— Коля, гукни по радио, пускай публика очищает танкер, — оказал капитан Михаил Петрович Горин. — Зеленые фуражки топают, закрываем границу.

— Сам вижу, что идут, — сердито отозвался Русов, потому что не любил подсказок, и, выйдя на крыло мостика, окинул взглядом заснеженный пирс. Было морозно, мела метель. Ну Нинка, ах какая ты дрянь! Они так и не помирились. Неужели не придет проводить? Зябко поежившись, Русов вернулся в рубку, включил судовое радио и проговорил в микрофон: — Всем провожающим немедленно покинуть борт судна. Членам экипажа собраться в салоне!

И снова вышел из рубки. Раскачивался, постукивал о борт корпуса танкера парадный трап. Провожающие — матери, жены, дети — покидали танкер и выкрикивали какие-то последние, очень важные слова и советы. А навстречу им поднимался наряд пограничников — офицер и трое солдат. Прибыл и прошел в рубку лоцман. «Нинка, разве так можно?..» Вместе с капитаном Русов отправился в салон, где офицер-пограничник ставил в паспортах отметку «выезд из СССР» и дату. Собрал паспорта, протянул Русову: вот и все. Счастливого плавания! Громко топоча сапогами, пограничники направились к выходу из салона, а Русов проводил их. Трап качнулся и опустел. Русов стоял на нижней его площадке и вглядывался в снегопад: ах Нинка, ну Нинка!

— Вирать? — крикнул сверху от лебедки боцман.

— Вира, — сказал Русов. Лебедка заурчала, и трап пополз вверх. — Стоп! — тут же скомандовал он.

Из снежной круговерти вынырнул «Москвич» с помятым крылом. Этот «Москвич» Николай узнал бы из тысячи других. Хлопнула дверка. Прижимая к себе какие-то пакеты и свертки, Нина кинулась к трапу. Трап пополз вниз, и, не сходя на землю, Николай обнял Нину, стиснул так, что она вскрикнула.

— Прости меня, дуру, — всхлипнула она. — Вот тут свитер, купила вчера, и пирожки...

— И ты прости. Не волнуйся. Сбегаем туда и обратно и... домой...

— Береги себя, Коля. Радируй почаще.

— Николай Владимирович, — послышался из снежной метельностн голос капитана, — пора-пора!

Русов махнул рукой: вира! И трап поехал вверх, а заснеженная земля и лицо Нины вниз. Русов взбежал на палубу, перегнулся через фальшборт. Танкер вздрогнул между его корпусом и пирсом показалась черная, в разводьях нефти щель. Она становилась все шире и шире. Нина стояла на самом краешке пирса, и Русов очень боялся, чтобы она не оступилась в эту черную, холодную воду.

Все в этом рейсе было так, как и в прошлом, и позапрошлом их походе в океан. Та же толчея в проливе Зунд с нахально прущими поперек пути теплоходами-паромами. Те же ревущие над самыми мачтами «Боинги», совершающие посадку на аэродроме Копенгагена. И плотный, насыщенный знобкой влагой и тревожными гудками теплоходов Ла-Манш, а потом мерно и невозмутимо громоздящийся свинцово-фиолетовыми валами суровый старина Бискай... Но в отличие от прошлого рейса в Бискайском заливе не штормило, тут уже весна была в полном разгаре, солнце грело вовсю, и свободные от вахт механики и матросы высыпали на верхний, пеленгаторный мостик загорать.

А потом путь на юг, путь мимо Канарских и Азорских островов, вдоль берегов Африки, из которой горячие ветры несли мельчайший, красный, как перец, песок, скрипевший на зубах; пламенные закаты и стайки пестрых, как стрекозы, летучих рыб из-под форштевня. Некоторые из них падали на палубу танкера, и судовой кот Тимоха охотился на них, а Жора Куликов, юный штурманок, совершавший всего третье плавание на танкере, бегал спасать — кидал их назад, в родную стихию. И ловля золотисто-синих макрелей на троллы — длинные крепчайшие шнуры с блеснами. Их пять-шесть вывешивали с кормы в кильватерную струю. Время от времени на корме слышались радостные крики: попалась! Конечно же, среди восторженных ловцов был и Жорка, и эти рыбины были ему в новинку. Что ж, это хорошо. Моряк должен любить море. В каждом рейсе его должно что-то радовать, он должен узнавать что-то новое о жизни океана, с которым связал судьбу. И должно быть постоянное ожидание какого-то чуда, которое тебе должен преподнести океан. Если ты ничего, кроме заработка, от океана не ждешь, конец тебе как моряку. Каждый рейс станет похожим один на другой, сплетутся они в тягостную череду, потеряет морская работа вкус и звуки, все опаскудеет, обрыднет.

Все на юг, все на юг! Долгий-долгий путь из родного северного полушария в чужое южное. И вахты, политучеба, стенгазета, за которую отвечал Николай Русов, мелкие стычки с капитаном (тот вечно любил делать старпому какие-то подсказки, в которых он не нуждался), и старые кинофильмы в салоне.

Миновали 20-ю «винную» параллель, называемую моряками так, потому что по пересечении ее к столу раньше подавали по двести граммов сухого тропического вина, оно немного скрашивало однообразие далекого пути и, как уверяли моряки, «утоляло» жажду — теперь вино заменили соками! Пересекли экватор. На танкере было всего трое парней, кто переходил экватор впервые, и их «крестили» в сделанном для этого торжества чане, и сами бултыхались, веселились как ребятишки, а спустя некоторое время миновали и двадцатую параллель уже не северного, а южного полушария!

Минула еще неделя, и танкер «Пассат» пришел в «ревущие сороковые» широты, а потом спустился еще южнее и начал раздавать топливо работающим в этих ветряных, промозглых широтах, воняющим несвежей рыбой за милю от траулера «Рыбачкам», как с любовью и уважением говорили про них моряки танкера, отчаянным, терпеливым людям.

Все на юг, на юг! Курс 162 градуса. Сильный нордовый ветер. Пустыня. Серо-зеленая, колеблющаяся, воющая, поскуливающая... Тучи, нагруженные мокрым снегом. Зыбкая мешанина воды, куда ни кинешь взгляд, и пятикилометровые глубины под килем. Серо-зеленый сумрак в ходовой и штурманской рубках, будто и сюда, как в аквариумы, налилась холодная, антарктическая вода. И лишь три альбатроса несколько оживляли этот пейзаж. Пристроились к танкеру, летят следом.

Однако, этакое свинство, четверть девятого, а Жорки Куликова не видно и не слышно, опять проспал. Русов сидел на диване в штурманской рубке. Он уже сделал запись в вахтенном журнале: «Вахту сдал...», но ничего он ее не сдал и теперь, поджидая третьего помощника капитана, сочинял письмо Нине. Плавбаза со снабжением для рыбаков должна вот-вот прийти в район работы Южной экспедиции, вот и выдалась оказия послать с ней письма. Уже груда конвертов, уложенных в целлофановый мешок, лежала в углу штурманского стола.

Мучился. О чем писать? Что жив-здоров, он уже написал, что любит ее, скучает — тоже. Он задумался, уставился в окно-иллюминатор. Какие величественные эти птицы океана — альбатросы. Семья, по-видимому. Двое белых, а третий серый, явно молодой и робкий. Наверно, еще никогда не видел таких громад, как танкер. «И людей не видел», — подумал Русов и улыбнулся. Вот родители и показывают своему крылатому отпрыску это чудо. Время от времени самый крупный из альбатросов догонял танкер и летел вдоль его правого борта на уровне надстроек. Он медленно, плавно как бы выплывал из обреза иллюминатора. Кажется, распахни иллюминатор, протяни руку и дотронешься пальцами до кончика широкого и острого крыла птицы.

И Русов встал, быстро отвинтил барашки, протянул руку. Альбатрос посмотрел в его лицо умным карим глазом, слегка шевельнул крыльями, заглянул в рубку, а потом резко отвернул и, сносимый ветром, полетел к корме. Там, то опускаясь к воде, то плавно взмывая, кружили его подруга и родное чадо. Русов поглядел вслед громадной птице. Ну, конечно же, отец звал молодого: «Лети за мной, я покажу тебе человека».

О чем же все-таки написать Нине? О том, что они уже раздали топливо шести траулерам, работавшим несколько севернее этих широт? Что судовой врач-хирург, а был им в этом рейсе общительный толстяк Толя Гаванев, сделал одному рыбаку операцию, выпластав аппендикс, а другому ампутировал отбитый люком палец? Что во время бункеровок порой рвутся швартовые тросы и шланг?.. А, бежит, стервец!

— Уф, прости, Николай Владимирович! Черт-те что... Будильник опять подвел, а вы могли бы и позвонить! — Жора ворвался в рубку. Лицо со сна розовое, волосы взлохмачены, один ботинок зашнурован, другой нет. Конечно же, он и не позавтракал, пошлет теперь кого-нибудь из матросов на камбуз и будет на вахте жевать горбушку с маслом. — Ну, вы даете, чиф. Отчего бы и не позвонить? Вахту принял, идите, отдыхайте.

— Жора, ты ведь из морской семьи, да?

— Угу. Из морской. И прадед, и дедушка, и папаша — все моряки. Только на Черном море. Да и мама в юности рыбачила. На кунгасах. Вы знаете, Николай Владимирович, молоко у нее было солоноватым! Мог ли и я не стать Одиссеем, чиф? — Жора засмеялся, гребанул пятерней волосы и, что-то мурлыкая, быстро расписался в журнале: «Вахту принял». Повернулся. Высокий, ладный, симпатичный, улыбающийся, этакая беззаботная юность. — А что, чиф?

— А то, что ты их всех позоришь, поросенок ты этакий. И я тебя снимаю с вахты. Иди. Полопай и можешь спать сколько влезет. — Лицо у Куликова вытянулось, он еще улыбался, полагая, что Русов шутит, но старпом свернул листок бумаги, сунул его в карман и с суровым выражением лица направился в ходовую рубку. Вот-вот должен был начаться промысловый совет. Жора кинулся следом, наступил на шнурок, чертыхнулся, схватил Русова за рукав. Тот дернул рукой: — Сказал, иди!

— Добрый день, товарищи рыбаки. Начинаем наш очередной промысловый совет, — послышался в этот момент сиплый басок из динамика радиопередатчика.

Это начальник промысла, обосновавшийся на одном из траулеров, Василий Васильевич Попов, вел ежедневный совет капитанов: — Во-первых, рад сообщить, что в район промысла уже прибыл танкер «Пассат»... «Пассат», вы нас слышите?

Жора схватил микрофон, но Русов накрыл микрофон ладонью.

— Моя же вахта, чиф! — зашептал Куликов. — Простите, вот честное...

— Взгляни на себя! В таком виде участвовать в совете?

— Да кто видит?!

— Я вижу. Рулевой матрос видит!

— «Пассат», вы нас слышите? — несколько обеспокоенно спросил начальник промысла. — «Пассат», вы включаетесь в совет?

— Слышим, слышим, здравствуйте, Василий Васильевич, товарищи капитаны и все, кто на совете, — вырвав из рук Жоры микрофон, проговорил Русов. Взглянул в побледневшее от волнения лицо штурмана, прошептал яростно: — Иди! Умойся! Причешись, оденься как следует... — Куликов как мальчишка подпрыгнул, кинулся к себе в каюту, а Русов продолжил: — Мы уже докладывали вам, что привезли двадцать тысяч тонн, но в соответствии с указанием управления отдадим не все, а лишь тем судам, кто особенно нуждается. Нам еще южнее идти.

— Вас понял, «Пассат», — пророкотал Попов. — Позже я сообщу, каким судам и сколько надо будет дать топлива. Итак, товарищи, прошу высказаться по установленному порядку.

Куликов ворвался в рубку. Умыт, причесан, в белой рубахе и черном галстуке. Пританцовывая от нетерпения, он протянул к микрофону руку, но Русов еще помучил его. Он хмурился, глядел в лицо Жоры, а тот, весь нетерпение и невинность, то улыбался, то тоже суровел, опасаясь, что Русов передумает, не простит его, прогонит все же с вахты. Старпом показал кулак. И Жора вздохнул облегченно, взял микрофон. И вдруг сказал в него:

— Рады вас видеть, товарищи моряки... Вернее, слышать!

— Кха... — кашлянул Попов. — «Ордатов», начинайте.

— Работаем в квадрате «Харитон-три». Крутая, валкая волна, ветер порывами до девяти баллов, плотные снеговые заряды. Сделали два траления, два колеса. Пусто у нас, Василий Васильевич, будем перебегать в соседний квадрат... Топливо — это хорошо, но когда будет база? Курево кончилось, а без курева какая работа?

— Вас понял. По уточненным данным, база будет через неделю. Это для сведения всех, чтобы не заканчивали все разговоры просьбами о куреве. Кстати, в стране ведется борьба с курением, так что можно включаться... «Омега», что у вас? Где вы?

— Квадрат «Харитон-двенадцать». Три траления. Девять, восемь и четырнадцать тонн. Гм... кошка Манюська у нас родила. Помните, в прошлом рейсе брали к себе в гости кота Тимофея с «Пассата»? Очень хорошенькие котятки.

— «Омега», не засоряйте эфир.

— Минуточку, Василий Васильевич, все ж живые существа. Товарищи, в конце переговоров сообщите, кому нужны котята. «Пассат», Манюська и котятки передают привет отцу!

— Говорит «Кушка». «Харитон-четыре». Колесо, колесо, восемь. Отдаем четвертый трал. А худо все ж без курева, Василий Васильевич! «Омега», столбим котеночка. Котика.

— «Овен» на связи. Ремонтируем промвооружение. «Омега», и нам котеночка. Не возражаем и против кошечки.

— «Кречет» говорит. Два колеса, четыре тонны, обрыв трала.

— «Ключевской» в эфире. Три постановки. Восемь, двенадцать, пятнадцать. Возле кормы стадо кашалотов кружит, мешают траловым работам... Василий Васильевич, у нас стиральная машина гигнулась, механики, золотые руки, туда их... гм, наладить не могут. Прошу дать добро на стирку тряпок на борту плавбазы. Когда появится тут.

В ходовую рубку танкера пришли Михаил Петрович и судовой врач Толя Гаванев.

Капитан был высок и худ. Он чуть горбился, будто боялся удариться головой о подволок. Неважно выглядел капитан «Пассата». Лицо серое, глаза тусклые, голова втугую обмотана полотенцем. Не молод, вот-вот и бросит свой последний в жизни якорь: на пенсию...

В южных широтах его мучили тяжелые головные боли, от которых, кажется, не помогали никакие лекарства. Заложив руки за спину, капитан зашагал по рубке взад-вперед. Вот так и промарширует часа два-три, лицо грустное, брезгливое, будто все то, что делается в рубке и на судне в целом, все делается не так, как бы нужно, а раз не так, то виноват в этом старший помощник капитана Николай Владимирович Русов. Ну что бродит? Трещит башка, шел бы в свою каюту!.. А доктор пристроился в углу, прислушивался к голосам капитанов: не понадобятся ли кому его услуги?

— Да, вот тут что еще... — неуверенно загудел в рубке голос «Ключевского». — Камбузный наш матрос ожидает ребенка...

— Что-о? — тревожно всколыхнулся голос начальника промысла. — Как это понять?

— Да деваха у нас, Танюшка Конькова, камбузница, — промямлил «Ключевской». — У нее уже четыре месяца было, когда шли в рейс. Просочилась через медицинскую комиссию, и вот, говорит, скоро будет... пора. Так что в порт ей надо. Будем на плавбазе постирушки делать и ее пересадим.

— Добро, — проворчал Василий Васильевич. — Последите там, чтобы другие ваши матросы не понесли! Гм, «Коряк», как у вас дела?

— Три, пять, девять, — загудел мощный, рокочущий голос «Коряка». — У нас тут тоже неприятность. Металлическая стружка механику в глаз попала. Нужен хирург с «Пассата»... И топливо на исходе.

— «Пассат», слышите? Бункеруете сегодня «Коряка», ну и хирургу надо было бы взглянуть, что там у парня с глазом.

— Вас поняли хорошо, — сказал, включившись в разговор, Русов и поглядел на капитана. Тот или не обратил внимания на просьбу «Коряка», или, измученный болью, вообще не слышал голосов, разносящихся из динамика. Русов повернулся к Гаваневу, тот закивал головой, прижал руки к груди, и Русов добавил: — Рядом со мной хирург, сейчас он будет готовиться к пересадке. Слышите, «Коряк»? Закончится совет, переходите на шестнадцатый канал, договоримся о точке встречи.

— Вас понял, — торопливо отозвался «Коряк». — Хирургу презентуем редкую ракушку... Василий Васильевич, девчушка, что ожидает малыша, славная. Знаем мы ее хорошо, в прошлом рейсе у нас буфетила, так что не ругайте ее, бедолажку.

— «Коряк», не засоряйте эфир, — строго произнес невидимый Василий Васильевич. — Продолжаем совет. «Орион», что у вас?

— А у нас три колеса, четыре и восемь тонн. И нам котеночка! Обязуемся окружить его теплом и заботой. «Омега», слышите?

— «Олонец» говорит. Шесть, две и девять. Мы тоже знаем Танюшку с «Ключевского», Василий Васильевич. Добрая, милая девчушка. А что ребеночка ждет, так это же счастье большое...

— «Олонец»?!

— ...может, моряк будущий, а? Посоветовались мы тут и решили: на судне собрать ей наше рыбацкое, морское приданое. Думаю, что все моряки промысла откликнутся на наше предложение.

— А как она себя чувствует? — спросил вдруг Русов. — Здорова?

— Хорошо себя чувствует, — тотчас отозвался «Ключевской». — А за предложение «Олонца» спасибо большое. Девчушка одинокая, ни отца у нее, ни матери.

— Товарищи, товарищи! — заволновался Василий Васильевич Попов. Помедлил чуть. Слышно было, как вода булькает. Наливал, наверно, в стакан. Шумно вздохнул. — Ну с чего вы взяли, что я ее ругать буду? Поддерживаю предложение «Ключевского». Спасибо. А теперь продолжим наш совет. «Стрелец», как у вас дела?

Вскоре промысловый совет окончился. Русов связался по радиотелефону с «Коряком», уточнил его координаты и потом вместе с Жорой вычертил курс на карте. Идти к «Коряку» было около пятидесяти миль. Как раз после обеда и подгребут. Поглядел в иллюминатор, нахмурился: волна баллов семь... А ветерок не успокаивается, распевает свои злодейские песни. Того и гляди, разгуляется погодка! Мука, а не бункеровка будет. А тут еще больной... Как пересаживать Толика на траулер? Есть же строжайшее распоряжение управления: пересадку людей производить лишь в тихих, спокойных условиях. Усмехнулся: да бывают ли тут такие? Опять доктора на «пузырях» переправлять? Все риск, риск!

С капитаном, что ли, посоветоваться? Но тот слишком осторожным стал, запретит. Да и понятно: зачем брать на себя ответственность, нарушать указания начальства, когда вот-вот и ты навсегда сойдешь на берег? Конечно же, Михаилу Петровичу хочется уйти на пенсию с благодарностями, а не с выговорешниками... Вздохнул. Поглядел на доктора. Тот сидел на диванчике, качал ногой, курил сигарету. Встретился с озабоченным взглядом Русова и подмигнул: не дрейфь, старпом. Живы будем, не умрем!

Внизу громыхнула стальная дверь.

— Чиф, боцман Тимоху повел прогуливать, — сказал рулевой Серегин. — Утопит он все ж кота.

Русов, Жора и доктор поспешили в ходовую рубку и прильнули к лобовым окнам-иллюминаторам. По переходному мостику, задрав хвост, бежал к полубаку судовой кот Тимоха. А за ним топал громадными сапожищами с голенищами-раструбами боцман Дмитрич, поглядывал вправо-влево, обозревал палубу: не напакостил ли океан? Не погнул ли леера волнами, не смыл ли пожарный ящик с песком?

Порой танкер зарывался носом в волну и вода прокатывалась по стальной палубе, кипела и плескалась на полубаке вокруг якорной лебедки. Подрыгивая то одной, то другой задней лапой, Тимоха застыл на самом краешке переходного мостика. Боцман приучил кота «гулять», делать свои маленькие и большие дела в сопло клюза якорь-цепи правого борта. Вода схлынула с полубака, танкер, задирая нос, начал карабкаться на очередную волну, и кот ринулся к клюзу.

— Торопись, Тимошка, — сказал Жора и засмеялся: — Отец!

Прижав уши к лобастой башке, кот присел и. вздернул короткий хвост палкой. В этот момент полубак танкера был как бы на взлете. «Торопись, же, черт серый! — нетерпеливо подогнал кота и Русов. — Сейчас танкер опять начнет зарываться в волну... Быстрее, гад проказливый!»

Нос танкера резко пошел вниз. Под скулами бурно вскипела вода. Что-то выкрикнул боцман. Все находящиеся в рубке замерли: сейчас потоки воды рванут через клюзы на полубак и смоют отважного кота. Вот сейчас, вот... Но Тимоха был настоящим морским котом: все успел! И еще демонстративно скребанул лапами железо, оглянулся на клюз, а потом серым пушистым вихрем метнулся к протянутым рукам боцмана.

В то же мгновение из клюза, будто два белых, пенных взрыва, вода кипящая выкинулась. Потоки ее забурлили на палубе и полубаке, танкер зарылся носовой частью в волны, тяжко содрогнулся. Прижимая к себе кота, боцман торопливо отступал по переходному мостику к ходовой рубке.

— Сколько там?

— Жуть... Думаю, уже под семь баллов, чиф. Что делать-то будем, а? — Освещенное лампами подсветки приборов лицо Жоры Куликова было каким-то зеленоватым, испуганным. Он то напряженно всматривался в темень, расстилавшуюся впереди танкера, то быстро оглядывался на Русова и что-то мучительно глотал. Глотал, но все никак не мог проглотить. — Опасно вязаться с «Коряком», чиф! Дед Иван говорил мне: «Как семь баллов, бди, моряк».

— Все в море опасно, Жорик. Лишь только покидаем сушу, дорогой мой Одиссей, как мы ввергаем себя в пучину множества опасностей, поджидающих нас на каждой миле. Так что бди. «Коряк» на связи?

— На связи. Говорить будете? «Коряк», «Коряк», как нас слышите?

— Хорошо вас слышу. Уже видим ваши ходовые огни. Зажигайте иллюминацию, у нас все готово к бункеровке. С богом, да?

— Готовьте свои веревки. Сейчас связываться будем... — Толя Гаванев выкрикнул из угла рубки: «Как там больной? Пускай готовят к операции!» — И Русов, не спрашивая о самочувствии больного, сказал: — Готовьте своего больного, видите, что на улице творится? Волны выше сельсовета.

— Да тут всегда так, — проворчал «Коряк». — Подгребайте, да?

— Эй, «Коряк», курить не вздумайте во время бункеровки...

— Роднуля, вы же слышали совет: неделю без курева маемся. Может, подкинешь ящичек сигарет, да?

— Дадим вам ящик сигарет. А вы нам рыбки.

— Роднуля, может, вначале дадите курева, а уж потом начнем бункеровку? Вы ведь не хотите увидеть мертвый траулер?

— Мы вам дадим, вы там все закурите, а у нас топливо. Б-бам-м! И поплывут по волнам обломки... Минутку.

В рубку вошел радист и по торопливости, с какой он вошел, по тому, как, отвернувшись, протянул Русову листок радиограммы, старший помощник капитана понял: скверные вести.

— Что там? — спросил он, не принимая радиограмму. — Быстрее.

— Сообщение из Кейптауна. В наши широты надвигается ураган «Элла». Скорость ветра до сорока метров в секунду.

— Ч-черт, этого еще недоставало. Синоптическую карту приняли?

— Степан Федорович пошел ее принимать... Да вот он идет.

— «Пассат», «Пассат», почему исчезли из эфира? — словно почувствовав недоброе, заволновался «Коряк». — «Пассат»!

Грохнула дверь, второй штурман, Степан Федорович Волошин, ввалился в рубку, в его руках шуршал остропахнущий лист бумаги. Отдав микрофон Куликову, Русов двинулся следом за ним в штурманскую рубку. Степан Федорович расстелил карту на штурманском столе, прижал ее пухлыми ладонями, склонился, вгляделся в карту. И Русов вгляделся. Широта... долгота... Их точка в океане, отмеченная Степаном Федоровичем, рядышком «Коряк». И чуть в стороне какой-то клубок со стрелками, нацеленными в сторону «Пассата» и «Коряка». Степан Федорович молча взглянул на Русова, под сузившимися его глазами синевато набрякли мешочки, губы сложились в трубочку, будто второй помощник капитана хотел свистнуть. Не свистнул. Сказал:

— Через несколько часов эта дуреха «Элла» будет здесь, а мы с траулером на веревке, со шлангами. Соображаешь? Может, уткнемся носом на волнишку да переждем? Уж очень все рискованно, Коленька, к чему же нам самим усложнять ситуацию?

— А больной ждать будет?

— «Пассат», «Пассат», — взывал «Коряк». — Ну что там у вас?.. «Пассат», топливо у нас почти что на нуле, слышите? И вот что еще: только что приходила наша врачишка. Плохо больному, говорит, очень!

— Скажи: не можем, — зашептал Волошин. — Живи проще, Коля.

Русов медленно вернулся в рубку. Растерянно улыбаясь, Жора Куликов протянул ему микрофон. За своей спиной Русов чувствовал шумное дыхание Степана Федоровича, а из угла рубки сверкнули стекла очков доктора Гаванева. «Коряк» опять ворвался в эфир, и по напряжению в голосе капитана траулера Русов понял, с какой тревогой они ждут вестей с «Пассата». Конечно же, и они уже получили штормовое предупреждение, понимают и они, как опасно начинать бункеровку в таких условиях, ведь с каждой минутой ветер будет крепчать, волнение усиливаться... Но и то понимал отлично Русов, что, останься «Коряк» без топлива в ураган, недалеко и до беды. Остановится двигатель, развернет судно бортом к волнам и...

— Плох наш больной, слышите, «Пассат»? — все более наполнялся тревогой голос капитана траулера. — «Пассат», ждем бункеровки и вашего хирурга... Слышите меня?

— Слышу вас хорошо. Вижу ваши огни. Сейчас начнем работы. Хирург уже готов к пересадке на траулер.

— Николай Владимирович, какая еще бункеровка в такую погоду? О какой пересадке на траулер хирурга идет речь? — Михаил Петрович Горин вышел из своей каюты. Даже при скудном освещении рубки было видно, какое у капитана «Пассата» желтое, прямо-таки восковое, перекошенное страдальческой гримасой лицо. — Баллов уж восемь! Кто дал разрешение?

— Капитан, вы ужасно выглядите. Идите в каюту, лягте. Толя, дай капитану снотворного.

— Хорошо, — сказал, немного подумав, капитан. — Коля, поменьше риска, все надо делать технически грамотно!

— Куликов, зажигай все огни. Где боцман?

— Корма, корма! — позвал Жора по радиосвязи. — Боцман, к бункеровке готовы?

— Все, Кулик, готово! — сердито рявкнула корма. — Заледенели уже. Давай быстрее, Кулик.

— Хорошо, сейчас начинаем. — Куликов поглядел на Русова. — Боюсь я, чиф. Коленки дрожат...

— Твоя вахта, Георгий Николаевич, — сердито сказал Русов. — Работайте, третий помощник капитана. — Куликов отер ладонью пот со лба, обхватил себя руками за предплечья, отвернулся. Русов позвал траулер: — «Коряк»! Будьте предельно внимательны. Заходим вам с кормы, даем бросательный. Не хлопайте там ушами, ловите сразу, чтобы не делать повторного захода.

— У нас все готово, — облегченно отозвался траулер. — Махнемся киношками, да?

— Махнемся, «Коряк», махнемся, — сказал Куликов.

Он шумно вздохнул, распрямился, подошел к пульту включателей освещения. Над палубой и кормой вспыхнули мощные лампы. Жора взглянул в окно. И Русов поглядел. Свет залил обширный участок воды. И в этом ярком свете океан представлял собой еще более мрачное, грозное зрелище. Бесконечная череда волн, пена, сорванная ветром, снежная крупа, плотным роем мечущаяся перед окнами. Куликов, не оборачиваясь, протянул руку, Русов отдал микрофон, и Жора проговорил:

— Внимание, «Коряк». На вахте третий помощник капитана Георгий Николаевич Куликов...

— А капитан? Или перед этим старпом говорил? — встрепенулся. «Коряк». — У нас тут капитан.

— ...Георгий Николаевич Куликов, — повторил Жора и покосился на Русова, тот чуть приметно кивнул. — Прошу все необязательные разговоры прекратить. Приступаем к работе. — Он повесил микрофон, быстро прошел на левое крыло мостика, распахнул дверь. Плотный поток холодного, сырого воздуха ворвался в рубку. Выглянул. Захлопнул дверь, сказал вахтенному рулевому: — Шурик, пять вправо. — И опять покосился на Русова, тот посмотрел вперед, где в снежной круговерти то взбрасывалась, то опадала корма траулера, и кивнул: хорошо. И плавно помахал ладонью. И Куликов тотчас понял этот знак, перевел рукоятку машинного телеграфа на «самый малый». Сказал рулевому: — Так держать. Влево не ходить.

Русов закурил. Вышел из рубки, а потом вновь пришел доктор, шепнул, что капитан спит. Демонстративно, слишком громко зевнув, ушел Степан Федорович. Русов усмехнулся: никто не хотел делить с ним ответственности. И тут же подумал, что нет, не то. Второй помощник капитана покинул рубку, чтобы Жоре было спокойнее работать.

Вот он, траулер. Из снежной круговерти медленно выплывали серые контуры раскачивающегося на крутых волнах судна. Чудовищные качели. То траулер стремительно всплывает куда-то вверх, в небо, а они валятся, валятся вниз, то, наоборот, танкер взмывает под низкие, лохматые облака, а траулер скатывается по крутым горбинам волн вниз и весь скрывается в брызгах и пене. Плотный, белый ком чаек над кормой, оранжевые куртки рыбаков...

Медленно, на самом малом ходу, будто подкрадываясь, танкер подходил к траулеру. Нужно пройти мимо него «впритирочку», а потом отдать с кормы швартов. Чертовски трудная эта операция! Танкер — стальная громадина в полторы сотни метров длиной, траулер чуть поменьше. Рассчитай-ка тут «впритирочку»! Чуть ошибешься, и волны «сложат» теплоходы, набросят друг на друга бортами... Русов достал носовой платок, вытер вспотевшие ладони. Да, тут чуть ошибешься и... Но вся жизнь моряка покоится на этом «чуть-чуть». Швартовка ли, бункеровка, вход ли в порт или движение по узкостям, каждый шторм, ураган, да и просто движение по океану: чуть ошибся штурман в расчетах — и вылетит твоя посудина на рифы или мели, чуть недоследят механики за своей машиной — и остановится двигатель в самый критический момент. «Чуть-чуть»... Волны, ветер, резко меняющий свою силу, течения, гигантские массы судов: все тут надо рассчитать, учесть... Но не слишком ли уходит судно влево?! И Русов чуть не вскричал: «Бери правее, Кулик!», но сдержал себя, сказал:

— Не взять ли нам чуть правее, на пяток градусов?

— Пройдем слишком далеко от траулера, — ответил Куликов. — Не добросят выброску, чиф...

— Да, пожалуй, — согласился Русов. И прошел на крыло мостика, выглянул, подставив лицо сырому ветру. Хорошо подходим. Все хорошо. — Да, Георгий Николаевич, так держать.

Уф! Легче самому все делать, чем наблюдать за действиями другого штурмана. И улыбнулся, кивнул Жоре: молодец. И тут же опять холодком омыло сердце: а все же не очень ли жмется Кулик к траулеру?! Черт бы побрал этот шторм, надвигающуюся «Эллу», «Коряка». Топливо, видите ли, у них на исходе! Врут, поди. Курить им, обормотам, отчаянно хочется, такие и через рифы за пачкой сигарет попрутся!.. Русов сжал пальцами мышцы в районе сердца, потискал, отпустил.

Серые, в рыжих пятнах надстройки траулера медленно проплывали вдоль левого борта танкера. Как близко! Боже, пронеси и помилуй... «О-о-оо!» — покрывая гул ветра, разнесся над океаном веселый рев многих глоток. Рыбаки толпились на пеленгаторном мостике и кормовой палубе траулера. Этим что шторм, что не шторм. Знали: курево будет.

— «Коряк», «Коряк», как идем? — проговорил Куликов в микрофон.

— Хорошо идете, — отозвался «Коряк». — Второго захода делать не придется, Георгий Николаевич, да?

— Тьфу-тьфу, — отозвался Куликов. Спросил: — Корма, как там у вас?

— Ползешь, как насекомое... — пробурчал с кормы закоченевший боцман. — Хорошо идем. — И прикрикнул: — Тимоха, куда полез? Брысь! Простите, котишка тут возле ног шастает.

Русов улыбнулся, оглянулся, а где же доктор? А, вот он, уже в спасательном жилете, на голове шапка-ушанка, на груди привязанный веревкой саквояж с инструментами. Кивнул Русову: я готов.

— Сидеть мне за тебя в тюряге, — сказал Русов. — Топай в корму, потрошитель.

Прошли вдоль траулера. Острый, то опадающий, то вскидывающийся форштевень «рыбачка» ушел за корму танкера, и Русов увидел, как взвился сильно кинутый боцманом бросательный конец и упал на сырой полубак «Коряка». Подхваченный матросами, пополз, заплюхался в волнах швартовый конец с танкера к траулеру, а с траулера на танкер.

Доктор подошел к Русову, что-то весело буркнул и ткнулся холодным носом в его лицо, заспешил в корму. «Пузыри» — шесть резиновых буев-шаров, стянутых сеткой, уже прыгали возле корпуса танкера, а боцман, спустившись на штормтрапе, проверял, надежен ли плотик.

Вот и доктор полез. Уселся посреди «пузырей». Свесившись над водой, Дмитрич опустил ему на колени мешок с двумя коробками кинофильма и второй мешок — с сигаретами. Доктор повозился, устраиваясь удобнее, и что-то крикнул, но ветер унес его слова. «Пузыри» взлетали на гребни волн, и хорошо была видна скорчившаяся фигура доктора, он руками прижимал к себе мешки. В следующий момент плотик проваливался среди волн, трос ослабевал — не оборвался ли?.. Да нет же, вот снова натянулся!

Корпус танкера уже не прикрывал плотик от ветра и волн, «пузыри» плясали и взметывались в волнах, как бешеные, потоки воды обрушивались на доктора, и в какой-то из моментов Русов вновь подумал, что напрасно не послушался опытного Степана Федоровича Волошина, разрешил доктору идти на траулер, но где же плотик?! Русов выхватил из ящика бинокль, выскочил на крыло мостика: плотик прыгал в волнах возле борта «Коряка». «Да тяните же его живее! — думал Русов. — Да что же вы там мешкаете?» Так они еще бросательный конец доктору не подали, а плотик сносит, не затянуло бы под корму. Сырой снег лепился на лицо, холодные струйки стекали за воротник... Вот наконец-то выброску метнули с «Коряка». Прямо на доктора! Ага, правильно, чуть подвернули траулер к ветру, прикрыли плотик корпусом судна. Карабкается уже док на траулер... Ну и холодина, просифонило всего! И он нырнул в ходовую рубку.

— «Коряк», «Коряк», приняли доктора? — спросил в трубку радиотелефона Куликов. — Все в порядке?

— Приняли доктора, приняли, — озабоченно отозвался траулер. — Вот только личико он себе немного поцарапал, да.

— Кино и сигареты не подмокли?

— Все тут в порядке. Сейчас грузим вам свою киноху и рыбу. Пять ящиков. А вы подавайте шланг, да?

— Хорошо, «Коряк». Следите за скоростью, а то на такой волне и концы и шланг порвем. — Куликов взглянул на Русова, тот отрицательно помотал головой, мол, «мне добавить нечего». И Куликов закончил переговоры: — За скоростенкой поглядывайте!

— Я в корму. Погляжу, что там, — сказал Русов.

Однако прежде чем отправиться в корму, Русов спустился к себе в каюту, как тут хорошо, тепло!.. Медля, так не хотелось вылезать на холод, он выволок из рундука чемодан и достал мягкий, легкий свитер, от которого исходил чуть приметный запах: Нинка держала в платяном шкафу флакончик болгарского розового масла. Русов прижал свитер к лицу, постоял так немного, вздохнул и, надев свитер, заспешил из каюты. Плясал в волнах, приближался к танкеру плотик с кинофильмами и рыбой, боцман Дмитрич с двумя матросами подтягивали его за обледенелый трос. Слышалось постукивание металла о металл. Корма то взметывалась вверх и голова наливалась свинцом, то уходила из-под ног, и к горлу подступал тошнотный ком. Кот Тимоха, похожий на бугорок снега, сидел на лебедке, щурил желтые плутоватые глаза; Раздражая всех; бродил свободный от вахты матрос Валька Серегин, судовой общественный инспектор охраны природы. Желчный и въедливый, непоколебимый и неустрашимый в своей борьбе за природу, он почти после каждой бункеровки приносил Русову акты: как бы ни осторожно работали механики, все ж какое-то количество топлива попадало за борт.

— Ты что, прокладку получше поставить не можешь? — вскричал, завидя Русова, Серегин. — Ведь опять солярка в океан потечет!

— Старпом! Уберите посторонних с кормы, — заорал один из механиков, Петя Алексанов, высокий, угловатый парень, и взмахнул громадным ключом, именуемым у механиков «крокодилом». — Всю душу, гад, выел.

— Это я выел? — взвился Серегин. — Вот из-за таких, как ты, растяп, скоро весь океан в помойку превратится. Старпом, поглядите, какую он прокладку на фланец ставит: старую!!

— Алексанов, поставьте новую прокладку! — крикнул Русов. Ветер так выл, что нормальным голосом уже говорить было нельзя.

— Чтоб ты провалился... любитель жуков и бабочек! — возопил Алексанов, но тут же вынул из кармана комбинезона новую прокладку и стал прилаживать ее на фланец.

Набирает мощь проклятая «Элла». Чертыхаясь, поторапливая друг друга, тяжко ворочаются на пляшущей под ногами корме матросы и механики. Майнают за борт тяжелый, каменно крепкий от холода шланг. И слышно порой, как кричат матросы на траулере: «А ну... еще! Взя...а-ли!» Тянут шланг. Как все медленно делается, текут минуты, текут... Но вот уже и шланг почти весь за бортом. Только бы не лопнул трос, за который его тянут на траулер...

— Чиф, с «Коряка» передали, шланг приняли, подсоединили, — послышался из динамика голос Куликова. — И доктор приступил к операции. Чиф, топливо пошло, слышите? Пошло топливо!

— Хорошо. И я пойду. В рубку, — сказал сам себе Русов. Траулер страшно дернулся, два буксирных троса и шланг выскочили из воды и натянулись втугую, загудели, как три гигантских басовых струны. И опали в воду, разрубили волны. — Боцман, оставьте тут кого-нибудь поглядывать за тросами и шлангам.

— Иди, Коля, погрейся, милый, — сказал Дмитрич. Он надел тулуп, сел в закрытом от ветра закутке, и кот Тимоха прыгнул ему на колени. — Сам послежу. А ребятишки пускай погреются.

Русов медленно поднялся по трапу, оглянулся. Один из кормовых прожекторов освещал кипящую воду, жилы вновь втугую натянувшихся тросов и черный шланг, по которому, пульсируя, как кровь в жилах, шло на траулер топливо. Он глядел на швартовые тросы, и ему казалось, что привязаны они не к чугунным битингам кормы, а к его нервной системе, что эти тугие, стальные жилы вытянулись из его одеревеневшего от страшного душевного напряжения тела.

Хлопнула дверь. Русов вошел в ходовую рубку, сел на стул, привинченный возле локатора. Было тут тепло, мирно, уютно, как сытый кот, мурлыкал гирокомпас, сухо пощелкивал эхолот, зеленовато светился экран радиолокатора, и по его окружности плавно, завораживающе скользил золотой лучик.

Зазвенел телефон. Русов вздрогнул. Куликов сорвал трубку с рычагов, выслушал. Сказал:

— Алексанов звонит, ребята собрались в салоне, просят дать разрешение крутить картину.

— Разрешаю.

Куликов включил судовую радиосеть и дунул в микрофон, отчего по всем каютам и помещениям судна прокатился чудовищный рев, проговорил:

— Мор-ряки! Все свободные от вахт пр-риглашаются в салон »а просмотр кинофильма «Большая любовь»!

Послышался стук дверей, чьи-то торопливые шаги по трапам.

Русов улыбнулся: жизнь. Наверное, в этот момент и на траулере прозвучала подобная команда, и там рыбаки спешат в столовку на просмотр фильма, доставленного с «Пассата». Все хорошо. Только бы капитан «Коряка» сдержал слово, не раздал сигареты раньше времени.

— Посижу в штурманской, — сказал он. — Следи за веревками, Жора, за давлением топлива. Чуть что, толкни.

Сел на диванчик, сунул сигарету в рот. Откинулся спиной к переборке. Жора принес подушку. Вопросительно глянул на него и, включил приемник, стоящий в штурманской, крутнул ручку настройки. Из гула ветра и плеска волн возникла знакомая мелодия. А, Джо Дассен, «Воспоминание о золотом детстве». Вообще-то нельзя этот пеленгаторный приемник использовать для прослушивания музыкальных передач, но стоит ли обращать внимание на такие мелочи в штормовую ночь?

Как хочется спать. А впереди еще вахта. И письмо Нинке так и осталось недописанным, но о чем же ей писать? Про эту бункеровку? Про то, как траулер дергается, будто упрямая собака из ошейника? С трудом разлепляя веки, Русов взглянул в иллюминатор. Волны, вскидывая пенные гривы, нескончаемой чередой шли мимо танкера. Они теснились, будто каждая из них хотела толкнуть танкер своим крутым боком; упруго, жестко ударялись о железо и вздымались порой до ходовой рубки. Колышутся, как спелая рожь в порывах свежего ветра.

Русов закрыл глаза. Волны как рожь... Откуда такое?.. Детство? Поле под синим пологом неба... Деревушка Дроздовичи на Псковщине... Три десятка домов на холме, ленивая речушка Голубянка, сонно льющая светлые воды среди зеленых берегов. Желтые кувшинки, лилии. Пескарики, щурята, голавлики. Тихие, теплые плесы с прохладной на глубине водой. А на той стороне речушки, в заречье, обширное, до самого леса, поле, которое отец называл «маленьким морем». Военку, службу в Рабоче-Крестьянской Красной Армии, отец проходил на Балтийском флоте, мотористом на эсминце «Скорый». Море в рассказах отца было либо бурным, либо «ласковым, как дитя». «Вот, сынку, чуть подрастешь, стукнет тебе двенадцать годков, возьмем с мамкой отпуск и отправимся на Балтику!» — обещал отец.

Работал он в колхозе трактористом, пахал землю на колесном тракторе «Фордзон». «Мой корабль, — говорил о тракторе отец и гладил пахнущее соляркой и маслом железо. — В вечном мы с ним плавании по земле!» И то, если чуть сощурить глаза да взглянуть на медленно ползущий по полю трактор, легко вообразить, что это действительно корабль, а взрезанная лемехами плуга земля — море. Вон же черные, маслянистые пласты земли как череда волн. А из длинной трубы «Фордзона» синий дымок, как у парохода, клубится. И отец в полосатой тельняшке и лихо задвинутой на затылок «мичманке», как капитан этого железного, пофыркивающего кораблика. В праздники, когда молодежь запевала знаменитую песню: «Мы железным конем все поля обойдем...» — отец подмигивал маме, прижимал к себе Кольку, и они втроем весело подхватывали, несколько переиначивая песню: «...железным кораблем, все поля оплывем... И врагу никогда не гулять по республикам нашим!»

Пели и веселились за околицей, на высоком берегу Голубянки. Поскрипывали качели, взвизгивая, как девчонка, мама то приседала, разгоняя доску качелей, то распрямлялась, и ее волосы снопом взметывались над смуглыми плечами. А Колька с отцом стояли на другом краю широкой и длинной доски. «Еще, Сашенька... еще!» — кричала мама. И отец то приседал, то распрямлялся, и Колька тоже. И страшно было, и отчаянно весело. Земля то бросалась навстречу, то круто уходила из-под ног, и глазам открывалась заречная даль. Поле, вспаханное отцом, обширное, облитое алыми лучами заходящего солнца, все в темных провалах ветровых дуновений, очень похожее, как утверждал отец, на предзакатное море, просто удивительно похожее!

...Резкий толчок, тяжкое сотрясение корпуса. Русов сорвался с диванчика, кинулся в ходовую рубку, прильнул к стеклу окна. Вся палуба танкера, от полубака до ходовой рубки, скрылась в кипящей воде. Приняв на себя сотни тонн воды, танкер медленно, мучительно трудно освобождался от нее. Вот из пенных водоворотов показалась якорная лебедка, потом и весь полубак. С водопадным громом вода сливалась в океан, бурлила на палубе, с всхлипами и рокотом устремлялась в шпигаты, перехлестывала через фальшборта.

— Как дела? — спросил Русов и растер лицо ладонями.

— Через час закончим перекачку топлива. С «Коряка» передали, что операция прошла хорошо... — Куликов чуть помедлил и добавил: — Заглядывал к капитану. Спит. Одеяло на палубе... гм, накрыл, подоткнул одеяло под матрац. Да и вы, чиф, идите в штурманскую. Если что, толкну.

— Жора! Кулик, слышишь меня? — наполнил рубку знакомый боцманский басок. — Эти чертовы рыболовы опять свой трос послабляют. Не выдержит ведь наш, лопнет! Пропесочь-ка их как следует.

— «Коряк», «Коряк», ну что же вы опять свой трос ослабляете?! — нагнав в голос суровости, вызвал на переговоры рыбаков Жора. — «Коряк», это же самое настоящее безобразие!..

— Да мы не послабляем трос, — спокойно, чуть помедлив, отозвался траулер. — Гиблые у нас веревки. Старые, упругость давно потеряли, да.

— Потеряли! — вскричал Жора. — А если наш трос не выдержит?!

— Выдержит ваш трос, «Пассат», он же у вас новый.

Опять страшный рывок. Да что они там?!

— Дай-ка мне, — попросил Русов. Откашлялся, сказал: — Капитан, мы держим скорость три узла, взгляните, а что у вас?

— Гм, и у нас около трех.

— Вот видите: «около»! Мы вас просто тащим за собой, а ведь вы должны подрабатывать. «Коряк», я прекращу подачу топлива, веревок не жаль — шланг порвем.

— Вы этого не сделаете, «Пассат», — все так же спокойно отозвался траулер. Тяжелый вздох. Щелчок зажигалки. Наверно, тоже смолит сигарету за сигаретой. — А веревки...

— Э, да вы там еще и курите? Хотите, чтобы мы все взлетели на...

— Вас понял, «Пассат». Уже не курю. Прибавил обороты.

— Благодарю вас, «Коряк». Чертова «Элла»... Но будем надеяться, что все завершится благополучно. Вряд ли за час-полтора ураган наберется полных сил.

— Будем надеяться, «Пассат». Да.

Русов выключил переговорное устройство, прислушался: точно прибавили оборотов, ослабли рывки. Взглянул на Жору, и тот воскликнул:

— Веревки у них старые! У всех старые. С кем ни будем работать, все будут петь эту песенку. Вот что: надо кинуть РДО[1] в рыбкину контору, пускай-ка прижучат этих «коряков»!

— Не торопись с жалобами, — остановил штурмана Русов. — Действительно, старые у них тросы, снабжение у рыбачков, Жора, хуже, чем у нас. Ну куда ты все торопишься? На вахту бы так.

— Жить тороплюсь! — засмеялся Куликов. — Иди те, чиф, в рубку.

Русов окинул Жору взглядом.

Стоять на месте штурман не мог, все бегал по рубке взад-вперед. Записи делает в вахтенном журнале, приплясывает. Обедает, будто в соревнованиях участвует. Заводной парень этот Жора!

Русов вернулся в штурманскую, вжался в угол дивана. Кажется, они упредили «Эллу».

Теперь бы доктора благополучно переправить с «Коряка» на танкер. И все будет хорошо, хотя... хотя впереди еще десять бункеровок, и, даже если «Элла» успокоится, будут другие скверные, бурные погоды, случайно, что ли, широты эти именуются «ревущими»?.. Но это будет потом, а сейчас... Что сейчас? О чем он?..

В то предвоенное лето он день за днем считал, когда ему исполнится двенадцать. «Рожь вызреет, уберем ее, как раз и твой денек рождения грянет, — говорил, вытирая тряпкой руки, отец. «Фордзон» был старым, хлипким. Постоянно «летели» какие-то детали, и отец с утра и до вечера возился в сарае, где обитал трактор. И подмигивал Коле: — Сбегай-ка, сынку, в поле, глянь, как там оно, наше маленькое, золотое море? Торопи рожь. Пускай быстрее зреет. А как вызреет — глубокие волны пойдут по нему. А знаешь, почему глубокие? Колос утяжелеет, всколыхнет его ветерок, вот рожь и заколеблется тяжко и глубоко, словно море штормливое». Теплый, легкий ветерок душистыми потоками плыл над полем. Золотилось зерно, набухало, но было еще легким, не всколыхивалось поле, а лишь мягкая рябь пробегала по нему, но все равно было оно похоже на море, не очень большое и не золотое пока, а зеленое море. Июнь был. Солнечный, теплый, мирный месяц июнь...

Кто-то толкнул Русова в бок: Тимофей толкался, хрипло мурлыкал какую-то свою, котовью и наверняка морскую песню. Русов взглянул на часы, было уже двадцать три сорок, погладил кота по голове. Намерзся, видимо, не захотел, как котенок, сидеть у боцмана под полой тулупа. Кот настоящий моряк, ветеран флота. Шесть лет уже прошло, как взял его боцман в море. Ишь, взматерел! На широкой морде кота шрам, одно ухо будто надкушенная печенина, хвост укорочен наполовину. Шрам — удар тяжелого клюва альбатроса, жившего, как и юный в ту пору котик Тимка, на одном из рыбацких траулеров, а надкушенное ухо — память о побеге Тимофея в одном из южноамериканских портов во время долгой, с ремонтом судна, стоянки. Уж кто оставил на ухе Тимофея такую метку, горькая тайна беглеца, а укороченный хвост — память о юношеской морской неопытности. Тяжеленная стальная дверь, ведущая из внутренних помещений судна на палубу, захлопнулась во время качки быстрее, нежели кот успел шмыгнуть в нее.

— Досточки красного дерева не найдется ли? — слышался боцманов голос из рубки: переговаривался с коллегой, боцманом «Коряка». — Михайлыч, ты пошарь-ка в своей кладовке, а?

— Николай Владимирович, отбункеровали «Коряка», — сказал Куликов, услышав, что Русов прошелся по штурманской, — механики уже выбирают шланг.

— Отлично, Куликов. — Русов вошел в рубку. — Как доктор?

— Зовем его, зовем, что-то не откликается наш док.

— Красного, говорю, дерева, — бубнил боцман. — Красного. Во, как мне нужно. Я тебе банку клея фирменного переправлю, понял? Што склеишь, клещами не отдерешь.

Не было еще такой бункеровки, чтобы Дмитрия не упрашивал вахтенных разрешить переговорить с боцманом того или иного траулера. То ему нужна была краска черная, и он ее менял, как всегда с выгодой для себя, на краску охра. То срочно надобился лист меди, и в обмен за него боцман предлагал «новозеландские, жуткой крепости гвозди-двухдюймовки», которые, конечно же, были не из Новой Зеландии, а со склада «Танкерфлота». Деловой мужик, боцман Дмитрич. Заглянуть в его кладовку: чего только там нет. Но не для себя старался боцман. Громадную посудину постоянно приходилось суричить, красить. Опять же в тропиках так приятно побывать на воздухе, и боцман ладил скамейки и легкие деревянные стулья: Русов категорически запрещал морякам выносить мебель из кают. Вот и нужны были боцману доски, шурупы, болты.

— Закругляйся, Дмитрич, — сказал Русов.

— Все, все, — отозвался боцман. — Счастливо вам морячить, Алеха. Привяжь досточку к плоту докторову.

— «Коряк», старпом танкера на связи, — сказал Русов, забрав у боцмана трубку. — Доктора быстренько отправляйте, пока не схарчила нас «Элла».

— Капитан «Коряка» на связи, — отозвался траулер спокойным, неторопливым баском. — Топлива под завязку. Спасибо вам, «Пассат». А за веревки наши не серчайте. Рванье. Вот вы уйдете, замените в порту, а нам еще три месяца тут мотаться, как это... гм, в проруби. Доктора отправляем. Счастливого плавания, «Пассат». Да?

— Удачи вам, «Коряк», выполнения планов. — Сейчас, когда почти все уже было позади, несколько неловко было Русову за ту нервозность, грубость даже ненужную из-за тросов да курения. — Эта чертова «Элла»... Уже около семи баллов, вот и поволновались излишне.

— Все хорошо, «Пассат». Какими мы были бы моряками, коль не волновались бы в такие минуты, да? — ласково, добро проговорил капитан траулера. Вздохнул: — Мы ведь не роботы, а люди.

— Жаль, не могу пригласить вас на стаканчик кофе.

— Что ж, может, еще и встретимся. Вот, ведут доктора вашего...

Через некоторое время «Коряк» известил, что доктор уже посажен в «ковчег», а боцман сообщил с кормы: «Тянем дохтора, волокем».

— Куда дальше-то потопаем? — спросил Жора; — Южнее уйдем?

— Опять вы торопитесь, юноша, — буркнул Русов. Он надел куртку, поднял воротник, с трудом открыл дверь: ветер жал на нее с той стороны.

Может, стоило оставить доктора на «Коряке»? Но ведь ураган только приближается... На сколько суток скурвится погодка? Ждать, когда все успокоится? Сколько ждать? А с другой стороны... ветер-то, ветер все усиливается! «Только бы доктора забрать, — думал Русов, тяжело шагал в корму, подгоняемый порывами ветра. — Забрать бы только, а там все будет хорошо...»

В ярком луче прожектора мотались «пузыри», среди которых виднелось оранжевое пятно. Большая, пенная волна подбросила «ковчег», и, прикрывая ладонью лицо от секущего ветра, увидел Русов, как судорожно вцепился в сетку доктор. Бедняга, весь залит водой, промок, поди, до нитки.

Русов поежился. Лопни трос — ветер тотчас унесет доктора за корму танкера, в темноту и рев непогоды. В снегопад. Черта с два разыщешь его... Скорее же, ребятки!

Резко бросаясь вперед, а потом откидываясь, боцман, матрос Серегин и еще кто-то из мотористов, тянули трос. И Русов подхватил холодную, жесткую веревку, рванул. Еще, еще! Плотный, снежный заряд скрыл из глаз и траулер, и «пузыри» с доктором. Туго натянутый трос уходил в метель, несущуюся параллельно воде, и луч прожектора упирался в этот снежный вихрь. Но вот порыв ветра развеял заряд, и «ковчег» с доктором, поднятый на гребень волны, стремительно понесся к борту танкера.

— Порядок! — весело сказал Русов, отпуская трос. Матросы быстро заперебирали руками, выбирая слабину. Волна, а с ней и плотик с доктором, вдруг провалилась вниз, матросы и боцман вцепились в трос, и Русов крикнул: — Потравливайте, черт бы вас!..

Будто пистолетный выстрел послышался, и обрывок троса взвился над палубой. В то же мгновение, вспухнув у борта, волна вновь вскинула на своей пенной горбине «пузыри», доктор протянул руки, готовый кинуться грудью на планшир, но волна откатилась, а с ней и «ковчег» с кричащим что-то страшно и отчаянно доктором.

— Дмитрич! Держи его прожектором! — Русов схватил микрофон переговорного устройства, сказал: — Жора! Право руля. Средний!

Цепляясь за поручни, Русов бросился в рубку. Бежал, чувствуя ногами, телом, всеми нервами, как мощнее заработал двигатель, как танкер начал разворот вправо. Где-то за кормой метался в волнах луч прожектора, боцман пытался отыскать в волнах доктора.

«Унесет мужика... Есть ли у него фальшлеер? — бились в голове Русова короткие, как вспышки, мысли. — Только бы не было снегового заряда...»

Пробегая мимо капитанской каюты, заметил, будто от иллюминатора отпрянуло чье-то белое лицо... Рванул дверь. Ввалился в рубку. Кинулся к машинному телеграфу, перевел ручку на «полный вперед».

— «Коряк», вы меня слышите? Доктора оторвало! — говорил Жора в микрофон. — Дайте ход, разворачивайтесь, идите параллельным с нами курсом...

— Вас понял, — отозвался «Коряк». — Дали средний, разворачиваемся... Видим доктора, он освещен прожектором... Пропал! Снова видим. Вы разворачиваетесь хорошо, прикройте его левым бортом от волн.

— Жора, дай! — Русов схватил микрофон. — Внимание! Матросу Симагину — на полубак, глядеть вперед: плотик с доктором оторвался. Команде второй шлюпки готовить шлюпку к спуску. Серегин, кинешь доктору бросательный... Матрос Федоров, на пеленгаторный мостик к прожектору левого борта. Быстро, товарищи, быстро!

— Вот он! — голос боцмана. — Надо идти чуть левее.

— Вон он! — крикнул Жора. — Видите, видите?!

— Вижу, — сказал Русов. Не выпуская из рук микрофона, он метнулся к двери левого борта, ударом плеча распахнул ее, склонился над водой. Сказал: — Внимание! Сейчас будем подходить. Серегин и кто там еще есть на корме, быстро вперед, кидайте сразу несколько выбросок. Прожекторы! Держите его в луче!.. Пять вправо. Жора, малый... Так держать. Самый малый.

Будто кто громадную лопату снега швырнул из темноты, ветер подхватил снег, развеял на множество стремительно несущихся снежинок, и все как белой кисеей затянулось. Но видно было доктора, видно! Наклоняясь, доктор греб руками к танкеру, кричал. Снег все плотнее... Что ж он не запалит фальшлеер?!

Несколько выбросок взметнулись в воздух. Одна не долетела, но две упали на плотик. Доктор схватил, повалился спиной в «пузыри», плотик относило к корме, и Русов приказал дать «стоп», потом «задний малый», побежал к корме. Матросы и боцман уже подтягивали плотик к борту судна. «Поспешил, поспешил!» — билось в голове Русова, хотя сейчас он и не понимал, что означало это «поспешил». Когда, в чем поспешил, ведь сейчас все делается правильно! Скользя по заледенелой палубе, он бежал к сгрудившимся у фальшборта морякам.

Что-то выкрикнув, доктор бросился грудью на планшир. Боцман, Валька Серегин и еще двое матросов вцепились ему в воротник куртки, схватили за руки и перевалили не то хохочущего, не то плачущего доктора. Подняли, поставили на ноги. Все громко, возбужденно говорили, хлопали доктора по спине, обнимали. И Русов прижался своим лицом к сырым, соленым щекам доктора, оттолкнул, отвернулся.

— Что с парнем? — спросил Серегин. — Как фара?

— Будет видеть! В самый раз поспели.

— Послушай, а что у тебя с лицом? — Только сейчас Русов увидел, что правая часть лица у доктора фиолетово бугрится.

— Да обормот какой-то, черт меткий с «Коряка». Привязал к концу выброски болт! И прямо по морде!..

— Идиоты!.. Сейчас я свяжусь с «Коряком» и...

— Оставь, Коля. Парню и так попало... Б-р-р, промок, продрог!

— Переодевайся — и ко мне. Разогрею. Толик, ты молодец!

— Молодец, молодец! — сам себя похвалил доктор и подмигнул: — Нет уж, ты ко мне!

— Досточку, досточку, ребятишки, не упустите, — волновался боцман, помогая матросам поднимать из-за борта плотик. Выловил доску. Присел, разглядывая: — Хороша досточка.

Обняв доктора, крепко прижимая к себе, будто боясь, что еще что-то с ним произойдет опасное, Русов повел его во внутренние помещения судна. Следом шли матросы, механики, шаркал шлепанцами, накинутыми на голые ступни, кок.

— Да-да, все в порядке! — Русов вошел в рубку, Жора Куликов вопросительно поглядел на него, спросил: — Старпом, вам нужен «Коряк»?

— Еще раз большое вам спасибо, друзья, — пророкотал «Коряк». — Курить нам теперь разрешаете?

— Курите. И раз в сутки информируйте нас о состоянии больного. Закрываю связь.

— Курс сто шестьдесят пять, — сказал Русов. — Пойдем к «Ордатову». Жора, издай звук.

Куликов потянул рычаг тифона. Танкер вначале вроде бы как тяжело вздохнул, а потом весело и громко вскрикнул: «Вв-а-ааа! В-вв-а!» Немного помедлив, «Пассат» взревел еще раз.

Русов подошел к двери правого борта, распахнул ее. Ветер все усиливался. Танкер резко завалился на левый борт, и потоки воды закипели на палубе. «Уа-аа-аа... Уа-ааа-а!» — словно диковинный зверь провыл траулер. «В-ва!» — коротко, прощально рявкнул танкер. «Уа-аа-а...» — печально отозвался траулер. Проходили от него совсем близко. И там, в ходовой рубке, дверь была распахнута, вцепившись руками в леера, в белой рубахе стоял высокий седовласый мужчина. Капитан, наверно. Махнул рукой. И Русов взмахнул фуражкой, сорвав ее с головы. Счастливого вам рейса, «рыбачки»! Но что такое: пожар там, что ли? Траулер окутался синей мглой. Засмеялся: курят. Наверно, весь экипаж, все судовые куряки получили положенные две-три пачки сигарет и задымили. Столпились в заветрии, на кормовой палубе, машут руками, шапками, а над их головами мотается в порывах ветра плотный, синий столб сигаретного дыма. Кричат. И Русов вдруг закричал. Почувствовал, как этот странный его крик душу успокаивает, сладостно ее опустошает. Тревога, страх, наполнявшие его все эти отчаянные часы бункеровки, как бы выливались в крике, уступая место чувству победы.

— Семь с половиной баллов, старпом, — сказал Куликов, склонившись над вахтенным журналом. Он раскачивался и притоптывал. — Без строгача мне не обойтись. Может, скинем два балла?

— Неужели такому тебя мог научить дед Иван? Пиши как есть. Внизу добавь: действовал по распоряжению старшего помощника капитана. Я подпишусь.

— Тогда «строгача» влепят вам, чиф.

— «Строгачами» я облеплен, как рыба чешуей. Что капитан?

— Кажется, спит...

— Кажется?

— Видите ли... гм, когда был самый напряженный момент, мне вдруг показалось, что в каюте капитана послышались шаги, понимаете? Я заглянул в каюту, и мне показалось... — Жора сделал ударение на этом слове, — что капитан стоит у окна и глядит, как доктора тянут к траулеру. Понимаете?

— Я все понимаю, Жора. — Русов задумался, потер лицо ладонями. — Тебе все это показалось. Да вот и Степан Федорович. — В рубку вошел второй помощник капитана. Начиналась его, с ноля до четырех утра, «пенсионерская» вахта. Русов опять растер лицо, в голове все еще трепыхалась странная мысль: «Поспешил, поспешил», но в чем он поспешил? Когда? Ах, вот в чем дело, поспешил тогда, когда сказал «Коряку»: «Вот и все позади». Как же он так? В океане так не говорят, вот океан и подкинул историйку с доктором. И Русов сказал: — Ну вот, полагаю, кажется, с этой бункеровкой уже все позади. Степан Федорович, буду у доктора, если что, звякни.

В свежей красной рубахе, закинув ногу на ногу, доктор сидел в кресле возле низкого столика.

На столе было расстелено сырое полотенце, чтобы во время сильной качки посуда не сыпалась на палубу.

Глаза у доктора лучились. Пухлые губы расплывались в улыбке. И Русов заулыбался: доктор был вечно радостен, говорил всегда шумно, бурно; ему постоянно надо было что-то делать. И вот на промысле сидеть без дела не пришлось.

— Ах, как я поработал! — громко сказал доктор, как только Русов закрыл за собой дверь. — Чертовски сложная была операция, Колька! Острая, зазубренная стружечка пробила роговицу и погрузилась в стекловидное тело глаза. Но я все сделал превосходненько. Три часа провозился! Так хорошо, что я практиковался и в глазной хирургии, И Анка...

— Кто такая?

— Кто? Да, я ведь еще не сказал — врачишка траулерная. Длинненькая, тоненькая... Как она переживала, какими она глазищами глядела на меня. Ну как на бога-спасителя. Ведь она терапевт! Так вот — это она мне помогала при операции. И когда все завершилось — рухнула в кресло и заплакала. А потом вскочила, обняла .меня и поцеловала... — Доктор засмеялся, запыхал сигаретой. — Целует меня и выкрикивает: «Это я за больного, за больного!» А мне стало весело, и я ее обнял и тоже целую и говорю: «Да-да, и я за больного, за больного!» А больной в этот момент шевельнулся на столе и просит: «Анечка, уж и меня бы поцеловали... за меня?» Аня засмеялась, покраснела и говорит: «Пойдем, Толечка, ко мне, поужинаем. Сил нет, как есть хочется!» Отправили мы больного в госпиталь, сели за стол, а тут и капитан приходит с помполитом. И только собрались немножко посидеть, вдруг мерзкий голос по радио: «Приемка топлива окончена. Доктора просят срочно вернуть на танкер». Это ты, злодей, торопил?

— Не видишь, что в океане творится? — Русов вспомнил, как ветер и волны уносили плотик с доктором от танкера, вздрогнул, осекшимся голосом сказал: — Толик, мы же чуть-чуть тебя не потеряли...

— Чуть-чуть! — вскричал доктор. — Ах, это «чуть-чуть»! Оно всегда нас выручит, это «чуть-чуть»! Выше голову, капитан...

— Старший помощник.

— Будешь капитаном, будешь. Выше голову, мы живы, черт побери, а сейчас необыкновенно, бурно живы, потому что были на самом краешке гибели!

— Ты, а не я, Толик, ты.

— И ты тоже. Погибни я — и в тебе что-то погибло бы.

— А какого черта ты не запалил фальшлеер?!

— А вдруг бы вы промахнулись с разворотом, проскочили мимо меня?! Вот тогда бы и запалил, чтобы увидели, где я, для повторного подхода. И хватит об этом. Что нам смерть? О жизни поговорим, Коля, о женщинах, любви. — Доктор замолк, откинулся к спинке кресла, прислушался. «Элла» набиралась мощи. Гул ветра и волн становился все грознее. Вздрагивая, замедляя ход, словно упираясь во встречную волну, танкер шел куда-то в темень, а доктор продолжал с воодушевлением: — Да, жизнь! Все прелести жизни познаешь по-настоящему лишь тогда, когда есть риск, опасность, вот что я тебе скажу! Ах, Анечка... — Доктор стукнул себя, по левой стороне груди. — Что-то вот тут горит. Что именно? Ты прости, что я так много болтаю... Да-да, что именно? Уж не втрескался ли я в нее, а? Ну и что? Пусть! Коля, ведь я одинокий мужик, и мне так порой недостает человеческого тепла. Тепла и доброты женщины. — Доктор замолк, снял очки, протер их платком. — И вот теперь я буду вспоминать о ней, а она обо мне. Кстати, и она одинокая... И кто знает, может, возьму да и махну к ней? Там, на суше, а? Адрес она мне оставила.

Зазвонил телефон. Русов поднял трубку.

— Капитан говорит. Зайди, — услышал он.

— Открывай консервы, — сказал Николай доктору. — Я мигом.

— Э, я ведь лекарство капитану добыл. — Доктор вынул из кармана плоскую коробочку: — Как раз то, что так нужно нашему мастеру. Тут все: и успокаивающее и снотворное. Ему бы сейчас как следует выспаться. Дашь сразу две таблетки.

Капитан лежал на койке. Он вяло махнул рукой, показал: присядь на край. Русов вынул из коробочки две таблетки, налил в стакан воды и дал капитану. Тот кивнул, понял, что доктор привез лекарство, проглотил таблетки, сморщился, запил. Полежав несколько минут, повернулся, посмотрел в лицо Русову.

— Еле медицинскую комиссию прошел. Кто знает, может, последний рейс, а? — Он сжал веки. Шумно вздохнул. — Скажи, как жить без соленой воды?

— Я вас понимаю, капитан. Не надо лишних слов.

— Спасибо. Ты, молодец, Коля. Все делаешь правильно, ты уже готовый капитан. Помоги-ка, милый. — Горин сел в койке и, скривившись, потянул с себя тельняшку. Русов помог. Удивленно присвистнул. В пятый рейс идут вместе, но как-то не приходилось видеть капитана раздетым: в тропиках он не загорал, в одном душе не мылись. Левое плечо капитана было покалечено, стянуто темными, грубыми рубцами. Глубокий провал на предплечье правой руки, шрам на животе, рубчатая метка в районе сердца. И россыпь синих мушек в верхней части груди. Капитан, поймав взгляд Русова, усмехнулся. — Атлас военных действий, а не тело, Коля. Плечо мне покорябало осколком под Либавой, там меня война прихватила, Коленька. А руку продырявило в декабре сорок первого на льду Ладожского озера. Я тогда пулеметчиком на БПА по льду катался...

— БПА? Что это такое?

— Большие пулеметные аэросани, Коля, «Дорогу жизни» от фашистских лыжников прикрывали. Носились, гады, по льду, как привидения белые.

— Я видел. С мамой в декабре пытались из Ленинграда уйти. Слышали про тот страшный, черный поход?

— Так ты тоже блокадник? Как не слышать. Тысячи полегли на льду. Лыжи мы о заледенелые трупы ломали... — Капитан лег, Русов накрыл его одеялом. — Осторожнее... А вот этот бугор... Пощупай. Железо тут. Все, что осталось от торпедного катера, на котором я уходил из Таллина. Небось знаешь кое-что про таллинский поход?

— Отец там у меня погиб. Мотористом на эсминце в военке морячил.

— Вот, оказывается, какие дела... Кто знает, может, я и твоего отца где-нибудь мельком видел, да и тебя самого на льду Ладоги, а?.. Ну ладно, иди. Да, вот что еще. Есть поговорка: «У меня такой старпом, что сплю не раздеваясь». Так, Коля, говорят о плохих старпомах... А ты... Имея такого старпома, как ты, я могу спать спокойно. Раздетым.

Русов еще раз перечитал радиограмму, которую только что принес и молча положил на штурманский стол радист, выругался:

— Неприход планового танкера! Ну дела! Этого еще недоставало. Вот так всегда то одно, то другое. Сбегайте туда, направьтесь сюда, совершите срочный переход на север, бросок на восток!

Где же промышляют эти чертовы зверобои? Русов посмотрел на карту, отметил район нахождения экспедиции — идти им туда мимо острова Кергелен. Налил из термоса в чашечку горячего кофе и вышел из штурманской в ходовую рубку. Что ж, надо так надо. Кстати, волны и ветер будут по корме, и это хорошо. Будить капитана? Будить не будить, все равно выполнять ведь надо приказание этого... «главначпупса».

М-да, с сюрпризов началась вахточка. Услышав шаги, рулевой матрос Шурик Мухин — он на пару с Серегиным по два часа стоял на ночной вахте старпома — слегка повернул голову, сдержал зевок. Зеленоватые блики от подсветки картушки магнитного компаса лежали на его смуглом лице. Матрос был молод, по-мальчишески угловат, впервые шел в рейс на «Пассате».

— Глотнешь кофе, Мухин? — предложил Русов.

— Да, старпом. Если можно.

— Зачем в моря-океаны подался, Шурик? Что потянуло? Держи.

— Что потянуло? Да кто его знает?.. — Шурик хмыкнул, пожал плечами, взял кофе. — Да кто его знает?

— Что значит: «Кто его знает»? — Как штурман, Русов не любил приблизительных определений. — Мечтал, может быть, в детстве? Книг начитался романтических?

— Романтика? Что я, дитя? — Шурик опять хмыкнул, потоптался, лицо его под настойчивым взглядом Русова стало сосредоточенным. — Гм... честно сказать? — Русов поглядел в его широкое, с белесыми бровями лицо, кивнул: да, конечно, честно. И Мухин, немного помявшись, ответил: — Да просто я, старпом, практичный парень.

— Вот как? Ну-ну.

— Удобно тут все, на судне-то. Все под боком. И накормят тебя, и напоят. И белье раз в неделю, пожалуйста, чистенькое. Кончилась вахта: бух в койку! Воздух солнце. Сделал свое дело... — Мухин подчеркнул слово «свое», и Русов это подметил. — И гуляй смело. И вот еще что. Многие чудаки громадные деньги платят, чтобы в море побывать, на заграницу поглазеть, а тут пожалуйста! Все бесплатно. Да еще мне деньжата, да не малые, подкидывают.

— М-да, действительно практичен ты, парень! — Что-то не понравилось Русову в словах матроса. Он внимательно поглядел в его добродушное, открытое лицо, но одно хорошо: не врет. А это уже кое-что. Он походил по рубке, последил, как Мухин держит танкер на курсе. Хорошо держит. — А сейчас будь повнимательнее. Загляну в радиорубку.

Откинувшись к спинке кресла, глядел в ночной океан судовой «Маркони» — Семен Арнольдович Бубин. Повернулся; сверкнули стекла очков; потянулся в угол стола, где в специальном зажиме был закреплен стакан. Русов налил ему кофе.

Толстая шея радиста выпирала из воротника рубахи. Тяжелый и медлительный, Семен Арнольдович — надо, не надо ли — сутками торчал в своей тесной, уставленной приборами, пахнущей сигаретным дымом и канифолью радиорубке. Были у «Пассата» свои определенные, дважды в сутки, часы в эфире. Радиовахты, когда «Пассат» выходил на связь с берегом. Отработал — и гуляй! Но как ни заглянешь в радиорубку, опять сидит Бубин с наушниками на голове, будто привязанный радиошнуром к передатчику, будто это не радиошнур, а пуповина, перережь которую — и конец Бубину, прервется питание. Бывает, что и спит тут же, в радиорубке, на тесном диванчике и... в наушниках!

Русов усмехнулся, припомнив, как получали этот танкер в финском порту Раума. Заглянул в рубку — радист уже там. Какие-то картонные коробки вокруг, вскрытые ящики. Будто и он, Семен Арнольдович Бубин, был только что извлечен из огромной картонной коробки и посажен на вращающийся стульчик, а на голове наушники... Все вслушивается в эфир, вслушивается. Правда, и знал Семен Арнольдович невероятно много. Взглянет в твое лицо каким-то отсутствующим, туманным взором и вымолвит: «Либерийский танкер «Монровия» пропорол себе днище о рифы возле острова Фуэртовентура... Жаклин Кеннеди отправилась в очередное кругосветное плавание со своим мужем Онассисом. В ее гардеробе — тысяча двести семьдесят платьев и триста двадцать шесть брючных костюмов. Джо Дассен выступает с концертами в Австралии. Дает по четыре концерта в день. Сказал в интервью: «Видели фильм «Загнанных лошадей пристреливают, не так ли?»? Так вот: я загнанный конь...».

— Надо связаться с убивцами тюленей, — сказал Русов. — Где они?

— Уже связался, — буркнул Семен Арнольдович. — Ждут. Топлива ни капли. Для встречи с нами база снимется с промысла и пойдет на остров Кергелен в бухту Морбиан. — Семен Арнольдович прихлебнул кофе. — Между прочим, сегодня в Далласе состоялся конкурс женской красоты на звание «Мисс Гумми». — Снова прихлебнул. — Мисс «Жевательная резинка». Победительницей стала Мэри Армстронг двадцати одного года. Рост метр семьдесят три, объем грудей — сто двадцать четыре сантиметра, бедер — девяносто два, талии...

— Надо с рыбаками...

— Уже переговорил. Василий Васильевич, начальник промысла, уже знает, что нам дано указание чесать к зверобоям. Его чуть инфаркт не хватил: и плавбаза задерживается, что-то с рулевой машиной, зашла на ремонт в порт... Но вы представляете: груди объемом в метр двадцать четыре сантиметра!

— Какие погоды в районе острова?

— Скверные. А грудь, я вам скажу, объемом в сто двадцать четыре сантиметра...

Русов вернулся в штурманскую, достал карту, рассчитал и проложил курс к острову Кергелен. Снял с полки лоцию южной части Индийского океана, полистал странички «Общего обзора». Задумался над кратким разделом «Ледовый режим», перечитал его еще раз. «Лед в описываемом, районе не образуется, но отдельные айсберги в некоторые годы отмечались даже в районе 35° южной широты...»

Все более хмурясь, подсчитал на листке бумаги. Выходило, что почти пятьсот миль предстояло идти в зоне айсбергов. Перечитал еще радиограмму начальства, швырнул карандаш на стол, закурил, вышел в ходовую рубку, сообщил Мухину новый курс, и тот, кивнув, нажал на правую кнопку рулевой машины. Качка уменьшилась, танкер пошел ровнее, теперь «Элла» оказалась за кормой, ветер и волны стали попутными.

«Что же получается? — размышлял Русов. — Тут плавучие льды, айсберги, черт бы их побрал, а начальство так «скоординировало» рейсовое задание, что идти к зверобоям и возвращаться оттуда к рыбачкам приходится на полной скорости». Заглянул в экран радиолокатора. Желтый лучик плавно скользил по окружности. Встретится на пути ледяная гора, вспыхнет лучик желтой, пульсирующей точкой. Но айсберги — это не только ледяные горы. Подтаивая, они переворачиваются. И большая часть их погружается в воду, а меньшая, этакая ледяная лысинка, еле торчит из волн... И такую лысинку не то что глаз человеческий, но и локатор не зацепит. Ч-черт бы их всех побрал! Нераспорядительность, чья-то несостоятельность... Как могло случиться, что плавбаза осталась без топлива?! Вот и мчись теперь в кромешной мгле, выглядывай в волнах эти айсберги...

Еще раз пересчитал мили, часы, сутки. У каждого судна, выходящего в рейс, имеется свое рейсовое задание. Мало выполнить тот обширный перечень работ, который ожидает тебя в новом океанском плавании, важно все это проделать в точно отведенные сроки. Вернись в порт с задержкой хоть на полсуток, и задание будет считаться невыполненным. И посыплются упреки, выговоры, обвинения в судоводительской некомпетентности, строгие предупреждения, внушения и как конечный результат — лишение премиальных. А премиальные — это сорок процентов надбавки к твоей кровной зарплате. Вот и крутись, спеши, рискуй, мчи в тумане на полной скорости вместо того, чтобы отстояться где-нибудь, переждать туман, мчи к этим чертовым зверобоям с риском врезаться в плавучий ледяной остров!

Ощущая все большее раздражение на управление, «конторщиков», сидящих где-то далеко от этих забытых богом краев, сочиняющих рейсовые задания в теплых, не раскачивающихся под ударами волн и ветра кабинетах, Русов вернулся в ходовую рубку и прижался лицом к резиновому раструбу радиолокатора. Лучик желтый безмятежно скользил и скользил по зеленому, слабо фосфоресцирующему полю экрана... Как хочется спать. Надо поднять кого-либо из матросов на подвахту, чтобы глядели в океан и локатор безотрывно. «Вернусь из рейса и буду сутки, нет, двое-трое суток спать», — подумал Русов. Пожал плечами. Спать, когда стоянки в порту такие коротенькие, когда под боком горячая Нинка? Русов мотнул головой, усмехнулся. Дома, на суше, он почти не спал. И не только потому, что Нинка. Привычка просыпаться ровно в четыре утра уже впаялась в него, видимо, на всю жизнь. На суше Русов думал порой: высплюсь на судне. Радист топает. Спросил:

— Что там еще, Бубин?

— Дополнение от начальства. «Подходе острову получите разрешение губернатора острова заход бухту Морбиан». Гм, я уже набросал текстик. И «навипчик»[2] из эфира выплыл: «Южной части Индийского океана...» Тут широта, долгота... гм, примерно по нашему курсу, я уже глянул на карту...

— Семен Арнольдович, о чем сообщение?

— «Покинутое командой судно дрейфует на норд, карта 5592... Всем, всем, всем, находящимся этих широтах, соблюдайте особую осторожность...»

— Этого еще недоставало! — Русов быстро прошел в штурманскую рубку, достал карту, а с ней и очередную, 5593, на которой был изображен остров Кергелен, а вернее, группа малых и больших островов, отметил на карте примерное расположение покинутого командой судна. Поглядел на Семена Арнольдовича: — Будете в рубке?

— Естественно. Прикорну на диванчике, возле передатчика.

— Почему сменили курс?! — Тяжелая, ведущая из капитанской каюты в штурманскую рубку дверь распахнулась, вошел капитан. Почувствовал во сне, что качка резко уменьшилась. Седые волосы встрепаны, лицо будто изжеванное, заросшее щетиной. Русов невольно поморщился, и капитан, видимо, заметив эту брезгливую гримасу, вскричал еще грознее: — В чем дело? Почему без разрешения... К-ха! Кто тут капитан, Русов, вы или я?!

— Доброе утро, капитан, — сказал Русов и взглянул на часы. Было уже около пяти. Протянул ему радиограмму. — Вот приказание из управления о срочном направлении «Пассата» в...

— ...но почему не разбудили, черт побери?! Ведь это элементарная техническая безграмотность!

— Простите, капитан, действительно мне надо было разбудить вас, но... — И Русов хотел сказать, что не разбудил лишь потому, что знал, с каким трудом, одолевая боли в голове, заснул капитан, но сказал другое: — ...но вы же все равно не отменили бы указание управления?..

— Впредь — будить! — выкрикнул капитан, кинул взгляд на карту, приказал: — Вызвать в рубку двух матросов, чтобы безотрывно следили в локатор и визуально за возможным появлением айсбергов.

— Влетело? Бди, старпом, — сказал радист, когда капитан вернулся в свою каюту. Вздохнул: — Эта чертова мисс «Жвачка»... Не засну сегодня, Коля. Чуть зажмурю глаза, будто выныривает со своим великолепным бюстом из волн и пены.

— Девоньки с базочки, ау! Аида к нам в гости! Ну, топ-топ...

— Я бы пришла к тебе, рыженький, да на вахту пора!

— А ты после вахты. На интимный ужин, а?

— Боюсь, упаду с трапа...

— А я тебя поймаю. Нет, серьезно, девчата: нас двое, вас двое. Меня Васей кличут, а вот корешка моего Лешкой. А вас?

— А нас Зина и Тоня. Мальчишки, мы так вам рады! Так приятно глядеть на новые, свежие физиономии... Свои ох уж как надоели! Ой, а у вас и котик есть? Мальчишки, дайте нам котика на денек.

— Зинулька, да мы сами котики... Возьмите, а?

Русов и капитан стояли на верхнем, пеленгаторном, мостике. Трап уже свешивался с борта плавбазы, крепили его наверху, а на мостике толпились моряки танкера, вели переговоры с обитателями зверобазы.

— Эй, на танкере! Кто у вас кином заведует? У нас есть «Карьера Димы Горина» и «По тонкому льду»...

— Послушай ты, мордатый, чокнулся? Куда окурки швыряешь?! Тебе говорю, тебе! Взорвать нас хочешь?!

— Капитан и старпом! — зовет с палубы вахтенный штурман. — Поднимайтесь. Капитан-директор ждет вас.

Шумный, веселый говор. Незнакомые лица. Права девчушка Зинулька с плавбазы: так приятно видеть «новые, свежие физиономии». Хрустит под ногами ледок. Над палубой тяжело всколыхиваются развешанные на туго натянутых тросах шкуры, парни в оранжевых брюках и куртках смывают с палубы красные лужи.

Коридоры, трапы, переходы... Многоэтажный город. На нижних палубах, где живут матросы, механики и обработчики, железо прикрыто линолеумом, да и двери железные. Куда-то идут, спешат парни и девушки. Плещет вода в душевой, рокочет унитаз. В одной из кают смеются, в другой кто-то всхлипывает, и голос доносится из-за железной двери: «Да успокойся ты, Анька, успокойся!» Приглушенная музыка, говорок радио: «...задание выполнили на сто один процент...» На палубе выше линолеум цветной, а двери деревянные, с табличками: «Электрик», «Кочегар», «Моторист». Потише тут, ни шума, ни суеты. А на палубе, где расположены каюты командного состава, раскинулись по коридорам ковровые дорожки, в простенках картины; двери матово сияют золотистой полировкой и ярко светятся бронзовые таблички.

Но оказывается, есть еще одна палуба, там, где находятся покои старших командиров флотилии. Площадка. Толстый ковер. Массивная темного полированного дерева дверь. Вахтенный помощник, встретивший капитана «Пассата» и Русова возле трапа, останавливается, поправляет фуражку и галстук, а потом строго-выжидательно оглядывает гостей. И те невольно тоже что-то поправляют в своей одежде, подтягиваются. Вахтенный помощник медлит. Лицо его, с минуту назад доброе и приветливое, становится озабоченно-строгим, официальным. Он вновь взглядывает на гостей, и Русов чувствует, как мышцы лица у него напрягаются, наверно, и его лицо становится каким-то совсем другим, не таким, каким было совсем недавно. Да, сейчас они будут приняты капитан-директором флотилии, командиром громадного, сложнейшего производства. «Наш бог и царь, — шутливо назвал его вахтенный помощник и добавил: — Герой тоже». И это было действительно так, потому что капитан-директор был Героем Социалистического Труда.

Вахтенный помощник осторожно стучит. Прислушивается, кивает — идите за мной! — и открывает дверь. Однако апартаменты! И почему это он, Русов, считал, что в наше время каюты не обшивают красным деревом? Мягкие низкие кресла, надраенная бронза, великолепные светильники, картина в тяжелой резной раме: синь океана, айсберги, шустрый китобоец гонится за китом. Миновав эту, вошли в другую каюту. Была она раза в три большей, чем у капитана на «Пассате». Диваны, кресла, картины, массивный письменный стол и еще один стол — длинный, обширный. Белая скатерть, бутылки, хрустальные фужеры и рюмки, разная закусь в тарелочках и блюдах.

Полный розоволицый, со множеством золотых нашивок на рукавах форменной тужурки, из двери, ведущей, наверно, в спальню, вышел к ним капитан-директор, и Русов уловил запах какого-то очень хорошего одеколона. Протянул руку. Пожатие было крепким, энергичным. Взгляд прямой, властный. Голос низкий, рокочущий, как прибой в рифах.

— Добрый день. С благополучным прибытием в наши широты, друзья. Проходите. Кто капитан «Пассата», вы? Как вас величать? Очень приятно познакомиться, Михаил Петрович. Давайте-ка прямо к столу, а? Времени у нас немного... да и время-то почти обеденное... Филинов! Чтобы ровно час меня никто не беспокоил! Садитесь, друзья. Чем, как говорится, богаты, тем и рады... А, вот и мой старший помощник. Знакомьтесь.

Щеголеватый широкоплечий крепыш так стиснул ладонь Русова, что тот, в общем-то сам человек не слабый, поморщился. Взглянул в его лицо. Суровым было лицо у помощника капитан-директора. Крупные черты, мощный, разрубленный посерёдке подбородок. А потом окинул взглядом стол, к которому их подвел хозяин каюты. Усмехнулся.

«Богаты были» сегодня зверобои винами, кока-колой, и тоникам. И красной икрой были богаты зверобои, крабами, ветчиной, колбасами... М-да, неплохо живут! И, усаживаясь за стол, подумал опять Русов: «Ох, в чем-то мы им очень-очень нужны. Но чем же?»

Сидели как на дипломатическом приеме. Хозяева по одну сторону стола, гости — напротив.

Поговорили о погоде, циклоне «Элла», оказывается, она и зверобойную флотилию слегка задела. Капитан-директор с заметным интересом выслушал сообщение о ките, которого они обнаружили в океане, но тут же горько, тяжело вздохнул, нахмурился, поглядел в иллюминатор: теперь, увы, кончилась настоящая, большая охота. Промышляют они в качестве эксперимента различных антарктических Зверушек: тюленей, нерп, морских леопардов, да бельков, малышей тюленьих, но разве это сравнишь с китобойным промыслом? Капитан-директор махнул рукой, вновь вздохнул и, чуть помедля, рассказал, что моряки одного из зверобойных суденышек с неделю назад тоже видели покинутое командой судно.

— Волнение было большое, и не смогли наши охотнички побывать на нем, — рассказывал капитан-директор. — Ешьте, друзья, не стесняйтесь. Волна была очень большая... Да, как-то все это странно, таинственно. И вот что удивительно: когда зверобоец подходил к нему, видели наши, что на пеленгаторном мостике бельишко сушилось. Тельняшка, пара комбинаций, еще что-то. М-да. Сашок, откупорь-ка кока-колу.

Русов протянул руку к железке-откупорке, но старпом Сашок остановил его: минутку. Что-то должно было произойти, потому что капитан-директор улыбнулся и заговорщицки подмигнул «пассатовцам». Взяв бутылку в левую, отчего-то забинтованную руку, Сашок коротко и резко рубанул ребром правой по горлышку. Русов ахнул: срубил! Капитан-директор пояснил:

— Каратист. Мастер спорта, между прочим. Правой ладонью пять кирпичей враз перешибает. Левой три. В рейс с собой с полсотни прихватил, на праздничных вечерах демонстрирует.

— А почему левая-то забинтована?

— Рублю я наши, отечественные, — мрачно пояснил старпом-каратист. — Да вот шутник нашелся, заграничный кирпичик в стопку отечественных подсунул. А меня заело! Рубанул раз, рубанул второй... Перешиб все же и тот чертов заграничный кирпич!

— Ну что, друзья, рад, что у вас все идет нормально. — Капитан-директор откинулся на спинку кресла, вытер платком лоб. — У нас все сложнее: раньше одного кита трахнешь — уже сотая часть плана, а теперь? — Капитан-директор помрачнел. — Пока обнаружишь лежбища на каком-нибудь ледяном поле, пока выберешься на это поле, пока ребята наколошматят бельков...

— Как это? — спросил Русов. — Наколошматят?

— Как? Да все просто, дубиной бьют их, малышей тюленьих, шкурка у них белая-белая, ну точно снег. Сдирают тут же шкуры, все бегом, бегом, погоды-то скверные, не успел и оглянуться, как снег посыпал, ни зги, тогой гляди во льдах, торосах заплутаешь... Эх, то ли дело китов колошматить! Да ладно, что я в ваши души со своими заботами лезу? Давайте-ка о деле поговорим. Паренек у нас, матрос палубный, приболел. Гм... как бы вам это объяснить? Что-то с головой у него.

— Так у вас же госпиталь на базе, — сказал Горин. — Врачи.

— Внутри у него что-то не все в норме. — Капитан-директор постучал себе согнутым пальцем по лбу. — Мозги, как говорится, с фундамента слегка сдвинулись.

— Умом тронулся, что ли?

— Да, что-то вроде этого. С очень большими странностями парнишка. Как выяснилось, три рейса подряд в море, подлец, бегал. Почти полтора года без суши! Может деньжишки на «жигуленка» копил? И после тех трех рейсов и недели не отдохнул на суше, к нам устроился. Вот и не выдержала головка! Тут после одного-то рейса приходишь домой сам не свой, а он... — Капитан-директор закурил. — Так вот, о странностях... Кстати, Юрой его зовут. Юриком. Симпатичный паренек. И все умеет. Золотые, как говорится, руки. Часишки починить — пожалуйста! Фотоаппарат — будьте любезны! Желаете постричься — с большим удовольствием. Причем обкорнает не хуже, чем наш штатный парикмахер. И удивительно безотказный. Надо на подвахту, чуть тронул за плечо: «Эй, Юрик!» — быстренько поднимется, оденется и пошел безо всякого ворчания. Зашиваются коки, кого позвать на подмогу? Юрика. Спал ли, не спал: улыбнулся и пошел.

— Какие же это странности? — Русов пожал плечами. — Наверно, таким в море и должен быть каждый. Даром, что ли, говорят: «Моряки на судне — одна семья».

— Странности? А вот послушайте. Было у нас общее собрание. Социалистические обязательства принимали, а он встает и говорит: «Люди! К вам я обращаюсь от имени Вселенной. Слушайте. Там, откуда я прибыл, не бьют ни китов, ни бельков. А что же делаете вы? Природа миллиарды лет создавала это чудо, а вы убиваете их?! Маленьких, беспомощных, таких красивых? Скажите, вам нужны они? Тут я вмешался, сказал, мол, шкурки их очень ценятся. Из них во Франции, Англии, Америке шьют прекрасные женские шубки... А он свое: «Шубки! Чтобы миллионерша из Вашингтона форсила в шубке, на которую пошло пятьдесят зверьков, мы превратились в убийц природы! Откажитесь же от этого варварского промысла». Каково?

— Думаю, что к такому решению мы рано или поздно, но придем, -— пробурчал Михаил Петрович. — И лучше будет, если это произойдет возможно раньше, чем позднее.

— Такие проблемы не нам с вами решать, товарищ капитан «Пассата»! — строго произнес капитан-директор. — М-да... Так о чем же это я? Ах, да! Ну вот, шум поднялся на собрании, смех. Решили, что парнишка просто пошутил. А потом другое случилось: плакать стал...

— Плакать?

— Ну да. Вернется к себе в каюту после работы, сядет за столик, закроет лицо ладонями и плачет. Льются слезы сквозь пальцы, плачет и все спрашивает кого-то: «Зачем, зачем?» Бельков, видите ли, ему жаль! Дальше — больше. Однажды, он тогда еще на зверобойце ходил, подходит судно к ледяному полю, хвать: а где же дубины да ножи? Юрик, оказывается, их за борт покидал!

— Пингвина у меня из ванны выкрал, — насупившись, сказал старпом плавбазы. — И что удивительно: замок у меня сложнейший, а он как-то проник в каюту. Говорит: сквозь переборку прошел!

— А что за пингвин-то?

— Да ребятишки наши с Кергелена пяток привезли. Скучно, знаете ли, на плавбазе, а тут такие забавные птички. Как он накинулся: «Отпустите их. Погибнут ведь!..» А мы им бассейн устроили, рыбкой кормили... Правда, погибли все ж. Четверо. Один за другим. А последнего я к себе забрал. Правда, и он был плох. В ванной я его держал. И вот как-то прихожу, каюта заперта, а пингвина нет. Я к Юрке: «Ты похитил?» А он... Молчит, смотрит на меня как-то странно...

— В общем, как говорится, ближе к делу, — прервал своего старпома капитан-директор. — По существующему положению я обязан этого матроса отправить в порт первым же судном. Первое судно — это вы. Так что, друзья... Э, а что рюмки пустуют?

— У нас ведь танкер, товарищ капитан-директор, — решительно сказал Горин. — Что взбредет Юрику на ум? Достаточно одной спички, чтобы... Он ведь, оказывается, сквозь переборки проходит!

— И потом, мы ведь не идем в свой порт! — добавил Русов. — Нам еще предстоят большие работы: бункеровка рыбаков, тунцеловов, и потом нам надо со своим врачом посоветоваться.

— С какой стати? — Капитан-директор строго насупил брови, скрестил руки на груди. Русов взглянул в его лицо и понял, что все уже решено. Этот наделенный большой властью человек хоть до Москвы достучится, но отправит Юрика с ними... Да, собственно говоря, отчего и не взять с собой парнишку? Хоть по убитым белькам плакать не будет. А капитан-директор сказал, возвысив голос: — При чем тут доктор?! Вы командиры танкера или нет? В общем, забирайте парнишку.

Горин взглянул на Русова. И он понял, что сопротивляться бесполезно. Вздохнул. Улыбнулся.

— Хорошо. Берем. Пересаживайте его на танкер.

— Простите, товарищ капитан-директор, я еще не доложил вам, но с Юриком возникли неожиданные сложности... — Старпом базы поднялся из-за стола, вид у него был виноватым: — «Перейду на танкер, — говорит, — только дайте мне красный аккордеон». А где я возьму красный аккордеон?!

— Вопрос решен, а вы уж думайте, как быть с аккордеоном. — Капитан-директор взглянул на часы. Минуло пятьдесят семь минут, как Горин и Русов появились в его каюте. — Благодарю вас, друзья, счастливого плавания.

Доктор ушел, Русов с решительным видом сел за стол, пододвинул бумагу и написал: «В Академию наук СССР. Считаю необходимым сообщить о следующем...» Задумался. «Да-да, надо сообщить в Академию наук о Юрике Роеве. Все, что он узнал от него. Письмо отослать авиапочтой из того порта, где они будут брать топливо, с тем чтобы...» Он засмеялся, сгреб бумагу, разорвал, крепко растер лицо ладонями. Лег в койку и подумал, уж не «сошли» ли у него мозги с «фундамента»? Ведь он же самый настоящий ненормальный, коль может поверить, будто Юрик, да и доктор инопланетяне? Стоп-стоп! Эти... геммики прибыли на Землю три года назад? Именно тогда и доктор появился в их конторе!

«Ненормальный... Нинка, схожу с ума». Русов лег на спину, уставился в подволок. За переборкой глубоким, грудным голосом мяукал Тимоха. Тосковал, наверное, по кошечке Манюське с «Омеги» и котятам, раздаренным почти по всем судам Южной экспедиции. В каюте стармеха утробно всхлипывала музыка. «И время ни на миг не остано-овишь», — тянула Алла Пугачева. Шарканье ног по трапу. С лязгом распахнулась железная дверь в машинное отделение, и послышался зычный голос Алексанова: «Ванька, хрен моржовый, куда синюю масленку подевал?!» И тяжкий гул машины ворвался во внутренние помещения судна. И снова лязг и грохот захлопнутой двери... Русов закрыл глаза, натянул одеяло на голову, заснуть бы, заснуть. Шаги в коридоре, кашель. «А рябчиков с картохой фри если они пожелають?! — жаловался кому-то кок. — Я, может, и из ресторана потому и убег, что...» Пр-роклятие, ну как тут заснешь?

Конечно же, он самый настоящий ненормальный. Да и можно ли быть нормальным человеком от такой жизни? Все они, все до одного моряки — люди чокнутые, ненормальные. Три, четыре, шесть месяцев в море, вдали от суши, родных, близких. Вдали от женщин... Рубка. Каюта. Рубка, каюта... Небо и вода, вода и небо! Коротенькие, сумбурные стоянки в родном порту. Горячечные ночи. Жаркие ласки изголодавшейся по любви жены, ее слезы, и сам ты как зверь, дорвавшийся наконец-то до желанной добычи. Любовь? А утром тяжеленная башка, беготня по конторам, начальству, выколачивание запасных деталей, карт, лоций, продуктов. Необходимых до выхода в море ремонтов. И постоянное, гнетущее ощущение скоротечности времени, безумного бега минут и часов, стремительно сокращающих такое коротенькое пребывание на Суше...

Ах, эта морская, выбранная тобой в жизни дорога! Ну может ли быть нормальным человек, если он в течение одного лишь рейса несколько раз меняет часовые пояса, из весны стремительно вкатывается в лето, из лета — в осень, зиму, а потом, возвращаясь из южных широт домой, опять в весну, лето и осень. Какая же страшная ломка происходит в организме. Ломка, которой никто как бы не придает значения, что поделаешь, работа!.. Но все это корежит твою нервную систему, психику, здоровье. А вахты? Можно ли остаться нормальным человеком, если каждые сутки тебе приходится подниматься в четыре утра? Чем и как возместить недостающие организму часы сна? Попробуй-ка засни днем...

А тут еще... инопланетяне. Отлично! Надо порасспросить Юрика о его планете. Войти в доверие... Он, Русов, включается в игру: рейс быстрее пройдет. Что они хотят, эти, гм... пришельцы из космоса? Перенять опыт нашей жизни или научить тому, чего мы не знаем? А может, заброшены на Землю с целью войны, захвата нашей планеты иными космическими цивилизациями? Русов засмеялся: игра начинала ему нравиться. Ну, док, удружил, ах ты «одинокий» мужик! Напроситься бы в недолгую поездочку т у д а, к н и м...

Лоцию бы еще островов Кергелен почитать, где они?

А, ладно, на вахте...

«Жи-изнь невозможно повернуть наза-ад...»

Дверь открывается, чьи-то легкие шаги, зыбкая тень на переборке.

Это ты, Гемма?

— Николай Владимирович, можно вопросик? — кашлянув в кулак, позвал Русова Шурик Мухин. Русов кивнул. Сидел он на узеньком откидном стульчике в углу ходовой рубки, читал лоцию. — Может, часок-два мы сможем по островку-то погулять? По земле бы хоть чуток побродить, запахи травы вдохнуть.

— Высадимся, Муха. Так... Читаю вслух. Острова имеют гористый, сильно пересеченный рельеф. Вершины гор покрыты вечным снегом и почти постоянно окутаны облаками и дымкой. Поверхность островов изобилует речками и озерами, в которых нет жизни.

— Нет жизни? Странно.

— Вода из озер и речек ниспадает в океан многочисленными мощными водопадами высотой до 600 метров...

— Увидеть бы такой!

— Помолчи. Птицы на островах гнездятся в изобилии. Из них преобладают вилохвостые качурки, чайки и пингвины...

— Так хочется увидеть настоящих, не в зоопарке пингвинов!

— Занято, а? Бухточка Кайе, Фок, бухта Бриз, каково, а? Жарден, бухта Сантр. Ну что скажешь, практичный парень?

— Ани-дю-Жарден... — как зачарованный пробормотал Мухин.

— В средней части берега бухты вдается глубокое ущелье Больде-Понш-Дьяболь, из которого дуют шквалы огромной силы. Слышишь, Шурик? Ветер дьявола! Долина Октан, долина Секстан... Кто и когда давал наименование этим долинкам? Кто были они? Бородатый, изнуренный холодом и испытаниями китобой? Отчаянный искатель приключений? Мыс Бурбон, гора Командор, долина Утраченных Иллюзий. Чьи иллюзии, Шурик, развеялись тут, а? Ей-ей, нет интереснее книг, чем лоции! Черные Утесы, Долина Крестов, слышишь? — Бухта Надежд, гора Прощания, долина Тревожных Ожиданий... Кто и кого ожидал там, какими тревогами мучился? А вот еще какие тут названия, Шурик: озеро Луизы, бухта Агнесс, Розы и Виктории. Пролив Фанни, какое красивое имя, правда? Фанни... Золотоволосая Фанни, чей нежный образ нес в своей продубленной морскими ветрами, прокуренной и проспиртованной душе суровый, молчаливый моряк... Остров Кармен, тут был испанец, бухта Мэри, в ней грустил по своей девчонке из Плимута англичанин, мыс Сюзан, на том мысу валялся в траве, мечтал о далекой родине, о любимой жене уставший от морских дорог француз. Мыс Дорис и мыс... Нины. Может, и русские тут бывали, а?

Русов захлопнул лоцию, уставился в иллюминатор. Ярко светила луна. С попутным в пять, порывами до семи баллов «Пассат» шел к островам Кергелен. Давление, три последние дня державшееся постоянно на отметке «77», со вчерашнего вечера пошло влево, к утру стрелка застыла на цифре «75», а еще вчера вечером Семен Арнольдович принял сообщение из порта Элизабет: циклон «Элла», достигнув южной оконечности Африки и углубившись на тысячу миль в восточном направлении, начинает смещаться на юг. Возвращается. М-да. Водичка... Не обойдется ли она слишком дорого? Риск. Опять риск. А, была не была!.. Мыс Нины, надо же? Побывать бы на том мысу...

Надев куртку, он вышел на крыло ходового мостика, подставил лицо свежему ветру, ночь-то какая звездная! Казалось, будто звезды усыпали не только небо, но неоглядная их россыпь плывет и по океану, плывет, похожая на серебристую пыль, что они насытили весь воздух, все пространство вокруг. Сделай нечаянный, глубокий вдох, и заскочит звезда в горло, застрянет там, угловатая и холодная. И придется бежать к Толе Гаваневу... «инопланетянину». А тому лишь попади в руки.

Внизу громыхнула дверь. Угловатый, сутулый, протопал по переходному мостику к полубаку боцман. Матовой синевой сияла его плешь. Дмитрич обернулся, сжал волосатый кулак возле уха — салют! — открыл дверь своей кладовки. Выволок самодельный верстак, уложил «а него доску и шаркнул рубанком. В лунные ночи боцману не спалось. К тому же он надумал сделать для моряков несколько деревянных лежаков наподобие тех, какие имеются на любом пляже. Отстояв вахту, парни собираются на пеленгаторном мостике, загорают, но разве удовольствие — валяться на голом, раскаленном железе? Стружки выскальзывали из-под рубанка и серебристо-голубыми спиралями падали на синюю, лунную палубу танкера. Черной тенью мелькнул кот Тимоха. Устроился возле ног боцмана и начал лапой мыть свою круглую морду.

Ч-черт, как еще долго мотаться по океану! Сил никаких нет, так хочется домой, на сушу, к Нинке. И что это за проклятие: жизнь моряка? Любить человека и уходить от него, уходить... Как, каким образом можно наверстать недели, месяцы и годы, проведенные вдали от любимой женщины? В этом году исполнится пять лет, как они вместе. Вместе! Русов нахмурился, подсчитал — едва полтора года из этих пяти наберется, что они действительно были вместе. И то хорошо.

...И он представил себе тот летний, теплый день, когда он возвращался домой из Северной Атлантики. Рейс был трудным. Отчаянные рыбаки ловили морского окуня среди ледяных полей и айсбергов: что поделаешь, рыбы в океане становится все меньше, куда только не приходится идти за ней. Да, тяжелый был рейс. Холодина такая, что резиновые шланги становились твердыми, как дерево, и ломались на сгибах. Арктические ветры несли с собой потоки воды, и она намерзала на леерах, надстройках и палубе гигантскими глыбами. Скалывали лед, срубали его; обмораживали и калечили руки, матерились, проклинали свою морскую жизнь и клялись, что больше в океан ни ногой! И опять тащились к черту на кулички, лавировали между ледяными горами к какому-нибудь бедовому «рыбачку», высасывающему последние литры солярки из своих емкостей, и снабжали его топливом. И ходили друг к другу в гости по снежному полю, дули крепчайший чай и играли в «шаши-беши», игру, известную, пожалуй, морякам всего мира.

В конце концов кончился тот тяжелый рейс, и они: отправились домой. Ну и видок был у танкера. Погнутые леера фальшбортов, вмятины на корпусе, содранная льдинами до металла краска. Но все было позади, а впереди суша, отдых, весна и весеннее настроение, и душа полна радостных ожиданий. Чего? А черт знает чего — просто было хорошо, и все тут!

Миновали Ла-Манш, серое Северное море, датские проливы, Балтику. Ранним утром вошли в морской канал. Чертовски вкусно пахла распустившимися клейкими листками и свежей, ярко-зеленой травой земля. Родной, волнующий до слез запах! Наверное, стоит несколько месяцев мотаться в губительных широтах Северной Атлантики, чтобы в какую-то из минут возвращения на Родину, Сушу ощутить себя безгранично, неправдоподобно счастливым. И ожидание какого-то чуда, которое должно произойти... Но что же, что?

Вот и знакомые контуры зданий порта, пирс. Летит на его бетонные плиты бросательный конец, ползет из клюза швартов. Что-то кричат встречающие. Лучатся глаза женщин. Визжат, прыгают ребятишки, грохочет и раскачивается трап — моряки ссыпаются на пирс. Букеты цветов, объятия, смех, слезы. А Русов ходил по крылу мостика и с завистью наблюдал за шумной, радостной толпой на пирсе: его никто не встречал. Какие-то были в последние годы у него летучие знакомства; ушел в море — и забылось.

Опустел пирс. Те, кто был свободен от вахт, укатили домой со счастливо растерянными женами и девушками, а те, кто не мог покинуть судно, увели своих родных и подружек в каюты. Не мог покинуть танкер и старпом: предстояла береговая суточная вахта. Да и куда идти? К кому? Но странно, приподнятое состояние какого-то радостного ожидания не проходило... «Эй, послушайте, — раздался вдруг голос с пирса, и он увидел, что внизу, возле большой синей лужи, стоит девушка в синем, коротком платьишке. Теплый ветер трепал ей волосы-, прилепляя платье к ногам, и они рельефно высматривались сквозь тонкую ткань. «Вы меня, — спросил он, — или кого-то встречаете?» Девушка засмеялась, ловко перепрыгнула через лужу и, размахнувшись, кинула ему букет сирени: «Это вам. С приходом!» Он поймал букет, прижал его к лицу, а девушка махнула рукой и пошла прочь, «Постойте! — позвал Русов. — Куда же вы?» Девушка уходила, И тогда Русов, шагнув в ходовую рубку, потянул рычаг тифона. Танкер рявкнул на весь порт, и девушка остановилась... Это была Нинка, спустя неделю ставшая его женой. Квартиры у Николая Русова на суше не было, и свадьбу справили в салоне танкера. Одно огорчило: выговорешник, который влепил Русову начальник управления за подачу звукового сигнала в порту, но это сущая мелочь по сравнению с тем, какую роль сыграл тот сигнал в жизни Русова...

Вспыхнул свет в окне капитанской каюты, и Русов увидел, как Михаил Петрович вышел из спальни, остановился посредине каюты и стиснул голову ладонями, как тискают и сжимают арбуз, проверяя, хорош ли? А, вот и Семен Арнольдович, с какими-то он вестями?

— Только что с Кергеленом переговорил. Радист-поляк по-русски отлично болтает, — сказал Бубин. — Пан радист сообщил, что остров этот — заповедник. Слоны тут морские обитают. Львы, тоже морские, пингвины и всякий птичий народец. Стаи собак. Диких. И кролики. Обитаемый поселок в бухте Морбиан, шестьдесят человек...

— А есть и необитаемые поселки?

— И поселки и отдельные дома. Когда-то тут китобои жили. Китов колошматили, на островах же их и потрошили, а потом все тут заглохло... Да, губернатор — студент пятого курса Парижского университета, Сорбонны, биолог. И вот что еще, в поселке одни лишь мужики, но есть, есть на острове и женщина! Живет одна-одинешенька где-то в глубине бухты Хопефул, альбатросов изучает. Может, в гости смотаемся, а? И самое главное: опасностей много при входе в бухту. У острова Ша — затонувший корабль, это будет чуть правее от нашего курса, у острова Гейби — траулер, погибший на рифах, а при входе в бухту Хопефул два китобойца на камнях. Такие вот дела!

Рассвет. Розовая дымка. Кок в рубку ворвался, глянул на Русова, сказать что-то хотел, но лишь рукой махнул, умчал к себе на камбуз. Капитан вышел из своей каюты, крепко пожал Русову руку, пожал руку и Мухину, зашагал по ходовой рубке. Лицо спокойное, голова высоко вскинута, но цвет лица нездоровый, землистый какой-то цвет.

Солнечно. Тихо. Знобкий, попутный ветерок рябит фиолетовую, ярко-зеленую на скатах пологих волн воду. Двери раскрыты, сквозняки гуляют по рубке, включен локатор, он уже «рисует» желтую, извилистую береговую полосу острова, да он уже и так прекрасно виден. Горы. Скалы. Зеленые долины. Белые пятна снега. Мрачный и величественный пейзаж. Но где же вход в бухту Хопефул?.. Широко расставив ноги, капитан стоит на крыле мостика, глядит в бинокль. На вахте Куликов, но и Русов тут, глядит в другой бинокль, и Степан Федорович, второй помощник капитана, тоже пришел. Листает лоцию, измеряет циркулем расстояния на карте, напевает: «Мы на ло-одочке ката-ались, золотистый, золотой». Говорит:

— М-да, господа мореплаватели, крутые гиблые повороты, теснотища. И знаете, какая ширина входного фьорда? Чуть больше кабельтова... «золоти-истый, золото-ой». А у нас не лодочка! Случись необходимость разворачиваться — носом будем скоблить одну стену расщелины, кормой — противоположную. Гм... Зачем прём туда? Проще надо жить, господа мореплаватели, проще!

— Но сама-то бухта Хопефул не такая уже и тесная, — говорит капитан. — Куликов, самый малый.

— Да еще пять миль до острова, Михаил Петрович, — возражает Куликов. — А глубины тут километровые.

— Хорошо. Топаем пока прежним ходом. И в бухте глубины хорошие.

— Пятнадцать, двадцать метров, — отзывается Степан Федорович. — И у самого берега — семь. От-тлич-ные глубинки. И все же риск. А ну как течения начнут нас мотать во фьорде? Может, не полезем в эту щель?

— Риск? В море каждый час, каждый день — все риск, риск, риск! — вступает в разговор Русов. — Кстати, Хопефул значит «Надежная». Капитан, а вот и островок Ранде-Ву показался, видите? Железо там еще какое-то торчит из воды, рубка, что ли, судна погибшего? Между прочим, «Ранде-Ву» переводится с французского, как «приходите, явитесь», и означает в своем самом первоначальном понимании любовное свидание.

— Но где вход-то? — ворчит капитан. — Ни черта не разберу: сплошная каменная стена. Куликов...

— Да, капитан, даю «самый малый».

Звенит машинный телеграф. На верхнем мостике слышны голоса матросов и механиков. И кок там. Жалуется кому-то: «Я ему втолковываю, в каше в десять раз больше калорий, чем в картошке, а он...» Боцман входит в рубку, и Куликов говорит:

— Дмитрич, надо расчехлить шлюпки правого и левого бортов. Шлюпку номер один вывести за борт. — И тоже берет бинокль, вглядывается в берег: — Вот и островок Кэт. А угловатый выступ — мыс Дигби. Да вот же вход в бухту!

— И эта щель — вход во фьорд? Серегин, на правый борт десять!

— Михаил Петрович, хорошо же идем, — вновь возражает Куликов. — Тут сильные поверхностные течения, нас и так чуть относит. И потом: моя вахта ведь.

— Ваша-ваша... — ворчит Горин. — Но лучше уж мы с Русовым тут разберемся, у вас еще нет достаточного опыта.

— Пускай все же Куликов командует. Ведь все правильно делает, — говорит Русов. — Вот только... — Он окидывает Жору взглядом: ворот рубахи распахнут, на спине она торчит пузырем, на ногах какие-то легкомысленные сандалеты. Говорит: — Быстро в каюту! Одеться по форме!

— Есть! — восклицает Куликов. Мчится. Что-то грохочет, уж не скатился ли он с трапа? Через минуту-две Куликов врывается в рубку. В форменной куртке, наглаженной рубашке, галстуке. В фуражке. Несколько мгновений он стоит у двери, потом спокойно подходит к лобовым окнам, окидывает взглядом океан и приближающийся берег. Солнце светит ярче, разгоняет утреннюю, палевую дымку, и пейзаж приобретает четкость и ясность. Тревожная и волнующая красота.

— Пожалуй, все же градуса два надо взять правее, — говорит Русов. — Чувствуете, как корпус танкера слегка виляет? Это утреннее, отливное течение из бухты сливается с поверхностным, океанским.

— Товарищ капитан, чиф, я же учитываю и отливное течение! — восклицает Куликов. — Именно оно и снесет нас градуса на два-три вправо. Послушайте, считайте, что я сдаю всем вам свой очень важный экзамен, а?

— Хорошо, Георгий Николаевич, действуйте, — говорит капитан, — отлично идем.

Пенные воротники у подножия скал. Ветер вдруг изменил направление. Теплый, волнующе остро пахнущий землей, он дует из жерла фьорда. В рубке напряженная тишина, лишь жужжит гирокомпас да пощелкивает эхолот. Капитан садится верхом на скамейку перед окном рубки, рядом стоит Русов. И Степан Федорович вышел из штурманской, притих в углу. А Куликов быстро ходит, он то выглядывает из одной двери, то из другой, вот застыл на мгновение у локатора, всмотрелся в экран. Хорошо ведет танкер, молодец! И откуда вдруг у него такая выдержка взялась?

Танкер медленно вплывает во фьорд. Зеленый полусумрак. Со скал в воду обрушиваются водопады. Грохот воды, плеск, столбы водяных каскадов. Правым бортом проходим хорошо, а левым? Русов выскакивает на крыло левого борта: и тут проходим хорошо. Он ловит на себе взгляд Куликова, мелькнувшую на лице молодого штурмана улыбку и смеется, разводит руками: нервишки!

Красотища-то. Извилистые бухточки. Черные скалы, будто чьи-то клыки, высунувшиеся из воды. И птицы, птицы, птицы! Тысячи птиц проносятся над танкером, водой, берегом. Пронзительные вопли, хлопанье крыльев, пух, словно легкие снежинки, на воде, в воздухе, пушинки в ходовой рубке и на седых бровях капитана.

Проход несколько расширился, и глазам открывается свинцовая гладь бухты Хопефул. А тот бурный водопад, не Лазер ли? Да-да, он. Вот и островок Лабернед, который согласно лоции следует оставить по правому борту, а там — мыс Каскад. Все правильно. Теперь остается не менее сложная операция: нужно точно и четко ошвартоваться к скалам. Кормой!

— Боцман, на полубак, — говорит в микрофон Куликов. — Готовь якоря к отдаче.

— Уже все готово, — отзывается с бака боцман. Он стоит там. Кот Тимоха сидит возле ног. — Командуй, Кулик!

— Боцман, не Кулик, а Георгий Николаевич Куликов, — басит в микрофон капитан.

Пора, пожалуй! Скалы растут. Кажется, что они уже под самым форштевнем танкера. Пора? Нет? Но ветерок! При развороте он будет толкать и толкать громаду танкера. Русов сжимает зубы. Честное слово, спокойнее, когда сам делаешь швартовку... Не лупанемся ли кормой о скалы? Пора, пора!

— Руль прямо, — командует Куликов и переводит рукоятку машинного телеграфа на «стоп», — Боцман, майнай левый якорь!

«Гр-рр-ааа-а!» — грохочет в клюзе якорь-цепь, и над баком поднимается рыжее облачко ржавчины. Рывок. Якорь на грунте. «Гр-ррр-раааа-а!» — скрежещет цепь в клюзе. Звенит колокол, пять смычек за бортом, Русов срывается с места, бежит на корму и облегченно вздыхает: танкер проходит чисто, до берега метров тридцать, но тут же обеспокоенно думает: а хорошо ли зацепился якорь за грунт? Тугой рывок. Это боцман зажал якорь-цепь стопором. Русов пригляделся, прислушался и не то чтобы увидел или услышал, а всем своим телом, опытом своим почувствовал — якорь крепко ухватился за грунт. Да вот и второй ухнул в воду. Корма еще с десяток метров скользит вдоль обрывистых скал берега, на которые падают косматые каскады воды, а потом замирает. Порядок!

— Боцман! Шлюпку на воду. Заводи бакштовы с правого и левого бортов, по корме, — говорит Куликов в микрофон. — Кормовой конец на шпиль. Подтянемся еще метров на двадцать, под скалы.

— Рискованно, — говорит капитан. — Видишь риф? — Из воды то показывает, то прячет блестящую черную лысину обкатанная волнами скала. — Если еще подтянемся к берегу, он у нас будет на полкорпуса с левого борта. Жиманет ветер в правый, порвет бакштов — так об него и трахнемся.

— Будем следить за погодой, — возражает Куликов. — Чуть ухудшится — уйдем от берега. Э, конец вахты! Неужели мы три часа входили в бухту? А показалось, минуты! — Жора вытирает лоб ладонью, улыбается. Он счастлив. — Ну как?

Все хорошо. Солнечно, тепло, веселый плеск живой, а не мертвой воды. Пахнет землей, травой и какими-то цветами. Ветерок овевает лицо, не надышаться этим волнующим запахом. Суши, не насмотреться на зеленые долинки и обрывистые скалы. Шлюпка уже на воде, бакштов правого борта заводят, а проще — толстенной веревкой привязывают танкер к берегу. Высокий невозмутимый, плешь сияет, стоит в корме шлюпки боцман, командует. Что-то кричит ему Валька Серегин, опять душу боцману терзает каким-то мусором. В носовой части шлюпки напружинился кот Тимоха, боцман прихватил его с собой. Пускай и кот побродит по бережку.

Как все хорошо! Толпятся на корме танкера матросы, кидают чайкам хлеб. Вот все вдруг закричали, показывают руками в воду. Что там? Пень не пень... пень с... усами! Некое чудо морское — бугорчатая, блестящая башка, жесткие усы... «Пень» разевает пасть, и над водой, заглушая плеск водопадных струй и крики матросов, разносится басовитый рев. Слон, что ли, морской?.. А вон и Юрик. Стоит рядом с коком, тот ему что-то объясняет, колотит себя ладонью в плоскую грудь, наверно, на свою кокову судьбу жалуется, Русова ругает. А Юрик внимательно слушает его, кивает, а сам прижимает к уху металлическую ложку, она торчит черенком вверх, наверно, переговаривается с Великим Командором, не теряет время впустую.

Какое солнце. Удивительно красивый уголок дикой, не затоптанной, не побежденной и не улучшенной человеком земли. Боцман и матросы уже закрепили бакштовы, вот-вот и приладят шланги под воду. Хорошо, что они пришли сюда, получат рыбаки свежую водичку. А этот остров навсегда врастет в память и когда-нибудь, где-нибудь всплывет в твоих воспоминаниях, вот такой же солнечный, синий, в криках птиц и плеске воды.

«Нинка, здравствуй! Не знаю, откуда я отошлю тебе это письмо, но все же пишу: очень соскучился по тебе, очень! Сейчас у меня вахта, вот сижу в штурманской возле раскрытого иллюминатора и пишу. Находимся в бухте Хопефул. Воду берем. Большущий железный бак стоит у подножия водопада, к нему прикреплены два шланга, вот водичка и бежит в емкости танкера.

Опишу, что мне видно в иллюминатор. А видны мне рыжие скалы. Они обрывистые и все в уступах. На одном из них сидит маленький, ушастый кролик. Прискакал полюбоваться танкером. А большая, хищная птица кружит над ним. И вдруг падает прямо на него. А он шмыг в расщелину и затаился. Птица улетает, а кролик, опять выскакивает на уступчик. Очень смелый и любопытный кролик.

У основания скалы — гора камней и чугунный столбик. На бронзовой дощечке надпись: «Территория Республики Франции. 1939 г.». И еще одна — «Антарес». Наверно, название какого-то судна... А дальше столбообразные горы. Сверху каменистые, лысые, а с боков покрытые жесткой зеленой травой. Еще дальше торфянистый, кочковатый берег с черным песком у воды. Множество чаек. На плоской скале три гладкие, блестящие — только что вылезли из воды — нерпы. А возле самого борта ныряет капский морской котик. Он поймал осьминога. Совсем небольшого, со щупальцами, может, всего в полметра. Я долго наблюдал за ним. Вижу, нырнул. Вдруг вынырнул, а в пасти осьминог. Он обвил щупальцами морду зверю, а тот подбрасывал его, видно, чтобы удобнее перехватить зубами.

Утром возле танкера шныряла большая полярная акула. И наш боцман решил ее поймать. Насадил на большущий крючок кусок мяса и на тонком железном тросике опустил за борт. Вот уже день прошел, но акула еще что-то не поймалась.

Ходили на остров. Почва тут вязкая, торфянистая. Множество нор. Это жилища кроликов. Они маленькие и шустрые, как котята. Видели пингвинчиков. Маленькие тут пингвинчики. Их зовут Адели. Говорят, что самым первым из людей их увидел русский путешественник Беллинсгаузен. И назвал их Адели в честь своей юной красавицы жены. И еще мы видели морских слонов. Ого, какие это животные! Каждый под тонну весом. Сони ужасные. Ночью они уходят в океан, а днем спят. Подошли мы к одному: спит. Один матрос, Шурик Мухин, осмелел, сел на морского слона верхом. А тот даже и не шевельнулся. Тогда мы все, а было нас человек восемь, взгромоздились на слона верхом. Слон приоткрыл один глаз. Я кричу: «фотографируй, доктор!» А тот что-то мешкает. И тут слон ка-ак вскочит! И мы ка-ак посыплемся во все стороны! В этот момент доктор и нажал кнопку затвора. Смешной, наверно, будет снимок.

Да, вот еще о чем не рассказал: наш судовой кот Тимоха опять сбежал. Только стали шлюпку майнать, а он скок в шлюпку. И сидит, жмурится, поглядывает на берег. Шлюпка ткнулась носом в камни — он ка-ак помчит в горы! И тут на него Хищная Птица спикировала (я так, пишу Хищная Птица, потому что не знаю, что это за птица. Похожа она на чайку, но только очень большая и рябая, как курица. А клюв острый, словно кинжал). Мы все закричали, пугая птицу, а кот привстал на задние лапы, и, лишь только птица кинулась на него, он лапой бах! Птица закричала и взмыла в воздух, а кот подхватил перо, выпавшее из Хищной Птицы, и с этим пером в зубах в горы, в горы! Побежал искать котов или кошек. Глупый наш кот. Откуда ему знать, что этот остров почти что необитаемый, что тут нет ни котов, ни кошек, а вот диких собак много. Не сложил бы он тут свою голову.

Опять кролик увернулся от Хищной Птицы. Сидит, чистит лапкой мордочку, разглядывает танкер. Аи! Схватила его Птица и понесла, понесла!.. Вот ведь, а? Я уже полюбил этого смелого, любопытного кролика.

Да, случай сегодня был интересный. Когда я утром обходил танкер, то нашел на корме двух морских голубей. Видно, ночью они залетели на судно, опустились, а взлететь не смогли, они взлетают или с воды, или с высоких скал. Просто бросаются со скал. А может, ударились о надстройки? Взял я одного голубя и бросил. Он вначале стал падать, а потом полетел к берегу. И вдруг Хищная Птица, такая же, что утащила кролика, кинулась на него. И схватила на лету. Села на скалу. И начала трепать голубя.

Тогда я подбросил второго голубя. И Хищная Птица ринулась на него. А тот полетел не к берегу, а в сторону открытой воды. Там целая стая морских голубей кружила. Летит голубь и кричит. Зовет на помощь. И вдруг вся стая помчалась ему навстречу и набросилась на хищницу. От той даже перья полетели. И голубь спасся. Вот ведь удивительный пример: не отбивайся от стаи! Нинок, знаешь, почему я пишу такое длинное, подробное письмо? Ведь мог бы и просто рассказать, когда вернусь. Но вот какая мне мыслишка пришла в голову: когда у нас будет ребенок и этот ребенок подрастет, он прочитает эти письма. И может, сам захочет побывать там, где когда-то бывал его отец...»

Русов отложил шариковую ручку, вышел из рубки на крыло мостика. Окинул взглядом небо: серебряная паутина наползала с запада, и солнце стало тускнеть. Да и ветерок становился все сильнее. Боцман с кормы топает. Бурое от солнца и ветра лицо, коричневая плешь с белой отметинкой посередке, птичка капнула, а боцман и не заметил.

— Что с водой, Дмитрич?

— Бегит хорошо. К утру зальемся по ноздри. Коля, Тимоха так и не объявился. Алексанов и еще кто-то пошли на берег, может, найдут?

— Найдут. Никуда не денется Тимоха.

— Вернется, надеру! Да, не пора ли трюма набивать?

— Через десять минут даю команду на ужин.

— Дай-ка радио, кота гукну. — Русов включил систему судового радиовещания, боцман поднес микрофон ко рту и крикнул: — Тимоха-ааа! — Попросил: — Коля, прибавь-ка мощности. Тимо-оо-ха-аа! — разнесся боцманов голос над бухтой, скалами, водой.

Тысячи птиц сорвались со скал. Очнувшись от сна, бросились в воду нерпы. Даже Хищная Птица и та метнулась в сторону, оставила кролика и полетела прочь.

Ушел боцман. Русов вернулся в рубку. Что кот? Но настроение испортилось, писать уже больше ничего не хотелось. Выглянув в иллюминатор, он окинул тревожным взглядом небо: серебряная паутина ловила солнце в свою сеть, оплетала его все плотнее. Глядел Русов на небо, тревожился и размышлял о Нине, о ребенке, которого пока нет, да и вряд ли в ближайшие годы предвидится. «Пока ты мотаешься по свету, не будет у нас ребенка, — твердо решила Нина. — Дитя должно знать, что это такое — папа, отец...» Обычная, прямо-таки банальная история. Но когда кончатся его мотания по белому свету? А годы идут, ему уже тридцать девять, почти сорок. Даже если бы ребенок появился на свет вот-вот, то когда мальчишку можно будет брать на рыбалку (отчего-то Русов считал, что уж если у них будет ребенок, то обязательно мальчишка), ему, Русову, будет уже под пятьдесят...

— А ну положь пингвина там, где ты его взял! — послышался с кормы яростный крик Серегина. — Возверни птицу на остров, а не то...

— Да ты что, сдурел? Куда толкаешь меня, куда?! — визгливо отбивался кок. — Их эвон сколько тут, птицев-пингвинов этих, сидять, летають, плавають! Да не пихай ты меня в воду, хотел как лучше... Отпускаю! Ну, разбойник. Ну покормлю я тебя, ну попросишь у меня орешки от компота, ну, Серегин!..

Видно, последняя группа, старшим в которой был Алексанов, с берега вернулась, да вот и Юрик, а он вместе с ними ходил. Юрик зашел в штурманскую, протянул Русову букетик ярко-синих, похожих на подснежники цветов. Пошарил глазами по столу, взял стакан, сбегал за водой. Сел на диванчик, сказал:

— Алексанов передать просил, что все вернулись с берега. — Понюхал цветы. — Какой запах... цветы! Вы знаете, у нас на планете цветов нет.

— Юрик, Гемма — не планета, а звезда.

— А какая разница? Трава есть, деревья, а вот цветы... Когда буду возвращаться, повезу с собой семена разных-разных цветов! Да, Николай Владимирович, что слышно о Всемирном конгрессе по проблемам возникновения жизни на Земле? Приглашение для меня еще не поступило? Я, например, к выступлению уже готов.

— Конгресс?! Ах, конгресс... Кажется, его перенесли на два или три месяца, так что ты, Юрик, не волнуйся. Мы уже будем дома, вот и отправишься на конгресс. А о чем ты там будешь докладывать?

— Видите ли, Николай Владимирович, мое сообщение произведет взрыв в биологической науке, и в частности в науке о происхождении человека. Да-да! Я разгромлю и тех, кто утверждает, будто человека создал бог, и тех, кто ссылается на некоего Дарвина, Так вот, человек произошел не от обезьяны и не по прихоти так называемого бога, нет и нет, а от живинки!

— Я тебя слушаю внимательно. Садись. Рассказывай.

— Это я уже установил здесь, на Земле. Так вот, что такое «живинка»? Это маленькая зеленая травка. Она вырастает рано утром на теплой, прогретой солнышком полянке, но не каждый день, нет, а лишь тогда, когда утром пройдет теплый дождик. И тут же солнце появится. Я это увидел сам, своими собственными глазами! — Юрик вскочил с дивана, выглянул в иллюминатор, вернулся, продолжил, понизив голос: — Было раннее утро. Я лежал под деревом, на опушке леса. Пели птицы, бабочки порхали. Лежал я и видел, как перед самым моим лицом росла низенькая травка. И вдруг пошел дождик! Ласковый такой, тихий. Прошелестел по листьям и веткам, земле, траве... И травинки распрямились, как бы напряглись. А тут и горячий солнечный луч упал на траву. Парок от земли пошел. Травинки шевельнулись, полезли из земли, и вдруг я увидел, что это не травинки, а... маленькие, тоненькие, зеленые еще мальчики и девочки. Да вот же — и ручки, головки с золотистыми, как солнечные лучики, волосами, а вместо ножек стебельки, уходящие в землю. Но что это?.. Один мальчик упал и девочка упала: сломались стебельки! Но не пугайтесь, Николай Владимирович, они не погибли, нет. Вот же, подают друг другу тоненькие, уже не зеленые, а смуглые руки, поднимаются, смеются, а потом, взявшись за руки, уходят. И чем дальше уходят от полянки, тем становятся выше, это уже стройные юноши и девушки, живинки, рожденные землей, солнцем и дождем. — Юрик торжествующе поглядел на Русова. Тот кивнул ему, удивленный услышанным, улыбнулся, представив себе ожившие травинки; еще хрупких, пошатывающихся от теплого утреннего ветерка, но веселых, смеющихся мальчиков и девочек, идущих по лесу. Протянул руку, Юрик пожал ее и попросил: — Но это пока тайна. Хорошо?

— Топай ужинать, Юрик. Хотя нет, подожди. — Русов взял руками его за плечи, поглядел ему в глаза. — Этот «конгресс», Гемма... — Он встряхнул парня. — Юра, очнись!

— Ах вот как. Вы все еще не верите, что я прибыл оттуда? Доказательства, значит, нужны? Так вот, старпом, вы вновь увидитесь с девушкой с погибшего теплохода. Не во сне, ведь она снится вам? С живой.

— Да? Очень хорошо... — Русов потер лоб, что-то еще надо сделать, но что? Ах да... Включил судовую радиотрансляцию и сказал: — Судовое время девятнадцать часов ноль-ноль минут. Команде ужинать.

Ночь. Ну Юрик! Луна выплыла из-за черных горбин гор. Тусклая, желтая, серебряные нити оплели и ее плотным клубком. Плеск водопада, тонкие вскрики морских птиц... А вдруг бы действительно открывается дверь и входит Гемма?.. Чушь, глупости... Тоскливый, многоголосый вой с берега, дикие псы, а их обитает на острове несколько стай, воют на луну. Может, чувствуют приближение плохой погоды? Или загнали на скалу кота Тимоху? Ах, Тимофей, мы все так привыкли к тебе... Громкий всплеск воды возле борта танкера, наверно, морской слон подплыл полюбоваться железной махиной. «Тимоха-аа-а!» — донесся с кормы танкера голос боцмана. «А-аа-аа...» — затихая, прокатилось эхо над скалами бухты. «У-у-ууу-у!» — отозвались псы, а потом залаяли, словно обижались на боцмана, сбившего им своим криком такое ровное, хоровое пение...

Ну, Юрик... Русов попытался представить себе лицо Геммы и, странно, не смог этого сделать. Он легко вообразил себе ее легкую фигуру, черные густые волосы и пристальный, цепкий взгляд зеленых глаз, а черты лица были расплывчатыми, как бы прикрыты вуалью из серебристых небесных нитей.

Прислушался: усиливается ветер. Подкрадывается к островам неистовая «Элла», вот-вот и разбушуется во всю свою силу. Как-то они выберутся из этой ловушки? По узкому-то, как бутылочное горлышко, фьорду, при ураганном ветре?! Эта чертова вода, бегущая сейчас по двум напрягшимся шлангам в стальные резервуары танкера... До чего же странно сконструирован человек — он постоянно пренебрегает опасностью, идет на риск ради других! Наверно, именно об этом же сейчас размышляет капитан и, может, ждет, вот придет к нему старпом, поговорит о том, о сем, а потом предложит: «Может, хватит нам дурью маяться? Это самое правильное, что надо сделать именно сейчас. Что поделаешь, если кому-то из рыбаков не хватит «живой» водички?» И Русов решительно поднялся из кресла... Чертыхнулся, повернулся к иллюминатору. Какая-то ночная птица дико вскрикнула и легкой, зыбкой тенью порхнула над лунной водой.

Шаги вроде бы. Русов напряг слух: показалось? Это ветер, гонец «Эллы», балует, шелестит и вздыхает в надстройках танкера. И все же шаги и, кажется, двоих. Вот же, остановились возле его каюты, шепчутся. Итак, Юрик привел Гемму. Русов подошел к двери и резко распахнул ее.

Боцман Дмитрич и матрос Серегин стояли в коридорчике. Лицо у боцмана было смущенным, у Серегина решительным. Русов вздохнул, времени другого не нашли, чтобы выяснять свои отношения!

— Что случилось?

— Николай Владимирович, фигня тут такая... — неуверенно начал боцман и горестно вздохнул: — Вот только что Алексанов сказал мне: Тимоха-то наш вроде со скалы шмякнулся. Такая беда.

— В воду?!

— На камни! За мысом Жарден есть бухточка. Как стенами отвесными, скалами окружена! — зачастил, отодвигая в сторону боцмана, Серегин. — Вот дурак-то ваш Тимофей, обалдуй чертов, погнался за бабочкой да на каменья и ухнул. А подобраться к той бухточке можно лишь на шлюпке.

— Я его на судно в кармане принес, — проговорил боцман и опять шумно вздохнул: — С соски поил.

— Постой, если он ухнулся на камни где-то в бухте, чего ты кричал-то недавно: «Тимоха-аа»?

— Да, может, услышит мой голос и взбодрится. Чтоб знал: не забыли мы его... Ну что делать-то будем?

— Спасать надо Тимофея! — выкрикнул Серегин.

— Спасать кота?! — вскипел Русов. — Мы что в конце концов — спасательное судно? Механику глаз спасаем, идем на помощь зверобазе, везем больного парня, рыбаков от жажды спасаем, а теперь еще и кот Тимофей подал сигнал SOS... Катитесь отсюда оба к чертовой матери! Идиотом надо быть, ненормальным человеком, чтобы, рискуя собой, отправляться спасать блудливого кота!

Захлопнув дверь, Русов повалился на койку. Хоть бы скорее пролетела эта ночь, отвязаться бы побыстрее от скал, вырваться из этих теснин в океан... Мутный свет луны на ковре. Ах, Тимоха, подлый ты кот! Вздохи и подвывания ветра. Легкая тень летающей перед иллюминатором ночной птицы. Впорхнула вдруг в каюту и плавно закружила над столом, креслами, диваном, над Русовым, ощутившим на своем лице мягкий и какой-то теплый взмах ее крыльев. «Ну что же ты? Лети за мной!» — услышал он голос птицы, но нисколько не удивился, а поднялся, осмотрел себя. И опять нисколько не удивился, хотя нечто странное произошло с ним: он был тем же, кем и был, Русовым Николаем Владимировичем, и вместе с тем ощущал себя птицей. Усмехнулся. Пожал плечами. Расставил руки и взмахнул ими, как крыльями. И вдруг... легко оторвался от палубы каюты... А птица скользнула в иллюминатор, она кружила над водой и звала его за собой. «До начала вахты вернусь, — подумал Русов. — Правда, опять не высплюсь, а, плевать. Когда и где еще произойдет такое?» Он взмахнул руками энергичнее и ощутил, какое легкое у него тело, как оно послушно ему... В полет же, в полет! С легким страхом — а вдруг бухнется в воду? — он будто нырнул в иллюминатор и плавно полетел над водой.

«Узнал меня?» — спросила птица, подлетая к нему. Русов взглянул в ее зеленые глаза и кивнул: узнал. Спросил: «Но почему ты — птица?» — «Уж так получилось, — ответила Гемма. — Видишь ли, «Принцесса» утонула, а я, ты ведь знаешь, была убита... Кем? Да неважно кем! И ничего тут странного нет: смерть, понимаешь, моя смерть входила в программу моих земных исследований. Надо было узнать: что же это такое, человеческая смерть, как и отчего это происходит? Видишь ли, там, откуда я прибыла, не умирают. Что? Погляди, кашалот вплыл в бухту. Ну и бревно. А как красива эта бухта с воздуха, правда?» Залитая лунным светом, бухта Хопефул напоминала собой овальный, серебряный слиток. А этот серебряный ручеек, неужели и есть тот фьорд, которым они входили в бухту?! Да как же они могли через такие узкости провести свой танкер? Ах, Жорка, молодец. Да, у него талант настоящего судоводителя.

«Так почему ты стала птицей?» — спросил Русов. Тугой теплый поток воздуха поднимался от острова, и они плыли в этом потоке, почти не шевеля крыльями. «Ах да, и не досказала тебе. Видишь ли, в мою программу входит и попытка понять, в каких взаимоотношениях состоит человек с остальным живым миром Земли. С рыбами, птицами, млекопитающими. Для нас вы все — люди, птицы, рыбы, млекопитающие — все равны перед Природой, вы все ветвь одного громадного дерева, но почему вы, люди, захватили власть над Природой? — Она замолчала, плавно скользнула вниз, Русов последовал за ней, пристроился крыло в крыло, а Гемма сказала: — Вот я и стала Черной Птицей, буду летать рядом с-судами, искать контактов с человеком». — «Смотри, будь осторожной. Бывает, ради развлечения матросы стреляют по птицам с кормы судна». — «А, ничего. Упаду в воду и стану рыбой. И поплыву следом... Или — дельфином!»

Сильный порыв ветра упруго толкнул его в грудь, Черная Птица что-то крикнула, сложила крылья и упала вниз, к воде. И Русов кинулся следом, раскинул крылья над самой водой, легко заскользил в попутном потоке воздуха.

«Тут меньше ветра, — пояснила птица. — Какой простор, правда? Когда я вырвалась из каюты «Принцессы морей», я летала, летала, летала! А потом погналась за «Пассатом». Вот все летаю, летаю и никак не налетаюсь!»

Кончики крыльев Русова касались ее головы, плеч, груди, но ощущение было такое, будто он осторожно трогает, гладит ее пальцами. Сказал: «Но все же ты будь осторожна. Не только люди убивают птиц, но и разные животные, да и сами птицы, слышишь? Сегодня: я видел, как большая Хищная Птица схватила маленького морского голубя. — И попросил: — Давай слетаем за мыс Жарден, там есть бухточка, взглянуть бы мне на нее сверху». — «Своего кота потеряли? Там он, видела я его».

Коварная бухточка. Риф справа от входа, риф впереди, его надо обязательно обогнуть, если входить в бухту... да вот же и кот! Живой и невредимый Тимоха лежал на сухих водорослях у подножия скалы. Вся его морда была в пуху, пух и перья усыпали все вокруг, ах, подлец, кажется, пингвиненка затрепал! Завидя птиц, кот лениво поднял голову и потянулся. «Иди домой! К танкеру!» — крикнул Русов, снижаясь. Кот прислушался, недоуменно покрутил башкой, не понимая, откуда исходит такой знакомый голос, чихнул и спокойно улегся, свернувшись клубком. «Вернется кот, не волнуйся, — засмеялась Черная Птица. — Летим же, летим!»

Легко взмыв над скалами, они зеленой узкой долиной направились в глубину острова. Тройка черных псов сидела на замшелых валунах, тянула морды к небу. «У-ууу-уу!» — донесся их грустный вой. Столбиками возле своих нор застыли кролики, вот сыпанули кто куда, испугались теней от птиц. О, какая высокая, заснеженная гора! Ледяным холодом пахнуло снизу, и они полетели быстрее, да вот же и северная оконечность острова. Бухты, заливы, поселочек на берегу одной из бухт. Они спустились ниже и полетели над зелеными, из гофрированного цинка крышами, над причалом, к которому прижались бортами несколько китобойных судов. Пустынно. И ни огонька в окнах... «Так ведь это же покинутый норвежскими китобоями поселок, — догадался Русов. — Ну да, двери забиты досками, и окна заколочены...»

Однако не пора ли назад? Но Гемма летела впереди него, то опускаясь к скалам, воде, то взмывая в воздух. И он летел и успокаивался: куда торопиться? Вахта не уйдет, еще столько вахт впереди, а тут такой простор, такая радость от этого удивительного полета! Какой пейзаж! До чего же сурова и величественна природа... Отвесная скала, как вздыбившаяся из земли, окаменевшая волна, оловянные блюдечки трех озер, ярко-зеленая, серебристая трава долины, одинокий, сложенный из массивных брусьев дом над обрывистым берегом. Свет в окне...

Русов открыл глаза, сел в койке, взглянул на часы: чуть-чуть вахту не проспал. Ну, дела, впервые с ним такое случилось. Залетался! Задумался. Пожал плечами. Улыбнулся: ну кто не летал в своих снах? Прислушался и тотчас забыл про свой ночной полет, Черную Птицу. Ветер усиливался.

Мутный рассвет вяло втекал в окно ходовой рубки. Заложив руки за спину, капитан ходил от левого борта к правому, останавливался, нетерпеливо взглядывал на небо, разворачивался и шагал к другому борту. Все усиливающийся остовый ветер давил в правый борт танкера, и швартовные канаты басовито гудели. Топтался в углу боцман, он то и дело поворачивался к капитану, будто хотел о чем-то попросить его, но капитан проходил мимо, делая вид, что просто не замечает боцмана. И тогда боцман ловил взгляд Русова, но и старпом не принимал этих молчаливых, отчаянных зовов о помощи.

— Рубка, рубка! — раздался из динамика голос стармеха Володина. — Двигун прогрет, можем начинать движение.

— Хорошо, — отозвался капитан в микрофон. — Через час снимаемся. — Повернулся к боцману, — Василий Дмитриевич, забирайте шланги с берега. — Горин поглядел в окно, потянулся к биноклю, усмехнулся: — Да и кота тоже, вернулся, подлец.

— Тимоха! — вскричал боцман, выскакивая на крыло мостика.

Кот Тимофей сидел на камне возле гудящих, втугую натянутых швартовных концов и с невозмутимым видом мыл лапой морду.

— ...На баке, как у вас? Якоря по грунту не ползут?

— Полагаю, что не ползут. Держатся крепко!

— Хорошо. Корма, как у вас?..

— Потравливаем швартовный, потравливаем...

— Держите втугую, втугую, говорю, держите!

— Держим втугую, держим. Морская капуста нависла на тросы, тонны полторы, выдержит ли такие нагрузки?

— Выдержит, не выдержит! Втугую, говорю, держите! Русов, что, корма не отошла еще от линии рифа? — Не дождавшись ответа, капитан выскочил на крыло мостика, где стоял Русов, свесился над бортом. Нет, корма еще не прошла линию рифа, лопни сейчас кормовой швартов, и ветер, навалившийся на правый борт танкера, кинет корму судна на подводную скалу. Проворчал: — Еще бы на десяток метров подтянуться якорями. — Буркнул: — Ну погоди у меня, Русов: «пресная водичка»! — Бросился в рубку, крикнул в микрофон: — Корма, держится еще швартов? Потравливайте помаленьку, но слабину, слабину не давайте, снесет ведь корму на риф! Бак, не ползут ли якоря?

— Не ползут, капитан, полагаю, что не ползут! — отозвался с бака Жора Куликов, командовал он там матросами, а боцман со вторым помощником капитана Степаном Федоровичем Волошиным были на корме. — Еще три смычки в воде!

Капитан вновь появился на крыле мостика, свесился над водой, поглядел в сторону кормы. Швартовный трос прогибался под тяжестью широких, маслянисто поблескивающих водорослей, коричневыми прядями мечущихся в порывах сильнейшего ветра. Потом бросил озабоченный взгляд на риф: вокруг него кипела вспененная вода. Буркнул:

— Ну, Русов, и влипли же мы! Вода пресная... — Спросил с надеждой: — Выползли, кажется, из-под рифа?..

Д-дан! — звонкий, резкий, как выстрел, звук заглушил вой ветра и плеск воды, швартов лопнул. Набирая скорость, корма судна пошла влево. Русов замер. Капитан схватил его рукой за плечо и сжал пальцы с такой силой, что Русов едва не вскрикнул. Проходим?! Какие-то мгновения казалось, что корма проходит мимо рифа... И показалось, что не проходит, что вот-вот и послышится тяжкий удар нижней части кормы и винта о камни... Проходим?! Риф уже под кормой, пенится, бурлит там вода... Прошли? Не прошли?!

— Прошли, — сказал Русов. — Да отпустите же вы мне плечо!

Рывок. Танкер задрожал. Что еще такое?

— Правый якорь сорвался с грунта, — донесся голос Куликова. — Держимся лишь на левом, но и левый, кажется, ползет!

— Рифы, бухты, якоря! — выкрикнул Горин. Он подставил лицо ветру, закрыл глаза, сделал глубокий вдох. Поглядел на Русова, криво улыбнулся: — Что ты мне как-то болтал про дороги, которые мы выбираем? Каторжная у нас с тобой, Коля, дорога! — И быстро вошел в рубку, перевел рукоятку машинного телеграфа на позицию «самый малый вперед». Под кормой танкера вспухли белые пузыри. Куликов доложил с бака, что и второй якорь вышел из воды. Мягко оседая в волнах, легко вспарывая их своим острым форштевнем, танкер медленно отходил от берега. Матросы споласкивали из шланга лапы якорей от ила, ветер баловал, сносил струи воды. Боцман с кормы сказал, что швартов лопнул на берегу, всего и потеряли-то метра три, не более.

Куликов вернулся с бака, была его вахта, снял оранжевый мокрый рокан, кинул в углу и строго, вызывающе поглядел на капитана и Русова, всем своим видом давая понять, что вахта его, что он сам будет выводить танкер в океан.

— Вот и все, — сказал капитан. Он достал сигареты. — Дай-ка спички... Устал чего-то. Пойду к себе.

— И я тоже, — сказал Русов. — Командуй, Одиссей.

...Он лежал в койке и видел в иллюминатор, как мимо ползли обрывистые скалы, казалось порой, что танкер не проходил, а протискивался через фьорд. Странное какое-то было состояние. Ощущение удивительной успокоенности в теле, душе. Как лег на спину, повернув голову вправо, к иллюминатору, так и лежал не шевелясь. Лежал бы так, да лежал. Шаги слышались в ходовой рубке, приглушенные голоса и вой ветра, всплеск крыльев. Черные птицы пролетали порой мимо иллюминатора. А может, одна и та же птица провожала танкер из бухты Хопефул.

«Капитану танкера «Пассат» Горину тчк Больной чувствует себя хорошо тчк Нетерпением ждем вашего прихода район промысла зпт моряки экспедиции воодушевлением получили сообщение зпт что пресная водичка уже на подходе тчк Заранее благодарим вашу настоящую братскую морскую помощь тчк Начюжэкспедиции Попов».

К порту Уолфиш-Бей подошли на рассвете. И Горин и Русов уже бывали здесь, «забегали» сюда то за водой, то за топливом или продуктами. Несколько лет назад на «Пассате» же заходили в Уолфиш-Бей с тяжело заболевшим моряком, в том рейсе у них не было судового врача, а потом, спустя две недели, вернувшись за парнем, вновь бросили якоря в мутных, остро пахнущих сероводородом водах залива бухты Уолвис, на низменных, песчаных берегах которой и раскинулся Уолфиш-Бей.

— Входной буй. И возле него два катера. — Русов подкрутил окуляры бинокля. — Капитана порта и фирменный катер компании «Шелл».

— Вижу, — сказал капитан. — Взгляни-ка вправо, Коля. Сторожевик «Крюгер». Не по наши ли души? Может, отвернем да назад?

— Некуда нам отступать, дорогой Михаил Петрович.

— Плакали наши с тобой дипломы, Русов, — криво улыбнулся Горин, но тут же согнал с лица улыбку, шумно, будто перед прыжком в ледяную воду, вздохнул, расправил плечи и строго, спокойным голосом окликнул Васю Долгова, стоящего на руле. — На румбе?

— Сто шестьдесят, — ответил матрос и тоже распрямился, поднял голову выше. Повторил: — Сто шестьдесят, капитан!

— Хорошо. Так держать. — Горин взял микрофон судовой радиосвязи. — Боцман, майнайте парадный трап.

— Майнаем трап, капитан, майнаем, — тотчас отозвался хрипловатый басок боцмана. — Все как в лучших домах...

— Отставить лишние разговоры, портовые власти принимаем! Перчатки-то белые надел?

— Надел-надел, — кашлянув, ответил боцман. И чуть помедлив, пошутил: — Может, и тапочки белые?..

— Боцман! Р-разговорчики! — Капитан кивнул Русову, и тот, поняв его сигнал, перевел ручку машинного телеграфа на «самый малый». Капитан сунул бинокль в ящик под иллюминатором, поправил галстук, фуражку, поглядел на Русова, и тот тоже поправил галстук и фуражку. — Ну, была не была, Коля.

Круто разворачиваясь, к правому борту танкера ходко мчались катера. В кабельтове от «Пассата» параллельным курсом шел сторожевой корабль ЮАР «Президент Крюгер». На его мостике толпились офицеры в белых, с погончиками рубашках. У носового орудия застыли комендоры, разворачивали тяжелый, рубчатый ствол крупнокалиберного пулемета двое пулеметчиков. Русов пожал плечами, подумал: «Все идиотские шуточки». Но сердце вдруг колыхнулось от легкого, летучего страха. Все же какие тут шуточки? Кто знает, что замыслили эти чертовы южноафриканцы?

Успокаивая себя, он прошелся по рубке, выглянул с крыла мостика: боцман и двое матросов опускали парадный трап, боцман уже был на его нижней площадке, поднимал леера ограждения. Вздувая пенные усы, приближались катера. Над свинцовой, в пятнах нефти водой лениво, как-то сонно взмахивая широкими серыми крыльями, летели пеликаны. Апельсинового цвета небо, мягкие фиолетовые контуры окруживших Уолфиш-Бей барханов пустыни Намиб, низкие, белые домики порта, громадные серебристые баки топливных пирсов фирмы «Шелл» — знакомый, привычный взгляду пейзаж. Обычно, когда Русов бывал здесь, в душе возникало приятное волнение: ведь какая бы это ни была, но все же суша. Земля, по которой можно будет прогуляться и ощутить ногами ее незыблемую твердость, побродить часок-два, ловя земные запахи, по которым так истосковался в соленых океанских широтах. Теперь от этой чужой песчаной земли веяло опасностью, и Русов подумал: «Господи, пронеси и помилуй».

«Пассат» тчк Гаваневу тчк Толик жду надеюсь верю тчк Во что бы то ни стало мы должны увидеться консультации поводу дальнейшего лечения глаза нашему механику тчк Твоя Анка».

«Пассат» тчк Старпому Русову тчк Коленька зпт как я тебя жду тчк Нина».

«Пассат» тчк Горину тчк Дорогой Михаил Петрович зпт нетерпением глядим горизонт зпт ждем вас зпт все готово приему топлива зпт воды тчк Попов».

Шесть тридцать утра. Двое суток уже миновало, как покинули Уолфиш-Бей. Русов прислушался: ага, вот и кок спешит. Дверь ходовой рубки открылась, лицо у Федора Петровича было решительное. Смахнув резким движением руки какую-то пушинку со своего левого плеча, сказал:

— Катастрофа с картохой, чиф. Гниет, зараза. Глянул в кладовку и ахнул: так ее мало осталось, а в меню на сегодня пюре с сардельками! Вношу предложение...

— Минутку, кок, — остановил его Русов. — Погляди, какой тихий океан. Гладь-то какая, зеркальная... Такая красота, кок, а ты?..

— Что? Гладь? Красота? — оторопело переспросил Федор Петрович и прилип к иллюминатору, вгляделся в розовую предрассветную воду. — И то, чиф, красота. Торчу в камбузе, что сурок в норе, с зари до зари, на океан взглянуть некогда...

— Вот и Дмитрич с Тимохой.

Громыхнула внизу дверь, и на переходном мостике появились боцман и кот. Засунув руки в карманы комбинезона, боцман крупно шагал, бросал взгляды вправо-влево, осматривал танкер, ящики с песком, остановился у пожарного щита, прикрыл железную дверку, за которой виднелся шероховатый брезент свернутого пожарного шланга, наклонился, поднял с палубы летучую рыбку, подал коту. Тимоха благодарно торкнулся ему в темную, широкую ладонь лобастой башкой, подхватил рыбу, побежал на полубак. Русов улыбнулся, сказал коку:

— Федор Петрович, делайте пюре, это во-первых, во-вторых: напеките-ка сегодня вкусных, как вы умеете делать, пирожков с яйцами и рисом. Хорошо?

— Праздник сегодня какой? — Лицо у кока вытянулось. — Пирожки?! Ведь это столько работы!

— Праздник, кок. Через два-три часа мы встретимся со своими, с рыбачками, которые так нас ждут, кок, и ждут не напрасно, везем мы им и топливо и воду, кок... Во-вторых, Петрович, доктор наш наверняка попросится побывать на «Коряке», взглянуть, как глаз у механика, а там, на «Коряке», его ждет милая врачишка Анка, вот мы и пошлем ей подарочек, а в-третьих, на нашем судне появится юная, ждущая ребенка женщина, кок, вот мы и встретим ее пирогами.

— Хорошо. Все сделаю, — вздохнул кок. — Шурик, поможешь?

— Уж не перейти ли мне вообще на камбуз? — усмехнулся Мухин. — Не волнуйся, Петрович. Приду.

Быстро вошел доктор. Глянул на часы, посмотрел в иллюминатор. Был он тщательно побрит, в чистой, наглаженной рубашке. Потирая щеки, Гаванев подчеркнуто озабоченно проговорил:

— Как-то там глаз у механика? Ах, хороша погодка: тишь! Такая удача — ведь деваху с «Ключевского» надо принимать... — И, немного помедлив, как бы между прочим добавил: — Да, вот что еще, придется и мне на траулер сплавать, как считаешь, старпом?

— Сплаваешь, Толя, сплаваешь, — засмеялся Русов и хлопнул доктора по спине. — Готовься, док, будем надеяться, что тебя на «Коряке» еще не позабыли.

Взошло неяркое, в этих дальних южных океанских широтах солнце, на которое можно было смотреть, не щуря глаз. Мягкая, пологая зыбь подкатывалась к «Пассату» с правого борта как напоминание о том, что все это спокойствие — явление временное. Океан будто нервно подрагивал своей серебристо-оранжевой шкурой, то ли еще не успокоившись от минувшего шторма, то ли готовясь к новому... А вот и альбатросы.

То плавно взмывая, то опускаясь к самой воде, словно заглядывая сверху в океанские глубины, летели три птицы. Э, так это же те самые, семейка, которая уже встречала «Пассат» в этих широтах. Ну да, папаша, мамаша и пока еще одетый в серое молодой. Правда, «малыш», если можно так назвать эту громадную птицу, лишь внешне, некой угловатостью в изгибах крыльев да суховатостью тела отличался от родителей. Он явно возмужал. Не жался к родителям, а свободно и неторопливо, то отставая от матери и отца, то обгоняя их, плавно и величественно совершая крутые виражи, облетал свои океанские владения.

С метелкой и совком пришел Серегин. Прибрал рубку. Пошептался с Шуриком и подменил его, встал к рулю, а тот отправился на камбуз.

— Красавцы, — сказал Серегин, кивнув на альбатросов: — Говорят, круглый год над океаном шастают, лишь весной летят на какие-то пустынные острова, чтобы вывести птенцов...

— Юннатом, поди, был, а?

— В секторе бегемотов. Подвезем с Михеичем, который ухаживал за бегемотами, тележку с овощами, берем по две лопаты, Михеич говорит: «Гоша, ап»! И Гоша, бегемот замбезийский, распахивает свою пасть. — Серегин улыбнулся. — И мы, как уголь в топку, шарк, шарк, шарк туда овощи! — Задумался, помрачнел. — Погиб Гоша, чиф, помер... — Русов молчал, и, тяжело вздохнув, Серегин сказал: ~ Какая-то сволочь в булку пяток гвоздей пятидюймовое засунула. — Серегин отвернулся, кашлянул. — Я видел, чиф, как бегемот плакал. И я плакал... Вы и не представляете, сколько животных гибнет в зоопарке, чего им только не подкидывают! Пытаюсь понять: зачем, для чего? Помню, на картошке был. И вот, заскочил на картофельное поле заяц. Молоденький такой, юный совсем зайчишка. Из любопытства, наверно, взглянуть решил, что это за существа, люди?.. А люди заорали, засвистели, похватали лопаты и окружили зайца. Они сходились, а бедный зайчишка метался и тоже кричал пронзительным, каким-то детским голоском. Я ринулся, расталкиваю, кричу: «Что вы делаете? Не трогайте зайчишку!», но меня оттолкнули, и лопаты обрушились на зайца. До сих пор вижу его глаза... Вопрошающие глаза, старпом, в которых застыл один вопрос: «Зачем?» Вот и я задаю вопрос, чиф, зачем? Откуда в людях такая жестокость? Серегин ждал ответа, но Русов молчал. Что тут скажешь?

— А в море почему пошел? — спросил он спустя некоторое время.

— От очередей сбежал, — усмехнулся Серегин. — Я буду ходить в море до тех пор, пока на суше не сгинет это унижающее человеческое достоинство понятие, имя которому очередь. Видите ли, я и родился в очереди, я вырос, чиф, в очередях...

— Родился?

— Угу. Родители мои, чиф, в небольшом степном поселочке жили. Все на керосине: свет, отопление, еда. Дров-то нет, потому что лесов нет, а электричество — воздушка, провода на столбах деревянных. Как дунет степняк, ветер такой, так рвутся они, провода-то эти, что нитки гнилые... Вы знаете, чиф, первый запах, который я уловил, наверно, был не запах материнского молока, а керосина, ведь все на керогазе готовили...

Серегин замолчал, задумался.

— Родился-то? — напомнил Русов.

— Ах, да. Мама уже на сносях была, а тут автоцистерна керосиновая прикатила, спешит, ковыляет хромоногая Шура: «Поля, керосин!» Ну, очередь. Мама туда. Просит: «Бабоньки, пропустите, я ж...» А бабоньки: «Стань в очередь. У всех свои заботы!» Встала. Качнулась и села в пыль... Открыла она глаза, спросила: «Кто? Сын? Дочь?» И еще: «Бидон-то я там оставила. Взял ли кто мне керосин?» Ну вот. Подрос, хромая Шура спешит: «Поля, посылай мальца в магазин, колбасу выкинули!» Бегу. Топчусь в очереди. В школу стал ходить, день начинается с того, что в магазин мчу. То за хлебом, то за маслом подсолнечным, то за тем же проклятым керосином. Стою в очереди. Читаю. Уроки устные готовлю. Черт бы их побрал, вся жизнь — очередь, очередь, очередь! Очередь за мясными консервами, картошкой, «жигуленком», за квартирой в очереди этой проклятой восьмой год стою...

— Как-то все мрачно, Валентин. Ну тебя к черту! И я в очередях по ноздри настоялся.

— Так вот, чиф, мама моя, бедная, в очереди и померла. Слабенькое у нее было сердце, а тут простыни привезли. Спешит хромая Шура: «Полюшка, простыни выбросили!» Поднялась мама, побрела... — Серегин опять отвернулся, вздохнул, сказал зло: — А вот я, чиф, не хочу больше стоять в очередях. Но где нынче такое может быть? Лишь в море...

— Выше голову, Серегин. — Русов хлопнул матроса по плечу. — Не все решается сразу, гляди выше очередей, выше мерзости еще в чем-то неустроенного быта... А, вот и капитан.

В рубку вошел подтянутый, свежий, будто помолодевший капитан; появился Бубин, в руке пачка радиограмм, кивнул Русову, подал одну, две — капитану, одну — Шурику Мухину, три радиограммы положил на штурманский стол, придавив их лоцией южных широт Атлантического океана, — для Жоры Куликова. Боцман появился в рубке, прошагал в угол, кот шмыгнул за ним следом, уселся возле ног и, громко мурлыкая, принялся намывать себе морду.

— Не будем рыбаков корить за то, что они послабляют свои веревки, — сказал капитан как бы боцману, а вместе с тем и Русову, да и просто всем, кто находился в рубке: — Вот мы отдадим им воду и топливо, да и снимемся в порт, а им еще пахать и пахать соленую водичку. Как считаешь, Дмитрич?

— Мы одни, а их полтора десятка, — сурово буркнул боцман. Капитан нахмурил брови, но боцман, вздохнув, не смягчился: — У них рейс кончится, и они все свое рванье спишут, в океан покидают, а нам кто концы спишет? А нам еще...

— Боцман!

— Ну хорошо, хорошо, — уступил Василий Дмитрич.

— Включайтесь, вот-вот и совет начнется.

Бубин быстро прошел к себе в рубку, в радиодинамике щелкнуло, послышались чьи-то тихие голоса, шуршание бумаги, бульканье воды, наливаемой, видимо, в стакан, и знакомый, сиплый голос наполнил рубку:

— Доброе утро, товарищи! Утро действительно доброе, тихое, однако по синоптическим картам в ближайшие трое-четверо суток следует ожидать ураган «Марина», который движется к нам со скоростью сто семьдесят миль в час из района Фолклендских островов. — Начальник промысла кашлянул. — Так что мы можем лишь поприветствовать «Пассат», который оперативно прибыл в наши широты. «Пассат», слышите нас? Подтвердите же, что привезли нам топливо и воду! — Василий Васильевич Попов опять кашлянул и, поубавив в голосе начальственной жесткости, добавил: — «Пассат», у нас от этой чертовой «опресненки» желудки известкой обросли.

— Привезли, привезли вам топливо и свежую, очень вкусную водичку! — проговорил в микрофон Михаил Петрович Горин. — Приветствуем вас, дорогие товарищи рыбаки. Надеемся, что все у вас хорошо.

— Спасибо, трудимся, — ответил за всех Попов. Слышно было, как зашуршала бумага, и чей-то шепот: «Да вот же текстик, вот...» — А теперь, товарищи рыбаки, разрешите поздравить тралмастера «Стрельца» Свиридова Федора Ивановича с днем рождения, с его пятидесятилетием! Прими, дорогой друг, наши искренние поздравления, здоровья тебе, дорогой, счастья тебе и твоим родным...

— Благодарим вас, Василий Васильевич, — отозвался «Стрелец».

— А Степана Владимировича... — Шепот в динамике: «Викторовича...» — А Степана Викторовича, моториста «Олюторки», мы поздравляем с рождением сына. Поднимай из малыша настоящего рыбака, дорогой наш Степан Викторович!

«Олюторка» не отозвалась, и, помедлив немного, шумно вздохнув, начальник промысла сказал, понизив голос:

— «Вилюй», слышите меня? Примите наши соболезнования по поводу смерти отца у дорогого нашего товарища, второго помощника капитана Шведова Федора Федоровича... Держись, Федя. Мы все с тобой, дорогой наш товарищ!

И «Вилюй» промолчал. Откашлявшись, помедлив немного, начальник промысла перешел к делу:

— «Пассат», первым даете воду и топливо «Ключевскому». Забирайте у них девушку... гм, роженицу... гм, только осторожненько. Потом связывайтесь с «Коряком», разрешаем вашему доктору осмотреть пострадавшего механика, дальнейший порядок работы я сообщу позже. Итак, товарищи, начинаем наш очередной промысловый совет. Прошу доложить об итогах работы за прошедшие сутки по установленному порядку. «Ордатов», как у вас? Сняли трос со ступицы?

— Черта с два сняли! — нервно отозвался «Ордатов». — Уже шесть часов маемся, восемь человек по очереди в холодной водичке бултыхаются! Сколько раз перед промыслом мы говорили: надо брать с собой водолаза, а начальство все одно дудит...

— Спокойно, «Ордатов», продолжайте работы по очистке ступицы винта от ваера, — прервал говорившего начальник промысла. — Да поторапливайтесь, я уже говорил про ураган «Марина»... «Омега»!

— Работаем в квадрате «Харитон-шесть». Штиль. Тишина. Шесть тралений, набили калошу рыбой по клотик! Пускай другие траулеры перебегают к нам, мы не жадные, а тут плотные, устойчивые косяки. «Пассат», кошка Манюська передает привет коту Тимофею. Спрашивает, так ли он бодр и полон мужской силы, как в минувшую с ним встречу?

— «Омега», не засоряйте эфир, — остановил капитана траулера начальник промысла, но сказал это не строго, а лишь для порядка, добавив при этом: — Молодцы, поздравляю с успехом! «Кречет», что у вас?

— А у нас — гирокомпас! — сердито ответил «Кречет». — Гирокомпас у нас полетел к чертям собачьим, вот что у нас! На магнитном, как Колумбы-Магелланы по океану ползаем, уже сутки механики, Кулибины-Яблочкины чертовы, с гирокомпасом возятся!

— То у вас обрыв трала, то гирокомпас ломается! Когда рыбку-то ловить будем?

— Когда суда дома, в доках, в порту, а не на переходах ремонтировать будем! Ладно уж — люди, мы все вытерпим, выдюжим, а теплоходы?! Они же стонут от этих дьявольских нагрузок! Все экономим, не даем машинам отдыхать, вот и не выдерживает железо, ломается!

— Ладно-ладно, «Кречет»! Не нам с вами решать эти вопросы. Все у вас?

— Да не все у нас, есть у нас еще кое-что... Матрос Соболь вчера во время качки упал на палубе, ударился о фальшборт, получил серьезную рваную рану головы. Хирург нужен...

— Штиль же вчера был!

— Да какая-то шалая волна подкатила...

— Хорошо. «Пассат», слышите?

— Слышим, — отозвался Горин. — Где «Кречет»-то?

— Да мы рядышком с «Коряком», в видимости друг друга находимся, — торопливо отозвался траулер. — Берем на себя доставку доктора на «Кречет», а оттуда на «Коряк». Да и рыбки «Пассату» дадим.

— «Коряк», не возражаете, если врач вначале...

— Не возражаем, — отозвался «Коряк». — У нас пять постановок. Колесо, восемь и шесть тонн, колесо. Котик Бомбино передает привет своей мамочке Манюське. Очень резвый котик. Простите за маленькую консультацию: обязательно ли ему нужно медное кольцо на шею?

— Обязательно! — врезался в эфир чей-то бас. — Иначе ваш Бомбино облысеет и превратится в старичино от действия летучих токов, исходящих от железной палубы... Простите, Василий Васильевич, это «Овен» на связь вышел, у нас четыре постановки, восемнадцать тонн, да еще какое-то чудо-юдо поймали, рыбину здоровенную, плоскую, как матрац, глазищи воловьи, плавает не плашмя, а торчком, а чешуя вся светится. Мы ее заморозили на всякий случай.

— Это луна-рыба. Доставьте ее в порт, может, для музея пригодится, — сказал начальник промысла и построжал голосом: — Товарищи, прошу прекратить лишние разговоры, у нас совет или посиделки? «Олюторка», слушаем вас.

— Шесть постановок, умучились, а на палубе всего пять тонн. Мотаем отсюда в квадрат «Харитон-шесть» к «Омеге»... Наша малышка Матильда тоже шлет приветы своей маме и братцу Бомбино. И последнее — куда передавать приданое для будущего моряка? Танюшка с «Ключевского», кажется, на «Пассат» пересаживается?

— На «Пассат», на «Пассат»! — нетерпеливо проговорил начальник промысла. — Слышите все? Татьяна Конькова пересаживается на «Пассат», и кто приготовил приданое для мальца... гм... или там будущей девчушки, передавайте все это «Пассату» во время бункеровки... Итак, продолжим наш совет. «Вилюй», слушаем вас, чем порадуете?

— Находимся в квадрате «Харитон-семь». Пять тралений. Три колеса, шесть и восемь тонн.

— «Тиличики» говорят: четыре, три, шесть — и обрыв трала...

Блеклое, как недопеченная оладья, солнце повисло над горизонтом. Его неяркие, чуть теплые, лучи роились в мелкой ряби воды, скручивались золотыми веревками в кильватерной струе и лужицах, разлитых по верхней кормовой палубе танкера. Засучив брюки, шлепая ступнями по воде, матросы мыли танкер. О чем-то весело переговаривались Шурик Мухин и инопланетянин Юрик, он тоже помогал мыть палубу. Задрав хвост палкой, брезгливо дрыгая то одной, то другой лапой, пробирался на пеленгаторный мостик кот Тимоха, привычно переругивались возле раздаточного патрубка Алексанов и Серегин, двое парней из машинной команды растаскивали по корме черные толстые шланги, а из приоткрытой двери камбуза выглядывал кок. Лицо у него было ярко-красным, видно, напарился возле электрической плиты, а над палубой, заглушая вонь солярки и сурика, витали вкусные запахи свежих пирожков.

Какой тихий, теплый, ласковый денек. Поверить трудно, что две недели назад в этих же самых широтах ревел ледяной ветер, а над водой растягивались седые космы снеговых зарядов. Русов стоял на верхнем мостике, щурился солнцу и улыбался: все позади. Еще неделька, они раздадут топливо и воду, заберут Танюшку Конькову — и домой, на Родину, на Сушу, к Нинке, которая, как она сообщает в радиограмме, ждет его не дождется и готовит ему какой-то радостный сюрприз... Что-то она придумала, проказница?

Работа шла быстро и сноровисто: штиль. Удачно, без повторных заходов связались «веревками» с «Кречетом», и доктор перебрался на него, потом без нервотрепки и ругани отбункеровали «Ключевского» и забрали с него Танюшку Конькову, милую юную женщинку, которую из шлюпки подхватили сразу с десяток рук. Смущенная, раскрасневшаяся от волнения — хоть и недолгое, а в связи с тишиной и неопасное, но все же путешествие в шлюпке по океану, — Танюшка Конькова улыбалась всем сразу, кивала: «Да-да, чувствую себя хорошо!» Пожимала чьи-то руки, засмеялась, когда Юрик вдруг преподнес ей забавного, сшитого собственными руками из тонкого брезента, набитого ветошью, зайца и ахнула от восторга, увидев люльку-лодочку из красного дерева, которую боцман поставил на палубе возле трапа. Шумной толпой все проследовали в госпиталь, в тесной, но уютной каюте которого предстояло совершить плавание на Родину Танюшке, и тут уж как-то так получилось, что Юрик всех быстро выпроводил из каюты, сказав при этом, что доктор поручил ему принять Танюшку, и, когда они остались вдвоем, помог ей раздеться. Сволок с нее тяжелый непромокаемый рокан, стянул рыбацкую куртку и тяжелые резиновые сапоги, достал из ее чемодана теплый байковый халатик.

Странно: камбузный матрос Таня Конькова безропотно подчинялась ему и даже переоделась, попросив лишь отвернуться, они будто были давным-давно знакомы, будто всегда были большими добрыми друзьями.

— Руки замерзли отчего-то, — сказала она, сев на койку. — Заледенели.

— Ну-ка, дай мне их. — Юрик взял руки Танюшки в свои, подул в ладони, поглядел в ее лицо, улыбнулся: — Сейчас я нагрею тебя горячим чаем с очень вкусными пирожками. И ты ляжешь и заснешь.

— Лягу и засну, — покорно ответила Таня. — Как все странно! Да, я засну. Все же это плавание в шлюпке по океану... Знаешь, дельфин возле борта выглянул и поглядел на меня, ну точно как человек! И, знаешь, будто что-то хотел мне сказать, но лишь тоненько так свистнул.

— Это я приказал дельфинам сопровождать тебя, — очень серьезно ответил Юрик. — Чтобы ты была в полнейшей безопасности. Свистнул? Это он передавал от меня привет... А вот и наш кок Федор Петрович!

В каюту стукнули, и весь белый, хрустящий накрахмаленным передником, вошел кок с подносом, на котором стояли чайник, чашки и тарелка с пирожками.

Ах, какая удача этот штиль! За день отбункеровали пять траулеров, треть всех судов Южной экспедиции. Да если так дело пойдет и дальше, они тут за трое суток управятся. Заполняя журнал в конце своей вахты, Русов привычно кинул взгляд на барометр (стрелка, как отличный солдат, стояла ровно вверх, на делении «76», обещая на ближайшие двое-трое суток спокойную, устойчивую погоду) и весело подмигнул вошедшему в рубку Куликову:

— Молодец, точен! Вызови-ка мне «Коряка», Жора. Что-то наш доктор загулял... Я же должен что-то писать в журнале.

— Доктор наблюдает за больным, — весело ответил Жора. — Неужели это не ясно, товарищ старпом?.. — Он вызвал «Коряка», попросил подозвать к радиотелефону доктора, сказал: — Док, чиф на связи! Говори.

— Николай Владимирович, дело тут такое... — промямлил доктор. Врать он не умел, не любил, но ведь надо было что-то говорить. — Видите ли, гм... как бы вам сказать... вроде бы осложненьице у моего больного... гм...

— И вы решили немного понаблюдать за ним? — помог ему Русов. — Решили побывать на «Коряке» до утра?

— Вот именно! — радостно воскликнул доктор. — Видите ли...

— «Пассат», пускай доктор побудет ночку на «Коряке», — вступил в разговор неизвестно кто. — Мы доктора знаем, отличный мужик.

— Да и Анна не какая-нибудь... — подал еще кто-то голос, засмеялся, поняв бестактность своей поддержки доктору, добавил: — Неопытная... — кха! — в хирургических делах, кха!

— Что на «Кречете», док? — прервал добровольных защитников Русов. Того и гляди, начнется новый «совет» с участием всех траулеров!

— Все нормально, Коля, все нормально, вернусь на «Пассат», доложу. Так как насчет моего... гм, пребывания на «Коряке»?

— Да, доктор, оставайтесь до утра. Будем давать топливо «Омеге», она где-то возле вас пасется, тогда и подберем тебя. Но чтоб глаз у механика был что ватерпас!

— Тут все серьезно, Коля, честное слово, — отозвался Гаванев.

— Ну, до утра, до встречи.

— «Пассат», «Пассат», слышите меня? Топливо и воду получили полностью, можем отвязываться, — послышался в радиодинамике голос вахтенного помощника капитана траулера «Ордатов». — Киноху нам только верните, «Мичмана Панина», а мы вам подарок для Тани Коньковой перешлем.

— Хорошо, «Ордатов», сейчас расстыкуемся, киноху вам отсылаем, — сказал в микрофон Куликов, началась уже его вахта. — Жаль, но картина покалечена, вырезаны кадры там, где девушка Панина обольщает, помните? Показывает ножку с подвязкой... А вы «Золотого теленка» досмотрели? Запакуйте коробки как следует, не подмочите.

— Все посмотрели. Лучше Юрского никто Бендера не играл! Посылайте своих ребят в корму.

— Наш боцман уже там. Дмитрич, меняйтесь картинами да отвязывайтесь, слышишь меня?

— Слышу, Кулик, слышу. Все сделаю как надо, не волнуйся.

— Боцман! Не «Кулик», а Георгий Николаевич Куликов.

— Да-да, Кулик... Георгий Николаевич. Уже тянем плотик с кинохой от «Ордатова».

«Марина» подала о себе весть на четвертые сутки после появления «Пассата» на промысле, под вечер. Поздно хватилась! Только что отдали бакштов последнего из судов экспедиции, а был им потрепанный в штормах, продутый ураганными ветрами этих гиблых южных широт траулер «Олюторка». «Марина» дала о себе знать резким, ледяным, шквалистым ветром. Глухо взвыв, он пронесся над океаном, сорвав с небольших волн легкую белесую пыль. «Пассат» тяжко колыхнулся под напором тугого потока воздуха, и буксирный трос «Олюторки», который еще не успели скинуть с кормового кнехта, звонко бабахнув как из ружья, лопнул, но не посередке, а у основания гаши, так что вред случился небольшой.

— Отвязались, туды ее! — весело прогудел голос вахтенного «Олюторки». — Не успела нас прихватить во время бункеровки, стерва. Ну, до новой встречи, мужики. Танюхе привет! Док, ты уж там постарайся, чтобы все ладненько у нее получилось, чтобы малец или деваха были крепенькими, здоровенькими. Да, на вахте! В приданом-то мы бутылочку «фуфыги» завернули, так что, как дитя народится, выпейте за его здоровье. Суше — привет, Родине — привет!

— Удачи вам, большой удачи! — отозвался в микрофон Русов и кивнул Шурику Мухину. Тот потянул рычаг тифона, и «Пассат» проревел торжественно и бодро. — Уловов вам больших, ребята.

Набирая скорость, вспенивая винтом воду под кормой, мимо «Пассата» прошел траулер. Рыжий от ржавчины, с покореженными фальшбортами и вмятинами на корпусе, он представлял собой грустное зрелище: трудяга, работающий на износ... Русов вздохнул — когда-то и он работал на «рыбачках», на малых, средних и больших морозильных траулерах. Знал, что гоняют их и в хвост и в гриву, что стране с каждым годом нужно все больше и больше рыбы, судов не хватает, что районы промысла с каждым годом все больше отдаляются от портов: вон куда забрались камчадалы! И что же? Не успеет траулер вернуться в порт, как его уже вновь «выгоняют» в дальний поход. Машина молотит? Палуба пока еще не прогнила? «В море, друзья, в море, — гонит из порта рыбаков начальство. — Подремонтируетесь на переходе». И в чем-то начальство право: порой, чтобы добраться до района промысла, надо потратить восемнадцать-двадцать суток беспрерывного, безостановочного движения. Конечно, за это время многое можно подправить на судне. И конечно же, не сидят без работы команды. Сдирают ржавчину, шкрябают корпус и надстройки, суричат и красят железо. Настраивают поточные линии в рыборазделочных цехах, подшивают свежими досками или кусками железа палубу, ремонтируют все, что требует ремонта, но главный-то двигатель не остановишь, «молотит» он и молотит, бедняга, выжимает из себя все свои возможности и силенки, и молотить ему безостановочно шесть долгих напряженных месяцев, повергая механиков в каждодневный страх: а ну как что-нибудь в нем «полетит», какая-нибудь важная деталь «гигнется»? Ведь не было на берегу достаточного времени на профилактику! И порой ломаются двигатели, умирает горячее, мощное сердце траулера, не выдержав чудовищных, без малейшего отдыха, нагрузок. Волокут тогда траулер в порт, волокут тысячи миль, волокут, потому что «вытолкнут» был этот траулер в море до того, как прошел полный, такой необходимый ему ремонт. И получается, что убытки от этого перекрывают всю прибыль, которая была достигнута за счет сокращения сроков ремонта доброго десятка судов...

Прощально проревев еще два раза, «Олюторка» скрылась в бурной соленой метели. Вздохнув еще более мощно, «Марина» вздыбила воду, рассеяла волны соленой капелью, взметнувшейся над океаном. Развернувшись кормой к тугому напору все усиливающегося ветра, «Пассат» направился «вверх», к экватору, за незримой, нулевой широтой которого лежало такое желанное, родное северное полушарие.

— Анатолий Петрович, вы мне еще не объяснили, как капитану танкера, отчего так долго затянулась ваша командировка на другие суда? — Горин поднялся из кресла, прошелся по каюте. Вид у него был очень строгим. Каким-то чужим, если можно так выразиться, показался Русову сейчас капитан. Холод в голосе, холод во взгляде. Этот сдержанный, официальный тон, откуда он, зачем? Ведь в общих чертах капитан знает, где был Гаванев и что делал на траулерах. Горин опустился в кресло, поиграл спичечным коробком, властно поглядел на откинувшегося к спинке дивана доктора. — Докладывайте же, я жду.

— Ну вы же знаете, Михаил Петрович, что «Кречет» обратился с просьбой о помощи и я выполнял врачебный долг. — Доктор улыбнулся, пожал плечами, но капитан не улыбнулся в ответ, и Гаванев распрямился, кашлянул и потускневшим голосом продолжил: — У матроса Соболя оказалась серьезная рваная рана справа, в височной части черепа. Я обработал рану, зашил. К счастью, сотрясения мозга не было.

— Почему вы заночевали на «Коряке»? Какая в этом была необходимость? Я разговаривал с капитаном «Коряка»: механик абсолютно здоров, глаз у него давным-давно вылечился.

— Не «вылечился», а я ему глаз вылечил. И надо было...

— Послушайте, капитан, что это вы так на доктора наседаете? Пересадка с «Пассата» на «Кречет», серьезная работа там, затем пересадка с «Кречета» на «Коряк», все это потребовало от доктора напряжения всех его сил, — вступился за Гаванева Русов. — Вымотался наш доктор, неужели не ясно? К тому же наступил вечер, темень, тьма египетская, к чему же излишний риск? И я разрешил доктору переночевать на «Коряке». Простите, Михаил Петрович, я не понимаю тона вашей беседы с доктором: вместо того чтобы поблагодарить человека, ведь он побывал еще на трех траулерах и оказал помощь четырнадцати матросам и механикам, вы устраиваете какой-то допрос. В чем дело?

— А дело в том, что на «Пассате» идут разговоры, что он не просто ночевал там, а ночевал в каюте у докторши! А это, между прочим, наверняка вызвало у отдельных членов экипажа траулера нездоровый интерес, излишнее возбуждение и неуверенность в моральной чистоте как нашего уважаемого доктора, так и врача траулера «Коряк», так что ждите в управление «телегу»!..

— Капитан, я же не мальчишка! — Доктор покраснел, шумно передохнул. — И потом: у нас с Аней самые серьезные намерения!

— У вас, Анатолий Петрович, «серьезные намерения», — саркастически сказал капитан, — а мне в управлении давать объяснения!

— Я все беру на себя, — сказал Русов. — Слышите, капитан?

— Да уж надеюсь!

Капитан опять прошелся по каюте, сел, нервно потер руки. И доктор и Русов молчали, отчего-то Русову казалось, что вот сейчас Михаил Петрович Горин устало улыбнется, махнет рукой, скажет: «Что это я? Все нервы, нервы... Не попить ли нам крепкого чайку?» Но капитан молчал, морщился, потом сжал руками виски, пошарил взглядом по столу, дотянулся к коробочке с лекарствами, открыл — она была пуста.

— Чуть не забыл, — сказал Гаванев и достал из кармана коробочку: — Редкое французское лекарство, Аня тоже мучается головными болями, немного оставила себе, а это вот переслала.

— Спасибо, — пробормотал Горин.

Перед тем как лечь спать, Русов совершил привычный обход судна. Подгоняемый попутным девятибалльным ветром, танкер шел строго на север. Мощно работала главная машина, громыхнула железная дверь, ведущая вниз, в жаркое, насыщенное запахом солярки и масла машинное отделение, послышался озабоченный голос стармеха Володина: «Про вспомогач не забывай, Сашок, поглядывай, слышишь?» Коридор на какое-то мгновение наполнился тугим, мерным гулом, а потом дверь с лязгом захлопнулась, и в коридоре стало тише. Володин прошел навстречу Русову, кивнул, лицо у него было озабоченным, и этот кивок означал: «Все в порядке, чиф!» и Русов ему ответно кивнул: «Вот и хорошо, дед», — оглянулся: чем он встревожен?

Наводил на камбузе чистоту кок, драил мелом и суконкой кастрюли. При виде старшего помощника он сморщился и проворчал:

— Печенку «ля Строганов» им подавай. Ресторан, видите ли, им тут, а не пароход!..

— Отличная была сегодня печенка, Петрович, — похвалил повара Русов и хлопнул его по плечу. — Ну что ты все ворчишь?

— Отличная! — взвился кок. — А кто картоху для пюре толок? На всю ораву? Два десятка глоток, а руки-то одни! — Кок вскинул тонкие жилистые руки и повернул вверх ладони: — Да у меня от толкушки уже мозоли! Может, еще отбивную на завтра с косточкой потребуете?

— Что значит потребую? — усмехнулся Русов. — Она же в меню на завтра, и не вздумай заменить ее на пшенную кашу. — Кок вытаращил глаза, а Русов отступил к двери, быстро проговорив: — Мы тебя выдвигаем в победители соревнования, Петрович. — Толкнул дверь. — А завтра я тебе Шурика Мухина пришлю на подмогу да Танюшку Конькову...

Захлопнул дверь. На камбузе что-то грохнуло. Наверно, кок швырнул кастрюлю. Если это так, то завтра придет с актом на списание. Мол, как по кочкам везете. Посуда на палубу валится... Пускай только явится. Будет ему списание!

Э, а кто это еще в прачечной толчется? Русов открыл дверь: возле стиральной машины стояла Таня Конькова, а у обширного чана для прополаскивания белья возился Юрик. Таня улыбнулась; оттопырив нижнюю губу, сдула прядку, упавшую на потный лоб. Лицо у нее было розовым, распаренным, доверчивые синие глаза широко открыты. И Русов улыбнулся, а потом посмотрел на застывшего с бельем в руках Юрика, согнал с лица улыбку, строго сказал:

— Как это понять, Таня? Юрик, в чем дело?

— Да я чувствую себя прекрасно, — сказала Таня. — Вот честное слово! Вот, прошлась по каютам, насобирала у мальчишек бельишко...

— Я уже ругал ее, — виновато проговорил Юрик. — А она свое: не могу я без дела сидеть. Вот и помогаю ей, чтобы побыстрее управилась.

— Выстираем все, высушим, выгладим, подштопаю вещички, починю, пуговички пришью, — весело проговорила Таня. — Глядишь, и для меня времечко незаметно пролетит. Уж вы не сердитесь, а?

— Ну хорошо, хорошо. Юрик, ты уж последи, чтобы она не перетрудилась, — сказал Русов. — Заканчивай те работу, уже поздно.

Во многих каютах было темно и тихо, моряки спали, а другие стояли на вахте. Горел еще свет у боцмана, и Русов заглянул к нему. Был боцман не один, на низенькой скамеечке возле койки сидел Шурик Мухин, и Василий Дмитриевич показывал ему какие-то замысловатые морские узлы, вязал их неповоротливыми на вид, толстыми, но очень ловкими пальцами.

— А вот гафельный... Его надо вязать одной рукой, второй-то за рею надо держаться. А вот этот называется «полицейским», «каторжным». Видишь, две петли получаются? Черта с два такой развяжешь. Ну-ка, Тимоха, давай лапы.

— Шура, спать, — сказал Русов. — Ночью будешь зевать, как бегемот, у рулевой колонки. Шляфен, шляфен, юноша.

Конечно же, не спал и доктор, а точнее сказать, ждал прихода Русова. Удрученно взглянул на старпома, развел руками:

— Чего это он взъярился? Чего накинулся?

— А, плюнь, Толик! Ты что, в первом рейсе? Уходя в море, вся команда действительно становится как одна семья. Мы все сплачиваемся, сливаемся душами, становимся друг к другу заботливее, дружелюбнее... Что же сближает нас? Ожидание больших трудностей в борьбе с возможными ураганами, штормами, с самим Его Величеством Океаном. Одна задача стоит перед нами: выполнить план, рейс, уцелеть в этом плавании и вернуться домой... Не надоела тебе моя болтовня?

— Давай-давай. Что же происходит, когда курс судна проложен в родной порт? Кажется, наоборот — все позади, все трудности уже осилены, будь же добрее друг к другу, радуйся победе над океаном, жизни радуйся!

— Э, нет! Ты говоришь, все позади? Да, позади трудности рейса, позади тяжелейшие океанские испытания, а впереди — суша, семья, начальство... Отчеты, докладные, объяснительные... Страх.

— Страх? Перед кем? Перед чем? Кого и чего может бояться на суше матрос? Механик? Капитан?

— О, Толя. Матрос? Мало ли опасностей подстерегают его на суше! Ему хочется получить свои отгулы и отпуск, но он не знает, что отпуска из-за производственной необходимости ему могут и не дать, а у жены уже все спланировано: поездка к родственникам, на юг, такой долгожданный отдых вместе... Вот он и боится разного управленческого начальства, вот и появляется страх, а с ним замкнутость, отчужденность... Л кто-то стоит уже долгие годы в очереди на квартиру, и подходит его очередь, но что-то он сделал в рейсе не так, провинился, вот и боится, что отодвинут его с третьего места на десятое, и эта мысль терзает его, мучает! И человек изменяется, из доброго, общительного становится злым, раздраженным, легковозбудимым. А кто-то боится своей жены: обещал привезти штруксовый костюм; а купил транзисторный приемник, свою давнишнюю мечту, а кто-то кому-то шепнул, что ходит слух, будто его Сонечка не верна ему, и моряк с приближением суши терзается, все надо выяснить, узнать, и становится страшно, а вдруг это действительно так?

— А капитан? Чего и кого может бояться? Ну что он сегодня придирался ко мне?

— Капитан? У капитана, да и у меня, впереди, на суше, в управлении, отчет за рейс. Толик, капитан отвечает за все. За выполнение рейсового задания; за топливо, которое надо купить в иностранном порту, да так, чтобы не заплатить за него лишние доллары, за воду, которую надо взять в какой-то чертовой узкой бухточке, да так, чтобы не поломать пароход; за то, чтобы кто-нибудь не упал за борт, не потерялся в чужом порту, за техническую и партийную учебу, за регулярный выпуск стенгазет, за социалистическое соревнование, за моральный облик каждого члена экипажа, в том числе и твой, дорогой мой доктор. О, этот отчет в управлении! Это пострашнее любого урагана: только поворачивайся! А ведь капитану хочется остаться капитаном, Толик, вот и одолевает человека страх, вот он уже и не шутит с тобой — могут обвинить в запанибратстве, а значит, в ослаблении дисциплины, деловой взыскательности, ведущим к серьезным упущениям. Вот он уже и не выпьет с тобой в праздники рюмку: не дай бог, случились в рейсе какие-то неприятности! А почему? Да пьянка была, дул капитан водяру со своими помощниками... Да, Толик, что там ураган «Марина»! Я видел капитанов дальнего плавания, мужественных, отважных людей, Толя, которые выходили из кабинета начальника с лицами, белыми как снег: кто-то сэкономил за рейс значительно меньше топлива, чем обещал, у кого-то матрос лишние штаны купил в инпорту, а это значит контрабанда, а кто-то из мотористов расквасил в рейсе нос матросу — драка...

— Ну вас всех к черту, скоро моя длительная командировка на Землю кончится и я вернусь к себе, на Гемму! — засмеялся доктор. — А вы тут все умирайте от страха.

— Кстати, что было на «Кречете»?

— Драка была. Настоящая. Из-за буфетчицы Оли. Вот и получил моряк Соболь по кумполу «крокодилом». Я лишь глянул: понял — такую рану на палубе можно получить, лишь свалившись в трюма с клотика... Ты прав, Коля, капитану «Кречета» не так был страшен приближающийся ураган «Марина», как то, что я где-нибудь кому-нибудь ляпну о случившемся. И у него впереди — отчет в управлении, ведь так?

— Когда полетишь на Гемму, док, прихвати и меня с собой. Договорились? Да, вот что еще: Танюшке не вредно заниматься стиркой?

— Да нет. Пускай двигается. Малец или девчушка будут крепче.

— Ну, чао!

— Эта моя ночевка на «Коряке»... Прихлопнут визу, а я уже без моря не могу... Ей-ей, пора возвращаться на созвездие Северная Корона!

Танкер то и дело кренился с борта на борт. Было такое ощущение, что ветер, все так же мощно дующий в корму, время от времени резко меняет направление и, как бы пытаясь задержать танкер, набрасывается на него то слева, то справа. Хватаясь за переборки, чувствуя порой, как палуба уходит из-под ног, Русов завершил обход судна и теперь лишь с одним-единственным страстным желанием побыстрее добраться до койки поднимался к себе на командирскую палубу. Остановился. Навстречу ему медленно спускался Юрик. На голове кастрюля, к которой с двух сторон было привязано по поварешке. И Юрик остановился на ступеньках трапа, лицо у него было задумчивым, а взгляд туманным. Он поглядел на Русова, но тому показалось, что Юрик не видит его, да так, наверное, оно и было: никакого движения мысли в лице, не улыбнулся, не кивнул. Все так же, как в пустое пространство, глядя на Русова, Юрик быстро и дробно постучал согнутыми пальцами по кастрюле, прислушался и, как бы получив ответный сигнал, развел руками.

— Юрик, что случилось? — Русов подошел ближе, постучал по кастрюле: — Неприятности?

— Отзывают, — несколько помедлив, как бы пытаясь сосредоточиться, ответил Юрик. Он потер лоб. — Что-то со мной случилось: пропустил три сеанса переговоров, а за мной, оказывается, прилетал транспорт. Конгресс-то ведь состоялся! — Он опять потер лоб. — Выговор получил... Требуют срочного возвращения, а я... — Юрик немного помедлил, а потом решительно сказал: — Не хочу туда! — Слабо улыбнулся: — Знаете, привык к вам... Черт-те что! А тут еще Танюшка. Мы как-то сдружились, разве я ее могу сейчас бросить?

Он махнул рукой и медленно, шаркая ногами и хватаясь за переборку, побрел в каюту. Русов постоял, поглядел ему вслед, пожал плечами. Ну что, к себе? Однако отчего у Володина было такое озабоченное лицо? И, немного помедлив, Русов повернул назад, потянул тяжелую железную дверь и начал спускаться в грохочущее, жаркое, остро пахнущее соляркой и горячим маслом машинное отделение. Как-то не принято на судах «белым воротничкам», штурманам, появляться тут, и Володин с удивлением, вопрошающе глядел, как Русов сбегал вниз, в глубины гулкой машинной шахты по крутым железным трапам. Володин, Петя Алексанов и Василий Долгов стояли возле железного стола, на котором, матово поблескивая, лежал какой-то «движок».

— Что-то случилось? — крикнул Володин. — Что?

— Да нет, просто заглянул, не спится, — прокричал в ответ Русов. — А у вас тут что? Ремонт?

— Инфаркт у двигушки! — громко ответил Володин и начал засучивать рукава. Он, как хирург перед операцией, поднял руки. Пошевелил пальцами: — Петя, ключ двадцать на двадцать. — Алексанов протянул ему ключ, Володин склонился, над столом. Русов подошел ближе. Ловко работая ключом, стармех сказал ему: — Не выдержала двигушка. Вот мужики говорят: конец ей, погибла! И то: разобрали, собрали, а двигушка не работает. Оп, Петя, помоги. — Алексанов и Долгов помогли, и Володин осторожно вытянул из маслянистого стального цилиндра ротор двигателя. Положил его на чистую тряпку. Сам вытер руки о ветошь и, опершись о край стола, уставился на «двигушку», погладил ротор ладонью и подмигнул Русову: — А мы оживим! — И вновь пошевелил пальцами. Ей-ей, он в эти минуты удивительно походил на хирурга. Сказал: — Да, чуть не забыл. Загляни к капитану, Коля!.. Петя, держи вот тут.

— А, Коля, заходи. — Лицо Михаила Петровича было опять «своим», а не «чужим», как совсем недавно. С него сошло выражение строгой, чиновной официальности, перед Русовым сидел усталый, пожилой, давно знакомый и, в общем-то, любимый человек. Капитан сказал: — Прости меня за дурацкий разнос, который я устроил доктору... Слышишь, что за переборками творится? За девять баллов, Коля, но «Марина» лишь набирается сил. — Несколько листков радиограмм лежало на столе, Русов потянулся к ним, но капитан перевернул их, наверное личные. Усмехнулся: — Управление... наш отчет... какая-то боязнь берега, что все это по сравнению со стихией?

И Русов тоже усмехнулся, дай бог, не проглотит их «Марина», все стихнет, и капитан вновь изменится, одолеваемый заботами о предстоящем приходе в свой порт. «Марина» забудется как нечто временное, хоть и опасное, но проходящее, а управление останется как некая вечная, постоянно действующая на твои мысли, чувства, порой грозная, могущая тебя и возвысить и сломать сила! А, плевать! И не желая размышлять или говорить с капитаном на эту тему, он спросил:

— Оставим «Марину», да и все остальное, Михаил Петрович, поговорим о другом. Помните, вы рассказывали о ночных рейдах на пулеметных аэросанях вдоль «Дороги жизни»? На Ладоге? Кажется, вы что-то упомянули про немецких лыжников-диверсантов, да?

— Они называли себя то «снежными ангелами», то «ночными призраками» и «белыми волками». Даже нашивочки на правом рукаве комбинезона у них были — бегущий волк. — Горин потер виски ладонями. — Мы же их именовали просто: бандюги, убивающие женщин и детей. Что, опять припомнились те дни?

— Я их видел, стаю белых ночных волков, — сказал Русов. Он помолчал немного. Оба прислушались к завыванию ветра, капитан пододвинулся с креслом ближе к Русову, поглядел в его лицо.

— Помните, я вам говорил про черный декабрь?

— Тогда властями города было разрешено жителям Ленинграда самим идти через ледяную Ладогу почти семьдесят километров на Большую землю... — кивнув, сказал Горин. — Мороз был накануне градусов десять, а тут ударил под тридцать. Помню, что мы никак не могли завести мотор: замерз. Все ж завели. А на озере на всей скорости влетели на торос, а это оказался не торос, а замерзшие дети, человек десять мальчиков и девочек лет восьми-десяти. И молоденькая женщина, наверно, та, которая уводила их из Ленинграда... Сбились с дороги!

— Дикий был мороз. И пурга. — Русов поежился, будто тот ледяной ветер далекого черного декабря дохнул ему в лицо, лизнул душу и сердце. Вздохнул. — До Ржевки — знаете ее, конечно? — станции, откуда начинался путь через Ладогу, мы с мамой доехали в товарняке. Крики, плач, давка, слезы: такой была посадка, ведь вагон брали штурмом. И ехать-то там километров тридцать, но добирались до Ржевки целый день. Кто-то стонал в глубине вагона, умирал, кто-то действительно умер. И толпы народа на станции, ведь в путь двинулись десятки тысяч ленинградцев! Ремеслухи в черных шинельках и ботинках, как стайки грачей, отряды курсантов Высшего мореходного военно-морского училища, «дзержинцы» и серая лента уголовников — в тот день гнали через Ладогу и обитателей тюрьмы.

— «Кресты»?

— Ну да, так называлась тюрьма. И у каждого из уголовников на спине серого бушлата был нашит белый крест. Крестоносцы... Помню, как мы вывалились из душного, вонючего вагона и долго сидели в снегу: ноги не держали, ведь почти весь день ехали стоя... Пылали костры, мелькали чьи-то лица, шагали и шагали мимо нас с мамой серые колонны заключенных, и кто-то кричал: «Ни шага вправо или влево: расстрел на месте!» Было еще не очень холодно, градусов двенадцать, мы с мамой немного отдохнули и пошли следом за тюрьмой, они утоптали снег, будто трактором утрамбовали. «Идти строго по вешкам!..» — откуда-то из темноты, со стороны каких-то станционных бараков прокричало радио. «Строго по вешкам! Через каждые пять километров поставлены палатки для обогрева... Строго по вешкам... идти группами... строго по вешкам!» До сих пор этот железно грохочущий голос звучит у меня в голове!

— И я, Коля, помню эти колонны, этот громкоговоритель, — кивнул Горин. — Да и как не запомнить такое? Наша база находилась в километре от станции. Как раз мы получили задание патрулировать дорогу. Четверо саней ушли на трассу, а мы все не могли завести двигатель... Однако продолжай.

— Шли мы с мамой очень медленно. Задул ветер, началась пурга. Нас обогнали ремеслухи и еще какие-то группки, отряды, толпы людей. Кто брел налегке, с сумкой в руках или рюкзаком, кто тащил чемодан или вез какой-то скарб на санках. И мы были с мамой налегке. У меня рюкзачок за плечами, а в нем две книги: «Старая крепость» и «Остров сокровищ», марки, которые я собирал до войны, да несколько сухарей. И у мамы заплечный мешок из наволочки. «Только бы не отстать от всех, — то и дело говорила мама. — Только бы не отстать!» Но мы отставали. Становилось все темнее и холоднее. И пустыннее. Никто уже нас не обгонял, не догонял. Продуваемые ветром, заснеженные, мы шли в ледяную темень, но пока не сбивались с пути — дорога, утоптанная тысячами ног, была по-прежнему хорошо заметной, к тому же... — Русов помолчал немного, вздохнул тяжело. — К тому же вдоль нее где лежали, где сидели мертвые. Страшно и удивительно, Михаил Петрович: обессилев, люди не опускались прямо на дорогу, а устраивались вдоль нее, на снежной обочинке, чтобы не мешать тем, кто еще не устал, кто еще бредет... «Коля, мы отстали, но где же палатки? — то и дело спрашивала меня мама. — Мы уже прошли так много, но палаток нет!»

— Палатки! — горько усмехнулся капитан. — В ту ночь, как потом выяснилось, немцы бросили на Ладогу несколько диверсионных отрядов, черт бы их побрал... Они снимали палатки и уволакивали их в сторону от дороги.

— Помню, как нас обогнала колонна грузовиков с женщинами и детьми. Мы кричали, просили нас взять с собой, но машины медленно шли мимо, а шоферы как каменные сидели в кабинках...

— Не вини их, Коля. Шоферам было категорически, под страхом расстрела, запрещено останавливаться. Ведь стоит какой-нибудь из машин остановиться, как другая начинает объезжать ее, вязнет в снегу, понимаешь? Вот и пробка, затор. Глохнут двигатели, а это гибель, смерть для всех, кто сидит в кузове.

— Все может быть, но тогда мы плакали, кричали, мы проклинали тех, кто катил и катил мимо нас!.. Прокатили. Еще некоторое время мы видели синие огоньки стоп-фонарей, а потом и они исчезли из глаз... Мороз усиливался. Пурга то набрасывалась на нас, и все исчезало, мы брели на ощупь, ориентируясь лишь на заснеженные фигуры вдоль обочины, то ветер стихал, показывались звезды, и луна освещала бесконечную белую пустыню, прорезанную снежными буграми, да синюю узкую ленту дороги, которая вела в мир живых людей, на Большую землю... Помню, как мы натолкнулись на целый отряд замерзших ремесленников, потом — на группку мертвых «дзержинцев»... И там и сям виднелись серые бушлаты с белыми крестами на спинах. «Пойдем назад. Нам не перейти озеро, — сказала мама. — Только бы не сбиться в пути». Было три часа утра...

— Самый мороз...

— Было три утра, я знаю это совершенно точно, именно в это время мы и увидели лыжников. Они выкатились нам навстречу, человек десять, все в белых комбинезонах. В этот момент пурга поутихла, ярко светила луна, и они действительно появились как призраки. Наверное, все были молодые, крепкие парни. Спортсмены! Они ехали вдоль дороги: легкие, четкие взмахи палок, стремительное, накатное скольжение. Заметив нас, они не остановились, лишь тот, что был во главе отряда, махнул рукой, мол, поезжайте, я догоню, отодвинулся в сторонку, и они помчались дальше, а лыжник направился к нам. Вначале мы с мамой думали, что это наши, и бросились к ним, но тут же замерли: на груди у лыжника висел немецкий автомат, выкрашенный в белую краску, а на голове, под капюшоном — финская, с длинным меховым козырьком шапка. Это был немец, фашист, и мы замерли, со страхом глядя в его молодое, раскрасневшееся от быстрого бега лицо. Я это лицо запомнил на всю жизнь — это был командир взвода диверсантов-лыжников, «белых волков», лейтенант Руди Шмеллинг. Да, вот кто это был!

— Капитан «Принцессы»?! Но, Коля...

— Я еще сомневался, когда увидел его фотографию в каюте «Принцессы», но его жена мне сказала: Руди воевал на «Дороге смерти».

— И что же дальше? Он остановился и...

— Опершись о палки, он несколько мгновений смотрел на нас, а потом весело крикнул; «Вифиль ур?» Наверно, ему было лень снимать перчатки, задирать рукав комбинезона, поэтому-то он и спросил у нас, сколько время. «Время? — переспросила мама и кивнула: — Да-да, сейчас!» Она полезла к себе за отворот шубы, там, на шее, в мешочке с документами и деньгами, лежали большие наручные часы отца. «Шнель! Бистро, бистро! — поторопил немец и подмигнул мне: — Кальт, йа? Морьоз, че-ерта какой, йа?» — «Йа, йа...» — проблеял я в ответ. А мама наконец-то достала часы, протянула немцу: «Возьмите!» Тот отрицательно мотнул головой: «О, ньет. Руссиш часы — дрек. Битте, сколько времия?» — «Три...» — пролепетала мама. Распрямившись, воткнув палки в снег, немец взялся за автомат, потянул его, и я увидел, как дуло автомата глянуло мне прямо в лицо... Мама обняла меня, она что-то бормотала, прижимала меня к себе и поворачивалась к немцу спиной... И вдруг где-то там, откуда мы только что шли, раздались громкие и частые выстрелы, гулкие, наверно, пулеметные, и короткие, резкие, по-видимому, автоматные. Из-под маминой руки я видел, как немец замер, лицо его напряглось, он схватил палки и быстро покатил, но не на выстрелы, а куда-то в сторону, прочь от дороги.

— Коля, может, это были мы, а? — Капитан встал, прошелся по каюте, отдернув занавеску, поглядел в иллюминатор, и Русов повернулся, тоже поглядел. Светила луна, серебристые горбины волн вздымались и опадали. Горин сел в кресло и еще ближе пододвинулся к Русову. — Мы тогда носились вдоль трассы как бешеные. Туда-сюда, туда-сюда! Немцы сняли почти все палатки, расстреляли колонну грузовиков с детьми и зарезали ножами шестерых девчонок-регулировщиц в одной из палаток. Они, как волки; рыскали вдоль дороги и расстреливали всех, кто ни попадался на их пути: фезеушников, женщин, уголовников, «дзержинцев», шоферов. Их было трудно обнаружить. Заслышав аэросани, «волки» валились в снег и затаивались, пропуская наши машины. И все же мы находили их, мы били по ним из пулеметов, почти в упор били, лишь клочья летели! Найдя лыжный след, мы неслись по нему и в конце концов обнаруживали легкие, рассыпающиеся во все стороны перед нами тени! И мы кружили-кружили, стреляли, давили, рубили винтом двигателя. Коля, не все из них ушли оттуда.

— Хотя, может быть, это был и не Руди, — задумчиво произнес Русов и поднялся. — Знаете, Михаил Петрович, долгие годы, даже после войны, в каждом немце мне чудился Руди Шмеллинг... Ладно, засиделись мы. Пойду посплю... А что за радиограммы? — Он кивнул на листки, лежащие на столе. — Что-нибудь важное?

— Иди, Коля. — Капитан нахмурился. — Отдохни перед вахтой.

Руди... Он, не он, какая разница?.. Русов прошел в свою каюту, лег, выключил свет. Ветер усиливался, волны всплескивались все выше, шаркала в рундуке одежда, раскачивались занавески на иллюминаторе и у койки, что-то позвякивало, постукивало. Похрустывала древесина рундуков и обшивка переборок, гром машины раздавался мерно, глухо, но вдруг как бы сбивался с темпа, и танкер начинал трястись, как в ознобе: это волна выскальзывала из-под кормы, винт обнажался, и лопасти, потеряв соприкосновение с водой, начинали вращаться быстрее, машина шла «вразнос», и становилось страшно: вдруг от чудовищных, резких перегрузок какой-нибудь шатун полетит или гребной вал, и тогда пиши пропало...

Управление. Отчет! Смешно сейчас думать об этом: вот оно — стихия, твое, моряк, «управление», управляющее твоей жизнью и смертью, а суша что? Выговорешник, понижение в должности, лишение премиальных, сердитое лицо начальника?

Пережить бы этот ураган, это ведь последний ураган в рейсе. А там экватор, тропики, штили... Легкие встречные восточные пассаты... Нина. Что за сюрприз она приготовила?

Лунные блики скользили по переборкам, порой они свивались в клубок, растягивались, напоминая собой чьи-то грациозно изгибающиеся фигуры, а потом вдруг расплескивались по всей каюте яркой россыпью лунных осколков. Может, это Гемма танцевала по вспененным вершинам волн, завлекала к себе, звала его, взявшись за руки, пробежаться по кипящей лунной дорожке?..

Русов сжимал веки, крутился с боку на бок, ерзал телом по койке, потому что танкер все чаще и чаще заваливался с борта на борт, считал до тысячи, но сон не шел. Руди... И что он вспомнил про него, про ту страшную, черную, декабрьскую ночь, когда тысячи ленинградцев, пытаясь спастись от смерти в сжатом тисками вражеских дивизий городе, вмерзли в лед Ладоги? Глядя в подволок, Русов видел закутанное толстым шерстяным платком лицо матери, ее пустые от усталости и отчаяния глаза, кустистый иней на платке и ресницах. Лыжник уже давно умчался, а они все стояли, и мама все крепче прижимала его, Кольку, к себе, а потом рухнула на колени, и он прижался своим лицом к ее холодному, просто ледяному лицу.

А потом они медленно продолжили свой путь. Ветер дул порывами. Он то налетал откуда-то из ледяных просторов Ладоги, и над дорогой поднимались облака колючей снежной пыли, сквозь которую едва просвечивала луна, то неожиданно стихал, и глазам открывалась бескрайняя, залитая холодным, каким-то мертвым, как казалось Коле, лунным светом пустыня.

Отвратительно скрипел снег. Они еле брели и все чаще и чаще останавливались, с неодолимым желанием опуститься на какой-нибудь бугорок и хоть немножко отдохнуть, подремать. «Только не садиться, — говорила мама, тяжело опиралась на Колю. — Слышишь?.. Только не садиться», — бормотала она, сонно моргая заиндевелыми ресницами. И они вновь медленно, шатаясь, поддерживая друг друга, шли, шли, шли... Останавливались, замирали, прижавшись друг к другу, ноги подкашивались, и один раз они опустились на колени. Так и стояли несколько минут, хрипло дыша и кашляя; мама уже ничего не говорила, а порой, лишь тяжело подняв руку, показывала Коле на белые неподвижные фигуры вдоль дороги.

Наверное, и они превратились бы вскоре в два куска льда, если бы не отставший от колонны заключенный из «Крестов». Когда они все ж поднялись с колен и побрели, одна из придорожных фигур вдруг шевельнулась, сипло кашлянула и подняла руку в громадной варежке. Мама, слабо вскрикнув, отшатнулась и опустилась в снег. «Да живой я, живой, — послышался низкий, басовитый голос. — Спичек нет ли?» — «Да-да... есть... я сейчас, — проговорила мама. Она ползала в снегу, пытаясь подняться, Коля помог ей, мама встала на четвереньки, но подняться уже не было сил, и она села, повторив: — Да-да, я сейчас...» Стянув зубами рукавицу, она медленно, неуклюже сунула руку за отворот шубы в заветный мешочек, где лежал коробок спичек. Протянула его и, оттянув платок от лица, сказала: «Ох и напугали... ноги отнялись. — Подышала в ладони, спросила: — А вы что тут? В Ленинград? Из Ленинграда?»

Мужчина кашлянул, извлек из рукава свернутую уже цигарку, раскурил ее и, сделав несколько глубоких затяжек, протянул маме. И та, кивнув — «спасибо», приняла цигарку. Красный огонек на какое-то мгновение осветил ее осунувшееся от страшной усталости, будто подсушенное морозом лицо, лохматые от инея брови, лохматые, как у какой-то диковинной куклы, белые ресницы. Вернула цигарку, а мужчина, опять кашлянув, представился: «Вересов Федор Степанович. Куда иду? А никуда. Знаете, я как богатырь на распутье. Направо пойдешь, смерть найдешь, налево пойдешь, совсем пропадешь...» Ветер тут немного поутих, пыль снежная осела, луна засветила ярче, и он, Колька, присмотревшись к незнакомцу, толкнул маму в бок: мужчина был в сером, арестантском бушлате. «Простите, вы не из... «Крестов»?» — слабым голосом проговорила мама и — откуда и силы взялись! — поднялась, потянула Кольку за руку. «Да вы не бойтесь!» — окликнул их незнакомец. Он медленно, как показалось Кольке, даже заскрипев, будто все суставы у него смерзлись, распрямился и преградил им путь. Был он высоким, но очень худым, бушлат горбом коробился на спине, а лицо, стянутое поверх шапки прожженным в нескольких местах полотенцем, казалось очень узким, да и какое там лицо: бурая, заиндевелая шерсть, из которой тускло посверкивали светлые, словно подмороженные глаза. Закашлявшись, мужчина поднял руку: погодите и, наклоняясь к маме, торопливо сказал: «Не ворюга я и не убивец, поверьте мне. По вражескому наговору в «Кресты» угодил...» Мама все пыталась пройти мимо, но мужчина загораживал дорогу, и тогда мама сказала: «Ну хорошо. Что же мы стоим? Идемте... богатырь на распутье». Мужчина как-то хрипло рассмеялся и сказал: «Да нельзя мне туда, понимаете? Все, кто отстал от колонны, считаются сбежавшими, понимаете? И как только меня задержат, то тут же пристрелят... — Он задохнулся, судорожно закашлялся, мазнул варежкой по лицу. — А Ладогу мне не перейти. Так что... — Он смолк, поежился, а потом махнул рукой: — А, идемте, была не была!»

Русов зажег свет, нет, не спится. Что за ночь! Он выбрался из койки, сел в кресло и уперся ногами в край дивана. Кажется, кто-то ходит. Вот хлопнула дверь в капитанской каюте, вот — в радиорубке. Чьи-то взволнованные голоса послышались, телефонный звонок в каюте стармеха... Какая-то мелодия, то заглушаемая ветром, то вдруг доносящаяся до слуха... Или это ему все кажется? Да-да, ему все кажется! Он не здесь, в каюте танкера, а там, в детстве, во льдах Ладоги... Он, мама и Федор Степанович Вересов. Они шли, шли, шли, и теперь их неожиданный странный спутник хрипло покрикивал: «Не останавливайтесь, понимаете? Не садитесь, это смерть, понимаете?» Все же спустя час или полтора мама сказала: «Не могу больше...» И упала. Склонившись над ней, он принялся расталкивать ее, поднимать, но мама отталкивала его руки и выла, тянула на одной ноте: «Не могу-уу... не могу-уу-у». И Вересов попытался поднять ее на ноги, а потом махнул рукой и пошел прочь. В страхе, что останется один, он, Колька, окликнул его, но Вересов не обернулся, он шел прочь вдоль холмиков и бугров, останавливался, приглядывался, будто что-то искал. И вдруг Колька увидел: возвращается, тянет низкие широкие санки. Мама слабо сопротивлялась, просила их, чтобы уходили, ей все равно не добраться до Ленинграда, но Вересов и Коля все ж посадили ее на санки и, взявшись за твердую, заледенелую веревку, потянули...

Сколько же они так шли?.. Русов горько усмехнулся. Шли? Или все еще идут?.. Мутилось сознание, пусто было в голове, будто мороз выморозил мозги, и там, в черепной коробке, свободно гулял ветер. Умерла голова, лишь Колькино тело еще двигалось, а руки еще сжимали веревку, тянули сани с притихшей мамой. Страшный путь, страшная дорога, вряд ли бы он сейчас смог повторить такой путь! «Шалаш!» — выкрикнул вдруг Вересов и потянул веревку сильнее, да и Коля уже приметил невысокое сооружение, похожее на занесенный снегом вигвам. Растолкав заснувшую в санях маму, они с трудом заползли в узкий проход, ведущий внутрь, и, бурно, сипло дыша, замерли. «Только не спать, понимаете? — бормотал Вересов. — Не спать: это смерть... Позвольте-ка еще раз ваши спички, гм... простите, а как вас звать?..» Застонав от усилия, мама достала коробок и прошептала: «Татьяна...» Произнести отчество у нее не хватило сил, а Вересов, порывшись в кармане бушлата, извлек половинку свечи и зажег ее.

Что свечка! Но это был огонь, жизнь. Потом Вересов добыл из кармана сухарь, сдул с него мусор и, подержав немного над огоньком, разломил на три части. «Зачем же? — сказала мама. — Вам самим надо». Вересов криво усмехнулся: «Вряд ли... ешьте». Склонившись над огоньком свечи, они медленно, наслаждаясь, жевали размякший сухарь, и лица их ловили слабое, но такое нужное сейчас тепло. Слизнув крошки с рукавицы, Вересов заглянул в мамино лицо и проговорил; «Там, на обочине, думал: все... И вдруг вы. И знаете, отчего-то вдруг очень захотелось жить! Понимаете, цель появилась. Уж если мне не суждено выжить, конечно, первый же солдат, с которым я повстречаюсь, пристрелит, то хоть вас-то спасу...» Они с мамой молчали, а Вересов продолжил: «Я кадровый военный, майор. Воевал в Испании, награжден. Работал на большой работе, но кто-то написал вверх, будто я завербован немцами еще в Испании, понимаете? — Он помолчал, тяжело вздохнул. — В августе мы рыли противотанковые рвы под Красным Селом, а тут танки вражеские прорвались... Кинулись мы кто куда. Одни навстречу танкам с криками, понимаете, радостными, другие — прочь. Человек десять нас вернулось в Ленинград, а там... Но что это вы?» Мама ахнула и махнула рукой вверх. Колька поднял глаза: на них смотрели желтые, будто восковые лица...

Нет, не заснуть, хоть стреляйся! И кто там все же ходит? Русов оделся и быстро поднялся в ходовую рубку.

— Десять баллов, чиф, порывами — до одиннадцати, — встревоженно сказал ему Жора Куликов и нервно рассмеялся: — Вот сука, угналась все ж за нами!

— Т-ссс... разве можно в такую минуту так говорить об урагане? — остановил его Русов. — А где капитан? Что он тут все бродил?

— Так вы ничего еще не знаете?

— А что я должен знать? Выкладывай.

— А то, что на траверсе мыса Агульяс затонул «Эльдорадо»!

— «Эльдорадо»?! А команда? Спаслись?

— Ничего пока не известно, затонул, и все. Но это еще не все новости: пропал из эфира «Коряк», а впереди, почти по нашему курсу, у острова Святого Павла, разбилась о рифы и погибла бразильская яхта «Эль Бореаль». Что с командой, тоже пока неизвестно. Бубин на постоянной связи.

— Ну и дела! «Коряк», «Эльдорадо»... Что же мне капитан-то ничего не сказал?

— Говорит: что волновать напрасно человека? Пускай перед вахтой спокойно поспит... Это уж я, болтун, не сдержался. — Жора легонько толкнул Русова в плечо. — Идите, Николай Владимирович, ведь у вас еще вся вахта впереди. Идите.

— Проклятая «Марина», что за ночь! — пробормотал Русов, постоял, раскачиваясь с пяток на носки, и зачем-то пошел в штурманскую, остановился возле стола, осмотрелся. — Ах, да... Ушел я...

Холодный сквозняк разгуливал по коридору, кажется, какой-то разгильдяй не закрыл дверь, ведущую на шлюпочную палубу. Он медленно шел по пустынному, ярко освещенному коридору, мягкая дорожка скрадывала звуки шагов, да и что шаги — надсадно выл ветер, дверь на ботдек действительно была раскрыта, тугой сырой ветер врывался в нее, и Русову вдруг показалось, что он видит ветер, его прозрачные, сырые воздушные волны, завихряющиеся в коридоре, кипящие в углах, бурно втекающие в помещения судна. Мотнув головой, Русов захлопнул дверь, прислонился к ней спиной...

Все смешалось в голове: лед Ладоги, легкие тени, скользящие в морозном свете луны, измученная, сипло дышащая мама, арестант, убежище, сложенное из трупов, в котором они втроем грелись от зыбкого огонька свечки, «Эльдорадо», «Коряк», механик, которому доктор лечил глаз, Анка, врачишка с «Коряка», о которой доктор продудел ему все уши... Бразильская яхта, налетевшая на рифы острова Святого Павла. И как ее туда занесло?..

Он повернул назад, прошел мимо машинного отделения и сквозь грохот двигателя и рев урагана услышал голоса, доносящиеся, кажется, из самого чрева танкера: «А я тебе говорю, шуруп ты неповоротливый, добавь еще масла, добавь!» Кажется, это Володин с кем-то из мотористов беседует... «А я вам говорю, масло налито до мерной черты, понимаете? До мерной!» — «А я тебе говорю: я эту двигушку знаю лучше тебя, шуруп ты... Ей, этой двигушке, масла всегда надо чуть более нормы. Долей, говорю!»

Масло. Двигушка... А где-то гибнут люди, карабкаются на риф, бултыхаются, захлебываются... Русов медленно шел мимо кают. Спят моряки. Храпят... «Лезь, Лысый, под стол, лезь!» — донесся чей-то визгливый от радости голос из-за двери каюты, в которой жили мотористы. «Хрюкай, Лысый, хрюкай, гад плешивый». — «Хр-рр! Хррр!» — прохрюкал моторист Семенов, а это наверняка был он, молодой, но совершенно лысый парень. Резвятся! Русов схватился за ручку: резвятся, когда!.. И отпустил ручку, подавил в себе вдруг вспыхнувшую злость на парней — никто ведь еще ничего не знает. И он быстро пошел по коридору, он шел, как пьяный, хватался за леера, упирался то правой, то левой рукой о переборки — танкер резко кренился то на один, то на другой борт.

— О н и высаживаются! — раздался вдруг за его спиной отчаянный крик. Русов резко обернулся: прямо на него, выставив вперед руки, бежал Юрик. — Старпом, это вы! О н и высаживаются!

— Стой! — Русов схватил его, попытался удержать, но Юрик вырвался, добежал до поворота коридора, вжался в угол и сполз спиной по переборке. Глаза его были вытаращены, лоб поблескивал от пота. Русов подошел к нему, положил ему руку на голову, и Юрик вдруг прижался к его ногам лицом, его била дрожь.

— Юрик, да что с тобой? Кто высаживается?

— О н и! Специальный отряд с Большой Короны... Я только что разговаривал с Великим Командором: они направлены за мной!

— Юрик, пойдем. Слышишь, какая непогода? Кто сейчас может высадиться? — Русов поднял Юрика, повел его к каюте, похлопал по плечу: — Ну же, возьми себя в руки.

— Николай Владимирович! Никого не пускайте на танкер, слышите?! Никого! Это могут быть они! И спрячьте меня куда-нибудь, слышите? Они — за мной, но я не хочу возвращаться т у д а, слышите? Не хочу, я остаюсь с вами, с Танюшкой... Спрячьте же меня!

— Хорошо, Юрик, хорошо, зачем тебе расставаться с нами, с Танюшкой? Вот и твоя каюта.

— Каюта? Нет-нет, я затаюсь в прачечной, там они меня не найдут. А вы меня заприте на ключ. Хотя нет, я сам закроюсь изнутри.

— Ну хорошо, Юрик, идем. Бери матрац да одеяло и идем в прачечную. И не бойся. Никому мы тебя не отдадим, никому.

Он помог Роеву перетащить в прачечную матрац, одеяло и подушку. Юрик заперся. А он с чувством какой-то неприязни к своим товарищам по рейсу — спят, храпят, хрюкают под столом!.. — понимая, что зря он злится на них, и все же злясь, совершил вновь путь по коридору мимо длинного ряда дверей, равнодушных к тому, что где-то в кипящей соленой воде тонули люди. Вошел в свою каюту. Что за ночь! Ветер все так же буйствовал, вспенивал воду, срывал с гребней волн пену и свивал из нее легкие, подвижные смерчики, будто пляшущие возле бортов танкера. Присмотреться, пофантазировать, так и представишь себе, что это не смерчики, нет, а чьи-то фигуры, то ли лыжники, стремительно несущиеся по ледяным холмам, то ли девушки с созвездия Северная Корона, танцующие в волнах и зовущие тебя принять участие в этом дьявольском хороводе.

Телефон зазвонил. Русов сорвал трубку.

— Думаю, что еще не спите, — послышался голос Жоры. — Новые вести, старпом. Плохая проводимость эфира, но Бубин все же достучался до Кейптауна. Слышите меня?

— Слышу, слышу, говори.

— Спасательное судно «Голиаф», посланное из Кейптауна в район гибели «Эльдорадо», подняло из воды троих.

— Троих? И все? Кого же именно?

— Да и в Кейптауне пока не знают. А в районе, где пропал «Коряк», одиннадцать баллов, чиф, молчит пока «Коряк», ищут его все суда экспедиции. Однако отдыхайте, больше звонить не буду.

Русов вернулся к иллюминатору, постоял немного, вглядываясь в толчею волн, а потом устроился на диване. Дергалось прихваченное к палубе цепочкой кресло, позвякивали кольца тяжелой занавески у койки, она то собиралась складками, открывая койку, то сама собой задергивалась.

Трое с «Эльдорадо»... Кто же спасся? «Коряк»... Что же у них там стряслось?.. Трое на льду Ладоги... Покинув свое временное страшное убежище, они продолжили путь... «Они высадились!» Уж не бразильская ли яхта «Эль Бореаль» — «Северная Корона» и есть они? Высадились, да неудачно, разбились о рифы острова Святого Павла...

Разбились... А они: он, мама и их новый странный знакомый из тюрьмы — продолжили путь. Сколько они так шли? Как не погибли в ту ночь? Перед самым рассветом они увидели смутный рубчик леса и огни костров. Люди показались. Вдвоем, втроем, поодиночке брели с озера к кострам и к низким серым строениям Ржевки те из ленинградцев, кто повернул назад, поняв; что вряд ли можно в такой мороз преодолеть ледяную ширь Ладожского озера. Люди шли к кострам, шли из последних сил, уже веря в свое спасение. Да вот и палатки. Грузовики, цепочкой съезжающие на лед с берега. Солдаты. «Стой! Эй ты, в бушлате, ходь сюда, — окликнул их боец, греющийся у костра. Скинув рукавицу, он шумно сморкнулся и, заглянув в палатку, позвал: — Лейтенант, эвон еще один из «Крестов» тащится». Полог палатки шевельнулся, и из нее выбрался одетый в меховой полушубок и затянутый ремнями портупеи лейтенант. «Ко мне! — приказал он. — Быстро. Сбежал? От нас не сбежишь!» Вересов бросил веревку саней и, вздохнув, сказал: «Ну вот и все, Коля. Живите, а я...»

Он топтался на месте, медлил, а лейтенант опять крикнул: «Ну что замер столбом? Назад в Ленинград подался? Грабить и убивать? Семенов, веди его». И лейтенант махнул рукой куда-то за палатку. Там, слегка присыпанная снегом, громоздилась какая-то серая груда. Он, Колька, вначале и не понял, что это там такое, а потом вдруг увидел чье-то белое лицо, руку. И вдруг бросился к лейтенанту, вцепился в него и закричал: «Не трогайте его, это... мой дядя. И он не убийца, не вор, нет!» Лейтенант растерялся. Колька увидел его молодое круглое лицо. Лейтенант проговорил: «Да ты что, малец? Отпусти! Да как же не убийца, ведь из «Крестов»!»

Тяжело поднявшись с санок, к лейтенанту брела мама и слабо выкрикивала: «Это мой брат, не убийца он, не вор... по недоразумению попал...» Лейтенант пятился к палатке, возле которой толпились солдаты, и тут Вересов торопливо проговорил: «Лейтенант! Она правду говорит, не уголовник я, арестован по недоразумению. Накатал кто-то на меня, понимаете?! Я майор, замвоенкома Петроградского военкомата, воевал в Испании, орденоносец». Солдаты подошли ближе. Мама и он, Коля, встали рядом с Вересовым, всем видом показывая, что они не отойдут от него, пускай расстреливают всех вместе, а лейтенант расстегнул полушубок и переспросил: «Майор? Из Петроградского военкомата, говоришь... говорите? — вдруг поправился он. — Как фамилия?» — «Вересов», — ответил мужчина. «Что-то я слышал про это дело, — нерешительно проговорил лейтенант и, приняв решение, успокаиваясь, произнес: — Хорошо. Идемте все в палатку».

Часа через полтора начальство, с которым лейтенант связался по телефону, приказало Вересова не трогать, а под охраной отправить в Ржевку, в комендатуру. «Спасибо вам, — бормотал Вересов, прощаясь. — Теперь вы для меня как родные». — «И вам спасибо. Если бы не вы... — устало говорила мама. — Все будет хорошо, вам поверят, бейте там фашистов. И к нам приходите, слышите? Обязательно приходите...»

Русов открыл глаза, посмотрел на часы, было без четверти четыре, пора на вахту, и, потянувшись за сигаретами, прислушался: ветер выл глуше, волны уже не вскидывались до иллюминаторов, качка стала более плавной, не такой резкой, как с вечера. Ну и слава богу, удрали, кажется, от этой «Марины», но что с «Коряком»? Нашелся ли? И кого все же спасли с «Эльдорадо»? Закурил, поморщился, голова будто полная дроби. Качнул головой, и ссыпалась дробь с тягучей болью от правого виска к левому. Без четверти четыре, самый сон... «Что за жизнь! — в который уж раз за этот рейс, за годы своих плаваний, с горечью подумал он. — Может, плюнуть на все да податься на сушу?» И об этом он размышлял не раз, да и какой моряк так не думал? Он глядел в подволок, по которому скользили зыбкие отсветы залитых лунным светом волн, и успокаивал себя — найдется «Коряк», найдется! Неторопливо курил и был еще весь в своих воспоминаниях, будто совершил длительное и трудное плавание туда, в свое тяжелое прошлое... Мама у дымного костра на льду Ладожского озера, похожая на ворох какого-то неопрятного тряпья — прожженное на боку зимнее, испачканное почему-то мелом пальто, рыжее байковое одеялко на плечах, заиндевелый шерстяной платок, а поверх гобеленовая, кулем, скатерть, из которой выглядывало сморщенное, как печеная картофелинка, такое родное, постаревшее лицо. И себя припомнил, неповоротливо, в длинном, до пят, отцовском пальто, бегущим за солдатами, которые уводили Вересова в сторону построек станции Ржевка. «Гребецкая, пятьдесят семь! — кричал он. — Квартира двадцать пять! Приходите!..»

Однако пора. Русов быстро прошел в душевую, включил холодную воду, вскричал, когда вода хлестнула по телу. Крепко растираясь махровым полотенцем, чувствуя, как тело наливается бодростью, он думал о том, что в океане никогда нельзя надеяться, что то или иное испытание последнее в рейсе, черта с два! Вот, к примеру, минует и это безобразие, ураган «Марина», и, конечно же, найдется «Коряк», найдется, а где-то впереди ожидают их новые сложности, а с ними и напряжение всех сил. Или это и является сутью любой морской работы — сплошное, бесконечное испытание твоих физических и моральных способностей? Наверняка и на его вахте, до которой осталось всего пяток минут, произойдет нечто такое, что все предыдущие сложности покажутся сущим пустячком. Хлопнет дверь рубки, с мрачным лицом войдет Бубин и положит на штурманский стол бумажонку, прочитав которую...

Резко зазвонил телефон. Так. Уже что-то произошло, коль звонят ему из рубки! Какие-то важные вести? О ком? О чем? Немного пригнувшись, Русов заглянул в зеркало, причесался. Ну и морда — лицо белое, с желтоватинкой у глаз... Опять требовательно и настойчиво загремел телефонный звонок, и, быстро одеваясь, Русов понял: звонил капитан, только он мог звонить ему повторно, после того, как Русов не поднял трубку. Так, где галстук? И как он оказался под койкой? Иду-иду!..

— Извини, что побеспокоил, — буркнул капитан, протягивая руку. Русов пожал плечами: о каком беспокойстве может идти речь? Работа есть работа. Капитан нахмурился. Действительно, что за чушь он несет? Кашлянул и, повысив голос, сказал: — Кажется, нам предстоят новые спасательные работы, Коля, черт бы побрал эту «Марину».

— Идем на поиск «Коряка»? — Голос у Русова со сна был хриплым, грубым.

— Нет, его ищут все суда Южной экспедиции. Тут другое: порт Ресифи обращается ко «всем-всем», кто находится в широтах острова Святого Павла, с просьбой обследовать остров. Они полагают, что члены погибшей бразильской яхты «Эль Бореаль» могли выбраться на этот островок...

— В общем-то, я такое предполагал. Выходит, что в этих широтах, капитан, «все-все» — это мы?

— Вот именно, курс-то наш лежит как раз мимо острова, и вокруг на несколько тысяч миль никого, кроме нас, нет. — Капитан направился в штурманскую, Русов последовал за ним, и оба склонились над столом, на котором лежала карта, вгляделись в маленькую, будто муха оставила свой следок, точечку. Это и был остров Святого Павла, или, как его называют бразильцы, Санта Пауло. Капитан взял циркуль, смерил расстояние от той точки, в которой находился «Пассат», до острова. Бросил циркуль: — Топать еще семьсот с лишним миль, да на некоторое изменение курса уйдет миль сто... В общем, трое суток хода.

— Ас управлением связались?

— Угу. И уже получили ответ за подписью Огуреева. «Действуйте на свое усмотрение». А как нам действовать, а?

— Ах, Огуреев, Огуреев! Осторожен, большим начальником будет, — усмехнулся Русов и, взяв линейку, прочертил новый курс, четкую линию к острову Святого Павла. Поглядел на капитана. Тот кивнул, а Русов сказал: — Лишь бы они выбрались с. рифов на остров, эти лихие мореплаватели. — Задумался: — Странно, как они могли наскочить на этот островишко? Скала посредине океана, ее при желании-то обнаружить трудно, а они трахнулись о нее?

— Коля, я ушел, — ослабшим голосом проговорил капитан. — Столько трагических событий, да наш еще разговор. Все так живо, страшно вспомнилось... Ну, спокойной вахты.

— Уж куда там. — Русов облокотился о стол, уставился в точечку на карте. — Странно все это, капитан, очень странно.

— Да, вот что еще. Получено известие о тех, кто спасся с танкера «Эльдорадо». Радиограмма на столе, под лоцией.

Да, странно все это, очень странно. Русов ходил взад-вперед по рубке, порой останавливался у лобовых окон и подолгу глядел в океан. Все так же громоздились волны, очертания их сгладились, и ветер уже не срывал с них пену, а лишь рябил воду, растягивал по волнам серебристые узоры, похожие на серебристую витиеватость клинка дамасской стали. Утихает «Марина», не угналась за нами, а за трое суток, что они потратят на переход к острову, и вообще все стихнет, ветер останется за кормой, будет светить солнце, но зыбь не уймется, мягкая и пологая в океане, она очень опасна возле берега, а тем более такого, каким является тот островок Санта Пауло... Так значит, о н и высадились? Ну да, они высадились на этот островок, лежащий вблизи курса, которым идет «Пассат» специально, чтобы...

Русов мотнул головой: какие все глупости! Он вернулся в штурманскую, вынул из-под лоции листок радиограммы и, как игрок, не перевернул его, а накрыл ладонью, задумался. Если бы можно было слить всю воду из морей и океанов, то обнажилось бы дно. Там горы, холмы и каменистые пики, там белая, кудрявая вязь коралловых рифов, песчаные, усыпанные раковинами и морскими звездами поляны, илистая грязь. И куда ни кинешь взгляд — обломки погибших судов. Вот высятся многоэтажные надстройки гиганта морей и океанов, пассажирского лайнера «Титаник». Висят над бортами заросшие водорослями шлюпки; змеятся покрытые ракушечником цепи; торчат из ила штоки якорей. А там лежит на боку «рыбачок», тоже, как и «Титаник», наскочивший на айсберг и затонувший в серых, туманных широтах Северной Атлантики, черно, зловеще зияют отверстия выдавленных водой иллюминаторов. Громоздятся стальными палубами американские и японские линкоры, покатой горой вздыбился английский авианосец, а вокруг него лежат сорвавшиеся с палубы самолеты. Там и сям торчат рубки немецких, русских и итальянских подводных лодок; вздымаются черные чудовища-сухогрузы типа «Либерти». У этих посудин была трагическая особенность ломаться во время шторма пополам. И вот отдельно лежит носовая часть судна, отдельно кормовая. Сгрудились разбомбленные, затопленные бомбами и торпедами суда северных конвоев; лежат на дне океанов и морей изъеденные морским червем клиперы, фрегаты и барки, паровые, колесные пароходы, турбоходы, красавцы «торгаши» и уродики «кунгасы»... В какой-то из газет Русев вычитал, что за всю историю человечества морские пучины поглотили более миллиона судов!.. Русов поежился: что ни год, то полтораста-двести теплоходов, танкеров и всевозможных других судов не возвращаются в родные порты. Сколько же человеческих жизней отнимает беспощадное синее чудовище; сколько страшных трагедий, сколько криков проклятия соленой воде, самых последних вскриков мольбы и прощания, когда вода уже вливается в легкие, мыслится за этими трагическими цифрами, сколько женских слез!

Вот и «Эльдорадо», да и бразильская яхта, почему-то с названием того самого созвездия, откуда появился «инопланетянин» Юрик Роев... Но кто же спасся с «Эльдорадо»? Повар Ли? Вряд ли, слишком толст и рыхл... Старпом Андре Сабатье?.. Но тому ведь надо было не просто спасаться самому, а и свою любимую жену, Олинду, спасать! Замешкались в каюте, не успели и до шлюпок добежать, как танкер ушел под воду... Томми? Но Томми, как говорил Юрик, спал в закутке, где хранятся запасные детали для главного двигателя, а это в глубинах машинного отделения, разве можно успеть за считанные минуты выбраться оттуда?

Русов перевернул листок радиограммы и прочитал: «Кейптаунская служба безопасности мореплавания сообщает, что из всей команды танкера «Эльдорадо» (Либерия, порт приписки Монровия) подобраны из воды кейптаунским спасательным судном «Минерва» дек-бой Томми Уокер, судовой повар Ли Шаньго, пассажирка Олинда Сабатье и помощник капитана судна Андре Сабатье. Поиски остальных членов экипажа оказались безрезультатными...»

— Прощай, Джимми Маклинз, — сказал Русов.

Он сунул листок радиограммы под толстый, тяжелый том лоции островов Атлантического океана, задумался, побарабанил пальцами по столу: яхта «Эль Бореаль». И все же, как она могла очутиться в этих широтах? Пересекали океан от берегов Бразилии к берегам Африки? Но есть более краткий путь, который проходит значительно севернее острова Святого Павла! Ведь в таком плавании каждая миля на учете, каждый литр воды на счету! А может, действительно и не было никакой яхты, а люди, или эти самые... — кха! — геммики, просто высадились на остров с космического аппарата? Конечно же, чушь собачья, но все же...

— Навещу Юрика, — сказал Русов Серегину, стоящему у рулевой колонки. — Пустыня! Но все же поглядывай. Через три минуты вернусь.

В радиорубке горел свет, и Русов открыл дверь. Бубин лежал на диване, наушники на голове. В рубке было накурено, сизое облако дыма плавало под подволоком. Спит? Русов не решился окликнуть радиста, но тот и не спал, шевельнулся, стащил наушники с головы, вопросительно поглядел на Русова уставшими, в набрякших веках глазами.

— Что с «Коряком»? — спросил Русов. — Есть новые известия?

— Обнаружена шлюпка и спасательный плотик, — ответил Бубин. — Все суда Южной экспедиции по-прежнему ведут поиск... Такая вот хреновина, Коля.

— Никому пока ничего не говорите об этом. Зачем напрасно волновать людей? — сказал Русов. — И доктору ничего не говорите, слышите?

— А док будто чувствует несчастье, — тяжело вздохнул Бубин. Он спустил с диванчика ноги, пошарил под подушкой, отыскивая сигареты. — Принес две радиограммы для Анны.

— Не может быть, чтобы и «Коряк» погиб, — убежденно проговорил Русов. — Не может этого быть!

— Все может быть, Коля, все может быть. «Тукан», к примеру, помнишь? Ведь почти все ушли на дно... — пробормотал Бубин. Надев наушники, он подсел к радиопередатчику, потянулся к тумблеру настройки. Обернулся: — Страшные помехи в эфире.

«Не может этого быть. Не может! — размышлял Русов, спускаясь на палубу «Б», он так размышлял, будто убеждая, словно заклиная кого-то. — Нет-нет, этого не может быть. У больших морозильных рыболовных траулеров отличные мореходные качества, да и ребята там опытные. Просто ураганом сорвало антенны, вот именно, эта чертова «Марина» сорвала им антенны, а из-за сильнейшего ветра поставить новые пока не могут... Найдется «Коряк», найдется обязательно».

В каюте доктора тоже горел свет. Дверь, закрепленная на штормовом крючке, была приоткрыта, и, проходя мимо, Русов увидел, что доктор не спит, облокотившись о переборку, глядит в иллюминатор. Ведь он еще ничего не знает.

Погруженный в размышления, Русов вначале прошел мимо железной двери прачечной, остановился в конце коридора, потер лоб пальцами: ах да, что же это он? Вернулся, постучал в дверь и тотчас услышал за ней какое-то движение, шепот, кажется, Юрик с кем-то тихо разговаривал. Русов почувствовал, как вспотели его ладони, а сердце забилось учащеннее: кто же там, у Юрика? И вновь постучал:

— Юрик, это я, Русов. Открой, пожалуйста.

— Вы один? — помедлив немного, спросил из-за двери Юрик. — Я сейчас... Минуточку, старпом...

Что-то там тяжко громыхнуло, заскрежетало, и дверь приоткрылась. Юрик выглянул в коридор, на голове у него была намотана скрученная спиралями проволока, он посмотрел в один край коридора, в другой, а потом, несколько отступив, пропустил Русова в прачечную и тотчас с грохотом захлопнул дверь, лязгнул задвижкой, подпер дверь ломиком. Тут же стоял тяжеленный бак для стирки белья, им, видимо, была забаррикадирована дверь, скрежет отодвигаемого бака и слышал Русов.

Кто-то тихо вздохнул за его спиной, Русов резко обернулся — в кресле, поставленном в углу, полулежала прикрытая одеялом Танечка. Она облегченно и, как бы извиняясь перед старпомом за свое тут присутствие, улыбнулась; вся ее сжавшаяся под одеялом фигурка, лицо были полны тревоги. И Русов криво улыбнулся ей в ответ, взглянул на Юрика, спросил:

— Что это за провода? Опять связь скверная с Великим Командором? Вот и Бубин...

— Это не связь. — Юрик потрогал провода, напоминающие терновый венец на голове Иисуса Христа. — Это эро. Не понятно? Энергорадиоотрицатель. — Он поглядел через плечо Русова на Таню, потянул старпома в противоположный угол прачечной, где стояли стиральные машины и, понизив голос, зашептал: — Что случилось? Они уже и вам дали о себе знать?.. — Он нервно повел плечами, прижал к губам палец, а потом взял в руку маленькую коробочку, только сейчас Русов увидел, что она подвешена на тоненьких проводках к проволочной короне на голове. Сосредоточившись, Юрик постучал пальцами по железной коробочке, сдвинув брови, прислушался, а потом вновь поглядел в глаза Русова. — При помощи эро я пытаюсь расстроить радионавигационную связь, которую они ведут с Северной Короной. Видите ли, план таков. Они должны оказаться на пути «Пассата» на каком-нибудь небольшом суденышке. В рыбацком фишкуттере или какой-нибудь яхте. Вы понимаете?

— Чушь собачья, — пробормотал Русов. — На яхте?

— И обратиться к нам за помощью. Мол, вода кончилась или там двигатель вышел из строя.

— Сними с башки свое железо, Юрик. Бубин жалуется на помехи в эфире, а это, оказывается, ты тут со своим... — кха! — эро химичишь. — Русов сел на скамейку. — Снимай, говорю. Видно, ты действительно разрушил всю космическую радионавигацию Северной Короны, потому что... гм... космический аппарат в виде бразильской яхты «Эль Бореаль» разбился о рифы острова Святого Павла.

— А?! Вот как! — воскликнул Юрик. — А что... сними?

— А неизвестно, что с ними! — разозлившись вдруг и на себя и на Юрика — тратит время для каких-то глупейших, чепуховых разговоров, — выкрикнул Русов и поднялся. — Черт бы тебя побрал со всеми твоими выдумками! Так вот, мы идем к ним... тьфу! К тем, кто, возможно, спасся с яхты, на помощь,

— Да вы что?! Не делайте этого. — Юрик побледнел, зашептал: — Конечно же, они спаслись, хотя яхта и разбилась о рифы, спаслись, чтобы расправиться со мной. Великий Командор не прощает измены.

— Ну, хватит, Юрик, хватит.

Медленно, как будто неохотно, подкрадывался к «Пассату» рассвет. Тревожно было на танкере. Горел свет в радиорубке, слышно было, как Бубин ворочался в ее тесном помещении, надсадно, видимо от безостановочного курения, кашлял. Он то ложился, и пружины дивана кряхтели под его грузным телом, то вновь подсаживался к радиопередатчику и работал на ключе, пытался с кем-то связаться, разыскать кого-то в эфире. Нервно бился пульс морзянки, затихал и вновь бился тоненькой торопливой россыпью сигналов. И чьи-то шаги были слышны на пеленгаторном мостике. То ли Юрик покинул свое убежище, то ли доктору не спалось? Бодрствовал и капитан, нет-нет да и подходил к двери, ведущей в рубку, будто прислушивался к тому, что в ней происходит.

И Русов, как заведенный, мерил шагами рубку, с ненавистью поглядывал в океан. Луна блекла, таяла, и волны в эти предрассветные часы казались ему мертвым стадом серых горбатых зверей, взявших «Пассат» в плотное кольцо и то забегающих вперед, то отступающих за корму, вскидывающихся над планширом будто для того, чтобы взглянуть: а ну-ка, что происходит на судне? Серая горбатая беспощадная стая, разделавшаяся уже с «Эльдорадо», бразильской яхтой и — кто знает? — может, и с «Коряком».

Хоть бы побыстрее кок пришел, черт с ним, пускай о чем хочет просит, он, Русов, разрешит ему все: спишет разбитую посуду, заменит мясные котлеты на оладьи. Скорее бы наступил рассвет, боцман бы появился с Тимохой, хоть бы ленивое солнце побыстрее высунуло из-за горизонта свою алую плешь и... да вот и кок.

— Входи-входи, Федор Петрович, что у тебя? — окликнул заглянувшего в рубку повара Русов. — Так, значит, в манной каше столько же калорий, что и в картофельном пюре?

— Я все понял, — огорченно пробормотал кок, как раз и не поняв наигранно-веселого вопроса старпома. — Ладно уж, сделаю вам пюре! — Русов хотел остановить его, но кок захлопнул дверь и прокричал в коридоре: «Пуре им подавай по утрам!! А кто картоху толочь будет, Пушкин? Может, им еще вустрицев в лимонном соке подать?!»

Взошло солнце. Медленно, тяжко вылупилось из волн, а луна еще более поблекла, стала прозрачной и легкой, как рыбья чешуйка. Рассвет! Небо и волны окрасились в живые лимонно-алые тона, теплые блики легли на приборы, и серые, угрюмые тумбы рулевой колонки, гирокомпаса, локаторов и машинного телеграфа обрели ясную и четкую форму, матово засверкали металлом. Лучи солнца будто омыли переборки рубки. Из угрюмой и пустынной стала она светлой, обжитой, уютной. Блики солнца легли на усталое сосредоточенное лицо Серегина, и тот мотнул головой, как застоявшаяся лошадь, улыбнулся, замурлыкал себе что-то под нос...

Рассвет, утро! Да вот и птицы появились. Легкие, розовые от лучей солнца чайки вылетели откуда-то из-за кормы танкера и, плавно взмахивая крыльями, полетели рядом с ходовой рубкой, то опускаясь к воде, то взмывая ввысь. Они перекликались озабоченными голосами, вертели хорошенькими головками и дружелюбно поглядывали через стекла лобовых окон на Русова и Серегина: мол, эй, люди, с добрым утром! Из-под форштевня танкера взметнулась стайка летучих рыб. Ярко сверкая чешуей и упруго раскинутыми плавничками-крылышками, они веером сыпанули в разные стороны, и чайки с воинственными, возбужденными криками кинулись за ними.

Солнце все быстрее поднималось по небу, и вместе с отступающей ночью отходили и ночные переживания, появлялась уверенность в себе, в своих силах, в том, что «Коряк» отыщется, все завершится благополучно, что... Хотя... Русов опять нахмурился. «Эльдорадо» уже лежит на дне океана, покоится на пятикилометровой глубине в северо-восточной части котловины Агульяс, а яхта с инопланетянами или обыкновенными бразильцами уже перемолота в труху о рифы острова Святого Павла, и вряд ли кто из ее команды смог уцелеть. Вот-вот распахнется дверь радиорубки и с мрачным выражением лица войдет Бубин.

Русов прислонился спиной к колонке машинного телеграфа, скрестил руки на груди и уставился на дверь.

Ручка шевельнулась и замерла. «Ну иди же, черт бы тебя побрал, неси свои мерзкие листки!» — подумал Русов. Распахнулась дверь, но вошел не Бубин, а свежий, юный, розоволицый, пахнущий зубным кремом Жора Куликов, а за ним, тяжко громыхая сапожищами с отворотами, боцман с Тимохой на руках. Русов с удивлением поглядел на часы — четверть седьмого, потом на Жору — не слишком ли рано он появился? Но Жора пожал плечами, мол, так надо, старпом, направился в рубку и, взяв лоцию островов Атлантического океана, зашуршал страницами. А боцман отпустил Тимоху с рук, и тот, щуря зеленые глаза, громко, доброжелательно мурлыкая, прошелся по рубке, потерся боком о рулевую колонку, а потом направился к Русову и торкнулся головой ему в ноги.

Снова открылась дверь, вошел кок, глянул на Русова, замотал головой, замахал руками: нет-нет, он не по поводу каши или «пуре», — бочком-бочком устремился в дальний угол рубки и застыл возле гирокомпаса. Да вот и Володин, ему-то что надо? Стармех, как обычно, вытирал ветошью руки, но не сказал ничего ни про сепаратор, который почему-то постоянно засоряется, ни про якорь запасного «двигуна», все отчего-то греющийся, а лишь кивнул Русову, встал с ним рядом и тоже уставился на дверь. Стремительно, опустив голову, ворвался доктор, не глядя ни на кого, прошелся по рубке, отвернулся, прижался лбом к стеклу лобового окна, а за ним в рубке появились Шурик Мухин, Алексанов и другие матросы и мотористы, механики танкера, в рубке стало тесно, но было очень тихо.

Русов с удивлением и с какой-то расплывающейся в груди теплотой вглядывался в лица моряков, его товарищей по рейсу. Оказывается, все уже знают про «Эльдорадо», про исчезновение «Коряка», не спали моряки мертвым сном, как казалось в эту ночь, нет, а ждали вестей о «Коряке», о судьбе остальных членов экипажа «Эльдорадо», ждали с нетерпением утра... И Русов вновь поглядел на дверь радиорубки, торопя Бубина: входи же, сообщи, что знаешь, и вновь, в который уже раз, будто взывая к кому-то, убеждая кого-то, подумал с настойчивой, жадной надеждой: «Найдется «Коряк», всё у них там в порядке! И не все еще надежды потеряны на спасение остальных моряков с «Эльдорадо»! И конечно же, лихие мореходы с бразильской яхты сидят на скалах острова Святого Павла, помятые, поцарапанные о рифы, но живые, вглядываются в синюю даль океана, поджидая, когда кто-то придет им на помощь!»

Распахнулась дверь радиорубки. С несколькими радиограммами в руке пришел Бубин. И тотчас появился капитан, окинул всех взглядом, но в этом взгляде не было удивления, будто знал Горин, что все тут соберутся в это тревожное утро, а потом вопрошающе поглядел в темное, оплывшее от бессонной ночи лицо радиста, будто пытался по его выражению понять, с какими же вестями пришел тот.

— Кейптаунская служба безопасности мореплавания вновь сообщает, что больше никого из членов экипажа «Эльдорадо» не обнаружено. Поиски прекращены. — Бубин кашлянул, с треском потер ладонью защетинившийся подбородок и глухим, бесцветным голосом продолжил: — Как сообщили оставшиеся в живых члены экипажа «Эльдорадо», под ударами волн разошлись швы корпуса танкера. Корпус судна был в плохом состоянии, и швы надо было заварить, но этого в Уолфиш-Бее, последнем порту, куда заходил танкер, как следует сделано не было. — Бубин строго, как бы осуждающе, поглядел на капитана и протянул ему радиограмму. — Возьмите, Михаил Григорьевич.

— А что ты на меня так смотришь?! — тихо, угрожающе произнес Горин и, оглядев матросов, как бы ища у них поддержки, воскликнул: — Да мы-то тут при чем?! Ну кому придет в голову заниматься сварочными работами во время приемки топлива?!

— Международная служба спасения, Плимут, обращается к нам с просьбой о поиске моряков с бразильской яхты «Эль Бореаль», — все таким же бесстрастным, холодным голосом проговорил Бубин и протянул капитану вторую радиограмму.

— А мы что делаем? Мух ловим?! — воскликнул капитан. — Еще ночью генеральный курс откорректирован, и мы направляемся к острову Святого Павла! Ну что там у тебя еще? Что с «Коряком»?

Бубин шумно вздохнул, поглядел на капитана, на Русова, повернулся к доктору, и тот, почувствовав его взгляд, отпрянул от окна рубки, резко обернулся и с какой-то жалкой, вопрошающей улыбкой уставился в лицо Бубина, зашарил по карманам, пытаясь найти то ли платок, то ли сигареты. В напряженной, звонкой тишине послышался его осевший почти до шепота голос:

— Я просил передать на «Коряк» две радиограммы. Передали?

— Передал, доктор, передал! — вдруг во всю силу легких выкрикнул радист и взмахнул над головой третьей радиограммой: — Нашелся наш «Коряк», отыскался! Разговаривал с ним: волнами схлестнуло шлюпки, разбило иллюминаторы радиорубки и аппаратуру залило водой, вышла она из строя! — Бубин передохнул, на лбу его высыпали бисеринки пота, улыбнулся доктору и, близоруко поднеся бланк радиограммы к самому лицу, прочитал: — «Мой милый доктор... — остановился, весело глянул на доктора, и все заулыбались, зашевелились, пододвинулись к доктору. — Мой милый доктор зпт у нас все уже порядке зпт счастлива что у вас тоже зпт очень волнуюсь тебя зпт очень люблю зпт Анка». — Бубин шагнул к доктору, как-то неловко, по-медвежьи обхватил его, сунул ему в руку радиограмму: — На, держи, наш милый доктор, люби, живи!

— А кто позволил читать вслух личные послания? — крикнул, улыбаясь, капитан и, расталкивая матросов и механиков, направился к доктору, пожал ему руку, будто именно доктор спас «Коряк». Смеясь, он повторил: — Кто, кто это позволил читать вслух любовные послания? Ну, Бубин!

Радист хмыкнул, пожал плечами и отошел в сторонку.

— Внимание, братва! — проговорил боцман и поднял руку. В рубке стало потише, боцман кашлянул и внушительно сказал: — Пора и за ошкрябку да покраску корыта браться, чтобы, значит, в родной порт чистенькими, как с новостроя, заявиться. Так вот, палуба вызывает на соревнование машину. Чтобы, значит, за неделю все наши работки произвести, палуба, обставим кочегаров?

— Обставим! Нос утрем! Не подведем тебя, боцман! — весело загалдели матросы. — Держись, машина!

— Штурманская группа поддерживает боцмана, — сказал Жора Куликов и посмотрел на Русова. Тот кивнул: — Обязуемся за неделю навести в своем хозяйстве полнейший ажур. Чтобы все было о'кэй.

— Подкрашу рубку и отремонтирую диван, — буркнул Бубин.

— А я! А мы! — выкрикнул кок. — А мы!! — Но отчего-то никто не обратил внимания на тонкий его вскрик, и повар стушевался, отступил за спины матросов.

— Вызов принимаем, — степенно проговорил Володин. Достав из кармана куртки ветошь, он вытер ладони, осмотрел их и, выждав тишину, добавил: — Машина будет вся, вместе со всеми подсобками, закутками и складухами, с обшивкой и подволоками покрашена и надраена за шесть суток. И после этого...

— Обгоним матросиков! — встрял в речь стармеха Алексанов.

— ...и после этого, — не поднимая взгляда от своих ладоней, которые он осматривал очень внимательно, продолжил Володин, — и после этого мы разбросаем второй вспомогач и произведем ему текущий ремонт, а также ревизию рулевой машине. И...

— Дрожи, палуба и белые воротнички! — опять замитинговал Алексанов. — Победа за нами!

— ...и после этого мы дружно придем на помощь палубе, — закончил свою речь стармех, шумно подул в ладони и опять начал мусолить в них ком ветоши. — Вот так.

— А я! А мы! — вновь вскричал кок и выскочил из толпы на свободное место рубки. — А мы сегодня пирожки капустные, поджаристые, российские-ямщицкие сварганим. С Шуркой Мухиным! Эх, покажем, какие пирожки Федор Петровичи делають.

Шум. Смех, веселая толкотня. Все медлили покидать рубку, поглядывали друг на друга, улыбались. Кивнув всем сразу, капитан ушел в штурманскую, склонился над картой, и шум в рубке стих, с лиц соскользнули улыбки, да и до веселья ли, когда танкер идет к рифам острова Святого Павла, на которых, может, из последних сил держатся моряки с бразильской яхты, а танкер «Эльдорадо», проглоченный океаном, все еще медленно опускается в пятикилометровый провал котловины Агульяс?

Солнце. Попутный ветерок в три балла. Горбины плавных, медлительных волн, на которые то всплывает танкер, то, догоняя и опережая волну, режет их сияющую, сине-зеленую поверхность. Ярко-синий купол неба упруго выгибается над мачтами судна, над всем этим сверкающим, солнечным миром такой ласковой, мирной сейчас на вид соленой воды. Но впереди высадка на остров Святого Павла, а это не катание на лодочке в парке культуры и отдыха, но зыбь становится все меньше, да теплынь, солнце: в такую отличную погодку есть полнейшая надежда на успех.

Устроившись на верхнем мостике, Русов и Жора Куликов проверяли надувные спасательные жилеты, молчали, поглядывали в океан. Ну вот и все. В порядке жилеты. Жора понес их на ботдек, к шлюпке, а Русов, облокотясь о леера, постоял еще немного, наслаждаясь солнцем, тишиной и покоем.

Остро пахло суриком. За двое минувших суток вся ржавчина с фальшбортов, надстроек и мачт танкера была ободрана, и железо засуричено, и танкер был будто в рыжих заплатах. За двое-трое суток, если погода не изменится, сурик «встанет», как выражался боцман, и тогда можно начать покраску. Что ж, наверняка и в ближайшие несколько суток будет ярко и жарко светить солнце, ведь танкер уже вошел в штилевые, «конские» широты. Когда-то тут, прокаленные солнцем до самых килей, с вялыми, повисшими, как тряпки, парусами, бедствовали корабли, неделями поджидали моряки хоть легкого дуновения, чтобы вырваться из проклятых знойных широт. Бедствовали люди, бедствовали кони, если везли их в трюмах, а такое случалось нередко, бедствовали и гибли от зноя и отсутствия пресной воды. А возле бортов кораблей шныряли акулы, поджидали, когда же очередная конская туша рухнет в теплую воду.

Ах, океан-океан, какой же ты удивительный! Щуря глаза, Русов вглядывался в усыпанную солнечными блестками водную синь и прощал сейчас океану все-все... Однако как там дела у Василия Дмитриевича? Он направился на ботдек, где боцман, матросы и Петя Алексанов готовили к походу спасательную шлюпку. Их было на танкере четыре. Три закрытые, в которых можно идти через горящую на воде нефть, надежные, но страшно неудобные посудины, с узким входом-горловиной и обычная, открытая, с мощным двигателем «Викинг». Боцман кивнул, нахмурил лохматые седые брови, не любил, когда кто-нибудь из начальства проверяет, как он выполняет порученную работу, но Русов сделал вид, что не заметил этих сердито сдвинутых бровей, забрался в шлюпку, где на банке нежился кот Тимоха, и сел, взяв его на руки.

— Чиф, двигунок в порядке. Все проверил, — сказал Петя Алексанов. Он погладил ладонью матово поблескивающий кожух машины. — Как часики, чиф, не беспокойся.

— Я за все должен беспокоиться, — ответил Русов и, присмотревшись, выволок из-под спасательных жилетов короткую толстую палку с гвоздем в виде штыря на конце. Пощупал гвоздь: остро наточен, зазубрен, что наконечник у дротика. — А это еще что?

— Раков-лангустов на острове до черта, — буркнул боцман, отбирая у Русова палку. — Королевская, говорит кок, жратвуха, особливо ежели под соусом из майонеза. Пока то-се, стало быть, глядишь, и насбираю для ужина.

— Люди там бедствуют, а ты! — упрекнул его Русов. — Не видел еще этого орудия Серегин? Не вздумай еще и кота с собой взять!

— А ну все, кто лишний в шлюпке, вылазь! — делая вид, что не слышит слов старпома, строго прикрикнул на матросов боцман. — Петя, к лебедке. Корыто будем за борт вываливать. — Он поглядел на Русова и еще больше сдвинул брови: — Тимоха, брысь на палубу! — Отвернулся, проворчал: — Уж бедному котишке и прогуляться по островку нельзя...

Русов вылез из шлюпки и опустил кота на палубу. Нервно подрыгивая обрубком хвоста, он отошел в сторонку, сел и, щуря желтые хитрющие глаза, внимательно следил за хозяином. Ей-ей, тоже готовился в путешествие!

Распахнулась дверь, ведущая с камбуза на ботдек, выглянула Танюшка, отерла белым передником раскрасневшееся у плиты лицо, окинула веселым взглядом небо, океан, моряков. Чувствовала она себя прекрасно, хоть ребенок, как она, несколько смущаясь, сообщила Русову, уже «топает ножками, ворочается, будто тесно ему»... Да, чувствовала себя Танюшка Конькова великолепно и помогала коку печь «российские-ямщицкие» пирожки с капустой. Да вот и Юрик, покинувший свой убежище, выглядывает из-за спины Тани. Он как тень. Куда она, туда и он. Лицо строгое, тревожное. Посмотрел на шлюпку, на старпома, покачал укоризненно головой и положил Танюшке на плечи руки, повернул ее к себе, захлопнул с лязгом тяжелую железную дверь.

«А вдруг и Гемма там? На острове?» — пофантазировал Русов, и сердце забилось учащеннее. Он присел, погладил кота по шишковатой, с шрамом через всю морду башке, почесал ему за ухом, но кот не принял ласки, боднулся, мол, не котенок ведь, к чему эти сантименты?

«Широта 0°55' N долгота 29°21' №. 12 часов 32 минуты. Лежим в дрейфе у северо-восточной части острова Святого Павла (Санта Пауло). 12 час. 40 мин. От борта танкера отошла шлюпка, в которой спасательная команда. Командир — старший помощник капитана Русов Н. В., третий помощник капитана Куликов Г. Н., боцман Медведев В. Д., матрос Серегин В. В., моторист Алексанов П. П. и судовой доктор Гаванев А. С., а также судовой кот Тимофей (тут зачеркнуто и рукой капитана на полях журнала сделана приписка: «исправленному верить. Капитан танкера «Пассат» Горин М. П.»). Ведем визуальное наблюдение за шлюпкой. 13 час. 06 мин. шлюпка вошла в бухточку Чак. 14 часов 34 минуты наблюдается выход шлюпки из бухты Чак. 14 час. 39 мин. наблюдается возвращение шлюпки в бухточку Чак. 14 час. 52 мин. наблюдается выход шлюпки из бухточки Чак. 15 час. 20 мин. шлюпка пришвартовалась к борту танкера, в ней наблюдаются четверо спасенных с бразильской яхты моряков. 15 час. 36 мин. шлюпка поднята на ботдек танкера, помыта, закреплена и закрыта брезентом. Дали ход, по распоряжению капитана легли на генеральный курс. Спасенные размещены в освобожденных для них каютах...»

Приписка капитана: «Тов. старший помощник! Прошу написать мне докладную о причине вашего повторного захода в бухту Чак».

Русов прочитал страничку их судового журнала и задумался: как просто и умело «сжал» в эти скупые строчки Степан Федорович Волошин все то, что происходило с ними на острове. И бешеное кипение воды в бухточке Чак, мерзостный скрежет гальки под днищем шлюпки, скалу, вынырнувшую с живым, жадным сопением возле самого борта... И крики птиц, хруст раковин под ногами, его, Русова, ладонь, ощутившая горячую упругость грудей желтоволосой бразилианки. А потом этот проныра кот. Пиши теперь объяснительную! Русов досадливо поморщился, закурил и подумал о том, как порой странно сталкиваются человеческие судьбы. Только что приходил Гаванев, сказал, что сеньор путешественник Фернандо Ортега храпит вовсю, завтра будет в полном порядке. И милая девчушка спит, одетая в Жоркину тельняшку, и там же, в ее каюте, лежат на стуле Жоркина рубаха и джинсы, а на сеньоре Фернандо — тельник боцмана Дмитрича. Все барахло бедолаг-мореплавателей пришлось выкинуть. Вот и собрали для них одежонку на танкере.

Русов прикрыл дверь, чтобы свет из штурманской не мешал стоящему на руле Серегину, и опять склонился над вахтенным журналом.

«По объяснению владельца яхты сеньора Фернандо Ортеги, яхта «Эль Бореаль», водоизмещением в 10 тонн, парусное вооружение — бермудское, запас воды, продуктов и топлива (для небольшого подвесного двигателя «Метеор-520»), имея на борту четырех членов экипажа, двух пассажиров и двух человек команды совершали плавание по Атлантическому океану. На пятнадцатые сутки после выхода из порта Ресифи, яхта, держа курс на африканский порт Такоради, находилась в шестидесяти милях (примерно) от острова Святого Павла. Во время урагана «Марина», захватившего яхту своим западным крылом, яхта потеряла парусное вооружение, мачта и каюта были снесены волнами, был потерян руль и выведена из строя рация. Спустя двое суток яхту выбросило на рифы острова Святого Павла».

Закрыв журнал, Русов представил себе, как со скрежетом раздираемого металла и ломающегося дерева бился о рифы, наверно, очень красивый, с палубой из пальмового и каютой из красного дерева корпус яхты, как люди карабкались на камни, а волны вновь и вновь сбрасывали их в кипящие водовороты. Чудо, что все остались живы. И еще он подумал о красавице Олин-де с либерийского танкера «Эльдорадо», до чего же сходная ситуация. Там погибшая яхта и тут... А предсказания Юрика? Его предостережения о том, что «они высадились» почти за полсуток до получения радиограммы о гибели «Эль Бореаль», и еще то, что среди потерпевших бедствие обязательно окажется женщина. Как это все же понять, осмыслить? Особый дар предвидения?

— Старпом. Кто-то по мостику бродит, — окликнул его Серегин и страшно зевнул. — Топ-топ... тихонькие, мягкие такие шажки. Слышите?

— Кот, наверно, лунных зайчиков ловит, — ответил Русов. Была у Тимохи такая странность. В лунные ночи кот не спал, а бродил по танкеру, подкрадывался к лунным бликам, играющим на обшивке рубки и трубы, бросался на них. — Однако взгляну. Уж не Юрик ли выбрался из прачечной?

Он еще немного побыл в штурманской, взял со стола лоцию островов Атлантического океана и зачем-то полистал ее, потом достал чистый лист бумаги и, подумав немного, написал: «Капитану танкера «Пассат» тов. Горину М. П. Докладная. Я, старший помощник капитана, был назначен вами...», задумался, отодвинул бумагу и быстро вышел из рубки на крыло мостика.

Русов окидывал взглядом ночной океан и щурился, такой мощный свет исходил от луны, свет будто плыл над тяжко всколыхивающейся водой. Оловянно сиял океан, сочной голубизной просвечивали вершины пологих волн, а провалы между ними тяжело и волнующе насыщались глубоким, темно-фиолетовым цветом.

«Почувствовал себя смелее и вышел из своего убежища», — размышлял Русов. Ему не терпелось подняться на верхний мостик, но он сдержал себя и медленно направился на ботдек, проверил, хорошо ли закреплены шлюпки в их кильблоках, плотно ли натянут брезент на второй, с правого борта, на той, на которой они ходили к острову? Все тут хорошо, да и разве может быть беспорядок в судовом имуществе, когда боцманом на танкере работает такой старый, опытный моряк, как Василий Дмитрич?

Он стал медленно подниматься по трапу на верхний пеленгаторный мостик. Остановился, увидев залитую лунным светом фигуру: Гемма. Это она. Вот только волосы... Теплый ночной ветер шевелил их, и волосы у девушки с «Эль Бореаль» казались серебряными, тяжелыми, оттого-то она, наверное, так и откидывала голову назад. Да и плотно облегавшая гибкое тело тельняшка казалась тяжелой, серебристой кольчугой.

— Эй, — тихонько, боясь испугать, окликнул он девушку, пассажирку яхты «Эль Бореаль».

Не оборачиваясь, девушка кивнула: «Да-да, я слышу» — и махнула рукой: «Идите сюда». Ни удивления во взгляде и движениях, ни легкого испуга, будто она знала, что Русов придет сюда, поднимется к ней на мостик.

Он подошел, оперся о леера, взглянул сбоку на девушку и удивился тому, как она была похожа на Гемму, такими огромными и пугающе-холодными были ее просвеченные лунным светом и оттого казавшиеся бездонными глаза.

Размеренно, плавно, когда танкер всплывал на очередную волну, вздымался залитый луной полубак. Всплескивала у бортов вода, раскачивались над головой и плясали на поверхности океана звезды. Невидимые ночные птицы кружили над танкером и кого-то звали, а может, это были не птицы, а сирены, выныривающие из волн и окликающие моряков птичьими голосами? Дельфин вдруг серебристой торпедой пронесся вдоль правого борта, наверное, он очень долго гнался за танкером, уж очень ему хотелось взглянуть на это одинокое судно, оказавшееся в самой середке океана. Вынырнул, шумно вздохнул, оглядел танкер и, завидя людей на мостике, тоненько свистнул. Потом, легко обогнав танкер, дельфин поплыл впереди судна, вспарывая поверхность океана острым, как нож, спинным плавником.

Какая ночь! Русов и девушка молча глядели в океан, вслушивались в ночные звуки и молчали. Но вот, покосившись на него, девушка слегка кивнула головой, призывая Русова услышать еще нечто такое, чего он раньше не слышал или не видел. Русов вгляделся в волны, прислушался и уловил новые звуки, будто множество маленьких скрипок исполняли какую-то мелодию. Кто это играет? Что за ночной оркестр? «Вода трется о борт судна, — подумал он. — Корпус оброс водорослями и ракушками, вот вода и вибрирует в их створках, колеблется в водорослях». А сам сказал по-английски:

— Это маленькие скрипачи днем спят в якорном ящике, а вот такими лунными ночами устраивают концерты.

— Да-да, — рассеянно проговорила девушка. — Это вы меня спасли?

— Как себя чувствуете? — не ответив на ее вопрос, сам спросил Русов. — Идите-ка спать.

— Т а м я думала, что уже все: смерть.

— Где т а м?

— У острова. Когда яхта врезалась в риф. Видите? — Она приподняла тельняшку: — Все ноги, коленки, бедра — все было в крови...

— А как вас звать?

— Грасинда-Роза-Мария-Виктория. Победоносная.

— И все же, идите спать... победительница, — усмехнулся Русов. — Идемте. Провожу вас в каюту.

— Такая ночь. Жизнь. А вы «в каюту»... И все же, это вы спасли нас? И несли меня, да?

— Да, это я... — сказал Русов, помедлил, поправился: — Да какое это спасение? Подобрали с острова, только и всего. Нес? Нет, не я, а штурман Жора Куликов. Он нес.

— А хотели бы?

— Отчего бы и нет? — проговорил Русов и отодвинулся от девушки, но та вдруг качнулась и упала бы, не подхвати он ее на руки. — Что с вами?

— Старпом, как это понять? — услышал он вдруг голос за своей спиной и медленно обернулся. Жора Куликов стоял перед ним, и лицо у него было растерянным: — Вахта, между прочим, Николай Владимирович... — Он будто задохнулся и, кривя губы в усмешке, продолжил: — Вахта, я говорю, ваша, между прочим, а вы... вы девушек на руках по танкеру таскаете?

— Жора, тут такая история случилась, — пробормотал Русов и попытался опустить девушку на палубу, но та поджала ноги и стиснула ему шею руками. Русов в растерянности замолк. Он глядел в напрягшееся лицо Куликова и вдруг увидел, какое оно у него узкое и совершенно несимпатичное, как смешно торчат у него уши. Прикрикнул: — Да тебе-то какое дело? Шел бы лучше в свою каюту!

— А вы, значит, в свою?! С девчонкой на руках?

— Прочь с дороги, — сказал Русов и шагнул прямо на Жору, но тот не сдвинулся с места, протянул руки и попытался отобрать у Русова девушку. — А ну, убери руки! Еще молоко на губах не обсохло...

— А у вас? — жарко отозвался Жора, тесня Русова и отдирая от него Викторию. — А вам некая, между прочим, влага в башку ударила? Вахта, между прочим, ваша...

— Убери, говорю, руки.

— Да отпустите вы ее. Старпом, я сейчас капитана позову, слышите?

— Кха! Что же это тут такое? — послышался скрипучий голос кока, и Русов краем глаза увидел, как на мостик поднимаются кок Федор Петрович Донин, а за ним, лаково сияя плешью, боцман. — Глянь-ка, Дмитрич, мы дрыхнем, а штурмана тут девчонку бразилянскую таскають да тискають. А мы бы тоже не против, а, боцман?

— Мужики! Он ее к себе в каюту утащить хотел! — воскликнул Жора. — Хорошо, что я... А ведь это я ее по острову тащил, а он...

— Послушай! — Он тронул девушку за плечо: — Это я, я тебя спас!

Виктория взглянула в его лицо, потянулась к Жоре, и тот подхватил ее, повернулся к трапу, но возле него, будто вросли в палубу кок и боцман.

— А ну пропустите.

— Ишь какой быстрый, — сердито проворчал боцман и погладил девушку по голове своей широкой, тяжелой ладонью. — Ишь какой...

— Быстрый! — визгливо выкрикнул кок. — Мы, значит, рядовые, уродуемся у печей электрических, значит, пекемся, а командиры по ночам девок щупають, по своим, значит, каютам растаскивають? Дай я, Дмитрич, я ее снесу в госпитальную каюту.

— Нет уж, лучше я ее понесу, а то ты хлипкий, уронишь, — решительно и грозно произнес боцман и буквально вырвал девушку из рук Жоры. — Идем, милая.

— Как это «идем»? — торопливо выкрикнул кок и, приподнявшись на жилистых, тонких ногах, вцепился в рубаху боцмана руками. — Уж если вы все, то и я... я самый честный, семейный!

— Отпрянь, поварешка! — рыкнул на него боцман. — Семейный? Горшки таскай ночные детишков своих. Отпрянь, говорю!

Шумно дыша, боцман и кок толклись возле трапа, рядом стояли, зло поглядывали друг на друга Русов и Жора, а по трапу торопливо поднимался Алексанов и еще какие-то фигуры двигались по ботдеку, раскидывали по палубе длинные черные тени.

Русов растер лицо. Вздохнул. Кто-то толкнул Русова, он оглянулся и увидел возле себя доктора, тот наклонился и сказал:

— Капитан, кажется, сюда идет, Коля. Кончайте это безобразие.

— Пожарная тревога! — взревел вдруг над головами моряков радиодинамик. — Пожар в носовом трюме! Старпому и боцману возглавить пожарную команду!

Боцман шагнул к доктору, тот принял девушку на руки.

Загромыхали двери кают, толкаясь, матросы и механики ринулись с мостика на ботдек, каждый спешил к своему, отведенному согласно пожарной тревоге месту. Боцман раскатывал брезентовый рукав пожарного шланга, невесть откуда появившийся Шурик Мухин уже подсоединял к серой, похожей на слоновый хобот кишке блестящую пипку. Боцман подхватил ее, и тугая струя, синевато светясь, стебанула по надстройкам танкера, палубе, обшивке ходовой рубки. Русов ворвался в нее. Раскачиваясь с пяток на носки, посередине рубки стоял капитан, тяжело глядел на Русова. Отвернулся, буркнул:

— Дай отбой учебной пожарной тревоге. Спокойной вахты.

— Спокойной ночи, капитан, — ответил Русов. Он подошел к окну, крутнул ручку, опуская стекло, и окликнул боцмана. — Дмитрич, плесни.

— Держись! — ответил, все тотчас поняв, тот и направил струю воды в окно.

Русова отшвырнуло к переборке, он упал, закашлялся, засмеялся. Отер лицо ладонями. Покрутил, будто отгоняя от себя какое-то наваждение, головой и поднялся. «Не послушался Юрика, — мелькнула мысль. — Ну, дела!»

В двадцать три ноль-ноль Русов отправился в обход танкера.

В своей тесной, душной каюте кок Федор Петрович Донин писал рецепты «чей», «борча», картофельных пирожков, киселя и прочих национальных русских блюд. Взглянул отсутствующим взором на старпома, пошевелил узкими, блеклыми губами и вновь склонился над бумагой. Валялся в койке, читал «Братьев Карамазовых» доктор. На палубе, возле койки, лежали листки радиограмм. Наверное, от милой врачишки с «Коряка». Доктор вяло, тоскливо улыбнулся Русову и, намекая на то, что ему не до разговоров сегодня, опять уткнулся в книгу. А в каюте, отведенной для потерпевших бедствие бразильских мореплавателей, было шумно. Русов стукнул в дверь, вошел, и оба бразильца вопрошающе, недружелюбно уставились на него. Оба кряжистые, широкогрудые, черноволосые, чем-то очень похожие друг на друга, братья, что ли?.. Один из них, завидя Русова, сунул под подушку стопку мятых бумажек, второй, шумно дыша, нервно провел рукой по блестящим волосам и нетерпеливо спросил у Русова, что ему нужно.

— Будете курить в каюте, сеньоры Синдбады-мореплаватели, высажу на ближайший же остров, — сказал Русов, окидывая взглядом задымленную каюту. — У нас танкер, а не прогулочная яхта.

«Из-за расписок сеньора Ортеги спорят, — подумал он, продолжая обход судна. — Вот чем они так похожи друг на друга: лица у них злые, жадные... Скоты... мореплаватели».

В конце коридора мелькнула чья-то фигура, тяжело звякнула дверь прачечной, и Русов догадался: Танюшка понесла ужин «голодающему» Юрику. Улыбнулся, ему все больше нравилась эта парочка, чьи судьбы так странно и сложно сошлись на «Пассате». Опять поучал своих подчиненных Володин. Бродил по каюте капитан. Русов уже взялся за ручку его каюты, постоял немного, но не решился зайти к капитану, а вернее, отчего-то не хотелось ему сейчас оказаться в компании капитана. Бог с ним. Тот сейчас весь в заботах, весь в тревожных размышлениях о встрече с сушей, об отчете, который ему предстоит делать в грозном управлении.

Ну что, к себе? Но и к себе в каюту идти не хотелось, может, заглянуть в ходовую рубку? Но там наверняка Виктория. Заявится он к Жорке на вахту, и тому придется отправлять девушку в каюту, ведь не положено посторонним людям, а тем более пассажирам находиться в рубке. «Она не в ходовой, в штурманской», — как бы оправдывая Куликова, подумал Русов и, еще немного поразмышляв, направился к боцману, угадывая отчего-то, что боцман не один, наверняка сидит у него сейчас гость, бурный, шумный и в общем-то весьма симпатичный миллионер сеньор Фернандо Ортега.

Да, так оно и есть, тихие голоса доносились из боцманской каюты, Русов постучался, никто не ответил, он толкнул дверь и вошел в каюту. Кот Тимоха бросился ему в ноги, видно, пора было ему совершить прогулку на полубак, но какая тут прогулка, когда боцман Василий Дмитриевич сидел с сеньором Фернандо Ортегой на койке в обнимку? Оба были слегка навеселе, из чего Русов заключил, что в кладовке у запасливого боцмана хранятся не только краски и олифа.

— Сеньор Димитрос! — ласково ворчал Ортега и гладил боцмана по его блестящей, как хорошо начищенный паркет, лысине. — О, сеньор-ор...

— Сеньор Федюня... — бормотал боцман, видимо, по-своему переиначив испанское имя Фернандо. — Завтра будет большое с-цилистическое соревнование. Б-большое, сеньор Федюня. И ты, — боцман ткнул бразильца в грудь. — И я, мы — одна команда. И мы завтра утрем сопатки кочегарам, ведь так, сеньор Федюня?

— Мучо трабаха, покита песа, — ответствовал сеньор Ортега, а завидя Русова, спросил: — О, сеньор Русофф, что такое «соревнование»? И что такое «сопатки»?

— Коля, переведи ему про завтра, ладно? — боцман поцеловал сеньора Ортега в щеку. — И чего он все ворчит: «мучто трабабаха»?

— Говорит, что «много работы, мало денег».

— А, вот оно что. Скажи, что и у меня мало денег, а работаю много, с морей не вылазю, — попросил боцман и погрозил бразильцу темным крючковатым пальцем: — А рабочих не обижай, Федюня, понял?

— Боцман, прогуляй-ка Тимоху на полубак, слышишь, мяучит? А сеньора Ортегу я отведу в каюту. Идем, Фернандо. — Сеньор послушно поднялся, поцеловал боцмана в лысину и, поддерживаемый Русовым, побрел в каюту.

— Тишенька, — окликнул за их спинами кота боцман.

— Мя-аа! — страдальческим голосом отозвался кот.

В каюте Русов помог сеньору раздеться, и тот как глыба рухнул в койку. Русов накрыл его одеялом и пошел к двери, но сеньор Ортега вдруг позвал его и, потянувшись, схватил за руку. И сжал с такой силой, что Русов стиснул зубы, чтобы не вскрикнуть.

— Спасибо за все, — сказал Ортега.

— Не надо лишних слов, — пробормотал Русов. — Спите, Фернандо.

Потушил свет, закрыл дверь. Черт знает что происходит: этот миллионер-ковбой все больше нравился ему. А как же классовая ненависть? Притупилась начисто? Ну, дела!..

Конечно же, Виктория таилась в штурманской. Вжалась в уголок дивана, тревожно поглядела на Русова. Сейчас она была другой, совсем не такой, как в ту странную, лунную ночь: ни дерзости, ни вызова в лице.

— На минутку заглянула, — растерянно оправдывался Жора. Потоптался, кашлянул. — Я даже не захожу сюда, Николай Владимирович, лишь заглядываю в штурманскую через дверь.

— Пускай сидит, она ведь не мешает тебе?

— Да что вы, конечно, нет! — Жора заулыбался, Русов глядел на него и тоже улыбался. И с чего он взял, что у Жорки несимпатичное, узкое лицо? Отнюдь. Экий красивый парень, весь светящийся радостью и любовью мальчишка.

— И все же, Куликов, это серьезное нарушение.

— Да сейчас конец вахты, — прошептал Жора. — И мы...

— Это серьезное нарушение, Куликов, — еще строже проговорил Русов, — но если войдет капитан и спросит, почему эта девушка здесь, скажешь, что я разрешил. Ну, до завтра.

Они постояли еще немного молча, обоим было очень хорошо, единственное, чего боялся Русов, так это того, лишь бы Жора не начал произносить каких-то ненужных, благодарственных слов.

— Чиф, как по-испански «я тебя люблю»? — нарушил молчание Жора.

— Но-но, штурман, русских девчонок для тебя мало? — усмехнулся Русов и, глядя в веселое, открытое лицо Куликова, пояснил: — Бразильцы говорят не по-испански, а по-португальски. Но отличие в языке небольшое, как между русским, к примеру, и украинским. Да и зачем тебе? Вы же разговариваете по-английски.

— Я весь внимание, старпом.

— «Ёо ту керо». Ты ей скажешь это слово, Жора, а она тебе знаешь что ответит? «Маньяна, чико». Что означает — «завтра, мальчик». А «завтра» у вас с сеньоритой Ортегой может и не быть: в обед мы уже придем на острова Зеленого Мыса.

— Какой-то писатель сказал, что порой один день вдохновения может стоить всей жизни, а у нас еще ночь и полдня, чиф, — беззаботно ответил Жора. — Да вот и Степан Федорович топает, конец вахте.

— Ах, Одиссей, — сказал Русов. — Ну ладно. Аста маньяна.

Тихой, звездной была эта ночь.

Русов ходил по каюте, стоял у иллюминатора, глядел в воду и прислушивался к крикам ночных морских птиц. Куда летят они? Что ищут в просторах океана? Какие они, эти грустноголосые ночные птицы океана?

Не зажигая света, он сел в кресло и подумал: как ему повезло, что стал он моряком, какое это великое счастье, покинув надолго-долго сушу, отправиться в удивительный, синий мир соленой океанской воды. Да, тут все сложно, тут опасно, но что стоит жизнь, если все в ней гладко, если время от времени не возникают в твоей жизни сложнейшие ситуации, от которых седеют виски? И пускай они седеют, черт с ними, пускай все будет так, как есть. Пройдут эти кратенькие минуты благодушия, океан или управление вновь заставят шевельнуться, вновь возникнет ситуация, от которой похолодеет сердце, и он, Русов, в который уже раз проклинает свою беспокойную, бродячую жизнь, а потом сложности и трудности отхлынут, как волна с пляжа, над синей водой взойдет яркое тропическое солнце или вот так, как сегодня, мириады звезд окружат танкер со всех сторон. Он будет вот так же сидеть в кресле и, прислушиваясь к крикам птиц, опять подумает о том, как прекрасна жизнь и какое счастье, что он моряк.

Глядя в ночной океан, он размышлял о всех тех странностях, которые происходили в этом рейсе, и с грустью думал о Юрике Роеве, который таился в прачечной. Вылечится ли бедняга, «пришелец» с созвездия Северная Корона? Вот что, надо дать радиограмму отцу Роева, чтобы тот приехал встречать сына. И о Тане Коньковой размышлял. Что у них с Юркой? Насколько все серьезно? Вздохнул. Закурил. Какие испытания ожидают отца Юры? Болезнь сына, женщина с ребенком. Как все чертовски сложно.

Прошелся по каюте, вернулся к иллюминатору, прислушался: смех чей-то послышался с пеленгаторного мостика. Да чей же, как не Грасинды-Розы-Марии-Виктории, юной сеньориты Ортеги? Ловят с Жоркой Куликовым коротенькие часы счастья, так странно добытые в океанских просторах.

Русов сел в кресло. Поспать бы перед вахтой, но чувствовал: ляжет и не заснет, будет крутиться с боку на бок. «Принцесса Атлантики»... Анечка с «Коряка». «Эльдорадо», уже, наверное, опустившийся на самое дно пятикилометровой впадины Агульяс, а может, повис танкер между дном и поверхностью океана? Слабое глубинное течение несет куда-то черный корпус судна, свисают из клюзов якоря, болтаются на тросах, сбитые волнами шлюпки, чья-то голова торчит из распахнутого иллюминатора... Кто? Рыжий страдалец? А может, бедняга Джим, чья жена в эти дни занимается оформлением страховых, в которые оценил сам себя Джимми Макклинз?.. И о Гемме он думал, о женщине-птице, о своем удивительном с ней полете над островом Кергелен.

Что же это было? Неужели всего лишь сон? А его удивительный бег с Геммой по берегу океана?.. Русов закрыл глаза и увидел высокий, обрывистый берег, ощутил скрипучую твердость укатанного волнами песка под ступнями ног. Волны кипели и с громом обрушивались на пляж, а потом с утробным урчанием и перестуком камней откатывались. А он бежит, стискивает сырую ладонь Геммы, балуясь, та тянет его к волнам, смеется, зовет, и они бегут следом за отхлынувшей волной и на какой-то черте замирают, видя, как серо-зеленой стеной становится дыбом очередная волна, а потом что было силы бегут прочь, бегут, ощущая спинами холодное дыхание несущейся вдогонку косматой воды... «Коля, еще! Гляди, какая волнища! Коленька, еще!» — зовет его Нинка, и они опять устремляются к воде... Как все здорово, хорошо. И этот пустынный пляж Куршской косы, волны, и нагая, вся в капельках воды, хохочущая Нинка... Стоп, стоп, но почему Нинка?

Русов открыл глаза, взглянул в иллюминатор — все так же раскачивалось там черное, усыпанное звездами небо. Все так же тяжко, маслянисто всколыхивалась вода и призывно кричали ночные птицы... Ну да, это они с Нинкой, а не женщиной из созвездия Северная Корона, носились как сумасшедшие по дикому, пустынному пляжу Куршской косы, а потом собирали янтарь и грелись у костра. Наступил вечер. И никуда не хотелось идти. Да и куда идти? Последний автобус, идущий из Клайпеды в Калининград, давно прошел, не пешком же топать сто километров? И ту ночь они провели в разбитой шлюпке. С недалекого луга он притащил охапку сена, они зарылись в него и воображали, будто находятся на необитаемом острове. Громыхали волны, и берег мягко вздрагивал от их ударов. Плыли над головой созвездия: ярко, сочно светила луна, и в ее плывущем свете пробежала по берегу лисица, оставив на сыром песке длинную ровную строчку следов...

Русов зевнул, потянулся, все ж спать пора, и вздрогнул, ощутив на своем лице легкое дуновение ветерка. Да нет же, не ветер это, а ночная птица влетела в иллюминатор. Вскрикнув, птица метнулась в одну сторону, в другую, ударилась о рундук и опустилась на письменный стол. Русов зажег свет и взял птицу в руки. Она походила и на стрижа, и на голубя. У ночной гостьи были узкие пепельно-серые крылья, маленькие, с перепонками лапки и голубиная головка с черными глазами. Русов поднес птицу ближе к лампе, и глаза ее загорелись глубоким изумрудным цветом.

— Так это ты опять прилетела? — пробормотал Русов. — Это ты?

В дверь стукнули, помедлив немного, Русов сказал: «Да». А птица испуганно трепыхнулась в его руках. Несмело, как-то бочком вошел кок и положил на стол исписанные листки. Увидев в руках Русова морскую птицу, кок вздрогнул и побледнел.

— Сама впорхнула? — зашептал он, испуганно глядя в раскрытый иллюминатор. — Плохой знак, Николай Владимирович, разве не знаете этого? Говорят, еще со времен парусного флота... Это ж твоя смерть прилетела, позвала. Слышишь, летають, крикають, а ведь это вовсе не птицы, все моряки погибшие, души ихние. — И еще тише зашептал: — Удавить надо, а то потонешь.

— А я останусь на суше, — криво улыбнулся Русов. — Вот и все.

— Океан позовет и не устоишь. Вернешься.

— Иди, кок. В семь утра встретимся.

Осторожно, на цыпочках Федор Петрович вышел, а Русов задумался, сжал пальцы и ощутил бурное биение маленького горячего сердца. Подошел к иллюминатору и выпустил птицу. Прислушался. Сверху, кажется от самых звезд, разносились призывные голоса.

— Итак, господа, начнем наши переговоры. — Русов поглядел на сеньора Ортегу. Тот кивнул. Перевел взгляд на кока и с трудом удержался от улыбки. Кок был в белой рубахе, пуговицы к которой отчего-то были пришиты синими нитками, в темных, солнцезащитных очках и белых нитяных, полученных, видно, у боцмана перчатках. И кок солидно кивнул, мол, все в порядке, чиф. Кашлянул в сухой кулак, разложил перед собой листки с рецептами и поправил очки. — Итак, рецепт номер один: щи. Записывайте, сеньор Ортега, я буду переводить.

— Я весь внимание, — сказал сеньор Ортега.

— Варим мясной бульон. Кладуть в него квашоную капустку, — высоким, напряженным голосом проговорил Федор Петрович. — Добавляють в него полтора стакана воды, немного масла, затем закрывають каструлю крышкой и тушать продукт час. — Кок передохнул, кашлянул: — После этого продукт заливають бульоном, кладуть в кастрюлю лавровый лист, перец, соль, мучную заправку и разные корешки, жаренные с томатом, и подають на стол. Рецепт стоить... — кха!.. — пятьсот долларов.

— Сто, — сказал сеньор Фернандо. — Я же не очень богатый миллионер, сеньоры.

— Четыреста, — внимательно поглядев на Русова поверх очков, сбавил цену кок. — Какие это будут щи, сеньор!

— Сто десять, — сведя лохматые брови, проговорил Ортега. — Сеньоры, не забывайте, что ресторан я открою лишь из желания установить более дружественные отношения между нашими странами!

— Двести пятьдесят, — предложил Русов. Кок встрепенулся, поднял руки вверх, махнул ими на Русова: что вы?! — Идем на уступки из этих же интернациональных побуждений, сеньор Ортега.

— Сто одиннадцать. Сеньоры, вы меня грабите.

— Двести.

— Сто двенадцать!

— Хорошо. Решили. Кок, пиши: рецепт щей уступлен сеньору Фернандо Ортеге за сто пятнадцать долларов, да?

— Да. За сто тринадцать долларов, — кивнул Ортега. — Дальше.

Вошел боцман, присел на краешек дивана, стянул с головы закапанный белой краской берет. Прислушался к разговору, подмигнул коку. Русов поглядел на часы. Ага, вот и Жора.

— Пирожки с картохой, — продолжил Федор Петрович.

— Все остальное я подберу из книги о русской пище, которую мне, конечно же, пришлют из Москвы, из посольства, если я попрошу об этом, — проговорил Ортега и поднялся. Кок в удивлении развел руками, а Ортега добавил: — Хотя вот что... Сеньор Русофф, вы переведите мне еще восемь предложенных сеньором Дониным рецептов, всего на сумму в тысячу долларов. Хорошо? Деньги я перечислю на вашу контору, раздадите их членам экипажа. Мне же хочется, чтобы хоть как-нибудь... Понимаете?

— Хорошо, я все сделаю после вахты, — сказал Русов. — Жора, принимай вахту. Как дела?

— Все в порядке, чиф, —ответил Куликов. — Когда встреча с бразильцами?

— Вечером. Часов в восемнадцать. Сейчас скажу Бубину, чтобы выходил на связь с «Сан-Себастьяном». Договоримся, как проведем встречу. Боцман, что у тебя?

— Покраска палубы у меня. Соревнование у нас, разве забыли? Палубная команда красит левую половину корыта, а машина — палубу вдоль правого борта. Известить всех надо, чтобы сразу после завтрака...

— Извещу. Все?

— Ортегу я в нашу команду записал, скажи ему.

— Что-то случилось? — спросил Ортега, заслышав свою фамилию.

— Покраска палубы, сеньор Ортега. Последнее в этом рейсе социалистическое соревнование между палубой и машинной командой.

— Соревнование? Как это понять? Кто быстрее, тот больше заработает, да? О, я с удовольствием! Глядишь, и верну себе сотню долларов.

— Идем, Федя, — сказал боцман сеньору Ортеге, — дам тебе робу, милый.

Каким-то нервным был этот день. Духота, полной грудью не вздохнуть. Весь горизонт был затянут золотистым маревом, в котором блеклым желтком застыло солнце. Вроде бы и не посылало на океан своих лучей, но все было раскалено: металл, дерево, да и сам воздух, насыщенный горячей пылью, поднятой где-то в глубинах Африки и выброшенной горячим ветром пустынь в океан.

Нервничал капитан. Злой, раздраженный бродил по рубке и придирался к стоящему на руле Мухину, что тот плохо держит танкер на курсе, дергал Бубина, который никак не мог связаться с «Сан-Себастьяном». Капитан опасался, что «бразилец» не выйдет на рандеву в оговоренные сроки и придется пересаживать людей с судна на судно в темноте, а это очень опасно, либо придется ждать рассвета, но согласится ли «бразилец» терять впустую время? Капитан не мог найти себе места, все бродил и бродил по рубке, заглядывал к Бубину, раскачиваясь с пяток на носки, торчал за спиной Мухина, следил за курсометром.

— Товарищ капитан, я так не могу, — сказал Мухин. — Ну что вы торчите за моей спиной?

— Ровнее, ровнее держите курс, Мухин, — проворчал Горин.

— Он отлично держит курс, капитан, — с трудом сдерживаясь, чтобы не надерзить, проговорил Куликов. — Ну что вы сегодня ко всем придираетесь?!

— Капитаны не придираются, Куликов. Капитаны дают указания, слышите? — вскипел Горин. — Мухин, отойдите от колонки, глядите, как это делается. — Мухин хмыкнул, пожал плечами, отошел, и капитан занял его место. Нажал на одну кнопку, выравнивая ход танкера, на другую. Танкер вильнул, и Мухин усмехнулся: вряд ли капитан мог вести танкер лучше, чем он, матрос, постоянно стоящий на руле. — Вот как надо держать танкер на курсе, матрос Мухин! — сердито проговорил капитан и отошел от колонки. — Учишь вас, учишь...

Громко стукнула дверь, вошел доктор, лицо у него было встревоженным. Кивнул Куликову, отер пот с лица, спросил:

— Где Русов? И звонил ему в каюту, и стучался.

— Да на палубе. В команде боцмана кистью орудует, — ответил Жора. — А что случилось?

— Николай Владимирович, — позвал доктор в открытое окно рубки. — Поднимитесь в рубку, пожалуйста.

— Да что произошло-то? — спросил и капитан. — Почему вам именно Русов понадобился?

— С Танюшкой плохо. Видно, пора ей.

Русов кивнул, иду-иду, вместе с боцманом они спорили с Володиным: боцман считал, что «машина» кладет слишком тонкий слой краски, «мазюкает», а не красит, Володин же доказывал, что именно так и надо красить, слой краски должен быть тонким, так лучше сохнет и «намертво прикипает к железу», уж они-то, механики, это знают лучше, чем матросы.

Потный, краснолицый от духоты Русов поднялся в рубку. Вытирая руки смоченной в солидоле тряпкой, он выразительно поглядел на Жору, и тот направился в штурманскую за сигаретами. Распахнул дверь, и все увидели, что в штурманской на диване сидит Виктория.

— Куликов! Сколько раз мне надо объяснять вам, что... — звенящим голосом начал капитан и даже задохнулся от возмущения. — Сколько раз мне, капитану танкера, нужно повторять!

— Это я разрешил, Михаил Петрович, — вступился за штурмана Русов. Закурил, затянулся дымом. — Не мешает же.

— Не «мешает»?! Да что это такое? Да кто тут, на танкере, капитан? Вы, Русов, или я?

— Вы, капитан, вы! — Русов едва сдерживался, чтобы не повысить голос. Что за день? Он подошел к окну, и Горин двинулся следом, остановился, тяжело, возбужденно дыша, рядом, а Русов сказал: — Глядите, какие у нас молодцы ребята: танкер-то как новенький становится, а вы по пустякам нервничаете. Э, палуба, кажется, побеждает.

— Но есть же устав, вы понимаете?

— Не трогайте девчонку. Ведь сегодня ребята расстанутся. И навсегда.

— Но ведь есть обязательные условия несения вахтенной службы, которые нарушать не положено!

— Поглядите-ка лучше, как наш миллионер старается. Да он лучше и быстрее всех красит.

— Ур-рааа! Наша взяла! — донесся с палубы хрипловатый басок боцмана Да, так оно и было. Вся правая половина танкера уже была покрашена, а механикам оставалось мазать еще метра два перед полубаком. Сеньор Ортега стоял возле боцмана потный, уставший, но очень довольный. Он смеялся, взмахивал рукой и подпрыгивал, как футболист, забивший гол в ворота противника. — Поможем кочегарам! — крикнул боцман. — За мной, матросы.

— Ладно. Пускай девушка побудет в штурманской, — буркнул капитан и стиснул виски руками.

— Дьявольская духота. Легли бы, капитан. — Русов погасил сигарету. — Идем, док, разберемся с Юриком. А, вот и Бубин. Ну, как?

— Фу-у! Отыскался все ж «Сан-Себастьян», проходимость ни к черту...

— Где и когда? — нетерпеливо спросил капитан. — Встреча?

— Где и когда? — как эхо повторил Жора.

— Проходимость ни к черту! Кажется, что и радиоволны расплавились в этой жаре, а не только мозги. Вот! — Бубин приблизил листок, который держал в руках, к лицу, прочитал: — «Назначаем вам рандеву...

— Ишь ты, «назначаем», — буркнул капитан. — Ну?

— ...рандеву у островов Зеленого Мыса, восточная оконечность острова Боавишта, шестнадцать градусов семь минут северной широты и двадцать два градуса пятьдесят минут западной долготы в шестнадцать часов ровно. Просим точно выдержать время, запятая, идем по строгому расписанию. До встречи. Капитан теплохода «Сан-Себастьян» Альфредо Дельдаго».

— Успеваем? — озабоченно проговорил капитан. — Ишь ты, они нам «назначают»! Ну-ка, взглянем на карту, что там... — Толпой направились в рубку. Завидя мужчин, Виктория больше вжалась в угол дивана, лицо у нее было бледным, ярко выделялись, «торчали», подумал Русов, глаза. Девушка поджала ноги, взглянула на Куликова, и тот едва приметно кивнул ей, улыбнулся, успокаивая, а капитан рывком придвинул к себе карту, потянулся за циркулем и измерил расстояние от точки, где сейчас находился «Пассат», до островка Боавишта. Огорченно кинул циркуль на стол: — Черт бы их побрал: «назначают»! Сейчас одиннадцать, а пробежать надо до островов почти сто миль. Мы что, эсминец?!

— Ничего страшного, капитан, — сказал Русов, — пробежимся на форсированном режиме, Володин добавит три-четыре мили...

— И не подумаю, — послышался за их спинами голос старшего механика. Он только что вошел в рубку, но услышал главное, что могло его интересовать. — Мы и так идем со скоростью, предельной для машины в этих широтах: шестнадцать узлов.

— Прибавьте обороты, Володин, я приказываю! — вскипел капитан.

— Владимир Владимирович, ведь можете же, — поддержал капитана и Русов. — Ну сколько нам таскаться по океану с этими бразильцами.

— Хорошо. Пишите письменное распоряжение, — уступил Володин, понимая, конечно же, что положение безвыходное. — Пишите, что приказывается мне ввиду сложившихся обстоятельств...

— О боже, — капитан оперся локтями о стол, опустил голову в руки. — Николай Владимирович, напишите вы ему распоряжение.

— Идите, капитан, в каюту. — Володин поглядел на Русова и усмехнулся. И тот усмехнулся, пожал плечами: ладно, он напишет такое распоряжение, примет ответственность на себя. Сказал Володину: — Прибавляй те обороты. Сейчас я загляну к Юрику Роеву и накатаю бумагу. Идем, док.

— Черт бы вас всех побрал! — вскричал Володин. — Прибавь обороты! Это же машина, вы понимаете? — замолк, тихо сказал Русову: — Коля, не надо никаких бумаг. Запорю двигун, все равно посадят.

«Остров Боавишта является восточным из островов Зеленого Мыса. В восточной половине острова, в направлении с севера на юг тянется горная цепь высотой 300-400 метров. На острове ведется добыча соли... Вблизи берегов острова лежит много рифов; положение и протяженность рифов, показанные на картах, недостоверны. Остров Боавишта является хорошим радиолокационным ориентиром, на экране радиолокатора он дает четкий сигнал с расстояния 27 миль...» (Лоция западного побережья Африки.)

Русов торопливо шагал по ступенькам трапов. Володин с лязгом открыл дверь в машинное отделение; жарким, воняющим соляркой ветром дохнуло в коридор, а потом дверь с таким же лязгом захлопнулась, и теперь Русов уловил иные, тотчас встревожившие его звуки. Кричат, что ли? Ну да, теперь он ясно услышал яростные крики, доносящиеся из-за двери каюты сеньоров Гомеса и Гонсалеса. Как видно, их многодневный, напряженный спор о долларах, которые им задолжал сеньор Ортега, достиг наивысшего накала.

Он потянулся к ручке каюты, но не успел за нее взяться, как дверь распахнулась. Русов едва успел отскочить, как из каюты вылетел и грохнулся на палубу один из сеньоров. Бурое от духоты и ярости лицо сеньора было в крови, подаренная кем-то из моряков «Пассата» рубаха разорвана. Вскричав: «Каррамба!» — сеньор мореплаватель вскочил на ноги и ринулся в каюту.

— Штиль! Штильгештанген! — отчего-то вдруг по-немецки крикнул Русов. Он шагнул в каюту, но один из сеньоров, кажется Гомес, так швырнул Гонсалеса, что тот опять вылетел из каюты. Русов схватил его за рубаху, рванул, все, что он знал по-испански, вылетело из головы, и Русов заорал: — Прекратить драку. А ну по углам! В канатный ящик загоню!

Сеньор Гомес оттолкнул Русова, ринулся на сеньора Гонсалеса. В глубине коридора показался Серегин. Он быстро подошел, взглянул на Русова, мол, успокоить мореплавателей? И Русов кивнул, но тут же сказал:

— Валюха, быстро тащи сеньора Ортегу сюда. Ввяжемся, накатают потом, что мы их избили. Пускай-ка сами разбираются.

И он отступил, захлопнул дверь. Раза три кто-то тяжко ухался в нее. То ли сеньор Гомес швырял сеньора Гонсалеса, то ли наоборот, сеньор Гонсалес шлифовал спину и бока сеньора Гомеса о переборки и дверь каюты, пока не показался спешащий к месту баталии сеньор Ортега. Русов, подпиравший дверь плечом, отскочил, дверь распахнулась, и оба мореплавателя выкатились в коридор. Что-то страстно выкрикнув, сеньор Ортега ловким, точным ударом уложил на палубу сеньора Гонсалеса. В следующий момент и сеньор Гомес, как лягуха, распластался на палубе, но уже на ногах был второй сеньор. Еще удар, да еще какой!.. Видно, оба сеньора, и Гонсалес и Гомес, уже порядком приустали, потому что Ортега быстро завалил одного из мореплавателей на койку, а второму вывернул за спину руку и глянул на Русова. Да, лучше будет, если драчунов развести по разным каютам.

— Двенадцать часов ноль-ноль минут, — разнесся по судовым помещениям бодрый, как всегда, голос Куликова: — Команде обедать.

«Как-то обстоят дела у Тани?» — подумал Русов и направился к госпиталю. Постучал. Назвал себя. Щелкнул ключ, Русов вошел. Таня лежала на койке, прикрытая простыней. Доктор сидел на краешке постели, держал ее руку, проверял пульс. В углу каюты с коротким пожарным ломиком в руке таился Юрик Роев. Русов опустился в кресло, спросил:

— Ну как, Таня?

— М-мм... сейчас орать буду... — ответила та. Лицо у нее горело, весь лоб в капельках пота. Она закусила губу, мотнула головой. — То немного отпустит, то так схватывает, что, кажется, умру. Чувствую, что вот-вот и... Толя, я не умру, а?

— Ты у нас крепкая, Танюха. Ты же морячка, милая ты наша. — Гаванев промокнул со лба Тани пот, улыбнулся ей: — И все будет отлично. — Кивнул на люльку: — И уже сегодня этот кораблик получит пассажира. — Он встал, поправил халат: — Коля и Роев, уходите.

— Пойдем, Юра. — Русов взял Роева за локоть. — Идем.

— Да-да, я иду! Танечка, я рядом, в прачечной, слышишь? — Русов подтолкнул его к двери, наклонившись к нему, Юрик зашептал: — Берегите Жорку. Они не могут вернуться на Северную Корону с пустыми руками! Нет, они не похитят его, а он уйдет с ними. С ней, Викторией. Ему обещано все: любовь, громадное приданое невесте, дом, машины, яхта, кругосветное свадебное путешествие.

— Я все понял, Юра. Спасибо за предупреждение.

Какая духота, вся одежда прилипла к телу. Отдохнуть бы хоть час-полтора, помыться, но где там, столько дел: «Сан-Себастьян», Таня... А где Жорка? Наверное, уже сменился с вахты, зайти, что ли? Мягко колыхалась под ногами палуба коридора, мощно, напряженно работал главный двигатель, гнал танкер вперед, на рандеву с бразильцами.

Злобными голосами перекликались через переборку соседних кают запертые на ключ сеньоры мореплаватели. «Карр-рамба!» — время от времени выкрикивал сеньор Гомес. «Диабло!» — ответствовал ему сеньор Гонсалес. Слышны были и голоса из каюты Жоры Куликова, вернее один, юной наездницы сеньориты Виктории Ортеги. «Рио-де-Жанейро... Монтевидео, Нью-Йорк... Мадрид», — громко, напряженным голосом называла города девушка. Уж не маршрут ли это их с Жоркой свадебного путешествия? Ну, дела.

Он постучался, Жора весело откликнулся: «Да!» Увидев старпома, Виктория тотчас встала и вышла из каюты, а Русов повалился в кресло под прохладную струю вентилятора. В расстегнутой до пояса рубахе, восторженный, рот до ушей, Жорка сидел напротив него, волосы взъерошены, глаза лучатся.

— Ну и жара, — проговорил Русов и сам заулыбался, — Жора, какая, а?

— И не говори, чиф. Жаркие денечки! — весело отозвался Жора. — Да и ночки тоже, а? Не до сна, чиф. А, плевать, в гробу выспимся.

— Сияешь как надраенный судовой колокол. Ну что, сказал: «Ёо ту керо»?

— А на фига? Она сама сказала.

— А ты что?

— А что я? Разве можно обижать такую девчонку? Говорю: «Си, Виктория, си!» Уже и сеньор Ортега приходил, и вдвоем приходили, и снова одна приходила. Такой я парень, чиф! — Жора засмеялся, пружинно поднялся, прошелся. Остановился перед Русовым, сунув руки в карманы, сказал басом: — Сэр, могу предложить вам должность капитана на парусно-моторной яхте. И квартиру из пяти комнат в нашем с Викторией особняке... Ну как?

— Рожу умой, вся в губной помаде, сеньор Куликов.

— А, плевать! Так согласны или нет? В общем, пока мы с Викторией будем путешествовать, вы, сеньор, покупаете по моей доверенности яхту, переоборудуете ее и разрабатываете маршрут кругосветного плавания. А мы вначале, мы прошвырнёмся с Викторией по Бразилии. Верхом. На конях, сеньор Русов, а уж потом...

— Представляю, какие у тебя будут кривые ноги. — Русов поднялся. — Колесом, как у сеньора Ортеги. Ну, духота. Доберусь я сегодня до своей каюты?

— Ноги? М-мда... Вот это обстоятельство меня как-то смутило. Я же моряк, а не гаучеро, — сказал Жора. Сел в кресло, пододвинул к себе вентилятор. Погрустнел: — Так все хорошо, Николай Владимирович, и так все печально. Славная она девчонка. Жаль, но океаны и моря пока все же не соединяют, а разъединяют людей.

Под душ бы скорее, под тугую, холодную струю. Но прежде чем оказаться в своей, Русов очутился в каюте боцмана. Дверь в нее была открыта, боцман Василий Дмитриевич Медведев сидел на койке в обнимку с сеньором Фернандо Ортегой и что-то втолковывал ему, медленно покачивая перед массивным носом скотопромышленника темным, толстым, как свайка, пальцем.

— Не отрывайся, Федюня, слышишь?.. Не отрывайся от рабочего класса, слышишь?.. От гегемонта не отрывайся... А, Коля! — переведи ему, слышишь?.. Штоб не отрывался, ну-ка, переведи. Вижу, смекает он, но надо, штоб точно все понял.

— А я и есть рабочий класс, — выслушав Русова, стукнул себя в грудь кулаком сеньор Ортега и растопырил пальцы. — Во! Этот быком расплющен, этот молотком покалечен, с этого ноготь сорван, а этот — кривой, видите?.. — тоже в труде покалечен! — Ортега улыбнулся. — Жена укусила, такая она у меня страстная. — Сеньор Ортега похлопал боцмана по колену и, посерьезнев, сказал Русову: — В первый раз в жизни работал сегодня бесплатно. И удивительно: не жаль. — Засмеялся, погрозил пальцем боцману, потом Русову: — Соревнование! Ну, хитрецы. — Задумался, покачал головой. — Вот бы еще у моей девчонки все сложилось.

— А что у нее должно сложиться?

— Полюбила она вашего парня. — Сеньор Ортега внимательно поглядел в лицо Русова. — Да и мне он понравился. И черт с ним, соседом-ковбоем.

Чувствуя себя совершенно разбитым, изнемогающим от невероятной духоты, он поднялся к себе в каюту, стянул липкую рубаху, шорты и направился в душ, Подставил голову тугим струям воды. Ну, Жорка! Ну, дела.

К островам Зеленого Мыса танкер «Пассат» подошел вовремя. В пятнадцать тридцать пять вахтенный помощник капитана, степенный и неторопливый Степан Федорович Волошин, постучал в каюту капитана. Таращась в полумрак капитанского жилья — шторы на окнах были опущены, — он доложил, что локатор зацепился за горы острова Боавишта. И что ход танкера по распоряжению старпома, который находится в рубке, снижен до среднего. Через тридцать-сорок минут они будут в точке рандеву. Бубин поддерживает постоянную связь с «Сан-Себастьяном».

— Иди, — отозвался капитан и медленно, словно боясь что-то сшелохнуть в своей голове, сел в койке: — Боцмана и Куликова в рубку.

— Куликова? — помедлив немного, переспросил Волошин. Он понимал, для чего нужен боцман, но зачем капитану Куликов? — Вы сказали...

— Пускай побудет с нами. Идите.

— Вместе с нами? — опять переспросил Волошин. — Ну да. Хорошо.

Он опять вздохнул, прикрыл дверь и отчего-то на цыпочках направился в рубку. Сообщил Русову о приказе капитана, вызвал и того и другого по судовому радио. Дверь из ходовой рубки в коридор была распахнута, и было слышно, как Бубин переговаривался по радиотелефону с «бразильцем». Послышались шаги, и показался капитан. Горин шел плавно, будто держал на голове сосуд, наполненный водой.

— Боль отступила, — сказал он Русову. — Ну что мы имеем?

— Остров Боавишта мы имеем. Идем к нему.

— Куликова вызвали? — Русов кивнул. — Как у Коньковой?

— Вот-вот...

— Так где же Куликов?!

— Да вот же они идут, — сказал Волошин. Он обмахивался носовым платком, и по всей рубке расплывались запахи одеколона. — И Медведев. Да и сеньор Ортега с дочерью... Жора, это не я, капитан тебя вызывал.

— Спешу-спешу! — неестественно весело произнес Куликов. Голову штурман поднял высоко, и весь он держался как-то очень прямо, напряженно. Конечно же, он улыбался, подмигнул зачем-то Русову, и тому стало нехорошо от улыбки Жоры, от всей его показной бравады. Рядом с Куликовым шла Виктория. И она держала голову высоко поднятой, улыбалась, но лицо у нее было холодным, белым, измученным. — Я тут, капитан, — воскликнул Жора. — Я вас слушаю.

— Побудь с нами, — буркнул Горин. — Побудь.

— «Сан-Себастьян» лег в дрейф, — доложил Волошин. — Спускают шлюпку, видите?

За Жорой в рубку вошли сеньор Ортега и боцман. Оба были в белых наглаженных, боцманских, видимо, рубахах, а на толстой шее Дмитрича красовался красный платок, подаренный, наверное, ему Викторией. И походил боцман Медведев на пирата из банды Флинта. Не поворачивая шею, плавно неся на ней свою больную голову, капитан повернулся к вошедшим и протянул бразильцу руку:

— Прощайте, сеньор Ортега, — сказал он. Бразилец схватил ее своими ручищами и так встряхнул, что голова у Горина мотнулась. Он стиснул зубы, высвободил руку из лап сеньора Ортеги, притянул к себе девушку за плечи, поцеловал в лоб. Сказал, отвернувшись к окну: — Боцман, майнайте парадный трап.

— Шлюпка с «Сан-Себастьяна» подходит к борту «Пассата», — строго и торжественно проговорил Волошин. — Прошу пассажиров на палубу.

Вот и все. Слышно было, как громыхала лебедка, опускающая трап, звенели цепи, как сам трап ударялся и скребся по борту судна. «Плавнее, Валька, Не рви лебедку! — командовал боцман. — Одерживай шлюпку, усатый, одерживай!» Рукопожатия, последние слова, отчаянное лицо Виктории, смех Жоры, ему отчего-то было ужасно смешно; уверения, что, конечно же, они люди, а не корабли, расходящиеся в океане, что встретятся еще, обязательно встретятся. И рокот мотора отваливающей от борта танкера бразильской шлюпки, мощный глас боцмана: «Прощай, Федюня!» Три гудка «Пассата», три «Сан-Себастьяна».

Да, вот и все. Русов закурил, взглянул на часы, шла уже его вахта. Расписавшись в вахтенном журнале, сидел в штурманской Волошин, вид у старого штурмана был усталый и грустный. Жора сидел рядом с ним, качал ногой, глядел в иллюминатор на удаляющийся «Сан-Себастьян», застегивал и расстегивал верхние пуговицы рубашки. Хмурясь, мерил шагами рубку капитан. В углу ее тяжко вздыхал боцман, Серегин подменил на руле Шурика Мухина, но тот не уходил, протирал чистой ветошью рулевую машину. «А Алексанов что тут делает?» — подумал Русов. И вообще, в чем дело? Полная рубка народу. Механики, матросы, да вот и кок появился, вжал под пристальным взглядом Русова голову в плечи, шмыгнул за спину боцмана, выглянул из-за его плеча.

— Товарищи, в чем дело? — опередив Русова, спросил Горин.

— Ждем, — кашлянув в кулак, сказал Алексанов.

— Чего ждем? Кого? — Горин удивленно осмотрелся, глянул в окно ходовой рубки, повернулся к Русову: — В чем дело?..

Русов не успел ответить. Из нижних помещений судна донесся и, кажется, прокатился по всему танкеру пронзительный крик, от которого у Русова мурашки побежали по спине. Капитан застыл на месте, потер виски ладонями, кивнул: ах, да... Сел на откидной стульчик, скрестил на груди руки.

Резко зазвонил телефон, все вздрогнули, колыхнулись, уставились на трубку, которую Русов вырвал из рычагов.

— Коля! Как там дела?! — прокричал, перекрывая гул двигателя, стармех. — Все в порядке?

— Да уже с полчаса как пересадили их на «Сан-Себастьян».

— Да я не о том! Как у Танюхи?

— Ждем. Сообщу, когда...

Еще кто-то из моряков пришел в рубку. Капитан опять заходил по ней. Покашливал Алексанов, что-то сердито шептал ему Серегин. Кот Тимоха появился. Мурлыкая, обошел всю рубку, поторкался каждому в ноги, а потом устроился у ног своего хозяина.

Вновь резкий звонок телефона всколыхнул рубку.

— Коля, все в порядке, — услышал Русов голос Гаванева. — Мальчик. Юриком наречен Татьяной. Она чувствует себя хорошо.

— Моряк родился! — громко сказал Русов. — Все в порядке.

— Поздравляем! — рявкнул на всю рубку боцман. — Молодец, Танюха.

Шум, смех, толчея. Русов передал Татьяне через доктора поздравление от всех и направился в штурманскую рубку. И матросы, механики двинулись следом. Он склонился над штурманским столом, положил журнал на курсовую карту. Записал: «Борт танкера «Пассат», 16 час. 56 мин., шестнадцать градусов восемь минут северной широты и двадцать два градуса пятьдесят шесть минут западной долготы. У пассажирки Татьяны Викторовны Коньковой родился ребенок мужского пола... — Он опять задумался, оглядел моряков. Пока он писал, все сгрудились, нависли над ним, заглядывая, как ручка бегала по серой, шероховатой странице журнала. Русов взглянул в лицо боцмана, кока, Шурика Мухина и вдруг подумал о том, что не пустые это слова: экипаж — одна морская семья, нет, не пустые, но не каждую минуту чувствуешь это, но это есть, и это прекрасно. И опять склонился над журналом: — По желанию матери мальчик назван Юрием. Мать чувствует себя хорошо».

...За десять минут до конца вахты пришел Жора. Русов взглянул в его лицо и удивился. Жора осунулся, под глазами расплылись тени, он будто постарел за какие-то несколько часов, посуровел лицом.

— Все в порядке, Николай Владимирович, — усмехнулся Куликов. Он достал из кармана куртки трубку капитана «Принцессы Атлантики», закурил. Отвернулся к окну: — Не та! Рано мне еще в семейное стойло, — будто и прежним, веселым, но дрогнувшим голосом проговорил Жора.

Русов прочитал запись в журнале, расписался, что вахту принял, и поглядел на Волошина. Он сидел на диване, курил «Пэлл-Мелл», щурил светлые, холодные, как у рыбы, глаза. Не торопился к себе, задумчиво посматривал на старпома, будто хотел ему что-то сказать. Потянулся к термосу и двум чашечкам, стоящим в углу стола, отвинтил крышку, и в штурманской вкусно запахло крепким кофе. Не спрашивая, хочет или пет, налил кофе в чашечки, кивнул Русову: присядь, выпей. И тот, выглянув из двери штурманской, окинул взглядом расстилающийся впереди, пустынный океан, сел на диван, взял чашечку в руки.

— Как Таня? — спросил Волошин и, вытянув губы трубочкой, подул в чашку. — Дитя как?

— Такой хороший, крепкий мальчишка, — улыбнулся Русов. — Танюшка пеленала его, когда я заходил.

— Грудь-то берет? А то бывает, правда, я сам это точно не знаю, но слышал: детишки грудь не берут у матери.

— Берет. И еще как! Вцепился в сосок, заворчал что-то от жадности. Знаете, Степан Федорович, я с завистью глядел на Таню, моя-то Нинка никак не хочет иметь детей. Говорит, пока плаваешь, никаких детишек.

— Вот и моя... гм, бывшая жена тоже так говорила, — вздохнул Волошин. — Потонула из-за этого наша семейная ладья, Коля. Разошлись. Давно уж это было, двадцать лет назад. Вышла за другого, сухопутного мужика, сыну уже восемнадцать. А я... — Волошин добавил в чашечки кофе. — А я, Коля, один, холодный и пустой, как брошенное на корабельном кладбище судно. Вот возвращаемся на сушу, а я думаю: зачем? Для чего мне эти возвращения?

— Что за грустные мысли, Степан Федорович?

— Эх, Коленька! Плохо быть одиноким, милый. Помню, когда разошлись, так облегчение почувствовал: свободен как птица. Знаешь, до компаний был охоч, до женщин жаден. Вернулся с моря — жив-здоров, не сожрал меня океан, отчего и не погулять шумно, бурно, ярко? А тут жена. Все было, Коля и... все ушло! И лишь с годами пришло понимание — нельзя человеку быть вольным как птица, нельзя жить «проще», строить удобнее для себя жизнь. Ведь и птица вьет свое гнездо, заводит подругу. Вот сейчас ты придешь домой, Нинка тебя встретит на пирсе с цветами, замашет рукой, слезы у нее на глазах выступят, и у тебя все всколыхнется в душе. Ах, как это все здорово! Ночами ты будешь рассказывать ей про этот наш чертов рейс, и спадет внутреннее напряжение, усталость нервная отпрянет, отмоется душа от горечи морских тревог, омолодится, готовая к новым тревогам и заботам. А что я? Одиночество, Коленька, страшно тем, что некому со-пе-ре-жи-вать с тобой, разделить твои горести и радости. И копится все в душе, как хлам в трюме нерадивого судоводителя. Радости, ни с кем не разделенные, сгнивают, а горести оседают на душе, как ржавчина на корпусе танкера.

— В гости к нам приплывайте, Степан Федорович. Хорошо?

— Спасибо, милый, а детишек заводите, слышишь? — Волошин долил еще кофе, махнул рукой, все равно не заснуть, и, помедлив немного, сказал: — Знаешь, о чем я мечтаю? Никогда-никогда не возвращаться в порт. Вплыл бы наш «Пассат» в Черную Океанскую Дыру и...

— С Юриком Роевым поговорите об этом, — Русов хлопнул старого штурмана по колену. — Может, устроит рейсик на Северную Корону?

— Уж говорил, — очень серьезно ответил Волошин. — Обещал посодействовать. Мы вот все шутим, Коля, а кто знает...

— Э, Степан Федорович, об этом не будем. У меня и так мозги набекрень, а тут еще вахта впереди, ночь. Опять начнет мерещиться всякое. Идите, Степан Федорович, отдыхайте. Да, как капитан?

— Спит. Анатолий накормил его димедролом. Совсем, бедного, головные боли замучили. Ну, пошел. Спокойной вахты, Коля.

— Спокойной ночи, Степан Федорович. Жду вас в гости на берегу.

Забрав термос и чашечки, Волошин ушел. Шумно вздохнул, потоптался у рулевой колонки Серегин. Лунный свет заполнил рубку, теплый воздух вливался в распахнутые окна, доносились голоса ночных птиц. Пологая зыбь гналась следом за танкером. Ярко, нервно полыхали в воде ночесветки, вспыхивали тысячами пульсирующих магниево-белых огней. Шли под самым берегом Африки, было до нее миль десять, в бинокль можно было не то чтобы увидеть, а ощутить взглядом ее невысокие холмы, дюны и какие-то белые одинокие башни. Впереди и правее вспыхивал и гас светящий знак мыса Бохадор. Все знакомые, почти родные места. Сколько раз за свою морскую жизнь проходил Русов мимо этого мыса. Еще двое суток хода, и впереди, несколько западнее курса судна, покажутся Канарские острова, на один из которых, а именно Гран-Канария, в порт Лас-Пальмас предстоит им краткий, всего на один день, заход, чтобы «отовариться», купить кое-какие подарки родным на валюту, заработанную в этом, кажется, бесконечном рейсе. Хотя всякое бывает. Просьба о заходе в управление послана, но ответа от Огуреева пока нет.

Какие лунные ночи. Сияющие скаты волн, черные между ними провалы. Лунный свет лежал на лице Серегина, казалось, что он в серебряной, с черными дырами для глаз и рта маске.

— Слышите? Кто-то опять ходит по верхнему мостику, — сказал Серегин. — Юрка с Великим Командором беседует. Или Тимоха лунных зайцев промышляет? Сходите-ка поглядите.

— Не отвлекайся, Валюха. Это Жора там бродит, не спится парню.

— М-да, история. Любовь!.. А мне бы вот квартиру получить, да «жигуленка» купить. Дождусь ли своей очереди, а?

— Дождешься, Серегин. В конце концов всему приходит свой черед. Фу, черт, глаза слипаются. — Русов крепко растер лицо, вгляделся в простирающийся перед танкером океан. Пустыня лунная. Сказал: — Посижу минут пятнадцать в штурманской. Поглядывай.

— Не волнуйтесь. Идите.

Русов вошел в штурманскую. Сил не было, как тянуло в сон... Направился к дивану. Вздрогнул. В его углу сидела Гемма. Вот и хорошо, что они вновь увиделись, что он сможет проститься с ней. Ярко светились ее зеленые глаза, темнели на белом, лунном лице губы. Она улыбнулась, махнула рукой — входи, садись рядом. Русов плотнее закрыл за собой дверь и сел на диван. Мотнул головой, отгоняя сон, хотя какой сон? Вахта. И она пришла. Или прилетела, как птица, а может, приплыла, словно рыба. Он сел рядом с Геммой и явственно ощутил тепло, исходящее от ее бедра, уловил горьковатый запах волос и дыхание на своей щеке.

— Хорошо, что ты пришла, — сказал он. — Я так часто думаю о тебе.

— Я тоже. Жаль, но мы сейчас расстанемся, мне приказано возвращаться. Срок командировки на Землю истек. Полечу как птица. А потом превращусь в серебряную звезду и поплыву по небосводу. Ты поглядывай, это буду лететь я.

— Это спутники летают, Гемма.

— Это наши возвращаются. А когда ты снова в море?

— Недели через две-три.

— Не дают вам отдохнуть, да и нам тоже. Наверняка и я недельки через две появлюсь вновь в этих широтах, так что жди. — Она положила свою ладонь на его руку: — Хочешь, полетим со мной? — Русов усмехнулся, повел плечами. — Странные вы люди. За что цепляетесь? За эти железные коробки? За женщин, которые не могут летать как птицы?

— Скажи, а что произошло на «Принцессе»?

— Да вон же капитан сидит. Спроси сам у него.

Русов повернулся. В углу рубки, возле штурманского стола с картами, сидел на стуле капитан «Принцессы Атлантики». Черная морская куртка, белая рубашка, галстук, трубка во рту. Кивнув Русову, он вынул изо рта трубку, осмотрел стол, куда бы выбить пепел, сказал:

— А, все просто. Я познакомился с ней, с этой чертовкой, и что-то в моей башке перевернулось. — Он поглядел на Гемму, насупился, сведя лохматые брови. — Хотя при чем тут она? Все просто! Мне все надоело, коллега. Чертова война, которая вот тут. — Он, как пистолет, прижал трубку к виску. — Все там: ледяные вьюги на далеком российском озере, лица убитых... Казалось, чем дальше война, тем все быстрее забудется, но куда там! Не было вахты, чтобы я их всех не вспоминал. Убитых. Девчонок-регулировщиц с той «Дороги смерти»...

— «Дороги жизни». Так мы ее называли.

— С той дороги женщин, солдат, детей. Убитые преследовали меня! Сбежал из Европы в Африку. Но мертвые нашли меня и там... И возникал один и тот же вопрос: зачем? Зачем мы пошли туда? Зачем убивали? Зачем сами гибли т а м?.. Прошлое и настоящее — все надоело. Проклятая жизнь, заботы, вечная гонка за деньгами, счета, долги, ссуды, кредиторы. И тут я познакомился с ней. Я полюбил ее, коллега, и понял, что впервые счастлив... Жаль, она оказалась ненормальной, болтала о какой-то Северной Короне, звала меня туда. А потом стала строить глазки моему молодому помощнику, забыла, дрянь, что я вытащил ее из кабака, одел, обул, сделал человеком!

— Он застрелил меня, — сказала Гемма. — Дурак ревнивый. И остался на судне, когда все покинули его. Заперся в каюте. Рыдал надо мной, как дитя. Ей-ей, я еле удерживалась, чтобы не рассмеяться! Вот и все.

— Между прочим, я звонил вашей жене, капитан, — сказал Русов.

— Плевать мне на нее. Дура набитая. Я уходил в море, а она встречалась с соседом, красномордым коротышкой Френком Джюно. Стерва. Думает, что теперь-то уж повеселятся, черта с два! Не знает еще, наверное, что и дом и участок — все заложено, перезаложено, а за «форд» еще платить и платить!

В дверь штурманской стукнули. «Иду!» — сказал Русов, подумав, что это Серегин его зовет, но дверь открылась, и в штурманскую вошел повар Ли и юнга Томми. Повар держал мальчишку за плечо, будто опасался, что тот сбежит, шумно дышал, все его широкое лицо было в капельках пота. Закрыв за собой дверь, повар толкнул мальчика в угол, туда, где только что сидел, а теперь исчез капитан «Принцессы Атлантики». Томми бухнулся на стул, а повар опустился на диван, и пружины под его грузным телом сокрушенно закряхтели. Повар отер лицо ладонями, вздохнул и сказал:

— Это я спас мальчишку. Да-да, не удивляйтесь, ведь верно, Томми? Он мне что сын родной.

— Тоже мне... папаша нашелся, — пробурчал Томми. — Чуть что: палкой по заднице.

— Действительно, зачем же вы его так колотили? — спросил Русов.

— Зачем? Ха-ха! Да потому, что весь мир так устроен. Есть те, кого бьют, и те, кто бьет, ведь так? В этом мире надо быть зубастым, яростным, жестоким, вот я и делаю Томми таким. И чем быстрее он сам научится колотить других, тем у него больше шансов выжить в этом проклятом мире, ведь так?

— Томми, не крути ручку. Это пеленгаторный приемник. Так, значит, это вы его спасли во время урагана?

— Так оно и было. Когда этот ваш парень, Юрик, чуть не увел от меня мальчишку, я задумался. И вдруг понял, что не могу жить без него. И я привел его к себе в каюту. Ведь так, Томми?

— Верно, толстяк, все верно, но лучше бы я спал в кладовке. Храпишь, как бегемот... Ха, папаша!..

— Ну вот, когда начался ураган, я вдруг почувствовал: быть беде! Дождь, ночь, ветер, все забились в свои норы, а я разбудил мальчишку, надели спасательные пояса и вышли на палубу, ведь так, Томми? И когда судно легло на борт, мы скатились в воду, поплыли от него прочь. А потом увидели спасательный плотик, всплывший, видно, с верхнего мостика, влезли в него.

Дверь снова открылась, и на пороге показался Джимми Макклинз. Он прислонился к переборке, скрестил на груди руки, поглядел на Русова, Гемму, кивнул Томми. Все молчали, видно, повар все сказал, что хотел сказать, Томми зевал, уставившись в иллюминатор, и Джимми сам заговорил:

— Решил, что и мне стоит заглянуть к вам. — Он пригладил рукой волосы, пожал плечами: — Хотя зачем я сюда притащился? А, вот что. Чиф, вы, конечно, размышляете, почему же я не спасся с «Эльдорадо», да? Ведь я крепкий парень. И живу вверху, толкни дверь — и на палубе, возле спасательных плотиков. Чиф, я бы спасся, но для чего? В ту ночь, вернувшись с вахты, чиф, я окончательно понял — жизнь загнала меня в угол. Я пил, как пил каждую ночь, и размышлял: чтобы расплатиться за все то, что купил в долг, мне надо не пять, а двадцать пять лет гнить в морях-океанах на либерийских развалюхах! И это жизнь?! Сопьюсь. И я решил — пускай же Элен получит пятьдесят тысяч страховки, пускай живет, а я... — Макклинз потупился, помолчал. Махнул рукой, резко повернулся и вышел.

— Да и нам пора, — сказал повар Ли. — Идем, Томми. Завтра мы летим в Галифакс. Старпом «Эльдорадо» Андре Сабатье и его жена Олинда сообщили мне, что мальчишку возьмут в мореходную школу, ведь так, Томми?

— И мне пора, — проводив взглядом повара и Томми, проговорила Гемма. — Пора! До встречи, да?

— Послушай-ка, поговори т а м о Юрике Роеве, а? — попросил Русов. — Скажи, что Юрик решился на сложнейший эксперимент, что он делает попытку внедриться в человечество надолго, чтобы как следует изучить нас.

— Хитрый этот Юрик! Именно такое задание он и получил: войти в среду людей на очень долгий срок. Тише... Кажется, тебя капитан зовет...

Русов открыл глаза, повертел головой, прислушался. Ну дела! Значит, как сел на диван, так и спекся? Он нашарил в кармане сигареты, щелкнул зажигалкой, затянулся дымом.

— Коля, зайди на минутку, — вновь послышался из приоткрытой двери каюты голос капитана. — Спокойно там все?

— Иду-иду! — Русов поднялся, осмотрел штурманскую рубку, зачем-то пощупал стул. Приемник был включен, и он выключил его, выглянул в ходовую рубку, Серегин повернул к нему свое белое лицо, кивнул, мол, все в порядке, чиф, и Русов сказал ему: — Я на минутку к капитану, Валя.

Он вошел в капитанскую каюту, зажег настольную лампу. Откинув голову на высокую спинку, Горин сидел в кресле. Одет. Да он и не ложился?

— Думал, спите. Гаванев ведь дал вам димедрола.

— Ни черта на меня уже не действует, Коля, — тихо проговорил Горин. — Конец мне, Русов. Откроюсь: еще в начале рейса почувствовал, случилось что-то, в голову будто гвоздь, вот тут, вбит. Надеялся, что отпустит, Гаванева успокоил, тот пытался убедить меня пересесть на какое-нибудь судно, да домой вернуться, но не отпустила болезнь, чтоб ее...

— Морду бы вам намылить, Михаил Петрович!

— А, ладно, Коля... Плохо. Все плохо! И вся эта моя неуверенность в своих капитанских действиях, трусость, что ли, боязнь взять ответственность на себя... Удивительно, и не представлял, что болезнь так изменит человека. — Горин глотнул из стакана, задумался. — О чем я только не размышлял, Коля, в свои бессонные ночи. О блокаде, о людях, которые уже давно сгнили в земле, о тебе размышлял. И вот о чем мучительно думал: почему моряки так далеки от меня, почему никто не скажет мне, своему капитану, теплого слова? Будто какая-то стеклянная стена стоит между мной и командой, видим друг друга, а душевного контакта нет... Почему, а?

Русов молчал. Стоило ли больному человеку говорить о том, что капитан, судоводитель, должен быть не только технически грамотным специалистом, но быть и «душевно грамотным» по отношению к тем, с кем делит свою нелегкую, морскую судьбу.

— Ладно, молчи. — Горин отвернулся. — Сам все понял, во всем разобрался... Одно утешает: уйду, но танкер окажется в хороших руках. Об этом я и буду говорить в управлении. Ну вот и все. Помоги, пожалуйста, раздеться.

Русов вышел из капитанской каюты, плотно закрыл дверь. Походил по рубке, осмотрел океан, он все так же был пустынен. Топтался у рулевой колонки Серегин, вздыхал, поглядывал на часы. Кто-то действительно тихо ходил по верхнему мостику, и Русов отправился взглянуть, кто там. А был там, оказывается, не Жора, а Шурик Мухин.

— Ты чего? — спросил Русов. — Не спится?

— Где такое еще увидишь? — сказал матрос, окидывая взглядом всю невообразимую ширь, открывающуюся взору. — И будто все это — вода, звезды, — все это вплывает в тебя.

— Ишь ты... практичный парень...

— А я и есть практичный, — засмеялся Мухин. — Вот же: красоту потребляю! Да и вот еще что... — Шурик достал из кармана листок бумаги. — Мы тут решили Танюхе Коньковой деньжат собрать. Все ж такая ситуация.

Первой в списке стояла фамилия его, Шуркина. Может, и придумал эту денежную помощь Коньковой он, практичный парень? Кивнул: записывай. И Мухин вынул из кармана шариковую ручку.

Все так же ярко светила луна. Русов вернулся в рубку, походил взад-вперед, вышел на крыло мостика, уставился в плавно раскачивающееся над головой небо. Серебряная пылинка вынырнула из-за горизонта и медленно поплыла к зениту. Да вот и еще одна.

Русов глядел в небо и думал о том, что пройдет совсем немного времени и борт танкера прижмется к бетонному пирсу родного порта, а на пирсе будет стоять взволнованная, с пылающим от счастья и смущения лицом Нина. Не дожидаясь, когда судно ошвартуется, она кинет букет цветов, и они пестро рассыплются по сырой, только что помытой палубе. Какой же сюрприз она ему приготовила?

Серебряные пылинки прочерчивали ночное небо, то смешиваясь со звездами, то вырываясь на его черно-фиолетовый простор. Шумно, словно большое животное, вздыхал под форштевнем танкера океан, загорались и тухли маленькие подводные миры, кричали в ночном небе морские птицы.

Русов прошелся по крылу мостика, закурил. Да, такой недолгий, всего в три месяца рейс, и столько впечатлений, воспоминаний. Он нахмурился, подумав о том, что долгие-долгие годы ждал и верил, что отец не потерялся, не сгорел в войне, найдется, вот откроется дверь, и он войдет. Вздохнул: надо ждать, надо! А вот мама, ах, мама... Недолго она пожила после того страшного ледового похода по Ладоге. Все подсовывала ему свои кусочки хлеба: «Ешь, Коленька, я сыта». И он слабо возражал, знал, что мама отдавала ему свои ломтики хлеба, но ел. Умерла, бедная, в начале марта. «Я полежу в квартире, Коля, никому не говори, Коленька, что померла, слышишь? А то карточки мои отнимут...» — прошептала она ему за несколько часов до того, как заснула, чтобы уж не проснуться никогда.

Русов оперся о леера. Взбулькивала вода, колыхались звезды. Сколько их! Так же много, как и над снежной ладожской дорогой. В ту гиблую ночь звездное небо тоже раскачивалось над головой, ерзало вправо-влево. Это он брел и раскачивался от невозможной, смертельной усталости. Да, не повстречайся им в пути заключенный из «Крестов» Федор Степанович Вересов, вряд ли бы он, Русов, стоял сегодня на крыле мостика танкера «Пассат». Жаль, но и Вересов не дожил до мирных дней. После прорыва блокады командир штрафного батальона Вересов был реабилитирован, награжден и отважно сражался, пока не погиб в августе сорок четвертого года на границе с Восточной Пруссией.

Русов закурил, ну что это он опять погрузился в воспоминания? Хотя как без них? Ведь человек постоянно живет воспоминаниями о прошлом, заботами нынешних дней и мечтами о будущем. Пережитое помогает выстоять в трудные минуты, делает тебя более устойчивым к бедам, воспоминания греют душу и вселяют уверенность, что в будущем все будет хорошо... «Ордатов», что у вас?» — «Работаем в квадрате «Харитон-три». Два траления, два колеса». — «Овен» на связи, «Омега», и нам котеночка. «Пассат», привет коту Тимохе!» — «Коряк», как глаз у механика?» — «С фарой у механика порядок, вот наша врачишка, Анна, просит на связь вашего доктора...» Русов улыбнулся, растер ладонями лицо: прощайте все! Хотя, почему «прощайте»? Пройдет совсем немного времени, и они вновь отправятся в рейс, и все может быть — опять потащат топливо для моряков, пашущих водичку где-то у черта на куличках, в ревущих сороковых широтах Южной Атлантики. Может, и с камчадалами опять придется работать. Славные ребята. Как это о таких говорят? Романтики моря. Или... его рабы?

Колыхалось над океаном, танкером небо. Бритвенно чиркнув, упала звезда. Может, спутник прекратил свое существование? Или сгорел не выполнивший ответственного задания Великого Командора, низвергнутый с какой-то из дальних планет в плотные слои атмосферы неудачник-инопланетянин?

………………………………………

«Танюшка, привет! Пишу тебе коротенькое письмо. Деньги, которые я тебе направил, полторы тысячи, это вам с Юриком на «обзаведение» от всего экипажа. Так что не вздумай их отправлять назад, ясно, что у тебя есть все, но не обижай моряков, поняла? Отвечаю на некоторые твои вопросы. Мы снова собираемся в рейс. В южные широты. Капитан в больнице, головные боли его совсем замучили. За рейс в управлении мы отчитались хорошо, задание-то выполнили, но я получил выговорешник за то, что разрешил доктору пересаживаться на траулер при восьми баллах; за то, что вторично за дураком Тимохой заходил, рискуя экипажем шлюпки, на остров Святого Павла и еще за многое другое. Огуреев получил награду и на отчете красовался с оловянным бразильским орденом величиной с блюдечко. Жора ждет писем. Вот и все, милая наша Танюшка. Приветы тебе передаю от всех-всех, и Юре, малышу, конечно, тоже. Да, не говорил ли Юрик что-нибудь про Черную птицу? Н. Русов».

«...спасибо вам за все-все. Такое счастье, знать, что есть люди, которые о тебе помнят. Вы спрашиваете, как мы живем с Юриком? Живем хорошо. Мирно. И родители нас приняли хорошо. Жаль только, что в загсе нас не регистрируют, понимаете? Вот, говорят, когда Юрик вылечится, тогда и приходите. Мы с ним много разговариваем, он когда-то учился на географическом факультете, изучал языки. И еще мы путешествуем. По ночам. Где мы только не побывали с ним. То в Африке, то в Америке, то на европейских курортах. В общем во всех тех местах, где день, когда у нас ночь. Может, и я уже «того», а?.. Но вот странно. Одной ночью мы с Юрой были на коралловом острове. Купались, загорали, бегали. Утром проснулась, а на простыне песчинки белые, коралловые. Вот такие дела, дорогой Николай Владимирович, но уж что тут поделаешь? Татьяна».

«Коля, здравствуй. В море не ходи: Черная Птица уже вернулась в океан и поджидает тебя в Бискайском заливе, ты понял? Потеряешь голову, Коля, плюнь на соленую воду, останься на Суше, погляди сколько тут цветов. Юрик».

………………………………………

Солнце. Синее, бескрайнее небо. Теплый ветер, как рыбина в волнах, ныряет в пышных кронах тополей. Весна! Звенит, несется по улице трамвай. С восторженными криками бегут ребятишки, может, с последнего в этом году урока. «Проплавал всю зиму и вот я дома, — думает Русов, крепко сжимая ладонь идущей рядом Нины. — Я п о к а дома... Что делать? Как быть? Как жить? Я пока дома... Что находим мы в океане, что теряем на суше?»

Он покосился на Нину. Да, все так оно и было, как он и предполагал — такая родная и такая чужая идет рядом с ним женщина. Новая прическа, которая ей очень идет, что-то новое в лице, во взгляде. Новая кофточка, связанная своими руками, новая юбка... Как волны колышется и всплескивает вокруг ее стройных ног. Улыбаясь, Нина глядит в его лицо, приподнимает брови: что-то случилось? Ветер набрасывает прядки волос на ее сияющие от счастья, влюбленные глаза. «Милая моя, как мне хорошо с тобой... — думает Русов. — Да-да, очень мне хорошо с тобой». Он будто убеждает себя в чем-то, а сам видит океан с высоты птичьего полета, черные скалы острова внизу, дом на берегу пустынной бухты, распахнутые створки окна, из которого выглядывает женщина с зелеными глазами и черной гривой волос, раскинувшихся по открытым плечам. Нет-нет, это не у женщины, выглянувшей из окна дома на острове Кергелен, были черные волосы и зеленые глаза, это не Гемма, а... А где Гемма? Что с ней? Неужели уже кружит над волнами океана длиннокрылой, черной птицей? Кричит по ночам над палубами спешащих на юг и север судов тоскливым призывным голосом? Фу, черт... О чем он? «Люблю тебя, Нинка, люблю, милая, как мне хорошо с тобой, как хорошо, что ты идешь рядом. А океан, а... Может, действительно плюнуть на все, завязать с океаном навсегда? Что стоит соленая вода всех-всех морей и океанов земного шара по сравнению с этой женщиной?»

— Ну что, капитан, помалкиваешь? Все не можешь прийти в себя от нового назначения? — говорит Нина. — Ведь всю жизнь мечтал: капитан!

— Что? Ах да. Жаль Горина: менингит. Я разговаривал с врачом в больнице, тот удивляется. Как только Михаил Петрович мог переносить такие чудовищные головные боли?

— Ничего, поправится.

— Будем надеяться.

Русов поглядел на синее небо, вдохнул пахнущий тополевыми листьями воздух и уловил в нем горьковатую, волнующую примесь морских запахов: до Балтики рукой подать. Да что тополя, это Атлантика дышала влажно и волнующе, ветер океана проносился над крышами его приморского города, толкался в лица людей. Если повернуться лицом в сторону этого ветра и идти, идти, идти, то и с закрытыми глазами можно выйти на побережье океана, хотя зачем идти? Танкер уже стоит в порту и почти готов к новому рейсу.

Да, на этот раз он займет каюту капитана. Рейсовое задание уже получено, вот-вот они вновь отправятся в те же широты, где совсем недавно пахали соленую водичку. Что-то ждет их? Какие новые сложности и неожиданные ситуации самого обычного рейса «туда и обратно»? С кем сведет их в этом рейсе судьба?.. Повестки морякам уже разосланы, кончается короткий отпуск. И вновь они соберутся одной моряцкой семьей, в которой и беды и радости — все пополам. Жорка Куликов, Волошин, кок Федор Петрович Донин, так удачно пристроивший свои рецепты «чей» и «борча» в далекую страну Бразилию. Не обманул сеньор Ортега, перевел на адрес управления тысячу долларов с припиской поделить всю сумму между членами экипажа танкера «Пассат». Правда, руководство управления не посчитало возможным сделать это. «Выполняли обычную работу, свой морской долг исполняли, — пояснил Огуреев Русову. — За что же деньги-то раздавать?» Наверное, он прав, ведь не за доллары рисковали они собой возле острова Святого Павла. И письмо пришло из Бразилии от Виктории Ортеги: Жорка Куликов показывал его. «Осенью буду в Москве. Встретимся», — писала Виктория. Что ж, ведь на одной планете живут, может быть, и приедет. Не с созвездия же Северная Корона ей лететь... Русов нахмурился, потер лоб: что же все-таки это было? А, какая разница. Было, и все. И пускай, что было. И хоть бы опять что-то произошло в этом рейсе, но крайней мере иллюминаторы в каюте он будет постоянно держать открытыми: лети, Черная Птица.

— Эй, что молчишь? Слышала, что какой-то наш танкер спас команду погибшей бразильской яхты, — спросила Нина. — Не ваш ли?

— Мало ли что случается в океане, — ответил Русов.

Зачем ей об этом? Как шли к острову, как высаживались... Он невольно поежился: чертов накат, подводная скала! Ушли бы чуть в сторону — и конец... Домик на острове, люди на полу. Не надо ей ничего говорить: женщины, а в особенности жены моряков, так впечатлительны. Собственно, обо всем этом она сама узнает. На днях в управлении и на «Пассате» побывал корреспондент столичной газеты, очерк об их приключениях писать будет, но узнает, когда танкер уже уйдет в море.

Да-да, скорее бы в море. Но все ли подготовлено? Все ли карты и лоции получил Жора? Как с продуктами, топливом? Успеет ли закончить профилактику главного двигателя старший механик Володин? Не опоздает ли к выходу в рейс Толя Гаванев? Улетел в Петропавловск, куда вернулась с промысла Камчатская экспедиция, решил повидать хоть на несколько деньков Аню, уяснить для себя что-то очень важное. А Валентин Серегин, успеет ли он собраться в рейс? Наконец-то подошла и его очередь получать квартиру, да покупать «жигуленка». Закрутился, мотается по разным сухопутным, медлительным конторам. Жаль, не пойдет в рейс Петя Алексанов, укатил в Магаданскую область, помог все ж ему Русов, дал в долг, внес Петька пай, три тысячи рублей, чтобы вступить в какую-то золотодобывающую бригаду. У каждого свои пути-дороги. А все ж толковый парень, удачи ему. Да, вот что еще, словарей надо добыть разных, разговорников, мало ли с кем придется общаться в новом рейсе? И учебники английского и испанского языка не забыть, подналечь надо на языки...

— Эй, капитан, я слушаю. Мне скучно! Ты все уплываешь от меня, уплываешь.

— Какой сегодня день, Нина. Гляди, сколько цветов, а ведь их в море нет.

— Скрываешь что-то, да? Вечно ты такой! Ну ладно, но вот о чем прошу, Коленька: постарайся хоть на этот раз побыть на суше чуть дольше. Я билетов набрала в театр и на концерты, на десять вечеров, представляешь? И потом... Я еще не сказала тебе... — Она замолчала, мотнула головой, откидывая волосы на плечи. — Так вот... Я ведь обещала тебе сюрприз, да?

— Ну, давай выкладывай. Что же произошло? — Русов еще крепче сжал ее узкую ладонь и подумал: «Да, вот что еще, добыл ли боцман запасные буксировочный и швартовные тросы? А шланги? Сурик? Белил нет, так хоть бы сурика достать побольше, с кем-нибудь да и поменяемся на белила...» Он кашлянул, улыбнулся Нине. — Так что же произошло?

— Колька, у нас будет ребенок.

Он остановился, поглядел в ее порозовевшее от волнения лицо, обнял и поцеловал.

Так, обнявшись, они и стояли некоторое время посреди тротуара, а люди шли мимо, и одни улыбались: моряк вернулся на берег! — а другие возмущенно поджимали губы: ну и нравы в этом приморском городе! А Русов глядел в доверчивые глаза Нины и в смятении размышлял о том, как сказать ей, что отход «Пассата» назначен на послезавтра?

Юрий Николаевич Иванов родился в 1928 году в Ленинграде, там же провел первые школьные годы, перенес блокаду.

После окончания института работал на Камчатке. Во время долгих поездок по полуострову часто встречался с охотниками, оленеводами, рыбаками. Эти встречи дали толчок к литературному творчеству. На Камчатке были опубликованы первые его рассказы и очерки.

В 1957 году Ю. Н. Иванов переехал в Калининград, где работал сначала в Научно-исследовательском институте рыбного хозяйства и океанографии, а затем плавал на различных судах матросом, техником-ихтиологом, первым помощникам капитана. Совершил десятки длительных океанских рейсов, побывал в различных странах. Впечатления от океанских плаваний положены в основу его книг «Путь в тропики», «Атлантический рейс», «Сестра морского льва».

В различных издательствах вышло около двадцати книг писателя, шесть из них переизданы за рубежом.

Новая книга писателя — снова о море, о моряках, о неожиданностях, которые подстерегают человека в океане.