Чтение — дело глубоко личное. В результате встречи с черными пятнышками на листах бумаги возникает чувство неистовой увлеченности. Другой разум воплотил свои ощущения в слова и с помощью букв передал их вам. Именно ваши ум и воображение — это мотор и горючее повествования. Автор лишь в общих чертах намечает контуры пейзажа, а детали каждый читатель дорисовывает сам. Успех книги во многом зависит от ее восприятия.

Прежде чем оставить вас наедине с этой историей, мне хотелось бы поделиться своим опытом. Раньше я любил читать в абсолютной тишине: истинное наслаждение от звонкой поступи слов я получал, только когда вокруг царило безмолвие. Затем в мой диалог с книгой проникла симфоническая музыка. Признаюсь, сначала эта идея не показалась мне удачной, но вскоре я был ею очарован. Ведь восприятие прочитанного зависит от органов чувств, а музыка привносит в процесс чтения новые, свежие акценты. Магия воображаемого мира полностью охватывает вас, если во время чтения вы слушаете музыку. При этом можно находиться дома, в вагоне метро с плеером или даже на работе — перед компьютером, проигрывающим компакт-диск в минуты обеденного перерыва. Те, кто еще так не делал, поверьте: стоит попробовать! Почти неодолимая сила печатного текста, соединяясь с пьянящим соблазном музыки, увеличивается многократно.

Впрочем, все зависит от того, какую музыку вы станете слушать. Правильно выбрать музыкальное произведение почти так же трудно, как и решить, какая книга окажется вашим следующим собеседником. Обычно на время работы над новым произведением я отказываюсь от развлечений, от всего, что может нарушить мою беспристрастность (какой бы призрачной она ни была). Однако этот роман я писал по-другому — было любопытно, к какому результату приведет новая методика. И мне посчастливилось с первой же попытки найти музыку для своего романа, или, быть может, сами мелодии вдохновили меня на написание книги.

Я использовал саундтреки к кинофильмам. Эти музыкальные произведения созданы для того, чтобы дополнить изображение, они никогда не звучат сами по себе и потому могут быть идеальным фоном для чтения.

Если вдруг вам захочется опробовать описанный выше способ на моей книге, осмелюсь назвать два музыкальных диска. Конечно, потребуется приложить некоторые усилия, чтобы найти эти композиции. Тем не менее я убежден: эмоциональная отдача вознаградит вас сторицей. Итак, если мое предложение все еще вам интересно, тогда, прежде чем открыть первую главу романа, постарайтесь раздобыть саундтрек к фильму «Таинственный лес»[1] (композитор Джеймс Ньютон Говард). Обратите внимание на то, что вопреки моим словам о влиянии звука и изображения друг на друга речь не идет о качестве самого фильма. Не важно, нравится он вам или нет, — музыка, звучащая в нем, потрясает. Она должна послужить лучшим эмоциональным фоном для романа. Я слушал ее без устали, снова и снова, день за днем, пока работал над частью книги, посвященной монастырю Мон-Сен-Мишель.

Если же вы любопытны и стремитесь получить максимальное удовольствие, я посоветовал бы достать второй диск — для глав, где действие происходит в Египте. Здесь есть два варианта: лучше, конечно, альбом «Страсть»[2] (композитор Питер Гэбриэл), но вполне подойдет и музыка к фильму «Страсти Христовы»[3] (композитор Джон Дебни). Мистическое звучание этой музыки в арабском стиле поможет воображению унести вас очень далеко, прочь от реального мира…

Теперь я рассказал вам все — вы знаете мой секрет. Музыка изменила мое отношение к чтению, подарила новые, небывало яркие впечатления — ранее я счел бы это немыслимым. Мои ощущения можно сравнить с восторгом неопытного кондитера, который вдруг открывает для себя существование дрожжей. Конечно, использовать музыку — это только совет. Однако именно так рекомендуют любимый ресторанчик лучшему другу или подруге: вполголоса (иначе в дорогую сердцу тайну может проникнуть кто-то посторонний), с улыбкой и тайным желанием увидеть, как собеседник впервые придет в указанное заведение и будет восхищенно оглядываться вокруг. Я же в любом случае буду с вами, мой читатель, и всего лишь надеюсь, что такая же улыбка появится у вас на устах.

В заключение позвольте заверить вас, что машина времени действительно существует. Это магия слова, и она есть на самом деле, даже в наш век сомнений. Вот ключ к истории, которую я собираюсь поведать. Приятного чтения…

Максим Шаттам

Эджкомб, 12 октября 2004 г.

Гробницы калифов в восточной части Каира, март 1928 года

Лучи закатного солнца просачивались в древнюю гробницу и пронизывали огромное сооружение насквозь — от одного окна к другому. Казалось, красный глаз светила заглядывает внутрь, отчего камни приобретают оттенок дымящейся крови. Город Мертвых соответствовал своему названию: улицы были пустынны, в домах шептались песчинки и стонали сквозняки, тени становились все плотнее. Роскошные полуразрушенные колонны осыпались грудами щебня среди скромных мавзолеев. Попадались и высокие здания в несколько этажей; над ними нависали купола с безмолвными минаретами по бокам. У многих домов были внутренние дворики с навсегда пересохшими фонтанами, просторные террасы и всюду — темные провалы в стенах, слепые окна в декоративных арках и дверные проемы, обреченные вечно играть в прятки со светом. Устилавший улицы песок иногда внезапно поднимался в воздух, влекомый порывами вечернего бриза. Из земли тут и там торчали развалины гигантских каменных стел, повергнутых в прах безжалостным временем. Величественные надгробия, достойные дворцов, занимали несколько гектаров. Подобно часовым, застыли они у ворот Каира — последняя стража на пути в пустыню, стража умершая и забытая.

Расположенные несколько дальше к востоку холмы с городскими стенами напоминали причудливо окаменевшую зыбь на воде. Эти холмы были не из земли или песка, а из разнообразного хлама, который горожане свозили сюда в течение восьми веков. Чаще всего здесь попадались груды строительного мусора, глиняных черепков, резного камня, кусков стен с фрагментами фресок. Сутулые фигуры рабочих двигались по направлению к Баб Дарб аль-Махруг — воротам в квартал Аль-Азхар. Трое уличных сорванцов ругались из-за найденного куска эмали, пригодного для продажи. Такое зрелище в этом районе можно наблюдать достаточно часто. Спор шел о том, кто из троицы первым заметил добычу в куче каменного крошева; самому старшему мальчишке было двенадцать лет. Каждый день дети рылись в грудах обломков в поисках какого-нибудь, пусть крохотного, осколка древности, который заинтересовал бы слоняющихся по Каиру богатых туристов и принес счастливцу немного денег. На этот раз перебранка не переросла в драку: старший уступил трофей противникам и прокричал им вслед несколько угроз. Мальчишка в красках описал, что случится с конкурентами, если они вновь станут проводить раскопки на его территории. Селим наблюдал за ссорой с лестницы мавзолея: уже больше часа он ждал, пока окрестности опустеют, — он не хотел, чтобы его заметили. Ведь цель его присутствия в Городе Мертвых слишком важная и секретная.

Солнце садилось, и в городе мало-помалу загорались огни. Когда свет из новых, построенных по европейским стандартам зданий постепенно залил окрестности, Каир окрасился во всевозможные оттенки охры. За старой крепостной стеной виднелся лес минаретов. Селим любовался родным городом так, как может только десятилетний ребенок, еще никогда не пересекавший Нила. У мальчика возникло чувство, что центр мира находится именно здесь, в сердце этих узких улочек; что на свете нет ничего прекраснее и важнее Каира… Кроме, пожалуй, наступающего вечера и предстоящей встречи. Селим обожал легенды и приготовился погрузиться в одну из них. Так ему обещали.

Время пришло; он спустился по лестнице и пошел вдоль бесконечной стены. Миновал мечеть-усыпальницу Бар-бея и двигался вперед до тех пор, пока не очутился в условленном месте — тесном проходе, стиснутом с двух сторон высокими мавзолеями. Песок здесь был усыпан деревянными обломками; Селим посмотрел, куда поставить ногу, и сделал неуверенный шаг… Стемнело; сияния ранних звезд не хватало, чтобы осветить узкий проход, или, вернее, тупик. Мальчик прошел его до конца и остановился в ожидании.

Наступила ночь, и звезды уже в полную силу сияли над гробницами калифов. Тогда Селим завыл в первый раз — в разбросанных вокруг пустующих постройках заметалось эхо. Не рассуждая, повинуясь инстинкту, он только что заговорил на языке ужаса, и вой точно выразил это чувство. Мальчик успел завыть снова, прежде чем кончики его волос окончательно поседели; теперь в голосе подростка звучала боль.

Бродячий пес уронил найденную тряпку и навострил уши. Вой оборвался… Собака открыла пасть, высунула влажный язык и потрусила в сторону источника странных звуков. Остановилась перед кромкой густой тени у входа в тупик, а затем неуверенно пошла дальше. Через несколько метров ее любопытство рассеялось как дым — обоняние подсказало псу, чем пахнет в конце прохода. В ночной мгле было видно, как чья-то коренастая фигура шевелится над телом ребенка. Существо повернулось: оно было гораздо выше ростом, чем показалось сначала… Собака с новой силой почуяла тот же запах, попятилась и обмочилась от ужаса, когда темная фигура двинулась к ней. Ветер поднял в воздух рой песчинок и понес их в таинственные глубины пустыни.

Париж, ноябрь 2005 г.

Париж рокотал, волна возмущения захлестнула город. Шум от собраний горожан потрясал фасады отелей Османа, раскатами грома бился в горловинах бульваров и долетал даже до министерств. С самого начала скандала свинцовое небо тяжко давило на крыши. Столица задыхалась, как человек, слишком туго повязавший шарф.

Никогда еще Франция не знала подобного ноября — было так холодно, и одновременно гремело столько гроз. Пресса зарабатывала на одной и той же теме ежедневно в течение трех недель. На каждой странице любой газеты или журнала печатались только отчаянные протесты против дела, для освещения иных событий просто не оставалось места. Некоторые журналисты даже заявляли, что, если так пойдет и дальше, ноябрь 2005 года по количеству памятных событий превзойдет май 1968-го.

Мощный седан несся мимо газетных киосков, выстроившихся в линию, как километровые столбы на прямом участке шоссе. Каждый киоск торговал точно выверенными дозами информации, необходимыми для выживания в цивилизованном обществе. Легковая машина поравнялась с грузовиком — в зеркале заднего вида появилось отражение человеческого лица. Марион отреагировала почти мгновенно, откинувшись на спинку сиденья и постаравшись сделаться еще незаметнее. Она походила на призрак; несмотря на тонкие черты лица, никто уже не назвал бы ее симпатичной. Марион стала слишком бледной; губы с чуть поджившей ранкой были плотно сжаты, отчего рот напоминал запятую в конце незавершенной фразы. Несколько седых прядей резко выделялись среди темно-русых волос. Но особенно изменились глаза: они потеряли былой блеск, пронизывающие огненные искорки нефритовых граней сменились тлением потухающих угольков. Эта женщина приближалась к сорокалетию, и жизнь недавно преподнесла ей пренеприятный сюрприз.

Обитое кожей сиденье заскрипело, когда сидящий рядом с Марион мужчина наклонился к водителю и попросил повернуть направо. Она на мгновение прикрыла глаза, желая поскорее прогнать мысли о своем внешнем виде. В машине вместе с ней молча ехали три человека, столь же мужественных, сколь и таинственных, — агенты ДСТ,[4] французской контрразведки. Аббревиатура отозвалась в сознании тяжелым и немного пугающим эхом. У Марион никогда не возникало проблем с представителями силовых структур, лишь раз в жизни ее остановила полиция — просто для проверки документов. Если в ней и было что-то необычное, то только ее должность: она работала секретарем в парижском Институте судебно-медицинской экспертизы. По крайней мере ничего дурного за собой не знала и всегда считала себя такой же, как миллионы соотечественников. В поте лица зарабатывала на жизнь, чуть выше поднимала голову в конце каждого года, радуясь, что вновь удалось удержаться на плаву и есть возможность немного отдохнуть во время праздников. До возвращения из последнего отпуска, в начале октября, Марион никогда не подумала бы, что однажды окажется в этой машине — на пути в неизвестность.

В тот день, очень рано утром, она вошла в холодный зал аутопсии, где производили вскрытия. В памяти до сих пор сохранились мельчайшие детали происшедшего, даже то, как забулькали лампы дневного света, когда Марион нажала на выключатель. Как яркие белые отблески побежали по выложенному кафельной плиткой полу, по девственно чистой нержавеющей стали хирургического стола для вскрытия трупов. Антисептические препараты не могли полностью заглушить более резкий запах замороженной мертвой плоти. Марион оказалась в этом зале так рано только потому, что искала доктора Мендеса. А его не было нигде — ни здесь, ни в соседнем складском помещении.

Ее взгляд наткнулся на некий предмет, лежавший в центре комнаты на полу, — и замер как приклеенный. Эта незаметная вещь, по размерам не больше сборника комиксов, коренным образом изменила всю жизнь Марион. И вот к ней являются агенты ДСТ и сообщают, что ей угрожает смертельная опасность. Единственное спасение — исчезнуть, по крайней мере на некоторое время, переждать, пока все успокоится. Система уже пришла в движение, для Марион приготовлено место, где ей гарантируют безопасность.

Ситуация стремительно менялась; достаточно бросить семя паранойи в подходящую почву, и вирус начинает развиваться сам по себе. С того памятного дня Марион стала замечать, что какие-то тени ходят за ней по пятам, неизвестные личности ночью сидят около ее дома в автомобилях с затемненными стеклами, а в телефонной трубке появился необычный звук, как будто кто-то прослушивает ее разговоры. Затем произошло нападение… Она провела языком по губам: ранка еще давала о себе знать. Это было последним предупреждением. И Марион согласилась исчезнуть, прежде чем средства массовой информации установят, что именно она виновна в самом громком скандале в истории Пятой республики. Прежде чем другие люди, на этот раз значительно более опасные, займутся ее персоной. Агент ДСТ, отвечавший за ее безопасность, велел взять только теплые вещи и личные ценности. По его словам, Марион еще довольно долго нельзя будет возвращаться домой, — может быть, месяц, а может, и год. А в ответ на вопросы о том, куда же они направляются, — молчание.

Автомобиль с тонированными стеклами проехал через туннель под площадью Дефанс по направлению к автобану А13 и через несколько минут исчез на западе — скрылся за горизонтом, затянутым грозовыми тучами.

Внезапный порыв ветра ринулся на Марион из ночной тьмы, заставив трепетать каждую складку одежды. Один из сопровождавших обернулся к ней — взор его был бесстрастен. «Именно так смотрят спецагенты в плохом кино», — подумала Марион. Мужчина смотрел на нее, сощурившись, однако через секунду она почувствовала, что за профессиональной суровостью этого взгляда скрывается человеческое сострадание. Становиться объектом жалости Марион не хотелось, сердце ее сжалось от возмущения.

У основания башни, в районе центральных ворот, раздался скрип металлических петель. В стене открылась червоточина узкого потайного хода, почти незаметная тень приблизилась к приезжим. Перед незнакомкой мерцал фонарь — маленький маяк, указывающий ей путь во тьме; свирепеющий ветер, казалось, готов был разорвать ее плащ на части… Она поспешно схватилась за холщовый берет, скрывавший лицо. Водитель легковой машины подошел к встречающей, они обменялись несколькими фразами, почти неслышными из-за расстояния и ветра. Затем мужчина направился к Марион и наклонился к ней, чтобы не перекрикивать завывание шторма. Первый человеческий голос за долгие часы! При этом агент намеренно не смотрел на Марион, взгляд его выискивал что-то над ее головой, как будто где-то там, вдали, находился значительно более важный объект.

— Анна проводит вас в вашу комнату. Доверьтесь ей, раньше она уже оказывала нам подобного рода услуги. Слушайтесь ее во всем. Она знает, что и как надо делать. Простите за нарушение элементарной вежливости, но мы не станем помогать с чемоданами. Чем быстрее мы уедем отсюда, тем лучше.

Марион открыла рот, чтобы выразить протест, но не произнесла ни звука.

— Как только появится новая информация, вы узнаете об этом от Анны.

— Но… разве вы не станете проверять или… не знаю… обыскивать предназначенную для меня комнату?

Легкая усмешка тронула уголки губ ее собеседника — такая наивность явно позабавила агента.

— В этом нет необходимости! — отрезал он. — Поверьте, здесь вам нечего бояться.

Марион почувствовала, что он вот-вот уйдет, и дотронулась до его плеча.

— Как… как мне связаться с вами, если…

— По номеру мобильного телефона, который я дал вам во время нашей первой встречи. Позвоните, если потребуется. А теперь мне придется вас покинуть.

Мгновение агент ждал, что она скажет в ответ, затем поджал губы и слегка покачал головой.

— Удачи! — добавил он с большей теплотой в голосе и дал знак своим спутникам садиться в машину. Спустя несколько секунд седан промчался по дамбе и скрылся из виду, только два красных пятнышка некоторое время мерцали в ночной мгле.

— Пойдемте, не нужно здесь стоять, — проговорил кто-то за спиной Марион; голос был успокаивающим и достаточно приятным.

Марион повернулась, чтобы взглянуть на лицо его обладательницы: из-за плаща и берета Анна казалась более уязвимой и хрупкой, чем молодые побеги во время урагана. Ветер яростно дул ей в лицо, испещренное множеством глубоких морщин.

— Давайте зайдем внутрь, — продолжала настаивать Анна. — Я провожу вас в вашу комнату, где вы сможете отдохнуть.

«В вашу комнату»… Марион чуть не поперхнулась. Все произошло слишком быстро. Она полностью утратила контроль над событиями и со странным безразличием плыла по течению.

Анна тем временем уже шла к потайному ходу с одним из чемоданов в руке. Казалось, в следующие минуты Марион двигалась, скорее, во сне, чем наяву. Потом женщина вспомнила, как они взбирались вверх по узкой улочке между фасадами старинных зданий, каменных и деревянных. В памяти остались также несколько ступенек и извилистый проход, вьющийся у подножия крошечных домиков вдоль кромки зловещего кладбища.

Анна закрыла дверь и повернулась к Марион: голубые глаза проводницы смотрели спокойно, решительно и совсем не соответствовали чертам ее лица.

— А вот и ваш новый дом! — сказала она.

Слова ее доносились до Марион будто издалека — складывалось впечатление, что они лишены смысла, логики, связи с реальностью. Новая фраза мгновенно преодолевала расстояние между двумя женщинами и терялась в глубинах сознания Марион. Анна нажала кнопку выключателя — свет разгорался все сильнее, а затем стал ослепительным. Его источник при этом покачивался, как будто они находились на корабле. Марион закрыла глаза; икры дрожали от непрерывного подъема, она задыхалась… Краем засыпающего сознания она успела уловить лишь поток воздуха от открывшейся двери и гулкий мужской бас.

Руины вавилонской башни, перст, указующий в небеса, — Мон-Сен-Мишель. По мнению Марион, монастырь был не столько символом религиозного благочестия, сколько надменной попыткой приблизиться к Господу.

Чайка играючи промчалась вдоль стены на головокружительной семидесятиметровой высоте. Марион следила за полетом птицы, наклонившись вперед и опираясь локтями на каменный парапет. Далеко внизу морской залив утопал в тумане; молочная волна мало-помалу отступала, ее арьергард еще клубился внизу, у стен крепости, грозил дымчатыми лапами. Белая пелена охватывала все вокруг, не оставляя без внимания ни столбы, ни отдаленный скалистый утес, ни даже дамбу, где соединялись туман и земля. Огромный монастырь возвышался над переливающейся мглой как тщательно отделанный обсидиановый нож, зачем-то поставленный на гигантскую перламутровую шкатулку.

Марион повернулась спиной к этому грандиозному представлению и обвела взглядом паперть монастырской церкви, начинавшуюся у ее ног.

— Мы на западной террасе, — объяснила сестра Анна. — Кроме винтовой лестницы на крыше церкви, здесь нет места, откуда можно наслаждаться лучшим видом.

Как обычно, Марион ограничилась коротким кивком в ответ на пояснение монахини. Ранее они вместе прошли вверх улицей Гранд-рю, вскарабкались по «великой лестнице» — Гран-Дегре, длинной череде ступенек и пролетов, — и оказались на крыше мира. При каждой удобной возможности сестра Анна выступала в роли экскурсовода.

— А теперь я хотела бы представить вас членам нашей общины. Они страстно желают с вами познакомиться и столь же ревностно будут хранить в тайне ваше присутствие в этих стенах.

Марион последний раз взглянула на расстилавшийся внизу пейзаж: клубы тумана таяли под лучами солнца, — казалось, монастырь и всех его обитателей уносит в открытое море… Она закрыла глаза. «Уносит прочь» — именно эта фраза лучше всего характеризовала ее собственное положение в течение нескольких последних дней. Просыпаться в незнакомой кровати, которая с первого взгляда внушила ей отвращение. Чувствовать, как грудь сжимает глухая тоска при мысли о том, что ситуация развивается в неизвестном направлении и практически не поддается контролю. Подошла Анна; ледяной ветер только подчеркивал бледность ее лица, на котором появилась успокаивающая улыбка. Скопления морщин перемежались с совершенно гладкими участками кожи. Это лицо напомнило Марион маску, покрытую складками, как пенка на кипяченом молоке.

— Я понимаю ваши чувства, — произнесла монахиня тихим голосом, приблизившись вплотную, и опустила руку на спину Марион. — Здесь царит полный беспорядок, не так ли? — добавила она, коснувшись указательным пальцем виска Марион. — Поверьте мне, это очень скоро пройдет.

Марион пристально посмотрела Анне в глаза:

— Вы к этому привыкли?

Ветер подхватил эту фразу и унес с собой. Марион сердилась на себя: интонация, слабость голоса с головой выдавали ее замешательство. А она не выносила, когда другие люди видели ее переживания или беспокойство.

— Не в том смысле, как вы думаете, — ответила сестра Анна. — Действительно, я уже делала нечто подобное. Но это не назовешь… привычной работой.

Марион по-прежнему не отводила взгляда от лица монахини.

— Раз уж так получилось, скажу это прямо сейчас: не знаю, по каким причинам вас привезли сюда, и меня они не интересуют. Просто хочу помочь вам, сделать ваше пребывание среди нас как можно приятнее.

Анна выдержала взгляд Марион, в ее глазах не было ни недоверия, ни суровости.

— Как можно более терпимым для всех, — продолжала она, — и при этом тайным. Не бойтесь, никто из нежелательных лиц не явится за вами в аббатство. Это место идеально для вас: оно отрезано от цивилизации, хотя и широко известно во всем мире. Вы просто растворитесь в окружающем пейзаже. Я буду с вами до тех пор, пока все не станет на свои места. Вот увидите, все будет хорошо.

Марион открыла рот, но не смогла произнести ни звука. «Наверное, я произвожу на Анну устрашающее впечатление, — подумала она. — Волосы, взлетающие по прихоти порывов ветра, разбитая губа и суровый взгляд… Старая гарпия, вот кто я такая… Гарпия, здорово пострадавшая в недавней переделке. Не способная справиться с ситуацией. Более того, безнадежно запутавшаяся».

— Не будем медлить, ведь нас ждут с нетерпением. Времени мало, приближается буря.

— Буря? — повторила Марион тихо.

— Да, разве вы не слышали сводку новостей? Ведь еще несколько дней назад объявили, что к берегу приближается страшный ураган. Бури такой силы не видели здесь уже несколько веков. В регионе даже мобилизованы армейские подразделения. Солдаты помогают готовить здания к удару стихии, обрезают ветви наиболее опасных деревьев. Все здесь стремятся защитить аббатство, укрыть все, что должно быть спрятано. — Сестра Анна обвела взглядом горизонт на западе. — Сейчас еще можно поверить в то, что погода изменится к лучшему, что покров тумана вот-вот уступит место солнечному дню. Но к вечеру сюда придет ураган.

Анна улыбнулась, ее глаза горели.

— Ну же, пойдем! Вас ждет нелегкая работа — познакомиться с внушительным списком имен и, естественно, запомнить лица их обладателей.

Марион опустила руки в карманы шерстяного плаща; она пошла за сестрой Анной и вступила под своды монастырской церкви.

Четверо мужчин и три женщины; больше всего поражало, как они друг на друга похожи. Только один монах казался значительно крупнее прочих, остальные шестеро имели одинаковый рост и вообще обладали относительно небольшими габаритами, — казалось, их отлили из одной и той же формы.

«Искаженное восприятие действительности под влиянием профессиональной деятельности, — констатировала Марион. — Я набрала и запротоколировала слишком много отчетов о вскрытиях и потому привыкла обращать внимание лишь на внешние характеристики человека — на его физические данные». Ее суждения действительно основывались на обретенных за годы работы навыках. Она слишком часто начинала знакомство с того, что сопоставляла статистические данные из справки о смерти с внешним видом мертвого тела. Поэтому при взгляде на полного человека с дряблой кожей, чей возраст явно приближается к пятидесяти годам, ей в голову первым делом приходила мысль о сердечном приступе, а подверженный стрессам клерк с выступающими у ключицы венами заставлял Марион прежде всего вспомнить о разрыве аневризмы.[8] В обществе принято относить человека к той или иной социальной группе в соответствии с занимаемой им должностью или с общим уровнем его культурного развития. Марион классифицировала людей по наиболее вероятным причинам их смерти.

Сестра Анна обернулась к гостье.

— Перед вами часть нашей общины, — произнесла монахиня. — Марион, позвольте представить вам брата Дамьена.

Названный человек выступил вперед, чтобы приветствовать новую знакомую. Ему было около сорока; он опустил капюшон, и стали видны его коротко остриженные седеющие волосы и полное лицо. Оно совершенно не соответствовало его довольно стройной фигуре и прямо-таки светилось от удовольствия жить на этом свете. Монах поздоровался с Марион, качнув подбородком, при этом взгляд его постоянно перебегал с одного предмета на другой.

«Чрезмерно активен, — по привычке охарактеризовала его Марион. — Ест слишком быстро и глотает пищу, как следует не прожевав. Вероятная причина смерти — асфиксия».

Ей нравилось это слово; «умереть от асфиксии» — это гораздо лучше длинной фразы «смерть от удушья по причине блокирования дыхательных путей посторонним предметом». Классическая воскресная послеполуденная трапеза, оборачивающаяся кошмаром. Обед на много персон, сопровождаемый обильными возлияниями, и чересчур большой кусок пищи, проглоченный слишком быстро, — кусок, который становится поперек горла. Нетерпеливого гурмана охватывает паника… И вот воскресным вечером вы находите тело этого человека в подвале Института судебно-медицинской экспертизы. Он лежит на алюминиевой каталке, на одной линии с прочими несчастными, а где-то рыдают его близкие: это невозможно, не мог он умереть — только не в это мирное воскресенье и не таким способом… Как много подобных «невозможных смертей» повидала Марион за десять лет работы!

«Что за игры я веду?» Марион постаралась взять себя в руки.

Следующим представили брата Гаэля, молодого человека лет двадцати совершенно невинного вида, явно выходца из хорошей семьи. Марион подумала, что он вполне мог оказаться вторым сыном знатной семьи в эпоху Старого режима[9] — тем, кому с рождения суждена карьера духовного лица. Этот человек был слишком молод, и Марион не стала предсказывать ему скорую кончину.

Сестры Габриэла и Агата не произвели на нее большого впечатления. Молодые, не старше тридцати лет, с очень гладкой на первый взгляд кожей, они казались изваянными из хорошо отполированного мрамора.

Самому массивному из семи монахов было около пятидесяти. Он говорил и жестикулировал очень медленно, бледность и одышка, судя по всему, одолели его даже после короткого приветствия в адрес Марион. Та немедленно присвоила ему прозвище Брат Анемия[10] вместо его истинного имени — брат Кристоф.

Оставались еще брат Жиль и сестра Люсия, люди весьма преклонного возраста, с острым и непроницаемым взглядом, сильно выдающимися вперед крючковатыми носами, напоминающими орлиный клюв, и тонкими губами. Так похожи друг на друга, что их вполне можно счесть родственниками. У Марион не возникло желания предсказывать их смерть; почему-то это перестало забавлять ее.

Брат Жиль долго смотрел ей в лицо, не произнося ни слова. Он довольствовался тем, что сложил кисти рук на животе и скрестил длинные узловатые пальцы.

— Полагаю, теперь вы познакомились со всеми, — резюмировала сестра Анна.

Брат Жиль стал притворно кашлять, выражая свое несогласие.

— Ах да, почти со всеми — остался еще брат Серж, глава нашей общины. Он не смог освободиться, вы познакомитесь с ним чуть позже.

Повисло неловкое молчание. Брат Дамьен наклонился к Марион.

— В чем бы вы ни нуждались, без колебаний сообщайте об этом нам.

В его добрых словах не было ни грамма чопорности или слащавого сочувствия. «Я даже тронута его искренностью», — подумала Марион.

— Спасибо… — прошептала она едва слышно.

Сестра Габриэла, с лицом фарфоровой куклы, положила руку на плечо Марион. Монахиня так и не опустила капюшон своего одеяния, волосы ее оставались закрытыми, и от этого она еще больше походила на ангела.

— Вот увидите, вы очень быстро привыкнете к этому месту, — доверительно сообщила она музыкальным голосом.

— Мы подумали, — подхватила тему сестра Анна, — что было бы правильно составить более или менее подробный распорядок вашей жизни здесь, хотя бы на ближайшие дни. На сегодня запланирована экскурсия по монастырю — она поможет вам освоиться на новом месте. Далее: пятница и выходные окажутся немного необычными из-за бури… А на будущей неделе брат Дамьен готов взять вас с собой в Авранш, где вы могли бы помочь ему упорядочить каталог библиографических записей, если, конечно, вы не против…

Марион кивнула без особого энтузиазма — чувствовала, что взгляды всех присутствующих обращены на нее.

— Не беспокойтесь, — закончила сестра Анна. — Здесь, в этих стенах, вы проведете зиму… так, как не проводили еще никогда в жизни.

Марион застыла как парализованная. Нет, она вовсе не собирается пробыть здесь всю зиму! Речь идет о неделях, может быть, о месяце или в худшем случае двух, но никак не о целом сезоне. Новый год она твердо намерена встречать дома — так и будет!

— Скоро вы хорошо запомните наши лица, — продолжала монахиня. — Пройдет совсем немного времени, и вы полюбите эти залы всей душой, с удовольствием станете гулять по ним. Это единственное, что монастырю нужно от вас, — немного времени. Все остальное свершится само собой.

— Очень хорошо сказано! — подтвердил брат Жиль хриплым голосом.

Марион взглянула на него: седеющие черные волосы торчали в разные стороны; лицо, белое как мрамор, покрыто сеткой тонких красноватых прожилок и белых складок, как на смятой одежде. Он смотрел на нее не мигая, и этот пронизывающий взгляд свидетельствовал о редком упрямстве.

— Сестра Анна, мы оставим вас наедине с вашей протеже, — продолжил он. — Позже у нас будет время для более подробного знакомства. В настоящий момент все наше внимание занято приближающейся бурей.

Произнося эти слова, брат Жиль не спускал глаз с Марион: она ему явно не нравилась — она сама или факт ее присутствия в монастыре. В других обстоятельствах Марион наверняка позволила бы себе замечание насчет бессмысленности своего пребывания здесь, раз она стала для них нежеланным гостем, но сейчас подобное высказывание было явно неуместным. Ведь она только что приехала — в первые минуты знакомства стоило вести себя получше. Марион отметила, что постепенно к ней возвращается былая твердость, пробуждается закаленный бесчисленными невзгодами характер.

Как только члены братии вышли через маленькую дверь в задней стене, сестра Анна повернулась к подопечной.

— Мне очень жаль, если брат Жиль показался вам немного…

— Это не имеет значения, — перебила Марион. — Полагаю, что в ближайшие недели нам в любом случае придется жить бок о бок. — Марион не поскупилась на дружелюбную улыбку. — Мы привыкнем друг к другу, правда ведь?

Сестра Анна радостно с этим согласилась.

— Приятно видеть, что вы улыбаетесь, — ответила она.

Марион поймала себя на мысли, что с определенного момента совершенно распустилась и стала с благодушной покорностью принимать все, что с ней происходит.

— Нам предстоит весьма продолжительная экскурсия, готовы ли вы к ней?

— Да, готова…

Сестра Анна направилась к той же двери, через которую вышли ее товарищи, и две женщины оказались в лимбе[11] монастыря. Затем они прошли через так называемую темницу дьявола — место, где в Средние века содержались заключенные. С этажа, где располагалась церковь, сюда спускалась лестница; отсюда можно было подняться прямо к аббатству Ла-Мервей.[12] На запад вел длинный коридор, обрамленный многочисленными колоннами, — крытая галерея для прогулок. В самой дальней его точке брат Жиль, едва видимый в полумраке, тихо беседовал с другим монахом, которого невозможно было узнать, поскольку он стоял к Марион спиной. Брат Жиль заметил их издалека и, неожиданно выпростав из складок одеяния узловатую руку, схватил собеседника и увлек его во тьму.

Марион чуть слышно вздохнула: судя по всему, время в недрах этой гранитной горы будет тянуться очень медленно. За ее спиной сестра Анна повернула тяжелый железный ключ в древней замочной скважине — задвижка замка со скрежетом освободилась, раздался скрип петель, и дверь открылась.

За осмотром аббатства они провели все утро. Сестра Анна с необыкновенной легкостью переходила из одного коридора в другой. Монахиня двигалась с такой уверенностью, как будто выросла в этих стенах. Экскурсия проходила под стук молотков: к самым хрупким окнам прибивались защитные ставни из многослойной фанеры. Несколько раз Анна и Марион натыкались на монаха или монахиню, которые заделывали узкое окно большими кусками картона. Приготовления шли полным ходом; судя по тому, как его опасались, предстоявший ураган должен обладать поистине чудовищной силой.

Впечатление от хаоса бесчисленных лестниц, дверей и комнат, запутанной сети коридоров было внушительным. Впрочем, Марион уяснила для себя несколько важных вещей. Прежде всего, аббатство можно условно разделить на три уровня, хотя множество промежуточных комнат и лестничных пролетов серьезно затрудняли этот процесс. На верхнем уровне находилась огромная монастырская церковь. Средний этаж занимали подземная часовня Трант-Сьерж и несколько маленьких залов-молелен. Наконец, под ним располагался уровень тюремных камер. Отсюда легко выйти за пределы здания — на северную сторону, в монастырский сад. Ко всей этой схеме следовало добавить Лa-Мервей. Эта невероятная конструкция возвышалась на северном склоне, прижимаясь к остальному комплексу зданий, и также состояла из трех этажей. В самом низу помещался обширный погреб с кладовыми. Блестящий Рыцарский зал с мощными колоннами и находящийся рядом с ним Гостевой зал составляли средний уровень. И наконец, верхний этаж состоял из трапезной и галереи с кельями. Впечатленная увиденным, Марион буквально потеряла дар речи.

Сад располагался на склоне и потому казался висящим в воздухе. Приятную для глаз зелень окружали крытые галереи. Причудливое смещение небольших колонн, расставленных в шахматном порядке, арочек и резных подставок для факелов превращало эти переходы в бесконечное пространство для созерцания и медитации. Вид на западную часть сада открывался из трехстворчатого окна с витражом. Это окно символизировало три элемента, на сочетании которых основывалось благосостояние монастыря: земля — для строительства, море — для пропитания и воздух — для укрепления духа. По словам сестры Анны, когда над садом повисает туман, возникает видение близкого и доступного для людей рая, созданного дыханием ангелов. Марион обратила внимание на то, что большинство залов, попадавшихся им на пути, были закрыты. Сестра Анна отпирала тяжелые двери с помощью почти карикатурной связки из двух десятков огромных ключей; связка глухо позвякивала при каждом шаге. Монахиня раз за разом вытаскивала внушительное кольцо с ключами из складок своего одеяния, и Марион казалось, что эта металлическая конструкция слишком тяжела для столь нежных на вид пальчиков. Но кожа у сестры Анны явно была грубой и прочной, а ясные голубые глаза пронизывали насквозь всякого, на кого падал их взор.

Гора, на которой стоял монастырь, имела две вершины. На южном склоне располагалась деревня, а северную вершину занимал монастырь со зданием Лa-Мервей. Поднявшись по Гранд-рю и проследовав через вереницу лестниц, носившую название внешний Гран-Дегре, путешественник в конце концов выходил к барбакану,[13] который обозначал границу между деревней и аббатством. С юга это гигантское оборонительное сооружение прикрывала еще одна высокая постройка — монастырские покои. Далее новая цепочка лестниц — внутренний Гран-Дегре — поднималась вдоль основания монастырской церкви до самой паперти, где на западной террасе находился главный вход в храм.

Обед был сервирован в трапезной монастырских покоев. Простота этого помещения поразила Марион: старинная мебель или предметы обстановки здесь полностью отсутствовали, если не считать каменных стен и длинных столов, отделанных огнеупорным пластиком. Марион едва сдержала гримасу при виде ножа из нержавейки, уместного разве что в школьной столовой. Все это слишком расходилось со сложившимся после утренней прогулки представлением о монастыре как о таинственном месте.

За столом присутствовали все члены общины, с которыми Марион познакомили утром, кроме брата Жиля, брата Гаэля и сестры Агаты.

— Сегодня моя очередь подавать блюда! — заявил брат Кристоф. Он произносил эти слова на удивление медленно.

«Прозвище Брат Анемия досталось ему по праву», — подумала Марион. Равиоли с сыром принесли к столу в большой кастрюле.

— Конечно, вы понимаете: иногда у нас достаточно времени для приготовления пищи, а иногда приходится быть в своих запросах более… снисходительными.

Марион, не поднимавшая глаз от тарелки, без труда узнала нежный, мелодичный голос сестры Габриэлы. Молодая женщина смотрела на гостью с беспокойством и, очевидно, опасалась, что ту обескуражит подобный обед.

— Меня все полностью устраивает, — заверила монахиню Марион, — я тоже не великий кулинар: как и у вас, у меня нет на это времени.

Брат Асфиксия тут же воспользовался случаем:

— И чем же вы тогда занимаетесь, если, конечно, не секрет?

Марион не успела и рта раскрыть, как сестра Анна жестко пресекла праздное любопытство собрата:

— Брат Дамьен, ваш вопрос неуместен!

— Вовсе нет, — перебила ее Марион, — все в порядке. Я работаю… вернее, работала, — она вздохнула, — секретарем в парижском Институте судебно-медицинской экспертизы.

После этих слов Марион не без удовольствия наблюдала за тем, как у сидящих за столом людей менялось выражение лица. Это происходило постепенно, по мере осознания того, какие именно повседневные обязанности могли быть связаны с названной должностью.

— В Институте судебно-медицин… — начала сестра Габриэла.

— Да, то есть именно в том месте, куда привозят трупы для проведения вскрытия.

Брови на орлином лице сестры Люсии взлетели вверх — пожилая женщина чуть не подавилась едой, несмотря на то что глотала ее маленькими кусочками.

— Впрочем, секретарь не работает непосредственно в залах, где производится вскрытие, хотя… мне не раз приходилось при этом присутствовать. В общем-то моя должность не так уж и необычна.

— Но вы имели непосредственный контакт со смертью, — подчеркнула сестра Габриэла.

— Да, в определенной степени.

— Разве это не стало для вас тяжелым испытанием?

— Ну… признаюсь, сначала я переносила это с трудом. Затем, со временем, привыкла. Полагаю, что за месяцы и годы работы я перестала относиться к смерти как к трагедии.

— Представление о том, что ты смертен, растворяется в более общем, безличном и отдаленном понятии «смерть»? — предположила сестра Габриэла.

— Да, — вмешался в разговор брат Дамьен, при этом он положил вилку на стол и стал тереть глаз указательным пальцем, — мне приходилось думать над фразой: «Тот, кто убивает одного человека, — преступник, кто убивает многих — завоеватель».

Марион вздрогнула — знала продолжение афоризма: «А кто убивает всех — Бог». Однако в этом месте нельзя было произносить такое вслух.

— В определенной степени, — вновь сказала она.

— И все-таки это глупо, — брат Дамьен уже не мог остановиться. — Потому что в результате начинают больше переживать из-за смерти одного человека, чем из-за геноцида! Согласитесь, одиночному убийству, происшедшему на наших улицах, посвящают целые газетные полосы и при этом молчат о том, что происходит, например, в Африке…

Сестра Люсия поставила бокал на место с такой силой, что тот едва не разбился.

— Не думаю, что благочестивый человек вправе решать, чья смерть достойна большей печали, брат Дамьен! — отрезала она ледяным тоном.

— Конечно же, нет. Я хотел лишь сказать, что к смерти разных людей следует относиться одинаково. Смерть — это всегда трагедия, и здесь нечего рассуждать. Она…

— Хватит!

На мгновение монах застыл с полуоткрытым ртом, как будто обиженный тем, что ему не удалось донести до собеседников свою мысль. Его блуждающий взгляд остановился на Марион. Вскоре тишину в трапезной нарушал лишь стук столовых приборов. Марион покончила с содержимым тарелки и обратилась к сестре Люсии:

— Что дальше в расписании вашего дня?

— Это зависит от того, о каком дне идет речь. В настоящий момент надо подготовить монастырь, чтобы он без потерь перенес надвигающуюся бурю. Поэтому прошу меня извинить, у нас еще много работы.

Сестра Люсия встала из-за стола, положила свои столовые приборы и тарелку на поднос и вышла из трапезной. Марион нервно постучала указательным пальцем по своему бокалу и прошептала:

— Хорошенькое начало…

Сестра Анна ответила ей понимающим взглядом.

— Марион… — начала монахиня, — можно я буду звать вас Марион? — во второй половине дня я собиралась отвести вас в деревню и…

— Думаю, есть более неотложные дела, — перебила ее Марион. — Возможно, если эта буря действительно столь ужасна и для защиты монастыря нужно еще многое сделать, мы можем чем-нибудь помочь? — И добавила с некоторым сарказмом: — Надеюсь, сестра Люсия это одобрит. И хочу признаться, что работа пойдет мне только на пользу.

Сестра Анна на несколько секунд замерла с открытым ртом, а затем кивнула в знак согласия. Чуть поодаль сестра Агата прыснула со смеху, поспешно закрыв рот ладонью. Через окно Марион взглянула на небо: оно стало серым, однообразно-серым, без пятен или полутонов. Если буря действительно приближалась, она делала это тихо, ползком, подобно хищнику, который готовится неожиданно броситься на свою жертву из засады.

В течение трех часов они работали в северной части сада — выкапывали из земли растения и кустарники, пересаживали их в горшки из обожженной глины и переносили в просторное хранилище аббатства Лa-Мервей. Здесь растениям предстояло провести несколько дней. Марион стянула волосы резинкой и не жалела сил, стараясь сделать как можно больше. Когда начало смеркаться, она перестала чувствовать собственные пальцы. Время от времени женщина поднимала голову и обводила взглядом стены аббатства в поисках каких-нибудь признаков жизни, однако ей редко удавалось заметить больше одной едва различимой человеческой фигуры, — казалось, люди покинули Мон-Сен-Мишель. Монастырь выглядел опустевшим, но при этом божественно прекрасным. Единственный признак приближающейся бури — ветер — к этому моменту значительно усилился: дул с таким рвением, что немела кожа и начинало ломить тело.

Марион поставила последний горшок и без сил опустилась на скамью напротив входа в хранилище. Свет снаружи приобрел пепельный оттенок, а последние яркие краски сада потускнели. Сестра Анна вошла в хранилище с садовыми инструментами в руках и села рядом с Марион.

— Укрыли все что можно, — наконец произнесла она, переведя дух.

— Как скажете.

Сестра Анна кивнула головой в сторону выхода.

— Когда мы проходили здесь первый раз, я не решилась сказать вам это, но теперь… Знаете ли вы, что сейчас мы копались в «Саду открытого моря», но раньше, до переименования, это место носило другое название — «Монастырское кладбище»?

— Забавно…

— Во время революции здесь были похоронены непокорные священники. Они все еще лежат тут, — добавила монахиня со сдержанной усмешкой. — А светский управляющий монастырем хочет устроить здесь коктейль-бар и проводить свадебные торжества, вы представляете?

— Это говорит о чувстве такта.

— Без сомнения.

Марион чуть не ляпнула, что пересаженные растения наверняка обладают большой жизненной силой, раз их корни находились в этой почве, но предпочла оставить шутку при себе — от подобного заявления попахивало хамством. Женщина обвела взглядом ряды горшков, протянувшиеся на многие метры.

— Сестра Люсия будет довольна, — обронила она, — мы освободили ее от необходимости выполнять дополнительную работу.

У сестры Анны в уголках губ появились новые морщинки.

— Не вините ее за сдержанное отношение к вам, — сказала монахиня, — она вовсе не хотела вас обидеть. Мы представляем собой маленькую общину с давно устоявшимися привычками. Ваше появление здесь вынуждает каждого из нас в определенной степени изменить свое представление о действительности. Наверное, примерно так чувствует себя закоренелый холостяк, которому неожиданно приходится приспосабливаться к супружеской жизни. Это очень полезно для всех нас. И если на первый взгляд сестра Люсия кажется немного… ворчливой, вы скоро убедитесь, что в глубине души она замечательная женщина.

— Если от вас требуются такие усилия, почему же вы согласились принять меня?

Улыбка на лице сестры Анны стала не такой широкой, хотя и не исчезла полностью.

— Это не так просто объяснить… мы здесь находимся на положении арендаторов. Монастырь принадлежит государству, всеми хозяйственными делами занимается управляющий, назначенный правительством. Мы же вносим арендную плату, а также оказываем определенные услуги. Например, как сегодня, когда мы, выбиваясь из сил, готовились к урагану…

— Или когда вы соглашаетесь укрывать у себя людей, порученных вам государством. Вас заставляют их принять…

Сестра Анна отрицательно покачала головой.

— Нас не заставляют никого принимать. Вопрос возник четыре года назад, и, обсудив его в своем кругу, мы согласились оказывать государству эту услугу. Монастырь — наше пристанище, но не наше святилище. — Марион взглянула на свои руки, испачканные землей и покрытые многочисленными свежими царапинами. — Вставайте, я отведу вас в вашу комнату. Там вы сможете согреться и вымыться. А я приготовлю нам ужин…

— Если никто не против, сегодня вечером я хотела бы побыть одна. Мне нужно… освоиться, я ведь приехала сюда совсем недавно.

— Конечно, я понимаю, — согласилась сестра Анна. — Мы наполнили холодильник в вашей комнате продуктами, так что вы найдете, чем утолить голод. А если я вам понадоблюсь, мой номер телефона на столе у входа в комнату.

Они повернули сначала на север, затем на восток, причем Марион не удалось как следует запомнить дорогу, и вновь спустились по улице Гранд-рю к маленькой приходской церкви. За ней начиналась лестница, по которой женщины вышли к кладбищу. Здесь, прямо напротив надгробных стел, располагался ряд небольших одноэтажных домиков. Сестра Анна подвела свою протеже к двери ее нового жилища, коснулась спины Марион теплой рукой в знак прощания и повернула назад.

Марион закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, зажмурившись. Долго стояла не двигаясь, прежде чем решилась оглядеться: перед ней узкий коридор, сбоку виднелась покатая лестница, которая вела в комнату. Она дома; ей следует привыкнуть к этой мысли по меньшей мере на несколько недель. Утром, а тем более вчера ночью, ни сил, ни желания осматривать свой временный приют у нее не было. Настало время как следует познакомиться с комнатой, и именно этим она собиралась сейчас заняться. Положив ключ на круглый одноногий столик при входе, Марион прошла вдоль стены, отделявшей коридор от кухни, и поднялась в жилую комнату, в гостиную — ее гостиную. Почти все пространство стены было занято окном, длинным и высоким; по бокам его ограничивали тонкие балки, что придавало комнате средневековый вид. Прямо под подоконником распластался угловой диван. В стоящей напротив него мебели скрывались телевизор и музыкальный центр. Вероятно, при обустройстве этой комнаты сознательно стремились совместить средневековые стены с современными удобствами, что не всегда получалось удачно. Однако из окна открывался приятный вид: крытые шифером покатые крыши с трубами из красного кирпича отлого спускались на юг, к выходу из монастырского предместья, вплоть до уровня моря и дамбы. Конец ее терялся вдали, разрезал серую пелену воды надвое и в самой дальней точке смыкался с массивом суши. Мансарды и удлиненные окна чердаков оставались совершенно темными. Из самой низкой трубы поднималась единственная на всю деревню полоска белого дыма и тут же исчезала, подхваченная ветром.

Марион бросила плащ на диван и села. Однако потом, заметив, что вся перепачкалась в земле, выпрямилась, раздраженно прищелкнув языком.

Вероятно, сейчас около шести вечера; она не чувствовала себя голодной, но здорово замерзла. Раз в ее распоряжении оказалась ванна, почему бы не расслабиться и не заняться собой — как долго она не могла себе этого позволить… Посвятить два часа самой себе, своему телу: растереть кожу, устранить лишнее посредством косметического воска, сгладить недостатки при помощи крема, — наконец почувствовать себя человеком… Да, именно это ей нужно, чтобы прийти в себя!

Она вскочила на ноги одним прыжком и взбежала по ступенькам, которые скрипели, несмотря на покрывавший их ковер. Лестница выходила прямо в комнату, без всякой двери. Здесь стояли большая кровать, журнальный столик с софой, платяной шкаф и трельяж. Два окна мансарды выходили на юг, и из них было видно то же, что и с первого этажа, а третье окно смотрело на север, на небольшое кладбище.

Рядом с маленьким шкафчиком на полу лежали два чемодана — как будто ждали, когда же из них вытащат вещи. Марион присела рядом с ними на корточки, достала трусики, пеньюар и направилась в ванную. Выпрямляясь, окинула взглядом комнату, причем так быстро, что очертания окружающих предметов показались ей смазанными: софа, низкий столик, светильник, стопка журналов, явно принесенных заботливой сестрой Анной… Бежевый ковер на полу, ночной столик, ночник… кровать… листок бумаги… еще один ночной столик… другой шкаф… ковер… И наконец, дверь в ванную. Сделав два шага, Марион вдруг остановилась.

Листок бумаги? Она внимательно посмотрела на покрывало: это не листок бумаги, а веленевый конверт с единственным словом — «Госпожа». Сердце вдруг заколотилось с бешеной силой, Марион судорожно пыталась вдохнуть. Что за послание внутри? Она закрыла глаза и заставила себя успокоиться: ее злопыхатели из Парижа не стали бы подкладывать конверт — они бы действовали без промедления. Марион кончиками пальцев дотронулась до шрама на губе. Если бы ее нашли, она уже не стояла бы на ногах… Конверт могла оставить только сестра Анна или кто-нибудь из монахов.

Марион нервно разгладила прядь волос над виском. Утром конверта здесь не было, женщина могла в этом поклясться — ведь она своими руками застелила постель перед выходом. Раз уж ей придется провести здесь ближайшие недели, давайте расставим все точки над «и»: монахи ее принимают, ладно, пускай, но она требует определенного уважения к своему праву наличную жизнь, и прежде всего в своем собственном жилище. Она не желает, чтобы кто-то распоряжался здесь в ее отсутствие как у себя дома.

Марион взяла конверт в руки и распечатала: внутри лежала игральная карта, на ней красивыми черными буквами было написано:

— Это еще что за ерунда? — пробормотала Марион.

Подняла голову и глянула сквозь полупрозрачные шторы, не шпионит ли кто-нибудь за ней со стороны кладбища, расположенного прямо напротив окна. Устроенное на террасе, оно располагалось на одной высоте с мансардой, где ее поселили. От дома его отделяла лишь узкая улочка, втиснутая между постройками и кладбищенской стеной; на террасе ни души. Тем временем совсем стемнело; Марион включила светильник, стоящий возле софы, и уселась на диванную подушку. Что же это означает, все эти цифры?..

— Хорошо, допустим… — сказала Марион громким голосом, — вы хотите поиграть… Что же это тогда — один из способов оказать гостье радушный прием или подшутить над новенькой?

Сердце ее билось все размереннее; она положила игральную карту на журнальный столик. «И что теперь? — впилась глазами в последовательность цифр. — Это какая-то дурацкая загадка… зашифрованная фраза…»

С раннего детства Марион ужасно любила разгадывать головоломки, увлекалась кроссвордами и воспринимала их как своеобразные семантические загадки, складывающиеся из многих частей.

«Итак, взглянем повнимательнее на эти несколько цифр…» Да, она признает: головоломка ее заинтриговала. «Ну, так что же?» Все еще не успокоившись до конца, машинально разглядывала мебель в комнате.

— Ну, черт побери, раз меня это так волнует!.. — воскликнула она, вставая с дивана и направляясь к своей сумке за блокнотом и карандашом.

Теперь уже не имеет значения, чья это идея — сестры Анны, одного из монахов или чья-нибудь еще.

— Что ж, посмотрим…

Цифры не похожи на географические координаты, значит, это действительно какое-то зашифрованное послание. Все цифры разбиты по парам; скорее всего, одна пара обозначает букву, а не слово. Марион закрыла глаза и постаралась вспомнить слово, выученное ею в юности, — оно часто крутилось у нее в голове… слово, которое кончается на «О»… «Боже мой, я же прекрасно его помнила…»

— Esarintulo! — наконец воскликнула она.

Именно в таком порядке располагаются наиболее часто употребляемые буквы французского языка. Чаще других используется E, ей немного уступает S, затем A и так далее. Можно попробовать сопоставить пары цифр, которые встречаются в тексте несколько раз, с самыми распространенными буквами.

— И мы получаем…

Марион посчитала: пары цифр 43 и 15 встречались по четыре раза; возможно, им соответствуют E и S. Число 15 было в середине и конце послания, тогда как два числа 43 следовали сразу друг за другом в середине текста. Сдвоенная E вряд ли могла оказаться внутри слова, зато такая ситуация вполне подходила для сдвоенной S. Поэтому Марион решила, что букве S соответствует 43, а E — 15.

«Продолжаем. Числа 11 и 24 встречаются по два раза. Может, это буквы А и R?» Выписала на листке блокнота свои первые выводы, заменяя неизвестные буквы крестиками:

«xxSxAxSREx / xRESSExAxxE».

Результат не наводил ни на какие мысли. «Одиннадцать букв в каждом из двух слов», — попутно подсчитала Марион. Этого мало; вероятно, слишком мало для того, чтобы эту головоломку разгадать с помощью метода «Esarintulo». Поскольку получившаяся фраза оставалась непонятной, Марион решила поискать другие пути и вновь обратилась к исходному уравнению.

«…Их двадцать пять, хотя можно добавить к ним то, что выглядит как предыдущее, взятое дважды. Они располагаются в границах квадрата со сторонами 12 345 по абсциссе и 12 345 по ординате». «Двадцать пять чего?»

Марион облизнула губы; на листке блокнота она нарисовала квадрат; начиная от его верхнего левого угла, написала цифры «1», «2», «3», «4» и «5» на равном расстоянии друг от друга, поместив их вдоль горизонтальной линии, как координаты по линии абсциссы. Ту же операцию проделала и с вертикальной линией, ставшей ординатой.

— И что теперь?

В квадрате действительно двадцать пять пустых ячеек, но как их заполнить? «Их двадцать пять, хотя можно добавить к ним то, что выглядит как предыдущее, взятое дважды». Марион хлопнула ладонью по листку бумаги:

— Я идиотка!

Нужно заменить цифры буквами!

Алфавит! «…То, что выглядит как предыдущее, взятое дважды». Это же буква W, ведь ее можно сложить из двух V. И если убрать ее из двадцати шести букв французского алфавита, то их как раз останется двадцать пять! Марион заполнила клетки квадрата строка за строкой, следуя в наиболее логичном порядке — слева направо:

Затем вновь обратилась к последовательности цифр: «45 35 51 43 22 11 12 43 24 15 32 / 41 24 15 43 43 15 25 11 51 34 15». Оставалось понять, какая из двух цифр в паре обозначала горизонтальную строку, а какая — вертикальную. Искомая буква находилась на пересечении двух этих строк. Согласно этому принципу, первое число 45, то есть 4 и 5, могло обозначать T или Y. Поскольку с буквы Y начинается считанное количество французских слов, первая цифра в паре должна обозначать номер вертикальной строки, а вторая — горизонтальной.

Марион заменяла каждую пару цифр соответствующей буквой. Грязь, покрывшая ее пальцы, подчеркнула каждую складку, ногти были черные от забившейся под них земли. Лист бумаги, на котором она выводила буквы, вскоре также оказался в черных пятнах.

TOURGABRIEL/PIERREJAUNE:

БАШНЯГАБРИЭЛЬ/ЖЕЛТЫЙКАМЕНЬ

Теперь, когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, комнату заполнили лишь синеватые отблески. Лампа высвечивала лишь небольшой круг с софой посередине.

— «Башня Габриэль, желтый камень», — прочла Марион и уронила блокнот на колени.

Чего же от нее хотят? Выманить на улицу под предлогом игры «Кто быстрее найдет загаданный объект?». Выглянула в окно: с наступлением темноты кладбище в одночасье постарело на три столетия, могильные кресты теперь казались зловещими, лишайник приобрел отталкивающее сходство с жирной смолой, переливающейся с камня на камень. Громадное аббатство с вершины горы пристально следило за маленьким домиком.

Марион развернула на журнальном столике план, который сестра Анна дала ей утром: башня Габриэль располагалась чуть в стороне, к западу от монастыря. Она возвышалась на морском берегу, и потому к ней можно было пройти двумя путями. Первый представлялся осуществимым только во время отлива: нужно выйти из деревни через центральные ворота и по берегу достичь причала и башни Фаниль. Другая дорога была несколько сложнее для новичка: подняться в верхнюю часть деревни до опоясывающей аббатство дороги, затем вновь спуститься по подъему Фаниль. Впрочем, с планом в руках можно сделать это без особых проблем.

Марион свернула карту и спустилась в прихожую, чтобы надеть плащ. Конечно, она пойдет туда! А что же еще прикажете делать — залезть в ванную и битый час без толку ломать там голову над смыслом этой невинной забавы? Это ничего не даст, а лишь усилит любопытство и жажду понять, что происходит.

Плотно застегнув теплый плащ, женщина залпом выпила стакан воды и вышла из дому, тщательно закрыв дверь на ключ. На улочке было темно, как в канализационной трубе; она напоминала вонючие городские переулки времен Средневековья: с одной стороны располагалась кладбищенская стена, а с другой — ряд домов для гостей острова. Взгляд всюду натыкался на изъеденный годами камень. Когда-то тьму рассеивал ныне навеки потухший светильник из кованого железа; теперь он лишь тихо поскрипывал на ветру.

Марион вдруг осознала, что не взяла с собой фонарика и не сможет ни освещать себе путь, ни даже сверяться с картой по дороге. К счастью, она достаточно четко представляла себе, куда идти. Бесполезно даже пытаться пройти низом: Марион заметила, что после обеда начался прилив, — к этому моменту море как раз должно было лизать крепостные стены; поэтому она повернула налево. Чувствуя под ногами мощенную камнем дорогу, женщина не видела, куда ступает, — шла по переплетению теней и слышала только звук собственных шагов. Справа показалась лестница.

Вереница ступенек проходила вдоль кладбища и поднималась к верхним ярусам аббатства. Двигаясь по лестнице, Марион подняла воротник, чтобы защитить шею от холодного ветра; поглубже засунула руки в карманы и теснее прижала локти к бокам. Ей пришлось подниматься вверх по тесному проходу, изобилующему поворотами, пробираться между низкими облупившимися стенами старинных зданий. Оказавшись над деревней, Марион не стала задерживаться, тем более что света совсем не прибавилось, а улицы были пусты.

И вот она подошла к основанию аббатства — возвышающейся над заливом твердыни веры: отсюда мощь крепости казалась поистине колоссальной. На несколько мгновений каменные стены защитили Марион от ветра, затем перед ней открылась длинная лестница, которая, извиваясь между деревьями, спускалась к причалу Фаниль. Ветер усилился; внизу показалась башня Габриэль — отчасти ее скрывала от глаз растительность на западном и северном склонах холма. Эта довольно высокая и широкая башня стояла в стороне от других зданий аббатства, как будто изгнанная из их рядов. К завыванию ветра прибавился гул морского прибоя. Марион наконец добрела до открытой галереи, ведущей к башне. С другой стороны в каменную стену с неистовой яростью и грохотом ударилась огромная волна. Привыкнув за долгую дорогу смотреть на окружающий пейзаж сверху вниз, она с испугом поняла, что ей придется спуститься до уровня моря. Ощущение уверенности и контроля над ситуацией тут же сменилось чувством уязвимости — женщина почувствовала себя мишенью.

Да, именно это слово — мишень — лучше всего определяло ее положение. Окружавшие скалу черные воды с высоты выглядели прекрасными и совершенно безобидными, как будто запечатленными на картине, а теперь море в любой момент могло схватить ее одним из своих хищных щупалец. Внезапная вспышка гнева неистовой стихии — и ее унесет прочь…

Из-за слабого освещения каждый звук приобретал угрожающие нотки. Марион попыталась еще выше поднять воротник плаща — не станет она бояться… Конечно, ей слегка не по себе, ведь невидимое море бушевало совсем рядом, но так просто ее не испугать. Несмотря ни на что, она пришла к башне Габриэль и намерена найти желтый камень. Впереди тропинка полого спускалась к берегу моря, а за спиной царил непроглядный мрак. Неожиданно в конце дорожки возникла округлая арка из светящейся воды; волна с воем переломилась, разбрасывая клочья пены на скалы. Секунду море оставалось неподвижным, а затем нанесло берегу еще один удар. Казалось, гигантский язык собирается попробовать вкус земли в этом самом месте. Небо бросало вниз робкие отсветы, которые отражались в гребнях хаотично двигавшихся волн.

Марион стояла в двадцати метрах от берега, ее волосы бешено развевались на ветру. Она не жалела, что пришла сюда, — зрелище стоило таких трудов. «Желтый камень… тебе осталось только найти желтый камень и узнать, к чему затеяна эта игра».

Шаг за шагом женщина продвигалась вперед, нащупывая землю перед собой и пытаясь различить на тропинке редкие пятна рассеянного света. Вскоре миновала башню и приблизилась к морю — теперь она на высоте не более метра над его уровнем. Волны с грохотом дробили скалистый берег… Марион старалась держаться как можно дальше — ведь в награду за собственное безрассудство она и так уже получила шквал соленых брызг океана.

Нигде нет и следа желтого камня, разве что он, совсем маленький, скрывался в зарослях, так что без фонарика его невозможно заметить. Марион стояла в конце тропинки, дальше простиралось царство морской стихии… «Желтый камень… желтый камень… Хотелось бы, чтобы кто-нибудь сделал его видимым».

Повернув назад, женщина направилась к башне. Земля была усыпана множеством белесых точек; стена башни Габриэль отбрасывала широкий тусклый отблеск на небольшую скалу, по всей вероятности имевшую желтый оттенок. Марион потянула тяжелый, очень тяжелый камень на себя… Кусок скалы повернулся вокруг своей оси, но скрежета она не услышала из-за шума волн. Женщина едва успела схватить кончиками пальцев выпавший из тайника конверт — его чуть не унесло ветром: на бумаге никаких надписей…

Только Марион положила конверт в карман, как над ее головой раздалось шипение, сначала чуть слышное, затем все более громкое: как будто гигантское существо, страдающее астмой, с силой всасывает воздух… Женщина внимательно оглядела башню, особенно верхнюю ее часть, откуда, очевидно, и доносились странные звуки. Шипение прекратилось, последние звуки потонули в плавном шуме, — казалось, кто-то вдруг погрузил в воду работающий насос. Раздался оглушительный хлопок, более резкий и одновременно более звонкий, чем удар грома, — Марион подпрыгнула от неожиданности. В глубине башни заметалось эхо, и она увидела, что море отступает. У основания башни были видны длинные отверстия, похожие на горизонтальные бойницы. Вероятно, иногда огромные волны проникали внутрь и наносили удар в самое сердце башни. Затем на смену уходящей прочь воде с долгим и громким шипением врывался воздух.

На сегодняшний вечер Марион вполне хватило впечатлений; она начала уже замерзать. До сих пор ей было лишь слегка не по себе, а теперь беспокойство и неуверенность в своих силах становились все сильнее.

В первый раз она заметила тень, когда вновь ступила на дорогу, опоясывающую аббатство: темный силуэт мелькнул на улочке, проходящей на уровень ниже. Незнакомец также, без сомнения, знал о ее присутствии: двигаясь вперед, не раз останавливался и поворачивал голову в ее сторону. К сожалению, он был слишком далеко, Марион никак не могла его рассмотреть.

Она прибавила шагу; ночь еще не вступила полностью в свои права, но ветер значительно усилился — теперь любого убедит, что необходимо оставаться в укрытии. Никаких сомнений — буря действительно подошла совсем близко. Присутствие незнакомца не добавляло Марион спокойствия. Подгоняемая резкими порывами ветра, тень столь же быстро двигалась вперед и явно продолжала следить за ней. А она не имела никакого желания встречаться с кем бы то ни было, особенно с незнакомцами, особенно сейчас… Женщина миновала два пролета лестницы; узкий проулок повернул направо, между двумя пустующими домами, затем налево, сделал еще один вираж перед началом новой вереницы ступенек — она стремглав сбежала по ним вниз. От порывов ветра, достигшего силы урагана, заболели уши. Задыхаясь от бега, она наконец выскочила на свою улочку, сделала несколько больших шагов по темному проходу — и внезапно остановилась перед непредвиденным препятствием. Ветер кружил и сталкивал друг с другом массы песчинок в образовавшемся тупике, а дорогу загораживала фигура мужчины. Луч света ударил Марион прямо в лицо — та сделала шаг назад, прикрыла глаза рукой и протестующе закричала:

— Эй!

Однако никакой ответной реакции не последовало; она успела только заметить, что незнакомец гораздо выше ее ростом и очень широк в плечах.

— Не могли бы вы опустить фонарик?! — воскликнула она. — Я же практически ослепла!

Она вновь перестала видеть его, но услышала, как он двинулся к ней, — каблуки ботинок застучали по мостовой.

— Да послушайте же, вам говорят!..

Фонарик погас.

— Отвечайте, кто вы такая! Я вас раньше не видел, — произнес незнакомец с сильным северным акцентом.

— Простите… вы что, издеваетесь надо мной?! Ведь это вы напали на меня со своим фонариком!

— Это моя работа, мадам: я сторож аббатства. А вот вы-то кто?

Марион чуть-чуть расслабилась, почувствовав, что напряжение постепенно отступает.

— Меня пригласили… братья и сестры, чтобы…

— Именно так мне и сказали: вы гостья монастыря. Так я и подумал, когда увидел, что ваше лицо мне незнакомо. Брат Гаэль предупредил меня, что в аббатстве в течение зимы станет жить женщина. Простите, если напугал вас.

Марион почувствовала раздражение при мысли, что кто-то решил оставить ее здесь на всю зиму.

— Все в порядке, не будем об этом, — проговорила она вслух. — Меня зовут Марион.

— А меня Людвиг. — Мужчина повернул фонарик к себе и посветил на свое лицо чуть снизу. — Вот теперь и вы сможете меня разглядеть, — улыбнулся он.

Людвиг действительно был очень высок, не меньше метра девяносто; несколько полноват, округлые щеки и борода, в которой тонул рот, черные глаза и столь же черные, коротко стриженные волосы. «На вид около тридцати», — прикинула Марион.

— Лучше бы вам не выходить из дома — приближается буря! — предупредил он. — Скоро она обрушится на нас со всей силой.

— Я как раз возвращалась домой после небольшой прогулки.

— Да, самое время. Я закончил обход и тоже со всех ног бежал под крышу — на улицах в ближайшие часы точно никого не останется.

Марион показала на улочку за его спиной.

— Я живу там…

— Ох, простите! — Он посторонился, чтобы дать ей пройти. — Ладно, раз вы проведете здесь всю зиму, у нас еще будет возможность продолжить знакомство. Спокойной ночи, мадам!

Марион кивнула в знак согласия и с радостью направилась домой. Ей не понравилось, что он называет ее «мадам». Ему самому-то сколько лет… на пять-шесть меньше, чем ей? А произнес он это так, будто их разделяет целая эпоха, как будто она… старуха. «Ты стала обидчивой. Да, ну и что?»

Марион зажгла светильник в прихожей и закрыла за собой дверь на ключ. И кто же это заставил ее совершить столь длительную прогулку? Она сунула руку в карман, вытащила конверт и покачала головой. Хватит с нее приключений на сегодня — она положила конверт на круглый одноногий столик.

Раннее утро было серым и шумным. Первые удары бури обрушились на аббатство ночью и неоднократно будили Марион. К утру ураган прошел дальше, оставив после себя непрерывно дующий ветер, завывавший в стенах зданий, и превратив залив в огромное туманное облако, где невозможно было отличить море от неба.

Марион медленно открыла глаза: на ночном столике лежал листок кремовой бумаги отличного качества; на нем элегантным почерком были написаны следующие слова: «Браво! Браво и добро пожаловать!» Накануне, перед сном, женщина все-таки открыла конверт — и тут же в порыве раздражения смяла короткое послание. А теперь поднялась с постели, в ночной рубашке, «позаимствованной» в хорошем лондонском отеле, где останавливалась во время проведения международной конференции по судебной медицине, куда она сопровождала даму-директора парижского Института судебно-медицинской экспертизы.

В прихожей на мощенном плиткой полу лежала маленькая записка, попавшая сюда через щель в ящике для писем; вздохнув, Марион подняла ее: к счастью, на этот раз ни бессмысленных загадок, ни анонимных посланий — сестра Анна просто извещала гостью, что ждет ее в монастырских покоях. Наступила Страстная пятница, никто из монахов в этот день ничего не ест — Марион предстоит завтракать в одиночестве. В конце записки высказывалась надежда, что буря не помешала гостье выспаться.

Марион подняла брови и уронила записку на пол; чувствуя, что еще не совсем проснулась, открыла холодильник и вытащила пакет апельсинового сока. Расположившись на большом диване, съела печенье, рассеянно глядя в окно поверх деревенских крыш. Она не испытывала никакого желания общаться сегодня с монахами и монахинями и особенно — слышать какие бы то ни было рассуждения о Христе, Господе, Церкви или религии… У нее была одна страстная мечта — пусть ее оставят в покое, совершенно одну…

Марион приняла душ, натянула джинсы и пушистый шерстяной свитер, а затем позвонила в монастырские покои по номеру из списка, прикрепленного рядом с телефонным аппаратом: вежливо уведомила сестру Анну о желании побыть одной и повесила трубку. При этом не прозвучало ни слова о вчерашней загадке или последовавшей затем прогулке — все либо прояснится само собой, либо нет.

День прошел быстро; утром, не побоявшись все еще сильного ветра, женщина решила пройтись по Гранд-рю: кроме ресторана «У матушки Пулар», в деревне работал лишь один магазинчик. Горстка самых упорных зимних туристов исчезла после объявления, что приближается буря, — на улице, кроме Марион, не было ни души. Когда она вошла в сувенирную лавку, продавщица одарила ее самой очаровательной улыбкой и упросила приобрести почтовую открытку, чтобы не оказалось, что весь день магазин проработал впустую. Они весело посмеялись, тут же почувствовали взаимную симпатию и выпили несколько чашечек кофе в честь знакомства. Продавщицу звали Беатрис, ей было сорок четыре года; она жила в деревне возле аббатства вместе с восемнадцатилетним сыном по имени Грегуар. Во время беседы Марион несколько раз обращала внимание на красоту этой женщины, рыжеволосой, коротко стриженной, с тонким носом на белом скуластом лице. Жаль, что ей приходится жить одной на краю света, как в изгнании. Вряд ли здесь, среди постоянных посетителей, можно встретить привлекательных мужчин, раз она не смогла найти себе пару… Беатрис вскоре сообщила новой подруге, что живет в разводе, и уже довольно давно, и спросила:

— А ты?

Марион ответила нервным смехом.

— Никогда не была замужем, не имела детей, не разводилась — короче, не рисковала! — выпалила она на одном дыхании.

— Ты работяга или тебе еще не выпадал счастливый билет?

— Полагаю, одно связано с другим.

— Черт, ты говоришь так, как будто все уже решено раз и навсегда. Ты очаровательна, Марион, и это не пустая лесть, честное слово! Сколько тебе лет?

— Тридцать девять.

Беатрис выпустила изо рта облачко сигаретного дыма, искоса поглядывая на нее.

— Так, значит, ты приехала в поисках своего грааля в Мон-Сен-Мишель? Моя дорогая, не стоит искать услужливого кавалера, прости, прекрасного принца, там, где вообще никого нет…

— Я здесь на отдыхе, живу при аббатстве.

Говоря так, Марион придерживалась версии, к которой ей советовала прибегнуть сестра Анна. Дескать, она тут отдыхает, пробудет всю зиму или несколько недель, хочет прийти в себя после стрессов городской жизни и обрести душевный покой. Сестра Анна просила ее никогда не упоминать истинных деталей своей биографии и, если понадобится, придумать себе другую фамилию. Благоразумие требует, чтобы никто за пределами монастырской общины не знал, кто она такая.

Самое ужасное, констатировала Марион, что врать у нее получалось на удивление легко. Ее квартира в Париже, возле Восточного вокзала, превратилась в особнячок в Шуази-ле-Руа,[14] на смену работе в Институте судебно-медицинской экспертизы пришла должность художественного директора в небольшом рекламном агентстве. Аналогичным трансформациям подверглись и все прочие «формальные части» ее существования. Самым сложным оказалось сочинять о духовных аспектах пребывания в аббатстве: ее не привлекали христианство, буддизм, фэн-шуй или иные мистические учения; Марион черпала духовную опору в дисках Ареты Франклин, Дженис Джоплин и Рики Ли Джонс.

Беатрис пригласила вновь приобретенную приятельницу пообедать у нее, в комнате над сувенирной лавкой. Грегуара дома не было; год назад он бросил учебу и сейчас искал работу в небольших местных компаниях. Он взял у матери машину и проводил почти все свое время вне деревни. Женщины много шутили и рассказывали друг другу о себе. Марион предложила посмотреть за магазинчиком день-другой, если это окажется нужным Беатрис, а та в ответ обещала отвезти Марион на материк проветриться, когда ей станет совсем невмоготу за крепостными стенами.

Марион вернулась домой ближе к вечеру и приготовила ужин из свежих овощей, найденных в холодильнике. Сестра Анна описала ей порядок приобретения продуктов: достаточно раз в неделю отдавать список всего, что ей нужно; монахи делают покупки в соседнем городке Авранш. Таким образом, еду доставляли ей прямо на дом.

С наступлением вечера буря возобновилась; ливень с небывалой яростью обрушился на крыши домов. Трубы каминов тут же исчезли за сероватой пеленой, периодически расцвечиваемой отдаленными вспышками молний.

Марион начала привыкать к новому жилью; главную роль здесь играло длинное окно: через него открывался вид на здешнюю жизнь — на деревню, залив и отдаленную полоску континента. Заснув перед телевизором, она пробудилась глубокой ночью: шум дождя стал более приглушенным, а раскаты грома вообще прекратились; лишь на горизонте иногда вспыхивали одиночные молнии. Марион долго наблюдала за этим пейзажем; наверное, примерно так же выглядела со стороны высадка союзников в Нормандии в 1944 году, призрачные огни, разрывающие ночную мглу, и отдаленное эхо орудийных залпов. И ни одного человеческого голоса во всем этом хаосе… Выключив телевизор, она отправилась спать.

Дверь в чердачное помещение заскрипела и закрылась. Марион стремительно схватила фальшивый роман и положила его на полку среди груды книг. Она почувствовала себя застигнутой врасплох, как ребенок во время шалости, хотя, в сущности, еще ничего не сделала. Любопытное чувство — сбивающее с толку и одновременно возбуждающее.

— А, вы уже здесь! — удивился брат Дамьен, оставляя мокрый зонтик у входа. — Какое рвение к труду, я просто восхищаюсь вами!

Они работали почти до самого вечера, и все это время дождь лил не переставая. Около пяти часов пополудни брат Дамьен заявил, что с минуты на минуту им нужно отправляться назад, в аббатство. Тогда Марион тихо вернулась к стеллажу с книгами на иностранных языках: том с черным обрезом по-прежнему лежал на груде других книг. Марион убедилась, что в данный момент монах ее не видит, схватила книгу и спрятала под свитером.

Джереми Мэтсон стер чернильное пятно с указательного пальца и вернулся к своему рассказу. Керосиновая лампа горела над письменным столом, подвешенная к балке железнодорожного вагона. Ковер возле входа был исполосован бороздками цвета янтаря — это скопления песчинок, их переливающихся струек, которые появились из-за привычки стряхивать песок с подошв сразу за порогом, прежде чем снять обувь. Количество песчинок свидетельствовало о большом числе гостей. Возле двери висел термометр с метр в высоту, показывающий температуру по шкале Фаренгейта. Жара еще давала себя знать, несмотря на то что ночь уже наступила.

По мере того как взгляд посетителя уходил дальше, в глубь вагона, свет становился все более тусклым, как будто боялся приоткрыть тайны личной жизни Джереми Мэтсона. Хорошая мебель отражала или поглощала отблески пламени; лакированное дерево не новое, но крепкое, а бархат, покрывавший стены, сохранил мягкость. Подальше от двери, у большого письменного стола, где работал детектив, располагались напротив друг друга два кожаных дивана; обивка потрескалась от жары. Между диванами — журнальный столик с инкрустациями. На сиденьях диванов валялись смятые листки с машинописным текстом и печатью полиции Каира. Несколько черно-белых фотографий выглядывали из кипы бумаг, нагревшихся от сильной летней жары.

Первая из фотографий перечеркнута длинной линией, проведенной красными чернилами, будто в знак резкого осуждения. На ней виднелась белая стена и одетый в костюм человек; увидеть его лицо было невозможно, так как он наклонился и опустил голову вниз, схватившись за рукоятку лопаты; ниточки слюны тянулись у него изо рта до самой земли, напоминая паутинки, только что сплетенные пауком. В левом углу фотографии — стена, выходящая к неясно видимой боковой аллее; густые тени делали почти неразличимыми силуэты людей, собравшихся вокруг какой-то массы на земле.

На второй фотографии — снятая крупным планом большая плетенная из соломы кукла. Очень потрепанная, она, видимо, тут же развалилась бы на части, тронь ее кто-нибудь; на корпусе куклы неумело изображено некое подобие платья — то ли рисунок, то ли пятно, темное и влажное.

На третьей фотографии запечатлены ботинки горожанина, причем ботинки западного типа, недавно навощенные, хотя и покрытые слоем пыли; между ними что-то лежало на земле. Очевидно, вокруг стояло много людей, однако в кадр попали только ступни и икры ног. Фокус снимка приходился на маленькую, пухленькую ручонку, лежавшую на утрамбованной поверхности, — как видно, на земле той же улочки. Кисть руки слегка сжата; кожа слишком гладкая для взрослого человека; запястье покрыто тем же смолистым веществом алого цвета, что и на кукле.

Другие фотографии, около десятка, налезали одна на другую, но все были повернуты лицевой стороной к кожаной обивке дивана. Пламя лампы больше почти ничего не освещало, во тьме оставалась часть помещения, которая постепенно сужалась — проход в ванную комнату. С правой стороны еще один проход вел в спальню. Большое наклонное зеркало на ножках придавало комнате иллюзию глубины, отражая самые дальние углы. Напротив туалетного столика, занятого номерами фотожурнала, возле вольтеровского кресла, заваленного одеждой, стояла большая кровать с измятой простыней; у ее ножек, на ковре, валялась перевернутая вверх дном резная деревянная миска; из нее высыпалась куча окурков и целое море пепла…

На ночном столике фотография женщины — проникающего через два небольших окошка света звездной ночи недостаточно, чтобы различить черты ее лица.

Тут в другом конце вагона зашипел чайник, поставленный на чугунную кухонную плиту. Джереми встал, снял его с огня, обхватив ручку грязной тряпкой, и заварил чай. Благоухание сухих листочков мяты тут же распространилось по всей комнате; прислонившись к спинке дивана, Мэтсон с удовольствием сделал глоток обжигающего напитка. Вопреки обыкновению он не снял сапоги и ноги его внутри буквально горели. На нем была рубашка с множеством карманов; подбородок зарос щетиной — утром не хватило времени побриться. Впрочем, это ему шло, делая немного полнее на редкость впалые щеки и несколько менее мясистым рот.

Джереми прикрыл лицо рукой — тонкий нос с горбинкой, брови цвета воронова крыла. Керосиновая лампа бросала на открытый лоб медно-красный отблеск; черные волосы зачесаны назад. По словам женщин, которые потягивали салеб[26] и предавались болтовне на террасах перед клубами, где он время от времени бывал, Джереми Мэтсон был «пламенным красавцем»: в этом человеке будто смешались звериная сущность Африки и британская элегантность.

Все знали, что он детектив и к тому же великолепный охотник: участвовал в дерзком сафари на бескрайнем диком Юге. И еще все знали: ни одна женщина Каира не могла похвастать, что делила ложе с Джереми Мэтсоном. Шептались о том, что он однолюб, говорили о какой-то связанной с ним тайне, распускали разные слухи…

Стакан с тихим звяканьем опустился на поверхность стола; Джереми Мэтсон с хрустом расправил длинные сильные пальцы — эти руки заставляли учащенно биться сердца женщин из высшего общества колониального Каира. Джереми открыл дверь вагона: тропинка вела к навесу. Под ним — ковер, полностью засыпанный песком, шезлонги, деревянный шест из-под зонта, многочисленные ящики с имуществом и продуктовыми запасами; на ящиках этикетки — «Собственность армии». Джереми лениво передвинул одно из кресел и устроился рядом с навесом.

Ночи удалось утихомирить ярость солнца: стало гораздо прохладнее, но пройдет еще час или два, прежде чем в вагоне спадет духота. Прямо напротив Мэтсона рельсы вплетались в столь любимый им пейзаж: череда стальных червей, поблескивающих под луной, уходящих в бесконечность, подобно нитям судьбы, разворачивающимся из клубка… Немного ниже, за зданием, где располагался Музей железной дороги, за гигантским ртом-аркой из покрашенного в оранжевый цвет камня, высиживал стальных змей Центральный вокзал. Под этим сводом находили временное убежище безвестные путешественники. В сотне метров от вагона, в котором жил Джереми Мэтсон, с громыханием проехал трамвай с пучком голубых искр на короне токоприемника. Трамвайная линия вела в шикарные кварталы Гелиополя, расположенные к северо-востоку от города. Женщины и мужчины ездили в разных вагонах; на многих лицах улыбки, какая-то девушка даже громко смеялась — здесь было много молодых европейцев.

Джереми провожал трамвай взглядом, пока от вагона не осталась лишь сияющая дымка, подсвеченная красными фарами. Губы его сжались так плотно, что начали бледнеть; он громко сглотнул; рука шарила в кармане штанов из бежевой ткани… Наконец он вытащил оттуда порванный листок бумаги. Несколько строчек текста, написанного красивым почерком, покрывали верхнюю половину записки. Рука Джереми закрывала ее почти целиком, за исключением самой последней фразы: «Самир. 5 лет». Он сжал кулак, но все попытки справиться с комком в горле оказались тщетными — глаза затуманила влажная пелена; под чисто выбритой кожей скул перекатывались желваки.

Ночь смотрела на него миллионами звезд — ясными, слегка подрагивающими глазами небесных циклопов. Капля упала на записку рядом с именем Самир и тут же впиталась в бумагу. Жидкость расплывалась по волокнам, влажное пятно росло, становилось все больше и наконец достигло имени мальчика.

Во вторник утром Марион открыла дверь брату Дамьену. Она была жизнерадостной и нарядной: поверх свитера и джинсов надела пальто из белой шерсти, на голову — шерстяную шапочку, за спиной на ремне висела сумка. Брат Дамьен взглянул ей в лицо так внимательно, как будто раньше никогда ее не видел: зеленые глаза женщины словно стали ярче… Монах на секунду задумался о происхождении ранки на ее нижней губе, но сумел обуздать свое любопытство.

В Авранш они приехали до половины десятого и сразу поднялись в комнату под крышей. Работа по составлению описи в полном молчании протекала до полудня, когда монах предложил Марион спуститься на обед. Она рассчитывала, что ей удастся отделаться от компании и в одиночестве почитать дневник, лежавший в сумке, однако обстоятельства сложились иначе. Хранитель библиотеки настоятельно приглашал их пообедать вместе, чтобы затем провести детальный исторический обзор рукописного наследия Мон-Сен-Мишель.

Когда в конце дня Марион и брат Дамьен возвратились в аббатство, женщина почувствовала, что у нее начинает болеть голова. Что стало причиной — постоянное напряжение глаз при чтении заголовков в потемках или пыль? В стенном шкафчике ванной комнаты Марион отыскала упаковку эффералгана, приняла лекарство и легла на постель в ожидании, пока боль спадет. Сумерки ее убаюкали, и Марион провалилась в бессознательное состояние полусна…

Видела, как открылась дверца платяного шкафа, показались пестрые края ее вещей, сложенных стопкой, как цвета перемешались… Затем острота зрения стала постепенно возвращаться; неожиданно Марион вновь стала совершенно ясно различать каждую деталь: рукава блузок скомканы как попало — она никогда не положила бы так свою одежду, тут она отличалась маниакальной педантичностью. Вещи надо складывать безукоризненно, чтобы не приходилось еще раз проглаживать их утюгом по утрам. Что касается ее нынешнего местопребывания, Марион прекрасно помнила, как возмущалась, что в шкафу отсутствуют плечики для одежды; ей пришлось постараться, чтобы сложить блузки в аккуратную стопку. А теперь концы рукавов торчат наружу… да, не все, но некоторые — совершенно точно. Кто-то передвигал или по крайней мере поднимал ее одежду!

Марион спрыгнула с кровати так стремительно, что закружилась голова; ей пришлось постоять у постели, пока головокружение не прошло. Осмотрела комнату, диван, кровать, ванную; спустилась вниз, в прихожую; задыхаясь, тщательно обыскала все закоулки, в любой момент готовая закричать и нанести удар по подозрительному объекту. Затем вернулась в прихожую и, убедившись, что телефон никуда не пропал, внимательно его осмотрела. Пока она еще недостаточно хорошо знала этот дом — трудно понять, поменялось ли местоположение еще каких-нибудь предметов. А интуиция подсказывала ей, что это именно так. Должна ли она немедленно позвонить в ДСТ? Дом пуст, никого нет, напрямую ей ничто не угрожает. Но кто-то побывал здесь, пока она работала в Авранше. Она заставила себя отдышаться; никто не сможет отыскать ее здесь, никто, она в безопасности, гарантированной ДСТ. Это их работа, они профессионалы, а значит, нечего бояться. Сердце мало-помалу стало биться с обычной частотой: замок не взломан — значит, в комнату проник кто-то из членов братии, кто-то, у кого есть ключ от дома. «Знаете что, это уже чересчур!»

Марион схватила телефонную трубку и набрала один из номеров, записанных сестрой Анной. Послышался певучий голос сестры Габриэлы.

— Сестра Габриэла, это Марион. Будьте добры, позовите сестру Анну!

Ее не заставили ждать долго — сестра Анна взяла трубку почти мгновенно.

— Здравствуйте! Чем могу вам помочь? Может быть, вы присоединитесь к нам за ужи…

— У кого есть ключ от моего дома? — спросила Марион.

— Что? Разве что-то случи…

— У кого есть ключ?

— Ну, у нас… то есть я хочу сказать — у братии. Здесь, в монастырских покоях, есть дубликаты от всех наших ключей. Большинство братьев и сестер пользуются ими ежедневно, чтобы передвигаться по аббатству. Здесь есть ключи от всех дверей, в том числе от разных построек, составляющих собственность монастыря, — как, например, от дома, в котором вы живете. В чем дело, Марион? Я чувствую, вы взволнованы. Что-то случилось?

Марион обдумывала ответ — она не ожидала услышать подобное.

— Марион?

— Да… нет, все в порядке… я… извините, у меня просто очередной приступ паранойи.

— Тогда вам стоит присоединиться к нам, мы…

— Нет, благодарю вас за приглашение, лучше отдохну дома. У меня есть чем заняться. Еще раз спасибо и спокойной ночи! — Она повесила трубку.

Любой член братии имеет доступ к ее комнатам… ну так что же, что из этого следует? Речь ведь не идет об определении личности подозреваемого, раз она больше не находится в центре заговора. Но кто-то проник к ней в дом и рылся в ее вещах!

«Сестра Анна или кто-нибудь другой, — предположила Марион, — чтобы убедиться, что у меня нет ничего представляющего опасность для меня самой… например, оружия… Она отвечает за мою безопасность. Вот и удостоверялась, что в припадке хандры я не выкину какую-нибудь глупость… Именно так я поступила бы на ее месте. А записка, загадка? Это игра… чья и с какой целью? Чтобы отвлечь меня, заставить думать о другом…»

Подобные рассуждения так и не убедили Марион. Слишком многое оставалось неясным, идеи бурлили в голове… Единственное, в чем она была уверена, — в разговоре с любым человеком ей следует держать язык за зубами. Будь то игра, придуманная братией, чтобы не выпускать ее из виду и помочь провести здесь время, или результат действий одного человека, преследующего собственные цели, — ей следует держаться в стороне, наблюдать и вступить в дело только в нужный момент.

Впрочем, это не мешает ей принять некоторые меры предосторожности. Стоит вызвать слесаря, как это тут же станет известно всему острову. Но она во всяком случае имеет право оградить свою личную жизнь от посягательств извне. Женщина убрала несколько вещиц с одноногого круглого столика в прихожей и стала двигать его к входной двери, пока он не стукнулся об нее. Тогда она выпрямилась и сделала глубокий вдох. Это гарантирует, что никто не войдет в дом, пока она сама находится внутри. Возможно, эта предосторожность и окажется излишней — ведь, если ей действительно что-то угрожает, круглый столик ее не спасет. В этом случае лучше тут же позвонить в ДСТ и дать им знать о возникшей проблеме. С другой стороны, если все происшедшее — результат действий, предпринятых другими людьми для ее же безопасности, тем более нечего бояться и эта импровизированная баррикада не имеет смысла. «Да, но она поможет мне — поможет спать спокойно. Хуже от нее не будет».

Марион так и не поужинала как следует. Провела большую часть вечера на диване, откуда караулила вход в комнату, время от времени рассеянно глядя в телевизор. Мысленно вновь и вновь возвращалась к дневнику Джереми Мэтсона: у него прекрасно получилось рассказать о бытовой стороне своей жизни, описать место, где он обитал, — этот когда-то роскошный, а теперь кое-как обустроенный вагон. Безо всякой скромности он писал о себе как о хорошем человеке и поверял бумаге свою грусть, ничуть не сдерживаясь, что удивляло Марион. Джереми поразительно точно подбирал слова, и это отражалось на восприятии текста. Почти сразу становилось понятно: в тексте нет и намека на желание автора показать себя в лучшем свете. Как признавался он сам, единственная его цель — поведать о драме, предвестники которой появились уже на первых страницах.

Недавние события несколько охладили читательский пыл Марион. Тем не менее любопытство возобладало. Кем был Джереми Мэтсон, если отрешиться от его собственного предисловия? Что он за человек? И какая мрачная история связана с погибшими детьми, над списком которых он, по собственному признанию, проливал слезы?

Марион придвинула к себе книгу в черном переплете, открыла бутылку джина, плеснула немного в стакан с апельсиновым соком и устроилась на мягком диване. За оконным стеклом один за другим гасли огни в засыпающей деревне. Она открыла рукопись и нашла место, где остановилась в прошлый раз.

Детектив Джереми Мэтсон был в Каире своим человеком не только благодаря профессиональным обязанностям. Он имел отличную репутацию и пользовался авторитетом у представителей местного европейского бомонда. Многие добивались его расположения. Как миротворец Мэтсон не знал себе равных. Мог удачно вмешаться в конфликт из-за уведенной любовницы, заставить забыть о том, как бакшиш[27] превратился во взятку, или просто вовремя снабдить человека точной и тщательно собранной информацией. Слава Мэтсона гремела по всем салонам, частным клубам, на приемах и званых ужинах. Его имя шептали на ухо отчаявшимся как последнее, поистине волшебное средство.

Однако по облику детектива никто не предположил бы, что он столь востребованный в обществе человек. Он не имел ничего общего с посетителями модных салонов, по внешнему виду больше походил на дикаря и вел подчеркнуто замкнутый образ жизни. Просители входили к нему на цыпочках, как будто не верили, что им придется просить этого непостижимого человека об услуге. Очередного клиента он всегда встречал одним и тем же косым взглядом, одаривал кривой ухмылкой и завершал разговор традиционным: «Посмотрю, что здесь можно сделать». А затем решал проблему с неподражаемым мастерством.

Важнейшими его достоинствами были, во-первых, бесспорное умение хранить тайны и, во-вторых, широкий круг знакомств. Его имя было на слуху у фонтанов в старой части Каира и в кофейнях, его одинаково хорошо знали слуги в лучших отелях и секретари в министерствах. В Каире он жил уже девять лет; приехал сюда по собственному желанию, получив диплом юриста, и сразу пошел работать в полицию. В Каире были экзотика, приключения, солнце… Более того, здесь не так жестко, как в Европе, соблюдались законы иерархии. Джереми рассчитывал, что это поможет ему быстро продвинуться по службе и стать следователем; так и случилось. Помимо прочего, здесь Мэтсон располагал свободой действий, немыслимой в Лондоне или в любом другом городе Англии. После того как его шкура девять лет жарилась под солнцем возле пирамид, он никогда уже не попросил бы о переводе назад, в метрополию.

Три верховных комиссара сменили друг друга за время его службы; он был свидетелем антиколониальных выступлений, вспышек насилия, признания Англией независимости Египта, открытия гробницы Тутанхамона. Эти без малого десять лет оказались богаты на славные и трагические события, доставившие Мэтсону много увлекательных минут. Каир захватил его в свои сети; неуловимое обаяние этого города скрывалось в линии минаретов, возвышающихся над крышами; пении муэдзинов; роскоши быть англичанином среди арабов; горячем ветре пустыни, ежедневно приносящем жару; в чувстве постоянной опасности, которая может материализоваться когда угодно и в какой угодно форме. Таким и должен быть город «Тысячи и одной ночи». В сравнении с ней лондонский смог и размеренный образ жизни на берегах Темзы потеряли всю привлекательность.

Здесь европейцы имели право носить оружие; ночами в два счета мог вспыхнуть огромный пожар, устроенный националистами, а каждая трапеза имела привкус античности. В Каире никто уже не творил историю — люди сами становились ее частью, жили с ней бок о бок. В этом городе тайны обладали таким весом, как нигде в мире, легенды становились реальностью. Песок и солнце окружали улицы и придавали существованию специфическую горечь, что побуждало людей жить как можно более насыщенной жизнью. Каир был подобен кобре, свернувшейся в спираль между горами Мукаттам и рекой Нил. Укус этой змеи не убивал человека наповал, но лишал всякой воли, а противоядия не существовало.

Египетская полиция под командованием англичанина, которого в Египте звали Рассел-паша, проводила основную часть расследований, но кое-где, в самых стратегически важных местах, контроль осуществляли одни англичане. Джереми Мэтсон главным образом отвечал за дела, затрагивающие личные или имущественные интересы европейцев; он играл важную роль в местной политике. Двуликий Египет был вынужден существовать в условиях фактического двоевластия, причем оказалось непросто справляться то с колониальными капризами одних, то с националистическим пылом других.

Теперь, когда Джереми Мэтсон стал детективом, он ни во что не ставил свой карьерный рост. Точно так же насмехался над демагогическими призывами ко всеобщему согласию; неоднократно повторял, что служит интересам своей должности, а не интересам нации. Расследования проводил, действуя с мастерством истинного игрока в двух совершенно разных пластах культуры: с одинаковым пылом вел дело об убийстве нищего араба и об ограблении дома богатой англичанки. Конечно, он не мог не знать, что рвение его каирских коллег при проведении расследования слишком часто определялось личной заинтересованностью, вовлеченностью в это дело представителей имущих классов или просто прихотью. И Мэтсон взял за правило сеять раздоры там, где полностью отсутствовала честность, чтобы время от времени давать змеиному гнезду хорошего пинка и видеть, как его обитатели корчатся в конвульсиях. С самого начала Джереми провел грань, пусть и достаточно тонкую, между официальной работой и частными заказами. Выполняя те или иные поручения, крайне редко брал за них деньги, но зато регулярно пополнял число своих агентов и информаторов, собирал биографические справки о разных личностях, позволяя себе при случае требовать ответной услуги в качестве платы. Именно таким образом в городе и сформировалась широкая сеть из обязанных лично ему людей.

Когда в конце февраля Джереми Мэтсон случайно услышал разговор сослуживцев о трупе ребенка, найденном в брошенном доме в северо-восточной части квартала Эль-Аббасия, он немедленно принялся выяснять подробности. Мрачная новость сама по себе не была чем-то из ряда вон выходящим: этот район представлял собой скопление лачуг, где смерть часто находила новые жертвы. Гораздо большее удивление вызывало состояние тела в момент его обнаружения. Выйдя из бюро, Мэтсон присоединился к двум офицерам полиции. Один недавно вернулся с места преступления, бледный, как парус фелуки.[28] Он отказался сообщить точные детали, однако поведал следующее: на уровне пояса ребенок буквально разорван надвое, как будто сделан из мягкой древесины; туловище вывернуто назад невообразимым углом и пробито насквозь сломанными костями ребер. Об изнасиловании речь пока не шла, хотя определенные следы указывали и на это.

Расследование дела поручили известному инспектору Азиму Абд-эль-Дайиму. Коренной каирец, он прекрасно знал квартал Эль-Аббасия. Все это позволяло ему работать в подобном месте, не рискуя немедленно быть растерзанным местными жителями. Однако инспектор не нашел ни одного свидетеля и ни одной улики.

Второго марта на грязной улочке в районе Эль-Хусейния обнаружили тело шестилетней девочки; она не была разорвана надвое, но ее состояние оказалось не менее ужасным. Пять человек, один за другим, подходили к изголовью постели, где лежало тело, и ни одному не удалось сохранить спокойствие: никто не смог сдержать слез, некоторых рвало, других потом в течение многих ночей преследовали кошмары.

Самир стал третьей невинной жертвой: его нашли на кладбище Баб аль-Наср,[29] голова ребенка лежала плашмя на могильной плите.

Связь между преступлениями не вызывала сомнений. Хотя следы насилия имели разный характер, каждое из убийств отличалось невообразимой жестокостью. Трудно поверить, что эти преступления — дело человеческих рук. Все трое детей жили в бедных кварталах, в семьях, практически не имевших средств к существованию; все почти одного возраста. Все трое были замучены до смерти, исцарапаны, покусаны — до такой степени, что куски плоти буквально отрывались от тел; трупы еще и подверглись осквернению.

Джереми Мэтсон оборвал трубку телефона; детектива видели сразу в нескольких местах. Он перестал расследовать убийство археолога, который вел раскопки в подземельях Каира, тем более что это расследование все равно зашло в тупик; добился, чтобы дело об изуродованных детях поручили ему. Азима Абд-эль-Дайима назначили его напарником, так как тот знал арабский язык и имел другой цвет кожи. Спустя три дня, 14 марта 1928 года, зазвонил телефон Мэтсона — и с этого момента жизнь детектива полетела в тартарары.

Марион положила книгу в черном переплете на колени, одним глотком допила остатки джина с апельсиновым соком и налила второй стакан. Живительная влага снова обожгла горло, оставляя горьковатый привкус — как и написанное в дневнике. Марион погладила обложку ладонью; начало очень сильное. Автор явно редактировал текст некоторое время спустя, причем уделял особое внимание последовательности изложения фактов. Вводя читателя в курс дела, он использовал прием ретроспекции.[30] От первых же фраз веяло грустью; душа Джереми Мэтсона явно была изранена, страдание сочилось словами из-под переплета. Вопреки тому, что автор утверждал в предисловии, книга воспринималась совсем не как сухой отчет о происшедших событиях: Джереми до последней капли излил здесь свою боль.

Еще один момент беспокоил Марион: автор крайне редко употреблял местоимение «я», а писал «мы», словно стремясь спрятаться среди других. Под этим словом подразумевались полиция, англичане, люди вообще или их отдельные группы.

Марион была под впечатлением от прочитанного. Сначала она не очень хотела знать подробности об убийстве детей; однако любопытство все усиливалось. Женщина наклонилась к будильнику: который час? Так, сейчас 23 часа 12 минут; пока она не чувствовала ни малейшей усталости. Марион бросила взгляд в окно, на покатые крыши деревни, а затем вновь взяла раскрытую книгу в руки.

Наступила полночь; Марион отложила дневник. От джина с апельсиновым соком у нее начало шуметь в голове. С удивлением оглядела она плохо освещенную комнату, спрашивая себя, что здесь делает, однако быстро восстановила в памяти обстановку своего нового дома. От послеобеденного происшествия осталось лишь дурное воспоминание, вдобавок затуманенное алкоголем. Марион чувствовала себя выбитой из колеи, полностью утратившей чувство реальности. Виноват был фрагмент дневника, который она только что прочитала. Она как будто не читала книгу, а сама обнаружила мертвого ребенка. Слова обладали над ней огромной властью — служили воротами в мир воображаемого; затянули ее в странный фильм о прошлом, и она там потерялась.

Марион потянулась, что-то бормоча сквозь зубы; она ощущала усталость.

— А ведь ты пьяна, дорогая! — констатировала она громко.

Поднялась в спальню и, едва начав раздеваться, вспомнила, что оставила книгу в черном переплете внизу, в гостиной… остановилась в нерешительности — так не хотелось спускаться… Но желание иметь книгу при себе перевесило — Марион вздохнула и вернулась.

За оконным стеклом ночь убаюкивала засыпающую деревню. Марион постояла в темной гостиной, любуясь безжизненными крышами и окнами, потом поднялась в спальню и, наконец, разделась. Складывая вещи в маленьком предбаннике между ванной комнатой и спальней, случайно взглянула на собственное отражение в зеркале: бедра у нее все еще роскошные. Марион повернулась. «Попка тоже очень даже ничего», — сказала она себе.

Ее слегка округлившийся живот за последнее время вновь стал плоским. Грудь уже нельзя было назвать крепкой, но Марион сочла ее вполне симпатичной. Больше всего ее разочаровали руки — с податливыми трицепсами и рыхлой кожей на бицепсах. Все свои недостатки она знала наизусть, зеркало помогало ей не больше, чем суфлер — хорошему театральному актеру. Вопреки всему тело ее было цветущим. Этому не помешало ни отсутствие регулярных сексуальных отношений, ни одиночество с соответствующим бытом. К тому же Марион никогда не использовала свое тело как инструмент для обустройства и улучшения собственной жизни.

Самую большую и серьезную проблему представляло собой лицо: с течением лет морщины, свидетельствующие о возрасте, обрисовывались все более явно. Лицо становилось блеклым, если она переставала регулярно посещать косметические салоны и солярии. Светло-русые волосы также начинали сдавать позиции, в отдельных местах уступая неизбежной седине.

Однако в целом, решила Марион, на вид она вполне недурна… Да что там лукавить — ей грех жаловаться: несмотря ни на что, она остается красавицей. Морщины же только подчеркивали интеллигентность нежного лица… И тут Марион прыснула со смеху: да она бредит! Женщины бледнеют от ужаса при мысли, что когда-нибудь увянут и в результате потеряют любовь мужа или перестанут быть объектом внимания незнакомых мужчин. А она боится, что ее одиночество окажется вечным… Ведь прежде чем хранить чью-то любовь, ее сначала следует завоевать.

— Ты несешь полную чепуху… — пробормотала Марион, чувствуя, что от нее пахнет алкоголем. — Да ты совсем под мухой!

Она легла в холодную постель, не надев ни пижамы, ни ночной рубашки, и закрыла глаза. Провела руками по бокам; одна рука скользнула по бедру, слегка дотронулась до лобка…

Марион повернулась на бок, резко натянув одеяло по самую шею: не сегодня, она слишком устала! Где-то в дальних закоулках сознания еще полыхало солнце Египта… Жара убаюкивала ее. Джереми Мэтсон взял ее за плечи и нежно погладил по волосам. От него так хорошо пахло… запах мужчины, почти зверя. Он притягивал, обладал непреодолимым, магнетическим обаянием. Женщина почувствовала, как их губы сближаются… Рука на одеяле сжалась крепче — она заснула.

Джереми Мэтсон и его коллега Азим Абд-эль-Дайим пробирались сквозь толпу на пешеходной улице квартала Эль-Муски. Здесь передвигались только пешком или, в случае необходимости, верхом на осле — плотность толпы и огромное количество прилавков не позволяли ничего другого. Под высокими фасадами обветшалых зданий с далеко выступающими балконами теснились вытянутые в глубину лавки и магазинчики. Без всякого порядка они простирались порой до середины улицы и все вместе сплетались в длинную череду многоцветных пятен и экзотических благовоний. Джереми прошел под огромным ковром из шкуры верблюда, растянутым в качестве тента и издававшим кислый, тошнотворный запах. Торговец шелком окликнул англичанина, но тут же ретировался, когда Азим резко ответил ему по-арабски. Шелковые пелерины красного, зеленого, голубого, желтого цветов и их различных оттенков одна за другой оставались в стороне, открывая доступ к лабиринту корзин, заполненных приторно пахнущими финиками и крупным инжиром. Вокруг говорили и кричали по-арабски. Люди смеялись и хохотали, разевая беззубые рты, зорко следили друг за другом или провожали соседей взглядами из-под глубоко надвинутых фесок и тюрбанов. От солнца толпу защищали навесы из дубленой кожи, пологи из ткани и подобные им древние как мир приспособления.

— Но почему «охотник»? — спросил Азим. — Вы вдруг стали говорить об убийце как об охотнике. Возможно, это просто зверь, безумец, которого следует казнить, но зачем называть его охотником?

— Потому что он поступает именно так. Во время сафари я долгие часы еду по саванне, выискивая добычу; издалека, очень осторожно подкрадываюсь к ней, причем, если возможно, откуда-нибудь сверху. Допустим, жертва замечает меня. В этом случае я стараюсь гнать ее туда, куда нужно мне, так чтобы она оказалась в кольце из природных преград или в каком-нибудь тупике, фактически стала пленницей. Ну а если я при этом нахожусь над несчастным существом, мне остается только броситься на него и быстро прикончить.

— Но это, без сомнения, помешательство, господин. Нужно совсем сойти с ума, чтобы убить ребенка. А он не просто убил — он устроил настоящую бойню. Это невменяемый человек! — продолжал возмущаться египтянин.

— Не только, Азим, здесь есть что-то еще. Он не просто убил этого ребенка — он выследил его; вел на него охоту. А основное удовольствие на охоте заключается вовсе не в последней секунде, когда ты нажимаешь на курок, хотя это мгновение тоже прекрасно. Главное — это предшествующий выстрелу ритуал, медленное и полное мелочей действо. Ты находишь следы предполагаемой дичи, идешь по ним, видишь ее издали, начинаешь вести в определенном направлении, загоняешь в ловушку. Вот в чем истинное наслаждение. И убийца все это проделал: он охотился и получал удовольствие от преследования.

Азим помахал рукой в воздухе в знак протеста.

— И тем не менее, — продолжал Джереми, — преступник прятался за стеной, на крыше мавзолея, в ожидании жертвы. Он ждал, чтобы внезапно броситься на ребенка, не оставив тому ни малейшего шанса. А затем еще и «поиграл» с ним… Да, это ужасный, порочный склад ума, но характерный для охотника. Он наслаждался процессом.

— Откуда вы это взяли? Вы заглянули в его мысли?

— Нам позволяют утверждать это найденные улики.

— Скажете вы мне наконец, что нашли там, наверху? — спросил Азим.

Детективы пробирались по бесконечному тоннелю из подвешенных в воздухе мешков с пряностями. От накатывавших одна за другой волн резких ароматов перехватывало дыхание.

— То, что дало мне повод говорить о нем как о гнусном, извращенном охотнике, Азим. Сперма.

— Что?

— Вы прекрасно меня слышали. Это его сперма, я уверен. Его возбуждение было настолько велико, что он не смог сдержаться. Ходят слухи, что такое случается с величайшими из известных охотников. В лучшие мгновения облавы у них наступает… оргазм. Они просто не могут себя контролировать. И для нас это хорошо.

— Хорошо для нас? Какой вы после этого британец, если говорите такое? Рассуждаете об охотнике, о сексуальных актах и… Хорошо для нас?

— Да, это дает нам массу новых сведений, — продолжал Джереми, не обращая ни малейшего внимания на крайнее удивление коллеги. — Прежде всего, мы можем в общих чертах представить его характер. Затем, мы точно знаем, что это мужчина, а не женщина, сбежавшая из дома для умалишенных. Мы можем предположить, что он носит бубу[34] или джелабу,[35] иначе его сперма не попала бы на землю. Ведь едва ли возможно, чтобы охотник поджидал жертву со спущенными штанами. И наконец, самое главное: мы знаем, что он каким-то образом был осведомлен о планах несчастного ребенка.

Азим остановился посреди улицы, на самой стремнине нескончаемого людского потока. Прохожие натыкались на него, но никто не возмущался.

— Что-то я вас не понимаю, — признался египтянин.

— Подумайте, друг мой… Если этот человек прятался там, готовый к нападению, значит, он знал, что ребенок собирается прийти. Раз возбуждение достигло такой степени, трудно представить, что убийца мог броситься на случайно оказавшегося там прохожего. Нет, он готовился к атаке заранее, задолго до появления ребенка; явно подстерегал его, прежде чем напасть. Думаю, вы легко согласитесь, что гробница калифов вовсе не то место, где обычно гуляют дети! Убийца знал, что жертва вот-вот придет, потому что каким-то образом заманил ее сюда или получил информацию о планах ребенка. Вот ниточка, которую мы должны распутать.

Джереми вытер рукавом пот со лба.

— Но остается еще ужас, который испытал ребенок, — произнес он мрачно.

— Вы имеете в виду поседевшие волосы?

— Непонятно, как ребенок, пусть даже застигнутый врасплох, мог настолько испугаться.

Азим некоторое время подбирал подходящий термин в своем словарном запасе английского и наконец сказал:

— Физиономия убийцы. Возможно, внешне он столь же уродлив, сколь и внутри.

— Может быть, может быть…

Подбородок Азима сморщился, увенчанная тюрбаном голова египтянина качнулась в знак согласия.

— Как бы то ни было, я впечатлен вашей находкой. Все выглядит совершенно логичным. И в итоге мы действительно получаем ниточку. Браво! Более того, в пользу гипотезы убийцы-охотника можно добавить еще одно наблюдение, которое я сделал в ходе обследования места преступления: приверженность к определенной территории. Заметьте, убийца всегда находит свои жертвы в одном и том же районе — в восточной части Каира, от стен Цитадели до квартала Эль-Аббасия. Он четко ограничил собственную зону охоты.

— Да, так и есть. Над этим, возможно, еще нужно работать. Однако прежде всего следует установить личность несчастного паренька. — Джереми сунул в рот финик, который за несколько секунд до этого ловко стянул с соседнего прилавка.

— У вас блестящий аналитический ум, — заметил Азим. — Счастье следить за ходом рассуждений такого детектива, как вы.

Пристально взглянув на египтянина, Джереми поправил его:

— Я рассуждал не как детектив, Азим, потому что сыщику не доводилось испытывать подобных чувств. Нет, во мне говорил охотник.

Утром в четверг, когда Марион проснулась, вся деревня утопала в густом тумане. Приняв душ и выйдя из ванны, женщина увидела, что клубы тумана, напоминающие облака из белой ваты, постепенно рассеиваются, отступая к морю.

Она надела джинсы и свитер с воротником, накинула непромокаемый плащ и вышла на улицу подышать. Стены домов и мостовая еще оставались влажными; большинство лавок пока что не открылись. До Марион донеслось прерывистое дыхание бегущего трусцой человека — он приближался к ней со спины. Сделав шаг в сторону, чтобы освободить дорогу, с удивлением увидела, что это брат Дамьен. В спортивном костюме, он весьма приличным аллюром спускался вниз по Гранд-рю; на лице его не отражалось свойственного ему добродушия — ничего, кроме отчаянной решимости. На ходу сделав ей знак приветствия, он скрылся за поворотом.

Марион остановилась перед магазинчиком Беатрис, одним из немногих, которые оставались открытыми почти всегда.

— А он, оказывается, спортивен, этот брат Дамьен! — заметила она, входя в лавку.

— Ох, он… — хихикнула Беатрис, — да он мог бы бегом совершить паломничество в Компостеллу![42] Это же настоящий марафонец — почти каждый день бегает по дамбе. Ну а как поживает наша прекрасная парижанка?

Марион облокотилась на прилавок:

— Замечательный воздух здешних мест явно идет мне на пользу…

— В наших краях эта фраза означает: «Помираю со скуки».

Марион ответила подруге улыбкой.

— Ну, как твоя книжка, вычитала что-нибудь стоящее? — спросила Беатрис.

— Я заинтригована.

— Заинтригована? Учитывая, что это личный дневник? И что же там интригующего?

— Для начала — манера автора. Это рассказ о полицейском расследовании. Или, скорее, изложение точки зрения того, кто проводил расследование.

— И?

— На данный момент — больше добавить нечего. Знакомлюсь с Джереми.

— Ага, Джереми… смотри-ка… вы уже зовете друг друга по имени?

Марион подмигнула ей, вставая на ноги:

— Именно так. Сегодня продолжу. Можешь посоветовать мне какое-нибудь место в аббатстве или его окрестностях? Ну, знаешь, приятное местечко, которое подходит для создания общего фона.

Беатрис обратила взор к потолку в поисках вдохновения и наконец произнесла:

— Конечно, можно устроиться на крепостных стенах, но верхние этажи аббатства вне конкуренции. Там, в одном из залов, ты по крайней мере будешь защищена от ветра. Если попросишь разрешения, думаю, тебя туда пустят.

Марион чуть не сказала в ответ, что уже обладает правом свободного прохода по территории монастыря и связкой ключей от разных дверей, но что-то удержало ее. Не зная местных нравов, женщина опасалась, что о ней могут плохо подумать, если она начнет разглагольствовать о новообретенных привилегиях.

Подруги проболтали еще около часа, затем Марион поднялась домой за дневником. Взяла волшебную связку ключей и по бесконечным лестницам стала взбираться к вершине горы. Не дойдя до замка, увидела в стене здания черную дверь; из любопытства приблизилась и стала вставлять в замочную скважину ключи, один за другим. После нескольких неудачных попыток раздался щелчок открывающегося замка… Право прохода действовало! Ободренная успехом, Марион проскользнула внутрь, радуясь как ребенок, делающий что-то запрещенное. Тщательно закрыла за собой дверь, пересекла часть комнаты, предназначенной для проведения экскурсий и потому увешанной картами, и остановилась, только когда достигла северной стены. Отсюда ей открылся широкий вид на крутой склон, покрытый растительностью. Дерзкие растения ухитрялись выжить, несмотря на беспрестанные удары ветра.

Следуя вдоль Лa-Мервей, Марион вышла в западную часть сада, вновь поднялась по извивавшейся змеей лестнице и увидела очередную дверь. Через нее можно было пройти на самый нижний уровень и оказаться там, где она копалась в земле вместе с сестрой Анной. Вскоре Марион очутилась в хранилище — гигантском зале, разделенном на части колоннами. Перенесенные сюда цветы и кустарники все еще находились здесь, совсем недавно их кто-то поливал. Марион посчитала это место слишком темным и холодным и по винтовой лестнице поднялась на следующий этаж, в Рыцарский зал. Вспомнила, что проходила через него во время экскурсии, устроенной для нее монахиней, и неожиданно почувствовала, что хочет увидеться с ней…

«Ты не можешь относиться к ней как к пожилой женщине! Сколько ей лет — на пятнадцать больше, чем тебе? Да это смешно… дело в ее коже… при любых проявлениях эмоций у нее на лице образуется бесчисленное множество морщин». Вспомнила голубые глаза сестры Анны и вдруг подумала: а ведь в них светилась настоящая мудрость…

Подходит ли для чтения Рыцарский зал? Женщина пересекла длинный каменный лес, потом блуждала по извилистым коридорам, спускалась и поднималась по лестницам, открывала двери, ведущие в маленькие часовни или на улицу. Через некоторое время она перестала понимать, где находится.

Наконец вошла в Бель-Шез — старинную комнату для суда, который вершил аббат. Перед ней ровными рядами выстроилась целая армия скамеек со спинками. Напротив располагался длинный стол, занимающий место алтаря. Этот зал с удлиненными окнами и высоким деревянным потолком, по своей форме напоминающим корпус перевернутого корабля, показался ей как раз тем местом, где можно посидеть в тишине и спокойствии. Она даже присмотрела для себя в углу подходящий стул с мягким сиденьем. Подняла его, собираясь втиснуть в проход за огромным камином, неподалеку от окна, через которое в зал проникал серый свет. Разместившись таким образом, представила себя одной из смотрительниц Лувра — ведь каждая из них точно так же сидит у входа в очередной зал с экспонатами. Поерзала на стуле, пытаясь устроиться поудобнее, затем встала, чтобы подтащить к стулу еще и скамейку. Ужасающе громкий скрип деревянных ножек по полу разнесся на весь зал. Марион замерла, но услышала лишь, как свистит в коридоре ветер. Тогда она вновь принялась за работу и, достигнув цели, взгромоздилась на стул, положив ноги на скамейку. Вот теперь она действительно готова читать…

В зале было прохладно и сыро; Марион почувствовала озноб, по рукам побежали мурашки. Она открыла дневник, прежде всего желая узнать подробности о том, что связывало эту Иезавель с Джереми. Не успела прочитать первые строчки с того места, где остановилась в прошлый раз, как воображение пробудилось, буквы под ее взглядом расползлись, складываясь в картинку… Послышались звуки, донеслись запахи — и персонажи как будто ожили на самом деле.

Азим и Джереми встретились за завтраком в маленьком кафе, на террасе напротив садов Эзбекия. Сухая жара уже охватила стены города, покрывая лбы людей сальной пленкой пота. Двое следователей ничего не ели, довольствуясь дымящимся чаем. За их спиной группа служащих гостиницы, драгоманов, нанятых специально для этого случая, и прочих лиц, находящихся на службе у европейцев, выстроилась в очередь за билетами на концерт Ум Калсум.[43] Следователи обменялись информацией об итогах своих вчерашних поисков, которые ничего не дали ни одному, ни другому.

— Я постоянно думаю над словами доктора об этом кусочке рога, — признался Азим. — Он полагает, что это часть ногтя. Как такое воз можно? Разве у кого-нибудь могут быть такие ногти?

— Полностью согласен с вами. Старый доктор ошибается. Этот странный предмет может быть частью одежды…

Азим откинулся на спинку стула. Лучи встающего солнца осветили его круглое лицо; заблестели усы и волосы, покрытые входящей в моду аргентинской мазью.

— Понимаю, к чему вы клоните. Я и сам решил, что убийца должен быть арабом, — сказал египтянин. — Эти дети не знали английского языка. И никогда не стали бы доверять вашему соотечественнику, пусть даже немного говорящему по-арабски, настолько, чтобы согласиться прийти в одиночку в такое мрачное место.

— Если только им не пообещали хорошее вознаграждение, — поправил его Джереми. — Однако признаюсь, ваше предположение звучит вполне убедительно. Действительно, англичанин с большей вероятностью вызвал бы какие-то опасения. Впрочем, эти преступления мог совершить чернокожий суданец.

— Почему?

— Потому что в Каире их полным-полно,[44] они говорят на арабском, органично вписались в городское население, и их перестали замечать. А главное, представители определенных народностей могут носить традиционную одежду. На этот след убийцы вновь указывает дремлющий во мне охотник. Мужчины многих южных племен, отправляясь на охоту, надевают специальный, предписанный обычаем наряд — с амулетами, например, из слоновой кости или рога…

Азим грустно улыбнулся:

— По-прежнему увлечены идеей об охотнике? Но логика в этом есть. Единственное, в чем я с вами не согласен, — это участие чернокожих в преступлении. На ваш взгляд, суданцы малозаметны, но, с точки зрения каирца, суданец всегда остается суданцем. Однако заранее ничего утверждать нельзя; я задам несколько вопросов в кварталах, где жили жертвы.

Детективы отправились в путь около десяти часов. По их мнению, в это время уже можно было тревожить расспросами семьи предполагаемых жертв. Джереми не говорил по-арабски — основную роль предстояло сыграть Азиму. Тем не менее Мэтсон пожелал присутствовать при разговоре, чтобы продемонстрировать участие британских властей в проведении расследования и особенно — чтобы самому судить об образе жизни и положении этих семей.

Они начали с квартала Эль-Хусейния, расположенного над кладбищем Баб аль-Наср. У входа на шариа Нигм аль-Дин пришлось оставить автомобиль; некоторое время мужчины петляли в лабиринте сумрачных улочек, где дневной свет заслоняли высокие фасады ветхих зданий. Улицы были проложены по утрамбованной земле между строений, без сомнения насчитывавших минимум несколько веков, причем ни одно из них никогда не подвергалось даже мелкому ремонту. Детективам потребовался почти час, чтобы найти нужный им крошечный дом. Здесь теснились восемь членов семьи Самира, мальчика, найденного на расположенном рядом кладбище. Гостей усадили на покрытые заплатами подушки и предложили кипящего и невероятно сладкого чая. В средней комнате играли и кричали несколько детей, одетых в лохмотья.

Азим беседовал с главой семейства, дряхлым стариком. Ему было около семидесяти, но из-за кожи, напоминающей старый пергамент, он казался старше еще на двадцать — тридцать лет. Скорбь искажала его черты каждый раз, как Азим упоминал имя покойного сына. Низкий столик, на который жена поставила круглый поднос, представлял собой перевернутую вверх дном клетку для курицы. Заметив это, Джереми испытал еще большую неловкость — ведь его переслащенный чай, с точки зрения членов этой семьи, целое сокровище. Двое арабов обменивались фразами; время от времени Азим прерывал собеседника, возможно для того, чтобы прояснить какую-нибудь деталь. Глядя на лицо хозяйки дома, Джереми неоднократно замечал, что ей едва удается скрывать страх. В дверном проеме, ведущем на кухню, иногда мелькали загорелые лица, причем все время разные. По звучанию голосов, от тонкого дисканта до баса, Джереми понял, что в соседней комнате находится по меньшей мере один подросток приблизительно пятнадцати лет и несколько детей в возрасте от пяти до десяти. Взглянув на беседующих взрослых, очередной любопытствующий вновь исчезал — возвращался к шумной орде: судя по всему, ее не заставила присмиреть даже смерть одного из товарищей.

Джереми молча боролся с нарастающим нетерпением — культурный и языковой барьер не позволял ему вмешаться в разговор. Ему было очевидно — необходимо задать ряд вопросов и хозяйке дома, узнать ее мнение, заглянуть в душу — ведь она мать убитого ребенка — и понять причину столь явного страха. В то время как англичанин, обжигая губы, допивал свой чай, случилось неожиданное: Азим вдруг повернулся к жене и обратился к ней с вопросом. Муж попытался ответить вместо нее, но Азим повелительным жестом заставил его умолкнуть. Бедная женщина, очутившаяся меж двух огней, едва осмеливалась открыть рот. Азим добавил еще какую-то фразу. Тогда хозяйка принялась что-то быстро бормотать… И вот слова хлынули неиссякаемым потоком, как если бы кто-то вдруг открыл шлюзы плотины, расположенной к югу от Асуана. Джереми удалось, как ему показалось, расслышать последнее ее слово, так как она произнесла его после паузы, прошептала кончиками губ, языком, прилипающим от страха к нёбу, — «Гул».

— «Гул»? — повторил Азим удивленно.

Практически сразу после этого детективов учтиво, но непреклонно выставили вон. Уходя из дома, Джереми обратился к Азиму:

— Скажите им, что это — благодарность за сотрудничество.

— Простите — что?

Джереми протянул хозяйке дома несколько египетских фунтов. Англичанин уловил нерешительность во взгляде ее заплаканных глаз, но затем мать семейства взяла в ней верх и она быстрым движением схватила банкноты.

Следователи стали пробираться по дурно пахнущей улице к оставленной машине.

— Что вам удалось узнать? — поинтересовался Джереми.

— Я задал стандартные вопросы, те же, что в начале расследования. Мужчина ответил на них точно так же, как и раньше: он не заметил ничего необычного в дни, предшествовавшие исчезновению сына; никакие странные личности не крутились вокруг их дома, да и вообще все было как всегда. Я специально спросил о человеке с черной кожей — ничего. Их сын, умница, ни за что не пошел бы за незнакомцем без веской причины. В ночь убийства он находился в своей комнате, вместе с братьями. Ушел он после того, как все заснули. В таком старом доме это легко сделать — сюда можно входить и выходить, не производя ни малейшего шума.

— Затем вы допросили мать. Что сказала она?

— Ну, в общем, ничего стоящего. Расспрашивала многих соседок — те сменяли друг друга у изголовья ее постели в первые дни после гибели мальчика, распускали всякие сплетни… Кажется, так это называется по-английски — распускать сплетни, да?

— Да, Азим, — подтвердил Джереми, несколько разочарованный таким поворотом беседы.

— Подружка одной из соседок дружит с матерью девчушки, убитой в начале месяца. Вы понимаете?

— Да, думаю, что да.

— Именно так образуется цепочка, по которой передаются слухи. Женщины в этой среде представляют собой нечто вроде общественного мнения квартала, они становятся его глазами и ушами. И некоторые действительно кое-что замечают. И здесь, и в Эль-Аббасии, тоже очень бедном районе. Как полагают эти женщины, им известно, кто убил их детей.

Джереми остановился и пристально посмотрел на Азима. Глаза европейца были широко открыты.

— И?

— Ох, это точно не понравится такому благовоспитанному англичанину, как вы.

— Все равно, скажите.

— Вы не слишком давно живете здесь и потому не верите в наши сказки, не так ли?

— Я даже не говорю по-арабски, Азим…

— Женщины думают, что их детей убила гул.

Чтобы египтянину не пришлось повторять непонятное слово, Джереми кивнул головой, показывая, что понял суть гипотезы, даже если в нее не верит.

— Гул? Где-то я об этом читал… вероятно, у Брэма Стокера…[45] Это что-то вроде вампира?

— Гул — это демон женского пола, злобное создание, вроде джинна. О них часто говорится в сказках «Тысячи и одной ночи». Этот монстр питается трупами и способен принимать как отвратительный, так и соблазнительный облик.

— Азим, эти женщины путают сказки с действительностью; они испытывают страх, и потому в их сознании оживают старые суеверия. Более того, так происходит потому, что эта метафора удивительно точно описывает характер убийцы. У него облик человека, способного внушить детям доверие, и натура монстра, готового пытать их для собственного удовольствия.

Азим быстрым движением пригладил кончики усов.

— Это не просто метафора, если верить тому, что они говорят, — возразил он, — так как имеются свидетели, которые якобы видели нечто. Они утверждают, что какое-то странное существо ночами рыскает по улицам, обнюхивает одежду детей, которая сушится на крышах домов, пытается (к счастью, безуспешно) проникнуть через окна в комнаты, где спят подростки. Это создание одето в черную мантию с глубоким капюшоном, что позволяет скрыть ужасную внешность. У него крючковатые руки, оно передвигается совершенно бесшумно. Немногие могут похвастаться, что видели его своими глазами. Ходят слухи, что, почуяв его, животные в ужасе разбегаются.

— Послушайте, вы прекрасно знаете, что, когда мы захотим узнать подробности, не найдется ни одного свидетеля, вернее, никто из них не согласится назвать свое имя. Это миф, и существует куча людей, которые нарочно утверждают, что видели этого зверя. Однако, когда начинается расследование, никого найти не удается.

— Да, таков Каир. Он построен из тени и света, из мудрости и невежества, основан на мифах и обетах. И взгляните на результат! Это величайший город арабского мира, гордый и желанный! А многие из вас, белых людей, приезжают сюда из Америки, только чтобы полюбоваться на пирамиды.

— Давайте обойдемся без пафоса, Азим. Ну, есть что-нибудь еще, кроме этой истории с гул?

Казалось, Азим обижен резкостью коллеги — весь задор египтянина вдруг исчез, сменившись чуть заметной улыбкой.

— Нет. Сегодня вечером я составлю докладную записку, где перечислю все подмеченные мною детали и запишу то, что сказали мне родители мальчика.

Детективы молча сели в автомобиль и поехали опрашивать прочие семьи. За этим занятием они провели весь день; каждый раз сталкивались с многодетной и очень бедной семьей. Никто из опрашиваемых не заметил ничего странного накануне исчезновения своего ребенка. Джереми счел необходимым оставить каждой семье по нескольку банкнот, что сопровождалось скорее в меру удивленным, чем восторженным взглядом Азима. В итоге англичанин лишился солидной суммы.

Вечером коллеги расстались: Азим отправился в полицейский участок, составлять письменный отчет о ходе следствия, Джереми — в свою кахву, отдохнуть после очередного рабочего дня. Не прошло и часа, как египтянин вошел туда же с листком бумаги в руках; лоб его был покрыт испариной. Он обвел кафе взглядом и, отыскав Мэтсона, бросился к его столу.

— Одна и та же школа! — воскликнул он, положив листок на стол.

Джереми глубже погрузился в кресло.

— Какой же я осел! — гремел Азим. — Не сумел сразу сопоставить факты, которые сообщили мне родители, а мои люди и не подумали запросить эти сведения на начальной стадии расследования. Погибшие дети посещали одно и то же учреждение — школу Кеораза! На самом деле это не совсем школа, но они ходили туда, чтобы получить хоть какие-то знания… Обычное дело.

Египтянин внезапно осознал, что взгляд у Джереми, окруженного клубами табачного дыма, отсутствующий, как у слепца.

— С вами все в порядке? — забеспокоился Азим, украдкой удостоверившись, что в стоящих перед англичанином чашках остатки кофе, а не алкоголя.

Джереми ограничился кивком головы: — Я знаю кое-кого в этом заведении. — Накрыл листок бумаги ладонью. — Если позволите, этой частью расследования я хотел бы заняться сам. — И спрятал листок в кармане.

Марион закрыла дневник так резко, что раздался хлопок. Ей очень хотелось читать дальше, она прямо-таки дрожала от нетерпения, но сначала нужно было найти туалет. Из любопытства женщина все же перелистнула несколько страниц вперед и выхватила из текста ряд удивительных фраз: сцена на фоне пирамид, занимательный разговор… Марион встала и собралась было положить книгу на стул — отправиться на поиски туалета, но вовремя одумалась — лучше захватить с собой и дневник, и связку ключей.

В этот момент заскрипела дверь, ведущая в Бель-Шез; приготовившись оправдываться, женщина повернула голову, но никого не увидела — дверь оставалась закрытой. В щелях, иногда на время затихая, посвистывал ветер, его шипящее дыхание разносилось на весь монастырь. Но ветер ли производил эти звуки?.. «Только не начинай опять придумывать то, чего нет…»

Выйдя на улицу, Марион быстро пересекла маленький огород, как будто подвешенный в воздухе. Отсюда, с высоты, открывался вид на часть деревни и залив. Вскоре обнаружила укромную неглубокую нишу, пол устлан песком. Ей уже было невмоготу, даже мелькнула мысль присесть прямо здесь, на этом месте… Однако Марион быстро прогнала ее, причем страх быть застигнутой за подобным занятием преобладал над пониманием непристойности поступка. Спустившись по ступенькам, она вновь потерялась в бесконечных коридорах здания. Рассеянный дневной свет едва пробивался внутрь через тонкие розетки, бойницы и стрельчатые окна. Огибая очередную колонну, Марион внезапно остановилась и резко развернулась: осознала, что уже проходила здесь.

Разворачиваясь, краем глаза уловила вдалеке какое-то движение… Прежде чем успела вглядеться пристальнее в мелькнувшую тень, неясная фигура исчезла. Марион показалось, что она различила нечто похожее на монашеское одеяние, которое носили члены братии. Больше ничего разглядеть не удалось: ни комплекции, ни походки, ни тем более лица…

«Монах обязательно остановился бы, хотя бы поздороваться со мной, — предположила она. — Никто не сделает ему выговор за мое присутствие здесь, к тому же он может показать, где туалет».

Марион бросилась вперед, подбежала к очередным ступенькам, вскарабкалась на гранитный мостик, проскочила под аркой, за которой скрылся человек, на полном ходу пролетела через следующую комнату, к единственному выходу, которым мог воспользоваться тот, кого она преследовала… Скатываясь по винтовой лестнице, на секунду остановилась и выглянула в окно: внизу внутренний двор, по которому с приличной скоростью мчалась фигура в темном одеянии… Узнать этого человека по-прежнему не представлялось возможным — он был закутан в черный плащ с низко опущенным капюшоном, похожий на одеяние монаха. Марион ускорила темп и, тяжело дыша, вновь оказалась на улице: монах исчез. Женщина сделала вывод, что он не просто куда-то торопился, а стремился скрыться именно от нее. «Ты бредишь… Вот что бывает, если начитаться историй о полицейских расследованиях…»

Марион с шумом выдохнула, восстанавливая дыхание. «Ну и приключение! Хотя, в общем-то… приключение — слишком громкое слово для того, что случилось…» Ей вспомнился отец Серж и его желание чем-нибудь ее занять, чтобы она не слишком томилась от скуки.

Ко двору прилегало караульное помещение; Марион пересекла его, радуясь, что будка привратника пуста. Очевидно, служительница музея греется возле кафе вместе с гидами — те вынуждены проводить весь день в ожидании посетителей. Марион прошла через ворота барбакана и вернулась домой. Посетив наконец туалет, заварила чаю и устроилась с чашкой на угловом диване, чтобы продолжить чтение. Однако воспоминание об убегающем от нее человеке в странном одеянии не давало ей покоя… Разве монахи разгуливают по аббатству с поднятыми капюшонами? Ей казалось, что это не так… впрочем, все возможно. Тем не менее, если учесть шараду, подброшенную ей сразу после приезда, «тайное» посещение ее жилища и, наконец, это непонятное бегство, у нее накопилось достаточно вопросов. Конечно, головоломка оказалась чистым ребячеством — вторжение, совершенно очевидно, произошло с добрыми намерениями и имело целью ее защитить, однако в сумме эти происшествия все равно производили на нее гнетущее впечатление.

«Все дело в окружающей обстановке: она усугубляет твою паранойю».

Рано или поздно она убедится, что этот монах не имел к ней никакого отношения, оказался в том месте случайно и просто спешил. «А как же дверь… дверь, которая заскрипела в большом зале, где я читала? Ведь это произошло в тот момент, когда я встала со стула, как будто кто-то подглядывал за мной и бросился бежать, чтобы не быть застигнутым врасплох». Из этого предположения вытекало, что в коридорах монастыря за ней шпионили, следили за каждым ее шагом… Но с какой целью? Члены братии согласились спрятать ее, но не контролировать, это не входило в их компетенцию…

«Хватит нести чушь!» Марион тряхнула головой — она зашла чересчур далеко. Пришло время заняться другим делом — вновь погрузиться в атмосферу Египта 1920-х годов. Она мысленно перебрала содержимое холодильника, стоящего возле софы, и вспомнила, что на обед в ее распоряжении полная сковорода овощей. Итак, все устроилось: у нее есть целый день, чтобы читать. Однако, едва открыв книгу, женщина вновь встала и забаррикадировала входную дверь круглым столиком на одной ножке.

— Вот так! — сказала она и расположилась у окна на диване — с чашкой чая в одной руке и дневником в другой.

В то время как Азим пытался установить личность четвертой жертвы, Джереми Мэтсон трясся в громыхающем трамвае, который вез его в Гизу.[46] После города, с его невыразимой мешаниной зданий, пустыня казалась совершенно плоской, как будто нарисованной на листе всего несколькими скупыми линиями. Джереми случалось более или менее длительное время находиться посреди этого песчаного моря, когда глаза слепнут от яркого контраста между бесконечной чередой шафрановых дюн и невероятно глубоким небом цвета индиго. Пустыня — это бесконечность, к которой человек способен прикоснуться. Тишина здесь становится навязчивой, из-за полного отсутствия звуков через несколько дней в ушах возникает непрерывный шум. Он проходит лишь тогда, когда разум и слух приспосабливаются наконец к этому безмолвию. Джереми приник к оконному стеклу: трамвай приближался к Гизе. Треугольники пирамид неумолимо притягивали взор, они будто подчеркивали конечность человеческой жизни. Пирамиды не вырастали из песка — наоборот, это пустыня, вся без остатка, разворачивалась ради них бесконечным ковром, каждой своей песчинкой отдавая им дань уважения. С высот Каира эти памятники древности возбуждали любопытство; любой, кто оказывался у их подножия, трепетал от восхищения и одновременно от боязливого почтения.

Маршрут трамвая № 14 завершался в восьми километрах от центра Каира; конечная остановка — напротив гостиницы «Мена-хаус», караван-сарая, который высоко ценили все европейские знаменитости. Туристический сезон близился к завершению, но пирамиды по-прежнему привлекали иностранцев. Солнце встало не более двух часов назад, но уже около тридцати европейцев, в экстравагантных шляпах, измеряли шагами расстояние от одной грани пирамиды до другой. Люди выделялись на фоне голубого неба кривыми белыми пятнышками.

Египет был популярным местом отдыха всех аристократов Европы, всех коронованных особ планеты с их неисчислимой свитой. Гостиница «Мена-хаус», оазис роскоши у края пустыни, располагала бесподобными террасами, где постояльцы наслаждались трапезой, любуясь видом огромных гробниц. Джереми был убежден, что найдет разыскиваемую им женщину здесь, завтракающей на фоне этого чуда света. Он звонил ей очень рано утром на виллу в Гелиополе, но там ответили, что «госпожи нет». Следовательно, она могла провести ночь только в «Мена-хаус» — предпочитала эту гостиницу остальным.

Джереми вспомнил, как тень веера падала на ее лицо, как блестели желанием ее глаза… Они завтракали тогда в спортивном клубе «Джезира», и она шептала, по-прежнему прикрываясь тонким веером, что обожает наслаждаться жизнью в его компании под сенью пирамид. От дерзости и бесстыдства ее слов у Джереми засосало под ложечкой… Эта женщина не знала равных в умении показать себя; необычайно уверенно играла с мужчинами, делая это с такой прелестной и женственной грацией, что никто не осмеливался ей перечить. Оставалось только смеяться, опускать глаза или расправлять плечи в зависимости от того, что ей вздумалось устроить — очередную игру или какую-нибудь провокацию. Однако она всегда делала это с такой деликатностью, что никто, кроме адресата, ничего не замечал.

Жара, казалось, исходила от земли и густой пеленой обволакивала небо. Джереми с трудом сглотнул слюну — чувство жажды становилось нестерпимым. «Жажды… чего… или кого?» Он на мгновение закрыл глаза, чтобы прогнать из сознания бесполезные слова и мысли, а затем вошел в гостиницу.

Та, кого он разыскивал, всегда останавливалась в одном и том же номере, чуть в стороне от прочих, «чтобы не приходилось затыкать самой себе рот», как говорила она в свойственной ей дерзкой манере. Джереми снял солнцезащитные очки и постучал в дверь. В воцарившемся молчании к нему вернулась ясность мышления, и он с новой силой осознал, что на самом деле ему здесь делать нечего, более того, пребывание в этом месте представляло для него опасность. В глубине души он начал робко надеяться, что на стук никто не ответит.

Дверь приоткрылась: за ней стоял человек в белой с золотом ливрее и красной феске.

— Господин?

— Пожалуйста, я хотел бы поговорить с мадемуазель Леенхарт.

Слуга нахмурил брови:

— Вы, должно быть, ошиблись, господин. Здесь нет мад…

— Впустите его! — произнес женский голос за спиной слуги.

Тот подчинился, и Джереми оказался в номере с широкими окнами, которые пропускали в обширное помещение весь свет с плато. Вдоль комнаты тянулась деревянная терраса; жасмин, что цвел в принадлежащем гостинице саду, испускал волны дурманящего запаха — через открытые окна они проникали в номер. Джереми вышел на веранду и оказался перед столом, что стоял под зонтиком из светлой ткани; на вышитой скатерти расставлены изящные изделия из фарфора и горшочки с вареньем. Дама в плетеном кресле выпрямилась, промокнув уголки губ салфеткой. Красота ее вновь ошеломила Джереми, несмотря на то что они встречались далеко не в первый раз. Длинные черные волосы удивительно контрастировали с необыкновенно белой кожей; большие зеленые глаза в обрамлении невероятно длинных ресниц казались еще прекраснее; единственная родинка только подчеркивала очаровательную ямочку на щеке. На женщине было зеленое платье, открытое в двух местах: по бокам, чего Джереми раньше никогда не видел, и на груди; над глубоким вырезом пышный бант. До этого платья он еще ни разу не дотрагивался, ни разу его не расстегивал… Эта мысль поразила его в самое сердце.

Бледно-розовые губы женщины раскрылись в вежливой улыбке.

— Разве ты забыл? Теперь меня зовут мадам Кеораз.

— Пожалуйста…

Она чуть наклонила голову; на лоб упала черная как смоль прядь волос. Эта женщина могла быть манящей и страстной или холодной и сдержанной; сейчас она явно предпочла второй вариант.

— Раз уж ты пришел, чтобы отвлечь меня от дел, уважай меня такой, какая я есть! — перебила она, полностью стерев с лица улыбку. Взяла со стола кусочек хлеба и намазала его вареньем из лепестков розы.

— Ты прекрасно знаешь, что я никогда не стану называть тебя этим именем. — Джереми подвинул стул и сел на него так, чтобы оказаться лицом к лицу с собеседницей. — Ты мне очень нужна.

— Не могу ответить тебе взаимностью. Что тебе надо?

«Все та же манера дерзить и удивительная способность моментально переходить от нежности шелка к горечи змеиного яда», — подумал Мэтсон. Это сравнение породило целый ворох воспоминаний, которые мелькнули перед его внутренним взором и сдавили грудь.

— Ну?! — настаивала женщина.

Он глубоко вздохнул и произнес:

— Мне нужна твоя помощь. Это касается твоего учреждения.

— Учреждения Фрэнсиса, ты хочешь сказать.

Джереми сжал челюсти, отчего щеки на его исхудавшем лице стали казаться еще более впалыми.

— Учреждения, которым ты занимаешься, — процедил он сквозь зубы. — Не надо играть со мной, Иезавель.

— Играть во что?

— Ты прекрасно понимаешь во что! В невинную игру под названием «горячо — холодно». Со мной не выйдет, я слишком хорошо тебя знаю.

Она отложила кусочек хлеба и взглянула ему в лицо:

— И что? Разве это не работает? Попробуй-ка сказать мне, что это нисколько на тебя не действует. Я знаю, как свести мужчину с ума, и не стоит недооценивать мое мастерство в этой области. Вижу мужчин насквозь. Я была любопытной. Я вас любила, коллекционировала, тщательно изучала, но затем вы мне надоели. Ты для меня так же прозрачен, как и все остальные. Поэтому не нужно приходить сюда с какими-то просьбами и заявлять, что я не произвожу на тебя никакого впечатления. Если это так, зачем тогда сидеть напротив меня с таким выражением лица?

Джереми очнулся и понял, что его подбородок отвис, а рот глупо приоткрылся. Она сразила его, как и всех прочих, но он ничего для нее не значил. Всего лишь очередное имя в коллекции, еще одно развлечение. Его мнение, его дела просто не принимались в расчет. Да, эта женщина умела свести с ума. Она действовала так, как будто их роман — костяшка домино, всего лишь ход в ее игре.

— Иеза… — начал он чуть слышно, после долгой паузы.

Ему не удалось продолжить фразу — женщина принялась за еду. Она не собиралась помогать ему, просто ждала, какие же слова вырвутся из его рта. И тут Мэтсон совершил ошибку — опустил глаза. Смотреть на что угодно, только бы не встречаться взглядом с изумрудными глазами красавицы, сила которых подобна мощи стальных тисков! Его блуждающий взор обратился к виду, открывающемуся из окон. За спиной у женщины находилась застекленная дверь, которая вела в спальню. Там Джереми увидел необъятную мягкую кровать… простыни валялись прямо на полу. Мэтсон сглотнул слюну, чувствуя, что пропасть внутри него становится бездонной.

— Он… он здесь? — наконец удалось ему задать вопрос.

— Кто — мужчина, который доставил мне удовольствие?

Джереми страстно желал ненавидеть ее, питать к ней отвращение, выбросить ее из своей жизни. Ведь она не сказала «господин Кеораз» или даже «мой муж», что само по себе было бы мучением для него. Нет, она изменила эту фразу так, чтобы получить наибольшую радость от его боли. Еще хуже то, что она знала: Джереми любил ее, считал их встречи в постели единственной возможностью испытать эмоции. Только спящая Иезавель не вела с ним свою игру, она была сама собой только в те моменты, когда лежала рядом с ним обнаженной. И лишь тот, кто владел ею в момент оргазма, видел ее истинную натуру.

Ревность нахлынула мгновенно — а Джереми думал, что больше не способен на такие чувства. Иезавель знала его и подтрунивала над ним.

— Он отправился в гости к своим лондонским друзьям, — сообщила она. — А что? Ты хотел бы с ним поговорить?

— Прекрати. Мне нужна именно твоя помощь. Речь идет не обо мне, а о детях.

По выражению ее прекрасного лица Джереми понял, что попал в цель.

— Речь идет о пропавших детях из твоей школы.

Женщина положила надкушенный кусок хлеба прямо на скатерть; глаза ее сузились до такой степени, что превратились в две длинные темные щелки.

В это время Азим топтал мощеные и грунтовые улицы восточных кварталов Каира. Он поручил художнику нарисовать как можно более точный портрет последней жертвы и при этом постараться сгладить раны, которые деформировали лицо убитого. Детектив Мэтсон попросил египтянина предоставить ему часть расследования, связанную с учреждением, где учились убитые дети, но при этом вовсе не предписывал коллеге полностью отстраняться от дела.

По дороге в полицию Азим установил личность четвертой жертвы. Для этого ему пришлось опросить нескольких местных жителей, и один из них сразу опознал ребенка по портрету: Селим Йехья, десять лет. Азим передал эту информацию в канцелярию полиции. К счастью, при поступлении в школу дети проходили регистрацию и сообщали о себе максимум информации, начиная с адреса, где их можно отыскать. Старые кварталы Каира обладали определенной особенностью: далеко не все здешние улицы имели название и еще меньше домов — номера. Тому, кто спрашивал дорогу, приходилось, как правило, руководствоваться четкими ориентирами, например фонтаном, домом с голубыми ставнями или перекрестком, где сходятся пять улочек. Адрес Селима был записан именно по этому принципу.

Незадолго до полудня египтянин отыскал родителей ребенка и стал для них вестником скорби. Он кратко допросил родственников среди рыданий и криков ярости, а затем ушел прочь по темной улице, где жили эти люди. Селим обладал теми же чертами характера, что и предыдущие жертвы: спокойный, жизнерадостный и любознательный ребенок, поэтому и учился в школе Кеораза. Неприятностей не искал, и самое главное — о нем говорили как о послушном мальчике. Как же убийце удалось заставить вполне здравомыслящих детей покинуть свои дома глубокой ночью, причем по собственной воле?

Желание узнать побольше о заведении, где учились дети, заставляло Азима буквально кипеть от нетерпения. Но он обещал детективу Мэтсону ничего не делать и ждать. Чтобы решить проблему, нужно понять, каким способом убийце удавалось выманить детей. Азим предчувствовал, что ответ на этот вопрос станет ключом к успеху расследования. «Чем же он привлекал маленького мальчика или девочку? — рассуждал детектив. — Как убеждал их покинуть свои дома посреди ночи, бесшумно, не предупредив об этом никого из родных?»

Европеец, располагающий деньгами или какими-нибудь диковинными предметами, мог бы возбудить у детей любопытство. Но из этой гипотезы вытекало, что убийцей должен быть англичанин, свободно говорящий по-арабски и способный внушить детям доверие. Кроме того, на него скорее, чем на араба, обратили бы внимание в этих кварталах, то есть он серьезно рисковал. Если только он не перемещался по улице одетым в джелабу и не знал район в совершенстве, так чтобы избегать оживленных улиц. В конечном итоге все могло быть. Азим раз за разом оценивал логичность этих умозаключений и никак не мог остановиться в своих рассуждениях.

Оставалась одна дерзкая идейка, но она была практически неприемлема: речь шла об обаянии убийцы, граничащем с черной магией, — умении очаровать другого человека, подобно тому, как это делали гул. Согласно легендам, они заманивали своих жертв с помощью демонических манипуляций, лжи и чародейства. Конечно, это предположение было абсурдным, как и слухи, будоражащие восточные кварталы.

Хотя… с помощью такой гипотезы можно объяснить многие детали преступления. Невероятная жестокость — никакой человек не решился бы на подобные зверства по отношению к ребенку. Это мог сделать только сумасшедший, фактически превратившийся в животное. Следы гигантских когтей — им пока что нет никакого объяснения. Никто, за исключением циничного старого врача, не верил, что в действительности существовали такие ногти, оставившие на теле жертв резаные раны. Да и сам доктор пришел к этому выводу не на основании собственных познаний в медицине, а, скорее, из-за отсутствия иного мнения. Обаяние… как объяснить, что дети добровольно приходили на встречу с убийцей? И самое главное — наличие свидетельских показаний, на их основе могла бы строиться эта невероятная гипотеза, — свидетели утверждали, что видели зверя. Итак, показания.

— Если слухи о существовании монстра основываются именно на показаниях очевидцев, то их мне и следует найти, чтобы выяснить наконец правду! — произнес Азим вслух; он шел по улице Дарб аль-Ахмар, расположенной в старом городе.

Остановившись, попил воды из фонтана, побрызгал на лицо и шею и вновь двинулся вперед. Он направлялся в Эль-Аббасию для новой встречи с семьей, у которой они побывали накануне вместе с Джереми Мэтсоном. По дороге Азим размышлял над тем, что, к его удивлению, англичанин вообще не стал обсуждать гипотезу о гул; он был настолько далек от всего иррационального, что даже не попытался выслушать коллегу. Азим рассказал ему, что гул считались демонами женского рода; однако на последней жертве обнаружена сперма.

Некоторое время египтянин анализировал эту гипотезу. Совершенно очевидно, что история о гул всего лишь легенда, страшная сказка… Но кто или что тогда это существо, бродившее по ночным улицам? Азим не сомневался, что свидетели на самом деле что-то заметили; хотя он и знал, что египтяне любят все приукрасить, он был также убежден: дыма без огня не бывает, за историей с гул таится какая-то страшная реальность.

Азим добрался до погруженного в траур дома. На этот раз детей здесь не было, только отец и мать. Азим допрашивал их в течение нескольких минут: выяснил имена и адреса женщин, которые могли сообщить ему новую информацию, и отправился их искать. Ему удалось встретиться с двумя из трех; первая сказала, что ее дядя видел загадочное создание своими глазами. Азим спросил, где можно найти этого человека; выяснилось, что он живет в квартале Эль-Гамалия.

Вторая сослалась на свою знакомую — ее муж будто бы столкнулся с гул. Сердце Азима дрогнуло, когда он узнал, что эта супружеская чета проживает возле кладбища Баб аль-Наср, в том же районе Эль-Гамалия, причем речь не могла идти об одном и том же лице. Азим выяснил об этом человеке все необходимое и поблагодарил собеседницу.

Часом позже он беседовал с седоусым стариком в голубой джелабе, с кожей, выдубленной за десятилетия пребывания под обжигающими лучами солнца. Азим объяснил причину своего прихода следующим образом: племянница отправила его разузнать о «звере», которого, как говорят, старик видел своими глазами. Бок о бок они спускались по узкой улочке; обветшалые здания по обеим сторонам так близко кренились друг к другу, что делали ее похожей на глубокую пропасть.

— Расскажите, при каких обстоятельствах это произошло, — попросил детектив.

— Было поздно, я провел вечер в гостях у друга, который пока еще содержит гораз,[47] — вы знаете, что теперь, при англичанах, это становится непростым делом. Они говорят, что мы — независимый народ, и все же хотят заставить нас закрыть все курильни. Да кто они такие, чтобы принуждать нас к этому, а?!

— Конечно. Но давайте вернемся к событиям того вечера. Вы сказали, что вышли из гораза. И много вы выкурили?

— Не больше, чем обычно.

— И направлялись домой, когда это случилось?

— Да, это произошло чуть дальше — мы вот-вот туда придем. Я шел медленно, после курения тело казалось удивительно легким. И вдруг я почувствовал, что рядом кто-то есть… Сначала появилась странная дрожь в затылке — мне показалось, что волосы, все до единого, встали дыбом! Не раздумывая я прижался к стене. Надо сказать, что вокруг было довольно темно, — нашим улицам ведь только снятся газовые фонари богатых кварталов!

Старик сказал последнюю фразу очень громко, почти прокричал.

— Понимаю, — остудил его пыл Азим и взял собеседника под локоть, как будто помогая ему идти.

— Я прямо-таки вжался в стену, представляете? Слушался своего тела, и это спасло мне жизнь! А знаете почему? Потому что гашиш позволил мне лучше понять окружающий мир — мой разум был открыт, почувствовал, как нечто приближается, дал сигнал моему телу и таким образом предупредил меня. Вот так я, обычный житель нашего мира, смог распознать приближение чего-то нечеловеческого!

«Не стоит особенно доверять этим показаниям, — размышлял Азим, чувствуя разочарование. — В тот вечер старик, вероятно, находился под слишком глубоким воздействием наркотика и утратил ясность мышления. Нужно попытаться отделить правду, пусть и приукрашенную, от бреда полностью одурманенного гашишем человека».

— А гул внезапно появилась из тьмы. Она была укутана в черное одеяние с большим капюшоном, полностью скрывавшим голову. Двигалась медленно и была очень большой — почти два метра ростом. Это создание свернуло в тупик — там, внизу…

Действительно, в этот момент собеседники вышли на перекресток, столь же узкий, как и сходящиеся к нему улочки. Старик обозначил место, где он стоял тем вечером, и пальцем указал на тупик, где скрылся зверь.

— Но даже если мое тело держалось на ногах, я бы не узнал, что это действительно была гул, если бы она не повернула ко мне голову, прежде чем исчезнуть. Ей вздумалось оглянуться, и вот в свете луны я рассмотрел демонические черты ее лица. Да что это я — у нее вообще нет лица — ничего, кроме глаз и зубов. Эта морда до сих пор преследует меня в кошмарах.

Азим наклонился, чтобы изучить землю прохода, оканчивающегося тупиком. Стены здесь имели не большую высоту по сравнению с остальными улочками в квартале. Проход окружали несколько одноэтажных домиков, многие из них пришли в полную негодность и казались совершенно неподходящими для жилья.

— И долго вы там стояли? — спросил детектив.

— Не меньше пяти минут. Прямо окаменел от ужаса — знаете, действительно здорово испугался. Затем как можно быстрее побежал мимо вот этих домов и вернулся к себе.

— Следовательно, вы прошли перед входом в тупик?

— Да… Там мало что удалось разглядеть, но мне кажется, в тупике было пусто. В любом случае, чудовище оттуда не выскочило.

Азим покачал головой, обводя взглядом фасады ближайших домов; он насчитал тринадцать дверей. Но сбежать из тупика можно и перепрыгнув через стену, расположенную в его глубине, — она казалась не слишком высокой.

— Хорошо ли вы знаете этот квартал? — спросил Азим.

Старик кивнул в знак согласия.

— Тогда, может быть, вы скажете, что находится за той стеной, в глубине тупика?

— Задний двор… Там полным-полно строительного мусора.

Следовательно, отсюда можно уйти в любом направлении. Азим с трудом скрыл разочарование.

— Вы больше не видели это существо?

— О, нет! И нисколько не жалею!

Азим поблагодарил старика и отправился на поиски второго свидетеля — торговца одеждой. Застал его в лавке, в самый разгар асра, послеполуденной молитвы, — муэдзин недавно призвал к ней всех правоверных. Азим подождал у порога, пока молитва кончится; прочитал про себя соответствующие строчки из Корана. Он согласился занять довольно важную должность в полиции, и ему пришлось отказаться от исполнения религиозных обрядов в рабочее время.

Торговец видел то же самое создание — высокое существо в черном одеянии с капюшоном.

— Насколько высокое?

— Точно не скажу. Примерно на голову выше меня.

Торговец был ростом приблизительно метр семьдесят. Значит, существо все же меньше, чем описывал старый курильщик гашиша, согласно которому гул достигала двухметрового роста. «По словам торговца, речь идет о росте 185–190 сантиметров», — прикинул Азим.

— Я был на террасе своего дома, — продолжал свидетель, — и видел, как она проходит прямо подо мной, по крыше соседнего дома. Там ее интерес привлекли детские вещи, сушившиеся на крыше. Затем она перепрыгнула на следующий дом и некоторое время возилась у слухового окна, пытаясь проникнуть внутрь здания. Это вход в комнату к детям моего соседа! Она хотела туда попасть, но не сумела открыть окошко и ушла прочь. Я уверен — это именно она убила несчастных детей! И собиралась снова сделать то же самое в ту ночь.

— Она перепрыгивала с крыши на крышу?

— Да, очень ловко… и делала это совершенно бесшумно.

— Вы не рассмотрели ее лица?

В разговоре возникла пауза.

— Нет. — Торговец глубоко вздохнул, а затем продолжил: — Она часто оглядывалась. Когда была подо мной, двинулась вперед и, собираясь прыгнуть на крышу соседнего дома, повернула голову. — Он тяжело опустился на табуретку, взгляд его потерянно блуждал вокруг. — Слава Аллаху, я не видел ее глаз. Думаю, в этом случае лишился бы рассудка. В ней не было… — провел ладонью по щекам, носу, затем по губам и подбородку, — ничего человеческого… ни кожи, ни носа или бровей — ничего, кроме жил, крови и зубов. Но зубы поблескивали от края челюстей и почти до самых ушей. Я никогда этого не забуду!

Рассказ потряс воображение Азима, он даже забыл, где находится и что делает среди всех этих полос материи, свисающих с потолка.

— А ее руки… я видел также ее руки. Даже во тьме я разобрал, что эти руки не принадлежат человеку. Слишком длинные пальцы и… и заканчиваются огромными когтями.

Азим моргнул… Он уже пришел в себя и вновь ясно представлял, что нужно делать дальше. Задал торговцу несколько вопросов; выяснилось, что тот жил примерно в пятистах метрах от того места, где встретился с гул старый курильщик.

— У вас есть дети? — спросил Азим.

— Четверо.

— Тогда не разрешайте им спать на крыше, даже если будет жарко.

Торговец подошел к детективу:

— Вы что, спятили?! Я видел это чудовище! И никогда не позволил бы ничего подобного! Мои дети больше не ходят на улицу одни!

— Разумная предосторожность. Хотя я считаю маловероятным, что эта… это существо вновь появится в вашем районе…

— Разве вы не знаете? — удивился торговец. — Она приходит сюда время от времени. Я видел ее несколько раз…

«Бред какой!» Марион встала, чтобы размять онемевшие мышцы. «Вся эта история о некоем существе, бродящем по ночам, которое называют гул, — бред чистой воды!» Она взглянула на черную обложку дневника: что это за текст, во что она вляпалась? Впервые с тех пор, как она начала читать эту книгу, Марион почувствовала смущение. Да, описание мертвых детских тел вызвало у нее легкий приступ дурноты, но все же это часть рассказа, непременный атрибут расследования. А теперь она не знает, кто — человек или эпоха — виной той наивности, с какой изложена история о монстре.

Автор дневника, Джереми Мэтсон, описывал от первого лица то, что пережил или прочувствовал сам, и посвящал многословные отступления рассказу о том, что в это же время предпринял его коллега, этот Азим. Кроме того, создатель дневника мельком пересказывал, о чем они затем говорили с египтянином. Любопытно, насколько точными казались описания, сделанные автором; местами они напоминали по стилю отрывки из романа. Он умело приписывал Азиму те или иные чувства, причем порой совершенно интимные. Представлялось почти невероятным, чтобы тот мог просто пересказать все эти ощущения коллеге. Нет, Джереми их высчитал, вывел логическим путем или просто вообразил. Тем не менее в историю о гул трудно поверить.

Марион подавила зевок; день клонился к вечеру, а она сделала лишь один небольшой перерыв, чтобы пообедать. Женщина чувствовала себя совершенно оглушенной, утратившей чувство реальности.

За окном было пасмурно. Небо хмурилось всеми оттенками серого — от почти белых завитков, скрывавших солнце, до пепельных туч на горизонте. Собираясь на прогулку, Марион натянула теплый свитер и после коротких раздумий выбрала непромокаемый плащ: за прошедшие два дня похолодало. Ощущая тяжесть дневника в кармане, она была совершенно спокойна. Прочитанный текст произвел на нее неизгладимое впечатление. Она трепетала от желания узнать содержимое остальных пожелтевших страниц. С момента, как Марион нашла книгу, она почти никогда не расставалась со своим сокровищем и испытывала к дневнику какое-то необъяснимое, почти порочное влечение. Нездоровое любопытство, возникшее после первых прочитанных страниц, ей не удавалось обуздать никакими силами.

Марион прошла вдоль маленького кладбища, миновала дверь в приходскую церковь Сен-Пьер и оказалась на улице Гранд-рю. Свернув с нее, пробралась через узкий проход между двух старинных построек и очутилась возле крепостных стен. На каждом повороте ей приходилось преодолевать мощное дыхание ветра. Внизу море оделось в свою ночную накидку с водяными рукавами, в горьких озерах-зеркалах на его груди иногда появлялось искаженное отражение хмурого неба. В дальней части бухты, одинокая как перст, торчала скала Томблен, окруженная тучей кричащих казарок. Зрелище навевало грусть: ведь этот отколовшийся от материковой Франции, потерянный кусочек земли обречен навечно стоять среди туманов, приливов и отливов… «Это или приговор, или награда», — поправила себя женщина. Суровый вид скалы обострил ее печаль.

Между монастырем и скалой Томблен двигалось какое-то темное пятно. Марион присмотрелась к нему и поняла, что это человек, — не торопясь идет в сторону аббатства. Когда он сделал резкий поворот, стало ясно, что другой цели здесь у него быть не могло, особенно если вспомнить плохую репутацию этой части бухты: зыбучие пески забрали уже немало жизней. Сначала хватали за лодыжки, затем всасывали в себя икры ног, поглощая свою добычу медленно, а морской прилив закрывал то, что оставалось на поверхности к его приходу. Но бредущий вперед человек явно знал безопасную дорогу и уверенно приближался к стенам аббатства. Когда он подошел совсем близко, Марион подробно его рассмотрела: в возрасте, высокий и стройный, но вовсе не темноволосый, как показалось ей сначала, — просто поверх светлых волос надвинут берет моряка. Портрет дополняли элегантная походка и руки, глубоко засунутые в карманы голубой матросской блузы.

Незнакомец вытащил руку и поприветствовал ее коротким взмахом. Марион сначала удивилась, но затем поняла, что по всему периметру крепостных стен, кроме нее, нет никого. И потом, она уже некоторое время пристально его разглядывала, и он, конечно, не мог этого не заметить. Марион ответила на приветствие тем же жестом и, к собственному удивлению, двинулась по крепостной стене параллельно путнику, спускаясь к выходу в деревню. Встретились они под сводом Королевских ворот. Незнакомец снял берет, обнажив взлохмаченные, светлые, как лилия, волосы, и слегка поклонился, держа руки за спиной:

— Госпожа…

А он даже старше, чем она подумала с первого взгляда. «Ему не меньше восьмидесяти», — решила Марион. Недельная бородка, почти такая же светлая, как волосы, частично скрывала лицо; две глубокие морщины прорезали щеки сверху вниз. Глаза за полузакрытыми веками, едва различимые, излучали, однако, удивительное жизнелюбие. Взгляд его буквально пронзил Марион насквозь. Стоял он совершенно прямо, держа идеальную осанку без всяких усилий. Этот мужчина, без сомнения, обладал определенной харизмой и в молодости наверняка имел оглушительный успех у противоположного пола, — несмотря на его возраст, Марион и сейчас находила его очень привлекательным.

— К сожалению, не имел чести быть с вами знакомым, однако думаю, что знаю, кто вы такая. Деревня мала, и новости здесь распространяются очень быстро, еще быстрее, чем через интернет, с помощью которого общается весь мир. Вы послушница из аббатства, не так ли?

— Совершенно верно.

— Позвольте представиться: меня зовут Джо.

— Джо? — повторила она.

— Да, это мое имя. Поздравляю вас с прибытием в наши края, госпожа…

— Ох, простите… Марион. — И она протянула ему руку, которую тот сердечно пожал; у него была шершавая кожа. «Может быть, от холода», — подумала Марион.

— Рад с вами познакомиться. Зимой у нас не так уж много гостей, особенно таких, которые приезжают на длительный срок.

Говорил он с легким акцентом. «Может быть, эльзасец», — предположила Марион без всякой уверенности. В самом деле, Мон-Сен-Мишель — настоящая вавилонская башня, многие жители, с кем ей довелось здесь встречаться, родились не в этих краях — люди съезжались сюда со всех четырех сторон света.

— Я вдруг заметил вас на крепостных стенах — это роскошный маршрут. Позвольте дать вам один совет: пройдитесь здесь на закате, и вы будете сражены наповал красотой пейзажа. Трава приобретает все оттенки оранжевого цвета, а вдали становится почти фиолетовой. Это невероятно…

Марион пригладила непослушную прядь волос на виске.

— Спасибо, я воспользуюсь вашим советом. Вы ходили к Томблен?

— Да.

— Должно быть, красивое место.

— Так и есть, могу отвести вас туда, если захотите. Туда и обратно примерно шесть километров пути. Но даже и не думайте попытать счастья в одиночку — зыбучие пески в бухте чрезвычайно коварны.

— Да, так мне и говорили. Я буду рада составить вам компанию в следующий раз. Вы… вы живете здесь, насколько я понимаю…

— Да, чуть выше. Давайте зайдем ко мне, если вы не заняты, — угощу вас чаем.

Марион кивнула и вслед за стариком стала подниматься по Гранд-рю.

— Хорошо ли вас приняли в аббатстве? — спросил он.

— Да, все там очень милы, — тактично произнесла Марион. — И я обрела покой, о котором мечтала.

— Покой… Если вы искали покоя, то выбрали Мон-Сен-Мишель совершенно правильно. Кроме того, в аббатстве исключительно хорошо думается, никакое другое место так не подходит для этого.

— Из ваших слов я заключаю, что вы живете здесь давно.

— О да. Конечно, однако это ничтожное время по сравнению с возрастом этого… камня. — Джо поднял голову к уходящей в небо вершине.

Следуя за новым знакомым по улице, Марион с удивлением отметила, что он и впрямь значительно выше нее — рост его около метра девяноста.

— А где вы сейчас живете? — спросил он. — Наверное, напротив кладбища?

— Да. Неужели слухи в самом деле распространяются так быстро?

— Быстрее, чем вы думаете, — засмеялся Джо. — Честно говоря, братия обычно селит послушников, если их несколько, в комнатах на втором этаже здания, расположенного ниже, в деревне, или в этом домике, когда послушник один. — Наклонился к ней с видом заговорщика, улыбнулся и добавил: — Я же вам сказал: живу здесь уже давно… У нас тут знают привычки каждого обитателя Мон-Сен-Мишель.

— Понятно… Кстати, а сколько всего человек сейчас живут в деревне?

— Ну, давайте посчитаем… Хозяйка лавки Беатрис и ее сын. Почтальон приезжает сюда только на время работы; так же в это время года поступают служащие гостиницы и ресторана «У матушки Пулар»… Ах да, еще здесь постоянно живет ночной сторож — Людвиг. Члены братии и я. Таким образом, получается… тринадцать человек. Боже мой, как это я сразу не обратил на это внимания! Теперь вы для нас дважды желанная гостья — ведь вы стали четырнадцатой обитательницей этих мест и, значит, отвратили от нас несчастье!

— Ох, не надо придавать такое большое значение моей персоне, а то ведь мне не захочется уезжать, — пошутила Марион.

— Ну, вот мы и на месте!

Они вошли в средневековое здание с высокими потолками, широкими окнами и паркетом, скрипевшим на каждом шагу; в доме пахло сыростью и воском. Джо провел Марион в огромную гостиную с очень широким камином.

— Располагайтесь, я сейчас приду.

Джо вернулся через несколько минут с подносом в руках: предложил Марион обжигающе горячего чаю и круглые булочки со сливочным маслом.

— Позвольте поинтересоваться — как вы оказались в наших краях?

— Случайно.

Он резко мотнул головой:

— Вот как… Случайно?

— Ну, почти. Я хотела… я нуждалась в отдыхе. И я собрала информацию о том, что можно сделать в таком случае, и о разных местах, где принимают послушниц. Обет молчания, пусть и временный, не слишком-то мне подходит, поэтому я исключила из списка обитель в Савойе. Следующим номером как раз был Мон-Сен-Мишель. Я не стала больше ничего искать и решила попытать счастья здесь, — самонадеянно соврала она.

Джо взглянул ей в лицо: взор его задержался на губе Марион, где образовался заметный рубец. В свою очередь, женщина не сводила глаз с его лица. Казалось, он ждет, что она доверится ему, видит в ней избитую жену, спасающуюся от мужа, или жертву насилия, укрывшуюся в аббатстве. Какого бы мнения на ее счет он ни придерживался, она поняла, что обмануть его не удалось: старик явно предполагал, что ее пребывание в аббатстве вызвано более драматичными причинами.

— Что вы скажете насчет хорошего костерка? — вдруг произнес он с неподдельным энтузиазмом.

И с этими словами встал, чтобы положить в очаг полено и несколько веток.

— Что касается меня, я живу здесь с войны, вот так!

Марион поднесла горячую чашку к губам и осторожно подула на чай.

— Наверное, тогда вы знаете здесь все, каждый закоулок.

Джо взял старую газету, разорвал на тонкие полоски, смял их и затолкал под груду веток.

— Надеюсь, что так.

Подавив желание задать ему вопрос, мелькнувший в голове, Марион сделала глоток чаю. Окна гостиной выходили на крошечный неухоженный садик, над ним возвышались стены аббатства. Дневной свет просачивался сквозь серую пелену облаков, напоминающую гигантский купол. Хозяин чиркнул спичкой и поджег комки бумаги в камине.

Марион позволила любопытству взять верх над осторожностью и наконец задала вопрос:

— Если в сороковые годы вы уже находились здесь, может быть, вы слышали что-нибудь об англичанине, который, видимо, жил в это время в аббатстве?..

Джо перестал следить за разгорающимся пламенем.

— Англичанине? — повторил он. — Почему именно англичанине?

— Это… совершенно случайно мне кое-что рассказали о нем. Хотела бы знать, правда ли это или надо мной просто посмеялись, — придумала Марион.

— Кто вам это рассказал — брат Жиль?

Марион попыталась вспомнить орлиный профиль брата Жиля и сопоставить этого человека с другими членами братии: он среди них самый старый и не отличается любезностью. «Старый ворчун», — сказала она себе тут же. Джо наверняка знает его очень хорошо; значит, следует выбрать кого-нибудь другого, иначе она рискует быть уличенной во лжи.

— Нет, — ответила Марион, — я услышала это в Авранше от людей, которым, мне кажется, просто захотелось посплетничать. Они-то и сказали мне об англичанине, который приехал в Мон-Сен-Мишель, чтобы здесь жить…

Джо покачал головой.

— Ах город… эти люди не заслуживают доверия. В любом случае, насколько мне известно, здесь не было англичан. Это для вас важно?

С удивлением Марион отметила, что лжет со все возрастающей легкостью: слова и объяснения вылетали изо рта сами собой, без малейших колебаний и страха; кисти рук совсем не потели, а колени не дрожали. Она представила, что стала шпионкой и ДСТ платит ей за вранье. Эта мысль ее позабавила.

— Зачем это вам? — не унимался Джо. — В истории аббатства есть сотни куда более интересных и таинственных историй.

— Просто так. Мне сказали, что англичанин прожил здесь некоторое время, а затем уехал, оставив личный дневник. Но, очевидно, никто так и не нашел его. Мне тут скучно, и это разбудило мое любопытство.

Джо развел руками в знак бессилия.

— Сожалею, никогда не слышал ничего подобного. А ведь я как раз люблю выспрашивать всякие детали. Я почти что глаза и уши этой пустынной скалы. Позвольте дать вам еще один совет: не слишком верьте тому, что говорят в городе. Мон-Сен-Мишель порождает массу слухов, но они редко бывают правдивы.

За его спиной мало-помалу разгорался огонь; охваченные пламенем сучья начали потрескивать. Марион выпила чай, съела булочку и протянула руки к камину.

— Вы предположили, что брат Жиль мог рассказать мне эту историю… Вы его хорошо знаете?

Джо похрустел булочкой и вытер подбородок бумажной салфеткой.

— Да, мы двое — почти как эта старая скала. Так же давно и неподвижно торчим посреди бухты.

— Думаю, я ему совсем не понравилась, — призналась Марион.

— Не беспокойтесь на этот счет. Ему не нравится никто: ни вы, ни я, ни приезжие туристы. Любой, кто не имеет прямого отношения к Мон-Сен-Мишель. Если вы не родились здесь или где-нибудь поблизости, в его глазах вы паразит на теле «его» аббатства, таракан, способный лишь нанести вред наследию древних времен.

— Почему же тогда ему не нравитесь вы? Вы ведь поселились здесь задолго до его появления, разве нет?

— Задолго до брата Жиля? Нет, он приехал сюда на год раньше, чем я. Вместе с ним — сестра Люсия, вы наверняка обратили на нее внимание.

Марион вспомнила пожилую женщину, удивительно похожую на брата Жиля, такую же неразговорчивую и угрюмую.

— В самом деле…

— И с этого момента они — хранители духа Мон-Сен-Мишель, по крайней мере так они сами думают. — Джо тихо засмеялся.

— Брат Жиль и сестра Люсия, они… из одной семьи? — поинтересовалась Марион.

— Не знаю. Если посмотреть, какие оба желчные и недоверчивые, в это можно поверить. Мне никак не удается вспомнить, как они выглядели, когда были моложе. Стареть, дорогая моя, означает забывать или путать. У памяти уже не хватает сил на длительные путешествия во времени. Нам, старикам, остается лишь пережевывать то немногое, что еще осталось.

— На мой взгляд, вы выглядите изумительно для человека, ведущего подобные речи.

— Не доверяйте внешнему виду, Марион. А в моем случае — тем более.

Джо взял тарелку с булочками и протянул ей, угощая.

— Вы со всеми уже познакомились? — спросил старик.

— Да, со всеми, кого вы перечислили.

— Все они — славные люди.

— Мне тоже так показалось. В самом деле, любопытно, даже удивительно, что я в той или иной степени узнала каждого жителя этого… острова и за короткое время успела проникнуться расположением ко всем… Это я-то, по характеру обычно недоверчивая, если не сказать нелюдимая. Знаете, как ни глупо в этом признаваться, раньше я думала, что на одинокой скале, на таком островке, вдали от мира, пожелали бы жить только личности, вынужденные хранить самые зловещие тайны.

Джо свел ладони перед носом и, опершись подбородком на большие пальцы, уставился в огонь.

— У всех есть секреты, — заявил он, — у всех! И люди хранят их более или менее успешно. Их приводят сюда не секреты, а ответы. Женщины и мужчины живут здесь потому, что их душа подобна нашей горе. Их истинную сущность то скрывает туман, то освещают лучи солнца. Мы здесь потому, что состоим из воспоминаний, изменчивых, как приливы и отливы. Нет места, которое подошло бы нам лучше.

— Вы говорите только от своего имени?

— Нет, не думаю. Скорее, от всех жителей Мон-Сен-Мишель. — Джо погрозил ей пальцем и засмеялся. — Вижу, вы побледнели… Не бойтесь, это всего лишь метафора. Мон-Сен-Мишель вовсе не притон для меланхоликов. А мне… мне нравится расшифровывать суть людских душ. И конечно, я часто совершаю ошибки. — Над последней фразой он засмеялся еще громче. — Надеюсь, я вас не напугал?

— Нет, мне это на пользу. С тех пор как живу здесь, больше не вздрагиваю из-за любой ерунды.

— Правда? Это хорошо. В деревне полно необъяснимых звуков, особенно по ночам. А раз вы живете около…

— Меня не пугают звуки. Я боюсь шутников.

Джо нахмурился; Марион сглотнула слюну. Теперь она решилась, пути назад больше нет. Но этот старый человек внушал ей доверие.

— В день приезда я обнаружила у себя конверт, прямо в предоставленном мне доме: кому-то захотелось пошутить надо мной с помощью головоломки. Полагаю, это делалось с целью поприветствовать… и испытать меня.

— Испытать вас? Что заставляет вас так думать?

— В тексте какой-то недалекий шутник называл меня желанной гостьей и поздравлял с прибытием; при этом оставил письмо в моем доме. Чтобы найти истинного отправителя послания, мне следовало расшифровать код и прогуляться по Мон-Сен-Мишель.

Джо кивнул:

— Да, оригинально. А вы оказались достаточно проницательны, чтобы дойти до конца. Мои поздравления!

— Мне не оставалось ничего другого.

Минуту оба молчали; потом Марион поставила чашку и встала.

— Спасибо вам за все.

— Если позволите мне перефразировать послание вашего шутника, вы всегда будете желанной гостьей здесь, в моем доме. Теперь, когда вы знаете, где я живу, приходите ко мне, хотя бы иногда.

Попрощавшись, она вышла на улицу Гранд-рю, навстречу свежему ветру. По мостовой прошагала до маленькой лестницы, огибавшей приходскую церковь, миновала кладбище и оказалась у двери своего дома. По дороге думала о Джо: о его приятной внешности, лице, веселом и доверчивом, и о его возрасте. Не понимала, почему он вызвал у нее такую симпатию, — ведь ему по меньшей мере восемьдесят, хотя по манере держаться он выглядел лет на тридцать моложе.

Когда она повесила плащ в прихожей и включила свет в гостиной, ей потребовалось не больше пяти секунд, чтобы обнаружить пухлый конверт на диване, — он сразу бросался в глаза. Кто-то вновь грубо вторгся в ее жизнь.

Бумага такая же, на которой было написано первое послание. На этот раз внутри не оказалось головоломки — больше никаких игр. Послание не содержало ничего, кроме просьбы, почти предостережения: «Поскольку вы первая, кто за долгое время нанес нам визит, мне захотелось с вами поиграть. Сейчас я с удивлением обнаружил, что вы взяли нечто, принадлежащее мне. Этого наша маленькая игра никоим образом не предусматривала, потому что затевалась с единственной целью — немного поразвлечься. Но, едва начавшись, игра подошла к концу. Ибо, присвоив то, что принадлежит мне, вы оскорбили меня. Знаю, что вы этого не хотели, поэтому готов предать сей инцидент забвению при том непременном условии, что вы вернете мне мою собственность. Этим же вечером положите ее туда, где вы нашли послание с приветствием, — около башни Габриэль. И мы будем в расчете. Надеюсь стать вашим другом, как только наше маленькое недоразумение разрешится».

У Марион не возникло ни малейшего сомнения: вещь, о которой шла речь в послании, — дневник. С момента прибытия в аббатство она не обзавелась никакой другой собственностью. Женщина вернулась в прихожую и вынула книгу из кармана плаща: покрытая трещинами кожаная обложка была холодной на ощупь… «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима», гласил заголовок — поблекшие позолоченные буквы… В конце концов содержимое дневника оказалось еще более странным, чем произведение По. «И эти странности напрямую отражаются в реальном мире, — отметила Марион. — Так же, как это происходило с книгой из романа „Бесконечная история“ Энде.[48] Кто же хоть раз не мечтал заполучить книгу, показывающую дорогу в другой мир…»

Женщина открыла дневник и пролистала тронутые временем страницы. Магия этих строчек действовала с 1928 года, своими чернильными пальцами она сумела внести перемены даже в события нынешней зимы, более семидесяти лет спустя.

Кто знал, что она нашла дневник? Беатрис… Сложно представить, чтобы та в свободное время рядилась в одежды таинственного заговорщика. Однако их дружба длилась совсем недолго, и пока Марион не слишком хорошо знала продавщицу… «Она вряд ли способна на подобную проделку».

Кто еще мог знать о дневнике? Брат Дамьен… Он заходил к Марион вечером того дня, когда она нашла книгу. Дневник лежал на круглом столике у входа, и монах посмотрел как раз в ту сторону; ничего не сказал, но, возможно, узнал том. В этом случае все члены братии уже в курсе дела.

Кроме того, есть еще Людвиг, ночной сторож, которого она встретила, возвращаясь от Беатрис: дневник был у нее в руках, и Людвиг мог его видеть. Итак, эти послания способен был написать кто угодно…

Марион прошла на кухню выпить стакан воды. Если действовать методом исключения, можно вычеркнуть из списка подозреваемых Джо. После обеда он прогуливался к скале Томблен, а затем находился в ее обществе. А письмо подложили как раз в тот момент, когда они были вместе. Мон-Сен-Мишель — место небольшое, кто-то мог следить за ее действиями и жестами. Увидел, как она покидает дом, и проник сюда в ее отсутствие.

Решение проблемы, возможно, заключается в следующем. У автора посланий был ключ; по словам сестры Анны, все члены братии имели доступ к дубликатам ключей. По-прежнему используя метод исключения, она сочла возможным оставить в списке подозреваемых только мужчин из религиозной общины. Речь в последнем послании шла о «друге», а не «подруге». Конечно, это могло быть обманом, однако в своих рассуждениях Марион решила строго следовать логике и не отвлекаться на бесплодные предположения. Таким образом, оставались пятеро мужчин. Брат Дамьен, по прозвищу Асфиксия, постоянно восторженный и, по-видимому, не чуждый спорту. Боязливый брат Гаэль, самый молодой член братии. Брат Кристоф, по прозвищу Анемия, всегда медлительный и запыхавшийся. Пренеприятный пожилой брат Жиль и, наконец, великий вождь всех и вся брат Серж, чей облик внушал Марион некоторую тревогу.

Таким образом, под ее подозрение в первую очередь попали лица духовные. Но разве они свободны от слабостей или пороков? Марион энергично покачала головой: автор послания точно один из этих пятерых. Ну а теперь что ей делать?

— Если хочешь вернуть свою книжечку, тебе придется придумать что-нибудь посмелее письма, которое ты мне подбросил, цыпленочек! — воскликнула она вслух.

Она не собирается оставлять дневник у башни — и вообще не намерена больше выпускать его из рук. Пусть этот трус мерзнет вечером где-нибудь за углом, ожидая, когда Марион пойдет возвращать книгу, — она станет читать ее дома! Хочет заполучить дневник — пусть предстанет перед ней с открытым лицом и потребует желаемое, глядя в глаза. Итак, посмотрим, на что он готов пойти… С нее довольно пряток и шуток! Головоломка, проникновение в ее дом — все это Марион сначала находила даже занятным с учетом прочих обстоятельств. Однако теперь это зашло слишком далеко; она чужая на этой горе; да, так и есть, и пора уже с этим смириться.

Джереми Мэтсон и Азим ужинали вместе в итальянском ресторане на бульваре Сулеймана-паши. Азим ел с аппетитом, гордый своими значительными успехами в проведении следствия.

— Это больше не легенда, теперь известно, что это правда! — говорил он с набитым ртом.

— Азим, в процессе расследования не следует безоглядно верить измышлениям двух… фантазеров! Кроме того, вы сами сказали, что первый из них находился под воздействием наркотика в тот момент, когда, как он полагает, увидел эту… гул!

— Согласен, нужно подходить к его показаниям с осторожностью, но он действительно что-то видел — я заметил неподдельный ужас в его глазах. И описания, данные обоими свидетелями, совпадают!

— Образ мыслей, общий для всех представителей простонародья. У них одни и те же ценности, одни и те же мифы, поэтому, когда один из них принимает за монстра калеку, убегающего после совершения кражи, другие следуют тем же путем.

— Послушайте, возможно, у нас есть шанс поймать это существо, если мы разместим наших людей в самом квартале. Торговец сказал мне, что видел монстра трижды в течение трех недель. Каждый раз это происходило в тот момент, когда он выходил ночью на крышу покурить — у него бессонница.

Джереми залпом допил остатки вина и покачал головой.

— Не стану я заставлять три десятка человек дежурить по ночам в течение одной или двух недель из-за того, что некий страдающий бессонницей меланхолик якобы наблюдал, как под его окнами проходит чудище, которым его пугали в детстве. У нас есть дела поважнее.

— Какие же?

— На завтрашнее утро у нас назначена встреча с директором школы Кеораза.

Азим помолчал, переживая крушение своих планов.

— Как вам удалось этого добиться? — спросил он наконец.

Джереми многозначительно улыбнулся, собирая остатки соуса в тарелке кусочком хлеба. У Азима возникло впечатление, что английский коллега с начала ужина ожидал, когда же беседа дойдет до этого вопроса: тот сделал паузу, чтобы прожевать хлеб, отодвинул тарелку и с нежностью произнес:

— С помощью женщины, друг мой.

Азим подносил уже ко рту стакан с водой, но застыл.

— Когда-то я любил женщину, которая сегодня является супругой мецената, основавшего интересующее нас учреждение, — продолжал Джереми.

— Господина Кеораза?

Джереми теребил салфетку. Азим увидел, как при упоминании фамилии мецената англичанин сжал ее с такой силой, что побелели пальцы.

— Именно. Касса школы пополняется из его бумажника, но есть еще и директор, господин Хэмфрис.

— И вы все еще поддерживаете связь с этой женщиной?

— Если это можно назвать связью. Но я так хорошо знаю это заведение потому, что Иезавель работала там на добровольных началах. Признаюсь, ради нее я также в этом участвовал.

— Вы?!

Всем известный образ одинокого и неразговорчивого детектива Мэтсона не имел ничего общего с этой картиной: влюбленный Джереми работал добровольцем в приюте для ребят из неблагополучных каирских семей…

— Да… это длилось несколько месяцев — осенью и зимой двадцать шестого года. Затем мы расстались.

Джереми сказал это тихим голосом, в его позе чувствовалось гораздо меньше уверенности, он подался вперед, опершись на локти.

— Сколько времени прошло с тех пор, как вы расстались с этой женщиной? — поинтересовался Азим.

— С января прошлого года… чуть больше года. Она познакомилась с будущим мужем на вечеринке в честь Нового года, во время ужина, устроенного основателем учреждения для всех работавших там добровольцев.

— Вы тоже там были?

Джереми закрыл глаза в знак подтверждения. Азим в ответ прикусил губу.

— Как бы там ни было, это совпадение нам поможет, — заметил египтянин.

— Английское общество в Каире в конечном счете ограниченно. Очевидно, что рано или поздно человек неизбежно начинает искать себе пару среди узкого круга своих знакомых. Не назвал бы это совпадением, не более чем предсказуемая неизбежность. Кстати, мои поздравления в связи с установлением личности мальчика! Узнал об этом только что, когда зашел в бюро.

— Я встретился с его семьей и сообщил о его смерти. Теперь нет ни малейшего сомнения, что в школе Кеораза учились все жертвы.

Джереми провел рукой по осунувшемуся лицу, подозвал проходившего неподалеку официанта и заказал еще вина.

— Могу я попросить вас об услуге, Азим? До завтрашнего утра не говорите больше на эту тему… Буду вам очень признателен.

Для Азима эта просьба прозвучала как неожиданный удар хлыстом. Ведь это же их работа, а Джереми еще и специально добивался, чтобы расследование поручили именно ему. Участие этой Иезавели в расследовании сыграло не последнюю роль в столь внезапной перемене его настроения — Азим мог в этом поклясться.

— Как пожелаете, — ответил он вслух.

Джереми взял большой стакан вина и разом выпил половину. На миг у Азима возникла внутренняя убежденность: англичанин что-то скрыл от него. Но эта уверенность поколебалась, а затем и развеялась так же быстро, как появилась.

Марион перечитала последние строчки дневника: «Я тут же остановился. Дрожь в затылке, тянущее чувство в основании ушей — я знал, что это означает. Благодаря охоте на землях, где обитает множество африканских хищников, у меня развилась интуиция, свойственная только существам, живущим в мире дикой природы. Я мог распознать сигнал о возможной опасности, который возникает в результате связи тела с первобытной частью сознания. Предельная концентрация органов чувств позволила мне уловить мельчайшие изменения окружающей обстановки и заранее предвидеть неминуемую угрозу».

Рассказ о расследовании становился все более интригующим, а теперь он еще и оказался приправлен активными действиями. Марион была всецело захвачена повествованием. Этот Хэмфрис, директор благотворительного учреждения, показался ей странным. Конечно, следовало делать скидку на то, что все прочитанное ею излагалось с субъективной точки зрения Джереми Мэтсона. В конце концов, ее собственные выводы получались по меньшей мере пристрастными, а то и вообще полностью соответствовали взглядам самого детектива. Как бы там ни было, все убитые дети имели прямое отношение к учреждению, и это следует назвать не случайным совпадением, но, скорее, связью между убийцей и жертвами. Оставалось пройти по ниточке до конца.

Внезапно Марион бросила встревоженный взгляд на страницы рукописи, заполненные убористым почерком: до какой степени эта история соответствует действительности? Что здесь придумано автором, а что случилось на самом деле? Правда ли, что в Каире в 1928 году произошли убийства детей? Марион обвела гостиную взглядом. Достаточно ненадолго подключиться к интернету, чтобы прояснить ситуацию. Она выругалась: эти монахи не способны иметь дело даже с простейшими достижениями техники… У Беатрис тоже нет компьютера. Возможно, что-то отыщется в одной из многочисленных комнат монастырских покоев… Если же нет, придется посидеть в какой-нибудь библиотеке. Там, если ей немного повезет, она накопает статьи с упоминаниями о расследовании.

О, но ведь существуют еще периодические издания того времени… Марион торжествующе хлопнула в ладоши: конечно, и эти издания есть на верхнем этаже библиотеки в Авранше! Сама видела там целые груды газет и журналов, более того, перебирала их, восторгаясь очарованием обветшалых обложек, пропитанных запахом пыли. Вполне возможно, она найдет ответы на свои вопросы среди этих страниц… Марион выпрямилась; настало время ужина, было поздновато просить кого-то из обитателей Мон-Сен-Мишель отвезти ее в Авранш и добиваться, чтобы перед ней открыли двери мэрии. Любопытству придется подождать до завтра; Марион тяжело вздохнула. «Впрочем, его есть чем насытить», — подумала она, взвешивая на руке книгу в черном переплете.

Чувство голода давало о себе знать, и женщина решила продлить паузу, вернуться к чтению позже. Открыла холодильник и поставила на огонь кастрюлю с водой: пусть будет омлет с картошкой и ломтиками сала. Если не хочет растолстеть, надо следить за питанием, а также спросить брата Дамьена, не станет ли он возражать против ее компании во время утренних пробежек. Бег по дамбе первое время, пока она не привыкнет к пейзажу, безусловно, подействует ободряюще. Правда, затем, когда выучит наизусть каждый квадратный сантиметр пути, это занятие превратится в рутину — останется лишь любоваться роскошным видом на Мон-Сен-Мишель. Решено — начнет заниматься бегом в ближайший понедельник! Еще три дня отдыха, а затем она примется за дело.

Марион ела омлет; единственным звуковым сопровождением трапезы было мрачное завывание ветра за окном…

— Подумать только, сейчас этот несчастный субъект, вероятно, на улице, ждет, когда же я выйду и понесу дневник к подножию башни… — пробормотала она, на секунду оторвавшись от еды. — Вот идиот!

Она постоянно задавала себе вопрос: какая связь могла существовать между таинственным автором посланий и присвоенным ею дневником. Маловероятно, что книга принадлежала этому человеку. В 1928 году Джереми Мэтсону было около тридцати — значит, сегодня оказалось бы больше ста… Трудно себе представить, но все-таки возможно. Впрочем, в Мон-Сен-Мишель живет не так уж много престарелых людей: брат Жиль… и Джо! Оба кажутся достаточно пожилыми, но чтобы больше ста… К тому же Джереми — англичанин. Если только не учитывать, что у него была возможность учить французский на протяжении более чем семидесяти лет. За это время он мог избавиться от акцента…

Нет, она зашла слишком далеко! Автор дневника почти наверняка покоится в могиле на одном из кладбищ планеты. Однако кто-то из обитателей Мон-Сен-Мишель знал о существовании книги в черном переплете и жаждал завладеть ею. Возможно, этот кто-то ее потерял? Или просто-напросто спрятал в библиотеке, чтобы в один прекрасный день не столкнуться неожиданно с кем-то слишком хорошо осведомленным о его делах… Не знаешь, что и думать.

Марион завершила трапезу молочным десертом и, поколебавшись, решила увенчать ужин стаканчиком чего-нибудь алкогольного. С понедельника она будет беспощадна к собственным слабостям, значит, сейчас можно подарить себе такую роскошь… Марион смешала джин с апельсиновым соком в большом стакане и вытянулась на диване с черной книгой в руках. «Кто бы ты ни был, незнакомец, тщетно ожидающий меня на улице, я собираюсь продолжить чтение. Возможно, очень скоро мы с тобой встретимся…»

Джереми застыл без движения, внимательно наблюдая за тем, что происходит вокруг. Вдалеке прошел поезд, заглушая все остальные звуки. Детектив знал, что кто-то пришел к его дому и, возможно, все еще прячется где-то поблизости. В отсутствие англичанина неизвестный побывал в его вагончике. Около его дома постепенно разрасталась редкая, тщательно собираемая коллекция всякого хлама, покрытого пылью. Теперь некоторые предметы из этой коллекции казались сдвинутыми со своих мест. Эти на первый взгляд ничтожные детали говорили детективу о многом. В данном случае речь не шла о планомерном обыске, а скорее о чьей-то любопытной руке, которая бегло рылась в его вещах. Джереми приблизился к двери вагона, схватил шест от тента, который валялся там среди других вещей, и поднял его с грохотом. Дневной свет просачивался через окна, частично поглощаемый велюром на стенах.

Мэтсон взбежал по трем ступенькам и осмотрел главную комнату дома: никого, ни один предмет не поменял своего местоположения. Прошел к уборной и открыл дверь кончиком шеста: пусто… Джереми двинулся в спальню — запах ринулся на него неожиданно… Просочившись сквозь ноздри, он заполнил все тело, отозвался в памяти и резанул по сердцу сладкой нежностью, мягкой, как птичий пух, и одновременно острой, как лезвие бритвы. Этот запах был так знаком, так сладок — и одновременно столь оскорбителен… Джереми выронил свое импровизированное оружие и рухнул на кровать. Запах фруктовых духов, ее запах… Она всегда брызгала этими духами между грудей, перед тем как заняться любовью. Джереми наконец осознал, что фотография у изголовья кровати исчезла — она взяла ее с собой. Его запястье кольнул острый угол какого-то предмета — пригласительный билет с написанным от руки посланием:

Она играла с ним, играла жестоко, как кошка забавляется с пойманной мышью, не убивая в течение долгих часов и затягивая агонию исключительно ради собственного удовольствия.

В пятницу утром Марион проснулась довольно рано. Предыдущей ночью засиделась за дневником допоздна, однако желание поскорее отправиться в Авранш в поисках истины оказалось действеннее любого будильника. В девять утра она уже шла по улицам деревни; книга в черной обложке была надежно спрятана в кармане плаща. Миновала лавку Беатрис, пока еще закрытую; позвонила в соседнюю дверь, и рыжеволосая подруга пригласила нежданную гостью подняться в дом.

— Ну ты и ранняя пташка! Сделай себе кофе, а мне нужно высушить шевелюру, — бросила Беатрис не оборачиваясь.

Марион открыла стенной шкафчик, нашла там чашку и налила туда жидкость, цветом напоминающую бензин.

— Осталось добавить сюда окурок — и коктейль «дуновение свежего утра» готов, — прошептала она.

В комнату вновь вошла Беатрис, на ходу вытирая волосы полотенцем.

— Бессонница или непреодолимое желание поболтать? — поинтересовалась она у гостьи. — Погоди, дай я угадаю… Ты прочла до корки все свои номера журнала «Иси Пари»,[54] тебе до смерти хочется новых сплетен, и вот ты говоришь себе: «Только моя маленькая Беа может меня спасти!»

— Это почему же, неужели в деревне случилось что-нибудь интересное?

— Даже не мечтай! Твое присутствие — главное потрясение для нас. Ну как, у тебя все в порядке?

Марион кивнула, делая очередной глоток горячего кофе.

— Хотела бы попросить тебя об одной услуге, — произнесла она, вновь обретая дыхание. — Мне нужно позаимствовать твою машину на несколько часов.

— Да в любое время… кроме этого утра: машину уже взял Грег — съездить в два-три места за покупками для нас и для старика.

— Какого старика? Ты имеешь в виду Джо?

— Да, вижу, вы уже познакомились. Грег привозит ему тяжелые или объемные покупки, а за это Джо дает ему немного денег. Так что, увы, колымага этим утром занята. У тебя что-то срочное?

— Срочное? Нет… Просто я слишком нетерпелива.

Беатрис начала заплетать косы.

— Признайся, это связано с твоей книженцией?

Марион вновь кивнула.

— Я становлюсь фанаткой.

Подумала, не рассказать ли о происшедшем накануне эпизоде с конвертом, но все-таки промолчала. Ведь она пообещала себе молчать, пока суть дела не прояснится.

— Ну-ка расскажи мне, что же там такого происходит в этой книге! — настаивала Беатрис.

Допив свою чашку, Марион подняла брови.

— Обязательно расскажу, но мне очень хотелось бы найти шофера до полудня. Побежала, спасибо за кофе!

Она выскочила на улицу — придется обратиться с этой просьбой к братии… А ведь именно этого она хотела избежать. Если автор посланий — один из монахов, он тут же узнает, что она провела часть пятницы в Авранше, в запаснике библиотеки. Конечно, можно подождать до второй половины дня, когда вернется Грегуар. Но ждать так долго у нее нет сил. Женщина взбиралась по лестницам до тех пор, пока не поднялась над крышами всех домов, а затем сошла с мирской мостовой и ступила на территорию веры.

Марион вошла в монастырские покои и потерялась в лабиринте узких коридоров и винтовых лестниц. В конце концов ей удалось отыскать трапезную: сейчас там никого. Но тут она услышала — из-за двери доносится звонкий голос брата Сержа:

— …Важно, это политика. Меня беспокоит именно соус, под которым они могли бы нас съесть. Я не дам отстранить себя в угоду этим фокусникам!

— Успокойтесь, вы все драматизируете. Речь не идет о…

Второй голос принадлежал сестре Анне — Марион сразу его узнала. Она предпочла не прерывать то, что показалось ей важным спором, и повернула назад. На первом этаже заметила строгую фигуру сестры Люсии: та развешивала белье в большой комнате.

— Простите… — осмелилась побеспокоить ее Марион, — я вам не помешаю?

Лицо монахини исказилось… Марион подумала: таким же образом паук, сидящий на паутине, прижимает лапки к брюшку — неприглядный защитный рефлекс. Тем временем сестра Люсия обернулась к незваной гостье.

— Что вам нужно?

— Я ищу кого-нибудь, кто мог бы отвезти меня в Авранш.

— В Авранш? Так далеко?

Марион крепко держала язык за зубами — она не должна поддаваться на провокацию. «Пусть старая карга трудится до изнеможения в полном одиночестве».

— Да, — ответила она вслух с широкой улыбкой.

— Обратитесь к брату Дамьену, он лучше всех водит машину.

«А, брат Асфиксия, опять он», — подумала Марион. Пожилая женщина взяла кальсоны и повесила на вешалку для белья.

— А вы, случайно, не знаете, где я могу его найти? — не оставляла ее в покое Марион.

Если для одних членов религиозной общины Марион стала желанной гостьей, другие видели в ней лишь источник неприятностей. Они считали, что само присутствие этой необычной послушницы, навязанной им помимо их воли, нарушает их гармонию духовной жизни. Не отвлекаясь от работы, сестра Люсия ответила:

— Внизу, на почте, — отправляет нашу корреспонденцию.

Марион попрощалась с монахиней и в течение пяти минут бродила по коридорам здания в поисках выхода. Затем спустилась по Гранд-рю до отделения почты, где действительно увидела брата Дамьена. Тот отказался выполнить ее просьбу, но сделал это мягко, со свойственным ему добродушием. Объяснил, что в эту пятницу церковь празднует день Страстей Господних, поэтому соблюдается строжайший пост и монахам следует проводить время в бдении, молитвах и благочестивых размышлениях. Марион настаивала, ссылаясь на становящуюся все более нестерпимой скуку, и пообещала, что в распоряжении монаха будет сколько угодно времени для духовной жизни и к вечеру они обязательно вернутся. Наконец он уступил, тяжело вздохнув. Уже сидя за рулем «симки», брат Дамьен хмыкнул:

— Везу вас в Авранш, но даже не знаю, что мы будем там делать!

Именно в этом заключалась суть проблемы Марион: не сказать ему правды и притом добиться, чтобы он открыл перед ней двери в запасники библиотеки. А попав в хранилище, еще и придумать, как отослать монаха подальше.

— У меня есть там одно дело, — наконец пояснила она.

— Это я понял, но какое?

Теперь, когда Марион знала, что брат Дамьен каждое или почти каждое утро любит бегать трусцой, его внешний вид внушал ей беспокойство. У монаха было округлое лицо и при этом атлетическое сложение. В результате возникало несоответствие: он был одним из склонных к полноте людей, у которых после интенсивных занятий спортом жир уступил место мускулам, однако лицо осталось таким, как раньше.

— Скажите, не будете ли вы возражать, если я присоединюсь к вашим утренним пробежкам? — сменила Марион тему разговора.

Тот явно удивился — разжал кисти рук, держащие руль, и несколько раз пошевелил пальцами, как кот, который выпускает когти, когда его гладят.

— Присоединитесь ко мне? А… ладно, почему бы и нет. Просто обычно я бегаю один.

— Ну, если это вам помешает, не настаиваю.

— Нет-нет… — ответил он, впрочем без особого энтузиазма, — разве что… должен вас все-таки предупредить: я бегаю много…

— Понимаю. Буду присоединяться к вам в самом начале пробежки и не стану замедлять привычный для вас темп. Мне нужно начать двигаться: мне легче втянуться, если на первых порах я не одна.

Брат Дамьен покачался взад-вперед на водительском сиденье, не спуская глаз с дороги.

— Верно, так и вправду легче начать.

— Тогда в понедельник я приступаю?

— Ах нет, только не в понедельник. Это день молитвы, и на сей раз никаких послаблений не будет. Зайду за вами во вторник утром.

Марион согласилась.

— Итак, что же все-таки мы будем делать в Авранше? — продолжал настаивать на своем монах.

— Проводить изыскания.

— Отлично! Снова в библиотеку… Знаете, я обожаю интеллектуальные игры, особенно кроссворды, хотя из-за недостатка времени вынужден ограничиваться небольшими сетками. Ну, чем же я смогу быть вам полезен в Авранше?

Марион очень хотелось ответить: «Тем, что позволишь запереть себя в какой-нибудь дальней комнате до самого вечера», но она удержалась. Не стала признаваться, что тоже является поклонницей кроссвордов: ей вовсе не хотелось ввязываться в профессиональный разговор о маленьких хитростях, используемых для успешного заполнения всех клеток.

— Раз уж мне предстоит провести здесь определенное время, а я уже осведомлена в общих чертах об истории этого места, — наконец нашлась она с ответом, — то хотела бы познакомиться с подлинными документами об этом районе, живших здесь людях, связанных с ними анекдотах…

— В этом случае вам следует посетить не библиотеку, а муз…

— Нет, — перебила она монаха, — я видела в запасниках газеты первой половины двадцатого века — предпочла бы почитать именно их.

По выражению лица брата Дамьена Марион стало ясно — он не согласен с ее мнением; но, видя ее решимость, монах сдался. Они вновь очутились в плохо освещенном зале со стеллажами книг, правда, теперь уже внесенных в каталог. Вспомнив, как она приводила в порядок газеты в левой половине комнаты, в самой нижней части стеллажей, Марион отослала брата Дамьена подальше, попросив:

— Не могли бы вы найти для меня какой-нибудь журнал или альманах… вышедший где-то в пятидесятых годах? Любое издание, откуда я могла бы узнать о жизни в этих местах в то время.

Брат Дамьен не скрывал своего несогласия с тем, что для получения информации об окрестностях необходимо идти в библиотеку и тем более действовать подобным образом, но все же отправился выполнять поручение Марион.

А она без труда нашла издания с обзором новостей: «Газетт де Ла-Манш»,[55]«Пти журналь»[56] и «Эксельсиор».[57] Отложила подшивку «Газетт де Ла-Манш», потому что это издание освещало в основном местные события. Поднимала тяжелые груды газет, перебирала их и вытаскивала маленькие стопки оттисков, имевшие отношение к интересующему ее времени — первой трети 1928 года: складывала рядом с собой все номера с января по апрель этого года. Сидела, поджав ноги, между двумя высокими книжными стеллажами и отбирала газеты, которые затем планировала тщательно просмотреть. И вот настало время для изысканий в прямом смысле этого слова: страница за страницей она пробегала глазами все экземпляры, сложенные стопками у ее ног. Время от времени брат Дамьен приносил очередную статью, спрашивал, интересует ли она ее и нужно ли отложить эту газету. Женщина вежливо качала головой и вновь погружалась в чтение.

Полосы, посвященные международным событиям, в основном ориентировались на обсуждение политики; иногда их оживляли заметки о забавных происшествиях или о великих научных открытиях. Время до полудня прошло за чтением текстов, напечатанных с более или менее одинаковой четкостью на пожелтевших от времени листках бумаги. Спустя три часа после начала поисков Марион на секунду подняла голову — и вдруг обнаружила, что находится прямо возле полки для книг на иностранных языках. Именно здесь она нашла личный дневник Джереми Мэтсона… Женщина тут же проверила, по-прежнему ли книга лежит в кармане плаща; на лице ее при этом была написана такая же тревога, как у матери, которая наблюдает за ребенком, играющим в парке далеко от нее. Прикосновение к шероховатой обложке ее успокоило.

В половине первого Марион покинула брата Дамьена, повторившего ей, что соблюдает пост, и отправилась в кафе напротив здания мэрии. Здесь она съела салат из морепродуктов и прочла свежий номер «Уэст-Франс»: передовица газеты была посвящена ее делу — этой безумной истории, из-за которой она вынуждена скрываться здесь, вдали от дома, семьи и немногочисленных друзей. С момента ее прибытия в Мон-Сен-Мишель прошло девять дней. По большому счету она ни по кому, кроме матери, не скучала. А ведь по-прежнему достаточно короткого телефонного звонка: узнать новости о ее жизни, рассказать о своей, обменяться мнениями о текущих событиях, наконец, просто услышать родной голос. С сослуживцами для сохранения душевного равновесия общаться необязательно — она никогда не испытывала к ним особенной привязанности. Одни казались чересчур педантичными, другие — слишком легковесными, остальные очень уж любили умничать. Нет, среди них она никогда не чувствовала себя в своей тарелке. Друзья детства по большей части остались в Лионе, ее родном городе; с годами они постепенно пропали из виду.

Марион слегка коснулась верхней губы: рубец почти рассосался, скоро от него останется лишь воспоминание — о неоновых светильниках цвета морской волны на парковке в подвале ее дома. Тем вечером она возвращалась из кино одна. Незнакомец на мотоцикле затормозил прямо перед ней: мотор взревел несколько раз — нечто вроде предупреждения. Скрытый за черным стеклом шлема мужчина смотрел на нее в упор, между ними меньше метра. Правой рукой он постоянно нажимал на рукоять газа, чтобы мотор ревел не переставая. Марион увидела, как рука его стала подниматься — очень медленно, почти незаметно… Убежать не успела — упала навзничь; чувствовала скорее шок, чем настоящую боль.

А мотоцикл стал ездить вокруг нее… с каждым витком все ближе, почти касаясь рубчатыми шинами ее лодыжек и пальцев… Марион не могла встать, лежала, скрючившись от ужаса. Двигатель ревел ей прямо в уши, рычал, оскорблял, угрожал, обещал еще худшие муки… Колесо неожиданно поднялось в воздух — и опустилось всего в десяти сантиметрах от ее головы… Она рыдала, не в силах встать на ноги, и эта слабость казалась ей худшим из всех ощущений — ужас в чистом виде, ужас, которому невозможно сопротивляться…

Колесо нависло над ней, оно уже давило ее волосы, рычание мотора раздавалось снова и снова… Затем мотоцикл медленно попятился назад и, взревев в последний раз, исчез. Марион потребовалось пятнадцать минут, чтобы сесть, и еще десять, чтобы доковылять до лифта и подняться в квартиру. С того самого момента, как мотоциклист остановился перед ней, она знала, что это не случайный преступник, а посланец — он только сделал ей предупреждение.

Как сказали потом агенты ДСТ, она всего лишь немного помешала, только слегка задела интересы неких лиц. И это ей тут же дали понять. ДСТ могла прийти Марион на помощь только в том случае, если бы она согласилась исчезнуть. Те, кому она помешала, привыкли действовать жестокими методами: либо она заткнется сама, либо они позаботятся о том, чтобы заставить ее умолкнуть. Поэтому стоит ей отказаться от защиты со стороны ДСТ, как ей тут же будет угрожать серьезная опасность. Марион не без некоторого нахальства спросила у типа из ДСТ, почему эти люди не уничтожили ее сразу, если действительно так серьезно настроены.

Мужчина улыбнулся. «Мы не в кино, — ответил он. — Убить кого-то достаточно сложно. И риск велик, так что оно того не стоит». Однако случай Марион особый; ее, возможно, постараются запугать… это может зайти далеко. Все начнется с телефонных звонков посреди ночи: в трубке только чье-то дыхание и никаких слов. Затем кто-то станет регулярно взламывать почтовый ящик и выбрасывать ее корреспонденцию. Однажды придет очередь ее машины — ее ограбят неизвестные. Затем — квартира. Можно даже заплатить одному или двум преступникам, чтобы те организовали изнасилование. Со всем этим ДСТ уже приходилось сталкиваться. Те, кого она задела, могущественны и готовы действовать решительно. И, сколь бы маловероятным это ни казалось, убийство могло стать последним шагом на пути к тому, чтобы гарантировать ее молчание.

ДСТ знает, кто эти люди, но пока не в состоянии им помешать. Чтобы обеспечить безопасность Марион, необходимо задействовать всю мощь государственной системы. Нужно использовать суд, полицию, общественное мнение и средства массовой информации. С прессой дело обстояло как раз проще всего. А привлечение остальных звеньев цепочки требовало гораздо больше времени — нескольких недель или даже месяцев, точно ответить ей никто не сможет. И даже тогда ей все равно придется вести себя осторожно, потому что, несмотря на принятые меры, возможно все. Даже знаменитые люди иногда исчезают. Обнародование ее дела в прессе само по себе ее не защитит, если одновременно с этим не принять всех необходимых мер предосторожности. Сколько человек таинственным образом погибли за последние годы… Действительно ли Пьер Береговуа[58] покончил жизнь самоубийством? Тогда куда же делась его драгоценная записная книжка, с которой он никогда не расставался? На самом ли деле Франсуа де Гроссувр[59] пустил себе пулю в голову посреди Елисейского дворца, причем выстрела никто не услышал? Тогда почему при вскрытии тела зафиксирован «вывих левого плеча и синяк на предплечье», хотя самоубийца найден сидящим за письменным столом, а не лежащим на нем? Правда ли, что Жан-Эдерн Алье[60] без посторонней помощи ухитрился так упасть с велосипеда, что насмерть проломил себе голову о водосточный желоб? Все может быть.

Марион всегда считала себя волевой женщиной с закаленным характером, которая знает, чего хочет. Но в самый критический в ее жизни момент, когда ей следовало бы показать себя сильной — ударить этого мотоциклиста, разорвать дистанцию, бежать, спасая свою жизнь — она оказалась настоящей тряпкой. На следующий день она позвонила человеку из ДСТ и согласилась скрыться. «Это лучшее, что можно сделать, — не раз повторял ей агент. — Самое надежное».

Марион не могла позволить себе нанять телохранителей. ДСТ тоже не стала действовать подобным образом. Более эффективным и надежным они считали другой метод: спрятать ее до тех пор, пока все не будет готово к ее возвращению, пока дома ей не будет гарантирована безопасность.

Она сложила «Уэст-Франс», расплатилась по счету и увидела брата Дамьена, который сидел в углу и явно был погружен в себя.

— Я молюсь, — сказал он.

Одарив его улыбкой, чтобы избежать необходимости объясняться, она тут же направилась назад, к грудам старых газет. Возобновила свои изыскания с мартовского номера «Эксельсиора» за 1928 год — с очень четкими фотографиями, характерными для этого издания. Примерно за полтора часа работы просмотрела стопку «Эксельсиора» и перешла к «Пти журналь» и его иллюстрированному приложению. Брат Дамьен был на удивление молчалив, с тех пор как Марион возвратилась с обеденного перерыва. Женщина подумала, не обиделся ли он на то, что она всячески избегала его общества. Чуть позже услышала ответ на этот вопрос — в виде ровного дыхания с легким присвистом: брат Дамьен просто-напросто заснул. К трем часам дня строки, которые она просматривала, стали сливаться перед глазами, заголовки утратили всякий смысл. Марион пришлось признать, что теперь она тратит на каждую страницу значительно больше времени. Именно в этот момент взгляд ее остановился на выразительном заголовке статьи: «Ужасная находка в Египте — убитые дети». Руки Марион вцепились в газету.

Помимо высокопарного стиля статьи, Марион была поражена очевидным равнодушием автора и отсутствием у него сострадания к попавшим в беду людям. Особенно ее потрясли слова этой женщины: ее абсолютно не трогала гибель детей, и беспокоилась она только о том, что в число потенциальных жертв могут попасть и отпрыски колонизаторов. Марион с трудом верилось, что кто-то способен быть настолько равнодушным. Эти слова наверняка вырваны из контекста всего интервью или искажены из-за того, что редакция газеты находилась далеко от места событий. По крайней мере Марион пыталась себя в этом убедить.

Теперь она располагала несомненным доказательством того, что дневник Джереми Мэтсона не плод больного воображения. «Ты это знала. Этот дневник слишком личный, слишком сложный, чтобы быть выдуманным…» С обнаружением статьи вера в подлинность книги обрела надежный фундамент. Каждая строчка личного дневника отныне содержала для Марион еще больше аромата прошлой жизни, теперь, увы, утраченной. Джереми Мэтсон существовал на самом деле. И кто знает, быть может, он еще до сих пор живет в какой-нибудь части света…

Март 1928 года. Одуряющие, вызывающие тошноту пары алкоголя еще плыли по комнате. Джереми приоткрыл один глаз; разум упорно пытался избавиться от навязчивого клубка из остатков сновидений. Мало-помалу свет прокладывал дорогу в его сознание, но запах оказался быстрее — жестоким спазмом скрутило желудок… Мэтсон стремительно нагнулся, чтобы его вырвало на пол, а не на самого себя, но из пересохшего рта не пролилось ни капли. Тяжелые, навязчивые удары сердца отдавались в голове… Казалось, весь выпитый им накануне алкоголь сначала иссушил тело, а затем скопился позади глаз и, вертясь, втягивал в это неконтролируемое движение глазные яблоки и мозг. Мэтсон схватился за волосы, глухо рыча. Черное пятно появилось перед окном, там, где Джереми ожидал увидеть только расплывчатую дымку белого цвета. Он с остервенением мигал и щурился, пока изображение наконец не сфокусировалось. Там стоял человек. Джереми приподнялся, опершись на локоть: лицо стало более четким, черты его постепенно прояснились, несмотря на режущий глаза свет из окна.

— Азим?.. — глухо пробормотал англичанин.

— Одевайтесь, нужно поговорить.

Джереми недовольно заворчал.

— Ну же, подъем! — приказал Азим довольно грубо.

— Который час?

— Самое время поговорить.

Мэтсон приподнял бровь, выпрямился и ушел в ванную; вскоре Азим услышал, как англичанин ругается, принимая холодный душ. Несколькими минутами позже Джереми неумело причесывался на глазах коллеги, сидящего за письменным столом.

— Ну?

— Почему вы мне ничего не сказали?

Он остановился, так и не вытащив расческу из волос.

— Не сказал о чем?

— Не надо держать меня за идиота на том основании, что я не англичанин или, что еще хуже, потому что я араб! Я знаю, почему вы любой ценой добивались этого расследования… знаю!

— О нет, Азим, вы ничего не знаете…

— Убийство в квартале Шубра. Такое же чудовищное насилие и нечеловеческая ярость и те же следы извращенного надругательства. И вы там были, ведь это вы вели то дело! Я прочел ваш отчет.

Джереми бросил расческу на лакированный стол и медленно обвел взглядом комнату вокруг себя, пошел за пачкой сигарет, вытащил одну и закурил.

— Скажите, из-за чего вы так рассердились? — вдруг спросил он гораздо спокойнее.

— Вы располагали сведениями, которые могли бы помочь в нашем расследовании, — вам следовало поделиться ими со мной!

— У меня не было ничего определенного — ничего, что могло бы нам помочь.

Англичанин полностью обрел свойственное ему спокойствие и глядел на Азима поверх облака табачного дыма, пытаясь угадать его мысли.

— Так мы партнеры или конкуренты?! — продолжал возмущаться араб. — Если мы работаем сообща, я хотел бы, чтобы мы делились друг с другом информацией. Сам я не колеблясь посвящал вас в любые свои бредовые выводы, о чем свидетельствует, в частности, эта история с гул. В ответ я ожидаю такой же прямоты от вас, господин Мэтсон!

Джереми выпустил через ноздри две струйки дыма.

— Я очень расстроен… поверьте, я не хотел вас обидеть. — Он протянул руку с сигаретой, зажатой между пальцами, и кивком головы указал Азиму на диван.

Они сели напротив друг друга. Мэтсон почесал затылок свободной рукой, пытаясь подобрать слова, наиболее подходящие для начала разговора.

— Убийство в квартале Шубра было чудовищным. Убит нищий бродяга. Когда я прибыл на место преступления, это показалось мне… хуже, чем воронка от снаряда на месте только что маршировавшего батальона. Нищего буквально сломали пополам, раздробили ему челюсть, чтобы легче было вышибить ему зубы и вырвать язык. Беднягу фактически разорвали на куски. В тот день у меня был минимум помощников, мне пришлось все сделать самому. Даже сам собирал части тела, разбросанные по лачуге.

Джереми на время умолк, затянувшись сигаретой.

— Непостижимое преступление. Подобного зверства я никогда еще не видел, убийство казалось совершенно немотивированным. Опросил соседей — они смутно знали жертву в лицо. Этот местный нищий не был ни с кем связан и уж тем более не имел собственности, которая возбудила бы чью-то алчность. Очевидно, его просто разорвали на клочки ради удовольствия. Итак, я честно проделал свою работу — искал улики, свидетелей. Ничего — о преступнике не удалось узнать ровным счетом ничего. Все мои поиски и действия оказались безрезультатными. Расследование так и не сдвинулось с мертвой точки.

Мэтсон последний раз вдохнул порцию табачного дыма и раздавил окурок в грязном стакане, оставшемся на столе с вечера; затем продолжил:

— И вот я услышал, как двое полицейских говорят в коридоре о зверском убийстве мальчика, кратко описывая то же, с чем я столкнулся месяцем раньше. Невольно взбеленился, потому что именно я не сумел взять след этого… безумца, и в результате парнишка пережил такое. — Первый раз за время своего признания Джереми взглянул в глаза Азиму. — Именно я должен поймать того, кто это сделал! Закончить это дело… я, и никто другой! Если бы сумел арестовать этого подонка сразу после убийства нищего, четверо детей были бы живы!

Эхо от металлического стука прошедшего поблизости поезда заполнило длительную паузу, возникшую после этих слов; оба молчали.

— Мы это сделаем, — сказал наконец Азим. — Поверьте мне, сделаем. Так вы говорите, что в ходе расследования первого преступления не нашли абсолютно ничего, что могло бы нам помочь?

— Совсем ничего.

— Ладно…

Джереми вновь обрел уверенность в себе; взял вторую сигарету и держал ее между пальцами не зажигая.

— Этим вечером мы приглашены к основателю заведения, где учились дети, — сообщил он. — Этот мерзавец раздобыл копию вашего отчета и знает все подробности расследования.

Похоже, эта новость сильно огорчила Азима.

— А, он настолько влиятелен…

— Он богат. И живет в Каире уже давно. Это две козырные карты, которые позволяют быть уверенным в благоприятном исходе любой партии.

— Полагаю, вам следует пойти туда одному, я уже продумал свое расписание на этот вечер. Раз эта история о гул кажется вам безумной, позволю себе заняться ею и продолжить свои разыскания в этом направлении.

— То есть? — спросил англичанин.

— У меня есть две-три идейки, которые надо проверить. Предпочту оставить их при себе, потому что пока на их основе ничего не складывается.

— Азим, не тратьте зря время на этот ложный след.

— Будем откровенны: сейчас у нас ничего нет, я ничем вам помочь не могу, поэтому буду делать то, что запланировал.

Джереми открыл было рот, собираясь протестовать, но, увидев, как решительно настроен напарник, понял, что отговаривать его бесполезно.

— Ладно, раз ничего лучше вы придумать не можете…

— А вы? Чем вы займетесь днем?

— Посмотрю, что в прошлом у Кеораза.

За окном щебетала птица… Марион открыла глаза — и тут же почувствовала жар любовного томления… Призрак мужчины последний раз погладил ее кожу, просочился под простынь и развеялся вместе с последними осколками ночных грез. Марион несколько раз моргнула… Соски отвердели, она чувствовала легкое головокружение, как будто только что занималась любовью… Именно этого требовало тело: ягодицы слегка сжимались и разжимались в поисках утраченного наслаждения. Она мечтала о нем, о Джереми, о том, чтобы он пришел к ней и взял ее. В этот момент Марион вспомнила содержание последних прочитанных ею страниц — выводы детектива относительно личности Фрэнсиса Кеораза: об извращении, появившемся в результате чрезмерно роскошной жизни и неизменного успеха.

Мускулы ее расслабились, возбуждение сошло на нет. Скинув одеяло, женщина поежилась от прохладного утреннего воздуха. Необходимо принять хороший душ — согреться, окончательно проснуться, избавиться от терпкого привкуса ночных сновидений. Сидя за чашкой кофе и поджаренными тостами с медом, Марион продолжала размышлять над гипотезой английского следователя. У него явно редкий дар — умение поставить себя на место преступника; сам он называл это «духом охотника». Тем не менее Марион заметила, что в своих логических построениях Джереми как-то слишком легко выбрал Кеораза в качестве подозреваемого. Конечно, садистский оттенок, который Мэтсон придал личности богача, несколько укреплял имеющиеся подозрения, и все равно Марион полагала, что детектив поспешил с выводами; возможно, сформулировал гипотезу о Кеоразе как о предполагаемом преступнике, терзаемый болезненной ревностью. Осознанно или нет, руководствовался своими чувствами, и никакие сделанные оговорки тут не помогут.

Однако его аргументы и описание внутренней сущности миллионера все же имели определенные основания. Марион часто доводилось беседовать со следователями из судебной полиции, по долгу службы бывавшими в Институте судебно-медицинской экспертизы. В частности, она хорошо запомнила разговор с одним молоденьким сыщиком, увлеченным детективными романами и криминалистикой. За последние тридцать лет, объяснил он ей, наука о раскрытии преступлений сделала гигантский скачок вперед. Появились компьютеры; составлена картотека отпечатков пальцев — с ней можно свериться из любой точки страны; активно внедряются высокоточные технологии, особенно в сфере изучения ДНК. Широкое применение вот-вот получит экспертиза запахов — качественно новая область криминологии.

Современное расследование опирается на конкретные факты и реальные улики, тогда как раньше часто бывало, что дело велось исходя из непостоянной, недоказуемой личной убежденности сыщика и «совокупности не противоречащих друг другу умозрительных построений, позволяющих с определенной долей уверенности делать то или иное утверждение». На основании абстрактных рассуждений мужчин и женщин бросали в тюрьму, а иногда и приговаривали к смертной казни. Раньше детективы стремились прежде всего получить свидетельские показания и особенно — признание преступника. При отсутствии и того и другого вычислить подозреваемого позволяли лишь логические выводы инспектора.

Именно это и делал Джереми: не располагая никакими вещественными уликами, вынужден был прибегать к рассуждениям как единственному способу отыскать виновного и как можно скорее пресечь очередные убийства детей. Из-за отсутствия реальных доказательств ему приходилось собирать разрозненные факты и складывать из них цельный, непротиворечивый портрет преступника, руководствуясь исключительно собственными интуицией и опытом. Ухватился ли Джереми за гипотезу о Кеоразе как за единственную возможную на данный момент или действительно обладал нюхом великих детективов и сумел так быстро почуять правильный след?

Марион страстно хотелось скорее продолжить чтение.

— Сначала тебе нужно проветрить мозги, — произнесла она вслух, — это пойдет на пользу!

Закутавшись в плащ и закрыв за собой дверь, она в очередной раз проверила, действительно ли положила черную книгу в карман, — не собиралась больше расставаться с ней ни на секунду. Птица, которую слышала в момент пробуждения, все еще сидела на том же месте — на каменном парапете террасы с кладбищем, на высоте двух метров. Смелая пташка, раз осталась в Мон-Сен-Мишель и бросила вызов местной зиме. «Правильнее сказать — заблудившаяся птица… ведь ее давно уже здесь не должно быть».

— Именно по поведению птиц судят о состоянии нашей планеты, — вдруг проговорил мужской голос за спиной Марион.

Этот хорошо поставленный, теплый голос мог принадлежать только Джо… Она повернулась, чтобы поздороваться со стариком.

— Доброе утро, Марион!

— Доброе утро!

— Когда земля больна, ее дети начинают делать всякие любопытные штуки. Птицы не улетают на юг в нужный момент, самки не ухаживают за своими детенышами, и вот чрево самой планеты начинает ворочаться и наносит цивилизации страшный удар. Заметьте, что за этим никогда не скрывается ненависть — это всего лишь суровое предупреждение, укус с целью предостеречь. Ненависть свойственна только человеку.

— Предупреждение, которое иногда убивает тысячи мужчин, женщин и детей.

— Для нас это драма, трагедия. А в планетарном масштабе — всего лишь щелчок. Один человек — это индивидуальность, каждый миг он испытывает те или иные сильные эмоции. Смерть такого человека ужасна. Но сравните: когда говорят, например, о гибели десяти тысяч человек в пятнадцатом столетии, это уже кажется нам почему-то не столь печальным. По-видимому… все дело в масштабе.

— Вижу, этим утром вы — настоящий философ.

— Это потому, что вы столкнулись со мной в тот момент, когда я направляюсь в церковь.

— Так вы посещаете службы нашей славной братии!

Джо сложил руки за спиной, высокий, харизматичный…

— Промах, дорогая моя. — И развернулся, чтобы взглянуть на приходскую церковь, возвышавшуюся за его спиной. — Я совершаю утреннюю прогулку, перед тем как помолиться нашему славному Господу — прямо здесь. Пусть туристы и поклонники церковного благолепия слушают мессы в аббатстве.

Марион скорчила недовольную гримасу в знак того, что признаёт свое поражение.

— Но, быть может, вы доставите мне удовольствие лицезреть вас у себя за ужином сегодня вечером, — предложил Джо. — Полагаю, мой почтенный возраст дает мне право приглашать вас в столь откровенной форме, не боясь показаться грубым.

Марион одарила его самой очаровательной из имеющихся в ее арсенале улыбок.

— Что мне принести?

— О, на этой груде камней вам ничего не найти, поэтому приносите с собой свое хорошее настроение — оно опьянит нас лучше самого дорогого вина. Итак, в восемь часов вечера жду вас у двери своего дома. Приятного дня, Марион!

На ее глазах Джо вошел в церковь Сен-Пьер через боковую дверь, а она отправилась вниз, в деревню. Впервые с момента своего прибытия она с удивлением увидела многочисленных туристов, снующих по средневековым улочкам — наступил уик-энд. Спустившись к дамбе, Марион двинулась вдоль стен монастыря. Пользуясь отливом, прошла мимо причала Фаниль, обогнула башню Габриэль, которая напомнила ей о головоломке, и в конце пути достигла часовни Сент-Юбер, расположенной в северо-западной части Мон-Сен-Мишель.

Ноябрь давно вступил в свои права. Лишенные листвы деревья скрипели на ветру, прижавшись одно к другому на склоне, идущем вниз от аббатства Ла-Мервей. Отсюда колокольня монастыря представала во всей своей пугающей мощи. Чеканные проемы возвышались над бухтой решительнее, чем светоч веры над коленопреклоненной паствой, возвещающий с высоты о неизбежной каре для отступников. Тень здания давила на Марион; женщина села, чтобы полюбоваться морем влажных песков и польдерами[61] вдали, слева от нее. Через некоторое время она отправилась в обратный путь.

На площади у входа в деревню она подпрыгнула от неожиданности — на нее налетела девчушка: лет десяти от роду, в красных очках, после столкновения сидевших криво… Виновница забавного происшествия смутилась и неумело пробормотала извинения. Марион присела, поправила девочке очки и состроила рожу, скосив глаза к переносице. Наградой ей стал взрыв детского хохота. Родители девочки стояли у нее за спиной и, не зная, как реагировать на это событие, вопросительно глядели друг на друга. Марион приветствовала их и направилась дальше.

Внезапно ей почему-то сделалось трудно дышать, воздух приобрел горький привкус… Ну да, последствия неустроенной личной жизни: одиночество, отсутствие мужа, возраст… Контакты с детьми буквально проливали бальзам на эти раны, но затем реальность возвращалась — с присущей ей жестокостью. Обычно Марион избегала мыслей подобного рода, все равно ни к чему не приведут… ни к чему приятному.

За столиками ресторана «У матушки Пулар» расположились туристы — не меньше полдюжины. Появление новых лиц вдохновило Марион, и она вошла, чтобы присоединиться к этому беззаботному времяпрепровождению. Заказала знаменитый местный омлет, но с гораздо большим аппетитом смаковала разговоры, раздающиеся вокруг, как они ни банальны. Марион выпила четыре чашки чаю и позволила себе два куска яблочного пирога, затянув приятное пребывание в этом людном месте почти до самого вечера.

Когда вышла наконец на Гранд-рю, встретила там сестру Габриэлу — молодую монахиню с музыкальным голосом. Поговорили несколько минут, а затем Марион предложила собеседнице помочь расклеить афиши с объявлением о выступлении в аббатстве филармонического оркестра. Марион узнала эту новость с удивлением и удовольствием — это означало как минимум, что в один из ближайших дней ей будет чем заняться.

К началу вечера она вернулась в свой домик, включила стереомагнитофон на первом этаже и приняла горячую ванну, наслаждаясь музыкой. Затем перед ней встала проблема — какой наряд выбрать для предстоящего званого ужина. Идей, в общем-то, немного, так как основная часть ее гардероба осталась в Париже. Нарядиться слишком пышно — смутит Джо; но и одеться чересчур небрежно нельзя — обидится. Наконец остановилась на классическом варианте: черные брюки клеш, тонкий джемпер — однажды в припадке расточительности она выложила за него целое состояние — и шерстяной кардиган. Из зеркала на нее смотрела красивая женщина с нежной кожей, холеным лицом и соблазнительной фигурой. «Но это ненадолго, если обжорство продолжится в том же темпе…»

Отражение свидетельствовало о том, что она заботится о своем внешнем виде, — ведь ей почти сорок лет. «И я не замужем…» Марион прикусила нижнюю губу. Седые пряди среди золота пышных волос вполне ей идут, даже придают оригинальный, почти экзотичный вид; к тому же прекрасно сочетаются с ее звонким смехом и задорными гримасками. Она собрала волосы на затылке в пучок и закрепила заколкой. Легкие штрихи макияжа — и почувствует себя полностью готовой. «Как будто для свидания… ну да, с мужчиной, которому по меньшей мере восемьдесят…» Кажется, ударилась в патетику; «впрочем, любой предлог хорош, чтобы чувствовать себя прекрасной, хотя бы время от времени…»

Ровно в восемь вечера она постучалась в дверь Джо; для такого случая он оделся в бежевый костюм и рубашку с накрахмаленным воротничком, повязал на шею бордовый платок, однако так и не побрился. Марион протянула ему бутылку красного вина.

— Я нашла это у себя на кухне в шкафу — подарок от братии, с тем чтобы помочь мне скрасить полные отчаяния ночи, — пошутила она. — Это на случай, если мое хорошее настроение нас подведет…

Джо помог ей снять верхнюю одежду и пригласил в комнату.

— Надеюсь, аппетит при вас, — предупредил он. — Боюсь, что, несмотря на свои годы, я так и не научился правильно рассчитывать пропорции. В итоге приготовил ужин на целый батальон.

Для званого ужина Джо специально достал красивую фарфоровую посуду и вышитую скатерть.

— Сегодня у нас как-никак вечер субботы, — объяснил старик, проследив за ее взглядом. — Прошу вас — садитесь!

За неимением джина Марион позволила хозяину угостить ее рюмкой водки. На журнальном столике в гостиной стояла раскрытая шахматная доска, на ней расставлены несколько фигур.

— Вы играете? — спросил Джо.

— Честно говоря, обожаю шахматы, но боюсь, что не слишком в них сильна.

— Отлично, надо это проверить! Мне здесь как раз не хватает соперников.

— А с кем вы играли эту партию?

Хозяин потер руки.

— С Грегуаром, сыном Беатрис, — он очень хорошо играет.

— Он? Представить не могла, что он играет в шахматы…

— Тем не менее это так. Славный парень… Боюсь только, в Мон-Сен-Мишель он чахнет. Ему нужна активная жизнь и еще — присутствие мужчины в семье.

Марион взглянула Джо в лицо: тот не отрывал взора от игральной доски и казался печальным.

— Вам он нравится?

— Грег? — Джо кивнул. — Он часто приходит поиграть со мной, мы обсуждаем любые темы, спорим о чем угодно. Этому парню просто нужен отец, вот и все. Ему трудно жить с матерью, вдали от людей. Беатрис сделала свой выбор, это ее собственное желание, но Грегуар гораздо хуже справляется с одиночеством.

Джо встал, и радостное настроение вновь вернулось к нему.

— Ну что, приступим к еде, если вы не против.

Основным блюдом на званом вечере стали морские гребешки. Марион и Джо ели их с удовольствием и говорили о том, можно ли иметь секреты в такой маленькой деревне — здесь знают всё о каждом жителе.

— В этом и заключается основной подвох, — заметила Марион. — Именно в таком месте легко скрывать свое прошлое. Раз все полагают, что им известно о соседях всё, тайна может оставаться неприкосновенной.

Лицо Джо осветилось широкой ухмылкой.

— Вижу, вы начинаете проникаться духом наших мест! — произнес он гордо.

— Это дух любого ограниченного сообщества людей, или дух островитян. Я уже обсуждала эту тему с Беатрис.

Старик поднял вверх указательный палец и тем самым подчеркнул, что понимает, откуда взялись подобные выводы.

За поеданием окуня и картофельного пюре, приправленного луком, они лучше узнали друг друга. Джо признался Марион, что всю жизнь провел холостяком, а затем попытался вызвать ее на ответную откровенность. Постепенно они осушили бутылку вина, и Марион почувствовала легкое опьянение. Ее охватила эйфория. Как же хорошо рядом с этим старым мужчиной, и ужин на удивление вкусный…

Кончилось тем, что, слегка переигрывая, она стала изображать «бой-бабу», слишком требовательную и вечно недовольную. Стоит ей втянуться в серьезные отношения с каким-нибудь мужчиной, жаловалась гостья, как она тут же вычисляет все до единого недостатки партнера и скоро уже не видит ничего, кроме них, поэтому без промедления расстается с беднягой. На работе не умеет быть в меру общительной и не ценит достоинств коллег. И вот живет почти в полной изоляции от внешнего мира. У нее есть две-три подруги, с которыми при случае она выходит в свет, если тем удается отделаться от мужей и пристроить куда-нибудь детей… Чуть не провела параллель между собой и Джереми Мэтсоном, но в последний момент сумела избежать этого промаха.

За десертом Джо нарисовал для нее малопривлекательный портрет тех членов братии, которых знал. Главной его мишенью оказался брат Жиль. Старик считал, что этот человек, с лицом хищной птицы, настроен еще воинственнее, чем нынешние обитатели Белого дома. Он умел манипулировать людьми и стал еще опаснее, после того как его поползновения занять более престижный пост оказались повергнуты в прах. Это случилось, когда его руководители обнаружили, что амбиций в нем больше, чем веры. После этого единственное доступное брату Жилю удовольствие состояло в том, чтобы властвовать на нижнем уровне, над некоторыми членами общины, и кичиться этим.

Брат Серж немногим лучше; по словам Джо, он заслуживал лавров крестного отца мафии и не сводил с паствы чрезмерно придирчивого взгляда. У него была репутация очень авторитарного и слишком строгого руководителя. Сам Джо всегда держался вдали от него еще и потому, что старику нравился предыдущий настоятель, уехавший почти десять лет назад.

Затем Джо описал брата Кристофа, прозванного Марион «братом Анемией», как большого, немного мечтательного филина. Старик рассмешил гостью, признавшись, что не удивился бы, если бы увидел, как брат Кристоф, с ног до головы покрытый каббалистическими татуировками, служит мессу во имя Дьявола. Монах производил впечатление слишком любезного человека, что наводило на сомнения в его искренности.

Сестра Люсия составляла великолепную пару брату Жилю — такая же коварная и хитрая. Джо сказал, что у нее черствое сердце, а Марион спросила себя, не скрывается ли за этим какого-нибудь секрета, связанного с общим прошлым двух пожилых людей? Тут же вообразила историю о платонической любви между Джо и сестрой Люсией, на что ревниво взирал со стороны брат Жиль. Такая история хорошо объяснила бы дистанцию, которая сейчас разделяет этих двух людей.

Джо признался, что ничего не знает о Дамьене — тот присоединился к братии совсем недавно. Впрочем, старик тут же заметил, что «на лице этого монаха написана наивность простака». О сестре Анне, наиболее близкой к Марион из всех членов религиозной общины, Джо отозвался как о женщине хорошей, умной и достойной доверия. Что касается остальных — брата Гаэля, сестер Габриэлы и Агаты, — то они в его глазах были всего лишь «молодыми монахами, еще полными надежд и обетований».

Под впечатлением от таких откровенных характеристик, Марион рассказала хозяину ужина о своей привычке давать людям прозвища на основании их вероятных заболеваний. Джо едва усидел на месте от смеха, услышав о «брате Асфиксии и компании». Марион заверила старика, что у него самого нет никакого прозвища, что ему явно понравилось.

Около одиннадцати вечера Марион возвратилась домой, слегка покачиваясь. Уходя, обещала Джо, что скоро навестит его снова. Спать легла в хорошем настроении, глаза ее блестели. Желание почитать немного перед сном возникло у нее неожиданно, потеснив алкогольные пары. Она спустилась в прихожую, чтобы вытащить дневник из кармана плаща, и бегом вернулась под теплое одеяло. В спальне горел только ночник; едва Марион открыла книгу, кладбище за окном осветила молния; медленно, будто неохотно, упали первые тяжелые капли дождя. Устроившись на кровати, женщина вновь принялась за чтение.

Каждый знал, что ему следует делать. Если удастся добиться идеальной координации всех сил, план, возможно, сработает. Азим еще раз перебрал в памяти все детали операции, дабы убедиться, что ничего не упустил. Добровольцы будут расставлены по местам менее чем за час. День блужданий детектива по Эль-Гамалии не прошел зря. Старый курильщик опиума согласился на его предложение сразу, несмотря на страх. Торговец уступил только после того, как Азим напомнил ему, что речь идет о спасении его собственных детей. Двое мужчин немедленно приступили к поискам прочих добровольцев. Половину необходимого числа составили родственники убитых детей, другая половина будет собрана к концу дня, к махрибу.[62] В общем и целом идея Азима была совсем простая и основывалась на способности отряда добровольцев разделить весь квартал на секторы и поставить его под наблюдение, чем на простом везении. Гул видели четыре раза — в пределах небольшой территории, в квартале Эль-Гамалия. Азим надеялся, что люди, расставленные на крышах домов в стратегически важных местах, обязательно заметят гул, если она появится в этом квартале снова. С помощью свидетелей — старика и торговца одеждой — Азим сумел убедить три десятка наблюдателей и внушить им надежду на успех. Одного за другим их расставляли по крышам зданий со строгим наказом не покидать поста ни под каким предлогом. Прибытие имама в отряд добровольцев заставило острословов умолкнуть. Теперь Азим был уверен в том, что люди с уважением отнесутся к его затее, пусть даже это в большей степени объясняется трепетом перед Аллахом, чем чувством долга.

Имам присоединился к добровольцам, когда кто-то рассказал ему о сути приготовлений. Добровольцы шептались о том, что гул свирепствует и ее обязательно заметят этой же ночью. «А что делать правоверному, если он окажется один на один с ней?!» — воскликнул имам и потребовал, чтобы ему разрешили сопровождать участников ночной охоты. «Только молитвы Аллаху могут изгнать чудовище!» — заявил он, сопровождаемый множеством почтительных взглядов. Если подобное создание бродит по улицам их квартала, именно он, имам, должен обратить его в бегство. Азим знал, что, несмотря на знаки отличия полицейского, он не может спорить с духовным лицом, поэтому детектив несколько видоизменил инструкцию. Если гул будет обнаружена, он, инспектор полиции, обязан первым прибыть на место и убедиться, что это на самом деле демон, и только затем следует вызвать имама, чтобы тот изгнал ее из нашего мира. Ну а если это окажется преступник из плоти и крови, полиция должна получить приоритет и арестовать его. Азим знал, на какой серьезный риск идет. Пусть люди схватят виновного — детективу придется действовать очень быстро и умело. Иначе местные жители не замедлят самостоятельно вынести преступнику смертный приговор, без трибунала и решения суда, и тут же сами приведут его в исполнение.

Кого же он на самом деле думает найти — человека или гул? Ведь о том, что по ночному кварталу кто-то бродит, известно из показаний всего двух свидетелей. А те категорически утверждали, что существо, с которым они встретились, не имеет ничего общего с человеком. Азим не знал, что и думать. Все говорило в пользу «мифологической» гипотезы… Однако европейская система образования, взятая за основу в полицейской школе, и свойственные ей рациональные взгляды серьезно поколебали усвоенную египтянином в детстве традиционную картину мира. Азим не мог отрицать: в глубине души он верит в то, что виновником трагедии является человек.

Солнце окончательно опустилось за горизонт. Каждый доброволец взял с собой немного еды и одеяло, чтобы не замерзнуть ночью. После этого все разошлись по своим наблюдательным постам. Торговец инструментами с базара Хан аль-Халили,[63] чей племянник оказался среди участников охоты, согласился снабдить всех наблюдателей лампами — свет послужит сигналом. Кто заметит странно передвигающуюся фигуру в капюшоне, тот, в соответствии с полученной инструкцией сразу же зажжет свечу в своей лампе и помашет ею.

Ночная тьма завладела улочками; постепенно все окна одно за другим оказались закрыты ставнями. Одновременно на улицах кое-где зажигались редкие фонари. Жара потихоньку спадала, и вместе с ней по Эль-Гамалии поплыли сотни запахов: они проникали внутрь закрытых лавок, в стойла для скотины и амбары, погруженные в безмолвие. Разговоры, болтовня, крики и ссоры затихали за древними стенами домов. Все более многочисленные звезды пронзали своим светом небесный свод.

Азим смотрел на них в размышлении. «Кажется, будто земля — всего лишь одно громадное здание, а небо — другое, — думал детектив. — Два соседа посылают друг другу свет своих огней, тепло очагов — за миллионы километров. Они наблюдают друг за другом, но никогда не заходят в гости». Силуэты минаретов, казалось, чуть покачивались на фоне звездного неба. Вдалеке муэдзины призывали правоверных к молитве, и часы потекли один за другим.

Эта часть дневника показалась Марион странной от начала и до конца. Едва завершив психологический этюд на тему о виновности Фрэнсиса Кеораза, автор — Джереми — нарисовал большую стрелку, отсылая читателя к самым последним страницам книги. Марион нашла там длинную дополнительную главу, посвященную исключительно Азиму и рассказу о ночной охоте на монстра. Очевидно, для описания этих событий Джереми использовал информацию, полученную от своего коллеги, и другие свидетельства, которые смог собрать за короткое время. Одним из источников информации стал, в частности, Халиль, с ним Мэтсон встречался лично. Тем не менее Марион подозревала, что отдельные пассажи в дневнике Джереми порождены исключительно игрой его воображения, например описание эмоций Азима. Иногда Мэтсон передавал их так детально и правдоподобно, как будто сам побывал в шкуре каирского следователя.

Марион сочла отсылку к самому концу записной книжки нелогичной. Складывалось впечатление, что этот фрагмент добавили в дневник в последний момент и его нельзя было вставить в текст иначе, как с помощью стрелки, нарисованной в верхней части страницы. Поэтому она решила чередовать чтение глав в том порядке, как предложил автор, перепрыгивая от середины книги к самому ее концу и назад. Таким образом она последовательно перешла от сцены организованной Азимом охоты на улочках восточного квартала к описанию ужина Джереми у четы Кеоразов. В результате тревожное ожидание развязки только усилилось. Чуть приподнявшись на кровати, она взглянула на будильник: половина первого ночи, поздновато… «Ну и что, цыпочка? Завтра ведь воскресенье… И притом в этом месте…» Будет читать дальше и получать удовольствие; по крайней мере закончит фрагмент об Азиме, помещенный в конце дневника.

Дождь на улице прекратился; Марион бросила в окно быстрый взгляд: луна наконец выглянула из-под покрова облаков и посеребрила террасу с кладбищем. Ветер со свистом гулял по улицам мимо фасадов домов и ужом вертелся вокруг надгробных стел. Унылый лес каменных крестов с изображением Христа красноречиво свидетельствовал о могуществе времени. Надгробия, пережившие многократную смену времен года, носили на себе более или менее заметные следы распада. Среди памятников, скорчившихся, как будто от пытки, и разваливающихся на куски, Марион вдруг заметила лицо — круглую человеческую голову, под лунным светом кажущуюся белой… Взгляд мужчины казался более реальным, чем окружающая его обстановка. Усталость как рукой сняло, полумрак рассеялся: Марион поняла, что это лицо не изображение на кресте, а принадлежит живому человеку. Она подпрыгнула: на кладбище находился мужчина, и он пристально смотрел на нее…

Она поспешно погасила свет — спальня погрузилась в темноту, — вылезла из кровати и крадучись пробралась к слуховому окошку. Постаралась как можно тщательнее спрятаться за стеной и высунулась лишь настолько, чтобы посмотреть наружу правым глазом: мужчина стоял среди могил, засунув руки в карманы ветровки. Переминался в ночной мгле с одной ноги на другую и явно стремился разглядеть, что произошло в спальне Марион; это Людвиг, ночной сторож.

Марион вздохнула — на стекле напротив ее рта образовалось пятно из капелек осевшего пара. Людвиг поднял руку, поколебался, не уверенный, что его на самом деле видят, и наугад дружески махнул рукой в сторону Марион. Та воздержалась от ответа; подождав еще немного, увидела, как Людвиг пожал плечами и покинул кладбище небрежной походкой. Тогда она вновь забралась под одеяло.

Только этого ей не хватало — ночной сторож пялится на нее из тьмы! Сколько времени он следил за ней? У него что, не нашлось занятия поинтереснее? В этот час, в Мон-Сен-Мишель… может быть, и не нашлось… Она только тихо улыбнулась бы, если бы пятнадцатилетний подросток пришел подглядеть, как она раздевается, но Людвиг… Это же взрослый человек, отвечающий за свои действия… «Законченный идиот!» — констатировала Марион и поклялась как следует проучить его при ближайшей встрече. Следовало найти такие язвительные слова, чтобы задеть его за живое и навсегда отбить охоту подглядывать за ней по ночам.

К этому моменту желание продолжать чтение полностью испарилось: уже не хотелось мысленно погружаться в атмосферу Каира 1920-х годов и еще меньше — зажигать для этого ночник.

Она ворочалась в постели, пытаясь найти наиболее удобное положение для сна. Мысли о Людвиге по-прежнему тревожили женщину и никак не давали спокойно закрыть глаза; изумление постепенно уступало место гневу.

Ветер за окном завыл с еще большей силой — казалось, на улице раскричалась огромная стая ночных птиц. Вихри кружили над деревней, а море билось о твердыню монастырских стен.

Упорно цепляясь за перила, Марион поднималась по ступенькам вдоль крепостной стены. Под утро разыгралась буря; незакрепленные ставни колотились о стены с отчаянием самоубийцы. Море на разные лады гремело исполинскими ударными инструментами. В какофонию бесшабашного разгула вплетался взволнованный шепот пены, долетающей до основания башен и пятнающей прибрежные камни.

Марион сгорбилась — теперь сильным порывам ветра труднее цепляться за нее воздушными пальцами. Свободной рукой она придерживала трепещущий плащ; рюкзак метался из стороны в сторону и бил по ноющим от напряжения бокам. Едва проснувшись, женщина решила не читать у себя в гостиной, а поискать более подходящую обстановку в одном из залов аббатства Лa-Мервей. Степень грозившей ей опасности осознала, лишь когда поднималась по лестнице внутреннего Гран-Дегре. Желание дочитать дневник превратилось в навязчивую идею, в странный каприз… Ветер здесь дул еще сильнее, чем в деревне: несся вниз по ступенькам от самой вершины и неудержимым воздушным водопадом низвергался в настоящий каньон, образованный высокими стенами монастырских покоев с одной стороны и церкви — с другой; напор его даже более ужасен, чем нескончаемый рев…

Вихрь буквально сбивал Марион с ног, неутомимо трепал ее одежду и явно намеревался похоронить ее прямо на этом месте, полураздетой… Каждый раз, когда женщина поднимала ногу, чтобы сделать очередной шаг, она рисковала потерять равновесие и опрокинуться навзничь; в этом бешеном ветре было что-то зловещее. Обычно мыслящая очень рационально, теперь Марион не могла не вспомнить фильм «Изгоняющий дьявола»:[65] у нее возникло впечатление, что некая сверхъестественная сила мчится вниз по пролетам лестницы, сокрушая все на своем пути, что ветер сам по себе дыхание дьявола. Из церкви доносились голоса монахов, поющих воскресную мессу; в сердце бушующего хаоса эти хоралы звучали как попытка искупления грехов.

Марион легким толчком отворила одну из дверей, но закрыть ее за собой удалось лишь навалившись всем телом. Она покачала головой: «Никогда еще не видела такой бури!» К ней вновь вернулась бредовая мысль о дьяволе, пытавшемся швырнуть ее в небо. Подобные мысли ее не удивляли — она всегда отличалась ярким воображением.

Марион пересекла коридор, спустилась по лестнице и нашла комнату поскромнее. Ветер бормотал свои заклинания даже в стенах аббатства, свистел и хрипел под сводами церкви, стучался в высокие окна снаружи и изнутри… Женщина проверила, на месте ли дневник: ничего не скажешь, выбрала удачное время, чтобы прийти сюда почитать! Немного растерянная, она двинулась вперед, повинуясь интуиции, и в результате оказалась перед очередной запертой дверью. Перебрав ряд ключей из связки, наконец нашла нужный и очутилась в длинной комнате, расположенной на среднем этаже Ла-Мервей, — Гостевом зале. Отсутствие туристов в зимнее время позволило братии превратить комнату в рабочее помещение. Теперь здесь среди столов со старыми книгами стояло несколько деревянных пюпитров. Прежде чем подойти ближе, Марион убедилась, что в зале действительно никого нет. Некоторые из книг, лежавших на столах, датировались XIII веком. Очевидно, братия занималась реставрацией рукописей. Груда чистого пергамента возвышалась среди банок с красящими веществами и всевозможных инструментов для работы с манускриптами. Эти устройства с полным правом могли бы принадлежать средневековой инквизиции.

Марион прошлась между столами: конечно, это место идеально подходило для чтения. Однако монахи могут появиться здесь в любой момент и, увидев ее, уж точно не придут в восторг. В итоге уединение, которого она искала, нарушится самым неприятным образом. Закрыв за собой дверь, Марион прошла вперед и оказалась в Рыцарском зале — бывшем скриптории:[66] здесь ей наверняка никто не помешает. Она расположилась под одним из окон, чтобы не приходилось напрягать зрение в окружающих потемках, затем еще раз огляделась вокруг и убедилась, что и в этом зале никого нет. Теперь ничто не мешало ей вернуться в мартовскую ночь 1928 года, когда Азим взял след загадочной гул, а Джереми находился в гостях у четы Кеоразов. Ветер прижался к оконному стеклу за ее спиной так же плотно, как сама она приникла к дневнику, погрузившись в перипетии этой невероятной истории.

Закончив ужин, они перешли в маленькую гостиную. Наверное, Джереми следовало бы отклонить приглашение, для этого имелась тысяча веских поводов, но все они тщетно крутились в его голове. Детектив оставался нем до того момента, когда отступать стало уже поздно: Фрэнсис Кеораз вел беседу, сосредоточившись на себе самом и своем успехе; о собственной славе он рассказывал с удивительным отвращением. Спустя некоторое время Джереми понял, что за этой тягомотиной скрывается нежданный шанс приоткрыть, быть может, истинную сущность Кеораза — тщательно проанализировать его пристрастия, разглядеть недостатки, понять склад ума и изучить повороты характера. Пусть это самонадеянно, но идея показалась Джереми соблазнительной. Он старался поменьше рассказывать о себе, когда Кеораз его спрашивал, однако Иезавель несколько раз с удовольствием отпустила пару колкостей по поводу такой стратегии.

Любопытно, что во время трапезы Иезавель не была столь язвительной — проявляла больше внимания, иногда даже как будто сочувствовала Джереми. Дважды, обращаясь к нему, затрагивала определенный день или какую-нибудь деталь из их совместной жизни и спрашивала, помнит ли он еще об этом. И каждый раз детектив замечал, как во взгляде Кеораза мелькали отблески ревнивого пламени. «По крайней мере это чувство знакомо ему так же хорошо, как и мне», — отметил Джереми с горькой иронией.

После еды хозяин угостил гостя виски, привезенным непосредственно из Шотландии, и сигарой марки «Нестор» из изящного железного ларчика.

— Вы играете в бильярд, детектив?

— Бывает.

Кеораз весело ухмыльнулся и знаком предложил Джереми следовать за собой, в соседнюю комнату. Там, под люстрой с абажуром, стоял великолепный стол для бильярда из разных пород дерева. Мэтсон сделал затяжку и издал удовлетворенное ворчание.

— Хороши сигары, не правда ли? — хихикнул Кеораз с видом заговорщика. — Я закупаю их в «Гроппи» ящиками — это целое состояние! Зато табак стоит каждого потраченного на него пиастра…[67]

— Для того, кто может себе это позволить, — не удержался Джереми.

Они взяли по кию, и Мэтсон начал партию. Иезавель с бокалом в руке заняла место на обитой велюром скамье.

— Вы бываете в каких-нибудь клубах? — осведомился Кеораз.

— Практически во всех. По крайней мере там, где меня ждут стол для бильярда, партнер и приглашение.

Кеораз наклонился над зеленым сукном.

— При случае присоединяйтесь к нам в клубе «Джезира» — там у вас будет хорошая возможность сбить спесь с самонадеянных хвастунов.

— Я подумаю.

Кеораз примерился к шару, его кий скользил по ладони взад-вперед; лицо стало очень суровым. Он нанес удар и стал следить за столкновением и перемещением шаров.

— Зачем вы организовали это учебное заведение?

Кеораз явно не ожидал подобного вопроса: он отвлекся от происходящего на бильярдном столе и впился в Джереми взглядом инквизитора.

— Зачем? — повторил он с неожиданно серьезным видом. — Кто я, по-вашему, — алчный и бессердечный негодяй? Или филантроп, скрывающийся под маской сварливого делового человека? О, даже не пытайтесь ответить — вижу по вашему лицу, что вы думаете на этот счет. А хотите знать правду, господин Мэтсон? Вы правы наполовину — и ровно настолько же ошибаетесь. Я и тот и другой, детектив, — как все создания, живущие на этой планете. Ни белый, ни черный, всего лишь бесцветный и борюсь изо всех сил, чтобы ни тот, ни другой цвета не ослепили меня и не заставили сбиться с пути. В зависимости от ситуации могу предпочесть тот или иной оттенок, но затем возвращаюсь к равновесию. И таким образом…

Джереми прошелся вокруг стола, чтобы выбрать позицию для продолжения игры.

— Если позволите возразить, никто не бывает бесцветным, — заметил детектив.

— А я этого и не говорил. Я сказал, что у нас нет собственного цвета, мы каждый раз принимаем цвет наших мыслей и поступков. А они столь же изменчивы и разнообразны, сколь многоцветна палитра художника.

Кеораз предложил Джереми ударить по дальнему шару, но тот отказался, коротко мотнув подбородком.

— Мое учебное заведение — это все, что я мог сделать в знак уважения к этой стране, детектив. Сделать на свой лад. У меня несметное количество денег, что же еще я мог предложить этому городу в качестве благодарности? Конечно, заботиться о детях, о тех, кто нуждается. В соответствии с каирской традицией я основал образовательное учреждение. Многие арабские богачи на свои деньги сооружают фонтаны, которые вы можете видеть на улицах города, или строят школы для изучения Корана. В отличие от этих школ мое заведение ориентируется на светское образование и открыто для тех немногих семей, которые согласны, чтобы их дочери учились там вместе с их сыновьями.

— Могучий господин Кеораз несет детям Египта свет культуры! — с пафосом воскликнул Джереми. — Восхитительно!

— Вы в это не верите, не так ли? Вы относитесь к тем скептикам, которые пытаются понять, что же на самом деле скрывается за этим актом сострадания, за этим великодушием, невероятным для миллионера, крайне жесткого в делах. Еще раз повторяю: ничего. Ничего более эгоистичного, чем желание вставать по утрам с легким сердцем. Вы можете сказать, что я создал это заведение с целью подкупить собственную совесть, а я на это отвечу так: его возникновение позволило мне обрести душевный покой. Полагаю, все дело в точке зрения. Я вовсе не демон, которого некоторые хотят во мне видеть. Повторюсь, я, как и многие, — не законченный негодяй и не абсолютный праведник.

— И тем не менее негодяи существуют, а некоторые монстры способны на самое страшное.

Кеораз поставил кий вертикально перед собой и оперся руками на его наконечник, находящийся на уровне груди.

— В этом-то весь вопрос, дорогой мой. В восприятии зла.

Джереми двинулся вперед, чтобы продолжить игру.

— В восприятии зла? — переспросил он. — Что вы хотите сказать?

— Речь идет о расколе, о коренном расхождении во взглядах между теми, кто думает, что чудовища существуют изначально, и теми, кто полагает, что человек рождается хорошим или по крайней мере нейтральным и становится таким, как есть, под влиянием обстоятельств. Зло — что это: не зависящая от нас реальность или всего лишь следствие неустроенности общества?

— Руссо?[68]

Кеораз подмигнул детективу:

— Правильно. Но не только он. Восприятие зла — это вопрос, который преследует человечество с момента возникновения первой цивилизации. Формируется ли характер в зависимости от наших действий или, наоборот, мы с самого рождения предрасположены к тому, чтобы совершать определенные поступки? Самые страшные преступники стали такими потому, что в процессе своего становления вынуждены были претерпеть страшные муки, или потому, что с пеленок имели склонность к насилию?

Джереми отложил свой удар по шару:

— Разве современные мыслители в работах, посвященных изучению сознания, не утверждают, что характер человека в основном закладывается именно в процессе развития ребенка? Если какой-то ребенок в школе подвергается травле со стороны других подростков, он, вероятно, вырабатывает некий… защитный механизм, начинает ненавидеть прочих детей, не делая между ними никакого различия, и…

— Стоп-стоп, детектив, вынужден вас перебить! Вопрос не в том, что в подобной ситуации происходит в голове ребенка, а в том, почему это происходит. Чем ребенок вызвал раздражение и ненависть у товарищей? Полагаю, своими плохими поступками, злобными и клеветническими словами. Но откуда в нем возникли эти дурные наклонности?

Кеораз вошел в состояние отрешенности, знакомое всем великим ораторам, когда человек полностью захвачен как собственной харизмой, так и эмоциями, которые он вкладывает в свою речь; он продолжал:

— Зло — это недуг, который становится результатом нашего существования? Болезнь, напоминающая помешательство? Состояние, до определенной степени родственное меланхолии? Или таинственная сила, живущая в наших клетках изначально и развивающаяся с первых же дней жизни? Вот две принципиально разные точки зрения на сущность зла. Вот что я понимаю под расколом в его восприятии. Это вечный спор о причинах существования добра и зла или о бесцветной, склонной приспосабливаться человеческой натуре.

Джереми отложил кий.

— Ага, Джереми, вижу, спор о природе человека вызвал некие противоречия в твоем сознании, — вставила Иезавель, к которой вдруг вновь вернулась вся ее надменность.

Детектив уступил ход миллионеру, игнорируя Иезавель.

— Честно говоря, не знаю, какого мнения по вопросу о восприятии зла я придерживаюсь. Я… мне иногда приходится наблюдать ужасную сущность некоторых людей, живущих среди нас. Не говорю, что мы рождаемся плохими или такими становимся, — боюсь, одно не так уж далеко от другого. Но знаю, что зло заключено в самом бытии. И даже лучшие могут иногда переметнуться на другую сторону и заразиться так, что не останется надежды на излечение. Человек способен на все.

Тон детектива и выражение его лица внушили Иезавель уважение.

— Ты говоришь так, как будто сам был жертвой подобной трансформации. — В этой фразе прозвучал не вопрос, а лишь неуверенность и тревога.

— В определенной степени.

— И что, у всех детективов в душе такая рана? — спросила она почти нежно.

— Это не имеет никакого отношения к моей профессии.

Кеораз вдруг понял, о чем идет речь; он положил кий на край стола.

— Война… — проговорил он отчетливо.

Джереми перевел на него взгляд; миллионер уточнил:

— Вы служили в армии во время Мировой войны.

Джереми облизнул губы и поискал свой бокал взглядом. Иезавель встала и молча подала его.

— Существует общеизвестное выражение: истинная натура человека познается только в экстремальных условиях, не так ли? — Он сделал глоток из бокала. — Так вот, я на личном опыте убедился, что зло является и частью мироздания, и болезнью общества.

Кеораз подошел с хрустальным графином в руках и плеснул еще виски в бокал Джереми.

— Какими бы ужасными ни казались нам зверства, имевшие место в ходе войны, они, увы, вполне вписываются в ее контекст, — заметил миллионер.

Джереми сделал два больших глотка.

— Контекст — это просто отговорка. Тот случай, о котором я говорю, не имеет отношения к кровавым сражениям с германцами. Это произошло внутри армейского подразделения — среди британских джентльменов.

Иезавель скрестила руки на груди.

— На войне я стал свидетелем самой настоящей травли. Представьте себе группу младших офицеров, испорченных, потерявших моральные ориентиры из-за слишком долгого пребывания среди крови и грязи. И рядового солдата без каких бы то ни было рубцов на совести — слишком чистого, юного и прекрасного, как песчаный берег, только что обнаженный морским отливом.

Влажные глаза детектива поблескивали.

— Я видел, как они его преследовали, как сделали его козлом отпущения, раз за разом подвергая физическим, моральным и сексуальным издевательствам. Он испытал практически все, до последней капли. Это продолжалось восемь месяцев. А в перерыве между пытками были битвы; ошметки тел, взлетающие в воздух после прямого попадания снаряда; предсмертные крики тех, с кем он тремя часами ранее играл в карты, и плоская, сухая земля, где не за что зацепиться взглядом, — земля, обильно вспаханная разрывами и политая кровью. Здесь не могло пустить корни ничего, кроме отчаяния.

— И никто не вмешался, чтобы спасти этого юношу? — возмутилась Иезавель, и в ее словах слышалась неподдельная горечь.

— Мы были оторваны от основных сил — всего лишь изолированный пост. Нами командовал очень благородный офицер. Собственные достоинства делали его слепым к чужим недостаткам. Он просто не мог поверить, что люди способны на подобное. Во время войны субординация — единственная вещь, которую уважают в армии. Пусть вы подыхаете от голода, холода или гибнете под пулями — вы не вправе восстать против того, кто отдал вам такой приказ: наказанием станет расстрел. Несчастный юноша служил рядовым, а его мучители — младшими офицерами. Дать им сдачи было для него равносильно самоубийству.

Джереми взял графин и вновь наполнил свой бокал.

— Как-то раз один человек, его звали Дикки, все-таки вмешался — не мог больше выносить рыданий молодого солдата. Видя, как трое из четверых младших офицеров подходят к юноше, чтобы в очередной раз наброситься на него, Дикки встал у них на пути. Он провел три дня в санчасти, а когда вернулся, эти мерзавцы устроили ему такую же тяжелую жизнь. Неделю спустя его нашли мертвым в воронке от снаряда. С этого момента личный состав подразделения предпочитал закрывать глаза и затыкать уши. У большинства солдат и офицеров была невеста или жена, у некоторых — дети. Все они хотели вернуться домой живыми. Смерть и так слишком часто бродила среди окопов, чтобы рисковать принять ее еще и от рук сослуживцев.

— А что же вы сами? — поинтересовался Кеораз.

— Я ждал, когда все это кончится.

— Чем все это кончилось? — спросила Иезавель, явно взволнованная.

— Кровью.

Джереми допил бокал, взгляд детектива блуждал где-то в пустоте.

— Однажды, — продолжал Мэтсон, — молодой солдат отказался подчиниться. Наверное, у него иссякло терпение. Младшие офицеры примкнули штыки и стали избивать его. Один за другим солдаты выходили из палатки. Пытка продолжалась в течение нескольких часов. После нее вся форменная одежда бедняги была залита кровью. На этот раз мучители не смогли скрыть весь этот ужас — несчастного солдата отправили в госпиталь. За долгие дни из его рта не вырвалось ни звука, ни единого вскрика. Он только испражнялся кровью. Его лицо опухло от побоев, тело пересекали огромные рубцы.

Последовала пауза. Кеораз раскурил сигару, не спуская с детектива глаз. Зеленые глаза Иезавель затуманила пелена слез. Она крепко сжала губы, пытаясь сдержать рыдания.

— А что случилось с младшими офицерами? — спросил Кеораз.

— Они были приговорены военным трибуналом. Но к тому моменту, как это случилось, они успели отправить половину подразделения на верную смерть.

— А молодой солдат?

— Не знаю. Полагаю, умер, а если и выжил — зло наверняка проникло в его душу. Как бы там ни было, его жизнь разбита.

Джереми повернулся к Иезавель, которая смотрела на него не мигая. Слезы скатывались по ее щекам до самых губ и застывали там сверкающими жемчужинами. Кто он для нее теперь? Какой образ она будет рисовать себе, вспоминая его или дни, проведенные вместе с ним? Ведь он всегда лгал ей, отвечая на вопросы о своем военном прошлом, о своем участии в войне. Он скрыл от нее правду, заставив поверить в выдумки.

— Видите, господин Кеораз, — вновь заговорил Джереми необычно низким, дрожащим голосом, — в мире существуют люди, способные на самое ужасное. Возможно, есть и те, кто становится плохим против воли, — это жертвы зла. Они влачат свою скорбную ношу, подобно живым мертвецам, неспособным получить отпущение грехов. Однако есть и те, кто несет в мир зло, не пытаясь ему сопротивляться, — без угрызений совести и внутренней борьбы. Наоборот, они получают от этого удовольствие. Именно они и являются чудовищами.

Мэтсон достал из кармана пиджака носовой платок и протянул его Иезавель. Даже не взглянув на собеседника, он продолжил тем же тоном, полным гнева и страдания:

— И такие люди не заслуживают суда — они достойны только смерти. Только смерти.

Марион оторвала глаза от книги: мгла закрыла солнце, и Рыцарский зал погрузился в сумерки. Из-за колонны тени становились еще более густыми, скрадывались очертания комнаты. Еще бы несколько факелов на стены — и поверишь, что вернулся в Средневековье. В течение первого часа Марион слышала пение мессы, которое доносилось из церкви; звуки хорала только усиливали впечатление, что пребываешь вне реального мира. Теперь осталось слушать, как беснуется шторм, постоянно пытается проникнуть внутрь через окно у нее за спиной, с завыванием бьется в стекло… Каждый новый удар заставлял Марион подпрыгивать от испуга.

Время от времени ветер с протяжными, пронзительными стонами принимался бродить по каменным коридорам, от одной двери к другой; бился в агонии на лестницах и в конце концов погибал где-то в глубинах аббатства. Марион перерыла рюкзак в поисках печений, которые взяла с собой; съела их не спеша, наслаждаясь каждым кусочком.

Ее чрезвычайно растрогало признание Джереми о случившемся во время войны. В голову ей приходили похожие мысли относительно природы и сущности зла. Рассказ о наблюдении Азима и его команды за улочками Каира тоже взволновал Марион до глубины души. В ходе расследования сложилась захватывающая коллизия: в то время как один детектив преследовал зло, другой пытался понять его природу.

Марион прошлась под погруженными во мрак стрельчатыми арками — от ближайшего камина до приподнятого над уровнем пола промежутка в южной части зала. Представила, как все это выглядело в далеком прошлом: высокие гобелены сохраняли тепло и разделяли зал на маленькие изолированные комнаты; пламя жарко пылало в каминах; монахи, склонившись над пюпитрами, рисовали миниатюры на плохо гнущихся листах пергамента. Запах восковых свечей пронизывал, должно быть, каждую комнатку и впитывался в ковры, устилавшие пол. Свет казался, наверное, огромным живым созданием — полз по гобеленам, струился по сводчатым потолкам; призрачная его шкура переливалась черными и золотистыми пятнами, как у леопарда… Марион почти слышала, как перья скрипят по пергаменту, позвякивают чернильницы, чуть слышно шелестят рукава по поверхности деревянных столов, иногда грохочут отодвигаемые стулья… Проскользнув между холодными колоннами, женщина вернулась к окну. Мало-помалу призрачные фигуры испарились, от них остались лишь влажные серые сумерки.

Сделав несколько глотков воды из бутылки, Марион засунула ее обратно в рюкзак и залюбовалась пейзажем. Деревья внизу опасно раскачивались, ветви сталкивались друг с другом, грозя сломаться. Кустарники пригнулись к самой земле под губительным дыханием ветра. Воздух был полон дождевых струй, несущихся практически параллельно земле. С этой высоты казалось, что море смешалось с небом. Вихри водяных капель взлетали и падали со всех сторон, иногда сталкиваясь и взрываясь тучами брызг.

Впечатленная этим спектаклем, Марион шумно вдохнула и вновь обратилась к книге, предоставив аббатству самому разбираться с природой и временем. Открыла еще раз главу об Азиме, помещенную автором в самый конец дневника.

Марион прервала чтение: дверь в приподнятом над полом проходе открылась, на возвышении показалась фигура в капюшоне, двинулась в глубь зала, окидывая его взглядом, и неожиданно остановилась и повернулась к Марион. Капюшон упал. Брат Жиль опустил дряблые руки на металлические перила и взглянул ей в лицо.

— А, это вы… — наконец проговорил он без всякого воодушевления.

— Добрый день.

— Вы не должны находиться здесь — буря в самом разгаре. Вам следует оставаться у себя в комнате.

Марион как можно незаметнее подтянула к себе плащ, чтобы прикрыть им дневник. Заметил ли монах книгу в черной обложке?

— Ну… мне хотелось насладиться здешней обстановкой, — объяснила она.

— Вы выбрали для этого неподходящий момент. И впредь, собираясь посетить аббатство, найдите сопровождающего.

Марион предъявила внушительную связку ключей, переданную ей братом Сержем, и вызывающе заявила, потряхивая ими:

— У меня есть сопровождающие! Это немного терпения, ключи, которыми можно открыть все двери, плюс масса времени, имеющаяся в моем распоряжении.

Она торжествовала: брат Жиль, казалось, готов был взорваться от ярости. Он пронзил ее пылающим взором.

— Тогда не жалуйтесь, если потеряетесь или схватите насморк… — И добавил еще что-то сквозь зубы, но Марион не удалось расслышать его слова.

Монах развернулся и покинул зал, оставив дверь настежь открытой.

— Старый глупец, — прошептала она ему вслед и вытащила дневник, надеясь, что монах его не заметил. На каком именно месте она остановилась? Итак, Азим… сигнал… гул… Это здесь… Да-да, вот — гул!

Азим мчался по улочкам со всех ног, кожаные подошвы стучали по камням мостовой, шлепали по утоптанной почве. Перед каждым более или менее крутым виражом он пригибался к земле, понижая центр тяжести. Несмотря на это, иногда терял равновесие, но в последний момент отталкивался рукой или плечом от стены здания и все-таки выскакивал в следующую улочку. Темнота только усложняла его задачу: на бегу не разглядишь ямы, груды мусора и крупные предметы, преграждавшие путь. Много раз Азим спотыкался о неожиданное препятствие — и все-таки ухитрялся не упасть. Приблизившись к дому, с крыши которого был подан сигнал, он сбавил скорость: надо двигаться бесшумнее. Помимо достоинств, у его плана имелись и недостатки: снизу сигнал невозможно было увидеть; Азим не знал, находится ли наблюдатель по-прежнему на посту, горит его сигнальный фонарь или уже нет.

Осталось пересечь последний перекресток; он двинулся вдоль стены, пытаясь восстановить сбитое дыхание. В десяти метрах от него зиял темнотой проход, куда ему предстояло войти. Азим вытер тыльной стороной ладони пот с лица и погладил рукоятку револьвера. Однако в прикосновении к оружию теперь не было ничего волшебного, ничего, что внушило бы бодрость, — как-никак полицейский шел по следу гул.

Вот он вступил в темную улочку; через нее между фасадами домов кое-где были натянуты прямоугольные полосы ткани для защиты от палящих лучей солнца. Однако в данный час навесы только делали это место еще темнее, чем в безлунную ночь. Детектив быстро глянул на вершину здания — там должен находиться наблюдатель; как через эти тряпки он вообще увидел, что монстр проходит внизу? Конечно, они не закрывали всю улочку целиком, но здорово сокращали поле обзора… «Возможно, он ничего толком и не увидел! — подумал Азим. — Опять ложная тревога…»

Однако тут же вспомнил о панических движениях сигнальной лампы. Нет, тот, кто подал сигнал, и впрямь был страшно напуган, до такой степени, что не отдавал себе отчета в том, что творит, и потому так сильно тряс светильником, тем самым делая сигнал почти невидимым, а значит, почти бесполезным. Наблюдатель действительно что-то заметил!

Все органы чувств у детектива были напряжены до предела; шаг за шагом он продвигался вперед, задерживая взгляд на каждой тени. Предельная концентрация внимания смешивалась с зарождающейся паникой. Осторожность побуждала Азима остановиться и без промедления повернуть назад: здесь, в такой темноте, он все равно ничего не сумеет сделать. А если убийца детей совсем рядом, быть может на расстоянии вытянутой руки… Не имеет он права отступать — что потом почувствует, если убьют еще одного ребенка?! Он продолжил движение, как вдруг услышал дыхание, медленное и глубокое… Зверь, вероятно, спрятался за выступом стены, чуть дальше, по правую руку… Азим расстегнул кобуру и вытащил револьвер; оружие казалось ему почти бесполезным, но прикосновение к рукояти придало ему сил. «Это не гул… Это человек…»

Ни в чем он больше не уверен. Еще метр… Сердце бешено колотилось под рубашкой, призывая бежать без оглядки. Каждым тяжелым ударом оно заявляло, что не хочет перестать биться… Но Азим не остановился, а продвинулся еще на метр… револьвер больше ничего не весил. Оружие почти выскользнуло из вспотевших ладоней… Детектив быстро перехватил рукоять, пытаясь вновь сконцентрировать рассеявшееся на миг внимание. Страх охватил его с новой силой — некто совсем рядом… дыхание его сделалось менее ровным. Азим вытянул перед собой руку с револьвером… место засады теперь в пределах видимости. Очень медленно детектив наклонился вперед — тень в закоулке начала сгущаться… Постепенно он различил некий прямо угольный предмет… створка оконных ставней. Затем различил все остальное: под открытой ставней спал, похрапывая, какой-то человек…

Сила воли, казалось, полностью покинула Азима, как будто вытекла из его тела на землю через пятки, оставив вместо себя лишь страх. Ноги сделались ватными, и в любой момент могли подломиться под весом туловища… Но все равно нужно идти вперед…

Чуть дальше, где-то на темной аллее, послышалось яростное кошачье шипение, раздался звук переворачивающихся деревянных ящичков и шелест торопливых шагов… Затем в Эль-Гамалии вновь воцарилась тишина. Азим убрал оружие и преодолел расстояние, отделявшее его от аллеи. Плотно прижавшись к углу здания, осторожно выглянул наружу: вокруг все тихо и пустынно… И тут он увидел кота — животное остановилось посреди перекрестка, уши прижаты назад… Насколько он понял со своего наблюдательного поста, это был одичавший кот, он вряд ли боялся людей, но все же не доверял им. Покинув укрытие, Азим направился к остававшемуся настороже животному. Кот мяукнул так хрипло, как будто его лапа попала в капкан, и стремительно скрылся во тьме. Азим застыл посреди улочки, на виду у возможного преступника…

С другой стороны перекрестка из закоулка показалась высокая фигура: туловище взметнулось высоко в воздух, и только затем поднялась голова… Существо было закутано в старое тряпье, скрывавшее его очертания; большой капюшон заслонял лицо… Азим почувствовал, что больше не может дышать. Фигура взобралась на ветхий ящик и скрючилась. Детективу показалось, что существо осторожно повело головой назад, чтобы… принюхаться. Неожиданно оно бросилось вперед, двигаясь бесшумно и на удивление стремительно. Существо гналось за котом! Азим буквально окаменел, он не осмеливался последовать за этим созданием. Он видел ее — видел гул! Она существовала на самом деле!

Кот вновь принялся шипеть и яростно фыркать; через секунду сиплый крик сменился предсмертным стоном, и опять воцарилась тишина. А ему надо двигаться: останется на месте — гул может скрыться; нельзя терять гул из вида, особенно если она надумает вернуться назад по своим следам! Сделав глубокий вдох, он вышел на перекресток, ступая как можно тише, и проскользнул за угол, где скрылось существо. Едва успев прислониться спиной к стене, краем глаза заметил движение: она возвращалась… Азим вжался в стену так сильно, как мог, стараясь слиться с темнотой. Чудовище неподвижно стояло менее чем в трех метрах от него; в руке монстр держал кота; бедное животное висело безжизненной тряпкой, с его тельца на землю капала черная жидкость. Вероятно, на земле уже было достаточно крови — капли падали вниз, в натекшую лужу, с хлюпающим звуком. Гул держала свою добычу на уровне рта и, насколько мог слышать Азим, обнюхивала ее — короткие, свистящие вдохи. «Как будто пытается узнать этот запах…» — подумал он: любопытство возобладало над ужасом.

Лицо демона по-прежнему оставалось неразличимым под огромным капюшоном. Не выпуская добычу, чудовище двинулось вперед и вошло в тупик. Азим на миг прикрыл глаза, узнав это место: тот самый тупик, на него указывал ему один из свидетелей, старик — любитель гашиша. Детектив напряженно вглядывался во тьму, пытаясь не потерять высокую фигуру из виду. «Ростом метр девяносто, не меньше», — отметил он и с удовлетворением констатировал, что его еще не покинуло свойственное профессиональному сыщику умение составлять словесный портрет преступника. Гул остановилась перед дверью в глубине тупика, толкнула створку и исчезла внутри.

Через тридцать секунд Азим оказался перед той же дверью. Из заброшенного дома донесся глухой скрежет, будто какой-то массивный предмет двигали вдоль стены. Азим подождал еще минуту: больше никаких признаков жизни. Тогда он в свою очередь толкнул дверь и шагнул навстречу опасности. Презрев осторожность, чиркнул бензиновой зажигалкой — робкий язычок пламени озарил оранжевым светом небольшую комнату первого этажа, заваленную строительным мусором. Чуть дальше, в полутьме, виднелась частично обрушившаяся лестница на второй этаж. В противоположном от входа углу стояла большая прогнившая цистерна, в ней скопилась застоявшаяся вода; по поверхности ее расходились круги, как будто кто-то бросил туда довольно массивный предмет. «Или только что передвинул саму цистерну!»

Азим опустился возле резервуара на колени и попытался нащупать на его боку какую-нибудь ручку. Гул не могла подняться на второй этаж: с учетом состояния лестницы это было невозможно! Он ведет себя просто глупо; если и нужно что-то делать, так это бежать отсюда как можно дальше! Позвать имама, чтобы тот уничтожил мерзкое создание! Но он чувствовал, что не способен отступить, он хотел знать правду, готов был следовать за чудовищем по пятам до тех пор, пока не останется сомнений. Он должен найти логово монстра!

У резервуара с водой не было ручек… Обхватив цистерну двумя руками, Азим стал тянуть изо всех сил… Заскрипев, та сдвинулась в сторону; за цистерной открылась лестница, уходящая вниз, в подземелье. В тусклом свете зажигалки детектив заметил липкое пятно на одной из каменных ступенек — кровь кота… Азим держал зажигалку перед собой, янтарный огонек освещал лишь небольшое пространство. Полицейский спустился по лестнице и оказался в тесной комнатке, пропитанной сыростью. Его начала бить дрожь. Две большие деревянные бочки, изъеденные влагой, — единственные предметы обстановки. Азим поднял огонек повыше, над своей головой: прямо на него глядел гигантский глаз, черный, как Колодец Иосифа[69] по ночам; черное око плакало под колеблющимся светом зажигалки. В стене было вырезано отверстие примерно в метр высотой; проход казался достаточно широким, чтобы проползти внутрь на коленях; из земли торчало несколько корней; почва влажная. Лаз вел в другое подземелье и имел отталкивающий вид: напоминающая плоть коричневая земля, белесые корни-вены, свисавшие сверху, и вызывающий тошноту запах гнили… Азим осмотрелся кругом и убедился, что никакого другого пути дальше нет: если он хочет последовать за гул, придется ползти по этой зловонной кишке. Он присел и сунул руку с зажигалкой внутрь отверстия: монстр спрятался в своем логове подобно змее, которая зарывается в землю, чтобы спокойно наслаждаться съеденной добычей.

Детектив наклонился и влез в гнусный проход — воздух тут же сделался очень густым, спертым, огонек зажигалки приугас. Азим стал продвигаться вперед на четвереньках, опираясь на землю правым локтем, чтобы не уронить единственный источник света. Чернота окружала его со всех сторон. Корни шарили в его волосах своими крючковатыми отростками, камни царапали ноги острыми краями. Он не мог различить ничего дальше полуметра перед собой. За этим едва освещенным пространством — абсолютная темнота. Движение за движением Азим погружался в безвестность, в ничто, покидая мир живых и направляясь в страну демонов. Становилось все труднее дышать. Огонек зажигалки заколебался; проход неожиданно широко раскрыл свою пасть перед детективом, и получившие свободу тени подрагивая поползли к нему. Язычок пламени забился в конвульсиях и исчез. В последний момент Азим успел увидеть перед собой черную яму, разверзшуюся в плотоядной ухмылке. Вечная ночь подземного логова вытянула язык в сторону человека и поглотила его целиком.

Марион читала при робком свете дня в здании, сотрясающемся под натиском бури. Она не обращала внимания на экстремальные погодные условия, до тех пор пока вся комната вокруг нее не погрузилась в густые сумерки. Массивная тень пронеслась по небу над ее головой и исчезла, заставив ее тут же забыть о египетском рассказе. Она на высоте пятнадцати метров над землей, но здесь нет никакого балкона… Взобравшись коленями на скамейку, женщина приникла к окну: на улице буря крушила деревья и кустарники. На ее глазах ветер яростно бросился на одну из ветвей, оторвал от ствола и понес к небесам… Огромный сук треснул, взмыл в воздух, неожиданно развернулся и помчался в сторону Марион… Вскрикнув, она отшатнулась. Вытянутая тень упала на пол зала в тот момент, когда сук поравнялся с окном. Стихия разбушевалась не на шутку; быть может, пришло время побеспокоиться о себе — спуститься к членам братии в монастырские покои или вернуться домой. «Но ты в гораздо большей безопасности здесь, в сердце каменной крепости, чем в твоем смешном домишке! И в любом случае не сможешь выйти из здания в такую погоду — так легко получить куском черепицы по голове… Это всего лишь порывы ветра, вот и все».

Буря порождала странные звуки, они гуляли внутри аббатства: звон, стук, скрежет доносились то снизу, то сверху — Марион вновь уселась на стул с сандвичем в руках, который она приготовила утром перед выходом; развернула фольгу и откусила кусочек. Теперь Рыцарский зал предстал перед ее мысленным взором в виде старинного склепа. По нему шествовала процессия фигур в красных мантиях и тогах, с зажженными свечами в руках, — шло приготовление к гнусному жертвоприношению во славу Дьявола. Марион тихо засмеялась: стоит ей хоть чуть-чуть утратить контроль над собой, и она способна увидеть здесь все что угодно… Пожалуй, ее воображению позавидует даже ребенок.

Марион отправила в рот очередной кусок сандвича, и тут ее внимание привлекло некое движение. В потемках возле двери, которую брат Жиль оставил открытой, пряталась какая-то фигура; понять, кто это, с такого расстояния было невозможно. Она видела лишь темную ткань одеяния и большой капюшон, надвинутый на лицо, — настоящая аллегория смерти. Когда Марион поднялась с места, тот, кто стоял в проеме двери, мужчина то или женщина, неожиданно попятился.

— Эй! — окликнула Марион.

Фигура скрылась во тьме.

— Эй! — повторила она гораздо громче.

Быстрым шагом пересекла зал, поднялась по лестнице и прошла через дверь. Из соседней комнаты выходило несколько дверей; прямо перед собой она услышала шелест одежды, тяжелый стук каблуков по каменному полу и бросилась в этом направлении. Коридор изогнулся вправо, а затем сделал более резкий поворот. Стремительно проскочив вираж, женщина едва успела уцепиться за стену, чтобы избежать столкновения с высокой фигурой в монашеском одеянии, повернувшейся к ней лицом. Марион отпрыгнула в сторону и в последний момент вновь сумела ухватиться за выступ каменной кладки.

— Ну, и что с вами такое? — осведомился преследуемый ею человек.

Эти слова он произнес безо всякой спешки, чеканя каждый слог. По манере речи Марион сразу поняла — это брат Кристоф; восстановила дыхание, смерив монаха взглядом с головы до ног: тот совершенно не выглядел смущенным или удивленным.

— Я… я искала хоть кого-нибудь… — объяснила Марион.

— На бегу? Это опасно, вы вполне могли разбить голову о карниз или упасть с одной из многочисленных лестниц.

— Вы никого только что здесь не видели?

Брат Кристоф — брат Анемия — отрицательно помотал головой, не потратив ни секунды на размышление.

— Нет, никого. Кого же вы искали с таким рвением?

— Хм… — Марион вздохнула, прежде чем продолжить, — того, кто надо мной… подшутил.

— Кто же это?

Марион широко развела перед собой руки.

— Не знаю, — вымолвила она наконец. — На нем было одеяние, подобное вашему, но лицо закрыто. Я читала, сидя в своем углу, а он смотрел на меня… вот. И я в самом деле подумала, что он побежал в этом направлении.

— Нет, это не так. Знаете, здание очень большое, ничего не стоит перепутать коридоры, если плохо их знаешь. Скажите, этот человек по крайней мере не причинил вам вреда?

Марион покачала головой — нет, — и в этот момент осознала, что оставила дневник в Рыцарском зале. Если кто-то окажется там раньше нее, может с легкостью завладеть драгоценной книгой…

— Спасибо, — поспешно сказала она монаху, — до свидания!

Тот не успел ответить, потому что женщина уже повернула обратно, двигаясь ускоренным шагом. Возвратилась в огромный зал с круглыми колоннами, увидела свои вещи, сложенные в глубине комнаты у подножия скамейки, плащ, расстеленный рядом… Прибавила шагу: черная книга на месте; рядом недоеденный сандвич. Марион вздохнула — ей не показалось, она действительно видела, как кто-то за ней шпионит. Игра зашла чересчур далеко, нужно поговорить об этом с сестрой Анной. А если та состоит в заговоре? Конечно, версия выглядит слегка притянутой за уши… но что монахиня скажет в любом случае? «Успокойтесь, никто за вами не следит!» Вероятно, что-нибудь в этом духе… Тогда кому все рассказать — Джо, Беатрис? Та, пожалуй, будет объективнее, чем остальные, не взглянет на нее свысока с насмешливой улыбкой.

Не оставалось ничего другого, как самой поймать шпиона, сорвать с него маску и потребовать объяснений. Тем не менее мысль о том, чтобы поделиться с кем-нибудь своими тревогами, принесла успокоение. Да, она в ближайшее время спустится в деревню и попросит совета у новой подруги. Взглянув в окно, Марион убедилась, что буря вовсе не собирается утихомириваться. Значит, вернуться домой она сможет только через час или два, если позволит стихия. Женщина вновь взяла в руки дневник Джереми Мэтсона.

Задыхаясь в объятиях темноты, Азим схватил зажигалку обеими руками и чиркнул колесиком — затрещали искры, но тьма и не думала отступать. Вот теперь он запаниковал — знал, что не сможет повернуть назад. Пятиться в узком лазе очень тяжело, на это потребуется немало времени. Затем представил, что будет, если гул вернется по своим следам и внезапно возникнет прямо перед ним, у самого лица… А может, так оно и было… Она приближалась в абсолютной тишине, ползла в его сторону, ее кошмарные когти беззвучно погружались в землю в каком-нибудь метре от него… Она уже совсем рядом…

Почему же погасла зажигалка… кончился бензин? Он осторожно потряс ею перед собой: нет, почти полная; значит, дело в недостатке воздуха. Нет, в сквозняке! Что-то или кто-то двигался в проходе, это породило воздушный поток, который и потушил пламя, — так задувают зажженную свечу. Значит, он не один внутри этой поганой кишки… Азим еще раз попытался чиркнуть зажигалкой — появился огонек. Он не мог заставить себя повернуть голову и взглянуть вперед, ужас пробрал его с головы до ног при мысли о том, что он может увидеть — уродливую башку гул, зубы-кинжалы, торчащие из слюнявой пасти…

Наконец Азим медленно перевел взор: перед ним ничего, только вырытый неизвестными руками — или лапами? — подземный ход. Он возобновил движение и вскоре ощутил, что лаз расширяется. Задыхаясь, вылетел из узкой щели — и очутился в пыльном коридоре; здесь смог наконец выпрямиться. С одной стороны дорогу преграждал обвал, так что куда идти дальше — выбирать не приходилось.

Где же он оказался? Стены коридора были сложены из камня; египтянин поднес к одной из них зажигалку: поверхность стены, кажется, покрывают остатки старинных фресок, почти полностью стершихся за многие века. Еще дюжина шагов — и он наткнулся на фрагменты вдребезги разбитого глиняного сосуда; переступив через них, осмотрелся: насколько можно судить при таком скудном источнике света, коридор очень высокий, не меньше четырех метров. Нет никаких сомнений — это потайная подземная галерея, связывавшая друг с другом какие-то сооружения древней Кахиры.[70] Наконец коридор вывел Азима в широкий зал; на мгновение он замешкался перед входом, чувствуя себя очень уязвимым: если тварь прячется здесь, свет сразу выдаст присутствие человека. Но никаких других вариантов у него все равно нет; остается лишь надеяться, что в спешке гул не заметила слежки и не затаилась сейчас в углу, поджидая дерзкого пришельца.

Ступня его коснулась какого-то маленького предмета… Он опустил глаза: на полу валялось нечто, очень напоминающее старый, полусгнивший свиток папируса. Детектив встал на одно колено, поднес зажигалку к заинтересовавшему его объекту и увидел, что документ, судя по всему старинная деловая записка, написан на арабском. Официальное делопроизводство на арабском, а не на греческом языке в Египте стали вести с VIII века. Следовательно, можно предполагать, что подземелье построено не раньше этого времени или по меньшей мере использовалось лишь в последующие века, прежде чем оказалось заброшенным. Азим подобрал папирусный свиток, осторожно скатал в трубочку и убрал в карман пиджака.

Благодаря своему умению ориентироваться в пространстве он понял, что находится не слишком далеко от базара Хан аль-Халили. Из его знаний об истории Каира логично вытекал единственно возможный вывод о том, где же он очутился, и, несмотря на всю гипотетичность этого предположения, он решил придерживаться его. Подземелья старой Кахиры. Именно здесь Гаухар[71] в конце X века начал строительство гигантского дворца, занимавшего площадь более десяти гектаров. Историки арабского мира утверждали, что в этом месте спрятаны тысячи чудесных вещей. Напрягшись, Азим вспомнил имя путешественника XI века Назира-и-Хусрава, который открыл миру существование роскошно отделанного подземного хода, позволявшего правителю перейти из большого дворца в маленький, к западу от основной резиденции. Галерея была настолько просторной, что по ней мог свободно проехать всадник верхом на лошади. «Похоже, легенда об этом подземном ходе только что материализовалась у меня под ногами», — решил Азим.

Какой затхлый воздух в этом подземелье… От огромного количества пыли у египтянина запершило в горле. Он размышлял над историческими сюжетами около десяти секунд, и за это время несколько пришел в себя. На ум стали приходить другие исторические факты, гораздо более мрачные. Если он действительно находится поблизости от фундамента Хан аль-Халили, значит, оказался не очень далеко от одного проклятого места. Огромный базар выстроен над древней гробницей, из нее выбросили покоившиеся там священные останки. Для гул, при ее зловещей природе, лучшее место, чтобы устроить логово.

Азим вошел в зал; слабый огонек освещал лишь небольшую его часть. Пытаясь взять зажигалку поудобнее, он обжег указательный палец о раскаленный металл и прикусил верхнюю губу, чтобы не закричать от боли. Почти сразу заметил на полу еще одно пятно крови. Гул прошла здесь вместе со своей добычей, причем опережала его вряд ли больше чем на пять минут. Он затрясся от нового приступа дрожи, которую ему не удавалось унять. Что он делает?! Ведь у него еще есть шанс вернуться назад, позвать имама… Однако Азим не стал прислушиваться к голосу разума. Тем временем ноги его уже сделали несколько шагов вперед между фрагментами сосудов из обожженной глины; возраст их, вероятно, достигал почти тысячи лет. Что бы там ни было дальше, он молился об одном: пусть найдется лестница, ведущая наверх… Что угодно, только бы не возвращаться назад через гнусную кишку, не проходить снова через этот ад!

Зажигалка по-прежнему давала минимум света, и три четверти зала оставались скрытыми в темноте. Азим двинулся вдоль ближайшей стены — вот в этом направлении, вероятно, скрылся монстр: ориентиром детективу служили все более редкие капли крови. По левую руку возник дверной проем — вход в еще один зал; кровавая тропинка вела туда. Азим миновал каменные наличники, пересек двухметровый коридор и проник в комнату, — судя по приглушенному звуку его шагов, она была меньшего размера. В нос ему сразу же ударил кислый запах мочи; к нему примешивался еще более прогорклый запах охлажденного мяса, какой чувствуется в погребах, где им торгуют. Взгляд Азима упал на приделанную к стене железную вешалку, и он посветил на нее: там висел длиннополый плащ с капюшоном. Руки его похолодели: это одежда гул… значит, монстр где-то неподалеку. Детектив выхватил револьвер: неважно, что оружие, вероятно, окажется бесполезным — ему нужно ощущать в руке его тяжесть.

Оранжевые отблески упали на бочку, заполненную черной жидкостью. Он медленно приблизился к ней; по пути тщательно осматривался вокруг, пытаясь ощутить во тьме враждебное присутствие или уловить какое-нибудь движение… Очень боялся, как бы к нему не подкрались сзади; подойдя к бочке, нагнулся… Черная жидкость оказалась всего лишь водой. Успокоенный, он выпрямился — и именно в этот момент его вновь охватил ужас. В колеблющемся свете зажигалки открылась находка: сбоку, прямо возле бочки с водой, к стене было подвешено тело мужчины… С части лица живьем содрали кожу, из обнаженной плоти еще сочились кровь и лимфа; кончик носа, щеки и губы вырваны с мясом, открывая взору челюсти и гортань… Желтоватая эмаль гнилых зубов поблескивала в неровном свете бензинового пламени.

Негр, вероятно суданец, догадался Азим, у него совсем не было бороды и усов. Смерть этого человека наступила не позже часа-двух назад. Глаза еще влажные, причем левый странно распух. Была в этих глазах еще какая-то странность, но Азиму никак не удавалось ее уловить, сформулировать ее суть. Он шагнул назад и обернулся; опустил руку, чтобы осветить поверхность старого стола, и застыл как вкопанный: на столе лежал убитый кот. Он резко поднял руку перед собой, как будто хотел закрыться щитом, и впился взглядом в вечную ночь, клубившуюся под тонким покровом неровного света… Гул где-то неподалеку, он уверен; более того, может быть, уже здесь, прямо возле него… Не исключено, что прямо сейчас следит за ним из тьмы…

Он не уловил слабого движения воздуха у себя за спиной. Тело высокого суданца было почти полностью скрыто тенями, гнездившимися на стене позади Азима. И в этой почти непроницаемой черноте труп вдруг тихо, украдкой зашевелился, голова приподнялась… Взгляд огромных круглых глаз, в которых отражались последние отблески пламени, обратился к человеку… Челюсти из растрескавшихся зубов слегка приоткрылись, нитка полупрозрачной густой слюны стекла со рта на подбородок и упала на пол. И труп, весь без остатка, бесшумно скрылся среди теней.

Азим так ничего и не заметил; некоторое время он продолжал вглядываться в тьму перед собой. В тарелке на столе обнаружились остатки свежей еды: краюхи хлеба, пережеванные до состояния липкой тестообразной массы, и маленький кусочек мяса, обсосанный до такой степени, что местами расслоился на отдельные волокна. Наступив на что-то мягкое, он опустил зажигалку и обнаружил зловонную груду шкурок и внутренностей: разодранные на куски собаки, кошки и даже несколько шакалов; вся куча кишела жирными червями. Обогнув груду трупов, Азим остановился перед засаленным соломенным тюфяком, часть его была закрыта столь же грязным одеялом. От того, что детектив увидел рядом, у него скрутило живот. В стену были вделаны цепи современной работы, не имеющие никакого отношения к древней истории Каира; заканчивались они медными оковами маленького размера, предназначенными для запястий и лодыжек ребенка.

Рядом с пустой миской виднелся крошечный сундучок; Азим приблизился, чтобы заглянуть внутрь. Контраст между находящимся внутри предметом и окружающей обстановкой заставил его скривиться как от боли: игрушка — деревянный поезд из локомотива, угольного тендера и двух вагонов; все с колесиками, чтобы двигать состав, подталкивая пальцем. Азиму показалось, что сзади что-то скрипнуло — он резко развернулся. Огонек заколебался, тени потеряли прозрачность; язычок пламени согнулся и съежился, оставив полицейского в кромешной тьме; затем пламя стабилизировалось, такое же тусклое, как и прежде. И вновь он не заметил ничего необычного.

Уйти отсюда — вот что ему следует сделать; достаточно повидал, теперь он знает, где прячется монстр. Оставаться дольше равносильно самоубийству. Да, но кое-что не укладывалось у него в голове… Азим никак не мог забыть жуткий оскал убитого человека; в этом лице было что-то ненормальное, кроме собственно последствий пыток. Нет, это не назовешь ненормальным… не так… Он попытался выбросить из головы эту навязчивую идею, но та не желала уходить, словно продиктованная некой необходимостью или инстинктом самосохранения. Что-то привлекло его внимание, но он никак не мог осознать, что же именно. Смерть наступила совсем недавно… но не только это. Движение. Но негр, конечно же, не мог двигаться; тогда зачем же думать об этом? Нет, не с движением, скорее… со взглядом, с глазами.

Осознание пришло неожиданно, разом, со стремительностью хищника, бросающегося на жертву из засады. Второй раз за ночь он почувствовал, что ноги не держат тело — силы полностью их покинули. Глаза мертвеца не были неподвижными! «Это невозможно! — застонал Азим про себя. — Невозможно! Я должен был бы тотчас заметить!» Нет, если движение было еле уловимым: в этом случае — не сразу. Азим вспомнил также, что, несмотря на недостаток освещенности, зрачки трупа реагировали на свет… Эта картина стала прокручиваться перед мысленным взором детектива, подобно кадрам кинофильма. И он определил наконец деталь, которую не смог вычленить из общей картины ранее, в те минуты, когда стоял над трупом: положение зрачка едва заметно менялось. Эти колебания слишком точно совпадали с приближением источника света, чтобы оказаться рефлексом post mortem.[72] Суданец не был мертв!

Азим повернул руку с зажигалкой в сторону трупа, сделал три шага вперед — и обнаружил пустую стену: высокий негр исчез… Только теперь детектив понял, кого именно недавно рассматривал, — он почти касался рукой гул! Находился в считанных сантиметрах от того, что считал просто насаженным на крюк трупом, тогда как на самом деле это был демон, прислонившийся к стене! Оказывается, гул спокойно поджидала его, и теперь она где-то неподалеку…

Детектив уронил оружие на пол — пули бессильны перед демоническим созданием. Зачем отрицать очевидное — больше нельзя закрывать глаза на правду. Теперь он знал: демоны существуют. А ему скоро предстоит здесь умереть, быть съеденным заживо. Он представил, как вопит от боли, как монстр пожирает его разбросанные по полу внутренности… Когда по щеке поползла слеза, Азим пришел в себя. Он поддался панике; хотел шагнуть вперед, но ноги понесли его назад; штанины прилипли к ногам: он обмочился от страха.

Бежать… он должен спасаться бегством. Добраться до тоннеля, вылезти на поверхность, вдохнуть ночной воздух! Он попытался идти, но мускулы отказывались работать. Сделал несколько неловких больших шагов, как марионетка в руках неумелого кукловода; нащупал в темноте стену, чтобы определить свое местоположение и не сбиться с пути. Наконец двинулся вдоль каменной кладки, стремясь побыстрее найти выход в маленький коридор. Вскоре он оказался в большом зале: воздух здесь был более пригоден для дыхания, а запах вполне терпим. Азим почти ничего не видел: слезы слепили, а пламя зажигалки почти погасло из-за резких рывков, которыми сопровождались его судорожные движения. Тем не менее он выбрался в высокий коридор, который вел к единственному известному ему выходу наружу.

Его преследовали — он в этом уверен; в воздухе явно ощущалось присутствие Зла. Он знал — ему следует удесятерить свои усилия; каждую секунду он ожидал, что страшные зубы вопьются в затылок, — уже почти чувствовал эту невыносимую боль… Это вот-вот произойдет, никаких сомнений… еще быстрее… Вот показалось отверстие лаза, и на миг Азим испытал чувство облегчения, но оно так же быстро развеялось под новым натиском ужаса: за спиной у него захрустели осколки глиняной посуды — гул шла по следу… Детектив бросился в липкую горловину прохода — огонек зажигалки моментально потух. И он не только не попытался вновь ее зажечь, но и вообще выронил, прилагая панические усилия ползти еще быстрее. Двигался вперед исступленно, еще три-четыре метра — и он в подвале дома. Еще три метра, не больше… три метра, даже меньше… он уже почти на месте! Ему показалось, что тьма становится прозрачнее, подвал приближался. Быть может, ему еще удастся спасти свою жизнь… еще три-четыре метра… или два — и он будет жить! И он выжи…

Азим закрыл глаза и зарыдал, из горла вырвался хриплый, нечеловеческий вопль: кто-то схватил его за лодыжку — рукой с длинными кривыми пальцами…

Беатрис убрала грязные тарелки и поставила на кухонный стол две рюмки.

— Выпьешь немного кальвадоса?[74] — спросила она у Марион.

Та даже не успела открыть рта, как перед ней очутилась приличная порция.

— Ну, так что ты думаешь, кто это? — настаивала Беатрис.

— В этом-то вся проблема. Мне ничего не приходит в голову… Можно подозревать любого из них, все подходят на роль фигуры, которая за мной следила.

Перед ужином Марион рассказала подруге все: от головоломки, связанной с башней Габриэль, до слежки, жертвой которой себя ощущала.

— И наконец… есть еще брат Жиль, и я его не переношу, — добавила она.

— Этот скрюченный старикан? Извини, не могу представить его бегущим во весь опор по темным коридорам аббатства.

— Это продолжалось лишь несколько секунд, затем я потеряла его из виду. Даже он мог бы это сделать.

Ужасающий вопль потряс стекла двери, отделяющей гостиную от кухни. Грегуар смотрел по телевизору фильм ужасов, одновременно качая бицепсы при помощи небольшой гантели.

— Грег! — закричала его мать. — Убавь немного звук! — Затем повернулась к Марион: — Обожает триллеры. Однако клянусь тебе…

— Не знаю, что делать, Беа. Не доверяю я братии, они все со странностями.

— Ты считаешь их как какой-нибудь оккультной сектой? Сожалею, дорогая, это вряд ли — у них все законно. Скажу лишь, что они большие к фантазеры, если тебя это порадует, но именно это и делает их кристально честными. Есть еще один момент: они живут в Мон-Сен-Мишель, их знают все, поэтому тебе нечего бояться.

— Однако кто-то вторгался в мой дом, и притом более одного раза! Кто-то шпионил за мной и… постой-ка — Людвиг! Однажды ночью он стоял на кладбище под моими окнами и глазел на меня…

Беатрис грела свой кальвадос, зажав рюмку в ладонях.

— Ах Лулу-у… — протянула она скептически, — ладно, придется сказать тебе: наш великан Людвиг втюрился в тебя. Теперь это уже не секрет. Надеется, что ты ему позвонишь. Ведь он, кажется, дал тебе свой номер телефона.

Марион облокотилась на стол и прикрыла лицо ладонью.

— Господи, только не это…

— Погоди немного, рано или поздно сцапает тебя где-нибудь и поразит своим: «Знаешь, а я был великим регбистом!» Он проделывает это со всеми более или менее симпатичными женщинами, приезжающими в Мон-Сен-Мишель. Спроси у официанток в ресторане «У матушки Пулар» — уже видеть его не могут! Он пел им на все лады, что играл в хорошем клубе, кажется в Лилле, мог бы стать профессиональным регбистом, если бы продолжил карьеру… В общем, набивал себе цену — всем уже этим осточертел.

Беатрис прервалась, чтобы глотнуть кальвадоса.

— Умоляю тебя, держи его от меня подальше! — жалобно попросила Марион.

— Это не в моих силах. Старайся поменьше выходить на улицу по вечерам, вот и все! — пошутила Беатрис.

— В любом случае это не решает проблемы. Кто за мной следит? Я изучила каждую возможную кандидатуру и не нашла ответа… Подозревала даже Джо!

— Его не надо бояться. Он столь же тихий и мирный, как сторонник «Гринписа», обкурившийся марихуаны.

Марион усмехнулась, представив себе этот образ.

— Ты исключительно лирична этим вечером, — прокомментировала она фразу Беатрис.

— Бывают у меня такие деньки… Относительно старины Джо могу сказать следующее: он не выходит из дому, за исключением случаев, когда отправляется погулять на Томблен. В остальное время почти всегда сидит в четырех стенах.

— Тогда кто же?

— Я.

Марион уставилась на нее. Беатрис только что сделала большой глоток кальвадоса, но выглядела собранной, задумчивой и даже мрачной.

— Ты?! — удивилась Марион.

Взгляд Беатрис скользнул в ее сторону.

— Я. Это я тебя преследую. И знаешь почему? — Ее губы увлажнились. — Потому что я лесбиянка и безумно влюблена в тебя! — завопила она и расхохоталась.

Марион расслабилась:

— Идиотка… Я чуть не поверила!..

Беатрис была на седьмом небе от удовольствия.

— Ага, ты меня испугалась? Ладно, проехали, не надо так переживать. Я скажу тебе, что происходит. Во-первых, среди братии, вероятно, есть чрезмерно исполнительные личности. Они-то и пробрались к тебе в дом, чтобы убедиться в отсутствии у тебя наркотиков или чего-нибудь в этом роде. Во-вторых, ты проводишь там, наверху, слишком много времени в полном одиночестве, и иногда эти старые камни подшучивают над тобой. Тебе везде видятся монахи. Это нормально, просто твое воображение слегка все приукрашивает… И… хм… в-третьих: послания — это действительно игра. Видимо, один из монахов подыхает со скуки и ему недостаточно Господа, чтобы занять свое свободное время. Уверяю тебя, ты делаешь из мухи слона.

— А ведь я нахожусь здесь меньше двух недель! Не знаю, сумею ли выдержать больший срок.

Беатрис скорчила недовольную гримасу.

— Конечно, сумеешь! Если нет, то что ты станешь делать? Вернешься в свою квартиру в Шуази-ле-Руа, к серым парижским будням?

Марион любовалась теплым оттенком напитка.

— Ты подарила себе отдых — так воспользуйся же им здесь, у нас! — настаивала Беатрис.

Марион отодвинула рюмку:

— Беа, мне надо тебе сказать…

Хозяйка дома моментально уловила серьезность в голосе подруги.

— Я нахожусь здесь не потому, что мне захотелось отдыха.

Перед мысленным взором Марион замигала тревожная красная лампочка — она переступила черту, провалилась…

— Я здесь потому, что мне надо исчезнуть с поверхности планеты — на несколько недель или месяцев, сама точно не знаю. Нужно, чтобы все забыли о моем существовании до того момента, пока кое-что не произойдет в Париже. Сейчас я разрываюсь между силовыми структурами и их операциями. Именно из-за них я так уязвима.

Внутри нее, все нарастая, звучал сигнал тревоги. Но теперь уже поздно отступать — за пять секунд она обратила в прах все свои усилия, а заодно и труды ДСТ. Что с ней происходит, почему она раскололась именно сейчас?

Беатрис сделала громкий глоток — очевидно, ей было уже не до смеха. Кинув беглый взгляд, убедилась, что дверь в гостиную плотно закрыта.

— Меня привезла в Мон-Сен-Мишель ДСТ, ночью.

— ДСТ?

— Французская секретная служба безопасности.

— Черт возьми, — пробормотала Беатрис. — И что ты наделала?

Марион нервно потерла бровь. Но раз уж начала, надо продолжать.

— Ничего. Оказалась в одном месте в неподходящее время, вот и все.

— Ты угрожала жизни президента или что?

Марион сделала отрицательный жест и откинулась назад.

— Я не работаю в рекламном агентстве. На самом деле я секретарша. В парижском морге.

Беатрис широко раскрыла глаза от изумления.

— Вернулась из отпуска на работу, пришла рано утром. Оказалась в зале для вскрытия трупов. Там на полу валялась копия отчета об эксгумации. Я решила, что ночью здесь проводилось вскрытие, так иногда бывает в случае крайней необходимости. Вероятно, врач составил рапорт прямо на месте и, едва закончив, передал его офицеру судебной полиции. Врач мог забыть копию отчета, которая случайно упала на пол. Вот я ее и подобрала, а затем пробежала глазами.

Марион сделала паузу — ее захлестнула волна эмоций, связанных с воспоминаниями об этом происшествии и его последствиях.

— В конце сентября один известный политический деятель скончался в своем доме от сердечного приступа.

— Да. Ох, так вот оно что… Конечно, это знают все. Особенно после того, что говорят сейчас.

— Вскрытие его тела проводилось ночью, в глубокой тайне, в парижском Институте судебно-медицинской экспертизы. Отчет именно об этой процедуре я и нашла.

Беатрис нахмурилась, а из Марион неудержимым потоком полилась правда:

— Судебно-медицинский эксперт, который проводил обследование тела, недвусмысленно заявил о том, что причиной смерти был не сердечный приступ, а отравление. Это совершенно четко указано в отчете о результатах токсикологической экспертизы. Этот человек умер из-за того, что проглотил чрезмерное количество амприлана — лекарственного препарата из семейства кальциевых ингибиторов, его прописывают при аритмии сердца. Когда я все это прочла, то, конечно, удивилась, но не более того: еще не до конца осознала, что все это значит. Для меня это было просто какое-то дело, связанное с политикой. Положила этот отчет к остальным своим документам; думала дождаться начала рабочего дня — собиралась вернуть рапорт врачу, который его составил, когда тот придет на работу. Но день прошел, а врач так и не появился.

По радио продолжали говорить о сердечном приступе как причине смерти и даже заявляли, что проведенное накануне вскрытие это подтвердило. Я почувствовала — что-то не так, поэтому оставила копию отчета у себя. Вечером текст информационных сообщений не изменился. На следующее утро врач, который проводил то самое вскрытие, наконец явился на работу. Я пришла к нему это обсудить. Он немедленно закрыл дверь своего кабинета и потребовал, чтобы я вернула ему копию отчета. Сообщил мне, что речь идет о деле государственной важности, что ни он, ни я не можем даже представить себе, с чем столкнулись, и потому нам следует немедленно все забыть. Я отчетливо видела, что он взмок от волнения, однако отказалась. Ведь речь шла об откровенном вранье, о смерти, обстоятельства которой внушали серьезные подозрения. Я считала, что это все меняет. Когда уходила из комнаты, врач мне уже почти угрожал. Все же я немедленно отправила текст отчета по факсу в редакции всех крупнейших ежедневных газет Парижа.

— Зачем ты это сделала?

— Испугалась… подумала, это лучшее, что я могу сделать. А затем позвонила знакомому следователю из судебной полиции и все ему рассказала. В конце дня появились два типа, которые отвели меня в сторону для серьезного разговора. Это были люди из ДСТ. И началась вся эта чертовщина.

— Они стали тебе угрожать? — поинтересовалась Беатрис.

— Нет, наоборот. Предупредили, что меня ждут неприятности. Что я должна на время заткнуться и в первую очередь не распространяться о своем поступке. На следующей неделе выяснилось, что последним гостем отравленного политика был некий неизвестный, но он приехал на одной из машин с номерами Елисейского дворца. Тогда-то и разгорелся настоящий скандал. В прессе моментально появилась информация, пахнущая крамолой. Речь шла о том, что жена президента лечится от артериальной гипертензии[75] и регулярно принимает амприлан, то есть то самое вещество, которым был отравлен несчастный. Средства массовой информации подчеркивали, что между двумя влиятельными политиками имелись серьезные разногласия и они наверняка стали бы конкурентами на грядущих выборах.

— Да, это совершенно непонятная история, знаю. Все говорят о том, что президент никаким боком не может быть связан с убийством. В то же самое время находятся люди, которые утверждают обратное: дескать, это последний предел для человека, упившегося властью, человека с чрезмерным самомнением, который теряет всякое представление о том, что делать можно и чего нельзя. Такой политик утрачивает ощущение реальности за иллюзией собственного успеха. Говорят, это изъян власти, ее изнанка. Я все это читала. Но представить, что ты стала причиной всего этого борделя… Вот это да!

Марион уже не могла остановиться:

— Общественное мнение по-настоящему возмутилось, когда была назначена повторная экспертиза, предстояло провести новое вскрытие трупа, и тут выяснилось, что тело исчезло. Оно было похищено из выдвижного ящика в морге, причем никто не заметил, как это случилось. Именно тогда я полностью осознала размах, который приобрели события.

— Да, припоминаю… Даже здесь, у нас, люди угрожали, что явятся в столицу, если им не скажут правды. Об этом до сих пор судачат на каждом углу!

Марион продолжала рассказ, чувствуя, как с каждым словом на душе становится легче:

— Судебно-медицинский эксперт, который проводил первое вскрытие, полностью отверг новую, соответствующую истине версию. Он подтвердил, что смерть наступила в результате сердечного приступа. Они были хорошо обработаны — он и тот врач, который проводил токсикологическую экспертизу. Не знаю, что им сказали, но это подействовало: они заявили, что все происшедшее — просто чья-то шутка. Копия отчета о вскрытии, полученная редакциями газет, была объявлена подделкой. Однако номер факса, с которого отправили текст отчета, соответствовал факсу Института судебно-медицинской экспертизы. Пресса бросилась искать отправителя, то есть меня.

— И они тебя нашли?

— Нет. Шпики из судебной полиции, которые со мной встречались, сумели сохранить все в секрете. К тому времени их интерес к этой истории получил официальный статус, началось расследование. Мне сказали, что я буду приглашена в качестве свидетеля, если состоится судебный процесс. Именно в этот момент ко мне вновь пришли люди из ДСТ. Они объяснили мне, что дело зашло слишком далеко и необходимо обеспечить мою безопасность.

— Но раз они сами представляют секретные службы, кого же они боятся?

Влиятельных людей из окружения президента. Теневых кардиналов его партии. Кто знает? Мне они ничего не сказали.

— Не понимаю: если ДСТ занимается поддержанием политического спокойствия в стране, почему они защищают тебя? Обычно, как это показывают в фильмах, такие мелочи никого не смущают. Пиф-паф, выстрел из пистолета с глушителем — и свидетель отправляется на дно Сены кормить рыбок.

— Это в фильмах… В действительности ДСТ не является наемным отрядом, состоящим на содержании у президента. Они на самом деле действуют на благо страны. По крайней мере так мне было сказано. И они доказали это своим поступком. Скандал вокруг отравления и так наделал много шума. Если после этого выяснится, что глава страны приказал убить ту женщину, из-за которой все полетело вверх тормашками, мы получим гражданскую войну! Мне кажется, что между органами власти нашей страны идет бесконечная борьба за власть, поэтому ДСТ не доверяет службе личной охраны Елисейского дворца, отчасти полиции и так далее. И вот они спрятали меня подальше от всех, до тех пор пока ситуация не прояснится и расстановка сил не станет более очевидной. Тогда они позволят мне вернуться к нормальной жизни. А если начнутся судебные процессы, мне будет что сказать… И все это из-за случайно оброненного отчета о вскрытии, — если вдуматься, из-за совершенно нелепого, дурацкого эпизода. Сложно поверить, что такое вообще могло произойти. Если показать это в кино, все сочтут это надуманным. Но реальность доказывает, что она до смешного проста. А я пока должна прятаться.

— Итак, тебя привезли сюда. Надолго?

Марион помассировала себе виски — она устала.

— Не знаю. Столько, сколько нужно, чтобы все успокоилось, — так мне сказали. Необходимо время… Вот что хуже всего — не знать, когда сможешь вернуться.

Беатрис допила содержимое рюмки:

— Черт возьми… — и погладила подругу по спине.

— Мне пора! — объявила Марион.

— Хочешь переночевать у меня? Могу постелить тебе на диване…

— Это очень мило, но нет. Вернусь домой и немного почитаю, это помогает мне отвлечься. Увидимся завтра.

Марион рассталась с подругой, которой полностью доверилась, на пороге ее дома. Беатрис провожала гостью взглядом, до тех пор пока та не скрылась за поворотом.

В девять утра жара была уже такой сильной, что европейцы выходили из дому с зонтиками в руках. Джереми Мэтсон заплатил драгоману, чтобы тот сопровождал его в кварталах Эль-Аббасия и Эль-Гамалия: хотел восстановить последовательность перемещений Азима в этих районах накануне их несостоявшейся встречи. С помощью своего гида и переводчика он задал тысячу вопросов, мало-помалу реконструируя действия и выясняя намерения коллеги. Джереми долго говорил с имамом, который сопровождал наблюдателей прошедшей ночью. Имя духовного лица быстро достигло ушей англичанина. Детали ночного бдения, весьма походившего на облаву, теперь знали все обитатели Эль-Гамалии. Жители были также в курсе того, что инициатор этого предприятия — арабский детектив — пропал, и это заставляло многих крепче держать язык за зубами.

Мэтсон умел, однако, быстро подобрать ключи к каждому опрашиваемому: уговаривал, подкупал или даже применял силу в разумных пределах, если это было необходимо. Халиль, который нес вахту на крыше вместе с Азимом, по его требованию присоединился к беседе. Имам и молодой араб сумели полностью восстановить события той ночи, рассказать о плане Азима, о том, как он отреагировал на сигнал испуганного наблюдателя, находившегося в одном из южных кварталов Эль-Гамалии. Доброволец заметил, как Азим приближался к нему, но не смог долго следить за его передвижениями. Детектив углубился в лабиринт улочек и уже не вышел назад. К восходу солнца все наблюдатели разбежались, полагая, что гул снова совершила нападение, на этот раз на взрослого мужчину.

Хэмфрис ждал в обшей комнате для посетителей, его мощный торс распирал тесную рубашку под сшитым на заказ пиджаком. Он пропустил свою длинную бороду между пальцами, используя их вместо расчески. Когда Джереми вошел, Хэмфрис моментально вскочил.

— Детектив…

Не сказав ему ни слова, Джереми сделал знак следовать за собой. Выйдя из здания, они устроились в расположенном неподалеку кафе, принадлежащем одному греку; это заведение посещали только европейцы. Джереми велел принести два виски и кивком указал Хэмфрису на место напротив.

— Я пришел от имени господина Кеораза, — начал директор. — Его сына похитили сегодня, во второй половине дня. Господин Кеораз хочет быть уверенным, что вы приложите все усилия, чтобы отыскать его сына в максимально короткий срок. Мальчик очень раним и…

— Почему ваш патрон обращается именно ко мне? — В голосе детектива не звучало ни капли сострадания, он оставался холодным как камень.

— Господин Кеораз боится, что похищение связано с теми убийствами, которые вы расследуете. Сначала это касалось учеников его заведения, теперь — его собственного реб…

Джереми прервал его взмахом открытой ладони.

— Убийца нападал на тех детей, потому что они находились у него под носом. Они представляли собой завидную и легкую добычу.

— Вы не можете это утверждать!..

— Могу! — отрезал Джереми. — Поскольку известно, что убийца имел тесную связь с учебным заведением. Это кто-то, кто знает учившихся там детей. Он мог к ним приблизиться, не напугав их. Однажды ночью он проник в заведение, чтобы тайком изучить личные дела учеников и иметь о них максимум сведений. При этом он знал расположение комнат, так как взломал только те двери, которые преграждали ему путь к архиву, и больше ничего не тронул. Это утверждение основывается на ваших же показаниях, господин Хэмфрис.

— Вы подозреваете кого-то из нашего персонала? — возмутился директор, хватаясь рукой за бороду.

— Кого-то, кто знает меня.

— Это не имеет никакого смысла!

Джереми вернул рюмку на стол, не успев донести ее до рта.

— Тот, кто это сделал, постарался отобрать учеников, посещавших мои уроки чтения.

— Вы думаете, что я или даже… госпожа Кеораз могла сделать нечто подобное! Послушайте, да вы же решительно не в себе!

— Нет, это мужчина, а значит, Иезавель исключается из числа подозреваемых. Это не вы, потому что у вас есть ключи от дверей заведения. Вам не нужно тратить силы и взламывать двери, чтобы ознакомиться с личными делами детей. Преступник мыслит очень рационально, у него достаточно власти, чтобы получить доступ к информации, касающейся моей работы. Злоумышленник мог знать, что мне поручили расследовать кровавое преступление, совершенное в квартале Шубра, потому что в тот день я был на дежурстве. Следовательно, я рано или поздно сопоставлю это убийство с бойней, учиненной над детьми по тому же изуверскому сценарию. Кто-то тщательно продумал, подстроил все с самого начала и был уверен, что я обязательно окажусь втянутым в это хитросплетение. Кто-то хотел как можно сильнее впутать меня в эти убийства, чтобы я знал, что преступник обращается именно ко мне, злодейства частично совершены ради меня, против меня. Кто-то соткал кровавую паутину, в которую влипла и Иезавель. Все это мог сделать только один человек.

Хэмфрис энергично покачал головой — он отказывался верить в столь бредовую теорию.

— Вы лишились разума! Сына господина Кеораза только что похитили! Средь бела дня, когда он в одиночестве возвращался на трамвае из Каира! Час пик гарантировал его безопасность. Преподаватель игры на пианино проследила, чтобы мальчик сел в вагон, а гувернантка должна была встретить его на выходе из трамвая. За всем этим явно скрывается некий вероломный замысел группы лиц, а вы… вы обвиняете его собственного отца! И какой же вы следователь после этого?

— Наоборот, за этим похищением не скрывается никакой группы лиц, это дело рук одного человека. Того, кто знал ребенка настолько, что мальчик согласился пойти за ним, не привлекая к себе внимания. Между Каиром и Гелиополем большое расстояние, трамвай делает много остановок. Они могли сойти где угодно. Есть еще один факт: после обеда я звонил вашему патрону. Знаете, где он находился в этот момент? В городе — собирался купить что-то и сделать Иезавели сюрприз. Это заняло бы у него не менее двух часов. Вы способны придумать алиби надежнее, чем это? Достаточно быстро забежать в один-единственный магазин, купить подарок и немедленно отправиться за сыном, чтобы отвезти его куда-нибудь, вероятно в дом, который он купил или нанял с помощью подставного лица. Он же сошлется на то, что переходил из одного бутика в другой. Знает, конечно, продавщицы каждый день имеют дело с огромным количеством клиентов и потому не в состоянии с уверенностью утверждать, видели его или нет. Когда речь идет о людях масштаба Кеораза, любое сомнение всегда трактуется в их пользу.

— Вы говорите полную ерунду!

Джереми стремительно наклонился к собеседнику и схватил за бороду — лицо его оказалось в нескольких сантиметрах от залитой потом физиономии директора учебного заведения.

— Вы вернетесь к своему обожаемому меценату и скажете ему, что я заставлю его заплатить за все его злодеяния, — предупредил Джереми шепотом. — Рано или поздно он совершит ошибку. — Мэтсон вскочил и вышел из кафе, не оборачиваясь.

Настроение Марион вполне соответствовало цвету кофе, который она перемешивала ложечкой. Как получилось, что накануне вечером она забыла об осторожности? Да, приятный вечерок с подругой, беспричинная грусть, ощущение одиночества, — и на тебе, она выкладывает все начистоту, без остатка. Теперь Беатрис известно все… А ведь Марион едва ее знает, доверие к ней было необоснованным, скорее инстинктивным. В тот момент она вообразила, что, признавшись, сразу почувствует себя лучше, понадеялась, что, разделив с кем-то бремя тайны, облегчит себе жизнь. Ничего подобного — стало только тяжелее! Мало того, что Марион вовсе не почувствовала себя сильнее, не ощутила желаемой поддержки, так теперь у нее еще и началось новое обострение паранойи.

А что если Беатрис уже рассказала все остальным обитателям Мон-Сен-Мишель? Или, еще хуже, связалась с редакциями газет, собираясь продать подороже информацию о личности таинственного осведомителя? И, поскольку беда не приходит одна, Марион никак не могла выкинуть из головы навязчивый мотив песенки Джонни Холидея «Noir c'est noir, il n'y a plus d'espoir…»,[77] которую услышала по радио, когда принимала душ. Теперь вот она не знала, что делать… Легенда ее погорела, как пишут в шпионских романах. Надо ли звонить в ДСТ и просить приехать за ней? И как им все объяснить? Сказать, что однажды вечером, поддавшись усталости, она стала слишком болтливой? Мало того, что она почувствует себя униженной, — этот поступок свидетельствует о ее неуважении к их работе. Разве после этого они не имеют полного права заявить, что бросают ее на волю судьбы? Ведь невозможно защитить того, кто по истечении всего десяти дней в припадке уныния раскрывает все свои секреты первому встречному.

Марион устала; в течение всего октября она была парализована страхом — за ней следили. Те, кто хотел заткнуть ей рот, вышли на след. Желая припугнуть ее, эти могущественные и хорошо организованные силы подослали мотоциклиста, который ожидал женщину на парковке в подвале ее же дома. В тот момент они еще не подозревали, что она поддерживает контакт с ДСТ, но теперь-то ситуация наверняка изменилась. Враги преследуют ее и используют любую возможность, чтобы ее отыскать. Если все это так, теперь они будут вести себя значительно жестче, признала Марион. Больше не станут рисковать, пойдут ва-банк и ликвидируют ее. ДСТ взяла на себя задачу отыскать для нее затерянный уголок, чтобы о ней забыли, до тех пор пока судебной полиции не понадобятся ее свидетельские показания. Если теперь вообще до этого дойдет… Да, в сомнительной ситуации она оказалась. «Что же я наделала?!» Марион схватилась за голову. Есть ли у нее выбор? Ей надо по-прежнему ждать, пока ДСТ подаст знак. Да, пожалуй, так лучше всего! И у нее все еще остается книга, которая поможет ей убить время.

Если как следует подумать, вся эта история по меньшей мере дурацкая. Она буквально живет расследованием, которое происходило более семидесяти лет назад. Немного терпения, и за одно утро она отыскала бы в интернете дополнительную информацию об этом деле. Даже выяснила бы, чем все кончилось. И лишила бы себя удовольствия узнать об этом из самого дневника… Нет, она хочет дочитать его, дойти до конца истории — в том порядке, как предусмотрел автор. Неожиданно желудок Марион сжался от испуга: а что, если дневник обрывается на полуслове, что, если у истории нет окончания? Ну что ж, тогда она придумает, как получить доступ в интернет, и сама выяснит правду. Раз уж нашлась статья в «Пти журналь», наверняка имеются и другие следы этой истории где-нибудь в английской прессе того времени. В интернете должны быть архивы британских газет.

А что если убийца детей все еще жив? Марион спросила себя, что она сама сделала бы, доведись ей с ним встретиться. Сейчас он уже глубокий старик… Она сообщит о нем в полицию, уж в этом у нее нет ни малейших сомнений! Но ведь прошло столько времени… Не истек ли срок давности у этого преступления? Наверное, для кровожадного убийцы невинных детей такого срока быть не может.

Чтение развлечет ее, унесет подальше отсюда, ото всех неприятностей. Марион оделась потеплее; как и накануне, приготовила сандвич и положила в рюкзак свернутое одеяло. Поздним утром вышла из дому и вновь поднялась на вершину горы, в сердце аббатства; отыскала Рыцарский зал.

Зал был полон теней, столь же элегантных, сколь и таящих угрозу. Эта обстановка казалась идеальным фоном для ее воображаемого путешествия. Марион приближалась к концу дневника, количество страниц, которые ей осталось прочитать, все уменьшалось, а темп чтения возрастал. Она развернула одеяло под выбранным ею окном и приготовилась покинуть XXI век. Когда она перевернула страницы черной книги, ей показалось, что открылась дверь в другой мир. Слова сложились в магическое заклинание; Марион первые фразы произнесла вслух — медленно, наслаждаясь их звучанием, а затем стала читать быстрее. Мон-Сен-Мишель исчез; ярко вспыхнуло африканское солнце, экзотические запахи наполнили воздух… Шум минувшей эпохи зазвучал всюду вокруг нее…

В шесть утра Джереми Мэтсон бесцельно плелся вдоль подножия крепостных стен цитадели Саладина.[78] Неподалеку виднелись два высоких минарета мечети Мехмета Али;[79] они напоминали две свечи и как будто следили за тем, чтобы хоть немного света падало на затененные городские улочки. Детектив стер ноги в кровь, потому что бродил уже довольно долго. На душе у него было тяжело. Он пересек несколько кварталов, пробираясь по кривым улочкам, где было так тесно, что трое не прошли бы плечом к плечу. Добрался до менее тесной, менее таинственной части Каира, перешел через несколько прямых и роскошных проспектов, не уступающих по ширине Елисейским полям. Еще слишком рано для интенсивного автомобильного движения. Через два-три часа непрерывный гул моторов заглушит шелест ветра и шум уже начавших работать ремесленников.

Мэтсон мысленно анализировал все этапы расследования: искал ошибку, какое-нибудь слабое место. Кеораз должен быть повержен! Да, сначала Иезавель этого не поймет. И, конечно, возненавидит его за то, что он вскрыл ужасную сторону личности ее мужа. Однако со временем ей все станет ясно и она примирится с истиной. А с пониманием реального положения дел в корне переменится и ее отношение к тому, кто раскрыл людям глаза, — то есть к нему, Джереми. Иезавели придется быть сильной, а он будет рядом, подставит ей плечо, чтобы помочь, не дать упасть. Станет держать ее за руку, тайком следовать за ней — долго, сколько понадобится. И ничего не попросит взамен.

Да, она по своему обыкновению будет с ним сурова, нетерпима и даже жестока, иногда просто невыносима. Все это лишь проявления защитного инстинкта, заставляющего ее бороться с чувством. Не мог он поверить, что их любовь переродилась во что-то иное, тем более ненависть. На самом деле в глубине души Иезавель испытывает к нему нежность, и именно это заставляет ее беситься. Нежность переполняет ее при каждой встрече с ним, и она отыгрывается на нем за это неуместное чувство. Ему придется быть столь же терпеливым, сколь и любящим, поддержать Иезавель в ее беде.

Тут наконец он осознал, что только что почти пересек площадь Саладина и находится под стенами тюрьмы. Небо за цитаделью посветлело. Пламя факелов колебалось в сухом утреннем воздухе с яростным треском, эхо его металось среди высоких стен внутреннего двора. Джереми остановился и закрыл глаза; порылся в кармане брюк, достал пачку сигарет. «Сколько их там? — спросил он себя, вдыхая табачный дым и глядя на здание тюрьмы. — О чем они думают в эти самые минуты? В то время как я измеряю шагами площадь, они покидают камеры, зная, что это их последние шаги, их последний восход, что они оставляют жизнь, так как не смогли приспособиться к обществу, которое навсегда отреклось от них».

Вот он спокойно продолжает курить, а их уже больше нет. Теперь они лишь неподвижные тела, изрешеченные пулями. Приговоренных к смерти казнят при торжественном молчании раннего утра, почти в безвестности, как будто общество стыдится того, что вынуждено осуществлять подобное наказание.

Позади трамвайных путей, сразу за многоквартирным домом, частично заслоненным тюрьмой, простиралось гигантское кладбище. По площади оно равнялось пяти кварталам Каира. Здесь поколение за поколением хоронили жителей и жительниц города; здесь они покоились в полном забвении. Все эти мужчины сами некогда останавливались на минутку, чтобы подумать о смерти других людей; всем этим женщинам приходилось оплакивать кончину того или иного человека.

Избавившись от окурка одним щелчком среднего пальца, Джереми пересек всю площадь в обратном направлении, двигаясь к господствующей над другими зданиями массивной мечети Хасана,[80] и вскоре вышел на центральный городской бульвар. Мэтсон чувствовал себя измотанным; голова кружилась, тело повиновалось чуть с запозданием, как бывает при легком опьянении. Дождавшись первого трамвая, он поехал в северную часть Каира, в штаб-квартиру египетской полиции, в свой кабинет. Вошел туда, схватил подробный план города и принялся выписывать названия всех больниц, расположенных рядом с кварталом Шубра. У него появилась стратегия, план военных действий. Если расправа над бродягой в Шубре действительно была первым преступлением, совершенным убийцей детей с той же нечеловеческой яростью, тогда, возможно, преступник посещал близлежащие больницы. Во время последнего разговора по телефону Азим кратко описал ему свои приключения; сказал, что обнаружил монстра. По его словам, это лишенный волос чернокожий великан, на его сгнивших челюстях виднеются жалкие обрывки щек. Араб вопил, что негр и есть гул. Однако склонность видеть в ужасном на вид человеке мифологическое существо вполне объяснима.

Если подобный человек убивал в квартале Шубра, то, вполне вероятно, его знают сотрудники местных больниц. Кто-то из врачей мог лечить странное заболевание. В окрестностях этого бедного района нашлось не так много мест, где оказывали медицинскую помощь. Еврейская больница, например, довольно далека для человека, который, возможно, не имел иного средства передвижения, кроме собственных ног. А ведь, наверное, он передвигался под покровом ночи.

Джереми взял автомобиль и отправился в больницу лорда Китченера. Это учреждение было ему прекрасно знакомо: именно здесь работал доктор Корк, которому он систематически поручал проводить вскрытия. В этой больнице никто не вспомнил огромного негра с наполовину сгнившим лицом.

Тогда детектив направился во второе и последнее в его списке медицинское учреждение — больницу Булак. Здесь по описанию Джереми подозреваемого узнала сначала медсестра, а затем и врач. Пациент действительно был не из тех, кого легко забыть. Этому человеку помощь оказывали всего однажды — более полутора месяцев назад, в конце января. Персонал больницы попытался отправить несчастного в приют по меньшей мере на несколько месяцев — до тех пор, пока он не поправит здоровье. Однако больной сбежал, прежде чем за ним пришла машина. Этот человек жил прямо на улице; по своему поведению больше походил на бродячую собаку; не говорил ни слова и явно страдал от недоедания. Гниль распространилась у него по всему телу. В больницу его силой привели постовые полицейские квартала Шубра — нашли бродягу скрючившимся среди развалин брошенного дома. Из-за ужасающего внешнего вида постовые приняли нищего за труп, чьи щеки обглоданы животными, однако затем труп зашевелился… Полицейские сначала испугались, а затем притащили сюда этого великана, который не проявлял никакой враждебности. С тех пор работники больницы не видели беднягу: тот либо умер, либо скрывался где-то неподалеку, забившись в какой-нибудь мрачный угол.

Что касается болезни нищего, врач затруднился поставить точный диагноз. По симптомам заболевание походило на проказу, однако на самом деле это оказалась не она. Щеки бедняги были изъедены полностью, плоти почти не осталось; нос также частично сгнил; один глаз казался ненормально обнаженным, почти подвешенным к глазнице. Врачи так и не смогли открыть великану рот — челюсти как будто склеились. Неудивительно, что пациент пребывал в крайней степени истощения. Он был способен глотать только жидкие продукты, которые приходилось вводить ему в рот через крошечные отверстия между сгнившими зубами.

В середине дня Джереми отправился в обратный путь. У Фрэнсиса Кеораза большие связи; можно предположить, что печальная история о человеке-животном достигла его ушей и богач велел своим подручным разыскать несчастное создание — при правильной организации дела это проще простого. Тот, кого Азим считал демоном-гул, в настоящее время был заперт или просто жил в каком-нибудь тайном помещении. Кеораз присматривал за ним, давал ему пищу и крышу над головой.

Джереми обосновался в кафе, расположенном на террасе среди садов Королевского яхт-клуба, недалеко от места его работы; сидя за столиком, он наблюдал, как солнечный свет отражается от напоминавшей платину поверхности Нила. Мысленно он составлял отчет. Чернокожий гигант, без сомнения, иммигрант из Судана. Ребенком беднягу прогнали из семьи, после того как болезнь, какой бы она ни была, его изуродовала. Он вырос в одной из лачуг квартала Шубра — месте столь же диком, как саванна с африканскими хищниками. Сюда еще не проникли ни полиция, ни гражданское право. Это целая вселенная, не подчиняющаяся никаким правилам и скрытая от посторонних взглядов. Одинокий и обезображенный, негр поступал в соответствии с собственными представлениями об этом жутком мире. Не зная никаких правил, он изобрел их для себя сам. Возможно, с точки зрения развития сознания этот человек вообще не повзрослел. Он оставался ребенком, всю жизнь страдавшим из-за своей болезни. Еще до изгнания из семьи родители донимали его обидными шуточками, а ровесники — пинками и тумаками. Да, гипотеза казалась вполне правдоподобной. А затем со дна его души поднялась звериная ненависть к этому миру. Жестокость была лишь отражением перенесенных им страданий. Дети казались ему причиной всех его бед, источником одиночества. И гнев несчастного существа наконец нашел выход. Вот что произошло.

А Кеораз… Джереми составил довольно точный психологический портрет миллионера. Тот привык властвовать, иметь все что душе угодно, всегда получать больше других, жить лучше. Не признавал никаких ограничений и дошел до того, что в конце концов потерял самого себя. Жажда власти превратила его жизненный путь в безумную спираль. Однако Кеораз был цивилизованным и образованным человеком. Даже если он и чувствовал себя свободным от современной морали, он сам не мог совершить зверства, которым подверглись убитые дети. Поэтому богач воспользовался гул; как настоящий кукловод, он манипулировал действиями чернокожего великана. Дергал за веревочки и вел ослепшего человека по дороге ненависти к единственному выходу — преступлению. Оно давало абсолютную свободу и одновременно являлось источником удовольствия для несчастного. А Кеораз упивался властью; в стороне наблюдал за гнусными поступками покорного ему монстра. Подобно Франкенштейну, он казался лишь неясной тенью позади создания, на которое обращено все внимание.

Нет, поправился Джереми, следует уточнить в окончательном отчете, что Кеораз не только наслаждался своим всемогуществом, правом распоряжаться жизнью других людей. Все было еще более гнусно: богач получал при этом сексуальное удовлетворение, о чем свидетельствовала сперма на крыше над местом варварского убийства последнего ребенка. В то время как гул наносил удар, Кеораз находился неподалеку и смаковал это зрелище, которое давало пищу его мерзким, животным фантазиям.

Джереми мрачно покачал головой — Кеораз еще и спускался к мертвому телу. Миллионер двуличен и изворотлив до такой степени, что, едва почувствовав угрозу со стороны следствия, похитил собственного сына с целью заручиться поддержкой общественного мнения и внушить окружающим веру в свою невиновность. Джереми ни капли не сомневался, что Кеораз рассматривал себя отдельно от остальных людишек, ведущих постоянную борьбу за выживание. И дело здесь вовсе не в эгоизме — он действительно считал, что не имеет с ними ничего общего. Но самое главное — богач был совершенно равнодушен к миру вокруг себя; Кеораз считал себя неким всемогущим сознанием, находящимся в центре игры. Всякая вещь, всякая форма жизни воспринималась им лишь как инструмент для собственного развлечения. Оставался нерешенным один вопрос: до какой степени на самом деле холоден и сдержан этот подонок. Мог ли он оставить сперму на мертвом теле?

Джереми сжал кулак: Кеораза следует вывести на чистую воду. Для этого не хватает всего лишь одной маленькой улики, бесспорного доказательства, связывающего его с преступлениями, с этой… этим… гул. Впрочем, теперь это только вопрос времени. Мэтсон заплатил за кофе и пошел на полицейский пост, чтобы удостовериться в отсутствии новых сообщений.

Брожение масс достигло предела — сторонники независимости Египта шли по городу и крушили то, что попадалось им на пути. Все представители сил правопорядка получили приказ выдвигаться к местам столкновений с мятежниками. Политические убийства и демонстрации, превращающиеся в погромы, сменяли друг друга уже на протяжении ряда лет, но к соглашению, которое устроило бы все группы бунтовщиков, прийти не удавалось.

Джереми уклонился от выполнения приказа; вместо этого он направился в восточные кварталы Каира. Сначала повернул на север и постарался сделать крюк побольше, чтобы обойти центральные улицы, где происходили столкновения демонстрантов с полицией. Час потратил на поиски драгомана, который накануне помогал ему общаться с местным населением. Заплатил гиду за очередную услугу: узнать имена и место проживания тех лиц, которые в ночь исчезновения Азима участвовали в предприятии по выслеживанию монстра. Нужно сжать кольцо вокруг логова гул. Начать следовало с имама, с ним Мэтсон встречался вчера. Духовный наставник должен знать большинство местных жителей и потому окажется превосходным источником информации. Возможно, какие-то свидетельские показания в чем-то совпадут и на основе этих совпадений удастся сделать выводы о том, где именно находится берлога таинственного существа. Драгоман задаст все необходимые вопросы; при наличии интересных результатов Джереми обещал значительно увеличить его вознаграждение.

Сам он направился ужинать в район вокзала — эта территория оказалась практически не затронута уличными беспорядками. Затем Джереми вернулся домой. Ужин сопровождался большим количеством выпивки, и теперь сознание Мэтсона было одурманено винными парами.

Над Каиром сгустилась ночь. Джереми не был пьян, для этого ему требовалось выпить гораздо больше. Просто чувствовал себя слегка навеселе, в самый раз для того, чтобы разогрелось сердце и прибавилось храбрости. Он ступил под навес перед своим вагоном и даже успел сделать пять шагов, прежде чем в поле его зрения попал необычный предмет — это заставило детектива остановиться. На ящике, прямо возле входной двери, лежала туба из картона длиной около сорока сантиметров — такие тубы использовали в библиотеках для хранения географических карт. Джереми открыл тубу — из нее выпал фрагмент папируса; к свитку была приложена записка от доктора Корка. Ночь еще не вступила полностью в свои права, и Джереми, поднеся записку к самому носу, сумел разобрать написанное.

Джереми чуть не смял записку, но не позволил гневу завладеть собой. От выпитого вина у него на мгновение закружилась голова. Уинслоу был не просто случайно застреленным археологом. Они с Мэтсоном хорошо знали друг друга, часто болтали на приемах, устраиваемых городскими богачами. Уинслоу пользовался весьма сомнительной репутацией; его называли «мастером на все руки», всегда готовым несколько приукрасить собственные открытия, чтобы придать им дополнительный вес. Он не соблюдал общепринятых правил и держался особняком. Этот солдат удачи никогда не вел раскопок для какого-либо музея, а любил предлагать свои услуги коллекционерам, готовым заплатить больше других. Расследование убийства Уинслоу с полным правом можно было назвать «дерьмовым делом». Говоря так, Джереми не преминул подчеркнуть, какое количество подозреваемых удалось выявить благодаря усилиям археолога: начиная с подозрительных коллег убитого по археологическому цеху, готовых на все ради денег, и заканчивая несколькими сумасшедшими фанатиками, которые поклялись любой ценой сохранить в нетронутом виде древние здания. Следы могли вести в любом направлении. К тому моменту, когда Джереми отложил это дело в сторону, чтобы заняться зверскими убийствами детей, ему так и не удалось отыскать никаких существенных зацепок.

Детектив быстро подвел итог: теперь даже самый тупой судья больше не сможет отрицать логичность его умозаключений. Между ним самим и этими убийствами прослеживалось множество связей. Все, что сделал убийца, совершено с желанием очернить Мэтсона, все крутилось вокруг него. В который раз реальность оказалась прозаичной. Никаких хитростей, неожиданных поворотов; никаких лиц, представляющихся бесспорно виновными в начале следствия, но в итоге не оказывающихся таковыми. Никаких драматических финалов, как в произведениях Агаты Кристи. Лишь ясные свидетельства, грустная очевидность истины. Кеораз стал первым подозреваемым, он же в конечном счете и был преступником.

«В детективном романе смертельные удары наносил бы судебно-медицинский эксперт, — подумал Джереми. — Он привык жить среди крови, был ветераном войны, его психика получила непоправимый урон… Он знал детей благодаря сотрудничеству со школой и мог однажды встретиться с гул и даже сам лечить ее (точнее, его) в больнице. Именно врач производил вскрытие Уинслоу, а затем имел возможность проникнуть в дом к археологу, чтобы ознакомиться с бумагами. А если бы роман был написан женщиной, тогда идеальной кандидатурой на роль преступника стала бы Иезавель — неуравновешенная красавица, ни с кем всерьез не связанная, сирота, ищущая ориентиры в жизни…»

Довольно дурацких теорий! Джереми аккуратно скатал папирус и положил свиток в карман пиджака. Собрался уже зайти в вагон, но вдруг остановился так резко, что чуть не упал: дверь открыта… Подходя к дому, он не обратил на это внимания. Алкогольные пары мигом покинули его сознание. Джереми максимально сосредоточился — как раз вовремя. Он услышал тихий шелест шагов по ковру. В комнате кто-то осторожно передвигался…

Фрэнсис Кеораз… Марион была почти разочарована: его виновность казалась слишком очевидной. Однако, как подчеркивал Джереми, реальность часто бывает достаточно простой. Никаких драматических поворотов в последний момент, никаких дьявольски хитрых махинаций, лишь банальная последовательность действий определенной личности, обернувшаяся трагедией.

Из опыта работы секретаршей в парижском Институте судебно-медицинской экспертизы Марион знала, что расследование уголовных преступлений крутится в основном вокруг одного и того же — это история ревности, алчности и похоти. РАП — большинство жестоких убийств происходит из-за них; РАП: Ревность, Алчность, Похоть. Либо одно, либо другое, либо третье чувство (а иногда сразу два, а то и все три) руководит если не разумом, то рукой убийцы. Исключение составляют серийные убийцы: эти — совсем другие. Их невозможно сравнить с прочими преступниками. Образ их мыслей порой не имеет ничего общего с важнейшими представлениями криминалистики о сущности розыска и стадиях развития личности, о душевном равновесии, об инстинкте самосохранения. Однако почти все преступления, если они совершены не этими ненормальными монстрами, тем или иным образом связаны с одним или несколькими мотивами из троицы РАП: РАП повелевает — человек делает.

Кеораз замешен совсем из другого теста. Марион нарисовала такую картину: на фоне синдрома властолюбия, в значительной мере подорванного постоянными личными успехами, садистские желания, которые раньше богачу удавалось подавлять, превратились в навязчивую идею; властолюбие и садизм смешались, породив извращенную жажду разрушения. Марион, быть может, слегка сгустила краски, но чувствовала гордость за составленный психологический портрет. Она вспомнила об американской писательнице, авторе детективов Патриции Корнуэлл: та работала оператором ЭВМ в морге, а затем воспользовалась всем, что узнала и услышала за то время, для создания собственных литературных произведений. «Впрочем, я не так талантлива и, главное, не так богата!» — подумала Марион.

На максимальной скорости Марион приближалась к цели. Слишком быстро двигается, нужно притормозить! Похититель открыл дверь, собираясь исчезнуть. Все же она и не подумала уменьшить частоту шагов, наоборот, попыталась вложить в последний, отчаянный рывок все силы, какие у нее остались, и стена оказалась рядом в один миг. Человек вытащил ключ из замочной скважины — вот-вот перегородит собой дверной проем… Марион видела, как каменная кладка скачками приближается к ее лицу — слишком быстро… У нее осталось время, только чтобы выставить руки перед собой в жалкой попытке защититься от удара, и она со всего размаха ударила ими похитителя, пытавшегося спастись бегством.

Удар получился очень сильным и жестоким — два тела столкнулись, и фигура в длиннополом одеянии врезалась в каменную стену. У Марион сбилось дыхание, весь воздух разом покинул легкие. Ей повезло — похититель сыграл роль буфера, большая часть энергии от столкновения пришлась на его долю, ударив несчастного еще и об стену. Он выронил связку ключей, книга также упала на землю. От удара Марион была оглушена и, пошатываясь, инстинктивно сделала шаг назад. Человек в капюшоне ухватился за дверную ручку, чтобы не упасть, и неловким движением подобрал ключи. Марион медленно приходила в себя; пришло понимание, что противник не в лучшем состоянии, чем она. Перебирая рукой в перчатке по земле, он на ощупь пытался отыскать упавшую книгу. Приблизившись, Марион по-прежнему не спускала с него глаз.

— Ну нет… — она попыталась выдохнуть, — ну нет… Хочешь… книгу… так… попроси ее у меня с открытым лицом!

Она сделала еще шаг в сторону своего визави и сразу заметила, что тот запаниковал; прыгнул вперед и захлопнул разделявшую их дверь. Марион прислушалась к последовавшему за грохотом двери металлическому скрежету — в замке поворачивался ключ. Обидчику ее удалось уйти от разоблачения; с той стороны стены донесся стук каблуков по камню — так и оставшийся неизвестным человек удалялся. Двигался явно с трудом: последствия перенесенного удара давали о себе знать; он сбежал, но все же вынужден был бросить похищенную книгу. Марион рухнула рядом с дневником и притянула его к себе…

Джереми поднялся по ступенькам и вошел в вагон. Все его чувства были обострены до предела; он готовился в любой момент уклониться или отпрыгнуть в сторону, если прячущийся в комнате враг бросится на него. Внутри вагона слишком темно, предметы обстановки оставались почти неразличимыми. Пользуясь узостью окошек, ночь здесь вступила в свои права раньше, чем снаружи. Сначала Джереми услышал шаги, а затем увидел ее собственной персоной — фигуру, буквально прыгнувшую ему навстречу, — и застыл на месте. Она подняла руку, собираясь его ударить; Мэтсон не шевельнулся, не сделал ни малейшего намека на попытку защититься — и получил сильную, полновесную пощечину.

— Как ты мог подумать такое?! — закричала Иезавель; в голосе ее слышалось рыдание.

Несмотря на темноту, Джереми узнал ее сразу — по фигуре, походке и запаху духов.

— Хэмфрис явился к нам домой и пересказал твои бредовые речи о Фрэнсисе. Его сына похитили! Чего же тебе еще надо, а?! Скажи, Джереми, чего же еще — чтобы он сам умер?! Но и тогда ты станешь терзать его бренные останки! Да что он тебе такого сделал, в конце концов?!

Резко развернувшись, она стала нервно ходить по комнате взад и вперед, передвигаясь короткими, стремительными рывками. Джереми выпустил воздух через нос; внезапно он почувствовал, что пары алкоголя и усталость давят на него гораздо сильнее, чем минуту назад. Взял спичечный коробок, чиркнул спичкой и зажег бензиновую лампу — свет лизнул велюр и деревянную обшивку стен. Иезавель наконец остановилась прямо перед Мэтсоном; отражая тусклый свет лампы, ее глаза сверкнули нефритом, черным деревом и слоновой костью. Иезавель была прекрасна: безукоризненно правильные черты лица, гладкая кожа, напоминающая дорогую фарфоровую статуэтку, розовые губы, пленительные локоны волос… Красота ее сияла подобно драгоценному камню; Джереми любовался ею как совершенным произведением искусства; родинка в центре ее щеки была словно автограф великого мэтра…

— Только не говори мне, что все это из-за меня, — сказала она тихо, но даже в этом шепоте явственно слышалось сомнение.

На кончиках длинных ресниц трепетала кайма слезинок; затем Иезавель продолжила еще тише, дрожащим от страдания голосом:

— Почему ты не можешь забыть меня, Джереми?

Он выпрямился, задрав голову выше, чем это необходимо; руки безвольно висели по бокам. Сглотнул слюну, быстро налил себе полную рюмку виски и тут же залпом выпил.

— Пожалуйста, не нужно отыгрываться на нем, — прошелестела Иезавель. — Он — единственный близкий мне человек, и ты это знаешь.

Мэтсон потер подбородок ладонью, чувствуя, как щетина царапает кожу, затем стал массировать виски.

— Посмотри на письменном столе, — наконец ответил он.

Иезавель на мгновение замерла в растерянности, а потом направилась к столу.

— Видишь блокнот? — спросил Джереми. — Это дневник, который я вел с начала расследования. Сегодня вечером запишу свои последние умозаключения, все недавно сделанные выводы, и рассказ будет практически завершен. В нем нет ни слова лжи. Что бы со мной ни случилось, все записано там. Хочу, чтобы ты это знала. — Он повернулся к Иезавель и взглянул ей в глаза. — Тебе по-прежнему нравится Пуччини? — С этими словами Мэтсон включил граммофон.

В комнате зазвучали аккорды из оперы «Турандот»; в течение первых нескольких тактов Иезавель стояла, нависая над письменным столом, а затем присела на него и стала нервно крутить прядь волос между пальцами. Другой рукой она поглаживала деревянную поверхность стола, слегка касаясь стоявших там предметов. Внимание красавицы привлекла стопка сильно потертых книг.

— «Тысяча и одна ночь»… — прочитала она на обрезе одного из томов. — Фрэнсис от этих сказок без ума, — призналась она слабым голосом.

Джереми тут же отозвался:

— Знаю. Кстати, именно с их помощью ему удалось очаровать тебя в тот новогодний вечер… Мой убитый напарник видел в них след, который поможет нам закончить расследование. А я считаю, что убийца воспользовался этим произведением, чтобы обыграть один из мифов и воссоздать легенду. Ведь это прославит его и поможет скрыть истину от суеверных местных жителей.

Иезавель провела кончиками пальцев между бровями и тряхнула головой.

— Почему ты так упорно на этом настаиваешь? Ты же знаешь, Фрэнсис вовсе не монстр; знаешь, что он никого не убивал. — В ее голосе звучала грусть и нежность; Джереми показалось, что по щеке у нее скользнула слезинка.

— Ты и меня знаешь, — продолжала убеждать его Иезавель, — я разбираюсь в мужчинах. Всегда безошибочно определяю, каков мужчина на самом деле. Это мой дар. Я сирота из Александрии, несчастная дочь иностранцев, которые бросили меня на этой земле. Сначала была ничем, но благодаря своему дару сумела стать респектабельной женщиной. Ведь я чувствую истинную сущность любого мужчины. Тебе прекрасно известно — я сделала себя сама, совсем одна. Взбиралась по ступеням этого мира без чьей-либо помощи. И вот обрела Фрэнсиса. Знаю его как облупленного, его достоинства и недостатки. Он суров, это правда, но совершенно не такой, каким ты его себе представляешь. Ты не должен преследовать нас!

Джереми сделал еще глоток виски; он мрачно слушал слова женщины, которую любил. Музыка Пуччини заиграла на полную громкость. Мэтсон отдал бы все что угодно за то, чтобы вновь почувствовать, как Иезавель прижимается к нему, вновь любить ее, хотя бы один раз. Он тосковал по жару ее тела, гладкости ее кожи, по сладости ее поцелуев и нежности объятий. Она стояла рядом, в каких-то трех метрах, такая манящая и одновременно недостижимая…

— Смирись с тем, что я больше не твоя, — продолжала она. — Мне придется быть жестокой с тобой, Джереми. Я разбираюсь в мужчинах, и только тебя мне так и не удалось раскусить до конца. Сначала меня в тебе привлекало именно это — дикое обаяние великих первооткрывателей. Затем оно стало меня раздражать, а под конец… даже пугать.

Она смотрела на него сквозь янтарный полумрак, царивший в комнате.

— Ты ведь не понял, почему я была так сурова с тобой после нашего разрыва, правда? Чтобы помочь тебе поставить крест на наших отношениях. Твоя верность и наивная надежда в конце концов переполнили чашу моего терпения. Ты постоянно изводил меня бестактными вопросами о моих отношениях с Фрэнсисом и этим довел меня до грани. Если у нас с тобой ничего не получилось, то это в первую очередь потому, что ты стал слишком назойлив, Джереми.

Взгляд ее зеленых глаз оказывал на него гипнотическое воздействие.

— Твою душу заполнило безразличие, как у всех, кто зашел слишком далеко по пути одиночества, кто свыкся с этим и уже не может вернуться. Ты уже никогда не будешь принадлежать этому миру целиком, Джереми. Часть тебя всегда будет странствовать где-то там, в странных и ведомых только тебе землях — среди воспоминаний о войне, о блужданиях по саванне; ну а другая часть — здесь, — она подняла ладони к потолку, — в этом вагоне. Именно эта твоя сторона оставалась мне непонятной и внушала мне страх. Да, ты роскошный любовник, но тебе никогда не стать ни заботливым мужем, ни тем более хорошим отцом. Подобная доброта — это дар, который тебе уже не обрести, за последнее десятилетие своей бурной жизни ты утратил такую возможность. Я поняла это тем вечером, когда ты рассказывал мрачный эпизод из своего военного быта. Вот почему я плакала, слушая о том, что тебе довелось пережить в окопе во время войны. Ты знаешь, я поняла: теперь ты всего лишь… призрак, на самом деле тебя в этом мире нет. Ты не такой, как мы. Мне ужасно жаль…

Иезавель быстро промокнула глаза платком и нанесла последний, смертельный удар:

— Но ты не имеешь права ненавидеть Фрэнсиса, который дал мне то, чего не смог дать ты!

Не говоря больше ни слова, они пронзали друг друга взглядами, а драматические мелодии Пуччини только способствовали этому безмолвному разговору двух разлученных душ. Наконец Джереми поставил пустую рюмку и разорвал эту связь, повернувшись и направившись за каким-то предметом, завернутым в кусок ткани.

— Скоро ты поймешь, кто я такой на самом деле, — отрывисто сказал он. — Я — твой ангел-хранитель, Иезавель. И, как все ангелы, я наполовину невидим. Может быть, однажды ты увидишь меня во плоти — настоящего меня.

Он развернул ткань, под которой оказались полуавтоматический кольт M 1911 и обойма, зарядил пистолет, взял с полки кобуру и сунул оружие внутрь.

— А Фрэнсис — это дьявол, прячущийся под маской. Он манипулирует тобой, вот и все.

Иезавель метнула в него гневный взгляд и в порыве бешенства одним махом смела все предметы с письменного стола.

— Хватит! — заорала она во весь голос, вскочила и бросилась на улицу.

Джереми сжал кулаки; потом закрепил кобуру под пиджаком, положил дневник в карман и вышел следом за этой ангельски прекрасной, но дьявольски рассерженной сиреной. Он бежал за ней до шариа Аббас. Там Иезавель прыгнула в первый подошедший трамвай в тот момент, когда он уже закрывал двери. Джереми прибавил ходу; алкоголь мешал крови стремительнее обращаться по венам; мозгу не хватало кислорода, из-за чего тело, казалось, весило втрое больше обычного; ноги не повиновались так быстро, как хотелось. Поднажал еще немного, чувствуя, что задыхается, и вскочил на заднюю подножку вагона, когда тот начал набирать скорость.

Городские огни трепетали в ночи, проплывали мимо за стеклами трамвая и растворялись среди прохожих и автомобилей, двигавшихся встречным курсом. Джереми открыл дверь и вошел внутрь вагона; протиснулся между пассажирами и схватил Иезавель за запястье.

— Да, знаю, ты будешь меня ненавидеть, — продолжил он разговор как ни в чем не бывало. — Я стану для тебя козлом отпущения. Но однажды… однажды ты поймешь. Ты признаешь очевидное. Знай, что я буду рядом, я буду ждать тебя!

Резким движением Иезавель вырвала руку.

— Ты совершаешь ошибку, Джереми. Ты совсем обезумел от ревности. Обвинив Фрэнсиса, ты навсегда погубишь собственную карьеру.

Иезавель сделала несколько шагов в сторону, но Мэтсон схватился за вертикальный поручень, крутанулся вокруг него и вновь оказался перед ней.

— Твой муж виновен. У него достаточно влияния, чтобы отыскать того, кого в бедных кварталах называют «гул», и использовать этого человека для совершения ужасных преступлений. Он прекрасно знает арабские мифы и обыграл один из их сюжетов, создав дымовую завесу, чтобы направить нас по ложному следу. Жертвами стали дети, которые находились у него под самым носом, в финансируемом им учебном заведении. В самом деле, зачем искать кого-то еще? Достаточно однажды ночью тайком ознакомиться с их личными делами. Ты утверждаешь, что в те ночи, когда произошли убийства, Кеораз спал с тобой, но как ты можешь быть в этом абсолютно уверена? Я прекрасно помню, тебя пушкой не разбудишь… А в ночь убийства Азима Кеораз слышал, как я повторял адрес площади, где мы с напарником должны были встретиться. На новой машине он оказался там гораздо раньше, чем я.

— Той ночью Фрэнсис не выходил из дома! — закричала Иезавель. — После того как ты умчался, мы вернулись в постель. Да он же еле держался на ногах!

— Ладно, допустим. И сколько времени прошло, прежде чем ты заснула, а? Сколько — две минуты, пять? Неважно, он мог подождать, ведь его хваленый «Бентли» так быстр, что легко позволит наверстать упущенное время и приехать к Азиму раньше меня.

Иезавель оттолкнула его, не обращая внимания на испуганные возгласы пассажиров — невольных свидетелей этой сцены.

— Фрэнсис не преступник!

Джереми вытащил из кармана пиджака папирус, найденный в одежде Азима, и развернул его.

— Кроме того, твой муж обожает историю Каира. Он возглавляет банк, который финансирует множество археологических исследований, так что вполне мог узнать о существовании древних подземелий, где и спрятал свою «гул». Скоро у меня будут все необходимые доказательства его вины.

Иезавель больше не слушала его, она решительно направилась в начало вагона. Трамвай стал замедлять ход; на протяжении сотни метров на тротуарах и прямо посреди проезжей части вокруг вагона скапливалась все более плотная толпа. В конце концов трамвай остановился; двери открылись. Иезавель стремительно выскочила наружу; Джереми следовал за ней по пятам. На улице, в сумерках надвигающейся ночи, манифестанты смешивались со множеством зевак и подростков, жаждущих острых ощущений. Антианглийские лозунги соединялись с восхвалением сильного Египта, которым должны управлять представители народа. Сыпалась брань в адрес нынешнего режима, подчиняющегося британским оккупантам. Манифестанты двигались вперед по бульвару, оглашая воздух громкими криками.

Иезавель проскользнула между двумя группами демонстрантов и смешалась с толпой.

— Иезавель! — закричал Джереми. — Иезавель!..

Он расталкивал людей, неожиданно возникавших на его пути, двигался зигзагами в этом лесу человеческих тел, криков и нарастающей враждебности. Руки поднимались вверх в знак протеста, вслед ему летели грубые угрозы. Он боролся изо всех сил, пытаясь не выпустить цель из виду. Черные локоны Иезавели колыхались в такт ее движениям. У Джереми возникло ощущение, что эти длинные волосы совсем не подчиняются закону земного притяжения, — казалось, они плывут по поверхности воды. Иезавель пробиралась между возбужденно кричащими людьми.

Неожиданно прямо перед Мэтсоном возникло перекошенное гневом лицо, заслонив ему обзор. Старый араб кинулся к англичанину и стал оскорблять его на языке пророка Мухаммеда. Мэтсон небрежно оттолкнул эту преграду, стремясь поскорее найти Иезавель. Однако он тщетно искал ее взглядом — кругом были десятки голов, увенчанных тюрбанами и фесками, но ни следа роскошной шевелюры Иезавели. Ему становилось все труднее дышать, по спине ручьем тек пот. Бесчисленные выкрики протеста, вопли, брань вихрем обволакивали Джереми — его кружила оглушительная карусель.

Окна взрывались дождем осколков, витрины навылет пробивались кирпичами, и стекла со звоном осыпались на землю. Рокот недовольства рос подобно штормовой волне, переходя от передних рядов к задним. Демонстрация растянулась по бульвару подобно страшной змее. Улица сделала поворот. Знаменитые фонари цвета ляпис-лазури, подрагивая, горели на фасадах зданий. Их каменные стены покрывала голубая кожа электрического света, непостоянная, как поверхность воды, на которую падают всполохи пламени. Камни были пронизаны красными прожилками, а на стеклах эркеров отражались вулканы, извергающие бурную лаву цвета сапфира. Пройдя поворот, Джереми с изумлением увидел, из-за чего улица так ярко и необычно освещена: все фонари были обезглавлены, газ с неистовым свистом бил вверх, пылающие столбы яростно жужжащего пламени озаряли небеса. У основания они переливались волшебным голубым цветом, а ближе к вершине становились оранжевыми.

В этот момент Джереми вновь увидел Иезавель: в двадцати метрах впереди, она отталкивала двоих, которые кричали ругательства в ее адрес. Вдруг один зашел ей за спину и грубо схватил за волосы. Джереми в бешенстве расшвырял стоявших перед ним зевак и бросился в толпу. Иезавель закричала от боли, но мужчина не отпускал ее. Какой-то парень, возбужденный общим настроением, узнал в Метсоне британского оккупанта и встал на его пути, явно собираясь помешать ему пройти дальше. Поверх плеча противника англичанин увидел, что Иезавель уволакивают куда-то в сторону. Один из арабов хлестнул ее по лицу. Джереми сжал руку в кулак и нанес парню молниеносный удар по печени. Тот согнулся пополам и рухнул на четвереньки, разом выдохнув весь воздух из легких. Джереми перепрыгнул через него и ринулся вперед. Один из напавших на Иезавель не заметил бросившегося к нему человека, за что тут же поплатился, получив мощнейший прямой удар между лопаток. Он упал лицом вперед, при этом раздробил нос о тротуар и лишился нескольких зубов. Второй араб выпустил Иезавель и прыгнул на Мэтсона, пытаясь схватить его за шею. Тот ловко уклонился, сделав шаг в сторону, и поднял вверх колено, целя врагу в пах.

Выпад достиг цели, но получился таким сильным, что Джереми не удержал равновесия. Увидел, как улица переворачивается вверх дном, и успел лишь выставить руки вперед, чтобы смягчить падение. Он сощурился; никакого воздействия алкоголя на свои органы чувств больше не ощущал. Краем глаза заметил, что противник, распластавшийся прямо у его ног, пытается встать. Тогда Мэтсон привстал и со всей силой врезал врагу пяткой по подбородку. Удар получился мощным — под стопой Джереми что-то хрустнуло. Он схватился за решетку, стоявшую перед зданием, и, опираясь на нее, встал. Объятая страхом Иезавель медленно пятилась назад. Мэтсон оглянулся и обнаружил, что прямо на него надвигается группа разъяренных мужчин во главе с тем самым парнем, все еще державшимся за живот; лица арабов перекосились от ненависти. Ему противостояло около десяти человек; они собирались разорвать его, а заодно и Иезавель, на клочки. Джереми расстегнул застежку кобуры и выставил оружие перед собой.

— Стоять! — заорал он.

Группа приостановилась; сотни других демонстрантов в это время проходили мимо, все ускоряя шаг. Они торопились догнать начало колонны, едва обращая внимания на то, что происходило между двумя европейцами и десятком соотечественников: исход противостояния был для них очевиден. Ободренный численным перевесом, парень ринулся на Джереми. Тот опустил руки; светильники продолжали извергать сверкающие потоки огня над их головами. Толпа скандировала националистические лозунги, не умолкая ни на секунду. Сотни людей двигались вперед, почти бежали.

Грохнул выстрел из пистолета 45-го калибра, едва слышный в окружающем хаосе. К тому же Джереми нажал на курок, когда юноша подбежал вплотную, и выстрел, произведенный в упор, оказался частично приглушен грудью жертвы. Выражение глаз парня внезапно изменилось: возбуждение и жажда мести смешались с непониманием, но Джереми так и не заметил в них ни капли боли — только недоумение и наконец страх. Юноша умер, охваченный ужасом; рухнул на землю, безуспешно ища взглядом возможность спастись, но со всех сторон его окружала лишь глубокая пропасть, куда он постепенно проваливался. Араб закрыл глаза; судорога сотрясала его тело, руки с тихим стуком коснулись земли. Соратники убитого молча наблюдали за агонией, а затем перевели взгляд на Джереми. Тот понял — они вот-вот бросятся на него; в этой ситуации оружие англичанина имело мало значения. Арабы собирались кинуться все разом, задавить количеством и заставить европейца жестоко поплатиться. В этот момент со стороны первых рядов бурной процессии донесся какой-то шум; он все ширился, пока не превратился в грохот. Демонстранты в панике подались назад. Сухие металлические хлопки выстрелов метались между фасадами зданий. Стреляют из винтовок, понял Джереми: в дело вступили армейские подразделения. И вот обезумевшие манифестанты побежали в противоположном направлении.

Мэтсон вновь переключил свое внимание на непосредственную опасность. Мужчины продолжали приближаться к нему, выражение их лиц не сулило ничего хорошего. Англичанин убедился, что Иезавель по-прежнему у него за спиной, и вновь положил указательный палец на спусковой крючок. Тем временем волны паники докатились с головы колонны до места, где он стоял. Более половины окружавших его теней обратились в бегство. Выстрелы из винтовок продолжали трещать повсюду. Он увидел, как две фигуры выделились из массы спасающихся людей и обогнули его и Иезавель, собираясь напасть с тыла. Третий араб бросился в лобовую атаку, едва избежав столкновения с плотной группой беглецов: те со всех ног бежали в направлении, прямо противоположном тому, куда недавно увлекал их гнев. Джереми не мог стрелять — всюду люди; но тут на его глазах пуля пронзила несколько тел прямо перед ним и попала в его противника.

Неожиданно людской поток стал таким плотным и неистовым, что все, кто находился вокруг, были сметены этим шквалом. Сопротивляться означало упасть и неминуемо быть растоптанным — Джереми отдался на волю стихии. Волна тел толкала и несла его вперед с неодолимой силой. Враги его, сметенные, как и он сам, действовали теперь каждый за себя и думали только о том, чтобы не упасть и удержаться на поверхности. Достигнув площади, плотный поток тел тут же распался, растекся ручейками по улочкам, которые вели в самых разных направлениях. Джереми укрылся в нише под дверью ближайшего дома и ждал, пока основная часть толпы пройдет мимо. Он высматривал Иезавель среди проплывающих лиц и наконец нашел: напуганная, но целая и невредимая, она двигалась в потоке по противоположной стороне площади. Он вновь потерял ее из виду, когда она быстро покинула людную площадь и свернула на соседнюю улицу, чтобы уйти подальше от района беспорядков. Джереми откинул голову назад, к стене, и вздохнул; худшее еще впереди, эта ночь обещала стать самой долгой и жуткой из каирских ночей.

Марион разбудил детский смех. Во рту у нее пересохло, голова ныла от неровной, колющей боли. Она не знала, где находится; комната кружилась перед ее глазами. «В вагоне… я с Джереми, в ваг…» Нет, она в Каире, на нее напали во время уличных беспорядков. Марион вспомнила, как за ней гналась фигура, своим обликом напоминавшая смерть. Да нет же, наоборот, это она бежала за похитителем…

Дневник… Мон-Сен-Мишель… Наконец Марион поняла: она у себя, в своем домике. Затем она несколько секунд вспоминала, кто же она такая. Как у Ким Новак в хичкоковском «Головокружении»,[83] ее внешняя жизнь поменялась местами с внутренней — с жизнью Иезавели. Но все-таки она Марион. И она сумела вернуть себе черную книгу — дневник Джереми Мэтсона. После этого вернулась в Рыцарский зал, кипя от бешенства больше, чем от беспокойства. Кому вздумалось посмеяться над ней? Разве она не слышала царапанье ключа в замочной скважине? Неужели похититель в действительности открывал другую, потайную дверцу? Или нарочно стал шуметь у основного входа, а затем бегом обогнул зал и проник туда с другой стороны, за спиной Марион, собираясь украсть книгу? Она не могла найти ответа, однако в конечном счете это не так уж важно.

Марион покинула территорию аббатства и направилась к Беатрис. Но лавка оказалась заперта; в квартире над магазином также ни души. Тут Марион заметила Людвига, который двигался в ее сторону от соседней улочки. Она спряталась в тени, чтобы он ее не увидел, а затем спаслась бегством и укрылась дома. Этот день казался ей особенно неподходящим для ухаживаний ночного сторожа. Марион постояла в гостиной пять минут и заплакала: она совсем запуталась и просто не способна принять правильное решение. В руке у нее очутилась телефонная трубка; отыскав в бумажнике визитку, она набрала записанный там номер человека из ДСТ, но отсоединилась после первого же гудка. Затем принялась кружить по комнате; после сотни шагов ноги начали ныть. Тогда она села и налила себе джина с апельсиновым соком. Выпила стакан, потом еще один… Вскоре успокоилась, взяла книгу, перелистала страницы и продолжила чтение. Разомлев от джина, заснула на окончании сцены уличных беспорядков — сразу же после бегства Иезавели.

Проспала она два часа. Теперь под ее окном шумели дети. Но ведь уже поздний вечер, и в Мон-Сен-Мишель нет ни одного ребенка! Марион с трудом встала с дивана и прижалась лицом к холодному оконному стеклу: внизу по улице двигались десятки людей, они направлялись в сторону аббатства; впереди бежали дети.

Концерт филармонического оркестра! Ведь в субботу во второй половине дня Марион сама помогала сестре Габриэле расклеивать афиши на деревенской площади. Она недоуменно взглянула на пустое запястье и только затем осознала, что с тех пор, как приехала в Мон-Сен-Мишель, перестала носить часы. Нашла их на кухне: двадцать минут восьмого; до начала концерта меньше часа. Однако у нее не было никакого желания на нем присутствовать; ей страстно захотелось оказаться дома — у себя дома, в Париже. Ложиться спать вечером и ставить будильник на следующее утро; чтобы он звонил без пятнадцати семь и каждый будний день заставлял ее ворчать спросонья. Она мечтала забыть обо всем, что с ней случилось. Почему ее так старательно преследуют, кто?

Дневник Мэтсона лежал на софе страницами вниз, открытый на том месте, до которого она успела дочитать, прежде чем заснула. Казалось невозможным, чтобы существовала какая-нибудь, даже малейшая связь между этой книгой и тем, что произошло в Париже, — с подозрительной смертью политического деятеля. Значит, тот, кто преследует ее в аббатстве, просто-напросто хочет отобрать дневник. Да что же, в конце концов, скрывает этот текст, чтобы бороться за него с таким упорством? Марион взяла книгу: ей оставалось прочесть считанные страницы, и тогда, быть может, она все поймет. Глубоко вздохнув, она устроилась напротив бутылки джина; дневник лег ей на колени и открылся; листы сами стали переворачиваться один за другим, пока наконец не застыли в шатком равновесии. Марион отодвинула бутылку и нашла строчки, на которых остановилась, — той египетской ночи, когда должно было случиться худшее.

Джереми вернулся в восточные кварталы, в дом нанятого им драгомана. Тот должен был отыскать людей, которые вместе с Азимом участвовали в ночной облаве. Египетский детектив обнаружил древнее подземелье, где пряталась гул, — оно находилось где-то под Эль-Гамалией. О нем же говорилось в старинном папирусном свитке, согласно которому та самая подземная галерея располагалась в строго определенной части города — между мечетью Хусейна и университетом Аль-Азхар. Оставалось лишь отыскать вход.

Драгоман был дома, вместе с женой и детьми. Никто не спал, несмотря на поздний час. Слухи об уличных беспорядках в центре города уже достигли их ушей, и все ожидали новостей. Араб встретил Джереми невообразимо широкой улыбкой и стал пересчитывать пиастры, которые детектив протянул ему вместо приветствия. Драгоман установил личности многих мужчин и всех их расспросил. Теперь он пересказывал детективу полученные сведения, не упуская ни малейшей детали. За разговором они вместе пили чай. Мэтсону принесли горсть фиников. Драгоман обладал отличной памятью и запомнил имена всех участников событий. Доклад его, исключительно точный, оказался совершенно бесполезным для Джереми. В конце повествования араб обратился к фактам, которые казались ему наименее важными:

— Это еще не все, эфенди.[84] Сегодня во второй половине дня меня направили к двум старикам. Они всюду без умолку болтают об этом звере — о гул. Буквально одержимы этой идеей — настолько, что стали раздражать посетителей кахвы. Первый из стариков утверждает, что ему известно, кто стоит за всем этим. Вот я и пошел немедленно на встречу с ним. Думаю, он просто не в себе. По его словам, гул — это его переодетый сосед. Он говорит, что сосед сошел с ума, что именно он и есть убийца детей и…

— Где живет этот старик? — спросил Джереми, который торопился скорее со всем этим покончить.

— В северо-западной части Эль-Гамалии, в районе Баб аль-Наср, совсем близко от…

— Слишком далеко, — перебил детектив. — А другой?

— Это наркоман. Он слишком давно посещает гораз. Заявляет, что ему известно, где находится логово демона: речь идет о тупике на юго-востоке квартала.

Джереми выплюнул финик.

— Недалеко от мечети Хусейна?

— Да, это там.

Англичанин вскочил на ноги. Он вспомнил об Азиме и двух его свидетелях, которые утверждали, что видели гул собственными глазами. Один из них — старик, заядлый курильщик гашиша. И названное место находилось рядом с предполагаемым входом в подземелье.

— Проведи меня к нему! — воскликнул детектив. — Пойдем, у нас мало времени!

Гул действительно была здесь, высокая и безобразная. Ее лысый череп блестел под неровным светом, один глаз, уродливо обнаженный, почти вываливался из глазницы. Болезнь до основания сожрала нос существа, щеки и губы отсутствовали полностью, выставляя всю нижнюю челюсть напоказ. Гул куталась в длинное одеяние из ткани, такой же темной, как и ее кожа. У шеи складками лежал огромный спущенный капюшон.

Существо играло: оно держало в своих лапах девятилетнего Джорджа Кеораза. Ребенок спал, не шевелясь; он был полураздет. Рукой подростка гул толкала маленький деревянный поезд.

Монстр вновь принюхался, откинув голову назад. Потом с шипением втянул в себя воздух вместе со слюной, которая из-за отсутствия губ и щек не могла оставаться во рту. Когда гул так делала, она напоминала первобытного дикаря. Джереми никак не мог заставить себя пошевелиться. В этот момент гул его заметила. Ее здоровый глаз повернулся к нему, затем к нацеленному на нее пистолету, а потом чудовище перевело взгляд на какой-то предмет, лежащий на табуретке. Джереми посмотрел в ту же сторону: он увидел набор колец с вытянутыми заостренными концами; кольца могли закрыть последние фаланги пальцев, а острия по длине превосходили любой ноготь. Это странное оружие было сделано из металла и завершалось костяными наконечниками, покрытыми инкрустацией. Так вот каков секрет рук с невероятно длинными пальцами и нечеловеческими когтями! Их мог изготовить любой ремесленник, работавший на рынке; достаточно за это заплатить, а уж недостатка металла и кости в Каире не было.

Джереми понял, что чернокожий гигант собирается броситься к своему оружию. Чувство страха помогло детективу справиться с охватившим его оцепенением; он шагнул вперед, крепче схватился за рукоятку пистолета и прошипел «Тсс…», надеясь тем самым показать гул, что готов к атаке.

Да осознает ли она вообще, какую опасность представляет собой огнестрельное оружие? Гул выпустила ребенка из рук, и тот осел вниз.

— Не делай этого! — крикнул Джереми, стараясь подойти ближе.

Но тут гул прыгнула к табурету. Мэтсон в последний момент удержал палец на спусковом крючке: слишком велик риск попасть в мальчика. Он отступил назад; попытался прислониться спиной к стене, чтобы сохранить дистанцию между собой и гул и одновременно обеспечить себе удобную позицию для стрельбы. Плечи его ударились о стену; он повел мушкой пистолета в поисках гул, но успел лишь увидеть, как жуткое лицо монстра стремительно приближается к столу со свечами. И тут гул задула их.

Детский страх, чувство беспомощности и незащищенности, характерное для первых шагов в этой жизни… Эти ощущения зафиксированы в генах; этот тревожный сигнал, подаваемый спинным мозгом, восходит к той эпохе, когда человек боялся ночных хищников, к тем временам, когда человечество знало, какой ужас может скрываться во тьме. Вот какие чувства завладели Мэтсоном. Его сознание сочилось страхом, подобно животному, которое истекает кровью и понимает, что ранено смертельно; дыхание участилось.

Гул знала, где он стоял в тот момент, когда погас свет. Нужно уходить с этого места — немедленно! Он шагнул в сторону — пришлось приложить колоссальные усилия, чтобы заставить тело повиноваться. Когти рассекли воздух прямо перед ним — раз, а затем еще раз. Третий удар задел предплечье — он взвыл от боли, упал на одно колено и выронил кольт, скользнувший по полу. Гул оцарапала стену прямо над его головой. Джереми перекатился вперед, слегка зацепив ногу монстра плечом; еще раз перевернулся на полу, чтобы уйти от возможного удара.

Монстр втягивал носом воздух позади него. Джереми затаил дыхание: оно позволяло врагу понять, где он находится, и, следовательно, делало его слишком уязвимым. Он шарил по полу ладонями в поисках оружия и очень медленно, в полной тишине продвигался вперед. Гул столкнулась с каким-то массивным предметом справа от него — в следующую секунду раздался оглушительный треск: деревянная бочка ударилась об пол и развалилась на части; вода быстро растекалась во все стороны; он тут же почувствовал, что его ноги и рукава стали мокрыми от влаги.

Мэтсон судорожно ощупывал каменный пол вокруг себя: оружие, нужно найти оружие! Дотронулся до теплой кожи — это лодыжка ребенка… Отступил и продолжил отчаянные поиски. В глазах заплясали искорки от нехватки кислорода — ему нужно больше воздуха… Еще немного, и он не сможет двигаться дальше, если не начнет дышать глубже. Гул шевелилась где-то у него за спиной, готовая вонзить смертоносные когти в его податливое горло.

Пальцы детектива скользнули по металлическому предмету… Кольт! Джереми схватил его и поднял вверх; голова кружилась. Но он не имел права дышать так глубоко, как требовалось организму, — звук дыхания выдаст его. Однако теперь охотников стало двое, и первая ошибка для любого из них окажется гибельной. Очень медленно детектив развернулся в том направлении, где, как ему показалось, за секунду до этого шевелилась гул: ничего… Между икрами у него струилась вода. Гул втянула в себя слюну, воздух с присвистом прошел меж зубов. Она здесь, прямо перед Джереми, между ними меньше метра…

Изо всех сил Мэтсон нажал на курок, затем еще дважды… в ушах зазвенело. Огромное тело с плеском рухнуло в лужу. Джереми открыл рот и сделал глубокий вдох. Из влажной тьмы донеслось хриплое дыхание, перемешанное с глухими булькающими звуками. Здесь, в этой холодной могиле, билось в агонии существо, изуродованное болезнью и обществом. Предсмертные конвульсии последний раз сотрясли его сгнившее тело, и наступила абсолютная тишина.

На несколько минут Джереми застыл без движения — никак не мог встать. Ждал, не подаст ли монстр признаков жизни. Все тело Джереми затекло, потому что руки и ноги остались почти без притока крови. Он встал и поднес зажигалку к фитилям свечей на столе — в комнату вернулся свет. Чернокожий гигант лежал, опрокинувшись навзничь: три пули угодили ему в грудь. Он унес в могилу собственные страдания и мучения своих жертв.

Джереми положил кольт на стол и бросился к ребенку. Джордж Кеораз распластался на соломенном тюфяке, покрытом множеством паразитов; ноги ребенка сползли на промокший пол. Обхватив голову мальчика двумя руками, он наклонился, пытаясь услышать дыхание: нет, не удалось уловить ни малейшего вздоха. Джереми собрался расстегнуть на нем рубашку и тут заметил, что это уже сделано. Резко развел полы рубашки в стороны, одновременно выкидывая из головы непристойные воспоминания, пришедшие на ум в связи с этим действием, и приник ухом к груди мальчика.

Кожа у него была теплая, но сердце не билось. На шее цепочка с крестиком. Джереми развел тонкие губы и прощупал изнутри рот указательным и большим пальцами: на первый взгляд внутри горла нет никакого предмета. И только теперь он заметил отметины на шее; сначала счел их просто игрой теней, но это оказались глубокие ссадины. Джордж Кеораз был задушен: гул развлекалась с ним, сажала себе на колени и, наконец, сжала хрупкое горло своими огромными руками. Постепенно давила все сильнее и не отпускала шею до тех пор, пока мальчик не перестал сучить ногами, не превратился в покорную куклу, которой чудовище могло играть без помех.

Джереми выпустил мертвое тело и закрыл лицо еще влажными руками. Яростный крик ударился о каменные плиты подземелья, эхо рикошетом отражалось от стен и, казалось, с каждым разом становилось все громче. Мэтсон вскочил и принялся громить комнату. Шлепая по залившим весь пол лужам, переворачивал мебель, но затем выбился из сил и сел возле стола на последний оставшийся стоять табурет. Вокруг него валялись разбитые сосуды, темная жидкость вытекала из них и смешивалась с водой. Внутренности разорванных на части кошек и собак слиплись в комки среди осколков стекла.

Охотник внутри него понял, что со всех трупов содрана шкура, причем монстр делал это, начиная с задних конечностей: гул вырезала у несчастных животных анальные железы. Джереми видел для этого только одну причину: существу нужно было напугать других зверей. Вероятно, таким образом чернокожий гигант, еще будучи ребенком, выброшенным на улицу, защищался от голодных бродячих псов. Это было детское воспоминание об охотничьих ритуалах в его деревне, о местном суеверии, предписывавшем обмазывать детей этим веществом, чтобы отогнать от них хищников. Подобный обряд Джереми уже видел на юге Судана: местные жители растирали железы в кашу и наносили жуткую мазь на человеческую кожу. Некоторые животные действительно не терпели этого запаха; значит, гул защищала себя таким варварским способом и бродила по улицам, распугивая собак.

Чуть дальше в воде плавала какая-то белесая шкура — в полутьме комнаты она напоминала медузу. Предмет медленно двигался в его сторону. В глазах у Джереми помутилось, но он сумел взять себя в руки. Это были штаны; он прыгнул вперед и подобрал их. Без всякого сомнения, именно они были на Азиме в ночь его смерти. Кеораз принес их сюда, в свое логово, в качестве жуткого трофея. Внимание Джереми привлек металлический отблеск: неровное пламя свечей отражалось на металлической поверхности какой-то вещи, лежавшей на полу. Задрожав всем телом, он опустился на колени и поднял железную коробочку: сигары «Нестор». Открыл крышку — внутри оставалось примерно два десятка сигар. На память пришел слащаво-любезный голос Кеораза: «Я закупаю их в „Гроппи“ ящиками — это целое состояние! Зато табак стоит каждого потраченного на него пиастра…» Мэтсон закрыл глаза… Фрэнсис Кеораз пожертвовал сыном ради собственного выживания. Джереми взглянул на свой кольт: теперь он знал, что ему следует делать. Но прежде необходимо оставить подробные свидетельские показания, все объяснить, обеспечить будущее — свое и Иезавели. Вытащил дневник из кармана пиджака, сел за стол и писал целый час. Рассказал обо всем, что с ним только что произошло, тщательно проследил за тем, чтобы ничего не упустить.

Потом перелистал дневник назад и пририсовал стрелку к рассказу о ночи, проведенной им у Кеоразов. Стрелка указывала на историю Азима. Джереми изложил ее, основываясь на том, что ему той же ночью вкратце успел поведать по телефону напарник. Весомым дополнением послужили слова имама и Халиля, а также выводы, сделанные им самим в свете только что открытых фактов. Кроме того, он позволил себе несколько приукрасить повествование полностью выдуманными деталями.

Теперь в дневнике все: и личные ощущения, и объективные итоги следствия. Этого вполне достаточно, чтобы понять истинную сущность Фрэнсиса Кеораза. Богач действительно выглядел монстром, даже на фоне несчастного, больного создания, которым он манипулировал и чьими руками совершал преступления. Поставив финальную точку в дописанном при свечах рассказе, Джереми оставил блокнот открытым на столе и взял оружие. Он собирался уведомить своих коллег из полиции по телефону о существовании этого гнусного подземелья, чтобы они забрали тело ребенка и получили в свое распоряжение все неопровержимые факты. Но ничего больше говорить не собирался.

Пусть они исследуют место преступления, а он использует имевшееся у него время наилучшим для всех образом. Пока несовершенное человеческое общество не взяло дело в свои руки. Пока миллионер еще не воспользовался своими связями, чтобы уйти от наказания. Не успел воздействовать соответствующим образом на податливые сочленения системы. Трещина в восприятии зла, о которой он так красиво разглагольствовал, не расколола всю цивилизацию. Злокачественная опухоль коррупции бессильна заразить его, Джереми Мэтсона. Фрэнсису Кеоразу придется во всем сознаться — или исчезнуть.

Пламя одной свечи заколебалось, в вязком бортике вокруг фитиля образовалась выемка, по которой устремился вниз прозрачный воск. Фигура детектива растворилась во тьме за границами тусклого света. Расплавленный воск потек по столу, но с каждой секундой ему было все труднее двигаться дальше. Кровь свечки постепенно отвердевала по мере того, как удалялась от ее сердца. Дневник Джереми Мэтсона лежал чуть в стороне, и теплый ручеек направлялся к нему. В конце концов восковая прожилка застыла в неподвижности, стала совершенно твердой, белой и холодной. Вскоре обе свечи погасли.

Этими словами заканчивался дневник. Марион пролистала следующие страницы: ничего нового, только добавленная в самый конец глава о приключениях Азима. Эту часть Марион уже прочитала раньше; изучила, как сшиты листы в тетради, и убедилась, что ничего вроде бы не утрачено, все на месте. Дневник выглядел старым, но совершенно целым.

Странный фильм, который разворачивался перед внутренним взором Марион во время чтения, прервался на полуслове. Череда воображаемых картин из минувшей эпохи завершилась вопросительным знаком: а что дальше? Закрыла книжку в кожаном переплете и некоторое время пристально ее разглядывала. Что дальше — ведь все это не может кончиться вот так. Нет ни выводов, ни эпилога — ничего! Тихий голос внутри нее выступил в роли адвоката дьявола:[85]«Ведь ты читала не просто историю, похожую на все прочие. Ты читала о том, что было на самом деле! А чего ждать от реальности? Здесь не может быть ни идеального порядка, ни четкой структуры. Реальность — это повествование, полное недостатков, пробелов и знаков вопроса. Причем далеко не всегда в конце даются ответы. Истина именно такова — несовершенна и неполна. И никак иначе».

Джереми Мэтсон не смог спасти ребенка. Детектив вступил в схватку с гул, а затем отправился в усадьбу Кеораза. Англичанин не сомневался в виновности богача, на это указывало слишком много отягчающих обстоятельств; их просто невозможно счесть случайным совпадением. И что произошло потом — сознался ли Кеораз? Может быть, и сознался, находясь под прицелом кольта Джереми… Или заговорил, ощущая на себе ошеломленный взгляд жены. Но было ли официально предъявлено обвинение миллионеру Фрэнсису Кеоразу? Или он покончил с собой, отчетливо осознавая, что его ждет? По итогам чтения дневника складывалось впечатление, что имелся и иной вариант развития событий, причем более чем вероятный, несмотря на весь свой драматизм. Джереми навел пистолет на убийцу детей, чтобы заставить его сознаться. Однако ярость и отвращение побудили детектива нажать курок.

Марион громко выругалась: если иметь доступ в интернет, очень быстро отыскала бы в архивах прессы информацию о том, чем кончилось это дело.

Впрочем, есть еще одна проблема. Теперь, прочитав текст до конца, она по-прежнему не понимала, почему некое лицо стремилось любой ценой вернуть себе дневник. Что же делало книгу настолько ценной? Да вроде бы ничего… ничего, кроме правды о давным-давно совершенных убийствах детей. Правды… и признаний человека с израненным сердцем. Джереми открыл свою душу полностью, без остатка. Джереми…

Марион произвела в уме быстрый подсчет. Если он до сих пор жив, ему сейчас должно быть чуть более ста лет. Маловероятно, но все же возможно. Джо и брат Жиль — единственные пожилые мужчины в Мон-Сен-Мишель. Ни один, ни другой не выглядят так, будто им больше ста лет. И все же способна ли она точно определить их возраст? Нет… Кроме того, не следует забывать и сестру Люсию… Иезавель? Нет, ничто в монахине не указывало на ту элегантность и грацию, о которых говорил Джереми. Даже спустя много лет Иезавель не могла утратить их полностью. Лицо сестры Люсии внушало страх, оно было столь же отталкивающее, как и ее характер.

Джереми… Марион все время возвращалась к мыслям о нем. Он обладал удивительным обаянием. Подобно магниту, притягивал ее, так что она готова была видеть его повсюду… А если попробовать взглянуть на это по-другому? Нужно установить личность таинственного преследователя. Какими фактами она располагает? Он прекрасно знает Мон-Сен-Мишель и собственно аббатство. Но это можно сказать обо всех, кто здесь живет. У него есть ключи от всех дверей в монастыре, а также от двери ее дома — точно такая же связка, как у всех членов братии. Следовательно, это кто-то из монахов или монахинь. Но ведь можно сделать дубликат. Что еще ей известно? Он в хорошей физической форме, этот таинственный силуэт, — доказал это, когда Марион за ним гналась. Брат Дамьен — он часто бегает по утрам. Людвиг… этот — бывший регбист. Нельзя забывать о Грегуаре — качает мускулы. Итак, три кандидатуры.

Что еще? Головоломка… Этот человек любит поиграть. В первые же часы ее пребывания здесь прислал ей интеллектуальный вызов. За вторым письмом наверняка последовали бы другие, это понятно. Но тут она обнаружила дневник и вызвала неудовольствие их отправителя. Брат Дамьен — любитель кроссвордов и других интеллектуальных игр. Однако его личность кажется слишком прозрачной, у него как будто нет качеств, нужных для преследователя. Скрывается за маской? Это кажется маловероятным…

Марион никак не удавалось отделаться от подозрений насчет брата Жиля. Слишком хрупок, для того чтобы со всех ног мчаться по аббатству, — нет… А что если они действуют дуэтом? Брат Жиль командует, а брат Дамьен подчиняется его власти и предоставляет свое сильное тело в распоряжение старшего. Эта картина выглядела не слишком правдоподобной. Пожилой монах выглядел слишком большим брюзгой и мракобесом, чтобы ценить интеллектуальные игры и тем более головоломки. Невозможно представить, что он, сидя в своей келье, с удовольствием составлял загадку к прибытию гостьи, чтобы просто приветствовать ее и заодно проверить умственные способности, — это совсем не в его стиле.

Без сомнения, существует прямая связь между одним из действующих лиц дневника Мэтсона и ее преследователем. Иначе последний не пытался бы любой ценой отобрать у нее книгу. Идея дуэта засела у нее в голове. Но это же очевидно, ответ у нее прямо перед носом! Больше она не может отвергать то, что с учетом возможной погрешности могло бы стать единственным ответом на все вопросы. Такая мысль приходила ей в голову уже много дней назад, но она отказывалась верить, что подобное вообще возможно, — ей слишком симпатичен старик. Надо посмотреть правде в лицо! Даже его имя говорит об очевидном… все слишком просто: Джо — это Джереми. А значит, события приобретали совсем другой смысл.

Марион включила люстру в гостиной: свет подчеркнул теплые оттенки материалов, составлявших интерьер комнаты, — тканей, обивки мебели, деревянной обшивки стен. Впервые она обратила внимание на то, как все это похоже на вагон Джереми Мэтсона. Джо — уменьшительное имя от Джереми. Он играет в шахматы, тренируя собственный ум — ум человека, с удовольствием разгадывающего и составляющего головоломки. Конечно, он не мог действовать в одиночку. Грегуар… молодой человек наверняка гораздо теснее связан с Джо, чем она предполагала.

«Славный парень… Боюсь только, в Мон-Сен-Мишель он чахнет. Ему нужна активная жизнь и еще — присутствие мужчины в семье», — сказал Джо во время их совместного ужина. Грегуар — его правая рука, как гул — для Фрэнсиса Кеораза. Именно за этим юношей она гналась сегодня во второй половине дня; именно он запаниковал при мысли, что Марион его узнает, — испугался настолько, что предпочел бросить книгу и сбежать. Грегуар, без сомнения, очарован этим человеком, вполне подходящим на роль отца. Джо наверняка рассказал ему массу завораживающих историй, не хуже тех триллеров, которыми парень так увлекался. В конечном итоге Грег благодаря Джо нашел способ спастись от монотонности существования в Мон-Сен-Мишель.

По какой причине Джереми укрылся во Франции накануне войны, сбежал из своей родной страны? Разыскивали ли его по обвинению в убийстве Фрэнсиса Кеораза? Или он просто хотел, чтобы соотечественники забыли о нем? Ведь это громкое дело, вероятно, сделало его печально знаменитым, а он охотно отказался бы от известности такого рода. И вот Джереми очутился вдалеке от всего — здесь, в тени старинного монастыря. С ним остался лишь дневник — последний свидетель и спутник его прошлой жизни.

Марион натянула плащ, взяла дневник Мэтсона и вышла в ночную прохладу — направилась прямиком к дому Джо.

Грегуар оперся плечом о входную дверь.

— Так вы не знаете, что случилось той ночью? — настаивал он.

Сердце Марион забилось сильнее, готовое выскочить из груди. Ее жизнь оказалась связанной с этой историей теснее, чем она рассчитывала. Теперь это уже не просто чтение чужого дневника, как раньше, — это реальность, и частью ее является она сама.

Грегуар начал рассказ:

— Прежде чем исчезнуть в ту ночь, Джереми Мэтсон действительно позвонил в полицию и объяснил, где находятся тела сына Кеораза и гул. Полицейские пробрались туда и обнаружили все в таком состоянии, как описано в прочитанном вами дневнике. За исключением одного: ребенок не погиб. Он сидел в углу — еще живой. В этой суматохе Мэтсон совершил ошибку: убежденный, что гул убила ребенка, не стал как следует проверять его состояние. На самом деле к моменту появления детектива мальчик был без сознания, но живой. Он очнулся незадолго до того, как на место прибыла полиция.

Марион прижала дневник к себе.

— Джорджа Кеораза вылечили, — продолжал юноша. — Он вырос, отправился учиться в Англию, затем приехал во Францию. Наша страна ему настолько понравилась, что он решил остаться здесь навсегда. Именно в это время принял монашеский постриг. Обосновался в Мон-Сен-Мишель вместе с другими членами монашеского ордена, к которому принадлежал. Спустя несколько десятилетий внутренние склоки привели к тому, что аббат распорядился перевести Джорджа в другое место. Тот отказался: он был привязан к Мон-Сен-Мишель больше, чем ко всему остальному. Спустя год он покинул братию и поселился в этом доме. Прекратил посещать монастырские службы и вместо этого стал ходить в маленькую приходскую церковь. Так и состарился.

— Джо — это Джордж… — пробормотала Марион. — Джордж Кеораз…

— Да. Бывший член братии.

— Вот откуда у него ключи… Он сохранил связку еще с тех времен.

— Копии, — подтвердил Грегуар. — Они позволяют свободно передвигаться по аббатству и даже зайти к вам в дом.

— Это также объясняет неприязнь между ним и братом Жилем…

Грегуар ответил не сразу.

— Думаю, дело здесь в сестре Люсии… Оба были слишком близки с ней, и в итоге возникли проблемы, — предположил он без всякого смущения.

Внезапно все части головоломки сложились в единое целое перед мысленным взором Марион. Она открыла рот, но не произнесла ни слова. Джереми Мэтсон исчез той ночью… наверняка был убит. Женщина поняла, что побуждало Джо так энергично бороться за возвращение дневника: в нем вся правда о его отце; истина, которая так и не прозвучала. И которая стоила жизни Джереми Мэтсону. Джо изо всех сил старался вернуть книгу назад, чтобы не позволить никому глумиться над памятью отца. А это неминуемо произошло бы, если бы давняя история выплыла наружу. Фрэнсис Кеораз убил Джереми той же ночью, когда детектив пришел к нему в дом за признанием. Миллионер одолел его и избавился от тела. Расследование по делу об убийстве детей было закрыто: гул оказалась идеальным обвиняемым. Жуткий безумец в роли убийцы прекрасно отвечал запросам общественного мнения той эпохи. А Фрэнсису Кеоразу удалось добиться, чтобы скандал не посадил ни пятнышка на его безукоризненную репутацию, — богача никто даже не потревожил. Тем или иным способом Кеораз сумел заполучить дневник Джереми Мэтсона.

— Мне нужно с ним повидаться! — заявила Марион.

Грегуар вышел вместе с ней на улицу.

С западной террасы Марион могла любоваться великолепным видом на окрестности, укрытые звездным одеялом ночи. Сквозь высокую дверь монастырской церкви, расположенной у нее за спиной, доносились лирические речитативы «Времен года» Вивальди: звучали первые такты «Зимы» — allegro поп molto.[86] Марион задержала дыхание и попыталась как можно незаметнее открыть створку, чтобы войти внутрь храма. На концерте присутствовало около сотни слушателей; они с сосредоточенным видом сидели на скамьях. Стараясь не привлекать к себе внимания, вновь вошедшая пересекла придел и дошла до южного трансепта.[87] Здесь она отыскала дверь, о которой ей говорил Грегуар, — не заперта. Женщина переступила через порог и стала подниматься по узкой винтовой лестнице. Ноги тут же выказали свое неудовольствие таким поворотом дела, налившись тяжестью. Эхо упоительной музыки гуляло по темному колодцу… Марион добралась до первой лестничной площадки и около минуты простояла здесь, отдыхая. Грегуар предупредил, что ей предстоит забраться на самый верх.

Одолев последнюю ступеньку, она приоткрыла еще одну дверь и протиснулась на крышу. Ветер тут же схватил новую игрушку — ринулся к женщине быстрее дикого зверя и обнюхал ее со всех сторон; вцепился в одежду, взъерошил волосы, грубо оттолкнул и вновь принялся кружить между щипцами крыши, под колокольней, подобно невидимому стражу, поставленному самим Господом. Постепенно Марион свыклась с этим беспокойным соседством; внимательно оглядевшись, пришла к выводу, что потерялась среди декоративных башенок, арок и колоколенок, которые торчали из крыши повсюду, то сливаясь, то вырастая одна из другой в виде живого букета каменных цветов. Мощные прожекторы, направленные на тонкие архитектурные элементы, создавали золотой занавес между высокими черными витражами и уродливыми мордами горгулий.

Покрытый резьбой гранитный мост протягивался над пустотой и соединял башню — Марион находилась на ее вершине — с крышей над хорами. Крутые ступеньки на мосту издали напоминали мехи аккордеона. Женщина рискнула пойти по этой лестнице, изо всех сил вцепившись в перила — настолько ажурные, с таким количеством отверстий, что возникало сомнение в прочности всего сооружения. Марион почувствовала, как мощное дыхание стихии раскачивает ее из стороны в сторону, и стала смотреть только под ноги, чтобы избежать головокружения. Взобралась еще выше и остановилась, не дойдя двух ступенек до вершины; там ее ждала величественная фигура.

— Лестница-кружево — так мы ее называем, — произнес Джордж Кеораз вместо приветствия, протягивая Марион руку. — Вы позволите?

Она не знала, что делать, и в итоге приняла его предложение. Старик взял ее за руку и помог подняться на самый верх.

— Люблю забираться сюда — здесь появляются восхитительные ощущения и рождаются новые идеи. Я не знал, когда вы дочитаете дневник — сегодня вечером или завтра, — и пришел размышлять сюда.

Джорджу приходилось кричать, чтобы она могла расслышать его слова среди шумного дыхания ветра. Не выпуская ее руки, он повел Марион за собой вдоль низенького парапета. Они очутились на северной стороне крыши, где ветер нападал на них не так яростно. С этой точки казалось, что залив не имеет конца; звезды отражались в недвижной морской глади; уловить, где находится линия горизонта, совершенно невозможно. Мон-Сен-Мишель плыл в самом сердце мироздания…

— Должен сообщить вам, что вы никудышная лгунья, — молвил Джордж. — Во время нашей встречи в четверг вы спросили меня, есть ли в Мон-Сен-Мишель англичанин, ссылаясь на городские сплетни как источник подобной информации. Это выглядело довольно смешно. Хотя затем я вдруг понял, что вы спутали меня с другим человеком.

— Идея втянуть Грегуара в ваши дела не кажется мне блестящей, — атаковала Марион с другой стороны.

Джордж покачал головой:

— Наоборот… Это позволило ему почувствовать себя нужным. Ему пришлось многому научиться — хранить тайну, вести беседу со взрослым человеком. Парень сообразительный. Сожалею только о вашем сегодняшнем столкновении — этого не должно было произойти. Грегуар имел право взять дневник только в том случае, если бы ему показалось возможным проделать это, не привлекая вашего внимания. Вместо этого он запаниковал. — Джо скрестил руки за спиной. — Впрочем, никто не пострадал, а это главное, — подвел он итог.

— Грегуар сказал мне, кто вы такой на самом деле. Признаюсь, сначала я приняла вас за самого Джереми.

— За Мэтсона?! — возмутился он. — Я что, выгляжу таким старым?

— Вы некогда состояли в братии. Почему вы скрыли это от меня?

Джо весело взглянул на нее:

— А вы и не спрашивали. В любом случае рано или поздно вы узнали бы. Это не имеет такого уж большого значения.

Прожекторы привлекали целую тучу насекомых, которые становились лакомой добычей для множества летучих мышей.

— А зачем понадобилась головоломка в первый вечер моего пребывания здесь? — спросила Марион.

— Ах это… Просто из любви к игре, чтобы бороться со скукой. Как и все остальные, я знал, что братия собирается принять послушницу на зиму. Мне захотелось по-своему отреагировать на это событие, приветствовать вас… несколько более оригинальным способом. Такой уж у меня характер… Скажем откровенно: это все, что мне остается. И поверьте мне, в этой игре я могу показаться даже страшным. Признаюсь, иногда получаю от подобных вещей какое-то садистское удовольствие. Например, в игре с вами я мог дойти до того, что потерял бы всякое чувство меры и измотал бы вас до предела. Это мой грех — вкус к интриге, которая всегда заходит дальше, чем нужно. В определенный момент у меня даже возникла идея переписываться с вами этим шифром.

— Это до того, как я нашла журнал…

— Да уж, вы мне достойно ответили… Признаюсь, я слегка занервничал. Это Грегуар шепнул мне о вашей находке. Вечером того дня, когда вы заполучили дневник, вы отправились в гости к Беатрис, показали ей книгу и сообщили о том, что это такое. А ведь ее сын сидел рядом. Вот так все и началось. Такого не предусматривалось. Если бы это было в моих силах, я сразу отбил бы у вас охоту ввязываться во всю эту историю.

— Не следовало оставлять книгу в библиотеке, у всех на виду.

— Запасники старинных фондов в Авранше закрыты для публики. Шансы, что кто-то явится туда за книгой на английском языке, ничтожно малы. Дневник содержит личную историю, она касается только моей семьи — только моей! Вы не должны были его читать. Взамен я присвоил себе право входить в ваш дом в ваше отсутствие и рыться в ваших вещах с одной лишь целью — забрать книгу. К сожалению, вы всегда носили ее с собой.

Воспользовавшись приступом красноречия у старика, Марион дала волю любопытству:

— Почему же дневник находился в Авранше?

Джордж скорчил недовольную гримасу:

— В общем-то, из-за моего малодушия. Когда я приехал сюда, около шестидесяти лет назад, я побоялся хранить дневник у себя в келье. Кто-то мог случайно на него наткнуться. Вот я и спрятал его среди других монастырских книг на английском языке. Наша библиотека тогда находилась здесь, в аббатстве. Вскоре все фонды перевезли в Авранш. Убедившись, что моя книга похоронена в запаснике вместе с прочими, я ее там оставил. Не способен был ее уничтожить, но имел еще меньше храбрости для того, чтобы хранить у себя.

Марион облизнула пересохшие губы.

— Не понимаю, почему вы решили сохранить дневник. Ведь эта книга представляет собой серьезную угрозу для памяти вашего отца.

Джордж восхищенно разглядывал безмятежную морскую гладь, расстилавшуюся у подножия горы Мон-Сен-Мишель.

— Вы вычислили меня благодаря своим умелым умозаключениям, — ответил он. — Однако в ваши логические построения вкралась одна ошибка, и очень серьезная. Я даже удивлен, что вы ее совершили, — обернулся и взглянул Марион в лицо. — Мой отец не совершал никакого преступления. Это сделал вовсе не он.

Летучая мышь едва не задела волосы Марион.

— Как это?! — воскликнула она, не обращая внимания на маленькое млекопитающее.

— Марион… Вы поразили меня в первую ночь нашей игры, когда быстро разгадали полибиев квадрат.[88] После этого я полагал, что в процессе чтения дневника правда не ускользнет от вас. Подумайте… В том, что вы прочитали, есть ряд важных подсказок. Кто же истинный виновник преступлений?

У Марион не возникло никаких идей на этот счет. В дневнике все казалось настолько прозрачным — зачем в чем-то сомневаться… Не пытается ли Джордж просто отвлечь ее внимание, чтобы спасти доброе имя отца? Не могла она в это поверить, такая попытка выглядела бы просто ребячеством со стороны ее собеседника; она слишком уважала его для этого.

— Не понимаю, — призналась она наконец. — Фрэнсис Кеораз, пусть это и звучит для вас неприятно, выглядит очевидным преступником.

— Ну да, именно так сказано в дневнике. А я вас спрашиваю о том, чего нет на поверхности, но что при том выглядит наиболее логичным. Мой отец — нет, это полная бессмыслица; это может звучать убедительно разве что для Джереми Мэтсона с его болезненной ревностью. Ну же, сделайте еще одно усилие!

У Марион не получалось заставить себя мыслить по-другому, вопреки собственной воле. Здесь просто не могло быть другого виновника, расследование велось четко и профессионально, все объяснено вполне логично. Она не видела иной кандидатуры, кроме Фрэнсиса Кеораза.

— Отвлекитесь от всего, что написано в дневнике о моем отце… Получилось? А теперь скажите: если бы вам требовалось обвинить одно из действующих лиц этой истории, на кого в первую очередь пало бы ваше подозрение?

Марион вздохнула; ветер, хотя и более слабый на северном скате крыши, яростно стонал в открытых арках колокольни и вдруг замолчал. Стихия на короткий промежуток времени оставила Мон-Сен-Мишель в покое, и в эти мгновения Марион услышала грустные аккорды, доносившиеся из церкви.

— Иезавель. — Она сказала это не подумав, просто потому, что Джордж требовал назвать какое-нибудь имя.

У старика был очень раздраженный вид.

— Нет. Конечно же, нет. Она никогда не сделала бы ничего подобного… Ищите лучше.

Устав от этой игры, Марион наугад выбрала другое имя, упоминавшееся на страницах дневника.

— Врач… доктор Корк?

Джордж разочарованно хмыкнул и скрестил руки перед собой.

— Нет. Этот человек был у вас на виду на протяжении всей истории, — подсказал он.

— Азим? Нет, он же погиб в ходе расследования…

Она поискала ответ среди звезд; вдруг руки ее замерли, она еще колебалась. Джордж наклонился к ней.

— Есть идея? — прошептал он почти ей в лицо.

— Но… я не верю, что это возможно…

Насекомые сгорали возле перегревшихся прожекторов. Их было так много, что Марион почувствовала запах, напоминающий аромат жженого сахара.

— И это… — Джордж побуждал ее закончить фразу.

— …Джереми?

— Почему вы его назвали?

— Не знаю.

Старик выпрямился.

— Я скажу вам это: потому что иногда он вас немного пугал. Он заинтриговал вас, этот «великий белый охотник». — Джордж отчетливо выделил два последних слова. — И еще скажу, — продолжал он, — что вы совершенно правы.

Марион подняла перед собой ладонь в знак непонимания.

— Вы говорите ерунду! Джереми — автор дневника. Именно он вел расследование, он не имеет ничего общего с этими убийствами, это…

— Джереми Мэтсон, — произнес старик, тщательно выговаривая каждый слог и рассеянно глядя куда-то в пространство, — всех нас одурачил.

Марион вытащила дневник из кармана плаща — обложка книги скрипнула под ее пальцами.

— Он нас всех обвел вокруг пальца, — печально сказал Джордж. — Этот дневник — его самый большой успех.

— Нет, — возразила Марион, — он же расследовал эти убийства, он…

— Он добился того, чтобы расследование поручили ему. Хотел быть уверенным, что никто не выйдет на след истинного убийцы. Рискуя удивить вас, замечу, что почти все в этом дневнике правда — и факты, и чувства. Джереми лишь приукрасил некоторые события и умолчал о ряде других. В процессе чтения не перестаешь удивляться, как близко к сердцу принимал он это дело. А причина…

— Да что вы такое говорите?!

— Прочитав записки Мэтсона, поймешь, что теперь его хотя бы чуть-чуть знаешь. Так вот, произвел ли он на вас впечатление отзывчивого человека, всегда готового сострадать, например, египтянам? Свойственно ли ему великодушие? Что вы об этом думаете?

Марион молча уставилась на Джорджа, пытаясь понять, что именно он пытается этим сказать.

— Что касается меня, я бы счел, что нет, он вовсе не выглядит таким. И первая часть дневника с этой точки зрения порождает много вопросов. Вместе с Азимом Мэтсон посещает родителей убитых детей и дает деньги всем этим семьям. Интересный поступок, как будто свидетельствующий о его доброте и чувстве сострадания. Но не является ли этот жест попыткой хотя бы отчасти вернуть долги и таким своеобразным способом оправдаться за убийство детей?

— Джо… вы…

Старик поднял вверх указательный палец, призывая Марион к молчанию:

— Пожалуйста, подождите, пока я закончу излагать свои выводы. Вспомните тот день, когда Джереми и Азим изучали место преступления и тело очередного убитого ребенка. Англичанину едва удавалось держать себя в руках, он выглядел полностью выбитым из колеи. И его вывела из себя вовсе не запредельная жестокость убийства; на самом деле он находился во власти болезненного возбуждения — оно было связано с воспоминаниями о бесчеловечном злодеянии, которое он совершил. Кроме того, несколькими минутами позже, по его же словам, ему пришлось выбросить из головы некие «безумные картины», не имевшие ничего общего с чувством жалости — оно возникло бы у каждого нормального человека. А у него это был всего лишь наплыв ярких образов — отражение зверств, порожденных его собственной прихотью.

Джордж сделал короткую паузу.

— Вспомните также об эпизоде, когда Азим говорит Мэтсону, что все убитые дети посещали одно и то же учебное заведение. Джереми признается, что в этот момент почувствовал себя плохо, а лицо его приобрело мертвенно-бледный оттенок. Мы должны бы видеть причину такой реакции в том, что он чувствует самого себя целью злодеяний убийцы, — ведь англичанин сам работал в этом учебном заведении. На самом же деле Мэтсон осознал, что Азим сделал гигантский шаг в раскрытии дела.

— В этом нет никакого смысла! Зачем тогда ему было признаваться на страницах дневника, что он почувствовал себя не в своей тарелке?

— Именно в этом и заключается сила Мэтсона. Он скрывает только необходимый минимум правды и притом совершенно ничем не рискует. Если бы Азим в свою очередь сам написал дневник или пересказал кому-нибудь суть своих разговоров с Мэтсоном, ненормальность Джереми стала бы очевидной, и у него возникли бы серьезные проблемы.

Марион перешла в наступление:

— Нет, это предположение никуда не годится! С самого начала Джереми показал себя очень компетентным следователем. Он находит важные улики на месте преступления, делает верные умозаключения. Будь он виновен, наверняка хранил бы молчание!

— Только не Мэтсон! Наоборот, таким образом он укреплял свой авторитет в глазах Азима. Там, где египетский детектив в течение нескольких недель не продвинулся ни на шаг, Джереми быстро добился значительного прогресса. Это позволило ему без труда подчинить напарника своей власти. А ведь все, что сказал англичанин, ни в коей степени его не компрометировало. В тот момент он уже знал, что будет валить всю вину на своего главного врага — моего отца. Требовалось собирать факты, свидетельствующие о причастности Фрэнсиса Кеораза к убийствам, искать улики против него, даже если приходилось создавать их самому.

Старик не отводя глаз смотрел на колокольню.

— Есть еще более показательный эпизод, — объявил он, — это момент, когда Мэтсон обсуждает с Азимом самое первое преступление — убийство нищего в квартале Шубра. Оправдывается, говорит, что опросил всех и каждого, искал возможных свидетелей повсюду. Утверждает, что в тот день имел в своем распоряжении минимальное число подчиненных и фактически ему пришлось все делать одному. Однако на страницах дневника он неоднократно признается в незнании арабского языка. Как же тогда он опрашивал местных жителей? Надо ли напоминать: в другом месте он замечает, что Шубра — очень бедный квартал; значит, там никто не говорил по-английски.

— Ну, вероятно, он просто не стал утруждать себя мелкими деталями и не написал, что вместе с ним ходил драгоман… — пробормотала Марион; боевой задор внезапно оставил ее.

Джордж пожал плечами.

— Джереми Мэтсон не жертва ненависти того, кто убивал детей. Предполагать, что этот негодяй совершал свои злодеяния исключительно из-за Мэтсона, просто смешно. Англичанин связан с каждой деталью расследуемых дел потому, что сам и был убийцей. Послушайте: он поступил на работу в это учебное заведение, чтобы сделать приятное Иезавели. Там увидел детей, ставших его потенциальными мишенями. Именно он вел расследование первого убийства в Шубре. Быстро отыскал преступника — чернокожего великана, пораженного номой: вероятно, так звучит название болезни, превратившей этого негра в гул. Мэтсон не стал его арестовывать, а вместо этого подчинил своей воле.

Детектив был знаком с несчастным археологом и сам признавался, что часто с ним болтал. Наверняка тот рассказал ему о своем последнем открытии; возможно, археолог даже привел Мэтсона в подземелье, а потом тот его убил. Теперь англичанин располагал надежным тайным укрытием для своего «ручного монстра». В обмен на крышу над головой и протертую пищу он потребовал у негра пытать несчастных детей так же, как он мучил нищего. Ему осталось только найти подходящих малышей и привести каждого в условленное место. Мэтсон и отправился за учениками из школы Кеораза.

Еще раньше, взломав двери в канцелярию этого учреждения, он ознакомился с личными делами детей и потому имел всю необходимую информацию. Располагая этими ценными сведениями, он манипулировал детьми. Вдали от потенциальных свидетелей обещал им, например, деньги, неслыханные тайны, связанные с легендами, — все, что угодно, лишь бы это выглядело привлекательным для ребенка из бедного квартала. Вспомним, что дети знали его, — ведь он один из их преподавателей. Мэтсон назначал им тайное свидание, по возможности ночью, чтобы никто не заметил, как они выходят из дома. Что происходило затем — нам, увы, известно.

Ветер, который до последнего момента вел себя робко здесь, на северном скате крыши, вдруг взревел, прижался к Джорджу Кеоразу и принялся хлестать его по щекам.

— В действительности Мэтсон говорил по-арабски, я в этом уверен! — закричал старик изо всех сил, чтобы Марион расслышала его слова. — Он прожил в Каире девять лет. Трудно представить, что человек работал в таком городе детективом почти целое десятилетие и не овладел местным языком хотя бы на самом элементарном уровне. Не стоит также забывать, что Мэтсон был завсегдатаем кахвы, а посетители ее говорили по-арабски: рассказывали старинные легенды, сменяя один другого. Джереми был очарован восточной культурой, пропитанной мифами. Когда он увидел изуродованного болезнью чернокожего гиганта, ему на ум сразу пришли легенды о гул. Может быть, именно тогда в голове у него и возник весь сценарий. Он вспомнил, как Фрэнсис Кеораз соблазнил Иезавель, рассказывая ей истории из «Тысячи и одной ночи», и решил дать волю своим безумным наклонностям, а затем исказил истину таким образом, чтобы иметь возможность обвинить в преступлениях своего счастливого соперника. Быть может, он принял эту версию на вооружение позже, когда ему стали известны сплетни перепуганных жителей, и только тогда решил свалить вину за эти безумства на моего отца под предлогом, что тот страстно увлекается историей.

Марион схватила Джорджа за запястье.

— Скажите, Джо, вы сумели так тщательно проанализировать текст дневника, потому что в вашем распоряжении было семьдесят лет?

Он печально взглянул на нее.

— Мне потребовалось перечитать его дважды, и я нашел все, что искал.

— Но почему вы настолько уверены в собственной трактовке событий?

Старик ответил с недоумением:

— Вы что, забыли? Я ведь Джордж Кеораз. Меня же похитили… Я-то знаю, кто явился за мной в трамвай и забрал меня оттуда.

Джордж потер подбородок, его рука чуть дрожала.

— Это был он, Марион; вот почему я так категоричен. Не предлагаю вам определенную трактовку, а утверждаю, что так все и было. Джереми Мэтсон сел в мой трамвай. Отец познакомил меня с англичанином накануне, к тому же тот был полицейским. Этого оказалось достаточно — я согласился выйти с ним из вагона. Отец якобы послал его за мной — пусть привезет меня к отцу в другое место, не ко мне домой.

Горло у Марион сжалось, когда она заметила слезы на глазах у старика.

— Он привел меня прямо в лапы своего создания, чтобы гул не страдала от одиночества, чтобы ей было с кем… поиграть. Сам Мэтсон вернулся только вечером, на короткое время, и, в свою очередь, принялся мучить меня. Между прочим, говоря в дневнике о том, где и как провел этот день, он делает довольно большой пропуск. Если вы внимательно перечитаете дневник, увидите, что утром англичанин занимался расследованием обстоятельств исчезновения Азима, а вскоре после полудня вернулся к себе домой принять душ. Далее повествует о том, что конец дня встретил в своем кабинете, а затем ездил туда, где обнаружили труп его напарника. И никаких намеков — что он делал между душем и прибытием в штаб-квартиру полиции несколькими часами позже. И это вполне понятно: ведь в эти часы он занимался тем, что следом за мной сел в трамвай, а затем привел меня в свой мрачный тайник. Накануне он слышал, как отец говорил о моих занятиях фортепиано и что я буду возвращаться на трамвае…

Джордж замолк и в течение минуты не произносил ни слова; фигура его застыла на фоне звездного неба. Марион не поняла, пытался он сдержать переполнявшие его эмоции или просто раздумывал, что еще добавить.

— Он написал, что в начале вечера примерно четверть часа беседовал с Хэмфрисом, затем, уже около полуночи, общался с доктором Корком. О его действиях между этими двумя встречами мы опять-таки ничего не знаем.

Чтобы увидеть реакцию Марион на свои слова, старик крутил головой, как сова, сидящая на ветке дерева.

— В этот промежуток времени он был со мной.

Марион с такой силой сжала руками дневник, что острые углы кожаного переплета больно впились в кожу.

— Шли часы, и я все сильнее утрачивал связь с реальностью. На следующий день потерял сознание и очнулся от соприкосновения с водой из перевернутой бочки. Вокруг кромешная тьма, меня покрыл холодный пот, колотила дрожь, во всем теле ужасная боль из-за того, что я очень долго был без движения. Горло как будто чем-то сдавлено, я едва мог дышать. На ощупь мне удалось найти спички и свечу: в комнате лежал труп монстра. Не знаю, что на самом деле произошло между ними. Думаю, Джереми явился удостовериться, что я мертв, — ведь именно этого он ожидал от гул. И он убил своего раба, чтобы тот не выдал его тем или иным способом. На столе лежала записная книжка, я открыл ее: там была написанная им история. Не знаю, что на меня нашло, но я стащил книжку и спрятал под надетыми на меня лохмотьями. А потом приехала полиция.

У них под ногами раздался гром аплодисментов: концерт подошел к концу.

— Я не мог произнести ни слова в течение пяти недель. О записной книжке тоже никому ничего не сказал, хранил ее втайне, как свой трофей. И прочел — постепенно, страница за страницей, в те минуты, когда оказывался в одиночестве. Способность говорить вернулась ко мне только после того, как я дочитал дневник до конца. После этого пришел к отцу и спросил его, правда ли, что он был убийцей. У нас с ним состоялся длинный разговор.

Однако финал истории я узнал лишь десять лет спустя, когда отец умер. Иезавель рассказала мне, что произошло той ночью между ними и Джереми. Тот действительно явился на нашу виллу. Перелез через решетку, вошел в дом и навел пистолет на отца: хотел заставить его признаться в убийстве детей. Тряс коробку сигар свободной рукой и вопил, что эта улика найдена в логове монстра. Это «вещественное доказательство» Джереми сам приобрел в магазине «Гроппи» — ведь отец сообщил ему название магазина в ту ночь, когда они ужинали вместе. Мэтсон совсем лишился разума — он ударил моего отца, затем еще и еще раз — хотел любой ценой заставить его признаться на глазах у Иезавели. Кончилось тем, что Иезавель схватила револьвер, который хранился на вилле на случай самообороны, и выстрелила в детектива.

Марион не сводила глаз со старика: Джордж Кеораз рассказывал эту историю с огромным трудом, голос его был не таким уверенным, как обычно, руки дрожали.

— Иезавель выстрелила практически в упор, и Джереми Мэтсон был убит наповал. Они с отцом не знали, что делать, и запаниковали. Еще бы — ведь они только что убили полицейского, причем тот обвинял отца в совершении тяжких преступлений. Даже самый тупой судья без труда усмотрел бы в этом мотив для убийства. Тогда они привязали к трупу груз и бросили тело в один из бассейнов с ртутью в саду. Тайника получше им придумать не удалось. Почти сразу после этого на виллу примчалась целая армия офицеров полиции, но не для того, чтобы арестовать подозреваемых в убийстве, а чтобы привезти меня.

Несколькими днями позже отец похоронил Мэтсона в пустыне. Начатое по поводу исчезновения детектива расследование ни к чему не привело. По словам людей, хорошо знавших Мэтсона, в последние месяцы он становился все более вспыльчивым и раздражительным. Характер у него менялся на глазах, зверь, сидящий внутри, лез наружу. Инстинкт постепенно брал верх над охотником. Со своей стороны, я утверждал, что ничего не помнил. Лгал, так как не знал, что сказать. Следствие пришло к выводу, что убийцей детей был чернокожий гигант, и все этим удовлетворились. Потом Иезавель долго искала дневник Мэтсона — детектив некогда сам показал ей свою записную книжку. Она очень беспокоилась о том, что там написано. Я так и не решился признаться ей, что дневник у меня.

Джордж несколько раз подряд сглотнул слюну.

— Ну, вы еще сомневаетесь в том, кто был настоящим убийцей? — спросил он.

Марион хотела возразить, однако не могла произнести ни слова.

— Вы спрашиваете себя — почему? — догадался Джордж. — Почему он совершил такое? Это была истерзанная душа, человек, из-за безумной страсти потерявший всякое представление о действительности. Иезавель прямо сказала ему об этом той самой ночью, во время их встречи в вагоне. Ей не удалось понять его, как других мужчин, потому что он был не похож на других людей. На самом деле в нем больше не оставалось ничего человеческого. Можно сказать, что он был безумен, но сознавал свою ненормальность и страдал от этого. Думаю, Иезавель ценила его потому, что личность Мэтсона, столь сильная и оригинальная, позволила ей испытать чувства, каких в обычной жизни не встретишь. В свою очередь, страшные преступления подарили Джереми новые ощущения. К тому моменту от Мэтсона осталась лишь пустая скорлупка. Он стонал, ощущая внутреннюю пустоту, и мог заполнить ее только с помощью чудовищных, нечеловеческих поступков.

Беспорядочная стая летучих мышей пронеслась мимо двух фигур на крыше монастырской церкви.

— Чтобы лучше определить сущность этого человека, следует сказать, что бред относительно извращенной личности моего отца — всего лишь отражение собственной личности Мэтсона. На страницах, посвященных составлению психологического портрета вероятного убийцы, Джереми лишь переносит темные стороны своей натуры на человека, выбранного им в козлы отпущения, уничтожает счастливого соперника и одновременно обеляет самого себя. Другими словами, описание Мэтсоном преступных наклонностей, которые якобы постепенно проявляются в личности моего отца, кажется при чтении дневника смехотворным. Зато оно становится гораздо правдоподобнее, если применить его к внутренней сущности самого Джереми. Достаточно лишь заменить упоение властью как основную причину и отправную точку нравственной деградации в случае с моим отцом жуткими последствиями пребывания на войне — для Джереми Мэтсона, и мы будем в состоянии понять, почему зло завладело его душой. Война почти полностью разорвала связь англичанина с реальной жизнью.

Джо хлопнул в ладоши.

— В конечном счете он оказался проклят. Войне удалось сделать зверя из ребенка, каким, по сути, был Мэтсон в ее начале.

Марион вздрогнула: война, пытки, которые тот несчастный солдат перенес на глазах у Джереми… Джордж кивнул в сторону дневника.

— Возьмитесь за первую страницу и оторвите ее вместе с обложкой. Ну же, не бойтесь! Я сам некогда сделал этот переплет, чтобы замаскировать дневник.

Марион подчинилась и потянула кожу на себя — крышка переплета с хрустом надорвалась.

— Достаточно! — скомандовал Джордж, наклонился и стал ковырять кончиками пальцев под разорванной кожей. — Ага, вот она… — И вытащил из-под обложки старую фотографию. — Держите. Взгляните — это Джереми Мэтсон!

Марион взяла фотографию и стала изучать облик автора дневника. Каким-то образом она сразу его узнала. Он очень точно описал собственную внешность: красавец, но со странным, мрачноватым выражением лица. В действительности это лицо внушало тревогу тому, кто на него смотрел. Во взгляде проскальзывало нечто почти неуловимое — некий отблеск, столь же смутный и непостоянный, как изображение лица на голограмме, меняющееся в зависимости от угла зрения. Это признак гнева, холодного и постоянного, определила Марион, впрочем без особой уверенности. Или непрерывного, нескончаемого страдания, которое уничтожило все живое у него внутри.

Вслед за этим у нее возникло другое, гораздо более тревожное ощущение. Этот отблеск принадлежал мятущейся душе, сгоревшей скорлупке, бьющейся внутри тела Джереми. В глазах его было пугающее сияние — свет давно умершего сознания, которое оставило это тело плыть по течению жизни. Душа Мэтсона полностью сгнила, он превратился в ходячий труп.

Рядом с Джереми стояла необыкновенно красивая женщина. Марион без труда определила, кто она: идеальная правильность и вместе с тем удивительная живость черт ее лица не оставляли никаких сомнений — Иезавель. Фотография сделана на пляже; купальный костюм Джереми — длинные шорты, по моде той эпохи, — оставлял открытой верхнюю половину тела, исполосованную широкими, вздувшимися шрамами. Марион перевернула снимок: «Александрия, сентябрь 1926 года».

— Фотография служила закладкой в дневнике, когда тот попал ко мне в руки, — пояснил Джордж. — Оставив ее, Джереми совершил серьезную ошибку. А все из-за страсти к Иезавели…

И Джордж открыл последнюю остававшуюся невидимой зубчатую передачу в безумном механизме по имени Джереми Мэтсон:

— Немного выпив во время совместного ужина с моим отцом и Иезавель, он поведал им историю из своего военного прошлого. Как вы, возможно, догадались, здесь он тоже сказал не всю правду. Не наблюдал он за тем, как младшие офицеры калечили и избивали молодого солдата. Не видел это, а пережил сам. Он и был тем молодым солдатом.

Марион провела указательным пальцем по фотографии, повторяя изгибы рубцов на теле детектива; карточка трепетала на ветру.

— Вот почему Иезавель плакала тем вечером, — подчеркнул Джордж, — она поняла. Когда Мэтсон рассказывал об избиении солдата плоской стороной штыков и о ране у него на груди, она сразу вспомнила огромный шрам на теле Джереми; осознала, какие страдания пришлось ему пережить во время войны. Он возвращался после очередной бойни, после новой атаки на германские окопы, в крови своих падших товарищей, не веря, что ему посчастливилось остаться в живых. Возвращался, чтобы попасть в другой ад. И при этом ожидал нового штурма — в ходе его он сам будет разорван на куски.

Марион пристально разглядывала фотографию Джереми. Этот человек заставил ее прожить вместе с ним его жизнь, разделить, как она раньше думала, его умозаключения и печаль. Она вообразила, как он блуждает по кривым улочкам Шубры в поисках чернокожего гиганта, подходит к нему и произносит несколько слов по-арабски. Представила, как детектив ведет своего «ручного человека» в подземелье, чтобы поселить его там. Обещает ему пищу и подстрекает негра выместить гнев на детях, которых он, Мэтсон, к нему приведет. А Джереми получит наслаждение от жуткого спектакля.

Кроме того, он убил своего приятеля — археолога, рассказавшего ему о сделанном открытии, об этом идеальном тайнике. А затем зверски расправился с Азимом, потому что тот чуть не узнал правду и не провалил весь план. Именно Джереми взломал двери в учебное заведение Кеораза, чтобы ознакомиться с личными делами детей. Ему требовалось понять, как лучше расположить их к себе и чем их можно подкупить. Марион в ужасе закрыла глаза: Мэтсон, скорее всего, сознательно выбрал мальчика, страдавшего гемофилией, чтобы упиваться зрелищем непрерывно текущих потоков крови. Вся рассказанная в дневнике история вновь развернулась перед ней: люди, дни, жара, архитектура Каира… Марион еще раз переживала в ускоренном режиме этот фильм, зрителем которого стала в процессе чтения. Вдруг движущаяся картинка замерла в полном безмолвии и к предыдущим сценам добавилась еще одна, новая. Ее источником послужили воспоминания мальчика, пережившего эту трагедию, — мальчика, теперь ставшего стариком.

Марион обняла Беатрис и стала спускаться по Гранд-рю; подруги только что попрощались. Со времени признаний, сделанных Джорджем Кеоразом, прошло всего два дня, и вот седан-легковушка ждет ее у подножия Мон-Сен-Мишель; провела она здесь две недели. Накануне сестра Анна предупредила, что за Марион скоро приедут: она возвращается в Париж. Тем же вечером в домике у нее раздался телефонный звонок; появились кое-какие новости: судья всерьез взялся за ее дело, ее срочно вызывали на процесс. Что дальше, никто сказать не мог. Несколько дней поживет в какой-нибудь гостинице, а там будет видно. В ее положении по-прежнему никакой ясности; предстояло еще долго скитаться. Марион покидала свое укрытие гораздо раньше, чем предполагалось.

Рано утром Марион отправилась к дому Джорджа, чтобы оставить письмо для старика. Думала над текстом этого послания весь вечер и в конце концов написала только: «Спасибо, что сказали мне правду. Марион». Конечно, записка не отражала всего, что было у нее на сердце, но по крайней мере, рассудила она, это лучше, чем ничего.

Даже теперь ее мучили непонятные ей самой сомнения. Она с болью думала о Джордже Кеоразе и его истории. И в то же время часть Марион по-прежнему была связана с Джереми — с тем детективом, чьей жизнью она жила все эти дни. Мог ли Мэтсон действительно оказаться таким чудовищем, каким его описал Джо? Иногда Марион спрашивала себя, не использовал ли старик каждый пробел, каждое слабое место в рассказе англичанина, чтобы с их помощью обосновать другую версию событий и обелить отца. Этот процесс мог начаться очень рано, когда Джордж был ребенком. Он заставил себя забыть о том, что именно отец на самом деле сел в тот трамвай, и заменил его Мэтсоном. В свою очередь ошибки в дневнике детектива вовсе не появились там нарочно, это были всего лишь упущения, промахи или недомолвки, связанные с чрезмерной усталостью. Едва начав обдумывать эту теорию, Марион решительно выбросила из головы подобные мысли и стала ругать себя: как может она вновь ставить под сомнение слова старика и перенесенные им страдания.

Марион вышла на площадь в нижней части деревни. Там ее ждали сестра Анна и брат Серж. Они поздоровались, и монахиня протянула гостье сумку, где были сложены блюда местной кухни. Та забралась на заднее сиденье машины, чемоданы ее уже лежали в багажнике. Автомобиль готов был тронуться с места, когда Марион заметила Грегуара: тот выскочил из ворот со стороны деревни и со всех ног побежал к машине.

— Погодите минутку! — крикнула Марион, обращаясь к водителю.

Грегуар остановился перед опущенным ветровым стеклом.

— Мать велела передать вам это… — сказал он, чуть отдышавшись.

Марион взяла подарок, завернутый в самодельный конверт из старой, уже использованной бумаги, и заглянула внутрь: там была потертая и сильно помятая книга.

— «Как познать собственный характер и обзавестись друзьями», — прочитала она громко.

Внутри книги обнаружилась коротенькая записочка: «Извини, лучше ничего не нашлось. Этот маленький сувенир — тебе от меня. Он пригодится тебе там, где ты станешь жить. Держись, дорогая моя. Я буду думать о тебе, просматривать газеты и ждать, когда ты вновь явишься в мою лавку. Беа». В улыбке Марион скрывалась целая гамма чувств.

— Поблагодари ее от моего имени.

— Это еще не все, — остановил женщину Грегуар. — Мне надо… я должен кое-что вам сказать. Это… очень важно.

Нетерпеливым жестом Марион велела ему продолжать.

— Речь идет о дневнике, который вы прочитали.

Женщина бросила взгляд на людей, сидящих в машине впереди.

— Ну?

— Думаю, вам стоит это знать: он фальшивый.

— Что?!

— Да, он не настоящий. Я должен был сказать вам это, прежде чем вы уедете.

— Да что ты такое говоришь?!

— Весь текст выдуман с начала и до конца. Это сделано для того, чтобы вы с интересом провели здесь время. Говорят, скука — худшее из зол, угрожающее тем, кто не привык жить здесь, у нас. Вот монахи и написали фальшивый дневник. Наверху у них есть мастерская для реставрации старинных рукописей. Они раздобыли подходящую бумагу, а затем составили всю эту историю, надеясь развлечь вас и найти для вас подходящее занятие. Ну, чтобы вы не болтались под ногами без дела.

— Грегуар, ты что, шутишь надо мной?!

— Клянусь вам, что нет!

У юноши более чем серьезный вид; ему явно не по себе из-за того, что приходится делать это признание.

— В газетах того времени они нашли ряд фактов и на их основании выдумали все остальное. Затем собрали все это вместе, в Авранше, и направили вас туда. Вообще-то, собирались подсунуть вам дневник и попросить его прочитать под предлогом, что обложка книги явно не соответствует ее содержимому, а никто из них не знает английского языка. Им здорово повезло: вы нашли книгу сами, без их помощи.

Марион застыла как громом пораженная; руки у нее вспотели, а ноги будто отнялись.

— Даже фотография — это липа. Есть один старый трюк, которым они и воспользовались, чтобы придать всей этой истории правдоподобие. Джо входил в число заговорщиков, потому что некогда состоял в братии. Это-то как раз правда. Но поскольку вы рассматривали его как человека постороннего для аббатства, он должен был внушать вам больше доверия.

Марион совсем запуталась — теперь не знала, что и думать.

— Поверьте, мне очень жаль, что приходится говорить вам все это. Но лучше, чтобы вы знали.

У Марион возникло жгучее желание ответить ему, что ей совершенно наплевать и все это ее нисколько не задело, однако она лишь кивнула. Чему же теперь верить — только что сделанному признанию или гораздо более драматичным откровениям Джорджа? А ведь существовала еще и третья версия событий — та, что принадлежала Джереми и описана в его дневнике.

Грегуар отступил на шаг назад и на прощание коротко взмахнул рукой. Ветровое стекло автоматически поднялось, и седан тронулся с места. Волосы Марион взметнулись вверх, скользнули по лицу и вновь опали. Покидая Мон-Сен-Мишель, переполненная вопросами, она пристально вглядывалась в затейливый архитектурный комплекс аббатства, как будто надеялась найти там ответы. Она отправлялась в совсем другой мир и увозила с собой странную историю, не понимая даже, где она начинается и где заканчивается. Эта история всецело захватила ее воображение и в конце концов превратилась в ее собственную. Мон-Сен-Мишель, мощный и огромный, еще долго был виден через заднее стекло машины: он застыл над заливом, подобно часовому на посту. Монастырь берёг свои секреты; в памяти Марион всплыли слова Беатрис о местных жителях: «Они выступают сплоченной группой, вместе переносят удары и, если потребуется, умеют хранить секреты, которые не должны выйти за пределы острова».

Солнце выглянуло из-за облаков, и Мон-Сен-Мишель скрылся за поворотом.

Вот так и заканчивается эта история. Не удивляйтесь, этот немного своеобразный финал не заключает в себе ничего странного, если хорошенько над ним подумать. Все ключи к отгадке содержатся в самом тексте.

А сейчас считаю необходимым поблагодарить библиотекарей, которые помогали мне в этой авантюре с самого ее начала. Им в действительности и посвящается роман.

Не нахожу подходящих слов, чтобы выразить, насколько благодарен моему редактору и его замечательной команде.

Глубоко признателен Франсуа Сен-Джеймсу за его потрясающее знание Мон-Сен-Мишель и за наши совместные ночные блуждания по улочкам аббатства. Если в главы книги, связанные с Мон-Сен-Мишель, вкралась какая-нибудь, даже самая маленькая ошибка, это полностью моя вина. Кроме того, приношу извинения за то, что изобразил общину монахов менее «аскетичной», чем следовало: этого требовал замысел романа. Хочу подчеркнуть: созданный мной образ не имеет никакой связи с реальностью.

Несколько слов о Каире 1928 года. Большинство мест или событий, упомянутых в романе, существовали или происходили на самом деле. Например, торжественный вечер в отеле Шеферда в связи с завершением Кубка «Алленби кап» описан совершенно достоверно. Я не позволил себе вольностей ни в рассказе об убранстве комнат и царившей там обстановке, ни даже в перечислении знаменитостей, присутствовавших на этом празднестве. Очарование старинных трамвайных линий, история подземелий под дворцом, сады с бассейнами, наполненными ртутью, — все это в определенной степени вносит свой вклад в общее меланхолическое звучание «египетской» части романа. Хотел бы заострить на этом внимание, чтобы ваши впечатления от каирских сцен книги вышли за рамки обычного литературного образа.

И наконец, тем моим собратьям по чтению, которые хотели бы подумать над фабулой этого романа чуть подольше, предлагаю вновь вспомнить полибиев квадрат…

43 15 25 35 24 22 34 15 55 33 35 24 11 51 32 11 12 35 14 51 44 24 45 15

www.maximechattam.ru

До скорой встречи!

Максим Шаттам

«Таинственный лес» (в оригинале «The Village») — фильм Найта Шьямаллана (2004) (здесь и далее, кроме отмененных особо, примеч. пер.).

«Страсть» («The Passion») — альбом Питера Гэбриэла; выпущен в 1998 г. и стал саундтреком к фильму Мартина Скорсезе «Последнее искушение Христа».

«Страсти Христовы» (в оригинале «Passion of the Christ») — фильм Мела Гибсона (2004).

ДСТ — Дирекция слежения за территорией, французская служба контрразведки (DST — Direction de la Surveillance du Territoire).

Мон-Сен-Мишель — знаменитое аббатство в Нормандии, на Атлантическом побережье Франции; одна из главных туристских достопримечательностей страны.

Пламенеющая готика — поздний этап развития готического стиля во французской архитектуре; большинство построек этого стиля относятся к XV в.

Нотр-Дам-де-Трант-Сьерж — церковь Богоматери с тридцатью свечами.

Аневризма — выпячивание, чрезмерное расширение стенки артерии или, реже, вены.

Старый режим, или Старый порядок, — общепринятое название государственного строя во Франции до Великой французской революции 1789–1793 гг.

Анемия (малокровие) — состояние, при котором в крови снижено содержание красных клеток (эритроцитов); главные симптомы заболевания — слабость и бледность.

Лимб — в католическом вероучении пространство между раем и чистилищем, где находятся души умерших некрещеными младенцев и праведников, не принявших крещения. В данном случае — внутренний двор, отделяющий церковь от хозяйственных построек аббатства.

Лa-Мервей («Чудо») — монастырь, построенный в XIII в. в готическом стиле; один из главных архитектурных памятников острова Мон-Сен-Мишель.

Барбакан — надвратная башня в западноевропейской средневековой крепости.

Шуази-ле-Руа — довольно богатый пригород Парижа, расположенный к югу от столицы.

«Симка» — французский легковой автомобиль.

Сфироты — в учении каббалы десять оболочек, образующих мир и человека, — от реального, физического мира (сфира Малхут) до первоначала, божественного источника всех сфирот (сфира Кетер).

Термином «безумные годы» во Франции традиционно обозначают 1919–1929 годы.

«16 марта. Я просил Азима принести…» (англ.).

«Март 1928. Каир» (англ.).

Понторсон — городок неподалеку от Мон-Сен-Мишеля.

Джерси — один из Нормандских островов, расположенных в проливе Ла-Манш.

Бель-Иль — остров в Бискайском заливе.

«Март, 11. Я решил…» (англ.).

Эмпиризм — направление в теории сознания, признающее чувственный опыт единственным источником достоверного знания; противостоит рационализму и мистицизму.

Эмпатия — способность к сопереживанию.

Салеб — горячий арабский напиток.

Бакшиш — чаевые, вознаграждение за услугу.

Фелука — небольшое арабское торговое судно с треугольными парусами.

Баб аль-Наср («Ворота победы», араб.) — название одних из городских ворот Каира и прилегающего к ним кладбища.

Ретроспекция — намеренное нарушение последовательности событий, описываемых в произведении, включение в повествование о настоящем сцен из прошлого или, реже, будущего.

Шариа — улица (примеч. авт.).

Драгоман — местное название гида и переводчика для иностранных туристов; в своих рассказах он часто основывается в большей степени на записях в блокноте, чем на собственном знании истории (примеч. авт.).

«Контрекс» — марка французской минеральной воды.

Бубу — вид африканской одежды.

Джелаба — вид одежды в Северной Африке: накидка, покрывающая человека с головы до ног.

Дермабразия — утрата или удаление верхнего слоя кожи.

Имеется в виду Первая мировая война.

Ахмед Ибн Тулун — правитель Египта в 868–884 гг., добившийся фактической независимости страны от державы Аббасидов; мечеть Ибн Тулуна (IX в.) — одна из старейших мечетей Каира.

Кахва — зд.: кофейня.

Манкала — популярная в Африке логическая игра для двух игроков, борющихся за то, чтобы захватить шарики на игровом поле.

Наргиле и маасиль — разновидности кальяна.

Имеется в виду испанский город Сантьяго-де-Компостелла, одна из главных святынь католического мира.

Ум Калсум (Култум) (1904–1975) — египетская певица, актриса; считается самой известной арабской певицей XX в.

В те времена Судан подчинялся Египту и Великобритании — отсюда очень тесные связи между населением двух территорий и чрезвычайно интенсивная иммиграция (которую в определенной степени усилило рабство, отмененное практически повсеместно в конце XIX в.) (примеч. авт.).

Брэм Стокер (1847–1912) — ирландский писатель, автор классического романа ужасов о главе вампиров Дракуле.

Гиза — юго-западный пригород Каира, в окрестностях Гизы находится комплекс знаменитых египетских пирамид.

Гораз — курительная комната для любителей гашиша (примеч. авт.).

Михаэль Энде (1929–1995) — немецкий писатель; его повесть-сказка «Бесконечная история» (1979), адресованная детской аудитории, тем не менее затрагивает многосложных философских проблем. Широкую известность книге принесла ее одноименная экранизация режиссером Вольфгангом Петерсоном (1984).

Профессор Челленджер — главный герой научно-фантастических произведений Конан Дойла «Затерянный мир» (1912), «Отравленный пояс» (1913), «Страна туманов» (1926), «Дезинтеграционная машина» (1927) и «Когда земля вскрикнула» (1928); этот образ гения, отличающегося самовлюбленностью и нетерпимостью к чужому мнению, стал отчасти нарицательным.

Артроз — хроническое заболевание суставов.

Китченер Гораций Герберт, лорд (1850–1916) — британский военачальник; в 1911–1914 гг. британский консул в Египте, фактический правитель страны.

Кали — в индуизме жена Шивы, которая олицетворяет его губительные силы, окутывает мир тьмой и стремится его уничтожить.

Капуртала, Майсур — в описываемое время мелкие государственные образования на территории Индии, подвластные Великобритании.

«Ici Paris» («Говорит Париж», фр.) — самый старый из современных французских еженедельных журналов: основан в 1945 г.

«Газетт де Ла-Манш» («Gazette de la Manche») — еженедельная региональная газета.

«Пти журналь» («Petit Journal») — дешевая ежедневная газета, издававшаяся в Париже в 1863–1944 гг.; с 1984 г. стало выходить популярное еженедельное иллюстрированное приложение к этой газете.

«Эксельсиор» («L'Excelsior») — ежедневная газета, издававшаяся в Париже в 1910–1940 гг.; одно из первых периодических изданий, которое стало иллюстрировать статьи фотографиями с места событий.

Пьер Береговуа (1925–1993) — французский политический деятель, член Социалистической партии; потомок русских иммигрантов; соратник экс-президента Франсуа Миттерана; в 1992–1993 гг. премьер-министр Франции. Покончил жизнь самоубийством.

Мари-Франсуа-Дюран де Гроссувр (1918–1994) — французский политический деятель; в годы президентства Франсуа Миттерана отвечал за вопросы внешней и внутренней безопасности Франции. Найден мертвым в собственном кабинете Елисейского дворца.

Жан-Эдерн Алье (1936–1997) — известный французский писатель.

Польдер — осушенный и освоенный участок морского дна, находящийся ниже уровня моря и отделенный от него системой дамб.

Махриб — время для молитвы непосредственно перед наступлением сумерек: день у арабов начинается с заходом солнца, а не с восходом (примеч. авт.).

Хан аль-Халили — гигантский базар, знаменитый на весь Каир (примеч. авт.).

Хумаравайх — эмир Египта и Сирии (правил в 884–896 гг.) из династии Тулунидов; прославился любовью к роскоши и расточительством, которые в конечном счете привели его к гибели в результате заговора и спровоцировали распад государства Тулунидов.

«Изгоняющий дьявола» (в оригинале «The Exorcist») — фильм У. Фридкина (США, 1973), один из самых знаменитых мистических триллеров в истории кино; снят по роману У.П. Блэтти.

Скрипторий — помещение в монастыре, где создавались и переписывались рукописи.

Пиастр — зд.: мелкая разменная монета в Египте, сотая часть египетского фунта.

Жан-Жак Руссо (1712–1778), французский философ и просветитель, полагал, что любой человек изначально рождается добрым, но общество искажает его природу, заставляет лгать, приспосабливаться и в конечном итоге толкает ко злу.

Колодец Иосифа — одна из достопримечательностей Каира; находится в Цитадели, глубина 88 м (уровень Нила); по преданию, выкопан сыном Иакова Иосифом; проданный в Египет братьями, Иосиф стал здесь первым приближенным фараона.

Кахира — старинный город; вместе с городом-крепостью Фустат лег в основу современного Каира (примеч. авт.).

Гаухар аль-Шиккили — военачальник халифа аль-Муизза (правил в 953–975 гг.) из династии Фатимидов; в 969 г. захватил тогдашнюю столицу Египта город Фустат, а затем и всю страну; считается основателем современного Каира, где первым делом были выстроены два роскошных дворца, Восточный и Западный, соединенные подземным переходом.

Post mortem (лат.) — посмертный.

Мечеть Хусейна, или мечеть Сеидна аль-Хусейн, — соборная мечеть Каира; расположена недалеко от рынка Хан аль-Халили.

Кальвадос — крепкий алкогольный напиток из яблок; производится в Нормандии.

Артериальная гипертензия, или гипертония, — заболевание, основным признаком которого является повышенное артериальное давление.

Имеется в виду Американский университет в Каире, основанный в 1919 г.

Джонни Холидей (род. 1943) — популярный французский поп-рок-певец; цитируемая песня (в вольном переводе на русский: «Кругом черным-черно, и нет нигде надежды…») написана в 1967 г., когда у певца на фоне неурядиц в семейной жизни случился жестокий приступ хандры, сопровождавшийся постоянным приемом наркотиков и даже попыткой самоубийства.

Саладин, или Салах ад-Дин Юсуф ибн Айюб (1138–1193), — полководец, султан Египта и Сирии, основатель династии Айюбидов; в Европе известен прежде всего благодаря войнам с крестоносцами в Палестине. Цитадель Салах ад-Дина — средневековая крепость, построенная в конце XII в. на холме между Нилом и горами Мукаттама. В 1824 г. крепость была разрушена взрывом, но большая часть ее стен сохранилась.

Мехмет Али, или Мухаммед Али (1769–1849), — правитель Египта в 1805–1849 годах. Мечеть Мухаммеда Али возведена внутри цитадели Салах ад-Дина.

Хасан, или Насир ад-дин аль-Хасан (правил в 1347–1351 и 1354–1361 гг.), — египетский султан. Мечеть-медресе султана Хасана (1356–1363) — один из самых знаменитых памятников архитектуры Каира.

Калаун — султан Египта из мамлюкской династии Бахритов, правил в 1279–1290 гг.

Нома, или водяной рак, — заболевание, по симптомам сходное с гангреной; возникает у людей, страдающих от недостаточного питания, обычно как осложнение после инфекционных болезней (кори, тифа, малярии и др.); поражает в основном детей в возрасте от двух до шести лет; затрагивает в первую очередь слизистые оболочки полости рта и ткани лица.

«Головокружение» (в оригинале «Vertigo») — мистический триллер Альфреда Хичкока (США, 1958).

Эфенди — зд.: уважительное обращение к человеку, обладающему более высоким социальным статусом.

Адвокат дьявола — специально назначенный человек, который во время процедуры канонизации требовал доказать добродетели кандидата или сообщал о его грехах.

Allegro non molto (не очень быстро; итал.) — музыкальный темп.

Трансепт — поперечный неф в католических соборах (примеч. ред.)

Полибиев, или полибианский, квадрат, — разновидность шифра, известная в Древней Греции со II в. до н. э. Вариант этого шифра использован в начале произведения (см. главу 5); авторство шифра приписывают древнегреческому историку и философу Полибию.