Нас вообще-то много, восемнадцать человек. Но дружим мы вчетвером. Я — Андрей Карсавин, и мои ближайшие друзья: Лешка Конев, этакий спокойный математик, Илья Угланов, по прозвищу Илья Муромец. Можно догадаться, что основным его достоинством является недюжинная физическая сила (впрочем, эта сила очень здорово сочетается в нем с жаждой порядка и справедливости). И Егорка (Жорик) Шлитцер, тот еще ловчила. Это и понятно, ведь он в наше училище попал из детдома, причем откуда-то с казахской границы, и детдомовские навыки борьбы за жизнь в нем крепко сидят.

Мы — это очередной набор, очередной класс школы контрразведчиков. Школа расположена недалеко от Москвы, в красивом лесистом местечке на берегу озера. В этой школе мы проводим всю неделю, кроме выходных, когда можно уехать к родным — конечно, у кого они есть и у кого они живут не слишком далеко.

У Жорика, понятное дело, родных вообще нет, а у некоторых они живут в других городах, как, например, у Ильи Угланова в Ростове-на-Дону.

Сложилось так, что Жорик и Илья, если не остаются в школе, проводят выходные либо у меня, в Москве, неподалеку от Царицыно, либо у Лешки Конева — в подмосковном Подольске. А так, мы ночуем в общих спальнях — у нашего класса четыре спальни, две пятиместные и две четырехместные, и встаем по подъему, как и положено кадетам, на пробежку перед завтраком в любую погоду и на гимнастику.

Нам по тринадцать лет, и набирали нас по всей стране. Конкурс был большой — ведь образование в этой школе дают классное, да и профессия — увлекательней некуда! Тут тебе и языки, и компьютеры, и логика (или «формальный анализ», как еще этот предмет называют), и отличная физическая подготовка, а уж об обязательной школьной программе я не говорю.

Нас очень интересовало, почему именно мы, а не другие, преодолели все этапы. Сперва были экзамены и собеседования, которые прошли тридцать человек из почти трехсот поступавших, а потом двухнедельный сбор «в полевых условиях», после которого отсеяли еще двенадцать человек. И почему, например, отсеяли Левку Капельникова, спортсмена-перворазрядника, и оставили Илюху Угланова, который, хоть и силен как бык, но реакцию и координацию движений ему еще шлифовать и шлифовать, чтобы научиться пользоваться своей силой; почему отсеяли Ваську Смеянова, отец которого служит в Генштабе, и взяли Жорика с его странной биографией, странной фамилией и, главное, с его «оттяжками», как он сам это называет?.. Жорик, может, и прошел-то благодаря «разнарядке»: отвели в наборе одно или два места для детдомовцев, вроде помощи сиротам, что ли… Вот и приняли его.

Мы всё это, конечно, обсуждали. Иногда после отбоя, ведь мы вчетвером как раз и занимаем одну спальню. Может, поэтому мы так и сдружились. Хотя мне-то кажется, что мы бы сдружились все равно.

В общем, мы пришли к выводу, что при окончательном отсеве отобрали тех, кто готов был землю грызть, если что-то трудно давалось. А тех, кто привык к тому, что он может и умеет почти все, и если что-то свыше его сил, то значит — никому не по плечу, и не стыдно, если отступился — вот таких и отмели. Смотрели, как человек реагирует на неудачные попытки и на проваленные задания, и из этого исходили.

Но это наши догадки. Так ли было на самом деле, мы, я думаю, не узнаем никогда.

Но к единому мнению мы все-таки пришли, хоть каждый и выразил его по-разному.

— Я так думаю, — проговорил Лешка, высовывая голову из-под одеяла, — что все наши проверки были наподобие библейской истории, когда израильский царь отбирал лучших воинов на битву. Помните эту историю?

Мы, разумеется, не помнили и что-то невнятно промычали в ответ. А Лешка терпеливо объяснил:

— Когда на Израиль в очередной раз напали враги, царь призвал народ на защиту родины. Явилось очень много народу, никто не захотел оставаться дома. Но царь понимал, что с таким войском, многочисленным, малоподвижным и плохо обученным, у него будет больше проблем, чем успехов. Ему нужно было небольшое мобильное войско, в котором все бойцы были бы на подбор и которое было бы настоящей ударной силой, способной вмазать по врагу так, что только пух и перья полетели бы. И вот что он сделал. В жаркий день он отправил всех своих воинов напиться из ручья, а сам сидел в укрытии и смотрел, кто как пьет. Большинство пили, положив оружие рядом. И только очень немногие пили, не выпуская оружия из рук. Вот тех, кто пил, не выпуская оружия из рук, царь и отобрал в войско, а всех остальных отослал по домам. И с этим войском он разгромил всех врагов. Вот я и говорю, что нам устраивали проверки подобного рода, и, образно говоря, смотрели украдкой, «кто будет пить, не выпуская оружия из рук». Видно, мы проявили себя как надо, раз остались здесь.

Жорик вдруг засмеялся.

— Ты чего? — спросили мы.

— Да анекдот вспомнил, — ответил он. — Старый анекдот, я его в каком-то сборнике вычитал, типа «Анекдоты из прошлого». В общем, идет набор курсантов в Высшую школу КГБ. Одному поступающему говорят: «Вот, возьмите этот запечатанный конверт и отнесите в такую-то комнату, нигде не останавливаясь». Он уходит. Второго, третьего также отсылают. И вот один все-таки забегает быстро в туалет, вскрывает конверт, достает записку и читает: «Вы нам подходите. Возвращайтесь». Вот, приблизительно об этом я и говорю, когда хочу сказать, что нас проверяли, поступим мы наоборот или нет. И я все делал наоборот — и, видите, срабатывало, раз я здесь.

— А я бы ни за что не вскрыл конверт! — прогудел Илюха. — Я никогда в жизни не стану читать письмо, которое не для меня. И меня бы, значит, не приняли.

— Но сюда-то тебя приняли, — возразил Жорик. — А это главное! Больше ничего не считается!

И действительно, это было главное — то, что мы поступили. А о том, как каждый из нас надумал поступать и как поступал, мы все могли бы рассказать немало интересного.

А пока, я думаю, вы поняли про нас основное. И мне остается только список класса привести, чтобы вы были знакомы со всеми, хотя бы по именам.

1. Абраменко Петр

2. Астафьев Михаил

3. Боков Дмитрий

4. Вартанян Гурген

5. Вельяминов Олег

6. Валиков Александр

7. Гущин Михаил

8. Дегтярев Владимир

9. Егупкин Николай

10. Ипатьев Александр

11. Карсавин Андрей

12. Конев Алексей

13. Стасов Михаил

14. Саврасов Алексей

15. Сухарев Николай

16. Угланов Илья

17. Шлитцер Георгий

18. Юденич Александр

Вот так. Теперь можно переходить к основному рассказу.

У нас регулярно бывают внеклассные занятия. Тогда к нам приезжают специалисты в той или иной области и рассказывают о своей работе. Бывали у нас и глава спецподразделения по освобождению заложников, и офицер из Службы безопасности Президента, и другие интересные люди.

В основном к нам приходят те, кто имеет отношение к спецслужбам, и рассказывают о том, что и для нас может оказаться полезным. Чтобы мы учились на их опыте. Но бывают и люди никакого отношения к спецслужбам не имеющие. Например, к нам приезжали и знаменитый джазовый музыкант, и хирург, которому приходилось оперировать в самых невероятных условиях, и даже священник, который при советской власти сидел в тюрьме за «религиозную пропаганду». Сейчас странно об этом слышать. А еще мы узнали, что из-за этого дела директор нашей школы, полковник Осетров Валентин Макарович, в свое время ушел в отставку. Точнее, его заставили уйти в отставку, потому что он не хотел участвовать в фабрикации дела против этого священника — отца Владимира.

Разумеется, кое-что из того, что рассказывают нам наши гости, — секретные сведения, и мы не имеем права их разглашать. Иногда даже имена у наших гостей бывают секретными. Вот как в этот четверг, например, когда директор представил нам очередного гостя — Аверченко Виталия Яковлевича, как крупного специалиста по борьбе с контрабандой и хищениями художественных и культурных ценностей, мы сразу поняли, что имя скорее всего не настоящее — и настоящим именем, понятное дело, никто из нас интересоваться не вздумал.

Этот Виталий Яковлевич был невысоким подтянутым мужиком, одетым в неброский, ладно сидящий костюм. Говорил он негромким и спокойным голосом, чуть ли не смущаясь того,' что выступает перед аудиторией.

— Чем отличаются дела прежних времен от нынешних? — переспросил он. — Я бы сказал так. В прежнее время дела были поинтереснее: преступники шли на всякие хитрости, чтобы контрабандой вывезти за рубеж бесценную икону или другое национальное достояние! Поединок с ними действительно был борьбой умов, достойной Шерлока Холмса. Чуть зазеваешься — в два счета обведут вокруг пальца. Вот, например… — Он ненадолго задумался. — Мы шли по следу одной кражи в крупном провинциальном музее. Не буду называть музей, это и неважно. Суть в том, что при очередной инвентаризации в запасниках не досчитались нескольких этюдов, на время убранных туда из основной экспозиции. Это были эскизы Сурикова к «Боярыне Морозовой». Эскизы, как вы понимаете, очень ценные, но не из тех, которые можно хорошо продать на Западе. Говоря «хорошо», я имею в виду продать не за три тысячи долларов, в то время когда они стоят пятьдесят, а хотя бы за двадцать пять. Выходит, эти картины похитили для внутреннего, так сказать, «употребления». Но кто мог быть заказчиком подобной кражи? Кто-то из подпольных коллекционеров. Выходит, надо было искать подпольного коллекционера, обладающего очень большими деньгами. В принципе большинство частных коллекций было тогда на виду, и коллекционеры, надо сказать, довольно охотно с нами сотрудничали. Тому были разные причины. Они понимали, что только мы можем защитить их от воров… И прямо скажем, от произвола тогдашнего законодательства, которое позволяло лишить коллекционера его коллекции, объявив ее национальным достоянием. Кроме того, любую куплю-продажу по тогдашнему законодательству, можно было расценить как спекуляции, и только от нас зависело, отнесемся мы к тому или иному обмену между коллекционерами как к честной сделке или решим, что было нарушение закона и что надо привлекать к ответственности.

— В общем, нормальные времена были, — не выдержав, подал голос Колька Егупкин. — И работать было легко.

— Не скажи… — Виталий Яковлевич покачал головой, — не так уж это облегчало работу. Во-первых, представьте себе: человек всю жизнь собирал произведения искусства, иногда ограничивая себя во всем… Да, были и такие, которые на хлебе и воде сидели, чтобы пополнить коллекцию… И вдруг, из-за нарушения какого-то абсолютно идиотского параграфа закона, он мог потерять все. А то и без всяких нарушений. В общем, всколыхнули мы коллекционеров, занимающихся русским искусством. А тем временем вели расследование: когда, как и при каких обстоятельствах картины могли исчезнуть из запасников. Ответить на вопрос «как» — означало почти ответить на вопрос «кто». И вот что стало вырисовываться…

Виталий Яковлевич опять ненадолго замолчал, задумавшись, потом продолжил:

— От момента, когда картины из основной экспозиции были убраны в запасники, до момента инвентаризации прошло три года. Список людей, которые так или иначе могли за это время побывать в запасниках и вынести оттуда что-нибудь, без особой проверки и контроля, состоял из тридцати шести человек. Это были сотрудники музея, студенты искусствоведческого отделения местного историко-архивного института, которые в музее проходили преддипломную практику, несколько чиновников. В список попал даже слесарь-сантехник, которому несколько раз приходилось спускаться в запасники, чтобы через них добраться в подвалы, до главного вентиля, перекрывающего подачу воды в музей. Старые трубы в музеях и тогда текли, понимаете. В общем, стали мы проверять весь этот список. Долго ли, коротко ли, а сократился он до пяти подозреваемых. И главным подозреваемым стал недавно ушедший с работы сотрудник музея. Как выяснилось, с работы он ушел потому, что собирался уехать на Запад. Не знаю, известно вам что-нибудь или нет, но в те времена любой, подававший заявление об отъезде за границу на ПМЖ — то есть «постоянное место жительства», — рассматривался почти как предатель родины. И после того, как он сдавал документы в УВИР, власти оповещали его место работы, и там его просили уйти с работы по-хорошему, «по собственному желанию», чтобы не выгонять со скандалом. В общем, этот человек и стал самым вероятным преступником: собрался уехать за границу, вот и решил позаботиться о безбедном существовании. Меня-то сразу смутили две вещи: во-первых, то, что он еще не получил разрешения на выезд, и неизвестно, получит ли в ближайшие годы…

— Годы?.. — вырвалось у кого-то.

— Ну да, — кивнул Виталий Яковлевич. — В те времена такие дела годами решались. Было непонятно, зачем этому человеку красть картины, когда он не знает, сколько еще он просидит в ожидании отъезда и не привлекут ли его с этими картинами. Во-вторых, как он собирался их вывезти. Я побеседовал с этим человеком — и понял, что он в жизни не сумеет протащить через границу какую-нибудь контрабанду, обязательно засыплется, он и сам это понимал, и уезжать, когда разрешение будет, собирался абсолютно «чистым». И, в-третьих: в то время Суриков стоил за границей сравнительно дешево. Если бы человек думал составить себе первоначальный капитал для жизни в Европе или Америке, он бы украл картину восемнадцатого века, портреты, которые всегда и всюду в цене, или, картину начала двадцатого века. В музее было несколько неплохих работ «русского авангарда», и как раз русский авангард тогда ценился в мире. Я подумал, что на его месте утащил бы что-нибудь из первого советского фарфора, например, с росписями Любови Поповой. Фарфор этот в огромной цене, а закрасить на тарелке или блюдце подлинное клеймо и поверх него перевести современное клеймо Ленинградского фарфорового завода, или Песчаного, или другого предприятия — это раз плюнуть. Ни одна таможня не раскусила бы подделку.

— Суммировав все это, — продолжал Виталий Яковлевич, — я и решил, что стоит поискать кого-то другого. Хотя сверху давили: мол, чего вы телитесь, подозреваемый имеется, арестовывайте его и выкачивайте из него всю правду. Арестовать-то можно было, только картины не вернешь. И тогда я решил поставить маленькую ловушку. Мы еще раз опросили всех подозреваемых, всех тридцать пять человек, кроме, разумеется, этого работника музея. Мол, мы почти убеждены, что этот человек, собравшийся эмигрировать, и похитил картины, но улик против него не хватает, поэтому благодарны будем, если вы напряжете память и припомните любые мелочи, которые могут оказаться полезными… Вы понимаете, зачем это было сделано?

Алешка Конев поднял руку. Осетров, сидевший в углу, кивнул ему: мол, можешь высказаться.

— По-моему, все ясно, — сказал Алешка, встав по струнке. — Услышав, что у вас есть готовый подозреваемый, настоящий преступник не упустил бы возможность подкинуть вам какие-нибудь улики против подозреваемого и замести свои следы. А то что картины не будут найдены — значит, очень хитро он их спрятал. И отпирается он от всего, потому что надеется все-таки продать украденные картины, после того как отсидит срок. Настоящему преступнику и в голову не могло прийти, что вам заранее известно: улики, которые он вам подкинет, на самом деле дутые, никаких таких улик нет и быть не может. Словом, кто начнет подсовывать сфабрикованные улики — тот и есть преступник!

— Верно мыслишь, — кивнул Виталий Яковлевич. — Видно, хорошо вас в школе учат.

— И еще можно сказать? — Это Мишка Астафьев поднял руку.

— Говори, — кивнул ему Осетров.

— А я бы предположил, что преступнику могла прийти в голову и такая хитрость: пожертвовать одной из картин, подкинув ее подозреваемому. И тогда бы вообще все сошлось: у подозреваемого нашли только одну картину из… скольких там…

— Из четырех, — с улыбкой подсказал Виталий Яковлевич.

— Ну да, что нашли только одну картину из четырех, это значит, что остальные спрятаны или уже проданы.

— Все правильно, — сказал Виталий Яковлевич. — Наш расчет на том и строился. И, надо сказать, эта ловушка сработала. Как только один из людей, с которыми мы повторно беседовали, заговорил, что он припоминает, как этот… ну, назовем его Гуревич (фамилия условная, как вы понимаете…) раза два или три уходил с работы не со своей обычной сумкой, а с небольшим чемоданчиком типа «дипломат», в котором как раз и поместились бы этюды размером приблизительно сорок на пятьдесят и он, мол, удивился, но сразу же и забыл об этом, не придав значения… — мы сразу поняли: вот он, голубчик! И стали к нему присматриваться. Ну и, конечно, ему захотелось подкрепить обвинение против Гуревича чем-то вещественным.

…Нет, картину он не подкинул. Он подкинул на дачу Гуревича… правда не самого Гуревича, а его тестя, «дипломат» и в нем — раму от одной из картин. Но дело в том, что дачку-то эту мы загодя уже обыскивали — негласно и без санкции, как вы понимаете! Так что мы знали, что ничего там быть не может… Ну и наша засада там дежурила, на всякий случай. В общем, преступника мы взяли с поличным, на даче.

— И кто оказался преступником? — подал голос Илюха Угланов.

— Вы будете удивлены, но им оказался начальник охраны музея, лейтенант милиции, — сообщил Виталий Яковлевич. — А реализовать картины он должен был через канал, который находился под покровительством довольно больших людей… В итоге это дело оказалось одним из тех ручейков, которые, слившись в большую реку, привели к снятию с должности тогдашнего министра внутренних дел и возбуждению против него уголовного дела… Чем это уголовное расследование закончилось, известно, наверное, и вам, хотя прошло немало лет.

Виталий Яковлевич сделал паузу.

— Вы должны отлично понимать: вам в вашей работе потребуется столько мужества и стойкости, сколько не требовалось вашим предшественникам. Вот, пожалуй, главное, что стоит сказать.

Теперь в классе стояла тишина. Валентин Макарович Осетров поднялся со своего стула в углу.

— Я думаю, нам стоит поблагодарить Виталия Яковлевича за очень интересный и очень полезный разговор. Вопросы есть? Задавайте, потом такой возможности не будет.

И разумеется, кто же поднял руку, как не Жорик!

— Слушаем твой вопрос, Шлитцер! — кивнул Осетров.

— Я вот что хочу спросить, — сказал Жорик. — Как быстрее и лучше всего отличить подлинник от подделки? Вот, скажем, икона… Можно с одного взгляда сказать, старинная она или только подделка под старину?

— В большинстве случаев специалист отличит подделку от оригинала с одного взгляда, — сказал Виталий Яковлевич. — Иногда может понадобиться дополнительная экспертиза. А ты просто так спрашиваешь, из любопытства; или имеешь в виду что-то конкретное?

— Кое-что конкретное, — кивнул Жорик.

— Вот как? — Виталий Яковлевич подался вперед и облокотился локтями о стол. — Уже интересно. Рассказывай.

— Тут дело вот какое… — стал объяснять Жорик. Весь класс ждал, затаив дыхание, и только я, Алешка Конев и Илюха Угланов знали, о чем Жорик собирается рассказать. — Мы в эти выходные гуляли по Москве, вчетвером, — Жорик указал на нас, — На Тверской, прямо неподалеку от «Националя», стояла старушка, из таких, которых называют «божьими одуванчиками». В руках она икону держала, всю такую темную и древнюю, и робко так посматривала вокруг: мол, может кто-нибудь купит, за любые гроши… Приблизительно так.

— Таких старушек сейчас много, которые рады самое дорогое продать ради куска хлеба, — сказал Виталий Яковлевич. — А что вас смутило?

— Ну мы сперва просто пожалели ее, а потом… А потом нам пришло в голову, что есть в этом нечто странное. Понимаете, стоит она на бойком месте, где ходят иностранцы и платят валютой, и где яйца расписные да матрешки стоят намного дороже, чем где-то еще. И в таких местах не встанешь торговать без разрешения милиции — в один момент прогонят. И говорят, милиция разрешает там стоять только тем уличным торговцам, которые им кое-что платят. Выходит, и старушка должна была им заплатить? Но откуда у старушки деньги?

— Милиция могла точно так же, как вы, пожалеть старушку, — улыбнулся Виталий Яковлевич.

— Но тут еще одна странность имеется, — сказал Жорик. — Ведь там перекупщиков полно, и любой из них, увидев, что старушка продает задешево старинную икону, в одну минуту выложил бы старушке сколько ей надо, чтобы потом продать эту икону иностранцам за совсем другие деньги. Но перекупщики к ней не подходили. Мы прошли мимо старушки, вышли на Красную площадь, назад возвращались минут через сорок, а старушка все еще стояла. Чтобы за сорок минут ни один перекупщик у нее эту дешевую икону с руками не оторвал!? Выходит, перекупщикам эта икона не интересна. А почему она им не интересна? Тут разные объяснения возникают.

— Какие? — серьезно спросил Виталий Яковлевич.

— Первое объяснение, — продолжил Жорик, — перекупщики знают, что бабушка торгует подделками, на лохов рассчитанными. То есть не так эта бабушка проста. Второе объяснение — кто-то велел перекупщикам не трогать эту бабушку. Как ни крути, а это должны быть люди, с которыми перекупщики считаются. Ну а бабушка получается — винтик в каком-то механизме. Потому что, во-первых, сама она подделки вряд ли может изготавливать. Кто-то должен ей их поставлять. А во-вторых, если, скажем, продают краденые иконы, запрещенные к вывозу, выдавая иностранцам фальшивые разрешения на вывоз, то и тут должна работать целая организация. Вот мы и хотим в эти выходные поглядеть, будет ли бабушка стоять на прежнем месте. Если будет, да еще и с другой иконой — значит, дело точно нечисто, факт. И вот для этого хотелось бы знать, как отличить настоящую икону от подделки. Потому что если бабуля подделки продает — это одно. А если — подлинные иконы, краденные или с какой-нибудь темной историей — то совсем другое дело. Я не хочу сказать, что один до всего этого додумался. Мы все вместе думали и обсуждали.

Виталий Яковлевич кивнул Осетрову.

— Хорошо у вас ребята подтянуты и профессионально мыслить умеют.

— Разумеется. А иначе зачем наша школа нужна? — отозвался Осетров.

Виталий Яковлевич еще раз кивнул.

— Самый простой способ отличить оригинал от подделки — поглядеть на поверхность. Обычно подделки, которыми торгуют на улицах, делаются самыми примитивными способами. Первый способ. Икона пишется на доске, при этом желательно, чтобы доска была старая. Затем высохшую икону на некоторое время кладут в духовку, в не очень сильный жар. Краски темнеют, на них оседает немножко копоти, и икона выглядит как очень старая. Но тут надо глядеть, нет ли пузырьков на поверхности. Когда икона старится естественным образом, поверхность остается гладкой, только вот трещинки могут появляться. А когда икону «старят» в духовке, краска кое-где дает пузырьки. Пузырьки могут быть совсем маленькими, но разглядеть их совсем не сложно. Да и чернота после духовки для знающего глаза отличается от черноты наводимой временем. Второй примитивный способ «состарить» икону: свеженаписанную и высохшую, ее нужно натереть чесноком и дать отстояться. Краски потемнеют так, как будто были положены два века назад. Пузырьков при этом не будет, но запах чеснока продержится очень долго. Пусть слабый, но его можно будет почувствовать, если как следует принюхаться.

— Вот видик у тебя будет, когда начнешь икону обнюхивать! — сказал Илюха Угланов.

— А не надо откровенно обнюхивать, — улыбнулся Виталий Яковлевич. — Надо сделать вид, будто ты просто рассматриваешь икону совсем-совсем близко… Да, есть еще и другие способы: и такие же примитивные, и не совсем примитивные. В принципе можно смотреть, нет ли на иконе следов воска, например… Даже не воска, а стеарина… Это тоже может указывать на подделку. Но я думаю, для подделки, которую надо быстро сбыть с рук на улице, прибегнут к одному из тех двух способов, о которых я вам рассказал. Так вы собираетесь разобраться во всем до конца?

— Угу, — кивнул Жорик. — Собираемся.

— Я думаю, — вмешался Осетров, — что ребята должны знать, какие тут могут быть нарушения закона, и за что мошенников — если за этой старушкой стоят мошенники — можно привлечь к ответственности, а за что — нельзя.

— Если старушка торгует подделками, то дело в общем гиблое, — сказал Виталий Яковлевич. — Во-первых, она продает эти подделки по такой низкой цене, что обманутые не могут быть недовольны. Во-вторых, даже если кто-то и раскусит подделку и сумеет выследить старушку, то чего он добьется? «Как, милый? Неужто не настоящая? — скажет старушка. — Да быть не может, она мне от бабки досталась! Ой, неужто тот милый молодой человек, что моими иконами интересовался, их подменил? Неужели обманул?.. Прямо не верится! Да ты милый, прости старуху! А деньги я тебе вернуть не могу, потратила я их! Да и пенять тебе не на что, икона-то все равно хорошо нарисована, а ты погляди, сколько в церковных лавках новенькие иконы стоят, так же приблизительно, так что прости уж старую, но ничего ты не потерял!..»

Виталий Яковлевич так живо и выразительно изобразил старуху, что мы все засмеялись.

— Но ведь можно доказать факт преступного сговора с целью мошенничества, так? — настаивал Осетров.

— Доказать сговор можно, если проследить за старушкой, как и кто передает ей иконы на продажу, выяснить, сколько этих старушек, — пожал плечами Виталий Яковлевич. — Если организация работает, то старушка, конечно, не одна, подобные старушки должны маячить во многих бойких местах, посещаемых иностранцами и денежными людьми: и на ВДНХ, и в Измайлово, и на Арбате… Но даже если удастся доказать, что какие-то мошенники используют старушек для продажи подделок, то ничего особенного из этого не выжмешь. Они будут доказывать, что делали не подделки, а стилизации, и что продавали их не по цене оригиналов, а по намного более низкой. Скажут, что это была игра, спектакль театральный, поэтому и старушек привлекли и еще, что, дали бедным старушкам подзаработать. Я думаю, мошенники вывернутся и будут продолжать свое дело. Можно, конечно, найти зацепки в законодательстве, чтобы их привлечь к ответственности, но… Но овчинка выделки не стоит. Тем более когда и более крупные дела не удается доводить до суда.

— А если это настоящие иконы, но с темной историей? — спросил Алешка Конев.

Тогда мошенников можно прижать, — ответил Виталий Яковлевич. — Но чтобы прижать их по-настоящему, надо доказать, что хоть одна икона была незаконно вывезена из страны, причем с их помощью. Что они фальшивое разрешение на вывоз покупателю выдали, например. Впрочем, кое-что мы можем проверить уже сейчас.

— Он вытащил из кармана мобильный телефон и набрал номер.

— Привет! — сказал он в трубку. — Слушай, тут такой неожиданный вопрос возник. Ты не замечал, в последнее время количество плошья не увеличилось? Понятно… Да, ты поинтересуйся дополнительно. Может, будет что интересное, ты уж возьми это на заметку. Да, а я тебе перезвоню, сегодня вечером или завтра утром. Всего доброго, до связи.

— Вы на таможню звонили? — спросил Вартанян.

— Да. В Шереметьево-2. Человеку, через которого проходят все вывозимые произведения искусства, — ответил Виталий Яковлевич.

— И что он вам сказал? — выпалил Жорик. — Да, и что такое «плошьё»?

Виталий Яковлевич подмигнул ему.

— Плошье — это плохие, ничего не стоящие, грубо сработанные иконы, которые пытаются выдать за ценные. Подделки, попросту говоря. И количество этих подделок в последнее время, похоже, чуть побольше обычного. Но сначала нужно все сверить.

— Я думаю, — сказал Осетров, — что если ребята соберутся еще раз поглядеть на эту старушку, можно было бы сделать это их практическим заданием на выходные. Так? Пусть они приглядятся не только к этой старушке на Тверской, но и в других возможных местах проверят, не стоят ли там точно такие же «голодные» старушки с иконами.

— Кто — они? — спросил с задней парты Димка Боков.

— Естественно, наши четыре мушкетера, которые на эту старушку и наткнулись, — с улыбкой сказал Осетров. — Шлитцер, Карсавин, Конев, Угланов.

— Ну вот… — проворчал Боков. — Все самое интересное всегда им достается.

— Не просто так достается, — возразил Осетров. — Они присматриваются и находят. Если бы вы были так внимательны к мелочам, то на вашу долю «доставалось» бы не меньше интересного.

— По-моему… — Я поднял руку, и когда Осетров кивнул мне, что можно говорить, я встал и сказал: — По-моему, в этом задании могут участвовать все желающие. Тем более, что надо несколько мест проверить: и Тверскую, и Арбат, и Измайлово, и еще два-три… Мы могли бы создать несколько групп, и каждая группа работала бы на своем месте. Таким образом все, кто хочет, были бы при деле.

Я это сказал, потому что получалось, будто мы опять «отделяемся от коллектива», как об этом в шутку говорил Осетров. Конечно, у нас было полное право довести расследование до конца своими силами — ведь это мы обнаружили старушку с иконой, которую можно было подозревать в мошенничестве или в чем похуже? Но тогда многие завидовали бы нам, и отношения между нами стали бы напряженными. Вот этого я и старался избежать.

— Здраво мыслишь, — сказал Осетров. — Итак, кто хочет принять участие в этих «практических занятиях»?

Руки подняли все.

— Вот такие у нас ребята, — не без гордости сказал Осетров Владимиру Яковлевичу.

— Вижу что хорошие, — отозвался тот.

— Что ж, давайте делиться на группы, — сказал Валентин Макарович. — Я думаю так: вам надо охватить четыре или пять мест, верно? Вас восемнадцать человек. Предлагаю создать три группы по четыре человека, две — по три. Кто чем будет заниматься в каждой группе, вы знаете. Обязательно в каждой группе кто-то должен отвечать за связь. Штабом — то есть центром связи — объявляю свой кабинет. Телефон кабинета всем вам известен. Я думаю, мы быстро разберемся, что к чему. Скорее всего это мелкое мошенничество: покупателям подсовывают подделки под старину. И если это так, тогда это нас не касается. Но может быть и другое. За всей этой торговлей вскроется крупная криминальная афера. Например, реализация действительно ценных икон, украденных из музеев и частных коллекций. Тогда — никакой самодеятельности. Если поймете, что это по-настоящему серьезное преступление, за которым стоит преступная организация, то сразу отступаете. Здесь, в классе, мы обсудим результаты, полученные вами, и все эти результаты передадим людям, которым и положено заниматься подобными делами по долгу службы. Всем все ясно?

— Ясно!.. — разнеслось по классу.

А потом Олег Вельяминов поднял руку.

— Да, Вельяминов, слушаю твой вопрос, — сказал Осетров.

— Я вот думаю, — Олег встал, — может, если выяснится, что старушек несколько и икон за ними немало, то взять и купить одну из икон? Чтобы была у нас вещественная улика. Мы ведь и экспертизу можем провести. Да и вам, Виталий Яковлевич, покажем улику, чтобы вы как профессионал сказали, это — глупая подделка или за этим кроется что-то посерьезней.

— И на какие шиши ты ее купишь? — осведомился Илюха.

— Действительно, — вмешался Виталий Яковлевич, — если старушка продает по той цене, по которой торгуют иконами в церковных лавках, то икона может стоить до тысячи рублей! Писанная по дереву, на хорошей доске.

— Ну, тысячу рублей я как-нибудь найду, — хмыкнул Вельяминов.

Олег Вельяминов, как и Сашка Юденич, были из очень состоятельных семей. Богатых, можно сказать. В этом смысле они были среди нас… ну, как сказать, «белыми воронами», что ли. Конечно, мир, из которого они пришли в училище, здорово отличался от мира их одноклассников. Например, к началу учебного года они приехали в училище в такой одежде, которая, наверно, не одну сотню долларов стоила. Ну и получили от Осетрова замечание: не сметь носить то, что другим не по карману!

Этот урок они усвоили и держались с тех пор намного скромней. Юденич вообще старался не выделяться, а вот Вельяминова иногда прорывало, потому что он немножко пижон по натуре.

При этом, надо сказать, парень он хороший. Не был бы таким — не попал бы в училище, потому что, я говорил, отбор у нас был очень жесткий.

— Вельяминов! — Осетров прищурился. — Мне кажется, ты предложил это не для пользы дела, а чтобы лишний раз щегольнуть…

— Да нет… Да я… — смутился Вельяминов, — я действительно для пользы дела предлагал. А если что не так прозвучало, то я извиняюсь…

— Хорошо, — отозвался Осетров. — Мы тебя поняли. Одно могу сказать: не имею в данном случае права высказаться «за» твою идею. Если бы деньги были казенные, то, может, я и одобрил бы. Но подбивать тебя на то, чтобы ты своих родителей на такую крупную сумму разорил… На это я пойти не могу. И тебе я советовал бы этого не делать: кто знает, во что можно влипнуть, купив икону. Пока мы так мало знаем, я бы советовал избегать прямого контакта со старушками и тем более с теми, кто за этими старушками стоит. Ясно?

— Ясно, — Вельяминов сел. Но по его лицу было видно, что от своей идеи он не отказался.

— Тогда, я думаю, на этом мы можем завершить нашу беседу, — сказал Осетров. — Мы и так безбожно задержали Виталия Яковлевича. Давайте поблагодарим его и отпустим. А все детали «практического занятия» окончательно обсудим завтра, перед выходными.

Из еженедельных отчетов высшему руководству полковника Осетрова Валентина Макаровича, начальника кадетского училища:

«…Итак, я счел инициативу кадетов интересной и достойной внимания и решил, что поддержать такую инициативу важно и нужно со всех точек зрения: и с педагогической, поскольку это поощряет самостоятельность и развитие творческого, нестандартного мышления, и с практической, поскольку это — то, что можно назвать «учениями в полевых условиях».

Таким образом, я сам помог им составить детальный план операции и взял на себя общее руководство, а следовательно, и всю ответственность.

Самым главным на начальном этапе был вопрос деления на группы. Насчет первой группы вопросов, разумеется, не возникало. Ее составили Карсавин, Конев, Угланов и Шлитцер, как идеально сработавшаяся четверка. Им был доверен район Тверской улицы, поскольку этот район им уже известен и они легче и быстрее других смогут сориентироваться по обстановке.

Далее, я выстраивал группы по принципу «противовесов». Скажем, к несколько склонному на авантюры и любящему порой пускать пыль в глаза Вельяминову я присоединил спокойного, уверенного в себе, не любящего красоваться и влезать в рискованные предприятия Абраменко. Я исходил из того, что Абраменко всегда удержит Вельяминова от излишне опрометчивых действий, но и Вельяминов может где-то подстегнуть порой чрезмерно осторожного Абраменко.

К этой паре, представлялось мне, лучше всего подходит Саврасов. Спокойный парень, не без чувства юмора, умеющий разрядить шуткой напряженную обстановку. Он вполне мог сыграть роль «центра».

Этой тройке достался Арбат. Я посчитал, что для Арбата вполне достаточно трех человек, потому что хотя на Арбате бывает очень много туристов, три человека вполне могут взять под наблюдение всю улицу, особенно места, где находятся антикварные и художественные салоны.

По четыре человека я отрядил на объекты, занимающие большую площадь: на ВДНХ и в парк Измайлово, где идет активная торговля произведениями искусства на свежем воздухе. «Старшим» на ВДНХ я назначил Юденича, присоединив к нему Астафьева. Во-первых, потому что Астафьев дружит с Юденичем. Астафьев — парень из бедной многодетной семьи с семью детьми (он — четвертый по счету). Видимо детьми там не очень занимались. У него имеются и хулиганские замашки, и некое благоговение перед деньгами. В этом смысле Юденич с его спокойным и рассудительным отношением к миру действует на Астафьева очень положительно и благотворно.

К этой группе я присоединил порывистого и бывающего несдержанным Сухарева и спокойного Гущина. Они дополняют друг друга и вместе составляют такой тандем, который всегда поддержит неоправданный риск, но и выступит против риска неоправданного…

…Четвертую группу, направленную на ВДНХ, я строил вокруг Дегтярева. Этот парень умеет быть лидером. К тому же у него есть нюх на опасность и он всегда сумеет проявить необходимую осторожность. Есть у него и чувство ответственности за тех, кто вверен его руководству. Его недостатком можно считать недостаточную терпимость к чужому мнению. Он привык к тому, что последнее слово должно оставаться за ним. Нежелание Дегтярева считаться с чужим мнением вполне могут компенсировать упрямый Егупкин, насмешливый Стасов и не очень позволяющий садиться себе на шею, но при этом очень дружелюбно ко всем расположенный Боков. Здесь тоже возникают очень удачные «противовесы», позволяющие добиться нормального психологического климата внутри группы, и главное, того, что группа сможет быстро и четко принимать правильные решения и действовать по обстановке…

…Пятую группу, которую я несколько условно называю «группой поддержки», составили Вартанян, Валиков и Ипатьев. Вартанян артистичен и может практически с любым завязать разговор, расположив к себе. Подвижный как ртуть Валиков всегда сумеет легко и просто разрядить напряженную обстановку. Дотошный и солидный Ипатьев почти идеально, по моему мнению, дополняет этот треугольник…»

Из записки генерала Волкова Бориса Андреевича полковнику Осетрову Валентину Макаровичу:

«Дорогой мой Валентин Макарович!

Ты с такой же тщательностью распределил ребят по группам, как раньше планировал серьезнейшие и важнейшие операции, с такой же страстью и вниманием к мелочам. Впрочем, так, наверно, и надо, и у кадетов с самого начала не должно быть «игрушечных» дел. По твоему отчету видно, насколько ты увлечен своими ребятами и как готов хлопотать над ними, будто наседка над цыплятами…»

В пятницу вечером мы разъехались по домам: Незадолго до этого Осетрову позвонил Виталий Яковлевич. Осетров сообщил нам, что у Виталия Яковлевича особых новостей нет. Он проверил кое-какие данные по иконам, вывозимым за границу в последнее время или в последнее время украденным, и кое-что нашел интересное, но ничего такого, что позволило хотя бы косвенно связать это со старушкой и с теми, кто предположительно за ней стоит. В общем, он считал, что за старушкой стоит группа поддельщиков икон, которые никому не приносят особого вреда, и мы, мол, в этом скоро убедимся.

Итак, в субботу мы должны были выйти на задание заранее оговоренными группами. Естественно, наша четверка — я, Жорик, Илюха и Лешка Конев — пошла дежурить на Тверскую.

Второй группе, состоящей из Вельяминова, Абраменко и Саврасова, достался Арбат. В Измайлово поехали Юденич, Астафьев, Сухарев и Гущин. На ВДНХ — Егупкин, Боков, Дегтярев и Стасов.

А Вартанян, Валиков и Ипатьев должны были повертеться вокруг храма Христа Спасителя, а если там ничего не засекут, переместиться к Крымскому Валу. И еще они должны были постоянно поддерживать связь с «центром», чтобы, если возникнет необходимость, прийти на подмогу другим группам.

Вот такая у нас была, что называется, диспозиция. И мы, счастливые и гордые, что проводим настоящую полномасштабную операцию, да еще под руководством нашего директора, двинулись в субботу утром на свои «боевые посты».

Единственное, что чуть-чуть опечалило, например, Жорика, что нельзя выйти в город в мундире, ведь надо «конспирацию соблюдать». Но даже Жорик с этим смирился. Ради захватывающего приключения, решил он, можно разок пожертвовать возможностью щегольнуть.

На Тверской наша четверка была около десяти утра, и мы стали не спеша прогуливаться.

— Смотри! Вон она, та самая старушка! — вдруг показал Илюха. — И на том же самом месте!

Из предосторожности, мы шли по другой стороне улицы, чтобы не привлечь ненароком внимания старушки и чтобы обзор был лучше.

— Все точно! — согласился Жорик. — Ну, что, подойдем к ней?

— А если она нас запомнила? — засомневался я.

— Вероятность этого ничтожно мала, — серьезно возразил Лешка. — Мы ж прошли мимо нее буквально за секунду, и ровно неделю назад. А если даже запомнила, что с того? Мало ли пацанов болтается по Тверской каждые выходные?

— Да, но тогда и я, и Илюха были в мундирах, — напомнил Жорик. — А ты знаешь, как наши мундиры привлекают внимание. Все на нас таращатся и старушка могла запомнить. И, представь себе, ребята, которые неделю назад были в кадетских мундирах нашего ведомства, теперь подходят к ней в штатском и хотят поглядеть икону… Она вполне может заподозрить неладное, да еще и по всей цепочке звонок пустить: мол, проверьте, не следят ли и за вами.

— Так в чем проблемы? — прогудел Илюха. — У нас ведь бинокль с собой, вот и давайте в бинокль вести наблюдение, с этой стороны.

Но Алешка покачал головой:

— Биноклем сейчас пользоваться нельзя. Здесь, на центральной улице, пацаны с биноклем сразу привлекут внимание. И потом, поглядите, какой сегодня яркий и солнечный день. Даже старушка может заметить блик солнца от бинокля с другой стороны улицы, и забить тревогу. Нет, надо подойти к ней. Вопрос, кому и как это делать.

— И потом, вряд ли старушка может «пустить звонок», — сказал я. — Скорей всего, старушек нанимают так, что одна старушка и не подозревает о существовании других. Запаниковать, конечно, она может, да и рассказать что-то тому, кто ей иконы поставляет, тоже. Думаю, надо идти нам с Алешкой. Мы ведь в прошлую субботу были в джинсах и футболках, а поскольку все таращились на ваши мундиры, то нас точно никто не запомнил. Закон психологии: вы с Илюхой настолько отвлекали внимание на себя своей формой — что мы с Алешкой сделались невидимками для окружающих.

— Совершенно верно, — кивнул Алешка. — Вспомни, это еще Шерлок Холмс отмечал: если у человека густая черная борода, то все запомнят только эту бороду, не запомнив ни цвета глаз, ни другие приметы. Да и на уроках нам о подобных методах маскировки рассказывали. Поэтому сделать надо так. К старушке подойдем мы с Андрюхой, а вы продолжайте наблюдать с этой стороны улицы. Если что, действуйте по обстоятельствам.

— А что может быть? — поинтересовался Илюха.

Алешка пожал плечами.

— Да мало ли что… Кто-то купит у нее икону, и вы решите, что стоит проследить за покупателем. Или если возле старушки появится человек, который покажется вам подозрительным. Здесь-то как раз можно и биноклем воспользоваться. Тем более, что бинокль позволит держаться от подозреваемого на порядочном расстоянии. А мы будем за старушкой присматривать.

— Заметано! — сказал Жорик. — Нормальный план.

И мы с Лешкой пошли к подземному переходу, чтобы перейти на другую сторону. Оглянувшись, мы увидели, что Жорик и Илюха покупают себе по порции мороженого. Ну да, день был жаркий, середина мая. Пацаны, поедающие мороженое и, болтающиеся по Тверской, совсем не в диковинку.

Мы прошли по подземному переходу, миновали «Националь», потом мексиканское кафе и театр Ермоловой, и оказались возле старушки с иконой.

Когда мы проходили мимо, Алешка словно случайно оглянулся и сказал:

— Ух ты, икона!.. Бабушка, неужели вы ее продаете?

— Продаю, милый, продаю, — прошамкала старушка.

— И не жалко вам? — спросил Алешка, бросая на меня быстрый взгляд.

Я понял, что он хотел мне сказать этим взглядом: сегодня икона у старушки была другая. Если в прошлую субботу она продавала Богоматерь с младенцем, то теперь в ее руках был Святитель Николай.

— Конечно, жалко, — ответила старушка. — Да куда денешься?

— А икона, вроде, дорогая, хорошая, — вступил в разговор я.

— Вроде, да, дорогая, — ответила старушка. — А уж что старая — это точно. Она ко мне еще от моей бабки перешла. Почитай, больше ста лет провела она с нами! Сердце кровью обливается, что приходится вот так стоять с ней…

— Да, вроде, очень хорошая икона, — сказал я, наклоняясь, чтобы рассмотреть ее поближе и изображая на лице восхищение, смешанное с сочувствием.

Не надо было особенно приглядываться, чтобы различить пузырьки и чуть подгорелый, а не благородно-темный оттенок красок по краям. Да, перед нами была подделка, выполненная одним из тех примитивных способов, которые описал нам Виталий Яковлевич!

— А я вот не продам ее кому попало, — сказала старушка. — Я еще на человека погляжу, достоин он иконой владеть или нет. Если человек хороший, то в хорошие руки можно и уступить. Можно и цену сбросить.

Старушка заговорила чуть погромче: видно, решила, что беседа с нами — это удобный повод привлечь внимание прохожих и, так сказать, устроить рекламу своему товару.

— А за сколько вы хотите ее продать? — поинтересовался Лешка. — Вы простите, что я спрашиваю, просто моя бабушка несколько раз заводила разговор о том, чтобы одну из своих икон продать. Мол, пенсии и пособия на меня не хватает, и даже то, что она сторожихой подрабатывает, не очень выручает…

— А ты с бабушкой живешь? — поинтересовалась старушка.

— Угу, с бабушкой, — кивнул Алешка. — Мы в Подмосковье живем, в Подольске. У нас там огородик при доме имеется, он тоже выручает. Я-то на огородике немало тружусь, и картошку окучиваю, и все такое, все время стараюсь бабушке помогать.

— Но одет ты, надо сказать, неплохо, — заметила старушка.

Лешка кивнул.

— Бабушка старается. Вот денег и не хватает. Хотя, если честно, все это в «Сэконд Хенде» куплено. У нас в Подольске очень дешевый «Сэконд Хэнд», можно приодеться так, чтобы не было стыдно поехать по Москве погулять… Да я думаю, не станет моя бабушка продавать ни одну из своих икон, все-таки очень они ей дороги. Но, на всякий случай, неплохо бы цены знать, чтобы не обдурили нас.

— Да какие там цены… — вздохнула старушка. — Я, вот, за полторы тысячи икону хочу продать, не знаю, получится или нет, — называя цену, она опять чуть повысила голос.

— Так полторы тысячи… — я изобразил глубокое удивление. — Это ж всего-то пятьдесят долларов! Такая икона должна по меньшей мере несколько сотен долларов стоить!

— Да кто ее купит-то за несколько сотен, — опять вздохнула старушка. — Я уж и с полутора тысяч скину, если человек будет хороший, да дорого ему покажется… А что за иконы-то у твоей бабушки? — поинтересовалась она. — Аль не знаешь толком, не приглядывался?

— Да нет, почему, приглядывался, — ответил Алешка. — Одна, вот, на вашу похожа, тоже Николай Угодник. Только лицо у него… Ну, такое… Ну, более суровое, что ли… И красный цвет, где он есть, поярче, хоть, вроде, бабушка говорит, что очень старая икона… — детали рождались у него сами собой. — И этот Христос благословляет двумя пальцами, а не тремя. Бабушка говорит, что эта икона очень старая, что она еще от прадеда досталась, который был старообрядцем, и навеки запретил всем потомкам отдавать ее иконописцу, чтобы тот руку Христа переписал и сделал благословение тремя пальцами, как по-новому в церкви положено. И что таких икон, неповрежденными и непереправленными сохранилось раз-два и обчелся, и поэтому ее можно очень дорого продать. Но тут я не знаю, права моя бабушка или нет.

Взгляд у старушки вдруг стал на удивление живым.

— Кто знает, может, и права, — сказала она. — Ты вот что, милый, черкни на всякий случай телефончик мой для твоей бабушки. Я-то уже вторую свою икону продаю, да и приятельницам моим продавать доводилось, ради куска хлеба, так я приблизительно знаю, как в Москве такие дела делаются, подсоблю уж, чтобы ее не надули и заплатили как надо, а то в таких делах только держись, обдерут как липку! Как бабушку-то звать?

— Пелагея Степановна, — глазом не моргнув, ответил Лешка.

— А меня, значится, Анна Ивановна. Так ты телефончик-то записывай, и я, значит, буду в виду иметь, что если позвонит Пелагея Степановна из Подольска, то это — твоя бабушка, и помочь ей надо.

— Записываю, — Лешка вытащил ручку и билет на пригородную электричку. Это был вчерашний билет до Москвы от станции, возле которой находится наша школа. Алешка намеренно вытащил билет, а не какой-нибудь другой кусок бумаги: билет был косвенным доказательством, что он действительно живет в Подольске и приехал поглазеть на Москву. И старушка, зыркнувшая на билет, окончательно убедилась в правдивости Лешкиных рассказов.

Она продиктовала свой телефон, который начинался на «175». Судя по номеру жила эта Анна Ивановна довольно далеко от центра, и, выходит, специально приезжала в центр, туда, где туристов побольше, чтобы продавать свои подделки.

— Я обязательно передам, — сказал Алешка. — А мы… Мы не будем вам больше мешать. Всего вам доброго.

— Всего доброго, ребятки, — откликнулась старушка.

И мы пошли дальше, и, дойдя до угла здания, где старушка уже не могла нас видеть, помахали Жорику и Илюхе на другой стороне: мол, у нас все в порядке, есть успехи.

— Что теперь будем делать? — спросил я.

— Наблюдать за ней надо! — сказал Алешка. — Ты видел — старушка не так проста! Как она запала на ценнейшие иконы, которые можно по дешевке приобрести! Она понимает, что бабулька из Подмосковья будет счастлива и по сто долларов за икону получить! И то, что Христос, поднимающий два перста, что Николай Угодник, у которого красная краска почти не поблекла и не потемнела — это почти наверняка семнадцатый век, а то и шестнадцатый, в крайнем случае — начало восемнадцатого, но и это тоже неплохо, на несколько тысяч долларов тянет, — это старушка, я думаю, тоже поняла. Я специально ввернул такие приметы, значение которых понятно только специалистам, только людям, очень хорошо разбирающимся в древнерусской живописи…

— Откуда ты только их знаешь, все эти приметы? — удивился я.

— Так мы ж их проходили на курсе древнерусского искусства, — в свою очередь удивился Алешка. — И когда нас на экскурсию в Третьяковку вывозили, нам тоже кое-что об этом рассказывали. Просто у тебя, видно, это выветрилось из головы, а у меня — нет.

Я вздохнул, не без зависти.

— Такое впечатление, что у тебя ничего из головы не выветривается. И зачем тебе это? Ясно ведь, что ты, со своими способностями, попадешь, скорей всего, в какой-нибудь аналитический отдел, будешь сидеть за компьютером, и такие знания в искусстве будут тебе, в общем, не нужны.

— Но ведь сейчас пригодились! — возразил Алешка. — И, я думаю, пригодятся еще не раз.

Я мог только согласиться. Сам-то я на уроках по истории искусства все больше скучал. Нет, записывал я все как надо, и урок мог ответить, но все эти апсиды, ангельские чины и шатровые стили так слипались в моей голове, что я, ответив, старался поскорее о них забыть. Помню только веселье, которое нас охватывало, когда заходил разговор о «ширинках». «Ширинками» в древнерусской архитектуре назывались, как выяснилось, эти пояски, отделяющие один ярус церкви от другого, и когда преподаватель говорил: «Как вы видите, в ширинках этой церкви появляется особый, новый узор», — мы, естественно, начинали тихо гоготать. Только эти проклятые ширинки в памяти и зацепились. А вот то, что рассказал Виталий Яковлевич, отложилось очень четко. Но ведь он почти не говорил об особенностях икон разных школ, и про разную живописную технику упоминал лишь постольку, поскольку это помогло в свое время раскрыть очередное преступление, связанное с произведениями искусства.

— В общем, — подытожил я, — занятная получается картина. Старушка — божий одуванчик, торгующая грубыми подделками, отлично разбирается в древнерусской живописи и готова хапнуть ценные иконы, стоимость которых она сразу просекла — как просекла и то, что получить их можно будет почти задаром. Надо понимать, у нее и большие деньги есть, и солидная клиентура, способная покупать такие иконы за настоящую цену… А это уже совсем другая история получается, так?

— Так, — согласился Алешка. — Поэтому… Смотри, если мы встанем вон у того киоска, то старушке будем совсем не видны, зато она будет видна как на ладони. И… Ага, к ней подходит покупатель!

Встав за стеной киоска, мы смотрели, как к старушке подошел молодой человек, как заговорил с ней, как отошел…

— В цене не сошлись или он ей, понимаешь, не понравился, — прокомментировал Алешка.

— Я другого не понимаю, — сказал я. — Ведь здесь, в центре Москвы, к ней запросто может подойти какой-нибудь человек, смыслящий в иконах, — реставратор, искусствовед или просто любитель старины. Неужели она нисколечко не боится, что поднимется шум, что она тут подделками торгует?

— Я думаю, у нее наготове отговорка, о которой говорил Виталий Яковлевич, — сказал Алешка. — «Ох, надо же, значит, эти молодые люди, что реставраторами назывались, икону мне подменили, а я, старая, и не заметила!..» Или что-то в этом роде… Но, вообще, то, что она не боится нарваться на знающего человека, о чем-то говорит. Стоит над этим поразмыслить. Ага, к ней еще кто-то подходит!..

На сей раз к старушке подошел явный иностранец. Он заговорил с ней, потом взял икону и стал вертеть ее в руках, осматривая.

— Очень может быть, что этот купит! — в возбуждении, я понизил голос до шепота, словно боялся спугнуть иностранца, хотя он был от нас довольно далеко, и, конечно, ни он, ни старушка не могли нас слышать, за уличным шумом и таком на расстоянии.

И точно — обменявшись со старушкой еще несколькими фразами, иностранец вынул бумажник. Собрался уже достать деньги, но, убрав бумажник, опять заговорил со старушкой. Однако, было понятно, что иностранца, что называется, зацепило, и что в конце концов он купит икону.

— Теперь Жорик с Илюхой должны вступить в дело! — прошептал Алешка.

Мы только собирались помахать друзьям, как увидели, что те бегут к переходу: поняв, что сделка состоится, они торопились не упустить покупателя.

— Скорее всего, следить за ним — дело дохлое, ничего интересного не нароешь, — сказал я. — Хотя… Да, мне сейчас мысль пришла в голову!

— Какая? — спросил Алешка.

— Он убежден, что икону купил подлинную. Значит, он либо собирается везти ее контрабандой, либо будет получать разрешение на вывоз, так?

— Или — третий вариант, — сказал Алешка. — Он не будет получать разрешения на вывоз просто потому, что посчитает: икона, доставшаяся ему задешево, не является особой ценностью, и на таможне ее пропустят без всяких разрешений. То есть, ему и в голову может не прийти, что он везет контрабанду.

— Тоже может быть, — согласился я. — Но мне, все-таки, кажется, что он попробует получить разрешение, чтобы у него не вышло никаких неприятностей. Вспомни, Виталий Яковлевич говорил, что при крупных интуристовских отелях всегда имелась такая услуга: помощь в правильном оформлении на вывоз купленных здесь произведений искусства. Так неужели в этой службе его не просветят, что он купил подделку?

— А если и просветят, то поезд, как говорится, ушел, — хмыкнул Лешка. — Где он будет эту бабулю искать?

— А если не просветят, а просто выпишут разрешение, то… — начал я.

Но Лешка меня перебил:

— Потом доскажешь! Смотри, иностранец платит — и уходит, забрав икону! И старушка собирается уходить!

Иностранец пошел дальше, к «Националю», а старушка, получше спрятав деньги и оглянувшись, направилась в противоположную сторону, вверх по Тверской. Мы отбежали к Центральному Телеграфу и спрятались за его застекленными входными дверями. Оттуда нам было видно, как старушка протопала мимо и перешла Газетный переулок. Выскользнув из-за дверей, мы припустили за ней.

Старушка оказалась на удивление живой и проворной. Свернув с Тверской в один из безлюдных переулков, она так прибавила ходу — откуда только прыть бралась!

Нам пришлось быть постоянно начеку, потому что раза два или три старушка оглядывалась. Мы, правда, успевали спрятаться.

— Во чешет, бабушка! — сказал я.

Лешка кивнул.

— Как будто ей скипидаром пятки намазали.

Мы двигались вслед за ней в путанице старых московских переулков и, в конце концов, выскочили на бульвар. Там старушка зашла в старый московский двор с аркой и решетчатыми воротами. Видно и здесь, как во многих московских дворах чужие автомобили не очень жаловали, а у автомобилистов, живущих в этом дворе, либо свой ключ от ворот имелся, либо их охранник пропускал.

Подбежав к воротам, мы увидели, что старушка вошла в левый угловой подъезд.

— Странно, — заметил я, — она дала нам телефон дальнего района Москвы, а сама живет в центре…

— С чего ты взял, что она здесь живет? — возразил Лешка. — Может, здесь живут люди, которым она должна отдавать часть выручки за икону. Надо сказать, место для таких людей вполне подходящее, довольно престижное.

— Зайдем в подъезд? — предложил я. — Выясним, кто там живет, и вообще…

— Пожалуй, не стоит, — ответил Алешка. — Еще нарвемся на нее. Может, лучше охранника расспросить?

Он указал на дверцу внутри арки. За такими дверцами раньше находились дворницкие. Теперь, вместо глухой двери там поставили красивую современную со стеклянным окошком. В окошке виднелось лицо охранника.

Выходит, точно охранник отпирал и запирал ворота, чтобы пропустить автомобили. Сквозь решетку ворот нам были видны две машины: белая «хонда» и синий джип «паджеро».

— Охранника?.. — я призадумался. Конечно, была вероятность, что, если старушка живет здесь, охранник может потом сказать ей о двух мальчишках, пристававших с расспросами… Но вероятность этого совсем небольшая. Эх, была не была!

Я прошел в ворота и обратился к охраннику.

Он отворил окошко и высунул голову:

— Чего тебе?

— Простите, мы только хотели узнать, правильно ли мы идем, — сказал я. — Понимаете, мы по объявлению. В газете было объявление, что покупают предметы старины и искусства, и указан телефон. Мы позвонили, нам объяснили, как доехать, если у нас есть что-нибудь интересное, и вот, получается, что нам надо в этот дом… Но мы хотели бы все-таки уточнить, по адресу ли мы пришли.

— А, так это, наверно, художники объявление давали! — сказал охранник.

— Какие художники? — спросил Лешка, подключаясь к моей игре.

— Ну, какие, это по номеру мастерской глядеть надо, — ответил охранник. — Видите, весь верхний третий этаж по трем сторонам двора, кроме передней, занят мастерскими художников, там и крыши стеклянные. Теперь-то художников мало осталось. Кто-то свою мастерскую всяким бизнесменам продал. Кто-то, удачливый, за границу умотал. Мастерские-то, они раньше государственными были, от Союза Художников, понимаете? А потом их приватизировали те художники, которым деньги нужны, и продают их потихоньку.

Охранники бывают словоохотливыми: скучно им весь день дежурить, вот они и рады возможности поболтать.

— Так что, — продолжал он, — работающих художников, считай, и не осталось. Только вот в мастерской номер три Буркалов Игорь Васильевич, старой закалки мужик, пейзажи рисует такие, в которых все как в жизни изображено и все понятно, в двенадцатой мастерской Цвиндлер Ефим Моисеевич, театральный художник, тоже немолодой уже, и в девятой — Васьковы, Евгений Петрович и Наталья Павловна. Это художники молодые совсем, и видно, из модных. Вон, это их «хонда» стоит. Да, и еще, конечно, в шестой мастерской, правда там не художник, а этот, как его назвать? Любитель искусств, коллекционер, так? Вроде, богатый мужик. Но его сейчас нету. Отъехал куда-то, иначе бы его «форд» на месте стоял. Я думаю, что это он объявление давал, но тогда вам подождать придется. И вообще, никого сейчас нету, кроме Васьковых. Буркалов, он по теплой погоде на несколько дней в деревню укатил, пейзажи писать, домик у него в какой-то деревеньке на Оке. Ефим Моисеевич с утра отбыл. Он вообще сейчас с утра до ночи трудится. Какой-то выгодный заказ ему перепал. Да, а телефон-то какой, по которому вы звонили? Давайте я сверю по номеру телефона, в какую мастерскую вам надо. Ведь номера телефонов всех жильцов у меня под рукой.

— Да в том-то и дело, что телефон был указан совсем другого района! — ответил я. — Сейчас подзабыл, и с собой мы не взяли, но он начинался то ли «466», то ли «476»… Нам так и сказали, что это телефон квартиры, а подъехать мы должны в центр, в мастерскую..

— Да погоди ты! — вмешался Лешка. — Ты что, забыл, что номер мастерской тебе сказали? Номер три! Только мы решили, что это номер квартиры…

— Точно! Номер три! — хлопнул я себя по лбу.

Буркалов?.. — недоуменно нахмурился охранник. — Тогда, ребята, вам не повезло. Он, как бы это сказать, человек не очень обязательный. Вполне мог бесплатное объявление засандалить, решив, что ему предметы старины нужны, да и забыть об этом объявлении. Хотя он-то себя великим дельцом считает. Раза два, по-моему, привозил из своих поездок иконы, в окрестных деревеньках купленные, и продавал их так, что месяц-другой мог жить безбедно. Хотя, по моему разумению, дурили его с ценами на эти иконы. И все равно… Да, а какой у него телефон-то квартиры? — охранник сверился со своими записями. — А, вот, телефон для срочной связи, если его в мастерской нет, 465-25…

— Все точно! — сказал я. — Я сейчас припоминаю, что такой телефон и был.

— А когда вы с ним говорили? — поинтересовался охранник.

Мы с Лешкой переглянулись.

— Позавчера, — сказал я неуверенно. — А то и в среду. Дело в том, что сегодня — первый выходной, а в учебные дни у нас нет времени на разъезды… Но когда мы спросили, можно ли подойти в субботу, он нам ответил, что да, конечно…

— Точно, Буркалов. В среду он еще, кажется, был в Москве… А чего ж вещей у вас с собой нет? — вдруг полюбопытствовал охранник.

— А мы список составили, чтобы зря не таскать, — я похлопал себя по карману. — Там есть громоздкое барахло: старинный корпус от часов, оклад от иконы, и всякое такое. Вот мы и думали — пусть он отметит, что возьмет, и цены проставит, а мы уж привезем, если сойдемся в цене…

— Разумно, — кивнул охранник. — И где вы все это набрали? Небось, на свалках и в выселенных домах?

— Именно там! — энергично отозвался Лешка. — Там, вообще, такое найти можно!

— Что ж, ребята, — сказал охранник. — Не мое, конечно, дело, но связываться с Буркаловым — дохлый номер. Поэтому, если совета хотите, ступайте и ищите других покупателей.

— А может, позвонить ему? — спросил я.

— Да там наверняка никто трубку брать не будет! — ответил охранник. — Он ведь один живет.

— Что ж, спасибо вам, — сказал я. — Пойдем тогда, поищем в другом месте. Мы еще кое-какие телефоны выписали, где люди хотят всякую старину купить.

— Идите, идите, — усмехнулся охранник. — Все правильно. В наши дни, как потопаешь, так и полопаешь, даже в вашем возрасте.

И мы с Лешкой удалились.

— Да здравствуют болтливые охранники! — сказал я, когда мы немного отошли от дома… — Сколько всего мы узнали!

— Если бы мы были взрослыми, он, может, так и не болтал, — резонно заметил Лешка. — А с ребятами что ж языком не почесать…

— Это ладно… — ответил я. — Но что мы теперь делать будем? К кому могла идти эта старушка? Живет там какой-то странный «любитель искусств», довольно богатый мужик. Но его сейчас нет дома, и вряд ли он стал бы давать ключ от своей квартиры какой-то старушенции. Дома только эти молодые художники, Васьковы…

Значит старушка должна была топать к ним. Но они, вроде, совсем другими делами занимаются. Им, модным художникам, незачем выпекать дешевые подделки. Да тут еще всплыло, что у Буркалова был свой интерес к иконам… А ты что думаешь?

— Есть у меня одна версия… — сказал Лешка. — Но давай-ка сначала осмотрим этот дом с задней стороны.

— Ты думаешь, с задней стороны можно как-то подобраться к мастерским по пожарной лестнице или другим способом? — спросил я.

— Угу, думаю, — кивнул Лешка. — Ты же знаешь эти старые московские дворы.

И мы, свернув в проход между домами, пошли по узкой дорожке.

С задней стороны дома и впрямь творилось невесть что. Там, спрятанные подальше от глаз, доживали свой век металлические гаражи, которые, наверное, еще для «Побед» ставили, и которые теперь, похоже, больше служили хранилищами всякого барахла. К ним приткнулись металлические контейнеры для мусора, и над этим окруженном стенами закутком нависало какое-то нежилое двухэтажное строение. И в этом строении и впрямь были внешние лесенки, по которым, если захотеть, можно было подняться на крышу соседнего дома.

— Если мы здесь поднимемся, — прикинул я, — то охранник нас точно не увидит. И пробираться нам надо вон на тот угол, потому что именно там подъезд, в который вошла старушка. Правда, старушка может и не иметь никакого отношения к мастерским, а мастерские — это так, совпадение.

— Совпадение такое, что просто совпадением его вряд ли можно назвать, — возразил Алешка. — Ты и сам веришь, что разгадка всему — в одной из мастерских. Хотя… — он задумался, наморщив лоб. — Хотя, возможно, в твоих словах есть доля правды, и тогда это объясняет неувязку, которая меня смутила…

— Так что у тебя за версия? — спросил я.

— Смотри, — Лешка вздохнул. — Ты согласен, что, по большому счету, вся эта возня с подделками — копеечный бизнес?

— То есть? — я не совсем понял.

— Ну, продают они одну икону от тысячи до двух тысяч рублей. Что-то идет старушке, что-то получает изготовитель подделки. Каждый день старушка с иконой стоять не может, да и на любую подделку время надо. Ну, допустим, старушка стоит по выходным. В месяц выходных дней бывает от восьми до десяти, так? Даже если какие-то иконы она умудряется продать за сто долларов, то все равно выходит, в лучшем случае, пятьсот долларов в месяц. А вернее, четыреста. Сто, скажем, идет старушке, триста — изготовителю подделок. И из этих трехсот он должен еще и краски купить, и хорошие доски, — все это сейчас стоит очень дорого. Да еще, наверное, какую-то сумму надо выделить старушке, на случай, если милиция к ней прицепится. Допуская, что изготовителю подделок остается долларов четыреста, все равно, это слишком маленькие деньги, чтобы такой бизнес представлял интерес для серьезных преступников.

— Но мы же решили, что старушек, скорее всего, несколько, иначе и затевать все не стоит, — сказал я.

— Решили, да. Но я исхожу из того, что у нее есть. У нас есть подделки, сработанные на очень примитивном уровне и очень примитивным методом сбываемые. Есть бизнес, который людям, желающим сорвать большой куш, не интересен. Есть Буркалов, остро нуждающийся в деньгах. Вспомни, мы же заглядывали во всякие художественные салоны и магазины. Хороший пейзаж маслом можно купить и за полторы тысячи рублей. При этом, понятно, магазину идут комиссионные, и художнику, выходит, достается немногим больше тысячи. Допустим, картины Буркалова стоят подороже, но, все равно, больше шести тысяч в месяц он вряд ли зарабатывает. А еще надо и на краски потратиться, и на холст, и на многое другое. Да и за приватизированную мастерскую, наверно, платить нужно порядком, а ведь нужно платить еще и за квартиру. Значит на жизнь ему вряд ли остается больше ста долларов. На сто долларов в Москве только-только протянешь… Пошли дальше. Он привозил какие-то иконы и продал их, пусть и очень дешево, по сравнению с их настоящей ценой. Но даже эта сделка пополнила его карман на какое-то время. Он — профессиональный художник, при всем при том, и владеет всеми техниками. Ему приходит в голову: зачем мотаться по деревням в поисках икон, когда можно их самому выпекать самым кустарным способом? Сам он продавать иконы не может, вот он и договаривается со старушкой, у которой какая-то подработка в этом доме. Уборщица она здесь, или что…

— Почему ты думаешь, что подработка? Может, она здесь просто живет? — спросил я.

— Потому что она дала нам свой домашний телефон. И этот телефон — не телефон Буркалова, а совсем другой, так? Я думаю, Буркалов эту старушку научил: мол, если вдруг будут у тебя спрашивать, как ты иконы продаешь и как вообще их можно повыгодней продать, то ты какой-то контакт налаживай, телефончик что ль оставляй, а если удастся хорошие иконы дешево купить и дорого продать, тем же людям, которым я в первый раз иконы сбыл, то я и тебя не обижу.

— Вполне может быть, — согласился я. — Так в чем загвоздка?

— Да в том как раз, что охранник ни словом о старушке не обмолвился, понимаешь? Ведь охранник, мы убедились, о жильцах знает практически все. И если, скажем, старушка прибирается в мастерской Буркалова, то охранник нам бы наверняка сказал: «Да вон, пройдите, там бабуля эта, Анна Ивановна, которая все о Буркалове знает, спросите у нее, когда он появится…»

— Но раз он ничего не сказал — выходит, он понятия не имеет, что между этой Анной Ивановной и Буркаловым существует какая-то связь, так?

— Так может, старушка вообще не отсюда, просто приходит…

— Приходит постоянно — и охранник не знает, к кому?.. Нет, у нее какие-то дела в этом доме или какая-то работа… Но когда ты сказал про «дела, не имеющие ничего общего с мастерскими», в голове у меня прояснилось! Конечно, она может быть домработницей у кого угодно, или просто уборщицей! А то, что она и Буркалов скрывают, что их что-то связывает, — это тем более настораживает!

— Все сходится, — согласился я. — Но тогда, получается… Тогда, получается, все это — затея бедного художника и бедной старушки, которые так добывают дополнительные средства на жизнь.

— Угу, — кивнул Алешка. — Понятно, картины сейчас продаются плохо, даже по смешным ценам в полторы-две тысячи рублей. Ты сам видел, покупателей в салонах мало, а выбор большой, художники рисуют много, и картин много висит, конкуренция. Может сложиться и так, что даже известный художник всего одну картину в месяц продаст, и — зубы на полку. Чтобы писать иконы, надо иметь специальное разрешение церкви, да и кто из серьезных покупателей станет покупать новодел? А вот писать иконы под старину, и продавать по бросовой цене, — хорошее ежемесячное подспорье.

— Но если так, — сказал я, — то и надо оставить их в покое, пусть кормятся. Конечно, действуют они, мягко сказать, не очень честно, и, наверно, можно доказать, что они какой-нибудь закон нарушают, но не наше дело им мешать: пусть люди имеют свой маленький доход.

— Все так, — сказал Лешка. — Но все-таки давай проверим все до конца. Ведь это только моя версия, и она вполне может оказаться неправильной, хотя, на данный момент, в нее укладывается все от и до. Нам надо подняться на крышу и постараться проникнуть в мастерскую номер три или хотя бы разглядеть — там эта старушка Анна Ивановна или нет. И не видно ли каких следов работы Буркалова. В смысле, следов того, что он подделывает иконы. Вот если мы все это найдем, тогда можно будет говорить, то мы довели дело до конца.

— Что ж, тогда, полезли, — согласился я.

И мы полезли вверх, по внешней лестнице, по крышам гаражей, держась напротив глухой стены того дома, к которому нам нужно было подобраться. Самым сложным оказалось пройти два с лишним метра по чугунной трубе прямо под карниз крыши дома, в который нам нужно было попасть. Труба была толстой и надежной: то ли газ подавался по этой трубе, то ли вентиляция так проходила — просто неприятно было идти, когда под тобой три этажа — то есть больше десяти метров до земли. Но как бы ни было, мы перебрались, и я с облегчением уцепился за металлические перильца на крыше.

— Их, наверно, сделали для тех, кто моет и чистит от снега стеклянные крыши, — сказал Лешка. — Ведь в мастерских у художников должно быть всегда достаточно света. Да, ты старайся идти так, чтобы тебя не было видно изнутри, а то если кто-нибудь случайно поглядит вверх, шуму не оберешься.

И мы пошли по краю крыши мимо стеклянных колпаков. Стекло, разумеется, было особенным, очень толстым, небьющимся, но все равно было боязно его задевать.

Вот так мы добрались до нужного нам угла дома.

— Сейчас мы как раз над тем подъездом, в который вошла старушка, — сказал я. — Рискнем заглянуть в одну из мастерских?

— Рискнем, — согласился Лешка.

Мы заглянули в один стеклянный колпак — и не обнаружили ничего интересного. В смысле, ничего для нас интересного, а так это было довольно красиво обставленное помещение с ковром, с журнальным столиком темного стекла и креслами и даже с пальмой в кадке. На стенах висели картины, но сразу было ясно, что это не мастерская художника, а жилое помещение. И уж точно это была не мастерская Буркалова.

Мы перешли к следующему колпаку. А там…

— Лешка, держи меня! — прошептал я. — Я сейчас точно упаду!..

У Алешки и самого глаза на лоб вылезли.

Мы увидели мастерскую явно преуспевающих художников. Картины были составлены одна к другой, холстами вверх, в двух углах, другие картины висели на стенах. На мольберте тоже стоял холст — по всей видимости, не законченный. Те картины, которые мы могли разглядеть, были очень яркими, с фантастическими видами из распахнутых окон, клоунами, улицами невероятных городов и так далее. Длинный стол, вроде верстака, вдоль одной из стен, был завален красками в тюбиках и коробках, большими альбомами для акварели, искусственными фруктами для натюрмортов, коробочками с углем и пастелью. На столе сидела деревянная кукла с подвижными суставами, которой можно придать любую позу. И сбоку к ней приткнулась большая пепельница цветного стекла. Рядом с этой пепельницей лежало несколько пачек дорогих сигарет. На другом столике возле тахты стояла новая и дорогая кофеварка. Не будь этих примет обеспеченности хозяев мастерской, по одному количеству новых, не открытых еще тюбиков красок можно было сделать вывод, что эту мастерскую занимает преуспевающий художник. Блуждая по художественным салонам, мы видели, что один тюбик живописной масляной краски стоит и двести, и триста рублей, а есть, видно, и из очень дорогого сырья произведенные, которые стоят по семьсот или восемьсот рублей.

Но не это главное. А главное, что были в мастерской красивая удобная тахта (о которой я вскользь упомянул) и красивое удобное кресло. И на этой тахте и на этом кресле… валялась одежда старушки! И не только одежда — ее седые волосы!..

— Не фига себе! — пробормотал я. — Что происходит?

— Тихо! — сказал Лешка, оправившийся от изумления. — Слышишь?

Мы услышали шум воды из ванной и потом сообразили, что слышим звуки из мастерской, потому что над длинным столом было открыто окно.

Мы услышали шум воды и чей-то голос, насвистывающий и напевающий. Голос был молодой, женский. Потом шум воды стих, и мы услышали, как шлепают босые ноги.

— Атас! — шепнул я в последний момент, и мы с Лешкой отпрянули от колпака так, чтобы нас нельзя было увидеть, посмотрев вверх. Но все же мы успели разглядеть закутанную в большое полотенце молодую красивую женщину, невысокого роста, хрупкую, с черными коротко стриженными, волосами…

— Ты понял? — прошептал я Лешке.

— Чего тут не понять? — ответил он. — Эта тетка — Васькова! Она и была старушкой! И это все меняет!..

— Меняет, да… — сказал я. — Но как она здорово нас провела…

— Здорово, — согласился Лешка. — Но мы ведь не ожидали подвоха и не приглядывались. Думаю, если бы мы хоть что-нибудь заподозрили, то сумели бы разглядеть, что старушка — такая же поддельная, как икона. Но неважно…. Эта Васькова — замечательная актриса, факт, раз способна к таким невероятным превращениям. Вопрос, зачем ей это нужно.

— Да, вопрос… — кивнул я. — Но послушай. Васьковы занимают девятую мастерскую. Если считать по колпакам — десять, одиннадцать, двенадцать… Двенадцатая — мастерская Цвиндлера, она же и последняя. А третья мастерская — мастерская Буркалова — она должна быть во-он там, совсем с другой стороны, совсем над другим подъездом. Видишь, вон тот колпак, третий по счету…

— Все точно! — согласился Лешка.

И тут мы совсем примолкли, потому что услышали, как хозяйка мастерской — Наталья Васькова — снимает телефонную трубку и набирает номер.

— Ну? — сказала она в трубку. — Так, значит, все в порядке. Разрешение на вывоз без проблем? И он ничего не заподозрил? Отлично! Хорошо, до скорого…

Она положила трубку и опять стала насвистывать веселенькую мелодию.

— Пошли, — поманил я Лешку. — Мы узнали достаточно, надо доложить…

Лешка кивнул.

— Да, надо сматываться. Вряд ли мы услышим или увидим еще что-нибудь ценное. Но перед тем, как спускаться, не мешало бы все-таки заглянуть в мастерскую Буркалова. Давай, к третьему колпаку с той стороны!

И мы стали осторожно пробираться в обратном направлении. Надо сказать, мы все еще не могли прийти в себя. У меня в голове вихрем носились самые разные мысли, идеи и предположения, сталкиваясь друг с другом и мешая друг другу. Думаю, в голове у Лешки было то же самое.

Единственно, что я мог сообразить: кто-то направил иностранца получать разрешение на вывоз к человеку, который, по всей вероятности, является сообщником Васьковых и что-то получает с их бизнеса… Но если так, то Жорик и Илюха, должны были проследить за иностранцем и узнать, кто его «взял на буксир» и доставил точнехонько, куда надо…

Но зачем Васьковой весь этот маскарад? Почему нельзя было нанять настоящую старушку?

В общем, вопросов была тысяча. Так и не найдя ответа ни на один из них, я, вслед за Лешкой, добрался до третьего стеклянного колпака.

Когда мы заглянули в него, Лешка присвистнул.

— Кажется, теперь я понимаю, что имел в виду охранник, когда говорил, что Буркалов бывает не слишком обязательным и может забывать о своих словах и обещаниях.

В просторной мастерской царил беспорядок. Картины лежали на сколоченных вручную стеллажах, несколько незаконченных полотен стояло на топчане под стеллажами, одна незаконченная картина — на мольберте. Рабочий стол был завален наполовину выдавленными тюбиками с красками, заставлен жестяными и стеклянными баночками с кистями и карандашами, на полке возле стола помещалась самая разнообразная посуда. Рядом с мольбертом, почти в центре мастерской стоял журнальный столик с тремя стульями. На столе валялись остатки последней трапезы: невымытые тарелки и стаканы, ложки, вилки. Там же стояли две пустые бутылки из-под пива. А возле топчана у стены — целая батарея пустых бутылок из-под дорогих спиртных напитков.

— Хорошо живет мужик! — хмыкнул Лешка. — В свое удовольствие.

Я кивнул.

— Если он так расслабляется, то не удивительно, что забывает обо всем. Но при этом он вкалывает, и дела у него идут… Интересно, а нельзя ли проникнуть в мастерскую? Вдруг он окно оставил открытым?

— Если и можно, то не имеет смысла, — сказал Алешка. — Мы выяснили все, что надо, и вот теперь нам и правда надо побыстрее связаться с остальными.

Но я уже подобрался к краю крыши и, перевесившись, одной рукой держась за ограду, другой толкнул окно. Окно поддалось.

— Открыто! — сообщил я. — Только притворено. Слушай, я попробую…

— Тогда и я с тобой! — сказал Лешка.

Перебраться с крыши на подоконник, а с подоконника соскочить вовнутрь оказалось не так сложно. Страшно немного, потому что все это приходилось проделывать на высоте трех этажей, но мы справились за две минуты.

Внутри беспорядок показался еще большим, чем выглядел снаружи.

— Да… — покачал головой Лешка. — Такой человек и толковый бизнес не сможет организовать, и иконы продаст задешево… А рисует он, кстати, здорово. Красивые пейзажи.

— Да, — согласился я. — Красивые.

Пейзажи Буркалова и впрямь были классными: тихими и спокойными. Рисовал он в стиле Левитана. Одна тема повторялась у него вновь и вновь, в разных вариациях: где над хмурым волжским разливом, на холме, рубленая церквушка стоит. Еще он довольно много рисовал весенний лес, когда на деревьях только-только листва появляется, и несколько картин было у него с кустами цветущей сирени. Я в искусстве не силен, хотя нам уже преподавали историю искусства и учили в нем разбираться, но и мне было видно, что эти картины действительно здорово нарисованы.

— Да, при всей безалаберности, к живописи он относится серьезно, — сказал Лешка. — Ну, что, пойдем на кухню? Если Буркалов все-таки участвует в подделке икон, то в духовке наверняка должны оставаться какие-то следы их «старения». Проверим все до конца, раз мы здесь.

— Да, конечно, — ответил я. Хоть и было практически ясно, что Буркалов — ложный след, и что надо сосредоточиться на Васьковых, но не мешало снять все подозрения. И духовка должна была дать ответ на все остающиеся вопросы.

Мы прошли на кухню.

— Надо еще и планировку запоминать на всякий случай, — сказал Лешка. — Ведь все мастерские строились одновременно, и планировка у них стандартная. Знание планировки нам может потом помочь… Ага, вот здесь ванная, вот туалет, здесь, налево, кухня, а направо — еще одна комнатка, вроде комнаты отдыха… Все ясно.

На кухне беспорядка было поменьше. Только в мойке лежали две тарелки и сковородка, да ведро с мусором было переполнено так, что крышка приподнималась.

— Да… — сказал я. — Не вынести мусор, уезжая на несколько дней?!

— Ну, мы с тобой уже представляем, что за человек Буркалов, — ответил Лешка. — Вонь, однако, от этого мусора…

— Может, окно открыть? — предложил я.

— Нет, — вздохнул Лешка. — Нельзя. Придется работать в отравленной атмосфере. Давай, побыстрее заглянем в духовку — и смоемся.

Мы открыли духовку, стали выдвигать находившиеся в ней противни, тщательно осматривая каждый.

— В этой духовке какие-то крошки и несколько пятен жира, — сказал Лешка. — Но вот насчет того, чтобы в ней иконы запекали… Ни кусочка отшелушившейся краски, ни единой деревянной щепочки, ни пятнышка почерневшего лака… Похоже, надо переключаться на Васьковых.

— Погоди секунду… — меня что-то насторожило, а вот что, я пока и сам не мог понять.

Я еще раз открыл духовку и заглянул в нее.

— Странно, — пробормотал я. — Да, странно…

— Что странно? — спросил Лешка, приседая на корточки и тоже приглядываясь.

— Смотри! — На поддоне валялось несколько обгорелых спичек. — Похоже, с духовкой у него были какие-то проблемы, не сразу зажечь удалось.

— Ну и что? — отозвался Лешка. — Если он зажигал ее, когда был не в лучшем виде… ну, выпивший… то, естественно, что с первого раза он мог ее и не зажечь. Небось, качало его, и спички гасли.

— А мог и тягу проверять, — сказал я. — Но зачем ему проверять тягу, если… И потом, когда человек набрался, он вряд ли станет готовить себе еду в духовке. Скорее всего просто спать завалится.

— Кто знает, что ему в голову могло прийти? — возразил Лешка. — Пошли скорее отсюда, здесь такая вонища!

— Да, вонища… — Я подскочил и стал оглядывать кухню.

— Ты чего? — удивился Лешка.

— Ищу старую газету.

— Газету? Зачем она тебе?

— Вывалить на нее мусор из ведра!

— Мусор из ведра?… Ты что, спятил?

— Вовсе нет! Но сначала… — я взялся за вентиль на трубе, закрывающий и открывающий подачу газа в плиту. — Будь внимателен. И принюхивайся.

— Да тут невозможно принюхаться! — возмутился Алешка.

— Вот именно! В том-то все и дело! Но ты постарайся!

— Погоди… — Лешка недоверчиво посмотрел на спички. — Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что с плитой может быть что-то не так! Человек, который не удосуживается мусор вынести, возится с духовкой, то ли тягу проверяя, то ли еще что, и после этого тщательно закрывает газовый кран! Причем от мусора идет такая вонь, что, даже если где-то в плите есть утечка газа, ее очень трудно почувствовать!

— Ты хочешь сказать, с плитой мог возиться не он? Но у человека бывают самые дикие идеи, когда он не трезвый…

— Ага, вот старые газеты… Давай-ка их расстелим, — перебил я, — я открываю газ, и мы ворошим мусор, и при этом стараемся принюхиваться.

И без лишних слов я повернул газовый кран, расстелил на полу несколько газет и вывалил на них содержимое мусорного ведра.

— Вот оно — что так воняло! — воскликнул я.

Среди мусора лежала вскрытая упаковка селедки — практически не тронутая, будто кто-то нарочно вскрыл ее и выбросил всю в мусор. Если до того противный запах был вполне терпимым, и за пределы кухни не просачивался, то теперь вонь стала такая, что у нас в глазах потемнело. Алешка подскочил к окну и попытался его открыть. Но шпингалет оказался старым и его заклинило, будто окно сто лет не открывали.

— Ну, значит, селедку он взял просроченную, несвежую, вот и все, — сказал Лешка, отчаянно возясь со шпингалетом.

— И не сообразил, что, если ее просто выкинуть в ведро, а не уложить в отдельный пакет и не забрать с собой, то за несколько дней в жаре и духоте эта селедка разложится так, что весь воздух отравит?

— Да послушай ты, если он был под градусом, то мог как угодно чудить…

— Ты думаешь так, как все… И даже так, как сам Буркалов подумал бы, вернувшись домой.

Он бы удивился и вони, и селедке в ведре, и тому, что газовый вентиль закрыт, но решил бы, что он просто забыл, как покупал селедку, как выкидывал ее потом и как перекрывал вентиль…

— А у тебя есть другая идея? — напрягся Лешка.

— Да. Кроме селедки, в ведре ничего вонючего нет. Картонные упаковки из-под пиццы, пластиковые коробки из-под творога, майонеза и сметаны, испачканные краской тряпки… Все то, что может лежать сколько угодно, и не может протухнуть. В духовке мы нашли следы жира — такие, которые остаются, когда, например, куриные окорочка жарят. Так где кости и прочие ошметки от съеденных окорочков?

Нет! Каков бы он ни был, но он собрал все пищевые отходы — все, что может протухнуть и унес, чтобы выкинуть по пути! Видно, лень ему было выносить мусор лишний раз. Ведь ведро надо было не просто вынести, а еще и вернуть его на место. А может, он на электричку спешил. У него дом на Оке, сказал охранник. Это значит, довольно далеко от Москвы. А на дальние расстояния электрички сейчас ходят редко: одну пропустишь, следующую будешь ждать часа два или три! На посуду он рукой махнул — это в его характере. Про селедку он точно решил бы, что это он в пьяном помутнении запустил ее не в пищевые отходы, а в общий мусор…

А между тем… — я аккуратно расправил упаковку, — расфасована селедка четвертого мая, двух недель не прошло, и срок годности у нее три месяца. Не могла она быть порченой… И… И… Принюхайся хорошенько, поближе к плите.

Лешка осторожно принюхался.

— И правда, — сказал он. — Не уверен, но, похоже, еще и запах газа появился.

Я быстро закрыл вентиль.

Итак, что мы имеем? — сказал я. — Окно, закрытое так, что его не откроешь, чтобы проветрить кухню; невесть откуда взявшаяся селедка, запах которой к возвращению Буркалова будет еще долго забивать все другие запахи; и утечка газа где-то на подводе к плите. Причем эту утечку из-за запаха селедки нельзя будет сразу обнаружить и, скорее всего, попытка зажечь спичку, чтобы согреть чайник, приведет к убойному взрыву.

— Ты хочешь сказать… — Лешка помедлил, обдумывая каждое слово. — Ты хочешь сказать, все это может быть сделано специально? Что кому-то нужно устранить Буркалова?

Я кивнул:

— Да.

— Только давай теперь уйдем с кухни, — предложил Алешка.

Я согласился, и мы вернулись в мастерскую, плотно закрыв за собой дверь.

— Хорошо, допустим, все это не твои фантазии, — сказал Алешка, подходя к открытому окну мастерской и переводя дух. — Но кому может мешать Буркалов?

— Откуда мне знать? — ответил я. — Единственное объяснение, которое приходит в голову: это как-то связано с теми иконами, которые он привез и продал какому-то антикварному дельцу. В любом случае надо выяснить все до конца. И тут мы сами не справимся. Нам нужны люди, соображающие в газовом оборудовании. Вот теперь нам надо звонить директору и советоваться с ним. Он сообразит, кого прислать, чтобы разобраться, правильные у меня подозрения или на пустом месте возникли. Так что, давай вылезать отсюда, искать таксофон…

— Зачем искать таксофон? — возразил Лешка. — Воспользуемся телефоном Буркалова?

— Правильно! — живо согласился я. — Интересно, почему самые простые вещи порой в голову не приходят?

— Потому что мы слишком много думаем о сложных, — усмехнулся Лешка.

И я набрал телефон директорского кабинета нашей школы.

— Да, слушаю, — раздался в телефонной трубке голос Осетрова.

— Товарищ полковник! — быстро заговорил я. — Это Карсавин и Конев. Мы в мастерской художника Буркалова, на которого, возможно, готовится покушение. И вообще, выяснили мы невесть сколько интересных вещей! Во-первых, иконы поддельные! Во-вторых, эта старушка — вовсе не старушка, а молодая художница, переодевшаяся старушкой! Такая Наталья Васькова, соседка Буркалова по мастерским!

— Давай-ка, Карсавин, помедленней и по порядку, — сказал полковник.

И я постарался изложить ему четко и последовательно все, что с нами произошло, и что мы узнали.

— Хорошо, — сказал Осетров после паузы. — А теперь передай трубку Коневу. Мне надо знать, как ему видятся все эти события.

Лешка взял у меня трубку и рассказал полковнику о всех событиях со своей точки зрения, дополнив кое-какими подробностями, о которых я забыл упомянуть, и подчеркнув, что не уверен в правильности моих догадок, что он сам уже обжегся, выстроив абсолютно ложную версию, но, что косвенные подтверждения моим догадкам есть, и что нужно их проверить. Если на Буркалова и впрямь затеяно покушение, то мы потом в жизни не простим себе, что дали его убить.

— Все понял, — сказал полковник. — Давайте адрес мастерской и ждите там. Я сейчас договорюсь, чтобы подъехали нужные люди.

— А от кого-нибудь еще сообщения уже поступали? — спросил Лешка.

— Нет, — ответил Осетров. — Пока ни от кого больше сообщений не было. В общем, ждите, раз уж оказались в мастерской. Да, я на всякий случай попрошу, чтобы они открыли дверь мастерской и зашли, поэтому на звонки в дверь не отвечайте: мало ли кто может позвонить — например, сосед захочет узнать, не вернулся ли Буркалов и нельзя ли у него спички одолжить. Поняли?

— Поняли, — ответил Лешка.

— Тогда сидите и ждите, — и Осетров положил трубку.

Что нам оставалось делать? Мы сидели и ждали. Болтали, рассматривали пейзажи, развешанные по стенам.

— Ты знаешь, — сказал Лешка, — в одном детективе Агаты Кристи картина послужила уликой, разоблачившей преступника. Как же этот роман назывался?.. Там шла речь о серийном убийце, которого никак не могли поймать, а потом мисс Марпл познакомилась с художником-любителем, и этот художник утверждал, что никогда не бывал в тех краях, где происходили убийства, а потом мисс Марпл увидела у него пейзаж с узнаваемым зданием и поняла, что художник врет… Я это к тому, что, наверное, можно по пейзажам определить место, где находится деревня Буркалова, и название деревни, и многое другое…

— Теперь ты не видишь самых простых вещей, — ухмыльнулся я.

— То есть?..

Я указал Лешке на картины, лежавшие на стеллаже одна на другой.

— Погляди, что там написано.

Лешка поднялся и прочел надпись на обратной стороне верхней картины: «Закат. Деревня Поплавцы. Буркалов И. В. 1996 год».

— Вряд ли деревень с таким оригинальным названием очень много, — сказал я. — Поэтому на подробной карте Подмосковья мы быстро ее отыщем. Тем более, мы приблизительно представляем где искать: на юго-востоке, так?

— Так… — кивнул Лешка. И вздохнул: — Кто знает, вдруг это нам еще пригодится.

Я тоже вздохнул.

— И правда, не знаешь, что нам может пригодиться. Вроде, мы уже много знаем, но, когда пытаешься все вместе собрать, постоянно возникают неувязки. То одно, то другое не укладывается. Мне все время мерещится, что отгадка где-то рядом, но вот только ухватить ее никак не могу.

— Мне тоже так мерещится, — сказал Лешка.

Тут мы услышали, как щелкнул замок во входной двери, и дверь открылась.

— Быстро приехали, — я взглянул на часы. — Меньше, чем за сорок минут.

— Если только это они, а не Буркалов неожиданно вернулся, — заметил Лешка.

Мы поглядели друг на друга, оцепенев от ужаса. Но наш испуг длился недолго, не больше одной секунды, потому что мы услышали голоса:

— Эй, ребята, где вы там? Показывайте, что стряслось!

— Наши!.. — я с облегчением перевел дух, и мы с Лешкой выскочили в прихожую.

Их было двое. Оба молодые и улыбчивые. Одного из них звали Резо, а другого — Никитой, причем Резо был белобрысый, курносый и синеглазый, а Никита — полная противоположность, вылитый грузин. Оба были экспертами из антитеррористического подразделения.

— Вот… — Мы провели их на кухню, где они сразу наморщили носы, и я как можно короче рассказал им о своих подозрениях.

— Что ж, посмотрим, — кивнул Никита. — Вот только окно не мешает все-таки открыть.

Он извлек из сумки плоскогубцы и еще кое-какой инструмент и стал возиться со шпингалетами. Минут через пять шпингалеты громко завизжали и окно отворилось. В кухню хлынул свежий воздух.

— Вот так-то лучше, — сказал Резо. — Теперь можно и с плитой разбираться. А вы, ребята, собрали бы пока мусор назад в ведро. И селедку лучше положить отдельно, в целлофановый пакет, и заклеить этот пакет клейкой лентой, скотч или упаковочная лента наверняка есть в мастерской, у художников всегда все материалы для упаковки картин под рукой. Если ваши подозрениях справедливы, то селедка может стать вещественным доказательством. Может, на упаковке и отпечатки пальцев сохранились…

— Ничего себе вещественное доказательство… — проворчал я, принимаясь собирать мусор.

— Ага! В буквальном смысле, преступник оставил пахучий след, — поддакнул Алешка, помогая мне.

Мы собрали весь мусор в ведро, в мастерской нашли целлофановый пакет без дырок и клейкую ленту и запаковали селедку так, чтобы запах не проникал наружу. Когда мы с этим управились, то и эксперты тоже закончили осмотр плиты и подходящей к ней газовой трубы. Теперь они стояли, переглядываясь.

— Да-а… — сказал Резо.

— Да-а… — эхом откликнулся Никита.

— Что? — не выдержал я. — Все правильно? Плита испорчена?

— Испорчена, — кивнул Никита. — И очень хитро. Вон там труба подпилена… В общем, если бы человек открыл газ, чиркнул спичкой и зажег духовку, то через две секунды рвануло бы так, что человека точно не было бы в живых.

— И, конечно, списали бы это на несчастный случай, — добавил Резо. — После взрыва никаких следов умышленных повреждений не осталось бы, а если бы что-то и осталось, то никто не стал бы эти следы искать. Раз, как вы говорите, широко известно, что Буркалов — мужик выпивающий, то и списали бы на то, что он в подпитии сначала открыл газ, потом забыл о нем и лишь спустя некоторое время зажег спичку.

— Злоумышленники, — проговорил Никита, — закрыли газовый кран, чтобы газ не начал поступать раньше времени и чтобы его не скопилось столько, что даже сквозь дух селедки Буркалов сразу различил бы его запах. И еще проверили спичками, плотно ли закрыт вентиль, нет ли утечки газа в духовку. Не сказать, что работали профессионалы во взрывном деле, но что люди очень умные и хитрые — это точно.

— Интересно, кому мог помешать мирный художник? — задался вопросом Резо.

— По тому, что мы знаем, ему что-то было известно о подпольной торговле иконами и, наверно, другими произведениями искусства, — сообщил Алешка. — Может, он узнал, что там не только подпольная торговля, но и что похуже, вот и решили устроить ему «несчастный случай».

— Вполне может быть, — вздохнул Никита. — А может быть и другое. Например, приглянулась его мастерская кому-то — помещение-то вон какое, в престижном районе, но Буркалов отказывался продавать эту мастерскую. Вот и решили, что проще устранить строптивого хозяина, а потом выкупить поврежденное помещение за бесценок… Да и тысяча других вариантов возможна. Ладно, это не наше дело, с мотивами и причинами пусть другие разбираются. А нам надо позвонить и сообщить, что ваш тревожный сигнал подтвердился, и получить дальнейшие инструкции.

— А нам надо с тем же самым позвонить нашему директору, — сказал я. — И потом, наверно, уходить через окно.

— Почему через окно? — удивился Резо.

— Как проникли, — объяснил Алешка. — Ведь охранник наверняка нас запомнил, и удивится, если мы выйдем из дома, хотя в дом не входили…

Никита тем временем уже набрал номер и говорил по телефону.

— Да… да… — говорил он. — Да, помещение оставлять без присмотра опасно, ведь хозяин может вернуться в любой момент… И к тому же, надо бы снять отпечатки пальцев с плиты и с подводки газа, ведь преступники наверняка не удосужились их стереть, уверенные, что все равно все сгорит. И еще дактилоскопистам придется исследовать упаковку от селедки. Вот благоуханная работка их ждет! — Он захохотал. Потом, положив трубку, сообщил: — Нам велено ждать до тех пор, пока не подъедут другие специалисты. А вы, ребята, можете звонить своему директору и смываться.

Я опять набрал номер директорского кабинета.

— Да?.. — прозвучал голос Осетрова.

— Все подтвердилось, — сказал я. — Кто-то хотел убить Буркалова таким хитрым способом. Что нам теперь делать?

— Через час будьте возле Киноцентра, у метро «Краснопресненская», — сказал Осетров. — Туда подойдет автобус, который заберет всех вас и привезет в школу.

— То есть, проводим общий сбор? — на всякий случай уточнил я.

— Да, — ответил полковник. — Только не опаздывайте. Да, и еще одно. Никому ничего не рассказывайте, что с вами было. Обменяемся всеми рассказами здесь.

— Понял, — и, положив трубку, я повернулся к Лешке.

— Двигаемся к «Краснопресненской», там будет автобус, который заберет всех нас. Еще и перекусить по пути успеем.

— Пошли, — кивнул Алешка.

Мы выбрались через окно на крышу. Резо и Никита подстраховали нас, а потом проследили, как мы переберемся по трубе на соседний дом и спустимся на землю. Увидев, что мы благополучно спустились, они помахали нам и отошли от окна.

— Кстати, неплохо было бы проверить, что делает эта Васькова, пока мы были на крыше, — сказал я.

— Неплохо бы, — согласился Лешка. — Но они не позволили бы нам гулять по крыше. Кажется, нам ясно дали понять, чтобы больше мы ни во что не совались.

— После всего, что мы сделали!.. — фыркнул я.

— Что поделаешь, — философски заметил Лешка. — Такие дела закрутились, что может они и правы, но…

— …Но все равно обидно, — продолжил я.

Лешка кивнул.

Мы прошли по путаным переулкам до самой «Арбатской», и там, перед тем, как спуститься в метро, купили себе пакет пончиков и бутылку «Спрайта».

— И все-таки, кто заинтересован в смерти Буркалова? — задал я вслух мучавший меня вопрос.

Лешка пожал плечами.

— Старый закон: ищи, кому это выгодно, — проговорил он.

— Да, но кому это выгодно?.. Кроме спекулянтов антиквариатом мне никто на ум не приходит. Ведь глупо думать, например, что его хотели устранить конкуренты — художники, чьи картины продаются хуже.

— Но не глупо думать, что это могло произойти из-за его мастерской, на которую кто-то польстился, — сказал Лешка. — Тут Резо и Никита правы.

Я покачал головой.

— Здание могло разворотить взрывом так, что оно никакому ремонту не подлежало бы. А если б и подлежало, то влетел бы этот ремонт в такую копеечку…

— Тут тоже варианты имеются… — протянул Лешка. — Впрочем, чего гадать? Со временем мы все узнаем.

— Это конечно, — сказал я. — Но ведь хотелось бы разобраться во всем самим, а не узнавать тогда, когда все самое интересное закончится.

— Конечно, хотелось бы, — сказал Лешка. — Но я думаю, нас вообще отстранят от этого дела, запретив даже кончиком носа в него соваться. Покушение на убийство — это не шутки.

Что говорить, Леха был прав, и мне оставалось только согласиться с ним.

Когда мы добрались до Киноцентра, там уже были Жорик с Илюхой, Вартанян с Валиковым и Ипатьевым и Вельяминов с Абраменко и Саврасовым. Практически сразу после нас подъехала та группа, что была на ВДНХ: Дегтярев, Боков, Егупкин и Стасов. А уж после них появились те, кто дежурил в Измайлово — Юденич и остальные. У Юденича в руках был большой целлофановый пакет, в котором лежало нечто, плотно запакованное в старые газеты.

— Что это такое? — сунулись мы к нему.

— Потом узнаете, — ухмыльнулся Юденич.

Мишка Астафьев тоже хмыкнул. А Гущин и Сухарев обменялись довольными взглядами.

Буквально через пять минут и автобус подошел, и мы, загрузившись в него, поехали в школу.

— Да, ребята! — подал голос Вартанян. — А Осетр всем велел приглядываться, настоящие старушки торгуют иконами или ненастоящие?

— Угу, всем, — ответили почти разом и Вельяминов, и Абраменко, и Гущин, и Дегтярев, и Юденич. И остальные закивали.

— Он нам еще сказал, как отличить настоящую старушку от переодетой «актрисы», — сообщил Дегтярев. — По глазам. Загримироваться можно как угодно, но молодые глаза очень трудно скрыть, и по глазам почти всегда виден возраст человека.

— Так вам попались старушки, сбывающие поддельные иконы? — оживился Юденич.

— Все потом! — ответил Дегтярев. — Осетр велел пока что молчать. Я ведь не спрашиваю, что за фиговина у вас и где вы ее достали.

— Верно, — ответил Юденич. — Это сюрприз.

— У нас у всех сюрпризы, так? — сказал Жорик. — А сюрпризы надо класть под елку.

— А в виде елки у нас Осетр получается, да? — откликнулся Боков, и все захохотали.

Вот так посмеиваясь мы и доехали до училища. Водитель посигналил, охранник открыл ворота, и мы, проехав через парк, остановились у нашего главного корпуса.

Сперва нас всех повели обедать: директор справедливо решил, что в городе, увлеченные своими заданиями, мы точно не будем есть. И только после обеда нас всех позвали в класс.

Мы прошли в класс, расселись по своим местам. Тогда директор заглянул к нам, убедился, что все мы сидим, как воспитанные, и опять исчез. Когда он снова распахнул дверь, то был не один, а с Виталием Яковлевичем и немолодым человеком в штатском. У нас уж был достаточно наметанный глаз, чтобы по осанке и выправке узнавать среди наезжающих к нам посетителей генералов, будь они хоть трижды в самом что ни на есть штатском-расштатском. Мы все чуть не присвистнули. Вот это да! Выходит, директор придает очень большое значение тому, что нам удалось сделать во время «практики», раз пригласил на подведение итогов таких людей!

Валентин Макарович вошел следом за гостями и еще раз оглядел нас, как нам показалось, не без довольной улыбки.

— Итак, начнем, — сказал он. — Виталия Яковлевича вы знаете. А второй наш гость — Николай Иванович, очень уважаемый человек.

Дело, с которым мы соприкоснулись, относится к тем, которые в его компетенции… Итак, с кого начнем? — он опять обвел нас всех взглядом. — Пожалуй, с Карсавина и Конева. На их долю выпало больше всего. Карсавин, Конев, прошу!

Мы с Алешкой вышли к доске и встали перед классом.

— И еще одно, — сказал Осетров. — Записывайте на доске, кратко, в виде пунктов «один», «два», «три» и так далее, ваши основные наблюдения и открытия. Можно даже какие-то пункты соединять между собой стрелочками. Так к концу всех отчетов мы и получим полную, и наглядную картину.

И мы с Лешкой стали рассказывать. К концу нашего рассказа на доске появились такие записи:

1. Имеется телефон, по которому нужно обращаться, если хочешь продать старинную икону.

2. «Анна Ивановна» — не Анна Ивановна, а художница Наталья Васькова.

3. Васькова с кем-то созванивалась и была довольна, что иностранец, получая разрешение на вывоз иконы, не раскусил подвох.

4. Кто-то хотел убить Буркалова Игоря Васильевича.

5. До этого Буркалов продал кому-то несколько старинных икон, которые по дешевке приобрел в деревне.

Не умолчал Лешка и о своих первоначальных подозрениях Буркалова и о том, как эти подозрения не подтвердились.

Следующими рассказывали Жорик и Илюха. То есть, в основном рассказывал Жорик, а Илюха поддакивал или уточнял какие-то подробности.

— Значит, так, — начал Шлитцер. — Мы с Илюхой сорвались за этим иностранцем, которого нам Лешка с Андрюхой передоверили. Идти далеко не пришлось. Иностранец завернул в «Интурист», а мы за ним сумели спокойненько в холл проскользнуть. В конце концов, и прикид у нас нормальный, и все такое. И в холле, значит, иностранец завернул к той стойке, где ключи от номеров забирают, а девушка за стойкой ему и говорит: «Что, можно вас с удачной покупкой поздравить?» Иностранец разулыбался и закивал, что, да, да, вот сейчас купил очень дешево. А девушка ему и говорит: «Это хорошо, что дешево, но, при всем том, икона-то старая, сразу видно, как бы у вас проблем с ее вывозом не было». Иностранец и всполошился: «Как это могут быть проблемы с вывозом? Я же ее честно купил!» Она и говорит: «Честно-то честно, но не мешало бы вам позаботиться о разрешении на вывоз. Вы не беспокойтесь, оно довольно просто оформляется, но лучше, знаете, пошлину уплатить, если ее назначат, чем лишиться покупки на таможне». Он и спрашивает, как, мол, это сделать. Она улыбается ему: «Нет ничего проще. Вон тот молодой человек, он все время здесь дежурит, чтобы помочь, если кому надо разрешение на вывоз. Он и проводит вас, и все оформит, и позаботится о том, чтобы вы это разрешение получили без всяких придирок». Иностранец, надо сказать, удивился: «Он что, может помочь с разрешением даже на такие произведения, которые, вообще вывозить нельзя?»

— И к нам тут еще подошел охранник, мол, что вы тут делаете, — вставил Илюха, — а мы и ответили ему, как заранее придумали, что родителей ждем. И больше нами никто не интересовался.

— Все точно, — кивнул Жорик. — А эта девушка улыбается и отвечает: «Молодой человек поможет вам избежать бюрократической волокиты. Вы ведь не хотите, чтобы вам разрешение на вывоз оформляли неделю?» «Какую неделю?! — возмущается иностранец. — Я уезжаю через два дня!» «Ну вот, — говорит девушка, — а он вам все сделает за несколько часов.» «Так ведь сегодня выходной!» — усомнился иностранец. «А это, — сказала девушка, — уже его проблемы». И позвала: «Олег! Олег Кириллович! Вы не подойдете? Здесь, похоже, есть дело для вас.» Тут подходит к ним какой-то пижон, прислушивавшийся к разговору с самого начала, впрочем, там их несколько болталось таких ребят в шикарной одежде, и мы еще приглядывались, кто из них может быть тем, о котором идет разговор. Так вот подходит этот Олег: в чем, мол, дело, будто ничего и не слышал. Девушка кивает ему, вот, мол, поговори с нашим гостем. Ну, Олег тут же говорит иностранцу: чего стоять, в ногах, мол, правды нет, давайте сядем, — и они садятся в кресла в стороне от других, и этот Олег берет икону и осматривает. «Нормальный случай, — говорит. — Собственно, можете и без разрешения везти, но я бы на вашем месте это разрешение оформил, чтобы накладок не было. Это, все-таки, девятнадцатый век… Вы когда уезжаете?» «Я? — говорит иностранец. — Во вторник.» «Ну, тогда, — говорит этот Олег, — все в порядке. Если вам не жалко пятидесяти долларов, то в понедельник мы все оформим без очереди… Ну, и пошлина, естественно, за ваш счет. Но пошлина будет небольшая, долларов двадцать.» «Я, — говорит иностранец, — во вторник улетаю, поэтому мне было бы желательно, чтобы разрешение было сделано до понедельника.» «Тогда она в сто долларов обойдется, — говорит Олег, — потому что сейчас выходной, придется людей беспокоить, они за лишние хлопоты захотят, конечно, двойную ставку». «Ничего, — продолжает иностранец. — Икона обошлась мне в сто долларов, а вы говорите, она дороже стоит. Так что можно и сто долларов выложить.» «Хорошо, — кивнул этот Олег. — Тогда как мы поступим? Вы со мной поедете все оформлять, или мне доверите икону часика на два?» Иностранец задумался, потом покосился на девушку за стойкой и говорит: «Ну, я вижу, вас тут все знают…» «Знают, — опять закивал этот Олег, — и могут гарантировать, что я всегда выполняю свои обязательства. Но вы-то меня не знаете, вот я и предлагаю вам поехать со мной, чтобы вы убедились: все будет сделано честно и законно.» «Я, пожалуй, вам доверюсь, — сказал иностранец. — Неохота никуда ехать, мне еще хочется по Москве погулять. Давайте часа через три встретимся здесь, в ресторане.» «Хорошо, — сказал Олег, — тогда сделаем так: я заберу икону, потому что на ее обратную сторону тоже надо поставить разрешительный штамп. Когда увидимся в ресторане, вы отдадите мне деньги в обмен на разрешение. Идет?» «Идет», — согласился иностранец. «Да, и еще одно! — сказал этот Олег. — Скажите мне ваше имя, фамилию, номер паспорта, номер визы… Эти данные должны быть внесены в разрешение на вывоз.» «Да, конечно, ответил иностранец. — Меня зовут Ханс Гьельструп, я гражданин Дании, а номер моего паспорта и визы… вот, перепишите.» Олег переписал нужные данные в блокнотик и вернул паспорт иностранцу. «Итак, ждите меня», — сказал он Гьельструпу. И вышел из гостиницы. Мы, чуть выждав — за ним…

— Но ничего интересного дальше не произошло, — сообщил Илюха. — Он прошел в сторону Большой Дмитровки и там завернул в жилой дом. На подъезде был кодовый замок, он набрал код и вошел. Видно, делал он это не впервые. Мы позвонили вам. Прошло больше двух часов, прежде чем он опять вышел. Прогулялся не спеша, глазея по сторонам, идти-то там до «Интуриста» минут пять. Однажды он остановился, достал бумажки, мы еще сумели разглядеть в бинокль, что, кроме бумажек, у него была сделанная «Полароидом» фотография иконы, на которой стояла печать, ну, и бумажки тоже были печатями усыпаны. В ресторан мы вслед за ним пройти не решились, но потом видели, как иностранец вышел из ресторана очень довольный с иконой и со всеми бумажками, и к лифту пошел. Видно, в свой номер. Тогда мы вам опять позвонили — и получили ваш приказ ехать к Киноцентру и ждать автобуса. Вот и все.

— Понятно, — кивнул Осетров.

— Можно один вопрос? — Мишка Стасов поднял руку.

— Пожалуйста, — кивнул Осетров.

— У меня вопрос к вам или к Виталию Яковлевичу, — сказал Стасов, вставая. — Я не понимаю, неужели этот Олег ничего не боится? Он так открыто обсуждал с клиентом, что поможет ему не совсем законным способом, что и ребята его слышали, и кто угодно услышать мог…

— Ну, на весь холл они не орали, — уточнил Жорик. — И сидели в креслах в стороне от остальных… Но разговаривали вполне свободно, без боязни, что кто-то может услышать.

— Да, это, скорее всего, вопрос к Виталию Яковлевичу, — сказал наш директор.

— Тут ничего странного нет, — проговорил Виталий Яковлевич. — По большому счету, в чем можно обвинить Олега? Он помогает сокращать бюрократическую волокиту, оформляя разрешение на вещи, которые так или иначе вывозить можно. Он помогает людям, пользуясь своими возможностями — разве это тяжкий грех? Ну, какая-то девушка, с которой он в «личном контакте», может схлопотать служебное взыскание за то, что взяла домой служебную печать…

— Как это? — вырвалось у Жорика.

— Да это же очевидно! — усмехнулся Виталий Яковлевич. — Как еще в выходные можно поставить печать на фотографии? Если бы дело только бланков касалось, то можно было бы сказать, что она взяла только пустые бланки с печатями… А печать должна храниться в сейфе, и брать ее домой — грубейшее нарушение инструкций. Но уголовного дела тут не заведешь, ведь ничего недозволенного к вывозу проштамповано не было. И даже если девица не отделается служебным взысканием и вылетит с работы, то что?.. Во-первых, она получает плату за риск. Во-вторых, многие галереи с удовольствием возьмут ее на работу «консультантом» — и глаз у нее наметанный, и все ее знакомые остались в том комитете, из которого ее уволили. И если галерее нужно будет срочно оформить разрешение на вывоз знатному клиенту, она обратится к кому-нибудь из своих бывших коллег, попросит пособить, ускорить, в пределах закона… А этот Олег, вообще практически чист получается. Это в советское время из-за ста долларов можно было человека в тюрьму посадить, а сейчас и тысячи бывает недостаточно. Его дело вообще сторона: он попросил, ему сделали, как — он понятия не имеет, но, в любом случае, государство ущерба не понесло, контрабанды не было, поэтому о чем говорить? Я так понимаю, эта девица квитанцию на оплату пошлины в Сбербанке выписала за пятницу. А то, что человек не в пятницу, а в субботу пошлину уплатил — это его дело. А разрешение на вывоз она пометила понедельником. Мол, с самого утра человек примчался, предъявил квитанцию и получил разрешение. А в понедельник с самого утра она первым делом номер этого разрешения и другие данные внесет в компьютер. Не подкопаешься, не придерешься.

— Но ведь в понедельник можно организовать проверку, еще до начала рабочего дня… — подал голос Егупкин.

— Кто этим будет заниматься? — спросил Виталий Яковлевич. — Для нашего ведомства это дело слишком мелкое, потому что нет угрозы ни безопасности государства, ни национальным интересам. За рубеж ведь едут грубые подделки. Конечно, можно спустить это дело милиции. Возможно, она и возьмется за это с радостью: разоблачит очередное «гнездо коррупции». А может, и до суда довести не удастся… И вообще, опыт показывает, что лучше таких, как этот Олег и девица с печатью держать на крючке. Такие люди ради хорошего отношения с нашей стороны и услугу необходимую всегда окажут, если попросить, и сами быстренько доложат, если узнают, что готовится к вывозу по-настоящему крупная контрабанда, а в итоге, и нам и таможенникам возни меньше… Правильно я говорю? — повернулся он к генералу Николаю Ивановичу.

— Совершенно верно, — кивнул тот, и мы впервые услышали его голос. — Надо бы еще проверить, не числится ли этот Олег среди наших добровольных помощников.

— Вот, вот, — закивал Виталий Яковлевич. — Тогда это тем более объясняет его смелость. Он, грубо говоря, выступает еще немного в роли провокатора. Как раз, может, и хорошо, что его услышат. Все иностранцы знают, какая мука связываться с любой нашей чиновничьей организацией, и, если есть человек, который за небольшие деньги готов получить разрешение на вывоз дозволенных к вывозу вещей — то почему бы этим не воспользоваться? Вот так. Надеюсь, я достаточно подробно все объяснил?

— Да, более чем, — ответил за всех нас Осетров. И повернулся к Жорику и Илюхе.

— Итак, что основное в вашем рассказе? Что мы запишем на доске?

— Во-первых, что какой-то Олег Кириллович оформил какому-то Хансу Гьельструпу разрешение на вывоз иконы, про которую наверняка знал, что она — грубая подделка.

— Пишите, — кивнул Осетров.

И Жорик записал:

6. Разрешение на вывоз поддельной иконы оформлено датчанину Хансу Гъелъструпу не ким молодым человеком, который называет себя Олег Кириллович.

— И еще, — сказал Жорик, — надо бы записать, что звонок этой «Анны Ивановны»-Васьковой был сделан либо этому Олегу, либо его сообщнице.

— Это твои догадки, — сказал Осетров. — Допустим верные. Но сейчас мы записываем только факты.

— Тогда… — подал голос Илюха, — наверное, мы можем записать, что разрешение на вывоз было получено не совсем законным способом и за дополнительные сто долларов. И еще, что человек, поставивший печать, не имел права держать ее у себя дома… — он покосился на Виталия Яковлевича.

— Второе — тоже пока лишь догадка, — сказал Виталий Яковлевич.

— Да, достаточно записать, что разрешение было оформлено с нарушениями существующего порядка, — кивнул полковник.

Так и записали:

7. Разрешение на вывоз было оформлено в выходной день, с нарушениями, и за сто долларов побора.

— Теперь, — сказал Осетр, — следующая группа: Вельяминов, Абраменко, Саврасов!

Они вышли к доске, и слово взял Абраменко:

— Нам сообщить особенно нечего, кроме того, что одну старушку, торгующую иконой, мы на Арбате встретили. Икона точно поддельная, пузырьки на ней виднелись, а старушка — неподдельная, факт! После вашего предупреждения, мы и так и сяк к ней приглядывались, и можем с уверенностью заявить, что это действительно старушка, а не переодетая молодая женщина. На иконе изображен Иисус, но изображение, если честно, разобрать не так-то просто, такое оно закопченное и потемневшее. Старушка простояла около часа, потом у нее купила икону довольно модно одетая женщина, за тысячу рублей. Тут мы разделились. Олежка… Вельяминов отправился за покупательницей, а мы с Алешкой Саврасовым рванули за старушкой. Старушка ушла совсем недалеко, в дом на Сивцевом Вражке. Явно, она живет в этом доме, потому что код подъезда набрала на память: вряд ли старый человек может удержать в памяти несколько кодов, кроме кода собственного дома. Да, по пути она зашла в магазин, купила молоко, хлеб, макароны, два яблока, два банана и банку кошачьего корма. Мы прождали ее возле дома часа полтора, но она больше не появлялась. Мы вернулись на Арбат, встретились с Олегом, позвонили вам и получили распоряжение двигаться к автобусу. Вот и все.

— А я, — сообщил Вельяминов, — пошел за этой женщиной, вместе с ней сначала в «Смоленский» завернул, где она купила конфет и колбасы, и сыру дорогого, а потом зашла в цветочный магазин, купила букет цветов. Позвонила по мобильному и велела шоферу часа через два подать машину в Трубников переулок, а туда она сама, мол, пешком дойдет. Я и припустил бегом в Трубников, ее обгоняя. Ну, и стал бродить там, будто жду кого-то. Эта тетенька появилась, свернула к подъезду, поздоровалась со старушками на лавочке. Одна из старушек и говорит ей: «Опять, Надежда Ильинична, идете тетушку проведать? Забаловали вы ее совсем!» «Да как же не побаловать! — ответила тетка. — Она ж у нас совсем старенькая и одинокая, надо ж хоть какую радость ей доставить. Вот и продукты и икону ей купила редкую, а то жаловалась она, что пристойной иконы Христа у нее нет…» «И сколько ж вы за эту икону отдали?» — поинтересовалась другая бабуля. «Ой, и не спрашивайте, потому что лучше цену и не называть!..» И с тем в подъезд вошла. А когда она в подъезд вошла, одна бабуля и говорит другой: «Везет Настасье Кузьминишне! Вон, какие у нее родственники, как обихаживают!» «Везет-то везет, — отозвалась другая, — да только ведь не за просто так они стараются. Квартира-то у нее вон какая, трехкомнатная, прямо при Арбате, и еще неизвестно, захочет она эту квартиру родственникам оставить или что другое с этой квартирой учудит». Ну, словом, обычная старушечья болтовня дальше пошла, и это неинтересно. Я подождал для порядка, болтаясь поблизости, пока ее автомобиль с шофером не подъехал, новехонький такой «ауди», последней модели, весь серебристый, и эта женщина вышла, села в «ауди» и уехала. Я на всякий случай номер машины записал. Вот и все.

После недолгого обсуждения, суть того, что удалось выяснить этой группе, была изложена так:

8. Арбат: старушка подлинная, икона поддельная. Можно найти и продавщицу иконы, и покупательницу, и саму икону, если понадобится для экспертизы.

— Очень хорошо! — кивнул Осетров. — Теперь — группа, которая была на ВДНХ.

К доске вышли Егупкин, Боков, Дегтярев и Стасов.

— У нас приблизительно то же самое, — сообщил Володька Дегтярев. — Старушка подлинная, икона поддельная. Отличие в том, что «наша» старушка продавала икону с Иоанном Крестителем. Продала она ее американцу, живущему в гостинице «Космос», за пятьдесят долларов. Американца зовут Грэг Томпсон, это нам удалось выяснить. Он поинтересовался у девушки за стойкой, когда забирал ключ от своего номера, нужно ли оформлять разрешение на вывоз дешевой иконы. Девушка позвала какого-то консультанта, и тот, улыбнувшись, заверил американца, что на вывоз этой иконы разрешение не нужно. Однако, если мистер Томпсон хочет, они позаботятся о разрешении, чтобы уж точно не возникло вопросов на таможне. Американец поблагодарил и сказал, что решит к понедельнику, обращаться к ним за помощью или нет, потому что все равно сейчас выходные. Когда американец поднялся к себе в номер, консультант тихо сказал девушке: «А этого мистера Томпсона здорово прокатили! Такую поганую подделку ему впихнули! Но не наше это дело, глаза ему открывать. Если что, мы убедим его, что икона ценная, и разрешение ему справим… И сами подзаработаем!» И он засмеялся, и девушка тоже засмеялась. Вот и все. Понятно, что ловить там нечего. Что до старушки, то за ней Егупкин и Стасов следили, пока мы с Боковым в холле гостиницы были.

— Да, за старушкой мы проследили, — сообщил Колька Егупкин. — Она живет на Проспекте Мира, неподалеку от Сухаревской площади. Адрес у нас записан. То есть, квартиру мы не знаем, но знаем дом и подъезд, и, если будет надо, то легко вычислим, в какой квартире она живет. Мы там повертелись некоторое время, но старушка больше не выходила, и в подъезд никто не входил. И ничего по пути эта старушка не покупала, просто зашла в дом — и все.

В итоге этих сообщений, на доске появилась еще одна запись:

9. ВДНХ: старушка подлинная, икона поддельная. Обстоятельства вокруг разрешения на вывоз иконы — чистые, без нарушений.

— Так… — сказал наш директор. — «Группа Христа Спасителя», прошу.

К доске вышли Вартанян, Валиков и Ипатьев.

— У нас приблизительно то же самое, — сообщил Вартанян.

Говорил он быстро, с напором, иногда глотая слова:

— Начнем с того, что у храма Христа Спасителя никаких старушек не было. Поэтому мы в сторону Балчуга и Ордынки пошли. Там ведь и достопримечательностей много, храмов знаменитых и прочего, да, в конце концов, и Третья ковская галерея там. А где ж еще иконами торговать, подумали мы, как не возле музея, где выставлены вообще самые лучшие иконы в мире.

— Помедленней, Гурген, — прервал его наш директор. — Сбавь обороты и не части. А то тебя скоро все понимать перестанут, если уже не перестали.

Вартанян перевел дух и заговорил помедленней.

— В общем, в окрестностях Третьяковки и увидели мы одну такую старушку. Старушка подлинная, икона поддельная. Я, значит, подошел к старушке и говорю: «О, совсем старая икона, из таких, которые мой отец собирать любит. Слушайте, ребята, наверно, и продают дешево, а?» И к старушке повернулся: «Бабушка, ты сколько за свою икону хочешь?» Она и говорит:

«Да мне бы, милый, хоть за тысячу рублей ее продать, хотя она, небось, намного дороже стоит, но очень деньги нужны…»

— В общем, — поспешно сообщил Вартанян, — мы кое-чего добились. Мы, конечно, не выяснили, где живет старушка, но зато мы знаем, что она часто стоит возле Третьяковки, и знаем, с помощью какого трюка она внушает покупателям, что заключение «икона исторической ценности не представляет» — это фикция, которую ей, старушке, делают за взятку. Вот.

Очень хорошо, — сказал Осетров. — Итак, что мы запишем?

Записали следующее:

10. Ордынка (Третьяковка): старушка подлинная, икона поддельная. С разрешением на вывоз все чисто, без нарушений.

— Что ж, — сказал Осетров, — у нас остается последняя группа — те, кто ездил в Измайлово.

Прошу!

К доске вышли Юденич, Астафьев, Гущин и Сухарев.

— Значит, так, — сообщил Юденич. — Нужная старушка нам тоже попалась. Старушка подлинная, икона поддельная. А в остальном… Вот!

И он бухнул на стол директора свой большой пакет.

— Что это?.. — спросил Осетров.

— Икона! — широко ухмыляясь, объяснил Юденич. — Мы сами и сделались покупателями!

— Но я же… — Осетров грозно нахмурился. — Я запретил!

— Осмелюсь доложить! — Юденич вытянулся по струнке, но без преувеличенной дурашливости Валикова. — Мы все обсудили и решили, что это Вельяминову вы запретили, а нам, наверно, можно!

— Та-ак!.. — язвительно протянул наш директор.

— Он не виноват! — вмешался Мишка Астафьев. — Это я его подбил!

— Почему — ты? — фыркнул Мишка Гущин. — Мы все вместе его подбили! И, может, я — в первую очередь!

— И, в конце концов, все здорово получилось! — подал свой голос и Колька Сухарев.

— И вовсе меня никто не подбивал! — сказал Юденич. — Это я всех завел! Первая-то мысль, что неплохо бы купить икону, чтобы у нас на руках был образец для экспертизы, моя была!

— Да у тебя даже не мысль была, а так, предложение! — сказал Гущин. — Ты даже слово «купить» не произносил. Ты просто сказал: «Интересно, а удастся ли нашим добыть хоть одну икону для экспертизы, и чтобы вещественное доказательство на руках было?» Вот мы на тебя и навалились, когда старушку с иконой увидели: давай, мой, покупай, если денег не жалко!

— Стоп, стоп, стоп! — сказал Осетров. Он выдержал паузу — а потом вдруг рассмеялся. — Ну ладно, показывайте, что за чудо искусства вы раздобыли?

Юденич достал икону и поставил на доску, на обозрение всему классу.

— Вот! — указал Юденич. — И пузырьки видны, и все, как положено.

— М-да! — процедил Осетров. — И сколько это стоило?

— Мы за тысячу триста рублей сторговались… — ответил Юденич.

— И у вас были с собой такие деньги? — прищурился Осетров. — Вы же знаете, в школе нельзя при себе иметь больше пятидесяти рублей на неделю. Нарушил правило?

— Не нарушал! — горячо ответил Юденич. — То есть, почти не нарушал… У меня была с собой кредитная карточка. О кредитных карточках ничего не говорилось, и потом, на нее ведь все равно ни в школе, ни во всех окрестностях купить ничего нельзя! Я ею до того ни разу не пользовался, честное слово, мне родители ее дали, чтобы была на случай каких-нибудь крайних непредвиденных обстоятельств, и мне было жутко интересно самому проверить, как она работает!

— По-моему, — сказал наш директор, — если в школе запрещены мобильные телефоны, то же самое относится и к кредитным карточках. Это же ясно, как дважды два!

— Да нам всем было интересно поглядеть, как она работает! — вступился Астафьев. — Какашка нам показал кредитную карточку, так мы на него и насели: давай попробуем, давай попробуем!.. Он еще долго сопротивлялся! А потом, когда мы с бабулей договорились, мы быстренько сбегали в гостиницу «Измайлово», там банкоматы есть, и… и вот!

— Ладно! — махнул рукой Осетров. — Насчет кредитных карточек я еще подумаю… Это наши внутренние дела, нашим гостям не интересные. Рассказывайте лучше, что вам выяснить удалось.

— Ну… — начал Юденич, — как мы уже сказали, старушка настоящая, икона поддельная. Насчет иконы сами видите: мы спектакль разыграли еще тот! Я изображал американского мальчишку, сына наших эмигрантов, вместе с родителями приехавшего погостить на родину и встретиться с друзьями, а ребята мне подыгрывали. Здорово получилось — хоть на пленку снимай! Я брожу по Измайлово, чтобы поглядеть матрешек и другие поделки, которые в Америке — роскошный подарок! А уж старая икона — шикарный подарок. И бабуля совсем поверила, когда я сказал: «Все, покупаю, только у меня наличными такой суммы с собой нет, я сейчас сбегаю, по карточке сниму», — и махнул карточкой у нее перед носом. Тут она совсем поверила, что я американец, и согласилась нас подождать. А когда мы икону запаковывали, я и говорю: «Да, кстати, а пропустят меня через границу с этой иконой? Ведь она старая и ценная, могут и придраться…» А старушка и объясняет: «А ты, милый, ступай к гостиничному комплексу «Измайлово», там несколько человек крутятся, помогут тебе оформить разрешение на вывоз. В основном, правда, они стараются с иностранцами работать, потому что те им за хлопоты больше платят. Да вы их сразу найдете, только мой вам совет, ищите такого Виктора Григорьевича, он — молодой еще человек, брюнет и с бородой черной, и в кожаной куртке всегда. Про него-то я знаю, что он не подводит. Я ведь уже третью свою икону здесь продаю. Только, милый, твои родители понадобятся, потому что ты еще несовершеннолетний, и на тебя выписывать разрешение нельзя!» «Что ж, — говорю я, — спасибо вам. Поговорю с отцом, может он к этому Виктору Григорьевичу и подъедет, если при нашей гостинице таких же людей нет. Нам-то все быстро надо будет сделать, мы в среду уже назад улетаем!» «Он-то сделает, милый, точно, сделает!» — заверила бабуля, и на том мы расстались. Вот! Теперь можно не только экспертизу иконы проводить — можно, если понадобится, кому-нибудь пойти туда, под видом моего отца, и с этим Виктором Григорьевичем контакт наладить, показав ему эту икону и попросить помочь с разрешением на вывоз. Хотя, мы так понимаем, этот Виктор Григорьевич ничего незаконного не делает. Ну, отвозит поддельные иконы в экспертный отдел Третьяковки или куда-то еще, получает справку, что художественной ценности икона не представляет и вывоз ее разрешен. А что берет с людей за такие услуги по сто или сколько там долларов, так они ж сами на это согласны… Да, ну и потом мы, конечно, проследили за этой старушкой. Она живет на «Бауманской», на Большой Почтовой улице. Точный адрес у нас записан, найти бабулю, если понадобится, не составит труда.

— Неплохо поработали, — усмехнулся Осетров. — Итак, что мы запишем?

Юденич, Астафьев, Сухарев и Гущин, посовещавшись, сделали такую запись:

11. Измайлово: старушка подлинная, икона поддельная. Адрес старушки известен. Известно, что есть «жучок» Виктор Григорьевич, помогающий старушке обманывать иностранцев, потому что, якобы, только он может сделать разрешение на вывоз такой «ценной» иконы.

— Очень хорошо! — сказал Осетров. — А теперь сосредоточьтесь и внимательно поглядите на все пункты вместе. Есть у кого-нибудь хорошие идеи, какие тут скрытые связи можно установить?

И мы задумались. Пожалуй, для вашего удобства я воспроизведу весь список целиком, чтобы и вы могли охватить его глазом и тоже подумать.

1. Имеется телефон, по которому нужно обращаться, если хочешь продать старинную икону.

2. «Анна Ивановна» — не Анна Ивановна, а художница Наталья Васькова.

3. Васькова с кем-то созванивалась и была довольна, что иностранец, получая разрешение на вывоз иконы, не раскусил подвох.

4. Кто-то хотел убить Буркалова Игоря Васильевича.

5. До этого Буркалов продал кому-то несколько старинных икон, которые по дешевке приобрел в деревне.

6. Разрешение на вывоз поддельной иконы оформлено датчанину Хансу Гьельструпу неким молодым человеком, который называет себя Олег Кириллович.

7. Разрешение на вывоз было оформлено в выходной день, с нарушениями, и за сто долларов побора.

8. Арбат: старушка подлинная, икона поддельная. Можно найти и продавщицу иконы, и покупательницу, и саму икону, если понадобится для экспертизы.

9. ВДНХ: старушка подлинная, икона поддельная. Обстоятельства вокруг разрешения на вывоз иконы — чистые, без нарушений.

10. Ордынка (Третьяковка): старушка подлинная, икона поддельная. С разрешением на вывоз все чисто, без нарушений.

11. Измайлово: старушка подлинная, икона поддельная. Адрес старушки известен. Известно, что есть «жучок» Виктор Григорьевич, помогающий старушке обманывать иностранцев, потому что, якобы, только он может сделать разрешение на вывоз такой «ценной» иконы.

— Что ж, — сказал директор, видя, что пауза затягивается. — Может, наши гости хотят пока что-нибудь сказать? Виталий Яковлевич?

Виталий Яковлевич поскреб подбородок.

— Подделка, конечно, самого низкого качества, — сказал он, рассматривая икону. — Рассчитана на людей ничего не смыслящих в этом.

Принять ее за хорошую работу можно только издали, при определенном освещении… Если б на, например, на сцене стояла. В общем, я бы казал, что, скорее всего, мы имеем дело с мелким мошенничеством. Впрочем проверить надо. Я почти не сомневаюсь, что кого-то из троих известных нам «оформителей разрешений» — либо этого Олега Кирилловича, либо безымянную пока девушку, ему помогающую, либо Виктора Григорьевича с черной бородой — наши давно обработали, и они добросовестно предоставляют нам нужную информацию. Не удивлюсь, если и все трое подписаны, потому и участвуют в мошенничествах, не особо боясь последствий. Знают, что мелкие грехи им простятся, если они вовремя доложат о попытке крупной контрабанды… Вы как думаете, Николай Иванович?

— Похоже на правду, — кивнул генерал. — Но давайте послушаем, что ребята скажут. Мне интересно, что в их головах варится.

Жорик поднял руку.

— Да, Шлитцер? — сказал Осетров.

— У меня идея такая, — Жорик встал, — что врага надо бить его же оружием!

— В смысле? — Осетров не очень понял, да и все мы, надо сказать не врубились.

— Я о том, что хочется этой Васьковой разыгрывать старушку — ну и пусть ее! Я предлагаю переодеть меня «бабушкой Алешки» — вы мои способности знаете, я старушку отменно сыграю. Икону мне какую-нибудь подберете, и позвоню я по этому телефону, и сойдусь напрямую с этой Васьковой! «Добрый день, милая, это здесь, что ли, икону могут купить?» — изобразил Жорик дребезжащим старушечьим голосом. — Нужно только грим навести, вены там вздувшиеся, старческую кожу, седой парик нахлобучить — это пара пустяков! Представляете — две поддельные старушки лицом к лицу! Это ж умереть можно будет!

— Может, и можно будет, — Осетров старался говорить сухо, но улыбку сдержать не мог, — только это не выход.

— Но почему?! — заспорил Жорик. — Я столько ценного узнать смогу…

— Кто его знает, сможешь или нет, — сказал Осетров. — А вот что влипнуть ты сможешь и насторожить всю их компанию, это да. Начнем с того, что вовсе не факт, что ты с Васьковой встретишься. Скорей всего, встречаться по поводу продажи иконы ты будешь совсем с другими людьми…

— …И эти люди почти наверняка мне предложат где-нибудь с их подделками стоять! — выпалил Жорик.

— Опять-таки, то ли предложат, то ли нет, а риск для тебя слишком большой. Нет, не дам я разрешения на эту авантюру, — сказал наш директор.

Жорик немного скис.

— Но прошу хотя бы эту идею иметь в виду, чтобы воспользоваться ею, если необходимость возникнет, — сказал он. — Вы же знаете, что актер я первоклассный! Как я Бабу Ягу играл, и…

— Хорошо, — кивнул Осетров. — Иметь в виду будем. Садись. — Он повернулся к поднявшему руку Володьке Дегтяреву. — Слушаем тебя.

— Меня удивляет, — сказал Володька, — что один случай довольно резко отличается от остальных. Тот случай, что на Тверской. Всюду были настоящие старушки, а тут — молодая женщина, переодетая старушкой. Всюду было организовано так, чтобы разрешение на вывоз можно было получить без нарушения каких-либо правил и законов, а тут — человек забирает из конторы на выходные служебную печать, и не просто служебную… она ведь наверняка гербовая, государственная, так?.. и дальше готов мухлевать с документами, оформив кое-что задним числом, то есть, действует, рискуя всей карьерой и почти подставляясь под уголовное дело, и ради чего? Ради лишних пятидесяти долларов?.. Но это же несерьезно! Почему было не уговорить этого датчанина подождать до понедельника и сделать все без нарушения правил? И здесь же странным образом возникает попытка убийства этого художника, Буркалова, — соседа по мастерской, одного из главных действующих лиц этой странной истории, Васьковой! Очень странно!

— Хорошо, — сказал директор. — Еще идеи есть?

Лешка Конев поднял руку.

— Я хотел бы спросить у Виталия Яковлевича… Виталий Яковлевич, вам очень много известно о том, что в мире искусства делается. Вы не знаете случайно, сколько Васьковы получают за свои картины?

— Почему же, знаю, — улыбнулся Виталий Яковлевич. — Оба они — художники модные, поэтому и работы их стоят немало. Евгений Васьков получает от двух до трех тысяч долларов за полотно. Наталья Васькова — поменьше, от тысячи до полутора тысяч долларов, но и это по нашим временам очень хорошо.

— Я приблизительно так и думал, — сказал Лешка. — На своих картинах они могут зарабатывать приблизительно по пять тысяч долларов в месяц на двоих. А с поддельной иконы им выходит не больше чем по двадцать пять долларов, учитывая, что и труд старушек надо оплачивать, и многим другим платить, чтобы все шло без сучка и задоринки. То есть, я исходил из расчета, что в среднем им удается сбывать подделку за восемьдесят долларов. Возможно, я и преувеличил, хотя думаю, что не намного. Сколько подделок они могут сделать в месяц и скольких старушек нанять, чтобы эти подделки реализовать? Ну, допустим даже по пять икон в день, сто пятьдесят в месяц. Получается четыре с половиной тысячи дохода в их карман. Меньше их дохода как самостоятельных художников, и к тому же, если они делают по пять икон в день, у них, наверное, на свои картины времени не остается. А ведь им выгоднее написать еще картину на продажу, чем наштамповать пятьдесят икон! Об этом я уже говорил, когда мы отчитывались: это слишком дешевый бизнес! Если уж делать подделки для всей Москвы, то делать их лучшего качества — я думаю, это у них не так много времени заняло бы — и сбывать их можно было бы долларов по сто пятьдесят, по двести. Да и еще ведь расходы на доски, на краски… Получается много суеты и напряга ради того, чтобы остаться в убытке, по сравнению с тем, что они иначе могли бы заработать. Вот это я и хотел бы особо отметить. И еще. Если Буркалова хотели убить, то за большие деньги — за его мастерскую или еще за что-то. А ради тех денег, которые вращаются в этой афере с иконами, не убивают, да и как Буркалов может быть причастен к этой афере? Если бы он был одним из изготовителей икон, мы бы обязательно нашли следы. С другой стороны, не надо забывать, что он и вправду — сосед Васьковых, и мог много знать об их делах. Я все это к тому, что или Васьковы ведут очень хитрую игру, и их бизнес намного круче, чем кажется, либо они вовсе не главные, и участвуют они в этой игре из интереса, из озорства, помогая кому-то дурить иностранцев, но при этом вкладывая в дуриловку ровно столько сил и средств, чтобы это не мешало их основным занятиям. Мне кажется, что переодевание Натальи Васьковой говорит в пользу этой второй версии: Васьковым нравится морочить людей, наказывая их за жадность и глупость, любят они розыгрыши, вот и все. Конечно, надо как можно скорее найти Буркалова в его деревне Поплавцы и выяснить, кому он встал поперек дороги или что такого опасного ему может быть известно. Думаю, покушение на него никак не было связано с иконами.

— Хорошие соображения, — одобрил Виталий Яковлевич. — Но тут есть, что возразить. Например, если допустить, что Евгений Васьков продолжает писать картины как писал, а иконами занимается жена, то получается, что он-то ничего не теряет, а она вместо полутора тысяч долларов приносит в семейный бюджет около трех тысяч. Ради такой весомой прибавки можно и покрутиться, верно? Но все-таки что произошло на Тверской? Почему этот случай отличается от прочих, и могут ли эти странности быть связаны с попыткой покушения на Буркалова, который, заметим, сам до этого был впутан в перепродажу икон. Мне кажется, я смогу вам дать ответ. Для этого мне надо сделать только один звонок.

Он вынул из кармана мобильный телефон и набрал номер.

— Привет, Сергей… Слушай, тебе ничего не говорит такое имя, Ханс Гьельструп? Да вот, всплыло, в довольно забавных обстоятельствах, и, вроде, слышал я его когда-то, но где и когда… Да, датчанин… Да, все точно… А ты не знаешь, связывало его что-нибудь с Васьковыми, Евгением и Натальей? Ах, вот как! Тогда все ясно. Да так… Благодарю за консультацию. До скорого.

Убрав телефон, он обратился к нам.

— Да, все встало на места… Понимаете, я обратил внимание на еще одну странность, о которой вы упомянули в своих рассказах, но, похоже, значения ей не придали. «Анна Ивановна» — то есть, Наталья Васькова — сообщила вам, что может и не продать икону, «если покупатель ей не понравится». Зачем она оставила за собой право выбора покупателя? Не потому ли, что ей надо было отдать эту икону конкретному человеку?.. — Виталий Яковлевич глубоко вздохнул. — Этот Ханс Гьельструп — довольно известный коллекционер современного искусства.

Из таких, знаете, любителей, которые часами могут красиво рассуждать, чем одно абстрактное пятно отличается от другого и в чем гениальность картины, состоящей из старого тапочка и нескольких пакетов от пылесоса, приклеенных к холсту, но при этом не отличит, скажем, французскую живопись восемнадцатого века от голландской семнадцатого, а уж подлинную икону от поддельной не отличит тем более. Он узнает какие художники модные, таких и покупает. При этом он жадноват и не очень честен, хотя человек богатый. В прошлый приезд в Москву он надул Васьковых — взял несколько их картин и уехал, не рассчитавшись до конца и пообещав, что, в виде оплаты, пригласит их в Данию за свой счет и по Европе покатает. Обещания своего он, конечно, не сдержал. Васьковы всей Москве жаловались, да и иностранным своим покупателям тоже, как их прокатил этот Гьельструп. А в этот приезд он просто избегал встречи с ними. Подать на него в суд Васьковы не могли, потому что все расчеты, естественно, велись из рук в руки, под честное слово, без всяких расписок. И они решили отомстить ему иначе, понимаете? Если Гьельструп купит как подлинник грубую подделку и начнет всем ее показывать, хвастаясь — его репутации будет нанесен такой урон, что многие художники откажутся иметь с ним дело! Да он посмешищем всей Европы станет! И уж, конечно, Васьковы позаботятся пошире растрезвонить о том, как они его умыли. Разумеется, Васьковы — Наталья, по крайней мере — как-то связаны с производством и продажей подделок, и вообще с рынком икон. Об этом говорит и то, что она дала вам телефон, по которому всегда купят хорошую икону у старушки, и то, что она до тонкостей знала, где и как стоят эти бабушки с иконами и как себя ведут, и то, что, судя по вашим описаниям, ее икона была подделана по точно такой же технологии, как и все остальные. Как эта, например.

Мы с Лешкой закивали, в классе слышалось хихиканье тут и там — все уже просекли, в чем дело, — а Виталий Яковлевич продолжил.

— Разумеется, Гьельструп, при его жадности и… и, скажем так, безграмотности, по большому-то счету, не мог бы не клюнуть, увидев бабульку, которая задешево продает старую икону. И тут, конечно, какой-то бабушке-старушке дело поручить нельзя. Надо действовать самой. Да еще приятно и месть осуществить собственными руками. И Наталья Васькова доказала, что она — замечательная актриса! Мы знаем, что она и в прошлые выходные стояла возле гостиницы, в которой остановился Гьельструп, но тогда они не пересеклись. Вот она встала и в эти выходные… Надо думать, Олег Кириллович, который помог ей одурачить Гьельструпа — ее приятель. И, скорее всего, девушка, взявшая печать домой на выходные — тоже ее приятельница, и пошла на такое грубое нарушение служебного долга, потому что знала: эта печать послужит делу святой мести за любимую подругу! Вот вам и весь расклад.

Класс уже несколько минут, как смеялся. А Виталий Яковлевич приподнял руку.

— И еще на одно хотел бы обратить ваше внимание. Вот Гьельструп, богатейший коллекционер. Он вложил в икону двести долларов: сто — «старушке», и сто — за разрешение на вывоз. Продать икону, как он считает, всегда можно и за пятьсот. То есть, по его мнению, операция принесла ему триста долларов чистого выигрыша. Что ему, который десятками и сотнями тысяч ворочает, эти триста долларов? Однако, он и ими не брезгует. Можно говорить о том, что это — европейское мышление, можно о том, что это — черта характера, а можно о том — что жизнь учит ничего не упускать. Но наши-то люди, живущие беднее, тем более будут хвататься за любой дополнительный доход. И нет ничего странного в том, что модные художники помогают изготовлять подделки, если это может принести им пусть даже не полторы тысячи, а несколько сотен долларов в месяц. Вопрос в том, кто стоит за ними, кто главный организатор всей аферы. Но это мы узнаем, потому что такие вещи надо знать. И еще неизвестно, что поведает нам Буркалов…

— Мы вам поможем! — подскочил Мишка Астафьев.

— Нет, — твердо сказал Осетров. — Наше участие в этом деле заканчивается. Вы ж слышали — до сих пор не исключена вероятность, что Буркалова пытались убить за иконы. Все это может быть слишком опасно. К тому же свои задания вы выполнили на отлично — и все!

Класс притих, потом Жорик поднял руку.

— Да, Шлитцер?

— Можно вопрос товарищу генералу? — спросил Жорик.

— Николаю Ивановичу, — поправил его Осетров.

— Ну да, Николаю Ивановичу… Скажите, Николай Иванович, вот вы приехали просто поглядеть, насколько мы толковые ребята и умеем работать, или хотели узнать что-то важное?

Николай Иванович слегка улыбнулся.

— Скажем так, и то, и другое.

— И вы услышали это важное?

— Кое-что услышал, — Николай Иванович опять улыбнулся.

— Позвольте мне догадаться… Наверное, вас интересует этот коллекционер, который на «форде» разъезжает, сосед и Васьковых, и Буркалова. Явно, богатый мужик, и при этом уж он-то будет знать толк в иконах, и настоящих, и поддельных, и вы думаете, что за всей этой аферой он стоит? А мы-то упустили его из виду!.. И к попытке убийства Буркалова он может быть причастен, так?

— Рано пока что говорить, так это или нет, — ответил Николай Иванович. — Но этот, как ты выразился, богатый мужик на «форде», это не кто иной, как Челканов. В свое время успел довольно крепко посидеть за всякие преступления, связанные как раз с произведениями искусства и с рынком искусства. За последние годы, можно сказать, воскрес из пепла. Почти наверняка, ключевая фигура в этой афере — он. И перед убийством он не остановился бы. И если уж он затеял аферу с подделками икон, то не ради двух-трех тысяч долларов в месяц, а ради чего-то большего… Впрочем, пока что рано о чем-то говорить. Естественно, что он держится в тени, и о нем вам не удалось узнать практически ничего. Но зато вы выяснили немало других ценных вещей. Молодцы! Все, что вы выяснили, нам очень поможет.

— Эх, как же мы не сообразили шестую мастерскую оглядеть! — вырвалось от досады» у Лешки. — Может, если бы мы заглянули туда, мы бы нашли что-нибудь важное!

— Вряд ли, — покачал головой Николай Иванович. — Он не такой дурак, чтобы держать в мастерской хоть что-то, способное его изобличить. Он ведь соображает, что у правоохранительных органов сохраняется интерес к его персоне… Что ж, спасибо вам, и всего доброго.

— Пожелаем всего доброго и нашим гостям, — сказал Осетров, и мы все встали. — Кто хочет вернуться в город, домой, чтобы как раз успеть к ужину, тех сейчас отвезет тот же автобус. И еще одно. Ни один человек не выйдет из класса, пока не даст твердое слово, что не попытается самостоятельно продолжить расследование или проследить за предполагаемыми преступниками. Повторяю, вы сделали, что могли, и подошли как раз к той грани, за которой может быть слишком опасно. Кто не даст слова — на остаток выходных останется в школе. А кто слово даст и его нарушит — тот, сами понимаете, будет исключен. Ясно?

— Ясно! — нестройным хором ответили мы.

— Очень хорошо. Начнем по алфавиту. Абраменко!

— Обещаю!

— Астафьев!

— Обещаю!

— Боков!

— Обещаю!..

Так дошла очередь и до меня.

— Карсавин!

Я молчал.

— Карсавин?..

Я сделал глубокие вдох и выдох и сказал:

— Валентин Макарович, я не могу обещать, пока… пока не поговорю с вами лично, совсем коротко.

— Вот как? — Осетров удивился. Да и на лицах всех остальных, включая наших гостей, отразилось легкое удивление. — Что ж… — он на секунду задумался. — Следуй за мной, Карсавин, в мой кабинет.

И я пошел за директором.

— Итак? — сказал Валентин Макарович, когда мы вошли в его кабинет. — В чем проблема, Карсавин?

— Понимаете… — я колебался, как начать. Действительно, я все это время думал над словами Виталия Яковлевича. — Понимаете, вот, Виталий Яковлевич сказал, что такие подделки хорошо смотрелись бы только на сцене, как часть декораций, в особом театральном освещении… Приблизительно так он сказал, да?

— Да. И что из этого?

— Так ведь другой сосед Васьковых и Буркалова, Цвиндлер — театральный художник! И, конечно, он знает все приемы и способы, как нарисовать картину так, чтобы со сцены она выглядела настоящей. Но если бы я высказал это при всех, и при ребятах, и при Виталии Яковлевича, и при Николае Ивановиче, то получилось бы, будто я его обвиняю, а мне кажется, обвинять пока что нельзя, мне кажется, он вряд ли в чем-нибудь виноват, и это тот случай, когда не стоит зря навлекать подозрения на человека! Скорее всего могло быть так, что он невольно подсказал кому-то — Васьковым или Челканову — как можно подделывать иконы. Был какой-нибудь разговор, как всегда, когда соседи собираются, объединенные к тому же одной профессией и одними интересами, и Цвиндлер возьми и скажи: «Подумаешь, хитрости подделок! У нас в театре все очень просто решается, просто и грубо. Нарисовал что-нибудь похожее на икону, покрыл лаком, сунул на часок-другой в духовку и готово: такая икона на сцене будет выглядеть настолько подлинной, что дух захватит, и кто-нибудь вообразит даже, будто мы ее для спектакля у музея арендовали». Вот приблизительно так он сказал, понимаете?

— Понимаю, — кивнул полковник.

— И еще я решил, что очень странный сейчас заказ у Цвиндлера, из-за которого, как сказал охранник, он весь сияет. Посудите сами, Цвиндлеру платят колоссальные деньги за работу, которую сделал бы любой начинающий студент. И при этом, благодаря этой работе, он с раннего утра до поздней ночи находится далеко от мастерских, а уж когда он возвращается в мастерские то только за одним: бухнуться поспать, чтобы с утра опять взяться за работу. Если бы удалось выяснить связь этого заведения, откуда он получил заказ, с Васьковыми или с Челкановым, тогда бы вообще все встало на свои места! Получалось бы тогда, что Цвиндлера им надо было удерживать какое-то время подальше от мастерских, вот они ему этот заказ и подсунули! Но еще получалось бы, что тот, кто все это устроил, в любой момент может решить, что Цвиндлера надо устранить физически, так же, как Буркалова!.. Вот я и подумал, что мне надо бы уже сегодня найти Цвиндлера, познакомиться с ним и разобраться, виновен он или нет…

— А ты уверен, что разберешься? — спросил Осетр.

— Я постараюсь, — серьезно ответил я. — Во всяком случае, или я пойму, что он виновен, и тогда пусть им занимаются дальше другие, или он сумеет рассказать нечто очень важное, и нам станет ясно, почему ему подсунули этот выгодный заказ.

— Гм… — Директор размышлял. — Но ты ведь пойдешь не один, а со своими друзьями?

— Получается, так, — сказал я. — Так вы позволяете?! — я не мог сдержать восторга.

— Только очень осторожно, поняли? — он был в задумчивости. — Наверное, ты прав. Бывают случаи, когда не стоит с ходу подозревать человека… С другой стороны, эти предположения настолько хрупкие, что больше смахивают на фантазии. Но ведь одна твоя фантазия уже оказалась сегодня блестящей догадкой… И пообещай ничего не предпринимать без моего ведома. Когда повидаетесь с Цвиндлером — сразу звоните мне, а я уж решу, что вам делать дальше.

— Обещаю! — сказал я.

— И, естественно, ни слова своим друзьям, пока вы не уедете от других ребят. Никто, кроме вас, пока ничего не должен знать.

— Разумеется!

— Позвоните мне через часок. К этому времени я буду знать, по какому адресу искать Цвиндлера.

— Обязательно, как же иначе?

— Ну, хорошо… — он кивнул, то ли мне, то ли сам себе. — Тогда пошли.

И мы вернулись в класс.

— Все в порядке, — проговорил Валентин Макарович. — Мы решили все проблемы с Карсавиным. Поезжайте.

Мы всем классом загрузились в автобус. Николай Иванович и Виталий Яковлевич решили, как мы поняли, еще немного задержаться.

— О чем вы говорили с Осетром? — поинтересовались ребята, когда мы ехали.

— Да так, — ответил я. — Я думал убедить его разрешить нам завтра съездить в деревню Поплавцы, поглядеть, как там Буркалов. Ведь это совсем безопасно! Но Осетр и это запретил.

— Угу! — подал голос Вартанян. — Мне тоже эта идея в голову приходила, но я видел, что Осетр не в настроении, поэтому даже спрашивать не стал. А все равно, здорово мы сегодня поработали!

И мы стали горячо, наперебой обсуждать события прошедшего дня. Много версий и догадок выдвигалось, каковы главные планы Челканова. Например, Сашка Ипатьев сказал:

— Я вот чего не понимаю. Ведь этот датчанин, Гьельструп, не раз бывал в Москве, покупал картины для коллекции и вывозил их. Неужели он не знает, как надо оформлять их к вывозу? И свои знакомые люди у него должны быть, которые быстро ему разрешение сделают, и все такое? Так почему он так живо согласился на услуги Олега Кирилловича, как будто он совсем беспомощный в этих делах и ему обратиться не к кому?

— Да это понятно, из-за той же жадности! — тут же откликнулся Саврасов. — Конечно, он многих знает. Но ведь и они его знают? Знают, что он — человек богатый, и содрать с него можно много! Конечно, они бы сделали ему разрешение быстро, но за это они бы заломили бы ему цену не сто долларов, а двести, триста, а то и больше! Я думаю, Васьковы учитывали это, когда подсовывали ему своего приятеля Олега. Знали, Гьельструп наверняка решит, что Олег ему самой судьбой послан, чтобы лишние денежки сберечь.

— И потом, он не такой уж был беспомощный, — уточнил Жорик. — знал что по выходным этот комитет не работает, и разрешение получить нельзя, и в ценах он отлично ориентировался, знал, сколько стоят эти услуги. По-моему, он обрадовался, что Олег ему все сделает очень дешево, факт!

— В общем, тот случай, когда жадность фраера сгубила, — подытожил Астафьев. — Если б он обратился к своим знакомым, они бы цену за услугу заломили, зато просветили бы его, что купил он подделку, которая ни в каких разрешениях на вывоз не нуждается, и, естественно, не взяли бы с него ничего, и он бы, в итоге, и сто долларов сэкономил.

— А может, и они скрыли бы от него, что это — подделка, — хихикнул Стасов. — Ведь раз разрешения не надо, то и взять с него не за что, а кому охота двести или триста долларов терять?

Ну, и так далее. Мы многое обсудили, но, естественно, ни до чего конкретного не додумались. На том мы и доехали до Киноцентра (кое-кто вышел пораньше) и там расстались, разойдясь в разные стороны.

— Ну, все! — вздохнул Илюха, когда мы остались вчетвером, распрощавшись с остальными. — Мощный денек выдался! Теперь к тебе домой, поужинать и на боковую, да?

— Еще нет, — ответил я. — Нам предстоит еще одно очень ответственное дело.

— Так вот о чем ты говорил с директором! — воскликнул Жорик. — Хитрюга! На какое дело ты у него выпросил разрешение?

— Сейчас объясню, — сказал я. — Только сперва мне надо позвонить и получить еще кое-какие данные.

И я позвонил из ближайшего таксофона.

— Валентин Макарович, это я…

— Да, записывай. Ресторан «Дель Монте», находится на набережной Тараса Шевченко, так что вам добираться до него совсем недалеко. Еще раз повторяю: будьте предельно осторожны! И сразу мне отзвоните, при любых результатах, поняли?

— Разумеется, — ответил я.

— Тогда жду. Удачи вам.

Я повесил трубку и вернулся к друзьям.

— Можно проехать одну остановку до «Киевской», а можно пешком прогуляться, через мост. Я предлагаю пройтись пешком, а по пути я расскажу вам, в чем дело.

— Идет! — согласились они.

По пути я рассказал о моих догадках и о разговоре с директором.

— Здорово! — восхитился Илюха. — Выходит, если нам повезет, то мы до всего докопаемся, опередив взрослых?

— Вполне может быть! — кивнул я.

— Все четко! — сказал Лешка. — Конечно, театр! Иконы сделаны так, как в театре бутафорию делают, которая вблизи топорной работой смотрится, а из зала — просто ах! И то, что Цвиндлера стараются держать подальше от мастерских… Я думаю, ты прав. И главное, — не без досады добавил он, — это же так просто! Почему же я тоже не сообразил?!

— Должен был, но не сообразил, — сказал Жорик. — И я не сообразил, хотя тоже мог догадаться. Да что там мы! Вон, даже Николая Ивановича, при всем его колоссальном опыте, слово «театр» никак не всколыхнуло! А Андрюха врубился, молодец. Но ведь и каждый из нас многое просек! Если прикинуть, то один додумался до одного, другой — до другого!

Нам оставалось только согласиться с ним. Вот так, обсуждая мои догадки и прикидывая, как лучше всего познакомиться к Цвиндлером, мы добрались до ресторана.

Ресторан еще был закрыт для посетителей, и даже сейчас, несмотря на достаточно позднее время (впрочем, в мае около девяти вечера совсем светло), рабочие продолжали трудиться. Кто выкладывал плиткой дорожку к ресторану, кто красил фасад и рамы, кто возился с установкой ажурного кованого козырька над входом. По всему было видать, что владельцы ресторана хотят успеть открыть ресторан к летнему сезону.

Мы немного постояли, глазея по сторонам, потом я обратился к одному из рабочих.

— Скажите, а как нам найти Цвиндлера Ефима Моисеевича?

— Художника, что ль? — уточнил рабочий.

— Его самого.

— Так он там, внутри, стены расписывает. А что вам от него надо?

— Да нам было интересно, как фрески делаются, — объяснил Жорик. — И он предложил нам зайти поглядеть. То есть, не совсем он, а его друзья, но нам передали, что он не против.

— Что ж, зайдите внутрь, — кивнул рабочий. — Вы его сразу найдете.

Мы прошли внутрь, и, действительно, сразу увидели художника. В зале почти все уже было готово и отделано, а Цвиндлер, невысокий и плотный, с черной с сильной проседью курчавой бородой и встрепанными седыми волосами, стоял на стремянке и дописывал одну из последних фресок.

Нас окружала необыкновенная панорама Италии. Было видно, что художник потрудился на совесть.

— Вот это да!.. — вырвалось у нас.

Цвиндлер оглянулся.

— Нравится, ребятки? Вы к кому?

— К вам, — ответил я.

— Ко мне? — удивился Цвиндлер. — И что вам от меня надо?

— Буркалов, ваш сосед по мастерской, сказал нам, что вы не будете против, если мы подойдем поглядеть, как вы рисуете фрески, — объяснил я. — Мы так поняли, что он и с вами договорился.

— Ну, это вы неправильно поняли! — рассмеялся Цвиндлер. — Игорь Васильевич — очень славный мужик, и художник хороший, но… Но иногда ему только кажется, будто он что-то сказал или сделал. Впрочем, — добавил он, — иногда и мне это только кажется, особенно если мы с Игорем на пару посидим… Но погодите, — он нахмурился. — Ведь Игорь в деревню укатил, уже несколько дней назад…

— А мы с ним и говорили несколько дней назад, — сказал Лешка. — Просто до сих пор не могли выбраться.

— Ясненько! — кивнул Цвиндлер. Он быстро спустился со стремянки, оказавшись на удивление проворным. — Что ж, смотрите…

Он и сам внимательно смотрел на свою работу, искал недоделки или то, что, по его мнению нужно исправить.

— Здорово у вас получилось! — восхищенно сказал Илюха. — Особенно вон то… — он указал на старика на фоне подъезда с велосипедами.

— Это да, — кивнул Цвиндлер. — Надо было внести кусочек будничной жизни, это сразу и воздух сделало другим, и ощущение настоящей Италии появилось. А сколько я с заказчиками бился, что не надо делать точно по фотографиям, примитивно их увеличивая, что это и скучно, и результата не даст. У фотографии и живописи свои законы, и даже перспектива в фотоснимке и в картине — совсем разная, если поглядеть. Долго убеждал… и вот! Как говорится, старый конь борозды не испортит.

И он опять с удовольствием огляделся вокруг.

— Но сегодня вы уже не увидите, как я работаю, — сообщил он. — На сегодня хватит. Если получится, приходите завтра пораньше. Я закончу вот эту фреску и доведу до ума вон ту, на дальней стене. И, собственно, основная работа будет закончена. Еще два-три дня на поправки и на отделку мелочей — и принимайте работу, дорогие господа хозяева!

— Дураки будут, если не примут, — сказал Жорик.

— Я тоже так считаю, — серьёзно ответил Цвиндлер. — Да, по-моему, и они тоже так считают! — рассмеялся он.

— Завтра мы подойдем пораньше, — сказал я. — А сегодня, можно мы вас немного проводим? Вы нам расскажете, как такие вещи делаются, и вообще… Нам все это безумно интересно!

— Проводите, конечно, — согласился Цвиндлер. — Да и мне будет веселее домой возвращаться..

Он стал прибираться: кисти опустил в мыльную воду, счистил с палитры на газету остатки красок и протер ее тряпкой, уложил краски в деревянный ящик и отодвинул к стене…

— Игорь Васильевич говорил, что, вроде, совсем мало художников у вас в мастерских осталось, — сказал Алешка. — Что, вроде, многие художники, кому деньги были нужны, продали свои мастерские, потому что и район престижный, и сам дом в цене из-за старой основательной постройки, стеклянных крыш и всего такого…

— Это верно, — кивнул Цвиндлер. — И Игоря это страшно раздражает. Сам-то он мастерскую свою не продаст ни за какие коврижки.

— А ему предлагали? — живо спросил Жорик.

— Предлагали, как не предлагать! — чуть скривясь, ответил Цвиндлер. — И мне предлагали, и всем. Но мы с Игорем старой закалки, не чета нынешним. Для нас мастерская, в которой каждый квадратный сантиметр дорог и приспособлен для работы — это все равно, что родной человек. Мы-то ценим возможность заглянуть друг к другу в мастерскую, пообщаться, новые картины друг другу показать, просто посидеть, поговорить об искусстве и за жизнь… Иногда и поспорим крепко, но это хорошо. Мы-то друг друга понимаем. Не то что молодые художники — они не понимают, что такое общность художников, их общение и цеховая солидарность. Молодые, они все больше каждый сам за себя…

— Получается… — сказал я. — Получается, что Васьковы, про которых Игорь Васильевич говорил, что они очень модные сейчас художники, они тоже из тех, которые не понимают и которые сами за себя?

— Ну, Васьковы… — протянул Цвиндлер. — Васьковы, да, они из таких. Конечно, они и милы, и дружелюбны, и всегда готовы по-соседски на просьбу откликнутся, но… Но не хватает им какого-то стерженька внутреннего, что ли. Вот, например, эта история с иконами…

— С какими иконами? — спросил Жорик.

— Да с теми, которые Игорь из деревни привез! Говорил я ему, что иконы ценные, хорошие, что не надо спешить с их продажей, надо найти такого покупателя, который заплатит нормально. Так нет, он уперся, что, мол, они — соседи, и по-соседски ему все организуют. Ну, и купили у него иконы за приличную сумму, конечно, но цена эта далека от настоящей. Игорь был доволен и тем, что получил, но я ему сказал… Впрочем, чего там! Мне на Евгения с Натальей ворчать негоже, они, действительно по-своему всегда готовы соседям помочь. Вот и эту работу они мне устроили тоже, за что им спасибо. Понятия у них, так сказать, нынешнего времени, и меряют они все долларом, и может, с того, что я получил заказ — работу от ресторана, они свою какую-то выгоду будут иметь, так это их дело! Я-то, действительно, только спасибо им сказать должен!

Мы переглянулись. Выходит, все наши предположения верны! И работу в ресторане старому художнику устроили Васьковы, и сам Цвиндлер предполагает, что уж какую-то выгоду они с этого поимеют, такие они люди!..

Наконец, Цвиндлер снял запачканный краской халат и надел вельветовый пиджак, ровно настолько потертый и потрепанный, как положено пиджаку настоящего художника.

— А мы… — было видно, что Жорик быстро соображает, какой вопрос тут можно задать, чтобы продолжить тему. — Так разве Васьковы вам эту работу устроили? Мы так поняли, что это был… Как Игорь Васильевич сказал, какой-то ваш сосед, богатый коллекционер со связями… Как же его, как-то на «Ч»… И что-то про иконы Игорь Васильевич упоминал, только в связи с ним, но мы не поняли, что именно…

— Челканов, — сказал Цвиндлер. — Нет, Челканов здесь ни при чем. Наверное, Игорь в разговоре с лету перескочил с Васьковых на Челканова, — это с ним иногда бывает. Вот в ваших головках все и перепуталось… Ну, я собрался. Пошли?

— Пошли! — откликнулись мы.

Мы вышли из ресторана, а Цвиндлер спросил:

— Да, кстати, а откуда вы Игоря Васильевича знаете?

На это у нас был готов ответ.

— Мы с ним в художественном салоне встретились, куда он свои работы привез, и как-то разговорились. Нам нравится по художественным салонам ходить и по антикварным магазинам. Там прямо как в музее ходишь, только бесплатно!

— Понятно… — Он остановился на набережной и поглядел на реку. — Вечер-то какой славный! Не хуже, чем в Италии, а?.. Так о чем вы меня расспросить хотели?

Мы опять переглянулись. Надо было каким-то образом вернуть разговор к Челканову, но слишком грубо это делать, пожалуй, не стоило. И я сказал:

— А как вообще фрески пишутся? Ведь у них какие-то особенности есть, да?

— Есть, — кивнул он. — Вообще, то, что я сейчас делаю, — не фрески. Классическая техника фресок — техника, которую итальянские мастера называли secco — это живопись по мокрой штукатурке красками, разведенными на яичном желтке. Если штукатурка сухая, то краски нестойко будут держаться, сыпаться. Поэтому и наши иконописцы, расписывавшие фресками храмы, и западные мастера почти всегда держали при себе подмастерьев, которые все время смачивали штукатурку. Правда, Леонардо да Винчи, когда писал свою «Тайную Вечерю», обходился без подмастерьев, потому что ему не хотелось, чтобы хоть кто-то видел фреску, пока она не закончена… Впрочем, он был экспериментатором во всем, и в технологии живописи в том числе, он пытался писать красками, разведенными не на яйце, а на воске, например. Эти эксперименты, в итоге, дорого обошлись, потому что к нашему времени и «Тайная вечеря», и некоторые другие его работы стали сыпаться больше, чем все другие фрески той же эпохи, и реставрация для них понадобилась очень сложная… Но это так, к слову, — он рассказывал все больше загораясь и воодушевляясь, и было видно, что ему самому приятно рассказывать нам об искусстве. — Я это к тому, что я, если говорить строго, создаю не фрески, а живопись на стенах. Я беру такие краски, которые…

Что за краски он берет, мы узнали много позже, через неделю, когда опять его навестили. А в тот момент наш разговор прервали три головореза, метнувшиеся откуда-то из-за угла или из подворотни к нам. Мы как раз шли по безлюдному участку набережной, и было понятно, что у них самые дурные намерения… И еще было понятно, что их целью является Цвиндлер.

Про нас, мальчишек, они, конечно, решили, что мы не в счет. А зря. Все-таки, кое-чему мы в школе уже успели научиться, ведь у нас и уроки рукопашного боя есть, и занятия по действиям в экстремальных ситуациях… Жорик кувыркнулся — нырнул прямо-таки под ноги одному из нападавших, и тот, споткнувшись о него, носом вспахал асфальт. Второго встретил Илюха Угланов — Илюха ведь силач у нас, ему часто дают на два-три года больше, чем ему есть на самом деле, и боксом он занимается с большим удовольствием. Конечно, если взрослый знает, чего можно ждать от Илюхи, то Илюха со взрослым не справится, но если человек не подозревает, на что он способен, то Илюха еще как может ошарашить.

Он и ошарашил. Здоровенного кретина он встретил таким хуком справа, что только держись! Кретин на ногах не устоял, шлепнулся — и тут же выхватил шипованный кастет, не кастет даже, а нож с пилообразным лезвием.

Мы с Лешкой, тем временем, заслонили Цвиндлера от третьего, в руках которого был кусок железной трубы. Лешка успел толкнуть Цвиндлера к стене так, что нападавший промахнулся — и труба просвистела в воздухе.

Тем временем, громила, сбитый Жориком, уже вскочил на ноги, и кретин, получивший убойный хук от Илюхи, тоже поднимался с земли, размахивая своим страшным оружием. Жорик, перекувырнувшись, тоже вскочил — и приготовился к бою по законам уличной драки. Мы лихорадочно прикидывали, что делать. Было понятно, что, при всей нашей натренированности, мы против трех здоровенных головорезов, к тому же основательно вооруженных, не устоим. Была одна надежда, что мы выиграли драгоценные секунды. В таких историях нападающие обычно удирают, получив отпор. Конечно, где-нибудь в глухом переулке или на пустыре они точно никуда бы не слиняли, но в центре Москвы, неподалеку от Белого Дома, где полно милиции, каждая секунда бывает на счету и, если нападение сразу не удалось, то лучше смыться, пока тебя не забрали в милицию…

Я не знаю, удрали бы они или нет, скорее, мне кажется, нет, уж больно серьезные были намерения. Им был нужен Цвиндлер, судя по всему, но больше они ничего не смогли сделать. Невесть откуда посыпались на них несколько дюжих ребят, и мы глазом моргнуть не успели, как трое громил лежали лицами вниз на асфальте, в наручниках.

А один из наших спасителей вытащил мобильный телефон и доложил:

— Николай Иванович? Наши подопечные в порядке. На них попытались напасть, но мы все время были рядом, нападавшие задержаны… Хорошо, везем.

Он махнул рукой, и к нам подъехали три машины.

— Поехали… — кивнул он нам.

— Куда?.. — пробормотал Цвиндлер. — Что это было?..

— Все узнаете, Ефим Моисеевич, — невесело ответил он. — И скажите спасибо этим ребятам. Если бы не они, вас бы уже убили.

Мы расселись по машинам и поехали.

Нас привезли в здание неподалеку от Лубянки и провели в кабинет, где нас встретил Николай Иванович.

— Как это они так сразу оказались на месте, ваши люди? — с ходу спросил Жорик.

Николай Иванович усмехнулся.

— Так мы ж приглядывали за вами с самого начала. Ваш директор сразу сообщил, куда вы направились, и попросил проследить, на всякий случай. Видно, чуял неладное. Наши люди дежурили и около ресторана и от Киноцентра вас вели. Поэтому ничего с вами случиться не могло.

— Директор?.. — возмущенно откликнулись мы. А мы-то думали, что он дает нам полную самостоятельность, а оказывается… Можно сказать, обманул нас!.. И, хотя мы не могли не признать, что в итоге все получилось как надо и что Осетров был совершенно прав, позаботившись о нас, но какая-то обида на него оставалась.

— Директор?.. — эхом повторил Цвиндлер. Правда, с другой интонацией.

— Совершенно верно, Ефим Моисеевич, — приветливо улыбнулся ему генерал. — Эти ребята — кадеты нашего училища, прошу любить и жаловать. Они по своей инициативе взялись вас охранять. И, кстати, перед этим они предотвратили убийство Буркалова.

— Игоря?!.. — Цвиндлер ушам своим не мог поверить. — Нас с Игорем, обоих, хотели убить?.. Но за что?..

— Кому-то из ваших соседей вы очень сильно мешали, — сказал Николай Иванович. — Осталось разобраться кому, Васьковым или Челканову.

— Васьковым! — твердо сказал Лешка. — Это они устроили Ефиму Моисеевичу заказ на оформление ресторана.

— Да, они… — пробормотал Цвиндлер. — А Челканов… Он точно ни при чем. Он сейчас шарахается от любого криминала… Он Америку собирается, — объяснил Цвиндлер. — Разве вы не знали?

Николай Иванович шумно вздохнул.

— Вот, представьте, не знал, — ухмыльнулся он. — Плохо нынче работаем, да? Но, кажется, я понимаю. Американцы сейчас так боятся русскую мафию, что всем, кто провел какой-то срок в тюрьме, отказывают во въездной визе. А скрыть, что у тебя судимость имеется — это навечно лишиться права въезда в Америку, если обман, конечно, вскроется. Поэтому надо либо доказать, что в советское время ты сидел по политическим делам, либо доказать, что ты давно исправился, либо еще какие-то убедительные доводы найти для американского посольства…

— Вот, вот, — закивал Цвиндлер. — При том, что его невеста — американская гражданка, и в Америке, в Бостоне, у него есть галерея, оформленная на его имя, ему с трудом удалось добиться разрешения на въезд. Можно сказать, разрешили ему условно, до первого предупреждения. И он мне сам говорил, что до смерти боится влипнуть в какую-нибудь историю. «У меня, — сказал он мне, — галерея набрала обороты и процветает, поэтому все, на что мне не дадут официального разрешения на вывоз, я брошу здесь. Просто Третьяковке подарю те же иконы и изделия Фаберже, только чтобы даже намека не было, будто я хочу контрабандой что-то протащить. Любое уголовное дело мне все планы на будущее поломает… А в Америке я и без того достаточно богат.»

— Еще вопрос, откуда взялось его американское богатство, на какие деньги он галерею открыл и откуда взял произведения искусства, которыми в этой галерее торгует, — усмехнулся Николай Иванович. — Но, как говорится, поезд ушел, тут к нему не прицепишься. Главное, что к нынешней истории он никак не причастен. Челканов не из тех людей, кто станет ходить на краю пропасти, когда за океаном надежное богатство ждет… Скажите, Ефим Моисеевич, вы никогда не рассказывали Васьковым о том, как в театре делают бутафорские, так сказать, иконы для декораций?

— Был однажды такой разговор, — несколько удивленно ответил Цвиндлер. — А что, это как-то связано…

— Очень похоже, что связано, — ответил Николай Иванович. — Разобраться бы, как… О слишком маленьких деньгах идет речь, чтобы ради таких денег решались на убийства… Что-то тут не сходится…

И тут Илюха выступил, и всех нас потряс. Я всегда говорил, Илюха думает медленно но основательно, и тогда — всех за пояс может заткнуть! Неправы те, кто считает его тугодумом: мол, на что способен такой здоровяк, кроме как кулаками махать? Оказывается, способен!

— Товарищ генерал! — проговорил он. — Я вот думаю…

— Да?.. — поощрил его Николай Иванович.

— Если вся эта каша вокруг икон варится, то, наверно, какие-то из этих икон стоят на самом деле намного больше, чем кажется. И, скорее всего, это та икона, которая к датчанину попала, ведь вокруг нее больше всего суеты! А если Васьковы продали этому датчанину бесценную икону под видом никчемной, то уж, конечно, вовсе не мстили они ему и не разыгрывали. Значит и не ссорились они, и заплатил он им за все! А слухи о ссоре — это обман, чтобы все думали: и вы думали, и эта девчонка, которая печать на выходные взяла, и таможня, что датчанин вывозит подделку, которая и гроша ломаного не стоит!

— Погоди… — Николай Иванович нахмурился. — Ты хочешь сказать…

— Я вот подумал, — проговорил Илюха, — что если б они пакость датчанину устраивали, то в прошлые выходные она стояла бы с той же самой иконой! А она стояла с другой… Улавливаете?

Мы-то улавливали, — и у нас челюсти отвисли. Ну, Илюха, дает!

— Погоди, — повторил Николай Иванович. — Давай разложим все по порядку, по полочкам… А вы, Ефим Моисеевич, внимательно слушайте, пожалуйста. Может, что-нибудь наведет вас на мысль, за что вас хотели убить…

— Хорошо, — кивнул художник.

— Итак, — начал Николай Иванович, — в руки Васьковых попадает бесценная икона, или несколько икон. Из тех, которые и в России могут стоить огромные деньги, а уж в мире и подавно! Как вывезти эти иконы? И Васьковы совместно с Гьельструпом разрабатывают хитрый план. Возможно, вы, Ефим Моисеевич, подсказали им, как можно легко и просто подделать иконы. Они начинают производство грубых подделок. Им важно, чтобы все — и в организациях, дающих разрешение на вывоз, и на таможне — привыкли видеть эти подделки и узнавать их с первого взгляда. Привыкли к тому, что есть группа мошенников, подделывающая иконы очень узнаваемым способом — узнаваемым почерком, так сказать. Эти иконы должны примелькаться настолько, чтобы таможенники пропускали их не то, что не приглядываясь, а отмахиваясь от них. Разумеется, и это дело они запускают себе не в убыток. Точно я излагаю твои догадки?

— Угу, — кивнул Илюха. — Даже еще лучше, чем я бы рассказал.

— Но главное — в другом, — продолжил Николай Иванович. — Когда эти подделки примелькаются настолько, что от них на таможне кривиться станут и только с насмешкой их воспринимать будут, тут, можно поверх ценнейшей подлинной иконы написать грубую подделку, и эта подделка — теперь уже мнимая подделка — так же спокойно проскочит таможню. Васьковы и еще одну хитрость придумывают. Их сообщник — Гьельструп, и они распускают слухи, будто поссорились и хотят ему отомстить. И даже «планом мести» делятся с друзьями. Зачем им это надо? А вот зачем! Вот Гьельструп возвращается домой и выставляет на продажу какое-то ценнейшее произведение искусства. Мы, в Москве, сразу начинаем разбираться: как он мог это произведение вывезти? И никогда наши подозрения не упадут на Васьковых! Мы твердо будем знать, что они поквитались с Гьельструпом, подсунув ему подделку, и посредник Олег Кириллович это подтвердит, и девушка, проштамповавшая разрешение, нам скажет: да, она грубо нарушила правила, взяв печать домой, но она хотела помочь подруге, наказать мерзавца… Разумеется, об истинном положении вещей она и понятия иметь не будет!

— Это факт, — сказал Лешка. — Если бы она или этот Олег Кириллович были в курсе, то Васьковой не имело бы смысла спрашивать по телефону у кого-то из них: «И он ничего не заподозрил?» В смысле, гладенько ли удалось Гьельструпу подделку подсунуть.

— Все так, — кивнул Николай Иванович. — Но особо отметим, по этому поводу, что значит нарушать правила, пусть даже формальные с виду. Вроде, из безобидных, и даже благородных побуждений действовала, а чуть не поспособствовала контрабанде… Так, конечно, можно будет говорить, если наши подозрения подтвердятся. И я думаю, они подтвердятся. Скорее всего, Гьельструп еще и подыграет Васьковым. Кроме ценнейшей иконы, которую он везет из России, он выставит на всеобщее обозрение точно такую же подделку Натальи Васьковой, позволив сделать из себя посмешище, чтобы убедить нас в том, что Васьковы к контрабанде не причастны. И тут, Илья, ты прав: если бы Васьковы хотели наказать Гьельструпа, то и в прошлые выходные мнимая старушка стояла бы с той же самой иконой. У нее ведь была отговорка: я вам икону не продам, потому что мне ваше лицо не нравится… Получается, что она вела себя так, чтобы к ней привыкли, чтобы какие-то подделки попали и к другим людям. А уж сегодня все было организовано так, чтобы икона точнехонько пришла в руки Гьельструпа, и чтобы за этим не виделось ничего, кроме достаточно безобидного розыгрыша. Теперь он сидит с разрешением на вывоз и в ус не дует… А Васьковы, тем временем, решили, что им позарез надо устранить Буркалова и вас, Ефим Моисеевич, чтобы окончательно спрятать концы в воду. А до этого они позаботились о том, чтобы вы несколько недель отсутствовали в мастерской с утра до вечера… Почему? Напрягитесь, попытайтесь сообразить, чем вы были для них так опасны? Что такого вы могли знать? Может, они вывозили контрабандой как раз те иконы, которые купили у Буркалова?

— Нет, не из-за этого, — покачал головой Цвиндлер. — Точно, не из-за этого. Я ж видел эти иконы, Игорь их мне показывал. Да, стоят они не копейки, но не такие уж они редкие. Возможно, каждая из них и потянет на две или даже на три тысячи долларов, но разве это те деньги, ради которых стоило затевать крупномасштабную махинацию и убивать двух человек. Ума не приложу… Почему они меня удалили, понятно. Находясь в мастерских, я бы, конечно, заметил, что они вовсю пекут подделки по рецепту, полученному от меня. Массовое производство подделок от соседа-художника не утаишь, я бы мог догадаться об этом по косвенным признакам. И потом, надо соблюдать осторожность, малюя подделку поверх ценной иконы да еще выдерживая доску в духовке, ведь так и ценный оригинал повредить недолго… Тут требуется особая технология, и я, если бы зашел к ним не вовремя, увидел какие-то препараты или инструменты, вполне мог догадаться, чем они занимаются… Но зачем меня убивать?.. Действительно, я должен был видеть и знать что-то такое, чему сам сейчас не придаю значение… Я вот думаю… Об их ссоре с этим датским коллекционером я слышал… Погодите!..

Цвиндлер вдруг так разволновался, что чуть не подскочил.

Мы ждали, затаив дыхание.

— Да, конечно! — Цвиндлер хлопнул себя по лбу. — И я, и Игорь, получается, знали, что Васьковы вовсе не поссорились с этим датчанином. Вы понимаете, когда Васьковы продали иконы Игоря знакомому коллекционеру, как они сказали, — Игорь показал мне деньги. И на одной из стодолларовых банкнот была пометка на датском языке! Ну, вы ж знаете, датские слова легко узнаются, потому что у датчан есть такие особенные буквы: перечеркнутое «О», и «А» с кружочком над ним, которые только в скандинавских языках и увидишь. «Ты гляди, — сказал Игорь, — выходит, купил-то иконы этот датский коллекционер, и все трения позади.» И потом, когда мы в коридоре столкнулись с Васьковыми, Игорь им сказал: «Ну что, вас поздравить можно, что вы свои деньги у датчанина отвоевали?» Они удивились и сказали: «Нет, с чего вы взяли? Разве у этого подонка что-нибудь отвоюешь?» «Да ну, — сказал Игорь. — Ведь деньги, которые вы мне дали, они из датского обменного пункта, на них пометки есть.» «Тогда это, значит, из денег, которые пролежали, попав в заначку», — ответили они. Когда мы разошлись, Игорь подмигнул мне и сказал: «Пусть говорят, что хотят, но не могла у них больше года бумажка лежать, наверняка бы потратили, точно тебе говорю! Ладно, не хотят сознаваться, что датчанин им деньги прислал, не надо!» Кстати, я не исключаю, что они могли слышать эти слова.

Ведь Игорь говорил, когда мы еще из подъезда не вышли, а голос у него громкий, басовитый. А мы… Мы быстро об этом забыли. Мы с ним, понимаете, уже приняли, за спорами об искусстве, и добавить спешили, до остального дела у нас не было…

— Что ж, по-моему, все ясно, — сказал Николай Иванович. — Видно, уж очень ценную вещь они переправить контрабандой хотят, если даже из-за такого мимолетного эпизода они испугались настолько, что решили: лучше вас убрать, а то вы еще припомните этот эпизод, если мы решим с вами побеседовать, вот и возникнет зацепка для следствия… Интересно, что это за вещь?.. Да, кстати, Ефим Моисеевич, давайте-ка мы до вторника поместим вас в больницу, как будто вас сильно покалечили, и вы без сознания. А одного из этих арестованных мордоворотов мы заставим позвонить заказчику и сказать, что задание выполнено…

— Никак не могу, — ответил Цвиндлер. — В среду ресторан открывается, и за эти дни мне надо все работы закончить.

— Что ж, тогда пусть позвонит и скажет, что случайные прохожие их спугнули, не дали вас пристукнуть, — решил Николай Иванович. — Но что, мол, они обязательно доведут дело до конца, пусть заказчики не волнуются. Только, умоляю вас, избегайте эти дни Васьковых. Вы человек эмоциональный, они по вашему лицу могут все прочитать.

— Пожалуй, я эти дни у дочери переночую, — сказал Цвиндлер.

— Да, разумней всего так будет, — согласился Николай Иванович. — Сейчас я вызову машину, чтобы отвезли и вас, и ребят. Поздно уже.

На этом история для нас почти завершилась.

А совсем она закончилась через неделю, в следующее воскресенье, когда мы сидели в мастерской Цвиндлера с ним и с Буркаловым. Буркалов оказался рослым плечистым мужиком с крепким басом. Если, как я говорил, борода Цвиндлера была черной с сильной проседью, то окладистая лопатообразная борода Буркалова была совсем седой. Мы поглядывали на него и с робостью, и с восхищением, и чуть насмешливо.

Мы уже знали, что оперативники, в прошлое воскресенье ездившие в деревню, чтобы поговорить с Буркаловым, застали его упаивающим мужиков местной самогонкой до одури, причем за это мужики должны были вслух признавать его гением и лучшим русским художником нашего времени, а он был почти ни в одном глазу… Как он рвал и метал, когда узнал, что его убить хотели; на это надо было поглядеть, судя по рассказам!

Да, но и в мастерской Цвиндлера было на что поглядеть. Особенно нас восхитили макеты декораций к спектаклям, которые он оформлял. Все эти игрушечные сцены с маленькими столиками, стульчиками, декорациями, кулисами, где каждую детальку можно было рассматривать бесконечно. Ну и старые афиши, извещающие о премьерах спектаклей, где он был главным художником, и эскизы декораций, и верстак, на котором разложены инструменты и самые разные материалы, необходимые для макетов…

Два старых чудака накупили для нас кучу мороженого, большой торт «Прага», спрайта и кока-колы, а себе, естественно, взяли бутылочку и всякую подходящую закусь. Мы пытались возражать, но они отмахнулись от наших возражений:

— Тех, благодаря кому мы остались живы, мы должны угостить по-царски! — заявил Цвиндлер.

А Буркалов, хлопнув себя по карману, прогудел:

— Денег сейчас — навалом! Деньги — грязь! Для хороших людей ничего не жалко!

А теперь они ахали и охали выслушивая то, что мы знали еще со вторника:

— Так вот, при проверке на таможне Гьельструпа и впрямь оказалось, что под поддельной иконой есть что-то другое. При просвечивании и при снятии части подделки…

— Верхнего живописного слоя, — вставил Буркалов.

— Ну да, верхнего живописного слоя, там оказалась вовсе не икона…

— А что? — спросили они в один голос. Ну прямо как два любопытных мальчишки. И даже странно было видеть седину в их волосах.

— То есть, в каком-то смысле это можно назвать иконой, — сказал Лешка. — Потому что это — мадонна. Считавшаяся безвозвратно потерянной «Мадонна с младенцем» Лукаса Кранаха, которую он написал… забыл, для какой церкви, и которая, кажется, была частью алтаря.

— Лукас Кранах?! — художников будто током ударило. — У нас?! В Москве?! Откуда?! И сколько это может стоить?!

— По самым скромным оценкам, не меньше миллиона долларов, — стараясь быть сдержанным, сообщил Жорик. — А верхний предел никто не берется называть.

— Миллион… — пробормотал Цвиндлер. — Да, за такое убивают…

Тут я должен сказать, что, при открытии ресторана, его росписи были приняты на «ура». И владельцы ресторана оказались нисколько не причастны к афере Васьковых. Они спросили у Васьковых, которых немножко знали, не могут ли те порекомендовать подходящего художника, а те, естественно, воспользовались случаем отправить Цвиндлера подальше от мастерских. Но все закончилось хорошо. Прямо на открытии к Цвиндлеру подходили владельцы ресторанов, кафе и казино с просьбой, не возьмется ли он и им расписать помещения. Так что у Цвиндлера наклевывалась вереница заказов.

Да, и еще. В четверг, когда Николай Иванович приехал в школу, чтобы поблагодарить всех нас и немножко рассказать, как продвигается следствие, мы не удержались и спросили, неужели он и вправду не знал, что Челканов собирается в Америку.

Он рассмеялся: «Знал, конечно! Но если б я сказал, что знаю, Цвиндлер мог бы замкнуться и не рассказать всего, что рассказал. А мне важна была его реакция, его мнение, способен сейчас Челканов на преступление или нет. И, в общем, он подтвердил то, о чем я думал: что Челканова нужно исключать из списков подозреваемых. Не знаю уж как, но он догадался — в отличие от Васьковых, кстати, — что в мастерской Буркалова работают не газовщики, а наши люди, и уже в воскресенье мы получили от него донос, что поведение его соседей, Васьковых, ему очень не нравится, что они занимаются подделкой икон… ну, и так далее».

— А откуда «Мадонна с младенцем» взялась в Москве — это сейчас выясняется, — рассказывал я Цвиндлеру и Буркалову. — Кое-какие данные уже есть… Оказывается, слухи о том, что одно из лучших произведений Кранаха находится в частной московской коллекции, время от времени возникали. Естественно, владелец Кранаха скрывал его от всех. Возможно, даже от близких. Потому что в советское время картину могли изъять в пользу государства, а в наше время — просто убить за нее. Сейчас выясняют, не могла ли эта картина принадлежать Переметову — коллекционеру, убитому и ограбленному месяцев восемь назад. Если это так, то еще вопрос, кто его убил и ограбил. Если Васьковы к этому причастны, то… то их дело — совсем кислое.

— Тухлое, я бы сказал, — ввернул Жорик. — Хотя видите, какими они были хищниками. Один из вас должен был погибнуть в результате несчастного случая — неисправности газовой плиты, а второй — стать жертвой уличных хулиганов. Если бы не счастливое стечение обстоятельств, вовеки бы концов не нашли.

— Вот гады! — пробормотал Буркалов, сжимая и разжимая свои кулачища, достойные Портоса. — Эх, дали бы их мне, я бы…

— Это еще что! — сказал Илюха. — Когда Гьельструпа арестовали в «Шереметьево-2», так буквально сразу посыпались заявления, и от наших, и от европейских художников и частных коллекционеров, что этот Гьельструп вынимал из них произведения искусства через подручных, запугиваниями и шантажом, но до того они все молчали, потому что он сумел их запугать. И данные появились, что он причастен еще к нескольким эпизодам крупной контрабанды и к ограблениям музеев. Так что получается, он чуть ли не во главе международной антикварной мафии стоял, и международное дело выходит, и еще неизвестно, куда оно раскрутится и что всплывет. А Васьковы, получается, были у него вроде главных представителей в России. В России он работать любил, потому что у нас до сих пор нет порядка. А в мутной воде, известно, можно всякую рыбку ловить. Правда, Виталий Яковлевич говорит, что это дело — свидетельство того, что у нас все устаканивается. Раз преступники уже не внаглую прут, а такие хитросплетения изобретают, чтобы власть обмануть, значит, бояться начали, и, значит, в государстве все больше порядка устанавливается…

— А кто это Виталий Яковлевич? — с интересом спросил Цвиндлер.

Да так, — ответил я. — Один человек из отдела по борьбе с преступлениями в сфере искусств. Хороший мужик. Говорит, в этой истории ему больше всего жалко старушек, которые приработка к пенсии лишились, пусть и не очень честного.

— Да, старушек жалко, — кивнул Цвиндлер. — А я еще за одно вас должен поблагодарить. Мне генерал рассказал, как вы не захотели наводить на меня подозрения, а решили сперва сами все проверить, чтобы, если что, у меня лишних неприятностей не было. Это, знаете, дорогого стоит, такая деликатность и такое… уважение к человеку и его частной жизни. Если все работники «органов» нового поколения будут похожи на вас — тогда, значит, действительно, в государстве порядок наступит, и нормальной жизнью мы все жить наконец начнем…

— Да кончай рассусоливать! — пробасил Буркалов, разливая водку по рюмкам. — Давай выпьем за них! А следующим тостом — за лучшего художника России! — он озорно подмигнул своему приятелю. — То есть, за меня!

КОНЕЦ