Когда господин Бильбо Бэггинс из Котомки объявил, что намерен в скором времени отметить сто одиннадцатый день рождения и устроить по этому поводу особо пышное торжество, — Хоббитон загудел и заволновался.

Богач Бильбо удивлял Заселье своими чудачествами вот уже шестьдесят лет — с того самого времени, когда он однажды столь внезапно исчез и столь же неожиданно возвратился. Среди хоббитов ходили слухи о сокровищах, которых он якобы привез из дальних стран видимо–невидимо; никто не сомневался, что Холм под Котомкой просто ломится от золота. Одних этих россказней хватило бы, чтобы сделать Бильбо знаменитым, но сокровищами дело не ограничивалось. Чем этот хоббит поражал соотечественников больше всего, так это неиссякаемой бодростью и здоровьем. Время шло, шло, а господину Бэггинсу — хоть бы хны. В девяносто ему давали пятьдесят. С девяноста девяти стали говорить, что он «хорошо сохранился». Но, по правде говоря, он не просто «сохранился» — он не изменился вообще. Находились такие, что качали головой, подозревая неладное. Разве справедливо, чтобы один хоббит заполучил одновременно и вечную молодость (как было в это не поверить, глядя на Бильбо!), и неистощимые богатства (в чем никто не сомневался)?

– Не пришлось бы расплачиваться, — предрекали недоброжелатели. — Это ни на что не похоже, а значит, беды не миновать!

Но беда приходить не спешила, а поскольку господин Бэггинс не слишком трясся над своими денежками, большинство хоббитов склонялось к тому, чтобы простить Бильбо и его причуды, и прямо–таки сказочное везение. Он поддерживал вежливые отношения с родственниками (исключая, разумеется, Саквилль–Бэггинсов[50]); ну, а бедняки — те его чуть ли не на руках носили. Вот только близкими друзьями он не мог похвалиться, пока не подросли младшие племянники.

Старший из этих младших — юный Фродо Бэггинс — ходил у Бильбо в любимчиках. Когда Бильбо стукнуло девяносто девять, он усыновил Фродо, взял его жить в Котомку и закрепил за ним все права наследования. Надежды Саквилль–Бэггинсов лопнули с треском.

Дни рождения Бильбо и Фродо совпадали — оба появились на свет двадцать второго сентября.

– Перебирался бы ты ко мне, Фродо, дружок, — сказал однажды Бильбо. — Сподручнее будет отмечать дни рождения.

В то время Фродо считался вьюношей — так именуют хоббиты тех, кто распрощался с детством и вступил в тот беззаботный и безответственный период, что длится до тридцати трех лет — до совершеннолетия.

Минуло еще двенадцать лет. Ежегодно, празднуя общий день рождения, Бэггинсы закатывали в Котомке веселую пирушку. Но на этот раз — это понимали все — затевалось что–то небывалое. Бильбо исполнялось сто одиннадцать лет — цифра довольно примечательная, не говоря уже о том, что для хоббита это возраст весьма почтенный (даже Старый Тукк дотянул только до ста тридцати), а Фродо достиг тридцати трех, то есть совершеннолетия.

Хоббитон и Приречье полнились слухами. Молва о надвигающемся событии распространилась по всему Заселью. Бильбо и его похождения снова оказались у всех на языке. Старожилы с их воспоминаниями шли нарасхват.

Самую большую и самую внимательную толпу слушателей собирал вокруг себя старый Хэм Гэмги, которого все звали попросту Стариканом. Хэм окопался в «Плюще» — трактирчике, что у Приречного Тракта, и вещал с изрядным знанием дела, — как–никак он целых сорок лет ухаживал за садом в Котомке, да и прежде там подрабатывал в помощниках у старого Ямкинса. Теперь, когда Гэмги состарился и начал жаловаться на ломоту в суставах, основная работа легла на плечи его младшего сына, Сэма Гэмги. И отец, и сын крепко сдружились с Бильбо и Фродо. Кстати, жили они на том же Холме, третий номер по Отвальному Ряду, сразу под Котомкой.

– Господин Бильбо — хоббит любезный и обходительный, я всегда это говорил, — заявлял Старикан и ничуть не грешил против истины: Бильбо обращался с ним очень вежливо, называл его «господин Хэмфаст»[51] и беспрестанно советовался на предмет огорода — что касается разных «корешков» и, в особенности, картошки, то тут Старикан считался непревзойденным знатоком: это признавала вся округа (включая и его самого).

– А как насчет этого самого Фродо, ну, что живет–то с ним? — интересовался старый Ноукс[52] из Приречья. — По фамилии он вроде Бэггинс, но я слыхал, он больше чем наполовину Брендибэк. Не возьму в толк, чего это Бэггинсу из Хоббитона взбрело в голову искать жену в Бэкланде? Бэки, говорят, все с придурью…

– Ничего удивительного, — вмешался Папаша Двуног, чья нора была дверь в дверь с норой Старикана Гэмги. — Они ведь живут на том берегу Брендивина, прямо под Старым Лесом, а это место нечистое, темное, если не все врут про этот Лес.

– В самую точку, приятель, — подтвердил Старикан. — Нельзя, конечно, сказать, чтобы бэкландские Брендибэки жили внутри Старого Леса, но чудилы они изрядные, это верно. Взять хотя бы, как они носятся со своими лодками. Это ж надо было выдумать — плавать на каких–то скорлупках через реку, да еще такую широченную! Это что, нормально? Что ж тут удивляться, если несчастья так и сыплются? Но это их дело, а господин Фродо — юноша славный, лучше и желать нельзя. Вылитый господин Бильбо — и не только лицом. Отец–то у господина Фродо, как–никак, Бэггинс. Весьма уважаемый, добропорядочный хоббит был господин Дрого Бэггинс, ничем особенным не выделялся, да вот беда — утоп.

– Утоп?! — раздалось сразу несколько голосов.

Все, разумеется, знали эту историю и раньше. Слухи о смерти Дрого ходили темные, но хоббитов, известное дело, хлебом не корми, дай посудачить, так что никто не возражал послушать еще разик.

– За что купил, за то и продаю, — охотно откликнулся Старикан. — Вот как оно было. Господин Дрого женился на бедняжке Примуле Брендибэк. Так? Примула — двоюродная сестра Бильбо по материнской линии. Ее мамаша приходилась младшей дочерью Старому Тукку. А господин Дрого[53] — троюродный брат господина Бэггинса. Получается, стало быть, что Фродо господину Бэггинсу дважды племянник, по матери просто, а по отцу двоюродный, то есть куда ни кинь, все клин, уловили? Так вот, однажды господин Дрого гостил в Брендивинских Палатах у тестя, старого господина Горбадока[54]. Он частенько туда наезжал, после свадьбы–то. Дело в чем? Господин Дрого не дурак был покушать, а у Горбадока стол, бывало, от еды так и ломится. Так вот, отправились они с супругой кататься на лодке — брр! — ну, и утопли, и бедный господин Фродо остался сиротой — а ведь он тогда был еще совсем ребенком.

– Говорят, они были только что поужинамши, а туда же! Понесло, видите ли, на речку лунным светом любоваться, — встрял старый Ноукс. — Вот Дрого ненароком и потопил лодчонку — одно брюхо сколько весило!

– Я слыхал — это жена его в воду столкнула, а он вцепись да и утяни ее за собой, — возразил Сэндиман[55], хоббитонский мельник.

– А ты не слушай всех подряд, Сэндиман, — огрызнулся Старикан, недолюбливавший мельника. — Что толку болтать, будто кто–то кого–то толкнул или утянул? Лодка — штука ненадежная, даже если сидеть в ней не трепыхнувшись, тут и толкать никого не надо. В общем, господин Фродо осиротел и, так сказать, застрял среди этих полоумных Брендибэков из Бэкланда, потому что воспитывать его решили в Брендивинских Палатах. Ох, и тарарам же там у них, говорят! Старому Горбадоку надо, чтобы вокруг него постоянно толпилось сотни две родственников, — а то бы он просто усох с тоски. Правильно сделал господин Бильбо, что забрал мальчишку: добрее поступка, наверное, и не придумаешь. Пусть, дескать, малец узнает, что такое приличное общество! Ясно, для Саквилль–Бэггинсов это была плюха, и преувесистая. Было время, когда господин Бильбо где–то шастал, и они решили было, что Котомка достанется им. А он возьми да и вернись! Ну, и велел им оттуда убираться подобру–поздорову, а сам стал жить да поживать. И совсем не старится — просто молодчага! А теперь — хлоп! — откуда ни возьмись, появляется наследник, и Бильбо честь по чести оформляет на него все бумаги. Не видать Саквилль–Бэггинсам Котомки как своих ушей! А нам остается только ладошки потирать.

– Говорят, в норе у Бэггинса деньжат закопано видимо–невидимо, — подал голос незнакомый хоббит, приехавший по торговым делам из Мичел Делвинга, что в Западном Пределе. — Весь Холм будто бы изрыт подземными ходами, и все доверху набито сундуками с золотом, серебром и драгоценностями. По крайней мере, так мне довелось слышать.

– Ну, так вам больше моего довелось слышать[56], — фыркнул Старикан Гэмги. — Я ни о каких драгоценностях знать не знаю и ведать не ведаю. Господин Бильбо не скупердяй какой–нибудь, и денежки у него вроде как водятся, но о подземных ходах, хоть убей, не слыхал. Помню, как господин Бильбо возвратился домой лет эдак тому шестьдесят. Я тогда еще совсем мальчонкой был. Старик Ямкинс (он мне двоюродный дядя) как раз тогда взял меня в ученики, и, когда в Котомке устроили распродажу, я следил, чтоб народ не топал по грядкам и не ломился через кусты. Но не успели они раздухариться, как господин Бильбо возьми да и появись. Въезжает, значит, во двор, сам на пони, а по бокам этакие здоровенные вьюки. И пара сундуков. Ясное дело, там у него были сокровища, которых он насобирал в чужих краях, но чтобы завалить этим добром весь дом — увольте! Сэм, сынишка–то мой, он лучше знает. Он в Котомке день–деньской околачивается. Любит, понимаете ли, послушать россказни о прежних временах, а господина Бильбо за язык тянуть не приходится. Он моего сынишку и читать выучил — не со зла, не смотрите на меня так! Я вообще не думаю, чтобы из этого какой вред получился. Авось обойдется. «Ну что тебе эльфы? Что драконы? — говорю я Сэму. — Твоя забота — кочны да клубни, и не суй нос в дела благородных господ, а то влипнешь — не обрадуешься». Я ему это день и ночь талдычу. Могу и здесь кой для кого повторить, коли не ясно. — Тут Старикан покосился на чужака и на мельника Сэндимана.

Но Старикан не переубедил своих слушателей. Легенда о сокровищах Бильбо слишком прочно засела в умах молодого поколения.

– Не надо заливать! С тех пор он наверняка добавил к своему запасцу и деньжат, и золотишка, — хмыкнул мельник, выражая общее мнение. — Он то и дело в отлучке. Поглядите только на чужаков, которые у него бывают! Все эти гномы, которые стучатся к нему по ночам, и старый бродячий колдун Гэндальф, и мало ли еще кто! Так что трепись больше, Старикан. Мы–то знаем, что Котомка — место шальное, и хоббиты там все сдвинутые.

– Кто из нас треплется, еще вопрос, особенно если учесть, что ты в этом деле смыслишь не больше, чем в лодках, уважаемый Сэндиман, — отрезал Старикан, чувствуя приступ особого отвращения к мельнику, которого и так–то не жаловал. — Бэггинсы сдвинутые?! Ну и отмочил! Да ты на других посмотри. У нас тут есть и вовсе ошалелые. Я знаю по соседству таких, что кружки пива другу не поставят, даже если сами в золоте мало не купаются. Бэггинсы — совсем другое дело. У них все путем. Наш Сэм говорит, что на праздник пригласят всех до одного и всем до одного будет подарок. Ждать недолго — праздник–то уже в этом месяце!

А месяц был сентябрь, и дни стояли погожие — лучше и желать нельзя. Вскоре по Заселью разнеслась весть (надо думать, не без участия всезнающего Сэма), что на празднике будет фейерверк, да такой, какого тут, почитай, лет сто не видели, — по крайней мере с тех пор, как умер Старый Тукк.

Время шло. Заветный день близился. Однажды вечером в Хоббитон въехала странная повозка, доверху набитая всякими диковинками, и с трудом вползла на Холм, направляясь прямо к усадьбе. Потрясенные хоббиты толпились в освещенных дверях своих домов, разинув рты. На козлах восседало несколько чужеземцев, распевавших незнакомые песни. Это были гномы — длиннобородые, в низко надвинутых на глаза капюшонах. Некоторые из них задержались в Котомке. А в конце второй недели сентября через Приречье со стороны Брендивинского Моста среди бела дня прибыла крытая телега. Ею в полном одиночестве правил старик в высокой остроконечной шляпе синего цвета, в длинном сером плаще, а шарф у него был серебристый. Поверх шарфа белела длинная борода, а из–под шляпы топорщились косматые брови. Хоббитята бежали за телегой через весь Хоббитон и вверх по Холму. Как они и догадывались, оказалось, что телега нагружена ракетами для фейерверка. У парадного входа в усадьбу Бильбо старик начал разгружать привезенное — а были это увесистые связки всевозможных ракет, и на каждой связке красовались пометки — большая красная буква «Г» и эльфийская руна — .

Конечно же, это «Г» могло быть только монограммой Гэндальфа, а старик был не кем иным, как самим волшебником Гэндальфом, который снискал себе в Заселье широкую известность как великий искусник по части огня, дыма и фейерверков. На самом деле он занимался делами куда более трудными и опасными, но засельчане о том и не подозревали. Для них появление Гэндальфа было просто лишним поводом развлечься, и только. Вот отчего ликовали хоббитята. «Г — Грохотун! Г — Громовик!» — кричали они наперебой, а старик только улыбался в бороду. Узнали его сразу, хотя в Хоббитоне он показывался только изредка и никогда особо не задерживался, а в последний раз наведался так давно, что в теперешнем Заселье его фейерверков уже никто не помнил — ни малышня, ни древние старики, и знаменитые огненные представления, что любил когда–то устраивать Гэндальф, отошли в область предания.

Когда старик с помощью Бильбо и гномов разгрузил повозку, Бильбо оделил хоббитят мелкой монетой, но так и не запустил ни единой шутихи и не хлопнул ни одной хлопушкой, чем поверг маленьких зевак в полное разочарование.

– А теперь по домам! — приказал Гэндальф. — Придет время — будет вам хлопушек сколько душе угодно!

С этими словами он, потянув за собой Бильбо, исчез за дверью, и замок защелкнулся. Хоббитята потолклись еще немного у порога и в конце концов разбрелись, унося с собой чувство, что праздник, наверное, никогда не начнется!

Тем временем в Котомке происходило вот что. Бильбо с Гэндальфом расположились в маленькой комнатке, окна которой выходили на запад; ставенки были распахнуты в сад. Послеполуденное солнце струило мир и благодать. Львиный зев и подсолнухи заглядывали в круглые окошки; настурции, горевшие алым золотом, густо обвивали дерновые стены.

– Славный у тебя садик! — заметил Гэндальф.

– Садик ничего себе, — согласился Бильбо. — Я его очень люблю. Правда, правда! Как и все наше милое, дорогое Заселье. Но, сдается, старому Бильбо нужен отдых.

– Собираешься осуществить давний замысел?

– Вот именно! Все давным–давно решено, и перерешать поздно.

– Блестяще! Добавить нечего. В таком случае выполняй свое решение — только смотри не струсь! Надеюсь, все выйдет как нельзя лучше и для тебя, и для всех нас.

– Хорошо бы! Но, как бы то ни было, в четверг я наконец отведу душу. Есть у меня в запасе одна шутка…

– Еще вопрос, кто будет смеяться последним, — вздохнул Гэндальф, качая головой.

– Посмотрим, — сказал Бильбо.

На следующий день к порогу Котомки подъехало еще несколько повозок, а за ними — еще и еще. Хоббиты начинали уже ворчать — куда это, мол, годится, надо же и местных торговцев уважить, — но в близлежащие лавки на той же неделе посыпались заказы на всевозможную снедь и всякую всячину, от обычных, обиходных вещиц до предметов роскоши, — словом, на все, что только можно было достать в Хоббитоне, Приречье и окрестностях. Повсюду царило редкостное воодушевление. Хоббиты начали зачеркивать в календаре дни, оставшиеся до вожделенной даты, и сами выскакивали навстречу почтальону, надеясь, что тот уже помахивает приглашением.

Поток приглашений и впрямь не замедлил хлынуть. Хоббитонская почта буквально захлебнулась, а приреченская оказалась и вовсе погребена под грудой писем, так что пришлось звать на помощь добровольцев. Вверх по Холму текла сплошная река почтальонов с сотнями и сотнями вежливых вариаций на тему: «Спасибо, приду обязательно».

На воротах Котомки появилось объявление: «Посетители принимаются только по делу касательно Праздника». Однако даже тех, кто приходил по поводу Праздника (или выдумывал такой повод), за порог допускали не всегда. Работы у Бильбо хватало и без визитеров. Он писал приглашения, отмечал тех, кто прислал ответ, заворачивал подарки, а также завершал некоторые тайные, одному ему известные приготовления. Со времени появления Гэндальфа никто будущего юбиляра так и не видел.

Однажды утром, протерев глаза от сна, хоббиты обнаружили, что большая поляна к югу от парадного входа в Котомку сплошь утыкана колышками и шестами для шатров и навесов; натягивались уже и веревки. В склоне, который спускался к дороге, прорубили особый проход с широкими ступенями и большими белыми воротами. Три хоббичьих семьи, что жили в Отвальном Ряду, у самой поляны, с утра до вечера могли наблюдать за всеми приготовлениями и нажили множество завистников. Что касается Старикана Гэмги, то он перестал даже делать вид, что копается у себя в огороде.

На поле стали подниматься шатры. Один из них был особенно большим — таким большим, что захватил даже дерево, которое росло посреди поляны. Теперь оно гордо возвышалось во главе стола. Все его ветви украсили фонариками. Но самым многообещающим сооружением казалась хоббитам чудовищных размеров поварня, которую воздвигли в северном углу поляны. На помощь гномам и другим чужакам, разместившимся в Котомке, призвали поваров из всех окрестных трактиров. Общее воодушевление достигло высшей точки.

Тут небо заволокло тучами. Это случилось в среду, как раз накануне Праздника. Хоббитов охватило страшное беспокойство… А наутро наступил Четверг, двадцать второе сентября. Солнце встало, тучи растаяли, флаги захлопали на ветру — и пошло веселье!

Сам Бильбо Бэггинс скромно называл все это «праздничком», но вылился этот «праздничек» в нечто грандиозное, — пожалуй, он представлял собой несколько отдельных праздников, объединенных общим названием. Приглашены были чуть ли не поголовно все, кто жил поблизости. Некоторых по ошибке обошли, но они все равно не преминули заявиться, так что никаких неприятностей не произошло. Позвали немало хоббитов и из других частей Заселья, некоторых даже из–за границы. Бильбо встречал гостей (званых и незваных) у новых белых ворот и каждому вручал подарок, сквозь пальцы глядя на тех, кто потихоньку выбирался через черный ход и жаловал к воротам во второй раз. Дело в том, что хоббиты, когда приходит их день рождения, дарят подарки, а не получают их. Подарки эти, как правило, недорогие, и дарить их приходится далеко не в таких неслыханных количествах, как делал на этот раз Бильбо, так что этот обычай не так уж и плох. По правде сказать, Хоббитон и Приречье каждый день праздновали чье–нибудь рождение, так что рядовому хоббиту хоть один раз в неделю что–нибудь да перепадало. Тем не менее хоббитам подарки никогда не прискучивали.

Однако на этот раз подарки были просто выдающиеся. Хоббитята прыгали от восторга и даже чуть не позабыли о предстоящем угощении. Они разжились такими игрушками, каких раньше и в глаза не видели, — все до единой яркие, красивые, а некоторые, похоже, и вовсе волшебные! Бильбо заказал их еще год назад — иначе бы подаркам не поспеть к сроку, ведь они должны были преодолеть длинный путь — какие от Одинокой Горы, какие от Дейла; и работы они были не чьей–нибудь, а гномьей.

Когда последний гость переступил порог и оказался на поляне, настал наконец–то черед песням, музыке, играм — и, конечно же, угощению! Распорядок Праздника предполагал завтрак, полуденный чай и обед (переходящий в ужин), но и завтрак, и полдник, и ужин выделялись только тем, что гости все до одного рассаживались за столы и дружно работали челюстями. Ну, а в течение остального дня угощались кто во что горазд и когда вздумается.

Продолжалось это с одиннадцати до половины седьмого. А в половине седьмого начался фейерверк!

Фейерверком заправлял Гэндальф. Он не только привез все, что было нужно, но и сам смастерил все до последней ракеты. Он же снаряжал потешные огни, устраивая всевозможные сюрпризы. Кроме того, любой хоббит мог получить что–нибудь от хозяйских щедрот — на празднике раздавали хлопушки, шутихи, пистоны, «эльфийские огни», петарды, «гномьи свечи», «гоблинские погремушки», и все самого превосходного качества. С течением лет Гэндальф все больше преуспевал в своем искусстве.

Залп — и в небе щебечут огненные птицы! Залп — колышутся над черными дымными стволами кроны деревьев, и листья вспыхивают весенней зеленью, но тут же с ветвей на головы остолбеневшим хоббитам сыплются огненные цветы и, чуть–чуть не долетев до запрокинутых лиц, исчезают, оставив дивное благоухание! Залп — и среди ветвей порхают искрящиеся бабочки, залп — вздымаются столбы цветного пламени, тут же превращаясь в орлов, корабли под парусами и стаи летящих лебедей; залп — над поляной разражается красная гроза и проливается желтым дождем! Невидимые воины с боевым кличем кидают в воздух серебряные копья, и копья, описав полукруг, с шипением тысячи разъяренных змей вонзаются в воду! Но под конец Гэндальф приберег — в честь Бильбо! — нечто совершенно особенное: он рассчитывал окончательно лишить их дара речи, и это удалось ему сполна. Внезапно в небо повалил густой дым. Клубы дыма приняли очертания далекой горы. Вершина налилась огнем и вдруг взорвалась, брызнув зеленым и алым пламенем, а из жерла вылетел красно–золотой дракон — если и не в натуральную величину, то, во всяком случае, очень натуральный: из пасти у него вырывался огонь, глаза таращились вниз и метали молнии. Поляну огласил рев, и чудище трижды пронеслось над самыми головами хоббитов. Толпа в панике отхлынула. Многие как стояли, так и попадали на землю. А дракон разогнался, что твой курьерский поезд, кувыркнулся и с оглушительным взрывом грохнулся оземь где–то на том берегу Реки.

– Это условный знак! Пора ужинать! — провозгласил Бильбо. Испуг и тревога вмиг улетучились. Распростертые на земле хоббиты повскакивали. На столах уже был накрыт великолепный ужин — для всех, кроме избранного общества: эти гости были приглашены в большой шатер — тот самый, с деревом во главе стола.

Пометка «семейная трапеза» значилась на двенадцати дюжинах приглашений (это число — сто сорок четыре — называлось куча мала; правда, пользоваться им при счете хоббитов принято не было).

Среди гостей были представители всех семей, с которыми состояли в родстве Бильбо и Фродо, а также несколько близких друзей, в родстве не состоявших (например, Гэндальф). Не забыли и молодежь — с разрешения, конечно, родителей; впрочем, родителей в таких случаях уломать было нетрудно — они обычно разрешали детям веселиться допоздна, особенно если тех при этом бесплатно угощали: воспитание юных хоббитов требует немалых затрат на пропитание!

За столом восседало множество Бэггинсов, Боффинов, Тукков и Брендибэков; представлены были Груббы (родичи бабушки Бильбо) и многоразличные Куббы (родичи деда со стороны Тукков), а в дополнение к ним — широкий выбор Рытвингов, Булджеров[57], Перестегинсов[58], Барсукков, Дебеллингов, Дудельщиков и Большеступов. Некоторые родственники были так себе, седьмая вода на киселе, причем часть из них даже и в Хоббитон–то почти никогда не наведывалась, сидючи по разным глухим медвежьим углам в отдаленных концах Заселья. Пригласил Бильбо и Саквилль–Бэггинсов. Ото и его жена Лобелия[59] не преминули явиться на пир. Они воротили нос от Бильбо и терпеть не могли желторотого нахала Фродо, но приглашение, написанное золотыми чернилами, выглядело так заманчиво, что у них просто недостало сил отказаться. Кроме того, Бильбо — двоюродный братец Лобелии — с давних пор славился своим кулинарным искусством, и его праздничные обеды гремели по всей округе.

Все сто сорок четыре гостя рассчитывали попировать на славу. Единственное, чего они страшились, — это как бы хозяин не учудил чего–нибудь в своей послеобеденной речи (а обратиться к гостям с речью он был обязан). За Бильбо водился грех — он всегда норовил вставить в свое выступление стишок–другой, именуя это «поэтическими украшениями»; кроме того, иногда, стаканчика этак после второго, он мог пуститься в воспоминания о своих дурацких приключениях и никому не нужных странствиях. Как бы его не развезло и на этот раз!..

А пока настал черед угощения, и, надо сказать, разочарованы хоббиты не были. Пир удался на славу и стал поистине гвоздем праздника. Всего было вдосталь, выбор блюд — богатейший, кухня — самая изысканная, а главное, никто не торопил подниматься из–за стола. Кстати, в последующие недели торговля съестным в окрестных лавках шла не очень–то бойко. Но лавочники особой беды в этом не видели — ведь Бильбо, делая оптовые закупки для пира, опустошил хоббитонские склады, лавки и погреба чуть ли не подчистую!

Наконец пир подошел к концу (впрочем, это еще как сказать), и настал черед Речи. Собравшиеся к этому времени размякли и подобрели — они дошли до того состояния, которое у хоббитов называется «утрамбоваться под завязку». Они благодушно попивали любимые напитки, грызли излюбленные сласти и уже не помнили про недавние опасения. Теперь они готовы были выслушать все, что угодно, и кричать «ура» после каждой фразы.

– Дорогие мои соотечественники! — начал Бильбо, поднимаясь.

– Слушайте! Слушайте! — наперебой закричали хоббиты, не торопясь, однако, ни слушать, ни слушаться друг друга.

Бильбо выбрался из–за стола, прошествовал к увешанному фонариками дереву и вскарабкался на стул. На свету его лицо залоснилось, а на вышитом шелковом жилете сверкнули золотые пуговицы. Всем было прекрасно видно, как он стоит, помахивая правой рукой, левая спрятана в кармане.

– Дорогие Бэггинсы и Боффины! — начал он снова. — А также уважаемые Тукки и Брендибэки, Груббы, Куббы, Барсукки, Дудельщики, Булджеры, Перестегинсы, Дебеллинги и Большеступы!

– Большестопы! — громогласно поправил пожилой хоббит с другого конца стола. Никому и в голову бы не пришло усомниться, что это самый настоящий Большеступ: ноги у него были соответствующего размера, на редкость косматые и обе возлежали на скатерти.

– И Большеступы, — повторил Бильбо как ни в чем не бывало. — А также добрые, славные Саквилль–Бэггинсы — наконец–то я вижу вас у себя! Добро пожаловать в Котомку! Сегодня я справляю сто одиннадцатый день своего рождения! Иными словами, мне стукнуло одиннадцать с хвостиком!

– Ур–ра! Ура! Поздравляем! Желаем счастья! Всего–всего! — загалдели хоббиты и с воодушевлением забарабанили по столам кулаками. Вот это речь! Лучше и не выдумать! Как раз в хоббичьем вкусе: коротко и не надо голову ломать.

– Надеюсь, вы развлекаетесь не меньше моего!

Оглушительный взрыв рукоплесканий. Выкрики «Еще бы!» (и «Еще чего!»). Трубы, рожки, волынки, флейты и прочая и прочая! Мы уже упоминали, что шатер кишел хоббичьим молодняком; теперь юное поколение заявило о своем присутствии взрывом доброй сотни музыкальных хлопушек с сюрпризом. В основном хлопушки были помечены меткой «Дейл»; большинству это слово ничего не говорило, но от хлопушек все были в восторге. Сюрприз состоял в том, что внутри оказались спрятаны музыкальные инструменты — небольшие, но искусно сработанные и звучавшие прямо–таки волшебно. Обнаружив сюрприз, парочка–другая молодых Тукков и желторотых Брендибэков, решив, что дядя Бильбо выговорился (Что ж еще толковать–то? Все и так ясно!), вмиг соорудили в уголке оркестрик и принялись наяривать что–то веселенькое. Несовершеннолетний Эверард[60] Тукк и юная Мелисса Брендибэк вспрыгнули на стол с колокольчиками в руках и уже собирались отмочить «Прыг–скок» — танец довольно милый, но, пожалуй, чересчур легкомысленный.

Но Бильбо еще не выговорился. Отобрав у какого–то хоббитенка рог, он трижды громко протрубил, призывая к тишине. Шум унялся.

– Подождите, я недолго! — крикнул Бильбо. Гром приветственных криков и рукоплесканий. — Я не зря собрал вас за этим столом всех вместе! Я кое–что задумал!

Что–то в его голосе заставило собравшихся смолкнуть. Наступила гробовая тишина. Один–два Тукка даже прислушались.

– Если быть точнее, я задумал не одну вещь, а целых три! Первое — я хочу сказать вам, что люблю вас всей душой и что провести одиннадцать с хвостиком лет среди столь блистательных и достойных восхищения хоббитов недостаточно, чтобы пресытиться их обществом!

Лавина одобрительных воплей и оглушительные хлопки!

– Я и с половиной из вас не успел сойтись так, как мне бы того наполовину хотелось, но, с другой стороны, я и половины из вас не люблю так, как она того, правда, вполовину не заслуживает!

Вот так–так! Что–то чересчур заковыристо! Один или два хоббита захлопали; остальные морщили лбы, силясь уяснить, что это было — любезность или хамство?

– Второе — я хочу отметить свой день рождения! — Снова аплодисменты. — То есть, простите, наш день рождения! Все вы прекрасно знаете, что этот праздник не только мой, но и Фродо — моего наследника и племянника! Сегодня он вступает в совершенный возраст и становится законным владельцем Котомки!

Снисходительные хлопки взрослых; громкие вопли хоббитов помоложе: «Фродо! Фродо! Ура старине Фродо!»

Саквилль–Бэггинсы скорчили мрачную гримасу: что бы это могло значить? Почему это вдруг хлоп — и «законным владельцем»? Что за шутки?

– Если сложить наши годы, выйдет ровно сто сорок четыре. Вас тут тоже сто сорок четыре, и это не случайно. Настоящая куча мала, если мне будет позволено так выразиться!

Неловкое молчание. Уж это ни в какие ворота не лезло! Многие из гостей, особенно Саквилль–Бэггинсы, глубоко оскорбились. Что же, выходит, их зазвали только для ровного счета, словно они ящики какие–нибудь? «Куча мала! Хорошенькое дельце! Как плоско!»

– Если мне разрешат обратиться за вдохновением к давно минувшим временам, я напомню вам, что сегодняшний день — это еще и годовщина моего прибытия в Эсгарот верхом на бочке. Правда, в тот раз я совсем было запамятовал про свой день рождения, но тогда мне стукнуло всего пятьдесят один, а когда ты молод, день рождения — не велика дата. Правда, пир мне закатили что надо, хотя сам я схватил ужасный насморк, и речь моя на пиру состояла всего из двух слов: «Бдагодадю богодно!» Позвольте мне сегодня сказать то же самое еще раз, но уже ясно и внятно: благодарю вас всех покорно за то, что посетили мое скромное торжество!

Упрямое молчание. Неужели он сейчас затянет песню или начнет декламировать стихи? Почему не откланяется и не даст спокойно выпить за его здоровье? Но Бильбо не стал петь и не заговорил стихами. Вместо этого он смолк, подождал немного и продолжил:

– Третье, и последнее. Я хочу сделать небольшое объявление. — Последнее слово неожиданно прозвучало так громко, что все, кто еще мог выпрямиться, выпрямились и навострили уши. — Хотя, как я уже сказал, одиннадцати с хвостиком лет мало, чтобы сполна насладиться вашим обществом, — с глубоким прискорбием вынужден объявить: всему настает конец. Я ухожу. Причем сию же минуту. Прямо сейчас. Прощайте!

С этими словами он шагнул со стула и… исчез! Все на секунду ослепли от ярчайшей вспышки и зажмурились, а когда открыли глаза — Бильбо нигде не было. Сто и сорок четыре обманутых хоббита так и онемели. Старый Одо[61] Большеступ убрал ноги со стола и затопал. Затем воцарилось полное молчание. Наконец переведя как следует дух, все до единого Бэггинсы, Боффины, Тукки, Брендибэки, Куббы, Барсукки, Булджеры, Перестегинсы, Рытвинги, Дебеллинги, Дудельщики и Большеступы разом загалдели.

Постепенно возмущенные гости сошлись на том, что шутка Бильбо — самого низкого пошиба, и теперь единственное средство прийти в себя — это поскорее что–нибудь съесть и выпить. В запальчивости итог подвели такой:

– Сбрендил, право слово, сбрендил старик! Но кто, спрашивается, не знал, что он чокнутый?

Даже Тукки (за малым исключением) осудили поступок Бильбо как нелепый и возмутительный. Дело в том, что поначалу большинство ни на миг не усомнилось в том, что исчезновение Бильбо — просто глупая выходка и ничего больше.

Неладное заподозрил только старый Рори[62] Брендибэк. Ни почтенный возраст, ни обилие умятой им на праздничном угощении снеди не притупили его природного ума, и Рори, наклонившись к уху своей невестки Эсмеральды, тихонько шепнул:

– Нет, дело тут нечисто, голубушка! Бэггинс, чудила, опять куда–то намылился! Ну и дурень! Но, с другой стороны, пусть его. Закуску он нам оставил, а это главное! — И он во весь голос окликнул Фродо, требуя еще вина.

Из всех, кто был в шатре, один Фродо не сказал ни слова. Он молча сидел по правую руку от пустого стула Бильбо и не отвечал ни на вопросы, ни на колкие замечания. Он знал о шутке заранее, но это не помешало ему вдосталь позабавиться. Фродо едва удерживался, чтобы не прыснуть, глядя на обалдевшие физиономии гостей и слушая их возмущенные восклицания. Правда, это не заглушило грусти — Фродо только теперь понял, как сильно любит старого хоббита. Гости тем временем ели, пили и обсуждали странности Бильбо Бэггинса, прошлые и нынешние; правда, Саквилль–Бэггинсов уже не было — разгневанные, они гордо покинули праздник. Фродо почувствовал, что и ему делать здесь больше нечего. Он велел еще разик обнести гостей вином, встал, молча осушил свой бокал, произнес мысленно тост за здоровье Бильбо — и выскользнул из шатра.

Что касается Бильбо Бэггинса, то во все продолжение речи он теребил в кармане золотое кольцо — то самое волшебное кольцо, которое он так много лет хранил ото всех в тайне. Сделав шаг со стула, он надел кольцо на палец и — только его и видели!

Он поспешил к себе в норку и постоял с минуту на пороге, улыбаясь гвалту, доносившемуся из шатра, и веселому гомону пирующих на поляне. Войдя в дом, он снял нарядный костюм, сложил вышитый шелковый жилет, завернул его в бумагу и спрятал. Затем быстро переоделся в старое походное платье и защелкнул на поясе пряжку потертого кожаного ремня. К ремню он пристегнул короткий меч в видавших виды черных кожаных ножнах. Отперев ящик (насквозь пропахший порошком от моли), он извлек оттуда старый плащ и капюшон. Судя по тому, что Бильбо держал их под замком, это были предметы особо ценные, хотя по виду понять этого было невозможно, — все латаное–перелатаное, выцветшее; так что какого они были прежде цвета, сразу и не скажешь, — скорее всего темно–зеленого. И плащ, и капюшон были явно с чужого плеча и висели на Бильбо мешком. Облачившись в них, он отправился в кабинет и из особого хранилища извлек какой–то завернутый в тряпье сверток, рукопись в кожаном переплете и плотный конверт. Книга и сверток полетели в тяжелый вещевой мешок, стоявший рядом и набитый уже почти до отказа. В конверт Бильбо опустил золотое кольцо и тонкую золотую цепочку к нему, запечатал и написал на конверте имя Фродо. Затем положил конверт на каминную полку — но внезапно передумал и сунул в карман. В этот миг дверь распахнулась и на пороге появился Гэндальф.

– Привет! — обернулся Бильбо. — А я вот гадаю — заглянешь ты ко мне или нет?

– Рад тебя видеть, — сказал волшебник, усаживаясь. — Мне срочно нужно было перемолвиться с тобой парой слов, чтобы покончить со всеми делами. Полагаю, ты доволен собой, шутка удалась на славу, все прошло как по писаному?

– Ну еще бы! — заулыбался Бильбо. — Только вот эта вспышка… Я и то чуть не упал со стула, а про других и говорить нечего. Решил добавить кое–что от себя?

– Угадал. Не обессудь! Все–таки ты столько лет осторожничал с кольцом, что я счел за лучшее направить твоих гостей на ложный след.

– И все мне испортить! Видать, без тебя ничего никогда не обойдется, старый ты проныра! — рассмеялся Бильбо. — Впрочем, ты, наверное, знал, что делаешь. Как и всегда.

– Ты прав. Когда я знаю что–нибудь наверняка, я и поступаю наверняка. Однако сейчас я кое в чем сомневаюсь… Впрочем, к делу! Значит, ты сыграл свою шутку. Кстати, твоих сородичей чуть удар не хватил, а кого не хватил — те страшно оскорбились. Теперь в Заселье ближайшие девять, а то и все девяносто девять дней ни о чем другом говорить не будут… Ну что ж! А как насчет остального?

– Все по–прежнему. Мне позарез нужен отдых, очень, очень долгий отдых. Я тебе уже говорил. Может быть, каникулы станут и вовсе бессрочными. Не думаю, чтобы я вернулся. По чести говоря, я совсем не собираюсь возвращаться. Дела я все уладил, так чего ради?.. Постарел я, Гэндальф! Выгляжу я моложе своих лет, но где–то там, внутри, я чувствую, что это не так. «Хорошо сохранился»! Да уж! — Он фыркнул. — Я просто стал какой–то прозрачный и тонкий, словно меня намазали на бутерброд, как масло, понимаешь? Причем масла мало, а ломоть огромный… Не дело это. Надо сменить обстановку, надо что–то предпринять!..

Гэндальф поглядел на него пристально и с любопытством.

– Да, это не дело, — сказал он раздумчиво. — Пожалуй, ты хорошо придумал.

– Хорошо, плохо ли, а менять ничего не стану. Я хочу снова увидеть горы, Гэндальф. Горы. И найти местечко, где я смог бы отдохнуть. В тишине и спокойствии. Чтобы вокруг не рыскали толпы родственников и чтобы не обрывали дверной звонок назойливые посетители. Может, я даже смогу закончить свою книгу. Я уже нашел неплохую фразу для концовки: «…и жил счастливо до конца дней своих».

Гэндальф рассмеялся:

– Так оно, скорее всего, и будет! Но книги твоей никто не прочитает, так что над концовкой можно не мучаться.

– Ну почему же? Придет время — прочитают. Фродо, например. Он уже заглянул в нее одним глазком и ждет продолжения. Ты ведь присмотришь за ним, правда? Одним глазком?

– Двумя, Бильбо, двумя, когда не надо будет смотреть в другую сторону!

– Позови я его, он бы, конечно, пошел со мной. Он ведь просился перед праздником. Но я–то знаю, что это пока одна блажь. Я хочу снова поглядеть на дальние страны перед смертью, а он ведь всю жизнь прожил тут, в Заселье, и сердце его со здешними лесами, полями и речушками. Хочу, чтобы малышу жилось привольно, а потому оставил ему почти все — кроме пары вещиц. Надеюсь, он будет счастлив. Надо только привыкнуть к самостоятельности. Пора ему встать на ноги!

– Говоришь, все оставил? — усомнился Гэндальф. — А кольцо? Уговор дороже денег! Не забыл?

– А… ну… да, кажется, вроде не забыл… — смутился Бильбо.

– И где оно?

– В конверте, если тебе так уж надо знать! — вспыхнул Бильбо.– Там, на каминной полке!.. Нет! Гляди–ка! Вот оно — в кармане! — Тут он запнулся. — Чуднó! — добавил он тихо, как бы обращаясь сам к себе. — Но, с другой стороны, почему бы и нет? Так даже лучше…

Гэндальф снова пристально посмотрел на Бильбо. Глаза его сверкнули.

– На твоем месте, Бильбо, я бы его все–таки оставил, — сказал он спокойно. — Вижу, тебе не хочется с ним расставаться?

– Ну… и да и нет. Раньше я об этом не думал, а теперь вот жалко. Не хочу его отдавать, и все тут. И зачем, главное? Не понимаю. Для чего тебе это понадобилось? — На этих словах голос его как–то странно изменился — зазвучал резко, раздраженно, с подозрением. — Далось тебе это кольцо! Остальные мои трофеи тебя почему–то не интересуют!

– До них мне и правда дела нет, а вот кольцо мне действительно «далось», как ты говоришь, — сказал Гэндальф спокойно. — Мне нужно знать правду. Это очень важно. Волшебные кольца — они… словом, они волшебные, и этим все сказано. Встречаются они редко, и ждать от них можно всякого. Твоим кольцом я заинтересовался, так скажем, по долгу службы, и интерес мой не угас до сих пор. Ты будешь скитаться по долам и лесам, невесть где. А я должен всегда твердо знать, где оно. Ну, и, кроме всего прочего, у тебя это колечко уже давно, пора бы и наиграться. Если я на верном пути и не во всем ошибаюсь, оно тебе уже не понадобится, Бильбо.

Лицо Бильбо налилось кровью, глаза сердито засверкали. Обычного добродушия как не бывало.

– Это почему же?! И какое тебе до этого дело, смею спросить? Нечего распоряжаться моими вещами! Это мое кольцо! Я сам его нашел, ясно?! Или оно меня!..

– Не спорю, не спорю, — поднял ладони Гэндальф. — Зачем злиться?

– Если я и злюсь, то виноват ты! Ты! Мое кольцо, и все тут! Слышишь? Мое, собственное! Мое сокровище! Да, именно так — сокровище!

Лицо волшебника оставалось серьезным и внимательным. Ничто не выдавало его изумления и даже тревоги, кроме внезапной вспышки в глубоко запавших глазах.

– Его уже так называли однажды, — заметил он. — Не ты. Другой.

– А теперь это делаю я. Ну и что? Подумаешь, Голлум разок обмолвился. Оно же теперь мое, не Голлумово. И останется моим. Я так решил!

Гэндальф поднялся.

– Ты будешь последним ослом, если его не отдашь, — сурово отчеканил он. — С каждым твоим словом мне это все яснее. Оно держит тебя слишком крепко. Оставь его! Тогда оно тоже тебя оставит, и можешь идти на все четыре стороны. Хочешь стать свободным?

– Как захочу, так и сделаю! Я и без того свободен, — набычился Бильбо.

– Тсс! Спокойнее, дружище! Мы ведь с тобой не первый день знакомы, и ты мне кое–чем обязан. Решайся! Обещание есть обещание. Выполняй же его!

– Хочешь заграбастать, так прямо и говори! — закричал Бильбо срывающимся голосом. — Только не выйдет у тебя ничего! Не отдам я своего сокровища! Ясно?! — И рука хоббита потянулась к мечу.

Глаза Гэндальфа засверкали нестерпимым огнем.

– Видно, настал мой черед разозлиться, — жестко сказал он. — Еще раз такое услышу — берегись! Или ты захотел посмотреть на Гэндальфа Серого в его истинном обличье?

Волшебник шагнул вперед. Казалось, он вырос. Не Гэндальф, а грозный и страшный великан воздвигся над хоббитом; тень его заполнила крошечную комнатку без остатка.

Бильбо отшатнулся и, тяжело дыша, прижался к стене, схватившись за карман. С минуту они стояли, глядя друг на друга. Воздух звенел от напряжения. Гэндальф не отводил взгляда. Постепенно кулаки Бильбо разжались. Его начал бить озноб.

– Ты что, Гэндальф? Ты что? — пролепетал он. — Я тебя таким еще не видел. Что тут такого? Оно ведь и вправду мое. Ведь это я его нашел. Отдай я его Голлуму, он бы меня прикончил. Я никакой не вор, что бы он обо мне ни говорил…

– Я никогда и не называл тебя вором, — ответил Гэндальф. — Но и я тоже не вор. Я не собирался тебя обчистить. Я хочу только помочь тебе. Ты всегда верил мне. Хотелось бы, чтобы поверил и на этот раз.

Он отвернулся, и тень исчезла. Перед Бильбо снова стоял обыкновенный седой старик, сгорбленный и озабоченный.

Бильбо провел рукой по глазам.

– Прости, — сказал он. — Со мной что–то странное случилось. Пожалуй, так будет даже легче — отделаться и забыть, чтоб не морочило больше голову. В последние месяцы оно так и стоит все время передо мной. Иногда мне кажется, что оно смотрит на меня, будто глаз. И знаешь — мне почему–то хочется надеть его на палец и исчезнуть. А то вдруг как стукнет: все ли с ним в порядке? — и лезешь в карман убедиться, что — уф! — на месте… Я уж и на ключ его запирал, и все такое, но оказалось, что, когда оно не в кармане, я просто места себе не нахожу. Почему — не знаю. Никак не могу взять себя в руки и решиться!

– Тогда положись на меня, — посоветовал Гэндальф. — У меня все решено. Иди, куда задумал, а кольцо оставь. Пусть оно перестанет быть твоим. Отдай его Фродо, а я пригляжу за ним.

Бильбо все еще стоял в нерешительности. Наконец из его груди вырвался вздох.

– Ладно, — проговорил он с усилием. — Оставлю. — Он пожал плечами и выдавил из себя довольно–таки скорбную улыбку. — На самом деле, ради этого я и день рождения–то затеял. Раздам, думал, побольше подарков — может, легче будет заодно и с кольцом разделаться? Легче не вышло, но все–таки жаль, если все мои труды пропадут даром. Это окончательно испортило бы шутку.

– Конечно. В этом была вся соль. Другого смысла я в твоей затее, как ни бьюсь, не нахожу, — подтвердил Гэндальф.

– Отлично, — решился Бильбо. — Откажу его Фродо вместе со всем остальным. — Он глубоко, всей грудью вздохнул. — Что ж, теперь мне и правда пора в путь, пока меня еще кто–нибудь не остановил! «До свиданья» я тебе уже сказал, а начинать все по второму кругу — для меня это слишком!

Он подхватил мешок и направился к двери.

– Кольцо у тебя в кармане, — напомнил волшебник.

– Точно! — вскричал Бильбо. — И завещание, и все прочие бумаги. Может, возьмешь конверт и передашь от моего имени? Так будет надежнее.

– Нет, кольца я не возьму, — сказал Гэндальф. — Положи его на каминную полку. До прихода Фродо с ним ничего не сделается. Я пригляжу.

Бильбо вынул конверт и собирался уже положить его на полку рядом с часами, но рука вдруг отдернулась, и пакет полетел на пол. Подобрать его Бильбо не успел: быстро нагнувшись, волшебник опередил его и водворил конверт с бумагами на камин.

Лицо хоббита снова свела судорога ярости; впрочем, оно тут же разгладилось, и Бильбо рассмеялся.

– Ну вот и все, — сказал он. — Я пошел!

Они вышли в прихожую. Бильбо выбрал из тростей на стойке свою любимую и свистнул. Из трех разных комнат выскочили трое гномов, хлопотавших по хозяйству.

– Ну как, все готово? — спросил Бильбо. — Все завернули? Все надписали?

– Все! — ответили гномы.

– Тогда в путь!

И он перешагнул через порог парадного входа.

Ночь выдалась ясная. Небо усеяли точечки звезд. Бильбо поднял голову и глубоко вздохнул:

– Здорово! Просто здорово! Снова из дому, снова в дорогу! Да еще с гномами! Вот о чем я мечтал все эти долгие годы! До свидания! — Он оглянулся на свой старый дом и поклонился порогу. — До свидания, Гэндальф!

– До скорого свидания, Бильбо! Смотри в оба! Ты уже в возрасте, и я надеюсь, что годы прибавили тебе ума!

– Смотри и ты в оба! А я ничего не боюсь. Никогда еще мне не было так хорошо, и это не пустые слова. Пора! А то ноги убегут сами! — И Бильбо тихонько замурлыкал песенку:

Прервав себя, он постоял немного молча и вдруг, ничего больше не сказав, повернулся спиной к огням, голосам и раскинутым на поляне шатрам. Мгновение спустя, свернув в сад, он бодро зашагал вниз по склону, а за ним — трое его спутников. В конце тропы он перепрыгнул через изгородь, где пониже, и углубился в ночные поля — ветерок прошуршал в траве, и все стихло.

Гэндальф постоял на пороге, провожая Бильбо взглядом, пока хоббит и его спутники не растворились в темноте.

– До свидания, дорогой Бильбо! До следующей встречи! — сказал он наконец негромко и возвратился в дом.

Фродо не заставил себя долго ждать. Когда он появился, Гэндальф сидел в кресле, не зажигая огня, погруженный в глубокую думу.

– Ну как, ушел? — спросил Фродо.

– Да, — откликнулся Гэндальф. — Все–таки ушел.

– Я думал — то есть нет, какое там, скорее надеялся, что это только шутка, — вздохнул Фродо. — Но в душе я знал, что он и правда решил уйти. Он ведь всегда шутил, когда речь заходила о чем–нибудь серьезном. Я так мечтал застать его и попрощаться!

– Думаю, он хотел ускользнуть незаметно, не прощаясь, — возразил Гэндальф. — Не переживай. Теперь–то с ним все будет в порядке. Он оставил тебе конверт. Возьми!

Фродо взял с каминной полки конверт, взглянул, но открывать не стал.

– Здесь завещание и другие бумаги, как я полагаю, — сказал Гэндальф. — Теперь ты — хозяин Котомки. И еще у меня есть подозрение, что ты найдешь в этом конверте золотое кольцо.

– Кольцо?! — изумился Фродо. — Он оставил его мне?! Но почему?.. Впрочем, оно может очень даже пригодиться.

– А может, и наоборот, — заметил Гэндальф. — На твоем месте я бы им не пользовался. Лучше всего положить его под замок и беречь пуще глаза. Ну, а теперь я иду спать!

Как хозяин Котомки, Фродо вынужден был взять на себя тяжкий долг — проститься с гостями. Слух о странном происшествии расползся уже по всей поляне, но Фродо всем отвечал одно и то же: «Утро вечера мудренее, поживем — увидим». Около полуночи за гостями поважнее прибыли экипажи и один за другим отъехали, нагруженные сытыми, но очень недовольными хоббитами. Затем пришли нанятые заранее садовники и увезли на тачках самых заядлых кутил, которые по вполне простительной причине несколько задержались на пиру.

Долго ли, коротко ли — ночь минула. Встало солнце. Хоббиты тоже встали — правда, много, много позже солнца. Начинался день. Пришли рабочие и принялись (по распоряжению хозяина) снимать шатры, убирать столы, расставлять стулья по своим местам и подбирать ложки, ножи, бутылки, тарелки, фонарики, оберточную бумагу, крошки, обрывки хлопушек, забытые сумки, перчатки, носовые платки, а также остатки трапезы (каковых оказалось плачевно мало). Вслед за рабочими пожаловали визитеры (хотя этим никто никаких распоряжений не давал): Бэггинсы, Боффины, Булджеры, Тукки и прочие вчерашние гости — короче, все, кто жил или гостил поблизости. К полудню, когда даже самые завтраколюбивые хоббиты вышли наконец на улицу узнать, что слышно новенького, у Котомки снова собралась изрядная толпа — незваная, но нельзя сказать, чтобы нежданная.

Фродо поджидал гостей на пороге, вежливо улыбаясь, но выглядел усталым и озабоченным. Он принимал всех, но добавить к уже сказанному накануне ничего не мог. На все вопросы ответ был один: «Господин Бильбо Бэггинс покинул эти места. Нет, насколько мне известно, возвращаться не собирается». Некоторые посетители получили приглашение зайти в дом: Бильбо оставил им «весточки».

В прихожей высилась куча всяческих пакетов, свертков и мелкой мебели. На каждой вещи красовался ярлычок с надписью. Надписи эти были иной раз довольно пространными — например, такая:

«Аделарду[63] Тукку — в личную собственность, от Бильбо» — на зонтике. Аделард вечно прихватывал с собой из гостей чей–нибудь зонтик, хотя на этих зонтиках далеко не всегда значилось, что они предназначены ему в подарок!

«Доре Бэггинс — в память о нашей продолжительной переписке, от Бильбо» — на вместительной корзине для бумаг. Дора, сестра Дрого, была в то время старшей из родственниц Бильбо и Фродо. Старушке минуло девяносто девять, и за последние полвека, а то и больше, она исписала горы бумаги, наставляя родню на путь истинный.

«Мило[64] Барсукку — в надежде, что пригодится, от Б.Б.» — на ручке с золотым пером и чернильнице. Мило славился тем, что никогда не отвечал на письма.

«Анжелике — от дяди Бильбо, в личное пользование» — на круглом вогнутом зеркальце. Анжелика принадлежала к юному поколению Бэггинсов и, мягко выражаясь, не скрывала, что считает себя первой красавицей Заселья.

«Для библиотеки Гуго Перестегинса — от одного из внесших посильный вклад» — на пустом шкафчике для книг. Гуго охотно брал почитать чужие книги, но возвращал уж как–то особенно туго, если возвращал вообще.

«Лобелии Саквилль–Бэггинс — в подарок» — на шкатулке с серебряными ложечками. Бильбо подозревал, что за время его первой отлучки Лобелия позаимствовала из Котомки немало столового серебра. И Лобелия знала о его подозрениях лучше кого бы то ни было. Когда старуха прибыла и прочитала надпись, она сразу взяла в толк, на что намекает Бильбо, — но ложки тем не менее взяла.

И подарков, и надписей было, конечно, гораздо больше. За долгую жизнь Бильбо в его жилище накопилась уйма вещей. В хоббичьих норах зачастую повернуться негде от всякой всячины — в основном из–за обычая задаривать гостей множеством подарков. Нельзя, правда, сказать, чтобы подарки дарились всегда новые. Было, например, несколько старых мэтемов, которые кочевали по всей округе, от владельца к владельцу. Но у Бильбо заведено было дарить всегда только новые подарки, а те, что получал он сам, — хранить. Теперь старая нора могла наконец избавиться хотя бы от толики хлама.

На каждом из прощальных подарков белело по ярлычку, снабженному собственноручной надписью Бильбо — иногда шутливой, иногда не без намека. Но конечно, большинство вещей попали туда, где в них нуждались, и встречены были с радостью. Так, больше всех повезло хоббитам победнее, особенно тем, что жили в Отвальном Ряду[65]. Старикан Гэмги получил два мешка картошки, новую лопату, шерстяной жилет и горшочек с мазью для больных суставов. Почтенный Рори Брендибэк отхватил, в благодарность за хлебосольство, дюжину бутылок «Старого Виноградника», крепкого красного вина из Южного Предела, как следует выдержанного, — еще бы, ведь эти бутылки в свое время закупоривал еще отец Бильбо! Едва распробовав вино из первой бутылки, Рори тут же даровал Бильбо полное прощение и с тех пор стоял за него горой, доказывая, что Бильбо всегда был хоббит что надо.

Фродо получил кучу всякой всячины, не считая, конечно, основного добра: книг, картин, мебели, причем в итоге всего этого набралось даже больше, чем нужно для скромной, но безбедной жизни. Однако о деньгах и драгоценностях помину не было. Бильбо не завещал племяннику ни гроша, и среди подарков не отыскалось даже какой–нибудь завалящей стеклянной бусинки.

Этот день стал для Фродо настоящим испытанием. Словно лесной пожар, по окрестностям распространился слух, будто имущество Бильбо все до последней пуговицы будет роздано бесплатно. Вскоре Котомка наполнилась хоббитами, у которых никакого дела к хозяину не было, — но и выставить их не удавалось. В прихожей царил тарарам. Ярлыки кто–то посдирал, подарки перепутались, там и сям вспыхивали перебранки. Некоторые не сходя с места предлагали меняться подарками и заключали сделки, другие норовили смыться с какой–нибудь мелочью, адресованной другому, или просто тащили, что казалось невостребованным (или плохо лежало). От двери и до самых ворот выстроился ряд возков и тачек.

В разгар неразберихи заявились Саквилль–Бэггинсы. Фродо как раз отправился отдохнуть ненадолго, попросив своего друга Мерри Брендибэка[66] приглядывать за всем происходящим. Когда Ото[67], ввалившись, громогласно потребовал Фродо, Мерри вежливо поклонился в ответ:

– Приема нет. Хозяин отдыхает.

– Прямо, отдыхает! Говори уж лучше сразу «прячется»! — не поверила Лобелия. — Мы пришли с ним поговорить, и нас никто не остановит. Иди и передай ему это!

Мерри заставил их долго ждать, так что у Саквиллей оказалось в запасе достаточно времени, чтобы обнаружить в общей груде прощальных подарков адресованную им шкатулку с ложками. Настроение у них от этого, прямо скажем, не улучшилось. Наконец их провели в кабинет. Фродо сидел за столом перед кучей бумаг. На его лице явственно читалось, что гостей он принимать не склонен, тем более если эти гости — Саквилль–Бэггинсы. Увидев их, он встал, теребя в кармане какую–то вещицу. Впрочем, правила учтивости он все же постарался соблюсти.

Саквилль–Бэггинсы, наоборот, с первого слова взяли тон самый оскорбительный. Начали они с того, что пожелали купить у Фродо некоторые ценные вещи, не отмеченные ярлыками, однако предложили за них смехотворно мало (какая меж своих торговля?). Когда Фродо ответил, что, кроме вещей, отобранных самим Бильбо, ничего продавать не собирается, Саквилли объявили, что вся эта история с подарками — сплошное надувательство и выглядит крайне подозрительно.

– Мне ясно только одно, — раздувался от ярости Ото. — Ты на этом деле неплохо поживился. Требую, чтобы мне показали завещание!

Если бы не вклинился (так некстати!) Фродо, Ото считался бы наследником старого Бэггинса. Изучив завещание вдоль и поперек, он разочарованно фыркнул. Увы, бумага не оставляла места кривотолкам и составлена была так, что не подкопаешься (хоббичьи законы требуют, кроме всего прочего, чтобы под ценным документом значились подписи семи свидетелей, причем красными чернилами).

– Опять нас обвели вокруг пальца! — бросил Ото жене. — А ведь мы целых шестьдесят лет ждали. Серебряные ложки! Тьфу!

Он щелкнул пальцами под самым носом у Фродо и, громко топая, направился к выходу. Выпроводить его супругу оказалось куда сложнее. Когда Фродо вышел наконец из кабинета посмотреть, что делается вокруг, первым делом он наткнулся на Лобелию: та внимательно исследовала ниши, осматривала углы и простукивала половицы. Он решительной рукой проводил Саквильшу к выходу, избавив попутно от нескольких довольно ценных вещиц, неведомо как застрявших в ее зонтике. На лице Лобелии читались потуги сочинить на прощание какую–нибудь сокрушительную отповедь, но в итоге она не нашла ничего лучшего, кроме как прошипеть с порога:

– Ты об этом еще пожалеешь, юнец! Почему ты не ушел вместе с ним? Ты не здешний. Ты не Бэггинс. Ты… ты… Брендибэк, вот ты кто!

– Слыхал, Мерри? Оказывается, это оскорбление, — сказал Фродо, захлопнув за нею дверь.

– Какое там оскорбление, — возразил Мерри Брендибэк. — Это грубая лесть. А следовательно, неправда.

Они обошли нору и выставили за дверь трех молодых хоббитов (двух Боффинов и Булджера), которые ковыряли дырки в стенах одной из кладовых. Кроме того, Фродо пришлось вступить в потасовку с несовершеннолетним Санхо[68] Большеступом (внуком старого Одо Большеступа), который устроил раскопки в главном чулане, — ему, видите ли, показалось, что там пол слишком гулкий. Легенды о золоте Бильбо давали пищу не только любопытству, но и надеждам, потому что золото, добытое таинственным, а то и вовсе неправым путем, принадлежит, как известно, тому, кто его найдет, — если только добытчику не помешают.

Сломив сопротивление Санхо и выпихнув его за дверь, Фродо без сил рухнул на стул у порога.

– Пора закрывать лавочку, Мерри, — воззвал он к другу. — Запирай дверь, и хватит на сегодня. Даже если они приволокут таран — не открывай никому!

С этими словами он встал и отправился подкрепить силы запоздалой чашкой чаю.

Не успел он сесть за стол, как в дверь негромко постучали. «Даю голову на отсечение, опять Лобелия, — поморщился Фродо. — Наверное, придумала, как задеть меня побольнее, и вернулась. Ничего, обождет».

И он отхлебнул чаю. Стук повторился — на этот раз гораздо громче. Но Фродо не двинулся с места. И тут в окне внезапно появилось лицо волшебника.

– Если ты мне не откроешь, Фродо, я напущу ураган и твою дверь сорвет с петель, да так, что она вылетит с другой стороны дома!

– Гэндальф! Это ты? Минуточку! — закричал Фродо, бросаясь в прихожую. — Входи! Входи! Я думал, это Лобелия.

– Тогда прощаю. Кстати, я, кажется, недавно ее встретил. Она правила пони, запряженным в бричку, а бричка катила в Приречье. Лицо у твоей родственницы было — впору молоку скиснуть!

– Я сам едва не скис, на нее глядючи. Честное слово, я чуть не надел на палец кольцо дяди Бильбо. Больше всего мне хотелось исчезнуть на месте…

– Ни в коем случае! — воскликнул Гэндальф, усаживаясь. — Осторожнее с этим кольцом, Фродо! Между прочим, о нем–то я и хотел с тобой поговорить на прощание.

– Но почему нельзя его надевать, скажи?

– Скажи сначала ты! Что тебе известно об этом кольце?

– Я о нем знаю только из рассказов дяди Бильбо. Он открыл мне, как его отыскал, как им пользовался, — словом, всю историю. Я имею в виду дядино путешествие.

– Интересно, какую из историй он тебе рассказал, — заметил Гэндальф невинно.

– А! Ну, не ту, конечно, которую он сочинил для гномов и которую потом вставил в книгу, — заверил Фродо. — Он рассказал мне, как все было на самом деле. Сразу, как я сюда переехал. Он сказал, что ты его здорово донял и ему пришлось расколоться, а потому лучше, чтобы и я тоже знал правду. «У нас не должно быть тайн друг от друга, Фродо, — говорит. — Но слов моих никому не передавай. Кольцо теперь все одно мое, так что и говорить не о чем».

– Любопытно, — сказал Гэндальф. — Ну и что ты обо всем этом думаешь?

– Если ты имеешь в виду байку про «подарочек», то — да, пожалуй, другая история гораздо больше похожа на правду, и мне невдомек, зачем было ее переиначивать. И вообще, за Бильбо такого никогда не водилось. Странное дело!

– Вот и мне так показалось. Но с теми, кто хранит золотые кольца или что–нибудь еще в том же роде, странности случаются сплошь и рядом — особенно если этими предметами пользоваться. Пусть это будет тебе предостережением. Держи ухо востро! У этого «кольца–невидимки» могут быть и другие свойства, которых мы не знаем.

– Не понимаю, — признался Фродо.

– Я тоже, — ответил волшебник. — Просто у меня возникло несколько вопросов. Случилось это не теперь, но вчера вечером мне пришлось особенно насторожиться. Поводов для тревоги нет. Но послушай моего совета: надевай его пореже, а лучше — и совсем оставь в покое. Ну, а не оставишь — не давай повода для пересудов и подозрений, очень тебя прошу! И повторяю: береги — и никому не показывай!

– Ты говоришь так таинственно! Чего же ты боишься?

– Точно пока не знаю, а потому ничего больше и не прибавлю. Вот вернусь — тогда, может, что–нибудь и выяснится. А ухожу я немедленно, так что на сей раз прощай! — И он встал со стула.

– Так быстро?! — вскричал Фродо. — Я думал, ты останешься ну хотя бы на недельку! Как же я без тебя?

– Я и намеревался остаться, но, как видишь, передумал. Меня может не быть довольно долго; однако, как только смогу, наведаюсь. Извещать не буду: проберусь незаметно. Появляться в Заселье открыто мне теперь не след. Меня стали сильно недолюбливать. Я помеха работе и вечно подстрекаю к беспорядкам. Некоторые даже обвиняют меня в том, что я похитил беднягу Бильбо, если не сделал с ним чего похуже. Если желаешь знать, мы с тобой, оказывается, сговорились завладеть его богатством.

– Уж эти мне «некоторые»! — в сердцах воскликнул Фродо. — Небось, Ото с Лобелией! Какая гнусность! Да если бы я мог вернуть Бильбо и отправиться с ним бродить по свету — забирай они эту Котомку хоть насовсем, и остальное добро в придачу! Я люблю Заселье. Но где–то в глубине души уже начинаю жалеть, что не пошел с Бильбо. Как знать, доведется ли мне еще с ним увидеться?

– Как знать! — ответил на это Гэндальф. — Впрочем, я хотел бы знать еще очень и очень многое. Как–то все оно сладится?.. Ну, а пока — прощай! Будь осторожен! И поглядывай на дорогу — особенно когда ждешь меня меньше всего. Прощай!

Фродо проводил его до порога. Гэндальф махнул на прощанье и пошел прочь — для его возраста, пожалуй, слишком быстрым шагом. Но Фродо почудилось, что старый волшебник как–то непривычно сгорбился, словно взвалил на плечи тяжелую ношу. Вечер уже превратился в ночь, и плащ Гэндальфа быстро слился с поздними сумерками. Прошло немало времени, прежде чем Фродо увидел волшебника снова.

Кривотолки не стихли ни за девять, ни за все девяносто девять дней[69]. Круглый год в Хоббитоне судили–рядили о втором исчезновении Бильбо Бэггинса, да что там в Хоббитоне — во всем, почитай, Заселье; ну, а помнили об этом еще дольше. История с Бильбо стала сказкой, какие рассказывают у камина хоббитятам. В конце концов Шалый Бэггинс, как его с той поры звали, Бэггинс, то и дело исчезавший среди огня и дыма и появлявшийся с мешком золота и алмазов, стал любимым сказочным героем и надолго пережил память о действительных событиях.

А пока все соседи Бильбо единодушно пришли к выводу: Бильбо и так–то был малость «того», а тут спятил окончательно, взбесился и, наверное, усвистал куда–нибудь в поле. Там он, должно быть, свалился в никому не известный пруд или речушку и нашел свой конец — печальный, но вряд ли безвременный. Винили во всем этом по большей части Гэндальфа.

– И что бы проклятому колдуну не оставить в покое молодого Фродо! — возмущались хоббиты. — Глядишь, прижился бы малый, пустил корни, остепенился помаленьку…

По–видимому, волшебник все–таки внял пожеланиям публики и оставил Фродо в покое. Молодой Бэггинс без помех «пустил корни» и зажил в мире и спокойствии, но… остепеняться не торопился. Напротив: за ним с первых дней закрепилась та же репутация, что и за Бильбо. Оплакивать Бильбо он отказался наотрез и уже на следующий год шумно отпраздновал день рождения дяди, назвав его «Стократным Пиром». Хотя какой там пир — всего двадцать приглашенных! Зато ели в несколько приемов, и снеди было — хоть заройся, а питья — хоть плавай (как гласит засельская поговорка).

Многие были неприятно поражены этим неуместным весельем, но Фродо продолжал из года в год отмечать День Рождения Бильбо — и в конце концов к этому привыкли. Фродо не уставал повторять, что Бильбо, скорее всего, жив. Но когда его спрашивали: «Так где же он?» — Фродо только пожимал плечами.

Как и Бильбо, Фродо не стал обзаводиться семьей, однако у него было немало приятелей — особенно среди хоббитов помоложе (по большей части из рода Старого Тукка). Как и Фродо, все они с детства обожали Бильбо и частенько наведывались к нему в Котомку. Тут были и Фолко[70] Боффин, и Фредегар[71] Булджер, но ближайшими друзьями Фродо слыли Перегрин Тукк (обычно его звали Пиппином[72]) и Мерри Брендибэк (его полное имя звучало как Мериадок, но мало кто вспоминал об этом). Фродо часто гулял с друзьями по Заселью, но еще чаще — без них. К удивлению степенных, добропорядочных хоббитов, его иногда видели вдали от дома, в лесу, на холмах, под звездами. Мерри и Пиппин подозревали, что Фродо хаживает к эльфам — как и Бильбо в свое время.

С течением лет хоббиты стали замечать, что Фродо тоже как–то уж слишком «хорошо сохраняется». С виду он так и остался крепким, бодрым хоббитом лет этак тридцати. «Парень–то, гляньте, счастье обеими руками загребает», — говорили про него, но по–настоящему странным это стало казаться, только когда ему перевалило за пятьдесят, — возраст, в котором самые буйные головы начинают понемногу трезветь.

Сам же Фродо, оправившись от первого потрясения, нашел, что быть самому себе хозяином и зваться господином Бэггинсом из Котомки — не так уж и плохо. Несколько лет подряд он был вполне доволен судьбой и не слишком беспокоился о будущем. Но втайне от себя он все больше жалел о том, что не ушел вместе с Бильбо. Иногда — особенно осенью — он подолгу бродил среди пустынных холмов, и ему все чаще снились горы, хотя он никогда гор не видел.

Порой он говорил себе: «Как знать, может, в один прекрасный день я тоже переправлюсь за Реку и уйду отсюда». На что сам же себе и возражал неизменно: «Еще не время».

Так все и шло, пока Фродо не разменял наконец четвертый десяток и не приблизился к пятидесятилетию. Число пятьдесят казалось Фродо знаменательным (и зловещим). Именно в этом возрасте на Бильбо свалилось Приключение. Фродо почувствовал, что ему не сидится на месте, но все засельские тропинки были хожены–перехожены вдоль и поперек. Он перелистывал карты, гадая, что может лежать за границами Заселья, — но на засельских картах все, что было за пределами хоббичьих земель, почти сплошь покрывали белые пятна. Мало–помалу Фродо пристрастился к дальним прогулкам и перестал брать с собой спутников. Мерри и остальные наблюдали за ним с немалым беспокойством. Его часто видели беседующим с чужестранцами, которых как раз в то время проходило через Заселье великое множество.

Ходили слухи, что в мире за пределами Заселья творится неладное. Гэндальф не появлялся уже несколько лет, весточек от него не приходило, и Фродо старался разузнать как можно больше своими силами. Эльфов в Заселье раньше было не встретить, а теперь они появлялись то и дело. Правда, в здешних местах эльфы задерживались ненадолго: они спешили на запад и обратно уже не возвращались. Эльфы покидали Средьземелье[73], и его тревоги их больше не занимали. Прибавилось на дорогах и гномов. Через Заселье проходил древний Западно–Восточный Тракт, который вел в Серую Гавань, и гномы часто пользовались им на пути к своим копям, в Синие Горы. Именно гномы приносили хоббитам вести о том, что творится в далеких странах, — если, конечно, хоббиты давали себе труд слушать. Как правило, гномы не отличались разговорчивостью; ну а хоббиты особо к ним и не приставали. Но теперь Фродо частенько встречал необычных гномов, бредших на запад издалека в поисках убежища. Они были явно обеспокоены, и некоторые из них, переходя на шепот, рассказывали о Враге и о стране, которая называется Мордор.

Название это хоббиты знали только из преданий глухой и мрачной старины. Для них оно было всего лишь тенью на задворках памяти, но, произнесенное вслух, звучало угрожающе и заставляло поежиться. Похоже было, что злая сила, долго таившаяся в Чернолесье и недавно изгнанная оттуда Белым Советом[74], только выиграла от своего поражения: она объявилась вновь, на этот раз в крепостях Мордора, несравненно укрепившись и умножившись. Ходили даже слухи, что отстроена заново Черная Башня. Зло расползалось оттуда на все четыре стороны. На дальнем юге и востоке уже гремели войны, и в сердцах рос страх. В горах вновь расплодились орки. Вышли на охоту тролли — не дубинноголовые, как прежде, но хитрые и коварные, со смертоносным оружием в руках. А еще из уст в уста вполголоса передавались слухи о тварях куда более страшных, имени которым не было.

До ушей простых хоббитов из этого всего, конечно, мало что доходило. Но даже глухие ко всему упрямцы и замшелые домоседы, как ни затыкай они уши, не могли время от времени не слышать странных новостей, а тем, кого дела заставляли бывать невдалеке от границ Заселья, случалось иной раз видеть весьма необычные вещи. Разговор, происшедший однажды весенним вечером в «Зеленом Драконе», что в Приречье (Фродо шел тогда пятидесятый год), доказал, что даже в укрытом от всех бурь и непогод сердце Заселья пустили корни неспокойные слухи, — правда, большинство хоббитов пока над ними посмеивалось. Сэм Гэмги сидел в уголке у камина, напротив устроился Тэд Сэндиман, сын мельника; вокруг расположились другие хоббиты из окрестных деревень и вполуха слушали их беседу.

– Странных вещей нынче наслушаешься, что верно, то верно, — заявил Сэм.

– А, чепуха! — возразил Тэд. — Не слушай — вот и все дела. Мне за этими сказками да всякими там страшилками дальше своего порога ходить не надо.

– Кто ж спорит? — оскорбился Сэм. — Только в этих сказках иногда больше правды, чем ты думаешь. Ведь они откуда берутся, сказки–то? Возьми хотя бы драконов.

– Спасибочки! Заплати — не возьму, — хмыкнул Тэд. — Когда я был желторотым юнцом, мне о них, положим, рассказывали, но теперь–то я дурак буду, если поверю. В Приречье у нас только один дракон, да и тот «Зеленый».

Грохнул общий хохот.

– Это точно, — подтвердил Сэм, когда отсмеялся вместе с остальными. — Ладно, драконов нет. А как быть с Древолюдьми, то есть с великанами, словом, называй как нравится? Говорят, недавно за Северными Болотами видали одного, так он повыше любого дерева будет!

– Ну и кто это говорит, интересно?

– Да хотя бы братан мой двоюродный, Хэл. Он работает на господина Боффина, в Захолмье, и ходит в Северный Предел охотиться. Так вот, он сам видел.

– Это он заливает, что видел. Твой Хэл вечно плетет небылицы. А может, ему просто примерещилось.

– Да великан–то был что твой вяз, и не простой, а ходячий! Раз шагнет — семь локтей долой! Шагнет — еще семь!

– Спорим, не шагал он никуда! Это был просто вяз. И вся недолга!

– Говорю тебе, этот вяз шагал! Да в Северных Болотах вязы и вообще не растут!

– А коли не растут — значит, Хэл и не видел ничего, — припечатал Тэд.

Многие засмеялись. Послышались хлопки. Слушатели, по всей видимости, решили, что Тэд здорово уел молодого Гэмги.

– Подумаешь! — не сдавался Сэм. — Да у нас в округе кого ни ткни, все знают, что через Заселье ходят разные чужаки. Это я только о тех говорю, которые шастают прямиком через Заселье, а скольким от ворот поворот дают, и не сосчитаешь. Обходчики такого нашествия не упомнят. И потом, я слыхал, эльфы на запад подались. Говорят, они в гавань идут, за Белые Башни.

Сэм неопределенно помахал рукой в ту сторону. Ни он и никто из завсегдатаев трактира не знал в точности, далеко ли до Моря, — известно было только, что оно где–то там, за старыми башнями, маячащими на западной границе Заселья. Предания повествовали, что где–то там, вдали, должна быть Серая Гавань, откуда по временам уходят в плаванье эльфийские корабли, уходят и никогда не возвращаются.

– Они плывут, плывут, плывут под парусами за Море, уплывают на Запад и покидают нас навсегда, — нараспев закончил Сэм, печально и торжественно покачивая головой.

Тэд только рассмеялся:

– Ну, брат, удивил! Что ж тут нового? Если верить старым сказкам, так всегда было. А нам–то с тобой что? Пусть себе плывут! Только я на что хочешь поспорю — не видал ты этих кораблей! Да и никто в Заселье не видал. Россказни одни!

– Ну, не знаю, — задумчиво протянул Сэм. Он был уверен, что однажды встретил в лесу эльфа, и надеялся когда–нибудь повстречать еще. Из всех легенд, слышанных им на заре юности, больше всего его волновали те наполовину забытые сказки, где говорилось про эльфов. — А только даже и в наших краях некоторые часто видят Благородное Племя, и эльфы им сообщают разные новости, — перешел он снова в нападение. — Взять хоть господина Бэггинса, у которого я работаю. Он мне не раз говорил — уплывают, мол. Уж он–то в эльфах разбирается. А старый господин Бильбо и того лучше разбирался. Когда я пацаном был, он мне столько всяких историй нарассказывал!..

– Они же с приветом оба, — перебил его Тэд. — По крайней мере, Бильбо точно был спятимши, да и Фродо вот–вот спятит. Если твои новости оттуда, то у тебя, видать, тоже тараканы в голове. Пока, приятели! Я домой пошел. Ваше здоровьичко!

Он осушил кружку и, с шумом отодвинув стул, вышел.

Сэм замолчал и в общую беседу уже не вступал. Ему было о чем поразмыслить. Во–первых, в садике у Котомки полно работы, и завтра, ежели распогодится, придется попотеть. Трава растет быстро… Но Сэма одолевали и другие думы. Помозговав маленько, он вздохнул, встал и тоже вышел на улицу.

Стоял ранний апрель. Небо понемногу расчищалось после ливня. Солнце уже село, и бледный, прохладный вечер быстро превращался в ночь. Высыпали ранние звезды. Тихо и задумчиво насвистывая, Сэм отправился хоббитонскими улочками домой, на Холм.

Именно этим вечером в Заселье после долгого отсутствия снова объявился Гэндальф. После достопамятного Дня Рождения он пропал на целых три года. Потом забежал ненадолго, придирчиво оглядел Фродо — и снова исчез. В следующие год или два он наведывался довольно часто, причем каждый раз пробирался в Котомку уже в сумерках и покидал ее до рассвета, не сказав никому ни слова. Чем он занят и где странствует — волшебник не рассказывал; казалось, больше всего на свете его интересуют всякие мелочи — как–де здоровье Фродо, что он поделывает и так далее.

Вдруг ни с того ни с сего посещения прекратились. Девять лет Фродо не видел Гэндальфа, ничего о нем не слыхал и уже не чаял услышать, уверившись в душе, что волшебник никогда не вернется и хоббиты его больше не занимают. Но в тот вечер, когда Сэм брел домой в сгущавшихся сумерках, Фродо вновь услышал знакомый стук в окно кабинета.

Фродо встретил старого приятеля с удивлением и нескрываемой радостью. Первым делом они внимательно оглядели друг друга.

– Надеюсь, у тебя все в порядке? — осведомился Гэндальф. — Я гляжу, ты такой же, как всегда, Фродо!

– И ты тоже не изменился, — ответил Фродо. Но про себя он отметил, что Гэндальф осунулся и постарел. Хоббит засыпал волшебника вопросами о его странствиях и о том, что творится в большом мире; постепенно они увлеклись беседой и просидели до петухов.

Утром, после позднего завтрака, Фродо и Гэндальф расположились в креслах у открытого окна кабинета. В камине пылал огонь, хотя особой нужды в этом не было — солнышко и так пригревало на славу, а ветер дул с юга. Все вокруг казалось удивительно свежим, в полях зеленела на солнце первая весенняя травка, на кончиках веток лопались почки…

Гэндальфу вспоминалась другая весна, восьмидесятилетней давности, когда Бильбо выбежал поутру из Котомки, не прихватив даже носового платка. С тех пор волшебник стал седым как лунь, борода и брови его еще сильнее закосматели, а лицо избороздили новые морщины, ясно говорившие о накопленной за эти годы мудрости и о многих, многих заботах. Но глаза смотрели, как прежде, ясно, и колечки дыма Гэндальф пускал с той же неистощимой выдумкой и с тем же удовольствием.

Волшебник молча курил, а Фродо морщил переносицу, размышляя. Даже сейчас, при утреннем свете, он ощущал тень, омрачившую ясное утро; виной тому были вести, принесенные Гэндальфом. Наконец хоббит нарушил тишину.

– Этой ночью ты начал говорить что–то странное о моем кольце, Гэндальф, — напомнил он. — Но потом вроде как спохватился — мол, о таких вещах лучше рассказывать при свете дня. Может, сейчас потолкуем? Ты намекнул, что кольцо очень опасно. Дескать, я даже представить себе не могу, насколько оно опасно. В чем же эта опасность?

– Опасностей несколько, — ответил волшебник. — Кольцо гораздо могущественнее, чем я смел предполагать поначалу. Видишь ли, оно легко овладевает тем, кому принадлежит, поглощая своего хозяина без остатка, так, что тот сам начинает принадлежать ему[75]. Изготовлено оно было в глубокой древности в Эрегионе вместе с другими эльфийскими кольцами[76] — можешь называть эти кольца волшебными, это недалеко от истины. Но эрегионские кольца — очень разные. Одни весьма могущественны, другие попроще. На тех, что попроще, эльфийские мастера набивали руку, пока наконец не достигли совершенства в этом деле. Для них кольца были игрушкой, но смертному, на мой взгляд, такие игры могут выйти боком! Что же касается Великих Колец, или Колец Власти, то они несут прямую гибель. Смертный, у которого хранится одно из Великих Колец, не может умереть, не взрослеет и не стареет, но зато и жизни в нем не прибавляется. Он просто влачит и влачит существование, покуда каждый миг не превратится для него в пытку усталостью. Если же он то и дело надевает Кольцо, чтобы сделаться невидимым, ему приходится и вовсе несладко: постепенно он как бы выцветает, становится невидимым бесповоротно, уже безо всякого Кольца, и переселяется в сумеречный мир, где не укрыться от ока темной силы[77], правящей волшебными Кольцами. Раньше ли, позже ли, а случится это обязательно. Позже в том случае, если владелец крепок духом и телом или не замышляет поначалу никакого зла; но ни сил, ни благих намерений надолго не хватит. Рано или поздно темная сила поглотит его без остатка.

– Какой ужас! — еле вымолвил Фродо.

Вновь наступило долгое молчание. Из сада доносилось пощелкивание садовых ножниц — это Сэм Гэмги подстригал лужайку.

– Ты давно это знаешь? — спросил наконец Фродо. — И что было известно Бильбо?

– Он знал не больше, чем рассказал тебе. В этом я уверен, — сказал Гэндальф. — Он никогда не завещал бы тебе ничего опасного, даже зная, что я буду о тебе заботиться. Он ценил кольцо за его красоту и при случае извлекал из него определенную пользу — вот и все. Если что и настораживало его, то не кольцо, а странности, которые он замечал в самом себе. Он сказал мне, что кольцо все больше его «донимает», и постоянно беспокоился о нем, но винить в этом само кольцо ему и в голову не приходило. Правда, от него не укрылось, что за этой штукой нужен глаз да глаз. «То оно легче, то тяжелее, то растянется, то сожмется, а иногда хлоп — и само соскользнет с пальца, хотя только что сидело как влитое…»

– Да, в прощальном письме он меня предупреждал об этом, — вспомнил Фродо. — Я решил повесить кольцо на цепочку и с тех пор отдельно не держу.

– Весьма благоразумно, — одобрил Гэндальф. — Но Бильбо нимало не догадывался, что именно кольцо продлило ему жизнь. Он считал, что просто крепок от природы, и очень этим гордился. Но в последнее время он потерял покой и почувствовал: что–то неладно. «Я стал прозрачный и тонкий»,– так он выразился. А это верный знак, что кольцо уже начинало им овладевать.

– Так ты давно это знаешь? — повторил свой вопрос Фродо.

– Давно ли?.. Я знаю много такого, что ведомо только Мудрым, Фродо. Но если ты имеешь в виду именно это кольцо — пожалуй, я и сейчас еще не знаю ничего доподлинно. Осталось провести одно, последнее испытание. Но я почти уверен в его исходе. Когда у меня впервые мелькнула эта догадка? — Волшебник задумался, припоминая. — Постой, постой… Бильбо нашел кольцо, когда Белый Совет изгнал из Чернолесья темную силу, перед самой Битвой Пяти Воинств. Сердце мое тогда омрачилось, хотя я и не понимал, почему мне так страшно. Я без конца задавался одним и тем же вопросом: каким образом к Голлуму попало одно из Великих Колец? То, что это Кольцо — Великое, я понял сразу. Впоследствии я услышал от Бильбо странную историю о том, как он якобы «выиграл» это колечко[78], но особого доверия эта история у меня не вызвала. Когда же мне удалось вытянуть из твоего дядюшки истину, стало ясно, что он изо всех сил пытается доказать свое право на это кольцо. Сомнений не было. Он вел себя точь–в–точь как Голлум с его «деньрожденным подарочком». И Бильбо, и Голлум лгали, но лгали так похоже, что я не мог не встревожиться. Очевидно, кольцо обладает какой–то недоброй властью над своим владельцем и пускает ее в ход сразу, без проволочек. Это стало для меня первым серьезным предупреждением. «Дело неладно», — подумалось мне. Я не раз втолковывал Бильбо, что такими кольцами пользоваться опасно, но он каждый раз со мной спорил и страшно кипятился. Что я мог сделать? Отобрать кольцо? Но это принесло бы еще больше вреда, и к тому же никто мне такого права не давал. Оставалось ограничиться ролью наблюдателя — и выжидать. Стоило, наверное, посоветоваться с Саруманом Белым[79], но всякий раз что–то меня удерживало.

– А кто такой Саруман? — спросил Фродо. — Я о нем никогда не слышал.

– Ничего удивительного, — ответил Гэндальф. — Хоббиты его не занимают. По крайней мере до последнего времени не занимали. Среди Мудрых он считается одним из величайших. Он — глава нашего братства и старший в Совете[80]. Знания его необъятны, но необъятна и гордыня, и он не терпит, когда вмешиваются в его дела. Эльфийские кольца, большие и малые, — та область Предания, которую он считает своей. Он долго изучал все, что касается колец, надеясь отыскать утерянный секрет их ковки. Когда вопрос о кольцах всплыл на Совете, Саруман немного поделился с нами своим знанием, но то, что он сказал тогда, скорее опровергало мои страхи, чем подогревало их. Поэтому подозрения мои улеглись — но не до конца. Я по–прежнему ждал и смотрел, что будет. Тем более что Бильбо на первый взгляд благоденствовал. Годы шли и шли себе… но его как будто не задевали. Он совсем не старился… И вот на сердце мне снова легла тень. Но я говорил себе: «Со стороны матери у него в роду одни долгожители. Время еще есть. Жди!» И я ждал. Ждал до той самой ночи, когда он ушел из дому. Той ночью он наговорил и сделал столько странного, что теперь никакой Саруман уже не сможет меня убаюкать. Я удостоверился: от кольца исходят темные, гибельные чары… Минувшие с тех пор годы я потратил на поиски истины.

– Но ведь непоправимого не случилось? — в тревоге спросил Фродо. — Он когда–нибудь исцелится? Найдет покой, я хочу сказать?

– Ему полегчало сразу же, — заверил Гэндальф. — Но о Кольцах и о том, на что они способны, все знает только один на свете Кольцевед, а о хоббитах, насколько мне известно, всей правды не знает никто. Из Мудрых в хоббичьем Предании сведущ только я один. Хоббитоведение — заброшенная и очень мало разработанная область знаний, но она сулит немало открытий. С виду они податливее масла, эти хоббиты, но, если копнуть поглубже, не уступят в твердости старому заскорузлому корню. Я–то думаю, что некоторые из них могут сопротивляться Кольцу гораздо дольше, чем полагают Мудрые. Словом, мой совет — не тревожься за Бильбо. Конечно, он держал у себя Кольцо очень долго и часто пользовался им, так что пройдет немало времени, прежде чем чары выветрятся, — например, он не скоро еще сможет спокойно смотреть на Кольцо. И все же ничто не мешает ему мирно и счастливо прожить еще много лет. Отдав Кольцо, он разорвал связующую нить и больше ему не подвластен. Ведь он оставил его сам, добровольно, а это главное. Короче, за нашего дорогого Бильбо можно больше не переживать. Теперь я отвечаю за тебя, Фродо. О тебе я думаю неотступно с тех самых пор, как ушел Бильбо, о тебе и обо всех твоих собратьях–хоббитах, таких славных, нелепых, беспомощных! Если Темная Сила поглотит Заселье, это будет для мира тяжким ударом. Он много потеряет, если добряки Булджеры, весельчаки Дудельщики, тугодумы Боффины, Перестегинсы и все прочие, не говоря уже о невообразимых чудаках Бэггинсах, превратятся в рабов.

Фродо содрогнулся.

– Но с какой стати? — пролепетал он. — И зачем тому, кто правит Темной Силой, такие рабы?

– Сказать по правде, я думаю, что до сей поры — до сей поры, повторяю,– он вас попросту не замечал. Скажи ему за это спасибо, но теперь покою конец. Как слуги вы ему не нужны, у него есть другие, не чета вам. А вот забыть про вас он теперь не забудет. Счастливые хоббиты, гуляющие на воле и делающие что им вздумается, ему не по нраву. Он предпочитает жалких рабов. Не забудь еще, что он зол на вас и жаждет отмщения!

– Отмщения? — удивился Фродо. — За что? Я и про нас–то с Бильбо да про кольцо это злополучное никак в толк не возьму, что к чему, а тут еще месть какая–то! При чем тут хоббиты, чем мы ему насолили?

– При том, — вздохнул Гэндальф. — Ты еще не знаешь главной опасности, но скоро узнаешь. В прошлый раз я сомневался, но теперь пора открыть тебе все. Дай–ка мне на минутку кольцо.

Потянув за цепочку, пристегнутую к ремню, Фродо добыл из кармана штанов кольцо, отцепил и медленно протянул волшебнику. Кольцо показалось непривычно тяжелым, словно кто–то из них — то ли оно само, то ли Фродо — не желал, чтобы Гэндальф брал его в руки.

Гэндальф взял кольцо и поднял повыше. Как на вид, так и на ощупь оно казалось обыкновенным кольцом из твердого чистого золота.

– Ты видишь на нем какие–нибудь знаки? — спросил волшебник.

– Нет, — пожал плечами Фродо. — Нету на нем никаких знаков. Оно совершенно гладкое. Царапай — не поцарапаешь. И от времени ему ничего не делается.

– Ну хорошо. Смотри! — И, к изумлению и ужасу Фродо, волшебник внезапно бросил кольцо в камин, прямо на пышущие жаром угли. Фродо вскрикнул и нагнулся за щипцами, но Гэндальф остановил его.

– Обожди! — велел он, бросив на Фродо из–под густых бровей быстрый взгляд.

С кольцом как будто ничего не происходило. Через минуту–другую Гэндальф поднялся, закрыл наружные ставни и задернул занавески. В комнате стало темно и тихо; только из сада приглушенно доносилось щелканье ножниц — Сэм Гэмги, видимо, подобрался уже к самому окну. Волшебник подошел к камину, взглянул на огонь, нагнулся и щипцами сдвинул кольцо на каминную решетку. В следующее мгновение кольцо оказалось у него в ладони, и он выпрямился. Фродо так и ахнул.

– Холодное! Даже не согрелось, — успокоил его Гэндальф. — На, возьми!

Фродо принял кольцо в дрогнувшую ладонь. Ему почудилось, что оно стало еще толще и тяжелее.

– Подними повыше и присмотрись, — велел Гэндальф.

Фродо поднес кольцо к глазам и обнаружил, что золотая поверхность испещрена тончайшими штрихами. Никакое перо не смогло бы вывести такие линии. Штрихи, налитые огнем, бежали по всему ободу кольца, внутри и снаружи. Казалось, они складываются в летящую скоропись. Неведомые буквы сверкали ослепительно ярко, но откуда–то издалека, словно из призрачной глубины.

– Я не могу прочесть этих огненных букв, — сказал Фродо срывающимся голосом.

– Не удивительно, — откликнулся Гэндальф. — Зато я могу. Буквы эльфийские, старинного начертания, но слова — из мордорского наречия, и я их здесь произносить не стану. Но в переводе на Общий Язык — довольно точном — это звучит вот как:

Это только две строчки. Целиком в эльфийском Предании заклинание звучит так:

Гэндальф смолк, помедлил — и внятно, торжественно произнес:

– Перед нами Главное Кольцо, то самое Единое Кольцо, которому подвластны все остальные: отыскать их, собрать их, воедино сковать их… Повелитель Темных Сил, Черный Властелин, уже много веков как утратил это Кольцо, а с ним — львиную долю своей прежней силы. Он алчет получить его назад. Но он не должен его получить.

Фродо застыл, не говоря ни слова. Страх, словно облако, набежавшее с востока, застлал все небо и протянул к Заселью исполинскую руку, грозя накрыть и поглотить его без остатка.

– Так вот что это за кольцо?! — проговорил наконец хоббит, заикаясь. — Но почему, почему оно попало именно ко мне?

– Увы, — отозвался Гэндальф. — История эта очень длинная. Корни ее уходят далеко в прошлое, в Черные Годы, которые нынче помнят только те, кто искушен в Предании. Если начать с начала, мы с тобой и до зимы не управимся.

Вчера вечером я рассказал тебе о Сауроне Великом[83], которого называют Черным Властелином. Слухи, дошедшие до тебя, правдивы: он действительно вновь объявился в Средьземелье, покинул чернолесское логово и вернулся в свой древний замок — Черную Башню, что в Мордоре. Даже вам, хоббитам, имя Саурона небезызвестно: смутной тенью оно проскальзывает во многих старинных засельских сказках. Каждый раз, потерпев поражение, Тень отступает, но спустя некоторое время принимает иное обличье и растет снова.

– Лучше бы это случилось не в мое время, — от души пожелал Фродо.

– Согласен. Все, кому доводится жить в такие эпохи, повторяют эти слова как заклинание. Но решать не им[84]. Все, что нам дано, — это по–своему распорядиться отведенным нам временем. А наше с тобой время, Фродо, обещает стать по–настоящему мрачным. Силы Врага растут с каждым днем. Действовать он начнет нескоро, но план уже зреет. Несладко нам придется! Очень и очень несладко! А тут еще эта чудовищная случайность. Чтобы сломить всякое сопротивление, сокрушить последние заслоны и затопить мир тьмою во второй раз, Врагу недостает одной–единственной малости, которая дала бы ему необходимые силу и знание. Эта малость — Единое Кольцо.

Три Кольца — единственные, с помощью которых можно творить добро — эльфийские Владыки утаили от него, так что его рука не коснулась их и не осквернила. Семью Кольцами владели гномьи Короли, но три из этих Колец вернулись к Саурону, а остальные пожраны драконами. Девять Саурон пожаловал Смертным Людям, гордым и сильным, и с помощью Колец уловил их в свои сети. Вот уже много веков, как они покорились власти Единого и стали Кольцепризраками, тенями, скитающимися под крылом Великой Тени, самыми страшными из слуг Саурона. Давно это было! Кто упомнит, когда Девятеро в последний раз открыто появлялись в мире? И все же — кто знает! Тень растет — может, вместе с нею выползут на белый свет и они… Погоди, не пугайся! О таких вещах не стоит говорить даже здесь, ясным утром, в Заселье…

Итак, следи. Девять Колец Враг собрал при себе, равно как и Семь — по крайней мере те, что остались от Семи. Три пока спрятаны от него, но это его больше не тревожит. Он нуждается только в Едином. Дело в том, что он выковал его сам, оно принадлежит ему и к тому же он вложил в него огромную часть своей прежней силы. Вернув Кольцо, он сможет управлять всеми остальными, где бы они ни были, даже Тремя эльфийскими, и тогда все, что сделали эльфы с помощью колец, откроется ему, а сам он станет сильнее, чем когда–либо прежде. То, что Кольцо у нас, — случайность поистине чудовищная, Фродо! Враг долго пребывал в уверенности, что Единое сгинуло, что эльфы давно его уничтожили, как им и следовало поступить. Но теперь он знает, что Кольцо не уничтожено, что оно отыскалось. С тех пор он ищет его непрестанно, ищет повсюду, и все его мысли направлены только на поиск. В Кольце — его великая надежда и наш великий страх.

– Почему же, почему его не уничтожили? — вскричал Фродо. — И как случилось, что Враг его потерял, если он такой сильный и так дорожит им? — И он судорожно сжал Кольцо в кулаке, словно уже видел черные пальцы, протянувшиеся, чтобы схватить драгоценную вещь.

– Кольцо у него отобрали, — сказал Гэндальф. — Когда–то давным–давно эльфы были гораздо сильнее и могли противостоять Владыке Тьмы. Да и людские племена еще не все отдалились от эльфов. На помощь к ним тогда пришли Люди Запада. Эту главу древней истории я пересказал бы тебе охотно, ибо она тоже повествует о скорби и о том, как сгущалась тьма, но вместе с тем и о великой доблести, и великих деяниях, которые не прошли бесследно. В один прекрасный день я, может быть, и расскажу тебе все от начала до конца, а может, не я, а кто–нибудь другой, кто знает обо всем этом лучше меня. Но пока тебе надо знать главное: как вышло, что Кольцо оказалось у тебя? Это повесть достаточно длинная, так что придется ею пока и ограничиться. Саурона низвергли Гил–галад, король эльфов, и Элендил[85] — владыка Запада. Оба они погибли в бою. Исилдур, сын Элендила, отсек Саурону палец с Кольцом и взял Кольцо себе. Это подсекло Саурона под корень: дух его отлетел и много долгих лет пребывал неведомо где, прежде чем тень его приняла новое обличье и поселилась в Чернолесье. Кольцо же пропало в волнах Великой Реки — Андуина. Исилдур пробирался восточным берегом Реки на север, но невдалеке от Сабельников[86] столкнулся с горными орками. Спутники его почти все были убиты в стычке, сам же Исилдур бросился в воды Реки — но, пока он боролся с течением, Кольцо соскользнуло у него с пальца. Тут орки увидели пловца и застрелили из луков. — Помедлив, Гэндальф продолжил: — Скрывшись в темных омутах у Сабельников, Кольцо исчезло надолго. Много веков о нем ничего не было слышно, так что и легенды уже стали забываться. Даже то, что рассказал тебе я, известно теперь немногим, причем Совет Мудрых знает не больше. Но теперь, как мне кажется, я нашел продолжение этой истории.

Много лет спустя и все же очень, очень давно жил на берегу Великой Реки, там, где начинаются Дикие Земли, ловкий и скрытный маленький народец. Как я догадываюсь, они были близки хоббитам; возможно, это были чуть ли не дальние родичи Дубсов, не самих, конечно, а каких–нибудь их прапрапрадедов. Свидетельство тому — любовь этого народца к Реке: они умели плавать и мастерили маленькие камышовые лодочки. Был среди них один клан, занимавший довольно высокое положение, очень большой и зажиточный. Управляла кланом некая Праматерь, суровая и сведущая в древних преданиях — уж не знаю, какие там у них имелись предания, но какие–то имелись. Самый любопытный и непоседливый член клана звался Смеаголом. Ему не давали покоя корни и начала всего сущего[87]: он нырял на дно глубоких озер, подкапывал деревья и растения, прорывал ходы в глубь зеленых курганов и наконец отучился поднимать глаза к вершинам, забыл, как выглядят листья, и перестал обращать внимание на цветы, раскрытые навстречу небу. Зато он привык смотреть вниз и прислушиваться к звукам, которые доносятся из–под земли.

Был у него друг по имени Деагол[88], во многом на него похожий и такой же зоркоглазый. Только в силе и ловкости уступал он Смеаголу. Однажды они снарядили лодочку и спустились по реке к Сабельникам, на покрытые ирисами поляны, в чащи цветущих тростников. Смеагол отправился рыскать вдоль берега, а Деагол остался в лодке с удочками. Вдруг на крючок ему попалась огромная рыбина — и не успел Деагол оглянуться, как оказался в воде, и его утянуло на дно. Тут он отпустил удочку: на дне, в иле, что–то сверкнуло. Задержав дыхание еще ненадолго, он схватил блестящую штуковину.

Разбрызгивая воду и отплевываясь, с водорослями в волосах и комком грязи в руке, он вынырнул и поплыл к берегу. И — диво! — когда он смыл грязь, на ладони у него засияло неописуемой красоты золотое кольцо. На солнце оно сверкало и искрилось так, что глаз было не оторвать. Но Смеагол наблюдал за другом из–за дерева и, пока Деагол пожирал глазами находку, тихо подкрался и встал сзади.

– Дай–ка нам эту штучку, Деагол, любовь моя, — проворковал Смеагол другу через плечо.

– Почему это? — удивился Деагол.

– Потому, что у меня сегодня день рождения, любовь моя, и мне очень, очень пригодится это колечко, — ответил Смеагол.

– А мне–то что? — пожал плечами Деагол. — Я уже сделал тебе подарок[89] и, между прочим, очень потратился. А это кольцо нашел я и отдавать никому не собираюсь.

– Да что ты, любовь моя, неужели? — задушевно удивился Смеагол и, схватив Деагола за глотку, задушил его — золото блестело так ярко! Ну а кольцо он надел на палец.

Никто так и не узнал, что сталось с Деаголом. Убит он был далеко от дома, а тело Смеагол запрятал надежно — ввек не найдешь. Сам он вернулся домой в одиночестве — и обнаружил, что, когда кольцо у него на пальце, никто из обидчиков его не видит. Открытие пришлось ему по нраву, но от близких он кольцо утаил и начал пользоваться им для того, чтобы разузнавать всевозможные тайны и пускать свои знания в ход, учиняя пакости и строя всяческие козни, — одним словом, не на благо. Он высматривал, вынюхивал и запоминал все, что могло кого–нибудь больно ранить. Кольцо дало ему власть — маленькую, ровно по его мерке, но власть. Стоит ли удивляться, что родичи его вскоре возненавидели и, когда он бывал видим, гнали из норы в три шеи. Когда он попадался на дороге, его пинали, а он, не оставаясь в долгу, кусал обидчиков за ноги. Со временем он начал подворовывать и вечно бормотал что–то себе под нос, а в горле у него непрестанно голготало: «голлм, голлм». В конце концов его прозвали Голлумом, прокляли и велели убираться на все четыре стороны, а Праматерь (приходившаяся Голлуму бабушкой), желая, чтобы в клане воцарился мир, объявила его изгоем и запретила казать нос в родную нору.

С тех пор он бродил в одиночестве, хныча и обвиняя мир в жестокости. Выше по течению Реки он набрел на стекавший с гор ручей и пошел вдоль него. В глубоких омутах ловил он невидимыми пальцами рыбу и ел ее сырой. Однажды в жаркий день, наклонившись над омутом, он почувствовал на затылке ожог, а слепящая рябь на воде хлестнула его по слезящимся глазам резкой болью[90]. Голлум удивился — он почти позабыл о том, что в мире существует солнце. В последний раз поднял он взгляд наверх и погрозил светилу кулаком.

Тут он по нечаянности перевел взгляд на вершины Туманных Гор, откуда бежал ручей. И его осенило: «А там, наверное, тень и прохлада, под этими горами! Там солнце меня не выследит. А какие у этих гор, должно быть, корни — всем корням корни! Там, верно, погребены тайны, до которых с начала мира еще никто не докопался».

Когда настала ночь, он поднялся в горы, нашел пещерку, откуда вытекал темноводный ручей, и, как червь, проник в самое сердце каменных громад. Больше о нем никто ничего не слышал.

Вместе с ним пропало во мраке и Кольцо, так что даже создатель Кольца не смог проведать о судьбе своего детища, когда вновь начал набирать силу.

– Голлум! — закричал Фродо. — Неужели это был Голлум? Ты имеешь в виду то самое существо, с которым встретился Бильбо? Какая отвратительная история!

– Скорее печальная, — вздохнул волшебник. — Героем ее мог бы стать и кто–нибудь другой. Например, кто–нибудь из хоббитов…

– Не верю, что Голлум в родстве с хоббитами, хоть бы и в отдаленном! — с жаром запротестовал Фродо. — Что за безобразные выдумки!

– И все же это не выдумки, — возразил Гэндальф. — Уж о чем, о чем, а о хоббичьих прапрадедах я осведомлен получше вас, хоббитов. Даже из рассказа Бильбо можно догадаться, что Голлум сродни вам. У них двоих оказалось очень много общего — и в воспитании, и в самом образе мыслей. Они поняли друг друга с полуслова — по крайней мере, куда быстрее, чем хоббит или Голлум поняли бы гнома, орка или эльфа. Даже загадки они знали одни и те же, если не ходить далеко за примерами.

– Загадки — да, — неохотно признал Фродо. — Но загадки загадывают не только хоббиты, много кто, и загадки у всех похожи. Зато хоббиты всегда играют честно. А Голлум сразу решил надуть Бильбо. Он надеялся усыпить его бдительность, чтобы потом взять голыми руками. Об заклад побьюсь, что он просто хотел потешиться: выиграет — добыча сама в руки идет, проиграет — разницы никакой.

– Боюсь, так оно и было, — согласился Гэндальф. — Но ты кое–что упустил. Даже в его душе оставались уголки, куда порча еще не добралась. Он оказался крепкого десятка. Чем не хоббит? Даже Мудрые не могли бы такого предположить. Голлум не окончательно подпал под власть Кольца, в глубине души у него оставался уголок, куда Кольцо еще не дотянулось, и сквозь эти глубинные отдушины в его сознание, как в темную пещеру, просачивался слабый свет — свет прошлого. Думаю, Голлуму было приятно услышать приветливый голос, разбудивший в нем память о ветре, деревьях, солнечных зайчиках на траве и прочих забытых радостях. От этого, конечно, другая, темная часть его существа под конец только сильнее разъярилась[91]. И так будет всегда, если не взять над ней верх, если не вылечить эту болезнь окончательно. — Гэндальф тяжело вздохнул. — Увы! Уповать на это почти не приходится. Правда, я не зря сказал «почти». Конечно, он владел Кольцом так долго, что без него себя не мыслит, но проблеск надежды все–таки есть. Дело в том, что пользовался он своим «сокровищем» очень редко: среди черной подгорной тьмы необходимости в этом не было. Совершенно очевидно, что «выцвести» он не успел. Исхудал — да, но все–таки остался достаточно крепким. И все же Кольцо не теряло времени даром — оно грызло его разум день и ночь, и пытка стала под конец невыносимой. «Вековые тайны», якобы скрытые под корнями гор, обернулись черной пустотой: там нечего было разнюхивать, нечего искать — только и дел, что грызть схваченную исподтишка добычу и перебирать в памяти былые обиды. Голлум влачил жалкую, совершенно безрадостную жизнь. Тьму он ненавидел, света не переносил, а в итоге проклял все на свете, и Кольцо — в первую очередь.

– То есть как это? — не понял Фродо. — Оно ведь было его единственным сокровищем, он в нем души не чаял! Если он его так ненавидел, то почему не избавился от него, не бросил?

– Пора бы тебе начать разбираться, что к чему, Фродо! Ты знаешь уже вполне достаточно! Он и ненавидел, и обожал Кольцо, точь–в–точь как самого себя. Он не мог от него избавиться. Его желания были здесь уже ни при чем. Кольцо Власти само о себе заботится, Фродо. Оно может предательски соскользнуть с пальца в самый неподходящий момент, но его обладатель с ним не расстанется ни за какие блага. Самое большее, на что он способен, — тешить себя мыслью, что препоручит его кому–нибудь на хранение, да и то поначалу, пока Кольцо еще только примеривается, как бы получше за него взяться. Насколько мне известно, Бильбо — единственный, кто пошел дальше благих намерений. Он сумел отдать Кольцо по–настоящему. Не без моей помощи, правда. Но чтобы просто выбросить его, оставить на произвол судьбы — нет! На это он не согласился бы… Кольцо само решило, что ему делать, понимаешь? Голлум оказался лишним. Кольцо покинуло его, покинуло по своей воле.

– Оно, наверное, спешило не опоздать на свидание с Бильбо, — усмехнулся Фродо. — Уж лучше бы какого–нибудь орка подцепило! Чем ему орки не потрафили?

– Тебе все шуточки, — строго оборвал его Гэндальф. — А смеяться бы ох как не следовало! За всю историю Кольца этот случай — самый странный. Подгадало же твоего дядюшку оказаться там именно в тот миг и вслепую нашарить в темноте Кольцо! Тут сработало сразу несколько сил, Фродо. Кольцо вознамерилось вернуться к прежнему владельцу, соскользнуло с руки Исилдура и предало его. Потом, когда представился случай, оно поймало несчастного Деагола, и тот поплатился за свою находку жизнью. Наконец, Голлум. Голлума оно проглотило с потрохами. Больше от несчастного нельзя было получить ничего — он слишком мелкая сошка, слишком жалок. Имея при себе Кольцо, Голлум ни за что не покинул бы своего темного озера. Поэтому стоило истинному хозяину пробудиться и мысленно позвать Кольцо из Чернолесья, как оно само покинуло Голлума. Покинуло, чтобы угодить в руки самого неподходящего владельца, нелепее и не придумаешь: Бильбо из Заселья! Нет, за всем этим стоит еще что–то, не входившее в расчеты Хозяина Кольца. Я могу сказать только, что Бильбо было предопределено найти Кольцо[92], но создатель Кольца об этом не знал. Из этого следует, что тебе тоже предопределено стать владельцем Кольца. Это вселяет некоторую надежду.

– Не вселяет это никакой надежды, — отозвался Фродо. — Правда, я не уверен, что понял тебя правильно. Как тебе удалось проведать о Кольце и о Голлуме? Ты знаешь наверняка — или это одни догадки?

Гэндальф посмотрел на Фродо. Его глаза сверкнули.

– Я и прежде знал немало, а теперь узнал еще больше. Но тебе я отчета давать не собираюсь. История Элендила, Исилдура и Единого Кольца известна всем Мудрым. Огненная надпись на твоем кольце явственно гласит: вот оно — Единое! Других доказательств не требуется, хотя есть и другие…

– А когда ты узнал, что на нем есть эта надпись? — перебил Фродо.

– Сию минуту, в этой самой комнате, — резко ответил волшебник.– Но другого я и не ждал. Я вернулся сюда после долгих скитаний по темным землям и долгих поисков именно ради этого последнего испытания. Других не требуется — все ясно и так. Чтобы восстановить историю Голлума и заполнить пробел, мне, конечно, пришлось поломать голову. Начал я с догадок, но теперь гаданиям конец. Я не предполагаю — я знаю. Я видел его.

– Голлума?! — воскликнул пораженный Фродо.

– Вот именно. Это надо было сделать обязательно — по возможности, разумеется. Я давно искал с ним встречи и наконец добился своего.

– Что же с ним сталось после того, как Бильбо удалось убежать? Ты разузнал?

– Разузнал, но не все. То, что я тебе сказал, поведал мне сам Голлум, хотя, конечно, в его устах этот рассказ звучал совсем иначе. Голлум — лжец, и его слова надо тщательно просеивать. Например, он упорно называл Кольцо «деньрожденным подарочком». Он уверял, что получил его от бабушки, у которой водилось множество вещичек вроде этой. Смех, да и только! У меня нет сомнений, что бабушка Смеагола была настоящим матриархом[93] и в своем роде личностью недюжинной, но чтобы у нее «водились» эльфийские кольца? Чушь! Тем более она не стала бы их раздавать просто так, направо и налево: это уже прямая ложь. Но в этой лжи таится зернышко правды. После убийства Деагола Голлума мучила совесть, и он изобрел себе оправдание. Снова и снова повторял он своему «сокровищу», сидя в темноте и обгладывая кости, пока сам чуть не поверил собственной лжи: это был его день рождения. Деагол должен был отдать ему колечко по доброй воле. Каждому понятно, что кольцо появилось именно ради дня рождения, нарочно, чтобы сделать Смеаголу подарочек. Это был деньрожденный подарочек. И так далее, и так далее. Я терпел сколько мог, но истина требовалась срочно, и в конце концов мне пришлось поступить довольно жестоко. Я застращал его огнем и капля по капле вытянул из него истинную историю, как бы он ни корчился и ни огрызался. Ему, видишь ли, кажется, что его в свое время неправильно поняли и не оценили по заслугам… Наконец он добрался до игры в загадки, обругал Бильбо — и вдруг остановился. Кроме темных намеков, дальше добиться от него ничего нельзя было. Кто–то напугал его сильнее, чем я. Он беспрестанно бормотал, что, мол, еще вернет свое «сокровище»… Кое–кто еще увидит, потерпит ли Голлум, чтобы его пинали, не пускали в дом, а потом загоняли в подземелье и грабили! Теперь у Голлума есть хорошие друзья, хорошие и очень влиятельные. Они ему помогут. Теперь Бэггинс — воришка Бэггинс — заплатит за все! Эту угрозу Голлум повторял на многие лады. Он ненавидит Бильбо и проклинает его. Более того, Голлум знает, откуда Бильбо родом.

– Но как же он это выведал?! — ахнул Фродо.

– Что касается имени, то Бильбо сам по глупости открыл, как его зовут. А где имя, там и страна, тут у Голлума сложностей не было, сумей только выползти наружу. И он выполз. Тоска по Кольцу, жажда вернуть его оказались сильнее, чем страх перед орками, сильнее, чем нелюбовь к свету. Через год–два он покинул свое горное убежище. Видишь ли, тяга к Кольцу в Голлуме осталась, но самого Кольца при нем уже не было — оно перестало разъедать его, и он немного ожил. Он чувствовал себя глубоким, дряхлым стариком, отвык смотреть на свет, а главное, смертельно проголодался. Света, то есть солнца и луны, он боялся все так же и так же ненавидел. Думаю, это уже неизлечимо. Но ему помогла хитрость. Он обнаружил, что от дневного света и лунных лучей можно спрятаться, и передвигался только глубокой ночью, в темноте, быстро и бесшумно, высматривая бесцветными, холодными глазами насмерть перепуганных или слишком беззаботных зверюшек. Новая пища и свежий воздух придали ему силы и дерзости. Как и следовало ожидать, вскоре он оказался в Чернолесье.

– Там ты и отыскал его?

– Там я его впервые увидел, — ответил Гэндальф. — Но прежде, чем там очутиться, он успел проследить путь Бильбо довольно далеко. От него трудно было добиться чего–либо определенного, поскольку он то и дело прерывал сам себя, ругаясь и угрожая. «Что у него было в кармансах? — повторял он. — Не хотел признаться, не хотел сказать. Лгунишка! Это был нечестный вопрос! Он первый обманул нас, да, да. Он нарушил правила. Надо было сразу задушить его, да, Сокровище мое! И мы это еще сделаем!» Вот образец его речей. Надеюсь, достаточно? Я вынужден был выслушивать это много утомительных дней. Но из намеков, которые он ронял, я догадался, что он дошлепал до самого Эсгарота и побывал на улицах Дейла, всюду подслушивая и заглядывая в окна. Никуда не денешься — новости о великих событиях гремели по всем Диким Землям, так что имя Бильбо было знакомо многим. Знали и страну, откуда он явился. Мы не делали тайны из того, каким путем Бильбо вернулся домой, на запад, и Голлум с его чутким слухом в два счета разузнал, что хотел.

– Почему же он не выследил Бильбо до конца? Почему не объявился у нас в Заселье?

– Хороший вопрос! Я как раз подхожу к этому. Думаю, что он так и собирался поступить. Он покинул Дейл и направился к западу, к берегам Великой Реки. Но там он почему–то свернул в сторону. Уверен — расстояния его не пугали! Что–то заставило его отклониться. Так думают и мои друзья, охотившиеся за ним по моей просьбе.

Первыми его выследили Лесные эльфы. Им это было нетрудно, так как след еще не остыл. Он шел напрямик через все Чернолесье, а потом обратно. Правда, поймать Голлума эльфы не смогли. Лес полнился страшными слухами. Переполошились даже звери и птицы. Лесные жители говорили, что в лесу поселилось жуткое существо, по виду призрак, а на деле — упырь: он–де взбирается на деревья и разоряет гнезда, проникает в норы и крадет детенышей, а то юрк в окно — и выискивает, где колыбелька. Но настичь его не удалось — на западной окраине Пущи след ушел в сторону. Видимо, здесь Голлум свернул на юг, ушел из заповедных эльфийских обиталищ и… пропал. Здесь я совершил серьезную ошибку. Причем далеко не первую, Фродо, хотя, боюсь, на этот раз роковую. Я оставил поиски. Дал ему уйти. Мне было чем заняться и о чем подумать в те дни. К тому же я все еще верил знаниям и опыту Сарумана.

С тех пор минуло немало лет. Я заплатил за свою ошибку многими черными, полными опасностей днями. Когда я вновь занялся поисками, было уже слишком поздно. Бильбо к тому времени ушел из Котомки. Поиски мои не привели бы ни к чему путному, если бы мне не помог друг — Арагорн, величайший следопыт и охотник нашей эпохи. Ни на что особенно не надеясь, мы прочесали с ним весь Дикий Край и ничего не нашли. Но в конце концов, когда я отказался от поисков и направился в другие земли, Голлум объявился. Пройдя через великие опасности, мой друг привел эту несчастную тварь ко мне. Чем Голлум занимался все это время — узнать было невозможно. Он лил слезы, клял нас за жестокость, через слово вставлял свое «голлм, голлм!» — а когда мы поднажали, поднял скулеж, скорчился и принялся тереть руки, то и дело облизывая длинные пальцы, словно они у него болели,– ни дать ни взять в прошлом кто–то подверг его пытке… Я сказал «кто–то», но боюсь, тут гадать нечего, все и так ясно. Медленно, крадучись, тишком, ползком, версту за верстой, к югу да к югу — так и добрался он наконец до самого Мордора[94].

В комнате повисло тяжелое молчание. Фродо слышал, как стучит его собственное сердце. Даже за окнами наступила тишина. Ножниц Сэма слышно уже не было.

– Да, именно до Мордора, — повторил Гэндальф. — Увы! Мордор притягивает все зло, какое ни есть на свете, и Темная Сила надеется когда–нибудь окончательно собрать его у себя. Должно быть, Кольцо Власти оставило на Голлуме свою мету, открыв его душу зову Мордора. К тому же о новой Тени, омрачившей Юг, и о ее ненависти к Западу шептались на всех углах. Вот где рассчитывал он найти новых, могущественных друзей, которые пособят отомстить! Несчастная, безмозглая тварь! В тех землях Голлум научился многому. Пожалуй, он предпочел бы узнать меньше! Видимо, сперва он рыскал вдоль границ, выведывая и вынюхивая, но в конце концов его схватили и отвели на допрос. Да, боюсь, именно так все и случилось. Когда мы его нашли, он пробыл там уже достаточно долго и теперь возвращался назад, то ли получив задание, то ли следуя собственному злому умыслу — неизвестно. Но теперь это уже не важно. Главное зло было сделано. Увы! Через Голлума Врагу стало известно, что Единое отыскалось. Где погиб Исилдур — для Врага не тайна. Где Голлум нашел Кольцо — теперь не секрет. Враг знает, что это одно из Великих Колец, потому что оно продлевает жизнь. Он знает, что Три Кольца к этому, найденному, отношения не имеют, потому что они никогда не терялись и чужды злу. Он знает, что Кольцо это не принадлежит ни к Семи, ни к Девяти — судьба Семи и Девяти известна. Стало быть, это Кольцо — Единое. До его ушей дошли наконец слухи о хоббитах и о Заселье. Да, о Заселье, Фродо! В настоящее время он, скорее всего, доискивается, где эта страна находится, если еще не доискался. Вот так–то! Боюсь, имя Бэггинс, долго никого не интересовавшее, обрело теперь в его глазах определенный вес!

– Но это просто ужасно! — вскричал Фродо. — Это в сто раз хуже, чем я представлял по твоим намекам да предостережениям. О Гэндальф, ты мой лучший друг — скажи, что мне делать? Вот теперь я по–настоящему испугался. Как жаль, что Бильбо не убил мерзкую тварь. Ведь это было так просто!

– Жаль, говоришь? Верно! Именно жалость удержала его руку. Жалость и Милосердие. У него не было нужды убивать, и он сжалился. И был вознагражден сторицей, Фродо. Будь уверен: Бильбо отделался так легко и сумел в конце концов освободиться только потому, что его история с Кольцом началась именно таким образом. С Жалости[95].

– Прости, — понурился Фродо. — Просто я очень испугался. И потом, мне не жаль Голлума. Совершенно не жаль.

– Но ведь ты не видел его, — перебил Гэндальф.

– И не желаю, — твердо заявил Фродо. — Что–то не пойму я тебя! Если я не ослышался, ты и эльфы по очереди оставили его в живых — и это после всех преступлений, которые он совершил! Да он ничем не лучше орка, он такой же враг, вот и все! Он заслуживает смерти!

– Заслуживает смерти? Еще бы! Но смерти заслуживают многие — а живут, несмотря ни на что. Многие, наоборот, заслуживают жизни — и умирают. Ты можешь их воскресить? Нет? Тогда не торопись выносить смертный приговор именем справедливости, когда на самом деле ратуешь только за собственную безопасность. Даже мудрейшие из мудрых не могут всего предусмотреть. У меня почти нет надежды, что Голлум при жизни излечится, но исключить этого вовсе тоже нельзя. Кроме того, его судьба намертво сплетена с судьбой Кольца. Сердце говорит мне, что он еще сыграет в этой истории свою роль, прежде чем все кончится, — не знаю только, добрую или злую… Когда настанет его черед выйти на сцену, давняя жалость Бильбо может решить судьбу многих — и твою не в последнюю очередь. Ну а мы с Арагорном и подавно не могли его убить: он слишком стар и слишком жалок. Сейчас Голлум у Лесных эльфов. Они держат его под стражей, но обращаются с ним мягко, призвав на помощь всю свою мудрость и доброту.

– И все–таки, — сказал Фродо, — все–таки, если уж Бильбо не смог убить Голлума — лучше бы он не брал себе этого Кольца! Лучше бы он его вообще не находил! Тогда оно и ко мне бы не угодило. Зачем ты не помешал мне его взять? Или заставил бы выкинуть, уничтожить — и дело с концом!

– Не помешал? Заставил бы? — переспросил волшебник. — Ты, выходит, ушами хлопаешь, а я–то тебе втолковываю! Подумай сперва, а потом уже говори. «Выбрасывать» Кольцо ни в коем случае нельзя, это ясно каждому. Такие Кольца умеют «находиться». В недобрых руках оно может принести немало бед. Но хуже всего, если оно попадет к Врагу. А избежать этого нельзя. Это Единое Кольцо, и Враг употребит всю свою мощь, чтобы найти его или приманить. Спору нет, дорогой Фродо, все это время ты был в немалой опасности, что не на шутку меня тревожило. Но на карту поставлено столь многое, что я решился чуть–чуть рискнуть — да будет тебе, кстати, известно, что, пока я был вдали от тебя, Заселье ни на день не оставалось без бдительного присмотра. А поскольку ты не пользовался Кольцом, не думаю, чтобы оно наложило на тебя заметную печать. Ничего худого пока не стряслось. Необратимого, по крайней мере. Вдобавок девять лет назад, когда я видел тебя в последний раз, я почти ничего не знал наверняка.

– Но почему не взять и не уничтожить его? Ты говоришь, это следовало сделать давным–давно! Что бы тебе меня предупредить или послать весточку — я бы уже давно с ним разделался!

– Право? И каким же образом? Ты уже пробовал?

– Нет пока, но его, наверное, можно сплющить молотком или расплавить…

– Попробуй! — предложил Гэндальф. — Прямо сейчас!

Фродо снова вытянул из кармана Кольцо и посмотрел на него. Теперь оно было совершенно гладким — ни знаков, ни букв. Золото казалось таким чистым, таким красивым! «Что за редкостный отлив, сколько оттенков, как ярко оно блестит на солнце! — подумалось Фродо. — И какая совершенная форма! Вот вещь, достойная всяческого восхищения, поистине настоящее сокровище!» Вынимая Кольцо, Фродо твердо намеревался швырнуть его в пламя, где пожарче. Теперь он понял, что не способен сделать этого сразу — надо было сначала перебороть себя. Он взвесил Кольцо на ладони и помедлил, с огромным трудом заставляя себя вспомнить все, что рассказал только что Гэндальф; наконец, сделав над собой неимоверное усилие, он размахнулся, чтобы бросить Кольцо в огонь, но вместо этого сунул руку в карман и обнаружил Кольцо на прежнем месте.

Гэндальф невесело рассмеялся:

– Видишь? То–то же. Уже сейчас, Фродо, тебе трудно расстаться с ним, не то что причинить ему вред. «Заставить» я тебя не могу — разве что силой, подавив твою волю и покалечив разум. Но чтобы хоть как–нибудь повредить Кольцу, грубой силы недостаточно. Обрушь на него самый тяжкий молот, на нем и вмятинки не останется. Ни тебе, ни мне его не уничтожить. Огонь у тебя в камине и обычного–то золота не расплавит. Кольцо уже побывало на углях — и вышло невредимым. Скажу тебе больше — ни в одной засельской кузнице с ним ничего сделать не удастся. Даже гномьи горны и наковальни тут бессильны. Говорят, Кольца Власти плавятся в огненном дыхании летучих змеев, но на земле повывелась прежняя порода драконов, а у нынешней пламя слабое и для такого дела не годится. Ко всему этому добавим, что не родился еще на свет тот дракон (включая Анкалагона Черного), что переварил бы Единое Кольцо, Кольцо Власти, сделанное самим Сауроном. Путь только один: добраться до Ородруина, Огненной Горы, отыскать Трещины Судьбы[96] — и бросить Кольцо туда, если ты действительно хочешь от него избавиться и навеки лишить Врага возможности захватить его…

– Еще бы не хотеть! — воскликнул Фродо. — Я больше всего на свете хочу его уничтожить! Ну… то есть… чтобы его уничтожили. Разве я гожусь для опасных путешествий и приключений? А лучше бы мне этого Кольца совсем не видать! Зачем оно пришло именно ко мне? Почему выбор пал на меня?

– На такие вопросы ответа не бывает. Но не воображай, будто дело в каких–то особых достоинствах, какими ты наделен, а другие нет. О мудрости и силе вообще речи нет. И все же выбор пал на тебя, а значит, тебе придется пустить в ход всю силу, какая у тебя есть, весь твой ум и всю доблесть!

– У меня этого такие крохи! Вот ты, Гэндальф, другое дело. Ты и мудр, и могуществен. Может, ты бы сам его взял?

– Нет! — Гэндальф в одно мгновение оказался на ногах. — Если наделить меня такой властью — в моих руках она сделается стократ могущественнее и страшнее![97] Но власть Кольца надо мною будет еще более крепкой. Более гибельной! — Глаза волшебника сверкнули, лицо озарилось внутренним огнем. — Не искушай меня! Я, конечно, не хочу уподобиться Черному Властелину. Но Кольцо знает путь к моему сердцу: оно будет действовать через жалость, жалость к слабым и желание обрести силу для благих дел. Не искушай меня. Я не смею взять его даже на хранение, даже если поклянусь никогда не пользоваться им. У меня не хватит сил сдержать обещание. Я буду в нем слишком нуждаться! Ведь впереди ждут такие тяжелые испытания…

Он подошел к окну, отдернул занавески и распахнул ставни. В комнату снова хлынул свет. Мимо окна, насвистывая, прошел Сэм.

– Решение за тобой, — сказал волшебник, поворачиваясь к Фродо.– Но на помощь мою можешь рассчитывать. — Он положил руку на плечо Фродо. — Я помогу тебе нести эту ношу, пока она будет у тебя. Но пора приступать к делу, и поскорее. Враг не сидит сложа руки.

Наступила долгая пауза. Гэндальф снова сел в кресло и закурил трубку, погрузившись в глубокое раздумье. Глаза он, казалось, закрыл, но из–под опущенных век внимательно наблюдал за Фродо. Тот не отрываясь глядел на багровеющие угли, пока не забыл обо всем остальном, поглощенный видением бездонных пламенных расселин. Мыслями он был уже там — у края легендарных Трещин Судьбы, на ужасной Огненной Горе.

– Так как? — прервал наконец молчание Гэндальф. — О чем ты думаешь? Решил, как быть дальше?

– Нет еще, — отозвался Фродо, очнувшись и возвращаясь из Тьмы. К изумлению своему, он обнаружил, что в комнате вовсе не темно, а за окном блещет залитый солнцем сад. — А может, и да… Насколько я понимаю тебя, мне, видимо, придется оставить Кольцо и охранять его, по крайней мере пока, какую бы штуку оно со мной ни выкинуло.

– Выкинуть оно с тобой ничего не выкинет. Оно может действовать только постепенно, склоняя тебя понемногу ко злу, но это, если ты оставишь его у себя со злым умыслом.

– Твоими бы устами да мед пить, — вздохнул Фродо. — Поскорее бы ты подыскал ему владельца понадежнее! А до тех пор я, наверное, в опасности, да и все, кто живет поблизости, тоже. За двумя зайцами не погонишься. Или Кольцо, или оставайся все как было… Придется, стало быть, бросить Котомку, бросить Заселье, бросить все — и уйти. — Он вздохнул. — Я бы рад был спасти Заселье, если у меня получится, хотя подчас тутошний народ кажется таким тупоголовым! Ничем их не проймешь! Вот и мелькала у меня мыслишка: шарахнуть бы их землетрясением, что ли, или драконов напустить для их же блага… Но теперь я так не думаю. Мне кажется, знай я, что где–то за спиной у меня родное Заселье, что опасность ему не угрожает и живется там по–прежнему привольно — скитаться мне будет хоть чуточку, да легче. Я буду знать, что где–то еще есть клочок твердой, надежной земли, пусть мне самому уже не суждено ступить на него… Я, конечно, подумывал о том, чтобы сорваться как–нибудь с места и уйти, но одно дело каникулы, веселые приключения, а в конце тихая пристань, вроде как у дяди Бильбо или еще лучше, и совсем другое — изгнание и вечное бегство от опасностей, которые следуют за тобой по пятам и во всем мире ищут именно тебя и никого другого… И скорее всего, идти придется одному, если и вправду мне выпало спасти Заселье. Но я чувствую себя таким маленьким для этого подвига — мне не на что опереться, да и надеяться не на что. Враг слишком силен и страшен.

Об одном он не сказал Гэндальфу. Пока он говорил, в сердце у него вдруг загорелось желание пойти по следам Бильбо и, может, даже повстречать старого хоббита! Фродо даже про страх позабыл и мог бы хоть сейчас опрометью броситься вон из дома, не надев даже шляпы, — как поступил когда–то давным–давно, в такое же точно утро, незабвенный Бильбо.

– Дорогой Фродо! — воскликнул Гэндальф. — Все–таки хоббиты и вправду поразительные создания. Я всегда это говорил. За месяц их можно изучить до малейшей черточки и успокоиться на сто лет. А через сто лет они возьмут и отколют такую штуку, что останется только глазами хлопать. Я почти не ждал, что ты ответишь именно так. Нет, не ошибся Бильбо, когда выбирал наследника, хотя вряд ли догадывался, как много будет зависеть от его выбора! Боюсь, ты во всем прав, Фродо. В Заселье Кольцо на долгий срок спрятать не удастся. Тебе придется уйти — не только чтобы спастись самому, но и ради других тоже. Имени Бэггинс прихватить с собой тебе не удастся. С ним придется туго: за пределами Заселья и в Диких Землях оно успело кое–кому набить оскомину. Я дам тебе дорожное имя. Когда отправишься в путь, называйся господином Подхолминсом. И одному тебе идти негоже. Главное — найти кого–нибудь, кто пошел бы добровольно и кому ты доверяешь. Но помни: ты поведешь своего друга навстречу неведомым опасностям. Так что смотри, кого выбираешь! И следи за тем, что слетает у тебя с языка, даже когда рядом нет никого, кроме самых верных друзей! У Врага много лазутчиков, уши у него везде…

Вдруг Гэндальф резко оборвал сам себя и прислушался. Фродо только теперь заметил, какая вокруг тишина — и внутри, и снаружи. Крадучись вдоль стены, Гэндальф бесшумно подобрался к окну — и вдруг с быстротой молнии вспрыгнул на подоконник и запустил вниз длинную руку. Раздался писк, и в окне появилась кудрявая голова Сэма Гэмги — за ушко да на солнышко!

– Клянусь бородой, неплохо! — воскликнул Гэндальф. — Сэм Гэмги, если не ошибаюсь? Что ты здесь делаешь, позволь тебя спросить?

– Господин Гэндальф? Радость–то какая! — сладко пропел Сэм. — Ничего не делаю, сударь, ничего! Подстригал лужайку у вас под окошком, с вашего позволения, а так ничего! — И он протянул волшебнику ножницы, словно призывая их в свидетели.

– Позволения моего я тебе на это не давал, — сурово оборвал Гэндальф. — Ножницы щелкали, что правда, то правда, но давно перестали. Говори, сколько успел подслушать? Давно ты тут околачиваешься?

– Заколачиваю? Что–то не понимаю, простите. Я тут садовником, заколачивать — не по моей части, у меня и молотка–то нет…

– Не прикидывайся дурачком! Давно ли ты здесь торчишь и зачем подслушивал? — Гэндальф страшно сверкнул глазами, брови его встопорщились, как два снопа соломы.

– Господин Фродо! — заблажил Сэм. — Скажите ему, чтобы он от меня отстал! Он меня сейчас в какую–нибудь пакость превратит! У меня папаша старик, у него сердце слабое! Я плохого не хотел! Честное слово, господин Фродо!

– Да не тронет он тебя. — Фродо еле сдерживался, чтоб не расхохотаться, хотя поступок Сэма его удивил и обескуражил. — И он, и я, мы оба верим, что ты ничего плохого не замышлял. Возьми себя в руки, встань и отвечай скорее господину Гэндальфу!

– Х–хорошо, господин Фродо, — пискнул Сэм. — Много я чего слышал, только вот не понял ничего. Что–то про Врага, и про кольца, и про господина Бильбо, и про драконов, и про огненную гору, и еще… еще про эльфов, господин Фродо! Я слушал просто потому, что не оторваться было, ну, вы понимаете! Страсть как люблю такие истории! Пусть Тэд мелет что хочет, а я в них верю, и все тут. Эльфы! Чего бы я не дал, только бы взглянуть, какие они! Возьмите меня на эльфов поглядеть, когда пойдете, а, господин Фродо?

Гэндальф неожиданно рассмеялся.

– Залезай–ка в дом! — пригласил он. Обхватив перепуганного Сэма, он втащил его в окно прямо с ножницами, тяпкой и прочим снаряжением и поставил посреди комнаты. — На эльфов хочешь поглядеть? А? — спросил он, придирчиво осмотрев Сэма и пряча в бороде улыбку. — Стало быть, ты слышал, что господин Фродо уходит?

– Да, сударь. Я оттого и поперхнулся, а вы, стало быть, и услышали. Я старался, чтобы тихонечко, да где там! Очень уж я переполошился!

– Ничего не поделаешь, Сэм, — грустно сказал Фродо. Только теперь до него вдруг дошло, что «прости» придется сказать не только милому его душе уюту Котомки и что расставаться будет куда больнее, чем кажется на первый взгляд. — Уйти мне придется. Но если ты меня и вправду любишь… — тут он посмотрел Сэму прямо в глаза, — если ты меня любишь, заруби себе на носу: болтать об этом нельзя. Усвоил? Если проговоришься, если хотя бы слово повторишь, причем даже шепотом, одними губами, — Гэндальф превратит тебя в пятнистую жабу и напустит в сад ужей, и будет прав!

Сэм рухнул на колени, трясясь от страха.

– Встань, Сэм! — велел Гэндальф. — Я придумал кое–что получше. Это и от болтовни тебя удержит, и без наказания не останешься. Вперед знай, как подслушивать! Ты пойдешь с Фродо!

– Я, сударь?! — завопил Сэм, вскакивая с колен, прыгая, словно пес, которого позвали на прогулку. — Это чтобы я пошел и увидел эльфов и все прочее?! Ур–ра!

Он подпрыгнул чуть ли не до потолка — и вдруг разрыдался.

– Тебе лучше уйти незаметно и побыстрее, — сказал Гэндальф.

Прошло уже две или три недели, а Фродо все никак не мог собраться с духом.

– Знаю. Но и то и другое очень трудно, — возразил он. — Если я просто хлоп! — и пропаду с глаз долой, как Бильбо, об этом уже назавтра будет болтать все Заселье.

– «Хлоп — и с глаз долой!» Только этого не хватало! — Гэндальф не был расположен шутить. — Я сказал — побыстрее, а не сию минуту. Если ты найдешь способ ускользнуть из Заселья, не привлекая всеобщего внимания, то ради этого можно и задержаться ненадолго. Подчеркиваю: ненадолго.

– Как насчет осени — скажем, после нашего Дня Рождения? — предложил Фродо. — К тому времени я, наверное, смогу кое–что придумать.

Если честно, теперь, когда дошло до дела, уходить ему совсем расхотелось. Котомка казалась желаннее, чем когда–либо; к тому же Фродо намеревался вкусить всю сладость последнего засельского лета. Он знал: когда нагрянет осень, душа не будет так противиться мысли о дальних странствиях. Сам с собою он тайно уговорился выйти в день своего пятидесятилетия (Бильбо исполнялось сто двадцать восемь). Почему–то Фродо казалось, что это самый правильный день, чтобы последовать за Бильбо. Мысль о том, что он пойдет по следам старого хоббита, несказанно волновала Фродо и примиряла с необходимостью ухода. О Кольце и о том, куда оно может завести, Фродо старался не думать, но Гэндальфу своих опасений до конца не поверял. О чем волшебник догадывался, о чем — нет, сказать было трудно.

Гэндальф посмотрел на Фродо и улыбнулся:

– Что ж, отлично. Думаю, срок подходящий. Но учти — ни днем позже! Я начинаю не на шутку беспокоиться. Пока время не настало, будь как можно осторожнее, и смотри — даже намеком не проговорись, куда идешь! И приглядывай за Сэмом Гэмги. Если он проболтается — клянусь, быть ему жабой!

– Насчет того, куда я пойду, проговориться будет трудно, — заметил Фродо. — Я и сам–то хорошенько не знаю куда!

– Что за глупости! Речь не о том, оставлять адрес на почте или нет. Ты покидаешь Заселье, и, пока не уйдешь достаточно далеко, знать об этом никто не должен. На север ли ты отправишься, на юг, на запад ли, на восток — неважно, свернешь куда по пути — тоже неважно, но направление надо утаить.

– Я так убиваюсь по Котомке и друзьям, что не подумал, в какую сторону идти, — признался Фродо. — Куда податься? Как выбрать дорогу? И что я должен буду совершить? Бильбо ездил за сокровищами туда и обратно, а я, сколько понимаю, еду, чтобы потерять свое сокровище и не вернуться вообще.

– Всего ты понять покуда не в силах, да и я тоже, — сказал Гэндальф. — Не исключено, что отыскивать Трещины придется именно тебе, но это еще вилами по воде писано, — может, найдутся и другие смельчаки. Как знать? Но в любом случае ты к такой дальней дороге еще не готов.

– Да уж! — пробормотал Фродо. — Но пока я не готов к ней, куда мне идти?

– Навстречу опасности! Но не очертя голову и не на авось. Хочешь моего совета? Вот он: отправляйся в Ривенделл, который некоторые называют еще Двоедолом. Путь туда не слишком опасен. В былые времена это вообще сошло бы за увеселительную прогулку, но теперь все меняется к худшему, а к концу года на дорогах будет и вовсе скверно.

– Ривенделл! Чудесно! Значит, я иду на восток — в Ривенделл! Покажу Сэму эльфов. Он, верно, будет рад–радешенек!

Говорил Фродо шутя, но в сердце у него вдруг шевельнулось горячее желание увидеть Дом Элронда Полуэльфа и вдохнуть воздуха горной долины, где и теперь еще в мире и покое обитали дети Благородного Племени.

Однажды летним вечерком «Плющ» и «Зеленый Дракон» потрясла неслыханная новость. Великаны на окраинах Заселья и прочие зловещие знамения были позабыты и уступили место событию куда более важному: господин Фродо решил продать Котомку, более того — уже продал, и кому — Саквилль–Бэггинсам!

– Деньжат отвалили — ого–го! — завидовали одни.

– За бесценок отдал, — возражали другие. — Лобелия раскошелится! Жди!

(Долгая, но полная разочарований жизнь Ото[99] закончилась на сто втором году — за несколько лет до того.)

Но цена–то ладно, а вот зачем было господину Фродо расставаться со своей несравненной норой — вот что не давало покоя завсегдатаям обоих трактиров! Некоторые придерживались мнения, которое находило опору в намеках и подсказках самого господина Бэггинса: у Фродо, мол, опустела мошна, а посему он решил уехать из Хоббитона, обустроиться в Бэкланде и мирно жить–поживать там на вырученные денежки в окружении родичей — Брендибэков. «Чтоб Саквилль–Бэггинсов пореже видеть», — ехидничали сторонники этой точки зрения. Но в несметные богатства Бэггинсов из Котомки верили так прочно, что никто о разорении Фродо и слышать не хотел: все, что скажете, только не это! Многим угодно было видеть за новосельем Фродо исключительно козни Гэндальфа, темные и покуда необъяснимые. Волшебник гостил у Фродо тихомолком и днем на улицу не выходил, но о том, что он «укрылся в Котомке», знали все. Как именно переезд вписывается в его колдовские замыслы, никто пока не дознался, но от правды деться было некуда — Фродо Бэггинс действительно решил перебраться в Бэкланд.

– Да, прямо этой осенью, — подтверждал он. — Мерри Брендибэк присмотрит мне какую–нибудь славную маленькую норку или там домишко — и в путь!

На самом деле он с помощью Мерри уже облюбовал и приобрел маленький домик в так называемой Крикковой Лощинке[100], что за Бэкбери. Для всех, кроме посвященного в суть дела Сэма, объявлялось, что он перебирается туда насовсем. Мысль переехать именно в Бэкланд подсказало ему направление будущего пути — на восток. Бэкланд лежал близ восточных границ Заселья. К тому же Фродо провел там детство, так что возвращение представлялось вполне естественным.

Гэндальф оставался в Заселье больше двух месяцев. Но в один прекрасный вечер ближе к концу июня, вскоре после того, как все было расписано окончательно, волшебник неожиданно объявил, что утром ему пора в дорогу.

– Надеюсь, что еду ненадолго, — успокоил он Фродо. — Вот только наведаюсь на южную границу, а может, и подальше — надо собрать кой–какие сведения, если удастся. Мне не следовало так долго сидеть сложа руки.

Говорил он весело, но Фродо показалось, что волшебник чем–то встревожен.

– Что–нибудь стряслось? — спросил он напрямую.

– Да нет, пожалуй. Просто до меня дошли кой–какие недобрые новости. Придется разобраться. Если я приду к выводу, что тебе надо срочно сниматься с места, то я тотчас явлюсь или пришлю весточку. А пока следуй своему плану, но удвой осторожность, особенно с Кольцом. Выжги это у себя в голове каленым железом: пользоваться Кольцом нельзя!

Он ушел на ранней заре.

– Вернуться могу в любой миг, — сказал он на прощание. — Самое позднее — ко Дню Рождения. Я все больше склоняюсь к мысли, что в пути моя помощь тебе крепко понадобится!

Поначалу Фродо порядком встревожился и долго гадал — что за новости такие дошли до Гэндальфа? Но со временем беспокойство улеглось, и Фродо, наслаждаясь солнышком, забыл до поры до времени о всех неурядицах. В Заселье давно не выдавалось такого редкостного лета и столь изобильной осени: яблони изнемогали под тяжестью яблок, соты так и сочились медом, тяжелые колосья клонились долу.

Осень уже окончательно вступила в свои права, когда Фродо снова забеспокоился. Шутка ли — середина сентября, а от Гэндальфа ни слуху ни духу! День Рождения, а с ним и отъезд приближались неотвратимо, а волшебника все не было; не было и весточки. В усадьбе началась предпраздничная кутерьма. К Фродо на время приехали друзья — помочь укладываться. Это были Фредегар Булджер, Фолко Боффин и, конечно же, закадычные приятели Фродо — Пиппин Тукк и Мерри Брендибэк. Объединив усилия, они устроили в Котомке неслыханный беспорядок.

Двадцатого сентября в Бэкланд, к новому дому Фродо, отправились через Брендивинский Мост две крытые повозки с мебелью и тем добром, что Фродо решил не продавать.

На следующий день Фродо совсем потерял покой и беспрестанно выбегал посмотреть — не идет ли Гэндальф? Утро четверга, то есть Дня Рождения, выдалось ясное и погожее — точь–в–точь как тогда, много лет назад, в день прощального торжества Бильбо. А Гэндальф все не шел. Вечером Фродо устроил скромный прощальный ужин на пятерых, включая его самого и друзей, что ему пособляли. На душе у Фродо скребли кошки, и ему было не до праздника. Стоило подумать о грозящем расставании с друзьями, как на сердце наваливалась тяжесть. «Как же открыть им правду?» — терзался Фродо.

Четверка молодых хоббитов, наоборот, пребывала в самом жизнерадостном настроении, и за столом скоро стало куда как весело, даром что Гэндальф так до сих пор и не появился. Из столовой вынесли все, кроме стола и стульев, но хорошей еды хватало, как и доброго вина: Фродо не стал продавать его Саквилль–Бэггинсам.

– Что бы ни случилось с остальными моими вещичками в когтях Лобелии, винцо я, считай, пристроил! — объявил Фродо, осушив свой стакан до последней капли — действительно последней: «Старый Виноградник» друзья прикончили.

Спев множество песен и повспоминав прежнее житье–бытье, они выпили за здоровье Бильбо и Фродо — таков был обычай. Затем, подышав воздухом и поглядев на звезды, друзья отправились на боковую. Праздник закончился. Гэндальф не пришел.

Наутро в Котомке снова закипела работа: надо было нагрузить последнюю повозку остатками поклажи. Мерри вызвался отвечать за доставку и, прихватив Пончика (Фредегара Булджера), отправился вперед.

– Должен же кто–то затопить камин к твоему прибытию, — объяснил он. — До встречи! Если не заснете по дороге, послезавтра увидимся!

Фолко, позавтракав, откланялся. Пиппин остался с Фродо и Сэмом. Фродо не находил себе места и ловил каждый звук — не идет ли Гэндальф? Напрасные надежды! Но все же Фродо решил подождать до сумерек. А потом, если дело спешное, Гэндальф может найти его и в Крикковой Лощинке. Еще и вперед поспеет. Сам Фродо решил идти пешком. Замысел его состоял в том, чтобы пройти от Хоббитона до Бэкландского парома (не так уж и далеко, в сущности!), полюбоваться напоследок Засельем и сгладить боль разлуки.

– И размять косточки, — вслух добавил Фродо, стоя в опустевшей прихожей и разглядывая себя в пыльном зеркале. Он успел отвыкнуть от долгих прогулок и быстрой ходьбы, и отражение показалось ему толще, чем следует.

После завтрака пожаловали Саквилль–Бэггинсы — Лобелия и ее рыжий отпрыск Лотто, немало досадив Фродо своим визитом.

– Наконец–то мы завладели этой норой! — провозгласила Лобелия, переступая порог. Во–первых, это была вопиющая бестактность, а во–вторых, если подойти строго, неправда: во владение Котомкой они должны были вступить только после полуночи. Но Лобелию можно было, наверное, и простить: ей пришлось ждать этого мгновения на семьдесят семь лет дольше, чем она рассчитывала. Ведь ей стукнуло уже целых сто! Как бы то ни было, она не преминула тщательно проверить — не увез ли часом старый хозяин чего–нибудь из купленного? Кроме того, она потребовала ключи. Чтобы ублаготворить ее, пришлось потратить немало времени: старая перечница принесла с собой подробную опись имущества и тщательно все сверила. Наконец Лобелию и Лотто удалось спровадить, вручив им запасной ключ и обещав оставить другой у Гэмги в Отвальном. Лобелия фыркнула, ясно дав понять, что знает этих Гэмги как облупленных и что они как пить дать этой же ночью обчистят нору самым бесстыдным образом. Фродо не стал даже предлагать ей чаю.

Сам он, однако, чаю напился — на кухоньке, в компании Пиппина и Сэма Гэмги. Объявлено было, что Сэм отправляется в Бэкланд «прислуживать господину Фродо и ухаживать за его садиком». Старикан Гэмги, отец Сэма, одобрил такой поворот событий. Что говорить, местечко тепленькое! Но в главном его горе (ведь он получил в соседки Лобелию!) это было слабым утешением.

– Последняя трапеза в Котомке! — торжественно провозгласил Фродо, отодвигая стул.

Грязную посуду они оставили Лобелии — авось вымоет, руки не отсохнут. Пиппин и Сэм затянули дорожные мешки покрепче и вынесли их на крыльцо. Пиппин отправился в последний раз прогуляться по саду. Сэм куда–то исчез.

Солнце село. Неприбранная, наполовину опустошенная Котомка выглядела печально и мрачно. Фродо кружил по знакомым комнаткам, пока отсвет заката на стенах не померк и из углов не выползли тени. В усадьбе постепенно становилось темно. Фродо вышел за порог, спустился крутою тропкой к калитке и направился прямиком к ведущей на Холм дороге. Он не терял надежды увидеть там Гэндальфа, большими шагами спешащего в сумерках вверх по склону.

Небо оставалось ясным, звезды разгорались все ярче.

– Ночка будет — загляденье, — сказал Фродо вслух. — Для начала — то, что надо. Пройдусь с удовольствием. Наконец–то! А то живешь как подвешенный, ни то ни се. Сил больше нет! Все! Ухожу! Пусть Гэндальф догоняет!

Он решительно повернулся, чтобы идти назад, — и вдруг замер: в двух шагах, сразу за углом Отвального Ряда, послышались голоса. Один принадлежал, вне сомнений, Старикану Гэмги, другой показался Фродо незнакомым и звучал неприятно. Слов чужака Фродо не расслышал, зато ответ Старикана долетел отчетливо, благо тот чуть ли не срывался на крик: видно, неизвестный крепко его донял.

– Нет, говорю тебе! Уехал господин Бэггинс. В аккурат этим утром, да. И Сэм мой с ним за компанию. По крайности, добро все увезли уже. А что не увезли, продали и — поминай как звали. Зачем? А я не сую носа в чужие дела, да и тебе не советую, приятель. Куда? Ну, это не секрет. Не то в Бэкбери, не то еще куда. Вроде того, одним словом… А вот прямехонько этой дорогой. Нет, я в такую даль не езжу: они там все с вывихом, в этом Бэкланде. Порченый народ. Нет, передавать ничего не стану. Спокойной ночи!

Послышались удаляющиеся шаги. Фродо подивился — отчего на душе у него так полегчало, когда он понял, что чужак направился вниз, а не наверх? «Надо же, как опротивели мне все эти господа, что лезут с вопросами да выпытывают насчет чужих планов», — подумал он. Он чуть было не спросил у Старикана, кто это о нем допытывался, но — к добру ли, к худу — передумал и поспешил обратно в Котомку.

Пиппин сидел на дорожном мешке, возле двери. Сэма еще не было. Фродо шагнул в темноту прихожей.

– Сэм! — позвал он. — Пора!

– Бегу, хозяин! — послышался голос откуда–то издалека. Вскоре подоспел, на ходу вытирая губы, и обладатель голоса. Он прощался с пивным бочонком в подполе.

– Ну как, надолго запасся? — поинтересовался Фродо.

– Угу! Авось теперь какое–то время продержусь!

Фродо запер круглую дверцу и отдал Сэму ключ.

– Беги домой и отдай ключ, Сэм, — велел он. — Потом дойдешь до угла Отвального, ноги в руки — и вперед, за нами. Мы будем ждать тебя у дальней калитки, за лугом. Через деревню не пойдем. Что–то сегодня любопытных многовато.

Сэм припустил вниз по дороге.

– Наконец–то в путь! — воскликнул Фродо.

Они закинули за спину мешки, подхватили палки — и поспешили в западный угол сада.

– Прощайте! — сказал Фродо черным, ослепшим окнам, помахал им рукой, повернулся и направился за Перегрином вниз по тропинке. Сам того не зная, он выбрал тот же путь, что когда–то Бильбо. Они перепрыгнули через живую изгородь, где пониже, и углубились в поля, сразу растворившись в темноте, словно и не было никого, — только трава прошелестела.

Спустившись по западному склону Холма, они отыскали калитку; дальше начиналась узенькая тропа. Здесь друзья остановились и поудобнее завязали ремни на дорожных мешках. Вскоре подоспел и Сэм — он торопился изо всех сил и как следует запыхался. На плечах у него громоздился непомерно тяжелый мешок, а на голову он напялил высокий, бесформенный фетровый колпак, который гордо величал шляпой. В темноте Сэм мог бы вполне сойти за гнома.

– Спорим, вы нарочно понапихали мне в мешок всяких тяжестей, — отдувался Фродо. — Бедные улитки! Бедные все, кто таскает дом на своем горбу!

– Давайте, я у вас что–нибудь возьму, хозяин. У меня мешок легкий, — мужественно соврал Сэм.

– Нет уж! Дудки! — вмешался Пиппин. — Ему только на пользу! Что он сам сказал, то ему и положили. Просто в последнее время наш Фродо малость разленился. Вот сбросит жирок — сразу небось повеселеет!

– Сжальтесь над бедным старым хоббитом! — взмолился Фродо со смехом. — Так я у вас в былинку превращусь, не дойдя и до Бэкбери, точно вам говорю!.. Впрочем, хватит болтать чепуху. Если серьезно, Сэм, я подозреваю, что ты набрал лишнего. На первом же привале займемся твоим мешком. — И он снова поднял с земли палку. — Итак, вперед! Бродить по ночам мы все любители, так что верста–другая перед сном нам не повредит!

Сперва они воспользовались тропкой, но вскоре свернули налево и снова бесшумно углубились в поля. Шли гуськом, вдоль межей, огибая рощицы. Вокруг сомкнулась черная ночь. Темные плащи делали их невидимыми, словно все трое обзавелись волшебными кольцами. Оставив болтовню и стараясь не переговариваться на ходу, они пробирались среди травы как истые хоббиты — совершенно бесшумно; даже свой брат и тот ничего не услышал бы. Да что свой брат — звери, лесные и полевые, и те остались в неведении об этой ночной вылазке.

Вскоре вся троица по узкому деревянному мостику переправилась через Реку к западу от Хоббитона. Собственно говоря, Река здесь похожа была скорее на ручей и черной лентой петляла среди склонившихся над водой ольшаников. Пройдя еще версту–другую, хоббиты, пригнувшись, перебежали через широкий тракт, ведущий к Брендивинскому Мосту, и оказались во владениях Тукков. Затем, свернув на юго–восток, они направились в сторону Зеленых Холмов. Взобравшись на первый склон, они обернулись на дальние хоббитонские огоньки, мерцавшие в мирной долине у воды. Вскоре Хоббитон скрылся за темнеющими холмами; вместо него показалось Приречье и тусклый Приреченский Пруд. Когда огонек последней фермы, приветно мигавший среди деревьев, остался позади, Фродо обернулся и помахал на прощание рукой.

– Неужели я в последний раз гляжу на эту долину? — тихонько проговорил он.

После трех часов ходьбы они сделали привал. Ночь была ясная, холодная, звездная, но по склонам холмов уже ползли дымные перья тумана из речных русел и глубоких лощин. Бледное темное небо черной сетью заткали полуоблетевшие ветви берез, слегка раскачивавшиеся под ветром. Друзья поужинали (или, по хоббичьим понятиям, скорее слегка перекусили) и двинулись дальше. Вскоре они вышли на узкую тропу, что петляла по холмам и терялась в темноте: это был путь к Лесному Приюту, а оттуда — в Амбары и к парому. Тропа начиналась у Главного Тракта, в долине Реки, и, огибая Зеленые Холмы, вела в Лесной Угол — самую безлюдную часть Восточного Предела.

Вскоре дорога нырнула в глубокую лощину, по обеим сторонам которой шелестели сухой листвой высокие деревья. Поначалу друзья переговаривались, мурлыкали себе под нос разные песенки, решив, что теперь–то уж их подслушивать некому, потом смолкли. Пиппин начал помаленьку отставать. Наконец после одного особенно крутого подъема он остановился и зевнул.

– Глаза так и закрываются, — сказал он сонно. — Скоро повалюсь прямо на дороге. А вы как — стоя спать будете? Уже скоро полночь.

– Я думал, тебя хлебом не корми — дай побродить в темноте, — притворно удивился Фродо. — Но спешить особенно некуда. Мерри будет ждать нас, только начиная с послезавтра, — значит, у нас еще почти два дня в запасе. Подыщем удобное местечко и заночуем.

– Ветер западный, — определил Сэм. — С подветренной стороны холма как раз то, что надо: и тихо, и уютно. Если я верно помню, сейчас пойдет сухой ельник…

На тридцать верст от Хоббитона Сэм знал каждый камешек, но этим его познания в географии ограничивались.

По ту сторону холма действительно начинался ельник. Свернув с тропы, они нырнули в смолистую темноту и первым делом набрали хвороста и шишек для костерка. Скоро под ветвями большой ели весело потрескивал огонь, а хоббиты сидели вокруг и грелись, пока не начали клевать носом. Тогда они завернулись в одеяла, пристроились между огромными, расходящимися во все стороны корнями старого дерева, каждый в своем отдельном углу, и вскоре уже спали как убитые. Часовых решили не выставлять. Даже Фродо отложил страхи на потом: какие могут быть опасности в самом сердце Заселья? Никто не видел путников; разве что несколько зверьков, когда погас костер, подобрались поближе — поглазеть. Случилось пробежать по своим делам лису; приметив чужаков, он остановился и понюхал воздух.

– Хоббиты! — изумился он. — К чему бы это? Много нынче странного творится, но чтобы хоббит спал не дома, а в лесу под деревом?! Нечасто такое увидишь. И не один, гляди–ка, а целых три! Неладно это, ох неладно!

Лис попал в самую точку, но смысл увиденного так навсегда и остался для него тайной за семью печатями.

Наступило утро, бледное и туманное. Фродо проснулся первым — и обнаружил, что корень оставил у него в спине изрядную вмятину, да и шея задеревенела.

«Ничего себе удовольствие! И зачем я пошел пешком? — подумалось ему, как всегда в начале долгого похода. — Как же это меня угораздило продать Саквилль–Бэггинсам мои великолепные перины? Лучше б я уступил им этот корень!»

Отгоняя неприятные мысли, он потянулся и позвал:

– Эй, хоббиты, поднимайтесь! Утро нынче просто замечательное!

– Ничего замечательного не вижу, — возразил Пиппин, кося одним глазом поверх одеяла. — Сэм! Подашь нам завтрак в половине десятого! Согрел воду для мытья?

Сэм вскочил, хлопая спросонья глазами:

– Нет еще! Но я мигом, сударь!

Фродо стянул с Пиппина одеяло, перекатил приятеля на другой бок и отправился на опушку ельника. На востоке из густой дымки, скрывавшей долину, вставало красное солнце. Кроны деревьев, тронутые багрянцем и позолотой, плавали в море тумана, словно оторвавшись от корней. Слева круто ныряла вниз и пропадала из виду вчерашняя тропка.

Когда он вернулся, оказалось, что Сэм и Пиппин уже успели развести костер.

– Давай воду! — набросился на Фродо Пиппин. — Где вода?

– Не в карманах, как видишь, — отмахнулся Фродо.

– Мы–то думали, ты за водой ходил, — рассердился Пиппин, доставая из мешка еду и кружки. — Может, сгоняешь все–таки?

– А почему не вместе? — весело отозвался Фродо. — Захвати фляги и айда!

У подножия холма пробивался ручеек. Они наполнили фляги и походный котелок у маленького водопадика, где ручей переливался через большой серый валун. Вода оказалась ледяной, и хоббиты долго фыркали и отдувались, поливая лицо и руки.

Пока они закусывали, утрамбовывали мешки и собирались в путь, перевалило за десять. День намечался ясный и жаркий. Друзья спустились с холма, перебрались через ручей неподалеку от родника — и пошло–поехало: вверх по склону, на гребень холма, вниз… Скоро плащи, одеяла, вода, пища и все прочее стало казаться неимоверно тяжелым — что твои булыжники.

Дневной переход обещал быть жарким и утомительным. Правда, через версту–другую дорога перестала скакать вверх–вниз: изнуряющим зигзагом взобравшись по крутому обрыву, она приготовилась к последнему спуску. Внизу простиралась равнина с темными пятнами рощиц, вдали сливавшимися в бурую дымку, — там лежал Лесной Приют, а дальше угадывался Брендивин. Нить дороги вилась и петляла, убегая вдаль.

– Дороге прямо конца нет, — вздохнул Пиппин, — а вот мне, если я не отдохну, точно конец придет. По–моему, пора перекусить еще разок.

С этими словами он опустился на высокую обочину, приложил ко лбу ладони и всмотрелся из–под руки в дымку на горизонте — туда, где текла Большая Река, где кончалось Заселье, в котором он провел всю свою жизнь. Сэм стоял рядом, широко раскрыв круглые глаза: впереди лежали неизведанные земли, а за ними — новый, незнакомый горизонт.

– А эльфы в тех лесах водятся? — спросил он.

– Не слыхал что–то, — отозвался Пиппин.

Фродо не ответил. Он смотрел на убегающую вдаль дорогу, словно видел ее впервые. И вдруг продекламировал нараспев, громко, ни к кому не обращаясь:

– Это же вроде бы старого Бильбо вирши, — припомнил Пиппин. — Или ты это сам написал на тот же манер? Звучит не слишком жизнерадостно.

– Не знаю, — пожал плечами Фродо. — Мне почему–то показалось, что я их вот прямо сейчас, на месте сочинил. Но вполне может статься, что когда–то давно я их от кого–нибудь слышал. Мне просто Бильбо вспомнился — каким он был в последние годы, перед Уходом. Он говаривал, что Дорога на самом деле одна, точь–в–точь большая река: у каждой двери начинается тропинка, ни дать ни взять ручей, что бежит от криницы, а тропинки все до одной впадают в Большую Дорогу. «Выходить за порог — дело рискованное, — повторял он. — Шагнешь — и ты уже на дороге. Не удержишь ног — пеняй на себя: никто не знает, куда тебя занесет. Понимаешь ли ты, что прямо здесь, за дверью, начинается дорога, которая ведет на ту сторону Чернолесья? Дашь ей волю — и глазом не успеешь моргнуть, как окажешься у Одинокой Горы или где–нибудь еще, так что и сам будешь не рад!» А ведь это он про ту самую тропинку говорил, что начинается у дверей Котомки. Придет, бывало, с прогулки и затеет разговор…

– Меня лично дорога пока что никуда не уведет. Дудки! По крайней мере с часок ей придется обождать, — зевнул Пиппин и скинул с плеч мешок. Остальные последовали его примеру и уселись на высокой обочине, побросав поклажу и свесив ноги. Отдохнув как следует, друзья плотно, не торопясь, подкрепились и покемарили еще немножко.

Когда они спустились с холма, солнце уже клонилось к западу и равнину заливал теплый послеполуденный свет. До сих пор на пути не встретилось ни единой живой души. Дорога слыла полузаброшенной — на повозке тут было не проехать, да и мало кто наведывался в Лесной Угол. С час или около того хоббиты без приключений шагали по тракту. Вдруг Сэм остановился и прислушался. Холмы остались позади, и дорога, вдоволь попетляв, бежала теперь прямо вперед среди лужаек, на которых то здесь, то там высились великаны–деревья — вестовые близкого леса.

– Нас нагоняет лошадь. Или пони, — сказал Сэм.

Все обернулись, но поворот дороги не позволял далеко видеть.

– Может, Гэндальф? — неуверенно предположил Фродо, но, не успев договорить, понял почему–то, что никакой это не Гэндальф. Его вдруг нестерпимо потянуло спрятаться от неизвестного всадника. — Может, это и неважно, — сказал он извиняющимся голосом, — но я бы предпочел, чтобы меня здесь не видели. Чтобы вообще никто не видел. Хватит с меня любопытных! У них, можно подумать, только и дел, что тыкать в меня пальцем да судачить. А если это Гэндальф, выскочим и напугаем его, — добавил он, словно эта мысль посетила его внезапно. — Чтоб неповадно было опаздывать! Ну что? Прячемся?

Сэм и Пиппин бросились налево, скатились в небольшую ложбинку неподалеку от обочины и залегли там. Фродо все еще колебался: желанию немедленно спрятаться что–то мешало — не то любопытство, не то еще что. Цокот копыт все приближался. В последнюю секунду Фродо все–таки спохватился и юркнул в густую траву за деревом, распростершим над тропой ветви. Оказавшись в укрытии, он приподнялся и выглянул, таясь за одним из самых толстых корней.

Из–за поворота показалась черная лошадь — не хоббичий пони, нет, настоящая большая лошадь. В седле сидел человек; он был высок ростом, но ехал пригнувшись. Всадника окутывал черный плащ, так что видны были только сапоги в высоко поднятых стременах; лица, затененного низким капюшоном, разглядеть было невозможно.

Когда всадник поравнялся с деревом, за которым хоронился Фродо, лошадь вдруг остановилась. Черный человек сидел в седле неподвижно, как влитой, лишь голова склонилась набок, словно всадник прислушивался. Из–под капюшона донеслось легкое сопение, — казалось, всадник пытается уловить какой–то ускользающий запах. Голова повернулась налево, потом направо…

Фродо охватил внезапный, безотчетный страх. Неужели заметит?.. У него мелькнула мысль о Кольце. Он и дышать–то боялся, но уж больно вдруг захотелось достать Кольцо — и рука сама потянулась к карману. Только продеть палец в дырочку — и вот оно, спасение! Наказ Гэндальфа представился вдруг нелепым. Ведь Бильбо пользовался Кольцом. «В конце концов, я пока что у себя дома, в Заселье», — решил наконец Фродо и дотронулся до цепочки, на которой висело Кольцо. Но всадник уже выпрямился и тронул поводья. Лошадь переступила с ноги на ногу и двинулась вперед — сперва медленно, потом рысью.

Фродо подполз к обочине и проводил всадника взглядом до ближайшего поворота. В последний момент хоббиту померещилось — хотя точно он сказать не мог, — что лошадь свернула в сторону и скрылась за стволами деревьев.

– Странно это все, вот что, странно и подозрительно, — сказал себе Фродо, направляясь к Сэму с Пиппином. Оба лежали в траве лицом вниз и ничего не видели, так что Фродо пришлось подробно описать странного всадника и его чуднóе поведение.

– Почему, мне и самому невдомек, но я точно знаю — меня он ищет. И не просто ищет, а вынюхивает. Но мне совершенно не хотелось, чтобы он меня нашел. Я в Заселье никогда ничего подобного не видал и ни о чем таком не слыхивал.

– Но что Большим тут надо? — недоумевал Пиппин. — Какая нелегкая его сюда занесла?

– Людей тут в последнее время много ошивается, — возразил Фродо. — Особенно в Южном Пределе. У тамошних хоббитов, кажется, были даже какие–то нелады с Большими. Но о таких всадниках я никогда не слыхал. Знать бы, откуда он!

– Простите, сударь, — вмешался неожиданно Сэм. — На самом деле я знаю, откуда он, этот черный всадник, если только он тут один. И куда он едет, я тоже знаю.

– Что ты хочешь этим сказать? — удивился Фродо и повернулся к Сэму. — Что же ты раньше молчал?

– Совсем запамятовал, хозяин! Дело вот как было: воротился я вчера вечером к себе в нору, чтобы ключ оставить, и Старикан мой, значит, говорит мне: «А, это ты, Сэм, — говорит, — а я–то думал, ты еще утром ушел, с господином Фродо. Тут какой–то чужак справлялся о господине Бэггинсе из Котомки. Вот только что, сию минуту. Я его сплавил в Бэкбери. Что–то мне его голос не понравился. Я ему когда сказал, что господин Бэггинс насовсем уехал, так ему это ох как не по душе пришлось! Аж зашипел на меня. Прямо мурашки по спине побежали». — «А он какой был, парень–то этот?» — спрашиваю. — «Да кто его разберет! Одно скажу, не хоббит. Ростом жердина, сам черный, так и навис надо мной. Сразу видно — не отсюда. Из Больших, наверное. Выговор у него еще такой потешный…» Мне, понимаете, некогда было уши развешивать, раз вы меня ждали, ну, я и не обратил особого внимания. Старикан у меня сдает с возрастом и подслеповат малость, да и, почитай, стемнело уже, когда этот тип поднялся на Холм и наткнулся на Старикана — тот подышать вышел, в конец Отвального. Мой старик ничего не напортил, а, хозяин? Или, может, я что не так сделал?

– Старикана винить не в чем, — вздохнул Фродо. — Если честно, то я слышал, как он разговаривает с каким–то чужаком, и чужак, похоже, спрашивал обо мне — я чуть было не подошел узнать, кто таков. Напрасно я передумал. И ты напрасно не сказал сразу. Я бы вел себя осторожнее.

– Может, всадник к тому чужаку вообще не имеет отношения, — предположил Пиппин. — Ушли–то мы тайком. Как же он нас выследил?

– Очень просто, — не растерялся Сэм. — Вынюхал. К тому же давешний чужак тоже был черный.

– Жаль, не дождался я Гэндальфа, — пробормотал Фродо себе под нос. — А может, только хуже бы вышло…

Пиппин вскинулся:

– Стало быть, ты знаешь, что это за всадник? Или, может, догадываешься?

– Знать я ничего не знаю, а догадок строить не хотелось бы, — уклонился от ответа Фродо.

– Добро же, братец Фродо! Твоя воля! Можешь покамест скрытничать, если тебе нравится. Но нам–то как быть? Я бы лично не прочь заморить червячка, но, похоже, надо убираться отсюда подобру–поздорову. Мне что–то не по себе от ваших разговорчиков. Ездят тут всякие и нюхают, да еще невидимыми носами…

– Да, наверное, нам не стоит задерживаться, — согласился Фродо. — Но и по дороге идти нельзя — вдруг он поедет обратно, или, чего доброго, второй всадник объявится? А нам сегодня надо пройти изрядный кусок — до Бэкланда еще топать и топать!

На траву уже легли тонкие, длинные тени деревьев, когда хоббиты снова двинулись в путь. Теперь они пробирались по левую сторону дороги, придерживаясь обочины, но не слишком близко, так чтобы по возможности оставаться незаметными для случайного путника. Правда, идти в итоге пришлось гораздо медленнее — трава росла густо, не продерешься, из–за бесчисленных кочек хоббиты постоянно спотыкались, а деревья смыкали ряд все теснее и теснее.

За спиной село в холмы красное солнце, опустился вечер. Только тогда хоббиты вернулись на проезжую дорогу. Устав бежать все прямо и прямо через плоскую равнину, она сворачивала налево и спускалась в Йельскую низину, направляясь к Амбарам. Вправо от нее отходила узкая тропка и, петляя среди столетних дубов, шла к Лесному Приюту.

– Нам сюда, — объявил Фродо.

Неподалеку от развилки они наткнулись на останки полувысохшего дерева–великана: оно было еще живо, и на тонких побегах–пасынках, проклюнувшихся на поваленном стволе, листва пока не облетела, но внутри зияло большое дупло, куда можно было без труда проникнуть через огромную трещину, с тропы не заметную. Хоббиты заползли внутрь и уселись на груде старых листьев и гнилушек. Здесь они отдохнули, перекусили и тихо перекинулись одним–двумя словами, время от времени замолкая и прислушиваясь.

Когда они выбрались из дупла и прокрались обратно на тропу, уже почти смерклось. В кронах вздыхал западный ветер. Листья перешептывались. Вскоре тропа медленно, но неуклонно стала погружаться во мрак. Темное небо на востоке, за верхушками деревьев, зажглось первой звездой. Хоббиты шли в ногу, бодро, плечом к плечу — для храбрости. Но вскоре звезды густо усеяли небо, заблестели ярче — и друзья перестали беспокоиться. Они больше не прислушивались, не застучат ли копыта, и вскоре негромко запели, по обыкновению путешествующих хоббитов — хоббиты любят петь, особенно когда стемнеет и дом не за горами. Большинство предпочитает песни про ужин и теплую постель, но эта была про дорогу (хотя про ужин и постель в ней тоже поминалось). Бильбо Бэггинс сочинил однажды слова этой песни на старый, как горы, мотив и научил ей Фродо, когда они бродили по тропкам Речной долины и беседовали о легендарном Приключении.

Утром Фродо проснулся бодрым и свежим. Он лежал под густым навесом живых ветвей, склонившихся до самой земли, — настоящая беседка. Под ним была постель из дерна и травы, мягкой, источавшей незнакомое благоухание. Сквозь трепещущие листья, еще не тронутые желтизной осени, пробивались солнечные лучи. Фродо вскочил на ноги и выбрался на поляну.

Сэм сидел на траве у края леса. Пиппин глядел на небо, гадая, какая будет погода. Эльфы исчезли бесследно.

– Они оставили нам фруктов, питья и хлеба, — обернулся Пиппин к Фродо. — Иди позавтракай! Хлеб совсем не зачерствел. Я бы его весь до крошки подобрал, но Сэм разве позволит? Все о тебе печется…

Фродо сел рядом с Сэмом и принялся уплетать завтрак.

– Какие у нас сегодня планы? — поинтересовался Пиппин.

– Главное — добраться до Бэкбери, и чем скорее, тем лучше, — отозвался Фродо, не отрываясь от еды.

– Как ты думаешь, мы сегодня повстречаем этих Всадников? — спросил Пиппин весело. Если бы сейчас ему посулили встречу с целой черной конницей — теперь, при свете утра, он и ухом бы не повел.

– Скорее всего, — неохотно ответил Фродо: напоминание пришлось ему не по вкусу. — Но я надеюсь переправиться через реку до того, как они нас отыщут.

– Ты узнал у Гилдора, кто они такие?

– У него, пожалуй, узнаешь! Одни намеки да загадки, — уклончиво ответил Фродо.

– А почему они сопят носом — ты спросил?

– Нет, об этом мы поговорить как–то забыли, — с набитым ртом отозвался Фродо.

– Эх ты! Я убежден, что это ключ ко всем тайнам!

– Если это и вправду ключ ко всем тайнам, я уверен, что Гилдор отказался бы объяснять, — резко бросил Фродо, не расположенный шутить. — А теперь, будь добр, оставь меня хоть на миг в покое! Почему я должен отвечать тебе на целую уйму вопросов вместо того, чтобы спокойно позавтракать? Дай, наконец, подумать!

– Силы небесные! — удивился Пиппин. — Это за едой–то?

И он отошел к обрыву.

Ясное утро («предательски ясное», — мелькнула мысль) не избавило Фродо от страха перед Всадниками. Из головы у него не шли слова Гилдора. С другого конца поляны долетел беспечный голос Пиппина — хоббит скакал по траве и распевал песни.

«Так нельзя, — сказал Фродо сам себе. — Одно дело — пригласить младших друзей прогуляться на денек–другой по Заселью: в пути можно, конечно, устать и проголодаться, но зато как хорошо потом бывает плотно поужинать и согреться в мягкой постели! А тянуть их за собой в изгнание, где от голода и усталости уже никуда не деться, — это совсем другое дело. Даже если сами попросятся, не возьму! Это наследство — для меня одного. Скорей всего, мне и Сэма не стоило бы брать…»

Он взглянул на Сэма Гэмги — и обнаружил, что тот давно уже на него смотрит.

– Так как, Сэм? — сказал Фродо. — Что ты обо всем этом думаешь? Я ухожу из Заселья при первой же возможности. Сказать правду, я решил, что в Крикковой Лощинке не задержусь и дня — если, конечно, удастся.

– И отлично!

– Не передумал идти со мной?

– Еще чего!

– Но путешествие будет очень опасное, Сэм! Оно уже опасное! Скорей всего, ни ты, ни я из этого похода не вернемся.

– Уж если вы не вернетесь, так и я тоже, дело ясное, — согласился Сэм. — «Не оставляй его одного!» — сказали они мне.– «Оставить? Господина Фродо?! — это я им. — В жизни такого не сделаю! Залезь он хоть на Луну, я и то не отстану! А если на него нападут эти самые Черные Всадники, им придется сперва потолковать с Сэмом Гэмги!» А они смеются.

– Но кто это «они» и что ты такое несешь?

– Эльфы, хозяин! Мы тут с ними маленько поболтали этой ночью. Они, похоже, знали, что вы уходите, так что я не стал и отпираться. Дивный народ эти эльфы, хозяин! Дивный, право слово!

– Это верно, — согласился Фродо. — Значит, ты в них не разочаровался?

– Мне кажется, мое мнение не в счет, — задумчиво проговорил Сэм. — Понимаете, они вроде как выше моих «нравится — не нравится» Я бы сказал — они другие, не такие, как я воображал. Они и старые, и молодые, и веселые, и печальные, всё одновременно.

Фродо поглядел на Сэма изумленно, словно ждал увидеть на его лице видимые признаки случившейся с ним, судя по речам, перемены. Что это он? Прежний Сэм Гэмги так никогда не сказал бы. Но с виду Сэм был все тот же, только необычно задумчивый.

– Тебе, наверное, уже не хочется уходить из Заселья. Ведь твоя мечта сбылась, — предположил Фродо.

– Ан нет, хочется, хозяин. Не знаю, как вам объяснить, но после этой ночи я другой стал. Я словно вперед вижу, если можно так выразиться. Я знаю, что дорога перед нами длинная и ведет она во тьму, но я не могу повернуть назад. Я уже не ради эльфов иду, и не ради драконов, и не чтобы горы посмотреть. На самом деле я не знаю, чего хочу, но я должен что–то совершить прежде, чем все это кончится, и это что–то меня ждет не в Заселье, а там, впереди. Мне надо пройти этот путь до конца — понимаете?

– Ничего не понимаю. Вижу только, что Гэндальф подыскал мне хорошего спутника. И я рад! Значит, пойдем вместе!

Остаток завтрака Фродо съел в молчании. Закончив, он встал, огляделся и кликнул Пиппина.

– Готовы? — спросил он, когда тот подбежал. — Надо немедленно уходить. Мы заспались, а впереди еще много верст.

– Если кто и заспался, так это ты, — беспечно откликнулся Пиппин. — Я еще когда встал! А потом мы оба ждали, когда ты кончишь есть и думать.

– Я уже поел и все обдумал. Теперь я собираюсь как можно быстрее добраться до парома в Бэкбери. Делать крюк и возвращаться на вчерашнюю дорогу я не намерен. Пойдем напрямик.

– Тогда придется отрастить крылышки, — фыркнул Пиппин. — Пешком тут не пробраться.

– Все равно, здесь короче, чем по дороге, — твердо сказал Фродо. — Паром, если смотреть от Лесного Приюта, считай, точнехонько на востоке находится, а дорога сворачивает влево — видишь там, вдали, какую она делает петлю? Это чтобы обогнуть Плавни и встретиться с трактом, который идет от Моста. Помните перекресток? Это сразу за Амбарами. Но перекресток еще очень далеко, нам придется сделать большой крюк. Мы могли бы срезать добрую четверть пути, если бы пошли отсюда прямо к парому.

– Напрямик направишься — в три дня не управишься, — напомнил Пиппин пословицу. — Земля там вся в рытвинах, а ближе к Плавням начнутся болота и прочие радости. Я эти края знаю. А если ты боишься Черных Всадников, то какая разница, где с ними повстречаться — на дороге ли, в поле, в лесу…

– В лесу и в поле им будет труднее нас отыскать, — возразил Фродо. — Потом, если ты едешь по дороге, тебя на дороге и подстерегать будут, а не в глухомани какой–нибудь.

– Идет! — сдался Пиппин. — Ладно. Я полезу с тобой в любое болото и в любую канаву. Но радости в этом мало. Я рассчитывал до заката наведаться в «Золотой Окунек», что в Амбарах. Тамошнее пиво славится на весь Восточный Предел. По крайней мере когда–то славилось. Давненько я не пробовал «окуньковского» пива!

– Тем более! Напрямик, может, и дольше, но и через трактир не быстрее! Надо любой ценой не допустить тебя до «Золотого Окунька». В Бэкбери мы должны быть еще затемно. Слово за тобой, Сэм!

– Я как вы, господин Фродо, — вздохнул Сэм, не без труда подавив свое предубеждение против шастанья по болотам и не без сожаления распростившись с надеждой отведать знаменитого «окуньковского».

– Ну, если нырять в колючки, то сразу. Айда! — решился Пиппин.

Солнце припекало уже почти по–вчерашнему — с той лишь разницей, что с запада надвигались тучи. Похоже было, что может пойти дождь. Хоббиты кое–как спустились по зеленой круче и оказались в непролазных кустарниках. По их замыслу нужно было, оставив Лесной Приют слева, пересечь лес на правом склоне холма и выйти на равнину. Оттуда решили идти прямо к переправе — на открытом месте никаких препятствий не предвиделось, разве что одна–две канавы да кое–где плетень. Согласно подсчетам Фродо, это составило бы верст двадцать восемь, если нигде не сворачивать.

Но вскоре выяснилось, что кусты куда гуще и спутаннее, чем казалось сверху. Тропы здесь не было; пробираться приходилось вслепую и, увы, со скоростью улиток. Когда же наконец хоббиты раздвинули последние ветки и оказались у подножия холма, дорогу преградил бежавший с вершины ручей с крутыми глинистыми берегами, поросшими по краям густыми колючками. Перепрыгнуть — не получится, перебраться — еще туда–сюда, но тогда пришлось бы насквозь вымокнуть, исцарапаться и вымазаться в глине. Друзья остановились, не зная, что делать.

– Первая задержка, — мрачно усмехнулся Пиппин.

Сэм Гэмги оглянулся. Высоко меж стволов виднелся зеленый обрыв, откуда они начали путь.

– Гляньте–ка! — вскрикнул он вдруг, схватив Фродо за руку.

Все посмотрели вверх — и увидели прямо над головой, на самом обрыве, неподвижно стоящую лошадь. Рядом с ней чернела согнувшаяся над обрывом фигура человека в плаще.

Если кто и подумывал вернуться, то немедленно отказался от этой мысли. Фродо, махнув остальным, нырнул в дремучий кустарник у ручья.

– Вот так–то! — бросил он Пиппину. — Мы оба правы! Прямой путь превратился в окружный, зато мы успели спрятаться! Сэм, ты у нас чуткий. Слышишь что–нибудь?

Они замерли, стараясь не дышать и напряженно прислушиваясь. Но все было тихо.

– Вряд ли он сунется сюда с конем, больно круто, — успокоил друзей Сэм. — Но он, похоже, догадался, где мы. Уж лучше пойдем отсюда.

Легко сказать, труднее сделать! За спинами болтались тяжелые котомки, колючие кусты упорно не желали пропускать незваных гостей. Обрыв, оставшийся позади, надежно защищал низину от ветра, и в душном воздухе не ощущалось никакого движения. Когда впереди показалась наконец первая прогалина, у хоббитов по лбу градом катился пот, они устали и в кровь исцарапались, но самое скверное — перестали понимать, куда идут. Берега ручья понизились; поток, выбежав на ровное место, разлился и стал мельче, готовясь влиться в плавненские болота, а оттуда — в Брендивин.

– Это же Амбарный Ручей! — догадался Пиппин. — Если мы хотим попасть к парому, надо перебраться на ту сторону и уходить вправо!

Они перешли ручей вброд и бегом пересекли широкую поляну, за которой опять начинался лес — высокие дубы, перемежающиеся ясенями и вязами. Бугры и рытвины кончились, подлесок больше идти не мешал, но деревья росли слишком тесно, и впереди ничего нельзя было разглядеть. Внезапно палые листья взлетели, подхваченные порывом ветра; с неба, затянувшегося плотными тучами, упали первые капли дождя. Затем ветер так же внезапно стих и хлынул ливень. Хоббиты заторопились вперед, оскользаясь на мокрой траве и залежах прелой листвы; вокруг шумели и барабанили по листьям потоки дождя. Никто не осмеливался подать голос, но все трое беспокойно озирались по сторонам.

Через полчаса Пиппин не выдержал:

– От души надеюсь, что мы не слишком отклонились к югу. Сдается мне, правда, что мы идем вдоль опушки! Лес–то ведь узкий, самое большее в полторы версты шириной. Нам давно пора бы выйти из него!

– Что пользы попусту метаться? — возразил Фродо. — Идем покуда, как шли. Не очень–то меня тянет на открытое место…

Они прошли еще версты три лесом. Из рваных туч блеснуло солнце, и дождь стал реже. Перевалило за полдень. Хоббиты почувствовали настоятельную потребность перекусить. Привал устроили под большим вязом. Листва на этом вязе пожелтела, но еще не осыпалась, так что у корней было почти сухо. Откупорив фляги, хоббиты обнаружили, что эльфы наполнили их прозрачным бледно–золотистым питьем, — пахло оно цветочным медом и удивительно освежало. Через минуту друзья весело смеялись и только пальцами щелкали, вспоминая про ливень и Черных Всадников. Еще каких–то несколько верст — и все позади!

Фродо откинулся к стволу и закрыл глаза. Сэм и Пиппин пристроились рядом и тихонечко запели:

– Хо–хо! — начали они снова, уже громче. И вдруг смолкли на полуслове. Фродо вскочил. С ветром долетел протяжный жуткий вой, неизбывно злобный и бесконечно одинокий. Вой взвился к небу и вдруг оборвался на высокой пронзительной ноте. Все трое оцепенели: кто стоял — замер на месте, кто сидел — так и остался сидеть, чувствуя, как стынет кровь в жилах[109].

Молчание длилось недолго: до ушей хоббитов донесся ответный вой — гораздо слабее и словно издалека, но такой же леденящий. Наступила тишина — только ветер шуршал листвой.

– И что это такое было, по–вашему? — спросил наконец Пиппин, бодрясь, но все еще слегка дрожа. — Если птица, то я о таких в Заселье еще не слыхивал.

– Это не птица и не зверь, — подал голос Фродо. — Кто–то кого–то звал. Или подавал условный сигнал. В этом крике были даже слова. Правда, я не разобрал какие. Но хоббит так кричать не может и не станет.

Больше они об этом не говорили. Все подумали о Всадниках, но язык у друзей словно присох к нёбу. Не хотелось ни идти дальше, ни оставаться, но рано или поздно открытого места было не миновать — причем лучше все–таки выходить на поляну днем, да поскорее. Не мешкая, хоббиты закинули мешки за спину и поспешили дальше.

Вскоре полоса леса резко оборвалась. Впереди простирались заросшие высокотравьем луга. Теперь хоббиты ясно видели, что и впрямь сильно уклонились к югу. За лугами виднелась пологая гора заречного Бэкбери — не впереди, как надо бы, а по левую руку. Осторожно выбравшись из леса, хоббиты со всех ног припустили через поле.

Поначалу сердце у них так и обмирало — ведь спасительный покров листвы остался позади. Вдали высился гребень холма, откуда они спустились утром. Оглядываясь, Фродо был почти уверен, что там, на обрыве, чернеет далекий силуэт Всадника; но гребень был пуст. Солнце садилось за холмы, откуда пришли хоббиты. Мало–помалу страх сошел на нет, хотя друзьям по–прежнему было сильно не по себе. Равнина вокруг приняла более домашний, возделанный вид: появились заботливо ухоженные поля, лужайки, изгороди с калитками и канавы для стока воды. Все казалось тихим и мирным: обычный захолустный уголок старого доброго Заселья. Хоббиты веселели с каждым шагом. Река приближалась, и Черные Всадники казались теперь просто жуткими лесными призраками, которые остались далеко позади, в чаще, и не властны больше были причинить зло, коль скоро последнее дерево осталось за спиной.

Хоббиты прошли краем большого огороженного поля, где росла репа, и остановились перед крепко сколоченными воротами. Вглубь от ворот вела наезженная дорога, обнесенная низкой, но заботливо подстриженной изгородью, а невдалеке виднелась рощица.

Пиппин остановился.

– Я знаю эти поля, и ворота тоже! Это же Бобовая Делянка! Тут окопался фермер Мэггот[110]. А там, за деревьями — его дом.

– Этого только не хватало! — ахнул Фродо. По лицу его можно было подумать, что дорога за калиткой ведет по меньшей мере к логову дракона. Друзья воззрились на Фродо в недоумении.

– Чем тебе не угодил старина Мэггот? — удивился Пиппин. — Он на дружеской ноге с Брендибэками. Правда, если забраться к нему в огород, может не поздоровиться. Собаки у него больно уж свирепые. Но понять его можно: граница–то в двух шагах, так что приходится быть начеку!

– Знаю, — вздохнул Фродо. — И все равно, — он смущенно усмехнулся, — все равно я ужасно боюсь и его, и этих псов. Сколько лет я обходил его ферму стороной! Когда я был мальчишкой и жил в Брендивинских Палатах, Мэггот несколько раз заставал меня на своей грибной плантации. В последний раз мне крепко от него досталось. А потом он показал меня собакам. «Смотрите, ребята, — говорит. — Когда этому юному прохвосту снова вздумается прогуляться по моим грядкам, слопайте его, и дело с концом. А пока проводите до ворот!» И они гнались за мной по пятам до самого Парома. До сих пор не могу этого забыть! Хотя, наверное, собаки свое дело знали и в тот раз зубы в ход пускать не собирались…

Пиппин так и покатился со смеху.

– Значит, самое время избавиться от былых страхов! Особенно если ты собираешься обосноваться в Бэкланде. На папашу Мэггота можно положиться — не трогай только его грибов, и все будет в порядке! Предлагаю к нему заглянуть. Только войдем в ворота, а не через забор. Тогда он поймет, что мы гости благонамеренные. Если он дома, я сам с ним поговорю. Мерри с ним накоротке, да и я одно время частенько сюда наведывался.

Они пошли дальше. Деревья расступились и открыли взгляду высокие тростниковые крыши усадьбы и подсобных строений. Мэгготы, как и Плюхинсы из Амбаров, да и большинство жителей Плавней, жили в наземных домах. Что касается усадьбы Мэггота, то она была сложена из прочного кирпича и обнесена вдобавок высокой стеной с большими деревянными воротами, куда и вела дорожка.

Как только хоббиты подошли к воротам, из–за стены донеслись устрашающие лай и гавканье. Громкий голос окликнул:

– Тяп! Клык! Волк! Вперед, ребята!

Фродо и Сэм застыли как вкопанные, а Пиппин сделал еще пару шагов к воротам. Створки распахнулись, и оттуда на хоббитов вылетели, задыхаясь от лая, три здоровенных пса.

На Пиппина они не обратили никакого внимания, но Сэм вмиг оказался прижат к стене: две собаки, смахивавшие больше на волков, подозрительно обнюхивали его, рыча при малейшей попытке пошевелиться. Самый огромный и свирепый пес встал перед Фродо; шерсть у него на загривке встопорщилась, из глотки неслось ворчание.

В воротах появился плотно сбитый, широкоплечий хоббит с круглым красным лицом.

– Здорово, ребята! Кто вы такие и чего вам тут надо? — осведомился он.

– Добрый день, господин Мэггот! — подал голос Пиппин.

Фермер вгляделся получше:

– Кого я вижу! Это же Пиппин — я хотел сказать, господин Перегрин Тукк! — И гримаса недоверия на его лице сменилась широкой ухмылкой. — Давненько, давненько я вас не видывал! Однако повезло вам, что вы не чужаки! Я решил с сегодняшнего дня всех, кто ни забредет, без лишних разговоров травить собаками. Уж больно непонятные дела творятся. Сумасшедших тут разных, конечно, много шляется, как–никак у самой Реки живем. — И он сокрушенно покачал головой. — Но этот тип всех заткнет за пояс, провалиться мне на этом самом месте! Таких тут еще не бывало. И пока жив Мэггот, больше не побывает!

– Это вы о ком? — спросил Пиппин.

– Так вы его не встретили? Только что убрался. К насыпи поехал. Странный тип! И вопросы задавал какие–то дурацкие. Но может, вы зайдете? Внутри все–таки сподручнее. Кстати, есть хорошее пиво — если, конечно, желаете, господин Тукк!

Ясно было, что фермеру хочется что–то сказать, но не здесь и не сразу. Поэтому все трое охотно согласились зайти.

– А собаки?.. — заикнулся Фродо.

Фермер рассмеялся:

– Пока я им не велю, они вам вреда не причинят. Ко мне, Тяп, Клык! К ноге! К ноге, Волк!

К великому облегчению Сэма и Фродо, псы оставили их в покое и отошли к хозяину.

Пиппин представил фермеру своих друзей:

– Господин Фродо Бэггинс. Может, вы его и не помните, но он жил раньше в Брендивинских Палатах.

При имени «Бэггинс» фермер насторожился и бросил короткий взгляд на Фродо. Тот уже подумал было, что Мэгготу вспомнились краденые грибы и собакам сейчас велят «проводить» его за ворота. Но вместо этого Мэггот взял его за руку.

– Да уж! Страньше и не бывает! — пробормотал он. — Стало быть, это вы — господин Бэггинс? Заходите–ка в дом! Потолковать надо.

Они прошли на кухню и уселись у большого камина. Госпожа Мэггот принесла огромный кувшин с пивом и до краев наполнила четыре вместительных кружки. Пиво оказалось превосходным, так что Пиппин был сполна вознагражден за отказ от «Золотого Окунька». Сэм, однако, отхлебнул из своей кружки с явным недоверием. Он с детства не жаловал хоббитов из дальних деревень и вовсе не собирался вот так, с первого раза, фамильярничать с чужаком, отлупившим когда–то господина Фродо, — пусть даже это случилось много лет назад.

Обменявшись с гостями парой слов о погоде и нынешнем урожае (а уродился он не хуже, чем всегда!), фермер Мэггот поставил кружку на стол и пристально посмотрел на всех по очереди.

– А теперь, господин Перегрин, — сказал он, — позвольте спросить, откуда вы свалились и куда направляетесь? Неужели меня решили навестить? А если так, почему я не видел вас у главных ворот?

– Мы тут, по правде говоря, случайно, — признался Пиппин. — Если уж вы обо всем догадались, скажу честно: мы подошли к усадьбе с другого конца. Дело в том, что мы забрели на ваше поле… Но мы, честное слово, не нарочно! Просто мы пробирались к парому, а от Лесного Приюта решили срезать и заплутали в лесу.

– Если вы хотели поскорее попасть к парому, отчего не шли по дороге? — удивился фермер. — Впрочем, это дело ваше, а по моей земле можете ходить сколько душе угодно, господин Перегрин. И вы тоже, господин Бэггинс, — хотя грибочки, небось, не разлюбили, а? — И он усмехнулся. — Еще бы мне не помнить это имя! В свое время юный Фродо Бэггинс считался одним из самых отъявленных шалопаев во всем Бэкланде! Но я не о грибах толкую. В том–то и дело, что имя Бэггинса я сегодня уже слышал. В аккурат перед вашим приходом. Угадайте, о чем меня спросил тот заезжий тип?

Хоббиты вытянули шеи и навострили уши. Фермер помедлил, смакуя удовольствие, и продолжал:

– Значит, так. Въезжает он ко мне в ворота на громадной такой черной лошади — ворота, на беду, случились открыты — и прямо сюда. Черный весь, закутался в плащ с ног до головы и капюшон надвинул до подбородка — словно не хочет, чтобы его узнали. «И что ему только понадобилось у нас в Заселье?» — думаю. Большие через границу редко переходят, а о таких, как это черное страшилище, я и вообще никогда не слыхивал.

«Добрый день вам, — говорю, а сам иду к нему. — Дорога эта никуда не ведет, так что в какую бы вы сторону ни правили, лучше вертайте обратно». Шибко он мне не по сердцу пришелся, понимаете? Тяп выскочил было, принюхался разочек — да как взвоет! Точно оса его ужалила. Хвост поджал, заскулил и убрался. А черный сидит — не шелохнется. И говорит, как цедит:

«Я приехал оттуда, — и, понимаете ли, на мои поля кажет. — Ты Бэггинса видел?» — придушенно так спрашивает, а сам наклоняется ко мне ближе и ближе. Капюшон низко надвинул, лица не видно. Чую — по спине у меня мурашки побежали. Но я не собирался спускать ему с рук такую наглость. Слыханное ли дело — потоптал мои грядки и ухом не ведет!

«Проваливай! — говорю. — Тут Бэггинсов отродясь не было. Ты совсем не в тот конец заехал. Поворачивал бы ты лучше оглобли обратно в Хоббитон, только не через поля, понял?»

А он шепчет: «Бэггинс оттуда уехал. Он идет сюда. Он уже недалеко. Я хочу его найти. Скажешь, если он сюда зайдет? Я вернусь и привезу золота».

«Ничего ты не вернешься, — говорю я ему. — Вали, откуда пожаловал, да поторапливайся. Даю минуту на сборы и спускаю собак».

Он только зашипел в ответ. Может, это он так смеялся, а может, и нет. Потом как пришпорит коня — и прямо на меня. Не знаю, как я и отскочить–то успел. Кличу собак, а он уже развернулся и мчится прочь, как ураган, — через ворота, по дороге и в сторону насыпи… Только его и видели. Что вы об этом скажете?

Фродо, не отвечая, смотрел в огонь. Голова его была занята одной мыслью: как же добраться до парома?

– Не знаю, что и думать, — очнулся он наконец.

– Тогда я вам скажу, что думать, — заявил Мэггот. — Не стоило вам связываться с хоббитонским народом, господин Фродо. Порченые они там все!

Сэм зашевелился и бросил на фермера взгляд исподлобья.

– Впрочем, голова у вас всегда была горячая, — продолжал Мэггот. — Когда я узнал, что господин Фродо ушел от Брендибэков и переехал к старому господину Бильбо, я сразу сказал: как пить дать, нарвется он на неприятности! Помяните мое слово: это все из–за вывертов и чудачеств господина Бильбо. Денежки–то ему достались неведомо какими путями. Говорят — он их в дальних краях добыл. Сдается, кому–то захотелось узнать, что стало с золотом да алмазами, которые он закопал в хоббитонском Холме!

Фродо промолчал: фермер попал почти в яблочко. Поди знай, что на это ответить?

– Одним словом, — продолжал Мэггот, — одним словом, я рад, господин Фродо, что у вас хватило ума вернуться в Бэкланд. Мой совет простой: оставайтесь у нас, пускайте корни, живите мирно и не якшайтесь с чужеземцами. Без друзей вы туг не останетесь. А явятся опять эти черные страшилища — я с ними сам поговорю. Наплету, что вы умерли или вообще уехали из Заселья, словом, как прикажете. Даже врать особо не придется. Спорю, не вас они ищут, а старого господина Бильбо!

– Может быть, вы и правы, — уклонился от прямого ответа Фродо, избегая смотреть фермеру в глаза и продолжая глядеть в огонь.

Мэггот посмотрел на него задумчиво:

– Вижу, у вас на этот счет свое мнение. Да уж конечно! Не случайно вы появились тут сразу вслед за тем, черным. Мой рассказ, гляжу, вас ничуть не удивил. Не хотите откровенничать — добро, держите свои тайны при себе! Но видать, трудно вам приходится. На уме у вас небось одно — как бы теперь не попасться этому Черному на пути к парому!

– Верно, — признался Фродо. — Об этом я и думаю. Только что сидеть и зря ломать голову? Боюсь, нам надо идти. Спасибо вам огромное за добрый прием! Я ведь о вас и собаках ваших больше тридцати лет без дрожи вспомнить не мог, ей–ей, господин Мэггот, не смейтесь! А жаль! Было бы у меня одним надежным другом больше… Грустно, что приходится торопиться. Но я еще вернусь. По крайней мере, буду надеяться, что вернусь. Если получится…

– Что ж, добро пожаловать, — кивнул Мэггот. — А пока у меня завелась одна мыслишка. Уже скоро закат. Мы вот–вот сядем за стол — у нас заведено ложиться вместе с солнышком. Если бы вы с господином Перегрином могли остаться и отужинать с нами, мы бы очень обрадовались.

– Мы тоже! — ответил Фродо. — Но боюсь, нам пора идти. До темноты мы к парому уже и теперь не поспеваем…

– Да обождите вы! Я как раз собирался предложить: если вы останетесь поужинать, я велю запрячь пони, и покатим к парому вместе. И ноги целее будут, и других неприятностей избежите.

На этот раз Фродо, к облегчению Пиппина и Сэма, принял предложение с благодарностью. Солнце уже спряталось за холмами, и дневной свет начал гаснуть. Вернулись два сына и три дочери Мэггота, и на столе появился обильный ужин. На кухне зажгли свечи и пожарче раздули пламя в камине. Госпожа Мэггот принялась расставлять тарелки. Вошли еще несколько хоббитов, батрачивших на ферме. Вскоре все четырнадцать ртов оказались в сборе. Пива было вдосталь; кроме того, посередине стола красовалось огромное блюдо грибов с копченой грудинкой, да и прочей добротной деревенской снеди было сколько душа пожелает. Собаки, улегшись у камина, грызли хрящи и сахарные косточки.

Наконец на тарелках ничего не осталось. Фермер с сыновьями взяли фонарь и отправились запрягать пони. Когда гости вышли во двор, уже стемнело. Забросив мешки в глубину фургона, хоббиты взобрались следом. Фермер уселся на козлы и хлестнул лошадок — это были два сильных, крепко сбитых пони. Супруга Мэггота стояла в освещенном дверном проеме.

– Смотри, будь осторожнее, Мэггот! — крикнула она. — Не затевай ссор с чужаками, и как отвезешь — сразу езжай домой!

– Добро! — отозвался фермер, выворачивая на дорогу.

Ночь стояла тихая — ни шороха, ни дуновения. Стена темноты встретила путников молчанием. Было сыро и зябко. Огней зажигать не стали и ехали не торопясь. Через версту–другую дорога уперлась в глубокий ров, пересекла его и взобралась на высокую насыпь, по которой шел довольно наезженный тракт.

Мэггот сошел с козел и как следует огляделся, но темнота стояла такая, что хоть глаз выколи, и в неподвижном воздухе не было слышно ни звука. Тонкие полосы речного тумана ползли вдоль оврагов и над полями.

– Темная, однако, ночка, — заметил Мэггот, — но фонарей я пока зажигать не буду, разве только на обратном пути. Если на дороге кто–нибудь появится — мы его издалека услышим.

От усадьбы Мэггота до парома оставалось верст семь или около того. Хоббиты закутались поплотнее и напряженно вслушивались — не донесется ли какой–нибудь посторонний звук, кроме скрипа колес и неспешного перестука копыт? Фродо казалось, что фургон ползет, как улитка. Пиппин, сидевший рядом, кивал головой, задремывая; Сэм не отрываясь таращился в поднимающийся туман.

Наконец впереди показался поворот на Паромную дорожку. Справа в тумане внезапно забелели два высоких столба. Фермер повернул лошадок; фургон качнулся, заскрипел и остановился. Хоббиты начали было вылезать — и вдруг услышали впереди, на дорожке, то, чего со страхом ждали услышать: стук копыт. Все ближе и ближе…

Мэггот спрыгнул наземь и вгляделся в темноту, положив руки на холки обоих пони. Цок–цок, цок–цок — ближе, ближе…

В неподвижном тумане стук копыт разносился особенно четко.

– Вы бы лучше спрятались, господин Фродо, — забеспокоился Сэм. — Забейтесь в глубину и накройтесь одеялами, а мы пошлем этого всадника куда подальше!

Сам он вылез и встал рядом с фермером. «Только через мой труп»,– говорил его вид.

Цок–цок, цок–цок. Всадник был уже рядом.

– Эгей! Кто там? — окликнул фермер Мэггот.

Цоканье смолкло. В тумане, совсем близко, смутно вырисовывалась темная фигура в плаще и капюшоне.

– А ну–ка! — Фермер решительно бросил поводья Сэму и двинулся вперед. — Стой, где стоишь, и ни шагу дальше! Чего тебе тут надо и куда ты направляешься?

– Мне нужен господин Бэггинс. Не встречали? — послышался приглушенный голос. Голос был знакомый, и принадлежал он не кому иному, как Мерри Брендибэку. Мерри откинул платок с занавешенного фонаря, и на ошарашенное лицо фермера упал свет.

– Господин Мерри! — вскричал фермер.

– Конечно. А вы думали кто? — рассмеялся Мерри, подъезжая ближе.

Выступив из тумана, всадник перестал казаться страшным и уменьшился до размеров обыкновенного хоббита. Конь превратился в пони. Выяснилось вдобавок, что Мерри до самого носа обвязан шарфом — от ночной сырости.

Фродо соскочил на землю, чтобы приветствовать друга.

– Вот и вы! — с облегчением воскликнул Мерри. — А я уже начал сомневаться, что вы сегодня объявитесь. Махнул было рукой и поехал назад — ужинать. Но тут все заволокло туманом, и я решил наведаться к Амбарам, посмотреть — не лежите ли вы, случаем, где–нибудь в канаве? Как ни ломаю голову, не понять мне: откуда вы взялись? Где вы их выловили, господин Мэггот? В утином пруду?

– Хуже! Они забрались в мой огород, — подмигнул фермер. — Чуть, понимаете, собак не спустил! Впрочем, ваши приятели и сами вам все расскажут. А теперь вы меня извините, господин Мерри, господин Фродо и все остальные: я, пожалуй, назад поверну. Госпожа Мэггот, должно быть, уже места себе не находит — туман–то все гуще.

Он вывел фургон обратно на дорогу и развернул лошадок.

– Что ж, спокойной вам всем ночи! — сказал он на прощание. — Чудной денек выдался, что верно, то верно! Но все хорошо, что хорошо кончается. Правда, надо сперва добраться до своего порога. Не стану зря хвалиться — рад буду, когда за мной закроется дверь!

Он зажег фонари и взобрался на козлы. Уже усевшись, он вдруг нагнулся и достал из–под сиденья вместительную корзину.

– Чуть не забыл! Госпожа Мэггот передала для господина Бэггинса вот это и желает ему всяческих успехов!

Он вручил Фродо корзину и тронул фургон в обратный путь. Вслед полетел хор благодарностей и пожеланий спокойной ночи. Бледные круги света вокруг фонарей Мэггота постепенно растворились в тумане. Четверо друзей долго смотрели вслед. И вдруг Фродо рассмеялся. Из–под платка, покрывавшего корзину, распространялся запах жареных грибов.

– Не худо бы и нам поскорее оказаться дома, — заметил Мерри.– Я уже понял: с вами творится что–то странное, но разговаривать некогда — расскажете потом.

Они свернули на Паромную дорожку — прямую, ухоженную, с большими белыми камнями вдоль обочин. Шагов через сотню дорожка выходила на берег реки, к широкому дощатому причалу. На волнах покачивался большой плоский паром. В свете фонарей, укрепленных на высоких столбах, белели у края воды две причальные тумбы. Изгороди на полях потонули в тумане, но вода оставалась темной, не считая двух–трех завитков пара, запутавшихся в прибрежных камышах. За рекой туман заметно редел.

Первым прошел по сходням Мерри, ведя своего пони, за ним — остальные. Взяв длинный шест, Мерри оттолкнулся от причала. Впереди неспешно катил воды широкий Брендивин. Напротив уходила вверх по круче извилистая тропка. На противоположном берегу, у пристани, горели фонари; за ними темнела Бэкландская Гора, светившаяся множеством круглых окошечек, желтых и красных. То были Брендивинские Палаты — древняя обитель Брендибэков.

Когда–то давным–давно Горхендад[111] Старобэк, старейшина рода Старобэков, одного из древнейших в Плавнях, а то и во всем Заселье, взял да и переправился на другой берег реки, то есть за границу, — прежде Брендивин считался естественной восточной границей страны. Горхендад построил (вернее сказать, выкопал) Брендивинские Палаты, сменил имя на Брендибэк и стал хозяином, почитай, настоящего маленького независимого государства. Семья его все росла и росла, как при жизни Горхендада, так и после. С течением лет внутри холма местечка свободного не осталось — изнутри он превратился в сплошной лабиринт с тремя парадными дверями, множеством черных ходов и доброй сотней окошек. Исчерпав возможности Горы, Брендибэки принялись за близлежащие склоны, а там приступили и к строительству домов. Так возник Бэкланд — густо населенная полоса земли между рекой и Старым Лесом. Засельская колония, так сказать. Главным поселком Бэкланда считался Бэкбери[112], раскинувшийся за Брендивинскими Палатами — на крутом берегу реки и прилегающих холмах.

Жители Плавней дружили с Бэками, и не было ни одного фермера от Амбаров до самого Бугорка, что не признавал бы над собой власти Хозяина Брендивинских Палат (Хозяином по традиции назывался глава семейства Брендибэков). Хоббиты из Старого Заселья считали Бэков чересчур большими оригиналами и чуть ли не иностранцами. Правда, если присмотреться, Бэки мало чем отличались от обитателей Четырех Пределов. За исключением, пожалуй, одной–единственной привычки: зареченские хоббиты обожали кататься на лодках, а некоторые так даже и плавать умели.

С востока Бэкланд поначалу ничто не защищало, но со временем переселенцы обнесли свои земли живой изгородью, назвав ее Защитным Заслоном. Высадили изгородь много поколений назад, так что она успела как следует вырасти и в вышину, и в толщину, — ведь ухаживали за ней постоянно. Начинался Заслон у Брендивинского Моста. Затем он отходил от реки, изгибался, описывал большую дугу и упирался в так называемую Осеку[113] (место, где река Ивий Вьюн[114] выбегала из Леса и впадала в Брендивин). В общей сложности Заслон тянулся больше чем на тридцать верст. Защита, конечно, не ахти какая, но все–таки! Ведь в некоторых местах Лес подходил к изгороди вплотную… После захода солнца Бэки запирали двери, — кстати, еще одно отличие от засельчан.

Паром медленно плыл вперед. Берег Бэкланда приближался. Из всех четверых хоббитов только Сэм ни разу не был за рекой. За кормой парома журчала, ускользая, неспешная вода Брендивина, и Сэма охватило странное чувство. Ему казалось, что река рассекла его жизнь надвое: позади, в тумане, осталось прошлое, впереди ждали неведомые страшные приключения. Он почесал в затылке, и ему на мгновение страшно захотелось, чтобы господин Фродо вернулся в Котомку, сидел бы там тише воды, ниже травы и никуда не ездил.

Наконец хоббиты сошли на берег. Пока Мерри швартовал паром, Пиппин взял под уздцы пони и направился вверх по тропе. Сэм обернулся попрощаться с родной сторонкой — и вдруг хриплым шепотом воскликнул:

– Поглядите–ка назад, господин Фродо! Видите что–нибудь?

На той стороне, в свете фонарей, на причале маячила тень. Казалось, кто–то обронил там черный узел с вещами. Но если смотреть долго, видно было, что «узел» движется, покачиваясь туда–сюда, словно разыскивая что–то на досках причала. Наконец тень припала к земле и поползла прочь, согнувшись в три погибели, пока не исчезла во мраке, куда не достигал свет фонарей.

– Вот так шутки! Это еще что такое? — остолбенел Мерри.

– Я не знаю, что это, но оно за нами уже давно гонится, — ответил Фродо. — Лучше пока не спрашивай. Давай–ка поскорее сматываться!

Хоббиты поспешили вверх по тропе. Взобравшись на откос, они оглянулись — но дальний берег скрылся за пологом тумана, и причала было уже не разглядеть.

– Хорошо, что вы не держите лодок на западном берегу! — заметил Фродо. — Слушай, а лошади на эту сторону могут переправиться?

– С лошадью пришлось бы подняться верст на тридцать вверх по течению, к Брендивинскому Мосту, а нет, так вплавь, — ответил Мерри недоуменно. — Только не слыхал я, чтобы лошади когда–нибудь плавали через Брендивин. При чем тут лошади?

– Потом скажу. Надо поскорее попасть домой. Там поговорим.

– Ну, хорошо! Вы с Пиппином дорогу знаете, так что я поеду вперед и предупрежу Пончика Булджера. Надо похлопотать насчет ужина и всего прочего.

– Вообще–то мы сегодня уже поужинали у фермера Мэггота, — скромно сказал Фродо. — Но и второй разик, пожалуй, не худо бы.

– Добро! Будет вам второй разик! Дай–ка мне твою корзинку! — И Мерри поскакал вперед, в темноту.

От Брендивина до нового домика Фродо в Крикковой Лощинке было не сказать чтоб далеко, но и не слишком близко. Бэкландская Гора и Брендивинские Палаты остались по левую руку. Потянулись окраины Бэкбери. Вскоре хоббиты вышли на главную Бэкландскую дорогу — она начиналась у Моста и бежала вдоль реки, на юг. Пройдя по ней немного, друзья свернули направо, на маленькую тропинку. До Крикковой Лощинки оставалось еще добрых три версты — сначала вверх на холм, потом вниз, в долину.

Наконец впереди показалась густая изгородь и в ней — узенькая калитка. Домика в темноте, сколько ни смотри, было не разглядеть — он стоял в стороне от дороги, в самом центре широкой лужайки, окруженной невысокими деревьями, что росли прямо за изгородью. Выбор Фродо пал на этот дом именно потому, что тот стоял на отшибе и по соседству почти никто не жил. Приезжай, уезжай — никто и ухом не поведет. Брендибэки построили эту уединенную усадьбу довольно давно. Иногда в ней размещали гостей, иногда здесь селился кто–нибудь из членов семьи, ища спасения от шумного житья–бытья в Брендивинских Палатах. Это был обычный старомодный домик, каких много в деревнях, построенный так, чтобы как можно больше напоминать хоббичью нору: длинный, низкий, в один этаж, с крышей из дерна, круглыми окошками и большой круглой дверью.

Пока хоббиты шли от калитки ко входу в дом, он казался нежилым — плотно прикрытые ставни создавали впечатление, что окна черны и пусты. Фродо постучал. Дверь открыл Пончик Булджер; изнутри вырвался сноп уютного света. Хоббиты торопливо проскользнули за порог и затворились в доме вместе со светом. Внутри оказалась широкая прихожая с дверями по обе стороны. В глубину дома убегал коридор.

– Ну как, нравится? — спросил Мерри, уже спешивший навстречу запоздалым путникам. — Времени у нас было в обрез, так что мы тут из сил выбились, только бы ты чувствовал себя как дома. С последней–то партией мы с Пончиком только вчера управились.

Фродо огляделся. И впрямь как дома! Многие из его любимых вещиц (некоторые из них принадлежали еще Бильбо и теперь остро напомнили о старике) расположились на новом месте в точности как в Котомке — насколько это было возможно, разумеется. Какой славный, уютный, гостеприимный уголок! Фродо поймал себя на мысли, что ему и впрямь хотелось бы обосноваться здесь попрочнее и зажить тишком–ладком, удалившись от дел. Друзья так старались — и все впустую! Как теперь признаться им, что он скоро уходит, и не просто скоро, а в прямом смысле слова завтра? А признаться, пожалуй, придется прямо сегодня, за ужином, не дожидаясь, пока все отправятся на боковую…

– Восхитительно! — сказал он вслух, сделав над собой усилие.– Будто и не переезжал никуда.

Хоббиты повесили плащи на вешалку и сложили на полу дорожные мешки. Мерри провел друзей в дальний конец коридора и распахнул одну из дверей. На стенах заплясали отблески пламени, в коридор вырвались клубы пара.

– Банька! — завопил Пиппин. — О благословенный Мериадок!

– Кто за кем моется? — осведомился Фродо. — Кто сначала — самый старший или самый шустрый? Ты в любом случае окажешься в хвосте, достойный Перегрин, не смотри на меня с такой надеждой!

– Не спорьте! Я обо всем позаботился, — перебил его Мерри. — Хороши мы будем, если новую жизнь в Крикковой Лощинке начнем со спора из–за шаек! Здесь три кадушки и полный чан кипятку! А также — сколько угодно полотенец, ковриков и мыла! Ныряйте! Да смотрите, особенно не копайтесь!..

Мерри и Пончик отправились на кухню, что располагалась дверью напротив, и занялись последними приготовлениями к позднему ужину. Из бани доносился страшный гомон, плеск, фырканье и веселые крики: трое хоббитов старались перепеть друг дружку. Вдруг голос Пиппина разом перекрыл весь шум, и Мерри с Пончиком услышали одну из любимых банных песенок Бильбо Бэггинса:

Фродо очнулся внезапно[117]. В комнате было еще темно. У кровати стоял Мерри со свечой в руке; другой рукой он барабанил по двери.

– Тише, тише! Что стряслось? — Фродо ошарашенно сел, все еще под впечатлением сна.

– Он еще спрашивает! — возмутился Мерри. — Вставать пора, вот что! Уже полпятого, и туман такой, что ни зги не видно. Протирай глаза, да поскорее! Сэм уже стряпает завтрак. Пиппин, на что засоня, и то уже на ногах! Вставай, а я пошел седлать пони. Пятерых оставлю там, вьючного приведу сюда. Буди Пончика, соню этакого! Хочет он или не хочет, придется ему нас проводить, так что пусть встает!

К шести часам хоббиты были готовы. Пончик Булджер зевал вовсю. Бесшумно и незаметно выскользнули они за калитку. Мерри шел впереди с тяжело нагруженным пони в поводу. Тропинка нырнула в рощицу за домом, потом пошла полями. Листья на деревьях лоснились от влаги, на каждом сучке висело по капле. Трава поседела от холодной росы. Все застыло в неподвижности. Дальние звуки долетали на диво ясно и отчетливо: над самым ухом хлопала соседская дверь, в двух шагах кудахтали куры на чьем–то птичьем дворе…

Добравшись до стойла, хоббиты вывели оттуда оседланных пони. Это были крепкие, выносливые лошадки, каких ценят хоббиты: для скачек они не годятся, зато для долгой работы от зари до зари — лучше не найдешь. Хоббиты взобрались в седла и вскоре уже ехали дальше, в туман. Белая стена неохотно расступилась и сразу же плотно сомкнулась за ними, словно преграждая путь назад. С час езды, медленной, в полном молчании, — и наконец впереди вырос Заслон, высокий, сплошь затканный серебряными паутинками.

– И как же вы через него переберетесь? — поинтересовался Фредегар.

– За мной! — скомандовал Мерри. — Сейчас увидишь!

Он повернул налево и поехал вдоль Заслона. Наконец путь пересекла широкая лощина. Заслон повернул и отступил вглубь, огибая ее. В лощине начинался пологий желоб, по бокам обложенный кирпичом. Кладка постепенно становилась выше и наконец смыкалась над головой: желоб уходил под Заслон и выныривал с противоположной стороны.

Пончик Булджер остановил свою лошадку.

– До свидания, Фродо, — сказал он. — Ей–же–ей, лучше бы ты в Лес не совался. Как бы не пришлось вас оттуда вызволять еще до вечера! Но желаю вам удачи — и сегодня, и завтра, и на каждый день!

– Если Старый Лес — самое худшее из всего, что я встречу, то я и правда буду считать, что в рубашке родился, — усмехнулся Фродо. — Передай Гэндальфу, чтобы догонял нас на Тракте: мы скоро туда вернемся и поспешим что будет сил.

В последний раз крикнув Пончику «До свидания!», они спустились в туннель и скрылись от взгляда Фредегара. Под сводом было темно и сыро. На дальнем конце путь преграждала частая железная решетка. Мерри спешился и отворил ворота своим ключом. Дав пройти последнему пони, он налег на створки и толкнул их обратно. Ворота с лязгом захлопнулись; звук получился зловещий.

– Ну вот, вы уже не в Заселье, — объявил Мерри. — Вы — на опушке Старого Леса!

– А все эти истории про Старый Лес — они как, выдуманные или нет? — поинтересовался Пиппин.

– Смотря какие истории, — пожал плечами Мерри. — Если ты имеешь в виду страшилки, которыми Пончика в детстве пугали нянюшки — ну, про гоблинов, волков и все такое прочее, — то, скорее всего, выдуманные. По крайней мере, я в них не верю. Но в Лесу и правда нечисто. Здесь все какое–то чересчур живое, понимаешь? Как будто здешние деревья, и не только деревья, немножко больше обычных чувствуют, что делается вокруг. Причем чужаков они не жалуют. Ты идешь, а они за тобой наблюдают. Как правило, делать они ничего особо не делают, только наблюдают, и все. Ну разве что какое–нибудь, самое неприветливое, ветку на тебя сбросит, или подножку поставит, или зацепит тебя побегом плюща. Зато ночью, говорят, бывает гораздо хуже. В темноте я тут был всего раз или два, и то возле самой изгороди — так вот, полное было впечатление, что они шепчутся между собой и о чем–то уговариваются, только язык незнакомый. Ветки качаются, тянутся друг к другу, а ветра–то нет! Говорят, эти деревья и правда двигаются: окружают тебя, если зайдешь слишком далеко в Лес, а могут и защемить. Когда–то давным–давно они по–настоящему напали на Заслон: подошли, вросли рядом с ним, перегнулись и вытянули ветви. Но хоббиты не растерялись: срубили сотню–другую стволов, устроили в лесу огромный костер и выжгли широкую полосу земли к востоку от Заслона. Деревья сдались, но относиться к нам после этого стали до крайности неприязненно. А там, где горел костер, до сих пор осталась прогалина — это здесь, рядом, только немножко вглубь пройти.

– А кроме деревьев, тут больше ничего нет опасного? — спросил Пиппин

– Почему же? В чаще Леса, особенно на том конце, много водится разных странных тварей — по крайней мере мне так говорили. Сам–то я их никогда не видел. Понимаете, тут кто–то прокладывает тропы, вот в чем штука. Когда ни придешь, обязательно наткнешься на тропку. Только тропки эти почему–то каждый раз на новом месте и идут совсем не туда, куда прежде, вот что странно. В последний раз недалеко от этого туннеля начиналась довольно утоптанная тропа, которая вела прямо к Выжженной Поляне. Нам с ней более–менее по пути — на восток и чуточку к северу. Вот я и хочу ее отыскать.

Оставив ворота позади, хоббиты поехали вверх по склону расширившейся лощины. На противоположном склоне начиналась еле видная тропинка; шагах в ста от Заслона она подбегала к стене деревьев и обрывалась.

Войдя под полог леса и оглянувшись, хоббиты увидели за стволами, сразу как–то тесно сдвинувшимися, темную линию Заслона. Впереди не было видно ничего, кроме деревьев, бесконечно разных, непохожих друг на друга: одни стояли прямо, другие согнувшись в дугу, третьи прихотливо изгибались, четвертые клонились одно к другому — кряжистые, тонкоствольные, гладкие, складчатые, морщинистые, одни с высокой кроной, другие сплошь суковатые. Похожи они были в одном — все до единого обросли серыми бородами лишайника и зеленым, скользким, ворсистым мхом.

Из всей четверки один Мерри выглядел бодрым и беспечным.

– Ты бы, чем радоваться, лучше шел впереди и разыскивал тропу,– посоветовал ему Фродо и обратился к остальным: — Главное — не потеряться и не позабыть, в какой стороне Заслон!

Пони осторожно шли вперед, избегая ступать на извилистые, причудливо переплетенные корни. Кстати, кроме деревьев, здесь ничего больше не росло. Дорога, казалось, поднимается в гору, и чем дальше, тем выше и темнее становились деревья, тем теснее сдвигались мшистые стволы. Не было слышно ни звука — разве что упадет иногда капля воды с неподвижных листьев, и снова тишина. Ветви не перешептывались и не шевелились, но постепенно у хоббитов возникло малоприятное чувство, будто за ними следят — причем следят с неодобрением и даже враждебно. Чувство это становилось все острее, и вскоре хоббиты поймали себя на том, что беспрестанно поглядывают наверх и косятся через плечо, словно ожидая внезапного нападения.

Никаких признаков тропы не было по–прежнему, скорее наоборот,– казалось, деревья сдвигаются все теснее, стараясь загородить путь чужакам. Вдруг Пиппин не выдержал и закричал:

– Ой–ой–ой! Я ничего плохого не замышляю! Только пропустите меня, слышите, вы?

Остальные застыли как вкопанные. Но крик оборвался, будто заглушенный тяжелой плотной занавесью. Ни эха, ни отклика. Только следящих за ними невидимых глаз сразу как будто сделалось больше, а взгляд их стал пристальнее.

– На твоем месте я бы не кричал, — сказал Мерри. — Только хуже будет.

Фродо начинал задаваться вопросом: а выйдут ли они отсюда вообще? И какое он имел право тащить друзей в этот чудовищный лес? Мерри растерянно вертел головой: похоже, он уже не был уверен, что правильно выбрал дорогу. Это не укрылось от Пиппина.

– Быстро же ты сумел заблудиться! — съехидничал он.

Но Мерри внезапно с облегчением присвистнул и показал вперед:

– Наконец–то! Получается, деревья и впрямь ходят! Вон она — Выжженная Поляна! По крайней мере, я надеюсь, что это она! А тропы нет и в помине!

Впереди становилось все светлее. Внезапно деревья кончились, и хоббиты оказались на большой круглой поляне. Над головой, к их удивлению, ярко засинело небо: под пологом Леса, в низине, они проморгали утро и не заметили, как поднялся туман. Правда, солнце взошло еще не так высоко, чтобы показаться в просвете над головой, но верхушки деревьев уже золотились в его лучах. По краям прогалины листва была гуще и зеленее, чем в Лесу, и казалось, что Выжженная Поляна обнесена плотной зеленой стеной. На самой поляне деревьев не росло — только жесткая трава и высокие остистые сорняки: вялый гирчовник, жесткие стебли болиголова, буйные заросли кипрея, рассыпающего вокруг пепел созревших семян, густая крапива и бодяк. Тоскливое место! Но после душного леса оно показалось хоббитам цветущим садом.

Воспрянув духом, друзья с надеждой поглядели на все ярче разгоравшееся от солнечных лучей небо, которое обещало погожий день. На другом конце поляны в стене деревьев виднелся проход, за которым — никаких сомнений — начиналась обыкновенная тропа. Она просматривалась достаточно далеко — тропа как тропа, где ýже, где шире, и зеленого потолка над ней не было, хотя иное дерево нет–нет да перекидывало на другую сторону темную ветку. По тропе хоббиты и направились. Ехать опять пришлось слегка в гору, но теперь можно было пустить пони быстрым шагом, и друзья повеселели — казалось, Лес сменил гнев на милость и теперь–то уж точно даст пройти беспрепятственно.

Но вскоре сделалось жарче, и путники стали задыхаться. Деревья столпились еще теснее, чем раньше, тропа сузилась, обзор опять исчез. Острее, чем прежде, хоббиты ощутили, как давит на них злая воля Леса. Вокруг сгустилась такая тишина, что шорох листьев под копытами пони да изредка легкий стук подковы о скрытый под слоем прошлогодней прели корень отдавались в ушах тяжело и гулко.

Фродо попробовал запеть, чтобы подбодрить остальных, но вместо пения получился хриплый шепот:

Последнее слово — «леса» — растворилось в тишине. Воздух казался тяжелым, говорить было трудно. Позади, в полушаге от них, с треском обрушился большой сук. Деревья сомкнулись теснее.

– Не нравится им слышать, что лес имеет край. Я бы на твоем месте пока воздержался от пения. Вот выберемся на опушку, а потом повернемся к ним и покажем, что такое настоящий хор! — сказал Мерри весело.

Если его что и беспокоило, виду он не подал. Остальные промолчали — они чувствовали себя не в своей тарелке. На сердце Фродо все ощутимее наваливалась тяжесть, и с каждым шагом он все больше жалел, что ему пришла мысль бросить вызов этим грозным деревьям. Он уже вознамерился было остановиться и объявить о своем решении идти назад (если путь еще не отрезан), как вдруг события приняли иной оборот. Подъем почти прекратился, темная стена деревьев расступилась, и тропа пошла прямо. Впереди, невдалеке, но и не слишком близко, круглилась верхушка зеленого холма, выступавшая из окружающего ее леса, словно огромная лысая макушка из венчика волос. Тропа как будто вела именно туда.

Хоббиты снова прибавили шагу, обрадовавшись, что впереди замаячила возможность хоть ненадолго подняться над покровом Леса. Тропа нырнула вниз — и сразу снова пошла вверх, пока не привела их к подножию крутого холма. Здесь она вышла за круг деревьев и растворилась в дерне. Деревья окружали лысый холм со всех сторон — точь–в–точь нечесаная шевелюра вокруг бритой макушки.

Хоббиты повели своих пони наверх, обходя холм пологими кругами, пока не достигли вершины. Там они остановились и осмотрелись вокруг. Воздух был пронизан солнцем, но даль скрывалась в дымке, и хоббиты не смогли разглядеть ничего определенного. Вблизи туман почти исчез, задержавшись только в низинах, да на юге дымилась белая глубокая прорезь, пластающая лес на две половины.

– Ивий Вьюн, — показал Мерри. — Эта река течет от Курганов[118] прямо на юго–запад, через самую чащу, и впадает в Брендивин неподалеку от Осеки. Туда нам не надо. Говорят, долина Вьюна — самое странное место во всем лесу. Точнее даже сказать, оттуда–то вся странность и расходится!

Хоббиты посмотрели туда, куда показывал палец Мерри, но ничего не увидели, кроме тумана над глубокой сырой долиной Вьюна, а за туманом уже и вовсе ничего было не разглядеть. На вершине начинало припекать. Время, должно быть, близилось к одиннадцати, но осенняя дымка по–прежнему застилала дали. На западе не было видно ни Заслона, ни долины Брендивина, а на севере друзья, как ни всматривались, не заметили ничего, что хоть отдаленно напоминало бы полосу Большого Западного Тракта, куда они хотели попасть. С юго–востока холм круто обрывался, и казалось, что за чертой деревьев он уходит в непредставимую глубину, точно склон подводной горы, лишь малой своей частью выступающей из пучины. Хоббиты сели на зеленую травку и, поглядывая на лесные просторы вокруг, пообедали. Когда солнце миновало полдень, на востоке за лесом проступили серо–зеленые волны Курганов. Это весьма обрадовало друзей — приятно увидеть, что Старый Лес все–таки имеет край! Но идти в ту сторону они, если, конечно, получится, не собирались — Курганы в хоббичьих сказаниях окружала такая же зловещая слава, как и сам Лес.

Наконец друзья решились двинуться дальше. Тропа, которая привела их на холм, продолжалась и с другой стороны, но хоббиты очень скоро поняли, что она чересчур забирает вправо. К тому же сразу от подножия тропа пошла под уклон. Она явно уклонялась к долине Вьюна — то есть совсем в ином направлении, нежели было нужно. Хоббиты немного посовещались и решили, сойдя с тропы, двинуться прямиком на север: все–таки Тракт лежал именно в той стороне, и не так уж далеко, хотя с холма они его увидеть не смогли. На глаз казалось, что слева от тропы суше, стволы стоят не так часто, и не дубы да ясени вперемежку с другими деревьями, странными и безымянными, которых справа было порядком, а в основном сосны да тощие ели.

Поначалу все складывалось удачно, хотя, когда сквозь кроны хоббитам удавалось увидеть солнце, становилось ясно, что они все–таки чрезмерно уклоняются к востоку. Вскоре, однако, стволы снова начали понемногу смыкаться, причем именно в тех местах, где лес издали казался чище и светлее. Земля вдруг пошла волнами, словно в давние времена ее взрыли великанские колеса каких–то чудовищных повозок, а теперь колеи расползлись, осели и заросли колючей куманикой. Тянулись эти колеи, как нарочно, наперерез, так что приходилось каждый раз спускаться и снова подниматься наверх, а это было весьма затруднительно, особенно для пони. Спускаясь в очередной овраг, путники неизменно попадали в густой колючий кустарник, откуда можно было выбраться, лишь взяв правее и пройдя некоторое время по дну; взобравшись же наверх, они неизменно обнаруживали, что деревья сомкнулись еще гуще, вокруг стало еще темнее и влево, наверх, идти почти невозможно. Хоббиты вынуждены были сворачивать вправо и снова терять высоту.

Через пару часов хоббиты утратили всякое представление о том, куда идут. Одно только было понятно: отнюдь не на север. Шаги их как бы направляла чья–то воля, желавшая, чтобы они следовали на юго–восток и только на юго–восток — не прочь из Леса, а в самое его сердце.

Уже давно перевалило за полдень, когда они спустились, цепляясь за траву, в очередной овраг, оказавшийся шире и глубже всех предыдущих. Отвесные склоны так заросли колючками, что выбраться наверх, не бросив на дне всех пони вместе с поклажей, не представлялось никакой возможности. Оставалось только идти направо, по дну. Под ногами вскоре зачавкало, на склонах стали пробиваться родники — и вот уже по дну, журча и булькая среди зарослей, побежал ручей. Начался довольно крутой спуск. Ручей набрал силу и с шумом понесся вниз. Ветви над головами хоббитов сомкнулись, и они очутились в сумрачном туннеле.

Проспотыкавшись еще немного в полумраке, путники внезапно вышли из тени на свет, лившийся как бы из распахнутых впереди ворот. Проведя пони под ветвистой аркой, хоббиты оказались на берегу реки, оставив позади высокий скалистый обрыв с узкой расселиной, из которой они только что появились. Вдоль воды тянулась широкая полоса трав и камышей; другой берег тоже был крутым и обрывистым. Золотой свет послеполуденного солнца окутывал потаенную речную долину теплом и дремой. Посреди лениво вилась бурая полоска воды, окаймленная ивами; ивы перекидывали ветви через поток, упавшие стволы ив преграждали течение, и тысячи облетевших ивовых листьев скапливались в затоках. Воздух был весь запорошен этими желтоватыми узкими листьями, слетающими с ветвей, — в долине дул теплый легкий ветерок, камыши на реке шуршали, ветви ив тихонько поскрипывали.

– Прекрасно! Теперь я хоть представляю, куда нас занесло! — бодро заявил Мерри. — Все вышло точно наоборот. Это же Ивий Вьюн! Постойте–ка, я разведаю.

Он выбежал в солнечный свет и пропал среди высокой травы. Вернувшись, он сообщил, что между подножием скалистого обрыва и рекой тянется полоска довольно твердой земли и дерн местами подходит к самой воде.

– Более того, — продолжал Мерри. — Вдоль реки проложено что–то вроде тропы. Если свернуть по ней налево, то в конце концов мы все–таки выйдем из Леса, правда, совсем с другой стороны — с восточной.

– Допустим, — сказал Пиппин. — Если только эта дорожка не оборвется в какой–нибудь трясине и не оставит нас на бобах. Кто ее протоптал, по–твоему, и для чего? Уверен, что никак не для нашей выгоды! Я вообще не доверяю ни этому лесу, ни тем, кто тут водится. Мне начинает казаться, что все рассказы о нем — правда. Ты представляешь хоть, сколько нам идти?

– Не–а, — беспечно ответил Мерри. — Не имею ни малейшего представления. И кто тут может ходить так часто, чтобы тропка получилась — тоже не представляю. Но больше я ничего не могу придумать.

Делать было нечего. Один за другим хоббиты выехали вслед за Мерри на прибрежную тропку. Камыши и осока на берегу росли так буйно, что местами скрывали друзей с головой, но, раз отыскав тропу, можно было не бояться ее потерять, как бы она ни вилась и ни петляла, выбирая среди луж и мочажинок клочок земли понадежнее. Время от времени путь пересекали ручейки, сбегавшие с лесных холмов по дну других оврагов и расселин, — и каждый раз через ручеек было услужливо перекинуто бревнышко или набросан хворост.

Парило так, что хоббиты помаленьку сомлели. В ушах настырно звенели рои всевозможной мошкары, а послеполуденное солнце жгло спины. Внезапно они вошли в пронизанную лучами тень — над тропой распростерлись толстые серые ветви. Каждый шаг давался хоббитам все с большим трудом. Дремота, казалось, выползала из самой земли, опутывала ноги, сочилась из воздуха, дурманя голову, залепляя глаза. Фродо начал клевать носом. Пиппин, шедший впереди, упал на колени. Фродо остановился. До его ушей донесся голос Мерри:

– Не дело это! Если я не отдохну, толку от меня не будет. Надо вздремнуть чуток. Пойду под ивы, там прохладно. И мух меньше.

Фродо это не понравилось.

– Да вы что! — воскликнул он. — Какое там «вздремнуть»! Надо сначала выйти из Леса!

Но остальные его уже не слышали — или не хотели слышать. Стоявший рядом Сэм зевал и тупо хлопал глазами.

Вдруг Фродо почувствовал, что сон и его одолевает, да так, что сопротивляться уже невмоготу. В голове у него помутилось. Звуки вокруг стихли. Остался только еле слышный нежный шелест, тихий лепет листьев над головой, колыбельная песня ветвей. Фродо поднял отяжелевшие веки — и увидел, что над ним склоняется огромная старая ива[119], седая от мха и паутины. Извилистые, широко раскинувшиеся ветви тянулись к тропе, словно длиннопалые руки; узловатый, бугристый ствол, весь в широких трещинах, слегка поскрипывал, вторя движению ветвей. Подрагивавшие на солнце листья и яркое небо ослепили Фродо. Он опрокинулся на траву и остался лежать, где упал.

Мерри с Пиппином доволоклись до ствола и привалились к нему спинами. Трещины–дупла раскрылись еще шире, радушно их принимая, а дерево качнулось и заскрипело. Сонные хоббиты подняли глаза к серо–желтой листве, трепетавшей на свету: им послышалось, что листва напевает тихую колыбельную песню. Закрыли глаза — и вдруг им показалось, что в песне есть слова, прохладные, едва различимые, лепечущие о свежести воды и сладкой дреме. Друзья поддались чарам и уснули у корней седой ивы–великанши.

Фродо лежал, борясь с побеждающим его сном; наконец он собрался с силами и встал на ноги. Его неодолимо потянуло к воде, прохладной воде.

– Обожди тут, Сэм, — пробормотал он. — Я только ноги окуну… Я быстро.

Засыпая на ходу, он поплелся на берег, туда, где спускались к воде мощные кривые корни большой ивы — точь–в–точь прилетевшие на водопой заскорузлые драконята. Хоббит оседлал одного из них, поболтал ногами в прохладной бурой воде — и внезапно заснул, привалившись спиной к стволу.

Сэм сел, почесал голову и зевнул, чуть не вывихнув челюсть. Ему было не по себе. Дело к вечеру, идти еще далеко, а они — спать!

– Нет, братцы, солнце и теплынь тут ни при чем, — пробормотал он себе под нос. — Не нравится мне это большое дерево. Не доверяю я ему. Только послушайте! Ишь ведь как распелось! Усни да усни… Негоже это!

Он заставил себя подняться и, шатаясь, побрел взглянуть, чем заняты лошадки. Оказалось, что две из них довольно далеко ушли вперед по тропе; он догнал их, вернул — и вдруг услышал два странных звука: один громкий, другой тихий, но очень отчетливый. Один — будто в воду плюхнулось что–то тяжелое, другой — как щелчок замка, когда закрывают дверь, стараясь не вызвать лишнего шума.

Сэм бросился к реке — и обнаружил Фродо в воде, у берега. Один из самых больших корней обвил его и, казалось, толкал под воду, но Фродо почему–то не сопротивлялся. Сэм схватил хозяина за куртку, дернул и, высвободив из объятий корня, с трудом выволок обратно на берег, подальше от реки. Фродо почти сразу же очнулся и закашлялся, отплевываясь.

– А ты знаешь, Сэм, — произнес он наконец, — это бессовестное дерево столкнуло меня, можешь себе представить? Я тебе точно говорю! Как обхватит меня корнем! И давай спихивать!

– Вам, должно быть, приснилось, господин Фродо, — не поверил Сэм. — Не надо было садиться у воды, если вы спать собирались, вот что.

– А остальные где? — встрепенулся Фродо. — Хотел бы я узнать, что за сны снятся им?

Они обогнули дерево — и тут до Сэма дошло, что за щелчок он слышал. Пиппин исчез бесследно! Дупло, возле которого он пристроился отдохнуть, пропало начисто — даже щелочки не осталось. Мерри тоже оказался в ловушке: его зажало в другом дупле — ноги наружу, сам в темном провале. Края дупла обхватили беднягу поперек туловища, как клещи.

Фродо и Сэм забарабанили кулаками по стволу там, где раньше лежал Пиппин. Видя, что ничто не помогает, они в отчаянии попытались раздвинуть руками челюсти дупла, которое зажало беднягу Мерри. Бесполезно.

– Это же просто ужас какой–то! — вне себя закричал Фродо. — И зачем мы только пришли в этот кошмарный Лес? Много бы я дал, чтобы снова оказаться сейчас в Крикковой Лощинке, всем вместе!

Он стал изо всех сил колотить по дереву ногами, не жалея пяток. По стволу пробежала едва заметная дрожь, ветви встрепенулись, листья зашелестели и зашептались — будто кто–то посмеивался далеким, еле слышным смехом.

– У нас в поклаже топора нет, а, господин Фродо? — отчаявшись окончательно, спросил Сэм.

– У меня есть с собой маленький топорик — рубить ветки для костра, — вздохнул Фродо. — От него толку не будет…

– Минуточку! — воскликнул Сэм — слова Фродо о костре подкинули ему новую мысль. — Может, пустить в дело огонь?

– Разве что, — неуверенно согласился Фродо. — Как бы нам только не поджарить Пиппина — ведь он внутри.

– А что мешает нам просто сделать этому дереву больно или хотя бы напугать его для начала? — зло бросил Сэм. — Если оно не отпустит Пиппина и Мерри, я его повалю, ей–же–ей, чего бы мне это ни стоило! Надо будет — ствол зубами перегрызу, а повалю!

Он бегом вернулся к лошадкам и в два счета примчался обратно с двумя трутницами и огнивом.

Вдвоем с Фродо они быстро собрали кучку сухой травы, листьев, наломали коры и сложили надо всем этим с другой стороны ствола, подальше от пленников, маленький костерок из обломанных сучков и щепок. С первой же высеченной Сэмом искры сухая трава занялась. Над костерком заплясали язычки пламени, пошел дым. Щепки затрещали. Тонкие пальцы огня коснулись сухой, морщинистой коры старого дерева и слегка обуглили ее. Ива содрогнулась от корней до верхушки. Листья яростно зашипели от боли. Мерри громко вскрикнул. Откуда–то из глубины ствола донесся приглушенный вопль Пиппина.

– Погасите! Погасите! — закричал Мерри. — Оно перекусит меня надвое, если вы не погасите огня! Оно само сказало!

– Кто сказал? Что ты такое говоришь? — бросился Фродо туда, откуда доносился голос.

– Огонь! Погасите огонь! — взмолился Мерри.

Ветви ивы начали яростно раскачиваться. Послышался как бы нарастающий шум ветра[120]; всколыхнулись кроны соседних деревьев, потом дальних — словно кто–то бросил камень в мирно дремлющий омут, и по Лесу побежали круги гнева. Сэм пнул костерок и затоптал угольки. Фродо, сам уже не зная, что делает и зачем, кинулся вперед по тропинке с криком: «Помогите! Помогите!» Собственный голос казался ему комариным писком — ветер в ивах срывал слова с губ, и они сразу же тонули в грозном шуме листвы. Фродо впал в отчаяние и окончательно потерял голову.

И вдруг он остановился. Кто–то ответил ему — сзади из Леса, оттуда, где тропа уходила в чащу. Фродо обернулся, прислушался — и вскоре сомнений у него не осталось: в Лесу звучала песня! Веселый басовитый голос беспечно и радостно разносился по Лесу, громко распевая какую–то околесицу:

Что это — новая неизвестная опасность или спасение? Фродо и Сэм замерли не дыша. Но поток бессвязной чепухи (или это только поначалу показалось, что чепухи?) внезапно превратился в звонкую, громкую, настоящую песню:

Фродо и Сэм стояли как зачарованные. Ветер дунул последний раз — и стих. Листья снова молча повисли на замерших ветвях. Песня зазвучала громче — и вдруг, подскакивая и приплясывая, над камышами появилась видавшая виды мятая шляпа с высокой тульей и длинным голубым пером[122], заткнутым за ленту. Шляпа еще разок подпрыгнула, вильнула — и на тропе показался человек… или человек только с виду. По крайней мере, для хоббита он был явно великоват и тяжеловат, хотя на Большого, пожалуй, все же не тянул. Зато шум он поднял такой, что хватило бы на двух Больших: вовсю топал толстыми ногами в огромных желтых башмаках и мял траву и камыши, как корова по дороге на водопой. На нем был синий балахон. Длинная каштановая борода доходила до пояса. Яркие синие глаза, лицо, похожее на спелое румяное яблоко, прорезанное сотней веселых морщинок… В руках неизвестный держал широкий лист, где, как на блюде, покоился ворох белых кувшинок.

– Помогите! — закричали Фродо и Сэм, бросаясь к нему с протянутыми руками.

– Тише, тише! Стойте здесь! — воскликнул незнакомец, поднимая ладонь, и хоббиты замерли на месте, словно кто–то внезапно превратил их в столбики. — Ишь как разлетелись! Что кузнечные мехи, оба распыхтелись! Знаете меня? Так знайте: я — Том Бомбадил. Рассказывайте, что там у вас случилось? Том сегодня торопится. Не поломайте моих кувшинок!

– Моих друзей защемила Старая Ива! — воскликнул Фродо, задыхаясь.

– Господина Мерри зажало в дупле! — подхватил Сэм.

– Что?! — подпрыгнул Том Бомбадил. — Старуха Ива? Только и всего–то? Ну, этому горю пособить несложно. Знаю я, чем ее пронять. Ну, старая карга! Да я ей все печенки заморожу, если опять баловать вздумает. Вот запою ей корни, будет знать! Такой ветер подниму — не то что листьев, ветвей недосчитается! Ох уж мне эта Старая Ива!

Он бережно опустил на траву кувшинки и поспешил к Иве. Из дупла торчали только пятки Мерри — дерево успело втянуть беднягу еще глубже. Том приложил рот к дуплу и что–то запел вполголоса. Слов хоббиты разобрать не смогли, но Мерри явно приободрился и задрыгал ногами. Том отскочил в сторону, отломил одну из веток и ударил ею по стволу.

– Ну–ка, Старая Карга, выпускай добычу! И о чем только ты думаешь, голуба? Ты должна спать — и все! Вкапывайся глубже! Ешь землю! Пей воду! Спи крепче! Слушай Бомбадила!

Он ухватил Мерри за ноги, дернул — и рывком вытащил из внезапно раскрывшегося дупла.

Раздался оглушительный треск. Ствол расселся, и Пиппин вылетел на траву, словно ему дали хорошего тычка. Оба дупла, громко щелкнув, закрылись. Дерево содрогнулось от корней до верхушки — и наступила полная тишина.

– Спасибо! — один за другим пролепетали хоббиты.

Бомбадил покатился со смеху.

– Ладно, ладно, дружочки! — воскликнул он, отсмеявшись и заглядывая каждому в лицо, для чего ему пришлось наклониться. — Сегодня вы пойдете ко мне домой! Стол уже накрыт — желтые сливки, медовые соты, белый хлеб, масло! И Златовика дожидается. Ужин долгий — хватит времени на расспросы. Спешите за мной, да поторапливайтесь!

С этими словами он поднял свои кувшинки, махнул рукой, приглашая следовать за ним, и, приплясывая, поскакал вперед по тропе, распевая какую–то несусветицу.

Донельзя удивленные, не до конца еще веря в спасение, хоббиты не нашли, что сказать, и молча поспешили за Томом. Но угнаться за ним было непросто. Вскоре чудесный избавитель скрылся за камышами, а песня стала отдаляться и затихать — и вдруг голос долетел с удвоенной силой:

Песня оборвалась. Почти сразу же позади, за деревьями, скрылось и солнце. Хоббитам вспомнился Брендивин в косых вечерних лучах, окошки родного Бэкбери, где в этот час зажигаются сотни огоньков… На тропу легли исполинские тени. Кривые стволы и темные ветви угрожающе нависли над тропой. От реки пополз белый туман, курясь тонкими завитками над водой, запутываясь в корнях прибрежных деревьев. От земли поднимался, смешиваясь с густеющими сумерками, таинственный пар.

Вскоре тропу стало едва видно в темноте, и хоббиты помаленьку выбились из сил. Ноги словно свинцом налились. Странные звуки доносились из кустов и камышей, как будто там таился кто–то невидимый; а когда друзьям случалось глянуть вверх, на постепенно бледневшее небо, то видно было, что с высокого берега, ухмыляясь, пялятся вниз корявые, перекошенные рожи[123]. Хоббитам начинало казаться, что Леса не существует, что они просто видят какой–то зловещий сон и пробуждение не наступит никогда.

Ноги уже почти не слушались их, когда тропа заметно пошла вверх. Река вдруг зажурчала, и в темноте мелькнула белая пена порога. Деревья внезапно кончились, остался позади и туман. Друзья вышли из Леса и оказались среди привольно колышущихся трав. Речка превратилась в быстрый ручеек, который, поблескивая в лучах звезд, высыпавших на небосвод, весело бежал по камням навстречу.

Трава под ногами стала короткой и шелковистой, словно здесь ее часто косили или подстригали. Кусты на окраине Леса больше напоминали живую изгородь. Дорожка — теперь ее снова было хорошо видно — шла дальше, ухоженная, выложенная по краям камнями. Петляя, она взобралась на покрытый травой холм, серый в звездном свете. За ним виднелся другой, еще выше; на склоне его стоял, светясь огнями, дом. Тропка сбежала вниз — и снова устремилась в горку по мягкому дерну, навстречу огням. Сноп яркого желтого света упал на траву — это растворилась дверь. Вот и дом Тома Бомбадила! Вверх, вниз, под гору, еще немного вверх — и цель достигнута!

Над крышей домика отвесно вставал серый безлесый гребень холма, а вдали уходили в ночь темные горбы Курганов.

Все прибавили шагу — и хоббиты, и пони. Половины усталости как не бывало, а страхи и вовсе остались за спиной.

– Хей–дол! Дили–бом! — покатилась навстречу хоббитам песня.

Мелодию подхватил другой голос, чистый, юный и древний, как весна, как веселая вода горных рек, бегущих в ночь с осиянных солнцем вершин горного утра, плеща серебром навстречу путникам:

Под звуки этой песни хоббиты вступили на порог и с головой окунулись в золотой свет.

Хоббиты перешагнули через широкий каменный порог и остановились в изумлении. Они попали в длинную низкую комнату, залитую светом фонарей, покачивавшихся на потолочных балках. На столе из темного, гладко отполированного дерева ярко пылали высокие желтые свечи.

В дальнем конце комнаты лицом к двери сидела хозяйка. Ее длинные золотые волосы струились по плечам, как речные волны, платье зеленело, как побеги тростника, и поблескивало серебром, как трава в росе, а пояс был из золота — цепочка ирисов с бледно–голубыми глазками незабудок. У ее ног, в широких сосудах из зеленой и коричневой глины, плавали белые водяные лилии, отчего казалось, будто она восседает на троне посреди лесного пруда.

– Входите, гости дорогие! — воскликнула она звонко и чисто, и хоббиты узнали голос, что пел на холме.

Они робко шагнули в комнату и принялись низко кланяться, донельзя удивленные и смущенные, — словно постучались в деревенскую хижину попросить воды, а дверь открыла юная и прекрасная эльфийская королева в одеждах из живых цветов… Но они не успели сказать и слова — хозяйка легко вскочила и, смеясь, побежала к ним, легко перепрыгивая через кувшинки. Платье ее прошелестело, словно ветерок в цветущих речных травах.

– Добро пожаловать, милые друзья! — И она взяла Фродо за руку.– Радуйтесь и веселитесь! Я — Златовика, Дочь Реки!

Танцующим шагом пробежала она мимо, закрыла дверь и прижалась к ней спиной, раскинув белоснежные руки.

– Закроемся от Ночи! — молвила она. — Наверное, страх еще не отпустил вас? Не бойтесь! Не бойтесь ни тумана, ни тени, ни глубоких омутов, ни диких зверей! Ничего не бойтесь! Сегодня вы в безопасности — сегодня вы под кровом Тома Бомбадила!

Хоббиты смотрели на нее и дивились, а она, улыбаясь, оглядела их всех по очереди.

– О прекрасная госпожа Златовика! — начал наконец Фродо, чувствуя в сердце необъяснимую радость; так же зачаровали его когда–то удивительные песни эльфов, но теперь чары были другими: в них не было того острого, возвышенного восторга, которым проникалась душа при звуках эльфийских песен. Волшебство этого дома проникало куда глубже, и в то же время смертному сердцу казалось родным и понятным. — Прекрасная госпожа Златовика! — повторил Фродо. — Радость, которая таилась в слышанных нами по дороге напевах, сполна открылась теперь моему сердцу. Увидев тебя, я познал ее истоки!

Он вдруг запнулся и пролепетал что–то невразумительное, не понимая, что заставило его заговорить стихами[125]. Но Златовика рассмеялась как ни в чем не бывало:

– Вот чудеса! Не знала я, что жители Заселья так сладкоречивы! Но вижу, ты — Друг Эльфов. Об этом говорит свет в твоих глазах, и голос твой звенит по–особенному. Славная встреча! А теперь садитесь и ждите Хозяина! Он скоро вернется. Вот только устроит ваших бедных лошадок!

Усталые гости не заставили себя упрашивать и уселись на низкие плетеные стулья, а Златовика принялась хлопотать у стола. Хоббиты не сводили с нее глаз: так хорошо было смотреть на ее легкие движения! Где–то за домом снова зазвучала песня. Иногда среди непременных «том–бом», «динг–дон» и «ринг–а–динг–дилло» хоббитам удавалось разобрать припев:

– Прекрасная госпожа! — снова обратился Фродо к Златовике. — Если ты не сочтешь мой вопрос глупым, скажи, пожалуйста, кто такой Том Бомбадил?

– Он просто есть, — с улыбкой откликнулась Златовика, приостанавливаясь.

Фродо посмотрел на нее, не понимая.

– Он просто есть. Он таков, каким кажется, вот и все, — пояснила Златовика, отвечая на его взгляд. — Он — Хозяин[126] здешнего леса, вод и холмов.

– Значит, эти удивительные земли — его владения?

– О нет, — ответила Златовика. Ее улыбка погасла, и она тихо добавила, словно обращаясь только к себе: — Это было бы и впрямь тяжелое бремя! — и снова взглянула на Фродо. — Деревья и травы — все, что растет и бегает на этой земле, принадлежит только само себе. А Том Бомбадил здесь хозяин. Никто не поймает Тома, никто не запретит ему ходить по лесу, бродить по мелководью, прыгать по вершинам холмов — как днем, так и ночью. Страх ему неведом. Том Бомбадил — Хозяин.

Отворилась дверь, и вошел Том Бомбадил собственной персоной. На нем уже не было шляпы; теперь густые каштановые волосы Тома венчала корона из осенних листьев. Он рассмеялся и, подойдя к Златовике, взял ее за руки.

– А это моя милая хозяюшка! — сказал он, кланяясь хоббитам. — Златовика — перед вами, в серебре и травах! А вокруг — цветы и листья! Что у нас на ужин? Сливки, медовые соты, белый хлеб и масло, молоко, и сыр, и зелень, и ягоды из леса! Хватит этого на всех? Трапеза готова?

– Трапеза — да, — сказала Златовика. — А вот гости, кажется, еще нет!

Том хлопнул в ладоши и вскричал:

– Как же так, Том?! Гости устали, а тебе и горя мало?! Ну–ка, милые друзья, следуйте за Томом! Смоем грязь с лица и рук, отряхнем усталость! Сбросьте пыльные плащи, расчешите кудри!

Он открыл дверь и углубился в небольшой коридор, откуда, свернув за угол, хоббиты вслед за ним попали в комнату с низким косым потолком (видимо, это была одна из северных пристроек). Стены здесь были каменные, но их закрывали зеленые ковры и желтые занавеси. Выложенный плитами пол устилали свежие камыши. Четыре мягких тюфяка, покрытые белыми перинами, лежали возле одной из стен. Напротив стояла длинная скамья с глиняными тазами и бурыми кувшинами, наполненными холодной водой и дымящимся кипятком. Перед каждым из тюфяков гостей дожидались мягкие зеленые туфли.

Вскоре, умытые и свежие, хоббиты сидели за столом, по двое с каждой стороны, а по торцам стола — друг напротив друга — Златовика и Хозяин. Это была долгая и веселая трапеза! Хоббиты уминали еду так, как уминают только голодные хоббиты, но угощения хватило на всех. Питье в кубках походило на чистую холодную воду, но согревало сердце не хуже вина, а главное — освобождало голос. Вскоре гости неожиданно для себя обнаружили, что распевают веселые песни, — словно петь было проще, чем разговаривать.

Наконец Том и Златовика поднялись и в мгновение ока убрали со стола. Гостям велели ни о чем не беспокоиться и усадили их в кресла, подставив скамеечки для усталых ног. В широком камине горел огонь, наполняя дом сладким запахом яблоневого дыма. Когда все было приведено в порядок, в комнате погасили свет — за исключением одного из фонарей и пары свеч по углам каминной полки. Златовика подошла к гостям со свечой и пожелала им доброй ночи и безмятежного сна:

– Спите с миром! Спите до утра! Не обращайте внимания на ночные шорохи! Сквозь двери и окна этого дома проникают только лунный свет, лучи звезд да ветер с холма. Спокойной ночи!

Она вышла из комнаты, блеснув и прошуршав, и в звуках ее шагов хоббитам померещилось журчание ручейка, бегущего по камням в ночной тишине.

Том сел рядом с гостями и погрузился в молчание. У хоббитов на языке вертелось множество вопросов, которые они хотели задать еще во время ужина. Веки у них начинали уже понемногу тяжелеть. Наконец Фродо отважился:

– Скажи, Хозяин, ты пришел потому, что услышал, как я зову на помощь, или тебя привел случай?

Том встрепенулся, словно ему помешали досмотреть приятный сон.

– Что? — переспросил он. — Что? Спрашиваешь — слышал я крик или не слышал? Нет, не слышал ничего: я был занят песней. Случай ли меня привел? Называйте — случай, если так угодно вам[127]. Случай, значит, случай. Я не думал повстречать вас — но не удивился. Вести донеслись до нас: хоббиты плутают! Но в Лесу как ни плутай — а Реки не минешь. Все тропинки у нас выведут к водице — прямо к Ивьему Вьюну, а значит, и к Старухе! Ива, старая карга, знает много песен — малышам, таким как вы, трудно с нею сладить. Ну, а Том туда пришел по важному делу — он обязан был спешить, хочешь не хочешь! — Том опустил голову, словно засыпая, но не заснул, а негромко запел:

Тут он поднял глаза и неожиданно сверкнул ими прямо на хоббитов:

Том снова смолк. Но Фродо не мог успокоиться и задал еще один вопрос, тревоживший его больше всего.

– Расскажи нам про Старую Иву, о Хозяин, — попросил он. — Кто она такая? Я никогда о ней не слыхал.

– Нет! — закричали Мерри и Пиппин, разом выпрямившись. — Не сейчас! Подожди до утра!

– Справедливо, малыши, — согласился Том. — Ночь — для сна, вестимо. Кой о чем нельзя болтать, когда мир — под тенью. Позабудем обо всем! Отдыхайте с миром! Ну, а будет ночью шум — спите, не пугайтесь!

С этими словами он спустил с балки светильник, задул его, взял в руки по свече и проводил гостей в спальню.

Тюфяки и подушки показались хоббитам мягче пуха. Одеяла, как выяснилось, сотканы были из белой шерсти. Едва успев улечься, друзья крепко заснули.

Стояла глубокая ночь. Фродо погрузился в бездонную, беспросветную пропасть — и вдруг увидел встающий за горами молодой месяц. В прозрачном свете месяца впереди выросла черная скала, прорезанная темной аркой исполинских ворот. Хоббита подкинуло вверх, он перелетел через стену и понял, что парит над замкнутой в кольцо гор равниной. Посреди равнины высилась исполинская каменная игла. Мало–помалу Фродо догадался, что это не скала, а башня, только какая–то странная, словно бы нерукотворная. На вершине башни маячила одинокая человеческая фигура. Поднявшись выше, месяц оказался над самой головой человека, осветив белые как снег волосы, которые слегка шевелил ветер. С темной равнины, окружавшей башню, долетали грубые, злобные, неразборчивые крики и вой множества волков. На мгновение месяц заслонила тень огромных крыльев. Человек воздел руки к небу, и жезл, который он держал в руке, ярко вспыхнул. С высоты камнем упал огромный орел — и унес незнакомца прочь. Долину огласили яростные вопли и вой. Раздался шум, будто от сильного ветра, и загремели копыта — сотни копыт, все громче, громче, громче… То мчались с востока кони. «Черные Всадники!» — понял Фродо, просыпаясь. Стук копыт все еще отдавался у него в висках. «Хватит ли у меня когда–нибудь смелости покинуть эти каменные стены?» — мелькнула у него мысль. Он вытянулся на перине, не двигаясь, напряженно вслушиваясь в ночные звуки, — но все было тихо. В конце концов он повернулся на бок, задремал и до зари странствовал среди сновидений, наутро стершихся из памяти.

Рядом умиротворенно посапывал Пиппин. Внезапно что–то переменилось в его снах; повернувшись, он невнятно застонал — и проснулся, а может, ему только пригрезилось, что проснулся: из–за стены по–прежнему отчетливо доносился звук, который его потревожил. «Тук–тук, тук–тук, кр–рак, кр–рак». Так поскрипывают на ветру сучья, так скребутся в окна и двери тонкие, ветвистые пальцы: «Кр–рик, крр–рак, кр–рак». «Растут ли возле дома ивы?» — подумал Пиппин. И вдруг ему почудилось, что вокруг не стены дома, а дупло, и что вдалеке снова посмеивается давешний иссохший, скрипучий, страшный голос. Он сел; мягкая перина податливо прогнулась под тяжестью тела, и он, успокоенный, снова откинулся на подушки. В ушах явственно зазвенело эхо прощального напутствия Златовики: «Не бойтесь! Спите с миром! Спите до утра! Не обращайте внимания на ночные шорохи!»

И он заснул опять.

В тихие сны Мерри вторгся звук капающей воды. Постепенно капли слились воедино — и вот уже вода разлилась вокруг всего дома и окружила стены темным озером без берегов, продолжая с легким плеском прибывать — медленно, но неуклонно.

«Затопит, — подумал Мерри. — Ей–же–ей, затопит! Рано или поздно вода найдет щелку, зальет дом, и я утону». Ему показалось, что он лежит в болотном иле, и он резко вскочил. Босая нога коснулась твердой холодной плиты. Мерри вспомнил, где находится, и снова забрался в постель. Ему показалось, что он слышит голос, — а может, голоса и не было, может, он звучал лишь у него в памяти: «Сквозь двери и окна этого дома проникают только лунный свет, лучи звезд да ветер с холма». Занавеска всколыхнулась от легкого сквозняка. Мерри глубоко вздохнул — и уснул снова.

Сэм, сколько он мог потом вспомнить, ничего подозрительного не слышал и спал, что твое бревно, довольный всем и вся (если о бревне можно такое сказать).

Проснулись они все разом. В глаза им брызнул утренний свет. По комнате, насвистывая как скворец, расхаживал Том. Услышав, что гости зашевелились, он хлопнул в ладоши и воскликнул:

– Хей! Дон–динг–а–донн! Ринг–а–донн! Засони!

Он одним махом раздвинул желтые занавеси, и оказалось, что за ними, по обоим концам комнаты, скрывались окна — одно на восток, другое на запад.

Хоббиты вскочили на ноги, чувствуя себя свежими и отдохнувшими. Фродо подбежал к восточному окну — и обнаружил, что смотрит на огород, седой от росы. Он ожидал увидеть короткий дерн, изрытый десятками копыт, подступающий к самой стене. Но за увитыми фасолью высокими жердями ничего разглядеть нельзя было. Вдали, заслоняя горизонт, круглились в нимбах утренней зари верхушки холмов. Утро вставало бледное. Длинные тучи тянулись по небу, словно жгуты мокрой нечесаной шерсти, одним краем опущенной в красную краску, а между ними разверзались налитые янтарно–желтым огнем пропасти. Небо предвещало дождь, но свет разгорался быстро, и в мокрой зеленой листве фасолевых плетей понемногу вспыхивали красные огоньки цветов.

Пиппин глянул в западное окно и увидел далеко внизу разливанное море тумана. Лес пропал, словно его и не бывало. Казалось, прямо от порога начинается уходящая вдаль покатая крыша седых облаков. Среди клубов густого белого пара выделялась темная полоса, где сплошной покров тумана разрывался на перья и белые лоскуты: то была долина Вьюна. Слева по склону холма сбегал, пропадая в непроницаемой белой пелене, маленький ручеек. Окно выходило в сад, обнесенный ровно подстриженной живой изгородью, сплошь увешанной серебряными паутинками, а за изгородью серела трава, бледная от росы. И ни одной ивы!

– Доброе утро, веселые друзья! — воскликнул Том, широко распахивая западное окно. В комнату ворвался прохладный воздух. Запахло дождем.

– Солнце сегодня лица не покажет. Том много думал. Он с утра на ногах — прыгал по вершинам, дышал дождем и ветром, прислушивался к погоде, мял мокрую мураву, смотрел на небо, разбудил Златовику песней под окошком, но хоббитов до времени будить бесполезно. Ночью просыпаются, с боку на бок вертятся, а как встанет утро — спят, как заколдованные! Просыпайтесь–ка, друзья! Ринг–а–динг–дилло! Все ночные страхи — прочь! Ринг–а–дилл, засони! Кто поднимется быстрей, тот получит завтрак. А копуши — не взыщите — травку да водицу!

Незачем говорить, что хоббиты, хотя и не приняли угрозы Тома всерьез, мигом оделись и мигом уселись за стол — зато вставать уже не торопились и поднялись со стульев, только когда тарелки со снедью порядком опустели. Ни Тома, ни Златовики с ними на этот раз не было, но хоббиты слышали, как Том звенит и брякает посудой на кухне, как одним духом взлетает и скатывается вниз по лестницам. Пение его слышалось постоянно — то дома, то во дворе. Столовая Бомбадила смотрела на запад, на затянутую туманом долину, и окно было широко распахнуто. С тростниковой крыши капало. Прежде чем гости успели покончить с завтраком, облака слились в одну сплошную, без единого просвета кровлю, и с неба отвесно полились тихие серые струи дождя, ровного, сильного, зарядившего надолго. Вскоре непроницаемая стена воды окончательно скрыла из вида Старый Лес.

Сидя за столом и глядя в окно, хоббиты услышали, что в шум дождя, словно падая из туч вместе с ливневыми потоками, вплетается песня Златовики, доносящаяся откуда–то сверху. Они почти не разбирали слов, но и без слов понятно было, что это — песня дождя, желанная и долгожданная, как влага сухим холмам, песня о реке, что рождается из горных ключей и бежит вниз — к далекому Морю. Хоббиты заслушались, и Фродо повеселел, благословляя милосердную погоду за отсрочку. Мысль о том, что надо трогаться в путь, с самого пробуждения тяжело давила ему на сердце, но теперь он понял, что сегодня они уже никуда не поедут.

В поднебесье дул восточный ветер. Тучи погуще и потяжелее сгрудились над Курганами, чтобы пролиться на их голые вершины свинцовым дождем. Все вокруг затянула серая пелена. Фродо стоял возле открытой двери и смотрел, как белая меловая дорожка превращается в молочный ручеек, и ручеек этот, клокоча, бежит в долину. Из–за угла рысцой выкатился Том Бомбадил, размахивая руками над головой, словно разгоняя дождь, — и действительно, когда он перепрыгнул через порог, оказалось, что одежда на нем, кроме башмаков, совершенно сухая. Башмаки Том снял и поставил к камину, в уголок. Наконец, поудобнее усевшись в самое большое кресло, он подозвал хоббитов к себе.

– Сегодня у Златовики стирка, — сказал он, — стирка и большая осенняя уборка. Для хоббитов сыровато! Пусть отдыхают, пока можно! Нынче время для беседы, для вопросов и ответов — не сейчас, так когда же? Том начинает! Слушайте!

И он повел долгий, удивительный рассказ, иногда забывая о слушателях и обращаясь к одному себе, иногда вдруг пристально взглядывая на гостей ярко–синими глазами из–под густых бровей. Иногда он переходил на песню и, оставив кресло, принимался кружиться в танце. Том поведал хоббитам множество историй — о пчелах и цветах, о жизни и обычаях деревьев, о чудны́х обитателях Леса, о злых тварях и добрых, о друзьях и врагах, о жестоких созданиях и созданиях милосердных, о тайнах, скрытых в колючих зарослях куманики.

Слушая, хоббиты начинали мало–помалу понимать Лес и его жителей. Отрешившись от привычного взгляда на мир, они прониклись неуютным ощущением собственной неуместности — ведь их никто не звал сюда, и все, кроме них, были здесь у себя дома. В рассказах Тома то и дело мелькала Старая Ива, и Фродо узнал о ней все, что хотел знать, даже, пожалуй, больше, потому что все это было похоже скорее на чересчур страшную сказку, чем на правду. Слова Тома помогли хоббитам заглянуть в сердца деревьев и их помыслы, зачастую темные и непостижимые, полные ненависти ко всему, что свободно ходит по земле, что грызет, ломает, рубит и жжет — ко всем убийцам и захватчикам. Этот Лес недаром носил прозвище Старого. Он и в самом деле был стар, этот последний сохранившийся уголок бескрайних лесов древности, о которых ныне совсем забыли. Здесь доживали свой век, старясь не быстрее холмов, праотцы праотцев теперешних деревьев, помнящие времена, когда они были единственными и единодержавными властителями Средьземелья. Бесчисленные годы, пролетевшие над ними, исполнили их гордыни; глубоко пустили корни их мудрость и злоба. Но во всем Лесу не сыскать было дерева опаснее Старой Ивы. Сердце ее прогнило, хотя ветви оставались по–весеннему зелеными. Хитра и коварна была Великая Ива. Даже ветрами она повелевала, а песни ее и мысли царствовали по всему Лесу, по обе стороны реки. Серый, вечно алчущий дух Ивы черпал силу из земли, расползаясь вширь и вглубь, словно крепкое корневище с тончайшими отростками, раскидывая в воздухе невидимые ветвистые пальцы, пока Ива не покорила почти все деревья Леса, от Заслона до самых Курганов…

Тут Том внезапно забыл о Лесе, и рассказ его, подпрыгивая, отправился вверх по течению молодой реки, мимо бурлящих порогов, по камушкам, по стершимся валунам, петляя среди малых цветов, скрытых густой травой, среди влажных промоин, — и наконец выбрался к Курганам. Хоббиты услышали повесть о Великих Могилах, о зеленых насыпях над ними, о каменных коронах, венчающих полые холмы. Блеяли стада овец. Вставали зеленые насыпи и белые стены. На вершинах созидались дозорные башни. Сражались плечом к плечу короли малых королевств, и юное Солнце огнем горело на красных клинках молодых, охочих до битвы мечей. И была победа, и было поражение; башни падали, крепости гибли в пламени пожаров, и огонь восходил до самых небес. В усыпальницы мертвых королей и королев сыпалось золото, каменные двери затворялись, и надо всем этим вырастала трава. И вновь овцы паслись на холмах, пощипывая могильную травку; но вскоре склоны вновь опустели. Издалека, из темных, зловещих стран явилась, потревожив кости усопших, мрачная тень. В пустотах усыпальниц поднялись Навьи[128]. Звенели кольца на холодных пальцах, и бряцали золотые цепи на ветру, и каменные короны на холмах в лунном свете напоминали неровный оскал.

Хоббитам стало не по себе. В Заселье ходили слухи о Навьях из Курганов, что за Старым Лесом. Но легенды эти не принадлежали к числу излюбленных хоббичьих баек, и засельчане избегали рассказывать об этих таинственных призраках, даже уютно расположившись у собственного камина. Все четверо внезапно вспомнили то, о чем, радуясь радостью этого гостеприимного дома, забыли начисто: ведь обитель Бомбадила приютилась прямо на границе страшных Курганов! Друзья потеряли нить рассказа и заерзали, беспокойно поглядывая друг на дружку.

Когда они прислушались снова, Том уже покинул Курганы ради неведомых земель, о которых хоббиты и слыхом не слыхивали, ради давних, давних времен, когда мир был больше, чем теперь, когда волны Моря катились от Запада к Востоку прямым путем[129] и били в западный берег Средьземелья; все дальше, дальше уходил Том, и с песней вступил он под древние звезды, светившие эльфийским владыкам[130], пока не проснулись остальные народы… Здесь он внезапно умолк и качнулся вперед, словно засыпая. Хоббиты сидели перед ним как околдованные; чудилось, что от волшебной песни Тома стих ветер, растаяли облака, день исчез бесследно — и осталось лишь небо, усыпанное яркими звездами.

Утро теперь или вечер, Фродо не знал. Не знал он и того, день минул или много дней. Ни голода, ни усталости больше не было — только безграничный восторг и изумление. В окна светили звезды, и дом со всех сторон окружало безмолвие небес. Наконец изумление и страх Фродо прорвались вопросом:

– Кто ты, о Хозяин?

– А? Что? — встрепенулся Том, выпрямляясь. Глаза его в полутьме заблестели. — Разве ты еще не слышал моего имени? Вот тебе и весь ответ! И другого нету! Скажи мне лучше, кто ты таков — одинокий, безымянный, сам по себе? Ты молод, а я стар. Я — Старейший. Запомните, друзья мои: Том был здесь прежде, чем потекла вода и выросли деревья. Том помнит первую каплю дождя и первый желудь. Он протоптал в этом лесу первую тропу задолго до того, как пришел Большой Народ, и он видел, как перебрались сюда первые поселенцы Народа Маленького. Он был здесь до Королей и до их усыпальниц, раньше Навий. Том был здесь, когда эльфы потянулись один за другим на запад, он помнит время, когда еще не закруглились море и небо. Он знал Звездную Первотьму, еще не омраченную страхом, он помнит время, когда еще не явился в мир из Внешней Тьмы Черный Властелин.

В окнах мелькнула неясная тень, и взгляды хоббитов испуганно метнулись вслед за ней. Когда они повернулись, в дверях стояла Златовика в ореоле света. В руке у нее была свеча, которую она заслоняла от сквозняка ладонью, и свет сиял сквозь кожу, как луч солнца сквозь тонкостенную перламутровую раковину.

– Дождь кончился, — сказала она. — Новые ручьи бегут с холмов, и небо усеяно звездами. Давайте же смеяться и радоваться!

– А заодно есть и пить! — подхватил Том. — Долгие беседы сушат горло. Да и шутка ли, друзья, не проголодаться, если слушать целый день — утро, день и вечер!

Он прыжком вскочил с кресла, подхватил с каминной полки свечу и зажег ее от огня в руках у Златовики. Со свечой в руке он пустился в пляс вокруг стола. И вдруг, выскочив за порог, исчез, мигом обернулся и появился в дверях с большим блюдом, уставленным тарелками. Вместе со Златовикой они принялись накрывать на стол. Хоббиты глядели, открыв рот от восторга и в то же время готовые прыснуть в кулак, — так прекрасна была гибкая Златовика, а Том выделывал такие потешные коленца! И все же казалось, что движения их сплетаются в единый танец, — так ловко двигались они из комнаты в комнату и вокруг стола, не сталкиваясь и не мешая друг другу. Еда, сосуды, подсвечники появились на столе в мгновение ока. Комната засияла свечами — белыми и желтыми. Том поклонился гостям.

– Ужин готов, — улыбнулась Златовика.

Хоббиты только теперь заметили, что хозяйка с головы до ног одета в серебро. Платье перехватывал белый пояс, а туфельки блестели, как рыбья чешуя. Том тоже переоблачился — теперь он был весь в голубом, цвета омытых дождем незабудок, и в зеленых гетрах.

Ужин превзошел все мыслимые пиры — даже предыдущий. Завороженные речами Тома, хоббиты забыли об обеде и, наверное, еще долго могли бы слушать рассказы хозяина; но теперь, когда еда красовалась на столе перед ними, четверке друзей показалось, что у них целую неделю крошки во рту не было. Сосредоточившись на деле, они надолго забыли о песнях и даже говорить перестали. Но вскоре, согревшись сердцем и воспрянув духом, хоббиты ожили, и над столом зазвенели их веселые голоса и смех.

После ужина Златовика спела много песен — песен, которые начинались высоко в горах и, весело журча, постепенно затихали в безмолвии. Перед глазами у хоббитов раскинулись бескрайние озера и никогда не виданные ими безбрежные воды; заглянув в них, можно было увидеть небо и бриллианты звезд, мерцавшие в бездонных глубинах. Наконец Златовика, как и накануне, пожелала каждому доброй ночи и ушла, покинув гостей и Тома у камина. Но Тома, как видно, ко сну больше не клонило, и он забросал гостей вопросами.

Казалось, он откуда–то знает и про них самих, и про их близких, не говоря уже о делах засельских и обо всем, что творится и творилось в Четырех Пределах, начиная с таких далеких времен, о каких и сами–то хоббиты уже не помнили. Никто из них этому уже не удивился бы, но Том не делал тайны из того, что о недавних событиях узнал от фермера Мэггота[131]. О Мэгготе Том говорил с поразившим хоббитов торжественным уважением:

– Ноги его — в земле, пальцы его — в глине. Он особого замеса, этот мудрый хоббит, и глаза его открыты — Мэггот смотрит в оба!

Не было сомнений, что Том встречается и с эльфами. Видимо, именно через Гилдора до него дошла весть о бегстве Фродо.

Так много знал о них Бомбадил и так ловко сыпал вопросами, что Фродо вскоре поймал себя на том, что рассказал ему о Бильбо и о собственных надеждах и страхах больше, чем решался открыть самому Гэндальфу! Том покачивал головой, кивал, а когда услышал про Всадников — в глазах его сверкнул огонек.

– А ну–ка, покажи мне это драгоценное Кольцо! — вдруг потребовал он посреди разговора.

Фродо, к собственному удивлению, вынул из кармана цепочку и, сняв с нее Кольцо, не задумываясь протянул Тому.

Оказавшись в большой смуглой руке Бомбадила, Кольцо сразу словно выросло. Том приложил его к глазу и расхохотался. Вид получился презабавный и в то же время угрожающий — ярко–синий глаз в золотом ободке. Затем Бомбадил нацепил Кольцо на кончик мизинца и поднес к пламени свечи. Поначалу хоббиты не нашли в этом ничего странного — и вдруг ахнули: Бомбадил и не думал исчезать!

Том снова рассмеялся и подбросил Кольцо вверх. Сверкнув, оно исчезло. Фродо вскрикнул — а Том нагнулся к нему и, улыбаясь, протянул Кольцо обратно.

Фродо поднес Кольцо к глазам и недоверчиво осмотрел — так осматривают побрякушку, побывавшую в руках у фокусника. Кольцо не изменилось — по крайней мере с виду. И легче не стало (оно всегда казалось Фродо странно тяжелым, если взвесить в руке). И все же что–то толкало проверить, нет ли подмены. Втайне его несколько рассердила беспечность Тома — ведь даже Гэндальф считал Кольцо необыкновенно важной вещью и никогда по поводу Кольца не шутил! Фродо подождал подходящего момента; и вот, когда беседа возобновилась и Том завел какую–то несусветную болтовню о барсуках и об их странных повадках, он тихонько надел Кольцо на палец.

Мерри повернулся к нему что–то сказать, открыл рот от изумления и чуть не вскрикнул. На свой лад это было даже приятно. Значит, Кольцо не подменили! Вон как Мерри вытаращился на его стул — ясно, что никого на нем не видит… Фродо встал и на цыпочках направился к выходу.

– Эй, приятель! — окликнул его Том, провожая взглядом. Ясно было, что он отлично видит хоббита. — Эгей! Фродо! Ты куда собрался? Старый Том Бомбадил не настолько слепой, чтоб тебя не видеть. Ну–ка, ну–ка, сними с пальчика колечко! Без него твоя рука, право, много лучше. Возвращайся! Игры брось и садись поближе. Мы еще не обо всем переговорили. Надо с вами обсудить завтрашнее утро. Том научит вас, как ехать, чтоб не заблудиться!

Фродо рассмеялся (стараясь убедить себя, что совсем не раздосадован!) и, сняв Кольцо, вернулся на свое место. Том предсказал на завтрашний день солнце и ясное утро, так что начало путешествия обещало быть удачным. Но выйти он советовал пораньше: в этих краях даже Том не мог знать погоды на целый день вперед. Иногда он не успевал переодеть кафтан — так быстро она менялась!

– Я погоде не хозяин, — сказал Том. — Двуногих она не слушается.

По совету Бомбадила они решили отправиться прямиком на север, вдоль западного края Курганов, где холмы были пониже. Тогда хоббиты могли рассчитывать к вечеру добраться до Тракта и не заблудиться при этом. Том успокоил их, сказав, что бояться вовсе не обязательно, но и отвлекаться по дороге тоже не советовал.

– Держитесь зеленой травки, да смотрите не балуйте со старыми камнями, не шутите с холодными Навьями, не рыскайте в их подземельях, если вы не богатыри и не великие герои, которым страх неведом!

Он повторил это не раз и не два и посоветовал хоббитам каждый новый курган обходить только слева. А на случай, если не повезет, если они попадут в беду или что–нибудь не заладится, — он научил их песенке:

Когда они наконец смогли пропеть эту песенку так, как он того хотел, Том со смехом похлопал каждого по плечу и, взяв с камина свечи, отвел хоббитов в спальню.

В эту ночь хоббиты ничего не слышали. Только до ушей Фродо — во сне или наяву, он и сам не мог бы сказать — донеслось нежное пение и проникло к нему в сердце, словно бледный свет из–за дождевой завесы. Пение звучало все громче и громче, завеса засверкала хрусталем и серебром, свернулась — и перед Фродо открылась дальняя зеленая страна в лучах быстро восходящего солнца.

Видение растаяло. Фродо очнулся. Том был уже в комнате и свистел, словно дерево, полное птиц. На холм и в открытое окно падали косые лучи солнца. Снаружи все зеленело и золотилось.

После завтрака, который хоббитам снова пришлось есть в одиночестве, гости приготовились прощаться, но на сердце у них лежал камень — если, конечно, это могло иметь какое–то значение в такое чудесное утро: прохладное, солнечное, озаренное умытой голубизной осеннего неба. С северо–запада дул свежий ветер. Пони, обычно такие тихие, чуть ли не били копытами, фыркая и нетерпеливо переступая с ноги на ногу. Том вышел на порог и, приплясывая, помахал шляпой, напоминая хоббитам, что пора садиться в седло и не мешкая пускаться в дорогу.

Из–за дома, петляя, выбегала тропка. Она поднималась по склону, пересекала холм наискосок и огибала его невдалеке от вершины. На повороте тропка пошла круто вверх, всадники спешились, взяли пони под уздцы — и вдруг Фродо остановился.

– А Златовика?! — ахнул он. — Как же наша прекрасная госпожа в серебре и травах? Почему же мы с ней не попрощались? Ведь мы с вечера ее не видели!

Он так расстроился, что начал уже заворачивать пони обратно к дому, но тут сверху послышался журчащий, плещущий оклик. Златовика стояла на холме, на самом гребне, и, танцуя, махала им рукой. Ее распущенные волосы развевались на ветру и сияли в солнечных лучах, а у туфелек сверкали золотые искры — так блещет утренняя роса на траве.

Хоббиты заторопились наверх, остановились перед нею, восхищенные и запыхавшиеся, поклонились — но Златовика сделала им знак оглядеться вокруг, и с вершины холма их взорам открылся утренний мир. Воздух был чист и прозрачен — не то что тогда, в Старом Лесу, на вершине лысого бугра! А вон, кстати, и сам бугор, зеленый, блеклый и голый, окаймленный темными кронами! За ним дыбились лесистые волны — зеленые, желтые, рыже–бурые в лучах утреннего солнца; за ними пряталась долина реки Брендивин. Левее, далеко–далеко, за Ивьим Вьюном, что–то слюдяно поблескивало: там Брендивин, сделав широкую петлю в низинах, уходил в неведомые края, куда еще не ступала нога хоббита. С другой стороны, за постепенно понижавшимися холмами, лежала серо–буро–зеленая равнина, терявшаяся в дымке. На востоке гряда за грядой толпились Курганы, а у кромки неба, за пределами взгляда, что–то синело и мерцало — этого было достаточно, чтобы без слов напомнить о далеких горах, уходящих в самое поднебесье и знакомых хоббитам только по древним преданиям.

Хоббиты дышали всей грудью. Им казалось, что теперь они в два счета доберутся, куда захотят. Неужели непременно надо трястись на пони по складчатому краю Курганов, когда можно скакать по камням, хохоча и распевая, как Том? Раз прыжок, два прыжок — и ты в горах!

От мечтаний их отвлекла Златовика:

– А теперь — скорее в путь, дорогие гости! Спешите к цели и не зевайте по сторонам! На север! Да пребудет с вами благословение и западный ветер! Торопитесь успеть, пока светит солнце! — Поворотившись к Фродо, она добавила: — Прощай, Друг Эльфов! Славная была встреча!

Фродо не нашел достойных слов для ответа. Он поклонился до земли, вскочил в седло, и его пони засеменил вниз по отлогому склону, а остальные лошадки — за ним. Дом Тома Бомбадила, долина и Лес скрылись из виду. Воздух, остро и свежо пахнувший травой, уже начинал прогреваться, особенно в ложбинах между зелеными холмами. Спустившись в одну из таких ложбин, хоббиты обернулись и увидели наверху Златовику, маленькую и тоненькую, как озаренный солнцем цветок. Она все еще стояла и смотрела вслед, протягивая руки, — а увидев, что хоббиты обернулись, крикнула что–то ясно и звонко, взмахнула руками и скрылась за гребнем.

По дну ложбины тянулась извилистая тропа. Обогнув крутое подножие следующего холма, она нырнула в новую ложбину, уже более широкую и глубокую, затем опять взобралась на гребень, сбежала вниз по одному из длинных гладких отрогов — и так далее, без конца: склоны, подъемы, спуски… Деревья здесь не росли, ручьи не журчали: это было царство трав и упругого дерна, безмолвное царство — только ветер шуршал на окраинах этой холмистой страны да с вышины иногда доносились одинокие крики незнакомых птиц. Солнце поднималось все выше, и хоббитам стало жарко. Каждый раз, взойдя на холм, они замечали, что прохладный западный ветер понемногу стихает. С одной из вершин открылся вид на далекий Лес: темная полоса деревьев влажно курилась. Вчерашний дождь паром восходил вверх, листья, корни и перегной отдавали впитанную воду. Горизонт затянула мгла, на которой тяжело покоился синий купол горячего неба.

Около полудня хоббиты поднялись на плоскую и широкую вершину очередного холма, похожую на блюдце с высоким зеленым ободом. Ветер стих совершенно, а небо, казалось, опустилось прямо на голову. Хоббиты пересекли «блюдце» и выглянули за край. Увиденное заставило их приободриться: оказалось, они проехали гораздо больше, нежели им представлялось. В знойной дымке нетрудно было и обмануться, но в главном сомнений не было — Курганы вот–вот кончатся! Внизу, под холмом, начиналась извилистая долина, ведущая к узкому проходу меж двух крутолобых отрогов. Дальше, казалось, холмов уже не было. Вдали смутно чернела длинная полоса.

– Это деревья, которые идут вдоль Тракта, — догадался Мерри.– Значит, до Тракта рукой подать! Придорожная аллея начинается у самого Моста и тянется на много, много лиг. Говорят, высадили ее очень давно…

– Вот и славно! — сказал Фродо. — Если мы будем и дальше ехать так же бодро, то выберемся из Курганов задолго до заката и успеем подыскать ночлег.

Говоря это, он бросил взгляд направо — и вдруг заметил, что холм, на котором они стоят, куда как уступает по высоте соседним, и сверху на путников, тесно придвинувшись к холму, смотрят вершины Курганов; на каждой зеленело по могильной насыпи, а кое–где, словно сломанные зубы из зеленых челюстей, торчали из травы грозные камни.

У хоббитов по коже пробежал озноб. Они поскорее повернулись к Курганам спиной и направились к центру «блюдца». Там стоял только один камень, высокий, нацеленный прямо на солнце. Тени он в этот час не отбрасывал. Камень был необтесан, но выглядел очень внушительно — не то тебе веха, не то указующий перст, не то предупреждение. Хоббиты проголодались, а времени, судя по солнцу, оставалось еще сколько угодно, и они не придумали ничего лучше, как расположиться прямо под камнем, прислонившись к нему спинами. Даже через куртки они почувствовали холод — словно солнце не имело власти над этим камнем и не могло согреть его. Но измученным жарой хоббитам прохлада показалась кстати. Они достали еду, питье — и устроили роскошный полдник под открытым небом, тем более роскошный, что еда была не откуда–нибудь, а «из–под Холма»: Том набил их сумки до отказа. Развьюченные пони разбрелись по траве.

Тряска в седле, набитый живот, теплое солнышко, запах травы, слишком долгий привал… Лежать на спине, вытянув ноги и глазея на небо, наверное, тоже не стоило… Всего этого вполне достаточно, чтобы объяснить случившееся дальше. Все четверо проснулись внезапно и с тяжестью на сердце: ведь спать–то не собирались! Камень стал совсем холодным на ощупь и отбрасывал через головы хоббитов длинную бледную тень. Солнце, поблекшее, водянисто–желтое, висело над самым краем вогнутого «блюдца», где расположились хоббиты, а справа, слева и впереди сгустился непроглядный туман, белый и холодный. Вокруг — тишина, промозглый воздух сочится влагой… Пони сгрудились табунком и стояли, опустив головы.

Хоббиты вскочили, в тревоге бросились к краю «блюдца» — и обнаружили, что отрезаны от мира: вокруг ничего не было видно. Они в отчаянии взглянули на солнце — но солнце на глазах опускалось в белое море тумана, а восток заволокла холодная серая дымка. Туман пополз через край «блюдца», сомкнулся — и они оказались в мглистой зале без окон и дверей с одиноким камнем вместо центрального столба.

Они почувствовали себя в западне, но духом падать пока не торопились. Еще не забылось, в каком направлении Тракт, да и виденная накануне темная линия деревьев по–прежнему вселяла надежду. Но даже если бы друзья не знали, куда ехать, здесь оставаться они ни в коем случае не собирались — эта вогнутая лужайка внушала им теперь такое отвращение, что они решили не медлить ни минуты. Озябшими пальцами хоббиты торопливо завязали котомки.

Собравшись, они гуськом повели пони вниз по отлогому склону в море тумана. Чем ближе к подножию холма, тем зябче и промозглее становилось вокруг. Вскоре волосы прилипли ко лбу, а по лицу поползли холодные струйки. Внизу было так холодно, что пришлось достать плащи и капюшоны, которые сразу же покрылись круглыми, серыми, как роса, каплями. Усевшись в седла, хоббиты медленно двинулись вперед, определяя путь по уклону земли — вверх или вниз. Им казалось, что они правят к выходу из длинной долины, которую приметили с холма. Только бы пройти в эти ворота меж двух склонов — а там знай поезжай себе все прямо и прямо, пока не выедешь на Тракт! О том, что делать дальше, они не задумывались. Пока что их интересовал только один вопрос: кончается за Курганами туман или нет?

Пони ступали медленно и осторожно. Чтобы не отстать друг от друга и не разбрестись в разные стороны, всадники ехали цепочкой — Фродо, Сэм, Пиппин и, наконец, Мерри. А долина все не кончалась… Наконец Фродо увидел впереди что–то темное, и это окрылило его. Выход близок, — видимо, это и есть северные ворота Курганов! Пройти в них — и свобода!

– За мной! — крикнул он через плечо — и поспешил вперед.

Но вскоре надежда сменилась удивлением и тревогой. Темные сгустки впереди сделались еще темнее, сузились и внезапно выступили из тумана двумя исполинскими камнями, зловеще нависшими над дорогой. Они стояли, наклонясь друг к другу, словно дверь без притолоки. Ничего подобного Фродо не помнил, хотя смотрел с холма на долину вместе со всеми. Не успев прийти в себя, он с разгона проскочил между каменными столбами — и вдруг очутился в полной темноте. Пони встал на дыбы, зафыркал — и Фродо кубарем покатился на землю. Глянув назад, он обнаружил, что остался в одиночестве: остальные за ним почему–то не поехали.

– Сэм! — позвал он. — Пиппин! Мерри! Сюда! Что вы там застряли?

Ответа не последовало. Фродо не на шутку струхнул и побежал обратно, за каменные столбы, крича что есть мочи:

– Сэм! Сэм! Мерри! Пиппин!

Пони метнулся в сторону и исчез в тумане. Фродо почудилось, что издалека доносится голос: «Фродо! Эге–гей! Ау!» Кричали откуда–то слева. Фродо в растерянности стоял между накренившимися каменными колоннами, изо всех сил тараща глаза и прислушиваясь. Наконец он решился, повернул на голос — и сразу почувствовал под ногами крутой подъем.

Карабкаясь вверх, он снова позвал друзей и уже не переставал кричать, все громче и громче, — правда, ответа поначалу не было, но через некоторое время сверху послышался слабый отклик. «Эй! Фродо! Эй!» — звали из тумана тоненькие голоса. И вдруг — отчаянный далекий вопль, что–то вроде «На помощь! На помощь!», еще раз, еще — и под конец долгое: «На–а по–о–о–мощь!» Наступила тишина. Фродо прибавил ходу — но вокруг плотно сомкнулась ночная мгла, и Фродо отнюдь не был уверен, что выбрал верное направление. Знал он только одно — что все время карабкается вверх.

Вскоре, однако, земля под ногами выровнялась. Только благодаря этому он понял, что добрался наконец до вершины кургана, а может, курганного гребня. Он устал, взмок — и все–таки, сам того не замечая, трясся от холода. Тьма стояла — хоть глаз выколи.

– Ау! Где вы?! — жалобно крикнул он.

Ответа не было. Фродо стоял, тщетно вслушиваясь в тишину. Только теперь он наконец осознал, что замерзает. Над вершиной начинал дуть ветер — ледяной, пронизывающий. Погода быстро менялась. Туман поплыл клочьями. Дыхание вырывалось изо рта паром, тьма отступила и перестала быть беспросветной. Фродо поднял голову — и с удивлением увидел в разрывах спешащих по небу туч и лоскутьев тумана бледные звезды. Ветер перешел в шквал и засвистал над травой.

Внезапно совсем рядом кто–то сдавленно крикнул — или только померещилось? Хоббит бросился на крик и на бегу заметил, что туман окончательно рассеялся, и над головой открылось усыпанное звездами небо. Один взгляд — и стало ясно, что он бежит по гребню большого, отдельно стоящего холма, но не к Тракту, а от него. С востока дул резкий ледяной ветер. Справа, под звездами, чернел другой холм, еще огромнее, с большой могильной насыпью.

– Да где же вы, наконец! — закричал Фродо снова, сердясь и в то же время чувствуя, что сердце у него замирает от страха.

– Здесь, — ответил холодный, гулкий бас, исходивший, казалось, прямо из земли. — Я жду тебя.

– Нет! — пролепетал Фродо, но убежать не попытался: колени у него затряслись, ноги подкосились, и он упал. Воцарилась тишина. Трепеща, хоббит поднял глаза — и успел заметить высокую темную тень, заслонившую звезды. Тень нагнулась над ним, и хоббиту показалось, что у нее есть глаза — два холодных глаза, светящихся бледным, словно идущим откуда–то издалека светом. На плече у Фродо сомкнулись пальцы — крепкие и холодные, как железо. Ледяной холод пронизал плечо до кости, и хоббит потерял сознание.

Не успел Фродо очнуться, как его тут же охватил всепоглощающий страх, и он не сразу собрался с мыслями, а когда собрался, сразу понял, что надежды на вызволение нет. Он внутри Кургана, в усыпальнице, его схватили Навьи! Должно быть, они уже прочитали над ним свои страшные заклинания, о которых в Заселье шепотом рассказывали всевозможные ужасы! Фродо не смел пошевелиться и лежал как мертвый, навзничь, на холодном камне, скрестив на груди руки.

Страх, побеждающий все прочие чувства и неодолимый, казался частью окружающей темноты. И все же сквозь него постепенно просочилось воспоминание о Бильбо Бэггинсе и о его байках, о том, как они с Фродо трусúли когда–то на своих пони по засельским тропкам и толковали о странствиях да приключениях. В самом толстом и робком хоббите дремлет (правда, надо признать, зачастую очень глубоко) зернышко отваги, прорастающее только в час последней, смертельной опасности, когда выхода уже нет. Фродо не отличался ни чрезмерной толщиной, ни робостью. Напротив — Бильбо (и Гэндальф) считал его лучшим хоббитом во всем Заселье, хотя сам он об этом не подозревал. И вот теперь, когда Фродо понял со всей очевидностью, что его приключениям настал конец, и конец страшный, — он пришел в себя и укрепился духом. Все в нем напряглось, словно перед решительным прыжком. Слабость и дрожь исчезли. Он перестал быть беспомощной жертвой.

Пока он лежал, напряженно думая и собираясь с духом, тьма стала понемногу отступать. Вокруг забрезжил бледный зеленоватый свет. Фродо не сразу смог разглядеть комнату, где находился, — свет словно исходил из него самого и камней рядом с ним, не достигая ни стен, ни потолка. Фродо повернулся — и в этом холодном свечении увидел Сэма, Пиппина и Мерри. Они лежали на спине в таких же позах, как и он сам, облаченные в белые одежды, и лица их покрывала смертельная бледность. На полу громоздились цепи, кольца, браслеты — скорей всего, золотые, но в зеленоватом подземном свете золото казалось холодным и безобразным. Головы Сэма, Пиппина и Мерри охватывали обручи, на груди у них покоились золотые цепи, а пальцы были унизаны перстнями. Рядом с хоббитами лежали мечи, у ног — щиты. И длинный обнаженный меч, один на троих, — поперек шей.

Вдруг послышалось пение или, скорее, холодное, невнятное бормотание. Оно то усиливалось, то сходило на нет. Голос казался далеким и бесконечно заунывным. Доносился он то сверху — высоким и тонким плачем, то снизу — глухим подземным стоном. Сплошной поток печальных, но жутких звуков постепенно складывался в слова, мрачные, жестокие, холодные, не знающие милости, но полные отчаяния и жалобы[132]. Ночь, навеки лишенная света, слала упреки утру, холод проклинал тепло, которого жаждал и не мог обрести. Фродо пробрал ледяной озноб. Вскоре песня стала чуть более внятной, и Фродо с ужасом понял, что над ним читают заклинание.

Сзади, за головой Фродо, послышались скрип и царапанье. Фродо приподнялся на локте и увидел, что лежат они не в комнате, а в каком–то подземном коридоре. Обернувшись, хоббит разглядел, что в нескольких шагах от них коридор поворачивает, а из–за поворота ползет, перебирая пальцами по камням пола, длинная рука. С краю лежал Сэм, и рука подкрадывалась все ближе к нему. Еще немного — и доберется до рукояти меча!..

В первый миг Фродо показалось, что заклятие и в самом деле превратило его в камень. Потом его обуяло желание бежать без оглядки. Может, если надеть Кольцо, удастся как–нибудь выбраться, не привлекая внимания Навий? Он представил, как бежит по траве, горько рыдая о Мерри, Пиппине и Сэме, но сам–то живой и свободный! Даже Гэндальф признал бы, что иного выхода не было…

Но проснувшееся в нем мужество все крепло. Фродо понял, что не может вот так, запросто, бросить своих друзей в беде. С минуту он, однако, еще колебался и даже полез было в карман, но вовремя спохватился и остановил себя. А рука подбиралась все ближе… Наконец Фродо решился. Схватив короткий меч, лежавший рядом, он быстро вскочил на колени, перегнулся через тела друзей, левой рукой уперся в пол, правой размахнулся — и ударил мечом по страшной ползучей руке, прямо по запястью. Отрубленная кисть покатилась по полу; меч разлетелся на мелкие кусочки. В руке у хоббита осталась только рукоять. Под сводами подземелья пронесся крик. Свет погас. В темноте зарычало и застонало.

Фродо не удержался и упал на Мерри. Лицо у того было холодным, как камень. И вдруг Фродо все вспомнил! Первый наплыв тумана начисто стер у него из памяти домик под кручей и песни Тома Бомбадила! В голове сам собой зазвучал стишок, которому их научил Том, — и Фродо слабым голосом, ни на что не надеясь, начал: «Том! Бом! Бомбадил!..» Но как только он произнес «Бомбадил», голос окреп, зазвучал смело, громко, а темные подземные покои загудели эхом, да так, словно голос Фродо подхватили трубы и барабаны.

Внезапно воцарилась полная тишина. Фродо слышал стук собственного сердца. Одно долгое, бесконечное мгновение — и вдруг издали донесся ясный, но слегка приглушенный ответ. Казалось, звук проникает через толстый слой земли или толстые стены:

Послышался протяжный грохот, словно где–то в горах сошла лавина,– и вдруг в подземелье хлынул свет, обыкновенный дневной свет! В конце коридора открылось что–то вроде двери, и в проеме показалась голова Тома (то есть перо, потом шляпа, а потом уже все остальное!) в алом нимбе встающего за его спиной солнца. На каменный пол и на лица трех хоббитов, лежавших рядом с Фродо, упал розовый свет. Те не пошевелились, но мертвенная бледность сошла с их щек и больше не возвращалась. Теперь казалось, что они просто–напросто крепко спят.

Том пригнулся, снял шляпу и вошел в подземелье, распевая:

Послышался вскрик — и внутренняя часть усыпальницы с грохотом обвалилась. Долгий жалобный вопль прокатился в подземных коридорах и угас в неведомой дали. Все стихло.

– Поднимайся, Фродо, друг! — воскликнул Том. — Выйдем–ка на травку! Только прежде подсоби Тому с остальными!

Общими усилиями они вытащили Мерри, Пиппина и Сэма наружу. Покидая усыпальницу, Фродо обернулся — и ему почудилось, что на куче обвалившихся камней и пыли корчится, как раненый паук, отрубленная рука. Бомбадил нырнул в пролом; из глубины донеслось тяжелое буханье и топот. Затем он появился снова, на этот раз с грудой сокровищ в руках. Чего тут только не было! Золото, серебро, бронза, медь, ожерелья, цепи, резные украшения с драгоценными каменьями… Взобравшись на вершину зеленой усыпальницы, Том разложил все это на траве, под солнцем.

Закончив работу, он встал, держа в руке шляпу. Ветер трепал ему волосы. Он посмотрел на хоббитов, без движения лежавших на траве возле усыпальницы, и, подняв правую руку, повелел, громко и отчетливо:

К великой радости Фродо, спящие зашевелились, стали потягиваться, протирать глаза — и вдруг вскочили. С изумлением оглядывались они вокруг — сначала на Фродо, потом на Тома, настоящего Тома, стоявшего над ними на верхушке усыпальницы, выпрямившись во весь рост, и, наконец, друг на друга, дивясь тонким белым тряпкам, напяленным на них вместо одежды, бледно–золотым обручам на головах, золотым поясам и звенящим побрякушкам.

– Это еще что за маскарад?! — начал было Мерри, ощупывая золотой обруч, сползший ему на бровь, и вдруг замер. По лицу его пробежала тень, и он закрыл глаза. — А, вспомнил, вспомнил! Сегодня ночью на нас напал Карн Дум![133] Мы разбиты! А! Копье в моем сердце![134] — Он схватился за грудь, но тут же открыл глаза.– Нет! Да нет же! Чепуха какая–то. Наверное, мне просто привиделось что–то, пока я спал. Уф! Куда же ты в тот раз подевался, Фродо?

– Наверное, сбился с пути, — пожал плечами Фродо. — Только у меня что–то нет охоты говорить об этом. Давайте лучше решим, что нам делать дальше! Надо ехать, наверное…

– В таком виде, хозяин? — удивился Сэм. — Отдайте мне сначала мои штаны!

Он швырнул обруч, пояс и кольца на траву и беспомощно огляделся, словно надеясь увидеть неподалеку свой старый плащ, куртку, штаны и прочую хоббичью одежду.

– Ищи–свищи, — рассмеялся Том, вприпрыжку спускаясь к ним с крыши усыпальницы и пританцовывая под ясным солнышком, как будто ничего особенного не случилось. Вскоре хоббиты и сами начали верить, что ничего не произошло: чем дольше они смотрели в полные веселых искорок глаза Тома, тем быстрее отступал страх.

– То есть как это — «ищи–свищи»? — удивился Пиппин, еще ничего не понимая, но уже улыбаясь. — Почему это?

Том только головой покачал:

– Из глубоких вод вы всплыли. Что жалеть о малом? Благо, сами не утопли, и на том спасибо! Так что радуйтесь и пойте! Сбросьте эти тряпки! Пусть вас солнышко прогреет, а вы бегом по травке! Ну а Том покуда сходит на охоту!

Он помчался вниз по холму, свистя в два пальца и аукая. Провожая его взглядом, Фродо заметил, что Том свернул налево, то есть на юг, и направился по дну зеленой лощины, протянувшейся меж двух холмов. На ходу он распевал:

Так он пел, подбрасывая и ловя шляпу, пока не скрылся за поворотом, — но ветер, который снова переменился и дул теперь с юга, долго еще доносил до хоббитов звонкие «Хей!», «Гей!» и «Сюда!».

Солнце, как и накануне, грело на славу. Хоббиты, выполняя приказ Тома, вволю набегались по траве и наконец разлеглись на припеке понежиться — им казалось, что их внезапно перенесли из царства льдов в гостеприимный, теплый край. Так бывает, когда долго болеешь, прикованный к постели, и вдруг ни с того ни с сего, за одну ночь, полностью выздоровеешь, и впереди — новый день, который так много обещает!

Когда вернулся Том, они успели окончательно прийти в себя… и проголодаться — как же без этого? Сначала над косогором появилась шляпа, затем сам Бомбадил, а следом — послушно, цепочкой — шесть пони: пять хорошо знакомых и один совершенно незнакомый. Этот последний и был, по–видимому, «старый добрый Блинчик». По крайней мере, имя ему очень подходило. Он был крупнее, крепче и гораздо упитаннее остальных, да и годами постарше. Мерри, хозяин этих самых пятерых знакомых пони, особо с ними не церемонился и раньше никак не называл их, но Бомбадиловы клички прижились, и с тех пор лошадки всегда на них отзывались[135].

Том выкликнул пони по очереди, и они, взобравшись на крутой курган, чинно встали в ряд, а Том отвесил хоббитам поклон.

– Вот и ваши поники! — объявил он. — А ведь кое в чем они, пожалуй, будут вас умнее, дорогие вы мои хоббиты–бродяжки! Только ум у них в носу, если разобраться. Нюхом чуют, где беда, и бегут оттуда, а вы лóмитесь вперед, вам и горя мало. Ну, а пони, если вдруг речь пойдет о шкуре, ввек оплошки не дадут и не заплутают. Есть чему учиться, а? Вы уж их простите. Верные сердечки, да, но любому ясно: Навьи — это не для них, так что не сердитесь! А теперь они пришли, и поклажа с ними!

Мерри, Сэм и Пиппин извлекли из мешков запасную одежду и оделись. Правда, вскоре им стало жарковато — в запасе–то они держали вещи поплотнее да потеплее, в расчете на близкую зиму.

– А старшая лошадка, Блинчик, — она откуда? — спросил Фродо.

– Это Бомбадилов пони, — ответил Том. — Добрый мой дружочек. Редко я его седлаю. Вот он здесь и бродит — на холмах пасется, гуляет, где захочет. У меня в гостях лошадки сразу подружились. Ну, а ночью был он близко — вот вам и разгадка! Блинчик присмотрел за ними, я не сомневаюсь. Уму–разуму учил их, отогнал все страхи — так я думаю! А нынче, славный толстый Блинчик, старый Том верхом поедет. Подставляй–ка спину! Том проводит вас до Тракта — значит, нужен пони. А то что же это выйдет: хоббиты рысцою, ну а я беги за ними? Мало будет толку!

Хоббиты обрадовались и стали горячо благодарить Тома, но тот только рассмеялся. Больно горазды плутать эти хоббиты, сказал он, так что, пока Том не доведет их до границы, сердце у него будет не на месте!

– Много дел у Тома дома, — развел он руками. — Петь, гутарить, и работать, и бродить по Лесу, и присматривать за всеми. Бомбадил не может быть вечно на подхвате — тут Курган, там Лес, там Ива… У него забот по горло, да и Златовика скоро загрустит без Тома… Уж не обессудьте!

Судя по солнцу, было еще довольно рано, приблизительно между девятью и десятью. Мысли хоббитов обратились к еде. Последний раз они ели вчера около полудня, близ одинокого камня. Никто не возражал против того, чтобы подчистить остатки вчерашних запасов, сбереженные для ужина. Так и поступили — а на закуску пошло то, что принес с собой Том на этот раз. Обильной трапезы не получилось (особенно если учесть, что от сильных потрясений аппетит бывает просто волчий, а применительно к хоббитам это кое–что да значит!), и все же сил заметно прибавилось. Пока хоббиты жевали, Том еще раз поднялся на крышу усыпальницы и перебрал драгоценные трофеи. Бóльшую часть он искрящейся, блестящей грудой сложил на траве и сказал напоследок: «Что ж, лежите! И да набредет на вас добрый путник в добрый час: птица, зверь ли, человек, — чтобы зло прогнать навек!» — ибо лишь тогда чары Кургана могли развеяться окончательно, и Навьям был бы заказан путь обратно. Для себя Том изо всей груды сокровищ выбрал одну–единственную брошь, усыпанную синими драгоценными камнями всех оттенков, от светлого до темного, как цветы льна или крылья голубых бабочек. Долго смотрел он на эту брошь, покачивая головой, словно вспомнив что–то давнее, и наконец молвил:

– Вот игрушка для моей милой Златовики! В память о хозяйке прежней, доброй и прекрасной, я возьму ее отсюда — так–то будет лучше!

Хоббитам досталось по кинжалу, каждый в виде узкого, длинного листа, — все четыре острые, сработанные на диво искусно. По лезвиям бежали вытравленные на стали красно–золотые змейки. Ах, как засверкали клинки, когда хоббиты вынули их из черных ножен, выкованных из какого–то неизвестного, легкого и прочного металла, сплошь усыпанных огненно–красными каменьями! То ли в этих ножнах крылась некая тайная сила, то ли кинжалы хранило заклятие Кургана — но клинки, казалось, были неподвластны времени и блестели на солнце, как новые. На них не было ни следа ржавчины — словно сработали их вчера, а не много веков назад.

– Старый нож еще хорош! Чем не меч для малышей? — хитро прищурился Том. — Острый зуб не повредит, если путь далек лежит, где бы путь ни пролегал и куда б ни вел!

Он рассказал хоббитам, что кинжалы были выкованы в давние, очень давние времена, и выковали их люди, пришедшие из Закатного Края. Их короли враждовали с Черным Властелином, но не устояли под натиском страшного Чернокнижника из замка Карн Дум, что в Ангмаре.

– Мало кто теперь их помнит, — бормотал Том, — и никто не знает, что не все они погибли и не все пропали. Сыновья владык забытых и князей потомки — странствуют они по свету, по горам и весям, терпят горе и лишенья, одиночество и холод, охраняя от напасти слабых и беспечных…

Хоббиты ничего не поняли, но их мысленному взору внезапно представилось видение: перед ними раскинулись бесконечные мглистые равнины минувшего, а по равнинам этим шагали высокие и суровые мужи со сверкающими мечами. Они прошли — и появился еще один, последний, со звездой на челе. Но видение поблекло, и перед глазами опять засияло солнце. Пора было снова пускаться в путь. Хоббиты собрались, увязали котомки и навьючили лошадок, а новые мечи прикрепили к кожаным поясам, под куртки. С оружием хоббиты чувствовали себя неловко и втихомолку дивились — неужели пригодится? Им еще ни разу не приходило в голову, что среди множества приключений, которые сулило им бегство из Заселья, могут быть и настоящие сражения!

Наконец компания тронулась в путь. С холма хоббиты спустились, ведя пони в поводу, затем сели верхом, и пони резво потрусили вперед. Оглянувшись, приятели бросили последний взгляд на древнюю усыпальницу, зеленевшую на вершине кургана, и в глаза им, словно желтое пламя, сверкнул вонзившийся в груду сокровищ солнечный луч. Но вскоре пони свернули за следующий холм, и блеск золота на вершине кургана скрылся из виду.

Фродо вертел головой во все стороны, но вчерашних каменных столбов, похожих на ворота, так и не увидел. Вскоре ложбина привела всадников к виденному ими давеча проходу между двумя холмами, и впереди открылась широкая покатая равнина. Путь получился веселым — разве с Томом Бомбадилом соскучишься? Блинчик частенько обгонял хоббичьих пони: несмотря на толщину, семенил он довольно резво. Ну а Том без конца напевал, только вот песни его все были на каком–то непонятном языке — наверное, самом древнем языке на свете, только и умевшем что дивиться да восторгаться[136].

Теперь они держали путь прямо, никуда не сворачивая. Вскоре стало ясно, что расстояние до придорожной аллеи гораздо больше, чем казалось поначалу. Даже если бы накануне не было тумана, хоббиты ни за что не доехали бы до Тракта засветло, — слишком долго они спали после обеда! Темная линия, которую они приняли тогда за деревья, оказалась всего лишь длинной полосой кустарников, тянувшейся по краю глубокого рва. За рвом поднимался крутой вал. Том объяснил, что когда–то вал этот проходил по границе королевства, но очень уж давно это было! Тут он, казалось, вспомнил что–то печальное и больше говорить не захотел.

Они спустились в ров, вскарабкались на противоположный склон, отыскали проход в земляном валу — и Том повернул прямо на север: к этому времени они успели изрядно уклониться влево.

Долина была открытая, ровная, ехать можно было быстро, но солнце уже опускалось, когда впереди замаячил ряд высоких деревьев и друзьям стало ясно, что, после всех треволнений, они все–таки добрались до Тракта. Последние полверсты хоббиты на радостях проскакали галопом и остановились, только когда путь пересекли удлинившиеся тени придорожных деревьев–исполинов, стоявших на краю пологой насыпи. Дорога, тусклая в надвигающихся сумерках, убегала вперед и видна была как на ладони: привольно петляя и изгибаясь, она все–таки держала курс точно на северо–восток, постепенно спускаясь в обширную низину. В колеях и многочисленных рытвинах темнела вода. Кое–где поблескивали лужи, оставшиеся от недавнего ливня.

Сойдя вниз, к дороге, хоббиты на всякий случай огляделись. Никого.

– Ну вот, мы и добрались! — с облегчением вздохнул Фродо. — Из–за моего предложения срезать дорогу мы потеряли не меньше двух суток. Ничего себе срезали! Но может быть, это и к лучшему. Кажется, мы их все–таки сбили со следа!

Все разом обернулись и поглядели на него. Тень страха перед Черными Всадниками нависла над маленьким отрядом снова. В Старом Лесу хоббиты только и думали, как бы поскорее выбраться на Тракт, и лишь теперь, стоя на Тракте, вспомнили о погоне и о том, что засада может подстерегать где угодно. Все четверо беспокойно оглянулись. Солнце уже садилось. Бурая дорога позади была совершенно безлюдна.

– Думаешь… думаешь, мы уже сегодня… уже сегодня можем с ними встретиться? — неуверенно подал голос Пиппин.

Ответил Том Бомбадил:

– Нет! Сегодня вам пока нечего бояться. Да и завтра не дрожите: так сдается Тому! Но догадки есть догадки: точно я не знаю. На восток я не ходок, не мои там земли. Что там делается — Том издали не видит. Всадники из черных стран неподвластны Тому: это слишком далеко от его владений!

И все–таки хоббитам от всей души хотелось, чтобы Том поехал с ними. Если кто–нибудь на свете мог приструнить Черных Всадников, то это, конечно, был Том Бомбадил, и больше никто! Еще немного — и хоббиты затеряются в чужих, неведомых землях, о которых в Заселье ходили самые туманные и обрывочные легенды. В сумерках сильнее томит тоска по дому, и хоббиты почувствовали себя одинокими. Вспомнилось Заселье, и сердце заныло еще сильнее. Они стояли молча, оттягивая расставание, и не сразу услышали, что Том уже прощается с ними, наказывая не падать духом и ехать до самой темноты, не останавливаясь.

– Том даст совет, а там — дело за удачей. Через шесть с немногим верст — Бри–гора, под нею — окнами на запад — Бри, малое селение. Слышали, небось, про Бри? Знаете такое? Есть там старая корчма — «Пляшущий Пони». А содержит ее Пивовар Подсолнух[137]. Он достойный человек. Там и заночуйте. А с утра, не медля, прочь! Да глядите в оба! И не смейте унывать! В путь — и будь что будет!

Хоббиты взмолились — не согласится ли Бомбадил проехаться с ними хотя бы до брийской корчмы и выпить на прощанье кружечку пивка? Но Том только рассмеялся и покачал головой:

Всё! Я дальше ни ногой — там чужие земли.

Златовика Тома ждет. Том пошел обратно!

Он повернулся, подбросил шляпу, поймал, вскочил на спину Блинчику — и, распевая что–то, поскакал назад, в сумерки.

Хоббиты взобрались на насыпь и смотрели ему вслед, пока он не скрылся из виду.

– Да, жалко, что господин Бомбадил не захотел с нами ехать, — высказал общее мнение Сэм. — Вот с кем порядок, и без дураков! Хоть сколько езди по белу свету, другого такого славного и странного ни за что не встретишь. Слушайте, а я уже загорелся посмотреть — что это за «Пляшущий Пони» такой? Небось что–нибудь вроде нашего «Зеленого Дракона»! Что там вообще за народ живет, в этом Бри?

– Ну, во–первых, хоббиты, — ответил Мерри. — Правда, и Большие тоже. Но по–моему, там почти как дома. У «Пони» добрая слава. Наши там иногда бывают.

– Может быть, там молочные реки и кисельные берега, но это все равно уже не Заселье, — сурово напомнил Фродо. — Не надо, пожалуйста, чувствовать себя там «как дома»! Усвоили? И запомните — все запомните! — что имени Бэггинс произносить нельзя. Если придется представиться, то я — Под–хол–минс.

Усевшись на пони, они молча поехали навстречу вечеру. Пока лошадки трусили вверх–вниз по горкам, спустилась темнота — и наконец вдали замерцали огоньки. Загораживая путь, поднялась впереди Брийская Гора — темный горб, заслонивший небо, полное туманных звезд. Под западным склоном горы приютилась большая деревня. Туда путники и поспешили, мечтая только об одном — вытянуть ноги к огню, и чтобы между ними и ночью поскорее встала крепкая, надежная дверь.

Бри считался главным поселком Брийской Округи — маленького обжитого пятачка, затерявшегося среди безлюдных пустошей[138]. Кроме Бри, в Округе насчитывалось еще три селения: Бут — по ту сторону горы, Комб — в глубокой долине, дальше к востоку, и Арчет[139] — на опушке Четского Леса. Брийскую Гору и деревни опоясывала узкая полоса полей и лесов, исправно соблюдаемых местными жителями в чистоте и порядке.

Брийцы, как правило, были русоволосы, широкоплечи, невысоки ростом, любили повеселиться и ценили независимость — Брийская Округа жила сама по себе и никого над собой не признавала. Как ни странно, брийцы привечали у себя хоббитов, гномов, эльфов и прочих обитателей Средьземелья охотнее, чем это обычно водится у Больших, и со многими из них были на короткой ноге. Местные легенды рассказывали, что жили здесь эти люди искони и произошли от первых появившихся в этих западных землях человеческих племен. Мало кому удалось пережить бури Старшей Эпохи, но, когда из–за Моря в Средьземелье снова пришли Короли[140], брийцев они застали на прежнем месте, и за минувшие с тех пор годы уклад брийской жизни ничуть не изменился, хотя Королей уже не было и память о них давно выветрилась и поросла быльем.

В те дни брийцы были единственными из людей, кто обитал так далеко на западе, и единственными людьми лиг на сто в округе от Заселья, за исключением таинственных скитальцев, которых можно было иногда встретить в пустынных землях за Бри. Брийцы называли их Следопытами, но кто они и откуда, никто ведать не ведал. Странники эти ростом превосходили брийцев, волосы у них были темнее, и среди местных жителей считалось, что Следопыты видят и слышат лучше обычных людей, а в придачу понимают языки зверей и птиц. Следопыты странствовали, где хотели, — то на юге, то на востоке, доходя иногда до самых Туманных Гор; но теперь их стало меньше, и видели их уже не так часто. Появляясь в Бри, они приносили вести о том, что происходит в дальних странах, рассказывали странные забытые легенды, послушать которые находилось немало охотников; и все же брийцы на всякий случай старались не сходиться с ними особенно близко.

Кроме людей, в Брийской Округе жило немало хоббитов. Брийские хоббиты утверждали, что Бри — древнейшее из всех хоббичьих поселений: мы, дескать, жили здесь, еще когда за Брендивин и нога хоббичья не ступала, а Заселье еще и не думало заселяться. Главным хоббичьим гнездом в Округе считался Бут, но и самим Бри хоббиты не брезговали. Особенно много норок чернело на склоне Горы, над крышами человеческих домов. Большие и Крохи — так называли они друг друга — жили в мире и дружбе, каждый занимался своим делом, но и те и другие считали себя коренными брийцами. Нигде больше не встретить было такого своеобразного (но и на редкость плодотворного) соседства.

Брийцы — как Большие так и Крохи, — путешествовали мало. В основном их занимали дела близлежащих деревенек Округи. Правда, брийские хоббиты иногда еще добирались до Бэкланда, а иногда аж до Восточного Предела, но засельские хоббиты ездить в Бри к тому времени почти перестали, хотя до границ этой маленькой страны от Брендивинского Моста езды было всего день. Правда, иногда какой–нибудь бэкландец или охочий до приключений Тукк устраивал на один–два денька небольшую вылазку в здешнюю корчму, но и от этого брийцы начинали уже отвыкать. Настоящие же засельские хоббиты всех, кто жил за пределами их земель, включая брийцев, считали чужаками и не питали к ним никакого интереса, раз и навсегда объявив их невежами и деревенскими увальнями. Между прочим, «чужаков» на западе Средьземелья водилось в те дни гораздо больше, чем думали засельчане. Некоторые из заезжих путешественников, правда, были обыкновенными бродягами — такой зароется в любой склон и снимется оттуда, как только приспичит. Но в Бри обосновались исключительно хоббиты добропорядочные и процветающие. Невеж среди них было не больше, чем среди их дальних засельских родственников. К тому же брийские Крохи еще не забыли о временах, когда сношения между этими двумя областями были куда оживленнее. Поговаривали, между прочим, что в жилах Брендибэков течет изрядная доля брийской крови.

Бри насчитывал до сотни каменных домов, где жили по преимуществу Большие. В основном дома эти лепились к склону горы — окнами к западу, то есть лицом к дороге. С другой стороны дороги деревню большим полукружьем огораживал, начинаясь от склона и снова к нему возвращаясь, довольно глубокий ров. По внутренней стороне рва шла живая изгородь, густая и высокая. Дорога перебегала ров по нарочно устроенной насыпи и на уровне изгороди упиралась в большие ворота. На противоположной оконечности деревни точно такие же ворота преграждали выход. С наступлением ночи и те и другие ворота накрепко запирались. В промежутке между низкими двойными створками умещалась маленькая будочка, где сидел привратник.

Войдя в ворота и следуя дальше по Тракту, огибавшему гору, путник выходил к большой корчме. Корчму эту построили еще в давние времена, когда движение на дорогах было куда оживленнее. В старину Бри стоял на перекрестке двух путей: когда–то Восточный Тракт, выходя за ров с восточной стороны селения, встречался с другой почтенного возраста дорогой, по которой раньше тянулся сплошной поток путешественников — и людей, и много кого еще. В Восточном Пределе до сих пор сохранились присловья «загнуть по–брийски» и «больше ври о том, что в Бри!». Происходили оба эти выражения из давних времен, когда в корчме можно было услышать любые новости — с севера, юга, востока, словом, откуда ни пожелаешь. Засельские хоббиты нарочно ездили в Бри послушать, что творится в мире. Но северные страны давно опустели, и теперь Северным Трактом уже никто не пользовался; постепенно он так зарос травой, что брийцы стали называть его Зеленым.

Ну, а брийская корчма осталась на прежнем месте, и корчмарь по–прежнему считался среди брийцев важной особой. Дом его служил местом встреч для всех праздных гуляк из четырех деревень Округи. Любители почесать языком и узнать последние новости, с пылу да с жару, валили в корчму валом. Здесь находили приют и Следопыты, и другие странники — например, гномы, до сих пор частенько пользовавшиеся Восточным Трактом по пути в горы и обратно.

В ночной темноте, под сияющими ясными звездами, Фродо и его спутники миновали наконец Зеленое Перепутье и оказались у окраины поселка. Западные ворота они нашли запертыми, но в будке сидел привратник из Больших. Он вскочил, поднял фонарь и с удивлением воззрился на пришельцев поверх ворот.

– Чего вам тут надо и откуда вы? — проворчал он неприветливо.

– Мы едем в здешнюю корчму, — ответил Фродо. — Нам надо где–то заночевать по пути на восток.

– Хоббиты! Четверо хоббитов! Но что самое, понимаешь, странное — хоббиты–то засельские, по говору видно! — пробормотал привратник себе под нос, словно позабыв о Фродо с друзьями.

Наконец, подозрительно оглядев путников, он не торопясь отпер ворота и дал друзьям проехать.

– Засельского хоббита на Тракте редко встретишь, особенно, понимаешь, ночью, — сказал он, когда они приостановились у его будки. — Простите, что сую нос не в свое дело, но что вам понадобилось на востоке от Бри?! И вообще, как ваши имена, позвольте узнать?

– Что нам понадобилось на востоке и как нас зовут — это и вправду не ваше дело, и вряд ли стоит здесь об этом толковать,– отрезал Фродо. Голос привратника ему сразу не понравился, да и выражение лица насторожило.

– Ну, нет так нет, — согласился привратник. — Но я должен знать, кто тут ездит по ночам, понимаешь. Такая у меня работа.

– Допустим, мы хоббиты из Бэкланда, — вмешался Мерри. — Нам, видите ли, вздумалось прогуляться и навестить вашу корчму. Моя, например, фамилия — Брендибэк. Годится? Вообще–то мне говорили, что брийцы народ гостеприимный!

– Ну, будет, ладно, ладно, — отступился привратник. — Обиделись, понимаешь! Не серчайте на старика. Но учтите, к вам еще пристанут с расспросами, это я вам точно говорю. Просто старый привратник Харри первый оказался у вас на пути, вот вы на него и взъелись. А народ по дорогам, понимаешь, нынче всякий шляется. Если вы направляетесь к «Пони», скоро сами убедитесь. Гостей у нас нынче хоть отбавляй.

Он пожелал пришельцам доброй ночи, и хоббиты поспешили откланяться: в свете фонаря Фродо показалось, что привратник смотрит на них как–то чересчур уж пристально. Поэтому Фродо испытал облегчение, когда за спиной лязгнул засов. Странно — почему четверка хоббитов вызвала у старика такое подозрение? Можно было подумать, кто–то уже справлялся насчет компании странствующих хоббитов. Не Гэндальф ли? Может, пока они пробирались через Лес и Курганы, он обогнал их и побывал в Бри? Было, однако, в тоне и глазах привратника что–то такое, отчего Фродо невольно поежился.

Привратник посмотрел вслед хоббитам — и повернулся к своей будке. В то же мгновение через ворота быстро перемахнула темная фигура — и растаяла во мраке деревенской улицы.

Хоббиты поднялись по склону пологой Брийской Горы, оставили позади несколько особняком стоявших домов и оказались у дверей корчмы. Домá в Бри показались им, честно говоря, великоватыми и довольно странными с виду. Когда Сэм, задрав голову, поглядел на корчму с ее тремя этажами и множеством окон, сердце у него ушло в пятки. Он всегда мечтал победить великана ростом с дерево или встретить какое–нибудь ужасное чудище, но пока что ему с лихвой хватило и этого зрелища — особенно на ночь глядя, когда после целого дня пути едва на ногах стоишь! Он живо представил себе оседланных черных лошадей во дворе корчмы и Черных Всадников, высматривающих Фродо из темных окон третьего этажа.

– Мы ведь не собираемся тут оставаться на ночь, а, хозяин? — встревоженно шепнул он. — Если в этих краях есть хоббиты, то, может, лучше к ним попроситься? Авось пустят! По крайней мере, переночуем как дома…

– А чем тебе корчма не угодила? — недоуменно спросил Фродо. — Даже Том Бомбадил, помнится, хвалил ее. Я уверен, что тут совершенно как дома!

Надо сказать, что, по мнению местных жителей, корчма и снаружи выглядела вполне уютно. Фасад выходил на дорогу, а два крыла поднимались на склон горы, так что последние окна второго этажа приходились как раз вровень с землей. За широкой аркой виднелся внутренний двор, а слева, под воротами, темнела дверь, к которой вело несколько широких, низких ступеней. Дверь была открыта; оттуда лился свет. Над аркой горел фонарь, а под фонарем покачивалась вывеска с изображением вставшего на дыбы толстенького белого пони. Над дверью красовались белые буквы: «Пляшущий Пони, заведение Пивовара Подсолнуха». Во многих окнах первого этажа из–за плотных занавесок пробивался свет.

Пока хоббиты медлили в полумраке у дверей, внутри кто–то затянул веселую песню, и ее тут же громко подхватил дружный хор. Хоббиты с минуту послушали и, приободрившись, уверенно спешились. Песня кончилась. Раздался взрыв смеха и аплодисменты.

Друзья завели пони под арку и, оставив лошадок на внутреннем дворе, взобрались по ступенькам. Фродо шагнул вперед — и чуть не столкнулся с низеньким, лысым, краснолицым толстяком в белом переднике. Толстяк несся из одной двери в другую, балансируя подносом, уставленным налитыми до краев пивными кружками.

– Нельзя ли… — начал Фродо.

– Одну минутку, если у вас не пожар! — крикнул толстяк через плечо, исчезая в гомоне и клубах дыма.

Спустя мгновение он уже стоял на пороге, вытирая руки о передник.

– Добрый вечер, маленький господин! — произнес он, кланяясь.– Чего изволите?

– Ночлег на четверых и стойла для пяти пони, если можно. Это вы — господин Подсолнух?

– Он самый! А зовут — Пивовар. Пивовар Подсолнух, к вашим услугам! Вы ведь, наверное, из Заселья? А! — Он хлопнул себя по лбу, явно пытаясь что–то припомнить. — Хоббиты! — воскликнул он. — О чем же это мне напоминает? А? Извините, могу ли я спросить, как вас звать–величать?

– Господин Тукк, господин Брендибэк, — представил друзей Фродо. — Сэм Гэмги. А меня лично зовут Подхолминс.

– Ну вот, пожалуйста, — расстроился господин Подсолнух, щелкая пальцами. — Опять запамятовал. Но ничего, я обязательно вспомню, надо только сесть и спокойно подумать. Тут, понимаете ли, просто с ног валишься! Но о вас я позабочусь, ничего не упущу, будьте покойны. У нас нынче не каждый день гостят засельские путешественники, и мне зазорно не принять вас по первому разряду, как полагается. Правда, гостиница сегодня набита до отказу. Давненько такого не было! В Бри или засуха, или уж сразу ливень, а чтобы грибной дождик, такого не дождешься! Это наше присловье, чтоб вы знали. Эй! Ноб! Ты где там застрял, улитка шерстолапая? Но–об!

– Я мигом, хозяин!

Из боковой двери выскочил жизнерадостный молодой хоббит. Увидев гостей, он замер и уставился на них с самым неподдельным интересом.

– Давай сюда Боба! И где его только носит?! — рявкнул корчмарь. — Не знаешь?! Так поищи! Одна нога здесь, другая там! За вами присматривать и шести глаз не хватит. Скажешь ему, что во дворе пять пони, пускай займется!

Ноб подмигнул, ухмыльнулся — и был таков.

– Уф! Ну вот. Что же я все–таки хотел вам сказать? — Господин Подсолнух снова потер лоб. — То одно, то другое — всего не упомнишь. Так иной раз забегаешься — голова кругом! Вот, например, вчера вечером к нам завалилась целая компания, причем пришли они по Зеленому Тракту, что само по себе уже подозрительно. Сегодня вечером явились гномы — идут на запад. А теперь вот вы. Были б вы люди — не знал бы, что и делать. Хорошо, у нас припасена парочка комнат, ну, там, в северном крыле — его строили нарочно для хоббитов. На первом этаже, как ваш брат любит. Там круглые окошки и все такое. Надеюсь, вам будет уютно! Ну, а насчет ужина даже и не спрашиваю. Это сию минуту! Сюда! Прошу!

Он провел их по коридору и распахнул дверь.

– Славная гостиная, правда? Буду рад, если понравится. А теперь простите. Страшно занят! Поверите ли, минутки свободной нет, поболтать — и то некогда: все бегом! Едва справляюсь. А худеть — не худею! Прямо наказание какое–то! Словом, попозже я к вам загляну всенепременнейше. А нужно будет что–нибудь — пожалуйста: вот колокольчик. Ноб тут же примчится, вы и глазом моргнуть не успеете. А если не примчится, звоните сильнее и кричите что есть мочи!

Наконец хозяин скрылся, и хоббиты перевели дух. Похоже, Подсолнух, дай ему волю, говорил бы день и ночь напролет без остановки. Комнатка оказалась маленькой и уютной. В камине пылал яркий огонь, перед камином стояли низкие, удобные кресла. Посередине — круглый стол, на столе — белая скатерть, на скатерти — большой колокольчик. Но хоббит Ноб, коридорный, примчался задолго до того, как гостям пришло в голову позвонить. Он принес свечи и заставленный тарелками поднос.

– Что будем пить, господа хорошие? — поинтересовался он. — А может, спальни вам показать, пока ужин едет?

Когда Ноб и господин Подсолнух явились снова, хоббиты успели умыться и до половины осушить вместительные кружки с пивом. Стол был накрыт в мгновение ока. Хоббитам подали горячий суп, холодное мясо, ежевичный пирог, свежевыпеченный хлеб, большой брусок масла и полголовы отличного зрелого сыра — простая, добрая еда, какой потчевали бы их и в Заселье, так что Сэм отбросил последние сомнения насчет брийской корчмы (кстати, превосходное пиво уже успело к тому времени изрядно эти сомнения поколебать).

Корчмарь с минутку побыл при гостях, а затем попросил дозволения откланяться.

– Не знаю, право, пожелаете вы присоединиться к компании, когда откушаете, или нет, — сказал он напоследок, помедлив в дверях. — Может, сразу почивать пойдете? Но ежели у вас есть настроение зайти в общую залу, все будут вам очень рады. Чужаков — то есть, прошу меня простить, гостей из Заселья — мы у себя редко видим, так что неплохо бы послушать, что творится в мире. А может, расскажете что или споете? Словом, сами решайте. А понадобится что–нибудь — не забудьте про колокольчик!

Хоббиты приступили к ужину. Три четверти часа бесперерывного жевания — и никаких лишних разговоров: делу время, потехе час! Под конец они так отдохнули и успокоились, что Фродо, Пиппин и Сэм порешили пойти в общую залу и присоединиться к компании. Мерри отговорился — дескать, в зале наверняка духотища.

– Я лучше посижу тихонько у камина, а потом, может быть, выйду подышать. А вы там смотрите не балуйте! По–моему, кое–кто бежит от погони и путешествует инкогнито. Словом, не забудьте, что тут проходит столбовая дорога. И до Заселья рукой подать!

– Ну, будет, будет, — отмахнулся Пиппин. — За собой смотри! Не заблудись! И учти, что в четырех стенах все–таки безопаснее!

Компания завсегдатаев «Пляшущего Пони» пировала в большой гостиной зале. Народу туда набилось видимо–невидимо. Когда глаза Фродо привыкли к полумраку, он увидел, что сборище довольно разношерстное. В зале только и было огня что пылающие в камине большие поленья. Три фонаря, подвешенные к балкам, в счет не шли: свету в них было чуть, да и тот мерк в дыму, таком густом, что хоть топор вешай. Пивовар Подсолнух стоял у огня, беседуя с несколькими гномами и какими–то людьми довольно подозрительного вида. На лавках весело шумела самая пестрая публика: брийцы, местные хоббиты (эти сидели за общим хоббичьим столом и балагурили между собой), несколько гномов и, кажется, кто–то еще — при таком освещении в дальних углах да в тени всех рассмотреть было невозможно.

Когда на пороге появились засельские хоббиты, брийцы разразились громом приветствий. Постояльцы — особенно те, что пришли по Зеленому Тракту, — повернулись и уставились на новоприбывших с любопытством. Хозяин скороговоркой представил гостей обществу и наоборот, так что хоббиты, запомнив, правда, довольно много имен, так и не разобрались, кто есть кто. Складывалось впечатление, что брийские Большие носят в основном «растительные» фамилии (жителям Заселья это казалось непонятным чудачеством): Ситняк, Боярышник, Топчивереск, Бодяк, Дичок, Осина (ну, и Подсолнух, конечно!). Брийские хоббиты во многом поддерживали эту традицию — взять хотя бы многочисленных Полынников. Но большинство довольствовалось немудрящими, принятыми у всех хоббитов прозваниями — Кручч, Барсукк, Длиннонор, Пескарь, Туннелли… Нашлось даже несколько Подхолминсов из Бута. Эти почему–то были убеждены, что все однофамильцы — обязательно родственники, и приняли Фродо в объятия как родного ненаглядного брата, что пропал еще ребенком и вот наконец нашелся!

Брийские хоббиты оказались не только радушны, но и на редкость любопытны, так что Фродо сразу вынужден был дать пространные объяснения по поводу того, чего ради он, собственно говоря, осчастливил Бри своим посещением. Фродо заявил, что интересуется историей и краеведением (тут все с умным видом закивали головами, хотя в брийском диалекте слова «история» и «краеведение» были малоупотребительны). Затем он добавил, что хочет написать книгу (тут все удивились настолько, что замолчали) и что они с друзьями хотели бы набрать побольше сведений о хоббитах, живущих за пределами Заселья, в основном на востоке.

Поднялся невообразимый галдеж. Если бы Фродо и впрямь решил написать книгу и если бы у него был десяток ушей, он за пару минут набрал бы целый короб разных историй, которых ему хватило бы на несколько глав. На случай, если этого окажется мало, местные назвали множество имен, к кому можно было бы обратиться за продолжением: «Возьми вот хоть старину Пивовара да потряси как следует», — советовали они. Но Фродо не выказал охоты записывать сведения не сходя с места, а потому местные хоббиты несколько поостыли и вернулись к расспросам о засельском житье–бытье. Разговорить Фродо оказалось непросто, так что его наконец оставили в покое, и вскоре он обнаружил, что сидит один, в уголочке, довольствуясь ролью наблюдателя и прислушиваясь к разговорам других.

Люди и гномы беседовали больше о дальних странах и пересказывали последние новости. Новости эти, к сожалению, все были одного толка, чему уже никто не удивлялся. Например, на юге собирались тучи, и люди, что пришли по Зеленому Тракту, очевидно, искали, куда бы перебраться, чтобы зажить поспокойнее. Брийцы ахали и охали, но явно не спешили принимать у себя на бессрочный постой такую прорву чужаков. Один из пришлых, препаскудного вида косоглазый верзила, предрек, что скоро на север повалят целые толпы беженцев.

– Если им покажется тесно, они попросят кой–кого подвинуться,– повысив голос, заявил он. — А чем они хуже других? Имеют право!

Местные жители от этого заявления, как показалось Фродо, в особый восторг не пришли.

Хоббиты на все эти толки не обращали особого внимания — их это пока ни с какого боку не затрагивало. Вряд ли Большие позарятся на тесные хоббичьи норки! Местным Полынникам и Круччам куда интереснее было поболтать с чудны́ми засельчанами, тем более что Сэм с Пиппином уже окончательно освоились и травили байку за байкой. Особенно большой успех имела история Пиппина о том, как в норе Городской Управы, что в Мичел Делвинге, обвалилась крыша, и Бургомистра Уилла Белонога, самого толстого хоббита во всем Западном Пределе, засыпало с головой. И хорош же он был, когда выбрался из кучи известки: ну чисто клецка! Некоторые вопросы, правда, смутили Фродо. Например, один из брийских хоббитов (ему приходилось бывать в Заселье) пристал к Фродо как банный лист и все расспрашивал — где да где живут засельские Подхолминсы, кто их самые близкие родичи, и так далее, и так далее.

Внезапно Фродо заметил, что к застольной беседе хоббитов прислушивается, и весьма внимательно, какой–то человек довольно странного вида, в потрепанной одежде; он сидел все время в тени, у самой стенки. Перед незнакомцем стояла высокая пивная кружка, в зубах торчала трубка — длинная, с причудливой резьбой. Сидел он вытянув ноги и выставив на всеобщее обозрение высокие сапоги из мягкой кожи, удобные и отлично сшитые, но изрядно поношенные и сплошь облепленные комьями грязи. На плечах у него был тяжелый выцветший плащ из темно–зеленого сукна, с капюшоном, надвинутым, несмотря на жару, по самые брови, а из тени капюшона поблескивали внимательные, изучающие глаза. Незнакомец не сводил взгляда с новоприбывших хоббитов.

– Кто это такой? — шепотом спросил Фродо у господина Подсолнуха, когда тот оказался поблизости. — По–моему, вы его нам не представили.

– Вон тот? — тоже шепотом уточнил корчмарь, скашивая глаз, но головы не поворачивая. — Уж извините, точно не доложу. Он из этих бродяг, ну, тех, кого мы зовем Следопытами. Почти всегда молчит, но, когда у него настроение, может рассказать историйку–другую, какие редко от кого услышишь. Исчезнет, бывает, на месяц или даже на год, а потом опять заявится и сидит курит. Этой весной, помнится, так и шастал, потом вдруг опять исчез надолго — и вот пожалте! Явился — не запылился! Настоящего его имени я никогда не слышал, но здесь его кличут Бродяга–Шире–Шаг. Очень уж длинные у него ножищи: раз шагнет — и уже за околицей. Торопится вечно куда–то, а куда — молчок. А нам, признаться, куда ни пойди, все едино, как у нас в Бри говорят — это о Следопытах и о Заселье, ох, вы уж простите, ненароком сорвалось! Чуднó, однако, что вы о нем спросили…

Но тут господина Подсолнуха окликнули, требуя еще пива, и он оставил свои последние слова без разъяснения.

Фродо оглянулся и увидел, что Бродяга–Шире–Шаг смотрит на него в упор: наверное, подслушал их разговор с корчмарем и догадался, что речь шла о нем. Жестом и кивком Бродяга пригласил Фродо сесть рядом. Когда Фродо подошел, таинственный постоялец откинул капюшон, обнажив густую, с проседью копну черных волос и открыв бледное, суровое лицо. Серые глаза его пристально глядели на Фродо.

– Меня называют Бродягой, — произнес незнакомец вполголоса. — Рад повстречаться с вами, достойный — м–м–м — господин Подхолминс, кажется, если старый корчмарь не перепутал.

– Не перепутал, — сказал Фродо сухо. Под острым взглядом незнакомца ему сделалось неуютно.

– Так вот, любезный господин Подхолминс, — продолжал Бродяга,– будь я на вашем месте, я приструнил бы своих юных приятелей и запретил им так расходиться. Пиво, огонь в камине, случайные встречи — все это замечательно, но тут, увы, не Заселье. Сюда захаживают весьма странные личности… Хотя не мне, конечно, говорить, — добавил он, перехватив взгляд Фродо и улыбнувшись углом рта. — На днях, кстати, здесь побывали и вовсе необычные гости. — И он посмотрел хоббиту в глаза.

Фродо выдержал взгляд, но промолчал. Бродяга, однако, продолжать не стал. Его внимание привлек Пиппин. Фродо с тревогой услышал, что это посмешище людей и хоббитов, этот желторотый Тукк, окрыленный успехом байки о толстом Бургомистре из Мичел Делвинга, уже вовсю рассказывает о прощальном вечере Бильбо! Беспечный Пиппин препотешно изобразил торжественную речь старого хоббита и уже готовился огорошить слушателей рассказом о невероятном исчезновении юбиляра.

Фродо не на шутку испугался. Местные хоббиты еще куда ни шло, тут ничего особо страшного нет — подумаешь, еще один потешный случай из жизни чудаков засельчан! Но что, если кто–нибудь уже слышал об исчезновении Бильбо (да вот хоть старый Подсолнух, например)? Что, если слухи о скандале дошли до Бри? Тогда всплывет и фамилия Бэггинс, а о Бэггинсе здесь могли на днях справляться.

Фродо заерзал как на иголках, лихорадочно соображая, что бы такое предпринять. Пиппину явно льстило общее внимание, и он начисто позабыл о грозящей им всем опасности. Фродо похолодел от внезапной мысли: чего доброго, этот мальчишка совсем потеряет голову и помянет Кольцо! Тогда конец всему!

– Скорее! Сделай что–нибудь! — шепнул Бродяга.

Фродо вскочил со стула, одним прыжком взлетел на общий стол и включился в беседу. Слушатели на миг позабыли о Пиппине, и часть из них повернулась к Фродо, хохоча и приветствуя его громкими хлопками, — видимо, они решили, что господин Подхолминс наконец–то «принял свое».

Фродо вдруг почувствовал себя крайне глупо и заметил, что тянется к карману (у него была привычка каждый раз, произнося какую–нибудь речь, теребить в кармане случайную вещицу). Пальцы нащупали Кольцо и цепочку. Фродо с трудом подавил желание, сунув палец в Кольцо, выпутаться из дурацкого положения. Как ни странно, одновременно ему показалось, что желание ему внушил кто–то или что–то извне, из зала. Но он решительно отверг искушение и крепко сжал Кольцо в кулаке, словно для пущей уверенности, что оно не сбежит и не наделает бед… Кольцо, однако, лежало смирно, хотя и выручать Фродо тоже не торопилось. Наконец, собравшись с духом, Фродо выдавил из себя несколько слов, «чтобы соблюсти приличия» (как сказали бы в Заселье):

– Мы, все четверо, польщены вашим вниманием и благодарны за гостеприимство, и я питаю скромную надежду на то, что этот краткий визит поможет обновить старинные дружеские связи между Бри и Засельем!

Он запнулся в поисках нужного слова и кашлянул. Главное, однако, свершилось — теперь он был в центре внимания!

– Песню! — потребовал кто–то из хоббитов.

– Песню! Песню! — подхватили остальные. — Спой–ка нам что–нибудь новенькое!

Фродо на миг растерялся, раскрыл рот — и с отчаяния затянул нелепую песенку, которую обожал в свое время Бильбо (и которой, добавим, гордился — ведь слова он сочинил сам!). Песенка была про корчму — потому, наверное, она и пришла Фродо на ум. Приводим ее целиком, так как в наше время из нее поют один–два куплета, не больше, — остальное позабылось.

Фродо, Пиппин и Сэм вернулись к себе в гостиную. Света в комнате не было. Мерри все еще где–то разгуливал; дрова в камине еле тлели. Только как следует раздув угли и подкинув в огонь хвороста, хоббиты обнаружили, что Бродяга зашел в комнату вместе с ними. Сидит себе спокойненько в кресле у двери и хоть бы что!

– Здрасте! — оторопел Пиппин. — Ты кто такой и что тебе тут надо?!

– Меня называют Бродягой, — ответил гость. — Допускаю, что ваш друг забывчив, но он обещал мне разговор с глазу на глаз.

– А, ты обещал, что скажешь мне что–то важное, — вспомнил Фродо. — Так что же ты хотел сообщить?

– Мне действительно есть что сказать, — неторопливо ответил Бродяга. — Но разумеется, не за спасибо.

– То есть? — вскинулся Фродо.

– Не волнуйся! Все очень просто: я рассказываю вам то, что знаю, и даю добрый совет — но взамен прошу вознаграждение.

– Какое же, смею спросить? — язвительно перебил Фродо. Надо же было так влипнуть! Вымогателя подцепил! Фродо с неприятным чувством подумал, что взял с собой не так уж много денег. Проходимец, наверное, потребует больше, чем вмещает кошелек, но Фродо и малого не мог уделить.

– Куш невелик, так что ты ничуть не обеднеешь. — Бродяга медленно улыбнулся, словно читая его мысли. — Просто дальше мы пойдем вместе, пока я сам не пожелаю с вами расстаться.

– Да что ты говоришь! — воскликнул Фродо, удивившись, но отнюдь не чувствуя облегчения — скорее наоборот. — Если бы я даже и нуждался в лишнем спутнике, я все равно никого не взял бы, пока не узнал, кто он такой и чем промышляет!

– Отлично! — воскликнул Бродяга, закидывая ногу на ногу и усаживаясь поудобнее. — Наконец–то ты приходишь в себя! Это к лучшему. До сих пор ты считал ворон. Ну что ж! Тем не менее я рискну и расскажу тебе то, что знаю, — а ты смотри сам. Может, все–таки расщедришься? Когда дослушаешь до конца, не исключено, что ты сам с радостью отдашь мне то, что мне причитается.

– Слушаю, — сказал Фродо. — Выкладывай. Что ты там для меня припас? Что тебе известно?

– Мне известно много… много страшного, — сразу посуровев, ответил Бродяга. — Что же касается тебя…

Он встал, подошел к двери и, быстро распахнув ее, выглянул. Убедившись, что никого нет, он бесшумно прикрыл дверь и снова сел.

– Слух у меня хороший, — заметил он, понизив голос. — Исчезать бесследно я не умею, но мне приходилось охотиться на самых диких и самых чутких тварей, и, как правило, остаться незамеченным мне нетрудно. Итак, сегодня вечером я прятался у Тракта к западу от Бри и видел, как со стороны Курганов на дорогу выехало четверо хоббитов. Не буду пересказывать всего, что они говорили старому Бомбадилу и друг другу, но одна фраза меня особенно заинтересовала: «Запомните — все запомните! — что имени Бэггинс произносить нельзя. Если придется представиться, то я — Под–хол–минс». Любопытство мое было подогрето до такой степени, что я последовал за ними в Бри. Мне удалось проскользнуть в ворота вслед за ними. У господина Бэггинса, наверное, есть веские причины не называть своего настоящего имени, но тем более я советовал бы ему и его друзьям поостеречься.

– Право, не знаю, зачем брийцам мое имя, — сердито перебил Фродо, — и не понимаю, почему оно вызывает у тебя такой жгучий интерес. Господин Бродяга, наверное, имеет веские причины подглядывать и подслушивать, но в таком случае я тем более советовал бы ему изложить эти причины!

– Хороший ответ! — рассмеялся Бродяга. — А причины у меня простые. Дело в том, что я давно ищу хоббита по имени Фродо Бэггинс. Он мне нужен, и как можно скорее. Мне стало известно, что он везет из Заселья нечто… ну, скажем, нечто секретное, непосредственно касающееся меня и моих друзей. Постой, не спеши! — воскликнул он, увидев, что Фродо поднялся с кресла; вскочил и Сэм, грозно сдвинув брови. — Я сохраню вашу тайну лучше, чем вы сами. Будьте осторожны! — Он наклонился и, глядя прямо на них, добавил, понизив голос до еле слышного шепота: — Следите за каждой тенью! Черные Всадники уже посетили Бри. Мне сказали, что в понедельник по Зеленому Тракту сюда явился первый — с севера, а позже — с юга — подъехал и второй.

Наступило молчание. Наконец Фродо повернулся к Пиппину и Сэму:

– Можно было и самим догадаться. Помните, как смотрел на нас привратник? И корчмарь тоже ведет себя так, словно что–то слышал. Почему он заставил нас присоединиться к общей компании? А мы–то, мы–то хороши: нет, чтобы сидеть тут тише воды, ниже травы и молчать в тряпочку!

– Да уж, остаться здесь было бы умнее, — согласился Бродяга.– Я хотел остановить вас, но корчмарь меня сюда не допустил и наотрез отказался даже передать записку.

– Ты думаешь, он…

– Нет, нет, старина Подсолнух ни в чем не замешан. Просто он терпеть не может таинственных бродяг без роду и племени, вроде меня.

Фродо посмотрел на него озадаченно.

– Выгляжу я, конечно, злодеем, — усмехнулся Бродяга, скривив рот и странно блеснув глазами. — Но надеюсь, вскоре мы узнаем друг друга получше. А когда это случится, ты объяснишь мне, что за муха тебя укусила сегодня вечером. Сплясал, ничего не скажешь!

– Это вышло нечаянно! — перебил Фродо.

– Надо же, — покачал головой Бродяга. — Нечаянно! Вы только подумайте! А ты знаешь, под какой удар тебя поставила эта нечаянность?

– Я и был под ударом, так что мне все едино, — пожал плечами Фродо. — Что ж я, не знал, по–твоему, что за мной гонятся эти всадники? Но теперь–то они, кажется, со мной разминулись и поехали дальше…

– На это нечего и рассчитывать! — оборвал его Бродяга. — Они еще вернутся. Причем будет их гораздо больше. Ведь на самом деле их больше! Я знаю точное число. Я знаю, кто они такие. — Он остановился на секунду, и взгляд его стал холоден и жесток. — В Бри есть люди, которым нельзя доверять. Взять хотя бы Билла Осину. О нем идет дурная слава, и в доме у него вечно на постое всякие проходимцы. Ты должен был обратить на него внимание: такой смуглый, с вечной ухмылочкой. Он весь вечер шушукался с одним из пришлых южан. После твоей «нечаянности» они оба заспешили, собрались и ушли. Далеко не все эти южане прибыли сюда с добром, а что до Осины — то за деньги он продаст что угодно, кого угодно и кому угодно. Но надо учесть, что подчас он не прочь напакостить и так, задаром, для забавы.

– Но что именно он хочет продать и каким боком его касается моя оплошность? — сделав большие глаза, спросил Фродо, все еще прикидываясь, что не понимает намеков Бродяги.

– Не что, а кого, — ответил Бродяга. — А продаст он тебя, тут сомнений никаких нет. Рассказ о твоем «представлении» кое–кого весьма заинтересует. Разумеется, нужда дознаваться твоего настоящего имени сразу отпала. Я не очень удивлюсь, если твои враги услышат о тебе еще до рассвета. Тебе этого мало? Поступай, как считаешь нужным, — можешь брать меня в провожатые, можешь отказаться. Но учти, я все земли от Заселья до самых Туманных Гор знаю как свои пять пальцев — за долгие годы скитаний я исходил их вдоль и поперек. Я старше, чем кажется на первый взгляд, и мог бы тебе пригодиться. После сегодняшнего «случая» проезжие дороги тебе заказаны: Всадники будут следить за ними днем и ночью. Из Бри ты, возможно, уедешь, тебе дадут даже немного прогуляться, пока светит солнышко, но далеко ты не уйдешь. Они настигнут тебя среди пустошей, во тьме, где помощи ждать неоткуда. Или ты хочешь попасть им в руки? Они воистину страшны!

Хоббиты подняли на Бродягу глаза и с изумлением заметили, что лицо его напряглось, словно от затаенной боли, а руки крепко сжимают подлокотники кресла. В комнате стало очень тихо. Даже огонь в камине, казалось, пригас. Бродяга сидел без движения и глядел вдаль невидящими глазами, словно блуждая по дорогам давно минувших дней или прислушиваясь к звукам далекой ночи.

– Да, так вот! — воскликнул он спустя несколько секунд, проводя рукой по лбу. — Допустим, стало быть, что я знаю о твоих преследователях куда больше твоего. Я вижу, ты страшишься их, но еще не так, как следовало бы. Завтра тебе надо будет от них спасаться — а как? Бродяга проведет тебя тайными тропами, куда редко ступает чья–либо нога. Только возьмешь ли ты его с собой?

Наступило тягостное молчание. Фродо не отвечал: он мучился сомнениями и страхом. Сэм все больше хмурился, все чаще поглядывал на своего хозяина — и наконец не выдержал:

– С вашего позволения, господин Фродо, я ответил бы — нет и еще раз нет! Этот Бродяга говорит, что, мол, держите ухо востро. Тут я согласен. Вот с него прямо и начнем! Он явился из Дикоземья, а я о тамошних ничего, кроме худого, не слышал. Потом, что–то он очень уж много знает, даже, на мой взгляд, чересчур много. Но я все равно не понимаю, почему мы должны брать его с собой и по собственному почину идти за ним куда–то в глушь, где, как он сам говорит, помощи ждать неоткуда, зови не зови!

Пиппин заерзал на месте, ему было явно не по себе. Бродяга ничего не ответил Сэму, повернулся к Фродо и пристально на него посмотрел. Фродо отвел взгляд.

– Нет, я не согласен с Сэмом, — сказал он медленно. — Мне кажется, ты не такой, каким представляешься с виду. Поначалу выговор у тебя был брийский, но потом изменился… И все же кое в чем Сэм прав. Почему ты призываешь нас к осторожности, а сам предлагаешь довериться первому встречному? Зачем этот маскарад? Кто ты? Что тебе известно о… ну, о деле, которое меня сюда привело, и откуда тебе это известно?

– Урок усвоен, — хмуро усмехнулся Бродяга. — Но осторожность — одно, а нерешительность — уже другое. В одиночку ты никогда не доберешься до Ривенделла, и у тебя нет другого выхода, кроме как довериться мне. На пару вопросов я отвечу, если, конечно, это тебе поможет. Только вот не знаю, что тебе в моих ответах, если ты мне не веришь? Впрочем…

Тут в дверь постучали. В дверях возник господин Подсолнух со свечами, а за ним — Ноб с дымящимися кувшинами. Бродяга отступил в тень.

– Пришел вот спокойной ночи вам пожелать, — сказал корчмарь, ставя на стол свечи. — Ноб! Воду отнеси в спальни!

Он затворил дверь и вернулся в комнату.

– Дело, значит, такое, — начал он, запинаясь и с довольно озабоченным видом. — Если выйдут какие неприятности, то простите великодушно. Но вы и сами знаете, как это бывает — одно, другое, а я человек занятой. Тут, как говорится, всю память отшибет. Но может, еще не поздно. Понимаете, меня просили не прозевать, если вдруг поедут хоббиты из Заселья, а особенно спрашивали про одного, по фамилии Бэггинс…

– А мне–то что до этого? — перебил Фродо.

– Да уж вам лучше знать. — Корчмарь понимающе подмигнул ему.– Я вас не выдам, не бойтесь. Мне сказали, что этот самый Бэггинс, когда приедет, скажется Подхолминсом. И приметы сходятся — только не сердитесь.

– Да неужели?! И какие же это приметы? — снова перебил Фродо, забыв о правилах приличия и выдавая себя с головой.

– «Крепкий, плотный, краснощекий», — торжественно, нараспев процитировал господин Подсолнух. Пиппин хихикнул, а Сэм бросил на корчмаря сердитый взгляд. — «Этого тебе будет мало, Подсолнух, ведь хоббиты все такие, — говорит он мне. — И господин Подсолнух покосился на Пиппина. — Но господин Бэггинс ростом немного выше среднего, волосом посветлее и на подбородке ямочка, а сам такой самоуверенный, и глаза блестят». Простите, если что не так, но не мои это слова, это он так сказал.

– Он? Но кто?! — воскликнул Фродо, отбрасывая последнюю осторожность.

– А, он–то? Да Гэндальф, конечно, если вы с ним знакомы. Говорят, он волшебник. Сам я за это не поручусь, но мы с ним большие приятели. Правда, не знаю, что он мне устроит, когда опять наведается. Боюсь, наведет порчу на все мое пиво или превратит меня в какой–нибудь чурбан. Он ведь скор на руку. Но поправить уже ничего нельзя, что сделано, то сделано…

– Но что же ты такого сделал? — снова перебил Фродо, начиная терять терпение, — мысли в голове у Подсолнуха ворочались что–то уж чересчур медленно.

– Так бишь где я остановился–то? — вопросил корчмарь и растерянно прищелкнул пальцами. — М–м… ах да! Старина Гэндальф! Заходит он, значит, месяца три назад ко мне в комнату, даже не постучавшись. «Подсолнух, — говорит, — утром меня здесь уже не будет. Не окажешь ли мне одну услугу?» — «Только назовите», — говорю. — «Я шибко спешу, братец, — продолжает он, — времени ни минутки, а тут письмецо одно, и мне бы позарез надо его доставить в Заселье. Ты можешь кого–нибудь послать туда, только чтоб понадежнее?» — «А как же, — говорю, — вот хоть прямо завтра, ну, послезавтра в крайнем случае». — «Нет, — говорит, — лучше завтра». И дает мне, стало быть, конверт. Адрес ясный, все честь по чести.

Господин Подсолнух извлек из кармана конверт и по слогам, с гордостью (он весьма ценил свою репутацию грамотея) прочел:

Г–НУ ФРОДО БЭГГИНСУ,

КОТОМКА,

ХОББИТОН, что в ЗАСЕЛЬЕ.

– Мне — письмо от Гэндальфа?! — вскричал Фродо.

– Ага! — поймал его Подсолнух. — Стало быть, вы все–таки Бэггинс!

– Вот именно! А потому отдайте мне сию минуту письмо и будьте любезны объяснить, почему вы его так и не отослали! Полагаю, вы с этим и пришли ко мне? Долго же вы ходили вокруг да около!

Несчастный господин Подсолнух не знал, куда деваться.

– Ваша правда, сударь, — вздохнул он. — Уж вы меня простите. Я страсть как боюсь Гэндальфа. Что он скажет, если я вам что–нибудь напортил? Но никакой задней мысли у меня не было. Я это письмо сразу в надежное местечко припрятал. На другой день никто в Заселье идти не собирался, а своих я послать тогда не мог. Ну, а там одно, другое — и выветрилось из головы. Я человек занятой. Скажите, чем можно делу помочь, я все сделаю! Но я и так обещал Гэндальфу, что позабочусь о вас, письмо здесь ни при чем. «Подсолнух, — говорит он мне, — не исключено, что этот мой друг из Заселья скоро здесь появится, и не один, а со слугой. Он будет путешествовать под именем Подхолминса. Запомни это! Но вопросов никаких не задавай. Если меня с ним не будет, значит, он, скорее всего, в беде и ему может понадобиться помощь. Сделай для него все, что в твоих силах, а я тебя щедро вознагражу», — вот что он сказал. И вот вы здесь. А за бедой, похоже, дело тоже не станет.

– То есть? — насторожился Фродо.

– Я об этих черных верзилах, — понизил голос корчмарь. — Они ищут Бэггинса, и быть мне хоббитом, ежели для доброго дела! Это было в понедельник. Собаки завыли, гуси загоготали. Что, думаю, за жуть творится? Прибегает Ноб: у дверей, говорит, стоят два каких–то черных человека и спрашивают хоббита по имени Бэггинс. А у самого волосы дыбом. Я пошел и говорю этим черным: убирайтесь, мол, восвояси, и дверь у них захлопнул перед носом. Но, говорят, они до самого Арчета ко всем приставали с тем же вопросом. И Следопыт этот, Бродяга, все навязывался, выведывал, хотел к вам прорваться. Вы еще и поужинать не успели, а он уже на порог норовил. Но я его не пустил. Уж он бы вам устроил посиделки!

– Он и устроил, — внезапно подал голос Бродяга, выходя на свет. — Но посиделки были бы куда спокойнее, если бы ты пустил его сразу, Пивовар Подсолнух!

Корчмарь так и подскочил от удивления.

– Ты?! — вскрикнул он. — Вечно встрянет! Что тебе здесь надо? И в такой час?!

– Это с моего ведома, — поспешил объяснить Фродо. — Он пришел предложить помощь.

– Вам лучше знать, — вздохнул господин Подсолнух, косясь на Бродягу с подозрением. — Но если б я попал в этакий переплет, я бы со Следопытом ни за что не стал связываться!

– А с кем бы ты стал связываться на их месте? — насмешливо спросил Бродяга. — С толстым кабатчиком, который давно позабыл бы собственное имя, не окликай его то и дело постояльцы? Уразумей наконец, Подсолнух, что этим хоббитам нельзя оставаться у тебя в «Пони», но и домой путь заказан. Перед ними дальняя дорога. Может, ты сам пойдешь с ними и отгонишь Черных?

– Чтоб я ушел из Бри? Да ни за какие деньги! — не на шутку перепугался господин Подсолнух. — Но почему бы вам не отсидеться здесь, господин Подхолминс? И вообще, что все это значит? Что понадобилось от вас этим Черным? И откуда они сами–то к нам понабежали, хотелось бы мне знать?

– Вы меня простите, но всего я объяснить не могу, — ответил Фродо. — Я очень устал, мне не по себе, а рассказ долгий. Но если вы и правда хотите мне помочь, я должен вас предупредить, что, пока я нахожусь в этих стенах, вы в опасности. А что касается Черных Всадников, точно сказать не могу, но боюсь, что они…

– Они из Мордора, — тихо сказал Бродяга. — Из Мордора. Тебе это что–нибудь говорит, Пивовар Подсолнух?

– Батюшки–светы! — ахнул, бледнея, Подсолнух. По всей видимости, слышать это слово ему приходилось. — За всю мою жизнь в Бри не случалось ничего ужаснее!

– Вот так, — сказал Фродо. — Вы еще не передумали помогать мне?

– Никоим образом, — не замедлил с ответом Подсолнух. — Помогу вам даже охотнее, чем раньше. Хотя много ли могут такие, как я, супротив этих… этой…

– Против Тени, что встает на востоке, — спокойно закончил за него Бродяга. — Такие, как ты, много не сделают, но нам пригодится любая помощь. Для начала забудь фамилию Бэггинс: пока господин Подхолминс тут, он останется Подхолминсом.

– Договорились, — с готовностью кивнул Подсолнух. — Только они и без моей помощи допытаются, где он. Незадача нынче вечером вышла: господин Бэггинс привлек к себе всеобщее внимание, и это еще мягко сказано. А про то, как исчез господин Бильбо, у нас давно прослышали. Так что сегодня даже Ноб начал кой о чем догадываться, а он тугодум, каких поискать. Но в Бри у нас есть господа и посмекалистей!

– Остается надеяться, что Всадники сегодня не нагрянут, — поежился Фродо.

– Будем надеяться, — вздохнул Подсолнух. — Но даже если они привидения, так просто в «Пони» им не прорваться. До утра можете спать спокойно. Ноб будет нем как рыба. Пока я держусь на ногах, ни один Черный сюда не пролезет! Я и мои люди будем караулить всю ночь напролет. А вот вам лучше бы поспать, если получится.

– Что бы ни случилось, разбудите нас на рассвете, — сказал Фродо. — Нам надо выйти как можно раньше. И пожалуйста, завтрак в полседьмого!

– Понял, все понял, — закивал корчмарь. — Распоряжусь и лично за всем прослежу. Доброй ночи, господин Бэггинс — то есть, простите, Подхолминс! Доброй ночи! Ох! Постойте–ка! А где же господин Брендибэк?

– Понятия не имею, — ответил Фродо, встревожившись. Про Мерри они позабыли начисто, а час был уже поздний. — Боюсь, он на улице. Он, кажется, собирался выйти подышать.

– Да за вами глаз да глаз нужен! — рассердился Подсолнух. — Вы как на прогулку отправились, честное слово! Пойду задвину засовы и велю, чтобы, кроме вашего приятеля, никого в дом не пускали. Или нет: пошлю Ноба на розыски. Ну, доброй ночи вам всем!

Наконец господин Подсолнух вышел, бросив на Бродягу еще один косой взгляд и с сомнением покачав головой. Послышался звук удаляющихся шагов, и все стихло.

– Ну как? — спросил Бродяга. — Когда ты собираешься распечатать конверт?

Фродо придирчиво осмотрел печать и сломал ее. Все говорило за то, что письмо действительно от Гэндальфа. На листке размашистым, но изящным почерком волшебника было выведено:

«ПЛЯШУЩИЙ ПОНИ», БРИ.

Преполовение, г. 1418 (З. Л.)

Дорогой Фродо!

До меня дошли плохие вести. Я вынужден немедленно покинуть эти края. Тебе лучше уйти из Котомки как можно скорее, а из Заселья — не позднее конца июля. Я вернусь по возможности скоро, но если ко времени моего возвращения тебя уже не будет — поспешу следом. Если заночуешь в Бри, оставь для меня весточку. Корчмарю (его зовут Подсолнух) доверять можно. По дороге тебе может повстречаться мой друг. Это человек; он худощав, волосы темные, высокий. Некоторые зовут его Бродяга–Шире–Шаг. Он знает о нашем деле и поможет вам. Держи путь к Ривенделлу. Надеюсь, там мы встретимся. Если я не появлюсь, ищи совета у Элронда.

Спешу!

Твой Гэндальф.

Р. S. Ни за что не надевай его, ни под каким предлогом![142] Не иди ночью!

Р. Р. S. Удостоверься, что это настоящий Бродяга. Темного люду на дорогах предостаточно. Имя моего друга — Арагорн.

Во тьме земля сады растит:

Не всяко золото блестит.

Тем крепче сила, чем древней,

И стуже не убить корней.

Огонь проснется из золы,

Воспрянет свет из долгой мглы,

Меч откуют, — и наконец

Безвестный обретет венец![143]

Надеюсь, Подсолнух не затянет с отправкой письма. Это достойный человек, но память у него — что старая кладовка: то, что нужно, всегда в самом низу. Если он забудет про письмо, поджарю негодяя вместе со всеми его семечками, пусть так и знает!

Доброго пути!

Фродо молча прочел письмо и передал Пиппину с Сэмом.

– Да, устроил старина Подсолнух заварушку, нечего сказать! — сказал он, когда те закончили чтение. — Поджарить его и правда не мешало бы. Получи я это письмо сразу, мы сейчас преспокойненько сидели бы в Ривенделле. Но что могло статься с Гэндальфом? Почитать письмо, так он чуть ли не жизнью рискует!

– Он уже много лет как постоянно рискует жизнью, — сказал Бродяга.

Фродо повернулся и поглядел на него в задумчивости, размышляя, что бы мог значить второй постскриптум Гэндальфа?

– Отчего ты сразу не сказался другом Гэндальфа? — спросил он. — Мы потратили бы куда меньше времени.

– Право? По–моему, до сих пор вы не очень–то верили моим словам! Кстати, я о письме не знал. Вам пришлось бы поверить мне на слово — иначе я не смог бы ничем помочь. Впрочем, я не собирался открываться с первой минуты. Сначала я должен был посмотреть на тебя, Фродо, и увериться, что ты — не подсадная утка. Враг уже не раз ставил мне подобные капканы. Когда я уяснил все, что хотел, я решил, что, так и быть, отвечу на все твои вопросы. Должен признаться, — добавил он, странно усмехнувшись, — должен признаться, я рассчитывал, что вы мне поверите. Бесприютный странник иногда устает от недоверия и подозрительности и тоскует по дружбе. Правда, моя внешность вряд ли располагает к откровенности…

– Да, не больно–то! Во всяком случае, поначалу, — рассмеялся Пиппин. Когда он прочитал письмо, у него словно гора с плеч свалилась. — Но это не беда. «Встречают по одежке — провожают по делам» — так у нас говорят. Полежи мы этак с неделю по канавам да под изгородями — небось, еще похлеще стали бы выглядеть.

– Чтобы стать похожим на Следопыта, пришлось бы бродить по Дикоземью не неделю и даже не месяц, а годы и годы, — покачал головой Бродяга. — Вряд ли вас на это хватило бы — если, конечно, судить по виду.

Пиппин сдался. Но Сэм еще не был повержен и продолжал мерить Бродягу полным сомнения взглядом.

– А почему мы должны думать, что ты тот самый Бродяга–Шире–Шаг, о котором говорится в письме? — спросил он сурово. — Пока не выплыло письмо, ты о Гэндальфе и не упомянул. Может, ты просто разыгрываешь роль, а на самом деле соглядатай — очень похоже, кстати! — и хочешь нас увести по ложному пути? А может, ты разделался с настоящим Бродягой и переоделся в его вещи? Ну, что скажешь?

– Скажу, что тебя, видно, ничем не проймешь, — ответил Бродяга. — Боюсь, что могу сказать только одно, Сэм Гэмги: если бы я убил настоящего Бродягу, я бы и с тобой не стал церемониться. Если бы я охотился за Кольцом, я мог бы завладеть им прямо сейчас — вот так!

Он встал — и как будто вырос. Глаза его властно сверкнули. Отбросив плащ, он положил руку на рукоять меча, которого дотоле никто не заметил. Хоббиты замерли, не смея шевельнуться. Сэм уставился на Бродягу, широко раскрыв рот.

– На ваше счастье, я — настоящий Бродяга, — молвил Следопыт, глядя на хоббитов сверху вниз. Внезапно лицо его смягчила улыбка. — Я — Арагорн[144], сын Араторна, и если я могу спасти вас, хотя бы мне пришлось заплатить за это жизнью, — я вас спасу.

Воцарилась долгая тишина. Наконец Фродо с запинкой произнес:

– Вообще–то, я еще до письма поверил, что ты друг. По крайней мере, мне очень хотелось в это поверить. За вечер ты меня успел несколько раз как следует напугать, но не так, как слуги Врага, иначе. Понимаешь? Я думаю, вражеский соглядатай был бы на вид приятнее, а на дух страшнее, понимаешь?

– Понимаю, — рассмеялся Бродяга. — Я, стало быть, на вид страшный, а на дух ничего? Так? Но «Не всяко золото блестит. Тем крепче сила, чем древней!».

– Значит, эти слова относятся к тебе? — осенило Фродо. — А я все в толк не могу взять — о чем они? Но скажи, как ты догадался, что написано в письме, если ты его не читал?

– Мне не было нужды догадываться, — был ответ. — Просто я — Арагорн, а эти слова связаны со мной.

Он достал из ножен меч — и все увидели, что в полуаршине от рукояти клинок сломан.

– От этого меча немного пользы, правда, Сэм? Но уже близко время, когда его откуют заново.

Сэм промолчал.

– С разрешения Сэма, — продолжал Бродяга, — предлагаю считать дело улаженным. Отныне Бродяга — ваш проводник. Завтра нам предстоит нелегкая дорога. Хорошо, если нам вообще дадут выйти из Бри. Но так или иначе, незамеченными нам ускользнуть не удастся. Правда, я приложу все усилия, чтобы мы поскорее исчезли с глаз долой. Кроме главной дороги я знаю и другие. Если мы отделаемся от погони — направимся прямо к Пасмурнику[145].

– К Пасмурнику? — переспросил Сэм. — А что это такое?

– Пасмурник, иначе Пасмурная Вершина — это гора к северу отсюда, примерно в половине пути от Бри до Ривенделла. С Пасмурной Вершины хороший обзор — на всю округу, и мы сможем как следует осмотреться. Если Гэндальф идет по нашим следам, он направится именно туда. За Пасмурником нам придется гораздо солонее: там нам предстоит выбирать из нескольких зол.

– А когда ты в последний раз видел Гэндальфа? — спросил Фродо.– Тебе известно, где он и что с ним?

Лицо Бродяги помрачнело.

– Нет, неизвестно, — ответил он. — Весной мы вместе вернулись из восточных земель. В последние годы я часто подменял его у границ Заселья, поскольку его отвлекали другие заботы. Он редко оставлял ваши земли без охраны. Последний раз мы встретились первого мая у брода Сарн Форд, в нижнем течении Брендивина. Он сказал мне, что с тобой все улажено и ты отправляешься в Ривенделл не позднее последней недели сентября. Я знал, что он не теряет тебя из виду, и ушел странствовать, ни о чем не тревожась. Моя беспечность вышла мне боком: видимо, он получил неожиданное известие и нуждался в помощи, а меня рядом не оказалось. Теперь — впервые за все время нашей дружбы — я встревожен. Допустим, он не смог прийти. Но почему не дал знать о себе? Когда я вернулся, а это было много дней назад, до меня дошли недобрые вести. По Средьземелью поползли слухи — дескать, Гэндальфа нигде не могут найти, зато на дорогах появились какие–то странные всадники. Сказали мне об этом эльфы Гилдора, а позже они же передали мне, что ты ушел из дома. Но покинул ты в итоге Бэкланд или нет — не знал никто. Я не спускал глаз с Восточного Тракта и серьезно беспокоился.

– Ты думаешь, это из–за Черных Всадников? Ну… что Гэндальф из–за них не приехал? — испугался Фродо.

– Кто, кроме них, мог бы его задержать? Разве что сам Враг… Однако не будем терять надежды. Гэндальф куда могущественнее, чем вы, засельчане, думаете. Для вас он шутник и затейник. Но история, в которой мы с вами принимаем участие, обещает быть величайшим из его дел здесь, на земле[146].

Пиппин зевнул.

– Прошу прощения, — извинился он, — но я смерть как устал. Беды, опасности! Все так, никуда от них не денешься, но я должен срочно лечь, не то, чего доброго, засну прямо в кресле. Где этот оболтус Мерри? Если придется тащиться на двор и искать его, да еще в такой темнотище — это будет последняя капля!

Тут хлопнула входная дверь, и в коридоре громко затопали. В комнату влетел Мерри, следом за ним — Ноб. Мерри торопливо затворил дверь и, тяжело дыша, прислонился к ней спиной. Все повернулись к нему. Наконец Мерри справился с собой и выпалил, задыхаясь:

– Я их видел, Фродо! Я их видел! Черных Всадников!

– Черных Всадников?! — вскрикнул Фродо. — Где?!

– Здесь. В деревне! Я посидел с часик у камина, вы не возвращались, и я решил подышать свежим воздухом. Немного прогулялся, пошел назад, стою себе у входа, под фонарем, смотрю на звезды. И вдруг чую — мороз по спине. Будто ко мне приближается что–то страшное. Оглянулся и вижу: за дорогой, в темноте, притаилась какая–то тень — только чересчур уж темная и почему–то как раз там, где кончается свет от фонаря. Но не успел я вглядеться, как она — фьюить! — скользнула прочь. Совершенно бесшумно. Вот только лошади я на этот раз не приметил.

– Куда направилась эта тень? — Голос Бродяги прозвучал внезапно и резко.

Мерри вздрогнул, только теперь заметив, что в комнате чужой.

– Продолжай! — успокоил его Фродо. — Это друг Гэндальфа. Потом я тебе все объясню.

– Мне показалось, что тень поползла на восток, по Тракту, — сказал Мерри. — Ну, я и попробовал последить за ней. Она, конечно, тут же куда–то исчезла, но я все равно завернул за угол, пошел по улице и дошел аж до самого последнего дома.

Бродяга посмотрел на Мерри с изумлением и уважением.

– Ты, я погляжу, смельчак, — сказал он. — Но ты сделал изрядную глупость.

– Не знаю, — сказал Мерри. — По–моему, ни то ни другое. Я просто не мог с собой справиться. Меня словно кто за руку тянул, а почему я послушался — и сам не знаю. Словом, пошел я, и вдруг, у самой изгороди, слышу — разговаривают. Один голос бормочет «бу–бу–бу», а второй что–то шепчет в ответ или, может, просто шипит — по крайней мере, ни слова не разобрать. Но ближе я подходить уже не стал — так меня всего заколотило от страха, что просто ужас. Я испугался и уже повернулся было, чтобы дать деру. И вдруг что–то на меня сзади как прыгнет! Ну… я и упал.

– А я его подобрал, сударь, — высунулся Ноб. — Господин Подсолнух дал мне фонарь и послал искать господина Брендибэка. Сначала я пошел к Западным воротам, потом к Южным. Вдруг, прямо у дома Билла Осины, вижу — на дороге что–то чернеется. Побожиться не могу, но мне почудилось, что на земле кто–то лежит, а над ним нагнулись два человека и поднимают. Я как заору — и бегом туда, а подбежал, глядь — никого нет, только господин Мерри, один, на обочине. Поначалу я было подумал, что он спит, ну и давай его трясти, а он знай бормочет: «Я упал в реку, в глубокую реку». В общем, он явно был не в себе. Насилу я его на ноги поставил. А он как вскинется — и бежать, одно слово — заяц. И прямо сюда.

– Боюсь, так оно и было, — подтвердил Мерри. — Правда, я не соображал, что говорил. Мне приснился какой–то мерзкий сон, но поди теперь вспомни. Я просто рассыпался на кусочки, и все. А что это было — не знаю.

– Зато я знаю, — молвил Бродяга. — Это не что иное, как дыхание Тьмы! Надо полагать, Всадники оставили коней снаружи, а сами тайно проникли в Бри через Южные ворота. Что ж, если они успели наведаться к Биллу Осине, новости им уже известны. Скорее всего, тот южанин — тоже лазутчик Врага. Значит, что–то может случиться уже сегодня ночью, еще до того, как мы покинем Бри.

– Но что? — недоумевал Мерри. — Они нападут на корчму?

– Вряд ли, — сказал Бродяга. — Всадники пока еще не собрались все вместе. Да и не в их это обычае. В темноте, на пустоши они сильны, но на дом с освещенными окнами, битком набитый народом, напасть они осмелятся, только если у них не будет иного выхода. Пока впереди просторы Эриадора, спешить им некуда. Но страх для них — испытанное оружие, и кое–кто из брийцев уже в когтях страха. Осина, чужаки–южане, а с ними, возможно, и привратник: руками таких вот слабодушных негодяев Всадники и творят свои черные дела. С привратником они успели побеседовать в понедельник, у Западных ворот. Я их подслушивал. Когда они наконец оставили его в покое, Харри был белее мела и дрожал как осиновый лист.

– Похоже, враги кругом, куда ни повернись, — подытожил Фродо.– Что же нам делать?

– Оставайтесь тут! Не расходитесь по своим спальням! Узнать, где чья комната, им труда не составит. Хоббичьи номера в «Пони» смотрят на север, и окна у них над самой землей. Устроимся здесь, забаррикадируем окна и двери — авось как–нибудь переночуем. Но сперва мы с Нобом сходим и принесем ваши вещи.

Бродяга пошел за вещами, а Фродо вкратце рассказал Мерри о том, что произошло за вечер. Пока Мерри читал и перечитывал письмо Гэндальфа, размышляя, что бы все это значило, Бродяга и Ноб вернулись.

– Значит, так, — зачастил Ноб. — Все готово! Я взбил одеяла и в каждую кровать, в самую середку, сунул по валику. А вам, господин Бэ… Подхолминс то бишь, — он широко ухмыльнулся, — вам я так даже голову смастерил из бурой овечьей шкурки, которая там вместо коврика была!

Пиппин расхохотался:

– Для его шевелюры в самый раз! То–то мы их надуем! Но что будет, когда они обнаружат подлог?

– Посмотрим, — сказал Бродяга. — Надо надеяться, до утра мы осаду выдержим, а там будет видно.

– Доброй вам ночи! — пожелал Ноб и отправился сторожить вход в корчму.

Хоббиты и Бродяга приступили к делу. Для начала они свалили на полу гостиной мешки и одежду, потом приперли дверь скамьей и закрыли окно. Выглянув напоследок во двор, Фродо увидел, что ночь по–прежнему ясная. Над покатыми склонами Брийской Горы висел яркий Серп[147]. Фродо закрыл тяжелые внутренние ставни, задвинул засов и плотно задернул занавески. Бродяга подкинул дров в камин и задул все свечи.

Хоббиты расстелили одеяла и улеглись на пол ногами к огню; Бродяга ложиться не стал и уселся в кресло у дверей. Перед сном хоббиты еще некоторое время пошептались — у Мерри осталось несколько неразрешенных вопросов.

– «Ускакала в небеса!» — фыркнул наконец Мерри, поплотнее заворачиваясь в одеяло. — Насмешил ты меня, Фродо, ничего не скажешь! Эх, жаль, меня там не было! Брийские краснобаи теперь лет сто не угомонятся.

– От души надеюсь, — подал голос из своего кресла Бродяга. Все замолчали — и вскоре один за другим крепко заснули.

Пока хоббиты готовились ко сну в брийской корчме, над Бэкландом сгустилась тьма. В лощинах и по берегам реки клубился туман. В Крикковой Лощинке царило безмолвие. Пончик Булджер осторожно приоткрыл дверь и выглянул. Неизвестно почему, ему весь день было не по себе, а к ночи стало и вовсе страшно. На месте ему не сиделось. Лечь и уснуть он тем более не мог. В неподвижном ночном воздухе повисла угроза. Пончик напряг зрение — и вдруг увидел: под деревьями шевельнулось что–то черное. Калитка сама собой отворилась и бесшумно затворилась вновь. Хоббита обуял ужас. Он отпрянул и с мгновение постоял в прихожей, дрожа с головы до ног. Справившись с собой, он захлопнул дверь и задвинул засовы.

Тьма обступила дом. На тропинке послышался мягкий стук копыт: кто–то вел в поводу лошадей. У ворот перестук замер. Три черных силуэта, три сгустка ночи проникли во двор и поползли к порогу. Один подобрался к двери, два замерли по бокам, близ углов дома, неподвижные, как тени от невидимых валунов. Ночь тянулась своим чередом. Дом и притихшие деревья ждали, затаив дыхание.

Листья чуть встрепенулись. Где–то далеко пропел петух. Знобкий предрассветный час кончался. Темное пятно у двери пошевелилось. Во тьме, безлунной и беззвездной, лучом ледяного света блеснул выхваченный из ножен клинок. В дверь ударили — глухо, но сильно. Дверь задрожала.

– Именем Мордора, откройте! — приказал высокий голос, полный угрозы.

От второго удара дверь подалась и рухнула внутрь; косяк лопнул, засов переломился. Черные тени скользнули в дом.

И вдруг рядом, в ближней роще, громко затрубил рожок. Сигнал разорвал ночь, словно вспышка пламени на вершине горы:

ВСТАВАЙ! БЕДА! ПОЖАР! ВРАГИ! ВСТАВАЙ!

Пончик Булджер не сидел сложа руки. Еще только приметив черные силуэты у ворот, он тут же смекнул, что ему остается одно из двух — или брать ноги в руки, или пропадать во цвете лет. И он, выбрав первое, кинулся наутек — черным ходом, огородами, а там — и полями. Пробежав чуть ли не с полверсты до ближайшей усадьбы, он без сил упал на пороге с воплем: «Нет, нет, нет! Не у меня оно! Нет! У меня его нету!»

Что лопочет Пончик, разобрали не сразу. Наконец удалось уловить главное — в Бэкланде враги! Какие — неважно. Мало ли что могло случиться — Старый Лес–то рядом! Поэтому хоббиты сразу перешли к делу.

БЕДА! ПОЖАР! ВРАГИ!

Брендибэки подняли всю округу, протрубив Бэкландский Клич, которого здесь уже лет сто как не слышали, — с тех самых пор, как по замерзшему в год Лютой Стужи Брендивину в Бэкланд пришли по льду белые волки.

ВСТАВАЙ! ВСТАВАЙ!

Издали ответили другие рожки и трубы. Тревога распространялась.

Черные тени обратились в бегство. Одна из них выронила на бегу хоббичий плащ; плащ упал на пороге дома. На тропинке застучали копыта, перешли на галоп — и скрылись в ночи. Окрестности Крикковой Лощинки наполнились звуками рогов; повсюду перекликались голоса, доносился топот бегущих ног. Но Черные Всадники ураганом неслись к Северным Воротам. Пусть шумит маленький народец! Саурон еще доберется до них. А пока у его слуг есть другие дела, поважнее. Теперь они знали, что дом пуст и Кольца здесь нет. Они сшибли привратников и покинули Заселье.

Еще до полуночи Фродо внезапно очнулся, хотя спал крепко, — ему показалось, что в комнату проник кто–то чужой. Но увидел он только Бродягу — тот сидел в кресле прямо и напряженно; глаза его так и сверкали в отблесках ярко разгоревшегося пламени, — по всей видимости, в камин исправно подкладывали дрова. Бродяга не пошевелился и не обратил на Фродо никакого внимания.

Вскоре Фродо заснул снова, но теперь в его сны ворвался шум ветра и галопом скачущие всадники. Казалось, ветер воронкой закручивается вокруг корчмы, раскачивая и сотрясая стены. Вдали неистово трубил рог. Фродо открыл глаза — и услышал на заднем дворе веселый крик петуха. Бродяга откинул занавески и громыхнул ставнями. В комнату проник серый утренний свет, и в открытое окно потянуло холодом.

Подняв хоббитов, Бродяга вместе с ними отправился посмотреть, что делается в спальнях. Вот когда хоббиты не пожалели, что вняли доброму совету! Окна были распахнуты, выломанные рамы висели на одних петлях, занавески хлопали на ветру. Все кровати были разворочены, валики искромсаны в лоскутья и сброшены на пол, от коричневой овечьей шкурки остались одни клочья.

Бродяга незамедлительно послал за корчмарем. Бедный господин Подсолнух прибежал, протирая глаза, насмерть перепуганный. Он не переставая уверял, что не спал ну ни минуточки, но по его словам выходило, что он не слышал никаких звуков.

– Первый раз такое вижу! — причитал он, в ужасе воздевая руки. — Чтобы гости не могли спокойно почивать у себя в постелях! Чтобы какие–то негодяи кромсали мне на части славные, добротные валики! До чего же мы этак докатимся?

– До черных времен, — посулил Бродяга. — Но до поры до времени тебя, наверное, оставят в покое, как только ты от нас избавишься. А мы уезжаем немедленно. О завтраке не хлопочи: дай нам только промочить горло и перекусить не присаживаясь, остальное не твоя забота. Через несколько минут вещи будут собраны.

Господин Подсолнух побежал приглядеть за лошадками и распорядиться насчет «промочить горло» и «перекусить». Но не прошло и двух минут, как он возвратился, — судя по его лицу, в полном отчаянии. Пони исчезли! Ночью кто–то открыл все стойла, и теперь конюшни стояли пустые. Пропали не только пони Мерри Брендибэка; на дворе не осталось ни единой животины — свели всех лошадей, всех, какие были в стойлах!

Новость убила Фродо на месте. Это ли не курам на смех — пробираться в Ривенделл на своих двоих, надеясь уйти от конной погони! С таким же успехом можно было бы отправиться на Луну. Бродяга молчал; он вдумчиво глядел на хоббитов, словно прикидывал, хватит ли у них мужества и отваги для грядущих испытаний.

– Пони нас от Всадников не спасли бы, — произнес он наконец задумчиво, словно догадавшись, о чем печалится Фродо. — Но если мы пойдем тропами, о которых я говорил, получится не намного медленнее, чем верхом по Тракту. А сам я в любом случае собирался идти пешком. Единственное, что меня тревожит, — еда и вещи. Отсюда и до самого Ривенделла по пути ничего съестного не добудешь, так что полагаться приходится только на собственные припасы. А запастись едой мы должны как следует — нас могут заставить идти в обход, кружными путями. Сколько вы можете нести?

– Сколько потребуется, — упавшим голосом ответил Пиппин, храбрясь и чувствуя себя, как никогда, маленьким и слабым.

– Я могу нести за двоих, — хвастливо заявил Сэм.

– Неужели ничего нельзя сделать, господин Подсолнух? — взмолился Фродо. — Неужели в поселке не достать хотя бы парочки лошадок, ну, на худой конец, одной, вьючной? Вряд ли нам удастся взять тут пони внаем, но, может, кто–нибудь продаст?

Он отнюдь не был уверен, что у него хватит денег на такую покупку, и твердости своему голосу придать не смог.

– Сильно сомневаюсь, — сказал корчмарь, еще больше расстроившись. — Все верховые пони Бри стояли у меня в конюшне, но о них речи теперь нет. Что касается прочей скотинки — ну, лошадей там, вьючных пони, или не знаю, кого еще — в Бри ее не держат, а кто держит — не продаст. Но я сделаю все, что можно. Сейчас растолкаю Боба и пошлю по домам — пусть разведает.

– Да, пожалуй, послать стоит, — без особого воодушевления согласился Бродяга. — Пусть сходит. Хорошо бы раздобыть хоть одного пони, это верно… Но тогда прощай ранний выход! Ускользнуть потихоньку нам уже не удастся. С тем же успехом мы могли бы протрубить в рог и объявить на все Бри — уходим, дескать! Нет сомнений: это часть вражеского замысла.

– Зато есть и утешение, правда, маленькое, — весело сказал Мерри. — А может, и не очень маленькое. Сейчас мы сядем и, в ожидании новостей, спокойно позавтракаем! Подать–ка сюда Ноба!

Увы, задержаться пришлось больше чем на три часа. Боб доложил, что брийцы не отдадут чужакам своих лошадок ни за какие деньги. Исключение составил Билл Осина, предложивший своего пони.

– Это не пони, а мешок с костями, — сообщил Боб. — Но или я не знаю Билла Осину, или он, видя, как вас заклинило, запросит по меньшей мере втрое.

– Билл Осина? — усомнился Фродо. — А это не ловушка? Может, это животное через день сбежит к нему со всем нашим скарбом, или наведет на наш след Всадников, или еще что–нибудь выкинет?

– Все может быть, — сказал Бродяга. — Но с трудом верится, чтобы животное, избавившись от такого хозяина, ни с того ни с сего кинулось к нему обратно. Скорее, любезный господин Осина решил, на свой страх и риск, выжать из этого случая все до последней капли. Опасаться надо только одного — бедная кляча, неровен час, околеет! Но выбора, похоже, нет. Сколько он хочет за пони?

Билл Осина затребовал аж двенадцать серебряных монет — раза в три больше ходовой цены за среднего пони по тем временам. Пони оказался костлявой, заморенной и довольно понурой скотинкой, но, кажется, околевать пока не собирался. Господин Подсолнух заплатил за него самолично и вдобавок предложил Мерри восемнадцать монет за пропавших лошадок. Человек он был порядочный, и, по брийским меркам, денежки у него водились, но раскошелиться на тридцать монет было разорительно даже для него. А досаднее всего ему было, что в итоге не кто–нибудь, а именно Билл Осина обвел его вокруг пальца.

Правда, в конце концов корчмарь внакладе не остался. Позже выяснилось, что свели на самом деле только одну лошадь. Остальных просто выгнали из стойл в чисто поле, а может быть, они сами, обезумев от ужаса, порвали привязь и бежали прочь. Позднее лошадки отыскались — они бродили на воле в пределах Брийской Округи. Ну, а пони Мериадока ускакали дальше всех и в итоге (здравого смысла им было не занимать!) подались в Курганы — искать Блинчика. Том Бомбадил принял их как родных, и они прекрасно у него прижились. Ну, а когда Том прознал о переполохе в Бри, он послал лошадок к господину Подсолнуху, и тот в итоге заполучил пять отличных пони, причем за вполне разумную цену. В Бри им, конечно, пришлось работать до седьмого пота, но Боб их ласкал, холил и старался не обижать, так что, пожалуй, в целом им повезло — они избежали тяжелого и полного опасностей путешествия. Но зато и в Ривенделле не побывали!..

Ну, а пока господин Подсолнух видел одно: плакали его денежки. Увы — на этом его заботы не кончились. Мало–помалу в корчме началось настоящее светопреставление: проснулись остальные гости, и вскоре о ночном нападении знали уже все.

Южане, у которых пропало несколько лошадей, костили корчмаря на чем свет стоит, пока не выплыло на поверхность, что они и сами кое–кого недосчитываются — причем не кого–нибудь, а того самого косоглазого приятеля Билла Осины. Подозрение тут же пало на него.

– Подбирают, понимаете, на большой дороге всяких конокрадов, приводят их ко мне в корчму, а потом шумят как скаженные, — возмущался Подсолнух. — Да с вас самих надо деньги содрать за весь этот погром, а они, видите ли, еще кричат на меня! Шли бы лучше спросили Билла Осину, где хоронится этот ваш распрекрасный приятель!

Но никто его за приятеля так и не признал. Более того, южане не смогли даже припомнить, когда он присоединился к их компании.

После завтрака хоббитам пришлось укладывать вещи заново и закупать съестное на предстоящую долгую дорогу — добраться быстро они уже не чаяли. Когда компания наконец двинулась в путь, было уже около десяти. К этому часу Бри гудел, как растревоженный улей. Выходка Фродо и его исчезновение, нашествие черных конников, ограбление конюшни — и последняя, но не менее потрясающая новость: к загадочным хоббитам присоединился Бродяга–Шире–Шаг, Следопыт! Тут было о чем поговорить, и с избытком. Пересудов должно было хватить на много последующих, небогатых событиями лет. Сбежались целые толпы, в основном из Бри и Бута, но арчетцы и жители Комба тоже не пожелали пропустить редкое зрелище. Из окон корчмы гроздьями свисали зеваки. Многие сбежали вниз и теснились у дверей.

Бродяга передумал пробираться огородами и решил выйти из Бри по главному Тракту. Иначе толпа непременно увязалась бы за ними: посмотреть, что они еще затеяли и не утянут ли по дороге чего чужого?

Хоббиты попрощались с Нобом и Бобом и рассыпались в благодарностях перед господином Подсолнухом.

– Надеюсь, когда настанут времена повеселее, мы еще встретимся,– сказал напоследок Фродо. — Как бы я хотел погостить у вас недельку–другую в мире и покое!

И они побрели по дороге с тревогой и унынием в душе, провожаемые неотвязной толпой. Далеко не все глядели на них приветливо; далеко не все крики, летевшие вдогонку, были пожеланиями доброго пути. Но к Бродяге брийцы, похоже, относились с некоторым уважением, и те, на кого он смотрел в упор, тут же бочком–бочком, прикусив язык, ныряли в толпу. Шел он впереди, рядом с Фродо. Следом шагали Мерри с Пиппином, а замыкал шествие Сэм, который вел под уздцы пони, нагруженного, сколько хватило совести у новых хозяев. Однако животное казалось повеселевшим,– похоже, пони одобрял перемены, которые произошли в его судьбе. Сэм задумчиво жевал яблоко. Их у него был полный карман — прощальный дар Ноба и Боба.

– Гулять — так с яблочком, сидеть — так с трубочкой, — приговаривал он, шагая. — Только, боюсь, и с яблочком, и с трубочкой скоро придется распроститься!

Хоббиты не обращали внимания на любопытных, выглядывавших из каждой двери и висевших на заборах. Но у дальних ворот взгляд Фродо привлек темный, с виду заброшенный дом за густо разросшейся изгородью. Этот дом стоял на самом краю деревни. В одном из окон Фродо приметил желтое лицо с хитрыми, косящими глазами; но лицо тут же пропало.

«Так вот где скрывается тот южанин! — подумал Фродо. — Да это просто гоблин какой–то. Ну и рожа…»

Из–за изгороди на хоббитов нагло пялился человек с короткой черной трубкой в зубах. Когда шествие приблизилось, человек вынул трубку изо рта и сплюнул.

– Здорово, Ходуля! — крикнул он. — Что это ты сегодня в путь ни свет ни заря? Смотрю, дружков себе нашел?

Бродяга кивнул, но ничего не ответил.

– Привет, ребятишки! — продолжал человек. — Вы, наверное, и понятия не имеете, с кем снюхались! Это же Бродяга, по прозвищу Ни–Кола–Ни–Двора! Я слыхал, его еще и по–другому кличут, не так нежно. Ночью ушами не хлопайте! А ты, Сэмми, смотри не замори моего бедного старенького пони! Тьфу! — И он снова сплюнул.

Сэм быстро обернулся.

– Спрячь–ка свою гнусную рожу, Осина, — крикнул он. — А то ей не поздоровится!

И яблоко, которое он только что грыз, полетело Биллу прямо в нос. Осина, правда, пригнулся — но слишком поздно. Из–за изгороди посыпались проклятия.

– Эх, загубил яблоко, — посетовал Сэм и зашагал вперед.

Наконец деревня осталась за спиной. Детвора и прочие любители развлечься, увязавшиеся было следом, вскоре заскучали и повернули назад, решив не выходить за Южные ворота. Ну, а путники, оставив ворота позади, еще несколько верст шли по Тракту, никуда не сворачивая. Сначала Тракт изогнулся влево, огибая подножье горы, потом выпрямился и быстро побежал вниз, по направлению к лесу. По левую руку темнели на пологих склонах холмов дома и хоббичьи норки Бута; дальше к северу из глубокой долины поднимались дымки — надо думать, комбские; Арчет прятался за рощей.

Когда дорога пошла вниз и высокая бурая Брийская Гора осталась за спиной, они свернули влево, на узенькую тропку.

– Пора уходить с дороги. Дальше пойдем лесом, — сказал Бродяга.

– Надеюсь, не «напрямки», как в прошлый раз, — засмеялся Пиппин. — А то мы тогда как пошли напрямки, так едва живы остались!

– С вами не было меня, — улыбнулся Бродяга. — Если я срезаю дорогу, то в обход, напрямик ли, — попадем куда надо.

Он осмотрелся. Тракт был пуст, и они быстро начали спуск вниз, в лесистую долину.

Насколько могли догадываться не знавшие этих мест хоббиты, их проводник двинулся сначала в сторону Арчета, но потом взял вправо, чтобы обогнуть село и как можно быстрее выйти на пустоши, окружающие Пасмурную Вершину. Если бы этот замысел осуществился, дорогу удалось бы значительно сократить: Тракт огибал Мошкарные Болота довольно широкой петлей. Правда, при этом Болот было не миновать, а, если верить Бродяге, место это было не из приятных.

Ну, а пока прогулка всех вполне устраивала. Без ущерба для истины можно сказать, что, если бы не ночное происшествие, это утро показалось бы хоббитам просто расчудесным. Солнце ярко лучилось, но не припекало. Лес еще не обронил многоцветной листвы, долина выглядела мирно и с виду не таила никаких угроз и ужасов. Бродяга уверенно находил дорогу среди множества разбегáвшихся троп. Не будь его, хоббиты в два счета заблудились бы. Путь он выбирал поизвилистее, то и дело петляя и возвращаясь к уже пройденным вехам, — так он надеялся сбить с толку погоню, если она будет.

– Билл Осина непременно постарается вызнать, в каком месте мы свернули с дороги, — сказал он. — Хотя не думаю, чтобы он пошел по следу. Места эти он знает сносно, но еще он знает, что в лесу со мной соперничать бесполезно. Правда, он может навести на наш след кое–кого еще — вот чего я боюсь. А эти «кое–кто» наверняка поблизости. Пусть считают, что мы направляемся к Арчету, — нам это на руку.

То ли Бродяга был и впрямь мастер своего дела, то ли по какой другой причине, но за весь день путешественники не видели ни единого двуногого существа, кроме птиц, и не слышали никаких подозрительных звуков. Четвероногих им тоже не повстречалось, если не брать в расчет лисицы и нескольких белок. На следующий день компания взяла твердый курс на восток. Вокруг по–прежнему царили тишь да гладь. На третий день Четский Лес кончился. Начиная от самого Тракта земля неуклонно понижалась; теперь хоббиты вышли на обширную плоскую пустошь, и легкой прогулке настал конец. Границы брийских земель остались далеко позади. Началось бездорожье: приближались Мошкарные Болота.

Под ногами захлюпало, кочки заходили ходуном, заблестели оконца, а в зарослях болотных трав и камышей засвиристели невидимые птицы. Приходилось думать, куда ступаешь, и постоянно выискивать, где посуше; к тому же нужно было исхитриться не только не промочить ноги, но и не уклониться от курса. Разогнавшись, хоббиты и Бродяга шли поначалу довольно бодро, но постепенно двигаться стало труднее, да и опаснее. Мошкарные Болота слыли коварными, заплутать в них было нетрудно, а постоянной тропы сквозь трясину, то и дело менявшую очертания, не знали даже Следопыты. Добавилась и еще одна напасть — мошкара: она тучами висела в воздухе, набивалась в волосы, забиралась под штанины и в рукава.

– Съели! Ну чисто съели живьем! — восклицал Пиппин. — Мошкарные Болота называется! Да тут больше мошкары, чем болот!

– И чем они только питаются, когда поблизости нет хоббитов? — интересовался Сэм, изо всех сил расчесывая шею.

Они провели в этом пустынном, неприютном краю поистине ужасный день. Ночевать на болотах было сыро, зябко и неудобно, а кусачая мошкара явно поставила себе целью не дать путникам ни минуты сна. В довершение всего, среди кочек и зарослей камышей кишели какие–то отвратительные скрипуны, — видимо, дальние родственники сверчков, только уж больно злобные. Их были мириады, и все они, точно сговорившись, дружно пилили свое «скррып–скррап, скррып–скррап», ни на миг не останавливаясь, так что к рассвету хоббиты почувствовали, что попросту звереют.

Следующий, четвертый день пути не принес большого облегчения, а ночь выдалась почти такая же беспокойная. «Скрыпсы», как прозвал их Сэм, остались позади, но мошкара не отставала и по–прежнему тучей стояла над головой.

Фродо лежал без сил, но глаза у него никак не закрывались. И вдруг ему почудилось, что вдали, на востоке, что–то вспыхнуло чуть ли не на полнеба, а потом еще и еще. Так повторилось много раз. К рассвету зарницы никакого отношения иметь не могли — до утра оставалось еще несколько часов.

– Что это за отблески? — спросил Фродо Бродягу, который поднялся и стоял, всматриваясь в ночь.

– Не знаю, — ответил Бродяга. — Слишком далеко, чтобы сказать наверняка. Похоже на молнию, только бьет она вверх, с холмов, а не наоборот, вот что странно!

Хоббит снова лег, но долго еще смотрел на белые вспышки, озарявшие далекое небо, и долго еще маячил на светлом фоне зарниц высокий темный силуэт Бродяги, молча стоявшего на страже. Наконец Фродо забылся беспокойным сном.

На пятый день, пройдя совсем немного, путники выбрались из Болот и оставили опасные топи и заросли камыша позади. Начался пологий подъем. Вдали, на востоке, протянулась линия холмов. Самый высокий стоял немного справа, особняком. Верхушка у него была коническая, слегка приплюснутая.

– Вот и Пасмурная Вершина, — показал туда Бродяга. — Старый Тракт, который мы оставили далеко справа, огибает ее с юга, почти у самого подножья. Мы должны оказаться там завтра около полудня, если пойдем прямо. И лучше бы нам так и поступить.

– Что ты хочешь сказать? — спросил Фродо.

– Я хочу сказать, что никто не знает, что мы там найдем, когда доберемся. Пасмурник стоит у самого Тракта.

– Но ведь мы, кажется, думали повстречать там Гэндальфа?

– Это так, но надежды на это почти нет. Если Гэндальф пойдет этой дорогой, он вполне может обойти Бри стороной и не узнает, что мы предприняли. Но в любом случае мы встретимся, только если нам повезет и мы подойдем туда одновременно. Долго ждать друг друга и нам, и ему небезопасно. Всадники не смогли настичь нас на пустоши, значит, вероятнее всего, они тоже отправятся к Пасмурнику. С его вершины отлично виден почти весь Тракт. Кстати, в здешних местах не оберешься птиц и зверей, которые могут нас оттуда заметить. А птицы бывают всякие. Но кроме них, есть и другие соглядатаи, гораздо опаснее.

Хоббиты посмотрели на дальние холмы с тревогой. Сэм запрокинул голову, изучая блеклое небо, словно опасался увидеть там целую стаю ястребов и орлов — зорких и злобных.

– От твоих слов, Бродяга, всегда такая тоска нападает, что места себе потом не найдешь! — расстроенно сказал он.

– Что же ты советуешь делать? — спросил Фродо.

– Я думаю, — медленно и словно бы не совсем уверенно начал Бродяга, — я думаю, что самое лучшее — это пойти отсюда к холмам, но не прямо к Пасмурнику. Возьмем чуть левее: тогда мы выйдем на тропку, которую я хорошо знаю — она подходит к Пасмурнику с севера и поможет нам на некоторое время скрыться от посторонних глаз. Ну, а там увидим.

До самого вечера, раннего и зябкого, они брели вперед. Земля под ногами стала суше, трав поубавилось. Позади, на Болотах, белели туманы. Монотонно и жалобно кричали какие–то печальные птицы. Наконец круглое красное солнце медленно погрузилось в тень и наступила пустая, мертвая тишина. Хоббитам припомнились ласковые, неяркие закаты, озарявшие окна далекой Котомки…

В конце дня дорогу пересек ручей, сбегавший с холмов и терявшийся в гнилых болотах. Путники пошли вдоль берега и, когда свет стал меркнуть, устроили привал в низкорослом ольшанике, возле воды. На сумеречном небе впереди вырисовывались тусклые, безлесые склоны холмов.

В эту ночь они решили по очереди стоять на страже. Бродяга, как показалось хоббитам, не спал совсем. Луна заметно прибыла, и всю первую половину ночи холмы и долину заливал холодный, серый свет.

С восходом двинулись в путь. За ночь подморозило, и небо голубело бледно, по–зимнему. Хоббиты чувствовали себя свежими и выспавшимися, словно и не приходилось просыпаться среди ночи, чтобы стеречь спящих. Они уже привыкли целый день шагать и обходиться самым скудным рационом, хотя в Заселье всякий сказал бы, что так и ноги недолго протянуть. Пиппин однажды довольно замысловато сострил, что, мол, прежний Фродо — это только половинка нынешнего: так–де он возмужал и вырос за эти дни.

– Чепуха, — сказал Фродо, затягивая пояс. — На самом деле все наоборот: нынешний — половинка прежнего! Если я не прекращу худеть, то и вовсе стану привидением!

– Не надо так говорить! — быстро остановил его Бродяга, и хоббиты удивились его серьезности.

Холмы приближались. Неровной грядою, порой в высоту до тысячи локтей, тянулись они впереди, сходя иногда на нет и открывая путь на восток. Иногда казалось, что вдоль вершин тянутся заросшие травой стены, а в разрывах гряды то там, то здесь отчетливо вырисовываются каменные развалины. Когда стемнело, путники добрались до подножия западных склонов, где и разбили лагерь. Шла ночь на пятое октября; минуло почти шесть суток со дня выхода из Бри.

Утром — впервые с тех пор, как они вышли из Четского Леса, — путешественники наткнулись на тропу. Повернув направо, они пошли по ней. Тропа затейливо петляла, словно старалась по возможности скрыть идущих по ней от любопытных глаз. Откуда ни смотри — с вершины ли, снизу ли, — ни за что не приметишь! Тропа то ныряла в овраги, то вплотную прижималась к склонам, выбирая какие покруче, а если приходилось, хочешь не хочешь, выйти на открытое место — по обе стороны обязательно вырастали крупные валуны и тесаные обломки скал, скрывавшие случайного пешехода не хуже доброй изгороди.

– Интересно, кто проложил эту тропу и, главное, зачем? — подивился Мерри, когда они шли по одному из таких коридоров. Камни здесь были особенно крупными и стояли вплотную друг к другу. — Что–то мне тут не очень нравится. Жутковато, я бы сказал. Навьями отдает. На Пасмурной Вершине есть могильник?

– Нет. Ни там, ни на соседних холмах никаких могил нет, — ответил Бродяга. — Люди Запада здесь не жили — просто в последние годы перед падением Северного Королевства им приходилось оборонять эти холмы от зла, которое угрожало из Ангмара. Тропу эту они проложили, чтобы обеспечить незаметный подход к укреплениям на вершинах. Но еще задолго до того Северные Короли построили на Пасмурнике высокую сторожевую башню и нарекли ее Амон Сул. Впоследствии она была сожжена и разрушена, да так, что осталось только разбитое каменное кольцо наподобие короны, венчающей чело старой горы. Но когда–то эта башня была высокой и прекрасной. Говорят, в дни Последнего Союза сам Элендил стоял на этой башне, глядя на запад в ожидании Гил–галада…

Хоббиты смотрели на Бродягу во все глаза. Выходит, он разбирается в древних легендах не хуже, чем в тайных тропах через дикие пустоши?!

– А кто это — Гил–галад? — спросил Мерри.

Но Бродяга не ответил — он погрузился в свои думы. И вдруг кто–то тихо продекламировал:

Когда Фродо очнулся, Кольцо было по–прежнему зажато у него в руке. Он лежал у огня. В костер навалили целую гору сучьев, и пламя горело высоко и ярко. Над Фродо склонились лица хоббитов.

– Что случилось? Где бледный король? — встрепенулся Фродо, диковато оглядываясь.

Друзья так обрадовались, услышав его голос, что не вникли в смысл вопроса, и Фродо пришлось повторить его. Наконец из слов Сэма Фродо уяснил: никто, кроме него, страшного короля не видел. Просто из темноты надвинулись какие–то тени — вот и все. Сэм оглянулся на хозяина — и вдруг, к своему ужасу, обнаружил, что того и след простыл! Мимо него проскользнула черная тень, он потерял равновесие и упал навзничь. Откуда–то издалека, если не прямо из–под земли, донесся голос Фродо, крикнувшего что–то непонятное. Больше ни Сэм, ни остальные ничего не видели и не слышали. Кто–то наткнулся на Фродо — он лежал ничком, неподвижно, как мертвый, а меч — плашмя — под ним. Бродяга приказал поднять Фродо и перенести к огню, а сам куда–то исчез, и с тех пор прошло уже довольно много времени.

Ясно было, что Сэм опять заподозрил неладное. Но едва он кончил свой рассказ, как из мрака внезапно вынырнул Бродяга. Все вздрогнули от неожиданности, а Сэм выхватил меч и приготовился защищать Фродо до последней капли крови. Не обращая на него никакого внимания, Бродяга опустился на колени подле раненого.

– Я не Черный Всадник, Сэм, — устало сказал он, — и союза с ними не заключал. Я просто хотел узнать, куда они направились, но ничего выяснить не смог. Почему они отступили, почему не напали еще раз? Нигде поблизости я их не чувствую. Кажется, они и впрямь ушли.

Выслушав рассказ Фродо, Бродяга сочувственно поглядел на него, покачал головой и, вздохнув, велел Пиппину налить воды во все котелки, вскипятить ее и промыть рану.

– Поддерживайте огонь! Пусть ему будет тепло! — велел напоследок Бродяга и, отойдя, подозвал Сэма. — Кажется, теперь я понимаю, в чем дело, — сказал он, понизив голос. — По–видимому, их было пятеро. Почему только пятеро, я не знаю. Но в любом случае сопротивление жертвы в их планы не входило. Сейчас они отступили — но, боюсь, ненадолго. Если нам не удастся уйти отсюда, завтра ночью они явятся опять. Им остается только выжидать, так как они полагают, что цель почти достигнута и теперь Кольцо далеко не уйдет. Боюсь, они уверены, что рана твоего хозяина смертельна, Сэм, и думают, что теперь им легко удастся подчинить себе его волю. Но мы еще поглядим, кто кого!

Сэм захлебнулся слезами.

– Не отчаивайся! — утешил его Бродяга. — Поверь мне, твой хозяин — крепкий орешек, гораздо крепче, чем я думал поначалу. Гэндальф намекал, что от хоббитов можно ждать чего угодно, и был прав. Фродо жив и, судя по всему, будет сопротивляться ране дольше, чем рассчитывают враги. Я сделаю все, что в моих силах. Охраняйте его получше и ждите меня.

Он поспешил прочь и снова скрылся в темноте.

Фродо задремал, хотя боль стала усиливаться, и от плеча к ноге постепенно распространялся зловещий холод. Друзья не отходили от него, без конца согревая и промывая рану. Ночь тянулась изнуряюще долго. Уже забрезжила заря и очертания лощины проступили из серых сумерек, когда вернулся Бродяга.

– Смотрите! — воскликнул он и, нагнувшись, поднял с земли черный плащ, который они в темноте не заметили. В полуаршине от нижнего края на нем зияла рваная дыра.

– Это след от меча Фродо, — сказал он. — Значит, тебе не удалось ранить своего врага. Видишь — меч цел, а клинок, коснувшийся страшного Короля, не может остаться невредимым. Видимо, они устрашились не столько меча, сколько имени Элберет. А вот и кинжал, который ранил Фродо!

Бродяга снова нагнулся и поднял с земли длинный тонкий клинок. Лезвие холодно светилось. Недалеко от острия виднелась маленькая зазубрина, а самый кончик обломился. Но пока они рассматривали кинжал, тот, к общему изумлению, начал мало–помалу плавиться и таять. Еще мгновение — и он развеялся как дым, оставив в руке Бродяги только черен[157].

– Увы! — воскликнул Следопыт. — Надо же такому случиться, что рану нанес именно этот клинок! В наши дни подобные раны умеют исцелять немногие. Постараюсь сделать все возможное…

Он сел на землю, положил черен на колени и пропел над ним на непонятном хоббитам языке что–то заунывное. Потом, отложив черен в сторону, повернулся к Фродо и негромко произнес несколько слов, которых остальные расслышать не смогли. Затем из маленькой сумки, прикрепленной к поясу, вынул горсть длинных, неизвестных хоббитам листьев.

– За этими листьями, — сказал он, — мне пришлось ходить довольно далеко. Это растение на голых холмах не растет. Пришлось перейти Тракт, и там, к югу, среди кустарников, я нашел его по запаху.

Он растер пальцами один из листков, и вокруг распространился острый, сильный аромат.

– Мне повезло, что я нашел его, — продолжал он. — В этом растении заключена целебная сила. В Средьземелье его завезли люди Запада. Ателас[158] — так звалось оно на их языке. Теперь его редко встретишь. Растет оно только близ мест, где прежде жили эти люди, или на их временных стоянках. На севере этой травы не знает почти никто, исключая тех, кто часто странствует в Диких Землях. Она обладает великими достоинствами, но перед такой раной даже это снадобье может оказаться бессильным.

Он опустил несколько листьев в бурлящую воду и обтер плечо Фродо горячим отваром. Благоухание ателас освежило всех. На сердце стало спокойнее, мысли прояснились. Фродо трава тоже помогла. Онемение прошло, он ощутил боль, и бок начал понемногу согреваться. Но рука по–прежнему висела плетью — Фродо не мог ни поднять ее, ни пошевелить пальцами. Он корил себя на чем свет стоит за непроходимую глупость и упрекал в безволии. Теперь он понял, что желание надеть Кольцо исходило не от него, а от врагов. Неужели придется теперь остаться калекой на всю жизнь? И как идти дальше? Ведь он, должно быть, и двух шагов не сделает…

Остальные как раз обсуждали этот вопрос. Для начала решено было поскорее уйти от Пасмурника.

– Видимо, враги уже несколько дней следят за этой горой, — сказал Бродяга. — Если Гэндальф и приходил, его принудили это место покинуть, и он сюда больше не вернется. В любом случае с наступлением темноты мы снова окажемся под ударом, особенно теперь, после ночного происшествия. Куда бы мы ни пошли, опаснее, чем здесь, не будет.

Когда рассвело окончательно, они наспех перекусили и быстро собрались в дорогу. Фродо идти не мог, так что бóльшую часть поклажи пришлось поделить на четверых, а Фродо посадили верхом на развьюченного пони. Кстати, за последние несколько дней бедное животное заметно приободрилось: пони успел растолстеть, сил у него явно прибавилось, и он начал выказывать заметное расположение к новым хозяевам, особенно к Сэму. Надо полагать, Билл Осина обращался со своим пони из рук вон плохо, если даже переход через Болота показался бедолаге приятной прогулкой!

От Пасмурника двинулись прямо на юг. Это означало, что придется пересечь Тракт, — иначе с открытого места было не уйти. Кроме того, нужен был хворост для костра: Бродяга не уставал повторять, что Фродо ни в коем случае нельзя мерзнуть, особенно ночью. Остальным костер обещал хоть какую–то защиту. Вдобавок Бродяга намеревался таким образом сократить путь: Тракт к востоку от Пасмурника менял направление и делал большую петлю к северу.

Хоббиты и Бродяга медленно, со всяческими предосторожностями обогнули гору слева и вскоре оказались у Тракта. Всадников нигде не было видно. Однако, пока хоббиты перебегали Тракт, до их ушей донеслись два крика: первый голос, ледяной и далекий, позвал, а другой откликнулся. Вздрогнув, путники прибавили шагу и поспешили нырнуть в заросли. Земля постепенно понижалась, места пошли глухие, троп больше не было; вокруг темнели пятна густых кустарников и чахлых рощиц, между которыми открывались широкие пустоши. Ноги колола жухлая, жесткая трава, листья на кустах совсем увяли и уже начали осыпаться. Безрадостен был этот край; медленно и невесело тянулось путешествие. Разговаривали в пути мало. Фродо больно было смотреть на друзей, понурых, согнувшихся под тяжестью ноши. Даже Бродяга выглядел усталым и озабоченным.

Еще не кончился первый день, как плечо у Фродо прихватило снова,– но он решил терпеть и долго никому не говорил ни слова. Прошло четыре дня; вокруг почти ничего не изменилось — только Пасмурная Вершина постепенно уходила за горизонт, а дальние горы впереди чуть–чуть приблизились. Правда, после того далекого крика ничто больше не говорило о погоне. Знают Всадники об их бегстве или нет? Этого не мог сказать никто. Страшась темноты, ночью караулили по двое, всякий миг ожидая, что на серой траве, тускло озаренной затуманенной луной, возникнут черные тени. Но все было тихо — только сухие листья на деревьях негромко вздыхали во тьме. У хоббитов ни разу не захолонуло сердце от близости зла, как там, в лощине, перед нападением. И все же смешно было бы надеяться, что Всадники опять сбились со следа. Скорее всего, они просто выжидали, готовя засаду где поуже да потеснее…

В конце пятого дня начался подъем. Обширная плоская низина, куда они так долго спускались, осталась позади. Бродяга снова взял курс на северо–восток, и на шестой день, поднявшись по длинному пологому склону, они увидели вдали лесистые холмы и огибающий их Тракт. Справа поблескивали в прозрачном солнечном свете стальные воды реки. Вдали, в каменистой долине, угадывалась еще одна река, наполовину скрытая в дымке.

– Боюсь, придется снова ненадолго выйти на Тракт, — объявил Бродяга. — Это река Хойра. Эльфы называют ее Митейтель. Она течет с Плато Огров[159] — ограми раньше называли троллей, а это плато — самое их злачное место. Плато лежит к северу от Ривенделла. Южнее Хойра впадает в другую реку — Шумливую. Некоторые называют их после слияния Сероводьем. Перед тем как впасть в море, Сероводье разливается особенно широко… Если не подниматься к истокам, через Хойру можно переправиться, только выйдя на Последний Мост, а это значит, что Тракта нам не миновать.

– А вдали что за река? — спросил Мерри.

– Это и есть Шумливая. Она течет через Ривенделл, где зовется Бруинен. Ну, а Тракт огибает холмы и бежит от Моста к Бруиненскому Броду. Путь это неблизкий. Загадывать вперед не будем — пока нам вполне хватит Митейтеля. Как перейти Бруинен, я еще не думал. Если на Последнем Мосту нет засады, можно считать, что мы родились в рубашке!

На следующий день, рано утром, они снова спустились вниз и вышли на обочину Тракта. Сэм и Бродяга отправились на разведку. Тракт был пуст — ни пешего, ни конного. Здесь, на холмах, недавно пролился дождь — как определил Бродяга, два дня назад. Все следы, конечно, смыло. Но, по крайней мере, с тех пор ни один Всадник здесь не появлялся.

Они, как могли, поспешили вперед и версты через три завидели в конце короткого крутого спуска Последний Мост. Все со страхом ждали увидеть на мосту черные силуэты — но нет, дорога была свободна. Бродяга велел хоббитам схорониться в придорожном кустарнике, а сам отправился вперед посмотреть, что и как. Вскоре он быстро, чуть ли не бегом, вернулся.

– Врагов ни слуху ни духу, — бросил он. — Остается ломать голову: что бы это значило? Но зато я нашел нечто очень и очень странное.

Он разжал кулак и показал хоббитам бледно–зеленый драгоценный камень.

– Он лежал в грязи, на самой середине Моста, — сказал он. — Это берилл, а берилл — эльфийский камень. Нарочно его сюда положили или обронили безо всякой задней мысли, не знаю, но находка обнадеживает. Для меня это знак, что путь свободен, но все же по Тракту я идти не дерзнул бы. Для этого надо получить более ясное указание.

Останавливаться не стали. Мост преодолели без помех. Ниоткуда не доносилось ни звука — только бурлила под тремя громадными арками быстрая вода. Версты через полторы начинался узкий овраг, уходивший влево от дороги, в холмы. Здесь Бродяга свернул, и вскоре путники затерялись в сумраке леса, у подножия угрюмых горных склонов.

Хоббиты поначалу обрадовались, что унылая равнина и опасный Тракт остались позади, но эти холмистые земли тоже выглядели неприветливо, если не сказать угрожающе. Кручи вздымались все выше и выше. На вершинах и гребнях темнели порою древние каменные стены и руины башен. Выглядели эти развалины мрачно и зловеще. У Фродо, по–прежнему ехавшего верхом, было предостаточно времени, чтобы смотреть по сторонам и размышлять. Ему вспомнился рассказ Бильбо о давнем Путешествии и о грозных башнях, что, по словам старика, высились на холмах к северу от Тракта, неподалеку от Леса Троллей, где Бильбо пережил свое первое серьезное приключение. Фродо догадывался, что тот Лес где–то рядом, и задавался вопросом: не приведет ли их случай в те же самые края?

– Кто здесь живет? — спросил он. — И кто построил все эти башни? Наверное, это страна троллей?

– Нет! — разуверил его Бродяга. — Тролли никогда ничего не строят. Эти края совершенно безлюдны. Когда–то, много веков назад, здешние холмы были обитаемы[160], но теперь тут никого не осталось. Легенды говорят, что местные обитатели добровольно перешли на службу Злу, когда на них пала тень Ангмара. Но в войне, которая погубила и Северное Королевство, все они были уничтожены. Это произошло так давно, что даже холмы успели позабыть о том народе. И все же тень на этой земле лежит до сих пор.

– Откуда же ты знаешь все эти сказания, если даже холмы теперь совершенно необитаемы и обо всем позабыли? — усомнился Перегрин. — Ведь не могли же тебе рассказать об этом птицы и звери!

– Наследники Элендила помнят прошлое, — ответил Бродяга. — В Ривенделле вам расскажут даже больше моего.

– А ты часто бываешь в Ривенделле? — поинтересовался Фродо.

– Пожалуй, — кивнул Бродяга. — Когда–то я там жил, и теперь стараюсь возвращаться к Элронду всегда, как только представится случай. Там оставил я свое сердце. Но пока что мне нигде не дано вкушать мир и покой — даже в дивном Доме Элронда.

Горы сомкнулись вокруг плотной стеной. Тракт, не отклоняясь, бежал к реке, но видеть его путники теперь не могли. Впереди лежало длинное ущелье, сумрачное, узкое и молчаливое, глубоко врезавшееся в горы. С обрывов свешивались перекрученные столетние корни; по склонам темнели хмурые сосны.

Хоббиты неимоверно устали. Брели они медленно — троп здесь не было, пробираться приходилось на свой страх и риск, перешагивая через упавшие стволы и огибая каменные россыпи. Ради Фродо решили идти понизу, — впрочем, взобраться наверх по камням и бурелому все равно было бы трудно. После двух дней пути погода окончательно испортилась. Задул западный ветер; с далекого Моря приплыли набухшие влагой тучи, и над темными макушками гор заморосил мелкий, безостановочный дождик. К вечеру все вымокли до нитки. Ночлег получился безрадостным: разжечь костер так и не удалось. Утром горы стали еще выше и круче, а ущелье повернуло к северу. Бродяга выглядел озабоченным: прошло уже десять дней с той ночи на Пасмурнике, и запас еды быстро таял. К тому же дождь зарядил, по–видимому, надолго и лил не переставая.

Заночевали на каменном уступе под отвесной стеной, приметив в скале небольшую пещерку, — не пещерку даже, а так, углубление. Фродо не мог спать. От зябкой сырости плечо разнылось, как никогда. Нестихающая боль и ощущение смертельного холода напрочь отогнали сон. Хоббит без конца вертелся с боку на бок и со страхом вслушивался в ночные звуки — свист ветра в распадках, звон капающей воды, треск внезапно рассевшегося валуна, шуршание сползающих камней… Иногда он кожей чувствовал, что его медленно окружают черные тени с мечами, но, резко садясь и оглядываясь, он не видел рядом никого, кроме Бродяги, который сидел спиной к нему и, горбясь, курил свою трубку. Наконец Фродо погрузился в неспокойную дрему, и его посетил странный сон — будто он гуляет по траве у себя в саду, в Заселье, но сад какой–то бледный, размытый, ненастоящий, и только высокие черные тени, наклонившиеся над изгородью, резки и отчетливы.

Когда Фродо проснулся, дождь уже не моросил. Небо по–прежнему затягивала серая пелена, но в разрывах виднелись бледные полосы лазури. Ветер снова поменялся. В это утро торопиться с выходом не стали. После завтрака, который пришлось жевать неразогретым, Бродяга отправился на разведку, велев хоббитам обождать его под защитой скалы. Он собирался подняться наверх — если, конечно, получится — и как следует осмотреться.

Вернувшись, он не стал обнадеживать спутников.

– Мы слишком отклонились к северу, — сказал он. — Надо попытаться исправить оплошность. Иначе мы окажемся на Плато Огров, далеко к северу от Ривенделла. Там обитают тролли, и я почти не знаю тех краев. Может, мы в конце концов унесем оттуда ноги и проберемся в Ривенделл, но потеряем слишком много времени, поскольку путь мне незнаком, да и еды нам не хватит. Словом, выход один — надо пробираться к Бруиненскому Броду.

Весь день они шли вверх по каменистому ущелью. Наконец справа, меж двух гор, отыскался проход в соседнюю долину, которая вела как раз в нужном направлении. К вечеру, однако, на пути встала высокая темная гора; ее безлесый гребень походил на пилу с раскрошившимися зубьями. Выбирать нужно было быстро — или назад, или в гору, третьего пути не было.

Решили взбираться, но на поверку это оказалось весьма и весьма непросто. Вскоре Фродо пришлось спешиться. Хоббиты не раз теряли последнюю надежду затащить пони на очередную кручу, а порой и сами не могли протиснуться среди скал — шутка ли, с такими–то мешками! Когда, вконец измученные, они взобрались на гребень, уже почти стемнело. От узкой седловины между двумя вершинами, где они очутились, почти сразу же начинался крутой спуск. Фродо бросился на землю, дрожа всем телом. Левая рука висела плетью, в плечо словно вонзились ледяные когти. Деревья и скалы маячили перед глазами неясными, размытыми пятнами.

– Дальше нам сегодня не уйти, — сказал Мерри Бродяге. — Фродо и этого хватило. Я страшно за него беспокоюсь. Что будем делать? Думаешь, в Ривенделле его смогут вылечить, если мы туда доберемся?

– Увидим, — ответил Бродяга. — Но здесь, в глуши, я ничем больше не могу ему помочь. Торопиться я вас понуждаю именно из–за Фродо. Но сейчас я с тобой согласен — на сегодня хватит.

– Что с хозяином? — шепотом спросил Сэм, заглядывая в лицо Бродяге. — Рана–то была всего ничего. Да она ведь и зарубцевалась уже! Только белый шрамик остался. Странно только, что шрамик такой холодный на ощупь!

– Фродо имел дело с оружием Врага, — покачал головой Бродяга. — В рану проник яд или какое–то иное тайное зло. Здесь я бессилен. Но не вешай носа, Сэм! Надо надеяться на лучшее!

На высоте ночевать было особенно зябко. В небольшой яме, под узловатыми корнями старой сосны развели небольшой костерок. Похоже было, что в этих местах когда–то добывали камень. Хоббиты сидели у огня, сбившись в кучку. На перевале дул холодный ветер, деревья внизу стонали и вздыхали. Фродо лежал в полудреме. Ему мерещилось, что над головой у него хлопают бесчисленные черные крылья и преследователи кружат над горами, высматривая его с высоты в каждом ущелье и каждой трещине, — только его, и никого больше.

Утро встало яркое, безоблачное. Воздух очистился от дымки, умытое небо залил бледный прозрачный свет. Хоббиты встряхнулись, повеселели и с нетерпением ждали восхода, мечтая согреть закоченевшие руки и ноги. Скорее бы солнышко! Когда совсем рассвело, Бродяга взял с собой Мерри и отправился разведать дорогу на восток от перевала. Когда они вернулись — на этот раз с обнадеживающими новостями, — солнце уже встало и сияло вовсю. Оказалось, что направление на этот раз выбрано более–менее правильно. Если удастся спуститься на ту сторону, горы останутся слева… Впереди снова блеснула Шумливая; теперь Бродяга знал, что, хотя дороги к Броду сверху не видно, до Бруинена уже рукой подать.

– Придется еще раз выйти на Тракт, — сказал он. — Пробираться к реке через горы — чистое безумие. Какая бы опасность нас ни подстерегала, путь один: вперед, по Тракту!

Позавтракав, они сразу снялись с места. Спускались медленно и осторожно, но, вопреки опасениям, без особых трудностей: склон с этой стороны был довольно пологим. Вскоре Фродо снова смог сесть в седло. Тощий пони Билла Осины обнаружил недюжинный талант по части отыскивания ровной дороги среди камней и, как мог, старался не растрясти всадника. Компания снова воспрянула духом. Даже Фродо почувствовал себя на утреннем пригреве немного лучше, хотя время от времени глаза его по–прежнему застилал странный туман, и он проводил рукой по лбу, пытаясь его стряхнуть.

Пиппин шел, немного обгоняя остальных. Вдруг, обернувшись, он крикнул товарищам:

– Смотрите! Тропа!

Догнав его, друзья убедились, что он не ошибся: под ногами явственно обозначилось начало тропы — петляя, она поднималась из раскинувшихся внизу лесов и пропадала на вершине горы. Местами она совершенно исчезала в зарослях, кое–где ее загромождали камни и поваленные деревья — но видно было, что когда–то тропа была торной. Похоже, расчистили ее на редкость сильные руки, а протоптали на диво тяжелые ножищи. То и дело по сторонам попадались срубленные, а то и просто обломанные старые деревья и огромные куски скал, расколотые или сдвинутые в сторону, чтобы дать дорогу идущему.

Решено было, пока все вокруг спокойно, держаться тропы — все–таки так идти было гораздо легче! Но осторожность тоже не мешала, да и на душе становилось все тревожнее — особенно когда тропа вошла под темный покров еловых ветвей, где сразу сделалась утоптаннее и шире. Через некоторое время, выбежав из ельничка, она круто нырнула вниз и резко ушла влево, огибая скалистый выступ. Дойдя до поворота, путники огляделись. Впереди они заметили узкую полянку под низким утесом, скрытым кронами деревьев. В каменной стене утеса на одном–единственном ржавом навесе висела тяжелая дверь.

Подойдя ближе, они остановились. За дверью темнела пещера, а может, вырубленное в скале жилище, — но там было так темно, что ничего разглядеть не удалось. Бродяга, Сэм и Мерри налегли на дверь, та приоткрылась, и Бродяга с Мерри заглянули внутрь. В глубину заходить не стали: на полу во множестве валялись обглоданные кости, а больше ничего особенного в пещере не было — разве что в стороне стоял громадный пустой жбан, а вокруг лежало несколько вдребезги расколошмаченных глиняных горшков.

– Это же самое что ни на есть логово троллей! — внезапно догадался Пиппин. — Вы, там, вылезайте и айда отсюда! Теперь понятно, чья эта тропа. Чем скорее мы уберемся с нее, тем лучше!

– Нет нужды, по–моему, — возразил Бродяга, выходя на свет. — Это действительно логово троллей, но, похоже, они его давно покинули. Так что, на мой взгляд, бояться нечего. Но давайте все–таки держаться настороже, а там увидим.

У входа в логово тропа не кончалась; снова свернув направо, у края полянки она резко ныряла вниз — в густой лес, росший на склоне. Пиппин, не желая показывать Бродяге, что по–прежнему трусит, отправился вперед, прихватив с собой Мерри. Бродяга и Сэм шли следом, по обе стороны от пони, на котором покачивался Фродо, — тропа так раздалась, что теперь по ней вполне могли бы идти под ручку четверо, а то и пятеро хоббитов.

Не успели они отойти от полянки, как навстречу вылетел Пиппин, а за ним и Мерри, — оба запыхавшиеся и насмерть перепуганные.

– Там и правда тролли!.. — задыхался Пиппин. — Внизу, недалеко отсюда, на прогалинке! Мы их из–за деревьев углядели! Такие громадины — ого–го!

– Ну что ж, пойдем посмотрим, — решил Бродяга, поднимая с земли палку.

Фродо не произнес ни слова, но Сэм, судя по выражению его лица, изрядно струхнул.

Солнце поднялось уже довольно высоко и сквозь полуобнажившиеся кроны бросало на прогалину яркие полосы света. Друзья замерли на краю леса, стараясь не дышать, и осторожно выглянули из–за стволов. На поляне стояли тролли — три громадных, всамделишных тролля! Один шарил по земле, остальные на него глазели.

Бродяга, ничуть не смутившись, шагнул вперед.

– А ну, вставай, истуканище! — велел он и огрел наклонившегося великана палкой. Палка с треском сломалась.

Ничего не случилось. Хоббиты ахнули от удивления — но через мгновение все, даже Фродо, разразились хохотом.

– Вот это да! — проговорил наконец Фродо. — Как же это мы так оплошали? Нехорошо забывать семейные предания! Похоже, это та самая троица, которую Гэндальф поймал за спором — как лучше приготовить на ужин тринадцать гномов и одного хоббита!

– Но я и понятия не имел, что мы идем той же дорогой! — оправдывался Пиппин.

Он прекрасно знал эту историю. Бильбо и Фродо никогда не упускали случая рассказать ее лишний разок. Но Пиппин и вполовину не верил их «байкам». Он и теперь еще никак не мог отбросить сомнения и краем глаза поглядывал на каменных троллей: а вдруг они, по какому–нибудь волшебству, возьмут да и оживут?

– Ты забыл не только семейное предание, — упрекнул его Бродяга. — У тебя выветрилось из головы все, что тебе говорили про троллей. День в разгаре, солнце сияет, а ты кричишь благим матом и рассказываешь мне сказки о трех настоящих, живых троллях, которые якобы поджидают нас на самом солнцепеке! И потом, как же ты просмотрел, что у одного из них за ухом старое птичье гнездо? Нечего сказать, отменное украшение для старого, матерого тролля! Позор!

Все так и покатились со смеху.

Фродо почувствовал себя гораздо лучше. Напоминание о первом приключении Бильбо, что закончилось так удачно, придало ему бодрости — да и солнышко грело на славу, так что туман у него перед глазами наконец немного рассеялся. Расположившись прямо на тролличьей прогалинке, они отдохнули и пообедали у ног самого большого тролля, в тенечке.

– А не споет ли кто–нибудь песню, пока солнце еще высоко? — предложил Мерри, дожевав. — Мы уже сто лет как обходимся без песен и сказок!

– С той самой ночи на Пасмурнике, — подтвердил Фродо. Все обернулись к нему. — Да вы не беспокойтесь! — поспешил он добавить, увидев их встревоженные лица. — Мне гораздо лучше. Но петь я — не обессудьте — пока не горазд. Может, Сэм что вспомнит? Уж он–то всегда рад случаю отличиться!

– Давай, Сэм! — охотно подхватил Мерри. — У тебя в голове целые клады хранятся, а ты прибедняешься!

– Скажете тоже — клады! — запротестовал Сэм. — Но попробую что–нибудь подыскать… Разве что эта песенка сойдет? Тут, конечно, не стихи, так — чепуховина. Смотрел, смотрел я на эти старые каменюки, да и вспомнил ее.

Встав, он заложил руки за спину, как ученик, и запел на старый, хорошо знакомый мотив:

Фродо проснулся и обнаружил, что лежит в постели. Сначала он просто подумал, что слишком долго спал. Длинный, неприятный сон еще смутно помнился ему. Или, может, все дело в какой–то хвори, может, он был болен? Что сразу показалось странным, так это потолок над головой: плоский, с темными балками, украшенными богатой резьбой. Фродо полежал еще, разглядывая солнечные полосы на стене и прислушиваясь к звону каплющей воды.

– Где я? Который час? — вслух спросил Фродо у потолка.

– Ты в Доме Элронда[167], а час уже одиннадцатый, — последовал ответ. — Сегодня утро двадцать четвертого октября, если желаешь знать!

– Гэндальф! — закричал Фродо и сел. Старый волшебник улыбался ему из кресла, придвинутого к распахнутому окну.

– Он самый! Я здесь, рядом с тобой. И ты, к счастью, тоже здесь — после всех глупостей, что натворил по дороге.

Фродо снова откинулся на подушки. Ему было слишком хорошо и покойно, чтобы спорить, да и вряд ли удалось бы найти доводы сильнее, чем у Гэндальфа. Теперь он проснулся окончательно, и память о пройденном пути постепенно возвращалась: неудачная попытка «пройти напрямки» через Старый Лес, «случайность» в «Пляшущем Пони», лощина под Пасмурником, где он в помрачении ума надел на палец Кольцо… Пока он вспоминал все это и пытался — правда, тщетно — понять, как очутился в Ривенделле, тишину нарушало только попыхивание трубки Гэндальфа, который пускал в окно белые кольца дыма.

– А где Сэм? — спросил наконец Фродо. — И где все остальные? С ними все в порядке?

– Теперь они в полной безопасности, — успокоил его Гэндальф. — Сэм был при тебе неотлучно, пока я не услал его спать — с полчаса назад.

– Что стряслось у Брода? — поспешил спросить хоббит. — У меня тогда в глазах все как–то странно расплывалось… Да и сейчас еще немножко расплывается.

– Все правильно, — отозвался Гэндальф. — Ты начал выцветать, истончаться. Рана уже брала свое. Еще несколько часов — и мы не смогли бы тебя спасти. Но в тебе дремлет недюжинная сила, дорогой мой хоббит! Ты это показал еще в Кургане. Вот когда был по–настоящему опасный момент! Самый опасный из всех, может быть. Если бы тебе еще у Пасмурника устоять…

– Да ты все обо мне знаешь, — изумился Фродо. — Но про Курган я, между прочим, никому не рассказывал. Сначала и вспомнить было жутко, а потом столько всего случилось… Откуда же ты проведал?

– Ты говорил во сне, Фродо, — ласково сказал Гэндальф. — И мне нетрудно было читать в твоих мыслях и памяти. Не беспокойся! Я сказал, что ты натворил глупостей, но на самом деле я так не думаю. Ты молодец, да и остальные тоже. Так далеко уйти, преодолеть такие опасности, да еще с Кольцом! Это был настоящий подвиг.

– Без Бродяги мы ничего бы не сделали, — возразил Фродо. — И еще нам не хватало тебя. Я без тебя совсем не знал, как быть.

– Меня задержали. И это могло погубить нас всех. Но теперь я думаю, что, скорее всего, мое промедление пошло нам только на благо.

– А можно узнать, что с тобой приключилось?

– Всему свой час! Сегодня решено не беспокоить тебя разговорами — так велел Элронд!

– Разговоры отвлекают меня от мыслей, а ведь от мыслей устаешь не меньше, — запротестовал Фродо. — Я проснулся и спать больше не собираюсь, а знаешь, сколько мне вспоминается такого, чего я не могу понять? Почему, например, тебя кто–то задержал? Об этом–то ты мне уж точно должен рассказать!

– Потерпи и все услышишь, — уклонился от ответа Гэндальф. — Как только ты восстановишь силы, соберется Совет. А пока скажу только, что я был в плену.

– Ты? В плену? — ошеломленно переспросил Фродо.

– Да, в плену — я, Гэндальф Серый, — подтвердил Гэндальф. — В мире много сил, добрых и злых. Некоторые из них могущественнее меня. А с иными я еще не мерялся… Но мое время близко. Князь Моргула и его Черные Всадники уже скачут по Средьземелью. Войны не миновать!

– Так ты знал про Всадников раньше? До того, как я их встретил?

– Да, знал. Я тебе даже рассказывал о них — ибо это Кольценосные Призраки, Девятеро Слуг Властелина Колец. От меня было скрыто лишь то, что они снова вышли в мир. Иначе я прихватил бы тебя с собой сразу, и мы бежали бы без оглядки. Вести о Кольцепризраках дошли до меня только после нашего расставания, в июне. Но об этом после. Пока что мы спасены от гибели — благодаря Арагорну.

– Спасибо ему, — подтвердил Фродо. — Кто бы нас выручил, не подвернись на пути Бродяга? Я, признаться, сперва его боялся. А Сэм — тот, кажется, до самого конца не больно–то ему доверял, пока нам не встретился Глорфиндэл.

Гэндальф улыбнулся.

– Про Сэма я уже наслышан, — сказал он. — Теперь он больше не сомневается.

– Вот и отлично, — кивнул Фродо. — Я–то сам к Бродяге ужасно привязался. То есть «привязался» — не то слово. Лучше сказать — полюбил его, хотя он такой странный, чужой, а иногда и угрюмый. Если по правде, он мне частенько тебя напоминал. Я вообще не знал до этого, что Большие такие бывают. Я думал… ну, что они просто большие и в основном так себе, глупые. То есть, знаешь, одни — добрые и глупые, вроде Подсолнуха, а другие — по–настоящему безмозглые, да еще и вредные впридачу, вроде Билла Осины. Но где нам, засельчанам, разбираться в людях? Мы, кроме брийцев, никого и не видим.

– Ты и в брийцах–то не очень разбираешься, если думаешь, что Подсолнух глуп, — возразил Гэндальф. — На своем месте он по–своему очень даже умен. Он думает меньше, чем говорит, и мысли у него в голове ворочаются туго, но, как сказали бы в Бри, свое он и сквозь каменную стену углядит… И все же мало осталось в Средьземелье людей, подобных Арагорну, сыну Араторна. Род Королей, пришедших из–за Моря, почти угас. Может случиться, что Война за Кольцо станет их последней войной.

– Так это правда, что Бродяга имеет какое–то отношение к древним Королям? — поразился Фродо. — Я думал, Королей уже давным–давно нет на свете. Я думал, он просто Следопыт!

– Просто Следопыт! — воскликнул Гэндальф. — Фродо, радость ты моя! Да кто же такие, по–твоему, Следопыты? Ведь они как раз и есть Люди Запада, последние сыновья великого народа, укрывшиеся в северных землях. Они и раньше мне помогали, и помощь их еще потребуется в грядущие дни, ибо мы дошли до Ривенделла, но Кольцо здесь не останется.

– Похоже на то, — вздохнул Фродо. — Но пока у меня было только одно желание: поскорее попасть сюда. И надеюсь, никуда мне больше идти не придется. Как приятно лежать и отдыхать! Я месяц провел в бегах и всякого натерпелся, но теперь все! Хватит с меня злоключений! — Он замолк и прикрыл глаза, но через минуту заговорил снова: — Я пытался прикинуть, но у меня что–то ничего не выходит — как это получилось, что сегодня двадцать четвертое октября? Двадцать первое — еще туда–сюда. К Броду мы, по моим подсчетам, подошли двадцатого…

– Ты бы меньше говорил да «прикидывал», тебе это не на пользу, — посоветовал Гэндальф. — Как твои плечо и бок?

– Не знаю, — честно признался Фродо. — Я их совсем не чувствую. Это, конечно, в своем роде достижение. Но… — Он сделал усилие. — Я, пожалуй, могу шевельнуть рукой. Да, да, она понемногу оживает. И теплая, — добавил он, потрогав левую руку правой.

– Вот и хорошо, — сказал Гэндальф. — Значит, идешь на поправку. Скоро будешь совсем здоров. Это Элронд исцелил тебя: он целыми днями сидел у твоей постели.

– Целыми днями? — не сразу понял Фродо.

– Ну, если быть точным, то четыре дня и три ночи. В ночь на двадцатое эльфы привезли тебя от Брода. У тебя, видимо, провал в памяти. Мы серьезно тревожились за тебя, а Сэм — тот и вовсе не отходил от твоей постели, даже ночью — только если с поручением. Элронд — искусный целитель, но оружие Врага несет смерть… Сказать правду, я уже терял надежду. Я подозревал, что, хотя рана и затянулась, внутри остался обломок клинка. Так и оказалось, но мы до последнего дня не могли его обнаружить. И все–таки Элронд извлек этот обломок. Он засел довольно глубоко, а главное — и это страшнее всего — не стоял на месте, а двигался по направлению к сердцу.

Фродо содрогнулся, вспомнив страшный клинок с зазубренным лезвием, который истаял в руке Бродяги.

– Не тревожься! — поспешил успокоить его Гэндальф. — Обломка уже не существует. Он испарился. К тому же, судя по всему, хоббиты весьма неохотно «выцветают». Я знавал могучих воинов из племени Людей, которые сдались бы намного быстрее. А ты носил в себе этот гибельный обломок целых семнадцать дней!

– Но что они думали со мной сделать? — робко спросил Фродо. — Чего они добивались, Черные Всадники?

– Они хотели поразить тебя в сердце моргульским кинжалом, остающимся в ране даже после того, как он вынут. Если бы они добились своего, ты стал бы совсем как они, только гораздо слабее, и подпал бы под их начало. Ты превратился бы в призрака, подвластного Черному Властелину, и он подверг бы тебя страшным мукам за то, что ты пытался удержать у себя Кольцо, — если только можно измыслить муку страшнее, чем лишиться Кольца и видеть его на пальце у Князя Мордора.

– Спасибо еще, что я не знал, какой мне грозит ужас! — только и смог выговорить Фродо. — Я и без того был еле жив от страха. Если бы ты мне все это раньше объяснил — я бы окаменел на месте, и все тут. Каким же я чудом спасся? Скажи!

– Тебя спасло счастье… или судьба, — сказал Гэндальф. — И отвага. Сердце оказалось не затронуто, удар пришелся в плечо. Если бы ты не сражался до последнего, тебе бы так просто не отделаться. Твоя жизнь — страшно сказать — висела на волоске. Но ближе всего к гибели ты был, когда надел на палец Кольцо, ибо тогда ты сам наполовину оказался в мире призраков, и Всадникам ничего не стоило тебя схватить, потому что в том мире ты видел их, а они — тебя.

– Знаю, — поежился Фродо. — Это было очень страшно! Но почему же черных коней видели все?

– Потому что это обычные кони. И черные плащи — обычные плащи: Всадники набрасывают их, когда хотят придать форму своей пустоте[168]. Это нужно, когда приходится иметь дело с живущими.

– Но почему черные кони терпят таких всадников? Все остальные животные при их приближении просто шалеют от страха — даже эльфийский конь Глорфиндэла и тот испугался. Собаки воют, гуси шипят…

– Этих коней вывели и воспитали специально для Черного Властелина. Ведь ему служат не только призраки! Среди его слуг и прихвостней — орки и тролли, варги и оборотни, и не только они: множество людей, воины и царственные властители — живые, ходящие под солнцем этого мира, — творили и ныне творят волю Черного Властелина. И таких людей день ото дня все больше.

– А Ривенделл? А эльфы? Ривенделл в безопасности?

– В безопасности, пока Враг не захватил все остальное. Эльфы могут страшиться Черного Властелина, могут бежать от его лица, но никогда уже больше не склонят слуха к его обещаниям и не станут служить ему. А здесь, в Ривенделле, обитают некоторые из его злейших врагов — эльфийские мудрецы, Властители–Элдары[169] из краев, что лежат за дальним, дальним Морем. Они не боятся Кольценосных Призраков: те, кто пришел из Благословенной Земли, живут в обоих мирах одновременно и способны сражаться не только против видимого, но и против невидимого Зла.

– По–моему, в последний момент у Брода появилась какая–то белая фигура — она сверкала и не расплывалась, как все остальное. Значит, это был Глорфиндэл?

– Он самый. Именно его ты и увидел по ту сторону реки. Он — один из могущественнейших Перворожденных. Эльфийский принц королевского рода — вот кто такой Глорфиндэл! Да, в Ривенделле есть сила, которая могла бы какое–то время противостоять армиям Мордора. Есть подобные силы и в других местах. И в Заселье тоже, — правда, совсем другого рода… Но все эти последние крепости скоро станут островками в море зла, если, конечно, дела не пойдут по–иному. Черный Властелин собирает воедино все свои армии… И все же, — Гэндальф поднялся с кресла и резко выставил вперед подбородок, так что его борода встала стоймя, как проволока, — все же мы должны держаться! Скоро ты будешь здоров — если я не заговорю тебя до смерти. Ты в Ривенделле, и не тревожься пока ни о чем!

– Откуда у меня мужество, чтобы «держаться»? — махнул рукой Фродо. — Впрочем, я пока не тревожусь. Мне бы только узнать, как дела друзей и чем кончилась история у Брода. Я все пытаюсь у тебя это выведать, и все без толку. Уважь мою просьбу, я и успокоюсь. Я даже, пожалуй, еще немного посплю, но, если ты не закончишь рассказ, уснуть мне ни за что не удастся!

Гэндальф придвинул кресло поближе и внимательно вгляделся в лицо Фродо. Со щек хоббита сошла бледность, глаза смотрели ясно и трезво, сна как не бывало. Фродо улыбался — и, казалось, беспокоиться уже не о чем. Но от острого взгляда волшебника не укрылось, что с хоббитом произошли кое–какие перемены — так, самую малость, а все–таки! Кожа у Фродо стала как бы прозрачнее — особенно если смотреть на левую руку, вытянутую поверх одеяла.

«Этого следовало ожидать, — сказал сам себе Гэндальф. — А ведь он не прошел еще и половины дороги, и даже Элронд не может сказать, куда эта дорога приведет его… Но не думаю, чтобы он кончил плохо. Скорее всего, в конце пути он станет как стеклянный сосуд с чистым светом внутри — для тех, кто умеет видеть».

– Выглядишь ты отлично,– произнес он вслух. — Рискну, пожалуй, не спросясь Элронда, в двух словах рассказать тебе о событиях у Брода. Но учти, только в двух словах! А потом ты снова должен поспать. Так вот. Собрав воедино все услышанное, я примерно восстановил канву событий. Произошло вот что. Когда белый конь рванулся вперед, Всадники сразу же бросились в погоню. Им уже не приходилось полагаться только на своих коней: ты стал для них видим — ведь ты вступил на порог их мира. Кроме того, их притягивало Кольцо. Твои товарищи кинулись врассыпную, прочь с дороги — иначе их просто растоптали бы. Они знали: если белый конь не спасет тебя, то не спасет никто. Догнать Всадников было невозможно — они скачут как ветер; вступить с ними в схватку — немыслимо: их было слишком много. Даже Глорфиндэл с Арагорном не могут противостоять Девяти Конникам — тем более что те на лошадях, а у твоих друзей лошадей не было. Итак, Кольценосные Призраки промчались. Остальные кинулись вслед за ними. Невдалеке от Брода, у дороги, есть маленькая лощина, скрытая редкими деревцами. Там спешно разожгли огонь. Глорфиндэлу было известно, что, если Всадники ступят в реку, река взбурлит; он собирался взять на себя тех врагов, которые останутся по эту сторону. Когда поток хлынул, Глорфиндэл бросился в атаку, а за ним — Арагорн и все остальные с горящими ветками в руках. Оказавшись между огнем и водой, лицом к лицу с разгневанным эльфийским князем, представшим им во всей своей силе, Всадники потеряли уверенность в себе, а черных лошадей охватило безумие. Троих смели первые волны бурлящего потока, остальные сами бросились в реку — и были поглощены водой, как и первые.

– Значит, Черным Всадникам пришел конец? — Фродо даже приподнялся.

– Увы, нет, — ответил Гэндальф. — Лошади — те, наверное, погибли, а без лошадей Всадникам далеко не уйти. Но Кольценосных Призраков так просто не уничтожишь. Правда, теперь какое–то время их можно не опасаться… А твои товарищи дождались, пока река войдет в берега, переправились — и обнаружили тебя на берегу, лицом вниз, а под тобой — сломанный меч. Конь стоял рядом, на страже. Твое лицо было холодным и белым как мел. Друзья испугались, что ты мертв, а то и еще хуже… Тут подоспели посланники Элронда и со всеми предосторожностями перенесли тебя в Ривенделл.

– А кто приказал реке взбунтоваться? — все еще не понимал Фродо.

– Элронд, — отозвался Гэндальф. — Река находится в его власти, и, если приспевает нужда закрыть Брод, вода разъяряется. Как только предводитель Призраков направил коня в реку, вода хлынула неукротимым потоком и сшибла их обоих. Открою тебе тайну — для пущего устрашения я добавил кое–что и от себя: ты, наверное, заметил, что гребни волн выглядели как огромные белые кони со сверкающими всадниками в белом? А ты видел, что поток катил с собой множество валунов, которые то и дело сшибались? Я на мгновение даже испугался — как бы водяное войско и вас не смыло! Слишком страшен был гнев, который выпустили мы на свободу, и сдержать его было трудно. Велика сила потоков, берущих начало в ледниках Туманных Гор!

– Да, теперь припоминаю, — кивнул Фродо. — Рев! Грохот! Я уже подумал — конец, тону! А со мной — конец моим друзьям, врагам и вообще всему на свете… Но теперь это позади!

Гэндальф кинул на Фродо быстрый взгляд, но глаза у того были закрыты.

– Да, пока что страхи позади. Скоро ожидается пир и веселье в честь победы у Бруиненского Брода, и вы будете сидеть на почетных местах, — сказал он.

– Вот это да! Только странно, что Элронд, Глорфиндэл и другие благородные князья, не говоря уже о Бродяге, так со мной возятся и так ко мне добры!

– Ну, тому есть много причин, — улыбнулся Гэндальф. — Первая, весьма немаловажная, — это я. Кольцо — вторая: ты — Хранитель Кольца. И ты — наследник Бильбо, Нашедшего Кольцо.

– Бильбо! Дорогой Бильбо! — сонно проговорил Фродо. — Где–то он сейчас? Вот бы его сюда, чтобы рассказать ему про все эти дела! Вот кто посмеялся бы! «Ускакала в небеса…» А тролль, бедняга!.. — И с этими словами Фродо заснул окончательно.

Под кровом Последней Гостеприимной Обители к востоку от Моря Фродо был в полной безопасности. Этот дом, по давнему слову Бильбо, был «поистине Дом: там можно есть, пить, слушать истории, петь, просто сидеть и думать, а можно заниматься и тем, и другим, и третьим понемножку, в свое удовольствие». Провести хоть несколько дней в Доме Элронда значило исцелиться от усталости, страха и печали.

К вечеру Фродо снова проснулся и обнаружил, что не хочет больше ни спать, ни даже просто отдыхать, — зато вот съесть и выпить чего–нибудь не помешало бы, а там, глядишь, приспеет охота и послушать о чем–нибудь интересном, и песню спеть…

Он поднялся с постели и обнаружил, что может шевелить рукой почти так же свободно, как и раньше. Рядом с постелью дожидалась чистая одежда из зеленого сукна, которая пришлась точно впору. Посмотрев мельком в зеркало, Фродо поразился своему отражению — оказалось, он сильно исхудал по сравнению с тем хоббитом, каким помнил себя в последнее время. Теперь он был прежний желторотый племянник дядюшки Бильбо, времен их совместных прогулок по засельским холмам! Но глаза смотрели из зеркала по–взрослому и задумчиво.

– Да, брат, ты кое–что повидал с тех пор, как в последний раз смотрел на меня из этой штуки, — сказал Фродо отражению. — А теперь вперед! Веселее!

Он сладко потянулся и засвистел какую–то песенку.

Тут в дверь постучали, и на пороге возник Сэм. Он бросился к Фродо и схватил его за левую руку, но тут же смутился своей дерзости, тихонько погладил ладонь Фродо, покраснел и поспешно отвел взгляд.

– Привет, Сэм! — весело воскликнул Фродо.

– Теплая! — просиял в ответ Сэм. — То есть рука теплая, господин Фродо! А такая холодная была все эти длиннющие ночи! Ура! Ура! Победа! — И он завертелся на месте, ликуя и приплясывая. — Красота, что вы встали и что вы — это опять вы! Гэндальф велел узнать, готовы ли вы спуститься вниз, а я–то решил, что он шутит!

– Я готов! — сказал Фродо. — Идем поищем остальных!

– Я вас сейчас отведу к ним, хозяин, — заверил Сэм. — Вообще, дом тут громадный и совершенно ни на что не похожий. То и дело попадается что–то новенькое, и никогда не знаешь, с чем повстречаешься за углом. А эльфы, хозяин! Куда ни повернись — везде эльфы! Одни — как короли, величественные, грозные, а другие — веселые, как дети. И музыка, и пение! Мне, правда, не до того было, да и откуда бы я взял время? Но все–таки я помаленьку разузнал, что тут к чему!

– Я знаю, чем ты был занят, Сэм, — сказал Фродо и взял его за руку. — Но сегодня ты и повеселишься, и песен наслушаешься, сколько твоя душа пожелает. Идем! Посмотрим, что встретится нам за углом!

Они прошли по каким–то коридорам, спустились вниз и оказались в саду над крутым берегом реки. Друзья ждали Фродо на террасе, с восточной стороны дома. Долина внизу уже потонула в сумерках, но на склонах гор, ближе к вершинам, еще медлил вечерний свет. Бурля, шумел поток, падавший с отвесных скал; теплый вечер был напоен слабым ароматом цветов и листьев. Казалось, лето не спешит покидать садов Элронда.

– Ур–ра! — закричал Пиппин, вскакивая. — Идет наш благородный кузен! Дорогу Фродо, Властелину Кольца!

– Ш–ш! — остановил его Гэндальф, выходя из тени, скрывавшей дальний угол широкой террасы. — Злые твари не наведываются в эту долину, но это не значит, что здесь можно говорить о таких вещах![170] Фродо не Властелин Кольца. Властелин Кольца обитает в Черной Башне Мордора, и в наши дни его тень вновь простирает крыла над миром. Мы с вами — в крепости. Но снаружи темнеет…

– Гэндальф только и делает, что веселит нас прибаутками вроде этой, — пожаловался Пиппин. — Он считает, что меня надо постоянно призывать к порядку. Но ведь тут просто невозможно кукситься! Эх, найдись песенка к случаю — так, кажется, и запел бы сейчас!

– Меня и самого все время подмывает запеть, — рассмеялся Фродо. — Хотя сейчас я предпочел бы закусить и чего–нибудь выпить!

– Ну, твоему горю помочь нетрудно, — обнадежил его Пиппин. — Ты, как всегда, оказался хитрее всех: встал прямо к ужину!

– К ужину! Ничего себе «к ужину»! К пиру! — возмутился Мерри. — Как только Гэндальф доложил, что ты пришел в себя, все вокруг так и закипело!

Он не успел договорить, как зазвенело множество колокольчиков: звали к столу.

Парадный зал Дома был полон. Среди гостей преобладали эльфы, но встречалась публика и другого сорта. Элронд, по своему обыкновению, восседал в большом кресле во главе длинного стола, на возвышении; по одну руку от него сидел Глорфиндэл, по другую — Гэндальф. Фродо весьма дивился, глядя на них, — он никогда еще не видел Элронда, о котором говорилось в стольких легендах. Сидевшие рядом с ним Глорфиндэл и Гэндальф — а Фродо–то думал, что знает волшебника как облупленного! — предстали перед ним в новом, непривычном обличье могущественных властителей.

Гэндальф уступал Элронду и Глорфиндэлу в росте, но его длинные, убеленные сединой волосы, струящаяся по груди серебряная борода, широкие плечи делали его похожим на мудрого короля из древних легенд. Темные глаза под густыми оснеженными бровями горели на изрезанном временем лице, словно угли, готовые в любую минуту вспыхнуть испепеляющим огнем.

Глорфиндэл был высок и строен; волосы — сияющее золото, лицо — сама молодость, сама радость; глаза его сверкали, взгляд был исполнен проницательности, голос казался воплощенной музыкой; мудрость читалась на его лице, в руке чувствовалась сила. Лицо Элронда не носило примет возраста; его нельзя было назвать ни молодым, ни старым, хотя память о многих событиях, и радостных, и скорбных, наложила на него неизгладимую печать. Темные, как сумерки, волосы охватывал серебряный обруч; глаза были серыми, как ясный вечер, и сияли светом, подобным свету звезд. Исполненным достоинства показался хоббиту Элронд, а еще показался похожим на величественного короля, за плечами у которого много зим, — и могучим, как испытанный воин в самом расцвете зрелости. Ибо Элронд был Властителем Ривенделла и слыл меж эльфов и людей Мудрейшим.

В середине стола стояло кресло под балдахином, а за креслом натянута была плотная узорчатая ткань; в кресле сидела прекрасная дева, столь схожая с Элрондом, что невольно напрашивалась мысль — будь Элронд женщиной, они были бы неотличимы. Фродо понял, что Элронд в близком родстве с нею. Она была молода — и в то же время нет. Снег еще не коснулся ее темных волос; прозрачные руки и чистое лицо излучали свежесть, и звездным светом сияли глаза, серые, как безоблачное вечернее небо. Однако осанкою она была королева, и в ее взгляде читалась мудрость, какую дарит только опыт долгих, долгих лет жизни. Серебряная сетка, покрывавшая ее голову, мерцала мелкими бриллиантами; мягкое серое платье не было украшено ничем, кроме пояска из серебряных листьев.

Так Фродо увидел ту, кого до сей поры удостаивались лицезреть лишь немногие из смертных. Это была Арвен, дочь Элронда, с которой, как говаривали эльфы, вернулась на землю красота самой Лутиэн. Дочь Элронда звалась Ундомиэль, ибо слыла Вечерней Звездой своего народа[171]. Долго жила она в Лориэне, стране своей матери, за далекими горами, и лишь недавно возвратилась в Ривенделл, в дом отца. Братьев ее, Элладана и Элрохира[172], на пиру не было: они отправились в очередной поход, ибо часто вместе со Следопытами Севера странствовали в далеких землях, мстя оркам за мать[173], которую те долго мучили когда–то в своих пещерах.

Никогда еще Фродо не видел такой красоты и совершенства, да и представить себе не мог бы. Он был удивлен и ошеломлен тем, что сидит за столом Элронда наравне со столь высокими и достойными гостями. Кресло у него было вполне удобное, особенно благодаря нескольким добавочным подушкам, — но хоббит все равно поначалу чувствовал себя маленьким и лишним. Впрочем, неловкость быстро исчезла. Веселый пир разгорался, а на столе стояло все, чего только мог пожелать голодный хоббит, — и Фродо далеко не сразу поднял голову от тарелки, чтобы оглядеться по сторонам и посмотреть на соседей по столу.

Наконец он оторвался от еды и поискал взглядом друзей. Сэм умолял, чтобы ему разрешили прислуживать хозяину, но получил отказ — на этом пиру он был почетным гостем, как и остальные. Фродо мог видеть его, не вставая с места. Сэм сидел рядом с Мерри и Пиппином, в конце одного из боковых столов. А вот Бродяги в зале, похоже, не было.

Справа от Фродо восседал важный, богато одетый гном. Его длинная раздвоенная борода соперничала белизной с белым цветом его одежд. Пояс у гнома был серебряный, а с шеи свисала серебряная с бриллиантами цепь. Фродо на минутку даже перестал есть, чтобы разглядеть соседа получше.

– Примите мои приветствия! — молвил гном, поворачиваясь к Фродо, и встал (не приподнялся, а по–настоящему встал и даже отвесил поклон). — Глоин[174], к вашим услугам! — И он отвесил новый поклон, еще ниже.

– Фродо Бэггинс, к услугам твоим и твоего семейства! — как полагалось, ответил Фродо, от удивления вскакивая и роняя подушки на пол. — Ошибусь ли я в своей догадке, если предположу, что ты — тот самый Глоин, один из двенадцати спутников достославного Торина Дубощита?

– Истинно так, — подтвердил гном, собирая подушки и вежливо помогая Фродо взобраться на место. — Не удивляйся, что я не задаю ответного вопроса! Я уже извещен о том, что ты — родич и законный наследник нашего друга, уважаемого Бильбо Бэггинса. Позволь мне поздравить тебя с выздоровлением!

– Большое спасибо, — отозвался Фродо.

– До меня дошло, что ты пережил довольно странные приключения, — продолжал Глоин. — Могу только удивляться: что вынудило хоббитов, да не одного, а сразу четверых, пуститься в столь далекое путешествие? С тех пор как Бильбо решился пойти с нами, свет ничего подобного не видел! Но может, мне не следует столь подробно выспрашивать о причине похода, раз Элронд и Гэндальф не расположены пока говорить о ней?

– Я тоже думаю, что лучше об этом не распространяться, по крайней мере сегодня, — вежливо обошел опасное место Фродо.

Он догадывался, что даже в Доме Элронда не следует превращать Кольцо в предмет обычной светской беседы; да ему и самому хотелось на время забыть о бедах и тревогах.

– Но и мне, — добавил он, — интересно узнать, что привело сюда, в такую даль — от самой Одинокой Горы! — столь почтенного гнома?

Глоин поглядел на Фродо внимательно:

– Если ты еще не слышал, то пока лучше воздержимся говорить об этом! Как я полагаю, достойный Элронд в скором времени соберет нас вместе, и мы многое узнаем друг о друге. А пока нетрудно выбрать и другой предмет для беседы, не правда ли?

И они провели в разговорах весь вечер до окончания трапезы — с тем только различием, что Фродо больше слушал, чем рассказывал: те из засельских новостей, что не касались Кольца, казались незначительными и к тому же остались далеко позади. Зато Глоину было что порассказать о северных окраинах Диких Земель и о том, какие там произошли изменения.

Фродо узнал, что Гримбеорн Старый, сын Беорна, собрал под своим началом много сильных и крепких людей, и в их земли, что меж Горами и Чернолесьем, ни орки, ни волки носа не кажут.

– Все знают, — рассказывал Глоин, — что, если бы не Беорнинги, путь из Дейла в Ривенделл давно был бы заказан. Беорнинги — доблестные люди. Благодаря им для нас по–прежнему открыты Высокий Перевал и брод у Каррока… К сожалению, они берут высокие пошлины, — добавил он, покачав головой, — и, как предок их Беорн, не очень–то любят гномов! Впрочем, доверять им можно, а в наши дни это уже немало. Зато люди из Дейла относятся к нам воистину по–дружески! Бардинги — добрый народ! Правит ими внук Барда Лучника — Бранд, сын Баина, сына Барда. Он могущественный король, и земли его простираются далеко на юг и восток от Эсгарота.

– А ваш народ? — спросил Фродо.

– У нас произошло много событий, как плохих, так и хороших, — вздохнул Глоин. — Но хорошего все–таки больше: удача нам до сей поры сопутствовала неизменно, хотя тень, омрачившая нынешние времена, коснулась и нас. Если твой интерес искренен, я охотно поделюсь новостями. Только прерви меня, если утомишься! Наше присловье гласит: гном хвалится — как рудник долбит, не остановишь…

И Глоин углубился в длинное повествование о гномьем королевстве. Он был немало польщен, встретив неподдельное внимание к своим рассказам, — а Фродо не выказывал ни малейших признаков усталости и не делал попыток переменить тему, хотя, по чести сказать, довольно скоро запутался в странных именах и названиях, которых прежде никогда не слышал. Ему, правда, интересно было узнать от гнома, что Даин до сих пор правит Королевством–Под–Горой; теперь Король–Под–Горой состарился (ему минуло двести пятьдесят), убелен почтенными сединами и баснословно богат. Узнал он и то, что из десяти товарищей Бильбо, уцелевших в Битве Пяти Воинств[175], семеро до сих пор живут при дворе Даина: Двалин, Глоин, Дори, Нори, Бифур, Бофур и Бомбур, причем Бомбур так растолстел, что не может сам добраться от своего ложа до трапезной, и требуется не менее шести молодых гномов, чтобы препроводить его туда.

– А что сталось с Балином, Ори и Оином? — спросил Фродо.

По лицу Глоина прошла тень.

– Этого мы не знаем. Собственно говоря, судьба Балина и есть одна из главных загадок, которые я надеюсь разгадать с помощью хозяев Ривенделла. Но сегодня лучше поговорить о чем–нибудь веселом!

Переведя речь на извечные труды и заботы своего народа, он поведал Фродо о великих творениях гномьих рук в Дейле и под Горой.

– Мы потрудились на совесть, — хвалился он. — Но в работе по металлу нам уже не тягаться с нашими отцами — многие из прежних секретов утеряны. Оружие мы куем прекрасное, мечи нашей работы по–прежнему остры, но кольчуги да и клинки уже не те, что были до прилета дракона. Только в рудничном деле да строительстве мы превзошли старых мастеров. Хотел бы я, чтобы ты увидел дейлский водопровод, Фродо, и наши горы, и водоемы! А дороги, мощенные разноцветным камнем! А залы в пещерах, а подземные улицы с арками наподобие деревьев, а террасы и башни по склонам Горы! Ты убедился бы, что гномы не сидели сложа руки!

– Если смогу, обязательно приеду и посмотрю, — обещал Фродо. — Вот удивился бы дядя Бильбо всем этим переменам! Он часто рассказывал, какой погром учинил там Смауг!

Глоин скосил на хоббита глаз и улыбнулся.

– Ты ведь любил Бильбо, не так ли? — спросил он.

– Любил, — просто ответил Фродо. — Был бы мой выбор, что повидать, его или все дворцы и башни мира, я выбрал бы его.

Наконец пир подошел к концу. Элронд и Арвен встали и прошествовали к выходу, а за ними, соблюдая заведенный здесь порядок, последовали остальные. Двери были распахнуты; по широкому коридору гости прошли в следующий зал. Там не было столов, но зато меж резных колонн пылал огромный камин.

Фродо обнаружил, что идет рядом с Гэндальфом.

– Это — Зал Пылающего Огня, — объяснил волшебник. — Здесь ты услышишь множество песен и историй — если не заснешь. Зал этот, кроме торжественных дней, всегда пуст и тих: сюда приходят те, кто ищет спокойного места для раздумий. Огонь в камине горит постоянно, круглый год, но другой свет вносят редко.

Когда Элронд переступил порог и направился к приготовленному для него креслу, раздалась нежная музыка — то заиграли эльфийские менестрели. Зал постепенно наполнялся, и Фродо с восхищением глядел на прекрасные лица эльфов: на щеках у тех играли золотые отблески пламени, волосы мерцали… И вдруг Фродо приметил с другой стороны камина, недалеко от огня, маленькую темную фигурку, притулившуюся на табуреточке у одной из колонн. На полу у табуреточки стояла чашка и лежал кусочек хлеба. Фродо подивился, решив, что это больной, которому недуг помешал быть на пиру. Неужели в Ривенделле болеют? Голова у бедняги склонилась на грудь; казалось, он спал. Лица не было видно из–за складок темного плаща.

Элронд подошел к камину и остановился перед сидящим.

– Проснись, мой уважаемый маленький друг, — с улыбкой проговорил он и, обернувшись к Фродо, сделал ему знак подойти поближе. — Вот и настал час, которого ты ждал, Фродо! Твой друг, по которому ты так долго скучал, перед тобой!

Сидевший поднял голову и отвел от лица плащ.

– Бильбо! — вскричал Фродо: он только теперь узнал старика — и кинулся обнимать его.

– Привет, Фродо, дружок! — отозвался Бильбо. — Ну, вот ты наконец и здесь! Я знал, что это когда–нибудь случится. Ну–ну! Я слыхал, нынешний пир затеян в твою честь. И как, весело тебе тут?

– Но где же ты был до этого? — спросил Фродо. — И почему мне не дали увидеть тебя раньше?

– Ты спал, малыш. Я–то уже успел вдоволь на тебя насмотреться. Что ни день, сидел у твоей постели вместе с Сэмом. Ну а пир… я теперь не очень–то часто хожу на пиры. У меня и без пиров есть чем заняться.

– Что же ты делал?

– А сидел, думал. Я этим частенько занимаюсь. Тут для этого самое подходящее место. «Проснись», видите ли! — добавил он, скосив глаз на Элронда. Фродо заметил в этом глазу яркую искорку — и никаких признаков сна. — «Проснись!» Я не спал, уважаемый Элронд! Если хотите знать, вы слишком рано закончили свой пир и не дали мне дописать новую песню! Я не дошел и до половины. Застопорился на одной строчке — и ни туда ни сюда. Но теперь, кажется, придется бросить это занятие. Как начнут петь да играть — в голове ни одной мысли не удержится. Придется искать моего друга, Дунадана, — авось поможет! Где он, кстати?

Элронд рассмеялся:

– Найдется. Думаю, вы с ним обязательно отыщете тихий уголок и завершите песню, а потом мы послушаем ее и оценим. Праздник долгий.

На поиски Дунадана отправились посланцы Элронда — никто не знал, где его искать, и никто не мог ответить, почему он не присутствовал на пиру.

Тем временем Фродо и Бильбо устроились рядышком, а там и Сэм подоспел. Они долго беседовали, позабыв про царившее вокруг веселье и музыку. О себе Бильбо рассказывать было почти нечего. Уйдя из Хоббитона, он блуждал сначала без особой цели вдоль Тракта и по обе стороны от него, но вскоре понял, что ноги сами ведут его в Ривенделл.

– Я дошел без особых приключений, — повествовал Бильбо. — Отдохнул — и отправился в Дейл, с гномами: это было мое последнее путешествие. Больше я туда уже не выберусь. Старина Балин оттуда ушел, и вообще все уже не то… Ну, а потом я вернулся и с тех пор живу здесь. Занимаюсь тем–сем. Книгу продолжаю… Ну, и песни пишу, конечно. Эльфы поют их время от времени — подозреваю, что не для себя, а так, чтобы меня порадовать. Разве мои песни годятся для Ривенделла? А я все слушаю и размышляю. Время здесь будто остановилось. Никаких было и будет, только есть. Удивительное место, что и говорить! Новости все в моем распоряжении — что из–за Гор, что с Юга, только вот из Заселья ничего нет. О Кольце я, конечно, тоже наслышан. Гэндальф сюда часто захаживает. Но он никогда не был настроен откровенничать, а в последнее время стал и вовсе скрытным. Дунадан рассказал мне больше. Надо же, сколько хлопот с этим моим Кольцом! Жаль, что Гэндальф так поздно докопался до сути. Я бы давным–давно принес сюда Кольцо, сам принес, и беспокойства бы никакого не было. Я иногда думал, не вернуться ли за ним в Хоббитон, — но я старею, да и они меня не пускали. Гэндальф с Элрондом, я имею в виду. Они, кажется, воображают, будто Враг только и делает, что рыщет повсюду и высматривает меня, а если застукает где–нибудь в глуши, то сделает из меня лепешку. «Кольцо уже не твое, Бильбо, — это мне Гэндальф. — Сунешь снова нос в эту историю — добра не жди, и себе навредишь, и другим». А почему — непонятно… Ну, да это в его духе. За тобой он обещал присмотреть, так что я махнул на все рукой и успокоился. Страшно рад, что ты добрался живым и здоровым! — Тут он запнулся, посмотрел на Фродо с некоторым сомнением и шепотом спросил: — Оно с тобой? После всего, что я наслушался, меня так и разбирает — ничего не могу с собой поделать. Хочется взглянуть на него еще разок…

– Кольцо со мной, — с запинкой отозвался Фродо, сам себе удивляясь. — Но оно такое же, как всегда. Ничего интересного.

– Да я только гляну, — не сдавался Бильбо.

Еще когда Фродо одевался на пир, он обнаружил, что Кольцо висит у него на груди — на легкой, но прочной цепочке. Теперь он медленно полез за пазуху. Бильбо подставил ладонь… И вдруг Фродо рывком отдернул руку. К собственному удивлению и ужасу, он увидел, что перед ним вовсе не Бильбо! Между ними словно пала тень, а по ту сторону тени кривлялся маленький, сморщенный уродец с жадной гримасой на лице и протягивал к Фродо костлявые, скрюченные пальцы. Фродо захотелось его ударить.

Музыка и песни отдалились и куда–то пропали. Стало тихо. Бильбо быстро глянул на племянника и провел рукой по глазам.

– Я все понял, — вздохнул он. — Ладно! Убери его! И прости! Прости, что из–за меня тебе пришлось взвалить на плечи эту ношу. За все прости. Неужели приключения никогда не заканчиваются? Похоже, что так! Кому–то приходится продолжать начатую историю. С этим ничего не поделаешь. Не знаю даже, есть ли смысл заканчивать книгу… Но давай забудем пока об этом. Займемся настоящими новостями. Расскажи–ка мне, что делается у нас в Заселье!

Фродо спрятал Кольцо, и тень исчезла, словно не бывало. Свет и музыка Ривенделла воскресли. Слушая рассказы племянника, Бильбо улыбался и нередко разражался смехом. Любые мелочи, какие приходили на ум Фродо, — а Сэм, разумеется, тут же добавлял к ним от себя кучу всякой всячины! — интересовали старика самым непосредственным образом, будь то распоследнее срубленное деревце или очередная шалость какого–нибудь хоббитенка. Трое хоббитов так углубились в засельское житье–бытье, что не заметили, как к ним приблизился человек в темно–зеленой одежде. Человек остановился над хоббитами, глядя на них сверху вниз и улыбаясь. Прошло несколько минут…

Вдруг Бильбо поднял глаза.

– А, Дунадан! Наконец–то! — воскликнул он.

– Бродяга! — ахнул Фродо. — Много же у тебя имен!

– Этого имени я лично еще не слышал, — удивился Бильбо. — За что вы его так обозвали?

– Так меня именуют в Бри, — смеясь, разъяснил Бродяга. — Под этим–то именем я и был представлен твоим приятелям.

– А ты почему зовешь его «Дунадан»? — спросил в свою очередь Фродо.

– Я его зову не «Дунадан» — я зову его Дунаданом, потому что он один из дунаданов, — поправил Бильбо. — Здесь его часто так называют. Но я думал, настолько–то ты знаешь эльфийский, чтобы понять: дун–адан значит «человек запада», нуменорец[176]. Впрочем, сейчас не время для уроков эльфийского! — Он повернулся к Бродяге. — Где же ты был, друг мой? Почему не на пиру? Сегодня там изволила быть и госпожа Арвен…

Бродяга, нахмурившись, глядел на Бильбо с высоты своего роста.

– Знаю, — кивнул он. — Но мне часто приходится откладывать веселье до более подходящего часа. Элладан и Элрохир вернулись из Дикоземья, хотя сегодня их еще не ждали. Они принесли новости, которые я должен был узнать как можно скорее.

– Прекрасно, друг мой, — благодушно отозвался Бильбо. — Прекрасно! Надеюсь, ты услышал свои новости. Так не уделишь ли теперь минуточку и мне? Мне требуется твоя помощь по срочному делу. Элронд потребовал, чтобы я закончил эту песню до конца праздника, а я, как видишь, застрял — и ни с места. Отойдем куда–нибудь в уголок и отшлифуем ее как следует! Ты мне поможешь.

Бродяга улыбнулся.

– Что ж! — согласился он. — Пойдем послушаем!

Фродо оказался ненадолго предоставлен самому себе, так как Сэма одолела дремота. Хоббит сидел один в своем углу и чувствовал себя покинутым, хотя Зал Пылающего Огня был полон народу. К сожалению, те, кто сидел поближе, не были расположены общаться; завороженные музыкой голосов и струн, они ничего кругом не слышали и не видели. Фродо оставалось только слушать со всеми вместе.

Красота напевов и вплетенные в мелодию эльфийские слова — хотя понимал он только некоторые — околдовали его. Казалось, слова сами собой обретают плоть образов; перед глазами открывались видения дальних стран и чудеса, которых раньше Фродо не смог бы даже вообразить. Зал в отблесках пламени превратился в облако золотого тумана над пенным морем, вздыхающим у края мира. Явь уступала место волшебству[177]. Фродо почувствовал, что над ним плещутся волны бесконечной реки, золотой и серебряной, и он уже не может вместить в себя эту реку; волны слились с воздухом, гулко бьющим в уши, сердце наполнилось до краев и под сияющим бременем музыки быстро пошло ко дну, погружаясь в глубинное королевство снов.

Долго бродил он там, и в снах его звучала дивная музыка, превратившаяся постепенно в шум воды — и вдруг ставшая голосом. Голос принадлежал как будто Бильбо, который нараспев декламировал стихи. Сначала слабо, потом все отчетливее и отчетливее до Фродо донеслось:

На следующий день Фродо проснулся рано, ощущая себя свежим и здоровым. Он почувствовал, что не прочь прогуляться, и отправился пройтись вдоль обрыва над громко шумящим Бруиненом. За дальними горами всходило бледное, негреющее солнце, пронизывая тонкий серебристый туман косыми лучами; роса на желтых листьях посверкивала, на каждом кусте радугой переливались хитро сотканные паутинки. Сэм молча вышагивал рядом, вдыхая благодатный воздух и с восторгом глядя на величественные горы на востоке. Снег на их вершинах сиял белизной.

Невдалеке от поворота они наткнулись на Гэндальфа и Бильбо, сидевших на высеченной в камне скамейке и увлеченных разговором.

– Привет! С добрым утречком! — помахал рукой Бильбо. — Ну что, готов к Совету?

– Я готов ко всему, — рассмеялся Фродо. — Но больше всего мне сейчас хочется погулять и посмотреть долину. Вот хотя бы на тот сосновый лес наверху… — И он показал вперед, на склон раздвоенной долины Ривенделл.

– Может, чуть позже это тебе и удастся, — сказал Гэндальф. — Впрочем, планы пока строить рано. Сегодня нам предстоит много услышать и многое решить.

Вдруг, прервав разговор, в воздухе разнесся чистый звон колокольчика.

– Зовут на Совет, — заметил Гэндальф. — Идем! На Совете должны быть и ты, и Бильбо, вы оба.

Фродо и Бильбо поспешили за волшебником по извилистой тропе обратно к Дому. Сзади трусил Сэм, не получивший приглашения и всеми позабытый.

Гэндальф привел хоббитов к той самой террасе, где Фродо вчера вечером повстречал друзей. Свет ясного осеннего утра уже разливался в долине; внизу шумела и бурлила невидимая пенная река. Пели птицы, и над Ривенделлом разливался целительный покой. Опасное путешествие, слухи о тьме, постепенно заполоняющей внешний мир, — все это казалось теперь Фродо страшным сном; но лица, повернувшиеся к ним, когда они вошли, были суровы.

Элронд ждал их; рядом с ним в молчании расположились еще несколько приглашенных. Фродо сразу узнал Глорфиндэла и Глоина; кроме них в углу отдельно от всех сидел Бродяга — на нем опять было прежнее выцветшее походное платье. Элронд усадил Фродо рядом с собой и представил остальным.

– Перед вами, друзья мои, хоббит Фродо, сын Дрого, — сказал он. — Мало кто приходил в Ривенделл с делом столь неотложным, преодолев столь суровые опасности!

Затем он поименовал Фродо тех, кого тот прежде не видел. Рядом с Глоином сидел молодой гном — Гимли, сын Глоина. Глорфиндэла сопровождали эльфы из числа приближенных Элронда, во главе с Эрестором; прибыл на Совет и посланец Кирдана Корабела[199] — Галдор[200], эльф из Серой Гавани. Присутствовал здесь и еще один эльф, явно нездешний, — Леголас, сын Трандуила, короля эльфов Северного Чернолесья. Чуть в стороне сидел высокий темноволосый человек с открытым и благородным лицом, державшийся гордо и настороженно; взгляд его серых глаз показался Фродо жестким и суровым. Незнакомец был одет и обут по–дорожному; одежды его были богато украшены, а плащ оторочен мехом, но по всему видно было, что гость проделал неблизкий путь. На шее у него блестело серебряное ожерелье с одним–единственным белым камнем; пряди вьющихся темных волос ниспадали на плечи. В глаза сразу бросался висевший у незнакомца на перевязи большой рог, окованный серебром; сейчас этот рог лежал у него на коленях, и неизвестный то брал его в руки, то клал обратно. Гость глядел на Фродо и Бильбо во все глаза, явно пораженный появлением хоббитов до глубины души.

– Это Боромир[201], гость с юга, — произнес Элронд, обращаясь к Гэндальфу. — Он прибыл сегодня на заре и просит помочь ему в разрешении одной загадки. Я пригласил его на Совет, поскольку здесь он найдет ответ на свой вопрос.

Не стоит пересказывать всего, о чем шла речь на Совете. Немало говорилось о событиях, тревоживших большой мир; особенно неспокойно было на юге и к востоку от Гор. Фродо кое–что уже слышал обо всем этом, однако то, что поведал на Совете Глоин, было для него новостью. Когда тот заговорил, Фродо навострил уши и постарался не пропустить ни слова. Выходило, что гномам из Одинокой Горы, несмотря на богатство и баснословную удачу, было о чем тревожиться.

– Тень добралась до нас уже давно, много лет назад, — говорил Глоин. — Трудно сказать доподлинно, когда именно это произошло; скажу только, что мы заметили это не сразу. Среди гномов пробежал шепоток: жить, мол, стало тесно, пора бы выйти в мир на поиски большей славы и большего богатства. Все чаще стали мы вспоминать Морию, созданную трудами наших легендарных пращуров, — на гномьем языке Мория именуется Казад–дум. Наконец некоторые стали открыто заявлять, что, дескать, теперь нас много и мы достаточно сильны, чтобы вернуться туда. — Глоин вздохнул. — Мория! Мория! Диво северного края! Слишком глубоко мы копали, слишком упорно долбили камень — и пробудили безымянный страх. Долго пустовали подземные залы: дети Дьюрина покинули их и обратились в бегство. Теперь мы заговорили о них снова, заговорили с тоской и любовью, но и со страхом, ибо за все истекшие века ни один гном не дерзал переступить порог Казад–дума, кроме Трора. Но Трор погиб. И вот Балин, склонив ухо к нашептываниям, решился идти. Даин не хотел пускать его, но Балин был непреклонен — он взял с собой Ори, Оина и многих других, и они пошли на юг.

Это случилось почти тридцать лет тому назад. Сначала к нам доходили вести от Балина, и вести эти казались добрыми: нам стало известно, что Балин проник в Морию и что там начались большие работы по ее восстановлению. Потом наступило молчание, которое длится и по сю пору.

Около года назад к Даину явился посланец, но не из Мории — из Мордора; посланец был конный — он прискакал ночью и потребовал, чтобы Даин вышел к воротам для переговоров. «Саурон Великий, — сказал он, — ищет твоей дружбы. А за дружбу он, как и встарь, отплатит кольцами». Посланец потребовал, чтобы мы немедленно рассказали ему все, что знаем о хоббитах: каковы–де они, и кто такие, и где обитают. «Ибо Саурону известно, — заявил он, — что в свое время одного из них вы привечали у себя как гостя».

Эта просьба крайне встревожила нас, и мы не дали ответа. Посланец понизил голос — а голос у него был такой, что у нас мурашки пробежали по коже, — и попытался усластить свою речь лестью и посулами. «В залог дружбы Саурон просит у вас только одного, — произнес он. — Помогите Саурону отыскать некоего вора, — я не ошибся, он так и сказал: «вора»! — и отберите у него, добром или силой, маленькое колечко, которое он когда–то украл, самое маленькое и нестоящее из всех Великих Колец. Для Саурона это всего лишь прихоть, а для вас — хороший предлог доказать свою добрую волю. Найдите это колечко — только–то! — и Три Кольца, которыми владели некогда гномьи Короли[202], вновь будут вашими, и Мория вернется к вам на вечные времена. Узнайте только, где искать вора, и даже за такую малость Саурон щедро вознаградит вас и осчастливит вечной дружбой. Если же ответом будет отказ, как бы вам об этом не пожалеть! Ну?»

Он зашипел, как змея, и мы, все, кто стоял рядом, вздрогнули, но Даин молвил: «Я не скажу ни да, ни нет. Мне нужно время, чтобы обдумать твое предложение и понять, что стоит за красивыми словами». — «Думай, но побыстрее», — сказал посланец. «Я сам распоряжаюсь своим временем», — последовал ответ. «До некоторых пор», — молвил тот — и ускакал во тьму.

С той ночи на сердца наших властителей легла тяжесть. Не только по голосу посланца догадались мы о том, что за его предложениями кроются обман и угроза: мы уже знали, что Сила, вернувшаяся в Мордор, ничуть не изменилась, а в прошлом мы не раз бывали обмануты и преданы ею. Дважды возвращался посланец, но уходил ни с чем. Третий раз, по его словам, будет последним. Мы ждем его посещения не позже конца года.

Поэтому Даин решил послать меня сюда, чтобы предупредить Бильбо о том, что его ищет Враг, и, быть может, узнать, зачем Врагу понадобилось это Кольцо, если это и вправду самое нестоящее из всех Великих Колец. Мы ищем у Элронда совета. Тень разрастается и подползает все ближе. Нам стало известно, что посланцы навещали не только нас, но и короля Бранда, и тот испуган. Мы опасаемся, что он не устоит. На восточных границах его страны вот–вот разразится война. Если мы не дадим ответа, Враг может натравить на короля Бранда своих людей, — а тогда не миновать войны и Даину.

– Ты поступил мудро, явившись сюда, — кивнул Элронд. — Сегодня ты услышишь все, что требуется, и замыслы Врага откроются тебе во всей полноте. Гномам остается только стоять насмерть и надеяться на лучшее, хотя надежда эта будет слабой. Правда, вы не одиноки. Ты скоро поймешь, что ваша беда — лишь часть общей беды, беды, которая нависла над всем Западом. Итак, Кольцо! Что же мы будем делать с этим Кольцом, «самым нестоящим» из всех Великих Колец, с этой прихотью Саурона? Вот о чем сегодня все наши думы. Ради этого вы и званы сюда. Я говорю — «званы», хотя я не звал вас, о чужеземцы из дальних стран. Волею случая вы пришли сюда, пришли сами и встретились в нужный час. По крайней мере, это может показаться случайностью — но на самом деле это далеко не случайность и не совпадение. Похоже скорее, что вас призвали — призвали для того, чтобы мы с вами — мы и никто другой — отыскали путь к спасению Средьземелья. Поэтому я открою вам то, что до сих пор было ведомо лишь немногим. И прежде всего — дабы все могли уразуметь, в чем опасность — досточтимым гостям будет изложена история Кольца от начала ее до нынешнего времени. Я начну рассказ, другие его закончат.

И Элронд, чеканя слова, поведал слушавшим о Сауроне, о Кольцах Власти и о том, как они были выкованы, — а случилось это в давние времена, когда над миром текла Вторая Эпоха. Некоторые из собравшихся отчасти уже знали эту историю, но целиком она не была известна никому, и все взгляды были неотрывно прикованы к Элронду, а на лицах попеременно отражались то страх, то изумление. Владыка Ривенделла рассказал об эльфийских кузнецах Эрегиона, об их дружбе с Морией, об их страсти к знаниям, через которую Саурон и уловил их в свои сети. Тогда он не был еще так уродлив и страшен, как ныне, говорил Элронд, и эльфы приняли его помощь, благодаря чему стали воистину великими умельцами, а Саурон сумел проникнуть во все тайны кузнецов, и предал эльфов, и тайно выковал на Огненной Горе Единое Кольцо, с помощью которого надеялся поработить их. Эльфов спасло лишь то, что Кэлебримбор[203] на расстоянии почувствовал появление Единого Кольца и вовремя скрыл те Три, что сделал сам. Тогда разразилась война[204], страна подверглась опустошению, и врата Мории закрылись.

Через многие годы, прошедшие с тех времен, проследил Элронд судьбу Кольца; но эта история рассказана и в других источниках, не говоря уже о Книгах Предания, куда она внесена рукой самого Элронда, а потому здесь она опускается. Ибо это длинная повесть, повесть о делах великих и страшных, и, хотя Элронд изложил ее кратко, солнце успело высоко взобраться на небосклон и наступил день.

О Нуменоре поведал Элронд[205], о его славе и падении, и о том, как спасенных из морских бездн Королей Запада принесло на крыльях бури к берегам Средьземелья. Вспомнил он и об Элендиле Высоком, и о том, как Элендил и его сыновья, Исилдур и Анарион, стали великими властителями, основав Северное Королевство — Арнор и Южное — Гондор, что раскинулось вокруг дельты Андуина. Но Саурон, окопавшийся в Мордоре, напал на них; тогда властители заключили Последний Союз[206], союз людей и эльфов, и полки Гил–галада и Элендила собрались на смотр в Арноре.

Здесь Элронд умолк ненадолго и вздохнул.

– Я, как сейчас, вижу перед собой блеск и славу их знамен, — молвил он. — Мне вспоминалось тогда величие Старших Дней и армии Белерианда[207] — такое множество могущественных князей и военачальников съехалось на этот смотр! И все же они уступали в числе и благородстве тем, кто участвовал в свержении власти Тангородрима, когда эльфы надеялись, что злу положен конец, но ошиблись…

– Тебе это вспоминалось?! — не выдержал Фродо от удивления и, увидев, что Элронд обернулся к нему, начал поспешно оправдываться: — Я думал, что гибель Гил–галада… ну, что это было когда–то давно, в прежние Эпохи!

– Верно, — без улыбки ответил Элронд. — Я действительно помню прежние Эпохи — в том числе Старшую. Моим отцом был Эарендил — а он родился в Гондолине еще до падения этого королевства. Матерью же моей была Элвинг, дочь Диора, сына Лутиэн из Дориата. Я был свидетелем трех Эпох, отшумевших над Западом, видел много поражений и много бесплодных побед. Я был герольдом Гил–галада и шагал в рядах его войска. Я сражался в битве при Дагорладе, у Черных Ворот Мордора, и мы одолели Врага, ибо никто не мог противустать копью Гил–галада — Айглосу и мечу Элендила — Нарсилу[208]. Мне довелось видеть и последний бой на склонах Ородруина, где кончил свой земной путь Гил–галад и пал Элендил, и где преломился меч Элендила. Но и Саурон был повергнут, а Исилдур, схватив рукоять отцовского меча с обломанным клинком, отсек Врагу палец с Кольцом и взял Кольцо себе.

Здесь вмешался чужеземец Боромир.

– Так вот что стало с Кольцом! — вскричал он. — Если на юге об этом и знали когда–нибудь, то давно забыли. Я много слышал о Великом Кольце Того, чье имя называть не принято, но мы считали, что Кольцо навсегда исчезло из мира вместе с Первой державой Врага. Значит, это не так и Кольцо оказалось в руках Исилдура! Это воистину неожиданная новость.

– Увы! — подтвердил Элронд. — Исилдур взял Кольцо себе. Но он не должен был этого делать. Надо было бросить Кольцо в огонь Ородруина, в котором оно и выковано, — для этого не требовалось никуда идти, Трещина была рядом. Но Исилдур поступил иначе, и немногие обратили на это внимание. Он один до конца стоял бок о бок с отцом в последней, смертельной схватке, рядом же с Гил–галадом сражались только Кирдан да я. Но Исилдур вменил наш совет ни во что.

«Я беру это как верегилд, выкуп за отца и брата», — сказал он и, не слушая наших увещеваний, взял Кольцо себе. Но Кольцо вскоре изменило Исилдуру и убило его. С тех пор на Севере это Кольцо называют Погибелью Исилдура. Однако как знать — возможно, смерть была для Исилдура лучшим из возможных исходов…

Весть о том, как именно погиб Исилдур, дошла только до Севера, и то лишь до нескольких. Нечего дивиться, что ты об этом ничего не слышал, Боромир! После разгрома дружин Исилдура при Сабельниках, когда сгинул и сам Исилдур, домой после долгих блужданий вернулось только трое воинов. Среди них был Охтар, оруженосец Исилдура. Он сберег обломки Элендилова меча и передал их Валандилу, наследнику Исилдура, который с детства воспитывался здесь, в Ривенделле. Нарсил был сломан, и свет его угас, и меч этот доселе никем не перекован.

Я назвал победу Последнего Союза бесплодной? Это не совсем так. Но правда и то, что конечной цели эта победа не достигла. Саурон умалился, но уничтожен не был, Кольцо исчезло, но осталось невредимым. Черную Башню снесли с лица земли, но основания ее не поколебались — ведь они заложены с помощью Кольца и будут стоять до тех пор, пока оно не расплавится в огне. Много эльфов и славных мужей из человеческого племени полегло в той войне. Анарион пал, Исилдур тоже; не стало Гил–галада и Элендила. Никогда более не вступят эльфы и люди в подобный Союз — люди плодятся и умножаются, а Перворожденных становится все меньше, и между двумя племенами растет отчуждение. Со дня той битвы пошел отсчет умалению нуменорцев, и дни их жизни стали сокращаться.

После войны и побоища при Сабельниках число людей Запада в северных землях уменьшилось. Их город у Сумеречного Озера, Аннуминас[209], остался лежать в руинах. Наследники Валандила покинули обжитые места и ушли в Форност[210], на высоты Северных Холмов, — но сейчас и этот город пришел в запустение. Люди зовут его Крепостью Мертвецов[211] и страшатся бывать в его окрестностях. Арнорцев осталось ничтожно мало — их род истребили враги, и владычество северян кончилось, оставив после себя только зеленые курганы на склонах холмов.

Иное дело — королевство Гондор, что на юге. Оно выдержало невзгоды. Было время, когда блеск и могущество его напоминали Нуменор накануне падения. Гондорцы возвели башни, укрепили высоты, выстроили богатые гавани, и разноязычные окрестные народы с благоговением чтили крылатую корону Королей. Главным их городом был Осгилиат, Звездная Цитадель. Река рассекала его на две половины. Кроме того, к востоку от города, на отроге Мрачных Гор, гондорцы построили Минас Итиль — Башню Восходящей Луны, а на западе, у подножия Белых Гор, вознеслась Минас Анор, Башня Закатного Солнца. Там, при дворе Королей, гондорцы пестовали Белое Древо, выросшее от семени, принесенного из–за морских просторов еще Исилдуром. Семя это пришло из Эрессеи[212], куда прибыло из самого Закатного Края, — в незапамятные времена, когда мир был еще юн.

Но годы идут, сила иссякает — и род Менелдила, сына Анариона, прервался. Древо иссохло, и кровь нуменорцев смешалась с кровью меньших людей. Под конец стражники на границах Мордора предались сну, и темные твари стали вновь проникать на плато Горгорот. Выбрав удобный час, вражеские силы нанесли удар, захватили Минас Итиль и поселились там, превратив это место в обиталище страха. Теперь башня эта носит имя Минас Моргул — Крепость Чернокнижий. Новое имя получила и башня Минас Анор — она стала башней Минас Тирит, или Сторожевой Башней. С тех пор эти две крепости вечно воюют друг с другом. А Осгилиат опустел: он лежит в руинах меж двух враждующих станов и среди его камней скитаются тени.

С тех пор сменилось много поколений. Но все остается по–прежнему. Властители Минас Тирита не сдаются и противостоят Врагу с оружием в руках, то и дело нанося поражение злым силам и охраняя речной путь от Моря и до самого Аргоната[213]. На этом та часть истории, которую собирался рассказать вам я, кончается: в дни Исилдура Кольцо Власти исчезло с глаз живущих, и Три Кольца освободились из–под его влияния. Но теперь они вновь под угрозой: к общему нашему прискорбию, Единое Кольцо отыскалось. О том, как это случилось, вам расскажут другие, ибо я мало участвовал в последних событиях.

Он замолчал, и тут же пред ним встал Боромир, статный и гордый.

– Позволь мне, о достойный Элронд, добавить сперва кое–что о Гондоре, поскольку именно оттуда я и прибыл! Думается, всем присутствующим стоило бы чуть лучше знать, что там происходит. Мало кто ведает о наших великих трудах, и немногие догадываются, какая опасность угрожает Средьземелью, если мы не устоим.

Не верьте тем, кто говорит, будто в Гондоре нет более людей нуменорской крови и что сила и достоинство Гондора остались в прошлом! Это наша доблесть удерживает дикарей, наступающих с востока, и не дает ужасу Моргула выплеснуться в мир. Только благодаря нам земли, лежащие к северу от Гондора, еще наслаждаются миром и свободой. Но если мы потеряем броды через Андуин, что тогда?

А ведь этот час, может статься, недалек. Неназываемый Враг вновь поднял голову. Вновь поднялся дым над Ородруином, который мы зовем Горой Судьбы. Сила Черной Страны возрастает. Мы — в тяжелой осаде. Когда Враг вернулся, гондорцы вынуждены были бежать из Итилиэна, прекрасного края к востоку от Реки, бывшего когда–то нашим, — правда, мы до сих пор держим там тайное укрепление и воинские отряды. Но уже в этом году, в июне, Мордор внезапно напал на нас и мы были разбиты. Мы не могли равняться с ними, потому что Мордор нашел союзников в жестоких Харадримах и диких племенах Востока, но дело было не только в нашей малочисленности. Враг выставил против нас силу, о которой мы прежде ничего не слышали.

Некоторые говорят, что сила эта имеет облик огромного черного всадника, темной тени, которая показывается только лунной ночью. При виде этого всадника врагов охватывает безумие и бешенство, а друзей — ужас, против которого не могут устоять даже храбрейшие. Конь и человек — все бегут с поля боя. Только малый остаток восточного гарнизона вернулся назад, успев уничтожить за собой последний мост, чудом уцелевший среди руин Осгилиата. Я был в отряде, оборонявшем один из мостов. Мы бились, пока мост не рухнул. Лишь четверо из нас спаслись, бросившись вплавь, — мой брат, я и еще двое. Но гондорцы не собираются сдаваться и все еще удерживают западный берег Андуина, а те, кого мы охраняем, при каждом удобном случае возносят нам хвалу. Да, похвал мы слышим достаточно, но помощи почти не видим! Только в роханцах мы уверены: они прискачут к нам на подмогу по первому зову.

В этот черный для нас час я и отправился к Элронду, хотя на пути меня подстерегали многие опасности. Сто и десять дней был я в пути, один, без спутников. Но не союзников прибыл я искать. Элронд известен своей мудростью, и говорят, что сила его — не в оружии. Я пришел просить совета и разгадки неких суровых и грозных слов, явленных во сне. Накануне внезапного нападения мордорских сил моему брату привиделся необычный, тревожный сон. Впоследствии ему еще не единожды являлось по ночам нечто похожее. Один раз этот сон приснился и мне. Вот что я увидел: небо на востоке потемнело и огласилось нарастающим раскатом грома, но на западе брезжил бледный свет, и из этого света зазвучал голос, далекий, но отчетливый:

Ни я, ни брат не могли понять смысла этих слов и обратились к Дэнетору, Правителю Минас Тирита, так как он весьма искушен в гондорском Предании. Но одно лишь смог он сказать нам: Имладрисом эльфы в древности называли далекую северную долину, где живет Элронд Полуэльф, величайший из знатоков Предания. Тогда брат мой, видя, что наше положение отчаянно, решился последовать сну и отправиться на поиски Имладриса. Но дорога сюда гондорцам неведома и опасна. Поэтому я пустился в путь вместо него[215]. Отец был против, но я настоял — и долго блуждал по забытым дорогам в поисках Дома Элронда, о коем слыхали столь многие; однако мало кто мог указать дорогу туда.

– Но теперь ты в Доме Элронда и тебе многое станет ясно, — молвил Арагорн, вставая. Он бросил меч на стол перед Элрондом, и все увидели, что клинок сломан.

– Вот он — Меч, Что Был Сломан! — воскликнул Арагорн.

– Но кто ты и какое отношение имеешь к Минас Тириту? — поразился Боромир, в недоумении глядя на исхудалое лицо Следопыта и его линялый плащ.

– Пред тобой Арагорн, сын Араторна, — ответил Элронд. — Род его отцов восходит к Исилдуру, сыну Элендила из Минас Итиль. Он — вождь дунаданов Севера. Мало их осталось в Средьземелье и все же они еще живы!

– Значит, оно твое по праву, а я тут ни при чем! — закричал потрясенный Фродо, вскакивая с места, словно у него уже потребовали возвратить Кольцо законному владельцу.

– Оно не принадлежит ни мне, ни тебе, — остановил его Арагорн. — Но тебе выпало стать его Хранителем — пусть на время.

– Покажи Кольцо, Фродо! — торжественно проговорил Гэндальф. — Пробил час. Подними его повыше, и Боромир поймет, как разгадывается пророчество.

Все смолкли и обернулись к Фродо. Он же, ослабев от внезапного смущения и страха, стоял неподвижно и чувствовал крайнее нежелание доставать Кольцо: ему почему–то было неприятно даже дотрагиваться до него. «Оказаться бы где–нибудь подальше», — мелькнула у него мысль. Наконец он дрожащей рукой поднял Кольцо над головой; оно блеснуло и заискрилось.

– Узрите же: вот Погибель Исилдура! — провозгласил Элронд.

– Невеличек! — пробормотал про себя Боромир и впился взглядом в Кольцо. Глаза его сверкнули. — Значит, Минас Тириту суждена погибель? Но зачем тогда было искать Меч, Что Был Сломан?

– В пророчестве не говорится, что Минас Тириту суждена погибель, — возразил Арагорн. — Но роковой час и в самом деле близок, а с ним — время подвигов и свершений. Сломанный Меч — тот самый меч, что выпал из руки Элендила в час его гибели и раскололся надвое. Потеряв все, в том числе и королевство, потомки Элендила, несмотря ни на что, продолжали хранить этот меч, ибо сказано, что он будет откован вновь, когда отыщется Кольцо, ставшее Погибелью Исилдура. Ты видишь меч, ради которого пустился в дорогу. О чем же спрашивать? Хочешь ли ты, чтобы династия Элендила вновь воцарилась в Гондоре?

– Не за подачкой шел я сюда, а только за разгадкой пророчества, — гордо ответствовал Боромир. — Но мы в тисках, и если меч Элендила окажет нам помощь, на которую мы, правда, уже отчаялись и надеяться, мы примем ее, особенно если этот меч и вправду вернулся из тьмы былого! — Он еще раз бросил взгляд на Арагорна. В глазах гондорца читалось сомнение.

Фродо уже давно чувствовал, что Бильбо, сидевший рядом с ним, беспокойно ерзает. Старый хоббит явно оскорбился за своего друга. И вдруг, вскочив на ноги, Бильбо выпалил:

Вечером того же дня хоббиты собрались в каморке Бильбо на свой собственный совет. Мерри и Пиппин негодовали: кто дал Сэму право, возмущались они, пробираться на Совет и клянчить разрешение пойти с Фродо?

– Какая несправедливость! — кипел Пиппин. — Его надо было вышвырнуть вон и заковать в цепи за такую наглость, а Элронд его наградил!

– Да уж, наградил, нечего сказать! — усмехнулся Фродо. — Да ведь это хуже всякого наказания! Брести неизвестно куда, без надежды на удачу… Хорошенькая награда! Ты бы думал, прежде чем говорить! А я–то размечтался: цель достигнута, останусь тут, отдохну…

– Дело понятное, — посочувствовал Мерри. — Я бы лично очень хотел, чтобы ты отдохнул. Но мы не тебе завидуем, а Сэму. Если тебе выпало идти, для нас нет наказания хуже, чем остаться в Ривенделле. После стольких верст пути! И после всех передряг! Нет, мы хотим идти дальше.

– Вот–вот, и я об этом же, — подхватил Пиппин. — Мы, хоббиты, должны держаться вместе, и так оно и будет. Я лично иду, и все тут, если только меня на цепь не посадят. В походе нужна светлая голова.

– Если так, то тебя уж точно не возьмут, Перегрин Тукк! — раздался внезапно голос Гэндальфа. Волшебник заглядывал в комнату через низкое окно. — Только вы напрасно беспокоитесь. Еще ничего не решено.

– Не решено?! — вскричал Пиппин. — Чем же вы занимались там за семью замками? Вас же добрых несколько часов не было!

– Мы разговаривали, — объяснил Бильбо. — Там было о чем поговорить. И каждый сообщал что–нибудь такое, что все только рот открывали. Даже старине Гэндальфу настал черед удивиться. Думаю, Леголасова история про Голлума просто вышибла его из седла, хотя он и притворялся, что спокоен.

– Напрасно ты так думаешь, — возразил Гэндальф. — Ты был невнимателен. Я узнал обо всем этом еще от Гвайира. Если кто на Совете и сидел разинув рот от удивления, то это были вы с Фродо. Я же как раз ничему не удивлялся.

– Ну, ладно, ладно, — махнул рукой Бильбо. — Все равно мы ничего не решили, только выбрали бедных Фродо и Сэма. Я с самого начала боялся, что этим все и кончится, если меня остановят. Но я уверен, что вдвоем их Элронд не пошлет ни за что, а приставит целую кучу провожатых — вот только получит сначала сведения о том, что происходит. Разведчики уже в пути, Гэндальф?

– Да, — кивнул волшебник. — А завтра Элронд вышлет еще. Его эльфы свяжутся со Следопытами — и, наверное, с эльфами Трандуила из Черной Пущи. Арагорн тоже ушел — вместе с сыновьями Элронда. Надо прочесать все земли в округе на много, много лиг, прежде чем на что–то решиться. Так что выше нос, Фродо! Ты здесь еще поживешь, и немало.

– Чего хорошего–то? — мрачно буркнул Сэм. — Проторчим тут до зимы, а потом?

– Придется торчать, — наставительно сказал Бильбо. — В общем–то это ты виноват, Фродо, мальчик мой. Зачем ты ждал моего дня рождения? Странный способ отмечать праздники, право слово! Надо же было выбрать денек, когда запускать в Котомку Саквилль–Бэггинсов! Но что сделано, того не переделаешь. Весны ждать нельзя, но и в дорогу нельзя пускаться, пока нет вестей от разведчиков.

Но боюсь, раньше зимы вам не выйти.

– И я боюсь того же, — сказал Гэндальф. — Пока не станет ясно, что случилось со Всадниками, о походе не может быть и речи.

– Я думал, они утонули, когда разлилась река, — удивился Мерри.

– Кольценосных Призраков так просто не уничтожить, — вздохнул Гэндальф. — В них живет сила их господина: с ним они стоят, с ним падут, и не иначе. Мы надеемся, что они лишились лошадей и обличий, а значит, на время будут не так опасны, но одних догадок нам мало. А ты пока забудь о своих тревогах, Фродо. Не знаю, могу ли я чем–нибудь тебе помочь — но вот что я шепну тебе на ушко. Тут кто–то говорил, что в пути Хранителю ох как пригодился бы мудрый, сведущий наставник. Это верно. А потому я думаю отправиться вместе с тобой!

От этого заявления Фродо пришел в такой восторг, что Гэндальф спрыгнул с подоконника, на котором успел устроиться, и с глубоким поклоном снял шляпу.

– Но учти, я не сказал — отправлюсь. Я сказал — думаю отправиться. Так что особо пока на меня не рассчитывай. К тому же надо послушать, что скажут Элронд и твой друг — Бродяга. Кстати, об Элронде: я собираюсь его повидать, так что прощайте!

– Сколько мне еще жить в Ривенделле? Ты понял? — спросил Фродо у своего дядюшки, когда Гэндальф ушел.

– О–о, ну откуда же мне знать? В Ривенделле так трудно считать дни! Но думаю, тебе тут еще долго куковать. Наговоримся всласть! Как насчет того, чтобы помочь мне с книгой? И не пора ли начинать новую? Ты еще не придумал концовки?

– Целых несколько! Но все какие–то мрачные и неутешительные.

– Не пойдет! — рассердился Бильбо. — Книги должны кончаться хорошо. Вот я предложу, смотри: «И тогда все они поселились под одной крышей и зажили в мире и достатке».

– Если это обернется правдой, я согласен, — невесело улыбнулся Фродо.

– Ах! — зачарованно вздохнул Сэм. — Вот только где они поселились? В этом, по–моему, вся загвоздка!

Хоббиты еще не раз вспоминали о бегстве от Всадников, не раз ужасались предстоящим опасностям, но в Ривенделле невозможно было долго страшиться и тревожиться. Они не перестали думать о будущем и о том, чем оно для них обернется, но печали и невзгоды потеряли власть над настоящим. Хоббиты окрепли, воспрянули духом и радовались каждому дню, каждой трапезе, каждому слову, не говоря уже о песнях.

Так бежали дни за днями; за солнечными прозрачными утрами следовали холодные, ясные вечера. Но осень быстро шла к концу. Золото уступало место бледному серебру, и последние запоздалые листья слетали с обнажившихся деревьев. С востока, с Туманных Гор, подули холодные ветры. Округлившаяся Охотничья Луна[240] прогнала с неба звезды помельче; только на юге рдела одна, последняя. Фродо видел ее из своего окна — она горела в безднах небес как немигающий глаз, багровея над верхушками окаймлявших долину деревьев.

Почти два месяца пробыли хоббиты в Доме Элронда. Минул ноябрь, а с ним и осень, но разведчики начали возвращаться только к середине декабря. Одни побывали на севере, у истоков реки Хойры, на Плато Огров; другие отправились на запад и там, с помощью Арагорна и других Следопытов, обследовали Хойру до самого Тарбада, где, минуя развалины древнего города, проходил старинный Северный Тракт. Третьих послали на юг и восток; некоторые даже пересекли Горы и заглянули в Черную Пущу, а иные преодолели перевал у истоков Сабельницы, спустились с гор и, пройдя Долину Сабельников, углубились в Дикие Земли и достигли Росгобела — старинной обители волшебника Радагаста, но хозяина не застали и, повернув назад, возвратились в Ривенделл через перевал, именуемый Темноводным Каскадом или Ступенями Димрилла. Сыновья Элронда, Элладан и Элрохир, вернулись последними; они проделали большой путь вдоль реки Серебряной и проникли в совсем уже дальние и неизведанные края, но о том, что увидели, не рассказали никому, кроме Элронда.

Посланцы Ривенделла нигде не обнаружили Черных Всадников, следов Черных Всадников или слухов о них, да и других слуг Врага не встретили. Даже орлы с Туманных Гор не рассказали ничего нового. Не слышал никто и о Голлуме; только на севере по–прежнему собирались стаи волков, вышедших в верховья Великой Реки на поиски добычи. Из черных коней три утонули у самого брода. На перекатах, ниже по течению, обнаружилось еще пять лошадиных трупов, и там же — длинный черный плащ, вернее, оставшиеся от него мокрые черные лохмотья. И больше — ничего. Присутствия Всадников нигде не чувствовалось. Похоже было, что на Севере их нет.

– С восемью из девяти все ясно, — заключил Гэндальф. — Точно утверждать нельзя, но, думаю, ошибки нет: Кольцепризраки растеряли друг друга, рассеялись и вынуждены были, кто как может, возвращаться обратно в Мордор, к своему господину, потеряв прежнее обличье и с пустыми руками. Если я прав, они не сразу смогут начать новую охоту. У Врага, конечно, есть и другие слуги, но путь до границ Ривенделла неблизкий, а на след они могут выйти только здесь. Если же мы вдобавок будем осторожны, то им придется крепко потрудиться, чтобы отыскать его. Но откладывать с выходом больше нельзя.

Элронд призвал хоббитов к себе. Взгляд его, на этот раз особенно серьезный, остановился на Фродо.

– Время настало. Если Кольцу суждено покинуть эти стены, это произойдет очень скоро. Но те, кто решится сопровождать его, не должны рассчитывать на армии и оружие. Идти придется в глубь Вражьего Края, где помощи ждать неоткуда. Ты не изменил своего решения, Фродо? Ты по–прежнему не отказываешься стать Хранителем Кольца?

– Нет, — проговорил Фродо. — Я пойду. И Сэм тоже.

– Я мало чем могу помочь тебе. Даже совет мой вряд ли тебе пригодится, — сказал Элронд. — Мне трудно предвидеть, чем кончится твой путь, и я не знаю, как тебе лучше исполнить свою задачу. Тень уже придвинулась к подножию Туманных Гор и приближается к берегам Хойры. Земли, которые она охватила, закрыты для моего взора. Запомни одно: ты встретишь в пути много врагов, как явных, так и с лаской на устах, друзей же, может статься, найдешь там, где меньше всего ждешь с ними встречи. Всюду, куда только смогу, я разошлю вести о тебе, но кругом столько опасностей, что иные вестники могут не дойти, а иные достигнут цели позже тебя. Я выберу тебе спутников. Они будут сопровождать тебя, пока у них достанет сил и желания. Их не должно быть слишком много: вся твоя надежда — в быстроте и скрытности. Пошли я с тобой эльфийский отряд в полном вооружении Старших Дней, он ничего не смог бы сделать, кроме как разъярить Врага. В Отряд Кольца войдут Девятеро: Девятеро Пеших против Девяти Всадников[241], несущих зло. С тобой и твоим преданным слугой пойдет, прежде всего, Гэндальф: Кольцо — его великая забота и с разрешением ее, возможно, его труды и подвиги завершатся. Остальные будут представлять прочие Свободные народы Средьземелья[242] — эльфов, гномов и людей. От эльфов с тобой отправится Леголас, от гномов — Гимли, сын Глоина[243]. Они сами вызвались сопровождать вас до горных перевалов, но, может быть, пойдут и дальше. От людей в ваш Отряд войдет Арагорн, сын Араторна: Кольцо Исилдура имеет к нему самое непосредственное отношение.

– Бродяга! — воскликнул Фродо.

– Он самый, — отозвался Арагорн, улыбаясь. — Видишь, я снова навязываюсь тебе в попутчики, Фродо.

– Да я бы тебя на коленях умолял пойти с нами, если бы не думал, что ты идешь в Минас Тирит, с Боромиром!

– Я туда и направляюсь, — кивнул Арагорн. — Сломанный Меч будет перекован и вступит в бой. Но наши дороги во многом совпадают. А значит, Боромир тоже войдет в Отряд. Он доблестный воин.

– Не хватает только двоих, — продолжал Элронд. — Я подумаю над этим. Среди моих домочадцев найдутся достойные.

– А мы как же?! — вскричал в отчаянии Пиппин. — Мы не хотим оставаться. Мы пойдем с Фродо!

– Ты не понимаешь, о чем просишь, более того — даже представить не можешь, что ждет вас на этом пути, — остановил его Элронд. — Иначе ты так не говорил бы.

– А Фродо — может? — вмешался Гэндальф, неожиданно став на сторону Пиппина. — А кто–нибудь из нас? Да если бы эти хоббиты ясно видели, какие их ждут опасности, они бы из дому побоялись высунуться! Но им все равно хотелось бы пойти с Фродо, и они сгорали бы со стыда, что им недостало храбрости. Это оставило бы в их сердце след на всю жизнь. Я думаю, Элронд, здесь лучше полагаться на их дружбу, чем на мудрость, пусть даже великую. Ну, скажем, ты пошлешь Глорфиндэла. И что с того? Он все равно не сможет штурмом взять Черную Башню и не пробьет Фродо дорогу к Огню. Такой силы нет ни у него, ни у кого–либо другого.

– Это серьезный довод, — помедлил Элронд, — но сам по себе он меня не убеждает. Сердцем я вижу, что в Заселье уже проникло зло. Я собирался послать этих двоих обратно и предупредить хоббитов об опасности. Они могли бы кое–что сделать — ведь они знают, как говорить со своим народом. В любом случае я считаю, что младший, Перегрин Тукк, должен остаться. Сердце мое противится его уходу.

– Тогда, досточтимый Элронд, тебе придется запрятать меня в темницу или завязать в мешок и так отправить домой, — запротестовал Пиппин. — А не сделаешь этого — пойду с Отрядом, и все!

– Что ж, быть по сему. — Элронд тяжело вздохнул. — Будем считать, что Девятеро у нас есть. Через семь дней Отряд должен выступить.

Меч Элендила был откован заново; эльфы–кузнецы украсили его клинок насечкой, изображавшей семь звезд между полумесяцем и лучащимся солнцем[244], а вокруг вырезали множество рун, ибо Арагорн, сын Араторна, отправлялся на войну к границам Мордора. Ярко сверкал этот Меч, Перекованный Заново; багряными бликами сияло на нем солнце, холодом отливала луна, острие было твердо и отточено. Арагорн дал ему новое имя; теперь его меч звался Андарил[245] — Пламень Запада.

Арагорна и Гэндальфа в эти дни постоянно видели вместе: они то прохаживались, то сидели рядом, обсуждая дорогу и подстерегающие на пути опасности, то изучали замысловатые линии старинных карт и своды преданий, хранившиеся в Доме Элронда. Иногда Фродо присоединялся к ним, но, уверенный, что опытные друзья и так доведут его куда положено, предпочитал коротать время в обществе Бильбо.

По вечерам хоббиты переходили в Зал Пылающего Огня; там, среди множества других легенд, они услышали наконец историю о Берене, Лутиэн и спасении Великого Камня из рук Врага, услышали целиком, от начала и до конца. Но днем, когда Мерри с Пиппином разгуливали в саду, Фродо и Сэм неизменно удалялись к Бильбо, в его каморку. Там Бильбо читал им главы из книги (которая, судя по всему, была еще ох как далека от завершения!) или декламировал свои стихи, а то заставлял Фродо еще раз пересказать свои приключения и делал в тетради какие–то заметки.

Утром последнего дня Фродо пришел к Бильбо один. Старый хоббит выдвинул из–под кровати деревянный сундук и, подняв крышку, принялся рыться на дне.

– Вот твой меч, — сказал он наконец, поднимая голову. — Правда, как ты знаешь, он сломался. Я взял его на хранение, но забыл сходить к кузнецам, чтобы они его починили. А теперь поздно. Может, этот возьмешь? — И он извлек из сундука короткий меч в потертых кожаных ножнах, покрытых густой пылью. Но клинок, остро отточенный и тщательно отполированный, блеснул неожиданно холодно и ярко.

– Жало! — объявил Бильбо и почти без усилия глубоко всадил меч в деревянную балку. — Хочешь — бери. Мне оно больше, как я понимаю, не понадобится…

Фродо рассыпался в благодарностях.

– Еще не все! — остановил его Бильбо, вынимая из сундука не по размеру тяжелый сверток. Развернув многочисленные тряпки, он достал из них маленькую кольчугу. Кольца прилегали друг к другу тесно–тесно, так что кольчужка казалась мягкой и тонкой, как полотно, но одновременно холодила кожу, как лед, и была на первый взгляд прочнее стали. Усыпанная бриллиантами, она переливалась, точно серебро в лунную ночь. Был в свертке и пояс — из хрусталя и перламутра.

– Миленькая, правда? — спросил Бильбо, встряхивая кольчугу и поднося к свету. — А какая полезная! Это гномья кольчуга. Подарок Торина. Когда я уходил, то забрал ее из Мичел Делвинга и взял с собой. Я вообще унес все, что у меня оставалось на память от того Путешествия, кроме Кольца. Надевать я ее больше не стану, так что она мне ни к чему. Так только, изредка полюбоваться… А ты надень, попробуй! Ты ее и не почувствуешь.

– Да я боюсь… боюсь, глупо она будет на мне выглядеть, — усомнился Фродо.

– Вот и я когда–то испугался, — весело сказал Бильбо. — Но мало ли кто как выглядит! Ты вполне можешь носить ее под одеждой. Ну–ка! Это будет наша общая тайна. Смотри, никому ни слова! А мне будет спокойнее, если я буду знать, что она на тебе. Думаю, она даже кинжалы Черных Всадников могла бы отразить, — закончил он шепотом.

– Ладно, беру, — согласился Фродо.

Бильбо облачил его в кольчугу и пристегнул к сверкающему поясу Жало; затем Фродо натянул поверх своей новой амуниции старые штаны, рубашку и куртку.

– С виду хоббит как хоббит, — сказал Бильбо. — Но теперь ты уже не таков, каким кажешься!.. Н–да!.. В общем, все. Удачи! — Он отвернулся к окну и попытался изобразить беспечное насвистывание.

– Прямо не знаю, как тебя и благодарить. Спасибо тебе, Бильбо, спасибо и за подарки, и за всю твою прежнюю доброту, — сказал Фродо, тронутый до глубины души.

– Никаких благодарностей не надо. — И старый хоббит похлопал его по спине. — Ого! Да тебя теперь опасно трогать! Только сунься — все руки отобьешь!.. О чем я бишь?.. Ах да. Так вот, хоббиты должны держаться вместе. А Бэггинсы — в особенности. Взамен я у тебя потребую только одного: береги себя! И запоминай все новое, что услышишь: всякие разности, диковины, старые песни и особенно легенды. А я к твоему возвращению постараюсь дописать книгу. Я бы и еще одну не отказался накропать — хватило бы только времени…

Он оборвал себя и снова отвернулся к окну, тихонечко напевая:

Вечерело: серый дневной свет быстро мерк. Отряд остановился на ночлег. Все смертельно устали. Вскоре сумерки скрыли от глаз хмурую громаду горы. Ветер пробирал до костей. Гэндальф выделил каждому еще по глотку мирувора и после ужина созвал всех вместе.

– Сегодня ночью мы, конечно, уже никуда не пойдем, — сказал он. — Штурм Карадраса отобрал у нас все силы. Нужно отдохнуть.

– А потом? — спросил Фродо.

– Наш Поход еще не кончился. Мы должны выполнить свою задачу, — ответил Гэндальф. — У нас нет выбора — разве что вернуться в Ривенделл.

При словах «вернуться в Ривенделл» лицо Пиппина заметно просветлело, а Мерри и Сэм с надеждой подняли глаза. Арагорн и Боромир не шелохнулись. Фродо встревожился.

– Я бы хотел, конечно, опять там оказаться, — признался он. — Но ведь мне, наверное, будет стыдно? Или другой дороги и правда нет? Неужели мы проиграли — вот так, сразу?

– Ты прав, Фродо, — подтвердил Гэндальф. — Вернуться — значит признать поражение и ждать следующего, окончательного, которое будет куда страшнее. Если мы вернемся, Кольцо уже не уйдет из Ривенделла. Второй раз выйти мы не сможем. А потом, рано или поздно, Ривенделл будет осажден и через малое число дней, которые будут горькими и трудными, падет. Кольцепризраки — страшные враги, но, если Кольцо Власти снова окажется на руке их хозяина, они возымеют силу поистине чудовищную…

– Значит, надо идти, если найдется дорога, — вздохнув, сказал Фродо, а Сэм снова впал в самое мрачное расположение духа, на какое был способен.

– Я знаю одну дорогу, на которой мы можем попытать удачи, — сказал Гэндальф. — Я помнил о ней с самого начала. Но это прогулка не из увеселительных, и я не стал говорить о ней никому, кроме Арагорна. Однако Арагорн сразу воспротивился и настоял, чтобы мы попробовали подступиться к перевалу, — хотя бы попробовали…

– Если твоя дорога еще хуже, могу себе представить, чем все это пахнет, — поежился Мерри. — Говори уж! Про самое страшное лучше знать сразу.

– Речь идет о Морийских Копях, — сказал Гэндальф.

При этих словах Гимли — один из всех — поднял голову; глаза его вспыхнули затаенным огнем. Остальные понурились, не скрывая страха. Даже в Заселье с этим именем связывались какие–то смутные и ужасные сказания.

– Хорошо, допустим, мы найдем дорогу в Морию. Но кто может быть уверен, что мы найдем дорогу из Мории? — спросил наконец Арагорн, темнея лицом.

– Мория — мрачное имя! — покачал головой Боромир. — Но я не понимаю, почему мы обязательно должны идти именно туда? Если путь через горы нам заказан, отправимся на юг, к Роханской Щели; там живет народ, с которым дружен Гондор, через земли которого я скакал в Имладрис. А можно спуститься вдоль Исены, переправиться через нее и попасть в Гондор с юга, через Приморье — Длиннобережье и Лебеннин.

– С тех пор как ты пересек Роханские степи, многое изменилось, Боромир, — возразил Гэндальф. — Разве ты не слышал моего рассказа о Сарумане? Я еще, возможно, найду случай с ним побеседовать. Но Кольцо не должно показываться вблизи Исенгарда, и наш долг — предотвратить это. Пока мы сопровождаем Хранителя, Роханская Щель для нас закрыта. Что же до второго пути, более длинного, то у нас просто нет времени идти кружной дорогой. Мы можем потерять на этом целый год. И хотя путь наш ляжет через пустынные и бесприютные земли, это вовсе не значит, что нас там не выследят. На тех землях скрещиваются взгляды обоих наших врагов. Когда ты спешил на север, Боромир, ты не волновал Саурона — что для него случайный странник–южанин, когда идет охота за Кольцом? Но теперь ты — член Отряда, сопровождающего Кольцо. Пока ты с нами, ты в опасности, и опасность растет с каждым шагом. Не забудь, что мы в открытую пытались подняться на перевал! После этого наш поход стал, боюсь, еще безнадежнее. Как нам спастись? Способ, думается мне, только один: исчезнуть, спутать следы! Вот почему я предлагаю идти не через горы и не в обход их, а под ними! По крайней мере, это будет шаг, которого Враг от нас никак не ожидает.

– Откуда нам знать, чего он ожидает? — Боромира слова Гэндальфа убедили не до конца. — А вдруг он следит за всеми дорогами, даже за теми, на которых не думает с нами встретиться? Тогда Мория станет для нас ловушкой. Уж лучше пойти и прямо постучаться в двери Черного Замка. Темное это имя — Мория!

– Морию с крепостью Саурона нечего даже и сравнивать, — возразил Гэндальф. — Ты не знаешь, о чем говоришь. Из вас только я один побывал в подземельях Черного Властелина, да и то в Дол Гулдуре, старом его логове, которое по сравнению с Мордором — просто ничто. Тот, кто вошел в ворота Барад–дура, назад не возвращается, но я не звал бы вас в Морию, если бы не надеялся вывести наружу. Если там расплодились орки, это может выйти нам боком — что правда, то правда. Но большинство морийских орков рассеялось по Средьземелью или погибло в Битве Пяти Воинств. Орлы, правда, говорили мне, что орочьи племена снова стягиваются к Туманным Горам, но есть надежда, что до Мории они еще не добрались. Зато мы можем найти там гномов! Что, если там, в глубинных залах своих отцов, Гимли встретит Балина, сына Фундина? А если даже и нет — раз нужда гонит нас на этот путь, придется вступить на него!

– Я вступлю на него вместе с тобой, Гэндальф, — сказал Гимли. — Я хочу увидеть чертоги Дьюрина, что бы меня там ни ожидало — если только ты отыщешь закрытые Ворота.

– Прекрасно, Гимли! — воскликнул Гэндальф. — Спасибо за поддержку! Мы пойдем вместе и отыщем Ворота. И мы выйдем из Мории! В развалинах гномьего царства гном скорее сохранит самообладание, чем эльф, человек или хоббит. К тому же я не впервые иду в Морию. Я был там, когда разыскивал пропавшего Траина, сына Трора, — разыскивал долго и безуспешно. И, как видите, остался жив!

– Я тоже прошел однажды воротами Димрилла, — сказал Арагорн негромко. — Мне тоже удалось остаться в живых, но я сохранил о Мории недобрую память. Я не хочу идти туда во второй раз.

– А меня и в первый не тянет, — вставил Пиппин.

– Меня тем более, — пробормотал Сэм.

– В этом нет ничего странного, — сказал Гэндальф. — Туда никого не тянет. Но я ставлю вопрос иначе: кто пойдет за мной, если я позову вас в Морию?

– Я! — не раздумывая отозвался Гимли.

– И я, — тяжело проговорил Арагорн. — Ты последовал за мной на Краснорог и, хотя в итоге мы чуть было не погибли в снегу, не сказал мне ни слова упрека. Если ты меня не послушаешь, я последую за тобой в Морию. Но я предупреждаю тебя в последний раз. Я боюсь не за Кольцо, Гэндальф, и не за Отряд, а за тебя. И я говорю тебе: если ты переступишь порог Мории — берегись!

– Я против, — сказал Боромир. — Я пойду только в том случае, если пойдут все. Слово за Леголасом и за теми, кто меньше ростом и слабее. Надо думать, мы услышим и голос Хранителя Кольца?

– Я не хочу идти в Морию, — просто сказал Леголас.

Хоббиты молчали. Сэм глядел на Фродо. Наконец тот проговорил:

– Я тоже не хочу туда идти, но совет Гэндальфа отвергать негоже. Давайте отложим этот разговор до утра. Гэндальфу легче будет нас уговорить при свете солнца, чем сейчас, когда так темно и холодно. Один ветер чего стоит! Прямо вой какой–то.

Разговор смолк, все задумались. В деревьях и скалах свистел ураган, ночные просторы выли и стонали.

Вдруг Арагорн вскочил:

– Если это ветер, то этот ветер воет волчьими голосами! Варги! На запад проникли варги!

– Ну так как, будем дожидаться рассвета? — откликнулся Гэндальф. — Все идет, как я говорил. Охота началась! Если мы и доживем до утра, далеко ли мы уйдем завтрашней ночью?

– Сколько лиг отсюда до Мории? — спросил встревоженный Боромир.

– Если говорить о том входе, что к юго–западу от Карадраса, то в прежние времена до него было вороньего лету верст двадцать, а волчьего скоку — и все тридцать, — мрачно ответил Гэндальф.

– Тогда с рассветом — в путь, если повезет, — молвил Боромир. — Кто в пасти у волка, тому не до орка!

– Воистину, — отозвался Арагорн, высвобождая меч, но не вынимая его из ножен. — Но есть и другая пословица: если рядом воет волк, значит, близко рыщет орк!

– Надо было слушать Элронда, — прошептал Пиппин Сэму. — В итоге от меня получается мало толку. Похоже, мне от Бандобраса Волынщика совсем ничего не перепало. У меня от этого воя прямо кровь стынет в жилах. В жизни мне не было так плохо!

– У меня сердце как ушло в пятки, так там и сидит, — тоже шепотом ответил Сэм. — Но если подумать, господин Пиппин, нас ведь еще не сожрали, и тут есть кое–кто, кого им так просто не слопать. Что бы судьба ни припасла для старины Гэндальфа, спорю, что волчьему брюху он не достанется!

Для лучшей защиты Отряд обосновался на верхушке небольшого холма, под склоном которого они укрывались от ветра. На холме тесно стояло несколько деревьев, старых, с искривленными стволами, окруженных кольцом растрескавшихся камней. В середине этого круга разожгли костер — теперь уже нечего было надеяться, что мрак и тишина помогут укрыться от волчьих стай, вышедших на охоту.

Все расселись вокруг огня. Кому не выпало стоять на часах, тот дремал, изредка просыпаясь. Бедняга Билл дрожал мелкой дрожью и весь обливался потом. Волки выли теперь со всех сторон — одни ближе, другие дальше. В глухой тьме светилось множество глаз, некоторые приблизились уже к самому каменному кольцу. У бреши в камнях возник силуэт огромного волка. Зверь стоял, вперив взгляд в сидящих, — и вдруг издал леденящий душу короткий вой, словно давая стае сигнал к нападению.

Гэндальф встал и шагнул вперед, подняв перед собой посох.

– Слушай меня, пес Саурона! — крикнул он. — Я — Гэндальф! Убирайся прочь, если дорожишь своей поганой шкурой! Шагнешь за это кольцо — и я спалю тебя на месте!

Волк зарычал и одним громадным прыжком перемахнул через камни. В тот же миг резко зазвенела тетива: Леголас выстрелил. Раздался жуткий вопль, и вожак рухнул: эльфийская стрела вонзилась ему прямо в горло. Глаза, следившие за холмом, внезапно погасли. Гэндальф с Арагорном шагнули вперед, но холм был уже пуст: стая волков–охотников покинула место несостоявшегося боя. Вокруг наступила мертвая тишина; ветер не доносил ни звука.

Ночь шла к концу — на западе, сверкая в разрывах облаков, садилась убывающая луна. Фродо проснулся внезапно. Со всех сторон разом взвыли волки. Видимо, варги — целое полчище варгов — бесшумно окружили холм и теперь перешли в нападение сразу со всех сторон.

– Все дрова в костер! — крикнул Гэндальф хоббитам. — Мечи наголо! Встать спина к спине!

Костер вспыхнул с удвоенной силой, и в свете пламени, озарившем лагерь, Фродо увидел, что через камни одна за другой перелетают серые тени. Арагорн с силой вонзил меч в глотку одного из вожаков, чудовищного, свирепого зверя; Боромир мощным ударом снес голову другому. Рядом, расставив крепкие ноги, стоял Гимли, орудуя гномьим топором. Лук Леголаса пел не переставая. Гэндальф в мечущихся отсветах пламени сделался словно бы выше и стоял, величавый и грозный, будто на холме воздвиглась каменная статуя какого–то древнего короля. Гигантская тень наклонилась над костром, в руке у нее оказалась пылающая ветвь — и Гэндальф шагнул навстречу волкам. Те подались назад. Огненная ветка вознеслась вверх и вдруг, как молния, брызнула ослепительно белым светом. Над холмом раскатился громовой голос:

– Наур ан эдраит аммен! Наур дан и нгаурот![251]

Раздался рев и оглушительный треск; дерево над головой волшебника словно взорвалось огненными цветами. Огонь охватил ствол от корней до вершины. Над холмом заполыхал нестерпимо яркий свет. Мечи и кинжалы обороняющихся засверкали, рассыпая искры. Последняя стрела Леголаса загорелась прямо в воздухе и, пылая, вонзилась в сердце огромного предводителя стаи. Остальные волки бежали. Огонь медленно гас; наконец от небывалого костра не осталось ничего, кроме пепла и перебегающих язычков пламени. От обгоревших пней валил едкий дым, с первым светом серого утра ветер развеял его темные клочья по всей долине. Варги больше не вернулись.

– Что я вам говорил, господин Пиппин? — торжествовал Сэм, засовывая в ножны свой меч. — Не по зубам добыча! Ну и потеху он им устроил! На мне чуть волосы не загорелись!

Когда рассвело, все с изумлением увидели, что от волков не осталось и следа — не только от живых, но и от убитых. Кроме обугленных пней и разбросанных по холму стрел, о сражении ничто больше не напоминало. Стрелы были как новые — кроме одной, от которой отыскался только наконечник.

– Этого я и боялся, — сказал Гэндальф. — На нас охотились не просто голодные волки, что рыщут в поисках добычи. Скорее завтракать — и в дорогу!

В этот день погода снова переменилась, словно по велению неведомой силы. Казалось, метель ей теперь ни к чему: ведь пришельцы отступились от перевала. Теперь на руку этой силе был чистый, ясный свет, такой, чтобы все, что движется по земле, было видно как на ладони. Ветер еще ночью задул с востока, а к утру и вовсе стих. Облака ушли к югу; открылось небо, голубое и высокое. Отряд стоял на холме, готовый тронуться в путь; вершины гор заливал бледный солнечный свет.

– К закату мы должны быть уже у Ворот, — озабоченно сказал Гэндальф. — Иначе мы никогда до них не доберемся. Путь недалек, но нам вряд ли удастся сразу отыскать прямую дорогу — Арагорн пути не знает: он редко наведывается в эти места, а я побывал у западной стены Мории только раз — да и то много лет назад. Дверь где–то там. — И он показал на юго–восток, на отвесные стены гор, чьи подножия тонули в глубокой тени. Вдали различались смутные очертания голых утесов; посредине, выделяясь над их ровной цепью, высилась мощная серая скала.

– Когда мы вернулись, я повел вас прямо на юг, а не к тому месту, откуда мы начали восхождение, — продолжал Гэндальф. — Некоторые, наверное, заметили это. Я рад, что теперь впереди несколькими верстами меньше, а нам нужно торопиться. В путь!

– Не знаю, чего и желать, — мрачно заметил Боромир. — То ли чтобы Гэндальф нашел то, что ищет, то ли чтобы Ворота эти навеки сгинули и мы уткнулись в голую стену. Но, похоже, и то и другое для нас гибель, а вернее всего, что мы окажемся в ловушке: впереди скалы, сзади — волки… Что ж, веди, Гэндальф!

Гимли шел теперь впереди, рядом с Гэндальфом. Он горел теперь одной страстью — попасть в Морию! Путь Отряда лежал обратно, к подножию гор. С этой стороны хребта в Морию вела только одна дорога, проложенная вдоль реки Сиранноны, что выбегала из–под скал неподалеку от Ворот. Но то ли Гэндальф сбился с пути, то ли край этот за последние годы сильно изменился — реки все не было, хотя волшебник рассчитывал выйти на нее почти сразу.

Утро перешло в полдень, а кругом краснели все те же голые камни. Ни блеска воды, хотя бы вдалеке, ни журчанья. Вокруг по–прежнему было сухо и безотрадно. Приуныли и путники. В этой пустыне не было видно ни единого живого существа, в небе не кружилось ни одной птицы. О том, что будет, если ночь застигнет их в этих заброшенных землях, никто не решался даже подумать.

Вдруг Гимли, ушедший вперед, обернулся и позвал остальных. Он стоял на большом камне и показывал направо. Поспешив в направлении, указанном его вытянутой рукой, путники внезапно оказались на краю глубокого и узкого каньона. Кругом царило пустынное молчание — только на самом дне, среди искрасна–бурых камней бывшего русла, сочилась жалкая струйка воды. По ближнему берегу шла тропа — еле видная, заваленная щебнем, но все же тропа; она прихотливо вилась среди разрушенных ограждений и гладких булыжников, оставшихся от древней мощеной дороги.

– А, ну вот и она! — с облегчением воскликнул Гэндальф. — Сираннона–Стражница! Ибо ее называли когда–то Стражницей Ворот… Но где же вода? Река была шумная и довольно быстрая… Однако идемте! Надо спешить. Мы опаздываем!

Они устали и сбили ноги, но упорно шагали вперед по неровной, петляющей тропе, оставляя позади версту за верстой. Солнце начало клониться к западу. Наскоро перекусив, после короткого привала Отряд снова заторопился в дорогу. Впереди хмурились горы, но тропа шла по склону каньона, так что путникам видны были только самые высокие склоны да отдаленные восточные вершины.

Наконец тропа резко свернула. До сих пор она постепенно уклонялась к югу, прокладывая себе путь между краем каньона и обрывом, но теперь взяла направление точно на восток. Впереди показалась низкая, не выше пяти саженей, скала с расколотой, иззубренной вершиной. По ложу водопада, бывшего, видимо, когда–то шумным и многоводным, позванивая, стекали капли воды.

– Воистину, здесь все изменилось! — подивился Гэндальф. — Но ошибки быть не может, место то самое. Вот, значит, что осталось от Каскадов! Если память меня не подводит, сбоку в скале когда–то были ступени. Но дорога идет к вершине скалы кругами, а от вершины к Морийской Стене поднимается пологая неглубокая долина. Раньше Сираннона текла к водопаду по дну этой долины, рядом с дорогой. Идем посмотрим, как обстоит дело теперь!

Каменные ступени отыскались без труда. Гимли легко взбежал наверх, за ним — Гэндальф и Фродо. И тут стало видно, что дальше ходу нет. Неспроста пересохла Стражница! Солнце, уходя за горизонт, заливало золотом холодно светящееся небо позади. Впереди чернело неподвижное озеро, не отражавшее ни бледного купола неба вверху, ни золотого закатного блеска. Сираннона, как видно запруженная чем–то, растеклась по всей долине. По ту сторону зловещей водной глади высились огромные утесы, бледно отсвечивавшие в предвечернем свете. Путь был закрыт! К тому же Фродо не удалось высмотреть на отвесных скальных стенах ни трещинки, не говоря уже о каких–то там воротах или дверях. Хмурые камни казались неприступными.

– Вот она, Морийская Стена, — молвил Гэндальф, показывая на противоположный берег. — Когда–то там была дверь — иначе говоря, Эльфийские Ворота, которыми заканчивалась дорога из Остролистии. Этой дорогой мы сюда и пришли. Но путь закрыт. Никто из вас, смею полагать, не рвется вплавь — особенно сейчас, когда день уже на исходе… Да, мрачновато здесь! И вода, похоже, не очень–то чистая…

– Попробуем обойти озеро по северной стороне, — предложил Гимли. — А первым делом взберемся наверх по тропе и посмотрим, куда она нас выведет. Даже если бы озера не было, мы все равно не смогли бы подняться сюда вместе с пони.

– Бедной скотинке в любом случае не место в Мории, — покачал головой Гэндальф. — Под горами для него чересчур темно. Кроме того, кое–где он просто не сможет протиснуться!

– Бедный старина Билл! — ахнул Фродо. — Я об этом и не подумал. Вот не повезло Сэму! Что–то он скажет?

– Весьма сожалею, — развел руками Гэндальф. — Несчастный Билл очень помог нам в дороге… У меня тоже болит сердце, когда я думаю, что мы бросим его одного, на произвол судьбы. Лучше было бы взять меньше вещей и обойтись вовсе без пони или хотя бы выбрать какое–нибудь другое животное, не Сэмова любимца! Была б моя воля, я бы так и сделал. С самого начала я опасался, что нам придется пойти этой дорогой.

День близился к концу, высоко над золотом заката в небе загорались первые холодные звезды. По кружной дороге путники как могли быстро добрались до вершины и вышли к берегу озера. В самой широкой части оно разливалось не шире, чем на версту. Как далеко оно тянулось на юг, в сумерках было не разглядеть, но до ближнего края было рукой подать. Вдоль скал тянулась узенькая полоска суши. Они поспешили туда — до Ворот, по словам Гэндальфа, оставалось еще около трех верст, а ведь предстояло, кроме всего прочего, еще и найти эти самые Ворота!

У северного берега дорогу Отряду вскоре преградила узкая затока. Зеленая и зловонная, она тянулась к замыкающим долину скалам, как скользкая рука. Гимли шагнул вперед; остановить его никто не успел. Затока оказалась мелкой, едва по щиколотку — по крайней мере у берега. За гномом по одному, опасливо ступая по склизким, тинистым камням, скрытым под цветущей водой, двинулись и все остальные, каждую минуту рискуя оступиться и плюхнуться в зеленую жижу. Фродо передернуло от отвращения, когда темная, гнилая вода коснулась его голой ступни.

Наконец Сэм, шедший последним, вывел пони на сухую землю. И вдруг послышался мягкий урчащий звук и сразу же — бульканье, будто из воды выпрыгнула рыба. Быстро обернувшись, они увидели, что поверхность воды пошла блестяще–черной рябью и по озеру расходятся большие круги. Раздался клокочущий звук, и все стихло. Сумерки сомкнулись плотнее, и последний проблеск заката исчез в надвинувшейся туче.

Гэндальф шел быстрым шагом и торопил остальных, поспевавших за ним кто как мог. Меж озером и утесами тянулась полоска сухой земли. Местами не шире семи саженей, она была сплошь загромождена камнями и обломками скал, но Отряд упорно пробирался между ними, держась утеса, — к темной воде на всякий случай старались не подходить. Пройдя примерно полторы версты, путники увидели впереди деревья. Видимо, в прошлом тут росла целая роща остролистов — а может, это была придорожная аллея; во всяком случае, из воды торчало несколько полусгнивших пней и мертвых веток. Уцелело только два дерева: это были остролисты, огромные и все еще зеленые, — таких Фродо никогда не видел, да и представить бы себе не мог. Они росли у самой скалы, но мощные корни пили воду из озера. С вершины Скалы–Каскада деревья–великаны казались Фродо небольшими кустиками, скромно приютившимися у подножия нависающих над озером утесов; теперь исполинские остролисты высились у путников над головами, как две величественные башни, — темные, неподвижно застывшие, молчаливые стражи, встречающие у порога званых и незваных гостей.

– Ну вот, мы и у цели! — воскликнул Гэндальф. — Эльфийская дорога кончилась. Остролист был символом здешних мест, поэтому эльфы посадили у Ворот именно остролисты: всякому должно было быть ясно — дальше владения эльфов не простираются. Западные Ворота Мории служили торговым связям эльфов и морийских владык. Это был золотой век народов Средьземелья: они жили в таком мире и согласии, как никогда больше. Даже гномы и эльфы слыли друзьями.

– Гномов винить не в чем, — бросил Гимли.

– А эльфов, сколько я слышал, тем более, — поднял брови Леголас.

– А я слышал и так и этак, — вмешался Гэндальф. — Но здесь я не собираюсь говорить на эту тему. Лучше помогите мне, Леголас и Гимли, и не ссорьтесь хотя бы сейчас! Мне нужны вы оба, и эльф, и гном. Ворота закрыты, к тому же их надо еще отыскать, и чем скорей, тем лучше. Вот–вот наступит ночь! — Повернувшись к остальным, он добавил: — Пока я ищу вход, приготовьтесь к спуску в Копи! И боюсь, что нам придется проститься с нашим славным пони. Теплые вещи отложите в сторону — внутри они нам не понадобятся, а потом, надеюсь, и тем более. Мы в любом случае окажемся южнее, чем теперь. Все остальное распределите между собой. Главное для нас — еда и мехи с водой.

– Бросить беднягу Билла?! — сердито запротестовал Сэм. — Это как же, господин Гэндальф?! Я не согласен, и все тут! Он столько вытерпел!

– Мне его очень жаль, Сэм, — мягко отозвался волшебник. — Но когда дверь откроется, ты Билла в пещеру и силой не затащишь. Бескрайняя морийская темнота не для него. Тебе придется выбирать между Биллом и Фродо.

– Да Билл за господином Фродо в драконье логово пойдет, если я ему скажу, — убежденно возразил Сэм. — Это же просто убийство! Там волки!

– Он не погибнет, Сэм, я очень на это надеюсь, — сказал Гэндальф. Положив руку на голову пони, он тихонько проговорил: — Да будет с тобой охранное слово и да укажет оно тебе дорогу! Ты мудрое животное и в Ривенделле многому научился. Старайся выбирать, где побольше травы, и спеши к Элронду — или куда пожелаешь! А ты не горюй, Сэм. Еще неизвестно, кому придется солонее!

Сэм, надувшись, стоял рядом с пони и не отвечал. Билл, казалось, прекрасно понимал, о чем речь: он потерся о Сэма мордой и ткнулся губами ему в ухо. Сэм вдруг разрыдался и принялся возиться с веревками, отвязывая вьюки и швыряя их на землю. Прочие занялись вещами, складывая ненужное в одну кучу и рассовывая по мешкам остальное.

Разобравшись с вещами, люди и хоббиты обернулись посмотреть, как идут дела у Гэндальфа. На первый взгляд волшебник бездействовал. Он стоял меж двух деревьев, неотрывно глядя на гладкую скалу перед собой, словно пытался взглядом просверлить в ней дыру. Гимли простукивал стену обухом топорика. Леголас, будто прислушиваясь, приник ухом к стене и не шевелился.

– Эй! — нарушил молчание Мерри. — У нас все готово! Где же ваши Ворота? Что–то я их не вижу.

– Когда гномьи двери закрыты, их никто не может видеть, — наставительно сказал Гимли. — Если позабыт секрет, даже сами хозяева дверей не могут их подчас отыскать, а открыть — и тем более.

– Но секрет этих дверей знали не только гномы. — Гэндальф вдруг ожил и повернулся. — Если здесь еще не все изменилось, глаза, которые знают, куда смотреть, непременно увидят знак.

Он подошел к скале. Кусок стены, скрытый в тени деревьев, казался особенно гладким. Гэндальф провел по нему ладонями, беззвучно проговорил какие–то слова и отступил.

– Смотрите! — позвал он. — Видите что–нибудь?

На серый камень упал свет луны. Поначалу ничего не изменилось. Затем на стене, там, где ее коснулись ладони Гэндальфа, стал проступать рисунок — сначала в виде серебряных прожилок, тонких, как бледная паутина, мерцавших так слабо, что в сумерках их едва можно было различить, и то лишь там, куда падал лунный свет. Но рисунок становился все ясней и отчетливей, на камне проступали все новые линии, и наконец они обрели смысл.

Они молча стояли вокруг гробницы. Фродо подумал о старике Бильбо — Балин был его закадычным другом и даже один раз навестил хоббита в Заселье. Здесь, в пыльном каменном чертоге, затерянном в лабиринте горных переходов, все это сразу куда–то отступило, точно прошла тысяча лет и мир стал другим.

Постепенно все разбрелись по углам в поисках чего–нибудь, что пролило бы свет на судьбу Балина и его соратников. Под окном, напротив входа, нашлась еще дверь, поменьше. У обоих выходов громоздились черепа и кости, а среди них — сломанные мечи, топоры без топорищ, расколотые щиты и шлемы. Среди мечей попадалось много орочьих ятаганов с воронеными клинками.

В нишах, которых было множество, стояли массивные деревянные сундуки, окованные железом. Все они были опустошены и разбиты, но возле сбитой с петель крышки одного из них на полу лежала книга — вернее, груда листов, которые были когда–то книгой. Обгоревшие по краям листы были взлохмачены, во многих местах как бы проколоты кинжалом и залиты чем–то черным — не то кровью, не то чернилами. Прочесть эти остатки было трудно. Гэндальф бережно поднял книгу и перенес на плиту; листы с шорохом по ней рассыпались. Ничего не говоря, волшебник принялся их рассматривать; Фродо и Гимли, стоявшие рядом, видели, как бережно он перекладывает страницы, исписанные множеством почерков. Здесь встречались и морийские, и дейлские руны, а иногда — эльфийская скоропись.

Наконец Гэндальф поднял глаза.

– Судя по всему, это летопись деяний Балина и его соратников, — проговорил он. — Записи были начаты около тридцати лет назад, когда Балин прибыл в долину Димрилл. Страницы пронумерованы, и перед каждым номером указан год, считая от прибытия. На верхней значится «один–три», следовательно, недостает по меньшей мере двух листов. Послушайте, что здесь написано: «Мы отбросили орков от главных ворот и освободили Караул…» — я думаю, караульню. Конец слова прожжен. «Утром, при ярком…» солнце, надо полагать, «мы положили в долине множество врагов. Флои пронзила орочья стрела. Он успел убить огромного…» Дальше пятно, а затем: «…Флои под травянистым холмом, у Зеркалья». Строка или две неразборчиво, и дальше: «Нами отбит двадцать первый зал в северном крыле; мы намерены здесь поселиться. Здесь…» — не могу понять следующего слова. Чуть дальше идет «окно» и потом: «Балин воссел в Зале Мазарбул».

– В Летописном Зале, — перевел Гимли. — Это, наверное, здесь, где мы сейчас стоим.

– Дальше нечитаемо, и довольно долго, — продолжал Гэндальф. — Я могу разобрать только несколько слов: «золото», «топор Дьюрина» и еще что–то вроде «шлема». А потом: «Отныне над Морией властвует державный владыка Балин». Это, по–видимому, конец главы. Потом звездочки и уже другим почерком: «Мы нашли истинное серебро». Потом что–то вроде «отлично сработано», а потом… подождите… а, ну, это просто: «мифрил»! И наконец, последние две строки: «Оин отправился на розыски в верхние оружейни третьей бездны». Потом словно бы «пошел на запад», клякса, «к воротам Остролистии».

Гэндальф замолчал и перевернул несколько страниц.

– Дальше все в том же роде, — сказал он. — Писано в спешке и сильно повреждено. При этом освещении я много не разберу. Потом, похоже, не хватает нескольких листов, так как тут сразу идут страницы под номером пять, то есть год пятый, как я понимаю. Давайте посмотрим… Нет! Ничего не выйдет. Тут все изрезано и залито. Может, когда выйдем на солнце… Погодите! Вот новая рука: почерк смелый, крупный, часто встречаются эльфийские буквы.

– Это, должно быть, Ори, — определил Гимли, заглядывая через руку Гэндальфа. — У него хороший почерк. Вставлять эльфийские буквы — это его привычка.

– Боюсь, этим почерком ему довелось вписать сюда не самые радостные строки, — покачал головой волшебник. — Первое понятное слово «увы». Конца строки не восстановить — только последние четыре буквы: «…нуне». «Накануне», наверное. Дальше читаю: «Десятого ноября Балин, державный владыка Мории, погиб. Он в одиночку вышел в долину Димрилл, дабы спуститься к Зеркалью, но был убит спрятавшимся за камнем лучником. Мы подстрелили орка, но множество других… вверх по Серебряной». Дальше все расплывается, так что, боюсь, у меня ничего не выйдет… хотя вот, если не ошибаюсь: «Мы заложили ворота и сможем их удержать, если…» — а дальше, кажется, «страшный» и «претерпеть». Бедный Балин! Он правил Морией недолго — пять лет, и то неполных. Что же произошло? Но у нас нет времени ломать голову над этими загадками. Я прочитаю только последнюю страницу. — Он остановился и вздохнул. — Тяжко читать об этом, ибо всех их, боюсь, постиг жестокий конец. Но слушайте: «Нам отсюда не выйти. Нам отсюда не выйти. Они захватили мост и второй зал. Убиты Трар, Лони и Нали». Четыре строки долой. Дальше: «Ушли пять дней назад». Последние строчки: «Вода уже у самых ворот. Глубинный Страж[261] взял Оина. Нам не выйти. Это конец». И еще: «Снизу слышны барабаны, барабаны». Что бы это могло означать? Последние слова для быстроты черкнуты по–эльфийски: «Идут! Идут!» На этом записи кончаются. — Гэндальф замолк и погрузился в думу.

Ужас внезапно сжал сердца всем девятерым путникам. Они поняли, что произошло в тронном зале Балина.

– «Нам не выйти», — пробормотал Гимли. — Хорошо, вода чуть–чуть отступила и Страж нас не заметил. Спал, должно быть, в дальнем конце озера…

Гэндальф поднял голову и огляделся.

– Здесь они держали последнюю оборону, — молвил он. — Но к тому времени их уже оставалось мало. Вот, значит, чем кончилась попытка гномов вернуть Морию! Это была отважная, но, увы, безумная затея. Время для этого еще не настало… А теперь, боюсь, пора нам проститься с Балином, сыном Фундина. Пусть он покоится в мире. Это его древняя вотчина — его и его предков. Книгу Зала Мазарбул мы возьмем с собой и позже изучим повнимательнее. Пусть она хранится у тебя, Гимли. Отнесешь ее Даину, если когда–нибудь представится случай. Он захочет ее прочитать, хотя и опечалится. А теперь идем! Утро уже почти миновало.

– Но куда идти? — спросил Боромир.

– Вернемся обратно, — ответил Гэндальф. — Не будем сетовать, что потратили утро на чтение. Теперь я знаю, где мы. По словам Гимли, это — Зал Мазарбул, а большой зал — тот самый Двадцать Первый, о котором упоминается в записях. Мы в северном крыле. Значит, идти надо на восток, но держаться при этом правой, южной стороны. Нам придется спускаться: Двадцать Первый зал — на седьмом уровне, а Ворота — на первом. Возвращаемся!

Вдруг стены потряс громовой раскат. Бумм! — донеслось из глубин. Камни под ногами задрожали. Все в тревоге бросились к дверям. Думм, думм[262], — прокатилось внизу, словно какой–то гигант бил в стены Мории, как в исполинский барабан. В большом зале оглушительно протрубил рог, ему ответили другие. Послышались хриплые крики. По коридорам рассыпался топот множества бегущих ног.

– Идут! — закричал Леголас.

– Нам не выйти, — проговорил Гимли.

– Ловушка! — воскликнул Гэндальф. — И зачем я только медлил? Мы пойманы точно так же, как они! Но с ними не было меня. Мы еще посмотрим…

Думм, думм, — грохотал, сотрясая стены, барабан.

– Закрывайте двери! Приприте их чем–нибудь! — кричал Арагорн. — Котомок с плеч не снимать! Может, мы еще прорвемся!

– Нет! — остановил его Гэндальф. — Совсем закрывать нельзя! Наоборот — пусть восточная дверь останется распахнутой! Если удастся, будем отходить через нее!

Хрипло проревел рог; ему ответили пронзительные вопли. По коридору застучали ноги бегущих. Зазвенел металл. Отряд обнажил мечи. Гламдринг бледно светился, мерцало по краям Жало. Боромир налег плечом на западную дверь.

– Постой! Подожди закрывать! — Гэндальф оказался рядом с Боромиром и выпрямился во весь рост.

– Кто дерзнул нарушить покой Балина, державного Владыки Мории? — крикнул он громовым голосом.

В ответ словно лавина камней обрушилась в шахту: грянул хриплый хохот, но его тут же перекрыл густой бас, отдававший команды.

Думм, думм, думм! — рокотали глубины.

Гэндальф быстро шагнул к порогу и резко выбросил вперед руку с посохом. Зал и коридор озарила ослепительная вспышка. Волшебник на мгновение выглянул и тут же отпрянул; по коридору засвистели стрелы.

– Орки! Тьмы и тьмы орков! — бросил он. — Причем некоторые особо злобные и сильные: черные Урук–хаи из Мордора. Вспышка их отпугнула, но с ними есть кто–то еще. Надо полагать, пещерный тролль, и хорошо, если один! Мы не пробьемся. Об этом нечего и думать.

– Если они нападут и с другой стороны, мы не пробьемся вообще, — сказал Боромир.

– Пока все тихо, — откликнулся Арагорн, отбежавший к восточной двери — послушать. — Там лестница. Она ведет не в зал, за это я могу поручиться. Но бежать вслепую, с погоней за спиной, нет никакого смысла. Двери нам не запереть: ключа нет, замок сломан, да и отворяется она внутрь. Надо остановить их. Они еще вспомнят Зал Мазарбул! — И Арагорн, сдвинув брови, проверил лезвие Андарила.

Коридор сотрясли тяжелые шаги. Боромир поспешил захлопнуть дверь и заклинить ее осколками мечей и досками. Отряд отступил к противоположной стене, но уходить было еще рано. Снаружи грянул сокрушительный удар; дверь дрогнула и начала медленно приоткрываться. Клинья сдвинулись; в расширившуюся щель до плеча просунулась великанская рука, темная, с зеленоватой чешуей. Внизу показалась огромная, плоская беспалая ступня. За дверью наступила мертвая тишина.

Боромир бросился вперед и обрушил на страшную руку свой меч; но тот, зазвенев, отскочил и выпал из руки удивленного гондорца. На лезвии осталась легкая зазубрина.

Тут Фродо, сам себе поражаясь, ощутил прилив боевой ярости. «Да здравствует Заселье!» — завопил он и, кинувшись вперед, со всей силы ткнул Жалом в уродливую ступню. Чудовище взвыло; нога отдернулась так быстро, что хоббит упал вперед, еле успев выдернуть меч. С клинка потекли черные дымящиеся капли. Боромир снова всей тяжестью налег на дверь, и та захлопнулась.

– Один есть! Да здравствует Заселье! — воскликнул Арагорн. — Больно же кусаются эти хоббиты! Хороший у тебя клинок, Фродо, сын Дрого!

Но дверь уже шаталась под новыми ударами дубин и молотов. Что–то треснуло; каменная громада подалась, и зазор между ней и стеной сразу увеличился. В открывшуюся щель со свистом полетели стрелы; все они тыкались в северную стену и, не причиняя вреда, сыпались на пол. Снова протрубил рог; коридор заполнился топотом, и орки один за другим стали протискиваться в щель между стеной и дверью. Защитники Зала не успевали считать врагов. Атака была мощной, но даже орков ошеломил такой яростный отпор. Леголас уложил двоих, пронзив им горло стрелами; Гимли обрубил ноги наглецу, вспрыгнувшему на могилу Балина; много орков пало от мечей Боромира и Арагорна. Когда рухнул тринадцатый, нападавшие с визгом и воплями отступили, так и не ранив ни одного из защитников Зала, если не считать Сэма, которому орк чуть не снес голову, — но хоббит вовремя пригнулся и, отделавшись царапиной, ловко уложил своего противника достославным клинком, добытым из Курганов. В карих глазах Сэма полыхал такой огонь, что Тэд Сэндиман не на шутку оробел бы, окажись он в эту минуту поблизости.

– Пора! — позвал Гэндальф. — Не ждите, пока вернется тролль! Бежим!

Но не успели Пиппин и Мерри прыгнуть на первую ступеньку, как в зал ворвался огромный орк — видимо, предводитель племени: громадный, ростом почти с человека, с головы до ног в черной железной чешуе. Лицо у него было плоское, глаза — как угли, язык — ярко–красный; в руке он сжимал огромное копье. Ловко выбросив вперед крепкий кожаный щит, он отразил удар Боромирова меча, со страшной силой оттолкнул гондорца, нырнул под руку Арагорна и, молниеносно, как атакующая змея, ринувшись в гущу Отряда, со всей силы метнул копье прямо в Хранителя. Удар пришелся в правый бок. Фродо отбросило в сторону; наконечник копья пригвоздил его к стене. Сэм с воплем бросился к хозяину, повис на копье, и древко обломилось. Орк выхватил ятаган и кинулся к жертве, но тут ему на шлем обрушился Андарил. Брызнули белые искры, шлем раскололся. Орк упал с разрубленной головой. Остальные, взвыв, бежали от разъяренных Арагорна и Боромира.

Дум–м, дум–м, — загрохотали барабаны из бездны.

– Бежим! — кричал Гэндальф. — Сейчас или никогда! Вперед!

Арагорн подхватил Фродо, сползшего по стене, и одним прыжком оказался у двери, толкая перед собой Мерри и Пиппина. Остальные последовали за ним; только Гимли, несмотря на опасность, медлил — он стоял у могилы Балина, низко склонив голову. Леголасу пришлось схватить его за руку и оттащить силой. Боромир задержался у порога и в последний раз оглядел дверь. С обеих сторон на ней висели большие железные кольца, но замка для них не было.

– Я в порядке, — задыхаясь, проговорил Фродо. — Я пойду сам. Пусти меня.

Арагорн от удивления чуть не уронил его на пол.

– Я думал, ты уже мертв! — воскликнул он.

– Пока вроде нет, — проговорил Гэндальф, внимательно взглянув на Фродо. — Но идем! Удивляться некогда. Все вниз! Когда спуститесь — подождите, но недолго. Если я задержусь — не мешкайте! Помните: вниз и направо!

– Мы не можем тебя оставить, — заспорил Арагорн.

– Делай, что я говорю! — сердито крикнул волшебник. — Ваши мечи здесь бесполезны. Ну же!

На ступени не проникало ни единого лучика; бежать пришлось в совершенной темноте. На ощупь спустившись по темной лестнице, они остановились и глянули назад, но ничего, кроме слабого мерцания Гэндальфова посоха далеко вверху, видно не было. Видимо, волшебник все еще стоял на страже у прикрытой двери. Фродо тяжело дышал и опирался на Сэма, обнимавшего его обеими руками. И вдруг Фродо почудилось, что сверху, негромким эхом отразившись от наклонного свода, донесся голос Гэндальфа, но слов было не разобрать. Стены дрожали; внизу не переставая грохотали барабаны — думм, думм, думм.

Вдруг вспыхнула белая молния; прокатился глухой гром, и наверху что–то тяжело рухнуло. Барабаны загремели, словно обезумев, — думм–бумм, думм–бумм! — и вдруг стихли. Слетев по лестнице, Гэндальф упал к ногам друзей.

– Отлично! Дело сделано! — выдохнул он, с трудом поднимаясь на ноги. — Что мог, я совершил. Но я встретил достойного соперника и чуть не погиб. Что вы тут стоите? Скорей! На свет пока не рассчитывайте — я выбит из седла. Вперед! Ты где, Гимли? Пойдешь со мной! А вы не отставайте — слышите?

Спотыкаясь и гадая, что же могло произойти, остальные поспешили следом.

Думм, думм, — очнулись барабаны. Рокот стал глуше и словно отдалился, но следовал за Отрядом не отставая. Пока о погоне ничто не говорило. За спиной не слышалось ни топота, ни голосов. Гэндальф шел вперед не сворачивая, и коридор, похоже, вел как раз туда, куда требовалось. Время от времени приходилось спускаться на ярус ниже. В каждой лестнице было ступеней пятьдесят, а иногда и больше; лестницы эти были опаснее всего — в темноте не мудрено было пропустить ступеньку и шагнуть в пустоту. Гэндальф простукивал пол посохом, как слепой — тростью.

Через час, пройдя версты с полторы или чуть больше, преодолев не одну лестницу и все еще не слыша за собой погони, беглецы начали надеяться на спасение. После седьмой лестницы Гэндальф внезапно остановился.

– Жарковато становится! — сказал он. Ему явно не хватало дыхания — он говорил с трудом. — Скорее всего, мы на уровне Ворот. Скоро придется повернуть налево, к востоку — было бы только, куда повернуть! Однако надеюсь, что долго искать не придется. Я выдохся. На секунду нужно остановиться. Пусть нам на голову валятся все орки, сколько их есть на свете, — мне нет дела!

Гимли, взяв волшебника за руку, помог ему сесть на ступеньку.

– Что случилось у двери? — спросил он. — Явился тот, кто бьет в барабан?

– Не знаю. — Гэндальф тяжело вздохнул. — Я встретил нечто такое, чего доселе не встречал никогда. Все, что я мог сделать, — это наложить на дверь заклятие, чтобы она не могла открыться. Я знаю много таких заклятий, но все они, если работать на совесть, требуют времени, и все ненадежны: заклятую дверь не откроешь, это правда, но зато ее можно выломать. Я слышал, как галдят орки по ту сторону, и ждал, что они вот–вот разнесут дверь по камешку. О чем они гомонили, я не понял — я не знаю их отвратительного языка. Но одно слово я различил: гхаш. Это значит — «огонь». И вдруг в зале появился еще некто или нечто. Я почувствовал его через дверь. Орки притихли — похоже, сами перепугались. Оно взялось за железное кольцо — и тут заметило меня и мое заклятие. Что это было, я даже не догадываюсь, но такой угрозы, какая исходила от этого нового чудища, я не чувствовал еще никогда. Заклятие, которым оно мне ответило, было ужасно и чуть не сломило меня. Дверь даже перестала на мгновение мне повиноваться и приотворилась! Я вынужден был произнести Повеление. Напряжение превысило все пределы, и дверь рассыпалась в прах. За ней поднялось что–то черное, как туча, и закрыло свет. Меня отбросило на лестницу. Но вместе с дверью рухнула стена, а с ней, должно быть, и крыша Летописного Зала. Боюсь, Балин теперь погребен воистину глубоко. Но, возможно, с ним нашло могилу и еще нечто… Точно, правда, сказать не могу, но проход завален надежно. Никогда еще я так не уставал! Но мне уже лучше. А теперь — что с тобой, Фродо? Некогда было сказать, но я ничему еще в жизни так не радовался, как твоему голосу, когда ты заговорил! Я всерьез думал, что Арагорн несет хотя и очень храброго, но мертвого хоббита.

– Что со мной? — переспросил Фродо. — Я жив и, по–моему, цел. Бок у меня, конечно, болит, меня придавило крепко, но терпеть могу.

– Ну, знаете, — развел руками Арагорн. — Крепче вас, хоббитов, я никого не встречал. Из чего только вас делают? Знать бы раньше! Может, в брийской корчме я вел бы себя учтивее! Такого удара копьем хватило бы и дикому кабану. Тебя могло прошить насквозь!

– Не прошило, как видишь, — слабо улыбнулся Фродо. — Но между молотом и наковальней я побывал.

Он замолчал: дышать было больно.

– Ты весь пошел в Бильбо, — покачал головой Гэндальф. — Я ли ему не твердил, что он большой мастер прятать свои достоинства? Никогда, бывало, не знаешь, что у него за пазухой на этот раз!

Догадался Гэндальф о кольчуге или нет — Фродо так и не понял.

Беглецы двинулись дальше. Вскоре Гимли заговорил: он видел в темноте, и неплохо.

– Мне кажется, впереди что–то светится, — сказал он. — Но это не дневной свет, а с каким–то красноватым оттенком. Что это может быть?

– Гхаш! — пробормотал волшебник. — Уж не тот ли это огонь, про который толковали орки? Может, в нижних ярусах пожар? Все равно, пути назад нет.

Вскоре свет увидели все. На стенах заиграли багровые сполохи. Теперь можно было кое–что различить. Коридор круто понижался, кончаясь низкой аркой; свет, все разгоравшийся, шел именно оттуда. Навстречу дохнуло жаром.

У арки Гэндальф сделал остальным знак подождать, а сам шагнул вперед и остановился. На его лице заплясали красные отсветы. Он отступил.

– Что–то новенькое, — произнес он. — Видно, нам хотят устроить достойную встречу. Но я знаю, где мы, вот что важно! Это Первое Подземелье, ярусом ниже Ворот. Мы вступили во Второй Зал Старой Мории, а это значит, что Ворота уже близко: надо только повернуть налево и преодолеть последние полверсты. Через Мост, по лестнице, а там в Первый Зал — и мы спасены! Но идите сюда, взгляните сами.

Они выглянули из арочного проема. Перед ними лежал подземный зал, выше и гораздо длиннее того, где они ночевали. Они находились ближе к его левой, восточной оконечности, в то время как правая терялась в темноте. Через зал тянулись два ряда гигантских, как башни, колонн, изваянных в виде могучих деревьев; потолок покоился на каменных хитросплетениях капителей, изображавших кроны. В черных гладких стволах тускло отражалось красное зарево. Через пол, минуя подножия двух ближайших колонн, пролегла трещина; в ней бушевало красное пламя — языки огня бесновались у краев трещины и лизали подножия колонн. В накаленном воздухе плавал черный дым.

– Если бы мы пришли по главной дороге, мы оказались бы в западне, — с облегчением заметил Гэндальф. — Будем надеяться, что огонь отрежет нас от погони… Вперед! Времени мало.

Он не успел еще договорить, как неотступные барабаны громыхнули снова — думм, думм, думм. Справа, из сумрака, донеслись вопли и сигналы рожков. Думм, думм! Колонны и те, казалось, дрожали от грохота, и потревоженные языки пламени высоко взвивались над трещиной.

– Последний рывок! — ободрил Гэндальф. — Если снаружи солнце, мы, может, еще и спасемся. За мной!

Свернув налево, он побежал по гладкому полу зала. Расстояние, однако, оказалось больше, чем представлялось на первый взгляд. За спиной загремел усиленный эхом топот погони. Враги взревели: они увидели беглецов. Зазвенела сталь; над головой Фродо просвистела стрела.

Боромир расхохотался.

– Этого они не ждали! — крикнул он на бегу. — Через огонь им не пройти! Мы по разные стороны!

– Смотрите вперед! — предостерег Гэндальф. — Мы у Моста. Он узок и опасен.

Вдруг у ног Фродо разверзлась черная пропасть. Пол провалился в неведомую глубину. К выходу из зала можно было попасть только по узкому каменному мосту без всяких перил и без ограждений; мост пересекал бездну низкой дугой длиной саженей в семь. Этот мост в древности служил гномам защитой от врагов, на тот случай, если тем удастся занять Первый Зал и внешние выходы. По мосту можно было пройти, только вытянувшись в цепочку. Гэндальф остановился; остальные, подбежав, столпились возле него.

– Гимли, вперед! — приказал волшебник. — Пиппин и Мерри — за ним! И сразу — в дверь и на лестницу!

Беглецов засыпали стрелы. Одна попала Фродо в спину, но отскочила; другая застряла в шляпе у Гэндальфа, как черное перо. Фродо оглянулся. За огненной полосой суетились черные фигурки; похоже, орков там собралась не одна сотня. Они потрясали копьями и ятаганами, кроваво–красными в багровых отблесках пламени. Думм, думм! — рокотали барабаны все громче и громче. Думм! Думм!

Леголас обернулся и положил стрелу на тетиву, хотя враги были слишком далеко. Тем не менее он прицелился — и вдруг рука его дрогнула, стрела упала на камень, а с уст слетел крик ужаса и отчаяния. У огня показались два огромных тролля с каменными плитами в руках: они собирались перекинуть плиты через огонь наподобие мостов. Но не тролли устрашили Леголаса, и смотрел он не на них. Черные фигурки внезапно расступились, отпрянули и сбились в кучу, словно чем–то напуганные, а в образовавшемся проходе показалось Нечто. Нечто — другого названия этому существу подобрать было нельзя. К трещине приближалась гигантская тень, а внутри тени угадывалась темная фигура, похожая на человеческую, но гораздо больше. Власть и сила исходили от нее, и перед ней катилась волна ужаса.

Нечто приблизилось к огненной расселине, и пламя опало, словно пригашенное накрывшим его темным облаком. Чудовище одним рывком перенеслось на другую сторону, и огненные языки взвились, словно приветствуя его. В воздухе заклубился черный дым, и Нечто, объятое пламенем, шагнуло вперед, влача за собой горящий шлейф. В правой руке существа пламенел меч, словно выкованный из огня; в левой извивалась хвостатая плеть.

– А–а! — закричал Леголас. — Балрог! Балрог![263]

Глаза Гимли широко раскрылись.

– Погибель Дьюрина! — вскричал он. Топор выпал из его руки, и он закрыл лицо.

– Балрог, — пробормотал Гэндальф. — Вот оно что! — Он пошатнулся и тяжело оперся на посох. — Что за невезение! А я устал, как никогда в жизни!

Темная фигура, струящаяся огнем, стремительно приближалась. Орки с воплями повалили через каменный мост, наведенный троллями. Боромир поднес к губам рог, и под сводами раздался трубный, тысячекратно усиленный призыв. Это на миг внесло смятение в ряды орков. Приостановилась и огненная тень — но лишь на миг. Эхо замерло внезапно, как пламя, задутое черным ветром, и враги снова перешли в наступление.

– Бегите! Быстрее! — крикнул Гэндальф, собирая оставшиеся силы. — Бегите! Этот противник вам не по силам. Я прикрою вас. Бегите!

Арагорн и Боромир не подчинились приказу и встали плечом к плечу на краю пропасти, за спиной волшебника. Остальные остановились у выхода из зала и обернулись — бросить Гэндальфа один на один с врагом не решался никто.

Балрог достиг моста. Гэндальф стоял уже на середине каменной дуги, опираясь левой рукой на посох; в правой холодным белым огнем сверкал Гламдринг. Балрог снова приостановился, словно разглядывая противника. Внезапно тень за спиной чудища взметнулась двумя исполинскими крыльями. Темная фигура занесла плеть, хвосты свистнули и щелкнули. Из ноздрей Балрога вырвалось пламя.

Гэндальф не двинулся.

– Ты не пройдешь, — сказал он.

Орки замерли; наступила мертвая тишина, и голос Гэндальфа зазвучал отчетливее:

– Я — слуга Тайного Огня, и оружие мое — пламя Анора[264]. Ты не пройдешь. Темное пламя Удуна[265] не поможет тебе. Назад, во Мрак! Ты не пройдешь.

Балрог не ответил. Огонь в нем, казалось, почти угас, зато тьма вокруг него разрослась и сгустилась. Фигура медленно ступила на мост — и вдруг во мгновение ока выросла до чудовищных размеров. Темные крылья распростерлись от стены до стены и нависли над Гэндальфом, но скрыть его не смогли. Маленькая, одинокая фигурка волшебника словно светилась во тьме, и тьма не могла объять его — седой, сгорбленный, он стоял крепко, как столетнее дерево под напором шквала.

Над тенью взвился пылающий багровый меч.

Гламдринг засиял в ответ ослепительной белизной.

Клинки со звоном скрестились, вспыхнуло белое пламя. Балрог отшатнулся, меч его разлетелся на оплавленные осколки. Волшебник закачался, отступил на шаг, но удержал равновесие и снова твердо встал на мосту, преграждая путь врагу.

– Ты не пройдешь! — повторил он.

Одним прыжком Балрог взлетел на мост; плеть взметнулась и свистнула.

– Мы не можем оставить его одного! — крикнул внезапно Арагорн и бросился на мост. — Элендил! — разнесся по залу боевой клич. — Я здесь, Гэндальф!

– Гондор! — отозвался Боромир и кинулся вперед.

В этот момент Гэндальф поднял посох и, что–то громко крикнув, ударил им по мосту. Посох преломился и выпал из его руки. Все на мгновение ослепли: на мосту словно вспыхнуло белое солнце. Камень затрещал. Прямо под ногами у Балрога зазмеилась трещина; плита, на которой тот стоял, раскололась, остаток моста, дрожа и раскачиваясь, повис над бездной, как язык разинувшей пасть змеи.

Балрог с душераздирающим воплем рухнул с моста и пропал из виду; исполинская тень исчезла в бездне. Но, падая, он успел взмахнуть плетью, и хвосты обвились вокруг коленей Гэндальфа. Тот упал, схватился за камень, тщетно попытался удержаться — и соскользнул в бездну вслед за Балрогом.

– Бегите, олухи! — успел он крикнуть — и исчез.

Огненное зарево погасло, все погрузилось в непроницаемый мрак. Все стояли не двигаясь и не могли оторвать взгляда от бездны, намертво скованные страхом. Едва успели Арагорн с Боромиром отпрыгнуть на твердый камень, как остаток моста с треском рухнул в пропасть.

– Вперед! — крикнул Арагорн, выводя остальных из оцепенения. — Мы должны выполнить его последний приказ. За мной!

Ничего не видя перед собой, они со всех ног кинулись бежать к выходу из зала, откуда шла вверх большая лестница. Арагорн бежал впереди, Боромир — последним. Лестница заканчивалась широкой, гулкой галереей, и шаги бегущих отдавались вдоль стен протяжным эхом. Фродо слышал, как всхлипывает спотыкающийся рядом Сэм, — и вдруг понял, что сам глотает слезы.

Думм, думм, думм, — рокотали позади барабаны. Теперь удары звучали как погребальный колокол — скорбно и замедленно: думм, думм…

Впереди разгорался свет; в потолке прорезались огромные отверстия световодов. Беглецы прибавили ходу и вскоре оказались в просторном чертоге, куда через высокие окна проникал яркий дневной свет. За массивной разбитой дверью в дальней стене, слепя глаза, внезапно засияла солнечная арка Главных Ворот.

За громадными косяками прятался небольшой отряд орков; сами Ворота были сбиты с петель и опрокинуты. Арагорн одним ударом разрубил вставшего на его пути вожака. Остальные стражники в ужасе перед гневом Следопыта разбежались в разные стороны. Отряд миновал устрашенных врагов, не обращая на них никакого внимания: впереди были Ворота! Наконец беглецы вырвались на волю и что было духу помчались вниз по высоким, обветренным, выщербленным от старости ступеням все дальше и дальше от порога Мории.

Так вопреки всему они снова оказались под небом Средьземелья и ощутили на лицах ветер.

Остановились они только на расстоянии выстрела из лука от Морийских скал. Внизу расстилалась долина Димрилл; луга ее тонули в тени Туманных Гор, но на востоке земля ясно золотилась — шел всего лишь первый час после полудня. В голубом небе плыли высокие белые облака.

За спиной, в полумраке, чернел зев Мории. Земля все еще вздрагивала от размеренных ударов. Думм! Думм! В воздухе курился черный дымок. Но долина была пуста. Думм. Лишь теперь беглецы безраздельно отдались своему горю: одни, рыдая, бросились на землю, другие плакали стоя, беззвучно, и никто не считал времени. Думм, думм. Барабанный рокот уходил в глубины. Думм. Наступила тишина.

– Здесь оставаться нельзя, — сказал Арагорн, обернувшись и подняв меч. — Прощай, Гэндальф! — крикнул он. — Я предупреждал тебя: берегись Мории! Увы! Мои слова оказались пророческими. На что нам теперь надеяться? — Он повернулся к Отряду: — Что ж! Оставим надежду за спиной — и в путь! За нас еще отомстят. Затяните пояса! Вытрите слезы! Впереди долгая дорога и тяжкий труд!

Долина, зажатая меж двух горных отрогов, лежала в глубокой тени. В вышине сверкали три белоснежных пика: Кэлебдил, Фануидол и Карадрас — Горы Мории. Из ущелья в долину по бесчисленным уступам каскадом белых нитей низвергался водопад; у подножия клубилось облако брызг.

– Ступени Димрилла, — показал туда Арагорн. — Они вырублены в скале у водопада. Окажись судьба чуточку милостивее, мы спустились бы по ним, и все было бы иначе.

– Судьба — или Карадрас, — вздохнул Гимли. — Он еще и улыбается! Посмотрите–ка!

Гном погрозил кулаком самому дальнему из заснеженных великанов и отвернулся.

На востоке отрог обрывался; за ним, в дымке, угадывались далекие равнины. Сама же горная цепь тянулась на юг сколько хватало взгляда. В полутора верстах ниже по склону лежало озеро — длинное, овальное, похожее на огромный наконечник копья, с размаху вонзенного в темную глубь северного ущелья. Тень покрывала не все озеро, и дальний его берег лежал среди залитых солнцем лугов, но вода не отражала солнца: она оставалась темно–синей, как чистое вечернее небо, когда смотришь на него из комнаты, где зажжена лампа. Ни рябь, ни волна не нарушали безупречной глади. К четкому, словно вычерченному пером овалу озера террасами спускались луга.

– Вот оно, Зеркалье, глубокий Келед–зарам! — печально молвил Гимли. — Помните, что он говорил? «Желаю тебе его увидеть, но мы должны будем спешить…» Много лиг отшагают мои ноги, прежде чем я снова смогу радоваться! И вот я здесь — и должен спешить. Но ему уже не придется больше никуда торопиться.

Отряд решил идти по дороге, которая начиналась прямо у Ворот. Она была неровной, ухабистой и вскоре превратилась в извилистый проселок, едва приметный в зарослях вереска и дрока, проросшего сквозь трещины в камнях. И все же многое говорило о былой славе прекрасного мощеного тракта, который вел когда–то из равнинных владений гномов к воротам Мории. То и дело у дороги вырастали разрушенные изваяния или зеленые курганы, поросшие тонкими березами и скорбно вздыхающими елями. Вскоре тракт свернул влево; снизу на путников глянула темная синева Зеркалья, а на берегу его, чуть поодаль от дороги, показалась одинокая колонна с отбитой верхушкой.

– Столп Дьюрина! — вскричал Гимли. — Неужели я пройду мимо и не гляну на это диво?

– Только не задерживайся! — разрешил Арагорн, оглядываясь на Ворота. — Солнце садится рано. Орки будут тянуть с погоней до глубоких сумерек. К этому времени мы должны быть уже далеко отсюда. А ночь будет темной. От луны остался узенький серпик, да и тот скоро скроется.

– Идем со мной, Фродо! — крикнул на бегу гном. — Не хочу, чтобы ты ушел из долины Димрилл, не посмотрев на Келед–зарам! — И он поспешил вниз по зеленому склону.

Фродо, прихрамывая, последовал за ним; он устал, бок у него ломило, но темно–синяя неподвижная вода словно притягивала его к себе, и устоять он не смог. Сэм увязался следом.

У колонны Гимли остановился и запрокинул голову. Камень выветрился и пошел трещинами; руны, испещрявшие Столп, стерлись. Даже Гимли не мог разобрать древних надписей.

– Эта колонна установлена в том месте, откуда Дьюрин впервые заглянул в Зеркалье, — сказал он. — Заглянем и мы, пока не ушли отсюда!

Они наклонились над темной водой, но отражений своих не увидели: синь оставалась пустой и бездонно–ясной. Постепенно в прозрачной лазури проступили очертания гор; перьями белого пламени взметнулись снежные вершины. На глади озера отразилось опрокинутое небо, и в нем, словно упавшие в глубину драгоценные камни, сверкнули звезды, хотя с небосвода лился солнечный свет. Но отражений гнома и хоббитов, склонившихся над водой, так и не появилось.

– О дивный и многочудный Келед–зарам! — прошептал Гимли. — Воды его хранят Корону Дьюрина и будут хранить ее, пока он не очнется от векового сна. Прощай, о дивный и многочудный!

Он поклонился озеру и поспешил по зеленому ступенчатому лугу обратно к товарищам.

– Ну, и что ты там увидел? — спросил Пиппин у Сэма. Но тот был погружен в свои мысли и не ответил.

Дорога свернула направо — к выходу из долины. Миновав озеро, путники повстречали у обочины глубокий родник, полный хрустально–чистой воды; через каменный край родникового озерца перекатывался ручеек и, журча и сверкая, бежал вниз по крутому каменистому ложу.

– Здесь начинается река Серебряная, — сказал Гимли. — Не пейте отсюда! Эта вода — все равно что лед.

– В горах бьет много ключей, так что скоро Серебряная превратится в быстрый поток, — добавил Арагорн. — Нам долго будет с ней по пути, ибо я пойду, как завещал нам Гэндальф, а это значит, что, если повезет, мы доберемся до лесов, где Серебряная впадает в Великую Реку. Видите? — И он показал вперед.

Все посмотрели вслед за его рукой и набирающим силу потоком, но долина тонула в золотой дымке.

– Значит, мы попадем в леса Лотлориэна! — просветлел лицом Леголас. — Нет и не было у эльфов на этой земле пристанища прекраснее, чем Лотлориэн! Даже деревья там растут особые — не те, что в обычных лесах! Осенью листва на них становится золотой, но не опадает, пока не раскроются по весне новые почки. Тогда ветви покрываются желтым цветом, и ты ступаешь по золоту, и глядишь на золотую кровлю над головой, и касаешься колонн из серебра — ибо у этих деревьев кора гладкая и серая. Так поется в чернолесских песнях. Эльфы Черной Пущи не забыли Лотлориэна. Если бы только сейчас была весна и я мог ступить под лиственную кровлю Золотого Леса! Как я был бы счастлив!

– Я был бы счастлив там и теперь, зимой, — отозвался Арагорн негромко. — Но Лотлориэн еще далеко. Нам надо спешить.

Поначалу Фродо и Сэму удавалось поспевать за остальными, но Арагорн не щадил никого, и хоббиты стали понемногу сдавать. С раннего утра у них и маковой росинки во рту не было. Рана Сэма горела как огонь, голова кружилась. Несмотря на солнце, после теплой Морийской тьмы снаружи казалось знобко, и Сэм понемногу начал стучать зубами. О Фродо и говорить нечего: каждый шаг давался ему все с бóльшим трудом, хоббит хватал ртом воздух и понемногу отставал.

Наконец Леголас оглянулся и, увидев, что хоббиты плетутся далеко позади, сказал об этом Арагорну. Все остановились; Арагорн бегом вернулся к Фродо и Сэму и позвал Боромира.

– Прости, Фродо! — воскликнул он. — Столько событий, спешка — я совсем забыл, что ты ранен! И ты, Сэм! Что же вы молчали? Надо было помочь вам сразу, даже если бы за нами гнались все орки Мории! Скоро вам станет полегче. Неподалеку есть место, где мы сможем немного отдохнуть. Там я вами займусь — посмотрим, что можно сделать. Боромир! Нам придется их понести.

Вскоре путь пересек другой ручеек, бегущий с гор; его говорливые воды вливались в стремительно несущуюся Серебряную и вместе с ней, шумя и пенясь на зеленоватых камнях, низвергались в лощину, затененную низкими, искривленными елями. Крутые склоны лощины густо поросли папоротником–листовиком и черникой. Внизу, у воды, нашлось ровное местечко — здесь река, звонко журча, разливалась по блестящим камушкам широкой отмели. Решено было сделать привал. Минуло уже три часа пополудни, солнце начинало клониться к западу, а они отошли от Ворот всего на несколько верст.

Пока Гимли и младшие хоббиты разжигали костер из еловых веток, Арагорн осмотрел Фродо и Сэма. Рана Сэма была неглубокой, но выглядела угрожающе. Арагорн исследовал ее, сдвинув брови, но вскоре озабоченность с его лица сошла.

– Тебе повезло, Сэм! — сказал он. — Это не рана! Многие за первого убитого орка заплатили куда дороже. В ссадине нет яда, а орочьи клинки часто бывают отравлены. Я ее перевяжу, и она прекрасно заживет. Возьми у Гимли воды, когда согреется, и промой как следует.

Он развязал мешок и достал оттуда несколько сухих листьев.

– Они уже не так чудодейственны, как раньше, — сказал он. — Но все–таки это ателас — та самая трава, что я собрал у Пасмурника. Раскроши один листик, положи в воду и смочи этой водой рану, а потом приходи на перевязку. Ну, а теперь ты, Фродо!

– Да я что, я в порядке, — поспешно ответил тот, не очень–то желая раздеваться. — Мне бы поесть и отдохнуть, а больше ничего и не надо.

– Нет, голубчик, — строго сказал Арагорн. — Надо посмотреть, каково это — попасть между молотом и наковальней. Как ты остался жив — до сих пор не понимаю!

Он осторожно, стараясь не причинить боли, снял с Фродо старую куртку и поношенную рубашку — да так и ахнул, но тут же рассмеялся. Серебряная кольчуга заблестела, как морская рябь на солнце, заставив Арагорна сощуриться. Он осторожно снял с Фродо драгоценную вещь и высоко поднял ее; камни засияли, как звезды, а потревоженные кольца зазвенели, будто дождик над озером.

– Смотрите–ка, друзья! — позвал он. — Как вам нравится эта хоббичья шкурка? По–моему, такая и эльфийскому принцу сгодится![267] Да если б охотники до мифрила об этом прознали, они все Заселье перевернули бы вверх дном!

– Такой шкурки ни одному охотнику не прострелить, — возразил Гимли, обретая дар речи. — Это же мифриловая кольчуга! Мифриловая! Я никогда такой не видел — да что не видел, и слыхать–то не слыхивал! Эта та самая, о которой говорил Гэндальф? Должен сказать, он оценил ее слишком низко. И как удачно, что она была на Фродо!

– А я–то все думал: интересно, о чем они с Бильбо секретничают? — припомнил Мерри. — Старик просто молодчина! Кажется, теперь я люблю его еще больше! Надеюсь, мы ему расскажем, как кстати пришелся его подарок!

Правый бок и вся грудь у Фродо заплыли сплошным синяком. Рубаха из мягкой кожи, надетая под кольчугу, лопнула, и мифриловые кольца впились в кожу. Другой бок тоже был порядком изукрашен — хоббит сильно ударился, когда отлетел к стене. Пока остальные возились с едой, Арагорн промыл кожу Фродо настоем ателас. Лощина наполнилась острым запахом целебной травы. Вдохнув ароматного пара над котелком, все сразу почувствовали прилив сил и бодрости. Фродо ощутил, что боль уходит, и вздохнул полной грудью, — правда, к синякам он еще долго не мог прикоснуться. Арагорн обмотал ему грудь мягкой тканью.

– Кольчуга на диво легкая, — сказал он. — Ты должен носить ее и впредь. Я рад, что у тебя она есть. Не снимай ее, даже когда спишь, пока судьба не приведет тебя в такое место, где можно ничего не бояться. Но в Походе тебе не часто будет выпадать такая удача.

Когда все поели, Отряд собрался идти дальше. Костер загасили и забросали травой, чтобы скрыть следы стоянки; потом, взобравшись по склону, вернулись на дорогу, но вскоре солнце село за горные вершины, и путников накрыла тень, сошедшая со склонов. Подножия гор окутал сумрак; в низинах забелел туман, хотя дальние леса и равнины впереди еще озарял неяркий вечерний свет. Сэм и Фродо пришли в себя, ожили и могли теперь идти, как все, — быстрым шагом. Арагорн вел Отряд еще целых три часа, с одним коротким привалом.

Стемнело, наступила черная ночь. Небо было усеяно звездами, но тонкого серпика луны ждать было еще рано — луна вставала только после полуночи. На этот раз позади шли Гимли и Фродо; они ступали молча, беззвучно, прислушиваясь к каждому шороху за спиной. Наконец Гимли нарушил молчание.

– Ни звука, только ветер, — сказал он уверенно. — Если рядом прячется хоть один гоблин, то у меня не уши, а деревянные колобашки. Будем надеяться, что они выгнали нас из Мории и на том успокоились. Может, им только этого и надо было, а мы сами — то есть мы и Кольцо — их вовсе не интересуем? Правда, если убить вожака, то орки по многу лиг гонятся за обидчиком, чтобы отомстить.

Фродо не ответил. Он взглянул на Жало: клинок не светился. И все же его слух улавливал какие–то подозрительные звуки — или ему только казалось? Когда сумерки вокруг загустели и дорога позади стала неразличимой, за спиной послышался отзвук торопливых шагов. Чудился он ему и теперь. Фродо резко обернулся. В темноте мелькнули две светящиеся точки. Но в следующую секунду хоббит уже не был уверен, что видел их, — дорога была пуста.

– Что случилось? — обеспокоился гном.

– Не знаю, — пробормотал Фродо. — Мне послышались шаги, а потом я увидел у обочины огоньки, очень похожие на глаза… Правда, я не уверен. В Мории мне тоже все время казалось, что сзади кто–то крадется.

Гимли остановился и нагнулся к земле.

– Ничего не слышу, — пожал он плечами. — Только трава да камни перешептываются между собой — но это их обычное занятие по ночам. Идем быстрее, догоним наших! Смотри — их уже не видно.

Из долины пахнуло холодом. Подул ночной ветер. Впереди замаячила огромная серая тень; послышался нескончаемый шелест листвы — так шумят тополя.

– Лотлориэн! — вскричал Леголас. — Лотлориэн! Мы дошли до окраин Золотого Леса! Какая жалость, что теперь зима!

Над дорогой, словно арка, сомкнулись высокие деревья; ручей нырял под навес распростертых сучьев и пропадал во мгле. В бледном звездном свете стволы казались серыми, а мелко трепещущие листья отливали темным золотом.

– Лотлориэн! — вздохнул Арагорн. — Ветер в кронах! Радость и утешение сердца! Мы всего в пяти лигах от Ворот Мории. Это мало, но дальше нам сегодня не уйти. Будем надеяться, что эльфийский лес и эльфы защитят нас от погони.

– Времена сейчас темные. Может быть, эльфы давно ушли отсюда, — усомнился Гимли.

– Мы давно не бывали в Лориэне, земле наших предков, но, говорят, Лориэн еще не опустел, — возразил Леголас. — Эту землю хранит тайная сила, которая не допускает в Лес никакого зла. Но обитатели Лориэна никому не показываются. Может статься, они ушли в глубь лесов, и у северных границ мы их не встретим.

– Они действительно живут в глуби лесов, — кивнул Арагорн, и по лицу его прошла тень воспоминания. — Сегодня нам придется рассчитывать только на себя. Пройдем чуть подальше, а там свернем и поищем, где заночевать.

Он шагнул вперед, но Боромир медлил. Он явно пребывал в нерешительности.

– Разве это единственная дорога? — спросил он.

– А какую бы предпочел ты? — обернулся к нему Арагорн.

– Прямую, всем понятную, даже если она утыкана мечами! — вырвалось у Боромира. — По чужим и странным тропам ведут нас наши вожатаи, и мы терпим неудачу за неудачей! Разве я не протестовал, когда Гэндальф повел нас в Морию? И разве мы не были наказаны? Теперь ты говоришь, что надо идти в Золотой Лес. Мы, гондорцы, много слышали об этом гибельном крае[268], откуда почти никто не возвращается, а если возвращается, то неузнаваемым.

– Неузнаваемым? Это верно: в Лориэне люди меняются и никто не возвращается прежним, — сказал Арагорн, потемнев лицом. — Поистине не осталось в Гондоре прежней мудрости, если в былом Городе Мудрецов говорят о Лотлориэне такие слова! Верь, чему хочешь, но другой дороги для нас нет, разве что вернуться к Воротам Мории или попытать счастья в диких горах, — а можно в одиночку переплыть Великую Реку и посмотреть, что получится.

– Тогда веди! — смирился Боромир. — И все же этот Лес грозит гибелью.

– Это правда, — согласился Арагорн. — Он прекрасен и гибелен, но погибель в нем грозит только тому, кто задумал злое дело. Тем же, кто не таит за пазухой камня, бояться нечего. За мной!

Путники углубились в Лес, но уже через версту путь внезапно преградила быстрая река, бегущая с лесистых холмов, которые уступами поднимались к оставшемуся слева горному кряжу. Слышно было, как во мгле шумит водопад. Темный поток стремительно несся меж высоких берегов и, бурля водоворотами, соединялся среди свисающих в него корней с водами Серебряной.

– Вот и Нимродэль![269] — возликовал Леголас. — Лесные эльфы сложили о ней немало песен, и мы, северяне, их не забыли. Радуга над водопадами, золотые цветы, которые плывут по течению вместе с пеной… Но сейчас темно, и мост через Нимродэль разрушен… Пойду омочу ноги: говорят, Нимродэль исцеляет от усталости.

Он спустился по крутому берегу и ступил в воду.

– Сюда! — позвал он. — Тут неглубоко. Давайте перейдем на ту сторону! На том берегу самое место для ночлега. Шум воды поможет нам уснуть и забыть о нашем горе.

Друг за другом они спустились к реке и вслед за Леголасом перешли ее вброд. Ступив в воду, Фродо ненадолго остановился и дал воде свободно омыть усталые ноги. Вода Нимродэли холодила, но прикосновение ее было удивительно чистым и приятным, и, когда волны дошли до колен, Фродо почувствовал, что вся дорожная грязь и усталость смыты бесследно и больше не вернутся.

Когда Отряд собрался на другом берегу, Арагорн дал своим спутникам разрешение отдохнуть и поесть. Все устроились поудобнее, и Леголас рассказал множество сбереженных эльфами Чернолесья легенд о Лотлориэне и о том, как ярок был солнечный и лунный блеск на полянах у Великой Реки, пока мир не стал серым и бесцветным, как теперь.

Наконец наступило молчание; только нежный плеск и музыка водопада доносились из полутьмы. Фродо прислушался — и ему померещилось, будто в журчанье воды вплетается голос, поющий песню.

– Слышите? Это поет Нимродэль, — отвечая его мыслям, проговорил Леголас. — Хотите послушать песню о ней? Нимродэль — имя эльфийской девы. Она звалась так же, как и река, на берегах которой она когда–то жила. На нашем, лесном наречии эта песня звучит очень красиво, но в Ривенделле ее сейчас многие поют на Западном Языке. Вот послушайте. — И тихо, так, что шелест листьев по временам почти заглушал его, Леголас начал:

Солнце уходило за горный кряж; в лесах сгущались тени. Отряд продолжал путь. Вокруг плотной стеной сомкнулись сумерки: там, в чаще леса, день уже кончился. Из–за стволов на тропу выступила ночь, и эльфы зажгли свои серебряные светильники.

Вдруг впереди открылась новая поляна, и над головой раскинулось бледное вечернее небо, проколотое ранними звездами. Широкая полоса травы, на которой не росло ни единого деревца, полумесяцем охватывала глубокий ров, погруженный в мягкую вечернюю тень; но край рва еще зеленел, словно отсвечивая памятью о только что скрывшемся солнце. На дальней стороне поднималась огромная зеленая стена, окружавшая высокий зеленый холм, а на холме высились маллорны — таких великанов путешественники еще не видели даже здесь, в Лориэне. В сумерках они высились над зеленой стеной, как живые башни. На ярусах ветвей, среди непрестанно трепещущих листьев, мерцали бесчисленные огоньки — зеленые, золотые, серебряные. Халдир повернулся к Отряду.

– Добро пожаловать в Карас Галадон![277] — провозгласил он. — Перед вами — город Галадримов! Здесь живут Владыка Кэлеборн и Галадриэль[278], Владычица Лориэна. Но с этой стороны входа нет. Придется обогнуть стену, а это путь неблизкий, поскольку город велик.

По ближнему краю рва шла дорога, мощенная белым камнем. Огибая стену, путники замечали, что зеленое облако крон слева от них уходит все выше в небо, — пока глазам наконец не открылся весь холм целиком, усыпанный звездами огней. Впереди показался белый мост, перекинутый к большим воротам, выходящим на юго–запад. Концы стены далеко заходили друг за друга; внешний виток спирали кончался воротами. На створках, высоких и мощных, сияло множество светильников.

Халдир несколько раз стукнул в ворота и произнес какое–то слово; ворота бесшумно отворились, и путники вошли. Фродо поискал глазами привратников, но никого не увидел. По коридору между внешней и внутренней стеной спирали шла тропа; пройдя по ней, пришлецы вступили в древесный город. Улицы этого города казались пустынными, не было слышно и шагов — но воздух звенел от доносившихся сверху голосов, а со склонов холма лилась песня, звеня, как ласковый дождь в густой листве.

Много тропинок и много лестниц пришлось им оставить позади, прежде чем они добрались до верхних ярусов холма и оказались посреди широкой лужайки, у мягко шумящего фонтана, подсвеченного серебряными светильниками. Светильники висели на ветвях деревьев, окружавших серебряный бассейн с бьющей вверх белоснежной струей. На дальнем конце лужайки стояло дерево — великан из великанов, самый огромный маллорн среди всех маллорнов Карас Галадона. Гладкий, словно обтянутый серым шелком ствол воздвигся над головами пришельцев, как замок. Чтобы увидеть нижние ветви, приходилось запрокидывать голову. Крепкие, могучие сучья высоко распростерлись над поляной; вверху клубились темные грозовые облака листьев. К стволу была приставлена широкая белая лестница, а рядом на траве сидели три эльфа. Завидев пришельцев, эльфы вскочили; Фродо заметил, что все трое отличаются высоким ростом и облачены в серые кольчуги. С плеч стражников ниспадали белые плащи.

– Здесь живут Кэлеборн и Галадриэль, — благоговейно произнес Халдир. — Они желают, чтобы вы взошли наверх для беседы с ними.

Один из стражников протрубил в маленький рог; на чистый звонкий призыв сверху ответило еще три рога.

– Я поднимусь первым, — сказал Халдир. — За мной пусть идет Фродо, а следом Леголас. Остальные — как им угодно. С непривычки путь может показаться долгим, но по дороге можно отдохнуть.

Много флетов насчитал по пути Фродо: одни возникали справа, другие слева, третьи лепились к стволу так, что лестница проходила насквозь. Медленное, долгое восхождение закончилось на головокружительной высоте, у обширного талана, напоминавшего палубу корабля. На талане был выстроен дом — такой и на земле, у людей, почитался бы дворцом. Вслед за Халдиром хоббит переступил порог и оказался в овальном чертоге; ствол маллорна, сузившийся к вершине, пронизывал зал посередине, словно мощная колонна.

Чертог был залит мягким светом; стены отливали зеленью и серебром, потолок — золотом. Множество эльфов собралось в высоком зале Лориэна, ожидая прибывших. У ствола на двух тронах, под пологом живых ветвей, восседали Кэлеборн и Галадриэль. Приветствуя гостей, они встали, как заведено было у всех эльфов, даже у могущественнейших властителей и королей; оба были очень высокого роста, причем Галадриэль не уступала Кэлеборну. Облачены они были в белое. Прекрасными и суровыми показались гостям Владыки Лориэна. Волосы Галадриэли струились по плечам, как темное золото, волосы Кэлеборна сияли, как серебро. Оба, и Владыка, и Владычица, казались бы юными, если бы не их очи, сверкавшие, как звездные лучи, глубокие, как бездонный родник, хранившие память бесчисленных лет, оставленных позади.

Халдир вывел Фродо вперед, и Владыка Кэлеборн приветствовал его по–эльфийски. Галадриэль не произнесла ни слова, но взгляд ее остановился на Фродо и долго не отпускал его.

– Сядь рядом со мной, Фродо из Заселья! — пригласил Кэлеборн. — Беседа начнется, когда подойдут остальные.

Кэлеборн учтиво приветствовал входящих, каждого называя по имени:

– Привет тебе, Арагорн, сын Араторна! Тридцать и восемь лет минуло за пределами нашей страны с тех пор, как мы приветствовали тебя здесь впервые. Вижу, что годы эти легли тяжким бременем на твои плечи. Но конец близок, каким бы он ни был. Отложи заботы и отдохни!

Дай тебя обнять, о сын Трандуила! Наши северные братья — редкие гости в Лориэнских лесах!

Здравствуй, Гимли, сын Глоина! Много воды утекло с тех пор, как дети Дьюрина в последний раз приняты были в Карас Галадоне. Но сегодня закон, столь долго тяготевший над нами, нарушен. Да будет это знаком, что мир помрачился не навечно, что лучшие дни не за горами и что дружба наша возобновится!

Гимли поклонился в пояс.

Когда гости сели, Кэлеборн еще раз оглядел их всех по очереди.

– Вас восемь, — поднял он брови. — В посланиях, которые мы получили, говорилось, что в поход выступило девятеро. Но может, Совет изменил свое решение и нам не успели сообщить об этом? Дом Элронда далеко, меж нами сгущается тьма, а в этом году тени стали еще длиннее.

– Нет, Совет не менял своего решения, — проговорила Владычица. Голос ее был ясным и мелодичным, хотя и необычно низким. — Девятым вышел Гэндальф Серый, но наших границ он не пересек. Скажите же нам, где он, ибо я желала говорить с ним. Доколе он не пересечет пределов моей страны, мне не дано видеть, что с ним сталось: его окружает серый туман, и пути его, как и пути его мыслей, от меня скрыты.

– Увы! Гэндальф Серый рухнул в бездну, и его взяла Тень, — опустив голову, сказал Арагорн. — Он остался в Мории: судьба не позволила ему выйти наружу.

Изо всех углов зала послышались горестные и недоуменные восклицания.

– Злые вести! — молвил Кэлеборн, и лицо его затуманилось печалью. — Таких горестных известий мы не получали еще ни разу за все долгие годы, хотя и они полны были скорбей и разочарований.

Он повернулся к Халдиру и спросил у того по–эльфийски:

– Почему мне об этом ничего не сказали?

– Мы не говорили с Халдиром о наших делах, — ответил за него Леголас. — В первую ночь мы слишком устали и к тому же спасались от погони, а потом, на дивных лориэнских полянах, память о нашем горе на время притупилась — и нам не хотелось ее тревожить.

– И все же горе наше велико, и утраты нам ничто не возместит, — опустил голову Фродо. — Гэндальф был нашим проводником, провел нас через Морию и спас от неминуемой смерти, а сам упал в подземную пропасть и погиб.

– Поведайте нам об этом! — молвил Кэлеборн.

Тогда Арагорн заговорил и рассказал обо всем, что приключилось на перевале через Карадрас и в последующие дни; он поведал о Балине и о найденной книге, о битве в Зале Мазарбул, об огненной расселине и узком мосте через бездну и, наконец, о явлении Неведомого Ужаса.

– То была некая злая сила, пришедшая из Древнего Мира, я в этом уверен, ибо прежде ничего подобного не видел, — развел он руками. — В этом существе соединились мрак и огонь — страшный, неведомый огонь!

– Это был один из Балрогов Моргота, — молвил Леголас. — После Того, кто восседает на троне в Черной Башне, Балроги — самые страшные враги эльфийского рода!

– Воистину, я узрел на мосту в Мории того, кто является нам лишь в самых черных кошмарах и кого мы зовем Погибелью Дьюрина, — тихо проговорил Гимли. Его глаза были полны ужаса.

– Увы! — воскликнул Кэлеборн. — Мы давно подозревали, что под Карадрасом дремлет Ужас. Если бы я знал, что гномы вновь растревожили Морийское Зло, я и тебе, и всем, кто с тобой идет, запретил бы пересекать наши северные границы[279]. Не знай я Гэндальфа, я заподозрил бы, что ему после долгих лет впервые изменила мудрость, ибо только безумец без крайней нужды направит свой шаг прямо в ловушку Мории!..

– Такое суждение было бы чересчур поспешным, — сурово возразила Галадриэль. — За всю свою жизнь Гэндальф не совершил ни одного случайного или необдуманного поступка. Те, чьим вожатаем он был, не знали его мыслей и не могут отвечать за него. Ведомых винить не за что. Не раскаивайся, о мудрейший, что допустил в Лориэн гнома! Если бы наш народ скитался в изгнании вдали от Лотлориэна — кто из Галадримов, будь он сам Кэлеборн Мудрый, оказавшись вблизи, удержался бы, чтобы не бросить взгляд на свою древнюю вотчину, даже если бы она превратилась в логовище драконов? Темна вода Келед–зарама, и холодны ключи Кибил–налы, и что могло быть прекрасней многоколонных залов Казад–дума в дни Старшей Эпохи, прежде чем пали могучие властители каменных чертогов?

Она посмотрела на Гимли, стоявшего насупившись, с потемневшим лицом, и улыбнулась. Услышав имена, произнесенные на гномьем наречии, гном поднял глаза и встретился взглядом с Галадриэлью, и ему почудилось, что он проник в самое сердце давнего врага — и обнаружил там любовь и понимание. На лице гнома отразилось изумление; и вдруг он улыбнулся в ответ, неуклюже встал и, поклонившись по–гномьи, торжественно проговорил:

– Но еще прекрасней живая трава Лориэна, а Владычица Золотого Леса затмевает красотой все бриллианты подземелий!

Наступило молчание. Наконец Кэлеборн заговорил снова:

– Я не знал, какие тяготы выпали вам на долю. Пусть Гимли забудет резкие слова, которые я произнес в скорби и сердечной тревоге. Я сделаю для вас все, что в моих силах, все, чего бы вы ни пожелали, и дам все, в чем бы вы ни нуждались. Особо я хотел бы помочь одному из невеличков — тому, на кого возложено главное бремя.

– Мы знаем, что это за бремя, — молвила Галадриэль, глядя на Фродо. — Но говорить об этом открыто не будем. Может статься, вы не напрасно пришли к нам за помощью — как я теперь понимаю, Гэндальф хотел этого. Владыку Галадримов считают мудрейшим из эльфов Средьземелья, и даров, какими он одарит вас, не властны дать никакие короли и властители. Еще не встала первая заря, когда он поселился здесь, на Западе, и все эти бесчисленные годы я была с ним рядом. Ибо мы пришли сюда из–за гор, когда пал Нарготронд, или Гондолин, и вот уже многие века ведем борьбу, обреченную на поражение[280]. Это я собрала первый Белый Совет, и, не пойди мои замыслы прахом, его возглавил бы Гэндальф Серый. Может, тогда все сложилось бы иначе… Но и теперь у нас остается надежда. Не стану вам ничего советовать — ибо моя сила не в содействии и не в противодействии, и не в том, чтобы указать вам тот или иной путь. Но я знаю прошлое и настоящее, и — отчасти — будущее. Скажу вам только одно: вы идете по лезвию ножа. Стоит потерять равновесие — и дело обречено на неудачу, а это будет значить, что все мы погибнем. Но, пока Содружество ваше не распалось, надежда еще есть. — С этими словами она устремила на них взор и испытующе оглядела каждого по отдельности.

Никто не смел пошевелиться под ее взглядом, и, кроме Леголаса с Арагорном, никто не смог выдержать его до конца. Сэм, совершенно пунцовый, опустил голову.

Наконец Владычица Галадриэль, отведя глаза, дала гостям волю и улыбнулась.

– Да не смущается сердце ваше! — произнесла она ласково. — Сегодня вы будете спать в мире.

Все перевели дыхание и вдруг почувствовали, что устали, — устали так, словно их долго и сурово допрашивали, хотя слов произнесено не было.

– Теперь ступайте! — молвил Кэлеборн. — Труды и скорбь утомили вас. Если бы даже ваш Поход нас не касался, мы все равно дали бы вам приют в нашем городе, пока вы полностью не исцелитесь и не восстановите силы. Отдыхайте, и забудем на время о том, что вас ожидает!

В ту ночь, к большому удовольствию хоббитов, Отряд снова спал на земле. Эльфы раскинули шатер у фонтана, приготовили мягкие ложа и удалились, чистыми голосами пожелав гостям доброй ночи. Путешественники еще немного поговорили перед сном — о дневном переходе, о вечерней беседе в высоком доме Лориэнских Владык и самих Владыках, — но и только; того, что случилось в Мории, коснуться не решился никто.

– Сэм, открой мне тайну: почему ты покраснел? — допытывался Пиппин. — И главное, сразу шмыг — и глаза в пол. Можно подумать, совесть у тебя ого–го как нечиста! Надеюсь, твои порочные замыслы не простираются дальше того, чтобы стащить у меня сегодня одно из одеял?

– Больно нужно мне твое одеяло, — запротестовал Сэм, шутить не расположенный. — Я перед ней стоял, как будто на мне ничего нет, понимаете? Ну скажите, кому это будет приятно? Она словно прямо в душу мне посмотрела и спрашивает: что, если перенестись в Заселье, вот прямо сейчас, а там тебя ждет уютная норка и… собственный садик?

– Забавно, — прищелкнул языком Мерри. — Между прочим, я тоже что–то почти такое же почувствовал. Только… хотя нет, ладно, не буду об этом, — осекшись, закончил он.

Впрочем, похоже было, что всем пришлось испытать нечто подобное: каждому предложили выбор — с одной стороны, тьма и страх, с другой — самое заветное желание. Как ясно оно предстало перед глазами! И так просто было его достичь! Только сверни с дороги и предоставь все другим — Поход, войну с Сауроном… А там останется протянуть руку — и вот оно…

– Я тоже сохраню свой выбор в тайне. — Гимли не улыбался. — Мне кажется, так правильней.

– Мне все это показалось крайне странным, — нахмурился Боромир. — Хорошо, если она просто испытывала нас, если она хотела прочесть наши мысли для каких–то благих целей! Но я подозреваю, что это было искушение. Она пыталась сбить нас с пути, намекая, что может исполнить то, что предлагает! Нечего и говорить, что я отказался ее слушать. Люди Минас Тирита верны слову.

Но что предлагала ему Владычица, Боромир не сказал.

Фродо не хотел говорить, но Боромир засыпал его вопросами.

– Долго же она на тебя смотрела, Хранитель Кольца! — повторял он.

– Долго, — сказал Фродо. — Но то, что вошло в меня с ее взглядом, во мне и останется.

– А все–таки ты поостерегись, — не отставал Боромир. — Не очень–то я ей доверяю, этой эльфийской госпоже. Мало ли что у нее на уме!

– Не говори так о Владычице Галадриэли, — сурово оборвал его Арагорн. — Ты сам не ведаешь, что слетает с твоих уст! Здесь нет зла — ни в ней, ни во всей этой стране, если только человек не принесет его в себе самом! Но тогда лучше ему и правда поостеречься! Ну, а я сегодня впервые усну спокойным сном с тех самых пор, как мы вышли из Ривенделла. Как я хочу уснуть и забыть про наше горе! Я смертельно устал — и душой, и телом.

Он бросился на свое ложе и тут же заснул крепким сном.

Остальные последовали его примеру. Ни звуки извне, ни темные сновидения в эту ночь их не тревожили, а когда они проснулись, лужайка перед шатром уже была залита солнцем и фонтан, поднимаясь и опадая, весело сверкал в его лучах.

На несколько дней — по крайней мере, так им запомнилось — путники задержались в Лотлориэне. Все это время над деревьями светило ясное, чистое солнце — ну, разве что иногда прольется ласковый дождик, после которого все делается только чище и свежей. Нежный воздух дышал прохладой ранней весны, но повсюду был уже разлит глубокий, задумчивый зимний покой. Гости пили, ели, отдыхали, гуляли под деревьями, предавались ничегонеделанию — и не желали иного.

Владыки их больше не призывали, да и с эльфами они общались мало: Галадримы или не знали Западного Языка, или не желали на нем объясняться. Халдир, попрощавшись, ушел обратно к северной границе — с тех пор, как Отряд принес вести из Мории, там установили неусыпную стражу. Леголас пропадал у эльфов; только первую ночь он провел с Отрядом, хотя иногда возвращался к трапезе или просто перекинуться словечком. Отправляясь на прогулку, он частенько брал с собой Гимли, и все немало дивились этому.

Бродя под деревьями или сидя в тени шатра, друзья почти всегда вспоминали Гэндальфа, и в памяти у них с новой ясностью вставало все, что каждый из них знал о нем, каким его видел за свою жизнь. Раны и усталость излечивались, но боль утраты росла. До поляны часто долетали песни эльфов, и друзья знали: Галадримы слагают песни скорби, оплакивая гибель старого друга, ибо среди нежных и грустных слов на непонятном языке слышалось имя Гэндальфа.

– Митрандир, Митрандир! — пели эльфы. — О Серый Странник! — Ибо так они любили называть Гэндальфа. Но Леголас, если он находился неподалеку, отказывался переводить, отговариваясь тем, что это ему не по силам, — да и горе еще слишком свежо: плакать — да, а петь — еще рано.

Фродо первый попытался вложить свою печаль в слова, пусть робкие и не слишком искусные. Он нечасто решался сочинить песню или стихотворение. Даже в Ривенделле он только слушал и никогда не пел сам, хотя знал наизусть много песен, сложенных другими. Но здесь, в Лориэне, у фонтана, пока он внимал голосам эльфов, в голове у него невольно сложилась песня, и она показалась ему красивой; правда, при попытке пересказать ее Сэму от красоты осталось немного — сухая горсточка увядших листьев, и ничего больше.

Этим вечером Кэлеборн снова призвал Отряд к себе. Владыка и Владычица милостиво приветствовали гостей, и Кэлеборн заговорил о расставании:

– Тем, кто хочет продолжать Поход, настало время укрепить сердце и покинуть этот край. Те же, кто не хочет идти дальше, могут пока остаться в Лориэне. Но ни тем ни другим покой не обещан. Мы подошли к роковой черте. Кто пожелает — может ждать своего часа здесь. В конце концов пути мира снова откроются перед ним, а если нет — мы призовем его на последний бой за Лориэн. А потом он сможет вернуться к себе домой — или уйдет в вечные обители павших.

Наступило молчание.

– Они решили продолжать путь, — молвила Галадриэль, глядя в глаза членам Отряда.

– Что до меня, — пожал плечами Боромир, — то мой дом — впереди, а не за спиной.

– Это так, — кивнул Кэлеборн. — Но разве остальные тоже идут за тобой в Минас Тирит?

– Мы еще не выбрали дороги, — ответил за него Арагорн. — Куда собирался идти Гэндальф после Лотлориэна, я не знаю. Но не думаю, чтобы цель была ему ясна. Даже ему…

– Возможно, — сказал Кэлеборн. — Но когда вы покинете наш край, вам в любом случае не миновать Великой Реки. Некоторым из вас прекрасно известно, что пешеходу с грузом на плечах без лодки через нее не переправиться, — от Лориэна до самого Гондора нет ни одного моста. А в Осгилиате мосты разрушены, и все причалы в руках Врага — верно, Боромир? А если так — каким берегом вы пойдете? Если вы решите держать путь в Минас Тирит, переправляться незачем, но прямая дорога лежит к востоку от Реки, по темным и опасным землям. Так как же?

– Если бы моего совета послушали, я выбрал бы этот берег и дорогу в Минас Тирит, — быстро ответил Боромир. — Но Отрядом командую не я.

Остальные промолчали. Арагорн казался озабоченным; видно было, что он колеблется.

– Вижу, вы не знаете, как поступить, — заметил Кэлеборн. — Не мне делать выбор за вас, но я помогу вам, насколько это в моих силах. Среди вас есть такие, кто умеет править лодкой, например Леголас, чей народ хорошо знаком с быстрой Лесной Речкой, Боромир из Гондора, Арагорн, испытанный путешественник…

– И один хоббит! — обрадовался Мерри. — Не все у нас в Заселье думают, что лодка — вроде дикой лошади. Мой народ живет на берегах Брендивина!

– Это хорошо, — одобрил Кэлеборн. — Тогда я снабжу вас лодками. Они должны быть маленькие и легкие — если вам предстоит долгий путь по воде, то по дороге встретятся и волоки. Вам придется миновать перекаты Сарн Гебир[285], а может, и великий водопад Раурос[286], низвергающийся с уступа Нэн Хитоэль[287]. Встретятся на пути и другие опасности. Лодки на время облегчат ваше путешествие, но с выбором пути не помогут: в конце концов вам придется оставить и лодки, и Реку, и свернуть к западу — или к востоку.

Арагорн горячо поблагодарил Кэлеборна. Этот дар — лодки — очень обрадовал его, и не в последнюю очередь потому, что теперь решение можно было на несколько дней отложить. Прибавилось надежд и у остальных. Какие бы опасности ни ожидали впереди — лучше плыть к ним по могучим волнам Андуина, чем брести, сгорбив спину, по берегу! Сомневался один Сэм: что бы там ни было, он продолжал считать, что лодка — та же дикая лошадь, если не хуже. Даже пережитые испытания не могли заставить его сменить гнев на милость.

– Все будет готово завтра, еще до полудня. Лодки будут дожидаться вас у причала, — обещал Кэлеборн. — Утром я пошлю вам на помощь эльфов. А теперь — доброй ночи и бестревожного сна!

– Спокойной ночи, друзья! — улыбнулась Галадриэль. — Спите в мире! Не утруждайте себя излишне, не думайте о завтрашнем дне. Может статься, каждому из вас уже уготована своя дорога, хотя вы и не видите этого. Спокойной ночи!

Владыки отпустили гостей, и те вернулись в шатер. Вопреки обыкновению, Леголас остался ночевать с Отрядом, — это была последняя ночь, которую им предстояло провести в Лотлориэне, и они, не вняв пожеланиям спокойной ночи, все–таки решили обсудить, как быть дальше.

Они долго спорили, что делать и как лучше всего подступиться к цели, о которой напоминало Кольцо на шее у Фродо, но в итоге так ни к чему и не пришли. Ясно было, что большинству хотелось бы пойти в Минас Тирит, чтобы хоть ненадолго отсрочить страшный поход в логово Врага. Никто, правда, не стал бы роптать вслух, поведи их Арагорн за Реку, в тень Мордорского Хребта, но Фродо отмалчивался, а сам Арагорн по–прежнему разрывался между двумя решениями.

Пока с ними был Гэндальф, Арагорн собирался идти с Боромиром и предложить свой меч в помощь Гондору. Он верил, что весть, поданная братьям во сне, была призывом к действию и что настал час, когда наследник Элендила должен явиться миру и вступить в открытую борьбу с Сауроном. Но в Мории на плечи Арагорна легло бремя, которое раньше нес Гэндальф, и он знал, что теперь уже не имеет права бросить Кольцо на произвол судьбы, если Фродо откажется идти с Боромиром. Но чем он — или любой из них — может помочь Фродо, кроме как разделить с ним слепой путь во тьму?

– Я пойду в Минас Тирит, и, если придется, пойду один. Это мой долг, — повторял Боромир. Потом он замолчал и вперил взгляд в лицо Фродо, словно пытаясь прочесть мысли невеличка. Вскоре он заговорил снова, негромко, будто споря сам с собой: — Если ты хочешь уничтожить Кольцо и ничего больше, то война и оружие тут бессильны и люди Минас Тирита тебе не помогут. Но если надо разгромить военную мощь Черного Властелина, то разве не безумие — идти в его владения безоружным? И разве не безумие — жертвовать… — тут он внезапно осекся, словно только сейчас заметил, что говорит вслух, — …жертвовать жизнями, хочу я сказать? Выбор простой — защищаться, оборонять последний оплот свободы или же открыто пойти навстречу смерти. Во всяком случае, так я вижу.

Фродо заметил во взгляде Боромира что–то новое, чужое. Ясно было, что гондорец хотел сказать не то, что сказал. Разве не безумие жертвовать — чем? Кольцом Власти? На Совете он тоже усомнился в необходимости такой жертвы, но Элронд его поправил, и он вроде бы согласился… Фродо посмотрел на Арагорна, но Следопыт, казалось, думал о своем и ничем не показал, что обратил внимание на слова Боромира. Совет кончился. Мерри и Пиппин уже спали, Сэм клевал носом. Ночь перевалила за половину.

Наутро, когда они начали укладывать свой нехитрый скарб, пришли эльфы, умеющие говорить на Западном Языке, и принесли гостям множество даров, в том числе — запас еды и дорожной одежды. Запасы еды состояли в основном из тонких хлебцев, снаружи запеченных до светло–коричневой корочки, а внутри — беловатых. Гимли взял один и с недоверием осмотрел.

– Крам, — процедил он, отламывая кусочек и пробуя его на зуб. Но выражение лица у него тут же изменилось, и он с охотой доел остальное.

– Остановись! — смеясь, закричали эльфы. — Ты съел дневную порцию. Этого тебе хватит надолго!

– Я думал, это крам, такой же, как делают в Дейле, — оправдывался гном.

– Почти что, — подтвердили эльфы. — Но мы эти хлебцы называем лембас[288], или подорожники. Они питательнее, чем любая другая пища, и при этом, как ни крути, повкуснее твоего крама!

– И вправду, — не спорил Гимли. — Да что крам! Они лучше медовых лепешек Беорнингов, а высшей похвалы быть не может — ведь таких пекарей, как Беорнинги, еще поискать! Правда, теперь они не спешат делиться своими лепешками с каждым встречным и поперечным. Вы куда любезнее!

– А все–таки берегите их, — наставляли эльфы. — Не съедайте сразу помногу, а без крайней нужды лучше не ешьте эти хлебцы совсем. Мы даем вам лембас на тот случай, если вы останетесь без пищи. Если их не крошить и не развертывать листья, в которые они обернуты, они останутся съедобными надолго. Одного такого «подорожника» хватит путнику на день долгой и трудной ходьбы — даже если это богатырь из Минас Тирита.

Затем эльфы развернули и вручили каждому принесенную одежду. Это были плащи с капюшонами, пригнанные точно по мерке, из легкой, но теплой шелковистой ткани — такую ткут только Галадримы. Какого она цвета, сказать было трудно. Сначала Фродо показалось, что серого, с оттенком лесного сумрака; но когда складки меняли расположение или если менялось освещение вокруг, ткань превращалась в зеленую, как листья в гуще тенистого леса, или бурую, как сжатое поле к ночи, или тускло–серебряную, как вода в звездном свете. У шеи каждый плащ скрепляла застежка в виде зеленого листа с серебряными прожилками.

– Они волшебные? — спросил Пиппин, с восхищением разглядывая плащи.

– Смотря что ты разумеешь под словом «волшебные», — ответил старший из эльфов, пожав плечами. — Это красивая одежда, из добротной домотканой материи, — ведь и ткали, и шили эти плащи у нас, в Лориэне[289]. Но одежда эта эльфийская, и этого у нее не отнимешь — если я правильно тебя понял. Они вобрали в себя всю красоту Лориэна и все оттенки лесных сумерек, все, что мы любим, ибо в то, что мы создаем, мы всегда вкладываем память о том, что любим. Но это одежда, а не доспехи. Она не отведет удара меча или кинжала, хотя сослужит другую службу. Когда надо, эти легкие плащи теплы, когда надо — прохладны. А главное, вы увидите, как они пригодятся, когда потребуется укрыться от недобрых глаз — будь то среди камней или меж деревьев. Воистину, вы снискали благоволение Владычицы! Ибо она сама со своими служанками ткала эту ткань, и никогда еще не облекали мы чужеземцев в подобное одеяние!

После утренней трапезы Отряд попрощался с поляной и серебряным фонтаном. Уходили с тяжестью в сердце: это удивительное место стало им домом, хотя они не могли бы сосчитать, сколько дней и ночей здесь провели. Друзья остановились поглядеть на чистую воду в блеске солнца; в это время по зеленой траве поляны к ним приблизился Халдир. Фродо радостно его приветствовал.

– Я вернулся от Северных Заград, — сказал эльф. — Меня снова назначили вашим проводником. Долина Димрилл полна пара и дыма, горы содрогаются, в глубинах земли слышны раскаты. Если бы кто–нибудь из вас думал вернуться домой, на север, вам пришлось бы с этой мыслью расстаться. Но ваш путь — на юг! Идемте!

Зеленые тропинки Карас Галадона были пусты, но в кронах, вверху, переговаривалось и пело множество голосов. Гости шли молча. Халдир повел их вниз по южным склонам холма; они вышли к большим воротам со светильниками, затем к белому мосту, миновали ров и покинули город эльфов. Там они свернули с мощеной дороги и углубились в густую рощу маллорнов, а оттуда, через серебряные лесные тени, отправились вниз — к берегам Великой Реки.

Они прошли уже около пятнадцати верст и полдень был не за горами, когда впереди выросла высокая зеленая стена. За стеной деревья внезапно кончились; перед глазами лежала длинная поляна со сверкающей травой, усыпанная искорками эланоров. Поляна узким языком — словно клювом — врезалась в воду; справа, играя на солнце, бежала Серебряная, слева катила могучие волны Великая Река, глубокая и темноводная. За водой, сколько видел глаз, продолжались леса, но совсем другие — блеклые, облетевшие. Ни один маллорн не простирал своих золотых ветвей за пределы Лориэна.

На берегу, недалеко от слияния двух рек, из белого камня и белого дерева был сооружен причал. На воде покачивалось множество лодок и барок. Одни, ярко раскрашенные, сверкали серебром, золотом и зеленью; другие — и таких было большинство — были просто белыми или серебристыми. Путешественников ожидали три маленькие серые лодочки; эльфы уже трудились возле этих лодочек, укладывая вещи.

Впридачу к уже завязанным мешкам в лодках лежало по три мотка веревки. Веревка оказалась тонкой, но крепкой, шелковистой на ощупь и, наподобие эльфийских плащей, серого цвета.

– Что это? — спросил Сэм, приподняв один из мотков.

– Да веревка же! — рассмеялся эльф, стоявший в лодке. — А ты думал — что? Никогда не пускайся в дальний путь без веревки! И не какой–нибудь, а длинной, крепкой и легкой — вот как эта, например. Пригодится не раз!

– Не учи ученого, — отозвался Сэм. — Я вот на этот раз забыл веревку, так всю дорогу душа не на месте. Речь о том — из чего она сделана? Я в этом кое–что смыслю. Семейное ремесло, так сказать!

– Из хитлайна[290], — ответил эльф. — Но сейчас некогда учить тебя искусству плести веревки. Если бы мы раньше знали, что ты любишь канатное ремесло, мы бы тебя многому научили! Но теперь — увы! — если ты не приедешь сюда еще раз, тебе придется довольствоваться нашим подарком. Пусть он послужит тебе верой и правдой!

– Идите сюда! — позвал Халдир. — Все готово. Садитесь! Только будьте поначалу осторожнее!

– Как можно осторожнее! — поддержали другие эльфы. — Наши лодки легкие, на волнах так и пляшут. Таких больше ни у кого нет! Нагружать их можно сколько угодно — они не осядут, но, если управлять ими неумело, наживешь неприятности. Лучше вам сперва поучиться садиться и вылезать из них прямо здесь, у причала, а потом проверить, как они держатся на плаву.

Отряд занял места в лодках: Арагорн, Фродо, Сэм — в одной, Боромир и Мерри с Пиппином — в другой, в третьей — Леголас и Гимли, которые за это время успели крепко сдружиться. В их лодку сложили основной запас вещей и большинство мешков. К каждой лодке полагались весла с короткими рукоятями и широкими лопастями в форме листьев; они же заменяли руль. Когда все было готово, Арагорн решил для пробы проплыть немного вверх по Серебряной. Течение оказалось быстрым, лодки продвигались с трудом. Сэм, вцепившись в борта, сидел на носу и с тоской глядел на берег. Сверкающая на солнце вода так и слепила. Лодка миновала зеленую полосу луговины; у берега столпились деревья. Золотые листья, кружась, слетали на воду и уносились рябящим на солнце потоком. Пронизанный светом воздух был неподвижен; стояла тишина — только где–то вдали, высоко, звенели жаворонки.

Река сделала крутой поворот — и стало видно, что навстречу, по течению, гордо плывет огромный лебедь. От белой груди под изогнутой шеей расходились две волны, клюв горел как золото, глаза светились янтарем, крылья были приподняты. Над рекой послышалась музыка. Лебедь приближался, и вдруг стало понятно, что это не лебедь, а ладья, которой искусники–эльфы придали вид горделивой птицы. Два эльфа, одетых в белое, умело управлялись с черными веслами. В середине ладьи сидел Кэлеборн; за ним стояла Галадриэль, высокая, вся в белом. На голове у нее был венок из золотых цветов, рукой она касалась струн арфы — и пела. Печально и мягко звучал ее голос в чистом, прохладном воздухе:

Когда Ладья–Лебедь поравнялась с ними, Арагорн остановил свою лодку, и Владычица ласково приветствовала их.

– Мы пришли проститься с вами, — сказала она, — и благословить вас благословением нашей страны. Да исчезнут с вашего пути все преграды!

– Вы были нашими гостями, но мы ни разу не сели за совместную трапезу, — добавил Кэлеборн. — А посему просим вас разделить с нами прощальный пир — здесь, у быстротекущих вод, что вскоре унесут вас далеко от Лориэна.

Лебедь медленно поплыл к причалу; развернув лодки, гости последовали за ним. Там, на острие Эгладила, на зеленой траве, устроен был прощальный пир, но Фродо почти ничего не пил и не ел — только глядел на Владычицу и слушал ее голос. Она не казалась больше грозной и страшной, и скрытой силы в ней теперь не чувствовалось. Но она неуловимо изменилась — словно, оставаясь рядом, одновременно отдалилась и стала недосягаемой, превратилась в живое видение далекой, давно прошедшей эпохи, что осталась позади, за волнами вечнотекущего Времени. Такими и по сей день кажутся эльфы людям поздних веков, пришедших на смену былым эпохам.

Когда яства были съедены, а питье — выпито, но вставать еще никто не торопился, Кэлеборн снова заговорил о путешествии и, подняв руку, указал на юг, на леса за луговиной.

– Ниже по течению, — сказал он, — леса редеют и вскоре кончаются. Дальше лежит бесплодная равнина. Река течет среди каменистых пустошей и плоскогорий, и пройдет много времени, прежде чем поток вынесет вас к высокому острову под названием Каменец, или, по–эльфийски, Тол Брандир. Река, разделяясь надвое, омывает его отвесные берега и с великим шумом и грохотом, поднимая облако водяных брызг, обрушивается в Ниндальф, или, на вашем наречии, Низкодолье. Это обширная и топкая, заболоченная низина, где Река петляет и разделяется на множество рукавов. Там в Андуин впадает разветвленная дельта реки Энтвейи[295]; эта река течет с запада, из Фангорнского леса[296]. Берега Энтвейи принадлежат Рохану. Земли роханцев — по эту сторону Великой Реки. С другой стороны — голые скалы Эмин Муйла. Там дует восточный ветер: нагорье выходит к Мертвым Болотам и Номанским Степям[297], за которыми лежит Кирит Горгор и Черные Врата Мордора. Боромир и те из вас, кто пойдет с ним в Минас Тирит, должны будут оставить Великую Реку, не доходя Рауроса, и пересечь Энтвейю выше ее болотистого устья. Но слишком далеко вверх по течению Энтвейи лучше не заходить, и тем более не стоит углубляться в Фангорнский лес, а то как бы вам не заплутать! Это край вам чуждый, и о нем мало что известно — особенно теперь. Но Боромир с Арагорном знают это и сами.

– Действительно, в Минас Тирите ходят странные легенды о Фангорне, — согласился Боромир. — Но все это по большей части выдумки старых кумушек. Такое мы рассказываем ребятишкам. Все, что лежит к северу от Рохана, сегодня так отдалилось от нас, что воображение населяет эти земли кем и чем вздумается. Древний Фангорн лежит на границе нашего королевства, но вот уже много поколений, как гондорцы там не бывали, так что опровергнуть пришедших из глубины времени легенд некому — но некому и подтвердить их. Я бывал наездом в Рохане, но к северным его окраинам не приближался. Когда меня послали гонцом в Имладрис, я выбрал путь через Щель и, оставив позади Белые Горы, Исену и Хойру, оказался на северных равнинах. Это была долгая, изнурительная скачка. Я преодолел не меньше четырехсот лиг и добирался не один месяц, ибо в Тарбаде, при переправе через Хойру, потерял коня. Но теперь, проделав этот путь и тот, что я прошел вместе с Отрядом, я легко найду дорогу через Рохан — а если понадобится, и через Фангорн.

– Тогда мне нечего добавить, — проговорил Кэлеборн. — Но не стоит так легко пренебрегать легендами былых времен. Старые кумушки нередко хранят в памяти отголоски истины, которая когда–то была уделом Мудрейших.

Галадриэль поднялась с травы, взяла у одной из служивших ей девушек кубок, наполнила его белым медом и протянула Кэлеборну.

– Пора пригубить прощальную чашу, — молвила она. — Испей, о Повелитель Галадримов! Да не печалится твое сердце о том, что за полуднем настает черед ночного мрака и вечер наш уже близок!

Затем она поднесла кубок всем гостям по очереди, приглашая их глотнуть меда и прощаясь с каждым отдельно. Когда обряд был завершен, она вновь пригласила их сесть на траву; ей и Кэлеборну принесли кресла. Девы–прислужницы молча окружили ее; Владычица тоже молчала, глядя на гостей, — и наконец произнесла:

– Мы выпили прощальную чашу, и между нами пролегла тень расставания. Но прежде, чем вы нас покинете, я хочу предложить вам в память о Лотлориэне дары Владыки и Владычицы Галадримов. Они — в ладье, на которой мы приплыли сюда.

Вручая дары, она обратилась к каждому по очереди.

– Этот дар Кэлеборн и Галадриэль вручают предводителю Отряда, — сказала она Арагорну, передавая ему ножны, сделанные точно по его мечу. Их покрывало хитросплетение серебряно–золотых цветов и листьев, а меж листьями вкраплены были эльфийские руны из драгоценных камней; вместе они образовывали имя меча — Андарил — и рассказывали его историю.

– Меч, хранимый в этих ножнах, не потускнеет и не сломается, даже если потерпит поражение, — сказала Галадриэль. — Не желаешь ли попросить меня еще о чем–нибудь на прощание? Меж нами ляжет тьма, и может случиться, мы уже не встретимся — разве что далеко отсюда, на дороге, с которой нет возврата.

И Арагорн ответил ей:

– О госпожа, мое желание тебе известно. Ты долго хранила у себя то единственное сокровище, коего я взыскую. Но не в твоей власти дать мне его, даже если бы ты того пожелала. Лишь пройдя сквозь тьму, я обрету его.

– Что ж, может, то, что я дам тебе взамен, послужит тебе утешением, — молвила Галадриэль. — Эта вещь была оставлена мне на хранение, дабы я передала ее тебе, если ты пройдешь через нашу землю.

Она взяла с колен крупный прозрачно–зеленый камень, оправленный в серебро[298]. Брошь имела вид орла, распростершего крылья. Галадриэль подняла камень — и он вспыхнул, как луч солнца в свежей листве.

– В свое время я дала этот камень Кэлебриан[299], своей дочери, — продолжала Владычица, — а та подарила его своей. Теперь он переходит к тебе как знак и символ надежды. Прими же ныне предреченное тебе имя: Элессар, Эльфийский Камень из рода Элендила!

Арагорн приколол брошь к груди — и всем показалось, что он стал выше и обрел поистине царственное величие. Бремя многолетних трудов и забот, отягощавшее его плечи, бесследно исчезло. Он выпрямился и произнес:

– Благодарю тебя за дары, о Владычица Лориэна, что привела в этот мир Кэлебриан и Арвен Вечернюю Звезду! Может ли быть похвала выше этой?

В ответ Галадриэль наклонила голову и обратилась к Боромиру. Ему она подарила широкий золотой пояс, Мерри и Пиппину — маленькие серебряные пояски с золотыми пряжками в виде цветка, Леголасу вручила лук, какими пользуются Галадримы, — он был длиннее и крепче чернолесских, а тетива его сплетена была из волос эльфов. К луку прилагался полный колчан стрел.

– А для тебя, маленький садовник, любящий деревья, — сказала она Сэму, — у меня совсем крошечный подарок.

Она вложила ему в руку небольшую шкатулку из простого серого дерева, ничем не украшенную, кроме одной–единственной серебряной руны на крышке.

– Это «Г», что означает «Галадриэль», — ответила она на вопрошающий взгляд Сэма. — Но на твоем языке это может значить и другое — например, «грядка» или «гроздь». В этой шкатулке — земля из моего сада, а с ней — самое могущественное благословение, какое может дать Галадриэль. Оно не защитит тебя в пути, не спасет от опасности, но, если ты сохранишь эту землю и вернешься в конце концов домой, она вознаградит тебя за все. Если твой край будет разорен и опустошен — разбросай эту землю у своего дома, и во всем Средьземелье не будет сада, который сравнился бы с твоим! Когда твой сад расцветет, ты вспомнишь Галадриэль, и тебе покажется, что вдали блеснул свет Лориэна, хотя повстречался ты с нами в дни нашей зимы. Весна и лето миновали и не вернутся уже на землю — разве что как воспоминание!

Сэм покраснел до ушей, пробормотал что–то невразумительное и, крепко сжав коробочку, как можно изысканнее поклонился.

– Какого же дара испросит у эльфов гном? — И Галадриэль перевела взгляд на Гимли.

– Никакого, госпожа, — смиренно ответил Гимли. — С меня довольно и того, что я видел Владычицу Галадримов и внимал ее милостивой речи.

– Слышите, эльфы?! — воскликнула Галадриэль, оборачиваясь к своим подданным. — Пусть никто из вас не говорит больше, что гномы алчны и неблагодарны! Но все же, Гимли, сын Глоина, у тебя наверняка есть заветное желание, и, возможно, я могла бы его исполнить. Назови же его! Я не хочу, чтобы ты, один из всех, ушел без подарка!

– У меня нет заветного желания, о Владычица Галадриэль, — молвил Гимли, низко поклонившись, и вдруг запнулся. — Разве что… разве что если бы мне позволено было просить об одной милости — впрочем, просить о ней я не дерзаю, но твоя благосклонность внушает мне отвагу назвать свою просьбу. Так вот, я просил бы о пряди твоих волос[300], что превосходят блеском все золото земли, как свет звезд превосходит сияние гномьих алмазов. Ты сама велела мне назвать свое заветное желание, о Владычица!

Эльфы зашевелились, по их рядам пробежал потрясенный шепот. Кэлеборн глядел на Гимли с удивлением, но Владычица улыбнулась:

– Говорят, у гномов руки золотые, а язык деревянный. Но гном Гимли красноречив! Никто еще не обращался ко мне с просьбой столь дерзкой и вместе с тем столь учтивой! И как я могу отказать, если сама велела ему держать речь? Но скажи мне, что бы ты сделал с таким даром?

– Сохранил бы как сокровище, госпожа, в память о словах, которые ты произнесла при нашей первой встрече, — ответствовал Гимли. — И если когда–нибудь я вернусь в родные кузницы, то заключу твой дар в кристалл, который никто не сможет расколоть, и завещаю своим потомкам в знак вечного обета дружбы между народами Гор и Леса.

Тогда Владычица расплела одну из длинных кос, отрезала три золотых волоска и вложила в руку Гимли, молвив:

– С этим даром прими от меня вот какое слово. Я не предрекаю — предрекать сейчас нет смысла: по одну сторону — тьма, по другую — единственная надежда. Но если надежда наша оправдается, говорю тебе, Гимли, сын Глоина: золото будет само течь тебе в руки, но власти над тобой не возымеет.

– А теперь твоя очередь, Хранитель Кольца. — Она повернулась к Фродо. — К тебе я обращаюсь последним, хотя ты далеко не последний в череде моих дум. Для тебя я приготовила вот это.

Она подняла маленький хрустальный сосуд; тот брызнул лучами белого света.

– В этой склянице, — сказала она, — заключен свет звезды Эарендила, растворенный в воде из моего источника. Чем чернее будет ночь вокруг тебя, тем ярче он загорится. Пусть он укажет тебе дорогу во тьме, когда погаснут остальные огни! Помни Галадриэль и ее Зеркало!

Фродо взял скляницу, и в ее свете Владычица на мгновение вновь предстала ему в королевском обличии. Однако величие и красота ее уже не казались грозными. Фродо поклонился, но слов для ответа не нашел.

Фродо проснулся оттого, что Сэм тряс его за плечо, и обнаружил, что лежит под высокими деревьями с серой корой, заботливо укутанный, в тихом лесном уголке на западном берегу Великой Реки Андуин. Ночь уже минула; за голыми ветвями брезжило тусклое серое утро. Неподалеку Гимли хлопотал над маленьким костерком.

Еще до того как начался настоящий день, снова пустились в путь. Нельзя сказать, чтобы членам Отряда не терпелось поскорее попасть на юг, наоборот — всех устраивало, что окончательное решение можно на несколько дней отложить — по крайней мере до Рауроса, до острова Каменец, а туда еще было плыть и плыть. Река несла их, и они покорились ей. Никто не горел желанием поскорее встретиться с опасностью, которая ожидала, впрочем, на любом из путей. Арагорн решил ввериться течению, а силы приберечь на потом — тем более что к этому склонялись и остальные. Тем не менее он настоял на ранних подъемах и следил за тем, чтобы лодки плыли до самого позднего вечера: сердцем он чувствовал, что времени мало, и догадывался, что, пока они прохлаждались в Лориэне, Враг не сидел сложа руки.

Но ни в этот, ни в следующий день они не заметили никаких признаков слежки. Томительные серые часы ползли без происшествий. На третий день земли вокруг стали меняться. Лес поредел и вскоре исчез совсем. Слева, на восточном берегу, вздыбились длинные, бесформенные холмы, уходившие вдаль, к горизонту, — бурые, бесплодные, словно опаленные пожаром, который не пощадил ни травинки. Это была неприветливая пустошь без единого дерева, хотя бы и сломанного, без единого камня, который дерзнул бы оживить эту унылую картину. То были Бурые Увалы — обширный, безжизненный край, лежащий между Южным Чернолесьем и скалами Эмин Муйла[302]. Какое бедствие выжгло эту страну — война или какое–то иное, неведомое злодеяние Врага, — не знал даже Арагорн.

Направо тянулись равнины, такие же безлесные, но покрытые зелеными пятнами травы; иногда берег исчезал в зарослях высоких тростников, и маленькие лодочки, проплывая, шуршали боками о качающиеся стебли. Темные сухие метелки колыхались на холодном ветру, тихо и печально перешептываясь. Когда стена тростников редела, Фродо успевал увидеть за ней убегающие вдаль луга, а за ними — холмы в закатном свете, отороченные темной линией последних отрогов Туманных Гор.

На берегах не видно было ни одной живой твари, кроме птиц; зато птиц здесь водилось множество. В тростниках без конца посвистывали и щебетали мелкие птахи, которых, впрочем, редко удавалось увидеть. Раз или два путешественники слышали шум и плеск лебединых крыльев и, подняв головы, замечали в небе летящую клином стаю.

– Лебеди! — воскликнул Сэм, когда это случилось впервые. — И большущие какие!

– Лебеди, — подтвердил Арагорн. — Только черные.

– Какая огромная, пустая и мрачная страна! — вздохнул Фродо. — Я всегда думал, что к югу обычно становится все теплее и радостнее, пока зима совсем не кончится…

– Мы еще не так далеко на юге, — возразил Арагорн. — Ведь зима сейчас в разгаре, а море далеко. Весна здесь приходит внезапно, а до тех пор можно ждать и снега. А вот подальше отсюда, в заливе Белфалас, куда впадает Андуин, действительно тепло и радостно — вернее, было бы радостно, если бы не Враг. Но сейчас мы едва в шестидесяти лигах от южных границ Заселья, и до побережья отсюда еще сотни долгих верст. Там, куда ты смотришь, на юго–западе, простираются Роханские луга — там живут Владыки Табунов. Вскоре мы увидим устье Ясного Лима[303] — реки, текущей из Фангорна. По этой реке как раз и проходит северная граница Рохана. В прежние времена народу Рохирримов принадлежали все земли от Ясного Лима до Белых Гор. Это щедрая, богатая земля. Здешним пастбищам нет равных в Средьземелье. Но в наши темные дни люди перестали селиться у берегов Реки. Они избегают даже приближаться к ней. От берега до берега далеко, но орочьи стрелы летят еще дальше, а в последнее время, по слухам, орки так осмелели, что переправляются через реку и угоняют целые табуны.

Сэм беспокойно огляделся по сторонам. Раньше он страшился деревьев — ему казалось, что за каждым стволом скрываются опасности и отовсюду смотрят недобрые глаза; теперь он от души пожелал, чтобы по берегам снова вырос лес. Он почувствовал, что Отряд слишком открыт недружелюбным взглядам, слишком беспомощен: какой защиты можно искать у этих голых земель, когда плывешь в крошечной лодочке по реке, ставшей линией фронта?

В последующие день или два, по мере того как они плыли все дальше на юг, опасность стали ощущать все. Решено было взяться за весла и поспешить. Берега скользили мимо. Вскоре Андуин стал шире и мельче; слева потянулись длинные каменистые отмели, стали попадаться перекаты; требовалось искусно управляться с веслами, чтобы обходить мели. Бурые Увалы сменились плоской, бесцветной равниной, над которой свистел холодный восточный ветер. Поля на правом берегу взбугрились, уступив место сухотравью и кочковатым болотам. Фродо зяб и вспоминал Лотлориэн — поляны и ключи, ясное солнце и ласковые дожди эльфийского заповедного леса. В лодках почти не слышно было разговоров, никто не смеялся. Каждый погрузился в свои собственные думы.

Леголас уносился душой на север, в буковые леса, под летние звезды; Гимли мысленно перебирал в руках золотые слитки и прикидывал, уместно ли будет сделать ларец для драгоценного дара из золота; Мерри и Пиппин в средней лодке чувствовали себя неловко — Боромир беспрестанно бормотал что–то и кусал ногти, словно его грызла какая–то неотступная мысль или сомнение. Иногда он хватался за весла и подгребал поближе к Арагорну. Тогда Пиппин, сидевший на носу, замечал в глазах гондорца странный блеск — особенно когда Боромир смотрел на Фродо. Что касается Сэма, то он давно составил о лодках окончательное мнение. Теперь он признавал, что они, пожалуй, не так опасны, как приучили его думать с юных лет, но зато гораздо неудобнее, чем он — даже он! — мог себе представить. Хоббит сидел скорчившись, с несчастным видом, не имея другого занятия, кроме как глазеть на ползущие мимо зимние земли да на серую воду по обе стороны лодки. Ему не доверяли даже весел, когда приходилось грести.

Кончился четвертый день. Сэм, как и прежде, сидел, уставившись на воду поверх склоненных голов Фродо и Арагорна; он клевал носом и не мог дождаться, когда же наконец объявят привал и можно будет встать ногами на твердую землю. Неожиданно в воде что–то мелькнуло; сначала он отнесся к этому безразлично, но вдруг подпрыгнул и стал протирать глаза. Впрочем, сколько он их ни тер, увидеть больше ничего не удалось.

На ночь расположились на маленьком островке недалеко от западного берега. Сэм, завернувшись в одеяла, лег рядом с Фродо.

– Мне сегодня такой смешной сон привиделся, господин Фродо, — зашептал Сэм. — Часа за два до того, как мы остановились. А может, это был и не сон вовсе? Но все равно — смешной.

– И что ты увидел? — спросил Фродо, по опыту зная, что Сэм не успокоится, пока всего не выскажет, что бы это ни было. — Расскажи, а то я с самого Лотлориэна не улыбался.

– На самом деле, смешной — не смешной, а вот чудной — это точно. А если это был не сон, то дело неладно. Уж вы послушайте. Одним словом, я видел бревно с глазами!

– Насчет бревна — охотно верю, — усмехнулся Фродо. — Бревен тут предостаточно. А глаза — это ты загнул.

– Так вот нет же, — обиделся Сэм. — Из–за них–то я и подскочил, из–за глаз этих. Сижу, гляжу: плывет бревно. Прямо за лодкой Гимли. Ну, думаю, и пусть себе! Вдруг смотрю — оно догоняет. Мы ведь плыли по течению, и мы, и оно, с чего бы это ему нас догонять? И вдруг вижу — глаза! Бледные такие, и светятся. На ближнем конце. И вообще, не бревно это было: у него лапы, вроде как у лебедя, только больше, и знай загребает! Тут я сел и давай глаза тереть, чтобы проснуться. Думаю, если оно еще здесь — закричу. Что бы это ни было, а оно к нам подбиралось и плыло уже почти рядом с Гимли. Но то ли эти фонари заметили, что я на них пялюсь, то ли я просто вконец проснулся — короче, глаз уже не было. Мне показалось, будто что–то темное нырнуло в тень у берега, но я видел это только краешком глаза. И все. «Опять спишь, Сэм Гэмги!» — сказал я себе. Тем дело и кончилось. Но с тех пор я все думаю и теперь не уверен, что это был сон. Что вы скажете на это, господин Фродо?

– Сказал бы, что ничего не было, только бревно, сумерки да твоя сонная голова, Сэм, — ответил Фродо. — Сказал бы, если бы сам не видел раньше этих глаз. Но я их видел — на севере, когда мы шли в Лориэн. И еще я видел какое–то странное существо с такими же глазами — оно ползло на флет, когда мы ночевали у Нимродэли. Халдир тоже его заметил. А помнишь, что рассказывали эльфы, которые гнались за орочьим отрядом?

– А, — отозвался Сэм. — Еще бы. Я много чего помню. Не нравится мне об этом думать, но если все сопоставить, да еще вспомнить истории господина Бильбо, то получается, что я догадываюсь, как величают эту тварь. Имечко, надо сказать, скверное. Голлум! Вдруг это он?

– Вот именно. Этого я и боюсь в последнее время, — признался Фродо. — С той самой ночи на флете. Подозреваю, что он рыскал по Мории и напал там на наш след. Я надеялся, что, пока мы в Лориэне, он нас потеряет. Но эта разнесчастная тварь, видимо, сидела в лесу у Серебряной и дожидалась.

– Точно, — сказал Сэм. — Нам надо смотреть в оба, а то однажды ночью проснемся — а его мерзкие пальцы уже у нас на горле. Если вообще проснемся. Вот к чему я веду! Бродягу и остальных сегодня беспокоить не стоит. Я посторожу. Завтра отосплюсь. Я ведь в лодке вроде мешка, толку от меня все равно никакого.

– Довольно глазастый мешок, однако! — рассмеялся Фродо. — Посторожи, я согласен. Но только с условием, что в середине ночи ты меня разбудишь — я имею в виду, если до тех пор все будет спокойно.

Была глухая ночь, когда Фродо очнулся от глубокого, темного сна и понял, что Сэм трясет его за плечо.

– Не хочется вас будить, но вы сами так велели. Ничего не случилось — ничего особенного, хочу сказать. Недавно у берега что–то плеснуло, и кто–то вроде бы сопел неподалеку, но у реки ночью чего не услышишь!

Сэм лег, а Фродо завернулся в одеяло и сел, борясь со сном. Минуты медленно складывались в часы; ничего не происходило. Фродо уже решил было поддаться искушению и улечься, как вдруг у одной из покачивающихся на воде лодок показалась темная, еле различимая тень. За планшир ухватилась белесая рука; в лодку заглянули два бледных, холодно светящихся глаза и уставились прямо на Фродо. Глаза были всего в какой–нибудь сажени от него. Хоббит услышал придушенный свист. Быстро вскочив, он выхватил из ножен Жало и встретил взгляд бледных глаз. Те мгновенно погасли. Раздалось шипение, всплеск — и вниз по течению, в ночь, шмыгнуло что–то темное, похожее на бревно. Арагорн пошевелился, повернулся на другой бок и сел. В следующее мгновение он уже стоял рядом с Фродо.

– Что случилось? — спросил он шепотом. — Я что–то почувствовал. Почему у тебя в руке меч?

– Голлум, — отрывисто бросил Фродо. — По крайней мере, мне кажется, что это именно он.

– А! Так ты знаешь, что он идет по нашему следу? Он брел за нами через всю Морию и дошел до самой Нимродэли, а когда мы поплыли, оседлал бревно и приноровился грести руками и ногами. Раза два я пытался его изловить, пока вы спали, но он хитер, как лиса, и скользок, как угорь. Оставалось надеяться, что он не выдержит плавания, но негодяй освоился, — видимо, пловец он опытный. Попробуем завтра плыть быстрее. Ложись! Я посторожу. Может, удастся все–таки поймать его — он нам весьма пригодился бы. А если ничего не выйдет — попробуем от него оторваться. Это опасный преследователь! Ночью он вполне может прикончить кого–нибудь. А главное — как бы он не навел на наш след врагов. Их в округе хватает!

Ночь прошла спокойно. Судя по звукам, Голлум рыскал где–то поблизости, но на глаза больше не показывался. С этого утра Отряд удвоил бдительность, но Голлума никто больше не видел до самого конца плавания. Если он и продолжал преследовать Отряд, то стал еще хитрее и осторожнее, чем раньше. По просьбе Арагорна гребли теперь подолгу, и берега стремительно уплывали прочь. Но земель, лежавших вокруг, никто уже не разглядывал — плыли теперь в основном ночью или в сумерках, а днем отдыхали в каком–нибудь укрытии, насколько позволял берег. Так, без особых приключений, прошло еще несколько суток; наступил седьмой день пути.

Серые облака по–прежнему закрывали все небо, ветер по–прежнему дул с востока. Но к вечеру тучи на западе разошлись, и в серых облачных берегах появились озера блеклого света, желтоватого и бледно–зеленого. В дальних небесных заводях замерцал белый серп молодого месяца. Сэм поглядел на него и наморщил лоб.

На следующий день все резко изменилось: берега внезапно поднялись и ощетинились камнями. Река привела Отряд в скалистую, исхолмленную страну. По обе стороны встали крутые обрывы, скрытые густыми зарослями дикой сливы и боярышника, запутавшихся в хитросплетениях каких–то ползучих стеблей и куманики. Над растительностью нависали низкие, крошащиеся утесы и выветренные серые столбы, темные от плюща; выше поднимались скальные гребни, заросшие скрюченными от ветра елями. Приближались серые скалы нагорья Эмин Муйл, южной окраины Дикоземья.

На утесах и каменных столбах во множестве гнездились птицы, и весь день, черные на бледном небе, над головой кружились птичьи стаи. Во время дневной стоянки Арагорн долго и с недоверием наблюдал за их мельтешением, подозревая, что Голлум успел натворить бед и вести об их путешествии уже разносятся по всей округе. Позднее, когда солнце уже садилось и Отряд готовился к отплытию, Следопыт вдруг заметил вдали, на фоне меркнущего неба, черное пятнышко. Это была огромная птица — она летела очень высоко, то кружа на месте, то медленно двигаясь к югу.

– Что это за птица, Леголас? — спросил Арагорн, показывая на север. — Орел, наверное?

– Да. Орел–охотник, — ответил Леголас. — Что бы это значило? Горы еще далеко.

– Пока не стемнеет окончательно, трогаться с места не будем, — решил Арагорн.

Наступила восьмая ночь пути, тихая и безветренная; серый восточный ветер наконец унялся. Тонкий месяц закатился рано, померкнув в бледном зареве отгоревшего заката; небо расчистилось, и, хотя на юге все еще громоздились розоватые облачные хребты, на западе уже ярко сверкали звезды.

– В путь! — позвал Арагорн. — Отважимся еще на один переход! Эти места мне знакомы хуже, водой мне здесь путешествовать не доводилось — во всяком случае, к Сарн Гебиру я в лодке еще не спускался. До этих перекатов, правда, еще далеко, если верны мои расчеты. Но опасные места — камни, скалистые островки — могут встретиться и раньше. Смотрите внимательней и не гребите слишком быстро!

Сэму, сидевшему на носу, в передней лодке, досталась роль впередсмотрящего. Он облокотился о борт, вглядываясь в темноту. Ночь выдалась черная, но звезды горели до странного ярко, и вода слегка поблескивала в их свете. Близилась полночь. Лодки плыли по воле течения — путешественники почти не брались за весла. Вдруг Сэм закричал. Всего в нескольких саженях впереди выросло что–то темное; послышалось клокотание стремительно несущейся воды. Течение, убыстряясь, потащило лодки влево, а справа, у самого борта, забелела пена — Река бурлила у острых камней, протянувшихся от берега до берега, точно ряд клыков. Лодки сбились в кучу.

– Эй, Арагорн! — перекрывая шум воды, закричал Боромир, когда его лодка с разбегу ударилась о головную. — Это же безумие! Ночью нам Порогов не пройти! Да и днем тоже — через Сарн Гебир ни одна лодка не пройдет!

– Назад! Назад! — скомандовал Арагорн. — Поворачивайте! Поворачивайте, если можете! — И он изо всех сил заработал веслом, пытаясь остановить и развернуть лодку.

– Я ошибся, — бросил он через плечо, обращаясь к Фродо. — Я не ожидал, что мы так далеко уплыли! Андуин течет быстрей, чем я думал. Перед нами Сарн Гебир!

С огромным трудом остановив лодки, гребцы принялись их разворачивать, но с течением справиться было непросто: их неуклонно сносило к восточному берегу, нависшему над лодками угрожающей черной стеной.

– А ну–ка, все вместе! Наддай! — кричал Боромир. — Наддай! Нас несет на камни!

Не успел он кончить фразы, как Фродо почувствовал, что днище его лодки скребется обо что–то твердое.

Вдруг наверху зазвенела тетива, за ней — еще и еще; над головой просвистели стрелы. Несколько угодило в цель. Одна клюнула Фродо между лопаток; тот вскрикнул и выпустил весло, но стрела отскочила от спрятанной под одеждой кольчуги. Другая прошила капюшон Арагорна, третья застряла в планшире второй лодки, рядом с пальцами Мерри. Сэму показалось, что он различает, как по длинному галечному пляжу под высоким обрывом мечутся в темноте черные фигурки. Берег был совсем близко — протяни руку, и достанешь.

– Ирч! — воскликнул Леголас, переходя на свой язык.

– Орки! — закричал Гимли.

– Это нам Голлум подстроил, вот ей–же–ей, — успел шепнуть Сэм на ухо Фродо. — Главное, место удобное! А Река, похоже, задалась целью доставить нас прямехонько к ним в лапы!

Они гребли изо всех сил. Помогал даже Сэм. Каждый ежесекундно ожидал укуса черноперой стрелы; но, хотя стрелы то и дело свистели над головой и сыпались в воду у борта, попаданий больше не было. Ночь выдалась темная, но оркам с их кошачьим зрением темнота была нипочем, и в звездном свете члены Отряда были бы для своих врагов прекрасной мишенью, если бы не серые плащи Лориэна и серая обшивка лориэнских лодок. Эльфийское искусство превозмогло злобу мордорских лучников.

Медленно, гребок за гребком, лодки продвигались назад. В темноте трудно было поручиться, что они не стоят на месте; но вот течение ослабло, и тень восточного берега растворилась в ночи. Сколько можно было судить, лодки вновь оказались на середине реки, и вскоре оскаленные камни переката отдалились на безопасное расстояние. Тогда, повернув поперек течения, гребцы вложили в весла всю силу своих мускулов, чтобы поскорее оказаться на западном берегу. Там, в тени нависавших над водой кустов, они смогли наконец остановиться и перевести дух.

Леголас положил весло, взял лук, подаренный ему в Лориэне, и, выпрыгнув на берег, поднялся по камням чуть повыше. Там он не торопясь наладил стрелу и повернулся, вглядываясь в темноту за Рекой. С того берега доносились вопли, но разглядеть что–либо было невозможно.

Фродо поднял голову, глядя на высокую фигуру эльфа; тот все еще смотрел за реку, надеясь наметить себе цель. Темный силуэт головы Леголаса нимбом окружали пронзительно–яркие белые звезды, сверкавшие в черных небесных лагунах за его спиной. С юга, вырастая на глазах, приближались огромные облака, высылая перед собой на звездные поля темных гонцов. Внезапно всех охватил ужас.

– Элберет Гилтониэль! — почти беззвучно прошептал Леголас, глядя на небо. От черноты, клубившейся на юге, отделилась тень. По виду это было облако — и в то же время не облако: неслось оно быстрее ветра и направлялось прямо к ним, пожирая на пути звездный свет. Вскоре стало видно, что это какая–то крылатая тварь, черная, как провал подземной шахты, если не чернее. За рекой заорали, буйно приветствуя подмогу. Сердце у Фродо налилось тяжестью, по телу пробежал внезапный озноб, плечо пронзил смертельный холод, напомнив о давней ране. Хоббит скорчился на дне лодки, пытаясь спрятаться.

Запел большой лориэнский лук; с эльфийской тетивы со свистом сорвалась стрела. Фродо глянул вверх. Крылатая тень, уже было нависшая над лодкой, метнулась прочь. Раздался хриплый каркающий крик; падая, тень пронеслась к восточному берегу и скрылась из виду. Небо вновь очистилось. Вдали поднялся многоголосый гам, проклятия и стоны — и вдруг все стихло. Больше этой ночью оттуда не доносилось ни свиста стрел, ни гомона голосов.

Выждав, Арагорн снова повел лодки вверх по течению. Они продвигались вдоль самого берега, пока на пути не встретился небольшой залив. У воды теснилось несколько деревьев; за ними круто поднимался каменный берег. Здесь решили дожидаться зари, так как идти в темноте было бесполезно. Лагеря разбивать не стали, не стали и разводить костров; спать легли в лодках, тесно прижавшись друг к другу.

– Хвала луку Галадриэли, твердой руке Леголаса и его зоркому глазу! — воскликнул Гимли, жуя кусок лембаса. — В темноте, мой друг, и такой выстрел!

– Вы поняли, в кого я стрелял? — спросил Леголас.

– Я — нет, — ответил Гимли. — Но я рад, что оно не долетело до нас. Очень уж было не по себе. Честно сказать, мне вспомнилась та, морийская Тень. Тень Балрога, — закончил он шепотом.

– Это был не Балрог, — покачал головой Фродо, дрожа от холода, — он до сих пор не мог согреться. — Это было что–то холодное. Я думаю… — Но тут он осекся и замолчал.

– Что ты думаешь? — подхватил Боромир, перегибаясь через борт лодки и заглядывая в лицо Фродо, словно пытаясь угадать, что у того на уме.

– Мне кажется… Нет, я, пожалуй, не стану ничего говорить. Но что бы это ни было, враги, похоже, сильно на него рассчитывали.

– Похоже, что так, — подал голос Арагорн. — Но где они теперь, сколько их и что они еще предпримут, мы не знаем. Этой ночью нам спать нельзя! Сейчас нас прикрывает тьма. Но что будет утром? Как знать! Держите на всякий случай оружие поближе!

Сэм сидел, барабаня пальцами по рукояти меча, словно что–то отсчитывая, и поглядывал на небо.

– Странно, — высказался он наконец. — Луна в Заселье и в Диких Землях одна и та же. Или должна быть одна и та же… Но — или это луна все перепутала, или я со счету сбился. Помните, господин Фродо, как мы лежали на флете, наверху? Луна тогда убывала. По моим подсчетам, тогда как раз минула неделя с полнолуния. В пути мы неделю. И вдруг нате вам — является новый месяц, тоненький, как обрезок ногтя, словно мы у эльфов и не гостили вовсе! Я точно помню, что уж три–то ночи мы там провели самое малое. Но не месяц же! Тут я головой поручусь. Что же, получается, время там не в счет?

– А может, там и правда время остановилось? — предположил Фродо. — Может, когда ты в Лориэне, ты попадаешь во время, которое давно прошло? А когда Серебряная вынесла нас в Андуин, мы вернулись в наше, обыкновенное время, которое через земли Смертных течет в Великое Море. Кстати, в Карас Галадоне я вообще не помню луны — только звезды, а днем — солнце.

Леголас пошевелился в своей лодке.

– Время там как везде, — послышался его голос. — Просто вещи этого мира в разных местах растут, стареют и меняются по–разному. Для эльфов мир движется так же, как для всех, с той только разницей, что для нас он одновременно мчится сломя голову и ползет, как улитка. Нам кажется, что он мчится оттого, что сами эльфы почти не меняются, а все остальное безудержно уплывает мимо, и мы не можем не грустить об этом. А ползет оттого, что эльфы не считают бегущих лет: им этот счет не нужен. Мелькание времен года — только легкая рябь, играющая на водах длинной, длинной реки. И все же под солнцем в свой черед стареет все.

– Но в Лориэне все стареет гораздо медленнее, — сказал Фродо. — Там действует сила Владычицы. В Карас Галадоне, где правит Галадриэль с эльфийским кольцом на пальце, каждый час полон, хотя часы летят, как мгновения.

– Об этом вне Лориэна нельзя говорить ни с кем — даже со мной и Леголасом, — строго оборвал его Арагорн. — Хватит об этом. А тебе, Сэм, придется смириться: ты и вправду сбился со счета, пока гостил в Лориэне. Время там бежало для нас так же, как для эльфов. Во внешнем мире старый месяц истончился, народился вновь, прошел через полнолуние и сгинул в свой черед, а мы все еще оставались в Лориэне. Вчера вечером на небе снова показался молодой месяц. Зима на исходе. Дело к весне — к весне, несущей нам так мало надежды.

Тянулась безмолвная ночь. Из–за реки не доносилось ни звука. Путешественники, сгрудившиеся в лодках, чувствовали, что погода меняется. Под тяжелыми влажными облаками, наползавшими с юга, воздух потеплел, ветер прекратился. Шум Реки на скалах переката стал явственнее и как будто ближе. С ветвей на головы путешественникам стали падать редкие капли.

Настал день; во всем, казалось, притаилась тихая печаль. Утро разлило по берегам бледный, рассеянный свет, не дававший тени. Над Рекой стоял туман; ближний берег окутался белым паром, дальнего не было видно вовсе.

– Не выношу тумана, — признался Сэм. — Но этот нам, похоже, на руку. Теперь можно надеяться, что проклятые гоблины нас не увидят!

– Может быть, — ответил Арагорн. — Но если туман не поднимется, трудно будет отыскать тропу наверх. А мы должны ее найти, если хотим миновать Сарн Гебир и выйти к нагорью Эмин Муйл.

– Не понимаю, зачем нам обходить Перекаты, и вообще, зачем держаться Реки? — пожал плечами Боромир. — Если впереди Эмин Муйл, мы можем бросить эти скорлупки и отправиться на юго–запад, к Энтвейе. За ней — моя страна.

– Если бы мы шли в Минас Тирит, мы так и поступили бы, — сказал Арагорн. — Но ничего еще не решено. К тому же путь может оказаться опасней, чем мы себе представляем. Долина Энтвейи — низкая, болотистая, а туман — смертельный враг для тех, кто пеш и обременен грузом. Я бы не бросал лодок до тех пор, пока это будет возможно. По крайней мере, на Реке мы не заблудимся.

– Но восточный берег — в руках врагов, — возразил Боромир. — Даже если ты пройдешь Врата Аргоната[304] и невредимым достигнешь Каменца — что потом? Прыгнуть с водопадом вниз и плюхнуться в болото?

– Нет! — ответил Арагорн. — У Рауроса существует древний волок. Мы спустимся по нему — и поплывем дальше. Разве ты не знаешь о Северной Лестнице, Боромир? Или не хочешь помнить, что она существует? А трон на Амон Хене, высеченный в дни великих королей? Я хочу постоять там, наверху, прежде чем решать, куда идти дальше. Может, сверху мы увидим какой–нибудь знак, подсказку?

Боромир еще долго спорил — но, когда стало ясно, что Фродо пойдет за Арагорном, какой бы тот путь ни выбрал, сдался.

– Люди Минас Тирита не бросают друзей в беде, — сказал он гордо. — Если вы хотите добраться до Каменца, моя сила вам еще понадобится. Так и быть, я доплыву с вами до этого скалистого острова — но не дальше. Оттуда я поверну к дому — и если моя помощь не заслуживает того, чтобы ее вознаградили дружбой, пойду один.

День шел к полудню; туман немного поднялся. Решено было, что Арагорн с Леголасом пойдут вперед, вдоль берега, а остальные подождут у лодок. Арагорн надеялся найти тропу, по которой можно было бы перенести и лодки, и груз на более спокойную воду за Перекатами.

– Эльфийские лодки, возможно, и не опрокинутся, — сказал он, — но это не значит, что мы тоже пройдем Сарн Гебир благополучно. До сих пор это еще никому не удавалось. Люди Гондора не проложили здесь дороги даже во времена наибольшей своей славы. Южное Королевство не простиралось за Эмин Муйл, но все же волок здесь был. Не знаю только, смогу ли я его найти? Исчезнуть он не мог: легкие лодки часто ходили из Дикоземья в Осгилиат. Сообщение прекратилось только несколько лет назад, когда умножились армии мордорских орков.

– На моей памяти лодки с севера к нам уже не ходили, а по восточному берегу рыщут враги, — упорствовал Боромир. — Чем дальше, тем опаснее, даже если тропа и отыщется.

– Безопасных дорог нет, — ответил Арагорн. — Ждите нас ровно день. Если к тому времени мы не вернемся — считайте, что нас настигла гибель. Тогда вам останется выбрать нового предводителя и следовать за ним по мере сил.

Фродо проводил взглядом Арагорна и Леголаса; они взобрались по крутому берегу и пропали в тумане. На сердце у хоббита было беспокойно. Но страхи не оправдались: всего два или три часа спустя, сразу после полудня, в тумане снова показались фигуры разведчиков.

– Все в порядке, — бросил Арагорн, спускаясь вниз. — Тропа есть. Она ведет к причалу, который вполне может послужить и нам. Это недалеко. Перекаты начинаются примерно за версту отсюда и тянутся версты на полторы, не больше. Потом Река успокаивается, и русло свободно от камней, хотя течение там по–прежнему быстрое. Тропа пролегает довольно далеко от берега, у самого подножия скалы, так что до нее наберется с полверсты. Выше по течению причала не видно; надо думать, мы его проскочили вчера ночью. Неплохо было бы вернуться обратно и поискать, но в тумане мы можем опять его не заметить. Боюсь, придется уходить от воды. Попытаемся добраться до волока отсюда.

– Будь мы все людьми, нам и то пришлось бы нелегко, — проворчал Боромир.

– Какие ни есть, а попробуем, — ответил Арагорн.

– Согласен, — сказал Гимли. — На камнях и люди, бывает, спотыкаются, а гномы никогда, если даже несут груз вдвое тяжелее их самих. Слышишь ли ты меня, достойный Боромир?

Задача действительно оказалась трудной, но выполнимой. Лодки разгрузили; вещи перенесли наверх, на ровное место. Туда же втащили лодки. Они оказались далеко не такими тяжелыми, как можно было предположить. Из какого дерева они были сделаны, не знал даже Леголас; древесина была крепкая и все же до странного легкая. По ровному месту даже Мерри с Пиппином без труда могли нести такую лодку. Но то по ровному месту — на бездорожье с этим делом едва управлялось два человека. Склон — беспорядочное нагромождение серых известняковых глыб — круто шел вверх; нога то и дело норовила провалиться в яму, замаскированную жесткой травой и кустарником; приходилось продираться сквозь заросли куманики, обходить глубокие лощины и смотреть в оба, чтобы не увязнуть в топкой грязи, питаемой сочащейся сверху водой.

Одну за другой Арагорн с Боромиром перенесли лодки; остальные члены Отряда, затратив немало сил, перетащили мешки. Все это сложили у волока, а затем двинулись вперед все вместе, уже без особых помех — если не считать колючек и скатившихся сверху камней, то и дело попадавшихся под ноги. К каменной стене, над которой не одно столетие трудились ветер и дождь, льнули лохмотья тумана; Река тонула в белом мареве. Слышно было, как невидимый поток грохочет и ярится на каменных зубьях и перепадах Сарн Гебира. Отряд проделал путь к причалу дважды. Наконец вся поклажа была перенесена.

Поворачивая к воде, волок полого сбегал к низкому бережку небольшой затоки. Образовалась она, по всей видимости, без участия человека: немного ниже течение преграждал огромный плоский валун, и вода, отброшенная назад, с силой била в берег, постепенно подтачивая его и образуя бухту. За валуном поднимались отвесные серые скалы. Пешему путнику дальше дороги не было.

Короткий день кончился; наступили тусклые, туманные сумерки. Путники сели у воды, слушая приглушенный рев и грохот спрятанных в тумане перекатов. Все устали; глаза у всех слипались, и на сердце было так же сумрачно, как и на берегу Реки в тумане угасающего дня.

– Ну вот мы и пришли. Видимо, здесь придется и заночевать, — сказал Боромир. — Хорошо бы вдобавок и выспаться. Может, Арагорн собирался уже сегодня ночью штурмовать Ворота Аргоната, но мы выбились из сил — все, кроме нашего неутомимого гнома. Он, наверное, рвется к новым подвигам!

Гимли не ответил: голова у него клонилась, глаза были закрыты.

– Надо отдохнуть как следует, — согласился Арагорн. — Завтра нам снова придется идти при свете дня. Если погода не переменится еще раз и не подведет, у нас будет возможность проскочить незамеченными. Но в ночные часы сторожить все равно придется. Сегодня разделимся на пары. Три часа на сон, час — на бдение.

Короткий дождь за час до зари — вот и все неприятности, происшедшие за эту ночь. Как только рассвело, Отряд спустил лодки на воду и двинулся дальше. Туман редел. Путники старались держаться ближе к западному берегу, начиная мало–помалу различать над водой смутные очертания низких утесов, поднимавшихся постепенно все выше и выше. Темные тени скалистых склонов вырастали прямо из воды. К началу дня облака спустились ниже, хлынул ливень. Путешественники накрылись кожами, чтобы лодки не залило водой, и плыли без весел, отдавшись течению; впереди почти ничего не было видно — только серая завеса падающей воды.

Дождь, однако, шел недолго. Небо медленно посветлело — и вдруг облака разорвались; обтрепанная серая бахрома, влекомая ветром, поползла на север. Туман рассеялся. Впереди открылось широкое ущелье меж высоких скал, к которым лепились, чудом удерживаясь на выступах и в узких расселинах, неизвестно как забравшиеся туда деревья. Скалы сдвигались все ближе, и наконец Река на огромной скорости понеслась в теснину. Путешественников стремительно несло вперед; они не могли уже ни остановиться, ни повернуть назад, что бы ни ожидало впереди. Узкой полосой бледнело вверху голубое небо; вокруг, в тени скал, ревела темная вода; впереди, закрывая солнце, чернели горы Эмин Муйл, сдвинувшиеся непроницаемой стеной.

Фродо, не отрываясь глядевший вперед, увидел, что лодки быстро приближаются к двум большим скалам, похожим на гигантские каменные колонны или обелиски. Высокие, отвесные, они угрожающе воздвиглись по обе стороны потока; меж ними внезапно открылась щель, и Река вместе с лодками устремилась в нее.

– Смотрите! Вот он — Аргонат, Королевские Столбы! — крикнул Арагорн, перекрывая рев воды. — Сейчас! Уже близко! Держитесь в одну линию и подальше друг от друга! Ловите быстрину!

Огромные, как башни, колонны выросли прямо перед Фродо, и ему внезапно показалось, что это не скалы, а два серых великана — молчаливые, но грозные. И в то же мгновение он понял, что колонны действительно изведали резец и кирку. Здесь поработали искусные руки могучего древнего ваятеля–каменотеса, и ни солнце, ни дожди, пролившиеся над этими скалами за все бесчисленные, ушедшие в забвение годы, не стерли сходства с прообразом. На исполинских постаментах, погруженных в глубокие воды, высились два каменных короля–гиганта. Выщербленные брови королей все еще были сурово сдвинуты, искрошившиеся глазницы хмуро взирали на стремнину. Левые руки изваяний протянулись ладонью наружу в жесте запрета или предупреждения; в правых еще можно было различить боевые топоры, на головах — треснувшие шлемы, а поверх них — короны. Непоколебимое величие и торжественная сила заключены были в безмолвных великанах, стоявших на страже давно исчезнувшего королевства. Фродо охватили страх и благоговение; он бросился на дно лодки, пряча лицо и не смея поднять глаз на приближающиеся фигуры. Даже Боромир склонил голову, когда лодки, несущиеся по течению, словно горстка хрупких листьев, накрыла вечная тень Нуменорских Часовых. Пред путниками раскрылась темная, зияющая щель Ворот.

Отвесные, страшные утесы уходили ввысь, чуть ли не смыкаясь над головой; где–то далеко вверху брезжила тусклая полоска света. Черная вода ревела, гулко ревело в ответ эхо, в ушах пронзительно выл ветер. Фродо, упавший на колени, слышал, как бормочет и стонет Сэм:

– Ну и местечко! Ну и жуть! Дайте только мне выйти на берег! Обещаю, что я и к луже больше не подойду, не то что к реке!

– Не бойтесь! — прозвучал над ними странно незнакомый голос.

Фродо повернулся — и увидел Бродягу. Это был он — и не он. Усталый Следопыт с обветренным лицом исчез. На корме, уверенно правя веслом, гордо и прямо восседал Арагорн, сын Араторна. Его капюшон был откинут; темные волосы развевались по ветру, глаза светились. Король возвращался из изгнания в свою страну.

– Не бойтесь! — повторил он. — Давно мечтал я увидеть лики Исилдура и Анариона — моих предков. В их тени Элессару, Эльфийскому Камню, сыну Араторна из Дома Валандила, сына Исилдура[305], наследовавшего Элендилу, бояться нечего! — Свет в его глазах погас, и он сказал уже тише, обращаясь к самому себе: — Если бы с нами был Гэндальф! Как жаждет мое сердце увидеть Минас Анор и стены моего города! Куда же я направлю свой шаг?

Сумрачное, длинное ущелье стонало от ветра и грохота воды, эхом отдававшегося в скалах. Река слегка изгибалась, и поначалу впереди было темно; но вот вдалеке блеснула высокая полоса света, стала шириться, приблизилась — и вдруг лодки вынесло наружу, на ясный, широкий простор.

На небе, расчищенном ветром, светило, постепенно клонясь к закату, яркое солнце. Вспененные воды Реки растекались в большое овальное озеро — светлый Нэн Хитоэль, обрамленный крутыми, скалистыми берегами, густо заросшими лесом. Голые каменные вершины холодно поблескивали на солнце. На дальнем конце озера выделялось три горы. Средняя немного выдавалась вперед и стояла особняком. Это был остров: Река с обеих сторон обнимала его светло блестящими, бледными рукавами. С ветром доносился глухой рев — приглушенный расстоянием, но мощный и басовитый.

– Видите? Вот он — Тол Брандир! — Арагорн показал на отдельно стоящую гору. — Слева — Амон Лау, справа — Амон Хен[306]: Слышащая Гора и Зрячая Гора. В дни великих королей на этих вершинах стояли каменные скамьи, где день и ночь восседали недремлющие стражники. Но говорят, что на остров Тол Брандир не ступала еще ничья нога — ни зверя, ни человека. Мы подплывем к ним еще до заката. Я слышу нескончаемый зов Рауроса.

Отряд оставил весла и, отдыхая, дал лодкам свободно плыть к середине озера. Путешественники поели, а затем снова принялись грести. Скалы на правом берегу погрузились в тень, солнце превратилось в багровый диск у самого горизонта. То там, то здесь загоралась отуманенная звезда. Три горы, темнея с наступлением сумерек, надвигались; Раурос ревел все оглушительнее. Когда путники наконец погрузили весла в тень трех гор, над волнами лежала ночь. Так закончился десятый день путешествия. Дикие Земли остались позади. Чтобы продолжить путь, требовалось решить, какой дорогой идти — на восток или на запад? Начиналась последняя часть Похода.

Арагорн повел лодки в правую протоку. Здесь, на западной стороне, в тени Тол Брандира, у подножия горы Амон Хен, раскинулся зеленый луг, наклонно сбегавший к воде. За ним поднимались первые пологие склоны, густо поросшие лесом; леса тянулись и вдоль изогнутого берега озера. Траву поил маленький ручеек, сбегавший с горы.

– Здесь мы и остановимся, — сказал Арагорн. — Этот луг называется Парт Гален[307]. В давние дни мира и покоя это было доброе место. Будем надеяться, что зло сюда еще не проникло.

Они вытащили лодки на зеленый берег и разбили неподалеку лагерь. На всякий случай выставили часового, но враги о себе не заявляли. Что до Голлума, то, если ему и удалось не сбиться со следа, сейчас его было не видно и не слышно. И все же Арагорн спал неспокойно, часто ворочаясь с боку на бок и просыпаясь. Перед рассветом он встал и подошел к Фродо, стоявшему на часах.

– Что случилось? — удивился Фродо. — Очередь не твоя.

– Не знаю, — ответил Арагорн. — В мои сны вошли тень и угроза. Хорошо бы посмотреть на твой меч.

– Зачем? — испугался Фродо. — Рядом враг?

– Посмотрим, что покажет Жало, — сказал Арагорн.

Фродо вытащил из ножен эльфийский клинок. К его испугу, края лезвия тускло поблескивали.

– Орки! — пробормотал он. — Не очень близко, но, сдается мне, не так уж и далеко…

– Я этого боялся, — кивнул Арагорн. — Но может, они идут по другому берегу? Жало светится совсем слабо. Может, это просто орочий рейд по склонам Амон Лау? Что–то пока не слышно было, чтобы орки забирались на Амон Хен. Но кто знает? Всякое может случиться в такое злое время, как наше, когда Минас Тирит не охраняет больше берегов Андуина! Завтра придется утроить осторожность.

Новый день заволок небо огнем и дымом. На востоке слоились тяжелые, черные как сажа тучи. Восходящее солнце окрасило их снизу в темно–багровый цвет, но вскоре, преодолев слой облаков, выбралось на чистое небо. Вершина Тол Брандира зазолотилась, Фродо смотрел на остров во все глаза. Отвесной стеной поднимались из воды берега; выше, над огромными утесами, начинался крутой склон, по которому карабкались деревья; еще выше серели неприступные голые скалы; все это венчал гигантский каменный шпиль. Вокруг острова вилось множество птиц; других обитателей, если они и существовали, видно не было.

Когда окончился завтрак, Арагорн собрал всех вместе и сказал:

– Настало наконец время выбора, который мы так долго откладывали. Что станет с нашим Отрядом, с нашим содружеством, которое продлилось так долго? Пойдем ли мы на запад, с Боромиром, дабы принять участие в гондорских войнах, или отправимся на восток, где залегли Страх и Тьма? Или, может, разделимся и разбредемся, кто куда вздумает? Что бы мы ни выбрали, выбирать надо сейчас. Здесь нельзя долго оставаться. Мы с вами знаем, что по восточному берегу рыщет враг, но я боюсь, что орки перебрались уже и на эту сторону.

Все долго молчали, никто не шевелился.

– Что ж, Фродо, — снова заговорил Арагорн. — Боюсь, бремя выбора ляжет на тебя. Ты — Хранитель, тебя назначил Совет. Только ты сам можешь решить, куда тебе идти. Здесь я тебе не советчик. Я не Гэндальф. Я пытался его заменить, но что он приберегал для этого часа, на что надеялся — я не знаю. Очень может быть, что он тоже оставил бы окончательное решение за тобой. Такая уж у тебя судьба.

Фродо ответил не сразу.

– Я знаю, что надо спешить, но пока не могу сказать, как поступлю, — медленно проговорил он. — Это тяжелое бремя. Дай мне час на раздумье, и я решу. Я должен побыть один.

Арагорн посмотрел на него с добротой и жалостью.

– Быть по сему, Фродо, сын Дрого, — согласился он. — Ты получишь свой час и побудешь один. Мы останемся здесь. Но не уходи слишком далеко: надо, чтобы мы могли услышать, если ты нас позовешь.

Фродо сидел понурившись и не торопился уходить. Сэм, который не спускал глаз со своего хозяина, покачал головой и пробормотал:

– Дело–то простое. Проще некуда. Только негоже Сэму Гэмги вмешиваться, да еще в такую минуту!

Наконец Фродо встал и пошел прочь. Сэм заметил, что все отвели глаза и намеренно смотрят в другую сторону, — все, кроме Боромира: тот не отрываясь следил глазами за Фродо, пока он не скрылся за деревьями у подножия Амон Хена.

Побродив без цели по лесу, Фродо заметил, что ноги несут его к склону горы. Он обнаружил тропу, — вернее, почти исчезнувшие остатки тропы. На крутых участках еще различались вырубленные в скале ступени, теперь, правда, выветрившиеся, растрескавшиеся, а местами и расколовшиеся под нажимом напористого корня. Некоторое время Фродо взбирался по тропе, не заботясь о том, куда она его приведет, пока не оказался на небольшой полянке. Вокруг росли рябины, посередине лежал широкий, плоский валун. С востока горная полянка была открыта лучам раннего утра. Фродо задержался и глянул на реку, поблескивавшую далеко внизу, на Тол Брандир и кружащиеся между Амон Хеном и неприступным островом стаи птиц. В голосе Рауроса смешивались мощный рев и плещущий басовитый грохот.

Фродо сел на камень и подпер руками подбородок. Он по–прежнему глядел на восток, но мало что видел. Его внутренний взор скользил по событиям, происшедшим с того дня, как Бильбо покинул Заселье. Фродо припоминал и заново обдумывал каждое слово, сказанное Гэндальфом. Время шло, но решение все никак не приходило.

Вдруг он очнулся: его охватило странное чувство — будто сзади кто–то есть. Он явственно ощущал на себе враждебный взгляд. Фродо вскочил и обернулся — но, к своему удивлению, увидел всего–то навсего Боромира. Гондорец улыбался широкой, доброй улыбкой.

– Я за тебя боялся, Фродо, — сказал он, приближаясь. — Если Арагорн прав и поблизости рыщут орки, никому нельзя уходить в лес поодиночке, а тебе — тем более: от тебя так много зависит! У меня тоже тяжело на сердце. Можно, я останусь и мы поговорим, если уж я тебя нашел? Меня бы это утешило. Когда собирается слишком много народу, любой разговор оборачивается бесконечным спором. Но двое, наверное, могли бы найти истинно мудрое решение.

– Ты очень добр ко мне, — ответил Фродо. — Но мне, я думаю, разговоры не помогут. Я знаю, что я должен делать, но я боюсь, Боромир. Попросту боюсь.

Боромир молчал. Беспрестанно ревел Раурос, в ветвях шелестел ветер. Фродо пробрала дрожь.

Вдруг Боромир сделал шаг вперед и сел рядом с хоббитом.

– Ты уверен, что мучаешься не зря? — спросил он. — Я хочу тебе помочь. Ты стоишь перед трудным выбором. Тебе нужен совет. Прислушаешься ли ты к моему?

– Я, наверное, знаю, какой совет ты мне хочешь дать, Боромир, — сказал Фродо. — С виду–то он мудрый, но сердце говорит мне, что здесь что–то не так.

– Не так? Что же? — резко спросил Боромир.

– Он означает задержку. Ты предлагаешь мне путь, который с виду кажется легче, а в этом уже что–то не то. Принять его — значит отказаться от бремени, которое на меня возложили. И еще — об этом, пожалуй, тоже надо сказать — я боюсь довериться человеческой силе и человеческому слову.

– Но эта сила много лет защищала твою далекую крохотную страну, а ты даже не знал об этом!

– Я не сомневаюсь, что твой народ доблестен. Но мир меняется. Стены Минас Тирита крепки, но этого мало. Что, если они падут?

– Тогда и мы падем на поле боя. Но есть надежда, что наши стены все–таки выстоят!

– Пока существует Кольцо, такой надежды нет, — возразил Фродо.

– Ах! Это Кольцо! — воскликнул Боромир. Глаза его зажглись. — Кольцо! Вот странная судьба! Столько страха и сомнений, и все из–за какого–то пустяка! Крохотного пустячка! Я его в Доме Элронда и не разглядел толком — показали, да тут же и спрятали. Нельзя ли на него взглянуть еще раз?

Фродо поднял голову. Сердце у него вдруг захолонуло. В глазах Боромира мелькал странный огонек; впрочем, лицо гондорца оставалось добрым и участливым.

– Лучше, чтобы его никто не видел, — сказал Фродо.

– Как хочешь. Мне это не так уж и важно, — легко сдался Боромир. — Но хоть поговорить–то о нем можно — или тоже нет? Ты, похоже, думаешь только о том, какую силу оно обретет в руках Врага, о том, сколько зла оно может сотворить. Именно зла, а не добра! Мир меняется, говоришь ты, и если Кольцо не уничтожено, Минас Тирит падет. Но почему? Если Кольцом завладеет Враг, то, конечно, так оно и случится. Но если оно будет у нас, зачем нам терпеть поражение?

– Разве ты не был на Совете? — осторожно спросил Фродо. — Мы ведь не можем использовать Кольцо. То, что сделано с его помощью, служит злу.

Боромир встал и нетерпеливо зашагал взад и вперед.

– Значит, ты идешь на восток! — Он сорвался на крик. — Гэндальф, Элронд — это они подучили тебя так говорить! Может, они и правы, но только для себя. Все эти эльфы, полуэльфы, волшебники — они, наверное, и вправду бы плохо кончили, получи они Кольцо. И то я часто сомневаюсь: впрямь ли они говорили так уж мудро? Может, ими руководит робость? Но каждому свое. Другое дело — истинно твердый человек: его не совратишь с прямого пути!.. Мы, люди Минас Тирита, за долгие годы испытаний сделались тверже стали. Нам не нужна волшебная власть кудесников! Все, чего мы хотим, — это сила, сила, чтобы защитить себя, сила выстоять в справедливой войне. И вот происходит чудо: случай извлекает из–под спуда забытое Кольцо Власти как раз тогда, когда мы больше всего нуждаемся в поддержке! Я говорю тебе — это настоящий дар! Дар, предназначенный тому, кто борется с Мордором! Это же безумие — не использовать его, не обратить силу Врага против него самого! Только бесстрашные и беспощадные стяжают победу. Разве истинный богатырь, великий вождь своего народа, имеет право в такой час отступать перед пустяками? Разве Арагорн отступил бы? А если он отказывается — почему не Боромир? Кольцо дало бы мне такую власть! Как погнал бы я мордорские полчища! Все люди стеклись бы под мои знамена!..

Боромир шагал по полянке и говорил все громче. Живописуя крепкие стены, оружие и людей, послушных мановению его руки, он, казалось, забыл, что Фродо еще здесь. Он заключал великие союзы и одерживал славные победы; он сокрушил Мордор и наконец, воссев на трон, стал могущественным королем, мудрым и исполненным благой воли. Вдруг он остановился и взмахнул руками.

– А они хотят его выбросить! Я не говорю — уничтожить! Да если бы существовала хоть искорка надежды на то, что его удастся уничтожить, я бы не спорил. Но на это надежды нет! Они способны предложить только одно — послать в Мордор невеличка! Вслепую, с подарком Врагу! Какая глупость! Ведь ты, конечно, понимаешь это, друг мой? — Он вдруг снова повернулся к Фродо. — Ты сказал, что боишься. Что ж, тут и храбрейший простит тебя. Но может, в тебе заговорил здравый смысл, только и всего?

– Нет, я именно боюсь, — покачал головой Фродо. — Просто боюсь, и все. Я рад, что ты так откровенно высказался. Теперь у меня в голове кое–что прояснилось.

– Значит, ты идешь в Минас Тирит! — вскричал Боромир. Глаза его сверкали, лицо сияло.

– Ты меня не так понял, — начал Фродо.

– Но ты, по крайней мере, побудешь там? — не дал ему договорить Боромир. — Мой город уже недалеко. До Мордора оттуда не намного дальше, чем от этих мест. Мы долго блуждали в глуши, и тебе обязательно нужно узнать, что происходит во вражьем стане, прежде чем идти. Пошли вместе, Фродо! — Он дружески положил руку на плечо хоббиту, но Фродо почувствовал, что рука гондорца дрожит от скрытого возбуждения. Фродо быстро отступил, тревожно глядя на стоявшего перед ним человека — высокого, чуть ли не в два раза выше его и во много раз сильнее.

– Почему ты со мной так неласков? — взмолился Боромир. — Я — человек честный, не вор, не разбойник. Да, мне нужно твое Кольцо, теперь ты это знаешь. Но я даю тебе слово, что я не собираюсь забирать его насовсем! Неужели ты не дашь мне хотя бы попробовать? Одолжи мне Кольцо!

– Нет! Нет! — вскрикнул Фродо. — Совет возложил ношу на меня!

– Враг победит нас нашей же глупостью! — взревел Боромир. — Ох, как меня все это бесит! Ты просто осел! Упрямый осел! Идти на добровольную смерть, и зачем? Чтобы погубить все дело! Если кто из Смертных имеет право на Кольцо, так это люди Нуменора, а не какие–то там невелички. Оно твое, спору нет. Но виной тому несчастная случайность. Оно могло быть и моим. Дай его мне!

Фродо, не отвечая, пятился, пока большой плоский камень не оказался прямо между ними.

– Право, друг мой! — Боромир немного смягчил голос. — Почему бы тебе от него не избавиться? Ты освободишься от страха и сомнений. А винить можешь меня. Скажешь, что я отнял его силой. Ведь я намного сильнее тебя, невеличек!

Выкрикнув последние слова, Боромир внезапно прыгнул через камень прямо на Фродо. Доброе, благородное лицо гондорца безобразно исказилось; в глазах горел дикий огонь.

Фродо отскочил в сторону; камень снова оказался между ними. Оставалось только одно. Дрожа, хоббит вытянул из–за пазухи цепочку и быстро просунул палец в Кольцо. Как нельзя вовремя: Боромир снова прыгнул — но вдруг, ахнув, замер и ошарашенно уставился на место, где только что стоял Фродо. Очнувшись, он яростно заметался по площадке, шаря среди скал и деревьев.

– Жалкий фокусник! — ревел он. — Попадись мне только! Теперь я тебя насквозь вижу. Ты решил отнести Кольцо Саурону и продать нас! Ты просто ждал удобного случая, чтобы сбежать! Будь ты проклят, и все невелички с тобой заодно! Чтоб вас всех поглотила тьма! Смерть вам! Смерть!..

Тут, споткнувшись о камень, он не удержался, упал ничком и замер, уткнувшись лицом в землю. Какое–то время он лежал неподвижно, словно настигнутый собственным проклятием, — и вдруг заплакал.

Встав, он провел рукой по глазам, смахивая слезы.

– Что я сказал?! — воскликнул он. — Что я наделал? Фродо! Фродо! Вернись! Я сошел с ума. Но это уже позади! Вернись!

Ответа не было. Фродо не слышал его криков. Он был уже далеко и очертя голову мчался по тропе к вершине горы, дрожа от горя и ужаса: перед ним стояло безумное лицо Боромира и его горящие глаза.

Вскоре он оказался на пустынной вершине Амон Хена и остановился, хватая ртом воздух. Словно сквозь туман, увидел он перед собой широкую площадку, выложенную мощными каменными плитами и окруженную полуосыпавшимся парапетом. В середине, на четырех резных столбах, водружена была высокая скамья, к которой вела лестница во много ступеней. Хоббит взобрался по ней и сел на древнюю каменную скамью, чувствуя себя заблудившимся ребенком, который, шаля, забрался на трон горных королей.

Сначала он увидел не так уж много. Вокруг простирался туманный мир колеблющихся теней — ведь Кольцо все еще оставалось у него на пальце. Но туман постепенно раздвинулся, и перед Фродо стали возникать отдельные картины, много картин — маленьких и четких, словно разложенных на столе у него перед глазами, и в то же время далеких. Звуков слышно не было — только яркие, живые образы. Мир отступил и погрузился в тишину. Фродо сидел на Обзорной Скамье горы Амон Хен, которую нуменорцы звали Зрячая Гора. Он посмотрел на восток — там простирались бескрайние непаханные земли, безымянные равнины и неизведанные леса; посмотрел на север — и увидел, как лентой вьется внизу Великая Река, а вдали тянутся Туманные Горы, мелкие и острые, как ряд обломанных зубов. Он посмотрел на запад — и перед его взором легли обширные Роханские пастбища и черная игла Орфанка в кольце гор Исенгарда. Посмотрел он и на юг — там, прямо под ним, Река внезапно загибалась вниз, как опрокинутая волна, и обрушивалась в кипящую пенную бездну — то был водопад Раурос. В дыме брызг горела радуга. Увидел он и Этир Андуин, могучее устье Реки, и мириады морских птиц, белой пылью кружащихся на солнце, а за ними — серебряное и зеленое море в мягкой ряби бесконечных волн.

Но куда ни обращал он свой взор — всюду кипела война. Туманные Горы шевелились, как муравейник: из тысяч пещер и щелей ползли на свет орки. Под пологом Черной Пущи шла смертельная схватка людей и эльфов с нечистым зверьем. Страна Беорна горела, над Морией клубилась туча, от границ Лориэна поднимался дым[308].

По травам Рохана галопом скакали всадники; из ворот Исенгарда мчались им навстречу стаи волков. Из Харадских гаваней выплывали военные корабли; с востока надвигались бесчисленные полчища людей — с мечами, копьями, луками, на конях, а с ними — колесницы вождей и тяжело нагруженные обозы… Все силы Черного Властелина пришли в движение. Фродо снова повернулся к югу и увидел Минас Тирит. Далекой и прекрасной показалась ему легендарная крепость: белостенная, многобашенная, гордая и величественная на своем горном престоле. Укрепления ее сверкали сталью, на шпилях развевались яркие флаги. В сердце Фродо взыграла надежда. Но напротив Минас Тирита высилась другая крепость — много больше и сильнее. Туда, на восток, против воли устремились глаза Фродо. Взгляд его миновал руины осгилиатских мостов и скалящиеся ворота башни Минас Моргул, перелетел за страшные Горы — и упал на плато Горгорот, в долину Ужаса, в Мордор. Солнце не могло рассеять Тени, лежавшей над этой страной. Сквозь мглистые завесы пробивалось пламя. Гора Судьбы пылала, к небу поднимались едкие черные клубы дыма. И вдруг взгляд Фродо замер, наткнувшись на преграду. Стены, укрепления, бастионы предстали глазам Хранителя — черные и немыслимо крепкие: железная гора, стальные ворота, адамантовая башня… Так вот он какой — Барад–дур, Твердыня Саурона! Надежда в сердце Хранителя погасла.

Внезапно хоббит почувствовал: страшный Глаз — там, внутри. В Черной Башне не спали. Каким–то образом от Фродо не укрылось — Глаз почуял, что на него смотрят. Злая, яростная воля, таившаяся в стенах крепости, прянула наружу и — Фродо ясно ощущал это — словно длинным пальцем принялась ощупывать окрестности[309]. Сейчас этот палец дотянется до него и пригвоздит к месту! Враг узнает, где прячется Кольцо! Вот палец коснулся Амон Лау. Вот он уперся в Тол Брандир… Фродо бросился наземь и сжался в комок, натягивая на голову серый капюшон.

«Нет! Никогда!» — услышал он свой голос. А может, наоборот — «Иду к тебе! Жди!»? Фродо сам не мог разобрать, что бормочет. И вдруг в его голову проникла какая–то новая, чужая мысль, зазвучавшая совсем по–иному: «Сними! Сними его![310] Кольцо сними, осел ты этакий! Скорее!»

Две силы встретились. Какое–то время Фродо балансировал между ними, как на скрещении двух клинков; он забился в судороге, не выдерживая пытки, — и вдруг вновь стал самим собой. Он был не Голосом и не Глазом, а хоббитом Фродо. Он был свободен в выборе, и у него оставалось еще мгновение, чтобы выбрать. И он снял Кольцо с пальца.

Оказалось, что в небе светит яркое солнце, а сам он стоит на коленях перед каменной скамьей. Ему почудилось, что над его головой пронеслась черная тень, длинная, словно рука призрачного исполина; не коснувшись Амон Хена, она протянулась на запад и пропала. Небо очистилось, засинело, и на деревьях запели птицы.

Фродо поднялся. Он чувствовал страшную усталость, но воля его окрепла, на сердце было легко, и он громко сказал себе:

– Теперь я сделаю то, что должен. Ясно одно: зло, заключенное в Кольце, действует уже и среди нас. Кольцо должно покинуть Отряд, пока оно не натворило горших бед. Я пойду сам. Одним я не могу больше доверять, другие — кому доверяю — слишком мне дороги: бедный старина Сэм, и Мерри с Пиппином. И Бродяга. Сердце тянет его в Минас Тирит, и он там будет очень кстати, особенно теперь, когда Боромир подчинился Злу. Я пойду сам. И немедля.

Он торопливо спустился обратно на полянку, где Боромир пытался отобрать у него Кольцо. Здесь он остановился и прислушался. Ему показалось, что снизу, из леса и с берегов, доносятся крики. Похоже, его звали.

– Они будут меня искать, — вспомнил он. — Интересно, меня долго не было? Не один час, наверное! — Он заколебался, бормоча: — Что же делать?

И сам себе ответил:

– Или я иду прямо сейчас, или не иду вообще. Другого случая не будет. Плохо, конечно, что приходится бросать их, да еще ничего не объяснив. Но они, конечно, поймут. Сэм точно поймет. А что мне остается?

Он медленно вытащил Кольцо и снова надел его. Хоббит исчез, и вниз по склону прошуршало что–то вроде легкого ветерка, только еще тише и незаметней.

Остальные долго сидели у реки. Сначала все молчали, только изредка кто–нибудь вставал и принимался беспокойно бродить вдоль берега. Наконец все собрались в круг и заговорили. Вспоминать старались о чем–нибудь постороннем — о пройденной дороге, о пережитых приключениях. Арагорна расспрашивали о Гондоре, о его древней истории и о том, что осталось от великих творений гондорских мастеров на земле пограничного нагорья Эмин Муйл, — о каменных королях и тронах на Амон Лау и Амон Хене. Спрашивали и о великих Ступенях, спускающихся вдоль Рауроса. Но все мысли и все разговоры неизменно возвращались к Фродо и Кольцу. Какой выбор сделает Хранитель? Почему он медлит?

– Раздумывает, наверное, какой из двух безнадежных путей безнадежнее, — предположил Арагорн. — Очень может быть, что так. Идти на восток всем вместе, теперь, когда нас выследил Голлум, когда не исключено, что наша тайна уже всем известна, — затея куда более безнадежная, чем раньше. Но Минас Тирит тоже далеко от Огня, далеко от нашей цели — уничтожить Ношу. Мы можем там ненадолго остаться и показать, на что мы способны, но ни Повелитель Дэнетор, ни все его люди, вместе взятые, не в силах сделать того, что не под силу даже Элронду, — сохранить Ношу в тайне или выстоять, если на Гондор обрушится вся мощь Врага, а это случится непременно, выследи он Кольцо. Что выбрали бы мы, каждый из нас, будь мы на месте Фродо? Я не знаю. Сейчас нам, как никогда, не хватает Гэндальфа.

– Утрата наша горька, — подтвердил Леголас. — Но решать мы должны без него. Почему бы нам не сделать этого самим, чтобы помочь Фродо? Давайте позовем его и проголосуем! Я бы голосовал за Минас Тирит.

– Я тоже, — сказал Гимли. — И все же скажу вот что. Нас послали только для того, чтобы мы в меру сил помогали Хранителю, и мы не обязаны сопровождать его дальше, чем захотим. Никто из нас не давал обета дойти до Огненной Горы. Тяжко мне было расставаться с Лотлориэном! Но я здесь, и теперь, когда мы встали перед окончательным выбором, я знаю, что не могу оставить Фродо. Я бы выбрал Минас Тирит, но если Фродо решит иначе — последую за ним.

– Я тоже пойду с ним, — поспешил сказать Леголас. — Распрощаться с ним сейчас было бы бесчестно.

– Это и правда было бы предательством, брось мы его сейчас все разом, — подтвердил Арагорн. — Но если он пойдет на восток, нет нужды, чтобы шли все. Более того, этого делать, наверное, не следует. Затея обречена на провал, и неважно, сколько нас будет — восемь, трое, двое или даже один. Если бы мне дали право выбирать, я назначил бы троих: Сэма — он на другое не согласится, — Гимли и себя. Боромир вернется в свой город, где он нужен отцу и своему народу. С ним отправятся остальные — по крайней мере Перегрин и Мериадок, если Леголас не захочет нас оставить.

– Нет уж! Не пойдет! — возмутился Мерри. — Мы не можем бросить Фродо! Мы с Пиппином условились — куда он, туда и мы. И передумывать не собираемся. Мы, правда, не знали, чем это обернется. Издалека, в Заселье да в Ривенделле, все казалось другим. Но посылать Фродо в Мордор жестоко. Для этого надо быть сумасшедшим! Это же верная гибель! Почему мы его не остановим?

– Мы должны его остановить, — поддержал Пиппин. — Это его, наверное, и беспокоит. Он знает, что мы его на восток не пустим. А с собой он, бедняга, никого тащить не хочет. Подумать только! Одному в Мордор… — Пиппина передернуло. — Бедный, глупый, бестолковый хоббит! Он мог бы догадаться, что никого насильно тащить не придется. Если мы его не остановим, то ведь и не бросим же!

– Прошу прощения, — подал голос Сэм. — Я думаю, вы моего хозяина не понимаете. Он вовсе не сомневается, он знает, куда ему пойти. Что пользы в этом Минас Тирите? Я имею в виду, для него, вы уж простите, господин Боромир, — добавил он и обернулся. Тут обнаружилось, что Боромир, поначалу молча сидевший невдалеке, пропал.

– Он–то куда подевался?! — забеспокоился Сэм. — Честно говоря, в последнее время он вообще какой–то странный. Это все, конечно, не его дело. Оно и понятно. Он всегда говорил, что пойдет домой. Кто же его за это винит? Но господин Фродо — он знает, что ему нужно отыскать эти самые Трещины Судьбы, и все тут. Если он, конечно, управится. Но он боится. Вот в чем дело–то! Ему просто страшно, и все тут. Тут вся его беда и есть. Он, конечно, как и мы все, прошел — так скажем — хорошую школу с тех пор, как ушел из дома, иначе он бы так испугался, что сразу бросил бы Кольцо в Реку и удрал. Начать — вот что самое страшное! Пойдем мы с ним или нет — этот вопрос его не беспокоит. Он знает, что пойдем. Это его и тревожит! Если он себя скрутит и решит идти, то он пойдет один, попомните мое слово! Мы еще с ним намаемся. Потому что он себя скрутит, не будь он Бэггинс.

– Похоже, ты оказался умнее нас, Сэм, — признал Арагорн. — Но если ты прав — что нам делать?

– Остановить его! Не пускать! — крикнул Пиппин.

– Как это — не пускать? — охладил его пыл Арагорн. — Он Хранитель, судьба Ноши в его руках. Не думаю, чтобы мы имели право решать за него. Да нам это и не удастся, даже если мы попытаемся. В это дело вовлечены такие силы, с которыми не потягаешься.

– Ну ладно — тогда пускай он скорее себя «скрутит» и возвращается, и кончим с этим, — сдался Пиппин. — Сидеть вот так и ждать — это просто ужасно! Ведь ему уже наверняка пора вернуться!

– Да, пора, — подтвердил Арагорн. — Час давно прошел. Утро тоже на исходе. Надо его позвать.

В этот миг появился Боромир. Он вышел из–за деревьев и, не говоря ни слова, направился к лагерю. Лицо его было хмуро и печально. Подойдя ближе, он приостановился, словно пересчитывая тех, кто был перед ним, и сел поодаль, глядя в землю.

– Откуда ты, Боромир? — спросил Арагорн. — Ты видел Фродо?

Боромир помедлил с ответом.

– И да и нет, — произнес он медленно. — Я встретил его на склоне и говорил с ним. Я убеждал его пойти в Минас Тирит, а не на восток. Он не соглашался, меня охватил гнев, и он ушел. Точнее, не просто ушел, а исчез. Я такого никогда не видел. Это как в сказках. Наверное, он надел Кольцо. Найти его я не смог и подумал, что он вернулся сюда.

– Это все, что ты хочешь сказать? — спросил Арагорн, глядя на Боромира сурово и не слишком приветливо.

– Да, — ответил тот. — Пока все.

– Плохо дело! — вскричал Сэм, вскакивая. — Чего этот человек хотел от хозяина? И зачем господин Фродо надел Кольцо? Этого нельзя было делать! Если он и правда его надел, может такое произойти!..

– Но он же его снимет, — пожал плечами Мерри. — Поймет, что избавился от непрошеного гостя, и снимет — как Бильбо.

– Куда же он мог пойти? Где он? — взволновался Пиппин. — Его уже целую вечность как нет!

– Когда ты его в последний раз видел, Боромир? — допрашивал Арагорн.

– С полчаса назад, — отозвался тот. — Или с час. Я долго бродил по лесу… В общем, не знаю! Не знаю!

Он обхватил голову руками и поник, словно убитый горем.

– Целый час как исчез! — завопил Сэм. — Его надо немедленно найти! Бежим!

– Постой! — остановил его Арагорн. — Разделимся на пары и договоримся… Да стойте же вы! Подождите!

Все было напрасно. Никто его не слушал. Сэм сорвался с места первым. Мерри и Пиппин бросились за ним и уже почти скрылись в лесу у берега, крича звонкими, тоненькими хоббичьими голосами: «Фродо! Фродо!» Леголас и Гимли тоже бежали прочь. Отряд охватило что–то вроде внезапной паники или безумия.

– Мы разбредемся и потеряемся, — простонал Арагорн. — Боромир! Не знаю, какой была твоя роль в этом несчастье, но сейчас прошу тебя: встань и помоги! Догони двух младших хоббитов и охраняй их — неважно, найдете вы Фродо или нет. А найдете — хотя бы даже не его самого, а какой–нибудь след, — возвращайтесь сюда. Я скоро буду здесь.

Арагорн сорвался с места и помчался за Сэмом. Он догнал его у полянки, где росли рябины, совершенно запыхавшегося. Хоббит полз из последних сил и вопил: «Фродо!»

– Идем со мной, Сэм! — окликнул его Арагорн. — В одиночку уходить нельзя! Опасность близко. Я ее чувствую. Я хочу подняться наверх, на трон Амон Хена, посмотреть. А ну–ка, а ну–ка… Все верно! Фродо был здесь! Иди за мной и смотри в оба!

И Арагорн поспешил вверх по тропе.

Сэм старался, как мог, но где ему было тягаться с Бродягой! Вскоре он окончательно отстал. Потеряв из виду Арагорна, он сделал еще несколько шагов, остановился, тяжело отдуваясь, — и вдруг хлопнул себя по лбу.

– Послушай–ка, Сэм Гэмги! — вслух сказал он. — Ноги у тебя коротковаты, а значит, надо работать не ногами, а головой! Дайте–ка сообразить! Боромир не соврал, этого за ним не водится. Но всего он тоже не сказал. Господина Фродо что–то здорово перепугало. И он сразу себя скрутил. Он понял, что ему делать, и решил идти. Куда? На восток! На восток?! Не может быть!!! Без Сэма?! Получается, что без Сэма. Вот это тяжело вынести! Ужасно тяжело!

Сэм провел рукой по глазам, смахивая слезы.

– Спокойствие, Сэм Гэмги! Думай, думай! Через реки хозяин летать не умеет, прыгать через водопады — тоже. И вещей у него с собой нет. Придется ему, как ни верти, вернуться к лодкам. К лодкам?.. К лодкам, Сэм, а ну, быстро! Одна нога здесь, другая там!

Сэм развернулся и помчался вниз по тропе. По дороге он упал и ободрал колени, но тут же вскочил и кинулся дальше. Наконец он выбежал на луг Парт Гален, где лежали лодки. Никого не было. Сзади, в лесу, слышались крики, но Сэма они не интересовали. Широко раскрыв рот и замерев на месте, он таращился на лодки. Одна из них постепенно сползала в воду — сама, без чьей–либо помощи. Сэм с воплем бросился к ней. Лодка закачалась на волнах.

– Иду, господин Фродо! Иду! — закричал Сэм и бросился в реку, пытаясь ухватиться за борт отплывающего суденышка. Ему не хватило какой–то пяди. С воплем и плеском он рухнул лицом вниз прямо в быструю, глубокую воду и, булькнув, пошел ко дну. Его кудрявая голова тут же скрылась из виду.

Из пустой лодки послышалось досадливое восклицание. Весла погрузились в воду, лодка развернулась. Фродо едва успел схватить Сэма за волосы, когда тот всплыл, пуская пузыри и колотя руками по воде. В его круглых глазах стоял ужас.

– Сюда, Сэм, малыш! — позвал Фродо. — Хватайся за мою руку!

– Спасите, господин Фродо! — захлебывался Сэм. — Тону! Утонул! Не вижу никакой руки!

– Вот она! Ай, полегче, щипаться–то зачем?! Я тебя держу. Работай ногами и не бултыхайся — перевернемся! Держись за борт! Я буду грести.

Взмахнув несколько раз веслом, Фродо вернул лодку назад, и Сэм, мокрый, как водяная крыса, выкарабкался на берег. Фродо снял Кольцо и вылез из лодки.

– Куда ты суешься?! Мало мне других бед, что ли?! — обрушился он на Сэма.

– Но это жестоко, господин Фродо! — защищался дрожащий от холода Сэм. — Уходить без меня, и все такое. Это просто жестоко! Не догадайся я, что вы уходите, где б вы теперь были?

– Плыл бы себе спокойненько по течению…

– Спокойненько?! — вскипел Сэм. — Один, без меня?! А кто бы вам помогал? Да я бы этого просто не вынес, мне бы тут же конец настал!

– Со мной тебе конец настанет гораздо скорее, — возразил Фродо. — И тогда уже я этого не вынесу.

– Там еще бабушка надвое сказала, а тут я точно помру, — не сдавался Сэм.

– Но я иду в Мордор!

– Знаю, господин Фродо! Куда ж вам еще идти? Вот я с вами и пойду.

– Слушай, Сэм, — потерял терпение Фродо, — хватит меня задерживать! Сейчас вернутся остальные. Если они меня застанут, надо будет спорить и объясняться, и у меня просто духу не хватит решиться еще раз. Мне надо уходить немедленно! Иначе никак!

– Еще бы, — согласился Сэм. — Но не одному же! Или я иду с вами, или не идет никто, и вы в том числе. Да я сейчас все лодки расколошмачу!

Фродо не выдержал и рассмеялся. Ему вдруг стало тепло и весело на сердце.

– Оставь хоть одну! Она нам еще пригодится. А вещи и еду ты собираешься брать? Или так пойдешь?

– Сейчас, сейчас, минуточку! — просиял Сэм. — Мое барахлишко давно готово! Я так и думал, что мы сегодня же и снимемся!

Он в мгновение ока подскочил к вещам, выудил из общей кучи свою котомку — Фродо свалил ее туда, когда освобождал лодку от чужого добра, — схватил валявшееся рядом одеяло, пару добавочных мешков с едой — и в два прыжка вернулся обратно.

– Ты сорвал мне все планы, — вздохнул Фродо. — От тебя отвяжись попробуй! Но знаешь, Сэм, я рад. Не могу передать тебе, как я рад! Нам суждено идти вместе до конца. Теперь мне это ясно. А остальным пожелаем безопасного пути! Авось Бродяга за ними присмотрит. Не думаю, чтоб мы их еще когда–нибудь увидели.

– А вдруг, хозяин? — возразил Сэм. — А вдруг?

Так Фродо и Сэм вступили в завершающую часть Похода. Фродо отгреб от берега, и Река понесла их вниз по западной протоке, мимо хмурых скал Тол Брандира. Рев водопада стал слышнее. Сэм помогал, как мог, но все же Фродо пришлось потрудиться, чтобы пересечь стремнину у южной оконечности острова и направить лодку на восток, к противоположному берегу.

В конце концов они снова причалили — на этот раз у южных склонов Амон Лау. Отыскав подходящее место, они затащили лодку повыше и, как могли, спрятали за большим валуном, а потом, приторочив мешки за плечами, отправились вперед — на поиски тропы, которая вывела бы их за серые скалы нагорья Эмин Муйл, в страну Тьмы.

Арагорн бежал вверх по тропе, то и дело останавливаясь и наклоняясь в поисках хоть какого–нибудь следа. Обычно даже Следопыту непросто бывает идти по хоббичьему следу, так как ступают хоббитты очень легко. Но ближе к вершине дорогу пересекал ручей, и на влажной земле рядом с берегом Арагорн увидел наконец то, что искал.

– Значит, я на верном пути, — проговорил он вслух. — Фродо направился к вершине. Хотел бы я знать, что он там увидел? Впрочем, что бы он там ни увидел, спускаться ему пришлось бы той же дорогой!

Следопыт заколебался. Его потянуло подняться на вершину Амон Хена — может, оттуда, с каменной скамьи, его взору откроется нечто важное и все сомнения развеются? Времени было в обрез, и все–таки он решился — рванулся вперед и в несколько прыжков взбежал по каменным плитам. Преодолев ступени, он сел на скамью и осмотрелся. Но солнце успело затуманиться, мир казался сумрачным и далеким. От края до края оглядел Арагорн Средьземелье, но не увидел ничего, кроме пологих холмов на горизонте, а высоко в небе — все той же большой птицы, похожей на орла. Птица медленно, широкими кругами снижалась к равнинам.

И тут чуткий слух Следопыта уловил какой–то непонятный шум. Доносился он снизу, из леса, раскинувшегося на западном берегу Реки. Арагорн замер. Снизу слышались какие–то выкрики; к своему ужасу, он различил голоса орков. И вдруг прозвучал низкий, могучий зов рога; ударив в склоны гор и эхом отдавшись в ущельях, зов перекрыл шум водопада и далеко разнесся по округе.

– Рог Боромира! Он зовет на помощь![311] — воскликнул Арагорн, вскочил и помчался вниз по ступеням, к тропе. — Увы мне! — повторял он на ходу. — Злой рок преследует меня. Все, что я ни делаю сегодня, обращается во зло!.. А Сэм? Он–то куда подевался?

Тем временем крики и шум нарастали, а зов рога слабел, словно трубивший отчаялся дозваться на помощь. Яростно и пронзительно завопили орки, и рог внезапно смолк. Арагорну оставалось бежать совсем немного, но, когда он достиг подножия, шум уже стих. Свернув влево, туда, где слышны были голоса, Арагорн понял, что шум удаляется. Вскоре все смолкло. Выхватив блеснувший на солнце меч, Арагорн с кличем «Элендил! Элендил!» бросился вперед, с треском ломая ветви.

В полутора верстах от Парт Галена, на небольшой полянке, он нашел Боромира. Тот сидел, прислонившись к огромному дереву, и, казалось, отдыхал. Но Арагорну сразу бросились в глаза стрелы с черным оперением, торчавшие из груди воина. В руке Боромир все еще сжимал рукоять сломанного меча. Рядом лежал расколотый надвое рог, а вокруг валялись тела убитых орков.

Арагорн опустился на колени рядом с Боромиром. Тот открыл глаза и сделал усилие, пытаясь что–то сказать. Наконец уста его разжались.

– Я пытался отобрать у Фродо Кольцо, — с трудом произнес он. — Я признаю свою вину. Я заплатил за это. — Боромир перевел взгляд на поверженных врагов: от его меча пало не меньше двадцати орков. — Орки забрали невеличков с собой. Но невелички живы, хотя и связаны. — Он смолк, и глаза его устало закрылись. Через мгновение он заговорил снова: — Прощай, Арагорн! Иди в Минас Тирит, спаси мой народ! Я проиграл сражение.

– Нет! — с жаром возразил Арагорн, схватив руку гондорца и касаясь губами его лба. — Нет, Боромир! Ты выиграл! Немногим доводилось одержать такую победу. Усни с миром! Минас Тирит выстоит!

Уста Боромира тронула слабая улыбка.

– Ответь, куда они пошли? И что Фродо? Фродо тоже с ними? — спросил Арагорн.

Но Боромир молчал.

– Увы нам, — промолвил Арагорн, потрясенный до глубины души. — Наследник Дэнетора, Князь Сторожевой Крепости, покинул мир живых! Какой горький конец! Содружество распалось. Это и мое поражение! Напрасно Гэндальф доверил мне судьбу Отряда — я не оправдал надежд. Что же мне теперь делать? Боромир наказал мне идти в Минас Тирит, и сердце мое желает того же — но где Кольцо, где Хранитель? Как искать их, как спасти Дело?

Он стоял на коленях, ссутулившись и не выпуская руки Боромира; плечи его сотрясались от рыданий. Так и застали его Гимли с Леголасом. Спустившись с западного склона, они неслышно подкрались к месту битвы, пробираясь среди деревьев с осторожностью охотников, которые выслеживают дикого зверя. Гимли сжимал в руке топор, Леголас — длинный кинжал (стрелы у него кончились). Выйдя на поляну, оба замерли от неожиданности, но в следующее мгновение все поняли и, охваченные скорбью, низко склонили головы. Леголас приблизился к Арагорну.

– Увы нам! — воскликнул он. — В лесу мы выследили и уничтожили немало орков, но, по всему судя, здесь мы были бы нужнее! Нас позвал голос рога. Мы поспешили на зов — но опоздали… Боромир смертельно ранен? Как я боялся этого! А ты?

– Он мертв, — молвил Арагорн. — А у меня нет и царапины. Я, как и вы, пришел слишком поздно. Боромир пал, защищая хоббитов, пока я был на вершине.

– Хоббитов?! — вскричал Гимли. — Где же они? Где Фродо?!

– Не знаю, — устало отозвался Арагорн. — Перед смертью Боромир сказал, что орки связали их, но жизни не лишили. Правда, я посылал его вслед Мерри и Пиппину, и он не успел ответить мне, были с ними Фродо и Сэм или нет. Поистине, все, что я ни делаю сегодня, обращается во зло! Как нам теперь быть?

– Прежде всего надо похоронить павшего[312], — сказал Леголас. — Не оставлять же Боромира среди этой поганой падали!

– Надо, однако, торопиться, — заметил Гимли. — Боромиру промедление пришлось бы не по душе. Если наши друзья живы, мы должны отбить их у врагов!

– Но мы не знаем, с ними ли Хранитель, — напомнил Арагорн. — Неужели мы оставим его одного? Разве мы не обязаны прежде всего найти Фродо? Страшный перед нами выбор!

– Если так, давайте сначала исполним свой главный долг, — снова предложил Леголас. — Могилы, достойной Боромира, мы выкопать не можем — некогда и нечем. Может, насыпать курган из камней?

– Это долгая и тяжелая работа, — возразил Гимли. — Камни пришлось бы носить от самой Реки — ближе мы ничего не найдем.

– Мы положим Боромира в лодку вместе с его оружием и оружием сраженных им врагов, — решил Арагорн. — А лодку направим к водопаду. Пусть Андуин примет павшего воина. Великая Река Гондора сама позаботится, чтобы никто не надругался над останками гондорского воина.

Они быстро обошли мертвых орков, собирая сабли, треснувшие орочьи шлемы и щиты в одну кучу.

– Смотрите! — воскликнул вдруг Арагорн.

Он вытащил из груды безобразного оружия два кинжала в виде длинных листьев, испещренных красными и золотыми надписями. Вскоре отыскались и ножны — черные, усеянные мелкими красными каменьями.

– Эти кинжалы не орочьи! — торжествовал Арагорн. — Они принадлежали хоббитам! Все ясно: орки обезоружили пленников, но взять кинжалы себе побоялись — ведь эти клинки сработаны в Закатном Крае, на них начертаны заклятия, несущие гибель слугам Мордора. Значит, наши друзья безоружны — если, конечно, вообще живы. Я возьму кинжалы с собой, — может, еще удастся вернуть их хозяевам, хотя надежды мало.

– А я, — сказал Леголас, — запасусь стрелами. Мой колчан совсем пуст.

Порывшись в груде оружия, он набрал немало добротных, неповрежденных стрел, оказавшихся длиннее, чем обычные орочьи, и внимательно осмотрел их.

Арагорн, взглянув на мертвых врагов, заметил:

– Не все эти орки пришли сюда из Мордора! Если я хоть немного разбираюсь в орочьих породах, то здесь есть несколько северных гоблинов с Туманных Гор. Но есть и другие, о каких я не слышал. Они даже вооружены иначе…

Он показал на трупы четырех смуглых косоглазых гоблинов — это были настоящие великаны, большерукие, с крепкими, мускулистыми ногами. Вместо обычных ятаганов на поясах у них висели короткие мечи с широкими клинками, а их тисовые луки по форме и длине ничем не отличались от тех, что носят обычно люди. На щитах красовался незнакомый герб — маленькая белая рука на черном поле, а железные шлемы были отмечены руной «С» из какого–то светлого металла.

– Я еще не встречал такого герба, — недоумевал Арагорн. — Хотел бы я понять, что означают эти знаки!

– «С» — Саурон! — предположил Гимли. — Догадаться нетрудно.

– Нет! — отверг его догадку Леголас. — Саурон не терпит эльфийских рун.

– К тому же он никогда не употребляет своего настоящего имени и не позволяет ни писать его, ни произносить, — добавил Арагорн. — Да и белый — не его цвет. Герб орков, что служат крепости Барад–дур, — Красный Глаз. — Он задумался и наконец произнес: — Скорее всего, «С» означает Саруман. В Исенгарде неладно, и через западные страны больше нет безопасных дорог. Этого Гэндальф и боялся: предатель Саруман каким–то образом проведал о нашем походе. Наверное, его ушей достигли и слухи о гибели нашего проводника. Может, оркам из Мории, которые гнались за нами, удалось обмануть бдительность Лориэна, а может, они обошли Лориэн стороной и пробрались в Исенгард иными тропами? Орки — ходоки неплохие. Впрочем, у Сарумана много способов добывать новости… Помните птиц?

– Ладно, ладно, некогда ломать голову над загадками, — торопил Гимли. — Идемте, перенесем Боромира к Реке!

– Когда–нибудь разгадывать загадки придется, если мы хотим выбрать верную дорогу, — возразил Арагорн.

– А есть ли она, эта верная дорога? — усомнился гном.

Гимли срубил своим топором несколько веток, Арагорн и Леголас связали их тетивами, разостлали сверху плащи и на этом самодельном погребальном одре отнесли павшего к Реке вместе с избранными трофеями, которые должны были сопровождать Боромира в последний путь. Река была близко, но такого богатыря, как Боромир, даже втроем нести оказалось непросто. Арагорн остался у воды — сторожить тело, а Леголас и Гимли поспешили вверх по течению, к Парт Галену. До лагеря было версты две, и минуло довольно много времени, прежде чем послышался плеск весел и гном с эльфом, стараясь держаться поближе к берегу, подгребли к Арагорну.

– Странное дело, — сказал Леголас. — На берегу только две лодки. Третьей мы не доискались.

– Орки и туда наведались? — насторожился Арагорн.

– Орочьих следов там нет, — ответил Гимли. — Да и то сказать, побывай там враги — они наверняка забрали бы все три лодки и поклажу в придачу.

– Вернемся, и я посмотрю, в чем дело, — решил Арагорн.

Боромира положили на дно лодки, которая должна была стать погребальной ладьей. Изголовьем служил туго свернутый эльфийский плащ с серым капюшоном; длинные черные волосы гондорца закрывали ему плечи. Дар владычицы Лориэна — золотой пояс — ярко блестел на солнце. Шлем положили рядом с телом, разбитый рог, рукоять и сломанный меч — на грудь, в ноги — оружие убитых врагов. Друзья сели в свободную лодку, привязали к ее корме нос погребальной ладьи и поплыли по течению. Гребли молча, стараясь держаться ближе к берегу, но вскоре быстрый поток подхватил суденышко, и зеленый луг Парт Галена остался далеко позади. Солнце, начинавшее уже клониться к западу, ярко освещало крутой склон Тол Брандира. Друзья плыли на юг, пока на горизонте не показался золотой нимб водопада Раурос — облако водяных брызг, клубящееся над пропастью. Безветренный воздух задрожал от шума и грохота.

Здесь погребальную ладью отвязали. Лицо Боромира было исполнено мира и покоя; ладья безмятежно покачивалась на лоне бегущих вод. Течение подхватило ее и понесло; друзьям пришлось грести изо всех сил, чтобы справиться с волнами и не последовать за Боромиром. Ладья с телом удалялась. Наконец она превратилась в черную точку на золотом фоне — и вдруг пропала. Раурос ревел не смолкая. Река взяла Боромира, сына Дэнетора, и Минас Тирит потерял его навеки. Ни разу больше не поднялся он с восходом на стены Белой Башни. Но в Гондоре долго еще рассказывали, будто эльфийская ладья невредимой прошла пучину водопада и пенящуюся круговерть у его подножия, миновала Осгилиат — и Андуин, приняв ее в свои неисчислимые рукава, ночью, под звездами, унес ладью в Великое Море.

Трое друзей молча глядели вслед Боромиру. Наконец Арагорн молвил:

– С Белой Башни долго еще будут смотреть вдаль, надеясь увидеть его на дороге, ведущей к дому, но Боромир уже не вернется — ни с гор, ни от берегов морских.

И он запел, медленно и протяжно:

Сменив Арагорна, запел Леголас:

Снова запел Арагорн:

Погребальная песнь отзвучала. Друзья повернули лодку и, налегая изо всех сил на весла, поплыли обратно — к Парт Галену.

– Вы оставили мне Восточный Ветер, — сказал Гимли, — но о нем я не стану петь.

– Ты прав, — ответил Арагорн. — Когда в Минас Тирите дует восточный ветер, его поневоле терпят, но о вестях у него не спрашивают. Довольно об этом! Боромир ушел в свой путь, поспешим и мы с выбором своего!

Как только лодка ткнулась в берег, Арагорн выскочил из нее и быстро, но тщательно обследовал поляну, часто наклоняясь к самой земле.

– Орки сюда не заглядывали, — проговорил он. — Об остальном с уверенностью сказать нельзя. Наши следы, старые и новые, слишком перепутались. Но я не поручусь, что с тех пор, как исчез Фродо, здесь не побывало ни одного хоббита.

Он вернулся к берегу и осмотрел землю неподалеку от устьица журчащего ручейка.

– Тут есть довольно отчетливые следы, — заметил он. — Сюда наведывался кто–то из хоббитов. Он вошел в воду, а потом вернулся на берег, но давно ли это было, не знаю.

– Как же ты думаешь разгадать эту загадку? — спросил Гимли.

Арагорн ответил не сразу. Сперва он вернулся к лагерю и осмотрел вещи.

– Не хватает двух хоббичьих котомок, в том числе самой большой и тяжелой, — сказал он наконец. — А самую тяжелую нес Сэм. Вот вам и ответ: Фродо забрал лодку и уплыл вместе со своим слугой. Видимо, он вернулся сюда в наше отсутствие. Сэма я в последний раз видел на тропе, что вела наверх. Я позвал его с собой, но он, очевидно, не послушался. Догадался, что на уме у Фродо, и бегом назад, пока тот спускал лодку на воду. От Сэма не так–то просто отделаться!

– Но почему он попытался отделаться от нас, почему не предупредил? — спросил Гимли растерянно. — Странный поступок!

– Странный, но мужественный, — возразил Арагорн. — Сэм был прав. Фродо не хотел вести друзей на смерть, в Мордор, хотя знал, что сам–то всяко должен идти. За то время, что он был один, случилось нечто неожиданное. Это и помогло ему победить страх и неуверенность.

– Может, он встретил орков и бежал? — предположил Леголас.

– Да, бежал, — ответил Арагорн. — Но вряд ли от орков.

Он не стал делиться своими собственными мыслями на этот счет. Последнее признание Боромира он долго хранил в тайне.

– Похоже, кое–что проясняется, — заметил Леголас. — Фродо на этом берегу нет. Лодку мог взять только он, и никто больше. Ну а Сэм отправился с ним! Иначе куда могла деваться его котомка?

– Значит, остается одно из двух, — подытожил Гимли. — Или мы садимся в оставшуюся лодку и пытаемся догнать Фродо, или на своих двоих отправляемся по следу орков. В обоих случаях уповать особо не на что. Драгоценное время упущено.

– Дайте подумать, — сказал Арагорн. — Да будет мой выбор верным и да положит он конец несчастьям, которые нас сегодня преследуют! — Он постоял немного молча — и наконец решил: — Я отправляюсь в погоню за орками! Обернись все иначе, я повел бы Фродо в Мордор и остался бы с ним до самого конца. Но если я брошусь на его поиски теперь, неведомо куда, в глушь и безлюдье, — Пиппина и Мерри ожидают неминуемые муки и смерть. Сердце внятно говорит мне, что судьба Хранителя уже не в моих руках. Отряд сыграл свою роль. А нам, оставшимся, негоже бросать товарищей в беде, пока у нас есть еще силы бороться за их спасение. В путь! Не берите с собой ничего лишнего. Мы будем гнаться за ними день и ночь, пока не настигнем!

Они вытащили из воды последнюю лодку и перенесли ее в лес. Ненужное добро упрятали под днище лодки — и покинули Парт Гален. Когда они вернулись на поляну, где пал Боромир, уже вечерело. Арагорн быстро отыскал след: особого искусства тут не требовалось.

– Только орки топчут траву так бесцеремонно, — сердился Леголас. — Можно подумать, им в радость давить и крушить своими сапожищами все, что растет и тянется к солнцу, даже если для этого надо сойти с дороги!

– Но ходят они от этого ничуть не медленнее, — напомнил Арагорн, — и, кстати, никогда не устают. А мы, видимо, скоро выйдем на голую, каменистую землю. Там мне придется как следует потрудиться, чтобы не потерять след!

– Ну что ж! В погоню! — воскликнул Гимли. — Гномы тоже отличные ходоки и устают не скорее орков. Но погоня будет долгой: мы позволили им уйти слишком далеко.

– Это так, — подтвердил Арагорн. — Нам всем сегодня не мешало бы занять выносливости у гномов. Но вперед! Есть надежда или нет — мы не отступим и не свернем с дороги. И горе им, если мы их настигнем! Погоня эта войдет в легенду у Трех Племен — эльфов, людей и гномов. В путь, Трое Охотников!

И он, словно олень, рванулся в чащу. Отбросив сомнения, не зная устали, он вел свой маленький отряд все вперед и вперед. Лес и озеро остались позади. На красном закатном небе очертились холмы, к реке протянулись длинные пологие склоны. Смеркалось. Три серые тени исчезли среди камней.

Надвигалась ночь. Позади, в низине, сгустилась вечерняя дымка, туман окутал стволы деревьев, облег тусклые берега Андуина. Но небо оставалось чистым. Зажигались звезды. На западе плыл месяц, уже на прибыли; под камнями залегали черные тени. Трое Охотников вышли к подножию скал, где шаг пришлось убавить: отыскивать след стало труднее. Нагорье Эмин Муйл тянулось с севера на юг двумя неровными грядами. Западные, неприступные склоны обоих каменных хребтов обрывались в пропасть; восточные, прорезанные ущельями и узкими расселинами, сбегали вниз более полого. Всю ночь пробирались по камням трое преследователей. Путь их лежал вверх, на крутой перевал, а оттуда — снова вниз, в темноту, в глубокую, извилистую долину между хребтами.

Здесь, в долине, в тихий и холодный предрассветный час, Охотники ненадолго остановились. Месяц, светивший поначалу прямо в лицо, давно закатился[315], вверху мерцали звезды; первые лучи нового дня в долину еще не проникли — их заслоняли высокие горы, замыкавшие долину позади. Арагорн встал в тупик: следы орков спускались со склона и пропадали.

– Куда же они свернули, как ты думаешь? — спрашивал Леголас. — На север, чтобы короткой дорогой попасть в Исенгард или Фангорн, если ты угадал и они метят именно туда? Или на юг, к переправе через Энтвейю?

– Какой бы ни была их цель, к Реке они не пойдут, — ответил Арагорн. — Я думаю, наши враги не рискнут долго разгуливать по роханским степям и выберут кратчайший путь через них, если только в Рохане все по–прежнему и могущество Сарумана не слишком возросло. Будем искать на севере!

Долина каменным желобом врезалась в скалистое, зубчатое взгорье; по дну, журча среди валунов, бежал ручей. Справа хмурились мрачные утесы; слева вздымались покатые серые склоны, смутно темневшие в сумраке поздней ночи. Охотники прошли еще версты с полторы на север. Арагорн то и дело нагибался, внимательно осматривая входы в каждое ущелье и каждый овраг на западном склоне. Леголас шел чуть впереди. Вдруг он вскрикнул, и все бросились к нему.

– Мы уже кое–кого настигли, — обернулся к друзьям эльф. — Смотрите!

Вглядевшись в полутьму, Арагорн и Гимли поняли, что валуны, грудой черневшие на склоне, — на самом деле не валуны, а сваленные в кучу тела пяти орков. Трупы были жестоко изрублены, а два еще и обезглавлены. По земле растеклась темная орочья кровь.

– Вот вам и еще загадка, — помрачнел Гимли. — Поди пойми, что тут произошло! В темноте не разберешь. Но не ждать же утра!

– Как бы то ни было, для нас это знак надежды, — сказал Леголас. — Враги орков, скорее всего, окажутся нашими союзниками. В этих горах кто–нибудь живет?

– Нет, никто, — ответил Арагорн. — Рохирримы сюда редко заглядывают, а до Минас Тирита далеко. Разве что кто–нибудь решил поохотиться… Но на кого здесь охотиться и зачем?.. Нет, думаю, это не охотники.

– Как же ты все это объясняешь? — спросил Гимли.

– Наши враги привели своих врагов с собой, — сказал Арагорн. — Все убитые орки — с севера, издалека. Среди них нет ни одного великана с тем незнакомым гербом на шлеме. Похоже, у них вышла драка: у этого поганого отродья ссоры — дело обычное. А повздорить они могли из–за чего угодно. Например, из–за выбора дороги.

– Или из–за пленников, — добавил Гимли. — Хочется думать, хоббиты вышли из этой переделки живыми!

Арагорн тщательно обследовал все вокруг, но больше никаких следов не обнаружил. Погоня продолжалась. Небо на востоке побледнело, звезды одна за другой гасли; занимался серый рассвет. Пройдя еще чуть–чуть, Отряд Охотников остановился у оврага, по дну которого пробил себе в камне извилистое ступенчатое русло маленький ручеек. У ручейка росли кусты, по берегам топорщилась травка.

– Наконец–то! — воскликнул Арагорн. — Вот они, следы, которые мы ищем! Они идут вверх по ручью. Сюда орки и двинулись, когда кончили выяснять отношения!

Они свернули вправо и поспешили вдоль ручья, перепрыгивая с камня на камень так легко, словно не было за плечами бессонной ночи. Наконец овраг вывел их на гребень, где налетевший ветер — сильный, холодный предутренний бриз — взъерошил им волосы и взметнул полы плащей.

Охотники оглянулись: вдали, за Рекой, холмов уже коснулись первые лучи рассвета. Из–за темных вершин показался алый край солнца. Впереди, на западе, лежали серые, расплывающиеся в дымке степи, но готовая пробудиться земля на глазах обретала краски: широкие луга Рохана зазеленели, над речными долинами забелели туманы, а слева, далеко–далеко, лигах в тридцати, а может, и больше, сверкнули в розовых лучах солнца блистающие ледники остроконечных Белых Гор Гондора, облаченных в синежь и багряницу.

– О Гондор, Гондор! — воскликнул Арагорн. — Увижу ли я тебя в более счастливый час? Если бы я мог повернуть на юг, к твоим сияющим рекам! Но пока что путь мой лежит в другую сторону…

Пиппину снился мрачный, беспокойный сон. Он слышал собственный зов, гулким эхом отдающийся в подземных коридорах: «Фродо! Фродо!» Но вместо Фродо его окружили сотни оскаленных орочьих морд, и сотни отвратительных лап потянулись к нему со всех сторон. Где же Мерри?..

Он очнулся и обнаружил, что лежит на спине. В лицо дул холодный ветер. Смеркалось, и небо над головой быстро темнело. Пиппин повернулся на бок — и обнаружил, что сон был ненамного хуже яви. Запястья, колени и лодыжки хоббита были туго перетянуты веревками. Рядом лежал Мерри, мертвенно–бледный, с головой, обвязанной каким–то грязным тряпьем. Вокруг, куда ни обернись, сидели и стояли орки — целая свора.

Голова у Пиппина раскалывалась от боли, но постепенно обрывки воспоминаний связались воедино, и он смог наконец разобраться, где сон, а где явь. События восстановились в истинной последовательности. Сперва они с Мерри зачем–то бросились в лес. Что на них нашло? Почему они очертя голову сорвались с места, даже не дослушав Бродягу? Куда там! И ведь довольно далеко убежали, а главное, вопили не переставая, пока не напоролись прямо на орков! Те стояли на цыпочках — прислушивались, и, если бы хоббиты вовремя опомнились, орки могли бы их и не заметить. Но они с Мерри, можно сказать, кинулись им прямехонько в объятья. Орки взвыли, из–за кустов выскочили еще десятка три — и пошла драка. Пиппин и Мерри схватились за мечи, но орки явно не желали биться — только гонялись за ними, пытаясь изловить, хотя Мерри шутить не собирался — отсек злодеям две–три лапы по самый локоть. Молодчина Мерри!

Тут из–за деревьев появился Боромир. Уж он–то заставил орков драться по–настоящему! Одних он убил на месте, другие кинулись врассыпную. Хоббиты бросились к лагерю, но далеко уйти им не удалось — навстречу уже бежали новые орки, не меньше сотни, причем некоторые на редкость здоровенные. На Боромира посыпался град стрел. Гондорец схватил рог и протрубил в него, да так, что загудело по всему лесу и орки, сробев, отступили, — но на зов ответило только эхо, и враги бросились в атаку еще яростнее. Больше Пиппин почти ничего не помнил. Последним, что он видел, был Боромир: гондорец сидел, прислонившись к дереву, и пытался вытащить из груди стрелу. Потом наступила темнота.

«Надо полагать, меня хряснули чем–нибудь тяжелым по голове, — догадался хоббит. — Как там, интересно, Мерри? Сильно ему досталось или не очень? Что с Боромиром? Почему орки нас не прикончили? Где мы и куда нас тащат?»

Ни на один из этих вопросов ответа не было. Пиппин сильно озяб, его подташнивало. «И зачем только Гэндальф за нас вступился перед Элрондом? — подумал он. — Толку от меня все равно никакого. Так, попутчик, если не просто лишний мешок с тряпьем. И вот меня украли, и теперь этот мешок волокут орки. Хорошо бы Бродяга или еще кто–нибудь отбил этот мешок обратно! Только на это и надеяться нечего. У Отряда совсем другие планы. Сбежать, что ли?»

Он попробовал ослабить путы, но безуспешно. Один из сидевших рядом орков расхохотался и прокаркал что–то своему соседу на отвратительном гоблинском наречии.

– Отдыхай, пока дают, паря, — повернулся он затем к Пиппину, переходя на Общий Язык, который в его устах звучал почти так же омерзительно, как грубый орочий клекот. — И не рыпайся! Учти, в дороге разлеживаться не позволят. Еще успеешь пожалеть, что у тебя есть ноги!

– Дали бы мне волю, ты пожалел бы, что вообще на свет родился, — подхватил второй орк. — Ух и попищал бы ты у меня, крысенок! — Он низко наклонился над Пиппином и ощерил желтые клыки. — Нишкни–ка, а не то пощекочу вот этим! — И он повертел у хоббита перед глазами длинным зазубренным кинжалом с черной рукоятью. — Прикуси язык и лежи тихо, а то ведь я могу нечаянно и забыть о приказе. Будь они прокляты, эти исенгардцы! Углук у багронк ша пушдуг Саруман–глоб бубхош скай!..[337]

И он долго еще крыл кого–то на чем свет стоит, постепенно затихая и переходя на фырканье и бормотанье.

Напуганный Пиппин притих, хотя запястья и лодыжки у него затекли, а в спину впивались острые камни. Чтобы не думать о себе, он вслушался в звуки, раздававшиеся поблизости. Вокруг гудело множество голосов, и хотя орочья речь всегда дышит злобой и ненавистью, на этот раз орки, похоже, повздорили серьезно, и ссора разгоралась все жарче.

К своему удивлению, Пиппин обнаружил, что понимает почти все: большинство орков говорило на Общем Языке. Видимо, в отряд входили представители разноязыких племен, так что им приходилось как–то выкручиваться. Сейчас орки ожесточенно спорили, какой дорогой идти дальше и что делать с пленниками.

– Нет времени прикончить их по всем правилам, — сетовал кто–то. — Сейчас не до баловства.

– Ничего не поделаешь! — возразил другой орк. — Но что мешает нам прихлопнуть их просто так? Раз–два — и готово. Цацкайся тут с ними! Нам спешить надо. Вечер на носу, а мы все еще валандаемся!

– Приказ есть приказ[338], — басом прорычал третий. — Забыли, что ли? «Всех убивай, а невеличков не трожь. Этих доставить на место живыми и как можно скорее». Вот так–то!

– Да кому они нужны, эти задохлики?! — закричало сразу несколько недовольных. — И почему живьем? С ними что, особенно хорошо баловаться?

– Да нет же! Просто у одного из них есть при себе какая–то ценная штука, которая пригодится на войне, эльфийская, что ль, ну словом, не знаю. И потом, их будут допрашивать.

– И всего–то?! Так что бы нам их не обыскать? Может, эта штука нам и самим сгодится?

– Ах как интересно! — нараспев протянул голос, которого до сих пор слышно не было; он был не такой хриплый, как у остальных, но зато гадкий донельзя. — Надо бы о твоих словах доложить кому следует. Пленников запрещено обыскивать. А грабить — и тем более. Так велели мои начальники.

– И мои тоже, — отозвался бас. — Мне так прямо и сказано: «Доставишь пленников живыми, как взял, да смотри ничего не трогай!»

– Так мы и подчинились вашим приказам, — не сдавался первый орк. — Мы от самых Копей топаем, чтобы их прикончить и отомстить за своих корешей, ясно? Кончай их, ребята, и айда к себе, на север!

– Заткнись, — оборвал его бас. — Я — Углук, понял? Начальник тут я! И я тебе говорю, что мы идем в Исенгард, причем кратчайшей дорогой!

– Что–то я не пойму, с каких пор Саруман сделался главнее Большого Глаза? — притворно удивился прежний гадкий голос. — Идем в Лугбурц, мальчики. Нечего ерепениться.

– Если бы мы могли переправиться через Великую Реку, то, может, Лугбурц и сгодился бы, — вклинился новый голос. — Но нас мало, а значит, мосты для нас заказаны.

– Я же как–то переправился, правда? — уговаривал гадкий голос. — К северу отсюда, на восточном берегу Реки, нас дожидается Крылатый Назгул!

– Ах, вот оно что?! Ты, значит, берешь пленников и — фьюить! Все похвалы и награды — тебе, а мы топай через лошадиные земли с пустыми руками? Держи карман шире! Нет, идти, так всем вместе. Здесь чересчур опасно! Куда ни плюнь — в бунтовщика попадешь или разбойника.

– Точно! Держаться надо вместе, — поддержал Углук. — Я ведь вам ни на грош не верю, поросятки. Вы только у себя в хлеву храбрецы. Если бы не мы, вы бы давно уже дали деру. Мы — Урук–хаи! Мы — настоящие бойцы, а вы — мусор. Это мы застрелили большого воина. Это мы взяли пленников. Мы, слуги Сарумана Мудрого, Белой Руки, которая кормит нас человечьим мясом! Думаете, зачем мы сюда посланы? Чтобы отвести вас в Исенгард, вот зачем! И мы вас туда отведем, причем той дорогой, которую выберу я, Углук! Я сказал!

– Сказал, да больше, чем надо, Углук, — не унимался гадкий голос. — Смотри, в Лугбурце твои слова могут кое–кому прийтись весьма не по вкусу. Там могут подумать, что у тебя выросла слишком большая голова. Не снести ли ее долой? Все плечам полегче будет! Тебя могут спросить, откуда в этой голове такие мысли! Уж не Саруман ли их тебе втемяшил? Кем он себя вообще мнит, этот Саруман с его поганой белой лапой? Ко мне, доверенному посланнику Грышнаху, в Лугбурце прислушаются скорее, а я им прямо скажу, что Саруман осёл и грязный изменник. Но Большой Глаз и без меня знает, что на уме у Сарумана. И ты смеешь называть честных орков «поросятками»? Парни! Что вы терпите? Эти верзилы, которые служат мусорщиками у поганого чародеишки, обзывают вас свиньями! Знаю я, каким мясом кормит их Белая Рука![339] Орочьим, вот каким!

Орки завопили кто во что горазд, каждый по–своему, и загремели оружием. Пиппин осторожненько перекатился на бок, чтобы видеть получше. Охранники бросили его на произвол судьбы и присоединились к галдящей толпе. Несмотря на сумерки, Пиппин разглядел в середине бучи рослого черного орка и догадался, что это Углук: верзила угрожающе наступал на приземистого, кривоногого гоблина с длинными, ниже колен, руками — надо понимать, это был Грышнах. Вокруг бесновалась сошка помельче. Оставалось предположить, что это северяне. Они орали и размахивали саблями, но перед Углуком явно слегка робели.

Углук громко крикнул, и рядом с ним сразу выросло несколько верзил ему под стать. Сам он внезапно, без предупреждения, ринулся в толпу и дважды взмахнул саблей. На землю полетели две головы. Грышнах отступил и тут же растворился в сумерках; остальные дрогнули и попятились. Один из спорщиков, отступая, споткнулся об лежащего без сознания Мерри и покатился по земле. Это, однако, спасло орку жизнь: сторонники Углука перешагнули через него и головы лишился другой бунтовщик. Им оказался тот самый охранник, что скалил на Пиппина желтые клыки. Обезглавленное тело рухнуло прямо на хоббита. В руке охранника все еще зажат был длинный зазубренный кинжал.

– Убрать оружие! — рявкнул Углук. — Баста! Хватит валять дурака! Поворачиваем на запад, спускаемся по Ступеням — и прямо к холмам, а там вдоль реки — и в лес. Идти будем и ночью и днем. Усвоили?

«Надо действовать, — подумал Пиппин. — Пока еще этот громила утихомирит свою шайку!»

И тут ему блеснула искра надежды. Лезвие черного кинжала, поцарапав хоббиту локоть, соскользнуло к запястью. По руке стекали капли крови. Сталь холодила кожу. Пиппин не видел лезвия, зато чувствовал его прекрасно.

Орки готовились двинуться дальше. Кое–кто из северян не хотел сдаться сразу, так что исенгардцам пришлось зарубить еще нескольких, прежде чем остальные смирились со своей участью. Снова поднялся шум и переполох. Пленников на какое–то мгновение оставили без всякого присмотра. Ноги у Пиппина были связаны крепче некуда, зато руками он при желании мог даже пошевелить, хотя веревка при малейшем движении так и впивалась в тело. Орки скрутили ему только запястья, и то не за спиной, а спереди. Приноровившись, Пиппин подтолкнул труп так, что тот перевалился на бок. Не дыша, хоббит стал водить узлом веревки вверх–вниз по лезвию. Клинок оказался заточенным на совесть, мертвая рука крепко сжимала рукоять — и вскоре веревка была перерезана! Пиппин быстро соорудил из обрезков что–то вроде парного браслета из двух не слишком тугих петель, просунул в этот браслет руки и застыл без движения.

– Пленных ко мне! — потребовал Углук. — Баловство отставить! Если мы не приведем их живыми, кое–кто поплатится за это башкой — ясно?

Один из солдат поднял Пиппина и взвалил на спину, просунув голову меж связанных рук хоббита. Таким же манером поступили и с Мерри. Лицо Пиппина вжалось в орочий загривок, орочьи когти вонзились ему в кожу не хуже стальных клещей. Пиппин закрыл глаза и снова провалился в кошмарные сны.

Через какое–то время его опять швырнули на каменистую землю. Было еще рано, около полуночи, но месяц уже садился. Орки стояли на краю обрыва, глядя вниз на неподвижное море бледного тумана. Откуда–то доносилось журчание. Орки негромко переговаривались.

– Разведчики вернулись, начальник, — доложил один.

– Говорите, что видели? — прохрипел Углук.

– Ничего особенного — только всадника, но он был один и сразу ускакал на запад. Дорога свободна!

– Это она теперь свободна, а потом? Остолопы! Не догадались пристрелить его?! Он поднимет тревогу, и к утру проклятые лошадники нагрянут сюда всей оравой. Придется поторопиться!

Над Пиппином нависла большая тень. Это был Углук.

– А ну сядь! — приказал он. — Мои ребята выдохлись. Хватит им тебя таскать, пусть отдохнут. Дальше ковыляй на своих двоих — дорога идет под горку, так что побежишь как миленький! Удрать не пытайся и молчи в тряпочку, а то я быстро отучу тебя вякать, понял? Мы тебя так обработаем, что хозяин ничего и не заметит. Урук–хаи свое дело знают!

Углук развязал Пиппину лодыжки, дернул его за волосы и поставил стоймя. Хоббит не устоял на ногах и упал. Углук снова вздернул его за волосы. Орки весело загоготали. Пиппин почувствовал, что ему раздвигают зубы, и в рот ему влилось несколько капель какой–то жидкости, которая обожгла нёбо и жарким огнем разлилась по телу. Боль в лодыжках мгновенно прошла, и Пиппин смог худо–бедно удержаться на ногах.

– Второго! — потребовал Углук.

Приволокли Мерри. Углук шагнул к нему и дал хорошего пинка. Мерри застонал. Углук грубо тряхнул его, так, что тот сел, содрал у него с головы повязку и мазнул по ране какой–то темной пакостью из деревянной коробочки. Мерри вскрикнул и отчаянно забился в руках охранников.

Орки захлопали в ладоши и радостно заржали.

– Не по нему лекарство! — веселились они. — Не просек, дуралей, что это ему же на пользу! Ну и потеха будет, когда нам дадут с ним побаловаться!

Углуку, однако, было не до баловства. Главарь торопился — времени в обрез, а тут еще с несогласными возись. Он лечил Мерри без церемоний, по–орочьи, зато действенно. В зубы хоббиту ткнулась фляга, и ему тоже насильно влили в рот пару глотков огненного зелья; затем путы у него на лодыжках перерезали, и вскоре Мерри уже стоял рядом с Пиппином, бледный, угрюмый, но живой — еще как живой! — и в полном сознании. О ране он больше и не вспоминал, хотя бурый шрам остался у него на лбу на всю жизнь.

– Привет, Пиппин! — бодро окликнул друга Мерри. — Так ты, значит, тоже участвуешь в этой веселенькой прогулке? Где сегодня ночуем? И что на завтрак?

– Молчать! — рявкнул Углук. — Придержи язык! Нечего тут разводить тары–бары. О каждой твоей выходке будет сказано хозяину, ясно? Уж он–то вам все припомнит. Будет вам и ночлег, и завтрак, только как бы у вас от этого завтрака животики не заболели!

Орки начали спускаться по тесному ущелью, ведущему к затопленной туманом равнине. Мерри и Пиппин, отделенные друг от друга дюжиной–другой Урук–хаев, шагали вместе со всеми. Когда ущелье наконец кончилось и босых хоббичьих ног коснулась трава, оба пленника воспряли духом.

– Теперь вперед! — приказал Углук. — На запад и немного к северу! Впереди пойдет Лугдуш. Держитесь его!

– А на рассвете?.. — заикнулся кто–то из северян.

– Плевать на рассвет, — отрезал Углук. — Видали неженку? Он думает, мы сядем рядком на траву и будем ждать, пока Белокожие пожалуют к нам на завтрак!

– Но мы не сможем бежать после восхода!

– Сможете! За милую душу сможете, если на пятки вам буду наступать я, — оборвал Углук. — Марш! А то не видать вам больше своих разлюбезных норок, клянусь Белой Рукой! И кому только взбрело в голову посылать на дело этих горных червяков? Тоже вояки! А ну, бегом! Бегом, паршивцы! Скоро восход!

И толпа орков помчалась вперед, по–орочьи, длинными скачками. Порядка никакого не соблюдалось: одни забегали вперед, другие отставали, все без исключения отчаянно ругались, пихались и кляли все на свете — но, как ни странно, бежали быстро. К каждому хоббиту приставили по три надсмотрщика, причем у одного из троих был бич. Пиппин ковылял в хвосте. Он гадал, долго ли выдержит, — ведь он не ел с прошлого утра. Но огонь орочьего питья еще горел в крови, и голова лихорадочно работала.

Перед его внутренним взором то и дело возникал Бродяга, его внимательное, сосредоточенное лицо. Он видел, как тот наклоняется к земле, отыскивая смутный след, и бежит, бежит, бежит… Но кто сможет разобрать отпечатки хоббичьих ног на тропе, по которой прогрохотала добрая сотня кованых орочьих сапог?

Примерно в полутора верстах от скалы дорога полого пошла под уклон. Стало сыро. В низине, слабо мерцая в последних лучах месяца, лежал туман. Темные силуэты орков, бегущих впереди, расплылись и исчезли.

– Эй, там, впереди, не так шибко! — гаркнул Углук, замыкавший нестройную колонну.

В голове у Пиппина блеснула внезапная мысль. Он метнулся в сторону, нырнул под руку ближайшего стражника, бросился в туман головой вперед и упал, распростершись на траве.

– Стой! — завопил Углук.

Поднялась суета и неразбериха. Пиппин вскочил и что было силы помчался прочь. Но орки были проворнее: они кинулись наперерез и вскоре выросли из тумана прямо у него на пути.

«Бежать не удастся, — подумал Пиппин. — Зато на мокрой земле наверняка останутся мои следы».

Поднеся к горлу связанные руки, он нашарил на шее застежку и отстегнул ее. Как только к нему протянулись длинные орочьи пальцы и в тело вонзились твердые когти, он дал застежке упасть на землю.

«Лежать ей тут до скончания века, — вздохнул он про себя. — И зачем только я это сделал? Если наши целы, то, наверное, все ушли с Фродо».

Вокруг его ног обвился бич, и Пиппин еле сдержался, чтобы не крикнуть.

– Хватит с него! — скомандовал подоспевший Углук. — Паршивцу еще бежать и бежать. Заставьте–ка этих двоих прибавить ходу! А ты не воображай, что отделался, — повернулся он к хоббиту. — Я ничего не забываю. За расплатой дело не станет! Марш вперед!

Пиппин и Мерри мало что запомнили из этого перехода. Страшные сны сменялись страшной явью и смешивались с ней воедино в длинном туннеле мучений, а огонек надежды, брезживший далеко позади, светил все слабее. Они бежали, бежали и бежали, думая только об одном — как бы не отстать от орков; если же они отставали, ноги им охлестывал хитро скрученный бич, а если останавливались или спотыкались, орки хватали их за руки и волокли по траве.

Тепло орочьего питья улетучилось. Пиппина снова стало подташнивать, по телу пробегал озноб. Наконец хоббит споткнулся и упал лицом в траву. Тут же в плечи ему вонзились безжалостные когти: его подняли и взвалили на плечи. Он снова превратился в дорожный мешок. Вокруг сгустился мрак, но была ли то ночь или просто глаза ему застлала тьма — он сказать не мог.

Откуда–то издалека послышался нестройный гул и гомон. По отдельным выкрикам Пиппин догадался, что орки требуют отдыха. Углук надрывал глотку. Пиппина сбросили на землю, и он остался лежать без движения, пока не провалился в черный сон. Передышка, однако, была недолгой: вскоре его снова охватили стальные тиски орочьих лап — и снова пошла бесконечная тряска. Наконец тьма стала постепенно редеть. Пиппин открыл глаза и увидел, что наступило утро. Прозвучал приказ остановиться, и хоббита грубо швырнули на траву.

Он лежал, борясь с отчаянием. Перед глазами у него все плыло. По жару, разливавшемуся в теле, хоббит понял, что ему опять плеснули в рот огненного зелья. Один из орков бросил пленнику ломоть хлеба и кусок вяленого мяса. Затхлый серый хлеб хоббит проглотил с жадностью, но к мясу не притронулся. Есть хотелось отчаянно, но еще не настолько, чтобы принимать мясо из лап орка. Страшно было даже подумать, чье это могло быть мясо!

Дожевав корку, Пиппин сел и огляделся. Мерри лежал неподалеку. Орки стали лагерем на берегу неширокой быстрой реки. Впереди маячили горы, и самый высокий пик уже розовел в первых лучах солнца.

Орки ожесточенно спорили: похоже было, что между северянами и исенгардцами вот–вот вспыхнет новая потасовка. Одни показывали назад, на юг, другие — на восток.

– Хорошо, — говорил Углук. — Оставьте их мне, раз на то пошло. Убивать их нельзя, я вам давно это вдалбливаю. Если вам охота бросать добычу, за которой мы перлись в такую даль, — бросайте! Я за ними сам присмотрю. Боевые Урук–хаи сделают всю работу сами, как всегда и бывает. Белокожих небось испугались? Что же не улепетываете? Вон он — лес! — На этих словах он перешел на крик и ткнул пальцем вперед. — Метьте прямо туда! Иначе вам крышка. Валяйте! Да поживее, пока я добрый. А то, может, еще с кого башку снять? Сразу очухаетесь!

Северяне поворчали, повозмущались — и наконец всей оравой в сотню, а то и больше голов со всех ног пустились бежать по берегу в направлении гор. Хоббиты остались с исенгардцами — мрачной, дикой сворой из семи дюжин огромных, смуглых, косоглазых головорезов с большими луками и короткими мечами в широких ножнах. Несколько самых рослых и самых отчаянных северян тоже решили остаться с Углуком.

– Ну а теперь разберемся с Грышнахом, и будет полный порядок, — заверил Углук.

Но даже его собственные солдаты маялись, переминались с ноги на ногу и украдкой бросали на юг беспокойные взгляды.

– Знаю, знаю, — проворчал Углук. — Проклятые лошадники! Учуяли все–таки! Это твоя промашка, Снага! Тебе и твоим подчиненным уши надо пообрывать, чтоб неповадно было! Но мы — боевые Уруки. Мы с вами еще полакомимся завтра кониной, а может, чем–нибудь и похлеще!

Пиппин наконец понял, почему некоторые из орков показывали на восток. Издалека донеслись хриплые крики: это приближался Грышнах, а с ним — еще десятка три головорезов, таких же кривоногих и длинноруких, как и он сам. На щитах у них красовался багровый глаз.

Углук шагнул им навстречу.

– Чего приперлись? — рявкнул он. — Передумали, что ли?

– Я вернулся проследить за выполнением приказа. Доложите: живы ли пленники? — не растерялся Грышнах.

– Вот оно что! — фыркнул главарь Урук–хаев. — Ну так вы зря силы тратили! Тут командую я, а стало быть, приказы выполняются в точности. Может, ты что–нибудь забыл? Давеча, помнится, уж больно торопился!

– Осла мы тут безмозглого забыли, — оскалил клыки Грышнах. — Но с ним осталась парочка крепких ребят, которых жалко отпускать на верную гибель. Я давно понял, к чему идет дело, и вернулся их спасти.

– Ух ты! — расхохотался Углук. — Молодец! Только ты все перепутал! Если у тебя кишка тонка драться, надо было брать ноги в руки и драпать в Лугбурц. Там таким, как ты, самое место. Белокожие–то уже на подходе! Видать, бросил тебя твой драгоценный Назгул? Или под ним опять лошадку подстрелили? Нет? Что ж ты его не привел? Он бы тебе сейчас ох как пригодился! Или зря об этих Назгулах такой трезвон идет? Тоже небось дутые пузыри, как и все прочее!

– Назгулы! Назгулы! — повторил Грышнах, вздрагивая и быстро облизывая губы, как будто это слово обожгло ему рот. — Ты болтаешь о том, чего и в снах–то своих паршивых не видал! Назгулы! Это Назгулы–то пузыри? Ты еще крепко, крепко пожалеешь о том, что сказал, да поздно будет! Обезьяна безмозглая! — И он гневно фыркнул. — Тебе следовало бы знать, что Назгулы — зеница Большого Ока! Крылатые Назгулы себя еще покажут. Но их время пока не пришло. Пока Властелин не хочет, чтобы они показывались на этом берегу Великой Реки. Не так скоро! Час еще не пробил. Их приберегают для Войны и еще кое для чего.

– Что–то ты больно много знаешь, — ощерился Углук. — Думаешь, за это по головке погладят? В Лугбурце могут полюбопытствовать, где ты всего этого набрался и зачем тебе было вызнавать да вынюхивать. Вот так всегда: одни бездельничают и суют нос куда не надо, а другие делай за них черную работу!.. Короче, нечего мне глаза мозолить. Собирай манатки, бери свою сволочь и канай к лесу, во–он за теми свиньями. Да пошевеливайся! До Реки ты живым уже не дотрюхаешь. Пошел! А ежели что — мои парни враз оттопчут вам пятки, понятно?

Пиппин с Мерри снова повисли на хребтах исенгардцев. Отряд снялся с места. Час проходил за часом, а орки все бежали, останавливаясь только изредка, чтобы сменить хоббитам «лошадок». То ли Урук–хаи действительно были быстрее и выносливее, то ли Грышнах нарочно не торопился — но исенгардцы постепенно опередили мордорцев. Вскоре показались вдали и северяне. До леса оставалось не так уж далеко.

На Пиппине живого места не было. Голова у него болела, лицо беспрестанно терлось о грязные загривки орков, об их заросшие волосами уши, а перед глазами мелькали одинаковые сгорбленные плечи и крепкие, толстые ноги, будто сделанные из перевитого жилами рога, мерно, без устали отбивающие счет бесконечным секундам бесконечного кошмара…

После полудня отряд Углука нагнал северян. Те вконец размякли от яркого света — даже зимнее солнце, так некстати рассиявшееся на бледном, холодном небе, было для них чересчур жарким. Головы северян свесились на грудь, языки вывалились.

– Во червяки! — гоготали исенгардцы. — Тюхряки несчастные! Ну что, сварились? Ух, слопают вас лошадники! У–у! Они уже тут!

Тут Грышнах что–то крикнул, орки оглянулись — и стало ясно, что и в насмешках исенгардцев чересчур много правды. Пожалуй, смеяться оркам не следовало. Отставшие действительно заприметили всадников. Кони мчались во весь опор, стремительно нагоняя мордорцев, — так волна прилива настигает зазевавшихся гуляк, увязших в зыбучих песках.

К удивлению Пиппина, исенгардцы наддали ходу. А он–то думал, что те вот–вот выдохнутся! Только теперь он заметил, что солнце уже садится за Туманные Горы и тени бегущих протянулись через всю степь. Мордорцы приободрились и тоже прибавили шагу. До леса было рукой подать — на пути нет–нет да попадалось отдельно стоящее дерево. Склон становился все круче, но орки скорости не сбавляли. Углук и Грышнах орали как полоумные, призывая своих солдат к решительному броску.

«А ведь успеют! — подумал Пиппин. — Ей–же–ей, успеют!» Он исхитрился глянуть через плечо и увидел, что всадники, взяв к востоку, уже поравнялись с орками и скачут рядом. Закат позолотил их копья, шлемы и развевающиеся на ветру светлые волосы. Хоббит понял, что всадники, надеясь окружить орков, не дают им разбежаться по сторонам и теснят черную ораву ближе к реке.

Пиппин принялся гадать: что они за люди, эти всадники? Как он сокрушался теперь, что в Ривенделле мало интересовался Большим Миром и почти не разглядывал карт! Тогда это казалось ни к чему. В Отряде были головы и посветлее — зачем зря суетиться? Могло ли ему тогда прийти на ум, что настанет миг — и рядом не окажется ни Гэндальфа, ни Бродяги, ни даже Фродо?! В мыслях у Пиппина застряло только одно — что конь Гэндальфа вроде бы родом именно с роханских пастбищ. Это вселяло надежду. А что дальше?

«Кстати, откуда им знать, что мы не орки? — вдруг испугался он. — Не думаю, чтобы здешние жители были накоротке с хоббитами! Если наших с Мерри дружков–приятелей накроют, я плакать не буду, но сам я не прочь бы и уцелеть, вот в чем штука!»

Рассчитывать на это, однако, не приходилось. Все шло к тому, что пленников постигнет та же участь, что и похитителей, причем гораздо раньше, чем роханцы разберутся, что к чему, и заметят, что они не орки.

Между тем всадники сокращали разрыв, и уже можно было различить среди них лучников. Натянув тетиву, лучники выезжали вперед, прицеливались и стреляли; два–три поотставших орка падали мертвыми, а лучники возвращались в общий строй — ответный дождь стрел не причинял им никакого вреда, так как всадники держались на безопасном расстоянии, да и прицеливаться получше оркам было некогда. Этот маневр всадники повторяли несколько раз; хоббит заметил, что добрались уже и до исенгардцев — орк, бежавший перед «лошадкой» Пиппина, вдруг пошатнулся, рухнул и остался лежать без движения.

Наступила ночь, а всадники так и не начали открытого боя. Много орков полегло от их стрел, но все же добрых две сотни остались целы и невредимы. В сумерках поредевшие орочьи отряды дотянулись до предгорий. Лес чернел всего в каких–нибудь трех–четырех верстах впереди, но пути туда уже не было: кольцо всадников замкнулось, и орки оказались в окружении. Вопреки приказу Углука небольшая группа орков попыталась прорваться к лесу. Из этой затеи не вышло ничего хорошего — уцелело только трое, да и тем пришлось вернуться.

– Достукались! — глумился Грышнах, щерясь. — Да, вожак у нас что надо, ничего не скажешь! Как же Великий Углук собирается вызволять своих подданных?

– Пленников на землю, — скомандовал Углук, словно не слыша издевок Грышнаха. — Лугдуш! Бери себе еще двоих парней и стереги добычу. Убивать не надо — разве что Белокожие прорвут оборону и все будет потеряно. В общем, пока я жив, оба должны быть целы. Вздумают пищать — заткнете им рот. Да, и еще: кровь из носу, но к лошадникам они попасть не должны. Все! И не забудьте связать им ноги!

Последняя часть приказа была приведена в исполнение немедленно и самым безжалостным образом. Но нет худа без добра: Пиппин впервые оказался рядом с Мерри. Орки громко кричали, пререкались, лязгали оружием, и друзья смогли немного пошептаться.

– Похоже, дело плохо, — шепнул Мерри. — Я выдохся. Все, конец. Даже если орки нас выпустят, далеко мне не уползти.

– А хлебцы? — вспомнил Пиппин. — Хлебцы–то! У меня еще несколько штук осталось. А у тебя? Кажется, они отобрали у нас только мечи.

– Вообще–то у меня в кармане тоже оставалась парочка, — отозвался Мерри. — Но они, наверное, совсем раскрошились. Да и что проку — ртом до кармана не достанешь.

– Зачем же ртом? Послушай–ка, что я тебе скажу…

Но тут свирепый пинок довел до его сведения, что перебранка улеглась и стражники не намерены давать пленникам никаких поблажек.

Ночь выдалась холодная, но безветренная. Холм, на котором сгрудились орки, оцепили маленькие золотисто–красные сторожевые костерки, образовавшие замкнутый круг. До костерков легко было достать из лука, но роханцы на свету не показывались, и орки только без толку тратили стрелы, пока Углук не запретил зря опустошать колчаны. В лагере роханцев стояла мертвая тишина. Позднее, когда проглянул месяц, внизу удавалось иногда увидеть смутные тени, на миг появлявшиеся в белесоватом свете и вновь исчезавшие, — это обходили дозором осажденный орочий лагерь недремлющие роханские патрули.

– Солнца дожидаются, гады вонючие! — выругался один из орков, охранявших Мерри и Пиппина. — А мы что сидим? Почему бы не собраться всем вместе и не ударить по ним? Старина Углук что — совсем ума решился? Хотел бы я знать, о чем он думает?

– Сейчас узнаешь, — рявкнул Углук из–за его плеча. — По–твоему, значит, Углук дурака валяет и ни о чем не думает? Ишь ты! Какой герой выискался! Вы, смотрю, не лучше этих голодранцев–северян и макак из Лугбурца! С таким отребьем в драку нечего и соваться, понятно? Они мигом разбегутся, а лошадников тут столько, что от нас ото всех пшик останется. Северное быдло, правда, в темноте хорошо видит — что твои дикие коты. Да зато и про Белокожих толкуют, будто они зорче прочих человечишек. А кони? Они замечают даже, как ночной ветер дует, ясно? Так что куда нам до них! Зато эти красавчики не знают самого главного. В лесу–то засел Маухур со своими парнями! Еще немного, и наши ударят с тыла. Усек?

Исенгардцев это убедило, хотя прочие орки остались недовольны и роптали. Углук расставил вокруг холма посты, но часовые по большей части махнули на все рукой и разлеглись на травке, отдыхая и наслаждаясь желанной темнотой. А темноты было вдосталь — месяц, клонясь к западу, спрятался в густых облаках, и Пиппин уже в двух шагах не видел ну ничегошеньки. Холм, несмотря на костры роханцев, потонул во мраке.

И все же отдохнуть оркам не удалось: всадники не собирались мирно дожидаться рассвета. С восточной оконечности лагеря внезапно донесся вопль, который всех заставил вскочить на ноги. Несколько роханцев тихо подъехало к подножию холма; спешившись, они ползком поднялись вверх по склону, уложили на самом краю лагеря парочку орков и бесследно исчезли. Углук бросился унимать переполох.

Пиппин и Мерри приподнялись. Исенгардцы–охранники увязались за Углуком, рядом никого не было. Но если хоббиты и подумали о побеге — с этой мыслью тут же пришлось распроститься. Длинные волосатые руки схватили их за шиворот и подняли в воздух. В темноте возникла омерзительная физиономия Грышнаха, и в лицо хоббитам пахнуло смрадом. Орк принялся щупать их и шарить под одеждой. Когда холодные, безжалостные пальцы пробежали по спине Пиппина, хоббита всего так и передернуло.

– Ну, мои малявочки, — ласково шептал Грышнах, — как вам тут отдыхается? Не слишком–то здесь удобно, правда? С одного бока — бичи да кинжалы, с другого — гадкие копья… Напрасно вы сунулись в это дело: большие передряги не для таких крошек, как вы!

Он продолжал обшаривать хоббитов, и в глубине его глаз горел бледный огонь. Но это был не азарт и не злоба, а что–то иное.

И вдруг Пиппина осенило. Ему показалось даже, что он подслушал мысли сладкоречивого орка. «Грышнах знает о Кольце! Он хочет отобрать его у нас, пока Углука нет поблизости. Может, он задумал взять Кольцо себе?» Он похолодел от страха и стал лихорадочно соображать, как бы повернуть дело себе на пользу.

– Так его не найти, — невинно заметил он. — Оно очень хорошо запрятано.

– Оно? Что еще за оно? — переспросил Грышнах. Пальцы его перестали шарить и впились хоббиту в плечо. — О чем это ты говоришь, малявочка?

Пиппин на миг задумался — и вдруг, два раза сдавленно глотнув — голлм, голлм, — добавил:

– Да так, ничего особенного, сокровище мое!

Пальцы Грышнаха свело словно судорогой.

– Ого! — почти беззвучно зашипел он. — Вон ты куда загнул! Эва–на! Опасные шутки, малявочки мои, оч–чень опасные!

– Возможно, — отозвался Мерри, мигом смекнув, что на уме у друга. — Очень опасные! И не только для нас. Впрочем, это твоя забота. Значит, ты хочешь его заполучить, так ведь? А что ты нам за него дашь?

– Заполучить? Что? — наигранно удивился Грышнах. Руки у него затряслись. — Что я за него дам? О чем это ты?

– О том самом, — ответил Пиппин и, тщательно выбирая слова, продолжал: — Только в темноте у тебя ничего не выйдет, если мы тебе не поможем. Хочешь сберечь силы и время? Тогда развяжи нам ноги. Иначе мы тебе ничего не скажем и не покажем.

– Глупые, мяконькие крошки, — хрипло засипел Грышнах. — Мы вытянем из вас все, что вы знаете, и все, что имеете, дайте только срок. Все до последнего клочка, ясно? Вы еще пожалеете, что мало знали. Тому, кто будет вас допрашивать, не так–то легко угодить! Вот увидите! А спешить вам будет некуда, совершенно некуда. Как вы думаете, что это с вами так носятся? Уж не из доброты, мои дорогие карапузики, поверьте мне. Таких глупостей даже за Углуком не водится.

– Охотно верим, — сказал Мерри. — Но до твоего дома еще далеко. И похоже, что этой штуке с тобой не по пути. Если нас уволокут в Исенгард, Большому Грышнаху достанется дуля с маком. Саруман присвоит все, что найдет, уж это как пить дать. Если не хочешь остаться с носом, надо поторапливаться.

Терпению Грышнаха наступал конец. Имя Сарумана окончательно вывело его из себя. Время уходило, галдеж вдалеке постепенно стихал. Вот–вот подоспеет Углук со своими ражими молодцами…

– Так оно у вас? У которого? — прохрипел орк.

– Голлм–голлм, — булькнул Пиппин.

– Ноги, ноги развяжи, — сказал Мерри.

Руки у орка заходили ходуном.

– Грязные, подлые козявки, — зашипел он. — Ноги им развяжи! Да я из вас все жилы вытяну! По косточкам разберу, а найду! На клочья разнесу! Зачем мне ваши ноги? Что, я сам вас не уволоку? В два счета! Тут–то уж мне никто не помешает!

Он сунул хоббитов под мышки и прижал к бокам. Руки у него были невероятно сильными. Как следует придавив пленников, Грышнах заткнул им рты, да так, что они чуть не задохнулись. Затем, согнувшись в три погибели, орк прыгнул в темноту и поспешил прочь из лагеря. Выбрав местечко, где удобнее было проскользнуть между часовыми, он черной тенью скатился вниз и, оказавшись у подножия холма, сразу повернул на запад, к лесу, туда, где из чащи вытекала река. Казалось, там охраны почти нет — в пустынной темноте светился один–единственный костерок.

Пройдя несколько шагов, Грышнах остановился, огляделся по сторонам и прислушался. Все было тихо. Пригнувшись чуть ли не к самой земле, он осторожно двинулся дальше, вновь замер, прислушался — и поднялся во весь рост, словно для решающего рывка. В тот же миг впереди вырос темный силуэт всадника. Конь поднялся на дыбы и зафыркал. Человек что–то громко крикнул.

Грышнах бросился на землю, подмяв хоббитов под себя, и выхватил меч. Видимо, он решил, что лучше уж заколоть пленников, чем допустить, чтобы они убежали или попали в руки к роханцам. Но осуществить свое намерение ему не удалось. Меч звякнул о ножны, лезвие блеснуло в пламени ближайшего костра, и в темноте тут же раздался звук спускаемой тетивы. То ли роханец–лучник на редкость хорошо знал свое дело, то ли сама судьба направила полет стрелы, но она вонзилась орку прямо в правую руку. Тот выпустил меч и завизжал. В темноте послышался стук копыт. Грышнах вскочил и кинулся наутек, но тут же упал снова, сбитый возникшим из мрака конем. В следующий миг роханское копье прошило орка насквозь. Грышнах испустил леденящий душу вопль и остался лежать без движения.

Пленники сочли за лучшее не шевелиться — как бросил их Грышнах, так они и лежали. На помощь всаднику подоспел еще один. Не то увидев хоббитов — а для этого требовалась особая зоркость! — не то почуяв, конь легко перескочил через них, но сам всадник не заметил вжавшихся в землю невеличков в эльфийских плащах — а те под впечатлением пережитого ужаса боялись даже вздохнуть.

Наконец Мерри пошевелился и тихонько прошептал:

– Пока все складывается отлично. Только как бы нас с тобой самих не проткнули тем же манером! Как быть–то?

Ответ пришел мгновенно. Со стороны холма донесся шум. Исступленный вопль Грышнаха поднял на ноги всех орков до единого. Вскоре по крикам и ругани, долетавшим из лагеря, хоббиты догадались, что пропажа обнаружена. Видимо, Углук опять снимал головы с плеч. Внезапно справа, из–за костров, со стороны гор и из леса, донеслись ответные крики. Похоже, Маухур все–таки подоспел на помощь и решил не долго думая напасть на осаждающих. Послышался топот конских копыт. Часть всадников теснее сомкнула кольцо осады, чтобы не дать окруженным оркам соединиться с подкреплением, а часть поскакала навстречу новоприбывшим. Мерри и Пиппин неожиданно поняли, что, не сделав и шагу, оказались вне круга осады: теперь ничто не мешало им бежать куда вздумается.

– Будь у нас ноги–руки свободны, можно было бы дать стрекача, — вздохнул Мерри, — но мне до узлов ни за что не дотянуться. Даже зубами.

– Не трать сил, — рассмеялся Пиппин. — Я уже давно собираюсь тебе сказать, что мне удалось развязать руки. Эти веревки только для виду. Но ты лучше сначала погрызи лембас!

Пиппин стряхнул с рук веревку и добыл из кармана хлебцы. Лембасы раскрошились, но листья, в которые они были завернуты, остались целы. Хоббиты съели по несколько кусочков; вкус лембаса напомнил им милые лица друзей, смех и настоящую еду. Все это было когда–то и минуло — вместе с тишиной и покоем. Хоббиты жевали вдумчиво, не обращая внимания на вопли и лязг оружия, — битва разыгрывалась совсем неподалеку. Пиппин вернулся к действительности первым.

– Пора сматываться, — сказал он. — Минуточку!

Меч Грышнаха лежал поблизости, но — увы — Пиппину он оказался не по плечу: тяжеловат, да и неудобен. Хоббит подполз к трупу и, отыскав на поясе у орка ножны, вытащил оттуда длинный острый кинжал. Теперь он без труда мог перерезать веревки.

– А теперь в путь, — сказал он, покончив с этим делом. — Мы подкрепились, так что, надеюсь, ноги не подведут, но я предлагаю для начала попробовать другой способ — по–пластунски!

Мерри не спорил, и они поползли. Земля была мягкая, упругая, и это помогало хоббитам, но все же продвигались они медленно и с трудом, а путь пришлось проделать порядочный. Только обогнув как можно дальше сторожевой костер и выбравшись к реке, бурлившей в черной глубине под обрывом, хоббиты наконец оглянулись.

Шум смолк. Видно, «парней» Маухура в конце концов перебили, а нет — так обратили в бегство. Осада продолжалась, но развязка была уже близка: ночь минула, близился рассвет, и небо на востоке постепенно бледнело.

– Надо бы куда–нибудь спрятаться, — сказал Пиппин. — Как бы нас не заметили! Всадники, конечно, догадаются, что мы не орки, когда разглядят наши трупы поближе, но вряд ли нас это сильно утешит. — Он поднялся и слегка притопнул. — Ну и веревки — все равно что сталь! Но все–таки ноги уже согреваются. А ты как?

Мерри встал.

– Вроде не падаю, — объявил он. — Лембас меня прямо воскресил. Надо сказать, я ему больше доверяю, чем этому орочьему кипятку. Интересно, из чего они его делают? Хотя лучше, наверное, не знать!.. Давай–ка спустимся и выпьем воды, чтобы забыть этот вкус и не вспоминать больше!

– Только не здесь, — предостерег Пиппин. — Здесь чересчур крутой берег. Айда за мной!

И они побрели вдоль реки к лесу. Небо на востоке становилось все светлее. Пиппин и Мерри весело обменивались впечатлениями, на всегдашний хоббичий лад болтая легко и беззаботно. Если бы кто–нибудь в эту минуту подслушал их, то, наверное, ни за что не догадался бы, что они только что перенесли жестокие испытания и подвергались смертельной опасности. Кстати сказать, им и теперь не больно–то светило найти помощь, участие или хотя бы убежище, что оба отлично понимали.

– А вы неплохо провернули это дельце, уважаемый господин Тукк! — говорил Мерри. — Если мне повезет и я смогу отчитаться перед стариком Бильбо, то вам, уважаемый, выделят в книге никак не меньше отдельной главы, это уж как пить дать! Отличная работа! Как ловко тебе удалось расколоть этого волосатого бандюгу, а? Просто блеск! И подыграл ты ему славно. Только бы вот узнать, наткнулся ли кто–нибудь на твой след и что стало с брошкой. Потеряй я свою, я бы ужасно расстроился, а твоя–то, боюсь, пропала с концами! Эх! Чтобы с тобой сравняться, надо будет изрядно попотеть. Впрочем, теперь наступает черед твоего кузена Брендибэка! Ты, верно, понятия не имеешь, где мы очутились, а я, в отличие от тебя, в Ривенделле времени даром не терял и знаю, что мы находимся не где–нибудь, а на берегу Энтвейи, а впереди — последний отрог Туманных Гор и Фангорнский лес.

Как бы в подтверждение его слов прямо перед ними вдруг выросла темная стена деревьев. Ночь словно искала укрытия под раскидистыми великанами, отступая перед рассветом.

– Что ж, вперед, господин Брендибэк! — согласился Пиппин. — А может, лучше назад? Нас предупреждали, что в этом лесу не очень–то погуляешь. Хотя что я говорю! Столь ученый хоббит не мог позабыть такой важной подробности!

– Да уж как–нибудь, — ответил Мерри. — Но сейчас, по–моему, лучше схорониться в лесу, чем соваться обратно, в гущу драки!

И он шагнул вперед, в тень могучих крон. Деревья в этом лесу казались такими старыми, что невозможно было догадаться, сколько же им лет. С ветвей, развеваясь и покачиваясь на ветру, свисали длинные бороды лишайников. Прежде чем углубиться в чащу, хоббиты в последний раз боязливо выглянули из лесной мглы. В тусклом полумраке они напоминали малышей–эльфов — вот так же выглядывали когда–то из–за стволов Дикого Леса дети Старшего Племени, дивясь первому Восходу…

Далеко–далеко, за Великой Рекой, за Бурыми Увалами, за серыми степными верстами, разгоралась заря, алая как пламя. Звучно затрубили роханские рога, приветствуя солнце. Лагерь всадников ожил. Рога, перекликаясь, вторили друг другу.

В холодном, чистом воздухе отчетливо разнеслось ржание боевых коней. Грянула песня. Край солнца — огненная дуга — медленно выступил из–за края мира[340], и роханские всадники с громким кличем ринулись в атаку. Алым засверкали на солнце кольчуги и копья. Орки завопили, заревели — и в одну минуту выпустили по всадникам все стрелы, какие у них только оставались. Несколько человек упали с коней, но строй роханцев не сломался: всадники накатили на холм, схлынули — и развернулись для новой атаки. Уцелевшие орки бросились врассыпную, но всадники гнались за ними, настигали и убивали. Внезапно из общей сумятицы выделился сплоченный орочий отряд и черным клином двинулся к лесу, прямо навстречу Мерри и Пиппину. Трое всадников, попытавшихся преградить оркам дорогу, уже лежали мертвые, порубленные саблями.

– Довольно глазеть, — решил Мерри. — Это же Углук! Что–то меня не тянет встретиться с ним еще раз!

Хоббиты повернулись и кинулись прочь, в темную, тенистую глубину леса.

Они так и не увидели развязки. У самого края Фангорна Углук оказался в тесном кольце всадников. Там он и был наконец убит Эомером, Третьим Маршалом Рохирримов; для этого Эомеру пришлось спешиться и вступить с главарем Урук–хаев в единоборство. Покончив с Углуком, всадники настигли в степи остальных орков — всех, у кого были еще силы бежать, — и уничтожили.

Затем, насыпав курган над телами павших товарищей и пропев им хвалу, роханцы развели огромный костер и развеяли прах врагов над полем сражения. Так закончился поход Урук–хаев к Андуину. Ни в Мордоре, ни в Исенгарде так никогда и не узнали, что произошло с орочьим отрядом. И все же дым от костра, поднявшийся высоко в небо, видели многие зоркие глаза.

Тем временем хоббиты с немалым трудом продирались через густую темную чащу, поспешая вверх по течению Энтвейи, на запад, к склонам гор, и все дальше углубляясь в Фангорнский лес. Страх оставался все дальше за спиной, и беглецы вскоре убавили шаг. Дышать отчего–то стало трудно, не хватало воздуха, но почему — хоббитам было невдомек.

Наконец Мерри остановился.

– Так мы далеко не уйдем, — сказал он, задыхаясь. — Ветерка бы!

– Или, на худой конец, водицы, — согласился Пиппин. — В горле пересохло!

Он забрался на большой корень, нависавший над потоком, и, наклонившись, зачерпнул горстью немного воды. Вода была чистая, холодная, и хоббит напился вдосталь. Не захотел отставать и Мерри. Вода освежила, на душе у друзей стало веселее. Они уселись на берегу, болтая в воде сбитыми в кровь ногами и оглядываясь на деревья, которые молча стояли вокруг, ряд за рядом уходя в серый полумрак.

– Ну как, не заплутал еще? — поинтересовался Пиппин, откидываясь к огромному, в несколько обхватов, стволу. — Вообще–то мы можем просто идти вдоль реки — Энтвейя, кажется, или как там ее называют? В случае чего вернемся той же дорогой.

– Если ноги не подкачают, — сказал Мерри, — и если не задохнемся.

– Да, уж больно тут душно, — признал Пиппин. — И темно. Прямо как в Большом Доме Тукков, что в Смайлах, близ Туккборо, в Старом Зале. В этом зале уже много поколений не переставляют мебель и вообще ничего не меняют. Когда–то там жил Старый Тукк, и жил так долго, что вместе с ним успел состариться и сам зал. Как он умер сотню лет назад, так там никто ничего и не трогал. А старина Геронтиус был моим прапрапрадедом. Стало быть, это история давняя… Но для этого леса, я чувствую, наши сто лет — чепуха. Что–то он уж больно древний. Ты только глянь на эти хвосты, усы и бороды! А листья? Сухие лохмотья какие–то. И почти не облетели. Не очень–то здесь опрятно… Интересно, какая в этом лесу бывает весна, если вообще бывает?

– И все–таки солнышко сюда заглядывает, — сказал Мерри уверенно. — Не то что в Черной Пуще, если не врет Бильбо. В Черной Пуще тьма непроглядная, чернота непролазная, и там водятся черные жуткие твари. А здесь просто темно. И какой–то он… ужасно древесный, этот лес. Вряд ли здесь живут звери. Разве забредет кто ненароком, но чтобы обосноваться надолго — нет, быть того не может.

– Хоббиты со зверями вполне согласились бы, — вставил Пиппин. — Не хочется мне идти через этот лес. Что мы тут забыли? Здесь хоть сотню верст пройди — ничего пожевать не встретишь, я уверен. Как наши запасы?

– Какие там запасы, — отозвался Мерри. — Никаких запасов у нас нет, кроме пары лембасов. Все осталось у лодок.

Они еще раз проверили карманы. Эльфийских хлебцев могло хватить разве что дней на пять, да и то если впроголодь.

– Одеял нет, завернуться не во что, — продолжал Мерри. — В какую сторону ни подайся, ночью будем стучать зубами.

– Ну ладно, по дороге что–нибудь придумаем, — махнул рукой Пиппин. — Утро–то, наверное, уже на исходе.

И вдруг они заметили в глубине леса пятно света, — видимо, солнечным лучам удалось пробить густую лесную кровлю.

– Глянь–ка! — восхитился Мерри. — Пока мы тут стояли, солнце, наверное, спряталось в облака, а теперь опять выглянуло. А может, просто поднялось повыше и нашло просвет в листьях? Это недалеко — идем посмотрим!

Идти, однако, пришлось дольше, чем представлялось. Начался крутой подъем, под ноги попадалось все больше камней. Просвет впереди постепенно расширялся, и наконец перед хоббитами выросла каменная стена — не то обнаженный кусок скалистого склона, не то кончающийся обрывом отрог далекого хребта. На скале деревья не росли, и солнце освещало ее целиком, а ветви рябин, берез и буков, стоявших у подножия, напряженно тянулись к залитому лучами солнца камню, словно пытаясь согреться. Стволы, в глубине леса такие серые и замшелые, здесь были ярко–коричневыми или блестели всеми оттенками исчерна–серого цвета и казались гладкими, как хорошо выделанная кожа, а пни зеленели, покрытые мхом, мягким и пушистым, как молоденькая травка: сюда уже пришла весна — а может, здесь обитал ее мимолетный призрак…

В камне виднелись уступы, которые вполне можно было принять за ступени, — но, скорее всего, здесь просто потрудились ветер, вода и время, уж больно грубая получалась «лестница», да и по высоте ступени разнились. Высоко вверху, примерно на одном уровне с кронами деревьев, хоббиты приметили карниз. По краям его росло немало травы и колючек, а посередине застыл огромный сухой ствол, на котором осталось всего две ветви, да и те склонились к земле, так что дерево удивительно напоминало кряжистого старикана, щурящегося на утреннее солнышко.

– Полезли наверх! — бодро предложил Мерри. — Глотнем воздуха, а заодно и осмотримся.

Сказано — сделано. Вскоре они уже карабкались вверх по скале. Если каменные ступени и были рукотворными, то высекали их явно не для хоббитов! Оба друга были слишком воодушевлены и слишком поглощены трудным подъемом, чтобы спросить себя, почему перестали болеть синяки и ссадины, полученные в плену, и откуда столько сил.[341] Но как бы то ни было, вскоре они оказались на краю площадки у корней старого дерева, преодолели последнюю ступеньку, вскочили и, повернувшись лицом к лесу, перевели дух. Достаточно было бросить один взгляд с вышины, чтобы убедиться: ушли они недалеко — верст на пять–шесть от опушки, не больше. Деревья рядами спускались к долине, а у самого края леса к небу поднимались густые клубы черного дыма. Дым относило в сторону Фангорна.

– Ветер меняется, — заметил Мерри. — Снова с востока задувает. Холодновато здесь, наверху!

– Да, прохладненько, — отозвался Пиппин. — Боюсь, хорошая погода только подразнила и небо опять затянет тучами. А зря! Этот лохматый лес в лучах солнца совсем другой. Он мне даже начинает нравиться.

– Начинает нравиться? Поди–ка! Недурно, недурно, — послышался вдруг у них за спиной незнакомый голос. — Право же, вы очень любезны! Повернитесь–ка, повернитесь, дайте на вас поглядеть. Вот вы мне давно уже не нравитесь, но не будем спешить! Поворачивайтесь, поворачивайтесь!

Огромные узловатые руки опустились на плечи хоббитам, мягко, но властно повернули их кругом и подняли в воздух.

Хоббиты увидели перед собой удивительнейшее лицо, принадлежавшее не менее удивительному существу. Это был не то человек, не то тролль, великанского — не меньше четырнадцати футов — роста, и при этом крепкий и кряжистый. Голова у него была большая, несколько продолговатая и переходила прямо в туловище. Была на нем какая–нибудь одежда или нет, понять было трудно — серовато–зеленые складки на его груди и бедрах могли оказаться не тканью, а кожей или даже, если угодно, корой. По крайней мере, руки великана были обнажены и покрыты настоящей кожей — гладкой и смуглой. На ногах у существа было по семи пальцев, нижняя часть лица заросла длинной седой бородой, у корней жесткой, как прутья, а у кончиков пушистой, вроде мха. Но поначалу потрясенные Пиппин и Мерри не могли отвести взгляда от глаз древочеловека. Глаза эти внимательно и не торопясь изучали хоббитов. Карие, с зеленым огоньком в глубине, они, казалось, проникали в самые сокровенные уголки души. Пиппин не раз пытался описать свое первое впечатление от них, и вот что примерно у него получалось: «Глаза у него словно бездонные колодцы, а в колодцах — память целых тысячелетий и длинные, медленные мысли. Как будто все, что происходит здесь и сейчас, для него только искорки на поверхности, вроде как блестки солнца на листьях огромного дерева или рябь на воде очень, очень глубокого озера. Мне показалось, будто мы с Мерри нечаянно разбудили дерево, веками росшее и росшее себе из земли. Ну, не разбудили, наверное, потому что оно не совсем спало — оно, если хотите, просто жило само в себе, между кончиками своих корней и кончиками веток, между глубинами земными и небом, и вдруг проснулось — и смотрит на вас так же медленно и внимательно, как все эти бесконечные годы вглядывалось само в себя».

– Грумм, гумм… — проворчал низкий бас, напоминающий звук какого–то деревянного инструмента. — Странно, очень странно! Главное — не спешить. Но этого за мной и не водится. Не услышь я ваших голосов… Голоса мне пришлись по душе. Славные, славные голосочки. Они мне что–то напомнили — только вот не припомню что… Приметь я вас раньше, чем вы заговорили, — растоптал бы, не раздумывая. Решил бы, что вы — орки, просто ростом не вышли. И ошибку заметил бы не сразу. Диковинные вы создания, право же, диковинные! Корень и крона! Ничего не понимаю!

Пиппин по–прежнему ничего не понимал, но бояться уже не боялся. Под взглядом этих глаз он чувствовал себя как–то чуднó, это да, но страха совсем не испытывал, и любопытство не замедлило взять верх.

– Я тебя очень–очень прошу, — сказал он, — ответь, пожалуйста, кто ты такой? И что ты тут делаешь?

В глазах великана появилось непонятное, чуть–чуть уклончивое выражение; колодцы захлопнулись.

– Грумм! Нда, — прогудел низкий голос. — Ну что ж! Я — Энт[342], по крайней мере так меня многие называют. Да, да, именно Энт. С большой буквы. Но в то же время некоторые именуют меня Фангорн[343], а некоторые — Древобород. Древобородом меня и зовите.

– Энт? — удивился Мерри. — А что такое энт? Ты–то сам как себя называешь? Какое у тебя настоящее имя?

– Гу–у! — ответил Древобород. — Так им прямо возьми да сразу все и выложи! Не так скоро. И потом, сейчас вопросы задаю я, а вы извольте отвечать. Это вы явились ко мне, а не я к вам. Кто же вы такие? Что–то я не могу вас ни к кому причислить. В старых списках, которые я заучивал в юности, таких нет. Но то было очень, очень давно, и списки могли обновиться. Погодите–ка, дайте вспомнить…

– Промерз до костей,– пожаловался Гимли, хлопая в ладоши и притопывая, чтобы согреться.

Рассвело; на заре друзья, как могли, приготовили себе завтрак и решили еще раз осмотреть место битвы, благо день обещал быть ясным. Они все еще надеялись отыскать следы хоббитов.

– Не забудьте про вчерашнего старика! — напомнил Гимли. — Право, мне было бы спокойнее, если бы я увидел на земле его следы!

– Что же в этом успокоительного? — пожал плечами Леголас.

– Тогда стало бы ясно, что это был просто старик, чьи ноги оставляют обыкновенные следы, — пояснил Гимли, — а не кто–нибудь иной.

– Может быть, ты и прав, — согласился эльф, — но тут и тяжелые сапоги следов не оставят. Слишком высокая и упругая здесь трава.

– Следопыта этим с толку не собьешь, — возразил Гимли. — Арагорну примятого стебелька хватит. Только, боюсь, ничего он не найдет. Даже теперь, когда стало светло. Это был призрак Сарумана. Я в этом совершенно уверен. А вдруг он и сейчас еще следит за нами из Фангорна?

– Вполне может быть, — сказал Арагорн. — И все же я в этом не уверен. Мне не дают покоя кони. Ты, Гимли, говоришь, что их кто–то спугнул и они умчались. А мне кажется, тут совсем другое. Ты слышал, Леголас, как они ржали? Разве похоже было, что они обезумели от страха?

– Ничуть. Я прекрасно их слышал. Если бы не темнота и не наш собственный испуг, я подумал бы, что кони ошалели от неожиданной радости, словно встретили друга, по которому давно тосковали!

– Вот именно, — сказал Арагорн. — Но мне не разрешить этой загадки, если они не вернутся. А пока к делу! Скоро взойдет солнце. Оставим догадки на потом! Начнем прямо отсюда, с нашего лагеря, а потом как можно тщательнее обследуем округу и будем подниматься к лесу. Что бы мы ни думали о ночном госте, наша задача — найти хоббитов. Если им каким–то образом удалось бежать от орков, то спрятаться они могли только в лесу. Иначе бы их сразу увидели. Если отсюда и до самой опушки следов не отыщется — вернемся и еще раз осмотрим поле боя, а потом разворошим пепел. Правда, среди пепла мы вряд ли что–нибудь найдем: роханцы слишком хорошо знают свое дело.

Друзья принялись исследовать землю, ползая на коленях и ощупывая каждую былинку. Дерево печально смотрело на их старания. Листья его безжизненно повисли, чуть шурша на холодном ветру; ветер дул с востока. Наконец Арагорн начал постепенно отходить в сторону. Он миновал черные головешки маленького сторожевого костерка, который был ближе к реке, и двинулся по направлению к холму, где разыгралась битва. Внезапно он остановился, нагнулся еще ниже, почти зарывшись лицом в траву, и громко окликнул друзей. Леголас и Гимли поспешили к нему.

– Наконец–то! — воскликнул Следопыт, поднимая с земли измятый древесный лист, уже начинавший буреть, большой, светлый, золотистого оттенка, слегка подсохший. — Это лист лориэнского маллорна! К нему прилипло несколько крошек — видите? И в траве тоже крошки. А это что? Смотрите! Обрывки перерезанной веревки!

– И кинжал, которым ее перерезали, — добавил Гимли, вытаскивая из ближайшей кочки по рукоять втоптанный в землю короткий зазубренный кинжал. Отыскались и ножны.

– Орочий, — определил гном, с омерзением поднимая кинжал за рукоять, вырезанную в виде отвратительной головы с косящими глазами и глумливо оскаленным ртом.

– Вот загадка так загадка! — воскликнул Леголас. — Итак, связанный по рукам и ногам пленник спокойно уходит от своих похитителей, проникает через роханское окружение, усаживается среди чиста поля у всех на виду и перерезает путы орочьим кинжалом. Но как он все это проделал и почему? Если у него были связаны ноги, разве он смог бы убежать, да еще так далеко? А если руки — то каким образом веревка оказалась перерезанной? Если же он вообще не был связан, то зачем ему понадобилось перерезать веревку? Ладно. Допустим, он все это проделал. Что же дальше? Дальше он, довольный собой, усаживается на кочку и не торопясь разворачивает лембас! Как же не хоббит?! Тут и лориэнского листика не надо, чтобы догадаться. Ну а покушав, он, я полагаю, выпростал крылышки, зачирикал и полетел в лес. Найти его будет проще простого — надо только выучиться летать!

– Колдовство! — решил Гимли. — А то зачем бы тут околачиваться этому старику? Что скажешь, Арагорн? Может, ты что–нибудь добавишь?

– Может, и добавлю, — улыбнулся Следопыт. — Дело в том, что тут есть и другие следы. Вы просто не обратили на них внимания. Согласен: хоббит тут побывал, причем либо руки, либо ноги были у него свободны. Я думаю, руки: это сразу упрощает мою задачу. Дело в том, что его сюда принесли. Тут неподалеку пролилась кровь — орочья кровь. Земля вокруг изрыта копытами, и, кроме того, отсюда волокли по земле что–то тяжелое. Всадники, видимо, настигли здесь какого–то орка, убили, а тело бросили в общий костер. Ну, а хоббита они просмотрели по самой простой причине — все это происходило ночью, а на беглеце был эльфийский плащ. Разумеется, бедняга до смерти устал и проголодался. Нет ничего удивительного в том, что, перерезав путы кинжалом убитого врага, он решил малость передохнуть, а заодно заморить червячка, прежде чем подобру–поздорову убраться с опасного места. Большое утешение знать, что у него в кармане завалялся кусочек лембаса. Это по–хоббичьи! Ведь он не успел взять с собой котомку… Я говорю «хоббит» и «он»; однако их вполне могло быть двое, и я на это крепко надеюсь. Прямых тому доказательств у меня, правда, нет…

– Как же ему или им удалось освободить руки? — недоумевал Гимли.

– Этого я сказать не могу, — признал Арагорн. — И еще: хотелось бы понять, куда и зачем тащил их этот орк? Ручаюсь, не затем, чтобы помочь им улизнуть! Впрочем, дело постепенно проясняется. Я давно задаюсь вопросом: почему орки, убив Боромира, пощадили Пиппина и Мерри? И почему они ограничились хоббитами? Они вполне могли напасть на лагерь, но предпочли поскорее рвануть восвояси, в Исенгард. Может, они полагали, что взяли в плен Хранителя Кольца и его верного слугу? Хотя навряд ли… Хозяева не решились бы дать им столь недвусмысленные указания, даже если сами и знали, что к чему. Орки — народ не очень–то надежный. Думаю, что им приказано было попросту нахватать побольше хоббитов, причем любой ценой и обязательно живыми. Но кто–то из орков попытался ускользнуть с драгоценной добычей, пока не началась битва. Здесь, как всегда у орков, объяснение надо искать в предательстве. Наверное, какой–нибудь сильный и дерзкий орк собирался загрести себе всю награду, а может, у него были еще какие–нибудь цели… Так мне видится. Можно, конечно, повернуть все как–нибудь по–другому… И все же мы теперь знаем твердо: кому–то из наших друзей, а может и обоим, удалось бежать. Наша задача — найти их и помочь. Роханцам придется подождать. Если один из наших друзей поневоле оказался в этом темном и странном лесу, нам тем более негоже робеть.

– Не знаю даже, перед чем я робею больше: перед Фангорнским лесом или перед пешим походом обратно через Рохан! — поежился Гимли.

– Стало быть — в Лес! — заключил Арагорн.

Не успели они дойти и до опушки, как Арагорн обнаружил новые следы: на берегу Энтвейи виднелись отпечатки хоббичьих ног — правда, слишком слабые, чтобы прояснить дело. Под огромным деревом на самом краю леса нашлись еще следы. Но земля была сухой, и по нескольким едва заметным вмятинкам ничего нельзя было сказать наверняка.

– Тут были хоббиты, по крайней мере один хоббит: он постоял, посмотрел назад, повернулся и отправился в глубь леса, — определил Арагорн.

– Стало быть, и нам туда же, — сказал Гимли. — Только не по сердцу мне что–то этот Фангорн. Помнится, нас отговаривали ходить сюда. Лучше бы следы вели куда–нибудь в другое место!

– Как бы меня ни пугали сказками про здешний лес, я не думаю, чтобы тут обитало зло, — возразил Леголас.

Он наклонился вперед, напряженно прислушиваясь и широко открытыми глазами вглядываясь в сумрак.

– Нет, этот лес не злой, — уверенно сказал он наконец. — Если в нем и обитает зло, то далеко отсюда. До меня доносится еле слышное эхо темных урочищ, где растут деревья с черным сердцем. А здесь я не чувствую злобы — только настороженность и гнев.

– Ну, на меня им гневаться не за что, — повеселел Гимли. — Я твоему лесу пока еще никакого вреда не причинил.

– Не хватало еще, чтобы ты причинил ему вред! И все же лес затаил на кого–то жестокую обиду. Там, в глубине, что–то назревает и вот–вот вырвется наружу. Чувствуете, какое во всем напряжение? Мне даже дышать трудно.

– Да, пожалуй, душновато, — согласился гном. — Тут посветлее, чем в Черной Пуще, но все–таки больно уж затхло и пыльно!

– Фангорн стар, очень стар, — вздохнул эльф. — Здесь даже я чувствую себя чуть ли не юным — впервые за все время, что путешествую с вами: ведь вы совсем еще дети. Он стар и полон памяти о минувшем. В мирное время я мог бы быть счастлив тут.

– Вот уж в чем не сомневаюсь! — фыркнул Гимли. — Ты же как–никак Лесной эльф! Впрочем, эльфы все не без странностей… А знаешь, ты меня немного утешил. Если Леголас решил идти — я иду тем более! Только держи наготове лук, а я достану из–за пояса топорик. Деревьев я не трону, нет, — поспешно добавил он, опасливо поглядев на дерево, под которым они стояли. — Но если нам опять встретится вчерашний старик, на этот раз он меня врасплох не застанет. Вперед!

И они шагнули в сумрак Фангорнского леса. Арагорну предоставили искать след и выбирать дорогу. Но следов видно не было: землю под ногами устилал толстый сухой ковер прошлогодних листьев. Приходилось надеяться, что беглецы догадались не отходить от ручья, и в конце концов Арагорн, то и дело возвращавшийся к воде, действительно набрел на след. Это было то самое место, где Пиппин и Мерри остановились напиться и поболтать ногами в воде. Сомнения развеялись: хоббитов было двое, причем один покрупнее, потяжелее, а второй — поменьше.

– Хорошие новости! — сказал Арагорн. — Но этим следам уже два дня. К тому же отсюда хоббиты, судя по всему, свернули в чащу.

– Что же нам делать? — помрачнел Гимли. — Не гнаться же за ними через весь Фангорн! Припасов у нас почти нет. Если мы будем искать их слишком долго, то и помочь уже ничем не сможем — разве что сядем с ними рядышком и все вместе помрем с голоду, чем и выкажем свою дружбу…

– Если мы не сможем сделать ничего другого — что ж, значит, так и будет, — твердо сказал Арагорн. — Идемте!

Вскоре они стояли перед отвесной Скалой Древоборода и смотрели на грубые каменные ступени, ведущие наверх, на обзорную площадку. Сквозь бегущие облака проглянуло солнце, и Лес на миг показался друзьям уже не таким серым и безотрадным.

– Давайте заберемся наверх и оглядимся по сторонам, — предложил Леголас. — Здесь нечем дышать. Хорошо бы глотнуть свежего воздуха!

Сказано — сделано, и вскоре гном с эльфом оказались наверху. Арагорн задержался: он изучал ступени.

– Почти уверен, что наши друзья здесь побывали, — проговорил он наконец. — Но тут есть еще какие–то следы, — правда, очень уж странные. Я их прочитать не могу. Может, с этого выступа мы увидим какую–нибудь подсказку и поймем, куда пошли хоббиты?

Взойдя на площадку, он выпрямился и огляделся, но ничего особенного не увидел. Карниз выходил на юг и восток, но вид на юг загораживала скала, а на востоке взору представали однообразные ряды деревьев, спускающиеся к равнине, — и больше ничего.

– Мы сделали изрядный крюк, — сказал Леголас. — А могли бы сейчас стоять здесь всем Отрядом и вне опасности. Стоило только на второй или третий день пути по Реке свернуть к западу… Верно говорят, что никто не знает, куда заведет его дорога!

– Мы не хотели идти в Фангорн, — заметил Гимли.

– Не хотели, да забрели… и забрели в ловушку, — вдруг оборвал себя Леголас. — Глядите!

– Куда? — удивился Гимли.

– Вниз, под деревья!

– Ничего не вижу! Не у всех такое острое зрение, как у эльфов!

– Тсс! Тише! Глядите! — Леголас показал вниз. — Внизу, откуда мы пришли! Это он! Разве ты его не видишь? Вон там, под деревьями!

– Теперь вижу! — шепотом отозвался Гимли. — Смотри, Арагорн! Что я говорил?! Вчерашний старик! Ну и тряпки на нем — грязные, серые… Не сразу и разглядишь!

Арагорн присмотрелся. Действительно — к скале, сгорбившись, медленно приближался человек. Он брел, устало опираясь на корявую палку, и больше всего походил на старого нищего.[361] Шел он, опустив голову и не глядя на скалу. Если бы такой нищий встретился им в другом месте, они не задумываясь приветили бы его добрым словом, но теперь все трое молчали и ждали, сами не зная чего. Ощущение было странное: в человеке, который шел к ним, угадывались недюжинная власть и сила — и, скорее всего, сила враждебная. Неизвестный подходил все ближе. Гимли смотрел на него широко открытыми глазами — и вдруг, потеряв терпение, взорвался:

– Где же твой лук, Леголас? Бери скорее стрелу! Готовься! Это Саруман! Если он заговорит, мы пропали. От чар нам не спастись. Стреляй же!

Леголас снял с плеча лук, медленно натянул тетиву — и отпустил снова; казалось, его удерживает какая–то сторонняя сила. Вкладывать стрелу во второй раз он почему–то не спешил. Арагорн стоял молча, лицо его было напряжено.

– Чего ты ждешь? Что с тобой? — спрашивал Гимли свистящим шепотом.

– Леголас прав, — спокойно ответил Арагорн. — Мы можем бояться и сомневаться — это наше право, но стрелять в неизвестного старика, вот так, не поговорив с ним, без предупреждения, права у нас нет. Смотрите и ждите!

В это мгновение старик ускорил шаг и на удивление быстро оказался у подножия скалы. Остановившись, он неожиданно вскинул голову. Охотники глядели на него сверху не двигаясь. Все молчали.

Лица неизвестного видно не было — на глаза его был надвинут капюшон, а поверх капюшона красовалась шляпа с широкими полями, так что щеки и подбородок скрывала густая тень — выглядывал только кончик носа да седая борода. Но Арагорну показалось, что из–под скрытых капюшоном бровей сверкнул острый и зоркий взгляд.

Наконец старик нарушил молчание.

– Вот так встреча, друзья мои! Весьма удачно! — спокойно сказал он. — Давайте поговорим! Вы сойдете ко мне? Или, может, мне самому к вам подняться? — И, не дожидаясь ответа, он быстро зашагал вверх по ступеням.

– Да что же это?! — вскричал Гимли. — Леголас, останови его!

– Я, кажется, сказал, что хочу поговорить с вами, и ничего больше, — произнес старик, не останавливаясь. — Брось–ка свой лук, господин эльф!

Леголас выронил лук и стрелы, руки его бессильно повисли.

– А ты, достойный гном, будь так добр — убери руку с топорища, дай мне подняться к вам. И впредь к таким сильным доводам лучше не прибегай!

Гимли вздрогнул и замер, уставившись на старика. А тот легко, как горный козел, прыгал вверх по грубым ступеням. Куда только подевалась его усталость? Когда он ступил на карниз, под серыми тряпками на миг сверкнуло что–то белое, словно под дорожной одеждой незнакомца скрывалось другое одеяние, — но в следующий миг никто уже не был уверен, показалось это или нет. Гимли судорожно глотнул воздуха. В тишине это прозвучало как громкий свист.

– Повторяю — весьма удачная встреча! — молвил старик, подходя ближе.

В двух шагах от друзей он остановился, оперся на посох и нагнулся вперед, пристально глядя на них из–под низко надвинутого капюшона.

– Что же вы делаете в здешних краях? Эльф, гном, человек — и все одеты по–эльфийски! Несомненно, вы могли бы рассказать много интересного. Такую компанию здесь редко увидишь!

– Похоже, ты хорошо знаешь Фангорн, — сказал Арагорн. — Я не ошибся?

– Не то чтоб очень хорошо, — ответил старик. — Чтобы узнать Фангорн по–настоящему, пришлось бы изучать его несколько жизней подряд. Но я иногда захаживаю сюда. Что верно, то верно.

– Нельзя ли узнать, как твое имя и что ты хочешь нам сказать? — продолжал Арагорн. — Утро уже почти минуло, а наше дело не терпит отсрочки.

– Я уже сказал все, что хотел, — усмехнулся старик. — А именно — спросил, что вы тут делаете и что вас сюда привело. Что же до моего имени… — Он прервал себя на полуслове и засмеялся долгим тихим смехом.

У Арагорна пробежал по спине странный озноб, но не от страха — так бывает, когда налетит внезапный порыв свежего ветра или когда спишь под открытым небом — и вдруг хлынет ледяной дождь.

– Мое имя!.. — повторил старик, отсмеявшись. — Неужто до сих пор не угадали? А ведь оно вам знакомо. Да, да, думаю, что знакомо… Итак, говорите! Как вы тут очутились?

Друзья стояли неподвижно и молчали.

– Другой на моем месте мог бы истолковать это молчание далеко не в вашу пользу, — покачал головой старик. — К счастью, я уже кое–что знаю. Как я полагаю, вы идете по следу двух юных хоббитов. Подчеркиваю — хоббитов. И не надо смотреть на меня так, словно вы никогда не слышали этого странного слова. Слышали, и не раз! Как, впрочем, и я. Так вот, позавчера они посетили эту скалу и здесь у них произошла некая неожиданная встреча. По–видимому, вы желали бы узнать, куда увели ваших подопечных? Что ж, не исключено, что я мог бы вам подсказать. Кстати, почему мы разговариваем стоя? Как видите, спешить вам пока некуда, так что давайте сядем и побеседуем спокойно!

Старик повернулся и направился к подножию утеса — там лежала груда камней и щебня. Остальные тут же пришли в себя и обрели способность двигаться, словно с них спали чары. Гимли немедленно схватился за топор, Арагорн зазвенел мечом, Леголас вскинул лук.

Не обращая на них ни малейшего внимания, старик оперся рукой о низкий, плоский камень и сел. Пола серого плаща откинулась, и все ясно увидели, что незнакомец с головы до ног одет в белое.

– Саруман! — крикнул Гимли и бросился вперед с топором в руке. — Отвечай! Куда ты дел наших друзей? Что с ними сделал? Отвечай немедленно, а не то я прорублю в твоей шляпе такую прореху, что и волшебнику не заштопать!

Но старик оказался проворнее. Он тут же вскочил и ловко вспрыгнул на высокий обломок скалы. Всем почудилось, что он внезапно стал гораздо выше ростом. Капюшон и серые лохмотья полетели на землю. Сверкнули белые одежды. Незнакомец поднял посох, и топор Гимли выпав, звякнул о камень. Меч в застывшей руке Арагорна засверкал, как огненный, Леголас с громким возгласом пустил стрелу в воздух, и та, вспыхнув, бесследно исчезла.

– Митрандир! — воскликнул он. — Митрандир!

– Я же говорил, Леголас, что это весьма удачная встреча, — откликнулся старик.

Все трое смотрели на него, потеряв дар речи.[362] Волосы старца были белы как снег на солнце, одежды сияли белизной, глаза из–под густых бровей сверкали, как солнечные лучи. От него исходила неодолимая и неоспоримая сила. Друзья стояли, окаменев, не зная — дивиться? радоваться? страшиться?

Наконец Арагорн очнулся.

– Гэндальф! — выдохнул он. — Паче всякого чаяния возвратился ты к нам в этот роковой час! Что за пелена заслоняла мне глаза? Гэндальф!

Гимли промолчал — только опустился на колени и прикрыл глаза ладонью.

– Гэндальф… — повторил старец, словно вызывая из памяти что–то давно позабытое. — Да, так было. Когда–то меня звали Гэндальфом.

Он сошел с камня, подобрал свой серый плащ и снова завернулся в него, и всем почудилось, что в небе только что сияло солнце — и вдруг скрылось в тучах.

– Можете по–прежнему называть меня Гэндальфом, — сказал волшебник, и это снова был голос их старого друга и проводника. — Встань, мой добрый Гимли! Я цел, а ты невиновен. На самом деле, друзья мои, ваше оружие не способно мне повредить. Смотри веселей, Гимли! Мы снова вместе. История принимает иной оборот. Отлив сменился приливом. Надвигается великая буря, но ветер уже сменил направление!

Он положил руку на голову Гимли. Гном поднял глаза — и вдруг засмеялся от радости.

– Это и вправду ты, Гэндальф! — воскликнул он. — Но почему ты одет в белое?

– Теперь мой цвет — белый, — ответил Гэндальф. — Я, можно сказать, и вправду Саруман — Саруман, каким он призван был быть! Но расскажите мне, наконец, о себе! С тех пор как мы расстались, я прошел через огонь и глубокие, глубокие воды. Я забыл многое из того, что мнил знать, и вновь научился многому из того, что забыл. Мне видны самые далекие дали — и в то же время зачастую я не могу рассмотреть того, что лежит под ногами… Рассказывайте же!

– Но что ты хочешь знать о нас? — спросил Арагорн. — Всего, что приключилось после нашей разлуки на мосту, быстро не опишешь — тут и дня не хватит. Может, ты для начала все–таки скажешь, что с хоббитами? Ты видел их? У них все в порядке?

– Нет, мы не виделись, — ответил Гэндальф. — Над ущельями Эмин Муйла лежала тьма, и я не скоро узнал бы, что Пиппин и Мерри попали в плен, если бы мне не сказал об этом орел.

– Орел?! — воскликнул Леголас. — Я видел орла над Эмин Муйлом три дня тому назад высоко в небе!

– Совершенно верно, — подтвердил Гэндальф. — Это был Гвайир, Князь Ветра, тот самый, что когда–то спас меня из Орфанка. Я выслал его вперед, чтобы он пролетел над Великой Рекой и сообщил мне, что делается в мире. Гвайир зорок, но даже ему не дано видеть всего, что творится в тени холмов и под сенью деревьев. Кое–что удалось увидеть ему, об остальном я узнал сам. Кольцу я помочь уже не могу — и никто из Отряда не может. Оно было в опасности и едва не открылось Врагу. Но в последний момент дело удалось спасти, и не без моего участия. Я сидел тогда высоко, высоко над миром — и сражался с Черным Замком. Тень миновала, а я смертельно устал, и долго томили меня черные думы.

– Стало быть, ты знаешь, что случилось с Фродо?! — воскликнул Гимли. — Как у него дела?

– Этого я не могу сказать. Он спасся от большой опасности, но на его пути таких будет еще много. Доподлинно мне известно лишь то, что он решил идти в Мордор один и уже выступил в дорогу.

– Он пошел не один, — поправил Леголас. — Сэм увязался тоже. Так мне кажется.

– Да ну?! — воскликнул Гэндальф. В глазах у него на миг блеснул огонек, и он улыбнулся. — Неужто? Это для меня новость! Хотя чему тут удивляться?.. Что ж, хорошо! Очень хорошо! У меня стало куда легче на сердце. А теперь вы должны рассказать мне все по порядку. Садитесь поближе и поведайте мне о вашем путешествии!

Друзья устроились на земле у ног Гэндальфа, и Арагорн начал рассказ. Гэндальф долго не перебивал его и не задавал никаких вопросов. Руки волшебника лежали на коленях, глаза были закрыты. Когда наконец Арагорн заговорил о гибели Боромира и рассказал, как Великая Река унесла гондорца в последнее странствие, Гэндальф печально вздохнул.

– Ты рассказал не все, что знаешь и о чем догадываешься, друг мой, — сказал он негромко. — Увы Боромиру! Я не слышал о его гибели. Для такого человека — властителя и могучего воина — это было тяжелое испытание. Галадриэль открыла мне, что Боромиру грозит страшная опасность. Значит, он все–таки избежал ее! Я рад этому. Не напрасно взяли мы в поход двух младших хоббитов! Хотя бы только из–за Боромира… Но им предстоит сыграть и другую роль. Они оказались в Фангорне, и грозы уже не миновать: знаете, как иногда маленький камушек будит лавину в горах? Вот то–то же. Мы с вами сидим и мирно беседуем, но я уже слышу первые раскаты. Будь я Саруман — не хотел бы я оказаться вне стен своего замка, когда рухнет плотина!

– В чем, в чем, а в этом ты ничуть не изменился, дорогой Гэндальф, — заметил Арагорн. — Как всегда, говоришь сплошными загадками!

– Загадками? — переспросил Гэндальф. — Да нет, нет, что ты. Я просто разговариваю сам с собой. Так поступали когда–то древние: обращались к самому мудрому в собрании, минуя остальных. Молодым пока еще растолкуешь!

Он рассмеялся, но теперь его смех показался теплым и ласковым, как луч солнца.

– Даже долгожители Древнего Запада не назвали бы меня молодым, — заметил Арагорн. — Может, ты все–таки приоткроешь мне завесу над всеми этими тайнами?

– Что ж вам сказать? — промолвил Гэндальф и задумался. — Ладно, так уж и быть: если хотите, чтобы я с вами, по возможности, поделился своими мыслями, то вот они. Враг, разумеется, давно уже знает, что Кольцо покинуло свое убежище и что оно у хоббита. Он знает, сколько Пеших вышло с этим хоббитом из Ривенделла, знает, какого мы роду и племени. Но он еще не совсем понимает, что у нас на уме. Он считает, что мы, по всей видимости, стремимся поскорее попасть в Минас Тирит, поскольку так поступил бы на нашем месте он. По его понятиям, мы представляем для него серьезную угрозу. Он трепещет при мысли, что среди нас может объявиться какой–нибудь богатырь с Кольцом на пальце, который отважится пойти войной на Мордор, чтобы сокрушить мощь Барад–дура и самому воссесть на черный трон. Ему и в голову не приходит, что, сокрушив мощь Барад–дура, мы никого не захотим возводить на трон Саурона. Даже в самых черных снах ему не грезилось, что мы пытаемся попросту уничтожить Кольцо! В этом можно усмотреть дар судьбы и единственную надежду на успех. Опасаясь нападения, он решил сам развязать войну, зная, что времени ему терять нельзя. Ибо если нанести удар раньше всех и если удар этот будет достаточно сильным — второго может и не понадобиться. Поэтому Враг собирается пустить в ход все свои армии, собранные с таким трудом и тщанием, и намерен сделать это раньше, чем замышлял. Но на всякого мудреца довольно простоты. Брось он все силы на защиту Мордора, направь он на охоту за Кольцом все свое черное искусство — в Мордор и мышь не проскользнула бы, а у нас не осталось бы никакой надежды. Ни Кольцу, ни Хранителю не удалось бы долго скрываться от Врага. Но Глаз обращен вовне, а не вовнутрь. Чаще всего взгляд его устремляется на Минас Тирит. Скоро черные армии обрушатся на этот город. Ибо Враг уже знает, что посланцы, которые должны были преградить путь Отряду, снова остались ни с чем. Кольца они так и не отыскали, хоббитов–заложников не привели. Если бы оркам удалось доставить в Мордор хоть одного хоббита — это был бы для нас тяжкий удар. Возможно, роковой. Но не омрачайте сердца мыслью об испытаниях, которым подверглись бы в Черном Замке верность и мужество наших малышей! Ибо Враг потерпел неудачу — по крайней мере, на этот раз. Спасибо Саруману!

– Разве Саруман не предатель? — удивился Гимли.

– Конечно, предатель, — сказал Гэндальф. — Причем дважды. Есть в этом некая странность. Из всего, что случилось за последнее время, измена Исенгарда — беда самая горькая, настоящий нож в спину. Саруман стал нынче весьма силен — и не только как волшебник: он теперь и властитель, и военачальник. Он угрожает роханцам войной, лишая Минас Тирит поддержки как раз в то время, когда Гондор ждет удара с востока… Но оружие измены всегда опасно в первую очередь тому, у кого оно в руках. Саруман тоже намерен завладеть Кольцом или, по крайней мере, добыть себе парочку хоббитов для каких–то темных целей. Но, объединив усилия, наши враги добились только одного: Мерри и Пиппин с невероятной скоростью перенеслись в Фангорн, куда иначе им ни за что не попасть бы, — и поспели как раз вовремя. Теперь Саурона и Сарумана обоих точат сомнения, и планы их спутались. В Мордоре не знают о происшедшем сражении — спасибо Всадникам Рохана! Но Черному Властелину доложили, что у Эмин Муйла были схвачены какие–то два хоббита. Знает он и то, что пленников, вопреки настояниям его слуг, повели в Исенгард. Значит, теперь ему надо бояться не только Минас Тирита, но и Орфанка! Если Минас Тирит падет, Саруману не поздоровится…

– Жаль только, что между этими двумя властолюбивыми злодеями лежат земли наших друзей, — вздохнул Гимли. — Не будь меж Исенгардом и Мордором других стран — что бы им не повоевать друг с дружкой? А мы бы на них смотрели да ждали, чем это кончится.

– Победитель стал бы сильнее, чем оба они, вместе взятые, а главное, перестал бы тратить время на сомнения, — возразил Гэндальф. — Но Исенгард не может воевать против Мордора, покуда Саруман не заполучит Кольца. А этого уже не случится. Он еще не знает, что ему грозит! Впрочем, он многого не знает. Он так спешил наложить лапу на драгоценную добычу, что не мог усидеть дома и сам вышел навстречу — проследить за своими слугами. Но он пришел слишком поздно: битва закончилась без него и он уже ничего не мог изменить. Надолго он здесь не задержался. Его мысли открыты мне, и я вижу, что он колеблется. В лесу он чувствует себя неуверенно. Кроме того, он думает, что роханцы убили и сожгли всех, кого нашли на поле боя, а удалось ли его слугам захватить пленников, он не знает. Не знает он и того, что его орки умудрились поссориться с мордорскими. Да и о Крылатом Посланце он еще не слышал.

– О Крылатом Посланце?! — вскричал Леголас. — У переката Сарн Гебир я подстрелил из лука Галадриэли какое–то летающее чудовище, и оно рухнуло за реку. Какой нас тогда охватил ужас! Что это было?

– Стрелы ему не страшны, — вздохнул Гэндальф. — Ты попал в его крылатую лошадку, только и всего. Это был славный выстрел. Но Всадник уже обзавелся новой. Ибо это был Назгул, один из Девятерых — да, да! Теперь кони Черных Всадников летают. Скоро тень их крыльев падет на последние армии наших друзей и закроет солнце… Но им еще не дано разрешения показываться за Великой Рекой, и Саруман ничего не знает о том, что Кольценосные Призраки приняли новый облик. Он думает только о Кольце. Побывало ли оно на месте битвы? А если побывало — кто его подобрал? Что произойдет, если оно попадет к Теодену, правителю Марки? Это опасность, и немалая! Вот почему он спешил обратно в Исенгард, чтобы удвоить, а лучше — утроить армию, которая воюет с Роханом. Между тем ему грозит другая опасность, которой он не видит, сжигаемый своими мечтами, хотя она у него под боком. Он забыл о Древобороде.

– Ты опять говоришь сам с собой, — посетовал Арагорн. — Растолкуй, кто такой Древобород? Я, правда, начинаю понимать, почему ты сказал, что Саруман дважды предатель, но никак не могу взять в толк, что проку, если двое хоббитов случайно забрели в Фангорнский лес? Что мы выгадали, кроме долгой и безуспешной погони?

– Минуточку! — воскликнул Гимли. — Первым делом я хочу прояснить один вопрос. Тебя или Сарумана мы видели вчера вечером, Гэндальф?

– Уж никак не меня, — заверил Гэндальф. — Видимо, это и впрямь был Саруман. Неужели мы с ним так похожи? Вот почему ты покушался на мою шляпу! Раз так — прощаю!

– Ладно, ладно! — смутился Гимли. — Хорошо, что это был не ты, и хватит об этом!

– О да, мой добрый гном! — снова рассмеялся Гэндальф. — Приятно бывает узнать, что ошибался не во всем! Я знаю это по себе. Но я ничуть не в обиде за прохладную встречу, о нет! Как я могу тебя винить, я, Гэндальф, без конца твердивший всем и каждому: когда имеешь дело с Врагом, не доверяй никому и ничему, даже собственным рукам! Мир тебе, Гимли, сын Глоина! Может быть, тебе еще доведется увидеть нас с Саруманом одновременно. Тогда у тебя будет случай сравнить.

– Но что же хоббиты? — вмешался Леголас. — Мы положили столько сил на поиски, а ты, похоже, знаешь, где Мерри с Пиппином, и молчишь!

– Они гостят у энтов, у Древоборода.

– У энтов?! — воскликнул Арагорн. — Так что же, получается, не лгут легенды о великанах, которые обитают в глуби лесов и пасут деревья? Значит, энты существуют до сих пор? Я был уверен, что они жили в Старшую Эпоху, если жили вообще и их не выдумали роханцы!

– Роханцы? Выдумали?! Что ты! — возмутился Леголас. — Нет! Любой эльф из Черной Пущи споет тебе с добрый десяток песен про древний народ Онодримов и про их вековое печалование. Но для нас они тоже только память о былом. Право, доведись мне повстречать хотя бы одного энта, я бы решил, что снова молод! Древобород! Подумать только! Да ведь это и значит Фангорн, если перевести на эльфийский. А ты, Гэндальф, говоришь о нем как о существе из плоти и крови. Кто же он?

– Ты, дружок, слишком прыток, — сказал Гэндальф. — Фангорн прожил долгую, неторопливую жизнь. Я знаю о нем совсем немного, но даже из этого немногого получится очень и очень длинная история, а у нас нет времени. Древобород — это действительно Фангорн, хранитель Фангорнского леса, старейший из энтийских патриархов, да и не только из них: старше его среди обитателей нынешнего Средьземелья вообще никого не сыщешь. Очень надеюсь, что ты с ним повстречаешься, Леголас! Мерри и Пиппину крепко повезло: они столкнулись с ним нос к носу, вот на этом самом месте, где мы с вами теперь сидим. Это было два дня назад. Древобород взял их с собой на дальний конец леса, к самому подножию гор, — там у него дом. Захаживает он на эту поляну, как правило, если чем–нибудь встревожен или когда из внешнего мира долетают беспокойные слухи. Четыре дня назад я его встретил — он шагал по лесу и, видимо, заметил меня, ибо приостановился, — но я не стал его окликать: меня одолевали тяжелые думы. Это было сразу после поединка с Вражьим Глазом, и я не смог преодолеть усталость. Древобород тоже не заговорил со мной и не позвал меня по имени.

– Может, он тоже принял тебя за Сарумана? — предположил Гимли. — И потом, ты говоришь о Фангорне как о старом друге. А я думал, что Фангорн опасен и шутки с ним плохи!

– Опасен? Еще бы! — воскликнул Гэндальф. — Я тоже опасен и шутить со мной тоже не советую! Опаснее меня вы на своем пути никого не встретите, если только вас не схватят и не приведут живьем к престолу Черного Властелина. Или вот Арагорн. С ним тоже шутки плохи. Не говорю уже о Леголасе! Ты со всех сторон окружен опасными и грозными воинами и волшебниками, Гимли, сын Глоина! Но ты и сам ни в чем им не уступаешь, я не поручусь за голову того, кто станет шутить с тобой! Фангорнский лес очень опасен, это верно — особенно для тех, кто чуть что хватается за топор. Опасен и сам Древобород, хотя в то же время он — мудрый и добрый хозяин своего Леса. Он долго не давал воли гневу, долго копил обиду — и вот она взбурлила, перелилась через край и затопила весь Лес. Появление хоббитов и то, что они рассказали, оказалось той каплей, что переполнила чашу. Река вышла из берегов и теперь катит свои могучие воды на твердыню Сарумана и на его дровосеков. Произойдет такое, о чем в Средьземелье не слыхивали со времен Старшей Эпохи: энты проснулись от векового сна и собираются показать, на что они способны.

– Что же они хотят сделать? — спросил пораженный Леголас.

– Не знаю. Думаю, они и сами не знают пока хорошенько, на что способны. Как–то еще обернется дело? — Гэндальф опустил голову и глубоко задумался.

Остальные молча смотрели на него. Луч солнца, пробившийся сквозь бегущие облака, упал на руки волшебника, лежавшие на коленях ладонями кверху. Казалось, пригоршни его полны света, как две чаши с лучащейся водой. Наконец Гэндальф поднял голову и взглянул прямо на солнце.

– Утро кончается, — молвил он. — Пора в дорогу.

– Будем ли мы разыскивать хоббитов и Древоборода? — спросил Арагорн.

– Нет, — ответил Гэндальф. — Твой путь лежит в другую сторону. Я постарался вселить в вас надежду. Но надеяться — еще не значит победить. Нас и всех наших друзей ждет битва, такая битва, где уверенность в победе может дать только Кольцо. В сердце моем — великая печаль и великий страх, ибо многое будет уничтожено, и, может статься, мы потеряем все, что имеем. Я — Гэндальф, Гэндальф Белый, но Черное все еще сильнее меня.

Он встал и устремил взгляд на восток, заслонив глаза от солнца: казалось, он видит нечто такое, чего остальным видеть не дано. Покачав головой, он негромко молвил:

– Нет, изменить что–либо уже не в нашей власти. Кольцо ушло. По крайней мере, у нас нет больше искушения им воспользоваться. Придется встречать опасность лицом к лицу. Вряд ли мы выстоим, но давайте радоваться, что избежали еще большей опасности, против которой мы были бы бессильны! — Он обернулся. — Ну что ж, Арагорн, сын Араторна! Не жалей о выборе, который ты сделал у стен Эмин Муйла! Погоня была не напрасной. Ты преодолел сомнения, внял голосу совести — и сделал правильный выбор. Вот и награда: наша встреча состоялась вовремя. Еще немного, и было бы поздно. Твои спутники исполнили свой долг. Теперь тебя зовет слово, которое ты дал Эомеру. Иди в Эдорас, иди к Теодену, в Золотые Палаты! Ты нужен Рохану. Пора Андарилу испытать себя в битве: он давно ее ждет. Пусть свет его вспыхнет для всех! Рохан воюет и терпит поражение за поражением. Но едва ли не хуже обстоят дела с самим Теоденом.

– Значит, мы так и не свидимся с нашими веселыми хоббитами? — спросил Леголас.

– Я этого не говорил, — возразил Гэндальф. — Кто может знать наперед? Имейте терпение. Идите, куда зовет вас долг, и не теряйте надежды. В Эдорас! Мне по пути с вами.

– Далека дорога до Эдораса, и пешему нелегко одолеть ее, старец он или юноша, — покачал головой Арагорн. — Боюсь, что, пока мы доберемся туда, все битвы уже отгремят.

– Посмотрим, посмотрим, — сказал Гэндальф. — Так вы идете со мной?

– Выйдем–то мы вместе, — ответил Арагорн. — Но подозреваю, что ты будешь там прежде меня, — стоит тебе только захотеть…

Встав, он посмотрел Гэндальфу в глаза. Долго оставались они в неподвижности, а Леголас и Гимли в молчании глядели на них. Арагорн, сын Араторна, высокий и суровый, как скала, стоял, положив руку на меч, словно древний король, что ступил некогда из морских туманов на берег Средьземелья, чтобы владычествовать над меньшими человеческими племенами. Но стоявший перед ним, опираясь на посох, согбенный старец в белом обладал властью, пред которой блекла власть земных королей, и фигуру его окружал ореол света.

– Разве я ошибаюсь, Гэндальф? Ты доберешься быстрее меня, куда ни пожелаешь, — стоит тебе только захотеть, — повторил Арагорн. — Но вот что я еще скажу тебе: ты — наш проводник и наше знамя. У Черного Властелина есть Девятеро. У нас — Один, Белый Всадник, но он сильнее Девятерых. Он прошел огонь и бездну. Девятеро не могут не страшиться его. Мы пойдем за ним всюду.

– Так и будет, — сказал Леголас. — Но сперва разреши мое недоумение и расскажи, что случилось с тобой в Мории! Неужели ты так ничего и не откроешь? Неужели нельзя уделить нам еще минуту и объяснить, как же ты все–таки спасся?

– Я уделил вам уже столько драгоценных минут, что, право, не знаю… — вздохнул Гэндальф. — Но будь у меня и год в запасе, я не стал бы рассказывать всего.

– Раскажи хотя бы то, что можно, хотя бы вкратце, — присоединился к Леголасу Гимли. — Ну же, Гэндальф! Как тебе удалось отделаться от Балрога?

– Не называй этого имени вслух! — одернул его волшебник. По лицу его пробежала тень боли, и он смолк, сразу ссутулившись и постарев; теперь он казался дряхлым, как сама смерть. — Долго я падал, — произнес он наконец медленно и неохотно, как будто ему требовалось усилие, чтобы вспомнить. — Очень долго. Мы падали вместе. Его огонь нещадно палил меня, и я в конце концов сгорел бы — но мы упали в воду, и нас окружила тьма. Вода была холодна, как смерть, и сердце у меня едва не заледенело навеки.

– Глубока бездна под мостом Дьюрина, и кто измерил ее? — проговорил Гимли благоговейно.

– Но и у этой бездны есть дно за пределами света и за пределами ведения, — продолжал Гэндальф. — Там, у каменных Оснований Мира, я и оказался. Он все еще был со мною. Огонь потух, и мой враг покрылся холодной слизью, сразу став скользким, как удав, и обнаружив чудовищную силу. Мы продолжали бороться — глубоко, глубоко под землей живущих, там, где нет счета времени. То он сжимал меня в кольцах, то я наносил ему удары, пока он наконец не бежал прочь и не попытался скрыться от меня в темных переходах. Знай, Гимли, сын Глоина, что не дети Дьюрина высекли в горе эти ходы и лазы!.. Глубоко, глубоко, глубже самых глубоких гномьих пещер, живут под землею безымянные твари, исподволь грызущие Основания Мира. Даже Саурон ничего не знает о них. Они гораздо старше его… Я был там, но говорить о них не стану, ибо не хочу, чтобы вести из того мира омрачали солнечный свет. Мой враг был моей единственной надеждой, и я преследовал его по пятам, пока он не вывел меня к тайным подземным переходам Казад–дума, которые он знал, как никто. Мы поднимались все выше и выше — и наконец достигли Бесконечных Ступеней.

– Они уже много веков бесследно утеряны, — взволновался гном. — Есть такие, что говорят, будто их никогда и не было: легендам, дескать, веры нет. А другие считают, что они все–таки существовали, но давно разрушены…

– Так вот, они существуют. Из глубочайших подземелий и пещер поднимаются эти Ступени и восходят на неописуемую высоту. Нигде не обрываясь, эта винтовая лестница в много тысяч ступеней ведет к Башне Дьюрина, вырубленной в живом камне Зирак–Зигила, на вершине Серебряного Пика, в Туманных Горах. Там, на Кэлебдиле, открылось перед нами затерянное в снегах одинокое окно, а перед ним — узкий карниз на головокружительной высоте, орлиное гнездо, вознесенное над всеми облаками и туманами мира. Солнце безжалостно жгло снега, но долины были затянуты облаками. Мой враг ринулся в оконный проем, я — за ним. И тут он снова вспыхнул всесожигающим пламенем. Если бы кто–нибудь видел нашу великую битву, песни о ней пелись бы веками!.. — Гэндальф неожиданно рассмеялся. — Хотя что можно сказать в песне? Да и кто бы ее сложил? Найдись свидетель, он подумал бы, что в горах бушует буря, — вот и все. Он услышал бы гром, он сказал бы, что видел, как молнии бьют прямо в скалы, как пляшут на склонах огненные языки… Вокруг нас все заволокло дымом и горячим паром. С неба падал лед… Наконец я сбросил своего противника вниз. Падая, он пробил склон горы и скрылся из виду. А меня взяла тьма, и я долго блуждал вне мысли и вне времени по дорогам, о которых не буду говорить ничего. Нагим я был послан обратно[363] — на краткое время, только чтобы довершить свое дело, — и нагим лежал на вершине горы. Я был одинок и забыт всеми. Пути вниз, с этого высокого каменного рога земли, мне не было. Башня позади меня обратилась в прах, окно исчезло, а разрушенную лестницу завалило обгоревшими осколками камней. Так я лежал, глядя в небо, и звезды вершили надо мной круговорот, и каждый день был как целая жизнь. До ушей моих слабо доносились звуки со всех концов земли — стоны рожениц и умирающих, песнь и плач, вечная тягучая жалоба камня, изнемогающего под тяжестью лежащего на нем бремени… Наконец Гвайир, Князь Ветра, нашел меня и унес прочь.

– Видно, судьба тебе век носить эту тяжкую ношу, о друг–избавитель! — сказал я ему.

– В первый раз ты и впрямь был тяжкой ношей, — ответил он. — Но сейчас ты меня совсем не утрудил. Ты легче лебединого перышка. Сквозь тебя просвечивает солнце. Я тебе, пожалуй, и вовсе не нужен: если я разожму когти, ты не упадешь, а полетишь по ветру.

– Нет уж, не разжимай когтей! — испугался я: в меня снова входила жизнь. — Лучше отнеси меня в Лотлориэн!

– Так и приказала мне Владычица Галадриэль. Это она послала меня на поиски, — сказал орел.

Вскоре мы приземлились в Карас Галадоне. Оказалось, что вы ушли из Лориэна незадолго до моего появления. Там, в нестареющей стране, где время не тлит, но исцеляет, я провел не один день, обрел исцеление и был облачен в белые одежды. Я дал много советов и сам выслушал не один совет, прежде чем вступить на тайные, неведомые тропы, которые привели меня сюда. Некоторым из вас я принес весточку. Вот что меня просили сказать Арагорну:

А Леголасу Владычица передала такие слова:

Гэндальф замолчал и закрыл глаза.

– Значит, мне она ничего не велела передать? — спросил Гимли, опуская голову.

– Ее слова темны, — сказал Леголас, — и тем, кто их удостоился, трудно постичь их смысл.

– Мне от этого мало радости, — вздохнул Гимли.

– Чего же ты хочешь? — сказал Леголас. — Может, ты ждешь, чтобы тебе сказали, какая тебя ждет смерть?

– Если это все, что Она может сказать мне, — да!

– О чем вы? — открыл глаза Гэндальф. — А! Ну, думаю, вы не совсем правы — я, например, догадываюсь, что значат эти строки. Прости меня, Гимли! Я просто задумался над ними еще раз. Для тебя тоже кое–что есть! Только ни загадок, ни мрачных пророчеств не жди. Вот что просила сказать тебе Владычица:

«Гимли, сыну Глоина, передай привет от Госпожи его. Где бы ты ни был, Хранитель Локона, мои мысли с тобой. Но не забывай посмотреть на дерево, прежде чем замахнуться на него топором!»

– Воистину благословен час нашей встречи, Гэндальф! — Гимли вскочил на ноги, подпрыгнул — и вдруг запел что–то на странном гномьем языке, размахивая топориком и восклицая: — Вперед! Вперед! Голова Гэндальфа отныне священна — так поищем другую, которую не грех будет расколоть!

– За этим далеко ходить не придется, — сказал, вставая, Гэндальф. — В путь, друзья! Время, отведенное для разговоров, истекло. Надо спешить.

Он снова накинул на плечи потрепанный серый плащ и первым спустился по ступеням каменной лестницы. Остальные последовали за ним. Дальше путь их лежал вниз по склону, к берегу Энтвейи. Пока они не оказались на траве Рохана, за опушкой, никто не проронил ни слова.

– Не вернулись кони, — вздохнул Леголас. — Нелегко нам придется!

– Нет! Пешком я не пойду. Время не терпит, — решительно сказал Гэндальф, выпрямился и свистнул, да так пронзительно, что остальные переглянулись, пораженные: трудно было ожидать такого от седобородого старца! Три раза свистнул Гэндальф — и вдруг всем показалось, будто с ветром донеслось далекое ржание. Арагорн припал ухом к земле, но не прошло и нескольких минут, как все явственно услышали топот копыт.

– Там не одна лошадь, — сказал Арагорн.

– Разумеется, не одна, одной четверых не снести, — невозмутимо подтвердил Гэндальф.

– Их три, — молвил Леголас, всматриваясь в степь. — Смотрите! Вон скачет Хасуфэл, а за ним и мой друг Арод! Но впереди еще один конь. Вот это скакун! Такого я еще не видел!

– И не увидишь, — подтвердил Гэндальф. — Это Скадуфакс. Он — старший в династии меарасов, благородных лошадей–властителей. Даже Теоден, Король Рохана, не видывал другого такого скакуна. Смотрите! Шерсть у него блестит, как серебряная, а скачет он — что ручеек бежит. Конь Белого Всадника явился на зов! В бою мы будем неразлучны!

Старый волшебник еще не кончил говорить, а огромный конь уже поднимался по склону крупной рысью. Бока его лоснились, грива развевалась на ветру. Немного позади следовали еще два скакуна. Завидев Гэндальфа, Скадуфакс перешел на шаг, громко заржал и, приблизившись к хозяину, коснулся ноздрями его плеча. Тот погладил коня по щеке.

– Далеко отсюда Ривенделл, друг мой! — сказал он. — Но ты не только быстр — ты еще и мудр, и поэтому успел вовремя. Теперь мы поедем вместе и в этом мире нас уже не разлучит ничто!

Вскоре подоспели еще два коня; они остановились чуть поодаль, как бы ожидая приказаний.

– Мы отправляемся в Метузельд, ко двору вашего хозяина, Теодена, — очень серьезно сказал им Гэндальф. Кони склонили головы. — У нас мало времени, а потому, друзья, мы, с вашего позволения, поедем верхом. Скачите что есть сил! Хасуфэл понесет Арагорна, Арод — Леголаса. Гимли я посажу с собой — если, конечно, Скадуфакс согласится нести двоих. Хотите напиться воды? Мы подождем, пока вы пьете, но смотрите торопитесь!

– Я начинаю догадываться, что случилось ночью, — сказал Леголас, легко вспрыгнув на спину Арода. — Если наших коней кто и спугнул, ржали они все–таки от радости — они встретили в поле своего вожака, Скадуфакса. Ты знал, что он где–то поблизости, Гэндальф?

– Да, — ответил волшебник. — Я мысленно позвал его и просил прибыть сюда как можно скорее — ведь еще вчера он был далеко на юге Роханских степей. Пусть же теперь, не мешкая, несет меня обратно!

Гэндальф что–то шепнул Скадуфаксу, и тот сразу взял в галоп — следя, правда, чтобы его товарищи не слишком отставали. Вскоре он резко свернул, отыскал пологий спуск к реке, перешел ее вброд — и помчался на юг, по ровной, безлесной, бескрайней равнине. Ветер колыхал неоглядное море серой травы. Дороги через степь не было, но Скадуфакс ни разу не замедлил шага и не остановился.

– Это кратчайший путь ко дворцу, который стоит у подножия Белых Гор, — объяснил Гэндальф. — В Восточном Эмнете, где пролегает главный северный тракт, земля гораздо тверже, зато в этих краях Скадуфакс знает каждое болотце и каждую ложбинку и поведет нас напрямик.

Много часов скакали они по степям и прибрежным лугам Энтвейи. Часто трава хлестала всадников по коленям, и не раз им чудилось, что лошади плывут по волнующемуся серо–зеленому морю. Иногда впереди блестело укрытое в траве озерцо, иногда путь преграждали целые заросли камышей, шумящих над предательской топью, — но Скадуфакс хорошо знал дорогу, а два других коня следовали точно за ним. Солнце постепенно клонилось к западу, и наконец в глаза всадникам сверкнуло алое пламя закатного диска, тонущего в море травы между двух далеких горных отрогов, облитых последними лучами зари, — казалось, горы расступились и разняли руки только для того, чтобы пропустить огненное светило. Из–за горизонта поднимался к небу столб дыма, обращая алый шар в кровь, — будто, опускаясь за край земли, солнце задело степную траву и подожгло ее.

– Вот она — Роханская Щель! — указал в ту сторону Гэндальф. — Взгляните на запад! За горами — Исенгард.

– Я вижу дым, — сказал Леголас. — Что бы это значило?

– Война, — бросил Гэндальф. — Скорее!

Солнце зашло, а Скадуфакс все несся вперед. Кончились долгие сумерки, наступила ночь. Когда всадники наконец остановились и спешились, даже у Арагорна спина затекла и онемела. Гэндальф дал своим спутникам всего несколько часов на отдых. Гимли и Леголас заснули; Арагорн лежал без сна, распростершись на земле лицом к небу, а Гэндальф так и простоял все это время, опершись на посох и вглядываясь в темноту, окутавшую горизонт. Вокруг царила тишина, ничто не нарушало безмолвия. Степь словно вымерла. Когда волшебник поднял остальных, по ночному небу протянулись длинные облака, подгоняемые ночным ветром. В темноте, под холодными лучами луны, всадники помчались дальше — так же быстро, как и при свете дня.

Час уходил за часом, а кони все мчались и мчались по степи. Гимли клевал носом и один раз чуть было не упал, но Гэндальф вовремя успел подхватить его и растолкать. Арод и Хасуфэл, усталые, но гордые, не отставали от своего вожака, легкой тенью мчавшегося впереди. Версты уносились прочь. Горбушка луны медленно опускалась в тучи, затянувшие западный горизонт.

Внезапно потянуло пронизывающим холодом. Тьма на востоке сменилась холодным серым рассветом, и наконец из–за далеких черных стен Эмин Муйла сверкнули алые лучи солнца. Встала прозрачная, светлая заря. В склоненных травах зашумел ветер, словно спеша наперерез всадникам. Внезапно Скадуфакс остановился как вкопанный и громко заржал. Гэндальф указал рукой вперед.

– Смотрите! — воскликнул он, и его друзья подняли усталые глаза.

Впереди высились горы Юга — снежноверхие, изрезанные черными линиями ущелий. К предгорьям поднимались луга, длинными зелеными языками уходя вверх и пропадая в узких, мрачных теснинах, проложивших себе путь к самому сердцу гор, где утро еще не заступило место ночи. Среди них открывалась широкая долина, которая вдавалась в горы, как морской залив. На дальнем конце ее высилась огромная выветренная скала с острой вершиной, а у входа в долину, как часовой, стоял одинокий холм. У подножия холма вилась серебристая нить реки, а верхушки уже коснулись рассветные лучи. В глаза путникам блеснула золотая искра.

– Говори, Леголас! — велел Гэндальф. — Скажи нам, что ты видишь?

Леголас заслонил глаза от низких лучей рассветного солнца.

– С ледников катится вниз белый поток, — начал он. — Там, где он выбегает из сумрака долины, стоит зеленый холм. Холм обнесен мощной стеной, рвом и колючей изгородью. За изгородью видны крыши домов, а посередине, на зеленой поляне, высятся палаты, построенные, по–моему, не кем–нибудь, а людьми. Кажется, эти палаты крыты золотом.[365] Блеск их виден издалека…[366] Столбы у дверей тоже золотые. У порога стоят воины в блестящих кольчугах, но вокруг пусто, — должно быть, роханцы еще спят.

– Город называется Эдорас, — сказал Гэндальф. — А золотые палаты зовутся Метузельд. В них живет Теоден, сын Тенгела[367], король Роханской Марки. Мы прибыли сюда на рассвете. Вот он, Эдорас, — дорога открыта! И все же будьте осторожны! У границ Рохана идет война, и Рохирримы, Хозяева Табунов, не спят, что бы нам издалека ни казалось. Мой совет: не вынимайте оружия и не будьте слишком высокомерны. Иначе не стоять нам перед троном короля Теодена!

Утро, чистое и звонкое, еще только разгоралось и в вышине пели птицы, когда всадники подъехали к берегу реки. Поток спускался на равнину с холмов и, описав широкую петлю, перерезал дорогу, а потом бежал дальше, к востоку, чтобы там, вдали, соединиться с Энтвейей, лениво текущей в своих камышовых берегах. Все вокруг зеленело. По влажным луговинам и травянистым берегам потока росли ивы. Здесь, в этой южной стране, кончики их ветвей уже по–весеннему малиновели. Через реку, судя по всему, переправлялись вброд: низкие берега испещрены были следами конских копыт. Всадники вступили в воду, переправились на другой берег и оказались на широкой наезженной дороге, поднимавшейся в гору.

Невдалеке от подножия обнесенного стеной холма дорога вошла в тень высоких зеленых курганов. Западные склоны их были словно запорошены снегом: трава цвела бесчисленными крошечными цветами, похожими на звезды.

– Взгляните! — показал на цветы Гэндальф. — Какие ясные глаза у этой травы! Они зовутся вечно–помни или симбэльминэ, как их именуют здешние люди. Цветы эти цветут круглый год, но встречаются только на могилах. Сейчас мы с вами едем вдоль курганов, где спят великие предки Теодена.

– Семь курганов слева и девять справа, — сосчитал Арагорн.

– Много же поколений минуло в мире с тех пор, как были построены Золотые Палаты!

– Пятьсот раз успели облететь багряные листья в Черной Пуще, у меня дома, — молвил Леголас. — Но нам это не кажется таким уж большим сроком.

– По роханским меркам, первый король воцарился в Рохане очень и очень давно, — возразил Арагорн. — От времен, когда строили эти Палаты, остались только песни, а годы ушли и канули в туманы прошлого. Теперь жители этого края называют его своей родиной и землей отцов, а язык их так изменился, что, пожалуй, они уже не поняли бы своих северных сородичей. — И он негромко запел на языке, которого ни эльф, ни гном не знали, но музыка незнакомых слов заставила их прислушаться внимательнее.

– Кажется, я догадался: это язык роханцев, — сказал Леголас. — Он сродни этой земле — то вольный и раскатистый, то твердый и суровый, как горы. Но о чем песня, я понять не могу, — правда, в ней слышна печаль, свойственная племени смертных…

– Попробую перевести ее для вас на Общий Язык, — согласился Арагорн. — Не знаю только, получится ли?

Так пел когда–то давным–давно один забытый ныне роханский певец. Дальше в этой песне поется о том, как высок и прекрасен был Эорл Юный, прискакавший сюда с севера. Говорят, у его скакуна по имени Фелароф — Отец Коней — на ногах были крылья. Люди до сих пор поют эту песню — даже теперь, на закате славной эпохи.

Безмолвные курганы остались позади. Извилистая дорога вела дальше, вверх, по зеленым холмам, к мощному обветренному валу и воротам Эдораса.

У ворот сидело множество людей, облаченных в блестящие кольчуги. Завидев пришельцев, они вскочили и скрестили свои копья, преграждая им путь.

– Стойте, чужеземцы, ибо мы не знаем вас![369] — крикнули они на своем языке и потребовали от непрошеных гостей, чтобы те назвали свои имена и открыли, зачем пожаловали в Эдорас. В глазах стражников читалось скорее удивление, чем радушие, а на Гэндальфа они смотрели и вовсе неприязненно.

– Я хорошо понимаю ваш язык, — ответил им по–рохански Гэндальф. — Но мало кто из чужеземцев владеет роханским наречием. Почему вы не говорите на Общем Языке, если хотите, чтобы вам ответили?

– Так повелел король Теоден. Чужеземцам, не говорящим по–рохански, возбраняется переступать этот порог, — отвечал один из часовых. — В дни войны мы не принимаем у себя никого, кроме единоплеменников и гондорцев из Мундбурга. Кто вы такие и почему никто не остановил вас по дороге? Почему вы так странно одеты? И почему ваши кони похожи на роханских? Мы давно стоим на страже и заметили вас издалека. Никогда еще здесь не видели таких всадников! А твой конь? Если ты не заколдовал мои глаза, то я скажу, что он из породы меарасов! Уж не волшебник ли ты? А может, соглядатай Сарумана? Или все вы — только призраки, созданные его волшбой? Отвечайте и не медлите!

– Мы не призраки, — сказал Арагорн. — И глаза не обманывают тебя. Это действительно ваши кони, и ты знал это еще до того, как задал вопрос. Разве конокрады приводят коней обратно в стойло? Перед тобой Хасуфэл и Арод, скакуны, которых одолжил нам два дня назад Эомер, Третий Маршал Рохирримов. Мы обещали привести их назад и привели. Разве Эомер еще не вернулся и не предупредил вас?

В глазах часового мелькнуло беспокойство.

– Об Эомере я не могу сказать ничего, — запнувшись, проговорил он. — Но если вы говорите правду, то, без сомнения, Теоден слышал о вас. Может, ваше прибытие и не будет для него неожиданностью. Два дня назад под вечер сюда наведался Червеуст[370] и объявил нам волю Короля: отныне вход в Эдорас чужеземцам заказан.

– Червеуст? — переспросил Гэндальф, испытующе глядя на стражника. — Ни слова больше о Червеусте! Я приехал не к нему, а к Властителю Марки. Мое дело не терпит отсрочки. Доложи обо мне поскорее Королю или пошли кого–нибудь. Что же ты медлишь? — Глаза Гэндальфа сверкнули из–под густых бровей, и он пристально поглядел в лицо роханцу.

– Хорошо, я доложу о вас, — медленно, словно против воли, произнес тот. — Но кто вы такие? И как представить вас Теодену? По виду ты усталый старец, но от меня не укрылось, что под этой личиной ты прячешь бесстрашие и решимость.

– Что ж, глаз у тебя верный, — сказал волшебник. — Так вот, я — Гэндальф! Я вернулся и привел назад вашего коня. Смотри! Перед тобою не кто иной, как сам великий Скадуфакс! Но он не повинуется никому, кроме меня. По правую руку от меня — Арагорн, сын Араторна, наследник Королей Гондора. Он держит путь в Мундбург. По левую — эльф Леголас и гном Гимли, наши друзья. Иди и скажи Королю, что мы стоим у его ворот и хотим с ним говорить, если он допустит нас пред свои очи.

– Поистине имена ваши странны для слуха! Но если вы настаиваете, я доложу о вас и узнаю волю моего повелителя, — уступил стражник. — Подождите у ворот, пока я принесу ответ Короля. Он поступит, как сочтет нужным. Не буду вас обнадеживать: времена нынче темные…

И он отправился наверх, оставив чужеземцев под бдительной охраной своих товарищей.

Вскоре он вернулся.

– Следуйте за мной, — сказал он. — Теоден разрешает вам войти. Но оружие, включая посох, придется оставить у порога под присмотром привратников.

Темные створки ворот распахнулись, и гости один за другим переступили порог. От ворот начиналась широкая улица, вымощенная тесаным камнем. То полого петляя, то поднимаясь круто вверх короткими лестничными переходами из добротного камня, взбиралась она на холм, минуя деревянные дома с темными дверными проемами. Вдоль дороги журчал в каменном русле прозрачный искрящийся ручей. Наконец показалась вершина. Там, на зеленом лугу, возвышалась обширная насыпь, у основания которой из каменной лошадиной головы бил источник. Вода хлестала в большую каменную чашу, а оттуда — в желоб, проложенный обок дороги. К насыпи вели каменные ступени, высокие и широкие. По обеим сторонам последней ступени стояли вырубленные из камня скамьи, на которых восседали стражники с обнаженными мечами на коленях. Золотые волосы воинов были заплетены в косы, зеленые щиты горели на солнце, доходившие до колен стальные латы сверкали. Когда стражники поднялись со своих мест, гостям показалось, что ростом они выше, чем простые смертные.

– Дворец перед вами, — сказал проводник. — А я должен вернуться на свой пост. Удачи! Да осыплет вас Король своими милостями!

Стражник повернулся и быстро зашагал прочь, а пришельцы взошли по ступеням. Королевские стражи молча взирали на них сверху вниз. Наконец Гэндальф ступил на плиты верхней ступени; тогда стражи приветствовали гостей по всем правилам учтивости, дружно воскликнув по–рохански:

– Мир вам, пришельцы из дальних стран!

Они повернули мечи рукоятями к гостям в знак мира, и рукояти сверкнули зелеными каменьями. Один из стражников выступил вперед и произнес на Общем Языке:

– Я — Гама[371], привратник Теодена. Я вынужден нижайше просить вас оставить свое оружие[372] за пределами королевских Палат.

Леголас отдал ему кинжал с серебряной рукоятью, колчан и лук.

– Стереги их получше! — молвил он. — Это оружие из Золотого Леса: оно досталось мне от Владычицы Лотлориэна.

Глаза привратника расширились от изумления. Поспешно нагнувшись, он положил оружие эльфа под стеной и сразу же отступил, будто боясь обжечься.

– Никто к нему не прикоснется, — заверил он.

Арагорн медлил.

– Нет на то моей воли, — промолвил он, — чтобы расстаться с Андарилом и передать его в чужие руки.

– Но такова воля Теодена, — возразил Гама.

– Я не уверен, что воле Теодена, сына Тенгела, дано возобладать над волей Арагорна, сына Араторна, наследника Элендила, Владыки Гондора, хотя Теоден и правит Рохирримами, — молвил Арагорн.

– Но здесь дом Теодена, а не Арагорна, даже если бы этот самый Арагорн правил в Гондоре вместо Дэнетора, — отрезал Гама, в одно мгновение загородив дорогу и обратив меч острием к пришельцам.

– Праздный спор, — заметил Гэндальф. — Теодену нечего опасаться, но возражать против здешних правил нам не след. Король — хозяин у себя во дворце, и, какими бы нам ни казались его повеления, мудрыми или опрометчивыми, нам остается повиноваться.

– Верно, — сказал Арагорн. — Я подчинился бы приказу хозяина даже в шалаше у лесника, будь это не Андарил, а какой–нибудь другой меч…

– Как бы твой меч ни назывался, он останется здесь, — твердо сказал Гама. — Или ты собираешься в одиночку сражаться против всех воинов Эдораса?

– Почему же в одиночку? — запротестовал Гимли, пробуя пальцем лезвие топорика и посматривая на привратника, словно на молодое деревце, которое задумал срубить. — Не в одиночку!

– Ну, будет, будет, — остановил его Гэндальф. — Здесь нет врагов, одни друзья. Во всяком случае, нам следует быть друзьями. Если мы начнем ссориться, единственной наградой нам будет смех Мордора. Хороши же мы окажемся! Ну а мне некогда препираться из–за пустяков. Вот тебе мой меч, добрый Гама. Стереги его получше. Он зовется Гламдринг и выкован эльфами еще в Старшую Эпоху… Пропусти же меня! Не отставай, Арагорн! Ну же!

Арагорн медленно отстегнул пояс с ножнами и прислонил Андарил к стене.

– Я ставлю его здесь, — сдвинув брови, проговорил он, — но запрещаю дотрагиваться до него. Смотри, чтобы никто не дерзнул его коснуться! В этих эльфийских ножнах спрятан Клинок, Который Был Сломан И Выкован Заново. Сделан он в Старшую Эпоху, и не кем–нибудь, а самим Телхаром. Если кто–нибудь, кроме наследника Элендила, осмелится взять в руку этот меч, его постигнет смерть.

– Поневоле подумаешь, что вы прибыли сюда на крыльях древней песни из давно минувших дней, — вымолвил пораженный привратник, отступив на шаг и глядя на Арагорна с нескрываемым благоговением. — Все будет, как ты велел, достойный повелитель!

– Ну что ж, — смягчился Гимли. — Не оставлять же Андарил в одиночестве! С таким соседом и моему топорику не зазорно будет постоять у стеночки. — И он поставил своего любимца рядом с мечом Арагорна. — Ну что ж, мы выполнили требование. Веди нас к своему хозяину!

Но стражник медлил.

– Твой посох, — сказал он Гэндальфу. — Прости, но его тоже придется оставить.

– Что за чепуха! — отмахнулся Гэндальф. — Одно дело — благоразумие, другое — неучтивость! Я стар. Если мне запретят опираться на посох, я, пожалуй, сяду у порога и подожду, пока Теоден сам не соизволит выйти ко мне.

Арагорн рассмеялся:

– Каждому из нас чего–нибудь да жаль отдать в чужие руки! Но послушай, неужели ты хочешь лишить согбенного старца его единственной опоры? Пропусти же нас, наконец!

– Посох в руке волшебника может оказаться не просто посохом, — возразил Гама, с подозрением присматриваясь к ясеневому посоху, на который опирался Гэндальф. — Но в сомнительных случаях истинно доблестный муж и воин должен поступать по своему разумению[373], а не ждать приказа. Я верю, что вы пришли с добром, верю, что вы — люди чести, и не жду от вас подвоха.[374] Можете войти.

Стражники отодвинули тяжелые засовы, толкнули двери — и створки, скрипя на огромных петлях, медленно открылись. Гости вступили на порог. Жарким и сумрачным показался им дворец после свежего ветра, обдувавшего вершину холма. В длинной, широкой зале, уходящей в темноту, царили тень и сумрак — лишь из узких окон, из–под самого потолка, падали яркие лучи солнца. Потолок покоился на мощных столбах. К отверстию в крыше[375] от пола поднимались тонкие струйки дыма, сквозь них виднелось бледно–голубое небо. Когда глаза привыкли к сумраку, стало видно, что пол выложен цветными камнями[376], а под ногами ветвятся руны и переплетаются непонятные узоры. Богато украшенные резьбой колонны тускло поблескивали золотом и пестрели еле угадываемыми красками. Стены скрывались за огромными коврами, на которых вытканы были изображения древних героев и их подвигов. Некоторые потемнели от времени, некоторые скрывала тень, и только на одну из фигур падал яркий солнечный свет. Это был молодой всадник на белом коне. Всадник трубил в огромный рог, его светлые волосы развевались по ветру. Конь поднял голову, раздувая алые ноздри в предвкушении битвы. У копыт скакуна бурлили зеленые волны и белая пена.

– Видите? Это Эорл Юный спешит из северных земель на битву при Кэлебранте, — показал Арагорн.

Четверо друзей миновали открытый очаг посередине залы и остановились. В дальнем конце, напротив дверей, виднелось возвышение, к которому вели три ступени, а на возвышении стоял большой позолоченный трон. На троне восседал согбенный старец, от дряхлости казавшийся чуть ли не гномом. Из–под тонкого золотого обруча с одним–единственным белым алмазом на плечи Короля ниспадали толстые седые косы, колени покрывала снежно–белая борода, но в глазах Короля горел неугашенный годами огонь, который при виде пришельцев вспыхнул еще ярче. За троном стояла молодая женщина в белом одеянии. У ног Короля на ступенях расположился худощавый человек с бледным умным лицом; глаза его были полуприкрыты тяжелыми веками.

Некоторое время длилась тишина, никто не спешил говорить первым. Старец не двигался.

Наконец Гэндальф нарушил молчание:

– Мир тебе, Теоден, сын Тенгела! Как видишь, я вернулся. Грядет буря, а перед угрозой войны друзья должны держаться вместе. Поодиночке нас ожидает гибель!

Старец медленно встал, тяжело опираясь на короткую черную трость с белым костяным набалдашником. Эльф и гном с удивлением заметили, что Король, несмотря на сутулость, очень высок; нетрудно было догадаться, что в молодости он отличался гордой и благородной осанкой.

– Мир и тебе, Гэндальф,– сказал он.– Видимо, ты ждешь, что я заключу тебя в объятия? Сказать правду, твое появление в этом доме — не такая уж и радость! Ты был и остаешься вестником несчастий. Беды следуют за тобою, как воронье, и чем чаще ты объявляешься в Марке, тем горшие нас постигают несчастья. Не солгу: когда я услышал, что Скадуфакс вернулся без седока, я не так рад был возвращению коня, как тому, что он вернулся один. Эомер сообщил, что ты отошел наконец в вечные обители, и я не стал тебя оплакивать. Но слухи редко бывают правдивы. Ты снова здесь, а за спиной у тебя толпятся новые беды — как всегда, еще более тяжкие, чем те, что мы переживаем сейчас. Почему же я должен раскрывать тебе объятия, Гэндальф — Провозвестник Бури? Объясни!

И он медленно, с трудом опустился на золоченое сиденье.

– Справедливо сказано, о господин мой! — подал голос бледный человек, сидевший на ступенях. — Не прошло еще и пяти дней с того времени, как до нас дошла скорбная весть о гибели на западных окраинах страны твоего сына Теодреда[377], Второго Маршала Рохирримов. А Эомеру едва ли можно довериться. Дай ему волю, и Золотые Палаты сразу останутся без охраны! К тому же из Гондора только что дошло известие о том, что Черный Властелин тоже готовится к войне. Вот какой темный час выбрал этот бездомный бродяга, чтобы предстать пред твои светлые очи! И впрямь — почему мы должны привечать тебя, Гэндальф — Провозвестник Бури? Истинное твое имя — Латспелл, Зловозвестник! Как говорят в Марке: «Суди о госте по вестям!» — Он мрачно засмеялся и, приподняв тяжелые веки, взглянул на чужеземцев; глаза его были глубоки и темны.

– Ты считаешься мудрецом, друг мой Червеуст, и, без сомнения, Король находит в тебе достойную опору, — негромко промолвил Гэндальф. — Но зло можно возвещать по–разному. Одни сеют зло сами, другие — истинные друзья — в дни мира и благополучия странствуют в далеких странах, а в черный день являются, чтобы протянуть руку помощи.

– Это так, — отозвался Червеуст. — Но бывают и такие друзья, что приходят рыться в объедках и вечно суют нос в чужие дела. Такие друзья ничем не лучше стервятников, что кормятся мертвечиной. Разве мы видели от тебя помощь, Ворон–Зловозвестник? Разве не ты накликал на нас бурю? С чем же ты явился на этот раз? В прошлое свое посещение ты сам нуждался в помощи, и Король разрешил тебе выбрать коня, чтобы ты убрался восвояси. К общему удивлению, ты дерзнул выбрать Скадуфакса. Этим ты причинил Королю немалое горе. Но, подумав, многие рассудили, что не жалко заплатить любую цену, только бы сбыть тебя с рук. И вот ты вновь принялся за свое! Бьюсь об заклад, сейчас повторится то же самое: ты опять будешь клянчить помощи, но от тебя мы ее вряд ли дождемся. Что–то я не вижу твоего войска! Сколько у тебя коней, мечей, копий? Войско — вот что я называю помощью! От такой подмоги мы не отказались бы. Но что за сброд ты приволок во дворец? Трое обносившихся бродяг в серых плащах — и все! Впрочем, сам ты смахиваешь на нищего еще больше, чем они…

– Вижу, учтивости при твоем дворе за последнее время не прибавилось, о Теоден, сын Тенгела, — молвил Гэндальф. — Разве стражник не представил тебе моих друзей? Владыкам Рохирримов не часто выпадает честь принимать у себя столь высоких гостей. Оружие, оставленное нами за порогом твоего дома, достойно самых благородных и могущественных владык всех эпох и всех народов. Мои друзья облачены в серое — но таков цвет одежд, в которые одели их эльфы, дабы они невредимыми прошли через серую мглу опасностей, что подстерегали их на пути к твоему дому.

– Значит, Эомер не лгал и вы действительно в сговоре с Колдуньей из Золотого Леса? — приподнялся Червеуст. — Вот оно что! Ничего удивительного! В Двимордене[378] всегда плелись сети обмана!

Гимли шагнул вперед, но рука Гэндальфа сжала ему плечо, и он остановился.

– тихо пропел Гэндальф — и вдруг преобразился. Отбросив ветхий плащ, он выпрямился, перестал опираться на посох и отчеканил — холодно и ясно: — Мудрый избегает говорить о том, чего не знает, Грима, сын Галмода! Ты превратился в скудоумного червя, в змею, что шипит по делу и без дела! Замолкни же и спрячь свой раздвоенный язык! Не затем я прошел через огонь и смерть, чтобы оправдываться перед лживым слугою[379], пока не грянет гром!

Он поднял посох. Послышался раскат грома. Солнце в боковых окнах померкло, зала погрузилась в кромешную тьму. Огонь в очаге начал быстро гаснуть, наконец от него остались только мрачные угли. Все ушло в темноту, кроме фигуры Гэндальфа, высокой и белой. За ней багровел подернувшийся пеплом очаг.

В темноте послышался шипящий голос Червеуста:

– Разве я не говорил тебе, о повелитель, что у него нужно отобрать посох? Этот баран, Гама, предал тебя!

Сверкнула вспышка; всем показалось, что крышу расколола молния. Все смолкло. Червеуст лежал на полу лицом вниз.

– Так как, Теоден, сын Тенгела? Будешь ли ты говорить со мной? — спросил Гэндальф. — Попросишь ли моей помощи? — Он поднял посох и указал им на отверстие в крыше. Тьма начинала рассеиваться, и высоко вверху показался сияющий лоскут неба. — Тень еще не всесильна. Мужайся, Владыка Рохирримов! Открой свой слух! Внемли моей речи! Лучшей помощи тебе не предложит никто. Отчаявшемуся мои советы не нужны. Но мне есть что посоветовать тебе! Готов ли ты слушать? Однако я должен говорить с тобой наедине. Выйди за порог и посмотри вокруг! Слишком долго ты оставался во мгле, внимая лживым речам, которыми тебя пытались совратить с прямого пути!

Теоден медленно поднялся. В зале постепенно светлело. Молодая женщина поспешила к Королю, взяла его под локоть, и старец, опираясь на ее руку, неверным шагом сошел со ступеней; хромая, побрел он к выходу. Червеуст лежал без движения. Подойдя к дверям, Гэндальф громко постучал.

– Отворите! — крикнул он. — Идет Повелитель Рохирримов!

Двери распахнулись, и в залу со свистом влетел холодный ветер.

– Вели стражникам сойти вниз, — обратился к Теодену Гэндальф. — Оставь нас ненадолго и ты, о госпожа. Я позабочусь о Короле.

– Иди, Эовейн[380], дочь сестры моей! — кивнул ей Король. — Время страхов миновало.

Молодая женщина медленно направилась во дворец. Ступив за порог, она обернулась. Взгляд ее был строг, задумчив и полон жалости к Теодену, но жалости отстраненной, словно чуждающейся. Хрупкой казалась эта дочь королей, стройная и высокая, в белом платье, схваченном серебряным поясом, — и в то же время сильной и твердой духом, тверже стали, как и подобает наследнице древнего державного рода воинов. Так Арагорн впервые увидел королевну Рохана Эовейн в свете дня, и показалось ему, что она прекрасна — прекрасна и холодна, как раннее весеннее утро, еще не успевшее расцвести зрелой красотой полдня. Увидела и она Арагорна — статного, умудренного тяготами многих суровых зим наследника великих королей. Простой серый плащ не скрыл от нее ни власти, которой облечен был странный гость, ни силы, которой он обладал. На мгновение Эовейн замерла — но тут же отвернулась и скрылась во дворце.

– А теперь, Повелитель, — сказал Гэндальф, — посмотри вокруг, посмотри на свою страну! Вдохни свежего воздуха!

С высокой вершины холма взору открывались зеленые роханские степи, начинавшиеся сразу за рекой и уходившие в серую даль. Ветер подгонял косые занавеси далеких дождей. На западе еще клубились грозовые тучи, прорезанные молниями, но ветер уже сменился на северный, и буря, пришедшая с востока, постепенно уходила на юг, к Морю. Внезапно в землю, проткнув облака, вонзился солнечный луч. Нити дождя засверкали серебром, а река вдали заблистала, как хрустальная лента.

– Здесь гораздо светлее, — молвил Теоден.

– Ты прав, — сказал Гэндальф. — И годы еще не так отяготили твои плечи, как внушают тебе некоторые доброхоты. Брось же эту палку!

Черная трость со стуком выпала из рук Короля и покатилась по камням. Теоден медленно выпрямил спину, задеревенелую, словно от тяжкой ноши, перевел взгляд на небо — и глаза его засинели.

– В последнее время мне снились темные сны, — сказал он. — Но теперь я проснулся. Жаль, что ты не пришел раньше, Гэндальф! А нынче, боюсь, уже поздно. Род мой доживает последние дни. Недолго осталось стоять этим Палатам, построенным Брего, сыном Эорла! Трон роханских королей сгинет в огне пожара[381]. Что мне делать?

– Ты можешь сделать еще очень многое, — ответил Гэндальф. — Но прежде всего пошли за Эомером! Ты держишь его под стражей, ибо таков был совет Гримы, коего все, кроме тебя, зовут Червеустом. Прав я или нет?

– Прав, — ответил Теоден. — Но Эомер взбунтовался против моих повелений и угрожал Гриме смертью у моего трона.

– Можно любить тебя и не любить Червеуста, а тем более — его советов, — возразил Гэндальф.

– Может быть… Добро же! Я поступлю по твоему слову. Позови ко мне Гаму! Привратником он оказался ненадежным — что ж, пусть побудет на посылках! Пусть один виноватый приведет другого на мой суд!

Он произнес это сурово, но, взглянув на Гэндальфа, улыбнулся; морщины, оставленные на его лице заботами и тревогой, разгладились — и более уже не появлялись.

Гама отправился выполнять приказ, а Гэндальф отвел Теодена к скамье и сел у его ног на верхней ступеньке. Арагорн и остальные встали рядом.

– У меня нет времени поведать тебе все, что ты должен услышать, — начал Гэндальф. — Но если не посрамится моя надежда, вскоре я смогу поведать тебе всю правду от начала и до конца. Знай, о Король, что стране угрожает опасность, какая не снилась тебе даже в черных снах, насланных Червеустом. Но ты уже не спишь более. Ты жив, о Король! Гондор и Рохан не одиноки. Враг сильнее, чем мы способны себе представить, но у нас есть надежда — надежда, о которой он не подозревает.

Гэндальф заговорил быстро, но тихо: никто, кроме Короля, не мог расслышать его слов. Глаза Теодена светились все ярче — и наконец он встал, выпрямился во весь рост и обернулся к востоку. Гэндальф тоже поднялся, встал рядом — и они вместе посмотрели вдаль с высоты холма.

– Воистину, — произнес Гэндальф ясно и громко. — Воистину, и страх наш, и надежда наша — там! Все висит на волоске. И все–таки, если мы продержимся еще немного, спасение может прийти к нам.

Вслед за Гэндальфом и Теоденом повернули головы на восток и остальные. Тревога и надежда читались в глазах: что происходит там, за чертой горизонта, за черными горами, окружающими Страну Мрака? Где теперь Хранитель Кольца? И впрямь, тонка ниточка, на которой держится спасение! Леголас напряг зрение, и его эльфийские глаза различили в дальнем далеке яркий блик солнца на шпиле Сторожевой Башни, а за Башней, в совсем уже невообразимой дали, еле заметный язык пламени, то вспыхивавший, то гасший — далекую, но ни на миг не ослабевающую угрозу.

Теоден тяжело опустился на скамью, словно его прежняя усталость снова взяла верх над волей Гэндальфа.

– Увы! — проговорил он. — Лихие дни выпали мне на долю, и не в зрелости, а на закате моей жизни; прощай же, покой, столь желанный и заслуженный долгими трудами! Увы отважному Боромиру! Молодые гибнут, а старцы влачат свои дни понапрасну и дряхлеют! — И он тяжело уперся руками в колени.

– Руки твои еще обретут былую силу — дай им только сжать рукоять меча, — сказал Гэндальф.

Теоден приподнялся, и рука его потянулась к бедру, но вместо меча нащупала пустоту.

– Где же Грима держит мой меч? — пробормотал Король.

– Возьми этот, о Повелитель! — послышался снизу громкий голос. — Он всегда служил тебе верой и правдой!

Два воина взбежали по ступеням и остановились на одной из последних, чуть ниже Теодена. Один из воинов был Эомер. Голова его была обнажена, лат на груди не было; но в руке он держал меч без ножен и, преклонив колено, протягивал его Королю рукоятью вперед.

– Что это значит? — сурово спросил Теоден, повернувшись к Эомеру.

Оба воина остолбенели. В первое мгновение они не узнали своего Короля. Перед ними стоял седобородый богатырь, статный и величественный; куда же делся сгорбленный старец, которого они в последние месяцы видели только сидящим или опирающимся на трость?

– Вели казнить или миловать, Повелитель, — ответил, трепеща, Гама. — Я решил, что Эомер освобожден из–под стражи, и сердце мое так возрадовалось, что я, должно быть, согрешил и поступил против твоей воли. Я подумал, что Эомер снова Маршал Страны Всадников, и поэтому надлежит исполнить его просьбу — вернуть ему меч.

– Я просил меч лишь затем, чтобы положить его у твоих ног, Повелитель! — воскликнул Эомер.

Наступило молчание. Теоден сверху вниз смотрел на коленопреклоненного Эомера. Тот протягивал ему меч, но Король медлил.

– Так возьмет Король меч или нет? — нарушил тишину Гэндальф.

Теоден медленно протянул руку, и, когда пальцы его коснулись рукояти, всем почудилось, что истончившаяся рука старца на глазах наливается силой. Вдруг Теоден поднял меч и, со свистом рассекая воздух сверкающим клинком, очертил им несколько быстрых кругов над головой. Возвысив голос, он громко воззвал к своим воинам по–рохански:

Стражники, решив, что Король зовет их, бросились вверх по лестнице. Увидев своего владыку, они изумленно остановились и в едином порыве протянули мечи к его ногам, восклицая:

– Повелевай, о Король!

– Уэсту Теоден хал![382] — вскричал Эомер. — Мы все рады видеть тебя полным сил, о Повелитель! Попробуйте теперь сказать, что Гэндальф приносит одни только невзгоды!

– Возьми свой меч назад, Эомер, сын сестры моей! — повелел Король. — А ты, Гама, отыщи мой! Он взят на сохранение Гримой. Грима тоже пусть предстанет передо мной. Так как, Гэндальф? Ты обещал мне дать совет, если я соглашусь внимать тебе. Что же это за совет?

– Ты уже не нуждаешься в нем, — улыбнулся Гэндальф. — Мой совет был — довериться Эомеру и отстранить от себя лжеца советника с его коварными речами, а еще — отбросить страх и сожаления. Пора взяться за самое насущное дело. Все, кто может сидеть в седле, пусть немедленно выступают в поход на запад, как и предлагал Эомер! Прежде всего мы должны разобраться с Саруманом, пока есть время для этого. Если мы не одолеем Сарумана, мы погибнем[383]. Если одолеем — нас будут ждать новые дела. Все, кто остается здесь — дети, женщины, старики, — должны укрыться в горах, в старинном убежище Рохирримов. Разве не для таких дней существует эта крепость? Пусть люди возьмут с собой еды, но не разрешай им медлить и нагружать телеги сокровищами — ни великими, ни малыми. Речь идет о жизни и смерти.

– Твой совет по душе мне, — согласился Теоден. — Пусть роханцы готовятся к походу! А вы, друзья мои? Правду ты сказал, Гэндальф, — мы стали неучтивы. Вы скакали всю ночь напролет, а время к полудню. Вам не предложили ни отдыха, ни трапезы. Приготовьте гостям покои — им надо выспаться! Но сначала накормите их.

– О нет, Повелитель! — возразил Арагорн. — Усталым путникам еще рано искать покоя. Воины Рохана должны оседлать коней сегодня же, а наши меч, лук и топор отправятся с ними. Не за тем принесли мы их к твоему порогу, чтобы они праздно лежали под стеной Золотых Палат, о Властитель Марки! Я обещал Эомеру, что буду сражаться с ним бок о бок!

– Тогда у нас воистину есть надежда на скорую победу! — воскликнул Эомер.

– Надежда есть, — подтвердил Гэндальф. — Но Исенгард крепок. Кроме того, близятся иные невзгоды… Не мешкай, Теоден! Как только мы выступим в поход, уводи свой народ в Дунхаргскую Крепость[384], в горы!

– Нет, Гэндальф, — возразил Король. — Ты, должно быть, сам не ведаешь силы своего волшебства! С той минуты, как ты исцелил меня, все изменилось. Я сам встану во главе войска — и, если так решит судьба, паду одним из первых. Тогда сон мой будет спокойным.

– В таком случае даже поражение Рохирримов будет славным и достойным песни! — воскликнул Арагорн.

Воины, стоявшие вокруг, зазвенели оружием и возликовали:

– Да здравствует Король! Король отправляется на битву! Вперед, Эорлинги!

– Но твой народ нельзя оставить без пастыря и защитника, — напомнил Гэндальф. — Кто же будет управлять им в твое отсутствие?

– Я подумаю об этом, — кивнул Теоден. — Смотрите! Идет мой вития!

В дверях появился Гама, а за ним под конвоем двух воинов — Червеуст: он шел, хромая и скособочившись. Лицо его было смертельно бледно. Глаза слепо моргали на солнце. Приблизившись, Гама преклонил колено и подал Теодену длинный меч в золотых ножнах, усыпанных зелеными каменьями.

– Вот твой древний меч Эругрим[385], о Король! — почтительно молвил он. — Его обнаружили у Гримы в сундуке. Долго не хотел он отдавать ключей! И немудрено: там нашлись вещи, которых многие из нас давно уже не могут доискаться!

– Ложь! — воскликнул Червеуст. — Повелитель сам отдал мне меч на хранение!

– А нынче берет его обратно, — сказал Теоден. — Тебе это не по сердцу?

– Как можно, Повелитель! — поспешно ответил Червеуст. — Я пекусь о тебе и твоем имуществе, как только могу! Но не перетруждай себя, не полагайся на свои силы безоглядно! Пусть кто–нибудь другой побеседует с этими докучливыми гостями! Скоро трапеза. Не изволишь ли откушать?

– Изволю, — кивнул Теоден. — Накройте стол для меня и моих гостей! Я разделю с ними трапезу. Войско выступает сегодня же. Велите трубить сбор! Созовите всех, кто живет поблизости! Все мужи и юноши, владеющие оружием, способные держаться в седле, пусть оседлают лошадей и к двум часам пополудни выстроятся у ворот.

– О государь! — вскрикнул Червеуст. — Этого–то я и страшился! Волшебник околдовал тебя! Неужели ты никого не оставишь охранять Золотые Палаты твоих отцов и твои наследные сокровища? Неужто некому будет защитить Короля?

Теоден ответил, по–прежнему оставаясь невозмутимым:

– Если это и волшебство, оно кажется мне полезнее твоих нашептываний. От твоего лечения я чуть было не встал на четвереньки, как скот! Знай: здесь не останется никого, и Грима не будет исключением. Грима поскачет с войском, как и все. Поспеши! Ты еще успеешь отчистить ржавчину со своего меча!

– Смилуйся, государь! — простонал Червеуст, припадая к земле. — Сжалься над несчастным Гримой, который отдал тебе все, что имел, который надорвал здоровье на твоей службе! Не отсылай меня, дай остаться с тобою! Я буду оберегать тебя до конца. Не гони своего верного Гриму!

– Король сжалился над тобою, — сказал Теоден, — и не отсылает тебя прочь. Я иду на войну вместе с моими всадниками. Дозволяю тебе сопровождать меня, дабы ты мог доказать свою преданность.

Червеуст в отчаянии оглядел стоявших вокруг, как загнанный зверь, который напрасно ищет брешь в плотном строе взявших его в кольцо охотников. Высунув длинный бледный язык, Червеуст судорожно облизал трясущиеся губы.

– Такого решения следовало ожидать от наследника Эорла, даже и преклонного летами, — проговорил он наконец. — Но если бы новые друзья Короля любили его по–настоящему, они пощадили бы его седины. Я вижу, что опоздал. Нашлись другие советчики, которых, видимо, смерть Короля не так опечалит, как Гриму. Вижу, что переубедить тебя, о Повелитель, мне уже не удастся. Так выслушай последнюю мою просьбу! В Эдорасе нужен человек, который был бы посвящен в твои помыслы и считал твои повеления священными. Назначь верного и мудрого наместника. Доверь правление своему испытанному советнику Гриме! Тогда ты сможешь быть спокоен за свой народ и свое добро до самого возвращения — хотелось бы, чтобы оно было скорым, вопреки доводам мудрости, не оставляющим на это никакой надежды!

Эомер засмеялся:

– Ну а что, если на твою просьбу ответят отказом, почтеннейший? До какой работы ты согласен унизиться, чтобы не идти в поход? Может, наймешься носильщиком, таскать в горы мешки с едой? Сомневаюсь, правда, чтобы их тебе доверили!

– Нет, Эомер! Ты, видно, не до конца постиг, на что замахнулся наш любезный Грима, — молвил Гэндальф, внимательно и жестко глядя на королевского советника. — Он смел и коварен. Он играет с огнем и даже теперь пытается спасти проигранную партию. Сколько драгоценного времени я на него трачу!.. Ниц, жалкий змей! — воскликнул он вдруг страшным голосом. — В прах лицом! Говори, давно ли ты продался Саруману? Что он тебе обещал в награду? Полагаю, когда все погибнут, ты получишь свою долю королевских сокровищ, а в придачу женщину, которую желал, — не так ли? Долго ты следил за нею из–под полуприкрытых век, наблюдая за каждым ее шагом…

Эомер схватился за меч.

– Я знал это! — процедил он в ярости. — За это я и хотел его убить, презрев законы двора! Но, оказывается, я знал не все!

Он шагнул вперед, но Гэндальф протянул руку и удержал его.

– Успокойся! Эовейн вне опасности, — сказал он. — А ты, Червеуст, тоже можешь быть спокоен: ты славно послужил своему хозяину и сделал все, что было в твоих силах. Право же, тебя никак нельзя оставить без награды. Но Саруман не всегда щепетилен с выплатой долгов, так что советую поспешить к нему и напомнить о своих заслугах, а то он, чего доброго, позабудет, как самоотверженно ты служил Орфанку!

– Ложь! — прервал Червеуст.

– Опять «ложь», — поморщился Гэндальф. — Слишком легко это слово слетает у тебя с уст! Мне незачем лгать. Посмотри на этого ядовитого червя, Теоден! И с собой его взять опасно, и оставить нельзя. По справедливости, его следовало бы казнить. Но он не родился предателем. Был и он когда–то одним из твоих подданных и служил тебе в меру своих сил. Дай ему коня, и пусть убирается, куда пожелает! Суди его по тому, какую он выберет дорогу!

– Слышишь, Червеуст? — обратился Теоден к Гриме. — Выбирай! Или ты отправляешься со мной на войну и доказываешь свою верность на деле, или ступай куда хочешь, но если снова попадешься на моем пути — пеняй на себя!

Червеуст медленно поднялся с колен и еще раз оглядел всех по очереди, полуприкрыв глаза. Наконец он посмотрел в лицо Теодену, приоткрыл рот, будто собираясь что–то сказать, — и вдруг все его тело страшно напряглось. Руки конвульсивно задергались, глаза засверкали, а в лице отразилась такая злоба, что все невольно отступили. Червеуст оскалился, со свистом втянул воздух — и неожиданно плюнул под ноги Королю, а сам метнулся в сторону и опрометью помчался вниз по ступеням.

– За ним! — велел Теоден. — Как бы он не причинил кому–нибудь вреда! Только смотрите не покалечьте его и не препятствуйте ему покинуть Эдорас! Если он захочет взять коня — дайте.

– Найдется ли конь, что согласится его нести? — усомнился Эомер.

Один из стражников бросился вслед изменнику, другой побежал к фонтану, бившему у подножия террасы, вернулся с шлемом, полным воды, и омыл оскверненные Червеустом камни.

– А теперь идемте, гости мои! — пригласил Теоден. — Подкрепимся, насколько позволит нам спешка!

Вслед за ним гости направились во дворец. Снизу уже доносились голоса герольдов и звуки боевых рогов: Король повелел выступать, как только соберутся и вооружатся все всадники из города и ближайших селений.

За королевский стол, кроме Теодена, сели Эомер и четверо гостей. Эовейн прислуживала Королю. Трапеза была недолгой. Теоден расспрашивал Гэндальфа о Сарумане; остальные хранили молчание.

– Когда он стал изменником, не знает никто, — говорил Гэндальф. — Саруман не всегда был черен душой. Я не сомневаюсь, что некогда он питал самую искреннюю дружбу к Рохану. Даже когда сердце его стало понемногу стынуть, он продолжал считать вас полезными соседями. И все же знай, о Король: не вчера замыслил он погубить тебя. Маска дружбы, правда, была сброшена не сразу. В те годы Червеуст жил припеваючи — он легко справлялся со своей задачей, и в Исенгарде мгновенно узнавали обо всем, что ты говорил и делал. Ибо границы тогда были открыты, и чужеземцы бродили по вашим краям, как и где им вздумается. А Червеуст все шептал и шептал, отравляя ядом своих речей все твои помыслы, остужая сердце, вливая немощь в твои члены… Твои близкие видели это, но сделать ничего не могли — он завладел тобой всецело. Помнишь, как предостерегал я тебя против Сарумана, когда явился к тебе, бежав из Орфанка? Предатель лишился маски, — во всяком случае, так оно было для тех, кто не пожелал закрыть на это глаза. С тех пор игра Червеуста стала куда опаснее. Он делал ставку на промедление, на бездействие, не позволял войску собраться воедино. Надо отдать ему должное: он умел усыпить тебя — или, смотря по обстоятельствам, подогреть твои страхи. Помнишь, как настаивал он на том, чтобы все непременно ехали к северным границам охотиться на диких гусей, в то время как с запада вам грозила серьезная опасность? Это он потребовал, чтобы ты запретил Эомеру преследовать орочий отряд. И если бы тот не ослушался Червеуста, говорившего твоими устами, драгоценная добыча этих орков была бы уже в Исенгарде. Не этой добычи взыскует Саруман и не на нее возлагает свои упования. Но орки похитили не кого–нибудь, а двух членов нашего Отряда, посвященных в тайну нашей надежды, о которой даже с тобой, о Король, я не могу пока говорить открыто. Страшно подумать, каким пыткам подверглись бы пленники и что мог бы выведать у них Саруман, на нашу общую погибель!

– Я должник Эомера, — признал Теоден. — За горячими и дерзкими речами нередко кроется преданное сердце.

– Добавь, о Король, что, если в глаз попадет соринка, иной раз и правда покажется кривдой, — заметил Гэндальф.

– Мои глаза были поражены слепотой, — молвил Теоден. — Но больше всего я обязан тебе, о гость мой. Ты снова явился вовремя. Я хочу по–королевски одарить тебя, прежде чем мы выступим в поход. Выбирай, что пожелаешь! Мои сокровища — твои сокровища. Одного только не проси у меня — моего меча.

– Вовремя ли я сюда явился, покажет будущее, — ответил Гэндальф. — А что касается подарка, Повелитель, то я выберу то, без чего мне теперь просто не обойтись, — быстроту и надежность. Отдай мне Скадуфакса! Я брал его в долг, если можно так выразиться. Но теперь я отправляюсь навстречу смертельной опасности и ставлю серебро против черного. Я не хочу рисковать тем, что принадлежит не мне. Кроме того, мы связаны со Скадуфаксом узами верной и крепкой дружбы.

– Добрый выбор, — кивнул Теоден. — На этот раз я с охотой уступаю тебе то, о чем ты просишь. Но знай — это неслыханно ценный дар! Другого такого коня в мире нет. В нем возродились могучие скакуны прошлого, но таких, как он, более уже не будет. А вас, мои дорогие гости, прошу выбрать из моей оружейни, что приглянется! Мечи у вас есть, но мы снабдим вас шлемами и кольчугами самой искусной работы — мои предки получили их в дар от гондорцев. Выбирайте, пока у нас есть время, и пусть роханские доспехи послужат вам верой и правдой!

Из королевской сокровищницы принесли груду доспехов, и слуги помогли Арагорну с Леголасом облачиться в сверкающие кольчуги. В придачу оба получили по шлему и круглому щиту, украшенному зелеными, красными и белыми камнями, с золотым умбоном. Гэндальф от кольчуги отказался, а Гимли она была ни к чему — даже если бы в Эдорасе и нашлось что–нибудь на его рост, напрасно искали бы люди в своих оружейнях латы прочнее короткого панциря, выкованного в подземельях Одинокой Горы далеко на севере. Гимли взял себе только подбитый кожей шлем с железными пластинами, который пришелся как раз по его круглой голове, и небольшой щит, на котором красовался белый на зеленом поле конь — герб Дома Эорла.

– Пусть охранит он тебя в битве! — сказал Теоден. — Этот щит сделан был для меня в дни короля Тенгела, когда я был еще отроком.

Гимли поклонился.

– Я горд оказанной мне честью, о Повелитель Марки, и постараюсь не посрамить твоего герба, — сказал он церемонно. — Воистину, лучше я буду носить коня на щите, нежели он меня — на спине! Я предпочитаю свои две ноги четырем лошадиным! Но, может, когда–нибудь я пригожусь и пешим?

– Не исключено, — сказал Теоден.

Он встал, и к нему приблизилась Эовейн с кубком вина.

– Фэрту Теоден хал![386] — воскликнула она. — Пригубь от этого кубка, о Король! В добрый час! Удачи тебе в пути! Возвращайся невредимым!

Теоден пригубил вина, и Эовейн по очереди поднесла кубок остальным. Перед Арагорном она внезапно остановилась и подняла на него сияющие очи. Арагорн взглянул в ее прекрасное лицо и ответил улыбкой, но, принимая кубок, случайно коснулся ее руки — и почувствовал, как дрогнули пальцы дочери Эомунда.

– Радуйся, Арагорн, сын Араторна! — молвила Эовейн.

– Радуйся и ты, королевна Рохана! — ответил Арагорн, но лицо его потемнело, и улыбка погасла.

Когда кубок обошел полный круг, Король направился к выходу. Дружина уже дожидалась его; у дверей столпились герольды, роханские князья, полководцы — все, кто оказался в этот день в Эдорасе или жил поблизости.

– Внемлите, дети Эорла! — воззвал Теоден. — Я выступаю в поход, и, может статься, он будет для меня последним. У меня нет наследника, ибо единственный сын мой Теодред убит в бою. Сим провозглашаю своим наследником Эомера, сына моей сестры. Если же и Эомер не вернется — выберите нового короля по своему желанию. Но кому вверю я свой народ, пока меня не будет? Кто из вас останется охранять город?

Никто не проронил ни звука.

– Неужели никто не назовет мне имени наместника? Кому больше всех доверяет народ?

– Роду Эорла, — молвил Гама.

– Я не могу расстаться с Эомером, да и он не пожелает со мной разлучиться, — возразил Король. — А он — последний в роде Эорла.

– Я говорю не об Эомере, — возразил Гама. — К тому же Эомер не последний. У Эомера есть сестра — Эовейн, дочь Эомунда. Она отважна и благородна. Ее любят все. Пусть Эовейн возглавит народ Эорла на время похода!

– Да будет так, — постановил Теоден. — Пусть же герольды возвестят людям, что отныне ими правит Эовейн, королевна из рода Эорла!

Король воссел на каменный трон у входа в Золотые Палаты, Эовейн преклонила пред ним колени и приняла из его рук меч и блестящий панцирь.

– Прощай, дочь сестры моей! — сказал ей Теоден. — Час нашего расставания черен, но, может, мы еще вернемся в Золотые Палаты. Помни: в Дунхаргской Крепости оборону можно держать долго, и если мы потерпим поражение, оставшиеся переберутся туда.

– Не говори так, о Король! — горячо возразила Эовейн. — Я буду считать дни до твоего возвращения, и каждый из них будет казаться мне годом.

Но глаза ее обращены были не на Короля, а на Арагорна, стоявшего рядом.

– Король вернется, — сказал Арагорн. — Не страшись! Наши судьбы вершатся на Востоке, не на Западе.

Теоден поднялся и вместе с Гэндальфом сошел вниз по ступеням. Остальные последовали за ними. У ворот Арагорн обернулся в последний раз. На верхней ступеньке, перед входом в Золотые Палаты, одиноко стояла Эовейн, положив руки на рукоять меча. Облаченная в сверкающую кольчугу, она казалась статуей из серебра.

Гимли шел рядом с Леголасом, положив топор на плечо.

– Наконец–то! — говорил он. — Люди всегда тратят уйму слов, прежде чем заняться делом. Моему топорику не терпится в драку! Впрочем, я верю, что эти роханцы сражаются не щадя живота, вот только биться на лошадях — не по мне это. Как я буду воевать? Хорошо бы на своих двоих! Не вечно же трястись мешком на луке Гэндальфова седла!

– Местечко из безопасных, — рассмеялся Леголас. — Но не грусти — Гэндальф охотно поставит тебя на землю, когда начнется битва, да и Скадуфакс, думаю, возражать не будет. Топор — оружие не для всадников.

– Да какие из нас, гномов, всадники? Мое дело — рубить головы оркам, а не брить на скаку человечьи макушки, — проворчал Гимли, пробуя лезвие топорика.

У ворот собралось великое войско. Были там и старые, и молодые, но все до одного на конях — больше тысячи всадников. Копья стояли стеной, как молодой лес. Теодена приветствовали громкими радостными кликами и подвели ему королевского коня. Подвели коней и Арагорну с Леголасом. Гимли чувствовал себя неловко и хмурился, — впрочем, Эомер уже шел к нему с конем в поводу.

– Радуйся, Гимли, сын Глоина! — еще издалека крикнул он. — Прости, что у меня не нашлось пока времени взять у тебя урок вежливости! Но, может быть, отложим нашу тяжбу? Обещаю, что недоброго слова о Владычице Леса ты от меня больше не услышишь!

– Считай, что до поры до времени я забыл о нашем споре, сын Эомунда, — поклонился Гимли. — Но если тебе доведется увидеть госпожу Галадриэль своими глазами, ты должен будешь признать, что она прекраснее всех на свете, — а не то конец нашей дружбе!

– Да будет так! — сказал Эомер. — А до тех пор прости меня и в знак прощения садись со мной в седло! Гэндальф поедет впереди, с Государем Рохана. Огнегрив согласен нести двоих. Дело только за тобой!

– Спасибо, Эомер! — Гимли был тронут и обрадован. — С великой охотой! Но позволь в таком случае моему другу, Леголасу, ехать рядом!

– Согласен, — кивнул Эомер. — Леголас поедет слева, Арагорн справа — и посмотрел бы я на того, кто захочет нас остановить!

– Где Скадуфакс? — спрашивал тем временем Гэндальф.

– Пасется на воле! — ответили ему. — Никто не мог совладать с ним. Видит ли досточтимый Гэндальф серую тень среди ив, у брода? Это он.

Гэндальф свистнул и позвал коня по имени. Скадуфакс встряхнул гривой, заржал — и как стрела понесся к хозяину.

– Если бы западный ветер обрел плоть, он был бы подобен этому скакуну, — восхищенно молвил Эомер, когда огромный конь склонил голову перед волшебником.

– Кажется, дар уже давно принадлежит тебе, — заметил Теоден, пряча в бороде улыбку. — Слушайте все! Сим провозглашаю моего друга, Гэндальфа Грейхейма[387], мудрейшего из советников и желаннейшего из гостей, Князем Марки и вождем Эорлингов. Так будет, покуда не прервется мой род. В дар Гэндальфу Король жалует высокородного Скадуфакса, князя роханских табунов!

– Благодарю тебя, о король Теоден! — отозвался Гэндальф.

Он скинул с плеч серый плащ, отбросил шляпу и одним прыжком вскочил на спину Скадуфаксу. На волшебнике не было ни шлема, ни кольчуги. Снежно–белые волосы развевались по ветру, белые одежды сияли на солнце, слепя глаза.

– Белый Всадник! — воскликнул Арагорн, и все подхватили:

– Да здравствуют Король и Белый Всадник! Вперед, Эорлинги!

Пропели трубы. Кони заржали и встали на дыбы. Копья ударили о щиты. Наконец Король поднял руку — и последнее войско Рохирримов, словно степной шквал, помчалось на запад.

Долго следила Эовейн за отблесками солнца на кончиках копий, недвижно стоя у порога смолкших Золотых Палат.

Когда всадники выехали из Эдораса, солнце уже клонилось к западу и светило им прямо в очи, заливая убегающие вдаль роханские степи расплавленным золотом. Вдоль подножия Белых Гор тянулась утоптанная дорога; по ней–то и повел Теоден свое войско, то в гору, то под уклон, то вброд через быстрые горные ручьи. Далеко справа, приближаясь ивырастая с каждой лигой, тянулась цепь Туманных Гор.

Войско мчалось вперед во весь опор, ибо времени оставалось мало. Страшась опоздать, всадники ехали почти без остановок. Роханские скакуны славились выносливостью и быстротой, но и путь был неблизкий: от брода через Исену, где Теоден надеялся соединиться с войском, что сдерживало напор армии Сарумана, Эдорас отделяло не меньше сорока лиг по прямой.

Над степью сомкнулась ночь. Наконец Король дал приказ остановиться. Прошло пять часов с тех пор, как они выступили, и за спиной осталось немало лиг, но впереди лежала еще добрая половина пути. Роханцы расположились широким кругом под звездами в бледном свете прибывающей луны. Костров решили не жечь — ожидать можно было всего. Вокруг лагеря выставили кольцо конной стражи, в степь послали разведчиков. Но тягучие ночные часы прошли спокойно. На рассвете протрубили рога; не минуло и часа, как войско снова тронулось в путь.

Небо оставалось чистым, но воздух налился тяжестью. Для этой поры года было что–то уж чересчур жарко. Восходящее солнце тускло просвечивало сквозь дымку, а у горизонта клубилась тьма; казалось, с востока надвигается буря. Вдали, на северо–западе от Туманных Гор, из Чародеевой Долины, расползалась по степи волна мглы.

Гэндальф повернулся к Леголасу с Эомером, ехавшим бок о бок.

– Мне нужны эльфийские глаза. Взгляни–ка туда, Леголас! Ты за лигу отличишь воробья от зяблика. Что творится у стен Исенгарда?

– До Исенгарда еще много верст, — ответил Леголас, приставляя ладонь ко лбу и вглядываясь. — На окрестных склонах залегла плотная мгла. В ней что–то движется, но что — непонятно. Странная мгла! Это не туман и не облако. Это скорее похоже на густую тень, но каково ее происхождение — не знаю. Такое чувство, что ее кто–то или что–то наводит… Можно подумать, что долину окружил сумрак бескрайнего леса. Но тень не стоит на месте, а медленно ползет вниз по склонам, вдоль реки…

– А по пятам за нами гонится мордорская буря, — сказал Гэндальф. — Ночь будет темная…

Пошел второй день похода. Духота усиливалась. В полдень войско стали нагонять черные тучи: на небо стремительно наползало мрачное покрывало с ослепительным клубящимся краем. Диск солнца, налившись темной кровью, погрузился в сгустившееся марево. Последние лучи, огненно блеснув на остриях копий, озарили крутые склоны Тригирна[388] — горы о трех вершинах. Эти три зазубренных рога, глядящие в закат, говорили всадникам о том, что они вплотную приблизились к последнему, самому северному отрогу Белых Гор. Закат уже догорал, когда на горизонте показалась черная точка — навстречу войску спешил всадник. Передовой отряд остановился.

Всадник подъехал ближе; стало видно, что это усталый воин в помятом шлеме, с треснувшим щитом. Он медленно спешился, остановился и, отдышавшись, хрипло проговорил:

– Эомер с вами? Наконец–то! Но ты опоздал, Эомер, и вас слишком мало. С тех пор как пал Теодред, удача повернулась к нам спиной. Вчера нас заставили отступить за Исену, и мы понесли большие потери: многие погибли на переправе. Ночью к неприятелю пришло свежее подкрепление, да такое, что в Исенгарде, наверное, не осталось ни одного солдата. Вдобавок Саруман вооружил против нас диких горцев и заречные пастушеские племена из Дунланда. Они тоже были брошены в наступление. Враг взял не столько силой, сколько числом. Стена щитов дала трещину. Эркенбранд[389] из Западной Лощины, собрав, кого мог, укрылся в крепости, в Теснине Хельма. Остальные рассеялись по степи. Где Эомер? Скажите ему, что надежды нет. Пусть возвращается в Эдорас, пока сюда не добрались исенгардские волки!

До сих пор Теоден молчал, скрываясь за спинами своих телохранителей, но тут понудил коня выступить вперед.

– Подойди ко мне, Кеорл![390] — молвил он. — Как видишь, войско возглавляю я. В поход выступили последние всадники племени Эорла. И без битвы они не возвратятся.

Лицо воина просветлело от удивления и радости. Он вскинул голову — и тут же, спохватившись, преклонил колено, протягивая Королю обнаженный меч.

– Приказывай, Государь! — воскликнул он. — И прости меня! Я думал…

– Ты думал, что я сижу на своем троне в Метузельде, сгорбленный, как дерево под бременем снегов? Так было, когда ты покинул город. Но западный ветер встряхнул крону и сбросил сугробы. Дать этому человеку свежего коня! Вперед, на помощь Эркенбранду!

Все это время Гэндальф, выехав немного вперед, смотрел в сторону Исенгарда, оглядываясь изредка на красную полосу заката. Теперь он повернул коня и подъехал к Теодену.

– Вперед, в Хельмскую Теснину, Теоден! — крикнул он. — Не приближайся к броду и не задерживайся в степи! Я должен ненадолго тебя оставить. Скадуфакс помчит меня вперед — меня ждет срочное дело. — Он повернулся к Эомеру, Арагорну и свите Теодена: — Берегите Короля! Встретимся у Хельмских Ворот! Удачи!

Он шепнул что–то на ухо Скадуфаксу — и конь–великан, прянув как стрела из лука, скрылся из виду, сверкнув на прощание в лучах заходящего солнца серебряной искрой, словно его и не было, — просто ветер дунул или, может, мелькнула по траве тень от облачка… Королевский конь, Снежногрив, захрапел и встал на дыбы, готовый мчаться вперед, — но кто, кроме самой быстрокрылой птицы, мог угнаться за Скадуфаксом?

– Что бы это значило? — спросил Гаму один из дружинников Короля.

– Гэндальф Серый спешит, — ответил Гама. — Он всегда появляется и исчезает неожиданно.

– Червеуст нашел бы, как объяснить это исчезновение, — сказал дружинник.

– Не сомневаюсь, — проговорил Гама. — Но я подожду, пока вернется Гэндальф.

– Не слишком ли долго придется ждать? — проговорил дружинник.

Войско повернуло и, покинув ведущую к Броду утоптанную дорогу, направилось на юг. Наступала ночь, но роханцы не остановились. Горы приближались. Вершины Тригирна уже погасли, и небо за ними потускнело. Впереди, в десятке верст, на противоположном конце Западной Долины в горы зеленым заливом вдавался луг, постепенно сужавшийся к ущелью. Местные обитатели называли это ущелье Тесниной Хельма в честь древнего богатыря, который некогда нашел здесь убежище от врагов. Ущелье уходило наверх, в тень Тригирна, постепенно становясь все ýже, пока с обеих сторон не сдвигались, загораживая солнце, могучие башни утесов, где в каменных складках скал гнездилось воронье.

У входа в Теснину, возле Хельмских Ворот, в долину вдавался скалистый утес, который соединяла с правым отрогом Туманных Гор каменная перемычка. На утесе высилась башня, окруженная могучими крепостными стенами. Говорили, что в далекие времена своего могущества заморские короли выстроили ее руками легендарных великанов. Крепость называлась Хорнбург[391], ибо стоило в Теснине заиграть рогу, как эхо подхватывало призыв — и казалось, что вот–вот из горных пещер хлынет на битву позабытое древнее воинство… С противоположным отрогом крепость соединяла стена, тоже построенная в древности и загораживающая вход в Теснину. Под ней пролегала каменная труба, через которую тек в долину Хельмский ручей. Он разрезал пологий зеленый язык луговины надвое и бежал к Хельмскому Валу, а оттуда — вниз, к холмам Западной Долины. Именно здесь, в Хорнбурге, над Хельмскими Воротами, укрылись последние воины Эркенбранда, правителя Западного Фолда[392], приграничной провинции Рохана. Когда надвинулись тучи, этот мудрый воин заново укрепил крепостные стены и Хорнбург снова стал грозной твердыней.

Роханцы еще не успели доскакать до входа в Лощину, когда до их ушей донеслись какие–то крики и звуки рога — разведчики, высланные в степь, подняли тревогу. В темноте просвистело несколько стрел. Один из разведчиков осадил своего коня рядом с Королем и сообщил, что по долине рыщут всадники на волках, а через Исену переправилось целое войско орков и диких горцев, которые направляются, по–видимому, к Теснине Хельма.

– Мы наткнулись на тела наших воинов, погибших при отступлении, — доложил разведчик. — Кроме того, по степи бродят разрозненные отряды, которые никто пока не возглавляет. От Эркенбранда вестей нет. Скорее всего, он погиб, а если и не погиб — до Хельмских Ворот ему не добраться.

– Что Гэндальф? — спросил Теоден.

– Старца в белом на огромном коне, который мчался подобно вихрю, видели многие. Некоторые приняли его за Сарумана. Он несся к Исенгарду. Говорят, Червеуст тоже не исчез бесследно — за день до того он в сопровождении орков проследовал на север.

– Не поздоровится Червеусту, если Гэндальф его догонит! — усмехнулся Теоден. — Итак, меня покинули оба моих советника — и прежний, и новый. Но путь наш ясен: надо идти, как и советовал Гэндальф, к Хельмским Воротам, вернулся Эркенбранд или нет. Известно, какими силами располагает враг?

– Их тьмы и тьмы, — вздохнул разведчик. — Когда отступаешь, каждого вражеского воина считаешь за двух. Но я говорил с людьми мужественными, а они уверяют: силы противника во много раз превосходят наши.

– Тогда поспешим, — решил Эомер. — Если между нами и Хорнбургом вражеские заслоны — мы должны сквозь них пробиться. В Теснине Хельма есть пещеры, где могут укрыться сотни воинов, а из этих пещер можно тайными ходами пробраться в горы.

– Доверяться тайным тропам нельзя, — возразил Король. — Саруман слишком давно следит за этими землями. Но в крепости и правда можно продержаться долго. Вперед!

Арагорн, Леголас и Эомер скакали теперь во главе войска. Путь лежал вверх, сквозь ночь — и чем непроницаемее становилась тьма, тем медленнее ехали всадники и круче вздымались темные складки холмов. По пути встречались мелкие отряды орков, но при виде роханцев они тут же обращались в бегство, так что ни пристрелить, ни захватить кого–либо в плен не удавалось.

– Боюсь, вести о том, что сам Король ведет сюда войска, скоро дойдут до Сарумана, или кого он там послал вместо себя, — заметил Эомер.

За спиной нарастал гул. Ветер донес издалека невнятное хриплое пение. Поднявшись уже довольно высоко по ущелью, всадники остановились, оглянулись — и увидели факелы. Внизу, в долине, мигали бесчисленные огненные точки. Одни в беспорядке рассыпались по степи, словно та в одночасье расцвела красными цветами, другие, мерцая, извилистыми цепочками ползли вверх. Иногда во мгле что–то вспыхивало.

– За нами по пятам идет немалое войско, — сказал Арагорн.

– У них огонь, — молвил Теоден, — и они жгут все, что попадается им на пути: стога сена, хижины, деревья. Это была богатая долина, и здесь жило множество людей. Увы моему народу!

– Был бы сейчас день! — воскликнул Арагорн. — Мы бы ринулись на них с гор подобно лавине. Как больно, что приходится бежать!

– Далеко бежать не придется, — заметил Эомер. — Хельмский Вал уже близко. Там старый ров и большая насыпь, которые тянутся через все ущелье. Оттуда до Хельмских Ворот не больше полуверсты. Доберемся до Вала, развернемся — и в бой!

– Нет, — сказал Теоден, — защищать Вал мы не можем: нас слишком мало. Он тянется версты на полторы, и проход в нем чересчур широк.

– Тогда, если дела обстоят так скверно, оставим там только арьергард, — предложил Эомер.

На небе не было ни звезд, ни месяца, когда всадники наконец добрались до Вала. Через широкий проход в долину устремлялся ручей, а вдоль него тянулась дорога, выходящая из Хорнбурга. Вал — гигантская тень над черным провалом рва — вырос на пути внезапно. У самой насыпи послышался оклик стражника.

– Встречайте Короля Теодена! — ответствовал Эомер. — С вами говорит Эомер, сын Эомунда!

– Добрые вести! — возликовал стражник. — Мы не смели и надеяться на такое! Скорее! Враг настигает!

Всадники миновали вал и задержались на склоне. К общей радости, теперь они узнали, что Эркенбранд оставил для защиты Хельмских Ворот достаточно воинов. Кроме того, в крепость успели подтянуться многие из рассеявшихся по степи всадников.

– В Хорнбурге наберется около тысячи пеших воинов, способных держать оружие, — сообщил Гамлинг, пожилой командир отряда, охранявшего Вал. — Но у большинства, как и у меня, за плечами слишком много зим. А у других, наоборот, слишком мало — вот как у моего внука, например. Что с Эркенбрандом? Вчера до нас дошли вести, что он отступает в крепость с отрядом лучших всадников Западного Фолда. Но он так и не явился.

– Боюсь, он уже не явится, — покачал головой Эомер. — Разведчики его не видели, враг заполонил всю долину.

– И все же надеюсь, что Эркенбранду удастся спастись, — покачал головой Теоден. — Он — истинный герой. В его обличье землю снова посетил Хельм Железная Рука…[393] Но здесь мы его дожидаться не можем. Всем необходимо собраться в крепости. Вы запаслись едой? Мы к осаде не готовились и почти ничего не взяли, думая, что скачем на битву.

– В здешних пещерах укрылось три четверти жителей Западной Долины — старики, женщины, дети, — ответил Гамлинг. — Но запасов тоже много. Есть даже скот и корм для него.

– Весьма благоразумно! — одобрил Эомер. — Ведь враги жгут и разоряют все, что встречают на пути!

– Если они посягнут на добро, спрятанное за Хельмскими Воротами, они дорого за это заплатят! — твердо сказал Гамлинг.

Король и всадники двинулись дальше. Перед насыпью воины спешились и длинной цепочкой, ведя коней в поводу, пересекли реку и вошли в ворота Хорнбурга. Здесь их снова встретило всеобщее ликование. В крепость возвращалась надежда! Теперь в Хорнбурге было достаточно людей, чтобы оборонять крепость и крепостную стену.

Эомер быстро приготовил свои отряды к бою. Король со свитой расположился в Хорнбурге; там же собралось большинство фолжан. Эомер расставил бóльшую часть своих людей на Стене, пересекающей ущелье, у башни, которой завершалась Стена, и на крепостном дворе. Здесь при особо сильной и решительной атаке врагам легче всего было бы прорвать оборону. Коней отвели далеко в глубь Теснины, оставив при них лишь немногочисленную охрану, — на стенах каждый человек был на счету.

Стена, имевшая в высоту около двадцати локтей, была так широка, что на ней умещалось плечом к плечу четыре воина. Из–за ее зубцов мог выглянуть разве что только очень рослый человек. В камне ограды там и сям темнели бойницы, а изнутри к стене лепилась лестница, по которой можно было попасть во внутренний двор. Три марша такой же лестницы спускалось вниз, в Теснину. Однако с внешней стороны стена была безукоризненно гладкой, и столь искусно подогнаны были друг к другу огромные камни кладки, что ни один ловкач не сыскал бы между ними малой щербинки, куда поставить ногу; кроме того, стена слегка нависала над ущельем — ни дать ни взять подточенный волнами утес.

Гимли стоял, прислонившись к зубцу стены. Леголас устроился чуть выше, между зубцами, осматривая лук и поглядывая в темноту.

– Это место мне по нраву, — сказал гном, топая ногой о камень. — Как ближе к горам — так сразу легче на сердце. Добрая скала! У этой земли крепкий костяк. Я почувствовал это, еще когда мы шли вверх от Вала. Мне бы годик сроку да сотню моих сородичей — и мы сделали бы из этой крепости такую твердыню, что армии разбивались бы о нее, как волны об утес!

– Не сомневаюсь, — откликнулся эльф. — И не удивляюсь. Вы, гномы, странный народ. А мне, говоря по совести, это место совсем не нравится. Даже рассвет меня в этом не разубедит. Но ты со мной, Гимли, и это самое утешительное. Я рад, что ты рядом, что ты твердо стоишь на ногах и как всегда крепко сжимаешь топор. Жаль, что ты один и с нами нет никого из твоих сородичей! А еще больше я дал бы за сотню хороших лучников из Черной Пущи. Нам будет сильно не хватать их. Среди Рохирримов есть по–своему неплохие стрелки, но слишком мало, увы, слишком мало!

– Для стрельбы из лука теперь темновато, — сказал Гимли. — В такое время надо спать! Эх! Наверное, никогда еще ни одного гнома не клонило в сон так, как меня! Верхом ездить — работа нелегкая… Но мой топорик просится в бой. Дайте мне десяток орков, да чтоб можно было развернуться — от усталости и следа не останется!

Время ползло медленно. Внизу, в долине, все еще светились разрозненные огни. Теперь войско Исенгарда приближалось бесшумно. Вверх по изгибам долины тянулось множество огненных нитей.

Вдруг со стороны Вала донеслись вопли, крики и яростный боевой клич роханцев. У прохода на миг сгрудились пылающие факелы — но тут же рассыпались по сторонам и пропали. Через поле в сторону Хорнбурга галопом помчались всадники: арьергард отступил за Ворота.

– Враг на подходе! — кричали они. — Мы истратили все стрелы и наполнили Ров трупами орков. Но это их не остановит. Они карабкаются на Вал сразу по всей его длине, все равно что муравьи. Правда, мы задали им такого жару, что теперь они поостерегутся размахивать факелами!

Полночь миновала. С неба глядела слепая чернота. Неподвижный, душный воздух предвещал грозу. Вдруг облака озарила слепящая вспышка и на востоке в холмы вонзилась исполинская ветвистая молния. На мгновение все, кто был на стене, увидели, что на Валу кишмя кишат черные фигурки: одни — широкоплечие и приземистые, другие — высокие, мрачного вида, с угольно–черными щитами, в высоких шлемах. Враги сотнями перекатывались через Вал и черной рекой текли в проход. Темная волна прилива заливала уступы ущелья. Над долиной прогромыхало. Хлестнули плети ливня.

Другой ливень — из стрел — обрушился на укрепления; стрелы отскакивали от камня, звеня и высекая искры. Некоторые попали в цель. Штурм Хельмской Теснины начался, но крепость не приняла вызова, и в ответ не просвистело ни единой стрелы.

Нападающие, растерявшись перед грозным молчанием стен и утесов, замешкались. То и дело темноту разрывала молния, и каждый раз орки, вопя, размахивая мечами и копьями, выпускали по людям, стоявшим на стенах, целую тучу стрел. Роханцы смотрели в долину с изумлением: казалось, там колышутся под порывами ветра бескрайние черные хлеба. Буря войны возвестила час жатвы, и каждый колос сверкал зазубренным клинком смерти.

Протрубили медные трубы. Орки перешли в атаку. Одни хлынули на стену, другие, самые рослые, вместе с дикарями из горного Дунланда побежали направо, к воротам Хорнбурга. Вот они на мгновение приостановились — и снова ринулись вперед. Сверкнула молния; в ответ ей на всех щитах и шлемах блеснула мертвенно–белая рука Исенгарда. Враги достигли вершины и обрушились на ворота.

На этот раз крепость ответила. Ливень стрел и град камней встретили нападающих. Ряды врагов сломались и отпрянули, но тут же снова хлынули на ворота; снова отпрянули, снова хлынули; но черная волна атакующих, точь–в–точь как морская волна во время прилива, с каждым разом поднималась все выше. Трубы протрубили снова, и дунландцы с ревом двинулись на штурм. Над головой они держали огромные щиты, защищавшие их от камней, как добрая крыша, а в гуще толпы плыли два обхватистых ствола. Орки–лучники, прячась за стволами и за спинами людей, сыпали стрелами. Вот уже и Ворота! Стволы, умело раскачанные, с оглушительным грохотом ударили в брусья. Если кто–нибудь из врагов падал, сбитый с ног тяжелым камнем, — его место тут же заступали два новых, и вновь мощные тараны с налета ударяли в створки.

Эомер и Арагорн стояли на Стене. До их ушей, все нарастая, доносился рев множества глоток и глухие удары таранов. Но только в свете очередной молнии увидели они, какая опасность грозит Воротам.

– Вперед! — крикнул Арагорн. — Настал час вместе обнажить мечи, Эомер!

Они кинулись вниз по ступеням, во внешний двор крепости, по пути собрав еще несколько храбрецов. У западного угла крепостной стены, там, где стена Хорнбурга смыкалась с выдававшимся ей навстречу утесом, открывалась маленькая боковая дверца; от этой дверцы к главным Воротам тянулась, лепясь к стене над самой пропастью, узкая тропа. Эомер и Арагорн нырнули в эту дверцу, остальные — за ними. Два меча, разом выхваченные из ножен, сверкнули как один.

– Гутвин![394] — воскликнул Эомер. — Гутвин Роханских Всадников!

– Андарил! — отозвался Арагорн. — Андарил дунаданов!

И они врубились в толпу дикарей. Андарил взлетал и опускался, пылая белым пламенем.

– Андарил! Андарил вступил в бой! Да здравствует Клинок, Что Был Сломан! Это его белое пламя! — кричали со стен.

Не ожидавшие нападения дикари бросили тараны и повернулись, чтобы вступить в бой, но черная стена щитов раскололась, как под ударом молнии, и враги были сметены в одно мгновение — одни бежали, другие полегли на месте, третьих сбросили с обрыва на камни, в горный поток. Орки–лучники в спешке выпустили куда попало последние стрелы и обратились в бегство.

Эомер и Арагорн на мгновение задержались у Ворот. Гроза еще продолжалась, и молнии озаряли небо не реже прежнего, но гром гремел теперь в отдалении, за южным хребтом. С севера снова подул холодный ветер. От мчащихся над головой туч остались одни клочья, и в разрывах уже проглядывали звезды, а над склонами Теснины, среди остатков бурекрушения, показалась желтая луна, катящаяся к западу.

– Нельзя сказать, чтобы мы поторопились, — сказал Арагорн, осматривая ворота. Огромные железные брусья погнулись, засовы сдвинулись в сторону; некоторые из брусьев треснули.

– Нельзя оставаться под стеной, — заметил Эомер. — Смотрите!

Он указал в сторону насыпи. На том берегу потока снова собиралась толпа людей и орков. Засвистели стрелы, и некоторые из них вонзились меж камней прямо у ног защитников.

– Скорее! Вернемся и посмотрим, нельзя ли завалить ворота камнями и чем–нибудь подпереть створки. Идемте!

Они кинулись обратно. Десятка два орков, затаившихся между телами своих сородичей, бесшумно поднялись и последовали за ними. Двое орков схватили Эомера за ноги, повалили — и через мгновение уже сидели на нем верхом. Но тут какая–то маленькая темная фигурка, никем поначалу не замеченная, вынырнула из мглы и с хриплым возгласом «Барук Казад! Казад ай–мену!»[395] взмахнула топором. Два орка упали обезглавленными, остальные бежали.

Когда Арагорн подоспел к Эомеру на помощь, тот был уже на ногах.

Дверцу заперли, железные ворота крепости завалили изнутри камнями. Когда работа была окончена, Эомер повернулся к своему спасителю:

– Благодарю тебя, Гимли, сын Глоина! Я не знал, что ты пошел с нами! Правду говорят, что незваный гость подчас двух званых стоит! Как ты здесь очутился?

– Я пошел за вами, просто чтобы не заснуть, — ответил гном скромно, — а потом увидел горцев — и они мне показались что–то чересчур уж рослыми. Дай, думаю, притаюсь за камнем и посмотрю, как работают ваши мечи…

– Нелегко мне будет вернуть тебе этот долг, — сказал Эомер.

– До рассвета еще, наверное, выпадет не один случай рассчитаться, — рассмеялся гном. — Но я и без того доволен. От самой Мории мой топорик не рубил ничего, кроме сучьев!

– Уже два! — объявил Гимли, поглаживая топорик. Он вернулся на стену, где его ждал Леголас.

– Всего–то? — переспросил эльф. — У меня куда больше. Пойду поищу стрел: в колчане ничего не осталось. На моем счету два десятка убитых. Но это все листочки, а лес еще стоит…

Небо расчищалось на глазах. Заходящая луна светила ярко, но свет не принес роханцам надежды. Врагов, казалось, становилось не меньше, а больше: через проход в Хельмском Валу текли все новые и новые отряды. Вылазка к Воротам дала лишь короткую передышку; вскоре враги пошли на штурм с удвоенной яростью. Исенгардские полки под Стеной ревели и волновались, как бурное море. Вдоль всего ее подножия кишели орки и дикие горцы. На зубцы летели веревки с крюками — роханцы не успевали обрубать их. На Стену упали сотни длинных лестниц; большинство сразу рухнуло и разбилось о камни, но на их месте тут же вырастали другие. Орки карабкались по ним, как обезьяны из сумрачных южных лесов. Под стеной, словно наносы гальки в бурю, громоздились горы трупов и раненых. Страшные дюны росли, но врагов по–прежнему все прибывало и прибывало.

Роханцы чувствовали, что силы их на исходе. Колчаны опустели, дротиков не осталось, мечи зазубрились, щиты пошли трещинами. Трижды Эомер и Арагорн поднимали смельчаков на вылазку, трижды вспыхивал Андарил над головами сражающихся, трижды откатывался враг от Хельмских Ворот…

Вдруг в Теснине, за спиной у защитников, раздались шум и крики. Орки ловко, как крысы, проползли по узкому каменному желобу, откуда хлестал поток, отсиделись в тени утесов, пока битва не разгорелась особенно жарко и не отвлекла на стены большинство воинов, — и выскочили из засады. Первые из них уже проникли в глубину Теснины, к лошадям, и стражники приняли бой.

Гимли в несколько скачков сбежал со стены, и отчаянный клич «Казад! Казад!» эхом раскатился среди утесов. Вскоре гном уже вовсю работал топориком.

– Айя–ой! — кричал он. — За Стену проникли орки! Айя–ой! Сюда, Леголас! Тут на всех хватит! Казад ай–мену!

Гамлинг Старый, следивший за боем с Башни, услышал громовой клич гнома, перекрывший шум, и понял, что дело плохо.

– В Теснине орки! — крикнул он. — Хельм! Хельм! Вперед, племя Хельма! — С этим возгласом он помчался вниз по ступеням, собирая по дороге фолжан.

Отряд Гамлинга напал на орков так яростно и внезапно, что те не устояли. Вскоре врагов загнали в узкую горловину ущелья; многие из них нашли там смерть, а уцелевшие с воплями бросились в глубину Теснины, где их встретили мечи стражников, охранявших потайные пещеры.

– Двадцать первый! — крикнул Гимли.

Размахнувшись обеими руками, он опустил топор, и последний орк рухнул ему под ноги.

– Ты отстал, достойный эльф!

– Надо заделать этот крысиный ход, — проворчал Гамлинг. — Мне говорили — когда приходится иметь дело с камнем, зови гнома. Окажи услугу, любезный Гимли!

– Не в нашем обычае тесать камень боевыми топорами, да и ногтями тоже, — почесал в затылке Гимли. — Но так и быть — сделаю, что смогу!

Набрав небольших валунов и каменных осколков, воины из Западной Лощины, по совету Гимли, быстро завалили отверстие, оставив для воды лишь узенькую щель. Вздувшийся после дождя поток забесновался у входа и начал постепенно разливаться холодными озерцами от утеса к утесу.

– Наверху–то оно суше, — сказал Гимли. — Идем, Гамлинг, посмотрим, как там дела на стенах!

На Стене гном застал Леголаса с Арагорном и Эомером. Эльф вытирал длинное лезвие своего кинжала. В битве наступило краткое затишье: после неудачного прорыва штурм ненадолго приостановился.

– Двадцать один! — объявил Гимли.

– Неплохо, — одобрил Леголас. — Но ты опять отстал: у меня уже две дюжины. Пришлось, как видишь, пустить в дело кинжал!

Эомер и Арагорн стояли, устало опершись на мечи. Слева, под стеной, вновь послышались крики: на cкале возобновилась битва. Но Хорнбург стоял по–прежнему нерушимо, как остров посреди бурного моря. От Ворот осталась груда железа, но за нагромождение камней и бревен, закрывавшее вход, враги еще не проникли.

Арагорн глянул на бледные звезды, на луну, скользившую за холмы, и произнес:

– Эта ночь длится годы. Каким же будет день?

– Рассвет близок, — сказал Гамлинг, стоявший рядом с ним. — Но, боюсь, облегчения нам он не принесет.

– Заря для человека всегда означает надежду, — возразил Арагорн.

– Солдаты Исенгарда, все эти орколюди и полугоблины, которых Саруман вывел с помощью своего поганого искусства, не дрогнут перед солнцем, — покачал головой Гамлинг. — А дикие горцы — тем более. Слышите, что они кричат?

– Еще бы, — сказал Эомер. — Но для моих ушей их крики все равно что звериный рык и птичий клекот.

– Горцы кричат по–дунландски, — сказал Гамлинг. — Я знаю этот язык. Он очень стар. Когда–то на нем говорили во всех западных долинах Марки. Прислушайтесь! Они ненавидят нас самой лютой ненавистью, и они рады: им кажется, что наше поражение уже предрешено. «Короля сюда! — орут они. — Короля! Мы возьмем в плен вашего Короля! Смерть Форгойлам![396] Смерть Соломенноголовым! Смерть северным захватчикам!» Видите, какими именами они нас наделяют? Дунландцы помнят старую обиду, ведь полтысячи лет тому назад Гондор отдал роханские степи именно Эорлу Юному, а не им, и заключил союз с ним, а не с дунландцами. Саруман подогрел эту старинную обиду, а в ярости горцы ужасны. Они не отступят ни ночью ни днем, пока не возьмут в плен Теодена или не погибнут сами.

– И все же день несет надежду, — сказал Арагорн. — Разве не говорят в народе, что эта крепость никогда еще не сдавалась врагу, если в ней оставался хоть один защитник?

– Так поют менестрели, — подтвердил Эомер.

– Будем же защищать ее и не будем терять надежды, — молвил Арагорн.

Он еще не кончил говорить, как вновь прогремели трубы. По долине раскатился грохот, внизу блеснул огонь, и поднялось облако дыма. Плотина была разрушена, и освобожденная вода, шипя и пенясь, ринулась в огромный пролом, у которого уже теснилась черная толпа орков.

– Это волшба Сарумана! — закричал Арагорн. — Пока мы здесь беседуем, они снова пробрались к проходу и зажгли у нас под ногами огонь Орфанка. Элендил! Элендил! — И он кинулся вниз.

В то же мгновение на Стену упали сотни лестниц. Последний штурм перекатился через зубцы, как черная волна через дюны, и смел всех, кто еще оставался наверху. Одних теснили в глубь ущелья, и они отступали к пещерам, сражаясь и погибая. Другие пытались пробиться к Башне.

К задним воротам Хорнбурга вела из Теснины широкая лестница. Арагорн занял оборону на нижних ступенях. В его руке по–прежнему блистал Андарил, и враги, завороженные страхом, не решались подойти ближе. Роханцы по одному пробивались к Башне и бегом поднимались к воротам. На верхней ступеньке, опустившись на одно колено, стоял Леголас. Он натянул лук — но у него осталась только одна стрела, и он зорко всматривался в толпу орков, готовый выпустить ее в первого, кто осмелится поставить ногу на ступеньку.

– Все уже в безопасности, Арагорн! — позвал он. — Подымайся!

Арагорн повернулся и побежал наверх, но усталость дала себя знать, и он споткнулся. Орки, взревев, бросились за ним, протягивая длинные руки. Самый нетерпеливый упал мертвым — последняя стрела Леголаса вонзилась ему в горло. Остальные перепрыгнули через труп и ринулись наверх. Но тут со стены упал огромный камень, неизвестно кем сброшенный, и орки в панике отпрянули. Через миг Арагорн был уже за порогом, и двери с лязгом захлопнулись.

– Дела идут скверно, друзья мои, — сказал Следопыт, отирая пот со лба.

– Ты прав. Но ты с нами — а значит, еще не все потеряно, — отозвался Леголас. — Вот только где Гимли?

– Не знаю, — ответил Арагорн. — В последний раз я видел его за Стеной — он сражался во дворе. Однако я потерял его из виду.

– Плохие новости! — воскликнул Леголас.

– Гимли храбр и силен, — успокоил его Арагорн. — Будем надеяться, ему удалось отступить к пещерам. Там он на время окажется в безопасности. Нам остается только позавидовать ему. К тому же гному такое убежище должно прийтись по вкусу!

– Будем надеяться, — вздохнул Леголас. — Но я предпочел бы видеть его здесь, с нами. Я бы сказал достойному Гимли, что на моем счету уже тридцать девять.

– Если он прорубит себе дорогу к пещерам, тебе за ним будет не угнаться, — рассмеялся Арагорн. — Я никогда не думал, что топором можно орудовать так ловко!

– Пойду поищу стрел, — повернулся Леголас. — Скорее бы кончилась эта ночь! Мне нужен свет, чтобы лучше целиться.

Арагорн прошел в Башню. Там его ждала тревожная новость: Эомера в Крепости не было.

– Нет, на Скалу он не возвращался, — ответил Арагорну один из воинов Западного Фолда. — В последний раз я видел его у входа в Теснину. С ним была горстка бойцов, Гамлинг и гном. Но пробиться к ним я не смог.

Арагорн пересек внутренний двор и поднялся в верхние покои. В проеме узкого окна темнел силуэт Короля. Теоден смотрел вниз, в долину.

– Как идут дела, Арагорн? — спросил он.

– Поперечная Стена в руках врагов, Повелитель. Защитники сметены. Но многим удалось пробиться сюда, на Скалу.

– Эомер среди них?

– Нет, мой Король, его здесь нет. Но многие отступили к пещерам, и Эомер был с ними. Там, где Теснина сужается, они вполне могли отбросить врага и, возможно, успели укрыться в пещерах. Но долго ли они там продержатся, не знаю.

– Во всяком случае, дольше нас. Мне докладывали, что в пещерах запаслись едой надолго. И воздух там свежий: в скалах пробиты отдушины. Если вход будут защищать, туда не проникнет ни один враг. Так что они смогут продержаться достаточно долго!

– Орки принесли из Орфанка колдовское оружие, — сказал Арагорн. — Это огонь; вспыхнув, он разрушает все вокруг. С его–то помощью они и взяли Стену. Если врагам не удастся проникнуть в пещеры, они могут завалить входы и запереть тех, кто находится внутри… Впрочем, сейчас нам остается только одно — сосредоточиться на защите Крепости.

– Я задыхаюсь в этой тюрьме, — в сердцах бросил Король. — Если бы я мог выехать в поле с копьем наперевес и повести за собой воинов, может, я снова испытал бы радость битвы и обрел достойный конец. А здесь я бессилен.

– Ты под защитой крепчайшей твердыни Рохана, — напомнил Арагорн. — Здесь мы скорее сможем защитить тебя, чем в Эдорасе или даже в горах близ Дунхаргской Крепости.

– Говорят, Хорнбург еще никогда не сдавался врагу, — сказал Теоден. — Но теперь меня одолевают сомнения. Мир не стоит на месте. То, что гордилось когда–то своей неприступностью, вполне могло сделаться уязвимым. Разве возможно выстоять против столь многочисленного войска, и тем паче — против такой безоглядной ненависти? Если бы я ведал, как выросла сила Исенгарда, я, может, не так спешил бы навстречу Саруману, как бы слепо ни верил я волхвованиям Гэндальфа. Сейчас его советы уже не кажутся такими мудрыми, как тогда, дома, в свете утреннего солнца.

– Не суди о советах Гэндальфа, о Король, покуда не знаешь исхода, — возразил Арагорн.

– Исход близок, — произнес Теоден. — Но я не останусь ждать смерти здесь, в этой башне, как старый барсук в ловушке. Снежногрив, Хасуфэл и скакуны моих гвардейцев дожидаются на внутреннем дворе. С рассветом я протрублю в Рог Хельма и поскачу навстречу врагу. Поедешь ли ты со мной, Арагорн, сын Араторна? Может быть, мы еще пробьемся! А нет — такая смерть будет достойна песни, если еще будет кому петь о нас…

– Я не оставлю тебя, Король, — проговорил Арагорн.

Расставшись с Теоденом, он вернулся на стены и обошел их, успокаивая воинов и помогая им, когда враг допекал особенно крепко. Леголас повсюду следовал за ним. Внизу, сотрясая скалы, то и дело с оглушительным треском вспыхивало пламя. Орки снова и снова закидывали на стену крючья с веревками и приставляли лестницы, снова и снова карабкались наверх, роханцы снова сбрасывали их — и так без конца…

Оказавшись над главными Воротами, Арагорн, не обращая внимания на дождь стрел и дротиков, остановился и взглянул вдаль. Небо на востоке слегка побледнело в преддверии рассвета.

Арагорн поднял руку ладонью вперед в знак того, что желает говорить.

Орки завыли, глумясь.

– Слезай! Прыгай вниз! — кричали они. — Если хочешь поговорить — валяй, спускайся к нам! Да не забудь прихватить своего Короля! Мы — боевое племя, Урук–хаи. Уж мы выкурим твоего государишку из норы! Пусть лучше сам выходит! Давай, веди Короля, нечего ему прятаться!

– Король сам решает, выходить ему или оставаться, — проговорил Арагорн.

– А коли так, чего тебе–то надо? Чего высунулся? Посмотреть, много ли нас осталось? Да нас — тьма! Мы — Урук–хаи!

– Я вышел взглянуть, не идет ли утро, — все так же спокойно отвечал Арагорн.

– А на что оно тебе сдалось, утро? Мы — Урук–хаи, мы солнца не боимся. Мы воюем когда хотим: днем и ночью, в штиль и в бурю. Мы пришли убивать. Нам неважно, что пялится с неба — солнце или луна. Зачем тебе рассвет?

– Как знать, что принесет с собой новый день? — ответил Арагорн загадочно. — Уходите–ка лучше отсюда подобру–поздорову. Как бы судьба не обернулась против вас!

– Слезай! Не ровен час — подстрелим! — не слушали орки. — Тоже нам переговоры! Тебе нечего сказать! Долой!

– И все же кое–что я вам скажу, — медленно проговорил Арагорн. — А именно: никому еще не удавалось взять штурмом эту крепость. Уходите! Пощады вам не будет. Ни один из вас не выберется отсюда живым, ни один не вернется на север рассказать о том, что случилось. Вам и невдомек, какая страшная вам грозит гибель!

Арагорн стоял над разбитыми вдребезги Воротами, один перед великим множеством врагов — и все же столько в нем было власти, силы и величия, что многие горцы прикусили язык и беспокойно заозирались по сторонам. Некоторые с тревогой бросали взгляды на небо. Однако орки только расхохотались, и на стену обрушился град стрел и дротиков. Арагорна, впрочем, над аркой уже не было — он спрыгнул вниз.

Раздался рев и грохот. Взметнулось пламя. Арка Ворот, на которой только что стоял Арагорн, рухнула и рассыпалась. К небу поднялось облако дыма и пыли. Баррикаду разбросало по сторонам. Арагорн кинулся в Башню, к Королю.

Но не успели еще рухнуть Ворота, не успели первые орки ворваться в образовавшийся проем, как по всей долине за спинами нападающих внезапно пронесся ропот, похожий на шум надвигающейся бури. Ропот усиливался — и наконец в задних рядах сотни голосов закричали о том, что рассвет и вправду принес с собой нечто странное. Орки, собиравшиеся уже ринуться на штурм Скалы, заколебались и стали оглядываться. Тогда–то и загремел с Башни трубный зов, внезапный и устрашающий. Трубил Большой Рог Хельма.

Враги дрогнули. Многие орки упали на землю, затыкая уши когтистыми лапами. Из Теснины ответило громовое эхо; казалось, на каждом утесе, на каждой вершине стоит по герольду–богатырю с боевым рогом у губ. И тут настал черед удивляться осажденным. Люди, стоявшие на стенах, изумленно подняли головы. Эхо не умолкало! Зов рога все множился и множился, раскатываясь далеко по окрестным горам, и ему отвечали голоса других рогов — грозные и вольные.

– Хельм! Хельм! — кричали всадники. — Хельм восстал ото сна и пришел воевать за нас! Хельм за короля Теодена!

И тут изумленному войску явился сам Король! Конь его был бел как снег, щит блистал золотом, копье сверкало серебром. По правую руку от Короля гарцевал конь Арагорна, наследника Элендила, а сзади выступали князья из рода Эорла Юного. Вспыхнула заря. Ночь кончилась.

– Вперед, Эорлинги!

С этим кличем, в грохоте и шуме, всадники лавиной обрушились на врага. Смерчем пронеслись они от ворот к реке, сминая на пути полки Исенгарда, как ветер траву. Со стороны ущелья послышались громкие возгласы: это, тесня противника, вышли из пещер остальные защитники Крепости. Все, кто мог держать оружие, покинули Скалу и вступили в бой. А рога все трубили, и эхо все множилось.

Король и его свита мчались вперед. Лучшие вражеские бойцы и военачальники падали мертвыми — или бежали прочь. Никто не мог противостоять всадникам. Повернувшись спиной к мечам и копьям, враги разбегались, крича и воя, ибо заря нового дня повергла их в ужас и великое недоумение.

Так выехал из Хельмских Ворот король Теоден, так прорубил он себе дорогу к Большому Валу. У Вала всадники остановились. Разгорался день; вершины восточных гор и кончики копий озарило солнце. Но люди Теодена не смотрели вверх. Их взгляды были прикованы к долине, ибо она изменилась до неузнаваемости.

Там, где вчера, омывая подножия гор, простирались зеленые волны холмов, темнел дремучий лес[397]. Деревья–великаны, нагие и безмолвные, стояли рядами, переплетя ветви и сомкнув серые кроны; корни их прятались в высокой зеленой траве. Под деревьями залегла тьма. От этого безымянного леса Вал отделяло всего каких–нибудь полверсты открытого поля. Там–то и сгрудились гордые полки Сарумана. С одной стороны — грозный Король, с другой — грозный Лес: солдаты Исенгарда оказались меж двух огней. У Хельмских Ворот в мгновение ока не осталось ни одного врага; как черные мухи, суетились они на узкой полосе травы, отделявшей Вал от леса. Напрасно орки пытались взобраться на склоны, окружающие долину: с востока горы были слишком круты, а с запада надвигалась окончательная, последняя погибель.

На гребне внезапно показался всадник, облаченный в белое, сияющий, как звезда в лучах восходящего солнца. Над пологими вершинами гор, не смолкая, трубили рога. Вслед за Белым Всадником на гребне выросли пешие воины с обнаженными мечами, и вскоре по склону рассыпалось тысячное войско. Среди воинов шагал высокий, богатырского сложения человек с алым щитом в руке. И вот он поднес к губам большой черный рог и еще раз протрубил в него.

– Эркенбранд! — закричали всадники. — Эркенбранд!

– Смотрите! Белый Всадник! — перекрыл их голоса могучий голос Арагорна. — Гэндальф снова с нами!

– Митрандир! Митрандир! — воскликнул Леголас. — Вот это волшебство так волшебство! Скорее! Я хочу взглянуть на этот лес, пока не рассеялись чары!

Полки Исенгарда взревели. Орки заметались, кидаясь от одной напасти к другой. С Башни снова затрубил рог, и гвардейцы Короля галопом ринулись вниз, через проход в Хельмском Валу. С холмов спускался со своими воинами Эркенбранд, правитель Западного Фолда, а со стороны Роханской Щели вниз по склону легко, как олень, который чувствует себя в горах как дома, летел Скадуфакс… При виде Белого Всадника войско Сарумана вконец обезумело. Горцы падали ниц; орки бросали на землю мечи и копья, визжали, спотыкались и сломя голову неслись прочь, словно черный дым, гонимый ураганом. Один за другим, стеная и воя, скрылись они в выжидающей мгле леса, но выйти оттуда не довелось уже никому.

Так ясным утром снова встретились на зеленой траве у Хельмского ручья король Теоден и Белый Всадник Гэндальф. С ними были Арагорн, сын Араторна, эльф Леголас, Эркенбранд из Западного Фолда и князья Золотого Двора. Вокруг собрались Рохирримы — Всадники Рохана. Но удивление было сильнее радости, и все взгляды невольно поворачивались в сторону леса.

Внезапно раздались победные крики: из Хельмской Теснины выходили воины, которых прежде орки вынудили отойти в ущелье. Там были и Гамлинг Старый, и Эомер, сын Эомунда, и гном Гимли. Гимли лишился шлема, голова его была повязана льняной тряпицей, пропитавшейся кровью, но голос звучал громко и бодро.

– У меня сорок два, достойный Леголас! — закричал он еще издали. — Увы! Мой топорик зазубрился — у сорок второго на шее оказался железный обруч… А как твои дела?

– Ты обогнал меня, — отозвался Леголас. — У меня на одного меньше. Но я не огорчаюсь. Главное — ты жив и держишься на ногах!

– Привет тебе, Эомер, сын сестры моей! — молвил Теоден. — Я рад видеть тебя невредимым!

– Радуйся, Король Рохирримов! — поклонился Эомер. — Ночь миновала, наступил день. Но он принес с собой много странного!

Он обернулся и еще раз окинул изумленным взглядом лес и Белого Всадника.

– Ты вновь являешься, когда нужен больше всего и когда тебя уже никто не ждет! — воскликнул он.

– Как это — не ждет? — поднял брови Гэндальф. — Я же сказал, что вернусь, и назначил вам встречу у Хельмского Вала.

– Но ты не назвал часа и не сказал, как это произойдет!.. Необычное ты привел нам подкрепление! Воистину, ты — великий кудесник, о Гэндальф Белый!

– Может быть, может быть… Но если и так, кудесничать я еще не начинал. Что я сделал? Дал добрый совет, видя, что вы в опасности, да воспользовался быстротой Скадуфакса — вот и все! Победой вы обязаны собственной доблести да еще выносливости воинов из Западного Фолда — они шли всю ночь.

Но на Гэндальфа смотрели с прежним, если не бóльшим удивлением. Все чаще люди с подозрением оглядывались на лес и проводили рукой по глазам. Неужели Гэндальф ничего не видит?

Гэндальф рассмеялся долгим и веселым смехом.

– Вы говорите о деревьях? Не пугайтесь, я вижу их не хуже вашего. Но я тут ни при чем. Даже Мудрые не могут приказывать Лесу. Просто все обернулось гораздо удачнее, чем я замышлял, и удачнее, чем я мог надеяться!

– Чьи же это чары, если не твои? — не поверил Теоден. — Не Сарумановы же! Неужели тут замешан какой–нибудь третий волшебник, о котором нам еще предстоит узнать?

– Это не чары. Здесь сила куда более древняя, — покачал головой Гэндальф. — Она явилась на землю раньше, чем раздалась первая песня эльфа, раньше, чем первый гном взял в руки первый молот.

– И какой же ответ у твоей загадки? — спросил Теоден.

– Если хочешь узнать ответ, тебе придется поехать со мной в Исенгард, — ответил Гэндальф.

– В Исенгард? — поразились стоявшие вокруг.

– В Исенгард, — повторил Гэндальф. — Во всяком случае, я еду в Исенгард, и никому не возбраняется ко мне присоединиться. Там мы увидим кое–что любопытное.

– Даже собери ты воедино всех воинов Марки, даже исцели их от ран и усталости — и то не наберешь ты войска, с которым мы могли бы напасть на твердыню Сарумана, — нахмурился Теоден.

– И все же я еду в Исенгард, — невозмутимо повторил Гэндальф. — Правда, ненадолго. Мой путь лежит на восток. Жди меня в Эдорасе, Король! Еще не сменится месяц, как я буду там.

– Нет! — возразил Теоден. — В черный час перед самой зарей я усомнился в тебе, но теперь мы уже не расстанемся. Если таков твой совет — я поеду с тобой!

– Мне надо потолковать с Саруманом, и как можно скорее, — сказал Гэндальф. — Саруман причинил тебе много зла, о Король, и я хочу, чтобы ты присутствовал при нашем разговоре. Когда вы сможете выступить в поход и быстро ли поскачут ваши кони?

– Мои люди устали в бою, — ответил Король. — Устал и я. Мы долго были в пути и давно не смыкали глаз. Увы! Мой преклонный возраст — не наговор Червеуста. Это — болезнь, которой не вылечить даже Гэндальфу.

– Тогда скажи всем, кто отправится с нами, что они могут пока отдохнуть, — согласился Гэндальф. — Мы поедем под покровом сумерек. Это тоже неплохо: наш поход должен оставаться в тайне, если, конечно, это возможно. Но не бери большого отряда, Теоден! Мы едем вести переговоры, а не биться!

Король выбрал несколько быстрых всадников, оставшихся невредимыми в бою, и приказал им скакать во все концы Рохана с вестью о победе. Всем, молодым и старым, велено было спешить в Эдорас: на второй день после полнолуния туда должны были явиться все роханцы, способные владеть оружием. В Исенгард Король пригласил Эомера и десятка два всадников из свиты. Вызвался ехать с Гэндальфом и Арагорн, а с ним — Леголас и Гимли. Несмотря на рану, гном не пожелал оставаться в крепости.

– Удар был так себе, — сказал он. — И не забывайте про шлем. Можно сказать, что я отделался легким испугом. Нет, шалишь, орочья царапина меня не остановит!

– Пока мы отдыхаем, я займусь твоей раной, — сказал Арагорн.

Король вернулся в Хорнбург и заснул мирным сном, какого не знал уже много лет. Воины, избранные в свиту Короля, тоже отправились отдыхать. Всем остальным — за исключением раненых — пришлось взяться за нелегкий труд похорон, ибо на поле брани осталось много павших — как у стен крепости, так и в глубине Теснины.

Из орков не уцелел ни один, и орочьих трупов на поле битвы валялось бесчисленное множество. Из горцев многие сдались в плен — они были напуганы до полусмерти и молили о пощаде.

Роханцы отобрали у них оружие и отправили работать.

– Помогите исправить зло, совершенное с вашим участием, — сказал им Эркенбранд, — и дайте клятву, что никогда больше не подойдете к броду через Исену с оружием в руках и не окажете поддержки врагам рода человеческого. А потом отправляйтесь к себе домой. Саруман застлал вам глаза пеленой обмана. Многие из вас поплатились жизнью за то, что поверили его обещаниям. Но если бы вы победили, плата была бы немногим дешевле.

Горцы были бесконечно изумлены оказанной им милостью: Саруман убеждал их, что роханцы жестоки и сжигают пленников живьем.

Посреди поля перед Хорнбургом поднялись два кургана: под одним нашли покой останки всадников из восточных долин, под другим — воинов Западного Фолда. Гаму, начальника королевской стражи, похоронили отдельно, в тени Хорнбурга. Он пал, защищая Ворота.

Тела орков свалили в огромные кучи подальше от курганов, неподалеку от края леса. Роханцы беспокоились: такое количество трупов нельзя было ни закопать, ни предать огню. Для костра не хватало дров, а на странные деревья никто не дерзнул бы поднять топор, даже если бы Гэндальф не предупредил, что отломи с этих деревьев хоть веточку — и дело кончится плохо.

– Оставьте все как есть, — сказал Гэндальф. — Утро вечера мудренее. Что–нибудь да придумаем.

Ближе к вечеру отряд Короля собрался в дорогу. Погребение еще только началось. Король оплакал Гаму и сам бросил первую горсть земли в его могилу.

– Поистине, великое горе причинил Саруман мне и моему народу, — сказал он. — Я не забуду об этом, когда встречусь с ним лицом к лицу!

Солнце уже приближалось к вершинам гор на западе от Лощины, когда наконец Теоден с Гэндальфом и свитой выехал за Хельмский Вал. Проводить их собралось великое множество людей: всадники и жители Западного Фолда, стар и млад, женщины и дети — все, кто сражался и кто во время боя прятался в пещерах. Чистые, звонкие голоса пропели гимн победе — и все смолкли, гадая, что–то будет дальше. Ибо все взоры со страхом устремлялись к деревьям.

Отряд подъехал к лесу и остановился: ни люди, ни кони не решались вступить под сень загадочного леса. Стволы стояли перед ними грозной серой стеной, повитые не то густой, осязаемой тенью, не то сумрачным туманом; длинные, метущие землю ветви, казалось, шарили в траве длинными пальцами сучьев. Обнаженные корни походили на щупальца неведомых чудовищ, а под корнями зияли темные ямы. Но Гэндальф без колебаний двинулся вперед, а за ним последовали и остальные: там, где дорога, ведущая из Хорнбурга, ныряла в лес, стал заметен просвет под аркой из могучих сучьев. Туда–то и въехал Гэндальф, а следом — и весь отряд. Вскоре всадники с удивлением обнаружили, что дорога вьется дальше, а вдоль нее, как и прежде, журчит Хельмский ручей. Над головами виднелась полоска неба, залитого золотым светом. Но деревья по сторонам дороги окутывала мгла, уже в нескольких шагах сгущавшаяся до непроглядной черноты, и в черноте этой что–то скрипело и стонало. Издали доносились приглушенные крики, слышался гневный бессловесный ропот, невнятные голоса… Но ни орков, ни других тварей на пути отряда не встретилось.

Леголас и Гимли ехали теперь вместе, держась рядом с Гэндальфом, — гном побаивался леса.

– Тут жарко, — сказал Леголас Гэндальфу. — Я кожей чувствую, как велики гнев и ярость этого леса. Неужели у тебя не стучит в ушах?

– Еще как, — ответил Гэндальф.

– Что сталось с этими злосчастными орками? — спросил Леголас.

– Этого, наверное, никто никогда не узнает, — ответил Гэндальф.

Некоторое время королевский отряд ехал в молчании. Правда, Леголас вертел головой и один раз хотел было остановить коня, чтобы послушать лесные шорохи, но Гимли этому воспротивился.

– Таких странных деревьев я еще не видел, — удивлялся эльф. — А ведь я знавал много могучих дубов и наблюдал за ними от желудя до глубокой старости! Хорошо бы побродить здесь без помех! Эти деревья умеют переговариваться по–своему, и со временем я научился бы понимать их язык.

– Только не это! — испугался Гимли. — Давай лучше оставим деревья в покое! Я и так прекрасно их понимаю. Они горят ненавистью ко всем двуногим, вот и все. А разговоры у них об одном: давить! душить! ломать!

– Не всех же подряд, — возразил Леголас. — Тут, я думаю, ты не прав. Счеты у них только с орками. Дело в том, что эти деревья не отсюда. Об эльфах и людях они знают мало. Они из глухих Фангорнских урочищ, Гимли, — вот откуда! Так мне кажется.

– Значит, Фангорн — самый опасный из всех лесов Средьземелья, — подхватил Гимли. — Они много сделали для нас, эти деревья, и я вроде бы должен быть им благодарен, но полюбить их — увольте. Восхищайся ими сколько хочешь, но я нашел в этих краях куда большее диво! Я отдал бы за него все рощи и все леса всех времен. Я полон им до краев! Люди — странные существа, Леголас! Они владеют чудом из чудес, какого нет на всем Севере, и как они его называют? «Пещеры»! Пещеры, которые в дни войны служат им убежищем, а в дни мира — хранилищем зерна! Дорогой Леголас, известно ли тебе, что подземные чертоги Хельмской Теснины обширны и прекрасны? Да если бы гномы о них прознали, они бы потянулись сюда бесконечной чередой, чтобы только взглянуть на них, да, да, и платили бы за это чистым золотом!

– Лично я не пожалею золота, только бы меня избавили от лицезрения твоих пещер, — сказал Леголас, — а если бы я ненароком забрел туда, то дал бы вдвое, только чтобы меня выпустили на волю!

– Ты не видел подземных чертогов Хельмской Теснины, а потому я прощаю тебе эту неуместную шутку, — милостиво согласился Гимли. — Но ты пошутил неумно. Разве не прекрасен дворец под горой, в котором живет король Чернолесских эльфов и выстроить который вам помогли гномы? А ведь тот дворец попросту жалкая хижина в сравнении со здешними пещерами! Чего стоят одни только эти огромные залы, где вечно звенит музыка воды, капающей в озера, прекрасные, как Келед–зарам в звездном свете?.. А когда зажигаются факелы, Леголас, и люди вступают на песок под высокими гулкими куполами — о! — тогда в гладких стенах загораются вкрапленные в гранит самоцветы, кристаллы горного хрусталя и прожилки драгоценной руды. Тогда свет согревает мраморные складки, и они светятся, как раковины на солнце, как руки Владычицы Галадриэли! А своды покоятся на колоннах, Леголас, белых, и шафранных, и розовых, как заря, а сами колонны, витые, причудливые, словно пришли из снов, растут из разноцветных полов навстречу блистающим сталактитам — о, эти крылья и вервие, оледеневшие облака и грозящие вонзиться копья, хоругви парадных покоев и филигранные башенки опрокинутых дворцов, отразившиеся в недвижных озерах, покрытых тонким льдом!.. А из ледяных зеркал проступают очертания городов, какие и самому Дьюрину не снились. Улицы, галереи, целые колоннады, тянущиеся вдаль, уходящие в глубины, куда уже не достигает свет… Вдруг — динь! — падает серебряная капля, воду морщат разбегающиеся круги, башни гнутся и колеблются, как водоросли и кораллы в морских гротах. Но тут наступает вечер, все погружается во тьму, а факелы перемещаются в следующий чертог, и начинается следующий сон. Чертог сменяется чертогом, Леголас, зала перетекает в залу, над куполами взмывают купола, бегут лестницы и галереи, выводящие к вьющимся тропам, по которым можно добраться до самого сердца гор… Пещеры! Подземные дворцы Хельмской Теснины! Благословенна стезя, что привела меня в эти чертоги! Я плакал, когда покидал их…

– Могу тебя утешить, друг мой Гимли, — улыбнулся Леголас. — Если ты останешься цел, никто не помешает тебе вернуться сюда! Только не спеши сообщать об этих пещерах всему гномьему племени! Ты говорил, что на прежних местах гномам уже почти нечего делать. Может быть, здешние люди поступают мудро, помалкивая об этих пещерах: наверное, одного трудолюбивого гномьего семейства с молотками в руках хватило бы, чтобы напортить столько, что потом никаким гномам не поправить!

– Ты не прав, — возразил Гимли. — Сердце гнома не может остаться равнодушным к такой красоте. Дети Дьюрина не стали бы добывать тут каменья. Даже золото и алмазы нас не соблазнили бы. Разве ты срубил бы на дрова цветущую весеннюю рощу? Мы бы сохранили эти цветущие камни, мы бы не причинили им даже самого малого вреда. Вся наша работа заключалась бы в том, чтобы стучать потихоньку молотком, откалывая иной раз по крошечному кусочку камня за целый день, и так из года в год, чтобы в конце концов открыть доступ к новым галереям и новым залам, которые сейчас погружены во тьму и о которых догадываешься, только заметив пустоту за трещиной в скале. А лампы, Леголас! Мы зажгли бы там такие же светильники, какие горели некогда в Казад–думе. Мы бы изгнали ночь, которая залегла там со времени, когда созданы были эти горы. А когда нам потребуется отдых, мы позволим ей вернуться…

– Твои слова трогают меня, Гимли, — признался Леголас. — Я еще никогда не слышал, чтобы ты говорил так красноречиво. Ты почти заставил меня пожалеть, что я не видел пещер Хельмской Теснины! Знаешь что? Давай заключим договор. Если мы оба уцелеем вопреки всем опасностям, что ждут впереди, — давай постранствуем с тобой по Средьземелью! Ты посетишь со мной Фангорн, а я спущусь с тобой в пещеры Хельмской Теснины. По рукам?

– Я бы предпочел вернуться другой дорогой, — вздохнул Гимли. — Впрочем, будь по–твоему! Фангорн так Фангорн. Но ты должен пообещать мне, что после Фангорна мы с тобой отправимся в пещеры, и ты разделишь мое восхищение!

– Решено! — заверил его Леголас. — Но — увы! — пока что нам придется забыть и о пещерах, и о Лесе. Смотри! Деревья кончаются. Гэндальф! Скажи, далеко ли отсюда до Исенгарда?

– Для Сарумановых воронов — около пятнадцати лиг лету, — ответил Гэндальф. — Пять от устья Теснины до Брода, десять — от Брода до ворот Исенгарда. Но ехать всю ночь нет никакой нужды.

– А что мы увидим в конце пути? — спросил Гимли. — Ты, может, уже знаешь, а я так даже не догадываюсь!

– Я и сам ничего не знаю, — уклонился от ответа волшебник. — Я побывал там вчера после заката, а за это время многое могло случиться. Но я все же думаю, что мы едем не напрасно, хотя тебе и пришлось ради этого расстаться с Блистающими Пещерами Агларонда!

Наконец лес остался позади, и все увидели, что находятся у выхода из Лощины, близ развилки дорог: одна вела на восток, в Эдорас, другая — на север, к Броду. Оказавшись на краю леса, Леголас, придержав коня, с сожалением оглянулся и вдруг вскрикнул:

– Глаза! Смотрите! На нас кто–то смотрит из–под ветвей! Таких глаз я еще никогда не видел!

Остальные, удивленные его возгласом, приостановились и тоже обернулись. Леголас уже поворачивал коня, чтобы скакать обратно.

– Стой! — закричал Гимли. — Если ты сошел с ума, это твое дело, но дай мне сперва слезть! Я никаких глаз видеть не желаю!

– Не спеши, Леголас Зеленолист! — удержал эльфа Гэндальф. — Возвращаться в лес еще рано! Твое время пока не наступило.

Не успел он договорить, как из леса выступили три странных существа. Высокие, как тролли, не меньше двенадцати локтей ростом, крепкие и сильные, они напоминали молодые деревья, а облачены были в какое–то плотно облегающее одеяние серо–коричневого цвета — а может, это была не одежда, а кора? Ноги и руки у них были длинные, многопалые, волосы жесткие, а бороды — серо–зеленые, наподобие мха. Странные создания спокойно и серьезно осмотрелись, взглянули через головы всадников на север, приложили ко рту сложенные рупором ладони — и с их уст слетели гулкие, звенящие звуки, чистые, как зов рога, но куда более сложные, похожие скорее на музыку. На зов ответили; всадники снова обернулись к равнине — и увидели, что оттуда к лесу приближаются еще несколько точно таких же существ. Они ступали как болотные цапли, но шаги делали гораздо больше и к тому же ступали очень быстро — даже цапля не так часто машет крыльями. Всадники не могли сдержать возгласов удивления; некоторые даже схватились за мечи.

– Оружие вам не понадобится, — остановил их Гэндальф. — Это всего лишь пастухи. Они не враги нам. Более того — им до нас нет ровным счетом никакого дела.

По–видимому, он знал, что говорил. Великаны, не удостоив людей даже взглядом, вошли в лес и исчезли в нем.

– Пастухи? — недоумевал Теоден. — Где же их стада? И кто они, Гэндальф? Похоже, ты о них что–то знаешь.

– Они пасут деревья, — ответил волшебник. — Неужели ты забыл сказки, что рассказывают у вас по вечерам у зажженного очага? Спроси детей! Они легко извлекут нужный ответ из перепутанных нитей древних легенд. Ты видишь перед собой энтов из Фангорнского леса, о Король, леса, который по–вашему так и зовется — Энтвуд. Для энтов вы, роханцы, — скоропреходящая тень, только и всего. Годы, протекшие со времени Эорла Юного до Теодена Старого, для них ничто, а все деяния и подвиги твоих славных предков — малозначащее мельтешение.

Король долго молчал.

– Энты! — проговорил он наконец. — Поистине, если заглянуть во мглу легенд, чудо с деревьями станет чуть–чуть понятнее. В странные времена довелось мне жить! Мы веками разводили скот, пахали землю, строили дома, мастерили орудия, помогали гондорцам в битвах за Минас Тирит. Все это мы называли обычной человеческой жизнью, и нам казалось, что таким путем идет весь мир. Нас мало беспокоило, что происходит за пределами нашей страны. Об этом пелось в песнях, но мы забывали эти песни или пели их только детям, просто так, бездумно, по привычке. И вот эти песни напомнили о себе, отыскали нас в самом неожиданном месте и обрели видимое обличье!

– Разве ты этому не рад, о король Теоден? — спросил Гэндальф. — Видишь ли, в опасности оказалась не только короткая человеческая жизнь, но и жизнь существ, которых вы почитали сказочными. Вы не одиноки, хотя и не знаете своих союзников.

– Я рад, но и опечален тоже, — ответил Теоден. — Остается надеяться, что война, в чью бы пользу она ни закончилась, не лишит Средьземелья всех его тайн, красот и чудес!

– Будем надеяться, — кивнул Гэндальф. — Но Сауроновой скверны до конца выкорчевать не удастся никогда. Не удастся и вернуться к тому, что было прежде… Однако нам выпало жить именно в эти дни. Вперед же — в путь, который мы избрали!

Оставив Лощину и лес в стороне, отряд повернул к Броду. Поборов себя, Леголас последовал за остальными. Солнце уже скрылось за краем земли, но, когда они выехали из тени гор и повернули на запад, к Роханской Щели, небо все еще алело и нижний край облаков горел огнем. На фоне багряного зарева кружили черные птицы. Некоторые из них, испуская унылые крики, пролетели прямо над головами всадников: они возвращались в свои горные гнезда.

– Стервятники попировали на славу, — заметил Эомер.

Кони перешли на неспешную рысь. Стемнело. Округлившаяся луна медленно взбиралась наверх по небосводу, и залитые холодным серебристым светом холмы вздымались и опадали, как волны огромного серого моря. Через четыре часа всадники подъехали к Броду. Река растекалась здесь по галечным отмелям посреди высоких, поросших травой террас. Ветер донес до слуха вой волков. Сердца у всех защемило — здесь нашли свою смерть многие роханские воины.

Дорога нырнула в лощину, выбежала к берегу реки и ушла в воду, чтобы вновь появиться на противоположном берегу. Поперек течения тянулось три ряда плоских камней. Между камнями пролегали броды для лошадей, а посредине реки высился небольшой голый островок — привычная для роханцев картина; но когда всадники взглянули с кручи на знакомое место, они не узнали его. Обычно Брод шумом и плеском воды у камней переправы давал о себе знать издалека; теперь здесь царила тишина. Русло почти пересохло, обнажив россыпи гальки и серые песчаные отмели.

– Какой странный вид, — недоумевал Эомер. — Чем же заболела река, что с ней приключилось? Много прекрасного уничтожил Саруман. Неужели он не пощадил и самой Исены?

– Похоже, что так, — ответил Гэндальф.

– Увы! — молвил Теоден. — Неужели мы поедем той самой дорогой, где дикие звери пожирают тела доблестных всадников Марки?

– Да, мы поедем той самой дорогой, — ответил Гэндальф. — Гибель твоих людей принесла скорбь Рохану, но ты сейчас увидишь, о Король, что горные волки до них не добрались. Хищники угощаются телами своих приятелей–орков. Такая уж у них дружба! Едем!

Отряд спустился к реке. Завидев всадников, волки перестали выть и убрались прочь: при виде Гэндальфа и Скадуфакса, светившегося в лунном свете, как серебро, на них напал страх. Всадники миновали островок, где обосновались хищники. С берега отряд провожали тускло поблескивавшие глаза.

– Смотрите! — сказал Гэндальф. — Наши друзья неплохо поработали!

Посреди островка высился курган, увенчанный короной из камней и вонзенными в землю копьями.

– Здесь лежат роханские воины, павшие в битве у Брода, — сказал Гэндальф.

– Да будет им земля пухом! — воскликнул Эомер. — Копья рассыпаются в прах, мечи ржавеют, но пусть этот курган вечно охраняет брод через Исену!

– Верно, и здесь не обошлось без тебя, друг мой Гэндальф? — заметил Теоден. — Много же ты успел за один вечер и одну ночь!

– С помощью Скадуфакса… и еще кое–кого, — ответил Гэндальф. — Я мчался быстро и много где побывал. А пока не скрылся из глаз курган, хочу вас утешить: много воинов пало в битвах у Брода, но слухи преувеличили число погибших. Большинство рассеялось по степи. Я собрал всех, кого смог найти. Часть из них, под началом Гримбольда из Западного Фолда, я послал к Эркенбранду, часть отрядил совершить погребение — а когда они закончили работу, отослал их к маршалу Эльфхельму. Его всадники уже спешат в Эдорас. Саруман, как стало мне известно, обрушил против тебя все свои силы. Его слугам пришлось бросить обычные дела и двинуться к Хельмской Теснине, так что похоже было, что край очистился от врагов. Я опасался, что орки верхом на волках и случайные разбойники все–таки попытаются навестить Метузельд, оставшийся без охраны. Но теперь я уверен: тебе нечего бояться. Твой дом встретит тебя миром.

– Я буду рад вернуться, — сказал Теоден. — Но скорее всего, оставаться в отчих стенах мне уже недолго.

Отряд попрощался с островом и курганом, кони перешли реку и поднялись на другой берег. Всадники двинулись дальше, спеша оставить скорбный Брод позади. Когда отряд отъехал, за рекой снова послышался волчий вой.

От Брода к Исенгарду вела древняя дорога. Сначала она следовала за рекой, вместе с ней поворачивая сперва на восток, а потом на север, но вскоре отошла от берега и устремилась прямо к воротам Исенгарда, к подножию гор, замыкавших долину верстах в двадцати четырех от устья. Всадники ехали вдоль дороги, по обочине: земля здесь была твердая и ровная, на много верст вперед тянулся короткий упругий дерн. Отряд перешел на быструю рысь — и к полуночи Брод остался уже лигах в пяти позади. Здесь ночное путешествие пришлось прервать: Король почувствовал усталость. До подножия Туманных Гор было совсем недалеко, и долина Нан Курунир[398] уже тянула навстречу отряду длинные руки–отроги. Впереди сгустилась зловещая темнота — луна ушла на запад и скрылась за горами. Но ее последние лучи все еще высвечивали поднимавшийся из непроглядной мглы огромный столб дыма, а по звездному небу растекались черно–серебряные сверкающие кольца.

– Что бы это могло быть, Гэндальф? — спросил Арагорн. — Поневоле подумаешь, что Чародеева Долина в огне!

– В последнее время над Долиной всегда курится дым, — откликнулся Эомер. — Но подобного я еще никогда не видел. Это, пожалуй, больше похоже на пар, чем на дым. Саруман затеял к нашему появлению что–то новое. Уж не вскипятил ли он Исену? И не потому ли она пересохла?

– Все может быть, — сказал Гэндальф. — Завтра мы узнаем, что поделывает Саруман. А пока попробуем отдохнуть!

Всадники разбили лагерь на берегу безмолвного, пустого русла Исены. Кто мог спать — заснул. Но поздней ночью крик часовых разбудил всех. Луна села. Над головой светили звезды, а по обеим сторонам реки от Брода ползло по земле черное, чернее самой ночи облако, медленно приближаясь к лагерю.

– Стойте, где стоите! — крикнул Гэндальф. — Не доставайте оружия! Ждите! Оно пройдет мимо!

Лагерь погрузился в густой туман. Наверху еще мерцало несколько звезд, но по сторонам сгустилась непроглядная тьма, как если бы отряд оказался меж черных движущихся стен. Люди слышали голоса — шепот, стоны, непрестанные шелестящие вздохи. Земля дрожала. Это длилось, казалось, чуть ли не вечность, но в конце концов и тьма, и странные звуки миновали лагерь и устремились в Чародееву Долину.

На юге, в Хорнбурге, люди Хельмской Теснины в полночь услышали великий шум, как будто в долине внезапно поднялся ветер. Земля загудела. Пока не рассвело, никто не отваживался выйти из крепости, но утром смельчаки отыскались — и поразились увиденному: убитые орки исчезли! Исчезли и деревья. Трава в ущелье была где смята, где втоптана в землю и сплошь побурела, будто какие–то великаны прогнали ночью через долину свои стада. Примерно в полутора верстах от Вала, внизу, чернела свежезасыпанная яма, а поверх нее громоздилась груда камней. Люди решили, что в этой яме закопаны убитые орки. Но куда девались те из врагов, что бежали в лес? Это так и осталось неизвестным. На гору камней, наваленную над нечистой могилой, никто не осмеливался ступать. Впоследствии это место прозвали Мертвым Курганом. Трава на нем так и не выросла, а странных деревьев в Лощине больше никогда не видели: ночью они ушли назад, в темные урочища Фангорна. Так Лес отомстил оркам.

Этой ночью ни Король, ни его свита уже не спали. Но ничего особенного больше не произошло, если не считать одного: к утру внезапно пробудилась Исена. Вдоль русла хлынула волна — и река зашумела, бурля и пенясь, как прежде.

На заре отправились дальше. Занимался день, серый и блеклый. Восхода всадники не увидели: воздух отяжелел от тумана. Пахло гарью. Ехали медленно, на сей раз по дороге — здесь она была широкая, твердая и отлично ухоженная. Слева сквозь туман смутно вырисовывалась длинная горная цепь. Наконец отряд въехал в Нан Курунир — Чародееву Долину. Нан Курунир глубоко вдавалась в горы, и выход из нее был только один — на юг. Когда–то долина слыла зеленой и прекрасной. Через нее текла Исена, глубокая и полноводная, вобравшая в себя все горные источники и ручейки, которых на этих омытых дождями склонах было великое множество. По берегам Исены когда–то лежали цветущие, плодородные земли.

Теперь все изменилось. Под самым Исенгардом оставались еще лоскутки полей, возделываемых рабами Сарумана, но бóльшая часть долины превратилась в пустырь, заросший сорняками да колючками. По земле, обвивая каждый склон и каждый куст, тянулись побеги куманики, и в ее зарослях селились мелкие зверьки. Деревьев тут больше не росло, но в зарослях жестких трав еще виднелись обгорелые следы порубок на месте старинных рощ. Это был печальный, молчаливый край. Тишину нарушал только плеск бегущей по холодным камням воды. Над землей плыл угрюмый пар, серыми тучами залегая в окрестных лощинах. Всадники ехали молча. Многим в сердце закрадывалось сомнение, и многие спрашивали себя: каким будет конец этого унылого пути?

Через несколько верст проселочная дорога сменилась мощеной. Большие плоские камни, обтесанные по углам, были пригнаны друг к другу так тесно, что между ними не пробивалось ни единой былинки. По обе стороны дороги тянулись глубокие канавы, до краев наполненные журчащей водой. Наконец впереди, в тумане, неожиданно замаячила высокая черная колонна. Венчала ее большая каменная рука, выкрашенная в белый цвет[399]. Указательный палец показывал на север. Стало ясно: ворота Исенгарда уже недалеко. Всем на сердце легла тяжесть, хотя за туманами, застлавшими путь к Воротам, еще ничего не было видно.

Бессчетные годы стоял в Чародеевой Долине, за горным отрогом, древний город–крепость, названный людьми Исенгардом. Он возник тогда же, когда и сами горы, но мастера Закатного Края потратили немало сил, чтобы довести его до совершенства, да и Саруман, поселившийся здесь в незапамятные времена, не сидел сложа руки.

Вот как выглядел Исенгард, когда его владелец, став признанным главой всех волшебников и чародеев, достиг вершин своего могущества. Высокая стена, подобная гряде отвесных утесов, отходила от горной цепи, обегала крепость и снова упиралась в горы. В стене был прорублен только один выход с южной стороны — огромные полукруглые ворота: черную скалу насквозь прорезал длинный туннель, с обеих сторон закрытый мощными коваными дверьми. Массивные створки крепились на заклиненных в живом теле скалы стальных косяках и ходили в петлях так легко, что ворота без труда можно было открыть легким толчком руки, и главное — совершенно бесшумно. За гулким туннелем открывалась огромная котловина в виде плоской чаши версты в полторы шириной. Некогда котловина эта зеленела фруктовыми садами и края ее соединяли аллеи, а сады пили воду из ручьев, стекавших с гор в голубевшее посередине озеро. Но в поздние годы Саруманова владычества зелень здесь повывелась. Хозяин котловины вымостил дороги темными каменными плитами, а вдоль бывших аллей вместо фруктовых деревьев поставил ряды мраморных, медных и железных столбов, соединив их между собой тяжелыми цепями.

Стены Исенгарда превратились в жилые дома. С внутренней стороны в них было выдолблено множество комнат, залов и переходов, так что оголившаяся котловина оказалась под надзором бесчисленных окон и темных дверных проемов. В этом скальном городе могли обитать тысячи. Там жили рабочие, слуги, рабы и воины, в чьем распоряжении были набитые до отказа оружейни. В глубоких подвалах под стеной держали волков. Котловина тоже была сплошь перерыта, избуравлена, вскопана. Подземные ходы, то пологие, то прикрытые сверху низкими насыпями или небольшими каменными куполами, уходили глубоко в землю. В лунном свете Исенгард напоминал громадное кладбище, в гробах которого пробудились мертвецы, ибо земля котловины постоянно гудела и вздрагивала. Штольни с винтовыми лестницами и наклонными коридорами вели в глубокие подземелья, где помещались сокровищницы, склады, арсеналы, кузницы и огромные печи. Там без остановки вертелись железные колеса[400] и громыхали молоты. По ночам из–под земли тянулся дым, подсвеченный снизу красным, синим или ядовито–зеленым светом.

Закованные в цепи дороги сходились к центру котловины, где высилась башня весьма необычного вида. Ее воздвигли те же самые строители, что обтесали скалы вокруг Исенгарда, но все–таки трудно было поверить, что эта башня — творение рук человеческих. Казалось, в глубокой древности сами горы породили ее в муках — плоть от плоти своей, кость от костей своих. Походила она на остроконечный утес или скалу — черная, жестко поблескивающая, составленная из четырех мощных колонн–многогранников. Наверху эти колонны расходились четырьмя острыми, словно копья или рога, вершинами с отточенными, как ножи, лезвиями граней. Между рогами оставалось узкое пространство, где на высоте пятисот футов над равниной, на гладком каменном полу, покрытом странными знаками, мог свободно поместиться человек. Так выглядел Орфанк — крепость Сарумана. Название это — может, умышленно, а может, и нет — имело двойной смысл: на языке эльфов слово орфанк означало «гора–клык», а на роханском — «коварный ум».

Исенгард был воистину мощной крепостью, но когда–то он был еще и прекрасен. В нем жили благородные князья и властители, несшие стражу на западных окраинах Гондора, и мудрецы, наблюдавшие за звездами. Но Саруман постепенно приспособил башню для своих меняющихся планов и, как ему казалось, немало ее усовершенствовал, без конца оснащая все новыми и новыми приспособлениями и искренне думая, что честь их создания принадлежит ему одному. Но он ошибался: все искусные выдумки и многосложные изобретения, ради которых он оставил свою прежнюю мудрость, исходили из Мордора, и только из Мордора. Саруман достиг лишь одного — он создал уменьшенную копию, детскую игрушку, с рабской лестью повторявшую исполинский Барад–дур, Черный Замок, соединивший в себе и оружейню, и застенок, и чудовищный огненный котел. Там, в этом замке, гордом, неуязвимом и неприступном, защищенном мощью несметных армий, не терпели соперников, смеялись над лестью и спокойно ждали своего часа.

Так описывала молва твердыню Сарумана. Молва — ибо на памяти последнего поколения живущих ни один роханец не побывал за воротами Исенгарда, исключая разве что Червеуста и ему подобных. Но такие проникали туда под покровом тайны и о том, что видели, не сообщали никому.

Гэндальф первым миновал каменный столб с Белой Рукой. Только тогда всадники, к великому своему удивлению, заметили, что Рука не сплошь белая, как показалось вначале, но испачкана как бы запекшейся кровью. Присмотревшись, они различили, что ногти на Руке выкрашены в красный цвет. Но Гэндальф все так же спокойно ехал вперед, и наконец остальные скрепя сердце последовали за ним, начиная поневоле подозревать, что в долине случилось наводнение: у дороги мутно отсвечивали лужи и среди камней бесчисленными ручейками сочилась вода.

Наконец Гэндальф остановился и дал своим спутникам знак подъехать ближе. Стало видно, что туман впереди постепенно рассеивается. Из дымки выступило бледное солнце. Полдень миновал. Ворота Исенгарда были перед ними.

Вернее, ворот–то как раз и не было. Створки лежали на земле, треснувшие, искореженные, а вокруг валялось множество камней, разбитых на бесчисленные острые осколки. Арка ворот еще стояла, но за нею зияла пустота: крыша туннеля была снесена начисто, а стены–утесы по обе стороны прорезаны огромными трещинами и наполовину обвалились. Превратные башни стали пылью. Если бы само Великое Море обрушило свой гнев на Исенгард, и оно не оставило бы после себя большего опустошения!

Котловину до краев заливала дымящаяся вода. В этом горячем чане, покачиваясь, плавали балки, бревна, сундуки, шлемы и еще какие–то покореженные обломки. Погнутые, накренившиеся столбы — многие из них треснули, а иные и раскололись — еще торчали над водой, но все мостовые были затоплены. Вдали, обвитый дымом, возвышался одинокий скалистый остров — башня Орфанк, по–прежнему высокая и черная. Буря не причинила ей никакого вреда[401]. Подножие башни лизали бледные волны.

Король и его свита молча сидели в седлах, дивясь увиденному. Было ясно, что владычеству Сарумана пришел конец; но как это могло случиться, никто не понимал. Обведя взглядом развалины, роханцы подняли глаза на разрушенные ворота — и увидели, что на огромной груде щебня рядом с покореженными створками лежат, удобно устроившись, два маленьких человечка. Оба были одеты в серое, благодаря чему различить их среди камней было почти невозможно. Рядом стояли бутылки, кубки и блюда — похоже было, что странные привратники только что как следует закусили и теперь отдыхают. Один, судя по всему, дремал, другой развалился, положив ногу на ногу и откинувшись на камни. Изо рта у него вылетали струйки и маленькие колечки прозрачного сизого дыма.

Теоден, Эомер и остальные смотрели на маленьких незнакомцев с нескрываемым изумлением. Странные привратники поразили роханцев едва ли не больше, чем опустошение Исенгарда. Но прежде чем Король обрел дар речи, человечек, пускавший дым изо рта, увидел застывших на границе тумана всадников. Миг — и он был уже на ногах. Он мог бы сойти за обычного молодого человека, только вот ростом не удался — всадники были каждый раза в два выше. Буйные каштановые кудри юноши были непокрыты. Всем сразу бросилось в глаза, что на плечах у него потрепанный плащ такого же цвета и покроя, как те, что были на друзьях Гэндальфа, когда те явились в Эдорас. Маленький юноша поклонился до земли, приложив к груди руку, и, словно не замечая волшебника и его друзей, обратился к Эомеру и Королю.

– Добро пожаловать в Исенгард, Ваше Величество и Ваше Высочество! — воскликнул он. — Перед вами здешние привратники. Я — Мериадок, сын Сарадока, а сей покорный слуга ваш, который — увы! — побежден усталостью, — тут он дал своему приятелю легкого пинка, — носит имя Перегрин; он сын Паладина из рода Тукков. Наш дом далеко отсюда, на севере. Владетельный Саруман пребывает у себя в покоях. В данный момент он имеет секретное совещание с неким Червеустом и весьма сожалеет, что лишен возможности приветствовать столь высокородных гостей лично.

– Еще бы! — рассмеялся Гэндальф. — Так это Саруман велел вам охранять разбитые ворота и высматривать гостей? Как я погляжу, застолью это не помешало!

– Увы, досточтимый господин, владетельный Саруман слишком занят, чтобы отвлекаться на такие мелочи, — сохраняя строгое лицо, ответил Мерри. — В последнее время государственные дела отняли у него даже те краткие часы досуга, которыми он располагал раньше. Мы подчиняемся непосредственно Древобороду, который принял на себя управление всеми домашними делами Сарумана. Он поручил мне встретить Повелителя Рохана приличествующей случаю речью, что я и постарался исполнить сообразно своим скромным способностям.

– А друзья?! А мы с Леголасом?! — вскричал Гимли, не в силах больше сдерживаться. — Ах вы мошенники! Ах вы лентяи шерстоногие! Ну и устроили вы нам гонку! Мы двести лиг отмахали по лесам, степям да болотам, прошли через войну и смерть, чтобы спасти вас, а вы, оказывается, и в ус не дуете?! Пируют себе тут, баклуши бьют да трубочки посасывают! Ей–ей, настоящие трубочки! Где же вы раздобыли зелье, негодяи? Клянусь молотом и клещами! Уж и не знаю, злиться мне или радоваться! Надо выбрать что–нибудь одно, а то, чего доброго, разорвусь пополам!

– Все верно, Гимли! — рассмеялся Леголас. — Только я бы прежде всего попытался дознаться, откуда у них вино!

– Чего–чего, а ума вы в своих странствиях, как видно, не нажили! — отозвался Пиппин, приоткрывая один глаз. — Победители, понимаешь, сидят у ворот отвоеванной крепости, среди военных трофеев, а вы удивляетесь, откуда у них эти скромные, но честно заработанные предметы роскоши!

– Честно заработанные? — усомнился Гимли. — Никогда не поверю!

Всадники слушали их со смехом.

– Похоже, мы стали свидетелями встречи старых друзей, — молвил Теоден. — Значит, это и есть твои пропавшие товарищи, Гэндальф? Видно, так уж велит нам судьба — на каждом шагу встречать новое чудо! С тех пор как я покинул свой дом, мне что ни день приходится удивляться — и вот передо мною еще один сказочный народ! Видимо, вы — невелички, или, как говорят у нас, хольбитланы?[402]

– Хоббиты, если угодно Вашей Милости, — поклонился Пиппин.

– Хоббиты, — повторил Теоден. — Как странно изменилось роханское слово у вас на устах! Впрочем, и в таком виде оно достаточно благозвучно. Стало быть, хоббиты! Надо сказать, легенды весьма уступают действительности!

Мерри поклонился. Пиппин встал и поклонился еще ниже.

– Ты воистину великодушен, о Король! — сказал он. — По крайней мере, я надеюсь, что твои слова можно истолковать как знак милости! Однако ты тоже весьма удивил нас. Мы побывали во многих странах, но ты первый, кто знает о хоббитах!

– Видимо, дело в том, что мой народ пришел в эти края с севера, — ответил Теоден. — Но не стану вас обманывать. Мы ничего не знаем о хоббитах. Сказки, правда, упоминают о племени невеличков, которое обитает где–то на краю света, за горами и реками, в песчаных дюнах. Но о деяниях невеличков легенды умалчивают: невелички, как говорит предание, не стремятся к подвигам, избегают людей и к тому же умеют исчезать так быстро, что их и не заметишь. Кроме того, они могут щебетать по–птичьи. Но, судя по всему, о вас можно было бы рассказать гораздо больше!

– Воистину, Повелитель, — подтвердил Мерри.

– Например, — продолжал Теоден, — я никогда не слышал, что у хоббитов изо рта идет дым.

– В этом нет ничего удивительного, — охотно пустился в объяснения Мерри. — Искусству пускать дым изо рта хоббиты выучились всего несколько поколений назад. Первым вырастил у себя на огороде зелье для курения некий Тобольд Дудельщик из Долгодола, что в Южном Пределе. Было это примерно в одна тысяча семидесятом году по нашему летосчислению. А набрел старина Тоби на это зелье…

– Будь осторожен, Король, — вмешался Гэндальф. — Даже сидя среди развалин, хоббиты могут часами обсуждать какие–нибудь застольные радости или рассказывать мелкие случаи из жизни своих отцов, дедов, прапрапрадедов и дальних родственников вплоть до девятого колена. Дайте им волю — и вы пропали, если только их воодушевит ваш терпеливый вид. Так что рассказ о курительном зелье лучше отложим на потом! Где Древобород, Мерри?

– Наверное, на той стороне котловины, — ответил Мерри. — Пошел напиться воды — чистой воды. Энты почти все там — они еще доделывают кое–какие мелочи.

Мерри показал на дымящееся озеро. Только теперь все услышали доносящийся издалека гул и глухой рокот, напоминавший шум лавины. Гумм, гумм — доносилось с дальнего берега. Казалось, там торжествующе гудят боевые рога.

– Что же, Орфанк остался без охраны? — осведомился Гэндальф.

– А вода на что? — отозвался Мерри. — Кроме того, за башней следят Стремглав и еще пара энтов. Если присмотреться, можно увидеть, что не все столбы и колонны, которые торчат из воды, Сарумановы! Кажется, Стремглав стоит во–он там, под башней, у самой лестницы.

– Да, верно: я вижу там высокого серого энта, — пригляделся Леголас. — Руки у него прижаты к бокам, и стоит он неподвижно; его можно принять за обычное дерево.

– Между прочим, уже минул полдень, а у нас с утра еще и крошки во рту не было, — заметил Гэндальф. — Кроме того, мне бы надо перемолвиться парой словечек с Древобородом. Неужели он не велел ничего передать мне? Или вы обо всем позабыли, увлекшись едой?

– Отчего же, — сказал Мерри. — Я уже совсем было подобрался к нашему поручению, но меня отвлекли посторонними разговорами. Древобород велел передать вам, что, если Повелитель Рохана и Гэндальф благоволят проехаться к северной стене, им не составит труда его отыскать, а Древобород окажет им достойный прием. От себя могу добавить, что гости найдут там не только Древоборода. Вас ожидают изысканнейшие яства Исенгарда, обнаруженные среди руин не кем иным, как вашими смиреннейшими слугами. — И он снова поклонился.

– Это уже лучше! — воскликнул Гэндальф со смехом. — Ну что, король Теоден, поедешь ли ты со мной к Древобороду? Придется, правда, обогнуть озеро, но это недалеко. Когда ты увидишь Древоборода, тебе многое станет ясно. Ибо Древобород — это и есть Фангорн, старший из живущих энтов и глава энтийского племени. Из его уст ты услышишь речь древнейших обитателей Средьземелья.

– Добро же, — ответил Теоден. — До свидания, господа хоббиты! Надеюсь видеть вас у себя во дворце! Я посажу вас рядом с собой, и вы расскажете мне обо всем, о чем ни пожелаете, — например, о своих предках хоть от самого утра дней и о Тобольде Старом с его зельем! Прощайте!

Хоббиты отвесили низкий поклон.

– Так вот он каков, король Рохана! — понизив голос, шепнул Пиппин Мериадоку. — Ничего себе старичок. Вежливый!

Гэндальф и королевская свита отправились в обход развалин Исенгарда. Гимли, Арагорн и Леголас с ними не поехали. Арода и Хасуфэла они отпустили на травку, а сами уселись на камни рядом с хоббитами.

– Что ж! Погоня кончилась, и мы снова в сборе, причем в таком месте, где никто из нас не думал очутиться!

– Пока великие мира сего обсуждают великие дела, — заметил Леголас, — неплохо бы нам, Охотникам, получить ответ на несколько второстепенных вопросов!.. Мы шли по вашему следу до самого Фангорнского леса. Но осталось еще много непонятного, и мы хотели бы знать, как все обстояло на самом деле!

– Нам бы тоже не помешало кое–что выяснить, — парировал Мерри. — Древобород рассказал нам о некоторых вещах, но этого ох как мало!

– Всему свое время, — сказал Леголас. — Охотники — мы, а вы — дичь, вам и говорить первыми.

– Первыми, но во–вторых, — возразил Гимли. — Разговоры лучше отложить до послеобеденного отдыха. Я ранен в голову, а солнце уже перешло на другую сторону неба. Эй вы, лодыри! Хотите загладить свою вину — так поделитесь с нами толикой добычи, на которую столь прозрачно намекаете. Угощение скостило бы вам часть долга!

– Все тебе будет, — заверил Пиппин. — Здесь желаешь обедать или хочешь расположиться поудобнее, в развалинах Сарумановой караульни? Она там, за аркой. Нам–то пришлось устроить пикник на свежем воздухе, но у нас не было выбора — нам приказали ждать вас. Ну, мы и ждали. Во все глаза глядели, только б не пропустить…

– Не во все глаза, а в четверть глаза, — поправил Гимли. — А что до этой орочьей норы, то я туда соваться не желаю. И к пище орочьей не притронусь.

– Никто тебя не просит притрагиваться к орочьей пище, — рассмеялся Мерри. — Мы с орками, спасибо, и сами пообщались! До конца жизни больше не захотим! Но в Исенгарде ошивалась прорва разного народу. Видишь ли, у Сарумана хватало ума не доверять оркам. Для охраны ворот он набирал только людей — и, как я догадываюсь, самых верных. По крайней мере, они явно пользовались его благосклонностью, и кормил он их хорошо.

– И курительное зелье выдавал — так, что ли? — спросил Гимли.

– Ну, уж это вряд ли! — рассмеялся Мерри. — Зелье — совсем другая история. Но она подождет, пока ты отобедаешь.

– Ну так пошли обедать! — вскочил гном.

Хоббиты провели друзей под аркой, повернули налево и поднялись по уцелевшей от разрушения лестнице к двери караульни. За дверью обнаружилась большая комната; напротив входа чернело еще несколько дверей, поменьше. Сбоку был устроен камин. Комната, высеченная прямо в скале, по всей видимости, была когда–то темной, так как все окна выходили в туннель, но теперь через разрушенную крышу свободно проникал свет. В камине пылал огонь.

– Я решил, что немножко огоньку не помешает, — сказал Пиппин. — Только камин нас и утешал среди всех этих туманов. Мы нашли тут хворосту, но не очень много, а сухих дров в округе, сами понимаете, не сыщешь. Но здесь отличная тяга. Наверное, труба выходит куда–то высоко в горы. Хорошо, что ее не завалило! Словом, огонь, как видите, горит. Хотите, поджарю вам гренков? А то хлеб, к сожалению, черствый — ему, наверное, уже дня три–четыре, не меньше.

Арагорн, Леголас и Гимли расположились на конце длинного стола, а хоббиты исчезли за одной из внутренних дверей.

– Тут у них была кладовая. К нашему счастью, вода до нее не добралась, — поведал Пиппин, когда они с Мерри вернулись, нагруженные блюдами, чашами, кубками, ножами и разнообразной снедью.

– Можешь не крутить носом, достойный Гимли! — Мерри весело хлопнул гнома по плечу. — Это не орочьи харчи, это настоящая человеческая пища, как сказал бы Древобород! Что будешь пить — вино или пиво? Тут есть бочонок вполне сносного пивка. А вот и солонина — высшего сорта! Или, может, лучше отрезать тебе пару ломтиков бекона и подрумянить на огоньке? Вот только зелени, к сожалению, нет: в последние дни еду подвозят с перебоями. А на сладкое мне и вовсе нечего предложить, кроме хлеба с маслом и медом. Ну как, ты доволен?

– Еще бы! — воскликнул Гимли. — Считай, что твой должок сильно поубавился!

Вскоре трое вновь прибывших занялись едой, а оба хоббита, ничуть не смущаясь, уселись рядом и последовали их примеру.

– Надо же составить гостям компанию, — объяснили они.

– Вы сегодня исключительно любезны, — рассмеялся Леголас. — Но я подозреваю, что, не явись мы, вы и сами составили бы друг другу превосходную компанию, даром что уже пообедали!

– И составили бы… А что? — скромно отозвался Пиппин. — Орки нас кормили, прямо скажем, не ахти. Да и перед тем наши трапезы были не слишком обильны. Давненько мы не едали в свое удовольствие!

– Что–то не похоже, чтобы недоедание вам повредило, — заметил Арагорн. — Вид у вас прямо цветущий.

– Вот и я говорю, — согласился Гимли, поглядывая на хоббитов поверх своего кубка. — Начать с того, что кудри у вас вдвое пышней, чем в день нашего расставания! Сдается даже, вы немного подросли, если хоббиты в ваши лета еще растут… Видать, у Древоборода вы не очень–то голодали!

– Да, пожалуй, не голодали, — не моргнув глазом согласился Мерри. — Но, увы, энты ничего не едят, они только пьют, а питьем не наешься. Спору нет, напитки у Древоборода сытные, но порой хочется все–таки чего–нибудь поосновательнее. Да и эльфийские хлебцы приятно бывает чем–нибудь заменить!

– Так вы пили Воду Энтов?! — воскликнул Леголас. — Значит, Гимли прав и глаза его не обманывают! У нас есть немало песен про чудесные фангорнские напитки!

– Про этот лес рассказывают много удивительного, — подтвердил Арагорн. — Но я никогда не был в его глубинах. Расскажите нам про Фангорн и про энтов!

– Про энтов? — задумчиво протянул Пиппин. — Энты… Ну, во–первых, энты бывают разные. А главное, у них очень странные глаза. Такие глаза!..

Он промычал еще что–то неопределенное и смолк.

– Словом, — начал он опять, поразмыслив, — словом, вы уже и сами их видели. Правда, издалека. По крайней мере, они вас точно видели и сообщили Древобороду. Вы их и еще повидаете, никуда не денетесь. Вот тогда и решайте, что о них думать!

– Постойте! — вмешался Гимли. — Мы начали с середины. А мне бы хотелось услышать все по порядку. Давайте начнем с того странного дня, когда распалось наше Содружество!

– Услышишь, услышишь, только бы времени хватило, — заверил Мерри. — Но сначала — если вы сыты — набейте–ка свои трубочки, а я поднесу огоньку. Тогда мы сможем на минутку вообразить, будто мы снова в Бри — или, на худой конец, в Ривенделле!

Он достал из кармана кожаный мешочек, набитый табаком.

– Зелья у нас гóры, — сказал он. — Запасайтесь! Берите, сколько сможете унести! Сегодня утром мы с Пиппином вели спасательные работы и повытаскивали уйму всяких штук. Сколько их тут плавает — страшное дело! Вот Пиппин, среди прочего, и выловил эти два бочонка. Наверное, их вынесло из какого–нибудь склада или подземного хранилища. Ну, мы не постеснялись, открыли, а там — первоклассное курительное зелье, и ничуть не попорченное!

Гимли взял щепотку зелья, растер ее на ладони и понюхал.

– И на ощупь ничего, и пахнет приятно, — оценил он.

– Приятно?! Да это же превосходный сбор! — возмутился Мерри. — Дорогой мой Гимли, листья–то долгодольские! Ведь на этих бочонках стоял фамильный знак самих Дудельщиков! Как сюда занесло долгодольское зелье — не представляю. Наверное, Саруман держал его для себя. Не знал я, что наше зелье возят в такую даль! Ну как, попробуем?

– Я бы с радостью, будь у меня трубка, — загрустил Гимли. — Я обронил ее еще в Мории, если не раньше. У вас, часом, трофейной трубочки нигде не завалялось?

– Нет, боюсь, что нет, — расстроился Мерри. — Чего–чего, а трубок нам не попалось даже здесь, в караульне. Саруман, как видно, баловался зельем в одиночку. Но не пойдем же мы стучаться в двери Орфанка и клянчить трубочку! Не грусти — мы с тобой раскурим одну на двоих, по–братски.

– Постой, постой, — остановил его Пиппин. Сунув руку за пазуху, он вытащил оттуда мешочек из мягкой кожи, висевший на шнурке. — У меня есть несколько драгоценностей, которые я держу поближе к сердцу. Для меня они дороже самого Кольца. Вот одно: моя старая деревянная трубка. А вот и другое: трубка новая. Полсвета со мной обошли, а я все думал: и зачем только я их с собой таскаю? Мне и не мечталось найти в дальних краях курительное зелье! А мои запасы давно кончились. Но оказалось, что я был прав! — И он протянул гному маленькую толстую трубку с коротеньким чубуком. — Ну, как мой долг?

– Долг?! — завопил Гимли. — О благороднейший из хоббитов! Теперь я сам у тебя в неоплатном долгу!

– Вы как хотите, а я пойду подышу воздухом, — сказал терпеливо слушавший Леголас. — Посмотрю, как там ветер и небо.

– Мы с тобой, — поднялся Арагорн.

Они вышли из караульни и расположились на груде камней перед воротами. Отсюда открывался вид на раскинувшуюся внизу долину: туман постепенно рассеивался и легкий ветерок гнал его прочь.

– Теперь мы можем спокойно отдохнуть. Торопиться некуда, — сказал Арагорн. — Сядем среди развалин и обсудим все в подробностях, как говаривал Гэндальф, который сейчас — увы! — не может к нам присоединиться. А я уже и не помню, когда в последний раз так уставал!

Он завернулся в серый плащ, прикрыл кольчугу, вытянул длинные ноги, откинулся на спину и выпустил в небо тонкую струйку дыма.

– Глядите! — закричал Пиппин. — Бродяга Следопыт вернулся!

– Он никуда и не отлучался, — сказал Арагорн. — Я — Бродяга и Дунадан, и Северу принадлежу в той же мере, что и Гондору.

Они замолчали, дымя трубками. Над западным хребтом плыли высокие белые облака, и солнце, проглядывая сквозь них, бросало в долину косые лучи. Леголас лежал неподвижно и, не моргая, смотрел на солнце, что–то вполголоса напевая. Через некоторое время он поднялся и сел.

– Довольно! — сказал он. — Время уходит, туман давно рассеялся, — вернее, рассеялся бы, не подбавляй вы дыма! Странный народ, право слово! Но как насчет рассказа?

– Мой рассказ начинается в темноте, — не заставил себя уговаривать Пиппин. — Просыпаюсь и вижу: лежу я, скрученный веревками, а кругом орки… Постойте–ка, что у нас нынче за день?

– По Засельскому Календарю пятое марта, — отозвался Арагорн.

Пиппин посчитал по пальцам:

– Всего девять дней тому назад![403] А кажется — уже год минул, как нас с Мерри схватили, и, хотя половина этого времени была как страшный сон, первые три дня я хорошо помню. Мерри вот не даст соврать. Только простите, не буду вдаваться в подробности — бичи, грязь, вонь и тому подобное: это как раз лучше не вспоминать!

И Пиппин поведал друзьям о последнем бое Боромира и о походе от Эмин Муйла к Фангорнскому лесу, проделанном ими в компании орков. Всякий раз, когда подтверждалась очередная догадка, остальные кивали.

– А вот сокровища, которые вы обронили, — сказал Арагорн. — Можете радоваться!

Он расстегнул пояс под плащом и снял с него два кинжала в ножнах.

– Вот это да! — возликовал Мерри. — Не думал, что мы их еще увидим! Между прочим, мой кинжал успел тогда кое–кого поцарапать. Но потом вмешался Углук и поотбирал у нас оружие. Как он вытаращился на эти кинжалы! Я уже было подумал, что тут–то мне и конец, но он только отшвырнул оба кинжала прочь, будто обжегся.

– А это твоя застежка, Пиппин, — продолжал Арагорн. — Я берег ее пуще глаза: это очень ценная вещь!

– Знаю, — не спорил Пиппин. — Ух как жаль было ее бросать! Но что я мог сделать? У меня не было другого выхода.

– Ты прав, — сказал Арагорн. — Но кто не умеет в час нужды расстаться со своими сокровищами, тот несвободен. Ты поступил мудро.

– А перерезанные веревки? Чистая работа! — заметил Гимли. — Тебе, конечно, повезло, но ты и сам оказался не промах. Вцепился, так сказать, в удачу обеими руками и не выпустил. Молодец!

– Зато и задали же вы нам задачу! — добавил Леголас. — Я уже было подумал, что у вас выросли крылья!

– Увы, нет! — вздохнул Пиппин. — Просто вы не знали о Грышнахе… — Его пробрала дрожь, и он смолк: лапы, шарящие под одеждой, жаркое дыхание Грышнаха, железная хватка его мохнатых пальцев — рассказ об этих страшных мгновениях Пиппин предпочел оставить другу.

– Меня серьезно беспокоят эти самые орки из Мордора, или, как они сами говорят, из Лугбурца, — заметил Арагорн. — По их словам выходит, что Черный Властелин и его прислужники к тому времени знали уже очень много. К тому же Грышнах, судя по вашему рассказу, после драки успел кое–что передать за Великую Реку. Красный Глаз будет следить за Исенгардом. Но Саруман и без того оказался в западне, которую, кстати, сам же и приготовил.

– Да, кто бы ни победил, Сарумана не ждет ничего хорошего, — подвел итог Мерри. — Не ладятся у него дела с тех пор, как он пустил орков на роханские земли!

– Между прочим, мы видели старого негодяя на опушке леса, — вспомнил Гимли. — По крайней мере Гэндальф намекает, что это мог быть только Саруман.

– Когда это случилось? — насторожился Пиппин.

– Пять дней назад, — ответил Арагорн.

– Погодите–ка… Пять дней?.. Вот тут мы подходим к тому, о чем вы еще не знаете. Древоборода мы встретили утром, после битвы. Мы переночевали у него в Родниковом Зале — это один из его домов, — а на следующий день пошли на Собор энтов, ну, на совет ихний, и скажу честно — ничего удивительнее я в жизни не видывал! Собор продолжался целый день, а потом еще день. Ночевали мы у другого энта, у Стремглава. А в конце третьего дня их прорвало… Вот это было зрелище! В лесу все вытянулось по струнке и встало на цыпочки. Будто лес ждал грозы — и вдруг как бабахнет! Вот бы вам послушать, что они пели на марше!

– Если бы эта песня дошла до ушей Сарумана, он бы сейчас был за сто верст отсюда, даже если бы ему пришлось бежать всю дорогу на своих двоих, — добавил Пиппин.

Это, конечно, только начало! Песня длинная, но большей частью это было просто что–то вроде пения рогов и грома барабанов. Здорово у них это получалось! Правда, поначалу я думал, что это так, похвальба, песенка для храбрости. Теперь–то я знаю, что ошибался.

– В Нан Курунир мы спустились уже ночью, — продолжал Мерри. — Тут–то я и почувствовал, что за нами идет Лес. Поначалу я подумал, что это мне сон такой снится, «с энтинкой», но Пиппин тоже заметил. Мы оба перепугались, но узнали мы, что это за напасть, гораздо позже. А были это хьорны[404]. Так их называют энты, когда говорят на нашем, «быстром», языке. Из Древоборода ничего про них не вытянешь. Я подозреваю, что это бывшие энты, которые стали так похожи на деревья, что не отличишь, во всяком случае с виду. Их можно встретить где угодно, даже на опушке. Стоят себе, молчат и наблюдают за деревьями. А в чаще, в самых темных урочищах, их, наверное, сотни и сотни. Сильны они необыкновенно и, как нам показалось, умеют окутывать себя какой–то странной мглой, поэтому–то никто и не видит, как они ходят. А ходят они очень быстро — особенно если их хорошенько рассердить. Стоишь себе эдак, разглядываешь небо, слушаешь ветер, и вдруг — хлоп! — ты уже в лесу, и к тебе со всех сторон тянутся огромные ветки… У них, кстати, есть голоса, и с энтами они говорить могут, поэтому, как сказал мне Древобород, их и называют «хьорнами», но вообще–то они странные и дикие. Я бы, например, не хотел с ними повстречаться один на один, без настоящих энтов под боком… Ну вот, стало быть, спускаемся мы под вечер с горы в Чародееву Долину. Энты впереди, за нами топает толпа хьорнов, одним словом, все как полагается. Видеть мы хьорнов, конечно, не видели, но вокруг стоял такой скрип и треск, что хоть уши затыкай. Ночь была темная, облачная. Хьорны в тому времени уже как следует разогнались и шумели, как лес под сильным ветром. Луна из–за туч так и не выглянула, и вскоре после полуночи северный склон долины зарос густым высоким лесом. Врагов поблизости не было, и никто на нас не напал. Только на башне светилось верхнее окно, и все. Древобород взял с собой парочку энтов, прошел вперед и затаился неподалеку отсюда так, чтобы видеть ворота. Мы с Пиппином сидели у него на плечах и чувствовали, что он чуть–чуть подрагивает от напряжения. Но энты, даже если их «разбудить», очень осторожны и терпеливы. Они стояли, словно каменные истуканы, — только дышали и прислушивались. И тут вдруг все как оживет! Затрубили сразу все трубы, да так, что по стенам аж гул пошел. Мы уже было думали, что нас засекли и сейчас начнется битва. Ничего подобного! Это просто армия Сарумана отправлялась на войну. Я почти ничего не знаю ни об этой войне, ни о роханских всадниках, но было полное впечатление, что Саруман решил на этот раз окончательно разделаться с Королем и со всем его войском. Он буквально опустошил свою крепость! Я сидел и смотрел, а мимо шли полки. Сначала шеренги пеших орков, одна за другой, без числа, потом — отряды верхом на больших волках. Были там и люди. Многие из них несли факелы, и я хорошо разглядел их. Большинство так себе, люди как люди, ну, сильные такие, рослые, с темными волосами. Лица их мне показались мрачными, но не особенно злыми. Зато вот другие были пострашнее! По росту — люди, а рожи — как у гоблинов. Глаза косят, пасть ощерена, сами злющие!.. Знаете что? Мне сразу пришел на ум тот южанин из Бри. Только он все–таки не так явно смахивал на орка, как эти!

– Я тоже о нем вспомнил, — кивнул Арагорн. — В Хельмской Теснине мы видели множество таких полуорков. Теперь понятно: тот южанин был лазутчиком Сарумана! Вот только трудно сказать: был он в сговоре с Черными Всадниками или работал только на своего хозяина? С этим отребьем никогда не скажешь наверняка, сговорились они между собой или, наоборот, водят друг друга за нос…

– Ну так вот, всех вместе их было самое малое тысяч десять, — продолжал Мерри. — Чтобы выйти из ворот, им и целого часу не хватило. Одни двинулись к броду, другие повернули на восток: в полутора верстах от крепости, где река уходит в глубокое ущелье, через нее перекинут мост. Если вы встанете в полный рост, его будет видно. Так вот, войско разделилось и все повалили каждый в свою сторону, хрипло распевая и гогоча. «Туго же придется роханцам!» — подумал я. Но Древобород не двинулся с места. «Сегодня ночью мое место в Исенгарде. Попробуем, крепки ли здешние камни!» — сказал он. В темноте ничего нельзя было разглядеть, но, кажется, как только во рота закрылись, хьорны двинулись вслед за войском. У них забота была одна — орки. К утру хьорны были уже далеко. Только у выхода из долины еще маячило что–то вроде темного облака, за которым ничего нельзя было разглядеть… Ну а когда Саруманова армия наконец ушла, настала наша очередь. Древобород поставил нас на землю, приблизился к воротам и давай в них стучать — а ну, мол, Саруман, выходи! Ответа не было — только град камней и стрел сверху. Но в энтов стрелять нет никакого смысла. Стрелы их лишь покалывают слегка и выводят из себя, как кусачие мухи, но даже если энта утыкать отравленными стрелами на манер игольной подушечки, вреда это ему никакого не причинит. Яд на энтов не действует, а кожа у них, по–моему, толстая, как древесная кора, но гораздо тверже коры. Чтобы нанести энту серьезную рану, нужно как следует стукнуть по нему топором. Топоров они не любят, это да. Но чтобы поранить энта топором, надо выставить против него целую толпу здоровенных дровосеков, потому что, если кто раз ударит энта топором, второй раз ему уже этого не сделать. Руки у энтов такие сильные, что сталь гнут, как тонкий прутик. Так вот, когда в Древоборода вонзились первые стрелы, старик осерчал и стал, его же словами выражаясь, действовать несколько «поспешно». Он выкликнул свое оглушительное «Гумм, гумм!», и к нему сразу шагнула дюжина других энтов. Ух и страшное же это зрелище — рассерженный энт! Они набросились на скалу, ввинтились в нее пальцами и давай отдирать от нее слой за слоем, будто корки от каравая. Обычно корни деревьев тратят на такую работу века, а тут мы и глазом моргнуть не успели, как все было кончено. Энты толкали, тянули, рвали, сотрясали, колотили, и через пять минут — бах! трах! — обе здоровенные створки рухнули на землю. Грохоту было!.. Остальные энты помаленьку вгрызались в стены — им это все равно что кролику рыть норку в песке. Не знаю, что обо всем этом подумал Саруман, но скорее всего, он не знал, как быть. За последнее время его волшебная сила, как я понял, порядком ослабла, да еще, подозреваю, на этот раз он просто струхнул. Тут у любого поджилки затрясутся! Бежать некуда, рабов не осталось, машинами управлять некому — а он без этого всего как без рук… Да, старина Гэндальф совсем другой! И почему о Сарумане идет такая слава? Просто у него хватило в свое время хитрости окопаться в Исенгарде, пока другие его не заняли, — вот все и решили, что он страшно умный.

– Это не так, — возразил Арагорн. — Когда–то Саруман действительно был велик, и слава о нем шла не зря. Знания у него глубочайшие, ум тонкий, руки искусные, как ни у кого другого. А главное — у него была власть над умами. Он умел убедить даже самых мудрых, а обычных людей мог без труда запугать. Должно быть, этот дар и теперь при нем. Даже сейчас, когда он потерпел поражение. Мало кто в Средьземелье устоит перед его речами, если останется с ним наедине. Гэндальф, Элронд, Галадриэль, конечно, не стали бы его слушать, особенно теперь, когда его злые дела видны всем. Но таких, как они, в Средьземелье мало.

– За энтов можно не волноваться, — махнул рукой Пиппин. — Однажды Саруману удалось обвести их вокруг пальца, но больше ему это не удастся. Саруман вообще плохо разобрался в энтах и допустил большую ошибку, когда не учел их в своих планах. Он не потрудился привлечь их на свою сторону или обезопасить, а когда они взялись за дело, было уже поздно… Когда мы напали на Исенгард, Сарумановы крысы, оставшиеся в крепости, попытались удрать через бреши в стене. Людей энты, предварительно допросив, отпустили — их и было–то всего дюжины две или три, по крайней мере мы больше никого не видели. А из орков навряд ли кто унес ноги. Во всяком случае, если кто и унес, то не дальше войска хьорнов: к тому времени по склонам шумел настоящий лес, хотя большинство ушло к выходу из долины. Когда большая часть южной стены превратилась в каменный мусор, разбежались последние остатки гарнизона и Саруман остался в одиночестве. Тогда он и сам решил дать деру. Наверное, все это время он стоял у ворот — вышел полюбоваться своей ненаглядной армией. Когда энты проникли за ворота, ему пришлось брать ноги в руки. Поначалу его просто не заметили, но небо уже прояснилось, засияли звезды, а энтам звездного света вполне хватает. Стремглав увидел его и как закричит: «Убийца! Убийца деревьев!» Он вообще–то добряк, но тем яростнее ненавидит Сарумана — тот загубил орочьими топорами многих его соплеменников. Так вот, Стремглав кинулся за Саруманом — а бегает он быстрее ветра, его надо только расшевелить как следует. Тут и я увидел вдали бледную фигурку: она пряталась в тени и перебегала от столба к столбу. Надо сказать, Саруман еле успел добежать до ступеней башни. Еще миг — и Стремглав его задушил бы. Энту не хватило какого–нибудь шага или двух, но Саруман все–таки успел проскользнуть в дверь. Запершись в Орфанке, он чуть–чуть поколдовал и запустил свои ненаглядные машины. К этому времени в Исенгарде было уже полно энтов. Одни последовали за Стремглавом, другие ворвались с севера и с востока, круша все подряд. И вдруг из люков и подвалов вырвалось пламя и едкий дым. Некоторые энты сильно обожглись и даже обуглились, а один из них — Буковей, если не ошибаюсь, высокий такой, красивый энт — попал под струю какого–то жидкого огня и запылал, как факел. Вот ужас был! Тут энты просто обезумели. Я–то, простак, думал, что они расшевелились дальше некуда! Теперь мне стало ясно, что это было так себе, разминка. Котловина прямо–таки вскипела. Энты ревели, гудели и трубили, да так, что камни начали трескаться. Мы с Мерри лежали пластом, натянув плащи на головы и заткнув уши, а эти «увальни» метались вокруг Орфанка, что твои смерчи. А что творили — ух! Столбы ломались как спички, шахты в один миг наполнились валунами, словно попали под горную лавину, а каменные плиты летали по воздуху, как листья в бурю. Орфанк стоял словно посреди водоворота. По окнам башни барабанили железные брусы и обломки скал. Древобород, впрочем, головы не терял. К счастью, сам он совсем не обжегся. Он не хотел, чтобы энты забыли об осторожности и покалечились, да и опасался к тому же, что под шумок Саруман ускользнет через какой–нибудь потайной ход. Энты бились о стены Орфанка изо всех сил, но Башня оказалась им не по зубам. Уж очень она гладкая и твердая! Может, она заговоренная, а? Тогда чары, наложенные на нее, постарше и помогущественнее Сарумановых! Словом, энтам не удалось даже трещинки по ней пустить. Только наставили себе шишек, и все. Тогда Древобород вышел на середину, и как крикнет! Голос у него такой, что сразу перекрыл общий гвалт. Наступила мертвая тишина. И тут из верхнего окна Башни стал слышен тонкий, ехидный смех. На энтов этот смех подействовал очень странно: только что бурлили как кипяток — и вдруг в один миг остыли, сделались мрачными, как ледяные скалы, и успокоились. Вернулись к воротам, окружили Древоборода и замерли. Тот начал что–то говорить на своем языке — я так понимаю, он излагал план, который, скорее всего, сложился в его старой голове задолго до штурма. Энты выслушали его, а потом молча растворились в серых сумерках. Уже светало. Наверное, у Башни оставили часовых, но те, должно быть, затаились в тени и не двигались, так что я их и разглядеть–то не смог. Остальные отправились на дальний конец долины. Больше мы их в тот день не видели: они были чем–то заняты, а чем — неизвестно. Мы остались в одиночестве. Это был долгий и, надо сказать, тоскливый день. Мы немного побродили по котловине, стараясь держаться в стороне от окон Орфанка — уж очень грозно они смотрели! — а потом угробили кучу времени, разыскивая чего–нибудь поесть. Ну а еще мы сидели и от нечего делать болтали друг с дружкой, гадая, как идут дела в Рохане и что стало с Отрядом. Иногда вдали, в горах, раздавался грохот, падали камни, что–то глухо ухало, и каждый раз по долине прокатывалось эхо. После полудня мы обошли стену — поглядеть, что делается. У входа в долину, на склоне, стоял большой сумрачный лес хьорнов. У северной стены мы тоже на них наткнулись, но войти в тень самого леса побоялись. Оттуда, из сумрака, доносился какой–то хруст и скрежет. Потом оказалось, что энты с хьорнами рыли огромные рвы, копали ямы, устраивали пруды и плотины: им нужно было отвести в новое русло воды Исены вместе со всеми ручьями и ручеечками, какие нашлись поблизости. Мы оставили их за этим занятием и вернулись к воротам, а в сумерки нас навестил Древобород. Он что–то гудел себе под нос и казался весьма довольным. Подойдя к нам, он потянулся, раскинул свои длинные руки и вздохнул полной грудью. Я спросил, не устал ли он. «Устал?.. — переспросил Древобород. — Пожалуй, немного есть… Задеревенел немного. Сейчас бы добрый глоток энтвейской водицы! Мы на славу поработали: камнераскалывания и землекопания у нас сегодня было больше, чем за все прожитые годы, вместе взятые! Но теперь уже почти все закончено. Когда настанет ночь, не подходите к Воротам, не бродите по старому туннелю! По нему может хлынуть вода, причем поначалу очень грязная — будем отмывать Саруманову пакость. А потом отпустим Исену обратно — пусть течет, как прежде». Пóходя он, как бы забавляясь, выломал из стены еще пару камней. Мы с Мерри стали думать да гадать, где бы нам устроиться на ночлег, чтобы и от беды подальше, и поспать можно было. Тут–то и случилось самое удивительное. На дороге послышался цокот копыт. К воротам несся всадник! Мы притаились за камнем, а Древобород отошел в тень, под арку. И тут к воротам подлетает огромный конь, не конь прямо, а какая–то серебряная вспышка. Уже стемнело, но лицо всадника мы разглядели хорошо: оно словно лучилось. Одежды на всаднике были белые. Я разинул рот — да так и сел на землю. Хочу крикнуть, а не могу. Впрочем, кричать и не понадобилось. Всадник остановился прямо рядом с нами и посмотрел на нас сверху вниз. Тут я наконец выдавил: «Гэндальф!» И что же он ответил? Думаете, «Привет, Пиппин! Какая приятная неожиданность!»? Держи карман шире. Как рявкнет на меня: «Вставай, Тукк, балбес несчастный! Гром и молния! Где Древобород? Подать его сюда, и немедля! Живо!»

Древобород услышал его голос и шагнул вперед. Это была странная встреча! Казалось, ни тот ни другой ничуть не удивились, и это поразило меня чуть ли не больше всего. Гэндальф явно знал, что застанет тут Древоборода, а Древобород, видимо, того ради и прохлаждался в тени ворот, чтобы встретить Гэндальфа. А ведь мы ему рассказывали, что произошло в Мории! Мне сразу вспомнилось, как странно он на нас тогда посмотрел. Надо полагать, к тому времени он уже успел повидаться с Гэндальфом или что–то о нем проведал, но нам об этом рассказывать не захотел. Такой уж у него девиз — «Не спеши!» Кстати, ни у кого, даже у эльфов, не принято распространяться о Гэндальфе и его делах, когда его самого нет поблизости.

«Гумм! Гэндальф! Я рад, что ты приехал. С водой, лесом, корнями да камнями я сам управлюсь. Но как быть с Чародеем?» — «Древобород, — говорит Гэндальф, — мне нужна помощь. Ты успел сделать очень много, но надо сделать еще больше. Не знаешь ли ты, как мне поступить с тысячами этак десятью орков?»

И они отошли в сторонку — держать совет. Древобород, должно быть, нашел все это уж больно «быстрым», но Гэндальф и вправду страшно спешил. Он начал говорить еще на ходу, и вскоре их уже не было слышно. Беседовали они какие–то минуты, самое большее — четверть часа. Потом Гэндальф возвратился к нам. Похоже было, что на душе у него полегчало, — он слегка повеселел и даже сказал, что рад нас видеть. «Но подожди, Гэндальф! — закричал я. — Где ты пропадал? Не видел ли остальных?» — «Там, где я был, меня уже нет! Кое–кого я, пожалуй, и видел, — ответил он в своей обычной манере, — но сейчас не до рассказов. Ночь будет непростая, так что мне надо спешить. Может быть, утро окажется чуть радостнее. Тогда мы встретимся еще раз. А пока берегите себя и держитесь подальше от Орфанка! До свидания!»

Когда он исчез, Древобород погрузился в глубокую задумчивость. Должно быть, Гэндальф высыпал на него столько всякой всячины, что сразу и не переваришь. Наконец Древобород взглянул на нас и произнес: «М–да! Гм! Вижу, не такие вы торопливые, как я думал! Вы рассказали мне куда меньше, чем знали, и не больше, чем следовало. Да, новости, новости, такие не каждый день услышишь! Ну а теперь Древобороду пора за работу!» Но прежде чем он ушел, мы из него все–таки кое–что вытянули, — правда, нельзя сказать, чтобы эти вести нас развеселили. Мы позабыли и о Фродо, и о Сэме, и о несчастном Боромире. С той минуты мы только о вас троих и думали. Теперь мы знали, что вам предстоит великая битва. А может, она уже вовсю шла, и неизвестно было, вернетесь ли вы из нее живыми! «Ничего, авось хьорны помогут», — бросил на прощание Древобород — и до утра мы его уже не видели…

Ночь выдалась темная. Мы лежали на куче камней и щебня, на самой верхушке, и ничего не могли разглядеть вокруг — словно нас окутало плотным одеялом не то мглы, не то какого–то тумана. Воздух был горячий, душный, все вокруг шелестело, похрустывало, бормотало… Должно быть, мимо шли сотни и сотни хьорнов — спешили к вам на помощь. Ближе к полуночи на юге загремело, над Роханом засверкали зарницы. Во мраке то и дело показывались выхваченные молнией черно–белые острия гор — и тут же исчезали. За нашей спиной тоже гремело, но по–другому. Иногда долина отзывалась стоном. К полуночи энты разрушили свои плотины, и скопившаяся вода через брешь в северной стене хлынула на Исенгард. Темень и шорох миновали: хьорны ушли, гроза окончилась. Луна клонилась к западному хребту.

Исенгард начал постепенно наполняться водой, которая черными ручейками растекалась по котловине и собиралась в озера, поблескивавшие в лунном свете. Вода то и дело находила на своем пути какой–нибудь люк или шахту, и оттуда с оглушительным сипом начинал валить белый пар. Иногда в глубине что–то грохало и навстречу воде вырывалось пламя. Наконец из земли поднялся гигантский столб дыма и обвил Орфанк, так что тот сделался похож на высокий облачный утес, озаряемый у подножия огненными сполохами, а вверху — лунным светом… А вода все текла и текла в пролом. Вскоре Исенгард превратился в огромную дымящуюся и клокочущую сковородку.

– Вчера ночью, когда мы подъезжали к долине Нан Курунир, над Исенгардом и правда клубилось облако дыма и пара, — вставил Арагорн. — Мы уже начинали опасаться, что Саруман готовит к нашему прибытию какое–то чародейское варево!

– Готовил, да только не он! — рассмеялся Пиппин. — Он сидел у себя и задыхался в дыму. Тут уж ему стало не до смеха! К утру — это было вчера — вода залила последние ямы и над котловиной сгустился плотный туман. Мы прятались в караульне и, признаться, маленько струхнули, особенно когда вода начала переливаться через край. Она затопила старый туннель и быстро подбиралась к порогу нашей комнатенки. Мы уже было решили, что дело плохо, — попались, понимаете, что твои орки в норке!.. Но, по счастью, в кладовой отыскалась еще одна дверь, а за ней — винтовая лестница. Она вела наверх, прямо на арку ворот. Не знаю, каким чудом мы туда протиснулись: все переходы обрушились и лестницу доверху завалило камнями. Но мы все–таки добрались до верха и уселись на арке — сверху открывался отличный вид на наводнение. Энты нагнетали воду — им нужно было затопить все подземелья и погасить огни. Пар этаким зонтиком поднялся на целую версту и висел там, как огромная туча. К вечеру над восточным хребтом встала радуга и на склонах гор заморосило, так что заката нам увидеть не довелось. Вся работа была проделана без особого шума — только вдалеке печальненько этак завывало несколько волков. Ну а ночью энты остановили воду и вернули Исену в прежнее русло. Тем все и закончилось.

Вода стала постепенно спадать, — наверное, под землей, в подвалах, есть какие–нибудь стоки. Если Саруман смотрит сейчас в окошко, он видит оттуда месиво жидкой грязи… Честно сказать, нам было очень одиноко. Ни одного энта поблизости, чтобы поболтать, никаких вестей ниоткуда, кругом — сплошное разорение… Мы всю ночь просидели на арке. Там было так холодно и сыро, что нам даже глаз сомкнуть не удалось. У нас было чувство, что вот–вот что–то случится. Ведь Саруман все еще сидел в своей башне!.. Ночью послышался шум, будто в долине подул сильный ветер. Это, наверное, вернулись те энты и хьорны, что ходили на юг. Но они не задержались, а по–шли дальше, куда — не знаю. Утро настало туманное и промозглое. Мы слезли вниз, побродили — нигде никого… Ну вот и весь сказ. Теперь–то все улеглось, и нынче здесь, можно сказать, мир и покой. А главное, тут почти безопасно, коль скоро Гэндальф опять с нами. Я, наверное, даже смог бы заснуть!

С минуту все молчали. Гимли снова набил себе трубочку.

– Одно для меня загадка, — сказал он, высекая искру и прикуривая. — Насчет Червеуста. Ты сказал Теодену, что Червеуст у Сарумана. Как он там оказался?

– Ах да, совсем запамятовал, — спохватился Пиппин. — Они нынче утром прибыть изволили. Мы только и успели, что огонь разжечь да наспех позавтракать, как вдруг появляется Древобород. Сидим в караульне и слышим, как он гудит у ворот и окликает нас по именам. «Я пришел разведать, что вы тут поделываете, а заодно принес кое–какие новости. Хьорны вернулись. Все кончилось хорошо. Да, да, просто замечательно! — И он, смеясь, хлопнул себя по бокам. — Нет больше орков в Исенгарде! Конец орочьим топорам! Сразу после полудня мы ждем гостей с юга. Некоторым из них вы особенно обрадуетесь».

Не успел он закончить, как на дороге зацокали копыта. Мы бросились к воротам и вытаращились в туман. Я подумал, это уже Гэндальф и Бродяга со своей армией. Но из тумана показался незнакомец на старой, заезженной кляче. И сам он был хорош. Увидев поломанные ворота и все прочее, он разинул рот и прямо–таки позеленел. Так потрясен был, что сначала не обратил на нас никакого внимания. Когда же его взгляд все–таки упал на нас, он вскрикнул, начал заворачивать лошадь и хотел уже пуститься наутек. Но не тут–то было: Древобород шагнул раза три, протянул свою длинную руку и вынул его из седла. Лошадь перепугалась и метнулась в сторону, а незнакомец от страха чуть языка не лишился. «Я Грима, — лопочет, — друг и советник короля Теодена». По его словам выходило, что Теоден прислал его к Саруману с каким–то важным донесением. «Никто не осмеливался ехать через степь в одиночку, там ведь кишмя кишат эти ужасные орки, — сообщил он. — Вот меня и послали. Я едва ушел от опасности, устал и проголодался, а вдобавок проделал лишний путь — волки отогнали меня далеко к северу». Но я видел, какие взгляды он бросает на Древоборода, и сказал себе: «Этот человек — лжец». Древобород смолчал и посмотрел на него этак долго–долго и пристально, как только он один умеет. Этот злосчастный не знал, куда деваться. А Древобород и говорит: «Ха, хм! Я давно тебя поджидаю, любезный Червеуст!» Тот так и вытаращился. «Гэндальф тут уже побывал, так что я знаю о тебе все, что нужно, и знаю, как с тобой поступить. «Собери всех крыс в одной крысоловке», — сказал Гэндальф. Так я и сделаю. Хозяин в Исенгарде сейчас я. Саруман заперт в своей башне. Можешь отправляться туда — там и передашь ему свои донесения». — «Пусти меня! Я сам пойду! — говорит Червеуст. — Я знаю дорогу». — «Не сомневаюсь, что когда–то ты хорошо знал ее, — отвечает Древобород. — Но теперь тут кое–что изменилось. Иди–ка посмотри!»

Он поставил гостя на землю, и тот, хромая, заспешил к воротам, а мы — за ним. Но когда этот самый советник оказался у края котловины и увидел, что между ним и Орфанком плещется озеро, он пошел на попятный. «Дай мне отсюда уехать! — взмолился он. — Дай мне уехать! Все мои донесения теперь ни к чему!» — «Полагаю, что так, — согласился Древобород. — Тебе, однако, придется выбирать: или ты остаешься со мной и мы ждем Короля с Гэндальфом, или ты бредешь к Орфанку. Выбирай!»

Червеуста при упоминании о Короле так и передернуло от страха. Он ступил было в воду — но тут же отпрянул. «Я не умею плавать», — сказал он.

«Тут неглубоко, — успокоил его Древобород. — Вот только грязновато чуть–чуть, но вреда это тебе не причинит, любезный Червеуст!»

Делать нечего — пришлось ему лезть в озеро. Скоро вода дошла ему до подбородка, а потом мы увидели, что он плывет, вцепившись в какое–то полено или бочонок. Древобород шел следом, наблюдая за его успехами.

«Ну вот, он и на месте, — сообщил энт, вернувшись. — Я видел, как он выполз на ступени. Мокрая крыса, и больше ничего! Зато мы теперь знаем, что внутри все еще кто–то есть: из двери высунулась рука и втянула его в Башню. Так что Червеуст уже в Орфанке. Надеюсь, прием был теплым! А мне пора пойти и хорошенько умыться — я весь в иле. Если кто меня спросит — я у северного склона. Здешняя вода энтам не подходит. Никуда не отлучайтесь, сторожите ворота и ждите гостей. Среди них будет Государь Роханских Пастбищ, учтите! Его надо встретить как можно лучше: роханцы только что одержали победу в большой битве с орками. Мне думается, вы сумеете найти подобающие слова скорее, чем энты. Сколько живу на свете, не озаботился выучить ни языка, ни имен государей зеленой степи. Их на моем веку сменилось слишком много… Этих гостей надо накормить человеческой пищей. В этом вы тоже разбираетесь лучше меня. Постарайтесь найти угощение, достойное Короля, если только это возможно». Ну вот и вся история. Но мне хотелось бы узнать, кто такой этот Червеуст. Он и вправду был королевским советником?

– Был, — ответил Арагорн. — Но вместе с тем он был еще и соглядатаем Сарумана, его слугой. Судьба обошлась с ним не мягче, чем он того заслуживал. Увидеть в руинах то, что всегда считал могущественным и непобедимым, — само по себе тяжелое наказание. Но, боюсь, худшее у него еще впереди.

– Да уж, вряд ли Древобород отправил его в Орфанк просто по доброте, — заметил Мерри. — Старик был хмур, но весьма доволен собой. И когда пошел назад, умываться да пить, то знай посмеивался про себя… Ну а мы принялись за работу. Надо было обшарить кладовые и выловить из воды все, что годилось в пищу. Мы напали на два или три склада — вода, к счастью, до них не добралась. Древобород прислал энтов на подмогу, и они унесли с собой кучу снеди, сказав, что им надо набрать «человеческой пищи» на двадцать пять персон. Они каким–то образом успели вас посчитать, пока вы были в дороге. Вас троих, видно, тоже причислили к свите Короля. Но не расстраивайтесь — вы ничего не потеряли. Мы себя не обидели. Даже наоборот. Вина и пива, например, на королевском столе нету. «Как насчет питья?» — спрашиваем мы энтов. А они отвечают: в Исене, мол, полно воды, и энтам хватит, и людям. Я, правда, надеюсь, что энты успели наготовить своего особого питья, набрав воды в каких–нибудь горных ключах. Вот увидите, какая кудрявая у Гэндальфа будет борода, когда он вернется! Ну а когда энты ушли, мы почувствовали, что устали и страшно проголодались. Но жаловаться было бы глупо: труды наши были щедро вознаграждены. Пока мы рыскали в поисках «человеческой пищи», Пиппин набрел на подлинное сокровище — бочонки с долгодольским клеймом! «Курительное зелье — это даже лучше, чем еда», — заявил он. Вот как!

– Ну, теперь все понятно, — успокоился Гимли.

– Кроме одного, — возразил Арагорн. — Откуда здесь южнопредельское курительное зелье? Чем больше я об этом думаю, тем любопытнее мне узнать, в чем же причина. В Исенгарде я впервые, но не раз бродил по здешней округе и хорошо знаю пустынные земли между Роханом и Засельем. Вот уже много лет, как по этим землям не проходит ни торговых, ни обычных пеших путей. Боюсь, Саруман поддерживает с кем–то в Заселье тайные связи. Червеустов можно встретить не только во дворце короля Теодена… На бочонках значилась какая–нибудь дата?

– Значилась, — припомнил Пиппин. — Это сбор 1417 года, прошлогодний… то есть нет, что это я — позапрошлогодний! Хороший, кстати, был год!

– Значит, какое бы зло тут ни было замешано, все уже отошло в прошлое, а если нет — мы все равно слишком далеко, чтобы помочь беде, — сказал Арагорн. — Надо только не забыть сказать об этом Гэндальфу, хотя по сравнению с великими делами это на первый взгляд может показаться пустяком…

– Интересно, какие великие дела его так задерживают? — вмешался Мерри. — Скоро, глядишь, и день кончится!.. Пойти, что ли, прогуляться? Хочешь посмотреть Исенгард, а, Бродяга? Только предупреждаю — вид у него нынче неприглядный!

Они прошли разрушенный туннель и остановились на груде камней, глядя на темную скалу Орфанка. Ее многочисленные окна все еще таили в себе угрозу, несмотря на царившее вокруг опустошение. Воды в долине почти не осталось. Кое–где стояли темные лужи, покрытые пеной и мусором, но бóльшая часть огромной котловины уже обнажилась — вся в иле, чернеющая дырами люков, утыканная пьяно накренившимися в разные стороны столбами. По краям намыло целые горы каких–то обломков — точь–в–точь груды морской гальки, нанесенной штормом. От края замкнутой чаши поднималась, уходя к длинному ущелью между двумя темными отрогами, зеленая, густо заросшая долина. На той стороне котловины друзья заметили всадников: к Орфанку направлялся конный отряд.

– Это Гэндальф и Теоден со свитой! — воскликнул Леголас. — Идемте к ним навстречу!

– Осторожнее! — предостерег Мерри. — Смотрите под ноги! Не ровен час, попадется какая–нибудь плита с секретом, опрокинется — и полетишь в колодец…

Друзья направились вперед, держась дороги, что вела от ворот к Башне, — вернее, того, что от этой дороги осталось. Идти приходилось медленно: плиты потрескались, ноги скользили по илу. Всадники остановились в тени скалы, поджидая их. Гэндальф двинулся навстречу.

– Мы с Древобородом имели довольно интересную беседу и обсудили кое–какие планы на будущее, — сказал он, подъехав. — Кроме того, мы смогли наконец немного отдохнуть. Пора снова собираться в путь. Надеюсь, друзья мои, вы тоже не преминули поесть и набраться сил?

– А как же, — ответил Мерри. — Между прочим, наша беседа началась и закончилась трубочкой. Мы даже почувствовали некоторое расположение к Саруману.

– Право? — переспросил Гэндальф. — Про себя я бы этого не сказал… Кстати, прежде чем уйти, я должен сделать еще одно, последнее дело — повидаться с Саруманом. Это опасно и, возможно, бесполезно; но без этого не обойтись. Кто хочет, может пойти со мной, но не забывайте об осторожности. С Саруманом шутки плохи. Приберегите веселье на другое время.

– Я пойду с тобой, — сказал Гимли. — Хочу поглядеть на Сарумана и проверить, действительно ли он похож на тебя!

– Как же ты это проверишь, достойный гном? — вздохнул Гэндальф. — Захоти Саруман, он с легкостью предстанет в образе моего двойника, если ему будет это выгодно. Ты думаешь, что сможешь разгадать все его уловки? Впрочем, там видно будет. Может, скромность не позволит ему показаться сразу столь многим и столь непохожим друг на друга гостям? Энтам я, правда, велел отойти в сторонку, так что, надеюсь, мы уговорим его выглянуть.

– А что тут опасного? — удивился Пиппин. — Он что, выстрелит? Или огнем будет плеваться? А может, он умеет околдовывать на расстоянии?

– Последнее всего вероятнее, — молвил Гэндальф. — Особенно если не остеречься, когда подъезжаешь к его порогу. Никто не знает, какое оружие осталось у него в запасе, какие силы он пожелает пустить в ход. Загнанный зверь всегда опасен. А Саруман наделен могуществом, о каком вы и не подозреваете. Берегитесь его голоса!

Так они приблизились к подножию Орфанка. Башня была совершенно черной и чуть поблескивала, словно камень после дождя. Ребра ее казались острыми, словно их нарочно оттачивали. Несколько царапин да кучка осыпавшихся чешуек у подножия — вот и все, к чему привели усилия разгневанных энтов.

Справа, между контрфорсами, обнаружилась большая дверь; над дверью нависал балкон с железной решеткой, а за ним хмурились запертые ставни. К порогу вело двадцать семь широких ступеней, вырубленных каким–то неведомым способом в том же черном камне, из которого была сделана сама Башня. Другого доступа в нее не было, если не считать окон, высоких и узких, спрятанных в глубоких нишах. Даже рога Башни были испещрены окнами, напоминавшими маленькие зоркие глазки.

Подъехав к ступеням, Гэндальф и Король спешились.

– Я поднимусь по этой лестнице, — объявил Гэндальф. — Я бывал в Орфанке и знаю, что делаю. Чем это может мне грозить — я тоже знаю.

– Я поднимусь вместе с тобой, — сказал Король. — Я стар, и меня уже ничто не страшит. Я хочу говорить с врагом, что причинил мне столько зла. Эомер отправится со мной — он поддержит меня, если мои старые ноги вдруг откажутся служить своему хозяину.

– На то твоя воля, — ответил Гэндальф. — Со мной пойдет Арагорн. Остальные пусть остаются внизу. Они увидят и услышат все, что потребуется, если, конечно, будет на что смотреть и что слушать.

– Нет! — возразил Гимли. — Мы с Леголасом не согласны оставаться просто наблюдателями. Мы — единственные представители своих племен в этом отряде. Мы тоже поднимемся наверх.

– Что ж, идемте! — кивнул Гэндальф и начал подниматься по ступеням. Король шел рядом с ним.

Роханские всадники, собравшиеся по обе стороны лестницы, сидели в седлах неспокойно и бросали на гигантскую Башню мрачные взгляды, тревожась за своего Владыку. Мерри и Пиппин уселись на нижней ступеньке. И тот и другой чувствовали себя весьма неуютно: они казались себе лишними да и, что греха таить, побаивались.

– До Ворот отсюда, наверное, с версту ковылять, и все по слякоти, — пробормотал Пиппин. — Хорошо бы потихонечку улизнуть — и назад, в караульню. Зачем мы только сюда притащились? Кому мы тут нужны?

Гэндальф подошел к двери Орфанка и постучал в нее посохом. Дверь ответила звоном и гулом.

– Саруман! — крикнул Гэндальф громко и повелительно. — Выходи!

Несколько мгновений все было тихо. Наконец ставни над дверью отворились, но черный проем был пуст.

– Кто вы? — прозвучал откуда–то сверху голос. — Чего вы хотите?

Теоден вздрогнул и поднял глаза.

– Я знаю этот голос, — произнес он. — Будь проклят тот день, когда я впервые прислушался к нему!

– Приведи Сарумана, если ты теперь у него в лакеях, Грима Червеуст, — потребовал Гэндальф. — И не заставляй нас тратить время попусту.

Окно захлопнулось. Парламентеры ждали. И тут из Башни внезапно послышался другой голос, низкий, мелодичный и с первых же звуков завораживающий. Те, кто слушал этот голос без должной осторожности, не могли впоследствии повторить ничего из услышанного, а если кто и мог, то дивился потом, как мало силы оставалось в тех же самых словах, произнесенных другим человеком. В памяти обычно сохранялось только неизъяснимое наслаждение самими звуками его голоса, а все, что говорил этот голос, казалось настолько мудрым и неоспоримым, что в сердце слушавшего рождалось желание согласиться с этим голосом не раздумывая, дабы показаться столь же мудрым. Речи же тех, кто стоял поблизости, звучали плоско и неуклюже, а если вдобавок шли вразрез со словами Сарумана, то зачарованного охватывала ярость. На некоторых колдовство действовало, только когда голос обращался именно к ним: стоило Саруману обратиться к кому–нибудь еще, как они приходили в себя и начинали посмеиваться. Так человек, постигший секрет фокуса, улыбается, наблюдая за доверчивыми жертвами обманщика–иллюзиониста. Однако многих околдовывал не смысл речей, а самый звук голоса, и для таких людей не имело значения, к кому обращена речь: они оставались под действием чар навеки. Где бы они ни находились, в ушах у них звучал этот вкрадчивый шепот, указуя, наставляя, подстрекая. Равнодушно Сарумана не мог слушать никто, и никто не мог отказать ему в просьбе или ослушаться его повелений, не призвав на помощь все свои разум и волю, — если, конечно, разум и воля ему еще принадлежали[405].

– Так что же? — спросил голос кротко и безгневно. — Почему вы нарушили мой отдых? Почему не даете мне покоя ни днем ни ночью?

Это был голос добросердечного, мирного человека, искренне опечаленного обидой, которой он никак не заслужил.

Все, вздрогнув, подняли глаза. Никто не слышал, как Саруман появился на балконе. У решетки, взирая сверху на парламентеров, стоял старец; он был закутан в широкий плащ, цвет которого определить было непросто, — стоило перевести взгляд, как оттенки менялись. Лицо у старика было длинное, лоб высокий, глаза глубоко посаженные, темные, бездонные. Взгляд их был суров, но благостен и слегка утомлен. В белых волосах и бороде еще пробивались черные пряди — особенно на висках и возле рта.

– Похож, да не совсем, — пробормотал Гимли.

– Ну что ж, давайте поговорим, — мягко продолжал голос. — По крайней мере, двоих из вас я знаю по имени. С Гэндальфом я знаком хорошо и не тешу себя надеждой, что он явился ко мне искать помощи или совета. Но ты, Теоден, Владетель Роханских Степей, благородный отпрыск славного племени Эорла, достойный сын трижды прославленного Тенгела! Почему ты не пришел с миром? Давно желал я увидеть тебя, о могущественнейший из западных Королей, и никогда не искал встречи с тобой так усердно, как в последние годы. Я надеялся предостеречь тебя от неразумных, опрометчивых советов, которым ты следовал так слепо. Неужели я опоздал? Невзирая на обиды, которым я подвергся и в коих — увы! — повинны и роханцы, я предлагаю тебе помощь, ибо в конце пути, на который ты вступил, о Король, тебя ждет неминуемая гибель. Воистину, один только я могу протянуть тебе руку спасения!

Теоден открыл рот, словно собираясь ответить, но промолчал — только поднял глаза на Сарумана, стоявшего, слегка перегнувшись через решетку и устремив на Короля проникновенные черные очи. Затем Теоден перевел взгляд на Гэндальфа. Казалось, Король в замешательстве. Гэндальф стоял молча, словно отстранясь от происходящего, — ни дать ни взять каменное изваяние. Можно было подумать, что он ожидает какого–то сигнала, которого еще нет. Всадники заерзали в седлах, зашептались, одобряя слова Сарумана, и снова смолкли, зачарованные. Никогда Гэндальф не говорил с их Королем так учтиво и возвышенно! Как смел этот заезжий волшебник вести себя с Владыкой Рохана так своевольно, не оказывая ему должного почтения? Сердца этих простых людей внезапно омрачила тень великого страха: а вдруг Гэндальф действительно ведет Рохан во тьму, к бесславному концу, в ничто? Саруман же, казалось, манил Короля на порог, за которым брезжило избавление, и в полуотворенную дверь за его спиной проникал луч света.

Наступило тягостное молчание.

Гном Гимли не выдержал.

– В словах этого чародея все перевернуто с ног на голову, — воскликнул он, крепко сжав рукоять топорика. — На языке Орфанка помощь означает смерть, а спасти — значит убить, это понятно всем. Но мы пришли сюда не за подачками!

– Тише, друг мой, — остановил его Саруман, и голос его на мгновение потерял сладость, а глаза сверкнули, но тут же вновь пригасли. — Я еще не говорю с тобой, о Гимли, сын Глоина! Твой дом далеко от здешних мест, и тебя мало затрагивают беды и тревоги этой страны. Однако мне известно, что не по своей воле втянулся ты в дела Рохана, и я не осуждаю тебя за ту роль, которую ты сыграл, — не сомневаюсь, кстати, что сражался ты доблестно! Но прошу тебя, позволь мне сперва побеседовать с королем Рохана, моим соседом и некогда другом! Что же ты хочешь сказать мне, о король Теоден? Хочешь ли ты жить со мною в мире? Примешь ли помощь, основанную на вековой мудрости? Объединимся ли мы с тобой перед лицом черной годины, поможем ли друг другу исправить зло, которое принесла с собой война? Что мы сделаем, дабы наши державы стали прекраснее, чем когда бы то ни было?

Теоден молчал. Глядя на его лицо, никто не смог бы сказать, сомнения его одолевают или гнев. На этот раз не выдержал Эомер.

– Выслушай, о Повелитель! — вскричал он. — Вот она — опасность, о которой предупреждал нас Гэндальф! Неужели кони домчали нас к победе только затем, чтобы мы, хлопая глазами, внимали речам этого старого лиса, помазавшего свой раздвоенный язык сладким медом? Так заговорил бы волк, окруженный сворой собак, обрети он дар речи. Ну чем, чем он может помочь тебе? Ему надо любой ценой вывернуться, вот и все. Неужели ты вступишь в переговоры с этим предателем и убийцей? Вспомни Теодреда, вспомни Брод, вспомни могилу Гамы, что в Хельмской Теснине!

– Если говорить о раздвоенных языках, то что сказать про твой, змееныш? — повернулся к нему Саруман, и на этот раз в его глазах явственно полыхнул гнев. — Впрочем, не будем ссориться, Эомер, сын Эомунда. — И его голос смягчился снова. — Каждому свое. Тебе — бранная доблесть, шум сражений; ты заслужил на этом поприще высшую честь и славу. Убивай тех, кого укажет тебе твой повелитель, и не посягай на большее. Не вмешивайся в государственные дела, в которых еще так мало смыслишь. Может, когда–нибудь ты сам сделаешься королем и поймешь, что державный владыка должен быть вдвойне благоразумен, выбирая себе друзей. Дружба Сарумана и могущество Орфанка — не такая уж мелочь. От них нельзя отмахнуться, даже если в прошлом между нами и были недоразумения, неважно, взаправдашние или надуманные. Вам удалось выиграть битву, но не войну, да и то с помощью весьма сомнительного союзника, рассчитывать на которого больше не приходится. Как знать — быть может, завтра ваш черед и, встав поутру, вы застанете Тень Леса у собственного порога? Лес своеволен, беспощаден и людей не жалует. Неужели, о король Рохана, я заслужил имя убийцы лишь за то, что пали твои доблестные воины, хотя пали они в честном бою? Раз уж началась война — напрасная война, и я пытался избежать ее, — жертвы были неизбежны. Если ты по–прежнему назовешь меня убийцей, я отвечу тебе, что в таком случае род Эорла запятнан кровью с головы до пят, ибо счет войнам, которые вели вы, давно потерян, и не раз случалось, что вы первыми нападали на ослушных и дерзких соседей. А победив, разве не заключали вы с ними мира и разве когда–нибудь жалели об этом мире? Ответь же мне, король Теоден: будем мы с тобой жить в мире и дружбе или нет? Решать нам с тобой, и никому другому!

– Воистину, мы хотим мира, — проговорил Теоден с явным усилием, хрипло и сдавленно. Среди всадников раздались радостные восклицания, но Король поднял руку и уже другим, ясным голосом продолжал: — Мы хотим мира, и у нас будет мир — но не прежде, чем мы уничтожим все, что создали ты и Черный Властелин, которому ты служишь и в руки которого ты хотел предать нас. Ты лжец, Саруман, и совратитель людских сердец. Ты протягиваешь мне руку, но вместо руки я вижу коготь Мордора. Он холоден и беспощаден. Даже будь та война, что ты развязал, справедливой — а она не была справедливой, ибо вся твоя мудрость не дает тебе права помыкать мной и моим народом ради собственной выгоды! — чем оправдал бы ты факелы, спалившие хижины жителей Западного Фолда, что скажешь об убитых детях, которые остались на пепелище? Зачем твои зверолюди изрубили на куски мертвое тело Гамы, когда он пал у ворот Хорнбурга? Нет, я заключу мир с тобой и Орфанком не раньше, чем ты повиснешь на веревке в окне этой Башни на потеху своему воронью! Род Эорла на меньшее не согласится. Я всего только младший потомок великих владык прошлого, но я не собираюсь лизать тебе руку. Поищи кого–нибудь другого. Боюсь только, что твой голос потерял прежнюю силу!

Всадники смотрели на Теодена, будто пробудившись ото сна. После музыки Сарумановых речей голос Короля показался им карканьем охрипшего старого ворона. Но Саруман утратил власть над собой, не сдержал ярости и резко перегнулся через решетку балкона, словно хотел ударить Короля посохом по голове. Многим даже показалось, что чародей на миг превратился в змею, готовую к прыжку.

– Это я повисну на веревке на потеху воронью?! — зашипел он, да так, что все вздрогнули, — столь внезапной и безобразной была происшедшая с ним перемена. — Да ты, я гляжу, впал в детство! Что такое двор Эорла? Душная лачуга, крытая соломой, где твои головорезы, напившись до скотского состояния, горланят грубые песни, а их отпрыски ползают под столом и обнимаются с вонючими псами! Вот по тебе — да, по тебе действительно плачет веревка! Но ничего, петля уже затягивается. Тот, у кого она в руках, не будет спешить, но в конце концов сдавит тебе горло так, что ты уже не вздохнешь. Болтайся же в этой петле, если на то твоя воля! — Голос Сарумана изменился: чародей постепенно овладевал собой. — Не знаю, право, зачем я трачу слова, откуда у меня столько терпения? Не нужен мне ни ты, Теоден–табунщик, ни твоя горе–армия, которая бежит с поля боя так же резво, как и наступает. Много воды утекло с тех пор, как я впервые предложил тебе стать моим союзником, хотя ты не заслуживал этой чести ни умом, ни доблестью. Сегодня я повторил свое предложение, чтобы те, кого ты ведешь на верную гибель, увидели наконец, на каком перепутье они стоят. Ты предпочел самохвальство и грубую брань. Да будет так! Возвращайтесь в свои стойла!

Но ты, Гэндальф! О тебе одном я скорблю теперь по–настоящему. Мне поистине стыдно за тебя. Как можешь ты якшаться с этой чернью? Ведь ты горд, Гэндальф, и ты имеешь право на гордость: мысли твои благородны, взгляд зорок, а ум проницателен. Прислушаешься ли ты к моему совету?

Гэндальф пошевелился и посмотрел наверх.

– Разве ты не все сказал при нашей последней встрече? — спросил он Сарумана. — Или ты хочешь взять свои слова обратно?

Саруман помолчал.

– Взять обратно? — повторил он в раздумье. Казалось, он очень удивлен. — Взять обратно? Ради твоего же блага хотел я дать тебе тогда добрый совет, но ты слушал меня вполуха. Ты горд и не любишь, когда тебе дают советы. Осудить тебя за это трудно: ведь ты так мудр! Но в тот раз, думается мне, ты все–таки ошибся. Ты не пожелал меня понять. Я хотел совсем другого! Боюсь, я тогда утратил терпение — так желал я обратить тебя в свою веру… Поверь, я глубоко сожалею о случившемся. Право же, я не питаю к тебе вражды. Даже теперь я готов обнять тебя, хотя ты явился к моему порогу с толпой невеж и насильников. Да разве я мог бы держать на тебя зло? Разве мы не принадлежим к одному высокому древнему братству, к избранному кругу Мудрейших Средьземелья? Дружба нам выгодна, выгодна взаимно. Мы еще могли бы кое–что сделать вместе — например, внести в этот мир немного порядка. Постараемся же понять друг друга, не кивая на тех, кто стоит ниже нас. Пусть они ждут наших решений! Во имя общего блага я готов забыть прошлое и принять тебя. Будешь ли ты держать со мной совет? Поднимись ко мне!

Саруман вложил в эту последнюю попытку столько сил, что потрясены и сокрушены были все до единого. На этот раз чары подействовали совершенно иначе. Добрый, великодушный король устало выговаривал оступившемуся, но все еще любимому вельможе, и самые упреки в устах милостивого самодержца казались лаской. Не к ним, не к свидетелям обращены были эти ласковые речи. Все остальные просто подслушивали под дверью, как невоспитанные дети, как столпившиеся у запертых ворот туповатые слуги, чей удел — выхватывать из разговора высших немногие понятные слова и силиться угадать по обрывкам беседы, как отразятся на их маленьких судьбах дела великих мира сего. А эти двое — Саруман и Гэндальф — вылеплены были из более благородной глины, чем все короли на свете. Оба были бесконечно мудры, оба внушали благоговение и трепет. Отныне они объединятся. А как же иначе? Гэндальф поднимется в Башню, и в покоях Орфанка состоится совет. Они будут обсуждать вещи, которых черни не понять никогда… Дверь затворится, а всем прочим останется смиренно дожидаться внизу и гадать: накажут их или повелят работать? Даже Теодена посетила на миг тень сомнения, тут же облекшаяся в отчетливую мысль: «Он предаст нас. Он войдет, и мы пропали».

Но Гэндальф только рассмеялся. Наваждение рассеялось, как облачко дыма.

– Саруман, Саруман! — заговорил Гэндальф, все еще не кончив смеяться. — Ты выбрал не ту дорогу в жизни, а жаль! Тебе бы шутом стать, уважаемый! Ты отлично зарабатывал бы на хлеб, да и на тряпки, передразнивая королевских советников. И вошел бы в большую милость при дворе, готов об заклад биться! — Он остановился, давая себе волю досмеяться, и продолжал: — Значит, ты говоришь, что мы с тобой легко поймем друг друга? Боюсь, ты ошибаешься. Тебе меня уже не понять. А вот тебя, Саруман, я понимаю, и слишком даже хорошо понимаю. Я помню твои речи, не говоря уже о делах, гораздо лучше, чем ты думаешь! Когда я посетил тебя в последний раз, ты был тюремщиком на службе у Мордора, куда и собирался меня переправить. Нет уж! Гость, который однажды бежал из твоего дома через крышу, в следующий раз дважды подумает, прежде чем возвратиться в него через дверь. Пожалуй, я не стану подниматься. Но послушай и ты меня в последний раз, Саруман: сойди ко мне сам! Что ты скажешь на это предложение? Исенгард оказался не так неприступен, как ты уповал, как рисовало тебе воображение. Не ждет ли та же судьба и остальные твои надежды? Может, лучше пока оставить их? Обратиться к чему–нибудь иному? Подумай хорошенько, Саруман! Неужели ты не спустишься?

По лицу Сарумана прошла тень, он смертельно побледнел. Прежде, нежели чародей снова принял бесстрастный вид, всем стало видно, что он мучается сомнениями: казалось, ему тяжело было оставаться в Башне, однако и покидать ее он не хотел. Какое–то мгновение Саруман медлил; все затаили дыхание. Наконец чародей заговорил, но голос его звучал отрывисто и холодно. Гордость и ненависть победили.

– Спуститься? Мне? — спросил он с насмешкой. — Разве безоружный станет выходить за порог на переговоры с разбойниками? Я и отсюда неплохо слышу, благодарю вас!.. О нет, нет, я не так глуп, чтобы поверить тебе, Гэндальф. Диких лесных демонов вы с собой не взяли, но я знаю, где они прячутся! Стоит тебе приказать…

– Предатели всегда недоверчивы, — устало отвечал Гэндальф. — Но тебе незачем бояться за свою шкуру. Я не собираюсь убивать тебя. Более того, никто тебя и пальцем не тронет, и если бы ты меня и впрямь понимал, как хвалишься, ты бы нас не боялся. Я велю оставить тебя в покое. А пока — тебе дается последняя возможность. Ты волен уйти из Орфанка, куда захочешь. Соглашайся!

– Звучит неплохо, — с ехидцей сказал Саруман. — Узнаю Гэндальфа Серого! Как всегда учтив, как всегда снисходителен! Конечно, Орфанк — удобное, тепленькое местечко, только бы удалось спровадить оттуда Сарумана! Но зачем бы это мне ни с того ни с сего уходить из собственного дома? И что значит — «волен»? Я полагаю, ты поставишь мне определенные условия?

– По–моему, вид из твоих окон не очень–то располагает остаться, — ответил Гэндальф. — Но, если ты подумаешь хорошенько, найдутся и другие причины для ухода. Рабов у тебя больше нет — одни погибли, другие разбежались. Соседям ты отныне — заклятый враг. Ну а новому хозяину ты попытался натянуть нос — и не очень–то преуспел в этом. Учти: когда Глаз повернется в твою сторону, он будет багровым от ярости. Говоря «ты волен идти куда хочешь», я имею в виду — волен по–настоящему: без надзора, без оков, без обязательств. Ступай куда угодно, Саруман, хоть в Мордор, если пожелаешь! Но прежде ты отдашь мне ключ от Орфанка и посох волшебника. Я приму их как залог твоего исправления, а позже, если заслужишь, возвращу обратно.

Лицо Сарумана исказилось яростью и позеленело, глаза вспыхнули красным огнем. Он расхохотался, как безумец.

– Позже?! — крикнул он и, не удержавшись, перешел на визг: — Позже? Это когда же? Когда ты заполучишь ключи от Барад–дура, короны семи королей и посохи всех Пяти Волшебников?[406] Когда купишь себе сапоги на десяток размеров больше, чем носишь теперь? Каков скромник! Вряд ли тебе в таком случае понадобится моя помощь! Нет! У меня есть дела поважнее. Не будь глупцом! Если хочешь заключить со мной договор — иди проспись, а потом будем разговаривать! Время еще есть. Только не тащи больше к моему порогу всю эту свору головорезов и прочей мелкой шушеры, что висит у тебя на хвосте и цепляется за твой плащ! До встречи!

Он повернулся и скрылся в темном проеме балконной двери.

– А ну–ка, вернись! — приказал Гэндальф.

К всеобщему удивлению, Саруман поворотился назад и медленно, как бы против воли, шагнул на балкон. Тяжело и неровно дыша, он оперся о железную решетку. Правая рука его цепко, как клешня, сжимала массивный черный посох.

– Тебя никто не отпускал, — сурово произнес Гэндальф. — Я еще не кончил переговоры! Как погляжу, ты крепко сдал, Саруман. Прежнего ума в тебе уже не видно. Глупец! И все же мне жаль тебя. Ты мог бы еще порвать с обуявшим тебя злом, расстаться с безумными планами и послужить добру. Но ты предпочел остаться в Башне и до скончания века глодать высосанные кости своих неудавшихся замыслов. Что ж!.. Но предупреждаю: теперь выйти тебе отсюда будет непросто — если только за тобой не протянется черная рука с востока!.. Слушай, Саруман! — Он повысил голос и вдруг заговорил необыкновенно жестко и властно: — Слушай и внемли! Я больше не Гэндальф Серый, которого ты когда–то предал. Перед тобой Гэндальф Белый, который прошел через смерть и возвратился. Отныне у тебя нет цвета. Я изгоняю тебя из Ордена и лишаю места на Совете Мудрых. — Он поднял руку и медленно, ясным, холодным голосом произнес: — Саруман, твой посох сломан!

Раздался треск; посох в руках Сарумана переломился надвое. Набалдашник упал под ноги Гэндальфу.

– Ступай! — повелел Гэндальф.

Саруман вскрикнул, отшатнулся, упал — и пополз прочь, в темноту.

В это же мгновение о железную решетку балкона, на которую только что опирался Саруман, ударился тяжелый блестящий предмет, брошенный откуда–то сверху. Отскочив от решетки, он пролетел совсем близко от головы Гэндальфа и врезался в ступеньку. Балконная решетка от удара загудела и прогнулась; ступенька, пустив сноп искр, пошла трещинами. Сам предмет остался невредим и покатился вниз. С виду это был стеклянный шар с налитой огнем сердцевиной. Пиппин бросился за ним и успел поймать на самом краю одной из луж.

– Подлец! Убийца! — закричал Эомер.

Гэндальф не пошевелился.

– Саруман здесь ни при чем, — сказал он. — Я думаю, он ничего не бросал и не отдавал такого приказа. Шар упал из верхнего окна. Видимо, это прощальный подарок Червеуста — вот только целиться он не умеет.

– Он не смог решить, кого ненавидит больше — тебя или Сарумана, — предположил Арагорн. — Вот рука у него и дрогнула.

– Может быть, — согласился Гэндальф. — Эти двое вряд ли будут друг для друга большим подспорьем и утешением в несчастье. Боюсь, кончится тем, что они просто загрызут друг друга. Наказание, однако, справедливое. Если Червеуст выйдет из Орфанка живым — пусть считает, что ему повезло: он не заслуживает и этого… Постой, дружок! Дай–ка мне эту штуку! Кто тебя просил ее трогать? — вдруг воскликнул он, резко обернувшись и увидев Пиппина. Тот медленно поднимался по ступенькам; казалось, в руках у него что–то очень тяжелое.

Гэндальф быстро сбежал к нему, выхватил из рук хоббита темный шар и поспешно завернул в полу своего плаща.

– Об этой вещице я позабочусь сам, — сказал он. — По–моему, Саруман предпочел бы бросить в меня чем–нибудь другим!

– Кстати, у него вполне могло заваляться еще что–нибудь не менее увесистое, — заметил Гимли. — Если ваш разговор окончен, давайте отойдем хоть на бросок камня! Не надо стоять под ударом…

– Разговор с Саруманом окончен, — кивнул Гэндальф. — Идем!

Они повернулись спиной к дверям Орфанка и спустились вниз по ступеням. Всадники встретили Короля ликующими возгласами и салютовали Гэндальфу. Чары Сарумана потеряли силу: все видели, как чародей по слову Гэндальфа вернулся на балкон и с позором уполз обратно.

– Ну что ж, с этим покончено, — сказал Гэндальф. — Теперь хорошо бы разыскать Древоборода и рассказать о нашей беседе с хозяином Орфанка.

– Можно подумать, Древобород не догадывается, чем все это обернулось, — пожал плечами Мерри. — Разве ты ожидал чего–то другого?

– Пожалуй, не ожидал, — согласился волшебник. — Хотя было мгновение, когда Саруман дрогнул… Я обязательно должен был попытаться. Причины тому разные: и долг милосердия, и кое–что еще. Во–первых, Саруману ясно было показано, что его голос утратил прежнюю власть над душами. Нельзя быть и тираном и советчиком одновременно. Когда замысел созрел, его уже не скроешь. Саруман угодил в западню: он попытался изловить свои жертвы по отдельности на глазах у них самих! А потом ему был дан выбор, и выбор честный — я предложил Саруману порвать с Мордором, отречься от прежних замыслов и взяться за исправление содеянного. В чем у нас нужда, он знает лучше, чем кто–либо, и мог бы сослужить нам хорошую службу. Но он выбрал иное. Он не желает никому помогать, он хочет оставить Орфанк себе. Он не привык служить, он привык повелевать. Над ним уже нависла страшная тень Мордора — а он все лелеет надежду оседлать бурю. Несчастный глупец! Ведь если силы Мордора хлынут на Исенгард, он будет проглочен в одно мгновение. Это мы не можем подступиться к Орфанку, а Саурон? Кто знает, что для него возможно, а что нет?..

– А если Саурон потерпит поражение? Что ты сделаешь с Саруманом? — спросил Пиппин.

– Я? Да ничего, — пожал плечами Гэндальф. — Мне власть над ним ни к чему. Что с ним станется? Не знаю. Горько, конечно, что в этой Башне пропадает и понапрасну выдыхается сила, в прошлом такая могучая и благородная… Ну, а наши дела складываются неплохо. Странные бывают причуды у судьбы! И как часто ненависть уязвляет сама себя! Наверное, даже проникни мы в Орфанк, мы не отыскали бы там сокровища ценнее, чем шар, которым запустил в нас Червеуст!

В этот момент сверху, из окна Башни, донесся отчаянный вопль и тут же резко оборвался.

– Похоже, Саруман с этим согласен, — подытожил Гэндальф. — Оставим их. Пусть разбираются сами!

Они двинулись к разрушенным воротам. Как только арка осталась позади, из тени камней, нагроможденных большими кучами, выступил Древобород, а за ним еще дюжина энтов. Арагорн, Леголас и Гимли смотрели на них и дивились.

– Позволь представить тебе моих друзей, Древобород, — сказал Гэндальф. — Я рассказывал тебе о них, помнишь? Теперь они перед тобой. — И он назвал имена своих спутников.

Древобород осмотрел Арагорна, Гимли и Леголаса долгим, изучающим взглядом, а затем по очереди обратился к каждому с приветствием. Особое благоволение он выказал Леголасу.

– Говорят, ты прибыл издалека, из самой Черной Пущи, мой добрый эльф? Некогда это был очень большой лес!

– Черная Пуща и сейчас велика, — ответил Леголас. — Но не настолько, чтобы мы, ее обитатели, устали от общения с деревьями! Я мечтаю побродить по Фангорну. Ведь я успел пока побывать только на опушке. И мне жаль было покидать ваш лес так скоро.

Глаза Древоборода засветились от удовольствия.

– Надеюсь, твое желание исполнится раньше, нежели состарятся эти горы, — торжественно произнес он.

– Я бы хотел, чтобы оно исполнилось побыстрее! — воскликнул, поклонившись в ответ, Леголас. — Я заключил с моим другом договор: если все сложится удачно, мы навестим Фангорн вместе — с твоего соизволения, конечно!

– Эльфы для нас всегда желанные гости, — кивнул Древобород.

– Речь не об эльфе, — сказал Леголас. — Речь о Гимли, сыне Глоина.

Гимли поклонился энту в пояс, отчего топорик выскользнул у него из–за пояса и со звоном покатился по камням.

– Гумм! Гм! Гном, да еще с топором?! — прогудел Древобород, с подозрением глядя на Гимли. — Эльфам я мирволю, но ты просишь от меня слишком многого, любезный Леголас! Гу–умм! Что за странная дружба!

– Может быть, она и покажется кому–то странной, — возразил Леголас, — но, пока Гимли жив, без него я в Фангорн не пойду. Знай, о Фангорн, владыка Фангорнского леса, что топор моего друга предназначен не для стволов, а для орочьих шей. В битве за Хорнбург он обезглавил целых сорок орков и еще двоих в придачу!

– Гумм… Ну что ж, — смягчился Древобород. — Это мне по душе. Добро же! Что будет, то будет — не надо спешить и бежать событиям навстречу. Тем более сейчас все равно время расстаться. День клонится к вечеру, а Гэндальф говорил, что хочет выехать до наступления темноты. Да и король Рохана спешит к себе домой.

– Да, мы должны ехать, и немедленно, — подтвердил Гэндальф. — Кстати, боюсь, привратников нам придется забрать с собой! Вы отлично справитесь и без них.

– Справиться–то я справлюсь, — вздохнул Древобород. — Но мне будет их не хватать. Мы знакомы без году неделя, а уже подружились. Похоже, с возрастом я становлюсь не в меру тороплив! Под старость время иногда оборачивается вспять… Но в мире так давно не появлялось ничего нового — ни под солнцем, ни под луной… И вот — поди ж ты! Ну, теперь я их не забуду. Они уже нашли свое место в Длинном Списке. Энты выучат две новые строчки:

Эти два племени будут отныне дружны между собой, и дружба эта продлится до тех пор, пока обновляются листья по весне. Доброго пути! Узнаете что–нибудь там, у себя, — не забудьте послать мне весточку. Вы, надеюсь, понимаете, о чем я говорю! Вдруг вы и правда повстречаете наших жен или что о них услышите? Да и просто так заезжайте!

– Непременно! — в один голос ответили Мерри и Пиппин и тут же поспешно отвернулись.

Древобород долго смотрел на них, в задумчивости покачивая головой. Наконец он повернулся к Гэндальфу:

– Значит, Саруман не спустился к вам? Так я и думал. Сердце у него как у черного хьорна — насквозь прогнило. С другой стороны, если бы я сам потерпел поражение и все мои деревья были порублены, а я остался один, я бы тоже не вышел к врагам, покуда у меня оставалось бы убежище.

– Так–то так, но ведь ты не замышлял наводнить весь мир деревьями, а все остальное уничтожить, — возразил Гэндальф. — Саруман заперся в своей башне, чтобы и дальше нянчить в душе ненависть ко всем и вся. Он еще начнет плести новые сети, вот увидишь… Ключ от Орфанка у него. Но выйти из Башни Саруман не должен.

– Мы ему не позволим. Уж энты об этом позаботятся, — пообещал Древобород. — Без моего разрешения Саруман за порог и шагу не ступит. Мы будем сторожить его денно и нощно.

– Об этом я и хотел тебя просить, — сказал Гэндальф. — Теперь я могу уехать и заняться другими делами. Одним камнем на душе меньше! Только будьте внимательны! Вода спáла, а значит, недостаточно поставить у Башни часовых и успокоиться. В крепости наверняка есть подземные ходы. Саруман обязательно постарается их использовать. Стоило бы еще разок запрудить Исену — если вы, конечно, возьметесь за этот труд. Пусть Исенгард останется озером, пока вы не разведаете все тайные ходы. Все подземелья должны быть затоплены, все норы — закупорены… Тогда Саруман вынужден будет смириться со своей участью. Пусть сидит в Башне и смотрит на белый свет через окно.

– Предоставь дело энтам! — усмехнулся Древобород. — Мы перетряхнем всю долину и заглянем под каждый камушек. А потом сюда вернутся деревья — вековые деревья из глухих чащоб Фангорна. Мы назовем это место Сторожевым Лесом. Без нашего ведома тут ни зверь не прорыщет, ни птица не пролетит — можете быть спокойны! Пока не минет семь раз по стольку лет, сколько он нас мучил, энты будут стеречь его и не устанут!

Солнце уже садилось за длинный западный отрог, когда Гэндальф, его друзья и Король со своими всадниками выехали из Исенгарда. Гэндальф посадил за собой в седло Мерри, Арагорн — Пиппина. Двое всадников из королевской свиты сразу пустили коней в галоп и вскоре скрылись из виду. Остальные поехали не торопясь.

У ворот выстроились энты; они стояли вдоль всего пути торжественным рядом, как статуи с поднятыми руками. Когда отряд миновал эту безмолвную аллею и двинулся вниз по вьющейся дороге, Мерри и Пиппин оглянулись. Небо еще светилось, но на Исенгард уже надвинулась тень горных склонов, и серые руины медленно погружались во тьму. Энты ушли, у стен остался только Древобород. Издали он казался старым деревом с обломанной верхушкой, и хоббитам вспомнилось, как они встретили его впервые — на солнечной скале у границ Фангорна.

Впереди показался столб. Он стоял на прежнем месте, но Белая Рука лежала на земле, расколотая на мелкие кусочки. Прямо посреди дороги белел в сумерках длинный указательный палец. Теперь ноготь на пальце казался черным.

– Энты ничего не упустили, — заметил Гэндальф.

Отряд двинул коней дальше. В долине сгустился вечер.

– Нам еще долго ехать, а, Гэндальф? — подал голос Мерри после долгого молчания. — Не знаю, что ты думаешь о мелкой шушере, которая «висит у тебя на хвосте» и «цепляется за твой плащ», только должен сообщить, что «шушера» немного устала и подумывает отцепиться. Кроме того, она не прочь соснуть.

– Значит, ты слышал? — нахмурился Гэндальф. — Забудь и не береди больше этой раны! Скажи спасибо, что Саруман не стал продолжать и занялся другими. Ведь он косился на вас все время, пока мы беседовали! Если это утешит ваше самолюбие, могу сказать, что о вас с Пиппином он думал больше, чем обо всех остальных, вместе взятых! Кто вы? Как очутились в Исенгарде? Что вас сюда привело? Много ли успели узнать? Побывали в орочьих лапах или нет? А если были, то как вам удалось бежать от орков — ведь отряд, высланный за вами, был уничтожен? Вот какие безделицы терзают великий ум Сарумана! Услышать издевку из его уст — это в каком–то смысле даже почетно, Мериадок! Ну как, ты польщен?

– Спасибочки, — отозвался Мерри. — Но по мне, цепляться за твой плащ и висеть у тебя на хвосте — честь куда бóльшая. Вот так–то, Гэндальф! К тому же это очень удобно: всегда можно дернуть тебя за полу и спросить еще раз: мы что, всю ночь будем ехать?

Гэндальф рассмеялся:

– Нет на тебя угомона! Воистину, каждый мудрец должен возить за собой в седле парочку хоббитов. Вот кто отучил бы нас подменять одни слова другими и витать в облаках! Прошу прощения! Впрочем, я подумал и об этих низменных вопросах. Мы не будем особенно торопиться и через несколько часов подъедем к выходу из долины. Там и остановимся. А вот завтра придется спешить. Поначалу мы собирались отправиться из крепости прямо в Эдорас, во дворец Короля, что отняло бы у нас несколько дней. Но, подумав, мы изменили планы. В Хельмскую Теснину высланы гонцы. Они предупредят людей, что к утру Король вернется в Хорнбург, а оттуда, умножив свиту, двинется горными тропами в Дунхаргскую Крепость. В открытую ехать теперь опасно даже ночью. Двое–трое — еще куда ни шло…

– Вечно у тебя то ничего, то сразу всего невпроворот! — рассмеялся Мерри. — Все мои мысли были только о ночлеге. Боюсь, о завтрашнем дне я и думать забыл. Где она, эта Хельмская Теснина, и с чем ее едят, не говоря уже обо всем прочем? Я же тут ничего не знаю.

– Неплохо бы в таком случае поинтересоваться, если хочешь разбираться в том, что происходит! Только будь добр, повремени, а лучше — расспроси кого–нибудь другого. Я должен о многом подумать.

– Так и быть! Вот разожгут костер — пойду и пристану к Бродяге. Он покладистее. Одно мне только скажи: зачем такие сложности да предосторожности? Я думал, мы выиграли битву!

– Выиграть–то мы ее выиграли, но это только начало. К тому же благодаря победе мы подвергаемся теперь большей опасности, чем прежде. Исенгард и Мордор как–то связаны между собой, хотя я до сих пор еще не дознался, как удается им так быстро обмениваться новостями. У меня нет уверенности, что мои догадки правильны… Но как бы то ни было, Глаз Барад–дура будет теперь с удвоенным нетерпением обращаться в сторону Чародеевой Долины, а заодно — и к Роханским степям. Чем меньше он разглядит, тем лучше.

Извилистая дорога неторопливо приближалась к выходу из долины. Шум Исены, бурлившей в каменном русле, то приближался, то отдалялся. С гор спустилась ночь. Туман рассеялся без остатка. Подул свежий ветер. Округлившаяся луна заливала восточную половину неба холодным бледным сиянием. Справа горы плавно перешли в голые холмы. Впереди раскинулись бескрайние серые степи.

Наконец всадники приостановились. Отряд свернул вправо, на мягкую горную траву. В полутора верстах от дороги отыскалась удобная лощина, упиравшаяся в обращенный к Исенгарду склон Дол Барэна, горы, замыкавшей цепь северных вершин. Подножие Дол Барэна зеленело, вершина была темной от вереска. По склонам лощины лохматились буйные заросли прошлогоднего папоротника, из остро и приятно пахнувшей земли уже торчали туго скрученные весенние побеги. Всадники разбили лагерь под колючими терновыми кустами, густо росшими понизу. До полуночи оставалось еще часа два. Костер разожгли у корней огромного, раскидистого, как дерево, шиповника, заскорузлого от старости, но крепкого: на кончиках его ветвей уже набухали почки.

Роханцы выставили часовых — по два на смену. Остальные, поужинав, завернулись в плащи да одеяла и заснули. Хоббиты улеглись в сторонке, на куче прошлогоднего папоротника. Мерри клонило в сон. Пиппину, наоборот, словно соли на хвост насыпали. Он ворочался с боку на бок и все никак не мог устроиться. Листья папоротника под ним шуршали и потрескивали.

Наконец Мерри не выдержал.

– Ты что там ерзаешь? — шепотом спросил он. — На муравейник, что ли, улегся?

– Да нет, — отозвался Пиппин. — Не очень–то здесь удобно, понимаешь? Я все пытаюсь вспомнить, когда я в последний раз на кровати спал.

Мерри зевнул.

– Посчитай на пальцах, — посоветовал он. — Но вообще ты и без меня должен помнить, когда мы уплыли из Лориэна…

– Это не то, — возразил Пиппин. — Я имел в виду настоящую кровать, в настоящей спальне!

– Значит, надо считать от Ривенделла, — проворчал Мерри. — Но лично я сегодня где угодно заснул бы.

– Везучий ты, Мерри, — снова начал Пиппин некоторое время спустя. — С Гэндальфом ехал!

– Ну и что с того?

– Наслушался небось всякого разного, узнал что–нибудь новенькое…

– Конечно. Даже много новенького! Старик сегодня был на редкость разговорчивым. Будто ты сам не слышал! Ты же ехал в двух шагах от нас, а мы и не думали секретничать. Если вознамерился из него еще что–нибудь вытянуть — садись к нему завтра вместо меня. При условии, конечно, что он согласится.

– Правда?! Чудесно! Только из него, наверное, ничего толком не вытянешь. Ведь он совсем не переменился, правда?

– Вообще–то переменился, — проговорил Мерри, у которого даже сон начал понемногу проходить: он не мог взять в толк, что за муха укусила его друга. — Я бы сказал, он как–то вырос. И подобрел. Зато теперь я его немного побаиваюсь. Он чаще смеется, зато чаще и в себя уходит. Да, здорово он переменился! Но по–моему, мы еще и малой доли не видели. Взять хотя бы, как он отчитал Сарумана. Раньше как было? Саруман стоял выше Гэндальфа, он даже возглавлял Совет — кто бы мне, кстати, толком объяснил, что это за Совет такой? Величали Сарумана не иначе как Саруман Белый. А теперь Гэндальф сам Белый. Он заставил Сарумана выйти на балкон и сломал его посох. А потом сказал одно только словечко, и тот убрался как миленький.

– Если Гэндальф переменился, то тем более будет скрытничать, — вздохнул Пиппин. — Возьми, к примеру, этот стеклянный шар. Что, разве не видно было, как старина Гэндальф обрадовался? То–то же! Он что–то знает про этот шар, как пить дать знает!.. Или догадывается. А нам не говорит. Хоть бы намекнул. Так нет же! Между прочим, штуку–то эту не он, а я подобрал. Если бы не я, она потонула бы в луже. А Гэндальф, конечно, тут как тут: «Дай–ка сюда, малыш!» И молчок. Что же это за шар, а? Вот бы проведать! Тяжеленный такой… — Последние слова Пиппин пробормотал еле слышно, — казалось, он забыл о Мерри и разговаривает сам с собой.

– А, так вот что тебя донимает! — удивился Мерри. — Вспомни Гилдора, Пиппин, радость ты моя! Сэм, бывало, все повторял за ним: «В дела волшебников не вмешивайся: они народ капризный и на гнев скоры».

– Мы вот уже полгода только и делаем, что вмешиваемся в дела волшебников, — не унимался Пиппин. — Как опасности — так пожалте, а чтобы объяснить толком, что происходит, — так нет! Мне вот охота на этот шар посмотреть, к примеру. Что тут такого?

– Ты бы лучше поспал, — посоветовал Мерри. — Узнаешь ты про свой шар, никуда он не денется. Не было еще случая, чтобы Тукк оказался любопытнее Брендибэка, но, боюсь, сегодня ты меня переплюнешь! Время вот только ты выбрал неподходящее.

– Положим, но что тут плохого? Ну хочется мне посмотреть на этот шар, ну и что? Я же знаю, что это невозможно. Еще бы! Старина Гэндальф сидит на нем, как курица на яйце. Но мне–то от этого не легче! Да и от твоего «шиш–ты–его–получишь–а–потому–дрыхни» тоже.

– А что я еще могу тебе сказать? — хмыкнул Мерри. — Ты уж не сердись, голубчик, но до утра придется потерпеть. Вот встанем, позавтракаем — тогда увидишь, какой я на самом деле любопытный! Почище тебя! Может, кстати, завтра я и помогу тебе умаслить Гэндальфа. Но теперь баста! Спать пора. Еще один зевок, и рот у меня разорвется до ушей. Спокойной ночи!

Пиппин не ответил. Он перестал ворочаться, но сна у него по–прежнему не было ни в одном глазу. Пример мирно посапывающего Мерри — тот уснул, едва успев договорить «спокойной ночи», — не вдохновил его. Теперь, когда все стихло, мысли о темном шаре одолевали его еще назойливее. Он снова и снова ощущал на ладони странную тяжесть, а перед глазами все стояли таинственные багровые глубины, куда он успел на мгновение заглянуть. Пиппин снова заерзал, повернулся на другой бок и попытался думать о чем–нибудь другом.

В конце концов терпение у него лопнуло. Он встал и осмотрелся. Было зябко, пришлось поплотнее закутаться в плащ. Холодная белая луна смотрела прямо в лощину. Под кустами заострились четкие черные тени. Вокруг вповалку лежали спящие. Часовых нигде не было видно, — должно быть, они несли дозор на холме, повыше, а может, прятались в зарослях папоротников. Движимый непонятным ему самому побуждением, Пиппин крадучись подобрался к месту, где лежал Гэндальф. Казалось, волшебник спит крепко. Правда, веки у него были прикрыты не до конца: из–под длинных ресниц поблескивали белки. Пиппин поспешно отступил. Гэндальф не шевелился. Хоббита снова потянуло вперед — и он, словно кто его подталкивал, опять стал подкрадываться к волшебнику, на этот раз сзади. Гэндальф спал, укрывшись одеялом и накинув сверху плащ. Между его согнутой в локте рукой и правым боком, круглился какой–то предмет, завернутый в черное. Рука спящего, похоже было, только что соскользнула с этого черного бугорка и теперь лежала на траве.

Почти не дыша, Пиппин осторожно приблизился, опустился на колени и, воровато протянув руку, поднял сверток. Тот оказался гораздо легче, нежели можно было ожидать. «Тряпки какие–нибудь», — решил Пиппин. От этой мысли ему почему–то стало спокойнее. На место он добычу, однако, не положил, а продолжал стоять со свертком в руках. Тут в голове у него мелькнула новая мысль. На цыпочках отбежав подальше от Гэндальфа, он нагнулся, пошарил в траве, отыскал подходящий булыжник и, подобрав его, вернулся обратно.

Теперь он действовал быстро: сдернул темную ткань, завернул в нее булыжник и сунул подмененный сверток на прежнее место. Только тогда он наконец бросил взгляд на то, что осталось у него в руках. Желание исполнилось: у его коленей на земле лежал тот самый гладкий хрустальный шар, только теперь он был мертв и черен. Пиппин поднял его, торопливо прикрыл полой плаща и уже собирался уходить, как вдруг Гэндальф пошевелился и во сне пробормотал несколько слов — хоббиту показалось, что языка он не знает. Рука волшебника нащупала обернутый тканью булыжник, пальцы сжались, он вздохнул и затих.

«Осел несчастный, — обругал себя Пиппин. — Ты нарвешься на жуткие неприятности, Перегрин Тукк, точно тебе говорю. А ну, положи шар, откуда взял!»

Но недавней отваги как не бывало: колени дрожали мелкой дрожью и он просто не мог подойти к волшебнику еще раз, тем более — вытащить у него из–под руки камень. «Ничего не выйдет, — подумал хоббит. — Как пить дать разбужу! Надо сначала немного успокоиться. А заодно и глянуть, что это за шар такой. Только вот сперва отойду отсюда…»

Он крадучись отбежал подальше и устроился на поросшей травой кочке неподалеку от спящего Мерри. Из–за края ложбины выглядывала луна.

…Пиппин сидел, широко раздвинув колени и низко нагнувшись над шаром, — ни дать ни взять жадный мальчуган с миской еды, что скрылся со своей добычей в самом дальнем уголке дома, только бы ни с кем не делиться! Плащ лежал в стороне. Взгляд хоббита вперился в хрустальную сферу. Все кругом застыло. Воздух чуть не звенел от напряжения. Сначала шар оставался черным, как агат, — разве что чуть поблескивал в лунном свете. Но вот наконец в глубине хрусталя что–то дрогнуло и засветилось. Теперь Пиппин уже не смог бы оторвать взгляда от странного шара, даже если бы и захотел. А тот все наливался и наливался пламенем. Казалось, он стремительно крутится в руках у хоббита, — а может, это вращался огонь, который горел внутри шара? И вдруг все погасло. Хоббит ахнул, попытался вскочить — но было поздно: он не мог уже ни выпрямиться, ни разжать рук, только склонялся над шаром все ниже и ниже — и вдруг окаменел, впившись в него глазами. Губы хоббита беззвучно зашевелились. Мгновение спустя он сдавленно вскрикнул, опрокинулся на спину и остался лежать без движения.

Его отчаянный вопль разбудил всех. По склону уже спешили часовые. Вскоре весь лагерь был на ногах.

– Значит, вот кто у нас ночной вор! — молвил Гэндальф, быстро покрывая кристалл плащом. — Пиппин! Подумать только! Весьма неприятный поворот событий!

Он опустился на колени рядом с хоббитом. Пиппин лежал на спине, словно одеревенев; невидящие глаза смотрели в небо.

– Ну и наваждение! Что же он над собой учинил? И чем это обернется для нас?

Лицо волшебника казалось изможденным и усталым. Взяв Пиппина за руку, он наклонился, прислушался к его дыханию и приложил ладони к его лбу. Хоббит содрогнулся, закрыл глаза и снова вскрикнул — но тут же сел и дико уставился на бледные в лунном свете лица обступивших его людей.

– Этот кусок не про тебя, Саруман! — пронзительно закричал он без всякого выражения, отпрянув от Гэндальфа. — Я пришлю за ним сей же час. Ты понял меня? Повтори, что я сказал!

С этими словами хоббит внезапно вскочил и рванулся было бежать, но Гэндальф ласково и твердо остановил его.

– Перегрин Тукк! — позвал он. — Вернись!

Хоббит обмяк и откинулся назад, крепко уцепившись за руку волшебника.

– Гэндальф! — воскликнул он. — Гэндальф! Прости меня!

– Простить? — Гэндальф прикинулся удивленным. — Скажи сперва, за что?

– Я стащил у тебя шар и посмотрел в него, — запинаясь, пробормотал Пиппин. — А там, в шаре, я увидел такое, что перепугался насмерть и хотел его бросить, но у меня не получилось. А потом пришел… Ну, этот. И стал меня допрашивать. Как посмотрит на меня! И… и… ну, словом, вот.

– Так дело не пойдет, — сказал Гэндальф, посуровев. — Что именно ты видел? Что ты успел сказать?

Хоббит закрыл глаза и мелко задрожал, не отвечая. Все молча смотрели на него; один Мерри отвернулся в сторону. Гэндальф сдвинул брови.

– Говори! — велел он.

Пиппин заговорил — сперва еле–еле, с запинкой, то и дело останавливаясь, но мало–помалу голос его зазвучал громче и свободнее.

– Я увидел черное небо и высокие крепостные стены, а наверху — крошечные звезды. Мне показалось, что я попал в какие–то далекие края и что все это было не сейчас, а когда–то давно. Но все было очень яркое и отчетливое. И вдруг звезды начали гаснуть и снова загораться. Я понял, что их то и дело заслоняют какие–то крылатые твари. Должно быть, на самом деле они преогромные, хотя в шаре казались не больше летучих мышей. Они летали вокруг крепостной башни. По–моему, их было девять. И вдруг одна понеслась прямо на меня и стала увеличиваться. Ох какой у нее был ужасный… нет, нет, не заставляйте меня об этом рассказывать!.. Я попытался бросить шар и убежать, потому что мне показалось, что это чудище сейчас вылетит из шара и бросится на меня. Но оно просто заслонило все небо и пропало. А вместо него появился Он. Он не произносил ни слова, просто смотрел на меня, и я все понимал. Он проговорил: «Стало быть, ты вернулся! Почему опаздываешь с донесениями?» Я ничего на это не ответил. Тогда он спросил снова: «Кто ты такой?» Я опять промолчал. Тогда он сделал мне ужасно больно и стал на меня давить. Наконец я не выдержал и говорю: «Я — хоббит». По–моему, это помогло ему меня увидеть. Он посмотрел на меня — и давай надо мной смеяться. Это было просто невыносимо! В меня будто вонзилось несколько кинжалов. Я попытался вырваться, но он меня не пустил. «Погоди! — говорит. — Мы с тобой еще повстречаемся, за этим дело не станет. А пока скажи Саруману, что этот кусок не про него. Я пошлю за ним сей же час. Ты понял? Повтори, что я сказал». И как вопьется в меня глазами! Мне показалось, что я разлетаюсь на мелкие кусочки… Нет! Нет! Не могу больше! Я ничего больше не помню!

– Погляди на меня, — приказал Гэндальф.

Пиппин повиновался и посмотрел ему в глаза. Волшебник удержал его взгляд и некоторое время молча изучал хоббита. Наконец лицо Гэндальфа смягчилось, и на нем появилась тень улыбки. Он ласково положил ладонь хоббиту на голову.

– Все обошлось! Ничего больше говорить не надо. С тобой не случилось ничего страшного. Твои глаза не лгут, а лжи я боялся больше всего. Он не стал долго с тобой разговаривать, и это тебя спасло. Ты, конечно, осёл, но осёл честный, Перегрин Тукк, и честности покуда не утратил. Иной мудрец на твоем месте напортил бы куда больше… Но учти: ты и твои друзья были спасены по чистой случайности — если это можно назвать случайностью. Не рассчитывай, что тебе и дальше все будет сходить с рук! Начни он выспрашивать тебя по–настоящему — ты бы почти наверняка выложил все, что знаешь, на свою и нашу погибель. Но он, к счастью, поторопился. Видишь ли, ему не так нужны сведения, как ты сам собственной персоной, а с тобой он надеется поговорить на месте, в Черном Замке. Там у него будет на это много времени. Что же ты задрожал? Вмешался в дела волшебников — будь готов ко всему!.. Ну, ну, полно. Я тебя прощаю. Выше нос! Все обернулось не так уж и скверно!

Он бережно поднял хоббита и отнес обратно к папоротникам. Мерри побрел за ними и, когда Пиппина уложили, сел рядом.

– Ляг и отдохни, а лучше поспи, дружок, если, конечно, можешь, — посоветовал Гэндальф Пиппину. — Верь мне во всем. А если у тебя снова появится зуд в руках, скажи сразу. Этой болезни помочь нетрудно. Только булыжников мне под руку, чур, больше не подкладывать! А покамест побудьте вдвоем.

И Гэндальф зашагал к остальным, которые все еще толпились вокруг шара в тревоге и недоумении.

– Опасность часто настигает ночью, когда ее ждешь меньше всего, — сказал волшебник. — Мы спаслись чудом.

– Как хоббит? — спросил Арагорн.

– Думаю, все будет хорошо, — успокоил его Гэндальф. — С ним говорили недолго. К тому же хоббиты поразительно быстро приходят в себя. А память об этом случае, — вернее, страх перед этой памятью, — думаю, скоро сотрется. Даже, может быть, чересчур скоро! Арагорн! Возьмешь ли ты на сохранение Камень Орфанка? Только помни — это очень опасно!

– Воистину опасно! Но не для всех, — возразил Арагорн. — Для того, кто имеет право владеть этим шаром, опасность не так велика. Ибо теперь ясно, что к нам в руки попал палантир Орфанка из сокровищницы Элендила. Короли Гондора хранили его в Исенгарде. Мой час близок. Я возьму этот Камень.

Гэндальф поглядел на Арагорна — и вдруг, к удивлению собравшихся, торжественно поднял с земли покрытый плащом шар и с поклоном подал его Следопыту.

– Прими, о сиятельный повелитель, — произнес он. — Прими от меня сей Камень как залог остальных сокровищ, которые будут возвращены тебе в будущем. И не прогневайся, если я дам тебе совет: ты волен распоряжаться своим достоянием, как тебе угодно, но не пользуйся Камнем раньше времени! Будь осторожен!

– Разве можно упрекнуть меня в чрезмерной поспешности или неосторожности? Меня, который ждал и готовился столько долгих лет? — спросил Арагорн бесстрастно.

– В поспешности тебя не упрекнешь, — согласился Гэндальф. — Так не преткнись же и в конце дороги! И главное — храни эту вещь в тайне от остальных. Это касается и вас — всех, кто здесь собрался. Никто, и прежде всего хоббит Перегрин Тукк, не должен знать, где находится Шар. Наваждение может прийти снова. Беда Перегрина в том, что он держал этот Камень в руках и заглянул в него[408], а этого нельзя было допускать ни в коем случае. Следовало предотвратить это еще в Исенгарде. Я корю себя, что не опередил Перегрина и не поднял Шар сам. Но я думал только о Сарумане и не сразу понял, что за Камень нам достался. А потом я поддался усталости и, размышляя, что бы это могло такое быть, незаметно для себя заснул. Но теперь мне ясно все.

– Сомнений быть не может, — подтвердил Арагорн. — Теперь мы знаем, как переговаривались Исенгард и Мордор. Одной тайной меньше!

– Странное у наших врагов оружие! Но и слабости их весьма странны, — молвил Теоден. — Сегодня еще раз оправдалась древняя поговорка: «Злая воля рушит себя сама».

– Так бывает сплошь и рядом, — сказал Гэндальф. — Но на этот раз нам что–то уж слишком повезло! Как знать, может, хоббит уберег меня от какой–нибудь страшной ошибки! Ведь я уже думал, не проверить ли Шар на самом себе, не посмотреть ли, на что он годен? Сделай я это, я открылся бы Черному Властелину — а я не готов к такому испытанию, да и буду ли когда–нибудь готов? Но даже если бы мне хватило сил не отвечать ему на вопросы, он меня увидел бы, а для нас это гибель. Обо мне он знать не должен — по крайней мере до тех пор, пока это возможно.

– Я полагаю, час уже пробил, — сказал Арагорн.

– Нет, — отозвался Гэндальф. — Теперь Враг некоторое время будет теряться в догадках, и мы должны этим воспользоваться. Он уверен, что Камень сейчас в Орфанке, — а почему бы, собственно, и нет? Следовательно, хоббит — узник Сарумана и тот, истязая своего пленника, заставил его посмотреть в Шар, вот и все. Лицо и голос хоббита занимают сейчас все мысли Врага, и он с нетерпением ждет, чтобы пленника доставили в Черный Замок. Пока еще он догадается о своей ошибке! Нельзя упустить этого времени. Мы и так позволили себе слишком долгую передышку. Надо спешить. Окрестности Исенгарда сейчас не такое место, чтобы тут задерживаться. Я скачу вперед, и немедля. Перегрин Тукк отправится со мной. Это будет для него полезнее, чем лежать без сна, думать и ждать рассвета.

– Я оставлю при себе Эомера и десяток всадников, — решил Король. — На утренней заре мы двинемся дальше. Остальные могут остаться с Арагорном и выступать, когда им покажется удобнее.

– Твоя воля, Повелитель, — согласился Гэндальф. — Но торопись под защиту гор! Тебя ждут в Теснине Хельма!

Не успел он закончить, как на лица стоявших, заслонив яркий лунный свет, пала тень. Несколько всадников, громко вскрикнув, пригнулись и закрыли головы руками, словно защищаясь от удара. На всех напал слепой ужас и смертный озноб. Глянув наверх, перепуганные люди увидели, что луну на мгновение закрыло крылатое черное облако. Сделав круг, оно понеслось к северу и сгинуло, глотая на пути звезды. Никакой ветер Средьземелья не смог бы поспеть за ним.

Все окаменели. Гэндальф стоял, напряженно стиснув кулаки, и смотрел вверх.

– Назгул! — воскликнул он наконец. — Посланец Мордора! Близится буря! Назгул пересек Великую Реку! Скорее! По коням! По коням! Не ждите зари! Не дожидайтесь тех, кто медлит! Скорее!

Он бросился к Пиппину, подзывая на бегу Скадуфакса. Арагорн поспешил за ним. Подбежав к хоббитам, Гэндальф без объяснений поднял Пиппина на руки.

– На этот раз поедешь со мной, — сказал он. — Посмотришь, как скачет Скадуфакс!

Он бегом вернулся к своему ложу, перекинул через плечо небольшую сумку, в которой носил все свое немудреное имущество, и одним махом вскочил на подоспевшего Скадуфакса. Арагорн передал ему Пиппина, закутанного в плащ и одеяло.

– Прощайте! Следуйте за мной! — крикнул Гэндальф. — Скачи, Скадуфакс!

Огромный конь встряхнул головой. Развевающийся хвост заискрился в лунном свете — и Скадуфакс, разбрасывая комья земли, рванулся вперед, словно северный ветер с Туманных Гор.

– Прекрасная ночка! Отдохнули на славу! — сердито сказал Мерри Арагорну. — Удивляюсь я на некоторых счастливцев! Они, видите ли, не желают спать, а желают ехать с Гэндальфом — и вот, нате вам, все их желания тут же исполняются! И это, когда его стоило бы обратить в камень и оставить здесь навечно, в назидание грядущим поколениям!

– А что, если бы не Пиппин, а ты первым взял в руки этот Камень? — осадил его Арагорн. — Ты мог бы показать себя еще и хуже. Кто может сказать наверняка? Но, боюсь, сегодня твой удел — ехать со мной. И немедленно. Иди приготовься, а заодно посмотри, не забыл ли чего Пиппин. Да поживее!

Скадуфакс летел вперед через равнины. Ни понукать, ни править им не было нужды. Часа не прошло, а Гэндальф с Пиппином уже пересекли брод через Исену. Серая тень Кургана Погибших Всадников и холодный лес копий остались позади.

Пиппин мало–помалу приходил в себя. Ему было тепло, хотя лицо освежал резкий, холодный ветер. А главное — Гэндальф рядом! Ужасный Камень и чудовищная тень, скользнувшая по лицу луны, остались далеко за спиной, в горных туманах, превратились в сон, который отоснился. Страх постепенно таял. Пиппин глубоко–глубоко вздохнул.

– А я и не знал, что ты ездишь без седла, Гэндальф, — высунул он голову из одеяла. — И уздечки, я смотрю, нету.

– Вообще–то я по–эльфийски не езжу, — ответил Гэндальф. — Но Скадуфакс не терпит сбруи. На нем, знаешь ли, не «ездят», не такой это конь. Либо он согласен тебя нести, либо нет, вот и все. Если согласен, тебе ничего не потребуется — ни седла, ни узды. Он позаботится, чтобы ты не упал. И не упадешь — разве что сам захочешь.

– А Скадуфакс быстро скачет? — спросил Пиппин. — Судя по ветру, кажется, что очень быстро, но тряски почему–то совсем не чувствуешь. А как легко он мчится!

– Он летит так, что никакому коню не угнаться, — подтвердил Гэндальф. — Но для Скадуфакса это не предел. Просто пока что мы поднимаемся в гору, да и кочек здесь многовато, не то что за рекой. А вот и Белые Горы! Смотри, как четко они вырисовываются под звездным небом! Видишь три вершины, похожие на три черных копья? Это пики Тригирна. Скоро будет развилка, и ты увидишь Западную Лощину, где две ночи назад разыгралась битва.

Пиппин снова умолк, слушая Гэндальфа. Тот тихо напевал что–то себе под нос, а иногда бормотал обрывки каких–то стихов — по–видимому, на всех языках Средьземелья. Версты убегали вдаль из–под конских копыт. Один раз хоббит смог разобрать слова песни. Сквозь шум встречного ветра до него донеслась целая строфа:

– О чем это ты поешь, Гэндальф? — спросил хоббит.

– Да так, — отозвался тот. — Вспоминаю кое–что. В этих песнях хранится древнее Предание. Подозреваю, что хоббиты давно забыли их — даже те немногие строфы, которые знали…

– Ну почему, кое–что мы помним, — смутился Пиппин. — У нас, между прочим, есть и собственные песни… только вряд ли они тебя заинтересуют. Эту, правда, я никогда не слыхал. О чем в ней поется? Семь звезд, семь камней…

– Эта песня о палантирах древних королей, — ответствовал Гэндальф.

– Палантиры? А что такое палантир?

– Это значит «далеко видящий». Шар Орфанка — один из нескольких.

– Так его… — Пиппин запнулся, — его, получается, не Враг сделал?

– Нет, — успокоил его Гэндальф. — Саруман таких делать не умеет, да и Саурону это не по плечу. Палантиры привезены в Средьземелье из дальнего Элдамара, страны, лежащей на Западе Солнца. Их изготовили Нолдоры, а возможно, и сам Феанор[410] — как знать? Возраст их в годах не исчисляется… Но нет такой вещи, которую Саурон не мог бы использовать для своих черных целей. Увы Саруману! Палантир погубил его. Пользоваться вещью, в которую вложена мудрость, много превосходящая твою собственную, всегда губительно. Но вина остается на нем. Глупец! Держать этот Шар в тайне, пользоваться им ради собственной корысти! Какое безумие! На Совете он о палантирах никогда и словечком не обмолвился. А нам было недосуг думать о палантирах Гондора и о том, какие судьбы постигли их за время пронесшихся над этим королевством разрушительных войн. Сами же люди просто–напросто позабыли о Волшебных Камнях. Даже в Гондоре о тайне палантиров знали разве что немногие, а в Арноре, у дунаданов, сохранилась о них одна–единственная песня — и все.

– А как люди прошлых времен использовали эти самые палантиры? — подкинул новый вопрос Пиппин, дивясь, что получает ответ за ответом, и гадая, долго ли у Гэндальфа продлится такое настроение.

– С их помощью они видели, что происходит вдали, и могли мысленно беседовать друг с другом. Именно благодаря палантирам им так долго удавалось сохранять Гондор единым и успешно защищать его границы. Палантиры были и в Минас Аноре, и в Минас Итиле, и в Орфанке — везде по одному. Главный гондорский палантир, которому подвластны были все остальные, находился под Звездным Куполом в Осгилиате, пока город не подвергся разрушению. Остальные три хранились далеко на севере. В Доме Элронда рассказывают, что один из них обретался в Аннуминасе, другой — на Амон Суле, а третий — Кристалл Элендила — среди Башенных Холмов, что смотрят на реку Митлонд и серые корабли, выстроившиеся в заливе Льюн. Палантиры могли свободно сообщаться друг с другом, причем Осгилиату гондорские Камни были открыты постоянно. Скала Орфанка выдержала все бури — и, видимо, исенгардский Камень никогда не покидал своей Башни. Но что мог дать своему хозяину палантир, лишенный связи с остальными? Он мог только показывать разрозненные картинки, наугад выхваченные из давнего прошлого или дальнего далека, вот и все. Конечно, Саруману и это было как нельзя кстати, но он желал большего. Он искал, он вглядывался, и наконец взгляд его упал на Барад–дур. Тут–то он и попался. Кто знает, где нынче Камни Гондора и Арнора, земля их скрывает или толщи морских вод? Но по крайней мере одним из них, по всей видимости, удалось завладеть Саурону. Я думаю, что это Камень Итиля, ибо Минас Итиль уже много лет как принадлежит Черному Властелину. Он сделал крепость обителью зла и превратил в Минас Моргул. Нетрудно представить, как, один раз глянув не туда, куда следует, пытливый взгляд Сарумана оказался в ловушке и уже не смог выбраться из нее. А оттуда, издалека, начали потихоньку управлять им. С того времени Саурон действовал беспрерывно — то убеждением, то, если не помогало, угрозами. Хищник оказался в пасти у другого хищника, сокол угодил в орлиные когти, паук запутался в стальной сети… Хотел бы я знать, сколько лет он вынужден был вот так являться перед Камнем, чтобы доказать свою благонадежность и услышать очередные приказы? Должно быть, немало — иначе как могло получиться, что любой, кто ни посмотрит в этот палантир, немедленно переносится именно в Черную Крепость, если только воля его не тверже адаманта? А как тянет заглянуть в этот Шар! Я тоже это почувствовал. Разве не заманчиво было бы попытать счастья и освободить кристалл из–под власти Саурона? Тогда я мог бы послать взор, куда пожелаю. Почему бы, например, не к Тириону Прекрасному[411], за волны моря и времени? Как знать, может, кристалл дал бы мне познать неизведанное искусство Феанора и проникнуть в его неисследимые мысли, может, я даже увидел бы его за работой в дни, когда Белое и Золотое Деревья были усыпаны цветами!..[412] — Гэндальф вздохнул и смолк.

– Ну почему, почему я не знал об этом раньше? — посетовал Пиппин. — Я понятия не имел, что делаю…

– Право? А мне кажется, имел, — строго оборвал его Гэндальф. — Ты знал, что поступаешь скверно и неумно. Более того, ты пытался сам себя предостеречь, но не захотел слушать внутреннего голоса. Что до меня, то раньше я не мог рассказать тебе ничего — только теперь, в дороге, поразмыслив хорошенько, я наконец понял, с чем мы столкнулись. Но предположим, я предостерег бы тебя. И что? Думаешь, ты устоял бы? Отдернул бы руку? Напротив!.. Ибо трудно поверить, что огонь обжигает, пока не прикоснешься к нему. Зато потом все, что тебе скажут об огне, западет в самое сердце.

– Оно таки запало, — признался Пиппин. — Теперь передо мной хоть все семь Камней выложи — я только глаза зажмурю, а руки засуну в карманы.

– Вот и хорошо, — кивнул Гэндальф. — На это я и надеялся.

– И все же хотелось бы узнать… — начал Пиппин.

– Смилуйся! — со смехом воскликнул Гэндальф. — Впрочем, если бы мои рассказы могли излечить тебя от любопытства, я бы, пожалуй, немедленно забросил все дела и посвятил остаток дней ответам на твои вопросы. Ну, что еще ты хочешь у меня выведать?

– Как что?! Имена всех звезд и всех земных тварей, историю Средьземелья со дня его основания, историю стран, куда уходят корабли из Гаваней, и стран, что лежат за Морями Разлук[413], — рассмеялся Пиппин. — На меньшее я не согласен! Впрочем, спешить не обязательно, а потому сегодня я ограничусь одним маленьким вопросиком: что это была за черная тень в небе? Я слышал, как ты кричал остальным: «Посланник Мордора! Посланник Мордора!» Что это было? Что ему нужно в Исенгарде?

– Это был крылатый Черный Всадник, Назгул, — ответил Гэндальф. — Он вполне мог забрать тебя с собой в Черный Замок…

– Так уж прямо за мной он и прилетал, — оробел Пиппин. — Он ведь не мог знать, что я смотрел в…

– Конечно, не мог, — подтвердил Гэндальф. — От Барад–дура до Орфанка двести лиг птичьего полета, если не больше. Даже Назгулу на это потребовалось бы по крайней мере несколько часов. Но в последние дни, выслав за Рохан орочий отряд, Саруман вполне мог парочку разиков заглянуть в Шар — поглядеть, как идут дела, и Враг, наверное, прочитал в его мыслях больше, чем того хотелось бы Саруману. Посланник летел посмотреть, чем занимается Саруман. Это не значит, что за тобой уже не прилетят, — прилетят, не сомневайся, причем очень скоро. Саруман окажется в капкане. Пленника он предъявить не может, Камня у него больше нет, — стало быть, он отрезан от мира, а главное — вызовы Саурона останутся без ответа… Саурон, естественно, решит, что мятежный вассал не выдает пленника, дерзит и нарочно не смотрит в Камень. А оправдываться перед Назгулом — дело пустое. Что с того, что крепость в руинах? Хозяин–то жив, невредим и по–прежнему сидит у себя в Орфанке! Желает того Саруман или нет, в глазах Саурона он бунтовщик и ослушник… И все же он отверг нашу помощь, а ведь мог в один миг избавиться от всех неприятностей. Как–то он будет выкручиваться? Думаю, однако, что, покуда он остается в Орфанке, его не взять даже Девятерым. Должно быть, он надеется выстоять. Он мог бы даже захватить Назгула в плен или хотя бы убить крылатую тварь, которая его носит… Следите тогда получше за своими лошадьми, Рохирримы! Но чем обернется все это для нас, я не ведаю. Не исключено, что гнев смешает планы Врага или заставит его повременить с их осуществлением. Саурон может узнать от Сарумана, что я побывал в крепости и стоял на ступенях Орфанка, а за мой плащ цеплялись небезынтересные ему хоббиты… Может, ему станет известно и то, что в мире объявился живой наследник Элендила, что он тоже навестил Исенгард и стоял рядом со мной… Если Червеуста не ввели в заблуждение роханские доспехи, он вспомнит Арагорна, вспомнит и титул, на который тот предъявляет права… Этого я страшусь больше всего. Вот мы и бежим с тобой от опасности, — правда, навстречу другой опасности, еще более грозной! Каждый шаг Скадуфакса приближает тебя к Стране Тьмы, Перегрин Тукк!

Пиппин не ответил — только плотнее запахнул плащ, словно его пробрал внезапный озноб. Вокруг от края до края тянулись бесконечные серые степи.

– Видишь? — показал Гэндальф. — Мы приближаемся к обжитым долинам Западного Фолда. Скадуфакс вернулся на дорогу и скачет теперь прямо на восток. Вон то темное пятно вдали — вход в Западную Лощину. Свернув туда, мы с тобой могли бы навестить Агларонд — Блистающие Пещеры. Но меня о Пещерах расспрашивать бесполезно. Спроси у Гимли, когда тебе вновь доведется его встретить, но учти — ответ будет длиннее, чем тебе хотелось бы, а это, боюсь, для тебя в новинку! Но самих Пещер тебе еще долго не увидеть — у нашего с тобой путешествия цель другая. Скоро мы их минуем.

– Я думал, мы едем в Хельмскую Теснину! — удивился Пиппин. — Куда же ты меня везешь?

– В Минас Тирит! Мы должны успеть туда, покуда крепость не захлестнули волны сражений!

– Ого! А далеко это?

– О да, — ответил Гэндальф. — Десятки лиг. В три раза дальше, чем до Палат короля Теодена, а до них посланцу Мордора даже по прямой верст сто пятьдесят лету. Скадуфаксу же придется преодолеть и того больше. Кто доберется первым? Мы будем скакать до самого рассвета, а потом еще несколько часов. К полудню даже Скадуфаксу понадобится передышка. Мы остановимся в каком–нибудь горном ущелье — впрочем, надеюсь, нам удастся добраться до самого Эдораса. Поспи немного, коли получится! Если тебе повезет, завтра ты увидишь блеск первых солнечных лучей на золотой кровле Дома Эорла. А еще через два дня нас покроет фиолетовая тень Миндоллуина и мы встретим утро у белых стен башни Дэнетора. Скачи, Скадуфакс! Лети, мой верный товарищ, спеши, как еще никогда не спешил! По этим лугам ты бродил еще жеребенком, тебе знаком здесь каждый камень. Вперед! На тебя — вся наша надежда!

Скадуфакс тряхнул головой, громко заржал, словно в ответ трубе, зовущей к бою, и помчался вперед — да так, что из–под копыт у него полетели искры и сама тьма ночная расступилась перед ним. Пиппин уже наполовину провалился в сон, когда странное чувство овладело им: ему показалось, будто конь неподвижен, как каменное изваяние, а мир в шуме и реве урагана проносится мимо них.

– Похоже, тупик, хозяин, — сказал Сэм Гэмги[414].

Он стоял безнадежно сгорбившись и широко открытыми глазами смотрел в темноту.

Шел третий вечер со дня их бегства — если только они не сбились со счета, без конца карабкаясь по скалам и пробираясь среди каменных нагромождений нагорья Эмин Муйл. Подчас они утыкались в стену и вынуждены были возвращаться по собственным следам, а порой обнаруживали, что, сделав круг, вышли туда, где были несколько часов назад. И все же Сэм и Фродо неуклонно продвигались на восток, держась как можно ближе к внешнему краю этой странной, причудливой мешанины исковерканных скал и камней. Горы, хмурой неприступной стеной тянувшиеся над равниной, повсюду отвесно обрывались вниз. У подножия, за нагромождениями валунов и щебня, застыли лилово–зеленые тусклые болота, мертвые и недвижные. Здесь не было даже птиц.

Хоббиты стояли на краю высокого утеса, голого и унылого. Подножие терялось в тумане, а за спинами путников громоздился хаос выветренных скал, унизанных тучами. С востока дул холодный ветер. Над расплывшейся равниной собиралась ночь, тусклая зелень побурела. Далеко справа залегла непроглядная тень — днем, когда случалось показаться солнышку, там поблескивала лента Андуина.

Но хоббиты смотрели не за Реку и не в сторону Гондора, где остались друзья, где жили люди. Взгляд Сэма и Фродо был обращен совсем в другую сторону — туда, где на рубеже наступающей ночи тянулась темная полоса дальних гор, застывших недвижными сгустками дыма. Время от времени там, на границе земли и неба, вспыхивал, озаряя тучи, багровый сполох.

– Тупик, — вздохнул Сэм. — Эта страна там, впереди, — единственная, куда меня ну совершенно не тянет. А нам, как назло, именно туда и надо! И при этом туда еще и не попасть никак! По–моему, мы пошли совершенно не той дорогой. Здесь нам не сойти, а если и сойдем — готов биться об заклад, что под этой зеленой полянкой притаилось поганое болотище. Ух! Чуете, какой запах? — И он потянул носом воздух.

– Пожалуй, — ответил Фродо, но не пошевелился. Взгляд его был прикован к темной зубчатой полосе на горизонте и дальнему огню, то исчезавшему, то вновь загоравшемуся.

– Мордор! — пробормотал он вполголоса. — Если уж я непременно должен туда идти, зачем оттягивать? Лучше кончить поскорее!

Он содрогнулся. Ветер пронизывал до костей, но свежести в нем не было — только тяжелый запах холодной гнили.

– Ну что ж, — сказал Фродо, отводя наконец глаза. — Даже если мы в тупике, оставаться здесь на ночь нельзя. Давай найдем удобное местечко, где не так ветрено, и заночуем. Может, завтрашний день укажет нам дорогу.

– Завтрашний, послезавтрашний, а то еще и послепослезавтрашний, — пробурчал Сэм. — Может, и вовсе никакой. Не той дорогой мы пошли, вот что.

– Может, ты и прав, — отозвался Фродо. — Но я думаю, что мне все равно суждено попасть во владения Тени, как бы дело ни обернулось, так что и дорога найдется. А какой случай укажет мне дорогу — злой или добрый, — я не знаю. Вся надежда — в скорости. Задержки играют на руку Врагу. И вот пожалуйста — опять мы мешкаем! Может быть, нам противодействует воля Черной Крепости? Да и сам я хорош — что ни сделаю, все насмарку. Отряд надо было бросить давным–давно. Мы оставили бы Реку и Эмин Муйл по правую руку — и прямиком по твердой равнине, через Поле Битвы[415], а там и Мордор недалеко… Но сейчас дороги назад нам уже не найти, и к тому же вдоль Реки рыщут орки. Каждый день на счету, а мы тут крутимся… Знаешь, Сэм, я устал. Устал и не знаю, как быть дальше. Скажи, сколько у нас еды?

– Только эти, как их там, лембасы, господин Фродо. Запасец, правда, добрый. Все лучше, чем впроголодь! Когда я в первый раз их попробовал, не думал, что после них захочу чего–нибудь другого. А теперь хочу. Мне бы, на худой конец, кусок обыкновенного хлеба и кружечку, ну, полкружечки пива, — вот это было бы самое то. Я захватил свои котелки, да что пользы? Тут костра не разжечь, да и стряпать не из чего. Травы и той обыщешься!

Они отошли от обрыва и спустились в каменную лощинку. Заходящее солнце исчезло в тучах, и ночь настала быстро. Хоббиты скоротали ее как могли. Холод не давал уснуть, и они беспрестанно ворочались с боку на бок в маленьком углублении между огромных камней, иссеченных непогодой и изъеденных временем. Но от восточного ветра камни защищали хорошо.

– Вы их больше не видели, господин Фродо? — осведомился Сэм, когда, продрогшие донельзя, они жевали в холодной полутьме раннего утра эльфийские хлебцы.

– Нет, — отозвался Фродо. — Я уже две ночи ничего не видел и не слышал.

– И я тоже, — сказал Сэм. — Брр! Ну и напугали меня тогда эти глаза! Может, мерзкий прилипала от нас наконец отстал? «Голлм–голлм…» Добраться бы только до его горла, уж я бы ему показал «голлм»!

– Надеюсь, до этого дело не дойдет, — сказал Фродо. — Не знаю, как он нас выследил, но теперь мы, похоже, от него оторвались. На сухих камнях следов не остается, а по запаху нас найти мудрено. Нюх у него, правда, собачий…

– Здорово было бы, если он нас потерял, — вздохнул Сэм. — Но лучше всего от него совсем избавиться!

– Конечно, — сказал Фродо. — Но меня сейчас беспокоит другое. Поскорей бы выбраться из этих гор, вот что! Ненавижу их! Мне кажется, что я стою на этом обрыве голый, а между мной и Тенью, которая залегла там, на востоке, — ничего, никакой преграды. Только мертвые равнины, а за ними — Глаз… Идем скорее! Сегодня мы обязательно должны спуститься!

Но день прошел, настали ранние сумерки, а хоббиты по–прежнему карабкались вдоль гребня, не видя никакого выхода. Иногда в тиши каменной пустыни им мерещилось, что за спиной все–таки нет–нет да послышится легкий шелест — не то камень ползет по осыпи, не то шлепают по камням босые ноги… Путники останавливались и напрягали слух, но все было тихо — разве что ветер свистел над скалами. Но и свист ветра они готовы были принять за сиплое дыхание, вырывающееся сквозь крепко сжатые зубы…

Внешний гребень, по которому они шли весь день, постепенно заворачивал на север. Вдоль края тянулась исщербленная, выветренная, но недостаточно широкая площадка, прорезанная неглубокими трещинами, переходящими в отвесные расселины. Чтобы обойти эти трещины, попадавшиеся все чаще и становившиеся все глубже, Фродо и Сэм вынуждены были забирать влево, то есть в глубь нагорья, и не сразу заметили, что гребень медленно, но неуклонно понижается.

Наконец пришлось остановиться. Хребет резко уходил назад, к Реке, а впереди зияла новая расселина, глубже всех предыдущих. По ту сторону расселины скалы крутым уступом возносились на прежнюю высоту, сразу на много саженей: серая неприступная стена впереди была совершенно отвесной, словно ее обрубили одним ударом гигантского тесака. Вперед пути не было. Оставалось выбирать — налево пойти или направо. Путь налево обещал изнурительный подъем и, главное, задержку — он вел назад, в сердце нагорья. Путь направо выводил прямиком к обрыву.

– Делать нечего, Сэм. Придется спускаться вниз и сворачивать вправо, — сказал Фродо. — Посмотрим, куда выведет нас это ущелье!

– Спорим, что к пропасти, — отозвался Сэм.

Расселина оказалась длиннее и глубже, чем выглядела поначалу. Вскоре — впервые за несколько дней — хоббиты наткнулись на кучку худосочных, кривых деревьев; в основном это были карликовые березы и елки — по большей части сухие, мертвые, изглоданные восточными ветрами. Видно, в былые дни, когда климат был помягче, тут шумела целая роща — рассохшиеся пни торчали до самого обрыва. Дно ущелья, тянувшееся вдоль разлома и усыпанное битыми камнями, круто шло вниз. Когда наконец Сэм и Фродо добрались до обрыва, Фродо лег грудью на край и выглянул.

– Посмотри–ка! — обернулся он к Сэму, вставая. — Мы с тобой, кажется, порядочно спустились! А может, скалы стали ниже? По–моему, тут запросто можно слезть!

Сэм встал рядом с Фродо на четвереньки и неохотно глянул вниз. Потом он поднял глаза на утес, высившийся по левую руку.

– Ничего себе проще! — проворчал он. — Вестимо, вниз проще, чем наверх! Не умеешь летать — прыгай!

– Прыгать высоковато. — Фродо измерил взглядом расстояние. — Саженей шестнадцать тут будет. Не больше, правда.

– Нам хватит, — заверил Сэм. — Ух! Терпеть не могу смотреть вниз с такой высотищи! Но смотреть все–таки лучше, чем лезть.

– И все же, — решил Фродо, — я думаю, тут спуститься можно. Во всяком случае, попробовать стоит. Смотри! Скалы тут совсем другие. Расползлись, как тесто, и растрескались.

Действительно, стена была уже не такой отвесной. Теперь она больше всего напоминала гигантский вал или волнорез с осевшим фундаментом. Во все стороны по ней тянулись трещины и складки, широкие, как ступени.

– Если мы хотим спуститься, мешкать нельзя, — продолжал Фродо. — Смеркается рано. И кажется, скоро будет гроза.

Смутная дымка, закрывшая дальние горы, сгустилась в плотную тьму и протянула к западу длинные руки. С усилившимся ветром долетело ворчание грома. Понюхав воздух и в нерешительности посмотрев на небо, Фродо застегнул пояс поверх плаща, покрепче приторочил легкий мешок и шагнул к краю обрыва.

– Попробую, пожалуй.

– Ладно уж, — мрачно отозвался Сэм. — Только первый полезу я.

– Ты? — поразился Фродо. — Какая муха тебя укусила? Тебя же минуту назад не уговорить было! Быстро ты меняешь свои взгляды!

– Ничего я не меняю, — возразил Сэм. — Но не кажется ли вам, хозяин, что первым должен спускаться тот, кто скорее полетит вверх тормашками? Я вовсе не хочу сверзиться вам на голову. Сам убьюсь, да еще и вас за компанию укокошу.

И прежде чем Фродо успел остановить его, Сэм сел, свесил ноги, перевернулся на живот — и поехал вниз, пытаясь нащупать какую–нибудь опору. На трезвую голову он, наверное, в жизни еще не совершал такого бесшабашно смелого поступка — а главное, такого дурацкого.

– Стой! Стой, ослиное ты ухо! Сэм! Убьешься! — закричал Фродо. — Надо же посмотреть сперва!

Он обхватил Сэма под мышки и вытянул наверх.

– Подожди чуток и не пори горячку! — велел он, свесил голову с обрыва и посмотрел вниз, но мало что разглядел: свет быстро шел на убыль, хотя солнце еще не село.

– Кажется, справимся, — решил он. — По крайней мере, я берусь. А ты ничего не бойся и полезай следом, только не валяй больше дурака и спускайся прямо за мной.

– Что–то больно смело, — не сдавался Сэм. — Внизу уже и сейчас ничего не видать. А если там будет не за что зацепиться?

– Тогда я, наверное, вернусь, — предположил Фродо.

– Легко сказать! — возразил Сэм. — По–моему, лучше до утра обождать. Все светлее будет.

– Ни в коем случае! — неожиданно взорвался Фродо. — Мне дорог каждый час, каждая минута! Я решил — и попробую. А ты сиди тут, пока я не вернусь или не позову!

Вцепившись пальцами в каменный карниз, он начал осторожно сползать по стене и наконец повис на руках; только тогда ему удалось нащупать выступ.

– Первый шаг сделан, — сообщил он. — Тут полочка. Она идет вправо и расширяется. Я могу стоять, не держась руками. Сейчас… — Но тут его голос оборвался.

С востока, в одно мгновение охватив все небо, налетела тьма. Прямо над головой послышался сухой, трескучий раскат грома; в скалы вонзилась ослепительная молния. Одновременно порыв разъяренного ветра донес до ушей высокий, пронзительный крик. Точно такой же крик когда–то давным–давно слышали хоббиты в Плавнях, пробираясь из Хоббитона к паромной пристани. Даже там, в лесах Заселья, кровь застыла тогда у них в жилах; а здесь, вдали от дома, в пустынных горах, крик этот показался куда страшнее и насквозь пронзил душу холодным клинком ужаса и отчаяния. Дыхание у обоих хоббитов захлебнулось, перестало биться сердце. Сэм упал ничком, Фродо невольно разжал пальцы и, обхватив голову руками, заткнул уши — но от резкого движения покачнулся, поскользнулся и с жалобным стоном поехал вниз.

Сэм, услышав стон Фродо, пересилил себя и пополз к обрыву.

– Хозяин! Хозяин! — закричал он. — Хозяин!

Ответом было молчание. Сэм заметил, что дрожит всем телом. Справившись с дрожью, он набрал в легкие воздуху и снова крикнул. Налетевший порыв ветра швырнул крик обратно в лицо, пронесся дальше по ущелью и с ревом разбился об утесы. Но тут до ушей Сэма донесся наконец слабый ответный возглас:

– Все хорошо! Я здесь! Но я ничего не вижу!

Сэм еле смог расслышать слова, но Фродо, как вскоре выяснилось, съехал не слишком далеко. Он не сорвался, только слегка сполз и, отделавшись легкой встряской, исхитрился встать на более широкий выступ несколькими локтями ниже. К счастью, стена оказалась довольно пологой, и хоббит, прижатый к ней ветром, удержался. Сердце у него бешено колотилось; он встал поустойчивее и прижался лицом к холодному камню. Но тьма ли стала совсем непроницаемой, глаза ли перестали видеть — вокруг было черным–черно. «Уж не ослеп ли я?» — испугался Фродо и вздохнул поглубже.

– Возвращайтесь! Возвращайтесь! — донесся до него из темноты возбужденный вопль Сэма.

– Не могу! — отозвался Фродо. — Я ничего не вижу! Тут совсем не за что ухватиться. Мне и пошевелиться–то невмоготу!

– Как же быть, господин Фродо? Как быть? — заорал Сэм, перегибаясь через край с риском покатиться вниз.

Что с хозяином? Почему он ничего не видит? Стемнело, конечно, изрядно, но ведь не настолько же! Сам он вполне сносно различал внизу фигурку Фродо — серую, одинокую, распластанную на скале. Но добраться до него было невозможно.

Над головой снова прогромыхало; хлынул дождь. По утесу, слепя хоббитам глаза, ударили ледяные струи, смешанные с градом.

– Сейчас я спущусь к вам! — крикнул Сэм, хотя понятия не имел, чем он поможет хозяину, если спустится.

– Нет, нет! Обожди! — откликнулся Фродо уже громче. — Я скоро приду в себя. Мне уже немного лучше. Не спеши! Все равно без веревки ничего не выйдет.

– Веревка! — ахнул Сэм и вне себя от радости и возбуждения завопил: — Ах я балда! Да меня повесить надо на этой веревке, чтоб другим неповадно было! Голова ты садовая, Сэм Гэмги, как говорил мой Старикан, и это подлинные его слова! Веревка!..

– Перестань болтать чепуху, — крикнул Фродо, не зная, смеяться или сердиться. — При чем тут твой Старикан? Или ты хочешь сказать, что у тебя в кармане завалялся кусок веревки? Так давай тогда его мне!

– Точно, господин Фродо! В мешке она у меня. Сотни верст волоку на горбу, а тут забыл начисто!

– Ну так кончай болтать и кидай сюда конец!

Сэм в один миг развязал мешок и учинил там обыск. На дне и впрямь отыскался моток шелковистой серой веревки, сплетенной лориэнскими эльфами. Сэм бросил один конец хозяину. Завеса тьмы немного поднялась. А может, зрение начало возвращаться? Он ясно увидел конец веревки, брошенный ему Сэмом; веревка покачивалась на ветру, и Фродо почудилось, что от нее исходит слабое серебристое сияние. Взгляд нашел наконец опору, и головокружение прекратилось. Поймав конец, хоббит обвязал себя веревкой и обеими руками крепко ухватился за нее.

Сэм отступил и уперся ногами в пень, торчавший локтях в двух от обрыва. То подтягиваясь, то переступая ногами по склону, Фродо выбрался наверх и без сил рухнул на камни.

Вдали по–прежнему ворчало и громыхало. Ливень и не думал кончаться. Хоббиты отползли в глубь ущелья, но это не помогло. По дну уже бежали тоненькие струйки; вскоре они собрались в бурный поток, плескавший и пенившийся на камнях. С обрыва хлестало, как из водосточной трубы на великаньем доме.

– Меня бы там затопило или, чего доброго, смыло вниз, — поежился Фродо. — Счастье, что нашлась веревка!

– Счастье было бы, сообрази я чуть раньше, — раскаивался Сэм. — Помните, хозяин, как мы уходили из эльфийской страны? Они в каждую лодку положили по мотку. Мне эта веревка сразу приглянулась. Так что я взял один моток и упаковал к себе. Теперь кажется, что это много лет назад было! «Пригодится не раз» — так сказал мне об этой веревке Халдир. А может, кто другой, не помню. И он был прав.

– Жаль, что я сам об этом не подумал, — посетовал Фродо. — Слишком я спешил, когда уходил от наших. Все летело кувырком. Эх, будь у нас побольше веревки, мы запросто могли бы спуститься! Посмотри, Сэм, сколько в твоем мотке локтей?

Сэм принялся медленно наматывать веревку себе на локоть.

– Пять, десять, сорок… Не меньше восьмидесяти, господин Фродо!

– Кто бы мог подумать?! — обрадовался Фродо.

– Вот то–то же! — подхватил Сэм. — Удивительный народ эльфы! С виду веревочка вроде тонкая, а на самом деле поди разорви! Зато мягкая как пух и места почти не занимает. А уж легкая!.. Удивительный народ, право слово!

– Восемьдесят локтей… — прикинул Фродо. — Должно хватить! Если до ночи гроза кончится, попробую спуститься!

– Дождь уже на убыль идет, — заметил Сэм. — Но все–таки стоит ли рисковать в такую темень, господин Фродо? Вы, может, уже забыли тот крик из тучи, а у меня он до сих пор в ушах стоит. Ну чисто Черный Всадник! Только в небе… Видно, они и летать мастаки! Давайте–ка заляжем в этой расселине да и переждем до утра — вот что я подумал!

– А я думаю, мне здесь и минуты лишней нельзя оставаться! Из–за болот смотрит Черная Страна, а я тут, на самом виду!

С этими словами Фродо вскочил и решительно направился к выходу из ущелья. На востоке небо постепенно расчищалось. Лохматые, набухшие влагой тучи поднялись выше. Буря простерла крыла над Эмин Муйлом. Там темная мысль Саурона задержалась чуть дольше, а потом, повернув на запад, градом и молниями обрушилась на долину Андуина, заволакивая Минас Тирит мраком и грозя войной. Затем, снизившись над горной цепью и склубившись одной огромной тучей, гроза медленно двинулась за Гондор, к границам Рохана, и роханские всадники, скакавшие в этот час на юг, увидели на горизонте ее черные бастионы, ползущие вслед заходящему солнцу. Но здесь, над зловонными болотами и каменной пустыней, снова открылось темно–синее небо, и вскоре в нем замерцало несколько бледных звездочек — словно крохотные белые дырочки в наброшенном на половинку луны покрывале.

– Как хорошо снова быть зрячим! — воскликнул Фродо, дыша полной грудью. — Поверишь ли, мне на минуту показалось, что я ослеп. От молнии, наверное, или от чего–нибудь похуже. Я ничего не видел, ну вот ни на столечко, пока у меня перед глазами не закачалась эта серая веревка. Мне даже померещилось, что она светится.

– В темноте она словно из серебра, — подтвердил Сэм. — В первый раз я даже и не заметил. Правда, не помню, чтобы я ее хоть раз доставал из мешка, — как положил, так она и лежала. Если уж вы так настаиваете, чтоб мы сегодня слезли, то скажите мне, что вы будете делать с веревкой. Восемьдесят локтей… Вроде должно хватить, если вы правильно прикинули.

Фродо задумался.

– Обвяжи ее вокруг этого пня, да покрепче, — велел он. — На этот раз я, наверное, дам тебе волю — лезь первым. Я буду тебя спускать, а ты знай отталкивайся от скалы. Если ты разок–другой позволишь мне отдохнуть и задержишься на каком–нибудь выступе, это делу только поможет. А когда окажешься внизу, я спущусь следом. По–моему, я уже в полном порядке.

– Хорошо, — ответил Сэм без особой радости. — Раз надо, значит, полезу.

Он обвязал веревку вокруг пенька, закрепил другой конец у пояса и неохотно повернулся к обрыву, готовясь ко второй попытке.

Спускаться оказалось далеко не так страшно, как он ожидал. Веревка внушала какое–то особенное доверие, — правда, Сэм все равно предпочитал зажмуриваться, если его взгляд нечаянно падал вниз. Один раз стена сделалась совсем гладкой и куда–то ушла; Сэм потерял опору и всей тяжестью повис на серебряном шнуре. Но Фродо опускал его медленно и равномерно, так что все обошлось. Больше всего Сэм боялся, что веревка кончится, а прыгать будет еще высоко. Но когда он встал на ноги и крикнул «Готово!», у Фродо в руках оставался еще изрядный кусок веревки. Голос своего спутника Фродо слышал отлично, но самого Сэма разглядеть не мог — серый эльфийский плащ растворился в сумерках.

Фродо потратил на спуск гораздо больше времени. Он обвязал веревку вокруг пояса, укоротив ее так, чтобы она не дала ему расшибиться об землю, и начал спускаться. Рисковать он не хотел и старался использовать каждый выступ — в отличие от Сэма, Фродо не очень–то доверял этой тонкой серой веревочке. Правда, раза два ему все же пришлось ей довериться — подчас на гладкой стене даже его ловким хоббичьим пальцам не находилось за что зацепиться. Но все прошло благополучно, и вскоре Фродо уже стоял рядом с Сэмом.

– Ура! — воскликнул он с облегчением. — Победа! Мы одолели Эмин Муйл! Что же теперь? Ох, помянем мы еще добрым словом эти камни, когда под ногами захлюпает!

Сэм не отвечал; он смотрел на обрыв, откуда они спустились.

– Ах я, обалдуй! Ах, растяпа! Моя веревочка! — внезапно запричитал он. — Она же там привязана к пеньку, а мы стоим тут, внизу! Славную мы припасли лестницу для Голлума, слизняка поганого! Не хватает только указателя: «Хоббиты пошли вон туда». Так я и знал — что–нибудь выйдет боком! Уж больно мы легко выкрутились!

– Ну, если ты знаешь, как спуститься по веревке с горы, а потом унести ее с собой, то я забираю себе и «голову садовую», и все остальные прозвища, — как там тебя еще честил твой Старикан? Лезь наверх, отвязывай и спускайся. Я мешать не буду.

Сэм поскреб в затылке.

– Нет, не знаю я, как это обстряпать, уж вы меня простите, — признался он. — Жалко мне веревку, и все тут. — Он слегка подергал ее. — Нелегко расставаться с вещью, когда она из эльфийской страны! А вдруг ее сама Галадриэль плела? Эх! Галадриэль!..

Сэм удрученно покачал головой, замолк и, бросив взгляд наверх, на прощание в последний раз хорошенько дернул за конец веревки.

К несказанному удивлению обоих хоббитов, та послушалась. От неожиданности Сэм плюхнулся на спину, и веревка петля за петлей бесшумно свернулась у него на животе. Фродо не мог сдержать смеха.

– А ну–ка, покажите мне мастера, который прилаживал эту веревку! Хорошо еще, что она раньше не отвязалась! Подумать только! А я–то ей доверился…

Сэм не был расположен к шуткам.

– Я, конечно, лазать не мастер, — обиженно заявил он, — но в веревках и узлах кое–что смыслю. Это у нас, так сказать, в роду. Взять моего прадеда: он, а потом еще дядюшка Энди, ну, Старикана моего старший брат, много лет держали канатную мастерскую в Лычагах. И ни в Заселье, и нигде на свете не найдете вы хоббита, который бы лучше меня вязал узлы!

– Тогда она, наверное, оборвалась? Перетерлась о край скалы, должно быть?..

– Поспорим, что ничего подобного! — совсем разобиделся Сэм. Наклонившись, он обследовал концы веревки. — Не оборвалась она! Гляньте — ни одно волоконце не разлохмачено!

– Тогда, боюсь, дело все–таки в узле!..

Сэм помотал головой, задумчиво пропуская веревку сквозь пальцы, и ничего не ответил.

– Думайте что хотите, господин Фродо, — вымолвил он наконец, — но она сама вернулась. Услышала имя Галадриэли и вернулась.

С этими словами Сэм смотал веревку и заботливо уложил в мешок.

– Пусть будет так, — миролюбиво отозвался Фродо. — Самое главное — мы снова при веревке! Давай теперь решим, как быть дальше. Скоро ночь. Звезды какие! А про луну и не говорю!

– С ними веселее, — согласился Сэм, глянув на небо. — Совершенно эльфийские! Звезды то есть. А луна порядком выросла за те два дня, что мы ее не видели за облаками. Эк, блеску сколько!

– Да, но до полнолуния еще несколько дней. Думаю, не стоит соваться в трясину, пока луна не даст полного света…

Так, под покровом ранней ночи, начали хоббиты новый этап своего путешествия. Пройдя немного, Сэм оглянулся. На тусклом краю обрыва чернело устье расселины, откуда они спустились.

– Хорошо, что веревка с нами, — еще раз порадовался Сэм. — Задали мы этому прилипале задачку!.. Посмотрел бы я, как он поползет вниз на своих мерзких лягушечьих лапах!

Они шли прочь от скал по дикой пустоши, обходя валуны и обломки камней, пробираясь по скользким после проливного дождя камням, все вниз и вниз. Не успели они, однако, как следует отойти от горы, как путь пересекла зияющая черная трещина — неширокая, но и не узкая: в потемках не перепрыгнешь. В глубине журчала вода. Слева щель поворачивала назад, к скалам, так что путь был отрезан. До утра нечего было и пытаться идти дальше.

– Пойти, что ли, вдоль скал, направо, — предложил Сэм. — Может, найдем какую–нибудь норку, пещерку или я уж не знаю что…

– Давай, — согласился Фродо. — Я устал. Сил больше нет брести по этим камням, хотя я совсем не хочу задерживаться. Хорошо бы набрести на тропку! Тогда бы я шел не останавливаясь, пока ноги не откажут…

Пробираться вдоль заваленного камнями подножия Эмин Муйла оказалось ничуть не проще, чем поверху. Сэм так и не встретил ни норки, ни пещерки, где можно было бы спрятаться, — только голые каменные стены, увенчанные мрачными утесами один другого выше и отвеснее. Наконец, совсем обессилев, хоббиты опустились на землю у большого обломка скалы неподалеку от подножия и привалились к нему спинами. Так сидели они, прижавшись поплотнее друг к другу, одни в холодной каменной ночи, и сон потихоньку одолевал их, как они с ним ни боролись. Высоко над головой плыла ясная луна; ее прозрачный белый свет падал на обращенные к ней грани скал и затоплял холодные, суровые утесы ровным сиянием, творя из расплывшейся мглы бледный, стылый хаос серых скал, прочерченных черными тенями.

Фродо встряхнулся.

– Вот что, — сказал он, вставая и запахивая плащ поплотнее. — Ты берешь мое одеяло и ложишься спать, а я останусь на страже. Поброжу туда–сюда…

Вдруг он замер и, быстро пригнувшись, схватил Сэма за руку.

– Это еще что такое? — он перешел на шепот. — Смотри! Вон там, на обрыве!

Сэм посмотрел и тихо свистнул сквозь зубы:

– Псст! Вот так так! Это же Голлум! Закусай его гадюка! А я–то, дурак, радовался — не спустишься, дескать! Ему, негодяю, хоть бы хны. Вы только гляньте. Что твой паук на стенке!

По отвесной и, как мерещилось в бледном свете луны, почти гладкой стене ползла, распластав по скале тонкие конечности, какая–то маленькая черная тень. Видимо, гибкие, цепкие пальцы этой твари отыскивали в стене какие–то выступы и щербинки, которых хоббит не смог бы и приметить, не то что уцепиться за них, — но издали казалось, что тварь ползет по стене на присосках, словно гигантское насекомое, вышедшее на охоту. Двигалось оно головой вниз, словно обнюхивая перед собой дорогу. Время от времени голова его медленно приподнималась, поворачивалась на длинной, жилистой шее и во тьме двумя бледными огоньками вспыхивали глаза. Тварь подслеповато пялилась на луну и тотчас снова торопливо жмурилась.

– Как по–вашему, он нас видит? — шепнул Сэм.

– Не знаю, — тихо отозвался Фродо. — Но думаю, вряд ли. Когда темно, даже друг может тебя не заметить, если ты в эльфийском плаще. Я тебя, например, в тени и с двух шагов не вижу. К тому же он, я слышал, не любит света — ни солнечного, ни лунного[416].

– Так что же за нелегкая его сюда несет?

– Тише, — предостерег Фродо. — А вдруг он нас чует? Да и слух у него, по–моему, хороший, прямо как у эльфов. Может, он что–то слышал? Например, наши голоса. Мы ведь вовсю орали, когда спускались. Да и минуту назад тоже не шепотом переговаривались.

– Осточертел он мне, вот что, — заявил Сэм. — Это уже через край! Ох, не миновать ему разговора по душам. На этот раз мы его не упустим!

И Сэм, поглубже натянув капюшон, на цыпочках направился к утесу.

– Осторожней! — шепнул Фродо, следуя за ним. — Главное — не спугнуть! Он гораздо опаснее, чем кажется!

Черная фигурка одолела уже больше трех четвертей спуска и находилась всего саженях в семи от подножия. Затаившись за большим валуном, хоббиты наблюдали за Голлумом. По–видимому, тот встал в тупик, — а может, что–то его встревожило? Хоббиты явственно слышали сопение, то и дело перемежавшееся резким свистящим выдохом, который звучал как ругательство. Голлум снова поднял голову, и Сэму с Фродо показалось, что он плюнул. Затем Голлум пополз дальше. Теперь слышен был и голос, присвистывающий и скрипучий:

– Ах! Ш–ш–ш! Осторожно, С–сокровище мое! Тиш–ше едешь — дальше будешь. Нам нельзя рисковать ш–ш–шеей, нет, мое С–сокровище! Голлм–голлм! — Он опять поднял голову, поморгал на месяц и быстро прикрыл глаза: — Ненавидим! Мерзкий, поганый свет! От него мураш–шсы по коже. Ш–ш–ш… Он следит за нами. У нас болят глазки…

Он подползал все ближе, и шипение становилось отчетливей:

– Где оно, где оно, С–сокровище, С–сокровище мое? Это наш–ше Сокровище, наш–ш–ше, мы хотим его назад. Воры, воры, грязные вориш–ш–шсы. Где они? Где наше Сокровище? Чтоб их! Мы их ненавидим!

– Похоже, он не знает, что мы здесь, а? — шепнул Сэм беззвучно. — Но что он называет своим «с–сокровищем»? Наверное…

– Тсс! — таким же шепотом предостерег Фродо. — Он приближается. Лучше пока помолчать!

Голлум и впрямь снова резко остановился. Его большая, на жилистой шее голова склонилась набок, словно он к чему–то прислушивался.

Сэм сдержался, хотя кулаки у него сжимались сами собой; кипя гневом, он с отвращением вглядывался в злосчастную тварь. Голлум тем временем снова пополз, шепча что–то себе под нос и беспрестанно испуская шипение.

Наконец он оказался примерно в дюжине локтей от подножия, прямо у хоббитов над головами. Скала здесь нависала над землей, и Голлум не смог найти, за что уцепиться. Он попытался извернуться и прыгнуть ногами вниз, но не удержался и с пронзительным визгом опрокинулся на спину, поджав лапы, как паук, когда оборвешь над ним паутинку.

Сэм, выскочив из укрытия, в два прыжка подлетел к Голлуму и, прежде чем тот опомнился, сел на него верхом. Но даже и застигнутый врасплох, Голлум оказался более опасным противником, чем рассчитывал Сэм. Не успел хоббит как следует прижать врага к земле, как тот обхватил его длинными ногами, обвил руками и зажал мертвой хваткой, не давая шевельнуться и постепенно сдавливая объятия, словно веревочные петли. Липкие пальцы нащупали горло. Острые зубы впились в плечо. Сэм смог сделать только одно — изо всех сил боднуть Голлума в лицо своей круглой крепкой головой. Голлум зашипел и плюнул, но лап не разжал.

Несдобровать бы Сэму, будь он один. Но Фродо, выхватив из ножен Жало, бросился на помощь. Левой рукой он поймал Голлума за жидкие волосы и запрокинул ему голову так, что белесые, ненавидящие глаза уставились в небо.

– А ну пусти, Голлум, — приказал Фродо. — Это не что–нибудь, а Жало. Оно тебе знакомо. Давай, давай, иначе испробуешь его на себе! Перережу глотку и не задумаюсь, ясно?

Голлум тут же сдался и обмяк, как мокрая веревка. Сэм, ощупывая плечо, поднялся на ноги. Глаза его горели гневом, но отомстить немедленно просто рука не поднималась — противник валялся на камнях у ног и хныкал самым жалким образом:

– Не делай нам больно! Запрети им делать нам больно, мое С–сокровище! Хоббитсы хорош–шие, добрые, они не сделают нам больно, правда? Мы ничего плохого не замышляли. Хоббит бросился на нас, как кот на бедную мышку. Нам так одиноко, голлм! Если хоббитсы будут добрые, то и мы будем хорош–шие, о да, о да!

– Что с ним делать? — спросил Сэм растерянно. — Мое мнение — связать покрепче, чтобы больше за нами не таскался, и вся недолга!

– Хоббитсы хотят нас–с убить, убить! — взвизгнул Голлум. — Жестокие маленькие хоббитсы! Они хотят нас связать и брос–сить здесь, на холодных, твердых камнях, голлм–голлм!.. — И в горле у него заклокотали рыдания.

– Нет, — сказал Фродо. — Если убивать, то уж сразу. Но сейчас мы просто не можем этого сделать. Несчастный уродец! Он действительно не причинил нам пока никакого зла!

– Как это не причинил? — изумился Сэм, потирая плечо. — Ну, не причинил, так замышлял! И теперь замышляет, помяните мое слово! Его заветнейшая мечта — придушить нас во сне, тепленьких. Точно вам говорю!

– Боюсь, ты прав, — признал Фродо. — Но одно дело — замышлять, другое — исполнить…

Он надолго задумался. Голлум лежал неподвижно. Хныканье стихло. Сэм стоял над поверженным врагом, сверля его сердитым взглядом.

Фродо вдруг почудилось, что в ушах у него звучат слабые, но отчетливые голоса из прошлого:

«Жаль, что Бильбо не убил эту мерзкую тварь. Ведь это было так просто!»

«Жаль, говоришь? Верно! Именно жалость удержала его руку. Жалость и милосердие. У Бильбо не было нужды убивать, и он сжалился».

«А мне не жаль Голлума. Совершенно не жаль. Он заслуживает смерти!»

«Заслуживает смерти? Еще бы! Но смерти заслуживают многие — а живут, несмотря ни на что. Многие, наоборот, заслуживают жизни и умирают. Ты можешь их воскресить? Нет? Тогда не торопись выносить смертный приговор именем справедливости, когда на самом деле ратуешь только за собственную безопасность. Даже мудрейшие из мудрых не могут всего предусмотреть».

– Быть по сему,– вслух ответил хоббит, опуская меч.– Правда, я еще боюсь. И все же, как видишь, я решил не трогать его. Ибо я повстречался с ним лицом к лицу, и мне стало его жалко.

Сэм удивленно уставился на хозяина, который, казалось, разговаривал с кем–то невидимым. Голлум приподнял голову.

– Да–да, мы так нещ–щ–щас–сны, С–сокровище мое, — заскулил он. — Бедные мы, нещасные! Хоббитсы нас–с–с не убьют, хоббитсы хорошие.

– Не убьют, — сказал Фродо, — но и не отпустят. Ты полон злобы и коварства, Голлум. Тебе придется пойти с нами, а уж мы за тобой присмотрим. Но ты должен будешь помогать нам по мере сил. За добро платят добром!

– С–само с–собой, с–само с–собой! — воскликнул Голлум и сел. — Хоббитсы хорошие! Мы пойдем с ними. Мы отыщем для них в темноте надежные тропки, да. Но куда они торопятся, куда спешат по холодным, твердым камням, хотелось бы нам знать? Оч–чень, оч–чень хотелось бы!

Он поднял взгляд на хоббитов, и в его бледных, подслеповатых глазках мелькнул хитрый, заговорщический огонек.

Сэм нахмурился и скрипнул зубами. Он видел, что хозяин настроен как–то чуднó и спорить с ним толку не будет, — и все же ответа, который последовал, Сэм ждал менее всего.

Фродо посмотрел Голлуму прямо в глаза, те забегали и скользнули в сторону.

– Ты и сам знаешь, а не знаешь, так догадываешься, Смеагол, — спокойно и сурово произнес Фродо. — Мы идем в Мордор. Это ясно и так. Полагаю, ты знаешь дорогу?

– А! Ш–ш–ш, — зашипел Голлум, затыкая уши, словно откровенность Фродо сделала ему больно и он не мог слышать слова «Мордор», произнесенного вот так вот, вслух, без обиняков. — Мы догадывались, да. Мы догадывались. Мы не хотим, чтобы хоббитсы туда ходили, так ведь? Нет, С–сокровище мое, только не они, только не эти добрые, славные хоббитсы! Там пыль и жажда, там копи, рудники и шахты, там орки, тыс–сячи орков. Хоббитсы славные, им туда идти не надо!

– Выходит, ты там был? — резко спросил Фродо. — И как, обратно тянет?

– Да–да… Нет! — спохватился Голлум. — Только один раз, да, один раз мы там были, и то по с–случайности! Правда, С–сокровище мое? По чис–стой с–случайности! Мы туда больше не пойдем! Нет! — Вдруг голос и речь его изменились, и он, давясь рыданиями, забормотал, обращаясь неизвестно к кому: — Оставьте меня, голлм–голлм! Больно!.. Ой, мои бедные ручки! Голлм! Я, мы, я не хочу обратно! Я не смогу его найти! Я очень устал! Я, мы его не найдем, голлм–голлм! Его нигде нет. Они никогда не спят. Гномы, люди, эльфы, страшные зоркие эльфы с горящими глазами, они так далеко видят! Я не смогу найти его. А–а!

Он вскочил и вдруг погрозил кому–то тощим, костлявым кулаком, оборотившись на восток.

– Не пойдем, и все! Не получишь! — крикнул он и вдруг снова обмяк. — Голлм–голлм! — захныкал он, уткнувшись лицом в землю. — Не гляди на нас! Уйди! Уходи спать!

– Он не уйдет и не заснет по твоему повелению, Смеагол, — вмешался Фродо. — Но если ты и вправду хочешь от него освободиться, ты должен мне помочь. Боюсь только, для этого придется показать нам дорогу к нему. Впрочем, я не прошу тебя идти до конца. За ворота его страны можешь не делать ни шагу.

Голлум снова уселся и, прищурившись, посмотрел на Фродо.

– Он там, — проскрипел он. — Он всегда там. Орки могут проводить. Орков к востоку от Реки полным–полно. Не проси Смеагола. Бедный, бедный Смеагол! Он давно, давно ушел! У него отобрали С–сокровище, и Смеагол потерялся[417]. Теперь его не найти.

– Может, если ты пойдешь с нами, он и отыщется, — сказал Фродо.

– Нет, нет, никогда! — скорбно отозвался Голлум. — Он потерял свое Сокровище.

– Встань! — велел Фродо.

Голлум встал и прижался спиной к утесу.

– Отвечай! Как тебе легче искать дорогу — днем или ночью? Мы устали, но если ты выберешь ночь, изволь — пойдем хоть сейчас.

– Большой с–с–свет делает больно глазкам, — пожаловался Голлум. — Под Белым Лицом мы не пойдем, нет. Надо ждать. С–скоро оно уйдет за хребет, да. Отдохните пока немножко, добрые хоббитсы!

– Тогда садись, — приказал Фродо. — И не вздумай шевелиться!

Хоббиты посадили Голлума посередке, прислонились к стене и вытянули ноги. Сэму и Фродо уславливаться было незачем: они отлично понимали, что спать еще не время.

Луна медленно плыла своим путем. От скал в долину протянулись тени, вокруг стало темнее. Звезды над головой высыпали гуще и засияли ярче. Никто не шевелился. Голлум сидел, подтянув колени к подбородку, распластав по земле плоские ступни и ладони; глаза его были закрыты, но в теле чувствовалось напряжение, словно он к чему–то прислушивался — а может, размышлял.

Фродо украдкой глянул на Сэма. Глаза их встретились, они поняли друг друга без слов. Оба одновременно расслабились, запрокинули головы и прикрыли глаза. В тишине слышно было, как ровно они дышат. У Голлума дрогнули руки. Голова его едва заметно повернулась налево, потом направо; сначала приоткрылся один глаз, за ним — другой. Хоббиты не подали и виду, что наблюдают.

Вдруг с поразительной ловкостью и быстротой Голлум взвился с места и прыгнул в темноту, что твой кузнечик или лягушка. Но Фродо и Сэм только этого и ждали. Приземлившись, Голлум и двух шагов не сделал, когда Сэм навалился на него сзади, а Фродо, подоспев, схватил за ногу и повалил.

– Похоже, твоя веревка сослужит нам еще одну службу, Сэм, — проговорил Фродо сквозь зубы.

Расторопный Сэм добыл из мешка заветный моток.

– Куда же вы, почтенный господин Голлум, намылились, по таким холодным, таким твердым камням? — полюбопытствовал он, разматывая веревку. — Хотели бы мы знать, да, хотели бы знать! Не приятелей ли своих орков проведать надумал?.. Мерзкий предатель, вот ты кто! Этой бы веревкой не ноги, а шею тебе обвязать, да сдавить покрепче!

Голлум лежал тихо и не пытался вырваться. Сэму он не ответил — только метнул в его сторону ненавидящий взгляд.

– Нужно только, чтобы он не смог больше убежать, и все, — вмешался Фродо. — Он должен идти, поэтому нельзя связывать ему ни ног, ни рук, — кажется, он при ходьбе пользуется руками через каждый шаг. Привяжи один конец ему к щиколотке, а другой держи, да покрепче.

Пока Сэм возился с узлом, Фродо сторожил Голлума. Итог оказался неожиданным: Голлум запищал, тоненько и душераздирающе. Жутко было даже слышать этот писк. Голлум выгибался, пытаясь достать зубами до щиколотки и перегрызть узел, и выл не переставая.

В конце концов пришлось поверить, что Голлуму и правда больно, но узел здесь был явно ни при чем. Фродо проверил его и убедился, что петля затянута не так уж и туго. Сэм оказался милосерднее, чем его речи.

– Что с тобой? — спросил Фродо у Голлума. — Ты хотел убежать, и мы тебя связали, но делать тебе больно мы вовсе не собирались.

– Больно, больно! — шипел Голлум. — Оно морозит, оно кусает![418] Его сплели проклятые эльфы — чтоб их разорвало! Злые, жестокие хоббитсы! Вот почему мы хотели убежать, мое Сокровище, вот почему! Мы догадались, что это жестокие хоббитсы. Они водятся с эльфами, ужасными зоркими эльфами! Развяжите нас! Нам больно!

– Нет, — ответил Фродо. — Веревки мы с тебя не снимем. Разве что… — он на мгновение задумался, — разве что ты дашь такое обещание, чтобы я мог поверить.

– Мы поклянемся, поклянемся, мы будем делать все, что они нам скажут, да! — подхватил Голлум, по–прежнему корчась и хватаясь за лодыжку. — Веревка делает нам больно!

– Поклянешься? — переспросил Фродо.

– Смеагол, да, — сказал вдруг отчетливо Голлум и широко открыл глаза, в которых зажегся странный огонь. — Смеагол поклянется. На Сокровище.

Фродо выпрямился — и Сэма вновь поразили его суровый тон и слова:

– На Сокровище? И у тебя хватает дерзости? Подумай хорошенько!

Воедино сковать их и ввергнуть во тьму…

Неужели ты осмелишься вверить ему свою судьбу? Знай, эта клятва свяжет тебя крепко. Но Сокровище коварнее тебя. Оно может исказить твои слова и представить их в ином свете. Берегись!

Голлум съежился, повторяя:

– На Сокровище, на Сокровище!

– В чем же ты поклянешься? — спросил Фродо.

– Что Смеагол будет хорошим, очень хорошим! — решительно заявил Голлум. И вдруг, подползая к Фродо, хрипло зашептал, ластясь к его ногам и дрожа, будто в смертельном страхе от собственных речей. — Смеагол поклянется, что никогда, никогда не предаст Сокровища Ему. Он его не получит. Никогда. Смеагол спасет Сокровище. Но он должен поклясться на Сокровище.

– Нет! На Сокровище ты клясться не будешь, — отрезал Фродо, с жалостью, но сурово глядя вниз, на юлящего перед ним Голлума. — Ты надеешься увидеть Его и потрогать, но ты отлично знаешь, что от одного вида Сокровища потеряешь над собой всякую власть. Им, а не на Нем — если твердо решил клясться! Где Оно, ты знаешь. Да, прекрасно знаешь, Смеагол! Оно — перед тобой.

На мгновение Сэму померещилось, что хозяин внезапно вырос, а Голлум, наоборот, уменьшился. Там, где только что стоял Фродо, высилась суровая тень — тень могучего властителя, который ослепил бы мир своим сиянием, если бы не окутавшее его серое облако. У ног грозной тени скулила какая–то жалкая собачонка. И вместе с тем в чем–то эти двое были, как ни странно, сродни — и понимали друг друга без слов. Внезапно Голлум вскочил и принялся прыгать около Фродо, то ластясь к его коленям, то пытаясь, как собака, встать передними лапами ему на грудь.

– Прекрати! — велел Фродо. — Клянись!

– Мы клянемся, да, да. Клянусь! — отозвался Голлум. — Я буду теперь служить Хозяину Сокровища. Хозяин хороший. Смеагол тоже хороший, голлм–голлм! — И вдруг он снова разрыдался и потянулся к веревке, пытаясь ее перекусить.

– Сними веревку, Сэм, — приказал Фродо.

Сэм нехотя подчинился. Голлум сразу вскинулся и принялся скакать вокруг хоббитов, словно побитая дворняжка, которую хозяин, сменив гнев на милость, потрепал за ухом. С этой минуты в Голлуме наметилась перемена, к которой хоббиты вскоре привыкли. Почти исчезла всегдашняя шепелявость, прекратился скулеж; Голлум перестал обращаться только к себе и удостоил наконец этой чести и хоббитов. Если те делали к нему шаг или просто неожиданно резко поворачивались, он съеживался и отскакивал; эльфийских плащей старался не касаться, но в общем вел себя дружелюбно. Жалко было смотреть, как он из кожи вон лезет, чтобы услужить и подольститься. Услышав шутку или даже просто ласковое слово, Голлум заливался кудахчущим смехом и выкидывал какое–нибудь коленце, а если Фродо его упрекал, хотя бы и легонько, — немедленно пускался хныкать. Сэм старался говорить с ним поменьше. Новый Голлум, Смеагол, вызывал в нем еще больше подозрений, чем прежний, а нравился он Сэму меньше — если только это было возможно.

– Ну, Голлум, или как там тебя теперь зовут, — подтолкнул он пленника, — пошли! Луна закатилась, ночь скоро минет. Пора идти.

– Да, да, еще бы! — со всей охотой отозвался Голлум. — Через болото только одна дорога. Это я, я ее нашел. Орки по ней не ходят. Орки не знают этой дороги. Орки боятся болот, они обходят их за много верст. Повезло вам, ох повезло, что вы сюда забрели! Большая удача, что встретили Смеагола, да, да! Идите за Смеаголом!

Он отбежал на несколько шагов и вопросительно посмотрел на хоббитов, как пес, который приглашает хозяев на прогулку.

– Подожди! — крикнул Сэм. — Далеко вперед не уходи. Понял? Я буду идти за тобой по пятам, и учти — веревка у меня наготове.

– Не надо, нет! — испугался Голлум. — Смеагол дал клятву!

Была глубокая ночь, когда, при свете пронзительно ясных звезд, они наконец выступили. Сначала Голлум повернул на север и вел их какое–то время тем самым путем, которым они пришли, но вскоре круто взял вправо и, оставив позади отвесные стены Эмин Муйла, каменными осыпями направился вниз, прямо к большим болотам. Три тени быстро и бесшумно растворились в ночи. На всем огромном безлюдном пространстве до самых врат Мордора воцарилось черное безмолвие.

Голлум шел быстро, вытянув шею и часто опускаясь на все четыре лапы. Сэму и Фродо приходилось спешить изо всех сил, чтобы не отстать. Впрочем, видно было, что Голлум больше не думает о побеге: если хоббиты отставали, он неизменно оборачивался и поджидал их. Наконец компания достигла расщелины, которая уже однажды преградила путь Фродо и Сэму; теперь они, правда, подошли к ней в другом месте, гораздо ближе к болотам.

– Сюда! — позвал Голлум. — Здесь, внизу, дорога — да, да! По ней мы пойдем вон туда, далеко–далеко! — И он показал в сторону болот.

В ноздри, споря со свежим ночным ветерком, ударил болотный смрад, гнилой и тяжелый. Голлум порыскал вдоль края расщелины и наконец позвал хоббитов:

– Сюда! Здесь можно сойти. Смеагол один раз уже шел этой дорогой. Да, да! Я тут ходил, когда прятался от орков.

Он первым сполз вниз, в сумрак. Сэм и Фродо последовали за ним. Спускаться было довольно просто — в этом месте овраг оказался мелким, всего локтей пятнадцать в глубину, а в ширину — не больше дюжины. По дну струилась вода: видимо, овраг был руслом одной из многих малых речек, которые текли с гор, питая зловонные болота и топи. Голлум, повернув направо, побрел прямо по каменистому дну ручейка, с явным удовольствием шлепая ногами по воде. Он тихонько хихикал и даже один раз проквакал что–то вроде песенки:

– Вот кабы да… О чем это мы? А? — спросил он, искоса взглянув на хоббитов. — Сейчас ответим. Он отгадал, да, отгадал! Много лет назад. Бэггинс, он отгадал!

Глаза Голлума сверкнули в темноте, и это не утаилось от Сэма. Надо сказать, в восторг от увиденного Сэм не пришел. Отнюдь.

А Голлум продолжал:

Песенка Голлума только настойчивее напомнила Сэму о том, что стало беспокоить его сразу, как только он понял намерение хозяина взять Голлума в проводники: чем, спрашивается, того кормить? Сэм подозревал, что хозяин об этом не позаботился. Впрочем, неужели Голлум сам за собой не присмотрит? Что он ел, пока блуждал в одиночку? «Что — не знаю, а только питался злодей не досыта, — решил Сэм. — Не думаю, однако, чтобы Голлум отказался попробовать, каков на вкус хоббит, — особенно если не повезет с рыбой. Придушит нас во сне, и вся недолга. Только шиш! Не видать ему этого как своих ушей! Сэм Гэмги не дремлет!»

Долго спотыкались они в сумраке извилистого оврага, — во всяком случае, усталым ногам Сэма и Фродо казалось, что до болот они не доберутся никогда. Овраг тем временем повернул на восток, постепенно становясь шире и мельче. Наконец небо над головой побледнело и приобрело сероватый оттенок. Голлум не выказывал признаков усталости, но тем не менее поднял голову и остановился.

– Скоро день, — шепнул он беззвучно, будто день мог подслушать и броситься на него из засады. — Смеагол останется здесь. Я останусь. Желтое Лицо меня не увидит, нет.

– А мы были бы рады посмотреть на солнышко, — вздохнул Фродо. — Но мы тоже никуда больше идти не хотим. Мы слишком устали.

– Это неумно — радоваться Желтому Лицу, — рассердился Голлум. — Оно вас выдаст! Умные, добрые хоббиты, они останутся со Смеаголом. Вокруг орки и другие гадкие твари. Они видят очень далеко. Оставайтесь и прячьтесь, как я!

И они все втроем расположились под обрывом, который здесь был ненамного выше человеческого роста. Вдоль дна тянулись плоские каменные уступы, куда вода не доплескивала, — ручей тек ближе к противоположному берегу. Фродо и Сэм уселись на одном из таких уступов и привалились к склону. Голлум, шлепая ногами, бродил по воде.

– Надо что–нибудь съесть, — сказал Фродо. — Ты голоден, Смеагол? Нам почти нечем поделиться, но чем богаты, тем и рады. Милости просим!

При слове «голоден» глаза Голлума на исхудалом, болезненном лице вытаращились еще больше обычного и сверкнули зеленоватым огнем. На минуту он даже вернулся к прежней голлумовской манере пришепетывать и зашепелявил:

– Мы отощали, ох–х как отощщали, мое С–сокровище! Что они едят? Есть ли у них рыбка, вкусная, вкусная рыбка? — И его язык, высунувшись из–за острых желтых зубов, беспокойно задвигался, облизывая бесцветные губы.

– Нет, рыбы у нас нету, — развел руками Фродо. — Только вот это. — Он показал кусочек лембаса. — И вода — если только она питьевая.

– Вода хорошая, да, да, — ответил Голлум. — Пейте, пейте, пока можно. Но что это у них, мое Сокровище? Что–то хрустящее? Что–то вкусное?

Фродо отломил кусочек хлебца и подал Голлуму на листке, в который хлебец был завернут. Голлум понюхал листок; по его лицу пробежала судорога отвращения, и он злобно окрысился, точь–в–точь как раньше, до своего чудесного превращения.

– Смеагол знает этот запах! — заныл он. — Это листья из эльфийской страны! Фу! Гадость! Смеагол влезал на те деревья, так он потом не мог смыть этот гадкий запах со своих бедных ручек, с моих любимых рученек!..

Бросив лист на землю, он откусил кусочек лембаса и пожевал немного, но тут же выплюнул и, сотрясаясь всем телом, закашлялся.

– А! Нет! Нет! — выкрикивал он сквозь кашель. — Вы хотите, чтобы несчастный Смеагол подавился и умер?! Пыль и пепел! Он не может есть пыль и пепел![420] Смеаголу придется голодать. Но он не обидится. Хоббиты добрые. Смеагол обещал. Он поголодает. Он не ест того, что едят хоббиты. Но ничего, он поголодает. Бедный, бедный Смеагол! В чем только у него душа держится!

– Извини, — сказал Фродо, — но, боюсь, я ничем не смогу помочь тебе. Я думаю, что хлебцы пошли бы тебе только на пользу, если бы ты все–таки попытался. Но наверное, ты и попытаться не сможешь, во всяком случае сейчас.

Хоббиты съели свои лембасы в молчании. Сэму в это утро эльфийские хлебцы пришлись особенно по душе: отвращение Голлума помогло ему распробовать их заново. И все же ему было неуютно. Голлум провожал взглядом каждый кусочек, словно пес, ждущий подачки. Лишь когда они кончили есть и стали устраиваться на отдых, Голлум, по всей видимости, убедился, что никаких вкусностей от него не прячут и ждать больше нечего. Тогда он отошел, уселся в сторонке и немного похныкал.

– Вот что я вам скажу, — довольно громко зашептал Сэм — слышит Голлум или нет, ему было все равно. — Нам бы надо поспать, но только не обоим сразу! Пока тут шастает этот голодный разбойник, покою не будет. Он, может, и поклялся, да голод ведь не тетка. Спорю, хотя он и величает себя Смеаголом вместо Голлума, привычки у него поменяются не скоро. Идите спать, господин Фродо, а когда глаза у меня совсем закроются, я вас разбужу. Пока он у нас под боком и руки у него свободны, будем спать по очереди, как раньше.

– Может, ты и прав, Сэм, — ответил Фродо, не понижая голоса. — Он вправду переменился, но как и насколько — мы не знаем. И все–таки, думаю, нам пока нечего бояться. Хотя, если хочешь, давай отдыхать по очереди, так и быть. Я посплю часа два, не больше. А потом буди меня.

Фродо так вымотался, что с последними словами сразу уронил голову на грудь и уснул. Ну а Голлум, казалось, забыл про все свои страхи. Он свернулся в клубок и вскоре тоже заснул как ни в чем не бывало. Сквозь зубы у него вырывалось негромкое шипение, но лежал он неподвижно, как камень. Сэм, немного посидев рядом, вдруг испугался, что, слушая ровное дыхание спящих, уснет и сам. Он встал и легонько пнул Голлума в бок. Руки у того разжались и конвульсивно дернулись, но этим все и ограничилось. Сэм нагнулся и шепнул ему на ухо: «Рыбка!» — но Голлум не пошевелился и дышал все так же безмятежно.

Сэм поскреб в затылке.

– Похоже, и вправду спит, — пробормотал он. — Был бы я вроде него, этот слизень у меня больше не проснулся бы…

Он отогнал пронесшиеся было в голове мысли о мече и веревке, вернулся к хозяину и сел рядом.

Когда он открыл глаза, небо над головой показалось ему что–то уж чересчур тусклым. Во время завтрака было заметно светлее. Сэм одним прыжком вскочил на ноги. До него внезапно дошло, что он не зря чувствует себя таким голодным и отдохнувшим: они проспали весь день напролет, никак не меньше девяти часов! Фродо еще не просыпался; лежал он на боку, вытянувшись во весь рост. Голлума поблизости не было. Сэм разразился было упреками в свой адрес, не жалея хлестких словечек из обширного лексикона старого Гэмги, но тут же сообразил, что Фродо оказался прав: во–первых, сторожить было не от кого — Голлум исчез, а во–вторых, оба они были живы, никто их во сне не задушил.

– Где же этот бедокур? — вслух спросил Сэм, чувствуя некоторые угрызения совести. — Куда он мог запропаститься?

– Я туточки, — ответил сверху знакомый голос.

Сэм посмотрел наверх. На фоне вечернего неба вырисовывалась большая лопоухая голова.

– Эй, что ты там делаешь? — всполошился Сэм. При виде знакомого силуэта все его подозрения вернулись.

– Смеагол голоден, — сказал Голлум. — Скоро придет.

– А ну, слезай! — прикрикнул Сэм. — Эй! Спускайся, ты! Слышишь?

Но Голлума уже не было. От воплей Сэма Фродо проснулся и, протирая глаза, сел.

– Привет! В чем дело? — спросил он. — Случилось что–нибудь? Который час?

– А кто его знает! Кажется, солнце уже село. Голлума нет, между прочим. Смылся. Говорит, что голоден.

– Не беспокойся, — сказал Фродо. — Это неизбежно. Он вернется, увидишь сам. На какое–то время клятва его удержит. Да и не захочет он бросить свое Сокровище.

Теперь у Фродо сомнений не осталось. Сколько часов спали они как убитые рядом с Голлумом, причем Голлумом очень голодным и вольным делать все, что ни захочет, — и обошлось!

– Только прошу тебя, на этот раз не обзывай себя ни «садовой головой», ни другими словечками из тех, что в ходу у Старикана Гэмги! — попросил Фродо. — Ты ведь так вымотался! Согласись, все кончилось хорошо, а главное, мы оба как следует отдохнули! Впереди нелегкая дорога — такая, что хуже, наверное, и не бывает.

– Теперь еще вот о еде, — почесал в затылке Сэм. — Сколько у нас уйдет времени, чтобы кончить дело? А кончим — что тогда? Подорожники, конечно, здорово помогают, но, грубо говоря, брюха ими не набьешь, по крайней мере я так чувствую — пусть те, кто пек, не обижаются! Кроме того, мы их все–таки едим, хоть и помаленьку, и вряд ли их от этого прибавится. Я думаю, их достанет в лучшем случае недели на три, — и то если потуже затянуть пояса. Мы таки дали себе волю в последнее время. А напрасно!

– Я не знаю, сколько нам надо, чтобы… ну, чтобы закончить, — вздохнул Фродо. — Мы слишком долго плутали в горах. Но, дорогой мой и лучший друг, драгоценный мой Сэмуайз Гэмги — да что там драгоценный, бесценный, — послушай меня! Не думаю, что нам стоит загадывать на потом. Мы должны, как ты выражаешься, «кончить дело». Но можем ли мы надеяться на успех? А если нам повезет, кто знает, что за этим последует? Представь себе, что Единое погибнет в пламени, в двух шагах от нас. На что это будет похоже? Знаешь, я сомневаюсь, что нам после этого понадобится еда! Сильно сомневаюсь. Да и нас с тобой хватит только на то, чтобы дотянуть до Горы Судьбы. Причем, похоже, мне и это будет не под силу.

Сэм молча кивнул, взял руку хозяина и наклонился над ней, но не поцеловал — только уронил несколько слезинок. Потом он отвернулся, провел по носу рукавом, встал и принялся прохаживаться взад–вперед, пытаясь насвистывать какую–то мелодию и повторяя:

– Так куда же этот урод проклятый подевался?! В конце–то концов!

Голлум, впрочем, скоро вернулся, но подкрался так тихо, что Сэм и Фродо заметили его, только когда он неожиданно появился прямо перед ними. Пальцы и губы у него были перепачканы черной грязью. Он пускал слюни и что–то жевал. Что именно — хоббиты спрашивать не стали. Об этом даже думать не хотелось.

«Черви, жуки или еще какая–нибудь склизкая пакость, — решил Сэм. — Брр! Смотреть тошно! Бедный уродец!»

Голлум не проронил ни слова, пока не напился вдосталь и не умылся в ручье. Закончив, он наконец соизволил подойти к хоббитам, облизывая на ходу губы.

– Теперь еще куда ни шло, — объявил он. — Ну как? Выспались мы? Готовы в дорогу? Хорошие хоббиты. Как они сладко спали! Молодцы! Верят теперь Смеаголу? Очень, очень хорошо!

Следующий переход почти ничем не отличался от предыдущего. Стены оврага становились все ниже, превращаясь в обыкновенные берега, а дно делалось все более пологим и ровным. Русло ручья запетляло. Ночь кончалась, но луну и звезды закрывали тучи, и приближение дня можно было угадать только по тусклому серому свету, постепенно разливавшемуся в воздухе.

Был зябкий предутренний час, когда путники подошли к устью ручья. Берега сошли на нет, превратившись в низкие, замшелые взгорбия; ручей, журча, перекатывался через последний камень, источенный водой, и пропадал в буром болоте. Сухие тростники шелестели и потрескивали, хотя ветра не ощущалось.

Впереди в тусклом полумраке простирались бескрайние топи. Над темными, гнилыми болотными окнами вился и клубился туман. В стоячем воздухе висело удушливое зловоние. А там, далеко, почти на юге, маячили горные бастионы Мордора — черная гряда лохматых туч, кочующих над туманным, сулящим неведомые опасности морем.

Теперь Голлум мог делать с хоббитами все что угодно. Они не знали, да в таком тумане не смогли бы и определить, что, по сути, находятся всего лишь у северной оконечности болот. Настоящая трясина начиналась правее. Знай хоббиты эти края получше, они могли бы, пожертвовав парой дней, вернуться назад, обогнуть болота с севера и по твердым, хорошим дорогам дойти до каменистой пустоши Дагорлад, где пред Вратами Мордора в древности разразилось знаменитое сражение. Впрочем, толку в этом путешествии было бы немного. Бесплодная пустошь не обещала никакого укрытия, к тому же Дагорлад был изрезан дорогами, которыми постоянно пользовались орки и другие слуги Врага. Даже лориэнские плащи не спасли бы хоббитов на тех путях.

– Куда пойдем, Смеагол? — спросил Фродо. — Неужели надо непременно брести через эти зловонные болота?

– Вовсе нет, — ответствовал Голлум. — Вовсе нет! Особенно если хоббитам не терпится поскорее добраться до темных гор и засвидетельствовать Ему свое почтение. Чуть–чуть назад, чуть–чуть вбок, — он вытянул тощую руку, показывая на северо–восток, — и хоббиты выйдут на твердые, холодные дороги, а дороги приведут их к воротам Его страны. Там Его слуги, много–много. Они нарочно высматривают гостей и очень им радуются, да, да. Берут под руки и ведут прямо к Нему, о да. Его Глаз днем и ночью на тех дорогах. Когда–то он заприметил там Смеагола, и его схватили. — Голлума передернуло. — Но с тех пор Смеагол многое узнал, о да, о да! У него есть глаза, у него есть ноги и нос тоже. Теперь я знаю другие пути. Трудные, да, не такие короткие, да. Но гораздо лучше. Там он вас не увидит. Слушайте Смеагола! Он может провести вас через трясину. Там вас укроет туман. Хороший, густой туман. Идите за Смеаголом, только осторожно, след в след! И тогда, может быть, вы успеете уйти довольно далеко, прежде чем Он вас поймает, — да, да, очень может быть!..

Уже наступил день — угрюмый и безветренный. Над топями лежали тяжелые, зловонные толщи тумана. Сквозь низкую, сплошную пелену туч не пробивалось ни лучика. Голлум, по всей видимости, хотел сразу идти дальше, не теряя ни минуты, так что после краткой передышки они вновь пустились в дорогу и вскоре оказались отрезаны от всего мира. Горы — и те, с которых они спустились, и те, куда они держали путь, — скрылись из виду. Путники брели медленно, друг за другом: Голлум, Сэм, Фродо.

Было впечатление, что усталость одолевает Фродо больше, чем остальных, и, хотя шли они медленно, Фродо то и дело отставал. Вскоре обнаружилось, что трясина тянется не сплошь. Болото состояло из прерывистой цепи широко разлившихся луж, влажных мшаников, блестящих окóнец и извилистых полузаросших ручьев, среди которых наметанный взгляд искушенного проводника вполне мог отыскать вихляющую, но надежную тропку. Голлум был искушен достаточно, однако здесь требовалось все его умение. Принюхиваясь, он вертел головой на длинной шее и беспрестанно что–то бормотал. Иногда он поднимал руку, веля хоббитам стоять на месте, а сам на четвереньках проползал немного вперед, проверяя, не слишком ли там топко, а иногда припадал ухом к земле, точно прислушиваясь.

Вокруг все было однообразно до тошноты. В этом заброшенном краю все еще царила промозглая зима. Здесь не встречалось никакой зелени — только накипь лиловых водорослей колыхалась на мутных, угрюмых водах. Кое–где в тумане вырисовывались ости сухих колосков травы и гниющие стебли тростника — тощие призраки давнего, позабытого лета.

К полудню слегка прояснилось. Туман поднялся, поредел и стал прозрачнее. Где–то там, над плотными испарениями земли, в торжественно–ясных странах, над белой облачной твердью свершало свой извечный путь солнце, но здесь, внизу, только бледный помутневший призрак дневного светила угадывался сквозь толщи пара. Он не грел, не вызывал к жизни красок, но Голлум корчился и ежился даже от такого слабого напоминания о Желтом Лице. Наконец он остановил отряд, и путники примостились у края густых камышовых зарослей, как маленькие затравленные зверьки. Стояла глубокая тишина; только иногда пустые соцветья слабо скреблись об ее поверхность, не нарушая глубины безмолвия, да сухие стебли почти неслышно шелестели от неощутимых движений воздуха.

– Ни одной птички! — скорбно молвил Сэм.

– Ни одной птички! — повторил Голлум. — Птички хорошие. — Он облизнул губы. — Тут птичек нету. Гадючки, червячки — это да. Много всяких тварей, таких, что живут в воде… Много, много разных гадких тварей. А птичек — ни–ни, — уныло закончил он.

Сэм покосился на него с отвращением.

Так прошел третий день их путешествия с Голлумом. Еще до того, как в более счастливых странах удлинились вечерние тени, путники двинулись дальше, останавливаясь разве что на минуту — но не ради отдыха: чем дальше, тем тщательнее выбирал Голлум дорогу и часто подолгу стоял в замешательстве. Они проникли в самое сердце Мертвых Болот, и было оно мрачно.

Идти приходилось медленно, внаклонку, след в след, не сводя глаз с проводника. Лужи превратились в озера, мшаники раскисли. Слева и справа мутно поблескивала стоячая вода, и все труднее было отыскать место потверже, чтобы нога не ушла по колено в булькающую грязь. Но путники, к счастью, весили немного, иначе ни один из них, наверное, не вышел бы из трясины живым.

Вскоре совсем стемнело — да так, что сам воздух, казалось, почернел и сгустился, а дышать стало совсем тяжело. Когда появились огни, Сэм протер глаза, решив, что ему померещилось. Первый огонек он увидел случайно, уголком глаза — так, бледная светящаяся точка, сразу пропавшая из виду. Но вскоре на смену ей зажглись другие. Одни напоминали тусклые, рдеющие изнутри дымкú, другие горели неспешным туманным пламенем, колеблясь, как язычки огня над невидимыми свечами. Одни стояли на месте, другие медленно плыли по воздуху, третьи метались из стороны в сторону и трепетали, будто невидимые руки пытались набросить на них призрачный саван. Но почему молчат Фродо и Голлум? Наконец Сэм не выдержал.

– Что все это значит, а, Голлум? — спросил он шепотом. — Что это за огоньки? Смотри, они нас совсем окружили! Мы не в ловушке, часом? Что это такое?

Голлум поднял голову и посмотрел на него. Впереди темнела вода, и он ползал вдоль края лужи, ища обход.

– Да, да, совсем окружили, — ответил он шепотом. — Обманные огни. Свечки, которые горят над мертвыми, заупокойные огни, да, да. Не обращайте внимания! Не смотрите на них! Не вздумайте пойти за ними! Где хозяин?

Сэм оглянулся и обнаружил, что Фродо опять отстал. Сэм вернулся на несколько шагов назад в темноту, не смея отходить слишком далеко и не решаясь позвать в полный голос. Неожиданно он наткнулся на Фродо: тот стоял, погрузившись в забытье, и не отводил глаз от бледных огней. С безвольно опущенных рук капала вода и жидкая грязь.

– Идемте, господин Фродо! — дотронулся до него Сэм. — Не смотрите на них! Голлум говорит, нельзя этого делать. Давайте лучше не будем отставать. Надо поскорее выйти из этого проклятого места… Если только отсюда можно выйти!

– Хорошо, — ответил Фродо, словно очнувшись от сна. — Идем.

Сэм повернулся и бросился было догонять Голлума, но сделал неловкое движение, споткнулся, зацепился не то за какой–то скользкий корень, не то за кочку — и тяжело упал, едва успев выставить перед собой руки, которые сразу же глубоко ушли в жидкую грязь, и едва–едва не ткнувшись лицом в темную болотную воду. Послышалось еле различимое шипение; в ноздри Сэму ударил запах гнили, огоньки мигнули, метнулись, потревоженно заплясали. На мгновение поверхность воды показалась Сэму черным окном в глубину. Он заглянул в это окно — и, выхватив руки из грязи, с криком вскочил на ноги.

– Под водой покойники! — в ужасе заорал он. — Там лица! Мертвые лица!

Голлум ухмыльнулся.

– Да, да, Мертвые Болота, так их и называют, — проскрипел он. — Когда горят свечи, в воду смотреть не надо.

– Кто это? — Сэм обернулся к Фродо, все еще дрожа от страха. — И что это такое?

– Не знаю. — Фродо, казалось, еще грезил. — Но я тоже их видел. Они появились, когда зажгли свечи[421]. Они везде, везде, глубоко–глубоко под темной водой. Я видел их лица. Одни — угрюмые и злобные, другие — печальные и благородные. Многие из мертвецов горды и красивы с виду, с серебряными волосами, а в волосах водоросли… Но это все трупы, они все тронуты тлением, все мертвы. И еще они светятся, но свет у них зловещий. — Фродо прикрыл глаза рукой. — Я не знаю, кто они. Но мне показалось, я видел и людей, и эльфов. И тут же, рядом с ними — орков.

– Верно, верно, — подхватил Голлум. — Они все мертвые, все сгнили. Эльфы, люди, орки. Мертвые Болота! Еще бы! Когда–то давно тут была большая битва, да. Смеаголу об этом рассказывали, когда он был молоденьким. Еще до того, как пришло Сокровище. Великая была битва! Высокие люди с большими мечами, страшные эльфы, орки–горлодеры. Они сражались на этой равнине много дней и много месяцев, у самых Черных Ворот. Потом появились болота. Они разрослись и поглотили убитых воинов, да так с тех пор и не остановились — все расползаются и расползаются.

– Но со времен той битвы прошли века, — не поверил Сэм. — От мертвых остались бы одни кости. Не может того быть, чтобы мы видели их лица! Что же это такое? Наваждение Черной Страны?

– Кто знает? Смеагол не знает, — пожал плечами Голлум. — Их не достать, не потрогать, нет. Мы однажды попробовали, мое Сокровище, да, я когда–то попробовал. Но до них не дотянуться. Это, наверное, одна только видимость, больше ничего. Для глаз, не для рук. Их не потрогать. Нет, мое Сокровище! Они мертвые, мертвые.

Сэм посмотрел на Голлума мрачно и с отвращением. Ему сдавалось, он догадывается, зачем Голлум пытался «потрогать» мертвецов.

– Я не хочу их больше видеть, — пробормотал он. — Как бы нам отсюда убраться, да поскорее?

– Да–да, пора уходить, пора! — закивал Голлум. — Но спешить нельзя. Надо идти медленно, иначе хоббиты попадут прямехонько к Упокойникам и зажгут свои собственные маленькие свечечки. Следуйте за Смеаголом! Не оглядывайтесь на огни!

Голлум пополз вправо, отыскивая тропу в обход озера. Хоббиты последовали за ним, пригнувшись чуть ли не до земли и помогая себе руками точь–в–точь как и сам Голлум. «Еще немного, — подумал Сэм, — и мы с Фродо превратимся в расчудесненьких маленьких голлумов — да, мое Сокровище!» Так они добрелú наконец до края черной воды и не без труда перебрались через топкое место — где ползком, где перепрыгивая с одной предательски уходящей из–под ног кочки на другую. Не раз они оступались, не раз летели руками вперед в жижу, вонючую, как выгребная яма; вскоре все трое по шею вымазались в скользком, отвратительном иле и пахли так, что впору нос зажимать.

Поздней ночью, ближе к рассвету, они наконец ощутили под ногами более твердую почву. Голлум шипел и непрестанно бормотал себе под нос, но выглядел довольным. По каким–то таинственным, ему одному известным знакам, то ли на ощупь, то ли по запаху, то ли благодаря сверхъестественной памяти он, похоже, распознал безопасное место и снова был уверен в себе.

– Теперь вперед! — скомандовал он. — Славные хоббиты! Храбрые! Они, вестимо, притомились, но делать нечего. Мы тоже притомились — да, мое Сокровище! Но надо увести хозяина от злых, плохих огней, да, да! Надо его увести!

С этими словами он чуть ли не рысцой припустил вперед по длинной полосе земли, похожей на тропу и разделявшей надвое камышовые заросли. Хоббиты, как могли, поспевали следом. Но Голлум вдруг опять остановился и, встревоженно шипя, принюхался, — похоже, ему опять что–то не нравилось.

– Что случилось? — заворчал Сэм, неверно истолковав беспокойство Голлума. — Что ты там нюхаешь? Я от этой вони, даже зажав нос, просто с ног валюсь. От тебя, например, разит, как из выгребной ямы! И от хозяина тоже. Тут от любой травинки разит!

– О да, о да! И Сэм пахнет ничуть не лучше, да–да! Несчастный Смеагол чует этот запах, но Смеагол хороший, он терпит! Он хочет помочь доброму хозяину. Не в этом дело! Что–то в воздухе не то. Что–то меняется. Смеагол думает: странно! Смеагол этому не рад.

Он снова двинулся вперед, хотя волновался все больше; через каждые два шага он вставал во весь рост, вытягивал шею и вертел головой. Поначалу хоббитам было невдомек, что могло так насторожить Голлума. Но вдруг все трое вздрогнули и замерли как вкопанные. Фродо и Сэму показалось, что до их слуха донесся протяжный рыдающий вопль — тонкий, высокий и беспощадный. Хоббитов пробрала дрожь. В этот же момент в воздухе наконец почувствовалось какое–то движение. Стало очень холодно. Они замерли, насторожившись. Вдали нарастал непонятный шум, как от приближающегося шквала. Болотные огоньки замерцали, заколебались, побледнели — и сгинули.

Голлум будто прирос к месту. Мелко трясясь и что–то бормоча себе под нос, он стоял неподвижно, пока наконец шквал не обрушился на них, бешено засвистав и завыв над болотами. Мрак ночи перестал быть непроницаемым, и во мгле начали угадываться бесформенные клубы тумана. Ветер погнал их на северо–запад над головами хоббитов, по дороге разрывая в клочья и развеивая без следа. Вместе с тучами неслись по небу черные разрывы и зияния; на юге, выкатившись из облачных лохмотьев, сверкнула луна.

У Сэма и Фродо при виде луны на мгновение отлегло от сердца; Голлум, наоборот, пригнулся к самой земле, на все лады кляня ненавистное ему Белое Лицо. И вдруг хоббиты, глазея на небо и с жадностью вдыхая свежий воздух, увидели то, чего боялся Голлум, — маленькое облачко, несомое ветром от проклятых гор; черный лоскут, оторвавшийся от Мордорской тьмы; гигантскую, наводящую ужас крылатую тень. Она мелькнула на белом полукруге луны и, огласив болота мертвящим, пронзительным стоном, с неестественной, колдовской скоростью понеслась к западу, в бешеном полете обгоняя ураган.

Хоббиты упали ничком и беспомощно прижались к холодной земле. Чудовищная тень уже возвращалась. Теперь она пролетела ниже, прямо у них над головой, разметав зловонные туманы взмахами страшных крыл, — и унеслась обратно в Мордор, гонимая гневом Саурона. Ветер с шумом и ревом устремился за нею, и через минуту над обнажившимися Мертвыми Болотами воцарилась тишина. Сколько хватало взгляда, голую пустошь заливал неверный лунный свет; вдали неподвижной угрозой высились Горы Мрака.

Сэм и Фродо встали, растерянно протирая глаза. Они чувствовали себя, как дети, которые проснулись от страшного сна и с удивлением обнаружили, что вокруг по–прежнему мирная, безмятежная ночь. Голлум лежал неподвижно, словно оглушенный. Хоббиты, хотя и с трудом, подняли его, но он никак не хотел глядеть наверх и снова упал на колени, прикрывая затылок большими плоскими ладонями.

– Призраки! — стенал он. — Крылатые призраки! Это слуги Сокровища. Они все видят, все, все видят! Никто не спрячется от них. Будь проклято это Белое Лицо! Они расскажут Ему. Он видит. Он знает. Голлм, голлм, голлм!

Лишь когда луна стала клониться за дальний Тол Брандир, Голлум согласился наконец встать и двинуться дальше.

С этого времени Сэму стало казаться, что в Голлуме снова произошла перемена. Он еще больше ластился к хоббитам, выказывая им обоим всецелую преданность, но Сэма смущали странные взгляды, которые тот украдкой бросал на них — особенно на Фродо. И еще: Голлум все чаще и чаще возвращался к прежней манере пришепетывать. Впрочем, Сэма беспокоило не только это. Главная беда была в том, что Фродо выглядел безмерно усталым, усталым до изнеможения. Сам он об этом не заговаривал; впрочем, он вообще в последнее время почти ничего не говорил и ни на что не жаловался — просто брел согнувшись, словно ноша давила на него тяжелее и тяжелее. Он все больше замедлял шаг, и Сэму часто приходилось упрашивать Голлума обождать и не оставлять Фродо слишком далеко позади.

И действительно, с каждым шагом, приближавшим путников к Вратам Мордора, Кольцо, которое Фродо прятал на груди, все больше обременяло его. Он начинал ощущать его как тяжесть, настоящую тяжесть, по–настоящему пригибающую к земле. Но еще больше беспокоил его Глаз (так называл он про себя неусыпную силу, бдящую в Мордоре). Не столько Кольцо, сколько взгляд Глаза, тяготеющий над этими пустынными краями, заставлял Фродо сутулиться и спотыкаться на каждом шагу. Глаз Врага! Это было невыносимо — с каждым часом все острее сознавать, что тебя днем и ночью разыскивает враждебная, непомерно могучая воля, пронизывающая все покровы — туман, облака, землю и даже самую плоть! Чего стоило постоянно помнить, что она день и ночь жаждет только одного — добраться до тебя и мертвящим взором пригвоздить к земле, нагого и недвижного!.. Так тонки, так тонки и хрупки стали преграды, которые защищали Фродо! Он в любое время дня и ночи мог безошибочно показать, где, в какой стороне таится источник и средоточие враждебной воли. Человек и с закрытыми глазами легко определяет, откуда светит солнце, ибо лучи проникают сквозь веки и опаляют лоб; так и Фродо стоял лицом к Врагу и грудью встречал напор Зла и Мрака.

Голлум, судя по всему, тоже переживал нечто подобное. Но хоббиты не могли даже догадываться, что творилось в его изуродованном сердце и как разрывали его на части давящий Взгляд, вожделение (Кольцо было так близко!) и, наконец, та униженная клятва, которую он дал Фродо не столько по собственной воле, сколько из страха, трепеща перед «холодным железом». Фродо о Голлуме думать было недосуг, а что касается Сэма, то он тревожился за хозяина и почти не обращал внимания на тень, вошедшую в его собственное сердце. Он следил теперь, чтобы Фродо все время шел впереди него, и не выпускал хозяина из виду: стоило тому споткнуться, как Сэм оказывался рядом, поддерживая его и неуклюже ободряя.

Когда настал день, хоббиты испытали настоящее потрясение. Как выросли зловещие горы, к которым они стремились! В чистом, прозрачном воздухе стены Мордора явились их взорам совсем иными, нежели раньше. Это была уже не просто дальняя облачная гряда на горизонте, таящая в себе неясную угрозу, но исполинские черные башни, хмуро взирающие на пустыню у своего подножия. Болота кончились, хотя вокруг еще бурели пятна торфяников и обширные острова сухой растрескавшейся грязи. Впереди начинались длинные, пологие склоны, голые и безотрадные, а выше, у Врат Мордора, раскинулся бескрайний пустырь.

Пока брезжил серый свет тусклого дня, хоббиты и Голлум, как черви, прятались под большим камнем, боясь, как бы их не выследили жестокие очи Крылатого Ужаса. Остаток пути прошел под знаком все надвигающейся тени страха, и, кроме страха, в памяти у хоббитов ничего не осталось. Две ночи продолжался этот изнурительный путь по бездорожью. Воздух стал по–особому жестким и горьким, дыхание пресекалось, гортань сохла.

На пятое утро после встречи с Голлумом путники снова остановились. Впереди, темнея на фоне зари, высились огромные горы; вершины их скрывались в дыму и клубящихся тучах. От гор тянулись мощные контрфорсы отрогов и длинные цепи выветренных холмов, до подножия первого из которых оставалось не больше двадцати верст. Фродо озирался с ужасом. Страхом и тоской наполняли душу Мертвые Болота и безводные Ничьи Пустоши, но земля, которую занимающийся день обнажил перед оробевшими хоббитами, казалась еще страшнее и тоскливее. Как ни безрадостны были Топи Мертвецов, и туда в свое время проникали приметы весны, пусть бледные и вялые; но в эти края и весне и лету путь был заказан навсегда. Тут не было никаких признаков жизни — даже грибков плесени, питающихся гнилью, здесь не водилось. Всюду дымились ямы, полузасыпанные пеплом или заполненные тяжелой полужидкой грязью какого–то нездорового бело–серого оттенка, словно горы извергли к собственному подножию скверну своего чудовищного чрева. Дневной свет нехотя и постепенно открывал взору хоббитов бесчисленные ряды высоких курганов щебня, каменной пыли и обожженной, в ядовитых потеках земли — словно здесь простерлось древнее кладбище великанов.

Таким предстало взору путников запустение, вот уже много веков царившее у Врат Мордора[422] вечным памятником трудам его рабов, памятником, который пребудет и тогда, когда все ухищрения Зла пойдут прахом. Исцелить этот оскверненный край не в силах было уже ничто. Только великое Море могло бы дать забвение этой земле в своих пучинах.

– Меня тошнит, — сказал Сэм.

Фродо промолчал.

Они все еще стояли — так люди иногда медлят погружаться в сон, где их поджидают кошмары, хотя через тьму страшных видений лежит единственный путь к утру. Между тем становилось все светлее. Зияющие ямы и ядовитые груды шлака стали видны до малейшего камушка. Среди облаков и длинных полос дыма пылало солнце, но здесь даже солнечный свет был осквернен. Хоббитов на этот раз наступление дня не утешило: свет не был им в помощь, — наоборот, он обнажал путников перед взором Врага во всей их роковой незащищенности. Кто они были перед лицом Тени, маленькие, писклявые призраки, затерянные среди дымящихся пепельных гор в стране Черного Властелина?

Выбившись из сил, хоббиты стали подыскивать место для отдыха. Сперва они молча опустились на землю в тени шлаковой горы, но из шлака тянулся удушливый дымок, и не прошло пяти минут, как дышать стало трудно, а в горле запершило. Голлум не вытерпел первым. Плюясь и бормоча проклятия, он встал на четвереньки и пополз в сторону, не глядя на хоббитов. Сэм и Фродо побрели за ним. Наконец они наткнулись на широкую, почти безукоризненно круглую яму. Ближняя к Мордору сторона ямы прилегала к мощному валу, тянувшемуся вдоль горного хребта. Внутри было мертво и холодно, а на дне собралась густая, дурно пахнущая маслянистая жижа в радужных разводах. В этой отвратительной яме они вынужденно решили укрыться на день в надежде, что здесь, в тени вала, Глазу будет не так легко заметить их.

День тянулся медленно. Хоббиты изнемогали от жажды, но позволили себе только слегка смочить губы — фляги они в последний раз наполнили еще в овраге. Теперь, отсюда, овраг казался желанным островком мира и покоя. Спать решили по очереди. Сначала, впрочем, ни Сэм, ни Фродо, несмотря на усталость, заснуть не могли, но, когда солнце стало постепенно опускаться навстречу медленно наползавшей туче, Сэм все–таки задремал. Фродо заступил на стражу. Он лег и откинулся на спину — но бремя не сделалось легче. Так он лежал, глядя в небо, расчерченное длинными полосами дыма, и перед его глазами проходили странные, призрачные образы: скакали, не двигаясь, темные всадники, наплывали знакомые лица из далекого прошлого… Фродо потерял счет времени и не знал, спит он или бодрствует. Наконец его охватило глубокое забытье.

Сэм очнулся внезапно и решил, что, по–видимому, его звал хозяин. Был уже вечер. Фродо, однако, Сэма звать не мог — он спал так крепко, что во сне съехал чуть ли не на самое дно ямы. Рядом с хозяином сидел Голлум. В первое мгновение Сэму показалось, что тот зачем–то пытается растолкать Фродо, — но это было не так. Голлум будить Фродо не собирался. Он вел разговор с самим собой, споря, по всей очевидности, с какой–то назойливой, потаенной мыслью. У этой мысли был и голос, очень похожий на голос Голлума–Смеагола, только разве что чересчур надтреснутый и шипящий. В глазах у Голлума попеременно загорался то белый, то зеленый огонь.

– Смеагол обещал, — говорил первый голос.

– Да, да, Сокровище мое, — соглашался второй. — Мы обещали, да. Обещали спасти Сокровище. Обещали беречь, чтобы оно не попало к Нему. Но ведь Сокровище идет прямо к Нему, да, да, приближается с каждым шагом! Что с–собирается сделать этот хоббит с нашим Сокровищем? Хотелось бы знать, да, хотелось бы знать!

– Я не знаю. Ничего не могу поделать. Оно у хозяина. Смеагол обещал помогать хозяину.

– Да, да, ещ–ще бы! Оно ведь у него — да, да! Ну а если бы Оно было у нас? Тогда мы могли бы помогать с–сами себе, о да, и все равно сдержали бы слово.

– Но Смеагол сказал, что будет хорошим, очень, очень хорошим! Хороший хоббит! Он снял злую веревку. Он ласково говорит со мной.

– Смеагол сказал, что будет очень, очень хорош–шим, а, Сокровище мое? Давай, давай будем хорошими, совсем как рыбка, сладкий мой, давай, но только не с хоббитсами, а с нами! А доброму хоббитсу мы ничего плохого не сделаем, нет, конечно же, нет!

– Но Сокровище слышало нашу клятву. Оно следит за нами, — сопротивлялся Смеагол.

– Значит, надо взять Его себе, и тогда мы сами будем за ним следить, — не смутился второй голос. — Тогда хозяином будем мы, голлм, голлм! А тот, другой хоббитс, противный, который нас все время подозревает, еще поползает перед нами в грязи на брюхе, голлм!

– А как же хороший хоббит?

– О нет! Если мы не захотим, можем не заставлять его ползать. Но с другой стороны, он Бэггинс, мое Сокровище, да, Бэггинс! Это Бэггинс Его украл! Он нашел Сокровище и не сказал, да, ничего не сказал. Ненавидим Бэггинсов!

– Нет! Не всех! Другого Бэггинса!

– Нет, нет, вс–сех Бэггинсов! Всех, у кого Сокровище! Оно должно быть нашим!

– Но Он увидит! Он узнает! Он отберет у нас Сокровище!

– Он уже и так видит. Он знает. Он слышал, как мы давали глупые обещания. Это было против Его приказа, да, да! Надо отобрать Сокровище. Призраки так и рыщут. Надо отобрать!

– Только не для Него!

– Конечно нет, с–сладкий мой! Ты же сам видишь, Сокровище мое: если Оно будет у нас, мы сможем убежать даже от Него, — мм? Может, мы станем сильными, очень сильными, с–сильнее, чем Призраки! Властелин Смеагол? Голлум Великий! Голлум Первый! Каждый день рыба, три раза в день, с–свежая, прямо из моря! Голлум Преславный и Достохвальный! Надо взять Сокровище. Мы хотим Его, хотим, хотим!

– Но их двое. Они успеют проснуться и убьют нас, — проскулил Смеагол, собрав последние силы. — Не сейчас! Потом!

– Мы Его хотим! Хотим! Но… — Тут последовала долгая пауза, как будто вмешался кто–то третий, кого Сэм слышать не мог. — Потом, говоришь? А? Пожалуй… Может, Она подсобит? Вполне могла бы. Да–да. Вполне.

– Нет! Нет! Только не это! — взвыл Смеагол.

– Да–да! Мы хотим Его! Хотим!

Каждый раз, когда слово брал второй голос, длинная рука Голлума медленно протягивалась к Фродо, но стоило раздаться голосу Смеагола, как она снова резко отдергивалась. С последними словами обе руки, дрожа и судорожно сжимаясь, потянулись к горлу хоббита.

Сэм лежал неподвижно, завороженный подслушанным спором, но из–под полуопущенных век следил за каждым движением Голлума. Надо же! А ему–то, простаку, всегда казалось, что от вечно голодного Голлума можно ждать самое большее коварной попытки позавтракать свеженьким хоббитом! Теперь он понял, что это не так. Видимо, в душе Голлум постоянно внимал страшному зову Кольца. «Он» — это, конечно, Черный Властелин; но кто такая «Она»? Спознался, наверное, с какой–нибудь гадиной, пока рыскал по свету… Но Сэм недолго над этим раздумывал, ибо дело зашло слишком далеко и явно принимало опасный оборот. Он чувствовал, что руки и ноги у него будто свинцом налились, — и все же, собравшись с силами, поднялся и сел. Что–то подсказывало ему: нельзя идти напролом, нельзя показывать, что он, Сэм, подслушал спор. Поэтому он только вздохнул погромче, зевнул и спросил сонным голосом:

– Эй, там! Который час?

Голлум протяжно зашипел и вскочил. Какой–то миг он стоял на двух ногах, застыв в угрожающей позе, но тут же обмяк, упал на четвереньки и пополз вверх, на край ямы.

– Добрые хоббиты! Славный, добрый Сэм, — объявил он оттуда. — Засони вы этакие, да, засони! Заставили доброго Смеагола сторожить! Но теперь уже вечер. Скоро сумерки. Пора идти.

«Вот именно что пора, — подумал Сэм. — Расставаться нам с тобой пора, вот что!» Но тут его осенило: безопаснее, наверное, держать Голлума при себе, а то на свободе он натворит и не таких дел. «Чтоб его! — выругался Сэм себе под нос. — Лучше бы он в тот раз подавился лембасом». С этим он сполз вниз по склону и разбудил Фродо.

Странно, но Фродо проснулся отдохнувшим. Ему приснился добрый сон. Черная тень ненадолго отступила, и — удивительно! — здесь, в этой больной, обезображенной стране, его посетило некое светлое видение. В памяти ничего не удержалось, но от сердца отлегло, и на душе сделалось веселее, а Ноша перестала так угнетать. Голлум обрадовался Фродо, как собака хозяину. Он квакал, кудахтал, прищелкивал пальцами и гладил колени Фродо. Тот улыбнулся ему.

– Послушай, Смеагол! — сказал он. — Ты сослужил нам добрую и верную службу. Нам остался один, последний шаг. Покажи нам Ворота — и больше от тебя ничего не требуется. Покажи Ворота — и можешь идти куда глаза глядят, только не к врагам.

– Ворота? — заскрипел Голлум с видом удивленным и перепуганным. — Что?! Ворота, говорит хозяин? Да, да, так прямо и говорит! Смеагол добрый, Смеагол сделает все, что скажут, о да. Но хотели бы мы знать, как заговорит хозяин, когда мы подойдем ближе? Ворота не такие красивые, как он думает, о нет!

– Идем–ка, — резко оборвал его Сэм. — И кончим с этим.

Опускались сумерки. Путники выбрались из ямы и медленно побрели вперед по мертвой земле. Но не успели они пройти и нескольких шагов, как на них нахлынул тот же страх, что и раньше, когда крылатая тень с бурей пронеслась над болотами. Они замерли, упав на зловонные камни, но на этот раз в сумрачном вечернем небе ничего разглядеть не удалось. Угроза миновала быстро — крылатый всадник летел высоко в поднебесье, спеша, видимо, из Барад–дура с каким–то срочным поручением. Выждав, Голлум встал и крадучись двинулся дальше, дрожа всем телом и что–то бормоча.

Примерно через час после полуночи паника накатила на хоббитов в третий раз, но теперь источник страха был еще дальше, еще слабее, словно Всадник летел выше облаков. Теперь он несся на запад. На этот раз Голлум почему–то просто обезумел от ужаса. Он трясся и причитал: всему конец! Выследили! Теперь Враг все о них знает!

– Три раза! — рыдал он. — Три! Это угроза! Это уже прямая угроза! Они чувствуют, где мы, они чуют Сокровище. Они слуги Сокровища. Дальше идти нельзя! Туда нельзя! Незачем! Уже незачем!

Уговоры и ласковые слова не помогали. Фродо вынужден был положить руку на меч и сердито прикрикнуть — только тогда Голлум, огрызнувшись, поднялся и поплелся впереди, как побитая собака.

Так, спотыкаясь и чуть не падая, брели они сквозь усталость идущей на убыль ночи, молча, не поднимая головы, навстречу новому, полному страхов дню, ничего не видя перед собой и ничего не слыша, кроме свиста ветра в ушах.

Прежде чем занялась заря, путешествие в Мордор закончилось. Болота и пустыни остались позади; впереди, на бледном небе, угрожающе подняли головы черные горы.

С запада Мордор был огражден темным хребтом Эфел Дуат[423], или Горами Мрака; с севера изломанной линией тянулись острые вершины и голые склоны Эред Литуи[424], серые, как пепел. Два хребта сближались, образуя, по сути дела, единую гряду, за которой лежали угрюмые плато Литлад и Горгорот, а между ними горькие воды внутреннего моря — моря Нурнен[425]. Хребты тянули друг к другу длинные, похожие на руки отроги, оставляя посередине глубокое и узкое ущелье — Кирит Горгор, или Заклятый Проход, ворота во владения Врага. По обе стороны прохода нависали высокие утесы; у самого входа в ущелье, справа и слева, возвышались две отвесных скалы, голые и черные. На этих скалах были воздвигнуты крепкие, высокие башни, прозванные Зубами Мордора. В давние времена построили их люди Гондора, гордые своей силой. Произошло это после поражения Саурона и его бегства; башни решено было возвести для того, чтобы он не пытался искать возврата в свои старые владения. Но могущество Гондора ослабло, люди стали беспечнее, и башни на долгое время опустели. И тогда Саурон вернулся. Сторожевые бастионы, пришедшие было в полное запустение, ожили вновь: Саурон начинил их солдатами, чтобы те несли на границе неусыпную стражу. Из каменных стен на север, восток и запад смотрели черные отверстия окон, и из каждого окна день и ночь взирали на пустыню не ведающие сна глаза.

Проход между утесами Черный Властелин перегородил каменной стеной, в которой были устроены стальные ворота. По стене безостановочно расхаживали дозорные. Скалы у подножия гор испещрены были сотнями пещер и переходов, словно выеденных гигантскими личинками; в этих пещерах таились орочьи отряды, готовые высыпать оттуда по первому сигналу, как воинственные черные муравьи. Никто не мог миновать Зубов Мордора, избежав их укуса, — разве что те, кого призывал к себе сам Саурон, или те, кто знал тайные пароли, открывающие вход в Мораннон — Черные Ворота в страну Черного Властелина.

Фродо и Сэм смотрели на башни и на стену в полном отчаянии. Даже издали, в слабом утреннем свете, видно было, как расхаживают по стене черные часовые. Перед Воротами несли службу патрули. Хоббиты выглядывали из ямы, скрытые в тени северного контрфорса исполинской стены Эфел Дуата; отсюда до черной вершины ближайшей башни было меньше чем с полверсты вороньего лету. Над башней курился дымок, словно там, внутри горы, тлел огонь.

Настал день. Над безжизненными скалами Эред Литуи показалось подслеповатое бледно–желтое солнце. И вдруг с башен зазвучали многоголосые трубы. Издалека, из потайных казематов и горных сторожевых постов, ответили — и уже из самой дальней дали эхом отозвались в горных полостях за ущельем мощные рога и барабаны Барад–дура[426]. Новый жуткий день, полный страха и тяжких трудов, начинался в Мордоре. Ночные стражи были отозваны в подземелья; на их место заступили новые — страшные с виду, со свирепым взглядом. Огромные Ворота отливали тусклым стальным блеском.

– Ну вот и пришли, — подытожил Сэм. — Ворота — вот они! Только, похоже, дальше мы и шагу не ступим. Уж тут бы мой Старикан нашел что сказать. Все–то он талдычил: «Помни, Сэм, кончишь ты плохо! Говорю тебе добром: не суй нос, куда не просят!» Сомневаюсь я, правда, что еще хоть раз в жизни услышу его голос. Эх… Уж он бы не преминул вставить: «Говорил я тебе…» А жаль. Я бы выслушал с удовольствием! Пусть отчитывает, покуда не осипнет! Мне бы только посмотреть еще разок на его морщинистую физиономию!.. Правда, пришлось бы сначала выкупаться, а то он меня, чего доброго, и не признал бы… Ну что? Думаю, нечего даже и спрашивать «Куда теперь?». Идти–то ведь некуда. Разве что к оркам на поклон… Может, они нас подсадят маленько? А то Ворота уж больно высоки!..

– Нет, нет! Не надо! — испугался Голлум. — Дальше идти некуда. Смеагол сразу сказал. Дойдем до Ворот, сказал Смеагол, и посмотрим. Вот и посмотрели. Да, да, Сокровище мое, посмотрели! Смеагол давно знал, что хоббитам тут не пройти. Смеагол знал, о да!

– Так что же ты нас сюда притащил, лихоманка тебя разбери?! — осердился Сэм, забыв или не желая помнить, что Голлум ни в чем не виноват.

– Хозяин сказал — надо! Хозяин сказал: «Веди нас к Воротам». Вот послушный Смеагол и привел его к Воротам. Хозяин мудрый, это он так сказал.

– Да, все верно, — подтвердил Фродо. Лицо его, суровое и застывшее, выражало решимость. Весь в грязи, с ввалившимися щеками, придавленный усталостью, он больше не горбился и смотрел на спутников ясно и твердо. — Именно так я и сказал. Я должен попасть в Мордор, и другой дороги не знаю. Поэтому я иду через Ворота — и никого не прошу меня сопровождать.

– Нет, нельзя, нельзя, хозяин! — взвыл Голлум, прыгая Фродо на грудь, как собака. — Ничего не выйдет! Ничего! Не носи Ему Сокровища! Он нас всех съест, Он весь мир съест, если получит наше Сокровище! Оставь Сокровище себе, добрый, добрый хозяин, сжалься над Смеаголом! Не отдавай Ему Сокровища. А лучше — уходи отсюда совсем, возвращайся в приятные, веселые места, а Сокровище верни Смеагольчику, а? Да, да, хозяин! Отдай нам Его, а? У Смеагола Оно будет в безопасности. Он сделает много, много добра, особенно для добрых хоббитов. А хоббиты пойдут домой. Не надо к Воротам!

– Мне велено идти в страну под названием Мордор. Значит, я должен идти, — повторил Фродо. — Если другой дороги нет, мой путь лежит через Ворота. А там будь что будет.

Сэм промолчал. Ему достаточно было взглянуть на Фродо, чтобы понять: слова бесполезны. По совести говоря, в глубине души он никогда не надеялся на удачу. Впрочем, Сэм был хоббит жизнерадостный и, пока с отчаянием можно было малость погодить, не торопился падать духом. На этот раз выхода вроде бы не предвиделось. Но Сэм всю дорогу держался рядом с хозяином, он и пошел–то с ним ради этого, и вовсе не собирался оставлять Фродо. Нет! Хозяину не придется идти в Мордор одному. Сэм отправится с ним! К тому же нет худа без добра: по крайней мере, можно будет отделаться от Голлума!

Но тот явно не хотел, чтобы от него отделывались, — во всяком случае пока. Он упал перед Фродо на колени и заломил руки.

– Нельзя этой дорогой, хозяин! — скрипуче взмолился он. — Есть еще одна дорога! Правда, правда! Есть еще одна, да, да! Темнее, чем эта, и найти ее гораздо труднее. Тайная дорога. Но Смеагол знает. Смеагол покажет.

– Другая дорога?! — с сомнением переспросил Фродо и пристально посмотрел в глаза съежившемуся у его ног Голлуму.

– Да–да! Была еще дорога! Смеагол нашел дорогу! Идемте посмотрим, там она или уже нету!

– Но ты не говорил о ней!

– Не говорил! Хозяин не спрашивал. Хозяин не сказал, что он хочет делать. Он ничего не сказал несчастному Смеаголу. Он сказал: Смеагол, веди меня к Воротам — и до свидания! Смеагол мог бы сейчас уйти, и ему было бы хорошо. Но теперь хозяин говорит: я решил идти в Мордор через Ворота. Смеагол боится. Он не хочет терять такого доброго хозяина. И он поклялся. Хозяин приказал мне, и я поклялся спасти Сокровище. Но хозяин несет Сокровище прямо к Нему, прямо в Черную Руку. Смеагол должен спасти и хозяина, и Сокровище, вот он и подумал про другую дорогу. Была такая дорога. Была когда–то. Хозяин добрый! Смеагол хороший, очень хороший, всегда выручает!

Сэм нахмурился. Если бы он мог просверлить взглядом дыру в Голлуме, тот давно стал бы похож на решето. Верного слугу одолевали сомнения. С виду Голлум–Смеагол вроде не притворялся и действительно изо всех сил старался помочь Фродо, но Сэм хорошо помнил подслушанный разговор и не мог поверить, чтобы старый добрый Смеагол, многие годы не смевший и пикнуть, вот так, сразу, одержал победу. Как бы то ни было, последнее слово в споре осталось за Голлумом, а не за Смеаголом. Сэм догадывался, что две половинки злосчастного создания, Смеагол и Голлум (про себя он их называл Ползучкой и Вонючкой) — подписали перемирие и заключили временный союз. Оба готовы были на все, чтобы Кольцо не попало к Врагу; оба хотели уберечь Фродо от плена и присматривать за ним как можно дольше — во всяком случае, пока у Вонючки остается надежда наложить лапы на «Сокровище». В другую дорогу Сэм, признаться, не очень–то верил.

«Одно хорошо — ни та ни другая половина старого негодяя не подозревают, какой подвох мы им готовим, — думал Сэм. — Догадайся он, что господин Фродо собирается покончить с его Сокровищем, беды не пришлось бы дожидаться. Наш приятель Вонючка трясется от одного упоминания о Враге, а ведь он у Врага как бы на службе — или был на службе. Он заложит нас, не сморгнув, — только бы Враг не прознал, что его бывший пленник нам помогает! А если Вонючка дознается, что мы хотим пустить его Сокровище в переплавку, он ни перед чем не остановится. По крайней мере, мне так кажется. Надеюсь, хозяин хорошенько подумает! Ума у него палата, это верно, да вот сердце чересчур уж доброе. Ни один Гэмги на свете не смог бы сказать, как он теперь поступит».

Фродо ответил Голлуму не сразу. Покуда Сэм–тугодум — он же Сэм–мудрый — прикидывал и сомневался, Фродо не отводил глаз от черных утесов Кирит Горгора. Лощина, в которой они прятались, уходила в склон невысокого холма, нависавшего над глубокой, вроде рва, ложбиной, которая отделяла путников от ближайших скал. По ложбине можно было выйти прямо к черному основанию западной сторожевой башни. В свете утра пыльные и блеклые дороги, сходившиеся у Ворот Мордора, видны были особенно четко. Одна сворачивала к северу, другая шла на восток и терялась в тумане, скрывавшем подножия Эред Литуи, третья бежала прямо навстречу хоббитам. Круто обогнув западную сторожевую башню, дорога эта ныряла в узкое русло ложбины и проходила совсем рядом с убежищем хоббитов — сверху Фродо видел ее прекрасно. Миновав яму, она сворачивала к подножиям и уходила в густую тень, сплошь окутывавшую склоны Мрачных Гор; дальше она вела на юг, пробираясь по узкой полосе холмистых равнин между хребтом и Великой Рекой.

Вглядевшись, Фродо внезапно заметил вдали, на равнине, необычайное оживление. Казалось, там, скрытая расстоянием и дымным туманом, тянущимся от болот и пустошей, движется огромная армия. Во мгле то и дело поблескивали копья и шлемы, вдоль дорог, пыля, шли конные полки. Фродо вспомнил видение, посланное ему на вершине Амон Хена всего несколько дней назад. Ему казалось, что с тех пор прошло несколько лет. И вдруг он понял, что безумная надежда, на миг взыгравшая в его сердце, напрасна. Трубы этой армии звали не на битву — они трубили приветствие. То не гондорцы шли на штурм твердынь Черного Властелина, не призраки, восстав из покрытых славой древних могил, явились к Воротам требовать отмщения. Это были люди иной расы, пришедшие с бескрайних просторов Востока по зову своего Владыки. Ночь они простояли лагерем у его Ворот и теперь торопились влиться в могучую, непрестанно растущую армию Мордора. Только тут Фродо наконец осознал, какому они подвергаются риску, устроившись на отдых в двух шагах от Врага, между тем как день все разгорался. Он поскорее надвинул на голову единственную свою защиту — тонкий серый капюшон — и быстро спустился вниз, в лощину. Там он повернулся к Голлуму:

– Смеагол! Я поверю тебе еще раз. Кажется, это мой долг. Такая уж выпала мне судьба — получить помощь именно от тебя, найти ее там, где меньше всего ожидал, а тебе выпало помогать мне, хотя ты столько времени преследовал меня со злым умыслом! Пока что ты заслуживаешь только благодарности и до сей поры держал слово твердо. И действительно, — добавил он, посмотрев на Сэма, — дважды мы были полностью в твоих руках, и ты не причинил нам никакого зла. Ты не сделал попытки отнять у меня то, ради чего шел за нами. Что ж, послужи мне и в третий раз! Но учти, Смеагол: ты в опасности.

– Да, да, хозяин! — охотно закивал Голлум. — В страшной опасности! Смеагол и сам весь дрожит от страха, но он и не думает бежать. Он должен помочь доброму хозяину.

– Я имею в виду другую опасность, а вовсе не ту, что угрожает нам всем без различия, — оборвал его Фродо. — Есть еще одна, для тебя одного. Ты поклялся на вещи, которую зовешь Сокровищем. Помни это! Сокровище запомнит твою клятву. Но в то же время оно постарается коварно извратить твои мысли, чтобы ты нарушил слово, а сам думал, что свято блюдешь его! Ты сам только что по глупости разоблачил себя. Ты сказал: «Верни Сокровище Смеаголу». Никогда не повторяй этого! Не позволяй этим мыслям укорениться у тебя в голове! Ты никогда не получишь его назад. А если будешь тайно желать этого, плохо кончишь. Запомни накрепко: твоим оно уже никогда не будет! Когда дойдет до дела, я просто–напросто надену его — вот и все. Сокровище давно уже безраздельно тобой распоряжается. Если оно будет у меня на пальце и я велю тебе броситься с обрыва или в огонь — ты подчинишься мне без разговоров. А другого приказа и не жди. Так что берегись, Смеагол!

Сэм посмотрел на Фродо с одобрением, но и несколько ошарашенно: таким он его еще не видел, да и таким тоном Фродо еще никогда не разговаривал. Сэм всегда считал, что славный, милый господин Фродо по слепоте душевной чересчур мягок и снисходителен. Это, правда, не мешало Сэму свято верить, что господин Фродо все равно умнее всех на свете (за исключением разве что старого господина Бильбо и Гэндальфа). Ошибался по–своему и Голлум, — правда, ему это было извинительней: он все–таки знал Фродо всего без году неделю. Он тоже принимал доброту Фродо за слепоту. Речь Фродо явилась для него полной неожиданностью и привела в неописуемый ужас. Он рухнул к ногам Фродо, не в силах выговорить ничего внятного, кроме: «Добрый хозяин! Добрый хозяин!»

Фродо терпеливо выждал, а потом, уже не так строго, продолжал:

– Встань, Голлум, или Смеагол, если тебе так больше нравится! Расскажи, что это за другая дорога, и убеди меня, если сможешь, что есть смысл свернуть ради нее с прямого пути! Я спешу.

Но Голлум был совершенно раздавлен: угроза привела его в самое плачевное состояние. Вытянуть из него что–либо дельное оказалось почти невозможным — он без конца мямлил, скрипел что–то невразумительное и вдруг на полуслове бросался хоббитам в ноги, слезно моля их «пожалеть несчастного Смеагольчика». Наконец он начал успокаиваться, и Фродо постепенно удалось понять следующее: если идти по южной дороге, вдоль Эфел Дуата, рано или поздно выйдешь на перекресток, окруженный кольцом темных деревьев. Направо пойдешь — придешь к Осгилиату и мосту через Андуин, прямо — попадешь в южные страны.

– Все вперед, и вперед, и вперед, — говорил Голлум. — Мы туда не ходили, но говорят, что через сто лиг по этой дороге можно прийти к Большой Воде, которая никогда не стоит спокойно. Там много, очень много рыбы и большие птицы, которые едят рыбу. Хорошие птицы! Но мы туда никогда не ходили. Очень жаль! Все никак не удавалось… Но это еще не все. Потом, говорят, начинаются другие страны, но Желтое Лицо там очень горячее. Там редко бывают облака, а люди там злые и лица у них черные. Туда мы не хотим.

– И не надо, — торопил Фродо. — Ближе к делу! Куда ведет третья дорога?