Джастин купил вечернюю газету по чистой случайности. Он покинул офис в половине шестого; его глаза устали от долгой работы с цифрами; перспектива возвращения домой на «подземке» вызывала у него яростное отвращение. Он ненавидел метро в час пик с толпами пассажиров в коридорах, потоком безликих людей, мчащихся мимо него в подземном кошмаре. Он с болью вспомнил на мгновение детство, дни, проводимые под голубым небом у играющего моря, желтые стены и белые оконные ставни Бариана; короткий миг завершился, Джастин замер в нерешительности перед одним из бесчисленных входов в метро; он задыхался от выхлопных газов, его оглушал рев моторов. Девятый автобус тащился по улице в сторону площади Ладгейт. Джастин быстро принял решение: когда зажегся зеленый свет, он пересек Пултри и улицу королевы Виктории, поднялся в протиснувшийся к остановке автобус.

К тому времени, когда автобус добрался до Грин-парка, Джастин так устал от томительного стояния в пробках, что поспешил выйти и без колебаний направился к метро. Он безумно устал; желая хоть как-то скрасить оставшуюся часть поездки, Джастин купил у киоскера вечернюю газету.

Раскрыв ее на платформе, он взглянул на биржевые новости и снова сложил, заметив приближающийся поезд. Отыскав свободный уголок в конце вагона, он посмотрел на первую полосу, но вдруг испытал приступ ненависти к переполненному поезду, и мысли с газетных новостей перескочили на солнечные летние дни Бариана. Картины детства ясно всплыли в его памяти. Флип, лежа на боку посреди ровной зеленой лужайки, с ленивой грацией помахивает длинным хвостом. Сквозь распахнутые окна дома доносится негромкая фортепьянная музыка; на железном подвесном диванчике отдыхает женщина. На столе перед ней стоит вазочка с вишнями. Если бы он подошел к ней и попросил вишни, женщина бы томно зевнула, на ее лице появилась бы щедрая, ласковая улыбка, и после прозвучал бы ее снисходительный голос: «Ты растолстеешь, Джастин!». Затем она прижала бы его к себе, чтобы поцеловать, и дала бы ему столько вишен, сколько он пожелал бы съесть.

Он помнил постоянное чувство голода, которое испытывал в те дни. Он был голоден почти всегда, хотя поглощал много корнуолльских сливок и пирогов с яблочной начинкой. Однажды вечером мужчина, проводивший в солнечную погоду долгие часы в доме у пианино, заявил ему, что им обоим следует больше двигаться, не то Джастин располнеет. После этого у них вошло в привычку после чая гулять в сторону бухты. Каменистая тропа, которая тянулась дальше за бухту, вела к Плоским Скалам, расположенным у кромки моря; они спускались туда вдвоем, мужчина помогал ребенку одолеть наиболее крутые участки. Спуск был трудным.

Громадные булыжники и куски гранита усеивали берег; добравшись до него, мужчина и ребенок лежали на солнце, наблюдая за бесконечным движением моря, облизывавшего своими волнами каменистую отмель. Иногда мужчина начинал говорить. Джастин любил слушать его. Мужчина рисовал словами красочные картины; внезапно мир становился богатым, волнующим, многоцветным, ярким. Иногда мужчина молчал, это разочаровывало мальчика, но ему все равно не было скучно — его завораживала сама личность спутника; в его присутствии даже прогулка к Плоским Скалам превращалась в приключение, полное предвкушения опасности. Похоже, мужчина тоже любил эти маленькие походы. Даже если в Бариане гостили люди, наступало время, когда мужчину охватывало желание уйти от них, и тогда его единственным спутником становился Джастин — близкий человек, с которым он мог делить часы уединения.

Джастин, гордый своим привилегированным положением, был готов следовать за мужчиной хоть на край света. И затем пришел тот уикэнд; он тайком выполз из безоблачного завтра, и вдруг мир потерял свои краски, наполнился болью, недоумением, горем...

Впоследствии Джастин вспоминал лишь свою бабушку; она была очень красива и элегантна в легком голубом костюме.

— Теперь, дорогой, ты поедешь жить ко мне — правда, это замечательно? Тебе будет намного лучше в Лондоне, чем в этом диком, забытом Богом уголке... Что? Разве твой папа не объяснил тебе это? Нет, разумеется, ты не можешь поехать с ним за границу! Он хочет, чтобы ты рос в Англии, получил хорошее образование, ему неудобно возить с собой повсюду девятилетнего мальчика. Ты, несомненно, должен это понять... Почему он не пишет? Мой милый, он никогда не пишет писем — уж я-то знаю это лучше, чем кто-либо другой! Думаю, он пришлет тебе что-нибудь к рождеству и ко дню рожденья. Если не забудет. Это, конечно, более вероятно.

Он всегда забывал мой день рожденья, когда учился в школе... И он действительно забыл. Это ужасно огорчило мальчика. Он все забыл, и Джастин больше не имел от него вестей.

Поезд с грохотом мчался по темному тоннелю; Джастин снова вернулся в настоящее, влажный воротничок холодил шею, горячие пальцы сжимали газету. Бессмысленно возвращаться в прошлое. Оно ушло, забылось; Джастин давно приучил себя не тратить время на бесплодную горечь. Он никогда больше не увидит своего отца, да у него и не было такого желания. Узы, связывавшие их, давно оборваны.

Поезд подъехал к станции «Гайд-парк», несколько пассажиров вышли на платформу, освободив пространство; Джастин развернул газету и начал рассеянно переворачивать страницы. Секунд через пять его взгляд остановился на фотографии.

«Джон Тауэре, канадский миллионер, владелец недвижимости...»

Джастин испытал потрясение — перед его глазами словно что-то ярко вспыхнуло. Выйдя из вагона у «Найтсбриджа», он почувствовал себя дурно, его словно только что вытошнило; перед тем как подняться на поверхность, ему пришлось сесть на скамью. Кто-то, остановившись, спросил, нужна ли ему помощь. На улице он постоял недолго среди бурлящей толпы, затем бросил газету в урну и зашагал к дому своей бабушки, на Консетт-Мьюз.

В доме на Консетт-Мьюз Камилла выдвинула верхний ящик туалетного столика, взяла оттуда маленькую склянку и высыпала на ладонь две белые пилюли. Конечно, не следует часто прибегать к двойной дозе, но изредка это не опасно. Доктора всегда осторожничают сверх меры. Приняв лекарство, она вернулась к туалетному столику и тщательно освежила макияж, уделив особое внимание глазам и складкам у рта; она глядела на себя в зеркало, и ей казалось, что вопреки всем косметическим средствам на ее лице остались следы пережитого потрясения. Она снова принялась думать о Джоне...

Если бы можно было утаить это от Джастина... Джон явно прибыл в Великобританию из-за своей невесты-англичанки или в связи с какими-то делами, он не собирался встречаться со своими родными. Джастин лишь испытает боль, узнав, что отец в Лондоне и не пытается связаться с сыном. Обида внезапно сдавила ей горло, у нее заболели глаза. Это бесчеловечно со стороны Джона — выбросить семью из души настолько, чтобы, вернувшись через десять лет на родину, даже не уведомить об этом мать.

— Не то чтобы мне хотелось увидеть его,— произнесла она, обращаясь к самой себе,— мне нет дела до того, навестит он меня или нет. Тут важен принцип, само отношение.

Слезы снова потекли по ее щекам, портя свежий макияж; она встала, в задумчивости подошла к окну. Вдруг Джастин узнал, что отец в Лондоне? Он пойдет к нему и в итоге неизбежно полностью окажется под его влиянием... Джастин только производит впечатление взрослого, зрелого, уравновешенного девятнадцатилетнего человека, на которого трудно оказать влияние, но Джон способен без труда воздействовать на кого угодно... Если он захочет отнять у нее Джастина — нет, конечно, не захочет. Что он когда-либо сделал для Джастина? Именно она вырастила мальчика. Джону не было до него дела. Джастин принадлежит ей, а не Джону, и Джон понимает это не хуже ее.

Она снова подумала о Джоне, и боль стрелой пронзила мозг. Он всегда был такой. Всегда. С самого начала. Все эти няньки ничего не могли с ним поделать. Он никогда не слушал ее, свою мать. Всегда стремился навязать свою волю окружающим, делал то, что хотел, что ему нравилось.

Она вспомнила о том, как отправила его в школу-интернат на год раньше положенного срока, чувствуя, что не справится с ним. Он не скучал по мне, вспомнила она, напротив, он упивался своей свободой, независимостью; он обрел новые объекты для завоевания, получил возможность подчинять себе или колотить ровесников, изумлять учителей или насмехаться над ними в зависимости от настроения. И затем в его жизни появилась музыка, игра на фортепиано.

— Боже! — нарушил тишину комнаты ее голос.— Это кошмарное пианино!

Он увидел инструмент в пятилетнем возрасте, пытался сыграть на нем и потерпел неудачу. Этого оказалось достаточно. Он успокоился лишь тогда, когда овладел фортепиано в совершенстве; даже сейчас она помнила бесконечные упражнения, выматывавшие ей нервы. Позже появились девушки. Каждая из них представляла собой вызов; когда он подрос настолько, чтобы замечать их, его взору открылся целый мир, ждущий, чтобы он покорил его. Она боялась, как бы он не угодил в какой-нибудь ужасный переплет, грозила в случае неприятностей отправить его к отцу; насмешливое, ироничное отношение Джона к ее опасениям причиняло ей боль. Она до сих пор слышала его смех. Ему не было дела до ее чувств! Когда Джону исполнилось всего девятнадцать, произошел эпизод с маленькой стервой-гречанкой из ресторана, расположенного в Сохо,— безрассудный брак, пренебрежение карьерой, ждавшей его в Сити... Оглядываясь назад, она с горечью спрашивала себя, кто рассердился сильнее — она или ее первый муж. Джон не замечал их гнева. Джон лишь смеялся, словно родители значили для него еще меньше, чем деловые перспективы, которыми он запросто пренебрег. После этого она почти не видела сына.

Воспоминания будоражили ее душу: она отказалась признать его жену, в ответ на это Джон перебрался в другой конец Англии, после женитьбы он общался с матерью лишь в случае необходимости.

Например, сразу после смерти Софии. Он тотчас пришел к ней. «Я уезжаю за границу,— сказал Джон.— Присмотришь за Джастином, ладно?».

Именно так. Присмотришь за Джастином, ладно? Словно она была домашней прислугой, которой давали поручение. Она часто спрашивала себя, почему ответила тогда согласием. Она не собиралась этого делать. Хотела сказать: «Найди кого-нибудь другого, кто согласится выполнять за тебя грязную работу!» Но вместо этого исполнила его просьбу. Джастин тотчас оказался у нее, а Джон —- в Канаде... Он ни разу не написал ей. 

Она не верила, что Джон сможет полностью игнорировать ее. Она не ждала от него регулярных писем, но, взяв на себя заботу о его сыне, рассчитывала на постоянный контакт с Джоном. Он не прислал ей ни одного письма. Сначала она испытывала изумление. Постоянно думала: «Письмо прибудет со следующей почтой. Я обязательно получу его на этой неделе». Но он так и не написал. Слезы обжигали ее щеки, она снова в раздражении повернулась к туалетному столику, чтобы поправить макияж.

«Причина в том, что я сержусь,— сказала она себе, не желая признаваться в собственной слабости,— его поступки пробуждают во мне злость».

Дело не в том, что она испытывает боль или волнение. Просто ее бесит то, что в ответ на материнскую помощь он даже не потрудился написать ей слова признательности. Она взглянула на часы. Скоро вернется домой Джастин. Нервными, неуверенными движениями она вытерла слезы салфеткой и протянула руку к пудренице. Самое главное сейчас — успеть. Джастин не должен видеть ее в таком состоянии...

Сосредоточившись снова на макияже, она спросила себя, получил ли кто-нибудь весточку от Джона после его отъезда в Канаду. Возможно, он писал Мэриджон. Она ничего не слышала о Мэриджон после развода с Майклом. Не видела Майкла с прошлого Рождества, когда они неожиданно встретились на скучнейшем коктейле, устроенном кем-то... Она всегда с симпатией относилась к Майклу. Джон никогда не любил его, предпочитая ему того ужасного человека — как его звали? Она нахмурилась, раздраженная тем, что память подводила ее. Она отлично помнила, как однажды встретила его фамилию в разделе светской хроники какой-то второстепенной газеты... Алекзандер, внезапно осенило ее. Ну конечно. Макс Алекзандер. Щелкнул дверной замок; кто-то вошел в прихожую. Он вернулся. Она нанесла последний штрих на свое лицо, встала и подошла к лестнице.

— Джастин?

— Привет,— отозвался он из гостиной; голос его звучал спокойно, невозмутимо.— Где ты?

— Сейчас приду.

Он не знает, решила она. Он не видел газету. Все обойдется. Она появилась в холле, прошла в гостиную. Там был сквозняк; за развевающейся шторой брезжил вечерний свет.

— А, ты здесь,— сказал Джастин.

— Как у тебя дела, дорогой? День был хорошим?

— Да, да.

Поцеловав Джастина, она внимательно посмотрела на него.

— Судя по тону, ты не очень-то уверен в этом.

Он отвернулся, шагнул к камину, взял пачку сигарет и тут же положил ее обратно, потом подошел к окну.

— Твои растения в полном порядке, да? — рассеянно произнес Джастин; он внезапно повернулся и поймал ее врасплох — в каждой линии лица и тела Камиллы чувствовалось напряжение.

— Джастин?..

— Да,— бесстрастно сказал он.— Я видел газету. Подойдя к дивану, он сел и взял в руки «Тайме».

— Он не очень-то похож тут на самого себя, верно? Интересно, что привело его в Лондон.

Ответа не последовало; просмотрев хронику, он заглянул в центральный разворот.

— Что у нас на обед, бабушка? Бифштекс?

— Джастин, дорогой...

Камилла быстро подошла к дивану, возбужденно подняв руки; голос ее звучал громко, напряженно.

— Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь...

— Вряд ли, бабушка... по правде говоря, я ничего не испытываю. Эта новость ничего для меня не значит.

Она уставилась на него. Он бросил на нее невозмутимый взгляд и затем снова уткнулся в «Тайме».

— Понятно.— Камилла резко отвернулась от внука.— Ты, конечно, не захочешь встретиться с ним.

— Разумеется, нет. А ты?

Он аккуратно сложил газету и встал.

— Я уйду после обеда, бабушка,— Джастин направился к двери.— Вернусь часам к одиннадцати. Постараюсь не шуметь.

— Хорошо,— медленно промолвила она.— Да, да, Джастин, хорошо.

Он осторожно закрыл за собой дверь, и Камилла осталась в комнате одна. Она испытывала облегчение — он, похоже, отнесся к ситуации разумно, но ее все же не покидала тревога; она сравнила самоуверенность внука с постоянным стремлением к утверждению Своей независимости, характерным для Джона...

Ева никогда не покупала вечерних газет, потому что у нее не оставалось времени на чтение. Поездка из офиса, расположенного на Пикадилли, к дому, находившемуся на Дэвис-стрит, была слишком короткой для чтения; оказавшись у себя в квартире, она тотчас принимала ванну, переодевалась и уходила. Если же она оставалась дома, то в спешке принимала ванну, переодевалась и начинала готовиться на кухне к приему гостей. Газеты играли маленькую, несущественную роль в ее жизни — тем более те, что поступали в продажу вечером. В этот вечер она, переодевшись, занималась макияжем, когда нежданный гость нарушил ее планы.

— Решил заглянуть к тебе... Надеюсь, ты не сердишься? Я не помешаю?

Ей удалось избавиться от него лишь через десять минут. Он ушел, забыв в квартире вечернюю газету. Он словно хотел оставить след своего присутствия в комнате, где отнял у Евы драгоценное для нее время. Она сунула газету под диванную подушечку, унесла пустые бокалы на кухню и вновь занялась своим делом. Вся эта гонка оказалась напрасной: кавалер опаздывал. У нее образовалось свободное время; она достала газету из-под подушечки и машинально отправилась на кухню, чтобы бросить ее в ведро, но вдруг передумала. Газета пригодится, чтобы завернуть в нее ветчину, оставшуюся от прошлого уикэнда и уже начавшую портиться. Лучше сделать это сейчас, коль выдался свободный миг, не то к следующему уикэнду...

Она небрежно разложила газету на столе и шагнула к холодильнику. Мгновением позже, забыв о ветчине, она снова повернулась к столу.

«Джон Тауэре, канадский миллионер, владелец недвижимости...» Тауэре. Нет, не может быть. Это невероятно. Она вцепилась и страницу, забыв о еще не высохшем лаке на ногтях; остальная часть газеты соскользнула на пол.

Джон без буквы «эйч». Джон Тауэре. Это он. Канадский миллионер, владелец недвижимости. Нет, это не он. Но Джон действительно уехал за границу после того уикэнда в Бариане... Бариан! Странно, что она еще помнит название. Она отчетливо увидела дом с белыми ставнями на окнах, выходящих к морю, зеленую лужайку в саду, тропу, ведущую к бухте. Дикое место, подумала она, впервые увидев Бариан, расположенный в семи километрах от ближайшего города и в трех — от шоссе, в конце грунтовой дороги. Ей больше не приходилось возвращаться ту, да. Она была там один раз, которого хватило на всю оставшуюся жизнь.

— ...остановился в Лондоне... невеста-англичанка... Остановился в Лондоне. Вероятно, в каком-нибудь знаменитом отеле. Узнать, в каком именно, не составит труда... Если она захочет это сделать. Конечно, нет. Или захочет?

Джон Тауэре. Она замерла, всматриваясь в нечеткую фотографию. Джон Тауэре. Эти глаза. Глядя на них, внезапно забываешь о боли в пояснице, о сквозняке, обо всем, что беспокоит тебя в данный момент. Ты можешь ненавидеть фортепьянную музыку, но, когда он прикасается к клавишам, ты слушаешь. Он двигается, смеется, делает простые жесты, и ты смотришь на него. Бабник, решила она при первой встрече, но вечером того же дня Макс в их комнате сказал с небрежным удивленным смешком: «Джон? Господи, как ты не заметила? Моя дорогая, он влюблен в свою жену. Забавно, правда?»

Его жена. Ева положила страницу и наклонилась, чтобы поднять с пола газету. Ноги плохо слушались ее, она словно выполняла сложное упражнение; ей вдруг почему-то стало холодно. Машинально сунув газету в ведро для мусора, она покинула кухню и вернулась в тихую гостиную.

Джон Тауэре снова в Лондоне. Смелый поступок! Вероятно, лениво подумала она, касаясь пальцами края шторы и глядя в окно, вероятно, было бы забавно снова встретиться с Джоном. Жаль, что скорее всего он уже не помнит о ее существовании и собирается жениться на какой-то незнакомой ей девушке. Интересно было бы проверить, способны ли еще эти глаза и сильное тело пробуждать в ней странное волнение — теперь, спустя десять лет,— или же она сумеет смотреть на него равнодушно, безучастно. Если влечение имело чисто сексуальную природу, вероятно, второй раз она уже не испытает его... Но существовало что-то другое. Она пыталась объяснить это Максу, не зная в точности, что имеет в виду. «Это не физическое влечение, Макс. Это нечто иное.» Макс натянул на лицо свою знаменитую усталую циничную улыбку и сказал: «Да? Ты уверена?»

Макс Алекзандер. Повернувшись спиной к окну, она подошла к телефону; поколебавшись, Ева опустилась на колени, чтобы достать лондонский телефонный справочник. 

Макс Алекзандер лежал в постели. Он предпочитал кровати лишь одно место: сиденье гоночного автомобиля. Доктора запретили ему участвовать в гонках этого сезона, и у него оставалось больше времени для постели. В этот вечер он только что проснулся после непродолжительной дремоты и потянулся к сигаретам. Внезапно зазвонил телефон, стоявший у кровати. Макс с чувством вялого любопытства поднял трубку.

— Макс Алекзандер слушает.

— Здравствуй, Макс,— прозвучал в трубке незнакомый женский голос.— Как поживаешь?

Он испытал смутное раздражение. Да пошли они к черту, все эти женщины с их смешной таинственностью и холодными голосами профессиональных шлюх, не способными провести и двухлетнего ребенка...

— Это Флаксман, девять-восемь, два нуля,— сухо произнес он.— Вы, похоже, ошиблись номером.

— У тебя короткая память, Макс. Бариан — это было не так уж и давно.

Спустя несколько мгновений ему удалось произнести в белую трубку из слоновой кости:

— Вы о чем?

— О Бариане, Макс. О Бариане. Ты, конечно, помнишь своего друга Джона Тауэрса?

Он никак не мог восстановить в памяти ее имя. Кажется, оно было библейским. Руфь? Эстер? Черт возьми, в Священном писании масса женских имен, но больше ему ничего не приходило на ум. Последний раз он раскрывал Библию четверть века назад.  

— А, это ты,— произнес он, не придумав ничего другого.— Как дела?

Что заставило ее позвонить? После романа в Бариане он не видел ее, их жизненные пути разошлись. К тому же с тех пор минуло десять лет. Большой срок.

— ...Я живу на Дэвис-стрит последние два года,— сообщила она.— Работаю в одной фирме на Пикадилли. Торговля алмазами. Помогаю исполнительному директору.

Будто это его интересовало.

— Ты, конечно, видел новость насчет Джона,— небрежно обронила она, прежде чем он снова раскрыл рот.— Сегодня в вечернем выпуске.

— Насчет Джона?

— Ты не читал газету? Он вернулся в Лондон.

Они оба замолчали. Мир вдруг сузился до белой телефонной трубки; у Макса сдавило сердце.

— Он проведет здесь несколько дней, похоже, это деловая поездка. Мне стало интересно, знаешь ли ты об этом. Он не сообщал тебе в письме о своем прибытии?

— Мы потеряли связь друг с другом, когда он отправился за границу,— резко произнес Алекзандер; он опустил трубку, не став ждать ее очередной фразы.

Он с удивлением заметил, что его прошиб пот; учащенное дыхание Макса могло бы испугать сейчас его врачей. Откинувшись на подушки, он постарался дышать спокойнее и уставился на потолок. Право, женщины — забавные существа. Они обожают обрушивать человеку на голову неожиданные известия. Наверно, это приносит им какую-то странную радость, непонятное удовольствие. Эта леди явно наслаждалась своей ролью информатора.

— Джон Тауэрс,— произнес он вслух.— Джон Тауэрс.

Макс решил, что это поможет ему постепенно вспомнить прошлое, успокоиться, посмотреть на ситуацию как бы издалека. Он долгое время не думал о Джоне. Как сложилась его жизнь в Канаде? И почему он вернулся сюда спустя столько лет? Всегда казалось очевидным, что он никогда не возвратится назад после гибели жены...

Алекзандер замер, подумав о смерти Софии. Это было ужасное происшествие; даже сейчас он помнил следствие, докторов, беседы с полицейскими. Все было словно вчера. В конце концов суд признал, что смерть наступила в результате несчастного случая, хотя обсуждалась возможность самоубийства. После этого Джон покинул Бариан, продал свою фирму в Пензансе и через два месяца оказался в Канаде.

Алекзандер вытряхнул сигарету из пачки, лежащей у кровати, и неторопливо поджег ее, глядя на кончик, который заалел, оказавшись в пламени зажигалки. Но мысли его набирали скорость и четкость по мере того, как в сознании всплывало прошлое. Они с Джоном учились в одной школе. Сначала у них было мало общего, но потом Джон увлекся автогонками; они стали встречаться во время каникул и праздников, бывать друг у друга дома. У Джона была своеобразная семейная жизнь. Его мать напоминала постаревшую светскую дебютантку, полную снобизма; Джон постоянно ссорился с ней. Родители развелись, когда мальчику было семь. Отец, судя по всему, человек очень богатый и эксцентричный, после разрыва с женой жил за границей и большую часть времени проводил в экспедициях на далеких островах, где искал ботанические раритеты. Джон его не видел. Джон имел многочисленную родню по линии матери, но Алекзандер познакомился лишь с одной его родственницей со стороны отца. Она была на год младше Джона и Макса, ее звали Мэриджон.

Сейчас Макс словно находится вне своей комнаты. Он перенесся в другой мир, где лучи солнца, сиявшего посреди ясного неба, искрились в синей воде. Мэриджон. Они никогда не сокращали ее имя до Мэри. Всегда оданаксво четко выговаривали обе половины имени. Мэриджон Тауэрс.

Повзрослев, он некоторое время пытался ухаживать за ней, поскольку она была хорошенькой, но он мог не расходовать свои силы понапрасну, так как ничего не добился. Возле нее крутились многие, все они преследовали ту же цель; она отдавала предпочтение мужчинам значительно старше ее самой, Алекзандер не переживал по этому поводу; он даже не пытался понимать образ ее мыслей; будучи способным терпеть загадочных женщин в небольших дозах, он испытывал раздражение, когда завеса таинственности казалась совсем непроницаемой... В конце концов она вышла замуж за скромного адвоката. Никто не знал, почему она так поступила. Он был весьма ординарен, довольно скучен и консервативен. Его звали Майкл. Потом они развелись, Алекзандер не знал, как сложились их судьбы в дальнейшем.

Но до того как Мэриджон вышла за Майкла, Джон женился на Софии...

Сигаретный дым вызывал неприятные ощущения в легких; внезапно у Макса пропало желание думать о прошлом. Всех изумило то, что София оказалась гречанкой, работавшей официанткой в кафе, расположенном в Сохо. Джон познакомился с ней, когда ему было девятнадцать лет, вскоре они поженились, вызвав, естественно, презрительный гнев у его матери и ярость у отца, немедленно прервавшего очередную экспедицию и прилетевшего в Лондон. 

После серьезного скандала старик выбросил Джона из завещания и продолжил свою экспедицию. Алекзандер лукаво улыбнулся. Джон тогда и глазом не моргнул! Заняв несколько тысяч фунтов у матери, он отправился в другой конец Англии и открыл в Пензансе фирму по продаже недвижимости. Конечно, он вернул долг. Он скупал в Корнуолле выгодно расположенные дома, перестраивал их и продавал с выгодой для себя. Популярность Корнуолла была тогда на взлете; для такого человека, как Джон,— с начальным капиталом и способностями (финансиста — не составило труда сколотить состояние, необходимое для свободного выбора жизненного пути. На самом деле в то время его не очень-то интересовали большие деньги — ему нужны были лишь его жена, красивый дом в живописном месте и пианино. Разумеется, он получил все это. Джон всегда получал то, что хотел.

Внезапно Макс помрачнел; воспоминания крутились в мозгу, точно ножи мясорубки. Да, подумал он, Джон всегда получал то, что хотел. Он хотел женщину — ему было достаточно поманить ее пальцем; он хотел денег — и они сами текли на его счет; он по какой-то причине захотел подружиться с тобой — и ты стал его другом... Или нет? Когда он исчез, ему, Максу, показалось, что чары рассеялись, и он удивился тому, что недавно был близок с Джоном...

Он снова подумал о женитьбе Джона. У них был ребенок — толстый, довольно некрасивый, внешне не похожий на родителей. Алекзандер почувствовал, что воспоминания замелькали в мозгу быстрей; в памяти возникли летние приемы в Бариане; друзья Тауэрсов приезжали туда к субботнему ленчу. Дорога была долгой, но Джон и София прекрасно принимали гостей, это место казалось идеальным убежищем от городской суеты... оно было даже слишком уединенным, особенно для Софии, прежде всегда жившей среди большого скопления людей. Несомненно, она быстро устала от этого одинокого дома у моря, столь любимого Джоном, и незадолго до своей смерти стала проявлять признаки беспокойства.

Он подумал о Софии, ее вечной томной праздности, ленивых движениях, плохо скрываемой скуке. Бедная София. Она чувствовала бы себя гораздо лучше в космополитическом ресторанчике посреди бурлящего Сохо, нежели в удаленной безмятежности дома у моря.

Следя за тлеющим кончиком сигареты, он вспомнил скалы возле бухты, где она упала. Тогда ему показалось, что там легко сорваться вниз. В каменном склоне были выбиты ступеньки, после дождя они становились скользкими; подъем был не очень крутым, но под ним торчали острые скалы, их поверхность сглаживалась лишь у воды.

Он потушил сигарету. Под теми скалами находился удивительно живописный уголок. Джон часто ходил туда с ребенком.

Сейчас Макс видел все очень четко. В тот уикэнд в Бариане состоялась веселая пирушка — София их обожала. Он приехал с Евой, Майкл — с Мэриджон. Кроме двух пар, в Бариане находились лишь Джон, София и мальчик. Джон пригласил еще одну пару, но те люди не смогли приехать.

Он мысленно представил себе Бариан. Старый фермерский дом с желтыми стенами и белыми ставнями, перестроенный Джоном, стоял в двухстах метрах от моря. Это было необычное, потрясающее место. После смерти Софии Макс решил, что Джон продаст Бариан, но он этого не сделал. Он отдал его Мэриджон. 

Как только Майкл Риверс вернулся этим вечером домой, он тотчас вывел машину из гаража и отправился из Вестминстера, находилась его квартира, в монастырь, расположенный в семидесяти километрах от Лондона, в Сюррее. В Гилдфорде он перекусил и поехал дальше в сторону Хиндхэда и Девилс Панчбоул. В начале восьмого он подрулил к обители, называвшейся «Крест Ансельма». Июльское солнце догорало в небе над елями, которые ели на холмах.

Его приняли с удивлением, настороженностью и даже неодобрением. Как правило, посетителей не пускали по вторникам; мать-настоятельница строго следила за соблюдением этого правила. Однако в случае крайней необходимости исключения все же делась.

— Вас, разумеется, ждут?

— Нет,— сказал Риверс,— но... думаю, она захочет меня увидеть.

— Одну минуту, пожалуйста,— произнесла женщина в черном платье; повернувшись, она покинула помещение.

Он прождал примерно четверть часа в пустой маленькой комнате; его терпение уже истощалось, когда женщина наконец вернулась. Ее тонкие губы были недовольно сжаты.

— Сюда, пожалуйста.

Он последовал за ней по длинным коридорам; знакомая тишина угнетала его. Он попытался на мгновение представить себе, что значит жить в таком месте, отрезанном от мира, наедине со своими мыслями, но его сознание отторгало эту картину, Майклу стало е по себе, его кожа покрылась испариной. Чтобы нейтрализовать кошмарный плод воображения, он заставил себя подумать о своей сегодняшней жизни, о буднях, заполненных работой в офисе, вечерах, проведенных в клубе за бриджем или в ресторане клиентами, о уикэндах с гольфом и прогулках на свежем воздухе, него не оставалось времени на то, чтобы просто посидеть и подуть. Так было лучше. Когда-то давно он иногда получал удовольствие от одиночества, но сейчас предпочитал, чтобы его жизнь была насыщена общением с людьми и деятельностью. Монахиня открыла дверь. Когда он переступил порог, она закрыла за ним дверь, и он услышал донесшийся из коридора звук ее торопливых шагов.

— Майкл! — с улыбкой на лице произнесла Мэриджон.— Какой приятный сюрприз!

Она встала и подошла к нему; солнечные лучи, проникавшие сквозь окно, упали на ее прекрасные волосы. В его горле тотчас образовался комок; он стоял в растерянности перед ней; он потерял способность говорить и двигаться, почти не замечая, что их окружает.

— Дорогой Майкл,— услышал он ее мягкий голос.— Проходи, садись, объясни мне, в чем дело. Плохие новости? Иначе вряд ли бы ты отправился в такую даль после тяжелого дня.

Она ощущала, что он чем-то расстроен, но не знала, в чем тут причина. Ему удалось овладеть собой; она подвела его к двум стульям, стоявшим у стола. Он сел напротив Мэриджон и нащупал пальцами пачку сигарет.

— Можно мне покурить? — пробормотал он, глядя на стол.

— Пожалуйста. Угостишь меня?

Он удивленно посмотрел на нее, и она улыбнулась, заметив выражение его лица.

— Я не монахиня,— напомнила она.— Даже не послушница. Я всего лишь ушла от мирской жизни.

— Конечно,— смущенно произнес он.— Я всегда это забываю. Он протянул ей сигарету. Она все еще носила обручальное кольцо; она взяла сигарету тонкими длинными пальцами, которые он помнил.

— У тебя прибавилось седых волос, Майкл,— сказала она. Думаю, ты по-прежнему слишком много работаешь.

Сделав затяжку, она добавила:

— Какой странный вкус! Очень необычный! Словно у экзотического яда, усыпляющего навеки... Сколько времени прошло с твоего последнего приезда, Майкл? Шесть месяцев?

— Семь. Я был здесь во время Рождества.

— Ну конечно! Теперь я вспомнила. У тебя та же квартира в Вестминстере? Странно, я не могу представить тебя в Вестминстере. Ты должен снова жениться и жить в шикарном пригороде в Ричмонде или Рохэмптоне.

Она задумчиво выпустила дым к потолку.

— Как поживают твои друзья? Ты видел Камиллу? Помню, ты говорил, что встретил ее на какой-то вечеринке.

К нему постепенно возвращалось спокойствие. Он был благодарен ей за то, что она болтала все это время, пока он не почувствовал себя лучше; она сыграла прелюдию, в которой он нуждался. Словно она знала... Нет, это исключено. Она не может знать.

— Нет,— сказал он.— Я больше не видел Камиллу.

— А Джастина?

Она, видно, знает. По его голове побежали мурашки.

— Нет, ты не видел Джастина,— ответила она за него.

Он заметил, что она стала говорить медленнее, ее глаза повернулись к окну, сфокусировались на невидимом ему объекте.

— Кажется, я понимаю,— произнесла она наконец.— Ты приехал, чтобы поговорить со мной о Джоне.

В комнате воцарилось молчание, тишина плотно окутала их обоих. Он постарался представить себе, что находится в своем офисе, а она — всего лишь клиент, с которым он должен обсудить Он попытался заговорить, но ему не сразу удалось это сделать.

— Он вернулся.

Она посмотрела на него, ее глаза замерли; она ждала продолжения.

— Да?

Снова молчавшие. Она уставилась на его руки; длинные ресницы оттеняли ее лицо и сообщали взгляду нечто, всегда пугавшее Майкла.

— Где он?

— В Лондоне.

— У Камиллы?

— Нет, в отеле «Мэйфэр».

Простота вопросов и ответов напомнила Майклу бесчисленные беседы с клиентами, и внезапно ему стало легче говорить.

— Я узнал это из вечерней газеты,— сказал он.— Его назвали канадским миллионером, владельцем недвижимости, меня это удивило, но на фотографии был, несомненно, Джон. Заметка опубликована в разделе светской хроники, репортер упомянул и Камиллу. Он не назвал гостиницу, но я обзвонил все главные отели — это заняло не более десяти минут. Я решил, что вряд ли он остановился у Камиллы — при нашей последней встрече она сказала, что не поддерживает с ним контакта, даже не знает его канадского адреса.

— Понимаю. Пауза.

— В газете написано что-то еще?

— Да. Он обручен с молодой англичанкой и собирается в ближайшее время жениться.

Она посмотрела в окно на вечерний пейзаж и ясное синее небо, потом улыбнулась:

— Я рада.

Она заглянула ему в глаза.

— Это замечательная новость. Надеюсь, он будет очень счастлив.

Он первым отвел взгляд и уставился на грубую деревянную поверхность стола; его вдруг охватило желание убежать от этой тающей тишины, помчаться сквозь сумерки к оглушающему лондонскому шуму. Ты хочешь, чтобы я...— услышал он свое бормотание, но она перебила его:

— Нет, тебе не стоит встречаться с ним ради меня. Спасибо, что ты проделал такой путь, чтобы увидеться со мной, но больше ты сейчас ничего не можешь сделать.

— Если тебе что-нибудь понадобится — какая-нибудь помощь...

— Знаю,— сказала она.— Я тебе признательна, Майкл. Вскоре он ушел. Она протянула ему руку, когда он попрощался, но этот жест придавал их расставанию официальную, бездушную ноту, и он предпочел не заметить его. Спустя несколько минут он завел мотор, включил на полную громкость радио и отправился назад в Лондон.

После ухода Майкла Мэриджон долго сидела у деревянного стола и смотрела на сумерки.

Когда совсем стемнело, она опустилась на колени и начала молиться.

В одиннадцать часов она разделась, чтобы лечь в постель, но не заснула даже через час; лунный свет, проникая сквозь маленькое окно, разрисовал стены длинными тенями.

Она приподнялась на кровати, слушая тишину. Ее душа снова раскрылась — Мэриджон думала, что уже не способна на это; спустя некоторое время она подошла к окну, словно надеялась, что свежий вечерний воздух поможет ей понять себя. Под окном темнел тихий обнесенный оградой дворик, еще более замкнутый, чем ее комната, но вместо успокоения она ощутила удушье, желание закричать; ее голова раскалывалась. Она бросилась к двери и распахнула ее; Мэриджон задыхалась, на коже женщины выступил пот; за порогом находился лишь пустынный коридор, пугающий царящей там тишиной. Мэриджон показалось, что она побежала, ее босые ноги почти бесшумно касались пола; что она уже неслась мимо утесов вдоль кромки синего моря в Корнуолле; она бежала к дому с желтыми стенами и белыми ставнями, ее окружала дикая природа, и она была свободна.

Другая картина всплыла перед глазами. Она в саду старого дома в Сюррее, возле клумбы с розами. Она срывает лепестки один за другим, и вдруг ее душа раскрывается вновь. Она испытывает ужас. Человек, не испытавший подобного ощущения, не способен понять, как это страшно. Он не сможет осознать, что все это значит. Люди способны представить себе физическую боль, но не то, что происходит с ней. когда она мучительно пытается понять себя, сознавая, что ее душа принадлежит не только ей одной...

Она опустилась на колени, пытаясь молиться, но ее слова утонули в грохоте бури; Мэриджон могла лишь стоять на коленях и вслушиваться в себя.

Утром она отправилась к настоятельнице, чтобы сказать ей том, что покидает сегодня обитель и не знает, когда вернется.

Администратор отеля не смог установить, откуда поступил анонимный звонок.

— Но вы должны это сделать,— потребовал Джон.— Это же важно.

Человек за стойкой вежливо объяснил, что он не располагает такой возможностью. Звонили из городской телефонной будки; система автоматического набора не позволяла установить ее местонахождение.

— Кто звонил — мужчина или женщина?

— Боюсь, я не запомнил, сэр.

— Вы должны вспомнить! Конечно, вы можете это сделать. Прошло всего несколько минут.

— Но, сэр,— забормотал администратор,— понимаете...

— Что он вам сказал? Вы уловили какой-нибудь акцент?

— Нет, сэр. Мне было трудно это сделать, потому что...

— Почему?

— Голос звучал чуть громче шепота, сэр. Еле слышно. Человек лишь назвал вашу фамилию, он сказал: «Мистера Тауэрса, пожалуйста». Я переспросил: «Мистера Джона Тауэрса?» Он промолчал; я сказал: «Одну минуту» — и соединил вас.

Администратор умолк. Джон тоже помолчал. Спустя мгновение он внезапно повел плечами и, повернувшись, направился через холл в бар; человек за стойкой вытер пот со лба, что-то пробормотал своему коллеге растерянно опустился на ближайший свободный стул. В баре Джон заказал двойное виски со льдом. Он быстро отыскал место поодаль от других посетителей и закурил. Через некоторое время он осознал, что среди множества противоречивых мелей и желаний в его сознании выкристаллизовалась одна конкретная и настоятельная потребность; допив спиртное, он потушил сигарету и вернулся в своей номер, чтобы позвонить оттуда. Ему ответил незнакомый голос.  

Черт, разочарованно подумал Джон, она переехала или снова вышла замуж; я напрасно потрачу время, разыскивая ее, точно Честный детектив.

— Пожалуйста, миссис Ривингтон,— резко бросил он в трубку к незнакомцу на другом конце провода.

Джон переступил порог, и в холле появилась Камилла. Что-то сдавило Джону грудь, но сгустившийся вдруг холодный туман прошлого оставил в душе лишь старое отчуждение. Она ни когда не любила его. Была слишком занята поисками новых мужей и любовников, бесконечными коктейлями и другими светскими забавами, наймом нянек, выполнявших ее обязанности, организацией отправки сына в школу на год раньше срока, чтобы он не мешал ей. Он смирился с ее отношением, приспособился к нему. Сейчас, после десяти лет, проведенных вдали от нее, в его душе уже не оставалось боли.

— Здравствуй,— произнес он, надеясь, что она не заплачет и не станет демонстрировать глубину своей несуществующей любви.— Я решил повидаться с тобой. Ты, конечно, прочитала в газете о моем приезде.

— Джон...

Она обняла его; целуя мать в щеку, он заметил, что она плачет. Значит, душещипательная сцена все же состоится. Как в тот раз, когда она отправляла его в школу-интернат,— перед отъездом семилетнего Джона Камилла расплакалась. Он не простил ей тех фальшивых слез — она не могла действительно страдать; сейчас, похоже, старое лицемерие проявлялось вновь. Он отступил на шаг от матери и улыбнулся.

— Ну,— медленно произнес Джон.— По-моему, ты совсем не изменилась... Где Джастин? Он здесь?

Выражение ее лица стало чуть иным; повернувшись, она повела Джона в гостиную.

— Его сейчас нет. Он ушел после обеда и вернется часам к одиннадцати... Почему ты не предупредил нас по телефону о своем приходе? Я, конечно, не ждала письма — на это надеяться не стоило — но если бы ты позвонил...

— Я не знал, буду ли располагать временем для визита.

Оказавшись в гостиной, Джон узнал знакомые ему картины, дубовую горку, расписной бледно-желтый фарфор.

— Как долго ты пробудешь здесь? — спросила она.— Это деловая поездка?

— Отчасти,— резко произнес Джон.— Я собираюсь тут жениться. Моя невеста прибудет через десять дней из Торонто, и мы зарегистрируем наш брак. Сделаем это побыстрей.

— Да? — сказала она; Джон услышал в голосе Камиллы жесткую ноту и понял, что ее взгляд также окажется жестким.— Меня пригласят на свадьбу? Или все произойдет так тихо и незаметно, что даже мать жениха не получит приглашения?

— Можешь прийти, если захочешь.

Он взял сигарету из пачки, лежавшей на столе, и зажег ее собственной зажигалкой.

— Но мы действительно хотим, чтобы все было тихо. Родители Сары собирались устроить пышную многолюдную свадьбу в Канаде, но мне этого не вынести, да и Саре это совсем не нужно, поэтому мы решили пожениться в Лондоне. Из Канады прилетят ее родители одна-две подруги, и все.

— Понимаю,— сказала Камилла.— Как интересно. Ты говорил ей о своей женитьбе на Софии?

Возникла пауза. Он сурово посмотрел на мать и получил удовлетворение, увидев, как краска поднимается от ее шеи к лицу, спустя момент Джон осторожно произнес:

— Ты звонила сегодня вечером в отель «Мэйфэр»?

— Звонила ли я...

Она, похоже, удивилась. Он заметил смущение в ее глазах.  

— Нет, я не знала, что ты остановился в «Мэйфэре»,— произвела наконец Камилла.— Я не пыталась позвонить тебе... Почему спрашиваешь?

— Просто так.

Он сделал затяжку и посмотрел на новую фарфоровую статуэтку, стоящую на серванте.

— Как поживают Майкл и Мэриджон? — небрежно спросил Джон.

— Они развелись.

— Правда?

В его голосе прозвучало легкое удивление.

— Почему?

— Она не пожелала жить с ним. Кажется, у нее были многочисленные романы. Он заявил, что супружеские отношения фактически прекратились по ее инициативе.

Джон отреагировал на это легким пожатием плеч; не глядя на нее, он почувствовал, что она хочет добавить что-то недоброе, прежде чем она успела открыть рот, он спросил:

— Где сейчас Мэриджон?

Молчание.

— Почему ты молчишь? Он посмотрел на нее в упор.

— Почему? Я хочу увидеть ее.

— Понимаю,— сказала она.— Думаю, для этого ты прибыл в Англию. И пришел сегодня сюда. Уверена, иначе ты не потрудился бы заглянуть к нам. Господи, устало подумал Джон. Снова театр.

— Ну, в таком случае ты напрасно потратил время,— сухо произнесла Камилла.— Я понятия не имею о том, где она. Только Майкл поддерживает с ней связь.

— Где он живет теперь?

— В Вестминстере,— четким, твердым голосом сообщила Камилла.— Грейз-Корт, шестнадцать. Ты, конечно, не захочешь увидеться с ним, да, дорогой?

Джон подался вперед, стряхнул пепел в пепельницу и встал, держа между пальцев дымящуюся сигарету.

— Ты что, уже уходишь? Помилуй! Ты же только что появился!

— Я еще вернусь. Сейчас я очень спешу.

Он направился в холл; она последовала за ним; уже взявшись за дверную ручку, он повернулся лицом к матери. Она замерла. Он улыбнулся.

— Джон,— внезапно произнесла она, уже не сердясь на него. Джон, дорогой...

— Попроси Джастина позвонить мне, когда он придет, ладно? Прощаясь с матерью, он поцеловал ее, на мгновение прижал к себе.

— Не забудь. Я должен поговорить с ним сегодня.

Она отстранилась от него, он убрал руки и открыл дверь.

— Ты не хочешь увидеть его, да? — услышал он ее голос, ошибочно приняв испуг, звучавший в нем, за сарказм. — Думаю, тебе это неинтересно.

Он резко повернулся и шагнул в темноту улицы.

— Конечно, я хочу его увидеть,— бросил Джон через плечо.— Как ты не догадалась? Я вернулся главным образом из-за него.

Майкла Риверса не оказалось дома. Джон трижды нажал кнопку звонка, потом раздраженно постучал дверной ручкой о деревянную панель, однако, повернувшись к лестнице, чтобы уйти, он испытал облегчение. Ему на самом деле не хотелось видеть Риверса.

Он начал медленно спускаться вниз по лестнице; когда он уже шагнул на последнюю ступеньку, входная дверь распахнулась. Войдя в подъезд, человек остановился, чтобы закрыть за собой дверь.

В подъезде было темно. Джон замер в тени, затаил дыхание; когда мужчина повернулся, все еще держа руку на дверной ручке, Джон понял, что перед ним Майкл Риверс.

— Кто это? — резко спросил мужчина.

— Джон Тауэрс.

По дороге в Вестминстер он решил, что не стоит тратить время на вежливую светскую беседу и притворяться, будто десять лет изменили ситуацию.

— Извини за неожиданный визит,— сказал Джон, выходя из тени.— Мне нужна твоя помощь. Я обязательно должен найти

Мэриджон; похоже, только ты один знаешь, где она находится. Теперь он стоял ближе к Риверсу, чем сначала, но все равно плохо вздел его. Риверс не двигался, полумрак не позволял Джону разглядеть выражение его лица. Тауэрс испытал неловкость, воспоминания причинили ему острую боль, затем его захлестнула необъяснима волна сочувствия.

— Мне жаль, что у вас ничего не получилось,— произнес он внезапно.— Тебе, верно, пришлось нелегко.

Пальцы, сжимавшие ручку двери, медленно разжались; Риверс остановился у стола, чтобы просмотреть вечернюю почту, оставленную для жильцов.

— Боюсь, я не смогу сказать тебе, где она.

— Но ты должен сделать это,— сказал Джон.— Мне непременно надо увидеть ее. Ты должен...

Человек стоял к нему спиной; от его застывшей фигуры исходила неумолимость.

— Пожалуйста,— сказал Джон, который терпеть не мог кого-то просить— Это очень важно. Пожалуйста, скажи мне.

Человек взял конверт и принялся вскрывать его.

— Она в Лондоне?

Это был счет. Он аккуратно положил его обратно в конверт и повернулся к лестнице.

— Послушай, Майкл...

— Иди к черту.

— Где она?

— Убирайся из...

— Ты должен сказать мне. Не будь идиотом! Это важно. Ты должен сказать мне.

Человек освободился от рук Джона и начал подниматься по лестнице. Джон бросился вслед за ним. Риверс обернулся, и Тауэрс наконец увидел его глаза.

— Ты причинил слишком много горя людям, Джон Тауэрс, и в первую очередь — Мэриджон, ты сумасшедший, если считаешь меня глупцом, способным сказать тебе, где она находится. Желания сделать это у меня меньше, чем у кого-либо на свете, и, к счастью, я — единственный человек, которому известно ее местонахождение. А теперь убирайся отсюда, пока я не потерял терпение и не вызвав полицию.

Его голос звучал чуть громче шепота. Джон отступил на шаг назад и остановился.

— Значит, это ты звонил мне вечером? Риверс уставился на него.

— Звонил тебе?

— Да, по телефону. Кто-то анонимно поприветствовал меня. Приветствие было не слишком теплым. Я подумал, что это был ты.

Риверс по-прежнему смотрел на него. Затем отвернулся, словно испытывая отвращение к Джону.

— Не знаю, о чем ты говоришь,— услышал Джон слова человека, зашагавшего вверх по лестнице.— Я адвокат, а не псих, который развлекается анонимными звонками.

Ступени скрипели; Риверс обогнул излом лестницы, и Джон остался наедине со своими мыслями в тишине тускло освещенного подъезда. Он вышел на улицу, отыскал дорогу к площади Парламента, направился мимо Биг-Бена к набережной. Моторы ревели в его ушах, фары слепили глаза, выхлопные газы вызывали удушье. Он шагал стремительно, пытаясь изгнать из себя ярость, разочарование, страх, но вдруг ощутил, что никакая физическая нагрузка не способна унять душевное смятение; утомленный, он прислонился к парапету и посмотрел вниз, на темные воды Темзы...

Мэриджон, снова и снова мысленно повторял он; душа его разрывалась в тревоге и страдании. Мэриджон, Мэриджон, Мэриджон...

Если бы он мог установить, кто ему звонил! Какое-то мгновение он подозревал мать, но сейчас был уверен, что она тут ни при чем. Звонивший находился в Бариане в тот ужасный уикэнд, и хотя интуиция могла кое-что подсказать матери, она никогда не подумала бы, что он...

Лучше не произносить этих слов. В словах всегда есть необратимость. Нет, это не мать. И он был почти уверен, что это не Майкл Риверс. Почти... И, разумеется, не Мэриджон. Оставались Макс и девушка, которую он привез в тот уикэнд из Лондона — высокая блондинка Ева. Бедный Макс, влипший в такую историю, считавший, что знает о женщинах все, вечно строивший из себя Дон Жуана... хотя обманывать ему удавалось только себя. Было ясно, что женщин притягивало к нему лишь стремление приобщиться к тому шикарному образу жизни, который ведут удачливые автогонщики.

Джон спустился на станцию «Чаринг Кросс» и захлопнул за собой дверь телефонной будки. Это, конечно, Ева. Женщины часто звонят, не называя себя. Но что ей известно? Может быть, в ее понимании это обычный розыгрыш, и на самом деле ей ничего не известно. Может быть, это лишь первый этап плана, разработанного с целью шантажировать его. В таком случае...

Мысли бешено крутились в его голове. Он отыскал в записной книжке нужный ему номер и снял трубку, собираясь набрать его. Услышав гудок, он посмотрел на часы. Поздно. В любом случае он должен позвонить в полночь Саре... Полночь в Лондоне, шесть часов вечера в Торонто. Когда раздастся звонок, Сара будет сидеть на пианино; она уберет прядь темных волос со лба и побежит из комнаты для музицирования к телефону... В трубке щелкнуло.

— Флаксман, девять-восемь-ноль-ноль,— прозвучал резкий мужской голос. Образ Сары исчез.

— Макс? Пауза.

Джон внезапно почувствовал, что не может продолжать. Наконец, он произнес: 

— Макс, это Джон. Спасибо за сегодняшнее приветствие по телефону — как ты узнал, что я в городе?

Последовало долгое неловкое молчание.

— Извините,— произнес Макс Алекзандер.— Я не узнаю вас. Джон...

— Тауэрс.

— Джон Тауэрс! Вот это сюрприз! Я подумал, что это, возможно, ты, но среди моих знакомых дюжина Джонов, мне захотелось знать точно, с кем я говорю... Что еще за приветствие по телефону?

— Ты не звонил мне сегодня вечером в отель?

— Дружище, я не знал о твоем приезде, пока кто-то не позвонил мне и не сказал, что твое имя упоминается в вечерней газете...

— Кто?

— Что?

— Кто тебе позвонил?

— Как ни странно, но это была девушка, которую я привозил Бариан, когда...

— Ева?

— Ева! Ну конечно! Ева Робертсон. Я не сразу вспомнил ее мя, но ты абсолютно прав. Это была Ева.

— Где она живет сейчас?

— Кажется, она сказала, что живет на Дэвис-стрит. Работает на Пикадилли, в фирме, торгующей алмазами. С какой стати это тебя интересует? Я давно не поддерживаю с ней контакта — практически с того уикэнда в Бариане.

— Тогда что заставило ее позвонить тебе сегодня?

— А Бог ее знает... Послушай, Джон, в чем дело? Что ты пытаешься…

— Ничего,— сказал Джон.— Забудь все, Макс,— это не имеет значения. Послушай, мы сможем увидеться в ближайшие дни? Мы так давно не встречались; десять лет — срок, достаточный для того, чтобы похоронить под ним все взаимные обиды. Пообедай со мной завтра в девять вечера в «Гавайях». Расскажешь о том, чем ты занимался эти десять лет... Ты женат? Или по-прежнему отстаиваешь свою свободу?  

— Нет,— медленно произнес Алекзандер.— Я не был женат.

— Тогда пообедаем завтра вдвоем. Без женщин. Дни моего вдовства сочтены, я снова начинаю ценить холостяцкие пирушки. Ты читал о моей скорой женитьбе? В этом году я познакомился в Торонто с английской девушкой и решил, что мне надоели домработницы, наемные и бесплатные, что я устал от американок и канадок... Ты должен познакомиться с Сарой, когда она приедет в Англию.

— Да,— сказал Алекзандер.— Я охотно это сделаю. Она похожа на Софию?

Телефонная будка наполнилась белым туманом ярости.

— Да,— быстро ответил Джон.— Внешне — очень. Если ты захочешь отменить наш обед, Макс, позвони мне завтра в отель. Если не застанешь меня, оставь сообщение.

Повесив трубку, он на мгновение прислонился к двери, прижал щеку к стеклу. Он ощутил, как энергия покидает его, испытал душевное истощение.

Он по-прежнему совсем не продвинулся в поисках Мэриджон... Однако вполне возможно, что в отель звонила Ева. Во всяком случае, он знал только ее адрес и фамилию. Сорвав трубку, он начал набирать номер справочной службы.

Ева была в бешенстве. Она не могла припомнить, когда мужчина, обещавший провести с ней вечер, подводил ее, и уж тем более вовсе не явился на свидание. Разговор с Максом Алекзандером усилил ее гнев и разочарование, хотя обещал быть забавным; бросив трубку в середине беседы, Макс оставил Еву в подавленном состоянии.

Да пошел он к черту, этот Макс Алекзандер. Да пошли все мужчины к черту. Будь проклято все и вся.

Телефонный звонок раздался, когда Ева потягивала содержимое третьего бокала, размышляя, кому ей следует позвонить, чтобы спастись от пустоты длинного вечера.

Она быстро сняла трубку, едва не пролив спиртное.

— Алло?

— Ева?

Мужской голос, жесткий, напряженный. Она подалась вперед, забыв о бокале.

— Говорите,— с интересом сказала она.— Кто это?

Молчание. Спустя мгновение обладатель жесткого голоса произнес:

— Ева, это Джон Тауэрс.

Бокал дрогнул в ее руке и упал на ковер, жидкость разлилась на нем маленькой лужицей. Ева могла лишь сидеть на краешке кресла и смотреть, как расплывается пятно.

— О, здравствуй, Джон,— услышала она свой на удивление спокойный голос.— Я прочитала о твоем приезде в Лондон. Как ты нашел меня?

— Я только что говорил с Максом Алекзандером.

В ее голове замелькали обрывочные, нечеткие мысли. Заинтригованная и растерянная, она ждала его следующего хода; голос Джона внезапно пробудил в ней удивительно яркое воспоминание магнетизме его личности.

— Ты занята? — вдруг спросил он.— Я могу тебя увидеть?

— Неплохая идея,— выговорила она, обретя наконец дар речи

— Большое спасибо.

— Как насчет сегодня?

— Хорошо... да, можно сегодня.

— Можешь встретиться со мной в отеле «Мэйфэр» через пятнадцать минут?

— Нет проблем. Он находится в двух шагах от моего дома.

— Буду ждать в вестибюле,— сказал он.— Не спрашивай портье, в каком номере я расположился,— он не скажет.

Голос в трубке пропал; из нее зазвучали бесстрастные гудки.

Повесив трубку, Джон покинул станцию метро, поднялся на Трафальгарскую площадь и направился к Пикадилли. Он начал тревожиться за Сару. Возможно, ему удастся благодаря Еве разобраться с ситуацией за десять дней, оставшихся до прибытия Сары; в противном случае он найдет предлог и попросит ее задержаться. Что бы ни произошло, Сара не должна знать о событиях, происшедших десять лет назад в Бариане. Он подумал о Саре, о ее ясных, простых взглядах на жизнь и трогательной вере в него, которой он так дорожил. Она никогда, никогда не сумела бы многое понять, и эта неспособность могла погубить Сару; знание разрушило бы основу ее безопасного, стабильного мира, в случае гибели которого ничто не убережет девушку от бушующего пламени реальности.

Он прошел по Пикадилли до Беркли-стрит среди толпы пешеходов и рева автомобилей. Его снова охватило ощущение одиночества, силившееся из-за волнения. В Канаде все было бы иначе. Там он мог с головой уйти в работу, сесть за пианино и играть, пока не ой дет это настроение, но здесь он располагал лишь обычными способами развеяться. Ему вовсе не хотелось напиваться, и он презирал бы себя, если бы решился переспать с какой-нибудь женщиной за несколько дней до свадьбы. Конечно, это ничего бы не значило, но все равно впоследствии он стыдился бы этого поступка, испытывал бы чувство вины, сделав нечто, способное причинить боль Саре, если бы она узнала. Сара не поняла бы того, что близость с незнакомой женщиной абсолютно ничего не значит; если бы она обнаружила его измену, ее глаза наполнились бы растерянностью, болью, страданием...

Мысль о том, что Сара может испытать боль по его вине, показалась ему невыносимой. Но одиночество тоже было невыносимым.

Если бы он мог разыскать Мэриджон! Наверняка есть какой-то способ. Он поместит объявление в газете. Несомненно, кто-то знает, где она находится...

Его мысли совершали причудливый танец; возле Ритца он свернулся на Беркли-стрит. Пройдя еще десять шагов, Джон остановился; в его душе было беспокойство и смутное ощущение беды. Он медленно пошел дальше и через пару минут оказался в офисе отеля.

Идя к портье за ключом, Джон почувствовал, что кто-то наблюдает за ним. Потом, уже держа ключ в руке, он резко обернулся, чтобы разглядеть людей, находившихся в вестибюле. В этот момент высокая блондинка с несколько надменным выражением лица погасила сигарету о пепельницу и с еле заметной сдержанной улыбкой посмотрела на Джона.

Он сразу узнал ее. У него была отличная память на лица. Внезапно он снова оказался в Бариане, услышал томный голос Софии: «Интересно, кого Макс привезет на этот раз?» И через час Макс примчался в роскошном открытом «бентли» с этой элегантной эффектной блондинкой на переднем сиденье.

Джон сунул ключ от номера в карман и направился через вестибюль к женщине.

— Ну-ну,— кокетливо произнесла она,— сколько лет!

— Да, срок немалый.

Он невозмутимо стоял перед ней, засунув руки в карманы; пальцы его правой руки поигрывали ключом. Наконец он произнес:

— После моего сегодняшнего разговора с Максом я понял, что мне следует связаться с тобой.

Она недоуменно приподняла брови. Грамотный ход, подумал он. 

— Почему из того, что я позвонила Максу и сообщила ему о твоем приезде, автоматически следует, что ты должен был увидеться со мной? — сказала она.

В фойе было многолюдно; в паре метров от Джона и Евы расположилась какая-то компания.

— Если мы собираемся поговорить,— заметил Джон,— лучше подняться ко мне. Здесь слишком много ушей.

Она по-прежнему сохраняла слегка растерянный вид, но к растерянности теперь добавилась еле заметная осторожная радость, словно события приняли неожиданный, но приятный оборот.

— Хорошо,— Ева встала; ее улыбка осталась настороженной, но все же потеплела.— Веди меня.

Они пересекли широкий вестибюль и подошли к лифту; в ее походке появилась новая грация, которой не было прежде. Губы под помадой были тонкими, ресницы, обрамлявшие красивые глаза — ненатурально длинными и черными; густые светлые волосы поднимались наверх плавной волной. Войдя в лифт, он получил возможность более пристально рассмотреть ее, но она заметила его внимательный взгляд, и он быстро отвернулся.

— Шестой,— обратился Джон к лифтеру.

— Да, сэр.

Лифт плавно заскользил вверх. Из динамика, вмонтированного в панель управления, лилась электронная музыка. Джон внезапно вспомнил Канаду; постоянный музыкальный фон после прибытия из Англии казался ему непереносимой особенностью Нового света; сейчас он вызвал у него раздражение.

— Шестой этаж, сэр,— сказал человек, когда двери открылись.

Джон направился по коридору к своему номеру, отпер дверь и шагнул в комнату. Ева сбросила пальто.

— Хочешь сигарету? — спросил Джон, повернувшись, чтобы взять новую пачку с прикроватной тумбочки.

— Спасибо.

Он заметил, что она наблюдает за ним. Протягивая ей сигарету давая прикурить, он пытался проанализировать выражение ее лица, но сделать это оказалось непросто. Во взгляде Евы сквозило любопытство, улыбка, похоже, содержала в себе иронию; в неподвижности женщины ощущалось напряжение, самообладание стоило ей определенных усилий.

Что-то в ее манере держаться озадачило Джона; инстинктивно желая продлить вступительную часть беседы и дать себе больше времени для того, чтобы понять, как ему следует вести себя, он небрежно обронил:

— Ты, кажется, почти не изменилась с того уикэнда в Бариане.

— Да? — кокетливо произнесла она.— Надеюсь, ты ошибаешься. Тогда я была очень молодой и очень глупой.

— Я не вижу, почему надо было быть молодой и глупой, чтобы хотеть выйти замуж за Макса. Большинство женщин предпочитают иметь богатых мужей, к тому же люди из мира автогонок обладают определенным притягивающим блеском.

— Молодость и глупость помешали мне понять, что Макс не из тех мужчин, кто женится.

— Зачем идти к алтарю, если всегда можно соврать гостиничному клерку?

Он опустился в кресло напротив Евы и жестом предложил ей сесть.

— Некоторым женщинам нечего предложить мужчине, когда речь идет о забеге на длинную дистанцию.

— Большинство мужчин не заинтересованы в забеге на длинную дистанцию.

Он внезапно улыбнулся, быстро встал и подошел к окну; руки его находились в карманах.

— Брак — это забег на длинную дистанцию,— сказал он,— который кончается, когда партнеры принимают решение о разводе. 

Он снова опустился со смешком в кресло; заметив, что ее глаза завороженно следят за ним, он в сотый раз спросил себя, что привлекательного находят женщины в его неугомонности, вечном движении, беспокойстве.

— Я бы хотела познакомиться с твоей новой невестой,— неожиданно сказала она,— просто из любопытства.

— Она тебе не понравится.

— Почему? Она похожа на Софию?

— Отнюдь.

Он задумчиво погладил подлокотник, расправляя обивочный материал своими сильными пальцами.

— Ты, верно, ненавидела Софию в тот уикэнд,— сказал он, не глядя на Еву.— Если бы я не был поглощен своими проблемами, то, пожалуй, нашел бы время пожалеть тебя.

Помолчав, Джон добавил:

— Макс оказал тебе медвежью услугу, взяв тебя с собой. Она пожала плечами.

— Это все осталось в прошлом.

— Да? Молчание.

— Что ты хочешь сказать?

— Когда ты позвонила мне сегодня вечером, мне показалось, что ты хочешь возродить прошлое.

Она уставилась на него.

— Разве не ты позвонил мне?

Ева по-прежнему смотрела на Джона. Он подался вперед, потушил сигарету и быстро сел рядом с ней на кровать.

— Дай мне твою сигарету.

Она молча протянула ему сигарету, и он погасил ее о пепельницу.

— Ну,— сказал он, не касаясь Евы, но демонстрируя готовность сделать это, если она проявит упрямство,— что за игру ты затеяла?

По ее губам скользнула улыбка; она убрала прядь волос со лба, словно пытаясь решить, что она хочет сказать. Он почувствовал, что его терпение истощается, а раздражение нарастает; он с трудом сдерживал поднимающуюся в душе ярость.  

Наверно, глаза выдали состояние Джона; она замерла, касаясь пальцами волос и глядя на него; Джона вдруг охватило страстное желание схватить женщину за плечи и вытряхнуть из нее правду, таящуюся за холодным, невозмутимым лицом.

— Будь ты проклята,— тихо сказал он.— Будь ты проклята. Джон замер, услышав какой-то звук. Это был звонок — настойчивый, отвратительный. Его злость мгновенно остыла. Оттолкнув женщину, он потянулся к прохладной черной трубке телефона.

— Джон,— сказала Ева.

— Это мой сын. Он снял трубку.

— Джон Тауэрс слушает.

— Вам звонят, мистер Тауэрс. Мисс Сара из Торонто...

— Одну минуту.

Он вдавил трубку в подушку, закрыв микрофон.

— Иди в ванную,— приказал он женщине.— Это личный звонок. Жди там, пока я не закончу.

— Но...

— Быстро!

Она ушла молча. Дверь ванной закрылась за Евой, и Джон остался один.

— Спасибо,— сказал он в трубку.— Я слушаю. В линии щелкнуло, чей-то голос произнес:

— Соединяю вас с мистером Тауэрсом.

В трубке зазвучал чистый, нежный, неуверенный голос Сары:

— Джон?

Она словно сомневалась в том, что действительно может говорить с ним через Атлантику.

— Сара,— сказал он; внезапно к горлу подкатился комок, горячие слезы навернулись на глаза.— Я собирался позвонить тебе.

— Да, знаю,— радостно произнесла она,— но мне не терпится сообщить тебе новость, поэтому я позвонила сама. Джонни, тетя Милдред вернулась в Лондон из круиза на неделю раньше — она сошла в Танжере, потому что ей не понравилась еда,— так что теперь у меня досрочно появилась надежная дуэнья! Можно мне прилететь в Лондон послезавтра? 

Положив трубку, Джон несколько мгновений посидел на краю кровати. Женщина вышла из ванной и остановилась у двери, прислонившись к косяку; она ждала, когда он поднимет голову и заметит ее.

— Тебе лучше уйти,— сказал он, не глядя на Еву.— Извини. Поколебавшись, она взяла пальто и молча надела его.

Потом спросила:

— Как долго ты будешь в Лондоне?

— Не знаю.

Она снова замерла в нерешительности, играя ручкой сумочки; она словно обдумывала, что ей сказать.  

— Может быть, я еще увижусь с тобой, если будет время,— внезапно произнесла Ева.— У тебя есть мой телефон, да?

Он встал, посмотрел ей в глаза, и она поняла, что сказала глупость. Она почувствовала, что ее щеки вспыхнули,— она считала, что давно переросла подобную реакцию; внезапно она рассердилась на него за это небрежное приглашение в гостиницу, за небрежное изгнание ее отсюда; она была в ярости, потому что его небрежность таила в себе загадку, завораживающую и отталкивающую одновременно.

— Желаю удачной женитьбы,— ядовито-елейным тоном произнесла она, шагнув к двери.— Надеюсь, твоя невеста понимает, за какого человека она выходит амуж.

Она получила удовлетворение, заметив, что он побледнел. Ева ушла, хлопнув дверью. Джон остался в номере на шестом этаже наедине со своими мыслями.

Через некоторое время ему пришло в голову посмотреть на часы. Уже перевалило за полночь; Джастин должен был позвонить час тому назад. Джон посидел неподвижно, восстанавливая в памяти события этого вечера. Возможно, Камилла забыла попросить Джастина позвонить в отель. Или не забыла, но намеренно не передала Джастину сообщение отца. Возможно, она знала, где находится Мэриджон, и обманула его... Нет, Риверс сказал, что лишь он один поддерживает связь с Мэриджон, значит, Камилла сказала правду.Майкл Риверс.

Джон потянулся к телефону, опираясь локтем о кровать, и взял трубку.

— Да, сэр? — прозвучал услужливый голос.

— Я хочу позвонить на Консетт-Мьюз, дом номер пять. Телефон мне не известен.

— Пожалуйста, сэр. Положите трубку, мы позвоним вам.

Минуты потекли в тишине. Через некоторое время Джон начал лениво разбирать постель, разглаживать пододеяльник и наволочки. Он пытался физической работой унять свое нетерпение, пока телефон не зазвонил. Он поднял трубку.

— Соединяю вас, мистер Тауэрс.

— Спасибо.

Гудки в линии. Никто не отвечал. Они уже легли спать, подумал сонный Джон.

Он подождал, вслушиваясь в бесконечные сигналы, приходившие с другого конца провода. Десять... одиннадцать... двенадцать...

— Найтсбридж, пять-семь-восемь-один.— Он услышал незнакомый голос — тихий, отчетливый, сдержанный.

— Мне нужен Джастин Тауэрс.

— Говорите.

Тишина. Господи, внезапно подумал Джон. К своему удивлению, он заметил, что свободная рука сжалась в кулак; сердце щемило, легкие едва не разорвались, когда он набрал в них воздуха, чтобы заговорить. Потеряв дар речи, он сидел и вслушивался в тишину, звеневшую в трубке. Он взял себя в руки:

— Джастин.

— Да, я слушаю.

— Бабушка сказала тебе, что я заходил к вам вечером?

— Да, сказала.

— Тогда почему ты не позвонил мне, вернувшись домой? Она не передала тебе мою просьбу?

— Передала.

Снова молчание. Тихий, но твердый голос принадлежал весьма необщительному человеку. Возможно, застенчивому.

— Слушай, Джастин, я очень хочу тебя видеть — мне надо о многом поговорить с тобой. Ты можешь завтра утром прийти в гостиницу, чем раньше, тем лучше? Когда тебе удастся это сделать?

— Боюсь, завтра не получится,— тихо произнес Джастин.— Я уезжаю на весь день.

Джону показалось, будто в лицо ему плеснули ледяную воду. Он еще сильнее стиснул трубку и подался вперед, к краю кровати.

— Джастин, тебе известно, зачем я приехал в Европу?

— Бабушка сказала, что ты женишься.

— Я мог жениться в Торонто. Я вернулся в Англию главным образом ради встречи с тобой.

Никакой реакции. Возможно, этот кошмар происходит наяву, и Джастин на самом деле ничего не испытывает.

— Я собираюсь сделать тебе деловое предложение,— сказал Джон, пытаясь найти нужный подход к обладателю бесстрастного голоса, находившемуся в паре километров от отеля, в Найтсбридже.— Хочу обсудить его с тобой как можно быстрей. Ты можешь отменить свои завтрашние дела?

— Хорошо,— равнодушно произнес Джастин.— Думаю, да.

— Позавтракаешь со мной?

— В субботу я встаю поздно.

— Тогда приглашаю тебя на ленч.

— Я... я не знаю.

— Приходи, как только встанешь, мы немного побеседуем, а потом перекусим вместе.

— Хорошо,

— Отлично,— сказал Джон.— Не забудь прийти. До завтра. 

Он положил трубку и секунд десять посидел на краю кровати, глядя на телефон. Потом Джон пошел в ванную и увидел пот на лбу; подняв руку, чтобы стереть испарину, он заметил, что его пальцы дрожат. Во всем виновата мать, подумал Джон, она настроила Джастина против меня, как когда-то пыталась восстановить меня против моего отца. Завтра я встречусь с чужим человеком, и в этом виновата она.

Он внезапно испытал приступ отчаяния, словно много лет копил деньги, и их украли у него в двух шагах от банковского окошечка. Он разделся и принял душ, но отчаяние не покинуло его даже тогда, когда он лег в постель; Джон понял, что ему не заснуть. Он погасил свет. Шел второй час ночи; перед ним простиралась ночь, сулившая беспокойство, тревогу, усиливающуюся резь в глазах и напряжение в теле. Мысли крутились в его голове, иногда это были отдельные проблески сознания, оформленные в слова и фразы.

Через два дня Сара будет в Лондоне. Если Ева выкинет что-нибудь... Он может на время откупиться от нее, но в конце концов придется что-то предпринять. Если бы он нашел Мэриджон... но никто не знает, где она,— никто, кроме Майкла Риверса. Каким образом можно заставить заговорить такого человека? Предлагать ему деньги бесполезно. Требовать уговаривать, умолять — тоже. Ничто тут не поможет... Но что-то необходимо сделать. Почему никому неизвестно, где Мэриджон? Похоже, она полностью выпала из этого круга. Возможно, уехала за границу. У нее может быть мужчина. Камилла сказала, что она не захотела жить с Майклом; несомненно, у нее были романы.

Неправда. У нее не было настоящих романов. Однако никто не знает, где находится Мэриджон. Он должен что-то сделать. Может быть, Джастин располагает какой-то информацией. Джастин...

Отчаяние снова кольнуло его, пронзило ему душу. Лучше не думать о Джастине. И затем он внезапно вспомнил Бариан, ласковый морской ветерок, белые ставни, желтые стены, приятное ощущение покоя... Все ушло, погибло вместе с Софией. Печаль заставила его перевернуться на другой бок и уткнуться лицом в подушку. Он лишь сейчас вспомнил о том, как сильно любил тот дом в Корнуолле.

Он приподнялся на кровати, отбросил в сторону одеяло и подошел к окну. Хочу говорить о Бариане, сказал себе Джон, вглядываясь в ночь. Хочу говорить о Софии, о том, почему наш брак потерпел фиаско, хотя я так сильно любил ее, что с трудом переносил даже одну ночь разлуки с ней. Хочу говорить о Максе, о том, почему оборвалась наша дружба, почему мы, испытав облегчение и не оглядываясь назад, разошлись в разные стороны. Хочу говорить о Майкле, который никогда не любил меня, потому что я жил по своим собственным законам и не походил на людей, с которыми он сталкивался в своем узком, ограниченном мирке лондонских юристов. Хочу говорить о веселом, жизнерадостном, пухлом Джастине, которого я любил за то, что он, как и я, наслаждался каждой прожитой минутой и умел извлекать из всего радость. А больше всего я хочу говорить с Мэриджон, потому что лишь с ней одной могу обсудить происшедшее в Бариане...

Он снова лег в постель; его раздирали неутоленные желания; он беспокойно ворочался с боку на бок в течение часа. И лишь незадолго до рассвета необъяснимый покой воцарился в его сознании, и он понял, что наконец сможет заснуть. 

Утром, позавтракав, он прошел на веранду, примыкавшую к вестибюлю, и принялся читать газету в ожидании Джастина. Люди постоянно входили в отель и покидали его; наконец он отложил газету в сторону и стал всматриваться в лица тех, кто появляется в дверях.

Десять часов. Половина одиннадцатого. Возможно, он передумал, решил не приходить. Но в таком случае он должен был позвонить. Нет, конечно, он придет. Он обещал. Он не исчезнет сейчас...

Какая-то американская семья прибыла с большой коллекцией белых чемоданов. Молодой человек, который вполне мог оказаться Джастином, подошел к девушке, сидевшей возле Джона. После нежной встречи они покинули веранду. Появились двое бизнесменов, говоривших на шведском или датском языке, за ними следом в отель вошел еще один иностранец, темноволосый, среднего роста, похожий на человека, прибывшего с юга Европы. Из Италии или, возможно, Испании. Двое скандинавских бизнесменов, сосредоточенно беседуя, медленно двигались к далекому краю веранды; они шагали, склонив головы и держа руки за спинами. Молодой итальянец неторопливо подошел к стойке портье и спросил, где можно увидеть мистера Джона Тауэрса.

— По-моему, сэр,— сказал человек в форменном костюме,— мистер Тауэрс сидит в кресле у вас за спиной, слева.

Молодой человек повернулся. Его глаза были серьезными и настороженными, выражение лица — бесстрастным. Он не отличался красотой, но выглядел как-то необычно. Джон узнал маленький вздернутый нос, высокие скулы, но острый подбородок и широкий рот показались ему незнакомыми. Молодой человек неторопливо, спокойно подошел к Джону; поднявшись с кресла, Тауэрс смахнул пепельницу со стола и рассыпал пепел по ковру.

— Здравствуй,— Джастин вежливо протянул руку.— Как поживаешь?

Джон взял его руку и, не зная, что с ней делать, отпустил ее. Если бы это происходило десять лет назад, подумал он, не было бы ощущения неловкости, напряжения, пустых вежливых фраз, светских жестов.

Джон неуверенно улыбнулся молодому человеку:

— Ты такой худой, Джастин!

Это было все, что ему удалось произнести.

— Такой стройный, подтянутый!

Молодой человек еле заметно улыбнулся, пожал плечами, пробудив у Джона болезненное воспоминание о Софии, потом посмотрел на рассыпанный пепел. Они помолчали.

— Присядем,— сказал Джон.— Не стоит стоять. Ты куришь?

— Нет, спасибо.

Они оба сели. Джон закурил сигарету:

— Чем ты сейчас занимаешься? Ты работаешь?

— Да. В страховой фирме.

— Тебе нравится?

— Да.

— Как тебе жилось в интернате? Джастин не ответил отцу.

— Тебе там нравилось?

— Да.

Казалось, им почти нечего сказать друг другу. Джона охватила растерянность.

— Думаю, ты ждешь, когда я перейду к делу,— внезапно произнес он.— Я приехал сюда спросить тебя, не хочешь ли ты поработать в Канаде с перспективой в дальнейшем возглавить мой лондонский филиал. Я еще не открыл его, но собираюсь сделать это в течение ближайших трех лет. В конце концов, разумеется, если ты хорошо проявишь себя, перед уходом в отставку я передам всю фирму тебе. Я занимаюсь недвижимостью. Это многомиллионный концерн.

Он замолчал. На веранде не затихал гул голосов. Люди постоянно входили в отель через вращающиеся двери и покидали его.

— Вряд ли,— сказал Джастин,— я захочу работать в Канаде.

Мужчина и женщина, сидевшие рядом, смеясь, поднялись с кресел. На женщине был комичная желтая шляпа с пурпурным пером. Безвкусица всегда бросается в глаза.

— Есть конкретнее причины?

— Ну...— Джастин снова пожал плечами.— Я вполне счастлив в Англии. Бабушка очень добра ко мне, у меня здесь много друзей. Мне нравится работать в Лондоне, у меня хорошие перспективы в Сити.

Джон заметил, что лицо сына медленно заливается краской. Джастин по-прежнему не отводил взгляда от рассыпанного пепла. Джон молчал.

— Существует еще одна причина,— сказал Джастин, словно чувствуя, что приведенные аргументы недостаточны.— У меня есть девушка... я не хочу расставаться с ней сейчас.

— Женись на ней, и приезжайте в Канаду вдвоем. Джастин, похожа, растерялся, и Джон понял, что сын сказал неправду.

— Я не могу...

— Почему? Я ленился в твоем возрасте. Тебе достаточно лет, чтобы знать, чего ты хочешь.

— Мы пока не собираемся жениться. Мы даже еще не помолвлены.

— Значит, она не столь важна для тебя, чтобы ты проигнорировал из-за нее перспективу стать миллионером в Канаде. О'кей, говоришь, у тебя в Англии друзья. В Канаде ты найдешь много новых. Бабушка добра к тебе — ну и что с того? Ты же не собираешься всегда жить с ней? Хорошие перспективы в Сити? Они есть у многих молодых люди. Я предлагаю тебе воспользоваться главным шансом твоей жизни — ты обретешь захватывающее, великолепное дело. Ты хочешь стать хозяином собственного бизнеса? Есть у тебя энергия и детолюбие, чтобы бросить вызов судьбе и стать победителем? Что ты предпочитаешь? Скучать с девяти до пяти в Сити или двадцать четыре часа в сутки испытывать радостное волнение, ворочая миллионами? Ты любишь Лондон? Ты получишь возможность вернуться сюда через три года, став за это время в двадцать раз богаче любого из твоих нынешних друзей. Такая перспектива тебя прельщает? Насколько я тебя помню, ты не откажешься от такого шанса.

Но темные глаза оставались безучастными, лицо Джастина — неподвижным.

— Мне кажется, недвижимость — не мое дело.

— Что ты знаешь об этом бизнесе? Джастин молчал.

— Слушай, Джастин... 

— Я не хочу,— произнес молодой человек.— Думаю, ты найдешь кого-то другого. Не понимаю, почему это должен быть я.

— Господи!

Джона переполняли злость и отчаяние.

— В чем дело, Джастин? Что случилось? Неужели ты не понимаешь, что я пытаюсь сказать? Я отсутствовал десять лет, и теперь хочу дать тебе все, загладить мою вину. Хочу, чтобы ты стал моим партнером по бизнесу, чтобы мы никогда больше не расставались надолго. Хочу узнать тебя получше, наверстать упущенное время. Как ты не понимаешь? Теперь тебе все ясно?

— Да — без эмоций в голосе произнес Джастин,— но, боюсь, я ничем не могу тебе помочь.

— Бабушка говорила с тобой? Да? Она пыталась настроить тебя против меня? Что она сказала?

— Она не произносила твоего имени.

— Не может быть!

Джастин покачал головой и бросил взгляд на часы.

— К сожалению...

— Нет,— сказал Джон.— Нет, ты не уйдешь так скоро. Не уйдешь, пока я не узнаю причину твоего отказа.

— Извини, но...

— Сядь.

Он схватил парня за руку и усадил обратно в кресло. Джастин освободился.

— Понравится тебе это или нет, но, прежде чем ты уйдешь, я задам тебе один вопрос и получу на него искренний ответ.

Джон помолчал. Джастин, не двигаясь, печально смотрел ему в глаза.

— Джастин, почему ты не отвечал на мои письма?

Взгляд Джастина стал другим. Грусть сменилась растерянностью и недоверием, непонятным Джону.

— Письма?

— Помнишь, как мы прощались с тобой, когда я увез тебя из Бариана?

Недоверие исчезло, осталась одна растерянность.

— Да.

— Я объяснил тебе, что не могу взять тебя с собой, поскольку меня нет дома и заниматься тобой будет некому. Я сказал тогда, что тебе придется поехать в английскую школу. Я обещал писать, ты ответил, что будешь отвечать на мои письма, рассказывать обо всем, что делаешь.

Джастин лишь молча кивнул.

— Почему ты не писал? Ты дал мне слово. Я отправил шесть писем и посылку с подарком к Рождеству, но не получил от тебя yи слова в ответ. Почему, Джастин? Ты обиделся на меня за то, что я не взял тебя с собой в Канаду? Я поступил так, руководствуясь твоими же интересами. Я хотел навестить тебя, но так закрутился с делами, что не мог вырваться даже на уикэнд. Я испытывал желание видеть тебя, читать твои письма, но ты не писал. В конце концов я перестал писать, решив, что мои послания почему-то причиняют тебе боль. Перед Рождеством и твоим днем рождения я перечислял деньги в страховой фонд, открытый на твое имя в бабушкином банке... Что случилось, Джастин? Это связано с тем уикэндом в Бариане, когда...

— Мне надо идти,— неуверенно, с запинкой, произнес Джастин.— Извини, но мне пора. Пожалуйста.

Он встал и побрел к вращающимся дверям, ничего не замечая вокруг себя. 

Джастин вернулся на Консетт-Мьюз к одиннадцати часам. Его бабушка, писавшая письма в гостиной, подняла голову; внезапное возвращение Джастина заставило ее вздрогнуть.

— Джастин...

Он заметил, что выражение ее лица едва заметно изменилось.

— Дорогой, что произошло? Что он сказал? Он...

Джастин, не двигаясь, смотрел на нее. Она не закончила фразу.

— Что случилось с письмами, которые отец прислал мне из Канады десять лет тому назад?

Он увидел, что она вспыхнула, под макияжем появилась краска; отец сказал правду, внезапно подумал Джастин. Он действительно писал. Она лгала мне все это время.

— С письмами? — сказала она. — Из Канады?

— Он отправил мне шесть писем.

— Он сказал тебе это?

Фраза прозвучала как неуверенная попытка защититься. Камилла шагнула к внуку, сделав невольный жест.

— Я поступила так ради тебя, дорогой. Я решила, что тебе будет больно читать его письма после того, как он уехал в Канаду и не взял тебя с собой.

— Ты их читала?

— Нет,— быстро ответила она.— Нет, я...

— Ты уничтожила шесть писем отца, чтобы я думал, что он забыл обо мне?

— Нет, Джастин, нет, ты не понял...

— Ты сама не получала от него писем и поэтому не хотела, чтобы я получал их!

— Нет, все было не так...

— Ты лгала, обманывала меня все эти годы...

— Я делала это ради тебя, Джастин, ради тебя...

Она снова села, словно он отнял у нее все силы, и показалась Джастину старой, морщинистой женщиной с опустившимися плечами и дрожащими руками.

— Твоему отцу нет дела ни до кого, кроме себя самого,— услышал он наконец ее шепот.— Он берет людей и использует их в своих целях; любить его бессмысленно, потому что он не способен ответить на чьи-то чувства. Я порой оказывалась полезной ему, давала кров, когда он был маленьким, позже заботилась о тебе, но он никогда не любил меня. Ты нужен Джону для бизнеса. Не думай, будто я не догадалась, зачем он вызвал тебя! Но он никогда не будет любить тебя, ты лишь будешь ему полезен...

— Ты ошибаешься,— сказал Джастин.— Он любит меня. Ты не понимаешь.

— Не понимаю? Слишком хорошо понимаю!

— Ты знаешь его не лучше, чем меня.

— Джастин...

— Я еду с ним в Канаду.

В комнате воцарилась тишина.

— Это невозможно,— произнесла она наконец.— Пожалуйста, Джастин, будь благоразумен. Неужели после десятиминутного свидания с практически незнакомым тебе человеком ты готов отказаться от карьеры, от будущего, которое ждет тебя в Лондоне? Пожалуйста, будь благоразумен, не говори так.

— Я принял решение.

Камилла посмотрела на внука; перед ее глазами поплыли годы, и она вдруг увидела Джона, услышала его упрямый голос, которого всегда боялась: «Я принял решение, я женюсь на ней».

— Ты глупец, Джастин,— глухо и резко сказала она.— Ты не соображаешь, что делаешь. Тебе ничего не известно об отце.

Он повернулся и зашагал к двери.

— Я не слушаю сплетни.

 — Конечно,— сказала Камилла,— ты был слишком молод, чтобы помнить, что произошло в Бариане.

— Замолчи! — Джастин стремительно повернулся лицом к Камилле.— Замолчи, замолчи!

 — Меня там не было, но я могу угадать, что там случилось. Он довел твою мать до самоубийства, ты это понимаешь? Суд счел, что смерть наступила в результате несчастного случая, но я всегда знала, что она покончила с собой. Брак исчерпал себя, и ей не осталось ничего другого. Конечно, любой мог предсказать, что они проживут вместе недолго! Она привлекала Джона в чисто сексуальном плане и, естественно, через несколько лет надоела ему. Вечная история — она любила его, но он не любил ее по-настоящему, только ценил наслаждение, которое она давала ему в постели. А когда наслаждение сменилось скукой, она перестала что-либо значить для него. Он начал оглядываться по сторонам в поисках новой женщины. Она должна была быть совсем другого типа, надменной, почти недоступной; это сделало бы завоевание более увлекательным и захватывающим. В тот уикэнд, когда умерла твоя мать, такая женщина оказалась в Бариане. Ты, конечно, не знал, что он и Мэриджон...

Джастин закрыл руками уши, выбежал в холл и хлопнул дверью. Перепрыгивая через ступени, он помчался в свою комнату, отыскал чемодан и принялся собирать вещи.

В полдень, на шестом этаже отеля «Мэйфэр», Джон сочинял объявление для колонки «Личное» газеты «Тайме» и размышлял о том, есть ли смысл снова встретиться с Майклом Риверсом. На столе перед ним лежала бумажка с записанным на ней телефоном Евы. В задумчивости Джон взял бумажку и согнул ее. Придется связаться с этой женщиной, чтобы выяснить, кто звонил ему. Разыскав быстро Мэриджон, он смог бы избрать правильную линию поведения... Отбросив бумажку в сторону и сосредоточившись на объявлении, Джон услышал, как зазвонил телефон. Он снял трубку.

— Да?

— К вам пришла дама, мистер Тауэрс.

Это, конечно, Ева, которая решила открыть свои карты.

— Хорошо. Я спущусь.

Положив трубку, он убедился в том, что в бумажнике есть деньги, и покинул номер. В лифте по-прежнему звучала электронная музыка. Он вышел в вестибюль и направился к кожаным креслам, стоящим в холле перед стойкой администратора.

 Джон ощутил ее присутствие прежде, нежели увидел ее. Испытав чувство невероятного облегчения, смешанное с безумной радостью, он шагнул к ней. Мэриджон улыбалась, глядя ему в глаза.

Сара пересекла Атлантический океан, читая попеременно стихи Джона Клэра и последний детектив известного автора. Иногда она замечала, что не воспринимает текст и что разумнее было бы отложить обе книги, но она все же держала их на коленях, поглядывая время от времени на страницы, Наконец впереди вспыхнули огни Лондона, они тянулись до горизонта; она подумала о Джоне, и старое хорошо знакомое волнение сдавило ей сердце.

Она любила Джона и знала, что хочет выйти за него замуж, но он оставался для нее загадкой. Ее пугала странная, непонятная черта Джона. Она называла это Отсутствующим Настроением. Сара понимала Джона, когда он был веселым, возбужденным, раздраженным, поглощенным музыкой, грустным, разочарованным или упрямым, но в Отсутствующем Настроении Джон внушал ей страх, потому что она не знала причин, порождающих это состояние, и не могла правильно реагировать на него. Это настроение Джона заставляло ее молчать, а молчание пробуждало необъяснимое чувство несостоятельности, поражения. Возможно, думала она, в Англии все будет иначе; он окажется вдали от волнений и проблем, связанных с работой; когда он будет находиться в более легком и простом расположении духа, она, пожалуй, сможет спросить его: «Джон, почему иногда ты словно уносишься так далеко, что я не могу добраться до тебя, общаться с тобой? Почему порой ты бываешь столь резок, что я замолкаю, боясь, что ты взорвешься и мы поссоримся? Это происходит по моей вине? В том ли дело, что я чего-то не понимаю в тебе или огорчаю тебя каким-то образом? Если тут есть моя вина, скажи мне, какую ошибку я совершаю, чтобы я исправилась; я с трудом переношу те минуты, когда ты словно отсутствуешь и ничего не замечаешь вокруг себя».

Он находился в Отсутствующем Настроении два дня тому назад, когда она позвонила ему вечером в Лондон. Она тотчас поняла это и постаралась сделать так, чтобы ее голос звучал радостно и приветливо, но, положив трубку, заплакала. Это привело к неизбежному разговору с родителями.

— Сара, дорогая, если ты сомневаешься, не надо...

— Лучше немного пострадать сейчас, чем долго мучиться в браке.

— Дорогая, я знаю, что тебе повезло встретить Джона. Он очень нравится нам с папой, но он намного старше тебя, и это обстоятельство способно породить проблемы...

Сара потеряла выдержку, слушая эти банальности; она заперлась в своей комнате и провела в одиночестве бессонную ночь.

Следующий день прошел в сборах и подготовке к путешествию в Лондон. Он позвонит вечером, подумала она. Несомненно позвонит, заговорит совсем другим тоном, и все снова будет прекрасно.

Но он не позвонил. 

Мать решила, что подавленное настроение Сары связано с предсвадебным волнением, и провела с дочерью пятиминутную беседу об интимной стороне брака, то и дело прерывавшуюся неловкими паузами. В конце концов Сара сбежала в ближайший кинотеатр и посмотрела невероятно скучный фильм, от которого у нее разболелась голова. Она почти что испытала облегчение, сев на следующий день в самолете,— наконец-то тревожное пассивное ожидание сменилось конкретным действием.

Самолет плыл над бесчисленными огнями, пока Сара не увидела фонари посадочной полосы, мчавшиеся ей навстречу; мягкий удар о бетон, и долгий полет закончился посадкой на английской земле. Снаружи воздух был серым и прохладным. Она подошла к стойке таможни; нервы ее с каждой минутой натягивались все сильней; войдя в просторный зал, она принялась искать глазами Джона.

Что-то случилось. Его не было. Он решил разорвать помолвку. С ним произошел несчастный случай, он ранен, умирает, уже погиб...

— Господи! — донесся из-за ее спины голос Джона.— Я принял тебя за привидение! Почему ты бледна как полотно? Что тебя испугало?

От облегчения ее тело налилось теплом, ноги обмякли, к глазам подступили слезы.

— О, Джон, Джон...

Сейчас не было Отсутствующего Настроения. Он улыбался, глаза оживленно блестели, в руках играла сила; он поцеловал ее, и все опасения показались ей нелепыми.

— У тебя такой пугающе взрослый вид. Что это еще за зеленые тени на глазах и грязь на ресницах?

— О, Джон, я потратила столько времени...

Они оба счастливо рассмеялись, он снова поцеловал ее, обнял за талию.

— Я, наверно, весь в самой модной канадской помаде?

Она достала платок и тщательно вытерла его лицо.

— Ну,— сказал он, когда она закончила,— идем. Нас ждет обед в «Хилтоне» и множество вопросов, требующих обсуждения; потом я повезу тебя к тете Милдред, так что не будем терять время... Это весь твой багаж, или золотая баржа Клеопатры, нагруженная чемоданами, еще плывет но конвейеру?

Их ждало такси; они направились в самое сердце Лондона через Мидлсекс, Кенсингтон, Найтсбридж. Вокруг них шумел город, ревели моторы; рука Сары лежала в руке Джона; девушка подумала о том, как радостно и волнительно возвращаться в любимый город, мчаться по ярко освещенным улицам, ведущим в роскошный, сверкающий великолепием мир.

— Как себя чувствует Клеопатра?

— Она думает о том, насколько ты привлекательнее Марка Антония, а Лондон — Александрии.

Он засмеялся. Она была счастлива. Когда они добрались до «Хилтона», она испытала восторг, увидев незнакомую ей роскошь; она попыталась сделать вид, будто привыкла обедать в самых знаменитых ресторанах. Джон заказал еду, выбрал вина и отложил меню в сторону.

— Сара, я хочу поговорить с тобой о многом.

Ну конечно, подумала она. О свадьбе, о медовом месяце. Волнительные, захватывающие дух планы.

— Прежде всего я хочу извиниться за то, что не позвонил тебе вчера вечером. Я встречался с моими родственниками, у меня возникли проблемы. Надеюсь, ты поймешь и простишь меня. 

Она благодарно улыбнулась, охотно прощая его.

— Конечно, Джонни. Я подумала, что случилось нечто подобное.

— Во-вторых, я хочу извиниться за мой тон во время нашего позавчерашнего разговора. Боюсь, мой голос звучал немного странно, но я был занят и не ждал твоего звонка. Надеюсь, ты не подумаешь, что я не рад тому, что ты прилетела в Англию раньше запланированной даты. Это было приятным сюрпризом.

— Да... ты говорил немного странно.

— Знаю.

Он взял меню и тут же снова положил его.

— Позволь мне объяснить, что тут происходит. Прибыв в Лондон, я узнал, что моя мать переехала с Холкин-стрит. Я потратил некоторое время на поиски, прежде чем сумел навестить ее. Все это отняло у меня время; лишь после этого мне удалось встретиться с Джастином и поговорить с ним.

— Да?

Она знала о Джастине и намерении Джона пригласить его в Канаду.

— С ним все в порядке? Что он сказал?

— Он приедет в Канаду. Сначала он колебался, но потом принял решение, это, слава Богу, улажено.

Он рассеянно согнул скатерть и потеребил тонкую ткань.

— Потом мне пришлось повидать многих людей — Макса Алекзандера, моего старого друга... еще кое-кого. У меня было мало свободного времени.

— Ты, верно, был очень занят.

Она посмотрела на его беспокойные пальцы.

— Что насчет свадьбы, Джон, и медового месяца? Или ты еще не имел возможности заняться организацией всего этого?

— Об этом,— сказал Джон,— я и хочу поговорить с тобой.

Первое блюдо прибыло вместе с вином. Официанты в белоснежных костюмах запорхали вокруг стола и удалились.

— Что ты имеешь в виду, дорогой?

Он попробовал еду, и Саре пришлось подождать ответа.  

— Я хочу, чтобы мы поженились как можно быстрее,— внезапно произнес Джон, глядя ей в глаза.— Я могу получить особое разрешение, и мы поженимся немедленно. Затем — медовый месяц в Испании, Италии, Париже — где пожелаешь,— несколько дней в Англии перед возвращением в Канаду с Джастином.

Она уставилась на него; в ее голове непрерывно крутились разные мысли.

— Но, Джон, здесь еще нет мамы и папы. Я... я не купила ничего из одежды... Я хотела выбрать туалеты с мамой.

— Черт с ними. Я переживу, если ты уедешь со мной хоть в рубище. Почему ты не можешь сделать покупки без мамы? Я уверен, твой вкус ничем не хуже ее, если не лучше.

— Но, Джон...

— Ты действительно считаешь, что не можешь выйти замуж в отсутствие родителей?

Она проглотила слюну, чувствуя себя канатоходцем, с трудом сохраняющим равновесие.

— Я... я не хочу обижать их, и... Да, я хочу, чтобы они были здесь, Джон, честное слово. Но если... я просто не понимаю. Почему вдруг такая спешка?

Он посмотрел на нее. Она ощутила, что почему-то краснеет, и внезапно испугалась, что его снова охватит Отсутствующее Настроение. Она боялась обидеть родителей, боялась самого бракосочетания и первой брачной ночи.

— Джон, я...

— Извини.— Он сжал ее руку, лежащую на столе.— Я поступил неправильно. Конечно, мы дождемся твоих родителей. Я проявил эгоизм и нетерпение.

— Возможно, это я веду себя эгоистично.— Она испытала чувство стыда.— Я сама сказала, что предпочитаю тихую свадьбу... 

— Но не такую тихую, как предложил я. Он вовсе не сердился.

— Хорошо, я понимаю. Мы поступим так, как хочешь ты. В конце концов сама церемония имеет для тебя гораздо большее значение, чем для меня. Это естественно.

— Наверно, да.— Она пыталась понять его.— Это день невесты, верно? К тому же ты уже однажды женился...

— И мне эта процедура уже наскучила! — поддразнил ее он, и она улыбнулась.

Они сосредоточились на еде.

— Сара.

Что-то еще. Она почувствовала, как натягиваются ее нервы; сердце девушки забилось чаще.

— Вне зависимости от того, когда мы поженимся, я бы хотел поговорить с тобой немного о Софии.

Она отхлебнула вино, стараясь не замечать растущее напряжение в ногах.

— Ты можешь не говорить о ней, Джон, если не хочешь. Я все понимаю.

— Я не хочу, чтобы в тебе зародился комплекс второй жены.— Он отложил нож и вилку, откинулся на спинку кресла.— Ради Бога, не рисуй себе Софию необычной женщиной, с которой тебе никогда не сравниться. Она была самой обыкновенной девушкой, правда, весьма сексапильной. Я женился на ней, по молодости приняв страсть за любовь. Это весьма распространенная ошибка. Он осушил бокал и задумчиво повертел его за ножку, обводя взглядом зал.— Какое-то время мы были счастливы, потом она заскучала, и я обнаружил, что не могу любить ее и доверять ей, как прежде. Мы часто ссорились. Когда я начал подумывать о разводе, с ней произошел несчастный случай, и она погибла. Я и все гости, приехавшие в Бариан, прошли через настоящий ад, тем более что расследование широко освещалось местной прессой, и событие обросло множеством слухов. Говорили, что я убил ее. Очевидно, какой-то злобный идиот слышал о том, что у нас не все ладилось, и сделал такое мелодраматическое заключение, когда София сорвалась с горной тропинки и сломала шею о скалы, лежащие внизу... Но это действительно был несчастный случай. Суд заявил, что она могла совершить самоубийство, поскольку чувствовала себя несчастной в Бариане, но это абсурд. Они не знали Софию и то, как сильно она любила жизнь — даже протекавшую в Бариане, вдали от лондонского блеска. Смерть наступила в результате несчастного случая. Другого объяснения нет.

Она кивнула. Официанты появились и исчезли, оставив на столе новые блюда.

— И вообще,— сказал Джон,— зачем мне было убивать ее? Развод — цивилизованный способ избавления от супруга, ставшего нежеланным; у меня не было оснований предпочесть законному расторжению брака убийство. Он снова начал есть.

— Однако я отошел далеко от темы разговора. Я хотел сказать гебе, что ты не должна чувствовать себя неполноценной заменой Софии, потому что вас просто нельзя сравнивать. Я люблю тебя за очень многое, а Софию любил только за одно — да и это чувство в конце концов иссякло... Ты меня понимаешь? Улавливаешь мою мысль?

— Да, Джон, понимаю.

Но в глубине ее души рождались тайные мысли, которыми она не поделилась бы ни с кем: верно, София была очень хороша в постели. Что, если... Она прогнала смутный страх и тревогу в самый далекий уголок сознания.

Напротив нее сидел улыбающийся Джон; в его глазах искрилась любовь.

— Ты все еще хочешь выйти за меня замуж?

Она улыбнулась ему в ответ; внезапно Сару охватило такое чувство любви к Джону, что для нее перестало существовать что-либо, кроме желания быть с ним, сделать его счастливым.

— Да,— с воодушевлением сказала она.— Хочу. Не будем ждать моих родителей, Джонни,— я передумала. Поженимся как можно быстрей... 

Вечером, в половине двенадцатого, Джон набрал лондонский телефонный номер.

— Все в порядке,— сказал он в трубку.— Мы поженимся на этой неделе, потом проведем десять дней в Париже, вернемся на день-другой в Лондон, чтобы забрать Джастина, и полетим втроем в Канаду — подальше от анонимных звонков и опасности того, что Сара что-то узнает. Ей лучше оставаться в неведении.

Он помолчал, слушая собеседника.

— Да, я это сделал. Не беспокойся. Она ничего не спрашивала о Софии. Я избрал рекомендованный тобой подход.

Снова молчание. На город надвигалась ночь.

— Как я объясню ей это? — продолжил Джон.— Мое возвращение туда будет выглядеть странно, особенно после сегодняшней беседы о Софии... Ну да, конечно! Что ж, это разумно... Хорошо, значит, увидимся через пару недель. До свидания, дорогая… помни обо мне.

Отель в Париже был огромным, величественным и комфортабельным; Сара скрывала за непринужденной радостной улыбкой растерянность, волнение и ощущение своей незначительности. Позже, обедая в шикарном ресторане, она попыталась насладиться едой, стоявшей перед ней, но нервозность и напряжение мешали девушке есть. Потом они вернулись в гостиницу, пожелали спокойной ночи дежурному администратору и отправились на лифте на второй этаж, где находился их «люкс». 

Джон прошел в ванную. Медленно раздевшись, Сара услышала шум воды, льющейся из душа, и поняла, что на несколько минут осталась одна. Она старалась не думать о Софии. Что надела бы София в первую брачную ночь? Она бы уж, верно, не дрожала во время роскошного обеда, не тратила бы драгоценные минуты на то, чтобы снять с себя одежду одеревеневшими внезапно пальцами... Наверно, Джон был близок с Софией до свадьбы. Он никогда не предлагал ей, Саре, переспать с ним; София была совсем другой женщиной — очень привлекательной и к тому же иностранкой... Возможно, ее происхождение имело большое значение. Или нет?

Сара присела у туалетного столика в ночной рубашке и стала неуверенно расчесывать волосы. «Интересно, как выглядела София?» — подумала она. Я никогда не спрашивала об этом Джона. Она, вероятно, была темноволосой, как Джастин, стройной и соблазнительной. Более темноволосой и тонкой, чем я. И более привлекательной, конечно. Господи, как рассердился бы Джон, узнав о моих мыслях. Я должна перестать думать о Софии.

Джон вернулся из ванной и небрежно бросил одежду на кресло. Он был обнажен.

— Я, пожалуй, приму ванну,— сказала Сара, глядя на свои пальцы.

Окутанная жарким паром, Сара успокоилась. Сара мылась почти столько же времени, сколько вода заполняла ванну. Она медленно вытерла тело и села на стул. Слезы навернулись на глаза Сары. Она попыталась сдержать их; внезапно тоска по дому охватила девушку, и остановить слезы стало невозможно. Комната расплылась, всхлипывания раздирали горло. Где ей найти силы, чтобы вернуться в спальню? В этот момент Джон взялся за ручку запертой двери.

— Сара?

Она беззвучно плакала, не отвечая ему.

— Можно мне войти?

Сара хотела заговорить, но не могла сделать это.

— Пожалуйста...

Стерев слезы, она шагнула к двери и отперла ее. Не видя вокруг себя ничего, вернулась к зеркалу. Услышала, что Джон вошел в баню. Она боялась его настроения, молилась о том, чтобы он сердился слишком сильно.

— Сара,— услышала она,— дорогая Сара.

Внезапно он обнял ее, точно ребенка, крепко прижал к себе, пытаясь успокоить. Этот поступок глубоко тронул Сару. Она прежде читала Джона неспособным на проявление большой нежности.

— Ты думаешь о Софии,— шепнул он ей на ухо.— Я бы хотел, чтобы ты этого больше не делала. Пожалуйста, Сара, не думай о Софии.

Она забыла о недавних слезах; когда Джон наклонился, чтобы поцеловать Сару в губы, она ощутила покой в своей душе; вскоре сердце отчаянно затрепетало, и Сара отдалась охватившей ее страсти. 

Когда через десять дней они вернулись в Лондон, Джон два часа провел у телефона, решая срочные деловые проблемы; его лавный помощник, с которым Сара познакомилась в Канаде, прилетел в Европу, и первый вечер они провели втроем в известном ресторане. На следующий день состоялся ленч с Камиллой в Найтсбридже. Возвращаясь после него в отель, Сара повернулась к Джону с удивленным выражением в глазах:

— Где был Джастин? Вы не вспомнили о нем, и я не посмела спросить.

— Когда он решил полететь со мной в Канаду, его отношения с бабушкой осложнились. Он уволился из фирмы, находящейся в Сити, я дал ему немного денег, чтобы он отдохнул до моего возвращения в Канаду. Он сейчас гостит у моей кузины в Корнуолле.

— Понятно.

Такси выехало из туннеля и устремилось на Пикадилли. Справа зеленели деревья Гайд-парка, летнее солнце освещало аккуратные газоны. Было жарко.

— Я бы хотел,— небрежным тоном произнес Джон,— чтобы ты познакомилась с моей кузиной. Мне пришло в голову, что мы можем взять напрокат автомобиль, отправиться в конце недели в Корнуолл и провести там несколько дней до возвращения в Канаду.

Сара поглядела на безоблачное небо; в ее воображении возникли золотистый песок и волны, накатывающиеся на берег.

— Это звучит заманчиво, Джон. Я бы хотела побыть в Англии еще немного, тем более что погода сейчас стоит прекрасная.

— Хочешь поехать?

— Очень. Где живет твоя кузина?

Он помолчал. Такси приблизилось к «Ритцу» и замерло у светофора.

— Так получилось,— произнес наконец Джон,— что она сейчас в Бариане.

Одновременно с красным зажегся желтый свет; моторы заурчали в ожидании зеленого сигнала.

— Уезжая десять лет тому назад в Канаду,— сказал Джон,— я решил, что никогда не захочу увидеть это место. Я едва не продал Бариан, чтобы избавиться от него навсегда, но в последнюю минуту передумал и отдал его моей кузине. Это замечательное место, второго такого не найти. Когда-то я безумно любил его и даже после случившегося не мог продать Бариан постороннему. Моя кузина приезжает туда один или два раза в год, а на лето сдает дом в аренду. Я виделся с ней в Лондоне перед твоим прибытием; когда она заговорила о Бариане, о царящем там покое, я вдруг испытал страстное желание побывать в этом доме, проверить, способен ли он, как прежде, дарить мне душевное равновесие. Думаю, теперь, по прошествии десяти лет, я смогу удостовериться в этом. Я знаю, что никогда не смог бы жить там постоянно, но, когда кузина предложила мне провести в Бариане несколько дней, я испытал соблазн поехать туда... Ты меня понимаешь? Скорее всего, вряд ли.   

— Нет,— задумчиво промолвила она,— я не против этой поездки. Для меня это место не связано с какими-то воспоминаниями. Важно лишь то, что ты хочешь побывать там.

«Как он может даже думать о возвращении в Бариан?» — подумала она. Ее мысли и чувства смешались, перепутались.

— Прежде всего я хочу навестить мою кузину,— пояснил он, заметив состояние Сары.— Я буду рад увидеться с нею снова, и знаю, что она хочет познакомиться с тобой. 

— Ты никогда не говорил о ней прежде,— выдавила из себя Сара.— Может быть, она твоя родственница по материнской линии, из числа тех, кого ты не пожелал пригласить на свадьбу?

— Нет, Мэриджон — моя кузина со стороны отца. До семи лет я проводил с ней много времени, после развода отец увез ее из дома, где я жил с матерью, и отправил в интернат при монастыре. Отец был ее опекуном. До пятнадцати лет я почти не видел Мэриджон; потом отец вернулся в Англию и обосновался в Лондоне; он забрал Мэриджон из обители. Я снова стал часто видеться с Мэриджон до моей женитьбы и отъезда в Корнуолл. Я очень привязался к ней.

— Тогда почему ты не пригласил ее на нашу свадьбу?

— Я сказал ей о нашем бракосочетании, но она не смогла прийти...

— А...

— Не знаю, почему я не говорил тебе о ней раньше,— задумчиво произнес Джон, когда такси подрулило к дверям гостиницы..

— Оказавшись в Канаде, я потерял связь с Мэриджон и, по правде говоря, не думал, что увижусь с ней в Лондоне. Однако она узнала моем приезде, и у нас состоялась короткая встреча... За два дня до твоего приезда произошло многое; когда ты появилась в Лондоне, я забыл обо всем, не связанном с нашей женитьбой и медовым месяцем. Но, проснувшись сегодня и увидев голубое солнечное небо, я вспомнил о приглашении в Бариан... Ты уверена, что хочешь поехать? Если ты предпочитаешь остаться в Лондоне, не стесняйся, скажи об этом.

— Нет, Джон,— произнесла она.— Я хочу провести несколько дней у моря.

Я многого не понимаю в Джоне, подумала Сара, а он видит меня насквозь. Или нет? Возможно, если бы он действительно понимал меня, он бы почувствовал, что на самом деле мне не хочется ехать в дом, где он жил с первой женой... Возможно, я страдаю излишней чувствительностью. Если бы он владел родовым поместьем, я бы отправилась туда жить независимо от того, сколько раз он был женат, и это не показалось бы мне странным. У Джона нет намерения поселиться в Бариане; он лишь предложил совершить короткий визит к кузине. Нелепо культивировать комплекс второй жены. Я должна взять себя в руки.

— Расскажи мне о своей кузине, Джон,— попросила она, когда они покинули такси.— Как, ты сказал, ее зовут?

В вестибюле их встретил канадский помощник Джона по бизнесу, и они не упоминали о Мэриджон до того момента, пока Джон не поднялся в номер, чтобы сделать два звонка: первый — кузине в Корнуолл и второй — в агентство по прокату автомобилей. Джон спустился вниз улыбающимся; тревога Сары рассеялась, когда она увидела счастливое лицо мужа.

— Мы можем получить автомобиль завтра,— сообщил он.— Если мы выедем рано, то успеем засветло прибыть в Бариан. Мы опередим основной уикэндовский поток машин, дороги будут не слишком загружены.

— А как твоя кузина? Она обрадовалась?

— Да,— ответил Джон, убрав волосы со лба довольным, умиротворенным жестом.— Она очень обрадовалась.

Ярко-красный диск солнца еще висел над морем, когда они обрались до аэропорта, расположенного возле Сент-Джаста; Джон свернул на дорогу, ведущую к Бариану; все его тело, казалось, трепетало в радостном возбуждении, которое Сара ощущала, но не могла разделить. Она бросила взгляд через плечо на вселявший чувство безопасности маленький аэропорт с небольшими самолетами, стоявшими на поле, затем посмотрела на бесплодные, однообразные корнуолльские болота.

— Правда, красиво? — сказал Джон, сжимая руль; его глаза светились радостью.— Удивительный пейзаж, верно?

Внезапно Сару захватил его восторг — ландшафт перестал казаться ей блеклым, скучным, он очаровал ее своей первозданной суровостью.

Автомобиль покатился вниз; через несколько мгновений скопление зданий аэропорта исчезло из виду, последний контакт с цивилизацией прервался. Машина въехала в зеленую долину с просторными пастбищами и отстоящими друг от друга отдельными фермами. Дорога сузилась до одной полосы и пошла вниз круче, чем прежде; море временно скрылось за пологими холмами. Вскоре они проехали мимо ворот фермы. Гладкое гудронированное шоссе сменилось неровной каменистой дорогой. Сара успела разглядеть надпись на указателе, выполненном в виде стрелки: «К Бариану».

Автомобиль продолжал спускаться вниз по проселочной дороге. Ветер, дувший с моря, раскачивал высокую траву, которая росла на обочине. Небо было голубым, безоблачным.

— Это водяная мельница,— еле слышно пробормотал Джон, стиснув от волнения руль.— А это Бариан.

Дорога стала более гладкой; Джон подрулил к дому. Когда мотор смолк, Сара услышала шум бегущей воды, которая, минуя бездействующую мельницу, уносилась к морю.

— Как здесь тихо,— задумчиво промолвила она,— как спокойно после Лондона.

Джон выбрался из машины и зашагал к дому. Открыв свою дверь, Сара встала на гравий и обвела взглядом округу. У края небольшой зеленой лужайки находился белый подвесной диванчик. Заросли рододендрона и других кустарников окружали маленький сад; постоянно дующий с моря ветер согнул стволы деревьев. Стоя перед домом, чуть сбоку от него, Сара видела залитые солнечным светом желтые стены и белые ставни. Запела птичка, подал голос сверчок, и снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь журчанием воды и далеким шелестом волн, накатывающихся на прибрежную гальку.

— Сара! — крикнул Джон.

— Иду!

Загипнотизированная ощущением покоя, Сара шагнула к дому и увидела, что Джон ждет ее в тени крыльца. Она пересекла освещенную солнцем дорожку, приблизилась к дому; Сара испытала чувство собственной уязвимости; она увидела, что Джон не один. Странное ощущение незащищенности усилилось. Вероятно, это от смущения, подумала она. Ей казалось, что она сейчас представляет собой некий экспонат, который пристально разглядывается и изучается строгими судьями.

И тут она увидела женщину с блестящими золотистыми волосами, широко расставленными, слегка раскосыми глазами и красиво изогнутыми губами. Сара замерла в нерешительности, ожидая, когда Джон познакомит их. Она остро ощутила неподвижность окружавшего их пейзажа, который, казалось, тоже застыл в напряженном ожидании чего-то, ускользавшего от понимания Сары.  

Джон улыбнулся женщине. Он не пытался заговорить, но почему-то его молчание не имело никакого значения; Сара с удивлением отметила, что они оба не произнесли ни слова. Поцеловал ли Джон свою кузину? Саре показалось странным, что они ничего не сказали друг другу. Женщина вышла из тени на свет.

— Здравствуй, Сара,— сказала Мэриджон.— Я рада, что ты приехала. Добро пожаловать в Бариан, дорогая. Надеюсь, ты будешь здесь счастлива. 

Солнечный свет проникал в их спальню. Сара подошла к окну и увидела море, поблескивающее в бухте, по краям которой, справа и слева от дома, высились скалы. Она затаила дыхание, потрясенная красотой пейзажа. Внезапно Сара обрадовалась, тому, что приехала сюда, устыдилась своих сомнений.

— У тебя есть все необходимое? — спросила Мэриджон, обведя комнату пристальным взором внимательной хозяйки.— Скажи мне, если я что-то упустила из виду. Обед будет готов примерно через полчаса; если ты захочешь помыться, у нас есть горячая вода.

— Спасибо,— отозвалась Сара, улыбнувшись Мэриджон.— Большое спасибо.

Мэриджон покинула комнату. Из коридора донеслись шаги Джона. Сара услышала, что он остановился.

— Когда обед? Через полчаса?

Мэриджон, видимо, утвердительно кивнула головой.

— Я буду на кухне.

— Мы спустимся, когда будем готовы, и немного выпьем.

Он вошел в комнату, закрыл за собой дверь и зевнул, широко раскрыв рот. Похоже, каждый мускул его лица при этом напрягся.

— Ну? — произнес Джон.

— Ну? — улыбнулась Сара.

— Тебе здесь нравится?

— Да. Тут очень красиво, Джон.

Он снял туфли, стянул с себя рубашку и освободился от брюк. Прежде чем Сара смущенно повернулась к окну, за которым блестело море, она увидела, как Джон откинул одеяло с кровати и упал на белую простыню.

— Что мне надеть к обеду? — неуверенно спросила она.— Мэриджон переоденется?

Джон молчал.

— Джон?

— Да?

Она повторила вопрос.

— Не знаю,— ответил он,— Какое это имеет значение?

Он разглядывал свои пальцы, нервно теребившие простыню. Сара ничего не сказала; в комнате воцарилась тишина; нервы девушки стали медленно натягиваться. Она вспомнила свой почти забытый страх перед его Отсутствующим Настроением.

— Подойди сюда,— внезапно произнес он; когда Сара испуганно вздрогнула, Джон добавил: — Господи, что с тобой происходит?

— Ничего, Джон,— она шагнула к нему. — Ничего.

  Он потянул ее, усадил на простыню рядом с собой и принялся целовать губы, шею и груди девушки. Его руки причиняли ей боль. «Как можно заниматься любовью, когда он в таком настроении?» — подумала Сара. Джон откатился от нее и одним легким движением встал с кровати. Он по-прежнему молчал. Она увидела, как Джон открыл чемодан, вывалил его содержимое на пол и без интереса уставился на кучу вещей.

— Что ты ищешь, дорогой?

Он пожал плечами. Отыскав рубашку, молча надел ее.

— Ты, наверно, устала после долгого путешествия,— произнес наконец Джон.

— Немного.

Она испытывала чувство стыда, смущения, с трудом владела своим языком. Саре показалось, что Джон снова надолго замолчит, но она ошиблась.

— Секс по-прежнему тебя мало интересует, да?

— Нет, интересует,— тихо сказала она; слезы защипали ей глаза.— Просто все это для меня непривычно, я не знаю, как реагировать, когда ты причиняешь мне боль.

Он ничего не сказал. Она увидела, что он надел новые брюки и подошел к умывальнику; слезы застилали ей глаза. Она нашла среди вещей платье и стала снимать с себя юбку и блузку; ее движения были скованными, пальцы плохо подчинялись Саре, она едва справлялась с «молниями» и пуговицами.

— Ты готова? — спросил он наконец.

— Да, почти. 

Она не посмела задержаться, чтобы подкрасить губы. Едва поправив прическу, Сара пошла с Джоном по коридору и далее вниз по лестнице в гостиную. Их разделяла невидимая стена молчания.

Мэриджон уже находилась в комнате, но Джастин, похоже, удалился в свою спальню. Сара села; ее мышцы болели от напряжения, в горле стоял комок.

— Что ты хочешь выпить, Сара? — спросила Мэриджон.

— Я... не знаю... херес — или мартини...

— У меня есть сухой херес. Это тебя устроит? А ты, Джон? Джон снова пожал плечами, не утруждая себя ответом.

Боже, подумала Сара, как я это выдержу? Может быть, мне следует не обращать внимания на его настроение? О, Джон, Джон... Мэриджон, не дождавшись ответа, налила ему виски с содовой.

— Я так рада, что Джастин приехал сюда,— невозмутимо произнесла она, протягивая бокал Джону.— Замечательно, что нам пришлось заново познакомиться друг с другом. Помнишь, как мы гадали, на кого он больше похож? Сейчас те споры кажутся смешными.

Джон внезапно повернулся к ней.

— Почему?

— Он похож на тебя, Джон. Сходство очень сильное. Иногда просто потрясающее.

— У него не мои черты лица.

— При чем тут черты лица? Сара, возьми бисквит. Джастин специально ездил за ними в Пензанс, так что нам следует их попробовать... Джон, дорогой, сядь и перестань нервничать — глядя на тебя, я сама теряю силы... Так-то лучше. Правда, сегодня вечером необычное освещение? Мне кажется, что Джастин ускользнул куда-то, чтобы нарисовать тайком какую-нибудь акварель... Ты должен уговорить его показать тебе свои работы, Джон, они очень хороши — во всяком случае, мне они кажутся превосходными; правда, я не очень-то разбираюсь в живописи... Сара, ты рисуешь?

— Да,— ответил Джон, прежде чем Сара успела открыть рот; она почувствовала прикосновение его пальцев к своей руке и испытала облегчение, поняв, что настроение Джона изменилось.— Она — знаток импрессионизма, живописи эпохи Возрождения и...

— Джон, не преувеличивай!

Залитые золотистым вечерним светом люди засмеялись, расслабились.

После обеда Джон повел Сару в бухту полюбоваться закатом. Бухта была маленькой, скалистой, на берегу валялись большие булыжники и галька. Саре удалось увидеть плавник акулы, двигавшейся вдоль берега к мысу Корнуолл.

— Извини меня,— внезапно произнес Джон, стоя возле Сары. Она кивнула, пытаясь дать ему понять, что она не обижается; они сели, он обнял девушку за плечи, привлек к себе.

— Что ты скажешь о Мэриджон?

Она на мгновение задумалась, следя за тем, как меняются цвета моря и неба, слушая шум прибоя и крики чаек.

— Она очень...

Сара не могла подобрать нужное слово.

— ...необычная,— произнесла она наконец, не найдя более точного определения.

— Да,— согласился он,—верно.

Джон казался умиротворенным, счастливым; они некоторое время сидели молча. Солнце начало погружаться в море. 

— Джон...

— Да?

— Где...

Поколебавшись, она продолжила фразу; перемена в его настроении вселила в нее смелость.

— Где София...

— Не здесь,— тотчас произнес он.— Это произошло на горе, тянущейся южнее Бариана к Сеннену. Склон там довольно пологий, в некоторых местах он покрыт песком; во время войны люди выбили в породе ступеньки, соединяющие горную тропинку с плоскими нижними скалами. Не беспокойся, я не поведу тебя туда.

Солнце скрылось за горизонтом; нижняя кромка неба еще тлела; сумерки сгущались. Они посидели еще немного, не желая расставаться с завораживающим морским пейзажем; потом Джон повел Сару вверх по тропинке к дому. Шагнув на подъездную дорогу, они увидели встречавшую их Мэриджон, и Сара подумала о том, не наблюдала ли кузина Джона с какой-нибудь высокой точки за их возвращением.

— Джон, звонил Макс. Он сказал, что ты вроде бы приглашал его на день-другой в Бариан.

— Господи, верно! Когда мы обедали с ним в Лондоне, он сказал, что собирается навестить свою тетку, живущую в Корнуолле — в Баде или каком-то другом городке, расположенном на побережье,— и я намекнул ему, что сам, возможно, примерно в это время буду в Бариане... Вот досада! Только не хватало, чтобы Макс примчался сюда в спортивном автомобиле с какой-нибудь вульгарной красоткой! Он оставил свой телефон?

— Да, он говорил из Бада.

— Черт... придется пригласить его на обед. Нет, это будет не очень-то вежливо — я предложу ему заночевать тут. Нет, черт возьми, почему я должен предоставлять ему Бариан для разврата? Я устал от этого в прошлом.

— Возможно, он приедет один.

— Это Макс-то? Один? Не смеши меня! Без женщины Макс не знает, куда себя деть!

— Он ничего не говорил о спутнице. Джон посмотрел на кузину.

— Ты хочешь, чтобы он приехал сюда?

— Пообедав с ним в Лондоне, ты в некотором смысле предложил ему возобновить дружбу. Он явно готов забыть прошлое. Ты в какой-то степени пригласил Макса в Бариан, и теперь будет неудобно послать его к черту, если он пожелает навестить нас.

— Я могу поступить так, как пожелаю,— сказал Джон, поворачиваясь к Саре.— Я, кажется, говорил тебе о Максе? Ты не возражаешь, если завтра он пообедает у нас и останется на ночь?

— Нет, дорогой, разумеется, нет! Я охотно познакомлюсь с ним.

— Тогда все о'кей. Пусть приезжает. Он посмотрел на Сару.

— Если ты устала, ложись в постель. Я скоро приду. Позвоню Максу, пока мое гостеприимное настроение не исчезло.

— Хорошо,— сказала Сара, обрадовавшись возможности лечь в постель; проведя после длительного путешествия несколько часов на свежем морском воздухе, она хотела спать.— Я пойду наверх. Спокойной ночи, Мэриджон.

—Спокойной ночи.— Мэриджон еле заметно улыбнулась.

Поднявшись на второй этаж, Сара бросила взгляд вниз и увидела, что Мэриджон все еще смотрит на нее; кузина Джона снова улыбнулась Саре из холла и направилась в гостиную. Дверь тихо закрылась за Мэриджон.

Сара замерла возле лестницы. Прошло две минуты, потом еще одна. Внезапно, поддавшись какому-то порыву, она бесшумно спустилась по лестнице вниз, на цыпочках пересекла холл и остановилась у двери гостиной.

Джон не говорил по телефону.

— Одно обстоятельство повергает меня в растерянность,— донесся до Сары голос мужа, и ее щеки заалели от стыда — она подслушивает! — Тот анонимный звонок. Человек сказал, что я убил Софию. До сих пор не знаю, кто это был. Возможно, Макс, Майкл или Ева, но почему за первой фразой не последовало нечто конкретное, например шантаж? Тут нет логики. 

После долгой паузы Джон резко произнес:

— Что ты имеешь в виду?

— Я пыталась сказать тебе об этом перед обедом, когда мы пили.

Снова молчание.

— Нет,— сказал Джон.— Я не верю. Это невозможно. Ты не...

— Да,— тихо произнесла Мэриджон.— Это был Джастин.

Звуки фортепьянной музыки долетали из дома до горной тропинки, которая вела к мысу Корнуолл. Джастин достаточно хорошо разбирался в классике, чтобы узнать Моцарта, но он не мог вспомнить название произведения.

Он начал собирать принадлежности для рисования и укладывать их в полотняный мешок, когда музыка смолкла; Джастин услышал, как щелкнула задвижка и кто-то распахнул стеклянную дверь, ведущую в сад. Застыв в сгущающихся сумерках, он увидел фигуру человека, вышедшего из зарослей рододендрона и посмотревшего в сторону горного склона. Джастин тотчас спрятался за скалу.

Шаги с каждой секундой звучали все ближе. Джастин бросил хмурый взгляд на принадлежности для рисования, спрятал их за камень и присел в ожидании; море темнело у него на глазах. Ждать пришлось недолго.

— А, вот ты где,— непринужденно произнес Джон, вынырнув из темноты.— Я подумал, что ты можешь находиться здесь. Ты рисовал?

— Нет, гулял.

Джастин глядел на море. Отец сел рядом с ним на камень и достал из кармана пачку сигарет.

— Джастин, если я задам тебе один вопрос, могу я рассчитывать на искренний ответ?

Море было спокойным и темным, лишь у берега пенились серые барашки.

— Конечно,— вежливо отозвался Джастин, почувствовав, что на его ладонях выступил пот.

— Это место напоминает тебе о твоей матери?

— О матери?

Его голос прозвучал спокойно, слегка удивленно, но глаза Джастина перестали воспринимать пейзаж; он вдруг увидел перед собой вазу с вишнями, услышал женский голос, произносящий: «Ты растолстеешь, Джастин!» Он прочистил горло.

— Да, иногда оно напоминает мне о ней. Но не настолько сильно, чтобы это имело большое значение. Я рад, что приехал сюда. Я словно вернулся домой после долгого путешествия.

— Ты очень любил свою мать, да? Джастин молчал.

— Я не знал,— сказал Джон,— что ты считал меня виновным в ее смерти.

Ощущение ужаса пронзило Джастина, прокатилось удушливой волной по его телу. Он вцепился пальцами в край скалы и уставился невидящими глазами на пыльную тропинку, у которой стоял.

— Что случилось, Джастин? — мягко произнес Джон.— Почему ты подумал, что я убил ее? Ты что-то услышал? Случайно видел нас во время ссоры, когда мы не знали о твоем присутствии?

Джастину удалось покачать головой.

— Тогда почему?

— Я...— Он пожал плечами, радуясь тому, что темнота скрывает его слезы.— Я... я не знаю.

— Должна быть какая-то причина. Без нее ты не решился бы на этот телефонный звонок.

— Я ненавидел тебя, потому что считал, что ты не писал мне. Я думал, что, приехав в Лондон, ты не свяжешься со мной. Теперь все это не имеет значения.

Он сделал глубокий вдох, наполняя легкие морским воздухом.

— Извини,— еле слышно прошептал Джастин.— Я не подумал, что причиню тебе боль.

Мужчина молча задумался о чем-то.

— Как ты узнал, что это был я? — внезапно спросил Джастин.

— Мэриджон догадалась.

— Каким образом?

— Она сказала, что ты очень похож на меня, поэтому ей не составляет труда понять тебя.

— Не знаю, как она может понять меня.

Он еще сильнее стиснул пальцами край скалы.

— И я вовсе не похож на тебя. Они помолчали.

— Когда мне было десять лет,— сказал Джон,— мой отец приехал в Лондон, где бывал довольно редко. Известие о его визите попало в газеты, потому что экспедиция получила освещение в прессе. Моя мать весь вечер уверяла меня, что отец не пожелает увидеться со мной. Я из любопытства послал в отель телеграмму с сообщением о моей смерти и стал ждать результата. Думаю, ты представляешь, какой поднялся переполох. Мать залила слезами весь дом, она говорила, что не представляет, кому могла прийти в голову такая жестокая шутка. Отец без колебаний взял меня за шиворот и выпорол до полусмерти. Я никогда не простил ему этого; если бы он не пренебрегал мною долгие годы, я бы не отправил ту телеграмму. На самом деле он наказал меня за свой собственный грех.

Джастин с трудом проглотил слюну.

— Но ты не пренебрегал мною.

— Пренебрегал — после того, как ты не ответил на мои письма. Джон прислонился к другой скале и сделал затяжку; кончик сигареты заалел в темноте.

— Джастин, я должен знать. Почему ты решил, что я убил твою мать?

— Я... я знал, что она изменяла тебе.

Джастин подался вперед, закрыв на мгновение глаза. Он отчаянно пытался объяснить свои эмоции десятилетней давности.

— Я знал о ваших ссорах и не мог любить вас обоих. Я словно попал на войну и был вынужден встать на чью-то сторону. Я выбрал твою, потому что ты всегда находил время для меня, был сильным, добрым; я восхищался тобой больше, чем кем-либо другим. Когда она умерла, я... я не винил тебя, я знал, что это было справедливо, правильно, я никому ничего не сказал — даже тебе, потому что демонстрировал своим молчанием мою преданность тебе. После твоего отъезда в Канаду и долгого молчания я решил, что я ошибся, и со временем возненавидел тебя настолько сильно, что позвонил в отель, когда ты вернулся в Лондон.

Он замолчал. Внизу волны накатывались на гальку, глухо разбивались о черные утесы.

— Джастин,— сказал Джон,— я не убивал твою мать. Это был несчастный случай. Ты должен поверить мне, я говорю правду.

Джастин медленно повернул голову и посмотрел на отца. Они надолго замолчали.

— Почему ты решил, что я убил ее, Джастин?

Вечер был безветренным, тихим; мужчины замерли под темным небом. На мгновение Джастин испытал сильное желание сказать правду, затем укоренившаяся за десятилетие убежденность пробудила в нем осторожность, он неопределенно пожал плечами, отвернулся, посмотрел на море.

— Наверно,— произнес он,— потому что я знал, что вы постоянно ссорились; я чувствовал, что ты ненавидишь ее достаточно сильно, чтобы убить. Я был растерянным, запутавшимся ребенком. Ничего не знал определенно.

Действительно ли отец испытал едва заметное облегчение, или это лишь показалось Джастину? Юноша насторожился, сомнения терзали его душу. Мозг Джастина требовал: я должен знать правду. Не могу оставить вопрос без ответа. Я должен все выяснить до моего отъезда в Канаду, подумал Джастин. Вслух он произнес:

— Вернемся в дом? Мне стало холодно, я забыл надеть свитер. Мэриджон и Сара нас, верно, уже потеряли. 

Было уже поздно, когда Джон возвратился в комнату; Сара, открыв в темноте глаза, посмотрела на светящиеся стрелки часов. Они показывали половину двенадцатого. Она подождала, притворяясь спящей; Джон лег в постель рядом с девушкой, и она ощутила прикосновение его тела. Он вдруг утомленно вздохнул; Саре захотелось обнять его и спросить: «Джонни, почему ты не сказал мне об анонимном телефонном звонке? Ты поделился со мной ужасными слухами, которыми обросла смерть Софии, так почему не сказать мне о звонке? Почему после того как Мэриджон заявила, что звонил Джастин, ты отправился в комнату, где стоит пианино, и принялся играть пустое напыщенное рондо Моцарта, которое, как мне отлично известно, ты не любишь? И почему Мэриджон больше ничего не сказала тебе, а ты ничего не сказал ей? Беседа должна была начаться, а не закончиться. Все так странно, загадочно, я хочу многое понять и помочь...»

Но она ничего не сказала; ей не хотелось признаваться в том, что она спустилась по лестнице и подслушала их беседу через закрытую дверь. Вскоре она услышала ровное дыхание заснувшего Джона; шанс поговорить с ним был упущен.

Когда она проснулась, внизу снова звучало пианино; косые лучи солнца проникали сквозь шторы в комнату. Сара приподнялась на кровати. Часы показывали начало десятого. Выйдя в коридор, она услышала фортепьянную музыку более отчетливо и, охваченная растерянностью, поняла, что Джон снова играл Моцарта. Быстро приняв ванну, Сара надела слаксы, рубашку и осторожно спустилась в музыкальную комнату.

Он исполнял минуэт из тридцать девятой симфонии; помпезные, полные пафоса аккорды звучали нарочито громко, придавая интерпретации гротескный оттенок.

— Привет,— непринужденно произнесла она, входя в комнату.— Я считала, что ты не любишь Моцарта. Дома ты никогда не играл его вещи.

Она остановилась, чтобы поцеловать его в макушку.

— Откуда вдруг такая страсть к Моцарту?

Внезапно бросив взгляд через плечо, она увидела, что Мэриджон, сидевшая на диване у окна, наблюдает за ними. Джон зевнул и перешел от классики к крамеровской аранжировке песни Хэнка Уильямса «Ты снова побеждаешь».

— Завтрак готов, он ждет тебя,— раскованно промолвил Джон.— Джастин в столовой, он тебе все покажет.

— Ясно.

Она медленно покинула музыкальную комнату и направилась в столовую; Сара испытывала чувство растерянности и не могла назвать причину этого состояния. Непонятное беспокойство омрачало утро; девушку охватила легкая подавленность. Открыв дверь столовой, она поняла, что ей почти не хочется завтракать.

— Доброе утро,— сказал Джастин.— Ты хорошо спала?

— Да,— солгала она.— Очень хорошо.

— Будешь есть овсянку?

— Нет, спасибо. Только тост.

Она села, наблюдая за тем, как он наливает кофе. Внезапно Сара вспомнила беседу, подслушанную вчера вечером; Джастин анонимно обвинил Джона в убийстве Софии.

— Ты уверена в том, что не хочешь завтракать? — вежливо спросил он.— Есть горячие яйца и сосиски.

— Нет, спасибо.

Вдали снова зазвучало пианино; от кантри Джон снова вернулся к классике, заиграв шопеновскую прелюдию. 

— Пойдешь рисовать сегодня утром, Джастин? — спросила она; ее голос тонул в звуках музыки.

— Возможно. Точно не знаю.

Он бросил на нее настороженный взгляд поверх «Тайме» и рассеянно помешал ложечкой кофе.

— Почему ты спрашиваешь?

— Я подумала о том, что тоже могла бы порисовать,— ответила Сара, накладывая мармелад на тост.— Хочу посоветоваться с тобой насчет того, где тут наилучшее место для акварельного пейзажа.

— Понятно.

Он помолчал в нерешительности.

— А какие планы у моего отца?

— Похоже, он намерен все утро музицировать.

— Да,— согласился Джастин.— Похоже, так.

— Мэриджон играет на пианино?

— Кажется, нет.

— Да? Пианино отлично настроено.

— Она знала, что он приедет.

— Ей стало это известно лишь вчера днем! Джастин посмотрел на Сару.

— Нет, она давно об этом знала. На прошлой неделе она вызвала настройщика из Пензанса.

Растерянность Сары усилилась. Девушка отпила кофе, надеясь, что это поможет ей успокоиться, и начала размазывать мармелад по тосту. Пианино смолкло. Из коридора донеслись шаги. Джон вошел в столовую.

— Как ты себя чувствуешь, дорогая? — Поцеловав Сару, Джон подошел к окну и посмотрел в сад.— Не успел тебя спросить... Что ты собираешься делать сегодня? Есть какие-нибудь планы?

— Я могла бы порисовать утром, но...

— Отлично,— произнес Джон.— Попроси Джастина показать тебе живописные окрестности; Мэриджон надо кое-что купить в Пензансе, я обещал свозить ее туда на машине. Ты ведь не захочешь ехать в Пензанс, верно? Он переполнен туристами в это время года, там сейчас слишком шумно. Оставайся здесь и делай то, что хочешь.  

Он с улыбкой повернулся к Саре.

— Хорошо?

— Да... хорошо, Джон.

— Превосходно! Позаботься о ней, Джастин, и веди себя хорошо.

Джон шагнул к двери.

— Мэриджон?

Из кухни донесся голос Мэриджон. С шумом закрыв за собой дверь, Джон направился по коридору в заднюю часть дома. Джастин прочистил горло.

— Хочешь еще кофе, Сара?

— Нет,— сказала она.— Нет, спасибо.

Он встал, осторожно отодвинув стул назад.

— Если ты позволишь, я поднимусь наверх и возьму мои принадлежности для рисования. Я скоро вернусь. Когда ты хочешь выйти из дома?

— О... в любое время. Как тебе будет удобнее.

— Я скажу тебе, когда буду готов.— Он вышел из столовой в коридор.

Сара посидела некоторое время за столом, потом отправилась наверх, чтобы достать из чемодана мольберт и краски. Собравшись причесаться, она услышала донесшийся снизу голос Джона:

— Мы уезжаем, дорогая. Ты уверена, что с тобой все будет в порядке?

— Да. Я уже почти собралась.

— Желаю хорошо провести время!

Она услышала, как закрылась дверь; взревел заработавший мотор, под шинами заскрипел гравий; вскоре шум автомобиля растаял, и Сара осталась в доме с Джастином. Она спустилась по лестнице вниз. Сара нашла Джастина в гостиной внимательно изучающим «Тайме». Он был одет в безукоризненно английском стиле, но все равно выглядел как иностранец. 

— Не знаю, в какую сторону ты предпочитаешь пойти,— сказал он.— Мы можем взять автомобиль Мэриджон и поехать на юг к Сеннену и Краю Земли или на север, к замку Кениджек и мысу Корнуолл. Возле замка, над заброшенными шахтами, есть скала, с которой открывается превосходный вид.

Он замолчал, ожидая ее реакции; когда Сара кивнула, Джастин вежливо произнес:

— Едем туда?

— Да, хорошо.

Они сели в машину и, почти не разговаривая, поехали по шоссе к развилке; дорога, уходившая влево, привела их к морю и шахтам Кениджека. Они оставили автомобиль в конце дороги и стали забираться выше, подыскивая наиболее живописный вид. Внизу отливало синевой бескрайнее море; в отдельных местах у берега оно было зеленым. Крутая тропинка петляла над огромными скалами Кениджека; чуть выше громоздились выброшенные из старой шахты камни. Сара отметила, что освещение было идеальным. Задыхаясь после подъема, она наконец села, обвела взглядом дрожащий сквозь марево пейзаж и ощутила охватившее ее волнение.

— Я взял с собой лимонад и бисквиты,— сказал Джастин, демонстрируя свою предусмотрительность.— В жару идти нелегко.

Они молча выпили лимонад.

— Прекрасное место для собаки,— сказала Сара.— Есть где побегать, погоняться за кроликами.

— Мы раньше держали собаку, овчарку по кличке Флип. Сокращенное от Филип. Ее назвали так в честь герцога Эдинбургского. Моя мать, как многие иностранцы, обожала королевскую семью.

Сара отломила кусочек бисквита и уставилась на него невидящими глазами.

— И что случилось с Флипом?

— Мать распорядилась, чтобы его усыпили, после того как он изорвал в клочья одно из ее лучших вечерних платьев. Я проплакал целую ночь. Когда отец вернулся домой, вспыхнул скандал.

Джастин взял полотняный мешок и рассеянно достал из него альбом для рисования.

— Мне что-то не хочется сегодня рисовать акварелью. Возможно, я набросаю эскиз углем, а потом по нему нарисую дома картину маслом.

— Можно мне посмотреть твои работы? Он помолчал, глядя на чистый лист.

— Они тебе не понравятся.

— Почему?

— Они слишком своеобразны. Я не показывал их никому, кроме Мэриджон. Она не похожа на других людей...

— Почему? — спросила Сара.— Почему Мэриджон не такая, как все?

— Да, это так, верно? Она не такая, как другие... На эой акварели изображена бухта — ты, вероятно, не узнаешь ее. А это...

Сара ахнула. Джастин замер, его лицо покраснело, он опустил глаза.

На картине было много серой и зеленой краски; грозовые тучи заволакивали небо, темные изрезанные скалы напоминали чудовища из кошмара. Детали пейзажа из-за плохой композиции наезжали друг на друга, но дикое неистовство природы, ее первозданная красота были переданы превосходно. Сара вспомнила, как Джон исполнял композиции Рахманинова. Если бы Джон рисовал, подумала она, он бы мог написать подобную картину.

— Это здорово, Джастин,— искренне сказала она.— Не могу сказать, нравится ли мне этот пейзаж, но он необычен и поражает зрителя. Покажи мне что-нибудь еще.

Он показал ей три другие работы, говоря тихим, неуверенным голосом; кончики его ушей алели от радости. 

— Когда ты начал рисовать?

— О, давно... наверно, когда пошел в школу. Но это лишь хобби. Основной мой интерес — цифры.

— Цифры?

— Математика, расчеты. Все, связанное с числами. Поэтому я пошел работать в страховую компанию, но это дело оказалось слишком скучным, мне не по душе сидеть в конторе с девяти до пяти.

— Понимаю,— сказала Сара; она вспомнила, что говорил Джон о своей первой работе в Сити: «Господи, какая это была тоска! Рутина — ужасная вещь».

Джастин принялся затачивать угольную палочку. Даже его нервные, беспокойные движения напоминали Саре о Джоне.

— Я представлял тебя совсем другой,— внезапно заявил он, не глядя на Сару.— Ты не похожа ни на кого из тех людей, что приезжали в Бариан.

— И еще я очень непохожа на твою маму,— спокойным тоном произнесла девушка, наблюдая за Джастином.

— О да,— столь же невозмутимо отозвался Джастин.— Несомненно.

Он нашел чистый лист в альбоме и провел углем линию.

— У моей мамы не было хобби вроде музыки или рисования. Она здесь скучала. Уикэндовские приемы были ее главным интересом. Отец на самом деле не нуждался в гостях. Иногда мы отправлялись с ним на Плоские Скалы только для того, чтобы скрыться от всех. Но мама с удовольствием принимала гостей, придумывала экзотические меню, затевала ночные купания в бухте.

— Когда она умерла, здесь были гости?

— Да.

Он провел еще одну линию.

— Дядя Макс приехал из Лондона в пятницу вечером. Он купил новый автомобиль и с удовольствием демонстрировал его знакомым; машина действительно была классной. Помню, он прокатил меня на ней... Ты уже познакомилась с дядей Максом?

— Еще нет.

— Он забавный,— сказал Джастин.— Мой отец много смеялся с ним. Но мама находила Макса скучным. Она интересовалась только красивыми мужчинами. Дядя Макс был почти безобразен. Но он от этого не страдал. У него было много подруг. Мои родители, ожидая Макса, развлекались игрой, которая называлась «Кого привезет Макс в этот раз?». Они пытались угадать, как выглядит его очередная пассия. Разумеется, он каждый раз приезжал с новой девушкой... В тот последний уикэнд они с утра загадали, что Макс привезет рыжеволосую крошку с бледно-голубыми глазами, и ужасно расстроились, когда он появился с изящной, высокой и элегантной блондинкой, которую звали Ева. Она мне не понравилась, потому что за весь уикэнд ни разу не обратила на меня внимания.

Он закрыл альбом, достал солнцезащитные очки, прилег на поросшую травой землю и стал разглядывать голубое небо.

— Затем приехал дядя Майкл с Мэриджон. По-моему, у них были какие-то дела в Корнуолле; они появились в Бариане вместе к обеду. Дядя Майкл был мужем Мэриджон. Я всегда называл его дядей, однако никогда не звал Мэриджон тетей... Не знаю, почему. Он из тех людей, которых встречаешь в пригородной электричке в час «пик» читающими юридический раздел «Тайме». Иногда после чая он играл со мной в крикет на лужайке... Да, он был с Мэриджон. 

Джастин помолчал.

— Честно говоря, в детстве я не очень-то любил ее. Наверно, потому что чувствовал, что она не слишком интересуется мной. Сейчас, конечно, все обстоит иначе — она была очень внимательна и добра ко мне последние две недели, и я подружился с ней. Но десять лет назад... Думаю, тогда ее интересовал лишь мой отец. Ее все недолюбливали, кроме моего отца. Дядя Макс старался не оставаться с ней наедине; Ева, изящная блондинка, не знала, о чем говорить с Мэриджон; моя мать ненавидела Мэриджон, потому что завидовала ее красоте. И дядя Майкл... нет, я забыл про дядю Майкла. Было видно, что он любит ее. Он целовал Мэриджон в присутствии других людей, по-особому улыбался ей — ну, ты понимаешь. Дети всегда замечают подобные вещи... Все собрались в Бариане к вечеру пятницы, а спустя двадцать четыре часа моя мать умерла.

Внизу шумело море; чайки парили в потоках теплого бриза.

— Прием гостей прошел успешно? — осторожно спросила Сара.

— Успешно? — сказал Джастин, опершись о локоть и уставясь на Сару.— Успешно? Нет, кошмарно! Все складывалось неудачно с начала и до конца. Дядя Макс поссорился с изящной блондинкой — в субботу после завтрака Ева заперлась в своей комнате. Я понятия не имел, в чем была причина конфликта. Дядя Макс решил для разрядки прокатиться на автомобиле, и мама попросила его съездить с ней в Сент-Ивс за свежими моллюсками для обеда. Отец не хотел отпускать ее, поэтому возникла еще одна ссора. В конце концов отец отправился к Плоским Скалам и взял меня с собой. Это было ужасно. Он всю дорогу молчал. Через некоторое время нас догнала Мэриджон. Отец отправил меня в дом узнать, когда будет готов ленч. При гостях в Бариан приходила девушка, которая помогала готовить пищу. Вернувшись в дом, я обнаружил, что дядя Майкл ищет Мэриджон. Я направил его к Плоским Скалам. Узнав насчет ленча и перекусив на скорую руку, я снова пошел к Плоским Скалам, но встретил на горной тропинке отца. Он отвел меня в Бариан и принялся играть на пианино. Он долго сидел за инструментом. Я заскучал и выскользнул в кухню, чтобы еще раз справиться о ленче. В те дни я вечно испытывал чувство голода... И тут вернулись дядя Майкл и Мэриджон; они закрылись в гостиной. Я попытался подслушать их разговор через замочную скважину; отец застал меня за этим занятием и рассердился так сильно, что крепко ударил меня по мягкому месту. Я убежал в бухту. Мама и дядя Макс не вернулись к ленчу, Ева оставалась в своей комнате. Мне пришлось отнести ей поднос с едой; я оставил его у двери. Придя за ним через час, я увидел, что она не прикоснулась к еде; я сел возле лестницы и съел все сам. Думаю, никто на меня за это не обиделся... Мама и дядя Макс приехали к чаю. Я боялся, что отец устроит грандиозный скандал, но...

Джастин замолчал; его пальцы теребили траву, глаза смотрели на море.

— Но что?

— Но ничего не произошло,— медленно произнес Джастин.— Это было очень странно. Я не могу описать, насколько странно. Помню, отец стал играть на пианино, Мэриджон находилась с ним. Дядя Майкл ушел ловить рыбу. Не произошло ровным счетом ничего... После чая дядя Макс и мама отправились в бухту искупаться, и снова ничего не случилось. Я проводил их до берега, но потом мама велела мне уйти; я побрел по берегу и наткнулся на дядю Майкла, который ловил рыбу. Мы немного поговорили. Потом я вернулся в дом и поужинал тем, что нашел в кладовке, поскольку не был уверен в том, что буду обедать со взрослыми. На самом деле позже я пообедал с ними. Ева, спустившись вниз, спросила меня, где дядя Макс. Услышав, что он ушел купаться с моей мамой, она направилась в сторону бухты. 

Обед начался в восемь. Он был великолепным. Подали одно из лучших рыбных блюд, какие готовила мама,— филе соли с гарниром из омаров, крабов и креветок... Я съел три порции. Я это запомнил, потому что взрослые почти не ели. Ева снова ушла в свою комнату; за столом остались Макс, Майкл, Мэриджон и мои родители. Говорила в основном мама, но через некоторое время она, похоже, смутилась и замолчала. И затем...

Он снова смолк, упершись ладонями в мягкий дерн.

— Да?

— Заговорили Мэриджон и мой отец. Они беседовали о музыке. Я не понял ни слова, остальные, думаю, тоже. Наконец мама велела мне лечь в постель, я предложил помочь ей с мытьем посуды — обычная уловка, позволявшая не ложиться спать: я проходил на кухню и выскальзывал из нее через заднюю дверь. Но она не пожелала и слышать об этом. В конце концов дядя Майкл отвел меня наверх. Когда мы поднялись из-за стола, все тоже встали и разошлись в разные стороны. Поднимаясь по лестнице, я в последним момент увидел отца, надевавшего красный свитер; он словно собирался выйти из дома. Дядя Майкл спросил меня: «На что ты засмотрелся?» Я не мог сказать ему, что я хотел знать, не пойдет ли отец к Плоским Скалам — в таком случае я постарался бы тайком выбраться из дома и присоединиться к нему... Но дядя Майкл оставался со мной слишком долго, мне не удалось осуществить мои планы. Он прочитал мне главу из «Острова сокровищ», это было очень мило с его стороны. Когда я остался один, я долгое время лежал без сна, размышляя о том, что происходит внизу. Из музыкальной комнаты доносилась музыка — работал проигрыватель. Кажется, оркестр исполнял симфонию. Через некоторое время пластинка закончилась. Может быть, подумал я, теперь он пойдет к Плоским Скалам. Я выбрался из кровати, надел шорты, пуловер и пляжные тапочки. Выглянув из окна, я увидел, что было уже поздно: луна висела высоко в небе. Заметив мелькнувшую возле дома фигуру человека, я выскользнул на улицу и последовал за ним.

Призрачный лунный свет заливал округу. Я помню, что испытывал страх, особенно когда увидел, что кто-то поднимается от пляжа по тропинке навстречу мне. Я спрятался за скалой. Это была Ева. Она тяжело дышала, словно после пробежки; по лицу ее текли слезы. Она не заметила меня.

Он помолчал, теребя пальцами короткую траву. Спустя несколько мгновений Джастин снял солнцезащитные очки, и Сара увидела отсутствующее выражение его глаз.

— Я долго поднимался по горной тропинке, но не мог догнать отца. Если бы я закричал, мой голос утонул бы в шуме моря. Наконец я остановился, чтобы отдышаться; оглянувшись назад, я увидел, что кто-то идет следом за мной. Я перепугался не на шутку. Я нырнул в заросли папоротника. Человек прошел мимо меня.

Джастин выдержал паузу. Их окружали безмятежность летнего утра, спокойное море, застывшее небо, неподвижные скалы.

— Кто это был? — спросила наконец Сара. Снова пауза.

Пейзаж поражал своей красотой.

— Моя мать,— сказал Джастин.— Больше я ее никогда не видел. 

Вернувшись в Бариан, они увидели стоящий на подъездной дороге автомобиль, но дом был пуст. На кухне что-то варилось в печи, плите тихо шипели две кастрюли; на столе лежала записка.

— Джастин! — крикнула Сара.

Он поднялся наверх, чтобы оставить там рисовальные принадежности.

— Что?

— Мэриджон просит тебя сходить на ферму за молоком. Сара вытащила записку из-под скалки и прошла в холл. Джастин спустился вниз.

— Интересно, где они сейчас?— сказала она; Джастин проверил, достаточно ли у него денег в карманах.

— Думаешь, они решили прогуляться вдоль берега перед ленчем?

— Вероятно.

Джастин, похоже, решил, что ему хватит на молоко, и шагнул к входной двери.

— Хочешь пройтись до фермы?

— Нет, я спущусь к берегу, встречу их и скажу, что мы вернулись.

Он кивнул и вышел на залитую солнечным светом подъездную дорогу. Под его ногами скрипел гравий. Джастин миновал ворота и зашагал по дороге, ведущей на ферму. После ухода Джастина Сара тоже проследовала к воротам и затем пошла по тропе, ведущей к бухте; спустя некоторое время она остановилась, прислушалась. Все было тихо. За ее спиной журчал ручей, на котором стояла водяная мельница. Других звуков не было слышно. Летнее утро было тихим, безветренным; справа и слева от Сары поднимались каменистые холмы. Лондон казался удаленным на тысячи километров.

Она подошла к разветвлению тропы; одна дорожка вела вверх, в горы, другая спускалась к бухте. Сара медленно пошла вниз; в ушах ее зазвучал шум моря, одинокая чайка с пронзительными криками кружила над головой девушки в пустом небе. Сару внезапно охватило чувство одиночества, возникшее без видимых причин. Она остановилась у края бухты, чтобы внимательно осмотреть скалы, но не увидела ни Джона, ни его кузины и начала подниматься вверх, к горной тропинке, чтобы осмотреть окрестности сверху.

Отлив обнажил прибрежные скалы. Сара обогнула по тропинке холм; бухта неожиданно скрылась из виду; дорожка вилась мимо зарослей вереска по пологому склону.

Внизу громоздились скалы. Сотни, тысячи каменных обломков. Там валялись гигантские булыжники, осколки горной породы, мелкие валуны — все это неподвижно лежало у подножия утеса; казалось, будто невидимая рука навеки остановила глыбы, которые неслись к морю.

Тропинка снова раздваивалась — одна дорожка шла горизонтально, вторая спускалась по склону вниз к краю утеса. Сара остановилась.

Скалы внизу выглядели здесь иначе. Они были более крупными, гладкими, образовывали ряд уступов, спускавшихся к воде. Голубое небо отражалось в нескольких маленьких фьордах; отступающие волны нежно облизывали каменистую отмель и заросшие водорослями лагуны.

И тут Сара увидела красную рубашку Джона. Она сохла на камне под лучами солнца; Сара напрягла глаза, желая убедиться в том, что не ошиблась. Она разглядела камешки, которыми были придавлены рукава рубашки, чтобы ее не сдуло в море. 

Сара подошла по тропинке к краю горы. Утес не был очень высоким и отвесным, но девушка все же замерла, прикидывая, как она будет спускаться вниз. Она заметила неровные ступени, выбитые в породе; одна была пропущена, другая осыпалась. Нигде не было следов, указывающих на то, что люди пользовались этим спуском в последнее время. Сара подумала, что ей наверняка удастся найти другой путь вниз. Стоя среди зарослей вереска, она осмотрела край горы. Внезапно девушка поняла, что она напугана, рассержена, растеряна. Именно здесь погибла София. Внизу находились Плоские Скалы. Джон вернулся сюда. Он сознательно вернулся на то самое место, где была убита его жена. Мэриджон привела его сюда. Все дело в ней. Если бы он не захотел снова увидеть ее, он бы не приехал в Бариан. Он говорил о своей любви к этому месту, о том, что он хочет побывать здесь, несмотря на все случившееся, но это было ложью. Он вернулся сюда лишь для того, чтобы снова встретиться с Мэриджон. Других причин нет.

Сара внезапно села на землю, ее щеки пылали, пейзаж расплывался перед глазами девушки. «Почему? — спрашивала она себя, стараясь успокоиться.— Почему? Почему я плачу? Почему чувствую себя больной и несчастной? Почему я вдруг решила, что Джон вернулся сюда не потому, что он любит Бариан, а ради Мэриджон? Почему он не имеет права любить свою кузину? Неужели я ревную? Почему я так разволновалась? Почему, почему, почему?

Потому что Джон солгал мне. Он задумал эту поездку заранее — Мэриджон настроила пианино, потому что знала о его скором прибытии. Потому что он говорил с Мэриджон о вещах, которые скрывал от меня.

Потому что этим утром он предпочел общество Мэриджон моему». Сара смахнула слезы и сжала губы, решив взять себя в руки. Все это чепуха; она ведет себя, как девчонка. Доверие — основа брака, она доверяет Джону. Все обстоит нормально, она навоображала невесть что, не имея никаких доказательств. Она спустится к ним, потому что у нее нет оснований бояться чего-то, что она может там увидеть. Глупо сидеть на горе и плакать. Она немедленно отправится вниз.

Спустя несколько минут она отыскала тропку, ведущую к первой террасе, или уступу, Плоских Скал, и устремилась к красной рубашке. Сара заметила, что снова вопреки своему желанию думает о Мэриджон. Мэриджон — не такая, как все, сказал Джастин. Мэриджон могла говорить с Джоном, когда он пребывал в Отсутствующем Настроении. Мэриджон находила общий язык с ним в те моменты, когда она, Сара, не догадывалась, как к нему подступиться. Мэриджон...

Спускаться по камням было труднее, чем это показалось Саре сверху. Она делала большие петли по склону и вскоре потеряла из виду красную рубашку, поскольку была вынуждена переместиться далеко влево.  

И вдруг она услышала смех Джона. Она остановилась; сердце ее выпрыгивало из груди после трудного спуска, а также по причине, которую она не желала назвать даже самой себе. Затем, презирая себя за малодушие, Сара бесшумно двинулась дальше, стараясь, чтобы они не заметили ее прежде, чем она увидит их.

Внезапно она поняла, что сильно напугана. Впереди Сара увидела большой белый валун, поверхность которого сгладилась за века ветрами и дождями. Сара шагнула дальше, держась за валун; наконец она обогнула его и увидела то, что находилось внизу.

Она испытала огромное облегчение. Ее взору открылась маленькая лагуна, похожая на те, что она видела с горной тропинки. Плоская скала полого спускалась к самой воде. Мэриджон лежала на спине, наслаждаясь теплом солнечных лучей. На ней был белый купальный костюм; темные очки сползли на кончик ее носа; она любовалась поверх них высоким голубым небом, заложив руки за голову. 

Джон в черных плавках сидел у воды поодаль от Мэриджон, опустив ногу в море и лениво покачивая ею.

Сара собралась выйти из-за валуна и окликнуть его, но тут Джон снова рассмеялся и поднял ногой фонтан брызг. Мэриджон медленно приподнялась, опираясь о локоть, и сняла очки. Сара видела лишь ее загорелую кожу выше купальника и блестящие волосы. Лицо Мэриджон было скрыто от глаз девушки.

— Почему?— спросила Мэриджон. Она произнесла лишь одно это слово; Саре захотелось понять, что интересует Мэриджон.

Джон обернулся, и Сара инстинктивно спряталась за белым валуном, чтобы он не увидел ее.

— Не знаю,— услышала она его голос.— Для того, чтобы чувствовать себя счастливым, причины нет.

— А я знаю почему.

Они замолчали. Когда Сара набралась мужества посмотреть на них снова, она увидела, что Джон стоит, глядя на море. Мэриджон тоже поднялась, она стояла в нескольких шагах от него. Они не двигались.

Волны непрерывно набегали на камни лагуны, обрушивая на берег каскад брызг. Больше ничего не происходило. Для паники, охватившей Сару, не было повода. Парализованная страхом, она услышала, как Джон обратился к кузине:

— Почему бы тебе не поехать в Канаду?

Они оба помолчали. Все, кроме моря, казалось, замерло. Наконец Мэриджон заговорила:

— Какой в этом был бы смысл, дорогой Джон?

— Не знаю,— растерянно произнес он.— Не знаю.

— Мы это все уже проходили, Джон.

— Да,— подавленно согласился он.— Мы это уже проходили.

— После смерти твоей жены и неудачного финала моего брака мы обсуждали эту идею в деталях здесь, в Бариане.

— Ради Бога! — внезапно закричал Джон.— Не касайся той истории с Софией! Господи...

— Джон, дорогой.

Они по-прежнему стояли поодаль друг от друга; Джон прислонился к скале, его стиснутые до белизны кулаки были прижаты к бедрам; Мэриджон замерла у воды, ее волосы светились на солнце.

— Мэриджон,— произнес он.— Я знаю, что мы никогда не говорили об этом вслух — ни сейчас, когда мы встретились вновь спустя десять лет после тех событий, ни тогда, но...

— Нет нужды называть все,— перебила она его.— Я понимаю. Не надо говорить об этом.

— Но... Господи, почему? Почему, Мэриджон? Почему, почему, почему?

Она смотрела на него не двигаясь, но почему-то ощущение застывшей картинки пропало, словно волшебство кончилось, загадочность происходящего исчезла. Она не поняла, подумала Сара. Сейчас она спросит Джона, что он имел в виду.

Саре показалось очень важным узнать, о чем говорит Джон.

— Да,— сказал Джон.— Почему? Почему тебе понадобилось убить Софию?

Волна ударилась о скалу, превратившись в фонтан из брызг. Тихая, спокойная лагуна тотчас покрылась бурлящей пеной. Когда шум откатной волны стих, с высокой скалы донесся крик; Сара видела стоящего наверху Джастина; он махал рукой, стараясь привлечь их внимание.

Она тотчас отступила на шаг назад, чтобы спрятаться от него, и начала карабкаться по камням к какому-нибудь укрытию, не дожидаясь момента, когда Джон и его кузина отправятся назад к горной тропинке. Притаившись за грудой валунов, она почувствовала, что задыхается; все ее тело трепетало от волнения. Она посидела некоторое время; вскоре волны стали приближаться к ней, она поняла, что пора возвращаться назад. Она принялась медленно карабкаться в сторону тропинки, ведущей к Бариану. 

Возвращаясь с фермы с молоком, Джастин встретил почтальона, который вел свой велосипед вверх от Бариана; они остановились, чтобы поговорить.

— Сегодня было два письма,— сообщил почтальон, протерев лоб платком.— Одно — для миссис Риверс, другое — вам. Ну и жара! Похоже, погода переменилась.

Последнее время шли дожди. Джастин вежливо согласился.

Зайдя в дом, он поставил молоко на стол в холле и просмотрел корреспонденцию. На письме, адресованном Мэриджон, стоял лондонский штемпель. Адрес был отпечатан на машинке. Возможно, оно было отправлено из конторы Майкла Риверса. Джастин знал, что Риверс по-прежнему ведет все дела Мэриджон.

Второй конверт был белым; Джастин не узнал ровный крупный почерк. Дж. Тауэрсу, эсквайру, прочитал он, Бариан, Сент-Джаст, Пензанс, Корнуолл. Марка также была лондонской.

Джастин вскрыл конверт. Кто ему пишет? Его охватило приятное любопытство. Вытащив листок белой бумаги из тесного конверта, он сел на ступени лестницы и посмотрел, чья подпись стоит низу.

Подпись была короткой. Она состояла из трех букв. Кто-то все ем же крупным ровным почерком вывел имя «Ева». Испуганно поняв, что письмо адресовано не ему, он все же невольно поднял глаза вверх, к первой строчке.

«Дорогой Джон,— писала Ева.— На прошлой неделе я пообедала с Максом в Лондоне. Он хотел знать, почему ты спрашивал у него, где я живу, и чем вызван твой интерес ко мне. В конце концов у нас зашел разговор о событиях десятилетней давности; он сообщил мне, что ты сейчас в Бариане. Макс намерен навестить тебя. Я решила напомнить тебе о том, что ты должен быть предельно осторожен — он знает больше, чем ты думаешь. Если ты хочешь узнать кое-что еще, ты можешь заехать ко мне в любой день, начиная с субботы,— адрес и телефон приведены выше. Я остановилась на несколько дней в Сент-Ивсе и вернусь в Лондон не раньше вторника. Ева».

Джастин перечитал послание трижды. Затем вложил листок в белый конверт и спрятал письмо в свой бумажник. 

Когда Сара наконец добралась до Бариана, у дома стоял серебристо-серый «роллс-ройс»; сквозь распахнутые окна гостиной до девушки донесся смех. Она зашла в дом через боковую дверь и незаметно поднялась в свою комнату. Сев возле туалетного столика, девушка поглядела на себя в зеркало; спустя мгновение она встала, чтобы в ванной смыть с лица следы слез. Вернувшись к туалетному столику, она увидела внизу на лужайке Джона. Он что-то кричал.

— Представляешь, что могло с ней случиться?— услышала она его голос.— Ты точно помнишь, что она отправилась в бухту, Джастин?

Она не услышала ответ Джастина. Штора прикрывала Сару; она увидела, что Джон зашагал по лужайке.

— ...пойди и разыщи ее, вдруг она заблудилась...

Его голос растаял. Фигура Джона расплылась в глазах Сары, девушка почти перестала его видеть. Она снова села за туалетный столик.

— Конечно, она не заблудилась,— донесся снизу голос Мэриджон, показавшийся Саре очень близким и отчетливым.— Вероятно, она решила прогуляться перед ленчем.

— Очередная прогулка?— прозвучал слегка удивленный протяжный голос мужчины, которого Сара не узнала.— Господи, она, похоже, настоящая амазонка! Ни одна нормальная женщина не станет карабкаться утром по склонам Кениджека, а затем забираться на скалы возле Бариана в порядке моциона! Джон не говорил мне, что он женился на поклоннице горного туризма.

— Она — девушка другого типа,— сухо заметила Мэриджон.

— Слава Богу! Я уже мысленно ужаснулся, представив себе могучую даму с мускулистыми плечами и зубами, способными дробить камни. Какая она из себя? Хорошенькая? Джон сказал, что внешне она похожа на Софию.

— Джастин,— сказала Мэриджон,— ты можешь...

— Он уже ушел. Ускользнул минуту тому назад, когда я произносил тираду, обращенную против амазонок. Мэриджон, расскажи мне о Саре.

— Она... ты скоро с ней познакомишься.

— Джон сильно влюблен в нее?

— Он на ней женился.

— Знаю. Я очень удивился. Должно быть, она чертовски хороша.

— Хороша?

— В постели. Можно мне еще выпить?

— Конечно.

На лужайке, залитой теплом летнего утра, воцарилась тишина.

— А ты...— сказал Макс Алекзандер.— Я удивлен, что ты больше не вышла замуж. Что случилось после развода? Ты уехала за границу? Я не видел тебя в Лондоне.

— Я какое-то время работала в Париже.

— Звучит недурно!

— Я умирала от скуки. Смогла выдержать только год.

— А что потом?

— Вернулась. Хочешь, я положу лед в твой бокал?

— Нет, не выношу эту американскую привычку бросать в бокал массу льда... Спасибо... Понимаю. Что ты делала после возвращения в Англию?

— Ничего примечательного.

— Ты вернулась сюда?

— Не сразу.

— Господи, странно, что ты захотела приехать сюда! Тебе самой так не показалось?

— Нет, почему?

— Почему?

— Да, почему? У меня связано с Барианом много радостных воспоминаний.

— Ты, конечно, шутишь.

— Вовсе нет. Почему ты так решил?

Снова пауза. В небе парила чайка с распростертыми крыльями, задрав голову к солнцу. 

— Должен признаться,— сказал Макс Алекзандер,— я не думал, что Джон приедет сюда, тем более с новой женой. Он что-нибудь говорил о Софии?

— Нет.

— Он выбросил из своей души эту часть прошлого?

— Почему, по-твоему, он пригласил тебя сюда?

— Я надеялся,— сказал Алекзандер,— что ты объяснишь мне это.

— Я не уверена, что понимаю тебя.

— Да? Черт возьми, Джон был без ума от Софии, верно? И любой другой мужчина на его месте мог потерять голову. С такой женщиной...

— Софии больше нет. Джон начал новую жизнь. София для него ничего теперь не значит. Ровным счетом ничего.

— Однако он женился на девушке, которая внешне...

— Многие мужчины предпочитают женщин с определенным типом внешности. Это еще ничего не значит. К тому же любовь — это не только интимные отношения или физическое влечение.

— Думаю, это распространенное заблуждение.

— Полагаешь, любые отношения между мужчиной и женщиной имеют сексуальную основу?

— Конечно! Близкие отношения между людьми разных полов невозможны без секса!

— По-моему,— заметила Мэриджон,— мы удалились от исходной темы.

— Но ты со мной согласна?

— Согласна ли я с тобой? В чем я должна с тобой согласиться?

— В том, что близкие отношения между мужчиной и женщиной невозможны без секса.

— Это зависит от того, что представляют собой конкретные мужчина и женщина.

— Напротив, я бы сказал, что все дело лишь в сексуальных запросах людей! Возьмем, к примеру, Джона. Он дважды вступал в брак, имел массу женщин, но все они интересовали его лишь в том случае, если казались ему физически привлекательными.

— Джон имеет полное право заниматься сексом. Большинство мужчин нуждается в этом и получает то что им необходимо. Но почему то, что ты называешь «сексуальными запросами», должно влиять на другие отношения, в которые он может вступать? Что есть такого исключительного в сексе? Он часто не имеет ничего общего с подлинной близостью. Зачем говорить о сексе так, словно это — начало и конец всего? Часто секс представляет собой совершенно бессмысленное занятие.

Задумавшись на мгновение, Алекзандер рассмеялся. Сомнения, испытанные им, придали смеху оттенок неуверенности.

— Это бессмысленное занятие получило весьма широкое распространение!

Не дождавшись ее ответа, он произнес снисходительным тоном:

— Твоя точка зрения — типично женская, Мэриджон.

— Возможно,— равнодушно произнесла она, направляясь в дом.—Извини меня, я должна проверить, не подгорел ли ленч.

— Конечно.

Снова стало тихо. Сара заметила, что она крепко вцепилась пальцами в стул, стоящий перед туалетным столиком. Она посмотрелась в зеркало. Увидела свои печальные глаза, растрепанные волосы, плотно стиснутые губы; на ее лице не было косметики. Она машинально протянула руку к губной помаде.

Я хочу уехать, подумала она; пожалуйста, Джон, давай уедем отсюда. Куда угодно, только подальше от этого места. Уедем немедленно. Если бы я только могла... Она принялась пудрить лицо.

Я не хочу знакомиться с Максом. Мне нет дела до того, что когда-то он был твоим другом, Джон. Я не хочу знакомиться с ним, потому что не люблю мужчин, рассуждающих о женщинах и сексе скучающим тоном, словно они уже перепробовали все и вся. Я хочу уехать, Джон, сейчас, сию же минуту. Если бы мы только могли...

Она распустила волосы, они упали ей на плечи. Потом Сара расчесала их, убрала наверх и заколола. 

Больше всего, Джон, я хочу уехать от твоей кузины, потому что она не любит меня. Я это знаю и ненавижу ее, хотя и пытаюсь это скрыть... Я ненавижу и боюсь ее... не знаю почему. Джон, я хочу убежать отсюда. Дело не в том, что она испытывает ко мне антипатию. «Антипатия»— неточное слово. Она презирает меня. Ты не поверишь в то, что она презирает меня, потому что с первого момента моего появления здесь она проявляет ко мне доброту, но я знаю, что она презирает меня,— я чувствую это. Она презирает меня так же, как она презирала Софию.

Сара положила гребень на столик и поглядела на баночку с жидкими тенями для век.

Лучше не думать о Софии. Но вся эта ложь, Джон, вся эта ложь. А ты уверял, что она умерла в результате несчастного случая. Ты лгал, лгал ради Мэриджон... О Боже, я хочу уехать отсюда, уехать поскорей. Пожалуйста, Джон, увези меня отсюда, потому что мне страшно, я хочу покинуть Бариан...

Она вышла в коридор. Там было прохладно; она прикоснулась горячей рукой к гладким перилам. Спустилась вниз, прошла через холл в гостиную.

Человек, находившийся там, повернулся лицом к Саре, и она увидела то, что было скрыто от нее, когда она слушала беседу, доносившуюся до второго этажа. Она увидела насмешливые, ироничные губы, большие голубые глаза, показавшиеся ей искренними и честными, некогда сломанный нос; от левого виска к челюсти тянулся след от пластической операции. Возле рта залегли складки, обещавшие со временем углубиться. Других указаний на то, что человек испытал в своей жизни боль и страдание, не было. Он выглядел старше Джона, но ненамного. Пережитое не состарило его, не придало его лицу усталого, изможденного выражения.

Сара замерла, глядя на мужчину. Она внезапно потеряла дар речи. Спустя несколько секунд она осознала, что он тоже испытывает трудности, подыскивая вступительную фразу.

— Господи! — произнес он наконец, и его голубые глаза изумленно округлились.— Ты так молода! Я думал, ты ровесница Джона. Никто не сказал мне, что ты так молода.

Она смущенно улыбнулась.

— Не так уж я и молода.

Он тоже улыбнулся, больше ничего не говоря; в его глазах застыло легкое удивление. «О чем он думает? — спросила она себя.— Показалась ли я ему похожей на Софию?»

— Где Джон?— спросила она, не зная, что еще сказать.

— Он отправился искать тебя.

— Да? Я, видно, разошлась с ним.

Она взяла сигарету; мужчина дал ей прикурить.

— Когда вы приехали?

— Примерно полчаса тому назад. Дома был только Джастин, он отправился в бухту сообщить всем о моем прибытии. Похоже, меня не ждали к ленчу... Джон сказал мне, что вы сегодня днем собираетесь навестить его старых друзей, живущих в Пензансе.

— Да?

Она вспыхнула и рассмеялась.

— Я не видела Джона после завтрака. Он ездил с Мэриджон в Пензанс за покупками...

— О, должно быть, у него появились какие-то планы, когда он вернулся в Бариан. Я размышлял о том, чем занять себя. Мэриджон решительно заявила, что у нее «есть дела», Джастин поехал на ее машине в Сент-Ивс, и я остался один. Может быть, я искупаюсь или займусь греблей, если у меня появится спартанский настрой. Обычно я плаваю только в Средиземном море... О, вот и Джон! Он, верно, решил, что ты все же не заблудилась... Джон!

Мужчина вышел сквозь раскрытую стеклянную дверь на лужайку, подняв руку в жесте приветствия. Когда он вновь заговорил, Сара услышала в его голосе прежние небрежно-циничные нотки:

— Джон, почему ты скрыл от меня, что твоя новая жена так молода и хороша собой?  

— Я не хочу ехать,— сказала она Джону.— Можно, я останусь? Я ужасно устала.

В спальне было тихо, жалюзи на окнах отбрасывали тень.

— Как хочешь,— сказал Джон.— Утром в Пензансе я случайно встретил приятеля — когда-то мы вместе занимались бизнесом. Он пригласил меня покататься днем на его моторной лодке. Я подумал, ты получишь от этого удовольствие.

— Извини, Джон.

— Конечно, ты должна отдохнуть, если устала. Не беспокойся. Он наклонился и поцеловал ее в лоб.

— Может быть, Мэриджон поедет со мной,— сказал Джон.— Я спрошу ее.

— Она сказала Максу, что занята.

— Это, вероятно, был вежливый предлог, чтобы не развлекать его. Посмотрим, что она скажет.

— Джон, если ты не хочешь ехать один, я...

— Нет, нет. Полежи, отдохни. Это важнее. Но мне придется поехать к приятелю и посмотреть его новую моторку — я обещал. Если Мэриджон откажется, я отправлюсь один.

Расстроенная Сара осталась ждать на втором этаже; Джон спусился вниз поговорить с Мэриджон; когда он возвратился, Сара узнала, что Мэриджон отказалась ехать с ним.

— Я вернусь часам к шести.— Прежде чем покинуть комнату, Джон поцеловал Сару.— Желаю хорошо поспать.

Но поспала она неважно. Потом Сара надела слаксы, рубашку и спустилась вниз. Джастин уехал в Сент-Ивс, Мэриджон отдыхала на подвесном диванчике в саду с ручкой, бумагой и письмами, которые требовали ответа. Алекзандера нигде не было видно.

Чтобы не попасть на глаза Мэриджон, Сара покинула дом через заднюю дверь; она направилась к горному склону, расположенному за Барианом. Через пять минут она уже была на берегу бухты.

Алекзандер не стал заниматься греблей. Сняв рубашку и ослабив шнурки на туфлях, он грелся на солнце, сидя на камне лицом к морю с книгой в руках и темными очками на носу. Макс заметил приближающуюся к нему девушку и помахал ей рукой. 

— Привет,— сказал он.— Я думал, ты прилегла отдохнуть.

— Я решила не терять отличный день.

Она не воспользовалась протянутой им рукой и самостоятельно забралась на камень рядом с Максом. Прилив продолжался; под ними, разбиваясь о рифы, пенились волны.

— Понимаю,— сказал Алекзандер.

Она заметила, что он уже успел где-то загореть. Вероятно, он был летом за границей. Грудь и плечи Макса были мускулистыми, но начали заплывать жиром. Она вдруг вспомнила мощное тело Джона, его развитую мускулатуру, и подумала о том, как часто в прошлом Макса сравнивали с его другом и как часто это сравнение оказывалось для него нелестным.

— Расскажи мне о себе,— попросил Алекзандер, закрыв книгу и взяв сигарету.— Как ты очутилась в этой забытой Богом стране — Канаде?

Она заговорила Сначала ей мешала застенчивость, но постепенно Сара расслабилась, слова потекли легче. Он помогал ей своей раскованностью к непринужденностью.

— Я был связан с автогонками почти всю мою взрослую жизнь,— небрежно произнес он, когда она спросила Макса о его увлечениях.— Это кошмарное занятие. Человек платит за удовольствие от вождения быстроходной машины и запаха горелой резины тем, что постоянно играет в рулетку со смертью. Я, кажется, устал от этого.

— Чем ты собираешься заниматься?

— Это зависит от того, как долго я проживу,— лаконично ответил он.— У меня проблемы с сердцем. Вероятно, буду продолжать в том же духе и платить за это свою плату, пока не помру.

Сара не знала, что сказать. Она заметила, что его раскованность и небрежность тона, похоже, были наигранными. 

— Должно быть, ты испытываешь странные чувства, вернувшись сюда,— сказала Сара после паузы.— Ты рад, что приехал в Бариан?

— Мне приятно снова увидеть Джона,— произнес он наконец.— Мы когда-то разошлись в разные стороны. Я удивился, когда он позвонил и сказал, что хочет восстановить дружеские отношения... Ты ведь знала о нашей ссоре?

— Да,— без колебаний солгала она.— Джон говорил мне.

— Говорил? Да, наверно.

Он лениво поиграл обложкой книги.

— Узнав, что он возвращается в Бариан, я, честно говоря, удивился. Удивился настолько сильно, что не устоял, когда мне представился такой шанс, перед соблазном приехать сюда; мне захотелось понять, почему он вернулся в Бариан.

«Супер» книги был слегка надорван; Макс задумчиво оторвал от него маленький кусочек в форме треугольника.

— Я не знал, что Мэриджон живет здесь.

— Джон очень хотел повидаться с ней до отъезда в Канаду.

— Да,— согласился Алекзандер.— Ты права.

— Джон мне все рассказал.

Он бросил на Сару пристальный взгляд.

— О чем?

— О нем и о Мэриджон.

— Я не знал,— произнес Алекзандер,— что тут есть о чем рассказывать.

— Ну...— она внезапно растерялась; Сара не сразу нашла нужные слова.— Он сказал, что был очень дружен с ней, они провели вместе часть детства.

— О, понимаю. Он зевнул.

— Да, они очень дружили.

Саре на мгновение показалось, что он больше ничего не скажет, о вдруг Макс произнес:

— Что ты думаешь о Мэриджон?

— Я...

— София ненавидела ее; об этом тебе Джон тоже говорил? Это, правда, не имело большого значения, Джон был готов поклоняться земле, по которой ходила София: она везде чувствовала себя как дома. Могла говорить и делать все, что угодно. Приятное положение для женщины, верно? К несчастью, София не понимала, как ей повезло: она злоупотребляла своим статусом до того дня, когда она обнаружила, что от неге ничего не осталось, а любящий муж превратился в чужого ей человека.

Он сделал затяжку и посмотрел на воду, разбивающуюся о скалы в нескольких метрах от неге и с шипением откатывающуюся назад.

— Джон наверняка говорил тебе об этом.

Волны снова набежали на гальку, забурлили возле скал.

— Я жалел Софию,— сказал через не которое время Алекзандер.— Думаю, я был единственный человеком, испытывавшим к ней жалость. Мэриджон презирала ее; Джон ехал к ней абсолютно равнодушен; Майкл, этот добропорядочный гражданин, столп общества, всегда смотрел свысока на сексапильную иностранку с кошачьей моралью! Но я жалел ее. Ты знаешь, все кончилось плохо. Она не понимала причин подобного отношения к ней, не знала, что ей делать. Да и что она могла поделать? Внешних поводов для бунта не было. Она не застала Джона в постели с другой женщиной. Он не хлестал Софию плетью дважды в день. Не было ничего осязаемого, никаких реальных поводов для недовольства, ничего такого, что позволяет сказать: «Это уже чересчур! Немедленно прекрати!» Она внезапно обнаружила, что любящему мужу нет до нее дела; она не понимала, как это произошло.  

— Может быть, она это заслужила. Если София постоянно изменяла Джону...

— Да нет, все было не так! Она вела себя как избалованный ребенок, хмурилась, жаловалась, но не и изменяла ему. Флиртовала на вечеринках, раздражала Джона своими выходками и причудами, но не изменяла ему. Был ли у нее шанс изменять ему, находясь безвылазно в этом забытом Богом уголке? И вообще, несмотря на свои жалобы, она находила Джона весьма привлекательным, ей нравилось быть объектом поклонения и обожания. Лишь осознав, что она потеряла Джона, она изменила ему, надеясь вернуть назад. Сара уставилась на Макса. 

— Он словно ничего не замечал. Она дразнила его, а он остался равнодушным. Проявляла изобретательность, стараясь вернуть Джона в свою постель, а он не реагировал на ее ухищрения. Это стало ужасным испытанием для Софии, чьим единственным оружием была ее сексуальная привлекательность. Когда она осознала свое бессилие, у нее не осталось ничего — она подошла к концу пути. А он по-прежнему оставался равнодушным.

— Он...

Слова застряли в горле Сары.

— Он, верно, мало ее любил. Если бы он любил ее по-настоящему...

— Ему было наплевать на нее.

Макс бросил сигарету в небольшую лужицу, образовавшуюся среди камней; окурок с шипением потух.

— Я расскажу тебе, что случилось, и ты все поймешь.

В тот уикэнд я приехал в Бариан с подругой, которую звали Ева. У нас был роман, полагаю, Джон говорил тебе об этом, но к тому моменту он уже начал угасать. Мы прибыли вечером в пятницу, неважно провели вместе ночь и крепко поссорились за завтраком. Не лучшее начало уикэнда у моря! После ссоры Ева заперлась в своей комнате, а я решил прокатиться вдоль побережья до Сент-Ивса или съездить в Пензанс. Вождение автомобиля действует на меня успокаивающе после неприятных сцен.

Когда я садился в автомобиль, из дома вышла София. Господи, я и сейчас вижу ее точно живую! На ней были узкие черные слаксы в обтяжку и то, что американцы называют «гальтером» — миниатюрная вещица, прикрывающая бюст и оставляющая открытым живот. Значительная часть ложбинки между грудями также была выставлена на всеобщее обозрение. Ее волосы были распущены, они падали на плечи — этот стиль ввела в моду Бриджит Бардо. «О, Макс! — широко улыбаясь, сказала София.— Ты едешь в Сент-Ивс? Возьми меня с собой!» Ее слова прозвучали как приглашение в постель. Я замер в растерянности, потом пробормотал «пожалуйста» или что-то в этом роде. Джон, появившись в дверях, окликнул Софию, но она не отреагировала и устроилась поудобнее на сиденье.

«София,— произнес он, подойдя к машине.— Я хочу поговорить с тобой».

Пожав плечами, она заявила, что едет со мной в Сент-Ивс купить моллюсков к обеду. Джон повернулся ко мне: «Ты пригласил ее или она напросилась сама?»

«Джон, дорогой,— опередила меня София,— ты выставляешь себя на посмешище». У нее была забавная привычка растягивать гласные при волнении; в такие моменты иностранный акцент усиливался.  

Джон задрожал от ярости. Я стоял и растерянно смотрел на него. «Это ты выставляешь себя на посмешище! — закричал он..— Думаешь, я не заметил, как ты флиртовала вчера вечером с Максом? Думаешь, Ева этого не заметила? Почему, по-твоему, они поссорились утром? Я не допущу, чтобы моя жена вела себя при гостях, точно шлюха. Либо ты выйдешь из машины и перестанешь вести себя, как проститутка, либо я положу конец этим твоим уикэндовским приемам раз и навсегда».

«Послушай, Джон»,— попытался вмешаться я, но он не стал меня слушать. Я хотел плеснуть масла на бушующие воды, но мои усилия были напрасными.

«Это нелепо! — София тоже вышла из себя.— Твоя ревность просто смешна! Я хочу купить моллюсков к обеду, Макс едет в Сент-Ивс — почему бы ему не подвезти меня? Почему?»

Конечно, такая постановка вопроса подразумевала, что Джон раскипятился из-за пустяка. Но она сидела на переднем сиденье лоего автомобиля с распущенными волосами, падающими ей на плечи, и бюстом, торчащим из гальтера, ее губы были обиженно поджаты. Господи, любой мужчина на месте Джона имел право заподозрить что угодно! 

«Тебе лучше остаться, София! — сказал я.— Я куплю тебе моллюсков. Скажи мне, какие тебе нужны». «Нет,— заявила она,— я поеду с тобой».

Возникла крайне неловкая ситуация. Я не знал, что мне делать, София смотрела на Джона, он — на нее, я пытался придумать, как мне потактичней ускользнуть. И тут у двери дома кто-то чихнул. Это был ребенок. Он, полагаю, слушал наш разговор, пытаясь разуметь, что происходит. Чихнув, мальчик повернулся к двери, чтобы зайти в дом, но Джон окликнул его, и он покорно подошел отцу.

«Прогуляемся, Джастин, к Плоским Скалам.— Джон взял сына за руку.— Мы идет к Плоским Скалам».

Больше он ничего не сказал. День был жаркий, вроде сегодняшнего; купив моллюсков, мы остановились возле одной из бухт, чтобы искупаться. Я забыл название бухты. Она была маленькой и безлюдной. Попасть в нее можно было только во время отлива.

Я не ищу себе оправданий. Я занимался любовью с женой моего лучшего друга — оправдать это нельзя ничем. Да, София сама предложила искупаться, она знала эту бухту; София сняла с себя всю одежду и первой коснулась меня руками, ну и что? Думаю, обладай я хоть граммом порядочности, я бы твердо сказал «нет», но я не сделал этого. Наверно, я не слишком порядочный человек. Были и другие причины... Понимаешь, Джон часто отнимал у меня то, что принадлежало мне. Он какое-то время интересовался автоспортом; когда я свел его с нужными людьми, оказалось, что он водит спортивную машину лучше, чем я, и они стали проявлять к нему больший интерес, нежели ко мне. Возникали и другие ситуации... Тут не было вины Джона. Так уж он устроен. Но я начал злиться, во мне накапливалась обида, в которой я едва признавался себе. Когда мне представился шанс овладеть его женой, я не испытал колебаний.

Мы вернулись в Бариан часам к четырем. Там было очень тихо. В первый момент мы подумали, что все куда-то ушли, затем мы услышали звуки пианино.

«Он сумасшедший! — изумилась София.— Сидеть у пианино в такой чудесный день!»

Пройдя по коридору, она открыла дверь музыкальной комнаты. «Джон»,— произнесла она и смолкла. Я подошел к ней, чтобы посмотреть, почему она замолчала, и увидел, что Джон бы не один. С ним находилась Мэриджон.

Я не могу описать, насколько странной показалась мне эта сцена. Счастливая, умиротворенная Мэриджон сидела на диване у окна. Джон находился у инструмента. Их разделяло расстояние в два метра.

«Привет,— обратилась Мэриджон к Софии; ее глаза были голубыми, ясными, немигающими.— Тебе удалось найти моллюсков в Сент-Ивсе?»

Я навсегда запомнил тон, которым она произнесла эти слова, потому что впервые осознал, как сильно она презирает Софию.

«Где Майкл?»— спросила София. Мэриджон ответила, что не имеет об этом понятия. «Разве он не ловит рыбу?» - сказал Джон. Они оба рассмеялись, и Джон снова заиграл.

Нас словно не существовало.

«Я схожу в бухту с Максом»,— сказала вдруг София. «Да?»— отозвался Джон, перевернув одной рукой страницу с нотами.

«Смотри не обгори,— предупредила Мэриджон.— Солнце сегодня жаркое, верно, Джон?»

«Очень жаркое»,— согласился Джон; он продолжал играть, не поднимая головы.

Мы ушли. София была в ярости, хотя ничего не говорила. Прибыв на берег, мы обнаружили, что ребенок следовал за нами; София сорвала свою злость на нем, она отослала его назад в дом. Несчастный мальчик! У него был такой встревоженный, растерянный вид. Он побрел вдоль берега и вскоре скрылся из виду за скалами. 

Мы искупались; София заговорила о Мэриджон и в конце концов стала плакать. «Терпеть ее не могу,— заявила София.— Когда она приезжает сюда, все идет наперекосяк». Я спросил, что плохого сделала Мэриджон, и София не смогла мне ответить. Она лишь заплакала еще сильнее. На самом деле ничего не было, вот что озадачивало. Объяснять было нечего.

Я попытался успокоить Софию, обнял ее, и случилось наихудшее — Ева услышала, что я вернулся из Сент-Ивса, и спустилась вниз, чтобы поискать меня. Она застала меня на «месте преступления»— вспыхнула новая ссора; Ева убежала в Бариан. Вечером Она не вышла к обеду.

Обед прошел напряженно. София решила проследить за приготовлением пищи, мы появились в столовой не вместе; было ясно, что она хочет сыграть роль хорошей хозяйки, оживленной и разговорчивой; она делала вид, будто ничего не случилось. Я подыгрывал ей как мог, иногда к нам, помню, подключался Майкл. Но Мэриджон и Джон не раскрывали рта. Со временем за столом установилась гнетущая тишина. Это трудно описать. Всеобщее молчание действовало на нервы. Если бы хоть кто-то говорил, ситуация не была бы столь тягостной. В конце концов и София смолкла, я не знал, что еще сказать, Майкл тоже притих. В комнате воцарилась тишина. И тут Мэриджон заговорила.

Она обращалась исключительно к Джону. Они беседовали о музыке; эта тема была доступна только им двоим, остальные ею не владели. Они говорили минут десять, потом снова замолчали; я испытывал такую скованность, что с трудом пользовался ножом и вилкой. Потом София отправила ребенка спать. Он немного покапризничал, не желая уходить, но в конце концов Майкл увел мальчика наверх. У меня сложилось впечатление, что Майкл хотел улизнуть... Мы поднялись из-за стола, Джон вышел в холл. Он надел красный свитер, и София спросила: «Ты уходишь?» «Мы с Мэриджон прогуляемся до бухты»,— отозвался Джон.

Они ушли. Они отсутствовали недолго, минут десять: вернувшись, они удалились в музыкальную комнату. Майкл, спустившись на первый этаж, присоединился к ним. Я помогал Софии мыть посуду на кухне. Когда Джон и Мэриджон возвратились в дом, София подошла к двери музыкальной комнаты и стала слушать. Работал проигрыватель. «Посмотрю, что там происходит»,— сказала София. «Оставь их одних,— посоветовал ей я.— Погуляй со мной немного. В любом случае с ними находится Майкл». «Я хочу услышать, что он скажет»,— заявила София. Я сказал ей, что Джон скорее всего вовсе ничего не скажет, но Софии хотелось увидеть, как будут развиваться события.

Мы стояли в холле. София сказала, что мы встретимся сегодня вечером позже — «там, где мы сможем побыть одни и поговорить без свидетелей. Буду ждать тебя у Плоских Скал в десять часов». Я согласился, и она прошла в музыкальную комнату. Я остался в холле один. Я все помню очень отчетливо. Спустя мгновение проигрыватель смолк. В холле не было освещения, лишь сумеречный свет проникал сквозь окна; красный свитер Джона, напоминавший кровавое пятно, валялся на дубовом сундуке, стоявшем возле двери.

Вскоре я вышел из дома. Спустившись в бухту, полюбовался морем, затем вернулся в дом, чтобы надеть свитер — стало холодно. После этого я снова покинул Бариан. Я отправился к Плоским Скалам по горной тропинке; через четверть часа я оказался на берегу.

Он замолчал. Вода с шипением накатывалась на гальку.

— Я подождал некоторое время,— продолжил Макс,— но София, конечно, не появилась. Размышляя о том, что могло с ней случиться, я услышал крик. Я тотчас бросился к источнику звука но, когда я поравнялся с Софией, она уже была мертва.

Макс снова замолчал. Он снял очки, и Сара впервые увидел выражение его глаз.

— Бедная София,— медленно произнес Макс.— Это было ужасно. Я всегда испытывал к ней жалость...  

Джастин прибыл в Сент-Ивс к тому моменту, когда часы на церкви, стоящей возле пристани, пробили три раза. Туристы заполнили улицы, высыпав на мостовые и затрудняя автомобильное движение. Пешеходы захватили Сент-Ивс, мешая водителям, с трудом пробиравшимся по узким улочкам. Джастин испытал облегчение, добравшись наконец до автомобильной стоянки и заглушив мотор. Он вылез из машины. Воздух был соленым и свежим, солнце — ласковым, теплым. Джастин зашагал по ступенькам вдоль городской стены; чайки кружили над рыбацкими лодками; стоящими в гавани; на мысе белели сгрудившиеся домики местных жителей.

С набережной Джастин поднялся на Фиш-стрит, потом свернул в переулок, выложенный каменными ступенями, которые вели вверх. Они закончились крутой узкой мостовой, поднимавшейся еще выше на холм. Дверь с цифрой «5» была бледно-голубой; вьющиеся растения, тянувшиеся от окон, сплетались над крыльцом.

Он нажал кнопку звонка.

Дверь открыла женщина. В ее голосе явственно звучал лондонский акцент; на ней была типично лондонская одежда; Джастин заметил, что тыльная сторона ее руки испачкана краской.

— Здесь живет Ева?— неуверенно спросил Джастин, внезапно занервничав.

— Вас ждут, да? Проходите. Она наверху — вторая дверь справа.

— Спасибо.

В прихожей блестело много бронзовых украшений. Джастин сжал рукой перила лестницы и стал медленно подниматься вверх, не останавливаясь и не оглядываясь. Женщина смотрела на него. Он чувствовал на себе ее пристальный, изучающий взгляд. Она, похоже, пыталась понять, кто он такой и какие отношения связывают его с женщиной, ждущей наверху. Добравшись до конца лестницы, Джастин остановился, чтобы перевести дыхание. Ему вдруг стало очень жарко.

Он стоял перед второй дверью справа. Шагнув вперед, Джастин поднял руку, чтобы постучать.

— Заходите,— голос женщины раздался почти в тот самый момент, когда костяшки пальцев Джастина коснулись деревянной панели; он внезапно перенесся в прошлое, превратился в мальчика, увидевшего нетронутый ужин возле запертой двери и постучавшего по ней, чтобы спросить, можно ли ему съесть еду, от которой отказалась Ева.

Он замер, предавшись воспоминаниям. 

— Заходите,— повторила женщина; он повернул ручку, и в этот момент она открыла дверь. Спустя мгновение они уже смотрели друг на друга через порог.

На ее лице не отразилось и намека не узнавание. Джастин уловил тень разочарования, потом раздражения; он почувствовал, что его уши вспыхнули.

— Вам, верно, нужен кто-то из соседей,— сухо произнесла она.— Кого вы ищете?

Он проглотил слюну, забыв все заготовленные ранее вступительные слова. Охваченный испугом, Джастин удивился тому, что у него хватило смелости явиться сюда. Он опустил глаза, поглядел на ее ноги. На ней были белые сандалии, строгие и элегантные; несмотря на свое смятение, он поймал себя на мысли о том, что ее туалеты слишком шикарны для скромного курорта, удаленного от Лондона.

— Погоди,— сказала она.— Я тебя знаю.

Он прочистил горло. Обретя некоторую уверенность, посмотрел ей в глаза. Вид у нее был растерянный, но не враждебный. Джастин почувствовал себя лучше.

— Ты — Джастин,— внезапно произнесла она. Он кивнул.

Постояв секунду без движения, она раскрыла дверь пошире и повернулась лицом к комнате.

— Проходи,— сказала она через плечо.

Он проследовал за ней. Комната была маленькой, из окна виднелись крыши домов и кусочек голубого моря, освещенного солнцем.

— Ты не похож на своих родителей, да?— рассеянно заметила она, сев на стул перед туалетным столиком и стряхнув пепел в сувенирную пепельницу.— Я с трудом узнала тебя. Ты здорово похудел. Он настороженно улыбнулся, опустившись на край кровати.

— Ну,— произнесла она после продолжительного напряженного молчания,— зачем ты пришел? У тебя есть сообщение от отца?

— Нет,— сказал он,— отец не знает, что ты здесь. Твое письмо по ошибке попало ко мне, я не показал его Джону. По-моему, тебе не следует беспокоить моего отца во время его медового месяца.  

Она, похоже рассердилась, резко повернулась к Джастину, и он заметил в ее глазах злость.

— Что за игру ты затеял?— холодным тоном спросила она. Он забыл о своем страхе и смущении, с вызовом посмотрел на нее.

— Ты хотела поговорить о том, что произошло десять лет назад в Бариане,— сказал он.— Ты хотела поговорить о Максе.

— С твоим отцом. Не с тобой.

— Я знаю больше, чем ты думаешь. Она недоверчиво улыбнулась.

— Неужели? Ты был тогда ребенком. Ты не мог понимать, что происходит.

— Я видел, как умерла моя мама,— сказал Джастин; глаза женщины округлились, выражение лица изменилось.— Я видел все, понятно? В тот вечер я проследовал за убийцей в горы; он столкнул мою мать со скалы у меня на глазах... 

В начале шестого Сара покинула бухту и направилась к дому, чтобы узнать, возвратился ли Джон из Пензанса. Алекзандер остался на берегу. Возле серебристо-серого «роллс-ройса», принадлежавшего Максу, она увидела голубой «хиллман». «Чей это автомобиль? — подумала она.— Давно ли он тут стоит?»

В затененном холле было прохладно; Сара остановилась на мгновение перед зеркалом, поправила прическу и зашла в гостиную.

Мэриджон сидела за столом у окна, сжимая пальцами ручку. У нее за спиной, слева, находился высокий симпатичный мужчина со спокойными глазами и волевым ртом. Он мог видеть через плечо Мэриджон, что она пишет. Когда Сара вошла в комнату, они оба подняли головы.

— А, это ты,— Мэриджон на мгновение положила ручку.— Майкл, дорогой, это Сара... Сара — это Майкл Риверс.

— Здравствуй,— сказал Риверс; приветливо улыбнувшись, он оглядел ее глазами юриста. Сара ответила на приветствие; изучающий взгляд законника потеплел, рот стал более мягким.

— Позволь поздравить тебя со вступлением в брак. Лучше сделать это с опозданием, чем никогда.

— Спасибо,— застенчиво произнесла она.— Большое спасибо.

Возникла пауза. Смущенно словно объясняя свое появление, Сара сказала:

— Я захотела узнать, не вернулся ли Джон. Он не сказал точно, когда возвратится из Пензанса, и я подумала, что, возможно...

— Нет,— сказала Мэриджон,— его еще здесь нет. Она повернулась к Майклу.

— Дорогой, сколько еще бумаг я должна подписать?

— Еще вот этот акт о передаче...

Он склонился над Мэриджон. Его движение заставило Сару приглядеться к этой паре. Она внезапно вспомнила слова Джастина. «Было видно, что он любит ее. Он целовал ее в присутствии других людей, по-особому улыбался ей — ну, ты понимаешь? Дети всегда замечают подобные вещи...»

Казалось странным, что они развелись.

— Отлично,— сказал Риверс, собирая бумаги; Мэриджон отложила ручку в сторону.— Завтра я увезу их в Лондон.

— Ты остановился где-то поблизости от Бариана?

— У Хоукинсов в Маллионе.

— У Хоукинсов! Ну конечно! Они по-прежнему живут в том маленьком домике у пристани?

— Нет, они...

Он замолчал, прислушался. Мэриджон тоже стала слушать. Сара почувствовала, что ее сердце забилось чаще; она повернулась к двери. Издалека донеслись звуки шагов; гравий скрипел под чьими-то ногами.

— Это Джон,— сказал Риверс— Ну, мне пора. Я сообщу тебе результат этих переводов и свяжусь с Матисоном из Сити насчет государственных ценных бумаг.

Но Мэриджон по-прежнему вслушивалась в шорох шагов. Они уже доносились с крыльца, потом — из холла. Вдруг стало тихо — человек остановился.

— Джон! — позвала Мэриджон. Дверь гостиной открылась.

— Здравствуй, Майкл,— невозмутимо произнес Джон.— Как дела? Привет, дорогая Сара,— тебе уже лучше?

Он наклонился, чтобы поцеловать ее.

— Значительно лучше,— ответила она, крепко сжав его руку и отпустив ее, лишь когда он шагнул к столу.

Джон повернулся к Риверсу. 

— Почему ты не сообщил нам о своем визите заранее по телефону, Майкл? Останешься пообедать?

— Нет,— сказал Риверс.— Я на пару дней остановился у друзей в Маллионе и заглянул сюда, чтобы обсудить кое-какие деловые вопросы с Мэриджон.

— Позвони своим друзьям и скажи, что не приедешь к обеду. Они, думаю, не обидятся. Пообедай у нас!

— Боюсь, это невозможно,— сказал Риверс.— Но все равно спасибо.

— Мэриджон! — обратился Джон к кузине; глаза его оживленно блестели.— Ты ведь хочешь, чтобы Майкл остался, верно? Уговори его!

Мэриджон повернулась к Риверсу.

— Ты ведь останешься, Майкл? Пожалуйста. Он пожал плечами, беспомощно развел руками; неожиданно Мэриджон одарила его ласковой улыбкой, и он сдался.

— Когда ты в последний раз обедал со мной? Он снова пожал плечами, ничего не говоря; Сара увидела, как он склонил голову, выражая свое согласие, и почувствовала, что он сделал это вопреки каким-то своим соображениям.

— Сара, где Макс?— спросил Джон, заставив девушку вздрогнуть.

— Он... он еще загорает в бухте.

— А Джастин?

— Наверно, он в Сент-Ивсе.— Мэриджон шагнула к стеклянной двери.— Майкл, выйди в сад, сядь на подвесной диванчик и забудь на некоторое время о всех этих скучных документах. Джон, наверно, хочет побыть наедине с Сарой.

Это было сказано специально, внезапно подумала Сара. Она хочет каким-то образом повлиять на Майкла. И Джон участвует в этой игре; он задал тональность вечеру, а Мэриджон подыгрывает ему. Приглашение означало, что прошлое забыто, похоронено, они хотят показать Майклу, что все в порядке, им нечего скрывать.

Сара пыталась совладать со своим нарастающим страхом, но тягостные мысли не покидали ее. Как могли Джон и Мэриджон действовать согласованно, если Джон не знал заранее о сегодняшнем приезде Майкла? Нет, он знал о нем. Он вошел в комнату и сказал: «Здравствуй, Майкл», хотя до того момента, когда Джон открыл дверь, ему не было известно, что Майкл находится в гостиной... Возможно, он узнал автомобиль Майкла. Но машина была новой Джон не мог видеть ее десять лет назад. Однако он, несомненно знал, что застанет в комнате Майкла и Мэриджон...

— Пойдем наверх, дорогая, поговорим.— Джон обнял Сару за талию.— Я хочу принять душ и переодеться. Ты расскажешь мне, чем занималась.

Поднявшись на второй этаж, она села на край ванны; Джо принял душ; Сара растерла мужа полотенцем. Он рассказал ей своем приятеле, жившем в Пензансе, подробно описал моторную лодку и прогулку по морю. Вернувшись в спальню, чтобы одеться он остановился и улыбнулся Саре.

— Теперь расскажи мне, что ты делала! Ты за весь день не сказала мне ни слова! Ты еще любишь меня?

Внезапно к ее горлу подкатился комок, она испытала чувство боли.

— О, Джон,— вымолвила Сара и тут же оказалась в его объятиях, прижалась щекой к его груди; он поцеловал ее глаза, пытаясь остановить слезы.

— Сара,— взволнованно произнес он.— Сара, дорогая Сара, в чем дело? Что я сказал?

— Я...— Она собрала всю свою силу воли и заставила себя поглядеть ему в глаза.— Джон, я что-то очень хочу. Ты можешь...

— Скажи мне,— тотчас произнес он,— и ты это получишь. Ты только скажи, чего ты хочешь.

Она набрала воздуха в легкие.

— Я... я хочу вернуться в Канаду, Джон. Не хочу оставаться здесь. Вернемся домой, Джон. Я не хочу оставаться здесь. Извини, но я...

— Не понимаю. Почему ты не хочешь оставаться здесь? Я собирался провести в Бариане еще неделю. 

Она больше не плакала. Она лишь смотрела на его лицо и думала: «Все — правда. Что-то тут есть. Макс не лгал. Тут есть нечто неуловимое, неописуемое словами. Все — правда».

— Мне казалось, тебе тут нравится. Что случилось? В чем дело?— сказал Джон.

Она покачала головой.

— Мэриджон...

— Что — Мэриджон?

Он произнес это слишком торопливо и тотчас пожалел о том, что выдал свои чувства.

— Она меня не любит.

— Ерунда. Она находит тебя очень хорошенькой, считает, что ты прекрасно подходишь мне; она рада, что я женился на такой славной девушке, как ты.

Она отвернулась от него, но он крепко обнял Сару, не отпустил ее от себя.

— Идем сюда.

Полотенце упало с его бедер. Он подвел Сару к кровати и уложил на нее; девушка прильнула к нему в порыве страсти. Она боялась, что не пробудит в нем ответного чувства.

— Сара...— удивленно произнес он.

Внезапно в нем вспыхнула страсть; движения ее рук и тела были полны любви к нему; Джон принимал ее любовь и сам отвечал на чувства Сары. Когда он наконец откатился от Сары, пот заливал ей глаза, по щекам текли слезы; тело девушки болело.

— Я люблю тебя,— сказала она.— Я люблю тебя. Он все еще пытался отдышаться, тело его дрожало, кулаки были сжаты, глаза закрыты. Он не может расслабиться, подумав Сара, и я тоже. Здесь нет покоя. Мы сейчас не заснем. Здесь отсутствует покой.

— Джон,— сказала она.— Джон, дорогой, увези меня отсюда, Уедем завтра. Вернемся в Лондон, в Канаду, куда угодно, только не останемся здесь.

Его кулаки были стиснуты так сильно, что костяшки пальцев побелели.

— Почему?—произнес он в подушку резким, враждебны тоном.— Почему? Назови хоть одну вескую причину.

Она молчала. Он повернул ее лицом к себе.

— Дай мне еще пару дней,— попросил Джон.— Пожалуйста. Если ты любишь меня, дай мне пару дней. Сейчас я не могу уехать.

Она попыталась выговорить слово «почему?», но ей не удалось это сделать. Она встала, прошла в ванную, вымылась; вернувшись в спальню, Сара застала Джона в том же положении, в каком она оставила его. Она начала одеваться. Через некоторое время она села перед зеркалом и принялась причесываться; она не пыталась заговорить с Джоном. Ничто нарушало воцарившуюся в комнате тишину.

— Сара,— рассеянно произнес наконец Джон.— Сара, пожалуйста.

Она повернулась к нему лицом.

— Мэриджон — твоя любовница?

Он молча уставился на нее мрачными непроницаемыми глазами.

— Нет,— произнес он наконец.— Нет, конечно. Сара...

— Она была твоей любовницей?

— Нет! — с внезапным яростным протестом в голосе выпалил он.— Никогда!

— У тебя был с ней роман в то время, когда умерла София?

— Нет!

Джон вскочил с кровати и подошел к Саре.

— Нет, нет, нет!

Он сжал руками плечи девушки и начал трясти ее.

— Нет, нет, нет!

— Джон,— мягко сказала она.— Тсс, Джон... Он сел рядом с ней на стул.

— Если ты хочешь уехать отсюда по этой причине, выбрось все из головы,— произнес Джон.— Ничего подобного между нами нет. Она...

Он замолчал.

— Что — она?

— Она испытывает отвращение к любому проявлению физической любви. Ты не догадалась? Она не выносит любого, даже случайного прикосновения мужчины. Неужели ты не заметила, что я никогда не касаюсь ее? Я даже не поцеловал ее при встрече. Неужели ты этого не заметила?

Они смотрели друг на друга. Пальцы Джона дрожали.

— Понятно,— сказала она наконец.

Он немного успокоился. Она поняла, решил Джон, что является ключом к поведению Мэриджон. На самом деле Сара лишь увидела отчаяние в его глазах и физическое напряжение в каждом мускуле его тела. 

Когда Сара спустилась вниз, в полутемном холле было тихо. Она решила, что остальные обитатели Бариана все еще находятся в саду. Макса Алекзандера нигде не было видно. Остановившись у распахнутого окна, чтобы взглянуть на горы и послушать журчание ручья, текущего за воротами, она подошла затем к двери гостиной и открыла ее.

Она ошиблась. Риверс и Мэриджон уже покинули сад. Когда Сара вошла в комнату, Риверс резко повернулся к двери; сидевшая на диване Мэриджон тоже посмотрела на девушку.

— Я... извините меня,— пробормотала Сара.— Я думала...

— Все в порядке,— непринужденно сказал Риверс, пытаясь успокоить девушку.— Заходи. Мы обсуждали, не смыло ли Макса волной в море.

Мэриджон встала. На ней было простое хлопчатобумажное платье очень красивого оттенка, без рукавов. На лице Мэриджон не было видно следов косметики, она сняла с себя все украшения, даже обручальное кольцо.

— Ты куда?— внезапно спросил Риверс.

— Проверю, как дела на кухне.

Мэриджон неторопливо шагнула к двери, не глядя на Майкла и Сару, и вышла в холл. В комнате воцарилась тишина.

— Выпьешь, Сара?— сказал наконец Риверс.

— Нет, спасибо.

 Она села, подобрав подол платья и пытаясь угадать, о чем говорил Риверс до ее появления. Сара сочиняла какую-нибудь фразу, которой можно было начать светскую беседу, когда Риверс спросил: 

— Джон наверху?

— Да, наверху.

— Ясно.

Он стоял у серванта, положив руку на графин.

— Ты уверена, что не хочешь выпить со мной?

Она снова покачала головой. Майкл смешал для себя виски с содовой.

— Как долго,— спросил он,— ты собираешься пробыть здесь

— Не знаю.

Он вдруг резко повернулся к ней лицом; посмотрев на нее Сара почувствовала, что ему известно, в каком состоянии она находится.

— Ты хочешь уехать отсюда, да?

— Нет,— солгала она из гордости.— Нет, мне здесь нравится.

— На твоем месте я не стал бы здесь задерживаться. Она пожала плечами, изображая безразличие.

— Джон хочет провести тут еще день или два.

— Ну конечно.

Майкл отпил спиртное; Сара заметила, что его пальцы сильно сжимают ножку бокала.

— Я не знал, что вы оба приехали сюда,— произнес он наконец.— Я думал, что он никогда больше не увидит Мэриджон. Я знаю, она решила с ним не встречаться. Похоже, он уговорил е изменить свое решение.

Она посмотрела на него. Из кухни донесся звон металлической посуды.

— Он хотел увидеть ее снова — я это знаю, потому что он приходил ко мне и пытался узнать, где она находится. Я, конечно, не сказал ему этого. Она считала, что ей лучше не встречаться с ним, мне это было известно. Я также знал, что последствия могут оказаться ужасными, если...

Он замолчал. С лестницы донеслись шаги; Джон насвистывал старую американскую песню в стиле кантри «Ты снова побеждаешь».

— Послушай,— сказал внезапно Риверс.— Я должен поговорить с тобой об этом. Это в наших общих интересах, понятно? Я должен поговорить с тобой.

— Но я не понимаю. Почему...

— Тебе следует увезти Джона отсюда. Я не могу уговорить Мэриджон — мы уже даже не женаты. Но ты можешь уговорить Джона. У вас ведь медовый месяц, верно? Вернитесь в Канаду, уезжайте куда угодно. Увези его отсюда.

— Отсюда?

— От Мэриджон.

Свист прекратился; Джон открыл дверь.

— Сара? Ты здесь! Прогуляемся до бухты и спасем Макса!

— Кажется,— сказал Риверс,— он сейчас подходит к дому. Джон вышел через стеклянную дверь на лужайку.

— Макс! — закричал он, поднимая руку в приветствии.— Где ты был, негодяй? Мы решили, что ты утонул!

Сара встала, чтобы проследовать за Джоном на лужайку; Риверс мгновенно оказался возле девушки. 

— Давай погуляем после ужина, я все тебе объясню.

— Я...

— Это в твоих интересах,— перебил ее Майкл.— По-моему, ты не понимаешь, что тебе угрожает.

Она посмотрела в глаза Риверса и почувствовала, что кровь отхлынула от ее лица. И тут Джон нарушил тишину, он ворвался в комнату, стал готовить напитки. Алекзандер также вошел в гостиную через стеклянную дверь с улыбкой на лице.

— О, Майкл! Вот это встреча! Как в старые времена! Как дела?

Потекла пустая, малосодержательная беседа. Макс начал описывать достоинства своего нового автомобиля. Джон, подойдя к Саре, поцеловал ее в губы и сел рядом с ней на диван.

— Все в порядке?

Она кивнула; он положил свою руку на ее. Она смотрела на его пальцы невидящими глазами; Сара не слышала голоса Алекзандера. Она думала о том, что Джон — чужой ей человек, которому нельзя доверять. Так вот как, оказывается, выглядит несчастье; это не ноющая боль отчаяния, а мрачное ощущение страха.

Мэриджон вернулась в комнату через четверть часа.

— Джон! Джастин, наверно, вернется к обеду?

— Понятия не имею. Думаю, да.

— Приготовить тебе спиртное, Мэриджон?

— Нет... спасибо. Я, пожалуй, немного пройдусь. Обед будет готов через полчаса.

Сара заметила, что Джон беспокойно заерзал на диване.

— Налить тебе еще, Джон?— спросил Макс Алекзандер, стоя у серванта.

Джон не ответил.

— Джон.— сказала Сара, инстинктивно прижавшись к нему.— Джон.

— Хочешь пойти со мной, Майкл?— сказала Мэриджон. — До бухты и обратно.

— Нет,— ответил Риверс.— Я наслаждаюсь порцией виски с содовой, после которой собираюсь приготовить себе следующую.

— Не смотри на меня, Мэриджон,— сказал Макс Алекзандер.— Я уже днем прогулялся до бухты. На сегодня с меня хватит.

Джон встал; поколебавшись, он достал сигарету из пачки.

— Хочешь пойти, Джон?— сказал Риверс.

— Не очень.

Он зажег сигарету, подошел к камину и выровнял статуэтки, стоявшие на каминной полке. Мэриджон вышла на лужайку. Она шагала очень медленно, ка бы наслаждаясь каждым сделанным ею шагом. Джон бросил ей вслед взгляд, внезапно повернулся спиной к стеклянной двери опустился в ближайшее кресло.

— Почему ты не пошел, Джон?— сказал Риверс.— Не считай, что ты обязан оставаться здесь и развлекать нас,— я уверен, Сара превосходно справится с ролью хозяйки. Почему бы тебе не пойти с Мэриджон?

Джон затянулся сигаретой и уставился на струйку дыма, поднимавшуюся к потолку.

— Мы уже были сегодня на море.

— Ясно... Случайно не у Плоских Скал?

— Интересно,— сказал вдруг Алекзандер,— что Джастин делает в Сент...

— Нет,— ответил Риверсу Джон.— В бухте.

— Как странно! Мэриджон сказала мне, что она сегодня не была в бухте.

— Сара,— произнес Макс.— Тебе известно, что Джастин делает в Сент-Ивсе?

— Ты часто приезжаешь сюда?— небрежным тоном спросил Джон Риверса.— Тебе приходится терять массу времени, приезжая сюда каждый раз, когда возникает необходимость обсудить деловые вопросы с Мэриджон. Или тебе нравится иметь предлог для частых встреч с ней?

— Во всяком случае,— сказал Риверс,— мой предлог для поездок в Бариан выглядит значительно убедительней твоего.

— Послушайте,— Макс пролил спиртное на ковер,— почему бы одному из вас не прогуляться сейчас с Мэриджон до бухты? Майкл, она пригласила тебя — почему ты не идешь, если ты приехал сюда, чтобы увидеться с ней?

Джон бросил сигарету в камин и встал.

— Пойдем, Сара, прогуляемся к морю вместе. Все молча уставились на девушку.

— Нет,— сказала она слишком громко,— я не хочу идти. Я останусь здесь.

Джон пожал плечами.

— Как хочешь,— обронил он безразличным тоном и вышел на лужайку через стеклянную дверь, не оглянувшись назад.  

В Сент-Ивсе белые дома купались в золотистом сиянии вечернего солнца; море было спокойным. Джастин находился в небольшом доме, стоявшем неподалеку от Фиш-стрит. Он держал в руке чашку с дымящимся кофе и недоумевал, что заставило его рассказать этой женщине историю своей жизни. Она сама подтолкнула его к этому. Если бы она на расспрашивала его о подробностях того страшного уикэнда в Бариане, ему бы не пришлось объяснять все насчет бабушки и разлуки с отцом. Но почему-то ему хотелось нее объяснить. Сначала он держался настороженно, но она проявляла понимание, и он отчасти раскрепостился. Она не смеялась над ним. К началу вечера он уже проникся к ней доверием и мог говорить свободно.

— И ты никогда никому не говорил о том, что видел в ту ночь?— спросила она наконец.

— Я решил, что это повредит отцу.

— Но теперь ты уверен, что он не убивал ее.

— Он сказал мне это. Ее, очевидно, убил кто-то другой. Я должен установить, кто именно.

Она задумалась на несколько мгновений; дым от ее сигареты милея вверх; попадая под косые лучи солнца, он превращался в золотистую пелену.

— Тогда я считала, что ее, вероятно, убил Джон,— произнесла она наконец.— Но это были лишь подозрения, подкрепленные тем, что его здорово спровоцировали в тот уикэнд... На прошлой неделе мне позвонил Макс, он пригласил меня пообедать с ним. Увидев его, я поняла, что ему не терпится обсудить свою недавнюю встречу с Джоном, порассуждать о причинах возвращения Джона в Бариан. Мы проговорили несколько часов, освежили наши воспоминания; под конец Макс сказал, что Джон отчасти пригласил его в Бариан. Макс решил воспользоваться этим, чтобы разобраться, что происходит. Он убежден, что Софию убил Джон; ему показалось, по меньшей мере, любопытным то, что спустя десять лет Джон везет в Бариан свою новую жену. Я собиралась устроить себе примерно в это время короткий отпуск и вдруг подумала, что было бы забавно приехать сюда. Если Макс что-нибудь установит, я окажусь рядом... Но чем больше я размышляла о Джоне и его причастности к смерти Софии, тем сильнее чувствовала...

Она замолчала.

— Что ты чувствовала?

— Что лучше не будить спящую собаку... С той поры миновало десять лет. Джон снова женился. Идея Макса отправиться в Бариан и заняться раскопками внезапно разонравилась мне. Я поняла, что лучше не ворошить прошлое.

— Поэтому ты решила предупредить моего отца и написала ему?

— Да, я подумала, что Джону следует знать мотивы приезда Макса в Бариан.

Она подалась вперед и погасила сигарету.

— Странно, что Макс был убежден в том, что Софию убили... В то время не говорили об убийстве, верно? Следствие заключило, что произошел несчастный случай. Но, возможно, мы все считали, что ее убили, и боялись сказать об этом вслух. Забавно, правда? Понимаешь, каждый из нас имел свой мотив. У каждого была своя причина для убийства Софии, поэтому мы хранили молчание и согласились с заключением о несчастном случае. Мы боялись делиться нашими подозрениями с полицией, потому что они могли бросить тень на нас самих... Тебе не приходило в голову, что я могла иметь мотив для убийства твоей матери?

Он молча покачал головой, глядя на нее. 

 — Я была чужой в той компании.— Она зажгла сигарету и потушила спичку, помахав ею в воздухе.— Они все принадлежали к другому миру — все, кроме Софии, а ее мир Сохо не был моим. Мне тогда исполнилось восемнадцать лет; я недавно начала работать в Лондоне. Я познакомилась с Максом на вечеринке, на которую случайно попала с друзьями. Я не знала, что он собой представляет. Мне было лишь известно, что он богат и вращается в блестящем, роскошном кругу; мне не составило труда влюбиться в него и дать волю своей фантазии. В восемнадцать лет легко потерять голову, верно? У нас возник роман; Макс повез меня в тот уикэнд в Бариан.

Я была по-прежнему влюблена в него и строила замки из песка.

Я возненавидела Бариан с первой минуты. Я не понимала этих людей — боже, какими странными они мне казались! Джон пробуждал во мне интерес, но он почти не замечал моего существования — он был целиком поглощен своей женой и кузиной, до других женщин ему не было дела. Что касается его кузины — я не знала, о чем с ней говорить; мы даже не пытались найти общий язык. Ее муж юрист был симпатичным, но корректным до сухости; он казался погруженным в свои личные проблемы. София не понравилась мне с первого взгляда, но это не было активной неприязнью. Помню, я нашла ее чересчур простой и вульгарной.

Она начала флиртовать с Максом примерно через час после нашего приезда. Я не приняла сначала всерьез ее кокетство, решив, что не может же она затевать роман с гостем в присутствии мужа, но я ошиблась. Она была настроена решительно. Утром я крепко поссорилась с Максом, и он отправился с Софией в Сент-Ивс якобы за продуктами. Я еще никогда не чувствовала себя такой несчастной. Все утро я провела в комнате; в начале вечера я услышала, что они вернулись из Сент-Ивса. Я вышла поискать Макса, и ты сказал мне, что он ушел с твоей мамой купаться в бухту. Я направилась вниз к берегу.

Я услышала их беседу прежде, чем увидела Макса и Софию.

Своим противным голосом с иностранным акцентом она заявила, что у нее есть замечательный план. Она смертельно устала от Бариана и хотела уехать от Джона в Лондон. Максу отводилась роль ее спасителя. Она все продумала — они обоснуются вдвоем в роскошной квартире в Мэйфэре, со временем она разведется. Это звучал великолепно. Боже, как я возненавидела ее! И тут я поняла, что Макс отнюдь не в восторге от этих планов. Мне захотелось громко рассмеяться. Он сначала пытался тактично объяснить ей это, но она отказывалась его понимать, и он заговорил более прямолинейно. Ему не нужны были ни семейное гнездышко в Мэйфэре, ни скандал, ни роль соответчика на бракоразводном процессе его лучшего друга! Меньше всего ему нужна была София в качестве постоянной спутницы. Он не хотел заводить с ней роман; мысль о том, что эта женщина готова афишировать их связь, тотчас охладила Макса. «Послушай,— сказал он ей,— я не могу и не желаю играть по твоим правилам. Найди себе другого любовника». Я испытала огромное облегчение и вдруг услышала голос Софии: «Ты не понимаешь. Я должна уехать отсюда. Я сойду с ума, если останусь здесь. Если ты не увезешь меня в Лондон, не дашь денег и не найдешь мне жилья, я положу конец твоей дружбе с Джоном и сделаю тебя самым известным соответчиком в городе».

И Макс произнес с усмешкой: «У тебя не будет ни единого шанса осуществить все это!»

«Да?— воскликнула она.— Посмотрим!»

Спустя мгновение Макс сказал: «Дай мне время подумать. Поговорим об этом позже. Встретимся у Плоских Скал вечером после обеда и обсудим ситуацию в деталях».

Я приблизилась к ним. Макс понял, что я слышала их разговор. Разозлившись, он возмутился тем, что я шпионю за ним. Я вылила на Софию поток оскорблений. Обвинила ее в том, что Макс изменил свое отношение ко мне. Его внезапная ярость не на шутку встревожила меня. А София лишь смеялась. Я вышла из себя, оскорбляла ее, а она лишь посмеивалась.

Не помню, как я добралась до дома. Я прошла в свою комнату и затопила ее слезами. Я решила, что у нас с Максом все кончено, что я значила для него так же мало, как София или любая другая женщина. Я неделями обманывала себя, думая, что он любит меня, и теперь осознала свою слепоту и невероятную глупость. Но мне было лишь восемнадцать... В таком возрасте легко ошибиться.

Я знала, в какое время он собирается встретиться с Софией. Если мне удастся застать его одного, прийти к Плоским Скалам раньше Софии, возможно, я уговорю его пренебречь ее угрозами, сумею показать, как сильна моя любовь к нему — так я думала тогда. Но я не знала, где находятся Плоские Скалы и как к ним добраться. В конце концов, поддавшись внезапному порыву, я вышла из своей спальни и спустилась вниз. Было уже поздно. Из музыкальной комнаты доносились отголоски ссоры, но я не стала прислушиваться к ним. Я прошла к воротам с намерением посмотреть, не видно ли где-нибудь Макса, идущего к Плоским Скалам. Я тотчас заметила его; он спускался к берегу моря. Добравшись до скал, окружавших бухту, он остановился и в течение нескольких минут смотрел на море, затем повернулся назад и увидел меня. Когда я спросила, куда он идет, Макс пожал плечами и ответил, что возвращается в дом.

«Я думала, у тебя свидание с Софией,— сказала я.— Почему ты возвращаешься?»

«Похолодало сильней, чем я предполагал,— ответил он.— Хочу взять свитер».

Я пыталась поговорить с ним, умоляла забыть Софию и немедленно увезти меня в Лондон, но мои усилия не увенчались успехом. Он не желал ничего слышать, сказал, что хочет самостоятельно распоряжаться своей жизнью. Когда мы приблизились к дому, он покинул меня и прошел внутрь за свитером. Я ждала в кустах у ворот, собираясь пойти за ним следом.

Он почти сразу вышел из дома. Я некоторое время шла за ним, но он, заметив меня, остановился возле развилки. Одна из двух тропинок вела вверх, в горы. После еще одной бессмысленной ссоры Макс отправился к Плоским Скалам, а я села на камень у развилки и попыталась взять себя в руки.

Когда я наконец вернулась в дом, в музыкальной комнате, откуда раньше доносились звуки ссоры, горел свет; дверь была открыта, в комнате никого не было. Я стояла в холле, пытаясь понять, где все, когда Джон спустился со второго этажа.

«Мэриджон»,— позвал он, заметив на стене мою тень и приняв меня за свою кузину. Потом он узнал меня. «Где Мэриджон?— спросил он.— Куда она ушла?» Я покачала головой. Он был очень бледен. «Я должен найти ее. Я должен отыскать Мэриджон». Он повторял это снова и снова. «Где все? — произнес он наконец.— Где Макс?» Я сказала ему, и он немедленно направился к входной двери, остановившись на мгновение у сундука; он поискал что-то глазами, но там ничего не было. Потом он вышел из дома, я снова осталась в холле одна.

Она стряхнула пепел с сигареты на ковер.

— Я не убивала твою мать,— сказала она наконец.— Я могла это сделать, но не сделала. Я поднялась в мою комнату и оставалась там до возвращения Макса. Зайдя в мою спальню, он сообщил мне новость.

В комнате воцарилась тишина. Посмотрев на Джастина, женщина с удивлением отметила, что он подался вперед и сосредоточился, нахмурив брови.

— Мой отец был в доме, когда ты вернулась от развилки?

— О да, я же тебе сказала.

— Что на нем было надето?

— Что было надето? Господи, понятия не имею! Я была не в том настроении, чтобы замечать такие вещи. Почему ты спрашиваешь об этом?

— На нем был красный свитер?

— Не думаю... нет, определенно нет. Когда я увидела его, на нем были брюки и рубашка — помню, рубашка была расстегнута у горла, и я увидела на его шее капельки пота. Он был явно взволнован. Лицо его было белым, как простыня, он мог лишь спрашивать, где Мэриджон...  

Как только стемнело, Сара сказала, что ей нужно подняться в свою комнату, однако на самом деле она прошла к воротам и стала ждать. Вечерний воздух был прохладным, свежим. Ждать ей пришлось недолго. Она оторвала лист от ближайшего куста рододендрона и принялась рвать его на мелкие кусочки. Риверс пересек дорогу и приблизился к девушке.

— Сара?

— Да,— отозвалась она.— Я здесь.

— Хорошо.

Она отметила его спокойный, властный вид. Он способен справиться с ситуацией, подумала Сара и испытала облегчение. Он постоянно решает проблемы других людей. Возможно, именно он сумеет понять ее личную проблему в полной мере.

— Прежде всего,— сказал он,— надо отойти подальше от дома. Я не хочу, чтобы кто-то подслушал нашу беседу.

— Мы пройдем к бухте?

— Нет,— возразил он,— там нас будут искать в первую очередь. Мы поднимемся в горы.

Они зашагали по тропинке. Риверс шел впереди; вечер был темным, облачным.

— Не стоит уходить слишком далеко,— сказала вдруг Сара.

— Остановимся за ближайшим поворотом.

Небо было почти черным. Сара зацепилась ногой за вереск, споткнулась о кочку.

— Майкл...

— Хорошо. Остановимся здесь.

Внизу под тропинкой торчал выступ скалы; Майкл помог Саре спуститься по склону, и они уселись на каменную глыбу. Перед ними простиралось море. Возле берега, у рифов и в лагунах, вода пенилась белыми барашками.

— Хочешь сигарету?— спросил Риверс.

— Нет, спасибо.

— Не возражаешь, если я закурю?

— Пожалуйста.

Какие мы вежливые, подумала она. Точно находимся в роскошной лондонской гостиной, а не на далеких от цивилизации скалах Корнуолла.

— Как ты познакомилась с Джоном?— внезапно спросил Майкл, прервав течение ее мыслей.

Она попыталась сосредоточиться на беседе.

— Мы познакомились через моего приятеля,— сказала она.— У Фрэнка были общие дела с Джоном; однажды мы обедали вчетвером — Фрэнк, я, Джон и еще одна девушка, которую я раньше не знала. Тогда мне и в голову не пришло, что Джон заинтересовался мною, но на следующий день он позвонил мне и пригласил на концерт. Я пошла с ним. Мне не следовало этого делать из-за Фрэнка, но... мы с Фрэнком не были обручены, и мне — мне захотелось снова увидеть Джона.

— Понимаю.

Кончик сигареты, алевший в темноте, вдруг вспыхнул — Майкл сделал затяжку.

— Да, это похоже на Джона.

Она помолчала, ожидая, что он скажет еще; спустя мгновение Риверс произнес:

— Я познакомился с Джоном и Мэриджон, когда умер старый Тауэрc. Я был помощником поверенного в фирме, которая обслуживала Тауэрса, помогал старшему юристу в оформлении прав наследования. Мэриджон было восемнадцать лет. Я никогда не забуду нашу первую встречу.

Кончик сигареты снова вспыхнул.

— Мне удалось сводить ее куда-то один или два раза, но у нее был еще десяток поклонников, а дней в неделе только семь. Они были богаче и опытнее меня. Она всегда предпочитала зрелых мужчин, тех, кому перевалило за тридцать. Я был настолько глуп, что продолжал надеяться... это длилось до тех пор, пока я не услышал разговор на одной вечеринке. Речь шла о Мэриджон. Я впервые понял, что у нее масса любовников. Она спала с любым мужчиной, умевшим развлечь ее наилучшим образом.

На какое-то время я оставил ее в покое, потом я снова встретил Мэриджон. Мне не удавалось выбросить ее из моего сердца. Я продолжал звонить ей, пытаясь узнать, с кем она живет, обрекал себя на вечные муки. Все было безрезультатно. Она не обращала на меня внимания.

Затем внезапно все изменилось. Она попала в беду, возникла необходимость в аборте. У Мэриджон не было денег, она серьезно заболела и обратилась за помощью ко мне. Я помог ей, дал денег, заплатил врачу — я, юрист, стал пособником в криминальном аборте! Но все осталось тайной. 

Потом она поправилась, я увез ее в тихий уголок Сассекса для полной реабилитации; она была не в состоянии спать со мной, даже если бы хотела. Спустя неделю она покинула меня и уехала в Лондон.

Я последовал за ней и узнал, что она собирается отправиться в Корнуолл. «Я хочу увидеть Джона»,— сказала она. Я и сейчас вижу ее стоящей передо мной с ясными голубыми глазами. Темно-синее платье было ей велико, потому что она похудела. «Я не хочу, чтобы ты ехал со мной. Я хочу некоторое время побыть с Джоном. Когда я вернусь, я, возможно, буду жить с тобой, ты сможешь обо мне заботиться». Когда я в сотый раз сказал Мэриджон, что хочу жениться на ней, она сказала, что не знает даже, сможет ли жить со мной, что я должен подождать ее встречи с Джоном. «При чем тут Джон? — спросил я.— Как он может тебе помочь?» Повернувшись ко мне, она сказала: «Ты не поймешь, даже если бы я попыталась тебе объяснить».

Она вернулась из Корнуолла через месяц и сказала, что согласна выйти за меня замуж. Она сильно изменилась. Я едва узнал ее, так она похорошела.

Мы устроили тихую свадьбу. Джон и София не приехали, тогда это показалось мне странным; я не понял, что за этим скрывалось. Какое-то время мы были очень счастливы — я получил шесть месяцев абсолютного счастья. Оглядываясь назад, я снова предпочел бы пережить эти шесть месяцев, даже зная, что ими все кончится. Неожиданно из Пензанса приехал Джон, и все изменилось.

Распад нашего брака был постепенным. Сначала я даже не понимал, что происходит; я осознал это, когда Мэриджон стала холодной, замкнутой. По иронии судьбы чем холодней она становилась, тем сильнее я хотел ее, нуждался в ней; чем сильнее я хотел ее, тем меньше она хотела меня. В конце концов она заявила, что будет спать в отдельной спальне. Я спросил Мэриджон, есть ли у нее другой мужчина; когда она засмеялась, я закричал: «Тогда почему ты так часто встречаешься с Джоном? Почему он постоянно приезжает в Лондон? Почему нас вечно приглашают в Бариан? Почему ты испытываешь потребность проводить в его обществе столько времени?»

Повернувшись ко мне, она сказала: «Потому что он — единственный мужчина, который не хочет спать со мной».

Теперь пришел мой черед рассмеяться. Я сказал: «Он бы захотел этого, если бы не был так увлечен своей женой!»

«Ты не понимаешь,— сказала она.— Между нами нет и речи о постели».

Она так странно сказала это. Я помню щемящее ощущение шока, который испытал. Я резко произнес: «Что ты хочешь этим сказать?» И она ответила: «Я не могу описать; какое чувство покоя он дает мне. Лучше этого на свете нет ничего».

Наверно, я понял, что испытал страх. Самое ужасное заключалось в том, что я не понимал его причины. «Ты витаешь в облаках,— жестко сказал я ей, пытаясь избавиться от испуга и разрушить воздвигнутый ею между нами барьер.— Твои слова — абсурд». «Думай, как тебе угодно. Мне нет до этого дела. В любом случае секс давно потерял для меня всякое значение. Стал смешным, ненужным занятием». Потом она рассеянно добавила: «Мне очень жаль, Майкл». В этой фразе прозвучал какой-то странный, ненатуральный пафос. «Мне очень жаль, Майкл...»

Я не мог избавиться от чувства любви к Мэриджон. Я пытался уехать, но возвращался к ней. Я не могу описать ад, через который прошел. Когда мы получили то последнее приглашение в Бариан, я решил поговорить с Джоном начистоту. Выложить ему все. Я знал, что он увлечен своей женой, и решил, что Мэриджон для него гораздо менее важна, чем он — для нее.

Не успели мы провести в Бариане и пяти минут, как я понял, что София испытывает терпение Джона. В тот уикэнд оно внезапно иссякло и он отвернулся от Софии — с него было достаточно, он больше не мог терпеть ее капризы и измены. И когда... он отвернулся от Софии, его внимание сосредоточилось на Мэриджон.

Ничего более опасного произойти не могло; я потерял рассудок, уговаривал Мэриджон уехать, но она не соглашалась. Я пытался поговорить с Джоном, но он делал вид, будто не понимает, о чем идет речь, уверял, что его отношения с Софией абсолютно нормальные. И наконец София увидела, что происходит, и потянула нас всех в бездну. 

Она закрутила роман с Максом, днем они уехали в Сент-Ивс. Джон находился в музыкальной комнате с Мэриджон; чтобы не быть «третьим лишним», я отправился половить рыбу и обдумать свои дальнейшие действия. Я так ни к чему и не пришел. Помню, ко мне приблизился мальчик, он заговорил со мной. Я был благодарен ему — он отвлек меня от моих проблем. Когда он покинул меня, я посидел еще немного на берегу и потом вернулся в дом к обеду.

София и Макс уже находились в Бариане, София, похоже, чувствовала себя неловко. Она не умолкала в начале обеда, но Джон и Мэриджон хранили молчание. В конце концов София перестала поддерживать беседу. Когда Джон и Мэриджон наконец заговорили, обращаясь только друг к другу и не замечая нас, я увидел, что София поняла, что происходит; она явно решила довести дело до скандала.

Ребенок, похоже, заметил напряженность в атмосфере и закапризничал; я почувствовал, что я должен покинуть комнату, и отвел мальчика в его спальню. Я воспользовался этим предлогом, чтобы уйти из столовой, и задержался наверху на полчаса. Уложил ребенка в постель и почитал ему. Я не помню, какую книгу читал. София считает, что Джон ей неверен, думал я, и что-то затевает. Эти мысли не давали мне покоя, постоянно вращаясь в голове. Пойдет ли она на развод? Что скажет в суде? Что выйдет на поверхность? Какой ущерб это причинит Мэриджон? Не сблизит ли это Мэриджон и Джона еще сильнее? Что произойдет? Я про-должал читать ребенку, притворяясь, что все в порядке, а сердце мое разрывалось в груди...

Когда я спустился вниз, они были одни в музыкальной комнате; на проигрывателе вращалась пластинка. София была в кухне с Максом. Я закрыл дверь и сказал Джону: «София знает — тебе это известно?» Он посмотрел мне в глаза: «Что знает?»

Я сказал, что не стоит больше притворяться, пора поговорить откровенно. Мэриджон предприняла попытку вмешаться, она попросила меня не делать из себя посмешище, но я не стал слушать ее. «Может быть, формально ты не состоишь в связи с моей женой,— сказал я Джону,— но ты ведешь себя так, словно у вас настоящий адюльтер; София не верит всем этим сомнительным сказкам о чисто платонических отношениях. Она готова поверить в худшее и отреагировать соответствующим образом. В определенном смысле она имеет на это право. Какие бы отношения ни связывали тебя с моей женой, они представляют опасность и должны быть прекращены».

Они переглянулись. Потом посмотрели на меня. Пока они молчали, я понял, в чем дело. Их связывало духовное родство, у них была единая душа. Джон мог испытывать привязанность к Софии вследствие их физической близости, но она была чужим ему человеком. С Мэриджон его связывало какое-то мистическое взаимопонимание. Софии отводилось положение посторонней, которое ее никоим образом не устраивало. Отношения Джона с кузиной находились за пределами ее понимания — а также за пределами понимания любого обычного человека,— поэтому София не могла сформулировать, в чем заключается предосудительность их отношений, хотя она и ощущала ее.

«Послушай, Майкл»,— сказал Джон и замолчал. Дверь открылась, София вошла в комнату.

Риверс смолк. Море шумело у подножия утеса; вдали не виднелось ни единого огонька. Темнота усиливала ощущение смятения, испытываемого Сарой.

— Не говори мне больше ничего,— прошептала она.— Не надо. Пожалуйста.

Но он словно не слышал ее.

— Что это было?

— Я тоже уловил какой-то шорох.

Он прислушался, потом немного успокоился. 

— Возникла ужасная сцена,— произнес наконец Риверс.— Я не могу повторить тебе все сказанное мной. В конце концов Джон покинул комнату и вышел на лужайку. Мэриджон отправилась в свою комнату, я остался наедине с Софией. Я попытался объясниться с ней, но она не желала ничего слышать; через некоторое время она пошла на второй этаж, чтобы сменить обувь перед выходом из дома. Тогда я не знал, что у нее назначено свидание с Максом у Плоских Скал. Я просидел в гостиной до тех пор, пока не услышал, как она покидает дом. Потом я поднялся наверх, чтобы найти Мэриджон, но ее там уже не было. Я задержался на втором этаже, чтобы все обдумать.

После смерти Софии я некоторое время надеялся, что теперь все наладится, но мой оптимизм не оправдался. Между Джоном и Мэриджон состоялась длительная беседа. Не знаю, что они говорили друг другу, но результатом обсуждения стало их решение расстаться навсегда. Думаю, смерть Софии — точнее, сцена, предшествовавшая ей,— потрясла их обоих, и они поняли, что так продолжаться не может. Джон отправился в Канаду, в другую часть света, Мэриджон вернулась со мной в Лондон, но она пробыла там недолго; мы никогда больше не жили как муж и жена. Какое-то время она провела в Париже; вернувшись оттуда, она не смогла обосноваться в каком-то одном месте. Я хотел помочь ей, поскольку знал, что она очень несчастна, но ничего не мог сделать, моя любовь была ей не нужна. В конце концов она ушла в религию. До возвращения Джона в Англию Мэриджон жила в обители.

Он отбросил сигарету в сторону. Окурок, поалев какое-то время в темноте, вскоре потух.

— Теперь ты видишь,— медленно произнес Риверс,— совершенно необходимо, чтобы ты забрала Джона отсюда. Все повторяется, неужели ты этого не понимаешь? Все повторяется снова — мы все опять в Бариане, недостает только подруги Макса; тебе отведена роль Софии.

Камни заскрипели друг о друга; раздался щелчок; их ослепил свет мощного фонаря.

— Что, черт возьми, ты пытаешься внушить моей жене, Майкл Риверс? — жестким, грозным голосом спросил из темноты Джон. 

— Останься и пообедай со мной,— сказала Джастину Ева.— Я не знаю в этом городке ни души. Отведи меня в какое-нибудь приличное место, где мы можем поесть.

— Нет,— сказал он.— Я должен вернуться в Бариан.

Затем, поняв, что его слова могли прозвучать резко и невежливо, он поспешил добавить:

— Я обещал вернуться к обеду.

— Позвони им, скажи, что у тебя изменились планы.

— Нет, я...

Он замолчал, покраснел, покачал головой. Коснулся пальцами дверной ручки.

— Извини, но мне необходимо вернуться — это очень важно. Мне надо поговорить с отцом.

— О смерти твоей мамы?— выдохнула она.— Это связано с тем, что я сказала? Теперь ты уверен в том, что он не убивал ее.

— Да,— сказал он и торопливо добавил: — Мне кажется, я знаю, кто это сделал.

Открыв дверь, он остановился и посмотрел на Еву. Она улыбнулась.

— Возвращайся сюда, когда сможешь. Расскажешь мне, что там происходит.

Он смущенно поблагодарил ее, на мгновение к нему вернулась застенчивость, затем Джастин вышел из комнаты и стал спускаться по лестнице вниз.

Золотистый вечерний свет, заливавший улицу, подействовал на Джастина успокаивающе. Он быстро спустился на Фиш-стрит, потом побежал к автомобильной стоянке. Темно-синяя поверхность моря отражала золотистый свет, падавший с неба; вдали вода накатывалась белыми грядами на песчаные холмы Хейла.

Добравшись до машины, задыхающийся Джастин поискал ключи. В первый момент он подумал, что потерял связку, затем нашел ее во внутреннем кармане куртки и быстро отпер дверь автомобиля. Он вдруг заметил, что вспотел; мурашки страха поползли по его шее.

Сент-Ивс был заполнен машинами туристов, в конце дня покидавших город. Четверть часа ушло на то, чтобы выбраться на дорогу, ведущую к Краю Земли.

Когда Джастин оказался на пустынном отрезке дороги, тянувшейся вдоль берега от Морваха к Зеннору, мотор закашлял и наконец окончательно заглох. Джастин с изумлением уставился на указатель топлива, затем, распахнув дверь, побежал назад к Зеннору. Сердце его выпрыгивало из груди.  

Риверс неторопливо встал.

— Ради Бога, выключи фонарь,— с легким раздражением голосе произнес он.— Я ничего не вижу.

Снова раздался щелчок. Стало темно.

— Сара,— произнес Джон.

Она не смогла сдвинуться с места. Ноги не слушались ее.

— Сара, что он тебе говорил?

Риверс приблизился на шаг к Саре, она почувствовала, что он сделал это движение, желая морально поддержать ее. Рот девушки пересох, словно она долго бежала.

— Сара! — закричал Джон.— Сара!

— Ради Бога, Джон,— произнес Риверс; от него по-прежнему исходило ощущение невозмутимости, смешанной с легким раздражением.— Возьми себя в руки. Я предлагаю вернуться в дом, а не препираться здесь, обвиняя друг друга Бог знает в чем среди корнуолльских скал в этой непроглядной темноте.

— Пошел ты...— процедил сквозь зубы Джон и попытался протиснуться мимо Риверса, но Майкл не отступил.— Пропусти меня.

— Успокойся,— невозмутимо произнес Риверс.— С Сарой все в порядке, она просто испытала шок.

— Прочь с...

Они начали бороться, толкать друг друга; когда Сара встала, Майкл перестал удерживать Джона и шагнул в сторону.

— Сара,— Джон попытался обнять девушку.— Сара... Она вырвалась.

— Пусти меня.

— Он солгал тебе про Мэриджон! Это неправда!

Она ничего не ответила. Джон набросился на Риверса:

— Что ты сказал ей? Риверс засмеялся.

Джон сжал пальцами плечи Риверса.

— Что ты сказал ей?

— Достаточно, чтобы убедить ее в необходимости как можно скорее покинуть Бариан. Ничего больше.

— Что, черт возьми, ты...

— Во всяком случае, я не говорил ей, что смерть Софии наступила не в результате несчастного случая. Я не сказал Саре, что Софию столкнул с горной тропинки в обрыв человек, по какой-то причине желавший заткнуть ей рот.

— Слушай, ты...

Джон обезумел от ярости. Риверсу пришлось защищаться.

— Ради Бога, Джон!

— Джон! — испуганно закричала Сара.

Он тотчас остановился, посмотрел на нее; грудь его тяжело вздымалась.

— Он сказал тебе? — тихо спросил Джон.— Сказал тебе? Она прислонилась к скале; у нее осталось сил только на то, чтобы кивнуть головой. Она даже не сознавала в точности, что она подтверждает. Где-то далеко, в другом мире, Риверс засмеялся над паникой, охватившей Джона. Сара ощущала лишь мурашки страха, ползавшие по спине. Джон повернулся к Риверсу.

— Как ты посмел? — выдохнул он.— Ты любишь Мэриджон. Мы все договорились десять лет тому назад о том, что никто не должен знать правду. Ты сам сказал — Для Мэриджон будет лучше, если никто не узнает о том, что мы с ней...

Он замолчал.

— Джон,— в голосе Риверс а зазвучали жесткие предостерегающие ноты.— Джон.

— Продолжай,— взволнованно закричала Сара.— Что вы с Мэриджон...

— Брат и сестра,— измученно выдохнул Джон и тут же, охваченный ужасом, добавил: — Господи, ты не знала?

Джастин добрался до гаража на попутной машине; ему хватило денег расплатиться с механиком, который согласился подвезти его к автомобилю с канистрой бензина.

Солнце уже скрылось. Сумерки сгущались.

— Похоже, это должно помочь,— сказал механик, закрывая капот.— Заводите.

Зажужжал стартер. После нескольких вспышек мотор заглох окончательно.

— Странно,— с интересом в голосе произнес механик.— Похоже, карбюратор неисправен. Стрелка показывала, что бензин кончился?

— Нет,— сказал Джастин.— Но она приближалась к нулю. Я подумал, что указатель немного врет.

— Странно, — с растущим любопытством повторил механик, снова поднимая капот. — Посмотрим...   

Сара бежала, не останавливаясь. Вереск царапал ей ноги; девушку окружал мрак, легкие ее разрывались от одышки. Наконец она увидела освещенные окна Бариана и поняла, что ей удалось вырваться из темноты корнуолльских холмов.

Она с трудом переступила через порог и, прислонившись к стене, замерла у лестницы, чтобы перевести дыхание. В висках девушки пульсировала кровь, глаза ее были закрыты. В холле появился Макс Алекзандер.

— Сара! Что случилось? Что с тобой?

Она опустилась на ступеньку лестницы, не стесняясь своих слез; холл поплыл перед ее глазами, в горле застрял комок, девушка задрожала от плача.

— Сара...

Макс подошел к ней, обнял за плечи.

— Скажи мне, в чем дело. Если я могу тебе помочь...

— Где Мэриджон?

— Наверно, моет посуду после обеда. Почему ты спрашиваешь?

— Макс, ты можешь...

— Что? —спросил он.— Скажи, что я должен сделать.

— Я... я хочу уехать отсюда. Ты отвезешь меня в Сент-Ивс или Пенза не — куда угодно...

— Сейчас?

— Да,— прошептала она, борясь со слезами.— Сейчас.

— Но...

— Мне надо побыть одной и подумать,— сказала она.— Мне надо подумать.

— Понимаю. Да, конечно. Хорошо, я заведу машину. Иди собирай вещи.

Ослепленная слезами Сара кивнула; он помог ей встать.

— Справишься сама?

— Да. Да, спасибо.

Он подождал, пока она не добралась до второго этажа, затем вышел из дома. Сара услышала, как заскрипел гравий под его ногами.

Она прошла в свою комнату. Ее маленький чемодан лежал в шкафу. Раскрыв его и попытавшись решить, что следует положить туда, она интуитивно ощутила, что в спальне появился кто-то еще.

— Макс,— она резко обернулась.— Макс, я... Это был не Макс, а Мэриджон.

Молчание, казалось, воцарилось в комнате навечно.

— Что такое? — неуверенно произнесла наконец Сара.— Что тебе надо?

Дверь со щелчком закрылась. Женщина повернула ключ в замке и прислонилась к дверной панели. Где-то зазвонил телефон, но никто не снял трубку.

— Я слышала твой разговор с Максом,— сказала Мэриджон.— Я поняла, что должна поговорить с тобой.

В комнате снова стало абсолютно тихо, затем Мэриджон внезапно произнесла:

— Если ты покинешь сейчас Джона, это будет самое худшее, что ты способна сделать. Он любит тебя, ты нужна ему. Никакие события прошлого не изменят этого.

Мэриджон подошла к окну и уставилась в темноту, за которой скрывалось море.

— Во всем была виновата София,— сказала Мэриджон.— Он любил ее, нуждался в ней, но она бросила ему в лицо обвинение. Ей было легко допустить ошибку, потому что она никогда не любила его по-настоящему, не понимала его. Но ведь ты любишь Джона, верно? Знаю, что любишь. Ты не похожа на Софию. Увидев тебя в первый раз, я это сразу поняла.

Сара задыхалась. Ее легкие ныли от напряжения, ногти вонзились в ладони.

— Я хочу, чтобы Джон был счастлив,— сказала Мэриджон.— Это все, чего я хочу. Я подумала, что он будет счастлив, приехав сюда с тобой. Решила, что, если мы соберемся здесь снова, ничего плохого не произойдет, потому что воспоминания станут для нас предостерегающим барьером. Но и я, и Джон ошиблись; больше это никогда не повторится. Он уезжает завтра — ты это знаешь? Я никогда больше его не увижу. Мне это точно известно.

Она коснулась пальцами штор, потрогала тонкую ткань, по-прежнему глядя в ночной мрак.

— Я не знаю, что я буду делать,— сказала она.— Я не позволяла себе до сих пор думать об этом. Понимаешь... как это объяснить? Вероятно, лучше воспользоваться самым простым языком, не прибегать к осторожным, ничего не значащим фразам. Все дело в том, что я не могу жить без Джона, а он прекрасно может обходиться без меня. Я всегда это знала. Любовь тут совершенно ни при чем. Но это все же существует, это — реальность. 

Я действительно люблю Джона, и он любит меня, но эти слова не отражают подлинную сущность ситуации. То, что связывает нас, не исчезло бы даже в том случае, если бы мы ненавидели друг друга. Точнее всего я могу описать это одним словом — цвет. Когда Джона нет, мир становится черно-белым, я живу лишь вполовину, страдаю от одиночества. Когда он со мной, мир окрашивается в яркие цвета, я могу жить, одиночество теряет свою осязаемость. Вот что происходит со мной, но Джон ощущает все по-другому. Без меня его не окружают черно-белые сумерки. Он живет в ином, иначе окрашенном мире; он может скучать по мне, но все же способен вести полную, нормальную жизнь. Он мог жениться и обрести счастье в браке, а я знаю, что никогда больше не выйду замуж. Мне не следовало выходить за Майкла. Но Джон велел мне сделать это. Я была несчастна; он решил, что брак разрешит мои проблемы. Я всегда была несчастна...

Не помню, когда я впервые осознала это. Наверно, после развода родителей Джона, когда меня разлучили с ним, отправив в монастырь. Помню, каким странным показался мне мир без Джона.. Когда мне исполнилось четырнадцать лет, его отец забрал мен из обители, я смогла жить в его лондонском доме, в моей жизни снова появился Джон. Мы оба поняли тогда, что происходит с нами Это было восхитительно, мы словно открыли новое измерение... Но его отец все истолковал превратно; подозревая худшее, он решил снова разлучить нас на какое-то время. Тогда я начала встречаться со многими мужчинами, пытаясь любыми средствами вернуть краски моему черно-белому миру... Джон женился на Софии. Я была рада тому, что он обрел счастье, хотя страдала, потеряв Джона. Мне было бы легче, если бы она нравилась мне, но она была маленькой глупой стервой — я не могла понять, что он нашел в ней... Я меняла мужчин до тех пор, пока однажды не попала в беду. Во мне зародилось глубочайшее отвращение к мужчинам, жизни, целому миру. Джон излечил меня. Я навестила его в Бариане; он вернул меня к жизни и обещал поддерживать контакт со мной. После этого я вышла за Майкла. Бедный Майкл. Он всегда был очень добр ко мне, а я так и не сумела отблагодарить его.

Она замолчала. В комнате стало тихо.

— Даже Майкл не все понимал правильно,— произнесла она наконец.— Он склонялся к мысли, что нас связывали с Джоном какие-то запретные отношения, но это было неправдой. В наших редких объятиях не было ничего чувственного, присущего адюльтеру. То, что нас связывало, лежало в другой плоскости, и я не вижу в этом ничего порочного. Но Майкл что-то подозревал. А София... София вовсе ничего не понимала. Господи, она была такой глупой! Если когда-либо женщина сама оттолкнула от себя мужа, то это была София.

Где-то хлопнула дверь. На лестнице раздались шаги, кто-то позвал Сару по имени.

Мэриджон отперла дверь; Джон повернул ручку и ворвался в комнату.

— Сара,— начал он и тут же осекся, столкнувшись лицом к лицу с Мэриджон.

— Я пыталась объяснить ей,— тихо сказала она.— Пыталась объяснить насчет нас.

— Она уже знает. Ты опоздала. Мэриджон побелела.

— Каким образом...

— Я сам ей сказал,— произнес Джон; Сара увидела, что они оба повернулись к ней.— Я решил, что Майкл ей сказал. Думаю, она уже догадалась, что у нас с тобой был серьезный мотив для того, чтобы убить Софию. 

На дороге было темно, но, к счастью, у механика нашелся фонарь. Джастин, охваченный нетерпением, заметил в сотне метров от дороги освещенное окно фермы и зашагал туда.

— Я скоро вернусь,— бросил он через плечо механику.— Мне необходимо позвонить.

Грунтовая дорога была неровной, с фермы несло навозом. Женщина, открывшая дверь, не проявила бурного восторга, когда Джастин вежливо попросил разрешения воспользоваться телефоном, однако она все же провела его в холл и оставила там одного.

Дрожащей рукой он набрал номер коммутатора в Сент-Джасте. Ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем телефонистка ответила ему.

— Пожалуйста, Сент-Джаст; номер пять-восемь-четыре. Снова потекли мгновения; наконец Джастин услышал гудки, и его пальцы еще сильнее стиснули трубку. Гудки не умолкали.

— Извините, сэр,— вмешалась наконец телефонистка,— номер не отвечает...

Они пристально, напряженно смотрели на нее, и Саре показалось, что никогда еще их духовное сродство не бросалось ей в глаза с такой отчетливостью. На их лицах было одно и то же выражение.

— Что угрожала сделать София? — услышала наконец Сара свой голос, удививший ее сдержанностью и невозмутимостью.

— Ты, конечно, можешь догадаться,— сказал Джон.— Она собиралась облить грязью Мэриджон на бракоразводном процессе. Хотела отплатить за свою ревность, навредить нам обоим. Она испытывала страстное желание причинить нам боль, запачкать, погубить нас.

— Понимаю.

Она действительно понимала. У Сары снова закружилась голова, появилась легкая тошнота.

— Мэриджон — незаконнорожденная,— сказал он, желая прояснить все окончательно.— У нас был один отец. Мать Мэриджон умерла вскоре после ее рождения, и отец, несмотря на протесты моей матери, забрал Мэриджон к нам. После развода он, естественно, взял ее с собой — ему пришлось это сделать. Мать терпела Мэриджон, стиснув зубы.

В комнате снова стало тихо.

— Джон,— произнесла наконец Сара.— Джон, ты...

Он знал, что она хочет спросить, и она почувствовала, что он сам хочет, чтобы она задала этот вопрос, не выходивший из ее головы.

— Нет,— ответил он,— я не убивал Софию. Ты должна поверить мне, клянусь, это правда. Если ты спросишь, почему я лгал, говоря, что София погибла в результате несчастного случая, я отвечу тебе. Я думал, что ее убила Мэриджон. Все мои слова и поступки, которые могли быть истолкованы как признание моей вины, на самом деле имели целью защитить Мэриджон. Все это время я не знал, что Мэриджон считала меня убийцей Софии. Несмотря на наше взаимопонимание, мы десять лет заблуждались насчет друг друга. Такая вот ирония судьбы.

Она молча смотрела на него. Джон шагнул к Саре, оставив Мэриджон у двери.

— Это случилось после ужина,— сказал Джон.— Майкл сидел с нами. Когда ужин закончился, я вышел в сад и сел на подвесной диванчик, чтобы обдумать свои дальнейшие действия. Потом я вернулся в дом, чтобы обсудить ситуацию с Мэриджон, но не застал ее там. Я поднялся наверх; не найдя Мэриджон на втором этаже, я спустился в холл и встретил там Еву. Она сообщила мне, что София отправилась к Плоским Скалам, чтобы встретиться с Максом. «Не пошла ли Мэриджон следом за Софией, чтобы попытаться образумить ее?» — подумал я. Выскочив из дома, я побежал вверх по горной тропинке. Я услышал крик Софии: «Отпусти меня!» Затем в ночи прозвучал душераздирающий вопль. Я находился в сотне метров от ступеней, ведущих к Плоским Скалам. Бросившись вперед, я обнаружил у края скалы Мэриджон, она смотрела на уходящие вниз ступени. Она задыхалась, словно от долгого бега — или борьбы. Она объяснила, что решила прогуляться в сторону Сеннена. Возвращаясь назад, она услышала крик. Спустившись по ступеням вниз, мы увидели Макса, склонившегося над телом Софии. Он ждал ее у Плоских Скал.— Джон помолчал.— Во всяком случае так он сказал.

Сара повернулась к Мэриджон.

— Какое совпадение,— сказала девушка,— что ты тоже оказалась в это время возле ступеней. Что заставило тебя повернуть назад и подойти к ступеням сразу после гибели Софии?

— Сара,— Джон побелел от гнева, но Мэриджон перебила его.

— Я почувствовала, что нужна Джону,— просто ответила она.— Поняла, что он ищет меня, и поэтому решила вернуться.

Заговорив снова, Сара с трудом узнала свой голос. Это был голос незнакомого ей человека — жесткий, резкий, холодный.

— Как интересно,— произнесла она.— Я никогда не верила в телепатию.

— На что ты намекаешь? — возмутился Джон.— По-твоему, я лгу? Или Мэриджон? Или мы оба?

Сара прошла мимо них; она открыла дверь, испытывая желание уйти от них обоих.

— Один из вас лжет,— сказала она.— Это очевидно. Перед падением София закричала: «Отпусти меня», значит, она боролась с кем-то, пытавшимся столкнуть ее вниз. Кто-то убил ее, а у вас обоих, по твоим же словам, был серьезный мотив для убийства.

— Сара...

— Пусти меня, Джон. Пусти меня.

Сара вышла в коридор, жадно глотая воздух, словно она долго находилась в душной камере. Спустившись по лестнице вниз, она покинула дом. Ночной воздух был восхитительно свежим; удаляясь от Бариана, Сара наслаждалась ощущением свободы, избавления от сковывавших ее стен спальни.

Он ждал ее у ворот. Сара была так поглощена своими эмоциями, стремлением вырваться из плена, что, ступив на горную тропинку, она не заметила преследователя. 

— Странное дело,— сказал механик, когда Джастин вернулся.— Не могу запустить мотор. Карбюратор в порядке, не понимаю.

Джастин задумался. Он мог добраться на попутке до Сент-Джаста, а оттуда — до аэропорта. Тогда ему придется пройти пешком пару километров по долине до Бариана. Но это лучше, чем бесцельно сидеть на обочине дороги, ведущей в Зеннор. Он сможет позвонить еще раз из Сент-Джаста.

— Ладно,— сказал он механику.— Попытаюсь вернуться домой на попутке. Вы можете договориться насчет того, чтобы завтра автомобиль отбуксировали в гараж и устранили неисправность?

— Если хотите, сделаем это сейчас. Только вам придется...

— Нет, я не могу терять время. Я очень тороплюсь.

Он достал деньги и расплатился с механиком, слегка удивленным поведением Джастина.

— Спасибо за ваши хлопоты. Всего доброго.

— До свидания,— сказал механик, убирая деньги в карман; сев в свою развалюху, он поехал в сторону Сент-Ивса.

Сара заметила темную фигуру у себя за спиной, отойдя от дома примерно на километр. Тропинка огибала склон, и дом со светящимися окнами скрылся из виду.

Сара остановилась среди мрака, чтобы послушать шум моря и перевести дыхание перед подъемом. Бросив взгляд через плечо, она увидела мужчину.

Страх проник в каждую клеточку ее тела. Тебе уготована роль Софии...

Ужас сдавил ей горло, девушку бросило в жар; спотыкаясь, она заспешила вперед по горной тропинке. Она не задумывалась о том, кому нужна ее смерть. Она лишь знала, что находится в опасности и должна убежать от преследователя.

Но на скале не было укрытия, где она могла бы спрятаться. И тут она вспомнила о камнях, лежавших внизу. У подножия горы, среди нагромождения валунов, было полно укромных мест. Возможно, существует другой путь к бухте и дому, и, идя вдоль самого берега, можно вернуться в Бариан. Если бы ей только удалось отыскать дорогу вниз, к Плоским Скалам...

Тропинка раздвоилась; вспомнив свою дневную прогулку, Сара пошла вниз и вскоре оказалась перед ступенями, высеченными в горе; они вели к прибрежным камням.

Ноги вдруг стали плохо слушаться девушку; шум моря, грохотавшего в ушах, заглушал тяжелое дыхание. Она оглянулась. Мужчина бежал.

Охваченная паникой Сара, не пытаясь найти другой спуск с горы, начала двигаться по ступеням вниз; она прижималась к изрезанной скале. Оказавшись у подножия горы, она побежала вперед, к камням, потеряла равновесие, упала. Задыхаясь, Сара заставила себя подняться; она подняла голову и увидела возле верхних ступеней человека.

Она приникла к ближайшему валуну, замерла, затаила дыхание, принялась молиться о том, чтобы он ее не заметил.

— Сара? — прозвучал его голос, полный тревоги. Она молчала.

Он начал осторожно спускаться по ступеням.

Пусть он упадет — голос внутри Сары перекрывал шум моря. Пусть он поскользнется и упадет. Она не могла пошевелиться. Если она сделает движение, он увидит ее и шансы на спасение уменьшатся.

Он спускался с трудом. Она слышала, как он чертыхается; из-под его ног вниз летел град песчинок и мелких камней.

Наконец он замер у камня в двух метрах от девушки. Он выпрямился, осмотрелся по сторонам, вглядываясь в темноту. Сара слышала его дыхание.

— Сара? — позвал он снова и тут же добавил: — Не бойся, это я.

Она так сильно прижалась спиной к камню, что ее лопатки заныли. Все ее тело болело от полной неподвижности.

Он сделал один шаг в ее сторону, потом второй, снова замер, прислушался. Рядом с ними волны разбивались о камни, тут же с шумом откатываясь назад. Он увидел Сару.

В первый момент мужчина не сдвинулся с места, затем шагнул к девушке. Она закричала. 

Джастин бежал не останавливаясь. Он задыхался. Он уже миновал ферму, стоявшую на подъезде к Бариану; он испытывал страх, причина которого была ему непонятна. Джастин знал одно — убийца его матери находится, в доме, правда о преступлении известна лишь этому человеку и ему самому. Джастин не знал, почему мать убили. Кажущаяся безмотивность преступления мучила Джастина, но он не сомневался в том, что личность убийцы установлена им правильно. Если принять во внимание слова Евы, убийцей мог быть лишь один человек...

Он уже слышал шум бегущей воды, видел контуры мельницы, стоящей у дороги; наконец Джастин добрался до дома и вошел через открытую дверь в освещенный холл.

— Папа! — закричал он; впервые за десять лет Джастин воспользовался этим словом, хранившимся в тайниках его памяти.— Где ты? Мэриджон!

Он бросился в гостиную, но там никого не было. Музыкальная комната тоже оказалась пустой.

— Сара! — закричал Джастин.— Сара! Но Сара не отвечала.

Его охватило предчувствие несчастья; испуг белой молнией пронзил сознание. Одним махом одолев лестницу, он побежал по коридору, распахнул дверь отцовской спальни.

Они были там. Они сидели вместе на диване; Джастин заметил, что лицо отца было печальным, а по окаменевшему лицу Мэриджон текли слезы.

— Джастин! Господи, скажи, что...

— Где Сара? — с трудом выдохнул он.

Неожиданно в коридоре раздались шаги, на пороге выросла тень.

— Она пошла погулять с Майклом,— сказал Макс Алекзандер. 

— He бойся,— произнес успокаивающим тоном Майкл Риверс— Не бойся, Сара. Это я... Слушай, давай найдем другое место, где можно сесть. Здесь слишком темно.

Она все еще дрожала, голова ее шла кругом от страха, однако девушка позволила Майклу отвести ее ближе к морю. Они остановились на Плоских Скалах у самого берега.

— Почему ты преследовал меня? — удалось выговорить ей, когда они сели на вытянутый невысокий камень.

— Я увидел, что ты вышла из дома.Я не знал, куда ты собралась пойти и что намерена сделать. Кажется, я подумал, что тебе в голову может прийти мысль о самоубийстве.

— О самоубийстве? — Она уставилась на него.— Почему? Растерянная, запутавшаяся Сара отдала себе отчет в том, что мысль о самоубийстве как способе бегства от всех проблем и бед ни разу не посетила ее.

— Давно ли ты замужем? Две недели? Три? И вдруг ты узнаешь, что у твоего мужа весьма своеобразные, даже уникальные отношения с другой женщиной...

— Мы уезжаем завтра,— перебила его она.— Мэриджон сказала мне это. Джон решил уехать и никогда больше не видеться с ней.  

— Он уже принимал такое решение десять лет назад. На твоем месте я не стал бы относиться слишком серьезно к подобным заявлениям. И каким, по-твоему, будет твой брак после всего этого? Ты понимаешь, что Джон никогда не будет целиком принадлежать тебе? Часть его навсегда останется с Мэриджон. Господи, уж я-то знаю, о чем говорю! Я пытался жить с Мэриджон после того, как Джон впервые разрушил наш брак, но у меня ничего не получилось. Все погибло, к прошлому не было возврата.

— Замолчи! — с внезапной яростью крикнула Сара.— Замолчи!

— Теперь, когда тебе стало понятно, что твоему трехнедельному браку пришел конец, ты, по-моему, вполне могла задуматься о самоубийстве. Ты очень молода, пережитое потрясение могло выг вести тебя из состояния душевного равновесия. Ты приходишь сюда, к Плоским Скалам, к морю, во время прилива, когда потоки воды особенно опасны...

Она попыталась сдвинуться с места, но он не отпустил ее.

— Я думал о самоубийстве в тот уикэнд в Бариане,— сказал Майкл.— Представляешь? Днем я отправился ловить рыбу; я постоянно думал о том, что я могу сделать. Я сходил с ума... Потом пришел ребенок, и я вернулся в дом. Мэриджон была в нашей спальне. Я знал, что безумно люблю ее и не могу делить ни с одним мужчиной, даже если их отношения будут исключать возможность всяких подозрений. Я предвидел, что меня ждет серьезный разговор с Джоном, я считал нужным объяснить ему, что не могу больше выносить происходящее и увожу Мэриджон... После обеда произошло окончательное объяснение. Я одержал верх... Все обещало выправиться. Джон испытал потрясение — я и сейчас помню выражение его лица... Вдруг в комнату вошла София, она стала грозить разводом, обещала сделать все достоянием прессы — Господи, она бы погубила нас всех! Газеты вываляли бы Мэриджон в грязи, все мои лондонские знакомые и коллеги заговорили бы: «Бедняга Майкл влип в грязную историю. Кто бы мог подумать...» Сплетни, огласка, гибель Мэриджон, всего, о чем я мечтал... София собиралась разрушить весь мой мир.

— И ты убил ее.

Он посмотрел на Сару с каким-то странным отсутствующим выражением на лице.

— Да,— произнес Майкл.— Я убил ее. И Джон уехал, сказав, что никогда больше не будет общаться с Мэриджон. Я решил, что Мэриджон вернется ко мне, и я наконец буду счастлив.

Выражение его лица изменилось. Он нахмурился; когда Майкл заговорил вновь, Сара уловила в его голосе горечь.

— Но она не пожелала вернуться ко мне,— сказал он.— Я прошел через все это, совершил убийство, чтобы спасти ее от гибели, а она лишь сказала мне, что ей очень жаль, но она не сможет жить со мной снова.

Волна разбилась о камень у их ног; белая пена, образовавшаяся на мгновение, тотчас исчезла в темноте.

— София знала, что они — брат и сестра,— сказал он.— Но это не было главной причиной. Она в любом случае устроила бы публичный скандал. Но если бы она не знала, что они — брат и сестра, спектр ее угроз сузился бы, и они стали бы менее опасными в смысле последствий... Но она знала. Кроме Софии, это было известно весьма ограниченному кругу лиц. Их родственные отношения с самого начала сохранялись в тайне — это делалось ради матери Джона. Старый Тауэре говорил всем, что Мэриджон — дочь его умершего младшего брата. Правда оставалась для большинства секретом, потому что они не хотели афишировать то обстоятельство, что Мэриджон — незаконнорожденная. Я всегда считал, что было бы лучше, если бы София ничего не знала, но Джон сказал ей об этом вскоре после их бракосочетания, так что Софии было все известно с самого начала.

Снова возникла пауза. Сара попыталась представить, что про-изойдет, если она попытается убежать. Успеет ли она спрятаться среди близлежащих камней? Вероятно, нет. Возможно, если она бросится назад... Она слегка повернула голову, чтобы осмотреться, и тут Риверс сказал:

— А теперь ты. В конце концов ты разведешься с Джоном. Даже если ваш брак переживет этот кризис, со временем возникнут новые, и все выйдет на поверхность: отношения с Мэриджон, твоя очень понятная ревность — все. Имя Мэриджон будет упомянуто в прошении о разводе, потому что ты знаешь правду, как некогда София, и, преисполнившись горечи, захочешь воспользоваться любым оружием, чтобы причинить боль им обоим. Мэриджон окажется в опасности. Что бы ни случилось, я хочу избежать этого, потому что по-прежнему люблю ее и иногда надеюсь, что в один прекрасный день она вернется ко мне... Возможно, это случится. Не знаю. Вернется она ко мне или нет, в любом случае я люблю ее по-прежнему. Это я знаю лучше, чем что-либо другое на свете. 

Если она побежит назад, у нее не будет шансов на спасение. Берег был слишком неровным, каменистым; Сара поняла, что может с легкостью оступиться и упасть в одну из лагун.

— Было бы весьма удобно, если бы ты совершила самоубийство,— сказал Майкл,— Возможно, я даже смог бы переложить подозрения на Джона, если бы кто-то заподозрил, что произошло убийство. Я попытался сделать это в прошлый раз. По моему плану смерть должна была наступить якобы в результате несчастного случая. Я надел на себя красный свитер Джона, чтобы подстраховаться на тот случай, если кто-то увидит меня на горной тропинке и потом полиция заподозрит, что произошло убийство. Я знал, что София встречается с Максом у Плоских Скал. Я услышал, как после ужина она напомнила ему о свидании, вскоре Макс вышел из дома. После сцены в гостиной, когда все разошлись в разные стороны, я не стал подниматься в свою спальню, как я сказал тебе раньше. Джон вышел в сад, София поднялась наверх, чтобы сменить туфли на высоком каблуке на парусиновые тапочки. Я взял свитер Джона с сундука, стоявшего в холле, и отправился к скалам. Мне не пришлось ждать Софию очень долго...

Но тупая корнуолльская полиция не заподозрила, что произошло убийство. Речь шла о несчастном случае и о самоубийстве, но никак не об убийстве. Никто не видел возможных мотивов. Они были скрыты от посторонних...

— Майкл!

Он повернулся, чтобы посмотреть на нее; Сара находилась достаточно близко от Майкла, чтобы разглядеть, что его глаза словно подернуты пеленой; казалось, он видит картины из далекого прошлого.

— Если бы я сказала, что не собираюсь разводиться с Джоном и разглашать их тайну...

— Боюсь, ты бы напрасно сотрясала воздух, моя дорогая. Я признался сейчас тебе в том, что совершил убийство, и не могу рассчитывать на твое молчание.

Она внезапно повернулась лицом к скалам.

— Что это?

Он тоже инстинктивно изогнул тело; Сара тотчас вскочила и побежала прочь от него, надеясь скрыться среди больших камней.

Риверс что-то закричал, потом бросился за ней. Камни казались Саре надгробиями из какого-то кошмара; рев моря сливался с шумом пульсирующей в ушах крови. Гранит резал ей руки, рвал чулки, колол ступни через тонкие тапочки. Она карабкалась среди камней, боясь упереться в непреодолимую скалу или свалиться в глубокую расщелину. И все же с каждой минутой расстояние между ними сокращалось. Ужас, охвативший Сару, парализовал ее голосовые связки.

Оказавшись снова у подножия горы, девушка угодила ногой в ямку и подвернула ступню; тапочка соскочила с ноги. Из ее горла невольно вырвался крик боли, прорезавший ночной воздух. В следующий момент девушка увидела вверху на горной тропинке огонек.

— Джон!— изо всех сил закричала Сара.— Джон! Джон!

И тут Риверс бросился на нее; Сара начала бороться за свою жизнь, царапаться, кусаться. Все расплылось перед ее глазами, ландшафт наклонился. Она попыталась закричать снова, но из ее горла не вырвалось ни звука. Силы покидали девушку; она ощутила на шее сомкнувшиеся пальцы Риверса.

Она испытала боль. Мозг озарился яркой красной вспышкой. Она попыталась сделать вдох, но не смогла. Стараясь оторвать его руки от своей шеи, она услышала донесшийся сверху звук; по склону горы запрыгали мелкие камни, они задевали тело девушки.

Риверс ахнул и тут же куда-то исчез; Сара прильнула к поверхности скалы. Черная пелена, окутавшая девушку мгновением позже, стала для нее желанным избавлением от кошмара. 

Придя в себя, она увидела склонившегося над ней мужчину; Саре казалось, что Риверс отпустил ее очень давно, однако позже она узнала, что находилась без сознания меньше минуты. Мужчина был ужасно взволнован. На его лбу блестел пот, в глазах застыл страх. Он повторял: «Сара, Сара, Сара», словно был не в силах произнести что-то другое.

Сара подняла руку и коснулась пальцами его губ.

— С ней все в порядке? — прозвучал смутно знакомый голос.— Где, черт возьми, Риверс?

Мужчина, чьих губ она коснулась, поднялся.

— Оставайся здесь с Сарой, Макс. Понял? Не покидай ее даже на мгновение. Побудь с ней.

— Джон,— промолвила она.— Джон. Он снова склонился над ней.

— Я найду его,— произнес Джон.— Джастин уже отправился на розыски. Макс позаботится о тебе.

— Он... он убил Софию, Джон... Он сказал мне...

— Знаю.

Он исчез. Сара осталась с Алекзандером. Он тяжело дышал, словно после физической нагрузки на него внезапно навалилась усталость.

— Макс...

— Да. Я здесь.

Он сел рядом с ней, все еще задыхаясь, взял Сару за руку, и она почувствовала, что не безразлична ему. Ощущение это было таким странным, что она тотчас отбросила его и сосредоточилась на мысли о своем счастливом спасении.

Пока они ждали у подножия скалы, Джон устремился по Плоским Скалам к воде; фонарь освещал возникавшие перед ним провалы, расщелины, камни и лагуны.

У кромки берега Джон остановился.

— Джастин!

Вдали вспыхнул огонек фонаря, прозвучал крик. Джон снова устремился вперед, прыгая с камня на камень; он бежал мимо скопления водорослей, порой попадал в небольшие лужицы. Через две минуты он поравнялся с сыном.

— Где он?

— Не знаю.

В свете фонаря лицо Джастина было белым; под глазами от усталости темнели полукружья.

— Ты потерял его из виду?

— Он был здесь.

Джастин указал фонарем место. Они стояли на массивной каменной глыбе; внизу, двумя метрами ниже, клокотало море.

— Я видел, как он добрался до этого камня, потом он вскарабкался на него и исчез.

Джон помолчал. Потом осветил фонарем проток, находившийся под ними; там не было ничего, кроме темной воды и белой пены.

— Он мог... по-твоему, он мог поплыть к бухте?

— Не говори глупости.

Юноша склонил голову, словно сожалея о том, что задал глупый вопрос, и стал молча ждать, что еще скажет отец.

— Вряд ли он свалился в воду,— произнес Джон.— Забравшись на вершину скалы, человек всегда останавливается, чтобы посмотреть, что находится перед ним. Упав в проток, он мог выбраться на его противоположный край — если только он не ударился головой о каменное дно. В этом случае мы обнаружили бы тело.

— Тогда...

— Возможно, ты прав, и он все же поплыл... Надо на всякий случай обшарить эти скалы. Ты посмотри с этой стороны, я — с той.

Они долго искали в темноте, но так и не нашли Майкла Риверса. Лишь много недель спустя тело Майкла было наконец извлечено из воды.   

— Что теперь будет? — спросил Джастин отца.— Как мы поступим?

Они сидели в гостиной Бариана. Полночь уже миновала, тело Джастина ныло от усталости. Даже когда он сидел, комната плыла перед его глазами.

— Надо обратиться в полицию.

— Ты в своем уме? — сказал сидевший на диване Алекзандер.— Вероятно, нет. Что ты скажешь полицейским? Что Майкл мертв? Мы это не знаем наверняка. Что Майкл пытался убить Сару? Полиция немедленно спросит, почему Майкл, уважаемый всеми гражданин, столп общества, внезапно совершил покушение на жизнь твоей жены. Мой дорогой Джон, ты увязнешь в расследовании так глубоко, что в конце концов нас всех сочтут заговорщиками, пытающимися заморочить голову правосудию. Они поинтересуются, почему ты, зная о том, что твоя первая жена была убита, скрыл это от властей. Тебе начнут задавать вопросы о Мэриджон и о причинах, побуждающих тебя защищать ее. Они будут искать мотивы...

— Ради Бога, Макс!

— Тогда перестань нести вздор.

— Ты боишься за себя?

— Господи,— устало промолвил Алекзандер; он повернулся к Джастину, сидевшем в кресле.— Джастин, объясни своему отцу — если он пойдет сейчас в полицию, окажется, что София — и, вероятно, Майкл тоже — умерли напрасно. Спроси его, хочет ли он, чтобы имя Сары замелькало на страницах газет. «Канадский миллионер замешан в таинственном убийстве. Кошмар во время медового месяца». Ты еще не представил себе заголовки? «Сенсация! Первая жена миллионера — жертва убийцы! Миллионер помогает полиции проводить расследование». Это обернется адом для всех — для тебя, Джон, для Сары, для Джастина, для Мэриджон...

Дверь открылась. Мэриджон вошла в комнату, и Макс замолчал.

— Как она? — тотчас спросил Джон.— Не звала меня? С ней все в порядке?

— Она спит. Я дала ей две таблетки моего снотворного.

Она отвернулась от Джона и подошла к сидевшему в углу юноше.

— Джастин, дорогой, у тебя измученный вид. Почему ты не ложишься? Ты не можешь ничего больше сделать сейчас.

— Я...— Он замолчал, поглядев на отца.— Я думаю о том. что теперь произойдет. Если ты вызовешь полицию...

— Полицию? — растерянно промолвила Мэриджон, повернувшись к Джону.— Полицию?

— Объясни ему, что он сошел с ума, Мэриджон.

— Послушай, Макс...

Ну вот, опять, подумал Джастин. Снова споры, снова болтовня. Звать или не звать полицию, если звать, то что ей сказать, а что умолчать. Я умираю от усталости...

Он на мгновение закрыл глаза. Голоса стихли; внезапно кто-то склонился над ним, обхватил его за плечи; прохладная оправа очков коснулась лица юноши. Он что-то выпил, поперхнулся, открыл глаза.

— Бедный Джастин,— услышал он голос, который так любил десять лет тому назад.— Пойдем, ты ляжешь в постель. Допей бренди, и мы поднимемся наверх.

Жидкость снова обожгла его горло. Тяжесть в конечностях немного уменьшилась; с помощью отца Джастину удалось подняться и подойти к двери.

— Со мной все в порядке,— услышал он свой голос.— Извини, что причиняю тебе хлопоты.

— Я поднимусь наверх с тобой. 

Джастину показалось, что ступеней стало больше, подъем длился целую вечность. Наконец они оказались в спальне; Джастин опустился на мягкую, податливую кровать.

— Со мной все в порядке,— машинально повторил он; отец снял с него рубашку, и спустя мгновение пижама коснулась кожи Джастина.

— Боюсь, я очень эгоистичен,— произнес отец.— Я забыл поблагодарить тебя. Был с тобой резким и раздраженным у Плоских Скал.

— Пустяки. Я понимаю.

— Я никогда не забуду того, что именно ты спас Сару. Хочу, чтобы ты это знал. Если бы Сара сегодня умерла...

— С ней все в порядке?

— Да,— ответил Джон.— Она приходит в себя.

Простыни были ослепительно белыми, подушка — нежной, мягкой. Джастин натянул одеяло на грудь и расслабился, наслаждаясь комфортом.

Он не услышал, как отец покинул комнату.

Когда он проснулся, за окном было еще темно. Кто-то открыл дверь комнаты; свет из коридора упал на дальний угол кровати.

— Кто это? — пробормотал Джастин.

Мэриджон склонилась над ним. Он повернулся, чтобы видеть ее лучше.

— Что случилось? — спросил юноша; сон мгновенно улетучился, сознание было ясным, настороженным.— Ты позвонила в полицию?

— Нет.

Она села на край кровати, и он подумал, что она собирается поцеловать его, но Мэриджон лишь коснулась кончиками пальцев его щеки.

— Извини, что разбудила. Я не хотела тебя беспокоить. Джон только что лег спать, Макс допивает внизу виски. Мы проговорили три часа.

Он немного приподнялся в кровати.

— Ты что-нибудь решила?

Она взглянула на Джастина, и он увидел ее слабую улыбку. Источник света находился за спиной Мэриджон, и Джастину не удалось хорошо разглядеть ее лицо.

— Вы уезжаете завтра — ты, Сара и Джон,— произнесла она с печалью в голосе.— Из Лондона ближайшим рейсом улетите в Канаду. Мы с Максом уладим формальности с полицией.

Он растерянно посмотрел на Мэриджон.

— Каким образом? Что вы собираетесь сказать?

— Немногое. Макс отгонит автомобиль Майкла от Бариана и бросит его на пустыре возле аэропорта. Завтра или послезавтра я позвоню в полицию и скажу, что беспокоюсь насчет Майкла. Намекну, что он мог совершить самоубийство. Скажу, что мы с Максом после вашего отъезда в Лондон обнаружили его автомобиль на пустыре. Наша версия будет такой: Майкл прибыл сюда в надежде уговорить меня вернуться к нему, и, когда я окончательно и бесповоротно отказала ему, между нами вспыхнула ссора, после которой он покинул Бариан и уехал. Мы скажем, что он угрожал покончить с собой. Полиция займется поисками Майкла, и, когда его тело будет найдено — думаю, это произойдет на побережье,— наши показания получат подтверждение.

— А если Майкл жив?

— Это маловероятно. Джон уверен, что он погиб. Он потерял все, ради чего стоит жить.

— Но...

Он замялся, пытаясь сформулировать мысль.

— Почему важно, чтобы полиция не узнала правду? — выпалил наконец Джастин.— Я понимаю, скандал будет ужасным, но...

— Есть причины,— сказала она.— Твой отец объяснит тебе.

— Но почему Майкл пытался убить Сару? И почему он убил мою мать? Я не...

— Он хотел защитить меня.— Ее голос вдруг стал тихим, безжизненным.— Он все делал ради меня. Отец объяснит тебе все позже, в Канаде.

Он по-прежнему смотрел на нее. 

— Все равно я не вижу причины, которая могла толкнуть его на убийство,— произнес Джастин.— Я знаю, что он, несомненно, убийца, но не понимаю, почему он стал им.

— Что сказала тебе Ева? Почему ты вдруг понял, что Майкл виновен?

— Я... я убедил ее поделиться со мной воспоминаниями о том уикэнде в Бариане. Когда я сопоставил их со своими, в моей голове выстроилась истинная картина событий.

Он замолчал, чтобы собраться с мыслями, подумать о Еве и маленькой комнате в Сент-Ивсе, расположенной над голубым заливом.

— Сначала я считал, что мою мать убил отец, потому что я следовал по горной тропинке за человеком в красном свитере, который столкнул маму вниз... Увидев, как она упала, я побежал вверх по склону и вернулся в Бариан через вершину скалы. Я не воспользовался горной тропинкой, боясь, что отец увидит меня, и поэтому не узнал, что человек в красном свитере не был моим отцом. Очевидно, Майкл вернулся в Бариан тем же путем, что и я, потому что ни ты, возвращаясь из Сеннена, ни отец, идя от Бариана по горной тропе, не заметили меня и Майкла. Сегодня вечером отец сказал мне, что вы встретились возле ступеней вскоре после смерти моей матери.  

Когда я покинул дом, чтобы пойти за человеком в красном свитере, я встретил Еву — она поднималась по тропинке от берега в тот самый момент, когда я, стоя у развилки, выбрал дорожку, ведущую вверх на гору. Я спрятался, и она не заметила меня.

Сегодня она рассказала мне о том, что случилось с ней в тот вечер. Войдя в дом после того, как я видел ее, она встретила там отца. Для меня это послужило доказательством того, что мужчина в красном свитере — не мой отец; она также вспомнила, что на отце не было свитера, когда она увидела его. Красный свитер, который ранее был на отце, в тот момент не лежал на сундуке в холле.

Значит, убийство было совершено Майклом или Максом. Из слов Евы можно заключить, что Макс невиновен, потому что она видела его идущим по горной тропинке к Плоским Скалам незадолго до того момента, когда она проходила мимо меня, возвращаясь в Бариан. Она сказала, что они поругались возле развилки, от которой идут две тропинки: одна — вверх, в горы, другая — в бухту. Потом Ева увидела, как Макс отправился по верхней тропинке к Плоским Скалам ждать мою мать. Сама она села возле развилки, чтобы взять себя в руки и решить, что ей делать. Она бы увидела Макса, если бы он вернулся назад. Человек в красном свитере, за которым я следовал, вышел из дома за несколько минут до того, как я увидел Еву, возвращающуюся по тропинке в Бариан, где она застала моего отца. Значит, убийца — Майкл. Отец еще находился в доме, а Макс уже ушел к Плоским Скалам. Никто другой не мог совершить преступление.

— Понятно.

Мэриджон помолчала, и Джастину стало любопытно, о чем она думает. Потом она встала, машинально расправила складки ткани на бедрах и шагнула к двери.

— А теперь поспи,— сказала она.— Я больше не буду тебе мешать.

Она перешагнула через порог, повернулась, чтобы закрыть дверь; свет упал на лицо Мэриджон. Выражение ее лица заставило Джастина окликнуть женщину.

Но она не услышала его. 

Макс допивал виски, когда Мэриджон спустилась вниз, чтобы запереть дверь и выключить свет. Нед окуренная сигарета дымилась в его пальцах. Мэриджон вошла в гостиную, и в этот момент пепел упал с тлеющего кончика на ковер.

— Привет,— произнес он голосом не очень пьяного человека.— Ка себя чувствует моя сообщница-конспиратор?

Она задвинула шторы, не отвечая ему, и протянула руку к запору стеклянной двери.

— Ты знаешь, почему я делаю это, верно? — насмешливо сказал он.— Я делаю это не ради тебя и не ради Джона. Если называть вещи своими именами, вы погубили неплохого человека и косвенно виноваты в смерти Софии. Вы заслуживаете наказания. Так что я иду на это не ради вас. Я делаю это ради девушки. Почему она должна испытывать новые страдания в дополнение к тем, что уже выпали. на ее долю? Поступок Дон-Кихота, да? Забавно. Но я всегда вел себя с женщинами, как дурак... Боже, каким глупцом я был с Софией! Я желал ее смерти так же, как и все остальные, ты понимаешь это? Сегодня днем я сказал Саре, что сочувствовал Софии, и это соответствует истине. Но я выпустил несколько деталей из истории, когда рассказывал ее Саре. Я не сказал, что София пыталась заставить меня увезти ее в Лондон, что она угрожала мне; я умолчал о том, что я сам, а не София, был инициатором нашего свидания у Плоских Скал, во время которого я надеялся образумить ее... Когда она умерла, я решил молчать, не делиться ни с кем моими подозрениями, потому что у меня был серьезный мотив желать ей смерти; в случае полицейского расследования я стал бы одним из главных подозреваемые... И даже сейчас ты можешь не бояться, что я когда-нибудь передумаю и скажу полиции нечто лишнее, потому что точно знаю — мне осталось жить недолго, когда я умру, вы все будете в безопасности — ты, Джон, Сара, мальчик... Джастин, конечно, должен знать правду. Я не завидую Джону — ему придется кое-что объяснить сыну. Ты ведь любишь мальчика, да? Думаю, он напоминает тебе Джона.

Да, мелькнула в ее голове печальная мысль, и, несомненно, мне придется делить его с кем-то, как Джона. Вслух Мэриджон произнесла:

— У меня нет душевного родства с Джастином. Он не слишком сильно напоминает мне Джона.

Помолчав, Алекзандер сказал:

— Что ты будешь делать? Ты ведь не задержишься здесь на больший срок, чем это необходимо?

— Да,— сказала она.— Джон хочет, чтобы я продала Бариан. Он говорит, что не захочет увидеть это место снова.  

— Бедный Джон,— неожиданно произнес Алекзандер, проглотив остатки виски.— Кто мог подумать, что настанет день, когда он не захочет больше видеть Бариан? Похоже, скоро он скажет, что не хочет видеть тебя.

— Ему не придется говорить это,— сказала Мэриджон, почувствовав, что слезы режут ей глаза.— Я это уже знаю. 

Проснувшись, Сара увидела сквозь щель между шторами клубящийся туман. Она пошевелилась. Внезапно на нее нахлынули воспоминания; она инстинктивно протянула руку к Джону, он тотчас привлек Сару к себе, уткнулся лицом в ее волосы, поцеловал девушку.

— Как ты себя чувствуешь?

Она прижалась к нему, насладилась его близостью, ощущением безопасности.

— Джон... Джон...

— Я увожу тебя отсюда,— сказал он.— Мы уезжаем с Джастином после завтрака. Вернувшись в Лондон, мы тотчас улетим в Канаду. Я позже скажу тебе, как Макс и Мэриджон объяснятся с полицией,— можешь ни о чем не беспокоиться.

Она протянула руку к его лицу, провела пальцем по щеке Джона, поцеловала в губы.

— Я люблю тебя,— пробормотал он между поцелуями дрожащим голосом, совсем не похожим на голос Джона Тауэрса.— Ты слышишь? Я люблю, люблю, люблю тебя. Тебе никогда не придется пережить нечто подобное.

— Мы когда-нибудь вернемся в Англию? — прошептала она. Вопрос почему-то не казался ей очень важным, но она чувствовала, что его все же следует задать.

— Нет.— Его голос снова стал твердым и уверенным.— Никогда. Она вздохнула и удивилась тому, что не испытывает чувства печали.

— Мы должны найти время и попрощаться до отъезда с твоей матерью,— произнесла она.— Мне немного жаль ее. Уверена, она будет скучать по Джастину.

— Она это переживет. Его рот словно окаменел.

— Как большинство красивых женщин, она способна любить только себя.

— Ты знаешь, что это неправда, Джонни! Ее голос прозвучал почти рассерженно.

— Даже постороннему человеку ясно, что она любит тебя — не возражай мне. Я знаю, что я права! Мы должны пригласить ее к нам в Канаду. У нее есть средства, чтобы приезжать, когда она захочет. Думаю, Джастин имеет право видеться с бабушкой — в конце концов, она его воспитала, не так ли? Несмотря на ссору, которая произошла у них, когда ты предложил ему работу в Канаде, я уверена, что он очень привязан к ней. До возвращения в Канаду нам следует навестить ее и обо всем договориться.

Рот Джона снова стал жестким.

Она положила руку ему под голову и прижалась щекой к лицу Джона, чтобы поцелуями стереть с него упрямое выражение.

— Пожалуйста, Джон!

Она одержала победу быстрее чем за пять секунд. Сара почувствовала, что Джон расслабился, глаза его подобрели, на губах появилась улыбка; девушка вдруг осознала, что больше не будет Отсутствующего Настроения, напряженности и беспокойства, вызванных тем, что она не понимала перемен в его душевном состоянии и не умела правильно реагировать на них. Через мгновение он склонился над ней, и она почувствовала, как любовь стала перетекать из его тела в ее. Сара знала, что отныне он всегда будет принадлежать ей одной.