В ответ на молитвы гильдмейстеров Йорка и всех, кто с нетерпением ждал праздника Тела Христова, день выдался спокойный и солнечный. Встречать рассвет собралась целая толпа, ибо первое представление начиналось еще до восхода солнца, сразу после того, как участники мистерий получали благословение на крыльце церкви Святой Троицы. Накануне вечером на Миклгейт установили двенадцать помостов, украшенных флагами с гербом города. Уже скоро фургоны с актерами, числом более сорока, проехав по извилистым улицам, станут останавливаться у каждого помоста, чтобы разыгрывать представление перед собравшейся публикой. Для членов гильдий и участников мистерий день предстоял непростой, но славный, ведь перед зрителями должна была ожить история самопожертвования Христа ради спасения человечества.

Актерский фургон торговцев шерстью только что отъехал от моста через реку Уз и направился к помостам на площади Святой Елены. Это был последний фургон, актеры, ехавшие в нем, разыгрывали сцены Судного дня. Юный Джаспер де Мелтон пробирался вдоль фургона с масленкой в руках, стараясь не упустить ничего из происходящего вокруг. В то же время он внимательно прислушивался, не заскрипят ли колеса, готовый сразу подмазать ось. Не всякий восьмилетний мальчик удостаивался такой чести. Чуть зазеваешься — и большие деревянные колеса станут намертво на узких, ухабистых улочках. Джаспер гордился своей работой, так же как и самим представлением, устроенным гильдией торговцев шерстью, самой богатой гильдией Йорка. Джаспер делал первый шаг к тому, чтобы его приняли в гильдию учеником, и близкая перспектива этого рождала в его душе трепетный восторг. Мать мальчика была также несказанно рада, обретая надежду, что сыну уготована лучшая жизнь, чем она могла ему дать как вдова. Специально для этого дня Кристин де Мелтон сшила Джасперу новую кожаную курточку.

Джаспер надеялся вскоре увидеть мать. Она пообещала дождаться его у помоста на площади Святой Елены, напротив таверны Йорка.

Когда фургон подкатил к площади, Джаспер увидел краснолицего человека, который, подойдя поближе, громко позвал мастера Краунса. Откинулся матерчатый полог, и из фургона выпрыгнул долговязый и худой Уилл Краунс, чуть не сбив с ног Джаспера. Присоединившись к толстяку, он радостно хлопнул его по спине.

— А почему ты не принимаешь участия в представлении, дружище? Я думал, ты выступаешь в Беверли, — сказал Краунс.

— Я? — Толстяк рассмеялся. — Нет у меня способности драть горло до посинения по десять раз на дню.

Друзья повернулись и пошли прочь, о чем-то беседуя на ходу. Джаспер удивился. Что, если мастер Краунс потеряет счет времени и пропустит свой выход? Ему досталась роль Иисуса, и отсутствие такого персонажа не останется незамеченным. От этой мысли Джаспер встревожился, ведь именно мастер Краунс помог ему получить работу, а через несколько недель пообещал похлопотать, чтобы его приняли в ученики. Бесчестие для мастера означало бесчестие и для Джаспера.

— Эй, парень! — закричал кто-то из актеров. — Это колесо сейчас начнет визжать, как свинья, которую режут.

Джаспер, покраснев, поспешно занялся делом. Нельзя отвлекаться от работы. Беспокоясь о других, сам того и гляди в беду попадешь.

Обходя фургон спереди и торопливо увертываясь, чтобы не попасть под колеса, Джаспер увидел, что подошла очередь выступать торговцам шерстью. Прищурившись от солнца, мальчик оглядел толпу, собравшуюся перед таверной Йорка. Поначалу он не заметил мать. А потом увидел, как она машет рукой, выкрикивая его имя. Он помахал в ответ, радуясь, что усердно трудился в ту минуту, когда она его заметила. Ему бы очень не хотелось ее разочаровывать.

Качнувшись в последний раз, длинный, тяжелый фургон остановился. Небольшой оркестрик, нанятый по случаю праздника, сыграл вступление, и из повозки выпрыгнули актеры. Все, кроме Уилла Краунса. Джаспер в отчаянии принялся кусать ногти. Наверняка мастер Краунс слышал звуки труб. Так где же он? Актеры разошлись по местам. Наконец, когда партнеры по сцене уже начали перешептываться, заметив отсутствие главного героя, Краунс вскочил в фургон сзади и ловко взобрался на свой насест — шаткую конструкцию, которая должна была опустить его с небес на землю после произнесения первой реплики.

Толпа притихла с первыми словами Бога Отца. На эту роль всегда выбирали актера с низким голосом.

Голос актера грохотал, словно далекие раскаты грома. «Именно так, наверное, звучал бы голос Бога», — подумал Джаспер.

Ангелы послушно загудели в трубы.

У Джаспера по спине пробежали холодные мурашки, когда он подумал, что в этот день всем позволено взглянуть на суд Божий. Он поклялся жить праведной жизнью, чтобы не испытывать страха, как эти грешные души в день последнего суда.

Когда закончил говорить третий ангел, Джаспер поднял глаза на мастера Краунса, который наконец-то вступил в игру.

— Этому скорбному миру — конец… — раздался с небес голос Иисуса.

В толпе кто-то захихикал. Джаспер принялся озираться и увидел хорошенькую женщину, стоявшую в компании с двумя мужчинами, один из которых был тот самый толстяк, вызвавший из фургона мастера Краунса. Хихикала женщина. Толстяк сердито на нее посмотрел, а второй мужчина нахмурился и, наклонившись к ней, что-то произнес.

Джаспера удивила такая непочтительность. Пусть это всего лишь роль, а мастер Краунс такой же смертный, как прочие люди, все же в этот момент он — Иисус.

Но мальчик тут же забыл о случившемся. В эту самую минуту Иисус произнес:

— Все люди будут это лицезреть.

Тут же помост, в клубах дыма, начал со скрипом опускаться. Это место в представлении нравилось Джасперу больше всего. Когда дым рассеялся, мастер Краунс в облике Иисуса уже стоял на главном помосте, откинув капюшон. И тогда стали видны его сияющие глаза. Мастер Краунс весь преобразился.

— Апостолы мои и вы, возлюбленные чада…

Джаспер считал, что его хозяин великолепен. Мальчик с жадностью ловил каждое слово. К сожалению, на последней реплике Иисуса ему пришлось заново смазывать колеса, готовя их к новому пути. Работая, он напряженно вслушивался в последние строки.

Смазав последнее колесо, Джаспер поднял глаза и посмотрел туда, где сидела его мать. На трибуне ее не оказалось, и мальчик оторопел. Как она могла уйти, когда представление не закончилось? А потом он увидел, что ее уводят соседки, поддерживая с двух сторон. Мать еле переставляла ноги, голова ее свесилась набок. Святая Мария, Матерь Божия, что случилось? До конца дня у Джаспера перед глазами стояла эта картина. Даже зрелище сияющих глаз мастера Краунса не могло умерить его тревогу.

Отец Гидеон совершил над Кристин де Мелтон последний обряд. Теперь Джасперу позволили опуститься рядом с матерью на колени и помолиться, чтобы его забрали на небо вместо нее.

Джасперу было страшно. Еще в четверг утром он так радовался, что сердце его, казалось, разорвется от счастья. В это субботнее утро от той прежней радости осталось лишь воспоминание. Мать умирала, а покровитель, обещавший помочь ему поступить в гильдию, убит. Когда мама очнется, ему придется сообщить ей ужасную новость о ее возлюбленном Уилле.

Чем Джаспер провинился перед Господом, что тот его так наказывает?

— Джаспер!

Пальцы, коснувшиеся его руки, были ледяными. Мама горела в лихорадке, и все же у нее были холодные руки. Как такое могло быть?

— Мам, я дам тебе попить.

Губы Кристин де Мелтон растрескались от жара.

— Уилл здесь?

Джаспер хотел сказать правду, но не смог. Нельзя было, чтобы мама уходила на небо в тревоге.

— Мастер Краунс не может сейчас прийти, мама. Но он велел передать, что любит тебя.

— Он хороший человек, Джаспер. Попроси его позаботиться о тебе.

Джаспер кивнул. Он не мог говорить из-за комка в горле.

Кристин де Мелтон улыбнулась, дотронулась до щеки сына и закрыла глаза.

— Очень хочется спать.

Джаспер помолился, чтобы Господь простил его маленькую ложь.

Гилберт Ридли заерзал на низкой каменной изгороди, на которую уселся, как только удостоверился, что Арчера действительно прислал архиепископ. Лицо торговца раскраснелось на солнце. Он заслонил правой рукой глаза, чтобы взглянуть на Оуэна снизу вверх. Каменья на его пальцах так и заиграли.

— Знаю, зачем я вам понадобился. Бесс Мерчет нашла… — Ридли сглотнул. — Почему кому-то вздумалось подбрасывать ко мне в комнату обрубок руки?

Оуэн все рассматривал его кольца. Грабители на дорогах могли позариться и на меньшее. Ридли рисковал собственной жизнью, как и жизнями двух сопровождавших его слуг. Сомневаться не приходилось, что слуг он считал не многим ценнее вьючных животных. Он просто высокомерный глупец, раз так беспечно щеголяет своим богатством.

Оуэн открыл было рот, но ничего не сказал. Его раздражение объяснялось отчасти и тем, что блеск перстней заставил его часто моргать здоровым глазом. Он ненавидел, когда его так ослепляли. Но пришлось прикусить язык и пуститься в объяснения.

— Вчера ночью возле собора был убит один из ваших деловых партнеров.

— Один из моих… — Ридли закрылся от солнца обеими ладонями и уставился на Оуэна. — Не Уилл Краунс?

Вновь ослепнув, Оуэн предложил перейти в тень.

— А то вы багровеете прямо на глазах, так и до удара недалеко.

Ридли не стал возражать, но потом повторил вопрос:

— Так убит Уилл Краунс?

— Да. Вы знали, что это была его рука?

— Уилла? — Ридли поперхнулся. — Я… Господи, нет. Я и не присматривался. Но даже если бы и присмотрелся, разве можно было узнать?.. Я даже собственную руку не узнал бы в таком виде. — Он передернул плечами.

— Почему вы уехали, не сказав никому ни слова? По крайней мере, могли бы предупредить Мерчетов.

Ридли наклонил голову и потупился.

— Я поступил трусливо и необдуманно, тем более что они всегда ко мне хорошо относились. Но в тот момент я не знал, что делать. Мне хотелось лишь поскорее убраться подальше.

— Как вы думаете, что все это значит?

— Не знаю, кто мог сыграть со мною такую омерзительную шутку. — Ридли перекрестился дрожащей рукой.

Оуэн разглядывал луга. Дорога, на которой они находились, тянулась вдоль реки Уз, но сейчас они продвинулись далеко на север, и реку отсюда не было видно. И все же пойменные земли сильно отличались от болот и долин к северу и западу. Умиротворяющий пейзаж. Кроме Арчера, Ридли и двух слуг, никого поблизости не было, хотя Оуэн разглядел обработанные поля. Время шло к полудню, и, должно быть, все работники разбрелись кто куда, чтобы перекусить. Легкий ветерок ворошил полевые цветы. Стояла такая тишина, что Оуэн различал гудение пчел. Временами до него доносилось тихое ржание лошади и пение птиц. Ничто не располагало к разговору об убийстве.

— А вам не пришло в голову ничего другого, кроме того, что кто-то сыграл с вами злую шутку?

— Я очень испугался, в голове все спуталось. Накануне вечером выпил слишком много эля. Мы с Уиллом… — Ридли тряхнул головой. — Значит, его убили?

— Выходит, так.

Ридли прерывисто вздохнул.

— Не сомневаюсь, Бесс Мерчет рассказала вам, что вечер я провел с Уиллом в таверне Йорка и Уилл ушел раздраженным.

Ридли поднялся и, подойдя к лошади, вынул из седельного мешка кожаную флягу.

— Святая Мария и все святые, — еле слышно произнес он и сделал глоток. — Я хотел с ним сегодня помириться. Мне было не по душе, что он ушел рассерженным. — Он сделал еще один глоток и взглянул на Оуэна. — Неужели архиепископ Торсби считает, что я убил Уилла?

— И оставил улику в своей комнате? Нет, его светлость говорит, что вы не такой глупец. Он надеется, вы поможете нам отыскать убийцу. Возможно, вам известно, кто хотел его смерти.

Ридли провел пухлой рукой по лбу, тулья его фетровой шляпы уже потемнела от пота. Он опять приложился к фляге.

— Кто хотел смерти Уилла? — Он покачал головой, уставившись на свои сапоги. Не могу сказать. Уилл ворочал большими деньгами, хотя по его виду этого нельзя было сказать. Одевался он скромно, ничем не выделялся среди других. Но при этом всегда носил с собой туго набитый кошелек. Старина Уилл… Он любил говорить, что неожиданная сделка не застанет его врасплох. — Ридли печально улыбнулся и еще раз глотнул из фляги.

— Поосторожнее, вам еще предстоит дорога до Беверли.

Ридли выпрямился и сунул флягу обратно в мешок.

— Когда вашего друга нашли, денег при нем не оказалось, — сказал Оуэн.

— Значит, его убили ради кошелька. Жадность. Самый страшный грех, по-моему, возжелать имущество ближнего.

Оуэн едва подавил улыбку, услышав эти слова из уст того, кто сам служил лакомой добычей для любого вора.

— У таверны Краунс встретил женщину. У него была подруга?

— Он не говорил мне, что собирается встречаться с женщиной, — удивился Ридли.

— Насколько я знаю, Краунс был вдовцом…

Ридли кивнул.

— Уилл имел успех у дам.

— Можете кого-нибудь выделить?

Ридли снял шляпу, вытер лоб и нахмурился, глядя на промокшую тулью.

— Вчера вечером нам впервые за долгое время выдалась возможность поговорить. Я бы сказал, что его последней пассией была Кристин де Мелтон, вдова со смышленым сынишкой, которого Уилл собирался протащить в гильдию. Такие вещи не делаются для простой знакомой.

Оуэн счел это совпадение интересным.

— Мальчика зовут Джаспер?

Ридли покосился на Оуэна, надевая шляпу.

— Откуда вы знаете?

— Джаспер де Мелтон оказался свидетелем убийства. Он рассказал архиепископу о женщине в капюшоне, которая ждала Краунса перед таверной Йорка.

— Значит, это все-таки была миссис де Мелтон?

— Вряд ли. Архиепископ Торсби говорит, что мальчишку послали привести Краунса к заболевшей Кристин де Мелтон.

Ридли вздохнул.

— Значит, неизвестная женщина. — Потом он взглянул Оуэну прямо в лицо. — Как убили Уилла? Ему отрубили только руку или всего расчленили?

— Ему перерезали горло.

Ридли перекрестился и, склонив голову, зашептал молитву. Оуэн молча выжидал. Он знал, как подкатывает к горлу желчь, когда узнаешь в подробностях о смерти друга.

Ридли поднял на него глаза, блестящие от слез.

— Уилл не заслужил такой смерти. Он был хороший человек. Не святой, конечно, но достойный.

— Руку ему отрубили уже после, — добавил Оуэн. — Не знаете почему?

Ридли покачал головой.

— Говорят, на этой руке он носил кольцо с печаткой. Когда вы нашли руку, на ней было кольцо?

Ридли поморщился, вспомнив о находке в своей комнате.

— Да покоится он с миром. — Он медленно покачал головой. — Думаю, если бы кольцо было, я бы его заметил. Может быть, даже догадался бы, что это рука Уилла… — Он уронил голову и прикрыл глаза пальцами, унизанными перстнями.

— Обычно правую руку отрезают у вора, — сказал Оуэн. — Быть может, кто-то считал, что Краунс его ограбил?

Ридли даже виду не подал, что расслышал вопрос. Тогда Арчер повторил. Ридли встряхнулся.

— Простите. — Он смущенно промокнул глаза. — Ни разу не слышал, чтобы Уилла кто-то назвал вором.

— И вы никого не знаете, кто мог бы считать себя обманутым по вине Краунса? Может быть, у кого-то расстроилось дело? Может быть, кто-то думал, что Краунс мошенническим путем завладел его — или ее — имуществом?

Ридли пожал плечами.

— Я много лет проработал в Лондоне и Кале. Уилл был моим представителем здесь. Он выполнял мои распоряжения, а также поручения самого Голдбеттера, а потому меня не интересовали методы его работы.

— А о чем вы спорили вчера вечером?

Ридли поморщился.

— Ничего важного.

— Возможно, впоследствии это окажется важным.

— Дело частного характера. Выпивка развязала нам языки, и мы несколько повздорили. Никакого отношения к смерти Уилла наш спор не имеет.

— Я знаю, вы говорили о вашей жене и дочери. — Оуэн увидел, что Ридли побагровел, и понимал, что поступает жестоко, расспрашивая его об этом, но вместе с тем он понимал, что обязан все выяснить. Ридли никак не мог знать, что то или иное обстоятельство не имеет отношения к смерти его друга, — если только он говорил правду.

— Вероятно, нас кто-то услышал. Неудивительно. Мы перешли на повышенные тона. Я намеревался сегодня извиниться, угостить Уилла шикарным обедом.

— Расскажите о причине ссоры.

— Я плохой муж, плохой отец. Дела держат меня вдали от Риддлторпа, дома я бываю редко. Уилл проводил с моей семьей больше времени, чем я. Он считал, что я несправедливо поступаю по отношению к жене, Сесилии. Честно говоря, я думал, что он, возможно, чересчур увлекся моей женой. Так, слово за слово, беседа переросла в ссору. А затем он завелся по поводу моего зятя. Этого молодого человека, видите ли, выбирал я, а он оказался… как бы это сказать… несдержан по отношению к моей дочери. Сесилия несчастна оттого, что жизнь Анны — это моя дочь — складывается неудачно. Во всем этом Уилл обвинил меня.

— Неприятное обвинение.

Ридли кивнул.

— В его словах много правды.

— Ваш зять тоже помогает вам в делах?

— Пол Скорби из Рипона. Хорошая семья. Когда-то давно у меня были с ним дела. Они хорошего происхождения. Мой сын, Мэтью, какое-то время прожил у них в доме и научился общаться с такими людьми. Пол Скорби амбициозен, хотя дальше слов дело у него почти не идет. В свое время я этого не понял. Думал, что он хорошая партия для моей Анны.

— Быть может, Краунс разругался со Скорби?

Ридли покачал головой.

— Он не стал бы вмешиваться. Нет. Я уверен, что наша ссора не имеет никакого отношения к смерти Уилла.

Оуэн пожал плечами.

— Мне жаль, что почти ничем не смог вам помочь, — вздохнул Ридли.

Арчер заслонил от солнца здоровый глаз, вглядываясь вдаль.

— К тому времени, как мы доберемся до Риддлторпа, вы сможете вспомнить что-то еще.

Ридли вздрогнул.

— Вы едете в Риддлторп?

Оуэн кивнул.

— Я предлагаю вам свою защиту.

Ридли нахмурился.

— Зачем мне нужна защита?

— Ваш близкий друг и деловой партнер убит, а его отрубленную руку намеренно подкидывают в вашу комнату. По неизвестным причинам. Уилл Краунс мог стать случайной жертвой грабителя, но может быть и так, что убийца тот, кто его знал. И этот кто-то, видимо, знает и вас. Быть может, в эту самую минуту он за вами охотится.

Ридли снял шляпу и вытер лоб. Волосы его свисали влажными прядями.

— Пресвятая Матерь Божия.

— Вы должны побеспокоиться о собственной безопасности.

Ридли повнимательнее пригляделся к Оуэну, чего не сделал до этой минуты.

— Вы больше похожи на разбойника, чем на защитника.

Оуэн тронул повязку на глазу.

— Вы не первый, кто так говорит.

— Как вы потеряли глаз?

— На службе у старого герцога Ланкастера. Во время французской кампании я поймал негодяя, убивавшего наших самых ценных пленников.

— А теперь вы на службе у Торсби?

— Время от времени исполняю его поручения.

— Оуэн Арчер, вы сказали?

Оуэн кивнул.

— Служили капитаном лучников?… — Угадали.

— По правде говоря, я слышал, как вас называли капитаном. К тому же вас выдает акцент западных краев. — Ридли дернул плечом. — Кажется, вы женились на вдове Николаса Уилтона?

— Так и есть.

— Миссис Арчер благородного происхождения, по крайней мере со стороны отца.

— Миссис Уилтон, а не Арчер.

Ридли нахмурился.

— Отчего же?

— Гильдия виновата. Архиепископ заставил их дать Люси возможность продолжать работу, которую она начала в качестве ученика Николаса Уилтона, и при этом стать моей женой. Но в гильдии настояли, чтобы она не меняла фамилию — это должно послужить мне напоминанием, что в случае ее смерти я не имею права претендовать на аптекарскую лавку.

— Жаль, что ваша жена не может сохранить родовое имя. Я знаком с сэром Робертом Д'Арби. Превосходный джентльмен. Если пожелаете удостовериться в моей благонадежности, то за меня сможет поручиться ваш тесть, — с гордостью произнес Ридли.

— Вот как!

Ридли кивнул.

— Во время осады Кале я обеспечивал сэра Роберта лошадьми. Уверяю вас, он сможет за меня поручиться.

— Как вы познакомились с сэром Робертом?

— Сами знаете, как ведутся войны. Зачастую это лишь сделки между знатью. Аристократы также ведут дела с местными торговцами. Мы чувствовали, что надвигаются тяжелые времена, которые особенно коснутся нас, тех, кто торгует не у себя на родине. Я понимал, насколько важно произвести хорошее впечатление на человека, который мог в скором времени стать губернатором Кале, и по всему выходило, что этот пост достанется сэру Роберту Д'Арби.

Оуэн не пожелал обсуждать семейство жены.

— Мастер Ридли, принимая во внимание неприятную находку в вашей комнате, думаю, будет разумно, если я проверю ваш багаж.

— Для чего?

— Вдруг там окажется нечто столь же неприятное или небезопасное для вас.

Ридли побледнел.

— Не могу представить, кому могло бы понадобиться так навредить мне.

— Так я могу осмотреть ваши сумки?

— Сделайте одолжение.

Ридли наблюдал за обыском, удобно расположившись в тени. Оуэн чувствовал, что торговец встревожен, но не мог сказать, то ли Ридли опасался очередной неожиданной находки, то ли все-таки припрятал что-то в багаже. В конце концов он не обнаружил ничего подозрительного в седельных сумках.

Ридли явно испытал облегчение.

— Возможно, подброшенная рука — это всего лишь выходка какого-нибудь сумасшедшего.

Оуэн кивнул.

— Пора ехать, если мы хотим достичь Беверли до темноты. Так вы не против, если я присоединюсь к вам?

Ридли бросил взгляд на слуг, праздно слонявшихся возле лошадей. Один молодой, второй постарше, седой, без нескольких зубов. Ни тот ни другой драться не обучены. Ридли перевел взгляд на Оуэна — высокого, широкоплечего, выглядящего достаточно грозным.

— Да, буду рад вашему обществу, капитан Арчер.

Дорога на Беверли вилась по долине, минуя болота, так что путешественников ничто не отвлекало от беседы. Ридли почти не умолкал: все рассказывал о годах дружбы с Краунсом. Оуэн понимал, что Ридли нужно выговориться — так он прощался со своим другом.

— Теперь, передав все дела «Голдбеттера и компании» моему сыну Мэтью, я предвкушал, как стану проводить время с Уиллом.

— Щедрый жест по отношению к сыну — передать все дела.

— Часть дел.

— Почему именно эту часть?

Ридли немного помолчал. Потом наконец едва слышно произнес:

— Почувствовал, что годы берут свое. За это время мне удалось построить великолепный дом, а теперь захотелось пожить в нем в свое удовольствие.

Оуэн поверил ему, но засомневался, что эта причина была единственной.

День Святого Мартина, 11 ноября, был праздником, который почти не вызывал радости у архиепископа Торсби. С возрастом ему все меньше и меньше нравился ноябрь с его сумеречными днями. Особенно не любил Торсби ноябрь в Йорке. Обычно ему удавалось задерживаться в Виндзоре до весны, но в этом году несколько архидиаконов повели себя не лучшим образом, и он счел разумным переехать к ним поближе. Беда заключалась в том, что все эти служители церкви оказались впутаны в убийство.

Но праздник был омрачен не полностью. Гилберт Ридли сделал весьма щедрый подарок на строительство придела Святой Марии в соборе, одного из детищ Торсби, самого близкого его сердцу. Принимая во внимание размер дара, самое меньшее, что мог сделать Торсби, — пригласить щедрого прихожанина отобедать.

Архиепископ беспокоился насчет предстоящей встречи; он впервые должен был увидеться с Ридли после убийства Уилла Краунса, и гость наверняка к этому времени уже знал, что Торсби не приложил никаких усилий к поиску убийц Краунса, если не считать поверхностного расследования, которое провел Арчер. Гилберт Ридли был вправе попросить объяснений.

Все-таки Ридли не мог быть чересчур разгневан, раз пожертвовал такую значительную сумму на придел, который воздвигал Торсби…

К сожалению, Арчер ничего не разузнал. Даже Мартин Уэрдир, посредник между Ридли и Краунсом, ускользнул от него. Как сквозь землю провалился.

Торсби принялся вышагивать по комнате. Ничего хорошего. Он был вынужден признаться, хотя бы только самому себе, что от расследования убийства Уилла Краунса его отвлекла ситуация, сложившаяся в королевском замке Шин.

Когда Торсби прибыл в Виндзор, его ждал приказ короля — хотя и сформулированный как просьба — отправиться в Шин и сопровождать королеву Филиппу в Виндзор. Питая глубокую и прочную любовь — разумеется, благоговейную — к королеве Филиппе, Торсби был счастлив услужить.

Но некая новая фрейлина испортила архиепископу все удовольствие. Наглая выскочка из семейства разбогатевших торгашей, семнадцатилетняя Элис Перрерс, оскорбляла Торсби одним своим присутствием в королевских покоях. Востроглазая, грубоватая на язык, нарушавшая покой замка своим смехом, Элис Перрерс необъяснимым образом сумела стать любимицей королевы.

А когда свита прибыла в Виндзор, Торсби с отвращением обнаружил, что король Эдуард в восторге от неприкрытых попыток Элис Перрерс обольстить его. Но это еще были пустяки по сравнению с тем, что открылось архиепископу позже.

На второй день пребывания в Виндзоре Торсби получил приглашение от короля Эдуарда разделить с ним трапезу в его личных покоях. Элис Перрерс тоже оказалась приглашена. Она явилась в глубоко декольтированном, облегающем платье из мягкой, тонкой шерсти. Когда она повернулась и присела в поклоне перед королем, Торсби стало ясно по ее силуэту и по тому, как она придерживала руками живот, что эта женщина носит ребенка.

Архиепископ лишился дара речи. Простолюдинка. Даже не красавица. С виду такая же невзрачная, как и королева, но лишенная малейшей толики добросердечия, отличавшего супругу короля. Тем не менее, судя по тому, каким благосклонным вниманием ее одаривал король, Элис Перрерс была явно у него в фаворе. Простолюдинка приглашена на ужин к королю, к тому же ей позволено выставлять напоказ своего бастарда — ибо Торсби знал, что она не замужем.

Торсби решил выяснить все, что можно, насчет этой особы.

Узнать удалось очень мало.

«Чумное дитя», как называли рожденных во время первого мора, случившегося в Англии, она тогда же осиротела. Ее родственники заплатили семье торговцев, чтобы те воспитали девочку. А затем, несколько лет тому назад, дядюшки решили вернуть Элис в лоно семьи и, обучив как следует, представить ко двору. Денег за Элис давали немного — впрочем, вполне достаточно, чтобы привлечь респектабельного мужа, — но учение ей впрок не пошло, судя по дерзким замечаниям, к тому же манеры ее все равно выдавали воспитание в торгашеском доме. Торсби презирал эту девицу.

В его положении было не совсем прилично осведомляться у придворных, каким образом дядюшки Перрерс купили благосклонность королевы, но как лорд-канцлер Торсби имел доступ ко всем юридическим документам. Он велел своему секретарю, брату Флориану, тщательно просмотреть все бумаги на предмет упоминания в них имен Краунса и Перрерса.

Брат Флориан отчитался: Краунс действительно оказался младшим служащим в компании Голдбеттера; его имя попалось в документах всего лишь раз — он доставил в королевский суд письмо, написанное Ридли в защиту Голдбеттера. Имя Перрерс в королевском архиве отсутствовало.

— Однако, — заметил с самодовольной улыбочкой брат Флориан, — в Лондоне всем известно, что эта самая Перрерс вынашивает королевского бастарда.

— Святые небеса. — Торсби недоверчиво уставился на Флориана. — Как он мог выбрать такое создание? Унизить королеву таким… Невозможно. Ты уверен?

— Это подтвердили мои самые надежные осведомители.

Архиепископу показалось, будто мир перевернулся с ног на голову. Не переставая думать о Перрерс и убедившись, что Краунс был всего лишь незначительным служащим в компании Голдбеттера, Торсби потерял интерес к убийству Краунса, велев занести его в архив как обычное ограбление.

Но остался ли Ридли доволен таким решением?

Когда Микаэло привел Гилберта Ридли в зал, Торсби в смятении уставился на торговца. Архиепископ помнил Ридли как дородного человека, настоящего толстяка. Но сейчас перед ним стоял бледный и худой мужчина. Истощенный, с обвисшими щеками и плохим цветом лица, как бывает у тех, кто перенес тяжелую болезнь.

— А я и не знал, что вы болели, — сказал Торсби.

Ридли покачал головой и присел у стола.

— Нет-нет, я не болел. Во всяком случае болезнью это считать нельзя. Я… — Ридли вздохнул, проведя по лицу рукой, унизанной кольцами. — Мне трудно было смириться со смертью друга. Вы помните. Уилл Краунс. Убит прямо здесь, возле собора. Зарезан. — Ридли удрученно замолк.

Торсби кивнул.

— Разумеется, я помню, что случилось с Уиллом Краунсом. — Заметив, как задрожала рука гостя, когда тот подносил к губам бокал с бордо, Торсби решил успокоить его. — Мне жаль, что наше расследование ни к чему не привело. О жизни Уилла Краунса почти ничего не известно, и, видимо, врагов у него не было.

— Не сомневаюсь, вы сделали все, что могли. Я не сумел ничем помочь вашему человеку, Арчеру. Уверяю вас, я преисполнен благодарности за ваше старание найти убийц.

Ридли улыбнулся архиепископу какой-то странной приторной улыбкой. Торсби подумал, что, похоже, этот человек приблизился к Богу через смерть своего друга. Обрел милосердие и смирение, две благодати, которых прежде ему, к сожалению, не хватало.

— Мы сделали все, что могли, — подтвердил Торсби.

Ридли кивнул.

— У нас с Уиллом… Впрочем, вы знаете о нашем деловом партнерстве. Мы были молоды, полны надежд и думали, что нас ждет успех. И мы действительно преуспели. Без Уилла ничего бы этого не случилось. В отличие от меня, он умел разговаривать с людьми. Мягкий голос, манеры, внушавшие доверие. — Ридли сделал большой глоток вина. В его глазах сверкнули слезы.

— Нам не удалось найти фламандца, который служил у вас посредником, Мартина Уэрдира, — сказал Торсби. — Подозреваем, в Йорке он живет под другим именем.

— Вряд ли он вообще теперь появляется в Йорке. Ему здесь нечего делать.

Торсби согласился.

— Никто по доброй воле не отправится на север. Сюда ездят только по приказу.

Ридли покачал головой.

— Позвольте возразить. Я всегда с нетерпением ждал, когда попаду домой. Мне не хватало этих болот, вереска, тихих зимних снегопадов, первых морозов, когда земля скрипит под ногами.

— Мой дорогой друг, как поэтично вы отзываетесь об этой пустоши…

— Для меня это не пустошь. Вы рассуждаете как южанин. Но вы, кажется, родились в Озерном крае?

Торсби нахмурился.

— Что-то не припомню, когда я вам рассказывал о своей семье. — Ему не нравилась фамильярность.

Ридли почтительно склонил голову.

— Я предлагаю вам большую сумму на то, что вскоре, как я слышал, станет вашей усыпальницей. Мне хотелось все разузнать о вас, убедиться, что именно так следует отблагодарить Господа за мое благоденствие.

Они молчали, пока Мейви, кухарка, расставляла перед ними тарелки с едой.

Торсби, полагая, что разговор может коснуться убийства Краунса, попросил Мейви обслужить их за ужином. Он ей доверял.

На глазах у архиепископа Ридли достал кисет и добавил в вино щепотку какого-то порошка. Мейви, терзаемая любопытством, проходя мимо, как бы ненароком потянула носом и тут же поморщилась.

— Что вы подмешиваете в свое вино? — поинтересовался Торсби.

Ридли передернуло, когда он осушил бокал и вытер рот.

— Это укрепляющее средство, им пичкает меня жена с середины лета. Отвратительный вкус, но она надеется, что снадобье успокоит мои нервы и желудок. Недавно она чуть смягчила его вкус, но все равно лекарство омерзительное. Я его принимаю, лишь бы ублажить Сесилию. Должен признаться, меня несколько тревожит то, что одежда на мне с каждым днем становится свободнее.

Мейви поставила второй графин с вином возле Ридли и бросила взгляд на талию гостя, плотно перехваченную красивым ремнем. Торсби проследил за ее взглядом и кивнул.

— Хорошая форма, но дорого обошлась. Вероятно, вам следует переговорить с аптекаршей, что торгует неподалеку от вашей гостиницы. Люси Уилтон знает свое ремесло.

Ридли покачал головой.

— Сесилия может обидеться.

— Даже если новое лекарство поможет?

— Этого никто не может гарантировать.

Мейви исчезла.

— Что ж, ешьте вдоволь, — посоветовал гостю Торсби. — На зиму следует поднакопить жирку.

Ридли хмыкнул и налил себе еще вина.

— Даже мой ювелир выиграл оттого, что я похудел, — я заказал ему уменьшить все свои перстни.

Торсби посмотрел на пальцы гостя, все в кольцах, и вспомнил рассказ Арчера о безрассудстве Ридли, рискнувшем отправиться в дорогу, даже не сняв украшений.

— Полагаю, вы не выставляете напоказ свои драгоценности на чужбине, во время путешествий?

Ридли поднял левую руку, пошевелив пальцами. Большие каменья — жемчуг и лунный камень, тяжелая золотая оправа.

— Капитан Арчер счел меня глупым павлином, когда встретил на дороге. С тех пор я веду себя более осторожно. Но здесь, в городе, мне важно произвести впечатление человека богатого, не чуждого роскоши, это хорошо для дела.

— Но только не на улицах, надо полагать.

Ридли пожал плечами.

Какое-то время они ели молча, потом Ридли начал выведывать у архиепископа дворцовые новости.

— Поговаривают, будто новая фрейлина завоевала сердце короля.

Торсби поморщился. Даже здесь выскочка Перрерс умудрилась испортить ему настроение.

— В последнее время я посещаю двор только по долгу службы, как канцлер.

Ридли отказался от попыток что-либо выведать.

После обеда, когда они сидели у камина, потягивая бренди, Торсби наконец заговорил о деле.

— Вы предлагаете большую сумму для моего придела Святой Марии, Ридли. На такие деньги можно купить красивый витраж. Даже два. Так обычно и делают, когда пожертвование настолько велико. Подберем подходящую историю какого-нибудь святого, которого изобразят с вашим лицом, а у женской фигуры второго витража будет лицо вашей жены, в уголке вставим ваш семейный герб или ваше имя и принадлежность к гильдии, что-нибудь в этом роде.

Ридли покачал головой.

— Я совершенно не хотел привлекать внимание к своей особе. Я хочу, чтобы Бог знал: мое пожертвование идет от сердца, никакая это не взятка.

Торсби откинулся на спинку, внимательно разглядывая собеседника, в котором не узнавал прежнего Ридли.

— Откуда такая щедрость? — тихо поинтересовался он.

Ридли раскраснелся.

— Вы не хотите принимать мой дар?

— Дело не в том. Просто сумма очень велика. И я чувствую… простите, что говорю об этом, но вы так сильно переменились… я чувствую, вас что-то гнетет. Вы ведь это делаете не в искупление греха? Вас что-то беспокоит?

— Святые небеса, ваша светлость, — воскликнул Ридли, вскакивая. — Если бы я знал, что мои деньги вызовут столько подозрений, я бы никогда их не предложил!

— Прошу вас, друг мой, присядьте. Вы должны меня простить. Но этот придел важен для меня. Когда-нибудь меня там похоронят. И я хочу, чтобы его создание не вызвало никаких нареканий. Я не могу допустить, чтобы в него вкладывались деньги сомнительного происхождения.

— Эти деньги добыты честным трудом. Если угодно, они символизируют мою преданность и то, что со смертью Уилла я осознал, насколько благословенна жизнь и насколько она может быть коротка. Я должен сделать это пожертвование, прежде чем смерть застигнет меня врасплох.

Торсби отлично его понимал.

— Прошу меня простить.

Он предложил Ридли еще бренди. Гость с удовольствием согласился.

— Я о многом сожалею в своей жизни, ваша светлость, но сознаю, что никакие пожертвования на церковь уже не могут ничего исправить.

— О чем же вы сожалеете?

Ридли секунду помолчал.

— Я отдал дочь человеку, который, как я теперь понимаю, недостоин ее. Если бы только можно было исправить эту ошибку.

Торсби улыбнулся.

— Отцы часто такого мнения о мужьях своих дочерей.

Ридли вспыхнул.

— Не обращайте в шутку мое искреннее признание.

— Снова прошу простить меня, — сказал Торсби. — Есть ли надежда аннулировать брак?

— Нет. Этот брачный союз не подлежит расторжению. — Ридли устало провел пальцами по векам. — Ко всему прочему мой зять оказался последним глупцом. Говорит всем направо и налево, что вскоре станет рыцарем, но даже пальцем не пошевелил, чтобы заработать рыцарское звание. Он ведь не дипломат, не воин. И сражаться он может только с моей Анной.

— Мне очень жаль. — Торсби видел, как дрожит рука Ридли, в глазах которого читалась боль. — Нет, мне больше чем жаль. Я скорблю о вас и вашей семье.

Ридли, сделав глоточек бренди, тяжело вздохнул.

— Итак, значит, ваша усыпальница будет располагаться в приделе Святой Марии, — сказал он, меняя предмет разговора. — Как получилось, что вы выбрали это место?

Торсби не сразу ответил, несколько растерявшись от такого быстрого перехода на другую тему.

— Как я сделал этот выбор? Э-э, во время молитвы к Святой Деве мне был дан знак, и я сразу понял, что мое призвание — церковь.

— Разве вы не младший сын?

Торсби улыбнулся.

— Да, но до тех пор я успел стать весьма полезным для королевского двора и быстро продвигался наверх. Я бы все равно наверняка занял прочное положение среди придворных. — Торсби уставился в огонь. — Хотя в наши дни возвыситься при дворе не такая уж большая честь — это стало слишком легко.

— Так, может быть, моему зятю есть на что надеяться? — с улыбкой поинтересовался Ридли.

А потом он вдруг довольно громко отрыгнул. Торсби даже перестал всматриваться в огонь и поднял на него взгляд. Ридли покраснел.

— Прошу прощения, ваша светлость. — Он снова отрыгнул.

— Может быть, ужин виноват?

— Нет. Каждый вечер одно и то же. Это длится уже несколько месяцев.

— Даже несмотря на снадобье вашей жены?

Ридли кивнул.

— Знаете, иногда у меня возникает подозрение, что в некотором отношении мне даже стало хуже от ее помощи. Но в последнее время мы достигли с ней шаткого мира в наших отношениях, и мне никоим образом не хотелось бы его нарушить.

— Выпейте бренди, надеюсь, это поможет вам переварить пищу.

— Очень мягкий напиток. Очень мягкий. — Ридли состроил гримасу, пытаясь подавить очередной приступ изжоги, и поднялся. — Ваша светлость, думаю, пора и честь знать. Завтра мне предстоит долгое путешествие, а я, как сами видите, уже не так крепок, как раньше.

Торсби довел Ридли до дверей. Мейви подала гостю накидку.

— Не хотите, чтобы мой секретарь, брат Микаэло, проводил вас до гостиницы? — предложил архиепископ.

Ридли выглядел смущенным.

— В этом нет нужды. В самом деле. Я привык ходить один. Да и до таверны рукой подать.

На этот раз, проснувшись от стука пришедшего в аптеку брата Микаэло, Оуэн обнаружил, что Люси нет рядом. Он попытался сообразить, почему жена поднялась в такую рань, но мысли со сна путались. Оуэн спустился вниз, отправил Микаэло восвояси, пообещав скоро прийти, а затем принялся разыскивать Люси. На кухне он нашел только служанку Тилди, возившуюся с очагом.

— Ты видела сегодня утром хозяйку, Тилди?

— Она на заднем дворе, — буркнула та, даже не взглянув на него.

По резкому тону девушки Оуэн догадался, что она не хотела вдаваться в подробности и что даже этот ответ дался ей с трудом. Он сразу понял, что все это означает.

На улице валил мокрый снег. Оуэн прошелся по каменной дорожке, оставляя глубокие следы — значит, снегопад начался несколько часов назад, — но других следов на тропке не было. А потом он увидел Люси: в своей темной, развевающейся на ветру накидке она стояла на коленях у могилы первого мужа.

Сам архиепископ освятил маленький клочок земли в дальнем углу сада. Николас Уилтон был искусным аптекарем и собственноручно создал этот сад, которым по праву мог гордиться. Два года назад, в день первого снегопада, Уилтона сразил паралич, от которого он так и не оправился. В последние дни Люси часто вспоминала Николаса, уверяя Оуэна, что зимой ее мысли невольно возвращаются в прошлое. Арчер старался проявлять терпение. Он согласился на требование гильдии, чтобы Люси носила имя Уилтона до тех пор, пока будет работать в аптеке. Он подписал бумаги, отказываясь от любых притязаний на аптеку в случае смерти Люси. Все это были пустые формальности, не имевшие никакого отношения к их любви. Но непрекращающаяся и словно демонстративная скорбь жены начала истощать его терпение. Вот и теперь: какая глупость стоять на коленях несколько часов под густым снегопадом!

— Люси, скажи на милость, что ты здесь делаешь?

Она взглянула на него покрасневшими глазами.

— Мне не спалось.

— Ты видела, что идет снег?

— Конечно видела. — Она взглянула на него с вызовом.

Но он знал, как поступить. Оуэн сменил тему разговора.

— Меня вызвали к архиепископу. Еще одно убийство во дворе собора.

— Значит, ты должен идти. — В ее голосе не слышалось ни любви, ни сочувствия к нему, вынужденному тащиться в такую рань по поручению, которое наверняка вынудит его отправиться в дорогу.

У Арчера остались не слишком лестные воспоминания о первом муже Люси. Он не понимал, почему она все еще продолжает его любить. Николас ее не заслуживал. Хотя, конечно, Оуэн и себя считал недостойным любви этой женщины, но полагал, что прав на нее у него больше, чем у Николаса.

— Пойдем со мной, выпьем немного эля или горячего вина перед моим уходом. Согласна?

Люси кивнула, перекрестилась и, поднявшись, пошла с мужем в дом. Проходя по саду, она поймала Оуэна за локоть.

— Я не хотела расстраивать тебя.

Оуэн притянул жену к себе и крепко обнял. Ему достаточно было знать, что Люси заботят его чувства.

Оуэну приснилась Сесилия. Она стояла на пороге его родного дома в Уэльсе и, держа в одной руке миску, а во второй деревянную ложку, спрашивала, вернется ли он домой до темноты. Тогда он повернул обратно к дому и, подойдя к Сесилии, поцеловал ее в лоб, а затем, сделав над собой огромное усилие, удалился, всем сердцем не желая ее покидать.

Проснулся он в смятении. С чего вдруг ему приснилась Сесилия, да еще как его жена? Неужели он испытывал к ней вожделение? Неужели она каким-то образом дала ему понять, что он тоже ей желанен? Оуэн все еще был под впечатлением той секунды, когда нежно поцеловал вдову в лоб. Он был вынужден признаться самому себе, что глаза Сесилии Ридли все время преследуют его, что сила ее духа произвела на него впечатление. Но это не объясняло, почему во сне она предстала перед ним как жена.

Оуэн оделся и втер немного мази в шрам, прежде чем надеть повязку. Он попытался убедить себя, что просто устал — и душевно, и физически, а сон означал только одно: он сильно скучал по Люси.

Тем не менее ему захотелось потихоньку ускользнуть из этого дома и больше никогда не видеть темных глаз миссис Ридли.

Но он был обязан помочь Сесилии разобраться с зятем, а после — кое о чем расспросить ее и только потом мог вернуться в Йорк. Оуэн неохотно покинул свою комнату.

Холл внизу был погружен в темноту, если не считать золотистого свечения возле очага. Это две масляные лампы горели на столике. Наконец разожгли огонь, и он весело запылал. Молодая женщина склонилась над котелком.

Сесилия сидела за столом возле очага. На столе лежал белоснежный головной убор с темной вуалью. Волосы женщины были заплетены в тяжелую косу, как она всегда делала на ночь. Подняв глаза, миссис Ридли поприветствовала Оуэна усталой улыбкой и жестом подозвала к себе, после чего уронила руку на стол, прямо на головной убор.

— Сара! Моя прическа. — Сесилия дотронулась до головы. — Простите, капитан Арчер.

Служанка перестала помешивать в котелке и, смущенно кивнув гостю, начала расплетать косу хозяйки, после чего уложила пряди в два кольца над ушами.

Оуэн опустился на скамью напротив Сесилии. Она умудрилась взять в руки кувшин и налить ему в чашку эля, не шевельнув головой. Вскоре головной убор был на своем месте.

— Самый подходящий напиток для такого утра, — произнес Оуэн, попробовав эль. Он был рад, что не видит теперь ее длинных черных волос. Ему не следовало отвлекаться.

— Вы, наверное, не выспались, — сказала Сесилия. — Мне очень жаль, что вам не удалось отдохнуть после долгого пути.

Отлично. Безопасная тема разговора.

— Тело немного побаливает после целого дня в седле. А ведь было время, когда я этого даже не заметил бы.

Темные глаза смотрели на него сочувственно.

— Вы скучаете по тому времени, когда служили солдатом? Наверное, вам не хватает ваших друзей. Мой отец всегда отзывался о своих соратниках по оружию так, словно они были ему дороже родных братьев.

— Да. Когда сражаешься не на жизнь, а на смерть бок о бок…

Оуэн заставил себя замолчать. Если бы он начал рассказывать Сесилии о своих старых товарищах, а она и дальше слушала бы с таким же сочувствием, это могло иметь далеко идущие последствия. Люси ненавидела все, что связано с вояками. Сочувствие Сесилии было таким же соблазнительным, как и ее волосы. Оуэн теперь понял, что тот сон был небесным предостережением.

— Лучше не вспоминать дни далекого прошлого, — резко закончил он.

Сесилия удивленно нахмурилась, но сменила тему разговора.

— Откуда вы родом? Вы говорите не так, как мы, — гораздо мягче.

— Я из Уэльса.

— Ну разумеется. Кем же еще может быть капитан лучников, как не валлийцем.

— Тут вы ошибаетесь. Так не всегда бывает. На самом деле только такой редкий человек, как старый герцог Генрих Ланкастер, не побоялся доверить валлийцу столько власти, полагаясь лишь на собственное чутье.

— А я доверяю вам. И Анна тоже. Она сказала, что у вас теплые сухие руки и взгляд человека искреннего, который не старается скрыть свои мысли.

Оуэн не хотел обсуждать свою персону. Не желал выслушивать комплименты в свой адрес.

— Пол Скорби еще не появлялся?

Сесилия покачала головой.

— Слуги у ворот сегодня утром получили распоряжение сразу провести его в дом. — Она вздохнула. — Я бы предпочла, чтобы Анна сейчас уже находилась далеко отсюда, но сегодня утром у нее усилилась лихорадка и вновь открылось кровотечение. Теперь я понимаю, что вы правы. Дорога может ее погубить.

К ним присоединился отец Катберт, благословив обоих.

— Мне будет позволено сопровождать вас, когда вы поведете мастера Скорби наверх к дочери? Я чувствую ответственность за то, что миссис Скорби сейчас здесь. Вероятно, мне не следовало уступать ее просьбам, тогда она, скорее всего, осталась бы дома. Она ведь знала, что путешествие в одиночку непосильно для нее.

— Не вините себя, — сказала Сесилия. — Для нее лучше, что она сейчас здесь. Слуги боятся Пола. Останься она дома, так не дождалась бы от них даже сочувствия.

Долго ждать Пола Скорби не пришлось. Он прошел по залу, направившись прямо к Сесилии, и потребовал от нее объяснений, почему вчера вечером его не пускали в дом.

Сесилия при виде зятя поднялась. Умный ход — ведь она была одного с ним роста. Пол Скорби больше не мог злобно взирать на нее сверху вниз, наоборот, ему пришлось отступить, чтобы встретиться с ней взглядом. Оуэн мысленно поаплодировал смелости этой женщины.

— Моей дочери нужен покой, Пол. Ты поймешь, когда увидишь ее. Она серьезно пострадала.

Пол Скорби обвел взглядом Оуэна и священника.

— Вот как?

Сесилия взяла в руки лампу.

— Я немедленно отведу тебя к ней.

Оуэн и отец Катберт тоже поднялись. Пол Скорби нахмурился.

— Я пойду один.

— Нет, Пол, — тихо произнесла Сесилия. — Один ты к ней не войдешь. — С этими словами она повернулась и направилась к лестнице.

Скорби двинулся следом, а за ним зашагали Оуэн и священник. В тот момент, когда все вошли в спальню, служанка, склонившись над Анной, промокала ей лоб.

— Спасибо, Лиза, — сказала Сесилия. — Можешь оставить нас и пойти перекусить, пока мы будем разговаривать с миссис Скорби.

Молодая женщина поспешно удалилась.

Оуэн внимательно наблюдал за Полом Скорби, когда тот подходил к жене. Распухший глаз Анны все еще не открывался. Увидев мужа, она спрятала забинтованную руку и натянула одеяло, закрыв им разбитый рот. Скорби побагровел. Он перевел взгляд на тещу, потом снова посмотрел на жену.

— У Анны есть и другие увечья, помимо тех, что ты видишь, — сдавленно произнесла Сесилия. — Живот черный от синяков, и внутреннее кровотечение не удается остановить.

Скорби повернулся к отцу Катберту.

— Как вы могли ей позволить уехать в таком состоянии? — грубо спросил он.

Молодого, неопытного священника так поразило поведение этого человека, что он открыл рот, но не смог произнести ни звука.

— Бог простит тебя, супруг мой, — сказала Анна.

Скорби удивленно обернулся.

— Простит меня? — Он опустился рядом с ней на колени. — Что ты говоришь, Анна?

Она отвернулась от него. Скорби посмотрел на Сесилию.

— У нее жар?

— Да. — Сесилия намеренно избегала смотреть зятю в глаза.

Пол Скорби потянулся рукой к подбородку Анны.

— Не трогай меня! — вскрикнула женщина, пытаясь отодвинуться подальше от мужниной руки.

— Что мне сделать, Анна, чтобы ты простила меня? — спросил он срывающимся от волнения голосом.

«Хороший актер», — подумал Оуэн.

— Оставь меня в покое, — прошептала Анна.

Скорби поднялся.

— Ну что ж, я, разумеется, не могу здесь оставаться, а тебе нельзя отправляться в дорогу. — Он посмотрел на тещу. — Вы оставите Анну у себя, пока она поправится?

— Она пожелала переехать в монастырь Святого Клемента, когда достаточно окрепнет для путешествия, — сказала Сесилия.

Маска тут же слетела с его лица, Скорби закатил глаза в отвращении.

— Опять об этом.

Отец Катберт обрел дар речи.

— Вам обоим пойдет на пользу, если миссис Скорби побудет наедине со Спасителем, прежде чем вернется домой.

Скорби высокомерно ухмыльнулся, глядя на священника…

— Да, подозреваю, здесь не обошлось без благочестивых наставлений. Вы хотя бы позволяете ей принимать пищу, раз она пострадала телесно?

— Пол! — гаркнула Сесилия. — Я не позволю в своем доме оскорблять священника.

Пол Скорби повернулся на каблуках и с важным видом удалился.

Сесилия опустилась на колени возле дочери, убрала у нее с лица взмокшие пряди и поцеловала в лоб.

— Отдыхай, любовь моя. Он исполнит твое пожелание, я об этом позабочусь.

Когда они спустились вниз, то увидели, что Пол Скорби стоит у огня и попивает эль. На первый взгляд, это был красивый мужчина, если судить только по чертам лица, не обращая внимания на недовольство во взгляде и надутые губы. Даже его осанка выдавала в нем неистребимую жалость к самому себе, что очень ему не шло. Такой человек опасен. Оуэна удивило, что Гилберт Ридли ничего этого не разглядел в будущем зяте.

Сесилия взяла кувшин с элем, предложив Полу Скорби еще раз наполнить кружку. Он не возражал. Но прежде чем он поднес полную кружку к губам, Сесилия задержала его руку.

— Ты исполнишь ее пожелание, Пол?

Он оскалился, скривив губу.

— Разумеется. Иначе я бы совершил святотатство, никак не меньше. Со дня на день можно ожидать, что сам Папа Римский совершит паломничество, чтобы помолиться у ног моей жены.

Скорби осушил кружку одним глотком и, нарочито громко топая, покинул зал. Отец Катберт тяжело вздохнул.

— Храни нас Господь.

Сесилия и Оуэн переглянулись.

— Я бы хотел подняться к миссис Скорби и произнести утреннюю молитву, — объяснил Катберт.

— Уверена, это послужит ей утешением, — сказала Сесилия.

В соборе шел дождь. Капли глухо стучали по каменным плитам и внутренним колоннам в том месте, где мастеровые не успели закончить крышу. Ветер проникал в каждую щель с визгом, стоном, завыванием. Но звуки не пугали Джаспера. Наоборот, успокаивали. Он свернулся калачиком и заполз в маленькую нишу в стене придела Святой Марии, возле хоров, где его защищали от дождя леса, воздвигнутые плотниками. Каменщики и плотники, члены отцовской гильдии, позволили ему пожить на стройке; и те и другие пытались помочь. Но все равно он не мог тут долго оставаться. Он вообще нигде не мог оставаться подолгу, иначе с ним начинали случаться неприятности. Даже здесь.

Вначале Джаспер объяснял происходящее собственной неловкостью, что было неудивительно, все-таки он много пережил — и смерть матери, и убийство мастера Краунса прямо у него на глазах, так что все его мысли были только об этом, но Женщина с Реки сказала ему, что нечего винить самого себя, а лучше быть поосторожнее.

— Ты единственный, кто может опознать людей, убивших твоего доброго мастера Краунса. Ты говоришь, что было темно и ты не смог разглядеть их лиц, но страх и чувство вины заставят их поверить, будто ты все видел, и они постараются от тебя избавиться, Джаспер. Магда не хочет видеть тебя завернутым в саван, как видела своего дорогого Поттера. Будь осторожен, приходи к Магде, когда сможешь, давай знать, что ты жив.

Женщина с Реки была странная и пугающая, с пронзительными глазами и костлявыми, но сильными руками, в разноцветной одежде, сшитой из разных тряпок, не по возрасту шустрая. Обитала она в чудном доме, где крышей служил опрокинутый корабль викингов и любого гостя приветствовало зловещей улыбкой морское чудище, свисавшее вниз головой с корабельного носа; а кроме того, у нее был особый запах, в котором смешался дым и запах корней, выкопанных глубоко из-под земли, запах речной воды и крови. Но Джаспер доверял Женщине с Реки, как никому другому. Когда-то мать рассказывала ему, что Магда Дигби — единственный человек в Йорке, который никому ничего не должен, а потому ей можно доверять — такая ни за что не выдаст. Поэтому Джаспер каждый раз обращался к ней: и когда сломал руку, упав с крыши, которую помогал укрывать соломой, и когда заработал многочисленные синяки и порезы, свалившись в конюшне и распоров себе бок о плуг, слегка закиданный сеном.

После того случая Джаспер решил прислушаться к советам старухи. Осторожность оправдала себя. Как только те, на кого он работал, начинали расспрашивать его об убийстве мастера Краунса, Джаспер исчезал. И все несчастные случаи прекращались. Время от времени он возвращался в собор под покровительство каменщиков и плотников, но и это долго продолжаться не могло.

Мальчик был несказанно рад этому укромному уголку в соборе, временному пристанищу, которое он нашел в разгар бури. Он поуютнее свернулся калачиком и заснул. Вскоре его что-то разбудило. Шаги, чье-то присутствие совсем рядом. Джаспер подполз к краю щели и выглянул наружу, думая, не забился ли он слишком далеко в темноту и не пропустил ли рассвет. Он всегда старался проснуться на заре, чтобы без помех облегчиться до прихода каменщиков.

Поначалу Джаспер ничего не увидел. Было по-прежнему темно, если не считать предрассветного серого пятна в том месте, где заканчивалась крыша. Но зато мальчик что-то услышал. Похоже, по каменным плитам прошелестел подол плаща или юбки. И потянуло каким-то знакомым ароматом. Лавандовая вода. Ею обычно пользовалась мама, когда ждала мастера Краунса. Джаспер даже подумал, не ищет ли его призрак матери. Она обязательно пришла бы его утешить, если бы смогла. Ему очень этого хотелось. Как было бы здорово, если бы мама обняла его, погладила по голове и принялась рассказывать об отце.

Но несколько месяцев самостоятельности научили Джаспера осторожности. Если он ошибся, если это была не его мать, а кто-то другой, делающий вид, что не представляет угрозы, то как раз он-то и может оказаться убийцей. Мальчик затаил дыхание и прислушался.

— Святой Петр, где же этот камень? — раздалось бормотание. Женский голос. — Как они там сказали — пять ладоней от угла, шесть камней вверх.

Теперь она приблизилась настолько, что Джасперу было слышно ее прерывистое дыхание. Раздался скрежет. Потом что-то щелкнуло. Джаспер даже подпрыгнул, настолько был напряжен.

— Дешевое лезвие, — ворчливо заметила женщина. — Какая она все-таки скупердяйка. Затачивает ножи, пока они не становятся толщиной с пергамент… Ага!

Мальчик снова услышал скрежет и теперь смог разглядеть тень женщины, так как серое пятно стало чуть более ярким в рассветном полумраке. Она стояла лицом к стене напротив ниши, где прятался Джаспер, и, согнувшись, что-то передвигала в сторону. Судя по звуку, камень. Мальчик догадался: там был тайник.

Джаспера охватила дрожь. Ему не хотелось видеть то, о чем он позже мог пожалеть. Он отполз от края ниши в глубину. Тут у него заурчало в животе, и он вообще перестал дышать, уверенный, что эхо этого урчания разнеслось по всему собору. Но женщина, видимо, не обратила на это внимания. Джаспер немного успокоился и начал потихоньку поворачиваться, чтобы светлая шевелюра не выдала его присутствия. Он надеялся, что обноски, в которые был одет, можно принять за кучу тряпья, оставленного каменщиками. Но, шевельнувшись, он поднял кучу пыли и выдал себя, громко чихнув.

— Кто здесь? — вскинулась женщина и, протянув руку, вытащила Джаспера из его норы, после чего проволокла по плитам и швырнула на камни так, что он пролетел фута три. Она была удивительно сильная.

Джаспер упал на правый бок и от боли на какой-то миг перестал дышать. Женщина пнула его.

— Маленький шпион!

— Я спал! — закричал в испуге Джаспер.

Он решил, что правая нога и рука у него сломаны. Он не мог ни защититься, ни убежать.

Она вцепилась ему в капюшон и потащила к свету, потом зажала его голову руками и внимательно вгляделась в лицо.

— Ба, да это Джаспер де Мелтон. Ты выследил меня в последний раз, так и знай. Ты давно у него на крючке. Он с тобой играет, как кошка с мышкой, а потом хвастается. Хотя ты не так уж глуп. Сейчас он потерял твой след.

Темные глаза, большой рот, крупные руки. Больше мальчик ничего не разглядел. Джасперу показалось, что он видел эту женщину раньше, но он никак не мог вспомнить, где именно.

— Откуда вы знаете мое имя? — спросил он.

— Оно известно каждому жителю Йорка. А за пределами городских ворот слава о тебе разнеслась аж до… — Она рассмеялась. — Впрочем, не стану выдавать секреты.

Джаспер, извиваясь, умудрился вырваться из цепкой хватки. Она набросилась на него, как коршун, и выронила при этом то, что сжимала в правой руке, — окровавленный сверток. Он упал на землю, и Джаспер пнул его, надеясь, что женщина кинется следом. Сверток выкатился на дождь, тряпица развернулась, и Джаспер увидел человеческую руку. Мальчик пронзительно закричал. Женщина выхватила из-под плаща нож и занесла его над головой ребенка. Джаспер закрылся руками. И тогда незнакомка рассмеялась.

— Не трусь, Джаспер. Лезвие сломалось о камень, а у меня не хватит духу тыкать в тебя тупым ножом, пока ты не умрешь. — Она подняла мальчика с земли, снова потянув за капюшон. — Но отныне я запасусь острым ножиком с хорошим лезвием, и если услышу, что ты произнес хоть слово о том, что видел, или расскажешь обо мне кому-нибудь, то я тебя убью. Не я, так он убьет. — Она снова рассмеялась.

Теперь Джаспер ее узнал. Он вспомнил, что слышал этот смех в день праздника Тела Христова. Эта самая женщина смеялась над мастером Краунсом.

Она оставила мальчика, подхватила с земли отрубленную кисть и сунула ее под плащ.

— Не забудь, — сказала она, блеснув глазами так, что Джаспер подумал: ей доставит большое удовольствие проткнуть его ножом. А затем она скрылась.

Джаспер, стоя на коленях, произнес благодарственную молитву за свое избавление. Когда он попытался встать, острая боль пронзила его правую ногу. Сжав зубы, он все-таки поднялся с земли и выпрямился в полный рост. Правая рука повисла как плеть, скованная тупой дергающей болью. Ему хотелось сжаться в комочек и заплакать. И еще хотелось к маме. Если бы все могло быть как прежде, когда мама ждала его, а миссис Флетчер покрикивала, чтобы он не бегал по лестнице, потому что от его топота у нее болит голова… По щекам Джаспера текли слезы.

Но к прошлому возврата не было. Джаспер остался один во всем мире. Женщина с Реки оказалась права. У него появились враги — убийцы мастера Краунса. Джаспер понял, что должен исчезнуть. Хромая, он двинулся прочь из собора.

Стражник на заставе Бутам не обратил внимания на мальчишку, который хромал рядом с повозкой, груженной навозом. Джаспер прятался в кустах возле дворца архиепископа до тех пор, пока не отдышался и не решил, куда направиться. Теперь, оказавшись за городскими стенами, он прошептал благодарственную молитву, не обнаружив никого, кто интересовался бы им. Ему оставалось только пройти вдоль стены аббатства до башни Святой Марии, а затем свернуть к реке. Дом Женщины с Реки найти легко. Джаспер не сомневался, что сумеет до него дойти.

Правую руку сковала дергающая боль, и с каждым шагом он все больше припадал на правую ногу. Хотя дождь перешел в мелкую морось, одежонка на мальчике успела промокнуть насквозь. Убегая из собора, он был охвачен таким ужасом, что забыл захватить плащ. Достигнув башни Святой Марии, Джаспер завернул за угол стены аббатства и направился вниз к реке. Чем ближе он подбирался к воде, тем ему становилось холоднее. Голова раскалывалась, в животе урчало. Он не ел, наверное, дня два — точно не мог припомнить. Джаспер даже испугался, что забыл, когда в последний раз ему удалось поесть. Раньше он всегда помнил о еде.

Дорога стала неровной, когда Джаспер проходил мимо шатких лачуг на городских задворках, и он все время спотыкался на изрезанной колеями тропе. Плакали дети, дымили костры из отсыревшего хвороста, не переставая лаяли собаки. Джаспер ни на кого не смотрел, просто старался шагать поувереннее. Он и без того замерз, не хватало еще упасть в одну из многочисленных луж. Ветер усиливался, в реке начался подъем воды. Должно быть, на болотах шел снег или дождь. Джаспер застонал, понимая, что теперь ему, скорее всего, придется вброд добираться до лачуги Магды.

И действительно, когда он с трудом дошел до края трущоб, то увидел, что странный дом Женщины с Реки словно поднимается из разбухшей реки. Вода, разлившаяся вокруг лачуги, пока не выглядела чересчур глубокой, но, переходя вброд, Джаспер окончательно промочил бы ноги. Мальчик остановился в нерешительности, спрашивая себя, что будет, если Магды не окажется дома. Но пока он размышлял, вода продолжала прибывать. Джаспер понял, что должен идти вброд сейчас или искать себе другое убежище, но какое — не мог придумать.

Он сделал первый шаг. Нога провалилась глубже, чем он предполагал, — до середины икры, и он едва удержал равновесие из-за боли. К тому времени, когда он забрался на склон, к голове морского чудища над дверью, у него зуб на зуб не попадал. Морское чудище злорадно ему ухмылялось, и Джасперу почудилось, будто оно помахивает хвостом позади лачуги. Он закрыл глаза и, преодолев ступеньку, заколотил в дверь так, чтобы хозяйка услышала его, несмотря на ветер. Ответа не последовало. Джаспер снова отошел назад и взглянул на крышу. Там вился дымок, значит, внутри горел огонь. Мальчик постучал еще раз. Опять никакого ответа. Он толкнул дверь, позабыв о вежливости: так отчаянно хотелось добраться до тепла.

В продымленной лачуге было темно, если не считать света от огня, разведенного посредине комнаты. Джаспер прошел несколько шагов, закрыв за собою дверь. Что-то слегка коснулось его лба, в ноздрях защекотало от пыли. Мальчик постоял неподвижно, позволяя глазам привыкнуть к темноте. Со всех потолочных балок свисали пучки трав, развешенных на просушку. В комнате стояло несколько столов и скамеек, два угла были забраны занавесками — должно быть, там Магда Дигби устроила лежанки. Джаспер проверил, но никого не обнаружил. Застланные тюфяки словно приглашали прилечь. Мальчик подумал, что неплохо бы снять промокшую одежду и прикорнуть до возвращения хозяйки. Он подтянул скамью к огню и развесил на ней свою одежонку, чтобы побыстрее просохла. Других вещей у него не было. Устраивая порванные ботинки на краю круглой жаровни, где горел огонь, он заметил на камне котелок с медленно кипевшим супом. Протянув руку, он сунул туда палец, а потом облизал его. Зеленоватое варево горького вкуса. Ни кусочка мяса, ни жиринки. Наверное, какой-то травяной настой. Не очень аппетитный. Зато горячий. Решив согреться, Джаспер снял с полки маленькую плошку и, налив себе немного варева, выпил залпом. Его передернуло от горечи, зато он согрелся изнутри и за одно это был благодарен. Упав на одну из лежанок, он заснул через секунду.

Разбудили мальчика сильнейшие колики. Джаспер обхватил живот руками и выбрался из постели, чтобы не испачкать ее. Голова кружилась, он с трудом держался на ногах. Плюхнувшись на тростниковую подстилку, он согнулся пополам, и его вырвало. Он отполз в сторону, ему казалось, будто его режут изнутри ножами. Джаспер лег на бок, подтянул колени к подбородку и застонал от нового приступа нестерпимой боли. Он был напуган, вспоминая, что люди умирали от таких колик. Попытался молиться, но никак не мог сосредоточиться на священных словах. Это испугало его еще больше. Если он не может молиться, неужели ему придется умереть без Божьей милости? Он забылся беспокойным сном, и ему пригрезилось, что он стал ростом с мышку и тонет в котелке с горьким зеленым варевом, которое ни в коем случае нельзя глотать. Но тут начался другой сон, в котором монах в коричневой рясе принес на руках мать Джаспера на одну из лежанок в лачуге, а сам велел Магде сначала позаботиться о мальчишке. «Нет! — закричал Джаспер. — Спасите мою маму. Не дайте ей снова умереть!»

А потом над ним склонился кто-то, от кого пахло рекой, землей и дымом.

— Джаспер, открой глазки. Что ты съел, Джаспер? Магда должна знать. Ты хлебнул зеленого настоя?

Он слабо кивнул, зажмурившись от света масляной лампы, которую Магда поднесла прямо к его лицу.

— Глупый мальчишка. Это было приготовлено не для тебя, а для той девчушки, что должна освободиться от семени лорда. Сколько ты выпил, Джаспер?

— Маленькую плошку. — Он слабо указал, как ему показалось, в сторону горевшего огня. — Там моя мама?

— Конечно нет, бедный мой мальчик. Там всего-навсего девушка, для которой приготовлено это снадобье, — ответила Магда.

Джаспер прикрыл веки, чтобы скрыть слезы разочарования.

Магда осторожно его уложила, потом подошла к огню, взяла маленькую плошку, валявшуюся рядом с котелком, нюхнула ее, смерила на глаз. Мальчик выпил больше той порции, какую она обычно давала своим пациенткам.

— Джаспер, птенчик мой, ты чуть себя не убил. Магда надеется, что твой живот успел очиститься до того, как яд начал действовать. А теперь Магде придется сделать тебе больно, пока она будет накладывать шины тебе на руку и бинтовать ногу. Тебе повезло, что нога не сломана.

Джаспер тихонько заверещал, когда человек в коричневой сутане из его сна наклонился над ним, чтобы удержать на месте.

— Монах Данстан привез ко мне девушку, чье снадобье ты отведал. Он поможет тебе полежать спокойно, пока Магда будет вправлять сломанную руку.

Когда Магда потянула руку Джаспера, он от боли сразу отключился. Знахарка даже обрадовалась. Мальчишка и без того натерпелся за свои восемь лет жизни — зачем доставлять ему новые мучения? Наложив на перелом шину, обработав примочкой ушибленное бедро и колено, перевязав раны, Магда устроила для Джаспера лежанку поближе к огню, укрыв ребенка одеялами и шкурами, чтобы он хорошенько пропотел. Теперь оставалось только ждать, чтобы выяснить, успел ли подействовать яд.

Пока Джаспер спал, Магда занялась молодой женщиной, но мысли ее были с мальчиком, который лежал у огня такой бледный и неподвижный. Ей не хотелось быть повинной в его смерти. Он был ее любимцем. Смышленый, добрый мальчик. Магда даже подумывала взять Джаспера к себе после смерти его матери, но потом отказалась от этой мысли. Если он сумел выжить на улицах Йорка, то так тому и быть. Быть связанным с «крысятником», как благородные жители Йорка называли жалкое скопище лачуг вдоль реки, означало обречь себя на жизнь нищего или вора.

Мальчик вскрикнул, и Магда кинулась к нему. Она обняла его худенькое тельце вместе с одеялами и прижала к себе. Дыхание у Джаспера было затруднено, но отнюдь не напоминало предсмертный хрип. Возможно, теперь опасность для него миновала. Все-таки он не впал в забытье, неизменно ведущее к смерти. Магда тихонько убаюкала Джаспера, и вскоре он заснул. Когда задремала и молодая женщина, Магда повернулась к монаху.

— Ну и как ты собираешься платить Магде, Данстан?

— Я думал повиниться перед старшим братом и попросить у него денег, — ответил монах. — Разве только ты согласишься, чтобы я до конца своих дней молился о твоей душе?

Магда презрительно фыркнула.

— На что мне молитвы монаха-греховодника? Даже если бы Магда разделяла твою веру, то не считала бы, что твои молитвы чего-то стоят. А что касается денег твоего брата… — Она закатила глаза. — Магда говорит, что ты должен сослужить ей службу. Отправишься к аптекарше, Люси Уилтон, и спросишь у нее, не возьмет ли она мальчика в свой дом до тех пор, пока над ним не рассеется беда. Полностью не рассеется — так ей и передай слово в слово, Данстан. Она поймет.

Оуэн только что спустился вниз погреться у очага, все еще не отойдя от сна, когда в зал ворвались Алфред и Колин, ведя за собой какого-то субъекта в дорожной пыли. «Проклятье, — подумал Оуэн, — кого мне меньше всего хотелось бы видеть в это утро, так это Пола Скорби». Всю ночь Анна металась в лихорадке, и ученику аптекаря пришлось немало потрудиться, чтобы сбить жар. Сесилия выпила слишком много настоя валерианы, чтобы подняться с постели. Сейчас она была с дочерью, заглянула к ней ранним утром, как только закончилось действие целебного корня. Всем им только и не хватало, чтобы именно сейчас явился Пол Скорби.

— Капитан Арчер, этот парень утверждает, что привез весточку от вашей жены, — сообщил Алфред и грубо стянул с головы пленника капюшон.

— Джон! — воскликнул Оуэн.

— Ага, капитан Арчер. Это всего лишь я, а никакой не разбойник.

— Вы его знаете? — удивился Алфред.

Оуэн грохнул чашкой о стол.

— И где архиепископ отыскал вас, ребята? Вы что, хватаете каждого, кто подходит к воротам?

— Слишком рано для визитов честных путников, — заскулил Колин, отчего Оуэн пришел в еще большую ярость.

— Слишком рано, говоришь? — сердито повторил он. — А что, разве есть какой-то приказ, запрещающий подходить к дому в определенные часы?

Колин дернул плечом.

— Я скакал во весь опор, капитан, — пояснил Джон.

Действительно, вид у него был неважный: мокрая одежда, заляпанная грязью, красный нос, налитые кровью глаза.

— Надеюсь, ты не ехал ночью?

— Не-а, я не настолько хорошо знаю местность. На ночь я устроился в пустой лачуге.

— Разве миссис Уилтон не дала тебе пару монет на гостиницу?

— Ну да, капитан, дала, конечно, но я люблю держаться подальше от странников.

Оуэн плохо знал этого конюха, но ему было известно, что Джон не любит вдаваться в объяснения, поэтому Арчер принял этот странный ответ без дальнейших вопросов.

— Молодец. Когда передашь, зачем приехал, эти двое громил отведут тебя на кухню и ты будешь хорошо вознагражден.

Джон отдал Оуэну седельный мешок и письмо.

— Мешок принадлежал мастеру Ридли, да покоится он с миром. Миссис Уилтон сказала, чтобы вы сначала прочли письмо.

— Она здорова?

— Ну да, капитан. И в лавке все хорошо. Это дело не имеет отношения к аптеке.

— Хорошо. Я посмотрю, что ты привез. А теперь ступай с ними на кухню. — Оуэн, довольный тем, что охранники вежливо пригласили Джона следовать за ними, тут же взялся за письмо.

То, что он прочитал, ему не понравилось. Мышьяк в лекарстве. Он вспомнил, как туманно Сесилия Ридли ответила на вопрос, какое снадобье принимал ее муж. Нет, Оуэну все это определенно не нравилось. Неужели он до сих пор ошибался насчет Сесилии? Или среди домочадцев кто-то еще ненавидел хозяина?

Святые небеса, как он мог взяться за это дело? «Миссис Ридли, почему вы травили своего мужа?» Здесь бы действовать Йоханнесу, вот кто был бы на месте.

Оуэн продолжал читать письмо, из которого узнал, что Джаспер исчез, оставив на стройке лишь плащ. Будь проклят этот Торсби. Оуэн ведь предупреждал его, что мальчику грозит опасность.

— Что не так? — спросила Сесилия.

Оуэн даже вздрогнул от неожиданности. Он не слышал ни как она спустилась в зал, ни как подошла к нему. На голове у нее был повязан платок, стягивающий волосы, рукава поддернуты до локтей.

— Как ваша дочь сегодня? — осведомился Оуэн.

— Поспокойнее. Она выпила чуть-чуть вина пополам с водой, и я спустилась узнать, что может приготовить для нее Ангарад, наша кухарка. — Сесилия присела рядом с Оуэном. — Я слышала голоса.

Оуэн кивнул.

— Приехал посыльный из Йорка, привез остальные вещи вашего мужа — скорее всего, тот самый мешок, который, как вы говорили, пропал. Мы взглянем на него позже, сначала займемся Анной.

— Остальные вещи? — нервно переспросила вдова.

— Не о чем беспокоиться, — солгал Оуэн.

— Посыльный прошел на кухню?

— Да. Быть может, мне пойти туда и переговорить с кухаркой насчет бульона для Анны, а вы тем временем выпьете горячего вина?

Сесилия с беспокойством бросила взгляд на заднюю дверь, затем, вздохнув, согласилась:

— Да, мне не помешает глоток чего-нибудь теплого.

Оуэн ушел, унося с собой письмо, но оставил мешок. Когда он вернулся немного погодя вместе со служанкой Сарой, которая несла миску с бульоном, то увидел, что щеки Сесилии пылают. И мешок лежал не так, как он его оставил. Значит, вдова его осматривала. Это не обязательно означало, что она боялась найти там обличающую улику, но и не исключало такой возможности. Оуэну не нравились сложности, которые начались у него с этим семейством.

День выдался холодный, серый, зато без дождя. Оуэн стрелял по самодельной мишени в поле позади особняка. Он не знал лучшего способа расслабиться, чем прогнать прочь все ненужные мысли, сосредоточившись на луке, стреле и мишени.

Все утро Арчер помогал Сесилии ухаживать за дочерью, они пустили Анне кровь, чтобы сбить жар. Когда молодая женщина заснула, Сесилия тоже отправилась немного отдохнуть. Джон уехал обратно в Йорк еще утром, увозя с собою письмо Оуэна к жене. Арчер писал, что скучает по ней, и благодарил за то, что она так быстро прислала Джона с новыми сведениями. Теперь, однако, он был вынужден задержаться дольше, но насколько, пока не знал. В письме он объяснил создавшуюся ситуацию с Полом и Анной Скорби.

Оуэн был рад возможности привести в порядок свои мысли, изложив их на бумаге, хотя он не мог написать обо всем, ведь письмо могло попасть не в те руки. Сейчас, присев возле дерева, чтобы отдохнуть, он даже засомневался, стоило ли ему вообще упоминать в письме имя Пола Скорби. Мысли об этом человеке не давали Оуэну покоя. В открытом бою от такого типа жди неприятностей: он поступает непредсказуемо, может вскипеть от какого-то пустяка, к которому еще накануне относился снисходительно. Оуэну во время короткой встречи со Скорби не удалось понять, что нужно этому человеку. Возможно, сейчас он следит за домом. И если так, то вполне вероятно, что Скорби мог подстеречь Джона и обыскать, прежде чем отпустить восвояси.

Именно такие мелочи заставляли Оуэна жалеть о том, что он согласился служить архиепископу. С другой стороны, если каждый раз, прежде чем делать какой-то шаг, дожидаться уверенности, что все предусмотрено, то можно вообще никогда не сдвинуться с места. И все же именно такие тонкости способны предотвратить катастрофу. Да, жизнь воина была гораздо проще. Кто-то нападает, ты в него стреляешь — только и всего.

Оуэн выбросил все из головы и взялся за второй колчан со стрелами. Сегодня вечером, если Анна Скорби по-прежнему будет спокойно отдыхать, а не метаться в жару, стоит упомянуть в разговоре с Сесилией о ядовитом «лекарстве». А для этого разговора нужна ясная голова.

К тому времени, когда Оуэн добрался до покоев архиепископа, наступил полдень. Брат Микаэло презрительно скривил нос при виде опоздавшего, но через минуту вернулся с приглашением Торсби отужинать с ним.

Вечером Оуэна провели в зал, величественно обставленный и украшенный гобеленами, не уступавшими по качеству тем, что висели в лондонских покоях Торсби. Пол был выложен плиткой. Огромный камин источал тепло; перед ним стоял накрытый скатертью стол. Слуга как раз ставил дополнительные приборы — кубок, тарелку, ложку.

Торсби, облаченный в простую черную сутану, стоял у камина, сцепив руки за спиной, и неподвижно смотрел на огонь. Оуэн прошел до середины зала, не переставая удивляться непривычному виду этого важного человека. Ни тебе канцлерской цепи, ни алых одежд, ни меховых оторочек. Оуэн с удивлением отметил, что архиепископ, при своем возрасте и положении, удивительно строен и подтянут. Джон Торсби обернулся и, поймав изучающий взгляд Оуэна, жестом подозвал гостя к себе.

— Удивлен моим видом?

Оуэн кивнул.

Торсби оглядел себя.

— Действительно, необычно. Мне и самому трудно объяснить, почему я так оделся. Сегодня утром ходил в аббатство Святой Марии и помогал раздавать еду бедным. Можешь себе представить? А проснулся я от желания сделать что-нибудь бескорыстное. Милосердное. Угодное Господу. — Торсби улыбнулся. — Тебе должно это понравиться. Как-то раз ты заметил, что я забыл о своем долге наместника Господа.

— Да, было такое. — Оуэн не знал, то ли улыбаться, то ли готовиться к неприятностям. Архиепископ вел себя очень странно.

Торсби перешел к столу.

— Присаживайся. В конце такого дня мне обязательно нужно поесть и выпить вина.

— С удовольствием.

Они наполнили бокалы. Мейви для начала подала рыбный суп и хлеб. Оуэн обтер нож о край скатерти.

— Мейви, твоя стряпня — подарок небес, — заметил Торсби, отведав супа.

Толстуха вспыхнула и поспешила на кухню за следующим блюдом.

Торсби зачерпнул вторую ложку супа.

— Для тех людей, которых я сегодня видел, такой супчик был бы настоящим праздником. Только суп и хлеб, не говоря уже о вине, которое вообще для них невообразимый восторг. — От его обычной благостности не осталось и следа.

— Не хочу показаться дерзким, ваша светлость, но вы сегодня не такой, как всегда. Вам нездоровится?

Торсби на секунду нахмурился, глядя в тарелку, а потом вдруг расхохотался.

— Вот что мне нравится в тебе, Арчер. Ты совершенно не робеешь при виде моего кольца и цепи канцлера.

— Сегодня на вас цепи нет, — напомнил Оуэн.

— Действительно. Но она никогда не мешала тебе откровенно высказываться. Сегодняшнее мое одеяние привело меня к смирению, которого ты еще ни разу во мне не видел.

Оуэн испугался, не был ли он чересчур дерзок с архиепископом.

— Я имел в виду, что вы выглядите обеспокоенным, ваша светлость, бледным.

Торсби вздернул брови.

— Бледным? — Он задумался. — Возможно, Господь предупреждает меня, что мое время на исходе.

— К чему столь мрачные мысли, ваша светлость?

— Греховная погруженность в самого себя — вот моя проблема в последнее время. — Торсби наполнил бокал и осушил его. — Итак, что тебе удалось узнать в Беверли?

Оуэн, поняв, что Торсби не желает больше обсуждать свое настроение, описал непростые взаимоотношения обитателей Риддлторпа, а потом сообщил то, что узнал от миссис Ридли о Голдбеттере и его компании.

— Я не нахожу удивительным, что вновь всплыло это дело, затрагивающее корону, — заметил Торсби.

Оуэн изумился, убедившись, что имя Голдбеттера знакомо архиепископу. Тот даже на секунду не задумался, чтобы припомнить, кто это.

— Неужели это правда? — спросил Оуэн. — Неужели торговцы шерстью финансируют войну?

Торсби вздохнул.

— И да, и нет. Давай сначала воздадим должное превосходным блюдам, потом я расскажу тебе, откуда король Эдуард берет деньги на войну. Во время еды я не могу об этом думать, иначе аппетит пропадет.

Несколько минут они ели молча, потом Торсби все-таки не выдержал и нарушил тишину.

— А что ты думаешь о дочери Ридли?

Оуэн потянулся за вином, а сам тем временем подыскивал слова.

— Анна Скорби любит Господа, а не своего мужа. Думаю, поклонение Господу и есть ее истинное призвание. Но она единственная дочь в семье, а Гилберту Ридли хотелось породниться с семьей Скорби — видимо, на него произвела впечатление древность их рода. По словам миссис Ридли, ее зять вовсе не отличается терпением. Она полагает, что союз Пола Скорби с ее дочерью не приносит счастья обоим. Более нежному и любящему человеку, возможно, и удалось бы отвлечь Анну от чрезмерной святости.

— Ничего, поживет какое-то время в монастыре и, возможно, сама поймет, что ее прежняя жизнь не была такой ужасной.

Оуэн пожал плечами.

— Они бенедиктинки. Не думаю, что они подвергают себя большим лишениям.

— Тем лучше. Она увидит, что даже в монастыре трудно отрешиться от внешнего мира.

Торсби захихикал, радуясь собственной шутке. Еда и вино вернули его в прежнее состояние. Оуэну стало легче на душе. Ему не хотелось сочувствовать архиепископу.

Когда Мейви принесла твердый сыр, еще хлеба и вина, Торсби отодвинул стул и удовлетворенно вздохнул.

— Теперь я могу подумать о королевском дворе. Но сначала должен дать поручение Микаэло.

Он поднялся и вышел из зала. Оуэн воспользовался возможностью, чтобы выйти на задний двор и поискать отхожее место. Вернулся он через кухню, тепло натопленное помещение, где витали вкусные ароматы. При виде его Мейви заулыбалась.

— Вам приятно прислуживать, капитан Арчер. У вас хороший аппетит, как у настоящего воина.

— Поверьте, мне тоже было очень приятно.

— Когда будете уходить, я дам вам свежего хлеба. Для вас и миссис Уилтон. Ее мазь, которую она для меня приготовила, здорово помогла моим костям. Бог свидетель, но и в Лондоне не сыщется лучшей аптеки, чем наша.

Оуэн знал, что Люси обожает белые буханки, которые пекла Мейви. Кухарка использовала муку второго сорта, но благодаря ее мастерству хлеб у нее всегда выходил превосходный.

— Она будет вам очень благодарна, Мейви. И я тоже.

Оуэн наливал себе второй бокал вина, когда вернулся архиепископ. Торсби удивил его, войдя из кухни.

— Итак, теперь нам никто не помешает. Я бы отвел тебя в свои личные покои, но там только что разожгли огонь, и комната еще не прогрелась, а день, как назло, выдался весьма холодный.

— Не думаете ли вы, что дела Голдбеттера могли быть как-то связаны с убийством?

Торсби сделал глоток вина, затем, задрав голову, принялся разглядывать балки на потолке. Наконец он взглянул на Оуэна и кивнул.

— Вполне возможно. Хотя каким образом, я точно сейчас не скажу. Когда Эдуард затеял свои игры с торговцами шерстью, я его предупреждал. Натравите одного из них на другого — и разрушите все связи, все честные договоренности, на которых строится цивилизованная коммерция. А нецивилизованные торговцы опаснее целой армии наемников. Особенно торговцы шерстью, именно те, что контролируют самый важный товар для всех стран, втянутых в войну Эдуарда.

— Вы так прямо и сказали королю?

— Я всегда откровенен с королем. Но в последние дни начал сомневаться, мудро ли поступаю. — Торсби взглянул на свои руки, лежавшие на подлокотниках кресла, и, согнув палец, на котором было кольцо архиепископа, поймал лучик пламени. Казалось, он весь погружен в созерцание кольца.

Оуэн вернул погрустневшего архиепископа в настоящее.

— А вы знаете этого Джона Голдбеттера?

Торсби встряхнул головой, словно отбрасывая ненужные мысли.

— Хотя мы никогда не встречались, кое-что о нем мне известно. Он очень похож на Уильяма де ла Пола в своем отношении к закону, а де ла Пола я знаю хорошо. Более того, именно де ла Пол впервые упомянул при мне имя Голдбеттера. Он заметил, что некто Голдбеттер совершил не меньше проступков, чем он, и тем не менее Голдбеттера не привлекли к суду лорд-канцлера. Я заверил де ла Пола, что знаю много виновных, но все они навредили казне в гораздо меньшей степени, чем он, поэтому на них не стоило даже тратить наше время.

— Вам нравится повелевать в качестве лорд-канцлера.

Торсби покачал головой.

— Не часто. Власть — крепкое вино, к тому же не очень высокого качества. Оно вызывает тошноту и головную боль, по мере того как скисает в наших желудках.

— Вы бы предпочли держаться подальше от королевского двора?

— Если бы только это было возможно.

— Из-за войны?

— Как ни печально, из-за короля. — Торсби принялся сверлить Оуэна взглядом глубоко запавших глаз. — Вот почему я побеспокоился, чтобы нас никто не подслушивал, особенно Микаэло. Стоит только кому-то покритиковать короля, как его тут же обвиняют в измене. Я полагаю, ты понимаешь разницу между недовольством, способным привести к восстанию, и тем, что просто-напросто является выражением разочарования. Но Микаэло я не доверяю.

Оуэну не слишком нравился этот разговор, но он понял, что Торсби вряд ли отменит ту задачу, которую поставил перед ним.

— Вы можете мне доверять, ваша светлость.

Торсби кивнул.

— Очень немногим я могу доверять, и каждый мне дорог.

— Почему вы держите Микаэло своим секретарем?

— А какой другой невинной душе я могу его подсунуть? Микаэло теперь стал для меня чем-то вроде власяницы.

Оуэна очень позабавила эта картина — брат Микаэло в виде власяницы. Он даже расхохотался.

Торсби покивал, потянувшись к вину.

— Да, да, можешь посмеяться над моей глупостью, — проворчал он, но глаза его улыбались. Он наполнил свой бокал, отрезал кусочек сыра, бросил его в рот, посмаковал и запил глотком вина. — Когда все сказанное сделано, это и есть награда, которую дарит высокое положение, а вовсе не власть, которая вместе с ним приходит. Власть — очень опасная штука. — Архиепископ покачал головой, вновь став серьезным. — Итак, к делу. Когда король вознамерился объявить о своих притязаниях на корону Франции, ему понадобились огромные деньги для реализации собственных амбиций. Кто-то напел ему хитроумный план, как получить больший, чем обычно, доход от шерсти, манипулируя запасами и подняв пошлины. Торговцев и юристов, предложивших этот план, несомненно, подстрекали лорды, боявшиеся, что средства на войну будут взяты из их кармана.

— Или у церкви? — предположил Оуэн.

— Нет, церковь и не думала избегать налогов. — Торсби отхлебнул еще вина. — В то время торговцы шерстью обладали большими запасами денег, чем любое другое сообщество в королевстве. Шерсть была, — он пожал плечами, — и, возможно, остается самым ценным товаром на нашем прекрасном острове. И очень важным для фламандцев, которые весьма переменчивы в своей лояльности: иногда верны нам, иногда — французскому королю. — Торсби вздохнул, печально покачав головой. — Златокудрый Эдуард. Высокий, величественный, упрямый. Я был не единственным советником, напоминавшим Эдуарду, что король Франции может точно так же раздавать дары и угрожать Фландрии.

— Король, наверное, не склонен принимать критику?

— Нет, когда считает, что придумал блестящий план. На девятый год своего правления он собрал торговцев и объявил запрет на вывоз шерсти. Таким образом он намеревался заставить их смириться с увеличением пошлин и привлечь Фландрию на свою сторону. Но на самом деле вышло по-другому: избыток шерсти и низкие цены здесь, и недостаток шерсти и высокие цены во Фландрии. Фламандцев охватила тревога. Наши торговцы, наоборот, ликовали. Они согласились на повышение пошлин и на тарифы, диктующие производителям шерсти максимальные цены, которые они могли запросить, — это обеспечивало торговцам доход, несмотря на повышение таможенных платежей.

Торсби рассеянно покрошил сыр на куске хлеба, потом налил себе еще немного вина.

— Воцарился беспорядок. Как и все в этом плане, тарифы изменялись год от года, иногда принося прибыли производителям, иногда — торговцам. Таким образом, никто не был уверен, на чьей стороне король. Я с самого начала считал это ошибкой, но в то время было очень трудно понять, оправданны ли мои дурные предчувствия.

— А король не считает создавшееся положение беспорядком?

Торсби свел пальцы вместе и уставился на огонь.

— Горестно наблюдать за стареющим воином, — грустно признался он. — Эдуард в свои лучшие годы был львом, а не человеком. Ты сам наблюдал его перед битвой, когда он объезжал строй, вдохновляя обычных смертных на подвиги. Ты ведь слышал, как приветствовали его воины?

Оуэн кивнул.

— Много раз я сидел, воткнув в землю стрелы, в ожидании, когда же появятся французы.

— Эдуард настоящий король. Ослепительный в своем величии. Но вне поля боя, — архиепископ покачал головой, — он не всегда поступает мудро. Например, эта война. Да, конечно, был прецедент. У него действительно больше прав на эту корону, чем у Валуа, но вся эта военная распря в основном только тешит королевское самолюбие.

У Оуэна начал покалывать шрам.

— Не желаю этого слышать, ваша светлость. Не желаю слышать, что я потерял глаз и стольких людей из-за королевской прихоти.

— Да. — Торсби перевел взгляд на Оуэна. — Мне не следовало отвлекаться в сторону. Наверное, выпил слишком много вина. Знаешь, Арчер, я начал сознавать, что смертен. — Торсби взглянул на кусок хлеба, лежавший перед ним, и отодвинул в сторону.

Оуэн продолжал молчать, чувствуя себя очень неуютно. Торсби кивнул.

— Я тебя расстроил. В последние дни я сам себя расстраиваю неприятными мыслями. — Он потер веки. — Так на чем я остановился? Ах да, торговцы не были уверены, на чьей стороне король. Атмосфера накалялась, но король не обращал на это внимания. На десятый год правления Эдуарда торговцы согласились одолжить казне двести тысяч фунтов и также пообещали заплатить королю половину выручки с продажи тридцати тысяч мешков шерсти. В обмен им давалась монополия. Торговцы, согласившиеся с условиями сделки, могли получить разрешение на вывоз шерсти в другие страны. Долг им собирались выплатить, разделив пополам с казной таможенную выручку, а пошлины тогда были подняты до сорока шиллингов за мешок. Шерсть следовало отослать в Дордрехт тремя грузами, а король должен был получить деньги тремя частями. Большая часть монополистов входила в состав английской Шерстяной компании, возглавляемой небольшим советом, включавшим Реджинальда Кондуита, Уильяма де ла Пола и Джона Голдбеттера.

Оуэн подался вперед. Все это напомнило ему рассказ Сесилии Ридли.

— Не пойму, почему не все торговцы шерстью согласились на эту сделку. По крайней мере, она давала им возможность хоть как-то торговать.

— Но к этому времени многие уже не доверяли королю. По правде говоря, согласились только те, у кого было достаточно денег и могущества, чтобы изменить положение вещей в свою пользу. Мелкие же торговцы надеялись продолжать дело, припрятав свои грузы с помощью… неофициальных судовладельцев.

— Пиратов, что ли?

Торсби закивал.

— Крупные торговцы тоже скрывали грузы. Кое-что на палубе, кое-что в трюме. Поэтому король и был разочарован результатом. Грузы шли медленно, выручка была никудышной. Он приказал конфисковать ту малую часть груза, что официально прибыла в таможню, около двенадцати тысяч мешков, и выставить на продажу. Торговцы вместо шерсти получили долговые обязательства, которые они могли либо погасить непосредственно в казначействе, либо использовать в дальнейшем для беспошлинной переправки шерсти. Но в казне денег было мало, поэтому выплата оставалась маловероятной. И разумеется, торговцы давно нашли другой способ перепродать шерсть без пошлины. План короля бесславно провалился, доходы от шерсти приостановились.

— Что же, торговцы изменили короне?

— Если быть справедливым, у них были на то причины.

— Но он ведь их король.

Торсби улыбнулся собеседнику.

— А ты не полностью растерял свое простодушие, Арчер, я этому рад.

— У вас есть одна способность — заставлять меня чувствовать себя дураком. За все годы службы…

— Годы службы, — печально повторил Торсби и покачал головой. — Я снова отвлекся. Король был разочарован. Тем не менее, вопреки здравому смыслу, он не отступил от своего плана и на следующий год. Был издан приказ конфисковать еще двадцать тысяч мешков, а производители получили королевские долговые обязательства с обещанием выплат из налоговых поступлений. Шерсти собрали еще меньше. Все больше и больше мешков прятали по закромам, затем потихоньку перевозили за море и продавали. Официально производство пошло на убыль в те годы, но оно не могло быть настолько низким, как это фиксировала таможня. Во Фландрии торговля шла вовсю. Подозреваю, разногласия Голдбеттера с короной имели отношение как раз к этой деятельности.

— Я даже не представлял, что финансовые дела могут быть такими запутанными.

Торсби вздохнул.

— Это один из самых сложных аспектов деятельности правительства.

— Почему вы как лорд-канцлер допускаете такую нечестность?

— Воров, обладающих таким статусом, трудно поймать за руку, Арчер, да к тому же это обошлось бы нам слишком дорого.

Оуэн потер щеку.

— Такое впечатление, что у короля под ногами нетвердая почва.

— Всю свою смертную жизнь мы балансируем на краю пропасти, Арчер. И чем выше мы забираемся, тем дольше нам падать, если оступимся. — Торсби наклонился вперед, положив ладони на колени. — К сожалению, я в скором времени должен отправиться в Виндзор, чтобы вместе с королем встречать Рождество. Но я не собираюсь праздно проводить время. В Виндзоре я выкрою несколько дней, чтобы съездить в Лондон, а там постараюсь выяснить все, что можно, насчет Голдбеттера.

— А моя задача? — У Оуэна появилась надежда, что архиепископ освободит его от дела до своего возвращения.

— Продолжай расспросы. Мой придел Святой Марии с каждым днем становится для меня все дороже. Мне бы все-таки хотелось воспользоваться деньгами Ридли.

Оуэн вздохнул.

— Не нравится мне это поручение.

— Я знаю. Но ты его исполнишь.

Одолеваемый тяжелыми мыслями, Оуэн шел по Питергейт, потом пересек Королевскую площадь и направился к зданию Торгового собрания. Проходя мимо позорного столба, Арчер увидел, что к нему прикован какой-то бедолага, а два маленьких грязных сорванца обстреливают его комьями грязи. Оуэн тут же вспомнил о мальчишке, который появился у них в доме. Когда теперь Джаспер сможет безбоязненно бегать по улицам?

Снег, выпавший прошлой ночью, почти не растаял, и, когда солнце сделало храбрую попытку выглянуть из-за облаков, обледеневшие крыши ярко заблестели. Приятное зрелище для такого мрачного города. С самого первого дня своего пребывания в Йорке Оуэн ощутил, какой здесь царит мрак — здания теснились друг к другу, верхние этажи нависали над нижними. Дневной свет редко освещал узкие улочки. Лишившись одного глаза, Оуэн невзлюбил полумрак. Он убедился, что тень бывает обманчиво глубокой или, наоборот, мелкой. Одним глазом это было трудно определить. Впрочем, другим людям темные улицы нравились не больше, чем ему. Жители инстинктивно выбирали маршруты через площади и церковные дворы, чтобы увидеть хотя бы кусочек неба.

Здание Торгового собрания было окружено аккуратной полоской травы, покрытой сейчас блестящим белым одеялом. Оуэн постарался не думать о неправедных деньгах, на которые могли построить такое здание. Он подошел и постучал в тяжелую дверь. Ему открыл какой-то клерк.

— Капитан Арчер? Чем мы можем помочь?

Оуэна поразило, что его здесь знают. Причина, вероятно, была в том, что он учил городских лучников, как правильно стрелять по мишеням.

— Я выполняю поручение архиепископа. Не уделите ли вы мне немного времени?

Человек кивнул и провел Оуэна внутрь. На первом этаже была устроена больница для пожилых членов гильдии и их жен. На втором этаже находился огромный зал с деревянными перегородками, отделявшими от него несколько мелких помещений. Клерк повел Оуэна в одну из таких боковых комнатушек, крошечную каморку с единственным окном в частый переплет. Сейчас окно было открыто, чтобы впустить немного света. Полки для документов и письменный стол с чернильницами и перьями — вот и все убранство. Маленькая жаровня почти не давала тепла, лишь слегка подсушивала сырой, холодный воздух из открытого окна.

— Бьюсь об заклад, вы пришли поговорить насчет мастера Ридли и мастера Краунса, — вполне дружелюбно начал клерк.

— Вы почти угадали. У меня к вам две просьбы: я хотел бы с вашей помощью узнать имена и местонахождение актеров, выступавших вместе с Краунсом на последнем празднике Тела Христова, а также найти Мартина Уэрдира, фламандца, работавшего на Ридли.

— Уэрдир, говорите? Мартин Уэрдир? — Клерк покачал головой. — Он не член гильдии. Я знаю все имена наперечет.

— А вы слышали когда-нибудь раньше это имя?

Клерк снова покачал головой.

— Да и откуда мне его знать, если он не имел отношения к делам гильдии…

Он пожал плечами. Это был маленький, тщедушный человечек, рано состарившийся для своего явно еще не преклонного возраста.

— А как насчет актеров?

Клерк энергично закивал.

— Это я могу. Вы умеете читать?

— Я ученик аптекаря. Как бы я обслуживал покупателей, если бы не умел?

Клерк разрумянился.

— Простите, капитан Арчер. Я вас вижу только на лугу Святого Георга, когда вы нас учите стрелять, и забываю, что это не основное ваше ремесло.

— Значит, запишете для меня имена и адреса?

— Да, конечно, капитан. Хотя… в общем, мне нужно знать, зачем вам эти сведения. — Вид у него был смущенный.

Оуэн счел вопрос разумным.

— Краунса убили на следующий день после представления, и я подумал, что, возможно — если мне очень повезет, — кто-нибудь что-нибудь заметил.

Клерк просиял от такого объяснения.

— В самом деле, отличная мысль. — Он наморщил и без того морщинистое лицо. — Но мне понадобится немного времени. Вы уже осмотрели наше красивое здание? Не хотите ли пройтись по нему, пока я составлю список?

Оуэна обрадовала возможность немного размяться.

— Где члены вашей гильдии хранят свои луки? Сейчас как раз подходящее время осмотреть их.

Арчер был обязан проверять оружие городских стрелков, но обычно ему не хватало на это времени, так что теперь он с радостью воспользовался подвернувшейся возможностью.

Клерк указал за дверь.

— Луки хранятся на тех стойках, у противоположной стены зала. Пожалуйста, осматривайте, капитан.

Оуэн вышел из крошечной клетушки и снова оказался в огромном зале с высоченным потолком. Все здесь свидетельствовало о богатстве гильдии — и толстые дубовые балки, и белая штукатурка, и заново переложенный деревянный пол. Снизу поднимались запахи перестоявшей еды и человеческих тел, из окон несло речной сыростью, но зал был чистый, хорошо освещенный, а на запахи можно было не обращать внимания и радоваться окнам с настоящими бледно-зелеными стеклами.

Оуэн быстро отыскал стойки и осмотрел луки. Только один из них оказался слишком короток и сделан из плохо высушенной древесины, так что в любой момент мог треснуть. Когда клерк торопливо подошел с готовым списком, Оуэн указал ему на этот лук. Клерк закивал.

— Я скажу смотрителю, и он поговорит с владельцем. — Клерк вручил Оуэну список. — Ужасно, что случилось с Краунсом и Ридли. Некоторые из нас опасаются, что это заговор против гильдии.

— Думаю, нет. Краунс и Ридли вели общие дела. Были друзьями.

— Значит, не стоит надеяться, что это просто совпадение?

— А вы сами как думаете? Похоже это на совпадение?

Клерк покачал головой.

— А что этот Уэрдир, о котором вы спрашивали… Вы полагаете, он может быть виновен? Или он будет следующей жертвой?

— Виновен? — Оуэн покачал головой. — Разумеется, я не могу знать наверняка, но я бы сказал, что он вполне может оказаться следующей жертвой. Если только он не покинул эту часть королевства навсегда, то был бы последним идиотом, если бы убил двух человек, так тесно с ним связанных, а вы как думаете?

— Ненависть толкает людей на глупые поступки, — глубокомысленно заметил клерк.

Оуэн кивнул.

— Я запомню это. А теперь о списке. Кого бы вы первым расспросили?

Клерк задумался.

— Стантона, прозвучало в ответ. — Он лучше всех знал Краунса.

Амброз Коутс жил на Футлес-лейн, как раз напротив больницы Святого Леонарда. Не очень привлекательное место. Подкрепившись куском хлеба и кружкой эля, Оуэн отправился выяснить, помнит ли Амброз Коутс Мартина Уэрдира.

— Он, наверное, даже еще не проснулся, — предупредила мужа Люси. — Музыканты встают поздно, если накануне всю ночь работали.

— Давай надеяться, что он благоразумный человек и мне удастся сдержать слово и открыть лавку вовремя.

Дом оказался ничем не примечательным, таким же, как и остальные на этой улице, только у дверей вопил большой рыжий кот. Не успел Оуэн постучать, как дверь открыл худой юноша с темно-русой курчавой шевелюрой. Он улыбнулся коту, впустил его в дом и только потом поднял глаза.

— Извините Мерлина, сэр. Он имеет привычку впадать в истерику, если нарушить его маршрут. Я сегодня не сразу открыл ему дверь. — Он виновато улыбнулся, но, вглядевшись в Оуэна, переменился в лице. — Капитан Арчер? — В голосе послышалась настороженность, которой еще секунду назад не было.

Оуэн чертыхнулся про себя, что его изуродованное лицо тревожит людей.

— Вы, должно быть, Амброз Коутс, музыкант?

Юноша кивнул.

— Да, это я. — Он отступил в сторону. — Прошу вас, входите, капитан. Самое меньшее, что я могу сделать, после того как оставил у миссис Уилтон ту жуткую находку, — это проявить гостеприимство.

— Меня удивляет, что вы знаете, кто я, раз не стреляете из лука по воскресеньям, — сказал Оуэн, входя в маленький домишко. От музыкантов не требовалось умения стрелять из лука, они должны были беречь руки для своего дела.

— Вы заметный человек, — пожал плечами Амброз.

Оуэн дотронулся до повязки на глазу.

— Это точно.

Амброз улыбнулся.

— Ваше лицо и без того привлекает внимание, а повязка лишь усиливает впечатление опасности.

Оуэн не знал, как реагировать. Если бы эти слова прозвучали из уст женщины, он счел бы их своеобразным комплиментом. Но что мог подразумевать Амброз Коутс, отпустив подобное замечание?

Огромные темно-зеленые глаза юноши нервно следили за Оуэном.

— Прошу вас, садитесь. — Амброз подвинул единственный стул в комнате поближе к жаровне. — Не хотите ли разделить со мной утреннюю кружечку эля?

— Если предложите, — ответил Оуэн, присаживаясь.

Амброз налил две кружки эля и сам опустился на табуретку.

— Я рассказал миссис Уилтон все, что мог, насчет этой руки. Право не знаю, что еще добавить.

— Так вы полагаете, эту находку оставила на вашем крыльце соседская свинья?

— Не представляю, как иначе рука могла там оказаться.

— Зато я представляю. Мне сказали, что вы можете помочь мне отыскать одного человека.

— Кого вы хотите отыскать? Музыканта? На праздник?

— Нет. Мне нужно сказать этому человеку, что ему, возможно, грозит опасность.

Амброз напрягся еще больше, чем прежде.

— И кто же этот человек?

— Мартин Уэрдир.

Музыкант стиснул зубы, выпятив подбородок.

— Так вы знаете его?

Судя по лицу, конечно знал.

Коутс подумал немного, потом пожал плечами.

— Я знаю Уэрдира. Но мы давно не виделись. Может быть, потому он и не приходит, что над ним нависла опасность?

Амброз Коутс был умен. Быстро соображал.

— Вряд ли Уэрдир подозревает об опасности, если давно не был в Йорке, — ответил Оуэн. — Но очень важно, чтобы до него дошли мои слова.

— Он не имеет обыкновения заранее объявлять о своих визитах. Быть может, вы расскажете мне, в чем дело, и если он появится…

— Ваш друг работал на Уилла Краунса и Гилберта Ридли. Вы знали об этом?

— Мне ничего не известно о его делах.

— Но имена вам знакомы, вы знали, что руку Гилберта Ридли так и не нашли. А вам известно, что руку Уилла Краунса подбросили Ридли? Видимо, в качестве предупреждения, что он следующий. Теперь же рука Гилберта Ридли оставлена для Мартина Уэрдира.

Амброз заерзал на табуретке.

— Это мой дом, а не Мартина.

Оуэн хмыкнул.

— Руку Краунса оставили не в доме у Ридли, а в комнате, которую он снимал в таверне Йорка. Насколько я понял, Мартин Уэрдир останавливался здесь…

— Чего вы хотите?

— Поговорить с Уэрдиром. Рассказать, что ему грозит. Расспросить, какая его сделка могла породить такие жуткие убийства.

— На кого вы работаете?

— На архиепископа.

Зеленые глаза округлились.

— Вот как.

— Убийства произошли на территории собора.

— Верно. И вы полагаете, что кто-то, зная, что Мартин один раз здесь останавливался, подбросил руку на мое крыльцо, чтобы его предупредить?

— Вполне вероятно. А у вас есть лучшее объяснение странного совпадения, по которому все трое были деловыми партнерами?

— Как я уже сказал, я не знал, что Мартин работал с теми людьми. Как я могу быть уверен, что архиепископ не хочет обвинить в убийствах Мартина?

— Убийца был бы слишком глуп, если бы оставил такую улику, как рука, — сказал Оуэн. — Судя по тому, что я слышал о его деятельности, Уэрдир далеко не дурак.

Амброз вертел кружку в ладонях.

— Кажется, какой-то мальчишка случайно увидел одно из убийств? Что с ним теперь?

Он не поднимал глаз, говорил тихо, но Оуэн сразу понял, что это не праздный вопрос, что Амброзу не терпится услышать ответ.

— Вы, должно быть, имеете в виду Джаспера де Мелтона. Он исчез. Бедняга, я уверен, ему грозит опасность. А почему вы спрашиваете?

Амброз сделал глоток.

— Просто так. Говорите, он исчез? Кому-то следовало приглядеть за мальчиком. — В зеленых глазах читалась печаль.

— Я пытался уговорить его светлость взять мальчика под свою защиту, но он счел это необязательным. — Оуэн осушил свою кружку. — Что ж, не стану вас больше задерживать. Пожалуйста, передайте сегодняшний наш разговор своему другу, если увидите его. — Он подошел к двери, но потом обернулся. — Вы могли бы оказать мне одну услугу.

— Какую?

— Расскажите, как выглядит Мартин Уэрдир.

Амброз пожал плечами.

— Если я его опишу, думаю, в этом ничего плохого не будет. Высокий, осанистый, с дерзким взглядом. — Он склонил голову набок, изучая Оуэна. — Темные волосы, как у вас, только прямые. — Он покачал головой. — Нет, они все-таки чуть светлее ваших. Приятный низкий голос. Вы не найдете его, если только он сам не захочет, чтобы его нашли.

— А я все-таки попробую. — Оуэн открыл дверь и на секунду остановился. — Знаете, мне любопытно — если соседская свинья вам так сильно досаждает, почему вы не пожаловались в городской совет?

Амброз встретил взгляд Оуэна, даже глазом не моргнув. Держался с вызовом.

— Я считаю, что с соседями бессмысленно затевать вражду.

Оуэн, внимательно вглядываясь в юношу, решил, что Люси права. Амброз кое о чем умалчивал. И все же Оуэн почему-то был уверен, что в остальном музыкант не лгал.

— Как вы подружились с Уэрдиром, чужестранцем?

Амброз покраснел.

— Благодаря своей работе я встречаю всяких людей, капитан Арчер. Мартину просто негде было остановиться. А вообще он — отличный парень.

Оуэн поверил сказанному, но не сомневался, что юноше есть что добавить.

Возвращаясь к себе в лавку, Оуэн обдумывал состоявшийся разговор. Музыкант стоял за приятеля горой. Точно так же относились друг к другу его соратники по оружию. Но Уэрдир — пират, а Коутс — городской музыкант. Какая между ними связь?

Мелкий дождик барабанил по капюшону накидки, когда Торсби торопливо спускался по тропинке к реке. Он уже чувствовал, как ледяная вода просачивается сквозь капюшон и головной убор. За ним семенили двое слуг, с трудом удерживая на плечах сундук, набитый бумагами и подарками. Нед, оруженосец Торсби, нес корзинку с провизией и вином; от Лондона до Виндзора по реке путь довольно короток, но Торсби был так занят, что за весь день не успел поесть. Новые сапоги утонули в грязи у самой кромки воды, и архиепископ выругался. Матрос с баржи очень удивился, услышав такие слова из уст самого архиепископа Йоркского.

— Печальная правда состоит в том, что я в большей степени лорд-канцлер, чем архиепископ, — пояснил, заметив его реакцию, Торсби.

— Ваша светлость? — недоуменно переспросил матрос.

— Ничего. — Торсби поморщился и отступил в сторону, пропуская слуг с сундуком. — Сейчас и посмотрим, сможешь ли ты доставить меня в Виндзор, прежде чем я замерзну до смерти.

— Да, ваша светлость.

Архиепископа утешала только одна мысль, что ледяной дождь здесь, в Лондоне, вероятнее всего, означал снегопад в Йорке, поэтому ему еще повезло, хоть он вымок и замерз.

Торсби нырнул под навес. Нед подложил подушку на солидный стул с подлокотниками, выставленный в центре этого небольшого укрытия, и архиепископ сел, подоткнув плащ, чтобы быстрее согреться.

— Не хотите ли глоток вина, ваша светлость? — спросил Нед.

— Пока нет. Для начала попытайся соскоблить грязь с этих сапог.

Пока парень трудился над сапогами, очищая их палочкой и тряпкой, Торсби откинулся на стуле, обдумывая свой визит в Лондон. Там он встречался со вторым сыном одного своего старого друга и посоветовал юноше, что если тот искренне желает отдалиться от соблазна — его застали в постели с двумя кузинами одновременно, причем обе были замужними дамами, — то должен уговорить отца написать священнику, стоявшему во главе цистерцианского аббатства Риво, что на болотах. В том краю юноша, скорее всего, вообще не встретит ни одной женщины за всю жизнь. Кроме того, Торсби поручил своему самому расторопному секретарю, брату Флориану, отыскать записи, относящиеся к деятельности Голдбеттера и его компании. Флориан был чрезвычайно заинтригован, узнав, что его задача — выявить убийцу. Среди всех этих забот, на которые ушел целый день, Торсби успел приказать разделить винные запасы между подвалами Йорка и Лондона, а также приобрел сапоги, которые сейчас уже были очищены от грязи, но оставались еще сырыми.

— Благослови тебя Господь, Нед, — произнес Торсби, осматривая сапоги. — Эта пара стоила мне столько же, сколько весь твой гардероб. Вот теперь я могу насладиться вином.

Дождь продолжал моросить, когда они втиснулись в виндзорский док. Торсби неохотно вышел из-под навеса, но, по крайней мере, здесь он ступил с баржи на деревянный настил, не успевший обрасти грязью. На холме возвышался замок. Торсби убедился, что Уикем все еще занимался расширением здания. Строительные проекты Уильяма де Уикема успели завоевать благосклонность короля. Теперь Уикем был хранителем личной печати — должность, которая обычно предшествовала назначению на пост лорд-канцлера. Торсби прежде тоже был хранителем личной печати. Архиепископ начал задумываться, сколько еще времени пройдет, прежде чем Эдуард снимет с его шеи цепь канцлера и повесит ее на Уикема.

В огромном зале ревели камины и вино лилось рекой, согревая придворных, а сотни свечей сжигали без остатка все воспоминания о мокрой слякоти снаружи. Языки пламени отражались от драгоценных камней и блестящих тканей. Торсби слышал рассказы о первом рождественском празднике Эдуарда, когда тот только взошел на трон, — скромное, тихое, простое собрание. Экономия была вынужденной из-за того, что родители Эдуарда, король Эдуард II и королева Изабелла, а также Роджер Мортимер, любовник Изабеллы, опустошили королевскую казну. Но сейчас, когда победы во Франции принесли трофеи и выкупы, Эдуард позволил своему двору сиять.

Обсохнув как следует, Торсби поспешил к королеве Филиппе. К своему прискорбию, он увидел, что ее здоровье не улучшилось. Лицо королевы, всегда такое цветущее, теперь было пепельного цвета, щеки обвисли. Расхаживая по своим покоям, ее величество опиралась на трость — украшенную драгоценными камнями, но все-таки трость. Королева так и не оправилась после неудачной прогулки верхом восемь лет назад, но до сих пор ей удавалось скрывать хромоту. Зато наряд ее сиял, как прежде.

Торсби проникся сочувствием к королеве. Он всегда восхищался этой женщиной. Она была верной подругой Эдуарда, его вдохновительницей, воплощением всех добродетелей, которых не хватало королю. Филиппа понимала, какой хотят видеть свою королеву ее подданные, и соответствовала их желаниям, за это народ ее и любил. Эдуард мог вспылить, впасть в гнев в любую секунду, а Филиппа реагировала умом, а не сердцем. Эдуард затаивал злобу, Филиппа старалась прощать. Она родила Эдуарду двенадцать детей; хотя некоторые умерли еще во младенчестве, многие выжили, обеспечивая преемственность власти и заручаясь всесильными союзниками посредством тщательно продуманных браков. У Торсби было такое чувство, будто он знал королеву Филиппу всю свою жизнь, во всяком случае всю свою жизнь при дворе. Она всегда встречала его с искренней радостью, а ее дары отличались скорее продуманностью, нежели пышностью.

В этот день королева приняла его не одна. Возле окна сидела и шила Элис Перрерс. На ней было платье из светло-коричневого шелка под цвет глаз. У ног стояла люлька с младенцем. Значит, новорожденный все еще был при дворе. Торсби предполагал, что сразу после рождения ребенка отошлют кормилице, хорошо ей за это заплатив.

Королева Филиппа жестом пригласила Торсби сесть рядом.

— Рада, что вы приехали. Я слышала, началось строительство придела Святой Марии. Надеюсь, оно продвигается хорошо?

— Бог даровал мне искусных и расторопных каменщиков. Надеюсь, однажды вы сможете приехать и убедиться, насколько мы продвинулись в работе с тех пор, как в соборе прозвучала ваша свадебная месса.

Королева Филиппа покачала головой; в глазах ее читалась печаль.

— Не думаю, мой добрый друг, что Богу угодно, чтобы я вновь совершила это путешествие.

Какие храбрые и какие печальные слова. Торсби не стал тратить время на вежливые фразы. Пустые заверения были бессмысленны с такой женщиной, как королева. В целом это был тягостный визит, и когда Торсби уходил от Филиппы, то пребывал в самом хмуром расположении духа. Хорошо, что хотя бы Элис Перрерс с ним не заговорила, а то он не смог бы оставаться вежливым.

Надо же так выставлять напоказ своего выродка. Как только королева это позволяет? И почему она допускает, чтобы эта Элис Перрерс дурачила короля?

Эдуард, когда-то славный воин, теперь действительно выглядел выжившим из ума стариком: сутулый, с редкими тусклыми волосенками вместо золотистых локонов, как в прошлом, с запавшими красными глазами, сморщенной кожей, багровыми щеками от жирной пищи и избытка вина.

Таким увидел Эдуарда Торсби, когда вошел в зал приемов, где состоялся обед. Король уже сидел за столом, с Филиппой по правую руку и Элис по левую. Увидев Торсби, он радостно его поприветствовал. Королева мило улыбнулась, но произнесла всего несколько слов. Оба выглядели дряхлыми стариками рядом с Элис Перрерс, которая переоделась в алое платье и украсила шею и прическу жемчугом. Платье было вырезано непростительно низко, открывая длинную белую шею, округлые плечи и высокую, молодую и соблазнительно разбухшую грудь.

Усаживаясь, Торсби старался не смотреть на эту грудь. Элис хоть и не красавица, но знала, как подчеркнуть свои молодые прелести.

— Ваша светлость, — обратилась Элис к архиепископу, — насколько я знаю, вы пристраиваете придел Святой Марии к великолепному Йоркскому собору.

Алый цвет платья подчеркивал белизну ее кожи, но необычно оттенял янтарные глаза — казалось, они светятся красным. «Такие глаза, наверное, у дьяволиц», — подумал Торсби.

— Да, я начал строительство придела, — подтвердил он.

Выгнув тонкую бровь и улыбнувшись пухлыми губами, она спросила:

— Как вы объясняете возродившийся недавно интерес к Святой Деве?

Торсби не знал, как понять вопрос. Что это — заранее отрепетированная фраза с подачи короля или какой-то хитрый ход? Он решил прибегнуть к самому верному приему в разговоре — отдать вопрос обратно.

— Раз этот вопрос занимает все ваши мысли, думаю, будет гораздо интереснее услышать ваше мнение, — произнес он вежливо, с церемонным поклоном.

Король заулыбался и закивал, явно довольный тем, как повел себя Торсби.

Элис Перрерс села попрямее и уставилась на кубок в руке. Торсби заметил, как ее скулы и ключицы покрылись яркими пятнами. Неужели эта женщина сочла его ответ пренебрежительным? Если так, то в уме ей действительно не откажешь.

Под взглядом архиепископа Элис отставила бокал и смело взглянула в глаза собеседнику.

— Мое мнение, ваша светлость, не представляет интереса, я ведь не могу похвастаться ученостью. Но если оно хоть чего-то стоит, то могу сказать: я думаю, что людям не хватает заступника во времена невзгод, заступника перед Богом Отцом, заступника, который мог бы попросить Его за грешных детей и напомнить, что они хоть несовершенны, но стараются быть лучше. Мария, Богоматерь, идеально подходит на роль этого заступника.

Элис снова потупилась, но Торсби все-таки успел разглядеть вызов в ее глазах. Или браваду. Он не знал, действительно ли эта женщина обладает столь изощренным умом, или ему это только почудилось.

— А разве сейчас мы переживаем времена невзгод? — спросил Торсби.

Элис приняла удивленный вид.

— Прошу прощения, ваша светлость, но вы сами знаете, какое сейчас страшное время. Я родилась в годы чумы и всю жизнь прожила в страхе, что эта напасть вернется. Она действительно то и дело возвращается. Нам говорят, что это наказание за наши грехи. Два года назад был неурожай, в этом году тоже. А еще идет война, хотя, с Божьей милостью, наши войска сражаются во Франции, а не здесь.

— Миссис Элис высказалась вполне аргументированно, не правда ли? — со снисходительной улыбкой заметила королева Филиппа.

Король просиял.

Торсби понял, что с него хватит.

— Истинно так. И вполне подобающим образом для того, кто остался сиротой из-за страшной болезни.

Элис не пыталась скрыть свое изумление.

— Вы расспрашивали о моей жизни, ваша светлость?

— Не совсем так, миссис Элис. Просто о таких вещах становится известно. — Он одарил ее самой благосклонной улыбкой, на какую был способен. — Широко распространено мнение, что дети, родившиеся в чумные годы, отличаются отменным здоровьем и способностью выживать в трудных условиях, вы не знали этого? Некоторые утверждают, что Бог дает эту силу с тем, чтобы доказать: он не забыл о человечестве, смерть — это всего лишь предостережение.

— Как замечательно, — произнес король, поднимаясь из-за стола. — А теперь мы должны позволить нашим дамам отдохнуть, а сами тем временем займемся делом, Джон.

Торсби не сводил взгляда с Элис, которая грациозно покидала зал, держась прямо, с высоко поднятой головой и поддерживая королеву Филиппу одной рукой. Всем своим видом Элис Перрерс, по мнению Торсби, нарушала правила приличия. Она не знала своего места. Она играла в королеву, хотя не имела права подниматься до уровня королевы — брак с подобной простолюдинкой никоим образом не мог служить интересам государства. Но Элис Перрерс несла себя с королевской важностью и высокомерием. Опасная штучка.

Когда король и Торсби остались вдвоем, если не считать нескольких верных слуг, которые должны были разливать вино и поддерживать огонь, король обратился к канцлеру:

— Вы уже видели ребенка миссис Элис, Джон? Она выдающаяся женщина. Родила мальчика и ни на день не оставила службу у Филиппы. За такое внимание к своему долгу я бы хотел отписать ей в качестве рождественского подарка кое-какую недвижимость в Лондоне.

— Недвижимость в Лондоне? — Торсби подавил стон. — Но ведь у нее есть ежегодная рента, наряды, драгоценности, она пользуется привилегией жить при дворе — все это уже более чем щедро.

— А я намерен быть по отношению к ней более чем щедрым, Джон. Вам известно, что миссис Элис дорога мне, она вторая после Филиппы, моей любимой королевы. Родившийся ребенок мой, вы знаете. Надеюсь, вас это не шокирует. Он мой незаконнорожденный сын и ни в чем не должен нуждаться, хотя, разумеется, я никогда не смогу публично признать его своим.

Спасибо Всевышнему и за это, но все остальное очень удручало. Архиепископу хотелось встряхнуть короля, спросить у него, как он мог оскорбить королеву Филиппу, приблизив ко двору интриганку. Но канцлер сознавал границы, за которые не следовало переступать. Он, конечно, пользовался благосклонностью короля, но такой выпад мог иметь самые неприятные последствия.

— Меня не шокирует новое доказательство чрезвычайной плодовитости вашей светлости, — произнес Торсби, как ему казалось, любезно и в то же время иронично.

Эдуард откинулся назад и расхохотался.

Хвала Господу, Торсби до сих пор не утерял способности убедительно притворяться.

— Вы никогда не разочаровываете меня, Джон. — Король стал серьезным. — Миссис Элис уже назвала вам имя ребенка?

— Нет.

Лицо Эдуарда осветилось широкой улыбкой.

— Его окрестили Джоном. В вашу честь, за вашу дружбу.

Господи, только не это. Разумеется, мальчика назвали в честь сына Эдуарда, Джона Гонта, герцога Ланкастера. Торсби в этом не сомневался. Король хитрил, добиваясь, чтобы Торсби благосклонно отнесся к ребенку.

— Мне не нужна иная награда, кроме вашей дружбы, мой король. — Торсби поднял бокал. — Так выпьем же за юного Джона.

Эдуард просиял.

— Я знал, что вы останетесь довольны.

Торсби сделал большой глоток.

— Что касается лондонской недвижимости, то, если вы приняли твердое решение, я бы осмелился посоветовать сделать этот дар без огласки. — Торсби тщательно подбирал слова. — Вашу симпатию к миссис Элис уже заметили при дворе. Если привлечь еще большее внимание к ее особому положению, то это может создать для нее трудности. А через несколько лет вся тяжесть ляжет на ребенка.

Король хмуро уставился в свой бокал.

— Миссис Элис замечательная молодая женщина. Против чего, собственно, они тут могут возражать?

На этот вопрос Торсби не мог искренне ответить, как бы ему этого ни хотелось.

— Все было бы точно так же с любой другой. Ваши придворные ревнивы. Их делает такими величайшая любовь к вам.

Эдуард допил вино и отмахнулся от слуги, поспешившего вновь наполнить бокал.

— Уже поздно. Я устал. — Он долго вглядывался в лицо архиепископа. — Вы хороший друг, Джон, и я благодарен вам за это. Но не нужно мне льстить. Я знаю, что миссис Элис не всем нравится из-за своего острого ума и тонкого делового чутья. Моя королева обладает теми же качествами, но их смягчает врожденное благородство, потому люди и любят ее.

Значит, Эдуард не был настолько слеп. У Торсби отлегло от сердца.

— Королева Филиппа родилась в знатной семье, мой король. Это важно для людей. У миссис Элис вообще никакого происхождения.

Король согласился.

— И поэтому она еще больше достойна восхищения, Джон.

— Вы мудрый человек, способный это понять, ваша светлость. Народ не настолько мудр.

— Действительно. — Король поднялся. — Мы продолжим разговор о дарственной. Вам принесут список недвижимости. — Эдуард направился к двери, но потом обернулся и ласково произнес: — Мы с Филиппой очень рады, что вы сейчас с нами, Джон. Королеве нездоровится, как вы убедились. Нам сейчас просто необходимо утешение добрых друзей.

— Для меня большая честь находиться здесь, ваша светлость.

Торсби ушел вслед за королем, изможденный проделанным путем и усилиями держаться в рамках вежливости по отношению к Элис Перрерс. Декабрь обещал быть трудным.

Ветер грохотал ставнями, по всему дому гуляли сквозняки. Люси проснулась от шума, поняла, что это всего лишь ветер, и снова свернулась калачиком у теплой спины Оуэна. А потом она услышала крик. Он повторился. Теперь уже проснулся Оуэн.

— Какого черта? — проворчал он, садясь и потирая шрам.

— Это опять Джаспер. Пойду взгляну, не нужно ли помочь Тилди. — Люси накинула рубашку, а сверху шаль.

Оуэн поймал жену за руку.

— Не ходи. Тилди сама справится. Ей нравится его убаюкивать, а тебе нужно отдохнуть. В последнее время ты какая-то бледная. Если будешь вскакивать каждую ночь от криков Джаспера, то скоро заболеешь, и тогда я выставлю его из дома.

Люси присела на край кровати.

— Оуэн, прошу тебя. Он всего лишь маленький мальчик. Мне тоже снились кошмары, когда умерла мама. Я знаю, как он напуган.

— Ты взяла его в дом. Совершила доброе дело. А Тилди сейчас там внизу качает его, напевая колыбельную, не сомневайся. Пусть так и будет. Она творит чудеса с мальчиком. — Оуэн схватил Люси за рубашку, притянул к себе и крепко обнял.

— Он напуган, Оуэн. Ему нужно здесь освоиться, почувствовать себя своим. Тогда он будет знать, что у нас ему ничего не грозит. А пока он все время смущается и чувствует себя неловко из-за того, что живет в нашем доме.

— Я поговорю с ним утром, но тебе не позволю не спать из-за мальчишки. В этом нет нужды.

Когда утром Оуэн спустился на кухню, Джаспер сидел у огня, держа обеими руками чашку с чем-то горячим. Симпатичный парнишка, с выразительными глазенками и золотыми локонами.

Оуэн взял табуретку и сел рядом с Джаспером.

— Рад видеть, что ты идешь на поправку, парень. Мы все благодарны Господу, что он не взял тебя к себе.

— Спасибо, капитан Арчер. — Взгляд у Джаспера был настороженный.

Оуэн налил себе эля.

— Сколько тебе лет, Джаспер?

— Зимой исполнится девять.

— Девять лет. — Оуэн сделал глоток из кружки. — Как мне кажется, хороший возраст, чтобы начать накапливать силенки для стрельбы из лука. Что ты на это скажешь, Джаспер?

Мальчик пожал плечами и отвел взгляд, но Оуэн заметил, как у него на щеке блеснула слеза.

— Рука все еще перевязана. — Мальчик продемонстрировал правую руку.

— Я слышал, она быстро заживает. Мы начнем потихоньку. А кроме того, такому сильному парнишке как ты, наверное, тяжело весь день сидеть взаперти. После завтрака не хочешь выйти со мной и начать тренировать левую руку?

Джаспер взглянул на Оуэна гораздо дружелюбнее, но тут же нахмурился.

— Меня не должны видеть.

— Хорошо, что у нас высокая ограда. Миссис Мерчет из таверны Йорка пока не сдала никому комнату, окно которой выходит в наш сад, а все остальные дома вокруг низкие, из них ничего не разглядеть, если только не залезть на крышу. Если все-таки кто-то соберется почистить снег с крыши — мы сразу это заметим, правда, парень? Так что нечего тебе сидеть дома, ведь есть место, где можно погулять.

Мальчик немного оживился, но во взгляде его по-прежнему читалась неуверенность.

— Почему вы ко мне так добры?

Оуэн усмехнулся.

— Хороший вопрос, Джаспер. Ты знаешь, что миссис Уилтон мастер аптекарь?

Мальчик кивнул.

— Так что у нас есть человек, который знает, как оказать тебе помощь. Женщина с Реки тоже это знает, но ее дом открыт на все четыре стороны, там спрятаться негде. А мы не пускаем незнакомцев в заднюю половину дома. В целом, это самое подходящее место для тебя.

— Но почему вы мне помогаете?

— Тебе бы понравился ответ: потому что это по-христиански? — Оуэн улыбнулся, когда Джаспер покачал головой. — И ты прав, что не доверяешь таким словам, Джаспер. Весь город наслышан о твоей беде, тебя наверняка ищут убийцы.

Джаспер уставился в свою чашку.

— Вы уже знаете, что я видел, как они убили мастера Краунса.

— Ужасное зрелище, когда на твоего друга нападают.

— А я ему не помог, — прошептал Джаспер.

Вот, значит, что мучило парнишку. Он терзался чувством вины.

— Ты ни в чем не виноват, Джаспер. Что ты мог сделать против вооруженных мужчин? Настоящий воин знает, когда лучше всего затаиться, выждать, а потом позвать на помощь. Так ты и поступил.

Мальчик поднял на него глаза.

— В самом деле?

Оуэн кивнул.

— Я также слышал, что вскоре умерла твоя мама. Это все в городе знают.

— Миссис Дигби рассказала вам что-нибудь еще?

Оуэн не понял, куда клонит мальчик. Ему хотелось быть максимально честным с ребенком, но при этом не говорить ему, что он сам разыскивает убийц, а то мальчик сразу бы занервничал.

— А тебе было бы неприятно, если бы миссис Дигби нам что-то рассказала?

Джаспер пожал плечами.

— Я просто спросил.

— Мы знаем то, что знает миссис Дигби.

Джаспер попытался улыбнуться.

— Если Женщина с Реки вам доверяет, то и я доверяю.

— Спасибо. Что ж. — Оуэн поднялся. — Допивай что там у тебя в кружке и поешь хлеба с сыром, а потом мы пойдем в сад и посмотрим, есть ли у тебя силенки.

Тилди поняла намек и погнала Джаспера завтракать. Мальчик запихал в рот приготовленную для него еду и объявил, что готов.

Низкие серые облака предвещали снегопад, но пока воздух был сух. Буря, бушевавшая ночью, раскидала по всему саду сухие ветки с деревьев.

— После можешь собрать все ветки и отнести их в конец сада, — предложил Оуэн.

— Все сделаю, капитан Арчер. — Джаспер был доволен, что ему дали поручение.

Оуэн, дойдя с мальчиком до поленницы, скинул лук и поставил рядом с Джаспером. Семифутовый лук оказался на несколько футов выше стрелка, хотя тот для своего возраста был рослым.

— Отцовский лук был раскрашен, — заметил Джаспер, разглядывая простую деревянную дугу.

— Да, попадаются очень красиво раскрашенные луки, — сказал Оуэн, хотя всегда предпочитал оружие без украшений. Ему нравилась простая древесина. — А где сейчас лук твоего отца? Припрятан?

Джаспер понуро опустил голову.

— Мне пришлось оставить его, когда я пустился в бега.

— Понимаю, как это было тяжело для тебя. Тебе пришлось быть храбрым. Случись со мной такое в твоем возрасте, я вряд ли бы выжил.

— Тилди говорит, вы из Уэльса.

— Она правильно говорит. Мой дом далеко отсюда. — Оуэн протянул Джасперу лук. — Знаешь, как правильно его держать?

— Я наблюдал за стрельбой по мишеням.

— Покажи. — Оуэн перекинул мальчику широкую и толстую дощечку. — Нижний конец лука поставь сюда, чтобы он не завяз в грязи, а то мне потом придется менять тетиву.

Джаспер взял лук левой рукой, едва дотянувшись до середины. Правой он дотронулся до тетивы и посмотрел на Оуэна, ожидая одобрения.

— Превосходно. А теперь оттяни тетиву правой рукой.

Джаспер посмотрел на свое предплечье между двух шин.

— Не получится.

— А ты попробуй. Нам нужно знать, с чего ты начал, чтобы потом проследить за твоими успехами.

Мальчик набрал в легкие побольше воздуха, сжал зубы и сумел чуть-чуть оттянуть тетиву. От усилия у него на лбу и верхней губе выступили капельки пота, хотя день был прохладный.

— Хватит! — сказал Оуэн.

Джаспер выдохнул и отпустил тетиву. Оуэн подхватил лук и вновь надел его через плечо.

— А теперь начнем тренировать твою левую руку. Лук нужно держать крепко, неподвижно, а для этого нужна сила. Итак, — Оуэн вручил Джасперу округлую гладкую палочку, которую захватил с собой, — держи это перед собой на вытянутой руке и не шевелись.

— Как долго? — спросил Джаспер, поднимая руку.

— До тех пор, пока выдержишь. Тебе вдруг покажется, что палка стала свинцовой или каменной. Вот тогда и настанет нужный момент, который постепенно сделает из тебя силача.

Джаспер снова набрал в легкие воздуха и поднял палку на вытянутой руке. Оуэн улыбнулся.

— Нельзя ни разговаривать, ни вертеться, паренек, но дышать-то надо, а то никакого толку от такой тренировки, если у тебя закружится голова.

Через несколько секунд мальчика начало покачивать из стороны в сторону.

— Начни снова, на этот раз расставь ноги на ширину плеч. — Оуэн показал как. — Такая стойка помогает сохранять равновесие.

Мальчик встряхнул рукой, расставил ноги и вновь поднял руку с решительным и мрачным видом.

Оуэн обошел Джаспера вокруг, поправил мальчику руку, ощупал спину, чуть изменил ему осанку и наклон головы. Бывший стрелок знал, какую боль может вызвать неправильная поза.

Джаспер ровно держал палку. Ему удалось продержаться даже дольше, чем ожидал Оуэн, учитывая ослабленное состояние ребенка.

— Отлично, Джаспер. На сегодня хватит. Завтра повторим.

— Спасибо, капитан Арчер. — Впервые Джаспер выглядел счастливым.

Оуэн одобрительно кивнул.

— Хорошо, когда есть возможность обучить кого-то с нуля. Так я смогу с самого начала привить тебе нужные навыки.

— Тилди говорит, валлийцы рождаются, уже зная, как стрелять из лука.

Оуэн расхохотался.

— Это неправда, Джаспер. Нам тоже приходится учиться. Практиковаться. Быть лучником — тяжелая работа.

— Я готов много работать, капитан.

Оуэн вгляделся в серьезное личико, раскрасневшееся от свежего воздуха и небольшой физической нагрузки.

— Ты уже мне это доказал. Твой отец был лучником?

— Он стрелял из лука просто ради тренировки. Он был плотником. Но люди говорили, что он хорошо стрелял.

— Ты говоришь, он был плотником? А мне казалось, ты собирался поступить в ученики в гильдию торговцев шерстью.

Мальчик кивнул.

— Что, не захотел учиться плотницкому ремеслу?

Джаспер, прикусив губу, пожал плечами.

— Папа упал с лесов на строительстве замка.

— Понятно. Твоя мама решила, что тебе безопаснее стать торговцем. — Оуэн кивнул. — Разумно. — Хотя, если вспомнить судьбы Краунса и Ридли…

Джаспер наклонил голову набок и взглянул на Оуэна.

— А можно мне еще раз попробовать?

Оуэн с улыбкой отдал мальчику палку. Тот решительно расправил плечи, поднял руку и замер точно в той позе, какую ему показал Оуэн. Арчер понял, что из мальчишки выйдет толк.

Оуэн отошел от Джаспера на минуту и, озираясь по сторонам, проверил крыши ближайших домов. Вернувшись, он убедился, что мальчик стоит в той же позе. Оуэн опустился на землю и принялся ждать. Рука Джаспера слегка подрагивала, пот выступил над верхней губой и на лбу, отчего у мальчишки взмокла челка. Наконец, громко вздохнув, он уронил руку. На этот раз он продержался почти в три раза дольше, чем в предыдущий.

— Сегодня, если вдруг заноет плечо, сделай вот так, — Оуэн показал Джасперу, как правильно двигать плечом вперед, назад, вверх, вкруговую. Джаспер повторил движения. — Хорошо. Эти упражнения помогут тебе продолжить тренировку завтра. Если, конечно, ты хочешь продолжать. — Оуэн вопросительно взглянул на мальчика.

— Да, капитан, хочу. — Джаспер улыбнулся.

— А ты силен для своего возраста. Наверное, такой мальчик и нужен, чтобы смазывать колеса фургона. Ты устал в тот день?

Мальчик кивнул.

— Спину ломило. А еще я заработал несколько синяков, когда нечаянно оступался.

— Еще бы. А кто тебя научил?

— Накануне мне показали, как это делается.

— Тебя выбрали, потому что ты такой сильный?

Джаспер пожал плечами.

— Мастер Краунс просто сказал мне, что я должен сделать эту работу. Наверное, в гильдии даже не знали, кто я такой.

Начал падать тихий снег. Оуэн поднялся.

— Пожалуй, тебе сейчас лучше собрать упавшие ветки, а то их занесет снегом. А после приходи в дом, и пусть Тилди даст тебе чего-нибудь горячего. Не хочу, чтобы ты простудился. — Оуэн похлопал Джаспера по спине. — Надо полагать, сегодня тебя не будут мучить кошмары.

Джаспер покраснел, услышав замечание о его беспокойном сне.

— Мне жаль, если я разбудил вас и миссис Уилтон.

— А мне жаль, что тебе до сих пор снятся дурные сны. С нами ты в безопасности. Знай это.

Джаспер принялся собирать ветки.

— Что тебе снится, Джаспер?

Взгляд мальчика снова стал настороженным.

— Ничего.

Оуэн понял, что переступил тщательно охраняемую границу. Придется выждать и попытаться в другой раз.

Ветер хлестал Торсби, когда он, стоя на зубчатой стене Виндзорского замка, наблюдал за догорающими головешками пожара, учинившего краткий переполох ранним утром, — сгорела хижина дровосека, построенная на краю леса. Дождь прекратился, стоило подняться холодному северному ветру. От одного дерева оторвалась огромная ветвь и упала на крышу лачуги, когда вся семья собралась поужинать перед очагом. Сначала запылал ветхий домишко, затем огонь перекинулся на поленницу дров. Двоим ребятишкам удалось выжить — они оказались проворнее родителей.

Обычное несчастье, не кара Божья. Чему такая смерть может научить человека? Не строить жилище на краю леса? Не разводить в доме огонь? Сделает из ребятишек, оставшихся в живых, хороших христиан, после того как погибли их родители вместе с грудным младенцем? Или любая смерть бессмысленна? Быть может, навязчивая идея Торсби докопаться до истинной причины двух убийств — всего лишь средство избавиться от собственного страха смерти?

Торсби отвернулся от тлеющих головешек, сделал несколько шагов по обледеневшим каменным плитам и спустился в замок, к свету и теплу. Перед дверью своих покоев он задержался, раздумывая, не отправиться ли ему в часовню, чтобы помолиться о душах дровосека, его жены и младенца. Но руки и ноги у него совсем застыли от холода, и он решил сначала согреться глоточком бренди перед камином.

И тут же поплатился за свой эгоизм. Едва войдя в комнату, он увидел Элис Перрерс: она сидела перед огнем и потягивала что-то из собственного драгоценного кубка. Нед в ответ на вопросительный взгляд Торсби лишь пожал плечами.

При виде архиепископа Элис почтительно привстала.

— Ваша светлость, — пробормотала она, делая изящный книксен, и подняла на него глаза, которые в отблесках пламени мерцали янтарным огнем, совсем как у кошки.

Торсби вдруг почувствовал, как сильно у него забилось сердце.

— Прошу вас. — Он жестом пригласил Элис снова занять ее место. — Вы так хорошо здесь устроились. — Он решил ни за что не показывать, как она ему ненавистна. — Весьма неожиданное удовольствие, миссис Элис.

Нед принес стул канцлеру, затем налил ему бренди. Торсби остался доволен.

— Ты предвосхищаешь мои желания. Благослови тебя Господь.

Элис молча наблюдала, как устраивается Торсби.

Архиепископ не торопился. Он передал Неду бокал с бренди, чтобы тот его подержал, пока он сам согревал руки над огнем. Потом Торсби снова взял бокал, уже не боясь его опрокинуть, и попросил Неда поменять ему отсыревшие сапоги на сухие туфли.

Все это время за ним следили кошачьи глазки. Когда Торсби наконец устроился, а Нед удалился на свое место в темном углу, миссис Элис улыбнулась.

— Прошу простить мое вторжение, ваша светлость, но мне не хотелось ждать. Сегодня вечером за столом король говорил, что вы очень обеспокоены убийствами, произошедшими на территории вашего собора.

Торсби потягивал бренди мелкими глотками, не сводя глаз с продолговатого бледного личика, и ничего не говорил.

Миссис Элис даже бровью не повела от такого пристального взгляда. Более того, казалось, она гордилась собой. Кошачьи глазки поблескивали при свете камина.

— Я сказала, что такое беспокойство, по-моему, только достойно похвалы и что ваши обязанности архиепископа гораздо более важны, чем рождественский подарок для меня.

Торсби никак не мог понять, что в этой женщине позволяло ей держаться так уверенно и смело в разговоре с лорд-канцлером Англии.

— Король рассказывал об убийствах? — Он попытался сосредоточиться на ее словах и не думать больше о тонкой шейке, которую было бы так легко сломать, или белой груди, вызывавшей у него совсем другие мысли.

— Однажды мне довелось посетить представление на празднике Тела Христова в вашем городе. — Элис улыбнулась. — Король говорит, что один из убитых — это тот человек, который играл Христа в сценах Судного дня. Я запомнила его. То ли из-за того, что это было последнее представление, то ли из-за его игры. Он так превосходно справился с ролью, что я, помнится, подумала, какой, наверное, это хороший человек, раз так убедителен в образе Иисуса. Вы должны найти его убийцу.

«Вы должны». Милостивый Боже, как ему вынести это? Торсби не смотрел ей в глаза, зная, что в его взгляде бушует ярость. Но голос все равно его выдал.

— Мне приятно слышать от вас такие слова.

Воцарилось молчание. Только в камине шуршал пепел догоравшего бревна. Торсби слышал, как наверху в трубе завывает ветер. Он бросил взгляд на миссис Элис. Кошачьи глазки вопросительно всматривались в его лицо. Бледные щеки покрылись румянцем.

— Простите меня, — сказала Элис. — Я вижу, что зашла слишком далеко. Прошу вас, ваша светлость, я вовсе не хотела вас оскорбить. Я надеялась… — Она вытянула из рукава платок и промокнула уголки губ. — Король считает вас одним из самых надежных своих помощников. Мне хотелось стать вам другом. Но я себя неловко повела.

Торсби ни на секунду не поверил, что она ищет его дружбы. Но он ничего бы не выиграл, если бы стал ее запугивать.

— Начнем сначала, миссис Элис. Вы узнали об убийствах, случившихся возле моего собора. Вы понимаете мою озабоченность. Вы помните Уилла Краунса. И считаете, что расследовать убийство важнее, чем решить вопрос о вашем рождественском подарке. Я правильно изложил?

Она не была настолько хорошей актрисой, чтобы удержаться и не позволить румянцу вспыхнуть на бледном лице, когда он кратко суммировал все сказанное. Но голос ее звучал мягко и кротко.

— Это все подоплека, ваша милость. На самом деле я пришла сказать, что уговорила короля разрешить вам вернуться в Йорк. Я надеюсь, что в ответ вы окажете мне услугу — возьмете с собой письмо к моему кузену из Рипона. Я ведь не о многом прошу?

Торсби не мог отрицать, что просьба пустяковая. Он был волен уехать, избежать неразрешимой проблемы. А захватив с собой письмо, он тем самым освобождался от дальнейших обязательств перед этой женщиной. Тем не менее ему претило оказывать ей хоть какую-то услугу.

— Рипон, говорите? Это к северу от Йорка.

— Но у вас ведь наверняка найдется посыльный, которого вы можете отправить из города?

— Наверняка и у вас найдутся посыльные, которых вы могли бы послать из Виндзора.

Их взгляды встретились. Они обменялись такой энергией, которая могла бы сломить чью угодно волю. Торсби, к своему ужасу, почувствовал, что испытывает плотское возбуждение.

Элис неожиданно потупилась и незаметно улыбнулась самой себе, разглаживая юбку.

— Ваша светлость, я попросила вас об этом одолжении, узнав о вашей доброте к прежней фаворитке короля, Маргарите. — Она снова подняла на него кошачьи глазки.

Архиепископу оставалось только надеяться, что он ничем не выдал своего потрясения. Маргарита. Каким образом эта шлюха узнала о Маргарите? Они ведь были так осторожны… так боялись, что король о них узнает. Маргарита. Если он сейчас станет все отрицать, то женщина, смотрящая на мир таким циничным взглядом, найдет способ, как погубить его в глазах короля. Она умелый игрок, и сейчас ему нужно отступить. Должно быть, это наказание за те изумительные ночи с прекраснейшим и божественным созданием. Он должен уступить этой Элис Перрерс.

Торсби кивнул.

— Я посылаю гонцов к своему епископу в Рипон, поэтому никаких хлопот не будет. Кто ваш кузен?

В кошачьих глазках зажегся победный огонек.

— Пол Скорби.

Скорби. Имя как будто знакомое, но архиепископу оно пока ничего не говорило.

— Он что, член гильдии Йорка? Вы сказали, что видели праздничное представление.

— Я побывала там не в качестве гостьи Пола. Один из моих дядюшек отправился в Йорк на деловую встречу и взял меня, чтобы я выступила в роли хозяйки.

— Ясно. Что ж, имя вроде бы мне знакомо, но я не могу вспомнить, откуда его знаю.

— Значит, захватите письмо?

Торсби слегка кивнул в знак согласия, хотя внутри у него все протестовало.

— Вряд ли я могу отказать вам в такой пустяковой просьбе, когда вы освободили меня от решения проблемы, которая тяжким грузом легла на мои плечи.

Когда миссис Элис удалилась, Торсби едва подавил желание метнуть кубок в закрывшуюся за ней дверь. Как она посмела заступаться за него перед королем? Как она посмела думать, что обладает большим, чем у него, влиянием на короля? Как посмела просить его послужить ей гонцом? Как она дерзнула произнести имя Маргариты? Дрожа от ярости, Торсби принялся расхаживать по комнате, чтобы успокоиться. Когда наконец он взял себя в руки, то направился в часовню.

Там в тиши Торсби признался самому себе, что в конечном итоге Элис Перрерс сделала ему одолжение. И себе тоже. Оставив Виндзор, Торсби избежит дальнейших с ней встреч. Его реакция на Перрерс не давала ему покоя. Эта женщина возбуждала его, как дикаря. Ему хотелось швырнуть ее на пол и надругаться над ней. Вонзить зубы в белую грудь. Поглотить чертовку целиком. Возможно, он слишком долго был лишен женщины. А возможно, она ведьма. Как иначе она сумела пробудить в нем страсть такой силы? Когда Маргарита умерла в родах, Торсби решил, что его плотская страсть навсегда угасла. Элис Перрерс доказала, что это не так. С Маргаритой ушла навсегда только его нежность.

— Прекрати ерзать, — закричала Тилди, больно всаживая деревянную расческу в голову Джаспера.

Мальчик, вздохнув, закрыл глаза. Кожа на голове уже болела от попыток Тилди расчесать ему волосы после мытья.

— За что ты меня так ненавидишь?

— Ничего подобного, малыш. Я это делаю, чтобы тебе помочь.

Джаспер закатил глаза, качнув головой, так что Тилди снова всадила ему зубцы расчески прямо в кожу.

— Ой! Из-за тебя у меня будет в голове полно щепок. Мама пользовалась гребнем из рога. От него не бывает щепок. Он расчесывал мягко, не запутывался в волосах.

— Другого у меня нет.

— Если бы ты столько не терла мою голову полотенцем, то волосы были бы влажными и легче расчесывались.

Тилди фыркнула.

— Ты как мой брат Уильям. Тоже вечно полон идей о вещах, в которых ничего не смыслит. — Она больно дернула гребнем за волосы.

Джаспер решил больше не спорить.

— Сколько же у тебя братьев и сестер?

— Живых? Четыре брата, три сестры.

— А каково это — иметь братьев и сестер?

— Шуму много. И еды никогда не хватает. Мальчишки все съедают до крошки.

— Все равно, я уверен, тебе никогда не было одиноко.

Тилди рассмеялась.

— Можешь не сомневаться, чего не было, того не было. У капитана Арчера тоже был полон дом братьев и сестер. Так он говорит, что один из его братьев решил податься в монахи, узнав, что в монастыре у каждого собственная маленькая келья. Он-то думал, что будет сидеть там целый день и спокойно размышлять, а когда оказалось, что почти все время нужно проводить в церкви, молясь с другими монахами, он убежал оттуда, даже не приняв обета.

Джаспер слушал как завороженный.

— Капитан Арчер рассказывал тебе о своей семье?

Тилди расчесала последнюю спутанную прядь.

— Готово, — сказала она, оставшись довольной, и присела рядом с Джаспером. — Да, капитан Арчер часто со мной разговаривает. Я для него словно родственница. Добрый человек.

Джаспер кивнул.

— Как бы мне хотелось быть его сыном.

— Да, тогда бы тебе повезло.

За их спинами раскрылась дверь, ведущая в сад. Джаспер заметил, как покраснела Тилди, когда обернулась к двери, и сразу понял — пришел Джон.

— Как приятно на вас посмотреть. — Джон смахнул с плеч снежинки и подвинул табуретку ближе к огню. — Я видел, как капитан с хозяйкой ужинают в таверне, и подумал, что могу проведать вас. — Он улыбнулся щербатым ртом и, увидев гребень на коленях у Тилди и мокрую шевелюру Джаспера, добавил: — Решила сделать из него красавчика, Тилди?

Джаспер смутился, а Тилди захихикала.

— Ну ты и заноза, Джон. Нет, конечно. Просто миссис Люси выкрасила хной Джасперу волосы, чтобы он мог вчера выйти из дома и его никто не узнал. А теперь у него появилась под волосами сыпь, вот она и велела мне вымыть ему голову розмариновой водой. Если взглянешь на лицо Джаспера, сам увидишь, как ему это понравилось.

Джон скосился на мальчика и кивнул.

— Бедняга. И все зря, я бы сказал. Я ведь тебя предупреждал, никому не доверяй. Капитан Арчер хороший человек, но в первую очередь он служит архиепископу. Думаю, он использует тебя как живца, чтобы клюнули убийцы. Он-то знал, что они узнают тебя даже с другим цветом волос. Перекрашивали только для твоего успокоения. Зато теперь убийцам известно, где тебя искать — возле капитана.

— Что ты хочешь этим сказать? — растерянно спросил Джаспер. — Это ведь я просил капитана взять меня с собой.

Джон кивнул.

— Ты сам ему подбросил эту идею, понятно?

— Куда ты клонишь, Джон? — возмутилась Тилди. — В чем это ты хочешь обвинить капитана?

Джон даже обрадовался тону Тилди. Когда он посмотрел на нее, в глазах у него играла насмешка.

— Ну что, Тилди, втрескалась в капитана?

— Еще чего!

Джон пожал плечами.

— Ты знаешь, что архиепископ поручил капитану Арчеру выяснить, кто убил тех двух торговцев, Уилла Краунса и Гилберта Ридли. Вот почему он и взял Джаспера к себе в дом. Защитить его от убийц. Но может быть и так, чтобы привлечь их.

Господи, Джаспер никогда так не думал… Неужели капитан готов был его предать?

Тилди окончательно разозлилась на Джона.

— Капитан Арчер никогда бы не позволил, чтобы с Джаспером что-то случилось.

— Конечно, — робко подтвердил мальчик. — Он всегда ко мне хорошо относился.

— А кроме того, миссис Люси ни за что бы ни позволила капитану подвергать Джаспера опасности. — Тилди сжала плечо мальчику, чтобы он успокоился.

Джон вытянул длинные ноги к огню. От него пахло конюшней.

— Был бы рад ошибиться, но я уже говорил тебе, Джаспер, никому не доверяй. Это единственный верный способ избежать неприятностей.

Джасперу вдруг пришла в голову ужасная мысль.

— Ты ведь никому не рассказала о моей тайне, Тилди?

Девушка сердито взглянула на Джаспера.

— Конечно, я никому ничего не сказала. Миссис Люси объяснила мне, что можно хранить тайну, если от этого никому не будет плохо. — Она перевела взгляд на Джона, чтобы узнать, поверил ли он, что она могла предать Джаспера.

Джон не сводил глаз с кувшина, стоявшего перед ним.

— Смелее, — сказала Тилди, — угощайся.

Джон поднялся, чтобы взять кружку.

— Хорошо, что ты не проговорилась, Тилди, — тихо сказал Джаспер.

— Я ведь дала слово. Хотя по-прежнему думаю, что, наверное, лучше все рассказать капитану.

— Если Джон прав, то я рад, что ничего не рассказал.

Тилди обняла мальчика.

— Капитан никому бы не позволил причинить тебе вред. Не пойму, зачем только Джон подначивает тебя. — Последнюю фразу она произнесла достаточно громко, чтобы услышал и Джон.

Конюх уселся на место и налил себе эля.

— Я не имел в виду ничего дурного, Тилди. Просто хотел, чтобы Джаспер понял, что в его положении нужно быть очень осторожным. А то, что он вышел вчера из дому, было глупо. — Джон наклонился к Джасперу. — Ну раз уж все произошло, расскажи, как там было.

Джаспер нахмурился, засомневавшись, такой ли хороший друг этот Джон.

— Почему бы тебе в следующий раз не пойти с нами? Ты никогда не ходишь стрелять из лука по воскресеньям. А ведь тебе лет больше, чем мне. Тебя примут в отряд.

Джон поднял правую руку, демонстрируя обрубки трех средних пальцев.

— Такой рукой стрелы не удержать, иначе я бы тоже там был. Мне бы очень хотелось научиться стрелять из лука. — Теперь он не улыбался.

Джаспер не знал, что сказать. Он ведь хотел поддеть Джона, а не ранить его чувства; он совсем забыл о его искалеченной руке.

— Прости. Я не подумал.

Джон пожал плечами.

— Неважно. Господь даровал мне честную работу. Мне не на что жаловаться. — Он сделал глоток эля. — Итак. Расскажи мне, что там происходит на лугу Святого Георга.

Джаспер задумался на секунду, решая с чего начать.

— Из пристройки, что рядом с часовней, выносят мишени и устанавливают их так, чтобы солнце не светило стрелкам в глаза. Это важно. А потом капитан Арчер обходит всех лучников и говорит им, что они делают не так. У некоторых ничего не выходит даже после того, как он объясняет им, что делать. Как он говорит, это происходит потому, что они прежде никогда не тренировались. Но они стараются, никто не спорит с капитаном. Все его уважают. Он особенный человек.

— Этого ты мог бы мне и не говорить, — заметил Джон. — Мне тоже нравится капитан Арчер. Я просто предупреждаю тебя, что архиепископ Торсби всесильный человек. Ведь он не только архиепископ, но и лорд-канцлер всей Англии. И если он велит капитану отыскать убийц, то капитан так и должен сделать, невзирая ни на что. А если единственный способ поймать убийц — заманить их в ловушку с твоей помощью, раз только ты их видел, что ж… — Джон прикрыл глаза и запрокинул голову, допивая эль.

Джаспер молчал. Ему не хотелось верить, что капитан способен навлечь на него опасность.

Джон отставил кружку и наклонился к Джасперу.

— У меня не идет из головы, что тебе пришлось оставить отцовский лук, а ведь он был особенный, разрисованный.

Джаспер пожал плечами.

— Все равно я для него слишком мал.

— Не всегда же тебе быть маленьким, Джаспер де Мелтон, — фыркнул Джон. — Ты растешь с каждым днем. И вот что я подумал — как-нибудь с утра пораньше мы отправимся и посмотрим, на месте ли он.

Джаспер нахмурился.

— Но ведь ты только что мне говорил, как я глупо поступил, появившись вчера на людях.

Джон кивнул.

— Конечно глупо, расхаживал там в толпе. Но на этот раз мы будем только вдвоем, прокрадемся незаметно самыми глухими закоулками. Кто тогда нас увидит? Неужели тебе не хотелось бы вернуть отцовский лук, если есть такая возможность?

Джаспер сложил руки и задумчиво уставился в пол.

— Даже не знаю, идти ли мне. Ты сам мог бы наведаться к миссис Флетчер и узнать у нее о луке. Это ее дом. Она должна была забрать к себе сундук, если в той комнате теперь живут новые постояльцы. Тебя ведь никто не ищет, Джон.

Тилди согласилась.

— Вот эта идея мне больше нравится. Даже я могла бы сходить.

Джон округлил глаза.

— С какой стати миссис Флетчер отдавать мне, чужаку, твои вещи, Джаспер?

— Тогда напиши записку миссис Флетчер, а он ее передаст, — предложила Тилди.

— Миссис Флетчер не умеет читать. У нее в семье нет грамотных, — сказал Джаспер. Впрочем, ни он сам, ни Тилди с Джоном тоже не умели читать и писать.

— Ладно, — решил Джон. — Значит, пойдем и посмотрим, как там и что. Даже если кто-то за тобой охотится, то разве он сможет тебя выследить ранним утром, Джаспер? А если мы не найдем лук там, где ты его оставил, тогда, может быть, Тилди сходит к миссис Флетчер и все у нее узнает.

Джаспер внимательно вгляделся в лицо Джона. Глаза юноши горели, словно он сию минуту собирался начать поиски.

— Почему ты хочешь, чтобы я это сделал? — поинтересовался мальчик.

— Потому что на твоем месте я поступил бы именно так — вернулся и все разузнал. Только поэтому.

— Дурацкая причина, — заметила Тилди.

Джон застонал.

— Девчонки ничего не смыслят в таких вещах. Ты ведь даже ни разу не стреляла из лука, чтобы знать, каково это.

Тилди открыла было рот, но не нашлась, что сказать. Лицо ее покраснело, в глазах блеснули сердитые слезы.

— Ты ошибаешься, Джон, — наконец выдавила она. — Ты доведешь Джаспера до беды, только потому что тебе захотелось приключений. Вот чего ты не понимаешь. — Она отшвырнула гребень и решительно вышла вон.

— Девчонки, — вздохнул Джон.

Джаспер ничего не понял, и уже не в первый раз. Он многого не понимал из того, что происходило между Тилди и Джоном. У этих двоих была какая-то странная дружба. Обзывая друг друга и поддразнивая, они почему-то улыбались. Но сейчас все было серьезнее.

— Пожалуй, тебе стоит пойти и попросить прощения у Тилди. Ты обидел ее.

Джон усмехнулся.

— Я обязательно с ней поговорю, но позже, а то она сейчас сделает вид, что очень занята в лавке. Для начала скажи мне, что ты сам думаешь. Не попробовать ли нам завтра утром потихоньку сделать вылазку? Вдруг удастся вернуть лук твоего отца?

Джаспер не знал, что ответить. С одной стороны, ему не хотелось показаться трусом, да и на месте ли вещи, тоже неплохо бы выяснить. Но что, если Тилди права?

— Ну, что скажешь? — Джон, прищурившись, ждал ответа.

Джаспер взглянул на изуродованную руку Джона, свидетельство того, как опасен бывает мир. Но Джон не дурак. Ему досталось немало, и он выжил. Мальчик кивнул.

— Сделаем. Завтра утром. А теперь ступай извиняться к Тилди.

Когда Тилди пошла будить Джаспера, в постели его не оказалось. Только Мелисенди спала на хитро сложенных холмиком одеялах.

Тилди проверила заснеженный сад. Там Джаспера тоже не было. Искать следы было бесполезно — шел слишком сильный снег. Она побежала обратно в дом и заглянула в лавку, надеясь, вопреки всему, что мальчик там, прибирается перед приходом миссис Люси. Так случалось иногда по утрам.

Но и в лавке Джаспера не было. Должно быть, они с Джоном отправились к миссис Флетчер. Если только Джаспер не ушел к Джону просто поговорить об этом.

Когда Люси спустилась вниз, Тилди разматывала свою шаль.

— Куда ты ходила так рано? — поинтересовалась Люси. Потом она взглянула Тилди в лицо и встревожилась. — В чем дело? Что случилось?

— О, миссис Люси, Джаспер пропал. Его нет ни в постели, ни в лавке, ни в саду. И Джона нет в конюшне. Только плащ Джаспера… — Тилди протянула его хозяйке и расплакалась.

— Где ты нашла плащ Джаспера, Тилди? — спросил Оуэн, появляясь на кухне.

Тилди пыталась успокоиться.

— Это Джон виноват. Все твердил мальчику, что нужно вернуть отцовский лук, вот Джаспер и загорелся.

— Где ты нашла его плащ, Тилди? — спросила Люси.

— В конюшне, где спит Джон.

Люси обняла девушку за плечи и подвела к стулу.

— Садись и успокойся.

Тилди сделала несколько глубоких вдохов и промокнула глаза уголком шали. Когда девушка почти успокоилась, Люси продолжила расспросы:

— Что это за история с отцовским луком?

Тилди рассказала им о сундуке, который Джаспер оставил у Флетчеров, и об идее Джона, что они с Джаспером должны забрать оттуда лук.

— Я как-то раз побывал в том доме, когда искал мальчика, — сказал Оуэн. — Это довольно близко. Пойду узнаю, что случилось.

— Уверена, что уже слишком поздно, — рыдала Тилди. — Она расправилась с ним. Она расправилась с обоими. Святая Мария, Матерь Божья, зачем только Джаспер его послушал?

Оуэн обернулся в дверях.

— О ком это ты, Тилди? Кто «она»?

Тилди выпучила глаза и затрясла головой.

— Тилди, ты должна нам рассказать, — строго произнесла Люси.

— Не могу, хозяйка. Я поклялась.

Поклялась. Люси вспомнила их последний разговор.

— Тилди, я говорила тебе, что можно клясться, если тайна не причиняет никому вреда. Но тебе что-то известно о той опасности, которая грозит Джасперу. Капитану Арчеру тоже это нужно знать, прежде чем он туда отправится.

Оуэн присел перед Тилди и взял ее руки в свои.

— Джаспер единственный, кто видел, что случилось с Уиллом Краунсом, Тилди, и убийцы это знают — весь город знает. Будь я на месте убийцы, я бы захотел избавиться от любого, кто мог бы узнать меня и рассказать, что я сделал. А ты бы, Тилди, разве иначе поступила ради спасения собственной жизни?

— Но Джаспер не видел, кто убивал. — Девушке не хотелось верить, что мальчику грозит такая опасность. И Джону. Дорогому Джону.

— Я знаю, Джаспер утверждает, что не смог бы узнать этих людей, — сказала Люси, — но они, скорее всего, не хотят рисковать, Тилди.

— Я обещала, — слабеньким, неуверенным голоском пропищала девушка.

— Именно сейчас молчание может повредить Джасперу, — мягко произнесла Люси, — если нам не удастся его найти, если те люди опередят нас.

Тилди совсем растерялась. Она-то думала, что, храня тайну Джаспера, помогает ему. Но миссис Люси и капитан говорили другое, а они умные люди. Так что, наверное, ей следует прислушаться к их словам. Она не сомневалась, что они не захотят навредить Джасперу. Это только Джаспер не доверял им, хотя и жалел, что не приходится капитану сыном.

— Вы объясните ему, почему я выдала тайну, капитан Арчер?

— Обещаю тебе, Тилди. Просто расскажи все, что знаешь, причем быстро.

— Во время праздника Тела Христова он обратил внимание на какую-то женщину, которая разговаривала со вторым погибшим. Потом Джаспер увидел ее еще раз, когда спал в соборе. Она достала из стены окровавленный сверток. Тот упал, и из него выкатилась рука. Господи, помилуй мальчика. — Тилди перекрестилась. — А потом она пригрозила Джасперу, что убьет его, если он кому хоть слово скажет. А еще она говорила что-то насчет какого-то мужчины — убийцы, как подумал Джаспер, который хотел с ним расправиться. Да, еще одно. Это была та самая женщина, которая, как ему кажется, шла рядом с мистером Краунсом, когда на него напали убийцы. Теперь вы понимаете, она за ним охотится.

— Он рассказывал, как она выглядит? — спросил Оуэн.

Тилди призадумалась.

— Он говорил, что она красивая. И сильная. Она выволокла его из собора.

Оуэн и Люси встревоженно переглянулись, затем Оуэн ушел.

Бесс распахнула кухонную дверь, и кошмар обрушился на нее. Джон, мальчик, к которому она относилась как к собственному ребенку, висел на плечевых ремнях меж двух помощников судебного пристава. Окровавленная рубаха и рейтузы. Багровый ожог, уже начавший стягивать правую сторону красивого лица.

— Святой Спаситель, какой жуткий день. — Бесс погладила левую щеку юноши. — Благослови вас Господь за то, что принесли его домой. Положите его сюда. — Она подошла к приставу. — Рассказывайте, что случилось.

— Ваш сосед, капитан Арчер, расскажет лучше меня, хозяйка. Он скоро придет. — Пристав изложил скупые факты.

— Значит, Оуэн сейчас ищет Джаспера? — Бесс попыталась разглядеть что-то за пеленой падающего снега. — Неудачный день для такого занятия. — Она жестом пригласила пристава зайти на кухню. — Присаживайтесь, Джеффри. И ваши мальчики, доставившие такую тяжкую ношу, пусть тоже отдохнут.

Она предложила всем пряного вина, разбавленного водой, как это полагалось делать утром.

Судебный пристав с благодарным поклоном принял напиток.

— Мы думаем, юноша уже был мертв от ран, прежде чем получил этот ожог на лице, хозяйка. Остается на это надеяться.

Бесс перекрестилась и промокнула глаза фартуком.

Пристав прокашлялся и, не глядя на Бесс, спросил:

— А что, этот парнишка, о котором говорил капитан Арчер, тоже здесь жил?

Бесс покачала головой.

— За ним присматривал капитан Арчер. А миссис Уилтон его лечила. Ребенку досталось с лихвой.

— Джон и этот Джаспер де Мелтон дружили?

— Бедняга Джаспер пришелся по душе Джону. Уверена, что-то в этом мальчике напомнило Джону о мрачных временах в его собственном прошлом.

— Знаете, как ваш Джон лишился пальцев?

— Не знаю ни как, ни почему. Когда мы нашли Джона в своей конюшне, он был в беспамятстве, пальцы на одной руке раздроблены, в ужасном состоянии. Мастер Уилтон, упокой Господь его душу, послал за цирюльником, который и удалил бесполезные обрубки. Потом мастер Уилтон обработал раны, дал бедняге лекарство от лихорадки. Никто из нас не стал расспрашивать Джона. Спросили только, нужно ли сообщить его родным. Он ответил, что родных у него не осталось: все умерли. Вот и весь сказ. Он не стал ничего объяснять — видно, не хотел. И был нам очень благодарен за то, что мы не терзали его вопросами.

Пристав закивал.

— Вчерашнее нападение было нацелено против Джона, как вы думаете?

Бесс взглянула на искалеченное тело юноши.

— Наверное, оно связано с Джаспером. Куда именно ранен Джон?

— У него распорот живот. Он потерял много крови. Остальное — синяки, а еще голова рассечена — наверное, от этого он потерял сознание. Похоже, он долго боролся.

— Убийца, значит, был силен, — сказала Бесс.

— Это и странно, хозяйка. Мэтт Флетчер утверждает, что видел убегавшую женщину. Можете себе представить, чтобы женщина была такой сильной?

Бесс закатила глаза.

— Да, мы вынашиваем детей и отличаемся кротостью, но это вовсе не означает, что мы не можем быть сильными и злобными. Что ж, — она поднялась, — пожалуй, мне пора обрядить беднягу, прежде чем служанка миссис Уилтон, Тилди, увидит его и покажет всему городу, какой сильной и злобной может быть женщина, если ее довести. — Она подошла к Джону. — Так, говорите, женщина? Нам придется ее найти, да, Джеффри?

— Точно так. Мы постараемся.

— Мы все постараемся, — пробормотала себе под нос Бесс, наливая воду из тяжелого чайника в мелкую миску.

По раненому боку пробежала крыса. Не крупная, средних размеров, и все же боль разбудила Джаспера. Правый бок и щека были скованы дергающей болью. Мальчик попытался перевязать раны, но со щекой у него никак не выходило — он не сумел наложить повязку так, чтобы хорошо дышать. Его одолел прерывистый лихорадочный сон. Над ним склонилась огромная женщина высотой с дом, в руках она держала нож, который сверкал, как пламя. На ее поясе висел шнурок с нанизанными на него руками, и стоило этим рукам коснуться его лица, как они ожили и вцепились когтями в его правую щеку.

Время от времени Джаспер просыпался и старался заставить себя сесть. Он знал, что находится в одной из улочек, настолько узких, что там не проехала бы ни одна повозка. Когда жар усиливался, то дом на противоположной стороне начинал казаться неимоверно высоким и очень далеким. Мальчик вспомнил, что как-то раз у него был сильный жар, а мама, которая тогда была жива, остановилась в дверях, и ему почудилось, что она такая большая и так далеко от него, что он закричал, испугавшись, что Бог забирает его к себе. Тогда она подошла к нему, прошагав много миль по полу, и подняла на руки. И в ту же секунду ему стало хорошо. Комната обрела свои обычные размеры.

Но теперь мамы рядом не было, чтобы все стало хорошо.

Зато здесь он в безопасности. Он знал по прошлому опыту, что самое безопасное место — такая вот глухая улочка. Люди, спешащие мимо, не станут его трогать, а если он случайно окажется у них под ногами, то просто пнут его, чтобы не мешал. По запаху он понимал, что вывалялся в навозе и моче, но из-за слабости ему было все равно.

Нет, так нельзя. Он должен встряхнуться, должен поесть. Нужно вспомнить, что произошло. Кто-то попал в беду, однако он никак не мог вспомнить, кто именно. Голова раскалывалась. Ему казалось, что он упал, но раны на щеке и боку мог оставить только нож, в этом он не сомневался. Он все время думал о женщине-великане из своих снов. Такого ведь быть не могло? Но он уже сомневался.

Нет, все-таки нужно поесть. Если он поест, то сможет думать лучше. Он вспомнил, как ходил к аббатству, к двери нищих, где раздавали еду. Кто-то спросил его, как он умудрился так сильно порезаться. Пришлось убежать и спрятаться. Никто не должен знать, кто он и что натворил.

Так что же все-таки он натворил? Джаспер попытался припомнить события в правильном порядке. Он упал с лестницы. Женщина с ножом. Он обмочился. Джон неподвижно лежал на полу. Джон. Вот оно. Он убил Джона.

Нет, женщина с нанизанными на шнурок руками убила Джона. Эти руки болтались у нее на поясе.

Нет. Это ему приснилось. Хотя женщина все-таки была. Женщина с ножом. Джон выдал его этой женщине. Зачем?

Джаспер с усилием сел, привалившись к стене. Так лучше. У него кружилась голова и тошнота подступала к горлу, но вскоре все это прошло. Он прислушался к городскому шуму, пытаясь определить время. В его укрытии было слишком темно, а когда он поднял глаза к небу, то увидел лишь выступающий второй этаж дома, под которым сидел. По соседним улицам ехали повозки, но в целом было тихо. Раннее утро, догадался мальчик. Если он заставит себя шевелиться, то, может быть, успеет еще к аббатству на раздачу еды. А потом можно будет подумать, как быть дальше.

Мама всегда говорила, что нельзя ясно думать на пустой желудок. Джаспер не терзался голодом, он просто хотел ясно думать. Пока он не мог даже сказать, сколько времени здесь прячется. Несколько дней, скорее всего. А может быть, недель?

Потихоньку подтягиваясь, Джаспер встал на ноги и, держась за стену, сделал несколько шагов. То и дело спотыкаясь, он направился к поперечной улице. Лоп-лейн. Совсем рядом с аббатством. Хвала Господу. Хотя дверь нищих находилась в противоположной стене, за городскими воротами.

Как много грязи. Но на открытом пространстве землю укрывал снег. Неудивительно, что он так замерз. Почему на нем не было плаща? Джаспер закрыл глаза и привалился к стене дома, пытаясь вспомнить. Ему казалось важным вспомнить все. Мальчика пугало, что кое-какие вещи в памяти восстановить не удавалось. Тут его толкнул какой-то прохожий, колени у него подогнулись, земля ушла из-под ног. Чья-то рука его подняла, словно издалека прозвучал женский голос:

— Ты что, бродяжка? Как только тебя впустили в город?

Он направился к заставе Бутам в надежде незаметно выскользнуть из ворот, спрятавшись за какую-нибудь повозку: теперь он вспомнил, что делал так в прошлый раз. Он не хотел, чтобы его заметили. Кое-кто из стражников его знал и мог обратить внимание, что он вышел из города.

Но когда Джаспер дошел до ворот, никаких повозок поблизости не оказалось. Стражник, прищурившись, принялся разглядывать его, словно вспоминая, где мог видеть этого мальчишку раньше. Наверное, он стал таким грязным, что его не узнать. Или порез на щеке изменил его внешность. Да еще лицо справа вроде бы припухло. Наверное, это была хорошая маскировка.

Маскировка. Хна. Прогулка с капитаном Арчером по лугу Святого Георга. Джаспер отчетливо вспомнил тот день, когда он был очень счастлив. Хорошо, хоть что-то всплыло из прошлого. Капитан Арчер ни за что не простит ему смерть Джона. Да и разве они поверят, что Джон сам заманил его туда?

Джаспер выскочил за ворота. Вместо того чтобы идти к аббатству и дожидаться у двери нищих, он мог бы добраться до дома Магды Дигби. Но нет. Нельзя никому доверять. Этот урок он хорошо усвоил.

У северной стены аббатства уже собралась толпа. Джаспер присел под дерево возле однорукого человека и женщины с двумя младенцами, спрятанными под разорванным плащом. Он слышал о близнецах, особом благословении Божием. Но по виду этой женщины никак нельзя было сказать, что она чувствует Божию благодать. Провалившиеся невыразительные глаза, отвисшая нижняя челюсть, открывавшая редкие гнилые зубы. В лице — ни кровинки, просто обтянутый кожей череп. Полное истощение. Почему Господь подарил этой женщине двух младенцев, когда у нее и без того не было сил?

Нет. Нельзя сомневаться в божьей справедливости. Это из-за слабости и боли в голову приходят такие мысли.

Джаспер заморгал, но глаза все равно закрылись, и ему приснилась эта печальная мать. Младенцы сосали ее грудь, а она уменьшалась на глазах, словно они высасывали из нее не только молоко, но даже кости, и через секунду женщина исчезла. Младенцы принялись кричать.

Когда Джаспер открыл глаза, младенцы кричали, но их печальная мать по-прежнему держала их под своим плащом. Мальчик поднял взгляд. У края толпы стояла великанша и смотрела прямо на него. Джаспер закрыл глаза и потряс головой, после чего снова взглянул в ту сторону. Женщины уже не было.

Конечно не было. Она ведь ему приснилась.

Зато та, которая на него напала, сделала это наяву, а не во сне. Наверное, это была она.

Джаспер решил было уйти, но дверь нищих только что открылась, и он увидел, как люди хватают маленькие буханки темного хлеба. Ему тоже нужен хлеб. Может быть, ноги будут передвигаться быстрее, если он съест краюшку хлеба. Он стал в очередь.

Люди принесли с собой миски и чашки. У него при себе ничего не оказалось. Должно быть, он произнес что-то вслух, потому что однорукий ткнул его в бок и показал на нищего возле двери, который успел получить свою буханку и разломил ее пополам, потом протянул обе половинки монаху, разливавшему что-то из котла, и тот шлепнул ему порцию прямо на хлеб. Джаспер поблагодарил соседа. Тот улыбнулся и открыл рот. Джаспер увидел, что у однорукого нет языка.

Преступник. Мама строго-настрого наказывала ему никогда не заговаривать с преступниками. Но это было давно, Джаспера тогда не выпускали на улицу одного. А этот человек оказался настолько добр, что дал дельный совет.

— Благослови вас Бог, — сказал Джаспер. — Пусть Господь вспомнит о вашей доброте в Судный день.

Прошло много времени, прежде чем мальчик оказался у заветной двери. Ему еще раз показалось, что он видел ту женщину, но запах еды был слишком заманчив. Он не смог отказаться от своего места в очереди. А кроме того, уверял он себя, она просто ему приснилась. Хлеб был твердым, и он повозился, прежде чем разломил буханку пополам. Наконец на каждую половинку ему положили по куску рыбы вместе с плавниками и чешуей. Отойдя на несколько шагов, Джаспер присел и проглотил все до крошки.

Теперь ему захотелось пить. Он взглянул на реку, но вспомнил, что люди часто болели от этой воды. По другую сторону двери нищих стоял монах с большим бочонком и черпаком. Джаспер решил, что просто подставит ладони или вообще откроет пошире рот. Он с трудом поднялся и двинулся обратно к двери.

Там она и стояла, та женщина, которая напала на него. Теперь он ее узнал. Во сне она казалась ему великаншей, но сейчас перед ним был не призрак, а живая женщина. И она смотрела прямо на него.

Джаспер повернулся и побежал. Он сам не понимал, как ему это удалось, но он бежал, скользя и падая. Каждый раз он боялся, что не сможет больше подняться. И каждый раз поднимался. Она его не преследовала, Джаспер ничего не заметил, но он точно знал, что она его видела, а потому не позволял себе остановиться.

Подбегая к воротам, он молился, чтобы там оказалась повозка и он мог спрятаться, но стражник, у которого было время подумать, прокричал:

— Джаспер! Это ты? Женщина с Реки повсюду тебя ищет, мальчик. Уже недели две или больше.

Но Джаспер промчался мимо пулей, посчитав за чудо то, что стражник узнал его в самую страшную для него минуту. Мальчик прерывисто дышал, бок у него горел, но он продолжал двигаться по Питергейт. Быстрее. Быстрее. Когда Джаспер свернул на боковую улицу, он услышал скрип и стон повозки, которая делала поворот за его спиной. Улица была слишком узкая, чтобы пропустить сразу и повозку, и пешехода. Джаспер бросил взгляд вправо и влево, нет ли где закоулка или пусть даже дверного проема. И тут прямо перед собой он увидел Мартина. Тот размахивал руками и что-то ему кричал, но грохочущая повозка уже подъехала слишком близко и заглушила все слова. С каждой секундой она приближалась. Джаспер повернулся, понимая, что сейчас окажется под колесами. Он споткнулся и закричал. Внезапно кто-то подхватил его на руки и убрал с дороги.

Когда повозка прокатила мимо, Джаспер уткнул горячее лицо в плечо своего избавителя. Уже второй раз за день Господь его спас, сотворив чудо.

— Успокойся, Джаспер. Это я, Мартин. Сейчас я тебя оставлю на минутку, а сам поспрашиваю, не узнал ли кто возницу.

Джаспер вцепился в Мартина.

— Это женщина. Она хочет меня убить.

— Нет, Джаспер, я видел. Это был мужчина.

Джаспер все цеплялся за своего спасителя, боясь снова потеряться в темном закоулке.

— Я вернусь. Нас пока не должны видеть вместе. — Мартин оторвал мальчика от себя сильными руками.

Расспросы ничего не дали — никто не смог сказать Мартину, кто управлял повозкой.

— Почему он не вел лошадь под уздцы? — возмутилась какая-то женщина. — Не зря издан такой указ. Очень много ребятишек погибает таким образом. — Она покачала головой.

Мартин затаился ненадолго на той улочке, чтобы посмотреть, не вернется ли кто-то на место происшествия. Если это была попытка убить мальчика, то убийца наверняка захотел бы узнать, удалось ли ему задуманное. Вчера ночью Амброз рассказал Мартину о последних несчастьях Джаспера. Вот уже две недели как мальчик с гноящимися ранами бродит по улицам. Должно быть, крепкий мальчуган. Но даже если и так, лихорадка сделает свое дело. Мартин рассудил, что именно сейчас следует узнать, кто его противник, но в то же время ему было трудно побороть желание немедленно доставить мальчика в безопасное место.

Терпеливое ожидание Мартина вскоре было вознаграждено, но вовсе не возницей повозки. Он услышал женский голос. Незнакомка обращалась к прохожим на улицах:

— Говорят, на этой улице на какого-то мальчика наехала повозка. Я подумала… у меня пропал сын. Уже больше недели. Он ранен… его отец… Это была ужасная ссора. По рассказам выходит, что это мой сын. Вы что-нибудь видели? На этой улице действительно повозка сбила мальчика? Вы не знаете, где он сейчас?

Мартин выглянул, чтобы посмотреть на непревзойденную актрису. Высокая женщина, с королевской осанкой. Лица, скрытого капюшоном, он не разглядел, но что-то во всем ее облике показалось ему знакомым.

Люди ничем не могли помочь женщине. Да, действительно, по улице промчался бесшабашный возница. А некоторые даже видели бегущего мальчика. Но ни один не заметил, пострадал ли ребенок. В конце концов она сдалась и ушла в сторону бойни.

Мартин перекинул Джаспера через плечо и направился к аптечной лавке.

Брат Вульфстан принялся ворчать себе под нос, увидев гостя в дверях лазарета второй раз за день.

— Он все еще спит, сын мой. Пройдет много дней, прежде чем Джаспер достаточно окрепнет, чтобы принимать посетителей.

— Простите, но на этот раз я сам пришел за помощью.

— Вы больны?

— Ранен. — Мужчина вытянул изнеженную руку, не знавшую труда.

Вульфстан искоса посмотрел на белую ладонь.

— Ничего не вижу…

Гость согнул палец, указывая на небольшое пятнышко.

Вульфстан взял лампу и рассмотрел руку получше.

— Боюсь, что глаза с каждым днем подводят меня все больше. Кажется, здесь небольшое покраснение?

— Я обжегся. Глупо получилось. Хотел зажечь свечу.

Вульфстан потрогал пятно на ладони, мужчина поморщился. Лекарь нащупал небольшой волдырь. На кончике пальца тоже. Но обе раны пустяковые; однако гость так учащенно дышал, что Вульфстан невольно почувствовал раздражение, да простит его Всевышний за этот грех.

— Ничего страшного. Наверняка вы берете с собой в дорогу мазь для таких мелких случаев.

— У меня нашлась бы мазь, если бы в дорогу меня собирала жена, но вот уже несколько недель, как она живет в монастыре, и, пока ее нет, обо мне некому позаботиться. — Он говорил как избалованное дитя.

Вульфстан убедил себя, что вежливость с этим человеком можно воспринять как наказание за грехи, и попытался не подать виду, что раздражен.

— У вашей жены есть какая-то особая причина, чтобы молиться?

— Нет. Ей не нужен повод, чтобы творить молитву. Я велел ей помолиться, чтобы Господь излечил ее от бесплодия.

Вульфстану пришла мысль, что на самом деле жена этого человека молится о том, чтобы Господь призвал ее мужа к себе, пока она находится в отъезде. Греховные мысли. Да, не очень хорошо он справлялся, исполняя наказание. Но каков тип — совершенно равнодушно говорит о бесплодии собственной жены. Да. Странно все это. Еще сегодня днем он говорил, что Джаспер напоминает ему его сына.

— Значит, ваш сын родился в предыдущем браке?

Гость отчего-то смешался.

— Я говорю о сыне, который похож на Джаспера.

— А, ну конечно. Мысли как-то путаются. Рана начинает дергать. Да, мой сын — ребенок моей первой жены, умершей в родах. — Он принялся трясти рукой, демонстрируя, как она болит. — Нельзя ли мне войти, присесть? А то голова кружится.

От такой пустяковой раны? Вульфстан даже не шелохнулся, закрывая собой дверной проем.

— Как зовут вашего сына?

Гость вспылил.

— Какая разница?! Я пришел сюда, чтобы вы полечили мне руку.

— Тогда как ваше имя, если на то пошло?

— Джон, — гаркнул незнакомец.

— Подожди здесь, Джон, — сказал Вульфстан, закрывая дверь. Он не хотел, чтобы тот входил в лазарет. Тогда избавиться от него будет совсем трудно.

За последние несколько дней гость успел надоесть старому лекарю. Все началось с того момента, как в лазарет привезли Джаспера. По правде говоря, Вульфстан не поверил, что гостя зовут Джон или что у этого «Джона» есть сын, похожий на Джаспера. Лекарь зачерпнул немного мази в плошку и отнес гостю.

— Втирай мазь в обожженные места несколько раз за день. Смотри не переусердствуй, а то замажешь жиром все, до чего дотронешься. Лучше перевяжи ладонь тряпицей. А теперь ступай с миром, сын мой. — Вульфстан склонил голову и закрыл дверь прямо перед носом гостя. Какое греховное удовольствие.

Немного погодя к Вульфстану заглянул брат Генри, чтобы узнать, готов ли лекарь идти в трапезную на ужин.

— Этот человек сюда снова заходил, — сказал Вульфстан. — Тот самый, который вечно всем недоволен.

Генри рассмеялся.

— Впервые вижу, чтобы вам кто-то так сильно не понравился.

— Это не просто неприязнь. Он слишком старается поговорить с Джаспером. Якобы мальчик напоминает ему сына, но я сомневаюсь, что у него есть сын. Будь это так, он не стал бы мучить свою теперешнюю жену из-за ее бесплодия. К тому же он назвался чужим именем.

Генри проверил, закрыта ли дверь, затем вернулся к Вульфстану.

— Вы думаете, он что-то замыслил против мальчика?

— Нутром чую, Генри. Конечно, это ничего не доказывает, но бедный ребенок столько всего пережил за последнее время. Ты сам видел, как загноилась рана в боку. Уверен, он спал на улице, плохо соображая из-за боли. А порез на щеке… Когда все заживет, он будет выглядеть почти как Оуэн Арчер, изрезанный боевыми шрамами, а ведь ребенку всего восемь лет отроду. Я не могу снова подвергать его риску.

— Так как же нам быть? Пойти к аббату Кампиану?

Вульфстан покачал головой.

— Нет. Я не стану обвинять человека, не имея на то весомых оснований. Но один из нас должен находиться рядом с Джаспером каждую минуту. Его нельзя оставлять одного, даже если приспичит отлучиться ненадолго по нужде.

Генри согласился.

— Я присмотрю за ним, пока вы будете ужинать. Я готов поголодать, лишь бы с мальчиком не случилось беды.

Вульфстан потрепал Генри по руке.

— Голодать не придется. Я принесу тебе поесть.

— Мне разузнать завтра об этом человеке? Его имя, откуда он прибыл?

Вульфстан покачал головой.

— Он не должен догадаться о наших подозрениях. Пока я в его глазах просто груб и деспотичен. К нему это не имеет никакого отношения. Вот и хорошо.

Через два дня после Рождества, в день Святого Иоанна, Торсби послал за Оуэном. Неприятная неожиданность. Оуэн полагал, что архиепископ пробудет при дворе после празднования Рождества по крайней мере еще две недели.

— Праздник Святого Иоанна. — Люси оторвалась от работы. — А я была уверена, что он встречает Рождество при дворе. Что, интересно, случилось?

Оуэн нашел архиепископа в мрачном настроении. Не отрывая взгляда от огня, Торсби устало поднял руку, чтобы Оуэн поцеловал его кольцо. Весь его вид и тени под глазами говорили о болезни. «Как некстати», — подумал Оуэн: он намеревался указать архиепископу, какую роль тот сыграл в несчастьях Джаспера. Но если Торсби болен…

— Вы не остались при дворе на Рождество, ваша светлость?

— Нет. Я встретил Рождество у себя в имении. — В его глубоко запавших глазах ничего нельзя было прочесть.

— Надеюсь, причина тому не болезнь.

— Будь я болен, вряд ли выбрал бы для выздоровления Йоркшир, покинув долину Темзы. А что такое, Арчер? Разве у тебя нет успехов?

— Успехи есть, но еще во многом предстоит разобраться.

— Сведения о том несчастном в тюрьме Флит помогли тебе?

— О да. Спасибо, что прислали мне письмо. Теперь почти не осталось сомнений, что в деле замешана дочь этого человека, Кейт Купер, жена управляющего поместьем Риддлторп. Между прочим, она дважды нападала на Джаспера де Мелтона и оба раза серьезно ранила мальчика. Второй раз она бы его убила, но ее остановил друг Джаспера, конюх моих соседей. Он умер, защищая ребенка.

— Еще одна смерть? С кем мы имеем дело? С отродьем Люцифера? И ты утверждаешь, что это женщина?

— Уверен, она действует не одна. Но она свирепа. И готова на все.

— Тогда почему она не в моей тюрьме при дворце?

— Она исчезла, ваша светлость. Испарилась еще до того, как я узнал о ее причастности.

— Рад, что ты не влюбился снова в подозреваемую.

Оуэну захотелось придушить Торсби его канцлерской цепью.

— Я бы хотел заметить, что смерти юноши — и ран Джаспера — можно было избежать, если бы вы с самого начала согласились оказать покровительство Джасперу. Но, насколько я помню, вы посчитали, что судьба мальчика не имеет большого значения.

Торсби закрыл глаза и откинулся на спинку кресла.

— Было бы лучше, если бы ты придерживался одних фактов и приберег свои эмоции.

— Вы так легко сбрасываете со счетов жизнь юноши?

Торсби вздохнул.

— Я не нуждаюсь, чтобы кто-то подсчитывал за меня мои грехи. В последнее время я только о них и думаю, отчего лишился покоя. Сплю мало, ем без аппетита. Не знаю даже, успеют ли вовремя достроить придел Святой Марии. Ты доволен, Арчер? Тебя радует, что я страдаю так, как заставлял страдать других?

— Значит, вы все-таки больны.

— Возможно.

— В таком случае буду краток. Я наконец связался с Мартином Уэрдиром.

— Превосходно.

— Он полагает, что убийства — результат проклятия, наложенного на него Аланом из Олдборо за то, что Мартин выдал его короне. Алан поклялся, что отрубит Уэрдиру руку, как вору. По мнению Уэрдира, Алан мог решить, что Ридли и Краунс тоже связаны с этим делом. Поэтому следующей и, возможно, последней жертвой будет Уэрдир.

— Что он собой представляет, этот Уэрдир?

— Он поведал мне целую историю о предательстве. Мошенник, к тому же не полностью раскаявшийся, как мне кажется.

— А эта Кейт Купер режет глотки и отрубает руки?

— Она единственная из оставшихся в живых родственников Алана. Видимо, орудует на пару с каким-то мужчиной или даже с целой группой мужчин. Есть вероятность, что действует другая семья, пользующаяся сейчас благосклонностью при дворе и стремящаяся уничтожить всех своих очернителей. Миссис Купер исчезла, поэтому я не могу ее допросить. Уэрдир сегодня же отправляется в Олдборо, чтобы разузнать, кому предназначалось поместье, которое теперь отошло к казне.

— Ты говорил о каком-то всесильном семействе… как их фамилия?

— Этого Уэрдир не раскрыл. Якобы слишком опасно для нас.

— Хм. Вероятно, надеется вытянуть из меня деньги. А что насчет здоровья Ридли? Жалоб на желудок, потери веса?

Оуэн заранее заготовил такой ответ, чтобы не подставлять Сесилию Ридли. И Оуэн, и Люси считали, что муки совести были достаточным для этой женщины наказанием.

— Сомневаюсь, что жалобы Ридли имели какое-то отношение к убийствам. Скорее всего, он просто терзался чувством вины.

— Почему первым убили Уилла Краунса?

— Уэрдир полагает, что убийца мог по ошибке решить, будто Краунс тоже виновен. Но на самом деле это лишь предположения. Похоже на то, что Краунс не подозревал о предательстве. И вообще ничего не знал о деле Алана.

— Так ты говоришь, мальчик де Мелтон ранен?

Оуэн подробно рассказал архиепископу о двух столкновениях Джаспера с Кейт Купер.

— Получается, что второе нападение и смерть юноши случились как раз тогда, когда мальчик находился под твоим никудышным присмотром, Арчер. Так насколько эффективным было бы мое покровительство, как ты думаешь?

— Можете не сомневаться, мы с Люси чувствуем свою вину.

Торсби поднялся, постоял у огня, сцепив руки за спиной и наклонив голову.

— Не стану тебя винить, Арчер. И ты тоже не должен себя винить. Я просто разочарован. Все больше похоже на то, что Ридли дал мне деньги, потому что у него совесть была нечиста. Нечестные деньги. Я не могу принять их для своего придела Святой Марии.

— По-моему, все деньги, которые дают на благотворительность или церковь, тем или иным образом являются нечестными деньгами, ваша светлость. Что еще, кроме нечистой совести, могло бы побудить торговцев, которые день и ночь стараются накопить богатство, добровольно с ним расстаться?

— В этом смысле я с тобой согласен. Но мне кажется, Ридли слишком снисходительно к себе относился, богатея за чужой счет или прибегая к чужой помощи, чтобы выкарабкаться из беды.

— Он предложил вам денег с благими намерениями. Вы приняли его дар. Неважно, как он раздобыл эти деньги. Он верил, что становится на путь исправления, отдавая их церкви, на храм Всевышнего… Разве для вас этого мало?

Торсби долго смотрел на Оуэна, прежде чем сказать:

— Давай доведем дело до завершения, если возможно, Арчер. Это все, о чем я тебя прошу. Мне не нужен твой совет, даже самый превосходный. — Он задумчиво поиграл кольцом. — А как насчет сына и наследника Ридли? Мэтью, кажется?

— Он сейчас занят делами в Кале.

— Удивительно, как это он не примчался домой и не потребовал, чтобы поймали убийцу отца. Ты бы смог проявить такое равнодушие?

— Никогда.

— Весьма нетипичное поведение.

— Признаюсь, я даже не подумал о Мэтью Ридли.

— А наверное, следовало бы подумать.

Когда Оуэн поднялся, чтобы уйти, Торсби протянул ему руку.

— Олдборо. Как ты думаешь, я могу поручить этому Мартину Уэрдиру доставить письмо настоятелю собора в Рипоне?

Оуэн пожал плечами.

— Я спрошу у него. Рипон ведь совсем рядом с Олдборо.

— Превосходно. Через час Микаэло доставит письмо в дом Коутса.

Проходя мимо Микаэло, Оуэн досадливо заворчал. Разговор с архиепископом оставил в его душе неприятный осадок. Как изменился архиепископ по сравнению с тем, каким он был до отъезда к королю на Рождество. От прежнего сочувствия не осталось и следа. Должно быть, что-то случилось, раз он так рано вернулся, да еще в дурном настроении. Торсби явно начал задумываться о собственной смертности. Эта мысль заставила Оуэна улыбнуться.

Прежде чем отправиться в лазарет, Оуэн зашел поприветствовать аббата Кампиана и очень удивился, когда тот пригласил его отведать горячего питья, приготовленного на различных травах.

— Прекрасно успокаивает, — заверил его аббат.

— Одно из снадобий брата Вульфстана?

— Вы угадали. Господь благословил Вульфстана даром сочетать плоды земные для излечения людей. Но вы никогда не услышите, чтобы мой старый друг похвалялся своими способностями. Таких скромников я еще не знал.

— Брат Вульфстан — одно из сокровищ аббатства Святой Марии.

Аббат Кампиан заулыбался, кивая.

— Я слышал, его светлость уже вернулся, покинув рождественский двор. Вам не кажется это странным?

Вот, значит, почему Кампиан проявил такую любезность. Хочет что-то узнать.

— Я тоже удивился столь раннему его приезду.

— Он вернулся в хорошем расположении духа?

— Если быть честным, архиепископ вернулся в довольно странном настроении. Но у нас не такие с ним отношения, чтобы я позволил себе подобные расспросы. Понятия не имею, что его беспокоит.

— Жаль. Подчиненным всегда полезно знать причину необычных настроений у вышестоящих. Но за время моих путешествий мне как-то выпало сопровождать Джона Торсби на Церковный Собор, и я убедился, что он очень скрытный человек.

— Он, конечно, понимает, что к нему прикованы глаза всего королевства.

Кампиан склонил голову.

— Безусловно. — Он отставил чашку и поднялся. — Я не должен вас больше задерживать. Вы занятой человек, я знаю, и вам не терпится убедиться, что юный Джаспер пошел на поправку.

Яркое, хотя и прохладное утреннее солнце взбодрило ехавших по дороге Мартина и Амброза.

— Люблю разъезжать, когда погода такая приятная, — сказал Амброз. — Можно полюбоваться окрестностями, а не прятать лицо от дождя.

— В это время года от солнца только холоднее. Пожалуй, я предпочитаю дождь. — Мартин кивнул, указывая на перчатки Амброза. — Терпеть не могу носить эти штуки.

— Как и шляпы. Неудивительно, что тебе холодно. Мартин, натянув поводья, остановил лошадь. Амброз поступил так же. Мартин внимательно вгляделся в лицо друга.

— Почему мы говорим о погоде?

— Пытаюсь быть вежливым сегодня, раз вчера ты счел мое поведение недружелюбным.

— Ясно.

— Выходит, сегодня твоя очередь дуться.

— Я думал о будущем.

— И оно представляется тебе мрачным?

— Если придется оставить выбранное дело, в котором я, между прочим, здорово преуспел, — чем тогда мне заниматься?

— Тебе нравилось то, что ты делал?

— А иначе разве я достиг бы таких успехов? Когда человек вкалывает из последних сил, то он ненавидит свою работу. Теперь до конца жизни мне предстоит надрываться от непосильного труда.

— Ты найдешь себе новое занятие. Капитан Арчер ведь нашел.

— Видел я его на лугу Святого Георга, где он обучал стрельбе горожан. Наставлял он их терпеливо, но при этом так крепко сжимал кулаки, что костяшки белели. А еще он, видимо, презирает архиепископа. Единственная радость, которую он обрел, — это жена.

— А-а, ты имеешь в виду красавицу Люси Уилтон. Лично я ею восхищаюсь. Умница, красавица и дело свое знает.

— Да, уверен, она и в постели не промах.

Оба рассмеялись и пришпорили лошадей.

Оуэн проснулся раньше Торсби — он предоставил лучшее ложе архиепископу, а сам устроился на твердом комковатом тюфяке, и теперь у него разболелась старая рана в левом плече. Он поднялся, размял суставы, затем вышел во двор облегчиться. Возвращаясь, он увидел, что хозяин гостиницы разводит огонь в камине, и решил расспросить его о Скорби.

Но внешность Оуэна все еще настораживала хозяина.

— Не понимаю, почему архиепископ Йорка странствует с таким типом вроде тебя, не нравится мне это.

— Я провожу по его поручению расследование.

Хозяин искоса посмотрел на него.

— А как ты потерял глаз?

Вздохнув, Оуэн в очередной раз рассказал свою историю, хотя это ему порядком надоело. Как всегда, рассказ вызвал восхищение.

— Капитан лучников при старом герцоге Генри? Ну надо же! Прости старика за подозрительность, но я живу здесь, в глухом краю, с семьей и несколькими служанками, без всякой защиты, как видишь.

— Что ж, начнем сначала, — улыбнулся Оуэн. — Скажи мне вот что: сколько времени мы потеряли бы, если бы сперва завернули в особняк Скорби, прежде чем отправиться в Рипон?

Хозяин гостиницы опустил голову и задумался. Он долго бормотал себе под нос и барабанил по столу, наконец поднял глаза.

— С вашими конями на это ушел бы день, если просто заехать, а затем сразу продолжить путь до Рипона.

— И можно надеяться на радушный прием?

— Радушный, говоришь? — фыркнул хозяин. — Вместо радушия — стрела от привратника и поднятый мост.

— Значит, там есть ров?

— Ну да, и поговаривают, будто в той грязной воде водится огромная змеюка. Будет лучше, если ты не станешь менять планов его светлости и поедешь с ним прямо в Рипон.

— А что, оружие у наших странников было?

— Мечи. Ножи. У одного, помнится, был кнут. Вот и все, что я видел.

— А как насчет лука и стрел?

Хозяин гостиницы покачал головой.

— И как, по-твоему, они смогут выдержать атаку охраны у ворот дома?

— Да, — задумался хозяин, — в этом-то все и дело.

Оуэн досадливо сцепил кулаки и бросил взгляд в окно. Деревья в это морозное утро покрывал туман, и их можно было различить только потому, что он знал, где они растут. Он снова повернулся к хозяину гостиницы, не сводившему с него внимательного взгляда.

— Ты знаешь план владений Скорби? Сможешь нарисовать, как нам подобраться к дому с тыльной стороны?

Хозяин нахмурился и подергал себя за ухо.

— С чего бы мне это знать?

— В тех местах, где я вырос, хозяйские земли были лучшим местом, чтобы научиться стрелять из лука. Начинали мы с маленьких луков и мелкой дичи и постепенно наращивали мастерство. Браконьерство лучше всего учит смотреть в оба и стрелять по движущейся мишени.

Старик засмеялся.

— Значит, ты вырос на земле? Что ж, я покажу тебе, как все гам было. Но сейчас туда никто и носа не сует.

— Пожалуй, я смогу убедить его светлость расплатиться по двойному счету за ночлег.

Хозяин ушам своим не поверил.

— Заплатишь вдвойне? — Он закивал, удовлетворенный сделкой. — Пошли на улицу. Я нарисую план. — Они вышли за порог, хозяин нашел прутик и, присев, нарисовал на земле приблизительную карту владений Скорби.

Оуэн понял кое по каким деталям, что поместье хоть и большое, но не огромное, и что хозяину вряд ли удалось найти людей для постоянного патрулирования. Вся оборона сосредоточивалась в основном на въезде, чтобы произвести должное впечатление.

— Ты очень помог. — Оуэн поднялся, хрустнув коленями, тело его затекло от долгого сидения на корточках на сыром холоде. — Нельзя ли развести огонь и покормить нас в той комнате, где мы ужинали вчера?

Хозяин гордо кивнул.

— Огонь уже разведен.

— Ты очень любезен.

Оуэн поднялся наверх, чтобы узнать, проснулся ли Торсби.

Архиепископ как раз натягивал сапоги. Оуэн с интересом отметил, что к правой лодыжке Торсби прикреплен ремнями кинжал, украшенный каменьями.

— Настоящее произведение искусства.

Торсби от неожиданности вздрогнул и обернулся.

— Я имею в виду рукоять кинжала.

Архиепископ взглянул вниз, затем снова на Оуэна.

— Ты узнал работу мастеров твоей родины. Его сделали в Уэльсе.

— Трофей или подарок?

Торсби хмыкнул.

— Ты всегда думаешь обо мне самое худшее. Это был подарок, Арчер. — Он натянул сапог и поднялся. — Ты, наверное, думаешь, что нам лучше не ехать прямо в Рипон, а сначала удостовериться, что Уэрдир не попал в сети Скорби?

— Вы слышали мой разговор с хозяином гостиницы?

— Я видел, как вы двое на корточках что-то рисовали на земле.

— Думаю, нам следует нанести Скорби визит.

— Хозяин сумел показать тебе скрытые подходы?

— Да. И ехать туда гораздо ближе, чем я думал. Доберемся до полудня.

Люси пощекотала мужу нос пером. Он чихнул, сел в кровати и протер глаза.

— С добрым утром.

Зарычав, он бросился на нее, но она с хохотом откатилась в сторону.

— Погоди. — Она вскочила с кровати, завернувшись в толстую шаль. Другой одежды на ней не было, и шаль от холода не спасала.

Оуэн тоже почувствовал, что без одеяла холодно.

— Проклятье, ступай обратно в кровать. Я пока не хочу спускать ноги на пол.

— Знаю. И не нужно, если спокойно послушаешь, что я решила.

Оуэн залег под одеяло.

— Так что ты решила и насчет чего?

— Насчет Мартина. Обещаешь полежать тихонько и послушать? — У нее начали стучать зубы.

Он рассмеялся.

— Что, замерзла?

— Ноги заледенели.

— Так почему бы тебе не забраться в постель?

— Ты должен пообещать, что будешь вести себя смирно и выслушаешь меня.

— Просьба вполне разумная. Почему же ты во мне сомневаешься?

— У тебя взгляд какой-то не такой.

— Какой же?

— Пожалуйста, просто дай слово. Я обморожу ноги, если ты не поторопишься.

— Откуда ты знаешь, что можно доверять моему обещанию?

— Чтоб тебе пусто было. — Люси вернулась на кровать, но осталась поверх одеяла, по-прежнему кутаясь в шаль.

— Лезь скорее под одеяло, а то у тебя сейчас пальцы на ногах отвалятся. Несколько секунд я готов вести себя хорошо.

Люси укрылась одеялом.

— Матерь Божия, до чего же сегодня холодно. Я совсем не чувствую ног.

Оуэн протянул под одеялом руку и, схватив ледяные ступни жены, принялся разогревать ладонями.

— А теперь выкладывай свое решение.

— Ты отправишься в дом Амброза, как и было задумано, но вместо того, чтобы вести Мартина в аббатство, ты предупредишь их обоих, чтобы они поскорее покинули город.

— Хороший план, если бы Мартин был в состоянии вынести путешествие.

— Семья Перрерсов уничтожит его, Оуэн. Ему нельзя ехать в Виндзор с архиепископом. А если он окажется в аббатстве Святой Марии, как он оттуда убежит?

— Я поговорю с братом Вульфстаном. Возможно, он что-нибудь придумает.

Люси покачала головой.

— Мартин не должен ехать в Виндзор.

— Я тоже не хочу, чтобы он туда ехал, Люси. Но сейчас ему из города не выбраться. Он слишком слаб.

— Тогда мы его спрячем.

— Где?

— Пока не знаю, но мы обязательно это сделаем.

— Торсби не дурак.

— Я бы сама пошла их предупредить, пока ты не проснулся, но подумала, что сумею тебя убедить. У тебя есть и доброе сердце, и совесть.

— Да, есть, будь оно все проклято. Просто я пока не знаю, как нам удастся спрятать раненого.

Люси в задумчивости прикусила нижнюю губку. Внезапно она села и улыбнулась.

— Мы отвезем его к тетушке Филиппе.

— Люси, что она подумает?

— Она согласится, когда услышит, какая его ждет участь.

Оуэн задумался. Фрейторп Хадден — большое поместье, наверняка там можно спрятать Мартина.

— Хорошо. Сегодня же отвезу его туда.

Люси крепко его обняла, а потом оттолкнула.

— Поторапливайся.

Он уставился на ее обнаженные плечи и грудь, где еще секунду назад была шаль, и подвинулся так, чтобы она почувствовала, как заводит его.

— Ты действительно хочешь, чтобы я отправился прямо сейчас?

Она совсем отбросила шаль.

— Пока нет.

Король тепло приветствовал своего канцлера.

— Рад видеть вас снова, Джон. Означает ли это, что вы нашли убийцу и надежно заперли его где-нибудь у себя в подземелье? Или, может быть, даже успели казнить?

— Главные соучастники мертвы, мой король, но только не тот, кто задумал все эти убийства.

— Но он уже под замком?

— Наоборот. Преступница живет по-королевски.

Эдуард удивленно поднял брови.

— Преступница? Главная злодейка — женщина?

— Весьма коварная женщина.

— Говорите, живет по-королевски? Что означают ваши слова, Джон?

— Она здесь, при дворе, милорд.

— При моем дворе? — Эдуард резко поднялся и, подойдя к камину, протянул руки, чтобы согреться. — Надеюсь, вы не собираетесь обвинять миссис Элис?

У Торсби по спине побежал холодок. Как король догадался? Торсби никому не обмолвился ни единым словом.

— Почему вы так думаете, ваша светлость? Почему Элис?

Эдуард обратил на Торсби суровый взгляд.

— Она рассказала мне, как опрометчиво дала вам понять, что знает то, о чем не следовало бы никому знать, будь на то ваша воля. С тех пор она беспокоится, что вы попытаетесь опорочить ее в моих глазах, прежде чем она сумеет убедить вас в своем умении держать язык за зубами. Теперь она боится, что вы ей не доверяете и вообще недовольны ее присутствием при дворе.

Что ж, умно придумано — кроме того, что касается страха. Элис Перрерс никого и ничего не боялась. Что мог на это ответить Торсби?

— Я думал о королеве Филиппе — как она больна, как много любви ей сейчас нужно. Мне кажется, жестоко, что она все время вынуждена видеть эту Перрерс рядом с вами.

— Вы готовы судить собственного короля?

— Прошу простить. Для меня это дело духовное.

— Значит, вы собирались обвинить Элис?

— Я этого не говорил. Признаю, она права в своих опасениях, что я не питаю к ней доверия и осуждаю ее присутствие при дворе. У вас есть супруга, ваша светлость. Любящая, красивая, благородная…

— Хватит! Нет необходимости перечислять добродетели королевы. — Взгляд голубых глаз стал ледяным. — Мне все-таки интересно, что изменилось за десять лет, Джон. Когда я любил Маргариту, вы не пытались меня поучать.

Торсби почувствовал, как смелость оставляет его, и поспешно сделал несколько глотков вина, пока думал, что сказать дальше. Маргарита. Очевидно, эта стерва Перрерс все рассказала Эдуарду. Святой Всевышний.

— Десять лет тому назад была совсем другая ситуация. Маргарита жила при дворе, но не считалась вашей возлюбленной. Все происходило под завесой тайны, чтобы никто не догадался о ваших отношениях, особенно королева.

В глазах короля зажегся злой огонек.

— Под завесой тайны. Вот именно. Насколько я помню, вы притворились, что сражены ее красотой. Повсюду ее сопровождали. В том числе и в мои покои. Так, может быть, вы вовсе не притворялись, а, Джон? Или вы так здорово играли свою роль, что сами в нее поверили?

— Ваша светлость!

— У меня есть копия письма, в котором вы клянетесь в верности прекрасной Маргарите, описываете ее тело до мельчайших подробностей и заявляете, что ребенок, которого она вынашивала, ваш.

Достав кинжал, усыпанный драгоценными каменьями, с которым никогда не расставался, Эдуард разворошил им бумаги на столе и, прищурившись, выбрал одну. Ее он и протянул Торсби.

Архиепископ принял бумагу, но сразу на нее не взглянул. Он помнил это письмо. Почему же Маргарита не сожгла его вместе с остальными? Что ему теперь делать? Он поднес письмо к свету и пробежал глазами. Господи, да оно еще хуже, чем он помнил. Тут и две родинки: одна между ягодицами Маргариты, а другая под ее соском, и еще тот сдавленный стон, которым она доводила его до экстаза.

До какой же степени нужно было влюбиться, чтобы описывать такие вещи? Слепо, страстно, без памяти. А вскоре после того, как он написал это письмо, Маргариты не стало.

Торсби опустился перед королем на колени, склонил голову, поднеся правую руку к груди, а левой сминая письмо.

— Бесполезно пытаться уничтожить письмо, Джон. Это всего лишь копия.

— Простите меня, милорд. Передо мной появилось искушение, и я не смог ему сопротивляться.

Эдуард дотронулся до головы Торсби кинжалом и, подведя лезвие под подбородок, приподнял его лицо. Король улыбался своему канцлеру.

— Вы прощены, Джон. И за это должны благодарить Элис. Она заставила меня понять, что я никогда по-настоящему не любил Маргариту. Она была красивой вещицей, игрушкой. Я жаждал обладать ее телом. Но я не любил ее. Не любил так, как люблю Элис. Или мою королеву. Встаньте, Джон. Давайте обнимемся и забудем прошлое.

Торсби поднялся и позволил заключить себя в грубые королевские объятия.

— У вашего величества благороднейшее сердце.

Эдуард просиял.

— Итак, — он хлопнул Торсби по спине, — вы все еще обвиняете Элис?

Торсби тяжело вздохнул.

— Ее кузен, Пол Скорби, приказал своим людям убить двух членов гильдии торговцев шерстью из Йорка. Если бы не мое вмешательство, то последовало бы и третье убийство. Скорби заявил, что получал инструкции от своей кузины Элис.

— Вот как? И каким же образом? В письмах?

— Да.

Король протянул руку.

— Давайте их сюда скорее.

— Не могу.

— Но они у вас есть?

— Нет, ваша светлость. Вдова пока обыскивает дом.

Король запрокинул голову и от души рассмеялся.

— Излишняя святость в последнее время притупила ваш разум, Джон. Надеюсь, вы не отпустили этого человека на все четыре стороны в обмен на подобное заявление. Уверяю вас, именно поэтому он и представил все-в таком свете — чтобы получить свободу и бежать из страны.

— Он мертв, ваша светлость.

— Отлично. А писем, я уверен, вы не найдете. Элис была невинной душой, когда появилась при дворе. И все это время, пока она здесь живет, с ней обращаются так мягко, что у нее не было ни причин, ни возможности участвовать в таком заговоре. Так что покончим с этим навсегда.

— Дядюшки втянули Элис в эту историю, ваша светлость. Скорби должен был убрать людей, знавших, что семейство Перрерс, действуя подкупом, подобралось к королю.

Эдуард попятился и швырнул кинжал в стол; лезвие, зазвенев, вонзилось прямо в столешницу.

— Вы утверждаете, что люди с помощью денег могут быть приближены ко мне, Джон? Вот, значит, какого вы мнения о своем короле?

— Я… он так сказал, ваша светлость. — Торсби возненавидел себя за то, что сразу расклеился.

— Убирайтесь вон, прежде чем я не передумал, Джон. — Голос короля звучал тихо. Угрожающе тихо.

Мелисенда — царица Иерусалима в 1135–1139 гг.

Старинный трехструнный смычковый музыкальный инструмент.

Герои кельтских мифов.

Моя вина, моя вина, моя величайшая вина (лат.).

Тюрьма Флит существовала в Лондоне до 1842 года. Упоминается в романах Ч. Диккенса.