Народам Трех Морей грозит наступление Второго Армагеддона и новый приход He-бога. Анасуримбор Келлхус, провозглашенный Воином-Пророком, наконец-то признан Священным воинством, и доблестные рыцари айнрити продолжают поход на святой город Щайме, чтобы отвоевать его у язычников. Но истинная цель Келлхуса — отыскать отца, страшного и могущественного Моэнгхуса, скрывающегося в подземельях культа Индара-Кишаури. Рыцари и мага, сошедшиеся в схватке с язычниками под стенами Шайме, одерживают победу, но не обернется ли она поражением для всех народов планеты?
v 0.1 - создание документа by Hornet (huge-library.ru)
v 1.1 — дополнительные вычитка, форматирование — Cornelius
Они ищут утраченное, а находят лишь пустоту. Чтобы не терять связи с повседневной мрачностью — неисправимые реалисты, они в ней живут, — они приписывают смысл, которым упиваются, бессмысленности, от которой бегут. Бесполезная магия есть не что иное, как то, что освещает их бесполезное существование.
Любое продвижение от высшего порядка к низшему отмечено руинами, и тайнами, и осадком безымянной ярости. Итак. Здесь мертвые отцы.
Первый Армагеддон уничтожил великие норсирайские народы севера. Лишь южные кетьянские народы Трех Морей пережили бойню, учиненную He-богом Мог-Фарау и его Консультом, состоящим из военачальников и магов. Годы шли, и люди Трех Морей, как это вообще свойственно людям, забыли об ужасе, который довелось перенести их отцам.
Империи возникали и рушились одна за другой: Киранея, Шир, Кеней. Последний Пророк Айнри Сейен дал новое истолкование Бивню, священнейшей из реликвий, и в течение нескольких веков айнритизм, проповедуемый Тысячей Храмов и их духовным лидером шрайей, сделался господствующей религией на всех Трех Морях. Великие магические школы, такие как Багряные Шпили, Имперский Сайк и Мисунсай, возникли в ответ на гонения. Айнрити преследовали Немногих, то есть тех, кто обладал способностью видеть и творить чародейство. Используя хоры — древние артефакты, делающие их обладателей неуязвимыми для магии, — айнрити воевали со школами, безуспешно пытаясь очистить Три Моря. Затем Фан, пророк Единого Бога, объединил кианцев — племена пустыни, расположенной к юго-западу от Трех Морей, — и объявил войну Бивню и Тысяче Храмов. По прошествии веков, после нескольких джихадов, фаним и их безглазые колдуны-жрецы кишаурим завоевали почти весь запад Трех Морей, включая священный город Шайме, где родился Айнри Сейен. Лишь остатки Нансурской империи продолжали сопротивление.
Теперь югом правили война и раздор. Две великие религии, айнритизм и фанимство, сражались между собой, хотя не препятствовали торговле и паломничеству, когда это было прибыльно и удобно. Великие семейства и народы соперничали за военное и коммерческое господство. Старшие и младшие школы ссорились и плели заговоры, в особенности против выскочек-кишаурим, чью магию Псухе колдуны считали проявлением Божьего благословения. А Тысяча Храмов под предводительством развратных и бесполезных шрайских чиновников преследовала честолюбивые мирские интересы.
Первый Армагеддон стал полузабытой легендой, а Консульт, переживший смерть Мог-Фарау, — сказкой, которую рассказывают детишкам. Через две тысячи лет только адепты Завета, каждую ночь заново переживающие Армагеддон, видящие его глазами своего прародителя Сесватхи, помнили и тот ужас, и пророчество о возвращении He-бога. Хотя сильные мира сего вкупе с учеными считали их глупцами, сами адепты владели Гнозисом и магией Древнего Севера. Их уважали — и смертельно им завидовали. Ведомые ночными кошмарами, они бродили по лабиринтам власти, выискивая среди Трех Морей присутствие древнего непримиримого врага — Консульт.
И, как всегда, ничего не находили.
Священное воинство — так нарекли огромное войско, которое Майтанет, глава Тысячи Храмов, созвал для освобождение Шайме от язычников-фаним. Призыв Майтанета разнесся по всем уголкам Трех Морей, и истинно верующие айнрити из великих народов — галеоты, туньеры, тидонцы, конрийцы, айноны и их данники — отправились в Момемн, столицу Нансурской империи, чтобы стать Людьми Бивня.
С самого начала воинство погрязло в политических раздорах. Сначала Майтанет убедил Багряных Шпилей, самую могущественную из колдовских школ, присоединиться к Священному воинству. Несмотря на возмущение (в айнритизме колдовство было предано анафеме), Люди Бивня понимали, что Багряные Шпили необходимы для противостояния кишаурим — чародеям-жрецам фаним. Без участия одной из старших школ Священная война была бы обречена, еще не начавшись. Вопрос в другом: почему колдунам вздумалось принять столь опасное соглашение? На самом деле Элеазар, великий магистр Багряных Шпилей, давно вел тайную войну с кишаурим, десять лет назад без видимой причины убившими его предшественника Сашеоку.
Затем Икурей Ксерий III, император Нансурии, придумал хитрый план, дабы обернуть Священную войну к своей выгоде. Многие земли, ныне относящиеся к Киану, некогда принадлежали Нансурии, и Ксерий превыше всего на свете жаждал вернуть империи утраченные провинции. Поскольку Священное воинство собиралось в Нансурской империи, оно могло выступить только при условии, что император снабдит его продовольствием. Икурей не соглашался сделать это, пока каждый из предводителей Священного воинства не подпишет с ним договор — письменное обязательство передать ему, императору Икурею Ксерию III, все завоеванные земли.
Конечно же, прибывшие первыми знатные вельможи отвергли договор, и в результате ситуация стала патовой. Однако когда численность Священного воинства достигла сотен тысяч, титулованные военачальники забеспокоились. Поскольку они воевали во имя Божье, то считали себя непобедимыми и совершенно не стремились делиться славой с теми, кто еще не прибыл. Конрийский вельможа по имени Нерсей Кальмемунис пошел навстречу императору и уговорил товарищей подписать договор. Получив провизию, большинство собравшихся выступило, хотя еще не прибыли их лорды и основная часть Священного воинства. Эта армия состояла в основном из безродной черни, и ее прозвали Священным воинством простецов.
Несмотря на попытки Майтанета остановить самовольный поход, войска продолжали двигаться на юг и вторглись в земли язычников, где — в точности как и планировал император — фаним уничтожили армию подчистую.
Ксерий знал, что с военной точки зрения потеря Священного воинства простецов особого значения не имеет: в сражении такой сброд обычно только мешается под ногами. Однако с политической точки зрения уничтожение армии сделалось бесценным, поскольку продемонстрировало Майтанету и Людям Бивня истинный нрав их врага. С фаним, как прекрасно знали нансурцы, шутки плохи, даже для тех, кто ходит под покровительством Божьим. Победу Священному воинству, заявил Ксерий, может обеспечить лишь вьдающийся полководец — например, такой, как его племянник Икурей Конфас, после недавнего разгрома грозных скюльвендов в битве при Кийуте приобретший славу величайшего тактика эпохи. Предводителям Священного воинства надо лишь подписать императорский договор, и необыкновенные способности Конфаса будут в их распоряжении.
Майтанет оказался в затруднительном положении. Как шрайя, он мог вынудить императора снабдить Священное воинство провизией, но не в силах был заставить того отправить с армией Икурея Конфаса, единственного наследника престола. В разгар конфликта в Нансурию прибыли первые могущественные айнритийские властители, примкнувшие к Священной войне: Нерсей Пройас, наследный принц Конрии, Коифус Саубон, принц галеотов, граф Хога Готьелк из Се Тидонна и Чеферамунни, регент Верхнего Айнона. Священное воинство приобрело силу, хоть и оставалось своего рода заложником, связанное нехваткой провизии. Кастовые дворяне единодушно отвергли договор Ксерия и потребовали, чтобы император обеспечил их продовольствием. Люди Бивня принялись устраивать набеги на окрестные поселения. Ксерий в ответ призвал части имперской армии. Произошло несколько серьезных столкновений.
Пытаясь предотвратить несчастье, Майтанет созвал совет Великих и Меньших Имен, и все предводители Священного воинства собрались в императорском дворце Андиаминские Высоты, чтобы обсудить сложившееся положение. Тут-то Нерсей Пройаc и потряс собравшихся, предложив на роль командира взамен прославленного Икурея Конфаса покрытого шрамами скюльвендского вождя, ветерана многих войн с фаним. Этот скюльвенд по имени Найюр урс Скиоата дерзко разговаривал с императором и его племянником, произведя сильное впечатление на предводителей Священного воинства. Однако представитель шрайи колебался: в конце концов, этот варвар был таким же еретиком, как и фаним. Лишь мудрые речи князя Анасуримбора Келлхуса помогли выйти из затруднения. Представитель зачитал повеление, требующее, чтобы император под угрозой отлучения обеспечил Людей Бивня провизией.
Священное воинство вот-вот должно было выступить.
Друз Ахкеймион был колдуном, которого школа Завета отправила следить за Майтанетом и его Священным воинством. И хотя Друз уже не верил в древнее предназначение его школы, он отправился в Сумну — город-резиденцию Тысячи Храмов. Он надеялся побольше разузнать о загадочном шрайе, в котором школа Завета подозревала агента Консульта. Во время расследования Ахкеймион возобновил давний роман с проституткой по имени Эсменет и, несмотря на дурные предчувствия, завербовал своего бывшего ученика, а ныне шрайского жреца Инрау, чтобы тот сообщал ему о действиях Майтанета. В это время его ночные кошмары с видениями Армагеддона усилились; отчасти из-за так называемого Кельмомасова пророчества, в котором говорилось, будто в канун Второго Армагеддона Анасуримбор Кельмомас вернется в мир.
Затем Инрау умер при загадочных обстоятельствах. Пораженный чувством вины и до глубины души удрученный отказом Эсменет бросить свое ремесло, Ахкеймион бежал из Сумны в Момемн, где под алчным и беспокойным взглядом императора как раз собиралось Священное воинство. Могущественный соперник школы Завета, колдовская школа Багряных Шпилей присоединилась к Священной войне — из-за давней борьбы с колдунами-жрецами кишаурим. Наутцера, наставник Ахкеймиона, приказал ему наблюдать за Багряными Шпилями и Священным воинством. Добравшись до военного лагеря, Ахкеймион пристроился к отряду Ксинема, своего старого друга-конрийца.
Продолжая расследовать обстоятельства смерти Инрау, Ахкеймион убедил Ксинема взять его на встречу с еще одним прежним учеником — Нерсеем Пройасом, конрийским принцем, ныне ставшим доверенным лицом загадочного шрайи. Но Пройас высмеял его подозрения и отрекся от него как от святотатца. Ахкеймион умолял его написать Майтанету об обстоятельствах смерти Инрау. Исполненный горечи, он покинул шатер бывшего ученика в уверенности, что его скромная просьба не будет исполнена.
Затем его окликнул человек, приехавший с далекого севера, — человек, называвший себя Анасуримбором Келлхусом. Измученный постоянными снами об Армагеддоне, Ахкеймион поймал себя на мысли, что страшится худшего — Второго Армагеддона. Так что же, появление Келлхуса — не более чем совпадение, или он и есть тот самый Предвестник, о котором говорится в Кельмомасовом пророчестве? Ахкеймион попытался расспросить нового знакомого и поймал себя на том, что юмор, честность и ум Анасуримбора полностью его обезоружили. Они ночь напролет проговорили об истории и философии, и, перед тем как уйти, Келлхус попросил Ахкеймиона быть его наставником. Ахкеймион, в душе которого необъяснимо возникли теплые чувства к новому знакомому, согласился.
Но тут перед ним встала дилемма. Школа Завета обязательно должна узнать о возвращении Анасуримбора: более важное событие, пожалуй, и придумать трудно. Но Ахкеймиона пугало то, что могли сотворить его братья-адепты: он знал, что жизнь, наполненная кошмарными снами, сделала их жестокими и безжалостными. Кроме того, он винил их в смерти Инрау.
Прежде чем Ахкеймион сумел разрешить эту проблему, племянник императора Икурей Конфас вызвал его к себе в Момемн. Там император пожелал, чтобы Ахкеймион оценил его высокопоставленного советника — старика по имени Скеаос — на предмет наличия у него чародейской Метки. Император Икурей Ксерий III самолично привел Ахкеймиона к Скеаосу и потребовал выяснить, не отравлен ли старик богохульной заразой колдовства. Ахкеймион ничего не обнаружил — и ошибся.
Однако же Скеаос кое-что разглядел в Ахкеймионе. Он принялся корчиться в оковах и говорить на языке из снов Ахкеймиона. Хоть это и казалось невероятным, старик вырвался и успел убить нескольких человек, прежде чем его сожгли императорские колдуны. Ошеломленный Ахкеймион оказался в двух шагах от завывающего Скеаоса — лишь для того, чтобы увидеть, как лицо того расползается в клочья…
Он осознал, что эта мерзость — воистину шпион Консульта, человек, способный принимать чужой облик, не имея красноречивой колдовской Метки. Оборотень. Ахкеймион бежал из дворца, не предупредив ни императора, ни его придворных; он знал, что его уверенность сочтут чушью. Им Скеаос казался не более чем творением язычников-кишаурим, тоже не носивших Метки. Не видя ничего вокруг, Ахкеймион вернулся в лагерь Ксинема; он был настолько поглощен пережитым ужасом, что даже не заметил Эсменет, которая наконец-то пришла к нему.
Загадки, окружающие Майтанета. Появление Анасуримбора Келлхуса. Шпион Консульта, обнаруженный впервые за много веков… Какие могут быть сомнения? Второй Армагеддон должен вот-вот начаться.
И Ахкеймион плакал в своей скромной палатке, терзаемый одиночеством, страхом и угрызениями совести.
Эсменет была проституткой из Сумны, оплакивающей и свою жизнь, и жизнь своей дочери. Когда Ахкеймион приехал в город, чтобы побольше разузнать о Майтанете, Эсменет охотно пустила его к себе. Она продолжала принимать и обслуживать клиентов, хотя понимала, какую боль это причиняет Ахкеймиону. Но у нее и вправду не было выбора: она понимала, что рано или поздно Ахкеймиона отзовут и он уйдет. Однако она все сильнее влюблялась в злосчастного колдуна. Отчасти потому, что он относился к ней с уважением, а отчасти — из-за мирской сущности его работы. Хотя самой Эсменет приходилось сидеть полуголой у окна, огромный мир за этим окном всегда оставался ее страстью. Интриги Великих фракций, козни Консульта — вот от чего у нее начинало быстрее биться сердце!
Затем пришла беда: информатор Ахкеймиона, Инрау, погиб, и потерявший дорогого человека адепт был вынужден отправиться в Момемн. Эсменет просила Ахкеймиона взять ее с собой, но колдун отказался, и ей пришлось вернуться к прежней жизни. Вскоре после этого к ней в дом с угрозами явился незнакомец. Он потребовал от Эсменет рассказать все, что ей известно об Ахкеймионе. Обратив ее желание против нее самой, незнакомец соблазнил Эсменет, и та вдруг поняла, что ответила на все его вопросы. С наступлением утра он исчез так же внезапно, как появился, оставив лишь лужицы черного семени в знак того, что он действительно приходил.
Эсменет в ужасе бежала из Сумны, твердо решив отыскать Ахкеймиона и все ему рассказать. В глубине души она знала, что незнакомец как-то связан с Консультом. По дороге в Момемн Эсменет остановилась в какой-то деревне — починить порвавшуюся сандалию. Жители заметили у нее на руке татуировку проститутки и принялись забрасывать Эсменет камнями — так, согласно Бивню, следовало карать продажных женщин. Ее спасло лишь внезапное появление шрайского рыцаря Сарцелла, и ей довелось полюбоваться на унижение своих мучителей. Сарцелл довез Эсменет до Момемна, и постепенно его богатство и аристократические манеры вскружили ей голову. Сарцеллу, казалось, были совершенно не свойственны уныние и нерешительность, постоянно изводившие Ахкеймиона.
Когда они добрались до Священного воинства, Эсменет осталась с Сарцеллом, хоть и знала, что Ахкеймион находится всего в нескольких милях от нее. Шрайский рыцарь не уставал напоминать ей, что колдунам — а значит, и Ахкеймиону — запрещено жениться. Даже если Эсменет убежит к нему, говорил Сарцелл, чародей все равно ее бросит, это лишь вопрос времени.
Неделя шла за неделей, увлечение Эсменет Сарцеллом слабело, а тоска по Ахкеймиону усиливалась. В конце концов, в ночь перед тем, как Священное воинство должно было выступить в поход, Эсменет отправилась на поиски колдуна. Наконец она отыскала лагерь Ксинема, но тут ее одолел стыд, и она не решилась показаться Ахкеймиону на глаза. Вместо этого Эсменет спряталась в темноте и стала ждать появления колдуна, удивляясь странным мужчинам и женщинам, сидевшим у костра. Когда наступил день, а Ахкеймион так и не появился, Эсменет побрела по покинутому городу — и Ахкеймион попался ей навстречу. Эсменет раскрыла ему объятия, плача от радости и печали…
А он прошел мимо, словно увидел совершенно чужого человека.
Эсменет бросилась прочь, решив отыскать свое место в Священной войне, но сердце ее было разбито.
Найюр урс Скиоата был вождем утемотов, одного из скюльвендских племен; скюльвендов боялись, зная их воинские умения и неукротимость. Из-за событий, сопутствовавших смерти его отца Скиоаты — произошло это тридцать лет назад, — собственные люди Найюра презирали его, но никто не смел бросить вызов свирепому и коварному вождю. Пришли вести о том, что племянник императора, Икурей Конфас, вторгся в Священную Степь, и Найюр вместе с прочими утемотами присоединился к скюльвендским ордам на отдаленной имперской границе. Найюр знал репутацию Конфаса и подозревал, что тот придумал ловушку, но Ксуннурит, вождь, избранный для грядущей битвы королем племен, не прислушался к его словам. Найюру оставалось лишь наблюдать за приближавшейся бедой.
Спасшись во время уничтожения орды, Найюр вернулся в угодья утемотов, терзаясь еще больше, чем обычно. Он бежал от шепотков и косых взглядов соплеменников к могилам своих предков, где нашел у отцовского кургана израненного человека, а вокруг него — множество мертвых шранков. Осторожно приблизившись, Найюр с ужасом осознал, что узнает этого человека — или почти узнает. Раненый походил на Анасуримбора Моэнгхуса — только был слишком молод…
Моэнгхуса взяли в плен тридцать лет назад, когда Найюр был еще зеленым юнцом, и отдали в рабы отцу Найюра. О Моэнгхусе говорили, будто он принадлежит к дунианам — секте, члены которой наделены небывалой мудростью. Найюр провел с пленником много времени, беседуя о вещах, запретных для скюльвендских воинов. То, что произошло потом — совращение, убийство Скиоаты и последующее бегство Моэнгхуса, — мучило Найюра до сих пор. Хотя когда-то Найюр любил этого человека, теперь он ненавидел его, яростно и неистово. Он был уверен, что, если бы ему удалось убить Моэнгхуса, к нему бы наконец вернулась внутренняя целостность.
И вот теперь случилось невероятное: к нему пришла копия Моэнгхуса, странствующая по тому же пути, что и оригинал.
Найюр понял, что чужак может ему пригодиться, и взял его и плен. Этот человек, назвавшийся Анасуримбором Келлхусом, утверждал, что он — сын Моэнгхуса. Он сказал, что дуниане послали его в далекий город Шайме убить своего отца. Но как бы Найюру ни хотелось поверить в эту историю, он был настороже. Он много лет непрестанно размышлял о Моэнгхусе и понял, что дуниане наделены сверхъестественными способностями и остротой ума. Теперь Найюр знал, что их единственная цель — господство, хотя там, где другие применяли силу и страх, дуниане использовали хитрость и любовь.
Найюр понял, что Келлхус рассказал ему именно ту историю, какую сочинил бы дунианин, чтобы обеспечить себе безопасный проход через земли скюльвендов. И тем не менее он заключил сделку с чужаком и согласился отправиться вместе с ним. Вдвоем они быстро пересекли степь, увязнув в призрачной войне слова и страсти. Найюр снова и снова обнаруживал, что почти попался в хитроумно раскинутые сети Келлхуса, и успевал остановиться лишь в последний момент. Его спасали лишь ненависть к Моэнгхусу и то, что он уже знал дуниан.
У границы империи они столкнулись с воинами из враждебного скюльвендского племени, отправившимися в набег. Невероятное боевое искусство Келлхуса потрясло и ужаснуло Найюра. После схватки они обнаружили наложницу Серве, спрятавшуюся в груде захваченных вещей. Найюр, сраженный красотой Серве, взял ее себе и от нее узнал об объявленной Майтанетом Священной войне за освобождение Шайме — города, где, как предполагалось, ныне проживал Моэнгхус… Могло ли это быть совпадением?
По совпадению или нет, но Священная война заставила Найюра пересмотреть первоначальный план. В Нансурской империи скюльвендов убивали без раздумий, и потому Найюр намеревался ее обогнуть. Но теперь, когда фанимские правители Шайме должны были вот-вот увязнуть в войне, для них с Келлхусом остался лишь один способ добраться до священного города — стать Людьми Бивня. Найюр понял, что им надо присоединиться к Священному воинству, которое, если верить Серве, собиралось у города Момемна, самого сердца Нансурской империи, — то есть именно там, где Найюру нельзя было показываться. Кроме того, он не сомневался, что теперь, когда они благополучно пересекли степь, Келлхус убьет его, поскольку дуниане не терпели никаких помех и никаких обязательств.
После спуска с гор Найюр поссорился с Келлхусом: тот заявил, что Найюр по-прежнему его использует. На глазах у перепуганной и потрясенной Серве двое мужчин сошлись в поединке на вершине горы, и, хотя Найюру удалось удивить Келлхуса, дунианин с легкостью одолел скюльвенда и поднял над обрывом, держа за горло. В доказательство того, что он намерен соблюдать условия сделки, Келлхус пощадил Найюра. Он сказал, что могущество Моэнгхуса, прожившего столько лет среди людей, возросло настолько, что в одиночку его уже не победить. Он сказал, что им нужна армия, а сам Келлхус, в отличие от Найюра, ничего не знает о войне.
Несмотря на все дурные предчувствия, Найюр поверил ему, и они продолжили путь. Найюр видел, что Серве с каждым днем все сильнее влюбляется в Келлхуса. Это причиняло ему боль, но Найюр не желал в этом признаваться и говорил себе, что воинам нет дела до женщин, особенно до тех, что захвачены в качестве добычи. Какая разница, если днем Серве принадлежит Келлхусу? Ночью она все равно достается ему, Найюру.
После тяжелого опасного пути они наконец-то добрались до Момемна, места сбора Священного воинства. Там их привели к одному из военачальников, конрийскому принцу Нерсею Пройасу. В соответствии с их планом Найюр заявил, будто он — последний из утемотов и путешествует с Анасуримбором Келлхусом, князем северного города Атритау, увидевшим Священное воинство во сне и возжелавшим к нему присоединиться. Однако же Пройаса куда больше заинтересовал сам Найюр, его знания о фаним и их способах ведения войны. Рассказы Найюра произвели на Пройаса сильное впечатление, и конрийский принц принял его вместе со спутниками под свое покровительство.
Вскоре Пройас привел Найюра и Келлхуса на встречу предводителей Священного воинства с императором, где должна была решиться судьба Священной войны. Икурей Ксерий III отказывался снабдить Людей Бивня продовольствием, пока они не поклянутся, что все земли, отвоеванные у фаним, отойдут Нансурской империи. Шрайя Майтанет мог бы заставить императора дать продовольствие, но он боялся, что Священному воинству не хватает полководца, способного одолеть фаним. Император предлагал на эту роль своего выдающегося племянника Икурея Конфаса, прославившегося победой над скюльвендами при Кийуте, — но опять же лишь в том случае, если предводители Священного воинства откажутся от притязаний на отвоеванные территории. И тогда Пройас предпринял дерзкий маневр: он выдвинул на пост главнокомандующего Найюра. Вспыхнула яростная перепалка, и Найюру удалось взять верх над императорским племянником. Представитель шрайи приказал императору обеспечить Людей Бивня продовольствием. Священное воинство должно было вот-вот выступить.
В считанные дни Найюр превратился из беглеца в командира величайшей из армий, когда-либо собиравшихся в Трех Морях. Каково же было ему, скюльвенду, поддерживать отношения с чужеземными принцами — с теми, кого он поклялся уничтожить! Какими трудными путями вела его месть!
Той ночью он смотрел, как Серве отдалась Келлхусу телом и душой, и размышлял над ужасом, который он принесет Священному воинству. Что Анасуримбор Келлхус — дунианин! — сделает с Людьми Бивня? А какая разница, сказал себе Найюр. Главное, что Священное воинство движется к далекому Шайме. К Моэнгхусу и обещанию крови.
Анасуримбор Келлхус был дунианским монахом, отправленным на поиски его отца, Анасуримбора Моэнгхуса.
С тех самых пор, как во время Первого Армагеддона, две тысячи лет назад, дуниане обнаружили тайную цитадель верховных королей Куниюрии, они поселились там и жили вдали от мира, на протяжении поколений совершенствуя инстинкты и интеллект, непрестанно тренируя способности своих тел, мыслей и лиц, — и все ради чистого разума, священного Логоса. Стараясь сделать себя совершенным выражением Логоса, дуниане посвятили все свое существование борьбе с иррациональностями, сковывающими человеческий разум: историей, обычаями и страстями. Они верили, что именно так со временем вырвутся из тисков того, что называли Абсолютом, и станут истинно свободными душами.
Но теперь их вечное уединение подошло к концу. После тридцати лет изгнания один из дуниан, Анасуримбор Моэнгхус, вновь появился в их снах и потребовал, чтобы к нему прислали его сына. Келлхус предпринял труднейшее путешествие через земли, давно покинутые людьми; ему ведомо было лишь одно: его отец живет в далеком городе Шайме. Он перезимовал у охотника по имени Левет и обнаружил, что может читать мысли охотника по выражению его лица. Келлхус понял, что рожденные в миру люди — сущие младенцы по сравнению с дунианами. Он принялся экспериментировать и выяснил, что способен добиться от Левета чего угодно — любого проявления любви и самопожертвования — при помощи одних лишь слов. А ведь его отец провел среди людей тридцать лет! Каковы же теперь пределы могущества Анасуримбора Моэнгхуса?
Когда в охотничьи угодья Левета вторглась банда существ нечеловеческой расы — шранков, людям пришлось спасаться бегством. Левет был ранен, и Келлхус бросил его шранкам, не испытывая ни малейших угрызений совести. Но шранки все равно догнали его, и Келлхус сразился с их вожаком, безумным Нелюдем. Нелюдь едва не одолел дунианина при помощи магии. Келлхусу удалось бежать, но его терзали вопросы, остававшиеся без ответов. Его учили, что магия — не более чем суеверие. Неужто дуниане способны ошибаться? Если так, какие еще факты они проглядели или неверно оценили?
Через некоторое время Келлхус нашел убежище в древнем городе Атритау. Там он сумел организовать экспедицию, чтобы пройти через кишащие шранками равнины Сускары. Келлхус проделал этот путь и пересек границу — лишь затем, чтобы его тут же взял в плен сумасшедший скюльвендский вождь Найюр урс Скиоата. Этот человек знал и ненавидел отца Келлхуса, Моэнгхуса.
Найюр знал дуниан, поэтому им невозможно было манипулировать напрямую. Но Келлхус быстро понял, что может обернуть жажду мести, терзавшую Найюра, к собственной выгоде. Он заявил, что его послали убить Моэнгхуса, и попросил скюльвенда отправиться с ним. Снедаемый ненавистью, Найюр неохотно согласился, и двое мужчин двинулись через степи Джиюнати. Келлхус снова и снова пытался завоевать доверие, Найюра, чтобы завладеть его разумом, но варвар упорно сопротивлялся. Его ненависть и проницательность были слишком велики.
Затем уже у самой границы Нансурской империи они нашли наложницу по имени Серве. Она рассказала им о Священном воинстве, собирающемся в Момемне, — воинстве, которое намеревалось выступить на Шайме. Келлхус понял, что отец не случайно призвал его. Но что же задумал Моэнгхус?
Они перешли горы и вступили на земли империи. Келлхус видел метания Найюра, и в нем росла уверенность, что его спутник бесполезен. Найюр решил, что убить Келлхуса — это почти как убить Моэнгхуса, и напал на него. И потерпел поражение. Желая доказать скюльвенду, что все еще нуждается в нем, Келлхус пощадил Найюра. Он помнил, что нужно прибрать к рукам Священное воинство, а сам ничего не смыслил в военном деле.
Найюр знал Моэнгхуса и знал дуниан, что было помехой, но воинские навыки делали скюльвенда бесценным. Чтобы обезопасить себя от его знания, Келлхус принялся соблазнять Серве, используя девушку и ее красоту как обходной путь к истерзанному сердцу варвара.
Очутившись на землях империи, они наткнулись на патруль имперских кавалеристов. Путешествие в Момемн быстро превратилось в отчаянную гонку. Когда они наконец добрались до лагеря Священного воинства, их тут же отвели к Нерсею Пройасу, наследному принцу Конрии. Чтобы пользоваться уважением среди Людей Бивня, Келлхус солгал и назвался князем Атритау. Пытаясь заложить основы будущей власти, он рассказал, будто его преследовали сны о Священной войне, и намекнул, что сны были ниспосланы Богом. Но Пройаса куда больше заинтересовал Найюр — конриец понял, что военный опыт скюльвенда поможет сорвать планы императора, — и он не обратил особого внимания на заявление Келлхуса. Келлхус вызвал серьезное беспокойство лишь у одного человека — у сопровождавшего Пройаса адепта Завета Ахкеймиона Друза; особенно его встревожило имя дунианина.
На следующий вечер Келлхус обедал вместе с колдуном. Ему удалось обезоружить Ахкеймиона своим весельем и польстить ему своими вопросами. Келлхус много знал об Армагеддоне и Консульте, и хотя имя Анасуримбора внушало Ахкеймиону ужас, дунианин все равно попросил этого печального человека стать его учителем. Келлхус уже понял, что дуниане о многом имели неверные представления — в том числе и о колдовстве. Ему столько всего необходимо узнать, прежде чем встретиться лицом к лицу с отцом…
Чтобы разрешить разногласия между предводителями Священного воинства, желавшими выступить в поход, и императором Нансурии, отказывавшимся обеспечить их продовольствием, было созвано последнее совещание. Келлхус, сидевший рядом с Найюром, изучал души присутствующих и прикидывал, кого каким образом можно поработить. Однако среди советников императора оказался один, по лицу которого Келлхус не смог прочесть ничего. Он осознал, что у этого человека поддельное лицо. Пока Икурей Конфас и айнритийские высокородные дворяне грызлись между собой, Келлхус изучал советника. Читая по губам собеседников, Келлхус узнал его имя — Скеаос. Может быть, этот Скеаос — агент отца?
Однако прежде чем Келлхус успел прийти к какому бы то ни было выводу, император заметил, что дунианин внимательно наблюдает за его советником. Хотя все Священное воинство праздновало поражение императора, Келлхус был совершенно сбит с толку. Никогда еще он не предпринимал столь глубокого исследования.
Той ночью он вступил в плотские отношения с Серве, терпеливо продолжая работу по уничтожению Найюра — точно так же, как должны были быть уничтожены все Люди Бивня. Где-то за поддельными лицами пряталась призрачная фракция.
Далеко на юге Анасуримбор Моэнгхус ждал, когда разразится буря.
Избавившись от интриг императора, предводители Священного воинства погрузились во взаимную грызню, и по пути к языческим пределам великая армия распалась на отдельные нации. Отряд за отрядом войско собиралось под стенами Асгилиоха на границе с язычниками.
Но князь Саубон, предводитель галеотов, был слишком нетерпелив, и по прозорливому совету князя Келлхуса он присоединился к тидонцам, туньерам и шрайским рыцарям. Имперская армия под началом Икурея Конфаса и конрийцы под командованием принца Пройаса остались в Асгилиохе, поджидая айнонов и чрезвычайно важных Багряных Шпилей.
Скаур, глава воинства кианцев, внезапно напал на Саубона и его нетерпеливых соратников на равнине Менгедда. Разгорелась отчаянная битва, в которой, как и предсказывал Келлхус, шрайские рыцари понесли тяжелые потери, прикрыв Священное воинство от кишаурим. На исходе дня на холмах появилось остальные части Священного войска, и войска фаним были полностью окружены.
Провинция Гедея пала, хотя император сумел хитростью захватить ее столицу Хиннерет. Люди Бивня продолжили продвижение на юг. Сломленные поражением на равнине Менгедда, кианцы отступили к южному берегу реки Семпис, оставив айнритийским захватчикам Северный Шайгек. Князь Келлхус начал регулярно читать проповеди под стенами знаменитых зиккуратов Шайгека. Многие в Священном воинстве стали называть его Воином-Пророком.
Люди Бивня под предводительством Найюра пересекли дельту Семпис, и под стенами другой кианской крепости, Анвурат, произошла вторая великая битва. Несмотря на раздор среди командиров Найюра и военное искусство Скаура, Люди Бивня снова одолели врага. Сыны Киана были перебиты.
Стремясь развить успех, Великие Имена возглавили Священное воинство и повели его сквозь прибрежные пустыни Кхемемы, в полной зависимости от имперского флота, который снабжал их съестными припасами и водой. Однако у залива Трантис флот подстерег падираджа, и Люди Бивня оказались в жаркой пустыне без воды. Если бы князь Келлхус не нашел воду, айнрити грозила бы гибель.
Остатки Священного воинства выбрались из пустыни и спустились к большому торговому городу Карасканд. После ряда безуспешных штурмов Люди Бивня приготовились к длительной осаде. Пришли зимние дожди, а с ними и мор. В самый разгар мора каждую ночь умирало по сотне айнрити. И лишь предатель из фаним позволил Священному воинству преодолеть мощные стены Карасканда. Люди Бивня не знали пощады.
Но после падения города падираджа Каскамандри подошел к Карасканду с другим огромным войском. Священное воинство внезапно оказалось окруженным в разграбленном городе. Вскоре иссякли запасы провизии, начался голод. Одновременно нарастало напряжение ортодоксами и заудуньяни — правоверными айнрити и теми, кто провозгласил князя Келлхуса пророком. Напряжение дошло до открытого мятежа и насилия.
Побуждаемые обвинениями Сарцелла и Икурея Конфаса, предводители Священного воинства обратились против князя Келлхуса. Его обвинили, назвали лжепророком и, согласно «Хронике Бивня», схватили и привязали к трупу убитой Сарцеллом жены — Серве. Затем его распяли на железном обруче — циркумфиксе, или Кругораспятии, — и повесили на дереве. Тысячи людей молча наблюдали за этим.
После того как Найюр разоблачил Сарцелла как шпиона-оборотня, Люди Бивня раскаялись и освободили Воина-Пророка. Движимые великим рвением, они собрались перед вратами Карасканда. Вельможи Киана атаковали их мрачные ряды — и были наголову разбиты. Сам падираджа пал от руки Воина-Пророка, хотя его сын Фанайял выжил и бежал на восток с остатками языческой армии.
Путь на Шайме был открыт.
Но далеко на севере из тени мрачного Голготтерата выступил Консульт и снова двинулся по миру, подвергая пыткам каждого встречного в поисках ответа на один и тот же вопрос: «Кто такие дуниане?»
Друз Ахкеймион оказался перед выбором — сложнейшим в его жизни. При помощи Напева Призыва он связался с Заветом и сообщил о своем ужасном открытии в Андиаминских Высотах. Однако он ничего не сказал об Анасуримборе Келлхусе, хотя само это имя означало: Кельмомасово пророчество о том, что Анасуримбор вернется перед концом света, исполнилось.
Это терзало его, но чем больше времени он проводил с Келлхусом, тем яснее осознавал, что преклоняется перед этим человеком. Чертя палочкой по земле, Келлхус переписывал классическую логику, изобретал все более и более тонкую геометрию. Он предугадывал озарения величайших умов Эарвы и непостижимым образом углублял их. И он никогда ничего не забывал.
Ахкеймион, особенно после спора с Инрау в Сумне, не испытывал иллюзий относительно своей школы и понимал, что она сделала бы с князем Анасуримбором Келлхусом. Поэтому он убедил себя в том, что нужно не спешить и точно определить для себя — действительно ли Келлхус есть Предвестник Армагеддона. Ахкеймион решился предать Завет, рискуя будущим всего человечества ради одного-единственного, пусть и замечательного, человека.
Пока Священное воинство ожидало близ Асгилиоха прибытия последних отставших бойцов, Ахкеймион пил и ходил к шлюхам, чтобы заглушить свои сомнения. Среди проституток он нашел Эсменет. Их воссоединение было и страстным, и неловким. Потом Ахкеймион взял ее в свою палатку как жену. Проведя жизнь в бесплодных странствиях, он боялся грядущего счастья. Как можно быть счастливым в преддверии Армагеддона?
Война продвигалась все глубже на территорию фаним, а он продолжал обучать Келлхуса. Пока Эсменет и Ахкеймион затевали игры, пытаясь разгадать Келлхуса, его божественная природа покоряла их. В ходе своих размышлений Ахкеймион осознал: он боится, что Келлхус может оказаться одним из Немногих — тех, кто умеет творить колдовство. Когда Келлхус вскоре сам об этом объявил, Ахкеймион потребовал доказательства, используя маленькую куклу Вати, в которой жил демон, — он приобрел ее в Верхнем Айноне. Ксинем был взбешен нечестивым зрелищем, и Ахкеймион поссорился со старым другом.
Когда Священное воинство дошло до Шайгека, Келлхус наконец попросил Ахкеймиона обучить его Гнозису. Это стало бы окончательным предательством Завета. Ахкеймион нуждался в уединении и отправился в Сареотскую библиотеку, где его подстерегли и захватили Багряные Шпили.
Пытка тянулась много недель. Ийок, глава шпионов, схватил и ослепил Ксинема, чтобы вытянуть из Ахкеймиона больше информации. Похоже, Багряным Шпилям стало известно о происшествии в катакомбах Андиаминских Высот. Они знали о Скеаосе и шпионах с чужими лицами, и, поскольку будущее их школы стояло на кону, Элеазар отчаянно пытался узнать как можно больше.
Несмотря на колдовские узы, Ахкеймион сумел призвать свою куклу Вати, погребенную в руинах Сареотской библиотеки. После долгого ожидания кукла явилась и прорвала Круг Уробороса, где был заточен ее хозяин. Ахкеймион наконец показал Багряным Шпилям Гнозис. Хотя Ийок избежал отмщения, Ахкеймион и Ксинем обрели свободу.
После выздоровления оба отправились к Священному воинству, но их отношения испортились, поскольку Ксинем тяжело переживал потерю зрения. Они обнаружили, что Люди Бивня окружены в Карасканде, и узнали о распятии Келлхуса и Серве. Ахкеймион немедленно отправился на поиски Эсменет, надеясь, что она вопреки всему выжила в пустыне.
Он нашел Эсменет у заудуньяни. И она сообщила ему, что носит ребенка Келлхуса.
Ахкеймион отправился к распятому на железном обруче Келлхусу с единственной мыслью — убить его. Но вместо этого он узнал, что шпионы Консульта с чужими лицами наводнили Священное воинство. Похоже, Келлхус умел различать их. Он сказал Ахкеймиону, что Второй Армагеддон действительно начался.
Преодолевая скорбь и ненависть, Ахкеймион отправился к Пройасу и убедил его спасти Келлхуса. Пройас согласился созвать Великие Имена, и Ахкеймион изложил перед ними свое дело. Он убеждал их, что без Анасуримбора Келлхуса мир погибнет. Но Икурей Конфас высмеял его.
Ахкеймиону не удалось убедить предводителей Священного воинства.
Думая, что Ахкеймион отрекся от нее, Эсменет присоединилась к проституткам, сопровождавшим Священное воинство. Но под Асгилиохом она наткнулась на Ахкеймиона, валяющегося на улице, пьяного и избитого. Никогда она не видела его в таком отчаянном положении. Они помирились, хотя правду о своих отношениях с Сарцеллом она ему так и не решилась рассказать.
А он поведал ей о Скеаосе и о событиях в Андиаминских Высотах, о том, что не сумел рассказать Завету о Келлхусе. Она утешала его, пытаясь в то же время осознать страшный смысл его слов. Он настаивал, что грядет Второй Армагеддон, и, хотя это звучало слишком ужасно и слишком абстрактно, чтобы быть явью, Эсменет все же поверила. Она переселилась к Ахкеймиону, в его жалкую палатку, и стала ему женой — по духу, если не по обряду.
Ахкеймион представил ее Келлхусу, Серве, Ксинему и всей их пестрой необычной компании. Поначалу Эсменет смотрела на Келлхуса с подозрением, но вскоре поддалась его неодолимому обаянию, как и остальные.
Священное воинство продвигалось к Гедее. Эсменет видела, как растут влияние и слава Келлхуса, и все больше убеждалась: он пророк, хотя и называет себя обычным человеком. В то же время любовь Ахкеймиона к ней становилась все сильнее, хотя Эсменет трудно было в это поверить.
Затем в Шайгеке Келлхус попросил Ахкеймиона научить его Гнозису. Поскольку это означало бы окончательно предать Завет, Ахкеймион отправился в Сареотскую библиотеку, чтобы помедитировать в одиночестве. Они с Эсменет сильно поругались. На другую ночь Келлхус разбудил ее страшной вестью — Сареотская библиотека в огне, Ахкеймион пропал.
Она оплакивала его, как некогда оплакивала свою умершую дочь. Пока Люди Бивня штурмовали южный берег, Эсменет в одиночестве сидела в палатке Ахкеймиона и отказывалась присоединиться к Священному воинству, несмотря на отчаянные призывы Ксинема. Как Ахкеймион найдет ее, если она покинет лагерь? После битвы при Анвурате Келлхус пришел к ней в сопровождении Серве, уговорами и сочувствием убедил ее выступить в дальнейший поход вместе с ними.
Поначалу их общество тяготило Эсменет, но Келлхус сумел понять ее грусть и справиться с огромным горем, лежавшим у нее на сердце. Он стал учить Эсменет читать — как она думала, чтобы отвлечь ее. Через несколько недель Священное воинство начало свой страшный путь через пустыню, а Эсменет начала привыкать к мысли о том, что Ахкеймион мертв.
А еще она почувствовала, что все сильнее привязывается к Келлхусу.
Невзирая на ее стыд и ее твердость, их уединенные свидания случались все чаще. Его слова ранили Эсменет как нож, все ближе подбираясь к невыносимой истине. Она призналась и в связи с Сарцеллом, и во всех мелких предательствах Ахкеймиона. Наконец, сломленная стыдом и горем, она рассказала правду о своей дочери: Мимара не умерла много лет назад. Эсменет продала ее работорговцам, чтобы не дать девочке умереть от голода.
Наутро они с Келлхусом стали любовниками.
Долгие страдания в пустыне как будто освятили их взаимоотношения. Все изменилось. Она даже выбросила раковину — талисман, который использовали для предохранения от беременности проститутки, — хотя даже не думала пойти на такое с Ахкеймионом. Эсменет стала второй женой Воина-Пророка. Впервые в жизни она ощутила себя отмытой от греха. Чистой.
Карасканд был осажден и взят. Серве родила маленького Моэнгхуса. А Келлхус наделял Эсменет все большей властью среди заудуньяни, чьи ряды росли, и возвысил ее над своими ближайшими апостолами — наскенти.
Эсменет забеременела.
И тут внезапно все рухнуло. Падираджа запер Священное воинство в Карасканде. Начались голод и мятежи. Великие Имена казнили Серве и приговорили Келлхуса к распятию. Казалось, что все погибло…
Пока не вернулся Ахкеймион.
Найюр урс Скиоата страдал все сильнее. Люди Бивня для него ничего не значили, но то, как они медленно, но верно подчинялись Келлхусу, было его падением. Он один знал правду о дунианине — то есть он понимал, что Келлхус в итоге предаст его ради достижения собственных темных целей. Точно так же он понимал, что Келлхус предаст Священное воинство.
Пока Священное воинство углублялось в земли фаним, Найюр пытался обучить принца Пройаса азам военного искусства кианцев. Пройас поставил его во главе когорты конрийских кавалеристов, и Найюр вернулся в лагерь, где жил прежде вместе с Келлхусом, Ахкеймионом и другими малыми мира сего. Он знал, что теперь Келлхус владеет телом и душой Серве, и по возвращении он наказывал ее за вину Келлхуса. Но втайне он любил Серне или уверял себя в этом.
В засушливых нагорьях Гедеи Найюр решил, что больше не может терпеть. Он отказался сидеть с Келлхусом у одного костра и потребовал, чтобы Серве, которую он считал своей добычей, пошла с ним. Но Келлхус отказал ему. Поскольку терзаться из-за женщины недостойно мужчины, Найюр бросил Серве, но мысли о ней продолжали его мучить. Безумие его разгоралось. Иногда по ночам он бесцельно скакал по окрестностям, творя убийства и насилие.
После того как Священное воинство захватило северный берег реки Семпис, предводители Священной войны поручили Найюру составить план атаки на Южный Шайгек. Впечатленные его проницательностью и хитростью, они назначили его командовать войском в грядущем сражении. Келлхус пришел к нему и предложил Серве в обмен на обучение военному искусству. Найюр понимал, что эти знания — единственное, в чем он имеет преимущество перед дунианином и ради чего он нужен Келлхусу. Но внезапно он почувствовал, что Серве для него важнее всего остального. Она — его приз, его оправдание…
Найюр согласился. Раздираемый угрызениями совести, он обучил Келлхуса принципам войны.
Несмотря на все его усилия, Скаур перехитрил его на поле боя, и лишь решимость и удача спасли Священное воинство от разгрома. Что-то надломилось в душе Найюра. В критический момент он покинул Келлхуса и прочих, бросил командование, чтобы забрать свой приз. Но когда он нашел Серве, другой Келлхус избивал ее, требуя информации. Найюр набросился на второго Келлхуса и ударил его кинжалом в плечо. Тот убежал, но Найюр успел увидеть, как лопнуло его лицо…
Найюр схватил Серве и поволок в свой лагерь. Яростно отбиваясь, она заявила ему: он наказывает ее за то, что она спала с Келлхусом, как сам Найюр спал с отцом Келлхуса. Серве пыталась перерезать себе горло.
Обезумевший и сломленный, Найюр бродил по лагерю. В ту ночь, когда Люди Бивня праздновали свою победу, Келлхус нашел его на берегу Менеанорского моря: он выл, глядя на волны. Найюр принял Келлхуса за Моэнгхуса и стал умолять, чтобы тот покончил с его ничтожеством. Дунианин отказался.
Во время ужасного похода по пустыне и осады Карасканда безумие владело сердцем Найюра. И пока город не пал, душевное равновесие так и не вернулось к нему. Настроенные против Келлхуса Великие Имена пришли к Найюру, желая получить подтверждение слухам о том, что Келлхус — вовсе не князь Атритау. Разрыв между Келлхусом и Найюром уже ни для кого не был секретом. Найюр считал Священное воинство обреченным и потому решил получить для себя хоть какую-то компенсацию. Он назвал Келлхуса «князем пустого места».
И лишь когда Сарцелл убил Серве, он осознал последствия своего предательства. «Ложь обрела плоть! — крикнул ему Келлхус, прежде чем его схватили. — Охота не должна прекращаться». Найюр сбежал и в приступе вернувшегося безумия вырезал себе свазонд на горле.
Последние слова дунианина овладели им. Когда школа Завета представила предводителям Священного воинства отсеченную голову шпиона-оборотня Консульта, Найюр наконец понял их смысл. Он пустился следом за Сарцеллом, поспешно покинувшим собрание и направившимся к храму, где его собратья, шрайские рыцари, стерегли распятого Келлхуса. Зная, что Сарцелл намерен убить дунианина, Найюр преградил ему путь, и они сошлись в поединке на глазах у голодной толпы, пришедшей посмотреть на смерть Воина-Пророка. Но шпион-оборотень был слишком искусен и быстр. Найюра спасло лишь то, что великий магистр шрайских рыцарей Готиан отвлек Сарцелла вопросом, где тот научился так драться. Обессилевший и истекающий кровью Найюр отсек противнику голову.
Воздев отрубленную голову к небесам, он показал Священному воинству истинное лицо врага Воина-Пророка. Охота на Моэнгхуса не кончилась.
Анасуримбору Келлхусу требовались три вещи для того, чтобы подготовиться к встрече с отцом в Шайме: умение воевать, умение колдовать и власть над Священным воинством.
Он провозгласил себя благородным князем, чтобы иметь возможность проникнуть в замыслы Пройаса и других Великих Имен. Он действовал осторожно, терпеливо закладывая фундамент своей власти. Из Писания айнрити он узнал, чего Люди Бивня ожидают от пророка, и стал вести себя именно так, насколько мог. Он сделался водителем душ, создавая впечатление о себе путем умелого подбора слов и интонаций. Вскоре почти все стали смотреть на него с благоговением. По рядам Священного воинства поползли слухи, что среди них находится пророк.
Одновременно он с особым вниманием обхаживал Ахкеймиона. Вытягивая из него знания о Трех Морях, Келлхус подспудно внушал ему порывы и стремление к свершению невозможного — к обучению Келлхуса Гнозису, смертоносному колдовству Древнего Севера.
Однако в ходе обучения Келлхус обнаружил десятки шпионов-оборотней, подменивших людей самого разного положения. Один из них, шрайский рыцарь высокого ранга по имени Сарцелл, пытался втереться в доверие к Келлхусу и выпытывал сведения. Келлхус воспользовался этой возможностью, чтобы предстать еще более загадочным — головоломкой, которую Консульт попытается скорее уничтожить, чем разгадать. Пока он не представляет опасности для Консульта, понимал Келлхус, против него ничего не сделают.
Для укрепления позиций требовалось время. Пока Священное воинство не в его власти, нельзя решиться на открытое противостояние.
Он ничего не говорил Ахкеймиону по той же самой причине. Он знал, что школа Завета считает его предвестником Второго Армагеддона, и Ахкеймион не рассказывал об этом членам своей секты по единственной причине — из-за недавней смерти его ученика Инрау, произошедшей в результате их интриг. То, что Келлхус действительно может видеть агентов Консульта, говорило слишком о многом. И Ахкеймион понимал, что Завет скорее уничтожит Келлхуса, чем признает его равным себе.
Как только Священное воинство захватило Шайгек, положение Келлхуса и его уверенность в себе укрепились, и он начал свои проповеди с вершины зиккурата. Многие открыто называли его Воином-Пророком, но он продолжал настаивать, что является таким же человеком, как и все прочие. Поскольку Ахкеймион не устоял и поверил, что Келлхус — единственная надежда мира, тот наконец попросил его начать обучение Гнозису. Но когда Ахкеймион отправился в Сареотскую библиотеку, чтобы помедитировать и подумать об этом, его похитили Багряные Шпили.
Решив, что Ахкеймион погиб, Келлхус обратился к Эсменет. Им двигала не только страсть, но и понимание, что она от природы очень умна и потому чрезвычайно полезна и как сторонница, и как возможная супруга. Различия между дунианином и мирскими людьми делают его кровь бесценной. Келлхус знал, что его отпрыски, особенно от такой женщины, как Эсменет, станут мощнейшим орудием в борьбе.
Потому он принялся соблазнять Эсменет. Научил читать, показал скрытую в ее сердце истину, все глубже вовлекал ее в свой круг власти и влияния. Тяжелая утрата, которую понесла Эсменет, не помешала, а лишь помогла сделать ее более уязвимой и податливой. Когда Священное воинство вступило в пустыню, она добровольно разделила ложе Келлхуса и Серве.
Несмотря на трудности, странствие по пустыне предоставило Келлхусу множество возможностей испытать свои нечеловеческие способности. Он сплотил Людей Бивня, показав неукротимую волю и отвагу. Он спас их от жажды, отыскав с помощью своих чудесных способностей источники воды. Когда остатки Священного воинства напали на Карасканд, тысячи людей открыто почитали его как Воина-Пророка. Тогда он сдался и принял этот титул.
Своих последователей он назвал заудуньяни — «племя истины».
Но теперь появилась новая опасность. Пока заудуньяни становилось все больше, росло и недовольство Великих Имен. Многие считали, что следовать воле живого пророка, а не заветам давно умершего — это уж слишком. Икурей Конфас возглавил ортодоксов — тех Людей Бивня, кто отвергал Келлхуса и его обновленный айнритизм. Даже Пройас чувствовал беспокойство.
Консульт тоже следил за Келлхусом с возрастающей тревогой. В суете после взятия Карасканда Сарцелл вместе с несколькими собратьями-оборотнями попытался убить пророка, что чуть не стоило Келлхусу жизни. Понимая, что это может пригодиться в дальнейшем, Келлхус сохранил одну из отсеченных голов убийц.
Вскоре после покушения с Келлхусом наконец связался один из агентов его отца — кишаурим, убежавший от Багряных Шпилей. Он сказал, что Келлхус следует Кратчайшим Путем и скоро поймет нечто, именуемое Тысячекратной Мыслью. Келлхус хотел бы задать бесчисленное количество вопросов, но было слишком поздно — появились Багряные Шпили. Чтобы не рисковать своим положением в их глазах, Келлхус отсек вестнику голову.
Когда падираджа запер Священное воинство в Карасканде, ситуация усугубилась. По словам Конфаса и ортодоксов, Господь покарал Людей Бивня, потому что они пошли за лжепророком. Чтобы отвести эту угрозу, Келлхус замыслил убийство Конфаса и Сарцелла. Это ему не удалось, но погиб генерал Мартем, ближайший советник Конфаса.
Теперь перед Келлхусом встала почти неразрешимая проблема. Священное воинство голодало, заудуньяни и ортодоксы были на пороге открытой войны, а падираджа продолжал штурмовать Карасканд. Впервые Келлхус столкнулся с обстоятельствами, которые были сильнее его. Он видел единственный способ сплотить Священное воинство под своим началом: позволить Людям Бивня обвинить его и Серве в надежде на то, что Найюр, движимый местью за Серве, спасет его. Только драматическое событие и последующее оправдание смогут одолеть ортодоксов.
Он должен совершить прыжок веры.
Серве была казнена, и Келлхуса привязали к ее нагому трупу. Затем его распяли на железном обруче и повесили на дереве, оставив долго умирать под лучами солнца. Видения He-бога преследовали его, мертвая тяжесть Серве давила его. Он никогда не испытывал таких мучений…
Впервые в жизни Анасуримбор Келлхус заплакал.
Ахкеймион явился к нему в дикой ярости из-за Эсменет. Келлхус рассказал ему о шпионах-оборотнях и о своем видении грядущего Армагеддона.
Затем чудесным образом его сняли с креста, и он понял, что Священное воинство теперь полностью принадлежит ему, что у него есть и пыл, и уверенность для победы над падираджей.
Стоя перед возбужденной толпой, он познал Тысячекратную Мысль.
Сердце мое иссыхает, а разум сопротивляется. Причины — я отчаянно ищу причины. Мне кажется, что каждое написанное слово написано стыдом.
Ранняя весна, 4112 год Бивня, Энатпанея
Были в жизни Ахкеймиона такие времена, когда будущее складывалось из привычного, подчинялось жесткому ритму ежедневного рыбацкого труда в тени отца. Поутру болели пальцы, днем ныла спина. Рыба сверкала серебром под лучами солнца. Завтра становится сегодня, сегодня становится вчера, и время подобно промываемому золотоносному песку: на свету всегда появляется одно и то же. Ахкеймион ожидал лишь того, что уже испытал, готовился только к тому, что уже случалось. Будущее было порабощено прошлым. Менялись только его руки — они росли. Но теперь…
Задыхаясь, Ахкеймион шел по саду, разбитому на крыше дома Пройаса. Ночное небо было ясным. На черном фоне мерцали созвездия: на востоке вставала Урорис, к западу нисходил Цеп. Вдалеке виднелись холмы Чаши — смутные синеватые контуры, усыпанные точками далеких факелов. Снизу с улиц доносились крики и восклицания, одновременно и печальные, и полные пьянящей радости.
Вопреки всему Люди Бивня победили язычников. Карасканд снова стал великим айнритийским городом.
Ахкеймион протиснулся сквозь ограду из можжевельника, зацепившись рубахой за колючие ветви. Сад почти погиб, его разорили и перекопали в разгар голода. Ахкеймион перешагнул через пересохшую канаву, затем потоптался вокруг, приминая пыльную траву. Опустился на колени, переводя дух.
Рыбы больше нет. Его ладони больше не кровоточили, когда он поутру сжимал кулаки. И будущее… вырвалось на свободу.
— Я, — прошептал он сквозь стиснутые зубы, — адепт Завета.
Адепты Завета. Когда же в последний раз он разговаривал с ними? Поскольку он путешествовал, он должен был сам поддерживать контакт. То, что Ахкеймион так долго не говорил с ними, могут счесть необъяснимым проступком. Могут подумать, что он безумен. Могут потребовать от него невозможного. И тогда завтра…
И опять это «завтра».
Он закрыл глаза и нараспев произнес первые слова. Когда он поднял веки, он увидел бледный круг света, который они отбрасывали на его колени. Тени травинок расчертили землю, и сквозь их решетку карабкался жучок, в безумном страхе убегая от колдовства. Ахкеймион продолжал говорить, его душа подчинялась звукам и наполняла дыханием жизни абстракции — мысли, которые не принадлежали ему, и смыслы, которые привязывали слова к их корням. Внезапно земля как будто провалилась, «здесь» было уже не здесь, все окружающее изменилось. Жучок, трава, сам Карасканд исчезли.
Ахкеймион вкусил сырой воздух Атьерса — великой цитадели школы Завета — чужими губами…
«Наутцера».
От запаха соли и гнили к горлу подступила тошнота. Шум прибоя. Черные воды колыхались под темным небом. Чайки призраками парили вдалеке.
«Нет… только не здесь».
Он слишком хорошо знал это место, и от ужаса у него подвело живот. Он закашлялся от вони, закрыл рот и нос, повернулся к стенам… Ахкеймион стоял на верхней площадке деревянного помоста. Насколько хватало взгляда, повсюду висели тела.
Даглиаш.
От основания стены до зубчатого верха, повсюду на той стороне, где крепость выходила к морю, были прибиты тысячи тел. Вот светловолосый воин, убитый в расцвете сил, вот ребенок, пронзенный через рот, как трофей. Все они были опутаны рыболовными сетями — для того, решил Ахкеймион, чтобы части разлагающихся трупов не отваливались. Сети провисали, наполняясь костями и распавшимися останками. Бесчисленные чайки и вороны, даже несколько бакланов кружились над этой жуткой мешаниной; эту картину он помнил лучше всего.
Ахкеймиону то место снилось много раз. Стена Мертвых, где Сесватха, схваченный после падения Трайсе, был распят к вящей славе Консульта.
Сразу же перед его взором возник распятый Наутцера. Его руки и ноги были пробиты гвоздями. Он был наг, если не считать Ошейника Боли на его шее. Он почти впал в беспамятство.
Ахкеймион стиснул трясущиеся руки так, что кровь отлила от пальцев. Даглиаш некогда был большой сторожевой крепостью, защищавшей пустоши Агонгореи до самого Голготтерата. Ее башни стерегли стойкие аорсийские мужи. А теперь она была лишь остановкой на пути к концу света. Аорси погибла, ее народ вымер, а великие города Куниюрии лежали как пустые скорлупки. Нелюди бежали в свои горные крепости, а остатки высоких норсирайских народов — Эамнори Акксерсия — сражались за свою жизнь.
Три года прошло со времени пришествия He-бога. Ахкеймион чувствовал его — тень, нависающую над горизонтом. Ощущение рока.
Порыв ветра обдал его холодом. «Наутцера, это я!..»
Душераздирающий вопль перебил Ахкеймиона. Он знал, что ему ничто не может повредить, но все же пригнулся и посмотрел, откуда донесся крик. Вцепился в окровавленное дерево.
На противоположном конце помоста у стены над мечущейся тенью склонился башраг. Его огромное тело усеяли волосатые бородавки размером с кулак. Два подобия лица гримасничали, уместившись на каждой из широких щек. Тварь неожиданно выпрямилась — каждая ее нога представляла собой три конечности, слитые воедино, каждая рука состояла из трех рук — и подняла вверх бледную фигуру. Человек болтался на длинном, как копье, штыре. Мгновение несчастный брыкался, как вынутый из ванночки ребенок, пока башраг не припечатал его к стене с трупами. Схватив огромный молот, тварь стала забивать штырь, выискивая невидимый паз. Воздух снова огласили вопли.
Оцепенев, Ахкеймион смотрел, как башраг поднес второй штырь к животу жертвы. Вопль превратился в душераздирающий вой. Затем на колдуна пала тень.
— Страдания, — сказал голос глубокий и близкий, словно прошептал в самое ухо.
Резкий внезапный вздох… и совершенно неуместный здесь вкус теплого воздуха Карасканда.
На мгновение Напев сбился — Ахкеймион вспомнил об истинном положении вещей в мире и увидел очертания Бычьего холма, обрамленного созвездиями. И тут над ним встал сам Мекеретриг. Он глядел на Наутцеру, еще живого, висевшего среди разинутых ртов и агонизирующих тел.
— Страдания и разложение, — продолжал нелюдь гулким нечеловеческим голосом. — И кому придет в голову, Сесватха, что в этих словах можно найти спасение?
Мекеретриг стоял в странной нарочитой позе, присущей нелюдям-инхороям: сцепив руки за спиной и прижав их к пояснице. На нем были одежды из прозрачного дамаста, а сверху — кольчуга из нимиля в виде перекрывающихся кругов переплетенных журавлей. Концы металлических цепочек спускались до земли по складкам его платья.
— Спасение… — выдохнул Наутцера голосом Сесватха. Он поднял распухшие глаза на нелюдского князя. — Неужели дело зашло так далеко, Кетьингира? Неужели ты помнишь так мало?
Прекрасное лицо нелюдя на миг исказил ужас. Зрачки сжались в точки, подобные остриям игл дикобраза. После тысячелетних занятий колдовством этот квуйя носил Метку, и она была куда глубже, чем у любого адепта, — как цвет индиго на фоне воды. Несмотря на сверхъестественную красоту и фарфоровую белизну кожи, лицо его казалось пораженным проказой и увядшим, словно угли, некогда полные огня, а теперь потухшие. Говорят, некоторые квуйя помечены так глубоко, что вблизи хоры они покрываются солью.
— Помню? — отозвался Мекеретриг, взмахнув рукой в жесте одновременно жалком и величественном. — Но ведь я возвел такую стену…
Словно подчеркивая его слова, луч солнца упал на стену и окрасил тела мёртвых алым.
— Мерзость, — плюнул Наутцера.
Сети вокруг пригвожденных тел затрепетали. Справа, где стена изгибалась, раскачивалась взад-вперед мертвая рука, словно помахивала невидимым кораблям.
— Как и все монументы и памятники, — ответил Мекеретриг, касаясь подбородком правого плеча, что у нелюдей было знаком согласия. — Что они есть, как не протезы, говорящие о нашей беспомощности и немощи? Я могу жить вечно. Но увы — все, чем я живу, смертно. И твои мучения, Сесватха, есть мое спасение.
— Нет, Кетьингира. — Усталость в голосе Сесватхи наполнила душу Ахкеймиона страданием, слезы выступили на глазах. Его тело помнило этот сон. — Все не так. Я читал древние хроники. Я изучал письмена, вырезанные в Высоких Белых Чертогах до того, как Кельмомас приказал разбить твои изображения. Ты был велик. Ты был среди тех, кто взрастил нас, кто сделал норсирайцев первыми среди племен людей. Ты не был таким, мой князь. Ты никогда не был таким!
И снова странный жест, неестественный кивок в сторону. Одинокая слеза пробежала по щеке.
— В том-то и дело, Сесватха. В том-то и дело…
Когда угасает нежность, раскрывается рана. В этой простой реальности — вся трагедия и страшная истина бытия нелюдей. Мекеретриг прожил сотни человеческих жизней — даже больше. Каково же это, думал Ахкеймион, когда все воспоминания — и прикосновение возлюбленной, и тихий плач ребенка — вытесняются накопившимся страданием, ужасом и ненавистью? Чтобы понять душу нелюдя, некогда писал философ Готагга, нужно всего лишь обнажить спину старого непокорного раба. Шрамы. Шрамы поверх шрамов. Вот отчего они безумны. Все.
— Я все время меняюсь, — продолжал Мекеретриг. — Я делаю то, что мне ненавистно. Я бичую свое сердце, чтобы помнить! Ты понимаешь, что это значит? Вы мои дети!
— Должен быть иной путь, — прошептал Наутцера. Нелюдь склонил безволосую голову, как сын, охваченный раскаянием перед лицом отца.
— Я меняюсь… — Когда он поднял глаза, на его щеках блестели слезы, — Другого пути нет.
Наутцера вывернулся на гвоздях, прибивших к стене его руки, и закричал от боли.
— Тогда убей меня! Убей, и покончим с этим!
— Но ты же знаешь, Сесватха.
— Что? Что я знаю?
— Знаешь, где спрятано Копье-Цапля.
Наутцера уставился на него. Глаза его округлились от ужаса, он стиснул зубы от боли.
— Если бы я знал, это ты сейчас был бы в оковах, а я терзал бы тебя!
Мекеретриг дал ему пощечину с такой силой, что Ахкеймион подпрыгнул. Капли крови забрызгали оскверненную стену.
— Я выпотрошу тебя, — проскрежетал нелюдь — Хоть я и люблю тебя, я выверну твою душу наизнанку! Я освобожу тебя от ложного представления о «человеке» и выпущу зверя — бездушного зверя! Этот воющий зверь откроет истину всех вещей… И ты расскажешь мне! — Старик закашлялся, захлебываясь кровью. — А я, Сесватха… я запомню!
Ахкеймион увидел, как нелюдь стиснул зубы. Глаза Мекеретрига сверкнули, как острые солнечные лучи. Вокруг его пальцев появились пылающие оранжевые кольца, концы пальцев закипели. Ахкеймион тут же узнал Напев — квуйский вариант Лиги Тауа. Своими вулканическими пальцами Мекеретриг охватил лоб Сесватхи, огненной пилой впиваясь в его тело и душу.
Наутцера взвыл диким голосом.
— Тсс, — прошептал Мекеретриг, стискивая скулы старого колдуна. Он стер слезы большим пальцем. — Тихо, дитя…
Наутцера мог только часто дышать и содрогаться в конвульсиях.
— Пожалуйста, — произнес нелюдь, — пожалуйста, не плачь… И тут Ахкеймион взревел:
— Наутцера!
Он не мог смотреть на это, только не опять, только не после Багряных Шпилей!
— Это сон, Наутцера! Это сон!
Великий Даглиаш онемел. Чайки и вороны взлетели и зависли в воздухе. Мертвые тупо смотрели на море.
Наутцера отвернулся от ладони Мекеретрига и посмотрел на Ахкеймиона, тяжело дыша в ледяном воздухе.
— Но ты же мертв, — прошептал он.
— Нет, — ответил Ахкеймион. — Я выжил.
Исчезли помосты и стена, смрад разложения и пронзительные крики птиц-падальщиков. Исчез Мекеретриг. Ахкеймион стоял в пустоте, не в силах вдохнуть, не веря в реальность такой перемены.
«Как ты остался в живых? — кричал в его мозгу Наутцера. — Нам сказали, что тебя захватили Шпили!» « Я…»
«Ахкеймион? Акка? Все в порядке?»
Почему он казался себе таким маленьким? У него были причины не говорить правду. «Я… я…»
«Где ты? Мы пошлем за тобой кого-нибудь. Все сделаем как надо. Месть будет неотвратимой». Забота? Сострадание к нему? «Н-нет, Наутцера… Нет, ты не понимаешь…» «С моим братом поступили подло. Что еще я должен знать?» На один сумасшедший миг он ощутил себя невесомым. «Я солгал тебе».
Долгое мрачное молчание, наполненное всем, что не высказано. «Лгал? Ты хочешь сказать, что Шпили тебя не похищали?» «Нет… То есть да, они похитили меня! И я действительно сбежал…»
В его голове пронеслись видения безумных дней в Иотии. Ослепление Ксинема. Кукла Вати, божественное проявление Гнозиса. Он вспомнил крики людей.
«Да! Ты правильно поступил, Ахкеймион. Это должно быть на века занесено в наши летописи. Но при чем тут ложь?»
«При том… — Тело Ахкеймиона в Карасканде сглотнуло ком в горле. — Есть еще одно… То, что я скрыл от тебя и остальных».
«Что же?»
«Анасуримбор вернулся».
Долгое молчание, странное, как будто преднамеренное. «Что ты сказал?»
«Предвестник явился, Наутцера. Мир на краю пропасти». Мир на краю пропасти.
Любые слова, повторенные много раз — даже такие, — теряют смысл. Именно поэтому, как понимал Ахкеймион, Сесватха наградил своих последователей проклятием — отпечатком собственной истерзанной души. Но сейчас, признаваясь во всем Наутцере, он произнес эту фразу как в первый раз.
Возможно, он просто не подразумевал такого смысла. Определенно нет.
Наутцера был слишком ошеломлен, чтобы разгневаться, услышав признание в предательстве. В его Ином Голосе звучала тревожная пустота, почти безмятежность. Только потом Ахкеймион понял, что старик ужаснулся, как сам он несколько месяцев назад; что он напуган, поскольку оказался перед лицом событий, слишком грандиозных для него.
Мир на краю пропасти.
Ахкеймион принялся описывать свою первую встречу с Келлхусом под стенами Момемна, когда Пройас попросил его присмотреться к скюльвенду Найюру. Он отметил ум Келлхуса и даже, в качестве доказательства его интеллекта, постарался объяснить усовершенствования, которые тот внес в логику Айенсиса. Он поведал о неуклонном восхождении Келлхуса к власти над Священным воинством, используя и собственные впечатления, и рассказы Пройаса. Наутцера уже знал (видимо, от своих информаторов, близких к императорскому двору), что среди Людей Бивня выдвинулся некий человек, называющий себя пророком. Но пока эти сведения дошли до Атьерса, имя «Анасуримбор» превратилось в «Насурий», и на пророка не обратили внимания, сочтя его одним из ловких фанатиков.
Затем Ахкеймион рассказал обо всем, что случилось в Карасканде: приход падираджи, осада и голод; растущее напряжение между ортодоксами и заудуньяни; объявление Келлхуса лжепророком; откровение под темными ветвями Умиаки, где Келлхус открылся Ахкеймиону, как Ахкеймион исповедовался сейчас.
Он рассказал Наутцере обо всем, кроме Эсменет.
«Когда Келлхуса освободили, даже самые убежденные ортодоксы пали пред ним на колени — а кто бы не пал? После поединка скюльвенда с Кутием Сарцеллом — первым рыцарем-командором, оказавшимся шпионом-оборотнем! Подумай, Наутцера! Победа скюльвенда доказала, что эти демоны — демоны! — искали смерти Воина-Пророка. Все именно так, как говорил Айенсис: человек всегда принимает продажность за доказательство невинности».
Пауза. Негативно настроенная часть его души вспомнила, что Наутцера никогда не читал Айенсиса.
«Да-да», — с нетерпением беззвучно сказал старый колдун.
«Воин-Пророк заразил их, как лихорадка. Священное воинство сплотилось, как никогда прежде. Все Великие Имена, за исключением Конфаса, склонились пред Анасуримбором, целуя его колено. Готиан плакал и обнажал грудь перед его мечом. А затем они пошли в бой. Какое это было зрелище, Наутцера! Великое и ужасное, как наши сны. Голодные. Больные. Шатаясь, они вышли из врат — мертвецы вступили в войну…»
Видения погибших снова промелькнули в темноте. Тощие мечники в хауберках. Рыцари на ребристых хребтах коней. В небе грубый штандарт со знаком Кругораспятия.
«Что случилось?»
«Невозможное. Они победили. Их нельзя было остановить! Я до сих пор глазам не верю…»
«А падираджа? — спросил Наутцера — Каскамандри? Что с ним случилось?»
«Его сразил собственной рукой Воин-Пророк. Прямо сейчас Священное воинство готовится выступить на Шайме и кишаурим. И не осталось никого, способного преградить им путь, Наутцера. Они не могут не победить».
«Но почему? — вопрошал старый колдун. — Если Анасуримбор Келлхус знает о существовании Консульта, если он тоже верит, что Второй Армагеддон близится, зачем он продолжает эту глупую войну? А вдруг он просто обманывает тебя? Тебе это не приходило в голову?»
«Он может их видеть. Даже сейчас он продолжает Очищение. Нет… я ему верю».
После смерти Сарцелла более десятка знатных и влиятельных воинов исчезли, оставив своих подчиненных в недоумении, и даже самые ярые ортодоксы потянулись к Воину-Пророку. После гибели падираджи шпионов искали и в Карасканде, и во всем Священном воинстве. Насколько было известно Ахкеймиону, только двоих тварей обнаружили и… изгнали.
«Это… это невероятно, Акка! Все Три Моря поверят ему!»
«Или сгорят».
Сознание того, какой ужас вскоре будут вызывать посланцы Завета, доставляло мрачное удовлетворение. Столетиями над ними смеялись. Столетиями они терпели презрение и даже оскорбления, которыми джнан награждал отверженных. Но теперь… Месть — сильный наркотик. И он побежит по венам адептов Завета.
«Да! — воскликнул Наутцера, — Именно потому мы не должны забывать о важном. Уничтожить Консульт нелегко. Он попытается убить Анасуримбора, несомненно».
«Несомненно», — согласился Ахкеймион, хотя по какой-то причине мысль об убийстве в голову ему не приходила.
«Значит, прежде всего, — продолжал Наутцера, — ты должен всеми силами его защитить. Никто не должен повредить ему!»
«Воину-Пророку моя защита не нужна».
Наутцера замолк.
«Почему ты так его называешь?»
Да потому что никакое другое имя ему не подходит, подумал Ахкеймион. Даже Анасуримбор. Но что-то — возможно, глубокая неуверенность — заставляло его молчать.
«Ахкеймион! Ты всерьез считаешь этого человека пророком?» «Я не знаю, что и думать… Слишком много всего произошло». «Не время для сентиментальных глупостей!» «Перестань, Наутцера. Ты не видел этого человека». «Нет, не видел… но увижу». «Что ты хочешь сказать?»
Собрат по школе Завета прибудет сюда? Эта мысль встревожила Ахкеймиона. Мысль о том, что другие адепты увидят его… унижение.
Но Наутцера пропустил вопрос мимо ушей.
«А что наши братья из школы Багряных Шпилей думают обо всем этом?» — В его тоне звучала саркастическая насмешка, но она была вымученной, почти болезненной.
«На совете Элеазар походил на человека, чьих детей только что продали в рабство. Он не мог заставить себя посмотреть на меня, не то что спросить о Консульте. Он слышал, какой разгром я учинил в Иотии. Думаю, он меня боится».
«Он придет к тебе, Ахкеймион. Рано или поздно, он придет».
«Пусть приходит».
Каждую ночь предъявляются счета и должников призывают к ответу. Теперь все будет исправлено.
«Здесь нет места мщению. Ты должен обращаться с ним как с равным, держать себя так, словно тебя никогда не похищали и не пытали. Я понимаю, как ты жаждешь возмездия, но ставки!.. Ставки в этой игре так высоки, что перевешивают месть! Ты это понимаешь?»
Как понимание справится с ненавистью? «Я все понимаю, Наутцера».
«А Анасуримбор? Что Элеазар и остальные думают о нем?»
«Они хотят, чтобы он был самозванцем, — это я знаю. А что они о нем думают, я понятия не имею».
«Ты должен внушить им, что Анасуримбор — наш. Ты должен убедить их, что случившееся в Иотии — детская игра по сравнению с тем, что будет, если они попытаются его схватить».
«Воина-Пророка схватить невозможно. Он… он вне этого. — Ахкеймион умолк, пытаясь взять себя в руки. — Но его можно купить».
«Купить? Что ты хочешь сказать?»
«Он хочет получить Гнозис, Наутцера. Он — один из Немногих. И если я ему откажу, боюсь, он обратится к Багряным Шпилям». «Один из Немногих? И как давно ты это знаешь?» «Некоторое время…»
«И ты ничего не сказал! Ахкеймион… Акка… Я думал, что могу на тебя положиться!»
«Как я полагался на тебя в отношении Инрау?»
Долгая пауза, чувство вины и обвинение. Во мраке Ахкеймиону показалось, что он видит мальчика: тот смотрел на своего учителя в страхе и ожидании.
«К несчастью, все вышло неудачно, признаю, — сказал Наутцера. — Но события подтвердили мою правоту, не так ли?»
«Я предупреждаю тебя первый и последний раз! — прохрипел Ахкеймион. — Ты понимаешь?»
Как он это делает? Как долго можно вести две войны: одну — за весь мир, вторую — с самим собой?
«Но я должен знать, что тебе можно доверять!»
«Что ты от меня хочешь услышать? Ты не видел его! Пока не увидишь, не узнаешь».
«Что нужно узнать? Что?»
«То, что он единственная надежда мира. Поверь мне, он больше, чем простое знамение! И он станет гораздо сильнее, чем любой колдун».
«Сдержи свои страсти! Ты должен рассматривать его как орудие Завета! Не более и це менее. Мы должны получить его!» «Даже ценой Гнозиса?»
«Гнозис — наш молот. Наш! Только подчинившись…» «А Шпили? Если Элеазар предложит ему Анагог?» Замешательство, гнев и отчаяние.
«Это безумие! Пророк, который ради колдовства натравит одну школу на другую? Пророк-колдун? Шаман?»
За этими словами последовала тишина, полная бесплотной кипящей ярости, как всегда бывало в таких диалогах, словно мир всем своим весом восставал против самой их возможности. Наутцера прав — это безумие. Но понимает ли он безумие поставленной перед Ахкеймионом задачи? С вежливыми словами и дипломатическими улыбками он должен обхаживать тех, кто истязал его! Более того, он должен улестить и завоевать человека, похитившего его единственную любовь… Ахкеймион подавил ярость, закипавшую в сердце. В Карасканде из его незрячих глаз выкатились две слезы.
«Ладно! — отчаянно и безнадежно воскликнул Наутцера. — Пусть за это с меня спустят шкуру… Открой ему Малые Напевы, денотарии и прочее. Обмани его пустяками и заставь думать, что выдал самые большие наши секреты».
«Ты так ничего и не понял, Наутцера? Воина-Пророка нельзя обмануть!»
«Любого человека можно обмануть, Ахкеймион. Любого».
«А я говорил, что он человек? Ты не видел его! Подобных ему нет, Наутцера! Я уже устал это повторять!»
«Так или иначе, ты должен приручить его. От этого зависит исход нашей войны. От этого все зависит!»
«Ты должен поверить мне, Наутцера. Им нельзя обладать. Он… — В голове Ахкеймиона вдруг всплыл неверный образ Эсменет. — Он сам обладает».
На холмах в изобилии паслись стада, принадлежавшие врагам, и Люди Бивня возрадовались, ибо голод был нестерпим. Коров они зарезали для пира, быков принесли во всесожжение жестокосердому Гилгаоалу и остальным Ста Богам. Они набивали желудки до рвоты, затем снова бросались на еду. Они напивались до бесчувствия. Многие преклоняли колена перед знаменем Кругораспятия, которое реяло везде, где собирались люди. Они рыдали, глядя на изображение, и не верили тому, что случилось. Компании гуляк шатались в темноте и кричали: «Мы ярость Богов!» Они обнимались, ощущая себя братьями, поскольку вместе прошли огонь. Больше не было ни ортодоксов, ни заудуньяни.
Они снова стали айнрити.
Конрийцы, воспользовавшись чернилами, взятыми в кианских скрипториях, рисовали на внутренней стороне локтя круги, пересеченные косым крестом. Туньеры и тидонцы каленными в огне костров ножами резали на плече три Бивня — по одному за каждую великую битву, — украшая себя шрамами на манер скюльвендов. Галеоты, айноны — все покрывали свои тела разными знаками своего перерождения. Только нансурцы не разделяли общего увлечения.
Рота агмундров нашла в холмах штандарт падираджи. Его тут же принесли Саубону, а тот наградил солдат тремя сотнями кианских акалей. Во дворце Фама устроили импровизированный ритуал: князь Келлхус срезал шелк с ясеневого древка и бросил на пол перед своим креслом. Он встал подошвами сандалий на изображение не то льва, не то тигра и заявил:
— Все символы и священные знаки наших врагов да будут повергнуты к моим ногам!
Два дня пленники из фаним трудились на поле битвы, складывая тела своих мертвых сородичей у стен Карасканда. Бесчисленные птицы-падальщики — коршуны и галки, аисты и огромные пустынные стервятники — мешали им, заслоняя небо, словно стаи саранчи. Несмотря на обилие трупов, они дрались за добычу, словно чайки за рыбу.
Люди Бивня продолжали пировать, хотя многие заболели, а около сотни воинов умерли от переедания после голода, как сказали священники-врачи. Затем, на четвертый день после битвы на полях Тертаэ, пленников согнали в один длинный караван, раздев донага в знак унижения. Толпу фаним нагрузили всем, что удалось награбить в лагере и на поле битвы: бочонками золота и серебра, зеумскими шелками, брусками ненсифонской стали, мазями и маслами из Сингулата. Затем их кнутами и плетьми погнали через Роговые Врата, через весь город к Калаулу, где большая часть Священного воинства встретила их насмешками и восторженным улюлюканьем.
Пленных по двадцать человек подводили к черному дереву Умиаки, где на простом табурете восседал Воин-Пророк, ожидая молений о пощаде. Тех, кто падал на колени и отрекался от Фана, тащили к поджидавшим работорговцам. Тех, кто не делал этого, убивали на месте.
Когда все было кончено и алое солнце легло на темные холмы, Воин-Пророк опустился на колени, прямо в кровь врагов. Он приказал своим людям подойти к нему и на лбу каждого кровью фаним начертал знак Бивня.
Даже самые суровые солдаты рыдали от восторга.
«Эсменет принадлежит ему…»
Как все ужасающие мысли, эта обладала собственной волей. Она вползала в мозг и выползала из него, то удушающая, то неподвижная и холодная. Несмотря на бесконечное повторение, она походила на неотложное дело, о котором слишком поздно вспомнили. Она одновременно призывала к оружию и мрачно напоминала о том, что все тщетно. Ахкеймион не просто потерял Эсменет — он потерял ее из-за него.
Это было так, словно только его душа повинна в случившемся. А факт предательства самой Эсменет был слишком огромным, чтобы его осмыслить.
«Старый дурак!»
Приезд Ахкеймиона во дворец Фама сбил с толку чиновников заудуньяни. Они вели себя вежливо — ведь он был учителем их хозяина, — но в их поведении проглядывало волнение. Опасное волнение. Если бы они выказывали какие-то подозрения, Ахкеймион списал бы это волнение на счет своего колдовского ремесла — они же были религиозны и суеверны. Но их, похоже, волновал не столько он, сколько собственные мысли. Они обращались с ним, решил Ахкеймион, как с человеком, над которым они уже смеялись за глаза. А теперь он предстал перед ними как важная фигура, и они боялись собственной непочтительности.
Конечно, люди уже знали, что он рогоносец. Рассказы обо всех, кто делил хлеб и мясо у костра Ксинема, уже широко разошлись в самых разных версиях. Ничего нельзя утаить. А уж история Ахкеймиона не может не стать очень популярной: историю чародея, любившего шлюху, которая станет супругой пророка, должна передаваться из уст в уста, умножая его позор.
Ожидая, пока скрытая череда посланцев и секретарей передаст его просьбу, Ахкеймион бродил по двору, пораженный невероятным масштабом происходящего. Даже без Консульта и угрозы Второго Армагеддона ничто уже не будет прежним. Келлхус изменил мир — не так, как Айенсис или Триамис, но как Айнри Сейен.
Ныне, осознал Ахкеймион, настал год первый. Новой эры Людей.
Он вышел из прохладной тени портика на жаркое утреннее солнце. Несколько мгновений он стоял и присматривался, моргая, к мерцанию белого и розового мрамора, затем его взгляд упал на земляные клумбы посреди двора. К его удивлению, они были недавно перекопаны и засажены белыми лилиями и копьевидной агавой, дикими цветами, принесенными откуда-то из-за стен. Он увидел троих человек — наверное, просителей, как и он, — тихо переговаривавшихся в дальнем углу двора. Ахкеймион поразился, как быстро все успокоилось, стало нормальным. Несколько недель назад Карасканд тонул в грязи и болезнях, а теперь все походило на ожидание аудиенции где-нибудь в Момемне или Аокниссе.
Даже знамена — белые полосы шелка, развешанные по колоннаде, — вызывали ощущение непрерывности, неизменности жизни. Как будто Воин-Пророк был всегда. Ахкеймион смотрел на стилизованное изображение Келлхуса, вытканное черным на белой ткани: его распростертые руки и ноги делили круг на четыре равных сектора. Кругораспятие.
Холодный ветерок просочился со двора, и ткань всколыхнулась волной, словно под ней проползла змея. Наверное, понял Ахкеймион, рисунок начали вышивать еще до начала битвы.
Кто бы это ни был, он забыл о Серве. Ахкеймион отогнал воспоминание о ней, привязанной к Келлхусу на кресте. Под Умиаки было так темно, но ему почудилось лицо Серве, запрокинутое в суровом экстазе.
«Он такой, как ты рассказывал, — признался той ночью Келлхус — Цурумах. Мог-Фарау…»
— Господин Ахкеймион!
Ахкеймион резко обернулся и увидел выступившего на солнечный свет офицера в золотых и зеленых одеждах. Как все Люди Бивня, он был худым, хотя и не настолько истощенным, как те, кого нашли во дворце Фама. Офицер упал на колени у ног Ахкеймиона и заговорил, глядя в пол, с сильным галеотским акцентом:
— Я Дун Хеорса, капитан щитоносцев Сотни Столпов. — Когда он поднял взгляд, в его синих глазах было мало благоговения и много скрытого знания. — Он велел мне привести вас.
Ахкеймион сглотнул и кивнул. «Он…»
Чародей последовал за офицером во мрак пропитанных благовониями коридоров. «Он. Воин-Пророк».
Мурашки побежали по коже. Во всем мире, среди бесчисленных людей, рассыпанных по бесчисленным странам, он, Анасуримбор Келлхус, говорил с Богом — с Богом! Как может быть иначе, если он знает то, чего не может знать больше никто? Если он говорит то, чего не может говорить больше никто?
И кто упрекнет Ахкеймиона за его недоверчивость? Словно флейту держали на ветру, а она вдруг заиграла песню — это невероятно…
Это чудо. Пророк среди них.
Капитан по дороге не сказал ни слова. Он шел впереди, придерживаясь той же неестественной дисциплины, что и все остальные в этом дворце. По полу были разбросаны узорчатые ковры, заглушавшие шаги.
Несмотря на нервы, Ахкеймион оценил отсутствие необходимости поддерживать разговор. Никогда он не испытывал такого смятения противоречивых чувств. Ненависть к невероятному сопернику, к самозванцу, лишившему его мужества — и жены. Любовь к старому другу, к ученику, который сам учил Ахкеймиона, к голосу, наполнявшему душу бесчисленными прозрениями. Страх перед будущим, страх перед хищным безумием, готовым поглотить их всех. Ликование из-за мгновенного уничтожения врага.
Горечь. Надежда.
И благоговение… Благоговение прежде всего.
Глаза людей — это лишь пустые дырки. Никто не знал этого лучше, чем адепты Завета. Все книги, даже священные писания — тоже дырки. Но поскольку люди не могут видеть незримого, они считают, что видят все, они путают небеса и мелкие неприятности.
Но Келлхус был иным. Он был дверью. Могучими вратами.
«Он пришел спасти нас. Я должен помнить об этом. Я должен цепляться за это!»
Капитан щитоносцев провел Ахкеймиона мимо ряда гвардейцев с каменными лицами, чьи зеленые мундиры украшал вышитый золотом знак Ста Столпов — ряд вертикальных полос поверх длинной косой полосы Бивня. Они вошли в резные двери красного дерева, и Ахкеймион очутился в портике просторного двора. В воздухе веял густой запах цветов.
За колоннадой неподвижно сиял пропитанный солнцем фруктовый сад. Деревья (Ахкеймион подумал, что это какой-то экзотический вид яблонь) сплетали черные стволы под созвездиями распустившихся цветов, и каждый лепесток казался белым лоскутком, омоченным в крови. Над садом огромными каменными стражами возвышались дольмены, темные и необработанные, древнее Киранеи или даже Шайгека. Останки давно обрушенного круга.
Ахкеймион вопросительно посмотрел на капитана Хеорсу и уловил какое-то движение в гуще листьев и цветов. Он обернулся — и увидел ее. Она шла под ветвями вместе с Келлхусом.
Эсменет.
Она говорила, хотя Ахкеймион слышал лишь тень ее прежнего голоса. Она потупила глаза, внимательно рассматривая усыпанную лепестками землю у себя под ногами. Ее улыбка была полна печали и разбивала сердце, словно она с нежной признательностью отвечала на ласковое предложение.
Ахкеймион осознал, что впервые видит их вдвоем. Она словно не принадлежала этому миру, казалась самоуверенной и хрупкой в своем легком бирюзовом кианском платье, прежде явно принадлежавшем одной из фавориток падираджи. Изящная, темноглазая и смуглая. Ее волосы сверкали, подобно обсидиану на золотых швах ее платья. Как нйльнамешская императрица под руку с куниюрским верховным королем. И на шее, под самым горлом, у нее висела хора — Безделушка! Слеза Бога, чернее черного.
Она была Эсменет — и не была Эсменет. Женщина легкого поведения исчезла, а всего остального было больше, куда больше, чем рядом с ним. Она была блистательна.
«Я затенял ее, — понял Ахкеймион, — Я — дым, а она… она зеркало».
При виде пророка капитан Хеорса пал на колени лицом вниз. Ахкеймион понял, что делает то же самое, когда уже очутился на земле.
«Где же я умру в следующий раз? — спрашивал он Эсменет в ту ночь, когда она разбила ему сердце. — В Андиаминских Высотах?»
Как же он был глуп!
Он заморгал, прогоняя слезы, сглотнул комок в горле. На миг ему показалось, что весь мир — это весы, и все, что он отдал — а он столько отдал! — не перевесит одной-единственной вещи. Почему он не может получить эту вещь?
Потому что он разрушил бы ее. Точно так же, как разрушил все остальное.
«Я ношу его ребенка».
На миг их глаза встретились. Она подняла руку и тут же опустила ее, словно припомнив свою новую привязанность. Она повернулась к Келлхусу, поцеловала его в щеку, затем удалилась, прикрыв глаза и поджав губы так, что сердце стыло от холода.
Впервые он видел их вместе.
«Так что же будет, когда я умру в следующий раз?»
Келлхус стоял перед одной из яблонь, ласково и выжидающе глядя на него. Он был облачен в белые шелковые ризы, вышитые серым растительным узором. Как всегда, рукоять его странного меча выглядывала из-за левого плеча. Он тоже носил хору, хотя из вежливости прятал ее под одеждой на груди.
— Ты не должен преклонять колени в моем присутствии, — сказал Келлхус, жестом подзывая Ахкеймиона — Ты мой друг, Акка. И навсегда останешься моим другом.
Ахкеймион встал. В ушах шумела кровь. Он посмотрел на тени, где скрылась Эсменет. «Как же это все случилось?»
Когда Ахкеймион впервые встретился с Келлхусом, тот мало чем отличался от бродяги — эдакое занятное приложение к скюльвенду, которого Пройас надеялся использовать в своей борьбе с императором. Но теперь Ахкеймиону казалось, что намеки на сегодняшнее положение проявились сразу. Все удивлялись: почему скюльвенд, да еще из утемотов, жаждет службы у айнрити в Священном воинстве?
— Это из-за меня, — сказал тогда Келлхус.
Он открыл свое имя — Анасуримбор, — и это было лишь началом.
Ахкеймион подошел к нему и ощутил, что высокий рост Келлхуса странным образом пугает его. Всегда ли он был так высок? Улыбнувшись, Келлхус легко повел его под сень деревьев. На солнце темнел один из дольменов, В воздухе деловито жужжали пчелы.
— Как поживает Ксинем? — спросил Келлхус. Ахкеймион сжал губы, сглотнул. Это вопрос почему-то обезоружил его до слез.
— Я… я боюсь за него.
— Ты должен привести его, и поскорее. Мне не хватает наших трапез и споров под звездами. Мне не хватает костра, обжигающего ноги.
И Ахкеймион также легко поддался старому ритму.
— У тебя всегда были слишком длинные ноги. Келлхус рассмеялся. Казалось, он светится вокруг хоры.
— Мне нравятся твои слова.
Ахкеймион усмехнулся, но следы рубцов на запястьях Келлхуса убили зарождающееся веселье. Синяки на его лице. Ссадины. «Они пытали его… убили Серве».
— Да, — сказал Келлхус, печально протягивая руки. Вид у него был почти растерянный. — Если бы все так быстро заживало.
Эти слова вдруг пробудили гнев в душе Ахкеймиона.
— Ты ведь все время видел шпионов Консульта — все время! — и ничего мне не сказал! Почему?
«Почему Эсменет?»
Келлхус поднял брови, вздохнул.
— Время не подошло. Но ты уже сам знаешь.
— Знаю?
Келлхус улыбнулся, поджав губы как обиженный и растерянный человек.
— Теперь ты и твоя школа должны вести переговоры, а прежде могли просто схватить меня. Я скрывал от тебя шпионов-оборотней по той же причине, по какой ты скрывал меня от твоих хозяев.
«Но ведь ты уже знаешь», — говорили его глаза.
Ахкеймион не смог придумать ответа.
— Ты сказал им, — продолжал Келлхус, шагая между рядами цветущих деревьев.
— Сказал.
— И они согласились с твоим толкованиям?
— Каким толкованием?
— Что я больше, чем просто знамение Второго Армагеддона.
«Больше». Трепет охватил Ахкеймиона — и тело, и душу.
— Они сомневаются.
— Я предполагал, что тебе будет трудно описать меня… заставить их понять.
Ахкеймион какое-то мгновение беспомощно смотрел на него, затем опустил глаза.
— Итак, — проговорил Келлхус, — какие тебе даны указания?
— Сделать вид, что я учу тебя Гнозису. Я сказал им, что иначе ты обратишься к Шпилям. И позаботиться… — Ахкеймион замолк, облизнул губы, — чтобы с тобой ничего не случилось.
Келлхус одновременно улыбнулся и нахмурился — точно как делал Ксинем, пока его не ослепили.
— Значит, теперь ты мой телохранитель?
— У них есть причина беспокоиться, как и у тебя. Подумай, какую катастрофу ты устроил. Сотни лет Консульт жировал в самом сердце Трех Морей, а над нами все насмехались. Они действовали безнаказанно. Но теперь жирок выгорел. Они пойдут на все, чтобы возместить свои потери. На все.
— Были и другие убийцы.
— Раньше. Сейчас ставки сильно повысились. Возможно, оборотни действуют по собственной инициативе. А может быть, их… направляют.
Келлхус несколько мгновений смотрел ему в лицо.
— Ты боишься, что кого-то из Консульта могут направлять напрямую… что Древнее Имя следит за Священной войной.
Он кивнул.
— Да.
Келлхус ответил не сразу. По крайней мере, словами. Вместо этого и его осанка, и лицо, и пронзительный взгляд на миг выразили жесткость желания.
— Гнозис, — произнес он наконец. — Дашь ли ты его мне, Акка?
«Он знает. Он знает, какой силой будет обладать». Земля покачнулась под ногами.
— Если ты потребуешь… Хотя я…
Ахкеймион поднял взгляд на Келлхуса, внезапно осознав: этот человек уже знает его ответ. Казалось, что эти пронзительные голубые глаза видят каждый шаг, каждую потаенную мысль.
«Для него нет неожиданностей».
— Да, — мрачно кивнул Келлхус — Как только я приму Гнозис, я откажусь от защиты хоры.
— Именно.
Поначалу у Келлхуса будет только уязвимость чародея, но не его силы. Гнозис намного более, чем Анагог: это колдовство систематическое и аналитическое. Даже самые примитивные Напевы требовали интенсивной подготовки, которая включала в себя состояние отрешенности.
— Потому ты и должен защищать меня, — заключил Келлхус — С нынешнего мгновения ты мой визирь. Ты будешь жить здесь, во дворце Фама, в моем полном распоряжении.
Слова эти прозвучали непререкаемо, как приказ шрайи, но были сказаны с таким напором и уверенностью, словно подразумевали нечто большее. Как будто уступчивость Ахкеймиона — факт давний и подозрительный.
Келлхус не стал ждать ответа. Ему не требовался ответ.
— Ты можешь защитить меня, Акка?
Ахкеймион заморгал, пытаясь осознать, что же произошло. «Ты будешь жить здесь…» С ней.
— От-т Древнего Имени? — заикаясь, пробормотал он. — Не уверен.
Откуда взялась эта предательская радость? «Ты увидишь ее! Завоюешь ее!»
— Нет, — ровно сказал Келлхус — От себя.
Ахкеймион уставился на него, и на миг перед его взглядом промелькнул Наутцера, вопящий от раскаленного прикосновения Мекеретрига.
— Если не смогу я, — выдохнул он, — это сделает Сесватха. Келлхус кивнул. Он дал Ахкеймиону знак следовать за собой, резко свернул в сторону и стал продираться сквозь переплетение ветвей, перешагивая через канавы. Ахкеймион поспешил за ним, отмахиваясь от пчел и трепещущих лепестков. Оставив позади три канавы, Келлхус остановился у открытого пятачка между двумя деревьями.
Ахкеймион разинул рот от ужаса.
Яблоня перед Келлхусом была лишена цветущих ветвей, остался только черный узловатый ствол с тремя сучьями, изогнутыми, как руки танцора. На них был растянут на ржавых цепях обнаженный шпион-оборотень. Его поза — одна рука заведена назад, другая вытянута вперед — напомнила Ахкеймиону копьеметателя. Голова свисала, длинные женственные пальцы-щупальца его лица бессильно лежали на груди. Солнце освещало демона, отбрасывая загадочные тени.
— Дерево было уже мертвым, — сказал Келлхус, словно бы объясняя.
— Что… — начал было Ахкеймион, но осекся, когда тварь шевельнулась, подняв остатки лица. Щупальца медленно ощупывали воздух, словно конечности задыхающегося краба. Глаза без век уставились на человека в бесконечном ужасе. — Что ты узнал? — наконец выдавил Ахкеймион.
Тварь пожевала безгубым ртом.
— Ах-х, — издала она длинный вздох. — Чигра-а-а…
— Вот кто их цель, — тихо сказал Келлхус.
«Беда близится, Чигра. Ты слишком поздно обнаружил нас».
— Но кто их направляет? — воскликнул Ахкеймион, сцепив руки перед собой. — Ты знаешь это?
Воин-Пророк покачал головой.
— Они обучены, и очень хорошо. Потребуются месяцы допросов. А то и больше.
Ахкеймион кивнул. Будь у них время, понял он, Келлхус смог бы выпотрошить эту тварь, овладеть ею, как он овладевал всем. Он очень тщателен, очень педантичен. Даже то, как быстро он раскрыл шпиона — тварь, созданную для обмана, — показывало его… неотвратимость.
«Он не совершает ошибок».
На какое-то головокружительное мгновение злорадное бешенство овладело Ахкеймионом. Все эти годы — века! — Консульт держал их за дураков. Но теперь — теперь! Знают ли они? Чуют ли опасность, исходящую от этого человека? Или недооценивают его, как и все остальные?
Как Эсменет.
Ахкеймион сглотнул.
— Как бы то ни было, Келлхус, ты должен окружить себя лучниками с хорами. И ты должен избегать больших строений, где бы то ни было…
— Ты волнуешься, — сказал Келлхус, — при виде этих тварей.
По роще пронесся ветерок, и бесчисленные лепестки закружились в воздухе, словно на незримых нитях. Ахкеймион смотрел, как один из них опустился на лобок твари. К чему держать демона здесь, среди красоты и покоя, где он подобен раковой опухоли на коже девушки? Зачем? Тот, кто сделал это создание, ничего не знал о красоте… ничего.
Ахкеймион выдержал взгляд Келлхуса.
— Это волнует меня.
— А твоя ненависть?
На мгновение ему показалось, что все — то, чем он был и чем станет, — жаждет возлюбить этого богоподобного человека. Как не полюбить его, если одно его присутствие — спасение? Но Ахкеймион не мог забыть о близости Эсменет. О ее страсти…
— Ненависть никуда не ушла, — ответил он.
Словно подстегнутая его ответом, тварь задергалась в цепях. Длинные мускулы взбугрились под сожженной солнцем кожей. Цепи залязгали. Затрещали черные сучья. Ахкеймион попятился, вспомнив тот ужас со Скеаосом в катакомбах Андиаминских Высот. Конфас спас его той ночью.
Келлхус не удостоил вниманием тварь, он продолжал говорить.
— Все люди сдаются, Акка, даже если они ищут власти. Сдаваться — в их природе. И вопрос не в том, сдадутся ли они, а кому именно они сдадутся…
«Твое сердце Чигра-а… я сожру его, как яблочко…»
— Я… я не понимаю. — Ахкеймион отвел глаза от демона и встретил пронзительно-голубой взгляд Келлхуса.
— Некоторые, как Люди Бивня, отдают себя — действительно отдают себя — только Богу. Их гордость оберегает тот факт, что они преклоняют колена пред тем, кого они никогда не видели и не слышали. Они могут унизить себя без страха саморазрушения.
«Я сожру…»
Ахкеймион поднял дрожащую руку, прикрываясь от солнца, чтобы увидеть лицо Воина-Пророка.
— Бог лишь испытывает, — говорил Келлхус, — но не разрушает.
— Ты сказал, «некоторые», — сумел сказать наконец Ахкеймион. — А что с остальными?
Краем глаза он видел, что лицо твари собралось, как сжатый кулак.
— Они подобны тебе, Акка. Они предадутся не Богу, а себе подобным. Мужчине. Женщине. Когда один предает себя другому, не нужно оберегать гордость. Это выше закона, здесь нет догмата. А страх разрушения есть всегда, даже если в него и не веришь по-настоящему. Любящие ранят друг друга, унижают и бесчестят, но никогда не испытывают, Акка. Если они по-настоящему любят друг друга.
Тварь билась в цепях, словно зажатая в незримом гневном кулаке. Внезапно пчелы зажужжали над левой стороной его черепа.
— Зачем ты мне это рассказываешь?
— Потому что ты цепляешься за надежду, будто она испытывает тебя… — На одно безумное мгновение ему показалось, что на него огромными испытующими глазами смотрит Инрау или юный Пройас — Но это не так.
Ахкеймион ошеломленно заморгал глазами.
— Так, значит, вот что ты хочешь сказать? Она убивает меня? Ты убиваешь меня?
Тварь издавала какие-то хрюкающие звуки, словно совокуплялась. Железо скрежетало и звенело.
— Я говорю, что она все еще тебя любит. А я просто взял то, что мне дали.
— Так верни! — рявкнул Ахкеймион. Его трясло. Дыхание разрывало ему горло.
— Ты забыл, Акка. Любовь — как сон. Любовь не добудешь силой.
Это были его собственные слова. Он сказал их в ту самую ночь, когда они впервые сидели у костра вместе с Келлхусом и Серве под стенами Момемна. На Ахкеймиона тут же обрушился восторг той ночи — ощущение, что он обрел нечто ужасающее и неотвратимое. И глаза, похожие на лучистые драгоценные камни, втоптанные в грязь мира, смотрели на него поверх языков пламени — те же глаза, что взирали на него сейчас… Но сейчас их разделял иной огонь.
Тварь взвыла.
— Было время, когда ты блуждал, — продолжал Келлхус. В его голосе таились отзвуки грозы. — Было время, когда ты думал: нет смысла, есть одна любовь. Нет мира, есть…
И Ахкеймион услышал свой шепот:
— Только она…
Эсменет. Блудница из Сумны.
Даже сейчас его взор горел убийством. Он опускал веки и снова видел их вместе: глаза Эсменет распахнуты от блаженства, рот открыт, спина выгнута, кожа блестит от пота… Стоит сказать слово, и все будет кончено. Стоит начать Напев — и мир сгорит. Ахкеймион это знал.
— Ни я, ни Эсменет не можем освободить тебя от страданий, Акка. Ты сам разрушаешь себя.
Эти обезоруживающие глаза! Что-то внутри Ахкеймиона сжималось под его взглядом, заставляло сдаться. Он не должен смотреть!
— О чем ты говоришь! — вскричал Ахкеймион.
Келлхус стал тенью под рассеченным ветвями солнцем. Потом он повернулся к твари, корчившейся на дереве, и его лицо высветило солнце.
— Вот, Акка. — В его словах была пустота, словно они — пергамент, на котором Ахкеймион мог написать все, что угодно. — Вот твое испытание.
«Мы сдерем мясо с твоих костей! — выла тварь. — Твое мясо!»
— Ты, Друз Ахкеймион, — адепт Завета.
Когда Келлхус ушел, Ахкеймион, спотыкаясь, добрел до одного из дольменов и прислонился к нему спиной. Его вырвало на траву. Затем он побежал сквозь рощу цветущих деревьев, мимо стражи у портика. Он нашел какой-то дворик в колоннах, пустую нишу. Ни о чем не думая, он забился в тень между стеной и колонной. Он обхватил себя руками за плечи, подогнул колени, но чувство защищенности не приходило.
Нигде не спрячешься. Нигде не скроешься.
«Меня считали мертвым! Откуда же они знали?»
Ведь он пророк… Разве не так?
Как же он мог не знать? Как…
Ахкеймион рассмеялся, уставившись безумными глазами на темный геометрический узор на потолке. Он провел рукой по лбу, по волосам. Безликая тварь продолжала корчиться и выть где-то в отдалении.
— Год первый, — прошептал он.
Говорю вам, вина — лишь в глазах обвинителя. Такие люди знают, даже отрицая это, почему столь часто убийство служит им отпущением грехов. Истинное преступление касается не жертвы, а свидетеля.
Ранняя весна, 4112 год Бивня, Карасканд
Слуги и чиновники с воплями разбегались перед Найюром, который медленно шагал мимо них со своим заложником. Во дворце били тревогу, слышались крики, но никто из этих дураков не знал, что делать. Он спас их драгоценного пророка. Разве это не делало божественным и его самого? Он бы рассмеялся, если бы в его смехе не звенела сталь. Если бы они только знали!
Он остановился на пересечении выложенных мрамором коридоров и встряхнул девушку, схватив ее за глотку.
— Куда? — прорычал он.
Она всхлипывала и задыхалась, ее глаза, полные панического ужаса, смотрели вправо. Эта кианская рабыня, которую он похитил, больше беспокоилась о своей шкуре, чем о душе. Души заудуньяни уже отравлены.
Дунианским ядом.
— Двери! — хватая ртом воздух, крикнула девушка. — Там… Там!
Ее шея удобно умещалась в его руке, как шея кошки или маленькой собаки. Это напомнило Найюру странствия его прежней жизни, когда он душил тех, кого насиловал. Но эту рабыню он не хотел. Найюр ослабил хватку и глядел, как она, спотыкаясь, побежала назад, а затем упала с задранной юбкой на черный мраморный пол.
Из галереи за его спиной послышались крики. Он бросился к двери, которую указала девушка. Пинком распахнул ее.
Посередине детской стояла колыбель, вырезанная из дерева, похожего на черный камень. Она была высотой ему по грудь и укрыта кисеей, что свисала с крюка, ввинченного в расписной потолок. Комнату с золотисто-коричневыми стенами заливал приглушенный свет ламп. Здесь пахло сандалом и было очень чисто.
Когда Найюр двинулся к резной колыбели, все вокруг словно замерло. Его шаги не оставляли следов на ковре, где был выткан город. Огоньки светильников затрепетали, но не более того. Найюр встал так, чтобы колыбель располагалась между ним и входом в комнату, и раздвинул кисею правой рукой.
Моэнгхус.
Белокожий. Совсем маленький, тянет в рот пальчики ног. Глаза пустые и плавающие, младенческие. Пронзительная белизна и голубизна степи.
«Мой сын».
Найюр протянул два пальца, посмотрел на шрамы, охватывающие предплечье. Младенец замахал ручонками и как будто случайно схватил пальцы Найюра. Его хватка была крепкой, как отцовское или дружеское пожатие в миниатюре. Вдруг его личико побагровело, сердито сморщилось. Он пустил слюни, затем захныкал.
Зачем дунианин оставил этого ребенка? Найюр не понимал. Что он увидел, когда посмотрел на младенца? Какая ему польза от мальчика?
Мир и душа ребенка связаны воедино, без разрыва и промежутка. Без обмана. Без языка. Ребенок плачет просто потому, что хочет есть. И Найюр вдруг понял: если он покинет этого ребенка, мальчик станет айнрити. А если он его заберет, украдет, ускачет с ним в степь — ребенок вырастет скюльвендом. От этой мысли у Найюра зашевелились волосы на голове, ибо здесь была магия, рок.
Дитя не вечно будет плакать только от голода. Разрыв между душой и миром станет шире, и пути для выражения желаний этой души умножатся, станут бесконечными. Голод, который ныне един, расплетется на пряди похоти и надежды, завяжется в тысячи узлов страха и стыда. Мальчик будет зажмуриваться при виде поднятой карающей длани отца и вздыхать от нежного прикосновения матери. Все зависит от обстоятельств. Айнрити или скюльвенд…
Не важно.
И вдруг — совершенно невероятно — Найюр понял, как смотрит на ребенка дунианин: он видит мир людей-младенцев, чьи крики сливаются в слова, языки, нации. Он видит промежуток между душой и миром, он умеет ходить тысячами путей. Вот в чем его магия, его чары: Келлхус умеет закрывать этот разрыв, отвечать на плач. Соединять души и их желания.
Как до него умел его отец. Моэнгхус.
Ошеломленный Найюр смотрел на брыкающуюся фигурку, ощущал хватку крохотной ручки на своих пальцах. Он понял, что дитя его чресл одновременно было его отцом. Это его исток, а сам он, Найюр урс Скиоата, — всего лишь одна из вероятностей. Плач, превратившийся в хор мучительных криков.
Он вспомнил усадьбу в Нансурии, горевшую так ярко, что ночь вокруг казалась совсем черной. Его двоюродные братья смеялись, когда он поймал младенца на острие меча…
Он отнял свой палец. Моэнгхус всхлипнул и затих.
— Ты чужой, — проскрежетал Найюр, поднимая покрытый шрамами кулак.
— Скюльвенд! — раздался крик.
Найюр обернулся и на пороге соседней комнаты увидел шлюху колдуна. Мгновение они просто смотрели друг на друга, одинаково ошеломленные.
— Ты не сделаешь этого! — вскричала женщина пронзительным от ярости голосом.
Эсменет вошла в детскую, и Найюр попятился. Он не дышал, словно больше не нуждался в воздухе.
— Это все, что осталось от Серве, — сказала она. Голос ее был тихим, умиротворяющим. — Все, что осталось. Свидетельство ее существования. Неужели ты и это у нее отнимешь?
«Доказательство ее существования».
Найюр в ужасе смотрел на Эсменет, затем перевел взгляд на младенца — розового на шелковых голубых пеленках.
— Но его имя! — услышал он чей-то крик. Слишком бабий, слишком бессильный, чтобы принадлежать Найюру.
«Со мной что-то не так… Что-то не так…»
Эсменет нахмурилась и хотела что-то сказать, но тут в комнату через обломки двери, высаженной Найюром, влетел первый стражник в зелено-золотом мундире Сотни Столпов.
— Мечи в ножны! — закричала Эсменет, когда солдаты ввалились в комнату.
Караульные воззрились на нее с недоумением.
— В ножны! — повторила она.
Стражники опустили мечи, хотя по-прежнему сжимали рукояти. Офицер попытался возразить, но Эсменет яростным взглядом заставила его замолчать.
— Скюльвенд пришел преклонить колена, — сказала она, повернув свое накрашенное лицо к Найюру, — и почтить первородного сына Воина-Пророка.
И Найюр осознал, что уже стоит на коленях перед колыбелью, а глаза его широко раскрыты, сухи и пусты. Ему казалось, что он никогда не встанет.
Ксинем сидел за старым столом Ахкеймиона и слепо глядел на стену с почти осыпавшейся фреской: кроме пронзенного копьем леопарда, чьих-то глаз и конечностей, ничего не разобрать.
— Что ты делаешь? — спросил он.
Ахкеймион постарался не обращать внимания на предостерегающий тон друга. Он обращался к своим жалким пожиткам, разбросанным на кровати.
— Я уже говорил тебе, Ксин… Я собираю вещи. Перебираюсь во дворец Фама.
Эсменет всегда насмехалась над тем, как он собирается, составляя список вещей, которых всего-то было по пальцам перечесть. «Подоткни тунику, — всегда говаривала она. — А то забудешь свои маленькие штучки».
Похотливая сука… Кем еще она может быть?
— Но Пройас простил тебя.
На сей раз Ахкеймион обратил внимание на тон маршала, и это вызвало у него гнев вместо сочувствия. Ксинем теперь занят только одним — он пьет.
— Зато я не простил Пройаса.
— А я? — спросил Ксинем. — А что будет со мной?
Ахкеймион поежился. Пьяницы всегда как-то особенно произносят слово «я». Он обернулся, стараясь не забыть о том, что Ксинем — его друг… единственный друг.
— Ты? — переспросил он. — Пройас до сих пор нуждается в твоих советах, твоей мудрости. Для тебя есть место рядом с ним. Но не для меня.
— Я не это имел в виду, Акка.
— Но почему я…
Ахкеймион осекся. Он понял, что на самом деле имел в виду его друг. Ксинем обвинял Ахкеймиона в том, что тот его бросает. Даже сейчас, после всего случившегося, Ксинем осмеливался обвинять его. Ахкеймион вернулся к своим жалким пожиткам.
Словно его жизнь и без того не была сущим безумием.
— Почему бы тебе не поехать со мной? — проговорил он и поразился неискренности собственных слов. — Мы можем… мы можем поговорить… с Келлхусом.
— Зачем я Келлхусу?
— Не ему — тебе, Ксин. Тебе нужно поговорить с ним. Тебе необходимо…
Ксинем сумел бесшумно выбраться из-за стола и навис над Ахкеймионом — косматый, жуткий, и не только из-за своего увечья.
— Поговорить с ним! — взревел он, хватая друга за плечи и встряхивая. Ахкеймион вцепился в его руки, но они были тверды как камень. — Я умолял тебя! Помнишь? Я умолял тебя, а ты смотрел, как они вырывают мои проклятые глаза! Мои глаза, Акка! У меня больше нет моих гребаных глаз!
Ахкеймион упал на жесткий пол и отползал назад. Его лицо было забрызгано слюной.
Могучий мужчина рухнул на колени.
— Я не вижу-у-у! — провыл он. — Мне не хватает мужества, не хватает мужества…
Несколько мгновений он молча вздрагивал, затем замер. Когда Ксинем снова заговорил, голос его звучал хрипло, он необъяснимым образом изменился. То был голос прежнего Ксинема, и это ужаснуло Ахкеймиона.
— Ты должен поговорить с ним обо мне, Акка. С Келлхусом… У Ахкеймиона не осталось ни сил, ни надежды. Его словно притянули к полу, связав собственными кишками.
— Что я должен сказать ему?
Первый утренний свет из-под трепещущих век. Вкус первого вздоха. Щека на подушке, онемевшая со сна. Это — и только это — связывало Эсменет с той женщиной, шлюхой, какой она прежде была.
Иногда она забывала. Иногда она просыпалась с прежними ощущениями: беспокойство, струящееся по телу, духота постели, жажда плоти. Однажды ей даже послышался стук молотков в лудильной мастерской на соседней улице. Она резко поднималась, и муслиновые покрывала скользили по ее коже. Она моргала, всматривалась в героические изображения на стенах полуосвещенной комнаты и останавливала взгляд на своих рабынях — трех кианских девочках-подростках, — распростершихся лицом вниз в знак покорности.
Сегодня было точно так же. Растерянно прищурившись, Эсменет встала и отдалась их хлопотливым рукам. Они щебетали на своем странном убаюкивающем языке и переходили на ломаный шейский только тогда, когда их тон заставлял Эсменет вопросительно посмотреть на одну из них — обычно это была Фанашила. Рабыни расчесывали волосы Эсменет костяными гребнями, растирали ее ноги и руки быстрыми ладошками, затем терпеливо ждали, пока она помочится за ширмой. Потом они вели ее в ванну в соседней комнате, натирали мылом, затем маслом и массировали ей кожу.
Как всегда, Эсменет принимала их услуги со спокойным удивлением. Она была щедра на благодарности и радовала их выражением своего удовольствия. Эсменет знала, что они слышали все сплетни, ходившие среди рабов. Они понимали, что рабство имеет собственную иерархию и привилегии. Будучи рабынями царицы, девочки сами становились царицами для остальных слуг. Может быть, это поражало их не меньше, чем саму Эсменет удивляло ее положение.
Она вышла из ванной с легким головокружением, расслабленная и полная туманного ощущения легкости бытия, которое рождает только горячая вода. Рабыни одели ее, затем занялись волосами, и Эсменет посмеялась над их шутками. Иэль и Бурулан с беспечной безжалостностью поддразнивали Фанашилу — та обладала невыразимой серьезностью, делающей человека мишенью для бесконечных насмешек. Наверное, они намекают на какого-то юношу, подумала Эсменет.
Когда девушки закончили, Фанашила пошла в детскую, а Иэль и Бурулан, все еще хихикая, повели Эсменет к туалетному столику и косметике — такое изобилие ей и не снилось в Сумне. Любуясь всеми этими кисточками, красками, пудрами, она винила себя за проснувшуюся жадность к вещам.
«Я заслужила это», — думала она и ругала себя за слезы, выступающие на глазах.
Иэль и Бурулан замолчали.
«Это больше… больше того, что можно отнять».
С восхищением глядя на свое отражение, Эсменет видела тот же восторг в глазах рабынь. Она была прекрасна — прекрасна, как Серве, только с темными волосами. Эсменет почти поверила, что усилия множества людей, сделавших из нее эту экзотическую красавицу, стоили того. Она почти поверила, что все это — настоящее.
Любовь к Келлхусу цеплялась за ее душу, как воспоминание о тягостном преступлении. Иэль погладила госпожу по щеке — она была самой разумной из служанок и прежде всех замечала печаль Эсменет.
— Красивая, — проворковала она, устремив на хозяйку внимательный взор. — Как богиня.
Эсменет сжала ее руку, затем потянулась к своему все еще плоскому животу.
«Это настоящее».
Вскоре они закончили, и Фанашила пошла за Моэнгхусом и Опсарой, его кормилицей. Затем явились рабы с кухни и принесли завтрак. Эсменет позавтракала в залитом солнцем портике, между делом расспрашивая Опсару о сыне Серве. В отличие от личных рабынь Эсменет Опсара вечно подсчитывала все, чем услужила своим новым хозяевам, — каждый шаг, каждый ответ на вопросы, каждую выполненную работу. Иногда ее просто распирало от наглости, но она удерживалась на грани непослушания. Эсменет давно заменила бы ее, не будь кормилица так предана Моэнгхусу. Опсара считала его таким же рабом, как она сама, невинным дитятей, которого надо защитить от хозяев. Пока он сосал ее грудь, она напевала ему невыразимо прекрасные песни.
Опсара не скрывала, что презирает Иэль, Бурулан и Фанашилу. Девушки посматривали на кормилицу со страхом, хотя Фанашила порой осмеливалась фыркать в ответ на ее замечания.
После завтрака Эсменет забрала Моэнгхуса и вернулась к своей постели под балдахином. Некоторое время она просто сидела, держа ребенка на коленях и глядя в его бессмысленные глазки. Она улыбнулась, когда он крошечными ручонками схватился за свои крошечные ножки.
— Я люблю тебя, Моэнгхус, — проворковала она. — Да-да-да-да-да-а-а.
Все равно это казалось сном.
— Никогда больше ты не будешь голодать, милый мой. Я обещаю… Да-да-да-да-да-а-а!
Моэнгхус радостно заверещал от щекотки. Она рассмеялась, усмехнулась в ответ на суровый взгляд Опсары, а затем подмигнула, глянув на сияющие лица своих рабынь.
— Скоро у тебя будет маленький братик. Ты знаешь? Или сестричка… И я назову ее Серве, как твою маму. Да-да-да-да-да-а-а!
Потом она встала и отдала ребенка Опсаре, дав понять, что сейчас уходит. Все упали на колени, исполняя утренний ритуал покорности — девушки так, словно это их любимая игра, а Опсара — словно ее руки и ноги вязли в песке.
Глядя на них, Эсменет впервые после встречи в саду подумала об Ахкеймионе.
Она наткнулась на Верджау: он шел по коридору в свой кабинет, нагруженный множеством свитков и табличек. Пока Эсменет поднималась на возвышение, он раскладывал свои материалы. Писцы уже заняли места у ее ног, на коленях перед невысокими пюпитрами, которые так любили кианцы. Верджау пристроил отчет на сгибе локтя и встал между ними на расстоянии нескольких шагов — прямо на дерево, вытканное на алом ковре.
— Прошлой ночью были задержаны двое тидонцев, они писали ортодоксальные призывы на стенах казарм Индурум.
Верджау выжидающе посмотрел на Эсменет. Писцы быстро записали его слова, и их перья замерли.
— Кто они по положению? — спросила она.
— Из касты слуг.
Подобные инциденты всегда внушали ей невольный страх — не перед тем, что может случиться, но перед тем, какой из этого следует вывод. Почему они упорствуют?
— Значит, они не умеют читать.
— Возможно, они перерисовывали значки, написанные для них кем-то на обрывке пергамента. Похоже, им заплатили. Кто именно — они не знают.
Несомненно, это нансурец. Очередная мелкая месть Икурея Конфаса.
— Довольно, — ответила Эсменет. — Пусть их выпорют и вышлют.
Легкость, с какой слова слетели с ее губ, ужасала Эсменет. Один ее вздох — и эти люди, эти жалкие дураки могли бы умереть в муках. Вздох, который мог стать чем угодно — стоном наслаждения, удивленным вскриком, словом сострадания…
Это и есть власть, поняла Эсменет: слово превращается в дело. Стоит ей сказать — и мир будет переписан. Прежде ее голос рождал лишь прерывистые вздохи, подгоняющие семяизвержение.
Прежде ее крики могли лишь предвосхищать несчастья и обольщать, выманивая ничтожную милость. Теперь же ее голос сам стал милостью и несчастьем.
От этих мыслей у нее закружилась голова.
Она смотрела, как писцы записывают ее приговор. Она быстро научилась скрывать свое ошеломление. Она снова поймала себя на том, что прижимает руку — левую руку с татуировкой — к животу, словно то, что зрело в ее утробе, было священным даром для всего сущего. Может, весь мир вокруг — ложь, но ребенок в ней… Ничто другое не дает женщине большей уверенности, даже если боится.
Какое-то мгновение Эсменет наслаждалась ощущением тепла под своей ладонью, уверенная, что это всплеск божественности. Роскошь, власть — это мелочи по сравнению с другими, внутренними переменами. Ее чрево, бывшее постоялым двором для бесчисленных мужчин, отныне стало храмом. Ее ум, прежде пребывавший во мраке невежества и непонимания, стал маяком. Ее сердце, прежде бывшее помойкой, стало алтарем… для Воина-Пророка.
Для Келлхуса.
— Граф Готьелк, — продолжал Верджау, — трижды ругал нашего господина.
Она отмахнулась.
— Дальше.
— При всем моем уважении, госпожа, мне кажется, что это дело заслуживает большего внимания.
— Скажи мне, — раздраженно спросила Эсменет, — а кого граф Готьелк не ругал? Вот когда он перестанет прохаживаться по поводу нашего владыки и господина, тогда я буду беспокоиться.
Келлхус предупреждал ее насчет Верджау. Этот человек недолюбливает тебя, говорил он, потому что ты женщина. И по природной гордости. Но поскольку и Эсменет, и Верджау понимали и принимали его бессилие, их отношения стали скорее соперничеством брата и сестры, а не противостоянием врагов. Странно иметь дело с людьми и знать, что никаких тайн не утаишь, никаких мелочей не скроешь. На взгляд постороннего, их противостояние было помпезным, даже трагическим. Но между собой они никогда не думали о том, что скажут другие, — ведь Келлхус был уверен, что они все понимают.
Эсменет одарила Верджау извиняющейся улыбкой.
— Прошу, продолжай. Он недоуменно кивнул.
— Среди айнонов еще одно убийство. Некто Аспа Мемкумри, из людей господина Ураньянки.
— Багряные Шпили?
— Наш осведомитель утверждает, что так.
— Осведомитель… ты имеешь в виду Неберенеса. — Когда Верджау кивнул, она сказала: — Приведи его ко мне завтра утром… тайно. Нам нужно точно узнать, что они делают. А пока я переговорю с нашим владыкой и господином.
Лысый наскенти отметил что-то на восковой дощечке, затем продолжил:
— Граф Хулвагра был замечен за отправлением запрещенного обряда.
— Пустяки, — ответила она. — Наш господин не запрещает своим слугам иметь суеверия. В основе верности лежит не страх, Верджау. Особенно если речь идет о туньерах.
Снова росчерк пера, повторенный всеми писцами. Секретарь перешел к следующему пункту, на сей раз не поднимая глаз.
— Новый визирь Воина-Пророка, — сказал он бесцветным голосом, — кричал в своих покоях.
У Эсменет перехватило дыхание.
— Что он кричал? — осторожно спросила она.
— Никто не знает.
Думать об Ахкеймионе всегда было немного горько.
— Я сама с ним поговорю… Ты понял?
— Понял, госпожа.
— Что-нибудь еще?
— Только списки.
Келлхус призвал Людей Бивня следить за своими вассалами и вообще всеми людьми, даже самыми знатными, и доносить о любых несоответствиях в поведении или характере — обо всем, что могло указать на подмену человека шпионом-оборотнем. Имена таких подозреваемых заносили в списки. Каждое утро десятки, если не сотни айнрити собирались и проходили пред всевидящими очами Воина-Пророка.
Из тысяч, попавших под подозрение, один убил посланных за ним людей, двое исчезли до ареста, одного воины из Сотни Столпов схватили для допроса, а еще одного — барона из людей пфальцграфа Чинджозы — пока оставили в покое, надеясь раскрыть крупный заговор. Приходилось действовать тупо и грубо, но другого способа — чтобы не подставить при этом Келлхуса — у них не было. Из тридцати восьми шпионов-оборотней, уже обнаруженных Келлхусом, были схвачены или убиты менее десятка.
Оставалось лишь одно: ждать, пока они проявятся сами.
— Пусть шрайские рыцари соберут всех вместе, как всегда.
Выслушав отчеты, Эсменет прошлась вокруг западной террасы, чтобы насладиться солнечным светом и поприветствовать — пусть из далека — десятки льстецов, собравшихся на крышах внизу. Это внимание и раздражало, и возбуждало ее. Когда Эсменет приходила в отчаяние от своей бесполезности, она пыталась придумать, чем отплатить людям за их удивительное терпение. Вчера она послала гвардейцев раздавать хлеб и суп. Сегодня — хвала Момасу за ветерок с моря! — она бросила им два алых покрывала: они извивались, как угри в воде, пока летели вниз. Эсменет рассмеялась, когда толпа кинулась к ним.
Потом она наблюдала за полуденным Покаянием вместе с тремя наскенти. Обычно этот обряд применялся для отпущения грехов ортодоксов, выступавших против Воина-Пророка. Но вопреки ожиданиям, многие Люди Бивня стали возвращаться, некоторые но два и три раза, на другой день или через день. Даже заудуньяни — включая тех, кто прошел первое таинство Погружения, — приходили и заявляли о том, что поддались сомнениям, злобе или чему-то еще во время осады. В результате собиралось так много людей, что наскенти стали проводить ритуал Покаяния за пределами дворца Фама.
Кающиеся подходили к Судьям, раздевались до пояса и строились длинными неровными рядами, потом опускались на колени. Их спины блестели в лучах садящегося солнца. И пока наскенти читали молитвы, Судьи методично шли между кающимися, ударяя каждого три раза ветвью Умиаки. С каждым ударом они восклицали:
— За раны, которые исцеляют!
— За отнятое, которое будет отдано!
— За проклятие, которое спасет!
Эсменет ломала руки, глядя на то, как поднимаются и опускаются черные ветви. Она страдала от вида крови, хотя по большей части люди получали лишь ссадины. Их спины с худыми торчащими ребрами и позвонками казались такими хрупкими. Но как они смотрели на нее! Как на рубеж, отмечающий расстояние, неодолимое без этих ударов. Это больше всего тревожило Эсменет. Когда Судьи наносили удар, некоторые кающиеся выгибались, и на их лицах появлялось выражение, которое хорошо знали шлюхи, но ни одна женщина не могла понять до конца.
Отводя взгляд, Эсменет мельком заметила Пройаса в самых задних рядах. Почему-то он казался ей более обнаженным, чем остальные. Охваченная застарелой враждой, она гневно посмотрела на него, и он не выдержал ее взгляда. Когда Судьи прошли мимо него, он спрятал лицо в ладонях, содрогаясь от рыданий. К своему ужасу, Эсменет поймала себя на мысли: интересно, о ком он сокрушается — о Келлхусе или об Ахкеймионе?
Она не присутствовала на вечерней церемонии Погружения, решив в одиночестве поужинать у себя. Ей сказали, что Келлхус очень занят нынешним походом Священного воинства на Ксераш, поэтому она ужинала, обмениваясь шутками с рабынями, и заняла сторону Фанашилы в споре, как она поняла, о цветных поясах. Для разнообразия подразним Иэль, подумала Эсменет.
Потом она заглянула в детскую проведать Моэнгхуса и направилась в свою личную библиотеку…
Где недавно обосновался Ахкеймион.
Дворец Фама в архитектурном смысле был невероятно пышен и экстравагантен. Каждый его угол, отделанный лучшим мрамором, выдавал склонность кианцев к красоте и элегантности. Все было роскошно — от бронзовых ромбовидных решеток на окнах до полосок перламутра, подчеркивающих островерхие арки. Дворцовый комплекс представлял собой радиальную сеть двориков, пристроек и галерей, становящихся все выше по мере того, как строение взбиралось на холм. Селлхус с супругой занимали ряд комнат на самой вершине — высшей точке Карасканда, как любила повторять себе Эсменет, — откуда открывался вид на яблоневый сад с зубцами древних камней. Это, говорил Келлхус, делает их уязвимыми для необычных способов нападения. Колдовству не мешают ни высота, ни стены. Именно поэтому Ахкеймиону приходится жить так болезненно близко.
Достаточно близко, чтобы ветер доносил до него ее плач.
«Акка…»
Она остановилась перед обшитой деревянными панелями дверью, вдруг осознав, как далеко она ушла, чтобы отогнать мысли о нем. Он не был настоящим, когда впервые пришел к ней той ночью. Нет. Он стал настоящим, когда она мельком заметила его в яблоневом саду. Но он казался опасным. Словно одним своим видом он способен уничтожить все, что случилось с тех пор, как Священное воинство выступило из Шайгека.
Как может один взгляд на былое стереть прошедшие годы?
«Что я делаю?»
Опасаясь, что не выдержат нервы, Эсменет постучала левой рукой в дверь. Она глядела на синих змей, вытатуированных на ее запястье. Какой-то миг, пока дверь не отворилась, она была уверена, что увидит за порогом не Ахкеймиона, а Сумну. Она чувствовала холодный кирпичный подоконник той комнаты под своими нагими бедрами. А еще она вспомнила нутром, каково это — быть товаром.
Затем перед ней возникло лицо Ахкеймиона, чуть постаревшее, но по-прежнему суровое и волнующее, каким она его помнила. В расчесанной бороде прибавилось седины, и белые пряди складывались в подобие ладони. Его глаза… в них проглядывало что-то незнакомое.
Никто не произнес ни слова. Неловкость ледяным комком встала у нее в горле.
«Он живой… он и правда живой».
Эсменет боролась с желанием прикоснуться к нему. Она ощущала запах реки Семпис, горечь черных ив на горячем шайгекском ветру. Она видела, как Ахкеймион ведет своего печального мула, исчезая вдали навсегда, как она тогда думала.
«Что же снова привело тебя ко мне?»
Затем взгляд Ахкеймиона опустился на ее живот, задержался там на мгновение. Эсменет отвела глаза, сердито посмотрев на стены с книжными шкафами у него за спиной.
— Я пришла за «Третьей аналитикой рода человеческого».
Не говоря ни слова, Ахкеймион подошел к ряду шкафов у южной стены. Он достал большой фолиант в потрескавшемся кожаном переплете, взвесил в руках. Попытался усмехнуться, но в глазах его не было веселья.
— Входи, — сказал он.
Она сделала четыре осторожных шажка за порог. В комнате веял его запах. Слабый мускусный запах, который Эсменет всегда связывала с колдовством. Кровать стояла на том месте, где прежде было ее любимое кресло, — там она впервые прочла «Трактат».
— Однако… Его перевели на шейский, — заметил Ахкеймион, оценивающе поджимая нижнюю губу. — Для Келлхуса?
— Нет. Для меня.
Она хотела сказать это с гордостью, но вышло язвительно.
— Он научил меня читать, — более осторожно объяснила она. — В наших скитаниях по пустыне, между прочим.
Ахкеймион побледнел.
— Читать?
— Да… Представь себе, научил женщину. Он нахмурился, явно от смущения.
— Старый мир умер, Акка. Старые законы мертвы. Да ты и сам знаешь.
Ахкеймион заморгал, словно его ударили, и она поняла: он хмурится от ее тона, а не от ее слов. Он никогда не презирал женщин.
Ахкеймион посмотрел на выпуклые буквы на обложке. В том, как он провел по ним пальцем, была забавная и милая почтительность.
— Айенсис — мой старый друг, — сказал он, передавая книгу. На сей раз его улыбка была искренней, но испуганной. — Будь с ним ласкова.
Избегая прикосновения, она взяла книгу из его рук и почувствовала комок в горле.
На миг их взгляды встретились. Она хотела что-то пробормотать — благодарность или глупую шутку, как прежде, — но вместо этого пошла к двери, прижимая книгу к груди. Слишком много былых… радостей. Слишком много привычек, которые могут бросить Эсменет в его объятия.
И, будь он проклят, он это знал! Он использовал это.
Ахкеймион произнес ее имя, и Эсменет застыла на пороге. Когда она обернулась, страдальческое выражение его лица заставило ее опустить глаза.
— Я… — начал он. — Я был твоей жизнью. Я знаю, что это так, Эсми.
Эсменет закусила губу, не желая поддаваться инстинкту обмана.
— Да, — сказала она, глядя на выкрашенные в синий цвет пальцы своих ног. По какой-то извращенной логике она решила, что завтра утром прикажет Иэль изменить цвет.
«Что он для меня значит? Его сердце было разбито задолго до того…»
— Да, — повторила Эсменет. — Ты был моей жизнью. — Она посмотрела на Ахкеймиона устало, а не гневно, как хотела. — А он стал моим миром.
Она бросала взоры на широкую равнину его груди, спускаясь по ложбине живота к мягкому золоту лобка, где находила его суть, сияющую в соблазнительном полумраке между простыней. Он казался ей необъятным, когда она ложилась щекой на его плечо. Как новый мир, манящий и пугающий.
— Я виделась с ним вечером.
— Я знаю. Ты сердилась…
— Не на него.
— На него.
— Но почему? Он ведь просто любит меня, и больше ничего!
— Мы предали его, Эсми. Ты предала его.
— Но ты говорил…
— Существуют грехи, Эсми, которые даже Бог не может отпустить. Только обиженный.
— О чем ты говоришь!
— Я говорю о том, почему ты на него злишься.
С ним всегда было так. Он всегда говорил о том, что находится вне человеческого разумения. Словно Эсменет — как любой другой мужчина, женщина, дитя — каждый раз просыпалась, чтобы ощутить себя выброшенной на берег, и только он мог объяснить, что случилось.
— Он не простит, — прошептала она.
В его взгляде была какая-то нерешительность, необычная для него и потому пугающая.
— Он не простит.
Великий магистр Багряных Шпилей обернулся. Он был слишком ошеломлен, чтобы скрыть свое изумление, и слишком пьян, чтобы вполне выразить его.
— Ты жив, — сказал он.
Ийок молча застыл на пороге. Элеазар обвел взглядом битую посуду и остывающие лужи кроваво-красного вина. Его глаза побагровели. Он фыркнул не то насмешливо, не то с отвращением, затем снова повернулся к балюстраде. Оттуда открывался вид на дворец Фама, сумрачно и загадочно возвышавшийся на холме.
— Когда Ахкеймион вернулся, — процедил он, — я решил, что ты мертв. — Он наклонился вперед, потом снова оглянулся на призрак. — Более того. — Он поднял палец. — Я надеялся, что ты мертв. — Он перевел взгляд на стены и здания усеивавшие противоположный склон.
— Что случилось, Эли? Элеазар был готов рассмеяться.
— А ты не видишь? Падираджа мертв. Священное воинство вот-вот выступит на Шайме… Мы попираем стопой выю врага.
— Я говорил с Саротеном, — бесстрастно сказал Ийок, — и с Инрумми…
Протяжный вздох.
— Тогда ты знаешь.
— Честно говоря, мне трудно в это поверить.
— Поверь. Консульт действительно существует. Мы смеялись над Заветом, но на самом деле шутами были сами.
Долгая укоризненная тишина. Ийок всегда призывал серьезнее относиться к Завету. И понятно почему… теперь понятно. Они полагали, что Псухе — лишь тупой инструмент, слишком грубый и не способный сделать ничего опасного — вроде этих… демонов.
«Чеферамунни! Сарцелл!»
Перед его мысленным взором возник скюльвенд, окровавленный и величественный, поднимающий безликую голову демона для всеобщего обозрения. Элеазар услышал рев толпы.
— А князь Келлхус? — спросил Ийок.
— Он пророк, — тихо ответил Элеазар.
Он наблюдал за Келлхусом. Он видел его после снятия с креста — видел, как тот сунул руку себе в грудь и вырвал свое проклятое сердце!
«Какой-то фокус, иначе быть не может!»
— Эли, — начал Ийок, — наверняка это…
— Я сам говорил с ним, — перебил его магистр, — и довольно долго. Он истинный пророк, Ийок. А мы с тобой… что ж, мы прокляты. — Он посмотрел на главу шпионов, скривился в болезненной насмешке. — Еще смешнее, что мы, похоже, оказались не на той стороне…
— Прошу тебя! — взмолился его собеседник. — Как ты можешь…
— О, я знаю. Он видит… то, что способен видеть только Бог. Магистр резко повернулся к одному из глиняных кувшинов, схватил его и встряхнул в надежде услышать красноречивый плеск вина. Пусто. Элеазар бросил кувшин в стену и разбил его. Он улыбнулся Ийоку, застывшему от изумления.
— Он показал мне, кто я есть. Ты знаешь эти мыслишки, эти догадки, что крысами шныряют у тебя в душе? Он ловит их, Ийок. Он ловит их и держит перед тобой за шкирку, а они верещат. А он называет их и объясняет тебе, что они значат. — Элеазар снова отвернулся. — Он видит тайны.
— Какие тайны? О чем ты, Эли?
— Ой, да не бойся. Ему плевать, трахаешь ты мальчиков или удовлетворяешь себя ручкой от метлы. Это тайны, которые ты прячешь от себя самого, Ийок. Вот в чем дело. Он видит… — Магистр поперхнулся, посмотрел на Ийока и рассмеялся. Он чувствовал, как по его щекам катятся горячие слезы. Голос стал хриплым. — Он видит, что терзает твое сердце.
«Твоя школа обречена по твоей вине».
— Ты пьян, — раздраженно сказал приверженец чанва. Элеазар поднял руку и сделал широкий жест.
— Пойди и сам с ним поговори. Он вывернет тебя наизнанку и найдет под твоей шкурой не только мясо. Увидишь…
Его собеседник фыркнул и пошел прочь, на ходу пнув ногой металлическую чашу.
Великий магистр Багряных Шпилей откинулся на спинку кресла и снова обратил взор к затянутому полуденным маревом дворцу Фама. Стены, террасы, колоннады. От той части, где находились кухни, поднимался дымок. В квадратные ворота чередой втягивались кающиеся.
«Там… Он где-то там».
— Ийок! — вдруг позвал он.
— Что?
— На твоем месте я бы поостерегся того адепта Завета. — Он рассеянно потянулся к столу в поисках вина или чего-нибудь. — Сдается мне, он хочет тебя прикончить.
Если ты запачкал тунику сажей, перекрась ее в черный цвет. Это отмщение.
Вот еще один довод против предположения Готагги о том, что земля круглая. Как тогда люди могут возвышаться над своими братьями?
Ранняя весна, 4112 год Бивня, Карасканд
Сухой сезон. В степи его приход предвещает множество признаков — первое появление Копья среди звезд над северным окоемом, слишком быстро скисающее молоко, первые караваны птиц в небесах.
В начале сезона дождей пастухи скюльвендов бродят по степи в поисках песчаной почвы, где трава растет быстрее. Потом дожди стихают, и пастухи перегоняют стада на более жесткую землю — там трава растет медленнее, но дольше останется зеленой. Когда горячие ветра сгоняют с неба облака, скюльвенды перемещаются туда, где есть дикие растения, от которых у скота прибавляется мяса и молока.
Эти странствия всегда привлекают к себе кого-то, кто жаждет отбить от стада упрямое животное. Своевольный бык может завести все стадо слишком далеко в степь, в широкие просторы опустошенных или вытоптанных пастбищ. В каждом сезоне какой-нибудь дурачок не досчитается лошади или коровы.
Найюр понимал, что сейчас такой дурачок — он сам. «Я отдал ему Священное воинство».
В зале совета покойного сапатишаха Найюр занимал место на высоком ярусе, располагавшемся амфитеатром вокруг стола совета. Он внимательно глядел на дунианина. Найюр не хотел общаться с айнрити, сидевшими рядом, но люди непрестанно заговаривали с ним, поздравляли его. Безмозглый тидонский тан даже сдуру поцеловал его колено! Они торжественно возглашали: «Скюльвенд!» — приветствуя его.
Воина-Пророка окружали изображения Кругораспятия — золото на черном. Он сидел на небольшом возвышении, так что взирал на сидевших за столом совета представителей Великих Имен свысока. Борода его была умащена маслом и заплетена. Золотистые волосы рассыпались по плечам. Под верхним одеянием длиной до колена на нем была белая шелковая туника, расшитая узором из серебряных листьев и серых ветвей. Вокруг пылали жаровни, и в их свете Келлхус казался текучим неземным существом, над-мирным пророком, каким он и провозглашал себя. Он обводил комнату лучистым взором, и там, где останавливались его глаза, раздавались радостные восклицания и вздохи. Он дважды посмотрел на Найюра, и тот отвел взгляд, презирая себя.
«Я жалок! Жалок!»
Колдун, этот шут с бабьей душонкой, которого считали мертвым, стоял перед возвышением слева от дунианина. Поверх льняной рясы на нем было алое одеяние до щиколоток. Что ж, хотя бы не разоделся, как любовница работорговца. Но Найюр понял выражение его лица: словно никак не мог поверить, что судьба вытянула ему такой жребий. Краем уха Найюр услышал слова Ураньянки, сидевшего на ряд ниже него: этот человек, Друз Ахкеймион, теперь визирь Воина-Пророка, его наставник и защитник.
Кем бы он там ни был, он выглядел слишком упитанным по сравнению с отощавшими благородными айнрити. Возможно, подумал Найюр, дунианин намерен прикрыться телом Ахкеймиона как щитом против Консульта или кишаурим, если те нападут.
Великие Имена снова восседали за столом совета, но теперь в них поубавилось надменности. Прежде они были королями и князьями, предводителями Священного воинства, а теперь превратились в советников. Они это понимали и по большей части сидели молча и задумчиво. Лишь иногда кто-нибудь наклонялся и шептал что-то на ухо соседу.
За один день привычный мир рухнул, перевернулся с ног на голову. Все увидели чудо — Найюр слишком хорошо понимал это, — но теперь испытывали странную неуверенность. Впервые в жизни они стояли на нехоженой земле и почти все, за малым исключением, ждали, чтобы дунианин указал им путь. Найюр некогда сам ждал того же от Моэнгхуса.
Когда последний из Меньших Имен занял свое место в амфитеатре, гул приглушенных голосов улегся. Казалось, воздух звенит, как натянутые нервы собравшихся. Найюр чувствовал, что для этих людей присутствие Воина-Пророка складывалось из множества неощутимых вещей. Как могут они говорить, не молясь ему? Противоречить, не кощунствуя? Сама мысль о возможности что-то посоветовать ему выглядела тщеславной.
В храме, где на молитвы никто не отвечает, они могли считать себя благочестивыми. Теперь они чувствовали себя подобно сплетникам, вдруг увидевшим перед собой того, о ком болтали. И он может сказать им все, что угодно, швырнуть их драгоценнейшее самомнение в костер своего презрения. Что же им делать, таким набожным и тщеславным? Что им делать теперь, когда священные писания готовы заговорить?
Найюр чуть не расхохотался. Он опустил голову и сплюнул между колен на пол. Ему было безразлично, заметил ли кто-то его усмешку. Чести нет, есть только превосходство — абсолютное и необратимое.
Чести нет — но есть истина.
Айнрити свойственна невыносимая церемонность и пышность обрядов. Готиан стал читать храмовую молитву. Он напряженно выпрямился, как юноша, надевший непривычные одежды — белая ткань со сложными вставками, на каждой два золотых Бивня пересекали золотой круг. Еще один вариант Кругораспятия. Его голос дрожал, и один раз он даже замолчал, не справившись с чувствами.
Найюр оглядывал зал. Сердце его сжалось. Он был изумлен тем, что люди плакали, а не ухмылялись, и впервые ощутил высокую цель, объединившую собравшихся людей.
Он видел это. Он видел безумную одержимость воинов у стен Карасканда, превосходившую даже ярость его утемотов. Он видел, как людей рвало вареной травой, когда они, шатаясь, шли вперед. Он видел других — они валились с ног, но все равно бросались на клинки язычников только для того, чтобы обезоружить врагов! Он видел, как люди улыбались — даже кричали от счастья! — когда их давили мастодонты. Он помнил, что подумал тогда: эти люди, эти айнрити — воистину Люди Войны.
Найюр видел это — но не понимал до конца. То, что сделал дунианин, уже нельзя уничтожить. Даже если Священное воинство погибнет, слова о том, что было, останутся. Чернила обессмертят безумие. Келлхус дал этим людям больше, чем обещание, больше, чем вдохновение и управление. Он дал им власть. Власть над собственными сомнениями. Власть над самыми ненавистными врагами человека. Он дал им силу.
Но как же ложь может сделать такое?
Мир, в котором они жили, был горячечным бредом, обманом чувств. И все же, как понимал Найюр, этот мир казался им реальным, как его собственный мир был реальным для него. С одним только различием (эта мысль странно тревожила Найюра): он мог отыскать истоки их мира в глубине своего собственного, но лишь потому, что знал дунианина. Из всех собравшихся он один имел почву под ногами, пусть и предательскую.
Внезапно все, что видел Найюр, разделилось надвое, словно два его глаза стали врагами друг другу. Готиан завершил молитву, и несколько священников начали ритуал Погружения для тех из Меньших Имен, кто из-за болезни не смог принять участие в предыдущей церемонии. Перед сидящим неподвижно, словно идол, Воином-Пророком поставили чашу с пылающим маслом. Первый из посвященных — судя но заплетенным волосам, туньер — преклонил колена у треножника, затем обменялся ритуальными словами со священником, ведущим церемонию. Лицо туньера было побито оспой и войной, но глаза — как у десятилетнего мальчика: широко распахнутые в надежде и ожидании. Одним движением священник погрузил руку в горящее масло, затем обвел ею вокруг лица туньера. Какое-то мгновение человек смотрел сквозь пламя, затем второй священник накрыл его влажным полотенцем. Комната взорвалась радостными криками, и тан упал в радостные объятия друзей. Лицо его сияло от восторга.
Для айнрити этот человек переступил незримый порог. Они наблюдали великое преображение, возвышение души к сонму избранных. Она была грязной, теперь же очистилась. И все видели это своими глазами.
Но для Найюра здесь был другой порог — между дурью и полным идиотизмом. Он видел инструмент, а не священный ритуал; механизм, как те замысловатые мельницы в Нансуре; устройство, с помощью которого дунианин перемалывает людей в то, что может переварить. И это он тоже видел собственными глазами.
В отличие от остальных на него не действовал дунианский обман. Айнрити видели события изнутри, а Найюр видел их снаружи. Он видел больше. Странно, как убеждения различаются изнутри и снаружи: то, что считаешь надеждой, истиной и любовью, вдруг оборачивается ножом или молотом — чьим-то орудием.
Орудие.
Найюр глубоко вздохнул. Некогда эта мысль терзала его. Непереносимая мысль.
Он рассеянно глядел на разворачивающийся перед ним фарс Айнрити, говорил ему когда-то Пройас, верят, будто судьба людей подчиняется непостижимому замыслу великих. В этом смысле, как понимал Найюр, Келлхус действительно был для них пророком. Они всегда жили как добровольные рабы, старающиеся совладать с яростью, толкавшей их против господина. Дороги их судеб были проложены извне и служили их тщеславию, позволяя им унижать себя, но при этом льстить своей огромной гордыне. Нет большей тирании, чем тирания рабов над рабами.
Но теперь среди них стоял рабовладелец. Почему бы не поработить того, кто и так раб? Так говорил Келлхус, когда они шли через пустыню. Чести в этом нет, но есть выгода. Верить в честь — значит быть внутри, в компании рабов и дураков.
Церемония закончилась. Король Карасканда Саубон встал, ибо Воин-Пророк призвал его к ответу.
— Я не пойду, — неживым голосом проговорил галеотский принц. — Карасканд мой. Я не отдам его, даже если буду проклят.
— Но Воин-Пророк требует, чтобы ты шел! — вскричал седовласый Готиан.
От того, как он произнес слова «Воин-Пророк», у Найюра волосы на затылке зашевелились. Это было жалко и недостойно. Великий магистр шрайских рыцарей, самый безжалостный враг дунианина до того, как раскрылась подмена Сарцелла, превратился в самого горячего приверженца Келлхуса. Такое непостоянство духа углубило презрение Найюра к айнрити.
— Я не пойду, — повторил Саубон.
Найюр заметил, что галеотский принц имел наглость прийти на совет в своей железной короне. Высокий, красный от загара и боевого пыла, он все равно походил на подростка, играющего в короля у ног Воина-Пророка.
— Я взял этот город мечом и не отдам его!
— Сейен милостивый! — вскричал Готьелк. — Ты взял? А как же тысячи других?
— Я отворил ворота! — с яростью ответил Саубон. — Я отдал город Священному воинству!
— Ты дал нам то, чего не смог удержать, — язвительно заметил Чинджоза. Он смотрел на железную корону, ухмыляясь, словно припомнил какую-то шутку.
— Головную боль, — добавил Готьелк, стиснув поросший седым волосом кулак. — Он дал нам головную боль.
— Я требую лишь того, что принадлежит мне но праву! — прорычал Саубон — Пройас! Ты ведь согласился поддержать меня, Пройас!
Конрийский принц беспокойно глянул на дунианина, затем смерил взглядом беснующегося караскандского короля. Во время осады тот голодал наравне с солдатами, исхудал, отрастил бороду, как сородичи его отца, и теперь выглядел старше.
— Нет. Я не отказываюсь от своего обещания, Саубон. — Его красивое лицо исказилось от нерешительности. — Но… обстоятельства изменились.
Спор был спектаклем, все шло по плану. Слова Пройаса были тому подтверждением, хотя он никогда бы не признал этого. Только одно мнение имело значение.
Все взоры устремились на Воина-Пророка. Саубон, ярившийся перед равными, теперь казался просто наглецом — король, потерпевший поражение в собственном дворце.
— Те, кто принесет Священную войну в Шайме, — сказал Воин-Пророк, словно ножом отрезал, — должны действовать свободно…
— Нет, — хрипло выдохнул Саубон. — Пожалуйста, нет… Сначала Найюр не понял его, но затем осознал, что дунианин вынудил Саубона выбрать себе проклятие. Он дает им право выбора только для того, чтобы взять их под контроль. Какая безумная проницательность!
Воин-Пророк покачал львиной головой.
— Здесь ничего нельзя сделать.
— Лишить его трона, — вдруг произнес Икурей Конфас— Протащить его по улицам. Выбить ему зубы.
Его слова встретили ошеломленным молчанием. Как глава заговорщиков-ортодоксов и доверенное лицо Сарцелла, Конфас стал изгоем среди Великих Имен. На совете перед битвой он больше молчал, а когда открывал рот, то говорил неуклюже, словно на чужом языке. Похоже, сейчас он не выдержал.
Экзальт-генерал обвел взглядом потрясенных соратников и хмыкнул. Он был одет по нансурской моде — синий плащ, наброшенный поверх украшенного золотом нагрудника. Ни голод, ни шрамы не оставили на нем отметок, словно после судьбоносного совета в Андиаминских Высотах прошло всего несколько дней.
Он обернулся к Воину-Пророку:
— Ведь это в твоей власти?
— Какая наглость! — прошипел Готьелк. — Ты не понимаешь, о чем говоришь!
— Уверяю тебя, старый дурень, я всегда понимаю, о чем говорю.
— И что же, — спросил Воин-Пророк, — ты понимаешь? Конфас дерзко улыбнулся.
— Что все это — подлог, А ты, — он обвел взглядом лица собравшихся, — самозванец.
По залу побежал приглушенный гневный шепот. Дунианин лишь улыбнулся.
— Но ты сказал не это.
Конфас впервые ощутил силу огромной власти дунианина над окружавшими его людьми. Воин-Пророк был не просто главой войска. Он был их средоточием и опорой. Эти люди не только выбирали слова и жесты, утверждающие его власть, но усмиряли свои страсти и надежды. Все движения их душ отныне подчинялись Воину-Пророку.
— Но, — беспомощно начал Конфас, — может ли кто-то другой…
— Другой? — переспросил Воин-Пророк. — Не путай меня с другими, Икурей Конфас. Я здесь, с тобой, — Он подался вперед так, что Найюр затаил дыхание. — Я в тебе.
— Во мне, — повторил экзальт-генерал. Найюр понимал, что Конфас пытается говорить презрительно, но его голос звучал испуганно.
— Я понимаю, — продолжал дунианин, — что твои слова рождены нетерпением. Что тебя раздражают перемены в Священном воинстве, связанные с моим присутствием. Сила, которую я дал Людям Бивня, угрожает твоим замыслам. Ты не знаешь, что дальше делать. Прикинуться смиренным, каким ты притворяешься с твоим дядей, или развенчать меня в открытую? И сейчас ты отрекаешься от меня в отчаянии, а вовсе не из желания показать всем, что я самозванец. Ты хочешь доказать себе, что ты лучший среди моих людей. Ибо в тебе, Икурей Конфас, живет отвратительная надменность. Уверенность в том, что ты есть мера всех остальных людей. Ее ты хочешь сохранить любой ценой.
— Неправда! — вскричал Конфас, вскакивая с кресла.
— Нет? Тогда скажи мне, экзальт-генерал, сколько раз ты мнил себя богом?
Конфас облизнул поджатые губы.
— Никогда!
Воин-Пророк скептически покачал головой.
— Разве место, которое ты занимаешь, не кажется тебе особенным? Продолжая лелеять свою гордыню перед моим лицом, ты должен претерпевать унижение лжи. Ты вынужден скрывать себя, чтобы доказать, кто ты есть. Ты должен умалиться, чтобы остаться гордым. И сейчас ты яснее, чем когда-либо в жизни, видишь это, но все равно не желаешь отказаться, отринуть свою мучительную гордыню. Ты путаешь страдание, порождающее страдание, со страданием, порождающим освобождение. Ты готов гордиться тем, чем не являешься, но отвергать то, что ты есть.
— Молчать! — взвизгнул Конфас— Никто не смеет разговаривать со мной так! Никто!
— Стыд не знаком тебе, Икурей Конфас. Он невыносим для тебя.
Конфас бешеными глазами обвел лица собравшихся. Зал наполнили рыдания — плач людей, узнавших себя в словах Воина-Пророка. Найюр смотрел и слушал. По коже его бежали мурашки, сердце отчаянно колотилось. Обычно он испытывал удовольствие от унижения экзальт-генерала, но сейчас все было иначе. Людей накрыл огромный стыд — тварь, пожирающая любую уверенность, обвивающая холодными кольцами самые пламенные души.
«Как он это делает?»
— Освобождение, — сказал Воин-Пророк так, словно его слово было единственной в мире открытой дверью. — Все, что я предлагаю тебе, Икурей Конфас, — это освобождение.
Экзальт-генерал попятился, и на невероятное мгновение показалось, что его ноги сейчас подогнутся и племянник императора падет на колени. Но затем из его груди вырвался невероятный, леденящий кровь смех, а по лицу скользнул отблеск безумия.
— Послушай его! — шепотом взмолился Готиан. — Разве ты не видишь? Он же пророк!
Конфас непонимающе посмотрел на верховного магистра. Его опустошенное лицо казалось ошеломляюще прекрасным.
— Ты здесь среди друзей, — сказал Пройас — Среди братьев. Готиан и Пройас. Другие люди и другие слова. Они разрушили чары речей дунианина и для Конфаса, и для Найюра.
— Братья? — вскричал Конфас — У меня нет братьев среди рабов! Думаете, он знает вас? Он говорит с сердцами людей? Нет! Поверьте мне, «братья» мои, мы, Икурей, кое-что понимаем в словах и людях. Он играет вами, а вы не понимаете. Он цепляет к вашим сердцам «истину» за «истиной», чтобы управлять самим током вашей крови! Глупцы! Рабы! Подумать только, я когда-то радовался вашему обществу! — Он повернулся спиной к Великим Именам и стал прокладывать себе путь к выходу.
— Стой! — пророкотал дунианин.
Все, даже Найюр, вздрогнули. Конфас споткнулся, как от толчка в спину. Его схватили, заставили обернуться, поволокли к Воину-Пророку.
— Убить его! — вопил кто-то справа от Найюра.
— Отступник! — кричали с нижних сидений.
И тут амфитеатр взорвался яростью. В воздухе замелькали кулаки. Конфас смотрел на них скорее ошеломленно, чем испуганно — как мальчик, которого ударил любимый дядюшка.
— Гордость, — сказал Воин-Пророк, мгновенно заставив всех стихнуть, как столяр смахивает стружку с верстака. — Гордость — это слабость… Для большинства это лихорадка, зараза, распаляемая чужой славой. Но для людей вроде тебя, Икурей Конфас, это изъян, полученный во чреве матери. Всю жизнь ты не понимал, что движет людьми вокруг тебя. Почему отец продает себя в рабство, вместо того чтобы удушить своего ребенка? Почему юноша вступает в Орден Бивня, меняя роскошь на келью, власть — на служение святому шрайе? Почему столько людей предпочитают отдавать, когда так легко брать? Но ты задаешь эти вопросы, потому что ничего не знаешь о силе. Ибо что есть сила, как не решимость отказаться от своих желаний и пожертвовать собой во имя братьев? Ты, Икурей Конфас, знаешь только слабость, и, поскольку у тебя нет решимости признать эту слабость, ты называешь ее силой. Ты предаешь своих братьев. Ты ублажаешь свое сердце лестью. Ты даже меньше, чем человек, но ты говоришь себе: «Я бог».
Экзальт-генерал в ответ выдавил шепотом «нет», и его шепот раздался по залу, отразился эхом от каждой стены.
Стыд. Найюр думал, что его ненависть к дунианину безмерна, что ничто не может затмить ее, но этот стыд, заполнявший все помещение совета, это унижение, от которого подступала тошнота, вытеснили его злость. Какое-то мгновение он видел не дунианина, а Воина-Пророка и испытал благоговение, на миг оказавшись внутри лжи этого человека.
— Твои полки, — продолжал Келлхус, — сдадут оружие. Ты перенесешь лагерь в Джокту и будешь ждать возвращения в Нансур. Больше ты не Человек Бивня, Икурей Конфас. Да ты никогда им и не был.
Экзальт-генерал ошеломленно моргал, словно его оскорбили именно эти слова, а не те, что были сказаны прежде. Найюр понял, что дунианин прав и Конфас действительно страдал от уязвленной гордости.
— С чего бы? — спросил экзальт-генерал прежним тоном. — Почему я должен повиноваться твоим приказам?
Келлхус встал и подошел к нему.
— Потому что я знаю, — сказал он, спускаясь с возвышения. Даже вдали от огня жаровен его чудесный вид не изменился. Весь свет сосредоточился в нем. — Я знаю, что император заключил сделку с язычниками. Я знаю, что вы хотите предать Священное воинство до того, как Шайме будет отбит.
Конфас сжался перед ним, попятился назад, но был схвачен верными. Найюр узнал нескольких из них: Гайдекки, Туторса, Семпер — их глаза сияли сильнее, чем от обычной ярости. Они казались тысячелетними старцами, древними как сама неизбежность.
— А если ты не подчинишься, — продолжал Келлхус, нависая над ним, — я прикажу тебя высечь и повесить на воротах. — Он так выговорил слово «высечь», что образ ободранного тела словно повис в воздухе.
Конфас смотрел на него в жалком ужасе. Его нижняя губа дрожала, лицо исказилось в беззвучном всхлипе, застыло, снова исказилось. Найюр схватился за грудь. Почему так колотится сердце?
— Отпустите его, — прошептал Воин-Пророк, и экзальт-генерал бросился бежать, закрывая лицо, отмахиваясь, словно в него летели камни.
И снова Найюр смотрел извне на ухищрения дунианина.
Обвинения в предательстве, скорее всего, были выдумкой. Что получил бы император от своих вечных врагов? То, что произошло сейчас, придумано заранее, понял Найюр. Все. Каждое слово, каждый взгляд, каждое озарение преследовали некую цель… Но какую? Использовать Икурея Конфаса как пример для остальных? Убрать его? Почему бы тогда не перерезать ему глотку?
Нет. Из всех Великих Имен один Икурей Конфас, прославленный Лев Кийута, обладал достаточной силой характера, чтобы удержать верность своих людей. Келлхус не терпит соперников, но не рискнет ввергнуть Священное воинство в междоусобицу. Только это спасло жизнь экзальт-генерала.
Келлхус ушел, а Люди Бивня стояли или, растянувшись на скамьях, смеялись и переговаривались. И снова Найюр смотрел на них так, словно у него две пары глаз, глядящих с разных сторон. Айнрити считают себя перекованными, закаленными очищением. Но он видел лучше…
Сухой сезон не закончился. Может быть, он не закончится никогда.
Дунианин просто избавился от строптивца в своем стаде.
Проталкиваясь сквозь толпу, Пройас искал взглядом скюльвенда. Секунду назад Воин-Пророк удалился под громогласные приветствия. Теперь лорды Священного воинства громко болтали, обмениваясь возмущенными и насмешливыми замечаниями. Было о чем поговорить: раскрытие заговора Икуреев, изгнание нансурских полков из Священного воинства, унижение экзальт— генерала, уничтожение…
— Бьюсь об заклад, имперские подштанники требуют замены! — Из ближайшей кучки конрийских вельмож донесся голос Гайдекки.
По забитому народом вестибюлю покатился хохот. Он был безжалостным и искренним — хотя, как заметил Пройас, в нем звучал напряженный отзвук плохого предчувствия. Победительные взгляды, громкие выкрики, решительные жесты — все это знаки их недавнего обращения. Но было что-то еще. Пройас ощущал это каждым своим нервом.
Страх.
Возможно, этого следовало ожидать. Как говорил Айенсис, душой человека управляет привычка. Пока прошлое имеет власть над будущим, на привычки можно полагаться. Но прошлое было отброшено, и Люди Бивня оказались опутаны суждениями и предположениями, которым более не могли доверять. Метафора вывернулась наизнанку: чтобы переродиться, надо убить себя прежнего.
Это небольшая, смехотворно малая плата за то, что они обретали.
Не найдя скюльвенда, Пройас стал всматриваться в лица собравшихся, отделяя тех, кто проклинал Келлхуса, от тех, кто согласен с ним. Многие, как Ингиабан, готовы были разрыдаться от искреннего раскаяния, широко открыв глаза и горестно поджав губы. Но в голосах других, вроде Атьеаури, звучала легкая бравада оправданных. Пройас завидовал им и заставлял себя опускать глаза. Никогда еще он не испытывал столь сильного желания уничтожить все, что он сделал. Даже с Ахкеймионом…
О чем он думал? Как он мог — он, методично перековывавший собственное сердце, придавая ему форму благочестия, — подойти так близко к мысли об убийстве самого Гласа Господнего?
От стыда у него кружилась голова и тошнота подступала к горлу.
Греховное сознание, как бы оно ни опьяняло в глубине своей, не имело ничего общего с истиной. Это жестокий урок, и еще страшнее он становился из-за своей поразительной очевидности. Несмотря на увещевания королей и полководцев, вера в смерть была дешевкой. В конце концов, фаним бросались на копья не менее яростно, чем их враги айнрити. Кто-то должен был обманываться. Как же можно убедиться в том, что некто — не то, что он есть? Если помнить о бренности рода человеческого, о долгой цепи обманов, которую люди зовут историей, не абсурдно ли говорить о чьих-то заблуждениях, претендуя на посвященность в некий абсолют?
Такая самоуверенность — почва для осуждения… и убийства.
За всю свою жизнь Пройас никогда не плакал так, как рыдал у ног Воина-Пророка. Ибо он, осуждавший алчность во всех ее проявлениях, оказался самым алчным из всех. Он жаждал истины, и, поскольку она ускользала от него, он обратился к своим собственным убеждениям. А как же иначе, если они давали ему роскошь судить?
Если они были им самим.
Но обещание возрождения однажды обернулось угрозой смерти, и Пройас, как многие другие, предпочел стать тем, кто убивает, а не тем, кто умирает.
— Успокойся, — сказал тогда Воин-Пророк.
Всего несколько часов прошло после того, как его сняли с дерева Умиаки. Повязки на запястьях еще были пропитаны кровью.
— Не надо плакать, Пройас.
— Но я пытался убить тебя!
Блаженная улыбка пророка диссонировала с болью, которую он претерпевал.
— Все наши деяния кажутся нам истиной, Пройас. Когда то, что нам необходимо, оказывается под угрозой, мы пытаемся сделать это истиной, даже не раздумывая. Мы проклинаем невинных, чтобы сделать их виновными. Мы возвышаем неправедных, чтобы сделать их святыми. Мы сопротивляемся истине, как мать, продолжающая баюкать умершего ребенка.
Келлхус остановился и замолк, как будто слушал неуловимые для других голоса. Он поднял руку в странном жесте, словно пытался защитить свои слова. Пройас до сих пор помнил кровь, въевшуюся в линии его ладони. Линии выделялись, темные на фоне золотого свечения вокруг его пальцев.
— Когда мы верим без оснований или причины, Пройас, убежденность — все, что у нас есть, и проявления этой убежденности — единственное наше свидетельство. Наша вера становится нашим богом, и мы приносим жертвы, дабы ублажить ее.
И так же просто ему отпустили грехи, как будто достаточно знать его, чтобы простить.
Внезапно он поймал взгляд Найюра. Скюльвенд возвышался над толпой у входа в зал аудиенций. На нем было надето нечто вроде безрукавки из переплетенных кожаных шнуров с нанизанными монетами — возможно, для того, чтобы его раны дышали, — и старый пояс с железными бляхами поверх килта из черного дамаста. Пройас заметил, что кое-кто морщился, глядя на его скульптурные руки в шрамах — словно смерть, которую они несли, может быть заразной. Все Люди Бивня расступались перед ним, как псы перед львом или тигром.
Пройас чувствовал в этом скюльвенде нечто такое, от чего даже самых мужественных пробирала дрожь. Нечто большее, чем его варварское происхождение, кровожадная мощь и даже аура пытливого ума, придававшая глубину его образу. Вокруг Найюра урс Скиоаты витало ощущение пустоты и раскованности. Это внушало подозрение, что он способен на любую жестокость.
Самый неукротимый из людей. Так его называл Келлхус. И велел Пройасу быть осторожным…
«Им владеет безумие».
Уже не в первый раз Пройас представил себе перерезанное горло дикаря.
Ощутив его взгляд, Найюр двинулся к нему через толпу. Его ледяные глаза казались еще пронзительнее на фоне черной косматой гривы. Пройас знаком пригласил его следовать за собой, и скюльвенд коротко кивнул. Пройас повернулся, и его поймал за локоть Ксинем. Конрийский принц повел обоих по разукрашенным галереям дворца сапатишаха. Никто не сказал им ни слова.
Они остановились среди длинных теней храмового двора. Пройас повернулся к скюльвенду, борясь с желанием на всякий случай отступить подальше.
— Итак… что ты скажешь?
— Что Конфас посмеется до упаду, — презрительно отрезал Найюр. — Но ты призвал меня не для того, чтобы узнать мое мнение.
— Нет.
— Пройас, — произнес Ксинем, словно только сейчас ощутил неуместность своего присутствия, — я лучше вас оставлю…
«Он пошел, потому что ему больше некуда идти». Найюр хмыкнул. Скюльвенды не жаловали калек.
— Нет, Ксин, — ответил Пройас — Я доверяю тебе как никому другому.
Варвар нахмурился — он вдруг понял, в чем дело. На мгновение Пройас уловил в его взгляде неукротимое бешенство, словно Найюр клял себя за то, что проглядел смертельную опасность.
— Он тебя прислал, — сказал скюльвенд.
— Он.
— Из-за Конфаса.
— Да… Ты останешься с Конфасом в Джокте, когда Священное воинство выступит на Шайме.
Скюльвенд долго молчал, хотя его взгляд и поза выдавали дикую ярость. Он даже дрожал. Наконец Найюр сказал с угрожающим спокойствием:
— Значит, я буду его нянькой. Пройас глубоко вздохнул и нахмурился.
— Нет, — ответил он. — И да…
— Что ты хочешь сказать?
— Ты убьешь его.
Во тьме благоухали цветы.
— Жди его здесь, — сказал провожатый и молча ушел туда, откуда они явились.
Скрипнула дверная петля — дверь закрылась.
Ийок всматривался в рощу, но темные кроны деревьев мешали что-либо разглядеть. С неба светила луна — бледная пародия на солнце, — окаймляя серебром цветущие кроны. Цветы казались синими и черными.
Он был не один. По провалам в своем восприятии он понял, что в портиках вокруг рощи спрятались как минимум две дюжины лучников с хорами. Прямо сейчас они держали его под прицелом.
Понятная предосторожность, особенно учитывая недавние события.
Ийок с трудом верил тому, что увидел и услышал сегодня. Он испытал много дурных предчувствий по дороге из Шайгека. Ужасные рассказы о том, что вынесло Священное воинство — а значит, и Багряные Шпили, — усиливали предчувствие катастрофы. Когда пять дней назад лоцман провел его корабль в гавань Джокты, Ийок был готов к любым чудовищным откровениям.
Но не к таким. Священная война подчинилась воле живого пророка. И Консульт оказался реальностью — Консульт!
Но Ийок всегда был дотошным, еще до того, как чанв обвил его сердце своими холодными роскошными щупальцами. Вещи, как он понимал, обладали собственным внутренним порядком. Для осознания новых обстоятельств ему потребуется много дней, и еще больше — чтобы понять их скрытое значение. Возможно, в отличие от Элеазара он не впадет в отчаяние прежде, чем все поймет. Он не сломается под грузом обстоятельств.
Такая утрата. Эли был великим человеком, вдохновенным великим магистром… Надо посоветоваться с остальными и, возможно, выбрать на его место кого-то другого… более рационального. Но сначала надо прощупать так называемого Воина-Пророка. Этого человека с двухтысячелетним именем — Анасуримбор.
Ийок заметил огромные каменные дольмены, возвышавшиеся в лунном свете среди деревьев, и на мгновение задумался о давно умерших людях — тех, что поставили их. Такие следы прошлого, думал он, есть мерило веков, сваи настоящего. Они говорят о временах, когда никакого Карасканда на этих холмах и в помине не было, а предки самого Ийока бродили по беспредельным равнинам под Великим Кайарсусом. Взглянув на эти монументы, можно ощутить огромную бездну того, что уже забыто.
Ийока всегда огорчало то, что для Багряных Шпилей прошлое являлось лишь источником, откуда можно беспрепятственно тянуть знания и власть. Для его братьев руины были памятниками, не более. В стремлении показать свое превосходство над Заветом Багряные Шпили зашли так далеко, что свою забывчивость считали добродетелью. «Прошлое не подкупишь, — говаривали они, — а грядущее не похоронишь».
И это, как он подозревал, должно измениться. He-бог. Второй Армагеддон. Что, если все это — правда?
Ийок пошатнулся от этой мысли. Перед его внутренним взором замелькали видения: трупы, плывущие по реке Сают, сожжение Каритусаля, словно мрачная сцена из саг, драконы, спускающиеся на священные Шпили…
«Сначала главное, — напомнил он себе. — Живость в мышлении. Терпение в знании…»
На рощу налетел ветерок. Он шелестел в деревьях, бросал в воздух тысячи лепестков. Какое-то мгновение они обрамляли потоки воздуха, как мусор окаймляет прибой. Ийок подумал, что это, наверное, красиво. Затем он ощутил Метку… По темным аллеям между яблонями шел другой колдун.
Кто? Ийок помнил, что на него направлены хоры, и подавил желание осветить двор. Он вгляделся во мрак и рассмотрел темный силуэт, приближающийся к нему среди ветвей, уловил отблеск лунного света на лбу и левой щеке.
Да. Еще один слух оказался безумной реальностью: адепт Завета стал первым визирем князя Келлхуса. Значит, он учит Келлхуса Гнозису. Нелепостям нет конца.
— Ахкеймион! — окликнул Ийок.
Ему, наверное, мучительно разговаривать с людьми, так с ним поступившими. Ийок говорил Элеазару, что ничего хорошего из похищения адепта не выйдет. Сколько промахов! Чудо, что их школа еще не потеряла силу.
Ахкеймион, как тень, остановился шагах в пятнадцати и смотрел на Ийока сквозь нависавшие ветви. Голос его звучал жестко:
— Если твое око соблазняет тебя, Ийок…
Любитель чанва ощутил приступ страха. В чем дело? Пьяное предостережение Элеазара отдалось эхом в голове: опасайся адепта Завета.
— Где князь Келлхус? Силуэт оставался неподвижным.
— Он занемог.
— Но мне сказали… — Ийок осекся. Сердце его похолодело, дыхание застыло. Он понял, что Элеазар все знал.
«Он отдал меня им… Вот почему он напился…»
— Тебя обманули, — сказал адепт Завета.
— Но что я…
— Ты помнишь, что чувствовал той ночью в Иотии? Ты наверняка слышал, что я иду к тебе. И как другие кричали, призывая тебя на помощь.
Это был кошмар.
— Что теперь? — спросил магистр Шпилей. — Что здесь происходит?
— Он отдал тебя мне, Ийок. Воин-Пророк. Я просил о мести. Я умолял. — Ахкеймион пробормотал что-то после этих слов, и его глаза и губы засветились. — И он сказал «да».
Ийок оцепенел.
— Ты умолял?
Взгляд сияющих глаз опустился вниз в незримом кивке. Цветы и ветки сейчас были обведены красным на черном фоне.
— Да.
— Тогда, — отозвался Ийок, — я умолять не буду. Побежденные колдуны подчинялись правилам, но Ийок ими пренебрег. Отступать из дворца было некуда, особенно когда тебе в спину с тетивы смотрит смерть. Он попал в ловушку.
Как Ахкеймион в Сареотской библиотеке.
Вокруг него встала прозрачная стена его отражающей защиты. Затем воздух задрожал от его тайной песни — гортанного ответа причитающему Напеву Ахкеймиона.
Справа и слева от адепта Завета возникли две молнии, каждая с черной сердцевиной, каждая под наклоном к оси стоящего человека — Двойные Бури Хоулари. Вспышка молнии. Прозрачные нити света плясали вокруг сферической защиты Ахкеймиона. Тени мелькали, словно палицы у основания колонн. Мгновенные вспышки сверкали на хорах, спрятанных в тени портика. Белый, словно вырезанный из соли, Ахкеймион продолжал протяжно возглашать Напев.
Ийок запел быстрее, приковав свое отчаяние к мучительному смыслу, переливавшемуся из его души в его голос. Страсть становилась смыслом, смысл становился реальностью. Вспыхивали молнии, их ярость усиливалась. Ахкеймион выглядел как призрак на солнце, наполовину зарытым в землю. Разлетались ветви. Цветы рвались к небу, кружились, как горящие мотыльки. Деревья вокруг вспыхивали огнем и превращались в пламенные столпы.
Ахкеймион шагнул вперед из объятой пламенем рощи. Дольмены светились оранжевым на черном фоне.
Ийок в ужасе понял, что Ахкеймион просто играет с ним. Любитель чанва оставил Хоулари, обратившись к великому орудию своей школы — Драконьей Голове.
В воздухе выросла чешуйчатая голова. Распахнулись незримые челюсти, извергнув поток золотого огня. Выкрикивая свою песнь, Ийок смотрел, как этот поток распадается вокруг защиты противника. Струи пламени отклонялись вниз и в сторону, словно огонь наткнулся на стеклянную сферу. На ней появились трещины — разломы, источавшие бледные полосы света.
Драконья Голова снова нанесла удар, залив огнем весь сад и взметнув лепестки вверх стаей саранчи. Но адепт Завета продолжал наступать, перешагивая через завитки пламени и напевая свою песню. Трещины умножались, углублялись…
Ийок выкрикивал слова, но тут что-то вспыхнуло ярче молнии. Чистая сила, без образа и вида.
Воздух рассекли непонятные фигуры. Ослепительно белые параболы сорвались со своих идеальных орбит и сошлись на его круговой защите. Призрачный камень дрогнул и треснул, раскололся, как сланец под ударом молота.
Вспышка, а затем…
Невзирая на темноту, Найюр выехал из Роговых Врат в энатпанейские холмы. Он стреножил вороного коня, доставшегося ему после разгрома войска падираджи, и зажег костер на высоком выступе, откуда был виден город. Пустота подползала и впивалась в сердце, как тот самый ворон, который, по словам его безумной бабки, жил у нее в груди. Найюр немного полежал, прижавшись широкой спиной к еще теплому валуну и раскинув руки. Кончики пальцев щекотала трава. Он наслаждался теплом и дышал. Постепенно ворон затихал.
И он подумал: «Сколько звезд…»
Он больше не принадлежал к роду Людей. Он стал больше их. Не было ничего, что он не смог бы понять. Не было ничего, что он не мог бы сделать. Не было губ, которые он не мог бы поцеловать… Не осталось ничего запретного.
Глядя в бесконечные черные поля, он незаметно задремал. Ему снилось, что это он привязан к Серве на Кругораспятии, что он тесно прижимается к ней, входит в нее… Кажется, не может быть более глубокого проникновения.
— Ты сумасшедший, — прошептала она влажным от нетерпения ртом.
— Я твой, — выдохнул он на чужом языке. — Ты — последний оставшийся след.
Труп осклабился.
— Но я мертва.
Эти слова были подобны брошенному камню, и он проснулся — полуобнаженный, свернувшийся на камнях. Он замерз, голова кружилась. Он с трудом поднялся на ноги. Рассеянно смахнул с лица травинки и пыль. Что это за сон? Что за…
И тут он увидел ее.
Она стояла у костра в простой льняной рубашке. Кожа ее была оранжевой, гладкой и безупречной, как у богини, сотканной из пламени. Глаза ее сияли, словно два маленьких пожара. Пряди светлых волос около щек…
Серве.
Найюр тряхнул головой, оцарапал ногтями свои щеки, открыл рот, но не мог вздохнуть. Ветер стал ледяным. Серве.
Она улыбнулась, затем нырнула в окружавшую ее темноту.
Он бросился за ней, не надеясь найти. Постоял там, где прежде стояла она, и принялся ногами раздвигать траву, словно ища оброненную монетку или оружие. Отпечаток ее стопы заставил его пасть на колени.
— Серве! — закричал он, вглядываясь во мрак. Он вскочил на ноги. — Серве!
Затем он снова увидел ее. Она перепрыгивала с камня на камень вниз по склону, серебряная от лунного света. Внезапно мир накренился, превратившись в череду склонов и ущелий. Найюр увидел, как силуэт Серве скользнул между двумя огромными валунами. Внизу раскинулся Карасканд, лабиринт бирюзового и черного. Он устремился вперед по темным склонам, прыгнул в пустоту. Налетел на заросли маленьких юкк, зацепился за гротескное сплетение стволов. В небо с криками взлетела стая дроздов. Он вскочил на ноги, затем побежал, не дыша, без сердцебиения, непонятным образом находя дорогу на темной земле.
— Серве!
Он остановился между валунами, оглядывая залитую лунным светом землю. Вот она! Ее гибкая фигурка петляла, как заяц, вдоль основания холма.
Весенняя трава хлестала по ногам. Он делал гигантские прыжки, словно волк, преследующий добычу. Затем заскользил по камням, спускаясь вниз. Пригибаясь, размахивая руками в шрамах, он бросился к далекой фигурке. Его грудь вздымалась, с подбородка летела слюна. Но он не мог приблизиться к Серве. Она промчалась по полю и исчезла за холмом. — Ты моя! — взвыл он.
Перед ним вставал Карасканд — серпантин городских улиц и бесчисленные крыши до горизонта. Передовой бастион Триамисовых стен нависал над ним, прикрывая ближние кварталы города. Вскоре на виду остались только высоты и их монументальные строения.
Он снова увидел ее — прямо перед тем, как она исчезла в темной глубине ухоженной оливковой рощи. Найюр бросился следом через сплетения неподвижных ветвей. Когда он пробежал сквозь рощу, он оказался на поле битвы, неподалеку от руин выгоревшего коровника. Серве казалась белой точкой, взбиравшейся по валунам мертвого поля в ту сторону, где сложили огромные пирамиды из мертвых фаним.
На мгновение часть его души отчаялась. У него кружилась голова, ноги ныли от усталости. Он выдохся, но продолжал бежать по изрытой земле. Луна светила сзади, а его тень мелькала впереди, и Найюр неустанно следовал за ней, перепрыгивая через трупы лошадей, топча пятачки весеннего клевера. Он потерял Серве среди мертвых, но почему-то знал, что она будет ждать его.
Он задыхался, но чувствовал запах мертвых, толкая себя вверх по последнему вспаханному склону. Вскоре смрад стал невыносимым, таким резким и глубоким, что от него сводило желудок. Этот запах вызывал ощущение вкуса в основании языка.
«Чудовищно».
Найюр упал на колени, его вырвало. Потом он побрел, спотыкаясь, по трупам. В некоторых местах тела устилали землю циновкой из переплетенных рук и ног, а в других были свалены в кучи десятками, даже сотнями, и из-под них сочилось нечто вроде костяного жира. Лунный свет падал на обнаженную кожу, блестел на оскаленных губах, шарил в провалах разинутых ртов.
Он обнаружил Серве на свободном пятачке, исполосованном колеями телег, на которых увозили трупы. Она стояла к нему спиной. Он осторожно подошел, пораженный ее кошмарной красотой. За ней, над черной стеной деревьев, мерцал сигнальный огонь на вершине одной из башен Карасканда.
— Серве, — выдохнул он.
Она обернулась, и лицо ее раскрылось. Оно зашевелилось щупальцами, словно в черепе сплелись змеи. Найюр бросился на нее, опрокинул ее наземь, и на какое-то мгновение ужасное лицо приблизилось к нему. Он увидел, как розовые и влажные десны тянутся к диким глазам, лишенным век. Они катались среди трупов, пока ему наконец не удалось высвободиться. Найюр отшатнулся…
Не время ужасаться.
Она прыгнула в воздух, и что-то ударило его по скуле. Он полетел на кучу трупов головой вперед. Чтобы не упасть, схватился за холодную руку. Зацепился за распухшее тело, рванулся назад, чтобы не вымазаться в грязной жиже разложения.
Шпион-оборотень наблюдал за ним, меняя одно свое лицо на другое. На глазах у Найюра светлые локоны осыпались перьями с макушки, их унес порыв ветра, и это почему-то внушало наибольший ужас.
Он стоял, обливаясь потом, тяжело дыша. Он был безоружен и, хотя в глубине души с самого начала подозревал недоброе, до конца осознал это только сейчас.
«Я погиб».
Но тварь не бросилась на него, а подняла лицо к небу, откуда донеслось хлопанье крыльев.
Найюр проследил ее взгляд и увидел спускающегося из тьмы ворона. Справа от шпиона-оборотня поперек кучи тел лежал труп. Локти его были отведены назад, лицо обращено к Найюру, глаза пялились из запавших глазниц, губы обнажали черные десны. Птица села на серую щеку. Она смотрела на Найюра, и у нее было человеческое лицо, по размеру не больше яблока.
Он выругался, попятился. Что за новая напасть?
— Давно, — сказало личико тоненьким голоском, — очень давно заключен договор между нашими народами.
Найюр в ужасе смотрел на ворона.
— Я не принадлежу ни к какому народу, — прямо ответил он.
Испытующая тишина. Тварь посмотрела на него внимательно, словно принужденная вновь возвращаться к каким-то давним условиям.
— Возможно, — сказала она. — Но что-то тебя с ним связывает. Иначе бы ты не стал его спасать. Не стал бы убивать мое дитя.
— Ничего меня не связывает! — выплюнул Найюр. Тварь в курьезной птичьей манере склонила голову набок.
— Но прошлое связывает нас всех, скюльвенд, как тетива направляет полет стрелы. Все мы нацелены, направлены и выпущены. Остается только увидеть, куда мы вонзимся… попадем ли мы в цель.
Он не мог глубоко вздохнуть. Мучительно было поднимать глаза, словно все вокруг клацало миллионами жующих зубов. Это происходит на самом деле. Почему ничто не может быть простым? Почему ничто не может быть чистым? Почему мир постоянно унижает его, оскорбляет? Сколько он еще выдержит?
— Я знаю, за кем ты охотишься.
— Ложь! — взревел Найюр. — Все ложь!
— Он ведь приходил к тебе, не так ли? Отец Воина-Пророка. — По личику твари скользнула легкая насмешка. — Дунианин.
Скюльвенд смотрел на тварь. Его разум сокрушали противоречивые чувства — смятение, ярость, надежда… Он ухватился за последний оставшийся след, единственный истинный след. Его сердце всегда знало, что это верное чувство.
Ненависть.
Он стал очень спокойным.
— Охота закончена, — сказал он. — Завтра Священное воинство выступает на Ксераш и Амотеу. А я остаюсь.
— Тобой сделали ход, и больше ничего. В бенджуке каждый ход знаменует новое правило. — Маленькое личико взирало на него, лысый череп сверкал в лунном свете. — И это новое правило — мы, скюльвенд.
Крохотные, невероятно древние глазки. Намек на мощь, гудящую в жилах, сердце и крови.
— Даже мертвым не избежать доски.
Когда Ахкеймион нашел Ксинема в его покоях, маршал был абсолютно пьян. Ахкеймион не мог припомнить, когда тот в последний раз так надирался.
Ксинем закашлялся — словно гравий бросили в деревянный ящик.
— Ты это сделал?
— Да…
— Хорошо, хорошо! Ты ранен? Он никак тебя не задел?
— Нет.
— Они у тебя?
Ахкеймион сделал паузу, не услышав «хорошо» после своего ответа на второй вопрос Ксинема. «Он хочет, чтобы я тоже страдал?»
— Они у тебя?! — выкрикнул Ксинем.
— Д-да.
— Хорошо… Хорошо! — ответил Ксинем. Он вскочил с кресла, но это движение казалось таким же напряженным и бесцельным, как и все остальные его действия после потери глаз. — Дай их мне!
Он выкрикнул это так, словно Ахкеймион был аттремпским рыцарем.
— Я… — с трудом выговорил Ахкеймион. — Я не понимаю…
— Дай их… Уйди!
— Ксин… Ты должен объяснить мне!
— Уйди!
Ксинем крикнул так яростно, что Ахкеймион уставился на друга в изумлении.
— Ладно, — пробормотал он, направляясь к дверям. Желудок его сводило и поднимало рывками, словно он шагал по морским волнам. — Ладно.
Он резко распахнул двери, но по какой-то странной причине на несколько секунд задержался на пороге, а затем захлопнул их, убедив слепого в своем уходе. Он затаил дыхание и глядел, как его друг шагает к западной стене, вытянув левую руку перед собой, а в правой сжимая окровавленную тряпицу.
— Наконец-то, — прошептал Ксинем, всхлипывая и смеясь одновременно. — Наконец…
Он продвигался по стене налево, ощупывая ее растопыренной ладонью. Небесно-голубые панели и нильнамешскую пастораль пятнали кровавые отпечатки. Добравшись до зеркала, он пробежал пальцами по раме из слоновой кости и остановился прямо перед стеклом. Он вдруг замер, и Ахкеймион испугался, что Ксинем услышит его хриплое дыхание. Пару секунд казалось, что Ксинем смотрит в зеркало пустыми дырами, что зияли на месте его некогда веселых и отчаянных глаз. Этот слепой испытующий взгляд был жаждущим.
И Ахкеймион с ужасом увидел, как Ксинем развернул тряпицу, поднес пальцы к одной глазнице, затем к другой. Когда он опустил руки, из складок кожи уже косили слезящиеся глаза Ийока.
Стены и потолок качнулись.
— Открывайтесь! — взвыл маршал Аттремпа. Он обводил своим мертвым кровавым взглядом комнату, на миг остановившись на Ахкеймионе. — Открыва-а-айтесь!!!
И он заметался по комнате.
Ахкеймион выскользнул за двери и убежал.
Элеазар сидел в темноте, сжимал друга в объятиях и укачивал его, понимая, что обнимает еще большую темноту.
— Ш-ш-ш…
— Э-эли, — выдохнул глава шпионов. Он дрожал и плакал, но казался вялым даже в страдании.
— Тсс, Ийок. Ты помнишь, как это — видеть?
По телу раба чанва прошла дрожь. Голова качнулась в пьяном кивке. Кровь сочилась из-под льняной повязки, чертя темные дорожки на щеке.
— Слова, — прошептал Элеазар. — Ты помнишь слова?
В колдовстве все зависит от чистоты смысла. Кто знает, на что способна слепота?
— Д-да….
— Тогда ты невредим.
Подобно суровому отцу, война заставляет людей стыдиться и ненавидеть свои детские игры.
Я вернулся с войны совсем другим человеком — по крайней мере, моя мать постоянно меня за это пеняла. «Теперь только покойники, — говорила она, — могут выдержать твой взгляд».
Ранняя весна, 4112 год Бивня, Момемн
Возможно, думал Икурей Ксерий III, сегодня будет ночь сладостей.
Из императорских покоев в Андиаминских Высотах Мекеанор казался широким блюдом, сияющим в свете луны. Ксерий не мог вспомнить, когда видел Великое море таким неестественно спокойным. Он подумал было позвать Аритмея, своего авгура, но передумал — скорее от надменности, чем от великодушия. Аритмей просто напыщенный шарлатан. Все они шарлатаны. Как говорит его мать, каждый человек, в конце концов, шпион, агент противоположных интересов. Все лица состоит из пальцев…
Как у Скеаоса.
Несмотря на головокружение, он облокотился на балюстраду и глядел в ночь, запахнул мантию из тонкой галеотской шерсти — было прохладно. Как всегда, его глаза были устремлены на юг.
Там лежал Шайме — и там был Конфас. То, что этот человек мог строить свои козни и процветать за пределами его, императора, досягаемости, походило на извращение. Нечто извращенное и пугающее.
Он услышал за спиной шорох сандалий.
— Бог Людей, — сказал шепотом его новый экзальт-капитан Скала. — Императрица желает поговорить с вами.
Ксерий набрал в грудь воздуха, с удивлением обнаружив, что сдерживал дыхание. Он обернулся и посмотрел в лицо высокого кепалоранца — в зависимости от освещения оно казалось то красивым, то уродливым. Белокурые волосы рассыпались по плечам, переплетенные серебряными лентами — знак какого-то жестокого племени. Скала был не самым приятным украшением, но он оказался хорошей заменой погибшему Гаэнкельти.
После той самой безумной ночи с адептом Завета.
— Впусти ее.
Он осушил чашу анплейского красного и, охваченный внезапным беспокойством, швырнул ее в сторону юга, словно она могла преодолеть огромное расстояние. Почему бы нет? Философы говорят, что сей мир — лишь дым, в конце концов. А он — огонь.
Он проследил за полетом золотой чаши и ее падением в сумрак нижнего дворца. Слабый звон и дребезжание вызвали улыбку на его губах. Он презирал вещи.
— Скала? — окликнул он уходящего.
— Да, о Бог Людей?
— Ведь какой-нибудь раб украдет ее… эту чашу.
— Действительно, Бог Людей. Ксерий сдержанно рыгнул.
— Кто бы это ни был, прикажи его выпороть.
Скала бесстрастно кивнул, затем повернулся к золотому интерьеру императорских покоев. Ксерий пошел за ним, стараясь не шататься. Он приказал одному из стоявших в стороне эотских гвардейцев закрыть раздвижные двери и задернуть занавеси. Там не на что смотреть, кроме как на спокойное море да бесчисленные звезды. Не на что.
Он постоял у ближайшего треножника, грея пальцы. Мать уже поднималась по ступеням из нижних покоев, и он сцепил большие пальцы, стараясь выбросить из мыслей лишнюю чушь. Ксерий давно усвоил, что только ум спасет его от Истрийи Икурей.
Глянув сверху на лестницу за увешанной гобеленами стеной, он заметил огромного евнуха императрицы Писатула. Тот стоял в передней, возвышаясь над стражником. Не впервые Ксерия посетила мысль; а не трахается ли мать с этим намасленным бегемотом? Он должен был бы беспокоиться о том, почему она явилась сюда, но в последнее время императрица казалась такой… предсказуемой. Кроме того, на него нашло благодушие. Явись она чуть попозже, он наверняка почувствовал бы себя больным.
Она и правда была слишком красива для старой шлюхи. Головной убор в виде перламутровых крыльев украшал ее крашеные волосы, вуаль из тонких серебряных цепочек доходила до нарисованных бровей. Золотая лента охватывала стан, стягивая ее простое платье; впрочем, стоимость этого набивного шелка, прикинул Ксерий, равнялась цене боевой галеры. Надо бы протереть глаза, чтобы не выглядеть таким пьяным, но вид у матери был скорее угодливый, чем язвительный…
Как давно все это тянется?
— Бог Людей, — произнесла она, перешагивая последнюю ступеньку. Потупила голову в идеальном джнанском жесте почтения.
На миг Ксерий замолчал и замер, обезоруженный неожиданным проявлением почтения.
— Матушка, — очень осторожно сказал он. Если злобная сука тычется мордой тебе в руку, значит, она хочет жрать. Очень.
— К тебе приходил тот человек… из Сайка.
— Да, Тассий… Он, наверное, прошел мимо тебя, когда уходил.
— Не Кемемкетри? Ксерий хмыкнул.
— В чем дело, матушка?
— Ты что-то слышал, — пронзительным голосом сказала она. — Конфас прислал сообщение.
— Неужели! — Он облизнул губы, отворачиваясь от нее. Сука. Всегда ноет над миской.
— Я вырастила его, Ксерий! Я заботилась о нем куда больше, чем ты! Я должна знать, что случилось. Я заслужила это!
Ксерий помолчал, краем глаза следя за ней. Странно, подумал он, что одни и те же слова могут взъярить его, но вызвать нежность у кого-то другого. Но ведь все всегда кончается одинаково? Все его капризы. Он посмотрел матери в лицо и поразился тому, как молодо сияли ее глаза в свете светильника. Ему нравился этот каприз…
— Говорят, — сказал он, — что этот самозванец, этот… Воин-Пророк, или как его еще там называют, обвинил Конфаса — меня! — в заговоре с целью предать Священное воинство! Представляешь?
Почему-то она совсем не удивилась. Ксерий подумал, что именно Истрийя могла выдать его планы. А почему нет? Ей была свойственна противоестественная смесь мужского и женского разума. Ею двигали и чрезвычайное стремление получить признание, и одержимость безопасностью. В итоге она повсюду видела опрометчивость и трусость. И прежде всего — в собственном сыне.
— Что случилось? — заботливо пропела она.
О да, нельзя забывать о драгоценной шкуре ее племянничка.
— Конфас изгнан. Он и остатки его войск сосланы в Джокту перед отправкой обратно в Нансур.
— Хорошо, — кивнула она. — Значит, твое безумие закончилось. Ксерий рассмеялся.
— Мое безумие, матушка? — Он одарил ее улыбкой — искренней и оттого убийственной. — Или Конфаса?
Императрица фыркнула.
— И что это значит, мой, хм, дражайший сын?
Ее возраст дает о себе знать. Ксерий видел, как это происходило с ровесниками отца: их черепа пустели, словно раковины моллюсков, а дряхлые тела казались мужественными по сравнению с ослабевшими душами. Ксерий подавил дрожь. Ведь его остроумие — от матери. Когда она успела так сдать?
И все же…
— Это значит, матушка, что Конфас выиграл. — Он пожал плечами. — Не я отозвал его.
— Что ты говоришь, Ксерий? Они знают… знают о твоих намерениях! Это безумие!
Он смотрел на нее и думал о том, как же она сумела продержаться столько лет.
— Конечно. Я уверен, что Великие Имена думают то же самое. Откуда у старой карги такой… такой невинный вид?
Она прикрыла глаза длинными ресницами, кокетливо усмехнувшись. Раньше это ей шло.
— Вижу, — сказала она, вздохнув, как пресыщенная любовница. Даже сейчас, спустя столько лет, он помнил ее руку в ту первую ночь. Ледяные ласки разжигали его огонь. В ту первую ночь…
Сейен сладчайший, как же это возбуждало!
Ксерий поставил чашу и повернулся к ней. Внезапно он опрокинул ее на постель под балдахином. Она не подчинилась покорно его хватке, как рабыня, но и не сопротивлялась. От нее пахло юностью… Сладкая будет ночь!
— Пожалуйста, матушка, — услышал он собственный шепот. — Так долго. Я так одинок… Только ты, матушка. Только ты меня понимаешь.
Он положил ее поперек имперского Черного Солнца, вытканного на покрывале. Дрожащими руками распустил ее платье. Чресла его так набухли, что он боялся не удержаться и запачкать ей платье.
— Ты любишь меня, — шептал он, задыхаясь. — Ты любишь…
Ее накрашенные глаза затуманились. Плоская грудь вздымалась под тонкой тканью. Он проникал взглядом сквозь путаницу морщинок, маской покрывавших лицо императрицы, в самую змеиную суть ее красоты. Он видел женщину, которую отец ревновал до безумия, которая показывала сыну восторги постельных тайн.
— Сыночек, — выдохнула она, — мой милый…
Его пальцы прижались к теплой коже. Сердце колотилось раскатами грома. Он провел рукой по ее голени, выбритой по айнонской моде, потом по гладкому бедру. Как такое может быть? Он добрался до ее паха, ощутил ее возбуждение…
В легких не хватило воздуха, чтобы закричать. Ксерий покатился по полу, задыхаясь и беззвучно разевая рот. Она стояла и поправляла платье, пока он пытался подняться и позвать стражу.
Первый из караульных был настолько ошеломлен, что ничего не сумел сделать — только умереть. Лицо его провалилось внутрь, из разорванной глотки хлынула кровь. Все происходящее казалось бредом. Огромный евнух Писатул пытался удержать императрицу, кричал что-то на непонятном языке. Она сломала ему шею легко, словно сорвала арбуз с плети.
Затем схватила меч.
Она походила на паука: две изящные руки мелькали, словно их было восемь. Она танцевала и кружилась. Мужчины падали с криками. Сапоги скользили в крови. Трещали и ломались кости.
Ксерий отвернулся и пополз к дверям. Страха в нем не было — страх приходит вместе с пониманием. Им двигало одно инстинктивное желание: сбежать отсюда, не видеть этого места.
Он пробрался мимо двух гвардейцев. Потом с воплем помчался по золоченому коридору. Ноги его скользили. Шлепанцы! Как можно бегать в этих проклятых шлепанцах?
Он пронесся мимо дымящихся курильниц, но чувствовал лишь смрад выделений собственного кишечника. Как же матушка будет смеяться! Ее мальчик обделался — и прямо на императорские регалии.
Бежать! Бежать!
Откуда-то он услышал команды Скалы. Он бросился по лестнице вниз, споткнулся, забился, как попавшая в сеть собака. Плача и бормоча, он поднялся на ноги и снова бросился бежать. Что случилось? Где стража? Гобелены и золоченые панели мелькали мимо. Его руки были в дерьме. И тут что-то заставило его рухнуть вниз лицом на мраморные плиты. На спину его упала тень, сотни гиен захохотали рядом с его глоткой.
Железные руки легли на его лицо. Ногти впились в щеки. В шее что-то смачно хрустнуло. Невероятное видение: его мать, окровавленная, растрепанная. Это не она…
Ранняя весна, 4112 год Бивня, Сумна
Сол поднял глаза, заморгал, нахмурился. Который сейчас час?
— Давай-давай! — В начале переулка стоял Хертата — Майтанет идет! Говорят, Майтанет идет к каменной набережной!
В глазах Хертаты светилась надежда или огромное желание. Солу было одиннадцать, но он видел такое и понимал без слов.
— Но работорговцы…
Работорговцы всегда были угрозой, особенно на каменных набережных, где они держали свой товар. Для них живой уличный мальчишка — как монета, подобранная на улице.
— Да они не посмеют, не посмеют! Майтанет идет! Они будут прокляты-прокляты!
Хертата всегда повторял слова дважды, хотя его жестоко за это дразнили. Называли Хертата-тата или грубее — Повторяла. Хертата был чужак.
— Это же сам Майтанет, Сол! — В глазах его стояли слезы. — Говорят, он уезжает-уезжает, за море-море!
— Но ветер…
— Нынче утром как раз подул! Он пришел, и он плывет за море-море!
Да на что ему этот Майтанет? Люди в золотых перстнях и монетки не подадут, если не захотят обмануть. И Майтанет тоже обманет. Проклятые жрецы.
Но слезы на глазах Хертаты… Сол видел, что тот боится идти один.
Сол со вздохом встал и пнул ногой лохмотья, на которых спал. Он хмыкнул прямо в радостное лицо Хертаты. Сол уже видел таких людей. Вечно хнычут среди ночи и мамочку зовут. Вечно ноют. Вечно их бьют из-за жратвы, потому как украсть они боятся. Такие не выживают. Никто из них не выживает. Как младший брат Сола…
Но только не он сам. Он быстрый, как заяц.
За углом переулка располагалась большая сукновальня. Мальчишки остановились, чтобы помочиться в большие чаны, выставленные перед входом. Тут всегда толпилось много народу, особенно по утрам. Они старались не смотреть на бродяг с «суконной болезнью» — когда ноги начинают гнить после многолетней работы в сукновальне, — хотя слышали их ругань и улюлюканье. Даже калеки презирали этих бедняг. Закончив, ребята поскорее покинули зловонный двор, насмехаясь над людьми, топтавшимися в цементных чанах — они стояли во дворе рядами. Отовсюду доносились звуки, с какими мокрая ткань шлепает по сухим камням. Мальчики пронеслись мимо возчиков, забивших дальний конец переулка своими повозками.
— А еда будет? — спросил Сол.
— Будут лепестки, — ответил Хертата. — Они всегда бросают цветы, когда шрайя выходит-выходит.
— Я спросил про жратву! — рявкнул Сол, хотя подумал, что в случае чего можно съесть и цветы.
Мальчик по-прежнему смотрел карими глазами себе под ноги. Он ничего не знал про еду.
— Это же он, Сол… Майтанет…
Сол с отвращением покачал головой. Чертов Хертата-тата. Чертов Повторяла.
Они миновали богатые улицы, примыкающие к Хагерне. Хозяева открывали лавочки и болтали со своими рабами, пока те вынимали тяжелые деревянные ставни из пазов на кирпичных карнизах. Порой мальчики замечали огромный монумент Святого предела между роскошными домами, обрамляющими небо. Каждый раз, когда на глаза им попадались башенки Юнриюмы, они присвистывали от изумления и тыкали в них пальцем.
Даже сироты на что-то надеются.
Они не осмелились войти в Хагерну из-за страха перед шрайскими рыцарями и пошли вдоль стены к гавани. Некоторое время они шли по самой стене, изумляясь ее огромным размерам. Стену оплетали зеленые лозы, и мальчики придумывали, на что похожи очертания свободных от растительности пятачков древнего камня — на кролика, сову или собаку. На рынке Промапас они услышали разговор двух женщин: те говорили, что корабль Майтанета стоит на якоре в Ксатантиевой Чаше — шестиугольной гавани, обустроенной каким-то древним императором в заливе Сумна много лет назад.
Они добрались до складов, с удивлением отметив, что на Мельничной улице уже полным-полно народу и идут все туда же, куда и они. Постояли, наслаждаясь ароматом свежего хлеба, и поглазели на мулов, в полумраке вращавших по кругу жернова. Казалось, что в городе начался праздник: повсюду звучали взрывы смеха и оживленные разговоры, сопровождавшиеся криками младенцев и воплями детей постарше. Сол невольно развеселился, его все меньше раздражали нелепые замечания приятеля. Он уже смеялся над шутками мальчика.
Сол никогда бы не признался, но он был счастлив оттого, что послушался Хертату. Шагая в толпе веселых горожан, он ощущал себя причастным к чему-то, словно посреди грязи, холода и презрения случилось некое невыразимое чудо.
Много ли времени прошло с тех пор, как убили его отца?
К импровизированной процессии присоединилась группа музыкантов, и мальчишки заплясали мимо складов с наклонными дверьми и узкими окнами. Потом они сделали остановку в тени Большого склада. Хертата никогда его не видел, и Сол рассказал, что его большой друг, император Икурей Ксерий III, хранит тут зерно на случай голода. Хертата взвыл от смеха.
Когда толпа стала слишком плотной, мальчишки решили пробежаться и обогнать ее. Сол был быстрее, он устремился вперед, а Хертата, смеясь, за ним. Они двигались в промежутках между группами людей, ныряли в узкие проходы, возникавшие и разветвлявшиеся в толпе. Пару раз Сол замедлял бег, и Хертата почти нагонял его, вопя от радости. Наконец Сол дал ему возможность себя осалить.
Они некоторое время боролись, осыпая друг друга насмешливой руганью. Сол легко положил Хертату на лопатки, а потом помог ему встать на ноги. Теперь они были близко от гавани. Над ними с криком чертили небо чайки. В воздухе пахло водой и разбухшим от влаги деревом. Они побродили вокруг, внезапно ощутив тревогу. Бродячие торговцы — по большей части бывшие портовые рабочие — продавали разрезанные апельсины, чтобы отбить вонь. Мальчики подобрали брошенные корки и с удовольствием съели их, наслаждаясь терпким вкусом.
— Я же говорил, — с набитым ртом сказал Хертата, — что еда-еда будет!
Сол закрыл глаза и улыбнулся. Да, Хертата не врал.
Без предупреждения над городом послышался звучный рев Рогов Призыва, знакомый и страшный, словно осаждающая армия трубила сигнал к атаке.
— Пошли-пошли! — воскликнул Хертата.
Он схватил Сола за руку и потащил его в толпу. Сол нахмурился — только младенцы да влюбленные держатся за руки, — но позволил приятелю затянуть себя в толчею людских тел. Он смотрел на Хертату, а тот с безумной ободряющей улыбкой ежеминутно оборачивался к нему. Откуда эта внезапная отвага? Все знали, что Хертата трус, но сейчас он бесстрашно пробивался вперед, готовый драться с любым, кто стоял на пути. Ради чего он так рискует? Ради Майтанета? По мнению Сола, дело того совершенно не стоило, да еще учитывая опасность попасть к работорговцам.
Но в воздухе витало что-то такое, от чего Сол потерял всю свою уверенность. Что-то заставляло его чувствовать себя маленьким — не так, как беспризорники, нищие или дети, а по-хорошему. В душе.
Он помнил, как его мать молилась в ночь смерти отца. Плакала и молилась. Может, именно это двигало Хертатой? Помнит ли он молитву своей матери?
Они протискивались сквозь ругань и толкотню и, получив несколько крепких пинков, вдруг уткнулись прямо в строй шрайских рыцарей, закованных в броню. Сол никогда так близко не видел рыцарей Бивня, и его затрясло от страха. Сюрко ближайшего из них было ослепительно белым с блистающим золотым шитьем. В шлеме-хауберке из серебристых колец воин казался крепким и стойким, словно дерево. Как все мальчишки, Сол и побаивался солдат, и завидовал им. Но Хертата ничуть не испугался рыцаря и просунул голову под его рукой, будто выглядывал из-за каменной колонны.
Заразившись этой отвагой, Сол последовал примеру Хертаты и высунул голову, чтобы посмотреть на улицу. Сотни шрайских рыцарей сдерживали напор собравшегося народа. Другие ехали верхом вдоль строя и внимательно осматривали толпу, словно выискивали нежеланных гостей. Сол чуть не спросил Хертату, не видит ли тот шрайю, когда рыцари вдруг без единого слова оттеснили мальчишек в толпу прочих зевак.
Хертата беспрерывно болтал, выкладывая все, что мать рассказывала ему о Майтанете. Как он очистил Тысячу Храмов, как он поразил язычников в Священной войне, как он спал на циновке под Бивнем-Бивнем. Как сам Бог благословил каждое его слово-слово, каждый взгляд-взгляд и каждый шаг-шаг.
— Стоит ему посмотреть на меня, Сол! Стоит только глянуть-глянуть!
— И что?
Но Хертата не ответил.
Вдруг раздались приветственные крики. Мальчики обернулись в ту сторону, откуда шел отдаленный гул и звучали возгласы: «Майтанет!» Сол не заметил, как они и сами закричали. Хертата прыгал на месте, пока толпа не выдавила их к шеренге шрайских рыцарей, сцепивших руки. Разноголосый шум усиливался, и Сол на мгновение испугался, что сердце у него лопнет от восторга. Шрайя! Шрайя идет! Он никогда еще не стоял так близко к сильным мира сего.
Народ продолжал кричать, от усталости уже не так восторженно. Сол подумал, что это глупо — зачем приветствовать того, кого не видишь? — но вдруг заметил, как солнце сверкает на драгоценных перстнях…
Кортеж шрайи.
Священники в роскошных одеждах проходили перед узеньким проемом, в который выглядывали мальчишки. Затем показался он. Моложе всех. Выше. Бледнее. С бородой. Его простое одеяние было ослепительно белым. Протянулись тысячи рук, чтобы приветствовать его, коснуться его. Хертата отчаянно кричал, пытаясь привлечь высочайшее внимание. Майтанет шел обычным шагом, но казалось, что он движется очень быстро, словно сама земля подталкивает его вперед. Сол невольно тоже протянул руку и указал на своего друга, призывая обратить на Хертату особое внимание.
Он один из всей толпы пытался привлечь внимание не к себе, а к кому-то другому. Похоже, Майтанет понял это, и его сияющие глаза посмотрели на Сола. Он увидел мальчика.
Это был первый великий момент в жизни Сола. Возможно, самый главный.
Он не отводил глаз от шрайи, а взгляд самого Майтанета обратился на его палец, указующий на Хертату. Тот кричал и прыгал рядом с приятелем. Шрайя Тысячи Храмов улыбнулся.
Какое-то мгновение он смотрел в глаза мальчику, затем его заслонил рыцарь.
— Да-а! — возопил Хертата, рыдая от невероятности происходящего — Да, да!
Сол стиснул его руку и засмеялся. Счастливые, они нырнули в тень.
Откуда-то возник мужчина и загородил им дорогу. У него была окладистая квадратная борода, выдававшая чужака. От него воняло. Что еще тревожнее, от него несло кораблем. В правой руке он держал половинку апельсина, а левой схватил Хертату за ворот грязной туники.
— Где ваши родители? — пророкотал он с добродушием хищника.
Они обязаны спрашивать об этом. Когда пропадает обычный ребенок, в первую очередь трясут работорговцев. За такое похищение работорговцев вешают как за насилие над детьми.
— В-в-вонта-ам! — Хертата указал дрожащим пальцем куда-то в сторону.
Сол ощутил запах его мочи.
— Неужели? — рассмеялся мужчина, но Сол уже пробежал мимо рыцарей и нырнул в толпу позади процессии.
Сол, он такой. Он быстрый.
Потом, укрывшись среди груды битых амфор, он плакал, но оставался начеку, чтобы никто его не увидел. Он отплевывался, напрасно пытаясь избавиться от вкуса апельсиновой корки. Наконец он стал молиться. Перед его мысленным взором снова сверкнули драгоценные перстни.
Да. Хертата говорил правду.
Майтанет уплывал за моря.
Ранняя весна 4112 года Бивня, Энатпанея
Их осталось мало — всего сорок тысяч, — но в груди каждого бились сердца множества павших воинов.
Под хлопающими на ветру знаменами Бивня и Кругораспятия Священное воинство выступило из могучего Карасканда, оставив за собой почти опустевший город. Решение Саубона остаться разгневало многих. Великие Имена просили Воина-Пророка потребовать от Саубона, чтобы он, по крайней мере, разрешил своим вассалам выступить в поход, если они того желают. Многие сами так сделали, включая яростного Атьеаури. В пустом городе вместе с королем осталось около двух тысяч галеотов. Говорили, что Саубон плакал, когда Воин-Пророк выезжал из Роговых Врат.
Совершенно иное Священное воинство вступало в Энатпанею. Новички, разодетые в плащи и сюрко цветов своих господ, наглядно показывали меру этого преображения. Весть о страданиях Священного воинства в Карасканде сподвигла тысячи айнрити пуститься в плавание по зимнему морю в Джокту. Они прибыли к городским вратам вскоре после снятия осады, гордые и самоуверенные. Так же вели себя под стенами Момемна и Асгилиоха те, что ныне смотрели на них со стен. Однако в город новички вступали молча, потрясенные измученными лицами и пристальными взглядами встречавших. Все обычаи были соблюдены — люди пожимали друг другу руки, соотечественники обнимались, — но только внешне.
Выжившие в Карасканде Люди Бивня теперь стали сынами иной нации. Они пролили всю ту кровь, что связывала их с прошлым. Старые узы верности и традиций превратились в сказки о дальнем царстве вроде Зеума, места слишком далекого, чтобы считать его настоящим. Крюки прежних путей, прежних забот цеплялись за плоть, которой более не существовало. Все, что они знали, было взвешено и найдено легким. Суета, зависть, гордость, весь бездумный фанатизм прошлой жизни погибли вместе с павшими товарищами. Надежды пошли прахом. Угрызения совести въелись в кости и связки.
Из всех забот они не отбросили лишь насущно необходимые, остальное было забыто. Строгие манеры, размеренная речь, презрение к излишествам — все говорило об их опасной бережливости. Особенно явно это виднелось в их глазах. Они смотрели на мир с бдительностью человека, который всегда начеку, — не пристально, не подозрительно, но внимательно. Прямота их взглядов вышла за пределы смелости или грубости.
Они смотрели так, словно никто не мог взглянуть на них в ответ. Словно вокруг были лишь неодушевленные предметы.
Среди новоприбывших даже разряженные вельможи не могли или не желали мериться с ними взглядом. Многие делали вид — посматривали искоса, многозначительно кивали, — но неизменно опускали глаза вниз, на сапоги или сандалии. Новички чувствовали: выдержать взгляд таких людей — все равно что быть измеренным. Причем не греховной и переменчивой человеческой мерой, но всей глубиной и высотой случившихся событий.
Один вид выживших был обвинением. Они вынесли слишком много.
Лишь несколько сотен из тысяч новичков, раздраженные таким преображением, осмелились подвергнуть сомнению другую глубинную перемену Священного воинства: присутствие Воина-Пророка. Самые властные и могущественные из них, вроде Догоры Теора, тидонского графа Сумагальты, были введены в «племя истины» самим Воином-Пророком. Остальных дружески приняли Судьи из их родных краев, воодушевлявшие людей на молитвы и Погружения. Тех, кто все еще не принял перемены, отделили от соратников и приписали к войскам верных. Самых рьяных противников Воина-Пророка отправили к Госпоже, и больше их никто никогда не видел.
Айнрити застали Энатпанею пустой. Враги оставили ее. Готьелк, который шел вдоль побережья вместе с тидонцами, встречал по дороге сожженные руины деревень. Их было около сотни. Хотя большинство местных энати — народа, происходящего из древнего Шайгека, — оставались в своих городках, ни одного из кианских господ найти не удалось. Войска не заметили вдали ни единого вражеского патруля. Ни одно крупное поселение не уцелело. Когда Атьеаури и его гаэнрийцы подошли к окраинам Энатпанеи, старые форты, охранявшие пути в Ксераш, еще дымились, но врагов нигде не было.
Язычникам сломали хребет, как и говорил Воин-Пророк. Казалось, Священное воинство и Шайме разделял лишь один триумфальный марш.
Первые части войска спустились в Ксераш и разбили лагерь на равнине Хешор, устроив там большое празднество. Ксераш часто упоминался в «Трактате» — так часто, что многие спорили о том, не вступили ли они уже на Святую землю. Люди собирались послушать чтения Книги Торговцев, рассказы о годах изгнания Последнего Пророка, проведенных среди порочных ксерашцев.
Благоговение охватывало людей от осознания того, насколько близко они находятся к местам, упомянутым в книге.
Но за столетия названия изменились, что вызывало множество споров о рукописях и географии. Разве город Бенгут не стал городом Абет-Гока, где амотейские купцы укрыли Последнего Пророка от гнева ксерашского царя? А массивные руины близ Пидаста — не остатки великой крепости Эбалиол, где был заточен Айнри Сейен за проповедь «тысячи храмов»? От войска стихийно отделялись группы пилигримов, желавших посетить священные места. И хотя повсюду их встречало упрямое молчание руин, глаза паломников по возвращении пылали гневом. Ибо они шли путями Ксераша.
В Эбалиоле Воин-Пророк поднялся на остатки фундамента и обратился к тысячам собравшихся.
— Я стою, — вскричал он, — там, где стоял мой брат! Двадцать два человека погибли в отчаянной давке. Это можно было счесть дурным предзнаменованием.
Тысячу лет так называемые Срединные земли были предметом вожделения королей Шайгека на севере и царей Старого Нильнамеша на юге. После сокрушительного поражения Анзумарапата II нильнамешский царь Инвиши расположился на равнине Хешор с бесчисленным воинством. Он надеялся защитить свою империю, насильно переселив сюда народ. Эти темнокожие люди принесли с собой своих праздных богов и свои вольные нравы. Они построили Героту, крупнейший город Ксераша, в самом сердце равнины, и стали прилежно возделывать землю, как во влажном Нильнамеше.
Ко времени Последнего Пророка Ксераш уже был старым и мощным царством, получавшим дань от Амотеу и Энатпанеи. Амотейцы считали ксерашцев бесстыжим народом, язвой земли. Для авторов «Трактата» это была страна бесчисленных домов разврата, царей-братоубийц и вопиющего мужеложства. И хотя кровь и обычаи Нильнамеша давно уже иссякли, для Людей Бивня «ксерашец» доныне означало «мужеложец», и они карали фаним Ксераша за преступления давно умерших. Ксераш, по которому ныне продвигались айнрити, был местом древнего и запутанного зла. И его народ призывали к ответу не один раз, а дважды.
Донесения о погромах становились привычными. В большой крепости Кидженихо на побережье граф Ийенгар приказал своим нангаэльцам сбросить гарнизон со стен на волноломы внизу. А укрепленный город Наит высоко в предгорьях Бетмуллы граф Ганброта и его инграулишские рыцари сожгли дотла. На Геротском тракте — на дороге в Шайме! — попадались беженцы, и на них ради забавы охотились кишьятские рыцари графа Сотера.
Воин-Пророк быстро отреагировал на это. Он выпустил указы, запрещающие убийства и насилие, и изгнал виновных в самых вопиющих зверствах. Он даже отправил Готиана к Ураньянке, айнонскому палатину Мозероту, дабы высечь его. Говорили, что именно Готиан приказал лучникам перестрелять прокаженных близ города Сабота.
Но было слишком поздно. Атьеаури вскоре вернулся с известием, что Герота сожгла свои поля и плантации. Кианцы сбежали, но весь Ксераш был для них закрыт.
Несмотря на ужасающие различия, дорога в Ксераш напомнила Ахкеймиону дни, когда он был наставником Пройаса в Аокниссе. Или так он поначалу уговаривал себя.
Один раз кобыла Эсменет захромала после опасного спуска по извилистой дороге в энатпанейских холмах, и Ахкеймион увидел, как несколько десятков рыцарей предлагают супруге Воина-Пророка своих коней. Отдать коня — это как отдать свою честь, поскольку без коня рыцарь не может воевать. Ахкеймион наблюдал подобное, когда сопровождал Пройаса и его вдовствующую мать в ее анплейские владения. В другой раз они встретили тидонских цехотинцев — как оказалось, из нангаэльцев лорда Ийенгара, — которые несли на семи или восьми копьях только что убитого кабана. Этот древний обычай вассалитета Ахкеймион видел однажды при дворе отца Пройаса, Эукернаса II.
Но было и другое, Множество моментов напоминали ему о днях юности, невзирая на ежедневные унижения от пребывания вблизи Эсменет. С одной стороны, люди из свиты Келлхуса обходились с ним почтительно и уважительно, но столь серьезно, что это походило на насмешку: он был учителем Воина-Пророка, и эта должность быстро превратилась в нелепое и почетное звание — святой наставник. С другой стороны, он больше не шел пешком. Наличие лошадей было мерилом знатности даже больше, чем наличие рабов, и Ахкеймион, жалкий Друз Ахкеймион, теперь имел гладкого вороного коня, предположительно из собственных конюшен Каскамандри. Он назвал его Полдень, в память о несчастном старом Рассвете.
Ахкеймион теперь просто купался в роскоши. Парчовые туники, муслиновые рубахи, войлочные одеяния — такой гардероб предполагал наличие толпы рабов, переодевающих господина для различных церемоний. Посеребренный панцирь дополнили кожаными пластинами, охватывающими его живот. Шкатулка слоновой кости была полна колец и серег — он считал дурацким обычаем их носить. Пару драгоценных застежек с черным жемчугом он уже кому-то подарил. Амбра из Зеума. Мирра из Великих Солончаков. Даже настоящая постель — в походе! — для кратких часов его сна.
Ахкеймион презирал комфорт еще во время пребывания при конрийском дворе. Ведь он адепт Гнозиса, а не какая-нибудь «анагогаческая шлюха». Но теперь, после стольких лишений.,. Жизнь шпиона была трудной. И то, что в итоге он получил все это, хотя и не мог заставить себя радоваться, почему-то ласкало его душу, проливало бальзам на его незримые раны. Порой он проводил рукой по мягкой ткани или выбирал перстень, и его сердце вдруг сжимала тоска. Он вспоминал, как его отец костерил тех, кто вырезал своим детям игрушки.
И конечно, были еще политиканы, хотя и сильно ограниченные джнанским этикетом знати, постоянно примыкавшие к Священной свите или уходившие из нее. Все маневры, какими бы они ни были, быстро превращались в обычную услужливость с появлением Келлхуса и точно так же возобновлялись после его ухода. Порой, когда затевалось что-то особенно поганое, Келлхус призывал главных зачинщиков к ответу, и все с напряженным изумлением наблюдали, как он раскрывал и объяснял вещи — людей, — которых просто не мог знать. Словно вся их душа была написана у них на лбу.
Этим, несомненно, объяснялось почти полное отсутствие политических игр среди тех, кто составлял ядро Священной свиты, — наскенти с их заудуньянскими чиновниками и знатными представителями Великих Имен. В Аокниссе чем больше человек приближался к отцу Пройаса, тем ближе становился удар кинжала. Политика всегда сводится к погоне за выгодой. Не надо быть Айенсисом, чтобы это видеть. Чем выше человек поднимается, тем больше преимущества; чем больше преимущества, тем яростнее борьба. Верность этой аксиомы Ахкеймион наблюдал при всех дворах Трех Морей. Но она никоим образом не относилась к Священной свите. В присутствии Воина-Пророка все кинжалы прятались в ножны.
У наскенти Ахкеймион нашел дружбу и чистосердечие, каких прежде не знал. Несмотря на неизбежные промахи, первородные по большей части обращались друг с другом по-человечески — с улыбкой, открыто, понимающе. То, что они были не только апостолами и чиновниками, но и воинами, еще более привлекало Ахкеймиона… и тревожило.
Обычно в пути, передвигаясь толпой или цепью, они шутили и спорили, бились об заклад, а иногда просто пели красивые гимны, которым их научил Келлхус. Глаза их сияли без каких-либо льстивых мыслей или устремлений, голоса были чистыми и громкими. Ахкеймиона это поначалу раздражало, но вскоре он присоединялся к ним, пораженный словами этих песнопений и переполненный радостью, которая позднее уже казалась невозможной — слишком простой, слишком глубокой. Затем он видел окруженную слугами, покачивающуюся в седле Эсменет или труп в придорожной траве — и вспоминал о цели путешествия.
Они направлялись на войну. Убивать. Они ехали завоевывать Святой Шайме.
В такие мгновения разница между его нынешним положением и временем, когда он был наставником Пройаса, проявлялась очень ясно, и нежность воспоминаний, заполнявшая все вокруг, превращалась в жесткость, холод и ощущение опасности. О чем он вспоминал?
Священное воинство несколько дней шло маршем по одному из бесконечных ущелий, рассекавших предместья Энатпанеи, когда горстка длинноволосых варваров — сурду, как потом узнал Ахкеймион, — явилась к Келлхусу под знаком Бивня. Они сказали, что много столетий хранили айнритийское наследие и теперь желают выразить почтение тем, кто пришел их освободить. Они станут глазами Священного воинства, насколько смогут, и покажут Людям Бивня тайные проходы через нижние гряды Бетмуллы. Ахкеймион не расслышал из-за толпы всех слов, но увидел, как предводитель сурду преклонил колена и протянул Воину-Пророку кривой железный меч.
Непонятно, почему Келлхус приказал схватить варваров. Потом их подвергли пытке, в результате чего открылось, что их подослал Фанайял, сын Каскамандри. Он присвоил себе титул отца и теперь собирал всех, кто у него еще оставался, в Шайме. Сурду и правда были айнрити, но Фанайял захватил их жен и детей, чтобы мужья увели Священное воинство в сторону. Похоже, новый падираджа был в отчаянии.
Келлхус приказал публично содрать с них кожу живьем.
Вид вождя с кривым мечом мучил Ахкеймиона весь остаток дня. Он опять был уверен, что уже видел что-то подобное — но не в Конрии. Это не могло быть… Тот меч, который он помнил, был бронзовым.
И внезапно он все понял. То, что казалось воспоминаниями, то, что наполняло все вокруг призрачным ощущением узнавания, не имело отношения к его пребыванию при конрийском дворе в качестве наставника Пройаса. Это даже не имело отношения к самому Ахкеймиону. Он вспоминал древнюю Куниюрию. Те времена, когда Сесватха воевал вместе с другим Анасуримбором… С верховным королем Кельмомасом.
Ахкеймиона всегда поражало, сколько всего в нем не принадлежало ему. Теперь же его потрясло осознание противоположного: он все больше становился тем, кем никогда не был и не должен был стать. Он превращался в Сесватху.
Когда-то давно прозрачная броня Снов давала ему некую неуязвимость. Того, что ему снилось, просто не существовало — по крайней мере, это происходило не с ним. Но внутри Священного воинства он вернулся в легенду. Пропасть между его жизнью и миром Сесватхи сужалась; по крайней мере, в отношении того, чему он становился свидетелем. Но даже сейчас его существование оставалось банальным и жалким. Он вспоминал старую шутку Завета: «Сесватха никогда не ходил по нужде». То, что Ахкеймион переживал, всегда могло пропасть в безмерности того, что он видел в Снах.
Но теперь, когда он был наставником Воина-Пророка и левой его рукой?
В каком-то смысле он стал равен Сесватхе, если не превзошел его. В каком-то смысле он тоже больше не испражнялся. И осознания этого было достаточно, чтобы обделаться от страха.
Странно, но сами Сны уже не были так мучительны. Тиванраэ и Даглиаш снились чаще прочего, и Ахкеймион по-прежнему не мог понять, почему видения отражают тот или иной ритм событий. Они были подобны чайкам, что кружат в воздухе и чертят бесцельные узоры, напоминающие нечто близкое, но так и не складывающееся в ясную картину.
Он все еще просыпался с криком, но резкость Снов потускнела. Поначалу он связывал это с Эсменет. Он думал, что у каждого есть своя мера страданий: подобно вину на дне чаши, они могут плескаться, но никогда не перехлестывают через край. Однако мучительные дни в прошлом никогда не заканчивались спокойной ночью. Тогда он решил, что дело в Келлхусе. Это — как и все, что касалось Воина-Пророка, — стало казаться мучительно очевидным. Из-за Келлхуса масштаб настоящего не только совпадал с масштабом его Снов, но и уравновешивал их надеждой.
Надежда… Какое странное слово.
Знает ли Консульт, что они сотворили? Как далеко способен видеть Голготтерат?
Как писал Мемгова, предчувствие больше говорит о страхах человека, чем о его будущем. Но мог ли Ахкеймион сопротивляться? Он спал с Первым Армагеддоном, а это старая и требовательная любовница. Мог ли он не бредить Вторым, видя чудовищную силу, дремлющую в Анасуримборе Келлхусе? Мог ли не грезить о поражении древнего врага Завета? На сей раз настанет время славы. За победу не придется платить ценой всего, что имеет цену.
Мин-Уройкас сломлен. Шауриатас, Мекеретриг, Ауранг и Ауракс — всем им конец! He-бог не вернется. Память о Консульте будет втоптана в грязь!
Эти мысли действовали как наркотик, но было в них нечто пугающее. Боги капризны. Жрецы ничего не знают об их злобных прихотях. Возможно, они хотели бы видеть мир сожженным, дабы низвергнуть людскую гордыню. Но Ахкеймион уже давно решил, что самое опасное — это скука в отсутствие угрызений совести.
Келлхус со своими загадками лишь усугублял эти опасения. Каждый раз на вопрос Ахкеймиона, зачем они продолжают поход на Шайме, когда фаним уже не более чем призрак, Келлхус отвечал:
— Если я должен наследовать брату моему, то я обязан отвоевать его дом.
— Но война же не здесь! — однажды в отчаянии воскликнул Ахкеймион.
Келлхус просто улыбнулся — это стало своего рода игрой — и сказал:
— Именно так должно быть, поскольку война везде. Никогда еще загадка не казалась такой сложной.
— Скажи мне, — спросил Келлхус однажды вечером, после урока Гнозиса, — почему будущее так угнетает тебя?
— Что ты хочешь сказать?
— Твои вопросы всегда относятся к тому, что случится, и очень редко — к тому, что уже сделано мной.
Ахкеймион пожал плечами. Он устал, и ему хотелось только уснуть.
— Наверное, потому, что будущее снится мне каждую ночь. И еще потому, что меня слушает живой пророк.
Келлхус рассмеялся.
— Это как мясо с персиками, — сказал он, повторяя экстравагантное нансурское обозначение для невозможных сочетаний — Но даже если так, из всех, кто осмеливался меня спрашивать, ты совершенно уникален.
— Как это?
— Большинство людей спрашивают о своих душах. Ахкеймион не находил слов. Сердце его словно перестало биться.
— Со мной, — продолжал Келлхус, — Бивень пишется заново, Акка. — Долгий, пристальный взгляд. — Ты понимаешь? Или предпочитаешь считать себя проклятым?
Ахкеймион не мог найти ответа, но он знал его. Он предпочитал это.
За все это время он исполнял Напев Призыва не менее трех раз, хотя смог доложить об этом Наутцере лишь однажды. Возможно, теперь старому дураку трудно заснуть. Наутцера вел себя то властно, то покладисто, словно то отрицал, то признавал внезапное изменение баланса их сил. Как член Кворума, он формально обладал абсолютной властью над Ахкеймионом и даже мог приказать казнить его, если бы потребовались столь решительные меры. Но реальная ситуация давно изменилась. Консульт проявился снова, Анасуримбор вернулся, на носу Второй Армагеддон. Именно эти события придавали смысл их учению, тому самому Завету, и сейчас только один из числа адептов — какая досада! — сохранял связь с ними. В самый горячий момент спора Ахкеймион понял, что в каком-то смысле де-факто он является великим магистром.
Еще одна неприятная параллель.
Как ожидал Ахкеймион, адепты Завета заволновались. Их агенты вокруг Трех Морей были оповещены о случившемся. Кворум организовал экспедицию, и она должна была выступить в Святую землю, как только задуют ветра охала. Мысль об этом наполняла Ахкеймиона немалым трепетом. Однако они понятия не имели, что делать дальше. После двух тысяч лет подготовки Завет оказался ни к чему не готов.
И это проявилось в бесконечных вопросах Наутцеры, от совершенно глупых до неприятно проницательных. Как Анасуримбор может видеть шпионов-оборотней? Действительно ли он явился из Атритау? Почему он продолжает поход на Шайме? Почему Ахкеймион убежден в его божественности? Как там их старые раздоры? Кому он служит?
На последний вопрос Ахкеймион ответил: Сесватхе.
— Моему брату.
Он прекрасно понял невысказанные мысли Наутцеры. Кворум боялся за его разум, хотя, учитывая его нынешнее положение, они прикрывали свою тревогу оправдательными объяснениями. «Подумать только, что эти багряные сволочи сделали с ним! Что он пережил!» Ахкеймион знал, как это действует. Даже сейчас они измышляют поводы избавить его от ноши, которую сами же на него возложили. Люди всегда открещиваются от своих желаний, всегда делают то, что логики Поздней древности называют «умозаключением для кошелька»: кошелек управляет рассуждениями людей чаще, чем истина. Как говорят в Сиронже, где звенит, там и правда.
Несмотря на очевидные подозрения, Наутцера выразил множество якобы сердечных чувств.
— Мы заверяем тебя, что ты не одинок, Акка. С тобой твоя школа. — И это лишь для того, чтобы потом сказать: — Ты сделал очень много! Гордись же, брат. Гордись!
То есть «ты сделал достаточно».
После чего следовали увещевания, быстро перешедшие в обвинения. «Опасайся Шпилей» превращалось в «тебе говорили, что надо забыть о мести!». Через мгновение после слов «следи внимательно за тем, чему его учишь» звучали другие: «Многие думают, что ты предал нашу школу!»
Когда терпение Ахкеймиона иссякло, он сказал:
— Воин-Пророк просил меня передать послание Кворуму, Наутцера… Ты выслушаешь?
Дальнейшее молчание Ахкеймион принял за мысленную ругань. Они бессильны, и Наутцере снова об этом напомнили.
— Говори, — ответил наконец старый колдун.
— Он говорит: «Вы всего лишь участники этой войны, не более. Равновесие остается хрупким. Вспомни свои Сны. Вспомни старинные ошибки. Не действуй из тщеславия или невежества».
Снова пауза. Затем:
— Вот как?
— Вот так…
— Он хочет сказать, что это его война? Кто он по сравнению с тем, что мы знаем, что мы видим в Снах?
Все люди несчастны, подумал Ахкеймион. Разные у них только объекты одержимости.
— Он Воин-Пророк, Наутцера.
Потворстовать — значит растить его. Наказывать — значит кормить его. Безумие не признает узды — только нож.
Когда другие говорят, я слышу лишь крики попугаев. Но когда я сам говорю, мне всегда кажется, что это в первый раз. Каждый человек есть мера другого, каким бы безумным или суетным он ни был.
Ранняя весна, 4112 год Бивня, Джокта
Странное чувство. Какое-то детское, хотя Икурей Конфас не мог отыскать в памяти ничего подобного, относящегося к его детству. Как будто его поразили очень глубоко, под кожу, в сердце или даже в душу. Странное ощущение хрупкости сопровождало каждый его взгляд, каждое слово. Он более не доверял своему лицу, словно оно утратило какие-то мышцы.
«Ибо некоторые порочны еще во чреве матери…»
Что это значило?
Разоружение его людей происходило под стенами Карасканда, на нераспаханном просяном поле. Все шло мирно, хотя Конфас чуть голос не сорвал, отдавая приказы. Солдаты, которые могли спать, не нарушая строя, внезапно перестали понимать самые простые команды. Прошло несколько страж, прежде чем все соединения были пересчитаны и разоружены. Теперь, лишенные доспехов и знамен, его войска походили на сборище полуголодных бродяг. Со стен улюлюкали бесчисленные зеваки.
Проскакав вдоль строя, Нерсей Пройас призвал тех, кто подчинился Воину-Пророку, выйти из рядов.
— Над нами более не имеют власти, — кричал он, — законы народов, в лоне которых мы были рождены! Над нами не имеют власти обычаи отцов! Наша кровь забыла о прежнем… Судьба, а не история правит нами!
Мгновение сомнения и вины, а затем первые дезертиры начали протискиваться сквозь ряды своих правоверных братьев. Предатели собирались за спиной у Пройаса. Они смотрели вызывающе, другие виновато молчали. Конфас смотрел на это с каменным лицом, хотя внутри его била дрожь. Затем, словно по звуку неслышимого рога, все кончилось. Конфас поразился — стройные ряды остались целыми! Количество дезертиров не дотянуло и до одной пятой части всего войска! Меньше, чем один из пяти!
Откровенно раздосадованный, Пройас пришпорил коня и помчался перед воинами, выкрикивая:
— Вы Люди Бивня!
— Мы ветераны Кийута! — рявкнул кто-то голосом сержанта.
— Мы подчиняемся Льву! — вскричал другой.
— Лев!
Какое-то мгновение Конфас не верил собственным ушам. И тут закаленные ветераны из Селиалской и Насуеретской колонн в один голос приветствовали его. Крики продолжались, полные отчаяния и ярости. Затем кто-то бросил камень и попал Пройасу по шлему. Принц попятился, яростно ругаясь.
Конфас поднял руку в имперском приветствии, и солдаты с ревом ответили ему тем же жестом. Слезы наполнили его глаза. Боль унижения начала угасать, особенно когда он услышал, как Пройас зачитывает условия, смягченные Воином-Пророком.
Он едва мог скрыть злорадство. Похоже, Багряные Шпили сумели передать послание через Каритусаль в свою миссию в Момемне, а затем уже в Ксерию. Значит, вынужденный поход назад через Кхемему — что, если не считать опасностей, сильно задержало бы Конфаса — больше не нужен. Вместо этого Конфас с остатками колонн будет интернирован в Джокту, куда его дядя должен прислать транспорт.
Плевать, кто бросал жребий. Главное, что выигрыш выпал ему.
Последующий марш до Джокты вдоль реки Орас прошел без приключений. Большую часть дороги Конфас провел в седле, глубоко задумавшись, перебирая объяснение за объяснением. На некотором расстоянии за ним следовали члены его штаба. Они внимательно поглядывали на командира, но не осмеливались заговорить, пока он не обращался к ним сам. Периодически он задавал вопросы.
— Скажите мне, кто из людей не стремится возвыситься?
Все соглашались с ним, что неудивительно. Любой человек, отвечали ему, стремится соперничать с богами, но лишь самые отважные, самые честные осмеливаются сказать вслух о своих амбициях. Конечно, эти болваны говорили то, что он, по их мнению, хотел услышать. Обычно это приводило Конфаса в бешенство — ни один командир не выносит лизоблюдов, — но сейчас нерешительность сделала его удивительно терпимым. Ведь если верить так называемому Воину-Пророку, его душа была изуродована и порочна еще во чреве матери. Прославленный Икурей Конфас — не настоящий человек.
Странно, но он отлично понимал, что имел в виду Келлхус. Всю жизнь Конфас знал, что он — другой. Он никогда не заикался от нерешительности. Никогда не краснел в присутствии старших. Никогда не рассказывал о своих тревогах. Все люди вокруг него попадались на крючки, которые он знал только по названиям — любовь, вина, долг… Он понимал, как использовать эти слова, но они ничего для него не значили.
И что самое странное, ему было все равно.
Слушая, как офицеры потакают его тщеславию, Конфас пришел к великому выводу: его вера не имеет значения, если он получает то, что хочет. Зачем принимать логику за правило? Зачем основываться на фактах? Лишь одна зависимость имеет значение — та, что соединяет веру и желание. И Конфас понял: он обладает не только замечательной способностью действовать, не заботясь о том, милосердны или кровавы его деяния, но и способностью верить во что угодно. Даже если Воин-Пророк перевернет землю вверх тормашками, Конфас сумеет найти точку опоры и вернуть все на свои места.
Возможно, россказни Ахкеймиона о Консульте и Втором Армагеддоне правдивы. Возможно, князь Атритау действительно в каком-то смысле является спасителем. Возможно, его, Конфаса, душа и на самом деле изуродована. Все это не важно. Его оправдание — его собственная жизнь. Ни в одном столетии не рождалось души, подобной его душе, а Шлюха-Судьба хочет только его, его одного.
— Этот негодяй не смеет напасть на вас открыто, он боится кровопролития и потерь, — говорил Сомпас. Конфас прикрыл глаза рукой от солнца и прямо посмотрел на своего экзальт-генерала. — Поэтому он порочит ваше имя. Пытается забросать грязью ваш костер, чтобы он один мог сиять в совете великих.
Зная, что Сомпас просто льстит ему, Конфас решил согласиться. Князь Атритау был самым законченным лгуном, каких он видел в жизни, — сущий Айокли. Конфас сказал себе, что совет был ловушкой, тщательно подготовленной и продуманной.
Так он говорил себе — и верил в это. Для Конфаса не было разницы между решением и откровением, подделкой и открытием. Боги сами себе закон. А он — один из них.
Когда на четвертый день он увидел могучие башни Джокты, душевная рана почти зажила. На лице его снова появилась привычная холодная улыбка.
«Я, — думал Конфас, — хотел этого».
Сквозь заросли болиголова он всматривался в очертания своей тюрьмы. В отличие от большинства городов на пути Людей Бивня Джокта не имела особых преимуществ в расположении. Город вырос вокруг природной гавани, самой крупной на побережье, испещренном подобными гаванями. Обращенные к суше укрепления представляли собой длинную изгибающуюся линию. Ее разрывали единственные городские ворота: огромный барбакан Зуба — так его называли, поскольку он был облицован белой плиткой.
С высоты на берегу Ораса Конфас почти не видел самого города, разве что подернутый дымкой дворец Донжон, как его называли, цитадель хозяев города. Окрестности густо заросли зеленью, но все равно выдавали невзгоды прошедшего сезона. Сады были вырублены под корень. Окружающие холмы мрачно темнели, прочерченные древними террасами, где виднелись дома покинутых жителями деревень. На низком выступе, выдававшемся к югу, стоял забытый кенейский форт. Его камни были так выщерблены от ветра, что крепость казалась скорее природным образованием, чем делом рук человеческих. Только одно уцелевшее окно, сквозь которое просвечивало небо, выдавало искусственное происхождение строения.
Мир лежал в развалинах, как и должно было быть.
Внезапно они въехали в спутанные заросли перечных деревьев, и их сладкий аромат охватил Конфаса. Старый Скаур выращивал эти деревья, он владел целой рощей, когда Конфас жил у него в заложниках. Место имело дурную славу: его использовали для совращения рабов. Конфас подумал, что такие воспоминания полезны: они помогут, чтобы сохранить решимость в предстоящие долгие недели. Пленник всегда должен помнить о тех, кто принадлежал ему прежде, чтобы не стать одним из них.
Это еще один бабушкин урок.
Дорога, по которой они ехали, извивалась по лесистому берегу Ораса. Конфас вел свою огромную и жалкую свиту по распаханной земле прямо к Зубу. Их ожидали две сотни конрийских рыцарей, выстроившиеся по обе стороны темных врат. Тюремщики. Конфаса воодушевили и даже позабавили их невзрачный облик и количество.
Но вид скюльвенда, опирающегося на рукоять меча, мигом уничтожил все воодушевление.
Он не скрывал кольчугу, перехваченную широким скюльвендским поясом. Черные волосы выбивались из-под кольчужного капюшона — под стать кианским скальпам, свисавшим с седла его коня.
Почему он?
Какой же негодяй этот князь Атритау! Коварный негодяй. Даже сейчас.
— Экзальт-генерал…
Нахмурившись, Конфас обернулся к своему генералу.
— В чем дело, Сомпас?
— Как… — заикаясь, выговорил тот. Глаза его пылали от едва сдерживаемой ярости. — Как он смеет думать…
— Условия ясны. Я сохраняю свободу, пока нахожусь в стенах Джокты. При мне остаются мой штаб и рабы, его обслуживающие. Я — наследник императорской мантии, Сомпас. Враждовать со мной — значит враждовать с империей. Пока они считают, что обезвредили меня, они будут играть по правилам.
— Но…
Конфас нахмурился. Мартем всегда был скор на расспросы, но Конфас никогда не опасался его. Возможно, Сомпас поумнее.
— Ты считаешь, что мы унижены?
— Но это же оскорбление, экзальт-генерал! Оскорбление! Всему виной скюльвенд, понял Конфас. Разоружение само по себе достаточно горько, но подчиняться скюльвенду?.. Он задумался на мгновение. Как ни странно, до сих пор он размышлял только о скрытом смысле событий, но не об унижении. Неужели последние месяцы лишили его чутья?
— Ошибаешься, генерал. Воин-Пророк делает нам честь.
— Честь? Но как…
Сомпас запнулся, испуганный собственной горячностью. Он вечно забывал свое место, чтобы тут же опомниться. Конфаса это очень забавляло.
— Конечно. Он возвращает мне самое дорогое. Этот дурень тупо пялился на командира.
— Моих солдат, — пояснил Конфас— Он вернул мне моих солдат. Он даже собрал их для меня в одном месте.
— Но мы безоружны!
Конфас оглянулся на длинную череду бродяг — так теперь выглядела его армия. Они казались тенями, одновременно темными и бледными, как легион призраков. Слишком бесплотные, чтобы кому-то угрожать или причинить вред.
Прекрасно.
Конфас последний раз посмотрел на своего генерала.
— Продолжай дрожать, Сомпас — Он повернулся к скюльвенду и насмешливо приветствовал его — Твой страх, — тихонько договорил он в сторону, — добавляет правдоподобия всему происходящему.
«Я о чем-то забываю».
Терраса была широкой. Мраморные плиты мостовой потрескались тут и там, словно пережили мороз, которого не могло быть в Энатпанее. Даже в темноте трещины были ясно видны, как реки на карте. Несомненно, прежние обитатели приказывали рабам прикрывать эти камни коврами, хотя бы когда принимали гостей. Никакой князь фаним не допустил бы такого изъяна. Ни один лорд айнрити.
Только вождь утемотов.
Найюр кивнул, потер глаза, потопал ногами, чтобы не уснуть. Он поморгал и посмотрел за балюстраду, на город и порт. Крыши громоздились друг на друга, взбирались на склоны, образуя огромную чашу вокруг пирсов и пристаней внутренней гавани. Беспорядочный ландшафт — скопление домов, пересеченное улицами, которые стекали к морю как реки.
Джокта… Легко было закрыть глаза и представить ее в огне.
Над городом бесчисленные звезды пылью присыпали небесную твердь, соединяясь в совершенный кубок, абсолютно пустой и глубокий. Казалось, один рывок — и он полетит в небо. Это напомнило ему миг пробуждения при Кийуте. Он почти ощущал запах смерти от тел своих павших сородичей.
«Я забываю…»
Он погружался в дрему. Медный кубок с вином выскользнул из пальцев и покатился по растрескавшемуся камню. В душе вновь прокручивались события прошлого вечера: Конфас насмехается над ним у ворот; Конфас оспаривает условия своего заточения; Конфас, которого удерживают его генералы… Белая кираса сверкает под лучами солнца. Глаза Конфаса, обрамленные длинными ресницами.
«Я…»
Скюльвенд вздрогнул от внезапного воспоминания.
«Я Найюр… Усмиритель коней и людей».
Он рассмеялся и опять задремал, погружаясь в видения…
Он шел к Шайме, хотя город был точь-в-точь как утемотское стойбище в дни его юности — скопление нескольких тысяч якшей. По равнине вокруг бродили стада, но ни одна корова не осмеливалась приблизиться. Он миновал первый якш, туго натянутый на каркасе, как шкура на ребрах тощего пса. В проходах лежали груды тел. Руки болтались в гнилых суставах, между ног свисали кишки. Он видел всех их — брата отца Баннута, шурина Балайта, даже Юрсалку и его уродливую жену. Они смотрели на него тусклыми глазами мертвых. Найюр увидел мертвого бурого жеребенка с тройным клеймом, затем трех коров с перерезанными глотками, а за ними — бычка-четырехлетку с размозженной головой. Вскоре он уже карабкался по горе трупов лошадей и коров, и все они носили его клеймо.
Почему-то он не удивлялся.
Наконец он добрался до Белого Якша — самого сердца Шайме. У входа в землю было воткнуто копье. На острие копья торчала голова его отца. Бледная кожа мертвеца обвисла, как намокший лен. Найюр отвел взгляд, отбросил полог из оленьей шкуры. Он не сомневался, что Моэнгхус забрал себе в гарем его жен, поэтому открывшаяся картина не удивила его и не оскорбила. Но вид крови волновал, как и то, что Серве по-рыбьи открывала и закрывала рот… Анисси кричала.
Моэнгхус оторвался от женщины и широко улыбнулся.
— Икурей еще жив, — сказал он. — Почему ты его не убил?
— Время… время…
— Ты пьян?
— Вином забвения… Все, что эта птичка дала мне…
— А… значит, ты все же научился забывать.
— Нет… не забывать. Спать.
— Тогда почему ты не убил его?
— Потому что этого хочет от меня он.
— Дунианин? Думаешь, это ловушка?
— Каждое его слово — ловушка. Каждый его взгляд — копье!
— Тогда каковы его намерения?
— Не дать мне добраться до его отца. Лишить меня моей ненависти. Предать…
— Но тебе только и надо убить Икурея. Убей его и свободно присоединишься к Священному воинству.
— Нет! Тут какой-то подвох! Что-то…
— Ты дурак.
Гнев заставил Найюра очнуться. Он поднял глаза и увидел тварь, сидящую на балюстраде прямо перед ним. Лысая голова блестела в свете звезд, перья были подобны черному шелку, а мир за ее спиной колыхался как дым.
— Птица! — вскричал он. — Демон!
Крохотное личико злобно глянуло на него. Свинцовые веки прикрыли глаза, словно демон дремал.
— Кийут, — сказала тварь, — где Икурей унизил тебя и твой народ. Отомсти за Кийут!
«Я о чем-то забываю…»
Как несуществующее может быть? Как оно может существовать?
Каждый свазонд — ухмылка мертвеца. Каждая ночь — объятия мертвой женщины.
Проходили дни, и Найюр все пытался измерить глубину пропасти, окружавшей его. Конфас и его нансурцы были первостепенной заботой — или должны были ею быть. Пройас дал в подчинение скюльвенду баронов Тирнема и Санумниса с почти четырьмя сотнями рыцарями, а также пятьдесят восемь выживших солдат его старого шайгекского отряда. Как все Люди Бивня, они были закаленными бойцами, но даже не пытались скрывать недовольство тем, что им приходится остаться.
— Вините в этом нансурцев, — сказал им Найюр. — Вините Конфаса.
Нансурцев, которых они охраняли, было намного больше, и Найюру нужна была вся злость его солдат.
Когда барон Санумнис высказывал свои сомнения, Найюр напоминал ему, что эти люди намеревались предать Священное воинство и что никто не знает, когда прибудут имперские корабли.
— Они могут задавить нас числом, — говорил он. — Поэтому мы должны лишить их воли.
Конечно, свои истинные мотивы он не выдавал. Эти люди предпочли дунианину Икурея Конфаса… Прежде чем убить хозяина, надо посадить на цепь пса.
Вдоль стен Джокты был разбит жалкий лагерь — достаточно далеко от Ораса, чтобы побольше солдат были заняты доставкой воды. Прекрасно сознавая организацию имперской армии, Найюр отделил старых воинов — триезиев, «трояков», как их называли, — от молодых. Офицеров разместили в отдельном лагере. Учитывая вражду между кавалеристами, по большей части принадлежавшими к благородным семействам, и простыми пехотинцами, Найюр рассредоточил кидрухилей среди солдат. Он приказал своим конрийцам распространять слухи о том, что Конфас рыдал в своих покоях, что офицеры взбунтовались, узнав о том, что их рацион не отличается от рациона рядовых. Подобные слухи разлагают любую армию. Они отвлекают людей, пребывающих в праздности, и тащат на дно правду, лежащую на поверхности.
Найюр запретил Конфасу и сорока двум воинам из его ближайшего окружения покидать город, что соответствовало условиям плена. Он запретил им все контакты с солдатами — по очевидным причинам. Поскольку простое заточение вызвало бы бунт, он позволил племяннику императора вести себя свободно, но только в пределах Джокты. Он поступил так, хотя был одержим идеей уничтожить этого человека.
Он понимал, почему Келлхус желал смерти Конфаса — дунианин не терпел соперников. Также он понимал, почему Келлхус выбрал на роль убийцы именно его. Конечно же, ведь этот дикарь сразил Льва! Разве он не скюльвенд? Разве он не помнит о Кийуте?
Понимание этого терзало Найюра, Если единственная цель Келлхуса — смерть Моэнгхуса, то главной его заботой должно быть сохранение Священного воинства. Зачем же тогда убивать Конфаса? Вполне достаточно просто убрать его с поля игры, как это и сделано. И зачем использовать Найюра для прикрытия, когда последствия — развязанная война с империей — не имеют отношения к предстоящему завоеванию Шайме?
И тут до Найюра дошло… Другого пути не было. Дунианин смотрел дальше Священной войны. Дальше Шайме. А смотреть дальше Шайме — значит смотреть дальше Моэнгхуса.
Люди окутывают свои действия бесчисленными истолкованиями и предположениями. Они не могут иначе, ибо всегда жаждут смысла. Найюр считал этот поход охотой, в которой недруги объединились ради преследования общего сильнейшего врага. Их задача виделась ему стрелой, посланной во тьму. Какие бы сомнения ни терзали его, он всегда возвращался к этой мысли. Но теперь… Теперь все это казалось ошейником, разными концами которого были Моэнгхус и Келлхус, отец и сын, а он, Найюр урс Скиоата, застегивал его на шее мира. Рабский ошейник.
«Забываю… о чем-то…»
Он внимательно изучал Тирнема и Санумниса. Он быстро понял, что барон Тирнем очень глуп и думает лишь о том, как ублажить свое брюхо и нагулять жирок, потерянный в Карасканде. Санумнис, напротив, был умен и неразговорчив. Похоже, он пользовался необъяснимым, но очевидным авторитетом у своего тучного соотечественника. Он был наблюдателем.
Имели ли они тайный приказ, предписывающий, кому из них принимать решения? Это объяснило бы тот факт, что Тирнем подчинялся Санумнису, а тот наблюдал. И каким будет наказание за убийство племянника нансурского императора? За нарушение торжественной клятвы Воина-Пророка?
«Меня послали совершить самоубийство».
От этой мысли Найюр расхохотался. Неудивительно, что Пройас так нервничал, передавая ему приказ дунианина убить Конфаса.
То, что к Найюру приставили адепта, лишь подтверждало опасения. Его звали Саурнемми, он был молодой посвященный, одержимый и страдающий хроническим кашлем. Он прибыл через день после Конфаса вместе с чародеем высокого ранга Инрумми, который почему-то быстро уехал, осмотрев покои своего ученика. Как сказал Найюру старший колдун, Саурнемми обеспечит его связь со Священным воинством.
Мальчик, говорил этот напыщенный дурак, должен спать до полудня каждый день, чтобы они могли общаться посредством колдовских снов. То есть Саурнемми, другими словами, станет глазами дунианина в Джокте.
Бездна! Куда ни обернись — безумная, бездонная бездна!
Подстегнутый присутствием Саурнемми, Найюр приказал Тирнему созвать Конфаса и его штаб в зале Прошений Донжона — цитадели, где Найюр устроил свою штаб-квартиру. Он приказал юному колдуну внимательно осмотреть пленников с балкона. Затем, как только экзальт-генерал и его люди собрались, Найюр вышел прямо к ним, жестко вглядываясь в их лица и с удовольствием глядя на то, как они бледнели. Нансурцы — такая предсказуемая мразь! Очень отважны, когда их много и они вооружены, но без войска и оружия превращаются в сущих овец.
Он ходил кругами вокруг Конфаса, а тот стоял, выпрямившись, в полном военном облачении.
— Ваши братья в моих руках, — сообщил Найюр его спутникам. — Ваши жены… — Он сплюнул под ноги ближайшему. — Досадно.
— А уж сколько твоих братьев, — выкрикнул Конфас, — я поразил своей рукой!
Найюр ударил его. Экзальт-генерал упал и опрокинулся на спину. Найюр резко обернулся на звук сандалий, поймал чью-то руку. Схватил кого-то за кирасу, ударил лбом в лицо. Кинжал, припрятанный этим болваном, со звоном упал на блестящие плиты.
Этих собак надо раздавить! Раздавить!
Лязг обнажаемых клинков. Внезапно его окружили конрийцы Тирнема с мечами наголо. Нансурцы побледнели и попятились. Некоторые бросились к экзальт-генералу, а тот поднялся на четвереньки, плюясь кровью.
— Не ошибитесь! — взревел Найюр. — Вы подчиняетесь мне!
Он резко опустил ногу на голову человека, пытавшегося схватить его за щиколотку. Тот застыл, горячая кровь потекла между плитками.
Мгновенное молчание, и страсти угасли… — Не вынуждайте меня становиться могильщиком вашего безумия! — вскричал Найюр, воздевая огромные покрытые шрамами руки.
Он почувствовал, как они съежились. Внезапно эти воины показались ему детьми — перепуганными детьми между вздымающимися вверх колоннами зала. Его сердце возбужденно заколотилось. Найюр снова сплюнул, затем поднял лицо к Саурнемми. Тот смотрел с верхней галереи, зябко кутаясь в багряный шелк. Его бороденка показалась Найюру фиглярской.
— Кто? — спросил он.
Саурнемми глупо закашлялся, как всегда, затем кивнул на задние ряды толпы, где люди сгрудились вокруг генерала Сомпаса.
— Этот, — сказал он. — Тот, с… — Снова кашель, мало похожий на настоящую болезнь. — С серебряными полосами на кирасе.
Без предупреждения хрупкий человечек рядом с Сомпасом бросился прочь по полированным плитам. Его свалили через пять шагов. Он упал со стрелой в затылке. Он закричал, непонятные слова задымились. Глаза загорелись. Но Найюр уже догнал его…
Все вокруг раскалилось добела. Люди кричали, закрывали лица руками.
Нансурцы ахали и моргали. Найюр поднялся над сломанной соляной фигурой, лежавшей у него под ногами. Он сплюнул, ухмыльнулся и зашагал прямо сквозь нансурцев. Он шел к Конфасу. Экзальт-генерал что-то забормотал, попятился, но Найюр прошел мимо и молча поднялся по монументальным ступеням. С побитой собакой не разговаривают. Он понимал, что это фарс, но ведь все на свете, в конце концов, фарс. Еще один урок дунианина.
Потом, уже у себя в покоях, он взвыл. Понятно почему — без юного адепта он так и не узнал бы, что у Конфаса есть свой колдун. Но смысл этого понимания ускользал от него. Смысл всегда ускользал.
Что с ним не так?
Враги! Всюду враги!
Даже Пройас… Сможет ли Найюр свернуть ему шею?
«Он послал мне совершить самоубийство!»
Ночью Найюр крепко напился, и терзавшие его ножи сомнений немного притупились. Однако вместо них отовсюду, словно из трещин в плитах, поползли ужасы. Несмотря на благовонные курения, вокруг пахло якшем — землей, дымом, гниющей шкурой. Он слышал шепот Моэнгхуса из мглы… Снова ложь. Снова смятение.
И птица — та проклятая птица! Она, как узел, связывала все зло в единую форму. От такой мысли у Найюра сжималось сердце. Но конечно же, это не может быть всерьез. Не более чем Серве…
Он говорил с ней каждый раз, когда она приходила к нему ночью в постель.
«Что-то… что-то со мной неладно».
Он знал это, поскольку мог видеть себя таким, каким его видел дунианин. Он знал, что Моэнгхус сбил его с пути, сужденного по рождению. Он тридцать лет искал собственный след. Чтобы вернуться назад.
Тридцать проклятых лет! Скюльвенды всегда смотрели вперед — как все народы, кроме дуниан. Они слушали своих сказителей. Они слушали свое сердце. Как псы, они лаяли на чужаков. Они различали честь и позор, как различали близкое и далекое. От рождения тщеславные, они сделали себя абсолютной мерой всего. Каждый зависел только от себя самого.
И в этом была ложь.
Моэнгхус заманил Найюра на иную тропу. И сородичи сочли его отступником, поскольку его голос доходил до них из непроглядной тьмы. Как мог он найти путь назад, когда земля вокруг вытоптана? После Моэнгхуса он больше никогда не станет частью своего народа. Он никогда не вернется к прежней дикой невинности. Глупо было пытаться… Неведение — стальная основа для уверенности, поскольку себя самого человек не видит, словно спит. Полный ответ получаешь тогда, когда нет вопросов, а не тогда, когда есть знание. Моэнгхус научил его спрашивать. Всего лишь задавать вопросы.
— Зачем идти этим путем, а не иным?
— Потому что этого требует Голос.
— Почему надо слушать этот Голос, а не другой?
Как просто все перевернуть. Привычки и убеждения оказываются так близко к краю пропасти. Только ярость — истинная основа. Все это — то, что было человеком, — держалось на ударах меча да криках.
— Почему? — кричал каждый его шаг.
— Почему? — звучало в каждом слове.
— Почему? — повторял каждый его вздох.
По некоей причине… Должна же быть причина. Но почему? Почему?
Сам мир был ему упреком! Он больше не принадлежал миру, но избавиться от памяти о степи не мог. Он больше не принадлежал своему народу, но в его жилах текла кровь его отца. Ему были безразличны пути скюльвендов — совершенно безразличны! — но они выли в его душе, стонали и жаловались. И поражение их душило его. Его страсти по-прежнему терзали сердце. Он мучился от стыда.
Несуществующее! Как может существовать несуществующее? Каждый раз, когда Найюр брился, большим пальцем он проводил по свазонду на горле. Прослеживал его прихотливый изгиб. «Я забываю… я о чем-то забываю…»
Теперь Найюр понимал, что есть два прошлых: то, которое человек помнит, и то, которое он выбирает. И они редко совпадают. Все люди находятся под властью второго.
И знание этого делает их безумными.
Время. Мысли о нем занимали Икурея Конфаса как ничто другое.
Князья Священного воинства могли не отдать эти земли Нансурии, но ключи от них до сих пор были в руках Конфаса. Джокта — старинное имперское владение со старинными имперскими особенностями. Давно умершие нансурские строители учли опасности, исходившие от завоеванных народов, и проложили подземные ходы в сотнях городов. Города потом можно будет и вернуть. А вот трупы — только сжечь.
Тем не менее побег из города дался Конфасу труднее, чем он думал. Хотя он не желал в этом признаваться, инцидент со скюльвендом в Донжоне потряс его, расстроил почти так же, как гибель Дарастия, адепта Имперского Сайка. Дикарь ударил Икурея, сбил его на пол легко, словно женщину или ребенка. А Конфас был парализован страхом и совершенно растерян. По-звериному гибкий, страстный и жадный, Найюр урс Скиоата действовал как прирожденный разбойник, обожаемый своими людьми. Он вонял степью, словно его огромное тело воплотило в себе саму землю… землю скюльвендов.
Конфас почувствовал, что пропал. Конечно, он понимал — варвар именно этого и добивался. Как говорят галеоты, испуганный человек думает шкурой. Но от понимания было не легче. Опасности подстерегали их на каждом этапе бегства: и когда они дожидались ночи, и когда пробирались по улицам к некрополю, и когда откапывали вход в подземелье. Только после того как они с Сомпасом пересекли реку Орас, он немного перевел дыхание…
Теперь в сопровождении небольшого отряда кидрухилей он ждал в указанном месте: на заросшем насыпном холме в самом центре охотничьих угодий, в нескольких милях на юго-восток от Джокты. Место выбирал Конфас, как и должно быть, поскольку впоследствии именно ему суждено сыграть главную роль в драме.
Над землей несся сильный порывистый ветер. Растрепанные вечнозеленые деревья сгибались под ним, подобно девам. От взмаха незримых юбок взметалась зимняя пыль. Верхушки дальних деревьев дрожали, словно в их кронах разворачивалась чудовищная битва. Казалось, где-то рядом вот-вот разверзнется бездна. Мир часто казался Конфасу плоским, словно картинка. Сегодня все изменится, подумал он. Сегодня мир станет бездонным.
Гнедой жеребец Сомпаса фыркнул и встряхнул гривой, сгоняя осу. Генерал выругался раздраженно, как человек, недолюбливающий животных. Внезапно Конфас пожалел о потере Мартема. От Сомпаса было много пользы, даже сейчас. Его пикеты прочесывали окрестности в поисках соглядатаев скюльвенда, он всегда находился при деле, но личных качеств ему не хватало. Сомпас был хорошим орудием, но не оружием, как Мартем. А великим людям необходимо именно оружие.
Особенно в таких обстоятельствах.
Если бы только отвязаться от проклятого скюльвенда! Что же такого было в этом человеке? Даже сейчас в дальнем закоулке души Конфаса горел маячок на случай его возвращения. Словно варвар своим присутствием марал его, привязался, подобно дурному запаху, который необходимо даже не отмыть, а отскрести. Никогда еще ни один человек так не влиял на Конфаса.
Возможно, думал он, так праведники чувствуют грех. Ощущение чего-то большого, что наблюдает за тобой. Некое неодобрение, огромное и неописуемое, близкое, как туман, и далекое, как край света. Словно сам гнев обрел глаза.
Может, вера — это тоже нечто вроде пятна… запаха…
Конфас громко рассмеялся, не беспокоясь о том, что подумают Сомпас и остальные. Он обрел свое прежнее «я», и это ему нравилось… очень нравилось.
— Экзальт-генерал?.. — произнес Сомпас.
Дурак Биакси. Всегда отчаянно хочет оказаться внутри событий.
— Они едут, — кивнул вдаль Конфас.
Из зарослей кипарисов выбрался отряд всадников — человек двадцать — и стал спускаться цепочкой по противоположному склону. Они огибали бугорки, испещрявшие пастбище, как бородавки покрывают собачью шкуру. Конфас со скучающим видом украдкой бросил взгляд на свою маленькую свиту. Все нахмурили лбы в смятении и тревоге. Он чуть не рассмеялся. Что же затеял их богоравный экзальт-генерал?
Этот день он распланировал давно. Князь Атритау не тратил зря времени, получив власть над Священным воинством. Как ни злились на него ортодоксы, победа над падираджей смыла всю их раздражительность. Конфас до сих пор изумлялся, вспоминая тот день. Какая уверенность выросла из отчаяния! Даже его собственные люди сражались с яростью одержимых.
Конфас сыграл свою роль, не выходя из четко обозначенных рамок, и, вне всякого сомнения, весьма способствовал успеху Священного воинства. Но любому дураку было ясно, что дни его в качестве Человека Бивня сочтены. Потому он предпринял некоторые… меры. Устройство этой встречи через сиронжских посредников было одной из таких мер. А также тайное размещение отряда кидрухилей в лесах Энатпанеи. Конечно, он никому не рассказывал о своих намерениях, тем более Сомпасу. Далеко идущие замыслы нельзя доверять людям недальновидным. Сначала надо прорваться через границу.
— Кто это? — в пространство спросил Сомпас. Остальные тоже вглядывались в темноту. Они сидели в своих седлах неподвижно и спокойно, но Конфас знал, что внутри у них все трепещет от ожидания, как у детишек, жаждущих медовых лепешек. То, что приближающиеся всадники были в одежде фаним, ничего не значило. Конфас невольно подумал о том, что сказал бы Мартем. Жизнь казалась более защищенной, когда отражалась в его проницательных глазах. Не такой безрассудной.
— Экзальт-генерал! — внезапно воскликнул Сомпас и потянулся за мечом.
— Стоять! — рявкнул Конфас— Оружия не трогать!
— Но это же кианцы! — воскликнул генерал. Проклятый Биакси. Неудивительно, что их род так никогда и не сумел получить императорскую мантию. Конфас дал коню шпоры, выехал вперед, развернулся и встал лицом к своим людям.
— Кто, кроме нечестивца, — вскричал он, — может изгнать правого?
Воины тупо уставились на него. Все они были ортодоксами, а значит, князя Атритау они презирали так же, как и Конфас. Но их решимость была порождена мирскими мотивами, не снизошла с небес. Конфас никогда не требовал от них слишком многого, но всегда требовал быстрых действий. Эти люди ради него убьют родную мать…
Нужно только правильно выбрать время.
Конфас улыбнулся им как человек, разделивший с ними все. Он кивнул головой, словно подтверждая: итак, мы снова обрели себя.
— Я вел вас до галеотской границы. Я вел вас в сердце мертвой скюльвендской степи. Я привел вас к самому порогу старого Киана, и мы почти низвергли его! Киан. Сколько битв мы прошли вместе? Лассентас. Доэрна. Кийут. Менгедда. Анвурат. Тертаэ… Сколько побед!
Он пожал плечами, словно не понимал, зачем говорить об очевидном.
— А теперь посмотрите на нас… Посмотрите на нас! Мы в плену. Земли наших отцов у нас отняты. Священное воинство в когтях лжепророка. Айнри Сейен забыт! Вы не хуже меня знаете, что необходимо для Священной войны. Пришло время решить, достойны ли вы продолжить ее.
По склону пронесся очередной порыв ветра. Он шуршал травой, пригибал кусты и заставил Конфаса прищурить глаза от пыли.
— Ваши сердца, братья! Спросите у них!
Вечно все кончалось призывом к сердцам. Хотя Конфас понятия не имел, что означает в данном случае призыв к сердцам, но он не ошибся, как хорошо вышколенная собака. Эти слова всегда вовремя подворачиваются на язык. Гениальность большинства людей заключается в умении находить причины для уже совершенных действий. Сердце всегда служит самому себе, особенно когда вера требует жертв. Именно потому великие полководцы призывают к единодушию в момент начала боя. А дальше все идет по инерции.
Вопрос времени.
— Ты Лев, — сказал Сомпас.
Затем, словно подставляя шеи палачу, воины опустили головы, прижали подбородки к красным лакированным нагрудным латам и так стояли целое долгое мгновение. Джнанский знак глубочайшего почтения.
Даже поклонения.
Усмехнувшись, Конфас развернул коня на приближающийся топот копыт. Что-то дикое, необузданное было в том, как они остановились перед ним, словно подчиняясь какой-то прихоти. Несмотря на разноцветные одежды и блеск лат, они казались призрачными и угрожающими. Не только из-за смуглого цвета опаленной пустынным солнцем кожи или из-за маслянистого блеска длинных бород, заплетенных в косички. В этих всадниках была ярость загнанного зверя. Их глаза сверкали безумной решимостью людей, которым некуда бежать.
На мгновение воцарилось молчание, заполненное фырканьем и храпом боевых коней. Конфас чуть не рассмеялся, представив, что его дядюшка встречается вот так со своим наследным врагом. Крот заключает сделку с соколами…
Перед лицом льва.
— Фанайял аб Каскамандри, — проговорил Конфас звонким глубоким голосом. — Падираджа.
Молодой человек, к которому он обращался, низко склонил голову: Фанайял по своему положению превосходил всех, кроме Ксерия или Майтанета.
— Икурей Конфас, — отозвался кианский падираджа напевным кианским выговором. Веки его темных глаз были насурьмлены. — Император.
Когда дождь прекратился, он оставил ее спящей в их постели. Серве. Ее лицо было столь же прекрасным, сколь ненастоящим.
Найюр вышел из своих покоев на террасу, глубоко вдохнул чистый послегрозовой воздух. Узкие улочки Джокты расползались вдаль, блестели под проясняющимся небом. Город напоминал большой амфитеатр с перевернутыми и выбитыми рядами. Найюр некоторое время смотрел на лагерь Конфаса на дальнем склоне напротив, представляя его себе как неизведанный берег.
Он вздрогнул от хлопанья крыльев. В стоявших вокруг лужах воды отразились трепещущие тени. Испуганные голуби пролетели над головой, устремляясь к месяцу, затем ринулись вниз, словно привязанные к террасе незримыми нитями. Тревожно воркуя, они скрылись внизу.
Где-то рядом послышался хриплый голос:
— Ты озадачиваешь меня, скюльвенд.
Демоны, как теперь знал Найюр, имеют много обличий. Они везде, они терзают мир своей разнузданной похотью. Птицы. Любовники. Рабы…
И прежде всего он.
— Убей Икурея, — ныл голос, — и псы сорвутся с цепи. Почему ты удержал свою руку?
Он обернулся к твари. К птице.
Найюр знал, что есть люди, поклоняющиеся птицам или, наоборот, проклинающие их. В Нансуре были священные павлины, кепалоранцы чтили лугового тетерева. При военных обрядах все айнрити приносили в жертву коршунов и соколов. Однако для скюльвендов птицы лишь помогали определить погоду, или указывали на то, что рядом волки, или возвещали смену времен года. А еще их ели, когда больше есть было нечего.
Так что это за тварь? Он поспорил с ней. Обменялся обещаниями.
— Ты твердишь мне об убийстве, — ровным голосом проговорил Найюр, — когда тебе следует заботиться о смерти дунианина.
Маленькое личико нахмурилось.
— Икурей плетет заговор, дабы уничтожить Священное воинство.
Найюр плюнул и повернулся к глади Менеанорского моря, по черной спине которого гигантский палец лунного света вел черту, разделяя воды надвое.
— Он нам нужен, чтобы найти другого… Моэнгхуса. Моэнгхус — более серьезная угроза.
— Дурак! — воскликнул Найюр.
— Я превыше тебя, смертный! — с птичьей горячностью ответила тварь. — Я из более жестокой расы. Ты не можешь постичь пределов моей жизни!
Найюр повернулся к птице боком, искоса глянул на нее.
— А почему? Кровь, что бежит в моих венах, не менее древняя. Как и порывы моей души. Ты не старше Истины.
Тварь едва слышно ухмыльнулась.
— Ты до сих пор не понимаешь их, — продолжал Найюр. — Прежде всего дунианин — это интеллект. Я не знаю их намерений, но я знаю вот что — они все превращают в инструмент для себя. И то, как они это делают, лежит вне пределов моего и даже твоего понимания, дермой.
— Ты думаешь, я их недооцениваю? Найюр отвернулся от моря.
— Это неизбежно, — пожал он плечами — Для них мы — почти дети, идиоты, только что вылезшие из чрева матери. Подумай об этом, пташка. Моэнгхус прожил среди кианцев более тридцати лет. Я не знаю твоих способностей, но вот что скажу: он превзошел их.
Моэнгхус… Даже произносить это имя было больно.
— Ты же сам говоришь, скюльвенд, что не знаешь моих способностей.
Найюр выругался и рассмеялся.
— Хочешь знать, что услышал бы в твоих словах дунианин?
— И что же?
— Позу. Тщеславие. Слабость, что выдает меру твоих сил и показывает множество направлений для атаки. Дунианин не стал бы опровергать твои заявления. Он даже подбодрил бы тебя в твоей уверенности. Он действует под прикрытием лести. Ему все равно, считаешь ты его ниже себя или своим рабом, пока остаешься в неведении.
Какое-то мгновение тварь смотрела на него в упор, словно скрытый смысл слов входил в его маленькую, как яблоко, головку цепочкой, слово за словом. Личико скривилось в подобии презрения.
— В неведении? В неведении относительно чего? Найюр сплюнул.
— Истинного твоего положения.
— И каково же мое истинное положение, скюльвенд?
— Тобой играют. Ты дергаешься в собственных сетях. Ты пытаешься управлять обстоятельствами, птичка, а они давно уже управляют тобой. Конечно, ты думаешь иначе. Как и у людей, власть занимает важное место среди ваших врожденных устремлений. Но ты всего лишь орудие, как и любой Человек Бивня.
Тварь склонила головку набок.
— И как же тогда мне стать своим собственным инструментом?
Найюр фыркнул.
— Сотни лет вы манипулировали событиями из тьмы — или так вы утверждаете. Теперь вы считаете, что делаете то же самое, что ничего не изменилось. Уверяю тебя, изменилось все. Ты думаешь, будто остаешься в тени, но это не так. Возможно, он уже знает, что ты подкатывал ко мне. Возможно, он уже знает пределы твоих возможностей и твои силы.
Найюр понимал, что даже древние твари разделят судьбу Священной войны. Дунианин обдерет их, как люди обдирают тушу бизона. Мясо пойдет в пищу, жир — на похлебку и топливо, из костей сделают орудия, шкура годится на шатры и щиты. Какими бы древними они ни были, их древность тоже можно сожрать. Дуниане — нечто новое. Вечно и бесконечно новое.
Как похоть или голод.
— Вам придется забыть старые пути, пташка. Придется идти нетореной тропой. Вы должны признать, что грубые обстоятельства ему на руку, вам с ним не тягаться. Вместо этого нужно ждать. Наблюдать. Вы должны найти и использовать возможность.
— Возможности… для чего?
Найюр воздел испещренный шрамами кулак.
— Убить его! Убить Анасуримбора Келлхуса, пока вы еще можете это сделать!
— Он — пустое место, — каркнула птица. — Пока он ведет Священное воинство на Шайме, он работает на нас.
— Дурак! — хохотнул Найюр.
Птица разгневанно взмахнула крыльями.
— Ты знаешь, кто я?
В лужах под ногами Найюра вспыхнули образы — шранки, бегущие по позолоченным от отблесков огня улицам, драконы, взлетающие в истерзанное небо, человеческие головы, дымящиеся на бронзовых копьях, чудовища с огромными крыльями… Пылающие глаза и прозрачная плоть.
— Смотри же!
Но Найюр крепко сжал в кулаке хору. Он не испугался.
— Колдовство? — расхохотался он. — Ты подбрасываешь кости волкам моих убеждений! Прямо сейчас, пока мы с тобой разговариваем, он изучает колдовство!
Свет угас, осталась только птица. Голова ее в лунном свете казалась белой.
— Адепт Завета, — сказал Найюр, — Он обучает его…
— Глупец. Это займет много лет…
Найюр сплюнул и печально покачал головой. Эта тварь до ужаса не соответствовала своей собственной мощи. Жалость к сильным — разве от этого не становишься великим?
— Ты забыла, пташка, что он выучил язык моего народа за четыре дня.
Он голый стоял на коленях в своих покоях, но не шевельнулся и не испугался, услышав приближавшийся звук шагов. Он Икурей Конфас I. И хотя в силу отсутствия выбора ему приходилось продолжать похабную игру со скюльвендом (ведь внезапность — залог победы), его подданные — это совсем другое дело. Наконец-то времена, когда приходилось следить за каждым словом и каждым шагом, закончились. Шпионы дядюшки отныне стали его шпионами.
— Прибыл великий магистр Сайка, — сказал сзади из темноты Сомпас.
— Только Кемемкетри? — спросил Конфас — Больше никого?
— Вы дали четкие указания, Бог Людей. Император усмехнулся.
— Пойди к нему. Я скоро приду.
Никогда он не жаждал информации так отчаянно. Тревога его была слишком сильна. Но самый отчаянный голод надо утолять в последнюю очередь. За императорским столом следует вести себя прилично.
Когда генерал ушел, он крикнул в темноту. Оттуда выступила обнаженная кианская девушка с расширенными от ужаса глазами. Конфас похлопал по ковру перед собой, бесстрастно глядя, как она принимает нужную позу — колени разведены, плечи опущены, груди приподняты. Он опустился между ее оранжевыми ногами. Ему только раз пришлось ее ударить, чтобы она научилась держать зеркало твердо. Но тут ему в голову пришла идея получше. Он велел ей держать зеркало перед его лицом так, чтобы на нее смотрело собственное отражение.
— Смотри на себя, — проворковал он. — Смотри и испытаешь наслаждение… клянусь тебе.
Почему-то холод прижатого к щеке серебра разжег его пыл. Они достигли вершины вместе, несмотря на ее стыд. От этого девушка показалась ему чем-то большим, чем обычное животное, каким он привык ее считать.
Он подумал, что в качестве императора будет очень отличаться от дяди.
Прошло семь дней после его встречи с Фанайялом, но цель еще не была достигнута. Конфас не верил в дурные предзнаменования — дядюшка слишком заигрался в эту игру, — но ничего не мог с собой поделать. Он очень жалел, что ему приходится принимать титул в таких обстоятельствах. Надеть мантию Нансура, будучи пленником скюльвенда! Узнать о том, что стал императором, от кианца — от самого падираджи! Правда, это унижение ничего для него не значило: во всем была слишком горькая ирония, чтобы не увидеть здесь руку богов. Что, если его свеча сгорела дотла? Что, если они и правда завидуют своим братьям? Время выбрано неверно.
В Момемне, скорее всего, бунт. По словам Нгарау, информатора Фанайяла, великий сенешаль дяди взял в руки бразды власти, надеясь по возвращении Конфаса заслужить его благосклонность, Фанайял утверждал, что престол вне опасности — никто в Андиаминских Высотах не осмелится бунтовать против великого Льва Кийута. И хотя тщеславие шептало Конфасу, что это правда, он не мог не понимать: новому падирадже нужно, чтобы он поверил. Священная война разворачивалась вдали от Ненсифона и дворца Белого Солнца, но Киан стоял на краю пропасти. И если Конфас бросится отстаивать свои права, Фанайял будет обречен.
Чего не скажет сын пустыни, чтобы спасти свой народ?
Две вещи заставляли Конфаса оставаться в Джокте и продолжать фарс со скюльвендом: необходимость снова идти через Кхемему и тот факт, что, по словам Фанайяла, Ксерия убила его бабка. Как бы безумно ни звучало это утверждение и какие бы подозрения ни возбуждали торжественные заявления Фанайяла, Конфас не сомневался — именно так все и было. Много лет назад она убила мужа, чтобы возвести на престол любимого сына. А теперь убила сына, чтобы возвести на престол любимого внука…
И чтобы вернуть его домой. Возможно, это самое важное.
С самого начала Истрийя выступала против того, чтобы предать Священное воинство. Конфас простил ей это. Он знал, что ее стареющие глаза смотрят в наползающую тьму. Разве закат не напоминает о рассвете? Его беспокоила сила ее ненависти. Такие когти, как у Истрийи, не ломаются от возраста, Видимо, его дядя понял это.
Убийство как раз в ее характере. Волчья жадность всегда оставалась крюком, на котором висели ее мотивации. Она убила Ксерия не ради Священного воинства, но ради своей бесценной души.
Конфас поймал себя на том, что насмешливо фыркает при этой мысли. Легче отмыть дерьмо от дерьма, чем очистить столь извращенную душу!
В отсутствие фактов мысли и тревоги бесконечно кружили в его голове, ускоряясь от непомерно больших ставок и вывернутой нереальности событий. Я император, думал он. Император! Но при нынешнем положении дел он был пленником своего незнания даже в большей степени, чем пленником скюльвенда. И поскольку его адепт Имперского Сайка Дарастий погиб, с этим ничего нельзя было поделать. Только ждать.
Он нашел старика простершимся на полу перед импровизированным возвышением и троном, который устроил ему Сомпас. Скюльвенд разместил пленников в доме из обожженного кирпича в центре Джокты, и, хотя формально Конфас мог ходить куда ему угодно, у каждой двери дома стояла стража. К счастью, конрийцы были народом цивилизованным: они цивилизованно брали взятки.
Конфас занял свое место на возвышении, глянул на то, что прежде было полом меняльной комнаты. В сумраке на стенах проступали тусклые мозаичные рисунки, создавая какое-то особенное домашнее ощущение. Едкий дым постоянно забивал ноздри. По милости скюльвенда им пришлось топить очаг мебелью. Сомпас оставался в полумраке, где-то вместе с рабами. Между четырьмя кадящими курильницами на молельном пурпурно-золотом коврике — украденном из какого-то храма, подумал Конфас, — лежал ничком человек. Конфас долго молча смотрел на него, на просвечивающую среди седых прядей макушку, в то время как в голове его вертелись тысячи вопросов.
Наконец он произнес:
— Полагаю, ты тоже слышал.
Конечно, ответа он не услышал. Кемемкетри был умен, а уж придворный этикет знал до тонкости. Согласно древней традиции, к императору никто не имел права обращаться без прямого разрешения. Мало кто из императоров соблюдал так называемый Древний Протокол, но после смерти Ксерия остались лишь эти правила. Лук выстрелил, и теперь нужно все устраивать заново.
— Разрешаю тебе встать, — сказал Конфас — Отныне я отменяю Древний Протокол. Можешь смотреть мне в глаза, когда пожелаешь, великий магистр.
Двое белокожих рабов, галеоты или кепалоранцы, вынырнули из сумрака и подхватили старика под руки. Конфас был ошеломлен — прошедшие месяцы сильно сказались на старом дурне. По счастью, у него еще осталась сила, нужная Конфасу.
— Император, — прошептал седой колдун, пока рабы разглаживали складки на его шелковой ризе. — Бог Людей.
Да… Такого его новое имя.
— Скажи мне, великий магистр, что думает по этому поводу Имперский Сайк?
Кемемкетри смотрел на него пристально, изучающе, что, насколько помнил Конфас, всегда выводило из себя дядюшку. «Но не меня».
— Мы долго ждали, — сказал дряхлый адепт, — того, кто сможет по-настоящему воспользоваться нашими умениями… Ждали императора.
Конфас усмехнулся. Кемемкетри был способным человеком, и его раздражала власть неблагодарных. Он не мог похвалиться длинным списком предков — колдуны редко бывали родовиты. Он был из Широпти, потомок древних шайгекцев, много столетий назад сбежавших вслед за имперской армией после страшного поражения при Хупарне. Тот факт, что он все-таки стал великим магистром — широптийцы чаще становились ворами и ростовщиками, — говорил о его таланте.
Но можно ли ему доверять?
Из всех школ один Имперский Сайк подчинялся мирским властям. Ксерий, считавший всех людей столь же тщеславными и вероломными, как он сам, полагал, что они втайне негодуют на необходимость служить ему и презирают его недоверие. Адепты Имперского Сайка очень гордились тем, что соблюдали старинный Договор — документ, связывавший все школы с Кенеем и аспект-императором Поздней древности. Только Сайк хранил старинную верность. Остальных, особенно Багряных Шпилей, они считали почти узурпаторами, безрассудными наглецами, чья жадность угрожает самому существованию Немногих.
Люди вечно рассказывают возвеличивающие их истории, говорят о своем особом происхождении и исключительности, желая приукрасить неизбежную неприглядность фактов. Императору достаточно повторять за ними их истории, чтобы повелевать сердцами. Но эта аксиома ускользала от понимания Ксерия. Он слишком любил, чтобы все повторяли его собственную историю. Людьми движет лесть.
— Уверяю тебя, Кемемкетри, умения Имперского Сайка будут использованы уважительно и разумно, как предусматривает Договор. Лишь вы одни преодолели низость и распутство. Лишь вы сохранили верность и славу былого.
Лицо старика озарилось чем-то вроде триумфа.
— Ты оказываешь нам великую честь, о Бог Людей.
— Все ли готово?
— Почти, о Бог Людей.
Конфас кивнул и выдохнул. Он напомнил себе, что надо быть методичным и дисциплинированным.
— Сомпас рассказал тебе о Дарастии?
— Мы с Дарастием в Момемне использовали один Маяк, и я узнал о его гибели, когда он резко замолчал во время мысленного разговора. Поначалу я боялся самого худшего, о Бог Людей. Какое облегчение увидеть тебя и твои замыслы невредимыми.
Призывающий и Маяк — два полюса любой колдовской связи. Маяк — это якорь, спящий адепт. Он спит в известном Призывающему месте, а тот входит в его сны со своими посланиями. Поэтому, вспомнил Конфас, дядя так не доверял Сайку — через него проходило слишком много переговоров императора. Тот, кто контролирует посланца, контролирует и письмо. Это напомнило о…
— Ты знаешь о состоящем при скюльвенде новичке из Багряных? Его зовут Саурнемми. Священное воинство не должно узнать ни слова о том, что здесь произошло. — Он дал понять, как высоки ставки.
Глаза Кемемкетри от старости по-поросячьи заплыли, но видели по-прежнему остро.
— Если ты отдашь его нам живым, о Бог Людей, мы сумеем убедить этих дураков, что в Джокте все спокойно. Нам нужно только вывести его из строя до назначенного времени связи, а остальное сделают наши люди. Он скажет своим хозяевам все, что ты пожелаешь. Заверяю тебя, за Дарастия воздастся полной мерой.
Конфас кивнул, впервые осознав, что дарует императорскую милость. Он помедлил — совсем чуть-чуть, но этого было достаточно.
— Ты желаешь знать, что случилось, — сказал Кемемкетри. — Как погиб твой дядя… — На мгновение он потупился, затем выпрямился, словно в порыве решимости. — Я знаю только то, что передал мне мой Маяк. Но даже в этом случае нам есть что обсудить, о Бог Людей.
— Думаю, да, — ответил Конфас, снисходительно и нетерпеливо взмахнув рукой. — Но прежде всего главное, магистр. Прежде всего главное. Нам надо сломать скюльвенда. — Он посмотрел на магистра с мягкой улыбкой. — И уничтожить Священное воинство.
Конечно, мы становимся друг для друга опорой. Иначе почему мы пресмыкаемся, когда лишаемся возлюбленных?
История. Логика. Арифметика. Все это должны изучать рабы.
Ранняя весна, 4112 год Бивня
Тактика Келлхуса и энатпанейский ландшафт не давали Ахкеймиону возможности полностью оценить потери Священного воинства. Несмотря на военные трофеи, после победы на равнинах Гертаэ Келлхус требовал, чтобы фураж добывался по мере продвижения, из-за чего Священное воинство вынуждено было рассеяться по пересеченной местности. Из подслушанных разговоров Ахкеймиону удалось узнать, что фаним не препятствуют их продвижению. Они прячут своих дочерей да оставшиеся зерно и скот, а все деревни и городки Восточной Энатпанеи сдаются.
Люди Бивня, одетые в трофейные наряды, с опаленными солнцем лицами, гораздо больше походили на фаним, чем на айнрити. Кроме щитов и знамен они отличались от врагов только оружием и доспехами. Исчезли длинные боевые одежды конрийцев, шерстяные сюрко галеотов и подпоясанные мантии айнонов. Почти все вырядились в пестрые халаты фаним, ехали на их грациозных конях, пили их вино из их кувшинов, спали в их шатрах с их женщинами.
Они изменились, и изменение коснулось не только экипировки. Оно проникло гораздо глубже. Прежние айнрити — те, что выступили из Врат Юга, — были предками нынешних. Точно так же, как Ахкеймион не узнавал в себе колдуна, явившегося в Сареотскую библиотеку, воины забыли о людях, которые с песнями вступили в пустыню Каратай. Те люди были чужими, они остались в далеком прошлом. Они, наверное, сражались еще бронзовыми мечами.
Бог собрал Людей Бивня в единое стадо. Он провел их сквозь битвы и пустыни, глад и мор, Он просеял их, как песок сквозь пальцы. Выжили лишь самые сильные из самых удачливых. У айнонов есть поговорка: «Братаешься, не хлеб преломляя, а врагов ломая». Еще сильнее это действует, понял Ахкеймион, когда ломают тебя. Нечто новое выковалось в кузнице их общих страданий, нечто твердое и острое. А Келлхус просто взял его с наковальни.
«Они принадлежат ему», — часто думал Ахкеймион, глядя, как угрюмое воинство цепочкой тянется по гребням и склонам холмов. Все они. И если их повелитель умрет…
За редким исключением Ахкеймион проводил время рядом с Келлхусом в Священной свите или поблизости, в полотняных стенах Умбилики, как айнрити стали называть походный шатер пророка. Поскольку пока ничто не опровергло их представления, они предполагали, что Консульт не оставляет попыток убить их вождя. Однако происхождение Келлхуса сулило гораздо больше того, чего он уже успел добиться.
В походных условиях допросы двух шпионов-оборотней происходили не часто, лишь время от времени. Твари ехали под охраной Багряных Шпилей в обозе, каждый в крытой повозке, вертикально растянутый на цепях. Ахкеймион участвовал во всех допросах, обрабатывая тварей при помощи тех немногих гностических Напевов Принуждения, которые он знал, — но без толку. Пытки, которые изобретал Келлхус, также не помогали, хотя после перед глазами Ахкеймиона долго стояло зрелище. Твари содрогались в дерьме, кричали и визжали, голоса их распадались на чудовищный хор. Затем из камня и грязи они хохотали:
— Чигра-а-а!.. Грядут беды, Чигра-а-а-а…
Ахкеймион никак не мог решить, что тревожит его сильнее: их лица, составленные из тысяч щупальцев, которые постоянно сжимались и разжимались, или бездонное спокойствие, с каким Келлхус смотрел на них. Никогда, даже в Снах о Первом Армагеддоне, он не видел таких крайних проявлений добра и зла. Никогда не чувствовал большей уверенности.
Ахкеймион сопровождал Келлхуса и на аудиенции с Багряными Шпилями — по вполне понятной причине. Адепты вели себя удивительно надменно, а Элеазар явно пристрастился к хмельному. Его движения стали жесткими и неуклюжими, составляя пугающий контраст с той велеречивой презрительностью, что отличала великого магистра в Момемне. Исчезли деспотическая самоуверенность и оценивающий взгляд, Элеазар больше не кичился знанием джнана. Теперь он казался юнцом, осознавшим наконец фатальную непомерность своих претензий. Священное воинство продвигалось к Шайме, твердыне кишаурим. Больше не будет бесполезных молитв. Багряные Шпили скоро встретятся со своим смертельным врагом, и их великий магистр Ханаману Элеазар страшно боялся, как бы не сделать ошибку. Он боялся сгореть в пламени кишаурим, боялся разгрома своей драгоценной школы.
Вопреки всему, Ахкеймион жалел его. Примерно так же, как крепкий человек жалеет слабого, когда тот заболел. Это было безотчетное чувство. Каждый пройдет испытание Священной войной. Кто-то выйдет из нее более сильным. Кого-то она сломает, а кого-то согнет. Все увидят, кто есть кто и что почем.
Любитель чанва Ийок никогда не присутствовал на этих встречах, и никогда никто не упоминал о нем. Ахкеймион был очень благодарен за эту небольшую милость. Несмотря на ненависть и желание убить врага той ночью в Яблоневых садах, он взыскал лишь малую часть того, что ему задолжали. Когда один из Сотни Столпов поднес нож к этим глазам с красными зрачками, Ийок внезапно показался Ахкеймиону незнакомцем — несчастным и… невинным. Прошлое стало дымом, возмездие — отвратительным. Вправе ли он вершить окончательный суд? Из всех деяний человека лишь убийство необратимо и абсолютно.
Не будь это местью за Ксинема, Ахкеймион вообще не решился бы на такое.
Келлхуса целый день занимали нужды войска. Айнритийские князья шли к нему бесконечной чередой, приносили данные разведки о землях, что лежат впереди, обсуждали неотложные вопросы, и чем дальше Священное воинство продвигалось в пределы Ксераша, тем чаще созывали военный совет.
Ахкеймиона прибивало то к одной, то к другой партии, образовавшейся около Келлхуса. Иногда ради любопытства он вслушивался в разговоры на совете. Поскольку другие приходили и уходили, а он оставался, Ахкеймион мог судить об удивительной глубине ума Келлхуса. Тот цитировал слово в слово послания и замечания, относившиеся к предшествующим дням, не забывал ни единого имени, ни одной детали, даже когда дело касалось таких приземленных материй, как снабжение. Ахкеймион то и дело, не веря глазам и ушам, обращал взор в сторону других присутствующих, особенно сенешаля-секретаря Келлхуса Гайямакри. Люди улыбались, качали головой и в восхищенном изумлении поднимали брови. Это изумление было лучшим подтверждением.
— Чем же мы заслужили, — спросил кто-то из них, — такое чудо?
Не считая советов с участием Великих Имен, Ахкеймион скоро потерял интерес к этим игрушечным драмам. Его мысли блуждали далеко, как и прежде, тсогда он ехал в обозе войска. Князья по-прежнему кланялись ему, но вскоре он слился с живым фоном, который представляла собой Священная свита.
Хотя никто им особенно не интересовался, нелепая значительность собственного положения давила Ахкеймиона. Иногда в моменты усталости он смотрел на Келлхуса и испытывал чувство отстраненности. Дымка нереальности развеивалась, и Воин-Пророк представал таким же уязвимым, как окружавшие его воинственные мужчины, и куда более одиноким. Ахкеймион цепенел от ужаса: он понимал, что Келлхус, каким бы богоравным ни казался, на самом деле смертен. Он — человек. Не было ли это уроком Кругораспятия? И если что-то случится, все потеряет смысл, даже его любовь к Эсменет.
В такие минуты его охватывал странный пыл, совершенно несходный с лихорадкой, порожденной ночными кошмарами адепта Завета. Фанатическое увлечение личностью.
Быть преданным делу — это как двигаться по инерции без направления и цели. Слишком долго он следовал мрачной миссии: блуждал под влиянием Снов, вел своего мула по дорогам и тропкам, но никогда никуда не прибывал. Но рядом с Келлхусом все изменилось. Как раз этого Ахкеймион не мог объяснить Наутцере — Келлхус воплотил все абстракции их школы. В этом человеке заключалось будущее всего человечества. Он был единственным спасением от Конца Концов.
От Не-бога.
Несколько раз Ахкеймиону казалось, что он заметил золотистое свечение вокруг рук Келлхуса. Он поймал себя на мысли, что завидует людям вроде Пройаса — тем, кто видит такое постоянно. И понял, что с радостью умрет за Анасуримбора Келлхуса. Он что угодно отдаст ради него, несмотря на свою неутоленную ненависть.
Однако, к собственному ужасу, Ахкеймион обнаружил, что ему все труднее сохранять это ощущение в течение дня. Его мысли начинали блуждать так, что иногда он даже сомневался, сможет ли защитить Келлхуса при нападении Консульта. Тогда он мотал головой и, нахохлившись подобно ястребу, смотрел вдаль. Он внимательно изучал каждого, кто приближался к Келлхусу.
Как обычно, больше всего его отвлекала Эсменет.
Иногда она ехала верхом — поначалу неуверенно, но потом быстро привыкла и к лошади, и к седлу. Даже следуя во главе Священной свиты рядом с Келлхусом, Ахкеймион постоянно видел ее. Порой его охватывала грусть, и он погружался в молчание, пока Келлхус и благородные командиры о чем-то переговаривались поблизости. Иногда он просто погружался в раздумья, отрешенно глядя на нее, отмечая ее мужество и то, как непререкаема ее власть над свитой. Все вокруг Эсменет становилось бодрым и наполнялось жизнью. Она изменилась.
Однако чаще она путешествовала в так называемом Черном паланкине — роскошных носилках на плечах шестнадцати кианских рабов. Рядом с носилками ехал писец, и весь день Ахкеймион наблюдал, как туда подъезжают всадники, чтобы обсудить с Эсменет насущные заботы. Ее саму он видел лишь тогда, когда Келлхус скакал рядом с паланкином, принимая решения и раздавая указания. Сквозь мелькание тел и рук можно было порой заметить за поднятой занавеской носилок ее накрашенные губы или руку на колене, пальцы расслабленной кисти. Иногда Ахкеймиону болезненно хотелось вытянуть шею, чтобы разглядеть ее лицо или даже позвать по имени. Он почти никогда не видел ее глаз.
Периодически, после очередного перехода войска, они сталкивались в суматохе, вечно окружавшей Умбилику. Эти встречи всегда происходили на людях, и Ахкеймиону доставался лишь вежливый кивок. Поначалу он считал Эсменет жестокой и подозревал, что она, как и многие другие, лелеет зависть как подпитку для ненависти. Нет лучшего способа уничтожить остатки прежней любви. Но через некоторое время он понял: она поступает так ради него — и ради себя. Все знали, что, до того как Келлхус взял ее себе, Эсменет была любовницей Ахкеймиона. Никто не осмеливался напоминать, но он порой различал это во взглядах людей, и особенно Пройаса. Внезапно промелькнувшее понимание его позора. Внезапная жалость.
Любой знак внимания к нему со стороны Эсменет напомнил бы другим о его унижении. О позоре рогоносца.
Через пять дней после выхода из Карасканда рабы собрали и украсили огромный шатер. Ахкеймион ушел к себе, чтобы переодеться к вечеру, и обнаружил ее. Она стояла в полумраке полотняной палатки, одетая в черно-золотое платье. Ее волосы были спрятаны под гиргашским головным убором.
— Ахкеймион, — произнесла она. Не Акка.
Он с трудом взял себя в руки, охваченный желанием обнять ее.
К ужасу Ахкеймиона, Эсменет говорила только о делах Келлхуса. Он не удивился бы, если бы она принялась перечислять его обязанности, словно бы она была императрицей, а он — иностранным послом при заключении договора. Ахкеймион подыгрывал и отвечал очень четко, ошарашенный абсурдностью их нового положения, потрясенный точностью и проницательностью ее вопросов.
И он испытал гордость… Он очень ею гордился. «Ты всегда была лучшей».
Если остальные люди были для Ахкеймиона всего лишь стенами, Эсменет была древним городом, лабиринтом улочек и площадей, где некогда стоял его дом. Он знал ее богадельни и казармы, башни и водоемы. Где бы он ни бродил, он всегда знал: вот это направление выведет его сюда, а вот это — туда. Он никогда не терялся, хотя за воротами этого города мир мог бы сбить его с толку.
Он знал привычки любовников, их склонность вести летопись самообмана. Он часто думал, что между возвышенными виршами Протатиса и надписями на стенах бань мало разницы. Любовь никогда не бывает так проста, как знаки, которыми ее запечатлевают. Иначе почему ужас потери так часто настигает влюбленных? И почему люди так упрямо называют любовь чистой или простой?
То, что связывало его с Эсменет, было необъяснимо. Как и то, что ныне связывало ее с Келлхусом. Ахкеймион часто вспоминал, сколько ужасов ей пришлось пережить. Смерть дочери. Голод. Гнев и насмешки чужих людей. Побои. Опасности. Обо всем, кроме дочери, она говорила с усмешкой, и Ахкеймион это поддерживал. Как он может взять на себя ее тяготы, когда не справляется со своими? Правда проявится потом, когда она будет заламывать пальцы, а в ее глазах промелькнет мгновенный ужас.
Он знал это, но ничего не говорил. Он избегал понимания. Он полагался на необъяснимое.
«Я предал ее», — осознал он.
Немудрено, что и она в свою очередь предала его. Неудивительно, что она… поддалась Келлхусу.
Келлхус… Это были самые эгоистичные и болезненные мысли.
Эсменет нравилось посмеиваться над мужскими членами. Ее забавляло то, как мужчины волнуются о них, бранятся и хвалятся, беспокоятся о них, приказывают и даже угрожают с их помощью. Однажды она рассказала Ахкеймиону, как один жрец приставил кинжал к своему члену и прошипел:
— А ну, слушайся меня!
После этого, сказала Эсменет, она поняла, что мужчины гораздо больше, чем женщины, чужды самим себе. Ахкеймион расспрашивал ее о храмовых проститутках Гиерры: совокупляясь с сотнями мужчин, они считают, что живут только с одним — Хотосом, фаллическим божеством. Эсменет рассмеялась и ответила:
— Ни одно божество не может быть столь изменчиво.
Ахкеймион ужасался.
Женщины — это окна, сквозь которые мужчины смотрят на других мужчин. Они — врата без стражи, пункт встречи с более глубокой, более беззащитной сутью. И теперь Ахкеймион мог признаться: в прежние времена он боялся свирепых толп, глядевших на него сквозь ее почти невинные глаза. И утешало только то, что он последним спал с ней и всегда будет последним.
А теперь она была с Келлхусом.
Почему мысль об этом так невыносима? Почему она терзает его сердце?
Иногда ночью он лежал без сна и напоминал себе снова и снова, кто этот человек, избранник Эсменет. Келлхус был Воином-Пророком. Пройдет немного времени, и он начнет требовать от людей жертв. Он потребует их жизней, а не только возлюбленных. Но он не только берет, но и дает — и какие дары! Ахкеймион потерял Эсменет, зато обрел душу.
Разве не так?
В другие ночи он метался в постели и сдерживал вой ревности, потому что знал: сейчас она извивается и стонет под ним, а он владеет ею так, как Ахкеймион никогда не мог. Ее нынешний восторг гораздо сильнее и глубже. Ее тело содрогается от наслаждения гораздо дольше. А потом, наверное, она отпускает шутки насчет колдунов и их маленьких штучек. О чем она думала, валяясь в постели со старым толстым дураком Друзом Ахкеймионом?
Но чаще всего он просто лежал неподвижно в темноте, вдыхая аромат потухших свечей и курильниц, и желал ее так, как не желал никого и никогда. Только бы обнять ее, говорил он себе. Словно скупец, он перебирал редкие моменты, когда ему удавалось увидеть ее. Если бы еще один раз, последний раз обнять ее!.. Неужели она бы не поняла его? Она должна понять!
«Пожалуйста, Эсми…»
Однажды ночью, лежа без сил после первого марша Священного воинства по ксерашским равнинам, Ахкеймион вдруг оцепенел о мысли о ее нерожденном ребенке. Он даже перестал дышать, осознав: вот самое важное отличие ее любви к нему от ее любви к Келлхусу. Ради Ахкеймиона она ни разу не забывала про «раковину шлюхи». Она даже не заикалась о возможности родить от него ребенка.
Но затем, улыбнувшись сквозь слезы, он вспомнил, что и сам никогда об этом не думал.
И от этой мысли внутри него что-то не то сломалось, не то закрылось. Он не мог сказать, что именно случилось. Наутро он присел у костра рабов, глядя, как две безымянные девушки рвут мяту, чтобы сделать чай. Некоторое время он просто смотрел, моргая, не проснувшись до конца. Затем перевел взгляд дальше — туда, где стояла Эсменет с двумя наскенти в тени темных коней. Она поймала его взгляд, затем бесстрастно кивнула и отвела глаза, улыбнувшись головокружительно застенчивой улыбкой. И отчего-то он понял…
Ее врата закрыты. Она — город, куда его сердцу больше нет пути.
Воспоминания о том, другом костре…
Теперь они приходили к Ахкеймиону, как недуг. Смеющаяся и обнимающая его Эсменет. Серве со счастливым невинным лицом, радостно хлопающая в ладоши. Зрячий Ксинем. Келлхус, который говорит:
— Я испугался!
— Испугался? Лошади?
— Тварь была пьяна! И она смотрела на меня! Ну, так… как Ксинем смотрит на свою кобылу.
— Что?
— Ну да. Когда собирается на нее взгромоздиться…
Как же они любили поддразнивать Келлхуса! Сколько забавного находили они в его притворной слабости! И это самое меньшее из того, что они утратили.
Тот лагерь. Он был так не похож на нынешний, с этими шелками и нелепым ничтожеством. Теперь они пируют с призраками.
Ахкеймион зашел в шатер к Пройасу от скуки, без особой цели. По тому, как напряглись кианские рабы, он понял, что явился не совсем кстати. Но Ахкеймион выпил и был в драчливом настроении. Мысль о том, что кого-то другого тоже ждут неприятности, показалась ему справедливой.
Шитые золотом стяги были приспущены. Пройас был одет так, словно выздоравливал от болезни, а не собирался развлекаться. Он сидел перед маленькой жаровней с железной решеткой. Слева от него располагался Ксинем, а напротив — женщина.
Эсменет.
— Акка, — сказал Пройас, бросив нервный красноречивый взгляд на Эсменет. Лицо его было измученным. Он немного помедлил и продолжил: — Заходи. Садись с нами.
— Прошу прощения. Думал, застану тебя од…
— Он же сказал — входи! — рявкнул Ксинем с добродушным упрямством закоренелого пьяницы. Повернулся в профиль, словно настроил на Ахкеймиона левое ухо.
— Да, — кивнула Эсменет.
Голос ее звучал несколько вымученно, но взгляд был искренним. И лишь когда Ахкеймион подтянул к себе непослушную подушку, он понял, что согласилась она из жалости к Ксинему, а не потому, что на самом деле желала его общества. Какой же он дурак…
Она выглядела потрясающе. Ему было почти больно смотреть на нее. Большинство мужчин втайне ценят красоту утраченных женщин, но рядом с Ахкеймионом Эсменет была скромным цветком, а теперь стала роскошной розой. Ее шею украшали жемчужины на серебряной нити. Волосы, подобные сверкающему черному янтарю, удерживались высоко надо лбом двумя серебряными заколками. Платье с блестящим узором. Темные взволнованные глаза.
Рабы собирали кубки и тарелки. И Пройас, и Эсменет выказывали новому гостю подчеркнутое внимание. Все были растеряны, за исключением Ксинема, обгрызавшего мясо с ребрышек поросенка, зажаренного в бобовом соусе. Пахло это блюдо замечательно.
— Как ваши уроки? — спросил Пройас, словно вдруг вспомнил о манерах.
— Уроки? — переспросил Ахкеймион.
— Да, уроки с… — Он пожал плечами, словно сомневался, можно ли говорить по-старому. — С Келлхусом.
Один звук этого имени действовал как поворот рычага. Ахкеймион стряхнул с колен несуществующую пыль.
— Хорошо. — Он изо всех сил пытался говорить непринужденно. — Если я доживу до тех пор, когда смогу написать об этом книгу, я назову ее «О разновидностях восторга».
— Ты украл у меня название! — воскликнул Ксинем, потянувшись за вином.
Пройас быстро налил ему большую чашу и улыбнулся, несмотря на колючее раздражение во взоре.
— Как так? — удивилась Эсменет. Ахкеймион поморщился от резкости ее тона. Ксинем, пусть и слепой, повсюду видел неуважение к себе. Он стал хуже скюльвенда. — Каково было твое название, Ксин?
— «О разновидностях задниц». Все захохотали.
Ахкеймион переводил взгляд с одного сияющего лица на другое, стирая слезы большим пальцем. На мгновение ему показалось, что Эсми стоит лишь протянуть руку, прижать подушечку большого пальца к его ногтю, и жизнь станет прежней. Все, что случилось после Шайгека, просто исчезнет.
«Все они здесь… все, кого я люблю».
— Мой нюх! — запротестовал Ксинем. — Я говорю вам, мой нюх сильнее моих глаз! Он проникает в самые глубокие трещины… Ты, Пройас, думаешь, что вчера ел баранину,.. — Он скривился и уставился в пустоту. — Но на самом деле это была козлятина.
Эсменет упала от хохота на подушки, задыхаясь и болтая ногами. Ксинем повернул голову на звук ее смеха. Всезнающе погрозил пальцем.
— В том, что мы видим, есть много красоты. Так много красоты! — с насмешливой красноречивостью произнес он. — Но в том, что мы чуем, — правда.
Смех присутствующих стих, отозвавшись на опасное изменение темы. В одно мгновение веселье исчезло.
— Правда! — с яростью воскликнул Ксинем. — Мир провонял ею! — Он попытался встать, но вместо этого повалился на задницу. — Я чую всех вас, — провозгласил он, словно отвечая на их ошеломленное молчание. — Я чую, что Акка боится. Я чую, что Пройас скорбит. Я чую, что Эсменет хочет трахаться…
— Довольно! — воскликнул Ахкеймион. — Что это за безумие? Ксин… каким дурнем ты стал!
Маршал расхохотался, охваченный внезапным и невероятным здравомыслием.
— Я все тот же, кого ты знал, Акка. — Он утрированно пожал плечами и протянул руки ладонями вверх. — Только без глаз.
Ахкеймион вздохнул. Почему же до этого дошло? Ксин…
— Мой мир, — продолжал Ксинем, ухмыляясь почти добродушно, — разорван пополам. Раньше я жил среди людей. Теперь живу среди задниц.
Никто не смеялся.
Ахкеймион встал и поблагодарил Пройаса за гостеприимство. Конрийский принц сидел мрачный и молчаливый, как могила. Несмотря на смятение, Ахкеймион понимал, что Пройас использует Ксинема в качестве наказания. Перевернув старые понятия, Келлхус переписал и беды множества людей.
Ксинем закашлялся, и Ахкеймион увидел, как от этого звука Эсменет вздрогнула. Маршала терзал не только дурной нрав. Он выглядел все хуже.
— Да, Акка, — сказал Ксинем. — В любом случае, беги отсюда. — Несмотря на бледность, его усмешка казалась здоровой.
— Я пойду с тобой, — сказала Эсменет. Ахкеймион сумел только кивнуть и сглотнуть комок. «Что с нами творится?»
— Обязательно спроси ее, — прорычал им вслед Ксинем, — зачем она трахается с Келлхусом!
— Ксин! — воскликнул Пройас скорее в ужасе, чем в гневе.
С мятущимися мыслями и горящим лицом Ахкеймион повернулся к своему бывшему ученику, но краем глаза заметил, что Эсменет удерживает слезы.
«Эсми…»
— А что? — с насмешливым добродушием расхохотался Ксинем, — Значит, только слепец видит? Неужели таковы издревле сужденные нам пути?
— Если ты страдаешь, — ровно сказал Пройас, — я все стерплю. Я поклялся тебе, Ксин. Но кощунства я не потерплю. Ты понял?
— Конечно, Судия Пройас.
Маршал откинулся на подушки в пьяной расслабленности. Когда он вновь заговорил, голос его был странным, путаным, как голос человека, утратившего надежду.
— «Тогда велел он Хоромону, — процитировал Ксинем, — довериться его рукам и сказал остальным: "Вот человек, вырвавший глаза врага своего, и Бог поразил его слепотой". Затем плюнул он в каждую глазницу и сказал: "Вот человек согрешивший, а ныне я очистил его". И Хоромон закричал от восторга, ибо был он прежде слеп, а теперь прозрел».
Ахкеймион понял, что он цитирует «Трактат», знаменитый момент, где Айнри Сейен возвращает зрение ксерашскому вору. У айнрити выражение «глаза Хоромона» означало откровение.
Ксинем повернулся от Пройаса к Ахкеймиону, словно от врага меньшего к врагу большему.
— Он не может исцелять, Акка. Воин-Пророк… не может исцелять.
Ахкеймион надеялся, что воздух за стенами шатра Пройаса будет чистым и свободным от безумия, сгустившегося внутри. Так и оказалось. Небо было чистым, хотя не столь ясным, как в сухие ночи Шайгека. Дым, остро пахнувший сырыми дровами, плыл по просеке, как и рассеянные звуки близких голосов — конрийцы пили у костров. Ахкеймион поглядел на Эсменет и улыбнулся, словно испытал облегчение. Но она смотрела мимо. Где-то и соседнем шатре слышалась пьяная яростная ругань.
«Он не может исцелять, Акка».
Оба они молчали, пока шли рука об руку по темным проходам между проступавшими во мраке шатрами. Горели костры. Его левую руку жгли воспоминания о том, как он прежде держал Эсменет за руку. Он проклинал жажду, которая все еще терзала его. Почему после всех этих жутких и чудесных событий он все еще помнит, как обнимал ее? Мир бушевал, требовал от него ужасных свершений, а он хотел слушать лишь ее молчание. «Я иду, — напоминал он себе, — в тени Армагеддона».
— Ксин, — вдруг произнесла Эсменет. Она говорила с запинкой, словно долго размышляла, но так и не пришла ни к какому выводу. — Что с ним случилось?
У Ахкеймиона учащенно забилось сердце, так глубоко поразили его эти слова. Он решил молчать. Даже идти рядом с ней в темноте мучительно, а уж говорить…
Он посмотрел вниз, на сандалии.
— Считаешь, это глупый вопрос? — резко спросила Эсменет.
— Нет, Эсми.
В том, как он произнес ее имя, было слишком много откровенности — слишком много боли.
— Ты… ты даже представить себе не можешь, что открыл для меня Келлхус! — воскликнула она. — Я тоже была Хоромоном, а теперь… Теперь я вижу, Акка! Он открыл мне мир! Женщина, которую ты знал, которую ты любил… ты должен понять, что та женщина была…
Он не мог этого слушать и перебил ее:
— В Иотии Ксин потерял больше, чем просто зрение. Четыре шага в молчании и мраке.
— Что ты хочешь сказать?
— Напевы Принуждения, они… они… — Он осекся.
— Если уж я глава шпионов, я должна это знать, Акка. Эсменет была права — она должна знать. Но она настаивала совсем по другой причине, и Ахкеймион это понимал. Люди, избегающие друг друга, всегда стараются говорить о ком-то третьем. Самый удобный путь между фальшивой веселостью и опасной правдой.
— Напевы Принуждения, — продолжал Ахкеймион, — неверно называются. Они не являются, как думают многие, «душевной пыткой». Наши души — не просто слабые сущности, поддающиеся колдовским инструментам, как тело поддается материальным. Принуждение совсем другое. Наши души совсем другие…
Она смотрела на его профиль, но когда он осмелился глянуть на нее, отвела взгляд.
— Души подчиненные, — продолжал он, — есть души одержимые.
— О чем ты?
Ахкеймион прокашлялся. Она говорила как человек, привыкший продираться сквозь горы слов своих подчиненных.
— Его использовали против меня, Эсми. Багряные Шпили. — Ахкеймион моргнул. Он снова видел стражника Сотни Столпов, вырезающего Ийоку глаза. — Его использовали против меня.
Они прошли мимо оживленного костра. Он видел лицо Эсменет в отблесках пляшущего пламени. Она прищурила глаза — осторожно и скептически.
«Она думает, что я слаб».
Ахкеймион остановился, глядя на ее невообразимо прекрасное лицо.
— Ты думаешь, что я хочу вызвать у тебя сочувствие.
— Тогда что ты пытаешься мне сказать? Он подавил закипевший в груди гнев.
— Величайший парадокс Принуждения состоит в том, что его жертва не чувствует себя принужденной. Ксин искренне считал, что все его слова, обращенные ко мне, он выбрал сам, хотя его устами говорили другие.
Если бы Ахкеймион сказал это в прежние времена, сразу же последовали бы расспросы и сомнения. Как такое возможно? Почему человек принимает принуждение за собственное решение?
Эсменет же спросила только:
— И что он говорил?
Ахкеймион покачал головой, одарив ее фальшивой улыбкой.
— Багряные Шпили… Уж поверь мне, они знают, какие слова ранят сильнее всего.
«Как и Келлхус».
Теперь в ее глазах появилось сочувствие… Он отвел взгляд.
— Акка… все же о чем он говорил?
Вокруг костра бродили люди, на земле между ними мелькали тени. Он посмотрел ей в глаза, и ему показалось, будто он падает.
— Ксинем говорил… — Пауза. Ахкеймион прочистил горло. — Он говорил, что жалость — единственная любовь, на какую я могу надеяться.
Он увидел, как Эсменет вздрогнула и моргнула.
— О, Акка…
Только она понимала его до конца. Во всем мире — она одна.
Страсть рвалась наружу из-за ограды его стойкости. Схватить Эсменет в объятия, обнять, затем нежно поцеловать веснушки на ее носу…
Вместо этого он пошел вперед, найдя некое удовлетворение в том, что она покорно пошла следом за ним.
— Он говорил, — продолжал Ахкеймион, выкашливая горечь, делавшую его голос хриплым. — Он говорил, что у меня не осталось надежды на прощение. И теперь он не может остановиться.
Эсменет была сбита с толку.
— Но ведь это закончилось много месяцев назад! Ахкеймион поднял глаза к небу, увидел в небе мерцающий над северными холмами Круг Рогов — древнее куниюрское созвездие, не известное астрологам Трех Морей.
— Подумай о душе как о сети бесчисленных рек. Напевы Принуждения заболачивают старые берега, смывают дамбы, прорезают новые каналы. Иногда наводнение отступает, и все возвращается в прежнее русло. А иногда нет.
Четыре шага в молчании и тьме. Когда Эсменет ответила, в ее голосе звучал искренний ужас.
— Ты имеешь в виду… — Ее брови поднялись в горестном изумлении. — Ты имеешь в виду, что прежний Ксин, которого мы знали, мертв?
Такая мысль никогда не приходила в голову Ахкеймиону, хотя и была очевидной.
— Я не уверен. Я не уверен в том, что говорю.
Он повернулся к ней, потянулся к ее запретной руке. Она не сопротивлялась. Он пытался что-то сказать, но его челюсть просто двигалась взад-вперед, словно что-то иное, глубже легких, требовало воздуха. Он притянул Эсменет к себе, изумляясь тому, какая она легкая — как прежде.
И тут на них нахлынуло старое чувство, скреплявшее их, как сжатые руки. Он прильнул к ее губам, погрузился в ее запах. Он охватил ее трепещущее тело.
Они поцеловались.
Затем Эсменет стала вырываться, осыпая ударами его лицо и плечи.
Он отпустил ее, пораженный такой яростью, пылом и ужасом.
— Н-нет! — шипела Эсменет, колотя по воздуху, словно отбивалась от самой мысли о нем.
— Я мечтал убить его! — воскликнул Ахкеймион. — Убить Келлхуса! Мне снилось, что весь мир горит и я радуюсь, Эсми! Я радуюсь! Весь мир горит, и я ликую от любви к тебе!
Она смотрела на него огромными непонимающими глазами. Все его существо молило ее:
— Ты любишь меня, Эсми? Я должен знать!
— Акка…
— Ты меня любишь?
— Он знает меня! Он знает меня, как никто другой!
И внезапно Ахкеймион понял. Все оказалось таким ясным! Все это горестное время, заполненное мыслями о том, что он ничего не может ей дать, ничего не может положить к ее алтарю…
— Это безумие! — вскричала она. — Довольно, Акка. Довольно! Этого не может быть.
— Прошу, послушай. Ты должна выслушать меня! Он знает каждого, Эсми. Всех!
И Эсменет — лишь одна из всех. Неужели она не видит? Ситуация развернулась перед ним, как отброшенный свиток. Любовь требует невежества. Как свече, ей нужна темнота для того, чтобы гореть ярко.
— Он знает всех!
Его губы еще чувствовали ее вкус. Горький, как слезы, смывающие краску с лица.
— Да, — ответила Эсменет, отступая назад шаг за шагом. — И он любит меня!
Ахкеймион отвел взгляд, чтобы собраться с мыслями, перевести дух. Он понимал: когда он поднимет глаза, Эсменет уже исчезнет, но почему-то забыл об остальных — об айнрити, бродивших вокруг. Более дюжины воинов стояли у костров, как часовые, и тупо пялились на Ахкеймиона и Эсменет. Он подумал, что легко может уничтожить этих людей, сжечь их плоть, и ответил на их потрясенное любопытство своим всезнающим взором. Все до единого отвернулись.
Той ночью он в бешенстве пинал и колотил покрытую циновками землю. Ругал себя за глупость до самого рассвета. Все его аргументы опрокинуты. Все обоснования поруганы. Но у любви нет логики.
Как и у сна.
Когда он в следующий раз увидел Эсменет, выражение ее лица ничем не напоминало о том разговоре, разве что взгляд казался особенно непроницаемым. Да, прошлая встреча была безумием. После нее Ахкеймион ждал, что воины Сотни Столпов явятся к нему с обвинением. Впервые он ощутил всю тяжесть своего положения. Он потерял Эсменет не из-за одного человека, а из-за создания нового народа. Не будет ни враждебности, ни вспышек ревности — только официальные лица, бесстрастно передающие приказы в ночи.
Как в те дни, когда он был шпионом.
Ахкеймион не удивился тому, что за ним никто не пришел. Как и тому, что Келлхус не проронил ни слова, хотя наверняка все знал. Он слишком нужен Воину-Пророку — это объяснение казалось самым горьким. И другая горечь: Ахкеймион осознавал, что слишком страдает от самого их соперничества.
Как человек может любить своего палача? Ахкеймион не понимал, но все равно любил. Любил их обоих.
Каждый вечер после обычного роскошного ужина с наскенти Ахкеймион шел между полотняными стенами Умбилики в комнатку в малом крыле, которую первородные по непонятной Ахкеймиону причине называли комнатой писцов. У входа стоял стражник с лампой, он, как всегда, склонял лицо и бормотал в качестве приветствия: «визирь» либо «святой наставник». Оказавшись внутри, Ахкеймион начинал перекладывать циновки и подушки так, чтобы они с Келлхусом удобно устроились лицом друг к другу, а не переглядывались через опору в середине комнаты. Дважды он ругал за нерасторопность рабов, но они так ничего и не усвоили. Потом он, как правило, ждал, глядя на вытканные пасторальные сценки, по кианской манере вплетенные в лабиринт геометрических узоров. Ждал и сражался с неотступными демонами.
Целью его школы было защищать Келлхуса. На самом деле возможность нападения Консульта мало заботила пророка. Ахкеймион часто думал, что Келлхус терпит его лишь из вежливости, чтобы сдружиться с опасным союзником. Но обучение Гнозису — совсем другое дело. Это был собственный приказ Воина-Пророка. Задолго до первого урока Ахкеймион понял, что такой обмен знаниями будет невероятным и ужасным.
С самого начала, еще в Момемне, манеры Келлхуса покоряли всех. Уже тогда его старались ублажить, словно бессознательно понимали, как важно произвести на него хорошее впечатление. Обезоруживающее обаяние. Мягкая искренность. Невероятный интеллект. Люди открывались перед ним, потому что он не имел пороков, заставляющих человека поднимать руку на своего брата. Его всегдашняя скромность совершенно не зависела от личности собеседника. Люди грубили одним и лебезили перед другими, а Келлхус не менялся. Он никогда не хвалился. Никогда не льстил. Он просто рассказывал.
К таким людям привязываются. Особенно те, кто боится чужого мнения.
Давным-давно Ахкеймион и Эсменет придумали себе что-то вроде игры, состоявшей из попыток понять Келлхуса. Особенно после того, как открылась его божественность. Вместе они наблюдали за ростом пророка. Они замечали, как Келлхус борется с истинами, которые все тихо принимают. Они видели, как он оставил свое безупречное смирение, желание приуменьшить себя и принял свою злосчастную судьбу.
Он был Воин-Пророк, Глас и Сосуд, посланный спасти людей от Второго Армагеддона. И все же он каким-то образом оставался Келлхусом, безземельным князем Атритау. Конечно, он внушал желание повиноваться, но никогда не предполагал, что ему будут подчиняться больше, чем тогда, у костра Ксинема. Да и как бы он мог? Ведь подчинение измеряется величиной зазора между тем, чего требуют, и тем, что получают. Келлхус никогда не требовал чрезмерного. Просто так получилось, что весь мир попал под его влияние.
Иногда Ахкеймион шутил с ним, как в прежние времена. Словно и не было караскандских откровений. Словно и не было между ними Эсменет. Затем вдруг проявлялась какая-то мелочь — блеск вышитого на рукаве Кругораспятия, запах женских духов, — и Келлхус менялся на глазах. От него веяло невероятной силой, как будто он становился живым магнитом, притягивавшим на свою орбиту вещи незримые, но ощутимые. Молчание кипело. Голос гремел. Все словно наполнялось глухим эхом напева Тысячи Тысяч Жрецов. Ахкеймион порой чувствовал головокружение. А иногда он закрывал глаза, увидев свечение около рук Келлхуса.
Даже сидеть в его присутствии было тяжело. Но учить его Гнозису?..
Чтобы ограничить уязвимость Келлхуса перед хорами, они решили, что сначала изучат все — лингвистические и метафизические — виды Напевов. И прежде всего возьмутся за эзотерику и сокровенные аналогии чтения и письма. В Атьерсе учителя всегда начинали с денотариев — коротких учебных Напевов, предназначенных для постепенного развития интеллекта учеников до того удивительного состояния, когда они начинают одновременно понимать и выражать тайную семантику. Денотарии, однако, оставляли на ученике след колдовства точно так же, как и Напевы. Это означало, что Ахкеймион в каком-то смысле должен начать с конца.
Он принялся обучать Келлхуса гилкунье — тайному языку нелюдских магов-квуйя и языку гностических Напевов. На это ушло менее двух недель.
Сказать, что Ахкеймион был ошарашен или даже испуган насмерть, означает дать название слиянию таких чувств, которым и имени-то нет. Ему пришлось потратить три года только на то, чтобы усвоить грамматику этого экзотического языка, не говоря уж про словарный запас.
Когда Священное воинство выходило из энатпанейских холмов в Ксераш, Ахкеймион приступил к философскому обоснованию гностической семантики — так называемым Этури Сохонка, или Сохонкским тезисам. Нельзя было обойти метафизику Гнозиса, хотя была она несовершенной и незавершенной, как и любая философия. Без ее понимания Напевы оставались пустой декламацией, от которой тупела душа. Гностическое и анагогическое чародейство зависело от смыслов, а смыслы основывались на понимании системы.
— Подумай, — говорил Ахкеймион, — о том, как одинаковые слова для разных людей означают разные вещи. А порой для одних и тех же людей они означают совершенно разное в разных обстоятельствах. — Он поискал в памяти пример, но сумел вспомнить лишь тот, что приводил много лет назад его собственный учитель Симас — Когда человек говорит «люблю», это слово меняет смысл в зависимости не только от того, к кому оно обращено—к сыну, к любовнице или к Богу, — но и от того, кем является говорящий. «Люблю», произнесенное согбенным жрецом, имеет мало общего с «люблю» неграмотного юнца. Первый умудрен потерями, мудростью и жизненным опытом, а второму знаком только собственный пыл.
Ахкеймион невольно подумал, что «люблю» означает для него самого. Он всегда отгонял эти мысли — о ней, — погружаясь в разговор.
— Сохранение и выражение чистой модальности смысла, — продолжал он, — есть сердце колдовства, Келлхус. Каждым словом ты должен точно попадать в цель, извлекая ноту, способную заглушить хор реальности.
Келлхус прямо смотрел на него, хладнокровный и неподвижный, как нильнамешский идол.
— Поэтому, — сказал он, — вы и используете древний тайный нелюдской язык.
Ахкеймион кивнул, уже не удивляясь сверхчеловеческой проницательности своего ученика.
Обычные языки, и особенно родной, слишком связаны с давлением жизни. Значения слов слишком легко искажаются нашей интуицией и опытом. Полнейшая чуждость гилкуньи изолирует семантику колдовства от непостоянства нашей жизни. Анагогические школы, — он попытался умерить презрительность своего тона, — используют Высокую кунну, испорченную форму гилкуньи, с той же самой целью.
— Чтобы говорить как боги, — сказал Келлхус — В отрыве от людских забот.
После краткого обзора тезисов Ахкеймион перешел к Персемиоте — медитативной технике, которую схоласты Завета, благодаря живущему среди них гомункулу Сесватхи, по большей части игнорировали. Затем он погрузился в глубины «двойной семантики». Это был порог того, что до прихода ныне сидящего перед ним человека являлось последним предвестником проклятия.
Он объяснил важнейшие связи между двумя составляющими любого Напева: той, что всегда оставалась непроизнесенной, и той, которая всегда произносилась. Поскольку любой отдельный смысл мог быть искажен по причуде обстоятельств, Напевы требовали второго, параллельного значения. Столь же чувствительное к искажению, как и первое, оно закрепляло его, хотя и само было закреплено. Как говорил Аутрата, великий куниюрский метафизик: «Для полета языку нужны два крыла».
— Значит, непроизносимое служит для закрепления произносимого, — сказал Келлхус, — как слово одного человека подтверждает слово другого.
— Именно так, — ответил Ахкеймион. — Можно одновременно говорить одно и думать другое. Это величайшее искусство, даже большее, чем мнемоника. Для овладения этой техникой требуется огромная практика.
Келлхус беззаботно кивнул.
— Значит, из-за этого анагогические школы так и не смогли похитить Гнозис. Потому что просто повторять подслушанное бессмысленно.
— Еще есть метафизика. Но ты прав: ключ ко всему колдовству — невысказанное.
Келлхус кивнул.
— А кто-нибудь экспериментировал с продлением невысказанных строф?
Ахкеймион нервно сглотнул.
— Ты о чем?
По странному совпадению две висящие лампы одновременно мигнули, заставив Ахкеймиона поднять взгляд. Свет тут же выровнялся.
— Никто не составил Напев из двух непроизносимых строф?
«Третья фраза» была мифом гностического колдовства, историей, перешедшей к людям от нелюдского наставничества. О ней говорилось в легенде о Суюройте, великом кунуройском короле-чародее. Но Ахкеймиону отчего-то не хотелось рассказывать эту легенду.
— Нет, — солгал он. — Это невозможно.
После того момента их уроки пронизывало тревожное ощущение, что простота рассказов Ахкеймиона рождает немыслимое эхо. Много лет назад он участвовал в санкционированном школой Завета убийстве айнонского шпиона в Конрии. Все, что Ахкеймион сделал, — передал сложенный дубовый лист с белладонной кухонному рабу. Действие было таким обыденным, таким безобидным…
Умерли трое мужчин и одна женщина.
Как всегда с Келлхусом, Ахкеймиону не приходилось ничего объяснять дважды. За один вечер Келлхус постигал обоснования, объяснения и подробности, на которые у Ахкеймиона уходили годы. Вопросы ученика поражали учителя в самое сердце. От четкости и проницательности его замечаний бросало в дрожь. Наконец, когда передовые части Священного воинства вошли в Героту, они приступили к самому опасному.
Келлхус светился благодарностью и добродушием. Он поглаживал мягкую бородку характерным жестом восхищения и на мгновение отчетливо напомнил Ахкеймиону Инрау. В глазах пророка отражались три точки света от ламп, висевших над головой Ахкеймиона.
— Итак, время пришло.
Ахкеймион кивнул, понимая, что все страхи и опасения видны у него на лице.
— Мы начнем с базовых защит, — неуклюже произнес он. — С того, чем ты сможешь защитить себя.
— Нет, — сказал Келлхус — Начнем с Напева Призыва.
Ахкеймион нахмурился, хотя прекрасно понимал, что советовать или противоречить бесполезно. Он глубоко вздохнул и открыл рот, чтобы проговорить первые произносимые строфы Ишра Дискурсиа — древнейшего и простейшего гностического Напева Призыва. Но с его губ не слетело ни звука. Словно что-то сжало ему горло. Он покачал головой и рассмеялся, растерянно отвел взгляд и попытался снова.
Опять ничего.
— Я… — Ахкеймион посмотрел на Келлхуса более чем ошеломленно. — Я не могу говорить!
Келлхус внимательно посмотрел на него — сначала в лицо, затем на точку в пространстве между ними.
— Сесватха, — отозвался он наконец. — Как иначе Завет мог бы охранять Гнозис столько веков? Даже в ночных кошмарах…
Немыслимое облегчение охватило Ахкеймиона.
— Да… должно быть, так…
Он беспомощно глянул на Келлхуса. Несмотря на внутреннее смятение, он действительно хотел отдать Гнозис. Тайны сами просились наружу в присутствии Келлхуса. Он покачал головой, опустил взгляд на руки, услышал вопль Ксинема и увидел, как лицо друга искажается, пока кинжал входит в его глаз.
— Я должен поговорить с ним, — сказал Келлхус. Ахкеймион разинул рот, не веря своим ушам.
— С Сесватхой? Я не понимаю.
Келлхус снял с пояса один из своих кищкалов — эумарнский, с черной жемчужиной на рукояти и длинным тонким клинком, вроде тех ножей, которыми отец Ахкеймиона чистил рыбу. На миг у Ахкеймиона мелькнула мысль, что Келлхус собирается выпотрошить его, вырезать Сесватху из его тела, как лекари-жрецы порой вынимают живого ребенка из чрева умирающей матери. Вместо этого пророк просто повертел рукоять в ладони, так что сталь засверкала в свете жаровни.
— Смотри на игру света, — велел он. — Смотри только на свет. Пожав плечами, Ахкеймион уставился на оружие, внезапно захваченный кружением призрачных отблесков вокруг острия блестящего клинка. Словно смотришь на серебро сквозь водоворот. Затем…
Дальнейшее не поддавалось описанию. Особенно ощущение расширения, словно его взгляд протянулся сквозь открытое пространство в воздушные бездны. Он помнил, как запрокинулась его голова, помнил ощущение, что его мускулами овладел кто-то другой, хотя кости еще принадлежали ему. Казалось, чья-то сила держит его крепче цепей. Крепче, чем если бы его зарыли в землю. Он помнил, как говорил, но что именно сказал — не помнил. Словно память о разговоре закреплена на краю сознания, где и оставалась, сколько бы он ни дергал головой. Он никак не мог переступить порог восприятия…
И он получил искомое позволение.
Ахкеймион начал спрашивать Келлхуса, что происходит, но тот заставил его замолчать, улыбнувшись с закрытыми глазами — с такой улыбкой он обычно без усилий решал то, что казалось неразрешимым. Келлхус попросил его снова попытаться повторить первую фразу. С чувством, близким к благоговейному страху, Ахкеймион услышал, как с его собственных уст слетают первые слова — первые произносимые строфы…
— Иратистринейс ло окойменейн лорои хапара… Дальше — первая непроизносимая строфа.
— Ли лийинериера куи аширитейн хейяроит…
На мгновение Ахкеймион почувствовал головокружение — так легко выходили эти строфы. Так четко звучал его голос! Он собрался с мыслями в установившейся тишине, глядя на Келлхуса с надеждой и ужасом. Казалось, даже воздух оцепенел.
Сам он потратил семь месяцев, чтобы научиться одновременно управляться с произносимыми и непроизносимыми строфами, и даже тогда начинал с восстанавливающих семантических конструкций. Но почему-то у Келлхуса…
Молчание. Такое полное, что казалось, будто слышно, как лампы источают белый свет.
Затем Келлхус кивнул, слабо улыбнулся, посмотрел прямо ему в глаза и повторил:
— Иратистринейс ло окойменейн лорои хапара! — Но слова его рокотали подобно грому.
Впервые Ахкеймион увидел, что глаза Келлхуса пылают — как угли в горне.
От ужаса у него перехватило дыхание, кровь застыла, ноги и руки онемели. Если даже он, простак, этими словами может обрушивать каменные стены, что же сумеет с ними сделать Келлхус?
Где его пределы?
Ахкеймион вспомнил свой давний спор с Эсменет в Шайгеке, еще до Сареотской библиотеки. Если пророк поет голосом Бога, что это значит для него? Становится ли он шаманом, как в дни, описанные на Бивне? Или это делает его богом?
— Да, — прошептал Келлхус и снова повторил слова, звучавшие из самой сердцевины бытия, из его костного мозга, и отдававшиеся эхом в безднах души.
Его глаза вспыхнули золотым пламенем. Земля и воздух тихо гудели.
И тут Ахкеймион понял…
«Мне не хватает идей, чтобы осмыслить его».
Всякая женщина знает, что есть лишь два типа мужчин: тот, кто чувствует, и тот, кто притворяется. Всегда помни, дорогая: любить можно только первых, но доверять можно только последним. Глаза затуманивает страсть, не расчет.
Гораздо лучше перехитрить Истину, чем постичь ее.
Ранняя весна, 4112 год Бивня, Джокта
Они обедали в столовой прежнего властителя Донжона. Пышное убранство комнаты, как уже понял Найюр, было обычным для кианцев в отличие от скромных жилищ фаним. Резные пороги имитировали искусно плетеные циновки. Единственное окно напротив входа украшала причудливая чугунная решетка. Прежде, без сомнения, ее обвивали цветущие лозы — Найюр видел их по-всюду в городе. Стены украшали фрески с геометрическими узорами. В центре комнаты находилось углубление в три ступеньки, потому столик не выше колена Найюра казался вырезанным в полу. Полированный столик из красного дерева под определенным углом блестел, словно зеркало. Поскольку единственным источником света были свечи, казалось, что они сидят в глубоком гнезде из подушек, окруженном темной галереей.
Все старались не набить себе синяков на коленях — постоянная проблема при трапезе за этими кианскими столами. Найюр расположился во главе стола, Конфас рядом справа, за ним генерал Сомпас, командующий кидрухилями, затем генерал Ареамантерас, командир Насуеретской колонны, генерал Баксатас, командир Селиалской колонны, и в конце генерал Имианакс, командир кепалоранских копейщиков. Слева от Найюра сел барон Санумнис, за ним барон Тирнем, затем Тройатти, капитан хемскильваров. В полумраке вокруг стола толпились рабы, наполняя чаши вином и убирая использованные тарелки. У входа стояли два конрийских рыцаря в боевых доспехах с опущенными серебряными забралами.
— Сомпас говорит, что на террасе у твоих покоев видели огни, — заметил Конфас. Говорил он бесцеремонно, с подковыркой, словно хитрый родственник. — Что это было? — Он глянул на Сомпаса. — Четыре-пять дней назад.
— В ночь дождя, — ответил генерал, не поднимая взора от тарелки.
Сомпас явно хотел сосредоточиться на еде, не одобряя дерзкую манеру своего экзальт-генерала или весь этот ужин с тюремщиком-скюльвендом. Возможно, и то и другое, подумал Найюр, и еще много чего.
Конфас не сводил с него глаз, подчеркнуто ожидая ответа. Найюр выдержал его взгляд, обгрыз куриную ножку, показав зубы, и снова стал смотреть в тарелку. Он давно не ел курятины.
Скюльвенд отхлебнул неразбавленного вина, поглядывая на экзальт-генерала. Вокруг левого глаза Конфаса еще виднелась припухлость. Как и его офицеры, он был в официальном мундире: туника из черного шелка, вышитая серебром, а поверх нее кираса с кованым изображением соколов вокруг бесцветного Императорского Солнца. Он умудрился протащить через пустыню свои наряды, подумал Найюр, и это много о нем говорит.
Каждый раз, закрывая глаза, Найюр видел потеки крови на стенах.
Он призвал сюда Конфаса и его генералов якобы для обсуждения прибытия кораблей и последующей погрузки колонн. Дважды он задавал вопросы и слышал неопределенные ответы этого негодяя. На самом деле его не интересовали корабли.
…Необычные огни, — продолжал Конфас, все еще глядя на скюльвенда в ожидании ответа.
Очевидный отказ Найюра говорить об этом действия не возымел. Людей вроде Икурея Конфаса, как понял вождь утемотов, смутить невозможно.
Однако их можно напугать.
Найюр сделал еще один большой глоток, пока глаза Конфаса следили за его чашей. В их взгляде была проницательность, оценка потенциальной слабости, но и тревога. Происшествие с колдуном испугало его. Найюр знал, что так оно и будет.
Интересно, подумал он, дунианин так же себя чувствует?
— Я хочу, — произнес Найюр, — поговорить о Кийуте. Конфас сделал вид, будто поглощен поданным блюдом. Он ел с манерностью высшей знати Нансура — двумя вилочками, поднося каждый кусочек ко рту так, словно высматривал, нет ли в нем иголок. В нынешних условиях он, возможно, и правда этого опасался. Когда он поднял голову, веки его глаз были опущены, но радость скрыть трудно. С момента прибытия сюда его не отпускало какое-то… возбуждение.
«Он что-то затевает. Он считает, будто я уже обречен».
Экзальт-генерал пожал плечами.
— И что ты хочешь услышать о Кийуте?
— Мне вот что любопытно… Что бы ты делал, если бы Ксуннурит не напал на тебя?
Конфас улыбнулся, как человек, который с самого начала понимал, к чему клонит собеседник.
— У Ксуннурита не было выбора, — ответил он. — В том и состоял мой план.
— Не понимаю, — сказал Тирнем, и изо рта у него при этом выпал кусок утятины.
— Экзальт-генерал учел все, — объяснил Сомпас с солдатской уверенностью. — Время года и потребности. Гордость наших врагов. То, что вынудит их напасть на нас. И прежде всего их надменность…
Сомпас бросил на Найюра быстрый взгляд, одновременно ядовитый и тревожный.
Из всех присутствующих генералов этот Биакси Сомпас больше всего озадачивал Найюра. Биакси традиционно соперничали с Икуреями, но этот человек постоянно лизал Конфасу задницу.
— Скюльвенды отвергают мужеложство! — с сильным акцентом вскричал генерал Имианакс — Считают его самым страшным оскорблением. — При этих словах он возвел очи к потолку, а потом глумливо уставился на Найюра. — Поэтому экзальт-генерал приказал публично изнасиловать всех наших пленников.
Сомпас побледнел, а Баксатас нахмурился, глядя на этого сварливого норсирайского дурака. Ареамантерас фыркнул от смеха прямо в чашу с вином, но не осмелился поднять взгляд от стола. Санумнис и Тирнем украдкой посмотрели на командира.
— Да, — беспечно ответил Конфас, орудуя вилочками. — Так я и сделал.
Долгое время никто не осмеливался произнести ни слова. Найюр с непроницаемым лицом наблюдал, как экзальт-генерал жует.
— Война, — продолжал Конфас, словно они вели непринужденную беседу. Он сделал паузу, чтобы проглотить кусочек. — Война — это как бенджука. Правила зависят от того, какой ты делаешь ход, не больше и не меньше…
Найюр не дал ему договорить. Он сказал:
— Война — это интеллект.
Конфас закончил есть и аккуратно отложил серебряные вилочки.
Найюр отодвинул свою тарелку.
— Тебе интересно, где я это услышал?
Конфас поджал губы и покачал головой. Промокнул подбородок салфеткой.
— Нет… ты был там. В тот день, когда я объяснял Мартему свою тактику. Ты ведь там был, да? Среди павших.
— Был.
Конфас кивнул, словно его тайное предположение подтвердилось.
— Мне вот что любопытно… Ведь мы с Мартемом были одни. — Он многозначительно посмотрел на Найюра. — Без свиты.
— Ты хочешь знать, почему я тебя не убил?
Экзальт-генерал хмыкнул.
— Я бы сказал, почему не попытался убить? Молоденький раб протянул руку из темноты и забрал тарелку Найюра. Золото и кости.
— Трава, — сказал он. — Травы оплели мои руки и ноги. Они привязали меня к земле.
Где-то отворилась дверь. Он ясно различил это в их глазах — в глазах своих так называемых подчиненных. Отворилась дверь, и ужас встал среди них.
«Я вижу тебя».
Казалось, только Конфас ничего не замечает. Будто у него не хватало для этого органов чувств.
— Конечно, — усмехнулся он. — Ведь поле было моим. Никто не рассмеялся.
Найюр откинулся назад, глядя на свои огромные ладони.
— Оставьте нас, — приказал он. — Все.
Поначалу никто не двинулся, даже не посмел вздохнуть. Затем Конфас откашлялся. Сурово нахмурившись, он сказал:
— Делайте… как он сказал. Сомпас попытался возразить.
— Вон! — крикнул экзальт-генерал.
Когда все ушли, Найюр впился взглядом в точеные черты Конфаса.
«Найюр урс Скиоата…»
Конфас кивнул, словно все понимал.
— Я проиграл бы при Кийуте, — сказал он, — если бы верховным вождем был ты.
«…самый яростный из воинов».
— Проиграл бы битву, — отозвался Найюр, — и не только. Конфас хмыкнул над чашей с вином, поднял брови и проговорил:
— Полагаю, империю тоже.
Найюр с изумлением и интересом смотрел на него. У него не укладывалось в голове, что сидевший перед ним мальчишка — это и есть полководец, выигравший сражение при Кийуте много лет назад. Тот человек был непобедим. Он царил над полем битвы, его имя застыло на губах бесчисленных мертвецов. Великий Икурей Конфас.
Это он, Лев Кийута. Шея у него такая же тонкая, как и множество других, сломанных Найюром.
Экзальт-генерал отодвинул тарелку. Он обратил на скюльвенда веселый заговорщицкий взгляд.
— А что живет в сердцах ненавистных врагов? Нет никого, кроме Анасуримбора, кого бы я презирал больше, чем тебя. И все же я нахожу некое успокоение в твоем присутствии.
— Успокоение, — хмыкнул Найюр — потому что ты относишься к миру как к собранию твоих военных трофеев. Твоя душа ищет лести — даже во мне. Ты видишь себя во всем, как в зеркале.
Экзальт-генерал моргнул, затем тихонько рассмеялся:
— Не надо преуменьшать, скюльвенд.
Найюр вонзил кинжал в тяжелый стол, заставив подскочить чаши, блюда и самого Конфаса.
— Вот, — прорычал он, — вот! Вот что такое мир на самом деле! Конфас сглотнул, отчаянным усилием сохранив на лице маску добродушия.
— И что же это значит? — спросил он. Варвар осклабился.
— Даже сейчас он заставляет тебя двигаться.
Икурей Конфас облизнул губы. Стиснул зубы. Красивое лицо напряглось. Почему гнев так сильно искажает красивые лица?
— Смею тебя заверить, — ровным голосом начал Конфас, — я не боюсь…
Найюр ударил его так сильно, что опрокинул на спину.
— Ты ведешь себя так, словно живешь уже вторую жизнь! — Найюр согнулся и вскочил на стол. Чаши и блюда полетели во все стороны. Глаза Конфаса от ужаса стали огромными, как серебряные таланты. Он отползал от Найюра по подушкам. — Словно знаешь, чем она кончится!
Конфас очнулся от оцепенения.
— Сомпас… Сомпас!
Найюр перепрыгнул через стол и ударил его по затылку. Экзальт-генерал упал. Найюр расстегнул свой пояс и сорвал его. Захлестнул им шею Конфаса и заставил того подняться на колени, рывком притянул всхлипывающего противника к столу, бросил грудью на стол и стал бить лицом о его собственное отражение — раз, другой…
Он поднял взгляд и увидел рабов, столпившихся в темноте с воздетыми руками. Один из них плакал.
— Я демон! — вскричал он. — Демон!
Затем повернулся к Конфасу, содрогавшемуся под ним на столе. Некоторые вещи требуют точного объяснения.
Восход. Свет озарил восточную колоннаду, окрасив ее оранжевым и розовым. Легкий бриз принес запах кедра и песка. Казалось, вся Джокта просыпается от прикосновения утра.
Найюр смахнул на пол чашу с вином. Она звякнула о плиты, затем беззвучно покатилась по коврам. Он сел на краю постели, потер переносицу, затем пошел к бронзовому умывальнику у западной стены. Глядя на геометрические фрески с вписанными в них овалами, омыл бедра, запятнанные кровью и мерзкой грязью. Затем нагим вышел на террасу, на солнечный свет. Пока он шел к балюстраде, Джокта тихо расплывалась в утреннем свете, как капля масла в воде. Где-то ворковали голуби. С восточной стороны, черные на фоне золотистого моря, корабли качались на якорях у входа в бухту. Нансурские корабли.
Значит, сегодня.
Он оделся сам, одного из рабов послал к Тройатти. Капитан перехватил его по дороге к казармам.
— Пошли людей на корабли, — сказал Найюр. — Мы опустим цепь у входа в гавань только тогда, когда все суда будут обысканы. Затем я желаю, чтобы ты лично собрал Конфаса с его генералами и отвел их в гавань. На Большую пристань. Возьми как можно больше людей.
Молчаливый конриец послушно внимал, почесывая свазонд на руке. Потом кивнул, коснувшись бородой груди.
— И что бы ни случилось, Тройатти, — добавил Найюр, — охраняй Икурея.
— Тебя что-то беспокоит, — заметил капитан.
На мгновение Найюру показалось, что они с Тройатти друзья. Еще с Шайгека капитан и его солдаты называли себя хемскильварами, «людьми скюльвенда». Он учил их обычаям своего народа (тогда это казалось ему важным), а они следовали за ним из присущего юности странного стремления обожать кого-то. Они не оставили Найюра даже после того, как Пройас подчинил их другому командиру.
— Флот прибыл как-то слишком скоро… Сдается мне, корабли отчалили еще до изгнания Конфаса.
Тройатти нахмурился.
— Думаешь, они не собирались забирать Конфаса, а привезли ему подкрепление?
— Подумай о Кийуте… Император отправил с Икуреем только часть имперской армии. Почему? Обороняться от моих сородичей, которые уже уничтожены? Нет. Он не случайно приберег силы.
Капитан кивнул, и в глазах его сверкнуло внезапное понимание.
— Охраняй Конфаса, Тройатти. Если придется пролить кровь — не останавливайся.
Передав приказы Санумнису и Тирнему, Найюр с несколькими хемскильварами направился к Большой пристани. Она представляла собой береговую террасу из камня и гальки, охватывающую деревянные пирсы как вал — каменные стены. Под сандалиями хрустели ракушки. Люди скюльвенда развернулись цепью, оттесняя энатейских зевак, по большей части рыбаков, устроившихся на свободных причалах. Присутствие Найюра гарантировало, что все пройдет без инцидентов. Высохшие сети оттаскивали в сторону. Сараи ломали.
В воздух воняло сыростью и тухлой рыбой. Прикрыв глаза от солнца рукой, Найюр смотрел, как несколько лодок идут из гавани к передней нансурской каракке. Они были похожи на перевернутых жуков, дружно шлепающих лапками по воде. Красногорлые чайки парили в небе с пронзительными криками. Как называл их Тирнем? Ах да, гопасы…
Он смотрел, как все больше лодок подходит к кораблям.
Вскоре подъехал Санумнис в боевых доспехах, сопровождаемый туньерским вождем по имени Скайварра. Туньер прибыл три дня назад вместе с тремя сотнями сородичей, Людьми Бивня. Как объяснил Санумнис, его отплытие задержало сочетание эумаранского вина и поноса. Вождь был крепкий светловолосый мужчина, рябой и отчаянный, как большинство его соотечественников. Ни одного диалекта шейского он не знал, но, как и Санумнис, умел кое-как говорить на ломаном тидонском, и Найюр мог с ним разговаривать. Похоже, Скайварра был недавно обращенным пиратом, а потому питал давнюю злость к нансурцам и их благочестивому флоту. Он согласился задержаться еще на денек.
Во время разговора появился посланец от Тройатти. Имианакеа, Баксатаса и Ареамантераса сейчас сопровождали к гавани, но Конфаса нигде не могли отыскать. Предполагали, что прошлой ночью он был жестоко избит, и Сомпас повел его в город к лекарю.
Найюр выдержал подозрительный взгляд Санумниса.
— Закрыть ворота! — приказал он. — Людей на стены… Если что-то случится — город твой, согласно приказу Воина-Пророка.
Барон поморщился под его упорным взором, затем кивнул. Когда они со Скайваррой ушли, Найюр снова повернулся к солнечному свету. Первая из лодок возвращалась. Она шла между башнями у входа в гавань над цепью, опущенной в воду. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы различить алые паруса корабля, поднятые на черных мачтах.
Тирнем и его свита прибыли за несколько мгновений до того, как люди Тройатти повели нансурских офицеров к береговой террасе. Найюр велел своим людям встать вдоль пристани.
— Если все в порядке, — сказал он, — начинайте погрузку.
— Если все в порядке? — не скрывая тревоги, переспросил барон.
Недоброе предчувствие прямо-таки висело в воздухе.
Найюр отвернулся и жестом приказал хемскильварам подвести пленных к краю причала. Руки их были связаны за спиной — значит, они сопротивлялись.
Нансурских генералов тычками гнали к причалу. Найюр гневно посмотрел на них.
— Молитесь, чтобы корабли были пусты.
— Пес! — рявкнул старый Баксатас — Что ты знаешь о молитвах!
— Побольше, чем ваш экзальт-генерал. На мгновение повисло молчание.
— Мы знаем, что ты сделал, — не без некоторой опаски произнес Ареамантерас.
Нахмурившись, Найюр подошел к нему и остановился только тогда, когда генерала полностью накрыла его огромная тень.
— А что я сделал? — спросил он странно звучавшим голосом. — Я проснулся и всюду увидел кровь… кровь и дерьмо.
Ареамантераса трясло. Он открыл рот, но губы его дрожали.
— Проклятая свинья! — крикнул Баксатас, стоявший по правую руку от него. — Скюльвендская свинья! — Несмотря на бешенство, в его глазах читался страх.
Над ними ныряли в воздухе и кричали гопасы.
— Где он? — спросил Найюр. — Где Икурей?
Никто не сказал ни слова, и только старый Баксатас осмелился не отвести глаза. В какой-то момент он готов был плюнуть Найюру в лицо, но, похоже, передумал.
Найюр отвернулся и посмотрел на ближайшую лодку. Глянул в черную воду у края причала, посмотрел, как она плещется о сваи. Увидел ветку, торчавшую из темноты. Ее раздвоенный конец качался над самой поверхностью воды, как пальцы, окаймленные пеной.
Лодочник крикнул, что корабли пусты.
К полудню все карраки и эскорт из боевых галер были проведены в гавань. Найюр держал ворота закрытыми, не желая ничем рисковать, пока Конфас не будет у него в руках. Он приказал Тирнему и его людям вместе с Тройатти прочесать город.
Адмирал нансурского флота по имени Таремпас объяснил, что с ветром им повезло, и плавание по Трем Морям прошло благополучно. Он больше волновался о возвращении — по крайней мере, так он говорил. Он был нервным невысоким человеком и, судя по бегающим глазкам, интересовался скорее окружающей обстановкой, чем своим собеседником. Он как будто все оценивал.
Незадолго до этого солдаты в полевом лагере подняли шум, прознав о раннем прибытии флота. Когда наступил полдень, а им все еще официально ничего не сообщили, они начали протестовать. Несколько раз по пути через город Найюр слышал их: пронзительные выкрики и громогласные одобрительные вопли. Этого можно было ожидать от людей, соскучившихся по дому, да еще после трех недель лагеря.
Затем просочился слух об исчезновении экзальт-генерала.
Вместе с Санумнисом и Скайваррой Найюр выехал на вал, выходящий к лагерю. Подъем на гребень был подобен выходу из уютного укрытия в самое сердце битвы — такой стоял шум. Палатки во множестве теснились у основания крепостных стен, заполняя вытоптанное тысячами ног поле. Голая земля по узкому проходу перетекала в дорогу, бегущую на юг, по заброшенным полям к реке Орас, что вилась сине-черной лентой за подернутыми дымкой зарослями деревьев. На западной стороне лагеря собралась большая толпа. Тысячи человек в грязных красных туниках грозили кулаками конрийским рыцарям, стоявшим цепью в сотне шагов на дальнем конце вырубленного сада. Не считая шлемов и забрал, они во всем походили на кианских всадников.
Санумнис мрачно присвистнул.
— А не перебить ли их? — спросил он.
— Твоих людей задавят числом. Так ты просто дашь им оружие.
— Но не оставить же все как есть? Найюр пожал плечами.
— Не вижу осадных башен… Просто удерживай их за оцеплением, подальше от офицеров. Как только толпа получит предводителя, она превратится в армию. Если солдаты начнут строиться и вспомнят о порядке, немедленно вызывай меня.
Барон кивнул и посмотрел на командира с невольным восхищением.
Вскоре пришло известие от Тройатти. Капитан побывал на заброшенном городском кладбище в малонаселенном кианском квартале, где его люди нашли нечто вроде подземного хода. Найюр подозревал о такой возможности давно — задолго до того, как нашел Тройатти на четвереньках и без рубахи у входа в полуразрушенный склеп.
Конфас бежал.
— Этот путь выводит за стены на несколько сотен ярдов, — мрачно сказал конриец. — Им пришлось прокопать выход к поверхности. — Он скривился, словно хотел сказать: «По крайней мере, он замарал свои руки».
Найюр несколько мгновений внимательно смотрел на него и думал о нелепости того, что айнрити наносят себе шрамы на манер скюльвендов. Как будто от этого становятся более мужественными. Он посмотрел на кладбище: покосившиеся обелиски, провалившиеся склепы, кривоватые статуи, все нансурские или кенейские. Он не ощущал ничего страшного, что остановило бы фаним от осквернения этого места. В соседних улочках слышались голоса — там перекликались хемскильвары.
— Прекрати поиски, — сказал Найюр. Кивнул на вход в туннель. — Закрой его. Завали.
Он повернулся, чтобы посмотреть на гавань, но кирпичный фасад дома мешал ему. Конфас устроил все это… Проведя столько времени с дунианином, он научился различать замыслы.
Нельзя допустить второго Кийута.
«Забываю… о чем-то…»
Не говоря ни слова Тройатти, он пустил коня галопом по короткой дороге к Донжону. Прошагал по изукрашенным залам, выкликая адепта Багряных Шпилей Саурнемми. Посвященный вывалился из своих комнат с еще припухшими после сна глазами.
— Какие Напевы ты знаешь? — рявкнул на него Найюр. Вялый дурак ошарашенно заморгал.
— Я… я…
— Можешь воспламенить дерево на расстоянии? Корабли можешь зажечь?
— Да…
Откуда-то издалека раздался звук конрийского рога: Санумнис призывал его. В лагере что-то началось.
— В гавань! — прорычал Найюр, поворачивая назад. Краем глаза он уловил Саурнемми, ошарашенного и неуклюжего, вцепившегося в подол своей красной ночной сорочки.
Он помчался к Зубу, откуда вроде бы слышался рог. Призыв прозвучал еще три раза, резкий и печальный. Найюр пробился сквозь толпу рыцарей в открытом проходе за воротами Зуба. От основания барбакана ему махали руками и кричали.
— Быстрее, — сказал барон Санумнис, как только Найюр взлетел на верхние ступени лестницы. — Иди сюда.
Наклонившись между двумя зубцами, Найюр увидел, что солдаты Конфаса покинули лагерь и двинулись на север. Они группами перепрыгивали через канавы, миновали посадки деревьев…
— Вон там, — проговорил Санумнис, теребя одной рукой свою бороду, а другой указывая на широкий изгиб реки Орас.
Всмотревшись в заросли черных песчаных ив, он увидел отряд вооруженных всадников, ехавших вольным строем. Впереди вилось алое знамя с Черным Солнцем и конской головой… Кидрухили.
— И там, — добавил Санумнис, на сей раз показывая на поросшие зеленью склоны холмов.
Хотя там их прикрывал сумрак лощины, Найюр ясно все разглядел. Пехота.
— Ты погубил нас, — сказал Санумнис.
Его голос звучал странно. В нем не было обвинения, но было что-то более страшное.
Найюр повернулся к нему и тут же понял, что Санумнис очень хорошо представлял себе их положение. Он знал, что имперские корабли причалили где-то севернее города и высадили там неизвестно сколько тысяч человек — несомненно, хватит на целую армию. Более того, он знал, что Конфас не позволит себе оставить кого-то из них в живых.
— Ты должен был убить Конфаса, — сказал Санумнис— Ты должен был убить его.
«Слабак! Жалкий паршивец!» Найюр нахмурился.
— Я не убийца.
Невероятно, но глаза барона потеплели. Найюр почувствовал что-то почти… близкое между ними.
— Да, — кивнул Санумнис — Думаю, ты не убийца. «Нытик!»
И словно пораженный предчувствием, Найюр обернулся и посмотрел на Волок — широкую улицу, что шла от Зуба до самой гавани. За лабиринтом крыш виднелись самые дальние из черных грузовых кораблей. От ближних выглядывали только мачты.
Вспышка света в проеме между стен. Найюр моргнул. Раскат грома. Все в ужасе обернулись туда.
Снова вспышки. Санумнис ругнулся по-конрийски.
Адепты. Конфас спрятал на кораблях своих колдунов. Имперский Сайк. Мысли в голове Найюра бешено завертелись. Он обернулся к войскам, выдвигавшимся из долины. Посмотрел на садящееся солнце. Снова грохот и треск в небесах.
— Нужны хорометатели, —сказал он барону. — У тебя найдется четыре лучника с хорами?
— Братья Диремти и еще двое. Но тогда им конец… Имперский Сайк! Сейен милостивый!
Найюр схватил его за плечи.
— Это предательство. Икурей должен убить всех, кто может свидетельствовать против него. И ты это знаешь.
Санумнис бесстрастно кивнул. Найюр ослабил хватку.
— Вели своим ребятам с хорами расположиться в зданиях вокруг гавани, чтобы не быть на виду. Объясни им, что убить надо только одного человека — одного из них, — чтобы запереть Сайк в гавани. Без прикрытия пехоты они не выступят. Колдуны берегут свою шкуру.
Глаза Санумниса сверкнули — он понял замысел. Найюр знал, что Конфас наверняка приказал адептам оставаться на кораблях, потому что их главная задача — не дать никому уйти. Экзальт-генерал не дурак, чтобы подвергать риску самое тонкое и мощное свое оружие. Нет, Конфас намеревался войти через Зуб. Но пусть Санумнис и остальные думают, будто они вынудили Икурея прорываться этим путем.
Ослепительная вспышка заставила Найюра посмотреть на гавань. Вне всякого сомнения, Тирнем и его люди — те, что уцелели, — бегут в город.
— Прежде чем нансурец сумеет организовать нападение на ворота, уже стемнеет, — кинул через плечо Найюр. — Все, кроме дозорных, должны покинуть стены. Мы отойдем в город.
Санумнис нахмурился.
— Имперский Сайк ничего не сможет сделать, пока мы здесь, среди местных жителей, — объяснил Найюр. — Есть надежда…
— Надежда?
— Мы должны обескровить его! Мы — не просто Люди Бивня. Барон на мгновение оскалил зубы от ярости, и это была именно та искра, которой добивался Найюр. Он посмотрел на стену, на десятки обращенных к нему встревоженных лиц. Другие, в основном туньеры, сгрудились у мощеного прохода около Зуба. Найюр глянул на гавань. Дым в свете заката окрасился оранжевым и черным.
Скюльвенд шагнул к внутренней стороне крепостной стены и раскинул руки.
— Слушайте меня! Я не стану вам лгать. Я ничего не знаю о том, кому вы молитесь и жаждете ли вы славы. Но я знаю другое: в грядущие дни вдовы станут рыдать, проклиная меня! Сыновей и дочерей продадут в рабство! Отцы придут в отчаяние, потому что род их прервется! Этой ночью я вырежу свою отметину на теле Нансура, и тысячи будут молить меня о пощаде!
Искра стала пламенем.
— Скюльвенд! — взревели воины. — Скюльвенд!
Раньше переход за Зубом представлял собой нечто вроде рынка. Площадка шириной в двенадцать шагов тянулась от основания барбакана до Волока. Старинный кенейский дом стоял у северного входа на Волок, рядом теснились ветхие лавки и стойла. Найюр затаился на другой стороне, в одном из домишек окнами на юг. Он вглядывался в сумрак и видел отблески оружия в руках солдат, притаившихся в доме напротив. Маленькое западное окно позволяло смотреть на проход сверху, но поскольку с той стороны взошла луна, внутренняя стена и барбакан казались непроницаемыми черными монолитами.
Сзади перешептывался с хемскильварами Тройатти, объяснял слабости нансурцев и тактику, которую Найюр изложил ему, Санумнису, Тирнему и Скайварре. Снаружи слышались крики нансурских офицеров — Конфас делал последние приготовления.
Как и ожидал Найюр, Сайк отказался покинуть корабли. Это значило, что нансурцы, по сути дела, контролировали только гавань. Найюр внимательно следил за приближавшимися колоннами — пока там были Фаратасская, Хориалская и знаменитая Мосская — и распределял свои отряды по зданиям, окружавшим Зуб. Солдат снабдили молотами, мотыгами и прочими инструментами, какие только удалось найти. Они выломали камни из стен и превратили широкую дорогу на запад города в лабиринт, а затем тихо заняли позиции и принялись ждать.
Найюр понимал, что дунианин сделал бы иначе.
Келлхус нашел бы способ овладеть ситуацией или сбежал бы. Разве не так он поступил в Карасканде? Совершил чудо, чтобы получить власть. Он не только объединил противоборствующие фракции внутри Священного воинства, но и дал им возможность вместе вести войну.
Здесь таких способов не было — по крайней мере, Найюр их не видел.
Тогда почему бы не бежать? Зачем связывать судьбу с обреченными? Ради чести? Ее не существует. Ради дружбы? Скюльвенд — враг всем. Да, случаются перемирия, временные союзы ради общих интересов, но больше ничего. Ничего значимого.
Этому научил его Келлхус.
Найюр хрипло рассмеялся, осознав это, и на мгновение мир пошатнулся. Его наполнило ощущение силы — словно из его тела вырастал кто-то другой, могучий и огромный. Словно он может протянуть руки, оторвать от земли Джокту и швырнуть за горизонт. Его ничто не связывало. Ничто. Ни сомнения, ни инстинкты, ни привычки, ни расчет, ни ненависть… Он стоял в начале всего. Он стоял нигде.
— Людям интересно, — сказал Тройатти, — что тебя так развеселило, господин.
Найюр осклабился.
— Да то, что я когда-то беспокоился за свою жизнь!
Говоря это, он услышал некий шум: неестественное бормотание, похожее на шорох насекомых. Слова пробирались сквозь него, как огонь сквозь дым, заставляя душу прислушиваться, искать смысл в их змеиных изгибах…
Сияние. Череда вспышек пламени на стенах. Внезапно барбакан показался щитом, прикрывающим воинов от ослепительного света. Один из часовых полетел вниз, охваченный огнем.
Началось.
Внутри барбакана полоски света очертили обитые железом ворота. По центру прошла золотая полоса, в мгновение ока обе створки сорвались с петель и со страшным скрежетом врезались в решетку. Камни треснули. Еще один взрыв. Из-под арки полился свет, как звук рога. Решетка не удержалась и влетела внутрь древнего кенейского строения. Клубы дыма повалили вперед и вверх, мимо домов, по Волоку.
Найюр заморгал. В глазах вспыхивали искры. Все потемнело. Солдаты кашляли, били руками воздух. Послышался нарастающий рев. Все замерли… Это кричали люди. Тысячи солдат.
Найюр знаком приказал всем отступить в темноту.
Этот рев звучал необыкновенно долго, но не терял силы, только нарастал. В черном горле барбакана появились воины с копьями и прямоугольными щитами. Они бежали вперед ряд за рядом, прикрывая фланги стеной щитов, и через ворота выплескивались на Волок. Найюр знал, что они обучены бить сильно и глубоко, нападать на отдельные части противника и отрезать их от основного войска. «Умное копье, — говорили их командиры, — само находит цель!»
Следующие мгновения казались просто нелепыми. Как сверкающие тени, нансурцы один за другим промчались мимо двери хлева, где затаились люди Найюра. Сотни бежали по Волоку, их шлемы блестели в лунном свете, их белые икры мелькали во мраке. Затем в темноте раздался звук рога — первый. Найюр увидел, как с третьего этажа дома напротив с устрашающим боевым кличем устремились на врага косматые туньеры.
Стальные клинки. Звон щитов. Затем — рев и сияние.
Почти все нансурцы остановились и развернулись: Некоторые подпрыгивали, чтобы рассмотреть топоры, разящие их слева. Немногие умники оценивающе разглядывали окна и двери окрестных домов.
Потом пропел второй рог, и Найюр ринулся вперед со скюльнендским боевым кличем. Его бойцы врезались в спину ошарашенным пехотинцам Нансура. Найюр ударил в челюсть первого обернувшегося к нему солдата, а второго схватил под мышку, пока тот пытался высвободить копье. За секунды были перебиты несколько сотен. Затем конрийцы с южной стороны внезапно очутились лицом к лицу с туньерами, двигавшимися на север.
Раздались хриплые радостные крики, но Найюр мигом прекратил их неистовым воплем:
— Прочь с улицы! Прочь с улицы!
Неестественный шум возобновился.
Дальнейшая битва не походила ни на одно прежнее сражение. Черноту ночи пронзали вспышки колдовского света. Кого-то убили, кто-то сам убивал. Люди гонялись друг за другом в лабиринте развалин, дрались на открытых улицах врукопашную, выбивали друг другу зубы, кровь брызгала им на лица. В темноте жизнь Найюра повисала на волоске, спасали только сила и ярость. Но на свету — лунном или от пожара — нансурцы отступали и оборачивали против него тупые концы копий.
Конфас хотел взять его живым.
У Найюра не хватило бы места на руках для свазондов, заслуженных той ночью.
Когда он в последний раз видел Скайварру, тот вместе с бандой своих косматых пиратов порубил отряд пехотинцев и готовился встретить атаку кидрухилей. Санумнис умер у него на руках, захлебнувшись кровью. Тройатти, как и множество хемскильваров, погиб под ливнем колдовской нафты, не задевшей Найюра. Что случилось с Тирнемом и Саурнемми, скюльвенд так и не узнал.
В конце концов Найюра и горстку его людей — троих конрийцев в шлемах с боевыми масками, похожих на удивительные машины, и шестерых туньеров, у одного из которых на белокурых косах болтались высушенные головы шранков, — загнали на широкую лестницу под руинами фанимского храма. Враги рубили и кололи воинов, пока в живых не остались лишь двое: Найюр и безвестный туньер. Они стояли плечом к плечу, тяжело дыша. На ступенях у их ног грудой лежали мертвецы. Раненые ползли и пытались подняться, как пьяные. Все вокруг тонуло в крови. В темноте раздавались приказы офицеров, внизу на фоне горящих домов выстраивались боевые ряды. Солдаты снова бросились в атаку. Норсираец расхохотался, взревел и занес свою огромную боевую секиру. Копье вонзилось ему в шею, и он упал вперед, грудью на мечи.
Найюр возбужденно взвыл. Нансурцы наступали на него с перекошенными от ужаса и решимости лицами, выставив тупые концы копий. Найюр прыгнул в самую гущу врагов, воздев покрытые шрамами руки.
— Я демон! — рычал он. — Демон!
Его пытались схватить, а он ломал им руки, разбивал лица, сворачивал шеи, калечил спины. Кровь брызгала в небо, когда он вырывал еще бьющиеся сердца. Мир распадался, как гнилая шкура, а Найюр был как железо. Только он.
Он был одним из Народа.
Нансурцы вдруг дрогнули, отступили и укрылись за щитами тех, кто стоял сзади. Они с ужасом смотрели на его окровавленный силуэт. Казалось, вся земля охвачена огнем.
— Тысячу лет! — прорычал он. — Тысячу лет я насиловал ваших жен! Душил ваших детей! Убивал ваших отцов! — Он взмахнул сломанным мечом. Кровь струей текла с его локтя. — Тысячу лет я охотился на вас!
Он отшвырнул меч, схватил копье и метнул его в солдата, стоявшего напротив. Копье пробило щит, кирасу и прошило тело насквозь.
Найюр расхохотался. Ревущее пламя подхватило этот смех, наполнив его смертоносным колдовством. Крики, вопли. Кое-кто уже бросил оружие.
— Взять его! — послышался крик. — Вы нансурцы! Нансурцы! Знакомый голос.
Он мгновенно вернул им осознание общей силы, совместно пролитой крови.
Найюр опустил голову, оскалился…
На сей раз они бросились все разом, опрокинув скюльвенда, как волна. Он отбивался и вырывался, но его свалили на землю. Все поплыло. Враги, как воющие обезьяны, плясали вокруг него и били его, плясали и били.
А потом они пропустили к Найюру своего непобедимого экзальт-генерала. Над его прекрасным избитым лицом к небу поднимался дым, заслоняя звезды. Глаза Конфаса были прежними, только нервными. Очень нервными.
— Точно такой же, — презрительно выплюнул он разбитыми губами. — Точно такой же, как Ксуннурит.
И когда тьма опустилась на Найюра, скюльвенд наконец понял: дунианин послал его сюда не для того, чтобы он убил Конфаса.
А для того, чтобы он сам стал жертвой Икурея.
Надежда — лишь предвестник сожаления. Это первый урок истории.
Вспоминать Армагеддон — значит переживать его. Именно это делает саги, при всей их буйной красоте, такими чудовищными. Несмотря на свои торжественные заявления, авторы их не трепещут и почти не скорбят. Они ликуют.
Ранняя весна, 4112 год Бивня, Ксераш
По приказу Воина-Пророка в Героту начали просачиваться отдельные соединения Священного воинства. Лорд Сотер и его кишьяти по Геротскому тракту первыми подошли к черным стенам города. Властный айнонский пфальц-граф подъехал прямо к вратам, которые Люди Бивня называли Двумя Кулаками, и потребовал переговоров с правителем-сапатишахом. Ксерашцы ответили, что только страх перед жестокостями заставил их запереть ворота. Нa это лорд Сотер рассмеялся, закончил беседу и отъехал на возделанные поля вокруг города. Он разбил первый осадный лагерь посередине вытоптанного поля сахарного тростника.
Воин-Пророк приехал утром следующего дня вместе с Пройасом и Готианом. Вечером жители Героты прислали послов, чтобы посмотреть на лжепророка, сразившего их падираджу, и договориться с ним. Однако для торга у них не хватало духу. Похоже, сапатишах Ксераша Утгаранги и все оставшиеся в живых кианцы покинули город несколько дней назад. Вскоре посольство вернулось к Двум Кулакам, уверившись, что другого выбора, кроме как сдаться без предварительных условий, у них нет.
После долгого форсированного марша ночью прибыл Готьелк с основными силами тидонцев.
Утром геротские послы уже висели на стене над огромными вратами. Их выпущенные кишки болтались до самой земли. По словам перебежчиков, сумевших покинуть город, ночью случился бунт. Его возглавили жрецы, верные прежним кианским господам.
Люди Бивня стали готовиться к штурму.
Когда Воин-Пророк подъехал к Двум Кулакам, чтобы потребовать объяснений, навстречу ему вышел старый солдат. Он назвался капитаном Хебаратой. Со старческой язвительностью он проклял Воина-Пророка, обвинил в лживости и угрожал возмездием Бога Единого, словно тот был монетой у него в кошельке. А в конце его тирады кто-то выстрелил из арбалета…
Воин-Пророк перехватил стрелу у самой своей шеи. К всеобщему изумлению, он воздел эту стрелу к небу и вскричал:
— Внемли, Хебарата! С нынешнего дня я начинаю отсчет!
Это загадочное заявление испугало даже айнрити.
Все это время Коифус Атьеаури продвигался на восток со своими закаленными гаэнрийскими рыцарями. Они наткнулись на первый кианский патруль к югу от города Небетра. После отчаянной схватки кианцы сломались и бежали в направлении Каргиддо. После допроса выживших галеотский граф узнал, что Фанайял находится в Шайме, хотя намеревается ли он там оставаться, никто не знал. Кианцы утверждали, что их послали на разведку по священным местам айнрити. По словам одного из пленных, падираджа собирался разорить эти места и тем самым «вынудить лжепророка сделать глупость».
Это весьма встревожило благочестивого молодого графа. В ту ночь он держал совет со своими командирами и решил, что если кто и должен поддаться на провокацию и сделать глупость, так это Коифус Атьеаури. По старым нансурским картам они проложили путь от одного святого места до другого. Собрались у костров и преклонили колена для храмовой молитвы вместе с сородичами. Вывели из темноты своих монгилейских и эумарнских скакунов и с криками оседлали их. Затем без слов исчезли в залитых лунным светом холмах.
Так началось то, что потом называли «паломничеством Атьеаури».
Сначала он отправился в Каргиддо у подножия Бетмуллы. После вступления в Ксераш Люди Бивня много слышали об этой древней крепости, и Воин-Пророк ждал донесений о ней. Отправив вестников со схемами и планами, отряд Атьеаури направился в холмы, где дважды наткнулся на кианцев под стягом Кинганье-хои и разбил их. Воины нашли на вершине холма деревушку и усыпальницу Муселаха — там, где Последний Пророк вернул зрение Хоромону. На месте деревни они увидели дымящиеся руины.
И на выжженной земле они принесли страшную клятву.
Через некоторое время все полки Священного воинства, кроме самых последних частей, соединились под стенами Героты. То, что ксерашцы не предпринимали никаких вылазок, свидетельствовало об их слабости, и на совете Великих и Меньших Имен Хулвагра и Готьелк призывали к немедленному штурму. Но Воин-Пророк утихомирил их, сказав, что на штурм их торопит близость цели, а не уверенность.
— Когда надежда пылает ярко, — сказал он, — терпение быстро сгорает.
Нужно подождать, и город падет сам.
Музыка. Это первое, что услышала Эсменет в тот день, когда она начала читать «Саги».
Едва осознав это, она воспарила духом, но тут же очнулась в странном сумеречном состоянии: не чувствовала себя, не понимала, где находится, но испытывала болезненную тревогу. И еще была музыка. Эсменет улыбнулась, узнав ее. Тонкая дробь барабана, точные удары смычка, сильные и трагические. Это кианская музыка, поняла Эсменет, и играл ее кто-то здесь, в одной из палат Умбилики.
— Да! Да! — вскрикивал приглушенный голос, пока продолжалась музыка.
Эсменет внимательно прислушивалась и старалась узнать этот голос за музыкой и шумом лагеря снаружи. Песня оборвалась, потонув в смехе и беспорядочных рукоплесканиях.
Это было четвертое утро в лагере под упрямыми стенами Героты. Эсменет вырвало. Затем она попыталась позавтракать, пока рабыни хлопотали вокруг, приводя ее в порядок. Пока Иэль и Бурулан закатывали глаза, Фанашила на своем ломаном, но заметно улучшившемся шейском рассказывала, о чем пелось в песне. Трое ксерашских пленных с позволения Гамайакри показали свое музыкальное искусство, а один из них делал это еще красивее, чем конрийский принц, — «Пойюс», как Фанашила его называла. При этих словах Иэль громко рассмеялась.
Спустя мгновение Фанашила вдруг выпалила:
— Раб ведь может жениться на рабыне, госпожа? Эсменет улыбнулась. Из-за боли в горле она не могла ничего сказать, потому просто кивнула.
Потом она навестила Моэнгхуса, где ее встретил суровый взор Опсары. Как всегда, Эсменет дивилась тому, как быстро растет малыш, но смотреть в его бирюзовые глаза она избегала. Их цвет не менялся. Она подумала о Серве, ругая себя за то, что не жалеет о ее смерти. Затем подумала об искорке, что тлеет в ее собственном чреве.
Узнав последние новости осады от капитана Хеорсы, она вызвала Верджау для доклада. Все казалось обманчиво обыденным — и происшествия, и необходимость управлять сетью информаторов среди войска в походе. Все шпионы уже научились поддерживать связь, но то и дело кто-то из них пропадал, а другой вдруг снова появлялся. Кроме ксерашских пленных проблемы создавали лорд Ураньянка и его мозеротские клиенты. Лорд прилюдно отрицал свою причастность к резне в Саботе, но за глаза продолжал выступать против Воина-Пророка. Ураньянка был злом: дурак с черной душой. Эсменет не раз советовала арестовать его, но Келлхус считал айнонского палатина слишком важной персоной, одним из тех, кого следует улещать, но не карать.
Обязанности главы шпионов не позволяли Эсменет освободиться до полудня. Она настолько привыкла к этому, что скучала, особенно когда приходилось браться за административные дела. Иногда на нее накатывали старые чувства, и она с чувственной тоской шлюхи начинала оценивать окружающих мужчин. Она думала о своих пышных одеждах, о своей недостижимости, ощущала себя неоскверненной, и мурашки бежали у нее по коже. Все, что было недоступно для мужчин, все части ее тела, к которым они не могли прикоснуться… И эти запретные возможности висели над ней, как дым под полотняным потолком.
«Я — запретный плод», — думала она.
Почему от этого возникало такое ощущение чистоты, Эсменет не могла понять.
Позже днем она озадачила Пройаса, насмешливо назвав его «господином Пойюсом» во время долгого обсуждения последних данных полевой разведки. Но он не оценил шутки не только потому, что, будучи конрийцем, отличался чрезмерной куртуазностью, но и потому, что до сих пор не забыл о прежней враждебности. Прощание вышло неловким. После рассказа Верджау о ксерашских музыкантах Эсменет сумела ускользнуть от наскенти и их бесконечных расспросов. Поскольку делать было нечего, она занялась «Сагами».
Эсменет по-прежнему относилась к чтению как к «занятиям», хотя все уже давалось ей легко, без усилий. Теперь она не просто радовалась возможности почитать, но порой смотрела на свое скромное собрание свитков и манускриптов так же, как на шкатулку с косметикой. Но если косметика помогала унять тревоги ее былого «я», то чтение действовало иначе: что-то менялось, а не успокаивалось. Написанные чернилами значки превращались в ступеньки лестницы, в бесконечно длинную веревку, что позволяло ей подниматься все выше и видеть все больше.
— Ты усвоила урок, — сказал ей Келлхус в один из редких моментов, когда они завтракали вместе.
— Какой урок?
— Поняла, что уроки никогда не кончаются. — Он рассмеялся, пробуя горячий чай. — Что невежество бесконечно.
— Как же тогда, — спросила Эсменет, одновременно польщенная и встревоженная, — кто-то может быть в чем-то уверен?
Келлхус улыбнулся с хитринкой, которая так ей нравилась.
— Они думают, что знают меня, — ответил он.
Эсменет бросила в него подушку, и это было чудесно — бросить подушку в пророка.
Она опустилась на колени перед ларчиком слоновой кости, где хранилась ее библиотека. Как всегда, с наслаждением втянула запах промасленных переплетов. Их было немного — фаним Карасканда не интересовали книги идолопоклонников, они держали у себя лишь переводы на шейский. Поскольку ни одна из рабынь не умела читать, Эсменет пришлось самой перебирать и упаковывать манускрипты, снятые с полок в бывшей комнате Ахкеймиона. Тогда она с неохотой взяла «Саги» и сейчас, увидев их под томом Протатиса, ощутила то же самое чувство. Эсменет нахмурилась и решила почитать их в постели, изумляясь тому, что Армагеддон так легок. Она устроилась на любимой круглой подушке. Пробежала пальцами по свитку, перед тем как его развернуть, и скользнула взглядом по татуировке на своем левом запястье.
Это действовало как колдовство, тотем — что-то вроде списка ее предков. Та женщина, сумнийская блудница, сидевшая на подоконнике, выставив напоказ голые бедра, казалась Эсменет совсем другим человеком. Их объединяла общая кровь и более ничего. Ее нищета, ее запах, ее падение, ее простоватость — все свидетельствовало против нее.
Сегодняшнее положение и власть заставили бы прежнюю Эсменет зарыдать от восторга. В новой иерархии наскенти и Судей, которую Келлхус привил на древо старых шрайских и культовых иерархий, она, Госпожа и Супруга, занимала второе место. Гайямакри подчинялся ей. Готиан подчинялся ей. Верджау… Даже властители, люди вроде Пройаса или Элеазара, должны ей кланяться. Ради нее изменили джнан! И это, как обещал Келлхус, только начало.
Была еще и сила ее веры. Прежняя Эсменет, циничная шлюха, едва ли смогла бы это понять. Ее мир был темен и изменчив, люди в нем получали власть и влияние по необъяснимой прихоти судьбы. Былая Эсменет и мечтать не могла о благоговении, окружавшем ее теперь. По правде сказать, иногда ее старые инстинкты просыпались: наедине с собой она становилась подозрительной и испытывала сомнения. Ведь она переспала со слишком многими жрецами.
Прежняя Эсменет никогда не согласилась бы, что понимание означает доверие.
А тут еще и беременность. Она считала, что вынашивает не просто сына, а саму судьбу… Как бы она смеялась над этим раньше!
Но более всего, без сомнений, прежнюю Эсменет поразило бы знание. В этом отношении она была человеком особенным. Очень немногие люди так переживали свое невежество. Из тщеславия они признавали лишь то, что знали прежде. И поскольку значимость прямо зависела от осведомленности, они предпочитали думать, будто постигли все возможные истины. Их забывчивость становилась очевидной.
Эсменет всегда понимала, что ее мир, несмотря на его широту, — лишь подделка. Именно потому она использовала окружаюцих ее людей как проходы и окна в разные концы мира. Именно потому Ахкеймион стал для нее дверью в прошлое. А Келлхус…
Он переписал мир до основания. Мир, где все были рабами повторения, двойной тьмы привычек и стремлений. Мир, где убеждения склонялись на сторону сильных, а не правых. Прежнюю Эсменет это бы удивило и рассердило. Но теперь она пришла к вере.
Мир и правда полон чудес, но лишь для тех, кто осмеливается отбросить былые надежды.
Эсменет глубоко вздохнула и развязала кожаный шнурок на первом свитке.
Как и «Третья аналитика рода человеческого», «Саги» были известны даже неграмотным простолюдинам вроде самой Эсменет. Странно было вспоминать свои впечатления от подобных вещи до встречи с Ахкеймионом или Келлхусом. Она знала, что Древний Север — нечто очень важное; сами эти два слова как будто имели вес, от них мурашки шли по коже. Они ложились свинцовым грузом, как знамение потери, гордости и неумолимого суда веков. Эсменет знала о He-боге, Армагеддоне, Испытании, но относилась к ним как к абстрактным понятиям. Однако Древний Север представлял собой реальное место, она могла указать на карте. Название его действовало так же, как слова «скюльвенд» или «Бивень»: вызывало ощущение надвигающегося рока. В «Сагах» были собраны слухи, относящиеся к нему. Книги, честно говоря, порой внушают страх — так городские жители опасаются змей. Лучше их избегать.
Когда Ахкеймион упоминал о «Сагах», он делал это лишь затем, чтобы преуменьшить их значение или вообще отмахнуться. Для адепта Завета, говорил он, они подобны жемчугу на шее трупа. Об Армагеддоне и He-боге он рассказывал как о ссоре между родственниками — словно сам все видел, да еще в таких выражениях, что у нее волосы дыбом вставали. В итоге мрачный и суровый Древний Север становился чем-то совсем запутанным и неописуемым, фоном для бесконечного перечисления угасших надежд. По сравнению с этим «Саги» казались глупыми, даже недопустимыми. В тех редких случаях, когда о них упоминал кто-то другой, Эсменет усмехалась про себя. Что они все могут об этом знать? Даже те, кто умеет читать…
Но чем больше она узнавала об Армагеддоне, тем яснее ей становилось, что о самих «Сагах» она ничего толком не знает. Когда Эсменет беспечно развернула первую часть свитка, она ощутила свое невежество со странной силой утраченной иллюзии. Несмотря на заглавие, она обнаружила, что «Саги» состоят из отдельных работ, написанных разными авторами. Известны имена только двоих из них — Хеджвртау и Нау-Ганора. Имеется всего девять саг, начиная с «Кельмариады». Одни представляли собой эпические поэмы, другие были прозаическими хрониками. Эсменет упрекнула себя: опять ожидает простого там, где оказывается сложное. Как всегда.
Она понятия не имела, откуда Келлхус взял этот свиток. Древний манускрипт был не просто написан, а в той же степени нарисован — явно трофей из библиотеки какого-то мертвого книжника. Пергамент выделан из шкуры нерожденного теленка, мягкий и гладкий. И стиль письма, и почерк, и тон предисловия переводчика казались предназначенными для вкусов иного читателя. Эсменет сразу оценила то, что история, изложенная в свитке, была и в самом деле исторической. Почему-то она никогда не думала, что писание может быть частью того, о чем оно повествует. Книги всегда оставались вне собственного сюжета.
Это казалось странным. Эсменет свернулась на супружеском ложе, подложив под голову валик-подушку и развернув свиток. Она прочла открывающее «Саги» обращение:
И тут все вокруг Эсменет — резной балдахин, темные гроты за экранами, висячие стены — исчезло. Она понимала прочитанные слова и покорялась им. Все близкое становилось прозрачным, как марля. Проступало древнее и дальнее. Все отделялось от бренных чувств, вырывалось из клетки настоящего и обретало оттенок вечности.
Увлеченная и восторженная, Эсменет погрузилась в первую из саг.
История показалась ей сложной и забавно эротичной. Помимо того, что чтение в одиночестве подобно самоудовлетворению, ее попытка подстроиться под древние понятия автора была слишком интимной, почти плотской. Эсменет помнила, что «Кельмариада» была историей Анасуримбора Кельмомаса, и у нее перехватывало дыхание. И тут впервые появилось недоброе предчувствие. У нее в руках была не просто история снов Ахкеймиона, а история рода Келлхуса. Времена и места, о которых читала Эсменет, не столь древние и отдаленные, как ей хотелось бы.
Она поняла, что династия Анасуримборов была древней и влиятельной еще во времена Ранней древности. Да, в стихах упоминалось множество событий и мест — Кондский союз, богорыцари Умерау, похищение Оминдалеи, — о которых она не знала ничего. Эсменет почему-то считала Первый Армагеддон началом всей истории, а не концом какой-то предыдущей. И снова материя, прежде казавшаяся пустой или монолитной, становилась чертогом с множеством комнат.
Кельмомас II появился на свет при дурном сочетании звезд: он родился вместе с мертвым братом-близнецом Хурмомасом. Строка «Розовый вопль его не мог пробудить брата от синего сна» пробудила тревожные мысли о Серве и Моэнгхусе. А то, как неизвестный поэт использовал этот жуткий образ, чтобы подчеркнуть блистательность жестокосердного верховного короля, непонятным образом беспокоило ее. Тень Хурмомаса, утверждал поэт, неотступно сопровождала брата и остужала его сердце, когда тот напрягал свой разум.
После этого странная сила болезненно наполнила все — от простого чтения «Саг» до веса свитка в руке — и приняла характер мании. Эсменет чудилось, что во время чтения она слышит чужой голос, произносивший эти строки. Однажды она даже вскочила и прижалась ухом к расшитой полотняной стене. Ей нравились эти истории, как и всем. Она понимала, что значит испытывать сомнения и как влечет к себе почти найденное решение. Но здесь было другое. Что бы ни шептало у нее над ухом, это не походило на предчувствие резкой перемены или мгновенного озарения. Оно взывало к ней самой. так, как взывает личность.
Следующие четыре дня прошли мучительно. Зависть, убийство, ярость, а прежде всего — рок… Первый Армагеддон охватил Эсменет.
Она быстро поняла: несмотря на все беседы с Ахкеймионом, ее знание о Древних войнах было в лучшем случае отрывочным. В «Кельмариаде» рассказывалось о жизни верховного куниюрского короля, начиная с мрачных предупреждений его загадочного советника Сесватхи и заканчивая смертью на Эленеотском поле. Начиналось все как обычная сказка: Сесватха был прорицателем, единственным, кто умел верно толковать знамения, Кельмомас же представал надменным королем, видевшим только то, что ему нравилось.
Судя по всему, еще задолго до этого беглая гностическая школа Мангаэкка сумела изучить древние чары, при помощи которых маги-нелюди квуйя укрыли Мин-Уройкас, легендарную цитадель инхороев. Когда Кельмомас был молод, посланцы Нильгикаша, нелюдского короля Иштеребинта, пришли к Сесватхе — другу детства и визирю верховного короля. Нелюдей беспокоило, что инхорои, которых они загнали в четыре угла мира в дни Нау-Кайюти, сумели пробраться назад в Мин-Уройкас и с помощью адептов Мангаэкки снова принялись за свои ужасные опыты. Нелюди рассказали ему о том, что смогли вытянуть из своих давно мертвых пленников. Рассказали о Не-боге.
Так Сесватха начал свой долгий спор, пытаясь убедить древних норсирайских королей в неизбежности Армагеддона.
Хотя ни в одной из саг Сесватха не был главным героем, он постоянно появлялся и опять исчезал, словно нечто выбрасывало его на поверхность событий. В «Кельмариаде» он стоял в центре событий, будучи опорой могучего, но непостоянного короля. То же самое относилось к «Кайютиаде», эпической поэме о младшем и самом знаменитом сыне Кельмомаса — Нау-Кайюти. Сесватха стал ему и учителем, и вторым отцом. В «Книге полководцев» — прозаическом изложении событий, случившихся после смерти Нay-Кайюти, — голос его звучал громче и яростнее всех. В «Трайсиаде», поэтическом рассказе о падении Трайсе, он сиял как маяк, сбивая колдовским светом драконов с небес. В «Эамнориаде» он представал коварным чужаком, забывшим о своих великих притязаниях и отступившим перед He-богом. В «Анналах Акксерсии» он был главной надеждой, воплощенным щитом верховного короля Кундрауля III. В «Анналах Сакарпа» он превращался в безумного беглеца, проклявшего короля Хурута V за то, что тот не бежал в Мехтсонк с Кладом Хор, и изгнанного. И в «Анаксиаде», великой и трагической саге о падении Киранеи, он был спасителем мира, Носителем Копья-Цапли.
Ненавидимый или превозносимый, Сесватха оставался стрелкой компаса, истинным героем «Саг», хотя ни в одном цикле хроник таковым не считался. И каждый раз, когда Эсменет встречала новый вариант его имени, она прижимала руку к груди и думала: Ахкеймион.
Непростое дело — читать о войне, тем более об Армагеддоне. Какими бы делами Эсменет ни занималась, образы «Саг» преследовали ее. Шранки, увешанные вырванными челюстями жертв. Пылающая библиотека Сауглиша и тысячи людей, ищущих убежище в его священных стенах. Стена Мертвых и трупы, сплошь покрывающие обращенные к морю стены Даглиаша. Нечестивый Голготтерат с золотыми рогами, вонзающимися в темные небеса. И He-бог, Цурумах, огромная витая башня черного ветра…
Война без конца, желающая поглотить каждый город, каждый очаг, жаждущая пожрать своей безжалостной пастью всех невинных — даже нерожденных.
Осознание того, что Ахкеймион живет с этим постоянно, угнетало Эсменет и наполняло неуловимым, отвратительным чувством вины. Теперь она знала, что каждую ночь ему снятся клубящиеся на горизонте орды шранков и он вздрагивает при виде низвергающихся с черных небес драконов. Каждую ночь перед его глазами встает Трайсе, священная мать городов, тонущая в крови своих обезумевших детей. Каждую ночь он переживает воскрешение He-бога и слышит, как матери рыдают над мертворожденными младенцами.
Нелепо, но это заставило Эсменет вспомнить о его мертвом муле по кличке Рассвет. Прежде она до конца не понимала, что означало для Ахкеймиона имя животного. Значит, ужаснулась Эсменет, она никогда по-настоящему не понимала самого Ахкеймиона. Ночь за ночью терпеть такое насилие! Впадать в отчаяние от древней неутолимой жажды! Кто лучше шлюхи способен понять, как поругана его душа?
«Ты мое утро, Эсми… мой рассвет».
О чем он говорил? Для него, уже пережившего и переживающего вновь падение мира, — что он испытывал, просыпаясь от ее прикосновения? Что для него значило ее лицо? Где он черпал отвагу? Веру?
«Я была его утром».
Эсменет ощутила, как эта мысль поглощает ее, и по странному побуждению души попыталась укрыться от этого ощущения. Но было поздно. Впервые она поняла: его бесцельная настойчивость, его отчаянные сомнения в том, что ему кто-то поверит, его мучительная любовь, его недолгое сочувствие — все это тени Армагеддона. Быть свидетелем исчезновения целых народов, ночь за ночью терять все дорогое и прекрасное. Чудо, что он вообще еще умел любить, что все еще понимал жалость, милосердие… Как же она могла считать его слабым?
Она поняла, и это ужаснуло ее, поскольку это понимание было слишком близко к любви.
В ту ночь ей снилось, что она плывет над безднами в самом сердце некоего безымянного моря. Ужас тянул ее вниз, как привязанный к ногам камень. Но когда она всматривалась в глубину, она видела только тени в темной воде. Они околдовывали — огромные, кольцами расходящиеся силуэты. Поначалу она не могла их различить, но постепенно глаза привыкали, чудовищные образы становились все более четкими. Никогда она не ощущала себя такой маленькой, такой обнаженной. Все море вплоть до горизонта было спокойным и светилось зеленым в лучах солнца, а под этой гладью клубились черные бездны. Гибкие движения. Огромные молочно-белые глаза. Ряды прозрачных зубов. И она, бледная и нагая, плавала посреди всего этого, как водоросль…
Ахкеймион.
Его мертвая рука покачивалась в течении.
Внезапно Эсменет, задыхаясь и дрожа, очнулась в благоуханных объятиях Келлхуса. Он утешал ее, отводил от глаз пряди волосы, говорил, что все это лишь дурной сон.
Эсменет обняла его в отчаянии, которое потрясло ее саму.
— Я не хотела беспокоить тебя, — шептала она, целуя завитки волос на его шее.
— А я тебя, — ответил он.
Она не говорила ему об Ахкеймионе и об их поцелуе, ужаснувшем Пройаса и Ксинема. Но между ними это не было тайной — просто нечто несказанное. Она много часов думала о его молчании и проклинала себя. Почему, если Келлхус так терпеливо изгонял все ее слабости, эту он обошел молчанием? Эсменет не осмеливалась спрашивать. Особенно сейчас, пробиваясь сквозь «Саги».
Теперь она видела все яснее ясного. Разрушенные города. Дымящиеся храмы. Трупы вдоль дороги, по которой гнали рабов в Голготтерат. Она следовала за нелюдскими одержимыми, когда те шныряли по стране и уничтожали выживших. Она видела, как шранки выкапывали мертворожденных младенцев и жарили их на кострах. Она смотрела на все это издалека, с высоты двух тысяч лет.
Никогда еще Эсменет не читала ничего столь мрачного, тягостного и великолепного. Словно в чашу восторга подмешали яд.
«Вот, — снова и снова думала она, — его ночь…»
И хотя она гнала эти мысли из своего сердца, они все равно возвращались — холодные, как обвиняющая правда, и неумолимые, как заслуженное несчастье.
«Я была его утром».
Однажды вечером, незадолго до того, как прочитать последние песни, она встретилась с Ахкеймионом. Тот задумчиво сидел на покосившейся каменной скамье, опустив ноги в зеленую воду реки Назимель. В сердце Эсменет вдруг проснулось счастье — такое неожиданное и простое, что у нее перехватило дыхание. Но ее замешательство оказалось столь же неожиданным и очень непростым. Прежде она воскликнула бы: «Губим речку, значит?» — или что-то вроде того, шлепнула бы Ахкеймиона, стала обмениваться с ним шуточками и плескаться в воде. Она просто подкралась бы сзади и закричала: «Смотри!» — прямо ему в ухо. Но сейчас даже смотреть на него было… страшно.
Он виноват во всем. Если бы он остался, если бы Ксинем ничего не сказал о библиотеке, если бы ее рука не задержалась на колене Келлхуса… Эсменет чувствовала, что его сердце колотится от ужаса.
«Эсми, — говорил он в ту ночь, когда вернулся из мертвых. — Эсми, это я… Я».
У него за спиной раздевалась компания туньеров. Солдаты подпрыгивали, стягивая штаны. Один из них с воплем сиганул в гладкую воду реки. На дальнем берегу, где вода омывала гальку неболших бухт, несколько рабынь-прачек со смехом хватались за бока. А туньеры с победными воплями прыгали в воду из зарослей катальпы. Ахкеймион то ли не слышал гвалта, то ли не обращал на него внимания. Он наклонился, чтобы зачерпнуть воды, плеснул ее себе в лицо, поморщился и заморгал. Лучи солнца блестели в черных завитках его бороды. Он замер, глядя в воду.
Эсменет вдруг почувствовала себя так, словно проснулась, а прошедшие месяцы были лишь кошмарами, придающими ужасам привычный облик. Она никогда не отдавалась Келлхусу. Она никогда не отвергала Ахкеймиона. И она может звать его так, как называла прежде, — «Акка»!
Но это не было сном.
Келлхус провел теплой ладонью по ее плечам и груди, и Эсменет ахнула, когда он ущипнул ее сосок. Затем его рука скользнула по ее животу к гладкому и точеному изгибу бедра, затем… внутрь. Она приподняла и раздвинула бедра… и Акка заплакал, стиснув в кулаке бороду, не желая верить своим глазам.
— Эсми! — крикнул он. — Эсми, прошу тебя! Это я! Это я! Я жив.
Слезы туманили глаза Эсменет, и его облик расплывался мазком сепии. Она стояла на твердой земле и в то же время стремительно проваливалась в бездну, потому что понимала: ее предательство бездонно, ее неверность неизмерима. Она помнила, как смешались ее мысли и кровь заиграла на лице и в паху в тот полдень, когда Келлхус случайно коснулся ее груди. Как билось сердце и прерывалось дыхание в ту ночь, когда Келлхуса возбудило ее прикосновение. Потаенные взгляды, похотливые мечты. Чудо пробуждения рядом с ним. Влажная теплота между ног, когда вокруг сухо, как в пустыне. Счастье обладать им, ощущать его между колен, во чреве, в самом сердце. Его сила, входящая в нее. Его стоны.
Ужас в глазах Ахкеймиона.
Кто эта подлая, лживая баба? Эсменет, которую он знал, не могла так поступить! Она не могла сотворить это с Аккой. С ним!
Затем Эсменет вспомнила свою дочь. Где-то там, за морем. продана в рабство.
Ахкеймион вынул ногу из воды, нашарил сандалию. Он опустился на колено и стал завязывать кожаные ремни. В этих жестах Эсменет увидела смирение и трагедию, словно его действия были одновременно бесцельны и неотвратимы. Едва дыша, прижав руки к животу, она убежала.
Она оставила его у реки — единственного человека, пережившего Армагеддон. Человека, оплакивающего свою единственную любовь, единственную красу.
Оплакивающего шлюху Эсменет.
В ту ночь она вернулась к «Сагам». Снова ее тело и ее сердце ослабели. Она плакала, читая последнюю песнь…
Она заплакала и прошептала:
— Акка…
Она была его миром, а мир лежал в руинах.
— Акка, Акка, прошу тебя…
По нелюдским легендам, от падения Инку-Холойнас — Небесного Ковчега — раскололась мантия земли и открылись провалы в бесконечную тьму. Теперь Сесватха знал, что эти легенды правдивы.
Ахкеймион притаился рядом с Нау-Кайюти, вглядываясь в разверзшийся перед ними провал. Много дней они пробирались ощупью во тьме, опасаясь зажечь огонь и выдать себя. Временами им казалось, что они движутся по закопченным легким, настолько дымными и извилистыми были туннели. Приходилось ползти, и содранные локти кровоточили.
За годы Великой Осады шранки прорыли туннели, ведущие от Голготтерата далеко за пределы окружавших его военных лагерей. Когда кольцо осады было разорвано, Консульт забыл об этих подземных ходах, сочтя себя неуязвимым. И неудивительно. Священная война с Голготтератом, к которой призвал Анасуримбор Кельмомас, рухнула под грузом злобы и людоедской гордыни. Нечестивое Пришествие было близко. Так близко…
И кто осмелился бы на то, на что сейчас решились Сесватха и младший сын верховного короля?
— Акка, пожалуйста, проснись.
— Что там? — прошептал Нау-Кайюти. — Какая-то дверь? Лежа ничком, они смотрели с выступающего края пропасти в бездонный провал. Над ними нависала целая гора — утес над утесом, обрыв над обрывом спускались в бездну, а далеко вверху виднелась огромная изогнутая золотая поверхность. Она нависала над ними, необъятная, испещренная бесконечными строками письмен и барельефами — каждый шириной с парус боевой галеры, — изображающими битвы неведомых существ. Подсветка снизу придавала фигурам белый филигранный отблеск.
Они смотрели на ужасающий Ковчег, впечатанный в недра земли. Они добрались до самых глубин Голготтерата.
Внизу они видели ворота, а еще ниже была сооружена каменная платформа с двумя гигантскими жаровнями, дым от которых коптил поверхность Ковчега. Во мраке виднелась сеть лестниц и площадок. За стеной огня у ворот развалились и совокуплялись шранки. В пустоте звенели жалобные вопли.
— Акка…
— Что будем делать? — прошептал Сесватха.
Нельзя рисковать и обращаться к колдовству здесь, где малейший намек на магию привлечет Мангаэкку. Само присутствие в таком месте смертельно опасно.
С присущей ему решительностью Нау-Кайюти начал снимать свой бронзовый доспех. Ахкеймион смотрел на его профиль, поражаясь контрасту между темной кожей и светлой густеющей бородкой. Во взоре принца светилась решимость, однако она была рождена отчаянием, а не страстью и уверенностью, делавшими Нау-Кайюти таким величественным в глазах людей.
Ахкеймион отвернулся, не в силах выносить сказанной лжи.
— Это безумие, — прошептал он.
Но она там! — прошипел воин. — Ты сам говорил! Оставшись в одной кожаной набедренной повязке, Нау-Кайюти встал и провел пальцами по ближним камням. Затем, ухватившись за выступ, повис над бездной. Сесватха с бьющимся сердцем смотрел, как он перебирается через зияющие провалы, а на коже его от возбуждения выступил блестящий пот. Что-то нависло над ним. Какая-то тень…
— Акка, ты спишь…
Искра света, крошечная и яркая.
— Прошу тебя…
Поначалу Ахкеймиону показалось, что перед ним призрак, мерцающий туман, повисший в пустоте. Но, поморгав глазами, он различил ее черты, вписанные во тьму, и дампу, освещавшую ее продолговатое лицо.
— Эсми, — прохрипел он.
Она опустилась на колени у его постели, склонилась к нему. Его мысли неслись бешеной круговертью. Который час? Почему его защита не пробудила его? Ужас Голготтерата еще холодил вспотевшее тело. Эсменет плакала, он это видел. Он протянул руки, слабые со сна, но она не дала обнять себя.
Он вспомнил о Келлхусе.
— Эсми? — Затем уже тише: — Что случилось?
— Я… я просто хочу, чтобы ты знал…
Внезапно у него от боли перехватило горло. Он посмотрел на ее грудь, поднимавшуюся, как дым, под легкой тканью сорочки.
— Что?
Ее лицо сморщилось, затем она взяла себя в руки.
— Что ты сильный.
Эсменет ушла, и все снова поглотила тьма.
Тварь летела в ночи, глядя на землю внизу. Она поднималась все выше и выше, пока воздух не стал острым, как иглы, а полная звезд пустота не раздробилась на миллионы частиц. Тогда тварь поплыла свободно, раскинув крылья.
Нелегко разбудить столь древний разум.
Тварь думала так, как думала ее раса, хотя эти мысли не выходили за пределы их Синтеза. Прошла тысяча лет с тех пор, как в последний раз она сражалась на такой доске для бенджуки. Завет восстал из небытия. Их детей обнаруживали, вытаскивали на свет.
Священное воинство возродилось в качестве орудия для непонятных замыслов…
Этот червь мог бы действовать поумнее! Пусть скюльвенд сумасшедший, но от фактов нельзя отмахнуться, Дунианин…
Встречный ветер потеплел, земля словно распухала. Деревья и папоротники купались в холодном лунном свете. Склоны вздымались и опадали. Реки змеились в темных каменистых руслах. Синтез извивался и просачивался сквозь темный ландшафт, проникал в бездны Энатпанеи.
Голготтерату не понравится новая расстановка фигур. Но правила действительно изменились…
Есть те, кто предпочитает ясность.
В шкуре лося шел я по травам. Падал дождь, и я омывал свое лицо в небесах. Я слышал, как произносится Лошадиная Молитва, но мои губы далеко. Я скользил вниз по сорной траве и сухим былинкам, стекая в их длани. Затем был я призван, и вот я среди них. В скорби радуюсь я. Бледная бесконечная жизнь. Вот что я зову своим.
Ранняя весна, 4112 год Бивня, Джокта
Он проснулся постаревшим.
Однажды, во время налета на Южный берег в Шайгеке, Найюр и его люди дали отдохнуть коням в развалинах какого-то древнего дворца. Поскольку о костре и думать было нельзя, они раскатали циновки в темноте под массивной стеной. Когда Найюр проснулся, утро залило светом известняковые плиты над его головой, и он вдруг увидел барельеф. Судя по манере изображения, очень древний. Лица запечатленных там людей были до неузнаваемости источены погодой, а их позы казались жесткими и застывшими. Совершенно неожиданно во главе нарисованной колонны пленников Найюр рассмотрел человека, чьи руки были покрыты шрамами. Он целовал сапоги чужого короля.
Скюльвенд из другого времени.
— Ты знаешь, — раздался голос, — мне было жаль, что последние из твоего народа погибли при Кийуте. — Голос звучал как его собственный. Очень похоже. — Нет… жалость — не то слово.
Сожаление. Сожаление. Все старые мифы рухнули в одно мгновение. Мир стал слабее. Я изучал твой народ, внимательно изучал. Выведывал ваши тайны, ваши слабости. Уже в детстве я знал, что однажды усмирю вас. И вот вы пришли. Издалека — крохотные фигурки, прыгающие и вопящие, как перепуганные обезьяны. И это Народ Войны! И я подумал: в этом мире нет ничего сильного. Ничего, что я не мог бы покорить.
Найюр судорожно вздохнул, пытаясь сморгнуть слезы боли, застилавшие глаза. Он лежал на земле, а руки его были связаны так туго, что он почти не чувствовал их. Какая-то тень склонилась над ним, промокая его лицо влажной холодной тряпицей.
— Но ты… — продолжала тень. Она покачала головой, словно говорила с милым, но раздражавшим его ребенком. — Ты…
Когда его взгляд прояснился, Найюр пригляделся к окружающей обстановке. Он лежал в походном шатре. Холст на потолке крепился у шеста в середине. В дальнем углу валялась куча какого-то хлама, покрытого запекшейся кровью, — его хауберк и одежда. За спиной у того, кто ухаживал за ним, виднелся походный стол и четыре стула. Собеседник Найюра, судя по роскошным доспехам и оружию, был из высших офицеров. Синий плащ означал, что это генерал, но разбитое лицо…
Человек выжал красноватую воду в медный таз, стоявший у головы Найюра.
— Ирония в том, — сказал он, — что ты вообще ничего не значишь. Единственная забота империи — это Анасуримбор, лжепророк. И вся твоя значимость происходит от него. — Смешок. — Я это знаю и все равно позволял тебе подначивать меня. — Лицо мгновенно омрачилось. — И я ошибся. Теперь я это вижу. Разве обиды, нанесенные плоти, сравнятся со славой?
Найюр злобно посмотрел на незнакомца. Слава? Нет никакой славы.
— Столько мертвых, — говорил человек с печальной усмешкой. — Ты сам придумал это? Пробить дыры в стенах. Заставить нас загнать тебя и твоих крыс в норы. Замечательно. Я почти по-жалел, что не ты командовал при Кийуте. Тогда бы я понял, правда? — Он пожал плечами. — Вот так и показывают себя боги, да? Ниспровергая демонов.
Найюр напрягся.
Что-то невольно в нем дрогнуло.
Незнакомец улыбнулся.
Я знаю, что ты не человек. Я знаю, что мы родня.
Найюр попытался заговорить, но из горла вырвался хрип. Он провел языком по запекшимся губам. Медь и соль. Заботливо нахмурившись, незнакомец поднял кувшин и плеснул ему в рот благословенной воды.
— Значит, ты, — прохрипел Найюр, — бог?
Человек выпрямился и странно посмотрел на него. Пятна света бегали по гравированным фигурам на его кирасе, как по воде. Голос звучал пронзительно.
— Я знаю, что ты любишь меня. Люди часто бьют тех, кого любят. Слова подводят их, и они пускают в ход кулаки… Я много раз это видел.
Найюр опустил голову, закрыл глаза от боли. Как он попал сюда? Почему он связан?
— А еще я знаю, — продолжал человек, — что ты ненавидишь его.
«Его». Не ошибешься — так напряженно произнес он это слово. Дунианин. Человек говорил о дунианине, и говорил о нем как о враге.
— Ты не захочешь, — сказал Найюр, — поднять на него руку.
— И почему же?
Найюр повернулся к нему, моргая.
— Он знает сердца людей. Он отнимает у них начала и так повелевает их концом.
— Значит, даже ты, — сплюнул неизвестный генерал, — даже ты подпал под общее безумие! Эта религия… — Он повернулся к столу и налил себе чего-то, с пола Найюру не было видно. — Знаешь, скюльвенд, а я уж подумал, что нашел в тебе равного. — Человек ядовито рассмеялся. — Я даже намеревался сделать тебя своим экзальт-генералом.
Найюр нахмурился. Кто же он?
— Нелепо, я понимаю. Совершенно невозможно. Армия взбунтовалась бы. Толпы рванулись бы штурмовать Андиаминские Высоты! Но что поделать… Мне показалось, что вместе с таким, как ты, я затмил бы самого Триамиса. Ужас пробудился в душе Найюра.
— Ты знаешь? Знаешь ли ты, что стоишь перед императором? — Человек поднял чашу с вином. — Икурей Конфас Первый. — Он выпил и выдохнул. — Со мной империя возродится, скюльвенд. Я киранеец. Я кенеец. Скоро все Три Моря будут целовать мне колени!
Найюр вспомнил кровь и искаженные от ярости лица. Рев тысяч голосов. Огонь. Все нахлынуло разом — ужас и экстаз Джокты. А затем он… Конфас. Бог с разбитым лицом.
Скюльвенд рассмеялся, громко и от души. На мгновение человек застыл, словно неожиданно осознал свое бессилие.
— Ты издеваешься надо мной, — произнес он с неподдельным недоумением. — Насмехаешься!
И тут Найюр понял, то Конфас говорит искренне и верит в собственные слова. Конечно, он сбит с толку. Он признал брата, так почему же брат не признает его?
Вождь утемотов засмеялся громче.
— Брат? Твое сердце визгливо, твоя душа бесцветна. Твои заявления нелепы, ты не понимаешь истинной сути событий. Ты говоришь, как глупый маменькин сынок. — Найюр сплюнул розовую слюну. — Равный? Брат? В тебе нет стали, чтобы быть моим братом. Ты сделан из песка. И скоро тебя развеет ветром.
Не говоря ни слова, Конфас шагнул вперед и опустил ногу в тяжелой сандалии ему на голову. Мир мгновенно погрузился во тьму.
Найюр хрипел, захлебываясь кровью. При этом он необыкновенно отчетливо слышал, как уходит экзальт-генерал, как скрипит кожа под его кирасой, как ножны царапают кожаную юбку. Конфас отбросил полог шатра и вышел в лагерь, где его встретили приветственными криками. И Найюр ощутил себя меж двух огромных жерновов: землей, что терзала его избитое тело, и круговертью людей с их фатальными устремлениями.
«Наконец-то, — рассмеялось что-то в глубине его души. — Наконец-то все кончится».
Через мгновение вошел генерал Сомпас. Лицо его было мрачным, в руке он держал кинжал. Не раздумывая, он опустился на колени подле Найюра и начал перерезать кожаные ремни, связывавшие скюльвенда.
— Остальные ждут, — приглушенным голосом сказал он. — Твоя хора на столе.
Найюр смог лишь хрипло прошептать в ответ:
— Куда ты ведешь меня?
— К Серве.
Генерал без помех провел скюльвендского пленника к темному краю нансурского лагеря. Они прошли сквозь ряд часовых, пересекли ликующий и пирующий лагерь. Никто не спросил, почему генерал одет в капитанскую форму. Эту армию возглавлял блестящий и экстравагантный командир, чьи странности неизменно приводили к победе и отмщению. А Биакси Сомпас был его человеком.
— Это всегда так просто? — спросил Найюр у твари.
— Всегда, — ответила тварь.
В темноте под зарослями рожкового дерева их ждали Серве, ее братья и восемь коней, нагруженных всем необходимым. Еще не забрезжил рассвет, когда далеко позади, за спиной, они услышали первый звук рога.
Одно слово преследовало Икурея Конфаса. Оно как будто наблюдало за ним со стороны. «Ужас».
Он сидел, устало навалившись на луку седла, и глядел, как пламя факелов сверкает между темных деревьев впереди. За спиной в лагере перекликались голоса. Тьма кишела огнями.
— Скюльвенд! — крикнул Конфас в темноту. — Скюльвенд! Он даже не оборачивался к своим офицерам, и так зная, что они вопросительно переглядываются.
Что же такого было в этом человеке, в этом демоне? Почему он так влиял на Конфаса? Несмотря на извечную ненависть нансурцев к скюльвендам, Конфас испытывал к ним какую-то извращенную любовь. В них было нечто мистическое. Их мужественность переступала границы всех законов, ограничивавших жизнь цивилизованных людей. Там, где нансурцы льстили и торговались, скюльвенды просто брали свое. Их жестокость была целой и абсолютной, в то время как нансурцы разбивали ее на мелкие кусочки и вставляли в разноцветную мозаику своего общества.
От этого скюльвенды казались более… более сильными мужчинами.
И теперь вот этот Найюр, этот вождь утемотов. И Конфас, и множество воинов в Джокте видели: в отблесках пожара глаза варвара сверкали, как вставленные в череп горящие угли, а кровь вернула его коже истинный цвет. Несущие смерть руки, рокочущий голос, слова, поражавшие прямо в сердце. Они видели Бога. Они видели, как за скюльвендом вставала тень Гильгаоала, огромная и рогатая…
И вот теперь, когда они повергли его на землю, словно бешеного быка, когда они наконец захватили его — словно взяли в плен саму войну! — он просто исчез.
Кемемкетри утверждал, что никакого колдовства тут нет, и Конфас впервые разделил опасения своего дяди насчет Сайка. Может, это их рук дело? Или, как говорил Кемемкетри, это сделали Безликие? Солдаты будто бы видели, что скюльвенда через лагерь провел Сомпас. Но это совершенно невозможно, поскольку сам Конфас, выйдя от Найюра, сразу пошел к Сомпасу.
Безликие… Оборотни, как называл их адепт Завета. Конфас узнал от Кемемкетри, что дядю убила одна из этих тварей под личиной императрицы. Он стал вспоминать, что там болтал о них болван из Завета, когда они в Карасканде обсуждали судьбу князя Атритау. Они не кишаурим, Конфас уже понял. Теперь, когда Ксерий погиб, это стало еще очевиднее: зачем кишаурим убивать единственного человека, способного их спасти?
Но если они не кишаурим, значит ли это, что тут замешан Консульт, как утверждал адепт? Неужели и в самом деле начался Второй Армагеддон?
Ужас. И как тут не ужасаться?
Все это время Конфас считал, что они с дядей держат все под контролем. Остальные ходят по веревочке и путаются в сетях их тайных замыслов — так он думал. Какое самомнение! Кто-то другой знал, кто-то другой наблюдал за происходящим, а Конфас даже не подозревал об этом!
Что творится? Кто руководит событиями?
Не император Икурей Конфас I.
Его орлиный профиль был четко очерчен в свете факелов. Сомпас смотрел на него выжидающе, но, как и прочие, держал свое мнение при себе. Они понимали, что настроение у него не просто паршивое. Конфас осматривал выбеленные луной окрестности и испытывал отчаяние перед лицом безбрежного мира, поглотившего все, чего он желал. Будь он сейчас один, сам по себе, у него не осталось бы надежд.
Но он был не один. У него было много людей. Умение подчинять разум и тело воле другого — вот в чем истинный гений человека. В способности преклонять колена. С такой силой, понял Конфас, он уже не связан местом и временем. С такой мощью он может дойти до горизонта! Он — император.
Как же ему не смеяться? Какая замечательная у него жизнь!
Надо лишь все упростить. И начнет он со скюльвенда… Выбора нет.
Скюльвенд станет первым не случайно. Конфас приблизился к тому, чтобы восстановить империю в полноте ее былой славы, а для этого необходимо убить потомка их давнего врага. Скюльвенды издревле стояли на пути империи. Конфас об этом и говорил, не так ли? Он киранеец. Он кенеец…
Немудрено, что дикарь смеялся!
За всем этим стояли боги, Конфас не сомневался. Они завидовали своему брату. Как дети разных отцов, они обижались. Во всем этом заключался некий смысл, несомненно. Это некое предупреждение. Он теперь император. Ход сделан. Правила изменились…
Почему, почему он не убил демона? Что за слабость, что за тщеславие остановило его руку? Что за железная рука держала его за горло? Ожог от семени скюльвенда у него на спине?
— Сомпас! — почти крикнул Конфас.
— Да, о Бог Людей?
— Как тебе нравится звание экзальт-генерала? Этот неблагодарный сглотнул.
— Очень нравится, о Бог Людей.
Как же не хватает Мартема и холодного цинизма его взгляда!
— Возьми кидрухилей. Всех. Загони этого демона для меня, Сомпас. Принеси мне его голову, и ты станешь… экзальт-генера-лом, Копьем империй. — Конфас улыбнулся, но злобно прищурил глаза. — А если ты подведешь меня, я сожгу тебя, твоих сыновей, жен — все семя Биакси. Всех сожгу живьем.
Полагаясь на сверхъестественное зрение Серве, они вели коней в непроглядной ночи. Они понимали, что чем дальше они успеют уйти до рассвета, тем больше их преимущество. Они прокладывали путь среди кустарников, по высоким склонам, затем спустились в лесистую долину, где воздух был напоен кедровой горечью. Израненный Найюр неуклюже хромал, держась лишь на неутолимом чувстве вроде голода или страха. Мир вокруг расплывался, обычные предметы становились злонамеренными и кошмарными. Черные деревья хватали Найюра, всаживали когти в его щеки и плечи. Невидимые камни били по ногам. Окаймленная кругом луна раздевала его.
Мысли его путались. Он сплевывал кровь. Тропа, темная и каменистая, уходила из-под шатающихся ног. В ночи сгустилась еще более темная тень, и он стал падать, теряя сознание и изумляясь: как это души могут мерцать?
Затем он увидел лицо Серве. Ощутил ее колени под своей головой. Прикрытые тонкой льняной туникой, они были твердыми и теплыми. Ее грудь касалась его виска. Она взяла мех с водой, смочила тряпицу. Стала протирать ссадины на лице Найюра.
Серве улыбнулась, и он судорожно вздохнул. Колени женщины — такое спокойное убежище! Яростный мир сразу становится маленьким, а не всеобъемлющим, случайным, а не совершенным. Найюр поморщился, когда она промокнула порез под его левым глазом. Он наслаждался ощущением холодной воды, нагревающейся от жара его кожи.
Черное блюдо ночи начало сереть. Подняв голову, он увидел слабый ореол волос вокруг щеки Серве. Он потянулся погладить ее, но остановился, увидев корку запекшейся крови на костяшках пальцев. В груди нарастала тревога. Хотя боль от ран сковывала движения, он рывком заставил себя встать, закашлялся и выплюнул кровавую слюну. Он сидел в зеленой траве на вершине какого-то холма. Восток нагревали лучи пока незримого солнца. На многие мили тянулись невысокие хребты, темные от деревьев и бледные от голых каменных стен.
— Я о чем-то забываю, — сказал он.
Она кивнула и улыбнулась блаженно и весело, как всегда, когда у нее был готов ответ.
— О том, за кем ты охотишься, — ответила она. — Об убийце. Он почувствовал, как кровь приливает к лицу.
— Но убийца — это я! Самый жестокий из людей! Все люди скованы цепями. Они подражают своим отцам от начала времен! Таков завет земли. Завет крови. Я встал и узрел, что мои цепи — дым. Я обернулся и увидел пустоту… Я свободен.
Она несколько мгновений внимательно изучала его. Ее прекрасное лицо застыло, на нем отражались задумчивость и лунный свет.
— Да… Как и тот, за кем ты охотишься. Кто эти пустые твари?
— Ты зовешь себя моей возлюбленной? Ты думаешь, ты моя защита? Моя добыча и трофей?
Она закрыла глаза в страхе и печали.
— Да…
— Но ты нож! Ты копье и молот. Ты яд, опиум! Ты берешь мое сердце, как рукоять, и сражаешься мною, как оружием. Сражаешься мною!
— А я? — послышался мужской голос— Что ты скажешь обо мне?
Это заговорил один из братьев Серве, сидевший справа от нее. Но нет, он не был ее братом… Это он — змей, чьи кольца всегда сжимали сердце Найюра. Моэнгхус, убийца, в броне и инсигниях нансурского пехотного капитана.
Или это Келлхус?
— Ты…
Дунианин кивнул. Воздух стал тяжелым и влажным, как в як-ше. И таким же смрадным.
— Кто я?
— Я…
Что за безумие? Что за дьявольщина?
— Говори же, — повелел Моэнгхус.
Сколько же лет он прятался в Шайме? Как долго готовился? Это не имело значения. Найюр и солнцу вспорол бы брюхо своей ненавистью! Он вырезал бы свое сердце и погрузил мир в бездонный мрак!
— Скажи мне… кого ты видишь?
— Того, — сказал Найюр, — за кем я охочусь.
— Да, — подтвердила Серве. — Убийцу.
— Он убил моего отца своими словами! Пожрал мое сердце своими откровениями!
— Да…
— Он освободил меня.
Найюр снова повернулся к Серве. Его переполняла тоска, разрывающая сердце. Лоб, щеки, подбородок Серве пошли трещинами. Узловатые щупальца вылезли из-под совершенных черт ее лица, которые мягко оплыли. Ее губы исчезли. Она подалась вперед в медленном всеохватывающем стремлении. Щупальца, длинные и стройные, протянулись и охватили затылок. Она крепко сжала его, словно в кулаке, и притянула ко рту. К своему настоящему рту.
Найюр встал на ноги, затем без усилия поднял ее на перевязанные руки. Такая легкая… Рассветное солнце плеснуло светом на их переплетенные тела.
— Идем, — сказал Моэнгхус — Следы свежие. Мы должны нагнать нашу добычу.
Вдалеке они услышали рога. Нансурские рога.
Они знали, что Конфас хочет схватить их любой ценой, и потому отчаянно гнали лошадей. Они ориентировались лишь на с ною усталость, а не на смену дней и ночей. По словам тварей, Конфас послал колонну на юг от Джокты сразу же после высадки. Его план предполагал, что Священное воинство ничего не знает, но, поскольку Саубон наверняка проведает о предательстве, ему придется перекрыть все пути между Караскандом и Ксерашем. Значит, нансурские войска находились и позади, и впереди их маленького отряда. Лучшее, что они могли сделать, — направиться строго на юг, пересечь Энатпанею и затем пробраться на восток через Бетмуллу, где из-за особенностей ландшафта преследовать их будет трудно.
Найюр разговаривал со своими спутниками и кое-что узнавал о них. Они называли себя «последними детьми инхороев», хотя говорить о своих «Древних Отцах» не хотели. Они утверждали, что являются «хранителями Обратного Огня», хотя все вопросы об этом самом «хранении» и «огне» повергали их в смущение. Они никогда не жаловались, разве что говорили, что жаждут общения вне слов, или утверждали, что падают — всегда падают. Они настаивали, что Найюр может им доверять, потому как Древний Отец сделал их его рабами. По их словам, они были как псы — скорее подохнут с голоду, чем возьмут мясо из рук чужака.
Найюр видел, что они несут в себе искру пустоты. Как шранки.
В детстве Найюра очаровывали деревья. В степи они почти не встречались, и он видел их лишь в зимние месяцы, когда утемоты переносили свои лагеря в Сварут — холмистую равнину вокруг моря, которое айнрити называли Джоруа. Иногда Найюр смотрел на голые деревья так долго, что они теряли объем и казались плоскими, как кровь, размазанная по морщинкам старухи.
Люди — как деревья, понимал Найюр. Их густые корни сплетены, а стволы разветвляются в разные стороны, соединяясь в великой общей кроне человечества. Но эти существа, шпионы-оборотни, были чем-то совершенно иным, хотя неплохо подражали людям. Они не просачивались в мир, как люди. Они прорывались сквозь обстоятельства, а не пытались овладеть ими. Они походили на копья, таившиеся в гуще человеческих дел. Шипы…
Бивни.
И это придавало им странную красоту, смертельное изящество. Они были просты, как кинжалы, эти оборотни. Найюр завидовал им, в то же самое время жалел и любил их.
— Два века назад я был скюльвендом, — сказало как-то существо, — Я знаю ваши пути.
— А кем еще ты был?
— Многими.
— А теперь?
— Я Серве… твоя возлюбленная.
Настойчивость Конфаса стала очевидной на третью ночь их скачки на юг. На энатпанейской границе они пересекли холмы, похожие на длинные дюны с острыми хребтами и ступенчатыми скользящими боками. Все было зелено, но растительность прилегала к земле, а не разрасталась пышно вверх. Трава покрывала открытые места, ползла по трещинам даже самых крутых откосов. Кустики кошачьего когтя испещряли склоны, заросли рожкового дерева встречались там и тут в долинах, хотя плодов еще не было. На закате, когда они цепочкой ехали по гребню холма, Найюр увидел вдали в нескольких милях к северу десятки огней, мерцавших оранжевым на плоской вершине.
Близость огней не удивила его, а расстояние даже успокоило. Он знал, что нансурцы нарочно выбирали самые высокие точки, чтобы вынудить их поторопиться и загнать коней. Но его встревожило количество костров. Если преследователей так много и они зашли так далеко, то им известно, что Найюр не собирается в Карасканд к Саубону. Стало быть, они знают о его намерении отклониться к востоку. Кто бы ими ни командовал, он наверняка уже послал отряды наперехват к юго-востоку. Это напоминает стрельбу наугад в темноте, но, похоже, у них бесконечное множество стрел.
На следующий день на пути попался энатский козопас. Старый дурак появился внезапно, и, прежде чем Найюр успел сказать хоть слово, Серве убила пастуха. Почва была слишком каменистой, чтобы зарыть тело, потому пришлось навьючить его на одну из свободных лошадей — что, конечно, совсем измучило животное. Хищные птицы, постоянно маячившие на окраине мира и на Той Стороне, почуяли мертвеца и полетели следом. Кружившие над головами стервятники выдавали их, как поднятое до облаков пламя. Ночью Найюр и его спутники пересекли долину и, хотя небеса были чисты, а ночь лунная, сожгли труп.
Они ехали еще неделю по неровной энатпанейской местности, избегая человеческого жилья, за исключением одной жалкой деревеньки — они разорили ее ради забавы и съестных припасов. Дне последующие ночи небеса были затянуты тучами, тьма стояла почти непроглядная. Найюр раскалил свой клинок на небольшом костерке, а затем нанес шрамы на плечи и грудь. Так он отметил жизни, взятые в Джокте. Он избегал смотреть на Серве и двух других сидевших напротив него существ, молчаливых и бдительных, как леопарды. Закончив, он обрушился на них, только чтобы потом заплакать от раскаяния. В их глазах не было осуждения. Не было человечности.
Трижды по ночам они замечали факелы нансурских преследователей, и, хотя Найюру казалось, что каждый раз они все дальше, его это не радовало. Странное состояние — бежать от незримой погони. У невидимок не найти слабостей и уязвимых мест, делающих людей людьми. Они стали для Найюра чем-то неопределенным и неутомимым, разрастались до размеров некоего закона — нечто, выходящее за пределы обычной жизни и повелевающее ею.
Каждый раз, когда Найюр видел нансурские огни, они выглядели знамениями чего-то великого. И хотя сам он ехал вместе с проклятыми, ему казалось, что вся мерзость осталась за горизонтом позади. Север стал деспотом, Запад — тираном.
Они мчались без сна, залитые луной пейзажи сменялись солнечными долинами, и Найюр углубился в странности своей души. Он предполагал, что сошел с ума, хотя чем больше раздумывал об этом, тем сильнее сомневался в смысле слова «безумие». Несколько раз ему доводилось руководить ритуальным убийством утемотов, которых старейшины племени признавали безумными. Согласно писаниям, люди впадают в бешенство, как собаки или лошади, и точно так же их следует убивать. А айнрити, насколько он знал, считают безумие делом рук демонов.
Однажды ночью, в самом начале Священной войны — почему, Найюр уже не помнил, — колдун взял грубый пергамент с картой Трех Морей и расправил его на медном тазике, наполненном водой. Проткнул на карте несколько дырок разной величины, поднял масляную лампу, чтобы прибавить света, и на темной схеме сверкнули капельки воды. Каждый человек, объяснил он, это прокол в ткани бытия. Точка, откуда потустороннее проникает в мир. Он пальцем коснулся одной из капель. Вода растеклась, чернила на пергаменте рядом с ней расплылись. Когда испытания ломают людей, говорил колдун, потустороннее просачивается в мир.
Что и есть безумие, заключил он.
Тогда на Найюра это не произвело впечатления. Он презирал чародея, считая его одной из слабых душонок, вечно ноющих под взваленным на себя грузом. Все его речения Найюр сразу же отметал. Но теперь истина того урока стала неоспоримой. Нечто иное поселилось в нем самом.
Это было странно. Иногда Найюру казалось, что два его глаза подчиняются разным хозяевам и видят только войну и потери. Иногда ему чудилось, что у него два лица: честное внешнее, открытое солнцу и небу, и коварное внутреннее. Он сосредоточивался и почти чувствовал сокращения мышц того, кто в нем поселился, прямо под его собственными мускулами, натягивавшими кожу. Но ощущение было мимолетным, как тень ненависти в глазах брата, и глубоким, как костный мозг, запертый в живой кости. Свое и чужое не разделялись! Найюр не мог этого постигнуть. Как такое вообще возможно? Пока оно думало, он просто был…
Да, капля растеклась, потустороннее просочилось. Колдун говорил, что важно понять происхождение безумия. Если тобой овладело божество, ты можешь стать провидцем или пророком. Если же демон…
Опыт чародея не вызывал сомнений. Он совпадал с мучительными интуитивными догадками Найюра. Помимо прочего, он объяснял странное родство между безумием и прозрением — почему одних и тех же людей считали то сумасшедшими, то провидцами. Единственной проблемой, конечно же, оставался дунианин.
Он противоречил всему.
Найюр видел, как он скручивает корни людей и повелевает ростом их ветвей. Питает их ненависть. Лелеет их стыд и тщеславие. Вскармливает их любовь. Пасет их оправдания и веру! Он использует самые простые слова, самые земные средства.
Дунианин действовал так, словно в карте чародея не было ни дыр, ни капель-душ, ни воды, знаменующей потустороннее. В его мире ветви одного человека могли стать корнями другого. И этим элементарным допущением он подчинил себе действия тысяч людей.
Он получил власть над Священным воинством.
От этого откровения у Найюра закружилась голова. Ему почудилось, что он пребывает одновременно в двух мирах: один был открыт, и корни людей в нем привязывали их к чему-то запредельному, а другой закрыт, и те же корни полностью изолированы. Что значит быть безумцем в закрытом мире? Но такого мира попросту не может быть! Замкнутый сам на себя, бесчувственный. Холодный и бездушный.
Должно быть что-то еще.
Кроме того, Найюр решил, что не может сойти с ума, поскольку его больше не связывает происхождение. Он отбросил все земное. У него нет даже прошлого. Он помнит только настоящее. Он, Найюр урс Скиоата, и есть источник того, что было прежде. Он сам стал собственным основанием!
Найюр засмеялся, вспомнив о дунианине и об их роковом союзе. Это должно ниспровергнуть пророка!
Найюр пытался делиться этими мыслями с Серве и ее братьями, но получил лишь видимость понимания. Как им понять глубину его раздумий, когда у них самих нет никакой глубины? Они не были бездонными дырами этого мира. Они были одушевленными, но не совсем живыми. Они, с ужасом осознал Найюр, не имели душ. Они полностью принадлежали этому миру.
И почему-то его любовь к ним — к ней — становилась все сильнее.
Через несколько дней они издалека увидели первые вершины Бетмуллы, хотя Найюр полагал, что они пересекли границы Энатпанеи немного раньше. Они двинулись вперед, собираясь пересечь высокие предгорья у северных склонов. Они пересекли неровную долину, а затем, следуя извилистому руслу многоструйного потока, проехали под сенью водяных берез. Пока они приближались к темным горам, Найюр невольно вспоминал Хетанты и то, как жестоко он обходился с Серве. Каким же он был дураком! Свободный человек отдает себя в рабство своему народу. Но у него не хватало слов, чтобы объяснить ей.
— Наш ребенок, — запинаясь, говорил он, — был зачат в таких же горах.
Когда она ничего не ответила, он проклинал себя и женскую чувствительность.
В тот же день одна из их лошадей захромала, спускаясь по насыпи. Они оставили ее, не стали убивать, чтобы стервятники снова не слетелись и не выдали их. Ведя коней в поводу, они долго шли в темноте, полагаясь на нечеловеческое зрение шпионов-оборотней. Если ничего не случится, огни преследователей, горящие за спиной, не нагонят их.
С наступлением утра на юго-востоке показались склоны Бетмуллы. Найюр и его отряд наткнулись на мертвое озеро, дно которого цвело алыми опухолями водорослей. Неподалеку на возвышении среди рощи горных дубов они нашли развалины какого-то святилища. Безликие изображения смотрели на них из-под ковра опавшей листвы. У алтаря тек ручей, и они наполнили свои бурдюки. На склонах вокруг озера паслись олени, и Найюр развеселился, глядя на то, как Серве с братьями бегом загнали детеныша. Потом среди зарослей он наткнулся на разновидность заячьей капусты. Клубни ее еще не созрели, но с олениной оказались очень вкусны.
Но свой маленький костер они развели зря. Ветер дул прямо с запада, через озеро. Оборотни первыми учуяли запах врага, но было поздно.
— Они идут, — вдруг сказала Серве, глядя на братьев. В тот же миг двое из них исчезли в зарослях.
Затем Найюр отчетливо услышал фырканье коней, взбирающихся по земляному склону, и звяканье сбруи в темной глубине леса.
Зная, что Серве пойдет за ним, он бросился к плоскому фундаменту храма. Первые кидрухили показались из-за дубов как раз и тот миг, когда Найюр прятался за выступом. Они закричали, заметив его. Вслед за ними откуда-то появились дюжины других. Их кони без чепраков роняли слюну, встряхивая головами. Воины потянулись за длинными мечами…
Из гущи деревьев раздался вопль.
Найюр увидел, как всадники в смятении развернули коней. Он увидел, как один из них упал, а вместо лица у него было кровавое месиво… Теперь они смотрели вверх, тревожно перекликаясь. Найюр разглядел братьев Серве: они мелькали в листве, разгребая листья. Кидрухили в задних рядах запаниковали.
Теперь все до единого пустили коней галопом, при этом оборачивались и придерживали поводья, заворачивая вправо. Найюр слышал, как офицер кричит:
— От деревьев! Прочь!
Но его людей не надо было подгонять, они уже неслись через лагерь с дымящимся костром. Лошади без всадников рассыпались во все стороны.
Затем Найюр заметил луки. Они были выгнуты, как у скюльвендов. Всадники вынимали их из лакированных наручей, низко притороченных к седлу — тоже по-скюльвендски. С боевым кличем кидрухили развернулись по склону и двинулись вверх, подгоняя коней шпорами и шенкелями. Первые трое выстрелили и опустили луки, натягивая тетиву, — опять же как скюльвенды. Серве раскинула перед ним руки, отбила первую стрелу на лету и не обратила внимания на вторую, что прошла мимо. Третья вонзилась ей в руку.
Растерянный Найюр упал на одно колено. Спрятаться негде.
— Серве! — крикнул он.
Кидрухили двумя потоками охватывали холм с обеих сторон. Найюр инстинктивно забился в крайний левый угол древней платформы, пригнулся, укрываясь за выступом от одного отряда, но открываясь другому. Почти тут же всадники слева полетели прямо на него, подгоняя коней воплями «Хуп-хуп-хуп!» и поднимая луки…
Вдруг перед ним оказалась Серве. Мгновение она стояла — прекрасная, раскинувшая руки. Ее светлые волосы блестели на горном солнце…
Она танцевала для него.
Прикрывала его, подпрыгивала и отбивала стрелы. Она стояла спиной к Найюру, словно в некой ритуальной позе скромности. Ее рукава хлопали, как кожаные. Стрелы ударялись о платформу или свистели над головой Найюра.
Серве нырнула вниз и обхватила его руками. Ее ладонь пронзила стрела. Она ударила вверх ногой. В ее голень попала стрела. В спине торчали оперения еще двух. Она перевернулась, отбила новый выстрел, в то время как три стрелы вошли в ее грудь и живот. Она круговыми ударами отбила следующие четыре, запрокинула голову и вытянула руки. Одна стрела вонзилась в тыльную часть ее правой ладони. Вторая вошла в левое предплечье.
Она дернула головой влево. Из ее затылка вышел наконечник стрелы. Она всхлипнула, как маленькая девочка.
Но она не останавливалась. Ее кровь брызгала вверх, сверкала в воздухе под солнцем.
А хор воплей и криков становился все громче. Послышался и оборвался звук рога. Однако Найюр не видел ничего, кроме танца Серве. Гибкие бледные руки, пронзенные, истекающие кровью. Обагренная льняная сорочка, прилипшая к груди. Серве…
Его добыча.
Крики стихли. Копыта грохотали вниз по склону…
Она остановилась. Упала на колени, словно собиралась помолиться. Наклонила голову вперед, раскрыла рот. Подняла пронзенную руку, вырвала березовое древко из горла. Ее движения были осторожными и четкими. Она потянулась назад, поискала на затылке наконечник, потянула на острие. Поток крови.
Затем Серве повернулась к Найюру. Глаза ее улыбались и сверкали от слез. Она попыталась стереть с губ кровь, толчками изливавшуюся изо рта, но оцарапала шею застрявшей в ладони стрелой. Потом посмотрела на него, очень спокойная, и рухнула ничком на платформу. Найюр услышал треск дерева.
— Серве! — крикнул он.
Он встряхнул ее, и совершенное лицо распалось.
Оцепеневший, опустошенный, он в ужасе смотрел на то, что осталось после бойни. Братья стояли посреди мертвых нансурцев, без выражения глядя на него. У обоих в конечностях торчали стрелы, но им, похоже, было все равно.
Около десятка лошадей без всадников бродили поблизости, но кидрухилей и след простыл.
— Мы должны похоронить ее, — сказал он. Серве помогла ему.
Души больше не видят происхождение своих мыслей, как не видят собственные затылки или внутренности. И поскольку они не способны различать то, чего не видят, есть определенное чувство, душа в каком-то смысле не может определить себя. Поэтому, когда она думает, она всегда пребывает в одном и том же времени, в одном и том же месте и в качестве одной и той же думающей личности. Если вести пальцем по спирали, он будет двигаться по кругу; так череда мгновений всегда является настоящим, карнавал миров всегда остается здесь, а множество людей всегда остается мной. Истина в том, что, если душа могла бы постичь себя, как постигает мир — если бы она могла постичь свое происхождение, — она увидела бы, что нет ни «сейчас», ни «здесь», ни «я». Другим словами, она бы поняла, что как нет никакого круга, так нет и души.
Вы отпали от Него, как искры от пламени. Темный ветер дует, и вскоре вы погаснете.
Ранняя весна, 4112 год Бивня, Ксераш
Через несколько дней после начала осады Героты длинная череда мулов вошла в лагерь — прибыл караван Багряных Шпилей. И словно по заказу, явились новые послы из города. На сей раз они вели себя как униженные просители. Врата за ними не закрыли. Как и обещал Воин-Пророк, древняя столица Ксераша сдалась.
В качестве дара ксерашцы принесли двенадцать отрубленных голов тех, кто приказывал закрыть ворота раньше, в том числе и капитана Хебраты, смертельно оскорбившего Воина-Пророка. Но предводители Священного воинства не удовлетворились этим, и Воин-Пророк сурово принял геротцев. Он заявил, что необходим урок, жертва, дабы искупить вину и предостеречь на будущее. И, словно правосудие зависело от точного счета, он потребовал «дань дней»: поскольку прошло четыре дня с тех пор, как Герота закрыла перед ним врата, то четверо из каждого десятка геротцев должны быть казнены.
— К завтрашнему рассвету, — приказал он, — вы выставите двенадцать тысяч голов на городских стенах. Если этого сделано не будет, погибнете все.
Той ночью Священное воинство пировало, а Герота оглашалась криками. Утро осветило ее окровавленные стены, сплошь noкрытые отсеченными головами. Тысячи голов, подвешенные либо в рыбачьих сетях, либо за челюсть на пеньковой веревке. Когда их пересчитали, оказалось, что геротцы превысили требование на три тысячи пятьдесят шесть голов.
И больше ни один город, ни одна крепость в Ксераше не осмеливались затворить врата перед Священным воинством.
Атьеаури стал верховным полководцем, возглавившим вторжение Священного воинства в Святую землю. Он и его гаэнрийцы не сразу поняли, что вступили в Благословенный Амотеу. Слишком мало отличались ксерашцы — или сыны Шиколя, как их называли, — от амотейцев по облику и языку. Они пересекли плоскогорья Джарты, чей народ много поколений воевал с древними амотейцами, а затем погрузился в междоусобные распри.
Всего с пятью сотнями дружинников и рыцарей Атьеаури пробивался все глубже в Амотеу. Его обожженные солнцем галеоты испытали на себе, что амотейцы способны и на помощь, и на предательство. Большинство местных считали себя фаним, но кианцев они не любили. Давно уже ходили страшные слухи о том, что идолопоклонники и их лжепророк непобедимы. Падираджа погиб! Великий Каскамандри мертв, а сюда явился этот переменчивый родич Саубона, безжалостной Белокурой Бестии Энатпанеи.
Произошли стычки при Гиме, при знаменитом Анотрийском святилище, при Мер-Просасе… Атьеаури был ранен в колено при Гирамехе, где родилась мать Последнего Пророка. Вскоре их окровавленный стяг, Кругораспятие над Красным Конем Гаэнри, стало знамением панического страха и ужаса. И хотя Фанайял посылал все больше и больше войск, чтобы уничтожить его, граф Гаэнрийский либо уходил от них, либо разбивал их.
Люди пустыни стали называть его Хурал-аркеет — «зубастый ветер».
Наконец в День Пальм рыцари в броне въехали в Бешраль, древний город ныне прервавшегося рода Последнего Пророка. Хотя миссия айнрити давным-давно закончилась, многие амотейцы собрались приветствовать оборванных странников.
Ибо такие сердца, говорили они друг другу, просто должны быть святыми.
Они шли впереди и разговаривали так, словно Ахкеймион не следовал за ними в нескольких шагах. Эсменет и Келлхус.
То, что называлось «данью дней», закончилось, и город был странно тих. То ли потому, что в нем осталось мало голосов, то ли от всеобщего потрясения. Люди, собравшиеся на улицах, либо съеживались, либо падали на колени, опускали подведенные на ксерашский манер глаза, когда Священная свита проходила мимо. Воин-Пророк рассматривал Героту, понял Ахкеймион, как свой трофей.
В «Трактате» Герота иногда называлась Градом Ста Деревень, и после тысячи лет этот эпитет по-прежнему подходил к ней.
Улочки были узкими и запутанными, как Червь — трущобы Каритусаля. Но улицы Червя прокладывались без всякой логики, а здешние всегда сходились на так называемых пятачках — маленьких базарчиках. Солнце раскаляло их камни, словно Герота и вправду была сборищем переплетенных деревушек, выраставших одна из другой, как плесень на хлебе.
Эсменет рассказывала Келлхусу о своей утренней встрече с Багряными Шпилями. По словам Саурнемми, в Джокте все оставалось как прежде, вопреки или благодаря жесткости скюльвенда. С другой стороны, Элеазар сообщил, что сам беседовал с палатином Ураньянкой и предупредил его о последствиях любого подстрекательства к бунту, осознанного или невольного.
— Великий магистр, — говорила она, — просил меня заверить тебя, что палатин Мозероту больше не доставит тебе неприятностей.
Ахкеймион внимал в ужасе и восторге. Она так переменилась, что это казалось чудом. Конечно, отчасти из-за внешнего вида: ее волосы скрепляла драгоценная заколка, а кианский хитон был специально сшит для роскошной жизни во дворце «Белое солнце» Ненсифона. Но в первую очередь — из-за ее манеры поведения. Эсменет держалась прямо и непосредственно, она была проницательна и иронична. Она легко справлялась со своей новой ролью.
У Ахкеймион при взгляде на нее перехватывало дыхание. «Я должен прекратить это!»
Прежде их было двое — только он и она. Ахкеймион мог запросто положить руку на ее бедро, и она шагнула бы к нему в объятия. Теперь все перевернулось. Теперь Келлхус стал центром всего, и каждый должен был пройти через него, чтобы найти другого — и себя. Теперь все представало пред сияющим ликом его правосудия. И Ахкеймион влачился за ним, как бездомный бродяга с разбитым сердцем…
Почему она назвала его сильным?
— Элеазар оскорбил тебя, — говорил Келлхус, обернувшись к Эсменет.
Ахкеймион смотрел на его бородатый профиль. Поверх туники с вертикальными золотыми полосками, блестевшими на солнце, Келлхус носил великолепную узорную накидку с рукавами. У плеч она казалась расширенной — чего и следовало ожидать, поскольку падираджи отличались дородностью и животами.
— Он откровенно назвал меня шлюхой, — сказала Эсменет.
— Следовало ожидать. Ты для него — незнакомая монета. Она улыбнулась вкрадчиво и цинично.
— А где же меняла?
Келлхус рассмеялся. Ахкеймион видел, как лица членов свиты гоже расцветают улыбками. Послышался смех, как меланхоличное эхо. Келлхус везде и всегда влиял на других. Как камень, брошенный в спокойную воду.
— Люди просты, — ответил он — Они в первую очередь думают о материале, а не об отношениях. Они считают, что монету делает ценной золото или серебро, а не повиновение, покупаемое с ее помощью. Скажи им, что нильнамешцы в качестве денег используют черепки, так они начнут фыркать.
— Или, — сказала Эсменет, — что Воин-Пророк в качестве монет использует женщин.
Серебряный солнечный луч скользнул по ее фигуре, и на мгновение все в ней, от складок шелкового хитона до накрашенных губ, замерцало. Сейчас они оба казались неземными — слишком прекрасными, слишком чистыми на этой загаженной мостовой, среди грязных душ.
— Верно, — кивнул Келлхус — Они спрашивают: где золото? — Он искоса глянул на нее и улыбнулся. — Или, в твоем случае…
— Где большой палец? — покаянно произнесла Эсменет. «Большой палец» — так в Сумне называют фаллос. Почему так больно слушать ее, когда она вспоминает старые словечки? Келлхус усмехнулся.
— Они не понимают, что золото влияет на наши ожидания и мы сами придаем ему смысл… — Он помолчал. В глазах его светился смех. — То же самое касается и больших пальцев.
Эсменет скривилась.
— Даже для Элеазара?
Священная свита остановилась. Они подошли к одному из пятачков-перекрестков в лабиринте улочек Героты. Из каждого окна высовывались испуганные лица. Кто-то из Людей Бивня упал на колени, с обожанием взирая на них. Стражники из Сотни Столпов смотрели вдоль улочек, словно могли видеть, что там, за углом. Кто-то нарисовал лотос на выщербленных карнизах домов. Где-то плакал ребенок.
Встряхнув львиной гривой, Воин-Пророк рассмеялся и глянул в небо. И хотя Ахкеймион ощутил заразительность этого смеха, неестественную потребность веселиться по великому и малому поводу, скорбь лишила его воодушевления. Анасуримбор Эсменет огляделась по сторонам, преисполненная застенчивой радости. Встретившись с его опустошенным взглядом, она отвела глаза. И взяла мужа за руку.
Караот. Древняя твердыня ксерашских царей.
Командиры Священного воинства собрались в ее разрушенных стенах, с восхищением и нетерпением оглядываясь вокруг. Они ожидали Воина-Пророка. Ахкеймион краем уха услышал слова лорда Гайдекки: тот утверждал, будто в ночном ветре можно расслышать бессвязные речи царя Шиколя. Он увидел, как один из людей Готьелка собирал осколки мрамора.
Еще в первый день осады Ахкеймион увидел возвышавшийся над черными городскими стенами Героты Караот. Он знал, что цитадель была заброшена после возвышения Тысячи Храмов, еще в дни Кенейской империи, но думал, что ее разрушили фаним. Потом Гайямакри открыл ему, что на самом деле кианцы почитали Караот как одно из священных мест. А почему бы и нет? Ведь многие айнрити считали его самым сердцем зла.
Первые стены были снесены, и изнутри виднелись здания цвета слоновой кости. Нильнамешская чувственность сквозила в пузатых колоннах, пилястрах, винтовых лестницах, которые никуда не вели, и четырехкрылых сифрангах, стоявших по сторонам каждого порога. Даже лишенный крыши и полуразрушенный, дворец казался чересчур тяжелым, хотя до странности не походил на циклопические строения древней Киранеи или Шайгека с их колоннадами и переходами. Уцелевшие арки показывали, что древние ксерашцы имели зачатки знаний о напряжении и нагрузках. Но громоздкое строение было иным — все в нем предназначалось для поддержки незримого веса.
Неужели здесь и правда правил Шиколь? Как большинство айнритийских детей, Ахкеймион вырос на сказках о старом развратном царе.
Веди себя хорошо, — говорила ему мать, — или он тебя найдет и сделает с тобой такое, что и сказать невозможно!
Ахкеймион ждал, стараясь не глядеть на Эсменет, сидевшую на золоченом стуле в четырех шагах от него. Он стоял около широкой арки того, что некогда было возвышением аудиенц-зала. Ступеньки и кольцо пилястров с уцелевшими ложными перекрытиями отделяли это место от большого зала. Согласно «Трактату», ксерашские цари правили, не вставая с постели, а Шиколь особенно прославился тем, что развлекался с детьми, отделенный от придворных лишь ширмами. Зная, как предвзято историки описывают нелюбимых героев, Ахкеймион всегда считал эту сказку пропагандой. Однако в самом центре возвышения действительно стояло каменное основание для чего-то вроде ложа. Возможно, там был алтарь.
По огромному залу с массивными колоннами, где водрузили знамена завоеванных земель, разбрелись Великие и Меньшие Имена. Белые стяги с черно-золотыми вышитыми символами Бивня и Кругораспятия были растянуты между колонн. В поисках Воина-Пророка Ахкеймион оглянулся через плечо на лестницу, что вела от возвышения к разрушенной галерее наверху. Келлхуса он не увидел, но уловил какую-то трепещущую черную точку над дальней сетью улочек и переулков, окутанных дымкой. Он моргнул, нахмурился… Что за Метку он ощутил?
Чародейскую птицу?
— Мы прибыли! — раздался звучный голос.
Ахкеймион вздрогнул и оглянулся на лестницу. Келлхус спускался по ней. Его борода была заплетена, как в древнем Шире, а белое одеяние расшито золотом. Странно — даже ужасно — было ощущать на нем Метку. Она пачкала его, хотя и сулила невероятное будущее.
Ахкеймион снова посмотрел на небо, но птицы нигде не было.
— Наконец, — продолжал Келлхус, легко преодолевая последний пролет лестницы, — мы подошли к самому началу Писания!
Мысли закружились в голове у Ахкеймиона. Что ему делать? Это Консульт планирует нападение, или просто Багряные Шпили затевают какие-то свои козни? Он решил оставаться настороже и не прислушиваться к проникновенной речи Келлхуса.
Воин-Пророк прошел по возвышению к Эсменет, положил испускающую сияние руку на ее плечо.
— С этого самого места, — провозгласил он, — старый Шиколь посмотрел на свой развратный двор и спросил: «Кто этот раб, который говорит как царь?» — Келлхус широким жестом обвел разрушенный Караот. — Именно здесь Шиколь поднял позолоченную бедренную кость — орудие правосудия… И судил моего брата!
Как всегда, Келлхус говорил так, словно слова не имели иного смысла, кроме сиявшей сквозь них истины. Словно значение слов сжигало их. «Прислушайся к этим простым вещам, — так звучали его интонации, — и они поразят тебя».
Ахкеймион старался держаться настороже.
— Наконец-то мы, святые странники, мы, Люди Бивня, добрались до самого начала Писания, — Лицо Келлхуса помрачнело, он оглядел арки и ряд колонн перед собой. Напряжение ожидания усилилось, и все присутствующие оцепенели, как окружавшие их камни. — Это дом гонителя моего брата! Это обитель того, кто убил бы Айнри Сейена, вопрошая: «Что это за раб, который говорит как царь?» Подумайте! Подумайте о том, как далеко мы зашли! Подумайте обо всех этих землях, роскошных и суровых! Подумайте о горящих городах. Обо всем, что мы завоевали! А теперь мы прибыли к самым вратам… — Он указал на дымку на востоке правой рукой, и снова Ахкеймион увидел божественное золотое сияние…
Кто-то восторженно ахнул.
— Это последний рубеж! — вскричал Келлхус. Голос его грохотал, как гром небесный, и одновременно шептал каждому на ухо. — Последний рубеж, и мы увидим Святую землю. Последний бросок, и мы наконец, наконец-то поднимем меч и воспоем гимн во славу Святого Шайме! Уже сейчас мы пишем историю сего места заново!
Великие и Меньшие Имена, видевшие это чудо, разразились пылкими криками восхищения. Ахкеймион вспомнил о геротцах там, внизу. Что они думают? Безумные завоеватели…
— Никогда! — гремел Келлхус — Никогда мир не видел воинства, подобного нам! Мы — Люди Бивня!
Внезапно он выхватил из ножен свой меч. На солнце клинок сверкнул молочно-белым. Ахкеймион смотрел, как отразившийся от него солнечный зайчик скачет по лицам предводителей Священного воинства. Люди зажмуривались и отворачивались.
— Мы — меч Бога, рожденный в плавильном тигле мора, голода, жажды, выкованный молотом войны, закаленный в крови бесчисленных врагов! Мы…
Он внезапно запнулся и улыбнулся, словно признался в каком-то невинном проступке.
— Люди любят хвалиться, — покаянно сказал он. — Кто из нас не шептал небылиц девушке на ушко? — Среди обезглавленных колон прокатился смех. — Что угодно, лишь бы она согласилась залезть тебе в штаны… — Снова хохот, уже громогласный. Высокие слова исчезли, Воин-Пророк стал князем Атритау, насмешливым и справедливым. Он пожал плечами и усмехнулся, как в веселой компании на пирушке. — Но есть то, что есть… Война смотрит нашими глазами. Голос судьбы звучит в нашем боевом кличе. Вот что есть. Слава о наших подвигах затмит все деяния праотцев! Она станет путеводным маяком столетий! Она будет ошеломлять, радовать и, о да, вызывать ярость! Ее подхватят тысячи уст! Она останется в памяти на века. И дети наших детей возьмут в руки свитки с именами предков и станут читать их с почтением и трепетом, поскольку их кровь благословенна — благословенна! — нашим величием! Мы — Люди Бивня. Мы — титаны! Титаны!
Восторженный рев. Захваченный его словами, Ахкеймион невольно присоединил свой голос к общим крикам. Он поморщился от эха… Откуда этот взрыв страсти? Он увидел слезу на щеке Эсменет.
— Итак, кто? — пророкотал Келлхус — Кто этот раб, который говорит как царь?
Внезапно все стихло. От тесно сложенных камней, обвитых травой и плетьми сорняков, шел гул. Воин-Пророк воздел сияющие руки, приветствуя, призывая, благословляя.
И прошептал:
— Я.
Все без исключения люди подчиняются иерархии движущегося и неподвижного. Одни стоят на земле, другие идут по ней. Но с Келлхусом даже эта основополагающая традиция была перевернута — каждым шагом он увлекал мир следом за собой. И потому, когда он спустился с возвышения и жестом приказал Инхейри Готиану начать молитву предводителей Священного воинства, весь мир словно упал на колени. Эхо молитвы отразилось от стен, а Ахкеймион сморгнул пот с глаз и глубоко вдохнул влажный воздух. Он подумал о том, с каким человеком делит ложе Эсменет, и испугался за нее, словно она была лепестком, падающим в огромный костер… Ведь Келлхус — пророк!
Но влияет ли это на ненависть Ахкеймиона?
Из расчищенного от обломков прохода рабы принесли длинный стол и поставили в центральном проходе несколько стульев для Келлхуса и Великих Имен. Под знаменами с Бивнем и Кругораспятием они начали ритуальную трапезу. Пили только разбавленное вино. Ахкеймион стоял, выпрямившись, и слушал разговоры, что велись за трапезой. Это звучало невероятно, но они планировали завоевать Амотеу в качестве подхода к Шайме! Келлхус говорил правду — они добрались. Почти.
Разговоры были удивительно вежливыми. Прошло время перебранок, порожденных уязвленной или чрезмерной гордостью. Даже будь тут Саубон или Конфас, Великие Имена не вернулись бы к старым замашкам. Келлхус уравнял их так, что им, как детям, стало безразлично, кто есть кто. Они принадлежали ему до самой смерти… Цари и ученики.
Разногласия, конечно, были, но спорщики никогда не унижали друг друга и решение никогда не принималось по чьему-то произволу. Как говорил Келлхус, «когда тиран — Истина, честным нечего бояться». Самые жесткие вопросы задавал Пройас, а старый Готьелк сдерживался, подавляя вспышки гнева и ограничиваясь разочарованными вздохами. Чинджоза лишь крутил в пальцах палочку для счета. Выдвигались и опровергались доводы, рассматривались альтернативы, и словно по волшебству сам собой открывался наилучший путь.
Хулвагра получил почетное право возглавить передовые войска, поскольку считалось, что его туньеры лучше всего сумеют отразить нападение фаним. Чинджоза с его айнонами и Пройас с конрийцами должны были составить основной эшелон Священного воинства. Они пойдут прямо на Шайме, по пути собирая припасы и материалы для осады. Готиан и шрайские рыцари сопроводят их в качестве личной охраны Воина-Пророка и его Священной свиты. Граф Готьелк и его тидонцы получили приказ в то же время обложить Каргиддо, киранейскую крепость, прикрывавшую юго-западные подходы к границам Амотеу и Ксераша.
Никто — даже сам Келлхус — не знал, что затевают язычники. Во всех донесениях, особенно передаваемых Багряными Шпилями через Чинджозу, утверждалось, что кишаурим не оставят Шайме. Это означало, что Фанайял либо попытается не дать Священному воинству войти в Амотеу, либо отступит в Святой город. В любом случае он будет драться. На волоске висело само существование кишаурим, а значит, и Киана. Несомненно, Фанайял уже собирает силы, чтобы опрокинуть их. Пройас призывал к осторожности, но Воин-Пророк был непреклонен. Священное воинство должно вступить в бой без промедления.
— Нас становится меньше, — говорил он, — а их силы растут.
Несколько раз Ахкеймион осмеливался глянуть на сидевшую подле супруга Эсменет. К ней поминутно подходили какие-то чиновники, опускались на колени, задавали вопросы или подносили бумаги. Однако ее внимание было поглощено тем, о чем спорили внизу, в зале. Ахкеймион рассматривал группу наскенти в белых одеждах, расположившихся рядом с Воином-Пророком. Среди них выделялись Верджау и Гайямакри. Появилось странное чувство, что Священное воинство — не более чем кочевое вторжение, а сейчас происходит шумный сход его вождей, зачем-то сбившихся в имперском дворце. Это не совет Великих и Меньших Имен. Это лишь совещание Келлхуса и его военачальников, не более. Все они… перегруппированы. И, как в бенджуке, правила, определяющие их поведение, полностью изменены. Даже те, которые предписывают Ахкеймиону оставаться неподвижным, в качестве визиря пророка…
Это слишком абсурдная мысль.
Солнце уже висело низко над влажной землей, когда Келлхус заканчивал совет. С гудящей от жары головой Ахкеймион пережидал обязательные молитвы и взаимные поздравления. Солнце и бездействие так влияли на него, что он готов был заплакать. Он почти пожелал, чтобы та привидевшаяся ему зловещая птица действительно предвещала нападение Консульта. Что угодно, только не это… лицедейство.
Затем, словно все пришли к согласию, совет завершился. Каменные провалы руин гудели от приветственных криков и разговоров. Ахкеймион потер затекшую шею, поднялся по ступеням на возвышение и бесцеремонно уселся там. Его спину щекотал взгляд Эсменет, но айнритийские вельможи уже поднимались на возвышение, чтобы поклониться ей. Ахкеймион чувствовал себя слишком усталым. Он стер с лица пот шафрановым рукавом.
Кто-то коснулся его, словно хотел схватить за плечо, но передумал. Ахкеймион обернулся и увидел Пройаса. Темный от загара, в шелковом халате, тот мог бы сойти за кианского принца.
— Акка, — просто произнес он.
— Пройас.
Повисло неловкое молчание.
— Я подумал, что должен сказать тебе, — начал Пройас, явно смущенный. — Тебе надо повидаться с Ксином.
— Это он тебя прислал?
Принц покачал головой. Он выглядел странно: отросшая борода была заплетена в косички, от чего он казался много старше своих лет.
— Он спрашивает о тебе, — запинаясь, выговорил Пройас — Тебе надо пойти…
— Я не могу, — ответил Ахкеймион резче, чем хотел. — Я — единственный щит между Келлхусом и Консультом. Я не могу покинуть пророка.
Глаза Пройаса гневно сузились, но Ахкеймион не мог отделаться от мысли, что внутри принца что-то надломилось. Что касается Ксинема, то он перестал искать искупления. Он больше не делал различий между бедствиями. Он вынесет все, если надо.
— Раньше ты мог его покинуть, — ровно сказал Пройас.
— Только по его просьбе и вопреки моим возражениям. Откуда появилось это внезапное желание — наказать? Теперь, когда принц о чем-то попросил, Ахкеймиону захотелось, чтобы Пройас увидел отражение своего же жестокого пренебрежения и так отомстить ему за собственные грехи. Даже сейчас, после всех уроков Келлхуса, Ахкеймион не забыл старые счеты. «Почему я всегда так поступаю?»
Пройас моргнул, поджал губы и процедил сквозь зубы:
— Ты должен пойти к Ксинему, — на сей раз даже не пытаясь скрывать злость.
Он ушел не попрощавшись.
Слишком ошеломленный, чтобы думать, Ахкеймион стал рассматривать собравшихся князей, Гайдекки и Ингиабан обменивались шуточками — ну, это неудивительно. Ирисе по-прежнему заикался; похоже, после Момемна только он не изменился. Готиан распекал молоденького шрайского рыцаря. Сотер и еще несколько айнонов улыбались, глядя на то, как Ураньянка целует колено Воина-Пророка. Хулвагра молча стоял в тени слуги своего покойного брата Ялгроты. Все переговаривались, создавая пересекающиеся круги, словно ячейки огромной кольчуги…
И тут Ахкеймиона поразила мысль: «Я один».
Он ничего не знал о семье. Только то, что его мать умерла. Он презирал свою школу почти так же, как школа презирала его. Он потерял всех учеников одного за другим. Эсменет предала его…
Он закашлялся и сглотнул комок в горле, выругав себя за глупость. Потом окликнул проходившего мимо раба — мрачного подростка — и велел принести неразбавленного вина.
«Видишь, — сказал он сам себе, когда парнишка убежал, — хоть один друг у тебя есть».
Положив руки на колени, он хмуро уставился на сандалии, потом поглядел на свои нестриженые ногти. Подумал о Ксинеме. Надо пойти к нему…
Он не обернулся, когда какая-то тень села рядом с ним на ступеньки. Вдруг запахло миррой. Юная часть его души подпрыгнула от радости, хотя он знал, что это не Эсменет. Тень была слишком темной.
— Что, пора? — спросил Ахкеймион.
— Скоро, — ответил Келлхус.
Ахкеймион боялся этих ночных уроков Гнозиса. Мгновенно усваивать логику или арифметику — само по себе чудо, но когда человек так же изучает древние боевые заклинания — это совсем другое. Как не бояться, когда ученик легко превзошел пределы сравнения или классификации?
— Что тебя беспокоит, Акка?
«А ты будто не знаешь?» — захотелось ему рявкнуть. Вместо этого Ахкеймион повернулся к Келлхусу и спросил:
— Почему Шайме?
Воин-Пророк молча внимательно смотрел на него ясными голубыми глазами.
— Ты сказал, что пришел спасти нас, — настойчиво продолжал Ахкеймион — Ты признал это. Почему же мы идем на Шайме, когда судьба ждет нас в Голготтерате?
— Ты устал, — сказал Келлхус — Наверное, нам лучше продолжить уроки завтра…
— Я в порядке! — возразил Ахкеймион, ужасаясь собственным предположениям. — Сон и схоласт Завета, — неуклюже добавил он, — старые враги.
Келлхус кивнул, печально улыбнулся.
— Твоя скорбь… она до сих пор властвует над тобой. Ахкеймион отчего-то предательски ответил:
— Да.
Число айнрити уменьшилось. Несколько человек остановились на почтительном расстоянии, явно ожидая Келлхуса, но Воин-Пророк жестом отпустил их. Вскоре Келлхус и Ахкеймион остались одни. Они сидели рядом на краю возвышения и глядели, как темнеют и сливаются тени в провалах руин. Подул сухой ветер, и Ахкеймион ненадолго прикрыл глаза, наслаждаясь его прохладным прикосновением и прислушиваясь к шелесту в траве, проросшей сквозь пол. Жужжала случайно залетевшая пчела.
Это напомнило давние дни, когда он прятался от отца в овраге подальше от берега. Тишина, застывшая среди стволов растений. Ощущение медленно затухающего света. Безграничное небо. Миг, вырванный из череды мгновений, когда глубокий покой природы придавал ощущение полета мыслям о прошлом и будущем. Ахкеймион даже ощущал запах камня, остывающего в сумерках.
Казалось невероятным, что в этом самом дворце жил Шиколь.
— Знаешь, — проговорил Келлхус, — было время, когда я слушал мир и не различал ничего, кроме шума.
— Я не знал…
Келлхус поднял лицо к небу, закрыл глаза. Солнечные лучи гасли в шелковых глубинах его волос.
— Теперь я знаю другое… Есть нечто большее, чем шум, Акка. Есть голос.
По спине Ахкеймиона прошла дрожь, словно спины коснулось что-то мокрое и холодное.
Устремив глаза к горизонту, Келлхус прижал ладони к бокам. На фоне шелковой материи Ахкеймион видел золотое свечение его пальцев.
— Скажи, Акка, — заговорил Келлхус, — когда ты смотришь в зеркало, что ты видишь? — Он говорил как усталый ребенок.
Ахкеймион пожал плечами.
— Себя.
Снисходительный взгляд наставника.
— Ты уверен? Ты видишь себя своими глазами или просто видишь свои глаза? Отбрось предположения, Акка. Спроси себя, что ты видишь на самом деле?
— Свои глаза, — подумав, признал он. — Просто вижу свои глаза.
— Тогда ты не видишь себя.
Ахкеймион ошеломленно уставился на его профиль. Усмешка Келлхуса сверкнула хитрым озорством.
— Но где же ты, если тебя нельзя увидеть?
— Здесь, — сказал Ахкеймион после мгновенного замешательства. — Я здесь.
— А где это самое «здесь»?
— Оно… — Он на мгновение нахмурился. — Оно здесь… внутри того, что ты видишь.
— Здесь? Но как ты можешь быть здесь, — рассмеялся Келлхус, — когда здесь я? А ты — там.
— Но… — Ахкеймион выдохся и почесал подбородок. — Хватит играть словами! — воскликнул он.
Келлхус кивнул, и лицо его стало одновременно загадочным и озадаченным.
— Представь себе, — сказал он, — что ты охватываешь Великий океан во всей его огромности и складываешь в виде человека. Есть глубины, Акка, что уходят скорее внутрь, чем вниз, и предела им нет. То, что ты называешь внешним, на самом деле внутри, в тебе и везде. И где бы мы ни находились, оно всегда здесь. Куда бы мы ни шли, мы всегда находимся в одном и том же месте.
Метафизика, понял Ахкеймион. Он говорит о метафизике.
— Здесь, — повторил Ахкеймион. — Ты хочешь сказать, «здесь» — это место вне места?
— Именно. Твое тело есть твоя поверхность, ничего более. Точка, которой твоя душа прикасается к миру. Даже сейчас, когда мы смотрим друг на друга через это расстояние с двух разных точек, мы стоим в одном и том же месте, в том же нигде. Я вижу тебя своими глазами, а ты — моими, хотя и не знаешь этого.
Прозрение перешло в ужас. Ахкеймион начал заикаться.
— Мы… один и тот же человек?
И Келлхус несет такую дичь! Келлхус!
— Человек? Было бы точнее сказать, что мы одно и то же «здесь»… но в какой-то степени ты прав. Точно так же, как есть одно «здесь», есть и одна Душа, Акка, прикасающаяся к миру в разных местах. И ей почти никогда не удается осознать себя.
Нильнамешская дурь! Это, наверное…
— Это всего лишь метафизика, — произнес он в то же самое мгновение, когда Келлхус прошептал:
— Это всего лишь метафизика…
Ахкеймион разинул рот, совершенно выбитый из колеи. Сердце его колотилось, словно пыталось восстановить нормальный ритм путем бешеных прыжков. Какое-то мгновение он убеждал себя, что говорил один Келлхус, но отзвук слов остался на его языке. Тишина как будто выла от странного ужаса, рождая ощущение путаницы, какого он не испытывал никогда. Ощущение поверженной святыни… Так кто же из них говорил?
«Он есть я… Откуда он еще может знать?»
Как ни в чем не бывало Келлхус спросил:
— Скажи мне, почему одни слова создают чудо, а другие нет? Ахкеймион попытался вернуть себе ясность ума. Он сказал:
— Нелюди некогда верили, что именно язык делает колдовство возможным. Но когда люди начали повторять их песнопения на искореженных языках, стало понятно, что это не так.
Он глубоко вздохнул, понимая, что вопрос Келлхуса выявил невежество не только его, Ахкеймиона, но и всех существующих колдунов.
«Я и правда ничего не понимаю».
— Все дело в значении слов, — продолжал он. — Значения каким-то образом различаются. Никто не знает почему.
Келлхус кивнул и посмотрел на подол своего платья. Когда он поднял глаза, Ахкеймион не смог выдержать его сияющего взора.
— Слово «любовь», — произнес Келлхус, — означает ли оно одно и то же всегда, или у тебя для него другой смысл?
Вознаградить разум и ранить сердце. С Келлхусом всегда так.
— Что ты хочешь сказать?
— Что значения разные, потому что мы вспоминаем разное. Эсменет.
— Значит, ты предполагаешь, что чародейское слово напоминает о том, о чем не говорит слово обычное? — Ахкеймион спросил более горячо, чем намеревался. На лице его мелькнула насмешка. — Но о чем могут напоминать слова? Слова не…
Он запнулся от внезапного осознания: «Одна душа…»
— Не слова, Акка. Ты. Ты помнишь нечто такое, от чего слова становятся чудом.
— Я… я не понимаю!
— Понимаешь.
На глаза Ахкеймиона навернулись слезы. Он подумал о Багряных Шпилях, об их застенке в Иотии, о словах, распадавшихся под его растопыренными пальцами. И вспомнил смыслы, что грохотали в его груди и душе, вспомнил свою переворачивающую мир песнь. Она рождала огонь из воздуха, высекала искры света из мрака, уничтожала все, что оскорбляло его. Слова! Слова, что были его призванием, его проклятием. Слова, воплощавшие невозможное…
Его кара.
Может ли обычный человек сказать такое?
— Мы преклоняем колена перед идолом, — говорил Келлхус, — мы открываем объятия небу. Мы молим дали, хватаемся за горизонт… Мы ищем вне нас, Акка, то, что лежит внутри нас… — Он прижал руку к груди. — То, что лежит здесь, в этой Чистоте, которую мы делим.
Солнце пересекло алый порог. Воздух казался пурпурным, и руины окрасились в тускло-красный. Недавний ветерок превратился в нагретое солнцем дуновение.
— Бог, — сказал Ахкеймион не своим голосом. — Ты говоришь, что… что из наших глаз смотрит одна душа. Это Бог.
Даже осмысленно произнося эти слова, Ахкеймион что-то упускал в них, не мог осознать. Он обхватил себя за плечи, и по его крупному телу прошла дрожь.
— Мы все — Бог, — ответил Келлхус серьезно и сочувственно, как отец, утешающий побитого сына, — Бог всегда здесь, он смотрит твоими собственными глазами и глазами тех, кто рядом с тобой. Но мы забываем, кто мы, и начинаем думать, что есть другие: обособленные, отдельные, жалкие перед огромностью мира. Мы забываем… Но все забывают по-разному. — Келлхус пригвоздил его к месту неумолимым взглядом. — Тех, кто забывает меньше других, мы зовем Немногими.
Когда Ахкеймион шел по огненным коридорам Иотии, в какой-то миг его гнев угас. Он содрогнулся, потому что не узнавал себя. Он кричал голосом Сесватхи, он произносил слова, проникавшие даже сквозь эту древнюю личность. Его Напевы растапливали самую незыблемую реальность…
Кем он был тогда? Кем?
— Чародейские слова, Акка, — это слова, напоминающие об истине.
— Истина, — тупо повторил Ахкеймион. Он понимал, о чем говорил Келлхус, но что-то в нем сопротивлялось этому пониманию. — Что за истина?
— Все, что скрыто за нашими лицами, что разделено нациями и веками, на самом деле одно. На самом деле это и есть то самое здесь. Каждый из нас смотрит на мир — бесчисленное множество глаз. Мы и есть Бог, которому поклоняемся.
И Ахкеймиону показалось, что он помнит то место за морем, ту гору и ту равнину, где Бог тысячу раз являлся перед тысячами сердец. Дочь, глядящую на своего спящего отца. Старую женщину, опирающуюся на плечо мужа дряхлыми руками. Мужчину, харкающего кровью и бьющегося в агонии на земляном полу. Они здесь, сейчас, на этом месте… Как иначе объяснить Напевы Призыва и Принуждения? Как объяснить Сны Сесватхи?
— Слишком долго, — продолжал Келлхус, — ты был парией, изгоем. И хотя ты в любой миг был готов ответить проклинавшим тебя, ты жил в стыде. Ты смотрел на них и проклинал себя за то, что надеешься. Неизменно строгий в оценках других — так им казалось. Неизменно уверенный в себе. Они, дураки, никогда не видели, какой ты необычный человек. Они плевались, глядя на тебя. Они смеялись, и, хотя их насмешки свидетельствовали об их невежестве, в душе ты скорбел, плакал и спрашивал: почему меня ненавидят? Почему я проклят?
Ахкеймион подумал: «Да! Он — это я!»
Келлхус улыбнулся, и вдруг — невероятно! — в его лучистом взгляде Ахкеймион увидел Инрау.
— Мы — одно.
«Но я сломлен… Со мной что-то не так!»
— Ибо ты благочестивый человек, рожденный в мире, неспособном оценить твое благочестие. Но со мной все переменится, Акка. Старые заветы отжили свой век, и я пришел открыть новое. Я — Кратчайший Путь, и я говорю: ты не проклят.
Сквозь бурю страстей, сотрясавших его, кто-то древний и загадочный прошептал слова из Катехизиса Завета: «Если даже ты утратишь душу, ты обретешь…»
Но Келлхус снова заговорил, и его голос эхом отдавался в теплом вечернем воздухе, словно исходил из самой сути вещей.
— Чародейские слова являются чудом, ибо они напоминают Бога… Подумай, Акка! Что значит видеть мир так, как видит его чародей? Что значит чувствовать онта, суть всякой вещи? Многие смотрят на мир и видят Творение под единственным углом, одним из множества. Но Немногие — те, кто помнит, пусть и неточно, Глас Божий — умеют менять угол зрения и обладают памятью тысяч глаз. Они смотрят из того места, которое мы называем «здесь». В результате все, что они видят, искажается, затененное намеками на нечто большее. Подумай о Метке… Для обычных людей колдовство не отличается от мира — а как же иначе, если они видят мир под одним углом? Для человека, не способного двигаться, фасад и есть храм. Но для Немногих, умеющих видеть под разными углами, чародейство просто смердит от собственной неполноты, поскольку там, где истинный голос Бога говорит о совокупности всех точек зрения, Немногие ограничены мраком и несовершенством своих воспоминаний. Они могут наколдовать только фасад…
Это казалось таким очевидным. Сравнение колдунов с богохульниками, оскорбляющими божество изнутри, подделывая священные песни Бога, — это лишь грубое приближение, слабый намек на истину, что лежит у Келлхуса на коленях!
— А кишаурим? — против воли спросил Ахкеймион. — Что скажешь о них?
Воин-Пророк пожал плечами.
— Вспомни о том, как огни освещают лагерь, но мешают разглядеть мир дальше него. Часто свет того, что мы видим, ослепляет нас, и мы решаем, что есть только один угол зрения. Именно по этой причине, хотя и неосознанно, кишаурим ослепляют себя. Они гасят огонь своих глаз и изменяют угол зрения, чтобы лучше понять свои воспоминания. Они приносят знание в жертву рождающейся изнутри интуиции. Они помнят тон, тембр и страсть Божьего голоса, они помнят почти все. Хотя смыслы, делающие колдовство истинным, ускользают от них.
Все было как на ладони. Тайна Псухе, ставившая в тупик мыслителей в течение многих веков, развеялась горсткой слов.
Воин-Пророк повернулся к Ахкеймиону, взял его за плечо сияющей рукой.
— Истина заключается в том, что здесь — это везде. А это, Акка, все равно что быть влюбленным — видеть здесь другого человека, видеть мир чужими глазами. Быть здесь вместе.
Его взгляд, светящийся мудростью, казался невыносимым. Мир сбросил последнюю шелуху солнца, и тени растеклись по земле как лужи. Ночь шла по руинам Караота.
— Вот почему ты так страдаешь… Когда здесь отдаляется от тебя, как отвернулась она, тебе кажется, что тебе не на чем стоять.
В воздухе рядом с ними осмелился запищать какой-то комар.
— Зачем ты мне это говоришь? — вскричал Ахкеймион.
— Потому что ты не один.
Рабство было ей по душе.
Даже больше, чем Иэль и Бурулан, Фанашиле нравилось ее новое положение. Утром ухаживаешь за госпожой, днем спишь, вечером еще похлопочешь вокруг госпожи — и все дела. Золото. Духи. Шелка. Косметика — госпожа Эсменет позволяла служанкам пользоваться ею. Знаки власти, большой власти. Изысканные лакомства — госпожа Эсменет всегда угощала рабынь. Фанашила была фами, она родилась рабыней дворца Фама в Карасканде. Может ли с этим сравниться свобода козопаса?
Конечно, Опсара, злобная старая шлюха, вечно бранилась:
— Они идолопоклонники! Работорговцы! Мы должны перерезать им глотки, а не целовать ноги!
Но в Опсаре текла кианская кровь, она была уфтака. Все знали, что уфтаки — простолюдины, которые изображают из себя знать. Их презирали даже сородичи. О чем это говорит?
Кроме того, что бы там ни болтала Опсара, ее подопечный крошка Моэнгхус рос здоровым и благополучным. Фанашила даже сказала об этом вечером, когда рабы собрались за ужином. Они сидели в своем привычном углу и брали пальцами рис из мисок, когда Опсара опять завела старую песню о том, что нужно перебить айнритийских господ.
— Ну так давай первая, начинай! — бросила Фанашила.
Иэль и все прочие взорвались от хохота. Так случайно нашелся способ заткнуть рот Опсаре. Теперь, когда Опсара начинала ныть и проклинать новых господ, Фанашила лопалась от смеха. Она ждала случая вставить свое слово.
Если что и беспокоило Фанашилу, так это Коленопреклонение, когда надсмотрщики собирали их и отводили в святилище Умбилики. Сначала шрайский священник читал проповедь, из которой Фанашила понимала только отдельные слова, а затем заставляли молиться вслух перед полукругом идолов. Некоторые были гротескными, как отрубленная голова Онкис на золотом дереве, другие похабные, как Айокли, у которого фаллос подпирал подбородок, а некоторые даже красивые, как суровый Гилгаоал или сладострастная Гиерра, хотя ее широко раздвинутые ноги заставляли Фанашилу краснеть.
Шрайский священник называл их воплощениями бога. Но Фанашила-то лучше знала. Это были демоны.
Но она все равно молилась им, как ей приказывали. Иногда, когда надсмотрщики отвлекались, она отводила взгляд от злобного идола и искала на парчовых полотнищах, покрывавших холщовые стены, Две Сабли Фана. Маленькие символы веры ее народа были повсюду. И тогда Она молча повторяла слова, которые столько раз слышала в храме.
Один за Неверящего… Один за Незрячее Око…
Этого, решила она, достаточно. Не так уж страшно молиться демонам, если Единый Бог повелевает всем. Кроме того, демоны слушали… Они откликались на молитвы. Иначе почему идолопоклонники стали господами, а истинно верующие — рабами?
После вечерней трапезы надсмотрщики отводили женщин в Комнату Циновок — огромный шатер, где все спали на фантастических коврах. По словам надсмотрщиков, это были ковры из замков кианских господ. Некоторые рабыни плакали. Других, особенно красивых или строптивых, уводили куда-то в ночи. Иногда они возвращались, иногда нет. Но, как понимала Фанашила, они сами на это нарывались. Стоило только согласиться… Все так просто: согласишься — и получишь награду. Или, по крайней мере, тебя оставят в покое.
Так она говорила себе, когда увели ее. Она сделала все, что ей велели. Таковы правила. Ее не убьют, только не ее! Она мыла ноги этому их Воину-Пророку…
Госпожа Эсменет никогда не позволила бы этого. Никогда!
Надсмотрщик Коропос, бывший сиронжский раб кианцев, отказался отвечать на ее вопросы, заданные шепотом. Твердой рукой он направлял Фанашилу между спящими на полу женщинами, затем вывел в прихожую, где играли и отдыхали надсмотрщики. Она видела, что они злобно усмехаются ей вслед — особенно Тириус, освобожденный нансурец. Надсмотрщики изнасиловали немало рабынь. Но разве они осмелятся тронуть ее? Стоит пожаловаться госпоже Эсменет, и им перережут глотки.
Фанашила так и заявила Коропосу.
— Это ты ему скажи, — хмыкнул старик.
Они прошли сквозь занавеску из висящих кнутов — традиционный вход в жилище рабов у айнрити — и выбрались на холодный воздух.
В ночной тьме стоял высокий и на вид непреклонный человек. За его спиной простирался темный лабиринт лагеря. Из-за простого платья — туника под сиронжским плащом — Фанашила не сразу узнала этого человека… Господин Верджау, один из наскенти!
Она упала на колени, как ее учили.
— Смотри на меня, — сказал он твердо, но ласково. — Скажи мне, милая, что за слухи до меня дошли?
Камень упал с души девушки. Фанашила скромно потупилась. Она любила слухи. Почти так же, как и внимание.
— Ка-акие слухи, господин?
Верджау улыбнулся, глядя на нее сверху вниз. Он стоял так опасно близко, что она ощущала его запах. Он поднял ее подбородок мозолистым пальцем. Фанашила вздрогнула, когда он провел пальцем по ее губам.
— Что они до сих пор любовники, — ответил он.
Взгляд его оставался отсутствующим, но что-то вроде… ухмылки слышалось в интонации голоса.
Фанашила сглотнула, снова перепугавшись.
— Они? — переспросила она, смаргивая слезы. — Кто?
— Супруга пророка и святой наставник.
Ни один из Напевов не обнажает природу души так, как Напев Принуждения. Согласно Заратинию, тот факт, что принужденные всегда считают, будто действуют по своей воле, доказывает: воля есть движение души, но не сама движущая сила, как мы порой считаем. Хотя оспаривают это немногие, абсурдность выводов с трудом поддается полному пониманию.
Один мельник как-то раз сказал мне: когда шестерни не сцеплены, они становятся подобны зубам. То же самое касается людей и их интриг.
Ранняя весна, 4112 год Бивня, Амотеу
Они пришли из замков Галеота, где полы устилают соломой, а псы едят вместе с хозяевами. От приграничных лесов Туньера, густых и бескрайних, где ведут свою вечную и бесцельную войну шранки. Из пиршественных залов Се Тидонна, где длинноволосые таны грозят варварским народам. От великих владений Конрии, где темноглазые палатины кичатся своим происхождением. И от жарких долин Верхнего Айнона, где люди на шумных улицах расступаются перед разукрашенной знатью. За восемь лет до того шрайя Тысячи Храмов призвал их, и они пришли… Люди Бивня.
От Героты они двинулись дальше по покоренным землям. Молва о «дани дней» Воина-Пророка бежала впереди них, и ксерашцы встречали Священное воинство, распростершись на красно-черной земле. Они распахивали двери тайных амбаров, добровольно отдавали айнрити козье молоко, мед, сушеный перец, сахарный тростник, даже целые стада скота. Деревенские старейшины шумно приветствовали завоевателей, целовали их сандалии и предлагали своих самых красивых темнокожих дочерей. Все, что может ублажить Людей Бивня.
Основная колонна, состоявшая из воинов Хулвагры, Чинджозы, Пройаса и Анфирига, шла Геротским трактом. Прибрежные крепости сдавались одна задругой: Сабсал, Моридон и даже Хореппо — прежде там был порт, где высаживались айнритийские Пилигримы до Священной войны. К ним присоединялись новоприбывшие — галеотские моряки, по большей части освенты, загнанные на берег кианскими пиратами. Потея в своих волосяных рубахах, они затаскивали барки на каменистый берег и жгли их. Затем присоединялись к сородичам у вечерних костров, пугаясь их странных одежд и суровых взглядов.
Готьелк тем временем шел прямо на юг, чтобы взять громадную крепость Каргиддо. Чтобы обезопасить себя, он внимательно изучал данные разведки, собранные Атьеаури. Весть о геротской бойне дошла уже и до Каргиддо, и после церемониальной демонстрации неповиновения прославленная цитадель сдалась на сомнительную милость тидонцев.
«Святейший пророк, — писал граф Агансанорский, — Каргиддо пал. Обошлось без потерь с нашей стороны, разве что племянника моего двоюродного брата сразила случайная стрела. Воистину, ты очистил эту страну, как рыбу! Хвала Богу Богов! Хвала Айнри Сейену, нашему пророку и твоему брату!»
С каждым днем тяготы долгого пути облегчались, и Люди Бивня вспомнили о былом веселье. Вечерами устраивали пиры — благочестивые попойки, где поднимали тост за тостом в честь святого Воина-Пророка. По цветущей стране разбредались сотни стихийных паломников, и ксерашцы дивились, глядя на то, как эти язычники бродят по руинам и спорят о строках своего Писания.
За малым исключением, не было никаких жестокостей, подобных тем, что запятнали их прежний поход. Но совете Великих и Меньших Имен Келлхус ясно дал понять, что айнрити либо подтверждают его слова своими действиями, либо предают их.
— Ксерашцы, — говорил он, — не обязаны ни любить меня, ни доверять мне. Точно так же мы не обязаны убивать их, показывая свою ненависть. Не трогайте этих людей, и они откроют перед нами ворота. Убьете их — и погубите собственных братьев.
Хотя в Ксераше кианцев уже не осталось, Атьеаури крепко досталось в Святом Амотеу. На всех предгорьях Джарты в небо поднимался дым множества костров. Фаним поспешно сжигали все деревянные строения, которые можно было разобрать на осадные сооружения. Захватив Мер-Порас в предгорьях, пылкий молодой граф добрался до самого края Шайризорских равнин, повсюду уничтожая фаним. После таких столкновений он терял все больше всадников, и вскоре его отряд, состоявший из пятисот рыцарей и танов, уменьшился до двух сотен. Отваги у них было в избытке, но не хватало людей, чтобы закрепить свои позиции. Тем более чтобы преградить путь Фанайялу и его языческой армии, собравшейся у Шайме.
Его послания Воину-Пророку, поначалу беспристрастно оценивающие ситуацию, вскоре превратились в мольбы о помощи. Воин-Пророк призывал к терпению и твердости, в то же время побуждал Великие Имена ускорить продвижение.
Основные силы поднялись в предгорья Джарты через десять дней после падения Героты — замечательная скорость, учитывая длину колонны, вечно медлительных Багряных Шпилей и пополнение запасов на марше. И тут случилось нечто из ряда вон выходящее.
Описания происшествия сильно разнятся, хотя все сходятся в одном: это была встреча старика — старого слепца — и Воина-Пророка. Случай сам по себе необычный, поскольку Сотня Столпов очень старалась не допускать до Келлхуса, а если этого не удавалось, то убивать каждого слепца, попадавшегося на пути Священной свиты. Чем ближе Священное воинство подходило к Шайме, чем больше Супруга Воина-Пророка опасалась нападения кишаурим.
Возможно, стражи просмотрели слепого ксерашского нищего. Когда Священная свита проезжала через джартский город Тим, он возопил, обращаясь к Воину-Пророку. В письме к отцу принц Нерсей Пройас писал:
Никто не понял, что он сказал, хотя Аригиал и прочие телохранители вполне осознали опасность. Они тут же бросились к слепому, но их остановил громовой окрик Воина-Пророка. Все столпились в смятении, а Благословенный в это время рассматривал нищего старика. Кожа его былапочти черной, на ее фоне косматые волосы и борода казались белыми, как зубы у зеумцев. Потрясенные, мы смотрели, как Благословенный спешился и пошел к старику — словно сам был просителем! Остановившись рядом с согбенным нищим, он спросил:
— Кто ты таков, чтобы требовать? На что невероятный глупец заявил:
— Я тот, кому есть что прошептать тебе на ухо. Раздались предостерегающие крики. Да, отец, я сам почти испугался.
— И почему же, — спросил Благословенный, — ты должен мне это прошептать?
На что старик ответил:
— Потому что мои слова есть мой рок. Воистину, ты убьешь меня, услышав их.
Я крикнул, что это какая-то ловушка, кишауримская хитрость, и другие тоже закричали, предостерегая Благословенного, но он не слушал нас. Он даже опустился на одно колено, отец, чтобы слепцу было легче дотянуться до его уха. Мы все стояли неподвижно, охваченные ужасом, пока старик шептал на ухо Воину-Пророку слова своей судьбы. И они воистину стали его роком, отец! Как только он умолк, Воин-Пророк достал Эншойю, свой меч, и разрубил еретика от плеча до сердца. Мы едва успели дух перевести, когда он приказал, чтобы Священное воинство остановилось и разбило лагерь на полях Тима. А тем, кто осмелился расспрашивать его, он не сказал ни слова.
Что же прошептал ему старый дурак?
Было время, когда он шел во славе и ужасе. Копьеносец могучего Силя, великого павшего короля. Он осмелился испытать гнев Куъяара-Кинмои на равнинах Пир-Пахаль. Он летал на спине Вуттеата, Отца Драконов. Он победил Киогли по прозванию Гора — поверг его на землю! Нелюди Ишриола называли его Сарпанур, когда укладывали замковый камень, державший их грубые подземные арки. А после одиннадцати лет, когда все младенцы рождались мертвыми, его стали называть Син-Фарионом — Вестником обмана.
Ах, яркая слава тех времен! Он был молод, его могучее тело еще не иссушили новые ткани, приживляемые раз за разом. Какие были битвы! Если бы не нетерпение Силя, он и его братья могли бы уже победить, и этот мир развеялся бы как пыль.
Их изгнали из Мин-Уройкас. Рассеяли. Преследовали. Как же они унижены!
И вдруг из ниоткуда — второй век славы! Кто мог предсказать, что коварнейший из людей сможет оживить давно отброшенные планы? Что этот червь сумеет возродить его предназначение — его, предводителя орды страшного Мог-Фарау, Сокрушителя мира! Он сжег великую библиотеку Сауглиша. Он штурмом взял Святой Трайсе. Он сжигал города, и они маяками горели в самой пустоте. Он уничтожал народы — выпускал кровь, оставлял за собой бледные трупы! Норсирайцы Куниюрии называли его Ауранг — Военачальник. Возможно, это самое правильное из его имен.
Но как же дошло до такого? Он был связан Синтезом, как царь одеянием прокаженного. Слабый и недолговечный. Он таился возле костров пробудившегося врага. А прежде его появление встречали тысячи воплей.
Он кружил над лагерем на вершине холма, как стервятник, медленно и высоко. Его терпение было больше жизни. На западе в лунном свете лежали белые изломанные холмы Джарты. На востоке до самого черного горизонта простирались равнины Шайризора, испещренные рощами и полями, амбарами и хлевами. За ними, знал Военачальник, лежал Шайме…
Самое сердце земли людей, мира Трех Морей.
Везде он видел тайные знаки поколений, осадок былых дел, эхо давно отзвучавших слов. Он видел тени шайгекских крепостей, некогда стоявших на здешних высотах. Он видел Кенейскую дорогу, что пересекала равнину прямо, как неумолимый закон. Нансурское природное умение обороняться, выражавшееся в концентрическом построении лагеря. Морозные узоры кианского орнамента. Зубчатые стены. Забранные железными решетками окна.
Он был глубже всего этого. Старше растрескавшихся камней.
Он кругами спустился вниз, к внешнему двору, где стояли лошади его детей. Устроился на одном из карнизов. От глиняных черепиц еще исходило тепло. Он воззвал к своим детям священным высоким тоном — кроме них, его могли услышать лишь крысы. Они выскочили из темноты, из пустых комнат. Верные, преданные создания. Они пали ниц перед ним. Их чресла были скользкими, только что оторвавшимися от их жертв. Их глаза пылали, когда они стискивали себя в страдании и восторге. Его дети. Его цветы.
Десятилетиями Консульт считал, что его агентов в Шайме разоблачили из-за чуждой метафизики кишаурим. Это делало недопустимой перспективу падения империи перед фаним. Половина Трех Морей невосприимчива к их яду? Священная война предоставила им редкостные возможности.
Но ситуация на доске менялась слишком быстро. Стало ясно, что кишаурим — лишь маска очень древнего врага. Консульт подобрался так близко лишь для того, чтобы понять: самые потаенные планы ниспровергло нечто очень глубокое. Нечто новое.
Дунианин.
Это была не просто охота сына за отцом — что-то большее, гораздо большее. Если отмести хитроумные методы и невероятные способности, дунианин был Анасуримбором. Даже без пророчеств Завета — в самой его проклятой крови жила вражда. Кто такой этот Моэнгхус? И если сын способен за один год стиснуть в кулаке железную мощь Трех Морей, то чего отец достиг за тридцать лет? Что ждет Священное воинство в Шайме?
Скюльвенд был прав — дунианин получил уже слишком много. Нельзя отдать ему еще и Гнозис.
Ауранг, чья душа билась об удерживающие его печати Синтеза, улыбнулся странной, какой-то птичьей улыбкой. Сколько прошло времени со дня его последнего настоящего сражения?
Его дети продолжали извиваться и корчиться, поднимая к небу потрескавшиеся лица.
— Приготовьте это место, — приказал он.
— Но, Древний Отец, — сказал Юссирта, самый отважный из них, — можешь ли ты быть уверен?
Он был уверен. Он Военачальник.
— Анасуримбор идет по Геротскому тракту. Он остановится перед тем, как пересечь равнины, чтобы перестроиться и пересмотреть свои планы. Скюльвенд был прав, он не похож на остальных.
Обычный человек — даже Анасуримбор — поддался бы горячности, подгоняющей тех, кто видит долгожданную цель. Но не дунианин.
Люди. Во времена Первых войн они были подобны стаям диких собак. Как же они сумели так вырасти?
— Это близко, Древний Отец? — воскликнул второй, по имени Маорта, — Это уже началось?
Он посмотрел на несчастных тварей — свои жалкие орудия. Их осталось так мало…
— Жертва принесена, — сказал он, не отвечая на вопрос — Анасуримбора успокоит мысль о том, что он опередил нас. А когда он явится сюда…
До прихода дунианина Консульт может полагаться на свои инструменты. Теперь у Ауранга не осталось иного выбора, кроме как вмешаться самому. Осуществить то, что его орудия только изображали, и овладеть тем, чему они только подражали…
— Верьте мне, дети мои, мы застанем врасплох беспечных и нанесем удар. В сердце его жены живет предательство.
Они испытают, каковы пределы проницательности этого пророка. Они не отдадут ему Гнозис.
Тварь урчала и клацала зубами.
— Мы проверяли их лица с помощью булавок, — сказал Элеазар подчеркнуто насмешливым тоном, некогда присущим ему.
— И так вы обнаружили его? — Эсменет говорила резко и с неприкрытым сарказмом.
Элеазар насмешливо глянул на Ийока, хотя сейчас бессмысленно было переглядываться с ним. Как мало эти простолюдины знают о джнане!
— Мне следует объяснить это снова?
Ее накрашенные губы дрогнули в усмешке.
— Все зависит от того, когда он пожелает выслушать твой рассказ, не так ли?
Элеазар фыркнул, сделал еще один большой глоток из своей чаши. Она умна — в этом ей не откажешь. Чертовски умна.
«Нет-нет… его сюда втягивать не надо».
То, что она так быстро узнала об их открытии, говорило не только о ее способностях, но и об эффективности организации, которую она создала по приказу Воина-Пророка. Нельзя повторить ошибку, недооценив ее саму и ее ресурсы. Ее, эту шлюху, Супругу Воина-Пророка.
Эту… Эсменет.
Да, она красива. Такой стоит воткнуть… Так, как воткнули в лицо той твари. Да, очень хорошо.
Рабы разбили шатер всего одну стражу назад. Элеазар прибыл вместе с Ийоком, чтобы исследовать тварь — первую, попавшуюся им живьем, — и тут появилась она. Она просто вошла…
С ней пришел один из первородных, Верджау, или как его там (Элеазар был слишком пьян, чтобы запомнить имя), и еще четверо из этой гребаной Сотни Столпов. И конечно, у каждого имелась хора. Они стояли небольшой сплоченной группой в лучах вечернего света, пробивавшихся в шатер. Элеазар думал: неужели она не осознает своей неслыханной наглости? Сейен сладчайший! Они же Багряные Шпили! Никто не вмешивается в их дела, даже сам господин и хозяин. Особенно женщина.
В шатре было жарко и смрадно из-за войлока, которым рабы покрыли стены, дабы приглушить звуки. Тварь приковали лицом вниз к грубому железному каркасу, подпиравшему потолок. К каждому ее лицевому щупальцу привязали по тонкому кожаному шнурку, расправляя их, как ребра зонта. С того места, где сидел Элеазар, это казалось гротескной пародией на Кругораспятие. Лицо твари влажно блестело в свете лампы, как промежность. Кровь ритмично капала на тростниковые циновки.
— Мы намеревались, — сказал Ийок, — поделиться любой информацией, какую добудем.
А будет это правдивая или ложная информация, конечно, полностью зависит от того, что удастся узнать.
— О, я вижу… — отозвалась Эсменет. Несмотря на хрупкость, в кианском платье и накидке она выглядела впечатляюще. — И когда бы это случилось? — продолжала она. — Наверное, после Шайме?
Проницательная сука. Именно поэтому у них нет надежды просто заболтать это маленькое и незначительное предательство: Шайме лежал всего в нескольких днях пути.
Невозможное стало неизбежным.
Странно, как происходящие события обнажают противоборствующие части его души, еще недавно казавшейся сплошным болотом. Даже когда его смешила сама мысль о Шайме и кишаурим, что-то у него в душе бормотало, тревожилось и беспокоилось. Как в тот день, когда его дядья вытащили его на волнолом, чтобы научить плавать.
«Не сегодня, пожалуйста… В другой раз!»
Где же справедливость? Договор с Майтанетом и Тысячей Храмов был заключен в другом мире. Там не было ни слова о Консульте и Втором Армагеддоне. Все заявления Завета оказались неправдой… И уж точно там ничего не говорилось о живом пророке!
Как же они могли так обмануться? И теперь — решиться на убийство, обнажить кинжал и тут же обнаружить, что для этого убийства нет повода… Кроме самозащиты.
«Что я сделал?»
Уже несколько недель члены тайного совета Багряных Шпилей обсуждали один вопрос за другим. Является ли князь Атритау истинным пророком? А если является, то должны ли Багряные Шпили соглашаться на его требования? И что насчет Второго Армагеддона? Что с Консультом и шпионами-оборотнями? Они подменили Чеферамунни! Они правили Верхним Айноном от его имени! Что это предвещает? И как на это реагировать? Следует ли Багряным Шпилям отступить, покинуть Священное воинство? Каковы будут последствия этого деяния?
Или нужно по-прежнему вести войну против кишаурим?
Жгучие вопросы, и ни на один не было ответа в отсутствие решительного лидера, поскольку именно решительности их верховному магистру явно недоставало. А ведь нападки уже начались — мелкие уколы, особенно обидные из-за их двусмысленности.
— Не надо намеков! — почти кричал он на Инрумми, Саротена и прочих. — Скажите прямо, что имеете в виду!
В этом все дело, полагал он. Как там конрийцы говорят про айнонов, требующих ясности? Значит, скоро полетят головы.
Самым недовольным был Ийок, хотя Элеазар вернул ему прежнее положение. Кому такое в голову придет — держать слепого в качестве главы шпионов? Еще до прихода Супруги пророка этот пожиратель чанва начал вопить, что он отказывается от должности, поскольку решение Элеазара — полумера. Что с «новыми фанатиками», как он называл их, надо действовать силовыми методами…
— Заткнись! — крикнул Элеазар, — Даже не думай об этом!
— И что? Будем терпеть унижения? Ты предаешь наш…
— Он видит, Ийок! Он читает наши души по нашим лицам! То, что ты говоришь мне, ты говоришь ему! Стоит ему спросить: «Что подумает об этом ваш глава шпионов?» — и в любом моем ответе он услышит именно эти твои слова!
— Ха!
В неведении была сила, Элеазар понимал это. Всю жизнь он считал знание оружием.
«Мир повторяется, — писал ширадский философ Умарту. — Если изучить эти повторы, можно вмешаться». Элеазар повторял эти слова, словно мантру. С их помощью он, как молотом, выковывал коварство своего разума. Ты можешь вмешаться, говорил он себе, несмотря на обстоятельства.
Но здесь было знание, не оставлявшее надежд на вмешательство. Оно насмехалось, унижало… выхолащивало и парализовало. Знание, которому могло противостоять лишь неведение. Ийок и Инрумми не знали того, что знал он, и потому считали его кастратом. Они даже не верили ему.
Возможно, появление Эсменет здесь и сейчас было неизбежным. Так вмешивался в события Воин-Пророк.
— А почему вы не позвали меня? — спросила она. — Почему не доложили Воину-Пророку?
— Потому что это дело школы, — ответил Ийок.
— Дело школы… Элеазар ухмыльнулся.
— Мы противостоим змееголовым, не ты. У нее хватило дерзости шагнуть вперед.
— Это не имеет отношения к кишаурим, — отрезала она. — Я бы хорошо подумала над словом «мы», Элеазар. Уверяю тебя, оно более коварно, чем ты думаешь.
Нахалка! Наглая шлюха!
— Ха! — вскричал он. — Почему я вообще разговариваю с такими, как ты?
Глаза ее сверкнули.
— С такими?
Ее тон или собственная осторожность заставили его придержать язык. Презрение улетучилось, глаза помутнели от тревога. Элеазар моргнул и глянул на шпиона-оборотня — тот постоянно извивался, как совокупляющаяся пара под покрывалом. Внезапно все стало так… скучно.
Так безнадежно.
— Извините, — сказал он.
Против обыкновения он пытался говорить униженно, но слова прозвучали испуганно. Что с ним происходит? Когда кончится этот кошмар?
По ее лицу скользнула торжествующая улыбка. Эта подзаборная шлюха!
Элеазар прямо ощущал, как Ийок напрягся от ярости. Лишенный глаз, он все равно видел, что происходит. Последствия! Почему последствия неизбежны? Он заплатит за это… унижение. Чтобы быть великим магистром, надо вести себя как великий магистр…
«Что я сделал не так?» — что-то упрямо кричало внутри его.
— Оборотня перевезут в другое место, — сказала Эсменет. — У этих тварей нет души, чтобы воздействовать на нее Напевами… нужны другие средства.
Она говорила приказным тоном, и Элеазар все понял, хотя Ийок вряд ли поймет. Она и правда была красивой женщиной, даже прекрасной. Ему приятно было бы отыметь ее… Она принадлежала Воину-Пророку? Это сахар на персике, как сказали бы нансурцы.
— Воин-Пророк, — продолжала Эсменет, произнося его имя как угрозу, — желает знать подробности вашего…
— А они говорят правду? — вдруг вырвалось у Элеазара. — Ты правда жила с Ахкеймионом? Друзом Ахкеймионом?
Конечно, он прекрасно об этом знал, но почему-то хотел услышать от нее самой.
Она ошеломленно уставилась на него. Внезапно Элеазар услышал саму тишину черных войлочных стен, каждого их стежка.
Кап-кап-кап… Капала кровь с безликого лица твари.
— Ты разве не видишь иронии? — протянул он. — Конечно видишь… Это я приказал похитить Ахкеймиона. Это я свел тебя с… ним. — Он фыркнул — Благодаря мне ты сейчас стоишь здесь.
Она не усмехнулась, ее лицо было слишком прекрасно. Но оно пылало презрением.
— Многие люди, — ровно сказала она, — могли бы получать выгоду от своих ошибок.
Элеазар попытался рассмеяться, но она не остановилась. Она говорила так, словно он был скрипящим шестом или лающей собакой — просто какой-то шум. Она рассказывала ему — великому магистру Багряных Шпилей! — что он должен делать. А почему бы и нет, если он так явно избегает принятия решений?
Шайме близок, сказала она.
Шайме.
Словно у имен есть зубы…
Дождь. Один из тех ливней, что внезапно приходят на закате и укорачивают день, затягивая небо шерстяным покровом ночи. Дождь лил стеной, струи воды ныряли в траву, пенились на голой земле, отскакивали от темных полотнищ шатров. Порывы ветра рассеивали капли, как туман, а мокрые знамена дергались, словно рыбы на крючке. Гортанные крики и проклятия раздавались по всему лагерю, солдаты пытались закрепить палатки. Некоторые сорвали одежду и стояли под дождем нагишом, смывая с себя долгую-долгую дорогу. Эсменет, как и многие другие, припустила бегом.
Когда она нашла нужный ей небольшой шатер, то уже успела промокнуть до нитки. У входа стойко стоял на страже гвардеец из Сотни Столпов, и Эсменет посмотрела на него с восхищением и сочувствием. Холщовый полог был холодным и скользким. Келлхус уже ждал ее в теплом и освещенном шатре — вместе с Ахкеймионом.
Они оба обернулись к ней, хотя Ахкеймион быстро отвел глаза и уставился на мерзость, шпиона-оборотня, отнятого у Элеазара. Казалось, тварь что-то бормотала ему.
Дождь громко колотил снаружи по холсту. Сквозь провисшую ткань на потолке сочилась вода.
Тварь была подвешена на цепи на центральном шесте — руки высоко подняты, ноги не достают до покрытого тростником пола, не давая опоры. Обнаженное коричневое тело блестело в свете лампы, как у сансорского раба, которого тварь подменила. Тяготы заточения изуродовали ее кожу: ожоги, рубцы, путаные орнаменты ссадин и ран, словно ребенок нацарапал их шилом или ножиком. Лицо ее было словно вывихнуто, половина отростков болталась, остальные сжались. Тварь мотала головой, словно не в силах удержать ее тяжесть. Та часть лица, где щупальца были сжаты, выражала человеческое изумление.
Ийок успел справиться с делом, поняла Эсменет. Она пыталась не думать об Ахкеймионе — сколько он вытерпел от этого человека…
— Чигра-а-а-а-а… Ку-урнарха муркмук шри-и-и-и…
— Какой-то врожденный импульс, — говорил Ахкеймион, словно завершал недосказанную мысль. — Так гусеница сжимается в кольцо, если ее тронешь. Похоже, то же происходит и с ними, когда они попадают в плен.
Эсменет вздрогнула и наклонилась, чтобы выжать воду из волос, затем промокнула лицо подкладкой сюрко. На ткани остались пятна — краска с глаз потекла. Эсменет смотрела на мерзкую тварь, шпиона-оборотня, и старалась выровнять дыхание. Ей нужна твердость и сила духа, чтобы смотреть на это!
«Кого ты пытаешься обмануть?»
Неужели все высокопоставленные люди испытывают те же чувства? Постоянный страх. Каждое слово и действие чревато тяжкими последствиями, заходящими далеко и глубоко. Консульт на самом деле существует.
— Нет, — сказал Келлхус — Ты меряешь их человеческими мерками. — Он укоризненно улыбнулся Ахкеймиону, и Эсменет тоже улыбнулась — Ты предполагаешь, что он обладает личностью и скрывает ее. Но все особенности их характера — краденые. Под ними лишь животный рудимент личности. Они — оболочки. Пародия на душу.
— И этого более чем достаточно, — поморщившись, ответил Ахкеймион.
Смысл был ясен: более чем достаточно, чтобы подменить нас.
— Более чем достаточно, — повторил Келлхус, хотя его интонация — печаль, сожаление, дурное предчувствие — заставила его слова звучать совсем по-иному.
Все еще не обсохнув, Эсменет села рядом с Келлхусом — так, чтобы он оказался между ней и Ахкеймионом. Внезапно она обнаружила, что находится в центре внимания, и это было головокружительное ощущение.
— Тот, кого подменили этим созданием, — проговорил Келлхус, — кто он?
Она постаралась не смотреть на него заискивающе.
— Один из рабов-солдат, — ответила она. — Джаврег… Он принадлежал румкару.
— Плаксе, — сказал Ахкеймион. Так чародеи называли лучника с хорой — того, кто «плакал» Слезами Бога.
Румкары, слышала Эсменет, славились как самые смертоносные стрелки в Трех Морях, Она кивнула.
— Из-за этого он и привлек к себе внимание Элеазара. Багряные Шпили поощряют связи между членами их элитных формирований. А любовник румкара донес на него своему начальству. Похоже, они испытывали его лицо булавками.
Эсменет взглянула на Келлхуса с чувством, которое хотела бы считать гордостью, но на самом деле оно больше походило на тоску.
— Эффективно, — кивнул он. — Но неразумно с точки зрения практической пользы.
Он не смотрел на Эсменет, но ласково пожал ее плечо и обошел оборотня по кругу. Пространство между ней и Ахкеймионом внезапно оказалось… обнажено.
— А как ты думаешь? — спросил Ахкеймион. — Мы могли бы схватить его при подготовке к убийству?
Эсменет было неуютно, но она обернулась к нему, уловив дрожь в его голосе. Мгновение она глядела в его округленные глаза, затем отвела взор.
Осторожность, поняла она, не избавляет от страха совершить непоправимую ошибку.
— Теперь они знают, что ты носишь Метку, — сказала Эсменет Келлхусу. — Они считают тебя уязвимым.
— Но какой риск… — проговорил Ахкеймион. — Багряные Шпили никого не проверяют более тщательно, чем своих румкаров. Хозяин твари должен это знать.
— Конечно, — ответил Келлхус — Это свидетельствует об отчаянии.
Непонятно почему она вспомнила тот день в Сумне, когда они с Ахкеймионом и Инрау спорили о смысле предложения, сделанного Майтанетом Багряным Шпилям. В тот день впервые мужчины слушали ее.
— Подумай, — сказала она, собрав всю уверенность, какую только могла найти. — У тебя великая душа, Келлхус. У тебя самый проницательный ум. Ты пришел предотвратить Второй Армагеддон. Разве ты не понимаешь, что они пойдут на все, лишь бы не позволить открыть тебе Гнозис? На все.
— Чигра-а-а-а-а, — выла тварь. — Пут хара ки зурот…
Ахкеймион глянул на Келлхуса, прежде чем с необычной смелостью повернуться к Эсменет.
— Я думаю, это верно, — сказал он, глядя на нее с откровенным восхищением, — Возможно, мы можем вздохнуть спокойно, а может быть, нет. В любом случае, мы должны оградить тебя от всех, насколько это в наших силах.
Покровительство во взгляде Ахкеймиона могло бы оскорбить ее, но одновременно в нем было и извинение, и душераздирающее признание.
Она не могла этого вынести.
Тьма и стук дождя.
Оборотень лежал неподвижно, хотя от запаха стражника, задувавшего лампы, его фаллос затвердел и резко встал. Острый запах страха.
Кандалы натирали, но тварь не чувствовала боли. Воздух холодил, но тварь не чувствовала холода.
Она понимала, что ее принесли в жертву, знала, что ее ожидают мучения, но безоговорочно верила, что Древний Отец не покинул ее.
Тварь долго говорила с пленными собратьями. Она знала, сколько народу будет ее стеречь, знала замысловатые пароли, которые понадобятся, чтобы увидеть ее. Тварь была обречена без надежды на спасение, но все же она будет спасена — эти два утверждения без противоречий уживались в том, что заменяло ей душу.
Есть только одна мера, одна Истина — теплая, влажная и кровавая. Одна мысль о ней заставляла твердеть член оборотня! Как он томился! Как горел!
Тварь погрузилась в сумеречное состояние, которое она называла мыслью, и мечтала о том, как овладеет своими врагами…
Когда нужное время истекло, она резко подняла голову и собрала лицо. Инстинктивно проверила на крепость узы и кандалы. Металл заскрежетал. Дерево затрещало.
Затем тварь завопила, хотя человеческое ухо не услышало бы этот вопль:
— Ютмирзур!
Резкий и пронзительный крик пролетел над армией спящих, свернувшись в клубок от холода и сырости, людей — туда, где братья-твари залегли в дождливой ночи, словно шакалы.
— Ют-йяга мирзур!
Два слова на агхурзойском, их священном языке: «Они верят».
От Гима Священное воинство двинулось сквозь предгорья Джарты. Никто не мог прочесть надписи на стеле, обозначавшей нход в Амотеу, но они каким-то образом поняли это. Растянутые колонны извивались среди туманных темных холмов, оружие и доспехи сверкали на солнце, голоса поднимались к небу в громкой песне. Воины шли дорогами Святого Амотеу, и хотя ландшафт с плоскими, как озера в долинах, лугами и вершинами гор над песчаными склонами выглядел непривычно, им все же казалось, что они вернулись домой. Они знали этот край куда лучше Ксераша. Знали названия его городов. Его народ. Его историю.
Эту землю они изучали с самого детства.
К полудню следующего дня конрийцы дошли до Анотритского храма в трех милях от Геротского тракта. Семеро из людей палатина Ганьятти утонули, поспешив погрузиться в священные воды. Каждый день они делали усилие и переступали или перескакивали еще один порог, еще один знак приближения конца великих трудов. Скоро они окажутся в Бешрале — в жилах тамошних жителях течет кровь Последнего Пророка. Затем будет река Хор. Затем…
Шайме казался невероятно близким. Шайме!
Как крик на горизонте. Шепот в их сердцах стал зовом.
Между тем в нескольких днях пути на восток находился сам падираджа Фанайял аб Каскамандри с несколькими сотнями койярцев и избранных грандов. Они были готовы уничтожить человека, которого народ называл Хуралл-аркреетом — имя, которое запрещено произносить в присутствии падираджи. Зная, что войско Атьеаури уменьшилось, Фанайял приказал Кинганьехои и его эумаранцам перерезать южную дорогу в предгорья. Он догадывался, что пылкий граф скорее обойдет Тигра с фланга, чем отступит по реке Хор у подножия подковообразных холмов с кианским названием Мадас, Гвозди. Тут он и приготовил засаду. Чтобы обеспечить верную победу, он призвал туда, к великому неудовольствию высшего ересиарха Сеоакти, всех кишаурим.
Молодой гаэнрийский граф, однако, не дрогнул и, хотя враги превосходили его числом в десять раз, встретил Кинганьехои и его грандов в яростном бою. Несмотря на мужество айнрити, ситуация была безнадежной. Красный Конь Гаэнри пал в сражении. Атьеаури воззвал к своим людям, пришпорил коня, чтобы прорваться к знамени, и пробился сквозь тучу язычников, разгоняя их криками и сокрушительными ударами. Но тут его монгилейский жеребец споткнулся, и юный копейщик, сын селеукарского гранда, ударил его в лицо.
Смерть вихрем спустилась с небес.
Фаним завопили от радости. Взревев от гнева и ужаса, сподвижники графа набросились на вражеских конников и вступили в отчаянную схватку за его тело. Они понесли огромные потери, но отбили своего погибшего командира — изрубленного, изуродованного, оскверненного.
Оставшиеся в живых таны и гаэнрийские рыцари бежали на запад, увозя тело командира. Они были сломлены так, как только могут быть сломлены мужчины. Через несколько часов их встретил большой отряд кишьятов под предводительством лорда Сотера, разогнавший преследователей. Гаэнрийцы рыдали, узнав, что помощь была так близко, но пришла так поздно. Выживших назвали Двадцаткой, ибо из нескольких сотен уцелело не больше двадцати.
На совете Великих и Меньших Имен известие о гибели Атьеаури повергло всех в ужас и печальные размышления. Ибо молодой граф был глазами Священного воинства, длиннейшим и смертоноснейшим из его копий. Его смерть казалась недобрым предзнаменованием. Поскольку верховный жрец Гилгаоала Кумор был мертв, Воин-Пророк сам провел церемонию. Он нарек покойного Сотрапезником войны и совершил весь ритуал Гилгаоала.
— Айнри Сейен пришел после Армагеддона, — вещал он скорбящим князьям, — когда раны мира нуждались в исцелении. Я пришел перед Вторым Армагеддоном, когда людям нужна боевая сила. Именно Гилгаоал ярче всех богов пылает во мне, как пылал он в Коифусе Атьеаури, сыне Асильды, дочери Эрьеата, короля Галеотского.
Потом оставшиеся в живых жрецы войны омыли его тело и облачили в одежды его народа. Их доставили недавно прибывшие соотечественники графа, дабы он был достойно погребен в подобающем одеянии. Тело положили на большой костер, сложенный из кедровых поленьев, и зажгли огонь. Костер пылал одиноким маяком под сводом небес.
Долго в ночи раздавался галеотский погребальный плач.
Священное воинство пересекло предгорья Джарты в мрачном настроении. Они были полны дурных предчувствий. Готьелк присоединился к ним в нескольких милях от Бешраля, и, хотя тидонцы ужаснулись известию о смерти Атьеаури, остальное Священное воинство воодушевилось. Здесь, на родине Последнего Пророка, Люди Бивня воссоединились. Их ждала самая последняя цель.
Тем утром они спустились с последнего холма Джарты и подошли к заброшенной нансурской вилле на краю Шайризорских равнин. Здесь Воин-Пророк объявил привал, хотя день еще далеко не угас. Предводители Священного воинства умоляли его продолжать движение — им не терпелось узреть наконец Святой Град.
Но он отказал им и остановился в укрепленных стенах.
Эсменет умоляла его не шевелиться.
Она обняла его крепкую грудь, затем, глядя в глаза, медленно опустилась на него, прижавшись бедрами. Он вздрогнул, и на какое-то мучительное мгновение Эсменет показалось, что ее тело сплавилось с ним в едином благословении. Он кончил, и она следом, крича и содрогаясь от его железной твердости и звенящего жара… Потом она прошептала ему на ухо:
— Благодарю тебя. Благодарю тебя.
Он так редко прикасался к ней.
Келлхус сидел на краю постели. Он тяжело дышал, но не задыхался. Эсменет знала это — он никогда не задыхался. Она смотрела, как он встает и нагишом идет по полированному полу к изящному умывальнику, врезанному в противоположную стену. Свет треножников придавал его телу оранжевый и красный оттенок. Пока Келлхус мылся, его тень накрыла украшенные фресками стены. Лежа на постели, Эсменет с восхищением разглядывала его тело, словно выточенное из слоновой кости, и наслаждалась воспоминанием о том, как он только что двигался между ее бедер.
Она натянула на себя одеяло, жадно оберегая все доставшееся ей тепло. Она разглядывала комнату и в ее очертаниях узнавала свой прежний дом. Империя. Много столетий назад какой-нибудь владыка совокуплялся с женщиной в этой самой спальне, не зная ни слова «фаним», ни слова «Консульт». Возможно, он слышал слово «кианцы», но для него оно было лишь названием какого-то племени из пустыни. Не только люди, но и целые столетия живут, не имея понятия об ужасных вещах.
Эсменет вспомнила о Серве. Привычная тревога вернулась.
Почему же радости ее нынешнего положения столь эфемерны? В прежней жизни Эсменет часто насмехалась над приходившими к ней священниками, а в самом дурном настроении даже осмеливалась указывать им на то, что считала ханжеством. Она спрашивала, чего же им не хватает в вере, если они ищут утешения у шлюх? «Силы», — отвечали одни, а другие плакали. Но чаще не отвечали ничего.
Как же они могут быть столь ничтожными, раз их сердца принадлежат Айнри Сейену?
— Многие совершают эту ошибку, — сказал Келлхус, остановившись у кровати.
Не раздумывая, она протянула руку и схватила его фаллос, принялась ласкать большим пальцем головку. Келлхус встал на колени на краю постели, и его огромная тень накрыла Эсменет. Его гриву окаймлял золотой свет.
Она смотрела на него сквозь слезы.
«Пожалуйста… возьми меня снова…»
— Они думают, что ничтожность и вера несовместимы, — продолжал он, — и так начинается их притворство. Как и все остальные, они считают, будто только они испытывают сомнения и имеют слабости… Среди веселых они одиноки и в своем одиночестве винят самих себя.
От ее прикосновений его член затвердел и увеличился, напрягся, как натянутый лук.
— Но у меня есть ты, — прошептала Эсменет. — Я лежу с тобой. Я ношу твое дитя.
Келлхус усмехнулся и ласково отвел ее руку. Наклонился, чтобы поцеловать ее ладонь.
— Я ответ, Эсми. Но не лекарство. Почему она плачет? Что с ней?
— Прошу тебя, — сказала она, снова сжимая его член, как будто это была ее последняя опора. Единственное, что она может получить от этого богоподобного человека. — Пожалуйста, возьми меня.
«Только это я могу дать…»
— Не только, — произнес он, укрывая Эсменет, и положил темную руку на ее живот. — Гораздо больше.
Взгляд его был долгим и печальным. Затем Келлхус оставил ее ради Ахкеймиона и секретов Гнозиса.
Она некоторое время лежала, слушая отзвуки таинственного шума, который издавали стены. Затем тьма сгустилась, жаровни погасли. Нагая Эсменет вытянулась на простынях и задремала. Ее душа бродила по кругу печалей. Смерть Ахкеймиона. Смерть Мимары.
Но ничто не умирало в ее душе. Особенно прошлое.
— Между защитами проходить легко, — жужжал голос, — если тот, кто поставил их, использует иную магию.
Она внезапно очнулась, хотя и не до конца, и увидела, что какой-то мужчина подходит к ее постели. Высокий, в черном плаще поверх легкой серебряной кольчуги. Эсменет с облегчением осознала, что он очень красив. Это как возмещение за…
У его тени были изогнутые крылья.
Эсменет скатилась с дальнего края кровати, прижалась к стене.
— Подумать только, — сказал он, — а я-то считал, что двенадцать талантов — перебор!
Эсменет попыталась крикнуть, но мужчина вдруг оказался рядом, прильнул к ней как любовник, зажал ее рот гладкой рукой.
Она ощутила, как он прижимается к ее ягодицам. Когда он лизнул ей ухо, тело Эсменет содрогнулось от предательского наслаждения.
— Как, — дышал он ей в самое ухо, — как за один и тот же персик можно брать разную цену? Неужто можно смыть побитый бочок? Или сок станет слаще?
Его свободная рука шарила по телу Эсменет. Она чувствовала возбуждение. Не из-за него, но так, словно ее желания можно лепить как глину.
— Или дело в таланте торговки? Казалось, жар лишил ее дыхания.
— Прошу тебя! — ахнула она. «Возьми меня…»
Щетина щекотала влажную от его слюны кожу у нее за ухом. Она понимала, что это иллюзия, но…
— Мои дети, — сказал он, — лишь подражают тому, что видят… Она заскулила, пока его рука зажимала ей рот. Пыталась закричать, хотя ноги обмякли от прикосновения его пальцев.
— А я, — прошептал он голосом, от которого по коже Эсменет пошли мурашки, — я беру.
Смерть в точном смысле слова нельзя определить, поскольку любое наше утверждение, пока мы живы, непременно привязано к жизни. Это означает, что смерть как категория ведет себя неотличимо от Бесконечности и Бога.
Нельзя признать истинным утверждение, не предполагая того, что все несовместимые с этим утверждением заявления ложны. Поскольку все люди предполагают, что их собственные утверждения истинны, то такое предположение становится в лучшем случае ироничным, а в худшем — возмутительным. С учетом бесконечности подобных притязаний, у кого достанет тщеславия считать свои зловещие утверждения истинными? Трагедия состоит в том, что мы не можем не делать заявлений. Поэтому мы должны говорить как боги, чтобы общаться как люди.
Ранняя весна, 4112 год Бивня, Амотеу
Нелюди называли его Инку-Холойнас. Небесный Ковчег.
После древней победы над инхороями Нильгикаш приказал осмотреть судно. Результаты осмотра описаны в «Исуфирьясе», великих анналах нелюдей. Ковчег был длиной в три тысячи локтей, и более двух тысяч погрузились носом в изуродованные недра. Пять сотен в ширину. Три сотни в высоту…
Полая гора из золотого металла с множеством помещений внутри. Материал ковчега невозможно было даже поцарапать, не то что разбить. Целый город заключался в нем, напоминающем тело какой-то уродливой рыбы. Руины, которые земля не смогла поглотить, а века не смогли сглодать.
И, как обнаружили Сесватха и Нау-Кайюти, он стал огромной позолоченной гробницей.
Они шли по заброшенным глубинам, наступали на гнилые щепки — досками из дерева гофер некогда укрепляли наклонные стены. Проход за проходом, один разверстый чертог за другим, некоторые громадные, как каньоны. И за каждым поворотом — кости. Некоторые уже превратились в мел. Они хрустели под ногами, рассыпаясь облачками пыли, — кости людей и нелюдей, останки древних воинов и пленников, брошенных здесь умирать от голода в полной темноте. Обгоревшие кости башрага, толстые, как посох пророка, и сращенные по три. Кости шранков, разбросанные, словно рыбьи скелеты, по разоренному лагерю. И кости неизвестных существ, каких они больше никогда не встречали: то маленькие, как серьги, то длинные, как мачта ялика. Они сверкали полированной бронзой и не ломались, несмотря на легендарную силу Нау-Кайюти.
Никогда прежде Сесватха не испытывал такого ужаса. Это ощущение было размытым, так что порой удавалось забывать о нем, но оно накатывало приливной волной, и тогда Сесватхе казалось: все, что ему дорого, не только не защищено от зла, но и полностью открыто для какой-то ужасающей противоположной истины. Разумом он понимал, почему это происходит, но его била дрожь. Они шли по безднам Мин-Уройкас, по тем местам, где инхорои в своей злобе подтачивали границу между нашим миром и Той стороной в течение тысяч лет. И теперь вой проклятых был близок… очень близок.
Четкие линии реальности здесь сдвигались. Путники слышали это: в отзвуке своих шагов — бормотание и вопли, в собственном кашле — многоголосый стон. Нечто нечеловеческое вклинивалось в их голоса. И они видели это, словно образы на краю поля зрения. Лица с множеством оскаленных зубов выныривали из мрака, появлялись рыдающие дети… Ахкеймион поминутно замечал, как Нау-Кайюти резко оборачивается и пытается схватить какой-то призрак, уверенный в его реальности.
Когда дорога немного выравнивалась, он просто брел за Нау-Кайюти и бездумно глазел на то, что выхватывал из тьмы слабый свет фонаря. Какая-то шелуха из обломков, висевшая сброшенной шкурой. Изгиб золотых стен, подобных утробе, повторял угол последнего падения Небесного Ковчега. Миниатюрные панели с письменами отпечатались почти на всех внутренних поверхностях, а их отражения, гротескно растянувшиеся по изогнутым стенам, были окружены неестественным черным ореолом.
Измученные, подавленные ужасом, дрожащие, они сделали остановку, надеясь забыться кратким чутким сном. Ахкеймион сел между двух валунов, свернулся и сразу задремал. Во сне он шел по собственным следам среди разверзнутой тьмы, по расплавленным коридорам. Шел и думал: на что он надеется? Как они отсюда выберутся? Даже если найдут то, что ищут…
Он чувствовал этот лабиринт, тянущийся сверху и снизу, эти жадные бездны. Сама преисподняя безмолвно ревела вокруг.
«Это здесь».
— Кости, — проговорил Нау-Кайюти. Его губы дрожали. — Они должны быть костями!
Ахкеймион вздрогнул от звука его голоса и посмотрел на жалкую тень принца. Нау-Кайюти съежился, как и его спутник, словно стоял голый на ледяном ветру.
— Говорят, — прошептал Ахкеймион, — что сам Ковчег — это кость. Что в нем когда-то пульсировали жилы, а стены были обтянуты кожей.
— То есть Ковчег был живым?
Ахкеймион кивнул. Горло его пересохло от ужаса.
— Инхорои называли себя «детьми Ковчега». В самых древних нелюдских песнях они именуются «сиротами».
— Значит, эта штука… это место… породило их, как мать рождает дитя?
Сесватха усмехнулся.
— Или зачало, как зачинает отец… У нас нет слов для таких вещей. Боюсь, даже если бы мы могли распахнуть занавес тысячелетий, это место осталось бы вне пределов нашего понимания.
— Но я прекрасно понял, — ответил юный принц — Ты утверждаешь, что Голготтерат — мертвое чрево.
Ахкеймион уставился на него. Он старался перебороть страх, грозивший разбить его взгляд, как свинец разбивает стекло.
— Думаю, я это понял. — Нау-Кайюти уставился в окружающую их тьму. — Какая мерзость. Почему, Сесватха? Почему они развязали войну против нас?
— Чтобы запечатать мир. — Вот и все, что он сумел ответить. Запечатать.
Молодой человек вскочил, схватил его за плечи.
— Она жива! — прошипел он. В глазах его горели отчаяние и подозрение. — Ты же сказал мне… Ты обещал!
— Она жива, — солгал Ахкеймион. Он даже погладил юношу по щеке и улыбнулся.
«Я погубил нас обоих».
— Идем, — сказал сын верховного короля, выпрямившись во мраке, — Я боюсь снов, которые могут здесь присниться. — И бесстрастно двинулся во тьму.
Вдохнув воздух, больше походивший на лед, Сесватха побрел следом за ним — Нау-Кайюти, наследником Трайсе, величайшим светочем династии Анасуримборов.
Вслед за величайшим светочем в мире людей.
Келлхус вышел…
Из тепла кожи, из памяти колдовской песни… «Я шел, отец, я прошел весь мир».
Не обращая внимания на изысканную мебель, он сидел, скрестив ноги, на полу веранды, и ощущал, как душные испарения внутри комнат сталкиваются с холодным воздухом, льющимся из пустоты ночи. Незрячими глазами он смотрел в сад — тенистый, заброшенный, террасами спускавшийся вниз. Цветочные клумбы поросли чертовым когтем и крапивой. Вишневые деревья теснились рядом, последние их цветы потемнели от холодной росы. Из канав пахло уксусом — рабы сливали туда прокисшее вино. Откуда-то резко несло дикими кошками.
Он унесся далеко отсюда…
Сквозь каменную кладку и обожженный кирпич, над крутыми склонами, через Шайризорские равнины… «Я шел Кратчайшим Путем».
Он видел не потолок, а распределение сил. Не стены, а страхи, образы реальных и воображаемых врагов. Не виллу, а память о давно мертвой империи, след отжившей свой век расы. Куда бы он ни обернулся, он угадывал надолбы среди колонн, землю под обшарпанными полами…
Куда бы он ни глянул, повсюду он видел то, что было прежде.
«Скоро, отец. Скоро моя тень упадет на твой порог».
Его видения внезапно увлажнились от запаха жасмина и женской похоти. Он услышал шаги босых ног — ее босых ног — по мраморному полу. Колдовство было откровенным, почти смердящим, но Келлхус не обернулся. Он оставался совершенно неподвижным, даже когда ее тень упала ему на спину.
— Скажи мне, — произнесла она на древнем куниюрском, бегло и правильно, — что такое дуниане?
Келлхус повернул свои мысли назад и обуздал легион, бывший его душой. Подобное тянется к подобному — одно к процветанию, другое к гибели. Эсменет, охваченная кипящим светом. Эсменет окровавленная, лежащая у его ног. Слова извивались и разветвлялись, призывали Армагеддон и спасение. Из всех его битв с момента ухода из Ишуали это сражение требовало наибольшей… точности.
Консульт пришел.
— Мы — люди, — ответил он. — Такие же, как и все. Немного постояв над ним, она повернулась и скользнула по портику, словно в танце, совершенно нагая.
— Я, — сказала она, развалившись в черном бамбуковом кресле, — не верю тебе.
Краем глаза он видел, как она ощупала свои груди, потом прижала ладони к животу. Подняла колено и погрузила пальцы глубоко в свое лоно. Она заворковала от наслаждения, словно впервые пробовала какое-то особенное лакомство. Затем с улыбкой вынула два блестящих влажных пальца и поднесла их ко рту.
Она поглотила их.
— Твое семя, — прошептала она, — горькое… «Тварь хочет спровоцировать меня».
Келлхус повернулся к ней, погрузил ее в котел своего внимания. Неровный пульс. Короткое дыхание. Капельки пота, сливающиеся в струйки. Он ощущал, как зудит в ночи ее кожа, чувствовал привкус соли. Он видел, как вздымается ее грудь, как горит ее чрево. Но ее мысли… казалось, что все связи между лицом и душой разъяты и прикреплены к чему-то гладкому и чужому. К чему-то нелюдскому.
Он улыбнулся, как отец, который хочет преподать ласковый урок капризному сыну.
— Ты не можешь меня убить, — сказал он. — Я недостижим для тебя.
Она усмехнулась.
— Почему ты так думаешь? Ты не знаешь ничего ни обо мне, ни о моем народе.
Он не понял, почему она говорила таким тоном и с таким выражением лица, но намек на усмешку уловил безошибочно. Тварь презирала снисходительность.
Гордая тварь.
Она рассмеялась.
— Ты думаешь, байки Ахкеймиона могут тебя к чему-то приготовить? Сны Завета — лишь осколок того, что я испытал. Того, что я видел. Я был в тени He-бога. Я смотрел в пустоту и закрывал ваш мир кончиком своего пальца… Нет, ты ничего обо мне не знаешь.
Расширенные зрачки. Набухшие соски. Слабый румянец на лице и груди. Пальцы, теребящие завитки волос в паху. Келлхус подумал о шранках и об их безумной, похотливой жажде крови. О Сарцелле — его член твердел от одного предвкушения жестокости тогда, ночью у галеотского костра…
Как похоже.
Он понял, что они были образцом для собственных творений. Они вживляли в подмененных свою кровожадность, делали их жажду инструментом власти.
— Так что ты тогда? — спросил Келлхус — Что такое инхорои?
— Мы, — проворковала она, — раса любовников.
Ожидаемый ответ. В его голове мелькали бесчисленные воспоминания, намеки. Ахкеймион всегда говорил об этой мерзости… Он стер напряжение с лица, изображая глубокую печаль.
— Поэтому вы и прокляты.
Дрожащие ноздри. Небольшое ускорение пульса.
— Мы рождены для проклятия, — сказала она с обманчивым спокойствием. — Сама наша природа есть наше преступление. Посмотри на это роскошное тело. На высокую грудь. На храм ее естества. Я проникаю в женщину, потому что таков мой долг. — Во время разговора она ласкала свой лобок, крепче стискивала левую грудь. — И что взамен? — прошептала она, — За это я должна кипеть в озере пламени? Из-за ограниченности тела?
Келлхус не постигал всей глубины нечеловеческого разума твари, но он видел, что она подсчитывает обиды. Все души, иногда без необходимости, в качестве аргумента и оружия обвиняют других в непонимании. Каждый в центре мира помещает себя.
— Самоотречение — это выход, — сказал Келлхус — Границы вписаны в порядок вещей.
Она ответила ему взглядом, какого не могло быть у Эсменет, с отвращением отвергая его напыщенность. «Оно понимает, что я пытаюсь сделать».
— Но ты, — с убийственной иронией отозвалась она, — ты-то способен переписать мою судьбу, пророк? — Тварь расхохоталась.
— Для твоего племени нет прощения.
Она приподняла бедра навстречу влажным и трепещущим пальцам.
— Но е-е-есть…
— Значит, ты разрушишь мир?
Она содрогнулась в экстазе. Опустила зад и скрестила ноги, зажав пальцы между бедер.
— Чтобы спасти мою душу? Пока есть люди, мы преступники, а я проклята. Скажи, дунианин, по чьему следу ты идешь? Что сделаешь ты для спасения своей души?
След, сказала она… Скюльвенд.
«Надо было убить его».
Она усмехнулась в ответ на его молчание.
— Ты уже знаешь, правда? Я помню тебя, помню сладкую боль, когда я висела на твоем бронзовом крюке. Совокупление — это просто порядок вещей. Голод. Насыщение. Люди украшают себя золотом. Люди наряжаются. Люди танцуют свои танцы и ничего не различают… Но в конце концов все сводится к любви. — Она внезапно встала и пошла к нему. Ее руки блуждали по узорам от сиденья, что отпечатались на ее коже. — Любовь есть путь… А те мелкие демоны, которых вы называете богами, требуют иного? Велика ли награда за наше страдание? Нет, — Она остановилась перед ним, великолепная в игре света и тени. — Я спасу мою душу.
Она протянула руку и провела сияющим пальцем по его губам. Эсменет, жаждущая совокупления. Несмотря на своё происхождение и воспитание, Келлхус ощутил пробуждение древнего инстинкта…
«Что это за игра?»
Он схватил ее за запястье.
— Она не любит тебя, — сказала она, вырывая руку, — Не любит по-настоящему.
Эти слова раздражали. Но почему? Что это за тьма? Боль?
— Она поклоняется мне, — услышал свой ответ Келлхус, — и пока не поняла разницы между поклонением и любовью.
Сколько еще тайн видит эта тварь? Много ли ей известно?
— Великолепно, — сказала она. — То, чего ты достиг… Столько украдено!
Тварь говорила так, словно знать много — значит знать все. «Она пытается соблазнить меня, подстрекнуть к откровенному разговору».
— Мой отец пробыл там тридцать лет.
— Достаточно долго, чтобы для победы над ним понадобилось Священное воинство?
— Да.
Она улыбнулась, провела двумя пальцами по вспотевшей груди. Тело ее было юным, но глаза оставались древними.
— И снова, — самодовольно улыбнулась она, — я тебе не верю… Ты наследник своего отца, а не его убийца.
Воздух смердел колдовством.
Ее руки прикоснулись к нему, начали ласкать… Келлхус остановился в замешательстве. Он хотел схватить ее, войти в ее горячее нутро. Он покажет ей! Покажет!
Его одежда оказалась задрана — и его же собственной рукой! Холод ладоней твари встретил его жар.
— Скажи мне-е-е, — стонала она снова и снова, а Келлхус слышал: «Возьми-и-и меня».
Он легко поднял ее, бросил на диван. Он пронзит ее насквозь! Он будет трудиться над ней, пока она не взмолится о пощаде!
«Кто твой отец?» — неслышно шептал голос.
Ее руки продолжали ласкать его. Никогда он не испытывал такого блаженства. Он схватил ее колени, развел их, обнажил ее влажную красу. Мир ревел вокруг них.
— Скажи мне…
Ловкими пальцами она ввела его в скользкое пламя.
Что случилось? Как от трения потной кожи может вспыхнуть молния? Как стоны, льющиеся из женских уст, могут быть такими прекрасными?
«Кто такой Моэнгхус? — продолжал спрашивать голос— Каковы его намерения?»
Келлхус прорывался сквозь огненный занавес, прямо в ее крик.
— Чтобы явить, — услышал он свой стон, — Тысячекратную Мысль…
На мгновение мир замер. Он увидел нечто древнее, дряхлое и гнилое, глядящее из глаз его жены. Инхорои… «Колдовство!»
Защита была простая. Ее одной из первых показал ему Ахкеймион — древняя куниюрская Дара, достаточно действенная против так называемого начального колдовства. Слова царапали сгустившийся воздух. На миг ее кожа отразила блеск его глаз.
Тьма отступила, и тень ушла с души Келлхуса. Шатаясь, он отступил на пару шагов. Его член был твердым, влажным и холодным. Тварь засмеялась, когда он прикрылся. Голос ее был гортанным и с нелюдскими интонациями.
«Отвлеки ее».
— На краю мира, в Голготтерате, — выдохнул Келлхус, затаптывая угли своей безумной похоти, — Мангаэкка сидит вокруг твоей истинной плоти, раскачиваясь и бормоча бесконечные Напевы. Синтез — лишь узел. Ты — лишь отражение тени, отражение на воде по имени Эсменет. Да, у тебя есть проницательность, но нет глубины, чтобы противостоять мне.
Ахкеймион рассказывал об этих тварях. Их способности ограничены очарованием, влечением и одержимостью. Адепт говорил, что страшный крик, являющий их истинное обличье, на таком расстоянии превращается в шепот.
«Я должен переломить эту схватку в свою пользу!»
— Давай! — вскочила тварь и стала наступать на него, в то время как он пятился по веранде. — Убей меня! Ударь!
Маска поддельного ужаса. Снова Келлхус ослабил узы личности и раскрыл нутро души. Он опять настроился…
Прошлое имеет вес. Юношу поток событий несет по воле волн, как мусор, но старик — камень. Пословицы и притчи говорят о воздержанности и ограничениях старости, но более всего на пожилого человека действует скука. Она делает его невосприимчивым к давлению событий. Секрет твердости стариков — повторение, а не озарение. Как можно поколебать душу, видевшую все превращения мира?
— Не можешь, — хихикала тварь, — неужели? Посмотри на эту обольстительную оболочку… эти губы, эти глаза, эту промежность. Я есть то, что ты любишь…
Это создание многому выучилось у скюльвенда. Нелогичные выводы. Внезапные вопросы. Тварь действовала, подчиняясь капризу, как Найюр…
Келлхус все понял.
— В конце концов, — сказала она, — какой же мужчина убьет свою жену?
Он обнажил меч Эншойю, вонзил его между белыми плитками пола.
— Дунианин, — ответил он.
Тварь остановилась прямо перед мечом. Так близко, что острие клинка оказалось между пальцев ее правой ноги. Она посмотрела на него с древней яростью.
— Я Ауранг. Тиран! Сын пустоты, которую вы зовете Небом… Я инхорой, насильник тысяч! Я тот, кто обрушит этот мир. Ну, бей, Анасуримбор!
Эта душа змеилась в веках мира, бросала одного любовника за другим, ликовала от вида вырождения, изливала семя на бесчисленных мертвецов. Нелюди Ишриола. Норсирайцы Трайсе и Сауглиша. Вечная война, отвращающая вечное проклятие…
Раса с сотнями имен, подчинявшаяся капризам своих чресл. Они отказались от любого сочувствия и жалости, чтобы сильнее насладиться неумолкавшим хором своих похотливых желаний. Вечно скитались по миру, желая сделать его своим стонущим от вожделения гаремом.
Это форма жизни столь древняя, что только он, Анасуримбор Келлхус, стал для нее неожиданностью. Дунианин был для нее в новинку.
Кто же эти люди — Анасуримборы, — насмехавшиеся даже над тенью Голготтерата? Способные видеть сквозь кожу? Имеющие силы, чтобы разрушить древнюю веру? Поработившие Священное воинство своими словами и взглядами?
Кто носит имя их древнего врага?
И Келлхус понял, что есть только один вопрос: кто такие дуниане?
«Они боятся нас, отец».
— Бей! — крикнула Эсменет, закинув руки назад и подавшись грудью вперед.
И он ударил — но ладонью. Эсменет опрокинулась, покатилась по плиткам.
— He-бог, — сказал он, наступая, — говорит со мной в моих снах.
— Я, — ответила Эсменет, выплевывая кровь и поднимаясь с пола, — не верю тебе.
Келлхус схватил ее за черные кудри и рывком поднял на ноги. Он прошипел ей на ухо:
— Он говорит, что ты подвел его на равнине Менгедда!
— Ложь! Ложь!
— Он идет, Ауранг. Он идет за этим миром… За тобой!
— Ударь меня еще, — прошептала тварь. — Пожалуйста… Он швырнул ее на пол. Она извивалась у его ног и выпячивала промежность так, словно грозила пальцем.
— Трахни меня, — шептала она. — Трахни меня!
Но обольстительное очарование исчезло, отраженное защитой. Келлхус оставался непоколебим.
— Твои тайны раскрыты, — провозгласил он. — Твои агенты рассеяны, твои замыслы опрокинуты… ты побежден, Ауранг!
Пауза. Круговерть вероятностей.
— Ты лишь помеха… — говорил Келлхус.
Эсменет сама сказала ему: они сделают все, чтобы не дать тебе Гнозис.
Ее глаза полыхнули белым, и на мгновение она показалась хитрым нильнамешским демоном. Странный неестественный смех сочился сквозь заросший сад, извивался, как змея.
— Ахкеймион, — прошептал Келлхус.
— Он уже мертв, — ухмыльнулась тварь.
Она поболтала головой, как кукла, затем осела на холодный пол.
Глухой каменный звук был почти заглушён разноголосым хором в саду, за окнами с железными решетками.
Мраморная плита переползла через порог развалин, в нансурские времена бывших родовой усыпальницей. Словно по собственной воле, она встала на ребро, затем отодвинулась в сторону, и в ней открылась черная щель, куда с трудом вошел бы тидонский щит. Оттуда появилась нога, один за другим с хрустом выпрямились пальцы. Вытянулось колено, потом бедро. Возникла вторая нога, затем рука, и все три конечности выгнулись вокруг щели, как лапки изуродованного паука.
Затем медленно, неспешно поднялась вся женская фигура, словно рисунок сошел со страниц книги.
Фанашила.
Она танцующим шагом скользнула по бледному полу и столкнулась с близорукой Опсарой, которая возвращалась в детскую из уборной. Сломала ей шею, затем остановилась и перевела дух, чтобы утихло возбуждение. Пошла дальше и в тени превратилась в Эсменет. Она прижалась щекой к двери в его комнату — двери из красного дерева, окованной бронзой. Но ничего не услышала, кроме глубокого дыхания жертвы. В воздухе смешивались остаточные миазмы: запах чеснока из кухни, гнилых зубов, вонь от подмышек и задов…
Сажа, мирра и сандал.
Тварь достала из кармана льняной сорочки хору на кожаном шнурке и умело повесила ее на шею. Она толкнула дверь, сильно нажав на ручку, чтобы не заскрипели несмазанные петли. Тварь надеялась застать его спящим, но защита, конечно, пробудит его.
Тварь застыла в темном дверном проеме, ее фальшивое лицо распухло от слез. Лунный свет лежал у ее ног продолговатыми бледными пятнами. Ахкеймион сидел на кровати, встревоженный и бледный. Он всматривался в темноту, но оборотень хорошо видел его: ошеломленный взгляд, нахмуренный лоб, борода с проседью.
От него просто смердело ужасом.
— Эсми? — прошептал он. — Эсми? Это ты? Ссутулившись, она выпростала руки и плечи из сорочки так, чтобы одежда сползла до пояса. И услышала, как Ахкеймион ахнул, увидев ее грудь.
— Эсми! Что ты делаешь?
— Ты нужен мне, Акка…
— У тебя на шее хора… я думал, их запретили носить…
— Келлхус попросил меня надеть ее.
— Пожалуйста… сними ее.
Подняв руки, она развязала шнурок, и хора со звоном упала на пол. Оборотень вступил в бледный резной квадрат света, обрисовавший контуры подмененного тела. Тварь знала, что оно прекрасно.
— Акка, — прошептала она. — Люби меня, Акка…
— Нет… Это неправильно! Он узнает, Эсми. Он узнает!
— Он уже знает, — сказала она, приближаясь к изголовью постели.
Она чувствовала запах его бьющегося сердца, обещание горячей крови. Какой же в нем страх!
— Прошу тебя, — прошептала она, скользя грудью по его коленям и бедрам.
Его лицо так близко светилось над ней в темноте.
Удар был верен. Клинок прошел сквозь шелковые простыни, пробил грудину, сердце и позвоночник. Но даже и тогда тварь сумела дотянуться до его глотки. И когда тьма, кружась, обрушилась на нее, она увидела сквозь обманчивый туман капитана Хеорсу, содрогавшегося в предсмертных конвульсиях. Дунианин перехитрил их.
«Ловушка внутри ловушки, — отстраненно подумала тварь, называвшая себя Эсменет. — Как прекрасно…»
Так сказала она себе в глубине того, что считалось ее смертной душой.
«Ахкеймион…»
Лампа упала на грязный пол, покатилась по грудам костей. Сесватху кто-то схватил и швырнул во тьму. Он ударился затылком обо что-то твердое. Мир померк, а потом он увидел безумное лицо своего ученика.
— Где она? — кричал Нау-Кайюти. — Где?
А он думал только о том, что его голос колоколом звучит в нечеловеческих безднах, разносится и проникает повсюду, обрекая их на гибель. Ведь вокруг — лабиринты Голготтерата. Голготтерат!
«Ахкеймион! Это Ксин…»
— Ты солгал!
— Нет! — крикнул Ахкеймион, закрывая руками глаза от света, — Послушай! Послушай же!
Но перед ним стоял Пройас с измученным и до тупизны растерянным лицом.
— Прости, старый наставник, — сказал принц, — но Ксин просил… Он зовет тебя.
Плохо понимая, что делает, Ахкеймион отбросил покрывало и спрыгнул с кровати. На мгновение он утратил равновесие — в отличие от Инку-Холойнас холщовые стены шатра принца были натянуты под прямым углом к земле. Пройас поддержал его, и они обменялись мрачными взглядами. Маршал Аттремпа долго защищал ту черту, где сомнения одного сражались с уверенностью другого. Возможность остаться без него внушала ужас. Но это правильно, это испытание.
Ахкеймион понял, что они всегда были очень близки, но смотрели в разные стороны. Неожиданно он схватил руку молодого человека. Не слишком горячая, она казалась невероятно живой.
— Я не хотел разочаровывать тебя, — прошептал Пройас. Ахкеймион сглотнул комок в горле.
Только когда что-то в жизни рушится, его значение становится ясным.
Келлхус обнимал Эсменет, бившуюся на постели.
— Я же люблю тебя! — кричала она. — Люблю!
Крики в коридорах еще не стихли. Келлхус знал, что Сотня Столпов сейчас прочесывает все вокруг, выискивая инхоройского агента. Но они ничего не найдут. За исключением смерти капитана Хеорсы, все вышло так, как он ожидал. Ауранг хотел лишить его Гнозиса, но не жизни. Ничего не зная о дунианах, Консульт попал в парадоксальную ловушку: чем сильнее они хотели убить Келлхуса, тем больше им надо было изучить его. И найти его отца.
Потому их целью являлся Ахкеймион, а не Келлхус.
Келлхус не мог решить, помнит ли Эсменет о своей одержимости. Как только ее глаза открылись, он понял: не только помнит, но чувствует себя так, словно сама произносила все сказанные тварью слова. Множество тяжких слов.
— Я же люблю тебя! — плакала она.
— Да, — отвечал он голосом более глубоким и объемным, чем она могла услышать.
Дрожащие губы. Глаза, где вспыхивает то ужас, то раскаяние. Неровное дыхание.
— Но ты сказал!.. Ты сам сказал!..
— Только то, — солгал он, — что им нужно было услышать. Ничего более.
— Ты должен верить мне!
— Я верю, Эсми… Я правда верю тебе.
Она схватилась за голову, ногтями расцарапала себе щеки.
— Вечная шлюха! Почему я должна оставаться шлюхой? Он смотрел внутрь нее, сквозь ее обезумевшее сердце, и видел побои, оскорбления и предательства. Он проникал глубже, в мир смрадной похоти, выкованной молотом привычки, подкрепленной преданиями, измеренной древним наследием чувства и веры. Ее естество было ее проклятием, хотя и делало ее тем, что она есть. Аморальность и благословение — обещание их живет между ног у каждой женщины. Сильные сыновья и судорожный спазм. Если то, что мужчины зовут истиной, находится в плену их желаний, как же им не делать рабынь из женщин? Их прячут, словно клад. Наслаждаются ими как фруктами. Выбрасывают как шелуху.
Не потому ли он использовал Эсменет? Из-за того, что ее лоно обещало ему сыновей. Дунианских сыновей.
Ее глаза блестели в темноте, как серебряные ложки. Она едва сдерживала слезы. Он смотрел в них и видел то, что никогда не сможет исцелить…
— Обними меня, — прошептала она. — Пожалуйста, обними.
Как и многие другие, она расплачивалась за него. И это только начало…
Ахкеймиона всегда удивляло то, что в момент события он почти ничего не чувствует. Только потом, и эти чувства никогда не казались… уместными.
Когда педериск (так называли адептов Завета, занятых поиском Немногих среди детей Нрона) пришел в их хижину в Атьерсе, намереваясь забрать Ахкеймиона, мальчика «с большими способностями», отец сначала отказал ему. Не из любви к сыну, как потом понял Ахкеймион, но по причинам куда более прагматичным и принципиальным. Ахкеймион показал себя весьма способным к морской науке — его не требовалось так часто наказывать, как остальных детей. И, что еще важнее, Ахкеймион точно был его сыном в отличие от других.
Педериск, худощавый человек с лицом жестким и обветренным, как у моряка, не удивился и не был впечатлен пьяным упрямством отца мальчика. Ахкеймион запомнил навсегда, как его аромат — розовая вода и жасмин — наполнил их вонючую комнату. Отец рассвирепел, и охранники адепта со скучающим видом принялись избивать его. Мать завопила, братья и сестры заверещали. Но на самого Ахкеймиона снизошел странный холод, несокрушимый эгоизм, которым порой отличаются дети и безумцы.
Он злорадствовал.
До того момента Ахкеймион не верил, что отца так легко победить. Для детей строгие родители — это фундамент, они ближе к богам, чем к людям. Как судьи, они стоят за пределами любого осуждения. Унижение отца сделало первый воистину печальный день его жизни днем триумфа. Когда ты видишь, как сломлен тот, кто сам тебя ломал… Может ли это не изменить все твои представления о мире?
— Проклятье! — кричал отец. — Преисподняя пришла за тобой, парень! Преисподняя!
Только потом, трясясь в повозке адепта вдоль берега Моря, Ахкеймион ощутил боль утраты и заплакал, охваченный раскаянием. Поздно. Слишком поздно.
— Я вижу это, Акка… — Голос Ксинема превратился в хрип. — Вижу, куда я иду. Я вижу это сейчас.
— И что же ты видишь? — Он хотел подбодрить друга. Что еще сделаешь для смертельно больного?
— Ничто.
— Глупости. Я сейчас все тебе опишу. Многоглазые Стены. Первый храм. Священные высоты. Я буду твоими глазами, Ксин. Ты увидишь Шайме моими глазами.
Глазами колдуна.
Рабы Пройаса поставили ширмы, чтобы устроить подобие отдельной комнаты для больного маршала Аттремпа. На створках ширм были вышиты играющие фазаны. Их раздвоенные хвосты вплетались в ветки деревьев, на которых они сидели. Помещение освещалось парой фонарей, по настоянию жреца-лекаря обернутых синей тканью. Возможно, Аккеагри цвета выбирал тщательнее, чем своих жертв… В результате получилось что-то неестественное, среднее между костром и лунным светом. Все в комнате — провисшие холщовые потолки, устланный камышом пол, покрывало на постели маршала — приобрело тошнотворный болезненный оттенок.
Ахкеймион опустился на колени у ложа. Он заботливо промокнул лоб друга влажной тряпицей, а потом стер влагу, накопившуюся в глазницах больного. Он сделал это не столько для Ксинема, сколько потому, что она раздражающе блестела во мраке — словно жидкие глаза.
Его снова охватило желание убежать. Самые жуткие и кровожадные из нечестивых духов — те, что служат страшному богу болезни. По словам жреца-лекаря, Ксинемом овладел Пулма, один из самых ужасных демонов Аккеагри.
Легочная лихорадка.
Маршал метался и дрожал. Он изгибался на простынях, как лук, натянутый незримым лучником. Он издавал звуки, которые можно описать фразой — звуки, недостойные мужчины. Ахкеймион обхватил ладонями его заросшие бородой щеки и говорил ему что-то, чего потом не мог вспомнить. Затем Ксинем внезапно обмяк и зарылся в простыни.
Ахкеймион вытер пот с лица.
— Тихо, —шептал он между хриплыми вздохами друга. —Тсс…
— Как же, — просипел маршал, — изменились правила…
— О чем ты?
— Игра… наша…. бенджука.
Ахкеймион по-прежнему не понимал, о чем речь, но сообразил, что говорить ничего не надо. Переспрашивать больного было бы слишком жестоко.
— Помнишь, как все было? — спросил Ксинем. — Как ты ждал в темноте, пока я советовался с Великими?
— Да… помню.
— А теперь жду я.
Снова Ахкеймион не нашел, что сказать. Словно слова кончились, осталась одна беспомощность и искаженные образы. Даже мысли ощетинились.
— У тебя когда-нибудь получалось? — вдруг спросил маршал.
— Получалось что?
— Выиграть.
— В бенджуку? — Ахкеймион заморгал, натянуто улыбнулся — Против тебя, Ксин, ни разу. Но когда-нибудь…
— Вряд ли.
— Но почему? — Он застыл, боясь услышать ответ.
— Потому что ты слишком стараешься выиграть, — сказал Ксинем. — А когда игра не складывается… — Он закашлялся, разрывая истерзанные легкие.
Ахкеймион нетерпеливо повторил:
— Когда игра не складывается… — Он уже не шутил. «Эгоистичный дурак!»
— Я ничего не вижу, — задыхаясь, проговорил маршал, — Сейен сладчайший! Я ничего не…
Ксинем издал крик и захлебнулся сгустками крови, широко разевая рот. Он метался по постели. Комнату наполнил пряный сладковатый запах внутренностей.
Затем он обмяк. Несколько мгновений Ахкеймион молча смотрел на него. Лишенный глаз, Ксинем видел столько… скрытого.
— Ксин!
Маршал беззвучно разевал рот. У Ахкеймиона в голове промелькнуло безумное воспоминание о рыбе на разделочном столе отца… Рты выпотрошенных рыб открывались и закрывались, как молочай качается на ветру.
— Оставь меня… — выдыхал Ксинем. — Уйди…
— Не время для гордыни, дурачок!
— Не-е-ет, — прошептал маршал Аттремпа. — Это… это только…
И тут все кончилось. Его лицо, мгновение назад бывшее мертвенно-бледным, внезапно пошло пятнами и так же быстро, как тряпка впитывает воду, окрасилось сизым. Прохладный воздух просачивался сквозь холщовые полотна, а тело лежало абсолютно неподвижно. Вши выползли из волос на лоб, поползли по восковому лицу. Ахкеймион смахнул их с тупой брезгливостью человека, отрицающего смерть, действующего ей наперекор.
Он стиснул руку друга, поцеловал его пальцы.
— Утром мы с Пройасом отнесем тебя к реке, — прошептал он. — Вымоем тебя…
Воющая тишина.
Ахкеймиону казалось, что сердце его останавливается в нерешительности, как мальчик, не уверенный, на самом ли деле отец с ним согласился. Губы его сжались, в груди медленно разверзлась пустота — сначала тянущая, а потом засасывающая, требующая воздуха.
С постыдной неохотой он смотрел в темноте на Крийятеса Ксинема — человека, который был ему вместо старшего брата. На мертвое лицо своего единственного друга.
Первая вошь добралась до него, Ахкеймион почувствовал это. Озарение коснулось его, как щекотка.
Он вздохнул, набрал в грудь смрадного воздуха. И его вопль полетел над равниной, чтобы затихнуть недалеко от Шайме.
Он думал, склоняясь над доской и потирая замерзшие руки. Ксинем поддразнивал его, мерзко хихикая.
— Ты всегда такой строгий, когда играешь в бенджуку!
— Это никудышная игра.
— Ты так говоришь, потому что слишком стараешься.
— Нет. Потому что проигрываю.
Он раздраженно передвинул камень, заменявший одну из его серебряных фигурок — украденную рабом, как утверждал Ксинем. Еще один повод для досады. Хотя ценность фигурок определялась только тем, как их использовали, камень каким-то образом ломал его игру, придавая всему оттенок ничтожества.
«Почему камень достался именно мне?»
Ахкеймион в ту ночь не уснул.
Пришел воин из Сотни Столпов и вызвал его вместе с Пройасом на виллу в центре лагеря. Похоже, произошло покушение на жизнь Келлхуса. Ахкеймион сразу отказался. Он набросился на Пройаса, согласившегося пойти, с такими резкими и кощунственными словами, что ожидавший стражник выхватил меч. Ахкеймион выскочил из палатки, прежде чем Пройас успел ответить.
Он бродил по темному лагерю Священного воинства и думал о том, как болят его ноги, и о том, что Небесный Гвоздь всегда неподвижен, и о том, что Люди Бивня спят сейчас в кианских шатрах, а все различия между ними сметены, как мусор, на долгом пути к спасению. Он думал обо всем, кроме того, что еще глубже вогнало бы в его душу клин безумия.
Когда на востоке над незримым Шайме забрезжил рассвет, он вернулся на укрепленную виллу. Взобрался по склону, вошел в ворота, и стража его не окликнула. Ахкеймион брел по заросшему саду, не обращая внимания на рвущие одежду сучки и шипы, на жгучую крапиву. Он остановился у веранды, примыкавшей к главным покоям, где его жена совокуплялась с человеком, которому он поклонялся.
Ахкеймион ждал Воина-Пророка.
С высохшего кедрового пня вспорхнула ласточка. Оранжевые бутоны бурачника дрожали от ветра на волосатых стеблях. Он задремал. И снова увидел Голготтерат.
— Акка? — ниоткуда прозвучал благословенный голос — У тебя ужасный вид.
Ахкеймион внезапно проснулся с мыслью: «Где она? Она нужна мне!»
— Она спит, — сказал Келлхус — Этой ночью ей сильно досталось… как и тебе.
Над ним стоял Воин-Пророк. Его светлые волосы и белое одеяние светились на утреннем солнце. Ахкеймион заморгал. Несмотря на бороду, сходство Келлхуса с Нау-Кайюти, его древним родичем, было потрясающим.
Почему-то вся ярость и решимость Ахкеймиона исчезли, как у ребенка при виде родителя.
— Почему? — прохрипел он.
Вначале Ахкеймион боялся, что Келлхус не поймет и подумает, будто он спрашивает об Эсменет, о его чудовищном решении использовать ее в качестве орудия для поиска Консульта.
— Смерть не придает смысла нашей жизни, Акка. То, как умер Ксинем…
— Нет! — вскричал Ахкеймион, вскочив на ноги. — Почему ты не исцелил его?
Поначалу Келлхус как будто испугался, но это впечатление быстро исчезло. В его глазах засветилось сочувствие, в улыбке, печальной и слабой, — понимание.
Уши Ахкеймиона наполнил такой гул, что он не услышал ответа Келлхуса, но понял, что все слова — ложь. Он буквально пошатнулся от внезапной силы этого откровения и был подхвачен могучими руками Келлхуса. Пророк схватил его за плечи, напряженно всматриваясь в глаза. Но почти эротическая близость обожания, окрашивавшая их общение, теперь исчезла. Прекрасное любимое лицо стало пустым, холодным и бессердечным.
«Как же так?»
Необъяснимым образом Ахкеймион понял, что действительно проснулся — возможно, впервые. Он больше не будет слабым ребенком под взором этого человека.
Ахкеймион отступил от него. Не испуганно, нет. Просто… безразлично.
— Что ты такое? Келлхус не дрогнул.
— Ты отодвигаешься от меня, Акка. Почему?
— Ты не пророк! Что ты такое?
Взгляд Воина-Пророка изменился так неуловимо, что человек, стоявший в двух-трех шагах от него, ничего бы не заметил. Но Ахкеймиону хватило этого, чтобы в ужасе отшатнуться. Лицо Келлхуса вмиг стало мертвым — абсолютно мертвым.
Затем ледяной, как сама зима, голос изрек: Я есть Истина.
— Истина? — Ахкеймион пытался взять себя в руки, но поток ужаса лился через него, разворачиваясь, как выпущенные наружу внутренности. Он пытался перевести дыхание, увидеть что-то за пламенеющим небом, услышать что-то сквозь гул мира. — Ис…
Железная рука сомкнулась у него на горле. Голова Ахкеймиона запрокинулась, лицо повернулось к солнцу, как у поднятой вверх тряпичной куклы.
— Смотри, — сказал мертвый голос. Без напряжения. Без тени жестокости в голосе. Пустой.
Солнце вонзало лучи в глаза Ахкеймиона, ослепляя даже сквозь веки.
— Смотри. — Келлхус говорил ровно и лишь пальцем поглаживал гортань жертвы так, что в горле Ахкеймиона заклокотала желчь.
— Не… могу…
Внезапно его бросили на землю. Поднимаясь на четвереньки, Ахкеймион начал шептать заклинание. Он знал свои возможности. Он еще способен уничтожить его.
Но голос не слушался.
— Значит ли это, что солнце пусто?
Ахкеймион замер, поднял лицо от травы и сухой земли, зажмурился и поглядел на нависшую над ним фигуру.
— Ты считаешь, — голос гремел, почти невыносимый для слуха, — что Бог не может быть таким отстраненным?
Ахкеймион опустил голову в колючую траву. Все кружилось, падало…
— Или я лгу, когда, будучи сонмом душ, выбираю ту душу, что способна привлечь наибольшее количество сердец?
Слезы сами ответили за него: «Не бей меня… пожалуйста, папочка, не надо, не бей…»
— А если мои цели уходят за пределы твоих, то это предательство? Если они поглощают твои?
Ахкеймион поднял трясущиеся руки к ушам. «Я буду хорошо себя вести! Честное слово!» Он упал на бок, рыдая на жесткой земле. Дорога такая долгая. Так много боли. Голод… Инрау… Ксинем мертв… Мертв.
«Из-за меня! Господи…»
Воин-Пророк сидел рядом, пока он плакал, и ласково держал его за руку. Воздетое к солнцу лицо с закрытыми глазами было бесстрастным.
— Завтра, — сказал Келлхус, — мы выступаем на Шайме.
Во время странствий меня пугает не то, что сколько людей имеют обычаи и убеждения, столь отличные от моих собственных. Меня пугает то, что они считают эти обычаи столь же естественными и очевидными, как я — свои.
Возвращение в то место, которого ты никогда не видел. Именно так бывает, когда мы понимаем нечто, но не можем высказать.
Весна, 4112 год Бивня, Атьерс
Взволнованные крики заставили Наутцеру выйти на открытую колоннаду, примыкавшую к Библиотеке Основ высоко над западными стенами Атьерса. В погожие и солнечные дни там часто собирались студенты. Несколько молодых посвященных вместе с Мармианом, вольнослушателем из миссии в Освенте, стояли там, указывая пальцами в сторону темного пролива. Наутцера отодвинул их в сторону, перегнулся через каменную балюстраду. Его глаза устали, но он все же разглядел причину волнения: пятнадцать желтых галер вставали на якорь в узком проливе, покачиваясь на небесно-лазурных волнах менее чем в миле от крутых стен Атьерса. Матросы карабкались по вантам и спускали паруса с изображением длинного золотого Бивня стоящего вертикально.
Атьерс наполнился суетой. Посвященные и офицеры выкрикивали команды. Солдаты гарнизона маршировали по узким коридорам к широким стенам и на башни. Наутцера и остальные члены Кворума собрались на высоком бастионе Коморант, откуда был хорошо виден флот непрошеных гостей. Выглядели они смехотворно: семь старцев — двое в ночных сорочках, один в запятнанном чернилами фартуке писца, а остальные, как Наутцера, в полном церемониальном облачении — размахивали дряхлыми руками и переругивались. Большинство склонялись к самому очевидному предположению: корабли собираются установить блокаду, чтобы не дать им отплыть в Шайме. Но чей это флот? Судя по цветам и эмблемам, это Тысяча Храмов… Неужели шрайские наглецы считают, что могут справиться с Гнозисом?
Симас предложил немедленно напасть.
— Как мы знаем, — кричал он, — Второй Армагеддон уже начался! Кому бы ни принадлежали эти галеры, их явно направляет Консульт! Мы всегда знали, что они попытаются сразу же уничтожить нас! А теперь, когда явился этот Воин-Пророк… Подумайте, братья мои! Как должен поступить Консульт? Они пойдут на любой риск, лишь бы не дать нам присоединиться к Священному воинству. Мы должны нанести удар!
Но Наутцера не судил столь поспешно.
— Действовать, ничего толком не зная, — прохрипел он, — это безумие, будь то война или нет!
Однако со спором покончило известие, что к гавани приближается баркас. Симаса заставили замолчать, как он ни упрямился. Кворум согласился, что следует хотя бы поговорить с пришельцами. Рабы быстро подали носилки для членов Кворума, и вскоре Наутцера смотрел на таинственные корабли сквозь тонкие занавески паланкина. Рабы почти бегом бежали по крутой дороге, ведущей от главных врат Атьерса к пристани в небольшой гавани около крепости.
Окруженные взволнованной толпой стражей и адептов, члены Кворума сошлись на древних камнях одного свободного от кораблей мола. Баркас подошел достаточно близко, чтобы они зашептались от изумления, но никто не понимал, что творится. Все голоса стихли, когда портовые рабочие поймали концы, брошенные с приближающегося баркаса. Гребцы подняли весла, судно закрепили у причала. Наутцера и адепты стояли неподвижно, потрясенные. Полнейшая тишина воцарилась среди леса мачт. Нронские моряки, облепившие реи соседних кораблей, пялились вниз в изумлении — не только на своих хозяев-чародеев, но и на тех, кто поднимался на пристань с баркаса.
Весь Кворум — семеро нахмуренных стариков — замер и взирал на гостей, теснившихся на краю каменного причала. Шрайские рыцари в сверкавших на солнце посеребренных шлемах и кольчугах молча выстроились в линию, прикрывая тех, кто был позади них. Хоры мрачно бормотали под белыми шелковыми сюрко. Наутцера едва мог разглядеть лица людей за спинами рыцарей — по большей части чисто выбритые. Затем, раздвинув рыцарей, навстречу потрясенному Кворуму вышел величественный чернобородый человек. Выше всех, за исключением Наутцеры, он был одет в царственные белые одежды, у горла и по рукавам расшитые золотыми бивнями размером с фалангу пальца. Мужчина средних лет с удивительно юными глазами. На его груди тоже висела хора.
— Великий шрайя, — ровно сказал Наутцера. Майтанет прибыл сюда?
С лучистой теплой улыбкой на устах мужчина рассматривал членов Кворума, переводил взор на темные бастионы Атьерса… Шагнул вперед. А затем внезапно — движение было слишком быстрым, чтобы осознать его, — схватил Симаса за основание черепа.
Воздух задрожал от колдовского шепота. В глазах вспыхнуло пламя Гнозиса. Замерцали Стражи. Почти разом члены Кворума заняли оборонительную позицию. Пыль и щебень поползли по пристани.
Симас обмяк, как котенок, его белая голова запрокинулась. Шрайя душил его.
— Отпусти его! — крикнул Ятискерес, отступая назад вместе с остальными.
Майтанет заговорил так, словно учил их убивать кроликов.
— Если сдавить вот здесь, — сказал он и встряхнул старика, будто хотел подчеркнуть свои слова, — эти твари совершенно теряют силу.
— Отпусти…
— Отпусти его!
— Что это за безумие? — воскликнул Наутцера.
Только он один не поставил защиту и не пятился вместе с остальными по причалу. Он встал между шрайей и своими собратьями, словно прикрывал их.
— А если ты подождешь, — продолжал Майтанет, глядя прямо на Наутцеру, — если ты подождешь, то раскроется его истинное лицо.
Старый колдун задыхался. Но в его движениях было что-то странное. Что-то не старческое. Что-то не…
— Он же убьет его!
— Молчать! — рявкнул Наутцера.
— Мы узнали об этом, допрашивая остальных тварей, — сказал Майтанет, и раскаты его голоса заставили всех умолкнуть. — Это случайность, аномалия, которую, по счастью, ее создатели не сумели устранить.
Что «это»?
— О чем ты говоришь? — воскликнул Наутцера.
Тварь, называвшая себя Симасом, затрясла слабыми конечностями и завыла на сотню безумных голосов. Майтанет расставил ноги, покачиваясь, как рыбак, когда он держит дергающуюся акулу. Наутцера попятился и поднял руки в оберегающем знаке. С жалким ужасом он смотрел, как знакомое лицо раскрылось и выпустило вверх кривые щупальца.
— Шпион-оборотень, к тому же умеющий колдовать, — скривившись от напряжения, сказал шрайя Тысячи Храмов. — Оборотень, имеющий душу.
И великий старый чародей понял то, что знал всегда.
Весна, 4112 год Бивня, Шайме
Восторженные песни звенели, перекрывая топот несущихся галопом лошадей. Кто-то свистнул протяжно и громко. Пройас придержал лошадь, остановился перед своими рыцарями. С бессмысленным лицом и сжавшимся сердцем он ошеломленно смотрел на восточный горизонт.
Поначалу он боролся с ужасающим ощущением банальности. Уже много дней их цель лежала прямо за горизонтом. Незримая, она казалась одновременно темной и золотой. Ее святость ужасала, он должен был упасть ниц перед ней. Но теперь…
Теперь он не собирался падать. Ему вообще не хотелось ничего, кроме как дышать и смотреть. Когда он глядел на своих соратников, Людей Бивня, те казались ему наемниками, оценивающими добычу, или голодными волками перед стадом. Или так и бывает, когда мечты встречаются с реальностью? При виде великого города на горизонте он ощутил лишь привычное изумление. Он всегда испытывал это чувство, глядя издалека на лабиринт стен и человеческих жизней, куда вскоре предстояло погрузиться. И более ничего.
Слезы потекли прежде, чем пришла боль. Пройас поднял руку стереть их и удивился длине и жесткости своей бороды. Где Ксинем? Он же обещал описать ему…
Его плечи вздрогнули от немых рыданий. Небо и город закружились в мелькании солнечных лучей. Он вцепился в железную луку седла. Большим пальцем нащупал привязанную флягу.
Наконец он справился со слезами и огляделся по сторонам. Он слышал и видел, как плачут остальные. Дочерна загорелые мужчины срывали с себя рубахи и, раскинув руки, падали в траву. Они рыдали, глядя на город, словно от ненависти к жестокому отцу.
— Милосерднейший Бог Богов, — начал кто-то за спиной у Пройаса, — Тот, который ходит меж нами… бесчисленны Твои святые имена.
Слова звучали гулко и гортанно, становились все более неотвратимыми и благоуханными, пока всадник за всадником присоединялись к молитве. Вскоре отовсюду гремел хор хриплых голосов. Они были верны, они пришли с оружием, дабы покончить с долгими годами злодеяний. Они были Людьми Бивня, потерявшими все и сокрушенными. Они смотрели на землю, которой дали множество смертельных клятв… Сколько же братьев? Сколько сыновей и отцов?
— Да насытит Твой хлеб наш ежедневный голод… Пройас присоединился к молитве, хотя понял причину своего смятения: они — мечи Воина-Пророка, а это город Айнри Сейена. Ход сделан, правила изменились. Келлхус и Кругораспятие изменили все прежние точки зрения и цели. И вот они, свидетели прошлого завета, праздновали достижение цели, превратившейся в промежуточную остановку…
И никто из них не знал, что это значит.
— Суди же нас не по нашим проступкам… Шайме.
— Но по нашим стремлениям… Шайме, наконец-то.
Если этот город не был святым раньше, подумал Пройас, то Ксинем и все бесчисленные павшие сделали его таковым. Дороги назад нет.
Айноны Мозероту рассыпались по невысоким холмам, а их палатин, безжалостный Ураньянка, повел Воина-Пророка к лучшей точке обзора. Они вдвоем остановились у стены столь древней, что на ее полуразрушенном гребне проросла трава. Это был один из многочисленных разрушенных мавзолеев, разбросанных по холмам.
Перед ними простиралась равнина Шайризора, черная после недавних пожаров, уничтоживших поля и плантации. Река Йешималь делила ее пополам, извиваясь, как веревка, между фиолетовыми и розовато-лиловыми предгорьями Бетмуллы. Посреди долины, между двумя выходившими к Менеанору отрогами, стоял великий город. Его мощные белокаменные стены сверкали на солнце. По всему периметру были начертаны огромные глаза, каждый высотой с дерево.
Казалось, что сам город смотрит на воинов.
Шайме. Святой город Последнего Пророка. Наконец-то.
Люди падали на колени, рыдая, как дети, или просто застыли и смотрели, а лица их были пусты.
Имена городов подобны корзинам: когда люди узнают их, они уже набиты мусором и драгоценностями, смешанными в разных пропорциях. Но порой события опрокидывают их, чтобы наполнить новым грузом. Более весомым. Более мрачным. Таково было имя Шайме.
Они пришли с четырех сторон Эарвы. Они голодали у стен Момемна. Пережили великое кровопролитие Менгедды и Анвурата. Их ярость очистила Шайгек, они пересекли раскаленные равнины Великого Каратая. Они выдержали чуму, голод и сомнения. Они чуть не убили пророка собственного Бога. Теперь же наконец они приблизились к цели своего мучительного пути.
Для благочестивых и чувствительных это был миг свершения. Но для тех, кого изранили бесконечные испытания, настала пора измерить все. За что они заплатили столькими страданиями? Что возместит их утраты? Это самое место? Этот белоснежный город?
Шайме?
Теперь имя города неуловимо изменилось. Но, как всегда, воины повторяли слова Воина-Пророка. — Это, — как передавали, сказал он, — не ваша цель. Это ваша судьба.
Отряды рыцарей рассыпались по равнине, и постепенно Люди Бивня собирались на холмах. Вскоре все Священное воинство стояло на вершинах и глядело на город.
Там, к югу, находилось святилище Азорея, где Айнри Сейен прочел свою первую проповедь. А еще там был Большой Круг — крепость, возведенная Триамарием II. Ее черные круглые стены выходили к Менеанорскому морю. Справа возносил свои охряные стены и циклопические колонны дворец Мокхаль, древний престол амотейских царей, а полоса, идущая с холмов по Шайризорским равнинам, являла собой остатки акведука Скилура, названного по имени самого ненасытного нансурского правителя Амотеу.
И там, на Ютеруме, на священных высотах, стоял первый Храм: большая круглая галерея колонн, отмечавшая место вознесения Последнего Пророка. Направо сверкал золотым куполом над пышной колоннадой страшный Ктесарат — раковая опухоль, которую они пришли иссечь…
Великий храм кишаурим.
Лишь когда закатное солнце вытянуло их тени до многоглазых стен, они покинули холмы, чтобы разбить лагерь у подножия. Мало кто уснул в ту ночь — таково было их смятение. Таково было их восхищение.
Весна, 4112 год Бивня, Амотеу
«Я уничтожу всех отпрысков Биакси. Сожгу живьем».
Так говорил экзальт-генерал — сам император! Генерала Биакси Сомпаса неотступно преследовали его слова. Способен ли Конфас на такое? Ответ был очевиден: Икурей Конфас способен на все. Достаточно провести день в его обществе, чтобы это понять. Можно вспомнить Мартема. Но решится ли он?
Вот в чем вопрос. Старый Ксерий не решился бы никогда. Он признавал и даже чтил могущество рода Биакси. Уничтожение их вызвало бы возмущение знатных семейств Конгрегации, а то и мятеж. Если из Списков исключают один род, то же самое грозит любому другому.
Кроме того, у Икуреев столько врагов… Конфас не осмелится!
Он осмелится. Сомпас чуял нутром. И более того: другие вельможи будут стоять и смотреть на это. Кто поднимет руку на Льва Кийута? Сейен милосердный, армия слушается его, как пророка!
Нет. Нет. Он поступил верно, он сделал все, что мог… в тех обстоятельствах.
— Мы забрались слишком далеко на восток, — сказал капитан Агнарас по обыкновению мрачно и решительно. «Конечно, идиот! Так и задумано…»
Они скакали уже несколько дней — он сам, его капитан, его чародей и еще одиннадцать кидрухилей. Они по-прежнему называли это «охотой», но все — кроме, может быть, адепта Сайка — понимали, что на самом деле охотятся за ними. Сомпас уж и не помнил, когда они в последний раз встречали другие отряды, хотя находились где-то рядом с ними. Всадники мчались по складчатым предгорьям Бетмуллы, хотя леса стали непролазными, как у Хетантских гор. Солнце клонилось к западу, тепло и свет рассеивались. Кони рысили по мягкой лесной пыли. Сгущавшиеся тени как будто скулили от ужаса.
Сомпас запаниковал. Он понял, что скюльвенд ускользает от него, и разделил поисковые партии на мелкие отряды. Надо закинуть, как он сказал себе, более густую сеть. События стали выходить из-под контроля, когда на тропе под копытами своих коней они увидели мертвые и оскверненные тела кидрухилей. Сомпас послал рыцарей собирать рассеянные отряды, но ни один из них не вернулся. Ощущение опасности усиливалось, как расползается гангренозная сыпь, если ее расчесать. Затем однажды утром — он уже не помнил, сколько дней прошло, — они проснулись и почувствовали беглецами самих себя.
Но откуда он мог знать?
Нет. Нет. Демоны не могут быть частью сделки, даже если это Сайк.
— Мы забрались слишком далеко, — повторил закаленный капитан, вглядываясь во мрак, набухавший среди высоких кедров. — Священное воинство наверняка близко… они или фаним.
По словам Агнараса, они уже выехали из Ксераша.
«Святой Амотеу, — подумал Сомпас — Святая земля…»
Воины сделали вид, что не заметили его странного смеха. Только Оурас с отвращением фыркнул. Адепт — один из этих бледных нахальных типов — перестал скрывать презрение несколько дней назад.
Сомпас гнал коня и чувствовал всеобщее нетерпение. Пригибаясь в седлах, они проехали свободным строем под густыми кронами с низко стелющимися ветвями. Под копытами лошадей хрустели шишки. Горький запах смолы висел в воздухе. Солнце село, и с каждым мгновением очертания чащи размывались, словно между стволами развесили черную кисею. Наверное, решил Сомпас, это лес Хебана, как его называли в дни «Трактата». Но поскольку Храм был для него лишь поводом для попоек и политических игр, он не помнил того, что говорилось об этих краях в Писании.
Без предупреждения и без разрешения капитан Агнарас приказал остановиться. Они выехали на широкую просеку под древними кедрами — такими огромными, каких генерал никогда раньше не видел.
Усталые всадники молча спешились и занялись обычными делами. Никто не осмелился посмотреть на Сомпаса.
Коней накормили, зажгли костры, растянули навесы. Вскоре тьма стала почти непроглядной, и дым поднимался к небесам, теряясь в кронах нависших над лагерем кедров. Сидя на горбатом корне, генерал мог только смотреть вокруг, рассеянно теребя полу своего синего плаща.
Сказать было почти нечего.
Когда чародей отошел облегчиться, Сомпас последовал за ним. Он не хотел этого, но все происходило само собой. «У меня нет выбора!»
Они стояли рядом в кустах вне круга света от костров.
— Это катастрофа, — резко произнес адепт и глянул на Сомпаса искоса, как обычно делают мужчины, когда мочатся. — Полная катастрофа. Не сомневайтесь, генерал, все будет отражено в офиц…
Словно по собственной воле, клинок поднялся и опустился, даже не сверкнув.
Непослушный кинжал.
Сомпас вытер лезвие о штанину на дергающейся ноге адепта, затем вернулся к своим людям. К своим прославленным кидрухилям, сидевшим у костра. Им он мог доверять, а вот чародею…
У него не осталось выбора. Это должно было случиться.
На кону стояла не только его собственная шкура, но и весь род. Нельзя допустить, чтобы какая-то неудача — поскольку это лишь неудача, не более, — уничтожила род Биакси. Конфас убьет их без малейших колебаний и угрызений совести. Единственная надежда на спасение, понимал Сомпас, это увидеть труп Конфаса. Найти Священное воинство, броситься к ногам Воина-Пророка, просить о милости и… рассказать ему все.
А когда Икурей будут уничтожены — кто знает? — возможно, Биакси найдут путь к трону. Император, выступивший против единоверцев вместе с фаним? Чем больше Сомпас размышлял, тем сильнее убеждался, что честь и справедливость толкают его именно на эту дорогу. У него нет выбора…
Удивляясь собственному спокойствию, Сомпас устроился рядом с Агнарасом, в одиночестве сидевшим у офицерского костра. Тот старался не смотреть на генерала.
— Где Оурас? — спросил Сомпас, словно отсутствие этого глупца его встревожило.
— Кто его знает? — ответил капитан. — Пошел в лес по нужде. В его интонации звучало: «Да кому он нужен?» От этого Сомпасу стало легче.
Сидя на походном стуле, генерал сцепил руки, чтобы капитан не заметил их дрожи в отблесках пламени. Агнарас мог понять его слабость, а это гораздо опаснее, чем простое презрение, — по крайней мере, для Сомпаса. Генерал посмотрел в сторону другого костра. Там собрались остальные воины, и некоторые тут же отвели глаза, чтобы не встретиться взглядом с генералом. Они были слишком молчаливы, а их лица, очерченные пламенем, слишком непроницаемы. Внезапно он почувствовал: они ждут…
Ждут случая перерезать ему глотку.
Сомпас снова посмотрел на пламя, подумал об Оурасе, лежащем в подлеске в нескольких шагах отсюда… и вспомнил его слова. Может, надо было просто удрать?
— Кто охраняет лагерь? — спросил он Агнараса, почти уже решившись на бегство.
«Да-да. Удрать. Бежать. Бежать»
Крики заставили его и Агнараса вскочить на ноги.
— Там что-то в чаще…
— Я слышу! Слышу…
— Заткнитесь! — рявкнул капитан. — Все!
Он поднял руки, призывая к молчанию. Пламя костра словно хихикнуло, треснул уголек. Сомпас вздрогнул.
Выхватив мечи, они пару ужасных секунд прислушивались и вглядывались в кроны деревьев над головой, но видели только подсвеченные пламенем костра ветки. Дым исчезал в них.
Потом они услышали шорох из тьмы наверху. Посыпалась хвоя, качнулась ветка.
— Сейен милостивый! — ахнул один из всадников. Его тут же заставили замолчать сердитым окриком.
Затем послышался звук, будто ребенок мочился на кожаное полотно. Свистящее шипение раздавалось со стороны большого костра. Зрелище притянуло все взоры — тонкая струйка крови, льющаяся в огонь…
Сверху упала тень. Дрова и угли полетели в стороны. Повалил дым. Люди закричали и попятились назад, сбивая искры с одежды. Сомпас не мог отвести глаз от Оураса, лежавшего спиной на горящих дровах, изувеченного и окровавленного.
Лошади с диким ржанием метались под деревьями, словно тени, пляшущие на фоне черной тьмы. Агнарас выкрикивал приказы…
Но она уже спрыгнула в самую середину, как брошенная веревка.
Сомпас успел лишь отступить. У него не было выбора…
Капитан упал первым. Он рухнул на колени, отчаянно закашлялся, словно в горле у него застряла куриная кость. За ним свалились еще двое, зажимая блестящие черные раны. Она двигалась так быстро, что Сомпас едва видел ее длинный меч.
Светлые волосы метались во тьме, как шелк, белое лицо казалось невероятно красивым. И генерал понял, что знает ее… Женщина князя Атритау! Та, чей труп повесили вместе с ним в Карасканде.
Она спрыгнула с того дерева.
Кидрухили пятились от нее. Она преследовала их и рассекала им глотки клинком, как режут апельсины. Сбоку из мрака с ревом выскочил огромный скюльвенд, принялся рубить кидрухилей длинным мечом. Люди падали, истекая кровью.
И все кончилось. Крики потонули в крови.
Обнаженный до пояса, мокрый от пота скюльвенд повернулся к Сомпасу и плюнул. Он был весь в шрамах и порезах, которые скоро станут шрамами. Несмотря на свое могучее телосложение, он казался тощим, как пугало, словно ему недоставало не только пищи. Глаза его мрачно сверкали из-под нахмуренных бровей.
Широко расставив ноги, скюльвенд остановился перед Сомпасом. Пока прекрасная женщина кружила поблизости, из мрака на свет костра выскочила третья фигура. Она появилась из тьмы и приземлилась на корточки слева от скюльвенда. Этого человека Сомпас не знал.
Нансурского генерала пробрала дрожь, и он порадовался, что недавно облегчился. Он даже не успел вынуть меч из ножен.
— Она видела, как ты убил того человека, — сказал скюльвенд, размазывая кровь по щеке. — Теперь она хочет трахаться.
Теплая рука скользнула по затылку генерала, прижалась к щеке.
В ту ночь Биакси Сомпас узнал, что для всего есть правила, в том числе и для того, что может или не может случиться с его собственным телом. И эти правила — самые священные.
Один раз, между всех этих криков и сплетений, он представил себе, как горят в огне его жена и дети.
Но только раз.
Весна, 4112 год Бивня, Щайме
На рассвете Судьи повели толпу верных омыться в реке Йешималь. Многие бичевали себя в стихийном покаянии. Отряды рыцарей-всадников взирали на паломников, оберегая их от врагов из города с сияющими белыми башнями. Но черные врата не открылись, и ни один язычник не осмелился побеспокоить их.
С мокрыми волосами и сверкающими глазами айнрити разошлись по лагерям с песнями, уверенные, что очистились. Однако некоторые нервничали, поскольку многоглазые стены словно смеялись над ними. Люди называли их «стенами Татокара», хотя мало кто понимал смысл этого названия.
Шайме, как и его северная разрушенная сестра Киудея, был наследным престолом амотейских царей. Во времена Айнри Сейена город был меньше, он располагался на холмах к востоку от реки Йешималь. Когда Триамис I объявил айнритизм официальной верой Кенейской империи, город вырос вдвое, разбух от притока пилигримов и торговцев. В отличие от Карасканда, который являлся стратегическим пунктом на караванном пути и был открыт буйным племенам Каратая, выросший город не защищали стенами — аспект-императоры не видели в том необходимости. Ведь все Три Моря тогда находились под властью Кенейской империи — суровой, но богатой. Даже в мятежные дни падения Кенея, во время краткой и сомнительной независимости Амотеу в Шайме не возводили никаких стен, кроме Хетеринской вокруг Священных высот.
Только Сюрмант Ксатантий I, воинственный нансурский император, прославленный своей бесконечной войной с Нильнамешем, впервые оградил внешний город, взяв за образец древние изображения многобашенной твердыни Мехтсонка. Через несколько столетий кишаурим под властью Татокара I — вероятно, так звали ересиарха, осудившего преследования Ксатантия, — покрыли их белой глазурью. Изображения глаз добавил преемник Татокара, прославленный поэт Хакти аб Сиббан. Когда посетивший город айнонский сановник потребовал объяснений, тот, по преданиям, сказал: это для того, чтобы идолопоклонники помнили «недреманное око Единого Бога» и стыдились. Уже тогда гавань Шайме обмелела, и айнритийские пилигримы входили в город через врата.
Но кто бы ни нарисовал эти глаза, Люди Бивня бесконечно спорили о них. Иногда казалось, что глаза смотрят с любопытством, в другой раз — с яростью. Чем больше айнрити думали о них, тем отчетливее Шайме обретал ауру живого существа, пока не стал казаться огромным чудовищем вроде гигантского дряхлого краба, выползшего из морских глубин, чтобы погреться на солнышке. И это делало перспективу штурма города… сомнительной.
Кто знает, на что способно живое существо?
Там, где было много голосов, много стремлений, теперь осталось только одно.
Логос посеял его, и ныне Логос созрел в нем. «Скоро, отец. Скоро я увижу тебя».
Отвернувшись от Эсменет, Воин-Пророк вытянул светящиеся ладони, и по собранию прошел шепот. Келлхус уже разослал гонцов, приглашая Великие и Меньшие Имена на последний совет, созванный на склонах над многолюдным лагерем. Как он и ожидал, на призыв откликнулась не только знать. Добрая половина Священного воинства столпилась на косогоре перед ним. Они заняли весь холм и устроились, как вороны, на разрушенных гробницах поблизости, чтобы все увидеть.
Келлхус стоял на середине склона, так что для всех, кто расположился выше, Шайме светился ореолом вокруг его головы. Предводители Священного воинства заняли продолговатую площадку прямо перед ним, усевшись на траву. Взгляды их были одновременно жадными и невинными: они горели от возбуждения, но понимали, в какой котел им предстоит погрузиться. Справа, на южном берегу людского моря, стояли наскенти. Они изо всех сил делали вид, будто они единственные знают, что сейчас будет. Элеазар, Ийок и еще несколько Багряных Шпилей сгрудились на противоположном краю с бесстрастными и настороженными лицами. Келлхус увидел, как Элеазар наклонился к слепому Ийоку. Взгляд великого магистра на мгновение метнулся к Ахкеймиону — тот, как обычно, стоял слева от Келлхуса.
— Я повернулся, — вскричал Келлхус, — и узрел в твоих тысячах, Священное воинство, великое племя Истины! Но я вижу еще тысячи тысяч, они стоят сверкающими рядами, они заполнили равнину и дальние склоны… Я вижу среди нас души погибших воинов. Они с гордостью глядят на тех, кто оправдает их великую жертву!
Такое не забывается. Они заплатили за это мгновение страхом и кровью.
— Они требуют возвратить дом брата моего.
Он прекрасно помнил, как три года назад выступил из тени Красных ворот Ишуали. От его ног веером расходились бесчисленные тропы, ведущие к бесчисленным исходам. С каждым шагом он уничтожал альтернативы, разрушал один вариант будущего за другим, шел по линии слишком тонкой, чтобы отметить ее на карте. Он так долго верил, что эта линия, эта тропа, принадлежит ему, хотя каждый его шаг был результатом чудовищного выбора, за который отвечал только он. Шаг за шагом, уничтожая возможность за возможностью, сражаясь до тех пор, пока не наступил сегодняшний миг…
Но те возможности, как он теперь знал, умерли задолго до него. Его путь был предопределен. На каждом повороте вероятности складывались, возможности усреднялись, развилки определялись заранее… Даже здесь, перед Шайме, он выполнял лишь одну свою задачу в клубке божественных расчетов. Даже здесь каждое его решение, каждое его действие подтверждало мрачный смысл Тысячекратной Мысли.
«Тридцать лет…»
Мягкая усмешка.
— Я вспомнил наш первый совет, — сказал он. — Так давно, в Андиаминских Высотах… — Все заулыбались в ответ на его печальную улыбку. — Помнится мне, тогда мы были пожирнее.
Смех, одновременно громогласный и интимный, словно их здесь всего десяток, а не тысячи, и они слушают старые шуточки любимого дядюшки. Он был их осью, они — его колесами.
— Пройас! — позвал он, усмехаясь, как отец радуется причудам любимого сына. — Я помню, как ты хотел выиграть противостояние с Икуреем Конфасом. Ты горевал, что тебе вечно приходится жертвовать принципами ради согласия, правилами ради политики. Ибо всю свою жизнь ты искал чистоты, чей отблеск видел, но никак не мог поймать. Всю жизнь ты жаждал сильного Бога, а не того, который затаился в скрипториях, неслышно нашептывая что-то безумцам.
«А теперь ты цепляешься за старые обычаи и оплакиваешь тяготы новизны…»
Келлхус посмотрел на графа Агансанорского. Тот сидел, словно юноша, охватив колени здоровенными руками.
— Готьелк, ты хотел всего лишь умереть прощенным. Вода твоей жизни высыхала, и ты везде чувствовал соленый привкус своих грехов. Каких только грехов не найдет у себя потомственный воин? И ты решил, что их груз слишком велик. Что лишь кровью можно хотя бы отчасти искупить свои деяния.
«Теперь же ты думаешь, что весы судьбы в моих руках, и осмеливаешься мечтать о тихой смерти…»
— А ты, Готиан, милый Готиан, хотел лишь одного: чтобы тебе сказали, что делать. Не для того, чтобы преклоняться пред кем-то, а чтобы исправить свою жизнь согласно Божьей воле. Несмотря на силу и влияние, тебя всегда терзало твое невежество. Ты не мог, подобно многим, притвориться всезнающим и успокоиться.
«И я стал твоим законом и откровением, уверенностью, которую ты искал».
Этот ритуал стал привычным. Келлхус открывал истину нескольким из них, заставляя всех остальных почувствовать: о них знают, за ними следят.
— Каждый из вас, — продолжал он, обводя взглядом собрание, — имел свои причины присоединиться к Священному воинству. Кто-то пришел ради победы, другие — чтобы искупить грехи, третьи — ради славы, четвертые — для мести… Но может ли кто-то из вас казать, что пришел ради Шайме?
Несколько мгновений он не слышал ничего, кроме стука их сердец. Словно десять тысяч барабанов.
— Ни единого?
То, что он сделал, было совершенно. Старик из Гима не ошибся. Флот Завета мог объявиться здесь в любой день, и адепты Гнозиса так легко эту войну не отдадут. Нужно закончить до их появления. Все должно стать неотвратимым. Если они не примут участия в деле, они не смогут решительно выдвигать свои требования. «Твой отец просил меня сказать тебе, — сказал тогда слепой отшельник, — что в Киудее есть только одно дерево…»
Вопрос в том, сумеют ли Люди Бивня победить без него.
— Никто! — вскричал он, словно выстрелил из арбалета. — Никто из вас не пришел ради самого Шайме, ибо вы люди, а сердца людей не просты. — Он переводил взгляд с одного лица на другое, призывая их узреть очевидное. — Наши страсти — трясина, и поскольку нам не хватает слов, чтобы назвать их, мы делаем вид, будто наши слова и есть истинные страсти. Мы меряем все нашими жалкими схемами. Мы проклинаем сложное и приветствуем подделку. Чего человек не отдал бы за простую душу, чтобы любить без обвинений, действовать без промедления, вести без сомнений?
Он увидел, как искра понимания сверкнула в тысячах глаз.
— Но такой души нет.
Говорить — как дергать за струны лютню чужой души. Говорить выразительно, с точными интонациями — играть сразу на всех струнах. Он давно научился говорить, не останавливаясь на значении слов, пробуждая страсти одним только голосом.
— Воистину, тут мы сталкиваемся с противоречием. Мы считаем это наказанием, препятствием, врагом, которого надо одолеть, а на самом деле это квинтэссенция наших душ. Подумайте о своей жизни. Хоть одно ваше побуждение было чистым? Когда-нибудь? Или это еще одна ложь, успокаивающая ваше ненасытное тщеславие? Подумайте! Есть ли хоть что-то, что вы сделали из любви к Богу?
Снова молчание, пристыженное и согласное.
— Нет. Нет ничего простого в ваших сердцах. Даже ваша любовь ко мне приправлена страхом, настороженностью, сомнением… Верджау боится, что утратит мое благоволение, потому что я трижды посмотрел на Гайямакри. Готиан отчаивается, потому что стремится отмыть всю свою жизнь. — Громогласный хохот. — Тени борьбы чернят ваши лица! Борьба. Значит ли это, что вы нечисты, нечестивы или недостойны? — Последнее слово прогремело как обвинение. — Или это значит, что вы просто люди?
В тишине прошумел ветер, и людские запахи заполнили его ноздри — горькая вонь гнилых зубов, смрад подмышек и немытых задов, приправленные бальзамом, апельсином и жасмином. И на мгновение ему показалось, что он стоит в огромном кругу обезьян, горбатых и немытых, глядящих на него темными тупыми глазами. Затем он увидел другой круг, совершенно иной. Там Люди Бивня стояли так, как они стояли сейчас, только спиной к нему, обратив взгляды наружу, а он был в их темном сердце — незримый и неразгаданный.
Он знал их заклинания. Знал слова, которые могли сжечь их, обрушить их укрепления. Что еще важнее, он знал слова, управляющие ими из тьмы предвечной. Он мог говорить так, чтобы человек разрыдался или перерезал себе горло. Что это значит — использовать людей как орудия? И имеет ли это значение, если ими управляют во имя Бога?
Есть только одна Цель.
— Нет ничего глубже, — сказал он с неожиданной, почти виноватой грустью. — Нет никакой скрытой чистоты, лежащей во тьме нашей души. Мы — легион внутри и вне ее. Даже наш Бог есть Бог враждующих богов. Мы есть борьба — до самого нашего дна. Мы есть война.
Возвышавшийся над головами своих диких соплеменников гигант Ялгрота с всклокоченными влажными волосами воздел к небу окровавленный топор и взвыл. Через мгновение воздух задрожал от воплей и оружие засверкало на склонах холмов. Куда бы ни посмотрел Келлхус, он видел острые лезвия, стиснутые зубы, сжатые кулаки и выпученные глаза. Даже Эсменет смахивала слезы с накрашенных глаз. Только Ахкеймион не участвовал в спектакле…
— В Книге Песен, — продолжал Келлхус, — говорится: «Война есть сердце без имен». Или подумайте о словах Протатиса: «Война там, где изо рта малых вынули кляп». Почему вы думаете, что нашу единственную истинную простоту, наш единственный мир мы найдем лишь на поле битвы? Удар отражен. Удар нанесен. Хор ревущих голосов. Чудовищный танец. Маятник ужаса и восторга. Разве вы не видите? Война — проявление нашей души. К ней мы призваны, в ней закалены, в ней мы горим так ярко.
Он держал Священное воинство в кулаке своих целей. Ортодоксы почти растворились пред ликом его божественности. Его Госпожа, его Эсменет заставила замолкнуть последних несогласных. Конфас и скюльвенд сброшены с игровой доски…
Только Ахкеймион все еще осмеливается смотреть на него с опаской.
— Завтра вы пойдете на бой с еще одним нечестивым народом. Завтра вы избавите дом моего брата от их похотливой ярости. — Он посмотрел прямо на Нерсея Пройаса. — Завтра ты поднимешь меч на Шайме! И я, Пророк войны, стану твоей наградой!
Месяцами он обучал их понимать сигналы и реагировать, не осознавая. Когда надо говорить, а когда молчать. Когда закричать, а когда затаить дыхание.
— Но, Благословеннейший! — воскликнул Пройас, используя почетный титул, один из многих. — Ты говоришь так, словно… — Он простодушно нахмурился. — Разве не ты возглавишь утреннюю атаку?
Келлхус улыбнулся так, словно его уличили в том, что он утаил какую-то чудесную тайну.
— Каждый брат есть сын… и каждый сын должен прежде всего посетить дом отца моего.
И снова — взгляд Ахкеймиона. Опять надо успокаивать бесконечные тревоги этого человека.
Собравшись на склонах над лагерем, полководцы Священного воинства единодушно решили, что должны напасть на город. Взять Шайме измором, чтобы вынудить его защитников — и колдунов, и обычных людей — выйти за городские стены и вступить в бой, они не могли. Айнрити потеряли слишком много людей, любая решительная вылазка язычников привела бы сейчас к поражению Людей Бивня. Это понимали все. И хотя гавань Шайме обмелела и покрылась илом из-за небрежения кианских хозяев, припасы все-таки можно было доставлять морем.
Разногласия возникли лишь по поводу требования Воина-Пророка начать атаку утром и идти без него. Последнее он обсуждать отказался, а про первое сказал:
— Мы бьемся с врагами, которые по-прежнему бегут от опасности. Многочисленными врагами. Но теперь, когда мы прибыли к цели… Вспомните о том, что вы пережили. Время кует сердца людей. Уверенность и праведность — вот что разит наповал!
В прошлый день разведчики обшарили окружающие холмы, выискивая следы Фанайяла и собранного им заново войска фаним. Амотейцы, как правило, ничего не знали, а попадавшиеся на пути кианцы рассказывали разные чудеса. О том, что Кинганьехои, Тигр Эумарны, ждет в Бетмулле и может в любой момент напасть на айнрити. Или о кианском флоте: будто бы он высадил армию на ксерашском побережье, и она уже разворачивается у них в тылу. Или о том, что Фанайял приказал всем уходить из Шайме и прямо сейчас отступает вместе с кишаурим к великому городу Селеукара. Или о том, что все кианское войско затаилось в Шайме, словно змея в корзине, готовая ужалить, как только поднимут крышку…
Но что бы ни рассказывали, было ясно одно: идолопоклонники либо победят, либо погибнут.
Великие Имена сошлись во мнении, что эти толки правдой быть не могут. Воин-Пророк не согласился с ними. Он указал на то, что все пленники повторяют примерно пять одинаковых историй.
— Слухи распускает сам Фанайял, — сказал он. — Хочет шумом приглушить голос истины.
Он призвал айнрити не забывать о том, кто сражается с ними.
— Вспомните его отвагу на полях Менгедды и при Анвурате. Хотя Фанайял сын Каскамандри, — говорил он, — он еще и ученик Скаура.
Они решили сосредоточить атаку на западной стене Шайме не только потому, что их лагерь был разбит в этой стороне, но и потому, что на западном берегу Йешимали находился Ютерум. Главной целью были Священные высоты, в этом никто не сомневался. Пока кишаурим не повержены, все находится под угрозой.
Пройас и Готиан обратились тогда к Благословенному, умоляя его вести войско, оставив позади себя Багряные Шпили. Хотя запрет Бивня на колдовство был снят, их отвращала мысль о том, что чародеи первыми вступят в Святой город. Но Чинджоза и Готьелк горячо возразили.
— Яужепотерялодногосынаиз-заБагряныхлентяев! — вскричал старый тидонский граф, напоминая о гибели своего младшего отпрыска в Карасканде. — И не намерен терять другого!
Но, как всегда, последнее слово осталось за Воином-Пророком.
— Мы атакуем все вместе, — сказал он. — Кто идет первым, у кого какое место в боевом строю, не имеет значения. После стольких испытаний есть единственная честь — победа.
А пока Люди Бивня готовились. В поте лица своего они трудились и пели. По амотейскому побережью разослали поисковые группы, чтобы пополнить запасы еды. Рыцари мастерили защитные прикрытия из оливковых ветвей — на многие мили вокруг рощи были ободраны до голых стволов. Из тополей и пальм на скорую руку делали лестницы. С берега привезли огромные камни для камнеметов. Осадные машины, построенные еще в Героте, по приказу Воина-Пророка разобрали и привезли в обозе. Теперь ксерашские рабы собрали их в темноте.
Поздней ночью люди улеглись вокруг костров и долго говорили о странности всего происходящего. В их словах и голосах звучали усталость и возбуждение. Они обсуждали слова Воина-Пророка на совете Великих и Меньших Имен. Несмотря на воодушевление, многих тревожила поспешность действий. Самые нерешительные и сомневающиеся падали духом в момент достижения цели и хотели только одного: чтобы испытания завершились как можно скорее.
Когда возле угасших костров остались лишь наиболее упрямые и задумчивые, скептики осмелились высказать свои недобрые предчувствия.
— Но представьте себе! — настаивали верные. — Когда мы будем умирать в окружении трофеев нашей долгой и дерзкой жизни, мы посмотрим на тех, кто превозносит нас, и ответим им: «Я знал его. Я знал Воина-Пророка».
Некоторые скажут, что той ночью я обрел страшное знание. Но о нем, как и о многом другом, я не могу писать из страха перед последним приговором.
Истина и надежда — как странники, что идут в противоположные стороны. В жизни человека они встречаются только раз.
Весна, 4112 год Бивня, Шайме
Эсменет снилось, что она — принц, павший из тьмы ангел, что ее сердце разбито, а чресла горят уже десятки тысяч лет. Ей снилось, что Келлхус стоит перед ней, как гнев, который надо успокоить, и загадка, которую надо разрешить. А прежде всего надо ответить на один наболевший вопрос… «Кто такие дуниане?»
Когда она проснулась, она не сразу узнала себя. Потянувшись в темноте, она нащупала остывшие простыни там, где прежде лежал Келлхус. Почему-то она не удивилась, хотя была необычно взволнована. В воздухе, как запах высыхающих чернил, висело гнетущее ощущение финала.
«Келлхус?»
Еще во время чтения «Саг» в душе ее появилось недоброе предчувствие. Оно усиливалось, наполняя сердце и тело гнетущей тяжестью. Ночь на нансурской вилле — ночь ее одержимости — добавила к этой равнодушной мрачности черту отчаянной неизбежности. С каждым разом, открывая глаза, Эсменет видела вещи все более ясно. Она по-прежнему ощущала руки твари на своем теле, и память о той покорной похоти не уходила. Какая страсть охватила ее тогда! Отвлечь от такой жажды может лишь ужас, но ужас не в силах ее утолить. Чудовищное и одновременно равнодушное, это распутство превосходило мерзость… и становилось чистым.
Инхорои овладел Эсменет, но то желание, та ненасытная похоть — они были ее собственными.
Келлхус пытался утешить ее, хотя и пытал бесконечными расспросами. Почти то же самое говорил Ахкеймион, рассказывая о мучениях Ксинема: когда ломают личность, «я» не может оставаться в стороне, потому что именно «я» и одержимо.
— Ты не можешь отделить себя от него, — объяснял Келлхус, — поскольку на время он стал тобой. Поэтому он и пытался заставить меня убить тебя — он боялся того, что осталось в твоей памяти из его памяти.
— Но эти мерзости!.. — только и могла ответить Эсменет. — Мерзости, которых я жажду. Искаженные лица. Ухмыляющиеся отверстия, зияющие раны. Горячие влажные потоки.
— Это не твои желания, Эсми. Тебе казалось, что они твои, поскольку ты не могла понять, откуда они взялись… Ты просто терпела их.
— Если так, принадлежит ли мне хоть какое-то желание? Когда Эсменет узнала о смерти Ксинема, она решила, что это он был причиной ее страданий, что ощущение нависшего рока возникло вследствие тревоги за его жизнь. Но она сама не верила такому объяснению и долго ругала себя за то, что не может по-настоящему оплакать гибель своего верного друга. Вскоре Ахкеймион переехал из Умбилики, и Эсменет попыталась использовать новый повод, чтобы прикрыть зыбкую трясину своих чувств. Но и эта ложь, отчасти основанная на правде, продержалась сутки и рухнула в тот самый миг, когда Эсменет осознала истинную причину дурных предчувствий. Шайме.
«Здесь, — думала она под взглядами огромных глаз города, — мы все умрем».
Голова Эсменет гудела. Она отбросила покрывала и позвала Бурулан, которая иногда спала тут же, за ширмой с журавлями. Через несколько минут Эсменет оделась и уже расспрашивала Гайямакри. От него она узнала только одно: Келлхус покинул Умбилику, чтобы пешком пройтись по лагерю.
— Похоже, — сказал темноглазый Гайямакри и нахмурился, — он отказался от эскорта.
Еще недавно Эсменет побоялась бы в одиночку бродить по лагерю Священного воинства, но теперь она не представляла себе более безопасного места. Ярко светила луна, и благодаря натянутому вдоль дорожки канату передвигаться было легко. Большинство костров погасли или мерцали оранжевыми угольками, но люди еще не совсем угомонились: некоторые все еще бродили без цели или пили в молчании, передавая вино по кругу. Если они узнавали Эсменет, они падали перед ней на колени. Но Воина-Пророка никто не видел.
Затем она буквально налетела на айнонского, судя по виду, рыцаря и с ужасом поняла, что пару раз делила с ним ложе когда-то — до своего… обновления. Прежде она повторяла себе: с кем спать, решает она сама, а не ее клиенты. Но ухмылка на лице этого рыцаря говорила о другом. Все ухмылки говорили о другом. Внезапно Эсменет поняла: айнон страшно гордится тем, что спал с ней, Супругой пророка.
Рыцарь схватил ее за локоть.
— Да, — произнес он, словно подтвердил ее унижение.
Он был очень пьян. Его узда, как сказали бы в Сумне, размокла от вина. Внешние приличия, честь — сейчас он легко мог отбросить их.
— Ты знаешь, кто я? — резко спросила Эсменет.
— Да, — омерзительно скалясь, ответил он. — Тебя я знаю…
— Тогда ты знаешь, как близка твоя смерть. Озадаченный пьяный взгляд. Эсменет шагнула вперед и ударила его по лицу.
— Наглый пес! На колени!
Он потрясенно смотрел на нее, но не двигался с места.
— На колени! Или я прикажу живьем содрать с тебя шкуру… Ты понял?
Потребовалось несколько мгновений, чтобы его изумление превратилось в страх. Еще несколько мгновений, чтобы его колени подогнулись. Пьяным всегда нужно время. Он разрыдался, моля о прощении. Но гораздо важнее было то, что он видел Келлхуса: тот выходил из лагеря и поднимался на западный склон.
Эсменет оставила айнона и обхватила себя за плечи, чтобы не дрожать. Она понимала причину своего гнева, но почему она улыбалась? Это сбивало ее с толку. Утром надо послать кого-то прикончить этого человека. Эсменет отвращала жестокость, к которой ее нынешнее положение порой заставляло прибегать, но мысли о том, что она заставит этого рыцаря кричать от боли, почему-то возбуждала. В уме ее прокручивались различные сцены, и пусть это было ничтожно и нелепо, но она наслаждалась ими.
В чем тут дело? В ее стыде? В его ухмылке? Или просто в том, что она может сотворить с ним такое?
«Я, — подумала она, затаив дыхание, — его сосуд».
Погруженная в свои мысли, она вскарабкалась на пологий холм и пошла по чертополоху и мокрой траве, быстро расправившимися с подолом ее платья. Высоко над Менеанорским морем во тьме сверкал Гвоздь Небес. Эсменет дважды обернулась, чтобы посмотреть на Шайме в лунном свете.
Город казался почти нереальным.
Она нашла Келлхуса на развалинах древнего мавзолея. Он напряженно всматривался через Шайризорские равнины в темные очертания города. Эсменет хотела вскарабкаться на разрушенную стену и пройти по ней, как по дорожке, но вспомнила о своем положении — о той жизни, которую носила во чреве. Тогда она прошла по поросшему мхом древнему фундаменту под ногами Келлхуса. Он сидел, скрестив ноги и сцепив руки на коленях. Волосы его были завязаны галеотским боевым узлом. В лунном свете лицо Воина-Пророка казалось мраморным. Как всегда, в его облике было нечто неуловимое, возвышающее его надо всем вокруг. Другой человек в этой позе выглядел бы одиноким, даже покинутым, а Келлхус казался непреклонным стражем — белым в лунном свете, черным в тени.
Не отводя взора от Шайме, он сказал Эсменет:
— Ты думаешь о Карасканде. Ты вспоминаешь, как я покинул тебя незадолго до Кругораспятия. Ты боишься, что и сейчас я ушел по той же страшной причине.
Эсменет сделала гримасу насмешливого неодобрения.
— Я стараюсь не бояться.
Он улыбнулся. Посмотрел на нее, и глаза его сверкнули.
— Почему? — спросила она. — Почему здесь?
— Потому что скоро я должен уйти.
Келлхус нагнулся со стены и протянул ей руку, Эсменет собиралась схватить его пальцй, как вдруг оказалась рядом с ним. Он поддерживал ее своими мощными руками. На какое-то мгновение они словно застыли на острие иглы. Эсменет нервно озиралась, глядя на долину внизу и на темную поросль тонких тополей внутри развалин мавзолея. Она вдохнула запах Келлхуса: апельсин, корица, острый мужской пот. Его слова пугали, но его близость все равно была счастьем и наслаждением. В лунном свете борода Келлхуса казалась седой.
Эсменет отступила назад, чтобы заглянуть в его глаза.
— Куда ты уходишь?
Он пару секунд внимательно рассматривал ее. Внизу под ними лежал Шайме, загадочный и древний, как огромное окаменевшее чудовище, принесенное приливом.
— В Киудею.
Эсменет нахмурилась. Киудея была мертвой сестрой Шайме, разрушенной давным-давно кенейским аспект-императором, чье имя она не могла вспомнить.
— Дом твоего отца, — печально произнесла она.
— У истины свои сроки, Эсми. Все разъяснится, когда придет время.
— Но, Келлхус.
Как же они возьмут Шайме без него?
— Пройас знает, что делать, — решительно ответил он — А Багряные Шпили будут действовать так, как сочтут нужным.
Отчаяние охватило ее.
«Ты не можешь нас покинуть!»
— Я должен, Эсми. Я подчиняюсь иному голосу.
Иному, не ее голосу; это понимание болью отозвалось в душе Эсменет. Но он никогда не подчинялся ее привычкам, ее тревогам, даже ее надеждам… Ее побуждения не касались его. Они стояли рядом, но Келлхус уже ступил на непостижимую тропу. То, что двигало им, повелевало ходом планет в ночном небе.
Внезапно он показался Эсменет диким и чуждым, как скюльвенд… Порождение каких-то ужасных сил.
— А как же Акка? — быстро спросила она, чтобы скрыть момент своей слабости. — Разве он не пойдет с тобой?
«Тебя нужно защищать!»
— Там, куда я иду, никто не может сопровождать меня, — сказал он. — Кроме того, я вне его защиты. Сейчас он это знает.
Его слова пугали, но звучали просто и решительно.
— Но Ахкеймион захочет знать, куда ты ушел.
Келлхус улыбнулся и покачал головой, словно говорил: ах, этот Акка…
— Он знает. Думаешь, ты одна терзаешь меня вопросами из наилучших побуждений?
Почему-то от его мягкого юмора Эсменет захотелось плакать. Она упала на колени, уткнулась лицом в мох у его ног. Наверное, подумала она, эта сцена нелепо выглядит — на разрушенной стене, на коленях. Обычно ее играют на твердой почве. Жена у ног уходящего мужа.
Но Эсменет было все равно. Он — ее единственная мера. Единственный суд…
«Возьми и используй меня».
Люди всегда живут в присутствии чего-то великого, превосходящего их. Часто они не обращают на это внимания. Порой, под влиянием гордыни и страстей, борются с ним. Но великое остается великим, а люди, как бы ни были безумны их замыслы, остаются ничтожными. Только если пасть на колени, если предложить себя в качестве орудия, можно найти свое истинное место в мире. Только преклонение помогает узнавать друг друга.
В подчинении есть восторг. Уязвимость перед тем, кто выше тебя, опасна — это как позволить незнакомцу трогать твое лицо. Появляется ощущение глубокой связи; словно понять можно только того, кто сам понимает собственную ничтожность. Приходит облегчение, будто с плеч сняли тяжкий груз, а вместе с ним — освобождение от ответственности. Парадоксальное чувство свободы.
Все голоса стихли. Растаяло утомление от бесконечного позирования, когда живешь у всех на виду. Как это пьянит и возбуждает — отдать себя чьей-то власти.
Со снисходительным смехом Келлхус помог ей встать на ноги. Он даже нагнулся, чтобы отряхнуть подол ее платья.
— Знаешь ли ты, — спросил он, глядя на нее снизу вверх, — что я люблю тебя?
Эсменет улыбнулась, и одна часть ее души по-девичьи вспыхнула, а другая, старше и мудрее, глядела на него опытными глазами шлюхи.
— Я знаю, — сказала она. — Но я… я…
— Да, ты и должна бояться того, что вот-вот случится, — отвечал он. — Все люди должны бояться.
Она колебалась.
— Я умру без тебя.
Разве она не говорила того же Акке?
Келлхус положил теплую светящуюся ладонь на ее округлившийся живот, как будто благословил ее чрево.
— Как и я без тебя.
Он обнял Эсменет и разогнал ее тревоги долгим поцелуем. Он обнимал ее со странной горячностью, но по-прежнему не отрывал глаз от Шайме. Эсменет прижалась к крепкой груди Келлхуса и думала о силе, что таилась в его сердце и его руках. Она думала о даре пророчества и о том, что этот дар убивает всякого, кто им отмечен.
«Никогда не отпущу, — говорила она себе. — Никогда».
Келлхус чудесным образом услышал ее. Он всегда слышал.
— Беспокойся о будущем, Эсми. Не обо мне. — Келлхус пальцами провел по волосам Эсменет, и ей стало щекотно. — Эта плоть — всего лишь моя тень.
Как далеко он должен зайти?
Келлхус думал о заснеженных горах, о сиянии солнечных лучей на ледяных вершинах. О дремучих лесах, о заброшенных городах, о поросших мхом покосившихся статуях. О безлюдных крепостях…
Ему казалось, что кто-то рядом выкрикивает его имя под замерзшими лесными сводами.
— Келлхус! Келлхууус! Как далеко он должен зайти?
Он отправил Эсменет обратно в лагерь и двинулся на запад по вытоптанному пастбищу, вверх по холмам. На самой вершине он остановился среди высохших дубов и повернулся спиной к Гвоздю Небес, сиявшему теперь над Шайме и Менеанором, чтобы выбрать путь по направлению его оси…
В сторону Киудеи.
— Я знаю, что ты слышишь меня, — сказал он этому темному и священному миру. — Я знаю, что ты слушаешь.
Непонятно откуда налетел ветер, вытянул травы длинными лентами на юго-запад. Сухие деревья трещали и скрипели, над ними сияли звезды.
— Что я должен был сделать? — повторил он. — Они замечают только то, что лежит прямо перед ними. Они слушают лишь то, что приятно их ушам. Незримое, неуловимое они… доверяют тебе.
Ветер утих, воцарилась неестественная тишина. Келлхус слышал даже тихие звуки движения мучнисто-бледных личинок, копошившихся в тушке дохлой вороны в пяти шагах от него, и шорох муравьев под дубовой корой.
Он чувствовал в воздухе вкус моря.
— Что я должен был сделать? Рассказать им правду?
Он наклонился и выдернул сучок, застрявший между ремней правой сандалии. Рассмотрел его в свете луны, поднял взгляд на тонкие крепкие ветки, отнимавшие столько простора у небес. Бивень, вырастающий из бивня. Деревья вокруг него засохли несколько лет назад, но на ветке все-таки распустились два листика, один бледно-зеленый, второй бурый…
— Нет, — сказал Келлхус — Я не могу.
Дуниане отправили его в мир как убийцу. Его отец был опасен для них, он угрожал Ишуали — великому убежищу их священной медитации. У дуниан не было иного выбора: они должны были послать Келлхуса, даже если это послужит целям Моэнгхуса… Что еще им оставалось?
И он прошел всю Эарву от разоренного севера до буйных городов юга. Он использовал любые преимущества — и улыбки, и кулаки. Помехи были сведены к минимуму. Он изучил все, что дал ему мир: языки, истории, интриги, особенности человеческих сердец. Он овладел самыми могучими орудиями людей — верой, военным искусством и колдовством.
Он был дунианин, один из Подготовленных. Он всегда следовал Логосу, шел Кратчайшим Путем.
И все же он зашел так далеко.
Распятый на круге, он медленно вращался под темными ветвями Умиаки. Серве висела у него за спиной, нагая и холодная как камень. Лицо ее распухло и почернело.
«Я плакал».
Келлхус отбросил ветку и помчался по траве к горам Бетмулла, чей силуэт темнел на горизонте. Он перепрыгивал через кусты, бежал по сумрачным ущельям, взбирался на неровные склоны.
Он бежал, спотыкался, но не снижал скорость. Эта земля — его земля. Подготовленная земля.
Все вокруг — единый мир. Препятствия бесконечны, но он сильнее.
Они не равны ему.
Те, кто расслышал этот шум — немногочисленные кианцы и амотейцы, — могли подумать, что где-то неподалеку рабы выбивают ковры. Только звук шел сверху, от звезд.
Звук пролетел вдоль крытых галерей Первого храма и превратился в тень, пополз по сводам и потолочным фрескам. Промелькнула тень, на мгновение закрыв то, что лежало ниже ее, затем исчезла. Ее глаза жадно смотрели вокруг, а душа спала миллионы лет. Мудрая и коварная. Яростная, как животное.
Какие здесь бесконечные пространства и тесные небеса.
Шипы. Каждый его взгляд пронзал, словно шип.
«Это слабые камни. Мы могли бы отбросить их…»
«Не делай ничего, — ответил Голос — Просто наблюдай».
«Они знают, что мы здесь. Если мы ничего не будем делать, они найдут нас».
«Тогда испытай их».
Сифранг упал на пол и съежился, испытывая отвращение ко всему, что имеет форму, ко всякой поверхности. Он ждал, тоскуя по непроглядным безднам. Вскоре пришел один из них. Этот человечек не имел глаз, но все еще видел… видел на самом деле, хотя и не чувствовал боли. Однако у его страха тот же соленый вкус.
Тварь встала и явила свою форму. Зиот — лицо его сияло, как солнце.
Человечек в страхе зашевелился, затем явил собственный свет — нить чистой энергии. Одной рукой Зиот схватил ее. Ему было любопытно. Он потянул за нить, и душа вылетела из человечка. Свет исчез. Мясо шлепнулось на пол.
«Слабый…»
«Есть другие, — ответил Голос — Гораздо, гораздо сильнее».
«Возможно, я умру».
«Ты слишком силен».
«Возможно, ты умрешь со мной… Ийок».
Что-то — некое колеблющееся отсутствие — кружилось над Ахкеймионом… Он должен проснуться.
Но запах бросил Сесватху на колени, выворачивая его нутро снова и снова. Его рвало жгучей желчью, внутренности сводило в конвульсиях. Нау-Кайюти стоял и смотрел на него, слишком измученный, чтобы найти слова.
Они карабкались через бесконечный мрак, выше и выше. Они знали, что рано или поздно пустота откроет им свои ужасы. Это началось с дождя отбросов: моча и дерьмо сочились из трещин, лились сплошной стеной, через которую приходилось проходить. Они пробирались между потоками навозной жижи, низвергавшейся в непроглядную тьму. Они обходили огромные ямы гниющей плоти, уродливых и обычных тел, явно сброшенных откуда-то с высоты. Потом они вброд перешли озеро, полное солоноватой воды, наверное скопившейся за тысячи лет дождей.
Они плакали от счастья, омываясь в ней. Казалось, что очиститься в таком месте невозможно.
Конечно, Сесватха знал все это по слухам. Один раз он даже долго говорил с Нильгикашем, пробравшимся через эти подземелья тысячу лет назад. Но ничто не могло подготовить их к страшной необъятности Инку-Холойнас По словам нелюдского короля, после падения Ковчега из каждой сотни инхороев выжило не более одного. И все же тысячи тысяч воевали против нелюдей в бесчисленных войнах. Ковчег, как утверждал Нильгикаш, был замкнутым миром, лабиринтом лабиринтов.
— Будь осторожен, — нараспев говорил он. — Как бы глубока ни была чаша зла, она всегда переполнена.
Нау-Кайюти увидел свет первым. Бледное свечение виднелось в конце бокового прохода. Затушив свой огонек, они тихо двинулись по уклону. Идти бесшумно было легко. Доски наклонного пола давно сгнили и уступили место земле, праху и мелкому мусору, собравшемуся здесь за века. С каждым шагом вонь становилась все отвратительнее. Когда до цели осталось несколько шагов, их накрыл ревущий грохот.
Коридор оборвался. То, что казалось единым источником света, разбилось на тысячи огней и повисло над разверзшейся бездной. Нау-Кайюти ахнул и выругался. Сесватха, задыхаясь, упал на колени, и его вырвало. Этот смрад был человеческим. Самая невыносимая вонь на свете.
Город. Они смотрели на город. Дымящееся сердце Голготтерата.
Он должен проснуться!
Перед ними открывалась огромная пещера. Она напомнила Сесватхе трюм корабля, но приподнятый с краев и слишком огромный, чтобы быть делом рук человеческих. Кривые золотые поверхности уходили вдаль, закопченные дымами бесчисленных костров. Строения из выдолбленных и расколотых камней вползали от оснований стен наверх, покрывая их коростой, как гнезда шершней. Это были не жилища, а открытые камеры, бесчисленные и жалкие. Все это походило бы на обломки, оставшиеся на берегу после прилива, если бы не костры и маленькие фигурки вокруг них. Огромные колонны башрагов. Визжащие толпы шранков. И среди них — огромное количество пленников-людей. Одни были скованы вместе огромными стонущими караванами, другие разбросаны по открытым гаремам своих захватчиков и корчились под содрогающимися тенями, закатывая глаза, — нагие и окровавленные мужчины, женщины и дети. Проходы внизу были завалены трупами.
Он должен проснуться…
Душераздирающий рев и вопли разносились под золотыми сводами, эхом отдавались в костях и в сердце… Нау-Кайюти упал на колени.
— Что это? — скорее выдохнул, чем прошептал он. Сесватха повернулся к своему ученику. Зрачки его были окружены безумной белизной.
— Э-это?
Он говорил как осиротевшее дитя. Проснись!
Сесватха почувствовал, как его подняли и швырнули во тьму. Что-то ударило его по черепу, и все окутала тьма. Теперь он видел только страдание своего любимого ученика, его безумную боль.
— Где она, где?.. Просыпайся, дурак!
Задыхаясь, Ахкеймион вернулся к реальности. «Шайме! — подумал он. — Шайме».
Над ним стояла тень, обрамленная воющим кругом его защит, которые он не услышал. И великая сокрушенная пустота маленькими кругами раскачивалась на кожаном шнурке. Хора, висевшая у него на груди.
— Некоторое время назад, — прохрипел скюльвенд, — в пустые часы размышлений я понял, что ты мертв, как и я…
Дрожь прошла по руке, державшей шнурок.
— Без богов.
Даже отсюда Элеазар видел слабое свечение, исходившее из храма Ктесарат на Священных высотах. Он сидел рядом с Ийоком под открытым навесом около своего шатра. На утоптанной траве виднелись круги крови. Завтра они наконец встретятся со своими смертельными врагами. Смысл этого поединка пока ускользал от Элеазара, но он будет сражаться.
И он будет использовать любое оружие, каким бы нечестивым оно ни было.
— Кишаурим бегут, — сказал Ийок. Его рот пылал от даймотического причастия. — Как мы и предполагали, в Ютеруме нет хор. Но они зовут… они зовут.
У Змееголовых не осталось выбора. Они отдадут свои Безделушки охране, чтобы оберечь себя от дальнейших нападений сифранга.
Элеазар подался вперед.
— Мы не должны были использовать самого могучего, когда для наших целей хватило бы и самого слабого. И уж точно не Зиота! Ты сам говорил, что он опасен.
— Все в порядке, Эли.
— Ты ведешь себя опрометчиво… «Неужели я стал таким трусом?»
Ийок обернулся к Элеазару. Кровь выступила на повязке там, где она плотно прилегала к его прозрачным щекам.
— Они должны бояться нас, — сказал он. — И теперь они боятся.
Странный ужас пробуждения перед лицом смертельной угрозы: боль, окутанная вялым недоверием, словно в глубине души он надеялся, что все еще спит. Как будто нож коснулся волос.
— Скюльвенд! — ахнул Ахкеймион, и слова застыли на его губах, подобно льду.
Запах гостя — не то собачий, не то лошадиный — наполнил маленькую палатку.
— Где? — прорычал голос из темноты. — Где он? Ахкеймион понял, что скюльвенд спрашивает о Келлхусе, — то ли по его интонации, то ли потому, что сам он ни о ком другом думать не мог. Все искали Келлхуса, даже те, кто его не знал.
— Я не…
— Врешь! Ты всегда с ним. Ты защищаешь его, я знаю!
— Прошу тебя… — задыхаясь, прошептал Ахкеймион.
Он пытался приподняться и откашляться. Хора стала невыносимо тяжелой. Казалось, что его сердце сейчас выскочит из груди. Он ощущал, как зудит кожа вокруг правого соска — так кожа начинает превращаться в соль. Он подумал о Каритусале, о давно уже мертвом Гешрунни, державшем хору над его рукой в «Прокаженном». Странно, но у этой хоры другой… вкус.
«Я и не думал бежать».
Тень в ярости наклонилась над ним. Хотя в слабом свете луны проступал лишь силуэт, Ахкеймион четко видел скюльвенда глазами своей души: перетянутые ремнями руки, пальцы, способные сломать шею, лицо, искаженное смертельной ненавистью.
— Второй раз спрашивать не стану. Что происходит?
«Не впадай в панику, старый дурак».
— Думаешь, — выговорил Ахкеймион, — я предам его? Думаешь, я ценю свою жизнь выше его жизни?
Эти слова были рождены отчаянием, а не уверенностью. Ахкеймион сам им не верил. Но они заставили скюльвенда остановиться.
Мгновение нависающей тьмы. Затем варвар сказал:
— Тогда я предлагаю сделку… обмен.
С чего такая внезапная перемена? И голос… неужели его голос и правда дрогнул? Скюльвенд резко убрал хору, зажав ее в кулак, как ребенок прячет свою игрушку. Ахкеймион едва не вскрикнул от облегчения. Он лежал, тяжело дыша, все еще перепуганный и ошеломленный. Тень неподвижно взирала на него.
— Сделку? — переспросил Ахкеймион. Он вдруг заметил за спиной варвара две фигуры, но в сгустившейся тьме различил только одно: это мужчина и женщина. — Что за сделка?
— Я предлагаю тебе правду.
В этом слове прозвучала такая усталость и такая глубокая варварская искренность, что Ахкеймион был сражен. Он приподнялся на локтях, глядя на непрошеного гостя в гневе и смятении.
— А если у меня есть своя правда?
— Я предлагаю правду о нем, — заявил скюльвенд. Ахкеймион уставился на него, прищурившись, словно вглядывался в даль, хотя был совсем близко.
— Я уже знаю эту правду, — сказал он. — Он пришел, чтобы…
— Ты ничего не знаешь! — рявкнул варвар — Ничего! Только то, что он позволил тебе узнать. — Он плюнул на землю у ног Ахкеймиона, вытер губы рукой с хорой — Как рабу.
— Я не раб…
— Раб! В его присутствии все люди — рабы, чародей, — Зажав хору в кулаке, скюльвенд сел и скрестил ноги. — Он дунианин.
Никогда еще Ахкеймион не слышал, чтобы в одном слове вместилось столько ненависти. А ведь мир наполнен такими словами: скюльвенд, Консульт, фаним, кишаурим, Мог-Фарау… Каждое из них — море ненависти.
— Слово «дунианин», — осторожно начал Ахкеймион, — на мертвом языке означает «истина».
— Этот язык не мертв, — отрезал Найюр. — И слово больше не имеет отношения к истине.
Ахкеймион вспомнил их первую встречу у стен Момемна. Тогда гордый и неукротимый скюльвенд стоял перед Пройасом, а Келлхус удерживал Серве и рыцарей Ксинема. Ахкеймион в тот раз не поверил Найюру, но открытие имени «Анасуримбор» вернуло его подозрения. О чем говорил Келлхус — о том, что скюльвенд присягнул ему? Да. И что он давно мечтал о Священной войне…
— Твой рассказ в тот первый день, при Пройасе, — сказал Ахкеймион, — был ложью.
— Да, я лгал.
— А Келлхус? — Этот вопрос царапал ему горло. Пауза.
— Скажи, куда он ушел.
— Нет, — отказался Ахкеймион — Ты обещал мне правду. Я не покупаю кота в мешке.
Варвар фыркнул, но это не походило на насмешку или презрение. В нем была задумчивость, его манеры говорили об уязвимости, что противоречило кровожадному виду. Ахкеймион почему-то понял, что Найюр хочет открыться ему. Знание тяготило скюльвенда, как преступление или тяжкие переживания. И это было пострашнее хоры.
— Ты думаешь, что Келлхус ниспослан, — произнес скюльвенд отрешенным голосом, — в то время как он призван. Ты считаешь, что он единственный, хотя он один из многих. Ты принимаешь его за спасителя, а он всего лишь поработитель.
После таких слов Ахкеймион побледнел и замер, чувства его застыли.
— Я не понимаю…
— Так слушай! Тысячи лет они прятались в горах, отрезанные от мира. Тысячи лет они выводили свою породу, оставляя в живых только самых крепких детей. Говорят, ты знаешь историю веков куда лучше всех прочих, чародей. Задумайся! Тысячи лет… Теперь мы, обычные сыновья своих отцов, стали для них слабее, чем маленькие дети.
Последующая история была слишком… откровенна, чтобы не быть правдой. Две тени за спиной скюльвенда ни разу не шевельнулись, пока он говорил. Голос Найюра звучал хрипло, с гортанными модуляциями его родного языка, но его красноречие доказывало, что рассказы о суровости его народа лживы. Он поведал о мальчике нежного возраста, плененного словами таинственного раба и позволившего сбить себя с пути, увести от разумных деяний и честных людей.
История отцеубийства.
— Я был его сообщником, — сказал скюльвенд. К концу рассказа он погрузился в размышления и не отрывал взгляда от своих ладоней, словно каждое слово, как камень, прибавляло веса неподъемному грузу. Внезапно он приложил ладони к вискам. — Я был его сообщником, но невольным! — Он уронил руки на колени и сжал кулаки, словно ломал кость. — Они читают наши мысли по лицам. Наши страдания, наши надежды, нашу ненависть и наши страсти. Мы лишь догадываемся, а они знают. Они определяют нас, как пастух определяет дневную погоду по утреннему небу… А если человек знает что-то, он этим владеет.
Лицо скюльвенда осветилось пламенем его ярости. Ахкеймион слышал слезы в его голосе, видел его оскаленные зубы.
— Он выбрал меня. Он вырастил меня, придал мне форму, как женщины придают форму осколку кремня, чтобы скоблить им шкуру. Он использовал меня, чтобы убить моего отца. Он использовал меня, чтобы совершить побег. Он использовал меня…
Тень сложила кулаки на бычьей груди.
— Стыд! Вутрим кут ми-пуру камуир! Не могу забыть об этом! Не могу не думать! Я видел свое падение, я все понимал, и это понимание отпечаталось в моем сердце!
Ахкеймион заламывал пальцы, сустав за суставом, сам того не осознавая. Виной тому тень скюльвенда и бездна, что стояла за его хорой. Больше ничего не существовало.
— Он был очень умен… Он был воплощением войны! Вот что они такое! Неужели ты не понимаешь? Каждое мгновение они сражаются с обстоятельствами, каждым дыханием завоевывают мир! Они ходят между нами, как мы ходим в окружении собак. Мы воем, когда они бросают нам кости, скулим и тявкаем, когда они поднимают руку… Они заставляют нас любить себя! Заставляют любить себя!
Ночь была безбрежная. Земля была бескрайняя. И все же они отступали. Они отступали. Шаг-шаг-прыжок. Чары пространства. Пересечение миров. Зайцы убегали с его дороги. Дрозды вспархивали из-под ног. Шакалы, высунув язык, бежали рядом с ним и отставали.
— Кто ты? — задыхаясь, спрашивали они, когда сердца их не выдерживали.
— Ваш хозяин! — кричал богоподобный человек, обгоняя их. Он не шутил, но он смеялся. Смеялся, пока не задрожали небеса.
«Ваш хозяин».
Как душа может вынести такое оскорбление? Чародей раскачивался взад-вперед в свете свечей, шептал, шептал…
— Назад-назад… нужно начать сначала…
Но он не мог. Пока не мог, нет. Никогда он не испытывал такого. Никогда на чаши весов его сердца не бросали таких слов.
Он знал, что скюльвенд хотел убить его последнего, величайшего ученика. Он знал, кто эти тени у ног варвара. И когда они вышли из палатки, Ахкеймион увидел ее лицо в лунном свете так же ясно, как в ту ночь, когда она раскачивалась и стонала над ним.
«Ты предал его. Предал Воина-Пророка… Ты сказал варвару, куда он пошел!»
«Потому что он лжет! Он крадет то, что принадлежит нам! То, что принадлежит мне!»
«Но мир! Мир!»
«Да пошел он, этот мир! Гори он огнем!»
— Все сначала! — воскликнул он. «Пожалуйста».
Перед ним, развернутые на шелковых простынях, лежали листы пергамента. Он выхватил перо из чернильницы и забормотал… Он быстро записал все факты, что сбивали его с толку, и заново начертил схему, сгоревшую в Сареотской библиотеке.
Затем, помедлив, он написал: «ИНРАУ», — потому что не нашел в сердце памяти о своей печали. Это больше ничего не значило, так теперь казалось. Его так сильно трясло, когда он писал: «КОНСУЛЬТ», — что ему пришлось опустить перо и крепко прижать руки к груди.
«Ты предал его!»
«Нет! Нет!»
Когда он закончил, ему показалось, что у него в руках тот самый утраченный пергамент. Он задумался о сходстве вещей и о том, что от повторений слова не меняются. Слова бессмертны, но им не все равно.
Жирной чертой он зачеркнул слово «ИМПЕРАТОР» и вывел под ним «КОНФАС», думая обо всем, что рассказал скюльвенд о новом императоре. Сейчас Конфас наступал на Священное воинство с запада — с моря.
— Предупреди их, — сказал Найюр. — Я не хочу, чтобы Пройас погиб.
Ахкеймион быстро нацарапал несколько новых строк, обозначив все связи, которые он игнорировал после своего похищения Багряными Шпилями. Собственная рука казалась ему слишком твердой для безумца, каким он был — теперь он знал это.
Ахкеймион написал: «ДУНИАНЕ», а на пустом пространстве слева: «АНАСУРИМБОР КЕЛЛХУС».
Он задержал перо над этим древним именем. Две капли чернил — кап-кап — упали на письмена. Он смотрел, как они растекаются, словно по миллионам мельчайших вен, и уничтожают слово.
И почему-то это заставило его написать сверху: «АНАСУРИМБОР МОЭНГХУС».
Это не имя сына Келлхуса, рожденного Серве, но имя его отца — человека, призвавшего Келлхуса к Трем Морям… Призванный!
Ахкеймион погрузил перо в чернильницу. Руки его были легки, как у призрака. Медленно, словно его подталкивало зарождающееся плохое предчувствие, он написал вверху слева: «ЭСМЕНЕТ».
Как ее имя могло стать его молитвой? Как она попала в гущу чудовищных событий?
Где же его собственное имя?
Он смотрел на законченную схему, позабыв о времени. Священное воинство уже просыпалось. Крики и топот копыт долетали в палатку и проходили сквозь Ахкеймиона. Он стал духом, который лишь смотрит, но не задумывается о том, что видит, словно в этих письменах заключена тайна…
Люди. Школы. Города. Народы.
Пророки. Любовники.
Этим живым понятиям не хватало структуры. Всеохватной идеи, способной придать им смысл. Только люди и их противоречивые заблуждения… Мир был мертв.
Урок Ксинема.
Сам не зная почему, Ахкеймион стал соединять все начертанные имена со словом «ШАЙМЕ» внизу в центре. Одного за другим он привязывал их к городу, готовому пожрать столько людей, невинных и виновных. Кровожадный город.
Ее имя он привязал последним, поскольку знал: ей Шайме нужен больше, чем остальным, за исключением, возможно, его самого. Под законченной черной чертой он провел еще одну. И еще. И еще. И еще. Он вел перо быстрее и быстрее. Пока в безумии не исчёркал весь пергамент. Рана за раной, рана за раной…
Он верил, что перо стало ножом.
А пергамент — татуированной кожей.
Если война не убивает в нас женщин, она убивает мужчин.
Подобно многим, отправившимся в нелегкое путешествие, я покинул страну мудрых и вернулся в страну дураков. Невежество, как и время, необратимо.
Весна, 4112 год Бивня, Шайме
Тихий свет искрился в каплях росы. Темные холсты исходили паром. Тени осадных орудий медленно укорачивались. Серые оттенки предрассветных сумерек сменялись яркими цветами дня. Море вдали отливало золотом.
Настало утро. Мир начал свое поклонение солнцу.
Рабы раздували костры, подкармливая угли сухой травой. Люди просыпались, присаживались в тени, смотрели на курящийся дым, не веря глазам своим…
Вдалеке пропел первый рог.
Наступил день. Шайме ждал, чернея на фоне утреннего неба.
— Твой отец, — сказал старик в Гиме, — велел передать тебе…
Киудея вставала над долиной, как разрушенный курган. Фундаменты домов терялись в траве. Изъеденные погодой камни возвышались на вершинах холмов. Тут и там из дерна торчали покосившиеся колонны, словно город поглотили валы земляного моря.
Воин-Пророк шел среди разрухи, и с каждым новым подъемом перед ним разворачивалось будущее. Его душа блуждала во мраке вероятностей по воле ассоциаций и выводов. Мысли разветвлялись ветка за веткой, пока не заполнили весь окружающий мир и не пробились за его пределы, в иссохшую почву былого, за вечно убегающий горизонт будущего.
Горели города. Целые народы срывались с насиженных мест. Смерч шел по земле…
«В Киудее есть только одно дерево…»
Вокруг лежали мертвые камни, но Келлхус видел то, что было прежде: пышные процессии, людные улицы, могучие храмы. В дни, когда провинции к югу от реки Семпис были населены, Киудея считалась таким же великим городом, как Шайме. Теперь она опустела и онемела, превратилась в пастбище — в непогоду пастухи укрывали здесь свои стада.
Некогда тут жила слава. Теперь не осталось ничего. Опрокинутые камни и трава под ветром…
И ответы.
— Только одно дерево, — говорил старик не своим голосом, — и я обитаю под ним.
Келлхус ударил его мечом и рассек до самого сердца.
Его использовали, его обманули — всегда, с самого начала… Так утверждал скюльвенд.
— Но я не то, что другие! — протестовал Ахкеймион. — Клянусь моим сердцем, я не верю!
Скюльвенд пожал своими могучими плечами в шрамах.
— Он понимал это, признавал твою важность. Делал ее основой для еще большей преданности. Правда — как нож, и все мы изранены!
— Что ты говоришь?
Пергамент в его руке истекал чернилами, пока Ахкеймион шел по лагерю. Он протискивался сквозь толпы вооруженных и вооружающихся айнрити. Не обращая внимания на тех, кто кланялся ему и называл его «святым наставником», он миновал конрийскую часть лагеря и оказался в тидонской, более неряшливой. Там Ахкеймион увидел пожилого мейгеришского рыцаря с длинной седой бородой, стоявшего на коленях перед потухшим костром.
— Возьми руку мою, — читал старик нараспев, — и преклони колена пред…
Рыцарь неожиданно открыл глаза и сердито взглянул на Ахкеймиона, стирая слезы. Слова следующего стиха — «тем, кто легко поднимет» — повисли в воздухе, непроизнесенные. Затем рыцарь обернулся, подобрал оружие и снаряжение. Вдали пропели рога.
«Возьми руку мою» — один из сотни гимнов в честь Воина-Пророка. Ахкеймион знал их наизусть.
Он посмотрел в проход между палатками. Там опустились на колени другие люди, кто поодиночке, кто вместе по двое-трое. Ахкеймион обернулся и увидел Судью, увещевавшего несколько десятков кающихся. Куда ни глянь, повсюду глаза встречали Кругораспятие — на чехлах щитов, на одежде и на знаменах. Весь мир поклонялся ему.
Как такое могло случиться?
То, что Келлхус говорил в Яблоневом саду, было правдой: преклонить колена пред Богом — значит высоко подняться среди павших. Слуги отсутствующего царя строго охраняли его место. «Все, что я делаю, — говорили благочестивые, — я делаю для Него». Они повторяли слова писания столь древнего, что его метафоры подошли бы для истолкования любой ненависти, любой цели. Словно все, что лежит за пределами тусклого и грязного круга этой жизни, — не более чем оболочка, скрытая за горизонтом. Стоит только протянуть руку и достать оружие…
Коленопреклонение! Что это, если не возмутительная ненасытность? Не стоит жалеть сладостей, когда скоро подадут мясо! На столе будет лежать весь мир, его чары станут музыкой, его капризы станут угощениями для благочестивых. Все для них.
А остальные? Им остается только молиться.
— О чем ты говоришь? — кричал Ахкеймион скюльвенду.
— Я говорю, что даже ты, гордо отвергающий все, даже ты — его раб. Он сидит у источника твоих мыслей и наливает их в свою чашу, как воду.
— Но моя душа принадлежит мне!
Мрачный, гортанный, язвительный смех. Словно все страдальцы, в конце концов, всего лишь глупцы.
— Отсутствие мыслей он ценит дороже.
Келлхус дал ему уверенность, хотя отнял у него Эсменет. Ахкеймион даже считал свои страдания доказательством. Если Келлхус причиняет мне боль, говорил он себе, все происходящее реально. В отличие от многих вера Ахкеймиона не основывалась на иллюзии. Сны Сесватхи уверяли его в собственной значимости, достаточной для ужаса или гордости. А спасение было слишком… абстрактным.
Любить обманувшего — какое испытание! А он так привык… так привык…
Теперь все опрокидывалось, неслось по ступенчатым обрывам в лавине голода и ненависти, летело, летело… «Шайме».
Он не знал, куда все летело.
«Истина — это нож, и мы все изранены…»
Что творится?
Знание чего-то — это в некоторой степени понимание того, где кто стоит. Неудивительно, что Ахкеймион прижал руки к груди, испугавшись падения. Даже здесь, на широких Шайризорских равнинах, он боялся упасть в длинную тень Шайме.
«Спроси себя, колдун… Есть ли у тебя что-то, чего он еще не отнял?»
Лучше бы ему быть проклятым.
Огни на стенах Шайме на рассвете потускнели. Вскоре они казались лишь оранжевыми мазками между зубцами.
Фаним в изумлении смотрели со стен на окрестные поля. Невероятное зрелище четырех осадных башен — по две с каждой стороны от ворот Процессий — ужасало, поскольку все думали, что на подготовку штурма у идолопоклонников уйдет не меньше нескольких недель. Перед воротами в городе собрался странный отряд, по большей части состоявший из новобранцев. У этих защитников имелось лишь древнее оружие или подручные средства. Помимо новичков здесь было около двух тысяч бойцов, переживших сражение при Менгедде, но идолопоклонники удивили даже этих ветеранов. Их лорд Хамджирани поднялся на башню, дабы увидеть все своими глазами. Некоторое время он спорил с младшими грандами, а потом с отвращением ушел.
Построившись на склонах Ютерума, барабанщики язычников начали отбивать ритм. Им в ответ заревели рога айнрити — во всю мощь человеческих легких.
На поле напротив ворот, которые фаним называли Пуджкар, а айнрити — воротами Процессий, стали собираться небольшие группы людей. Люди на стенах решили, что идолопоклонники хотят переговоров, и позвали своих офицеров. Но вельможи велели им молчать. Лучникам было приказано приготовиться к стрельбе.
Растянувшись на сотню и более ярдов, к ним приближалась колонна примерно из сорока небольших отрядов. Отряды двигались в десяти шагах один от другого, по шесть человек — пятеро впереди рядом, один позади. Воины надели алые одежды под серебряные кирасы. На макушках их боевых шлемов трепетали маленькие вымпелы, у каждого отряда своего цвета. Лица солдат были выбелены, как у айнонов во время войны. Те, что шли с флангов, несли тяжелые арбалеты, как и одинокий воин позади. Двое рядом с арбалетчиками прикрывали что-то огромными плетеными щитами. Разглядеть то, что скрывалось между и за щитами, не представлялось возможным.
Самые невежественные фаним начали улюлюкать, но тут пронесся слушок, заставивший их замолчать. Одно кианское слово, которое знали даже самые невежественные амотеи. Знали и боялись. Куррай…
Чародеи.
И словно в ответ на молчание, потусторонний хор загудел из приближавшихся рядов. Он не летел по воздуху, а звучал из-под сожженных полей и разрушенных строений. Гул прошел по хребту могучих стен Шайме. Полетели первые зажигательные снаряды. Взрывы жидкого пламени проявили магические защиты, окружавшие каждый отряд айнрити. Облако поглотило солнечный свет, и обороняющиеся все как один увидели основания призрачных башен.
Ужас охватил их. Где же Водоносы Индары?
Те фаним, что бросились бежать, были зарублены своими же командирами. Нечестивый хор грянул громче. Первые отряды остановились в пятидесяти шагах от стен. Выпущенные в панике стрелы попали в защиты и превратились в дым. Под рев солдат несколько фигур поднялись в воздух. Их багряные одежды бились на ветру, глаза и рты горели пламенем.
На стенах все в один голос ахнули…
Ослепительный свет.
Громадная осадная башня, которую люди Пройаса называли Цыпочка, стонала и трещала, пока рабы и быки тянули ее по полю. Когда ее собирали прошлым вечером, Ингиабан вдруг усомнился: эта машина, выстроенная для стен Героты, достаточно ли она высокая, чтобы «поцеловать башни Шайме»? Гайдекки как обычно сострил, что ей надо лишь подняться на цыпочки. Отсюда и прозвище.
Огромное сооружение качнулось и выпрямилось. Стоя на ее крепкой вершине, Пройас крепче вцепился в поручни, хотя костяшки пальцев его уже побелели. Люди кричали — и внизу, и вокруг. Сзади щелкал кнут. Впереди виднелась колея для башни, отмеченная свежей землей из ирригационных каналов, которыми были изрыты поля. В конце пути ждали бело-охряные стены Шайме, ощетинившиеся копьями язычников.
Слева вровень с Цыпочкой полз ее двойник, вторая башня по прозванию Сестренка. Выше любого дерева, она была покрыта циновками из намоченных водорослей и потому казалась какой-то потусторонней тварью. На каждом из ее шести этажей за откидными люками стояли десятки баллист, готовых открыть огонь и очистить стены Татокара, как только военная машина приблизится к ним. Плотники, собиравшие башни, назвали их чудом инженерной мысли. И может ли быть иначе, ведь их сконструировал сам Воин-Пророк.
Цыпочка покачивалась и ползла вперед, скрипя осями и стыками. Белая стена и нарисованные на ней глаза приближались…
«Господи, прошу Тебя, — взмолился Пройас, — пусть это свершится!»
В их сторону полетел первый камень, пущенный огромными машинами со стен города. Камни разлетались широко и с грохотом падали на землю. В этом зрелище было что-то нереальное — разум отказывался верить, что такую тяжесть можно швырнуть настолько далеко. Люди предостерегающе закричали, когда над ними пролетел камень. Так близко, что рукой можно дотянуться! Он упал в колонну рабов, тянувших башню. На мгновение Цыпочка застыла, и Сестренка уползла вперед. Пройас увидел ее бок, представлявший собой лестницу. Затем Цыпочка снова двинулась к цели.
Внезапно среди столпившихся на верхней платформе людей появился граф-палатин Гайдекки. Его смуглое лицо сияло.
— Слава идет на тысяче ног! — прокричал он. — Мы смоем эту кровь, и вы не сбежите от нас, когда мы подойдем!
Все рассмеялись, пусть и сквозь стиснутые зубы. Кто-то призывал, чтобы башню катили быстрее. Смех стал громче, когда очередной камень заставил Гайдекки и его людей присесть.
Затем над воротами Процессий засверкали первые огни, и все обернулись к ним. Кажется, они слышали вопли…
Хотя запрет на колдовство сняли, мало кто из благочестивых — особенно конрийцы — хотел следовать за Багряными Шпилями куда бы то ни было, особенно в Святой Шайме. Пройас замер и смотрел, как потоки пламени катятся по барбаканам…
Хор приглушенных криков раздался прямо под его ногами, затем дополнился прерывистым глухим щелканьем, словно кто-то сломал о колено сразу десяток прутьев. Баллисты метали железные стрелы, выбивая людей со стен. Через мгновение в дело вступила Сестренка. Почти все снаряды, кроме тех, что разбились керамическим дождем о стены, улетели в толпу защитников города.
— Щиты! — крикнул Пройас. Не для того, чтобы укрыться от вражеских снарядов, а потому что они уже подошли на расстояние выстрела из лука.
Что-то заслонило утреннее солнце. Облака? Первый залп накрыл людей Пройаса и тех, кто тянул башни вперед.
— Огонь! — крикнул Пройас своим лучникам. — Очистить стены!
Ворота Процессий по краям охватила бешеная игра света, но времени смотреть на это не было. С каждым мгновением стены Шайме приближались, и воздух наполнялся стрелами и снарядами. Когда Пройас осмелился чуть опустить щит, он смог разглядеть кое-кого из язычников. Он увидел старика с котелком на голове — в горло ему попала арбалетная стрела, опрокинувшая его назад. Вокруг башен проносились горшки с жидким огнем. Две попали в Сестренку, разлив по водорослям горящий деготь. Внезапно все затянуло дымом, все звуки поглотил рев пламени. Раздался треск, и сокрушительный удар бросил всех на колени. Один из камней попал в цель. Но Цыпочка чудесным образом подалась вперед. Пол под Пройасом качался, как палуба корабля. Он присел за щитом. Лучники вокруг него целились, вставали, стреляли и опять пригибались, чтобы натянуть луки. Казалось, половину людей поразили стрелы. Рыцари оттаскивали павших и сбрасывали вниз, чтобы освободить место для тех, кто поднимался с нижних площадок. Послышался свист, затем грохот камня, явно со стороны ворот Процессий. Но внимание Пройаса привлекли крики слева. Горшок с горючей смесью разорвался на верхней площадке Сестренки. Объятые пламенем рыцари прыгали вниз, прямо на своих соратников.
— Гайдекки! — закричал Пройас — Гайдекки!
Между деревянными ограждениями появилось сосредоточенное лицо графа-палатина, и Пройас улыбнулся, несмотря на свистевшие стрелы. Затем Гайдекки упал. Пройас опустился на колени, разглядев сломанную камнем шею своего товарища.
Небо почернело. Осадные башни продолжали движение, хотя Сестренка превратилась в пылающий ад. И вдруг белые стены оказались так близко, что их можно было коснуться, взмахнув сорванным плащом. Наверху виднелись воющие искаженные лица. Внизу под собой Пройас увидел огромный нарисованный глаз, а за стеной — огромный лабиринт улиц и домов, восходящих к Священным высотам. Там! Там! Там Первый храм!
«Шайме! — подумал он. — Шайме!»
Пройас опустил посеребренное забрало, и его пригнувшиеся люди сделали то же самое. Перекидной мост упал, железные крюки вонзились между камнями. Цыпочка оказалась достаточно высокой, чтобы поцеловать стены. Воззвав к Богу и пророку, принц прыгнул на мечи своих врагов…
Это дерево нельзя было не заметить.
Оно стояло на вершине самого высокого холма в самом центре развалин. Двойник черного Умиаки по охвату и высоте. Могучие сучья были лишены коры, а ветви поднимались в небеса, как спиральные бивни.
Взобравшись на холм по остаткам монументальной лестницы, Келлхус вскоре оказался между могучих корней. За деревом по выровненной вершине холма тянулись перевернутые каменные блоки и ряды обезглавленных колонн. За исключением стороны, выходившей к Шайме, где местность понижалась, основание дерева окружали каменные плиты. Они вздыбливались и ломались под напором гигантских корней.
Келлхус положил руку на неподвижный ствол, пробежал пальцами по бороздкам на нем. Следы старых червей. Он постоял там, где земля шла под уклон, поглядел на черные облака, сгущавшиеся над горизонтом — над Шайме. Ему казалось, что он слышит дальний грохот барабанов. Затем он спустился с обрыва, держась за корни.
По склону загрохотали камни.
Он нашел точку опоры для ног. Над ним чернело дерево. Гладкое, похожее на фаллический символ, с тянущимися к небу ветвями, кривыми как клыки. Перед ним переплетались корни, подобные щупальцам каракатицы. В одном месте — судя по виду, много лет назад — в сплетении корней было прорублено отверстие. Вглядевшись в него, во мрак, Келлхус увидел резной камень и ступени, уходящие во тьму…
Он протиснулся внутрь и стал спускаться в чрево холма.
Вытянув руку, чтобы предостеречь Серве и ее братьев, Найюр резко осадил угнанного коня. Четыре стервятника беззвучно взмыли в небо. На склоне соседнего холма мгновенно подняли головы пять коней — оседланных, но без всадников, — затем снова принялись есть траву.
Найюр и его спутники остановились на пригорке, глядя на следы резни. Впереди возвышались серые сутулые громады Бетмуллы, но по-прежнему не было никаких следов Киудеи. Серве утверждала, что они идут точно по следу дунианина. Она говорила, что чует его запах.
Найюр спешился и направился прямо к трупам. Он не спал уже несколько дней, однако звеневшая в теле усталость казалась чем-то абстрактным, ее легко было отмести как аргумент философа. Как и во время спора с адептом Завета, его не покидала странная настойчивость — сила, которую могла породить лишь ненависть.
— Келлхус пошел в Киудею, — сообщил ему в конце концов тот дурак.
— Киудею?
— Да, в разрушенную сестру Шайме. Она расположена где-то на юго-западе, у верховьев Йешимали.
— Он сказал тебе зачем?
— Никто не знает… Люди думают, чтобы говорить с Богом.
— Почему они так думают?
— Потому что он сказал, что идет в дом отца своего.
— Кидрухили, — сказал Найюр, глянув на мертвых. — Похоже, те, что охотились за нами.
Он посмотрел на следы на траве, затем наклонился над трупами. Прикоснулся к щеке одного из мертвецов, пробуя, насколько остыло тело. Оборотни бесстрастно, с пугающей прямотой смотрели, как он возвращается и садится верхом.
— Дунианин напал на них врасплох, — заметил он. Сколько же лет он ждал этого мига? Сколько мыслей отброшено и забыто?
«Я убью их обоих».
— Ты уверен, что это он? — спросил брат Серве. — Мы чуем других… фаним.
Найюр кивнул и плюнул.
— Это он, — сказал он с усталым отвращением. — Только один успел выхватить меч.
Она поняла: именно война отдала этот мир мужчинам. Люди Бивня падали перед ней на колени. Они умоляли ее о благословении.
— Шайме! — кричал один. — Я иду умереть за Шайме!
И Эсменет благословила его, хотя чувствовала себя глупо. Они сделали из нее какого-то нелепого идола. Она благословляла их и говорила слова, придававшие им уверенность. Они отчаянно нуждались в этом, чтобы умирать и убивать. Очень убедительным тоном, одновременно утешающим и призывным, она повторяла то, что слышала от Келлхуса:
— Кто не боится смерти, тот живет вечно. — Она прикладывала ладони к их щекам и улыбалась, хотя ее сердце было полно гнили.
Воины толпились вокруг нее, звенело оружие и доспехи. Все тянулись к ней, жаждали ее прикосновения, как в прежней ее жизни.
И уходили, оставляя ее с рабами и больными.
«Сумнийская блудница» — так иногда называли ее, но произносили эти слова благоговейно, а не презрительно. Словно для того, чтобы подняться так высоко, нужно было пасть так низко. Она вспомнила об Эсменет из «Хроник Бивня», жене Ангешраэля, дочери Шаманета. Неужели такова и ее судьба — стать заметкой на полях священных текстов? Будут ли ее называть «Эсменет-алликаль» — «Эсменет-другая», как в «Трактате» помечают тезку какого-нибудь героя «Хроник Бивня»? Или ее запомнят под именем Супруги пророка?
Сумнийская блудница.
Небо потемнело, и утренний бриз донес до нее кровожадные вопли. Наконец-то началось… и она не могла этого вынести. Она не могла этого вынести.
Отказавшись от предложений посмотреть на сражение с края лагеря, Эсменет вернулась в Умбилику. Там не было никого, кроме горстки рабов, собравшихся у костра на завтрак. Только один из Сотни Столпов — галеот с перевязанной ногой — стоял на страже. Он низко поклонился, когда Эсменет проплыла мимо него в полумрак шатра. Она дважды подала голос, проходя вдоль гобеленовых стен, но никто ей не ответил. Все было спокойно и тихо. Грохот сражения казался невероятно далеким, словно доносился из другого мира сквозь щели здешнего. Эсменет дошла до спальни покойного падираджи, поглядела на большую позолоченную кровать, где они с Келлхусом спали и совокуплялись. Она вывалила на ложе свои книги и свитки, села рядом с ними на покрывало и не читала, а просто наслаждалась, лаская пальцами их гладкие сухие листы. В руках Эсменет они становились теплыми, как ее собственная кожа. Потом, непонятно почему, она принялась пересчитывать их, как жадный ребенок считает игрушки.
— Двадцать семь, — сказала она в пространство. Колдовство, творившееся в отдалении, потрескивало в воздухе, золотые и стеклянные предметы отзывались гулом.
Открыты двадцать семь дверей — и ни единого выхода.
— Эсми, — послышался хриплый голос.
Какое-то мгновение она отказывалась смотреть в ту сторону. Она знала, кто это. Более того, она знала, как он выглядит — оборванный, с пустыми глазами; знала даже, как он поглаживает большим пальцем волоски на руке… Просто чудо, как много всего выражает голос, а еще большее чудо — что видела это одна Эсменет.
Ее муж. Друз Ахкеймион.
— Идем, — сказал он, окинув комнату нервным взглядом. Он не доверял этому месту. — Прошу тебя… идем со мной.
Эсменет услышала, как за полотняными занавесями заплакал маленький Моэнгхус. Сморгнула слезы и кивнула. Вечно она следует за кем-то.
Крики и вопли. Люди вспыхивают и горят, как осенняя листва, оставляя после себя пятна жирной черной сажи. Раскаты грома, ревущий хор из бездны, где его слышат только дрожащие камни. Защитники города, укрывшиеся у основания крепостных стен, видели лишь зубчатые тени на фасадах окрестных домов.
Головы призрачных драконов поднялись из рядов Багряных Шпилей. Как спущенные с поводка псы, они ринулись вперед и извергли горящие потоки. Пламя помчалось по стенам, оранжевое и золотое во мраке. Оно вспыхивало среди бойниц, клубилось на лестницах и пандусах, охватывало людей и превращало их в мечущиеся тени.
За считанные секунды фаним, толпившиеся на барбакане и соседних стенах, исчезли. Камень трескался и взрывался. Бастионы ворот уступали этой силе, и люди вздрагивали: от этого зрелища подгибались колени. Башни рушились, окутанные дымом, затем просто исчезали. Большое облако из пыли и обломков поднялось над чародеями и их неестественной песней.
Тогда Багряные Шпили двинулись вперед.
Келлхус пробирался в недра развалин.
У основания лестницы нашелся фонарь, сделанный из рога и прозрачной бумаги, явно не нильнамешский и не кианский. Зажженный, он отбрасывал рассеянный оранжевый цвет…
Эти залы и коридоры не были человеческими.
Келлхус представил себе их чертежи, и они раскрыли ему свои секреты. Он сосредоточился, подсчитывая вероятности и превращая выводы в реальность. Вокруг во все стороны уходили галереи, пропадая во мгле.
Так похоже на Тысячу Тысяч Залов… Так похоже на Ишуаль…
Келлхус двинулся вперед. Под ногами хрустели каменные обломки. Он смотрел на стены, встающие из холодной тьмы, изучал заполнявшие их безумные изображения. Не рельефы, а статуи были врезаны в стены: фигуры не выше колена располагались группами. Огонь фонаря не мог осветить их полностью. Сверху располагались другие, они забирались даже на потолок, так что Келлхусу казалось, что он идет вдоль каменной решетки. Он остановился и осветил фонарем череду обнаженных фигурок, нацеливших копья на льва, и понял, что сначала здесь был другой фриз. Вглядевшись в переплетение миниатюрных конечностей, он разглядел под ними более распутные изображения: позы и способы совокупления.
Работа нелюдей.
На вековечной пыли отпечаталась цепочка следов. Келлхус понял, что ширина шага и походка похожи на его собственные. Он погружался все глубже в недра древнего строения и знал, что идет по следам собственного отца. Еще несколько сотен шагов вниз, и он попал в сводчатый зал. Фигуры на стенах выросли до человеческого роста, но рассказывали ту же повесть о боевых искусствах и плотских излишествах. В стену были вделаны медные полоски. Яркая зелень старого металла въелась в известняк. На полосках виднелись странные клинописные знаки. Что это — молитвы, пояснения к изображениям или священный текст, — Келлхус не мог сказать. Он знал одно: здешние обитатели славили деяния во всей их многогранной сложности, вместо того чтобы, подобно людям, запечатлевать лишь поверхностную лесть.
Избегая других галерей, Келлхус шел по пыльным следам. Они уводили глубоко в лабиринт, ниже и ниже. Кроме изъеденных коррозией бронзовых поручней, он не замечал ничего, только пышно изукрашенные резьбой залы один за другим. Он миновал пустую библиотеку, где, насколько хватало света от фонаря, хранились свитки, а пандусы и спиральные лестницы — тоже искусно вырезанные из камня — выступали из тьмы, как из океанских глубин. Он не останавливался, хотя поднимал фонарь и внимательно оглядывал каждый зал. Лечебницы, зернохранилища, казармы и личные апартаменты — словно в огромном муравейнике. Келлхус смотрел по сторонам и знал, что ничего не понимает в душах тех, для кого это место было естественным и обычным.
Он думал о тысячах лет тьмы.
Келлхус пересек широкую галерею для процессий, где стенные изваяния представляли собой эпические сцены сражений и страсти: нагие кающиеся простирались у ног нелюдского короля, воины сражались с толпами шранков или людей. Следы Моэнгхуса часто вели сквозь эти огромные диорамы, но Келлхус обходил их — прислушиваясь к голосу, идущему из ниоткуда. Высокие колонны терялись во мраке, покрытые резьбой в виде сцепленных вовнутрь или вытянутых и распахнутых рук, отбрасывающих тени от пальцев. Потолки тонули в черной тьме. Тишина была такая, какая бывает только в огромной пустоте: гнетущая и хрупкая, словно падение единственного камешка может обрушить лавину.
Каждый шаг Келлхуса поддерживали воздетые вверх каменные ладони. Пустые глаза следили за ним со всех сторон. Нелюди, создавшие это место, не просто восхищались живыми формами — они были ими одержимы. Везде, где только могли, они вырезали свои изображения в камне и превратили удушающую тяжесть, окружавшую их, в продолжение самих себя. И Келлхус понял: сам камень был их религией, их Храмом. В отличие от людей нелюди не ограничивали свое поклонение. Они не делали различия между молитвой и речью, идолом и статуей…
Что говорило об их страхе.
Уничтожая вероятности на каждом шагу, Анасуримбор Келлхус шел по следам своего отца во тьму, освещая фонарем работу древних нечеловеческих мастеров.
«Куда ты ведешь меня?» «Никуда… ни к чему хорошему».
Он молчал, уводя ее через лагерь, подальше от Шайме, к зеленеющим на западе вершинам. Она тоже ничего не говорила и только смотрела, как трава пачкает носки ее белых шелковых туфелек. Она даже забавлялась этим, специально пиная ногой заросли и стебли. Однажды она повернула вправо, чтобы пройти по нехоженой земле, и на мгновение им показалось, что они прежние Ахкеймион и Эсменет — проклятые и осмеянные, а не превозносимые и возвышенные. Чародей и его грустная шлюха. Она даже осмелилась пожать его холодную руку.
Что в этом плохого?
«Пожалуйста… идем дальше. Давай убежим отсюда!»
Только когда они оставили позади последние палатки, она действительно разглядела его: устремленные вперед глаза, затуманенные загадочной мыслью, выпяченную челюсть под заплетенной бородой. Они поднимались к тому самому полуразрушенному мавзолею, где прошлой ночью она нашла Келлхуса.
При дневном свете развалины выглядели иначе. Стены…
— Ты так и не пришла на похороны Ксина, — произнес наконец Ахкеймион.
Эсменет стиснула его пальцы.
— Я не вынесла бы.
Голос ее дрогнул. Эти слова казались жестокими, ужасными, несмотря на то, что она пережила в ночь смерти маршала Аттремпа.
«Его единственный друг».
— Пламя было ярким? — спросила она. Традиционный вопрос.
Они поднялись еще на несколько шагов. Его сандалии шуршали в желтых цветках амброзии. Несколько пчел сердито кружили и жужжали на фоне далекого грохота. Шум битвы. Из-за какой-то акустической причуды один безумный вопль поднялся к небесам, одновременно и хриплый, и звенящий металлом.
— Пламя было ярким.
Они приблизились к развалинам. Фундамент оплели травы и сорняки, внутри проросли тонкие молодые топольки, касаясь изувеченных ветвями стен. Эсменет восхищалась, разглядывая живые подробности, ускользнувшие от нее в темноте во время беседы с Келлхусом: паутина с попавшейся в нее гусеницей, болтающаяся на ветру, или овалы резьбы на восточной стене. Наверное, когда-то там были изображены лица.
«Что я делаю?»
На мгновение она вдруг нелепо испугалась за свою жизнь. Множество людей сочли бы, что она заслужила смерть за свои преступления… А Ахкеймион? Неужели потеря могла убить такого человека? Эсменет вдруг разозлилась на то, что он отдал ее Келлхусу.
«Ты должен был биться за меня!»
— Зачем мы здесь, Акка?
Не зная о ее безумных мыслях, он повернулся и вытянул руку, словно хвалился завоеванными землями.
— Я хотел показать тебе это.
Следуя за его указующей рукой, Эсменет посмотрела на лагерь, на проходы между палатками, расходящиеся, как узор сломанной ракушки, по вырубленным рощам и полям. И на затянутый дымом, неподвижный и мрачный под неестественно темным небом… Шайме.
Идущие от моря стены Татокара, белые, как зубы, охватывали сеть улиц и домов, раскинувшихся вокруг высот Ютерума. И на земле, и на стенах сверкало оружие. Две осадные башни Пройаса стояли внизу, окруженные солдатами. Северная башня пылала, как бумажная фигурка. Огромный столб дыма поднимался от ворот Процессий и низко стелился над городом, подсвеченный снизу колдовским пламенем. По обе стороны ворот гигантские глаза были выбиты, а бастионы казались покинутыми. Южнее, на дальнем конце разрушенного акведука, две осадные машины Чинджозы также добрались до цели, и у их основания темной массой толпились айноны, чтобы вскарабкаться на стены-лестницы.
Между полосами дыма сиял Первый храм.
Эсменет подняла руку ко лбу. Виной тому игра перспективы или расстояние, но все казалось таким медленным, словно происходило под водой или в какой-то вязкой среде.
Но так или иначе, оно происходило на самом деле…
— Мы взяли высоты, — сказала Эсменет шепотом, прозвучавшим громко, как крик. — Город наш!
Она повернулась к Ахкеймиону, взиравшему вниз с изумлением и благоговением.
— Акка… Разве ты не видишь? Шайме наш! Шайме наш!
В ее словах было так много — не только жар, не только слезы, туманившие глаза. Любовь. Насилие и откровение. Мор, голод, резня. Все, что они пережили. Все, что они выдержали.
Но он покачал головой, не отводя глаз от этого зрелища.
— Все ложь.
Затрубили рога, взывая к облакам.
— Что?
Он обернулся к Эсменет с ужасающе пустым взглядом. Она узнала эту пустоту: такими же были его глаза в ночь, когда он вернулся в Карасканд.
— Прошлой ночью ко мне приходил скюльвенд.
Грохотали фанимские барабаны. Облака продолжали сгущаться по злой воле кишаурим.
Подгоняемые криками командиров, фаланги джаврегов бросились вверх по склону, перехлестнули через обломки ворот Процессий и ринулись прямо в облако дыма, застилавшего город. Первые Багряные отряды следовали за ними, осторожно выбирая дорогу и прикрывая своих колдунов.
Из дыма поднимались очертания еще державшихся крепостных стен, и, когда отряды прошли в ворота, гейзеры сверкающего пламени ударили до самого верха. Каменные блоки обрушились. Сама земля, казалось, бормотала проклятия.
Первым из Багряных адептов в Шайме вступил Саротен, за ним Птаррам Старейший и Ти, который, несмотря на свой почтенный возраст, постоянно бранил джаврегов за нерасторопность. Перед ними открылась путаница улочек и домов, тянувшихся до основания Ютерума. Джавреги выслали вперед сотни пикетов, они вытаскивали из домов беспомощных амотейцев и убивали их. Из укрытий неслись вопли.
Птаррам Старейший погиб первым: его поразила в плечо хора, пока он подгонял свой отряд. Его тело упало и раскололось, как статуя. Проревев заклинание, Ти направил стаю огненных воробьев в темное окно соседнего дома. От взрывов разлетелись кровавые ошметки плоти, мусор и осколки. Затем Инрумми с руин крепостной стены ударил сверкающей молнией по западному фасаду здания. Воздух затрещал. Кирпичное строение осело. В открывшейся комнате стояла охваченная пламенем фигура, которая сделала шаг вперед и рухнула вниз.
Прикрытый широкими щитами джаврегов, Элеазар поднялся на верх стены около разрушенных ворот Процессий и оглядел свои войска. Он опирался на железный стержень, что торчал из обломков у его ног — остатки подъемной решетки. Он не видел Птаррама, но уже понял: с ним что-то случилось.
Они надеялись вовлечь Змееголовых в решительную схватку, но Сеоакти был слишком хитер. Этот шайгекский негодяй, оказывается, намеревался измотать их. Уничтожить по одному.
Элеазар посмотрел на лабиринт домов, на скопление стен и крыш, простиравшихся до подножия Ютерума и мраморных стен Первого храма. Он чуял хоры в стенах святилища — они затаились и ждали.
Всюду враги. Тайные враги.
«Слишком много… Слишком много». — Огонь очищает! — вскричал он. — Уничтожьте их! Сожгите дотла!
Долгожданный рог взревел на фоне языческого барабанного боя. Возвышаясь среди щитоносцев, Ялгрота Гибель Шранков воздел секиру к темному небу и прокричал кровавую клятву Гильгаоалу — могучему воплощению войны. Его сородичи ответили хриплыми воплями. Затем туньеры бросились вслед за Багряными адептами по руинам ворот Процессий. Разбитая плитка хрустела под тяжелыми сапогами.
Севернее Пройас и его конрийцы сражались на парапетах у стен. Одна из осадных башен сгорела, но сотни воинов карабкались по лестницам второй. Под градом стрел они спешили на помощь своему принцу. К югу от них айноны Чинджозы наблюдали бегство фаним от идущих на них с грохотом осадных башен. Воинственный Ураньянка и его мозероты первыми ступили на стены Татокара.
Туньеры в черных доспехах хлынули в город. Князь Хулвагра и граф Гокен во главе скавгов и косматых ауглишей ринулись на юг, по еще тихим улицам за айнонским участком стены. Граф Ганброта между тем продвинулся на север. Его инграулиши потрясали щитами, увешанными высушенными вражескими головами. Восточное направление они оставили Багряному Гурвикке и его темнокожим рабам.
Вскоре кианцы и амотеи в панике разбежались. Куда ни глянь, всюду их окружали мириады врагов в сверкающих кольчугах, ворвавшиеся на улицы Шайме, подобно белым волкам.
Фонарь угасал, и несколько секунд Келлхус держал его в ладонях, словно пытался вернуть к жизни теплом собственного тела. Огонек зашипел и совсем потух.
Но темнота поглотила не все. Келлхус увидел слабое свечение справа, откуда слышалось журчание текущей воды. Он не стал использовать Напев, чтобы не выдать свое присутствие, и продолжал путь во мраке.
Звук приближался, становился все более гулким. Тонкий туман оседал на коже, волосах и одежде. Свечение различалось все отчетливее — красноватый отблеск на мокрых камнях. Дважды Келлхус останавливался и ощупывал пол, желая удостовериться, что не сбился со следа отца.
Следы вывели его на балкон над широкой пещерой. Поначалу он видел только огромные завесы воды, низвергавшейся из мрака, так что казалось, будто он плывет вперед. Затем Келлхус заметил внизу точки света. Их было несколько, и они стояли поперек платформы, до которой водопад не доставал. Эти огни отражались на маслянистой поверхности небольшого пруда. Келлхус понял, что это жаровни, тускло горящие во влажном воздухе.
Отец?
Келлхус спустился по широкой лестнице, высеченной в стене. Камень и здесь был покрыт изображениями героических деяний поверх фривольных рельефов. Келлхус рассматривал огромные своды: каменную резьбу покрывали коркой минеральные осадки, отложившиеся за тысячелетия. Водопады пропадали во тьме — с ревом, с кружащейся на воде белой пеной. Они падали вниз с огромной, угрожающей высоты.
Десятки желобков, похожих на разрезанные пополам туньерские боевые рога, поднимались вдоль края водопада. Они направлялись наружу и внутрь, чтобы вода текла вниз, к полу. Однако только три из них достигали пенного потока, а остальные были сломаны. Они позеленели от времени, но сверкали медью там, где вода еще катилась по ним.
От водопадов поднималась лестница. Она доходила до обширного зала, где встречалась со своим зеркальным двойником и расходилась монументальным веером. На ступеньках вразброс лежали бронзовое оружие и доспехи — остатки некогда проигранной последней битвы. Когда Келлхус приблизился к основанию лестницы, в грохот потока вплелись голоса ручейков поменьше: журчание капель и плеск воды, текущей по камням. Воздух наполняла пещерная сырость.
— Они собирались здесь сотнями, — раздался голос из мрака, звонкий, несмотря на оглушительный рев водопада. — Даже тысячами. Перед Чревомором…
Куниюрская речь.
Келлхус остановился на ступенях, вглядываясь во тьму. Наконец-то.
Перед ним открылось пространство — широкое, как арена цирка в Момемне, и устланное обломками. Там, где когда-то пали воины, возвышались маленькие холмики праха. По широкому искусственному пруду, вырезанному в полу посередине зала, бесконечно разбегались волны. Вода, как черное зеркало, отражала свет жаровен, горевших у дальнего края этого бассейна. Над ними нависали толстые бронзовые лица и каскады водопада. В конце желобов стояли огромные бронзовые статуи — коленопреклоненные, тучные и нагие, с проделанными в спинах каналами, пустыми головами в масках и огромными челюстями. Они сидели на корточках полукругом, лицами к пруду, выражение их лиц менялось в красноватых отблесках. Из глаз и ртов статуй струилась вода, с плеском падая на камни. Пустая голова одного истукана была отбита и лежала в пруду у дальнего края; ее единственный глаз выступал над поверхностью черной воды.
— Омовение было для них священным, — продолжал голос. Келлхус спустился с последней ступени широкой лестницы, медленно пошел по полу. Он привык слышать сквозь голоса, но этот голос был гладким, как фарфор, — ровный и непостижимый. Но Келлхус очень хорошо знал его — как свой собственный голос.
Обойдя пруд, он увидел бледную фигуру. Человек сидел скрестив ноги за стеной воды, что извергалась изо рта одного из каменных монстров. Белокожий человек, закрытый гремящей прозрачной пеленой.
— Огни горят для тебя, — произнес он. — Я давным-давно живу во тьме.
Спокойствие Эсменет ужасало Ахкеймиона почти так же, как грохот на горизонте. Даже ветер вонял колдовством.
— Значит, он использует всех, — сказала она наконец. — Каждое его слово помогает ему манипулировать людьми… — Она смотрела так, словно разучилась моргать. — Ты хочешь сказать, что он использует меня?
— Я… я еще не все обдумал, но мне кажется, что он хочет… детей… Детей с его силой, его интеллектом и твоим…
— Значит, он выводит потомство. Да? А я — его породистая кобыла?
— Я знаю, как ненавистны должны тебе быть эти слова…
— Почему ты так думаешь? Меня использовали всю жизнь. — Она замолчала и посмотрела на Ахкеймиона с сожалением и гневом. — Всю мою жизнь, Акка. И теперь я стала орудием чего-то высокого — выше, чем мужчины и их вонючая похоть…
— Но зачем? Зачем вообще быть чужим орудием?
— Ты говоришь так, словно у нас есть выбор, — ты, адепт Завета! Выхода нет! Ты сам знаешь. Каждое наше дыхание используют!
— Откуда же твоя горечь, Эсми? Разве стать сосудом пророка — это…
— Из-за тебя, Акка! — с яростью крикнула она. — Из-за тебя! Почему ты не можешь отпустить меня? Ты знаешь, что я люблю тебя, и цепляешься за мою любовь. Лезешь мне в душу и дергаешь, дергаешь, дергаешь, мучаешь и терзаешь мое сердце, не даешь мне уйти!
— Эсми… я просил тебя, и ты пришла. Долгое молчание.
— Все, что сказал тебе Найюр… — проговорила она, и ее слова почти потонули в шуме далекого колдовства. — Почему ты думаешь, что Келлхус еще не рассказал мне об этом?
Ахкеймион почувствовал комок в горле. Он старался не обращать внимания на вспышки на горизонте.
— Потому что ты сказала, что любишь его.
Непрестанный грохот кимвалов задавал ритм адскому продвижению Багряных Шпилей. Они выжигали все перед собой. Что бы ни пытались противопоставить им язычники, все разлеталось, как пламя свечи гаснет от ветра. Отряды всадников, лучники на крышах — все горело в магическом огне. За исключением наблюдателей, шедших за ними по воздуху, большинство из выживших семидесяти четырех высокопоставленных чародеев шагали по земле сквозь огонь, прикрывая защитами себя и своих джаврегов. Омываемый светом последовательных Напевов, каждый отряд волок за собой мерцавшую огнями тьму. Они взбирались на пандусы из почерневших камней, курганы битого камня, находили опору и производили еще более сокрушительное опустошение. Камни летели в небо, оставляя за собой полосы дыма. Карнизы и колонны падали под ноги, поглощенные черными волнами разрушения. Весь мир погрузился в блестящий поток крови и бездонную черноту. Они переступали через шипящие от жара трупы.
Над гигантским пламенем и завесой дыма проступали Первый храм и Ктесарат. Они становились все ближе и ближе, пока не заслонили весь горизонт. Багряные адепты настойчиво вызывали врагов на бой, но никто им не ответил.
Фаним бежали от них, как обезумевшие звери бегут от огня.
Только небо…
Изо всех миров только небо давало им передышку, краткое освобождение от терний мирской суеты. Пламенеющими глазами они озирали темный земной ландшафт. Солнце пылало неестественно ярким белым светом. Внизу сверкали молнии, исчезая вдали, как снежок, пущенный по льду. Он видели светлые морские берега, как широкие пустые полосы — голубые и цвета блеклой охры. Они горделиво изгибались и взмахивали крыльями.
Зиот. Сетмахага. Сохорат.
Только здесь, на границе этого проклятого мира.
Затем к ним воззвал грохочущий Голос, терзая их и упрекая. Они разом запрокинули слоноподобные головы, завыли в синей бездне, а затем нырнули вперед, в путаницу клубящихся облаков. Ветер хлестал им прямо в глаза, но они не умели плакать.
Как камни, они пали вниз из чрева облаков.
Горящий Шайме окружала тьма. Они учуяли смертных: люди прыгали по темным улицам, как обезьяны, — насиловали, грабили, убивали…
Можно было бы сожрать их всех.
Но Голос! Голос! Он вонзался в них, как игла. Больнее, чем все миллионы зубов этого мира.
Они влетели в сердце города, следуя за порывом восточного ветра, затем один за другим спустились на крышу Первого храма.
Голос подтвердил, что все правильно.
Они распластались на кровле, как жуки. Они чуяли внутри безглазых. Они ждали.
«Нападите на них! — вопил Голос — Разорвите их! Только в их гуще вы неуязвимы для хор!»
Они пробились сквозь кровлю, проломили мощные каменные перекрытия и упали внутрь. Из-под ливня обломков выползли дюжины людей в шафрановых одеждах, с их лбов полились синие огни. Огромные энергетические кольца шипели вокруг раскаленных шкур.
Сохорат взревел, и штукатурка посыпалась с потолка на лес колонн. Из его пасти вылетел рой мух. Бешеные волки срывались с его лап, разбивали полотна света и набрасывались на тех, кто прятался за ними. Зиот сжал в кулаке горящие волокна, вырвал души из плоти. Сетмахага отмел все жалкие защиты и отрывал людям головы, наслаждаясь дымящейся кровью. Он визжал от возбуждения, как тысяча свиней.
— Демон! — раздался крик, подобный грому.
Они повернулись на залитом кровью мраморном полу и увидели старого слепца, выходящего к ним из глубины храма. Что-то сверкнуло на лбу старика, словно украденная звезда. Люди высыпали из-за колонн — другие слепцы.
«Беги», — прошептал Голос.
Сетмахага пал первым, пораженный в глаз пустотой, прикрепленной к концу жезла. Взрыв жгучей соли…
Затем Сохорат. Его растекшуюся фигуру охватили потоки пламени. Он завопил.
Зиот взвился в небеса.
«Верни меня назад, человечек! Освободи от этих цепей!» Но Багряный адепт не соглашался.
«Еще одно последнее задание… Еще один преступный план…»
Вода низвергалась отовсюду — грохочущими потоками, каплями, сплошной стеной. Келлхус остановился у одной из пылающих жаровен. Ее огонь отражался в струях воды под бронзовым лицом идола и бросал красноватые отблески на лицо отца, сидевшего в густой тени.
— Ты пришел в мир, — слетело с незримых губ, — и увидел, что люди подобны детям.
Полоски света плясали на поверхности воды.
— Им свойственно верить в то, во что верили их отцы, — продолжала тьма. — Желать того же, чего желали родители… Люди подобны воску, вылитому в форму, — их души формируются обстоятельствами. Почему у айнрити не рождаются фаним? Почему у фаним не рождаются айнрити? Потому что их истины сделаны, они обрели форму по воле конкретных обстоятельств. Если ребенок растет среди фаним, он будет фаним. А среди айнрити он станет айнрити… Раздели его надвое, и он убьет себя.
Внезапно Келлхус увидел лицо на фоне воды — белое, если не считать черных провалов на месте глазниц. Это могло показаться случайным движением, как будто отец просто переменил позу, чтобы размять тело, но это было не так.
Все, знал Келлхус, продумано заранее. Несмотря на все изменения, произошедшие за тридцать лет в большом мире, отец оставался дунианином.
— Все это очевидно, — продолжал он, снова отодвинувшись в тень, — но очевидность ускользает от них. Поскольку они не могут видеть того, что было до них, они считают, что ничего и не было. Ничего. Они не ощущают молота обстоятельств. Они не видят, как их выковывают. Они считают свободным выбором то, что на них выжгли. Поэтому они бездумно полагаются на интуицию и проклинают тех, кто осмеливается задавать вопросы. Невежество — основа их действий. Они принимают собственное неглубокое понимание за абсолютную истину.
Он поднял платок, прижал его к пустым глазницам. На бледной ткани остались два розовых пятна. Лицо снова спряталось в непроглядной тьме.
— И все же часть их боится. Ибо даже неверующие чувствуют бездну своей греховности. Везде, повсюду они видят доказательства того, что обманывают самих себя… «Я! — кричит каждый. — Я избранный!» И могут ли они не бояться — они, так похожие на детей, от злости топающих ногами в пыли? Они окружают себя льстецами и устремляют глаза к горизонту в поисках знака свыше, подтверждающего, что они пуп земли, а не пуп самих себя. — Он махнул рукой, приложил ладонь к обнаженной груди. — И платят за это своей набожностью.
— А ты сам, Акка? — спросила Эсменет, и ее голос звучал сердито. — Ведь ты так же легко отдал ему свой Гнозис, как я — свое лоно.
Почему она не может просто ненавидеть его, этого грязного сломленного колдуна? Все было бы намного проще. Ахкеймион закашлялся.
— Да… да, я это сделал…
— Тогда скажи мне вот что, святой наставник. Почему адепт Завета согласился на это немыслимое дело?
— Потому что Второй Армагеддон… приближается…
— Весь мир на кону, а ты жалуешься, что Келлхус использует всех, как оружие? Акка, ты должен радоваться…
— Я не говорил, что он не Предвестник! Он даже может быть пророком, судя по всему…
— Тогда о чем ты говорил, Акка? Ты сам понимаешь? По ее щекам скатились две слезы.
— О том, что он украл тебя у меня! Украл!
— Спер твой кошелек, да? Забавно, поскольку я чувствую себя скорее дерьмом, чем золотом.
— Это не так.
— Неужели? Да, ты любишь меня, Акка, но я всегда была лишь…
— Но ты не думаешь!.. Ты видишь только свою любовь к нему. И не думаешь о том, что он видит в тебе!
Момент немого ужаса.
— Он солгал! Скюльвенд солгал тебе! Я нансурка. Я знаю…
— Скажи мне, Эсми! Скажи мне, что он видит!
Она вздрогнула. Откуда эта дрожь? Земля под ее коленями казалась твердой как камень.
— Истину, — прошептала Эсменет. — Он видит Истину! Ахкеймион помог ей подняться. Она вцепилась в него и, рыдая, уткнулась в плечо.
— Он не видит, Эсми, — шептал он ей на ухо. — Он просто смотрит.
И слова повисли между ними — невысказанные, но оглушающие: «…без любви».
Она поглядела на Ахкеймиона, а он ответил ей взором, полным отчаяния, какого никогда не было в бездонных голубых глазах Келлхуса. От него пахло теплом… и горечью.
Его губы были влажными.
Элеазар разглядывал адскую картину. Он слышал собственный смешок, но говорить не мог. Что он ощущал? Злорадство, темное и глумливое, как при виде отца, наконец-то наказавшего ненавистного братца. Раскаяние и страх, даже ужас. Будто падаешь, падаешь — и никак не долетишь до земли.
И… всемогущество. Да. Словно крепкое хмельное питье струилось в его жилах или опиум распалял душу.
Как призраки обезглавленных змей, драконьи головы поднимались из-за спин воинов и извергали текучий огонь. Кто-то справа от него — Нем-Панипаль? — пел, вызывая кипящие облака черноты. Из них ударила ослепительная молния. Камни взорвались. Башня резко покосилась, обрушилась и теперь лежала на земле, как пустой стручок.
Волна пыли накрыла великого магистра, и он рассмеялся. Шайме горит! Шайме горит!
К Элеазару пробрался Саротен. Щитоносцев при нем не было. Зачем этот дурак рискует…
— Ты слишком давишь на них! — крикнул тощий колдун. На его морщинистом лице виднелись следы сажи. — Ты тратишь наши силы на детей, женщин и тупые камни!
— Убьем всех! — сплюнул Элеазар. — Мне все равно!
— Но кишаурим, Эли! Мы должны сохранить себя! Почему-то он вдруг вспомнил обо всех рабынях, сосавших его член, о неге шелковых простыней, о роскошной агонии оргазма. Вот на что это похоже. Он видел, как Люди Бивня возвращаются из боя: перемазанные кровью, со смеющимися жуткими глазами…
Словно желая показать это Саротену, Элеазар повернулся к нему и обвел жестом дьявольское побоище вокруг них.
— Смотри! — презрительно приказал он. — Смотри, что мы — мы! — сделали!
Перепачканный сажей колдун в ужасе уставился на него. На его потной коже играли отблески пламени.
Элеазар отвернулся, чтобы еще раз насладиться зрелищем своих великих трудов.
Шайме горит… Шайме.
— Наша мощь, — прохрипел он. — Наша слава!
С парапета у ворот Мирраз Пройас смотрел на город, не веря глазам своим.
Огромное скопление облаков, темное и клубящееся, с громом ползло над городом. Оно неестественно закручивалось внутрь себя, и ось вращения проходила через Священные высоты. От одного взгляда на него кружилась голова. Отсюда, со стены, Первый храм казался невероятно близким. Пройас даже видел вооруженных фаним, которые выскакивали из тьмы внешней колоннады, бежали вниз по ступеням и исчезали за зубчатым валом Хетеринской стены. Но его ужасала огромная завеса дыма и огня, что шла на высоты от руин ворот Процессий. Узкие полосы, белые как мел. Туманы охряной пыли. Клубы серого: Непроглядный и черный, как жидкий базальт, дым. И сквозь них сверкали огни, струи молний и золотые водопады. Целые улицы города были разрушены до основания.
Ингиабан разразился безумным смехом.
— Ты когда-нибудь видел такое?
Пройас хотел урезонить его, но мельком увидел человека в багряной одежде — он прокладывал себе путь по трупам, устилавшим землю прямо перед ними. Багряный пошатнулся, поскользнувшись в крови. Его серо-стальные волосы, заплетенные в косу, болтались у левого плеча.
— Что вы делаете? — закричал Пройас.
Багряный адепт даже не заметил его, встал лицом на запад и вскинул руки к небу.
— Вы разрушаете город!
Старик обернулся так быстро, что расшитый подол его платья не сразу взметнулся за его движением. Несмотря на усталые глаза и сутулость, голос его был сильным и яростным.
— Неблагодарный конриец! Кишаурим владеют небесами. Они используют тьму, чтобы спрятать свои хоры. Если мы проиграем сражение, все будет потеряно! Ты понимаешь? Священный Шайме… Да пропади пропадом этот гребаный город!
Потрясенный поведением старика и его злобой, Пройас молча попятился. Выругавшись, адепт вернулся к своему делу, а Пройас не мог отвести взгляда от ближайшей башни. На парапете появились крохотные фигурки, и среди них еще один адепт с белой бородой. Он перегнулся через парапет, протянул руки к западу, запел, и глаза его вспыхнули огнем. Черные облака прочертили небо, хотя Менеанорское море по-прежнему спокойно сверкало голубым и белым, купаясь в далеком солнечном свете.
Чародей рядом с Пройасом тоже запел. Внезапный порыв ветра взметнул его рукава.
И чей-то голос прошептал: «Нет… Не так…»
Завеса воды рисовала между ними мерцающие линии и размазанные тени. Келлхус уже не пытался вглядываться сквозь них.
— Власть, — говорил Анасуримбор Моэнгхус, — это всегда власть над кем-то. Если ребенок может стать кем угодно, то в чем разница между фаним и айнрити? Или между нансурцем и скюльвендом? Как податлив человек, если любой, попадая в жернова обстоятельств, может стать убийцей! Ты быстро усвоил этот урок. Ты посмотрел на большой мир и увидел тысячи тысяч: их спины гнутся на работе, их ноги раздвигаются, их рты твердят писание, их руки куют сталь…. Тысячи тысяч, каждый вертится в кругу одних и тех же действий, каждый — винтик в великой машине наций… Ты понял, что, как только люди перестанут кланяться, императорская власть падет, кнуты будут отброшены, рабы перестанут повиноваться. Для ребенка быть императором, или рабом, или купцом, или шлюхой, или кем угодно — это значит, что остальные вокруг тебя ведут себя соответственно. И люди ведут себя так, как подсказывают им их убеждения. Ты увидел эти тысячи тысяч, разбросанные по миру и живущие согласно иерархии, в которой действия каждого полностью подстроены под ожидания других. Место человека, понял ты, определяется убеждениями и представлениями других. Вот что делает императоров императорами, а рабов — рабами… Не боги. Не кровь. Жизнь народов определяется действиями людей, — говорил Моэнгхус. Голос его преломлялся в густом шуме воды. — А люди действуют согласно своей вере. А верят они в то, во что их научили верить. И поскольку они не замечают того, как их учат, они не сомневаются в собственной интуиции…
Келлхус осторожно кивнул.
— Они верят этому абсолютно, — сказал он.
Он вцепился в руку Эсменет и поволок ее прочь, к развалинам мавзолея. Она улыбалась сквозь слезы, ее лицо было душераздирающе прекрасным, а позади, где-то левее ее щеки, крошечный — не больше веснушки — над дымом и пламенем возвышался Первый храм.
У юго-восточного угла мавзолея камни разрушились до самого основания. Ахкеймион перешагнул развалины, примял траву. Втащил Эсменет внутрь, в пятнистую тень, где укоренились молодые деревца. Насекомые жужжали в последних солнечных лучах. Они снова поцеловались, обнялись еще крепче. И опустились на землю, холодную и жесткую, поросшую травой.
«Нет, — шептал кто-то у него в душе, — Не так… не так!»
Ахкеймион понимал — они оба понимали! — что они делают. Они выжигали одно преступление другим… Но не могли остановиться. Хотя он знал, что потом Эсменет возненавидит его. Знал, что именно этого она и хочет… Нечто непростительное.
Она плакала, она что-то шептала. Но Ахкеймион сейчас мог различать только крики боли, страсти и укора.
«Что я делаю?»
— Я не слышу тебя, — прошептал он, возясь с подолом ее платья, обернувшегося вокруг ног. Что это за исступление? Что за ужас притаился у него в душе?
Сейен сладчайший! Как бьется сердце!
«Пожалуйста. Пожалуйста».
Эсменет мотала головой, закусив пальцы.
— Мы обречены, — шептала она — Он любит меня… Он убьет… Ахкеймион вошел в нее.
Амотейские и кианские наблюдатели покидали стены и разбегались по темным улицам. Пришли железные люди с огненным колдовством и ревущими рогами. Проклятые идолопоклонники! Никто не может им противостоять. Где падираджа? Где его стражи? Его гранды и сверкающие кони? Его Водоносы? Где они все?
Тусклый дым стлался над западными кварталами Шайме. Пепел падал как снег. Обезумевшие горожане убегали от бесстрастных и безликих конрийцев с опущенными серебряными забралами. Схватки были страшными и краткими. Люди встречали родственников с других улиц и, задыхаясь, коротко говорили о багряных куррай, которые сжигают все на своем пути, о северянах в черных кольчугах, которые размахивают отрубленными головами и воют по-волчьи.
Но многие собрались на рыночной площади Эшарса, где под треугольным вымпелом остановился настоящий вельможа, князь Хукал Монгилейский с четырьмя сотнями всадников родом из беспощадных равнин Великой Соли. Амотейских новобранцев тут же строили в ряды на брусчатке, а сам князь в черных одеждах кричал, напоминая о Фане и его несгибаемом мужестве. Вскоре на площади уже стояли около двух тысяч верных, расправив плечи и воспрянув духом.
И как раз вовремя. Сеча выплеснулась на ближние улицы, где фаним обороняли от конрийских рыцарей наспех сооруженные баррикады. Идолопоклонников становилось все больше, к ним присоединялись отдельные отряды, рыскавшие по улицам. Когда их скопилось несколько сотен, они ринулись в бой. Наступление возглавили анплейские бароны и рыцари, жаждущие отомстить за смерть Гайдекки, их любимого графа-палатина. Но их оттеснил Хукал с монгилейцами. Решительную атаку удалось организовать, только когда прибыли принц Пройас и палатины Ингиабан и Ганьятти. Амотейцы поддались довольно легко, они разбежались по восточным улицам, и многих конрийцы перехватили на флангах. Но монгилейские всадники оказались куда тверже, и их нападение стало страшным испытанием. Даже если они теряли лошадей, они сражались с дикой яростью. Ганьятти, палатин Анкириота, обменялся ударами с самим князем Хукалом. Язычник отбил его щит и рассек ему грудину с такой силой, что сломал свою саблю. Ганьятти опрокинулся на спину и упал под копыта коней.
Смерть кружила над землей.
Конрийцы под началом неистового Пройаса отогнали языческих всадников и отбили изуродованное тело палатина. Монгилейцы рассеялись по прилегающим улицам. Выкрикивая страшные клятвы, осиротевшие анкириоты бросились в погоню.
Но принц оттащил Ингиабана в сторону.
— Что такое? — прогудел из-под забрала коренастый палатин.
— Где они? — спросил Пройас — Где фаним?
— Ты о чем?
— Они лишь делают вид, что защищают город.
Келлхус видел только пальцы отца, лежащие на обнаженном бедре. Ноготь большого блестел.
— Как дунианин, — продолжал бесплотный голос, — ты не имел выбора. Чтобы владеть собой, ты должен был овладеть обстоятельствами. А чтобы управлять обстоятельствами, ты должен был подчинить волю людей, рожденных в большом мире. Ты должен был сделать народы своими руками. Потому ты постоянно изучал их верования. Это аксиома. Ты понял, что если истина идет вразрез с интересами сильных мира сего, то ее называют ложью, а ложь, служащая их интересам, зовется истиной. И ты осознал, что так и должно быть, поскольку именно вера, а не правда сохраняет народы. Почему императорская кровь считается божественной? Зачем рабам говорят, что страдание есть добродетель? Вот что делает вера: она разрешает или запрещает. Это самое важное. Если бы люди считали, что всякая кровь одинакова, знать была бы низвержена. Если бы люди считали, что деньги — это гнет, купцы бы разорились. Народ принимает только ту веру, которая сохраняет сложную систему пересекающихся действий, позволяет совершать их. Для рожденных в мире, как ты понял, правда не имеет смысла. Иначе почему они живут во лжи? Первое твое решение было простейшим. Ты заявил, что принадлежишь к высшей касте, что ты князь. И как только ты сумел кого-то убедить в этом, ты потребовал, чтобы остальные вели себя соответственно. Этот простой обман дал тебе независимость. Никто не смел приказывать тебе, поскольку все верили, что этого делать нельзя. Но как ты сумел убедить их в своем праве? Первая ложь поставила тебя на одну доску с ними. Но какая ложь сделала тебя их хозяином?
Их тела сами вспомнили былой пыл. Когда он закрывал глаза, она была здесь, под ним, вокруг него, она принимала его нежную жажду, она задыхалась и кричала, задыхалась и кричала. Он сжимался внутри нее, как кулак, и оживал в ее сердце, в ее влажном лоне.
Она тянулась к его лицу, притягивала его к своему горячему рту. Она рыдала, целуя его.
— Ты был мертв!
— Я вернулся за тобой… Что угодно. Даже мир.
— Акка…
— За тобой.
Эсми. Эсменет. Она задыхается и кричит… Какое странное имя для шлюхи.
Из огромного водопада взлетали облака брызг, и Келлхус промок до нитки. По щекам его катились капли воды, как слезы. Он слушал.
— Ты понял, что верования, как и люди, имеют свою иерархию, что одни имеют больше власти, чем другие, и что религия стоит выше всего. Если ли этому лучшее доказательство, чем Священное воинство? Действия стольких людей объединяются ради одной цели вопреки множеству природных слабостей, вопреки страху, лени, жалости… Ты прочел их священные книги и обдумал власть слов над людьми. Ты прозрел основную функцию айнритизма: привязать веру к тому, что нельзя увидеть, и таким образом обеспечить повторение всей совокупности действий, создающих народ. Усомниться в этом порядке вещей — значит усомниться в самом Боге, создавшем их. Бог защищает положение человека, и деспотическая сила, подменяющая правду для императора и раба, скрыта от глаз и не видна. Задавать вопросы становится не просто опасно, не просто дико — это становится бесполезно, поскольку ответы лежат вне этого мира. Рабы сжимают кулаки, угрожая небесам — но не хозяевам.
Голос отца, так похожий на его собственный, заполнял все пространство подземелья нелюдей.
— И тут ты увидел Кратчайший Путь… Ибо ты понял: этот трюк, обращающий глаза угнетенных к небесам, отвлекая от руки с кнутом, послужит твоим целям. Чтобы овладеть обстоятельствами, надо управлять действиями. Чтобы управлять действиями, надо управлять верой. Чтобы управлять верой, надо стать гласом небес. Ты дунианин. один из Подготовленных, а люди с их чахлым умишком — не более чем дети.
С высот разрушенного святилища Азореи тидонцы из личной гвардии Готьелка первыми увидели это: вспышка, за ней громовой раскат.
Вожди Священного воинства обыскали прилегающие к городу равнины, послали разведчиков даже к раздвоенным предгорьям Бетмуллы, но не нашли ни следа Фанайяла и его языческой армии. За исключением того, что Шайме сдан — во что айнритийские командиры едва могли поверить, — это могло означать только одно.
Наблюдатели, расставленные на холмах Шайризорских равнин, были наготове, как и граф Готьелк — он держал в резерве несколько тысяч тидонцев, хотя штурм стен Шайме много лет оставался его заветной мечтой. Все ожидали, что кианцы займут поле, поскольку там можно в полной мере использовать присущие им скорость и мобильность.
Способ действий, однако, озадачивал.
Граф получал донесения, где говорилось об активности язычников на юго-восточном направлении от Шайме, вблизи ворот Тантанах. Готьелк отправил гонцов к айнонам Чинджозы, фланги которого находились ближе всего оттуда, а потом приказал начать общее наступление. Если войско фаним предпримет вылазку из восточных ворот, он, согласно божественным наставлениям Воина-Пророка, должен будет собрать войска вдоль реки Йешималь, чтобы защитить два моста и один довольно опасный брод. Под штандартами с черно-золотым Кругораспятием тидонские рыцари в латах возглавили наступление, идя рысью на трофейных конях. Слева от них громыхал и дымился Святой город. Люди смеялись и показывали на айнонские знамена на многобашенных стенах Татокара. Продвижение было привычным, почти легким. Закаленный боями старый граф не обращал внимания на время, поскольку язычникам понадобится много часов, чтобы просочиться сквозь ворота и построиться для битвы. Но ворота не открылись.
Саперы работали много недель, подрывая основание стен. Никакие стены, говорил ясноглазый падираджа, не спасут нас, если начнут воевать магические школы. На помощь призвали математиков Ненсифона и великого архитектора Готаурана аб Сураки. А потом привлекли кишаурим.
Всадники на Азорее застыли и смотрели в изумлении. Блеснул свет — белый, голубой и синий, — затем дальние ворота Тантанах и кусок стены рядом с ними рухнули, подняв огромную тучу пыли. Ветер был слабым, и клубы пыли развеялись не сразу. Несколько мгновений видны были лишь огромные тени. Затем они увидели мастодонтов — целые дюжины! — топтавших обломки. Когда послышались их пронзительные трубные вопли, первые кианские всадники уже мчались по Шайризорским равнинам.
Грохот языческих барабанов внезапно усилился.
— Тебе оставалось только убедить их, что разница между твоим интеллектом и их разумом — как расстояние между миром и Той стороной. Сделай это, и они дадут тебе полную власть, будут преданы тебе до конца. Путь этот узок, но очень прост. Ты взращивал их благоговение и их убеждения, ты рассказывал им о том, о чем не может знать ни один человек. Ты взывал к искрам Логоса в их душах. Ты разбирал логику их пристрастий, объяснял значение старых догм. Ты давал им веру, основанную на истине, а не на ритуале. Ты вскрывал их страхи и уязвимые места, показал им, кто они есть, и в то же время использовал их слабости в собственных целях. Ты дарил им уверенность, хотя все в мире — тайна. Ты льстил им, хотя все в мире — безразличие. Ты показал им цель, хотя в этом мире царит анархия. Ты учил их неведению. И все это время ты говорил, что ты сам — один из них. Ты даже делал вид, будто гневаешься, когда они осмеливались высказывать сомнения. Ты ничего не навязывал и не предполагал. Ты воспитывал. Ты давал одному человеку колесо, другому — ось, третьему — упряжь, зная, что рано или поздно они соберут все части вместе и получат собственное откровение. Ты связал их предположениями, чтобы однажды они сделали тебя своим заключением.
Гладко выбритое лицо появилось в неверном свете огней. Сквозь завесу воды оно казалось ухмыляющимся черепом.
— И они сделали тебя пророком. Но даже этого было недостаточно, — продолжали шевелиться губы. — Не имевшие власти ничего не теряли, когда ставили тебя между собой и богами, поскольку давно перепоручили свои действия другим. Служение — самая инстинктивная привычка. Но те, кто наделен властью… Править от имени несуществующего короля — значит править напрямую. Рано или поздно знать должна была восстать. Кризис был неизбежен…
Моэнгхус встал — бледный, размытый, словно поднявшийся от земли пар. На мгновение вода очертила его фигуру, затем он вышел, весь мокрый, и обратил глазницы на сына. Он был обнажен, если не считать льняной набедренной повязки. Темные завитки лобковых волос просвечивали сквозь мокрую ткань. От усыпанной каплями кожи поднимался пар.
— Тогда, — сказало безликое лицо, — вероятностный транс подвел меня…
— Значит, ты не ждал видений? — спросил Келлхус. Лицо отца оставалось совершенно бесстрастным.
— Каких видений?
Казалось, крик надорвал его горло. Прошло несколько мгновений, пока Багряные колдуны наконец закончили свою песнь. Колдовское сияние утихло, затем угасло совсем. Барабаны грохотали под трескучим дождем пламени.
Красные огни.
Элеазар больше не смеялся. Он стоял за спинами первых отрядов, в сердце адской просеки, которую проложили через город его адепты. Из развалин поднимался дым, пламя взметалось ревущими башнями, стены торчали плавниками из гор битого кирпича, плавные волны дыма накатывали на зазубренный гребень, оставшийся от стены Татокара. Склоны Ютерума возвышались над завесой огня среди Хетеринских стен. Так близко! Стоит чуть вытянуть шею, и можно увидеть купол и карнизы Ктесарата. И там они найдут их… этих убийц.
Кишаурим бросили им вызов, и они пришли. Через многие мили и бесчисленные лишения, через все унижения. Они выполнили свою часть сделки. Теперь пора подвести счеты. Сейчас! Сейчас!
«Что за игру они затеяли?»
Все равно. Все равно. Если надо, он сотрет Шайме с лица земли. Перевернет всю землю!
Элеазар прижал к лицу багряный рукав. Несмотря на протесты Шалмессы, капитана джаврегов, он отодвинул в сторону высокий плетеный щит и поднялся на монолитный каменный выступ среди развалин. Волны жара окутали его.
— Сражайтесь! — крикнул он фигуркам вдалеке. Черное небо вращалось над ним. — Сражайтесь!
Чьи-то руки схватили его и потащили назад. Он вырвался. Саротен закричал:
— Эли, рядом хоры! Очень много… Ты что, не чувствуешь? Неплохо бы вымыться, мелькнула в голове глупая мысль. Соскрести с себя все это безумие.
— Конечно! — огрызнулся Элеазар. — Под развалинами. В руках у покойников!
Мир вокруг казался черным и гулким, он вспыхивал белым огнем. Келлхус поднял ладонь.
— Мои руки… когда я смотрю на них, я вижу золотой ореол. Испытующий взгляд.
— У меня нет с собой моих глаз, — отозвался Моэнгхус, и Келлхус понял, что отец говорит об аспидах, которых используют его собратья-кишаурим. — Я хожу по этим залам по памяти.
Несмотря на все признаки жизни, отец походил на каменную статую. Он казался маской без души.
— Бог, — сказал Келлхус — Он не говорит с тобой? Снова испытующий взгляд.
— Нет.
— Любопытно…
— И откуда же исходит его голос? — спросил Моэнгхус — Из какой тьмы?
— Не знаю… Приходят мысли. И знаю одно — они не мои. Бесконечная пауза.
«Он погружается в вероятностный транс, как и я…»
— Тот безумец сказал то же самое, — проговорил Моэнгхус — Возможно, твои испытания расстроили твой разум.
— Возможно…
Еще один испытующий взгляд.
— Не в твоих интересах обманывать меня. — Молчание. Каменное лицо. — Разве что…
— Разве что я пришел тебя убить, как приказали наши братья-дуниане. Этого ты опасаешься?
Тот же взгляд.
— У тебя не хватит сил превзойти меня.
— Хватит, отец.
Новая пауза, чуть длиннее.
— Откуда, — сказал наконец отец, — ты это знаешь?
— Я знаю, почему ты был вынужден призвать меня. Внимательный испытующий взгляд.
— Значит, ты постиг ее.
— Да… Тысячекратную Мысль.
Сомнения порождают понимание, понимание порождает сострадание. Воистину — убивает убежденность.
Весна, 4112 год Бивня, Шайме
Чадящие факелы. Красные лица, обмякшие от страха. Темная кирпичная кладка, заляпанная и смердящая развороченными внутренностями. Нависшие потолки, такие низкие, что даже самым низкорослым лучникам приходится пригибаться. Люди кашляли и не могли вздохнуть, но не из-за сточных вод, намочивших обувь. Огонь наверху пожирал воздух…
По крайней мере, так сказал Водонос.
Кишаурим стояли у выхода. Висевшие у них на шеях аспиды тянули серебристо-черные головы вверх. Идолопоклонники затихли. Сводчатые потолки больше не дрожали от ударов и взрывов. Каменная крошка уже не сыпалась на их шлемы.
Он наклонил бритую голову, словно прислушиваясь…
— Погасите свет, — приказал он. — Закройте глаза.
Они опустили факелы в навозную жижу. На мгновение искры голубого света осветили их ноги. И все погрузилось во мрак… Затем — невероятно яркая вспышка. Оглушительный треск.
— Вперед! — крикнул Водонос— Наверх! Наверх!
Внезапно все стало голубым, подсвеченное раскаленным пятном на лбу Водоноса. Люди двинулись вперед, толкаясь и сплевывая пыль. Один за другим они протискивались мимо слепца, взбирались по склону из оплавленного камня и оказывались среди пламенеющих руин.
— Голос, который ты слышишь, — сказал старший дунианин, — не является частью Тысячекратной Мысли.
Келлхус пропустил его слова мимо ушей.
— Отведи меня к ним.
— К кому?
— К тем, кого ты держишь в заточении.
— А если я откажусь?
— Почему ты откажешься?
— Потому что мне надо пересмотреть мои предположения, исследовать непредвиденные изменения. Я не учел этой возможности.
— Какой возможности?
— Что большой мир способен в большей степени сломать, чем просветить. Что ты придешь ко мне безумным.
Бесконечное течение воды, тяжелый воздух и тяжелые камни.
— Попробуй отказать мне, и я убью тебя, отец.
Низко пригнувшись в седлах, кианцы прорвались через разрушенные ворота Тантанах к реке Йешималь. Хлопали полы их разноцветных халатов поверх блестящих кольчуг. Сначала несколько десятков, потом сотни — они летели, как стрелы. А из Йешимальских ворот, совсем близко от фланга айнонов, мчались другие.
Тидонские конники уже ясно видели фаним от святилища, они трубили тревогу. Старый граф Ангасанорский рысью выехал вперед. Он видел огромное облако пыли над дальними кварталами города, но наполовину рухнувшая арка Скилурского акведука закрывала ему обзор. Поскольку рога продолжали трубить, он выругался и отправил вперед разведчиков.
Но было поздно.
Первые из кианцев, взмыленные от скачки, добрались до Йешимали. Они брали под свой контроль переправы. Для всадников, смотревших от святилища Азореи, это выглядело так, будто Шайме накренился и сама война выплеснулась из него. Вскоре огромное войско фаним, способное поглотить армию тидонцев, неслось по Шайризорским равнинам. За всадниками тяжелой поступью шли несколько мастодонтов: они тянули деревянные плоты, перетаскивая их через груды развалин. И тогда трубачи с предельной ясностью поняли коварный план падираджи.
Граф Готьелк приказал конникам перейти в галоп и обогнать пехотинцев, которых было гораздо больше. Сразу за акведуком он увидел, что сотни язычников уже перебрались через реку и развернулись среди вытоптанных полей и перелесков. Воздев булаву, Готьелк призвал соотечественников построиться. Когда он увидел, что его соратники графы Ийенгар, Дамергал и Вериджен Великодушный также съехали с акведука, он закричал и направил коня прямо к бурлящим водам Йешимали.
С громким кличем таны и рыцари Се Тидонна помчались следом.
Они шли в абсолютном мраке, по коридорам более древним, чем Бивень. Отец вел сына.
Рев водопада стих и превратился в шелест, столь же неопределенный, как и чернота. Шорох шагов эхом отражался от покрытых резьбой стен. Келлхус излагал отцу свои выводы и суждения о нем. Он не вдавался в детали: помня о том, как Моэнгхус манипулировал Найюром, он старался предусмотреть все вероятности.
— Ты сбежал от утемотов и повернул не на восток, а на юг. Ты знал, что свазонд, который спасет тебя в степи, может убить тебя в Нансуре. Так ты оказался в землях фаним. Сначала они держали тебя в заточении. Их ненависти далеко до убийственной ярости нансурцев — это было до битвы при Зиркирте, — но скюльвендов они тоже не любят. Ты выучил их язык и объявил о своем поклонении Фану. Будучи грамотным, ты легко убедил своих захватчиков продать тебя как раба. И тебя продали за хорошую цену. Вскоре тебя освободили, ибо любовь, которую ты внушил своим хозяевам, переросла в благоговение. Даже фанимские жрецы не могли сравниться с тобой в понимании своего писания, да и любого другого. Вместо того чтобы бить кнутом, они молили тебя отправиться в Шайме — к кишаурим, к власти, о какой никто из дуниан и не мечтал.
Пять шагов. Келлхус чувствовал, как на коже отца высыхает влага.
— Мои умозаключения были безошибочны, — произнес Моэнгхус из темноты за спиной.
— Воистину, мы намного выше мира. Они по сравнению с нами — даже не дети. С чем бы мы ни сталкивались, будь то их философия, медицина, поэзия или вера, мы видим гораздо глубже, и наша сила гораздо больше… Итак, ты решил, что можно принять на себя Воду и стать одним из богоподобных Индара-Кишаурим. И поскольку сами кишаурим едва понимали метафизику своих ритуалов, ты не мог узнать ничего, что противоречило бы этим предположениям. Ты не мог узнать, что Псухе есть метафизика сердца, но не ума. Метафизика страсти… Поэтому ты позволил им ослепить себя, а потом обнаружил, что твоя сила пропорциональна твоим остаточным страстям. То, что ты принял за Кратчайший Путь, оказалось тупиком.
Воздух дрожал от грохота барабанов. Высоко над руинами улиц и домов ждали назначенные Багряными адептами наблюдатели. Они опирались на эхо земли в небесах. Между ними поднимались столбы дыма. Под ногами бушевал огонь. Черные облака вращались над головами. Наблюдатели едва видели отряды своих братьев внизу, на истерзанной вплоть до самого горизонта земле. Они почувствовали хоры прежде, чем увидели первых лучников, — пустота, словно призраки, клубилась на разрушенной земле. Они обменялись встревоженными криками, но никто не знал, что делать. Со времен войн школ Багряные Шпили не видели такой битвы.
Вспышка. Белый огонь, обведенный перламутрово-черным. Римон, один из наблюдателей, рухнул на землю и рассыпался солью.
Остальные разлетелись по небу.
Полные ужаса крики привлекли внимание Элеазара к облакам у него за спиной. Он увидел поток пламени, с ревом низвергавшийся с гор на выжженную землю. Он обернулся по сторонам, заметил страх и безумие на лицах людей. Но его собственный ужас куда-то исчез. Вместо этого по его щекам потекли горючие слезы. Он ощутил такое облегчение, что готов был взлететь вверх, как пузырь из воды.
Это случилось… Это случилось!
Он бросил взгляд на вздымающиеся горы, на золотой купол Ктесарата между сплетающихся языков пламени. Затем посмотрел по сторонам на горящие здания, окружавшие расчищенную площадь. Они были везде, как и всегда. Кишауримское дерьмо. Окружили.
— Они пришли! — загремел его колдовской хохот. — Наконец-то они пришли!
Адепты Багряных Шпилей, такие маленькие среди порожденных ими огней, построились на опаленных руинах и разразились радостными воплями. Их великий магистр вернулся.
Струи сияния, ослепительно белого и голубого, били сквозь окружающие их стены пламени.
— Сеоакти и остальные уважали тебя, — продолжал Келлхус — В качестве Маллахета ты заслужил славу, и она распространилась далеко за границы Киана. Ты сияешь в Третьем Зрении. Но втайне они считали, что ты проклят Единым Богом — ведь Вода избегала тебя. Без глаз твоя способность видеть грядущее весьма сузилась. Долгие годы ты вел безуспешную войну против обстоятельств. Твой интеллект изумлял и давал тебе доступ в самые высокие советы, но как только люди уходили из-под влияния твоего присутствия, они начинали шептать: «Он слаб». Затем, лет двенадцать назад, ты обнаружил первых шпионов-оборотней Консульта — вероятно, по голосам. Кишаурим испытали смятение, несомненно. Хотя никто ничего не знал об этих тварях, обвинили во всем Багряных Шпилей. Кишаурим считали, что лишь самая сильная из магических школ способна так нарушать правила — проникнуть в их ряды. Но ты — дунианин, и, хотя наши братья не посвящены в таинства, в понимании земного нам нет равных. Ты догадался, что оборотни — не колдовского происхождения, что они лишь механизмы из плоти. Но ты не мог убедить в этом остальных. Кишаурим хотели внушить Багряным Шпилям, что те вступили на опасную тропу и последствия не заставят себя ждать. Поэтому они убили верховного магистра Багряных и развязали войну, сейчас подходящую к развязке…
Келлхус случайно задел ногой что-то на полу. Что-то пустое и волокнистое. Череп?
— Но ты, — не останавливаясь, продолжил он, — захватил оборотней и долгие годы пытал, пока не сломил их сопротивление. Ты узнал о Голготтерате, о стенах, воздвигнутых вокруг остова древнего ковчега, упавшего из пустоты в те дни, когда Эарвой правили нелюди. Узнал об инхороях и их великой войне против давно ушедших нелюдских королей. Узнал, как последние из этой злобной расы, Ауранг и Ауракс, совратили сердце их нелюдского захватчика Мекеретрига, а тот, в свою очередь, соблазнил Шауриатаса, великого магистра Мангаэкки. Ты узнал, как эта нечестивая клика прорвала чары вокруг Голготтерата и присвоила его ужасы. Ты узнал о Консульте…
— Ты произносишь слова… — послышался из-за спины голос Моэнгхуса. — «Нечестивый», «совратил», «извращенный»… Зачем ты так говоришь? Ведь ты понимаешь, что это лишь способы контроля.
— Конечно, ты узнал о Консульте, — продолжал Келлхус, пропустив замечание мимо ушей. — Как и большинство жителей Трех Морей, ты считал его давно мертвым. Вот основа заблуждений Завета. Но в том, что ты выпытал у пленников, было слишком много логики и слишком много подробностей, чтобы счесть это выдумкой. Чем глубже ты вникал, тем тревожнее становились сведения. Ты прочел «Саги» и усомнился, найдя их слишком фантастичными. Уничтожение мира? Ни одно зло не может быть столь огромным. Ни одна душа не может быть столь безумной. И что это даст в итоге? Кто станет прыгать в пропасть? Но шпионы-оборотни все разъяснили. Из их визга и воя ты узнал, зачем нужен Армагеддон. Ты понял, что границы между нашим миром и Той стороной не являются твердыми, что, если очистить мир от достаточного количества душ, его можно будет запечатать и закрыть. От богов. От рая и ада. От воздаяния. И, что важнее всего, от проклятия. Консульт, как ты понял, хотел спасти свои души.
И если верить твоим пленникам, он приблизился к завершению тысячелетних трудов.
Во тьме Келлхус изучал отца с помощью других чувств: по запаху обнаженной кожи, по движению воздуха, по шороху босых ног в темноте.
— Ко Второму Армагеддону, — произнес отец.
— Ты один знал их тайну. Ты один умел определять их шпионов.
— Их надо остановить, — ответил Моэнгхус — Уничтожить.
— И ты стал размышлять обо всем, что выдали оборотни, на долгие годы погрузившись в вероятностный транс.
С самого начала, с момента спуска в пустоши Куниюрии Келлхус думал об этом человеке — о том, кто вел его сейчас по коридорам тьмы. Схема за схемой, вероятность за вероятностью. Разветвление бесчисленных альтернатив, возникающих и исчезающих с каждой пройденной милей, с каждым озарением и предчувствием.
«Я здесь, отец. В доме, который ты приготовил для меня».
— И ты начал, — сказал Келлхус, — обдумывать то, что должно было стать Тысячекратной Мыслью.
— Да, — кивнул Моэнгхус.
Едва он сказал это, как Келлхус ощутил изменения — в акустике, в запахах, даже в температуре воздуха. Черный как смоль коридор вывел их в какой-то зал. Там были разные существа, еще живые и уже мертвые. Множество существ.
— Мы пришли, — сказал отец.
Под сводами облаков рыцари Се Тидонна мчались по мертвым полям и вытоптанным садам. Над окутанным дымом Шайме плескались на ветру штандарты: нангаэльские Три Черных Щита, Белый Олень Нумайнейри, Красные Мечи Плайдеола и прочие древние знаки северных народов. Под черно-золотым Кругораспятием несся перед ними Готьелк, граф Ангасанорский, и земля гремела под копытами его коня.
Расстояние сокращалось. Все больше фаним выходили на обрывистые берега Йешимали и присоединялись к рядам язычников. На айнрити полетели стрелы. Пока отдельные, случайные: они либо отскакивали от огромных плетеных щитов, либо застревали в толстом войлоке. Несколько лошадей с диким ржанием упали, наездники покатились по земле, но остальные огибали их и мчались вперед. Воины пришпоривали коней. Копья нацелились на врага. Длиннобородые воины призывали Гильгаоала.
Язычники начали атаку сначала беспорядочно, словно горсти семян посыпались с дерева, а затем организованно. Словно сдвинулся горизонт, темный и пестрый. Тидонцы заметили треугольный стяг Кинганьехои, прославленного Тигра Эумарны.
Люди Бивня сжали зубы и пригнулись, сжимая копья. Весь мир дрожал от нетерпения.
— Шайме! — вскричал седовласый граф, выскакивая вперед. И все ответили ему как один:
— Шайме! Шайме! Шайме!
Затем голоса утонули в треске дерева, ржании лошадей и звоне мечей. Раздавались предсмертные крики. Гауслас, сын графа Керджуллы, пал первым из высокородных. Ему снес голову сам Кинганьехои в сверкающем серебряном шлеме. Воины завыли от горя, но не сломались, как и тидонцы. Эти железные люди сокрушали щиты, ломали сабли своими длинными зазубренными мечами, разбивали головы пронзительно ржущим коням.
Затем, как по волшебству, они остановились перед черно-синими водами. Речной берег был захвачен.
Вельможи Эумарны были перебиты или разогнаны, но передышки айнрити не получили. Словно разъяренные осы, фаним собрались у флангов Священного воинства и позади него, охватили Людей Бивня огромной дугой и стали осыпать их стрелами. Раненые падали под копыта. Плацдармы у мостов были отбиты, и айнритийские командиры срывали голос, призывая солдат удержать мосты. Вокруг кипела сеча. Но фаним уже спускали деревянные плоты, которые мастодонты притащили от ворот Тантанах, и всадники грузились на первый из них. Все больше и больше стрел летело в айнрити.
Граф Готьелк посмотрел на белые стены города и увидел, что король-регент Чинджоза и его айноны пребывают в полном смятении. Многие еще толпились на парапетах. Выругавшись, Готьелк приказал трубить отступление. Они потеряли Йешималь.
Келлхус произнес колдовское слово, и появилась точка света, озарившая низкие своды. По меркам айнрити, этот зал был пышно украшен, но он не шел ни в какое сравнение с теми, что попадались на пути в глубь чрева Киудеи. Фризы вдоль стен не закрывали глубокой резьбы. Они оказались более сдержанными как по манере изображения, так и по сюжетам, словно принадлежали древним и бесстрастным временам. Однако Келлхус решил, что такая суровость более соответствовала назначению зала. Здесь было что-то вроде выхода канализационного водостока древней обители.
Верстаки и странные механизмы, железные и деревянные, отбрасывали тени на стены. В дальнем конце зала, где потолок опускался так низко, что приходилось пригибаться, под сходящимися желобами стояла цистерна — высохшая и пыльная, как и все вокруг. Около нее в полу открывались два колодца или отверстия, чьи резные края по какому-то извращенному замыслу представляли собой подобие каменных рук, тянущихся из тьмы к четырем распяленным над ними фигурам — по одной на каждую сторону света. Головы фигур были запрокинуты в беззвучном вопле, конечности вцепились в камень от бесконечного отчаяния. Над колодцами висели два шпиона-оборотня, растянутые на железных цепях.
Келлхус подошел к ближайшему из них, перешагнув через висячую воронку — часть заржавевшего передающего механизма. Сколько лет эта тварь висит здесь в полной тьме, терзаемая орудиями пыток, и прислушивается к настойчивому голосу отца?
Жестом он придвинул поближе точку света. Тени закачались, как гигантские пальцы.
Лицевые щупальца были оттянуты в стороны при помощи ржавой проволоки, закрепленной на железном кольце. Устройство из веревок и блоков позволяло поднимать и менять внутренние лица твари.
— Когда ты узнал, что тебе не хватит сил, — спросил Келлхус, — для предотвращения второго пришествия Не-бога?
— Я с самого начала понимал, что это возможно, — ответил Моэнгхус — Но я много лет оценивал вероятности и собирал сведения. Когда ко мне пришла первая Мысль, я оказался не готов.
Черепные коробки тварей были открыты, мозговые доли и молочно-белые извилины обнажены и утыканы сотнями серебряных иголок. Нейропунктура. Келлхус пальцем коснулся одной иголки у основания мозга. Тварь дернулась и напряглась. В яму шлепнулись экскременты. Смрад пополз по залу.
— Полагаю, — продолжал Келлхус, — Вода не совсем избегает тебя… Ведь ты сумел дотянуться до Ишуали и послать сны тем дунианам, которых знал до изгнания.
Сквозь переплетенные цепи он увидел, что отец кивнул, безволосый, подобно древним нелюдям, покрывшим резьбой эти камни. Какие тайны Моэнгхус узнал от пленников? Какой страшный шепот услышал?
— Я умею применять кое-какие элементы Псухе, требующие проницательности, а не страсти. Предвидение, призывание, толкование… Тем не менее мои призывы к тебе едва не убили меня. Ишуаль течет через весь мир.
— Я был твоим Кратчайшим Путем.
— Нет. Единственным.
Келлхус смотрел на два дубовых щита, лежавших на полу с другой стороны от колодцев. Они напоминали створки дверей, только без петель и ручек, и в каждом углу было прибито по крюку, чтобы можно было подвесить прямо под оборотнями. К щитам были прибиты женщина и ребенок: с их помощью отец возбуждал или утолял похоть тварей. Жертвы умерли не так давно — их кровь поблескивала, как воск. Что это, инструменты для допроса или еще один передающий механизм?
— А мой полубрат? — спросил Келлхус.
Глазами души он почти видел его. Пышность, властное величие — сколько раз он слышал эти описания.
Келлхус обошел оборотня с другой стороны, чтобы яснее разглядеть отца. В мерцающем свете, нагой, тот казался иссохшим… согбенным… или сломленным.
«Он использует каждое биение сердца, чтобы все переоценить. Его сын вернулся к нему безумным».
Моэнгхус кивнул и сказал:
— Ты имеешь в виду Майтанета.
Положив голову ему на плечо, Эсменет смотрела вверх сквозь деревья. Она дышала медленно и глубоко, чувствовала соль собственных слез, запах замшелого камня, горечь растертой травы. Как флажки, на ветру бились и трепетали листья, их восковой шорох ясно слышался на фоне далекого шума битвы. Это казалось волшебным, невероятным. Листья на ветках, ветки на дереве, и все это веером расходилось вверх, и все тянулось к тысячам небес.
Эсменет вздохнула и сказала:
— Я ощущаю себя такой молодой…
Его грудь под ее щекой вздрогнула от беззвучного смеха.
— Ты молода… Это мир стар.
— Ох, Акка, что мы делаем?
— То, что должны.
— Нет… я не об этом. — Она тревожно посмотрела на его профиль. — Он увидит, Акка. Посмотрит на наши лица и сразу увидит… Он узнает…
Ахкеймион повернулся к ней. Старая боль непрошедшего страха.
— Эсми.
Фырканье лошади, громкое и близкое, заставило их замолчать. Они переглянулись в смятении и тревоге.
Ахкеймион подкрался к вытоптанной дорожке, отмечавшей их путь через заросли травы, притаился за низкой каменной стеной. Эсменет подошла следом. Там оказались всадники — явно имперские кидрухили, — выстроившиеся длинной цепью на высотах. Мрачные и бесстрастные рыцари смотрели на пламенеющий город. Кони нервно всхрапывали и перетаптывались. Судя по звону оружия, сзади приближались новые всадники — гораздо больше.
Конфас? Но его считали мертвым!
— Ты не удивлен, — прошептала Эсменет, внезапно все поняв. Она наклонилась к Ахкеймиону. — Скюльвенд говорил тебе об этом? Неужели его предательство зашло так далеко?
— Он рассказал мне, — ответил Ахкеймион, и его голос был таким растерянным и исполненным ужаса, что мурашки побежали по коже. — Велел предупредить Великие Имена… Он не хотел, чтобы со Священным воинством случилась беда. Думаю, прежде всего из-за Пройаса. Но… когда он ушел, я мог думать только… только… — Он запнулся, глаза его округлились. — Оставайся здесь. Сиди тихо!
Эсменет попятилась и съежилась, услышав в его голосе приказ. Она прижалась спиной к раздвоенному молодому стволу.
— О чем ты, Акка?
— Я не могу этого допустить, Эсми. У Конфаса целая армия. Подумай, что может случиться!
— Именно об этом я и думаю, дурак!
— Прошу тебя, Эсми. Ты — жена Келлхуса. Вспомни, что случилось с Серве!
Перед глазами Эсменет встала эта девочка, зажимающая рукой рот, словно так можно остановить кровь, хлещущую из перерезанного горла.
— Акка! — всхлипнула она.
— Я люблю тебя, Эсменет. Любовь дурака. — Он помолчал, сморгнул слезы, — Это все, что я сумел тебе дать.
Внезапно он выпрямился и, прежде чем Эсменет успела что-то сказать, вышел из развалин. В его движениях была кошмарная, не свойственная ему настойчивость. Эсменет рассмеялась бы, если бы не знала его.
Ахкеймион подошел к всадникам. Окликнул их.
Глаза его полыхали. Голос был подобен грому.
Император Икурей Конфас пребывал в необычно радостном настроении.
— Святой Шайме горит, — сказал он своим мрачным офицерам. — Войска сошлись в битве. — Он обернулся к старому великому магистру, обмякшему в седле: — Кемемкетри! Ведь твои адепты считают себя мудрыми? Скажи мне: если такое зрелище кажется нам прекрасным, как это говорит о природе людей?
Чародей в черных одеждах заморгал, пытаясь прояснить взор.
— Это значит, мы рождены для войны, о Бог Людей.
— Нет, — ответил Конфас игриво и непререкаемо. — Война — это ум, а люди тупы. Мы рождены для жестокости, но не для войны.
Не сходя с коня, император разглядывал лагерь айнрити и Шайме, полный дыма и огня. Кроме дряхлого великого магистра рядом с Конфасом на гребне холма стояли генерал Ареамантерас, несколько обожженных солнцем офицеров и члены корпуса гонцов. Ниже по склону возле развалин, которые они не удосужились осмотреть, развернулись кидрухили. Войско приближалось сзади, уже выстроившись в ало-золотом боевом порядке. Время было выбрано безупречно. Они высадились вчера ночью в чудесной маленькой бухте в нескольких милях выше по берегу. Даже ветра помогали им. И как…
Он захихикал, глядя на то, что творилось внизу. Багряные Шпили мелькали в тени Ютерума. Половина Священного воинства бежала без всякого порядка по дымящимся улицам. Фанайял ударил с юга от города, пытаясь опрокинуть упрямых тидонцев с фланга. Все точно так, как донесли разведчики.
Люди Бивня не знали о его прибытии. Это значит, что Сомпас, где бы он сейчас ни был, сумел перехватить скюльвенда. Целых четыре колонны! Копье в спину Священного воинства!
«И к кому же теперь благоволят боги, а, пророк?»
Порок, полученный во чреве матери… Вот и посмотрим.
Он снова рассмеялся, не обращая внимания на бледные лица своих офицеров. Внезапно ему показалось, что он способен провидеть будущее. Нет, здесь все не кончится. Нет! Война продлится, пойдет на юг до Селеукары, на Ненсифон, затем на запад, на Инвиши — и до самого Аувангшея и легендарных врат Зеума! Он, Икурей Конфас I, станет новым Триамисом, новым аспект-императором Трех Морей!
Нахмурившись, Конфас посмотрел на свиту. Как они могут этого не понимать? Все так очевидно. Но они смотрят сквозь дымку смертности. Они сейчас видят одно — их драгоценный Святой город. Но время покажет. А пока нужно просто…
— Кто это? — внезапно пробормотал генерал Ареамантерас. Конфас немедленно узнал этого человека. Друз Ахкеймион шел по травам к ним, его глаза и рот пылали… Вцепившись в хору, император крикнул:
— Кемемкет…
Но жар высосал воздух из его легких. Икурей слышал крики, и они растворялись, как соль в горячей похлебке. Он упал.
— Ко мне, император! — послышался старческий голос — Ко мне!
Он оказался на земле и покатился по траве, почерневшей как сажа. Великий магистр Сайка стоял над ним, его белые волосы трепетали в завихрениях воздуха, а колдовской голос был сильным, хотя Кемемкетри шатался. Прозрачные стены искажали облик колдуна Завета, который обернулся к дрогнувшим рядам кидрухилей. Полосы света рассекали шеренги воинов точнее любого приказа, сверкая в ближайших рядах имперской кавалерии. Всадники падали, но не мертвыми телами, а какими-то влажными частицами, катившимися по траве между бугорками.
Ослепительный свет перечертил все тени, и Конфас сквозь пальцы увидел солнце — оно светило сквозь черные тучи, вращавшиеся над головой адепта Завета. Огни хлестали со всех сторон полосами, изгибались арками. Конфас слышал свой воодушевленный и восторженный крик…
Но когда его глаза привыкли, пламя уже гасло и смыкалось вокруг незримой сферы. Теперь Конфас видел так же ясно, как в ночь в Андиаминских Высотах или во дворце сапатираджи в Карасканде: Друз Ахкеймион, невредимый, смеялся и пел.
Из ниоткуда раздался страшный удар. Воздух затрещал.
Кемемкетри упал на колено, смешно всхлипывая. Параболы света рассекли его полуразрушенную защиту. Послышался скрежет железных зубов, вгрызающихся в кости мира… Голос великого магистра дрожал от старческой паники, слова перемежались стонами.
Еще один удар, и Конфас упал лицом в пепел. В ушах стоял визг, но он еще слышал хриплый старческий вой.
— Беги!
Император с воплем бросился прочь.
Кровь великого магистра Сайка дождем плеснула ему на спину.
Одинокий страж у полотняного и шелкового входа в Умбилику с проклятием вскочил на ноги. Заморгал, глядя на приближающуюся фигуру: она шла… неправильно. Она казалась то человеком, то чем-то вроде личинки мухи или тряпичного свертка. И воздух потрескивал, словно где-то рядом горели снопы папируса.
Стражник замер, затаив дыхание. Внутри его, в самом сердце, все кричало: беги!
Но он был одним из Сотни Столпов. Позорно уже то, что он остался здесь, и как же он может покинуть свой пост? Стражник выхватил меч и приказал, скорее всего, от страха:
— Стой!
И приближавшееся существо, словно по волшебству, остановилось.
Но оно протянулось вперед, словно вывернулось изнутри наружу, навстречу игольчатому небу.
Лицо, подобное летнему солнцу. Конечности охвачены пламенем.
Тварь схватила голову стражника и выдавила ее из кожи, как виноградину.
«Где, — прогрохотал голос в дымящемся черепе, — где Друз Ахкеймион?»
Огонь, обжигавший брюхо черных вращавшихся облаков, сделал колонны Первого храма ослепительно белыми на фоне непроглядной тьмы.
Услышав грохочущий голос своего великого магистра, отряды Багряных Шпилей попятились перед хлещущими молниями и встали в круг посреди большой площадки, которую они расчистили у основания Священных высот. Кишаурим с новыми силами пошли в атаку, змеи, обвивавшиеся вокруг их шей, тянули головы вперед. Самые слабые быстро мелькали среди руин, иссиня-белое пламя потоком извергалось с их лбов. Более сильные плыли вперед, распространяя вокруг себя страшные всепожирающие бури. Повсюду на развалинах домов вспыхивали ослепительные огни стычек, где чистый свет бился с призраками потрескивающих камней.
Между Напевами и восстановлением защит высокопоставленные колдуны отдавали приказы и воодушевляли своих джаврегов и щитоносцев. То и дело солдаты-рабы оступались, спотыкались, и сразу же из тьмы и пламени жужжали хоры. Ими был сражен Хем-Аркиду, но он так владел собой, что остался стоять соляным столпом посреди руин, даже когда пламенеющие бичи рассекли его защиту.
Круг сомкнулся. Адепты начали укреплять пространство не круговыми, а более грубыми направленными защитами — наскоро наговоренными решетками, сложными, но могучими «твердынями Ура».
Затем они произвели ответный удар.
Шайме сотрясла нечестивая дрожь. Страшное величие Драконьих Голов. Обжигающий ужас Мемкотических Фурий. Грохот Водопада Меппы, высасывающий воздух из легких. Десятки младших кишаурим исчезли в кипении золотых струй. Другие ушли дымом в небо. Румкары, прославленные лучники с хорами, тихо оставили свои позиции, выбрались вперед и принялись метать стрелы в тех немногих, кто оказался неуязвимым для колдовских огней. Они прицеливались в мелькание лиц и змеиных голов, черных на белом.
Но тут лучники услышали крики сверху, с небес, и увидели кишаурим — те прыгали из дыма и приземлялись прямо в центр круга. За считанные секунды, пока не успели осесть летучие стены пыли и обломков, румкары убили больше десятка врагов. Но кишаурим не сдались и не отступили. Они были Водоносы Индары, первенцы Единого Бога, и, в отличие от своих нечестивых врагов, жизнью не дорожили.
В гуще врагов они излили свою Воду.
Это была большая резня.
Фаним смеялись и осыпали Священное войско стрелами, когда айнрити отступали от берегов Йешимали. Отступление быстро перешло в бегство. Вскоре отряды тидонцев уже мчались врассыпную но полям к обвалившимся аркам древнего кенейского акведука. Всадники останавливались, чтобы подобрать своих пеших танов, и кавалерия противника обрушивалась на них волной. К колдовскому грохоту добавились рокот кианских барабанов и вопли преследователей.
Но стойкие пехотинцы Се Тидонна под командованием Готераса, старшего сына Готьелка, уже собирались под акведуком. С каждой секундой увеличивалось количество копий и разноцветных щитов между ветхими пилонами. Севернее, где акведук переходил в насыпь у стен Татокара, айноны строились в оборонительную позицию. Палатин Ураньянка кричал мозеротам, чтобы те закрыли брешь между ними и тидонцами с помощью нангаэльцев под началом графа Ийенгара. Лорд Сотер бросил своих кровожадных кишьяти в отчаянную атаку с севера.
Поднимая пыль, рыцари Се Тидонна на скаку влетали в строй. Многие пробирались в тыл, потому что нуждались в передышке. Другие же следовали примеру Вериджена Великодушного: он развернул своих рыцарей, издал боевой клич и приготовился встретить натиск язычников под градом стрел.
— Стоять! — кричал Готьелк Ангасанорский. — Ни с места!
Но фаним осыпали их стрелами и расступались. Рыцари Кишьята с выбеленными для боя лицами и заплетенными бородами несли огромные потери. К тому же Кинганьехои хорошо помнил упорство идолопоклонников, ступивших на чужую землю. Еще не вся армия фаним переправилась через Йешималь.
Скоро здесь будет Фанайял аб Каскамандри, владыка Чистых земель, падираджа Святого Киана.
За рынком Эшарса, среди трущоб и путаных переулков, конрийцы преследовали и убивали фаним. Они остановились, лишь когда добрались до широких тростниковых болот, некогда бывших огромной гаванью Шайме. Пройас давно оставил попытки навести порядок или удержать своих людей. Воинами овладело безумие битвы, и он, как это ни печально, понимал их: когда жизнь поставлена на кон, в качестве награды человек получает право на зверские поступки.
В Шайме все шло как обычно.
«Это было не…»
Пройас отстал от конрийцев и вдруг оказался один на темных улицах. Он наткнулся на небольшую рыночную площадь, где рухнувшие стены и карнизы открывали вид на Ютерум. Хетеринские стены темнели среди мерцающих огней, высокие колонны Первого храма вырисовывались в неподвижной синеве. Дым поднимался от подножия холма и тянулся на запад. Его огромное рваное полотно ползло так, как перемещается песок, высыпанный в прозрачную воду. Дым клубами восходил к небесам и смешивался с чародейскими облаками, так что сами небеса казались дымом, растекающимся по плоскости огромного потолка. «Это было не…»
Он глянул на брошенные хозяевами торговые палатки, пристроенные к нижним этажам домов, и увидел нечто вроде изображения бивня внутри одной из них. Пройас нахмурился и, не поднимая тяжелого забрала, перешагнул порог.
Он прошел мимо крючков, где висели горшки, и полок, уставленных деревянными чашками и блюдами. Бивень, начертанный углем на жалкой двери, был величиной с руку. Грубая простота рисунка так поразила Пройаса, что у него перехватило горло. Что-то вроде страха или предчувствия повергло его в смятение. Как в тот раз, когда в детстве мать впервые привела его в храм.
Пройас поднял руку в кольчужной рукавице и дотронулся до деревянной двери. Затаил дыхание, когда она распахнулась.
Кроме подстилок, в комнате не было никакой мебели. Наверное, тут жили проданные в рабство должники. К стене привалилось обмякшее тело — на вид типичный амотеец. Похоже, он истек кровью, не дотянувшись до рукояти валявшегося на полу кинжала. Другой мертвец, кианец, лежал ничком. Пол шел под уклон к дальней стене, на нем блестели потеки пролитой крови, вязко застывая в трещинах между досками и вытягивая тонкие коготки вдоль залитых цементом швов. В дальнем углу жались почти невидимые во мраке женщина и девочка, ее дочь. Они глядели на Пройаса округлившимися от ужаса глазами.
Он вспомнил про свой шлем, прикрывавший лицо, и снял его. Ощутить прохладный воздух на коже было сладостно. Женщина с дочерью не перестали дрожать, хотя Пройас надеялся успокоить их. Он посмотрел вниз и словно впервые увидел кровь на своем бело-голубом одеянии. Поднял руку. Рукавицы тоже были в крови.
Он вспомнил резню, дикое исступление, отчаянные проклятия. Вспомнил Сумну, где он прижал лоб к колену Майтанета и зарыдал, чувствуя себя возрожденным. До чего же он дошел теперь?
Несмотря на грохот барабанов и далекий звук рогов, его шаги звучали четко, как в полной тишине. Шаг. Еще шаг. Женщина заскулила и заметалась, когда он приблизился, начала что-то бормотать… бормотать…
— Мерутта к-аль алькареета! Мерутта! Мерутта!
Она вымазала палец в крови со своей нижней губы и начертила знак на полу, у его ног.
Бивень?
— Мерутта! — выла женщина.
Что это значило, «бивень» или «пощади», он не знал.
Они обе завизжали и съежились, когда Пройас потянулся к ним. Он поставил девочку на ноги. Ее хрупкость возбуждала и пугала. Она безуспешно отбивалась, затем застыла у него в руках, словно в пасти хищника. Мать выла и молила, рисовала бивень за бивнем на грязном полу…
«Нет, Пройси…»
Не так это должно было быть… Не так. Но этого ведь и не было.
Сквозь гарь и кровавый смрад Пройас ощутил запах девочки. Аромат острый и чистый, аромат юности. Он повернул ее к свету. Стриженые черные волосы. Окаймленные черным глаза. Пухлые щеки. Боги, она прелестна, эта дочь его врагов! Узкие бедра. Длинные ноги…
Если он пронзит ее, ощутит ли он смерть в своих объятиях? Если он распалится…
Страшный треск сотряс воздух, здание содрогнулось до основания.
— Беги, — прошептал Пройас, хотя знал, что девочка ничего не поймет. Он отпустил ее, протянул окровавленную руку матери, помог женщине подняться. — Найдите укрытие получше.
Это Шайме.
— В этом мире, — говорил Моэнгхус, — нет ничего драгоценнее нашей крови, как ты, без сомнений, уже понял. Но у детей, рожденных мирскими женщинами, нет наших способностей. Майтанет не дунианин. Он может лишь подготовить путь.
Ее имя донеслось до него из тьмы, как укол: «Эсменет».
— Только истинный сын Ишуали способен добиться успеха, — продолжал отец. — Несмотря на бесчисленные выводы Тысячекратной Мысли, несмотря на элегантность ее формулы, остается несчетное количество переменных величин, которые невозможно предусмотреть. Лабиринт катастрофических вероятностей: большая часть их скрыта, остальные почти ясны. Я давно бросил бы все, если бы последствия бездействия не были столь абсолютны. Только Подготовленный может идти этой тропой. Только ты, мой сын.
Трудно поверить, но в его голосе слышался отзвук печали. Келлхус отвернулся от подвешенных шпионов-оборотней и снова обратил все внимание на отца.
— Ты говоришь так, словно эта Мысль — живое существо. На безглазом лице не отразилось ничего.
— Так оно и есть. — Моэнгхус встал между подвешенными. Несмотря на слепоту, он уверенно взялся за одну из цепей. — Ты никогда не слышал об одной игре из Южного Нильнамеша? Она называется «вирамсата», или «много воздуха».
— Нет.
— На равнинах, окружающих город Инвиши, знатные люди живут уединенно и изнеженно. Наркотик, который там выращивают, обеспечивает им покорность подданных. Многие сотни лет они разрабатывали джнан, и в итоге он заменил их старые верования. Они тратят целую жизнь на изучение того, что мы назвали бы слухами. Но вирамсата совсем не похожа на придворные сплетни или пересуды гаремных евнухов. Она гораздо сложнее. Игроки лгут о том, кто и что кому сказал, кто с кем спит и так далее. Они делают это постоянно, и более того: они изо всех сил стараются воплощать чужую ложь, особенно если она остроумна. Так они превращают ее в истину, и она переходит из уст в уста, пока не исчезает различие между правдой и ложью. В конце проводится величественная церемония и провозглашается самая часто повторяемая байка. Ее называют «пирвирсут» — «воздух — это основа» на древнем вапарсийском. Слабые, неизящные слухи умерли, зато другие стали сильнее, подчиняясь только пирвирсут, воздуху-основе. Видишь? Вирамсата оживают, а мы — их поле битвы.
Келлхус кивнул.
— Как айнритизм или фанимство.
— Точно. Ложь завоевывала позиции и воспроизводила себя веками. Непостоянный мир ценит то, что его разделяет. Фаним и айнрити — близнецы-вирамсата, они воюют в телах и голосах людей. Два огромных бессмысленных зверя, бьющихся за людские души.
— А Тысячекратная Мысль?
Моэнгхус обернулся к нему, словно мог видеть.
— Это стрекало подстегивает их, бьет до крови прямо сейчас, пока мы говорим. Формула событий, по которой перепишут всю их историю. Великое правило развития, ведущее к преображению и айнритизма, и фанимства. Тысячекратная Мысль включает в себя все вместе. Вера порождает действия, Келлхус. Если людям суждено пережить грядущие темные века, они должны действовать заодно. Пока существуют айнрити и фаним, это невозможно. Они должны отступить перед новым обманом, новым воздухом-основой. Все души будут переписаны… Другого пути нет.
— А Истина? — спросил Келлхус — Как же Истина?
— Для рожденных в мире нет Истины. Они жрут и плодятся, обманывают свои сердца ложью и лестью, облегчают свой ум убогими упрощениями. Логос для них — лишь орудие похоти, не более того. Они оправдывают себя и проклинают других. Они превозносят собственный народ, ставят его выше всех остальных. Они терроризируют невинных. И когда они слышат слова, подобные этим, они соглашаются, но считают, что такие изъяны присущи другим людям, не им самим. Они как дети, научившиеся скрывать свое раздражение от родителей, друзей и прежде всего — от себя. Ни один человек никогда не скажет: «Они избраны, а мы прокляты». Ни один рожденный в мире. Их сердце закрыто для Истины.
Моэнгхус встал между пленными оборотнями и придвинулся к Келлхусу. Лицо его было бесстрастным, как слепая каменная маска. Он протянул руку, чтобы схватить сына за запястье или локоть, но остановился, когда тот отпрянул.
— Но зачем, дитя мое? Зачем спрашивать меня о том, что ты уже знаешь?
Она наблюдала, цепляясь за обломки стены и пригибаясь за ветвями сумаха.
Темные облака, бросавшие тень на Шайме, сдвинулись — наверное, от сильного порыва ветра. Солнце выглянуло над их краями, как золотая корона, озарило высоты над лагерем Священного воинства и развалины древних мавзолеев амотейских царей. Но даже в свете солнечных лучей чародей полыхал нестерпимым сиянием. Глаза его горели, как огненные шары. Изо рта вместе со словами лилась ослепительная белизна.
В глазах Эсменет он был уже не Ахкеймионом, а кем-то совершенно другим, богоподобным и всепобеждающим. Многочисленные световые сферы окружали его, пересекаясь друг с другом и образуя щит из сверкающих дисков. Лучи с блестящими гранями пронизывали окружающие склоны и разбивали все, кроме самых плотных тел и самой твердой стали. Абстракции Гнозиса. Боевые Напевы Древнего Севера.
Голос Ахкеймиона (он казался неестественным, но все равно оставался его собственным голосом) превратился в распевное бормотание, струящееся со всех сторон. От этих звуков пальцы Эсменет зудели, когда прикасались к камню. Несмотря на ужас и смятение, она понимала, что видит сейчас другого Ахкеймиона — того, чья длинная тень вечно выстуживала их надежды, омрачала их любовь.
Адепта Завета.
Нансурцы были в полном смятении. Кидрухили разбежались, но далеко тянущиеся лучи Гнозиса настигали их. В воздухе гудели отчаяние и тревога.
Эсменет хватало ума, чтобы понять: у них есть хоры, и лучники рано или поздно проберутся сюда сквозь хаос. Это вопрос времени. Сколько же им потребуется времени? Долго ли он еще продержится?
Значит, ей придется увидеть его смерть. Смерть единственного мужчины, любившего ее по-настоящему.
Словно из воздуха, из ниоткуда, на Ахкеймиона покатились золотые шары. Они спекали землю вокруг его защит до стеклянной пленки. Ударила молния, ее сверкающие линии поползли по горящей земле. Эсменет споткнулась и потеряла опору внутри развалин, отчаянно попыталась удержать равновесие, затем потянулась, чтобы взглянуть на запад.
Ее сердце застыло при виде имперских полков, выстроившихся в отдалении. Затем она увидела их: на хребте, на уровне кроны дерева, над землей парили четверо колдунов в черных одеждах, окруженные радужной каменной стеной. Они пели драконов. Они пели молнии, лаву и солнце. Земля дважды содрогнулась, сбивая Эсменет с ног.
Адепт Завета точно и быстро поразил всех четырех — одного за другим.
Святая вода Индара-Кишаурим наклонными потоками низвергалась на вздыбленную землю, водоворотом била из душ, ставших расщелинами. Десятки Багряных адептов, слишком занятых или испуганных, чтобы напеть себе защиты, вопили в испепеляющем свете. Целые отряды смывало блистающим потопом. Нарш-теба. Инрумми…
Смерть кругами спускалась на землю.
Кишаурим поражали хорами — быстрые беззвучные вспышки, словно ткань бросают в костер, — но и адепты тоже гибли под выстрелами тесджийских лучников, выскочивших из дымящихся руин. За несколько мгновений круг был разорван, и организованное сражение превратилось в колдовскую рукопашную. Теперь каждый адепт вместе со своим ошеломленным отрядом дрался за собственную жизнь. Крики заглушал смертельный грохот. Кишаурим были повсюду, они появлялись среди руин на грудах обломков, подобно ослепительно белым сигнальным огням. Между покосившихся кирпичных стен били гейзеры, оставляя глубокие рытвины, откуда летели пыль и каменная крошка. Кирпичи осыпались, как сухая штукатурка. Множество кишаурим, секондариев и терциариев, были уничтожены простыми Драконьими Головами. Но когда адепты обращались против старших кишаурим, раз за разом нанося удары поодиночке или вместе, они не добивались ничего, а лишь падали на колени и в отчаянии выкрикивали один защитный Напев за другим.
Багряные Шпили слышали о Девяти Раскаленных — старших кишаурим, несших на себе наибольшую силу Воды, — но понятия не имели об их мощи. Теперь же на них наступали величайшие из адептов Псухе: Сеоакти, Инкорот, Хабнара, Фанфарокар, Сартмандри… И справиться с ними Багряные Шпили не могли.
Через мгновение после начала стычки с Инкоротом Саротен уже пел лишь защитные Напевы. Вокруг них полыхал ослепительный свет, сопровождавшийся таким грохотом, будто трещали кости мира. Джаврегские щитоносцы Саротена выли и пытались встать на ноги. Призрачная стена треснула и разлетелась, как листы бумаги. Напев стих, и все превратилось в сверкающую огнями агонию.
Элеазар оказался ближе всех к неожиданно появившимся кишаурим. Теснимый Фанфарокаром и Сеоакти, самим великим ересиархом, он тоже мог петь лишь защиты, одну за другой. Ересиарх парил над обрушенным оконным проемом прямо перед Элеазаром: его змеи изгибали шеи, осматривая окрестные руины, а силуэт полыхал белым пламенем от невероятных выбросов силы. Фанфарокар наступал справа, прикрытый обломками разрушенного храма. Слова. Слова! Великий магистр перековывал все свои умения и знания в слова, безмолвные и сказанные вслух. Мир за границей его обороны шатался и плавился в грохочущем огне. Он пел, чтобы защитить этот узкий пятачок.
Он не мог позволить себе роскошь отчаяния.
Затем произошло чудо. Мгновение передышки. Мир потемнел, лишь колдовской огонь продолжал пылать. Сквозь шипение и треск Элеазар услышал над руинами рог, одинокий и хриплый. Все, включая кишаурим, в смятении повернулись на звук. И Элеазар увидел их: подобно красным демонам во мраке, они выстраивались длинной цепью на искореженной земле — туньеры в черных окровавленных доспехах. Их жесткие бороды вздыбились от горячего ветра пожаров. Он увидел Кругораспятие, черное на алом фоне. Штандарт князя Хулвагры.
Люди Бивня пришли им на помощь.
Толпы кианских всадников заполнили равнину. Они рысью шли в сторону разрушенного акведука. Люди Бивня ждали их, прикрывшись щитами и приготовив пики. Они различали знакомые штандарты врагов. Племена кхиргви, жаждущие доделать то, что не успела свершить с айнрити пустыня. Гранды Ненсифона и Чианадини, претерпевшие столько мук у стен Карасканда. Гиргаши царя Пиласаканды с двумя десятками своих чудовищных мастодонтов. Остатки выживших при Гедее и Шайгеке под командованием Ансакера. Закаленные всадники Эумарны и Джурисады под началом Кинганьехои, без устали преследовавшего айнрити. И под собственным стягом падираджи — бесстрашные койяури, сверкавшие золотом кольчуг в пробивавшихся сквозь дым лучах солнца.
Все, что осталось от гордого и отважного народа. Все явились на последнюю битву.
Слева от айнрити, в самом сердце города, как кисея в воде, поднимался дым. Он закрывал Первый храм и Священные высоты. Изнутри сверкали молнии, ослепительное сияние прорывалось сквозь клочья черноты. Грохот и раскаты грома рокотали вдалеке и казались страшнее языческих барабанов.
Нангаэльцы с заплетенными в косы волосами запели первыми, к ним присоединились нумайнериши. Они затянули мистический гимн Воина-Пророка. Вскоре все войско айнрити пело глубокими голосами:
Ритм кианских кимвалов ускорился, ряды их прочертили поле и пастбища черными полосами. Затем все когорты вдруг разом ринулись вперед. Скачущие впереди сапатишахи воздели к небу сабли и громко закричали. Гранды и самые яростные их родичи подхватили боевой клич, полный ярости и боли, а за ними и все войско.
Столько выстрадано. Столько смертей не отомщено.
Земля выскальзывала из-под копыт. Еще быстрее. Еще быстрее.
Люди рыдали от благоговения и ненависти. И казалось, что сам Единый Бог слышит их…
Перед ними протянулся Скилурский акведук, прямой линией уходящий от города к горизонту. Длинный ряд уцелевших и полностью обвалившихся арок. Айнрити столпились между обрушенными сваями и грудами щебня, окружили основание стеной щитов и отчаянных воинов. Расстояние сокращалось. Время распалось на мельчайшие мгновения. Какой-то миг песня звучала на фоне слитного шума боя…
Затем мир взорвался.
Ломались копья. Трещали щиты. Лошади пугались и пятились или проталкивались вперед. Люди кололи и рубили. Боевой клич и песня угасли, вместо них к небу поднимались вопли. С высот акведука айнритийские лучники непрерывно осыпали врагов стрелами. Другие воины отламывали камни и сбрасывали их на врага. То и дело язычники прорывались на дальней стороне, где их встречали тидонцы и айнонские рыцари. По всему фронту лилась кровь и шла рукопашная битва.
— Даже дуниане, — говорил Моэнгхус, — не до конца избавились от слабостей. Даже у меня они есть. Даже у тебя, сын мой.
Намек был ясен: «Испытания сломали тебя».
Это ли случилось под черными ветвями Умиаки? Келлхус помнил, как его сняли с тела Серве, как забинтовали руки льняными повязками. Он помнил, как жмурился от солнечного света, пробивавшегося сквозь листву. Он помнил, как шел, восставший из смерти, и видел тысячи Людей Бивня: они плакали от изумления, облегчения и восторга, от благоговения…
— Есть нечто большее, отец. Ты должен знать. Ты — кишаурим. Он помнил голос.
ЧТО ТЫ ВИДИШЬ?
Его слепой отец, казалось, внимательно рассматривал его.
— Ты говоришь о видениях, о голосе из ниоткуда. Но скажи мне, где твои доказательства? Почему ты считаешь, что это не безумие?
СКАЖИ МНЕ.
Доказательства? Какие у него есть доказательства? При настоящем наказании душа закрывается. Он видел это столько раз, в стольких глазах… Так почему же он так уверен?
— Но на равнине Менгедды, — сказал он, — шрайские рыцари… То, что я предрек, свершилось.
Для рожденного в мире эти слова прозвучали бы невыразительно, без тревоги и смущения. Но для дунианина… «Пусть думает, что я дрогнул».
— Счастливое стечение обстоятельств, — ответил Моэнгхус, — и ничего более. Прошлое определяет будущее. Как иначе ты достиг бы того, чего достиг?
Он был прав. Пророчества могло и не быть. Если конец определяет начало, если то, что приходит после, управляет тем, что происходит до, как ему удалось управлять столькими душами? И как Тысячекратная Мысль подчинила себе Три Моря? Принцип причины и следствия просто обязан быть верным, если его допущения дают на это право…
Отец должен быть прав.
Но что тогда означает эта уверенность, эта несгибаемая убежденность в том, что отец не прав? «Я безумен?»
— Дуниане, — продолжал Моэнгхус, — считают мир замкнутым. Они полагают, что все земное находится здесь, и тут они сильно ошибаются. Этот мир открыт, наши души стоят по обе стороны границы. Но то, что лежит по Ту сторону, Келлхус, есть лишь искаженное отображение того, что внутри. Я посвятил изысканиям почти столько же времени, сколько ты успел прожить, и не нашел ничего, что противоречило бы этому принципу. Люди не могут видеть из-за врожденной неспособности. Они слышат только то, что подтверждает их страхи и желания, а все остальное отвергают или не замечают. Они привязаны к доказательствам. Одни события поражают их, другие они пропускают. Сын мой, многие годы я наблюдал. Я подсчитывал, и мир не давал мне форы. Он абсолютно безразличен к людским страстям. Бог спит… Так было всегда. Только наше стремление к Абсолюту может пробудить Его. Значение. Цель. Эти слова не означают чего-то данного нам. Нет, они означают нашу задачу.
Келлхус стоял неподвижно.
— Оставь свою убежденность — говорил Моэнгхус — Ибо ощущение уверенности обозначает истину не более, чем ощущение воли — свободу. Обманутый человек всегда чувствует себя уверенным, как люди всегда считают себя свободными. Это говорит лишь о том, как можно заблуждаться.
Келлхус посмотрел на ореол вокруг своих рук, удивился тому, что этот свет не освещает и не отбрасывает тени… Свет самообмана.
— Но мы, сын мой, не можем позволить себе роскошь ошибаться. Пустота… пустота пришла в мир. Она упала с небес тысячи лет назад. Дважды она поднималась из пепла своего падения. То, что было в первый раз, Завет называет куно-инхоройскими войнами, второй раз — Первым Армагеддоном. И она готова подняться в третий раз.
— Да, — прошептал Келлхус — Он говорит мне то же самое. ЧТО Я ЕСТЬ?
— He-бог? — спросил Моэнгхус. Келлхус немедленно замолк. Будь у отца глаза, думал он, взгляд их должен был останавливаться и расплываться, когда возникало и уходило вглубь понимание. — Тогда ты и правда безумен.
Крики. Отовсюду крики. Нисходят из ослепительного, мерцающего солнечного света.
— Император! Бог Людей!
Его люди… его славные воины пришли спасти его.
— Он мертв! Нет-нет-нет!
— Сейен сладчайший, наши молитвы услышаны!
— Это подстрекательство! Я тебя…
— Что? Думаешь, я ценю собственную шкуру выше моего…
— Он прав! Мы все это знаем. Мы всегда думали…
— Тогда ты предатель!
— Да? А этот безумец? Какой же дурак продаст душу за чернила и…
— Именно! Да лучше пусть меня повесят, чем я стану драться за фанимских свиней!
— Он прав! Он прав!..
— Смотрите! — крикнул кто-то прямо над ним. — Он шевелится!
Какое-то мгновение Конфас не слышал ничего, кроме звона в ушах. Затем множество рук схватили его за латы. Его ноги коснулись дерна. Он ни о чем не мог думать, лишь покрепче стискивал свою хору. Что случилось? Что происходит?
Он поднес к лицу ладони. Увидел свою Безделушку, вымазанную в крови. Заплакал, ослабев от внезапного осознания своей судьбы. Сердце трепетало в груди, как воробей.
«Я мертв! Меня убили!»
Затем вспомнил все и начал отбиваться от державших его рук. Друз Ахкеймион.
— Убить его! — рявкнул он, вставая на ноги.
Его окружили солдаты и офицеры, глядевшие на него с изумлением и ужасом. Селиалская колонна. Конфас схватил чей-то плащ, стер кровь с лица и шеи. Кровь Кемемкетри. Идиот! Бесполезный! Жалкий!
— Убить его!
Но солдаты уже смотрели на что-то у него за спиной, на круглой вершине холма. Конфас заметил странные тени, плясавшие у ног. Звон в ушах прекратился, и он услышал рев сверхъестественной песни. Обернулся и увидел в небе творящих свои чары адептов Сайка. Один из них рухнул вниз, его защита рассыпалась под ударами каллиграфически четкого света. Объятый пламенем, он упал на землю.
А за ним все прочие. Четверым анагогическим колдунам не хватало силы против Гнозиса. Конфас выругал себя за то, что разделил Имперский Сайк по разным колоннам. Он предполагал, что раз Багряные Шпили и кишаурим сцепились в смертельной схватке, то…
«Нет, этого не может случиться! Не со мной!»
— Моя хора, — тупо произнес он. — Где мои лучники? Никто ему не ответил. Конечно, люди были в смятении. Этот мерзавец из Завета уничтожил всех командиров! Собственный штандарт императора испепелен вспышкой пламени! Священное знамя погибло! Конфас отвернулся, обвел взглядом окружающие поля и пастбища. Кидрухили бежали на юг. Удирали! Три его колонны остановились, а фаланги самой дальней, Насуэретской, форменным образом отступали.
Они думали, что он мертв.
Расхохотавшись, он протолкался через толпу солдат, вскинул окровавленные руки перед раскинувшейся имперской армией. Он осекся, увидев всадников в белом на дальнем холме, но лишь на мгновение.
— Ваш император жив! — взревел он. — Лев Кийута жив!
Языки золотого и алого пламени переплетались, выплевывая дым в небеса.
Не дожидаясь сигнала, туньеры сотнями бросились вперед. Они выпрыгивали из рвов, взбирались на кучи обломков, сыпались из окон, уцелевших кое-где в обломках стен. Они двигались молча, без боевых криков. Как волки, бесшумно летели вперед.
Кишаурим пришли в себя. Потоки света хлынули по разрушенным улицам, накрывая норсирайцев. Раздались пронзительные вопли. Тени заметались в кипящем свете. Несколько мгновений великий магистр стоял неподвижно и бессмысленно взирал на происходящее. Он увидел, как один из варваров с охваченной пламенем бородой топтался у рухнувшей стены, все еще высоко поднимая знамя с Кругораспятием.
Внезапно поток враждебной магии снова накрыл Элеазара. Арки не до конца сформировавшегося света с треском разнесли его защиту. Он выкрикивал Напев, заново строил и подновлял свой колдовской щит, хотя знал, что этого недостаточно. Почему же его враги так сильны?
Но тут страшный поток света разделился надвое, затем еще раз. Элеазар ахнул и увидел гиганта Ялгроту: черный от копоти и крови, тот перерубил шею парящему в воздухе Фанфокару. Змеи переплелись и попадали вниз. Стиснув в руке хору, туньерский гигант превратил голый череп адепта в кровавое месиво. Элеазар обернулся, выискивая во мраке врагов. Он увидел, как Сеоакти удаляется от наступающей на него черной тени… и летит прямо на огни, стеной окружавшие Священные высоты. А его собратья — как мало их было! — воодушевлялись новой яростью.
— Сражайтесь! — пророкотал Элеазар чародейским голосом. — Сражайтесь, адепты! Сражайтесь!
Но из всего отряда уцелел один щитоносец. Скорчившись, он жался к ногам Элеазара и понятия не имел, куда делись остальные.
Отругав дурака, великий магистр Багряных Шпилей шагнул в продымленное небо.
Слитный рев битвы.
Сраженные языческими стрелами, воины падали с высокого акведука прямо в беснующуюся толпу. Мечи и сабли взлетали и падали, окропляя кровью небеса. Щиты врезались в шеи обезумевших лошадей. Оглушенные люди валились наземь, зажимая стальными перчатками смертельные раны. Рассвирепевшие воины рубили и крушили все перед собой. Рыдающие вассалы оттаскивали прочь тела своих павших лордов.
Фаним подались назад, оставив после себя поле, заваленное трупами. Они отступали, как вода во время отлива. Айнрити вдоль всего Скилурского акведука восторженно завопили. Один из нумайнеришей шагнул вперед и, размахивая мечом, закричал:
— Стойте! Вы забыли своих родичей! Смех вырвался из тысячи глоток.
Мертвецов оттащили в сторону. Вдоль арьергардной линии понеслись гонцы. Семь лет Люди Бивня жили и дышали войной. Они привыкли к такому существованию, война вошла в их плоть и кровь. Теперь айнрити взобрались на выщербленные развалины стен, ставших их стенами, и увидели, как на равнине перестраивается войско фаним. От этого зрелища замирало сердце.
Пропели рога. Голос вдали снова запел:
На расстоянии полета стрелы под яркими знаменами снова собирались фаним. Сражение ненадолго сместилось на юг, на склон перед святилищем Азореи, куда Ансакер повел свои полки — закаленные в боях, как и армия идолопоклонников. Лорд Готиан и его шрайские рыцари, значительно уступавшие врагу числом, устремились им навстречу.
— Бог, — взвывали воины-монахи, — ведет нас!
И они сошлись, как молот и наковальня. Люди Бивня на акведуке радостно кричали при виде бегущих вниз по склонам язычников.
Затем ритм барабанов замедлился, и под звяканье кимвалов огромная армия на рысях двинулась вперед. В небо взлетели первые айнритийские стрелы, выпущенные из огромных ясеневых луков агмундров. К ним присоединились другие лучники. Казалось, что стрелы бессмысленно падают в медленно приливающее море.
Внезапно фаним, словно беспорядочное сборище народа, остановились всего в сотне шагов перед строем айнрити у основания акведука. Повсюду — на знаменах, на щитах всадников — виднелись изображения Двух Сабель Фана. Кони, защищенные доспехами из тонких железных колец, топали и всхрапывали, но лица фаним под забралами шлемов были смертельно спокойны. Изумленные Люди Бивня перестали петь. Даже стрелки опустили луки.
Сынов Фана и Сейена разделяла узкая полоска земли. Они смотрели друг на друга.
Солнце выглянуло из-за туч и осветило поле, лучи заиграли на липком от крови металле. Прищурившись, люди взглянули в небеса, где кружили стервятники.
Затрубили мастодонты гиргашей. И варвары, и идолопоклонники тревожно зашевелились. Наблюдатели на акведуке подняли крик — всадники фаним перестраивались за спинами своих неподвижных собратьев. Но все глаза были прикованы к койяури: между их рядов двигалось знамя самого падираджи — Тигр Пустыни, вышитый серебром на треугольном полотнище черного шелка. Воины расступились, и Фанайял в золоченой кольчуге, пришпорив коня, выехал на ничейную полосу земли.
— Кто? — вскричал он ошеломленным зрителям, причем по-шейски. — Кто есть истинный глас Божий?
Голос его, молодой и пронзительный, стал сигналом для его людей. Тысячи всадников завопили и двинулись вперед, опустив копья.
Онемевшие от потрясения айнрити готовились встретить атаку. Казалось, солнце вдруг остыло.
Фанайял повел воющее крыло койяури на гесиндальцев и их галеотских соратников — тех, кто оставил верховного короля Саубона Караскандского. Граф Анфириг призвал своих земляков, покрытых синими татуировками, но смятение охватило всех. Передние ряды были смяты, и варвары врубились прямо в середину войска айнрити. Падираджа пробился к арке, а его лучники сметали людей с акведука.
Радостный вопль потряс ряды язычников: Кинганьехои прорвал ряды айнонов на севере и вступил в бой с лордом Сотером и его беспощадными кишьяти. Услышав призыв падираджи, койяури удвоили натиск, пробиваясь вперед, к солнечному свету на другой стороне. Неожиданно для самих себя они вдруг оказались в чистом поле, добивая расползающихся врагов. Блистательные гранды Ненсифона и Чианадини устремились следом.
Но таны и рыцари Се Тидонна уже ждали их. Волна за волной, эти железные люди врезались в растущую толпу язычников. Копья пробивали доспехи, сбивали всадников с седел. Лошади сошлись шея к шее, копыто к копыту. Звенели мечи и сабли. Граф Готьелк поцеловал золотой Бивень, висевший у него на шее, и устремился прямо к штандарту падираджи. Его дружина рассеяла несколько десятков койяури, пробивая себе дорогу. Граф, которого называли Старый Молот, уложил всех, кто пытался встать у него на пути, и оказался лицом к лицу с золотым Фанайялом.
Свидетели говорили, что схватка была недолгой. Прославленная булава графа не могла соперничать с быстрым клинком падираджи. Хога Готьелк, краснолицый граф Агансанорский, владыка заморских тидонцев, рухнул с седла.
Смерть кругами спускалась на землю.
В колдовском свете было нечто стерильное, и в этом бледном сиянии нелюдские каменные фигуры не отличались от лица и тела отца.
— Скажи мне, отец… что такое Не-бог? Моэнгхус неподвижно стоял перед сыном.
— Тяжелое испытание сломило тебя.
Келлхус понимал, что его время на исходе. Он не мог больше слушать эти безумные речи.
— Если он разбит, если он уже не существует, как он может посылать мне сны?
— Ты путаешь свое безумие с тьмой вне тебя. Как люди, рожденные в мире.
— Шпионы-оборотни — что они тебе сказали? Кто такой Не-бог?
Огражденный, как стеной, непроницаемостью своего лица, Моэнгхус изучал его.
— Они не знают. И никто в мире не знает, кому они поклоняются.
— Какие возможности ты рассматривал? Но отец не уступал.
— Тьма идет перед тобой, Келлхус. Она владеет тобой. Ты один из Подготовленных. Конечно же, ты… — Он резко прервал себя, повернул слепое лицо к открытому воздуху. — Ты привел за собой других… Кого?
Тут и Келлхус услышал их, крадущихся сквозь тьму на голоса и свет. Трое. Скюльвенда он опознал по стуку сердца. Но кто еще с ним?
— Я избран, отец. Я Предвестник.
Тихое прерывистое дыхание. Шорох пыли под ладонью и пяткой.
— Что эти голоса, — медленно и взвешенно проговорил Моэнгхус, — говорили обо мне?
Келлхус понял: отец осознал наконец суть их противостояния. Моэнгхус предполагал, что его сын будет просить наставлений, но не предвидел вероятности, а тем более неизбежности того, что Тысячекратная Мысль перерастет душу, в которой выросла, и отбросит ее.
— Они предупреждали меня, — ответил Келлхус, — что ты остаешься дунианином.
Один из шпионов-оборотней задергался в цепях, извергая рвоту в яму внизу.
— Ясно. И поэтому я должен умереть? Келлхус посмотрел на ореол вокруг своих рук.
— Преступления, которые ты совершил, отец… грехи… Когда ты осознаешь, какое проклятие тебя ждет, когда ты поверишь, ты станешь таким же, как инхорои… Поскольку ты дунианин, ты захочешь управлять последствиями своих действий. Поскольку ты — один из Консульта, ты превратишь святое в тиранию… И развяжешь войну, как и они.
Келлхус сосредоточился и стал изучать почти нагое тело отца, оценивая и сравнивая. Сила мускулов. Быстрота рефлексов.
Двигаться надо быстро.
— Закрыть мир от Той стороны, — произнесли бледные губы. — Запечатать его, истребив человечество…
— Как Ишуаль, закрытую от большого мира, — подхватил Келлхус.
Для дунианина это было аксиомой — все податливое должно быть отделено от сопротивляющегося и несговорчивого. Келлхус видел это много раз, бродя по лабиринтам вероятностей Тысячекратной Мысли. Убийство Воина-Пророка. Явление вместо него Анасуримбора Моэнгхуса. Апокалиптические заговоры. Фальшивая война против Голготтерата. Накопление заранее задуманных опасностей. Принесение целых народов в жертву прожорливым шранкам. Три Моря в развалинах и пожарах.
Боги, воющие как волки у запертых врат.
Возможно, отец еще не успел этого увидеть. Возможно, он вообще не мог видеть дальше прихода сына. А возможно, все это — обвинение в безумии, размышления над неожиданным поворотом событий — было отвлекающим маневром. Так или иначе, это не важно.
— Ты по-прежнему дунианин, отец.
— Как и…
Безглазое лицо, миг назад неподвижное и непостижимое, внезапно дернулось и исказилось. Келлхус вырвал кинжал из груди отца и отступил на несколько шагов. Он смотрел, как Моэнгхус ощупывает рану — кровоточащую дыру прямо под грудиной.
— Я сильнее, — сказал Воин-Пророк.
Вокруг дымилась и плавилась широкая полоса земли.
Ахкеймион глянул через плечо, увидел последних удирающих кидрухилей, айнритийский лагерь у ближних подходов к равнине и темный Шайме, от которого к облакам поднимались дымы пожаров. Адепт Завета обернулся и посмотрел на гребень холма — туда, где на земле догорали тела двоих адептов Сайка. Имперская армия взбиралась по дальнему склону. Через несколько секунд их знамена поплывут над травами и дикими цветами. Ахкеймион вспомнил свои уроки в школе Завета… «Прямо под холмом».
Надо бежать. Туда, где можно получше спрятаться и сразу заметить приближение лучников с хорами. Но часть его уже горестно признала бесполезность побега. Он до сих пор не погиб лишь потому, что застал их врасплох. Но Конфас не оставит его в покое, пока жив.
«Я погиб».
Он подумал об Эсменет. Как можно было забыть о ней? Ахкеймион глянул на полуразрушенный мавзолей и почувствовал страх — он совсем близко. Затем увидел ее: худенькое лицо, казавшееся мальчишеским, смотрело на него из тени сумаха, оплетавшего фундамент. Эсменет все видела…
Почему-то ему стало стыдно.
— Эсми, стой! — крикнул он, но было поздно.
Она уже выскочила наружу и бросилась к нему по обгоревшему дерну.
Сначала он заметил какое-то мерцание — вспышку на краю поля зрения. Потом увидел Метку, врезанную тошнотворно глубоко. Он поднял взгляд…
— Не-ет! — завопил он. Под ногами его треснуло стекло. Длинные крылья, черная чешуя, острые как сабли когти, пасть, окруженная множеством глаз…
Сифранг, призванный из адского чрева Той стороны. Сернистый божок.
Порыв ветра поднял юбки Эсменет, бросил ее на колени. Она подняла лицо к небу… Демон спускался вниз. «Ийок…»
Пройас выбрался на крышу древней сукновальни — единственного уцелевшего здания, выходящего к западным склонам Ютерума. В вышине сияло солнце, но все тонуло в дыму. Чтобы не закружилась голова, Пройас не стал вглядываться в небо, а сосредоточился на глиняной черепице у себя под ногами. Он перешагнул через небольшую выбоину, споткнулся, стряхнул обломки гнилой черепицы. Лег на живот и пополз к южному фронтону. Посмотрел на Шайме.
Полосы и завесы дыма расчертили небеса, как перспектива городских улиц, позволяя прикинуть расстояние до парящих в воздухе чародеев и колдовских огней. Внизу виднелись сплошные черные руины и палящий огонь. Искореженные стены, словно смятый пергамент. Расколотые фундаменты. Раненые, стонущие и размахивающие бледными руками. Обугленные трупы.
Первый храм, нетронутый сражением, взирал на город с величественным бесстрастием.
Послышался оглушительный треск, и Пройас чуть не упал со своей высотки. Он вцепился в крышу, затаил дыхание, заморгал. Голова кружилась.
Почти прямо под ним появились два адепта в багряных одеждах. Один был совсем дряхлым. Он стоял среди обезглавленных колонн галереи разрушенного святилища. Второй, плотный человек средних лет, балансировал на вершине груды обломков. Их защиты сверкали, как серебро в свете луны или сталь в темном переулке. Они пели, раскрыв пылающие рты, и пламя гудело и грохотало вокруг. Шагах в пятидесяти от них земля взорвалась, словно по ней ударили прутом величиной с дерево. Дымящаяся каменная крошка градом посыпалась на развалины.
Из-под града выплыла фигура колдуна в шафрановом одеянии. Голубое свечение полилось с его лба и стремительно понеслось над землей, снося колонны, как щепки, и проламывая защиты Багряных Шпилей. Пройас закрыл глаза рукой, чтобы не ослепнуть от этого огня.
Кишаурим поднимался вверх, пока не оказался вровень с Пройасом. Он бросался вперед и отступал, кружил, непрерывно атакуя старого чародея вспышками иссиня-белой энергии. Черные облака клубились в воздухе, из них били молнии, подобные бегущим по стеклу трещинам, но кишаурим не останавливался. Он намеревался добить Багряного адепта внизу. Воздух гудел от ударов и каменного грохота. На этом фоне вопли людей казались чем-то вроде мышиного писка. Или вообще ничем.
Раскат грома. Свет померк. Парящая фигура остановилась, лицо и змеи повернулись к безумно поющему врагу. Одежды кишаурим пламенели на ветру сверкающей охрой. Аспиды свисали с шеи колдуна, как железные крюки.
Пройас даже не стал смотреть вниз — он понимал, что старый Багряный адепт погиб, а скоро падет и второй. Он вдруг осознал, что стоит на карнизе, на самом краю, обвеваемый ветром, а перед ним расстилаются разрушенные улицы и пылает нечестивый огонь.
— Светлейший Бог Богов! — воззвал Пройас к пахнущему гарью ветру и голыми руками сорвал с шеи хору. — Ты, кто ходит среди нас… — Он отвел назад правую руку, уставшую от меча, встал потверже. — Неисчислимы святые Твои имена…
И швырнул свою Слезу Бога, подарок матери на седьмой день рождения.
Казалось, она улетела и пропала где-то за черным горизонтом…
Затем вспыхнул круг света с черными краями. Оттуда выпала и рухнула вниз шафрановая фигура, как мокрый флаг.
Пройас упал на колени на краю крыши, нагнулся над обрывом. Его Святой город разверзся перед ним. И он заплакал, хотя не понимал почему.
Вновь и вновь таны и рыцари Се Тидонна бросались в атаку, но так и не смогли закрыть брешь. Вскоре их затопил поток вопящих пустынных всадников, набросившихся на них со всех сторон. Кианцы в шелковых одеждах неслись галопом под арками и врывались в лагерь Людей Бивня. Сотни воинов влезали на шатающиеся опоры, добирались до вершины акведука и вступали в бешеную схватку под градом стрел языческих лучников. Другие атаковали каменные арки, которые защищали отряды графа Дамергала, и наседали на фланги айнрити. Остальные гнали коней к оцепеневшим наблюдателям вокруг лагерных укреплений.
Нангаэльцы подняли крик, когда копье поразило царя Пиласканду и заставило гиргашей в беспорядке отступить. Испуганные мастодонты начали топтать своих. Айноны приветствовали палатина Ураньянку: он промчался вдоль рядов с отрубленной головой Кинганьехои, попавшего в ловушку мозеротов, когда его оттеснили назад кишьяти под началом лорда Сотера.
Но рок настигал айнрити вместе с Фанайялом аб Каскамандри — тот вел в бой своих блистательных грандов далеко позади линии обороны идолопоклонников. На севере и на юге когорты кианцев рассыпались по Шайризорским равнинам и, не считая отдельных стычек с рыцарями, устремились на восток, чтобы атаковать с дальней стороны древнего акведука. Граф Дамергал погиб от удара камня, сброшенного с арки. Дружина графа Ийенгара была отрезана от арьергарда нангаэльцев. Выкрикивая проклятия, сам Ийенгар смотрел, как его армию разбивают на отдельные отряды. Монгилейский гранд заставил его замолчать, всадив стрелу ему в глотку.
Смерть кругами спускалась на землю.
Фаним рыдали от ярости и рубили айнритийских захватчиков. Они пели славу Фану и Единому Богу, хотя и удивлялись, почему Люди Бивня не бегут.
«Думать, думать, надо думать!»
Оданийский Напев отшвырнул Эсменет подальше от спускавшегося чудовища, отбросил назад, к мавзолею.
Сифранг двигался так, будто его тело плыло в незримом эфире, но приземлился жестко и тяжело, словно был сделан из переплетенных якорей. Тварь повернулась к Ахкеймиону, сгорбившись и пуская слюни.
— Голос, — проскрежетала она, приближаясь на один страшный шаг. Жизнь превращалась в желтоватую пыль у него под ногами. — Он говорит: око за око.
Сухая волна жара покатилась навстречу, испепеляя кости.
— И боль кончится…
Ахкеймион понял, что это не простой демон. Его Метка была как свет, сосредоточившийся в той точке, где пергамент мира почернел, съежился и обуглился. Даймос…
Что потерял Ийок?
— Эсми! — закричал Ахкеймион. — Беги! Умоляю! Беги! Тварь прыгнула к нему.
Ахкеймион начал самый глубокий из Кирройских Напевов. Великие Абстракции пронзили воздух над и перед ним. Демон хохотал и верещал.
Отец пошатнулся, припал к резной панели стены. Оттуда выползли змеи, черные и блестящие. Они обвили его шею, словно удушающие петли.
Келлхус попятился, сосредоточил взгляд на точке размером с большой палец на расстоянии вытянутой руки. То, что было единицей, стало множеством. То, что было душой, стало местом.
Здесь.
Вызванное из самой сути вещей.
Он запел тремя голосами: один слышимый, как голос этого мира, и два неслышных, направленных в землю. Древний Напев Призыва превратился в нечто большее, гораздо большее… Напев Перемещения.
Белые дробные огни замелькали в воздухе, окружили свечением. Сквозь перепутанные световые волокна Келлхус увидел, как отец с усилием выпрямился, повернул аспидов в сторону сводчатого коридора. Анасуримбор Моэнгхус… Как же он бледен в сиянии своего сына!
Бытие сжалось под бичом его голоса. Пространство треснуло. Там превратилось в здесь. За спиной отца Келлхус увидел Серве с завязанными в боевой узел волосами. Он смотрел, как она прыгает из тьмы…
Даже когда сам провалился в великую бездну.
Друз Ахкеймион выкрикивал разрушение. Свет охватил тварь острыми как ножи белыми лучами. Вскипевшая кровь пятнами осела на землю. Клочья горящей плоти разлетелись в стороны, как угли.
Волны жара опалили щеки Эсменет. Она не отводила глаз от сражения, хотя зрелище было невыносимым. Ахкеймион стоял, прикрытый щитами света, среди горящей травы, одновременно прекрасный в своей мощи и страшно ослабевший. Но кошмарная тварь не отступала, от ее топота и ударов когтей трескался камень, а из носу шла кровь. Защиты лопались и рассыпались. Ахкеймион наколдовал страшный удар, и голова демона разлетелась. Рога обломились. Паучьи глаза сорвались с ниточек.
Атака твари превратилась в безумие, размытое пятно ярости, словно сама преисподняя рвалась на волю и скрежетала зубами на пороге.
Ахкеймион пошатнулся, заморгал горящими белым пламенем глазами, закричал… Бесполезно.
В реве чудовища слышался крысиный писк. Ахкеймион падал, что-то выговаривая пламенеющим ртом. Драконьи когти смыкались…
Ахкеймион падал.
Эсменет онемела.
Чудовищная тварь прыгнула вверх, терзая небеса рваными крыльями.
Эсменет даже не могла кричать.
— Я жив! — снова вскричал Икурей Конфас, но ничего не услышал в ответ за грохотом колдовской битвы, ни вблизи, ни вдали.
Ни громогласных приветствий, ни криков облегчения и радости. Они не видели его! Они приняли его за одного из них — за обычного человека!
Он обернулся к своим спасителям.
— Ты! — рявкнул он ошеломленному капитану селиалцев. — Найди генерала Баксатаса! Прикажи ему явиться ко мне сейчас же!
Воин помедлил какую-то долю секунды, и за этот миг сердце у Конфаса похолодело. Затем болван капитан сорвался с места и бросился бегом по траве к дальним шеренгам войска.
— Ты! — приказал Конфас рядовому солдату. — Найди каких-нибудь конников! Быстро, бегом! Прикажи трубить общее наступление! А ты…
Он осекся. В воздухе слышались крики. Конечно. Они просто не сразу опомнились. Не сразу сообразили. Дураки безмозглые…
«Они думали, что я мертв!»
Усмехнувшись, он повернулся к своей армии…
И увидел всадников, которых заметил раньше: их было несколько сотен, и они неслись прямо на фланг Селиалской колонны.
— Больше нет народов! — раздавался голос из гущи всадников. — Больше нет наций!
Несколько мгновений Конфас не мог поверить собственным глазам и ушам. Всадники явно были айнрити, несмотря на бело-синие халаты. Впереди билось на ветру знамя Кругораспятия с золотыми кистями. А за ним… Красный Лев.
— Убить их! — взревел Конфас— Вперед! Вперед! В атаку! Сначала казалось, что ничего не происходит, никто не слышит его. Армия продолжала клубиться беспорядочной толпой, и никто не преграждал дороги врагу.
— Больше нет наций!
Затем рыцари в белых одеждах вдруг сменили направление и помчались на Конфаса.
Он повернулся к остаткам своих солдат, разом взревел и захохотал. И внезапно вспомнил свою бабку в те годы, когда ее легендарная красота была в самом расцвете. Он вспомнил, как она сажала его на колени и смеялась, когда он вырывался и пинал ее.
— Хорошо, что ты предпочитаешь стоять на земле. Для императора это первое дело…
— А какое второе?
Снова смех, подобный журчанию фонтана.
— Ах… Второе — то, что ты должен непрестанно измерять.
— Что измерять, ба?
Он помнил, как дотронулся пальцами до ее щеки. До чего же маленькие были у него тогда ноготки…
— Кошельки тех, кто Тебе служит, мой маленький бог. Потому что если они опустеют…
Из десяти нансурских солдат, стоявших к нему лицом, двое упали на колени и зарыдали. Остальные бросили мечи. Он слышал нарастающий грохот в небе у себя за спиной…
— Я победил скюльвендов! — напомнил он солдатам. — И вы там были.
Копыта рвали дерн. Земля под его сандалиями задрожала.
— Ни один человек не совершал такого!
— Ни один человек! — крикнул один из упавших на колени. Солдат схватил его руку и поцеловал императорское кольцо.
Как много звуков у этой атаки. Грохот оружия, фырканье коней, звяканье сбруи… Значит, вот что слышат язычники.
Император Нансура обернулся и не поверил своим глазам…
Он увидел, как король Саубон с красным от яростного напряжения лицом наклонился в седле. Солнце сверкнуло в его голубых глазах.
Конфас успел увидеть широкий меч, который снес ему голову.
Шагая среди дымов и пожаров, Элеазар приближался к ересиарху кишаурим. Сеоакти расчищал себе путь, вздымая столбы дымящихся обломков, разбрасывал и сокрушал туньеров в черных доспехах, которые бросались на него.
Кровоточащим голосом Элеазар выкрикивал самые мощные из Аналогий. Он великий магистр Багряных Шпилей, величайшей из древних школ. Он наследник Сампилета Огнепевца. Амреццера Черного. Он отомстит за любимого учителя! За свою школу!
— Сашеока! — выкрикивал он в промежутках между Напевами.
Драконий огонь сбил ересиарха на землю, и тот покатился в золотом пламени, окутанный пенно-голубым, путаясь в своем шафрановом одеянии. Элеазар бил его снова и снова. Магма вырвалась из земли у него под ногами. Светила срывались с небес. Огромные ладони пламени плескали вокруг магических защит, раздавался страшный треск, а Элеазар выпевал все больше и больше силы, пока не увидел вопящее слепое лицо. Стоя в небе на струях дыма, Элеазар хохотал и пел, ибо месть превратила ненависть в восторг и славу.
Но с другой стороны хлынули потоки синей плазмы — святая Вода Индара-Кишаурим. Потоки просочились сквозь его защиты, разрушили их, а затем ушли в небо, в облака, где исчезли в пламенеющей сини. Появились призрачные трещины. Щиты из эфирного камня распались…
Другие кишаурим поднялись из руин, извергая сотрясающие мир энергии… Элеазар начал пением воздвигать более высокие бастионы, более крепкие щиты. Он увидел Сеоакти, возносящегося в небо. Огненные водопады извергались из точки между его пустых глазниц…
Где его собратья по школе? Птаррам? Ти?
Мир превратился в приливную волну ослепительно белого света, бушующего и дрожащего. Безупречного и девственного, как сотканный Богом мир.
Бушующий. Дрожащий.
Великий магистр Багряных Шпилей выкрикнул проклятие. Струи света просочились сквозь магическую защиту и уничтожили его левую руку в тот момент, когда он выпевал себе более крепкий щит. Перед Элеазаром разверзлась трещина. Свет скользнул по его голове и лбу. Магистра швырнуло назад, словно куклу.
Его тело упало вниз, на горящие улицы.
По всей долине Скилурского акведука фаним добивали отчаянно сопротивлявшихся Людей Бивня. Конные лучники носились по перекрытиям, выпуская стрелы в упор. Другие всадники врезались в наспех выстроенные стены щитов, кололи противника пиками и копьями. Лорд Галгота, палатин Эшганакса, пал жертвой безжалостной ярости кхиргви.
Лорд Готиан с остатками шрайских рыцарей бросился в атаку. Их бешеный напор сначала помог отвоевать кое-какую территорию, но воинов было слишком мало. Язычники окружали фланги, убивали их лошадей. Рыцари Бивня продолжали сражаться, распевая гимны, которые не прерывались никогда. Готиан пал с поднятым мечом в руке, пораженный вонзившейся под мышку стрелой. Монахи-воины продолжали песнь.
Пока смерть кругами не спустилась на землю.
И тут на западе пропели рога. На мгновение все на Шайризорских равнинах, язычники и идолопоклонники, обернулись к высотам, где древние амотейцы хоронили своих царей. И там, над лагерем, они увидели имперскую армию, выстроившуюся на холмах.
Люди Бивня радостно завопили. Язычники поначалу тоже подняли радостный крик и приветствовали айнрити, поскольку командиры сказали им, что не надо опасаться нансурцев. Но роковое предчувствие медленно распространялось среди солдат от отряда к отряду. Они уже заметили Кругораспятие и Красного Льва среди священных штандартов нансурских колонн.
Но это не было предательством императора Икурея, заключившего союз с их падираджой. Ненавистного штандарта экзальт-генерала с четким киранейским диском нигде не было видно.
Нет. Это не Икурей Конфас. Это Белокурая Бестия…
Король Саубон.
Кианские всадники в смятении начали отступать от остатков войска айнрити. Даже золотой падираджа растерялся.
Из тени акведука лорд Вериджен Великодушный отдал приказ тидонцам. С яростным криком светлобородые воины бросились вперед по трупам, врубившись в самую середину вражеского воинства. Остальные скакали за ними, забыв о ранах и потерях.
В небесах парили адепты в черных одеяниях. Имперский Сайк, чародеи Солнца, наступал на своих ненавистных древних врагов.
Лошади и люди сражались и горели в нисходящем пламени.
Скюльвенд задыхался. Он был здесь. Сидел, привалившись к стене этого безумного места, в залитой белым светом комнате в конце коридора. Бледный. Нагой, если не считать набедренной повязки.
«Он здесь…»
Много часов Найюр крался по этим омерзительным залам. Он следовал за Серве и ее братьями, шедшими по запаху Келлхуса. Кроме жаровен у водопада в пещере, другого света не было. Глубже и глубже. В самое сердце тьмы. Через ад гнусных изображений. Они, сказала ему Серве, идут по разрушенным подземельям кунуроев — давно погибших предшественников людей. И Найюр знал, что ни одна дорога не уведет его от степи дальше, чем эта. Сердце колотилось. Он увидел на мгновение своего отца Скиоату — тот манил сына сквозь тьму. И вот…
Вот он — Моэнгхус!
Серве напала первой. Ее меч мелькал, превратившись в размытую тень. Но Моэнгхус остановил ее голыми руками, вспыхнувшими голубым светом, и отшвырнул прочь хрупкое тело… Тут же на него набросился брат Серве. Он пытался рассечь чародейские руки, крутился и пинался, нырял и скользил — безуспешно. Моэнгхус схватил его за горло. Жертва разевала рот и билась, а слепец оторвал ее от земли. Голубое пламя охватило тело, голова запылала, как свеча. Голова твари распалась, и человек бросил на землю обмякший труп.
В это время Найюр крался по коридору. Его онемевшие ноги заплетались, и он опасался, что шагает слишком тяжело. Скюльвенд вспомнил, что так же подкрадывался к Келлхусу, когда нашел того полумертвым на кургане отца в окружении мертвых шранков. Вспомнил леденящий ужас ночных кошмаров. Дыхание, подобное иглам. Но сейчас все иначе! Тогда Найюр собирался уйти из родного края, от своего народа, от всего, что считал священным и сильным. А сегодня он достиг своей цели. Здесь был он…
Он!
Три черные змеи обвивали его шею, одна изгибалась над правым плечом, другая свернулась на блестящей макушке. Найюр увидел рану у него в животе, розовую кровь на набедренной повязке, но не мог вспомнить, кто нанес удар.
— Найю, — проговорил слепец.
Голос Келлхуса! Черты Келлхуса! Когда сын успел стать копией отца?
— Найю… ты вернулся ко мне…
Змеи смотрели на него, высовывая язычки. Безглазое лицо умоляло, притягивало к себе, выражало раскаяние и изумленную радость.
— Я так и знал.
Найюр остановился на пороге в нескольких шагах от человека, разбившего его сердце. Он окинул комнату нервным взглядом, увидел справа неподвижную Серве, разметавшую по окровавленному полу светлые волосы. Посмотрел на оборотней, подвешенных в путанице цепей и шкивов, на стены, испещренные нечеловеческими изображениями. Зажмурился от неестественного света, чудесным образом озарявшего резные своды.
— Найю… оставь меч… Пожалуйста.
Скюльвенд моргнул и увидел свой зазубренный клинок, хотя не помнил, как обнажил его. Свет лился по нему, словно вода.
— Я Найюр урс Скиоата, — сказал он. — Самый жестокий из людей.
— Нет, — мягко сказал Моэнгхус — Ты лжешь, чтобы спрятать свою слабость от других людей, столь же слабых, что и ты.
— Это ты лжешь.
— Но я вижу твою суть. Я вижу… твою истину. Я вижу твою любовь.
— Ненавижу! — закричал Найюр так громко, что зал откликнулся тысячегласым шепотом.
Хотя и слепой, Моэнгхус опустил глаза вниз задумчиво и печально.
— Столько лет, — проговорил он. — Столько зим… Все, что я показал тебе, изранило твое сердце, оторвало тебя от народа. И теперь ты считаешь, что я виноват во всем, чему тебя научил.
— Кощунство! Обман! — Горячая слюна обжигала небритый подбородок скюльвенда.
— Тогда почему это тебя терзает? Разоблаченная ложь разлетается как дым. Ранит правда, Найю, да ты и сам знаешь… Ибо ты горел в ее огне много лет.
Внезапно Найюр ощутил мили почвы над их головами, вывернутую изнанку земли. Он забрался слишком далеко. Он спустился слишком глубоко.
Меч выпал из потерявших чувствительность пальцев, жалобно зазвенел по полу. Лицо Найюра дрогнуло, как дергается схваченный хищный зверь. Всхлипывания отдались эхом от резных стен.
Моэнгхус обнимал его, окружал его собой, лечил его бесчисленные шрамы…
— Найю…
Он любил его… человека, который нашел его, который повел его в неизведанную степь.
— Я умираю, Найю, — с жаром шептал Моэнгхус — Мне нужна твоя сила…
Бросил его. Покинул.
Найюр любил только его. Во всем мире — его одного… «Плаксивая баба!»
Глубокий поцелуй, резкий запах. Его сердце тяжело колотилось. Стыд сочился из пор, катился по дрожащим конечностям и еще сильнее возбуждал его.
Он судорожно выдохнул в горячий рот Моэнгхуса. Змеи вплелись в его волосы, прижались твердо и упруго, как фаллос, к его вискам. Найюр застонал.
Так не похоже на Серве или Анисси. Хватка борца, жесткая и неодолимая. Обещание поддержки и защиты в крепких объятиях. Моэнгхус потянулся к его бедрам… Его глаза пылали жаром, когда он шептал:
— Я шел нехоженой тропой.
Он ахнул, дернулся и упал, когда Найюр провел хорой по его щеке. Белый свет полыхнул из пустых глазниц. На мгновение скюльвенду показалось, что из черепа Моэнгхуса на него смотрит Бог.
«Что ты видишь?»
Но затем его любовник упал, объятый пламенем — такова была сила, владевшая ими.
— Опять! — взвыл Найюр, глядя на обмякшее тело. — Почему ты снова покидаешь меня?
Его вопль полетел по древним залам, наполняя недра земли. Потом Найюр захохотал, когда подумал о своем последнем свазонде. Он вырежет его на горле. Один последний значит так много… «Пойми же! Пойми!» Он захлебывался горем.
Скюльвенд опустился на колени у трупа любовника. Долго ли он так простоял, он не знал. Затем, когда колдовской свет начал угасать, на его щеку легла холодная рука. Он обернулся и увидел Серве. Ее лицо на миг раскрылось, словно глотнуло воздуха, затем снова стало прежним. Гладким и совершенным.
Да. Серве… Жена его сердца.
Его испытание и награда.
Абсолютная тьма поглотила их.
Огромное развороченное поле, которое оставили за собой медленно продвигавшиеся вперед Багряные Шпили, окружали стены пламени. За ними лежали дымящиеся руины. Но дряхлая сукновальня с ее открытыми галереями и каменными чанами чудом осталась невредимой. Стоя на коленях у южного окна, Пройас видел все как с края обрыва. Видел уничтожение Багряных Шпилей.
Барабаны язычников сменил сверхъестественный рев песнопений. Последние кишаурим — их осталось пятеро — парили над обугленными развалинами. Их змеи выгибали шеи, высматривая выживших. Они поминутно извергали свет, и темнеющее небо раскалывалось от грохота.
Пройас не понимал, что это значит. Он ничего не понимал…
Только одно: это Шайме.
Он обратил лицо к небу. Сквозь дымную завесу пробились первые проблески голубизны, золотая кайма на волокнистой черноте.
Вспышка. Искра на краю поля зрения. Пройас посмотрел на Священные высоты, увидел точку света над карнизами Первого храма. Точка зависла там, заливая кровлю купола белым сиянием, затем взорвалась так ярко, что по небу разошлись круги. Как сорвавшиеся с мачты паруса, огромные полотнища дыма покатились вперед, накрыли парящих кишаурим и руины вокруг них.
И тут Пройас заметил фигуру, стоявшую там, откуда шел свет, — так далеко, что ее едва можно было разглядеть. Только светлые волосы и белопенное одеяние.
Келлхус!
Воин-Пророк.
Пройас заморгал. По телу его прошла дрожь.
Фигура спрыгнула с края храма, пролетела над ошеломленными фаним, толпившимися на Хетеринской стене, затем спустилась вниз сквозь кольцо горящих зданий на склоне. Даже отсюда Пройас слышал ее Напев, раскалывающий мир.
Кишаурим разом обернулись. Воин-Пророк шел к ним, и его глаза горели, как два Гвоздя Небес. С каждым шагом из-под ног Келлхуса взлетали обломки и осколки: они складывались в сферы, пересекаясь и вращаясь, пока полностью не закрыли его.
Из-за туч выглянуло солнце, как после потопа. Огромные столбы белого света пронизали городской пейзаж, окрасили перламутром тела павших, заставили сиять серые и черные дымы пожарищ, все еще поднимавшиеся в небо. И тут Пройас понял, зачем Келлхусу понадобились защитные сферы — языческие лучники рылись в обломках среди развалин, пытаясь найти хоры. Воин-Пророк издал крик, и по земле прошел ряд взрывов, разбросавших камни и кирпичи. Но даже после этого в Келлхуса летели стрелы. Некоторые проносились мимо, другие отскакивали от защит, наполненные колдовской силой и несущие разрушение.
Снова раздались взрывы. Тела убитых отбрасывало в стороны. Руины домов содрогались. Грохот перекрывал бесконечную дробь барабанов.
Пятеро кишаурим, парящие над мглой и сверкающие на солнце шафрановыми одеяниями, сошлись с Келлхусом. Сверкающие водопады силы столкнулись с его сферическими защитами, произведя такую ослепительную вспышку, что Пройасу пришлось закрыть глаза руками. Затем оттуда выделились сияющие совершенные линии. Они превратились в кинжально-острые геометрические формы, направленные на ближайшего из кишаурим. Слепец стал хватать руками воздух, затем осыпался наземь дождем из крови и клочьев плоти.
Но защиты Келлхуса тоже дрожали, трещали и наконец пали под ударами нечестивого света. Ни одной молнии Гнозиса не сверкнуло, чтобы рассечь наступающих кишаурим. И Пройас понял, что Келлхус не в силах их победить, что теперь он может только наговаривать себе защиты, обороняясь. Он погибнет, это лишь вопрос времени.
Затем все внезапно кончилось. Кишаурим отступили, рев атаки стих, как дальний раскат грома. Пройас больше ничего не видел, кроме дыма, руин и солнца.
«Боже милостивый… Пресветлый Бог Богов!»
За спиной у одного из кишаурим вдруг полыхнул свет, и там появился Келлхус. Он схватил колдуна за горло, и клинок Эншойя пронзил шафрановую грудь. Пройас споткнулся, зашатался на грани падения. Затем восстановил равновесие и засмеялся сквозь слезы. Закричал.
Келлхус исчез. Тело убитого колдуна упало. Трое оставшихся кишаурим парили неподвижно, потрясенные. Будь у них глаза, они бы непременно заморгали от изумления.
Воин-Пророк появился за спиной у следующего из них, в мгновение ока поразил его и разрубил свисавших с шеи змей. Когда тело врага упало, Келлхус сделал резкое движение — поймал, как понял Пройас, выпущенную снизу арбалетную стрелу. Одним кратким движением он вонзил ее в ближайшего жреца-чародея. Взрыв света, обрамленного черным перламутром. Мертвый кишаурим рухнул вниз.
Пройас завопил. Никогда он не чувствовал себя таким юным, таким обновленным!
А Анасуримбор Келлхус снова запел Абстракцию. Белые одежды полыхали на солнце. Плоскости и параболы сталкивались вокруг него. Сама земля, до самого сердца ее, загудела. Оставшийся в живых кишаурим чертил вокруг себя широкий круг. Он уже понял, что ему надо двигаться, чтобы избежать судьбы собратьев. Но было уже слишком поздно…
От священного света Воина-Пророка спасения не было.
Красное солнце клонилось к черному горизонту. Облака клубились на юго-западном ветру и пурпурными потоками ползли над Менеанорским морем. Мрак отступал от развалин города. На расколотых камнях застывала кровь.
В наступающих сумерках, на фоне шипения подземных огней, послышался какой-то негромкий стук. Среди глыб, разбросанных вокруг уцелевшего фундамента, над разбитой белой статуей сидел маленький мальчик. Он камнем откалывал соль и собирал ее в ладошку. Сражение закончилось, но ребенок все еще испуганно оглядывался через плечо. Наполнив кошель, он взглянул на лицо мертвого чародея со странным безразличием. Чужой человек мог бы принять это за печаль, но мать мальчика, будь она жива, разглядела бы в его глазах надежду.
Ребенок наклонился, чтобы изучить ссадину на коленке. Стер кровь большим пальцем, но на ее место тут же выступила новая красная капля. Испуганный каким-то шумом, мальчик обернулся и увидел странную птицу с человечьей головой, смотревшую на него.
— Хочешь узнать секрет? — проворковал тоненький голосок. Крошечное личико расплылось в улыбке, словно эта противоречивая игра доставила птице неожиданное удовольствие.
Слишком изумленный, чтобы испугаться, мальчик кивнул и крепко стиснул кошель с драгоценной солью.
— Тогда подойди поближе.
Говорят, вера — это просто надежда, которую спутали со знанием. Зачем верить, если достаточно одной надежды?
Айенсис считал, что единственным абсолютом является невежество. Согласно Парсису, он говорил своим ученикам, что знает только одно: сейчас его знания больше, чем когда был ребенком. Такое сравнение, сказал он, является единственным гвоздем, на котором можно закрепить отвес знаний. Это утверждение мы и называем знаменитым «Айенсисовым гвоздем». Именно это не позволило великому киранейцу впасть в сокрушительный скептицизм Нирсольфы или бессмысленный догматизм, свойственный почти каждому философу или теологу, решившемуся пачкать чернилами пергамент.
Но метафора «гвоздя» тоже несовершенна. Это проявляется, когда мы путаем символ с тем, что он символизирует. Как цифра «ноль», которую нильнамешские математики используют для объяснения таких чудес, невежество замыкает все наши разговоры, является незримой границей всех наших споров. Люди всегда ищут некую точку, рычаг, чтобы с его помощью перевернуть и опровергнуть все противоречащие ему утверждения. Невежество этого не дает. Зато оно дает возможность сравнивать и уверенность, что не все утверждения равнозначны. По мнению Айенсиса, это именно то, что нам нужно. Ибо пока мы признаем свое невежество, мы имеем надежду уменьшить его, а пока мы способны совершенствовать наши заявления, мы можем возвыситься до Истины, даже пусть в грубом приближении.
Именно потому я оплакиваю свою любовь к великому киранейцу. Вопреки его бездонной мудрости, есть множество вещей, в коих я абсолютно уверен. Они питают ненависть, которая движет вот этим самым пером.
Весна, 4112 год Бивня, Шайме
Сифранг плыл в небесах как пьяный, его вопль звучал на пределе слышимости этого мира. Болтаясь в его когтях, Ахкеймион видел сражавшихся внизу людей, превратившихся в точки и пятна, видел смазанное пятно горящего города. Кровь твари капала вниз горящими каплями, как нефть.
Земля приближалась по спирали…
Ахкеймион очнулся, еле живой, и вдохнул пыль, которую даже не мог выплюнуть. Он сумел открыть один глаз и видел лишь торчащие из песка стебли травы. Он слышал шум моря — Менеанорского моря, — бившегося о близкий берег.
Где же братья? Скоро, думал Ахкеймион, сети высохнут, и отец будет кричать, проклиная свои онемевшие на ветру пальцы. Но пошевелиться он не мог. При мысли, что отец побьет его, ему хотелось плакать, но это уже не имело значения.
Потом кто-то поволок его по песку. Ахкеймион видел на траве черные пятна собственной запекшейся крови. Тень заслонила солнце и увлекла его во мрак Древних войн, в Голготтерат…
В огромный золотой лабиринт ужасов, больше любой нелюдской обители. И там его ученик, почти сын, взирал на него в ужасе и недоверии — куниюрский принц, только начавший осознавать всю глубину предательства своего приемного отца.
— Она мертва! — крикнул Сесватха, не в силах вынести выражение его лица. — Для тебя она умерла! А даже если она жива и ты ее найдешь, ты не удержишь ее теперь, несмотря на всю силу твоей страсти!
— Но ты же сказал… — проговорил Нау-Кайюти, и его отважное лицо исказилось от горя. — Ты сам сказал!
— Я солгал.
— Но зачем? Как ты мог! Ты же единственный, Сесса! Единственный!
— Потому что иначе ничего не получалось, — сказал Ахкеймион. — Один я не смог бы. А то, что мы здесь делаем, важнее правды и любви.
Глаза Нау-Кайюти сверкнули во тьме, как оскаленные зубы. Сесватха знал, что такой взгляд чаще всего предвещает смерть — и для людей, и для шранков.
— Так что же мы здесь делаем, мой старый наставник? Молю тебя, поведай мне.
— Ищем, — ответил Ахкеймион. — Ищем Копье-Цаплю.
Затем по его лицу потекла вода — пресная, хотя в воздухе пахло солью. Бормотание голосов — заботливых, сочувственных, но и расчетливых. Что-то мягкое касалось щеки. Он увидел завиток облака, а за ним — лицо девочки, смуглое и веснушчатое, как у Эсменет. Он рассматривал это лицо сквозь длинные пряди волос, которые ветер отбросил ей на щеки.
— Мемест ка хотерапи, — послышался убаюкивающий голос откуда-то рядом. Слишком взрослый, чтобы принадлежать девочке. — Ш-ш… ш-ш-ш…
Море накатывало невидимыми белыми бурунами. Ахкеймион подумал о том черве, что выползет из него, когда он наконец перестанет дышать.
Его пробуждение сопровождалось ощущением покоя, неподвижности и внимания. Первые несколько дней все вокруг кружилось, словно его привязали к огромному колесу, самая малая часть которого касалась поверхности горячих околоплодных вод. Он метался на тюфяке в темной комнате, куда приходили женщина и ее дочь. Они приносили воду, а иногда и рыбу, растертую в согревающую желудок кашицу. А еще его преследовали кошмары, сливавшиеся в мучительный тягучий поток страданий и потерь. Конец древнего мира — конец без конца, рана на ране, неутихающий вопль.
Он метался в горячке, как уже было давным-давно. Он хорошо это помнил.
Когда лихорадка отпустила, он обнаружил, что лежит в одиночестве и смотрит на крышу, крытую пальмовыми ветками. С балок — точнее, простых жердей — свисали пучки весенних трав. На стене висели старые сети. На столе лежала высушенная, как подметка, рыба, и пахло рыбьими внутренностями, как после разделки улова. Сквозь шум прибоя было слышно, как скрипят на ветру стены хижины. Дрожали веревки на сквозняке. Сквозняк на мгновение поднимал в воздух пыль из угла…
«Дом, — подумал он. — Я вернулся домой». И впервые уснул по-настоящему.
Ошеломленный, он стоял в колеснице верховного короля Киранеи.
Много лет над горизонтом висело необъяснимое ощущение рока — ужас, не имеющий формы, только направление. Все люди чувствовали его. И все люди знали, что именно из-за этого необъяснимого ужаса их сыновья рождаются мертвыми, что оно разорвало великий круг душ.
Теперь наконец они увидели его. Кость, вставшая поперек горла Творения.
Башраги стучали по земле огромными молотами, шранки бесновались. Они потоком лились на равнины, прыгали в своих доспехах из дубленой человечьей кожи, верещали, как обезьяны, бросаясь на стену, возведенную киранейцами на руинах Менгедды. А за ними поднимался вихрь. Огромный смерч, неудержимый и безразличный, засасывал серую землю в черное небо. Он ревел все ближе, готовый втянуть в себя последних людей.
Он пришел, чтобы замкнуть мир.
Грозовые облака крепче стиснули солнце, все утонуло во мраке и грохоте. Шранки стискивали свои гениталии и падали на колени, не обращая внимания на удары человеческих мечей. И Сесватха услышал миллионоголосый рев Цурамаха, He-бога, в криках его порождений.
ЧТО ТЫ ВИДИШЬ?
— Что, — спросил Анаксофус, — ты видишь?
Сесватха, разинув рот, смотрел на верховного короля. Своим собственным голосом, со своими интонациями Анаксофус говорил те же слова, что и Не-бог.
— Государь мой… — Ахкеймион не знал, что ответить.
На равнинах кипела битва. Смерч высотой от горизонта до самых небес приближался. He-бог шел к ним. Он был столь огромен, что руины Менгедды рядом с ним стали каменной пылью, а люди — как пылинки.
Я ДОЛЖЕН ЗНАТЬ, ЧТО ТЫ ВИДИШЬ!
— Я должен знать, что ты видишь.
Накрашенные глаза, честные и настойчивые, пристально смотрели на него, словно требовали дара, значение которого еще не определено.
— Анаксофус! — крикнул Сесватха, перекрывая шум битвы. — Копье! Ты должен взять Копье!
«Это не то, что должно случиться…»
Хор голосов. Люди вокруг них согнулись под порывами ветра, призывая своих богов. Песок бил по бронзовым доспехам. Не-бог приближался, вставал во весь свой невероятный рост, превышающий возможности взгляда. Он вывернул иерархию движущегося и неподвижного, и теперь казалось, будто смерч неподвижен, а весь мир вращается вокруг него.
СКАЖИ МНЕ.
— Скажи мне…
— Во имя всего святого, Анаксофус! Бери Копье! «Нет… этого не может быть…»
He-бог шел по равнине Менгедда, сметая легионы шранков, отшвыривая их от своих грохочущих подошв, как кукол из ничтожной плоти. И в его сердце Сесватха разглядел отблеск щита, подобного черному драгоценному камню… Он повернулся к верховному королю Киранеи.
ЧТО Я ЕСТЬ?
— Что я есть? — нахмурилось смуглое царственное лицо. Умащенные маслом косы змеями разметались по плечам. Последний свет мерцал на бронзовых львах его панциря.
— Мир, Анаксофус! Весь мир! «Все идет не так!»
Смерч встал над ними громадным столпом ярости. Чтобы увидеть его вершину, пришлось бы встать на колени и запрокинуть голову. Вокруг него выли и закручивались ветра. Лошади дико ржали и метались. Колесница шаталась под ногами. Все покрыла охряная тень. Резкие порывы ветра бросались на них как волны прибоя, бездонные и всеобъемлющие. Песок сдирал кожу с костяшек пальцев, царапал скулы.
He-бог приближался.
«Слишком поздно…»
Странно, что страсти угасают перед тем, как уходит жизнь.
Визжали лошади. Колесница качалась.
СКАЖИ МНЕ, АКХЕЙ…
Он закричал и сел на постели.
Женщина, стоявшая у дверей, уронила таз и бросилась к нему. Ахкеймион инстинктивно схватил ее за руки, как муж — перепуганную жену. Она попыталась вырваться, но он вцепился сильнее и попытался встать. Ноги его не слушались. Женщина закричала, но Ахкеймион не отпускал. Пальцы сжимали ее ладони, наверное причиняя боль, но он не мог отпустить ее!
Распахнулась дверь. В комнату ворвался мужчина с поднятыми кулаками.
Потом Ахкеймион не мог вспомнить самого удара. Он уже пытался встать, а мужчина тащил прочь оттуда свою жену. Щеку саднило. Человек что-то кричал на непонятном языке, дико жестикулировал, а женщина, похоже, о чем-то умоляла, цепляясь за его левую руку, но мужчина только отмахивался.
Ахкеймион поднялся, совершенно обнаженный, и почувствовал, что его правая нога не в порядке. Он схватил с тюфяка грубое полотенце и завернулся в него. Затем, ошеломленный, обогнул мужчину и его жену, добрался до двери, вышел на солнце и пошатнулся, ощутив под ногами горячий песок. Прикрыл глаза ладонью от яркого солнца, увидел берег и вздымающиеся морские волны. Заметил девочку с веснушками, съежившуюся у задней стены. Затем разглядел вдалеке и других людей — там, где черные скалы вырастали из белого песка. Люди вытаскивали лодки из перламутровой морской пены.
Ахкеймион обернулся и, как только мог, быстро побежал по берегу.
«Пожалуйста, не убивайте меня!» — хотел он закричать, хотя и понимал, что так может погубить их всех.
Он направился на восток, к Шайме. Как будто других дорог он не знал.
Утреннее солнце словно убегало от той стороны света, куда направлялся Ахкеймион, словно боялось его. Пока песок был плотным и ровным, он шел вдоль берега и наслаждался теплым плеском волн у ног. Красношеие чайки неподвижно висели в пустом небе. Все двигалось одновременно и быстрее, и медленнее, как бывает на краю Великого моря. Широкая водная гладь мощно вздымалась на неподвижном горизонте, отблески солнца бежали по тихо дышащей поверхности вод, и ветхая жизнь трепетала на вечном ветру.
Он останавливался четыре раза. Один раз, чтобы сделать себе посох из выбеленного морем куска дерева. Второй — чтобы подпоясать обрывком гнилой веревки свою простыню, из которой сделал одеяние, которое нансурцы называют «хламидой отшельника». Третий раз он остановился, чтобы осмотреть свою ногу, рассеченную на икре и щиколотке. Он не знал, где получил эту рану, но точно помнил, что выпевал себе защиту кожи за мгновение до того, как демон провал его оборону. Возможно, не успел допеть до конца.
В четвертый раз Ахкеймион остановился перед сваями волнолома, заставившими его свернуть от берега. Он набрел на пруд из приливных вод, укрытый от ветра так, что поверхность его была зеркально ровной. Ахкеймион опустился на колени на берегу этого пруда, чтобы посмотреть на свое отражение, и увидел у себя на лбу Две Сабли, нарисованные сажей. Наверное, это сделали те, кто за ним ухаживал. Охранный знак, благословение или молитва.
Ему не хотелось их стирать, поэтому он лишь омыл свою спутанную бороду.
Когда вода успокоилась, он снова вгляделся в зеркало пруда. Темные запавшие глаза, заросшие бородой щеки, пять белых прядей. Он коснулся отражения пальцем, посмотрел, как оно искривляется и дрожит на чистой глади вод. Может ли человек чувствовать так глубоко?
Он зашагал прочь от берега, тщательно выбирая дорогу по пастбищам, обходя заросли чертополоха. Хотя ветер не стих — тени метались вдали от его порывов, — Ахкеймиону казалось, что потоки воздуха огибают его, как всегда, когда человек удаляется от берега. Свежая зелень благоухала, насекомые летали туда-сюда бессмысленно и целеустремленно. Он спугнул дрозда и чуть не вскрикнул, когда птица взлетела из-под самых его ног.
Земля впереди поднималась холмами. Ахкеймион вышел на широкий участок утоптанной почвы — тут прошли всадники, сотни всадников. Его цель уже близко.
Он перевалил через вершину холма, где под солнцем лежали развалины мавзолеев древних амотейских царей. Запекшаяся, как стекло, земля ранила босые ноги.
Он пересек разоренную долину, где был лагерь Священного воинства.
Он прошел по полям битвы, мимо разрушенного акведука, где гниющая желтая трава указывала на трупы людей и лошадей.
Он перебрался через руины ворот Процессий, мимо обрушенного участка стены, где на него глянул зрачок, выложенный черной плиткой по белому.
Он прокладывал путь по выжженным улицам и остановился посмотреть на Багряного адепта — тот торчал из развалин соляной статуей, застыв в последнем движении.
Он взобрался по огромной лестнице, вырезанной в склоне Ютерума, хотя не остановился ни у одного святого для паломников места.
Он не увидел никого, пока не добрался до западных ворот Хетеринской стены, Там стояли на страже два смутно знакомых конрийца. Они вскричали:
— Да сияет истина! — и пали на колени, ожидая благословения.
Он плюнул на них.
Приближаясь к Первому храму, он смотрел на дымящиеся развалины Ктесарата, великого храма кишаурим. Они ничего не значили для него.
Первый храм возвышался совсем рядом. Его круглый фасад светился белым над тысячами айнрити, собравшимися перед святилищем. Солнечные лучи струились вниз. Тени были резкими. Небо ясное и безоблачное. Его бирюзовую чашу метил лишь Гвоздь Небес, сверкавший в его глубине, как давно потерянная драгоценность.
Тяжело опираясь на посох, Ахкеймион преодолел последний пролет. Все без исключения Люди Бивня расступались перед ним.
Он был важнее их, гораздо важнее. Он стоял в самом центре мира — наставник Воина-Пророка. Он прошел сквозь айнрити, не обращая внимания на их мольбы. Наконец он остановился на самой верхней площадке и посмотрел на собравшихся сверху вниз. И расхохотался.
Повернувшись к ним спиной, он похромал в просторную тень, прошел под табличками с благословениями, что висели под притолокой.
«Как это не похоже, — подумал он, — на храмовый сумрак Сумны, где все ярко размалевано».
Мрамор нежил его кровоточащие ноги.
Люди падали на колени, когда он проходил сквозь внешнее кольцо колонн. Проталкиваясь через толпу, он подумал о странной… пустоте, открывшейся в нем. Он ходил, он дышал — значит, сердце в его груди еще билось. Но самого пульса он не ощущал. Он подумал о черве, который скоро выползет из его волос.
Затем Ахкеймион услышал суровые слова, заставляющие людские сердца трепетать от благоговения. Он узнал голос Майтанета, Святого шрайи Тысячи Храмов. Он почти видел его среди леса круглых колонн.
— Встань же, Анасуримбор Келлхус, ибо вся власть ныне лежит на твоих плечах…
Мгновение тишины, прерываемой тихими всхлипываниями.
— Воззрите же — вот Воин-Пророк! — провозгласил незримый шрайя. — Воззрите же — вот верховный король Куниюрии! Воззрите же — вот аспект-император Трех Морей!
Слова поразили Ахкеймиона, как удар отца. Люди Бивня вскакивали на ноги, кричали восторженно и льстиво; он припал к одной из белых колонн, щекой ощущая холод ее резьбы.
Что же за пустота так сосет внутри? Что за тоска, от которой хочется плакать?
« Он заставляет нас любить себя! Он заставляет нас любить!»
Прошло несколько мгновений, прежде чем он понял, что теперь заговорил сам Келлхус. Ахкеймиона влекло вперед, непреодолимо и неизбежно. Наряженные в шелковые одежды своих врагов, таны и рыцари расступались пред ним, как перед прокаженным.
— Со мной, — говорил Келлхус, — все переписано заново. Ваши книги, ваши притчи, ваши молитвы — все, что было вам привычно, теперь станет просто детской забавой. Слишком долго Истина спала в низких сердцах людей. То, что вы зовете традицией, есть лишь уловка, плод вашей суетности или похоти, ваших страхов и ненависти. Со мной души очистятся. Со мной мир возродится! Год первый.
Ахкеймион продолжал хромать вперед. При каждом шаге посох в руке гудел и ранил его. Сломанный… как и все в этом жалком мире.
— Старый мир мертв! — крикнул он. — Ты это хочешь сказать, пророк?
Изумленные восклицания и шорох шелка в наступившей тишине.
Люди окончательно расступились, скорее изумленные, чем возмущенные. И наконец Ахкеймион увидел… Он зажмурился, стараясь отделить знакомое от внешнего блеска.
Священный двор аспект-императора.
Он увидел Майтанета в его золотых одеяниях. Увидел Пройаса, Саубона и остальных выживших предводителей Священного воинства. Увидел новую знать, не столь многочисленную, но более блистательную, чем старая. Увидел первородных и других новых высших чиновников во всем блеске их фальшивого положения. Он увидел Наутцеру и весь Кворум, сверкавший ало-золотыми церемониальными одеяниями Завета. Увидел даже Ийока, прозрачно-бледного, как стекло, в магистерском облачении Элеазара.
Он увидел Эсменет — ее раскрытый рот, ее накрашенные глаза, сверкающие слезами… Новая нильнамешская императрица. Ахкеймион не видел Серве. Не видел Найюра или Конфаса. И Ксинема тоже не было.
Но он увидел Келлхуса, восседавшего, как лев, перед огромным бело-золотым полотнищем Кругораспятия. Его рассыпанные по плечам волосы сверкали, светлая бородка была расчесана. Ахкеймион видел, что он плетет сети будущего, как и говорил скюльвенд. Что он изучает, анализирует, расставляет по местам, проникает…
Он видел дунианина.
Келлхус кивнул ему дружелюбно и озадаченно.
— Я не говорю, а утверждаю, Акка. Старый мир мертв. Опираясь на посох, Ахкеймион оглядел собравшихся.
— Значит, ты говоришь, — без упора или злобы сказал он, — об Армагеддоне.
— Все не так просто. Ты ведь понимаешь… — Голос Келлхуса, выражение лица — все излучало снисходительное добродушие. Он поднял руку и указал на место справа от себя. — Подойди же. Займи свое место около меня.
И тут Эсменет закричала и бросилась с возвышения к Ахкеймиону, но споткнулась, упала и заплакала. Прижав ладони к полу, она подняла к нему безнадежно умоляющее лицо.
— Нет, — ответил Ахкеймион Келлхусу, — Я вернулся за женой. Больше мне ничего не надо.
Мгновение сокрушительной абсолютной тишины.
— Это кощунство! — вскричал Наутцера. — Ты сделаешь так, как он велит!
Ахкеймион услышал великого старого чародея, но не стал слушать. Уже много лет, как он перестал понимать своих братьев по школе. Он протянул руку.
— Эсми?
Он увидел, как она встает, увидел ее округлившийся живот. Она показывала… Как же он не замечал этого прежде? Келлхус просто… наблюдал.
— Ты адепт Завета, — прохрипел Наутцера с огромной злобой — Адепт Завета!
— Эсми, — произнес Ахкеймион, глядя только на нее и протягивая ей руку. — Прошу тебя…
Одна-единственная вещь в мире имела значение для него.
— Акка, — всхлипнула Эсменет. Она огляделась по сторонам, и восторженные взгляды со всех сторон словно затопили ее. — Я мать… мать…
Значит, пустоту не закрыть. Ахкеймион кивнул и вытер последние слезы. Больше никогда он не прольет ни единой слезинки. Отныне у него нет сердца. Он станет совершенным человеком.
Она подошла к нему — со страстью в глазах, но также с опаской и страхом. Она схватила его руку, ту, что не держалась за посох.
— Мир, Акка! Неужели ты не видишь? Весь мир лежит на весах!
«Как я умру в следующий раз?»
С жестокостью, наполнившей его восторгом и ужасом, он схватил Эсменет за левое запястье, резко вывернул его и отогнул так, чтобы она могла увидеть синюю татуировку на внутренней стороне своей руки. Затем отшвырнул ее прочь.
Толпа яростно заревела.
— Нет! — взвизгнула с пола Эсменет. — Оставьте его! Не трогайте его! Вы не знаете его! Вы его не…
— Я отрекаюсь! — вскричал Ахкеймион, обводя уничтожающим взглядом толпу. — Я отрекаюсь от звания святого наставника и визиря при дворе Анасуримбора Келлхуса!
Он глянул на Наутцеру, безразличный к тому, насмехается над ним старик или нет.
— Я отрекаюсь от моей школы! — продолжал Ахкеймион. — Ибо она есть сборище лицемеров и убийц!
— Тогда ты обрек себя на смерть! — вскричал Наутцера. — Нет колдовства вне школ! Нет…
— Я отрекаюсь от моего пророка!
Потрясенные восклицания и шепот наполнили галереи Первого храма. Ахкеймион подождал, пока шум уляжется, целую вечность немигающим взглядом глядя на потусторонний облик Анасуримбора Келлхуса. Своего последнего ученика.
Они не обменялись ни единым словом.
Ахкеймион нашел взглядом Пройаса, казавшегося таким… старым со своей квадратной бородой. В его красивых карих глазах светилась мольба, обещание вернуться.
Слишком поздно.
— И отрекаюсь… — Он запнулся, борясь с нахлынувшими чувствами. — Отрекаюсь от моей жены.
— Не-е-ет, — застонала она. — Прошу-у тебя, Акка!..
— Отрекаюсь от изменницы, — продолжал он хриплым голосом. — И… и…
С застывшим, как маска, лицом, он повернулся и, не прощаясь, пошел прочь тем же путем, каким явился сюда. Люди Бивня ошеломленно смотрели на него, и ярость горела в их глазах. Но они расступались перед ним. Расступались.
Затем, перекрывая плач Эсменет, раздался голос:
— Ахкеймион!
Келлхус. Ахкеймион не удосужился обернуться, но остановился. Словно само непостижимое будущее навалилось на него, повисло ярмом на шее, уперлось в спину острием копья…
— Когда ты в следующий раз предстанешь предо мной, — сказал аспект-император гулким голосом, звенящим нелюдскими интонациями, — ты опустишься на колени, Друз Ахкеймион.
И чародей похромал прочь по своим кровавым следам.
Будучи приверженцами классики, айнритийские ученые обычно употребляли шейские варианты имен, а оригинальную форму оставляли только при отсутствии древних аналогов. Так, например, имя Коифус (которое Касид дважды упоминает в «Кенейских анналах») на самом деле является шейской формой галлишского имени Коюта и потому передается в шейском варианте. Прозвище Хога, с другой стороны, не имеет шейской формы и остается в первоначальном тидонском виде. Киранейские географические названия, такие как Асгилиох, Гиргилиот или Киудея, стали красноречивым исключением.
Подавляющее большинство нижеприведенных имен собственных являются простой шейской (иногда куниюрской) транслитерацией. Они переводятся только в том случае, если их шейская (куниюрская) версия является значимым словом. Например, айнонское «Ратарутар», имеющее шейскую форму «Реторум Ратае», переводится как «Багряные Шпили»: по значению слов «ратае» (красный) и «реторум» (башни). Этимология и перевод географических названий можно найти в скобках в начале соответствующих статей. Они представлены в той форме, в какой были известны Друзу Ахкеймиону.
После предположительного вознесения Айнри Сейена айнритизм постепенно распространился по Кенейской империи, и внутри его установилась иерархия, независимая от государства. Из нее и получилось то, что ныне именуется Тысячей Храмов. Традиционалистская секта Киюннат сперва просто отвергала новую религию, однако по мере ее распространения был совершен ряд попыток ограничить власть айнрити и предотвратить ее дальнейшее расширение. Однако ни одна из этих попыток особого успеха не принесла. Растущее напряжение в итоге вылилось в Зилотские войны (ок. 2390-2478), которые хотя и были формально гражданской войной, однако сражения вышли далеко за пределы тогдашних границ Кенейской империи.
В 2469 году Сумна сдалась войскам шрайи, однако враждебные действия продолжались до тех пор, пока в 2478 году императором не стал Триамис. Сам Триамис был айнрити (обращенным Экьянном III). Он ввел конституционное правление, разделив власть между имперской государственной машиной и Тысячей Храмов, однако долгое время отказывался провозгласить айнритизм официальной религией страны, что произошло лишь в 2505 году. С этого момента началось возвышение Тысячи Храмов, и в последующие столетия остатки киюннатских «ересей» в Трех Морях либо зачахли сами по себе, либо были уничтожены.
После гибели Киранеи в 2158 году Амотеу пережил второй — и последний — период независимости, хотя теперь ксерашцы, потомки переселенцев Анзумарапаты, стали их главными соперниками. Второй «золотой век» видел Айнри Сейена и медленное разрастание веры, призванной в будущем стать главной в Трех Морях. После краткой ксерашской оккупации Амотеу пережил долгую череду чужеземных владык. Каждый из них оставлял свою отметину: в 2414 году Срединные земли завоевали кенейцы, в 3574-м — нансурцы, в 3845-м — кианцы. Хотя другие завоеванные провинции жили в мире и благоденствии, ранние годы кенейского правления стали для Амотеу особенно кровавыми. В 2458 году, когда Триамис Великий был еще ребенком, айнритийские фанатики возглавили в провинции жестокое восстание против Кенея. В наказание император Сиаксас II вырезал население Киудеи и сровнял город с землей.
Амотейский — язык Амотеу, происходящий от маматийского.
По традиции начало Армагеддона приходится на дату объявления Анасуримбором Кельмомасом Священной войны против Голготтерата — день Ордалии. Он же, кстати, является началом счета лет в «Сагах» — главном историческом документе, повествующем об этих катастрофических событиях. Легенды говорят, что нелюдь Сику рассказал великому магистру Сохонка (выдающейся сауглишской школы), что адепты Мангаэкки — или Консульт, как они стали называться, — раскрыли утраченные тайны инхороев, что приведет к разрушению мира. Сесватха в свою очередь убедил Кельмомаса объявить войну Голготтерату в 2123 году.
В последующие двадцать лет было много споров и еще больше суровой критики той гордыни и усобиц, что привели к распаду Ордалии. Но все критики не учитывают того, что угроза, возникшая перед норсирайцами Куниюрии и Аорси, тогда была лишь умозрительной. Удивительно, как Кельмомасу вообще удалось до самой своей смерти сохранять коалицию, куда входили и нелюди, и символический контингент киранейцев.
Первое сражение на равнине Агонгореи в 2124 году не принесло решительного успеха ни одной стороне. Кельмомас и его союзники перезимовали в Даглиаше и следующей весной перешли реку Сурса, захватив врагов врасплох. Консульт отступил в Голготтерат, и началось то, что потом назвали Великой Инвеститурой. Шесть лет Ордалия пыталась измором заставить Консульт сдаться. Все атаки заканчивались катастрофой. Затем, в 2131 году, после спора с королем Нимериком Аорсийским, Кельмомас сам вышел из Священной войны. Через год случилась беда. Легионы Консульта, вероятно по широкой сети подземных ходов, появились в тылу Ордалии. Войско коалиции чуть не погибло.
Сокрушенный потерей сыновей, нелюдский король Иштеребинта Нильгикаш также отступил, оставив аорсийцев в одиночестве.
Последующие годы превратились в череду катастроф. В 2133 году аорсийцы были разбиты в проходах Амнерлота, а вскоре пал и Даглиаш. Король Нимерик отступил в свою столицу Шиарау. Прошел еще год, прежде чем Кельмомас осознал свою безумную ошибку и двинулся ему на помощь. Но было слишком поздно. В 2135 году Нимерик был смертельно ранен в сражении при Хамиуре, и легионы Консульта весной взяли Шиарау. Аорсийский дом Анасуримборов погиб.
Теперь Куниюрия осталась в одиночестве. Доверие к Кельмомасу было подорвано, он не смог призвать союзников, и какое-то время положение казалось весьма мрачным. Но в 2137 году его младший сын Нау-Кайюти сумел разгромить Консульт в сражении при Оссирише, где он завоевал себе имя Мурсвагга, «Драконоубийца», поскольку сразил Танхафута Красного. Его следующая победа близ руин Шиарау была более решительной. Выжившие шранки и башраги Консульта бежали за реку Сурса. В 2139 году молодой принц осадил и отбил Даглиаш, затем устроил несколько показательных рейдов на равнину Агонгореи.
Затем, в 2140 году, любимая наложница Нау-Кайюти, Аулиси, была похищена шранкскими мародерами и уведена в Голготтерат. Согласно «Сагам», Сесватха сумел убедить принца (бывшего его учеником), что девушку можно спасти из Инку-Холойнас, и они вдвоем отправились в поход, почти наверняка вымышленный. Комментаторы Завета опровергают «Саги», где говорится, будто принцу и Сесватхе удалось вернуть Аулиси и Копье-Цаплю. Они утверждают, что Аулиси так и не нашлась. Так или иначе, Копье-Цапля действительно было возвращено, а Нау-Кайюти вскоре умер (скорее всего, отравленный своей первой женой Иэвой).
В 2141 году Консульт снова начал наступление, ошибочно решив, что куниюрцы сокрушены потерей величайшего и любимейшего из их сынов. Но соратники Нау-Кайюти на деле показали себя способными, даже блестящими командирами. В битве при Скотере орды шранков были разбиты военачальником Эн-Кауйя-лау, странным образом умершим спустя несколько недель после победы (согласно «Сагам», он стал новой жертвой Иэвы, но адепты Завета с этим не согласны). В 2142 году военачальник Саг-Мармау нанес еще одно сокрушительное поражение Аурангу и легионам Консульта, а осенью того же года загнал остатки орд обратно в ворота Голготтерата.
Но вторая Великая Инвеститура оказалась куда короче первой. Как и опасался Сесватха, Консульт все это время просто играл. Весной 2134 года сделал первый вздох He-бог, вызванный неизвестно как и откуда. Шранки, башраги и враку, все мерзкие порождения инхороев, отозвались на его зов по всему миру. Саг-Мармау и великая слава Куниюрии погибли.
Эффект его появления нельзя недооценить. По многочисленным независимым свидетельствам, люди ощущали его страшное присутствие на горизонте, и младенцы рождались мертвыми. Анасуримбор Кельмомас II без особых трудов собрал Вторую Ордалию. Нильгикаш и Кельмомас примирились. По всей Эарве войска людей шли в Куниюрию.
Но было слишком поздно.
Кельмомас и Вторая Ордалия потерпели поражение на поле Эленеот в 2146 году. Копье-Цапля, которое нашло себе применения, ибо He-бог отказался сражаться, снова пропало. Куниюрия и все огромные древние города реки Аумрис в следующем году были уничтожены. Нелюди отступили в Иштеребинт. Через год был опустошен Эамнор, хотя его столица Атритау, построенная на зачарованной земле, устояла. Список потерь продолжался. Акксерсия и Хармант пали в 2149 году, Меорская империя — в 2150-м, Инвеара — в 2151-м, хотя город Сакарп уцелел. Ширадская империя — в 2135-м.
Битва осенью 2151 года при Катхоле, где сражались в первую очередь остатки меорцев и нелюди Кил-Ауджаса, стала единственной победой людей в те темные годы. Но плоды ее были уничтожены, когда меорцы обратились против своих благодетелей и следующей весной разорили древнюю нелюдскую Обитель. Это породило миф о том, что галеоты, потомки меорских беженцев, прокляты навеки за предательство и неверность.
Верховный король Киранеи Анаксофус V, проигравший в 2154 году битву при Мехсарунате, сумел спасти ядро своего войска и бежал на юг, оставив Мехтсонк и Сумну скюльвендам. Бивень был увезен и переправлен в древний Инвиши в Нильнамеше. Исторические записи скудны, но если верить адептам Завета, верховный король признался Сесватхе в том, что его рыцари спасли Копье-Цаплю на Эленеотском поле восемь лет назад.
Вероятно, ни одно другое событие Армагеддона не вызывало такого количества толков и споров среди школ Трех Морей. Некоторые историки, среди них и великий Касид, называли его самым чудовищным предательством в истории. Как смел Анаксофус скрывать единственное оружие, способное сразить He-бога, когда большая часть мира погибла? Но остальные — адепты Завета в их числе — не согласны с этим. Они признают, что мотивы Анаксофуса — желание спасти только Киранею и киранейцев — весьма сомнительны. Но они замечают и другое: если бы Копье-Цапля не было скрыто, оно бы непременно погибло после катастрофы, последовавшей за Эленеотом и уничтожением Второй Ордалии. Согласно сохранившимся записям, He-бог не единожды являл себя во время тех сражений. Ход войны вынудил его вмешаться в битву при Менгедде.
Как бы то ни было, He-бог — или Цурумах, как называли его киранейцы, — был убит Анаксофусом V в 2155 году. Освобожденные от его чудовищной воли, шранки, башраги и враку рассеялись. Армагеддон завершился, и люди занялись восстановлением разрушенного мира.
Вот некоторые гностические Напевы: Небесный Засов, Рассекающие Плоскости Мирсеора, Мираж Киррои, Эллипсы Тосоланкиса, Оданийский Напев, Седьмая Квуйская Теорема и Гребень Веары. См. Колдовство.
У дуниан есть несколько основополагающих принципов. Согласно эмпирическому принципу приоритета (или «принцип предшествующего и последующего»), в этом мире то, что предшествует, неизменно определяет то, что происходит потом. Согласно рациональному принципу приоритета, Логос, или Причина, лежит вне этого мира (в формальном, а не онтологическом смысле). А гносеологический принцип утверждает, что знание предшествующего (через Логос) позволяет «управлять» последующим.
Из принципов приоритета следует, что мысль, попадающая в круг предшествующего и последующего, всегда определяется предшествующим. Поэтому дуниане считают волю иллюзорной, она лишь порождение неспособности души познать то, что ей предшествовало. Душа, по дунианским понятиям, является частью мира и так же движется под влиянием предшествующих событий, как и все прочее (это находится в резком противоречии с доминирующими философскими течениями Трех Морей и Древнего Севера: в соответствии с ними душа, как говорил Айенсис, «предшествует всему»).
Другим словами, люди не обладают «самодвижущимися душами». Такое состояние души дуниане считают не данным изначально, а достигнутым. Все души, утверждают они, обладают способностью к волевому самостоятельному движению, естественным стремлением к нему, желанием вырваться из круга предшествующего и последующего. Для них естественно познавать мир вокруг себя, чтобы посредством познания освободиться от него. Но множество факторов делают прямой выход невозможным. Души людей рождаются глухими, они окутаны животными страстями, они остаются рабами предшествующего. Суть дунианской морали в том, чтобы преодолеть эти ограничения и стать свободно движущимися душами, дабы достичь так называемого Абсолюта — стать «необработанной» душой.
В отличие от экзотических нильнамешских сект, приверженных разным формам «просветления», дуниане не так наивны и не считают возможным достижение своей цели в течение одной человеческой жизни. Они полагают, что этот процесс длится множество поколений. Очень рано дуниане поняли, что сам инструмент — душа — несовершенен и порочен, поэтому они составили программу селективного воспроизводства, делающего упор на интеллект и избавление от страстей. Сама секта стала своеобразным экспериментом, поскольку изолировалась от мира, дабы полностью контролировать процесс совершенствования. Каждое последующее поколение получало все знания, накопленные предыдущим поколением, до предела возможностей. Идея состояла в том, чтобы в течение тысячелетия порождать души, которые будут все дальше и дальше уходить от мира «предыдущего и последующего». Дуниане питали надежду, что в итоге они получат абсолютно прозрачную для Логоса душу, способную познать всю предшествовавшую ей тьму.
Как правило, в школе Завета насчитывается от пятидесяти до шестидесяти посвященных колдунов и приблизительно вдвое больше соискателей. Столь малая численность обычно характерна для мелкой мистической школы, но это впечатление весьма обманчиво. Сила Гнозиса делает Завет грозным соперником даже для такой крупной школы, как Багряные Шпили. Благодаря этой силе Завет долгое время был в почете у королей Конрии.
сутенти — каста работников;
момурай — каста купцов и деловых людей;
нахат — жрецы;
кьинета — воины.
Предполагается, что взаимоотношения между кастами регулируются сложным этикетом, учитывающим все привилегии и обязательства, а также исполнение ритуала. Но на практике этикета придерживаются редко, разве что для собственной выгоды.
Будучи во времена Киранеи торговым городком на небольшой реке, Кеней вышел из Века враждующих городов самым выдающимся городом Киранейской равнины. Завоевание Гиелгата в 2349 году закрепило власть этого города в регионе, и в последующие десятилетия кенейцы под правлением Ксеркалласа II сумели сохранить остатки Киранеи. Потомки Ксеркалласа продолжали его агрессивную экспансионистскую политику: первым делом усмирили норсирайские племена Кепалора, затем провели три войны против Шайгека, павшего в 2397 году. Затем, в 2414 году, после завоевания Энатпанеи, Ксераша и Амотеу, генерал Наксентас устроил переворот и объявил себя императором Кенея. Через год он был убит, но его потомки наследовали власть, которую он получил.
Триамис I стал императором в 2478 году, и большинство ученых считают эту дату началом золотого века Кенея. В 2483 году император завоевал Нильнамеш, на следующий год — Сингулат. В 2485 году он разбил огромное зеумское войско при Амарахе и вторгся бы в земли народа сатьоти, если бы не мятеж соскучившихся по дому воинов. Еще десять лет он сплачивал завоеванные им земли и боролся с жестокими религиозными распрями между последователями традиционных киюннатских сект и айнрити, число которых росло. Именно в ходе переговоров он подружился с тогдашним шрайей Тысячи Храмов Экьянном III, а в 2505 году сам обратился в айнритизм, объявив его официальной государственной религией Кенейской империи. В следующее десятилетие император усмирял религиозные мятежи, осуществив вторжение в Сиронж (2508 г.) и Нрон (2511 г.). Затем еще десять лет он воевал на востоке Трех Морей против страны, возникшей на месте древней Ширадской империи, сначала завоевав Айнон (2519 г.), затем Кенгемис (2519 г.) и, наконец, Аннанд (2525 г.).
Его преемники присоединяли к империи земли по ее границам, но собственные границы Кенея оставались нерушимыми почти восемьсот лет. За это время язык и государственные структуры имперского Кенея и Тысячи Храмов вплелись в самую ткань общества Трех Морей. Не считая периодических войн с Зеумом и постоянной войны со скюльвендами и норсирайскими племенами на северной границе, это был век мира, процветания и торговли. Реальную угрозу для империи представляли только гражданские войны, периодически вспыхивавшие в борьбе за престол.
Хотя сам Кеней был разрушен скюльвендами Хориоты в 3351 году, историки традиционно относят падение Кенейской империи к 3372 году, когда генерал Маурелта сдался Саротессеру I в Айноне.
После объединения кианских племен под властью Фана Фан'оукарджи I, старший сын Фана и первый из падираджей Киана, повел своих соотечественников в так называемый Белый Джихад. Они одержали серию блистательных побед над Нансурской имперской армией. Ко времени своей смерти в 3771 году Фан'оукарджи покорил всю Монгилею и предпринял крупные набеги на Эумарну. Он также основал на берегах реки Суэки свою столицу Ненсифон.
Последующие джихады производились против Эумарны (3801 г.), Энатпанеи (3842 г.), Ксераша и Амотеу (3845 г.) и, наконец, Шайгека и Гедеи (3933 г.). Во всех них Киан одержал победу. Хотя нильнамешцы успешно отразили несколько вторжений кианцев, фанимские миссионеры в тридцать восьмом веке сумели обратить гиргашей в фанимство. К концу сорокового столетия Киан имел самую большую военную силу и торговлю в Трех Морях, превратившись в источник постоянного страха не только для ослабленной Нансурской империи, но и для князей айнрити во всех странах.
Багряные Шпили подразделяют кишаурим по их магической мощи: тертиарии, обладающие лишь остаточной силой, секондарии, сравнимые по силе с посвященными чародеями, и старшие, чья сила превосходит силу посвященных (но, по утверждению Багряных магов, все равно несравнима с силой анагогических колдунов высшего ранга).
Это объясняет и экстраординарную структуру «двойного мышления» чародеев — тот факт, что при всех заклинаниях чародей должен одновременно думать и произносить совершенно разные вещи. Произносимая часть заклинания (так называемая звучащая струна) должна иметь значение, «зафиксированное» или сосредоточенное на непроизносимой части (так называемой незвучащей струне), которая пронизывает мысли заклинателя. Мысленная часть заклинания уточняет значение слов, произносимых вслух, — так же, как слова одного человека можно использовать для пояснения слов другого. (Это отсылает нас к известной «проблеме семантического регресса»: каким образом «незвучащая струна», допускающая разные интерпретации, устанавливает истинное значение «звучащей струны»?) Метафизических объяснений этой структуры существует столько же, сколько и школ, но смысл их один и тот же: мир, во всех иных случаях полностью безразличный к словам людей, прислушивается к заклинанию, результатом чего становится колдовская трансформация реальности.
Несмотря на военные успехи, походы Ксатантия истощили нансурский народ и имперскую казну, и потому войны против кианцев, разразившиеся после смерти императора, были практически полностью проиграны. См. Нансурская империя.
Куниюрский период по-настоящему начался только в 1408 году, когда Анасуримбор Нанор-Уккерджа I, пользуясь смятением, вызванным падением Скинтийской империи, захватил Ур-Трон в Трайсе и провозгласил себя первым верховным королем Куниюрии. В течение всей своей долгой жизни (он дожил до 178 лет — скорее всего, из-за примеси нелюдской крови в его жилах) Нанор-Уккерджа I расширил территорию Куниюрии до гор Джималети на севере, самых западных побережий моря Цериш на востоке, Сакарпа на юге и гор Дэмуа на западе. Умирая, он разделил империю между своими сыновьями, создав Аорси и Шенеор вдобавок к Куниурии как таковой.
Благодаря богатому культурному наследию Куниурия стала центром наук и ремесел Эарвы. При дворе в Трайсе жили так называемые тысяча сыновей — наследники королей из многих земель, вплоть до столь отдаленных, как древний Шайгек и Шир. Священный город Сауглиш принимал ученых паломников даже из Ангки и Нильнамеша. Образ жизни норсирайцев распространился по всей Эарве.
Этот золотой век завершился Армагеддоном и поражением Анасуримбора Кельмомаса II на поле Эленеот в 2146 году. Через год были уничтожены все древние города Аумриса. Выжившие куниюрцы либо стали рабами, либо были рассеяны. См. Армагеддон.
Пепел окутал солнце, задушил все семена, Халарои жалко воют у Врат. Страшный Голод бредет по моей Обители. Брат Сиоль, Вири молит тебя о пощаде.
Но вместо того чтобы послать помощь Нин'джанджину, Куъяара-Кинмои собрал армию и вторгся в Вири. Нин'джанджин и его воины сдались без битвы, и Вири стал данником Сиоля без пролития крови. Запад Вири тем не менее оставался окутанным облаками и пеплом. Беженцы из тех краев говорили об огненном корабле, павшем с небес. Тогда Куъяара-Кинмои приказал Ингалире, герою Сиоля, возглавить поход для поиска Ковчега. О том, что случилось с Ингалирой в том походе, записей не осталось, но он вернулся в Сиоль через три месяца и привел двух пленных не из человеческого племени. Ингалира называл этих пленных инхороями, «народом пустоты», ибо издаваемые ими звуки были лишены смысла, а сами они упали из пустоты небес. Он рассказал о поваленных лесах и взрытых равнинах, о сдвинутых в кольцо горах и двух золотых рогах, поднимавшихся из расплавленного моря до самых облаков.
Поскольку отвратительный вид инхороев оскорблял Куъяара-Кинмои, он приказал убить их и поставить стражей, дабы следить за Инку-Холойнасом, Ковчегом Небесным. Шли годы, и сила Обители Сиоль росла. Покорилась Обитель Нихримсул, и ее король Син'ниройха, «Первый в Народе», был вынужден омыть меч Куъяара-Кинмои. После завоевания Кил-Ауджаса на юге верховный король Сиоля стал владыкой империи, простиравшейся от гор Джималети до Менеанора.
Все это время стража следила за Ковчегом. Земли остыли. Небо очистилось.
Из-за неточности оригинала или из-за последующих искажений текста все существующие версии «Исуфирьяса» не дают четкого представления о развитии событий. В какой-то момент к Нин'джанджину в Вири явилось тайное посольство от инхороев. В отличие от тех инхороев, что были приведены к Куъяара-Кинмои, могли разговаривать на ихримсу. Они напомнили Нин'джанджину о предательстве Куъяара-Кинмои в час беды и предложили ему союз, чтобы сбросить ярмо Сиоля. Инхорои сказали, что помогут справиться с бедами, которые их прибытие принесло кунуроям Вири.
Несмотря на предостережения, Нин'джанджин принял условия инхороев. Сиольские воины-ишрои были перебиты в собственных стенах, остальные стали рабами. В то же самое время инхорои ордами высыпали из Ковчега и опрокинули Стражу. Только Ойринас и его брат-близнец Ойрунас уцелели и помчались предупредить Куъяара-Кинмои.
Опрокинутые живой силой и световым оружием инхороев, нелюди Вири понесли огромные потери. От полного истребления их спасли только ишройские колесницы Куъяара-Кинмои. Хроники «Исуфирьяса» утверждают, что сражение шло всю ночь до утра. В итоге инхорои — кроме самых могучих — были побеждены благодаря отваге, колдовству и большей численности войска противника. Куъяара-Кинмои лично поверг короля Силя и отнял у него могущественное оружие — Суоргил, Сверкающую Смерть. Потом люди назовут его Копьем-Цаплей.
Понесшие большие потери, инхорои бежали и укрылись в своем Ковчеге, забрав с собой Нин'джанджина. Куъяара-Кинмои гнал их до Кольцевых гор, но был вынужден прекратить преследование, когда услышал весть о новых напастях. Воодушевленные тем, что Сиоль занят войной, восстали Нихримсул и Сил-Ауджас.
Ослабленный битвой при Пир-Пахале, Куъяара-Кинмои был вынужден восстанавливать свою империю. Была поставлена вторая стража Холойнаса, но никто не пытался проломить золотые рифленые стены Ковчега. После многих лет тяжелых боев Куъяара-Кинмои покорил наконец ишроев Кил-Ауджаса, но король Син-ниройха и ишрои Нихримсула продолжали сопротивляться. «Исуфирьяс» перечисляет десятки кровопролитных, но безрезультатных столкновений между двумя королями: сражение при Кифаре, сражение при Хилкири, осада Асаргоя. Гордый Куъяара-Кинмои не уступал и убивал всех послов Син-ниройха. И только когда Син-ниройха в результате женитьбы стал королем Ишариола, верховный король Сиоля утихомирился. «Владыка трех обителей, — заявил он, — может стать братом королю двух».
После этого «Исуфирьяс» упоминает инхороев только один раз. Не желая посылать отчаянно необходимых ему ишроев на вторую стражу Ковчега, Куъяара-Кинмои приказал Ойринасу и Ойрунасу — единственным выжившим из первой стражи — набрать для этого людей. Среди тех халароев был и некий «преступник» по имени Сирвитта. Судя по всему, Сирвитта соблазнил жену высокопоставленного ишроя, и она зачала от него дочь по имени Кимойра. Судьи ишроев были озадачены — такого прежде не случалось. Несмотря на то что в жилах Кимойры текла человеческая кровь, правду о ее рождении скрыли, а саму ее стали считать одной из кунуроев. Сирвитту же отправили во вторую стражу.
Каким-то образом («Исуфирьяс» не уточняет) Сирвитта сумел попасть внутрь Инку-Холойнаса. Прошел месяц, и его сочли погибшим. Затем он вернулся — в безумии. Он говорил такое, что Ойринас и Ойрунас сразу же отвезли его к Куъяара-Кинмои. Не осталось записей о том, что Сирвитта сказал верховному королю. Хроники сообщают лишь одно: выслушав Сирвитту, Куъяара-Кинмои приказал убить его. Правда, позднейшая запись уточняет, что Сирвитте вырезали язык и отправили в заточение. Похоже, верховный король по какой-то причине изменил приговор.
Миновало много мирных лет. Из своей крепости в Кольцевых горах ишрои Сиоля следили за Ковчегом. Оставались там инхорои или уже вымерли, никто не знал. Куъяара-Кинмои постарел, поскольку в те дни нелюди еще были смертны. Зрение затуманилось, прежняя сила покидала его. Он уже слышал, как Смерть шепчет ему на ухо.
И тут вернулся Нин'джанджин. По древнему ритуалу он явился пред Куъяара-Кинмои, прося милости и воздаянии. Верховный король Сиоля велел Нин'джанджину приблизиться, чтобы получше рассмотреть былого врага, и был потрясен, поскольку тот ничуть не постарел. И тогда Нин'джанджин открыл ему истинную цель своего прихода в Сиоль. Инхорои, сказал он, слишком боятся Куъяара-Кинмои и потому не покидают Ковчега. Они живут жалкой жизнью в тесноте и потому послали его просить о мире. Они хотят знать, чем можно смирить гнев верховного короля. На это Куъяара-Кинмои ответил: «Хочу быть юным сердцем, телом и лицом. Хочу, чтобы смерть покинула чертоги моего народа».
Вторая стража была распущена, и инхорои стали свободно ходить среди кунуроев Сиоля. Они помогали нелюдям в качестве врачевателей, раздавали им лекарства, вмиг сделавшие кунуроев бессмертными, — и стали их роком. Вскоре все кунурои Эарвы, даже те, кто поначалу сомневался в мудрости решения Куъяара-Кинмои, соблазнились инхоройским снадобьем.
Согласно «Исуфирьясу», первой жертвой бедствия, названного Чревомором, стала Ханалинку, легендарная супруга Куъяара-Кинмои. Хроника, правда, восхваляет усердие и искусство инхоройских лекарей верховного короля. Но когда все младенцы кунуроев стали рождаться мертвыми, хвала превратилась в проклятия. Инхорои бежали из Обителей и вернулись в разрушенный Ковчег.
По всей Эарве ишрои откликнулись на призыв Куъяара-Кинмои к войне, хотя многие считали, что в смерти их близких виноват верховный король. Обезумевший от горя повелитель повел их через Кольцевые горы и построил на Инниур-Шигогли — Черной Выжженной равнине. Затем он положил тело Ханалинку перед мерзким Ковчегом и потребовал инхороев к ответу.
Но инхорои все эти годы, прошедшие после битвы при Пир-Пахаль, без дела не сидели. Они прорыли глубокие ходы под Инниур-Шигогли и Кольцевыми горами. И в этих подземных ходах они собрали толпы уродливых тварей — шранков, башрагов и могучих драконов. Они не походили ни на что, виденное кунуроями прежде. Нелюди Девяти Высоких Обителей Эарвы, пришедшие добить остатки выживших при Пир-Пахаль, были окружены со всех сторон.
Ишрои колдовством и силой убивали шранков, но те все прибывали. Башраги и драконы наносили противнику чудовищный урон. Еще ужаснее оказались немногие выжившие инхорои, осмелившиеся выйти на битву из недр. Они парили над схваткой, рассекая землю своим световым оружием, а чары ишроев им совсем не вредили. Дело в том, что после разгрома при Пир-Пахаль инхорои сумели соблазнить адептов Апороса, которым запрещалось заниматься их искусством. Отравленные знанием, те изготовили первые хоры и сделали своих хозяев неуязвимыми для кунуроиской магии.
Но на Выжженной равнине собрались все герои Эарвы. Киогли Гора, сильнейший из ишроев, голыми руками сломал шею Вуттеату Черному, отцу драконов. Ойринас и Ойрунас бились плечом к плечу, сея смерть среди шранков и башрагов. Ингалира, герой Сиоля, задушил могучего инхороя Вшиккру и швырнул его горящее тело шранкам.
Сильные сошлись с сильными. Битва шла за битвой, и не было им конца. Но как бы ни напирали инхорои, кунурои не отступали. Ибо их воспламенял гнев за гибель дочерей и жен.
И тут Нин'джанджин сразил Куъяара-Кинмои.
Медное Древо Сиоля рухнуло в толпы шранков, и кунурои ужаснулись. Син-ниройха, верховный король Нихримсула и Ишариола, пробился к тому месту, где пал Куъяара-Кинмои, но нашел лишь его обезглавленное тело. Затем погиб герой Гингурима, растерзанный драконом. За ним — Ингалира, тот, кто первым увидел инхороев. Затем Ойринас — его тело пронзило инхоройское световое копье.
Осознав свое отчаянное положение, Син-ниройха созвал своих воинов и начал прорываться сквозь Кольцевые горы. За ним последовала большая часть выживших кунуроев. Оторвавшись от врагов, блистательные ишрои Эарвы бежали, охваченные безумным ужасом. Инхорои не осмелились преследовать их, поскольку опасались ловушки и слишком ослабели.
Пять сотен лет кунурои и инхорои вели войну на уничтожение. Кунурои мстили за убитых жен и вымирание своей расы, а инхорои воевали по своим причинам, известным им одним. Больше кунурои не называли Ковчег Инку-Холойнасом. Теперь они нарекли его Мин-Уройкас — Бездна Мерзостей. Позже люди дадут ему имя Голготтерат. Много столетий мерзкие твари побеждали, и поэты «Исуфирьяса» перечисляли длинный ряд поражений. Но мало-помалу страшное оружие инхороев потеряло силу, они все больше полагались на своих отвратительных рабов, и тогда кунурои и их халаройские слуги получили преимущество. Наконец выжившие кунурои Эарвы загнали остатки уцелевших врагов в Инку-Холойнас и заперли их там. Двадцать лет нелюди рыскали по лабиринтам Ковчега, пока не перебили оставшихся инхороев в недрах земли. Не в силах уничтожить Инку-Холойнас, Нильгикаш приказал своим квуйя окружить ненавистное место могучими чарами. Он и уцелевшие короли Девяти Обителей запретили своим подданным упоминать об инхороях и их кошмарном наследии. Последние кунурои Эарвы удалились в свои Обители ждать неизбежного конца.
В историй Нансурской империи было достаточно дворцовых переворотов, недолговечных военных диктатур и узупаторов, но тем не менее власть императоров оставалась достаточно прочной. При правителях династии Триамисов (3411-3508) Нансур (старинное название округа, где располагался Момемн) поднялся из хаоса, последовавшего за уничтожением Кенея, и объединил под своей рукой равнины Киранеи. Но настоящая имперская экспансия началась только во время правления династии Зерксеев (3511-3619) — недолгого, но успешного. Тогда императоры сумели покорить Шайгек (3539 г.), Энатпанею (3569 г.) и Святые земли (3574 г.).
При императорах династии Сюрмант (3619-3941) Нансур переживал величайший период роста и военного подъема, достигший наивысшей точки при Сюрманте Ксатантий I (3644-3693). Ксатантий покорил племена Кепалорана, на севере дошел до реки Виндауга и захватил Инвиши — древнюю столицу Нильнамеша, таким образом почти восстановив Западную империю, некогда принадлежавшую кенейцам. Однако бесконечные военные расходы изрядно подорвали экономику страны. Когда в 3743 году Фан'оукарджи I объявил Белый Джихад, империя еще не оправилась от денежных затрат Ксатантия. Его потомки из династии Сюрмант были втянуты в бесконечные войны, которые с трудом удавалось вести, не говоря уж о том, чтобы побеждать. Нехватка ресурсов и неуклонное следование кенейской модели ведения войны, недейственной против тактики кианцев, привели к неизбежному закату империи.
Последняя императорская династия — Икурей — пришла к власти в результате государственного переворота. Это произошло во время смуты после потери Шайгека, завоеванного кианцами в 3933 году (во время так называемого Джихада Кинжалов, начатого Фан'оукарджи III). Бывший экзальт-генерал Икурей Сорий I преобразовал имперскую армию и саму империю. Эти изменения позволили ему и его потомкам успешно отразить целых три полномасштабных вторжения фаним. С тех пор в Нансурской империи воцарилась относительная стабильность, хотя нансурцы испытывали постоянный страх перед возможным объединением племен скюльвендов.
Само существование He-бога противоречило человеческой жизни: за все время Армагеддона ни один младенец не выжил, все рождались мертвыми. He-бог, судя по всему, неуязвим для колдовства (по легендам, в Панцирь были вставлены девять хор). Единственное оружие, которое смогло причинить ему вред, — это Копье-Цапля. См. Армагеддон.
Однако цивилизация кунуроев считалась древней еще до того, как эти слова были вырезаны на Бивне. В те времена, когда халарои, то есть люди, бродили по миру в шкурах и с каменными топорами, кунурои изобрели письменность и математику, астрологию и геометрию, колдовство и философию. Они создали внутри гор пустоты, проложили галереи своих Высоких Обителей. Они торговали и воевали друг с другом. Они покорили Эарву и поработили эмвама — робких людей, обитавших в Эарве в те давние времена.
Упадку нелюдей способствовали три катастрофических события. Первое и самое опустошительное — так называемый Чревомор. В надежде достигнуть бессмертия нелюди (в частности, великий Куъяара-Кинмои) позволили инхороям жить среди них в качестве врачей. Нелюди фактически стали бессмертными, и инхорои удалились обратно в Инку-Холойнас, утверждая, что их работа выполнена. Вскоре после этого разразился мор, смертельный для всех женщин и почти всех мужчин. Нелюди называют эту трагедию Насаморгас, «рожденная смерть».
Последующие куно-инхоройские войны еще больше подточили их силы. К тому времени, как в Эарву вторглись первые человеческие племена, нелюдям уже не хватало сил или, как считают некоторые исследователи, воли для сопротивления. Им удалось выжить только в Обителях Ишариола и Кил-Ауд-жаса. См. Куно-инхоройские войны.
Эпоха после крушения Кенейской империи чаще всего именуется Новым Инвишским периодом, хотя никто из королей древнего города так и не сумел удержать под своей властью более одной части Нильнамеша на протяжении жизни двух поколений.
Хотя школа Завета пренебрегает «Сагами» (а может быть, благодаря этому), они почитаются в Трех Морях почти как священная книга.
Лучше всего характеризуют тидонцев их народные верования. «Ти дунн» буквально означает «кованое железо» и отражает представление о том, что их народ очищен суровыми испытаниями долгого странствия по Дамеорским пустошам. Тидонцы считают, что это дало им «право крови», возвысив их морально, физически и интеллектуально над остальными народами. Се Тидонн жестоко подавлял кенгемцев, часто восстававших против этого владычества.
малк унсваза — оборонительное окружение;
йетрут — прорыв;
гайвут — удар;
утмурзу — сплоченность;
фира — скорость;
анготма — сердце;
утгиркой — изнурение;
кнамтуру — бдительность; гобозкой — момент решения; майутафиури — военные связи;
труту гаротут — гибкое воинское соединение (буквально «люди длинной цепи»);
труту хиртут — сплоченное воинское соединение (буквально «люди короткой цепи»).
Известно, что эзотерик Заратиний утверждал (в апологии «В защиту тайных искусств»), что глупо поклоняться божествам столь же несовершенным и переменчивым, как обычные люди. Фаним, конечно же, считают Сто Богов рабами-отступниками Единого Бога, то есть демонами.
Шайгек достиг вершины могущества во время так называемого периода Древней династии, когда власть шайгекских королей-богов, сменявших друг друга, простерлась от границ Киранейских равнин на севере до древней Эумарны на юге. Вдоль реки Семпис были возведены великие города (из них сохранилась только Иотия) и монументальные сооружения, в том числе знаменитые зиккураты. В двенадцатом столетии кетьянские племена, обитавшие на Киранейских равнинах, начали добиваться независимости, и короли-боги были втянуты в нескончаемые войны. Затем, в 1591 году, король Митосер II потерпел сокрушительное поражение от киранейцев при Нараките, после чего Шайгек влачил жалкое существование подвластного государства-данника, зависимого от более сильных стран. Последним, кто завоевал его (в 3933 году), был Фан'оукарджи III со своими фаним. К огромному разочарованию Тысячи Храмов, кианский обычай облагать неверующих налогами — в противоположность непрестанным гонениям на них — за несколько поколений привел к обращению всего населения в фанимство.
Влияние древней Ширадской империи на уклад жизни восточных кетьянских государств Трех Морей было очень велико: от почтения к бородам (изначально это культивировалось в благородных кастах для отличия от ксиухианни, не носивших бород) до все еще принятого в Верхнем Айноне пиктографического письма, развившегося из письменности ширадцев.
О мотивациях шранков можно говорить только предположительно. Судя по всему, они находят сексуальное удовлетворение в актах насилия. Существует бессчетное количество описаний их бессмысленных надругательств над мужчинами, женщинами, детьми и даже трупами. Шранкам неведомы милосердие и честь, и, хотя они берут пленных, известно очень мало случаев, когда кто-либо выжил у них в плену — жестокость обращения превосходит всякое воображение.
Шранки размножаются очень быстро. Правда, внешних физических различий между самками и самцами не наблюдается, равно как и различий в образе действий. Во время сражений Армагеддона люди встречали множество шранков на разных стадиях беременности. В открытом сражении шранки проигрывают людям, но тылы у них обеспечены лучше. Они могут долгoe время питаться лишь червями и насекомыми. Выжившие после битв со шранками рассказывают о широких бороздах земли, вывороченных и вспаханных прошедшими там ордами этих созданий. Когда во главе их стоял He-бог, они не ведали страха и наносили удары с невероятной точностью и ловкостью.
Как правило, шранки ростом по плечо среднему человеку из касты трудящихся. Кожа их лишена пигментов, а облик, несмотря на почти отталкивающую утонченность лиц, напоминает звериный (хотя и без шерсти) — плечи узкие, а грудь расширенная, тело миндалевидной формы. Они чрезвычайно быстро передвигаются как по открытой, так и по пересеченной местности, а слабость их телосложения компенсируется отчаянной злобностью.
Адепты школы Завета склонны делать зловещие прогнозы, касающиеся численности шранков в Эарве. Очевидно, древние норсирайцы изрядно уменьшили количество этих тварей, вытеснив их за пределы Эарвы, но He-бог сумел призвать новые сонмы. По рассказам очевидцев, их было столько, что они затмили горизонт. Ныне шранки господствуют над половиной континента.
Эамнор после Скинтейского Ярма стал одной из процветающих стран Древнего Севера. Хотя Эамнор был разорен в 2148 году, он может считаться единственным государством, уцелевшим после Армагеддона, поскольку уцелел Атритау.
Однако из-за размножившихся шранков Атритау сумел вернуть себе лишь небольшую часть земель бывшего Эамнора.