Ваша корреспонденция доставлена по адресу: Nancy, Rue Sellier, Jardin de la Citadelle, почтовый ящик.

Некоторое время я созерцал телефон, пытаясь понять, что тут не так. То есть, разумеется, вообще все не так. Какая «корреспонденция»? От кого, откуда, зачем? С каких пор о получении письма оповещают по телефону? И что за почтовый ящик может быть в саду? В каком, к черту, саду?! И почему именно в Нанси? Я туда, конечно, еду — вот прямо сейчас, в скоростном поезде из Парижа. Но об этом не знает ни одна живая душа.

Я и сам еще два часа назад не знал, что отправлюсь в Нанси. Просто шел мимо Восточного вокзала, рядом с которым поселился, глазел по сторонам в надежде, что увлекательные планы на только-только начавшийся день образуются как-нибудь сами собой. И вдруг вспомнил игру, которую придумал давным-давно, еще в школе, но по-настоящему оценил, когда стал жителем объединенной Европы и принялся исследовать ее с энтузиазмом узника, чье пожизненное заключение внезапно закончилось, а жизнь — еще нет.

Правила простые: оказавшись возле вокзала в начале свободного от неотложных дел дня, войти и изучить расписание пригородных электричек, а если есть лишние деньги и желание забраться подальше, то и поездов дальнего следования. Выбрать ближайший, вернее, отходящий минут через десять-пятнадцать, чтобы успеть купить билет, — и вперед, на поиски новых впечатлений. Обычно я ограничиваюсь короткими поездками, чтобы вечером можно было вернуться, но это не принцип, а вынужденная уступка обстоятельствам. Будь я богатым бездельником, месяцами домой не возвращался бы.

В глубине души я всегда считал, что это не просто развлечение, а большая, сложная игра с невидимым и, ясное дело, непостижимым партнером, которого по малолетству именовал Судьбой, потом — Случаем, но довольно быстро почувствовал, что никаких имен называть не надо, даже наедине с собой, и благоговейно притих.

Я уже давным-давно такой взрослый, что самому страшно, но до сих пор люблю представлять, что всякий раз, когда я приближаюсь к вокзалу, какой-нибудь дежурный сотрудник Небесной Канцелярии бросает все дела и принимается спешно составлять для меня очередной маршрут. Ощущать его внимание и деятельную заботу мне нравится даже больше, чем болтаться без дела по незнакомым городам и селениям, а лучше этого занятия я пока так ничего и не придумал. Хотя очень старался.

Когда умолкли колокола Гроссмюнстера,[7] а секундой позже — Фраумюнстера,[8] вторившие им с другого берега Лиммата, и наступила так называемая тишина, густо замешанная на разноязыком гуле голосов, урчании автомобильных двигателей и перезвоне резвых синих трамваев, я услышал, что где-то поблизости играет орган — недостаточно громко, чтобы я мог вот так сразу разобрать мелодию, но и не настолько тихо, чтобы сказать себе: «померещилось». Пожал плечами — дескать, надо же, чего только не бывает, пошел дальше и, лишь сделав несколько десятков шагов, понял, что уже не просто бреду куда глаза глядят, а целеустремленно направляюсь к источнику звука. Всегда подозревал, что при случае потащился бы за дудочником из Гамельна на край света, даже если там, на краю, лишь огонь и вода; выходит, за органистом из Цюриха — тоже, как миленький.

Он, впрочем, оказался баянистом — такова была глубина моего падения. Толстый старик с баяном, одетый как огородное пугало из зажиточной усадьбы, сидел на раскладном стуле у входа в Вассеркирхе,[9] у ног распахнутый чемодан выставил на всеобщее обозрение плюшевую подкладку цвета небесного гнева, рядом пластиковая лоханка для пожертвований, почти до краев наполненная мелкими монетами. Из центра этой нелепой композиции лилась баховская фуга, не то до-, не то ре-мажор, короче, та самая, — тот факт, что я всегда теряю разум, услышав первые же аккорды, совершенно не помогает запомнить название; скорее наоборот. На почтительном расстоянии топталась добрая дюжина опьяненных внезапной культурной атакой жертв; теперь я был одним из них и ничего не мог с этим поделать. Бах есть Бах, в любом исполнении.

И кстати, об исполнении. Самое поразительное, что оно абсолютно меня устраивало — даже теперь, после наглядного знакомства с недостойным источником божественных звуков. И не потому что я утратил последние остатки критического подхода к действительности — это проклятие, боюсь, никогда меня не оставит, — просто музыка звучала безупречно, не придерешься. Что-то тут было не так. Вернее, вообще все не так. Я знаю, что фуги Баха вполне можно воспроизвести на баяне, в конце концов, тоже духовой инструмент, слабоумный младший братец органа. Но звучит он совершенно иначе. Я, конечно, не музыкант, но до сих пор был уверен, что баян от органа худо-бедно отличить способен. И вдруг так облажался. Надо же.

Только когда музыка умолкла и вместо тишины на нас обрушился громкий треск, в котором я не без труда опознал шум аплодисментов, до меня наконец дошло. Боже милостивый, да это же просто запись. Чемодан тут не для красоты стоит. В нем спрятано воспроизводящее устройство. То есть я все-таки не рехнулся, это была самая настоящая органная музыка — в записи. А хитрый дед просто исполнял пантомиму, его баян и звука не издал. Смешно, кто бы спорил.

Я заметил, что старик на меня смотрит, внимательно и лукаво — дескать, как я тебя провел? Я невольно улыбнулся, укоризненно покачал головой и погрозил ему пальцем — обманывать нехорошо! Баянист скорчил постную физиономию кающегося грешника, смиренно кивнул, но тут же ухмыльнулся и выразительно ткнул указующим перстом в направлении емкости для денег. Дескать, сперва заплати за развлечение, а потом привередничай. И тогда я, может быть, снова сделаю вид, будто мне стало стыдно.

Я счел требование вполне справедливым, выгреб из кармана несколько полуфранков, присоединил их к даяниям своих многочисленных предшественников, отошел в сторону, присел на каменный парапет набережной и приготовился слушать дальше. Бах есть Бах, и я не готов добровольно покинуть место, где звучит его музыка, пусть даже и в записи, не так уж я прихотлив.

Старый обманщик проводил меня взглядом, увидел, что я остаюсь, одобрительно кивнул и взялся за баян. Мир снова заполнился звуками органа, столь чистыми и глубокими, каких не во всяком концертном зале и далеко не с любым настоящим инструментом добьешься. Я снова подумал: что-то тут не так, а потом перестал думать, потому что музыка Баха словно бы специально создана для того, чтобы приводить мой разум в полную негодность, просто в некоторых особых случаях это происходит в первое же мгновение, а во всех прочих — секунду спустя.

Наконец музыка умолкла. Пока я приходил в сознание и разминал затекшие от долгого сидения ноги, публика как-то незаметно разбрелась, а баянист начал собираться. Пересыпал монеты в поясную сумку и принялся закрывать чемодан.

Убедившись, что концерт окончен, я стал обдумывать свой дальнейший маршрут, и тут старик вдруг обернулся ко мне и сделал столь недвусмысленный жест: «стой, где стоишь», что я зачем-то кивнул, нерешительно переступил с ноги на ногу, но никуда не пошел, а принялся смотреть, как он складывает стул. Лениво размышлял, как же бедняга все это потащит и не следует ли предложить ему помощь. С другой стороны, справлялся же он как-то без меня вчера, позавчера и вообще всю жизнь.

Он и сейчас превосходно справился. Передвинул перевязь так, что баян повис на спине, как нелепый громоздкий рюкзак, одной рукой взял сложенный стул, другой чемодан, но тут, похоже, снова вспомнил обо мне, оглянулся, подмигнул, как сообщнику, поставил чемодан на землю и поманил меня, как любопытного, но оробевшего перед незнакомцем ребенка.

Я послушно встал и пошел к нему. Когда я приблизился на расстояние вытянутой руки и остановился, потому что куда уж ближе, старик одобрительно улыбнулся, зачем-то приложил палец к губам — дескать, помалкивай, — воздел руку к небу и энергично ею взмахнул. Я, помню, успел снисходительно подумать, что такой залихватский бессмысленный жест подошел бы провинциальному фокуснику, но тут раздались звуки органа, первые аккорды той самой фуги, которая не то до-, не то ре-, а может, и вовсе соль-мажор, и я застыл, как громом пораженный. Поначалу, помню, пытался сообразить, откуда она звучит теперь, когда чемодан закрыт, а потом уже ни о чем не думал, только стоял и слушал, только был.

Старый баянист тем временем подхватил свой чемодан и с прытью, какой не ожидаешь от человека его возраста и комплекции, широкими, как прыжки, шагами удалился в сторону моста. Но музыка не становилась тише, и когда старик совсем скрылся из вида, она продолжала литься, пока не добралась до коды.

Я еще какое-то время стоял у Вассеркирхе, счастливый и опустошенный, вспоминая, кто я такой, откуда здесь взялся и что, собственно, означает «здесь», а потом наконец вспомнил, развернулся и улетел.

Взрослые жители города Динь-ле-Бен носят каменные плащи, а дети ходят по улицам в позолоченных масках, без которых им не позволено показываться на людях.

Это я когда-то написал. Нет ничего лучше, чем говорить и писать только правду, важно лишь отделять наиболее эффектные ее составляющие от прочих и преподносить их, как обычное информационное сообщение — сухо, лаконично, без словесных завитушек и прочих кондитерских излишеств.

Вот и тут я ничего не выдумал, просто изложил факты, другое дело, что не все. Опустил некоторые малозначительные подробности.

— Будешь смеяться, но ехала-то я в Менд. Старинная подружка зазвала, она восьмой год замужем за тамошним жителем — вот столько мы, получается, и не виделись, в смысле со дня ее свадьбы, да и там я всего полчаса высидела. Ее мама, понимаешь, хотела как лучше, чтобы все как у людей, наняла тамаду, простая душа, и как только он начал профессионально увеселять публику, я пулей выскочила на улицу, даже не прихватив с собой гребень, зеркало и платок на случай погони… Счастье, кстати, что жених по-русски почти не понимал, а то сбежал бы из-под венца, он же, знаешь, трепетный такой дядечка, ему бы дни напролет Верлена наизусть шпарить, а там хоть трава не расти.

Ну, в общем, когда Людка узнала, что я теперь в Париже, тут же взвилась: а ну давай дуй ко мне в Менд, душа пропащая. А я, понимаешь, как-то не очень хотела, мы же, считай, восемь лет не виделись, столько всего случиться успело, я уже почти забыла — ладно бы только Людку, но и ту девицу, которая с ней дружила, причем не то чтобы по собственному выбору, а потому что тезки, две Людмилы на факультете, Люд и Люс, всем казалось, что будет логично, если мы подружимся и везде будем ходить вместе, и мы послушно подружились, оправдали ожидания, так, кстати, часто бывает… И теперь что ж, выходит, воскрешать давно забытую старую себя, которую помнит Людка, и начинать все сначала? А с другой стороны, когда еще будет повод съездить в Лозер? Я, знаешь, вовсе не так легка на подъем, как может показаться. То есть очень даже легка, но только если понимаю, зачем надо ехать. Когда есть цель. Вот захотела с тобой поговорить и прилетела сюда как миленькая, не раздумывая. Но это потому, что очень приспичило. А то бы еще долго не собралась, хотя близко и билеты не намного дороже, чем в кино.

В общем, я помаялась-помаялась, и тут вдруг внезапно выяснилось, что группа, которую я должна пасти в начале следующей недели, не приедет, что-то там у них разладилось, а следующая только в четверг. И я поняла — это меня судьба уже буквально пинками гонит в Менд к Людке, лучше не сопротивляться, уж больно силы у нас неравные, и тут же купила билет — так, чтобы уехать в воскресенье утром и вернуться в среду вечером. Все рассчитала и спланировала, умничка.

Первый фрагмент пазла, если быть точным, его правый нижний угол, попался мне на глаза на перроне вокзала Тулуза-Матабью. На кусочке картона была изображена сочная трава, белая стена и узкая желтая дверь, а в самом углу примостилось антропоморфное существо с львиной гривой, пародирующей мою собственную непростительно запущенную прическу, и надпись «Auterive». Причем и лохматая тварь, и красные, нарочито неровные, словно бы торопливым учительским карандашом написанные буквы явно были не частью большого рисунка, а чем-то вроде фирменной эмблемы изготовителя — очень уж мелкие и яркие.

Мне показалось, приехать в незнакомый город и сразу же найти фрагмент пазла — это хорошая примета, поэтому я подобрал разноцветную картонку и положил в карман. Я не то чтобы верю в приметы, зато регулярно их изобретаю, при случае пересказываю друзьям, привирая для убедительности — дескать, эту телегу от симпатичного старичка в поезде услышал, а эту мамина троюродная сестра из Индии привезла, — и выкидываю из головы. А выдумки мои понемногу расползаются по знакомым друзей, приятелям этих неведомых знакомых и двоюродным бабушкам их сослуживцев. Порой они возвращаются ко мне этаким ласковым бумерангом, и я всякий раз удивляюсь — надо же, еще одна прижилась. Добрые приметы — вот что останется после меня вместо домов, деревьев и сыновей, и это приятно щекочет ту пятку моей души, в которой обитает тщеславие. Если доверять ощущениям, левую.

«Холод тут собачий», — пишу я, и Нанка мгновенно реагирует: «А потому что нефиг было».

Все три дня, что мы лязгали зубами на пляжах Барселонетты и самозабвенно истребляли скудный зимний улов местных рыбаков, она недоумевала: на кой я собираюсь ехать куда-то еще? Какая, в жопу, Сарагоса? Зачем уезжать человеку, который уже в Барселоне? Чего ж еще желать? Манана сама когда-то сюда всего на день заскочила поглядеть на Саграду, но забрела в Борн и пропала. Сперва задержалась еще на недельку, потом — на месяц, потом на год и еще на один, и ясно уже, что никуда она из Барселоны не уедет, хоть режьте, и совершенно не понимает, как другие могут. Эдо, наш общий добрый друг, с тех пор с удовольствием рассказывает всем желающим, какой страшный город Барселона — дескать, водопроводная вода там горчит не от морской соли, а от приворотных зелий, и неосторожный путник, не позаботившийся запастись бутылкой какой-нибудь безобидной минералки, сделав глоток, влюбляется в этот город навеки, после второго начинает строить планы, как бы тут поселиться, а после третьего вспоминает, что живет в Барселоне с детства.

Впрочем, он преувеличивает опасность. Я тоже люблю Барселону и приезжаю сюда при любой возможности, но и уезжаю без сожалений; я вообще люблю уезжать, потому что, не уехав из одного города, довольно затруднительно приехать в другой, а приезжать мне нравится больше всего на свете, особенно в города, о которых когда-то читал в книжках. Немного стыдно признаваться, но чего уж там, я ездил в Берлин ради «Трех товарищей», в Лондон, конечно же, из-за Шерлока Холмса, в Вену по следам Джона Ирвинга и Джонатана Кэрролла, в Каир за «Арабским кошмаром», тщательно исследовал главное место действия «Иерусалимского квартета» Уитмора и так далее, долго перечислять. И, кстати, похоже, именно поэтому до сих пор не был в Париже — ни одна из книг, действие которой происходит в столице Франции, не тронула меня по-настоящему, даже «Три мушкетера» в детстве, хотя казалось бы.

Звучит все это, я знаю, нелепо, поэтому я о литературоцентричном принципе своего туризма почти никому не рассказываю. Но на деле все не так ужасно, как можно подумать, то есть, гуляя по городу, я не воображаю себя героем романа и, упаси боже, не мечтаю о встрече с прелестной героиней. Словом, я не погружаюсь в пучину безудержной фантазии и вообще не загромождаю голову возвышенными мечтаньями, а просто хожу, смотрю по сторонам, пробую местную еду, вглядываюсь в лица прохожих, слушаю чужую, часто непонятную речь и всем телом ощущаю, как понемногу овеществляется иллюзорная реальность, частью которой я был когда-то, пока читал книжку. И мне становится хорошо, сладко и полно где-то в потаенной глубине, как будто душа пробудилась после долгой спячки, тут же стырила банку клубничного варенья из бабкиного буфета и слопала за один присест, запивая горячим чаем. Как-то так.

Так что понятно, почему Сарагоса. Манана тоже сразу догадалась. Заржала — дескать, за рукописью едешь? Ну-ну, удачи. Ты ее, кстати, сколько раз перечитывал? Пять? А я всего три, но тоже неплохо, согласись.

Родная душа.

— Открой мне страшную тайну: зачем ты перекрасилась в блондинку?

— Именно «зачем»? Не «почему»? О, тогда это хороший вопрос. И теперь тебе придется выслушать длинный-длинный ответ. Незавидная участь!

Машка сидит на моем ковре скрестив ноги, в одной руке она держит чашу, наполненную кровавым вишневым компотом, в другой — консервный нож, которым только что собственноручно вскрыла банку. Она сияет, хотя продула мне в нарды, причем пятую партию кряду. И это, как оказалось, моя проблема. Играли на желание, и фантазия моя уже иссякла, не заставлять же человека кукарекать, высунувшись в окно. В общем, ничего не смог придумать, кроме как задать дурацкий вопрос. Тем более, мне действительно интересно — какого черта она так над собой надругалась? Машка от природы рыжая, другие женщины в такой цвет за бешеные деньги перекрашиваются и страдают потом, что не тот оттенок, а она вдруг стала ослепительной химической блондинкой, каких миллионы, чучело неразумное.

— Если бы ты спросил «почему», — говорит Машка, — я бы честно сказала: «Потому что в голову стукнуло». Потом локти кусала, конечно. Но больше не кусаю. Потому что знаю, зачем я это сделала. Совсем недавно узнала. В Испании, собственно.

— Тогда рассказывай по порядку.

— Я и сама хочу рассказать, с тех пор как приехала. Меня прямо на кусочки разрывает!

— Ну и? В смысле, чего молчала-то? Если уж на кусочки.

— Понимаешь, это очень дурацкая история, — вздыхает она. — Мутная, темная и невнятная. Лично я бы такую слушать не стала. И ты бы не стал. И вообще никто.

— Почему? Я как раз люблю дурацкие истории, особенно мутные и невнятные.

— Это хорошо, — кивает Машка. — Тогда знаешь что? Давай сварим кофе. Для солидности. А то с этим компотом как-то все несерьезно выглядит. Как будто детский день рожденья. А я желаю гнать в торжественной обстановке.

— Так не бывает, — говорит мой бедный друг, и в голосе его звучит недовольство с явственным оттенком уважения к чуду, свидетелями которого мы невольно стали. — Так не бывает, — упрямо повторяет он. — Старый город, солнечный летний день, центральная площадь сплошь уставлена плетеными стульями и затянута полосатыми тентами, работают все городские кафе, но ни в одном нет кофе. Пиво, всюду пиво, пенное, густое и липкое, властная, неукротимая стихия, которой покорилось все сущее. И в центре этого кошмара — я. Стою без единого кофейного зерна в кармане, как последний дурак. Именно так я всегда представлял себе ад.

— Пиво его, видите ли, не устраивает, — ухмыляюсь я. — Заливай после этого, что ты немец. В жизни не поверю. А бумаги твой прадед цинично подделал, теперь это ясно.

— Любовь к пиву не генетическая, а культурная особенность некоторых народов Европы, — вздыхает он. — Что древние германцы научились гнать из подножного корма, то и стало любимым напитком, а для их потомков — традиционным, то есть привычным, знакомым с детства. А для всех остальных — просто дурацким стереотипом, одним из великого множества мутных пятен на стеклянном колпаке, отделяющем нас от реального мира, где все вещи таковы, какие есть, а не как о них привыкли говорить; в общем, завязывай оперировать штампами, даже шутки ради не стоит, плюнь каку. За это я куплю тебе мороженое.

— Совсем озверел, — я смотрю на него с искренним восхищением. — Теперь ты всегда будешь такой умный и беспощадный?

— Еще примерно полчаса. Зато потом, если мы не найдем, где тут варят кофе, я чудесным образом превращусь в покладистый комок унылой биомассы. Потому что главная культурная особенность моего организма — это пониженное давление. Без кофе я быстро утрачиваю смысл.

— А могли бы сейчас пить кофе в Кракове, — ехидно напоминаю я.

— Нет, — серьезно говорит он, взглянув на часы, — еще не могли бы. Через десять минут, не раньше, если бы поезд прибыл по расписанию, а таких чудес на польских железных дорогах, по-моему, не бывает.

— Через десять минут — это и есть «сейчас». По крайней мере, по сравнению с «не сегодня».

— Сердишься, что я тебя сюда притащил? — Этот злодей, похоже, чрезвычайно доволен собой, даже отсутствие кофе во всех четырех кафе на Рыночной площади временно перестало его угнетать.

Для человека, который считает, будто ему остро не хватает одиночества, есть предельно простой способ его достичь.

Да ну тебя, в какую, к чертям собачьим, «пустынь», я о нормальном человеке говорю, а не о персонаже древнейшей мыльной оперы, которая за давностью лет обрела статус священного текста. «В пустынь» нынешний отшельник поедет на специально арендованном джипе, с трехкилограммовой фотокамерой и группой других искателей приключений, покоя и воли по сходной цене.

Мой вариант проще и дешевле, а эффект дает неописуемый. Достаточно приехать в пять утра в незнакомый город. Это всё.

Да ну, какая разница. В любой город, где у тебя ни дома, ни родни, ни друзей, ни даже любимых заветных местечек, зато наугад заказан отель, куда до полудня соваться бессмысленно. Ну вот, могу рекомендовать Варшаву, лично опробовал, получил по полной программе. Но, в общем, любой чужой город в пять утра — та еще пустынь.

Вот прикинь, ты, толком не проснувшись, выходишь в пять утра из поезда или автобуса, идешь по перрону до ближайшей скамейки, прикуриваешь, тут же с отвращением выбрасываешь сигарету и думаешь: «Ладно, я приехал, что дальше?» Нет ничего лучше, чем своевременно поставленный вопрос, потому что дальше — ничего. А еще дальше — что-нибудь, но это потом, а в пять утра любое «потом» все равно что «никогда», это такое совершенно особое чувство, пока не попробуешь, не узнаешь.

Не следует переоценивать свои силы и совершать такую поездку, скажем, в ноябре. Возможно, есть экстремалы, готовые к столь острому переживанию, но я бы не рискнул, и тебе не советую, и вообще никому. Слишком уж холодно и темно. Кроме всего, чрезмерные страдания отвлекают от одиночества, холод — самый назойливый компаньон из всех, кого я знаю. А вот, скажем, июнь — в самый раз. Чтобы к пяти утра солнце уже взошло и светило с азартом, свойственным ему в начале лета… Это тебе только кажется, что поднимает настроение. Нет. Нет.

И вот стоишь ты, весь такой из себя прекрасный и наполненный смыслом на залитой солнцем пустой платформе станции Варшава-Центральная. А напротив стоит кофейный автомат, бессмысленный и уродливый с виду, зато до краев наполненный горячими напитками. Эта дурная железяка, имей в виду, твой единственный друг и брат на ближайшие несколько часов. Потому что эспрессо в лобби отеля «Мариотт», на который ты наивно рассчитывал, можно получить вовсе не круглосуточно. А, совершенно верно, с восьми. И киоск информации, где можно добыть карту города, тоже с восьми. А все остальное откроется еще позже, и в отеле тебе, не забывай, до полудня делать нечего, поэтому я очень надеюсь, что у тебя в кармане найдутся монетки для кофейного автомата. У меня были, я запасливый. А то даже не знаю, кто бы сейчас тут с тобой разговаривал.

Теплый картонный стаканчик в руке — это прожиточный минимум. Без него можно совсем пропасть, а так только крыша съедет понемногу от бессонницы, солнечного света и тотального, восхитительного в своем совершенстве одиночества. Одиночество — это ведь не просто отсутствие спутника жизни или собеседника, такое-то удовольствие нараз себе можно организовать, достаточно надолго отключить телефон, запереться в своей комнате или в рабочем кабинете или, не знаю, на дачу уехать, все по-разному выкручиваются, но, в целом, ничего сложного.

Настоящее одиночество — это, во-первых, когда человеку некуда пойти, но вышесказанное и без меня известно всем пострадавшим от великой русской литературы девятнадцатого столетия. А во-вторых, одиночество — это еще и отсутствие сервиса. В смысле, услуг, которые нам могут предоставить другие люди. Для полноценного одиночества нужны закрытые кафе, магазины и входы в метро, неподвижные трамваи, пустые киоски и одно-единственное такси на стоянке, водитель которого уснул, неестественно запрокинув голову, так что, поглядев на его бледный профиль, заострившийся нос и громадный кадык, пятишься на цыпочках, от греха подальше, так и не рискнув проверить, жив ли бедняга. А даже если жив, ехать-то все равно некуда, отель — после полудня, на часах пять пятнадцать, самое время вернуться к кофейному автомату за следующим картонным стаканчиком, достать из кармана сигарету, закурить, на этот раз с удовольствием, отправить домой sms: «Доехал, все в порядке» — и убрать телефон подальше, не рассчитывая на скорый ответ. Какой может быть ответ в пять семнадцать… нет, уже восемнадцать утра.

А потом ты наконец выходишь на улицу и идешь, куда глаза глядят, потому что города совершенно не знаешь, а карту можно получить только в восемь, но дождаться восьми не поможет даже кофейный автомат, в пять девятнадцать утра единственное спасение — идти, не разбирая дороги, все равно куда, потому что — ну ведь действительно все равно, в кои-то веки, лишь бы время убить. Это, кстати, тоже непременное условие настоящего одиночества, когда есть чем заняться, его не прочувствуешь как следует.

А если довериться инстинктам, чутье безошибочно приведет тебя в старый город. В организм среднестатистического взрослого горожанина встроен компас, который в любом незнакомом городе безошибочно указывает на центр; другое дело, что ориентироваться по этому компасу удается, только если тебе все равно куда идти. Цель сияет так ярко, что не видно ведущий к ней путь, а когда цели нет, путь — как на ладони. Это только на словах простое правило, а на деле хрен ты им воспользуешься на практике, разве только в пять тридцать утра, когда никакой цели быть не может, даже теоретически.

Меня, во всяком случае, инстинкт привел на улицу Краковское Предместье, и я обрадовался, как будто старого друга встретил — Краков, в отличие от Варшавы, я неплохо знаю и очень люблю.

Серебряный демон подбирает свою рабочую хламиду, она у него не просто до пят, а гораздо длиннее, с расчетом на ходули. Осторожно, чтобы не повредить костюм, присаживается на парапет, протягивает мне посох с неулыбчивой серебряной головой — подержи секунду. Не снимая маску, сует сигарету в прорезь для рта, прикуривает, заслонившись от ветра серебряным рукавом.

— Я вырос в Бялобжегах, — говорит он. Забирает у меня посох, рассеянно гладит серебряную голову по гладкому лбу, дружески ей подмигивает и снова поворачивается ко мне. — Это такая паскудная дыра, я тебе передать не могу. Дело не только в том, что захолустье, бывают, знаешь, такие деревеньки — заедешь случайно, и кажется, навсегда бы остался. А Бялобжеги не деревня все-таки, какой-никакой, а городок, и не то чтобы на краю света, но там все тоской пропитано. Помню, в детстве выходишь из дома солнечным утром, идешь к реке, трава зеленеет, вода серебрится, ивы плакучие, кувшинки, все цветет, как положено, природа-то в тех местах красивая, кто бы спорил. И вот идешь по берегу, тебе всего восемь лет, впереди длинный летний день, и жизнь, теоретически, одно сплошное чудо, а все равно такая тоска, даже ребенка прошибает, как будто яд какой-то в воздух подмешан, честное слово, нигде больше такого не ощущал. Ближайший город Радом — ну как ближайший, тридцать километров пилить, на автобусе еще ничего, а на велосипеде умаешься… Тоже, кстати, та еще дыра, только и счастья, что авиашоу проводят, мы в детстве, помню, дождаться не могли, главное событие года, все летчиками стать мечтали, понятно. Интересно, хоть кто-то из нашей компании стал?

Демон с наслаждением затягивается дымом, его спутанные серебряные космы развеваются на ветру, он нечеловечески прекрасен, как и положено демону. Такая у него работа — быть нечеловечески прекрасным по пятницам и выходным, с полудня — и как пойдет.

— Летчика из меня, как видишь, не вышло, — говорит он. — Но из Бялобжегов я сбежал, как только школу закончил. Поступил в политехнический институт в Варшаве, в какой взяли, в такой и поступил, лишь бы остаться в столице. Даже не помню, как мой факультет назывался; впрочем, я там всего полгода маялся, а потом меня позвали сниматься в кино, вот так просто на улице остановили и позвали, представляешь? В итоге ничего толком не получилось, взяли профессионального актера, а я в паре эпизодов снялся, неплохо, кстати, заработал за несколько дней. И на съемках познакомился с девчонками из театрального, обалденные оказались девчонки, у меня таких подружек раньше не было. И они сказали — а давай к нам попробуй, может, возьмут, мальчиков всегда не хватает, а ты вроде ничего, способный. Не то чтобы я так уж хотел стать актером, дурная какая-то профессия, мне, кстати, до сих пор так кажется, но девчонки рассказали, какая у них там веселая жизнь, к тому же из политехнического меня бы все равно выгнали. Я, прикинь, сел перед экзаменами свои конспекты читать, а там вместо лекций какой-то гон непрерывный, в стихах и прозе. Ну да, сочинял всякую ерунду от скуки, записывал, чтобы не забыть, а оно знаешь как бывает — увлечешься, ничего вокруг не видишь и не слышишь, какая там лекция… Короче, я сессию даже сдавать не пытался и на пересдачу не пришел, и на вторую, и на третью, а пока все это тянулось, ходил в театральный, сперва к тем девчонкам — ну, вроде в гости, а потом осмелел, стал в аудитории соваться, на занятиях сидел как бы вольнослушателем, преподаватели меня пускали, я им почему-то нравился, я тогда смешной такой был — длинный, тощий, рыжий, морда еще детская, готовый клоун, может, этим и взял. Так что поступать мне было легко, они ко мне привыкли, некоторые даже удивились, когда я на экзамены пришел, думали, я у них уже учусь.

Серебряный демон метким броском отправляет окурок в стоящую неподалеку урну, берет из моих рук бутылку с минеральной водой и пьет ее через соломинку, чтобы не снимать маску.

— Короче, так я в столице и зацепился. И с тех пор в Бялобжеги ни ногой. Ну как — ни ногой, вру, конечно, раз в год все-таки приходится приезжать, у меня там мама живет. Один мой друг говорит: «У всех нормальных людей Страстная неделя перед Пасхой, а у тебя на Рождество». Но насчет недели это он загибает, я больше трех дней не выдерживаю, зимой там вообще удавиться можно. А маму из Бялобжегов палкой не выгонишь, особенно теперь, когда перебралась из панельного дома в хату с садом и огородом. Хата, правда, совсем паршивая, из всех щелей дует, и крыша течет, сколько уже сил в ремонт вбухала, а все без толку; там, если по уму, не ремонт надо, а спалить халупу к свиньям собачьим и новую строить, но таких денег у нас нет. А ей плевать, ей главное — сад. Всю жизнь мечтала, теперь там с утра до ночи хлопочет, в дом не загонишь. Недавно звонила, хвасталась — фотографию ее сада в интернете вывесили, на городском сайте. Ну да, сейчас у любой поганой дыры свой сайт в интернете — герб на пол-экрана, адрес управы, телефон справочной службы, фотография мэра с Папой или президентом, кому как повезло, список государственных учреждений, еще какая-нибудь фигня в таком роде, и обязательно страничка с достопримечательностями. А какие в Бялобжегах достопримечательности. Вот разве только мамин сад. Я зашел в интернет, посмотрел на ее розы и сам, знаешь, невольно подумал: «А хороший, наверное, городок Бялобжеги». Самому смешно, да… Сейчас, извини.

Серебряный демон лезет за пазуху, достает телефон, читает sms, пишет ответ, снова прячет телефон в складках своей хламиды.

— Ну вот, — говорит, — на актера я сам не заметил, как выучился. Веселое было время. А потом стало невеселое, потому что работы — нигде, никакой, хоть убейся. На свадьбах пьянь деревенскую развлекать и то без связей не устроишься. Да я бы и сам не пошел. И тут мне друг говорит: а поехали в Краков, ты же на бубне стучишь, а я на скрипке умею, там уличных музыкантов любят, может, заработаем. А я что, я всегда готов, хоть в Краков, хоть к черту на рога, тем более за комнату платить нечем, и девчонка моя с голодухи обратно к маме сбежала, я на нее даже рассердиться толком не мог, все же понятно, но очень переживал. У друга тогда машина была, он про нее говорил: «иномарка», — советские «жигули», представляешь? Но на ходу. И спать, в случае чего, на сиденьях можно, а это лучше, чем на скамейке в парке. Короче, поговорили мы с ним и прямо среди ночи подорвались, поехали в Краков. И приехали рано-рано утром. Сна ни в одном глазу, мы тогда крепкие были, а тут еще и на взводе — кто знает, как все повернется на новом месте? Поставили машину в каком-то дворе, прихватили инструменты и пошли в город. Друг мой сюда часто ездил, а я в первый раз. Ну, я тогда вообще нигде не был, думал, Варшава — центр мира, после Бялобжегов-то. Зачем еще куда-то ехать?

На серебряный рукав хламиды садится шмель. Серебряный демон отгоняет его посохом.

— Все-таки, — говорит он, — ужасная у меня манера — рассказывать с самого начала, по порядку. Я, наверное, поэтому, роман никак не могу дописать, уже пятьсот страниц, прикинь, правда, четырнадцатым кеглем, но все равно до фига, а к сути только-только начат подбираться, какой-то Томас Манн, прости меня боже… Я же совсем не о том собирался говорить, но, хоть убей, кажется, если я не расскажу про Бялобжеги, и про мамины розы, и про театральный, и как мы с Ежи приехали в Краков на рассвете, шли по Миколайской и я впервые увидел башни Мариацкого костела, окутанные утренним туманом, это уже будет не моя история, а какая-то куцая байка о чужой жизни. А я так не могу.

Я сочувственно киваю, серебряный демон прикуривает новую сигарету и продолжает:

— Мы как увидели эти башни в тумане, так и шли к ним и вышли на площадь Рынок. Я охренел, когда увидел, какая она огромная. У нас в Варшаве Старый Рынок крошечный совсем, и Замковая площадь ненамного больше. А тут! А еще рано утром, когда она совсем пустая — ну, вообще. Слов нет. И знаешь, так меня проняло, что я стал под Мариацким костелом и говорю вслух, как последний деревенский дурак: «Матерь Божья, ты уж помоги нам, пожалуйста, а то так жрать хочется, что переночевать негде» — и сам смеюсь, и чувствую, что Дева Мария тоже смеется где-то там у себя на небесах, хоть и старая шутка, а с Ней, наверное, мало кто шутит, а может, вообще я первый. И Ежи ржет, говорит: «Да ты у нас добрый католик, кто бы мог подумать», — а я отвечаю: «Кофе нам с тобой надо выпить, вот чего». А ты учти, денег у нас — только на бензин, чтобы домой вернуться. Заработаем или нет — это еще вопрос, так что договорились ни гроша не тратить. Но тут как-то, знаешь, почувствовали — все у нас будет хорошо, чего экономию разводить, тем более кофе действительно надо выпить, сутки не спали, а работать собрались. Огляделись, все вокруг закрыто, рано же еще. Ежи сказал, на вокзал надо идти, он совсем рядом. И тут я вижу, красивая седая пани в красном платье слезает с велосипеда и открывает ключом дверь бара. И заходит. А дверь осталась нараспашку, и я туда сунулся. Спросил: кофе нам сварите, или еще закрыто? А она вздохнула, точно как моя мама, когда я ее прошу пирожки испечь — вроде как лень ей хлопотать и недосуг, а на самом деле довольна, что ребенок пирожков хочет, — и говорит: «Ладно уж, что с вами делать, сварю».

Я почти вижу, как демон улыбается этому воспоминанию под своей серебряной маской.

— Выпили мы у нее кофе, погуляли еще немного, выбрали себе место, встали, попробовали сыграть, посмотреть, как получится, у нас же только на словах все было решено, а сами даже не репетировали ни разу, мне-то хорошо, стучи себе как вздумается, а Ежи тот еще великий маэстро, неизвестно когда в последний раз за свою скрипку брался. Но ничего, помучились полчаса, а потом стало получаться, аж самим понравилось. И тут подходит к нам такой древний старичок в шляпе канотье, как из антикварной лавки сбежал, честное слово, и говорит: «Глупые мальчишки, музыку играют, а шапку не поставили, куда грошик положить?» Шапок у нас не было, но Ежи быстро сообразил, протянул деду футляр из-под скрипки, и тот положил нам не грошик, а целых пять злотых, хорошее начало, мы аж в пляс пустились на радостях. А потом как-то сразу люди вокруг появились, туристы на Рынок рано выходят, не знаю, чего им не спится. Музыкантов кроме нас еще не было, так что все гроши стали наши, к полудню мы уже чувствовали себя богачами. Купили по кренделю и пошли искать комнату, потому что нет дураков уезжать домой, когда все так хорошо складывается. Сперва сняли каморку на Кармелицкой у какой-то бабки, покормили пару дней ее клопов, а потом пани Гражина — та самая, в красном платье, которая бар открывала, мы к ней с тех пор каждое утро заходили кофе пить, решили, это хорошая примета, рука у нее легкая — так вот, пани Гражина подсказала нам адрес дешевого пансиона на улице Святой Анны, в двух шагах от Рынка. Комнату на двоих мы вполне могли себе позволить, а что душ в коридоре, один на весь этаж, нам тогда казалось роскошью, у бабки-то в тазу мылись, и ничего. Каждое утро ходили на площадь играть, иногда и по вечерам стояли. Сперва всё ждали, сейчас кто-нибудь придет с нами разбираться — гнать взашей, или за место платить заставят. Но никому до нас дела не было, кроме туристов, — постоят, послушают, мелочь кинут, и до свиданья, а нам того и надо.

Серебряный демон с наслаждением чешет спину своим жезлом. Венчающая жезл серебряная голова бесстрастно взирает на нас с высоты своего положения.

— Короче, мы очень неплохо подзаработали за лето. Ежи в августе уехал домой, в Варшаву, а я остался. Мне сейчас кажется, я еще в первый день знал, что останусь, и когда мы шли по Миколайской к Мариацкому костелу, уже по-хозяйски по сторонам глядел — дескать, вот ты каков, мой новый дом, ладно, мне подходит, согласен. И мне, знаешь, все время здесь везло, сейчас вспоминаю, сам удивляюсь. И работу быстро нашел — я имею в виду, настоящую работу, не на площади стоять. В том пансионе, где мы поселились, ночной портье вдруг захотел срочно уволиться, а ему сказали: «Ищи замену, а то не отпустим», так он сам мне предложил, а я уже с начальством договорился, треть зарплаты деньгами, а остальное — жильем, они из чулана в мансарде пылесос и гладильные доски куда-то вынесли, поставили мне колченогую койку — живи на здоровье. Всего четыре квадратных метра, зато все мои. И окно в потолке, узкое, как бойница, — тоже мое. А деньги — что деньги. По сравнению с тем, как я жил студентом, даже треть зарплаты — это было о-го-го. Ну и потом, как Ежи уехал, я к другим ребятам прибился со своим бубном, а когда они разъехались по домам, меня уже местные, краковские музыканты сами позвали. В бубен-то я стучал кое-как, но вид у меня тогда был знатный.

— У тебя, — говорю, — и сейчас ничего себе вид.

— Ну да, — соглашается серебряный демон. — Но это просто костюм. А тогда, прикинь, рыжие волосы чуть ли не до пояса, я, когда шел работать, их в косы заплетал, двенадцать косиц, половина кренделем завернута, половина так болтается. Потом одну косу в зеленый покрасил, круто получилось, сам не ожидал. Главное, что туристам нравилось, все со мной сфотографироваться хотели, а я что, я только рад, лишь бы деньги в шапку кидали. А шапка-то общая, так что ребята очень довольны были, что со мной связались. Поиграли мы с ними какое-то время, а на следующий год вдруг пошла мода на «живые скульптуры», и я решил — дай-ка попробую, может, пойдет. И знаешь, пошло. Кем я только не был — и шутом, и рыцарем, и королем. Можно сказать, сделал карьеру… А этот костюм моя жена придумала — тогда еще не жена, мы только-только познакомились, но глаз на нее я сразу положил. Смотрю, хорошая такая, серьезная девчонка, художница. Она на площадь не картинками торговать приходила, а рисовать, училась еще, диплом как раз готовила. Меня тоже нарисовала, так и познакомились, я ее в бар Гражины повел кофе пить, и пока сидели, она мне этот прикид придумала, сама вызвалась сшить, маску из папье-маше вместе клеили, красили потом всю ночь, вместо того чтобы целоваться. Я, знаешь, никогда с девчонками не стеснялся, а с Янкой поначалу как школьник себя вел, боялся, что рассердится и прогонит… И в этом костюме дела у меня пошли совсем хорошо. Достопримечательностью стал, не хуже нашего трубача. Иногда, бывает, стоишь и краем уха слышишь, как туристы друг другу кричат: «Смотри, Серебряный! Тот самый! Помнишь, Карл рассказывал про Серебряного из Кракова? Пошли с ним сфотографируемся».

Серебряный демон достает очередную сигарету, но не прикуривает, а задумчиво вертит ее в руках.

— Все это ладно бы, — говорит он. — Понятно, что я на этой площади самый эффектный, вне конкуренции, на то и был расчет, не зря моя Янка старалась с костюмом. А прошлой весной случилось кое-что из ряда вон выходящее. Пришел я сюда как обычно, в воскресенье около полудня, переоделся в баре у пани Гражины, мы до сих пор дружим, я у нее в подсобке костюм храню и ходули, повезло мне с ней, а то даже не знаю, как бы я сюда от Велички добирался с этой красотой… В общем, ладно. Вышел я на площадь ровно в полдень, с первыми звуками «хейнала»,[28] только-только место занял, как вижу — бегут ко мне две тетки, лет по шестьдесят, толстенькая и тощенькая. Смешные такие, в юбках до пят, на каблуках и в бейсболках, но очень милые. И одна другой по-испански кричит: «Это он, это он!» А я по-испански понимаю немножко, одно время его учил, чтобы Лорку в оригинале читать, очень уж я его любил, и до сих пор люблю, хотя язык, конечно, забросил… Но «это он» с испанского на польский перевести у меня ума хватит. В общем, добежали они, и тут тощенькая — бух на колени. «Спасибо тебе, — говорит. — Спасибо тебе, спаситель мой! Жизнь мне подарил, никогда не забуду», — и ну целовать мой подол. Я чуть с ходулей не навернулся. Ну дела, думаю, может, я что-то не так понял? Все-таки испанский слабо знаю. А вторая тетка, толстенькая, сует в мою банку какую-то бумажку и просит: «Погладь меня!» Ну, это обычное дело, я всех женщин и детей, которые деньги в банку кладут, по голове глажу, а мужчинам просто руку жму, знакомые их в этот момент фотографируют, и все счастливы. Так что я ее по голове погладил, конечно. Но фотографироваться они не стали. Тощенькая еще какое-то время причитала о спасении жизни, а толстенькая помалкивала, только глядела на меня, сложив руки как для молитвы, такая трогательная, я ее еще раз по голове погладил, не удержался, и тощенькую тоже, когда с колен поднялась. Я с туристами никогда не разговариваю, такое у меня правило, но этим сказал все-таки, чтобы их успокоить: «Все хорошо, дорогие сеньоры, все прекрасно!» Они очень обрадовались и наконец ушли. Я подумал — ладно, чего только не бывает. Потом, ближе к вечеру, когда пошел в бар переодеваться, достал деньги из банки, чтобы с Гражиной расплатиться, а там среди монет купюра в сто евро. Я сразу понял, это толстенькая испанка оставила, больше некому. Удивился — описать не могу. Не дают такие деньги на площади — ни «живым скульптурам», ни музыкантам, вообще никому. Так не бывает. Это просто не принято. Рассказал Гражине, а она, знаешь, так понимающе покивала и говорит: «Все, мальчик мой, допрыгался, теперь ты у нас новый краковский чудотворец. А что ж, так положено, всегда кто-то должен быть».

Серебряный демон вздыхает и тянется к бутылке с водой.

— С тех пор, — говорит он, сделав глоток, — время от времени среди нормальных туристов появляются такие вот… паломники. Глядят голодными глазами, как на чудотворную икону, жалуются, просят о чем-то или, наоборот, благодарят, каждый на своем языке, я редко их понимаю, может, оно и к лучшему. И деньги оставляют большие. Сто евро больше никто не совал, но, скажем, сто злотых — обычное дело. Оно, конечно, прекрасно, радоваться надо, а только неспокойно мне. Получается, я вроде как жулик. Никого не обманываю, никому ничего не обещаю, а все равно нехорошо выходит. Гражина слышала у себя в баре разные разговоры, пересказывала мне кое-что. Все, как я понимаю, началось с той тощенькой испанской сеньоры. Она болела сильно, не то сердце, не то еще что, доктора говорили, надо срочно операцию делать, но успеха не гарантировали, и она не решалась под нож идти, кто же хочет на операционном столе умереть, всегда кажется, лучше уж дома, в своей постели. Стала ездить по святым местам, молилась — с переменным, так сказать, успехом, ей то лучше делалось, то опять хуже. И вот приехала она в Краков, а тут я на площади стою. Она поглазела, опустила в банку монетку, я ее, как положено, за руку взял и по голове погладил, и в этот самый момент бедная испанская сеньора вдруг поняла, что все у нее будет хорошо. Не знаю, что на нее нашло. Но вернулась домой, побежала к врачу, и выяснилось, что операция уже не нужна, больная здорова, насколько это возможно в ее преклонном возрасте, и, даст бог, еще правнуков понянчит. А она — нет чтобы Деву Марию восхвалять, как следует доброй католичке. Вбила себе в голову, что это я ее по голове так удачно погладил. Поехала обратно в Краков меня благодарить и подружку больную с собой прихватила. Не знаю, что там было с подружкой, но и она выздоровела. Сеньоры, ясное дело, всем знакомым про это раззвонили, а те — своим. Ну, знаешь, как рождаются слухи. Одними испанцами дело не ограничилось, понятно. Гражина эту историю от своего русского приятеля слышала, а моя Янка в интернете читала, в блоге какого-то немца, она сейчас немецкий учит, поэтому читает что попало, для развития разговорной речи…

Серебряный демон с досадой отмахивается от очередного шмеля.

— И знаешь, что хуже всего? — спрашивает он. — Я же теперь с этой площади никуда деться не могу. У меня уже нормальная работа есть, на полдня, в букинистической лавке, а пару месяцев назад в театр позвали, пока всего одну роль дали, но вроде хорошо пошло, уже место в постоянной труппе предлагают, а я думаю — куда мне в постоянную труппу, это же дневные спектакли по выходным, и на гастроли придется ездить, а на кого я этих бедняг оставлю? Это, конечно, глупости, никакой я не целитель, просто мальчишка из Бялобжегов, бывший варшавский студент, актер беспутный, шарлатан поневоле, но люди в меня верят и, наверное, от этого выздоравливают, по крайней мере, многие приходят, говорят «спасибо», все руки норовят поцеловать… И получается, я теперь к этой площади на всю жизнь привязан, вот этой самой цепью.

Серебряный демон сердито теребит бутафорскую цепь, которая опоясывает его хламиду.

— Я, собственно, почему тебе это рассказываю, — говорит он. — Ты случайно не хочешь вместо меня тут поработать? Я на тебя сразу глаз положил, как увидел. Потом смотрю, ты уже который день без дела по площади болтаешься, вокруг меня все время крутишься, присматриваешься, а на туриста не похож. Поэтому и позвал поговорить. Мы вроде одного роста и сложения, и глаза у тебя тоже синие, это важно, только их из-под маски и видно. А на ходулях бегать я тебя быстро научу, ничего сложного тут нет, сам когда-то встал и пошел, проще, чем на роликах оказалось… Познакомлю тебя со всеми и насчет жилья, если надо, подскажу, и с Гражиной договоримся, будешь у нее костюм хранить и переодеваться, как я. Ну так как, попробуешь?

Я смотрю на его руки в серебряных перчатках, думаю: смешно получилось. Теперь, пожалуй, уже не имеет смысла просить, чтобы он погладил меня по голове, хотя я, вообще-то, именно для этого в Краков приехал. Раньше, раньше надо было просить, в первый же день, а не круги по Рынку нарезать. Чего, спрашивается, стеснялся? Чего ждал? И чему ты, черт побери, так радуешься теперь, когда рассыпалась в прах твоя последняя нелепая надежда на чудо?

— Интересные дела, — говорю я. — Надо подумать. Работа мне действительно не помешает. И Краков хороший город, я бы тут пожил ближайшие лет сто-двести. Для начала попробуй поставить меня на ходули, а там как пойдет.

Серебряный краковский демон поднимается с парапета и, подобрав длинную хламиду, чтобы не путалась в ногах, неторопливо идет к бару Гражины, где остались его ходули. И я сам поднимаюсь и иду, опираясь на посох, чувствую, как с каждым шагом прибывают силы, голова больше не кружится, мой серебряный балахон хлопает на ветру, как парус, бутафорская серебряная голова дружески подмигивает мне, а я думаю, что это, конечно, не дело — разгуливать по городу в костюме, но без ходуль, позорище, больше никаких перекуров посреди рабочего дня, никогда.

— Извините, не могли бы вы подарить мне три евро?

Не «дать», не «одолжить», а именно «подарить». Грамотно формулирует мадам. Или, напротив, настолько плохо знает английский, что «подарить» — единственное более-менее подходящее по смыслу слово, которое она смогла вспомнить. Впрочем, какая разница. Я и сам не то чтобы крупнейший лингвист своей эпохи.

Как ни крути, а мы друг друга стоим.

Она — длинная, тонкая как струна, смуглая, черноглазая, с копной морковно-рыжих, явно крашеных волос. Лет ей так, навскидку, под сорок, а может быть и за; впрочем, я плохо разбираюсь в чужом возрасте, особенно в женском. Одета в трикотажную зеленую кофту, растянутую так, словно в ней несколько лет спали, и длинную, почти до пят, юбку, сшитую явно вручную из обрезков линялых джинсов. В таком виде обычно из дома на огород выходят, а не по заграницам катаются. И рюкзака у нее нет. И сумки. И даже — о ужас! — священного атрибута современного паломника, цифровой мыльницы. Но все равно, похоже, туристка. Была бы местная, заговорила бы со мной по-французски. Да и что жителям Антрево делать у платного входа в цитадель? Они небось все потайные лазейки знают и еще в детстве исследовали здесь все что можно, включая лисьи норы.

Я — в белых штанах и прекрасен, как молодой бог: с распухшим носом и красными глазами, которые, впрочем, сокрыты за темными стеклами очков. Выгуливаю подхваченный на побережье Балтийского моря суровый северный грипп по провансальскому городку Антрево, куда совершенно не планировал заезжать. И вообще еще сегодня утром не подозревал о его существовании.

— Смерти нет, — говорит он.

В Париже в первый же день привыкаешь к мысли, что все цивилизованное человечество объясняется исключительно по-французски, к вечеру смиряешься с тем, что лично ты больше не являешься его неотъемлемой частью, а уже на следующее утро начинаешь этим наслаждаться, в очередной раз обнаружив, что возможность не разбирать звучащую вокруг человеческую речь — ни с чем не сравнимое удовольствие.

Но незнакомец почему-то соизволил сделать свое программное заявление по-немецки, лишив меня шансов ничего не понять.

Он говорит: «Смерти нет», а глядит при этом так отчаянно, словно буквально минуту назад совершенно точно выяснил, что, напротив, еще как есть, да не одна, а добрая дюжина смертей, причем вся эта теплая компания сейчас веселится у бедняги на кухне, и он не знает, куда податься. Того гляди вцепится в меня, как утопающий в воспоминание о соломинке, знаю я такие взгляды.

Он сидит за соседним столиком, перед ним — неведомо какая по счету рюмка прозрачной огненной воды и пепельница, полная яростно раздавленных черных окурков; очередная сигарета дымится, зажатая между средним и указательным пальцами, но у меня бы язык не повернулся сказать, что незнакомец ее курит. Он сам по себе, а сигарета сама по себе — так это выглядит.

В любом случае, я не горю желанием вступать в беседу. Я не то чтобы крупный специалист в вопросах жизни и смерти. И уж точно не любитель завязывать знакомства с перебравшими посетителями питейных заведений, на каких бы языках они ни говорили. Вежливо согласиться, попрощаться, встать и уйти — это был бы наилучший вариант, но мне только что принесли кофе, арманьяк и салат, чертову гору салата, будь он неладен. Залпом, как кофе, его не проглотишь, а бежать, бросая нетронутую еду, как-то глупо. И слишком жестоко по отношению ко всем участникам драмы — салату, повару и смуглому черноглазому незнакомцу, который глядит на меня как осужденный на своего непутевого адвоката, третий день кряду забывающего составить прошение о помиловании. Если человек, с которым ты заговорил, вежливо прощается и уходит, сославшись на неотложные дела, это еще куда ни шло, вполне можно пережить, но когда от тебя бегут в панике, бросая нетронутой заказанную еду, — перебор, удар сокрушительной силы, врагу не пожелаешь оказаться в такой ситуации. Ну, разве что злейшему.

— Извините, — смущенно говорит незнакомец. — Не знаю, почему я вам это сказал. Само вырвалось. Просто услышал, как вы по телефону по-немецки говорили, а это мой второй родной язык. Или даже первый. В любом случае родной… Неважно. Извините.

— Все в порядке, — отвечаю, поневоле встретившись с ним взглядом, и вдруг понимаю, что незнакомец мой абсолютно трезв, просто очень взволнован.

Свеча на его столе заключена в красный стеклянный шар, а на моем — в зеленый. Смешно сказать, но именно из-за этих разноцветных шаров я прихожу в бар «Патриот» четвертый вечер кряду, как будто больше некуда податься в огромном Париже; впрочем, мне действительно некуда. Вернее, все равно куда. Такова цена свободы. Меня она совершенно устраивает.

— Моя мама немка, а папа босняк,[29] — зачем-то объясняет смуглый незнакомец и поспешно добавляет: — В таких случаях говорят «был», но я уже не уверен, что тут уместен глагол прошедшего времени. Я больше вообще ни в чем не уверен. И вот, морочу вам голову, поесть спокойно не даю, только потому, что вы говорите на языке моего детства. Извините.

На этом месте мне, согласно законам жанра, полагается спросить: «А что случилось-то?» — и тогда на меня обрушатся подробности, душераздирающие или не очень, как повезет.

Ты уверен, что действительно этого хочешь? — строго спрашиваю я себя.

Господи боже, при чем тут «уверен — не уверен». Я совершенно точно знаю, что не хочу. Но мое желание не имеет никакого значения, потому что вот именно здесь и сейчас, в одиннадцать часов вечера шестого мая, в городе Париже, в полутора кварталах от площади Республики, за третьим слева от входа в бар «Патриот» столиком, озаренном зыбким зеленым сиянием, я не могу не задать этот вопрос. Видно же, человеку позарез нужно, чтобы его спросили, а от меня не убудет. Не так уж трудно быть внимательным слушателем, когда в твоем распоряжении опустошенная только что законченной работой голова, не самое милосердное, зато любопытное сердце, свободный вечер и столько кофе с арманьяком, сколько пожелает ненасытная твоя утроба.

Где-то здесь, в Бриндизи, заканчивается Аппиева дорога, думала Рита, пересекая вокзальную площадь. И, хотелось бы надеяться, начинается, какая-нибудь другая. Которая ведет не в Рим, а… Не знаю куда. Поживем — увидим.

Для начала надо бы выпить кофе, решила она, и уткнулась в карту, где тут же обнаружила набережную Королевы Маргариты. Собственное имя Рита недолюбливала с детства, но к своим бесчисленным тезкам питала неодолимую слабость. Во всяком случае, приезжая в незнакомый город, первым делом приобретала карту и, если находила улицу, площадь или вот, как сейчас, набережную, названную в честь одной из множества Маргарит, немедленно отправлялась туда пить кофе или хоть бутылку воды в киоске купить, леденцы в аптеке, камешек подобрать, лишь бы пометить территорию, лапку-то у дерева не задерешь, а ведь насколько все было бы проще.

В Бриндизи именем Маргариты уважительно назвали набережную в самом центре города, и Рита надеялась, что кафе там найдется. Возможно, даже приличное. Поэтому по дороге не поддавалась искушениям — в смысле, не вошла ни в одну из гостеприимно распахнутых дверей, хотя там было тепло, мягкий свет, аромат кофе и выпечки, а снаружи — плюс пятнадцать, ветер и дождь, это у нас теперь называется май на юге Италии, суровой северной страны. Стойкость, бубнила себе под нос Рита. Стойкость. Хулы не будет.

И не только хулы. Даже дождь, обескураженный Ритиной целеустремленностью, прекратился еще на полпути к набережной Королевы Маргариты. А когда Рита спускалась к морю по лестнице Вергилия, из-за туч выглянуло бледное и осунувшееся, как будто весь день маялось мигренью, солнце.

Воооот, умиротворенно вздохнула Рита. Жизнь, похоже налаживается.

И уже внизу, на набережной, она увидела эти дурацкие картинки.

Я давным-давно утонул в горячей траве, а глаза мои заблудились в небе, запутались в облаках, вернутся ли оттуда — еще вопрос; с другой стороны, зачем утопленнику глаза? Ушей вполне достаточно, чтобы слышать, как шелестит на ветру не то трава, не то и правда вода, и звучит голос.

— Приятно видеть путника, который ведет себя, как положено путнику.

И рад бы я был поверить, что это местные духи-хранители внезапно со мной заговорили, но с чего бы это итальянским духам говорить по-английски.

Поэтому я волевым усилием восстановил контроль над правым глазом и принялся им вращать — кто это тут?

Он, оказывается, уже успел усесться рядом. Приветливый гладко выбритый господин средних лет, как теперь принято говорить о тех, кому немного за пятьдесят. В светло-сером, слегка помятом, зато экологически чистом костюме из конопляного волокна. Темные волосы, которые, по правде, не мешало бы подстричь, чтобы не закрывали уши, или уж отрастить подлиннее, а так — ни то, ни се. Лицо красное от загара, как это обычно случается с пересидевшими на солнце северянами. Небольшие, но яркие зеленоватые глаза. В целом, похоже, отличный дядька. Хоть и заставил меня вернуться с небес на землю несколько раньше намеченного срока. С другой стороны, куда они от меня денутся, небеса.

— Какой у вас хороший английский, — сказал я, лишь бы что-то сказать. Дать знак, что я его понял и готов поддержать беседу.

— Ничего удивительного, — пожал плечами обладатель конопляного костюма. — Я и есть англичанин.

— Думал, я единственный иностранец в Отранто, — улыбнулся я. — А нас, получается, двое.

— Я не в счет, я здесь уже очень давно живу. А вы — да, похоже, на сегодня единственный иностранец. Они к нам редко приезжают. Разве только летом, в купальный сезон.

— К вам поди еще доберись. Не знаю, как из других городов, а из Лечче ни электричек, ни автобусов. Хотя, по идее, надо бы, все-таки Лечче — административный центр, а Отранто, прямо скажем, не самая глухая деревня. Но — нет. Совершенно непонятно, как доехать. Все-таки целых сорок два километра, для велосипеда многовато, на такси зверски дорого…

— Ну вы же как-то приехали, — резонно заметил он.

— Взял такси. Поэтому и знаю, что дорого. Но мне вожжа под хвост попала — хочу в Отранто, и все тут. А завтра у меня дела. А послезавтра утром — поезд в Рим. А тут, понимаете ли, замок, Castello di Otranto. Невиданной красоты. С башнями по имени Альфонсина, Ипполита и Дукеска. И так мне захотелось с этими барышнями познакомиться… Хотя вообще-то замки меня интересовали лет до пятнадцати, потом как-то не до них стало. И вот нате, рецидив!

— О, я вас понимаю как никто, — согласился он. — Сам когда-то был настолько очарован этим замком, что даже написал о нем роман. Сейчас, по прошествии долгого времени, мне ясно, что это была не больше чем милая безделица, однако я все еще дорожу этой своей работой…

— И как же называется ваш роман? — спросил я. — Возможно, я ваш благодарный читатель.

Не то чтобы я действительно надеялся вот так случайно встретить одного из любимых авторов, но было бы невежливо отвечать на подобное признание равнодушным молчанием.

— Так и называется — «Замок Отранто».[41] Нет-нет, не трудитесь делать вид, что припоминаете. Я совершенно уверен, вы его не читали. Тираж был невелик, и вряд ли книга покинула пределы Англии.[42] Да и там была известна лишь небольшому кругу любителей литературы такого рода.

— Какого рода?

— Там описаны необыкновенные, как сейчас говорят, фантастические события. Я, видите ли, попытался соединить черты средневекового и современного романов. В средневековом романе, как вы наверняка и сами знаете, все было неправдоподобным — и сами события, и поведение персонажей. Современный же роман всегда имеет своей целью верное воспроизведение природы. Я же счел необходимым примирить эти два вида романа. Не желая стеснять силу воображения и препятствовать его свободным блужданиям в необъятном царстве вымысла ради создания особо занятных положений, я вместе с тем хотел изобразить действующих в его трагической истории смертных согласно с законами правдоподобия; иначе говоря, заставить их думать, говорить и поступать так, как естественно было бы для всякого обычного человека, оказавшегося в необычайных обстоятельствах.[43]

Я был немного сбит с толку его высокопарностью, но изобразил на лице искреннюю заинтересованность. Мой незнакомец, похоже, был совершенно удовлетворен такой реакцией. Но из скромности предпочел сменить тему.

— А вы-то довольны, что сюда приехали? — спросил он тоном человека, прекрасно знающего ответ.

— Сами видите. — Я наконец сел и развел руками, как бы обрисовывая сложившуюся ситуацию. — Недовольные туристы в траве под крепостными стенами не валяются. А отправляются в какую-нибудь паршивую забегаловку есть специальную туристическую пиццу за десять евро, а потом ругают повара и уходят, не оставив на чай. Чтобы, значит, не страдать от несовершенства мира в одиночку… А кстати, почему вы сказали, что я веду себя, как положено путнику? Путникам положено валяться в траве?

— Один из наиболее предпочтительных вариантов поведения. Гораздо лучше, чем день напролет фотокамерой щелкать и по лавкам за сувенирами бегать.

— А по лавкам я уже бегал, — покаялся я. — Купил керамическую миску и клементиновый ликер. Люблю красивую посуду и экзотическую выпивку. Отовсюду их везу. И камера у меня в рюкзаке. Щелкал, было дело. Такой тут старый город красивый, невозможно удержаться.

— Не имеет значения, что вы делали, пока я вас не видел, — отмахнулся он. — Важно, за каким занятием я вас застал. Остальное меня не касается.

Такой подход мне понравился.

— Я еще не представился, — спохватился мой собеседник. — Меня зовут Уильям. Уильям Маршалл. А вы свое имя не называйте. Все равно я уже решил, что для меня вы — Путник. По-моему, очень вам подходит. Надеюсь, вас это не обижает?

— Ну что вы. Наоборот, льстит.

— Вот и хорошо.

— А пить кофе — достойное занятие для путника? — спросил я. — А то я тут чуть не заснул. И кажется, до сих пор толком не проснулся.

— Пить кофе — не просто достойное занятие, но и священная обязанность всякого путника, ступившего на Апеннинский полуостров, — улыбнулся Уильям. — Это так же важно, как хлеб и вино. Ежедневное многократное причастие, братание с землей, или переливание крови, как вам больше нравится. Кстати, самый лучший кофе в Отранто варят в баре отеля «Албания». Если вам еще не наскучило мое общество, могу проводить.

— Это очень хорошая новость, — искренне сказал я.

И мы пошли.

По моим расчетам, море где-то совсем рядом. Я уже минут двадцать иду от станции, а по карте казалось, тут четверть часа быстрым шагом, не больше; ладно, будем считать эту ошибку той самой прорухой, которая на всех время от времени бывает.

Я иду по широкому, почти городскому тротуару, но слева от меня сосновый лес и справа сосновый лес. Сквозь позолоченные солнцем стволы просвечивают крыши жилых домов, а между сосен по бархатным песчаным тропинкам, отмеченным знаками, запрещающими передвижение на велосипедах и лошадях, снуют симпатичные пенсионеры с собаками и без. И правильно делают, Энгельхольм — отличное место, чтобы встретить старость, кто бы спорил.

Впереди как раз идет такая парочка: высокий седой мужчина с белой болонкой и высокая седая женщина с черной болонкой, оба стройные, статные, загорелые — не до черноты, конечно, до цвета темного янтаря. Обгоняю их и, не удержавшись от искушения, оборачиваюсь — боже, какие же здесь красивые старики, все как на подбор, а эти двое выделяются даже на общем фоне. Хороши — дух захватывает.

Мужчина не обратил на меня внимания, зато его спутница заметила мое невольное восхищение и приветливо улыбнулась.

— Скажите, пожалуйста, это дорога к морю?

Я, в общем, и так знаю, что к морю, вряд ли моя карта врет. Спрашиваю просто из вежливости, чтобы ответить на ее улыбку, показать: вот какое доверие вы у меня вызываете, я даже про дорогу к морю спросить не стесняюсь, даром что не говорю по-шведски, да и английские слова путаю от смущения, но это совершенно неважно, ясно же, что вам будет приятно помочь.

— Да, — говорит женщина, — да, конечно, к морю! — Она энергично кивает и улыбается еще шире, видно, что искренне рада за меня — какой толковый иностранец попался, правильной дорогой идет, молодец.

— Спасибо.

Черная болонка внезапно переходит на бодрый галоп, увлекает за собой хозяйку, и та, приветливо помахав мне рукой, скрывается за соснами. Зато белая болонка принимается обнюхивать ближайший древесный ствол, а ее хозяин останавливается и внезапно берет меня за локоть.

— Извините, вы с кем сейчас разговаривали? Я имею в виду, вы про дорогу к морю у меня спросили?

— Ну, вообще-то, у вашей спутницы, — честно отвечаю я. И на всякий случай, чтобы не обидеть хорошего человека, добавляю: — Но и вам, конечно, спасибо.

— Получается, вы ее видели, — старик качает головой. — Как это удивительно!

Я не вижу тут ничего удивительного, но, на всякий случай, помалкиваю. Мало ли, вдруг я что-то не так понимаю. Все-таки английский у меня в запущенном состоянии, да и к характерному шведскому произношению ухо пока не привыкло.

— Дело в том, что ее нет, — доверительным шепотом сообщает старик. — Йоханна умерла три года назад. Я без нее очень тоскую, все-таки пятьдесят семь лет вместе жили, не шутка. И поэтому все время представляю, что она по-прежнему со мной. Гремит посудой на кухне, сидит в кресле на веранде, а когда я гуляю, она идет рядом. И постепенно мне стало казаться, что я ее действительно вижу. Слышу звон посуды и шаги во дворе, а иногда она просит приготовить кофе, и я приношу его на веранду, а через час гляжу — чашка пустая. А когда ложусь спать, левому боку всегда теплее, чем правому, — Йоханна, знаете, всегда ложилась слева, мы так привыкли. И вот сейчас я шел и, как всегда, представлял, будто она идет рядом. Я ее, можно сказать, видел. И вдруг вы тоже увидели. И даже заговорили с ней. Она вам ответила?

— Ну да, — киваю. — Сказала, дорога к морю, все правильно. И убежала вперед, за собакой.

— А собака какая?

— Как у вас, только черная.

— Правильно. Я именно так ее и видел, с черной собакой. Я обещал Йоханне, что мы купим вторую собаку, когда она поправится. И, конечно, представлял, что собака тоже теперь есть… Удивительно, что вы увидели даже собаку. Вы, наверное, очень хороший медиум. Я угадал?

— Не знаю, — говорю. — Может быть. До сих пор не было повода проверять.

— Извините, — виновато улыбается старик. — Я вас напугал? Я не хотел. Просто для меня это очень важно — что вы тоже видели Йоханну с собакой и даже говорили с ней. Может быть, она теперь существует не только в моем воображении? Может быть, она действительно вернулась? Я знаю, что так не бывает, но…

— Все бывает, — говорю я. — Абсолютно все. Просто кое-что — редко и не со всеми. Но это не значит — ни с кем и никогда.

— Как хорошо сказано, — вздыхает старик. — Спасибо вам. Вы подарили мне надежду.

— Не за что. Я тут ни при чем. Все как-то само получилось, — вежливо улыбаюсь я, и он наконец отпускает мой локоть.

— Вы же шли к морю. У вас не так много времени, чтобы тратить его на болтовню. Скоро закат. Ступайте.

Он разворачивается и уходит в противоположном направлении, а я озадаченно гляжу ему вслед. Тоже мне старосветские помещики, черт бы их побрал, думаю я. Развели, понимаешь, призраков былых возлюбленных, пугают бедных бестолковых туристов. Совсем сдурели.

Я нарочно себя накручиваю, неплохо было бы сейчас искренне рассердиться на старика за всю эту белиберду, а то ведь, чего доброго, расплачусь от нежности и сострадания, не совсем то, что требуется беззаботному пляжнику. Мягко говоря.

Рассердиться так толком и не вышло, зато глаза высохли почти мгновенно, а потом мне наконец удалось сделать шаг, и еще один, и еще. Вот и правильно, сколько можно стоять соляным столбом среди сосен, море совсем близко, а закат, как справедливо заметил мой сбрендивший собеседник, уже не за горами, нечего топтаться на месте, вперед же, вперед.

— Нет, саги о людях из Кошачьей долины я, видимо, не издам никогда, — вздыхает Ирина Рувимовна и сердито косится на телефон, трубку которого только что опустила на рычаг. — Еще один переводчик вышел из строя. Говорит, по уши завален другой работой. Той, за которую нормально платят, — этого он не сказал, но я и сама понимаю. Обещал, что через три-четыре месяца вернется в мои объятия, но я, знаешь, уже не верю. Все они так говорят, а толку-то. Ладно, по крайней мере, с этим все в порядке, я имею в виду, жив-здоров. После того как его предшественник пропал без вести…

— Это как?

— А ты не знал? Погоди, ты что, не был знаком с Олегом?

— Смотря с каким. Имя, прямо скажем, не самое редкое.

— Ну как с каким? С Торвальдсеном, конечно. Кроме него у нас, слава богу, пока никто не пропадал.

— Ириночка Рувимовна, вы с кем сейчас разговариваете? — улыбаюсь. — Явно не со мной. Я же у вас не работаю. И вообще в Берлине живу, уже пятнадцатый год как. Я не только вашего пропавшего Торвальдсена не знаю, а даже про саги о людях из Кошачьей долины впервые в жизни слышу. Что это такое вообще?

— Ох, миленький. Как же это может быть, что я тебе не рассказала? Наверное, уже просто вообразить не могу, что есть на свете человек, который о них не знает, я-то только ими и занимаюсь последние три года.

— Тогда понятно. В последний раз я заходил к вам, страшно сказать, почти четыре года назад. Картинку принес для переиздания «Саги о Греттире», даже не знаю, кстати, вы ее использовали или нет?

— С переизданием тогда ничего не получилось, — вздыхает она. — Но я не теряю надежды, поэтому картинку не отдам; к тому же я все равно не помню, куда ее засунула… Погоди, это что, четыре года назад было? Правда?

Ирина Рувимовна глядит на меня с таким изумлением, словно прошло не четыре года, а целых сто лет, и я вернулся из Страны Фей с седой головой, разбитым сердцем и полными карманами пепла вместо золота.

— Ну я и заработалась! Любимый ребенок на четыре года пропал, а я даже соскучиться не успела. И значит, у меня нет морального права надрать тебе уши за долгое отсутствие — вот это действительно обидно!

Я улыбаюсь. Все это совершенно в ее духе; соскучиться — ладно бы, похоже, Ирина Рувимовна так заработалась, что даже постареть толком забыла. В какой-то момент, задолго до нашего знакомства, она, надо думать, спохватилась, завела себе несколько глубоких морщин и пару шикарных складок у рта, но потом опять закрутилась, забегалась, пустила ответственный процесс старения на самотек, и теперь в свои семьдесят восемь выглядит до неприличия молодо, «несолидно», — кокетливо сокрушается она.

— Так что за саги-то? — спрашиваю. — И как это — из Кошачьей долины? Какая может быть в Исландии Кошачья долина? Откуда там кошки?

— Так вот именно из-за кошек эти саги до сих пор никто никогда не издавал! — Ирина Рувимовна воздевает к небу длинный когтистый указующий перст и торжествующе хохочет. — Все думали — фальсификация и предпочитали не лезть в это дело, чтобы не оказаться посмешищем. Понимаешь, все три существующие рукописи датируются шестнадцатым веком и, похоже, вышли из-под пера одного и того же переписчика. С одной стороны, в этом нет ничего необычного, некоторые саги были впервые записаны именно в то время. А с другой — откуда взялись кошки? И кто сказал, будто люди в шестнадцатом веке не умели развлекаться за чужой счет? Понятно, что и в этом случае документ имел бы огромную ценность, вопрос — кто рискнет написать комментарии к его изданию? И с какой позиции будет рассматривать текст? В общем, все наложили в штаны, и я, каюсь, тоже… И вдруг наши датские коллеги обнаруживают свидетельства, что в середине одиннадцатого века викинг Бьярни Горелый, сын Торстейна Едока, действительно привез в Исландию кошку и поселил ее на хуторе своего брата Эйвинда Хмурого. Это произвело на всех столь сильное впечатление, что Лошадиная долина, где в то время жил Эйвинд Хмурый, была переименована в Кошачью долину, и новое название продержалось лет двадцать — пока была жива кошка, и еще несколько лет после ее смерти. Но потом впечатления потускнели, и долина снова стала Лошадиной… Понимаешь, что это значит? Саги о людях из Кошачьей долины были созданы в течение этих двадцати лет. То есть мы имеем дело с подлинными текстами, с настоящими исландскими сагами, созданными в одиннадцатом веке, причем очень точно датированными. И конечно, я во всеуслышанье заявила, что не умру, пока их не издам. И теперь начинаю понимать, что это неосторожное заявление вполне может обречь меня на принудительное бессмертие. Ну хоть черное пятно над левой бровью пока не появилось,[46] и на том спасибо.

— Для вас, по-моему, бессмертие не катастрофа, — говорю я. — Из вашего ума еще поди выживи, скучно вам тоже нескоро станет, а характер у вас и так не подарок, хуже небось не будет.

— Да я не то чтобы против, — вздыхает Ирина Рувимовна. — Но не такой же ценой! Я решительно отказываюсь жить в мире, где саги о людях из Кошачьей долины до сих пор не изданы по-русски. Но именно в таком мире я и живу. Это возмутительно! И еще Олежка Торвальдсен пропал, а это уже вообще ни в какие ворота. Совсем молодой был, твой ровесник или даже немного младше, мой лучший переводчик с древнеисландского и современных скандинавских языков, кроме разве что шведского, и бог с ним. Такие переводчики раз в сто лет рождаются, поверь мне, я не преувеличиваю… При этом Олежке еще и деньги не были нужны, можешь себе представить. Работал исключительно ради собственного и моего удовольствия. Ангел.

Я и сам иногда совершенно бесплатно выполняю просьбы Ирины Рувимовны, такой поди откажи. Но картинку нарисовать — дело нехитрое и недолгое, не чета переводам, которые, если работать на совесть, отнимают все время и силы.

Поэтому я недоверчиво качаю головой.

— Он что же, жил подаянием?

— Держи карман шире! — торжествующе восклицает Ирина Рувимовна. — Олежка у нас самый настоящий богатый наследник. — И, спохватившись, печально добавляет: — Был. Не могу поверить, что его больше нет. Впрочем, он и по закону пока считается живым. Когда человек пропадает без вести, положено ждать то ли семь лет, то ли девять, прежде чем… Неважно. Честно говоря, я совершенно уверена, что Олег жив. И при этом сомневаюсь, что он вернется.

— Почему?

— Если я сразу скажу почему, буду выглядеть выжившей из ума старой дурой, — вздыхает она. — Давай так. Я тебе расскажу, что случилось, только факты, а все дурацкие умозаключения можешь делать сам. Договорились?

— Договорились. Давайте ваши факты. И прежде всего объясните, ради бога: как этот прекрасный человек умудрился стать богатым наследником, если он мой ровесник? Его папа был номенклатурный мафиози?

— Все гораздо проще. Его папа был иностранец. Датчанин. Крупный производитель какой-то лабуды — не то детского питания, не то кошачьих консервов, не то стирального порошка. А женился он на русской, из семьи эмигрантов, вроде бы очень знатной, хотя кто их теперь разберет. Факт, что мать Олега считала русский своим родным языком и сына, конечно же, с первых дней к нему приучала. При этом отец, конечно же, говорил с ним по-датски, а няней взяли старую исландку, так что ребенок до двух лет все это слушал и озадаченно молчал, а потом заговорил сразу на трех языках одновременно — вот так и растят будущих идеальных переводчиков, а как ты думал… Олег поздний ребенок, родился, когда уже не надеялись. Родители, как он сам признавал, избаловали его до безобразия, во всем шли навстречу, ничего не требовали, позволяли заниматься только тем, чего хотелось, и вот что я тебе скажу: так и формируют, что называется, хороший характер. Более покладистого человека я в жизни не видела. И менее амбициозного тоже. Обычно это очень мешает в жизни, но когда ты наследник приличного состояния, вполне можно позволить себе быть милым и мягким, не рискуя умереть в канаве.

У Олега, насколько я знаю, была, вернее, есть старшая сестра, дочь его отца от первого брака. Она в семье хрестоматийная блудная овца: еще в юности связалась с идейным хиппи и по сей день живет с ним в счастливом гражданском браке где-то на задворках Христиании.[47] Папаше это, понятно, очень не нравилось, и, в итоге, он не оставил ни гроша ни дочке, ни ее детям, а их у нее штук восемь, если не больше. Олег очень любил сестру и племянников, дай ему волю, он бы весь этот табор у себя дома поселил, но она не захотела. Деньги он им, конечно, давал каждый месяц, как зарплату, и всякий раз радовался как ребенок, что сестра их взяла. Она, как я поняла из рассказов Олега, человек очень гордый и независимый, таким помогать всегда нелегко… Ты имей в виду, я не просто так тебе голову их запутанными семейными делами морочу. Сестра — это у нас ружье, которое непременно выстрелит в финале, верь мне.

А теперь вернемся к Олегу. В последнее время я стала замечать, что он затосковал. Не заскучал, не загрустил, не скис, а именно затосковал; ты уже большой мальчик и должен хорошо понимать, в чем разница. Внешне это почти не проявлялось: Олег по-прежнему делал для меня кучу работы, регулярно приезжал, то по делу, то просто так, с подарками, и был таким прекрасным собеседником, что я, грешным делом, все время забывала, что он младше на сорок с лишним лет. Но на лбу у него при этом была отчетливо написана любимая Соломонова присказка: «Суета сует, все суета». Дурость, как я это ненавижу! Но тут ничего не поделаешь, если уж человек попал под власть этого заклятия, остается только ждать, пока само пройдет. У некоторых, я точно знаю, проходит, хотя, увы, не у всех… Поэтому я делала вид, что все в порядке, старалась загрузить мальчика интересной работой, даже в гости к нему съездила, не потому что так уж хотела, а чтобы его растормошить. И тут вдруг эта чудесная новость про кошку Эйвинда Хмурого, и конечно, я немедленно отдала саги о людях из Кошачьей долины Олегу на перевод. И готова поклясться, что Соломоново проклятие на его челе в тот день изрядно потускнело; впрочем, как обстояли дела потом, когда мы расстались, я, конечно, не знаю.

Олег перевел три саги из девяти и, как я надеялась, взялся за четвертую, но вдруг от него пришло письмо: дескать, дорогая Ирина Рувимовна, мне надо отдохнуть, друг зовет прокатиться на яхте по Северному морю, сперва до Гамбурга, а оттуда к берегам Ирландии, вернусь через месяц и с новыми силами возьмусь, бла-бла-бла. Я, честно говоря, даже обрадовалась. Когда молодой человек бросает работу ради прогулки на яхте, это плохо для работы, но очень хорошо для молодого человека. Зря радовалась, старая дура. Яхта-то вернулась всего через две недели. Но без Олега. Потому, собственно, и вернулись так рано, что он пропал.

— Упал в море?

— Нет-нет, никуда он не падал. Сел в шлюпку и уплыл.

— Как это «уплыл»? Куда?

— Вот этого как раз никто и не знает. Было так: в один прекрасный день его попутчики, как я понимаю, устали от праведной жизни и решили поиграть в пиратов. В смысле, накачались ромом и стали горланить песни, мальчики это любят, и ты тоже, по глазам твоим завидущим вижу… Но Олег, насколько я его успела изучить, должен был довольно быстро заскучать в такой обстановке. И, видимо, от скуки стал прилежно созерцать морскую даль. И вдруг как заорет: «Земля, земля!» Вся компания тут же прибежала смотреть: что, где, какая земля? А ничего, нигде, никакой. Эти горе-мореходы потом клялись и божились, что никто ничего не увидел, тем более что туман вдруг стал сгущаться, хотя только что и намека на него не было, и в прогнозах погоды никакого тумана не обещали, а то бы они так не расслабились. Но там, уверяю тебя, и без тумана видеть нечего, Северное море давным-давно изучено вдоль и поперек, каждая квадратная миля его тщательно перенесена на карты, в таких местах географических открытий не делают. В общем, вообрази себе эту батальную сцену. Стоит на палубе компания, мягко говоря, нетрезвых, небритых, краснолицых от солнца и рома викингов в белых шортах, и все хором твердят: «Нет никакой земли», а один истошно орет: «Да вот же остров, и дома на берегу, и маяк на скале, это ж как надо было набраться, чтобы у себя под носом ничего не видеть!» Товарищи Олега уже потом, задним числом, удивлялись, что на него нашло: в жизни ни с кем не спорил, считал, что навязывать другим свою правоту, — последнее дело, и вдруг так разошелся, хорошо хоть в драку не лез.

В конце концов Олег объявил, что все вокруг сошли с ума и одновременно ослепли, один он молодец, отвязал спасательную шлюпку, прыгнул в нее да и был таков. В другой день его бы, конечно, остановили, а тут все пьяные, соображают туго, пока до них дошло, что он делает, шлюпки и след простыл — туман же, видимость никакая. Бедняги сразу протрезвели, когда поняли, что произошло, а толку… Потом они, конечно, долго Олега искали. И спасателей вызвали, дело-то серьезное, человек пропал. Там все на ушах стояли, только что через решето море не просеяли, но тщетно. Ни Олега, ни шлюпки, даже ни единого ее обломка не нашли. Ребят этих, приятелей его, мне очень жаль, они-то до сих пор переживают, считают себя виноватыми. В общем, так оно и есть, но лишь отчасти… Ладно, что теперь рассуждать. Пропал человек, и пропал. Нет его.

— И всё? — разочарованно спрашиваю я.

Жалко, конечно, этого ее Олега. Но история самая что ни на есть дурацкая, как все или почти все истории о глупостях, совершенных по пьянке. Как гуляют потомки викингов, я знаю не понаслышке и давно уже закаялся связываться с ними в эти прекрасные моменты.

— Всё, да не всё. Я тебе обещала, что сестра у нас вместо ружья Станиславского припасена? Ну вот, можешь поднимать руки, сейчас выстрелю. Примерно через год после того, как Олег пропал, в Христиании появился один странный тип. То есть вообрази, каким нужно быть, чтобы показаться странным в Христиании, где на каждого добропорядочного гражданина приходится не меньше дюжины уникальных причуд. Я этого человека, конечно, не видела, поэтому рассказывать могу только со слов Уны, Олеговой сестры, — мы с ней с тех пор несколько раз говорили по телефону и, будь я моложе, пожалуй, подружились бы, сейчас-то мне просто жалко тратить время и силы на дружбу; впрочем, не обо мне речь. Так вот, Уна рассказывала, что этот странный тип бродил по Христиании и расспрашивал всех, как ее, то бишь Уну Торвальдсен, найти. В конце концов ему показали их дом, и он туда заявился: длинный, как отставной баскетболист, тощий, как стебель камыша, рыжий, как морковь, в бархатной зеленой полумаске и, невзирая на ясную погоду, с раскрытым зонтом, да не простым, а зеркальным. То есть, если я правильно поняла Уну, которая глаз с зонта не сводила, его просто с двух сторон обшили или оклеили осколками зеркал, но, вполне возможно, это было сделано по какой-то другой, неизвестной нам с Уной технологии. Владелец удивительного зонта поздоровался, спросил: «Ты Уна Торвальдсен?» — не дожидаясь ответа, сунул ей в руки объемистый пакет и был таков. А знаешь, что было в пакете?

— Догадываюсь только, что не переведенные для вас саги о людях из Кошачьей долины. Потому что тогда вам не пришлось бы искать нового переводчика.

— Правильно догадываешься, — вздохнула Ирина Рувимовна. — В пакете были драгоценные камни. Три с лишним кило отборных самоцветов, можешь себе вообразить. Настоящие драгоценности, не стекляшки. И записка, отпечатанная на пишущей машинке: «Милая Уна, у нас эти камни валяются под ногами, иногда дети подбирают их для игры, и я рассудил, что и твоим малышам такие игрушки не помешают».

— И как, не помешали? — усмехнулся я.

— А как ты думаешь? Уна женщина гордая, но от подарков, присланных судя по всему с того света, не отказываются. И она не отказалась. И слава богу, дети-то растут. Когда их у тебя то ли восемь, то ли девять душ, своевременно найденный клад — наилучший выход из положения. Ну или вот такая посылка. Уна до сих пор спрашивает себя, откуда, как, от кого, в конце концов? И если действительно от брата, то почему он хотя бы не позвонил? Нет ответа.

— А кстати, вы говорили, что Уна вам после этого несколько раз звонила. Почему? — спросил я.

— Потому что в записке был номер моего телефона. И просьба передать мне какой-нибудь камень, на память и в качестве извинения за недоделанную работу. «Извинения», подумать только. Какая чушь! Но Уна упрямая, такая кого хочешь убедит, в конце концов я дала ей свой адрес, и она прислала прекрасный сапфир, а я еще так и не собралась вставить его в кольцо. Неважно. Не о том речь. Самое интересное, что…

— О, есть еще что-то «самое интересное»? Мне, в общем, и посылки с сокровищами за глаза хватило. И правда — откуда, как, от кого? Если в той части Северного моря действительно нет островов…

— Действительно нет, — кивнула Ирина Рувимовна. — И проходящие суда его не подбирали. Люди, которые разбираются в этих делах куда лучше, чем мы с тобой, всё проверили и перепроверили… Но когда Уна позвонила мне и рассказала, что получила посылку с камнями, до меня наконец дошло, что самое интересное вовсе не это, а третья по счету сага о людях из Кошачьей долины. Олег перевел ее последней, перед тем как уехал в этот свой дурацкий вояж. Сейчас, погоди.

Она открыла ящик стола, достала оттуда тоненькую серую папку, вытряхнула из нее распечатки, отобрала несколько страниц, протянула мне:

— На, почитай. Но будь готов к тому, что в финале у тебя появятся новые вопросы. И ни единого намека на внятный ответ, это я тебе твердо обещаю.

Торвальдом звали одного человека. Он был сыном Кьялти Заячьи Уши, сына Бранда Сучка, сына Свана Жадины. Двор его стоял неподалеку от Эрлюгова ручья в Кошачьей долине. Жену его звали Ана. Торвальд привез ее из Гардарики[48] и говорил, что она очень знатного рода. Многие ему верили, а некоторые знающие люди думали, что вряд ли это так, но помалкивали, потому что никто не хотел связываться с Торвальдом, в молодости он ходил в викингские походы и был известен своим буйным нравом.

Торвальд так любил свою жену, что не позволял ей работать по хозяйству, поэтому она целыми днями сидела у ручья и о чем-то думала, но никому не рассказывала, что у нее на душе. Люди считали, что Ане нельзя доверять, но Торвальд с ней хорошо ладил.

Когда у Торвальда родился сын, его назвали Хельги. Еще у Торвальда была дочь по имени Гуннхильд. Это была красивая девушка, учтивая и хорошего нрава. Ее выдали замуж за Хрута Весельчака с Заячьего хутора. Муж он был во всем видный, но хозяйство его было неприбыльным. Все сходились на том, что Хрут человек хороший, но неудачливый. Торвальд повздорил с зятем и предложил дочери оставить Хрута и вернуться домой, но она отвечала, что у каждого своя судьба и не следует от нее бегать. Торвальду такой ответ не слишком понравился, но он промолчал.

Хельги рано стал рослым и сильным мужем, очень умным и рассудительным. Его нельзя было назвать работящим, он больше любил смотреть, как другие работают и давать им советы. Многим казалось, что Хельги заносчив не по годам, но перечить ему не решались. С людьми он был приветлив и справедлив, однако близко ни с кем не сходился. Торвальд же говорил, что Хельги виднее, чем заниматься и как себя вести, они с сыном очень хорошо ладили.

После смерти Торвальда Хельги досталось большое хозяйство, и люди думали, что теперь он проявит себя в деле, однако Хельги по-прежнему не работал, а только указывал своим людям, что надо делать. Советы его были мудрыми, и хозяйство процветало.

Хельги был человек великодушный и много помогал мужу своей сестры Гуннхильд. Всем было ясно, что без него хозяйство Хрута Весельчака давно пошло бы прахом. Сам же Хельги не женился, говорил, что спать в одиночку ему сподручней, а рук и ртов в хозяйстве и без того хватает.

Хельги был хорошим скальдом. Он редко складывал висы, но когда это случалось, их сразу запоминали, чтобы рассказать тем, кто не слышал, такое это было великое событие.

Теперь надо рассказать о человеке по имени Бьярни. Он был родом из Дании, поэтому его называли Бьярни Датчанином. В юности он ходил в викингские походы, и о нем говорили как о доблестном воине. Потом Бьярни наскучили битвы, и он стал купцом. У него был торговый корабль. Бьярни был так удачлив, что все его люди ходили в крашеных одеждах. Сам же он любил одеваться по-походному, как воин, и мало кто, встречаясь с Бьярни, признавал в нем купца. Некоторые люди считали, что Бьярни промышляет чем придется, не останавливаясь и перед насилием, но на этот счет никто не мог сказать ничего определенного.

Осенью корабль Бьярни Датчанина пришел к Медвежачьему заливу. Бьярни вышел на берег и стал продавать там свою поживу, но торговля шла не так хорошо, как он рассчитывал, и ему пришлось задержаться в Исландии до начала зимы. Хельги приехал на берег, они с Бьярни Датчанином встретились и хорошо поладили. Хельги предложил Бьярни и его людям погостить в его доме, и Бьярни принял предложение. Они гостили у Хельги всю зиму и были очень довольны своей участью.

Весной Бьярни собрался в путь и предложил Хельги отправиться с ним. Бьярни считал, что такому достойному и знатному мужу, как Хельги, не следует всю жизнь сидеть на своем хуторе. Он сказал, что Хельги должен посмотреть мир, так, на его взгляд, будет лучше.

Хельги ответил, что вполне доволен своей участью, но отказываться от предложения не стал, потому что верил в судьбу и считал, что ничего не говорится и не делается просто так. Он долго думал, как лучше поступить. Тогда Бьярни Датчанин сказал: что толку думать, надо отправиться в путь, тогда и увидишь, как тебе это понравится. Он дал слово, что отвезет Хельги домой, в Исландию, если тому покажется, что его жизнь изменилась к худшему. На том и порешили.

Перед отъездом Хельги сказал вису, но вышло так, что рядом никого не было, поэтому никто не знает, о чем говорилось в той висе.

Они вынесли корабль из корабельного сарая и отправились на юг, в Данию. Хельги остался доволен поездкой и решил, что останется с Бьярни еще какое-то время.

У Бьярни Датчанина были какие-то дела в Ирландии, и он отправился туда. Хельги поехал с ним.

Однажды Хельги по своему обыкновению стоял на палубе и смотрел на море. Он был очень силен, но ему было не по нраву сидеть за веслами. Бьярни считал, что Хельги виднее, чем заниматься, и никогда его не упрекал. Все люди на корабле думали, что Хельги сочиняет висы, которые потом прославят их поездку, и не беспокоили его разговорами.

В тот вечер все люди на корабле выпили много пива и были очень веселы. Бьярни Датчанин подошел к Хельги и сказал: «Вижу я, куда ты смотришь, но не знаю, что ты там разглядел». А уже смеркалось, и над морем поднимался густой туман. В такую погоду мало кто смог бы разглядеть, что делается за бортом.

Хельги ответил, что видит остров, к которому, как ему кажется, не помешало бы пристать. Он сказал, что на берегу стоят большие дома с синими крышами, а значит, там живут люди, которые могут счесть большой удачей появление корабля с товарами. Тогда Бьярни подошел к борту и тоже стал смотреть, но никакого острова не увидел. Он знал, что Хельги не стал бы его обманывать, и подумал, что дело неладно. Бьярни сказал: есть там остров или нет — это дело темное. И даже если есть, не стоит приближаться к незнакомому берегу в такой туман. Он предложил Хельги пойти с ним и выпить пива, но тот отказался.

Когда Хельги понял, что Бьярни не станет приставать к берегу, он прыгнул в воду и поплыл. Бьярни Датчанину это не очень понравилось, но он подумал, что Хельги захотел искупаться, и не стал нырять следом. Хельги считался хорошим пловцом и мог подолгу оставаться в воде. Люди на корабле перестали грести и ждали, когда Хельги вернется. Но он не возвращался. Тогда подумали, что Хельги заблудился в тумане и не может найти корабль. Люди на корабле стали петь громкие песни, чтобы он их услышал, но от этого мало что изменилось. Хельги не вернулся, и утром они поплыли дальше, рассудив, что мало толку в том, чтобы оставаться на месте.

Бьярни Датчанин той же осенью приплыл в Исландию и отправился на Заячий хутор, чтобы рассказать хозяевам о судьбе Хельги. Он сделал Гуннхильд и Хруту хорошие подарки, поскольку считал себя виновным в смерти их родича, хотя люди так не думали. Все говорили, что Хельги сам совершил ошибку, когда прыгнул в море. Потом Бьярни Датчанин уехал зимовать в Норвегию. Больше в этой саге о нем ничего не говорится. О нем и его брате Свейне есть другая сага.

Хаконом звали одного человека. Он был сыном Торнбьерна Пучка, сына Асмуда Безголового. Мать его была дочерью Торы, дочери Сигурда Змей в Глазу, сына Рагнара Кожаные Штаны. Хакон много раз ходил в викингские походы, он был человеком нрава своевольного и крутого, мало кому удавалось с ним ладить. Он редко давал обещания и приносил клятвы, но если уж это случалось, слова его никогда не расходились с делом. Об этом все знали и считали, что Хакону можно доверять как никому другому, несмотря на его необузданный нрав.

Хакон редко подолгу задерживался на одном месте. Однажды он захотел отправиться в Румаборг,[49] чтобы поглядеть, как живут там люди. Он приехал в Румаборг и остался не очень доволен увиденным. Ему показалось, что дома все устроено лучше и разумнее, и он решил вернуться в Исландию.

Хакон рассказывал, что однажды пришел на площадь, большую, как Поля тинга.[50] И там с ним заговорил человек, с виду богатый и знатный, но одетый не так, как это было принято в Румаборге. Человек спросил Хрута, не исландец ли он, и когда тот ответил, что исландец, сказал: «Давно ищу я человека, которому можно поручить важное дело в Исландии. И вижу по твоему лицу, что на тебя можно положиться». Хакон сказал, что так оно и есть. Тогда человек отдал Хакону небольшой, но тяжелый сверток и сказал, что это подарок для Гуннхильд, дочери Торвальда с Эрлюгова ручья, которая замужем за Хрутом Весельчаком. Этот подарок посылает ей брат. И, дескать, очень важно, чтобы Гуннхильд его получила. Хакон удивился, потому что у Гуннхильд был только один брат, Хельги, и все знали, что он утонул в море во время поездки в Ирландию. Он хотел расспросить незнакомца, но тот уже исчез, оставив Хакона со свертком в руках.

Хакон вернулся в Исландию и отправился на Заячий хутор. Дела там шли не очень хорошо, потому что без поддержки Хельги хозяйство Хрута Весельчака пришло в упадок. Хакон велел позвать Гуннхильд, рассказал ей о человеке из Румаборга и его удивительных речах, а потом отдал ей сверток. Он хотел уйти, но Гуннхильд спросила: «Неужели ты не хочешь поглядеть, что за подарок привез?» — и он остался.

Гуннхильд взяла нож и разрезала плотную ткань. Внутри оказался деревянный ящик, а в нем лежали золотые слитки и самоцветы, каких никто в Исландии прежде не видывал. Гуннхильд подарила Хакону несколько самоцветов в знак уважения и чтобы отблагодарить за услугу, а остальные камни она спрятала. Золото она отдала мужу, и с того дня неудачи его оставили. Люди поговаривали, что тот подарок, видать, был из самой Вальхаллы,[51] хоть и недоумевали, как мог оказаться там Хельги, который не погиб с оружием в руках, а просто утонул в море. Некоторые считали, что Один взял Хельги в Вальхаллу, чтобы тот писал о нем хвалебные висы, а другие не знали, что и думать. С тех пор о Хельги, сыне Торвальда, никто не слышал, и подарков родне он больше не присылал.

Господи, думаю, неужели правда Галка? А она уже несется ко мне через улицу, размахивая сумкой цвета клубничного варенья, и автомобили тормозят, повинуясь красному сигналу, а водители небось матерят сейчас сумасшедшую бабу, сам бы материл на их месте, но я не на их месте, а на своем, стою на тротуаре, ощущаю затылком живительный холод фонарного столба, который помогает мне удержаться на ногах, пока она бежит, смеется и, кажется, плачет, или это я плачу, не знаю, черт его разберет, где заканчиваюсь я и начинается Галка, нет такой границы и не было никогда, мало ли что казалось мне, дураку.

Добежала, обняла, прижалась всем телом, горячая какая, а ладони ледяные, как всегда, в смысле совсем как раньше.

— Галка, — вздыхаю, — как же это тупо было — жить без тебя столько лет.

Глядит серьезно, кивает:

— Да уж, ничего хорошего.

— Больше не отпущу, — говорю.

А она укоризненно качает головой. Не то собирается сказать: «Поздно спохватился», не то спросить: «А тогда зачем отпустил?» — в любом случае будет права, потому что расстались мы нехорошо, очень скверно расстались, если называть вещи своими именами, и даже тогда я понимал, что сам виноват, но думал — и ладно, и пусть, чем хуже, тем лучше.

— Знаю, — говорю, — знаю, сам дурак — был десять лет назад. Того меня уже давным-давно нет, а который есть, получил плохое наследство, доживает никчемную жизнь того дурака, но он, в смысле я, — хороший. Очень. Увидишь.

— Уже вижу, — кивает. — Пошли к тебе. Потом поговорим.

— Только, — говорит, — не бросай меня сразу в Рейхенбахский водопад.

И улыбочка кривая, наглая. Ну то есть кажется, что наглая, на самом деле это беднягу от смущения перекосило.

— Ладно, — отвечаю, — не буду. Я тебя, если что, прямо здесь, в Цорге утоплю.

Щурится.

— Это, что ли, местный ручеек так называется? Лучше тоже не надо. Мне там, подозреваю, примерно по пояс. Простужусь потом на ветру.

— Хорошо, я понял, что бросать тебя в какие бы то ни было водоемы нежелательно. Что дальше?

Его улыбка становится такой омерзительно нахальной, что я понимаю — еще немного, и ребенок расплачется. Нежелательный исход.

— Дальше, — говорит, — самое интересное.

На первый взгляд ему лет восемнадцать. Но если приглядеться, заметно, что больше. Двадцать пять — двадцать шесть, а может, еще старше. Просто мелкий, не маленький, а именно мелкий и нескладный, как подросток, и еще мелированные патлы дыбом, и дикие малиновые кеды с черепами, ему бы клоуном выступать в специальном цирке для готичной молодежи. Будет продолжать в том же духе, и в сорок лет придется за водкой с паспортом ходить, такова горькая судьба всех самозваных Питеров Панов.

— Я тебя знаю? — спрашиваю.

Я не придуриваюсь. У меня плохая память на лица. А у мальчика, можно сказать, вообще никакого лица нет, только крашеные перья и темные очки. Если он раньше иначе причесывался — гиблое дело, ни за что не узнаю.

Мотает головой:

— Вряд ли. Это я тебя знаю, а ты меня нет. То есть мы виделись один раз в «Кофемании», пару лет назад, но ты не мог меня запомнить, там большая компания была, а я не говорил ничего, только смотрел и слушал. Ты тааак рассказывал!

— Ага, — киваю, — ясно. Тебе еще что-нибудь рассказать? Ты за этим сюда приехал?

— Ты извини, что я тебя выследил, — говорит это чудо. — Но мне очень надо. Оля…

Ах ты господи, думаю. Очередной ревнивый воздыхатель, спасайся кто может. Когда у вашего доброго друга ноги растут от ушей и рыжие кудри до задницы, жди беды. А что нам обоим больше не с кем в шеш-беш играть и о людях из Китовой долины сплетничать, ни одна зараза не верит, дескать, знаем мы этот ваш шеш-беш и тем более Китовую долину, вот как это теперь называется, а в детстве говорили «пещера Ара-ра», гы-гы.

Этот мальчик — ладно, один Ольгин ухажер меня натурально зарезать собирался, по пьянке, понятно. Большой души и компактного ума человечище, где она только их находит? Я не шибко высокого мнения о человечестве в целом, но Ольгины воздыхатели — просто какой-то паноптикум. Взять хотя бы эти вот шестьдесят кило несказанной красоты в малиновых кедах. Хорошо хоть драться не лезет, а то поперли бы меня из отеля за кровавую расправу над младенцем. А я отсюда пока никуда съезжать не хочу. Здесь дешево и бесплатный вай-фай в углу живет, я бы им еще неделю попользовался, у меня заказ срочный, и городок мне понравился, отлично дышится здесь, хоть насовсем переезжай.

— Оля, — продолжает меж тем мой незваный гость, — сдала мне твой блог, тот, где «Новый Марко Поло». Ты на нее не сердись, она в нарды продула, а играли на желание. Она, подозреваю, думала — поцелуем отделается, с ней все на поцелуи играют, а я твои координаты потребовал. Делать нечего, долг чести, у нее выхода не оставалось… Мне, кстати, ужасно понравилось, особенно: «У жителей города Халле черная кожа, и они ходят налегке; у путников, прибывающих в город Халле с востока и запада, белая кожа, и они волокут за собой чемоданы на колесах, а говорят они все не по-нашему». И еще: «В Тюрингии живут работящие люди, здесь делают желтый цвет и ветер для всей страны». Я, когда ехал в поезде, убедился, что все правда: всюду, до горизонта, поля, засаженные желтыми цветами, и ветряки крутятся. Желтый цвет и ветер, так просто и так здорово!

Я с облегчением понял, что рыцарский турнир отменяется. И одновременно окончательно перестал понимать все остальное. В частности, откуда все-таки он взялся на мою голову. И какого черта.

— Хорошо, — говорю, — ладно, блог, предположим. Ну и читал бы себе на здоровье. Я-то тебе зачем? И, собственно, как ты меня нашел? Я сам еще три дня назад не знал, что меня сюда занесет. А ты прямо в отель явился.

— А я тебя выследил. Я хороший сыщик. Говорю же, не бросай меня в Рейхенбахский водопад!

Мальчик наконец расслабился, и улыбка стала обаятельной, я бы сказал, даже обезоруживающей. Настолько, что я, пожалуй, готов продолжить разговор. Все равно позавтракать собирался.

— Значит, так, — сказал я. — Фрюштюк я, понятное дело, проспал. Поэтому сейчас пойду в кафе. Хочешь — присоединяйся. Расскажешь, как ты меня нашел, это действительно интересно. А потом объяснишь, на кой черт тебе это понадобилось.

— У меня есть просьба, — честно предупредил он. — Огромная!

— Вот ее отложи напоследок. После третьей чашки кофе я добрею, примерно как Карабас-Барабас на сороковом чихе. Подожди меня тут, я оденусь и выйду. И не смотри так, никуда я не сбегу. Не настолько ты грозен, чтобы из окна третьего этажа от тебя удирать.

Одевался я нарочно медленно, пусть понервничает. Я иногда люблю помучить людей, особенно непрошеных утренних визитеров. И ведь нигде от них не скроешься, вот что поразительно.

Зато, когда я спустился в холл, мальчик аж подпрыгнул от облегчения. По улице не шел — летел, не касаясь земли. Трещал без умолку, рассказывал какие-то новости из жизни общих знакомых, но я слушал вполуха, тембр голоса у него ничего, не противный, на нервы не действует, вот и ладно.

Здесь всего одна колея, электричка из двух вагонов мотается туда-сюда, из Бероуна в Раковник и обратно. Уже, собственно, умотала, а мы с Васькой остались на узком, мокром от утреннего дождя перроне. Остальные пассажиры поехали дальше. Все четверо.

— Приехали! — восторженно орет Васька. — Приехали! Ехали, ехали и наконец при… Ой, а почему ты не радуешься?

— Я радуюсь. Но одновременно мерзну. А ты нет?

— А надо? — Васька подпрыгивает на месте, утрясая новую вводную. — Я могу, если тебе обидно мерзнуть в одиночку.

— Нет уж. Каждый должен заниматься своим делом. Я буду мерзнуть. А ты — думать, чем меня утешить.

— Ладно, — кивает она. — Сообразим что-нибудь. И вот тебе для начала замок.

— Где?

— Вооон там, на холме. Иди сюда, оттуда, где ты стоишь, только кусты видны. Ну как тебе?

— Ого! — уважительно мычу я.

Что на картинках замок Крживоклат выглядит гораздо эффектнее, чем вот эта бледная немочь на горе, я ей говорить не буду. Ребенок старался, рыл информацию в интернете, тащил сюда упирающегося меня. Она даже нужную платформу отыскала среди руин главного железнодорожного вокзала, навеки погребенного под благими намерениями инициаторов капитального ремонта. Потому что до сих пор жива семейная легенда, которая гласит, будто папа у нас любит чешские замки. А папа — это святое. В смысле, святое — это я. И вести себя надо соответственно. Не ворчать и не ныть. А напротив, радоваться. Сиять — если не глазами, то хотя бы металлокерамической улыбкой. Сиять, повторяю, сиять, а не лязгать. Мало ли что холодно. Васька не виновата, она тебе еще вчера честно сказала, что будет максимум плюс три и ни градусом больше, хоть плачь, хоть жертвы кровавые Перуну приноси, не поможет. А про ветер сам мог догадаться. Какой ноябрь без ветра. Свитер надо было надевать, короче. Самый толстый. А не это тонкорунное недоразумение, которое у меня сейчас под пальто.

— Пошли, — говорит Васька. — На ходу быстрее согреешься.

Она совершенно права.

Я играю, как будто у меня отпуск. На самом деле никакого отпуска у меня быть не может, потому что я свободный художник. Это такое счастливое беззаботное существо, которое, чтобы свести концы с концами, беспорядочно пашет на нескольких работодателей сразу, семь дней в неделю, двенадцать месяцев в году — если повезет. Отсутствие работы нашего брата свободного художника изрядно нервирует, даже когда призрак персональной финансовой катастрофы приветливо машет костлявой рукой из далекого послезавтра, а не из-за ближайшего угла.

Но раз в год я играю, как будто у меня отпуск. Потому что если время от времени не делать паузу, она, чего доброго, образуется в моей жизни самостоятельно. И вряд ли мне это понравится. Даже тому, для кого жизнь не более чем возможность ежедневно спать и видеть сны, приходится что-то есть и оплачивать жилье; в наших северных краях ночевать на пляже можно примерно месяц в году, да и то зябко.

В самом центре привокзальной площади, на проезжей части стоял стул. Темно-зеленый пластмассовый стул, из тех что покупают для дачных участков люди, вынужденные блюсти экономию. Немногочисленные автомобили аккуратно его объезжали, а толпа прибывших из Рима школьниц волокла разноцветные чемоданы к автобусной остановке, не обращая на стул никакого внимания. Я пожал плечами, огляделся, нашел наконец дорожный указатель, развернулся лицом к центру и только тогда увидел взбирающиеся на гору дома, острые шпили и округлые купола храмов, крепость из светлого камня на самом верху, хваленая La Rocca di Spoleto, как же, а за ней — совсем уж далекие, высокие горы, свинцово-синие, как зимнее море. Надо же хороший какой городок. А ведь только что казалось, зеленый стул на проезжей части — главная достопримечательность Сполето, было ради чего полтора часа ехать.

Неторопливая электричка, которая, согласно расписанию, должна была доставить меня в Чивитанову ровно в полдень, подползла к платформе центрального вокзала только в двенадцать двадцать шесть. К счастью, я привык доверять дисплею собственного телефона, а то бы, пожалуй, растерялся: часы, установленные на перроне, показывали половину седьмого. Другие, на здании вокзала, — без двадцати четыре. Уличные — девять пятнадцать. А на электронном табло над входом в почтовое отделение мигали совершенно замечательные цифры: 92:38. Мне было приятно думать, что это и есть точное местное время.

Я прислонился к стене ближайшего дома, укрывшись в ее скудной тени, достал блокнот и записал:

Однажды жители города Чивитанова-Марке рассорились со временем…

Нет, погоди, почему это — «рассорились»? Наоборот! Я поспешно зачеркнул написанное и начал заново:

Однажды жители города Чивитанова-Марке заключили перемирие со временем. С тех пор оно течет как пожелает, а они живут как бог на душу положит, не сверяясь с ходом часовых стрелок. И только некоторые вольнодумцы каждый вечер тайком выставляют свои будильники в соответствии с сигналами точного времени, которые передают столичные радиостанции. Но тщетно: за ночь время в их домах успевает свернуться кренделем, трижды укусить себя за хвост, свести с ума все хронометры и настроить оказавшиеся поблизости радиоприемники на волну, вещающую из пятидесятых годов минувшего столетия.

Придурок, ласково сказал я себе, пряча блокнот в рюкзак. Седина в бороду, а бес — нет чтобы в ребро, как положено, все больше в лобные доли норовит. Медом ему там намазано. Причем я даже догадываюсь, каким именно. Знаю, висел я в ветвях на ветру девять долгих ночей…[56]

…И вот хотя бы поэтому тебе следует пожрать, вмешался голос моего разума.

Я далеко не всегда бываю с ним согласен, но сейчас он показал себя с наилучшей стороны.

Не знаю, за каким хреном ты сюда притащился, вкрадчиво продолжил голос разума. Но если уж приехал на курорт, ступай на пляж. Там наверняка полно ресторанов — не факт, что приличных, зато с видом на море, по поводу отсутствия которого в радиусе нескольких сотен километров от дома ты так проникновенно ныл чуть ли не с Рождества.

У меня снова не нашлось возражений.

Городок, освещенный немилосердными лучами полуденного солнца, расплавленный ими до желейной дрожи, пропитанный густым ароматом когда-то зеленой, а теперь прожаренной до золотистой корочки листвы, вовсе не был похож на курортный рай. Где-то здесь, совсем рядом, должно было быть море, я знал это не только теоретически, а видел его из окна электрички, которая почти всю дорогу ползла вдоль берега и только в самый последний момент свернула к вокзалу, так что я даже понимал, в каком направлении нужно идти. Но сейчас, плутая в давно неметенном лабиринте пустынных улиц, среди ослепительно белых и тускло-голубых стен домов, половина которых была наглухо заколочена, а другая наспех украшена вывешенным на просушку пестрым бельем, я почти не верил в существование моря — не только поблизости, а вообще хоть где-нибудь.

Чивитанова не имела ни единого шанса мне понравиться, здесь не было ни красивых зданий, ни благоуханных садов, ни гор на горизонте, ни загорелых темпераментных аборигенов, ни даже обычной курортной публики, пестрой, расслабленной, разноголосой. Это раскаленное, безлюдное, запечатанное вязким сургучом безветренного полудня нагромождение ветхих двухэтажных домов и щербатых мостовых было начисто лишено обаяния, каким, как мне до сих пор казалось, обладает даже самое убогое и замызганное человеческое поселение, если оно стоит на морском берегу.

Прибавить к этому залитые едким потом глаза, взмокшую под рюкзаком спину, рот, пересохший до такой степени, что даже мысль о грядущем перекуре вызывала отвращение, и мы получим безупречно несчастного, жестоко обманутого в ожиданиях туриста, которому самое время вернуться на вокзал и уехать из этого унылого чистилища первой же электричкой, все равно куда. Однако настроение мое, напротив, улучшалось с каждым шагом, без каких-либо внешних причин и внутренних усилий; в итоге я почувствовал себя совершенно счастливым, еще не добравшись до вожделенного моря, даже не ощутив его свежий аромат, так толком и не поверив в его существование. Черт его знает почему.

Ног под собой не чуя от зноя и усталости, я вдруг вышел на неожиданно широкую улицу, пересек пустынную проезжую часть и оказался прямо перед входом в ресторан. Слева от меня тоже был вход в ресторан, и справа, да не один — десятки совершенно одинаковых, устланных дешевыми зелеными коврами проходов в прибрежные забегаловки, крепостной стеной вставшие на границе между городом и пляжами. Это были самые гостеприимные в мире крепости, построенные исключительно ради удобства и удовольствия грядущих захватчиков; их воздвигали в надежде на скорую капитуляцию, бесчисленные ворота были распахнуты настежь, а одуревшие от жары и безделья официанты призывно махали руками: сюда, сюда!

Нет занятия более бессмысленного, чем вдумчиво выбирать одну из абсолютно одинаковых с виду террас; тем не менее я какое-то время бродил туда-обратно, а потом наконец преисполнился решимости и свернул туда, где было занято больше половины столиков. Не то чтобы я так уж жаждал общества, просто решил, что у этих людей, в отличие от меня, было время выяснить, какой из ресторанов-близнецов лучше прочих.

Я занял место на границе между светом и тенью, почти у самого выхода на пляж, сознательно пожертвовав относительно прохладным полумраком ради восхитительного вида на тусклое золото влажного песка и сияющую бирюзу моря, запаха которого я, впрочем, по-прежнему не ощущал, настолько неподвижен был воздух.

Народу на пляже, к моему удивлению, оказалось довольно много. После скитаний по безлюдному городу я был уверен, что и пляжи Чивитановы совершенно пустынны. Не сообразил, что именно тут и отсиживается в ожидании ночной прохлады все городское население, кроме нескольких сотен бедолаг, до сих пор не уволенных с работы несмотря на экономический кризис, о котором так громко твердили телевизоры моих соседей из-за тонких панельных стен.

Я заказал литровую бутылку минеральной воды и двойной эспрессо; минуту спустя воды в бутылке осталось меньше половины, а еще через несколько секунд с эспрессо тоже было покончено, и я, подивившись собственной алчности, потребовал добавки. О нормальной человеческой еде пока даже думать не хотелось, но мысли о большой порции мороженого уже вызывали определенный интерес. Очень кстати: я планировал попросить разрешения оставить где-нибудь в подсобном помещении рюкзак, чтобы спокойно окунуться в море, не опасаясь утраты всего движимого имущества одновременно, и мне казалось — чем больше я перед этим успею заказать, тем успешней пройдут переговоры. Люди, за редким исключением, корыстны, и это далеко не всегда плохо — хотя бы потому, что предельно упрощает коммуникацию.

Вторую порцию эспрессо я пил медленно, растягивая удовольствие, курил, глазел по сторонам — какова она, курортная жизнь, частью которой я вот-вот стану?

Поначалу открывшаяся мне панорама курортной жизни почти не отличалась от небытия. Пляжники неподвижно лежали на песке, а те, кто забрался в море, флегматично покачивались на волнах, как разноцветные сухие листья, принесенные течением из неведомых краев. Посетители ресторана, разморенные жарой, едой и вином, развалились в плетеных креслах; молчание, слегка приправленное музыкой, настолько тихой, что я никак не мог разобрать мелодию, изредка нарушалось звяканьем соприкоснувшихся с тарелкой приборов да бульканьем жидкости, переливающейся из бутылки в стакан.

И всего двух женщин оказалось достаточно, чтобы разрушить эту дремотную идиллию. Они переступили порог, и мир изменился, сонное царство встрепенулось, как от поцелуя принца; только это был не румяный сказочный статист на белом коне, а старый, опытный, битый жизнью Принц Хаоса. Цокот их каблуков звучал как выстрелы неприятельских орудий, а резкий запах парфюмерии с успехом заменял слезоточивый газ. Впереди шествовала обладательница ярко-розового сарафана и тугих, отбеленных до мертвенной желтизны, залитых лаком локонов, слишком пышная, чтобы пройти между столами, не задевая их бедрами, и слишком много повидавшая на своем веку, чтобы смущаться из-за таких пустяков. Вторую женщину, одетую менее ярко, я толком не разглядел, но был уверен, она примерно такая же, с кем еще и дружить большим, шумным, потрепанным жизнью теткам, как не со своими точными копиями.

Теоретически, их появление должно было меня раздосадовать, но нынче благодушие мое не знало границ. Я, помню, даже обрадовался, когда подружки уселись за соседний стол — такие оживленные, энергичные, плотные, сочные, что казались внезапно появившимися в черно-белом фильме цветными персонажами, и за это я сейчас был готов простить им возмутительную неприхотливость, проявленную при выборе туалетной воды.

Устроившись за столом, блондинка тут же начала щебетать слегка приглушенным басом, который, надо понимать, был единственной доступной ей разновидностью шепота. Меня поджидал настоящий сюрприз: она говорила по-русски, вернее, на дикой смеси русского и украинского. Этот чудовищный суржик заменяет полноценный родной язык жителям сел, райцентров и окраин больших городов Восточной Украины и приводит в ужас как их западных соседей, так и мало-мальски грамотных носителей русского языка; я не исключение, мне одного фрикативного «г» за глаза достаточно, чтобы брезгливо сморщить нос.

Но услышав знакомую речь в итальянской провинции, настолько глухой, что о ее существовании не подозревает подавляющее большинство самих итальянцев, я был заинтригован. И вместо того, чтобы досадовать на постылое соседство, обратился в слух.

— 3 глузду я зйихала, колы согласылась тут робыты, — тараторила крашеная. — Роблю без выходных. Шестьсот еуро у недилю та жылье з пытанием. Ну що тоби казать, якэ жылье, такэ и пытание: спым у кимнате удвох з Галей, з утра кофэ з булкой — ось тоби и увэсь завтрак… Зато схудала на чотыри кыло, а як нэ схудать з такого жыття? Ну нехай, до вторныка видроблю и пойиду домой, в Фиренцу, там мне вже чогось шукають. Ничого, знайдуть, я бэз работы не залышусь…

Им принесли кофе, в разговоре наступила пауза — секунд на десять, не больше.

— …Сыночка вчора звоныв, — снова заговорила женщина. — Я пытаю: гроши в тэбэ щэ е? Ты чам чого ийш? А вин говорыть: мамо, у мэнэ ж кытайська дыета. А знаешь, що такэ кытайська дыета? Цэ ж одын рыс! Тильки його, проклятого, йист! Рыс та морепродукты. А яки там у ных морэпродукты, — презрительно добавила она. — Нэсвижи, морожэни… Ничого, ось вин в октябри сюды прийидэ, пойист… Я йому вже роботу шукаю. Нэ трэба йому дома сыдиты, Украина, говорють, щас пэрша в мыри по наркотыкам, а сыночка в мэнэ одын… Що скажешь, як воно получытся?

Внезапно воцарилась тишина; я думал, это просто короткая пауза, чтобы сделать глоток кофе, но шумная тетка умолкла надолго. Я даже обернулся поглядеть: что там у них случилось? И увидел, что крашеная блондинка нависла над столиком, молитвенно сложив у груди большие крестьянские руки, а ее молчаливая подружка раскладывает карты. Я только теперь ее более-менее разглядел: тоже не первой молодости, тоже блондинка, но, похоже, не крашеная, а натуральная, ну или просто парикмахерская у нее лучше, а краска дороже. И загар побледней, не то кожа светлая, не то бережется от солнца. И изумительной красоты глаза — зеленые, прозрачные, как молодая листва. Никогда таких не видел.

И голос у нее был тихий — я вроде совсем рядом сидел, а ни слова не разобрал из того, что она говорила своей визави. Но, судя по тому, как та разулыбалась, гадание прошло более чем успешно: и «сыночка» приедет, и работа для него найдется, и еще будут какие-нибудь бонусы, о которых она и мечтать не смела, да и теперь трижды плюнет через левое плечо, прежде чем хотя бы на минутку вообразить.

Воцарившуюся было тишину взорвал телефонный звонок, пронзительный, как аромат духов владелицы аппарата. Крашеная взяла трубку, бодро заговорила по-итальянски, все так же «хыкая», сперва что-то торопливо объясняла, потом несколько раз повторила: «Si, grazie»[57] (в ее устах это звучало как «храцыя») — и убрала телефон в сумочку. Похоже, ей пора было возвращаться на работу, ту самую, которая без выходных, потому что она положила на стол монетку, по местному обычаю дважды приложившись щекой к щеке, попрощалась с подругой и убежала, грохоча каблуками и расталкивая бедрами вставшие на ее пути столы и стулья.

Я проводил ее снисходительной усмешкой, почти сожалея, что забавное представление так быстро закончилось. И только когда крашеная блондинка уже скрылась из виду, запоздало устыдился этой неуместной снисходительности. Если отвлечься от нелепого розового сарафана и ужасающего говора, сразу станет ясно, что тебе, болвану, только что показали фрагмент истории о великом мужестве, оптимизме, силе и жизнелюбии. Эти качества всегда восхищали меня в шампиньонах, пробивающих башкой асфальт — только потому, что там, наверху, солнце. И почему-то неописуемо раздражали в таких вот живучих, работящих, несгибаемых тетках с едким парфюмом и жутким выговором, — какие, в сущности, пустяки; могу вообразить, что за выговор обнаружился бы у тех же шампиньонов, будь я способен слышать их речь.

Я невольно улыбнулся, представив лукошко, полное «хыкающих» и «шокающих» грибов, огляделся по сторонам, чтобы найти и подозвать официанта на предмет переговоров о мороженом, и только тогда заметил, что оставшаяся в одиночестве зеленоглазая гадалка откровенно меня разглядывает. По недосмотру ей достались остатки моей улыбки, и она просияла в ответ, да так приветливо, что я даже засомневался: уж не знакомы ли мы? У меня не то чтобы скверная память, скорее своевольная, никогда не угадаешь, какие лица и эпизоды она решит сохранить, а какие поспешит отдать в Армию Спасения, чтобы не занимали место в переполненных сундуках. Но нет, кого-кого, а эту тетку я бы запомнил, такие глаза цвета молодой листвы не каждый день встречаются.

Пока я все это обдумывал, мое лицо приняло доброжелательное выражение, которое любой неопознанный знакомый мог бы истолковать как «ну конечно, я тебя помню», а незнакомый как «да-да, сегодня очень хорошая погода». Но зеленоглазая женщина явно пользовалась какой-то нестандартной программой-переводчиком; во всяком случае, она подхватила чашку и миг спустя уже сидела за моим столом, я и бровью повести не успел; впрочем, если бы и успел — что толку.

— Решила облегчить вам жизнь, — сказала она. — Не старайтесь вспомнить, где и когда мы встречались и как меня зовут. Нигде, никогда, как-нибудь да зовут — вот правильный ответ. Но я очень рада вас видеть.

Интересно, с чего я взял, будто эти две женщины — почти одно и то же только потому, что пришли вместе? На самом деле между ними не было даже отдаленного сходства. Негромкая речь незнакомки лилась плавно и была, пожалуй, даже чересчур гладкой и правильной, как будто бедняжка только что вырвалась из многолетнего плена в подвалах профессора Хиггинса, переключившегося разнообразия ради на прикладную славистику. И туалетной водой она, похоже, не пользовалась вовсе, разве только морской: теперь, когда она оказалась совсем близко, мне в ноздри наконец-то ударил свежий аромат соли, йода и влаги, которого я тщетно алкал с того момента, как вышел из поезда.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, — говорила зеленоглазая женщина, — я не намерена навязывать вам одно из тех дурацких случайных знакомств, которые могут отравить весь отпуск. И гадать вам не собираюсь, если вы об этом подумали. Просто пользуюсь возможностью допить кофе в хорошей компании. Моя приятельница, вы сами видели, слишком быстро убежала, а у меня сегодня нет настроения сидеть в одиночестве.

— А я и не беспокоюсь, — сказал я. И, чтобы быть честным до конца, добавил: — Хотя, теоретически, вполне мог бы. Но теперь не буду. Лучше воспользуюсь случаем расспросить вас о местных нравах и обычаях. Скажите, это правда, что в Чивитанове можно очень недорого снять комнату? В интернете на форумах пишут, что на Адриатическом побережье Италии жилье остается дешевым даже в сезон отпусков; собственно, это меня и соблазнило. Хочу прожить у моря как минимум месяц — если денег хватит.

— С дешевым жильем проблем не будет, — подтвердила она. — Я дам вам несколько адресов. Здесь полно маленьких пансионов, домашних, без вывесок, комната, завтрак и шезлонг в саду за десять евро в сутки, с кондиционером — пятнадцать; впрочем, можете смело торговаться, постояльцев вечно не хватает, мало охотников ехать на отдых в наши края… А кстати, если не секрет, почему вы выбрали именно Чивитанову? Адриатическое побережье большое.

— А я не выбирал, — улыбнулся я. — Просто так получилось.

Но зеленоглазая незнакомка не удовлетворилась лаконичным ответом, глядела так заинтересованно, что я счел необходимым пуститься в объяснения, чего обычно не делаю ни при каких обстоятельствах, разве только если самому очень уж поболтать приспичит, но это в последнее время случается все реже.

— Я люблю путешествовать, полностью полагаясь, так сказать, на волю судьбы. Давным-давно, когда еще в школе учился, придумал такую игру: зайти на вокзал, изучить расписание пригородных электричек, сесть на ту, которая отправляется с минуты на минуту, — и вперед, на поиски новых впечатлений. Поскольку денег на билеты, как правило, не было, пунктом назначения обычно становилась станция, на которой меня ссаживали контролеры. Правила игры с тех пор почти не изменились, зато условия значительно улучшились. Я неплохо развлекался даже с пригородными электричками, без гроша в кармане, а уж теперь-то, когда к моим услугам международные поезда и возможность по-человечески заночевать в любом заслуживающем внимания городе, — чего еще желать? Езжу повсюду, как ветер дует, — куда попало, просто так, без определенной цели, если, конечно, не считать целью само движение. Только ветру не нужно покупать билеты и тупить в расписание поездов, в этом смысле мне еще расти и расти. Но все остальное и у меня выходит неплохо: одно случайное прикосновение к незнакомому городу, краткий миг протяженностью в несколько часов или дней, который ничего не значит и одновременно качественно меняет все. Со мной происходит город, я происхожу с городом, а потом неуловимо, но навсегда изменившиеся, мы продолжаем происходить дальше, уже по отдельности, с чем-нибудь и кем-нибудь другим. Это — полноценная коммуникация, как я ее понимаю. С людьми, по уму, тоже надо бы только так взаимодействовать, но с ними в этом смысле гораздо труднее…

— Ваша правда. Но какая же прекрасная у вас игра! Удивительно, что никто, кроме вас, похоже, до такого не додумался.

Зеленоглазая незнакомка отнеслась к моему признанию на удивление серьезно, вот уж не чаял, в таком деле даже от близких ждешь скорее снисходительных усмешек, чем понимания.

— То есть, получается, вы просто вышли из дома с рюкзаком и случайно сели в поезд до Чивитановы? — спросила она.

— Не совсем так. Все-таки мой дом слишком далеко отсюда. Поэтому на этот раз мы с судьбой объединили усилия. Сперва я осознал, что очень давно не сидел на берегу теплого моря и еще дольше в нем не купался. Голос разума советовал дождаться осени, но я не утерпел, полез в интернет, чтобы узнать, на каком из побережий можно найти более-менее дешевое жилье в начале августа, и выбрал итальянскую Адриатику — кроме всего, стало интересно, что это за места, никогда раньше здесь не был. Поэтому я прилетел в Рим, и только тогда началась игра. Скажем, я надеялся забраться гораздо южнее — да вот хотя бы в Бриндизи; девушка моего друга была там весной и все уши нам прожужжала, какой это прекрасный и удивительный город. Но когда я добрался до Термини,[58] выяснилось, что ближайший поезд в нужном мне направлении идет до Анконы, зато отправляется буквально через десять минут, так что выбора у меня, можно сказать, не было. Задерживаться в Анконе я, впрочем, не собирался: слишком большой город, чтобы там отдыхать, скорее портовый, чем курортный, да и с виду не то чтобы приветливый. Я вышел на перрон и тут же услышал объявление: «Поезд до Чивитановы отправится с четвертого пути с опозданием на пятнадцать минут». Это выглядело так, словно он специально меня дожидался, — глупости, конечно, но мне все равно было приятно так думать. Я быстренько купил билет в автомате, занял место в вагоне и только тогда посмотрел на карту: а на берегу ли, собственно, стоит эта самая Чивитанова? Оказалось, на берегу. А больше ничего от нее не требуется.

— Не были разочарованы, когда вышли в город? — лукаво спросила женщина. — У нас поначалу никому не нравится. Моя подружка, хозяйка небольшого отеля, жалуется, что клиенты вечно уезжают раньше, чем планировали. Да что там, натурально спасаются бегством: закажут бывало номер на две недели, прогуляются от вокзала, всего-то десять минут пешком, а вселяясь, сразу предупреждают, что съедут через три дня, дескать, решили перебраться в соседний городок, не нравится им в Чивитанове, унылое место. И ведь не возразишь.

— Теоретически, и мне не должно было понравиться, — согласился я. — Морем здесь не пахнет, и ветра совсем нет, вот что действительно плохо. Но я все равно остался доволен и сразу решил остаться. Сам не понимаю почему.

— Это только кажется, что в Чивитанове нет ветра, — усмехнулась она. — На самом деле, чего-чего, а ветров здесь хватает. Их, пожалуй, даже слишком много, особенно летом. Просто никто не желает дуть.

— Ишь ты! — возмутился я. — А чего же они, интересно, желают?

— Того же, чего и все отдыхающие, — валяться на пляже, купаться в море, пить вино, разбавляя его водой, потому что в такую жару иначе нельзя.

— Их можно понять, — согласился я. — Но когда ветер не дует, его нет, потому что для него дуть — это и значит быть, разве не так?

— Есть много разных способов быть, — пожала плечами моя собеседница. — Для ветра и для человека, вообще для кого угодно. Один-единственный способ — это не просто мало, это меньше чем ничего. Людям обычно хватает, но ветры малым не довольствуются. Им подавай как минимум все сразу. И если возьмут, будь готов, что вскоре примчатся за добавкой; впрочем, они не только брать, но и раздавать горазды — тоже всё сразу, да что там, гораздо больше, чем всё.

— Однажды мне рассказывали не то байку, не то легенду, не то просто сон, — вдруг вспомнил я, — дескать, если ветер хочет побыть в человеческой шкуре, ему приходится «разделить себя на несколько частей и разлить по разным сосудам». Потому что ветер гораздо больше человека и в одно тело не помещается.

— Ну, это кто как, — возразила женщина. — Некоторые преотлично помещаются, а некоторые действительно нет. Вот, к примеру, у мамаши Мистраль[59] целых три сына-близнеца: Манго Фанго, Лиго Фанго и Липо Фанго — невыносимые мальчишки. Говорят, мистраль сводит людей с ума, и это святая правда, сводит. Но не когда дует, а когда в полном составе отправляется отдохнуть. Вам повезло, что они уже отбыли: мамаша Мистраль обычно загорает именно на этом пляже, а близнецы носятся как угорелые и швыряются песком в почтенную публику, никакого сладу с ними нет. Хуже только семейка Херли-Берли[60] — у них дочки, правда всего две, но скажите на милость, что может быть ужасней расшалившихся маленьких девочек, настолько хорошеньких, что никому не придет в голову их наказать? Вот и я не знаю.

Она по-прежнему оставалась совершенно серьезной, а тон был таким будничным, словно мы просто перемывали кости общим знакомым. Высокий класс, я оценил.

— Или, скажем, братья Кошава,[61] — продолжила она. — Видите четыре фигуры в красных плавках в дальнем конце пляжа? Да-да-да, вон там. Эти, слава богу, вполне взрослые. Очень милые, прекрасно образованные молодые люди, хотя, на мой взгляд, слишком замкнутые для своего возраста. Их я и вообразить не могу иначе как вчетвером. Этакие мушкетеры — всегда вместе, один за всех и все за одного, хотя на практике это обычно выражается в том, что они просто одновременно идут купаться и за обедом заказывают совершенно одинаковые блюда. А сестрички Норруа,[62] напротив, всегда загорают на разных пляжах и даже останавливаются в разных отелях. И не потому, что надоели друг дружке, просто так, им кажется, можно увидеть и узнать вдвое больше. Это, конечно, правда, но только теоретически. Все пляжи в Чивитанове похожи друг на друга, как могут быть похожи только пляжи; даже между двумя каплями воды гораздо больше различий — если, конечно, внимательно посмотреть. И все отели похожи, как…

— Как могут быть похожи только курортные отели? — подсказал я.

— Схватываете на лету. И рестораны у нас совершенно одинаковые, разве что здесь, где мы с вами сидим, кофе чуть получше, чем в прочих, и винная карта побогаче. Поэтому и народу здесь больше.

— Я так и подумал.

— Ну вот. Поэтому сестрички Норруа ходят сюда по очереди, чтобы все было по-честному.

— Но они могли бы просто ездить на разные курорты, это гораздо интересней. — Я уже полностью включился в игру.

— Вот это вряд ли. Видите ли, Чивитанова — единственный европейский курорт, где ветры могут спокойно отдохнуть среди своих. Поодиночке они, конечно, появляются где угодно, никто им не указ. Но все вместе — только здесь.

— Почему это?

— Равновесие, — туманно заметила моя собеседница. — Все из-за равновесия.

— Не понимаю, — огорчился я. — Что за равновесие?

— Самое обычное. Равновесие мира. Видите ли, ветер, на время принявший форму человека, — явление довольно обычное, но только с точки зрения самого ветра. Люди так не считают. Им кажется, это нечто невозможное. Даже вы сейчас совершенно уверены, будто я развлекаю вас фантастическими историями, что уж говорить о других.

Я хотел было не то возразить, не то, напротив, согласиться, но поскольку так и не смог решить, что будет уместней в сложившейся ситуации, ограничился неопределенным блеянием, которое могло означать все что угодно:

— Э-э-э…

Но зеленоглазая женщина не обратила внимания на мою жалкую попытку высказаться.

— В общем, все сводится к тому, что ветер, заключенный в одно и тем более несколько человеческих тел, — это так называемое «чудо». То есть событие, вероятность которого считается стремящейся к нулевой.

— Ну мало ли что «считается», — нерешительно возразил я, не столько ей, сколько собственному голосу разума, который, похоже, изготовился устроить мне крайне нежелательный в присутствии посторонних скандал с пощечинами.

— Не скажите. Убежденность — великая сила, особенно когда великое множество одинаковых убеждений сливается в общий хор. Нынче чудеса все еще могут позволить себе ежедневно случаться в пустынях, где нет ни людей, ни, соответственно, их убеждений, но им следует соблюдать большую осторожность в городах. Когда чудес происходит столько, что людям становится трудно их игнорировать, нарушается равновесие между всеобщим представлением о реальности и ее актуальной картиной. Можно было бы сказать, что последствия непредсказуемы, и умолкнуть с загадочным видом, но нет, они вполне предсказуемы и из знакомых вам природных явлений больше всего похожи на наводнение, только из берегов выходит не река, и не море… Но какой смысл ветру превращаться в человека в пустыне? Человеком интересно побыть только среди других людей, по крайней мере так им кажется. Понятно, что одно-единственное чудо равновесия не нарушит, особенно если о нем никто не догадывается, поэтому поодиночке, на своей территории эти красавцы вытворяют что бог на душу положит — и людьми прикидываются ради возможности сходить на танцы, и птицами по лесам летают, и ящерицами на солнце греются, словом, как только не развлекаются. Вон, Рыжий Биз[63] вообще детские книжки пишет, и, как мне рассказывали, преотличные — от ребят с суровым нравом вроде него такого обычно не ждут.

— Детские книжки? — зачем-то переспросил я. Лишь бы не молчать.

Она только плечами передернула — дескать, не отвлекайся на пустяки. И продолжила:

— Проблемы начинаются, когда ветрам приходит блажь собраться вместе. Естественное желание: каждому хочется время от времени отдохнуть среди своих. А на отдыхе ветры предпочитают выглядеть как люди — и не потому что человеческое тело так уж совершенно, вовсе нет, просто им кажется, что оно идеально подходит для праздности, и, пожалуй, ни для чего другого.

На этом месте я почувствовал себя без пяти минут пророком, которому вот прямо сейчас открывают величайшую тайну человеческого бытия. Проповедовать ее будет легко и приятно, и ведь ни одна зараза не решится возразить, совершенно очевидно, что мы созданы исключительно для праздности, просто слишком долго жили в прискорбном заблуждении, будто не имеем права подолгу ей предаваться. Но победить этот предрассудок будет гораздо проще, чем любой другой.

Впрочем, вслух я все это говорить не стал: невежливо перебивать даму, особенно когда она рассказывает такие замечательные вещи.

— Место для общих собраний искали долго, — говорила она. — И наконец выбрали Чивитанову. Здесь, как вы уже могли заметить, совершенно безветренно — уверяю вас, не только сегодня, а почти всегда. Неудивительно, что никто из ветров не знал об этом городке. Пришлось им подсказать.

— Все равно не понимаю, почему именно Чивитанова, — сказал я, воспользовавшись паузой. — Что здесь такого особенного?

— Ничего, — улыбнулась зеленоглазая женщина. — В том-то и дело, что абсолютно ничего. Я уже говорила, что все дело в равновесии. Если требуется найти город, где можно без особых опасений совершить великое множество чудес одновременно, это должно быть очень заурядное место. Скучное и унылое. Такое, куда чужаки приезжают только случайно, из экономии или сдуру, и никогда не возвращаются, по крайней мере не по зову сердца. Да и местные жители чуть ли не с детства прикидывают, куда бы удрать, а те, кто остается дома, не столько живут, сколько доживают свой век — даже двадцатилетние. И чтобы никакого прекрасного прошлого, ни богатой событиями истории, ни даже смутных легенд — вообще ничего в таком роде. В городе, где с момента основания не произошло ни единого, самого завалящего чуда, можно творить что угодно, это все равно что поливать пустыню, миг — и ни осталось ни следа. И равновесие здесь наверняка сохранится, а если даже нет, это пойдет всем только на пользу — хуже-то в любом случае уже некуда.

— Логично, — неуверенно сказал я. Не потому что действительно обнаружил в ее рассуждениях какую-то логику, просто почувствовал, что для создания нужного настроения сейчас следует выразить согласие.

— Абсолютно логично, — тоном, не терпящим возражений, подтвердила она. И деловито добавила: — Вообще-то Чивитанова не единственная унылая дыра, которую можно без риска залить так называемыми чудесами, даже на этом побережье найдется еще пара-тройка подобных городков, но они уже заняты: скажем, в Габичче летом собирается клуб Белых Дам, а пляж на окраине Фано забили ловцы книг.

Час от часу не легче.

— Что за клуб Белых Дам? И, ради всего святого, какие «ловцы книг»? Зачем ловить книги? Они же вроде не бегают.

— Можно подумать, вы не знаете, кто такие Белые Дамы. Своими глазами вы их, предположим, вряд ли видели, но в книжках-то наверняка читали. Если верить слухам, в каждом втором старом замке обитает призрак Белой Дамы; на самом деле их, конечно, гораздо меньше, и пяти десятков по всей Европе не наберется. Но и этого достаточно, чтобы занять целый пляж в Габичче. Белые Дамы, вопреки суевериям, не только не боятся света, но и обожают лежать на солнце, хотя загар к ним, конечно, не пристает. Они очень милые, но по большей части скучные — я, помню, провела с ними две недели позапрошлым летом, чуть не свихнулась от тоски… А вот ловцы книг — очень любопытная публика. Они, видите ли, не отсюда.

— В смысле, не итальянцы?

— О да, они определенно не итальянцы, в этом я готова поклясться. Откуда именно приходят ловцы, я точно не знаю, да это и не важно. А важно вот что: там, где они живут, никто не пишет книг. Так уж сложилось: письменность есть, но желания сочинять книги никто почему-то не испытывает — я имею в виду то, что называют художественной литературой, с учебниками-то у них все в порядке, очень образованный народ. И охотников до чтения среди них великое множество, там это считается одним из самых утонченных удовольствий. Но поскольку создавать собственную литературу некому, им пришлось научиться заимствовать чужие книги. То есть вовсе не обязательно их именно красть, хотя самые азартные молодые ловцы порой этим развлекаются. Но, в общем, достаточно просто покупать книги в магазинах и доставлять домой, где их ждут квалифицированные переводчики. В тех краях книгоиздательство — самый доходный бизнес, а ловец книг — самая уважаемая и высокооплачиваемая профессия. Каждый хочет быть ловцом, но мало кто может им стать: для этого требуется способность время от времени оказываться в других местах, а это мало кому дано. И даже самому талантливому ловцу приходится учиться десятилетиями, прежде чем он сможет более-менее осознанно управлять этим процессом. Плохо подготовленному, неопытному путешественнику угрожает страшная опасность: он может сдуру счесть себя неотъемлемой частью чужой реальности, и тогда пиши пропало, влип, застрял, у него даже воспоминаний о доме не останется, разве что совсем смутные, их слишком легко принять за несбыточные фантазии… Но в последнее время, насколько я знаю, подобных ошибок не случается, после нескольких трагических случаев курс обучения продлили чуть ли не вдвое, свели риск до минимума, молодцы. Кроме всего, ловцам требуется немало времени на изучение языков, обычаев, манер и собственно литературы, вернее, великого множества разных литератур, чтобы не тащили домой все подряд, а со знанием дела выбирали самое лучшее. Постарайтесь вообразить их систему обучения, и вы поймете, сколь долгий и непростой путь приводит ловцов книг на пляж в Фано, где они проводят время, похваляясь друг перед другом своими подвигами. И, говорят, не читают даже газет за утренним кофе: отпуск есть отпуск.

— Погодите, — попросил я. — У меня от ваших историй уже голова кругом идет. Я так и не понял, откуда приезжают эти ловцы? И почему покупка книг, пусть даже в чужой стране, требует от них таких усилий? И что значит «счесть себя неотъемлемой частью чужой реальности»? Почему — «чужой»? Ох, похоже, я вообще ничего не понял.

— Конечно ничего, — согласилась зеленоглазая. — Это естественно. Но если вам действительно интересно, можно просто съездить в Фано. Это недалеко, а ловцы книг — люди дружелюбные и любопытные. Глядишь, подружитесь. А меня расспрашивать бесполезно; строго говоря, мои знания о ловцах книг сводятся к тому, что они уже давно застолбили за собой Фано, и нам… то есть я хотела сказать ветрам, досталась Чивитанова. Грех жаловаться, отличное местечко, один из самых дешевых и непопулярных курортов в этих благодатных краях — именно то, что требуется.

Она умолкла, о чем-то задумалась и вдруг совсем иным, будничным тоном сказала:

— Меня, конечно, очень интересно слушать. Но чего вам сейчас на самом деле хочется, так это искупаться. Идите, я посторожу ваш рюкзак.

Я открыл было рот, чтобы вежливо отказаться — дескать, потом, успеется. Но, поразмыслив, сказал только «спасибо» и побежал к воде.

Вернулся я полчаса спустя. Моя одежда по-прежнему была влажной, но уже не от пота, а от соленой морской воды. Сел напротив зеленоглазой женщины, одной рукой взял чашку с эспрессо — она, похоже, сделала заказ, увидев, как я выхожу из воды, — другой убрал со лба мокрые волосы и блаженно выдохнул:

— Господи, как же хорошо.

— Да, неплохо, — благодушно согласилась она. — Для полного счастья не хватает только свежего ветра.

— Сами же говорили, тут их полно, — улыбнулся я.

— Полно, совершенно верно. Причем некоторые из них совсем рядом. Видите белобрысую парочку у стойки? Брат и сестра Бернштайнвинд,[64] романтические золотоглазые немцы, по вечерам, налившись граппой по самые брови, они бредут на пляж и вслух читают морю отрывки из Томаса Манна. Море, впрочем, остается довольно; не знаю, любит ли оно немецкие романы, но обожает внимание… А эксцентричный синьор за дальним столиком, в шляпе канотье, красных подтяжках и с хризантемой в петлице, — не кто иной, как сам Бурашка Сильх.[65] По утрам он приходит на пляж несносным мальчишкой и швыряется камнями в купальщиков, к полудню взрослеет и становится вполне милым человеком, невзирая на ужасные подтяжки, но спать уходит сварливым, вздорным стариком — такие уж у него причуды. А вон в тех шезлонгах — нет-нет, левее! — возлежат сеньориты Солано.[66] Отсюда, пожалуй, не разглядеть, но они выглядят как бабушка и внучка, вернее, как прабабушка и правнучка; характер у обеих не сахар, при этом девочка ведет себя как выжившая из ума старуха, а бабка, напротив, как капризная девчонка… А скоро здесь появятся сестрицы Инферно,[67] в это время они обычно обедают, а за ними непременно притащится пан Йоновек,[68] он очень трогательно, в старомодном духе ухаживает за всей троицей, не в силах выбрать одну из барышень; впрочем, его можно понять… Так что да, я говорила вам сущую правду: ветров в Чивитанове больше, чем обычных курортников. Но что толку, если никто не желает дуть. На вас вся надежда.

— Почему — на меня? Я-то точно не ветер.

— Пока нет, — согласилась она. — Но я почему-то уверена, вы совсем не прочь попробовать, каково это.

— Я-то, может, и не прочь. Но я, ничего не попишешь, уже родился человеком. И прожил в таком виде сорок с лишним лет. Довольно поздно что-то радикально менять, вы не находите?

— А по-моему, как раз самое время. Я уже говорила вам: есть много разных способов быть — для ветра и для человека, вообще для кого угодно. Люди обычно довольствуются одним-единственным способом, это правда. Но когда я увидела вас, сразу поняла, вы почти такой же жадный, как ветер. Из вас вполне может выйти толк.

Только теперь я почувствовал, что непринужденная беседа наша зашла в тупик — тот самый, где ноги становятся ватными, а тело тяжелым, как в страшном сне, а выход, как и во сне, только один — немедленно проснуться. Чего бы это не стоило.

— Мне не нравится, как стал складываться наш разговор, — сказал я. — Пока вы просто развлекали меня разными историями, а я сидел и слушал, все было прекрасно. Но теперь вы вдруг начали требовать, чтобы я стал ветром — в шутку, конечно, теоретически я это понимаю, но чувствую, что еще немного, и я начну относиться к вашим словам почти серьезно или даже, чего доброго, слишком серьезно; собственно, уже начал. Это нечестно.

— Почему именно «нечестно»? — удивилась она.

— Потому что я уже готов вам поверить, а все еще не знаю, кто вы. И что за игру ведете. И почему именно со мной? Только потому, что я понимаю по-русски, а вы это заметили?

— Вот уж это точно не причина, — неожиданно рассмеялась моя загадочная незнакомка. — Некоторые ветры считают, что у людей всего один язык, просто никто не знает его целиком, вот и не могут договориться. А некоторые считают, что языков на свете столько, сколько живых людей, у каждого свой, просто некоторые языки похожи друг на друга до такой степени, что между их носителями может возникнуть сладкая иллюзия взаимопонимания, а некоторые, напротив, совершенно не похожи. Впрочем, прикладного значения эти теории не имеют — в любом случае, ветер всегда говорит с человеком на понятном ему языке, иначе у нас не получается, даже если очень захотим.

— «У нас»? — переспросил я. — Хотите сказать, вы тоже? Ну, в общем, логично, рано или поздно это должно было выясниться… И что вы за ветер?

— Что ж, пожалуй, самое время представиться, — согласилась зеленоглазая. — Меня зовут сеньора Бора,[69] и дела обстоят так, что я — единственная хозяйка этих мест. Не только и даже не столько города, но всей Адриатики; собственно, мой родной дом на другом берегу. И все равно каждое лето, перебираясь сюда на отдых, я чувствую себя хозяйкой, принимающей гостей, как-никак это была моя идея — собираться в Чивитанове. Никто, разумеется, не налагал на меня ответственность за благополучие остальных — не только наших, но и местных жителей и приезжих, — но я ее все равно ощущаю. И стараюсь по мере сил их опекать, просто потому, что больше некому, а мне, пожалуй, даже нравится.

— Это я могу понять, — кивнул я, совершенно счастливый, что наконец действительно могу понять хоть что-то из ее туманных объяснений.

— В целом, я считаю, все очень удачно получилось, — самодовольно сказала синьора Бора. — Чивитанова — в высшей степени заурядный, унылый, сонный городок; здесь не только наши скромные собрания, а ежегодный парад суккубов устраивать можно, не опасаясь последствий, никто и глазом не моргнет. Местных жителей и обалдевших от жары и скуки курортников даже красные подтяжки маэстро Бурашки Сильха не настораживают, что уж говорить о прочих чудесах.

Я невольно рассмеялся, она ответила мне дружеской улыбкой и снова заговорила:

— На мой взгляд, у Чивитановы есть только один серьезный недостаток. Летом здесь абсолютно безветренно. Кем бы ты ни был, но когда обладаешь человеческим телом, полная неподвижность воздуха очень раздражает. Некоторые из наших порой так выходят из себя, что теряют человеческий облик и принимаются дуть, тогда всем остальным становится полегче. Очень мило, но их отдых, как ни крути, испорчен. Что это за отпуск, если то и дело приходится заниматься обычной работой? В общем, я уже давно размышляю, как исправить сложившуюся ситуацию. И мне пришло в голову, что самый лучший выход — найти человека, которому понравится идея отдохнуть как следует, по-настоящему, как это делаем мы. Я имею в виду, не только от повседневных хлопот, но и от самой необходимости постоянно оставаться тем, чем являешься, в вашем случае — человеком. Мне кажется, это должно быть довольно утомительно.

— Да, не сахар, — согласился я.

— Рада, что вы так считаете. Как только я вас увидела, сразу подумала: этот человек обеими руками вцепится в шанс стать чем-то иным. Он бы уже давно это сделал, просто не знает, с чего начать. А я подскажу.

— И с чего же начать? — Я иронически заломил бровь на тот случай, если вдруг прямо сейчас выяснится, что наш разговор — просто не в меру затянувшаяся шутка. Сердце мое будет разбито, но хоть лицо не потеряю.

— А вы уже начали, — улыбнулась синьора Бора. — Причем задолго до нашей встречи. Начали и сами не заметили, но это как раз нормально. Осталось завершить дело, но и тут вам моя помощь не понадобится. Просто перестаньте наконец держать себя в руках и начинайте дуть. Вам же хочется.

Я рассмеялся, думая: легко же она выкрутилась! Думая: вообще-то, можно было сочинить более остроумный ответ. Думая: а это отличный совет — перестать держать себя в руках. Вот сейчас каааак перестану — и гори все огнем! Думая: интересно, это что же, теперь мне каждое лето придется сюда приезжать, за свой счет? Или братцы-ветры все-таки скинутся мне на билет, если уж они такие крутые чуваки? Думая: представляю, как сейчас охренеет эта синьора, если она все это время шутила, а я…

А потом я просто смеялся, не думая ни о чем, а потом

По эмоциональному наполнению это восклицание ближе всего к русскому «ой бля».

Станислав I Лещинский — воевода познанский, был избран королем Польши под нажимом Швеции, но не признан большинством шляхты. Поражение Карла XII под Полтавой (1709) лишило Станислава поддержки шведских войск, он эмигрировал в Пруссию, а затем во Францию. В 1738 году окончательно отказался от притязаний на польский престол и получил во владение Лотарингию, столицей которой был город Нанси.

Вож, вогез (фр. vosges) — так в Нанси называют восточный ветер.

Эмиль Галле — французский художник и дизайнер, один из основателей стиля ар-нуво. Родился в Нанси 8 мая 1846 года в семье предпринимателя, производившего художественное стекло и керамику. Занимался рисованием и стеклоделием, а также ботаникой, минералогией и философией. После ухода отца на покой возглавил семейное дело и завел собственную мастерскую. В 1901 году по инициативе Галле был организован Провинциальный альянс художественной промышленности, позднее известный как Школа Нанси, который стал вторым (после Парижа) центром французского ар-нуво.

«Говорящими» называют стеклянные изделия Эмиля Галле с цитатами из Бодлера, Вийона, Верлена и других поэтов.

Мёрт (Meurthe) — река, на берегах которой стоит Нанси.

Grossmünster (великий монастырь) — самый большой собор Цюриха, церковь при мужском монастыре на правом берегу Лиммата. Сердцевина здания была построена на месте предыдущего строения в 1100 году. По легенде, Гроссмюнстер был основан Карлом Великим, чей конь упал на колени на могиле Феликса и Регулы святых покровителей Цюриха.

Fraumünster (женский монастырь) — женское бенедиктинское аббатство, которое в 853 году основал король Людвиг II Немецкий для своей дочери Хильдегарды. В 1045 году король Германии Генрих III даровал монастырю право владеть рынками, собирать пошлины и чеканить монеты, фактически сделав аббатису главой города. Аббатство перестало существовать в 1524 году. Теперь Фраумюнстер — просто церковь на левом берегу Лиммата, знаменитая в первую очередь благодаря витражам работы Марка Шагала и Августо Джиакометти.

Wasserkirche (что значит «Водная церковь») построена в X веке, реставрировалась в разное время и была полностью реконструирована к 1486 году. Она стоит на небольшом островке на реке Лиммат, который стал частью правого берега после постройки набережной Limmatquai в 1839 году. Это место, использовавшееся для культовых собраний начиная с античных времен, центрировано вокруг камня, находящегося ныне в крипте церкви.

Одна из самых популярных венецианских масок. Нижняя часть ее устроена таким образом, что обладатель маски может есть и пить, не обнажая лица.

Та часть фрагмента, которая действительно соответствует оригиналу, приведена здесь в переводе Н. А. Коган и Д. Г. Лившиц.

Чан Э — в китайской традиции имя живущей на Луне бессмертной богини.

«Ляо-Чжай», полностью «Ляо-чжай-чжи-и», «Повести о странном из кабинета Ляо» (в некоторых интерпретациях «из кабинета неудачника»), — название книги китайского новеллиста Пу Сун-лина, по прозвищу Лю-цюань (1622–1715). В русских переводах сборников фантастических новелл о лисах-оборотнях, бесах, бессмертных божествах и даосских монахах («Рассказы Ляо Чжая о чудесах») «Ляо Чжай» обычно трактуется как имя, вернее, псевдоним автора, и у рядового, то есть не знающего китайский язык читателя ассоциируется именно с «господином», а не с «кабинетом».

Искаженное «Je suis. Tout est. C'est étonnant». — «Я есть. Все есть. Это удивительно».

Bebamos — давай выпьем (исп.).

Салдива (Saldyva) — пуническое название карфагенской военной почтовой станции, на месте которой позже возник город Сарагоса.

Nuestra Señora del Pilar («Богородица на Столбе») — барочная базилика Пилар (Божьей Матери Пилар, Нуэстра-Сеньора-дель-Пилар) с 11 куполами, пожалуй, самое знаменитое сооружение Сарагосы и самый почитаемый в Испании храм Девы Марии. Базилика (основное строительство 1681 — конец XIX в.) возведена на месте, где, по преданию, в 40 г. н. э. апостолу Иакову явилась Богоматерь на столбе. Раньше здесь стояла часовня первых христиан со Святой колонной (Pilar), а в VIII и XII вв. были возведены две церкви и храм в мавританско-готическом стиле.

Салдуба (Salduba) — еще одно название селения, на месте которого была построена Сарагоса.

Здесь речь идет о короле Арагона Альфонсо I эль Балальядоре.

Арабское название Сарагосы.

В этом нет никакого противоречия. После того как султан из династии Бану Худ, Абн-аль-Малик Имад ад-Давла, соединил свои силы с армией христианского короля Арагона Альфонсо I, мусульмане Сарагосы стали постоянными военными подданными арагонских сил.

Ebro — река, на берегах которой стоит Сарагоса.

Рукопись (исп.).

Пелчница — река, на берегу которой стоит Валбжих.

На самом деле даже больше. Валбжих основан в 1305 году.

Болко Суровый (Bolko I Surowy), князь Яворский, Львовский и Свидницкий, а с 1296 года владыка княжеств Вроцлавского и Легницкого, — вовсе не вымышленный, а исторический персонаж, сын легницкого князя Болеслава Рогатки (Bolesław II Rogatka).

Ксяж (Książ) — замок неподалеку от Валбжиха. Забавно, что строительство его началось в 1288–1292 гг., причем именно по приказу князя Болко I Сурового.

Более высокая башня Мариацкого костела с XIV века служила главной сторожевой вышкой Кракова. Караульщики были обязаны предупреждать горожан в случае пожаров и вражеских нападений. Сейчас в такой службе нет нужды, но каждый час с башни звучат позывные старинного сигнала «хейнал», ставшего одной из главных достопримечательностей Кракова. Слово «хейнал» венгерского происхождения и означает «утро». Изначально сигнал служил призывом к побудке. В наши дни он стал сигналом точного времени. Каждый час наверху башни Мариацкого костела появляется трубач, дудящий хейнал на четыре стороны света. Этот обычай связан с легендой. Однажды трубач, увидев приближающуюся конницу, стал трубить тревогу, но пал, сраженный татарской стрелой, вонзившейся ему в горло. Горожане, вовремя предупрежденные, сумели отбить атаку и даже захватили богатые трофеи. С тех пор хейнал заканчивается на той самой ноте, на которой оборвалась жизнь защитника города.

Бошняки (самоназвание — босняки, босанцы, муслимане) — южнославянский народ, живущий на территории бывшей Югославии, в основном в Боснии и Герцеговине. Босняки возникли в результате обращения в ислам славян Боснии в период ее вхождения в Османскую империю.

До распада Югославии в Боснии шутили, что бошняки, т. е. местные мусульмане, — это боснийцы, которые не ходят в мечеть, хорваты — боснийцы, которые не посещают католический храм, а сербы — боснийцы, которые не ходят в православную церковь.

Добойская крепость была построена в начале XIII века, расширена в начале XV. В 1476 году она пала под натиском турок, но уже в 1490-м была снова отстроена и расширена и надолго стала серьезным препятствием для завоевателей с севера — сначала для венгров, а потом для империи Габсбургов.

Тузла — третий по численности населения (около 175 тысяч человек) город Боснии и Герцеговины.

Баня-Лука — город с населением 218 тысяч человек, столица Республики Сербской (сербская часть Боснии и Герцеговины).

Распад Югославии начался летом 1991 года, когда Хорватия и Словения одновременно провозгласили независимость от Югославии; тогда же началась гражданская война, которую принято называть войной за независимость Хорватии. Боснийская война, другими словами межэтнический конфликт на территории Боснии и Герцеговины, началась несколько позже, весной 1992 года.

Сараево — столица ныне существующего государства Босния и Герцеговина.

Мостар — город в Боснии и Герцеговине на реке Неретва, которая разделяет его на две части, бошняцкую мусульманскую и хорватскую католическую; Мостар считается неофициальным центром исторической области Герцеговина.

Динарское нагорье — горная система на северо-западе Балканского полуострова. На Динарском нагорье находится 90 % территории Боснии и Герцеговины.

По свидетельствам очевидцев, с марта 1992 года город Добой был превращен в своего рода концентрационный лагерь для несербского населения, т. е. хорватов и бошняков.

По свидетельствам очевидцев, здание фабрики по производству пробок для вина и соков в Добое использовалось в качестве места заключения местных хорватов и бошняков.

Потому что в Новом Орлеане мелодию «Когда святые маршируют» играли на похоронах.

Роман «Замок Отранто» («The Castle of Otranto») был впервые опубликован в 1764 году. Это первый в истории европейской литературы образец прозы, написанный в жанре, который позже стали называть готическим романом. Автор романа Гораций Уолпол (Horatio Walpole), четвертый граф Орфорд. Первое издание «Замка Отранто» представляло собой мистификацию: текст был опубликован как перевод итальянского романа, написанного будто бы каноником собора Святого Николая в Отранто Онуфрио Муральто и напечатанного в 1529 году в Неаполе, а рассказанная в романе история, как утверждалось, восходила к еще более древним временам. Перевод был подписан вымышленным именем Уильяма Маршалла (William Marshal). Впрочем, во втором издании Уолпол все-таки признал свое авторство.

Тут наш незнакомец ошибается. «Замок Отранто» переводили на некоторые европейские языки, в частности, на русский его перевел В. Шор. В 1967 году «Фантастические повести» Г. Уолпола, Ж. Казота, У. Бекфорда вышли в издательстве «Наука», в знаменитой серии «Литературные памятники».

Этот монолог (весь, кроме первой фразы) представляет собой сокращенное и отчасти искаженное предисловие Горация Уолпола ко второму изданию романа «Замок Отранто» в переводе В. Шора.

Чиро Чири — архитектор, совместно с Франческо ди Джорджо Мартини руководивший строительством замка Отранто с 1485-го по 1498 год.

Манфред (1231–1266), король Сицилии (1258–1266), сам долгое время был незаконным сыном императора Фридриха II от графини Бианки Ланчия; император признал Манфреда только перед смертью и оставил ему в наследство княжество Тарентское. Некоторые специалисты считают Манфреда Сицилийского прототипом главного героя романа «Замок Отранто» — при том что «прототип» этот умер за два с лишним столетия до начала строительства замка Отранто, который был заложен в 1485 году.

У всех струльдбругов — бессмертных, описанных Джонатаном Свифтом, — имеется родинка над левой бровью. В детстве она красновато-коричневая, а с возрастом, по мере того как портится характер бессмертного, темнеет.

Христиания (Вольный город Христиания) возникла в 1971 году, когда группа хиппи незаконно вселилась в заброшенные военные казармы в Копенгагене. Христиания представляет собой жилой квартал Копенгагена, в который ведут всего два входа. Постоянное население около 1000 человек, есть гостиницы, рестораны, кафе, магазины, средняя школа. Это самоуправляемое, неофициальное «государство внутри государства», вопреки многочисленным противникам среди датских властей, имеет особый полулегальный статус в Дании и частичную независимость. Жители Христиании соблюдают собственные законы, независимые от законов Дании. Среди них: запреты на автомобили, воровство, тяжелые наркотики, огнестрельное оружие и бронежилеты. Главной улицей является Пушер-стрит (англ. Pusher Street). На ней идет торговля легкими наркотиками и запрещена фотосъемка. В настоящее время (лето 2009 года) датские власти в очередной раз решили ликвидировать Христианию, одновременно легализовав употребление и продажу марихуаны на всей территории Копенгагена; чем это закончится, покажет время.

Гардарика, Страна городов, — так викинги называли Древнюю Русь.

Румаборг — так скандинавы называли Рим.

Тинг, альтинг (исл. Alþingi, «всеобщее собрание») — парламент Исландии. Впервые собрался в 930 году на Полях тинга (исл. Þingvellir) на юго-западе острова, на северном берегу озера Тингвадлаватн. Принимать участие в альтинге имели право все свободные мужчины.

Вальхалла, Вальгалла (др.-исл. Valhöll) — в германо-скандинавской мифологии небесный чертог для павших в бою, рай для доблестных воинов. Чтобы оказаться там после смерти, надо погибнуть в битве или хотя бы просто держа в руках оружие.

Разумеется, на море. Это как же надо было перегреться на солнце, чтобы усомниться.

«Dei Due Mondi», «Фестиваль двух миров», — музыкальный фестиваль, который ежегодно проводится в Сполето.

Анскар I — неудавшийся король Франции, маркграф Иврейской марки, ставленник и приятель короля Италии Гвидо III Сполетского. Насколько мне известно, улицы, названной в его честь, в городе Сполето нет и никогда не было.

Бергамский граф Амвросий был пленен и повешен королем Германии Арнульфом Каринтийским за верность королю Гвидо III Сполетскому. На топонимике города Сполето это печальное событие не отразилось.

Подразумевается, конечно, мед поэзии, о чем свидетельствует цитата из вошедшего в «Старшую Эдду» текста, озаглавленного «Речи Высокого», в начале которого описывается процесс обретения Одином рун:

Да, спасибо (итал.).

Termini — название римского центрального вокзала.

Мистраль, мистрао, мистраон, маэстро (прованс. главный, «руководящий» ветер) — сильный, порывистый, холодный и сухой ветер северных направлений, сопровождающийся ясной погодой в долине реки Роны и во всем Лионском заливе. В дельте Роны и в долине реки Дюранс он северо-восточный, в Провансе и на Корсике — северо-западный, а в Тулоне — западный. Мистраль возникает в результате прорыва холодного воздуха к морю через понижение рельефа между Альпами и Пиренеями, который происходит на широком фронте от устья реки Эбро до Генуэзского залива (от Барселоны до Генуи), иногда достигает Корсики, Балеарских островов и даже берегов Африки.

В Провансе мистраль имеет и другие местные названия: манго-фанго — «ешь грязь», лиго-фанго — «лижи грязь», липо-фанго — «глотай грязь» (возможно, в связи с высушивающим действием ветра).

Мистраль уничтожает посевы, вырывает с корнем деревья. Плантации приходится защищать десятиметровыми щитами из сухого тростника или кипарисовыми лесополосами, ориентированными перпендикулярно опасным ветрам. На наветренных сторонах зданий не делают окон и дверных проемов.

Мистраль вызывает внезапное ухудшение состояния некоторых больных людей — ощущение удушья и сердечную недостаточность, однако местные жители считают его полезным для здоровья, что, впрочем, не мешает им утверждать, будто мистраль может свести непривычного к нему человека с ума и даже довести до самоубийства. (Все сведения о ветрах здесь и далее позаимствованы из «Словаря ветров» Л. 3. Проха и приводятся с сокращениями и незначительными дополнениями.)

Херли-берли (англ. hurly-burly) — грозовой шквал в Англии.

Кошава — сильный и пыльный северный, северо-восточный или восточный ветер в бассейне Среднего Дуная и на сопредельных территориях. В Белграде и Вршаце иногда достигает скорости более 35 м/с. Наблюдается преимущественно в холодное время года. Сопровождается метелями или пыльными бурями, охватывающими иногда большие территории (Венгрию, Румынию, Болгарию).

Норруа (фр. norroit) — северо-западный морской ветер с ливнями в Булони, на северо-западе Франции.

Рыжий ветер, рыжий биз, биз брюн, сумеречный ветер — северный или северо-восточный ветер в горных районах Франции, Италии, Швейцарии. Биз сопровождается значительным похолоданием. У людей биз вызывает чувство озноба.

Возникает биз во все сезоны года, но чаще всего зимой и весной. В горных районах биз усиливается под влиянием рельефа. Дует по нескольку (3–9) дней кряду. Обычно сопровождается сухой малооблачной погодой, однако осенью и зимой приносит пасмурную погоду с внезапными ливнями, снегом или градом. Иногда усиливается до шквала, надувает сугробы, создает заносы.

Особенно опасен биз весной, когда он сопровождается заморозками, приводящими к вымерзанию растений, повреждению всходов и высушиванию почвы (особенно оголенной от снежного покрова). Вместе с тем биз — «здоровый ветер», препятствующий распространению эпидемических заболеваний.

Бернштайнвинд (нем. Bernsteinwind, «янтарный ветер») — ослабевающий северо-западный ветер с моря на балтийском побережье Калининградской области, который при морской зыби способствует вымыванию так называемой янтарной травы из обнаженных янтарных слоев и гонит водоросли с янтарем к берегу.

Бурашка сильх (мальт. burraxka silch) — шквал с градом в Средиземном море вблизи острова Мальта.

Солано (исп. Solano) — горячий и влажный восточный, юго-восточный или южный ветер на юго-востоке и юге Испании, а также в Риме. Возникает и усиливается при дневном солнечном прогреве. Действует на людей угнетающе, порождает неприятные ощущения страха из-за высокой температуры, влажности и запыленности.

Инферно (итал. inferno) — дневной ветер в долине озера Лаго-Маджоре (Италия). Его называют ветром из преисподней.

Йоновек (чешск. jonovek) — холодный северный ветер в Чехословакии. Приводит к намерзанию изморози на наветренных сторонах сооружений и ветвей растений и деревьев.

Адриатическая бора — холодный и сильный (иногда до 60 м/с) северный или северо-восточный ветер, дующий с горных перевалов между Альпами и Динарским нагорьем в сторону Адриатического моря, над побережьем Далмации, между полуостровом Истрия и Дубровником. На обращенных к морю склонах гор сильный ветер наблюдается в слое до высоты 800 м. Над морем он резко ослабевает и усиливается лишь на наветренных склонах гористых островов. Адриатическая бора может продолжаться от нескольких дней до нескольких недель.

На море адриатическая бора взбивает волны, срывая с них гребни, в результате чего возникает своеобразный туман.