от Луки.

О тринадцатом стихе там говорилось следующее:

Кроу проверил указанный комментарий и нашел еще одно упоминание о Хоразине, который нынешние аборигены тех мест называли «Хорази». На сегодняшний день от некогда процветавшего города остались лишь руины. Кроу поджал губы, вернул атлас на полку и вновь окинул задумчивым взглядом карту Галилеи, помеченную тремя крестиками. Если центральный крест обозначал Хоразин (вернее, то место, где сейчас лежали его руины), тогда два других — это, по всей видимости, Капернаум и Вифсаида, проклятые города, чье разрушение было предсказано Иисусом. Как верно заметил Карстерс, пески времени действительно поглотили немало интересных селений на берегах Галилейского озера.

Больше Джон Китто, доктор богословия, ничем не сумел ему помочь. Конечно, масштабы его Библии впечатляли, но вопрос о Хоразине можно было исследовать и поподробнее. Как-никак, по сведениям Титуса, этот город считался одним из возможных мест рождения «Антихриста», которое якобы случилось в 1602 году.

Разумно было бы предположить, что после всего услышанного и увиденного Титус Кроу без лишнего шума распрощался с этим проклятым местом и его обитателем; что он уехал в Лондон (а то и куда подальше), вернул Карстерсу аванс, аннулировал подписанный контракт и тем самым положил конец планам своего работодателя. Что ж, возможно, так бы он и поступил, но вино уже возымело над ним власть — крепкое, хмельное вино, которое вместе с железной волей Карстерса уже привязало его к этому дому, обиталищу безымянного зла.

Однако, даже чувствуя все возрастающее пристрастие к колдовскому напитку, даже услышав собственными ушами признание Карстерса, юноша все равно потянулся дрожащей рукой к бутылке и наполнил очередной стакан. В его мозгу один за другим проносились жуткие кошмары — хаотичные видения, граничащие с помешательством, страшные догадки, которые складывались из неясных подозрений и фактов. И все же Титус продолжал потягивать вино, пока все его чувства окончательно не притупились… Он уснул прямо за столом, подложив под голову руку.

И в очередной раз ему привиделся сон…

Без пятнадцати пять пополудни он постучал в дверь Карстерса. Тот откликнулся, однако не пригласил внутрь войти, а сам вышел в коридор. Загораживая своей высокой, тощей фигурой последние остатки тусклого света, он сухо поинтересовался:

— Слушаю вас, мистер Кроу. Чем могу быть полезен?

— Сэр, — ответил Титус, — я укладываюсь со своей работой точно в график и потому смею полагать, что сумею завершить ее в установленный срок. Поэтому хочу вас попросить об одной любезности. Сегодня вечером в Лондоне будут кое-какие из моих друзей, и я подумал…

— То есть вы желали бы немного растянуть выходные? Что ж, не вижу в этом проблемы, мистер Кроу…

Хотя тон Карстерса казался вполне искренним, Титус подозревал, что на самом деле подкинул оккультисту проблему, и не малую. Карстерс явно не ожидал с его стороны такой дерзости — она озадачила его, сбила с толку, будто он ни на миг не допускал, что Титус может потребовать дополнительный выходной. Разумеется, внешне он своей озадаченности ничем не выдал и поспешил добавить:

— О да, непременно съездите и повидайтесь с друзьями. Кстати, вы оказали бы мне высокую честь, если захватили бы с собой небольшой подарок. Как насчет бутылки вина? Отлично! И когда вы намерены уехать?

— Как можно раньше, — ответил Кроу. — Если я уеду прямо сейчас, то в моем распоряжении будет весь завтрашний день и суббота. Тогда я наверняка смогу вернуться к вам в воскресенье и компенсировать дополнительный выходной.

— Нет-нет, даже слышать об этом не хочу! — Карстерс вскинул тощие руки. — Ко мне все равно на выходные нагрянут гости, и я не хотел бы, чтобы мне мешали. — Он выразительно посмотрел на Титуса. — Так что жду вас в понедельник утром. Желаю вам приятно провести время… главное, не забудьте захватить бутылку вина.

И Карстерс улыбнулся своей жутковатой улыбкой.

— Спасибо, — поблагодарил его Кроу и машинально протянул для рукопожатия руку — жест, который Карстерс проигнорировал, ибо уже повернулся к нему спиной и исчез в кабинете.

Титус плохо спал той ночью, и утром в пятницу, 18 января, проснулся словно от удара вбок. В горле першило, глаза налились кровью и саднили. Первая мысль была о бутылке вина, подаренной Карстерсом, вторая — о Тейлоре Эйнсворте, который сейчас держал бутылку у себя. Титус кое-как заставил себя подняться с постели и на нетвердых ногах направился в ванную. Стоя под душем, он ругал себя последними словами. Ну почему он отдал Эйнсворту целую бутыль, если можно было ограничиться образцом? Впрочем, остатки сна вскоре выветрились, и на их место пришла способность рассуждать здраво. В результате Титус вышел из ванной в задумчивом, если не мрачном расположении духа.

Сейчас его воспаленному горлу не помог бы никакой кофе, и, хотя было еще до смешного рано, Титус достал из буфета недопитую бутылку обычного вина. После пары стаканов ему ощутимо полегчало, однако через час боль вернулась с прежней силой. И тут пришел Гарри Таунли с револьвером. Заметив страдания Титуса, врач осмотрел его, после чего заявил, что проблема имеет психосоматический характер.

— Что? — хрипло переспросил Кроу. — Уж не хочешь ли ты сказать, что я все придумал? В таком случае у меня на редкость живое воображение…

— Нет, — спокойно возразил доктор. — Я ничего подобного не говорил. Я лишь сказал, что причина кроется не в теле. И лечить, соответственно, надо не его.

— Его, его! — воскликнул Кроу. — Но вчера вечером я отдал бутылку!

— Вот как? — Таунли вопросительно вскинул бровь. — Уж не похмельный ли это синдром?

— Не в привычном смысле, — отозвался Кроу. — Послушай, Гарри, у тебя не найдется времени еще разок погрузить меня в транс? Мне хотелось принять кое-какие меры предосторожности, прежде чем возвращаться к тому странному делу, о котором мы говорили накануне.

— Неплохая мысль, — согласился доктор. — По крайней мере попробуем вылечить твое горло. Если проблема носит психосоматический характер, то мне, возможно, удастся избавить тебя от боли. Помнится, когда я работал с заядлыми курильщиками, получалось неплохо.

— Отлично, — произнес Кроу, — но я бы хотел попросить тебя еще кое о чем. Если я сообщу тебе имя одного человека, возможно ли внушить мне, чтобы я никогда больше не поддавался его влиянию, чтобы он не сумел бы меня… загипнотизировать?

— Задача из нелегких, — ответил врач, — но так и быть, попробую.

Спустя полчаса Таунли щелкнул пальцами, и Кроу вышел из транса. В горле першило уже гораздо меньше, а когда они с Таунли вышли из дому, боль уже не мучила его. Они вместе пообедали в ресторане, после чего Титус поймал такси и в одиночестве направился в Британский музей.

Он не первый раз входил под своды этого внушительного здания. Бывая здесь довольно часто, юноша завел знакомство с куратором отдела редких книг, энциклопедически образованным человеком. Это был высокий поджарый джентльмен с пронзительным взглядом и едким, язвительным чувством юмора. Названный отдел находился в его ведении вот уже тридцать пять лет. Звали куратора Седжвик, но Титус обращался к нему не иначе как «сэр».

— Как, снова вы! — поприветствовал юношу Седжвик. — Так вам никто не сказал, что война давно закончилась? И какой же шифр вы намерены взломать на сей раз?

Надо сказать, этот вопрос застал Титуса врасплох.

— Я даже не подозревал, что вы в курсе, — пробормотал он.

— В курсе, еще как курсе! Ваше начальство дало мне указания всячески содействовать вам в работе. Или вы думали, что я бегаю по музею, выполняя просьбы первого встречного посетителя?

— На этот раз, — честно признался Титус, — я по собственным делам. Или для вас это что-то меняет?

Седжвик улыбнулся:

— Отнюдь, приятель. Главное, скажите, что вам нужно, и я постараюсь вам помочь. Что вас интересует? Шифры, коды? Криптография в целом?

— Боюсь, вы не угадали, — ответил Кроу. — Возможно, моя просьба покажется вам несколько странной, но я ищу книги о культе червя.

Его собеседник нахмурился.

— Культе червя? Человека или животного?

— Простите, я вас не понял, — сознался Кроу.

— О культе аннелид, представителей рода Lmnbricidae, или же человека-червя?

— Человека-червя?

— Да, но только с большой буквы. — Седжвик хитровато улыбнулся. — Я имею в виду датского врача, анатома Оле Ворма.[13] Жил, если не ошибаюсь, в конце шестнадцатого века. У него было немало последователей. Отсюда пошло слово «вормианский», которое относится к его открытиям.

— Смотрю, вы с каждым днем все больше и больше напоминаете энциклопедический словарь! — шутливо пожаловался Кроу, однако его улыбка тут же сменилась насупленным выражением лица. — Оле Ворм, говорите? Латинизированная форма имени, случайно, не «Олаус Вормий»?

— Старый Вормий, который перевел греческий «Некрономикон»? Нет, это никак невозможно, он жил в тринадцатом веке!

Кроу нахмурился и потер лоб.

— Сэр, — произнес он, — вы немного меня запутали. Я имел в виду культ червя как животного — культ аннелид, если вам так больше нравится. Поклонение могильным личинкам.

Теперь настала очередь Седжвика хмурить брови.

— Личинкам! — воскликнул он. — Так вот вы про каких червей… Могильные личинки — это совершен но другая группа. Если, конечно, вы именно их имеете в виду… Не попадались ли вам на глаза «Мистерии Червя»?

Кроу даже ахнул от неожиданности. «Мистерии Червя»! В библиотеке Карстерса он видел том с таким названием — более того, держал его в руках. Вышедшее из-под пера Людвига Принна сочинение, озаглавленное «De Vermis Mysteriis»!

— Я угадал? — поинтересовался Седжвик, заметив выражение его лица.

— Принн! — воскликнул Кроу. — Если не ошибаюсь, он был фламандец.

— Верно. Чародей, алхимик и некромант. Его сожгли в Брюсселе. Он написал книгу, уже сидя в тюрьме, незадолго до казни. Рукопись каким-то чудом попала в Кельн, где и была опубликована после его смерти.

— А у вас есть ее экземпляр на английском?

Седжвик улыбнулся и покачал головой.

— Кажется, такой экземпляр существует… Примерно в 1820 году некто Чарльз Леггет выполнил перевод с немецкой старопечатной версии. К сожалению, его в наших фондах нет. Если хотите, могу предложить вам оригинал.

Кроу отрицательно покачал головой.

— Мои познания в старонемецком очень скромны. А как насчет латинской версии?

— У нас имеется только половина перевода, очень и очень ветхая. На нее можно взглянуть, но к ней нельзя даже прикасаться.

— Нельзя прикасаться? Сэр, я хотел бы взять ее домой на время!

— Совершенно исключено. Меня просто выгонят с работы.

— Тогда немецкую старопечатную версию! — В голосе Титуса слышалась мольба. — Можно поработать с ней хотя бы здесь, но так, чтобы мне никто не мешал?

Седжвик поджал губы и после некоторого размышления вновь улыбнулся:

— Пожалуй, да. А еще мне почему-то кажется, что вам понадобятся бумага и ручка. Что ж, идемте со мной.

Несколько минут спустя Титус уже сидел в небольшой уединенной комнате, а перед ним лежал раскрытый фолиант. Юноша быстро понял, что его ждет непростая, практически невыполнимая задача. Тем не менее он отказался сдаваться. Седжвик, заглянув к нему через пару часов, застал Титуса склонившимся над испещренными причудливой средневековой вязью страницами. Услышав, что библиотекарь зашел его проведать, Кроу оторвал глаза от книги.

— Это именно то, что я искал! — произнес он. — Думаю, это вот здесь, в главе под названием «Сарацинские ритуалы».

— Ах, зловещие обряды сарацин! — воскликнул Седжвик. — Что же вы мне раньше не сказали? «Ритуалы» у нас есть в переводе.

— На английский? — Титус даже подскочил на стуле.

Седжвик кивнул.

— Анонимный труд, принадлежит некоему неизвестному служителю церкви. Как вы понимаете, я не могу гарантировать его верность. Однако если вы настаиваете…

— Еще как настаиваю! — с жаром воскликнул Кроу.

Седжвик мгновенно посерьезнел:

— Послушайте, мы скоро закрываемся. Если я раздобуду для вас книгу… вернее, если позволю взять ее домой, то вы должны дать мне слово джентльмена, что вернете ее в целости и сохранности. Признаюсь честно, пока не получу ее назад, я не буду находить себе места.

— Даю вам слово, — поспешил заверить его Титус.

Спустя десять минут Седжвик уже провожал его к выходу.

— Как по-вашему, — спросил по дороге Кроу, — откуда Принн, уроженец Брюсселя, знал так много о черных ритуалах, распространенных у сирийских и арабских кочевников?

Седжвик в очередной раз подтвердил свой титул ходячей энциклопедии.

— Помнится, я где-то об этом читал, — проговорил он. — Принн немало странствовал по свету и какое-то время жил среди сирийских мудрецов у подножия Джебель-эль-Ансарие. Думаю, именно там он набрался этих знаний. Переодетый нищим или юродивым, он вместе с другими членами ордена совершал паломничества к самым темным и нечестивым местам на земле, в которых чаял найти ключ к тайнам демонологии. Помнится, выбор одного из мест очень меня удивил, ибо расположено оно на берегах Галилейского моря! Старина Принн обитал там какое-то время среди руин. Более того, он упомянул о нем в своей книге! — Седжвик на мгновение задумался. — Как же оно называется? Запамятовал…

— Хоразин, — подсказал ему Кроу, чувствуя, как чьи-то холодные пальцы сжимают его сердце.

— Точно, — согласился Седжвик и одарил своего собеседника уважительным взглядом. — Знаете, порой мне кажется, что вы метите на мое место. Ну ладно, позаботьтесь лучше о книге, которую я вам дал.

Тот вечер, а также всю субботу и воскресенье Кроу провел за изучением «Сарацинских ритуалов», пусть даже в куцей английской версии начала девятнадцатого века, выполненной неизвестным священником. И хотя юноша тщательнейшим образом проштудировал каждую страницу, сам опус его несколько разочаровал. Из пространного предисловия можно было извлечь куда больше пользы, чем из самого текста. Неизвестный священник, судя по всему, посвятил немало времени изучению жизни Людвига Принна, чего никак не скажешь о самом переводе.

В предисловии автор многословно рассуждал о происхождении Принна, его образе жизни, странствиях, источниках его познаний, чародействе. Довольно часто священник ссылался на другие главы труда, посвященные духам-покровителям, демонам мифологического цикла Ктулху и тому подобным вещам. Но как только наставало время запечатлеть принновские богохульства на бумаге, автор явно терялся. Возможно, мешали его собственные религиозные убеждения.

Вновь и вновь Кроу позволял автору увлечь себя к черте, за которой, казалось, его ждали ужасные откровения, — и всякий раз неизвестный священник не решался раскрыть тайный смысл богохульного опуса Принна. Например, в книге имелся пассаж, включавший в себя довольно интересный отрывок из «Аль-Азифа» Аль-Хазреда, где безумный араб ссылался на своего предшественника Ибн Скакабао:

Нетрудно представить, какую досаду испытал Титус Кроу, прочитав этот пассаж, однако именно он явился первым ключиком к разгадке мотивов и сущности Карстерса. Откройся юноше вся правда, он наверняка отказался бы в нее поверить. Ключ скрывался в упоминании, что чернокнижнику стало известно число «юного человека». Перечитав эту строчку вторично, Титус вспомнил свою первую встречу с Карстерсом, когда тот проявил неожиданный интерес к дате его рождения. Кроу тогда солгал ему — вернее, прибавил себе четыре года, назвав в качестве даты второе декабря 1912 года. Сейчас же он впервые задумался об этой дате сточки зрения нумерологии, к знатокам которой не без основания себя причислял.

В традиционной системе сложение цифр в дате 12 декабря 1912 года давало следующий результат: 2+12+1+9+1+2=27. Сложение двойки и семерки давало, в свою очередь, девятку; кроме того, двадцать семь — это трижды девять.

Девятка же символизирует собой либо смерть, либо великие духовные или умственные достижения. Если бы дата была подлинной, это открытие подкрепил бы и тот факт, что имя «Титус Кроу» состояло из девяти букв.

Прибегнув к несколько иной системе, Титус получил следующую сумму: 2+1+2+1+9+1+1=18. Единица и восьмерка также складывались в девятку.

Или же 18 — это трижды шесть.

Три раза по шесть! Число зверя в Откровении Иоанна Богослова! Неожиданно голова у Титуса пошла кругом. Смутно, где-то в самом далеком уголке сознания, он услышал голос: «Его числа благоприятствуют нам… благоприятствуют… благоприятствуют…»

Но чуть он попытался вспомнить, где слышал этот трубный глас, как тот ускользнул от него со словами: «Это был сон. Просто сон… Хранить его в памяти совершенно не стоит. Ведь это лишь сон… сон… сон…»

Титус встряхнулся и даже бросил ручку, потом снова её поднял. Он обвел взглядом знакомую комнату, как человек, который только что очнулся после кошмара.

— Еще как стоит, черт возьми! — воскликнул он. — Это я вам говорю!

Разумеется, на это восклицание некому было ответить.

Позднее, подкрепившись кофе и твердо решив продолжать, Титус прибег к каббалистической системе, в которой для каждой буквы алфавита существует своя цифра, и сумма цифр имени дает ваше личное число. Поскольку в этой системе девятка отсутствует, Титус ожидал несколько другой результат. Однако вот что он получил.

Таким образом, его имя, «Titus Crow», можно было представить как сумму цифр 4+1+4+6+3+3+2+7+6, что равно тридцати шести — или дважды по восемнадцати. Удвоенное Число Зверя!

Цифры благоприятствуют? Да, но вот только кому? Явно не ему, Титусу Кроу.

Выходит, Карстерсу?

И Титус Кроу в задумчивости опустил ручку.

Стоявшему в темном дверном проеме Карстерсу показалось, что его библиотекарь ставил машину в гараж целую вечность. Когда же Титус подошел ближе, старику бросились в глаза перемены в его наружности, которые в иных обстоятельствах могли бы вызвать серьезное беспокойство. Всклокоченные волосы, помятый костюм, усталая походка, понурая голова и воспаленные глаза. Впрочем, сейчас Карстерса это ничуть не озаботило; напротив, чего-то в том же духе он и ожидал…

Что же касается самого Кроу, то за его растрепанным видом скрывалась бдительность! Глаза сделались красными от втираний едкой, но в принципе безвредной мази. Помятая одежда и всклокоченная шевелюра также были результатом тщательно продуманных действий. Короче говоря, он играл свою роль, причем играл блестяще.

— Мистер Кроу, — произнес Карстерс, как только Титус переступил порог дома. — Я так рад вашему возвращению!

От Титуса не скрылись искренние нотки облегчения в словах старика — тот, судя по всему, действительно был рад видеть его снова.

— Скажите, вы уже завтракали?

— Благодарю вас, я уже позавтракал на пути сюда.

Карстерс улыбнулся и повел его за собой в библиотеку.

— Ох уж эти длинные выходные! — воскликнул он, подойдя к двери. — Какими они, однако, могут быть утомительными. Верно я говорю? Надеюсь, вы хорошо провели время?

Кроу шагнул в библиотеку, Карстерс же остался стоять в коридоре.

— Я загляну к вам чуть попозже, — произнес он. — Тогда вы отчитаетесь, какую систему изобрели для расстановки моих книг и какую часть работы уже выполнили. А пока…

С этими словами он тихо притворил дверь.

Наконец Титус получил возможность распрямить плечи. Он подошел к рабочему столу и сардонически улыбнулся бутылке вина, которая уже поджидала его там. Пробка была уже наполовину вытянута из горлышка. Он вытащил ее до конца, налил себе стакан, после чего поднес бутылку к зарешеченному окну, приоткрыл его, протиснул в образовавшуюся щель горлышко и вылил содержимое в сад. Пустую бутылку он спрятал в спальном алькове, с глаз подальше.

Работа давалась юноше с немалым трудом. Взгляд его то и дело скользил по книжной полке, где стоял и чуть ли не просился в его руки пресловутый опус Принна. Однако Титус так и не осмелился открыть фолиант из опасения, как бы Карстерс не застукал его за этим занятием. Нужно принимать все меры предосторожности, чтобы хозяин дома ничего не заподозрил. Кроме того, стакан с вином стоял рядом, и Титус не раз ловил себя на том, что рука предательски к нему тянется. Однако Гарри Таунли не только устранил последствия болезненной тяги к этому зелью, но и сумел значительно ослабить само пристрастие. Титус решил, что это его собственная извращенная натура искушает его вновь отведать коварного напитка — своего рода вызов попыткам Карстерса завладеть его чувствами.

В общем, стакан продолжал стоять на столе. Титус так ни разу и не поднес его к губам, когда спустя полчаса Карстерс негромко постучал в дверь библиотеки и вошел. Первым делом он прошел к окнам и задернул занавеси, затем подошел к столу и взял в руки один из блокнотов Титуса. Какое-то время старик внимательно читал, и от Кроу не укрылось, как он удивлен. Карстерс явно не ожидал, что Титус так быстро справится с поручением — это читалось по его лицу. Что ж, в будущем придется работать медленнее… Впрочем, это ничего не меняло, поскольку Кроу был теперь уверен, что так называемая работа в библиотеке — это отнюдь не главная причина, по которой хозяин дома так заинтересован в нем. Эх, разобраться бы во всем поскорее!

— Я весьма вами доволен, мистер Кроу, — произнес Карстерс через несколько минут. — Даже в столь неблагоприятных условиях вы делаете свое дело самым похвальным образом.

— Неблагоприятных условиях?

— Ну-ну, не притворяйтесь. Ведь здесь так неуютно, темно, одиноко, да и по части комфорта дому нечем похвастаться. Какие же это условия, как неблагоприятные?

— Мне лучше работается в одиночестве, — признался Кроу. — А мои глаза уже привыкли к недостатку света.

Карстерс тем временем заметил стакан вина и обвел комнату небрежным взглядом — конечно, в поисках бутылки. И явно остался доволен тем, с какой скоростью Кроу поглощал предложенное ему зелье.

— А! Ваше вино, — сказал Титус, перехватив его взгляд. — Боюсь, что я…

— Не стоит извиняться, молодой человек. — Карстерс даже вскинул руку, словно останавливая поток извинений. — У меня его более чем достаточно. К тому же мне приятно, что оно вам понравилось. Кстати, его можно рассматривать как своего рода компенсацию за не слишком гостеприимные условия, которые — я в этом уверен — далеки от привычных вам. Ну хорошо, не буду больше вам докучать. Сегодня я дома до самого вечера — буду работать у себя в кабинете. А вот завтра скорее всего мне понадобится уехать по делам. Так что, по всей видимости, мыс вами увидимся лишь вереду утром.

С этими словами Карстерс вышел из библиотеки.

Довольный тем, что больше в этот день его тревожить не будут, Титус, даже не удосужившись открыть ставни, снял с полки том «De Vermis Mysteriis». К его разочарованию, темный, потрескавшийся от времени переплет с вытисненными готическими буквами оказался практически идентичен тому, который он держал в руках в библиотеке Британского музея. Однако разочарование вскоре сменилось восторгом. Стоило ему открыть тяжелую обложку, как он тотчас обнаружил приклеенный к ее внутренней стороне относительно новый листок, на котором значилось заглавие книги:

Кроу тотчас отнес фолиант к себе в альков и спрятан под подушку — пусть полежит там до вечера. Затем он распаковал вещи, сунув одолженный у Таунли револьвер под матрац ближе к изножью кровати. Наконец, почувствовав, что к нему вернулся аппетит, юноша решил перекусить.

Задернув занавески на алькове, он уже было направился к двери библиотеки, как что-то привлекло его внимание. Омерзительная розоватая тварь извивалась на ковре в том месте, где недавно стоял Карстерс. Титус поднял червя с пола и поднес к окну, чтобы выбросить в сад, однако на деревянной панели стены обнаружил второго. Омерзению его не было предела. Один червь — еще куда ни шло, но два — это уже слишком!

Он вышвырнул обеих тварей в окошко, вылил им вслед вино из стакана, которое так и не пригубил, и решительным шагом направился в кабинет Карстерса. Постучал. Прислушался. Изнутри раздавались какие-то звуки. Вскоре послышался голос хозяина дома:

— Входите, мистер Кроу.

Надо сказать, это приглашение его весьма удивило — почему-то до сих пор он пребывал в уверенности, что сюда вход ему заказан. Тем не менее он открыл дверь и вошел. Внутри царил полумрак, отчего казалось, будто все окутано темной дымкой, в том числе и фигура, восседавшая за огромным письменным столом. Окно кабинета было задернуто плотными шторами, и единственным источником света служила тусклая настольная лампа, отбрасывающая желтоватую лужицу света. Здесь, в замкнутом пространстве, затхлый дух старого дома ощущался еще явственнее. Запах упадка и тлена…

— Я давал глазам отдохнуть, мистер Кроу, — проскрипел замогильный голос. — Давал отдых моему, увы, уже немолодому телу. Ах, что значит молодость! Как я понимаю, вам что-то от меня нужно?

— Да, — твердо произнес Кроу. — Я обнаружил сегодня нечто странное и омерзительное и счел своим долгом поставить вас в известность.

— Омерзительное? Что вы имеете в виду? — Карстерс выпрямился в кресле.

Титусу не было видно столица, поскольку то оставалось в тени, однако от него не ускользнуло, что хозяин дома весь напрягся.

— Червей! Причем не одного и не двух. Я то и дело натыкаюсь на них по всему дому.

Фигура в кресле вздрогнула. Карстерс наполовину поднялся из-за стола, затем снова сел.

— Червей?

В его голосе слышалось фальшивое изумление. Последовала короткая пауза — очевидно, старик обдумывал ответ. Кроу решил ему подыграть:

— Мне кажется, вы просто обязаны что-то предпринять. У меня такое чувство, будто они поедают самое сердце этого дома.

Карстерс, заметно расслабившись, откинулся на спинку кресла и усмехнулся:

— Вы заблуждаетесь, мистер Кроу, эти черви не питаются камнем и известью, предпочитая куда более изысканную пищу. Да-да, я тоже их видел. Это могильные черви!

— Могильные черви? — Титус был не в силах скрыть омерзение в своем голосе. — Здесь… есть мертвецы?

— Были, — ответил Карстерс. — Вскоре после того, как вы прибыли сюда, я обнаружил в подвале полуразложившуюся тушку кролика. Судя по всему, несчастный зверек либо угодил под колеса автомобиля, либо вырвался из капкана и каким-то чудом пробрался в мой подвал, где и испустил дух. Когда я его нашел, в тушке уже копошились черви. Я, разумеется, ее выбросил, а само место обработал специальным средством. Вот почему я запретил вам спускаться в подвал — пары ядовиты и вполне могли повредить вам.

— Понятно…

— Те черви, которых вы обнаружили, наверняка сбежали из подвала через трещины в стенах. Правда, здесь им нечем поживиться, так что вскоре они перестанут беспокоить нас.

Кроу кивнул.

— Поэтому, повторяю, не волнуйтесь насчет них.

— Хорошо, я последую вашему совету.

На этом разговор был окончен.

Во второй половине дня Титус почти ничего не сделал. Все явственнее ощущая некую угрозу, чей-то неотрывный злобный взгляд, он исследовал всю библиотеку от стены до стены. Он обшарил каждый квадратный дюйм ковра, обшивку стен, шторы, альков и, самое главное, свою постель в поисках червей. Объяснению Карстерса он, разумеется, не поверил, хотя логика подсказывала, что такое вполне вероятно. В общем, эти долгие поиски ничего не дали.

Той ночью, устроившись в своем алькове за задернутыми шторами, он вынул из-под подушки том «De Vermis Mysteriis» и открыл его на главе «Сарацинские ритуалы». Увы, к его вящему разочарованию, большая часть страниц в этом месте отсутствовала — точнее, они были аккуратно вырезаны острым ножом. Остались только начало и часть середины. Читая уцелевшие фрагменты, Кроу обратил внимание на три вещи. Во-первых, его заинтересовал отрывок, посвященный нумерологии (в которой, как мы помним, он и сам был изрядно подкован), причем написанный так, что понять его не составляло большого труда.

Другой абзац содержал предостережение против щедрости колдунов:

Оба этих пассажа довольно точно описывали его отношения с Карстерсом.

Но последний из трех отрывков, заинтересовавших его, наполнил его дурными предчувствиями, ибо в нем при желании можно было проследить куда более сильную и зловещую параллель с происходящим:

Усталый, мучимый смутной тревогой, однако исполненный решимости докопаться до истины, Титус лег в постель.

Сон не шел. Он еще долго ворочайся в темноте, пока его наконец не сморила дремота.

Впервые за все пребывание в поместье он запер библиотечную дверь изнутри.

По всей видимости, в планы Карстерса не входило на этом останавливаться. За первым стаканом последовал второй, за вторым третий. Вскоре у Титуса все поплыло перед глазами. Лишь тогда он нашел в себе силы сказать, что устал и хотел бы прилечь. Карстерс, однако, всунул-таки ему в руки бутылку с недопитым вином и вкрадчиво посоветовал допить содержимое на сон грядущий.

Допивать зелье Титус, однако, не стал, а вылил в сад. После этого он, шатаясь, дошел до ванной, где выпил побольше воды, чтобы его вырвало. Затем, стараясь ступать как можно тише, юноша добрел до библиотеки и замкнул за собой дверь.

Он надеялся, что в желудке у него теперь почти не осталось вина. Однако его излюбленным лекарством от всех скорбей всегда был кофе. Юноша сварил себе целый чайник бодрящего напитка — черного, без сливок или молока — и опустошил его до последней капли. Затем он вновь вернулся в ванную, искупался и напоследок обдал себя холодным душем. Только тогда Кроу с удовлетворением отметил, что действие коварного зелья заметно ослабло.

Эти старания отняли у него последние силы, и к восьми вечера он вновь ощущал себя усталым и разбитым. Решив, что заслужил отдых, Титус удалился в свой альков с томом «De Vermis Mysteriis». Не прошло и двадцати минут, как он уже клевал носом над страницами фолианта, не в силах побороть овладевшую им сонливость. Судя по всему, то вино, что осталось у него в желудке, делало свое дело, хотя и не столь быстро. Единственная надежда была на то, что хороший сон поможет окончательно вывести эту дрянь из организма.

Зевая и засыпая на ходу, он поставил том на полку, после чего вернулся к постели и в буквальном смысле рухнул в нее. Так он и уснул — уткнувшись лицом в подушку и раскинув в стороны руки. В такой позе он проспал четыре часа.

Этой ночью Титус, хотя и был человеком неверующим, прочел на ночь молитву. Каким-то чудом ему удалось поспать — пусть даже урывками, то и дело просыпаясь при малейшем шорохе или скрипе, а их в старом особняке хватало. Наутро он выглядел измученным и нездоровым… чего от него и ожидали. С другой стороны, это оказалось ему на руку, потому что урочный час близился и вряд ли Карстерс теперь выпустил бы его из-под своего недреманного ока.

Четыре раза за утро хозяин дома приходил проведать его в библиотеку, пристально его рассматривал, довольно потирая руки, словно гигантский богомол. Даже зная цели Карстерса, Кроу был вынужден изображать из себя агнца, предназначенного на заклание, а отнюдь не юного льва, как то обычно предполагала его благородная внешность.

Пришло время обеда. Титусу в очередной раз удалось свести — в основном благодаря ловкости рук — количество выпитого вина к минимуму. В шесть вечера за ужином он с тем же успехом применил прежнюю хитрость. И все это время он ловил на себе горящий взгляд сотрапезника — казалось, Карстерс был уже не в силах сдерживать охватившее его возбуждение.

В половине восьмого вечера — когда Титус, до одурения напившийся кофе, сидел при свете тусклой лампы, вспоминая подробности жуткого священнодействия, о котором прочел в главе «Сарацинские ритуалы», — в дверь библиотеки постучал Карстерс и, не дожидаясь ответа, вошел. Титусу не было необходимости изображать больного и уставшего человека — одного напряжения оказалось достаточно, чтобы он сидел, ссутулившись и понуро опустив голову.

— Мистер Кроу, — произнес Карстерс своим обычным елейным тоном, — я хотел бы попросить вас о небольшой помощи…

— Помощи? — встрепенулся Титус и посмотрел на хозяина дома красными от бессонницы глазами. — Моей?

— Если вы не возражаете. Мне нужно кое-что сделать в подвале, причем работа эта может задержать меня там до самой полуночи. Я бы, разумеется, не хотел лишать вас заслуженного сна, но если я вас все-таки позову, — в этом месте он выразительно понизил голос, — вы ведь откликнетесь на мой зов, не так ли?

— Разумеется, — прохрипел Кроу и в упор посмотрел в глаза чернокнижнику.

— Вы придете ко мне, когда я вас позову, — продолжал допытываться Карстерс, — даже если час будет поздний? Вы проснетесь и пойдете за мной? Вы спуститесь ко мне ночью, если я вас позову?

— Да, — пролепетал Титус.

— Повторите, Титус Кроу. Скажите еще раз: что вы сделаете, когда я позову вас?

— Я приду к вам, — покорно произнес Титус. — Я приду к вам, как только услышу ваш зов.

— Отлично, — произнес Карстерс. Лицо его в это мгновение напоминало оскалившийся череп. — А теперь отдыхайте. Сидите и не о чем не думайте. Просто ждите, когда я вас позову. Ждите, когда я вас позову…

Внезапно он развернулся и вышел из библиотеки, тихо прикрыв за собой дверь.

Титус поднялся, выждал пару секунд и выключил лампу. Вернувшись к себе в альков, он задернул шторы, включил свет и быстро переоделся в халат. Затем вынул из-под матраца одолженный у Гарри Таунли револьвер, зарядил его и спрятал в карман. После этого он приоткрыл занавеси и выскользнул в образовавшуюся щель, ступая по узкой полоске света, что пробивалась из алькова.

Он шагал вдоль нее туда-сюда, не в силах сдержать возбуждения. Не один раз ему в голову приходила мысль бежать отсюда, бежать, пока не поздно, пускай он вплотную приблизился к разгадке тайны, которая одновременно манила и отталкивала его… Увы, это было бы просто непозволительно, хотя бы потому, что сейчас им владел отнюдь не страх, а гнев. Ведь ему предстояло стать… да что там! Он все это время был жертвой чудовища по имени Карстерс. Сейчас же, зная, чем все должно закончиться, — молясь, чтобы все закончилось так, как он задумал, — разве мог он поддаться страху? Пути к отступлению были для него отрезаны. Карстерс найдет ему замену, и многовековой ужас продолжится, пусть без него. И даже если ему удастся сбежать, кто поручится, что однажды возмездие не настигнет его?

В половине десятого вечера к дому подъехали автомобили — подъехали тихо, словно катафалки, причем сегодня их было больше, чем обычно. В узенькую щель между шторами Кроу проследил, как в дом прошмыгнуло несколько темных фигур. Какое-то время слышалось приглушенное перешептывание и скрип. Все эти звуки Титус уловил, стоя в темноте библиотеки. Слух его обострился настолько, что теперь мог уловить малейший шорох. Чуть позднее, когда все звуки переместились в подвал, юноша выключил свет в алькове и сидел в кромешной тьме на стуле — то есть там, где Карстерс его оставил. Вокруг него с каждым мгновением сгущался мрак, и вскоре Титусу уже чудилось, будто темнота тяжким грузом давит ему на плечи.

Минуты шли. Кроу поймал себя на том, что рука его то и дело тянется к увесистому револьверу в кармане. Тело его сотрясала дрожь. Где-то вдалеке часы пробили одиннадцать часов, и сразу после этого из подвала донесся ритмичный речитатив. На лбу у Титуса тотчас выступил бисером холодный пот. Он вытер его носовым платком.

Мистерия Червя началась.

Титус попытался взять себя в руки, ибо знал, что час его близится — увы, тщетно. Минуты шли, и доносившаяся из подвала дьявольская абракадабра делалась ритмичнее и громче. Мысленно Титус не раз обозвал себя идиотом. Он то вставал, то садился вновь, вытирая со лба испарину, то нащупывал револьвер. Совершенно неожиданно часы пробили половину двенадцатого. Титус встрепенулся.

В следующее мгновение его обдало холодным как лед воздухом — словно температура в доме упала до нуля! Титус вдыхал леденящий воздух, ощущая, как на тонких ворсинках в его ноздрях оседает иней. Он также ощутил удушливый запах — внизу кто-то жег белену и опиум, — однако остался сидеть, словно прикованный к стулу. Речитатив сделался еще громче, его звучность и ритм достигли новых высот — казалось, эхо голосов разносится под сводами огромного собора.

Время уже близилось к полночи, однако Титус даже не посмел взглянуть на часы.

Внезапно его ужас исчез. Титус вновь был сам себе хозяин. Он сделал надрывный вздох и заставил себя расслабиться, зная, что если этого не сделать, то нервное напряжение вскоре отнимет у него последние силы. Ведь его час наверняка…

— …пришел! — подсказали ему голоса из подвала, которые, подобно приливу, то приближались, то откатывались куда-то назад, то начинали звучать в новом ритме. Во мраке ночи он наконец различил собственное имя.

Выпрямившись на стуле, Титус Кроу увидел, как книжная полка отъехала в сторону и в образовавшемся отверстии возникла фигура Карстерса — в свободном жреческом одеянии, перехваченном на тощей талии ремнем. Высокий и тощий, более обычного похожий на ходячий труп, чернокнижник поманил его костлявой рукой.

— Иди сюда, Титус Кроу, ибо час пробил. Встань и подойди ко мне, и приобщись к великой и страшной Мистерии Червя!

Титус поднялся, как ему было приказано, и двинулся за стариком по винтовой лестнице в тускло освещенный подвал. В четырех углах помещения пылали раскаленные докрасна жаровни, от которых сизым дымом клубился дурман опиумных воскурений. Вокруг центральной площадки кольцом выстроились облаченные в ниспадающие одежды псаломщики. Они стояли, опустив скрытые под капюшонами головы и устремив взор в середину зала, на сцепленные круги. Всего их было двенадцать, вместе Карстерсом — тринадцать, чертова дюжина.

Карстерс провел Титуса сквозь их кольцо и указал на круг с белым восходящим узлом.

— Встань здесь, Титус Кроу, — приказал он, — и ничего не бойся.

Титус подчинился. В душе он порадовался, что освещение в подвале было тусклым и подрагивающим, а глаза застилал дым ядовитых воскурений. В неверном красноватом свете силуэты представали нечеткими и размытыми, а значит, бившая его дрожь тоже осталась незамеченной… И вот теперь он стоял здесь, посреди переплетений восходящего узла. Карстерс занял место в соседнем круге. Между ними, в том месте, где круги пересекались, стояли огромных размеров песочные часы, в которых из одной — почти пустой — емкости в другую, почти полную, пересыпался черный песок.

Карстерс бросил взгляд на часы. Увидев, что вожделенный миг вот-вот настанет, он отбросил от лица капюшон.

— Посмотри на меня, Титус Кроу, — приказал он, — и внемли мудрости Червя!

Титус посмотрел ему в глаза, затем на лицо, затем на облаченное в ниспадающие одежды тощее тело.

Речитатив псаломщиков вновь сделался громче, однако теперь их глотки исторгали не его имя. Они взывали к самому Пожирателю Людей, к омерзительному хозяину этого ритуала.

— Червь, о Червь! Явись! — скандировали они. — Червь, о Червь! Явись!

В следующее мгновение песок пересыпался полностью.

— Чернь! — вскричал Карстерс, тогда как другие голоса умолкли. — Я повелеваю тебе — явись к нам!

Не в силах отвести взгляд от жуткой фигуры, Титус Кроу ощутил, как при виде чудовищного превращения на его собственном лице застыла маска ужаса. Ибо Карстерс забился в агонии, глаза его, словно отлитые из расплавленного металла, вылезли из орбит, рот открылся, а из глотки донесся омерзительный лающий хохот.

И тогда из его рта, из ушей, ноздрей, даже из волос на голове полезли розовые могильные черви. Казалось, в его теле не было отверстий, из которых, извиваясь, не лезли бы мерзкие создания!

— Скорее, Титус Кроу, скорее! — выкрикнул Карстерс, и голос его сделался липким и тягучим, словно в нем тоже копошились черви. — Возьми меня за руку!

И он протянул дрожащую костлявую руку, сплошь покрытую розоватой шевелящейся массой.

— Нет, — крикнул в ужасе Титус, — ни за что!

Карстерс на мгновение оцепенел.

— Что? — Складки его одеяния теперь было трудно отличить от свисавших на них гроздьями червей. — Я приказываю тебе. Дай мне руку!

— Даже не надейся! — выкрикнул Титус сквозь стиснутые зубы.

— Но ведь мне известно твое число! Ты обязан подчиниться!

— Мое число тебе не известно, — произнес Кроу и покачал головой. Псаломщики тотчас отпрянули назад, из их глоток вырвался общий вопль ужаса.

— Ты лгал мне! — пророкотал Карстерс. Он словно бы сжался в размерах. — Ты обманул меня! Впрочем, какая разница!

И он начертил в воздухе пальцем фигуру.

— Червь, он твой. Приказываю тебе — возьми его!

Затем чернокнижник ткнул пальцем в сторону Титуса, и могильная орда у его ног покатилась белесой волной по всему полу, однако уже в следующее мгновение отпрянула от круга, в котором стоял Титус, словно от огненного кольца.

— Дальше! — завопил на червей Карстерс. На него было жутко смотреть — голова моталась из стороны в сторону, щеки обвисли лохмотьями. — Кто ты? Что тебе известно? Я повелеваю тобой!

— Мне известно многое, — произнес Титус. — Я им не нужен, они не посмеют прикоснуться ко мне. И я скажу тебе почему: потому что я родился не в 1912-м, а в 1916 году — второго декабря 1916 года. Ваш ритуал зиждется на неверной дате, мистер Карстерс.

Второго декабря 1916 года! Псаломщики дружно ахнули.

— Мастер! — донесся до слуха Титуса шепот. — Двадцать два!

— Нет! — Карстерс рухнул на колени. — Нет!

Он подполз к краю круга и поманил одного из псаломщиков костлявым пальцем.

— Даррелл, ко мне! — Голос его напоминал шорох опавших листьев.

— Только не я! — взвизгнул Даррелл, сбрасывая с себя ритуальную хламиду, и устремился к выходу из подвала. — Только не я!

Вскоре он исчез из виду, а в следующее мгновение его примеру последовали и остальные одиннадцать.

— Нет! — прохрипел Карстерс.

Титус Кроу смотрел на него в упор, не в силах отвести глаз. Черты лица чернокнижника начали расплываться, один образ сменял другой, пока наконец перед Титусом не предстал последний, — вернее, первый, — смуглый араб с портрета в кабинете. Затем он рухнул на бок и обратил к Титусу перекошенное злобой лицо. Глаза его ввалились, а в красные глазницы хлынули черви. Розово-белая извивающаяся масса устремилась назад и вскоре поглотила бывшего хозяина. Спустя мгновение от Карстерса ничего не осталось, кроме костей и хрящей, которых словно разметало по полу ураганом.

Чувствуя, как от пережитого ужаса у него по спине ползают мурашки, Титус бросился вон из подвала. В эти мгновения он был близок к помешательству. Только его Число спасло его! Двадцать два — число Мастера Магии. Он, спотыкаясь, поднялся по каменным ступеням. Бредя по пустому полуразрушенному дому, он неожиданно прошептал полузабытые слова, явившиеся словно ниоткуда:

— В старину говорили, что душа, купленная дьяволом, не спешит из кладбищенской глины, но кормит и учит Червя, который ест, пока из гнили не появится ужасный росток Жизни…

Отступим на пару лет назад от «Властелина Червей». В апреле 1980 года, проходя последний год службы в тренировочном центре королевской военной полиции, я совершенно случайно отослал издателям два экземпляра новеллы «Дом над прудом». Это была не более чем ошибка с моей стороны, а нив коем случае не обычная практика, поскольку подобного рода промахи, как правило, становятся предметом ехидных замечаний. В общем, один экземпляр был отправлен Лину Картеру, который пытался возродить «Weird Stories» — серию многотиражных сборников в мягкой обложке, выходивших в издательстве «Zebra». Второй же экземпляр достался моему хорошему другу, Франческо Кова, на тот момент обретавшемуся в Генуе. Кова как раз подыскивал стоящие рассказы для своего замечательного итало-англоязычного журнала «Kadath», и я пообещал ему помочь. Эта новелла, на мой взгляд, — одно из лучших моих произведений. По крайней мере далеко не худшее, потому что и Картер, и Кова купили ее и опубликовали, к моей великой досаде, почти одновременно — в журналах «Weird Stories» и «Kadath» соответственно. За последнюю четверть века эта история переиздавалась еще не раз и лучше всего прозвучала в моем сборнике «Вампирский шабаш», опубликованном в издательстве «Fedogan & Bremer».

Кстати, когда вышеупомянутый сборник вышел из печати, он моментально стал бестселлером «Fedogan & Bremer». Быть может, я тут и ни при чем, но на следующем Всемирном конвенте фэнтези это издательство получило награду в номинации «Лучший сборник рассказов».

Думаю, в сложившихся обстоятельствах вполне закономерно, что полиция потребовала от меня этот запоздалый письменный отчет. Смею также полагать, что именно по причине моей общей обеспокоенности и незаконности принудительного содержания под стражей мне дозволено описать все события, не подвергаясь особому надзору. И хотя грех жаловаться на то, как со мной здесь обращаются, все во мне протестует против этой несвободы. После всего пережитого я точно так же протестовал бы против заточения в любой тюрьме, где бы то ни было в Шотландии… где бы то ни было на Британских островах.

Прежде чем начинать рассказ, я хотел бы уточнить следующее: поскольку официально меня ни в чем не обвиняют, я делаю данное заявление по собственной воле, прекрасно осознавая, что от этого моя ситуация может только ухудшиться. Остается лишь надеяться, что из этого отчета станет ясно: у меня не было иного выбора, кроме как сделать то, о чем я сейчас расскажу.

Пусть прочитавший станет мне судьей. Мое душевное здравие, — если я все еще не сошел с ума, — и самое мое существование зависят от этого.

Поскольку Карл не поленился забраться на эспланаду — ему не терпелось полюбоваться открывавшимся оттуда видом, — то я оказался в одиночестве, когда, миновав двери адвокатской конторы, оказался наконец в темноватом прохладном вестибюле, характерном для Старого Света. И хотя странное письмо вышло из недр этого учреждения, я невольно проникся его старомодным шармом. Клерк отвел меня во внутреннюю комнату, которая была столь же далека от моих представлений об адвокатском кабинете, как Эдинбург от Нью-Йорка. Здесь меня представили одному из господ адвокатов, а именно мистеру Асквиту, и предложили присесть.

Асквит оказался худощавым джентльменом с высоким лбом, залысинами и веснушчатым лицом, которое резко контрастировало с его далеко не юным возрастом. Рукопожатие его было сухим и крепким. Пока он занимался документами, я улучил минуту, чтобы получше рассмотреть его просторный и вместе с тем на редкость захламленный кабинет — полки, шкафы и шкафчики, а также три небольших письменных стола. И хотя это место производило впечатление редкостного беспорядка, мистер Асквит удивительно быстро отыскал нужные бумаги и уселся напротив меня за письменный стол. В тот день из троих партнеров-адвокатов присутствовал он один, я же был его единственный клиент.

— Итак, мистер Мак-Гилкрист, — начал он, — как видите, нам все-таки удалось вас разыскать. Ничуть не сомневаюсь, что вы мучаетесь догадками и, возможно, даже подозреваете здесь наличие какой-то тайны. Что ж, по-своему вы правы, причем вопрос этот мучает не только вас, но и меня с партнерами.

— Боюсь, не совсем понимаю вас, — ответил я, вглядываясь в его лицо.

— Ничего удивительного, — произнес Асквит. — Думаю, эта бумага слегка прояснит дело. Это копия завещания вашего дядюшки. Он, как видите, был не любитель сорить словами, отсюда и тайна. Куда более основательный документ, который содержит в себе более весомые намеки, вы еще получите в свои руки.

Завещание было датировано и подписано рукой моего дядюшки.

Я прочитал бумагу вторично и, подняв глаза, поймал на себе пристальный взгляд мистера Асквита.

— Ну как, — произнес он, — разве я был не прав, говоря, что здесь замешана какая-то тайна? Не менее загадочная, чем его смерть…

Заметив, как изменилось выражение моего лица, как собрался складками лоб, а с губ едва не сорвался вопрос, мистер Асквит в виноватом жесте поднял ладони.

— Извините меня, — сказал он, — Я, право, поступил опрометчиво, ведь вам, как я понимаю, ничего не известно об обстоятельствах смерти вашего дядюшки. Думаю, стоит вам все объяснить.

— Еще год назад, — начал он свой рассказ, — ваш дядюшка был цветущим мужчиной с завидным здоровьем. Прекрасно финансово обеспеченный, он ни в чем не нуждался. В течение вот уже ряда лет он собирал факты для работы над книгой. Ага, вижу, вы удивлены! А зря. Ведь ваш прадед в свое время написал «Заметки о Несси: секреты озера Лох-Несс», а в начале века ваша бабка — правда, под псевдонимом — опубликовала ряд любовных романов, которые пользовались немалым успехом. Насколько мне известно, вашему перу также принадлежит несколько произведений того же жанра. Похоже, — он улыбнулся и кивнул, — страсть к сочинительству у вас в крови.

Как и ваш прадед, Гэвин Мак-Гилкрист не питал особой склонности к романтике. Он был исследователь до мозга костей и терпеть не мог неразгаданных тайн. В общем, он постоянно обитал у себя в Темпл-Хаусе — обеспеченный холостяк, которому не было нужды зарабатывать на хлеб насущный. Зато в его распоряжении имелась масса свободного времени и удивительное генеалогическое древо, а также великая тайна, которую он желал разгадать.

— Генеалогическое древо? — удивился я. — Дядя изучал биографии членов какой-то семьи? Но какой семьи?.. — Я осекся и недоговорил.

Асквит улыбнулся.

— Вы все верно угадали, — произнес он. — Да, он задумал написать книгу о роде Мак-Гилкристов, причем особое место в ней отводилось семейному проклятию…

От его улыбки тотчас не осталось и следа.

Мне показалось, будто моей щеки коснулось холодное дуновение сквозняка.

— Проклятию? Вы хотите сказать, на нашей семье лежит проклятие?

Адвокат кивнул:

— О да! Разумеется, не в классическом смысле, нет-нет. Тем не менее ваш дядюшка считал именно так. Возможно, что вначале он не думал об этом серьезно, но ближе к концу…

— Полагаю, мне понятно, к чему вы клоните, — проговорил я. — Теперь я припоминаю: смерть от удара, утопления, тромбоза… Моя мать перечисляла эти напасти, когда сама была на смертном одре. «Проклятие Мак-Гилкристов, — сказала она, — проклятие старого дома».

И снова кивок.

— В общем, ваш дядюшка был занят поисками свидетельств уже много лет — смею полагать, что с момента смерти вашего отца. Он искал их, где только мог, — в архивах, исторических анналах, разного рода хрониках, церковных записях, военных музеях и так далее. Чтобы найти тот или иной документ, он даже обращался за помощью к нам. Наша контора была основана сто шестьдесят лет тому назад, и представители вашего семейства не раз оказывались нашими клиентами.

Как я уже сказал, еще примерно год назад ваш дядюшка был жив и здоров; таких здоровяков, как он, встретишь нечасто. Затем он отправился в странствия по разным странам — по Венгрии, Румынии, туда, где испокон веков водилось немало преданий и легенд. Оттуда он привез множество книг. Увы, по возвращении его трудно было узнать, он вернулся совершенно другим человеком. Буквально за считанные недели он превратился в бледную тень самого себя. Наконец, девять недель назад, 22 марта, он передал нам текст этого завещания и дополнительный набор инструкций и распоряжений на тот случай, если мы не сумеем вас разыскать, а также запечатанный конверт, о котором вы только что прочитали. Подождите немного, и я отдам его вам. Спустя два дня, когда его слуга вернулся в Темпл-Хаус после короткого отпуска…

— …он нашел моего дядюшку мертвым, — закончил я. — Понятно. А что за странные обстоятельства?

— Человеку его лет умереть от сердечного приступа? — Асквит покачал головой. — Ведь он был далеко не старик, к тому же любил проводить время на свежем воздухе. А что вы скажете про ружье, полностью разряженное, про отстрелянные гильзы, что валялись на крыльце прямо у его ног? В кого он стрелял — в глухой полночный час? А выражение его лица — оно было просто кошмарным!

— Вы его видели?

— О да, так предписывали приложенные к завещанию инструкции. Я должен был его увидеть, причем обязательно с мистером Ли. И, разумеется, врачом, который пришел к выводу, что это мог быть только сердечный приступ и ничто другое. За этим последовало вскрытие. Как опять-таки велели вышеупомянутые инструкции.

— И что оно показало?

— Думаю, ваш дядя требовал вскрытия, чтобы мы все убедились — он находился в добром здравии.

— Значит, никакого сердечного приступа не было?

— Нет, — покачал головой адвокат, — никакого. И тем не менее он умер. А еще это жуткое выражение его лица, мистер Мак-Гилкрист, — испуганные, широко открытые глаза, словно он умолял о пощаде…

Спустя полчаса я вышел от мистера Асквита, проследовал через вестибюль и вышел на раскаленную солнцем мостовую, что вела к огромному серому замку. По дороге я вскрыл конверт, оставленный для меня дядюшкой, и быстро пробежал глазами его содержимое. Однако в мои планы входило при первой же удобной возможности основательно его проштудировать.

Я предложил и мистеру Асквиту ознакомиться с бумагами в конверте, однако адвокат даже слушать меня не стал. Какой выразился, это было дело приватное, предназначенное исключительно для моих глаз. Затем он поинтересовался, каковы мои дальнейшие планы. Я ответил, что намерен отправиться в Темпл-Хаус и на время поселиться под его сводами. Тогда Асквит вынул ключи и, заверив меня, что интерес их фирмы к моей судьбе неподделен и я могу рассчитывать на полную конфиденциальность, а при необходимости — и на помощь с их стороны, распрощался со мной.

Когда я разыскал Карла Эрдмана, он стоял, опершись на парапет эспланады, и любовался городом. Прямо под ним резко вниз на добрую сотню футов уходила скала, на которой возвышался замок, а где-то внизу извивалась дорога, постепенно переходившая в лабиринт городских улочек. Я дотронулся до плеча художника, и он вздрогнул.

— Ах, это ты, Джон! Я тут слегка замечтался. Просто потрясающий вид! У меня в голове родилась не одна дюжина набросков. Просто великолепно! — воскликнул он, но, заметив выражение моего лица, нахмурился. — Что-то не так? У тебя очень озабоченный вид.

Мы зашагали вниз по эспланаде, и по пути я рассказал другу о визите в адвокатскую контору, разговоре с Асквитом и его странных откровениях. Когда мы поймали такси и поехали к пункту проката автомобилей, я сумел до известной степени ввести его в курс дела. Оставалось только взять напрокат машину и отправиться в Темпл-Хаус.

Я прочел письмо во второй раз, затем в третий. Тени в кабинете постепенно удлинялись, и вскоре в самые дальние уголки уже не проникал электрический свет. В конце концов я переключил внимание на тетрадь — тонкую, разлинованную, в картонной обложке; такие продаются в любой писчебумажной лавке. Страницы были исписаны, вернее, исчерканы какими-то бессвязными на первый взгляд каракулями, сокращениями, заметками о… О чем? О черной магии? О колдовстве? О сверхъестественном? Ведь что такое проклятие, как не проявление сверхъестественного?

Дядюшка упомянул какую-то загадку, проклятие Мак-Гилкристов — тайну, которую он сумел проследить едва ли не до самого конца. И здесь были собраны все указатели, все подсказки, все ключи, какие он только сумел раздобыть за годы поисков. Я смотрел на огромные книжные шкафы, выстроившиеся вдоль стен кабинета, на кожаные переплеты, тускло поблескивающие в неярком вечернем свете. Асквит упоминал, что дядюшка привез из дальних странствий изрядное количество книг…

Я поднялся с места и мгновенно ощутил головокружение. Пришлось ухватиться на стол. Похоже, сказалась затхлость, царившая в пустом доме, спертый воздух давно не проветриваемого помещения, исходивший от старых книг запах пыли… Книги… ах да! На нетвердых ногах я подошел к ближайшему шкафу и пробежал пальцами по корешкам, ветхим и выцветшим. Их заглавия пробудили во мне смутные воспоминания — может, в детстве я уже держал эти фолианты в руках? Но попадались среди них и такие, что совершенно не вязались с этим домом. Для этого не требовалось даже переворачивать страницы, хватало одного взгляда на их названия. По всей видимости, это и были тома, которые дядюшка привез из-за границы. Я нахмурился, пытаясь вникнуть в их более чем странные заглавия.

Здесь хранились такие сочинения, как немецкая книжка «Unter Zee Kulten», французское издание опуса Фири «Комментарии к „Некрономикону“», «Обитатели Глубин» Гастона Ле Фе, а в черном переплете с железными застежками — «Хтаат Аквадинген», чье режущее слух название наводило на мысль о его смешанном, немецко-латинском происхождении. Разглядел я и «Hydrophinnae» Гэнтли, и «Liber Miraculorem» монаха и священника Эрве Клервосского. Сделанная готическим шрифтом надпись на одном из томов утверждала, что передо мной сочинение Принна «De Vermis Mysteriis», а стоявший рядом том оказался не чем иным, как омерзительным опусом фон Юнцта «Unaussprechlichen Kulten». Этот и ему подобные заголовки сами собой бросались в глаза, пока я, словно под гипнозом, переходил от шкафа к шкафу, от полки к полке.

Какая связь могла существовать между этими древними экзотическими томами, в которых содержались кошмары давно прошедших веков, и таким разумными, такими трезвомыслящими джентльменами, каким был Гэвин Мак-Гилкрист и его предки, ученые и военные? Существовал лишь один-единственный способ это выяснить. Я наугад взял в руки увесистый том — им оказался «Хтаат Аквадинген» — и вернулся за стол. Тем временем день клонился к вечеру, и горы уже отбрасывали длинные тени. Еще час — и наступят сумерки, а спустя еще полчаса совсем стемнеет.

Ночью же здесь нас будет лишь двое — Карл и я. А еще этот старый дом. И словно в ответ на неозвученные мысли, далеко внизу, под резко очерченным силуэтом особняка, мой взгляд привлек тусклый отблеск воды.

Карл и я, старый дом…

И глубокий черный пруд.

Когда наконец вернулся Карл, уже почти стемнело, зато за время его отсутствия я сумел разгадать систему ссылок, которой пользовался дядя. Впрочем, это было элементарно. Например, пометка ChA 121/7 попросту означала некий предмет его интереса в седьмом абзаце на странице 121 опуса «Хтаат Аквадинген». В самой же книге он самым тщательнейшим образом пометил все интересующие его места. Всего в его тетради я обнаружил более десятка ссылок на сей труд и по мере того, как ночь вступала в свои права, исследовал их все до единой.

Большинство отрывков показались мне полной бессмыслицей, ибо написаны они были на непонятных мне языках. Однако некоторые оказались на древнеанглийском, который я смог разобрать относительно легко. В одном месте приводилось нечто вроде заклинания. Рядом на полях стоял краткий комментарий, сделанный рукой моего дядюшки. В этом отрывке, который я запомнил почти наизусть, говорилось примерно следующее:

В приписке дядюшка размышлял: «Интересно, как именно они призывали Его? Или действовала только кровавая приманка? И что способно вызвать Его сейчас? И когда Оно придет в следующий раз?»

Пока я сличал сделанные дядюшкой ссылки с текстом, до меня стало постепенно доходить, о чем, собственно, эта книга. Немного поразмыслив над ее заглавием, я пришел к выводу, что моя догадка верна. Правда, словцо «Хтаат» ровным счетом ничего мне не говорило, если только оно каким-то образом не было связано с языком древнего племени хтатанов. Зато слово «Аквадинген» звучало уже не столь экзотично. Насколько я мог судить, оно означало «водные существа», а вместе эти два слова — «Хтаат Аквадинген» — означали не что иное, как собрание мифов и легенд, в которых речь шла о духах вод, нимфах, наядах, разного рода водяных и прочих сверхъестественных существах, якобы обитающих в озерах и морях. В книге также приводились заклинания, с помощью которых можно было «вызвать» из воды всю эту нечисть.

Когда я пришел к такому выводу, вернулся Карл. Он поставил автомобиль рядом с крыльцом, и фары отбросили на поверхность пруда полоску яркого света. Сгибаясь под тяжестью покупок, Карл вошел в дом. Я тоже направился в просторную, хоть и несколько старомодную кухню, где застал его за важным занятием — мой друг деловито набивал провизией полки, кухонные шкафы и холодильник. Едва с этим делом было покончено, Карл, сияя улыбкой, осведомился, есть ли в доме радио.

— Радио? — переспросил я. — Я почему-то думал, что тебе в первую очередь требуются тишина и покой. Кстати, с той минуты, как мы сюда приехали, ты производишь шума за десятерых!

— Нет-нет, — возразил он, — ты шумишь не меньше! Вернее, твое радио. Не иначе как ты обнаружил здесь радиоприемник, потому что я слышал музыку!

Карл был высок ростом, голубоглаз, крепкого телосложения — настоящий викинг. В довершение ко всему он обладал типично нордическим характером, то есть страдал перепадами настроения. Спрашивая меня насчет радио, художник смеялся, однако уже в следующее мгновение брови его нахмурились.

— Ты что, Джон, разыгрываешь меня?

— Нет, конечно, у меня и в мыслях такого не было, — заверил я. — Лучше скажи, что за музыку ты слышал?

Лицо его вновь озарилось улыбкой, и он щелкнул пальцами.

— Да это же радио в моем «рейнджровере»! — воскликнул он. — Что же еще это может быть? Не иначе как оно автоматически включилось, и я попал на волну какого-нибудь там Бухареста.

С этими словами он шагнул к выходу.

— Бухареста? — переспросил я.

— Гм, — он на секунду застыл в дверном проеме, — ну да, что-то цыганское. Бубны, пение, скрипки. Танцы вокруг костра. Ладно, пойду поскорее выключу, пока не сел аккумулятор.

— Я не видел в машине никакого приемника, — заметил я, шагая с ним по подъездной дорожке.

Карл просунул руку внутрь, включил внутренний свет и методично обшарил салон. В конце концов, еще раз нажав на кнопку, он с упрямым выражением лица повернулся ко мне Я в ответ посмотрел на него, вопросительно вскинув брови.

— Ну что, никакого радио?

— Никакого, — покачал он головой, — но я точно слышал музыку.

— Влюбленные, — сказал я.

— Что-что? — не понял он.

— Где-нибудь поблизости расположилась влюбленная парочка. Сидят себе в траве. Чему удивляться! Ты посмотри, какая прекрасная летняя ночь.

И вновь Карл покачал головой:

— Нет, та музыка, которую я слышал, звучала совсем рядом. Такая нежная и отчетливая… Я слышал её, когда подъезжал к особняку. Мне показалось, что она доносится именно оттуда. А ты? Разве ты ничего не слышал?

— Ничего, — ответил я и тоже покачал головой.

— Тогда ну ее к дьяволу! — Карл вновь просиял улыбкой. — Наверно, это у меня галлюцинации — вот и слышу то, чего нет. Пойдем в дом, пора ужинать.

В течение следующей недели моего пребывания в Шотландии я ощутил на себе то, что принято называть «бичом Британских островов» — то есть начало долгой, невыносимо сухой погоды. Защищенный от ветров горами, Темпл-Хаус не был исключением, ибо на восемь-десять часов в сутки он становился ловушкой для солнечных лучей. Мы с Карлом прохлаждались в одних шортах и футболках, а если учесть, что Карл светлокожий блондин, то нетрудно себе представить, каково ему приходилось. Умей мы плавать, пруд стал бы для нас желанным убежищем. Увы, вместо этого я и Карл лишь часами просиживали на берегу, опустив ноги в холодную горную воду.

К концу первой недели засуха начала сказываться на речушке, питавшей эту заводь. Там, где раньше водный поток обрушивался с отвесной скалы, теперь вниз падали лишь жалкие капли, а естественный сток по обеим сторонам дамбы полностью пересох. Что касается наших собственных потребностей, то водные баки на чердаке дома пока были полны, так как имели независимый источник питания — по всей видимости, какой-то резервуар высоко в горах.

Работали мы с Карлом в прохладе второй половины дня, когда дом оказывался в тени гор. Карл писал свои картины или делал наброски, я же корпел над тетрадью дядюшки либо сидел в библиотеке, полной всяческих эзотерических опусов. Иногда мы совершали прогулки по горам, однако из-за невиданной для этих краев жары вскоре валились с ног от усталости, что еще сильнее подчеркивало уныние, которое постепенно овладевало нами обоими. Мы, разумеется, проклинали жару, хотя в иное время наверняка сочли бы обилие солнца и свежего воздуха даром небес.

К середине второй недели до меня наконец начат доходить истинный смысл фрагментарных заметок, оставленных моим дядюшкой. Иными словами, мне стало гораздо легче следить за ходом его рассуждений, ибо к тому моменту его система приобрела в моем мозгу четкие очертания, и начали открываться первые закономерности.

Судя по всему, таких путеводных нитей было две, и обе уводили в прошлое. Одна имела непосредственное отношение к самим Мак-Гилкристам, другая — к их родовому гнезду, то есть поместью Темпл-Хаус. Ну а поскольку у меня появилось чувство, что еще чуть-чуть, и будет сделано открытие, то я удвоил свои старания и с головой ушел в работу. Мое рвение оказалось заразительным, поскольку Карл начал проводить больше времени за мольбертом.

Это было вечером в среду. Тени уже выросли, и в воздухе стояла страшная духота. Неожиданно мне стал понятен ход размышлений дядюшки. Судя по всему, он решил, что если народу Мак-Гилкристов действительно лежит проклятие, то корнями оно уходит ко времени, когда возводилось наше родовое гнездо. Чтобы докопаться до истины, дядя Гэвин принялся изучать эпоху, предшествующую строительству дома в этой узкой долине. И обнаруженные им факты оказались, мягко говоря, очень странными.

Похоже, все началось в Англии, в 1594 году, когда туда хлынули беженцы из Европы — члены монашеского ордена, который возник где-то в горах Румынии. Впрочем, ряды его пополнялись за счет людей самых разных верований и оттенков кожи. Среди монахов были китайцы, венгры, арабы и негры, но возглавлял эту пеструю братию румынский священник по имени Хоразос. Что заставило этих людей искать убежища в столь далекой стране, как Англия, осталось загадкой.

Хоразос и некоторые его последователи были частыми гостями при дворе королевы Елизаветы I которая, как известно, питала немалый интерес к астрологии, алхимии и другим «наукам» того же рода. Не без ее помощи заморским «монахам» удалось основать храм где-то «неподалеку от Финчли». Вскоре, однако, курьеры стали приносить из других стран известия о прошлых делишках этой секты, и королева вняла их советам.

Более других Ее Величество прислушивались к мнению доктора Джона Ди, личности также довольно сомнительной. Известно, что Ди сам увлекался оккультными науками, и в 1555 году, в период правления Марии Кровавой, это увлечение едва не стоило ему жизни. Поначалу Ди попал под влияние Хоразоса и его последователей, однако затем из союзника превратился в непримиримого их противника. По его словам, они были язычники, их женщины — все как одна шлюхи, а так называемые священнодействия — не что иное, как мерзкие оргии. А еще заморские гости привезли с собой «духа-покровителя», у которого имелись собственные потребности. Вскоре люди восстанут против такого соседства, уверял королеву Ди, и того «непотребства», которое сектанты привезли в старую добрую Англию. Так что Ее Величество должны обрубить все связи с мерзкими еретиками, причем немедленно!

Действуя по совету Ди, королева тотчас издала декрет с требованием арестовать и провести дознания Хоразоса и членов его секты. Но, увы, Ее Величество опоздали, потому что те уже спаслись бегством. Их храм в Финчли — украшенный колоннадой павильон вокруг центрального водоема — был разрушен, а сам водоем засыпан землей. Эти события произошли в конце 1595 года.

А в 1596 году сектанты объявились в Шотландии, на сей раз под личиной бродячих целителей. Центром их деятельности стал Эдинбург. В качестве вознаграждения за труды среди бедного люда им был дарован участок земли в горах. Так они обосновались среди неприветливых громад Пентланд-Хиллз. Там, следуя традиции, завезенной в Англию из далеких краев, Хоразос и его последователи построили храм. Правда, на этот раз, чтобы получить водоем, им пришлось соорудить запруду на горном ручье. Эта работа отняла у них несколько лет. Горная долина была их собственностью, и они предпочитали не привлекать к себе излишнего внимания. Все шло прекрасно… какое-то время.

А затем поползли слухи о непристойных языческих ритуалах, о детях, которые, заблудившись в горах, попадали под влияние странной, гипнотической музыки, о жутком чудовище, которое якобы выползало из самой преисподней, дабы присутствовать при ритуальном убийстве, а затем вкусить плоти убиенной жертвы. В общем, рано ли, поздно ли, но правда всплыла наружу. Как ни старался Хоразос скрывать свои мерзкие делишки, у людей уже имелись серьезные подозрения на тот счет, чем, собственно, занимается он и члены его секты. И это в годы правления Якова IV, который не далее как пятью годами ранее обвинил эдинбургских присяжных в «пособничестве заблуждениям», когда те вынесли оправдательный приговор по знаменитому делу ведьм из Норт-Бервика! В данном же случае нужды в действиях властей не возникло, ибо их опередила группа неизвестных лиц — по всей видимости, обитателей соседнего Пенникьюика, где уже пропало несколько детей. Мерзкий орден Хоразоса и его последователей был разгромлен до основания в течение одной ночи; храм превратился в руины. От колонн остались торчать, словно пни, одни основания.

Не было никаких сомнений, что центр культа располагался именно здесь. Предания о нем передавались среди местных жителей из поколения в поколение еще пару столетий. Так что когда в середине восемнадцатого века Мак-Гилкристы построили здесь фамильную резиденцию, дом автоматически получил имя «Темпл-Хаус». Звучное название мгновенно пристало к нему… но что еще сохранилось здесь от прошлых веков? И в чем, собственно, заключалось проклятие Мак-Гилкристов?

Я зевнул и потянулся. Был уже восьмой час, и заходящее солнце окрасило гребень гор в бронзовый цвет. Внезапно мое внимание привлекло какое-то движение за окном. Это мой друг направлялся к краю запруды. Он остановился между двумя полуразрушенными колоннами и устремил взгляд в воду. Затем Карл откинул голову назад и сделал глубокий вздох. Выглядел он усталым, но одновременно довольным, и я невольно удивился — с чего бы это?

Я шире открыл окно и выглянул наружу. Воздух был липкий и душный.

— Эй, Карл! — крикнул я. — Ты похож на кота, который добрался до сливок.

Он обернулся и помахал мне рукой.

— Возможно. Все дело в моей картине. Такое чувство, будто мне передался ее ритм. Она еще не закончена… но скоро я ее завершу.

— И как она, хороша? — поинтересовался я.

Карл лишь пожал плечами, но этот его жест скорее означал утверждение, чем равнодушие.

— Ты занят? Спустись вниз и взгляни сам! Я вышел лишь немного проветриться, чтобы потом оценить ее свежим взглядом. Хотелось бы также знать твое мнение.

Когда я спустился вниз, Карл уже вернулся в студию. Поскольку естественное освещение сделалось уже довольно тусклым, он включил электричество и направился к мольберту. Я уже видел картину дня три-четыре назад, когда это был не более чем набросок. Теперь же…

Какой там набросок! Трава на холсте была зеленой, высокой и дикой, она поднималась к серо-фиолетовым вечерним горам, кое-где посеребренным лунным светом. Храм почти сиял, его колонны отбрасывали зловещие отблески. Похожих на признаки танцующих людей я не увидел; их сменили фигуры в долгополых одеяниях — плотные, массивные, со зловещими ухмылками на лицах. Увидев эти лица, я невольно вздрогнул: желтые, белые, черные, они принадлежали самым разным народам. Но куда сильнее ужаснулся я, когда разглядел Нечто, вздымающееся из пруда в окружении мерцающих колонн. По сути, то было лишь размытое, бесформенное пятно — омерзительно серое и чем-то похожее на гриб со щупальцами. Но и этого мне хватило, чтобы понять: подобной твари не место на старой доброй Земле…

— Что это? — спросил я сдавленным от испуга и недоумения голосом.

— Ты о чем? — переспросил Карл и довольно улыбнулся, заметив неподдельное выражение ужаса нам моем лице. — Черт побери, я и сам хотел бы знать! Но, по-моему, эта штуковина мне здорово удалась! А как она будет смотреться, когда я закончу картину! Думаю, я назову ее «Водяной».

Какое-то время я продолжал стоять, пытаясь переварить зрелище, отображенное на этом жутком холсте, а тем временем в открытое окно волнами врывалась едва ли не тропическая жара. На этой картине было все: и чужестранцы-монахи, и их дьявольская музыка, и храм, поблескивающий в лунном свете; плотина, пруд и горы, такие же, какими я их всегда знал… и Нечто, всплывающее из темного омута. А ещё некое чувство реальности происходящего, хотя я ничего подобного не видел прежде и, возможно, не увижу больше ни на одном полотне.

Моим первым импульсивным желанием, когда первый шок от увиденного прошел, было наброситься на Карла с упреками. Если это шутка, то она в высшей степени омерзительна. Но нет, на его лице читалось недоумение — моя реакция явилась для него полной неожиданностью, чего он был не в силах скрыть.

— Боже! — воскликнул он. — Ну разве она не хороша?

— Это твое чудовище не имеет ничего общего с истинным Богом, — выдавил я из себя охрипшим голосом. И вновь едва сдержался, чтобы не потребовать от моего друга объяснений. Неужели он читал записки дяди Гэвина? Или, быть может, шпионил за мной, пока я проводил свои изыскания? Да, но как Карл сумел провернуть свою затею втайне от меня? Сама мысль об этом казалась мне полным абсурдом.

— Но ведь ты ее чувствуешь, признайся, — сказал он, взяв меня за руку. — Я вижу это по твоему лицу.

— Да-да, чувствую, — пробормотал я. — Это… это очень сильное полотно.

Я не знал, что еще добавить, и задал бессмысленный вопрос, лишь бы чем-то заполнить возникшую паузу:

— Где тебя посетило это видение? Похоже на сон…

— В самую первую ночь здесь, — признался Карл. — Ты прав, это был сон. Отголосок ночного кошмара. Я плохо сплю в последнее время. Наверно, во всем виновата проклятая жара.

— Ты прав, — согласился я. — Жара и вправду невыносимая. Ты и сегодня будешь работать?

Не сводя глазе картины, Карл покачал головой:

— Только не при таком освещении. Не хотелось бы ее испортить. Нет, лучше пойду на боковую. Еще голова что-то разболелась…

— Да ну? — воскликнул я и мысленно похвалил себя за то, что воздержался от поспешных обвинений в его адрес. — Ты, великий викинг, готов сложить оружие перед головной болью?

— Викинг? — нахмурился он. — Ах да, ты ведь уже называл меня так. Моя внешность обманчива. На самом деле мои предки родом из Венгрии, из городка под названием Стрегойкавар.[17] И скажу тебе вот что: ведьм там сожгли даже больше, чем у вас в Шотландии!

В свете того, что мне теперь известно — и о чем можно было бы догадаться гораздо раньше, — мой поступок недалек от преступного бездействия, ибо остаток того дня я провел наверху, у себя в спальне. После утреннего случая на пруду меня мучили кошмары. С другой стороны, я почти не спал накануне, и кроме того, едва не приключившаяся с Карлом беда сильно меня взбудоражила. Так что если я тогда не разглядел опасности, — как близко она ни подкралась к нам, — то моя близорукость вполне простительна.

В любом случае ближе к вечеру я стряхнул с себя сон, спустился вниз и выпил чашку кофе с печеньем, а заодно заглянул к Карлу. Он с головой ушел в работу — так, что пот катился с него градом. Не замечая ничего вокруг себя, мой друг продолжал наносить новые мазки на свою омерзительную картину, которую почему-то не желал мне показывать. Впрочем, с меня хватило и ранее увиденного. Отчего-то я не торопился ставить его в известность, что работу нужно завершить в течение двух последующих дней, поскольку в пятницу или, самое позднее, в субботу старый дом должен был взлететь на воздух.

Я вернулся к себе наверх, умылся, побрился, и как только начало темнеть, вновь обратился к тетради моего дядюшки. Мне оставалось прочесть страницы три-четыре, не больше, причем первая запись была сделана за считанные дни до его кончины. Эти страницы представляли собой ворох наскоро сделанных и почти неразборчивых заметок, так что мне стоило немалых трудов извлечь из них хотя бы мало-мальский смысл. Лишь подспудный страх подгонял меня, заставляя читать дальше, хотя признаюсь честно — к тому времени я почти уже отчаялся найти разгадку.

Если бы не прирожденная педантичность, не позволявшая мне читать записки дяди в произвольном порядке, я разобрался бы во всем намного раньше. В любом случае тетради этой нет уже и в помине, она утеряна, и мне остается лишь воспроизвести последние ее страницы по памяти. После этого — и после того, как я изложу события той жуткой последней ночи, — читатель может полагаться на свои собственные выводы. Вот эти заметки — или то, что мне из них запомнилось:

Неизвестное создание, что затаилось в его глубинах…

Мокрый от липкого пота, едва ли не парализованный ужасом, заключенным в этих словах, — этих обрывочных, нацарапанных корявым почерком заметках, которые, как мне тогда казалось, мог оставить только умалишенный, — я сидел за старым письменным столом и продолжал читать. И когда в доме воцарились ночь и тишина, взгляд мой, как и накануне, скользнул от раскрытой тетради к застывшей, недвижимой поверхности пруда за окном…

Вот только назвать ее застывшей уже было нельзя!

Теперь от темной ее середины концентрическими кругами пробегала рябь — крошечные волны, вызванные… Чем? Тем, что пряталось под поверхностью? Уровень воды за последние дни заметно снизился, и над гладью пруда повис, извиваясь, легкий туман. Он колыхался, мерцая и переливаясь в лунном свете, отчего казалось, будто некий огромный резиновый осьминог свесил щупальца через дамбу, пытаясь дотянуться через подъездную дорогу до самого крыльца дома.

Признаюсь честно, я словно окаменел. И душа, и тело впали в оцепенение — а все оттого, что слишком усердно изучил я свой жуткий предмет. Прибавьте к этому атмосферу старого дома, ощущение зла, которым был пропитан здесь каждый камень… Мне следовало что-то сделать — что угодно, лишь бы разрушить колдовские чары, — а не сидеть, покорно дожидаясь, когда же случится неизбежное. Но я не мог пошевелить даже пальцем, не говоря уж о более решительных действиях.

Я заставил себя оторвать взгляд от пруда и вновь взяться за чтение тетрадной страницы. Я сидел, дрожа и истекая потом, чувствуя, как от ужаса по коже ползают мурашки, и продолжал читать при свете лампы. Но столь сильным было это состояние, похожее на транс, что мне стоило немалых усилий передвигать взгляд от одного слова к другому. Последние остатки воли покинули меня. Ночная духота казалась мне сродни дыханию адской печи, пот ручьями стекал по лбу и капал на страницы тетради.

Когда я просмотрел записи до конца (то, что вы здесь прочли, это лишь малая их часть), глаза мои уже слипались. В памяти сохранилось очень немногое. Скорее, я автоматически принял текст к сведению, особо не вникая в его смысл. Однако стоило мне снова обратить взгляд на последние строчки тетради, как до моего слуха донесся звук, который мгновенно привел меня в чувство. Я насторожился.

То была едва различимая музыка — бешеный языческий ритм, который доносился словно из другого времени, из преисподней, по сравнению с которой библейский ад показался бы раем.

Как ни странно, шок вернул меня к реальности, однако из-за долгого сидения за письменным столом тело затекло и движения давались мне с трудом. При попытке встать икры пронзила судорога, и я чуть не рухнул на пол, но вовремя схватился за подоконник… и в мгновение ока забыл, что намеревался делать.

Через открытое окно моему взору предстала безумная, кошмарная картина. Старые полуразрушенные колонны, заросшие у основания зелеными водорослями и облепленные тиной, теперь светились каким-то внутренним светом.

Мне даже показалось, что лучи этого света устремлялись вверх, образуя продолжения колонн — именно так, должно быть, и выглядел храм в своем первозданном виде. Сквозь поволоку свечения виднелась середина пруда, где по поверхности воды все яростнее расходились круги.

На моих глазах вода словно разошлась в стороны, обнажив мраморную плиту на дне. Музыка нарастала, взрывая ночной воздух, делаясь все бешенее, неудержимее, и мне сквозь шок и страх мерещились едва различимые фигуры, кружащиеся в диком танце по периметру пруда.

А потом — о ужас! — плита слегка приподнялась, обнажая темный портал на дне водоема, похожий на вход в затопленную гробницу. Сначала оттуда вырвался залп зловонных газов, потом какое-то потустороннее свечение, и наконец…

Я знал, как будет выглядеть эта тварь еще до того, как она появилась из воды. Это был монстр с картины Карла, то самое похожее на гриб чудовище с мягкими щупальцами, образ которого навеяла моему другу гнетущая атмосфера Темпл-Хауса. Это был обитатель пруда, паразит на теле древних богов, рожденный среди звезд вампир, проклятие рода Мак-Гилкристов. И, как я теперь понимал, не его одного — это было проклятие для всего мира. К нашему семейству он питал особое пристрастие лишь потому, что мои предки избрали местом для постройки Темпл-Хауса берег его пруда. Они стали первыми его жертвами исключительно из-за своей доступности; не думаю, что эта тварь по своей природе была разборчивой и склонной предпочитать одних людей другим.

Тут приступ ужаса пригвоздил меня к полу, потому что чудовище пришло в движение. Оно скользило по поверхности воды, вытягивая извивающиеся щупальца в сторону дома. Свет внизу был выключен — похоже, Карл уже спал…

Карл!

Тварь пересекла подъездную дорогу, быстро взобралась по крыльцу и проникла в дом. Я с трудом привел в движение затекшие конечности и рванул через комнату во мрак неосвещенного лестничного пролета. Впотьмах я споткнулся и упал прямо на ступеньки, но тотчас вновь поднялся на ноги. Дар речи еще не совсем меня оставил…

— Карл! — прокричал я, подбегая к двери его мастерской. — Карл! Отзовись, ради Бога!

Карл лежал на кровати, а на нем растянулось мерзкое чудовище. Оно мерцало каким-то неживым, гнусным светом, повторявшим контуры его белесого туловища. Щупальца обвили тело моего друга, по которому то и дело пробегала судорога. Голова монстра склонилась над лицом Карла, почти закрыв его своими жабрами.

— Карл! — снова вырвался у меня крик ужаса. Я в панике кинулся к стене и хлопнул по выключателю. Комната тотчас наполнилась привычным электрическим светом. Тварь мгновенно отпрянула от Карла, вздыбившись, как гигантская амеба, как чудовищная ядовитая медуза из какого-нибудь инопланетного океана…

И тогда я увидел лицо, которое помнил все эти двадцать лет — лицо дяди! Эти черты, искаженные ужасом, словно умоляли, чтобы я положил конец кошмару и вернул мир и спокойствие в эти места, чтобы души бессчетных жертв освободились из мерзкого плена и смогли перейти из этого мира туда, где им предназначено быть.

Чудовище оставило безжизненное тело Карла и поплыло на меня. Постепенно его лицо изменилось. Здесь было много лице чертами Мак-Гилкристов, много других, мне неизвестных. Десятки их промелькнули передо мной всего за несколько секунд. Некоторые из них принадлежали детям, даже младенцам. Но последнее лицо оказалось мне слишком хорошо знакомо — лицо моего друга Карла Эрлмана! Оно также было отмечено тем страшным, полным непередаваемого ужаса и мольбы выражением — так, наверное, выглядит душа, попавшая в ад и страстно молящая об избавлении.

В этот момент свет сделал свое дело. Почти уже добравшись до меня, чудовище стало терять силы. Сморщившись, оно резко развернулось и выплыло из комнаты. Столь же торопливо оно преодолело крыльцо и расстояние, отделявшее дом от пруда. Остолбенев от страха и неожиданности, я смотрел, как тварь удаляется, как движется по спокойной глади воды. Едва плита закрылась за ним и встала на место, музыка утихла, и меня окутала тишина. Я повернулся к Карлу…

Описывать здесь выражение, застывшее на мертвом лице моего друга, представляется мне излишним. Я возношу Господу горячие молитвы, преисполненный надежды, что душа Карла упокоилась с миром вместе с остальными жертвами монстра, погубленными им за несколько столетий. Это моя молитва, но…

Что же касается дальнейшего развития событий, закончилось все так… Я перетащил Карла из дома в машину, отвез его на вершину холма и оставил там, а сам вернулся в особняк. Забрав из дядиного кабинета приготовленные им пороховые заряды, я установил их у откоса скалы, к которому был пристроен дом, после чего поджег фитили запалов, сел в «рейнджровер» и вернулся туда, где в ночной прохладе лежало тело Карла. На его лицо мне смотреть не хотелось.

Спустя несколько минут практически одновременно раздалось несколько взрывов, осветив ночь исполинскими языками пламени. Вслед за клубами дыма в воздух взвилось огромное облако пыли. Когда дым рассеялся, я увидел, что это место изменилось навсегда. Дом был погребен под рухнувшим склоном, а пруд исчез, заполненный глиной и битым кирпичом. Будто и не существовало никогда ни Темпл-Хауса, ни самого храма, ни проклятого водоема.

Вокруг царили тишина и опустошение, лишь лунный свет играл на обломках древних колонн, отражаясь от забитой щебнем и пылью впадины, некогда бывшей прудом.

Я понял, что теперь могу ехать дальше.

На этом бы и закончиться всей истории, но вышло далеко не так. Быть может, в этом мне стоит винить лишь самого себя. Полицейские Пенникьюика, выслушав мою историю, оставили меня на ночь в камере предварительного заключения, а наутро перевели сюда, где я нахожусь уже неделю. В какой-то мере действия полиции логичны и оправданны. Мое дикое появление той ночью, не говоря уж о кошмарном обнаженном трупе в «рейнджровере» и полной небылиц истории, которую я рассказал, — все это вряд ли могло внушить им доверие. Что я отказываюсь понять — так это позицию психиатров Оукдина.

Разве не слышат они эту проклятую музыку, которая с каждым часом звучит все громче и громче? Из ночи в ночь я слышу ее все отчетливее… Это музыка, в давние времена призывавшая существо из пруда к ритуальным жертвоприношениям. Или, может, они просто не согласны со мной? Я неоднократно говорил им и сейчас не устаю повторять, что в наших горах есть и другие пруды, водные убежища, где могла скрыться эта тварь после разорения ее поросшего водорослями укрытия возле особняка Мак-Гилкристов. Что-то подсказывает мне, что чудовище не погибло. Дни сейчас долгие и жаркие, повсюду засуха…

Не исключаю и того, что за долгие годы над Мак-Гилкристами действительно нависло настоящее проклятие. Интересно, различаются ли души на вкус? Возможно ли, что это существо питает особое пристрастие к душам Мак-Гилкристов? Если это так, то оно обязательно меня найдет, но, с другой стороны, я ведь нахожусь в заключении, в доме для умалишенных…

Интересно и другое: действительно ли я сошел с ума? Возможно, все то, что мне пришлось пережить и узнать, действительно повредило мой рассудок, а музыка, которую я слышу, на самом деле существует лишь в моем сознании. Именно об этом и твердят мне медсестры. Господи, я молюсь, чтобы так и было! А если нет… если нет, тогда…

Нужно упомянуть еще вот о чем. Вынося мертвого Карла из мастерской, я успел бросить взгляд на его законченное полотно. Меня потрясла не картина в целом, а одна деталь: Карл успел пририсовать монстру лицо.

Это самый ужасный из моих кошмаров. Каждую ночь, когда лунный свет льется сквозь высокое решетчатое окно, и в моей камере звучит таинственная музыка, я вновь и вновь задаюсь вопросом: если в одно прекрасное утро меня найдут мертвым, неужели мое лицо и вправду будет таким ужасным?

Обложка оригинального издания.

Художник Боб Эгглтон (Bob Eggleton).