6:00

Было темно, насколько вообще может быть темно на Пятой авеню, и так же тихо.

Дженнифер Малой окинула взглядом фонари, неиссякаемый поток машин и досадливо поджала губы. Огни и суета раздражали ее, но тут уж ничего не поделаешь — перекресток Пятой авеню и 73-й улицы никогда не спит. Она уже несколько дней подряд приходила сюда в это время и заставала одну и ту же картину, так что ожидать иного не имело смысла.

Глубоко засунув руки в карманы длинного пальто, Дженнифер прошла мимо пятиэтажного дома из серого кирпича, юркнула в переулок, примыкавший к нему, и, сделав несколько шагов, оказалась за мусорными бачками, перегораживавшими тротуар. Здесь царили темнота и безмолвие.

Хотя она проделывала это далеко не в первый раз, ощущение приключения до сих пор не померкло: сердце забилось быстрее, дыхание участилось. Девушка натянула похожую на капюшон маску, которая скрыла точеные черты лица и копну белокурых волос, стянутых в узел на затылке, затем сняла пальто, аккуратно свернула его и уложила на землю у бачка. Под пальто на ней оказалось только крошечное бикини и кроссовки. Тело у нее было худощавое и мускулистое, небольшая грудь, узкие бедра и длинные стройные ноги. Дженнифер наклонилась, расшнуровала кроссовки, сняла их и поставила рядом с пальто. Потом почти любовно погладила серую кирпичную кладку, улыбнулась и шагнула прямо сквозь стену.

Пила с визгом вгрызалась в сырую древесину, от пронзительного звука у Джека свело зубы. Слишком знакомый мальчишка пытался скрыться в глубине кипарисовых зарослей.

— Да тут он, тут, куда ему деться!

Это дядюшка Жак! В Ателье-Париш его звали Гаденыш Джейк — за глаза, разумеется.

Мальчик закусил губы, чтобы не вскрикнуть. Он стискивал зубы сильнее и сильнее, пока не ощутил во рту привкус крови — чтобы удержаться от превращения. Иногда это помогало. Иногда…

И снова стальные зубья с визгом впились в сырой кипарис. Мальчик пригнулся почти к самой земле; бурая солоноватая вода колыхалась у самых губ, заливалась в ноздри.

— Я ж говорил! Вот он, крокодилий корм, здесь. Держите его!

Послышались другие голоса. Лезвие пилы снова взвизгнуло.

Джек Робичо забился в темноте — одна рука запуталась во влажной от пота простыне, другая потянулась к телефону. Он задел лампу от Тиффани, чертыхнулся, умудрился каким-то образом поймать ее за основание, сделанное в виде стеблей с листьями, приткнул лампу обратно на тумбочку, потом нащупал прохладный пластмассовый корпус телефона. Трубку он поднял в разгар четвертой трели.

И снова чертыхнулся. Кто еще мог разузнать этот номер? Джек давал его Вонищенке, но она сейчас в соседней комнате. Однако не успел он поднести трубку к уху, как понял, кто звонит.

— Джек? — произнес голос на том конце провода. В трубке зашуршали помехи, на миг заглушив слова. — Это Элуэтта. Я звоню из Луизианы.

Он улыбнулся в темноте.

— Так и знал, что это ты.

Джек щелкнул выключателем, но ничего не произошло. Должно быть, лампа сломалась, когда перевернулась.

— Никогда еще не звонила так далеко, — продолжала Элуэтта. — Обычно Роберт набирал номер.

Роберт был ее муж.

— Сколько времени? — Джек нащупал часы.

— Почти пять утра, — ответила его сестра.

— Что случилось? Что-то с мамой?

Вот теперь он окончательно проснулся.

— Нет, Джек. У мамы все прекрасно. Что с ней может случиться? Она еще нас с тобой переживет.

— Тогда в чем дело?

Получилось слишком резко. Джека раздражало, что она говорит так медленно, вечно отвлекается от главного.

В трубке повисло молчание, прерываемое треском помех. Наконец Элуэтта выговорила:

— Дело в моей дочери.

— В Корделии? А что с ней? Что случилось?

И снова пауза.

— Она сбежала.

Джека охватило странное ощущение. Он ведь тоже сбежал — много лет назад. Сбежал, когда был куда как младше Корделии. Сколько же ей сейчас? Пятнадцать? Шестнадцать?

— Расскажи мне, как это произошло. — Он постарался вложить в голос максимум сочувствия.

Элуэтта послушно выполнила его просьбу. Корделия никому ничего не сказала. Просто не вышла к завтраку накануне утром. Ее косметика, одежда, деньги и сумка с постельным бельем тоже исчезли. Роберт обзвонил всех друзей дочери — их у нее было немного. Девушку никто не видел. В полиции предположили, что Корделия поймала попутку на шоссе. Шериф только головой покачал. «С этими девицами вечно так». Он сделал все, что мог, но на это ушло драгоценное время. В конечном итоге именно отец Корделии напал на какой-то след. Девушка с похожей внешностью («Давненько не видывал я такой красотки», — сказал кассир) и длинными густыми черными волосами («Чернющими, как небо над заливом в новолуние», по словам носильщика) села в Батон-Руж на автобус.

— Это был «Грейхаунд». Билет в один конец до Нью-Йорка. К тому времени, когда мы все это выяснили, полиция сказала, что нечего и думать перехватить ее в Нью-Джерси.

Голос у нее еле заметно дрожал, как будто она сдерживала слезы.

— Все в порядке, — ободряющим тоном заявил Джек. — Когда автобус приходит сюда?

— Около семи, — ответила Элуэтта. — По вашему времени.

Merde.

Джек спустил ноги с кровати и уселся в темноте.

— Ты съездишь на станцию, Джек? Найдешь ее?

— Ну конечно! Только мне нужно выходить прямо сейчас, не то я не успею на автовокзал.

— Слава богу, — выдохнула Элуэтта. — Позвонишь мне, когда встретишь ее?

— Позвоню. Тогда решим, что будем делать. А теперь я поеду, ладно?

— Ладно. Я буду ждать. Может, Роберт тоже вернется. — В ее голосе зазвучала надежда. — Спасибо, Джек.

Он положил трубку и на ощупь пошел к двери. Включил свет и наконец-то обрел способность видеть что-то в комнате без окон. На грубой скамье валялась вчерашняя рабочая одежда. Джек натянул потертые джинсы и зеленую рубаху. Запах от носков заставил его поморщиться, но других все равно не было. Сегодня, в выходной, он как раз намеревался отнести вещи в прачечную. Он торопливо зашнуровал кожаные ботинки со стальными носами, прихватывая ушки через одно.

Когда Джек открыл дверь, отделявшую его комнату от остального дома, Вонищенка в сопровождении своих двух здоровенных кошек, выводка котят и лупоглазого енота уже стояли на пороге, молча глядя на него. В тусклом свете лампы Джек различил темные волосы и еще более темные глаза Вонищенки, светлое пятно лица с выступающими скулами.

— О господи! — ахнул он, отступая назад. — Больше не пугай меня так.

Глубокий вдох — и жесткая чешуйчатая шкура на руках снова стала мягкой.

— Я не хотела, — ответила Вонищенка. Черный кот потерся о ногу Джека. Спина его находилась на уровне колен человека, а довольное урчание напоминало скрежет кофемолки. — Я услышала телефон. У тебя все в порядке?

— По дороге расскажу.

Задержавшись у кофеварки, чтобы перелить остатки вчерашнего кофе в пластиковый стаканчик, который можно было захватить с собой, он в двух словах обрисовал положение.

Вонищенка дотронулась до его запястья.

— Хочешь, мы пойдем с тобой? В такие дни несколько лишних пар глаз на автовокзале не помешают.

Джек покачал головой.

— Я справлюсь. Ей шестнадцать, она никогда раньше не бывала в большом городе. Просто насмотрелась всякой дури по телевизору — так сказала ее мать. Я встречу ее прямо на выходе из автобуса.

— Она знает? — спросила Вонищенка.

Джек наклонился и почесал черного кота за ушами. Пестрая кошка мяукнула и подошла за своей порцией ласки.

— Нет. Возможно, она собиралась сразу позвонить мне. Это просто сэкономит время.

— Ты точно не хочешь, чтобы мы пошли с тобой?

— Ты и моргнуть не успеешь, как я уже приведу ее сюда к завтраку. — Джек помолчал. — А может, и нет. Девочка наверняка захочет поговорить, так что, может быть, отведу ее позавтракать в «Автомат». — Он выпрямился, и кошки разочарованно замяукали. — И потом, у тебя ведь встреча с Розмари, верно?

Вонищенка неуверенно кивнула.

— В девять.

— Не волнуйся. Возможно, мы пообедаем все вместе. Посмотрим, что будет твориться в городе. Может быть, купим чего-нибудь навынос у корейцев и устроим себе пикник на стейтен-айлендском пароме.

Он склонился к женщине и легонько поцеловал ее в лоб. Но прежде чем она успела сжать его запястья и ответить, он уже вышел. За дверь. За границу ее восприятия.

— Пропади оно все пропадом! — выругалась она.

Кошки повернули к ней мордочки — озадаченные, но сочувственные. Енот лапами обхватил ее за лодыжку.

Мисс Малой прокралась по двум нижним этажам здания словно призрак, не потревожив никого и ничто, никем не замеченная и не услышанная. Она знала, что некоторое время назад этот дом превратили в кондоминиум; ее целью были три верхних этажа, принадлежавшие богатому бизнесмену-вьетнамцу с неблагозвучным именем Кин Фак. Ему принадлежала сеть ресторанов и химчисток — по крайней мере, так сказала ведущая в одном из сюжетов программы «Нью-йоркский стиль», которую Дженнифер смотрела по телевизору пару недель назад. Любимая передача представляла собой экскурсию по самым роскошным и модным домам городской элиты и снабжала массой полезных сведений.

На третьем этаже, как сообщили в передаче, жила прислуга Кина. Что находилось на четвертом этаже, Дженнифер не имела ни малейшего понятия, поскольку по телевизору его не показали, поэтому обошла его стороной и направилась прямиком в жилище Кина на верхнем этаже. Вьетнамец занимал его в одиночку — восемь комнат, обставленных с ошеломляющей роскошью и пышностью. Кто бы мог подумать, что, владея прачечными самообслуживания и китайскими закусочными, можно заработать столько денег!

Пятый этаж был темен и тих. Девушка лишь заглянула в спальню с зеркальным потолком и круглой кроватью (ну и пошлятина, помнится, подумалось ей, когда она увидела это по телевизору) и изумительными шелковыми ширмами с ручной росписью. Потом миновала гостиную с двухтысячелетним бронзовым Буддой, милостиво взиравшим со своего почетного места на напичканный разнообразнейшей электроникой развлекательный центр в комплекте с широкоэкранным телевизором, видеомагнитофоном и проигрывателем компакт-дисков, к которым прилагались стойки для видео- и аудиокассет и дисков. Целью Дженнифер был рабочий кабинет.

Там было так же темно, как и в остальных помещениях, и она вздрогнула, увидев смутную расплывчатую фигуру рядом с массивным письменным столом тикового дерева длиной чуть ли не во всю стену кабинета. Хотя в своем призрачном виде Дженнифер могла не опасаться физического насилия, встреча с незнакомцем застигла ее врасплох — его в «Нью-йоркском стиле» не показали.

Девушка поспешно юркнула в ближайшую стену, но фигура не шевельнулась и вообще никаким образом не продемонстрировала, что заметила ее. Дженнифер осторожно вернулась обратно в кабинет. Оказывается, напугавшая ее фигура — не что иное, как большая, почти шести футов высотой терракотовая статуя восточного воина. Черты лица, одежда, оружие — каждая мелочь была выполнена с доскональной точностью и впечатляла мастерством. Создавалось впечатление, что живой человек обратился в глину, без единого изъяна был обожжен в печи и каким-то чудом сохранился на протяжении многих тысячелетий, чтобы окончить свой долгий путь в кабинете Кина. Статуя, без сомнений, была подлинной — во время интервью Кин недвусмысленно дал понять, что не разменивается на копии, — и, насколько Дженнифер было известно, две тысячи двухсотлетним погребальным статуям императора Ин Чжэна, первого правителя из династии Цинь, который объединил Китай, никоим образом не полагалось находиться в частных коллекциях. Должно быть, Кину пришлось проявить изрядную изворотливость и раздать немало взяток, чтобы заполучить их.

Что и говорить, статуя представляла собой немыслимую ценность, но была слишком тяжелой, чтобы ее вынести отсюда, и слишком уникальной, чтобы найти покупателя.

Дженнифер вдруг ощутила внезапную волну головокружения, от которой все ее бесплотное тело пошло рябью, и быстро приказала себе материализоваться. Ощущение не вызвало восторга, так как приходило всякий раз, когда ей случалось перенапрягаться или слишком долго находиться в призрачном состоянии. Последствия? Никакого желания узнать.

Приняв материальный облик, девушка оглядела помещение. Повсюду были витрины, в которых Кин хранил свою коллекцию нефритовых безделушек — самую обширную и ценную во всем западном мире. Именно из-за нее он попал в «Нью-йоркский стиль» — и именно за ней пришла Дженнифер. Ну… хотя бы за какой-то ее частью. Она не сможет вынести все, даже если раз десять вернется сюда: ее способность делать бесплотной дополнительную массу была ограниченной.

Однако прежде чем приниматься за нефритовые фигурки, следовало сделать еще кое-что. Бесшумно ступая по роскошному мягкому ковру, который ласкал ее босые ступни, она обогнула тиковый стол и остановилась перед гравюрой Хокусая, висевшей на стене.

За гравюрой скрывался сейф. О нем хозяин упомянул по той причине, что, по его собственным словам, считал этот сейф «абсолютно, на сто процентов, совершенно и безоговорочно надежным». Ни у одного грабителя не хватило бы ума вскрыть хитроумный электронный замок, а прочность стен и дверцы вполне позволяла ему выдержать любое физическое воздействие за исключением разве что взрыва такой силы, который разнес бы все здание. Никто и никогда никоим образом не мог взломать его. Рассказывая обо всем этом, Кин едва не лопался от гордости: по-видимому, он очень любил похвастаться.

Озорная улыбка заиграла на лице Дженнифер при мысли о том, какие сокровища Кин, должно быть, прячет в недрах этого чуда техники, и она, сделав правую руку бесплотной, просунула ее сквозь гравюру и стальную дверь сейфа под ней.

Пытаясь удержать ее на руках, он рылся в карманах в поисках ключа.

— Отпусти меня, дуралей. Тогда и дверь открыть сможешь.

— Не-ет, я хочу перенести тебя через порог.

— Мы с тобой не женаты.

— Пока не женаты, — поправил он и, довольный, ухмыльнулся.

Вблизи его шея казалась еще более уродливой, а голова походила на бейсбольный мяч на постаменте. Если не считать этого — что поделаешь, наследие дикой карты — он был довольно красивым мужчиной. Коротко стриженные каштановые волосы с проседью на висках, веселые карие глаза, решительный подбородок.

Он наконец справился с дверью и поставил ее на ноги.

— Моя крепость. Надеюсь, тебе понравится.

Квартира выдавала простое происхождение своего хозяина. Удобный диван, кресло, придвинутое к телевизору, кипа номеров «Ридерз дайджест» на кофейном столике, большое и довольно скверно выполненное живописное полотно — корабль, сражающийся с неправдоподобно высокими волнами. Подобных картин всегда полно на распродажах произведений никому не известных художников в гостиницах «Хилтон».

Однако в комнатах царила безупречная чистота, а на подоконниках — штрих, который совершенно не вязался с обликом этого крупного и сильного мужчины, — красовались горшки с разноцветными африканскими фиалками.

— Рулетка, со времени моего выпускного бала я ни разу не проводил всю ночь вне дома.

— Готова побиться об заклад, что еще как проводил.

Он вспыхнул.

— Я был примерным мальчиком.

— Мама всегда советовала мне остерегаться примерных мальчиков.

Мужчина подошел к ней, обнял.

— Я теперь уже далеко не такой примерный.

— Надеюсь, ты имеешь в виду свое поведение, а не способности в постели, Стэн.

— Рулетка!

— Ханжа! — поддразнила она его.

Он уткнулся носом ей в шею, легонько прикусил мочку ее уха, а Рулетка протянула руки и провела пальчиками по бокам его раздутой шеи.

— Это тебе мешает?

— То, что я Плакальщик? Да ничуть. Это отличает меня от других, а мне всегда хотелось быть не таким, как все. Мой старик просто с ума сходил. Он все говорил, что таким, как мы, и вода питье — ну, то есть что выше себя не прыгнешь. Да, то-то бы он удивился, если бы увидел меня сейчас. Эй! — Он протянул руку и кончиком толстого пальца смахнул слезинку с ее щеки. — Ты что это вдруг плакать вздумала?

— Так, ничего. Просто… просто мне вдруг что-то взгрустнулось.

— Да ну, брось. Идем, я продемонстрирую тебе свои способности в постели.

— Перед завтраком? — спросила она, пытаясь отсрочить неизбежное.

— Ну да. Заодно и аппетит нагуляем.

Рулетка покорно поплелась за ним в спальню.

Дженнифер пошарила рукой в недрах сейфа и наткнулась на что-то, похожее на монеты, сложенные в небольшой мешочек. Она попыталась сделать одну монету бесплотной и нахмурилась — та так и осталась материальной.

Наверное, золотые, подумала она, — южноафриканские крюгерранды или, может быть, канадские «кленовые листья».

Плотные материалы вроде металла, в особенности золото, делать бесплотными было трудно — требовались более глубокое сосредоточение и большой расход энергии. Она решила пока оставить монеты на месте и продолжила исследовать содержимое сейфа. Ей без труда удалось протащить сквозь стену три небольших записных книжки, а поскольку в темноте читать было невозможно, девушка зажгла небольшую настольную лампу, стоявшую на столе. У двух книжек оказались гладкие черные обложки, у третьей переплет был синий и матерчатый, с рисунком в виде бамбуковых стеблей. Дженнифер раскрыла самую верхнюю из трех.

Картонные листы были заклеены рядами кармашков, в которых лежали пестрые бумажные квадратики. Почтовые марки. Те, что находились на самом верху, походили на британские, хотя слова на них были на незнакомом языке, а поверх рисунков значилась одна и та же дата «1922». Она наклонилась пониже, чтобы лучше разглядеть их, и замерла — откуда-то из темноты поблизости послышался слабый звук. Дженнифер подняла голову, но ничего не увидела. Ее глаза уже привыкли к свету, и она повернула лампу так, чтобы свет падал на дальний конец стола.

И остолбенела. Сердце у нее внезапно забилось где-то в горле.

На углу стола стояла пятигаллонная банка размером почти с чан для охлаждения воды. Только эта банка была стеклянной, а не пластмассовой, и ни с чем не соединялась; а еще — в ней находилось какое-то существо, чуть больше фута в высоту, с зеленой бородавчатой кожей. Прижав перепончатые лапы к стеклу, существо высунуло голову из воды; с крохотного личика на Дженнифер смотрели абсолютно человеческие глаза.

Они долго-долго изучали друг друга, потом существо открыло рот и пронзительно заверещало:

— Кииииин! Воооор! Воооор!

«А в „Нью-йоркском стиле“ ничего не упоминали о том, что Кин держит сторожевого водоплавающего джокера», — промелькнуло в голове у Дженнифер, и в это мгновение в соседних комнатах вспыхнул свет. По всему дому поднялся шум, а джокер в стеклянной банке все никак не унимался и продолжал вопить, призывая Кина мерзким голосом, который резал уши и буравил мозг.

«Сосредоточься, — приказала она себе, — или дерзкая похитительница, прославленная Дух, будет поймана, и все узнают, что под этой личиной скрывается Дженнифер Малой, скромная сотрудница Нью-Йоркской публичной библиотеки». Тогда она вылетит с работы и окажется за решеткой, это уж как пить дать. А что скажет мама?

У двери послышалась какая-то возня; загорелся верхний свет. Девушка увидела высокого и худого чешуйчатого джокера. Зашипев на нее, он вывалил неимоверно длинный раздвоенный язык, потом поднял пистолет и выстрелил. Он прицелился верно, но пуля, не причинив похитительнице никакого вреда, отскочила от стены. Дженнифер стремительно проваливалась сквозь пол, крепко прижав к груди три книжки.

Когда Джек ушел, Вонищенка начала свой утренний ритуал. Усевшись в мягкое, обитое красным бархатом кресло, она закрыла глаза и сосредоточилась на своих питомцах. Пестрая кошка кормила котят, а черный кот охранял свое семейство. Енот спал, уткнувшись головой ей в лодыжки. Всю ночь он рыскал по викторианскому жилищу Джека и к утру совсем выбился из сил. Вонищенка очень надеялась, что он ничего не испортил. Она установила в головке енота ограничения, строго-настрого запретив приближаться к его вещам. В последнее время этот запрет действовал безотказно, но она до сих пор не могла забыть, как ей влетело от Джека, когда зверек скинул с полки все до единого выпуски его любимых комиксов про Пого.

Вонищенка погладила спящего енота и отправила свое сознание путешествовать по городу. Теперь это стало несложным, превратилось в ритуал бодрствования — хотя все чаще и чаще, если поблизости не было Джека, она придерживалась ночной схемы. Джек и Розмари стали для нее очень важны, прошли многие годы, прежде чем она научилась доверять им, но, однажды подарив это доверие, она с пугающей легкостью начала впадать в зависимость от их присутствия.

Женщина сердито тряхнула головой, недовольная тем, что отвлеклась на размышления о вещах, ей не подвластных, и потеряла след существ, которые, наоборот, находились в ее власти. Ее сознание пробежало среди крыс в туннелях, среди кротов, кроликов, опоссумов, белок, голубей и других городских птиц. Она подсчитала погибших за ночь — таких всегда оказывалось немало. Пришлось смириться с тем, что некоторые из них неизбежно обречены на гибель. Одни становились жертвами хищников, других убивали люди. Когда-то она пыталась спасти всех, защитить слабых от хищников. И это едва не стоило ей рассудка. Естественный круг жизни, смерти и рождения оказался сильнее, и Вонищенка научилась действовать в его рамках. Животные умирали; на смену им приходили другие. Лишь вмешательство человека могло нарушить этот нескончаемый круговорот. Впрочем, людей она пока контролировать не могла. Вонищенка мимолетно пробежалась по обитателям зоопарка. Ее сознание окрасилось ненавистью к клеткам. «Подождите немножко, — пообещала она уже в который раз четвероногим узникам. — Подождите…»

Прикосновение теплой лапы к щеке вернуло ее к реальности. Черный кот тяжестью всех своих сорока фунтов улегся у нее на груди. Когда глаза женщины раскрылись, он лизнул ее в нос. Вонищенка протянула руку и почесала его за ушками, а затем послала теплое мысленное прикосновение, которое для себя определяла как любовь. Он замурлыкал и ответил ей образом пестрой кошки, которая отгоняла котят от викторианской мебели Джека. Оставшись без присмотра, малыши немедленно принимались с воодушевлением точить когти о ножки кресел, сделанных в виде львиных голов.

«Да, дружище, сегодня ночью Джек снова отверг меня. И что я делаю не так?»

Сначала на этот невысказанный вопрос кот ответил лишь вопросительным взглядом, но потом передал ей ее собственный образ в окружении сотен ее питомцев.

«Да, я знаю, что вы всегда рядом со мной, но иногда мне просто нужен другой человек». Вонищенка создала в уме образ черного кота и пестрой кошки рядом и в ответ получила себя, радующуюся обществу кота в человеческий рост. Она рассеянно кивнула, глядя на разыгравшихся котят. «К сожалению, он немного не в моем вкусе».

Все началось в прошлом году. Каждый раз, когда Вонищенка играла с котятами, ей казалось, что в ее собственной жизни чего-то недостает. Это ощущение злило ее, но не замечать его было сложно. Не так давно она попыталась искать утешения у Джека, но он — впервые за все время их знакомства — отказал ей. Она решила больше не просить. Почему Джек отказывается спать с ней? Ее досада и недоумение начинали искать выход в гневе.

Без многочисленных слоев грязи и вороха замызганного тряпья, которые защищали ее от внешнего мира, в ней нет ничего отталкивающего. Чтобы не ставить в неловкое положение второго своего друга, Розмари, Вонищенка научилась вполне пристойно одеваться в тех редких случаях, когда в этом бывала необходимость. Но при этом все равно чувствовала себя не в своей тарелке. Возможно, она слишком привязалась к Джеку и Розмари, так что настало время снова уйти в подполье.

Черный уловил окраску ее мыслей, пусть даже ему было и не под силу расшифровать их абстрактные значения. Он одобрил ее желание разорвать отношения с людьми, послав ей образ нескольких их старых убежищ.

«Только не сегодня. Сегодня у меня назначена встреча с Розмари».

Вонищенка выбралась из кресла и подошла к куче старой, грязной и бесформенной одежды, которая составляла большую часть ее гардероба. Черный кот с двумя котятами побежали следом.

«Нет, вы останетесь здесь. Вдруг Джек захочет связаться со мной? И потом, мне и без вас не так-то просто попасть в ее кабинет. — Она переключилась на другой вопрос. — Синее пальто или зеленая куртка?»

Когда тринадцать черных свечей горели, растопленный воск приобретал цвет свежей крови. Теперь комнату потихоньку заливал сумрак, и узкие круги света уже начинали бледнеть.

— Ты знаешь, сколько времени?

Фортунато поднял глаза. Перед ним, сложив руки на груди, стояла Вероника в розовых трусиках и разорванной футболке.

— Почти рассвело, — ответил он.

— Ты собираешься спать?

Она помотала головой, и волны черных волос упали ей на лицо.

— Может, чуть попозже. Не стой так, у тебя живот выпячивается.

— Да, сенсей.

Ее сарказм казался слишком ребяческим. Несколько секунд спустя хлопнула дверь ванной. Не будь девчонка дочерью Миранды, в два счета оказалась бы на улице.

Он потянулся, несколько секунд смотрел на плотные облака, затягивавшие небо на востоке. Потом вернулся к неотложному делу.

Он накрыл пятиконечную звезду на полу татами, а поверх положил зеркало Хатор.[2] Оно было примерно в фут длиной, с изображением богини в месте пересечения ручки с диском. (Надо же, коровьи рога делают ее похожей на средневекового шута.) Зеркало было сделано из латуни: передняя, отполированная поверхность предназначалась для ясновидения, а задняя, шероховатая — отражать нападения неприятеля. Он заказал это зеркальце у одного стареющего хиппи из Ист-Вилледж и последние два дня провел, очищая его при помощи ритуалов девяти главных божеств.

Многие месяцы его мысли были целиком поглощены врагом, именовавшим себя Астрономом. Этот мерзавец возглавлял многочисленную сеть египетских масонов, пока Фортунато и другие тузы не уничтожили их гнездо, которое они свили в Клойстерсе. Астроному удалось сбежать, хотя древнее зло, которое он призвал из космоса, было обезврежено.

Ритуал Нерожденных, Акростихи Абрамелина, Сферы Каббалы — вся западная магия разочаровала его. Чтобы победить Астронома, нужно было прибегнуть к магии врага. Нужно было каким-то образом отыскать его — несмотря на все заслоны, которые он воздвиг, чтобы сделаться невидимым для Фортунато.

Суть египетской магии — подлинной, а не извращенной и порочной версии Астронома — прежде всего предполагала поклонение животным. Фортунато всю жизнь прожил на Манхэттене — сначала в Гарлеме, потом в центре, когда смог себе это позволить. Все его знакомство с животными ограничивалось пуделями, которые гадили на тротуары, и апатичными зловонными карикатурами на зверей, которые проводили свои дни в клетках зоопарков. Он никогда не любил и не понимал их.

Однако теперь с таким отношением следовало покончить. Он позволил Веронике принести в квартиру кошку, тщеславное раскормленное животное по кличке Лиз, получившее свое имя в честь одной известной актрисы. В данную минуту упомянутое животное мирно спало у него на коленях, вцепившись когтями в шелковый халат. Примитивная кошачья система ценностей должна была открыть ему дорогу в египетскую вселенную.

Фортунато взял зеркало и принялся вглядываться в свое отражение: худое лицо, шоколадная кожа в каких-то пятнах от недосыпа, лоб, раздутый от раса — тантрической энергии удерживаемой спермы. Мало-помалу черты лица дрогнули и начали расплываться.

Из ванной донесся приглушенный вздох, и Фортунато сбился. Через миг вместо Астронома в зеркале появилась Вероника. Девушка сидела на унитазе со спущенными трусиками, держа в левой руке карманное зеркальце, а правой сжимая короткую соломинку для коктейля. Голова ее упала на грудь, как тряпочная.

Героин не удивил его; но какого черта она заправляется здесь, у него в квартире! Фортунато положил зеркало Хатор обратно на мат, спихнул недовольно мяукнувшую кошку с колен и пошел в туалет. Мысленным усилием он взломал защелку и пинком распахнул дверь; Вероника с вороватым видом вскинула голову.

— Собирай манатки и выметайся отсюда!

— Эй, да это всего лишь кокаин!

— Да ты что, совсем за идиота меня держишь? Думаешь, я героин от кокаина не отличу? И давно ты сидишь на этой дряни?

Вероника пожала плечами, бросила зеркало и соломинку в раскрытую сумочку. Потом поднялась, переступила ногами, путаясь в собственных трусиках. Чтобы не оступиться, она ухватилась одной рукой за вешалку для полотенец, другой натянула трусы.

— Пару месяцев. Но я ни на чем не сижу. Просто время от времени делаю это, вот и все. Прошу прощения.

— Ты что, совсем не думаешь о своем будущем?

— Будущее? Я же паршивая шлюха. Какое у меня может быть будущее?

Нетвердой походкой она направилась в спальню, Фортунато последовал за ней.

— Ты не шлюха, черт тебя побери, ты — гейша. У тебя есть голова на плечах, у тебя есть класс…

— Какая я, к черту, гейша! — Девушка грузно опустилась на край кровати. — Я сплю с мужиками за деньги. Вот как это называется. — Она сунула безвольную ногу в чулок, и ноготь большого пальца прочертил в тонком нейлоне длинную стрелку. — Тебе нравится тешить себя этими сказочками про гейш, но настоящие гейши не трахаются за деньги. Ты — сутенер, а я — проститутка, и ничего больше.

Не успел Фортунато ничего ответить, как кто-то забарабанил во входную дверь. Из коридора потянуло нетерпением и напряженностью, но ничего угрожающего в них не было. Как и ничего такого, что не могло бы подождать.

— Я не держу у себя наркоманок, — сказал он.

— Ах, не держишь? Не смеши меня! Да половина твоих девиц нюхает — как минимум, а пятеро или шестеро сидят на игле. И давно.

— Кто? Неужели Каролина…

— Нет, твоя драгоценная Каролина чиста, как утренняя роса. Хотя, вздумай она этим заняться, ты ничего бы и не узнал. Ты понятия не имеешь, что у тебя происходит.

— Я тебе не верю. Я не могу…

В замке что-то заскрежетало, и дверь распахнулась. На пороге стоял человек по имени Бреннан с комком пластиковой взрывчатки в правой руке. Левая сжимала ручку кожаного «дипломата» чуть больше обычного размера. Фортунато знал, что в нем лежит разборный охотничий лук и набор стрел с широкими головками.

— Прошу прощения, но я… — начал визитер.

Он перевел взгляд на Веронику, которая распахнула футболку и стояла, сжимая груди в руках.

— Эй! — сказала она. — Не хочешь меня трахнуть? Только заплати. — Она потеребила соски и облизнула губы. — Ну, сколько у тебя есть? Два бакса? Полтора? — Из глаз у нее покатились слезы; из носа потекло.

— Заткнись! — рявкнул Фортунато. — Закрой свой поганый рот.

— Отчего бы тебе не вздуть меня? — крикнула она. — Сутенеры же именно так себя и ведут, разве нет?

Чернокожий туз перевел взгляд на Бреннана.

— Может, зайдешь попозже?

— Не знаю, может ли это ждать — я имею в виду Астронома.

7:00

К тому времени, когда Джек добрался до автовокзала Портовой администрации, он уже пожалел, что не взял свою электрическую дрезину и не поехал в город на ней наперегонки с поездами. «Какого черта? — сказал он себе, когда поднимался на пассажирский уровень. — Сегодня ведь выходной». Ему не хотелось думать о работе. Чего ему хотелось — так это перестирать всю одежду, прочитать еще несколько глав нового романа Стивена Кинга «Каннибалы» и, может быть, погулять по Центральному парку вместе с Вонищенкой и ее кошками, жуя дешевый гамбургер. Но тут к перрону с лязгом подкатил экспресс до Седьмой авеню, и Джек решил сесть на него.

Поезд мчался мимо Трайбеки, Вилледж и Челси, и Джек вдруг заметил сквозь давно немытые окна, что для выходного дня на перронах слишком много народу — по крайней мере, для такого раннего времени.

Он сошел на Таймс-сквер и зашагал на запад по облицованным кафелем туннелям под 42-й улицей, невольно подслушав, как один транзитный полицейский с отвращением говорил своему напарнику:

— …ты еще не видал, что делается наверху. Там настоящий дурдом.

На Восьмой авеню он поднялся подышать воздухом — в туннеле стоял едкий утренний запах дезинфекции, который почти не заглушал кислый рвотный дух. На улице было людно, как в утренний час буднего дня, только лица попадались все больше молодые, а строгие костюмы уступили место куда более ярким нарядам.

Джек отступил с обочины, чтобы не столкнуться с подвыпившей троицей юнцов — натуралов, судя по их виду, — в кошмарных пенополистироловых шляпах. Головные уборы изображали щупальца, вислые губы, членистые ноги, рога, расплывшиеся глаза и прочие, куда более неаппетитные придатки, которые болтались и подпрыгивали при каждом движении их хозяев.

Один из мальчишек приставил ладони к ушам и яростно шевелил пальцами, пугая прохожих.

— У-у-у! — завывал он. — Мы — мутанты! Спасайся, кто может!

Его товарищи оглушительно заржали.

В следующем квартале Джек прошел мимо уличного торговца, продающего издевательские шляпы.

— Эй! — последовал незамедлительный оклик. — Подходите, не стесняйтесь. Не нужно быть джокером, чтобы стать как джокер. Сегодня вы можете почувствовать себя джокером. Не хотите?

Джек молча покачал головой, почесал тыльную сторону ладони и зашагал дальше.

— Эй! — Торговец увидел еще одного потенциального покупателя. — Станьте джокером на один день! А завтра снова вернетесь к прежнему облику.

Джек покачал головой. Непонятно, что лучше — весь день ходить с испорченным настроением или порвать глотку этому торговцу? Он взглянул на часы. Без пяти семь. Он упустит автобус. Жизнь торговца на некоторое время была вне опасности.

Из промозглого серого сумрака манхэттенского утра выступило монументальное темное здание Портовой администрации. Миг спустя Джек заметил, что людской поток не выливается в здание, а скорее выливается из него. Эта картина напомнила ему квартиру на авеню А после того, как специалисты из дезинсекционной фирмы взорвали там свои химические бомбы, телами тараканов были усеяны все входы и выходы.

Он пробился к главному входу, отмахиваясь от назойливых приставал, которые предлагали ему то такси, то проводить до автобуса. Витрины большинства магазинчиков внутри самого здания были закрыты ставнями и темны, но в закусочных от посетителей не было отбоя.

Джек снова взглянул на часы. 7:02. В обычный день он непременно остановился бы, чтобы полюбоваться гигантской движущейся скульптурой «Карусель на 42-й улице» — стеклянным кубом, заключающим в себе чудесное музыкальное изобретение Руба Гольдберга, — но сейчас на это не было времени — и это еще слабо сказано.

Он взглянул на табло прибытий. Автобус из Батон-Руж прибывал к выходу тремя этажами выше. Merde! Эскалаторы не работали. Большинство пешеходов спускалось вниз, а Джек помчался по металлической лестнице вверх. Чувствовал он себя как лосось, пытавшийся пробраться по реке вверх по течению к месту нереста.

Лишь тоненький ручеек в этой человеческой лавине напоминал обычных путешественников, которые приезжают на Манхэттен на автобусах. Большинство выглядели как туристы — неужели на этот праздник действительно понаехало столько народу? — или джокеры. Джек с некоторым злорадством отметил, что узкие лестницы вынуждали натуралов двигаться бок о бок с джокерами.

Потом кто-то больно ткнул ему локтем в бок, и эти размышления пришлось прервать. Когда он добрался до третьего уровня и выбрался из толпы желающих спуститься вниз, то чувствовал себя так, как будто только что бегом взбежал по лестнице, ведущей к венцу статуи Свободы.

Кто-то опять двинул его — уже по спине.

— Смотри, куда прешь, придурок, — бросил он без злобы, даже не взглянув на обидчика.

Наконец ему удалось найти зал, примыкавший к нужному входу. В достаточно просторном помещении яблоку было негде упасть. Складывалось такое впечатление, будто прибыло сразу с полдюжины автобусов, и все пассажиры одновременно бросились выходить. Он нырнул в эту толкучку и двинулся ко входу. Дорогу ему перерезали с десяток монахинь, и он остановился, пропуская их. Здоровенный джокер с грубой кожей и отчетливо заметными клыками, торчащими из-под верхней губы, попытался вклиниться между ними.

— Эй, пошевеливайтесь, пингвины! — прикрикнул он.

Еще один джокер с огромными карими глазами, как у больного щенка, и похожими на стигматы ранами на руках, возмущенно вопил. Перебранка грозила вот-вот перерасти в нечто большее. Разумеется, вокруг немедленно образовалось плотное кольцо зевак.

Джек попытался обойти толчею и тут же наткнулся на явного натурала, который толкнул его в ответ.

— Прошу прощения!

Натурал был шести с гаком футов роста и соответствующего сложения.

— А ну, отвали.

И в эту минуту Джек понял: это она, Корделия! — хотя не видел племянницу ни разу в жизни.

На прошлое Рождество Элуэтта присылала фотографии дочери, но на снимках она не была и вполовину так хороша, как в жизни. Перед Джеком стояла его сестра, только на три десятка лет моложе. На девушке были джинсы и блекло-малиновая трикотажная рубаха с ядовито-желтой надписью «Железный Джаггер». Джеку было знакомо это имя, хотя он не особенно интересовался рок-музыкой. Кроме того, он различил какой-то узор из молний, меча и чего-то вроде свастики.

От девушки его отделяли десять ярдов и плотный поток прибывших пассажиров. В одной руке она держала потертый чемодан в цветочек, в другой — кожаную сумочку. Высокий и стройный дорого одетый латиноамериканец пытался помочь ей поднести чемодан. Джек незамедлительно ощутил острый приступ подозрительности — впрочем, подобное чувство вызвал бы любой услужливый незнакомец в пурпурном костюме в тонкую полоску, широкополой фетровой шляпе и подбитом мехом плаще. Мех походил на шкуру детеныша гренландского тюленя.

— Эй! — окликнул племянницу Джек. — Корделия! Я здесь! Это я, Джек!

Ему казалось, будто он видит все происходящее по телевизору или смотрит в перевернутый бинокль. Девушка явно его не слышала. Как же привлечь к себе ее внимание? Ревели, набирая обороты, двигатели автобусов, голоса пассажиров сливались в невнятный гул — ему не перекричать этот шум.

Мужчина подхватил ее чемодан. Корделия улыбнулась. Незнакомец взял ее под локоть и повел к ближайшему выходу.

— Нееет!!!

Его крик был таким громким, что обернулась даже Корделия. На ее личике промелькнуло озадаченное выражение, потом провожатый потянул ее вперед, и она пошла дальше.

Джек вполголоса выругался и начал пробиваться в зал ожидания, расталкивая и расшвыривая тех, кто попадался ему на пути. Монахини, джокеры, панки, попрошайки — ему было все равно. По крайней мере до тех пор, пока он не уткнулся в тушу джокера, который формой тела, да и массой тоже больше всего напоминал «жука».

— Спешишь куда-нибудь? — осведомилось живое подобие «фольксвагена».

— Да, — ответил Джек, пытаясь проскользнуть мимо.

— Я приехал сюда из Санта-Фе. У нас все говорят, что здесь живут одни грубияны.

Ручища размером с хороший тостер сгребла Джека за лацканы рубахи. Зловонное дыхание джокера наводило на мысли об общественном туалете после наплыва посетителей.

— Прошу прощения, — извинился Джек, — Послушайте, мне нужно догнать мою племянницу, пока ее не увел один скользкий тип.

Джокер пробуравил его долгим взглядом сверху вниз.

— А, понимаю, — сказал он. — Совсем как по телевизору, да?

Он отпустил Джека, и тот обежал его, словно гору.

Корделии нигде не было. Франтоватый латиноамериканец, который провожал ее, тоже как сквозь землю провалился. Джек подбежал к выходу, через который должна была выйти эта парочка. Его глазам предстали сотни людей — главным образом затылки, — но никого, похожего на его племянницу.

Он колебался едва ли секунду. В этом городе обитало восемь миллионов человек. И еще одному богу известно, сколько туристов и джокеров наводнило Манхэттен в честь Дня дикой карты — вероятно, еще несколько миллионов. А ему всего-то и надо было найти одну шестнадцатилетнюю девицу из провинциальной Луизианы. На миг Джек полностью подчинился инстинкту и, недолго думая, бросился к эскалаторам. Может быть, ему удастся перехватить их до того, как они покинут здание вокзала. Если не удастся — придется искать Корделию на улице.

Не хотелось даже думать о том, что он скажет сестре.

Спектор так и не заснул. Пузырек с таблетками отправился в мусорное ведро — придется поискать средство посильнее.

Боль сопровождала его повсюду — как намертво въевшийся запах табачного дыма в каком-нибудь захудалом баре. Спектор сел и начал медленно дышать. Тусклый утренний свет придавал его квартирке, обставленной дешевым хламом из ломбардов и комиссионных магазинов, еще более унылый, чем обычно, вид.

Зазвонил телефон.

— Слушаю.

— Мистер Спектор?

У звонившего был утонченный бостонский выговор. Голос казался незнакомым.

— Да. Кто говорит?

— Это неважно, по крайней мере в настоящий момент.

— Ладно. — Понятно, решил поиграть в секреты, но так поступали многие. — Зачем вы мне звоните? Что вам нужно?

— Один наш общий знакомый по имени Грубер сообщил, что вы обладаете уникальными способностями определенного рода. Один мой клиент, возможно, был бы заинтересован в том, чтобы нанять вас… Сначала на временной основе.

Спектор почесал шею.

— Думаю, я понял, к чему вы клоните. Если это какая-то ловушка, можете попрощаться с жизнью. Если все без обмана, это обойдется вам недешево.

— Разумеется. Возможно, вы что-нибудь слышали о «Сумеречном кулаке»? Служба в этой организации может оказаться для вас весьма выгодной. Однако они очень осторожны и всегда требуют предварительных доказательств.

Молва утверждала, что «Сумеречный кулак» возглавляет какой-то новый преступный воротила. Они уже изрядно потеснили другие, более старые банды. В грядущей резне Спектор будет чувствовать себя как рыба в воде.

— Я ничем не занят. Кто у вас на примете?

— Это не столь важно, — Незнакомец в трубке помолчал. — Мистер Грубер, похоже, знает о вас более чем достаточно, но при этом не умеет держать язык за зубами. Будьте сегодня в одиннадцать тридцать на Таймс-сквер. Если вы нам подойдете, мы свяжемся с вами там.

— А деньги?

На том конце провода послышался какой-то звонок.

— Об этом поговорим позже. Прошу прощения, меня ждут другие дела. Всего доброго, мистер Спектор.

Спектор бросил трубку и улыбнулся. Грубера он недолюбливал. Тот вечно норовил попользоваться чужими услугами на дармовщинку. Убийство старого скряги пойдет только на пользу обществу.

Он голышом прошел в ванную и посмотрел на себя в зеркало. Слипшиеся сосульками волосы давно не мешало бы помыть, да и усы слишком отрасли и закрывали тонкую верхнюю губу. Во всем остальном он выглядел в точности так же, как в тот день, когда он умер. В тот самый день, когда Тахион вытащил его с того света. Спектор задумался, не будет ли он жить вечно. Вообще-то он был бы не прочь. Он высунул язык. Его отражение и не подумало ответить ему тем же. Оно улыбнулось.

— Не волнуйся, Несущий Гибель, — успокоило его лицо в зеркале. — Ты все еще можешь умереть. — И расхохоталось.

Спектор попятился в спальню. Откуда-то повеяло холодом и послышалось громкое потрескивание.

— Ну-ну, Несущий Гибель. Я просто хочу поболтать.

На кровати сидела проекция Астронома. На нем была черная ряса, подпоясанная веревкой из человеческих волос. Дряхлое тело держалось прямее обычного, что значило — он недавно восстановил запасы энергии. Старик был весь в крови.

— Что нужно?

Спектор был напуган. Астроном входил в число тех немногих, на кого его способности не действовали.

— Знаешь, какой сегодня день?

— День дикой карты. Это каждый дурак знает.

Спектор поднял с пола коричневые вельветовые брюки.

— Да. Но не только. Сегодня Судный день.

Астроном сплел пальцы рук.

— Судный день? — Спектор натянул штаны, — О чем это вы?

— О тех мерзавцах, которые погубили мой план. Не дали свершиться предначертанному. Помешали нам завладеть миром. — Глаза Астронома сверкнули безумным огнем, которого прежде не было. — Но есть и другие миры. Этот не скоро забудет прощальный пинок, который я дам негодяям, посмевшим встать на моем пути.

— Черепаха, Тахион, Фортунато. Вы говорите об этих людях? Похвально.

— К концу дня все они будут мертвы. А ты, мой дорогой, мне поможешь.

— Черта с два. Я не раз делал для вас грязную работу, а сегодня не стану. Вы бросили меня. И больше я вам не поверю.

— Мне не хочется тебя убивать, поэтому я дам тебе еще один шанс передумать.

Вокруг Астронома начал вращаться вихрь радужного света.

— Отвали, старик. — Спектор погрозил кулаком. — Тебе не удастся больше оставить меня в дураках.

— Правда? Тогда, боюсь, придется оставить тебя в мертвецах. Вместе со всеми остальными.

Астроном принял облик шакала. Страшная острая морда разинула пасть; на ковер потекла темная дымящаяся кровь. Шакал завыл. Спектор заткнул уши и бросился на пол.

Фортунато позвонил Каролине и попросил ее отвести Веронику в особняк его матери, где официально располагалось их эскорт-агентство. Каролина и еще с полдюжины других девушек жили там — если это можно было так назвать. Он кое-как напялил на Веронику одежду и оставил лежать на диванчике в гостиной — та уже отключилась.

— Она оклемается? — спросил Бреннан.

— Сомневаюсь.

— Я знаю, это меня не касается, но не кажется ли тебе, что ты слишком круто с ней обошелся?

— Все под контролем, — отрезал Фортунато.

— Нисколько в этом не сомневался.

Несколько секунд они стояли, глядя друг на друга.

Бреннан, пожалуй, был единственным поборником справедливости из всех разгуливавших по Нью-Йорку, кому Фортунато доверял. Отчасти потому, что Бреннана не затронул вирус дикой карты. К тому же Бреннану с Фортунато довелось вместе побывать в опаснейшей переделке в чреве чудовищной космической пришелицы, которую некоторые называли Прародительницей Роя. Астроном звал ее Тиамат и намеревался при помощи прибора, который именовал «Машиной Шакти», привести ее на Землю. Фортунато разбил машину, но было уже слишком поздно. Космическое чудище успело прибыть на Землю, и из-за него погибли сотни тысяч человек по всему миру.

— Так что там с Астрономом? — спросил Фортунато.

— Знаешь Моржа? Ну, Джуба, который продает газеты?

Фортунато пожал плечами.

— Разумеется.

— Сегодня рано утром он видел Астронома в Джокертауне. Он рассказал об этом Кристалис, а она передала мне.

— И в какую сумму это тебе обошлось?

— Ни в какую. Я знаю, это на нее не похоже. Но даже Кристалис боится этого мерзавца.

— А откуда Морж знает Астронома?

— Понятия не имею.

— Значит, мы имеем полученные из вторых рук сведения из ненадежного источника и остывший след.

— Полегче, приятель. Я попытался позвонить, но было занято. Это даже не моя схватка. Я пришел сюда, чтобы помочь тебе.

Фортунато покосился на зеркало Хатор. Теперь придется целый день очищать его и заново сосредотачиваться. Между тем, если Астроном действительно вышел из своего укрытия, жди беды.

— Да, спасибо. Сейчас я разберусь с этим делом, и мы с тобой сходим, посмотрим.

К тому времени, когда Фортунато переоделся в уличную одежду, пришла Каролина. Даже в старой рубахе и джинсах она вызвала у него прилив желания.

Женщина ни капли не постарела с того дня, когда семь лет назад он принял ее на работу. Все то же невинное детское личико и худощавое сильное тело, каждый мускул которого, казалось, подчиняется ее сознательному контролю. Фортунато любил всех своих женщин, но Каролина была особенной. Она усвоила все, что он мог преподать ей: этикет, иностранные языки, искусство кулинарии, массаж — но дух ее так и остался несломленным. Ему так и не удалось укротить ее, и, возможно, именно по этой причине Каролина доставляла ему в постели куда большее удовольствие, чем все остальные.

Открыв ей дверь, Фортунато поспешно поцеловал ее — так хотелось отвести ее в спальню и получить заряд тантрической энергии. Но время поджимало.

— Что прикажешь с ней делать? — спросила Каролина.

— У нее сегодня есть клиенты?

— Сегодня же День дикой карты. Сегодня клиенты есть у всех.

— Приглядывай за ней. Можешь выпустить ее, если очухается. Но не позволяй ей больше принимать эту дрянь. Со всем остальным я разберусь потом.

— Что-нибудь случилось?

— Ничего особенного. Я позвоню тебе позже.

Он поцеловал ее еще раз и смотрел, как она вывела Веронику к такси, ждущему у подъезда. Потом обернулся к Бреннану:

— Идем.

— Ну, как тебе омар? — осведомился Жабр.

Он поднял тяжелую тушку, чтобы Хирам мог разглядеть омара во всей красе, и тот слабо зашевелил клешнями. Они были перевязаны, на твердый зеленый панцирь налипло несколько стебельков водорослей.

— Да уж, это всем омарам омар, — согласился Хирам Уорчестер. — Они что, все такие здоровые?

— Этот один из самых мелких, — ответил Жабр.

У него была крапчатая зеленоватая кожа, а жаберные щелки на щеках раскрывались, когда он улыбался, демонстрируя влажную красную плоть. Жабры, разумеется, не работали, иначе почтенный торговец рыбой считался бы тузом, а не джокером.

Над Фултон-стрит едва занимался рассвет, но рыбный рынок уже работал вовсю. Покупатели торговались с продавцами, в фургоны загружали рыбу, водители переругивались друг с другом, а люди в накрахмаленных белых фартуках катили по тротуарам бочонки. В воздухе висел запах рыбы.

Хирам Уорчестер считал себя «совой» и в обычные дни любил поспать подольше. Но сегодняшний день не был обычным. Это был День дикой карты, вот почему он закрывал свой ресторан для посетителей и собирал всех тузов города на частную вечеринку, которая уже стала традицией, а особые случаи требуют особых действий — как, например, подъема затемно.

Торговец отвернулся к бочонку и опустил туда омара.

— Хочешь взглянуть еще на одного? — спросил он, отбрасывая в сторону пучок влажных водорослей и извлекая из бочонка второго омара. Этот был крупнее, чем первый, и энергично шевелил клешнями. — Погляди только, как брыкается! Наисвежайший, не правда ли?

Хирам улыбнулся. Он всегда с большим разбором подходил к еде, которую подавал в «Козырных тузах», — тем более это касалось обеда в честь Дня дикой карты.

— Ты еще ни разу меня не подвел. Эти отлично подойдут. Полагаю, доставка к одиннадцати?

Омар замахал на владельца ресторана клешнями и одарил его кислым взглядом. Наверное, предчувствовал, какая судьба его ожидает. Жабр отпустил его обратно в бочонок.

— Как Майкл? — поинтересовался Хирам. — Все еще в Дартмуте?

— Ему там нравится, — отозвался Жабр, — Он еще только на первом курсе, а уже дает мне советы, как вести дела. — Он закрыл бочонок крышкой. — Сколько тебе?

Предстояло накормить сто пятьдесят ртов плюс-минус десяток — он ожидал восемьдесят с лишком тузов, каждый из которых приведет с собой супруга, возлюбленного или другого спутника. Разумеется, омар не останется единственным блюдом. Хирам Уорчестер всегда предпочитал предоставлять своим гостям выбор. Он запланировал три различных главных блюда, но эти омары оказались столь великолепны, что, вне всякого сомнения, мало кто откажется отведать их. Пусть лучше останется лишнее, чем кому-нибудь не хватит.

За спиной у него открылась дверь. Запоздало звякнул колокольчик.

— Думаю, шестидесяти хватит, — сказал Хирам и наконец понял, что Жабр смотрит не на него. Лягушачьи глаза джокера были прикованы к двери. Пожалуй, следует обернуться.

Их было трое — юнцы в темно-зеленых кожаных куртках. Двое с виду казались натуралами. Рост первого едва превышал пять футов, на узком лице застыло самодовольное выражение. Второй был высоким и широкоплечим, над украшенной черепом и костями ременной пряжкой нависало пивное брюшко. Голова у него была гладко выбрита. Предводитель был явный джокер — циклоп, чье единственное око смотрело на мир сквозь монокль с толстенной линзой. Странная шайка: джокеры и натуралы объединялись нечасто.

Циклоп вытащил из кармана куртки обрывок толстой цепи и стал наматывать его на кулак. Двое других принялись оглядывать заведение Жабра с таким видом, как будто оно им принадлежало.

— Прошу прощения, — проговорил Жабр. — Мне нужно… Я… Я сейчас. — И двинулся к главарю шайки.

В углу лавки двое его работников склонились друг к другу и принялись шушукаться. Третий, слабоумный джокер, перестав метлой разгонять по углам влажные опилки, уставился на визитеров, затем открыл рот и попятился к служебному входу.

Хозяин лавки явно занимался уговорами: жестикулировал широкими перепончатыми ладонями, в чем-то убеждал своего собеседника настойчивым приглушенным голосом. Циклоп не сводил с него своего единственного глаза, и лицо его было холодным и равнодушным. Все это время он не переставал наматывать цепь на кулак.

Нахмурившись, Хирам отвернулся в сторону. Похоже, у Жабра неприятности, но его они не касаются, у него и без того сегодня забот невпроворот. Пожалуй, не помешает взглянуть на партию свежего тунца. Здоровые рыбины внавалку лежали в занозистых деревянных ящиках, равнодушно глядя на него остекленевшими глазами. Тунец по-каджунски, зажаренный на раскаленном масле до черноты. Ле Барре — настоящий гений по части каджунской кухни.[3] Нет, не сегодня, конечно — сегодняшнее меню окончательно распланировано еще несколько недель назад, но тунец по-каджунски может стать отличным дополнением к его повседневному меню.

— Да плевать я хотел! — громогласно заявил циклоп. — Надо было позаботиться об этом еще неделю назад.

— Пожалуйста, — попросил Жабр дрожащим испуганным голосом, — Дайте мне еще несколько дней…

Бандит поставил ногу на ящик с рыбой, толкнул его, и ящик перевернулся. Весь сиг вывалился на пол.

— Пожалуйста, не надо…

Хирам развернулся и направился к ним, небрежно засунув руки в карманы куртки. Для столь грузного человека двигался он на удивление проворно.

— Прошу прощения, — обратился он к циклопу, — У вас возникли какие-то затруднения?

Юнец-джокер нависал над Жабром, который и так-то был невысок ростом, а его искривленный позвоночник еще больше пригибал его к земле, но с Хирамом Уорчестером этот номер едва ли прошел. При его шести футах и двух дюймах роста обычный человек его комплекции должен был бы весить что-то около трехсот пятидесяти фунтов. Хирам не был обычным человеком и весил на триста двадцать фунтов меньше, но юнцам об этом докладывать не собирался. Циклоп взглянул на него сквозь монокль и гаденько улыбнулся.

— Эй, Жабр! И давно ты начал торговать китами?

Его подручные со скучающе-грозными лицами подобрались ближе.

— Э, да это же целый дирижабль, — вставил тот, что был ниже ростом.

— Пожалуйста, Хирам, — Жабр нерешительно коснулся его руки, — Я очень благодарен тебе, но… все в порядке. Эти ребята… они… это друзья Майкла.

— Я всегда рад познакомиться с друзьями Майкла. — Уорчестер пристально глядел на циклопа. — Хотя я слегка удивлен. У Майкла всегда были такие хорошие манеры, а его друзья, похоже, вообще не знают, что это такое. Между прочим, у Жабра больная спина. Я бы на вашем месте помог ему собрать рыбу, которую вы перевернули.

Лицо Жабра позеленело еще больше обычного.

— Я все уберу, — заверил он. — Чип с Джимом все сделают, не… не беспокойтесь.

— А пошел-ка ты отсюда! — Циклоп кивнул коротышке. — Чич, открой дверь и помоги ему протиснуть жирную задницу.

Чич услужливо распахнул дверь.

— Жабр, — сказал Хирам. — Насколько я помню, мы обсуждали доставку этих превосходных омаров.

Бритоголовый впервые за все время подал голос.

— Покажи-ка ему, что к чему, Глаз. Пусть покричит.

Хирам Уорчестер взглянул на него с неподдельным отвращением и спокойствием, которого на самом деле не чувствовал. Он терпеть не мог подобные ситуации, но иногда у человека просто нет выбора.

— Вы пытались запугать меня, но только разозлили. Очень сомневаюсь, что вы действительно друзья Майкла. Предлагаю вам убраться отсюда подобру-поздорову, пока не стало слишком поздно.

Троица дружно расхохоталась.

— Лекс, — сказал Глаз бритоголовому, — что-то здесь слишком жарко. Я весь вспотел. Как насчет свежего воздуха?

— Сейчас сделаю, — отозвался Лекс.

Он огляделся по сторонам, схватил небольшой бочонок, одним рывком (силен, засранец!) вскинул его над головой и шагнул к большой стеклянной витрине, выходившей на Фултон-стрит.

Хирам Уорчестер вытащил руки из карманов. Пальцы правой руки непроизвольно сжались в плотный напряженный кулак — этот жест был столь же неотъемлемой его частью, как и сила, дарованная дикой картой. На мгновение он увидел гравитационные волны, расходящиеся от бочонка, — как нагретый воздух колышется над раскаленной мостовой в знойный летний день.

В следующее мгновение Лекс пошатнулся, его руки затряслись, и бочонок с селедкой, внезапно потяжелевший на три сотни фунтов, с размаху обрушился на его голову. Клепки бочонка разлетелись, выпуская поток рыбы. Колени у бандита подогнулись, и он грохнулся на пол.

Его приятели замерли, ничего не понимая. Между тем Хирам подошел к Жабру и легонько пихнул его вперед.

— Иди, звони в полицию, — велел он.

Коротышка, которого Глаз назвал Чичем, попытался вытащить Лекса из-под разбитого бочонка. Эта задача оказалась более трудной, чем могло поначалу показаться.

Циклоп ахнул, потом своим единственным глазом злобно зыркнул на Хирама.

— Ты — тот самый Фэтмен.

— Мне не нравится это прозвище, — сказал Хирам.

Он сжал пальцы в кулак, и монокль Глаза потяжелел.

Он упал на пол и разбился. Циклоп грязно выругался и кулаком с намотанной на него цепью попытался ткнуть в обширный живот Уорчестера. Хирам увернулся. Он был куда более легок в движениях, чем можно было подумать по его виду; объемы его тела менялись, но вес в течение многих лет оставался все тем же — тридцать фунтов.

Глаз с воплем бросился на него. Хирам отступил, сжал кулак и заставил джокера с каждым шагом становиться все тяжелее, пока его ноги не подломились под тяжестью тела, и он со стоном не повалился на пол.

Последним сделал свой ход Чич и с криком: «Ах ты, туз недоделанный!» — выставил перед собой руки ладонями наружу — какой-то прием из карате или кун-фу, — а затем прыгнул, подкованный металлом ботинок устремился в голову Хираму.

Уорчестер упал на опилки. Чич пролетел прямо над ним и понесся дальше, изрядно потеряв в весе по сравнению с тем, что был у него еще мгновение назад. Он ударился об стену, перекувырнулся, попытался вскочить на ноги и обнаружил, что из-за своего огромного веса не в состоянии подняться.

Хирам выпрямился и стряхнул с куртки опилки. Ну и вид! Теперь придется вернуться домой и переодеться, прежде чем отправляться в «Козырные тузы». Жабр поспешно приблизился к нему.

— Ты вызвал полицию? — спросил Хирам.

Торговец кивнул.

— Хорошо. Гравитационное искажение действует только короткое время. Я могу продержать их в таком виде до приезда полиции, но израсходую уйму энергии. — Он нахмурился. — Да и им не пойдет на пользу. Такая тяжесть — колоссальная нагрузка на сердце. — Хирам бросил взгляд на свой золотой «Ролекс». Была половина восьмого, — Мне нужно в «Козырные тузы». Черт, мне сегодня только этой чепухи не хватало! И сколько еще придется объясняться с полицией…

Жабр перебил его.

— Иди. — Он ласково, но настойчиво подтолкнул толстяка к выходу. — Я разберусь со всем сам. Пожалуйста, уходи.

— Полиции будут нужны мои показания, — возразил Уорчестер.

— Нет, — замотал головой торговец. — Я позабочусь обо всем. Хирам, я знаю, что ты хотел как лучше, но не надо было… то есть я имел в виду… в общем, ты не понимаешь. Я не могу выдвинуть обвинение. Пожалуйста, уходи. Не лезь в это дело. Так будет лучше.

— Ты шутишь! Это хулиганье…

— Моя забота, — закончил вместо него Жабр. — Пожалуйста, прошу тебя. Не вмешивайся. Уходи. Ты получишь своих омаров — отборных омаров. Я обещаю.

— Но…

— Уходи!

Он яростно наподдавал бедрами, и хриплое дыхание толчками вырывалось из груди в такт тиканью желтого, как цыпленок, будильника на прикроватной тумбочке. Рулетка отвела топазовые глаза от карих глаз Стэна, взглянула на секундную стрелку, медленно ползущую по циферблату.

Время. Тиканье часов, пульсация в венах крови, гонимой неумолимым стуком ее сердца. Отрезки времени. Отрезки, отмеряющие утекающую жизнь. В конечном итоге все сводится именно к этому. Время не обращает внимания ни на богатство, ни на власть, ни на святость. Рано или поздно смерть придет и остановит эту ритмичную пульсацию. А у нее есть приказ.

Рулетка протянула руку, нежно коснулась виска Стэна.

Она сделала глубокий вдох, собираясь с силой и решимостью, но разрядки не произошло. Ей нужна была ненависть, но она чувствовала лишь неуверенность. Женщина откинулась на спину и призвала на помощь воспоминания.

Мучительная схватка, мысль о том, что скоро все будет кончено и она сможет взять на руки свое дитя, а боль останется в прошлом. Глаза врача, расширившиеся от ужаса. Отчаянная попытка приподняться и взглянуть на существо, извивающееся между ног…

Ее напряженный живот обмяк, в вагину хлынула теплота — ядовитая волна вырвалась на свободу. Глаза у Плакальщика внезапно вылезли из орбит, губы искривились, и он отпрянул от нее, больно обдирая нежную плоть стремительно распухающим членом. Прикрыв руками дрожащий багровый отросток, туз несколько раз хрипло икнул и испустил полузадушенный крик. По подбородку протянулась тонкая струйка слюны; зеркало над комодом взорвалось хрустальным водопадом, осыпав кровать дождем стеклянных осколков. Пик распространяющейся звуковой волны принял на себя маленький будильник. Стекло раскололось, стрелки застыли на месте, и механизм издал надтреснутый обреченный писк, точно жалуясь на безвременную и бесславную гибель.

Звук будто кулаком ударил Рулетку по правой щеке, оставив безобразный синяк на коже цвета кофе с молоком; из уха вытек ручеек крови. Вдох встал ей поперек горла, как острый камень; желудок свело судорогой. Искаженное мукой лицо Плакальщика нависало над ней, и она знала, что смотрит на мертвеца. Его грудь отчаянно вздымалась, зубы обнажились в жутком оскале, а от раздутого и уже совершенно почерневшего пениса к паху и животу расползалась багровая синева.

Ее ноги бестолково скользили по скомканному атласному покрывалу. Она словно пыталась плыть по стеклу. Последним отчаянным рывком женщина поднялась на колени и обхватила рукой грудь туза. Другой рукой она вцепилась в слипшиеся от пота волосы и крутанула голову так, что лицо оказалось повернуто к стене, отделяющей спальню от гостиной. Предсмертный, останавливавший время крик эхом прокатился до края вселенной и обратно, и стена разлетелась на куски. Осыпавшаяся штукатурка оседала на пол ленивыми спиралями, драла горло, забивалась в ноздри. Обломки понесло по полу гостиной, и дальняя стена уже начинала выпячиваться наружу. Какое-то мгновение Рулетка смотрела на эту готовую взорваться стену, представляя себе, как она рушится, воображая, с каким видом толстая парочка обывателей из соседней квартиры будет таращиться на зрелище, которое она собой являет. Голая женщина, сжимающая в объятиях голого мужчину — раздутый член размерами подошел бы скорее жеребцу, тело разбухло от воздействия яда, который разрывает клетки крови, отмечая свое продвижение по организму иссиня-черными пятнами.

Плакальщик содрогнулся в новой конвульсии, но горло уже распухло, и голосовые связки не действовали. Мокрая от пота кожа на спине казалась холодной и липкой; по комнате распространилось зловоние — опорожнились мочевой пузырь и кишечник. Задыхаясь, она отпихнула его, выбралась из постели и сжалась в комочек на полу у кровати.

Разгром Клойстерс. Он недвусмысленно дал понять, что каменные стены сровнял с землей Черепаха. Но это была ложь! Он поклялся, что никакой угрозы нет, а ведь ей никогда прежде не приходилось убивать тузов. И это тоже была ложь.

Женщина прижала ладонь к уху и как завороженная уставилась на подсыхающую кровь, запачкавшую пальцы. Бессознательная обида на предательство добралась до сознания и выкристаллизовалась в гнев. «Он знал, но мне не сказал ни слова». Неужели он хотел, чтобы она погибла здесь, в этой квартире? Но кто тогда убил бы для него Тахиона?

Вой сирен напомнил об опасности. Она так углубилась в размышления о смерти и предательстве, что совершенно забыла об окружающей действительности. Вряд ли на всем Манхэттене нашелся хотя бы один человек, который не слышал бы этого предсмертного крика. Время убегало. Если она хочет остаться в живых и достичь своей главной цели, ей тоже нужно бежать. Рулетка откинула на спину спутанные волосы — крошечные жемчужинки и хрустальные бусины, вплетенные в длинные пряди, цеплялись за пальцы. Чулки и пояс с подвязками запихнула в сумочку, кое-как натянула платье и всунула ноги в босоножки на высоких каблуках. И обвела последним взглядом разгромленную комнату, чтобы проверить, не осталось ли в ней каких-нибудь следов ее пребывания — не считая, разумеется, самого главного — раздутого почерневшего тела на кровати.

«Мне всегда хотелось быть не таким, как все».

У нее вырвался нечленораздельный крик, и она со всех ног бросилась к пожарной лестнице. Высокий каблук угодил между прутьев железной решетки, и Рулетка, выругавшись, скинула босоножки. Сжимая их в руках, она преодолела пять пролетов, отделявших ее от первого этажа, и спустила выдвижную лестницу на грязную, усыпанную мусором мостовую переулка. Среди слизких подгнивших листьев салата, полиэтиленовых упаковок и вонючих жестянок мерцали, словно волшебный иней, осколки сотен вылетевших окон. Битое стекло захрустело под ногами; один острый осколок глубоко впился ей в пятку.

Она зашипела, вытащила стекло и натянула босоножки. «Противостолбнячный укол, мне необходим противостолбнячный укол. Последний раз я делала прививку в тот месяц, когда мы с Джозией были в Перу».

Мысль о бывшем муже пробудила воспоминания. Они поплыли перед ней рваной дерганой чередой, словно поезд, набирающий скорость. Образы дрожали и мелькали, как кадры из фильма ужасов, просматриваемого на удвоенной скорости… пока не осталось совсем никакой связной картины — лишь размытая дымка боли, горя и затухающей ярости.

Рулетка выбралась из переулка и зашагала по улице. Будет подозрительно, если она сделает вид, что этот кошмар страховщиков и отрада стекольщиков, который ее окружает, совершенно ей безразличен. Однако женщина никак не могла заставить себя присоединиться к толпе зевак в пижамах и ночных халатах — они с разинутыми ртами глазели на усеянную осколками стекла мостовую и припаркованные машины с потрескавшимися или вылетевшими стеклами. Пожалуй, лучше всего будет изобразить деловую леди — заинтересованную всем происходящим, но не желающую опоздать на работу.

По улице пронеслась полицейская машина, резко затормозила рядом с ней, так что двух сидевших в ней офицеров мотнуло вперед, будто тряпочных кукол. Налитые кровью тусклые глаза окинули ее цепким взглядом, и она заставила себя взглянуть в подозрительное лицо полицейского, хотя сердце у нее заходилось от страха — ее платье было недвусмысленно вечерним.

Шлюха.

Эта мысль явственно отразилась на обрюзгшем розовом лице, и в душе Рулетки колыхнулось негодование. Выпуск семидесятого года, колледж Вассара, ученая степень магистра экономики. Какая я тебе проститутка, скотина? Но она изо всех сил постаралась не выдать своих чувств.

Из дома Плакальщика выскочил какой-то мужчина — он дико размахивал руками и что-то твердил, хотя из-за воя сирен Рулетка не могла разобрать ни слова. Полицейский отвлекся и утратил к ней всякий интерес. Он рявкнул что-то напарнику и ткнул большим пальцем в направлении того самого дома. Машина поехала дальше, и Рулетка заставила себя переставлять ноги.

Страх вернулся. Его подпитывало не только присутствие реальных преследователей, которые собрались у нее за спиной, но и лай незримых гончих ее души, скачущих за ней по пятам. Они ждали того мига, когда сомнения, ужас и вина, которые с каждым убийством все сильнее и сильнее поднимали голову, одолеют и сломят ее, и тогда они смогут разом наброситься и разорвать добычу на части. Они находились совсем рядом — ждали своего часа. Она слышала их лай. Раньше этого не было. Наверное, она сходит с ума. А что будет, если она убьет снова? Но у нее нет иного выхода. А увидеть Тахиона мертвым — ради этого можно снести даже безумие.

8:00

Каменные львы, сторожившие лестницу перед главным входом в Нью-Йоркскую публичную библиотеку, вполне могли бы тоже взять выходной. Библиотека не работала, и на лестнице не было ни одной живой души.

Дженнифер — она успела заскочить домой, где наскоро перекусила и переоделась в строгий черный костюм с белой блузкой — протянула руку и похлопала одного по боку, словно хвалила за хорошую работу. Потом вошла в здание — у нее был свой ключ — и снова заперла за собой дверь. Каблуки ее туфель громко зацокали, отдаваясь в величественном вестибюле зловещим эхом.

— Доброе утро, мисс Малой, — приветствовал ее пожилой мужчина в мятой форме, которого она встретила по пути из темного главного зала к своей стойке рядом с книгохранилищем первого этажа.

— Доброе утро, Гектор.

— На праздник не идете?

Старик был одним из здешних сторожей. Он обожал рассказывать, как в бытность свою полицейским видел Джетбоя, когда тот вел воздушный бой с цеппелинами над Манхэттеном, и каково всем пришлось в первые кошмарные минуты новой эры, после того как вирус дикой карты вырвался на свободу и мир изменился — неожиданно и бесповоротно.

— Может быть, попозже, — сказала она. Старик ей нравился, но сейчас ей было некогда слушать его нескончаемые воспоминания, — Мне надо поработать. Закончить одно дело.

Гектор поцокал языком, качая головой.

— Вы слишком много работаете, мисс Малой, для такой хорошенькой молодой девушки. Вам следовало бы почаще отдыхать.

— Потом. Просто я подумала, что сегодня мне никто не помешает.

— Я все понял. Все понял, — добродушно пробормотал старик и пошаркал прочь по проходу между рядами пустых темных столов. — В жизни не видел девушки, которая так любила бы книги и так не любила бы отдыхать и развлекаться.

Дженнифер вернулась в книгохранилище, одним глазом поглядывая на Гектора, чтобы убедиться, что тот продолжает обходить библиотеку. Никуда не годится, сказала она себе, если старик застанет ее за разглядыванием каталога и с парой кляссеров, битком набитых редкими марками. Это точно.

Гул, стоявший в «Хрустальном дворце», еще не стал настолько громким, чтобы перекрывать разговоры, но Спектор пришел сюда не затем, чтобы подслушивать. Он направился прямиком к бару, уселся на табурет и забарабанил пальцами по полированному дереву стойки. Саша, который был за стойкой один, смешивал коньячный коктейль какой-то светловолосой женщине в облегающем красно-белом трикотажном платье.

— Привет, — сказал Спектор едва слышно, чтобы только привлечь к себе внимание бармена. — Мне двойной «Джек Блэк».

— Минуту.

Спектор кивнул и откинул с глаз челку. Он был слишком перепуган, чтобы есть, но выпить страх ему не мешал еще никогда. «Черт, — подумал он, — надо было соглашаться на все, что угодно. Этот старый извращенец из меня котлету сделает».

Он прикрыл рот ладонью и попытался замедлить свое прерывистое дыхание, затем осторожно обернулся, боясь, что Астроном окажется прямо у него за спиной. «Господи, мне только этого мерзавца и не хватало. Может быть, ему сейчас будет не до меня? Даже Астроному не так-то легко расправиться со всеми одновременно».

— Ваш «Джек Блэк».

Спектор вздрогнул и обернулся на голос Саши.

— Спасибо.

Он порылся в кармане в поисках пятерки и бросил мятую купюру на стойку. Саша секунду поколебался, потом забрал деньги и отошел.

Спектор взял стакан и одним глотком осушил его. Надо было уходить. Может быть, Астроном не станет искать его в Бруклине. Он усмехнулся про себя — может быть, следующим президентом станет джокер.

На улице было прохладно и безветренно. Он потер ладони друг о друга и быстро зашагал к ближайшей станции метро.

В первый раз она убила нечаянно — если об убийстве в принципе можно говорить в таких выражениях — и до сих пор не чувствовала себя виноватой, потому что гаденышам вроде Салли вообще не следовало бы позволять плодиться и размножаться.

Она тогда как раз только что потеряла работу. (Ее пальцы сжались; на пластмассовую тарелочку посыпались сахар и крошки черствого пончика.) Все представили как отпуск, но Рулетка не была столь наивной, чтобы поверить в эти сказочки. Многие недели ее повсюду преследовал сочувственный шепот — он расползался по углам рабочих кабинетов, эхом звучал в туалетах, зримо отражался на каждом лице. «Бедняжка… муж разводится с ней… Это правда?., она действительно родила… чудовище?»

Несколько ее беременных подруг резко порвали с ней, как будто самое ее присутствие могло обезобразить их будущих детей, к тому же из центра по контролю заболеваемости как назло просочился пугающий слух, что два аномальных случая заболевания, вызванного вирусом дикой карты, можно объяснить лишь его инфекционной природой. В тот день, когда Фрэнк вызвал ее к себе в кабинет, он разговаривал мягко, но непреклонно. Ее присутствие на работе плохо сказывается на атмосфере в коллективе и производительности труда. Не хочет ли она немного побыть наедине с собой, чтобы прийти в себя после «того, что с ней случилось»? Почему бы не взять небольшой отпуск?

Несколько недель спустя, когда денег у нее уже почти не оставалось, да и душевных сил тоже, на пороге возник Салли Торнтон. Жалкий маленький лизоблюд, который постоянно утверждал, будто он — «деловой партнер» Джозии. Вообще-то Рулетка ни разу не заметила, чтобы Тронтон занимался какими-нибудь делами, когда появлялся в Смоллвудсе. Вместо этого он где только мог перехватывал халявную выпивку да пытался лезть к ней со своими слюнявыми пьяными поцелуями всякий раз, когда ему удавалось застать ее одну. Как-то раз она даже влепила ему пощечину, и Салли, пьяно захихикав, отчего его острый кадык заходил ходуном, принялся бессвязно объяснять, что «весь пошел в дедушку Торнтона, который был сам не свой до черномазых красоток, это у меня в крови». «Ну да, — подумала она тогда сухо, — а еще пороть мальчишек и спать со старыми негритянками. Что может быть естественнее?»

Салли промямлил что-то насчет того, что хотел навестить ее, потому что Джозия так недостойно с ней обошелся, и, может быть, пообедать. До него дошли слухи, что она потеряла работу, так что, наверное, ей не помешает «небольшой заем»? Рулетка безошибочно поняла, что скрывается за этим предложением, но, несмотря на отвращение, которое вызвал у нее этот мужчина, согласилась.

Потом, поздно ночью, когда мужчина, тяжело дыша и постанывая, копошился на ней, она вспомнила то неизмеримое облегчение, которое охватило ее, когда ребенок наконец вышел из ее чрева, и как она приподнялась на локтях и увидела… Нет! Тогда ее охватило облегчение совершенно другого рода, а потом Салли умер.

Угрызения совести начали терзать ее почти сразу после его гибели. Не найди ее тогда Иуда, она, наверное, больше никого не погубила бы… но охотничий пес Астронома отыскал ее и отвел в Клойстерс. Астроном сумел нащупать все болевые точки измученной души, разжечь тлеющий огонь ее ненависти, а заодно пообещал, что она сможет отомстить за все свои страдания: когда Рулетка убьет последнего их виновника, он дарует ей покой — навсегда сотрет воспоминания о ее ребенке.

Астроном прибегал к ее услугам лишь в самых редких случаях, желая, чтобы она оставалась его секретным и грозным оружием. И она была грозным оружием. Сегодняшнее убийство стало третьим, которое Рулетка совершила по приказу своего ужасного хозяина, и с каждым разом оно давалось ей все труднее.

Женщина сделала глоток обжигающего кофе, пытаясь заглушить тошнотворный привкус смерти, который стоял во рту. На этот раз он все поймет. Он почувствует и вину, терзающую ее, и неуверенность, и ответит на них, а она так боится разочаровать… Нет. Она просто боится. До смерти боится его — этой силы и навязчивой тяги к разрушению.

А что, если просто не вернуться туда?

Но без него не будет и окончательного катарсиса, окончательного освобождения от воспоминаний о чудовищах. Она может уступить ему всех остальных, но Тахион принадлежит ей. Этот пришелец сломал ей жизнь и заслужил того же. Это желание стало ее навязчивой идеей, оно связало ее с Астрономом порочными узами мести и ненависти, и узы эти держали куда крепче любви.

— Леди, я не сдаю столики в почасовую аренду, — буркнул владелец кафе «Саншайн», служивший ходячим доказательством того, что вовсе не обязательно сдерживать рекламные обещания.

Она бросила на столик деньги и решила не обижаться на грубое вторжение в ее мысли. Даже эта жалкая забегаловка отказывала ей в приюте. Пора было идти.

К нему.

Обычно Хираму нравилось ехать по городским улицам, следя за причудливыми сюжетными поворотами человеческой драмы, разыгрывающейся на тротуарах Манхэттена, сквозь затемненные стекла своего «бентли» и предоставляя шоферу беспокоиться о дорожных пробках и таксистах-камикадзе. Но сегодня Джокертаун и примыкающие к нему кварталы превратились в царство хаоса — джокеры вышли на улицы, да еще и тысячные толпы туристов хлынули в город в предвкушении праздничных шествий, уличных ярмарок, фейерверков и прочих мероприятий, знаменующих наступление Дня дикой карты.

Чтобы не попасть в давку, Хирам велел Энтони ехать по Франклин-Делано-Рузвельт-драйв, но и там творилось что-то невообразимое. Неплохо было бы заскочить домой и переодеться, но время поджимало. Они поехали прямо к Эмпайр-Стейт-Билдинг.

Вход в скоростные лифты до «Козырных тузов» перегораживали бархатные канаты, а изящная табличка с золотыми буквами гласила: «ЗАКРЫТО НА ПРОВЕДЕНИЕ ЧАСТНОГО МЕРОПРИЯТИЯ». Хирам легко перескочил через канат — для человека весом всего в тридцать фунтов этот фокус не составлял никакого труда, но неизменно вызывал удивленные взгляды. Лифт поднял его прямо в фойе ресторана.

Едва только двери открылись, как он услышал голос своего шеф-повара — тот устраивал кому-то выволочку. Как пить дать, поварихе по соусам; они вечно грызлись, как кошка с собакой.

Швейцар подметал гардероб.

— Смитти, не забудь выбросить пепел из пепельниц, — напомнил ему Хирам.

Он остановился и оглядел зал. Мраморный пол сверкал, обивку диванов только что вычистили. Стены пестрели фотографиями знаменитостей самого разного рода: политиков, спортивных звезд, секс-символов, светских львов, писателей, кинозвезд, журналистов и бесчисленных тузов. Многие сопроводили свои портреты теплыми дарственными надписями Хираму. Он остановился и поправил фотографию сенатора Хартманна рядом с Плакальщиком, сделанную в тот вечер, когда сенатора переизбрали еще на один срок, потом сквозь широкие двустворчатые двери вошел собственно в зал ресторана.

Здесь голос Поля Ле Барре был слышен куда лучше, несмотря на гул. Работники расставляли круглые столы для банкета и убирали в кладовки обычные столики. Бригады уборщиков занимались полами, длинной изогнутой стойкой бара и великолепными люстрами в стиле «арт-деко», которые составляли часть неповторимой атмосферы «Козырных тузов». Широкие двери на террасу были распахнуты, чтобы проветрить помещение, и свежий нью-йоркский ветер беспрепятственно проникал в зал. Снизу доносился приглушенный далекий шум дорожного движения и вой полицейских сирен.

Подошел Кертис, его метрдотель и правая рука, с десятком плотных плакатов под мышкой. Это был высокий и стройный темнокожий мужчина с седыми волосами. Сегодня вечером, облаченный в смокинг, он будет неотразим. Сейчас же, одетый во фланелевую рубаху и поношенные джинсы, Кертис казался просто задерганным.

— На кухне творится черт-те что, — без предисловия заявил он. — Поль утверждает, что Мириам испортила его фирменный соус голландез, и грозится скинуть ее с террасы. На кухне случился небольшой пожар, но его уже потушили. Ничего не сгорело. С ледяными скульптурами задержка. Сегодня утром шестеро наших официантов позвонили и сказали, что заболели. Карнавальная лихорадка, как я это называю, осложненная тем обстоятельством, что на этих приватных вечеринках никто не дает никаких чаевых. Щедрая премия может способствовать чудесному исцелению. Уже есть традиционные слухи о том, что будет Золотой мальчик, и я уже получил три звонка от гостей, которые во что бы то ни стало желали сообщить, что, если он здесь появится, они не придут. Да, еще звонил Проныра Даунс — с требованием пригласить его, иначе журнал «Тузы!» никогда больше не упомянет наш ресторан на своих страницах. А у вас как дела?

Хирам вздохнул и провел рукой по лысине — этот нервозный жест остался с тех времен, когда у него еще были волосы.

— Скажи Проныре, что я позволю ему прийти, если их редактор в письменном виде поклянется никогда больше не упоминать наш ресторан на своих страницах. Найми шесть временных официантов — нет, лучше десятерых, они не такие вышколенные, как наши постоянные. Что касается Поля, за него я спокоен. Он пока никого еще ниоткуда не выкинул.

Он двинулся к своему кабинету. Метрдотель не отставал от него ни на шаг.

— Все когда-то случается в первый раз. А что с Золотым мальчиком?

Хирам фыркнул.

— Эти разговоры ходят каждый год, но он так ни разу и не появился. А если появится, я лично разберусь с его обедом. Это схемы размещения?

Кертис передал ему плакаты, которые держал под мышкой.

— Я позвоню Кельвину и проверю, как там ледяные скульптуры, — сказал он.

Уорчестер отпер дверь своего кабинета.

— Выкину, ей-богу, выкину! — бушевал на кухне Поль Ле Барре. — Будешь лететь и думать, как правильно готовить голландез! Может, даже что-нибудь придумаешь, если только раньше не разобьешься всмятку!

Хирам поморщился.

— Да, займись, пожалуйста, — сказал он метрдотелю. — И будь так добр, попроси кого-нибудь приготовить мне легкий завтрак. Пожалуй, омлет. С помидорами, луком, беконом и сыром.

— С чеддером?

— Разумеется. Из четырех яиц. К нему жареный картофель и стакан апельсинового сока. Потом чашечку чая. «Эрл грей». Бисквиты есть?

Метрдотель кивнул.

— Прекрасно. Три штучки. Я на ногах не стою от голода, — После того как Хирам пускал в ход свою силу, ему всегда страшно хотелось есть. Доктор Тахион говорил, что это как-то связано с расходом энергии. — Скоро Энтони должен подвезти мне чистый костюм. Я тут ввязался в одну заварушку на Фултон-стрит. Пошли кого-нибудь в вестибюль встретить его. — Уорчестер закрыл за собой дверь.

В стену над его столом был вмонтирован двадцатишестидюймовый цветной телевизор. Хирам уселся в огромное, изготовленное на заказ кожаное директорское кресло, от которого пахло так, как может пахнуть в салоне какого-нибудь старинного и очень престижного английского клуба, запустил встроенный спинной массажер, разложил перед собой на столе из черного ореха схемы размещения и ткнул пультом в направлении телевизора. Экран замерцал, и появились Уиллард Скотт[4] с лосиными рогами и Соколица. Разговор шел о джокертаунском шествии. Хирам выключил звук. Телевизор был для него чем-то вроде видеообоев, которые поддерживали связь с внешним миром, — но шум отвлекал его.

Бросив последний взгляд на сногсшибательный костюм Соколицы, Уорчестер принялся просматривать схемы размещения гостей.

— Два изменения, — произнес он. — Мистраль пересадим вот сюда, у выхода на террасу. Если поднимется ветер, она позаботится об этом. Тахиона поменяем местами с Кройдом. Если посадить нашего доктора за один стол с Фортунато, под перекрестным огнем погибнут невинные.

— Превосходно! — отозвался Кертис. — Еще шесть столов на тот случай, если появится кто-нибудь непредвиденный?

На ежегодный банкет по случаю празднования Дня дикой кары рассылались официальные приглашения, и ответ считался хорошим тоном, но некоторые тузы хранили свои имена в строгой тайне, а другие пока еще не заявили о себе публично, тем не менее вход на вечеринку для них был открыт, и с каждым годом очередь желающих попасть на нее, продемонстрировать свой талант, становилась все длиннее и длиннее.

— Лучше восемь, — последовал ответ после минутного раздумья. — Сегодня ведь сороковая годовщина. — Он снова бросил взгляд на телеэкран. — Да, и еще одна деталь. — Он взял в руки верхний в стопке листок и сделал какую-то пометку. — Вот так.

Метрдотель взглянул на схему.

— Соколицу посадим рядом с вами. Очень хорошо, сэр.

— Я тоже так думаю. — Хирам мягко улыбнулся, так как был очень доволен собой.

— Ледяные скульптуры доставят в течение ближайшего часа.

— Превосходно. Дай мне знать, когда их привезут.

Кертис закрыл за собой дверь. Уорчестер откинулся на спинку кресла, посмотрел на экран телевизора и переключил канал. Линда Эллерби[5] на ступенях «Могилы Джетбоя» брала интервью у Ксавье Десмонда. Он с минуту посмотрел, как беззвучно шевелятся их губы. Затем программу прервал выпуск новостей. Что-то случилось с Плакальщиком — на экране появилась его фотография в желтом костюме. Славный малый, но одевается почти так же скверно, как доктор Тахион.

Хирам нахмурился и задумчиво сложил руки домиком. Он обо всем позаботился. Вечеринку ждет оглушительный успех, она станет событием года. Казалось бы, нет повода для тревоги, но…

Это все та стычка на рыбном рынке — он никак не мог выбросить ее из головы. У Жабра какие-то неприятности. Он нуждается в помощи. Уорчестеру нравился старый джокер. Они уже добрый десяток лет вели совместные дела, и «Козырные тузы» даже оплачивали обучение его сына.

Необходимо выяснить, что происходит, только следует обойтись без личного участия, упаси бог; он ведь ресторатор, а не сыщик. Однако ему известны нужные люди, многие из которых были у него в долгу. Пожалуй, настало время воспользоваться этими связями.

Хирам отыскал в роскошной записной книжке телефон доктора Тахиона, поднял трубку и набрал номер. Долго никто не отвечал. Хирам терпеливо ждал: такисианин был известный соня. Наконец он сдался. День дикой карты каждый раз становился для Тахиона тяжелым испытанием. Нередко доктором овладевали приступы самобичевания и жалости к самому себе, которые гасились исключительно коньяком. Сегодня была сороковая годовщина, так что приступ мог оказаться особенно острым. Впрочем, данные обстоятельства не помешают доктору Тахиону появиться на банкете вовремя; тем не менее Хираму хотелось, чтобы кто-нибудь занялся этим делом незамедлительно.

Он на минуту задумался. Сенатор Хартманн, его добрый друг, несомненно, предоставит в его распоряжение кого-нибудь из министерства юстиции, но вмешивать в это дело правительство — долго и хлопотно. Фортунато может помочь… а может и отказать.

Стоило перелистать записную книжку, проглядывая имена, и нужное немедленно нашлось: «ДЖЕЙ ЭКРОЙД. Частные расследования и деликатные поручения».

Хирам с улыбкой придвинул к себе телефон и набрал номер. Экройд снял трубку на пятом гудке.

— Еще слишком рано, — пожаловался частный сыщик, — Отвяжитесь.

— Вылезай из постели, Щелкунчик, — весело сказал Хирам, зная, что Джей будет недоволен. — Кто рано встает, тому бог подает, а сегодня вечером ты сможешь рассчитаться за свой ужин, если можно так выразиться.

— Нет уж, одним ужином ты от меня не отделаешься, — пробурчал Экройд. — И не называй меня Щелкунчиком, черт побери!

В каждом кляссере насчитывалось по десять страниц, на каждой из них помещалось около сотни марок с аккуратненько подписанными номерами согласно «Каталогу почтовых марок Скотта», что делало их опознание делом исключительной простоты.

Итак, десять ирландских марок № 38 (они же № 171 по британской классификации, со штампом «Rialtar Sealadac na heineann 1922», сделанным темно-синими чернилами), не были в обращении, стоимость по каталогу 1500 долларов за каждую. Десять датских № 1 (без перфорации, с желто-коричневой защитной маркировкой), гашеные с каймой с четырех сторон, стоимость по каталогу 1300 долларов каждая. Двенадцать японских № 8 (на оригинальной рифленой бумаге без клея), не были в обращении, стоимость по каталогу 450 долларов за каждую — и так далее и тому подобное. В общей сложности в этих кляссерах хранились тысяча восемьсот восемьдесят марок средней стоимостью тысяча долларов за единицу, так что в каждом кляссере находилось марок приблизительно на миллион долларов. А ведь есть еще третья книжка…

Дженнифер быстро пролистала страницы, но ее мысли сейчас были заняты тем богатством, которое лежало перед ней в кляссерах на захламленной стойке.

Кин собрал неплохую коллекцию. Дженнифер не слишком разбиралась в филателии, но один беглый взгляд в раздел цен и ее общие знания в области разных редкостей подсказывали ей, что Кин может выручить максимальную стоимость, когда придет время продать коллекцию.

Марки, которые он собрал, встречались настолько редко, чтобы оставаться, если угодно, редкими, и настолько часто, чтобы их появление на рынке не вызвало переполоха. Быстрая проверка выборочных экземпляров по каталогам предыдущих лет показала также, что они были еще и настолько редкими, чтобы с каждым годом увеличиваться в цене. Разумеется, коллекционер-одиночка может не наскрести столько наличных, чтобы выкупить всю коллекцию сразу, но в любом большом городе ему охотно составят компанию те, кто разделяет его увлечение.

К сожалению, думала Дженнифер, лениво проглядывая один ряд марок за другим, она лишена этой возможности. Придется сбывать с рук всю коллекцию сразу, и хорошо еще, если скупщик даст десятую долю их истинной стоимости. И все же десять процентов — две тысячи долларов — неплохой улов за пару часов работы.

Ей предстояло внести довольно значительный платеж за квартиру, которую недавно превратили в кондоминиум, и потом предполагалось еще несколько менее крупных трат. Она вытащила из сумочки небольшую черную книжку и пробежала глазами список ее излюбленных благотворительных организаций — преимущественно мелких и из рук вон плохо финансируемых центров для жен, переживших насилие со стороны своих мужей, беспризорных детей и бездомных животных. В наше время, когда правительство урезает расходы на все что только можно, частным лицам приходится самостоятельно поддерживать благие начинания, а в этом мире благих начинаний не так и мало.

Из длинной трещины, по диагонали пересекающей бетонную стену туннеля, сочилась влага. Над ее головой нависала, казалось, вся тяжесть Манхэттена, и Рулетка в сотый раз бесцельно задумалась, выдержат ли ее мышиные норы этих туннелей и крошечных клетушек. Быть может, ее шаги окажутся последней каплей, которая обрушит осыпающуюся стену этого склепа. От страха в животе у нее похолодело, и она поспешила вперед, не обращая внимания на мокрые ноги — влага затекала в открытые босоножки.

У нее в голове не укладывалось, что после майского разгрома, когда все тузы Нью-Йорка взяли Клойстерс штурмом, убили множество масонов и разрушили машину Шакти, Астроном преспокойно вернулся на насиженное место, и никто ничего даже не заметил. Да, их осталась всего лишь горстка: Кафка, сам Магистр, Роман, Ким Той, Грешэм, Бес, Инсулин и она — спасшаяся лишь потому, что в тот день решила отправиться на концерт. Возможно, до некоторой степени это объяснялось угрозой нападения Роя, которая исчезла только совсем недавно.

Туннель вывел ее в небольшое помещение. Рулетка вошла и немедленно поскользнулась на скользкой лужице темной крови. Астроном снова проводил энергетический ритуал — стены тоже были вымазаны кровью. Яркое красное пятнышко там, несколько ручейков, растекающихся по запотевшей серой штукатурке здесь — ни дать ни взять шедевр современного искусства, созданный в припадке буйного помешательства. В дальнем углу, словно вязанка дров, лежали отрубленные руки и ноги, а поверх них — голова с широко открытыми глазами. При жизни убитая была очень хорошенькой; длинные темные волосы окутывали окровавленный обрубок шеи, хрустальные сережки вспыхивали в резком свете голой лампочки, свисавшей на проводе с потолка.

«Натюрморт для безумца», — подумала Рулетка, и горло у нее перехватило от подступившего отвращения.

Рядом с Астрономом скрючился Кафка, изображающий вешалку — фантасмагорическое зрелище. С его тощих хитиновых ручек свисало несколько пушистых полотенец с аппликациями в виде плюшевых мишек. Его щитки лязгали друг о друга, от страха или от холода.

Наконец женщина заставила себя взглянуть на хозяина, который закончил брезгливо вытирать руки о полотенце и бросил его себе под ноги. Его глаза за толстыми линзами очков плавали, как две чудовищные луны, но вид у него был бодрый и он буквально искрился энергией.

— Ну?

— Плакальщик мертв.

— Прекрасно, моя дорогая девочка. Просто прекрасно, — Он развернулся и пренебрежительно отпихнул в сторону свое инвалидное кресло. С унылым скрипом оно отъехало в угол. — Расскажи же мне, как все было. Все до последней восхитительной мелочи, до последней предсмертной гримасы…

— Там не было ровным счетом ничего восхитительного, — сказала Рулетка бесцветным голосом и отбросила заплетенные в косички волосы за спину, открыв синяк на щеке. — И я до сих пор не очень хорошо слышу правым ухом.

Астроном рассмеялся рокочущим басовитым смехом, и ее затрясло от ярости.

— Я могла погибнуть! Вы об этом не задумывались?

— Не то что бы очень.

Он не сводил с нее глаз, и она заерзала, страшась встретиться с ним взглядом.

— Могли бы хотя бы предупредить меня! — выкрикнула она, пытаясь отыскать место, куда можно было бы без опаски смотреть, но повсюду натыкалась лишь на его безумие.

— Я тебе не нянька. Мне казалось, у тебя достаточно мозгов, чтобы самостоятельно собрать нужные сведения.

— Я не наемная убийца. И не собираю сведения.

Даже Кафка издал шелестящий одышливый смешок, который прозвучал так, будто потерли друг о друга сухие мертвые руки. Астроном запрокинул голову, отчего жилы на тощей шее выступили, словно прутики, и проревел:

— Ах ты моя драгоценная! Таким образом ты пытаешься скрыться от своей собственной души? Глупышка. Тебе следует впустить в себя ненависть, лизать ее, глотать ее, купаться в ней. Я даю тебе уникальную возможность отомстить. Отплатить болью за твою утрату. А когда все будет кончено, я дарую тебе свободу, которой ты так жаждешь. Ты должна благодарить меня.

— Я превращаюсь в чудовище, — пробормотала Рулетка.

— Что я слышу? Это сомнение? Тогда задави его. Вина — самое разрушительное чувство. Оно ослабляет тебя. Видишь ли, сомнение может привести к предательству, а ты ведь знаешь, как я поступаю с теми, кто предает меня. Я отдаю тебе Тахиона, хотя желал бы убить его собственными руками, так что немедленно прекрати скулить — как близка ты была к гибели и какой я негодяй, что заставляю тебя убивать. И даже не помышляй о том, чтобы пойти на попятный. Мне некогда разбираться с добрым доктором самостоятельно — пришлось даже Черепаху препоручить Бесу с Инсулин, — поэтому я буду очень недоволен тобой, если мне придется снова добавить Тахиона в список моих дел на сегодня. Удовольствие не пойдет ни в какое сравнение с последствиями, можешь мне поверить.

— Не думаю, чтобы вами двигало великодушие. Мне кажется, вы просто его боитесь. Потому и поручаете его мне.

Эти слова вырвались у нее, и она сразу же поняла, что зря произнесла их вслух: Астроном налетел на нее, и его скрюченные пальцы сжали ее челюсть, словно тиски.

— Ты назвала меня трусом, моя маленькая убийца?

На его лице застыла дьявольская гримаса.

— Нет, — пискнула женщина еле слышно.

— Хорошо. Мне не хотелось бы думать, что ты относишься ко мне без должного уважения. А ну живо! Рассказывай мне о Плакальщике.

— Нет!.. Я не могу… не могу пережить это заново.

С высоты своего роста она видела макушку его лысеющего черепа, покрытую редким пушком и усыпанную коричневыми старческими пятнами.

— Тогда получай!

И воспоминания нахлынули на нее с новой, ужасающей силой. Жуткое бесформенное нечто, копошащееся между ее ног, — таков итог бесчисленных часов мучительных схваток. Чудовище настолько безобразное, что даже медсестры брезговали взять его в руки.

— Хорошо, хорошо! Он… он ужасно мучился.

— А лицо, какое у него было лицо? Он должен был смотреть на тебя.

— Грустное. Как у озадаченного ребенка, который не может понять, за что ему делают больно.

Слезы осколками стекла подступили к горлу.

— Тебе это нравилось?

Его свободная рука сомкнулась на ее левом плече, и Астроном заставил ее опуститься перед ним на колени. Женщина почувствовала, как кровь пропитывает подол юбки, липнет к голым коленям.

Он снова впился в нее взглядом. Солгать было невозможно.

— Нет. — Из глаз ее хлынули долго сдерживаемые слезы, горячими дорожками протянулись по щекам. — Я совсем его не знала. Мы были знакомы всего один вечер. Но он был… добр со мной. А теперь он мертв, и мне страшно.

— И чего же ты боишься?

— Того, во что я превращаюсь. Я боюсь продолжать…

— Дорогая моя, тебе следовало бы куда сильнее бояться того, что произойдет, если ты откажешься продолжать. Ты принадлежишь мне, Рулетка, и если ты подведешь меня, тебя ждет ужасная кара.

Жуткий крик вырвался из ее горла, когда женщина увидела, как его ладонь вошла в ее грудь и уверенно обхватила сердце.

— Если я сожму пальцы, ты умрешь. — Рука опустилась ниже, стиснула ее яичники, распространяя по животу волны боли. — Не заставляй убивать тебя. Это была бы большая потеря. — Он вытащил руку и погладил ее разбитую щеку. — Но я не хочу пугать тебя, милая. Только помочь. Спасти и освободить твою душу. Тебя ждет безумие, которого ты так боишься, Рулетка, если ты не отомстишь своему главному обидчику и не очистишь свою душу. Без этого очищения стирать твою память без толку. А теперь отправляйся, отыщи Тахиона и убей его — тогда ты будешь свободна.

— Свободна, — выдохнула она.

Астроном внезапно отпустил ее подбородок, и она полетела вперед и упала на четвереньки. Подсыхающая кровь липла к пальцам, и она еле слышно всхлипнула. «Свободна даже от тебя», — подумала она с чувством, которое не было ни любовью, ни ненавистью, но имело в себе что-то и от того и от другого одновременно.

— Да, моя сладкая. Даже от меня.

Она зажмурилась, ожидая удара или другого наказания, которое должно было немедленно последовать за такую непочтительность. Секунды текли, но ничего не происходило. Женщина осторожно приоткрыла глаза.

— А когда вы…

— Сотру твое прошлое? Когда ты вернешься и расскажешь мне в мельчайших подробностях, — его губы искривились в предвкушении, — о том, как умирал Тахион.

— Да… хорошо… я согласна.

Рулетка поднялась на колени. Астроном повелительным кивком велел Кафке выйти. Кошмарный маленький человек-таракан поспешил к двери и по пути протянул Рулетке одно из оставшихся чистых полотенец. Она с благодарностью приняла его.

— Вы будете здесь?

— Это зависит от времени. Сегодня у меня довольно плотный график. — Он ухмыльнулся и задумчиво взглянул на нее. — Ты хорошо мне служила. Так почему бы и нет? Я решил забрать своих наиболее преданных последователей с собой, когда уйду.

Он перетянул предплечье жгутом и потер вздувшуюся вену.

— Уйдете?

— Да. Я покидаю этот мир, который предавал меня и насмехался надо мной.

— Но как?

— На корабле Тахиона.

— Но вы не умеете управлять космическим кораблем. Ведь не умеете? — добавила она, внезапно усомнившись в том, так ли это.

Способности Астронома были поистине безграничны; возможно, и управление кораблем ему под силу.

— Корабль полетит, ибо он представляет собой разумное существо и обладает сознанием, следовательно, я могу управлять. Сбор назначен на три тридцать завтрашнего утра. Приходи, я возьму тебя с собой — разумеется, при условии, что ты убьешь Тахиона и твой рассказ развлечет меня. Ну, что скажешь? Я не мог бы быть более великодушным, — добавил он задумчивым тоном, как будто размышлял о собственном благородстве.

Бледная улыбка, которая играла на его губах, угасла, и лицо его перекосилось в жуткой гримасе. — А теперь иди! — завопил он с такой яростью, что на губах у него выступила пена, и в лицо ей полетела слюна.

Она послушно отправилась обратно, прижимая полотенце к губам. Кафка еще ковылял по туннелю; пробегая мимо него, Рулетка встретилась с ним взглядом и увидела в его глазах тот же страх, замешательство, отчаяние и ненависть, которые — она знала это — отражались в ее собственных глазах.

Женщина ласково дотронулась до его хитинового панциря.

— Спасибо за полотенце, Кафка.

— Не стоит благодарности, — ответил он необычно официально, отчего его причудливый облик показался ей еще более нелепым и трогательным.

— Рулетка, — произнес он ей в спину. — Береги себя. Мне хотелось бы думать, что хотя бы один из нас выберется из всего этого, сохранив какое-то подобие нормальности и человеческого облика.

— Что ж, это вряд ли буду я, но все равно спасибо за заботу.

9:00

Дженнифер набрала номер, которым за прошлый год пользовалась едва ли с полдюжины раз, но помнила наизусть. Трубку сняли на третьем гудке, и хорошо поставленный бархатный голос с еле уловимым бруклинским акцентом ответил:

— «Счастливый скупщик».

— Здравствуйте, Грубер.

Голос мгновенно зазвучал по-новому, стал низким и елейным:

— Дух, дорогая! — Он назвал Дженнифер псевдонимом, который она себе придумала. — Давненько я вас не слышал. Как поживаете?

— Прекрасно.

Дженнифер всегда старалась отвечать ему с предельной краткостью. Леон Грубер ей не нравился, несмотря на то, что постоянно демонстрировал свои и без того очевидные чувства к ней. Это был пухлый и приземистый кокаинист с одутловатым лицом и степенью магистра изобразительных искусств, полученной в Колумбийском университете. Он работал в ломбарде, который унаследовал от своего отца — при весьма подозрительных, насколько слышала Дженнифер, обстоятельствах. Ему она сбывала краденое. Он так и не прекратил попыток заигрывать с ней, несмотря на ледяную любезность, с которой она держалась во время всех их деловых встреч.

— У вас что-то есть для меня? — спросил он.

В его устах этот вопрос прозвучал почти непристойно. Наверняка сейчас облизывает пухлые губы.

— Почтовые марки, — ответила она сухо.

— Сколько?

Его тон стал деловым, но в голосе при этом послышалось нечто вроде вздоха.

— Приблизительно на два миллиона по каталогу.

Повисло долгое молчание; когда Грубер наконец заговорил, его голос снова изменился. За его словами крылось что-то такое, чего Дженнифер никогда прежде не слышала, отчего его тон показался ей еще более холодным и расчетливым, чем обычно.

— Вы поражаете меня, дорогая. Скажите, вы их взяли у торговца или из коллекции какого-нибудь частного лица?

— Не ваше дело.

— Что ж, у каждого из нас есть свои секреты, верно?

— Мои секреты — это мои секреты, — отрезала Дженнифер, начиная сердиться. — Если вас не интересуют марки, я всегда найду того, кого они интересуют.

— О, они меня интересуют. Очень интересуют. Меня интересует все, что связано с вами, моя дорогая Дух.

Девушка поморщилась. Она почти представляла себе сцены, проплывающие в его одурманенном кокаином сознании.

Грубер продолжал:

— Вы — очень, очень, гм, интригующая особа. Появляетесь из ниоткуда и менее чем за год становитесь самой искусной воровкой в городе. Мне очень повезло, гм, сотрудничать с вами, и я очень, очень заинтересован в этих марках. Но, к сожалению, сегодняшнее утро у меня занято. Я жду одних людей. Можете подойти часикам к одиннадцати? Возможно, мы пообедали бы вместе после того, как я взгляну на ваш товар.

— Возможно. — Пока не стоит восстанавливать его против себя. — В одиннадцать часов. Я буду.

— Жду с нетерпением, дорогая.

Последняя его фраза продолжала приторно-сладко звучать у нее в ушах, хотя она уже положила трубку. В его словах ей почудилось более нетерпеливое предвкушение, чем обычно. Пора найти себе нового скупщика. Сколько можно выносить его сальные замечания? Наверное, Грубер совсем одурел от своего кокаина. Он принимает его такими дозами, что в один прекрасный день у него просто-напросто не выдержит сердце.

Фортунато взглянул на часы. Для этого ему пришлось прижать руку к груди — такая стояла давка. Шел десятый час. Когда он снова поднял глаза, мир превратился в калейдоскоп. Его окружали яркие цветные пятна, то и дело складывавшиеся в новый узор, непредсказуемый, но не вполне случайный.

Когда Каролина сказала ему про День дикой карты, он не придал этому никакого значения — и был не прав. Теперь они с Бреннаном застряли посреди этой пестрой толпы. Через каждые две минуты его подмывало нарушить собственное правило — не демонстрировать свои способности на публике. Отчего бы не подняться над толпой и полететь обратно, в тишину и покой своей квартиры?

Потом он вспомнил об Астрономе, который, возможно, находился всего в нескольких ярдах от него и как раз готовился совершить очередное убийство, после которого станет еще сильнее.

Впереди Хестер-стрит пересекалась с Боуэри — прямо посереди Джокертауна. Полицейские заграждения перекрывали боковые улочки, хотя толпа туристов была такой плотной, что никакая машина не смогла бы проехать, даже если бы очень захотела. Одеты туристы были преимущественно в шорты, кроссовки и кошмарные футболки, так что их можно было бы принять за участников соревнований по легкой атлетике, если бы не лишний вес, фотоаппараты, которыми они были увешаны, и шапочки с идиотскими лозунгами.

— Глянь-ка вот на этого, — сказал один из них, указывая на Фортунато, надпись на его шляпе сообщала, что «Ходить в ресторан — это здорово!».

Фортунато сразу захотелось вывернуть желудок невежи наизнанку и так и оставить его болтаться изо рта на пищеводе, разбрызгивая в разные стороны кровь, слюну и утренний завтрак этого субъекта. «Спокойно, — сказал он себе, — Не обращай внимания».

Как это обычно и бывает у джокеров, шествие уже превратилось в настоящий балаган. Официальные платформы с декорациями должны были ждать на Кэнэл-стрит, но вся улица уже была запружена стихийными шутовскими фигурами, наиболее заметной из которых был двадцатифутовый резиновый фаллос, розовый и блестящий, направленный вверх под углом примерно в шестьдесят градусов. Он стоял на деревянной платформе, и три джокера в масках пытались пропихнуть ее сквозь толпу. Пенис был раздвоенный, и между двумя головками висела табличка, призывающая: «Отсосите, натуралы». Четвертый джокер стоял на платформе и забрасывал толпу какими-то предметами, с виду похожими на использованные презервативы. Две группки людей пытались пробиться к платформе — одна состояла из полицейских, другая — из возмущенных туристов.

— Вот он!

Бреннану пришлось кричать Фортунато прямо в ухо, чтобы тот мог расслышать его. Фортунато повернулся и увидел Джуба — тот сидел на крыше своего киоска, маленький и толстенький, с поблескивающими в лучах утреннего солнца клыками.

— Спасибо.

Фортунато расчистил небольшой пятачок перед киоском, потом сложил руки рупором и крикнул:

— Можешь спуститься на минуточку?

Джуб пожал плечами и принялся сползать вниз. Фортунато протянул руку и придержал его за черную щиколотку, чтобы тот не упал, и в момент прикосновения ощутил странную вибрацию. Их глаза встретились, так что чернокожий туз невольно прочитал его мысли.

— Да, — ответил он на невысказанный вопрос. — Теперь я знаю.

Джуб по прозвищу Морж не был человеком.

— Я видел тебя в «Хрустальном дворце», — сказал Джуб. — Но официально мы друг другу не представлены. — Он протянул руку. — Ты умеешь хранить секреты?

— В основном меня занимают только мои собственные дела, — ответил Фортунато. — Доктор Тахион знает?

— Кроме тебя, об этом не знает никто. Полагаю, мне остается лишь надеяться, что ты не надумаешь выдать меня.

Лицо Джуба стало непроницаемым: к ним подошел Бреннан со словами:

— Кристалис говорила, что ты…

— Я видел Астронома. — Маслянисто-черная, покрытая пучками рыжеватой щетины голова Джуба закивала вверх-вниз. — Сегодня около пяти утра. Я забирал в типографии «Инквайер». Он выходит каждый понедельник… — Фортунато нетерпеливо кашлянул. — Он сидел на заднем сиденье черного лимузина, который ехал в направлении Второй авеню.

— С чего ты взял, что это был он? — Морж заколебался, и Фортунато подкрепил свой вопрос ментальным приказом: Расскажи мне всю правду.

— Я… я ходил на их собрания. Египетских масонов. Мне показалось, что у них есть… одна вещь, которая была мне нужна.

Раздавшийся внезапно грохот заставил инопланетянина испуганно шарахнуться. Фортунато оглянулся. На противоположной стороне Хестер-стрит огромная стеклянная витрина градом осколков осыпалась прямо на тротуар. Из магазинчика выскочили четверо азиатского вида подростков в синих атласных куртках. Тот, что выбежал последним, полицейской дубинкой разбил стеклянную дверь.

— Будешь знать, как тягаться с «Цаплями»! — крикнул он.

Они бросились в толпу и растворились в ней.

Бреннан раскрыл свой кожаный чемоданчик и собрал из двух половинок лук — все это в мгновение ока. Но все равно стрелять было уже поздно. Он сложил лук обратно и снова повернулся к Фортунато. Тот и бровью не повел.

— А ты не шутил, — проговорил Джуб. — Тебя действительно интересуют только свои дела.

— Я не вмешиваюсь, когда не знаю точно, что происходит, — пожал плечами Фортунато. — Его сила впервые проявилась в шестьдесят девятом году. Несколько месяцев он участвовал в нелегальном политическом движении, пытаясь положить конец массовой бойне джокеров во Вьетнаме. В этом деле была замешана женщина, и когда она исчезла, он тоже порвал с движением. И с тех пор ни во что больше не вмешивался. — Если бы я хотел стать полицейским, я бы им стал. Думаю, нам с тобой нужно как-нибудь сесть и серьезно поговорить, когда будет немного потише. А пока держи ушки на макушке. Если снова увидишь Астронома или кого-нибудь из тех, кто работает на него, звони Тахиону. Он найдет меня. Ладно?

Инопланетянин кивнул.

— И ради бога, — добавил Фортунато, — не делай такое кислое лицо.

Спектор медленно поднимался по ступеням станции метро, поглядывая по сторонам. «Джек Дэниелс» не помог. Он видел, как убивает Астроном; несколько раз даже сам участвовал в этом. Старик мог разорвать его на куски куда быстрее, чем включится его способность регенерировать. Содрогнувшись всем телом, он побрел дальше. Ломбард Грубера находился всего в нескольких кварталах от станции.

На Флэтбуш-авеню было тихо и почти пустынно. На крыльце играл мальчик — в одной руке он держал самолетик, в другой — игрушечный дирижабль. Он воткнул самолет в бок дирижабля и закричал:

— Я не могу умереть, я еще не посмотрел «Историю Джолсона»!

Спектор покачал головой. Он никак не мог понять, отчего все считали Джетбоя героем. Этот недоносок попытался помешать распространению вируса над Нью-Йорком, но у него ничего не вышло. Он все испортил. И за это получил памятник и стал кумиром миллионов.

— Джетбой был неудачником! — крикнул он мальчишке.

Ребенок посмотрел на него, собрал игрушки и юркнул в дом.

Спектор запустил руку за пазуху серого костюма и вытащил маску в виде черепа. Он надел ее, когда очутился напротив ломбарда.

Спектор быстро перешел улицу и толкнул дверь. Она оказалась заперта. Он несколько раз громко постучал и прислушался. Ни звука. Он снова постучал. На этот раз послышались тяжелые торопливые шаги. Щелкнул замок, и дверь чуть приоткрылась.

— Я занят. Приходите позже, — сказал Грубер.

— У тебя кокаин на лацкане, — заметил Спектор, указывая на твидовый костюм. Он вставил ногу в щель между косяком и дверью. — Это Спектор. Я хотел кое-что купить.

Владелец «Счастливого скупщика» открыл дверь и тут же захлопнул ее за гостем.

— Купить? Это что-то новенькое. О чем речь?

— Автоматический пистолет и бронежилет в придачу. — Спектор оглядел полутемную захламленную комнатку, пропахшую запустением и приторным одеколоном, — Как ты ухитряешься что-то здесь отыскать?

— Все важные дела ведутся в другом месте.

Он был толстый и мягкий, следовательно, заслуживал ненависти. Спектор пошел следом за коротышкой, сосредотачиваясь на своей боли.

В соседней комнате Грубер открыл шкаф и вытащил пистолет.

— «Ингрэм Мак-11» с наплечной кобурой. С обычного покупателя я взял бы восемь сотен, но ты можешь забрать его в обмен. Надеюсь, скоро ты кое-что мне принесешь.

Спектор взял «ингрэм» в руки и оглядел его. Пистолет был тщательно смазан и приятно оттягивал руку.

— Угу. А бронежилет?

— Увы.

Спектор очень надеялся, что бронежилет спасет его, если Астроном попытается вырвать у него сердце. Ему, как всегда, не повезло; обычно бронежилеты в этой лавочке имелись.

— А пули?

— Держи. — Толстяк передал ему запечатанную упаковку. — Зачем тебе вдруг понадобился пистолет? Ты ведь туз, так что это кажется, гм, излишним.

Заметив, что скупщик краденого тщательно избегает его взгляда, Спектор схватил его за уши и подтянул к себе. Грубер левой рукой попытался выдавить ему глаза, а правой выхватил из-за пазухи пистолет двадцать второго калибра. Спектор перехватил правую руку противника и направил ее ему в живот. Прозвучало два выстрела — что ж, от таких ран толстяк будет умирать очень долго. Потом повернул голову Грубера лицом к себе.

— Нет, — сказал тот, зажмурив глаза. Спектор ударил торговца в горло, повалил на пол. Наступив на запястья, пригвоздил свою жертву.

— Не убивай меня. Пожалуйста, не убивай.

— Ты уже мертв.

Грубер завизжал, но было уже слишком поздно: их взгляды встретились. Спектор обрушил воспоминания о собственной смерти на поверженного противника, проецируя свою агонию на тело толстяка, убеждая его, что он умирает. Пухлая плоть Грубера поверила. Глаза у него закатились, он задыхался, спустя минуту все было кончено.

Спектор взглянул на письменный стол. Толстяк записал в блокноте одно-единственное слово: «марки». Ну и что это значит?

Он надел кобуру и спрятал в нее «ингрэм». При встрече с Астрономом пистолет может помочь — или нет. Он закрыл и запер решетку, натянул маску и вышел через заднюю дверь.

«Кретин! Надо же быть таким идиотом!» — клял себя Джек, пробираясь сквозь толпы людей. Злость на самого себя не утихла до сих пор. Он оглядывал Восьмую авеню, насколько это вообще было возможно. Молоденькой девушки и мужчины в пурпурном костюме и щегольской фетровой шляпе и след простыл.

Он еще не звонил сестре — Элуэтте придется подождать. Но один телефонный звонок Джек все же сделал — на его взгляд, весьма полезный. Если бы Вонищенке с ее животными удалось хотя бы заметить его племянницу… Об остальном он бы позаботился. Язык, казавшийся шершавым, пробежал по зубам, которые были чуть более многочисленными, острыми и длинными, чем полагалось.

Самообладание. Теперь ему удалось взять себя в руки. Покинув здание автовокзала, он начал поиски наудачу, пытаясь пробиться сквозь толпу сначала в одном направлении, потом в другом. Затем человеческая часть его сознания взяла верх над настойчивым разумом рептилии. Нужен план. Надо попробовать поискать в центре. Возможно, какую-то зацепку даст Фортунато. Джек не был уверен, что мужчина, которого он принял за сутенера, искал красоток для чернокожего туза; он вообще не стал бы утверждать, что незнакомец имеет что-то общее с этой индустрией, но попробовать стоило. Мужчина, который увел Корделию, обнаружит, что легче двигаться по течению толпы, которая направляется к Джокертауну. Сейчас на Восьмой народу было меньше, чем на других улицах. В конце концов Джеку все равно придется продумать разумный маршрут через весь город. Но пока что он полагался на свое чутье.

И не зря.

Джек подошел к пересечению Восьмой авеню с 38-й улицей, и на другой стороне мелькнула приметная шляпа — она чуть покачивалась, как будто ее хозяин в замешательстве оглядывался по сторонам. А вот и знакомый затылок — водопад блестящих черных волос. Его обладательница убегала. Латиноамериканец бросился за ней.

Джек, не отрывая от них глаз, рванулся на проезжую часть. Чья-то рука ухватила его за плечо и довольно грубо втащила обратно на тротуар. Желтая машина такси, с гудением пронесшаяся мимо, едва не проехалась по носкам его стоптанных башмаков.

— Осторожней, приятель! — сказал здоровенный джокер, стоявший рядом с ним. — Эти таксисты вечно носятся сломя голову. Что сегодня, что всегда.

Теперь на перекрестке было полно машин — подъехали последние такси, которым удалось пробиться сквозь толпу. Машины выстроились в обоих направлениях. Двадцатипятидолларовый штраф за создание помех движению, похоже, никого не пугал.

— Когда полицейские нужны, вечно ни одного нет поблизости, — заметил кто-то.

Джек, петляя, перебежал перекресток, как хороший нападающий. «„Джетс“ гордились бы мной, — подумал он ни с того ни с сего. — В этом сезоне они запросто могли бы выпустить меня на поле». Оказавшись на другой стороне 38-й улицы, он понял, что не видит ни Корделии, ни шляпы.

Черт! Джек оглянулся по сторонам в поисках какой-нибудь из пичужек Вонищенки, или кошки, или белки — хоть кого-нибудь.

Когда голуби нужны, вечно ни одного нет поблизости.

Выбрав себе костюм из вороха хранившихся у Джека грязных и поношенных разномастных пальто, штанов и рубах, Вонищенка натянула поверх слипшихся сосульками волос кепку, велела кошкам оставаться дома и по туннелям, которые проходили мимо этого убежища, выбралась наверх. Долгие годы жизни под землей делали ее шаги уверенными, она пользовалась зрением крыс, обитавших в этих туннелях, чтобы искать дорогу. Когда она находилась под землей, у нее по целым дням не возникало необходимости пользоваться собственным зрением. К тому же она старалась насколько возможно избегать общения с толпами людей, которыми кишела поверхность земли, как туннели и норы кишели ее друзьями-животными.

Вонищенка взялась за ступеньку лестницы, ведущей в верхний мир, и принялась карабкаться. Она чуть приподняла крышку люка, огляделась и увидела в переулке лишь какого-то спящего бродягу. Выбравшись наружу, женщина поставила крышку на место и побрела по переулку в направлении заполненной людьми улицы. В былые времена она могла бы найти и более прямой путь к офису Розмари Малдун, расположенному в здании конторы прокурора округа. Но сегодня на улицах было полно разгоряченного народу. Лица многих скрывали причудливые маски, некоторые предпочли нарядиться в маскарадные костюмы. Она обругала толпу и без труда расчистила себе дорогу к юридическому центру. Вирус, который дал ей способ выжить, одновременно вычеркнул ее из мира людей. Иногда она сожалела об этом, но большую часть времени — нет.

Прошмыгнув мимо охранника незамеченной, Вонищенка присоединилась к толпе, ожидавшей лифта. Затем, низко опустив голову и искоса поглядывая по сторонам, надежно скрытая от охранника за этой толпой в строгих костюмах-тройках, она двинулась к лестнице. На то, чтобы пешком подняться на восьмой этаж, ушло несколько минут, но ей не нравилось ездить на лифте.

Вместо давно знакомой секретарши, которая знала, что Вонищенка — старая клиентка Розмари еще с тех времен, когда та была социальным работником, за стойкой сидел незнакомый черноволосый красавец в коричневом костюме. Когда она подошла, он яростно лупил по кнопкам телефона.

— Черт! Еще один сорвался. Тому, кто изобрел кнопку удержания звонка, следовало бы оторвать голову. Вы согласны? — Он не поднимал головы от аппарата. — Хотя мне как адвокату не следовало бы говорить таких вещей. — Наконец он все же поднял на нее глаза, и на его лице на миг промелькнуло удивление. — Добрый день. Чем могу вам помочь? — Он улыбнулся грязной оборванке. — Вы уверены, что попали на нужный этаж? Это офис прокурора округа. Кого вы ищете?

Вонищенка опустила голову и произнесла хриплым и слабым голосом:

— Розмари.

— Розмари? Я здесь недавно, но Розмари здесь, по-моему, всего одна — Розмари Малдун. Она — помощник прокурора, — Он с сомнением взглянул на телефон, — Я, э-э, могу попробовать позвонить ей, но…

— Розмари.

Голос бродяжки окреп, в нем прозвучали сердитые нотки. Когда он снова поднял голову, то на долю секунды встретился взглядом с парой ясных и пронзительных черных глаз.

— Я сделаю все, что будет в моих силах. — Зазвонил телефон. — Пол Гольдберг. Приемная прокурора округа. Чем могу помочь?

Вонищенка направилась к двери за спиной у Гольдберга, но дверь сама распахнулась в тот самый миг, когда она потянулась к ручке.

Женщина, стоявшая на пороге, была совсем маленькой, почти на три дюйма ниже Вонищенки. Та знала это, поскольку как-то раз им пришлось обменяться одеждой. Цвет глаз у Розмари мог изменяться от темно-карих до ореховых — в зависимости от настроения хозяйки. Сегодня они были темными и решительными.

— Привет. Рада тебя видеть. Заходи. Я буду через минуту, — Розмари Малдун придержала Вонищенке дверь. Прежде чем войти в кабинет, женщина оглянулась. Розмари кивнула. — Пол, позвони в бюро по временному найму еще раз. Скажи, что, если кто-нибудь не будет здесь через пятнадцать минут, мы воспользуемся услугами другой фирмы. Это просто стыдно.

— Да, мисс Малдун. Надеюсь, я не обидел вашу клиентку.

Он сконфуженно улыбнулся Вонищенке, которая резко мотнула головой.

— Пол, друг мой, — попросила Розмари. — Если кто-нибудь будет мне звонить, подержи их на линии, ладно?

Красавец за стойкой со вздохом кивнул.

— Конечно, мисс Малдун. До встречи, мисс, — сказал он Вонищенке.

Она взглянула на него еще раз — он уже бросился снимать трубку с надрывающегося телефона, — развернулась и поплелась в кабинет Розмари.

— Доннис в отпуске, и у нас тут творится черт знает что. — Розмари закрыла дверь и подошла к столу. — У нас и без того людей не хватает, а наш новый сотрудник вынужден отвечать на звонки, вместо того чтобы изучать дела, — Розмари присела на угол стола, — Мне предложили новый ковер взамен этой кошмарной зеленой дерюги. Я вместо этого взяла в штат еще одного юриста.

— Неплохой выбор.

Вонищенка пристроилась на краешке стула. Потом сняла кепку и откинула с лица волосы.

— Как Джек?

Розмари протянула руку и взяла у Вонищенки кепку, затем надела ее на голову и вопросительно взглянула на посетительницу. Та покачала головой.

— С твидовым костюмом не смотрится. — Вонищенка откинулась на спинку с такой осторожностью, как будто опасалась, что стул опрокинется. — Нормально, наверное. Мы в последнее время не очень много общаемся. Он только сейчас мне звонил. Ищет племянницу, которая уехала из дома в Нью-Йорк.

Розмари вскинула бровь.

— Ее зовут Корделия Чейссон. Шестнадцать лет. Наивная девочка из Луизианы. Джек говорит, она очень хорошенькая — высокая, стройная, черноволосая и темноглазая. Больше он ничего не сказал. Голос у него был расстроенный.

— Я сообщу в полицейские участки, — кивнула Розмари. — Хоть так. Сейчас слишком много детей сюда сбегает.

Она взяла со стола авторучку.

Вонищенка одобрительно кивнула.

— Как тебе жизнь вдали от улицы?

— Кто сказал, что я теперь вдали от улицы? С этой работенкой я никуда от нее не денусь. — Розмари вздохнула и продолжила вертеть в пальцах авторучку. Ее мысли явно были заняты чем-то другим, — Мясник — помнишь дона Фредерико? — убивает любого, кто угрожает его власти. Это не дело. Мы больше не контролируем Джокертаун полностью. Кто-то настраивает джокеров против нас. Их, разумеется, просто используют.

— Джокеров всегда используют. Они или величайшее угнетенное меньшинство этого столетия, или чума, которую нужно искоренять. — Вонищенка вперила в нее взгляд немигающих черных глаз.

Розмари продолжала:

— Надеюсь, с этим подонком Мясником произойдет какой-нибудь несчастный случай. Поскользнется в ванне или еще что-нибудь в этом роде.

— Он всегда был скотиной. — Вонищенка невесело улыбнулась Розмари. — Несмотря на то что наше с ним знакомство было совсем кратким, не могу сказать, что он произвел на меня хорошее впечатление. Если я что-нибудь услышу, то дам тебе знать. Обычно я обхожу Джокертаун стороной, но крысам там нравится. Есть чем поживиться.

— Пожалуйста, без подробностей. — Розмари нахмурилась. — Хочешь узнать, что у меня еще в жизни интересного? Сегодня мне сообщили о каких-то ценных книжках. Понятия не имею, чьи они, но «Цапли» хотят их заполучить. А если их хотят «Цапли», то и я тоже хочу. Ты умудряешься услышать самые странные вещи, так что если тебе что-нибудь станет об этом известно, буду тебе очень признательна. — Розмари не смотрела в темные глаза Вонищенки. У меня такое чувство, будто я использую тебя, Сюзанна, но ты знаешь то, чего не знает больше никто. Спасибо тебе.

— У меня много глаз и ушей. Ты — мой друг. Кроме тебя у меня есть еще только один друг — среди людей. Я хочу помочь тебе.

— И куда только смотрит этот Джек? — сказала Розмари. — Что с ним такое? — Она сочувственно покачала головой. — Ты не думала о том, чтобы обратить внимание на кого-нибудь другого?

— Может быть, на кого-нибудь из благотворительной миссии? — Вонищенка снова сбросила волосы на лицо и водрузила на голову кепку. Потом поднялась и расправила замызганную клетчатую юбку, которую она надела поверх хлопчатобумажных рабочих брюк. — Или в каком-нибудь баре для одиночек. Я могла бы даже создать новое течение в моде.

— Прости.

Розмари спрыгнула со стола и коснулась плеча Вонищенки. Та отстранилась.

— Я много лет была одна. Переживу. И потом, кошкам так будет лучше. — Вонищенка показала зубы, белые и острые. — Я буду держать тебя в курсе.

Розмари открыла дверь и проводила ее до секретарской стойки.

— У меня через двадцать минут судебное заседание. Позвони, если тебе что-нибудь понадобится, ладно?

Сутулая и прихрамывающая уличная бродяжка кивнула ей, втянула голову в плечи и поковыляла прочь. При звуке ее шагов Гольдберг вскинул голову.

— Надеюсь, мы с вами еще увидимся. Всего доброго.

Услышав эти слова, женщина повернула голову и недоверчиво уставилась на него.

— Да, мне тоже не верится, что я это сказал. — Он озорно усмехнулся и в комической растерянности пожал плечами, и в эту секунду снова затрезвонил телефон. — Пока.

Медленно спускаясь по лестнице, Вонищенка гадала, нашел Джек Корделию или нет. Пропавшие девушки, пропавшие книжки. Все что-то или кого-то ищут. Хорошо, когда тебе нечего — и некого терять.

Джокеры начали казаться ему на одно лицо. Впрочем, как и натуралы, переодетые и загримированные под джокеров.

Джек растерянно поморгал глазами. Пытаться разглядеть все лица, которые попадались ему навстречу, — все равно что просмотреть больше шести рядов книжных корешков в магазине «Стрэндз». Через некоторое время в глазах начинает рябить, и цвета, размеры, заглавия становятся неотличимы друг от друга. Он видел уйму обладательниц черных волос — но только не тех самых черных волос. Он видел уйму фетровых шляп, панам, кепок — но ни одна из них не была той, что ему нужна.

На углу 10-й Уэст он чуть не столкнулся с подростком, спешащим на восток.

— Смотри, куда прешь, педрила, — бросил парень.

Джек изумленно уставился на него.

— Меня не проведешь, — заявил подросток. — Можешь даже не пытаться.

Джек начал обходить подростка, поскольку тот явно не собирался уступать ему дорогу. Парнишка был невысок ростом и тощий, как хорек. Запавшие щеки, глаза цвета дождевой воды, весь напряженный, словно сжатая пружина, — настоящий беспризорник, а не эти раскрашенные ряженые, трясущие своими карнавальными лохмотьями.

— Смотри, куда прешь, — повторил он.

Едва Джек оставил парня позади, какой-то прохожий толкнул его. Джек пошатнулся и рукой задел локоть подростка. Тот отскочил и вскинул руки в жесте, похожем на прием из какого-нибудь боевого искусства.

— Не трожь меня, гомик!

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом Джек кивнул, отступил на шаг и пошел дальше. Он не оборачивался, но чувствовал, что мальчишка смотрит ему в спину своими прозрачными, злыми, ненормально пронзительными глазами.

В «Хрустальном дворце» пахло так, как пахнет по утрам в любом баре: застоялым табачным дымом, пролитым пивом и дезинфекцией. Фортунато нашел Кристалис в темном углу, где женщина, из-за своей прозрачной кожи, была почти невидимой. Они с Бреннаном уселись за столик напротив нее.

— Значит, ты получил мое сообщение.

Ох уж этот ее нарочитый акцент выпускницы частной английской школы!

— Получил, — ответил Фортунато. — Только след уже простыл. Астроном сейчас уже может быть где угодно. Но я надеялся, что у тебя может оказаться для меня еще что-нибудь.

— Возможно.

— Тебе знаком придурок, который зовет себя «Несущий Гибель»?

— Да. — Его ногти впились в пластиковую поверхность стола.

— Он был здесь около часа назад. Саша прочитал его мысли: «Этот старый извращенец из меня котлету сделает».

— Старый извращенец — наверняка Астроном.

— Согласен. Вид у этого Несущего Гибель был совершенно ненормальный. Саша говорит, у него просто голова пухла от мыслей.

— Ты хочешь сказать, что это еще не все, — уточнил Фортунато.

— Да, но все, что дальше, — не бесплатно.

— Деньги или постельные утехи?

— О, мы сегодня дерзим? Что ж, пожалуй, мой ответ — утехи. А в честь праздника я даже открою тебе кредит.

— Ты же знаешь, я всегда отдаю свои долги, — сказал Фортунато, — Рано или поздно.

— Так или иначе, я не люблю брать плату за плохие новости. Еще одна мысль, которую прочитал Саша, была такой: «Может быть, ему сейчас будет не до меня? Даже Астроному не так-то легко расправиться со всеми одновременно».

— О господи, — только и сказал Фортунато.

Дэниел Бреннан взглянул на него.

— Ты полагаешь, что он собрался выйти на охоту.

— Меня удивляет только, что он терпел так долго. Должно быть, дожидался Дня дикой карты — из идиотского пристрастия к театральным эффектам. Еще что-нибудь?

— Не об Астрономе. Но это уже совершенно из другой оперы. Это скорее даже твоя вотчина, Йомен. Сегодня утром мне позвонили и посоветовали держать ушки на макушке на предмет одной украденной книги. Вообще-то их три. Две из них — кляссеры с редкими марками. Но звонившего, похоже, больше всего интересовала третья книга. Размером она с обычную школьную тетрадку, синего цвета с узором в виде стеблей бамбука.

— А кто звонил? — уточнил Бреннан.

— Неважно. Меня интересует та группа, к которой он, по всей видимости, принадлежит. Мне пришлось задействовать кое-какие рычаги и потратить кое-какое время, но я все же выяснила название.

— Назови цену.

— Информация за информацию. Думаю, если мы поделимся друг с другом тем, что нам известно, то оба останемся в выигрыше. Только не вздумай что-нибудь от меня утаить. Я все равно узнаю.

— Идет.

— Тебе что-нибудь говорит название «Сумеречный кулак»?

Дэниел покачал головой.

— Почти ничего. Так, слышал его несколько раз в китайском квартале, вот и все.

— Ладно. — Кристалис кивнула. — Думаю, я упомянула достаточно серьезное в этой организации имя. Его зовут Лазейка. Это что-нибудь вам говорит?

Фортунато покачал головой. Бреннан уставился взглядом в стол.

— Да, — ответил он наконец. — Я о нем слышал. Настоящее его имя — Лэтхем. Адвокатская контора «Лэтхем и Стросс». Суть в том, что никому доподлинно не известно, это вирус дикой карты лишил его всех человеческих чувств или он просто очень-очень хороший адвокат.

Кристалис кивнула.

— Честная сделка. Еще один раунд?

— Сначала ты, — предложил Бреннан.

— По чистейшему совпадению сегодня утром мне позвонил еще один человек. Его зовут Грубер. Он — хозяин ломбарда, правда, думаю, это всего лишь прикрытие. Одна женщина-туз пыталась продать ему сегодня утром какие-то кляссеры, полные марок. Ее прозвище — Дух. Она воровка. Совсем еще девочка и, похоже, отхватила кусок не по своим зубам. Любой, у кого окажутся эти книги, получит огромное могущество.

— Или лишится жизни, — заметил Дэниел.

— Продолжай, умоляю! — сказала Кристалис. — Я внимательно слушаю.

— Об остальном ты, вероятно, уже догадалась, — продолжил Бреннан. — Может быть, тебе не хочется называть имя. Это очень опасное имя. И, следовательно, стоит очень дорого.

— Произнеси его, — велела прозрачная женщина.

— Кин, — ответил Бреннан, — Книга, скорее всего, принадлежит ему, и в ней есть что-то очень важное. Что-то компрометирующее. А если за «Сумеречным кулаком» стоит Кин, они могут быть повсюду. — Он поднялся, — Здесь наши дороги расходятся, друг мой.

Чернокожий туз пожал ему руку.

— Спасибо. Если я узнаю что-нибудь об этих книгах, то свяжусь с тобой.

— Удачи, — пожелал Бреннан.

Едва он ступил за порог, как перешел на бег.

Кристалис перегнулась через столик.

— Значит, информация об этом Несущем Гибель оказалась такой важной для тебя?

— Если он сможет вывести меня на Астронома, то да.

— Почему ты не можешь сам найти этого Астронома при помощи своих способностей?

— Против него они не действуют. Он подавил меня, как радар. Я не увидел бы его, даже если бы он стоял прямо здесь. — Он махнул рукой, и Кристалис, в глазах которой промелькнул испуг, медленно обернулась в ту сторону.

— Нет, — сказала она. — Там никого нет.

Фортунато больше не смотрел на нее. Он создавал мысленный образ высокого, пугающе худого мужчины с каштановыми волосами и мертвым лицом. Если Несущий Гибель где-то поблизости, в радиусе нескольких кварталов, то, сосредоточившись, можно почувствовать его.

Он открыл глаза.

— Кэнэл-стрит. В метро.

10:00

К тому времени, когда Джек добрался до кривых извилистых улочек Уэст-Вилледж, он уже начал задумываться, не стоит ли ему перебраться в Ист-сайд и Джокертаун или продолжать идти туда, где явно был центр сегодняшних торжеств, — к Могиле Джетбоя.

Теперь он хотя бы находился на территории, где мог более-менее свободно ориентироваться. Заметив знакомый фасад на Гринвич-стрит, он порылся в нагрудном кармане и вытащил засаленный цветной снимок, который Элуэтта прислала ему на прошлое Рождество. С тех пор Корделия определенно похорошела, но и такого сходства будет вполне достаточно.

Бар назывался «Прихоть юнца» и представлял собой нечто вроде социального хамелеона. С самого открытия его оккупировали синие воротнички, рабочий класс. Затем в нем менялась смена, и он претерпевал кардинальное преображение. По ночам «Прихоть юнца» превращалась в гей-бар. Вне зависимости от облика «Прихоть» была самым старым заведением в Вилледж.

Джек одним скачком преодолел все три ступеньки крыльца и распахнул дверь. Внутри было темно, и глаза не сразу помогли ему сориентироваться. Он медленно пересек просторное прямоугольное помещение; под подошвами башмаков хрустела шелуха от арахиса.

Бармен оторвался от бокалов, которые натирал до блеска.

— Чем могу?..

— Возможно, вы смотрели из окна сегодня утром. — Джек показал фотографию. — Не видели эту девушку?

— Вы из полиции?

Джек покачал головой.

— Вряд ли. — Бармен некоторое время изучал лицо на снимке. — Хорошенькая. Ваша подружка?

— Племянница.

— Понятно. — Он пригляделся к Джеку более внимательно, — А я не мог вас видеть здесь около шести?

— Не исключено. Я у вас бываю. Так вы видели эту девушку сегодня утром?

Бармен задумчиво прищурился.

— Не-а. Пожалуй, она действительно ваша племяшка… Потерялась, заблудилась или украли?

— Украли, — Джек нацарапал на салфетке телефон. Вонищенка дала ему прямой рабочий номер Розмари. — Окажите мне услугу, ладно? Если увидите ее, одну или с кем-нибудь, позвоните по этому телефону. — Он двинулся к двери, — Буду очень благодарен, — донеслось с порога.

— Понял, — отозвался бармен. — Все для наших клиентов.

Такси подвезло ее к самым «Шизикам». Клуб гудел даже в половине одиннадцатого утра, а портье, который помог ей выйти из машины, выглядел так, как будто уже успел изрядно набраться: белый мягкий мех топорщился во все стороны, красные глазки казались мутными и блестящими одновременно. Он указал на вход в клуб, но Рулетка только покачала головой и зашагала к «Хрустальному дворцу».

И едва не подскочила от неожиданности, когда двойные двери с грохотом распахнулись и между неоновых бедер шестигрудой стриптизерши, которая украшала вход в клуб, показалась длинная извилистая процессия пляшущих джокеров. Возглавляла цепочку женщина с ослепительно красивым лицом, которая безо всякого труда справлялась с требовавшими немалой гибкости движениями танца, поскольку ниже шеи у нее было переливчатое змеиное тело. Хвост, заканчивавшийся совершенно неуместным пучком перьев, торчал вверх, и джокер, что бежал следующим в цепочке, крепко держался за его кончик. Его лицо было открыто, но таких здесь насчитывалось меньшинство. Вся остальная шумная толпа пряталась за масками — от украшенных перьями, драгоценными камнями и блестками домино до самых кошмарных личин, которые, возможно, были страшнее уродств, скрывавшихся за ними. Процессию завершали несколько натуралов, вид у них был одновременно возбужденный и застенчивый.

Рулетку вдруг кольнула ненависть к этим искателям острых ощущений с их вежливыми нормальными лицами и самодовольной уверенностью в собственной безопасности. Будьте вы все прокляты — но на самом деле она прежде всего подумала о Джозии, который клялся быть любящим и заботливым, а сам бросил ее, когда она больше всего в нем нуждалась. По-видимому, его хваленого белого либерализма, проистекающего из чувства вины, не хватило на то, чтобы возиться с женщиной, у которой обнаружился вирус дикой карты. А вдруг он заразится? Она так и представляла себе, как ее бывшая свекровь, сидя в своем ханжески роскошном ньюпортском особняке и попивая чай, разглагольствует на тему: «Сколько с этими цветными девушками ни носись, все впустую. Многие из них морально и физически слишком искалечены угнетением со стороны белых, чтобы влиться в белое общество. Какой позор для нас». Вздох. А сама наверняка сожгла все простыни и заново обила всю мебель в доме, после того как Джозия развелся со мной. Лицемерная, двуличная дрянь!

Рулетка очнулась, обнаружив, что идет сама не зная куда, сквозь запруженные народом улицы Джокертауна. В уже жарком, несмотря на утреннее время, и сизом от выхлопов автомобилей воздухе разносился стук молотков и треск степлеров, слышались приветствия и бранные слова, которыми обменивались джокеры, устанавливавшие палатки для праздника, витали запахи стряпни, как соблазнительные, так и тошнотворные. В небе гудел маленький частный самолетик, тащивший за собой транспарант с заманчивым предложением: «Превращаем джокеров в тузов. Гарантированный результат. Тел. 555-9448».

На углу церковь Иисуса Христа, Джокера уже установила палатку и раздавала буклеты всем, кого удавалось поймать. Они тоже гарантировали результат, только не в этой жизни, а после смерти. «Обложили со всех сторон, — подумала женщина. — Шарлатаны, продающие отчаянную надежду. Что ж, мой народ может рассказать вам об этом все. Легче не будет, пока не найдется какое-нибудь новое, еще более непопулярное меньшинство, которое займет ваше место. А я не могу себе представить, чтобы могло возникнуть меньшинство более непопулярное и пугающее, чем джокеры. Бедняги».

Генри-стрит перекрывало заграждение — безусловно, нарушение правил, но Кристалис принадлежала к числу заметных фигур Джокертауна, а у местных властей имелись основания быть благодарными владелице «Хрустального дворца». Не одно сложное дело было распутано благодаря ее вмешательству, так что начальник полицейского участка не собирался поднимать шум из-за каких-то нескольких несчастных дорожных пробок раз в году.

Кристалис взяла на себя и украшение улицы, так что Генри-стрит отличалась от соседних, кричаще ярких улиц, горделиво-сдержанным великолепием. Рулетка юркнула за заграждение и зашагала по улице. Справа от нее примерно на полквартала тянулся захламленный пустырь, напоминая о джокертаунском восстании 1976 года. Кучи кирпичей и штукатурки заросли бурьяном высотой по пояс, сквозь который пробивались редкие безрассудные деревца. В нескольких кучах зияли темные отверстия, похожие на раскрытые рты, — наверное, в них нашли себе укрытие дикие животные. Она не могла представить себе, чтобы брезгливая Кристалис позволила крысам расплодиться в двух шагах от ее заведения. В этот миг в глубине норы сверкнули какие-то искорки, которые вскоре превратились в пару блестящих глаз, окруженных густой шерстью. Но из норы на нее смотрел не пугливый зверек, а человек — если это существо можно было считать таковым.

Рулетка невольно ахнула, резко отвернулась и поспешила дальше мимо Арахны, чьи восемь тонких ног подхватывали шелковую нить, тянувшуюся из выпуклого брюшка, и ловко сплетали ее в очередную знаменитую шаль. Ее дочь в киоске по соседству развешивала окрашенные в нежнейшие цвета шарфы и шали. Большинство натуралов ни за что не купили бы невесомое, почти прозрачное кружево, знай они, каким образом оно получено, но Арахна зарабатывала неплохие деньги, сдавая свои изделия в «Сакс» и «Нейман-Маркус». У Рулетки был один такой — тончайшее творение персикового цвета, которое выглядело так, будто женщина накинула на свои шоколадные плечи закатную дымку. Жаль, что она сейчас не может продемонстрировать шарф вязальщице, признав тем самым ее удивительное мастерство.

Что-то прогромыхало мимо нее и оглушительно бухнуло — Элмо, вышибала из «Хрустального дворца», выкатил из дверей очередной бочонок с пивом и покатил его по улице, чтобы присоединить к собратьям; деревянная емкость врезалась в них, точно мяч в стойку с кеглями. Вышибала, который и сам весьма смахивал на пивной бочонок, удовлетворенно потянулся и пошел за следующим.

Вокруг шныряли ребятишки, гонявшие потрепанный футбольный мяч, а на другом конце квартала затеяли импровизированный бейсбол. Из открытых окон лилась, создавая какофонию, самая разная музыка: соул, рок, кантри, классика. Ребятишки восторженно вопили, их матери кричали, пытаясь перекрыть шум, но в этом кавардаке было ощущение покоя и безопасности, ощущение чего-то очень домашнего. Эти люди, сколь бы безобразны многие из них ни были, пребывали в ладу с самими собой.

Рулетка заставила себя отвести глаза от шайки играющих сорванцов и принялась оглядывать толпу в поисках приметной рыжеволосой фигурки. Тридцать минут назад она заглянула в джокертаунскую клинику — лишь для того, чтобы очень выдержанная, очень элегантная и очень красивая заведующая амбулаторией весьма неодобрительно сообщила ей, что доктора нет, но его, вне всякого сомнения, можно найти в каком-нибудь из многочисленных баров. Рулетка уже — без всякого успеха — побывала у Арни, у Уолли и в «Доме смеха» и вот теперь направлялась в «Хрустальный дворец».

И там увидела его.

Тахион сидел за небольшим столиком, неподалеку от входа во «Дворец», длинные тонкие пальцы сжимали ножку коньячного бокала, слегка поигрывая им, так что янтарная жидкость изящно плескалась по стенкам. За плечом у него возвышалась еще одна стеклянная фигурка, только внутри у нее был не коньяк, а кости и внутренние органы: Кристалис собственной персоной.

Решающий миг настал. Мысли Рулетки не заходили дальше поисков такисианина, но теперь, когда он сидел перед ней, что ей делать? Упасть в обморок? Растянуть лодыжку? Ей было известно — как, впрочем, и всему остальному человечеству — о слабости инопланетянина к хорошеньким женщинам… но по Нью-Йорку ходят толпы красоток. А что, если он уже нашел себе спутницу? Но даже если и нет, как ей сделать так, чтобы он наверняка клюнул на нее? Да, она обладает красотой, зато не обладает качествами, которые обычно ей сопутствуют, — например, так и не сумела освоить искусство флирта.

Вдруг на нее нахлынула волна облегчения. Она просто пройдет мимо. Если Тахион ее заметит…. что ж, значит, такова его судьба. Если же нет…

Рулетка постаралась не думать о сморщенном дряхлом калеке, затаившемся в своем сыром логове, а сосредоточилась на заграждении и принялась считать шаги, чувствуя, как пружинисто отталкиваются от асфальта подошвы ее туфель и шелестят вокруг лодыжек шелковые брюки, как заплетенные в косички волосы щекочут…

— …по-моему, ты просто глуп, — чеканила слова Кристалис в своей отрывистой британской манере, — Каждый год в этот день ты начинаешь отсюда, пропускаешь первый стаканчик бренди, держишься трезвым ровно столько, чтобы произнести речь, затем наступает черед пива, далее — обед у Хирама, во время которого ты старательно накачиваешься, а чтобы достойно завершить день, возвращаешься обратно сюда, пьяный в стельку, несчастный и жалкий. Почему бы тебе не последовать моему совету и…

— И каждый год ты даешь мне один и тот же совет, — в тон ей сказал Тахион.

— Поехать в Майами, — закончили они хором.

Улыбка такисианина угасла.

— Как я мог уехать? После того, что случилось с Плакальщиком, а у полиции нет ни единого подозрения, кто мог это сделать?

— Но ты же не полицейский! Предоставь это дело профессионалам. Tax, никто не обязывает тебя принимать участие в этом ежегодном торжестве абсурда. Джокертаун знает, что ты с ним. Мы не возненавидим тебя, если ты отлучишься на один день из трехсот шестидесяти пяти.

— Только не на этот день. Сегодня я должен быть здесь. — Его кадык дернулся — он сделал еще один щедрый глоток бренди. — Это расплата.

Его голос прозвучал хрипло — наверное, из-за спиртного.

— Ты просто глуп, — повторила Кристалис мягким тоном и сжала его плечо прозрачными пальцами.

Рулетке, которая зачарованно смотрела на белые кости пальцев на фоне рубинового бархата плаща Тахиона, померещилось, будто за плечом у него стоит сама Смерть. Она медленно поднесла к глазам руку и принялась ее разглядывать. Сухожилия, двигавшиеся под кожей цвета кофе с молоком, светлые полукружия у основания бежевых ногтей, крошечный шрамик на указательном пальце — порезалась, когда в шесть лет училась готовить… Потом перевела взгляд обратно на Кристалис, которая уже почти скрылась за дверью «Дворца», и подумала: «Это я должна быть такой, как она, это ведь я — Смерть».

Она ощутила прохладное прикосновение к разбитой щеке. Возврат к реальности.

— Мадам, вам нехорошо? У вас был такой вид, будто вы вот-вот упадете в обморок.

— Да… нет… все в порядке, — пролепетала она.

Рука обвила ее талию до странности уверенно — это так не вязалось с его хрупкими чертами.

— Пожалуйста, присядьте.

В колени ей ткнулась металлическая кромка стула, она упала на сиденье и только тогда поняла, насколько близка к обмороку. В руки ей сунули бокал с бренди.

— Не надо.

— Это испытанное, хотя и несколько старомодное средство от обмороков.

К ней вернулось чувство юмора, и она выпрямилась на стуле.

— А я достаточно старомодна, чтобы знать, насколько сейчас рано для бренди.

И с изумлением увидела, как малиновая волна разлилась по его лицу, а рыжие ресницы опустились, чтобы скрыть досаду, промелькнувшую в этих фиалковых глазах. Тахион поспешно забрал бокал и поставил его подальше от них обоих, как будто навсегда отказывался от спиртного.

— Вы правы. И Кристалис тоже права. Еще слишком рано, чтобы напиваться. Чего бы вы хотели?

— Какой-нибудь фруктовый сок. Я… я только что поняла, что сегодня с утра выпила всего лишь чашку кофе.

— Ну, это совершенно никуда не годится, но дело легко поправимо. Секунду.

Он вскочил со стула и бросился во «Дворец».

Рулетка уткнулась лбом в руку и попыталась переосмыслить все происходящее — или, пожалуй, впервые за все это время серьезно задумалась. Человек, который разрушил ее жизнь, до этой минуты оставался для нее расплывчатым образом. Например, она совершенно не представляла себе, что он такой маленький, что у него такая ласковая улыбка и такие старомодно-изысканные манеры, которые были бы уместны скорее в какой-нибудь гостиной восемнадцатого века.

«А Гитлер любил детей и маленьких зверюшек, — напомнила она себе. Ее взгляд остановился на одном из игроков в футбол, маленьком мальчике, чье непомерно раздутое тело держалось на тоненьких перепончатых ножках, — он радостно захлопал похожими скорее на пингвиньи крылья руками, когда забили мяч. — Его злодеяние слишком чудовищно, и его гибель облегчит не только мои страдания».

Такисианин вернулся и поставил перед ней стакан с апельсиновым соком. Он смотрел, как она пьет, откинувшись на спинку стула. Молчание, казалось, ничуть не тяготило его; такие мужчины встречались ей нечасто. Большинству требовалось, чтобы женщина рядом с ними щебетала не переставая — это придавало им ощущение собственной значительности.

— Лучше?

— Намного.

— Поскольку мы, по-видимому, незнакомы… Меня зовут доктор Тахион.

— Рулетка Браун-Роксбери.

— Рулетка, — повторил он немного на французский манер. — Необычное имя.

Она повертела стакан, оставив на столе запотевший круг.

— Это целая история. — Она подняла голову и обнаружила, что его глаза с пугающим интересом прикованы к ее лицу. — У моей матери была аллергия на большинство контрацептивных средств, так что моим родителям пришлось пользоваться методом безопасных дней. Папа говорил — это все равно, что играть в русскую рулетку. Когда неизбежное все-таки произошло, они решили назвать меня Рулеткой.

— Очаровательно. Имена должны что-то говорить о своих хозяевах или об их происхождении. Они — как семейная история, которая растет с каждым последующим поколением. Простите… я чем-то вас обидел?

Рулетка заставила себя напустить спокойствие на лицо.

— Нет-нет, ничуть.

Она принялась разглядывать мокрое кольцо от стакана на столе, и между ними установилось все то же непринужденное молчание, в котором крики ребятишек и стук молотков стали казаться громче.

— Доктор…

— Мадам…

Оба заговорили одновременно и тут же смущенно умолкли.

— Пожалуйста. — Она сделала приглашающий жест рукой, — Говорите.

— Я не могу понять, что привело вас в Джокертаун в такой день. В вас нет ни виноватого любопытства, ни болезненного голода, который движет большинством натуралов.

— Я была в отчаянии и случайно забрела дальше, чем намеревалась, — услышала она собственный голос, и темная часть ее души тут же выбранила ее. Какому мужчине захочется провести день с плаксивой истеричкой?

Он накрыл ее руки своими, сжал ее пальцы, и боль, казалось, заструилась между ними.

— Тогда давайте бродить вместе. Если вы, конечно, не против, — добавил он поспешно, как будто испугался, что собеседница обидится. — Сегодня у меня… тяжелый день. В вашем обществе мне станет легче.

— Я вряд ли смогу вас утешить.

— А я и не прошу меня утешать. Составьте мне компанию. — Его пальцы легко скользнули по ее разбитой щеке. — И возможно, если вы захотите, я мог бы утешить вас.

— Возможно.

И Смерть в ее темном тайнике торжествующе подняла голову… всего лишь на миг.

Люди напирали со всех сторон. На тротуарах толпились наряженные джокеры и любопытствующие натуралы. Он двигался в том же направлении и с той же скоростью, что и толпа, позволяя ей нести себя. Незачем привлекать к себе лишнее внимание. Астроном может находиться повсюду — обычно именно так и происходило.

До встречи на Таймс-сквер оставалось чуть больше часа. Не стоит появляться слишком рано, а не то его могут счесть чересчур суетливым. Празднества в Джокертауне показались ему наиболее безопасным местом, где можно было убить время.

Уличный оркестр заиграл «Джокертаун дает бал». Спектору становилось неуютно в центре такого скопления народу. Он начал потихоньку выбираться из толпы. Трехглазый мим в белом трико преградил ему дорогу и сделал знак остановиться, затем отступил в сторону и жестом пригласил его проходить. Спектор с силой саданул его локтем в живот и улыбнулся, наблюдая, как джокер согнулся пополам.

Он взглянул на электронные часы, принадлежавшие неделю назад молодому маклеру, его очередной жертве. Чуть больше половины одиннадцатого. День, как процессия ряженых, медленно полз к середине. Так страшно ему не было с тех самых пор, когда он впервые встретил Астронома. Старик обещал ему, что они будут править миром, что он станет большой шишкой в новом ордене. Местные тузы влезли и все испортили. Астроном собирался отплатить им. Хоть бы он заставил Тахиона хорошенько помучиться, когда доберется до него.

Он выбрался из толпы и нырнул в переулок. Вокруг валялись кучи мусора. Едва он сделал шаг, как услышал вой. Спектор остановился и поднял голову. Сверху к нему с улыбкой плыл Астроном.

— Я же говорил тебе, что произойдет, Несущий Гибель. У тебя был шанс.

Астроном снова издал хриплый, какой-то нечеловеческий вой. Спектор развернулся и бросился обратно в толпу, расшвыривая людей в стороны, сбивая их с ног, не обращая внимания на их угрозы и брань. Он прошмыгнул между ошарашенных оркестрантов, промчался мимо украшенной крепом платформы Черепахи и нырнул в гущу людей с другой стороны. Оглянуться он не решался.

Какой-то полицейский ухватил его за руку. Спектор не глядя наподдал ему коленом в пах и вырвался. Отовсюду неслись крики.

— Я у тебя за спиной.

Голос Астронома прозвучал совсем близко.

Спектор обернулся. Астроном реял в воздухе рядом с полицейским, который выхватил пистолет из кобуры и прицеливался. Сгусток синего огня сорвался с пальцев правой руки Астронома и объял оружие. Пистолет взорвался, осыпав полицейского и зрителей осколками. Снова послышались крики.

Спектор налетел на мусорный бачок и с размаху рухнул на асфальт, больно обдирая руки. Медленно поднялся и ощутил, как руки старика с силой опустились на его плечи, а пальцы вонзились в плоть. Не вырваться.

— Нет.

Астроном отпустил одно плечо и сжал его макушку.

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, Несущий Гибель.

Спектор почувствовал, как его голова закрутилась на шее. Невыносимая боль, хруст — и его рот наполнился кровью. Астроном ухмыльнулся ему в лицо.

— Судный день настал.

По толпе пробежал гул. Астроном отвернулся, привлеченный чем-то другим, и бросил Спектора, как мешок с мусором.

Его тело парализовало; он не мог предотвратить падения и ничком рухнул на асфальт. Лужа крови, вытекавшая из раскрытого рта, становилась все больше и больше. Снова смерть подступила очень близко. По крайней мере, он не увидит и не почувствует ничего из того, что его ждет.

Платформы плотным потоком преодолели полтора квартала Сентер-стрит на юг от Кэнэл-стрит. Фортунато заметил фигуру Десмонда, джокера с хоботом вместо носа, сооруженную из мелкой металлической сетки и утыканную цветочками. Следом ехали дирижабль доктора Тода и самолет Джетбоя с выложенной из цветов же реактивной струей позади. В небе парил прозрачный шар Кристалис.

Здесь, в самом сердце Джокертауна, туристов было поменьше. К тому же те, кто отважился забраться так далеко, не взяли с собой детей. У платформ стояли водители в комбинезонах, курили и переговаривались друг с другом. Самая плотная толпа, похоже, двигалась в ту же сторону, куда и Фортунато, к чему-то такому, что происходило впереди.

На расстоянии в полквартала он видел в воздухе линии силы. Колышущиеся, словно волны жара, они искажали все вокруг себя. Впервые Фортунато увидел их семнадцать лет назад, неподалеку отсюда, в комнате мертвого парня, где нескольких женщин зверски разрубили на куски в ходе осуществления заговора, который увенчался появлением на солнечной орбите всепожирающего чудовища — Тиамат.

Голова шла кругом, сердце бешено колотилось. Он вдруг понял, что перепуган, перепуган по-настоящему, впервые за все эти семнадцать лет.

Фортунато выпустил перед собой волну силы и побежал к тому месту, откуда исходили линии. Люди разлетались от него в разные стороны, осыпая его руганью, но не в силах даже прикоснуться к нему.

Несущий Гибель закричал. Даже сквозь шум толпы были слышны хруст ломающихся костей и хрящей и глухой стук упавшего на асфальт тела.

Когда он прорвался сквозь стену людей, они уже разворачивались, собираясь уходить. Кто-то оттащил в сторону раненого полицейского — правая рука у него обгорела до черноты, иссеченное осколками лицо было залито кровью. На тротуаре образовался десятифутовый пустой пятачок, в центре которого лежал Несущий Гибель.

Он лежал навзничь. Голова у него была вывернута под неестественным углом так, что лицо смотрело в мостовую. Изо рта и носа текла кровь.

Какой-то мужчина в толпе дико закричал:

— Вот он! Он здесь! Он убегает! Остановите его, ради бога!

Мужчина показывал пальцем в пустоту. Фортунато видел лишь расплывающиеся лица, как будто пытался скосить глаза в одну сторону, хотя смотрел прямо перед собой.

«Отводит мне глаза, скотина». Он собрал всю свою силу и начал замедлять течение времени, пока голос мужчины и восклицания ужаса и отвращения не превратились в глухой инфразвуковой фон. В застывшем хаосе вокруг него висело торнадо психической энергии: сила Несущего Гибель, сила самого Фортунато, вирусная энергия джокеров. Нечего было даже надеяться.

Он отпустил время, и оно снова набрало ход. Он не мог ничего сделать — Спектор был мертв. Небольшая потеря.

Все сведения о нем были почерпнуты из вторых или даже из третьих рук — от полицейских и очевидцев налета на Клойстерс. Ничем не примечательный клерк, который подхватил вирус дикой карты и умер от него в клинике Тахиона. Доктор воскресил его, и Спектор так и не простил ему этого. Как утверждали, с того света он вернулся телепатом, и проецировал не что иное, как воспоминания о своей собственной смерти, причем настолько убедительно, что они сами по себе убивали. Какое-то время он был правой рукой Астронома, пока Фортунато с остальными тузами не уничтожили их логово в Клойстерсе.

То же самое он сделал бы тогда и с Астрономом и Несущим Гибель, если бы смог. Но теперь Несущего Гибель можно было сбросить со счетов. Из эстетических соображений Фортунато опустился на колено и повернул голову Спектора на место. Он уже собирался отойти, когда тот сказал:

— Спасибо. Так куда лучше.

Чернокожий туз попятился, по спине у него пробежали мурашки. Несущий Гибель присел на корточки, потирая набухшие багровые пятна на месте лопнувших кровеносных сосудов. Синяки уже начинали желтеть.

Несущий Гибель улыбнулся. Рот у него казался слишком тонким и длинным, а один уголок губ поднялся выше другого. Эта улыбка наводила ужас, а руки у него тряслись так, что он поднес их к глазам и расхохотался.

— Что, не знал об этом маленьком фокусе, а? Эта дрянь, которую я подцепил, подарила мне его в качестве утешительного приза. Даже Астроном не знает об этом. Я умею исцеляться, братишка.

Спектор сплюнул кровавый сгусток, и в тот миг, когда он коснулся мостовой, кровь уже запеклась твердой бурой коркой.

— Значит, он считает тебя мертвым, — заметил Фортунато.

— Молю Бога о том, чтобы это было так. Хотя это не помешало бы ему пойти дальше и вырвать мне сердце, просто на всякий случай, если бы ты не нарисовался здесь. Этот мерзавец даже сообщил мне, что собирается сделать это. Если бы я остался в Бруклине, может быть, мне удалось бы не попасться ему на глаза. — Он сплюнул еще один кровавый сгусток.

— За что он хотел убить тебя?

— Он думает, что я его сдал. А всего-то я после той заварушки в Клойстерсе стал подумывать, не сменить ли мне род занятий на что-нибудь более полезное для здоровья.

В его глазах тлела какая-то искра — если не гениальности, то по меньшей мере хитрости и коварства. Большинство не заметило бы ее — просто потому, что люди не так уж много времени проводили, глядя Несущему Гибель в глаза. В обоих смыслах этого выражения. Но за это искрой крылось что-то еще. Фортунато уже видел это прежде, семнадцать лет назад, когда вернул мертвого мальчишку обратно к жизни. То был кромешный ужас человека, взглянувшего на смерть слишком с близкого расстояния.

— Вообще-то, — заметил Несущий Гибель, — я удивлен, что он не схватился с тобой прямо здесь. Разве что решил приберечь тебя на закуску.

— На закуску?

— Вот именно. Судный день — так он это называет. Я должен умереть, ты должен умереть, все до единого из тех, кто помешал ему тогда в Клойстерсе, должны умереть, и это произойдет сегодня. В такой-то суматохе он может не беспокоиться о том, что легавые или еще кто-нибудь ему воспрепятствуют.

Фортунато вдруг точно током ударило — сошлись воедино незримые линии силы.

— Ты знаешь что-нибудь об украденных книгах? А о человеке по имени Кин?

— Ты задаешь слишком много вопросов.

— Я только что спас тебе жизнь.

— Нет. Ни о книгах, ни об этом… как бишь его?

Он говорил правду, но туз все еще ощущал тревожное покалывание.

— А человека по имени Лазейка или Лэтхем?

— Прости. Не в курсе.

Фортунато собрался уходить.

— Эй, послушай, — начал Несущий Гибель, — Я вовсе не зазнался, не думай. Может, ты укрыл бы меня на время? Только до завтра?

— Почему именно до завтра?

— Просто этот старый козел говорил «прощальный удар» и прочее в таком же роде. У меня такое чувство, что завтра к утру я смогу безболезненно от тебя свалить. Ну, что скажешь? Знаешь какое-нибудь местечко, где я мог бы пересидеть?

— Не зарывайся, — предостерег его чернокожий туз.

Спектор пожал плечами. Жест вышел несколько скованный, но в остальном его шея выглядела почти обычно.

— Похоже, придется мне поискать себе убежище самостоятельно. Правильно я тебя понял?

Ледяные скульптуры привезли в половине одиннадцатого, в рефрижераторе, который с трудом проехал сквозь толпы гуляющих из студии скульптора в Сохо. Хирам спустился в вестибюль, чтобы лично руководить подъемом массивных, в натуральную величину фигур на грузовом лифте. Скульптор, суровый на вид джокер с белой, как мел, кожей и бесцветными глазами, который именовал себя Кельвином Морозом, лучше всего чувствовал себя при температуре минус тридцать и никогда не покидал ледяного уюта собственной студии. Но изо льда — или в области «эфемерного искусства», как он сам и большинство критиков предпочитали именовать его творчество, — он создавал настоящие шедевры.

Когда скульптуры были благополучно загружены в малую холодильную камеру «Козырных тузов», Хирам вздохнул свободно и наконец смог оглядеть их как следует. Мороз не подкачал. Скульптуры, как всегда, были выполнены с поразительной точностью, но в его творениях было и нечто еще — какая-то пронзительность, человечность, которую можно было бы назвать теплотой, если бы теплота могла существовать во льде. В облике ледяного Джетбоя ощущалась безысходная обреченность: герой с головы до пят, но при этом одновременно и заблудившийся мальчишка. Доктор Тахион был изваян в позе, напоминающей роденовского «Мыслителя», только вместо скалы он сидел на ледяном земном шаре. Плащ Циклона развевался так натурально, что Хирам почти чувствовал овевающие его ветры, а Плакальщик стоял, крепко упершись ногами в пол и сжав в кулаки полусогнутые руки, с открытым ртом, как будто скульптор запечатлел его в тот миг, когда он своим воплем разрушал стену. Соколица выглядела так, как будто скульптор застал ее совсем за другим занятием. Ее нагая ледяная копия полулежала, томно опершись на локоть и откинув назад распростертые крылья, каждое перышко которых было воспроизведено во всех мелочах. Прославленное лицо озаряла чудесная шаловливая улыбка. Все это вместе создавало эффект ошеломляющей чувственности. Интересно, позировала ли она скульптору? Это было бы вполне в ее духе.

Но истинным шедевром Мороза стал Черепаха. Как передать человечность того, кто ни разу не открыл миру своего лица, чей известный облик являл собой массивный бронированный панцирь, утыканный объективами камер? Художник достойно справился с этой нелегкой задачей: он изваял изо льда панцирь с каждым его швом и с каждой заклепкой, но поверх него — бесчисленное множество других миниатюрных фигур. Хирам обошел скульптуру кругом, стараясь не упустить ни единой мелочи. Там были и Четыре Туза за их Тайной Вечерей, и Золотой Мальчик, очень смахивавший на Иуду. Чуть поодаль дюжина джокеров взбиралась по крутому боку панциря, как будто бросив вызов неприступной горной вершине. Еще подальше стоял Фортунато, окруженный раскинувшимися в соблазнительных позах нагими женщинами, а рядом с ним был изваян человек с сотней размытых лиц, погруженный, казалось, в глубокий сон.

— Даже как-то жалко, что все это растает, не правда ли? — спросил из-за спины Джей Экройд.

Хирам обернулся.

— Их автор так не считает. Мороз утверждает, что все искусство — эфемерно, что в конечном итоге все исчезнет: Пикассо, Рембрандт и Ван Гог, Сикстинская капелла и Мона Лиза, — словом, в конце концов все обратится в прах. Поэтому ледяная скульптура — более честный вид искусства, поскольку она подчеркивает свою мимолетную природу, а не отрицает ее.

— Справедливо, — ровным тоном отозвался детектив. — Но пока что никому еще не приходило в голову отколоть кусок от микеланджеловской «Пьеты», чтобы бросить его себе в стакан. — Он взглянул на Соколицу, — Надо мне было пойти в художники. Девицы по первому их слову скидывают с себя одежду. Может, выйдем отсюда? Я не захватил с собой шубу.

Хирам запер морозильную камеру и проводил Экройда обратно в свой кабинет. У детектива была совершенно незапоминающаяся внешность, что, пожалуй, при его роде деятельности следовало отнести к достоинствам. Лет сорока с лишним, худощавый, чуть ниже среднего роста, с тщательно причесанными каштановыми волосами, живыми карими глазами и скупой улыбкой. Из тех, на кого на улице второй раз не взглянешь, а если и взглянешь, то ни за что не вспомнишь, видел ли его раньше. Этим утром на нем были коричневые мокасины с кисточками, коричневый же костюм, явно купленный в магазине готовой одежды, и белая рубашка с расстегнутым воротом. Хирам как-то поинтересовался у Экройда, почему он не носит галстук.

— Он вечно норовит попасть в суп, — ответил тогда Джей.

— Ну? — спросил Хирам, благополучно взгромоздившись за стол, и поднял глаза на лишенный голоса телевизор. На экране изо рта желтого человечка исходила звуковая волна и разрушала стену. Затем появился корреспондент, который сосредоточенно говорил что-то в камеру. За спиной у него дюжина полицейских машин оцепила кирпичное здание. Улица была усеяна осколками битого стекла, мерцающими на солнце. Камера медленно обвела ряды выбитых окон и растрескавшиеся стекла припаркованных по соседству машин.

— Все проще пареной репы, — начал Экройд. — Я около часа побродил по рыбному рынку и довольно быстро получил общее представление. Там пышным цветом цветет рэкет.

— Понятно, — протянул Хирам.

— Порт притягивает к себе всякую шваль, как мед мух, и это ни для кого не секрет. Контрабанда, наркотики, вымогательство — чего только там нет. Возможностей для этого полно. Твой приятель Жабр вместе с большинством остальных мелких торговцев платил этой шпане процент от выручки, а они за это время от времени помогали разобраться с полицией и профсоюзами.

— Шпане? — переспросил Хирам. — Джей, это прозвучит как в мелодраме, но у меня сложилось впечатление, что банда состоит из джентльменов, неравнодушных к полосатым костюмам, черным рубашкам и белым галстукам. Та шпана, которая трясла Жабра, не обладала даже столь минимальным вкусом в одежде. К тому же один из них был джокер. Мафия что, теперь вербует джокеров?

— Нет, — ответил Экройд. — В этом-то все и дело. Порт в районе Ист-ривер контролирует Семья Гамбионе, но они уже многие годы теряют свое влияние. Они уже уступили Джокертаун «Демоническим принцам» и прочим группировкам джокеров. А китайская группировка, которая называет себя «Цаплями» или «Снежными пташками», потеснила их из Чайнатауна. Гарлем отобрали у них еще сто лет назад, да и большая часть наркоторговли теперь тоже идет не через руки Гамбионе. Но порт они контролируют до сих пор. Контролировали. — Он наклонился вперед. — Теперь у них появились конкуренты. Они предлагают новую, лучшую защиту по более высокой цене. Возможно, слишком высокой для вашего приятеля.

— Значит, то, свидетелем чему я стал сегодня утром, было, как бы это сказать, вымогательством?

— В точку.

— Но если Жабр и его коллеги-торговцы платят Гамбионе за защиту, почему они ее не получают?

— Две недели назад на одном складе в двух кварталах от Фултон-стрит нашли труп. Висел на крюке для мяса. Джентльмена звали Доминик Сантарелло. Опознали его по отпечаткам пальцев, потому что вместо лица у него была котлета. За неделю до этого один коллега Сантарелло, некий Анжело Казановиста, был обнаружен мертвым в бочке с селедкой. Головы при нем не оказалось. На улицах поговаривают, что у этих новых ребят есть то, чего нет у Гамбионе, — туз. Или как минимум джокер, который может сойти за туза при плохом освещении. Обычно такие россказни нужно делить даже не пополам, но мне сказали, что он семифутового роста, нечеловечески силен и до ужаса уродлив. Действует он под очаровательным псевдонимом Дубина. Я бы сказал, что Гамбионе проиграли.

Хирам Уорчестер ужаснулся:

— Но куда смотрит полиция?

— Жабр перепуган. Один из его друзей попытался обратиться в полицию, после чего было найдено его тело с забитой в глотку камбалой. Вполне буквально. Полиция ведет расследование.

— Это уже слишком! Жабр — хороший человек. И честный притом. Он заслуживает лучшего, чем жизнь в постоянном страхе. Чем я могу помочь?

— Одолжи ему денег, чтобы он мог расплатиться, — с циничной улыбкой предложил Экройд.

— Ты шутишь! — возмутился Хирам.

Детектив пожал плечами.

— Могу предложить идею получше. Найми меня круглосуточно его охранять. Кстати, у него случайно нет хорошенькой дочурки? — Хирам ничего не ответил, и Экройд поднялся и сунул руки в карманы пиджака. — Ладно. Возможно, что-то удастся сделать. Я займусь этим. Может, Кристалис подскажет что-нибудь дельное, если ее устроит цена.

Ресторатор кивнул и поднялся с кресла.

— Отлично! Превосходно. Держи меня в курсе. — Экройд двинулся к двери. — Да, еще кое-что… — Джей развернулся, приподнял бровь, — Этот Дубина, по всей видимости, мерзкий тип. Не подвергай себя ненужной опасности. Будь осторожен.

Джей Экройд улыбнулся.

— Если Дубина станет докучать мне, я ослеплю его при помощи магии.

Он сложил из пальцев пистолет и сделал вид, что целится в Уорчестера.

— Даже не думай об этом! Если, конечно, хочешь попасть на сегодняшний ужин.

Детектив рассмеялся, спрятал руку в карман и не спеша вышел.

Хирам снова взглянул на экран телевизора. Показывали интервью с Плакальщиком. Интервьюировал его Уолтер Кронкайт. Кадры были старые, десятилетней давности — события Великого джокертаунского восстания 1976 года. Он переключился на другой канал, надеясь увидеть репортаж из Джокертауна и с Могилы Джетбоя и, возможно, еще разок взглянуть на Соколицу. Вместо этого на экране появился Билл Мойерс, зачитывавший какой-то текст на фоне большой фотографии Плакальщика. Похоже, сегодня Плакальщика показывают во всех новостях. Любопытно.

Он включил звук.

11:00

Джокертаунский карнавал всегда был единственным в своем роде событием. Зачем сооружать фантастическое существо из проволоки, цветов и бумаги, когда имеются джокеры с их кошмарными телами? И Королеву джокеров никто не избирал, хотя несколько лет назад эту идею попытались осуществить, но Тахион воспротивился, и инициаторам новшества пришлось расстаться со столь забавной мыслью… Рулетка рассеянно слушала объяснения такисианина.

Рузвельт-парк был оцеплен, и им завладели рычащие и газующие грузовики-платформы, несущие на своих спинах самые фантастические декорации. Поодаль группка запыхавшихся полицейских уничтожала великанский двухголовый фаллос. Рулетка заметила, что некоторые мужчины из толпы отводили глаза всякий раз, когда лом вонзался в латекс. Чуть поближе настраивали инструменты музыканты джокерского волыночного оркестра, и пронзительный рев волынок оглашал неподвижный жаркий воздух.

— Вы что, здесь главный распорядитель? — осведомилась Рулетка язвительнее, чем намеревалась.

— Нет.

Он резко отвернулся от нее и принялся оглядывать толпу.

Полный джокер, у которого вместо носа был длинный хобот, заканчивающийся несколькими маленькими пальчиками, отделился от толпы — точно откололся от ледника айсберг — и тяжело поплыл к Тахиону.

— Все готово? — спросил он, протягивая руку.

— Все готово. Дес, познакомься, это Рулетка Браун-Роксбери. Рулетка, это Ксавье Десмонд, владелец «Дома смеха» и один из достойнейших граждан Джокертауна.

— Кое-кто назвал бы твое утверждение оксюмороном.

— О, мы сегодня брюзжим? — поддел джокера Тахион.

Они обменялись взглядами, и Рулетка поняла, что отношения у этих двоих довольно сложные. Они были друзьями; вне всякого сомнения, уважали друг друга, но что-то стояло между ними — воспоминание о былой боли?

Эта вспышка ехидства произвела неожиданный эффект: вместо того чтобы укрепить ее желание убить такисианина, она почему-то придала ему еще большее обаяние. Доктор не был совершенством — но не был и воплощением зла. Обычный человек, если так вообще можно сказать о пришельце с другой планеты, и от этого еще более понятный. Рулетка мысленно прокляла пришедшее так некстати откровение — ненавидеть абстракцию куда легче.

Дес бросил взгляд на часы.

— Опаздывают, как обычно.

— Надеюсь, задержки и жара не приведут ни к каким… скажем так, инцидентам, — Такисианин пощипал верхнюю губу. — Когда я вижу вокруг столько полиции, мне невольно вспоминается семьдесят шестой год.

— В тот день вообще в воздухе носилось что-то странное. Слава богу, с тех пор больше ничего подобного не повторялось.

— Ну, пожалуй, мне лучше смешаться с толпой. — Тахион схватил Рулетку за обе руки и быстро запечатлел на каждой по поцелую. — Я вернусь за вами, перед тем как отправляться на ужин.

— Вы уверены, что мне стоит идти туда с вами? Может быть, лучше просто пообедаем вместе как-нибудь при случае, или что-нибудь еще… — Она умолкла.

— Нет-нет. Мне нужна поддержка.

Рулетка провожала взглядом своего недавнего спутника.

— Да, не позавидуешь ему.

— Прошу прощения?

— Если он не принимает участия в шествии, его обвиняют в том, что он не уважает джокеров и оказывает предпочтение тузам. Когда доктор присоединяется к ним — как происходило последние пять лет, — его обзывают бессердечным паразитом, наживающимся на страданиях джокеров, которых он помог создать. Маленький жестяной королек своего королевства уродцев.

Она обвела взглядом парк. Продавцы сахарной ваты, пробирающиеся со своими тележками сквозь толпу, полицейские в пропотевших насквозь форменных рубашках, Тахион, похожий на крошечного рыжеволосого дьявола в алых одеждах и окруженный джокерами-демонами, — ни дать ни взять сцена из Данте. Просто делай свое дело и… все. Сейчас ей хотелось только этого.

Нужно каким-то образом выманить такисианина отсюда, уединиться где-нибудь в отеле или в квартире и убить. Но… чувство долга заставит его присутствовать на этом параде уродцев, а потом он должен будет выступить с речью на Могиле Джетбоя.

Дес недоуменно проводил ее взглядом.

Может быть, разыграть внезапное недомогание? Глупо. Если это куда-то и приведет ее, то разве что на койку в джокертаунской клинике. Койка, конечно, тоже постель, но совсем не та, что ей нужна. А может… Да воспользуйся же ты своим телом! У большинства мужиков мозги находятся отнюдь не в голове!

— …О, вы, должно быть, умеете читать мысли. Я как раз шел за вами.

— Правда? — услышала женщина собственный голос, но он, казалось, доносился откуда-то с огромного расстояния. — Надеюсь, вы и дальше продолжите идти за мной.

Рулетка обвила его шею рукой и, всем телом прижавшись к нему, поцеловала его в губы. Тахион дернулся от неожиданности. «Черт, неужели я перестаралась?» Потом их языки встретились, и всю неловкость как рукой сняло. Язык инопланетянина дразнил ее, бабочкой порхая по ее губам, горячая рука легла ей на плечо и притянула ближе. Вокруг одобрительно заулюлюкали, и они поспешно оторвались друг от друга.

— Уф, — выдохнул Тахион и, вытащив из кармана платок, быстро промокнул лоб.

Она прильнула к нему, обхватила его руку.

— Мне было очень грустно. Но ты все изменил, и мне захотелось поблагодарить тебя.

— Мадам… Рулетка, можешь благодарить меня всякий раз, когда захочется.

Шофер, чей роскошный хвост хлестал по щиколоткам ботинок, распахнул перед ними дверь большого серого «линкольна».

— А, Риггс, ты, как всегда, минута в минуту. Порой удивляюсь, как ты терпишь меня с моей печально известной склонностью всюду опаздывать.

— Я научился с ней мириться.

Голос у него был как нежнейший бархат, а светящиеся зеленые кошачьи глаза искрились озорством.

— Риггс, это Рулетка Браун-Роксбери. Сегодня днем она наша гостья, — Он сжал ее пальцы, — И, надеюсь, ночью тоже.

Риггс коснулся козырька фуражки.

— Мадам.

— Значит, ты нанимаешь джокеров, — заметила она, устраиваясь на кожаном сиденье.

— Разумеется. — Дальнейшие его слова показались ей самодовольными. — Реакция и ночное зрение у Риггса далеко превосходят обычные человеческие. Я очень рад, что моя безопасность находится в его надежных руках.

Передняя платформа величественно выплыла на Боуэри. Марширующие следом за ней музыканты наяривали «Пайнэппл Рэг».

Открытая машина сенатора Хартманна ехала следующей. Рядом с лимузином трусцой бежал какой-то туз. Во всяком случае секретные агенты редко бегали по улицам, одетые в белые облегающие комбинезоны с черными капюшонами, закрывающими всю голову, включая и лицо.

Хартманн широко улыбался и махал рукой, всем своим видом изображая важного государственного мужа. Кто-то из толпы, собравшейся у дороги, выкрикнул:

— Как насчет выборов в восемьдесят восьмом, сенатор?

— Выдвигайте. Я готов, — крикнул в ответ Хартманн и озорно усмехнулся.

Послышались смех и одобрительные возгласы.

Проехали еще две платформы, следом за ними прогарцевал конный патруль, затем «линкольн» покатил вперед со скоростью десять миль в час.

— А почему у тебя не кабриолет? — спросила Рулетка, и тут же над головой зажужжало — открылся люк в крыше.

— Может, я и прожил на земле сорок лет, но так и остался такисианином. Если я еду в открытой машине, меня обязательно кто-нибудь да освищет. А в День дикой карты на улицы выходят не только мои друзья, но и враги.

Пятнадцать минут спустя он, закончив приветствовать собравшихся, упал на сиденье, обмахиваясь носовым платком.

— Кошмарная погода!

— Держи.

Пока Тахион высовывался из люка и махал собравшимся, она исследовала салон машины и обнаружила бар.

— Дубоннет со льдом. Ты просто спасаешь мне жизнь. Надеюсь, на этот раз ты присоединишься ко мне?

— Да.

Женщина придвинулась к нему, прижалась бедрами к его бедрам. Оба с задумчивым видом отпили из своих бокалов, потом Рулетка легонько провела длинным ноготком по его щеке, отметив, как резко выделяются на белоснежной коже огненные завитки его коротких бачков. Небольшой треугольный шрам на остром подбородке заставил ее палец замедлить движение.

— Это откуда?

— Получил на уроке фехтования. Мой отец решил, что шрам следует оставить на память, чтобы в следующий раз я был расторопнее. — Его лицо стало замкнутым, сиреневые глаза застлала пелена слез.

Вот он, решающий миг. Она обхватила его лицо ладонями и поцеловала в сведенные судорогой губы. На руку ей капнула теплая слезинка.

— Почему ты грустишь?

— По-моему, память — это проклятие.

— Я тоже так считаю. — Ее рука скользнула по атласной поверхности его жилета, нащупала пояс брюк, расстегнула молнию. Он негромко ахнул. — Давай будем жить настоящим и забудем прошлое.

Рулетка уже расстегнула брюки и нежно перекатывала его член между ладонями. Он мгновенно затвердел; Тахион выгнулся дугой, на лбу и над верхней губой у него выступили бисеринки пота.

— Во имя Идеала, женщина, что ты делаешь?

Она улыбнулась ему улыбкой Джоконды, взяла член в рот и принялась его облизывать. Не отрываясь, протянула руку и стукнула по кнопке, поднимавшей стеклянную перегородку между ними и Риггсом.

— Пощади меня, — простонал такисианин, зарывшись рукой в ее косички.

— Ладно. — Она отодвинулась.

— Ты что, собираешься оставить меня в таком виде?

— Так поехали куда-нибудь!

— У меня речь.

— Речь подождет.

— О господи!

Вагон с металлическим лязгом подкатил к Таймс-сквер. Двери с шипением разъехались, и Спектор поднялся, чувствуя себя намного лучше, чем все утро. Астроном должен был счесть его мертвым, а сегодня у старика напряженный день. Ему некогда будет задумываться о Спекторе.

Он ногтем очистил зубы от засохшей крови и протиснулся между стоящих пассажиров к двери. Поток входящих в вагон оттеснил его назад; Спектор протолкнулся сквозь них и вышел на платформу, перегородив дорогу парочке, пытавшейся сесть в вагон. Двери закрылись.

— Эй, приятель, из-за тебя мы пропустили наш поезд. — Мужчина был молодой латиноамериканец в фетровой шляпе и пурпурном костюме в тонкую полосочку. Девушка держалась за рукав его кожаной куртки. Он толкнул Спектора и покачал головой. — Ну ты и придурок. В этом городе просто шагу нельзя ступить, чтобы не наткнуться на какого-нибудь урода. Не расстраивайся, детка. Через несколько минут подойдет следующий.

Спектор взглянул на девушку. Высокая стройная брюнетка с темными глазами. На ней была рокерская футболка с надписью «Железный Джаггер» на груди. Сутенер держал в руке мягкий чемодан в цветочек, который явно принадлежал ей. В этой девчонке было что-то такое, что привлекало внимание. С ней Спектор мог бы хорошо позабавиться. Не в смысле секса — это его не волновало, — ему понравилось убивать девушек вместе с Астрономом. Да, почувствовать, как уходит жизнь из этой штучки, будет по-настоящему здорово.

— Эй, приятель, на что это ты уставился?

Сутенер снова толкнул его, на этот раз сильнее.

Ненависть и боль, бушевавшие в груди Спектора, рвались наружу. Он пристально уставился в глаза чернявому. Тот негромко охнул и повалился на платформу. Окружающие несколько секунд тупо смотрели на тело, потом послышались предложения вызвать врача.

Он дернул себя за ус, радуясь смерти сутенера. Девчонка смотрела на труп, но не вопила. Надо же!

Он вытащил из руки сутенера ручку чемоданчика и улыбнулся.

— Недавно в городе? Я мог бы показать тебе кое-что. Местные достопримечательности… что захочешь.

Она молча вырвала у него чемодан и зашагала прочь.

На платформе появился полицейский. Спектор увидел его и поспешил смешаться с толпой. Да, с девчонкой получилось неудачно, но в целом жизнь, похоже, начинала налаживаться.

Ломбард «Счастливый скупщик» находился в Бруклине, на перекрестке Уошингтон-авеню и Салливан-стрит. Дженнифер отпустила такси за несколько кварталов и остаток пути прошла пешком. Ломбард затесался среди множества других семейных лавчонок, в числе которых были гастроном, магазин одежды, обувная лавка и небольшая пиццерия. Все они, кроме гастронома, были закрыты, а улица перед ломбардом точно вымерла, но на пару кварталов подальше на другой стороне улицы перед стадионом «Эббетс филдз» собралась большая толпа — каждый год в День дикой карты «Доджерс» проводили мемориальный матч. Судя по афише над главным входом, сегодня «Доджерс» играли с «Лос-Анджелес Старз». Две эти команды были давними соперницами, а поскольку «Доджерс» участвовала в напряженной борьбе за звание чемпиона, толпа, уже хлынувшая в ворота, похоже, твердо намеревалась занять все имеющиеся в наличии на стареньком стадионе сидячие места.

Было самое начало двенадцатого. Тома Сивера, который был питчером[6] в «Доджерс» сколько Дженнифер себя помнила, сегодня выставили против Фернандо Валенцуэлы, молодого мексиканца. Она еще успеет купить билеты, а провести день на бейсбольном матче будет куда приятнее, чем обедать с Грубером.

Девушка заглянула в грязное окошко ломбарда. Если бы она не знала, что ее ждут, то решила бы, что он закрыт, как и большинство других мелких лавочек во всем квартале. Но Грубер еще ни разу не нарушал своих с ней договоренностей.

Дженнифер толкнула входную дверь. Она оказалась не заперта, и девушка вошла в дом. Внутри было темно и тихо. Узкие проходы и высокие стеллажи загромождал никому не нужный хлам, большая часть которого помнила еще папашу Грубера, и каждый раз это вызывало у нее легкий приступ клаустрофобии. Гитары с порванными струнами, телевизоры с перегоревшими кинескопами, тостеры с протертыми шнурами, дырявые и покрытые пятнами пальто, рубахи и платья — все это копилось на полках в грязной каморке так давно, что чернила на ярлыках уже успели выцвести до полной неразличимости. Единственным источником света в этой комнатке была голая электрическая лампочка, свисавшая с потолка в будочке за прилавком, где обычно сидел Грубер. Но на этот раз его там не было.

На зов ответило лишь глухое эхо, и девушку вдруг охватило странное чувство. Она подошла к будке, и подошва ее правой туфли приклеилась к чему-то липкому, похожему на катышек жевательной резинки. Она опустила глаза. Из одного из проходов вытекала лужа густой темной жидкости. Дженнифер сделала шаг вперед, из-за стеллажа заглянула в проход и оторопела.

Бледное пухлое лицо Грубера застыло в гримасе невыразимого ужаса. Руки судорожно сжимали рану на животе, но так и не смогли остановить кровь, которая собиралась вокруг него в неглубокую липкую лужу.

Дженнифер перегнулась через низенькую стойку, заваленную дешевыми украшениями и еще более дешевыми пистолетами, и ее вырвало. Когда в желудке больше ничего не осталось, она в изнеможении привалилась к стойке — ее всю колотило. Минуту или две девушка стояла, ни о чем не думая, потом утерла губы и заставила себя взглянуть на то, что осталось от Грубера. Ей никогда в жизни еще не приходилось видеть труп. Она смотрела на это зрелище, парализованная ужасом, и думала, что должна что-то сделать, но не знала, что именно.

— Это она.

Странный шелестящий голос раздался у нее за спиной, и сердце у Дженнифер едва не выпрыгнуло из груди, как перепуганный кролик. Она вихрем обернулась, одновременно пригибая голову, и очутилась лицом к лицу с тремя мужчинами, которые бесшумно вошли в помещение с черного хода. Двое были натуралами — или казались таковыми. Третий был явным джокером — высокий, худой, похожий на прямоходящую ящерицу. Слова, которые перепугали ее до смерти, произнес именно он. Дженнифер перевела на него взгляд, и изо рта у него выпорхнул длинный раздвоенный язык, задрожал у нее перед лицом.

— Это та с-самая девка, — прошептал он. — Взять ее!

— Боже правый, — пробормотал один из натуралов. — Она убила его.

Парни тревожно переглянулись, и голова у Дженнифер наконец-то лихорадочно заработала. Она узнала джокера-рептилию. Этот уродец был в квартире у Кина — прибежал на вопли джокера из склянки. Как он ее выследил? Она взглянула на тело Грубера. Возможно, скупщик сдал ее, но откуда он мог узнать, что она стащила свой товар у Кина?

Раздумывать было некогда. Натуралы медленно подступали, держа ее на прицеле, а джокер стоял и смотрел.

Дженнифер стала бесплотной — одежда соскользнула вниз, и она переступила через нее, сжимая сумочку, — потом шагнула сквозь стеллаж, заваленный старьем, и в самый последний миг оглянулась. Натуралы замерли на месте, открыв рот, а джокер ругался все тем же странным шелестящим голосом.

Девушка прошла сквозь все стеллажи, сквозь стену, пересекла проход между ломбардом и соседним зданием, оставив преследователей далеко позади. Перевела дух и приняла свой обычный материальный облик. Повезло! Случай привел ее в магазин одежды. Она схватила первую попавшуюся под руку пару джинсов, блузку и кроссовки, наспех натянула их, потом, спохватившись, вытащила из сумочки две двадцатидолларовые банкноты, сунула их в кассу — и выбежала через дверь.

Людей Кина нигде не было видно. Наверное, ее внезапное исчезновение их ошарашило, но рассчитывать на то, что их замешательство продлится вечно, не стоило.

Она оглядела улицу. Справа находился «Эббетс филдз», битком набитый болельщиками. Слева зеленел Проспект-парк, соблазнительно глухой и пустынный. Но в толпе вряд ли кто-нибудь попытается убить ее, к тому же у нее будет время собраться с мыслями.

Дженнифер побежала по улице и присоединилась к оживленной очереди желающих войти на стадион в тот самый миг, когда в конце квартала показались люди Кина, раздраженно качавшие головами.

Они ввалились в кабинет Хирама — всем скопом. Уборщики, мойщики, кухонные рабочие, даже электрик, которого вызвали устранить какую-то неисправность в одной из роскошных люстр. Они расселись в кресла, на пол, на стол и даже на тумбы шкафов. Многие остались стоять. Никто не проронил ни слова. Даже Поль Ле Барре примолк. Все глаза были прикованы к экрану телевизора. Джеральдо Ривера брал интервью у сестры Плакальщика. Оказалось, их в семье было четверо.

«Все было в точности так же, как в тот день, когда застрелили Кеннеди, — подумал Уорчестер, — или в День дикой карты сорок лет назад, когда погиб Джетбой и мир изменился навсегда».

— Господи Иисусе. — Это был Питер Чау, тихий и незаметный мужчина, отвечавший за безопасность «Козырных тузов», Питер коллекционировал стекло эпохи Великой депрессии, а также черные пояса во всех возможных боевых искусствах, и который ни разу не возвысил голос и не упомянул Божьего имени всуе. — Господи Иисусе, мать твою! Нейротоксин.

— Быть не может, — сказал один из мойщиков, — Быть такого, черт подери, не может. Этот парень криком разрушал стены, я видел это собственными глазами.

Все заговорили разом.

Кертис вопросительно взглянул на хозяина и кивнул в сторону двери. Уорчестер поднялся и пошел за ним. Зал выглядел громадным и пустынным.

— Выйдем на террасу, — предложил Хирам.

Они стояли, глядя с высоты на город. Над ними располагалась обзорная площадка Эмпайр-стейт-билдинг, а еще выше — старая причальная мачта, когда-то предназначавшаяся для цеппелинов, но за этим исключением места выше не было во всем Нью-Йорке, да и во всем мире. Ярко светило солнце: неужели в день гибели Джетбоя небо было таким же голубым?

— Что делать с ужином? — просто спросил метрдотель. — Продолжать или отменять?

— Будем продолжать, — не колеблясь, ответил ресторатор.

— Прекрасно, сэр.

Тон был подчеркнуто нейтральным — не одобрительным, но и не осуждающим.

Но Хирам почувствовал, что должен объяснить свое решение. Он положил руки на каменный парапет, устремил невидящий взгляд на запад.

— Мой отец, — начал он низким запинающимся голосом. — Он был, э-э, крепкий мужик. Такой же крупный, как я, особенно в последние годы. Он всегда отличался, э-э, здоровым аппетитом.

— Он ведь был англичанин, да? — уточнил Кертис.

Уорчестер кивнул.

— Он воевал при Дюнкерке. После войны женился на девушке из нашей женской вспомогательной службы и вместе с ней уехал в Америку. «Невеста военного времени», вот как он себя называл. Когда он говорил так, мать краснела, и отец смеялся. Да, мой старик умел посмеяться. Хохотал так, что стены тряслись. Он все делал с размахом. Ел так ел, пил так пил. И с женщинами тоже. У него был десяток любовниц. Мать, похоже, не возражала, хотя она предпочла бы, чтобы он был хотя бы чуточку более осмотрительным. Он был настоящий горлопан, мой отец.

Последовала секундная пауза.

— Он умер, когда мне было двенадцать. Похороны были… в общем, отец бы переплевался. Не будь он мертв, ни за что бы не стал на таких присутствовать. Все было так мрачно, так благочестиво — и ужасно тихо. Я все ждал, что отец сядет в гробу и отмочит какую-нибудь шутку. Все плакали и перешептывались, но никто не смеялся, и не было ни еды, ни выпивки. Каждая секунда тянулась словно вечность.

— Понимаю, — сказал Кертис.

— Знаешь, в своем завещании я написал об этом и отложил некоторую сумму, причем внушительную, могу добавить. Так что когда я умру, «Козырные тузы» распахнут двери перед моими друзьями и родственниками, столы будут ломиться от еды и питья, пока не кончатся деньги, и, может быть, люди будут смеяться. Может быть. Я не знаю, какого мнения придерживался в этом отношении Плакальщик, но из всех известных мне людей он смеялся даже громче, чем мой отец.

Метрдотель улыбнулся.

— Помнится, как-то раз он своим хохотом разбил нам хрусталя на несколько тысяч долларов.

— И ничуть не смутился. А смеялся он, между прочим, над шуткой Тахиона. Добрый доктор, разумеется, посчитал себя виноватым и так расстроился, что почти три месяца и носу к нам не показывал. — Хирам похлопал Кертиса по плечу. — Нет. Я не верю, что Плакальщик хотел бы, чтобы мы отменили вечеринку. Будем продолжать. Решено.

— А его ледяная скульптура?

— Мы ее обязательно выставим. Не будем притворяться, будто Плакальщик никогда не существовал. Скульптура будет напоминать нам о том… о том, что одного из нас сегодня нет с нами. — Где-то далеко внизу сигналил автомобильный гудок. Погиб человек, туз, один из горстки счастливчиков, а город продолжал жить в обычном ритме, и, как всегда, кто-то куда-то опаздывал. Хирам поежился. — Давай займемся делами.

Они вернулись в зал и у дверей встретили Питера Чау.

— Вас к телефону, — сообщил он Хираму.

— Спасибо, — отозвался тот и поспешил в кабинет.

— Я знаю, что всем вам не терпится узнать последние новости, — обратился он к своим работникам, — И мне тоже. Но через несколько часов нам предстоит накормить полторы с лишним сотни людей. Мы сообщим вам, как только станет известно что-то новое. А теперь возвращайтесь к работе.

С экрана телевизора сенатор Хартманн, стоя у Могилы Джетбоя, обещал, что СКИВПТ проведет тщательное расследование убийства Плакальщика. Уорчестер кивнул, отключил звук и взял телефонную трубку.

Сначала он не узнал этот голос, и обрывочные слова, которые давались говорившему с явным трудом, показались ему бессмысленными. Звонивший все извинялся, снова и снова, твердил что-то про бензин, и Хирам никак не мог понять, в чем дело.

— О чем вы?

— Ама… ама… омары, — произнес голос.

— Что? — Уорчестер буквально подскочил в кресле. — Жабр, это ты?

Какой странный голос у торговца!

— Прости… прости, Хирам.

Он захрипел. Кто-то забрал у него трубку.

— Доброе утро, толстяк, — произнес чей-то голос, незнакомый и пронзительный, напоминавший скрежет бритвенного лезвия по школьной доске. — Жабр говорит не очень разборчиво — он еще не закончил выплевывать зубы. — Было слышно, как кто-то засмеялся. — Этот рыбоглазый пытался сказать тебе, что мы только что закончили мариновать твоих вонючих омаров в вонючем бензине, так что если хочешь получить их, можешь оторвать свою жирную задницу от стула и забрать их сам, потому что его вонючий грузовик полыхает. — И снова смех, — А теперь слушай меня внимательно, урод. Плевать мне, туз ты или не туз, но если ты, дерьмо, еще раз сунешь свой поганый нос в мои дела, то же самое будет и с тобой. Понятно?

Повисла мертвая тишина, потом послышался крик, и что-то захрустело — как будто сломали кость.

— Слышал, дерьмо? — осведомился скрежещущий голос и взвизгнул: — Ты это слышал?

— Да, — ответил Хирам.

— Всего хорошего. — В ухо ему ударили гудки.

Уорчестер медленно вернул телефонную трубку на место. «Надеюсь, сегодня ничего хуже уже произойти не может».

И тут телефон зазвонил снова.

Фортунато снял трубку и набрал бруклинский номер. Едва только стоило ему присесть, как кошка запрыгнула к нему на колени и принялась когтить его джинсы. В трубке прозвучали два гудка; потом ответил женский голос.

— Алло, можно Арни? — спросил он.

Можно было послать астральное тело, но он уже израсходовал около половины запаса энергии, так что следовало поберечь силы.

— Нет, его нет дома. Это его мать. Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Меня зовут Фортунато…

— О господи! Арни вечно только о вас и говорит. Он просто умрет, когда узнает, что вы звонили, а его не было дома.

— А вы не знаете, где он, мадам? Я попытаюсь сам найти его.

— Он ушел на Могилу Джетбоя. Они с отцом каждый День дикой карты туда ходят. Они около часа назад вышли. Не представляю, как вы найдете его в таком столпотворении. Он ведь не вляпался ни в какие неприятности, да?

— Нет, мадам, ничего страшного. Я уверен, что сумею найти его.

— Ну да, конечно. У вас ведь наверняка свои методы, верно? Просто я немного разволновалась после того, что случилось с Плакальщиком.

— А что с Плакальщиком?

— Как, вы ничего не слышали? Боже мой! Его нашли совсем недавно. Убитым. Какой-то нейронный яд или что-то в этом роде. По телевизору говорили.

Чернокожий туз повесил трубку. Потом взял лист бумаги и начал составлять список тех, кто был в Клойстерсе, — просто для того, чтобы сосредоточиться. Тахион, Соколица, Черепаха, Плакальщик…

Он зачеркнул последнее имя. Итак, это правда, и Несущий Гибель не бредил.

Фортунато позвонил в «Козырные тузы». Вряд ли Хирам мог попасть в черный список Астронома; он лишь косвенно участвовал в этом деле и даже не был в Клойстерсе. И все же предупредить его стоило.

Он как можно более кратко изложил суть дела, а потом сказал:

— Послушай, ты можешь мне помочь, если, конечно, хочешь. Мне нужен командный пункт. Надежное место, куда я мог бы собирать тех, кого найду, и где люди могли бы оставлять сообщения.

— Разумеется. Никто не станет нападать на «Козырные тузы». Это было бы настоящим безумием.

— Это точно. Но… на всякий случай. Ты можешь как-нибудь связаться с тем андроидом? С Модульным человеком?

— Он как-то раз давал мне свои координаты. Думаю, я смог бы найти его.

— Распиши ему все покрасочнее, чтобы проняло. Если нет, можешь тонко намекнуть, что там будут женщины. Если понадобится, отправим к нему кого-нибудь из моих. Просто позвони и попроси прислать кого-нибудь за счет заведения.

Он повесил трубку, пока Уорчестер не успел передумать.

И что теперь? Пытаться отыскать мальчишку, которого он едва помнил, среди многотысячной толпы? Или просто перейти к следующему по списку?

Нет. Малыш — глупый и беспечный мальчишка, а силы у него ровно столько, чтобы навлечь на свою голову серьезные неприятности. Нужно найти его.

Билеты были почти распроданы. К тому времени, когда Дженнифер подошла к окошечку кассы, оставались только места на открытых трибунах, но ее это вполне устраивало. Ей просто хотелось посидеть на солнышке, купаясь в успокоительном гуле толпы, и подумать.

Она заплатила за билет и вдруг, повинуясь какому-то шестому чувству, обернулась и посмотрела назад. За спиной у нее стоял мужчина, довольно высокий, худой, но крепко сбитый, темноглазый и темноволосый. Он внимательно смотрел на нее, но едва только их глаза встретились, поспешно отвернулся.

Девушка на миг задержала на нем взгляд: он был в джинсах, футболке и темных кроссовках, мускулистый, с гибким телом… Потом толпа болельщиков подхватила ее и внесла на стадион.

Незнакомец в самом деле смотрел на нее, или ей просто померещилось? Наверное, дело в ее наряде. У нее не было времени примерить одежду, джинсы оказались коротки и чересчур обтягивали зад, блузка тоже с трудом сходилась на груди и едва достигала талии. Да, дело именно в этом. В ее одежде. А у нее самой мания преследования. Дженнифер Малой высматривает в толпе незнакомцев и считает, что они ей угрожают.

Нет, не то чтобы у нее не было никаких оснований опасаться преследования. В конце концов, ее ведь выследили. Теперь оставалось только выяснить, зачем и — что было куда важнее — каким образом.

Спектору надоело ждать. Анонимный связной назначил ему встречу на одиннадцать тридцать, а сейчас было уже на несколько минут больше. Может быть, они остались недовольны тем способом, которым он прикончил Грубера. Но он же не виноват, что этот идиот вытащил оружие. Не могли же они решить, будто все дело сделали пули?

Он прислонился к памятнику Джорджу Коэну[7] и захрустел костяшками. Большинство полицейских сегодня стянули к Джокертауну, но и остальной город не должен был остаться без присмотра. Может, разумно было бы выбросить пистолет, ведь Астроном больше не висит у него на хвосте. С другой стороны, никогда не угадаешь заранее, в какую минуту оружие может оказаться весьма кстати.

Толпа, выстроившаяся в очередь за билетами на бродвейское шоу, была меньше обычного. Спектор не был ни на одном; все они были глупые и стоили сумасшедших денег. В прежние времена он приезжал из Джерси в Нью-Йорк на новогоднюю ночь, смотрел, как в полночь на Таймс-сквер падает хрустальный шар, и чувствовал себя частью чего-то большего.

В дневное время неоновые вывески казались тусклыми и бледными. Если его заказчик не появится, можно будет снять девицу и позабавиться. Вид до смерти перепуганных глаз какой-нибудь дешевой шлюшки на несколько секунд успокоит его. Это, конечно, будет не так здорово, как получилось бы с той девкой из метро, но все же позволит ему отвлечься. Боже, как ему захотелось убить ее! Или хотя бы сделать ей больно, добиться от нее хоть какого-нибудь отклика. Но нет, пожалуй, лучше все-таки напиться и посмотреть по телевизору бейсбольный матч. Лечь на дно и не отсвечивать до завтрашнего утра — не такая уж и плохая идея.

— К черту, — сказал он вслух и зашагал прочь. — Этим ребятам из «Сумеречного кулака» придется обойтись без меня.

— Не злись, — произнес низкий и хриплый голос у него за спиной.

Спектор обернулся. У этого джокера был единственный глаз, расположенный ровно посередине лба.

— Ты опоздал.

— Утро выдалось сумасшедшее. Надо было уладить одно дельце в порту, — Циклоп сложил кулак и продемонстрировал разбитые костяшки пальцев. — Ты, должно быть, Спектор.

— Так и есть. Ну, давай рассказывай.

Он оглянулся через плечо.

— Сегодня вечером Гамбионе ужинают в «Хайфонской лилии». Семейный ужин, понимаешь ли. Дон уже в пути. О нем надо позаботиться. Вот здесь и начинается твоя работа.

— Сегодня, да? И сколько?

— Пять кусков.

Спектор провел языком по зубам, очищая засохшую кровь. Он полагал, что этот сопляк получил от кого-то вышестоящего максимальную сумму, договорился за другие деньги, а остаток получил разрешение забрать себе. У этого джокера не хватило бы мозгов обвести вокруг пальца даже шестилетку.

— Не пойдет. Разбирайся с ним сам.

— Ладно, ладно. Семь с половиной.

— Десять, или ищите себе кого-нибудь другого. Это дело не пустячное. Пришить надо не кого-нибудь, а дона.

Спектор отступил на шаг назад и отвел взгляд. Надо сразу взять этого парня в оборот, чтобы в организации поняли, с кем имеют дело.

Джокер сунул руки в карманы.

— Будет тебе десять.

— Я хочу получить две из них сейчас.

— Что? Да ты шутишь.

Он снова оглянулся по сторонам — на этот раз театрально.

Спектор едва не расхохотался. Этому придурку не помешали бы несколько уроков актерского мастерства — и мозги в придачу, чтобы им пользоваться.

— Тебя не послали бы сюда без гроша в кармане. А теперь давай раскошеливайся — или отведи меня к тому, кто заплатит.

Надо надавить на парня и посмотреть, как он будет выкручиваться.

Циклоп вытащил из кармана толстый коричневый конверт и сунул его Спектору под нос.

— Это чтобы показать, что мы тебе доверяем.

Спектор сунул конверт в карман пальто и улыбнулся.

— Я даже не стану их пересчитывать. Пока. Так во сколько наш друг дон сегодня ужинает?

— Примерно в восемь, так что тебе придется подойти немного пораньше. Ты теперь можешь заказать себе что угодно, — сказал он, похлопав по конверту в кармане Спектора.

— Когда я получу остальное?

— Завтра вечером. Мы сообщим тебе, где. — Он наклонился поближе; на Спектора пахнуло давно нечищенными зубами. — Кстати, если случайно услышишь что-нибудь о пропавших книжках, среди которых два кляссера с марками, дай мне знать. — Он вытащил маленький блокнотик со спиралью и ручку, записал на верхнем листке телефонный номер. — В ближайшие несколько часов ты сможешь найти меня по этому телефону. — Циклоп вырвал листок и передал его Спектору. — Это музей дикой карты на Боуэри. На досуге я подрабатываю там охранником.

— Что, за этими музеями глаз да глаз нужен?

Циклоп пропустил шутку мимо ушей.

— Как тебя зовут? Просто на всякий случай.

— Глаз.

— А если я не смогу связаться с тобой?

— Позвонишь в «Корявый дракон». Спросишь Дэнни Мао. Скажешь ему, что ты родился в год Огненной лошади. Он поймет.

— А ты не хочешь пойти сегодня вместе со мной? Чтобы убедиться, что я выполнил контракт? — Спектор обнял джокера за плечи и повлек его за собой.

Глаз стряхнул его руку.

— Делай, что велено, придурок. И не суй свои поганые лапы куда не надо.

— Вести с тобой дела — одно удовольствие.

Спектор посмотрел джокеру вслед. У него еще оставалось время до работы завалиться в бар и посмотреть матч. Лучше бы «Доджерс» сегодня разделать своих соперников под орех, а не то дон отправится на тот свет в большой и шумной компании.

Полдень

Когда Дженнифер отыскала свое место на трибуне, «Доджерс» уже разминались. Теплое по-летнему солнышко ласково гладило ее голые руки и лицо, девушка закрыла глаза, и ее окружил уютный гул стадиона: кричали разносчики, предлагая свой товар, переговаривались болельщики, мячи с характерным треском отлетали от биты.

Неужели прошло два года с тех пор, как в последний раз была на игре? Точно, два года с тех пор, как умер отец. Он болел за «Доджерс» и частенько брал ее с собой на матч. Сама Дженнифер не принадлежала к числу любительниц бейсбола, но всегда с удовольствием составляла отцу компанию. Поход на матч был хорошим поводом выбраться на солнышко или на свежий вечерний воздух.

Она помнила самый первый раз, когда отец взял ее с собой на матч в честь Дня дикой карты. Это случилось в шестьдесят девятом — «Доджерс» тогда играли с «Кардиналз». В середине шестидесятых команда переживала не самые лучшие времена, на долгих пять лет опустившись в табели о рангах Национальной бейсбольной лиги почти на самый низ. Но в шестьдесят девятом несравненный Пит Рейсер, который был центровым в день, когда с неба посыпались споры дикой карты, вернулся из отставки и принял руководство своей бывшей командой. Он принял никудышную команду, которая в шестьдесят восьмом закончила сезон последней, и вывел ее на первое место при помощи сверхъестественной комбинации менеджерского чутья и вдохновения.

На том, самом первом матче в шестьдесят девятом Том Сивер, единственная подлинная звезда «Бруклин Доджерс», подавал и выиграл у Боба Гибсона со счетом два-ноль. «Доджерс» оказался на первом месте в дивизионе, после чего команда победила «Милуоки» в серии «плей-офф» первого дивизиона Национальной лиги, а затем разгромила прославленных «Балтимор Ориолс» в ежегодном чемпионате «Уорлд Сериес».

Воспоминания о том радостном дне, когда весь город зашелся в едином торжествующем крике, вызвали у нее улыбку. Это был необыкновенный миг, и, оглядываясь назад, девушка жалела, что не была достаточно взрослой, чтобы оценить то чистое и всепоглощающее ликование, не замутненное ни единой посторонней эмоцией, ни единой посторонней мыслью. С тех пор ей нечасто доводилось испытывать такое чувство — и ни разу вместе с десятками тысяч других людей.

Громкий треск попавшей по мячу биты вернул ее в настоящее. Стоит ли копаться в прошлом? Попытка скрыться от опасного настоящего в приятных воспоминаниях ни к чему не приведет. Ее преследуют какие-то люди, и нужно выяснить, какова их цель. Собственно, особой тайны не было. По всей видимости, они хотели вернуть книги. Но каким образом им удалось так быстро ее выследить? И зачем они убили Грубера? Нет, не так. Эти парни считали, что Дженнифер убила скупщика краденого — но она его не убивала. Кто же тогда его убил?

Происходит нечто странное, и Дженнифер Малой оказалась в самом центре событий. Внезапно солнце перестало быть таким уж теплым и ласковым. А окружающие ее люди? Приспешники Кина проследили ее путь до «Счастливого скупщика». Так что же помешает им проследить ее путь сюда? Любой из этих «болельщиков», сидящих рядом с ней, может оказаться убийцей.

Она огляделась вокруг и замерла: худшие опасения, похоже, подтверждались. Краешком глаза девушка заметала темноволосого мужчину, который поглядывал на нее, когда она стояла в очереди за билетами. Он сидел справа от нее в третьем сзади ряду и делал вид, будто смотрит в протокол результатов, а сам исподтишка поедал ее взглядом.

Он может быть убийцей. В самом лучшем случае — агентом Кина. Дженнифер решительно уставилась прямо перед собой. Что делать? Можно, конечно, пойти в полицию. Но тогда ей придется признаться, что она и есть Дух, дерзкая грабительница, которая попала на первую страницу даже такой добропорядочной газеты, как «Нью-Йорк Таймс». Вероятно, полицейским удастся защитить ее от людей Кина, но ей придется отвечать за все ограбления, которые она совершила.

Дженнифер стиснула зубы — незнакомец направлялся к ней.

Что делать? Что делать? Эти два слова отчаянно метались в ее мозгу в такт лихорадочному биению сердца. Ничего, сказала она себе. Успокойся. Веди себя как ни в чем не бывало. Все отрицай. Он ничего тебе не сделает на глазах у всей толпы.

Дэррил Строберри, молодой правофланговый игрок, которого два года назад перекупили у скромных «Кабз», давал настоящее представление на площадке. Все внимание было приковано к нему. На нее и на темноволосого мужчину никто не смотрел.

В животе у нее похолодело — большая ладонь легко опустилась на ее плечо, и неожиданно мягкий голос произнес:

— Дух.

Произнесенное вслух прозвище так перепугало ее, что она стала бесплотной, оставив мужчину ошеломленно стоять столбом перед смятыми джинсами и кроссовками и с рубахой в правой руке.

— Погоди! — Но она уже камнем проваливалась сквозь трибуну.

Любезный сотрудник службы безопасности жестом указал лимузину путь за трибуны, увешанные яркими красочными полотнищами. Риггс распахнул дверцу, и в раскосых глазах мелькнуло довольное выражение кота, играющего с пойманным мышонком. Тахион, и без того раскрасневшийся от зноя и манипуляций Рулетки, залился еще более горячим румянцем и вполголоса сообщил ему:

— Как только я произнесу свою речь, мы уезжаем.

— Хорошо, доктор. Мы отправимся на стадион «Эббетс филдз», как планировали?

— Нет! — Тахион запальчиво добавил еще что-то на родном языке и, подхватив Рулетку под локоть, повел ее по лесенке на трибуны.

На полукруглом возвышении уже собралась большая группа почетных гостей. Рулетка увидела Хартманна — тот с кислым лицом слушал мэра Нью-Йорка, который агитировал поддержать его в предстоящих выборах на пост губернатора штата. Туз в белом комбинезоне с откинутым капюшоном услужливо маячил поблизости. Его стеклянный взгляд был прикован к одной аппетитной нимфетке из толпы, чья грудь едва не вываливалась из майки на лямочках, и Рулетка невольно обратила внимание, что его лицо как будто составлено из чужеродных, плохо пригнанных друг к другу кусочков. Один глаз располагался ниже другого, а нос, похожий на корявую картофелину, нависал над слишком маленьким ртом и подбородком. Туз походил на глиняную модель скульптуры, которая наскучила своему создателю еще до того, как он перешел к стадии отливки.

Во втором ряду расположился экзотического вида азиат. Время от времени он что-то чиркал в ежедневнике с кожаной обложкой, и Рулетка заметила, что за золотой авторучкой тянется вязь из золотых чернил. Она сочла это претенциозным и поморщилась, подумав, что очень часто деньги сами по себе не означают ни класса, ни хорошего вкуса. Узкие темные глаза оторвались от страницы и с пугающей внимательностью впились в седовласого мужчину, чья одежда безошибочно свидетельствовала об адвокатской должности, — тот, казалось, ждал подходящей возможности, чтобы прервать нескончаемую болтовню мэра и поговорить с Хартманном.

В самом конце переднего ряда сидел знаменитый рок-певец, чье турне в поддержку джокеров собрало несколько миллионов долларов — впрочем, ни один цент из них пока что не попал в Джокертаун. Рулетка криво усмехнулась. Поработав в ООН, она отлично знала, сколько существует самых разнообразных способов перекачать деньги куда нужно и замести все следы. Тахиону и его клинике повезет, если им достанется хотя бы десять тысяч…

Ее размышления прервали. Сквозь мрачную задумчивость проник голос такисианина.

— Рулетка, сюда.

Она в замешательстве завертела головой по сторонам, увидела раскладной металлический стул и села.

— Ба, миссис Браун-Роксбери! А вы что здесь делаете? — Она смотрела прямо в ореховые глаза сенатора Хартманна. Он смущенно кашлянул, — Н-да, прозвучало это не очень вежливо, прямо скажем. Просто я не ожидал встретить вас здесь и растерялся. Рад вас видеть. Мистер Лав говорил, что вы уволились из ООН, и я был очень огорчен, когда узнал об этом.

— ООН? При чем здесь ООН? Ты там работала? — вмешался доктор. — Сенатор, рад вас видеть.

Мужчины обменялись рукопожатиями. Рулетка открыла было рот и тут же закрыла его — Хартманн ответил вместо нее.

— Да, миссис Браун-Роксбери работала экономистом в отделе развития.

— Я бы не сказала, что нам удалось хоть что-то развить, — отозвалась она автоматически.

Сенатор рассмеялся.

— Узнаю Рулетку. Вы за словом в карман не лезете.

Хартманн принялся рассуждать о «колоссальной работе, которую проделали МВФ и Международный банк реконструкции и развития…», а над головами у них полоскался и хлопал на ветру полосатый навес, натянутый для защиты от солнца. Эти хлопки и шлепки то и дело прерывали его речь.

— Да, — хлоп! — проект электри… — шлеп! — фикации в Заире, — хлоп! — классический пример превосходной работы…

Непрекращающийся поток слов прервало вежливое покашливание.

— Сенатор…

— Да, слушаю?

— Джон Лэтхем из «Лэтхем и Стросс», — Адвокат склонился ближе, его светлые глаза были непроницаемы, — Мой клиент.

Он указал на азиата с золотой ручкой, и Хартманн обернулся, чтобы взглянуть на него.

— Генерал Кин, а вы здесь какими судьбами? Я и не видел, как вы сюда прокрались. Надо было подать голос.

Кин спрятал ежедневник в карман пиджака, поднялся и крепко пожал протянутую руку сенатора.

— Я не хотел вас беспокоить.

— Пустяки. У меня всегда найдется время для одного из моих самых верных сторонников.

Светлые непроницаемые глаза Лэтхема уставились на Кина, затем снова вернулись к сенатору.

— Дело вот в чем, сенатор… Сегодня утром генерал понес серьезный ущерб. Из его сейфа похитили несколько кляссеров с очень ценными марками, а полиция пока не слишком продвинулась на пути расследования. — Адвокат пробуравил Тахиона многозначительным взглядом, но такисианин не шелохнулся. Юрист пожал плечами и продолжил: — По правде говоря, они даже не чешутся. Я нажал на них, но мне было сказано, что ввиду более важных дел, связанных с Днем дикой карты, им некогда заниматься простой кражей.

— Возмутительно! Однако, боюсь, у меня почти нет связей среди нью-йоркских стражей порядка, и потом, мне не хотелось бы вторгаться на территорию мэра Коха. — Мимолетная улыбка мэру, который, все еще надеясь на что-то, топтался рядом с ними. Взгляд Хартманна задумчиво скользнул на туза, — …Хотя… Позвольте представить вам мистера Рэя, моего верного стража из министерства юстиции.

Кин весь подобрался и обменялся взглядами со своим невозмутимым адвокатом. Рулетке стало интересно, может ли лицо этого сухаря от юриспруденции выражать что-либо еще, помимо холодной расчетливости.

— Это было бы прекрасно…

— Сэр, — вмешался Рэй, — Моя задача — охранять вас, и не хочу никого обидеть, но вы куда важнее, чем какие-то марки.

— Спасибо за заботу, Билли, но твоя задача — выполнять все, что я тебе приказываю, а я приказываю тебе помочь мистеру Лэтхему.

В эту минуту никто не назвал бы сенатора добродушным, и туз кивнул.

— Благодарю вас, сенатор, — негромко проговорил Кин, и они с Лэтхемом удалились, прихватив с собой Билли Рэя.

— Так на чем мы остановились? — Улыбка вновь прочно заняла свое место на лице сенатора. — А, припоминаю. Мы говорили о вашем неоценимом вкладе.

Рулетка настойчиво прижалась плечом к плечу Тахиона, напустив на себя обезоруживающе уязвимый вид.

— О, сенатор, я вижу одного знакомого, с которым мне нужно поговорить. Посему я вынужден на некоторое время вас покинуть. Мадам, вы идете?

Он поднялся, подал Рулетке руку, и они быстро отправились на другую сторону трибун.

Людское море плескалось у самого края трибун, уходя вдаль широкой волнующейся гладью и заливая площадь перед Могилой Джетбоя. Перед ними возвышался сам мавзолей — огромные приподнятые крылья, устремленные в небо. Сквозь высокие узкие окна можно было видеть точную копию самолета «ДБ-1», подвешенную к потолку. А перед мавзолеем двадцатифутовый Джетбой стоял, устремив отрешенный взор куда-то поверх голов многотысячной толпы.

— Мы только что стали свидетелями любопытной маленькой драмы, — заметил Тахион.

— Да.

Он внимательно посмотрел в лицо своей спутницы.

— А ты недолюбливаешь сенатора. Почему?

— Я подозреваю, что он имеет долю в компаниях, получающих те самые многомиллионные заказы за государственный счет, о которых он тут разглагольствовал.

— Мне показалось, это пойдет на пользу народу Заира.

— Едва ли. Линию электропередачи разрабатывали с таким расчетом, чтобы невозможно было отводить энергию людям, которые живут вдоль нее. Если в двух словах, то весь этот миллиардный проект затевался для того, чтобы обогатить этого бандита Мобуту и чтобы разные международные корпорации могли погреть на нем руки — а еще для того, чтобы несколько крупных западных банков могли получить свой процент, причем немалый. Только народ Заира не получит ни черта и будет продолжать влачить жалкое существование, хотя их континент обладает богатейшими запасами минеральных ресурсов.

— Рулетка, ты — чудо.

Она обернулась и взглянула ему в лицо.

— Если ты собираешься начать рассказывать мне, какая я красавица, когда я тут перед тобой распинаюсь, отправишься вниз с трибуны!

Тахион шутливо поднял руки.

— Что ты, что ты, я восхищаюсь твоей страстью, и ты действительно очень красивая, но своим неравнодушием и увлеченностью ты… ты напомнила мне одну женщину.

Конец фразы вышел скомканным и повис в воздухе. Доктор сделал вид, что заинтересовался группой гостей праздника неподалеку от них. Рулетка от нечего делать тоже принялась разглядывать толпу и вдруг ахнула, заметив тень птеродактиля, накрывшую людей. Она подняла голову и в самом деле увидела птеродактиля — он направлялся прямо к ним. Тахион, обернувшийся на ее вскрик, вздохнул и замахал на незваного гостя руками. Доисторическое существо, нимало не смутившись, продолжило полет, а такисианин схватил ее за пояс и втащил обратно под навес ровно за миг до того, как на трибуны приземлилось несколько твердых катышков помета.

— Эй, Малыш! — крикнул Тахион, — Только попадись ты мне, я так тебя отделаю!

Мэр уже начал подавать знаки, и им пришлось вернуться на свои места. Через десять минут симпатичный парнишка в джинсах и футболке и с неумело замазанными прыщиками на подбородке пробился сквозь толпу и дерзко помахал такисианину.

— Эй, Тахи, а вот и я!

— Хорошо, хоть у тебя хватило ума одеться.

— Я все продумал. Оставил одежду в самолете. — Он махнул рукой в сторону мавзолея. — Решил, что ты надерешь мне задницу.

— Это и сейчас еще не поздно.

— А вот и не надерешь!

Мэр побарабанил по микрофону пальцем, и над площадью разнеслись оглушительные трескучие щелчки. Рулетка, которая переводила взгляд с мальчика на такисианина, увидела, как глаза парнишки тревожно расширились. Тахион, метнув на Коха виноватый взгляд, подскочил к краю трибуны. Малыш развернулся, нагнулся и услужливо подставил доктору тощий зад, и тот дал ему торопливого, но очень осторожного пинка.

— Малыш, не ввязывайся ни в какие авантюры.

— Так нечестно. Бессовестный такисианин пускает в ход инопланетные силы, чтобы подавить волю беззащитного ребенка, — объявил Малыш в стиле заголовков «Нэшнл информер».

— Малолетний преступник использует способности туза, чтобы досаждать горожанам.

— Досаждать? Почему не «наводить ужас»?

— Повзрослей для начала. — Мэр уже начал бросать на эту парочку негодующие взгляды. — А теперь брысь отсюда! Мне сейчас нужно выглядеть исполненным достоинства.

— Удачи.

Он махнул рукой и снова исчез в толпе.

— Кто это?

— Малыш Динозавр. Он умница, но, к сожалению, находится в том ужасном возрасте посередине между мальчиком и мужчиной, когда с ним очень трудно общаться. Тузы просто рвут и мечут, потому что он вечно путается у них под ногами. Должно быть, его родителям нелегко растить туза, но дети — это такая радость…

— Эй, тебя все слушают, — сказала Рулетка, прерывая его болтовню.

— О, спасибо тебе. — Наклонившись к ее уху, он добавил: — А после этого мы сможем удрать отсюда.

Инопланетянин выглядел довольно комично. Невысокий, едва видный из-за возвышения, в красном атласном костюме и с длинными рыжими волосами, как у панкующего лорда Фаунтлероя. Женщина заметила, что у него нет при себе заранее заготовленного текста, и задумалась, разумно ли произносить такую речь экспромтом. Потом он поднял голову и заговорил, и комизм уступил место достоинству — и искреннему состраданию.

— Мне всегда нелегко подобрать слова в этот день. Если мы празднуем, то что? Или же мы воздаем почести и вспоминаем? И если так, то кому мы воздаем почести и что вспоминаем, чтобы не повторить подобных ошибок впредь? Сегодня вы не раз услышите о Джетбое, о Черепахе, о Циклоне и сотне других тузов. — Он махнул в сторону массивного зеленого панциря, висевшего в воздухе над толпой. — И обо мне тоже. Но я не думаю, что это справедливо, и хочу сказать о других. О Глянце, приютившем брошенного ребенка, о Джубале, у которого всегда найдется в запасе монетка для джокера, временно оказавшегося на мели, и о Десмонде — Ксавье больше чем кто-либо другой сделал для того, чтобы в Джокертауне появлялись парки и процветали школы.

Я говорю о джокерах потому, что считаю — они могут многому научить и стать достойным примером для других людей. Их страдания, умственные, физические и душевные, стоят в одном ряду со всем тем, что пришлось пережить человечеству за его историю, и они перепробовали множество способов справиться со своей изоляцией, начиная от мужественного терпения в ответ на все обиды и притеснения полиции и прочих должностных лиц и заканчивая насилием, в которое вылились события тысяча девятьсот семьдесят шестого года. А теперь они изобрели новый подход. Чувство уверенности в себе и в помощи соседей позволило им создать в границах так называемого Джокертауна настоящую сплоченную общину.

Я говорю о различных достижениях этих замечательных людей по той причине, что в стране зреют новые умонастроения, которые кажутся мне не предвещающими ничего хорошего. Снова слышатся голоса, которые пытаются четко определить, кто такой американец, и очернить и принизить тех, кто не попадает в это мнимое большинство. А оно действительно мнимое. Ибо каждый человек — совершенно неповторимая личность. Не существует ни «единодушного мнения», ни «единственно верного» образа действий. Существуют лишь люди, которые, сколь бы безобразной и пугающей ни казалась их внешность, в душе лелеют те же надежды, мечты и чаяния, что и каждый из нас.

Пожалуй, сегодня, в сороковую годовщину Дня дикой карты, я хочу сказать: будьте милосердны. Ибо беды проистекают из множества разных источников, а не только из инопланетного вируса, появившегося за сотни световых лет от Земли, и может настать миг, когда все мы, натуралы, тузы и джокеры, будем нуждаться в этом милосердном мире, в руке помощи, в чувстве единения, примеры которого сегодня являют нам джокеры. Спасибо вам.

Послышались громовые аплодисменты, но вид у такисианина, когда он возвратился к ней, был несчастный.

— Очень благородно, но неужели ты считаешь, будто это подействует? — спросила Рулетка.

Он снова подхватил ее под руку и увлек к лестнице.

— Одни станут сравнивать меня с матерью Терезой, а другие скажут, что я эгоистичный сукин сын.

— А ты, что скажешь ты?

— Я скажу, что я ни то и ни другое. Я просто пытаюсь жить так, как подсказывает мне моя честь, и получить то счастье, которое жизнь мне дает. — Они остановились рядом с лимузином, и Тахион вдруг обхватил ее за талию и уткнулся лицом ей в грудь. — И я рад, что сегодня моя жизнь дала мне тебя.

Женщина яростно оттолкнула его и попятилась назад, пока не наткнулась на машину.

— Не ищи у меня утешения. Я никого не могу утешить. И вообще, зачем оно тебе? Ты — ангел Джокертауна. Большая шишка с личным лимузином, такая же звезда, как любой из тузов.

— Да, да и еще раз да! Но меня терзает вина, преследует воспоминание о неудаче, которое каждый год пятнадцатого сентября обрушивается на меня с новой силой! Господи, до чего же я ненавижу этот день! — Он грохнул кулаками по капоту машины, и Риггс отошел, как завороженный глядя на обшлага своей униформы. Плечи Тахиона несколько секунд тряслись, потом он утер глаза ладонью и повернулся к ней, — Да, тебе нечем утешить меня. Я принимаю это. Ты сказала, что бродила в отчаянии. И я тоже. Так давай же хотя бы пройдем по этому пути рука об руку, и если мы не можем утешить друг друга, то хотя бы разделим друг с другом это отчаяние.

— Прекрасно.

Усевшись в лимузин, Рулетка уткнулась лбом в стекло.

«Быть может, я все же могу кое-что сделать. Снять с твоих плеч бремя вины, а уничтожив тебя, возможно, сама наконец обрету покой».

Дженнифер пробивалась сквозь бесконечную толщу бетона и стали, озираясь по сторонам в поисках места, где можно было бы принять материальный облик и перевести дух. Ее призрачная голова кружилась, удерживать сосредоточение становилось все труднее и труднее. Девушку охватило неодолимое желание отдаться на волю ветра и плыть, как бесплотное облачко, забыв все заботы и тревоги, все опасности, которые стерегли ее, словно рычащий доберман.

Нет, нельзя поддаться этому порыву. Если она сделает это, то навсегда покинет материальный мир и превратится в призрачный блуждающий огонек — и будет бездумно скитаться в атмосфере до тех пор, пока случайные силы броуновского движения не развеют ее по всем уголкам земли.

Заставить себя двигаться быстрее было нелегко, но Дженнифер сделала над собой усилие и протиснулась сквозь последнюю опору трибуны. Она очутилась в застланном ковровой дорожкой коридоре, освещенном лампами дневного света, немедленно приняла свой материальный облик и в изнеможении прислонилась к стене. Ее до сих пор переполняло чувство странной отрешенности, опасная грань была рядом, к счастью, девушка вовремя успела материализоваться. Какое-то время придется использовать свои силы с осторожностью, стараясь не перенапрягать организм.

Теперь следовало быстро соображать, где она находится, и сматываться. Единственная загвоздка заключалась в том, что Дженнифер никогда прежде не доводилось бывать в чреве стадиона «Эббетс филдз», и она понятия не имела, куда ее занесло.

В конце коридора виднелась двустворчатая дверь, с другой стороны коридор разветвлялся. Надо было на что-то решаться, и Дженнифер выбрала дверь. К несчастью, створки были совершенно глухие.

Ну и ладно. Если кто-нибудь спросит, она просто скажет, что заблудилась. Хотя, пожалуй, объяснить, почему из одежды на ней только бикини, будет посложнее.

Девушка набрала полную грудь воздуха, с шумом выдохнула и толкнула дверные створки. Переступила порог светлого и просторного помещения, застланного толстым ковром, — и остолбенела. Гул многочисленных голосов медленно замер, и все глаза устремились на нее.

«Быть этого не может, — сказала она себе и зажмурилась. Однако когда миг спустя вновь открыла их, все по-прежнему смотрели на нее. — Неужели я угодила не куда-нибудь, а в раздевалку „Доджерс“?».

В комнате находились два десятка мужчин. Одни играли в карты, разбившись на небольшие кучки, другие разговаривали. Хернандес, защитник правой базы, сидел у своего шкафчика, разгадывая традиционный предматчевый кроссворд. Перед шкафчиком Сивера стоял Пит Рейсер собственной персоной — седой, но все еще худощавый и прямой, как стрела, в свои шестьдесят — и разговаривал с питчером и тренером «Доджерс». Часть игроков до сих пор не сняла тренировочные футболки, другие уже начали переодеваться в игровую форму, впрочем, не слишком далеко продвинувшись в этом занятии.

Дженнифер, остро ощущавшая на себе взгляды двадцати пар мужских глаз, почувствовала, что должна что-то сказать, но, когда она открыла рот, язык отказался ей повиноваться.

— Э-э… — Она сделала еще одну попытку. — Э-э… удачной вам игры.

Из рук Термана Мансона, бессменного кэтчера[8] и капитана «Доджерс», вывалилась маленькая металлическая табакерка и с грохотом упала на скамейку перед его шкафчиком. Резкий звук разрушил чары, которые, казалось, завладели всеми.

Десяток игроков заговорили разом — от резкого «Каким образом вы здесь оказались?» до полудюжины вариаций «М-м, неплохая фигурка» и «Симпатичный купальничек».

Дженнифер помертвела и, позабыв обо всех своих прошлых тревогах, юркнула сквозь ближайшую стену в маленькую комнатку со шкафчиком для лекарств, парой пустующих массажных столов, уймой непонятных механизмов и мокрым с головы до ног Дуайтом Гуденом, который в чем мать родила выбирался из джакузи.

— Эй! — окликнул он ее.

— Отлично вчера сыграли. — Девушка слабо улыбнулась.

Дуайт плюхнулся обратно в джакузи и ошеломленно смотрел, как она шагнула прямо в стену рядом с джакузи.

«А у тебя тоже неплохая фигурка», — отметила про себя Дженнифер, украдкой бросив в сторону игрока последний взгляд, прежде чем окончательно исчезнуть.

Дон Фредерико Мачелайо по прозвищу Мясник в бытность свою капо[9] еще при отце Розмари, доне Карло Гамбионе, как-то раз отдал приказ убить Вонищенку. Она этого не забыла. Стоя у дуба в почти безлюдном Центральном парке, женщина радовалась тому, что большинство ньюйоркцев, по-видимому, собралось у Могилы Джетбоя. В деловом костюме из коричневого твида и туфлях на высоких каблуках, которые она извлекла из своих подземных запасов, ей было более чем некомфортно. Но в таком виде никто из обычных обитателей парка ее не узнает. Впрочем, лишь немногие из бродяг с годами утратили любопытство, так что лучше быть незаметной.

Вонищенка вытащила ноющую ступню из туфли и застыла, держа ее на весу и глядя, как дон Фредерико выходит из своего дома. Над навесом значилось: «Луксор». Мясник, одетый в сшитый у дорогого портного черный костюм, подошел к стоявшему у тротуара длиннющему белому «кадиллаку». По бокам от него шагали два телохранителя в темных очках и застегнутых на все пуговицы пиджаках. Усевшись в машину, дон Фредерико вырвал дверцу из руки шофера, который ее придерживал, и захлопнул. Водитель на долю секунды опешил, потом круто развернулся и сел на свое место. Один телохранитель занял переднее сиденье рядом с водителем, второй окинул цепким взглядом тротуар и улицу в обоих направлениях.

Лимузин тронулся и вклинился в гудящий поток машин, жаждущих въехать в парк с Уэст-драйв. Розмари как-то раз рассказывала ей о привычках дона. Он всегда ездил одной и той же дорогой. Одно из двух: он или очень глуп, или очень самоуверен. Вонищенка знала, что лимузин пересечет Трансверс, свернет на 65-ю улицу и мимо синагоги подкатит к любимому ресторану Мясника, «Аронике», и поэтому решила срезать угол и пройти через парк. Она мысленно подозвала к себе стайку голубей и примерно сотню белок. Зверьки уже ждали ее на каменном мостике у дороги.

Вонищенка шла по парку им навстречу, когда большой серый зверь, один из отпрысков черного кота пестрой кошки, выскочил из ветвей надвое рассеченного ударом молнии клена и преградил ей дорогу. Серый был одним из тех немногочисленных котят, которые в сообразительности не уступали своим родителям. Он отказался присоединиться к свите, когда понял, что животные используются человеком в эгоистических целях, и предпочел в одиночестве поселиться в самой удаленной части Центрального парка.

Пришлось пообещать ему, что она надолго здесь не задержится. Кот нарисовал в своем воображении многочисленные мертвые тела, разбросанные по поляне. На приказ оставить ее в покое развернулся и потрусил прочь, потом обернулся и плюнул в нее. Женщина сосредоточилась для мысленного удара, но серый уже исчез в кленовой рощице.

А где же машина дона? Сокол, улетевший от одного чудака, который мнил себя сокольничим, был ее глазами — он следил за лимузином, паря над парком. Вонищенка велела соколу развернуться и лететь следом за «кадиллаком». Если верить досье Розмари, во время этой ежедневной поездки дон Фредерико Мачелайо отдавал из своей защищенной от прослушивания бронированной машины приказы об устранении соперников.

Вонищенка прислонилась спиной к толстому древесному стволу, сбросила туфли и сосредоточилась на своих животных. Стоило ей начать мысленный ритуал организации и распределения задач между птицами и животными, которых она вызвала, выяснилось, что серый кот затаился среди кленов и наблюдает за ней. Она приказала ему убираться, но он в ответ послал ей образ себя, метящего деревья — знак его территории.

Чем ближе подъезжала машина, тем неуютнее ей становилось, к тому же серый кот мешал ей сосредоточиться. Он обладал настоящим даром направлять мысли в то русло, которого она обычно избегала. Итак, начнем сначала: Мясник — враг Розмари, и ее враг тоже. Как принято у животных — либо убьешь ты, либо убьют тебя? И потом, это порадует Розмари, у девушки слишком много тревог. Беспокойство о Семье Гамбионе стало всепоглощающим. Если у них появится новый дон, Розмари сможет вздохнуть свободно и будет больше времени проводить с Вонищенкой. Ради этого стоит пожертвовать душевным равновесием и жизнями своих питомцев, послать их на верную гибель.

Она решительно отгородилась от серого кота и послала по каналу, связывавшему их, боль. Серый взвыл — энергетический удар достиг цели.

Часть ее сознания, которая давала задание птицам, завершила свою работу. Стайка голубей спорхнула на деревья у моста. На мгновение вокруг повисла неестественная тишина.

Из-за зарослей, сверкая на солнце лаком, вывернул лимузин. В зеркальном лобовом стекле отражались ветви деревьев.

Одинокий голубь отделился от стаи и по команде Вонищенки взмыл высоко в небо, затем камнем бросился вниз, на лобовое стекло, как будто намеревался приземлиться на одну из призрачных ветвей. Белый капот раскрасили алые брызги. Шофер ударил по тормозам и на секунду, казалось, заколебался, прежде чем продолжить путь.

Женщина наблюдала за происходящим глазами сокола, который теперь находился позади машины. Ее собственные широко распахнутые глаза смотрели на лимузин, но ее зрение затмевали другие образы. Боль голубя она заглушила — точно так же, как вычеркивала из сознания постоянные смерти кого-нибудь из своих питомцев.

Сотня птиц, сидевших на ветвях, прекратила ворковать — теперь Вонищенка полностью завладела их сознаниями. Крылатая волна хлынула вниз, на машину, полностью окутав ее пеленой крови и перьев. Взвизгнули тормоза — водитель попытался остановиться, боясь врезаться во что-нибудь.

Оставив еще сотню голубей в резерве, Вонищенка переключилась на полчища белок, ждущих своей очереди на нижних ветвях дубов и кленов, которыми была обсажена дорога. Рыжехвостый батальон был брошен на слепо мечущуюся машину, и вдруг ее сознание бичом хлестнула боль. Черный кот или пестрая кошка попали в беду? Но проследив ниточки их жизней в сплетении сознаний городской живности, она поняла, что ее любимцы в безопасности. Серый! Он намеренно причинял себе боль, чтобы нарушить ее сосредоточение. Пришлось мысленно отругать его и послать волну эмоциональной холодности.

Прошло всего несколько секунд. Водитель уже почти овладел положением и набрал скорость, чтобы оторваться от пгиц, когда дорога превратилась в живой ковер из белок. Крики гибнущих зверьков утонули в визге выжатых до отказа тормозов. Дорога стала скользкой от крови, и лимузин занесло в сторону; его дверцы и боковые панели покрывали кровавые разводы и потеки.

Вонищенка резко обернулась: в ее сознание хлынул ответ серого кота. На этот раз он не стал отвлекать ее внимание, а пытался разогнать животных, воспользовавшись женщиной в качестве фокуса. Ее гнев хлестнул его с такой силой, что лишил сознания. Она могла бы убить его, но сейчас главной ее задачей было следить за мостиком.

Водитель, пытаясь справиться с заносом, переусердствовал, и машину закрутило на одном месте. Правые колеса врезались в низенькое ограждение и погнули его. Массивный автомобиль проломил балюстраду и свесился с края мостика. На металле и бетоне остались полосы белой краски. С одного колеса отвалился колпак. Он полетел с моста первым, медленно кружась в воздухе, как детская летающая тарелка. Автомобилю повезло меньше.

Время остановилось; Вонищенка, затаив дыхание, следила за тем, как машина кувыркается в воздухе. Часть ее сознания погасила разумы птиц и белок, пострадавших во время атаки. Другая часть обдумывала убийство и пыталась решить, стоила ли возможность помочь подруге и отомстить за себя столь высокой цены.

Лимузин с грохотом приземлился на асфальт, сминая крышу салона, битком набитого людьми, покачался, замер — и превратился в шар ослепительного пламени.

Принести в жертву одних животных ради того, чтобы накормить других, было ерундой по сравнению с тем кровавым зрелищем, которое открылось Вонищенке, когда она взглянула на мостик. Маленькие тельца были повсюду. Ее охватила такая боль, какой она не испытывала с тех пор, когда впервые смогла отделить жизни своих питомцев от своей собственной. Может быть, серый кот был прав, когда пытался остановить ее. Та часть сознания, которую она считала человеческой, радовалась успеху, с нетерпением ждала, каким будет отклик Розмари. Другая ужасалась содеянному.

Однако оставшиеся в живых зверюшки терпеливо ждут ее указаний. И в тот же миг темная туча голубей взлетела в небо, а колышущаяся масса белок бросилась к лесистой части парка. Женщина нырнула в заросли деревьев и направилась к станции метро «Площадь Колумба». Не успела она дойти до 59-й улицы, как пришедший в себя серый кот преградил ей дорогу и развернул перед ней картину того, что она сделала. Сцена медленно исказилась, и вот уже не тельца белок и голубей лежали на земле, а ее собственное — растерзанное и окровавленное. Вонищенка остановилась, потрясенная. Это была не случайная жертва, на которую ей пришлось пойти ради пропитания или самозащиты. Она использовала зверей, которых всегда защищала, в своей личной войне, ради достижения цели, которая имела значение только для нее самой. Предательница! Оставалось лишь надеяться, что их дружба с Розмари этого стоила. Прежде чем сообщить ей, нужно зайти к Джеку, узнать, есть ли новости о пропавшей племяннице, Корделии.

Вонищенка спустилась в метро, бросила в прорезь турникета один из жетонов, которые так ловко навострился таскать для нее енот. Она села в вагон поезда, не замечая восхищенных взглядов спутников-мужчин.

13:00

На улице все еще толпились опоздавшие болельщики, торговцы сувенирами и билетные спекулянты. Дженнифер чудом удалось вынырнуть из внешней стены незамеченной, но на улице повышенное внимание ей было обеспечено. Провожаемая восхищенным свистом, девушка быстро шла вперед и, наконец заметив свободное такси, замахала рукой.

— На Манхэттен!

Она устроилась на заднем сиденье и, пока такси везло ее на более знакомую территорию, предалась размышлениям. События разворачивались с головокружительной скоростью и непредсказуемостью. Дело начинало пахнуть жареным. Должно быть, Кину позарез нужны эти марки. Хотя, конечно, там была еще третья книжка…

Дженнифер невольно посмотрела на свою сумочку, представлявшую собой небольшой кожаный мешочек, затягивавшийся обыкновенным шнурком. Там лежали похищенные книжки да несколько банкнот, которые она держала именно на такой случай, как сейчас, и больше ничего — ни бумажника, ни документов. Она почувствовала на себе чей-то взгляд и, покосившись на зеркало, увидела глаза таксиста, который в упор ее рассматривал. Он тут же отвернулся, и Дженнифер еще сильнее вжалась в вытертое сиденье. Надо раздобыть одежду, а то в таком виде только на карнавал в Рио…

Может, лучше пойти на попятный и вернуть книги? Они уже стоили жизни Груберу — кто же, черт побери, убил его? — и навлекли на нее слишком много неприятностей.

Придется разыскать Кина — это будет несложно, но вот над планом обмена придется поломать голову. Кроме того, не хотелось остаться несолоно хлебавши…

Она рассеянно взглянула в окно и, осененная внезапной мыслью, воскликнула:

— Остановите! Остановите прямо здесь, пожалуйста.

Водитель понял ее буквально и ударил по тормозам; такси с визгом остановилось. Позади с таким же визгом затормозил еще кто-то; Дженнифер выскочила из машины и бросила на переднее сиденье несколько смятых банкнот.

— Спасибо! — И, развернувшись, побежала по улице.

— На здоровье, — озадаченно пробормотал таксист, глядя, как стройная фигурка в бикини удаляется по направлению к знаменитому музею Дикой карты на Боуэри.

— Джек! Джек, ты ли это?

Любой знакомый голос сегодня, в атмосфере этого балагана, был для него шоком. Джек обернулся и увидел высокого, на полголовы выше его, красавца, который смотрел на него сверху вниз.

— Привет, Жан-Жак, — поздоровался Джек.

Жан-Жак приехал из Сенегала шесть лет назад. Он подрабатывал официантом в «Симбе» на перекрестке Шестой авеню и Восьмой улицы, а остальное время работал в школе, учил иностранцев английскому.

— Мне нужна помощь. — Он вытащил фотографию Корделии.

Жан-Жак кивнул, но мысли его, казалось, были заняты чем-то другим.

— Разумеется, дружище.

Джек понял — что-то не так.

— Есть проблемы?

— Ничего страшного. — Жан-Жак отвел глаза, глядя на прохожих, спешивших мимо них. Благодаря полуденному солнцу его черная кожа приобретала синий оттенок.

— Сомневаюсь. — Джек положил руку Жан-Жаку на плечо и ощутил теплую энергию, пробивавшуюся сквозь плотный материал рубахи, — Рассказывай.

Проницательные черные глаза сенегальца встретились с его глазами.

— Это ретровирус. Вирус-убийца. Я только что побывал у моего доктора. Увы, диагноз подтвердился. Результат анализа положительный.

— Ретровирус? — переспросил Джек. — Ты имеешь в виду дикую…

— Нет, — прервал его Жан-Жак. — Это настоящий убийца. — Слова как будто застревали у него в горле. — СПИД.

— Матерь божья! Мне так жаль, — Он мгновение колебался, потом обнял приятеля, но тот мягко отстранился.

— Я все понимаю, — сказал он просто. — Ты не первый, кому я об этом рассказал. Со мной уже обращаются как с одним из этих несчастных джокеров. — Он закрыл глаза, потом открыл их и продолжил: — Не волнуйся, дружище. С тобой все в порядке. Я знаю, от кого я заразился. — Он снова закрыл глаза. — И знаю, когда.

Голова у него затряслась, и Джек снова обнял его. На этот раз Жан-Жак не стал его отталкивать.

— Если я смогу, то помогу тебе.

Джек поколебался, потом рассказал о Корделии. Сенегалец некоторое время изучал фотографию.

— Очень красивая девушка. — Он взглянул на Джека. — У вас одинаковые глаза, — Он отдал снимок, — Продолжай поиски. Если я замечу что-нибудь такое, что может оказаться тебе полезным, обязательно дам тебе знать.

Говорить больше было не о чем, но Джек медлил.

— Иди. — Жан-Жак еле заметно улыбнулся. — Удачи тебе.

Он круто развернулся и зашагал прочь.

— Здесь находится твое важное дело? — Рулетка с подозрением уставилась на осыпающуюся стену прибрежного склада.

Тахион отпустил Риггса за несколько кварталов отсюда, и стремительная пешая прогулка наконец завершилась. Он оглянулся через плечо, а его худые руки тем временем отпирали большой и блестящий висячий замок. На лице появилось выражение еле сдерживаемого возбуждения и озорства — совсем как у мальчишки, собирающегося похвастаться своей коллекцией головастиков. И женщина вдруг поняла, что доктор действительно очень молод. Из-за мутации и своей одержимости биологическими науками такисиане жили гораздо дольше людей. Тахион в свои восемьдесят с хвостиком по земным меркам был стариком, тогда как по нормам своего мира едва достиг зрелости. Это объясняло очень многое.

Дверь бесшумно распахнулась на хорошо смазанных петлях, и доктор сделал ей знак входить. Рулетка вошла и тут же шарахнулась назад.

— Не бойся.

— Господи, что это?

Она опасливо окинула взглядом странное сияющее сооружение, высящееся посреди гулкого пустого зала, больше всего походившее на спиральную ракушку, только кончики ее серых колец переливались янтарными и пурпурными огоньками. Казалось, что эта гигантская ракушка покоится в мерцающем водовороте: к ней тянулись лучистые завихрения.

— Это корабль.

— Что? Твой корабль?

— Да, «Малютка».

— «Малютка»?

Сиреневые глаза такисианина любовно оглядели корабль, и ментальные щиты Рулетки, тщательно установленные Астрономом, отозвались на телепатический обмен репликами.

— Он раздосадован. Он попытался поздороваться с тобой, но наткнулся на щиты. — Тахион, склонив голову набок, серьезно взглянул на женщину. — Странно. В основном у людей… — Он быстро тряхнул головой. — Ладно, идем внутрь.

— Я… я не хочу.

— Он не причинит тебе зла.

— Дело не в этом.

— А в чем тогда?

Чувствуя себя предательницей, она сгорбилась и подошла к кораблю. Завтра утром Астроном захватит этот живой звездолет и уведет его далеко-далеко.

Корабль послушно открыл люк, и они вошли в рубку. Внутренние стены и пол корабля лучились, как полированный перламутр, отбрасывая переливчатые блики на огромную кровать с балдахином, которая занимала большую часть помещения. Тахион прыснул.

— Твое лицо говорит само за себя. Видишь ли, я в отличие от большинства моих сородичей поклялся, что умру в своей постели. Это в некотором роде неплохой способ сдержать обет.

Вся остальная мебель отличалась хрупкой красотой, а ширина кресел свидетельствовала о том, что такисиане меньше людей. Если, конечно, вся мебель здесь не была сделана специально по меркам хозяина.

Доктор ласково обнял ее за плечи и указал на стену. По ней побежали мерцающие серебряные буквы: «Приветствую, Руледка». Тахион улыбнулся и покачал головой. «Рулетка», — поправился корабль.

— Он иногда еще путается, потому что недавно познакомился с языком — когда я привел сюда своих друзей. Учится письменному английскому по слабым сигналам, которые улавливает. Я снисходительный хозяин и позволяю ему делать это.

— Уму непостижимо!

Рулетка присела на кровать, а Тахион достал пару хрустальных бокалов из сундука, который, казалось, рос прямо из пола корабля. Пока такисианин рылся в сундуке, по стене пробежала еще одна серебристая надпись: «Ты удостоилась большой чести». Тон этого послания показался женщине довольно брюзгливым.

— Прекрати, «Малютка», — предупредил Тахион.

«Прошу прощения».

— Извинения приняты, — пробормотала Рулетка, чувствуя себя круглой дурой.

Такисианин плеснул в каждый бокал бренди из карманной фляги. На щеках у него горели красные пятна.

— Ты — первая женщина, которую я сюда привел. Поэтому ему любопытно, он полон надежд, но в то же время слегка обижен.

— Он любит тебя.

— Да, а я — его. — Тахион погладил закругленную стену. — Он немного ревнует, но, несмотря на это, хочет, чтобы у меня были жена и дети. Родословная и продолжения рода очень важны для кораблей. Многие века они впитывали нашу одержимость культом предков, так что он считает меня неудачником. Я все время твержу «Малютке», что у меня еще уйма времени. В особенности по той причине, что теперь я живу на Земле.

Он присел рядом с ней.

— Я много читала о тебе, но нигде ничего не говорилось о корабле. Разумеется, звездолет — это логично, иначе каким бы образом ты попал сюда?

— Я старался лишний раз не упоминать о нем. Когда я пытался выцарапать его из лап правительства, мне пришлось поднять вокруг «Малютки» много шума. Теперь я стал более осмотрительным; к счастью, у людей короткая память. Жаль только, он очень скучает без меня, поэтому я стараюсь навещать его при каждой возможности. «Малютке» не хватает сородичей. Корабли — чрезвычайно стадные существа, и подобная изоляция не идет ему на пользу.

— Тогда почему же ты не живешь в нем?

— Я не могу без общественной жизни, но не хочу, чтобы про него узнали. Две эти цели никак не согласуются друг с другом. Поэтому приходится идти на компромисс. Я живу неподалеку, часто наведываюсь сюда, а иногда вывожу его поразмяться. Если верить сестре Магдалене из миссии на Саус-стрит, я оказываю обществу большую услугу. Она говорит, что несколько пьяниц завязали с выпивкой после того, как увидели нас.

Рулетка рассмеялась, наклонилась к нему и поцеловала в губы. Он дрожащими пальцами ухватил верхнюю пуговку на ее блузке, и краешком глаза она увидела предательскую выпуклость под его атласными брюками. Она вырвалась и застегнула блузку.

— Прости, но мне показалось, что ты… что мы…

— Не здесь! Я не могу, когда за мной наблюдают.

Помимо всего прочего, ее занимал и вопрос, как отреагирует корабль, если она убьет Тахиона внутри него. Рулетка подозревала, что вряд ли выйдет из звездолета живой.

Знаменитый музей Дикой карты на Боуэри (вход всего лишь два доллара) был закрыт — вероятно, его директор решил, что сегодня большинство народу отдаст предпочтение многочисленным бесплатным развлечениям. Это обстоятельство было Дженнифер очень на руку. Она подошла к зданию и, убедившись, что никто за ней не наблюдает, шмыгнула сквозь стену. Это далось ей нелегко. Она долго сосредотачивалась, а потом с трудом протиснулась сквозь кирпичную кладку — как будто ее тело осталось материальным, а стена превратилась в вязкую неподатливую жидкость. Силы были на исходе, и она знала, что некоторое время ей стоит воздержаться от таких фокусов. Однако дело следовало сделать, а уж потом можно будет подумать и об отдыхе.

Наконец девушка выбралась из стены и очутилась в небольшом темном помещении с вереницей тускло светящихся стеклянных сосудов, выставленных вдоль одной стены, — как в отделе аквариумов в зоомагазине. Внутри плавали маленькие скрюченные тельца: «Забальзамированные младенцы-джокеры», как сообщала вывеска над экспозицией. Их было, наверное, штук тридцать, внешне почти ничем не напоминавших человеческие создания, и оставалось только порадоваться (если, конечно, здесь вообще было чему радоваться), что они так недолго испытывали на себе жестокость этого мира.

Она поспешила прочь и оказалась в той части музея, где размещалась экспозиция диорам в натуральную величину. Световые и звуковые эффекты были отключены, помещение казалось зловеще тихим и темным, и ей стало не по себе от того, что вокруг нет ни одной живой души.

Дженнифер прошла мимо макета, изображающего пожар в Джокертауне, которым ознаменовалось Великое джокертаунское восстание тысяча девятьсот семьдесят шестого года, рядом с ним была более старая сцена, по теперешним нравам шокирующая лишь умеренно, которая должна была изображать джокертаунскую оргию. Табличка перед отгороженной занавесями площадкой приглашала взглянуть на последнее обновление занимательной, но при этом весьма познавательной экспозиции «Земля против Роя».

Дженнифер миновала диорамы, вышла в длинный коридор и направилась в Зал славы или, местами, бесславия, где ее взору предстали восковые изваяния выдающихся тузов и джокеров — группами или поодиночке. Джетбой, юный и красивый, в шарфе, развевающемся на незримом божественном ветру, слегка щурился, как будто смотрел на ласковое солнышко. Четыре туза были изображены одной группой, трое вместе, один в стороне — не по расстоянию, но по слегка отвернувшимся от него лицам его товарищей. Доктор Тахион был великолепен в наряде, который, если верить маленькой табличке у ног, лично пожертвовал музею. Там были выставлены и другие фигуры. Соколица, которая — Дженнифер не могла этого не признать — сохранила свою опаляющую чувственность даже будучи изваянной в воске, Циклон, необъятная туша Хирама Уорчестера, словно слегка парящая над пьедесталом, Кристалис с ее невидимой плотью и вполне видимыми органами, запертыми в клетке скелета…

Дженнифер внимательно оглядела всех до единого. И решила: Тахион. Она перешагнула бархатный канат ограждения и приблизилась к восковой фигуре, ее голова оказалась на пол фута выше. Повинуясь внезапному неодолимому порыву, она пробежала пальцами по роскошному персиковому материалу жилета, он оказался мягким и приятным на ощупь. Почему бы не поверить табличке?

Спохватившись, девушка виновато оглянулась по сторонам. Галерея, разумеется, была безлюдна. Она собрала всю свою волю, протянула руку и просунула сумочку в грудь восковой фигуры. Потом вытащила руку, оставив в избранном ею тайнике кожаный мешочек вместе с двумя кляссерами и загадочной книжкой.

Теперь нужно связаться с Кином. Не исключено, что это будет нелегко: вряд ли его телефон можно найти в справочнике…

Бросив последний завистливый взгляд на фигуру Соколицы, она вышла из Зала славы и принялась обдумывать следующий ход. Глаз, наблюдавший за ней из занавешенного проема в другом конце коридора, она так и не заметила.

Хуже всего, думал Фортунато, это то, что волей-неволей приходится слушать этих чертовых политиканов. На сцене их выстроилось с дюжину, считая мэра Коха и сенатора Хартманна. Тахион, скотина, уже смылся, прихватив с собой роскошную темнокожую красотку с заплетенными в косички волосами.

Сейчас у микрофона стоял Хартманн.

— …настало время принять друг друга. «Время миру», как говорится в Библии. Не только миру во всем мире, но миру в душе каждого из нас. Время каждому из нас прислушаться к своему сердцу, будь то сердце натурала, джокера или туза. Время не забыть прошлое, но научиться смотреть на него и говорить себе: это моя жизнь, и я не стыжусь ее, однако теперь настала пора взглянуть в будущее. Благодарю вас.

В небе кружил полицейский вертолет. Фортунато поднял глаза и увидел, как Черепаха медленно проплыл над парком и снова скрылся из виду.

Чернокожий туз примерно представлял себе, где находится Малыш Динозавр. На таком расстоянии он мог смутно видеть то, что видел мальчишка, и сумел сориентироваться по положению Хартманна, который занял место на краю сцены.

Есть. Мальчишка был в пятнадцати — двадцати футах, и в кои-то веки одетый, что означало — он пришел сюда в человеческом облике и пока в нем оставался. Он небрежно привалился к фонарному столбу в добрых пятнадцати футах от собственного постаревшего двойника — по всей вероятности, отца.

Облаченная в деловые костюмы публика сдержанно, с достоинством, поаплодировала, и парнишка обвел их взглядом. Уголок его губ презрительно дернулся. Фортунато понимал, что он чувствует. Возможно, когда-то в подобных церемониях и присутствовала искренность, но теперь все они превратились в сборища скучающих людей, слушающих не менее скучающих ораторов. В этих выступлениях участвовали лишь те, кому необходимо было, чтобы их заметили, те, чье присутствие здесь отвечало их политическим интересам.

И еще те немногие, кому действительно было не все равно: восторженные мальчишки, еще не утратившие иллюзий относительно сверхъестественных способностей. Они действительно верили в четкую и однозначную грань между добром и злом и жаждали уничтожить несправедливость.

Фортунато рассматривал дикую карту как нечто сродни аладдиновой лампе подсознания. Вирус переписывал ДНК человека в соответствии с тем, что обнаруживал в глубине его души. Если тебе не везло, он выуживал оттуда кошмар и в случае выживания становился джокером. Но порой вирус натыкался на жилу чистой страсти, вроде любви Арни к динозаврам и комиксам. И хотя отчасти вирус сыграл с мальчишкой злую шутку, он позволил ему воплотить свои мечты в жизнь. Шутка заключалась в законе природы — законе сохранения массы. Арни способен был превратиться в любого динозавра, какого только он мог себе представить, но его масса при этом оставалась неизменной. Если он становился тираннозавром, то это был тираннозавр трех футов высотой. Сейчас ему было уже четырнадцать, и он, как и всякий подросток, был полон юношеского гонора и уверенности в собственном бессмертии.

— Эй, — окликнул его Фортунато, — Эй, малыш!

Арни обернулся на зов.

Его рука отлетела в сторону, потом пронеслась по воздуху и кувырком полетела по мостовой. Фортунато и мальчишка еще мгновение стояли столбом, пока не осознав произошедшего. Потом из разодранной культи фонтаном хлынула кровь, и в воздухе запахло бойней.

Парнишка начал превращаться. Даже с оторванной рукой инстинкты не подвели его. Уцелевшая рука съежилась и покрылась жесткой чешуйчатой шкурой. Бедра разрослись, живот запал.

Фортунато выпустил на волю всю свою энергию и попытался остановить время. Люди вокруг него замедлили свое движение, но кровь продолжала неослабными толчками вытекать из раны.

Это Астроном! Отгораживает мальчишку от силы, которая может спасти его! Фортунато бросился к Арни. Он бежал словно в ночном кошмаре — воздух был как жидкий цемент, он высасывал из него силы.

Мальчишка уже потерял слишком много крови. Она собиралась лужами вокруг его кроссовок, пропитывала отвороты джинсов. Он не мог завершить свое преображение. Его левая рука превратилась в огромный, похожий на косу коготь, и Малыш Динозавр тщетно размахивал им перед собой. Лицо его все еще оставалось человеческим, если не считать выпятившейся нижней челюсти. В глазах его, сменяя друг друга, промелькнули сначала потрясение, затем ярость, потом страх и наконец беспомощность.

Из горла Арни полетели клочья плоти. Поток крови из плеча замедлился — теперь она хлестала из раны на шее.

Малыш начал оседать. Голенастые ноги и длинный жесткий хвост остановили падение на полпути. Грудная клетка разверзлась, и сердце выкатилось прямо на асфальт, затрепетало на ярком солнечном свету, конвульсивно содрогнулось и затихло.

Мгновение спустя рядом с истерзанным телом парнишки возник тщедушный человечек — лишь немногим выше пяти футов. Он был закутан в длинную черную рясу, забрызганную, а местами и пропитанную кровью. Голова его казалась чересчур огромной для хилого тела; глаза скрывались за толстыми линзами очков.

Они уже встречались. Впервые — в храме египетских масонов в Джокертауне, семь лет назад. Тогда Фортунато видел его глазами женщины, которую любил, — теперь Эйлин была мертва. Второй раз они столкнулись во время штурма Клойстерса.

— Я ждал тебя, — проговорил Астроном жутким нечеловеческим голосом. — И уже начал думать, что ты так и не появишься и мне придется начинать без тебя.

Фортунато никак не мог преодолеть незримый барьер, не дававший ему приблизиться к Астроному ближе чем на двадцать футов.

— Почему мальчик? — спросил он. — Ради всего святого, зачем тебе понадобился мальчишка?

— Я хотел, чтобы ты знал — я больше не шучу. — Он обнюхал окровавленные пальцы. — Все вы умрете. К четырем часам никого из вас не останется в живых.

Он взглянул на возвышение — его глаза обежали толпу, как будто разыскивали кого-то отсутствующего. Он кивнул про себя и улыбнулся.

— К четырем часам? — Фортунато перешел на крик. Он пытался прорваться сквозь силовое поле, которое сдерживало его. — Почему именно к четырем? Что такое случится в четыре?

В эту секунду силовое поле рассеялось, и он полетел вперед, потеряв равновесие. Астроном исчез. Время снова понеслось с обычной скоростью. Глаза Фортунато были прикованы к отцу Малыша, который увидел то, что осталось от его сына, и дико закричал.

Спектор прикончил пиво и едва удержался, чтобы не рыгнуть. «Прорва», бар, расположенный между 27-й и 28-й улицами в полуквартале к западу от парка Челси, притулился поодаль от главных городских артерий, так что ему удалось избежать наплыва туристов. Местных это местечко отпугивало своей дурной славой — здесь то и дело вспыхивали драки. За стойкой, кроме него, сидели еще двое, все столики были заняты. Единственными источниками света были неоновые рекламные вывески и телевизор. Из задней комнаты доносился стук бильярдных шаров.

— Еще кружечку? — осведомился бармен — высокий блондин, с кудрявыми волосами и фигурой атлета.

— Давайте.

У Спектора слегка кружилась голова. Пальцы на руках и ногах начинали неметь. Еще бы. Он пил с самого утра. Астроном наконец-то оставил его в покое, так что можно пересидеть здесь, надраться и посмотреть матч по телевизору. Таким образом он убьет почти все время до того часа, когда нужно будет отправляться в «Хайфонскую лилию».

Бармен вытащил бутылку пива и поставил ее на исцарапанную и щербатую деревянную стойку. Кто-то вырезал на поверхности «Джойс + любая, кого я позову». Спектор взял бутылку, наслаждаясь прикосновением запотевшего стекла к коже. Боль, по обыкновению, неотступно грызла его изнутри. Может быть, если сегодня все пройдет гладко, вечером он вознаградит себя и убьет пару-тройку туристок. Безнаказанность — вот в чем заключалась прелесть его силы. Как-то раз его даже арестовали, но дело закрыли еще на предварительном слушании, так как никаких доказательств того, что это он убил своих жертв, не было.

— «А сейчас в прямом эфире девятого канала Карл Томас со специальным репортажем с Могилы Джетбоя».

Спектор поднял глаза на экран телевизора.

Молодой чернокожий журналист замолчал, приложил палец к уху и кивнул. Люди, столпившиеся за ним, наклонились и замахали руками, стараясь попасть в кадр.

— «С вами Карл Томас. Еще одно происшествие в хронике сегодняшнего дня, который уже стал самым неспокойным Днем дикой карты за все десять лет. По всей видимости, по улицам Нью-Йорка рыщет психически ненормальный туз-убйца. Его последней жертвой стал подросток, способный превращаться в небольшого динозавра. Пока из полиции не поступало официального заявления относительно связи между его гибелью и убийством Плакальщика, совершенным сегодня утром. Однако, судя по свидетельствам очевидцев, за сегодняшний день это уже второе нападение, совершенное одним и тем же лицом. Ранее в Джокертауне человек, по описанию похожий на подозреваемого, напал на первую свою жертву и повернул его голову на триста шестьдесят градусов. К счастью, находившийся поблизости Фортунато успел вмешаться и исцелить жертву при помощи своих широко известных способностей. Увы, мальчику он ничем помочь не сумел. Карл Томас, „Новости“ на девятом канале, Могила Джетбоя».

— Черт. — Спектор потянулся за кружкой и опрокинул ее. Пивная пена медленно растеклась по стойке. — Какого дьявола им понадобилось рассказывать об этом по телевизору? Лучше бы помалкивали в тряпочку.

— …этой ужасной трагедии. Чуть ранее, по-видимому, без какой-либо связи с этим происшествием, в автомобильной катастрофе погиб Фредерико Мачелайо. Мачелайо, также известный под прозвищем «Мясник», который считался одним из воротил городского преступного мира, скончался на месте.

— Нет, сегодня определенно не мой день, — пробормотал Спектор.

Он вытащил бумажник и махнул бармену, но взгляд того был прикован к двери. Спектор обернулся. На пороге стояла троица грабителей. У всех троих были черные волосы, подстриженные шапочкой, как у Мо из «Трех бездельников». Каждый держал в руках скейтборд из стеклопластика. На главаре, который был на голову ниже двух своих дружков, были темные очки.

— А ну-ка все кошельки сюда! — проговорил коротышка, дуя на пальцы.

Вертящийся табурет Спектора громко скрипнул, когда он крутанулся на нем, чтобы взглянуть на вошедших. Пожалуй, с тем, что в очках, могут возникнуть трудности: способности Спектора не действовали, если он не мог видеть глаза жертвы. Двое других опасений у него не вызвали.

— О, как мило, ты уже все приготовил, — сказал один из «шестерок». — Давай его сюда.

Спектор спрятал бумажник обратно в карман брюк.

— Вали отсюда, недоносок. Пока еще можешь.

— А ну-ка, объясни ему, что к чему, Билли, — процедил вожак. — Глядишь, и все остальные станут сговорчивей.

Билли несколько раз взмахнул скейтбордом и приготовил его для удара. Это напомнило Спектору сцены драк скамейками, которые он видел в китайских боевиках. Эти ребята явно знали свое дело, так что придется вырубить их по-быстрому. Он впился взглядом в глаза Билли, и смерть хлынула в них. Парень ничком упал на стойку.

— Черт! Давай, сделай его, Ромео, — Коротышка все еще командовал парадом.

Ромео бросил взгляд на тело приятеля, затем на Спектора. Это была ошибка. Через пять секунд и он замертво рухнул на пол.

Уловив какое-то движение, Спектор вскинул руку, другой потянувшись за оружием. Скейтборд ударил его в предплечье с такой силой, что сбил его с ног, а пистолет отлетел в сторону. Спектор врезался в стол и упал на пол. Пистолет лежал в нескольких футах от него. Грабитель бросил свою доску, схватил оружие и с улыбкой нацелил его в грудь жертвы. В ту минуту, когда он нажал на спусковой крючок, в висок ему угодил бильярдный шар.

Спектор откатился, и пуля, задев стол, ушла в пол. Разлетевшиеся щепки прошли сквозь одежду и больно впились в кожу. Он подполз к оставшемуся в живых парню. Тот сидел на полу и тряс головой. Он был без очков.

— Прощай, — сказал ему Спектор.

Грабитель встретился с ним взглядом, ахнул — и повалился навзничь.

Спектор забрал пистолет и спрятал его в кобуру, потом поднялся на ноги. Бармен смотрел на него, и вид у него был раздосадованный, хотя и испуганный. Все молчали.

— Теперешняя молодежь совсем распустилась. Эти ребята отправились к праотцам. И поделом им, — бросил Спектор, потирая руку.

Бармен нерешительно кивнул в сторону выхода.

— Спокойно. Я уже ухожу.

— Эй, герой. Перекинь нам наш шар.

Низенький, крепко сбитый мужчина в белой безрукавке указывал куда-то на ноги Спектора. Тот подобрал шар и швырнул его обратно.

— Неплохой удар.

Бармен закашлялся.

Спектор вышел на залитую солнцем улицу, сунул руку за пазуху и принялся вытаскивать занозы. Стычка с грабителями-скейтбордистами заставила его на миг позабыть об Астрономе. Он втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Мясник мертв, так что работенка, похоже, накрылась. Хотя прояснить этот вопрос все равно нелишне.

Телефонная будка обнаружилась всего в нескольких шагах от «Прорвы». В музее никто не брал трубку, поэтому Спектор позвонил в «Корявый дракон» и спросил Дэнни Мао. Через несколько секунд в трубке послышался дружелюбный и уверенный, почти без акцента голос.

— Дэнни Мао. Кто говорит?

— Меня зовут Спектор. Я родился в год Огненной лошади. Мне нужно связаться с одним из ваших людей. У него бостонский акцент, он не теряет времени даром и очень осторожен.

Последовала короткая пауза.

— Мистер Спектор, я вас не знаю. Кто дал вам мой номер?

— Джокер по кличке Глаз. Послушайте, этим утром мне позвонили насчет работы. Сейчас положение изменилось, и я должен выяснить, что он от меня хочет. Вы можете мне помочь или нет?

— Возможно, но он человек очень занятой, и сегодня в особенности. Может быть, я передам ему, чтобы он связался с вами позже.

— Отлично. Тогда я отдам книжки кому-нибудь другому. — Что, если эта ложь поможет ему привлечь внимание Мао?

— А, вот вы о чем… Где вы сейчас находитесь?

Мао сразу взял быка за рога. Должно быть, эти книжки очень важны.

— Лучше давайте сюда номер, а не то я шепну кому надо, что это из-за вас с книжечками вышла проволочка.

— 555-4301. Это прямая линия. И смотрите, если выяснится, что вы зря морочили нам голову…

Спектор повесил трубку, не дослушав угрозы. Перед будкой стояла нарядная парочка — очевидно, им тоже нужно было позвонить. Он в упор взглянул на женщину, погладил свою ширинку и облизнул губы. Они поспешили убраться, и Спектор бросил в прорезь еще один четвертак, набрал номер.

Трубку взяли после первого же гудка.

— Лэтхем.

Это был тот самый человек, который звонил ему сегодня утром. Без сомнения. Единственный Лэтхем, о котором он слышал, был крутой адвокат.

— Это Спектор. Вы уже слышали о Мяснике?

— Разумеется. Его смерть кое-что меняет.

Судя по голосу, Лэтхем не слишком удивился его звонку. Послышалось щелканье компьютерной клавиатуры.

— Значит, все отменяется, так?

— Дайте-ка подумать. Пожалуй, вам лучше в любом случае поужинать в «Хайфонской лилии». Сейчас Семья Гамбионе крайне уязвима. Вряд ли они могут себе позволить сейчас потерять еще кого-нибудь из руководящей верхушки. Это может окончательно их подкосить.

— Значит, вы хотите, чтобы как можно больше их заправил было уничтожено. Так?

— Да. Возможно, нам удастся организовать вам премию — в зависимости от того, скольких вы нейтрализуете.

— Прекрасно. Глаз сказал, что вы все устроили и меня пустят туда без лишних вопросов. Он прав?

— Я уверен, что все так и будет. Да, кстати, а кто дал вам мой личный номер?

— Один очень милый юноша по имени Мао.

Спектор очень надеялся, что сопляку вгонят под ногти несколько бамбуковых побегов.

— Ясно. Благодарю вас. Мы будем держать вас в поле зрения. Удачной охоты.

Спектор повесил трубку. Четвертак со звоном вывалился в лоток для сдачи. Он оглядел улицу: если Астроном доберется до него, никакой премии уже не будет. И никакого «завтра» тоже.

Снова очутившись на улице, Дженнифер задумалась над своим положением. Одета она, мягко скажем… словом, не вполне одета. Последнюю мелочь отдала таксисту, который привез ее на Манхэттен. И что ей делать?

Однако прежде чем она успела собраться с мыслями, решение приняли за нее.

Двое мужчин вынырнули из потока прохожих, с обеих сторон подхватили ее под руки и повлекли за собой.

— Только пикни — пришью на месте! — прошипел один, и девушка проглотила невольный вскрик, уже готовый сорваться с губ.

В небольшом скверике, разбитом напротив музея, их поджидали еще трое, среди них был похожий на ящерицу джокер, которого она видела в роскошной квартире Кина.

— Клясс-ссеры, — прошипел он, подойдя совсем вплотную к Дженнифер, — Где они?

Девушка отшатнулась от длинного раздвоенного языка, который вырвался из его рта.

— Их нет у меня с собой.

— Вижу. — Он в упор уставился немигающим взглядом на ее одетую в бикини фигуру, — Где они?

— Если я скажу, вы сможете обойтись и без меня.

Джокер ухмыльнулся, роняя слюну с чересчур длинных верхних резцов. Он склонился к Дженнифер, и его язык порхнул по лицу девушки, пробежал по ее горлу, спустился по ложбинке между грудями, затем снова скользнул вверх и переместился к обнаженным рукам. Влажное прикосновение было почти чувственным, и по коже Дженнифер побежали мурашки — отчасти от страха, отчасти от наслаждения. Незнакомец, который держал ее за правую руку, больно сдавливал запястье, и джокер лизнул ее ладонь, прежде чем она успела сжать кулак. Язык помедлил на тыльной стороне руки, потом джокер выпрямился и втянул язык обратно в пасть.

— Мы и так обойдемсс-ся без-с тебя, — заявил он. — От тебя пахнет этим чужаком, Тахионом, — Его глаза превратились в щелки. — Зачем ты отдала ему книжки?

Значит, табличка в музее говорила правду. Костюм и впрямь когда-то принадлежал Тахиону, а этот джокер каким-то образом учуял запах. Она не могла отпираться, но признаваться в том, что она спрятала книги в восковую статую, тоже не хотелось. Надо было срочно сочинять какую-нибудь историю, но Дженнифер никогда толком не умела врать.

— Э-э…

— Давай, выкладывай.

На пальцах у джокера были толстые острые когти. Он провел ими по коже на груди Дженнифер — не настолько сильно, чтобы выступила кровь, но достаточно для появления красных отметин.

— Э-э…

Дерево у них за спиной вдруг взлетело на воздух, осыпав их листьями и обломками веток. Взрывная волна швырнула Дженнифер и тех двоих, что держали ее, на землю. Один выпустил ее руку, другого она трижды ударила коленом. Удалось ли ей попасть в пах или это был живот, она так и не поняла, но удар был нанесен от души: похититель завопил и отпустил ее. Девушка немедленно откатилась и принялась дико озираться по сторонам, как и ее противники.

— Вот он!

Один из них указывал на противоположную сторону улицы. Там стоял какой-то мужчина, чье лицо скрывал капюшон. Мужчина был среднего роста и весьма неплохо сложен. Однако в его облике не было ничего мало-мальски выдающегося, за исключением лука, который он держал в руках, — замысловатое приспособление с забавными загнутыми наружу концами, многослойной тетивой и странными штуками, похожими на небольшие блоки, к которым она крепилась. Мужчина хладнокровно положил на тетиву еще одну стрелу и прицелился; люди на другой стороне улицы заметили его и заметались, точно всполошившиеся цыплята.

Похожий на ящерицу джокер, похоже, узнал этого человека. Он яростно зашипел, когда незнакомец приготовился спустить тетиву, но проезжавший мимо автобус вдруг заслонил его мишени.

Бандиты бросились врассыпную, и Дженнифер решила, что ей тоже пора уносить ноги. Она побежала в глубину сквера, благодаря свою счастливую звезду за появление избавителя.

Наверное, это есть «Мститель с луком и стрелами», о котором наперебой писали все газеты последние несколько месяцев. Нью-Йорк, конечно, то еще местечко, но даже здесь вряд ли могло одновременно обнаружиться два человека, бегающих по улицам со старинным оружием.

Девушка поморщилась, наступив на острый камешек. И вдруг ее осенило — хотя теперь на незнакомце был капюшон, она узнала его по одежде и по осанке. Это был тот самый мужчина, который заговорил с ней на трибуне стадиона «Эббет Филдз».

Почему он преследует ее? Ему-то что нужно?

14:00

До офиса Розмари Вонищенка смогла добраться только к двум часам дня. Улицы и метро были переполнены облаченными в маскарадные костюмы и раскрашенными гуляками. Один раз в толпе промелькнула крокодилья пасть, но не успела Вонищенка броситься в том направлении, как поняла, что это маска из папье-маше, а не Джек. Это очень ее расстроило. В свое время при мысли о переменах, которые произвел в ее жизни вирус, Вонищенку всегда охватывала жалость к самой себе. Джек с его зачастую не подвластными ему преображениями показал ей, что может быть участь куда более тяжкая, нежели сопереживание смертям, рождениям и боли всей живности в городе.

Прислонившись к стене, Вонищенка задумалась об ужасных судьбах джокеров, лишенных даже возможности скрыться — потому что их уродства были слишком чудовищными или угрожающими, чтобы можно было их утаить. Женщина содрогнулась, на мгновение закрыла глаза и сознанием потянулась к черному коту и пестрой кошке, самым старым своим товарищам. Им ничто не угрожало, эта мысль ободрила ее.

Что-то дернуло ее за руку, вернув к действительности. Она прижала к себе защитного цвета сумочку и обрушила волну гнева и угрозы на воришку, который попытался вырвать сумку у нее из рук. Пораженный ее реакцией и растерявшийся от незнакомого ощущения в голове, похититель в маске джокера с извивающимися щупальцами юркнул в толпу.

Она нечасто пускала в ход свои способности против людей, поскольку не знала точно, подействуют ли они и каким образом. Все так же неуверенно чувствуя себя на высоких каблуках, Вонищенка оторвалась от стены и влилась в непрерывный поток народу, который, как и она, стремился к Могиле Джетбоя и Дворцу юстиции.

Когда женщина добралась до Дворца, большая часть толпы уже растеклась по направлению к Джокертауну, Могиле Джетбоя или китайскому кварталу. Вонищенка вошла в здание окружной прокуратуры. В деловом костюме она чувствовала себя куда менее уютно, чем в привычных лохмотьях, и шагать с уверенно поднятой головой было намного труднее.

Оказывается, Пол Гольдберг сменился с телефонной вахты. Вонищенка кивнула восседавшей за стойкой секретарше и во второй раз за день двинулась к кабинету Розмари. Когда она почти уже достигла цели, из соседней двери появился Гольдберг с пирамидой толстых юридических справочников в руках и едва не врезался в нее.

— Черт! Прошу прощения. — Гольдберг попытался удержать пирамиду и даже почти преуспел в этом — если не считать упавшей верхней книги, которую ловко подхватила Вонищенка. — Большое спасибо, — поблагодарил он. — Вы не пострадали?

— Все в порядке. Я вижу, вас спасли из телефонного рабства?

Вонищенка осторожно примостила пухлый том на верхушку пирамиды, под самым подбородком Гольдберга.

— Вы застали меня за этим занятием? — Гольдберг ухмыльнулся, подом озадаченно взглянул на нее. — Ума не приложу, как это я вас не запомнил.

— Вам было некогда. Мисс Малдун у себя?

Вонищенка махнула на дверь Розмари.

— У нас здесь просто сумасшедший дом. — Он слегка переместил стопку книг вправо. — Поэтому, если сможете, заходите попрощаться. Приятно будет поговорить с нормальным человеком.

— Посмотрим.

Она протянула руку и поправила верхний том.

— Гольдберг! Где эти чертовы книги?

В грубом бесплотном голосе слышалось откровенное нетерпение.

— Никогда не заставляйте миссис Чавес ждать. — Он прижал верхнюю книгу подбородком и рысцой припустил по коридору. — Надеюсь, еще увидимся.

Вонищенка проводила его взглядом. Когда она повернулась к кабинету Розмари, та стояла в дверях и улыбалась.

— Можно поздравить вас с победой, мисс Мелотти? — Розмари жестом пригласила Вонищенку в кабинет.

Та замотала головой и сердито поняла, что вся залилась краской.

— Так-так. В честь чего такой наряд? — Розмари закрыла за собой дверь, — Присаживайся.

— Ради дела.

Вонищенка опустилась в кресло и с еле слышным вздохом скинула туфли.

— Следует ли мне понимать это как «не знаю и знать не хочу»? — Ответом ей был лишь укоризненный взгляд Вонищенки. Она продолжила: — Мясник погиб. В автомобильной аварии. Не скажу, что я ужасно расстроена, но в аварию мне что-то слабо верится. Тебе что-нибудь об этом известно? Все произошло в Центральном парке в двенадцать с небольшим. — Розмари присела на краешек стола и отклонилась назад, запрокинув шею и выгнув спину, — Меня как местного эксперта по Семьям все спрашивают об этом. Я подумала, может быть, какая-нибудь белка или один из твоих котов что-нибудь видел…

— Прости. У них слишком короткая память, чтобы… — Вонищенка ахнула и замолкла, — Джек!

Ее тело сотряс спазм.

— Сюзанна, что случилось? Вызвать врача?

Розмари схватила подругу за руку, но та мгновенно выдернула пальцы. Вонищенка увидела конец мордочки крысы, глазами которой смотрела, яркую вспышку пламени, маленькую руку, сжимающую несколько небольших книжечек, завернутых в прозрачный полиэтиленовый пакет, еще одну руку, размахивающую пистолетом, и новую вспышку…

Фортунато до сих пор не мог поверить, что ей не шестнадцать, хотя она определенно не могла быть несовершеннолетней, раз ей доверили подавать спиртные напитки. Джинсы с футболкой закрывал фартук, медно-рыжие волосы были кое-как сколоты на макушке. В одной руке она держала несколько тарелок, в другую вцепился какой-то жирный турист. Толстяк кричал на нее, и она уже начинала потеть.

На это стоило посмотреть. В воздухе вокруг девушки начинала конденсироваться вода. Толстяк поднял глаза, недоумевая, откуда в помещении дождь.

— Джейн, — негромко позвал Фортунато.

Она вихрем обернулась — глаза у нее были огромные, как у газели.

— Ты! — воскликнула она, и тарелки полетели на пол.

— Успокойся, — попросил чернокожий туз. — Ради всего святого.

Она отбросила волосы со лба.

— Ты не представляешь, какой у меня сегодня выдался денек.

— Еще как представляю. Я хочу, чтобы ты, не задавая никаких вопросов, пошла со мной. Прямо сейчас. О сумочке, свитере и всем прочем можешь даже не заикаться.

Эта идея, похоже, ей не понравилась. Пару секунд она смотрела на него. Должно быть, в его лице, в его настойчивых глазах ей все же удалось увидеть что-то такое.

— Э-э… ладно. Только смотри, лучше бы твое дело оказалось важным. Если это какая-то шутка, мне будет не смешно.

— Это вопрос жизни и смерти. В самом прямом смысле.

Она кивнула и скомкала фартук.

— Тогда ладно. — Она бросила смятый комок поверх разбитых тарелок. — Все равно эта работа не годилась ни к черту.

Толстяк поднялся.

— Эй, что это за безобразие? Ты что, ее сутенер, приятель?

Фортунато не успел ничего ответить. Девушка метнула в обидчика полный неприкрытой ненависти взгляд, и мелкая морось, накрапывавшая вокруг него, превратилась в неожиданный пятисекундный ливень, который вымочил нахала до нитки.

— Пойдем отсюда, — сказала Водяная Лилия.

— Бог ты мой, и сколько же раз тебя обворовывали? — воскликнула она, обводя взглядом безупречную гостиную с белым мягким ковром, густо-малиновыми вертикальными жалюзи, белоснежным кабинетным роялем и малиновым же раздвижным диваном.

— Слишком много. Жаль, что у вас, людей, не хватает здравого смысла легализовать наркотики. Это очень многим облегчило бы жизнь.

— Некоторые из нас, людей, тоже об этом жалеют. Это могло бы существенно подправить экономику развивающихся стран. — Рулетка протянула руку, чтобы погладить лепестки составленного с большим вкусом букета из гардений и орхидей, который украшал стеклянный кофейный столик. Кондиционер гудел, нагнетая в комнату холодный воздух, и женщина зябко поежилась.

Разлитый по комнате аромат гардений мешался с запахом кофе, еще не успевшим выветриться с утра, и какой-то терпкой ноткой. Столик был пуст, если не считать большого альбома с фотографиями. «Девушки, которые без ума от лошадей» Роберта Вавры.[10] Рулетка положила альбом на колени и принялась перелистывать страницы.

— И кого ты предпочитаешь? Девушек или лошадей?

— А ты как думаешь?

Тахион ответил ей озорной ухмылкой. Он прослушивал сообщения на автоответчике, большинство из которых оставили женщины. Прозвучала последняя запись, он выключил автоответчик и выдернул телефон из розетки, — Ну вот, теперь можно рассчитывать хотя бы на несколько часов покоя.

Рулетка обнаружила, что не может заставить себя взглянуть в его откровенно жадные глаза, и снова уткнулась в альбом.

— Выпьешь чего-нибудь?

— Нет, спасибо.

Воздух в комнате, казалось, просто потрескивал от напряжения, которое возникло между ними. Чувствуя себя как на иголках, женщина поднялась и принялась бродить по комнате. Две стены от пола до потолка занимали книжные полки с произведениями на самых разных языках, а в нише, образованной выступом в стене и обрамленной двумя окнами, размещалось нечто вроде алтаря. На низеньком столике, покрытом расшитой скатертью из суровой ткани, лежал небольшой ножичек, стояли скромная, но прекрасная в своей безыскусности одинокая свеча и малюсенький керамический горшочек с орнаментом индейцев хопи, из которого торчала длинная, тонкая ароматическая палочка.

— Это действительно для…

— Для поклонения? — закончил он за нее из крошечной кухоньки, где наливал себе бренди. — Да. Культ предков, о котором я тебе рассказывал.

Его слова пробудили в ее душе уйму волнующих воспоминаний разом: вот Рулетка поет в хоре методистской церкви, вот ее мать репетирует рождественский спектакль с ребятишками, одетыми в костюмы ангелов, энергично встряхивает головой, барабаня по клавишам их старенького пианино, и тонкие детские голоса наполняют дом. Вот Рулетка, напуганная проповедью заезжего миссионера о возмездии за грехи и адских муках, жмется к отцу.

Женщина подошла к пианино и уселась на мягкую скамеечку. На крышке рояля лежала скрипка, и ее плавные янтарные изгибы мягко отражали свет. Все-таки в этой безупречной комнате удалось обнаружить беспорядок: на пюпитре громоздилась целая кипа партитур и нотных листов. Рулетку заинтересовал один из них, ноты казались знакомыми, но пометки были странными. Она откинула крышку и заиграла.

Когда Тахион подошел и встал у нее за спиной, она сразу почувствовала это — по тому, как забегали по спине колючие мурашки, и по тонкому аромату его любимых духов, которым повеяло на нее. Он сделал попытку поаплодировать, и лед у него в стакане звякнул.

— Браво! Ты превосходно играешь.

— Еще бы. Моя мать — учительница музыки.

— Где?

— В школе в Филадельфии.

Они немного помолчали, потом такисианин спросил:

— Ну и как тебе?

— Очень похоже на Моцарта.

Между изогнутыми бровями Тахиона прорезалась тонкая морщинка, и он зажмурился, словно от боли.

— Какой удар!

— О чем ты?

— Ни одному творцу не понравится, если его назовут неоригинальным.

— О, извини…

Он вскинул маленькую ладонь и ухмыльнулся.

— Даже если он сам знает, что это так и есть.

Она поменяла местами листы, и вновь руки запорхали над клавишами.

— Может, и неоригинально, зато мило.

— Спасибо. Мне приятно, что мое скромное произведение пришлось тебе по душе, но давай лучше исполним творение истинного мастера. — Мне так нечасто попадаются те, с кем я могу предаться… — он выдержал паузу и метнул на нее озорной взгляд, — музицированию.

Такисианин быстро пролистал кипу нот и вытащил бетховеновскую сонату до мажор для скрипки и фортепиано — так называемую «Весеннюю сонату».

Она смотрела, зачарованная тем, как его маленькие изящные руки ласкают лакированное дерево скрипки — то подтянут одну струну, то извлекут одинокую дрожащую ноту из другой.

— На чем будешь играть? — спросила она, указывая на рояль и на скрипку.

— У меня нет выбора. Я неравнодушен к ней. — Тахион снова погладил деревянную деку. — Она долгие годы удерживала меня от окончательного падения.

— Прошу прощения?

— Давняя история. Настроимся?

Вибрирующее «ля» прозвучало в комнате, сопровождаемое переливчатым голосом скрипки.

— Господи, что это? Страдивари?

— Куда мне. Нет, это Нагивари.

— А, тот самый химик из Техаса, который полагает, будто раскрыл секрет кремонской школы?[11]

Он опустил скрипку и улыбнулся ей.

— Ты просто прелесть. Интересно, есть хоть что-нибудь, о чем бы ты не знала?

— Предполагаю, таких вещей множество.

Он коснулся губами уголка ее губ, скользнул по шее, и его теплое дыхание ласково защекотало ей кожу.

— Так мы играем?

И она со смущением и злостью на себя отметила, что голос у нее срывается.

Они заиграли в унисон — скрипка запела, сначала на одной ноте, затем зазвучала серией переливов. Женщина эхом повторила музыкальную фразу, и время замерло, а реальность отступила куда-то далеко. Двадцать минут чистой гармонии и гениальной музыки. Двадцать минут без единого слова, мысли и заботы. Тахион полностью погрузился в музыку: глаза закрыты, ресницы трепещут на выдающихся скулах, медно-рыжие волосы разметались по скрипке, тонкое лицо сияет радостью.

Рулетка сложила руки на коленях и уткнулась взглядом в клавиши, а такисианин все так же молча положил скрипку в футляр. Мгновение спустя его руки опустились ей на плечи — точно две робкие птички, готовые вот-вот сорваться и улететь прочь.

— Рулетка, ты… ты вызываешь у меня такие чувства, каких я не испытывал уже много-много лет. Я очень рад, что сегодня ты решила прогуляться по Генри-стрит. Быть может, это случилось не просто так.

Она с каким-то отстраненным интересом наблюдала за собой — как сжались ее пальцы и побелели от напряжения костяшки.

— Ты снова ищешь во всем тайный смысл.

— Мне казалось, ты говорила только, чтобы я не вздумал искать у тебя утешения.

— Ну, так прибавь еще и поиски смысла.

Она заглянула под панцирь, который скрывал ее эмоции, и обнаружила под ним панику, нарастающую в такт участившемуся сердцебиению. Обратилась к своей душе и обнаружила кровоточащую рану. А еще — страх, ненависть, чувство вины, сожаление и безысходность.

Это все он виноват!

— Идем в постель.

Удивительно, как бесцветно прозвучали эти слова, за которыми крылось столько боли.

Если бы он спустился под землю, на дорогу ушло бы куда меньше времени. Джек с грохотом переступал по железным ступеням лестницы, ведущей на станцию. Первый уровень, второй, третий. Не многие люди, за исключением ремонтных рабочих, когда-либо бывали на четвертом уровне. Он открыл безымянную железную дверь и очутился в эксплуатационном туннеле, ведущем с запада на восток. Тусклые лампы в маленьких проволочных клетках горели пронзительным желтым светом, образуя вдоль коридора маленькие островки освещенности. Ботинки увязали в грязи.

Приятно было шагать, не подлаживаясь под бесчисленные толпы праздных прохожих, путающихся под ногами. Джек взглянул на часы — и не поверил своим глазам. Шел всего лишь третий час. А ему-то казалось, будто он ищет Корделию уже целую вечность. Вернее сказать, он совершенно потерял счет часам и минутам. А вдруг он попусту тратит время? Может, лучше связаться с Розмари, разыскать Вонищенку, позвонить в полицию или еще что-нибудь… Нужно смотреть по сторонам, а не думать.

Туннель резко поворачивал, и когда он завернул за угол и наткнулся на кого-то, со всех ног удиравшего в противоположном направлении, то сначала получил мимолетное впечатление темной фигуры. Потом разглядел один-единственный гигантский глаз посреди лица, монокль, блеснувший в тусклом свете…

— Сукин сын! — выругался тот и замахнулся на Джека.

Красное пламя вырвалось из его кулака, рокочущая волна болезненного звука ударила в барабанные перепонки, и он услышал, как что-то прожужжало над головой и угодило в бетонную стену коридора. Щеку обдало цементной крошкой. Боль пока еще не дошла до него.

— Эй! — закричал Джек.

Он упал на дно туннеля, и эпинефрины[12] взяли верх. Теперь им владели одни инстинкты. Все накопившееся напряжение этого долгого дня, все отчаяние от бесплодных поисков, накатывавшее волнами желание убить кого-нибудь — переплавились в критическую массу. Кроме того, он был голоден. Очень голоден.

— Придурок! Отцепись от меня! Сдохни!

Темная фигура опустила пистолет. Еще один выстрел. Джек увидел россыпь искр — пуля угодила в стальную опору.

— Ты что творишь? — вскрикнул он, — А-а-а!

Джек почувствовал, как удлиняется его тело, растет и разбухает хвост, как трещит по швам его одежда и вытягивается лицо, превращаясь в крокодилью морду. Ряды зубов проклюнулись быстрее, чем ростки, поливаемые чудо-удобрением. Он заскреб когтями, пытаясь найти опору на утоптанном земляном полу. И зашипел в предвкушении.

Он был голоден. В глубине его мозга теплился еще и гнев. Но голод затмевал все.

Человек с пистолетом попятился в угол. В другой руке у него что-то блеснуло. Не веря своим глазам, он уставился на аллигатора.

— Убирайся прочь, тварь!

Щелкнув челюстями, аллигатор бросился вперед. Что-то грохнуло, из дула пистолета полыхнул огонь, и бронированную шкуру существа над передней ногой оцарапала пуля. Челюсти с невероятной силой сомкнулись, джокер закричал и изо всех сил вытянул руки, пытаясь отогнать зверя. Пистолет упал наземь и затерялся во тьме. Завернутый в полиэтилен пакетик исчез в зубастой пасти вместе с рукой, которая его держала. А также с частью предплечья, плечом и лицом. Булькающий крик оборвался.

Брызнуло стекло — монокль отлетел и ударился о стену туннеля.

Аллигатор вытащил зубы из останков. Он заглотил свою добычу не жуя. Пища упала в желудок, где мощные ферменты позаботятся о том, чтобы утолить его голод. Аллигатор снова раскрыл пасть и заревел, точно бросая вызов незримому сопернику.

Ответа не последовало. Аллигатор тяжело поводил головой из стороны в сторону. Где-то глубоко шевелилась мысль, что еда — не единственная его важная задача на сегодня. Он пополз вперед, в темноту. Ему нужно было что-то сделать.

— Такси? — удивилась Водяная Лилия, — Мне казалось, мы спешим.

— Я со всем справлюсь, — сказал Фортунато. — Нам не нужен очередной эффектный ход. Только не сегодня.

Такси затормозило, и они уселись в машину.

— Эмпайр-стейт-билдинг, — сказал Фортунато водителю. Потом откинулся на спинку сиденья, — Сейчас не стоит лишний раз светиться.

— Это Астроном, да?

— Только что убил Малыша Динозавра. Разорвал на куски. Он и Несущего Гибель убил бы, но тот оказался на удивление крепким. О Плакальщике ты, наверное, уже слышала. Так что…

Он запнулся. Джейн, похоже, его не слушала.

— Малыш Динозавр? — переспросила она.

Фортунато кивнул.

— Боже правый, — Она смотрела прямо перед собой. Вода — не слезы — бусинками собиралась у нее на щеках. Фортунато не мог сказать, заплачет она сейчас по-настоящему или примется рвать обивку сиденья. В конце концов она выговорила: — Ладно. — Голос у нее получился тонкий и какой-то сдавленный. Она попробовала еще раз: — Ладно. Можешь на меня рассчитывать. С чего начнем?

Ничего не получилось, подумал Фортунато. Она не собирается испуганно и беспомощно жаться к тебе в поисках защиты. Жизнь слишком ее закалила. И что ты станешь делать, если все откажутся от твоего покровительства?

— Как насчет того, чтобы поработать телохранителями?

— Ты серьезно? И кого мы будем охранять?

— Я думал о Хираме Уорчестере.

— Это такой толстый?

— Он определил, что представляют собой монеты Астронома. Ему тоже может грозить опасность.

Столь знаменитое и единственное в своем роде заведение, как «Козырные тузы», не могло не получать свою долю неприятностей, и Уорчестер давным-давно смирился с вынужденной необходимостью содержать службу безопасности, но всегда настаивал на том, чтобы она действовала осмотрительно. Служащие Питера Чау, среди которых были как мужчины, так и женщины, исполняли свои обязанности быстро, эффективно, в высшей степени профессионально и исключительно неприметно. Когда речь шла о том, чтобы утихомирить подвыпившего клиента, грабителя или самоубийцу-прыгуна, решившего броситься с высоты Эмпайр-стейт-билдинг вниз, сравниться с ними не мог никто. Однако Астроном был им определенно не по зубам.

Модульный человек был таким же неприметным, как джокер где-нибудь в глуши вроде Айдахо. Андроид обладал безупречной мужественной красотой, хотя его лицо не отличалось какой-либо индивидуальностью и было начисто лишено волос. Чтобы скрыть купол радара, он носил обтягивающую шапочку. На каждом плече у него было по гранатомету на вращающихся шарнирах, вмонтированных в синтетическую плоть.

Его плечевые модули привлекали всеобщее внимание, и обычно Хирам настаивал, чтобы Модульный человек оставлял оружие в камере хранения у входа. Но сегодняшний день никак нельзя было назвать обычным. Когда андроид приземлился на балконе и его проводили в кабинет, ресторатор сразу осведомился, каким оружием тот располагает.

— Левый модуль стреляет гранатами со слезоточивым газом, а второй заряжен дымовыми шашками, — доложил Модульный человек. — Дым, разумеется, не повлияет на работу моего радара, но ослепит любого потенциального противника. Слезоточивый газ…

— Я знаю, как действует слезоточивый газ, — резковато оборвал его Хирам. — Твой создатель исходил из предположения, что противник должен дышать. Будем надеяться, что так оно и есть.

— Я могу заменить гранатомет на бронебойную пушку двадцатого калибра, — с готовностью предложил Модульный человек.

Уорчестер фыркнул.

— И думать не смей палить из пушки в моем ресторане, иначе ноги твоей здесь больше не будет.

— Вообще-то это скорее большой пулемет.

— Неважно.

— Хотите, я начну патрулировать окрестности?

— Я хочу, чтобы ты сел где-нибудь в укромном уголке и не отсвечивал, — сказал Хирам. — Нам еще нужно переделать уйму всяких дел. Гости начнут прибывать около семи. Если что-нибудь произойдет, то, скорее всего, до этого времени.

Он отвел андроида в бар и оставил там в обществе бутылки шотландского виски. На обратном пути в кабинет его перехватил Кертис.

— Они испортили только омаров, — доложил он. — Работники Жабра приводят в порядок то, что удалось сохранить. Те, которые не разбежались, конечно. Жабра увезли в джокертаунскую клинику.

— Выясни, кто у них там за главного, и передай, что мне нужен тунец, — сказал Хирам. — Весь, который у них есть. Вместо омара подадим тунца по-каджунски.

— Поль не обрадуется, — заметил Кертис.

— Пускай пошумит. А потом — берется за готовку. Если он откажется, я займусь этим сам. Я знаком с каджунской кухней. — Он задумчиво помолчал. — Вообще-то у мяса аллигатора забавный вкус. Как думаешь, у Жабра не может оказаться… нет, это уже чересчур. Да, и предложи им за тунца повышенную цену. Если бы сегодня утром я не вмешался, ничего этого бы не произошло.

— Не вините себя.

— А кого тогда? Помню, как мне только поставили диагноз «дикая карта», еще в семьдесят первом. Когда Тахион заверил меня, что смерть мне не грозит, к тому же я получил еще и сверхъестественные способности, я решил, что должен использовать свою силу на общее благо. Звучит нелепо, но таково было тогда веяние времени. Говорю тебе, Кертис, разыгрывать из себя профессионального героя — смешно, хотя и вполовину не так смешно, как я выглядел тогда в своем костюме. — Он задумчиво умолк и смахнул с жилета ворсинку. — Он был превосходно сшит, но все равно выглядел смешно. В любом случае, в маске или без нее, я со своим телосложением был довольно узнаваемой фигурой, и моим неуклюжим попыткам стать полупрофессиональным искателем приключений пришел безвременный конец, когда один дошлый журналист безошибочно вычислил мою личность. Зачем скромничать, в стряпне я действительно разбираюсь. Жабр пострадал бы куда меньше, если бы сегодня утром я напомнил себе об этом.

Прежде чем Кертис успел что-либо ответить, Хирам развернулся и закрыл за собой дверь кабинета.

На столе уже ждал обед: три толстые свиные отбивные, поджаренные с базиликом и луком, щедрая порция спагетти, отваренная на пару брокколи с тертым сыром «романо» и кусок знаменитого чизкейка, которыми так славились «Козырные тузы».

Рядом с нетронутым подносом лежала газета. «Дейли ньюс» уже вышла специальным выпуском, и Энтони принес экземпляр вместе со смокингом Хирама. На первой полосе была опубликована любительская фотография, сделанная на Могиле Джетбоя. Вне всякого сомнения, сенсационный кадр, но смотреть долго не хотелось.

Уорчестер поймал себя на том, что отводит глаза от растерзанного тела Малыша и вглядывается в лица окружающих людей. Чувства, владевшие ими, были видны как на ладони: ужас, истерия, страдание, шок. Справа в кадр попала хорошенькая блондинка, едва ли старше восемнадцати лет, — она смеялась, очевидно, над какой-то остротой своего кавалера, за чью руку она держалась, пока еще не ведая о трагедии, которая разыгралась всего в нескольких футах от нее. Что она почувствовала, когда оглянулась, еще не отсмеявшись до конца? А что почувствует, когда увидит этот снимок, навечно запечатлевший ее беззаботный смех?

Обед стыл, но у Хирама в кои-то веки не было аппетита. Растерзанный мальчишка был для него постоянной головной болью. Однажды душным летним вечером маленький птеранодон влетел в обеденный зал — двери на террасу были открыты — и переполошил посетителей. Тогда было разлито немало напитков, разбито немало тарелок, перевернуто немало десертов, и с полдюжины негодующих гостей ушли, не заплатив по счету. Хирам положил конец инциденту, сделав маленького негодника слишком тяжелым, чтобы удерживаться на лету, и в недвусмысленных выражениях отчитав его. Судя по всему, он тогда нагнал на мальчишку такого страху, что тот вел себя тише воды ниже травы почти неделю.

Когда зазвонил телефон, Хирам быстро схватил трубку.

— Что еще? — неприветливо буркнул он.

Сейчас он был не в настроении разговаривать.

— Это я, — раздался в трубке голос Джея Экройда.

Хозяин «Козырных тузов» почти позабыл о детективе.

— Где ты находишься? — осведомился он.

— В настоящий момент — у телефона-автомата рядом с мужским туалетом в «Хрустальном дворце» и являюсь объектом самого пристального внимания джокера, который похож на гибрид мешка с саблезубым тигром. По-моему, он тоже хочет позвонить, так что сразу к делу. Кристалис что-то известно.

— Кристалис известно множество самых разных вещей, — заметил Уорчестер.

— Просто уйма, — согласился Экройд. — Ваш приятель действует не сам по себе. Он и его шайка — часть какой-то организации, причем весьма крупной. Кристалис знает, что к чему, но цена, которую она заломила за эту информацию, оказалась мне не по карману. Однако возможно, что она окажется по карману тебе. Я приведу ее на сегодняшнюю вечеринку, чтобы ты мог сам с ней потолковать.

— Ты собрался притащить ее сюда? — переспросил Хирам. — Джей, она же джокер, а не туз.

— Зато я — туз, — напомнил ему Экройд, — а она — моя дама. Не волнуйся, я взял с нее слово, что она не станет выставлять напоказ свои буфера. А жаль. Они у нее что надо, пусть даже и невидимые. Просто притворись, что действительно веришь, будто она из Англии, и все будет в порядке.

— Превосходно! Пока ты улаживал личные дела и изучал бюст Кристалис, Жабр оказался на больничной койке, а я лишился омаров.

— Я знаю.

— Откуда?

— Перед тем как отправиться к Кристалис, я заехал на Фултон-стрит — подумал, вдруг мне удастся увидеть Жабра, показать ему пару фокусов, ну, например, вытащить монетку из его жабр, убедить его поговорить со мной. Когда я увидел в переулке горящий фургон, меня сразу одолели подозрения. Мне навстречу прошел семифутовый малый. Очень похож на того, что ждет своей очереди поговорить по телефону, только еще страшнее. Я решил помочь нашему правосудию и задержал его. Он сейчас в тюрьме.

— Отлично! — воскликнул Хирам. — Джей, это первая хорошая новость за весь день. Спасибо тебе. Ты молодчина. Можешь месяц обедать у меня бесплатно.

— Надеюсь, твое предложение распространяется и на аперитивы? Только это еще не все. Пока что Дубина за решеткой, но рано или поздно кто-нибудь услышит его вопли, и тогда кто-нибудь пересчитает головы и выпустит его оттуда, если, конечно, мы не придумаем, в чем его можно обвинить. Можешь взять это дело на себя?

— Я… Джей, мне бы очень хотелось, но я сейчас не могу оставить ресторан.

— Что, фуа-гра не отпускает?

— Фортунато собирался забросить ко мне кое-каких людей. Я должен быть здесь. И потом, я Дубину и в глаза не видел. Они ведь напали на Жабра. Пусть он подаст заявление.

Экройд вздохнул.

— Ладно уж. Я схожу, поговорю с ним. Черт! В такие дни я жалею, что дикая карта не дала мне способности летать. Ты видел, что творится на дорогах?

Спектор смотрел через Гудзон на побережье Джерси. Он вырос в Тинеке и, сколько себя помнил, всегда ненавидел ньюйоркцев. Прежде всего — за их презрительные замечания и неистощимый запас шуток о Джерси. Они в самом деле считали себя лучше только потому, что жили всего в нескольких милях дальше. Каждое убийство ньюйоркца было маленькой местью за то, как они с ним обращались.

Теперь Астроном уже должен знать, что он жив. Сам старик, скорее всего, слишком занят, чтобы смотреть телевизор, но у него никогда не было недостатка в «шестерках», которые услужливо перескажут ему содержание выпусков новостей. Оставалось лишь надеяться, что он сочтет остальных тузов из своего черного списка более важными, чем Спектора. И вообще, чем черт не шутит — а вдруг старика прикончат? Ведь ему уже приходилось терпеть поражения.

Он оглянулся на Манхэттен. Прямо на другой стороне шоссе высилась башня «Гавани ветров», где роскошные квартиры стоили бешеных денег. Архитектура напоминала вымысел фантастов тридцатых годов, включая и открытое фойе, тянущееся по всей высоте здания. Спектор проследил взглядом до самой вершины серебристой стрелы небоскреба и прищурился. Там, наверху, было что-то — вернее, кто-то.

Человек на дельтаплане оттолкнулся от края крыши на высоте двадцатого этажа над землей. Несколько секунд он камнем падал вниз, потом выровнялся и полетел к реке, «Эй, приятель, фараоны засадят тебя за решетку, когда поймают». Спектор страдал акрофобией, и одна только мысль о том, чтобы упасть с такой высоты, с крыльями или без крыльев, заставила его содрогнуться. Он снова обернулся в сторону Джерси.

Что-то надвигалось на город с того берега реки. Предмет летел на высоте нескольких сотен футов и быстро приближался.

— Черепаха! Значит, Астроном пока что до тебя не добрался.

Спектор питал к Черепахе почти такие же чувства, как и ко всем прочим тузам, которые участвовали в налете на Клойстерс, то есть терпеть его не мог. Он расправил плечи и почесал губу, внезапно почувствовав себя уязвимым. Если Астроном пытается расправиться с Черепахой, он не желает находиться поблизости.

Черепаха замедлил полет и поплыл над рекой. Под ним покачивалась на легкой зыби пара частных катеров, но им, похоже, ничто не угрожало. Панцирь Черепахи начало слегка потряхивать; дельтаплан стремительно понесся на панцирь. Их уже разделяло меньше сотни футов. Послышался скрежет — как будто разрезали стекло, — потом громкий хлопок; дельтаплан резко развернулся. Одним из последних приобретений Астронома был молоденький туз-пуэрториканец, которого он называл Бесом. Парнишка мог генерировать электромагнитный импульс, который выводил из строя все электрические приборы на расстоянии в пятьдесят ярдов. Камеры и прочую электронную начинку Черепахиного панциря теперь можно было смело отправлять на свалку.

Бес развернулся обратно и поднялся над Черепахой. Ветер замедлял его полет, заставляя набирать высоту. Мгновение спустя панцирь окутала пелена рыжего пламени. Напалм. Оглушительный взрыв эхом отразился от воды. Когда языки пламени начали затухать, Спектор заметил, что панцирь местами тлеет. Черепаху начало болтать еще сильнее, и он полетел вниз, затем послышались громкий всплеск и шипение. Ближайший катер направился к месту падения. Черепаха пару раз качнулся на поверхности воды и камнем пошел ко дну, как будто его тянули. Водная гладь сомкнулась, и миг спустя над ней курился лишь легкий пар. Боже правый! Кто бы мог подумать, что это окажется так просто!

Наверняка Астроном наблюдал за гибелью туза. Старик отправлял их на тот свет одного за другим. В прошлый раз им удалось нанести ему поражение только потому, что тузы действовали сообща и застигли его врасплох. Сегодня все обстояло с точностью до наоборот. Спектор услышал приближающийся вой сирен. Он развернулся и побежал.

— Мы видели все по телевизору. Сначала Плакальщик, потом Малыш. Ужасно. Просто в голове не укладывается.

Фортунато кивнул — в набитом битком кабинете Уорчестера ему было не по себе. Кроме них, там находились шеф-повар, вышибала и еще парочка официантов.

Модульный человек, сидевший у окна, оживился и подошел к ним.

— Привет, — сказал он Джейн. — Не знаю, помните ли вы меня. Я Модульный человек. Можете называть меня Модулем.

Водяная Лилия рассеянно кивнула ему и тут же отвернулась в другую сторону.

— Я здесь не нужна, — напустилась она на Фортунато. — Ты просто пытаешься спрятать меня в таком месте, где я не путалась бы у тебя под ногами.

— Неправда, — солгал чернокожий туз. — Ты же видела Астронома. Кому как не тебе знать, как велико его могущество. Единственная наша надежда — численное преимущество. Если все мы соберемся в одном месте…

— Все? Включая и тебя?

— Мне нужно отыскать остальных. Это моя карма, понимаешь? Моя обязанность.

— Но ты не обязан делать все в одиночку. Позволить кому-нибудь помочь тебе — не преступление. — Фортунато не проронил ни слова. — Я… А, к черту все. Зачем попусту сотрясать воздух? Только еще кое-что. Если ты оставишь меня здесь и кто-нибудь погибнет или пострадает, в то время как я могла бы его спасти, я тебе этого не прощу. Понял?

— Я переживу.

Хирам вышел к лифту следом за ним.

— Э-э… Фортунато? Можно тебя на секунду? — Тот кивнул. — Мне звонил лейтенант Альтобелли из полиции. Он искал тебя.

— Зачем я ему понадобился?

— Он об этом не упомянул, но сказал, что ты нужен ему в Клойстерсе, и как можно быстрее.

— Ладно. Значит, это будет в моем списке следующим пунктом.

— Фортунато?

— Что?

— А как же Тахион?

— А что Тахион?

— Разве Астроном не имеет зуб и на него тоже?

— К черту такисианина.

— Ты не возражаешь, если я хотя бы предупрежу его?

— Мне плевать, — пожал плечами Фортунато. — Не вздумай только устроить какую-нибудь глупость или уйти отсюда и оставить тех, кого я сюда приведу. Я рассчитываю на тебя. Не подведи.

— Ясно, — безрадостно протянул Уорчестер.

Подошел лифт. Фортунато нажал кнопку первого этажа, и двери закрылись.

От запаха горячих кренделей в животе у Спектора заурчало. У него с утра во рту маковой росинки не было, если не считать нескольких орешков в «Прорве». Он подошел к палатке. Торговец, невысокий мужчина средних лет, одетый в голубую рубаху и черные брюки без ремня, улыбнулся, демонстрируя кривые желтые зубы. На груди у него красовался значок «Тот еще крендель».

— Чем могу помочь?

— Дайте мне крендель. Нет, лучше два.

Торговец вытащил два кренделя и рассеянно завернул их в бумагу.

— Да уж, скажу я вам! Я бы не прочь, чтобы День дикой карты был семь раз в неделю. Тогда я мог бы выйти на пенсию и играть на бегах.

Спектор взял крендели и расплатился. У этого торгаша скучные и тупые мечты, как у всех неудачников. Сам Спектор давно уже не тратил время на бесполезные мечты. Он просто убивал и время от времени удивлялся, почему это больше его не волнует.

Крендель оказался теплым и вязким. Пока этого хватит, а затем он поужинает в «Хайфонской лилии». Неожиданно его накрыла волна тошноты, голова закружилась, в глазах потемнело. Он выронил крендели и упал на колени.

— Эй, мистер, вам что, плохо? — услышал он чей-то голос.

Рядом с ним затормозил лимузин. Зеркальное стекло медленно опустилось. Ему улыбался Астроном. Спектор согнулся пополам и уткнулся лицом в холодный асфальт. У него не было сил пошевельнуться. Он закрыл глаза, хватая ртом воздух. Пахло кренделями.

Хлопнула дверца машины. Последнее, что он почувствовал, перед тем как потерять сознание, были чьи-то руки, которые рывком подняли его.

Фортунато представил ее Водяной Лилией, но она сказала Хираму, что предпочитает, чтобы ее называли Джейн.

— Я вас понимаю, — сказал он, улыбаясь самой очаровательной своей улыбкой. — Меня раньше называли Фэтмэном из-за фигуры. — Она казалась милой и застенчивой, но одежда ее никуда не годилась. Голубые джинсы, конечно, имели право на существование, но не в «Козырных тузах», а кроссовки так и вовсе выглядели замызганными до неприличия. — Идемте со мной, пожалуйста. Здесь сейчас просто сумасшедший дом.

Ресторатор провел девушку по гудящему, как муравейник, ресторану, в относительное спокойствие своего кабинета, и позвонил Энтони. Когда шофер появился, он представил его Джейн и велел:

— Назовите ему ваши размеры.

— Размеры?

Она, казалось, была озадачена.

— Сегодняшний ужин — официальное мероприятие, — пояснил Уорчестер. — Почему бы такой хорошенькой молодой девушке, как вы, не выглядеть на нем как можно более привлекательно? Боюсь, вам придется удовольствоваться тем, что привезет Энтони, — мы не можем позволить вам отправиться по магазинам самостоятельно. Фортунато настаивает, чтобы мы все держались вместе, а я считаю, что у него отличное тактическое чутье. — Он обратился к шоферу. — Думаю, ей пойдет что-нибудь синее или зеленое. С открытыми плечами. Не забудь о чулках и прочих аксессуарах. Вы носите высокие каблуки, Джейн, или предпочитаете обувь на плоской подошве?

— Погодите! — Ее глаза широко распахнулись. — Я не могу позволить себе дорогую одежду.

— Каблуки, — решил Хирам. — И только каблуки — у вас красивые ноги. «Козырные тузы» позаботятся обо всем. — Он улыбнулся. — Не волнуйтесь, я найду, по какой статье это списать. Мой бухгалтер — настоящий гений.

Девушка покачала головой.

— Нет. Простите, но я не могу позволить вам сделать это.

Хирам опешил.

— Но почему?

— Я не могу принять от вас в подарок дорогую одежду. Не могу. Я ее не возьму.

— Но… вы ставите меня в неловкое положение. Видите ли, я не навязываю своим гостям форму одежды, но будет неудобно, если…

Внезапно в разговор вмешался Энтони.

— Возможно, барышня согласится принять платье взаймы. — Хирам и Джейн как по команде удивленно воззрились на него, — Если мне будет позволено высказать такое предложение.

— Я не могу, — повторила она. — Даже взаймы. Час назад я бросила свою работу, и даже если найду себе другую, то все равно никогда в жизни не расплачусь с вами — какие у официантки доходы!

Уорчестер улыбнулся.

— Расплатитесь — если станете официанткой в «Козырных тузах». Не сегодня, разумеется, а с завтрашнего дня, когда мы снова откроемся для посетителей, лишние руки нам никогда не помешают. Даю вам слово, чаевые у нас отменные.

Джейн на секунду задумалась.

— Ладно. Я согласна. Будете вычитать то, что я вам должна, из моего заработка.

Она слабо улыбнулась.

— Превосходно, — подытожил Хирам, — А теперь, увы, мне нужно работать. Дела. Если вы голодны, отыщите Кертиса, он организует вам что-нибудь на обед.

Когда девушка вышла, Хирам поймал себя на том, что смотрит на закрытую дверь. Она, конечно, слишком молоденькая для него, но… очень хорошенькая, чистая, трогательная — такие всегда его привлекали. Джейн напомнила ему Эйлин Картер, которой было лишь немногим больше, когда они познакомились… давным-давно. Чистота и внутренняя сила — убийственное сочетание. Малышке очень повезет, если эта смесь не окажется убийственной для нее самой.

Он нахмурился, машинально сжал кулак и пустился в воспоминания о мертвых. О задиристом мальчишке с иллюзией собственного всемогущества, о крепком мужчине в желтом, от чьего крика лопались камни. И об Эйлин. О незабвенной Эйлин.

Прошло уже много времени — семь лет — с того дня, когда Фортунато пришел к нему с кроваво-красной одноцентовой монетой и Хирам назвал имя, не ведая, что тем самым подписывает ей смертный приговор. Потом он долго не мог этому поверить. Мертва? Эйлин мертва? Она всего лишь помогла идентифицировать редкую монету — и за это ее убили?

Эйлин была его возлюбленной за много лет до того, как вирус предъявил на него свои права. К тому времени, когда она увлеклась Фортунато, между ними все уже было кончено, но девушка все равно много для него значила. Сутенер затащил ее к себе в постель, а потом послал на верную смерть, втянул ее в какие-то свои темные делишки, к которым она имела не больше отношения, чем сам Хирам.

Та ночь, когда Фортунато сообщил ему о ее гибели, стала одной из самых тяжких за всю его жизнь. Он слушал рассказ о масонах, и чувствовал, как желчь подступает к горлу, а со дна души вздымается ярость. Он никогда не воспользовался своей данной вирусом силой для того, чтобы убить кого-либо, но в ту ночь он был на волосок от этого. Он стискивал пальцы, глядя, как гравитационные волны бушуют вокруг высокого чернокожего мужчины с миндалевидными глазами, и гадал, какой вес Фортунато сможет вынести? Пятьсот фунтов? Тысячу? Две? Разорвется ли его сердце до или после того, как эти длинные жилистые ноги подломятся под тяжестью тела? Хирам мог это выяснить. Всего-то — сжать пальцы в кулак, тугой, напряженный кулак.

Разумеется, он не сделал этого. Не сделал, потому что кое-что понял, пока слушал рассказ. Дело было не в словах: чернокожий туз был не из тех мужчин, кто склонен делать подобные признания. И все же что-то в его тоне, во взгляде черных глаз, прикрытых узкими веками, сказало ему — Фортунато тоже любил ее. Возможно, любил даже сильнее, чем Хирам, которому достались в наследство ненасытный отцовский аппетит и непостоянство. Поэтому он разжал уже наполовину стиснутый кулак и с тех пор вместо ненависти испытывал по отношению к этому колдуну-сутенеру с острым языком непонятное родственное чувство — как если бы тот был его братом.

Впоследствии он пытался оставить эту историю в прошлом и забыть о своих сверхъестественных способностях. Он предоставил полиции бороться с преступностью, а богам — вершить правосудие, сам же с головой ушел в дело, в котором считал себя мастером, — вкусно кормил людей и таким образом делал их, пусть и ненадолго, чуть-чуть счастливее.

Но сейчас, вспоминая Эйлин, Малыша Динозавра и Плакальщика, тревожась о судьбе Жабра, милой юной Водяной Лилии, доктора Тахиона и всех прочих, кто попал в черный список Астронома, Хирам Уорчестер снова чувствовал, как разгорается в нем ярость — точно так же, как она бушевала в его душе в ту ночь в семьдесят девятом году.

По словам Фортунато, этот Астроном — дряхлый старик. Он, наверное, не выдержит большой тяжести.

Хирам с минуту созерцал поднос, потом взял нож и вилку и принялся методично расправляться с остывшим обедом.

Спектор пришел в себя, но глаза открывать не стал. Он знал, что находится в лимузине Астронома. По обеим сторонам от него сидели какие-то люди. У того, что сидел слева, был костлявый локоть. Значит, это старик.

— Не прикидывайся, Несущий Гибель. Это тебе не поможет.

Астроном ткнул Спектора под ребра локтем.

Тот открыл глаза. Справа сидела женщина средних лет. Ее лицо производило впечатление карикатуры на красавицу; косметикой она не пользовалась. На ней было старомодное белое хлопчатобумажное платье с широким поясом. Заметив пристальное внимание к своей особе, женщина отвела взгляд.

— Нечего сказать? С другой стороны, ты никогда не был особенно разговорчив. — Астроном положил ладонь на его левую руку. — Полагаю, ты сейчас весь внимание.

Спектор взглянул в расширенные зрачки старика и попытался пустить в ход свою силу — а вдруг получится? Не вышло. Он сунул руку за пазуху, нашаривая револьвер. Но ни пистолета, ни кобуры не обнаружилось.

Астроном покачал головой.

— Я забрал его. Жалко видеть, как ты пытаешься схватиться за пистолет. Тебе повезло, что я снова нашел тебя.

— Черепаха мертв, верно?

— Да. Это так просто, когда ты знаешь, что должно произойти, а они — нет.

— Как вы это устроили?

— Наш добрый друг капитан Блэк послал на полицейской частоте ложный сигнал бедствия, — Астроном приложил палец к морщинистому лбу, — Нужно просто принимать решения, на шаг опережая своих врагов. И дело в шляпе.

— Бесу повезло, что ему удалось подобраться так близко.

Спектор со вздохом откинулся на мягкую спинку. Он разыграл все свои карты.

— Едва ли это удача. У Черепахи возникли проблемы с уровнем сахара в крови, верно, дорогая?

— И весьма серьезные, — подтвердила женщина. — Еще хуже, чем то, что я сделала с мистером Спектором.

— Несущий Гибель, дорогая. Зови его Несущий Гибель. — Пальцы, сжимавшие руку Спектора, стиснули ее еще крепче. — Поздоровайся с Инсулин, Несущий Гибель. Она — моя новая подающая надежды ученица.

— Привет, сладенькая, — саркастически процедил он. — Я все еще жив. Должно быть, я зачем-то вам нужен, раз вы оставили меня в живых. И кого же я должен убить на этот раз?

— Об этом позаботятся мои более преданные сторонники. Нет, я оставил тебя в живых по другой причине. — Этот Фортунато… — Астроном потряс кулаком, — я хочу, чтобы он помучился, прежде чем я прикончу его. У него есть женщины. Мы с тобой хорошо позабавимся сегодня ночью. Тебе ведь всегда это нравилось, а, Несущий Гибель?

— Да. Во сколько?

Спектор не мог поверить, что так легко отделался. Старик все никак не отпускал его руку.

— Поздно. Очень поздно.

— Отлично.

— И все же я должен наказать тебя за то, что ты попытался скрыться от меня. Ты должен помнить свое место.

— Нет! — ахнул он, пытаясь вырваться.

Астроном вцепился в его предплечье. Хрустнули кости; резкая боль объяла руку от запястья до плеча. Уцелевшей рукой Спектор ударил старика по лицу, разодрав ему щеку и сбив с глаз очки.

— Какой бы силой ты ни обладал, Несущий Гибель, я могу обратить ее против тебя. Я могу стереть все твои воспоминания до единого — кроме воспоминания о твоей смерти, и уродовать тебя до тех пор, пока ты не превратишься в самый ужасный кошмар джокера.

Спектор почувствовал, как срастаются кости. Его рука выглядела так, как будто к ней добавили третий, неподвижный сустав. Он попытался выдернуть ее, но Астроном держал крепко.

— Думаю, ему уже лучше, Инсулин. Он больше не посмеет пойти против нас, — И отпустил его руку.

— Только посмотри, что ты со мной сделал, старый хрыч! — закричал Спектор.

Астроном поднял очки и водрузил их обратно на переносицу.

— Тебя ждет куда более худшая участь, если ты еще раз меня разочаруешь. Водитель, остановите машину.

Лимузин плавно подкатил к тротуару. Инсулин распахнула дверцу. Она взглянула на изуродованную руку и улыбнулась.

«Погоди, он когда-нибудь взъестся и на тебя, — подумал Спектор, перебираясь через нее. — Надеюсь, он вывернет тебя наизнанку».

— Сегодня вечером. Будь наготове. Когда настанет время, я приду за тобой, — сказал Астроном.

Инсулин закрыла дверцу. Лимузин влился в поток машин.

Спектор поднял глаза. Люди показывали на него пальцами и хохотали, как будто увидели что-то смешное. Кое-кто отводил глаза. В нескольких кварталах вдоль Парк-авеню возвышалось здание «Пан-Америкэн». Спектору захотелось очутиться на его крыше. Впрочем… На всей планете не найдется такого места, где можно чувствовать себя в безопасности. Он быстро зашагал по улице, жалея, что нет времени убивать каждого, кто насмешливо посмотрел на него.

15:00

Спальня тоже была отделана в малиновых тонах, но с акцентом на серое, а не белое. Опять книги, опять цветы, на прикроватном столике фотография женщины с грустными глазами в платье по моде сороковых годов. Немыслимых размеров шкаф, забитый одеждой самых неописуемых расцветок.

Тахион уселся в кресло у окна, стащил сапог. Струя воздуха от кондиционера задела хрустально-серебристую подвеску над его головой; послышался мелодичный звон.

— Позволь мне.

Рулетка опустилась перед ним на колени и сняла второй сапог — ступни у него оказались совсем крошечные, не то что у Джозии с его сорок пятым размером.

— Это я должен тебя раздевать.

Она отбросила сапог.

— Не понимаю, то ли мне радоваться, что ты так спешишь, то ли беспокоиться, что тебе хочется поскорее разделаться с этим.

Пальцы, расстегивавшие пуговицы на блузке, замерли, и в зеркале она заметила, каким мертвенно-серым стало ее лицо. Она торопливо сбросила одежду и взглянула на свое отражение.

— Мадам, вы прекрасны.

Рядом с ней Тахион казался статуэткой из слоновой кости и сердолика. Его голова со спутанными рыжими кудрями едва доставала ей до плеча.

Ее губы искривились в жалкой улыбке.

— Идем. Я поблагодарю тебя в постели.

Они устроились на одеяле; матрас забулькал и закачался. Он потянулся к ней, потом повернулся и отключил телефон, стоявший на прикроватном столике. Подмигнув, с плотоядным выражением прижался к ней; его пальцы и губы со знанием дела запорхали над ее телом, отыскивая чувствительные местечки, заставляя ее дрожать от страсти. На этот раз задание едва ли можно было назвать тягостной повинностью, такисианин оказался искусным любовником: пальцы раздвинули влажные завитки волос у нее на лобке, язык запорхал по чувствительной плоти, дразня клитор. Она запустила руку в его кудри и притянула ближе к себе. На миг прошлое и будущее отступили куда-то далеко под всепоглощающим напором страсти.

Тахион вытянулся на постели рядом с ней, и его горячий напряженный член уперся ей в бедро. Головка, точно ласкающийся жеребенок, ткнулась во влажную расселину, и Рулетка, вздохнув, раздвинула ноги ему навстречу. Но мужчина продолжал дразнить его, его губы терзали ее соски, он доводил ее до исступления, лаская ее клитор. Она зарычала и рывком прижала его к себе, а когда любовник вошел в нее, впилась губами в его губы. И в одно мгновение ощутила легкое, словно перышко, прикосновение его сознания, которое, не причинив никакого вреда, наткнулось на щиты, расставленные Астрономом как раз на такой случай, и пульсирующую волну яда, которая приближалась, словно рыщущая охотничья собака, и вот уже замерла наготове, дожидаясь разрешения.

Но его не последовало. Рулетка оправдывала свое решение смутной мыслью, что сначала поиграет с ним, поманит его любовью — тем сокрушительнее будет удар, который он в конце концов получит. Она оплела его руками и ногами и понеслась навстречу ему в головокружительном ритме. Его вскрики перемежались невнятными нежными речами, но она не издавала ни звука, как будто своим безмолвием могла перечеркнуть наслаждение.

Излив в нее семя, он с хриплым вскриком упал ей на грудь.

— Рулетка, полагаю, у тебя есть способности туза. — Такисианин тяжело дышал.

— Нет!

Она оттолкнула его, и Тахион озадаченно захлопал глазами.

— Твоя ментальная защита ничем не напоминает те неуклюжие щиты, какие бывают у натуралов. У тебя она очень сложная.

Женщина встала на колени и принялась раскачиваться на постели, зажав руки между бедрами; на кофейной коже выступил липкий пот.

— Я не знаю, как это объяснить.

— Если ты позволишь мне прощупать их, возможно, я смогу это объяснить.

— Нет, нет! Я боюсь. Не надо! Я не хочу! Я тебе не разрешаю! — От собственного пронзительного голоса у нее заломило виски.

— Ладно, ладно. — Ласковые руки успокаивающе поглаживали ее, как норовистую кобылку. — Тело и душа принадлежат исключительно тебе. Я ни в коем случае не принуждаю тебя.

Рулетка прильнула к нему, уткнулась лицом ему в бок, соленый от пота, и вдохнула его запах — запах его тела, их любви и лосьона после бритья.

— Обними меня. Я не хочу больше думать.

— Тише, тише. Рядом со мной ты в безопасности.

И он снова недоуменно захлопал глазами — смех женщины заметался по комнате безумными осколками, словно ее грудь и горло разрывало от боли.

— Сюзанна!

— Я уже успокоилась. Все в порядке. — Вонищенка откинулась на спинку и сделала глубокий вдох, — Так сильно…

— Что случилось?

В голосе Розмари слышалась неподдельная тревога. Вонищенка взглянула на нее.

— Книги у него — мне так кажется. Ну, те, с марками.

— У Джека? Каким образом?

Вонищенка недоуменно развела руками.

— Он их съел.

— Значит, они мои.

Разговор внезапно оборвался из-за появления четверых незнакомцев. Представители отдела по борьбе с организованной преступностью пришли к Розмари посовещаться относительно того, где можно ожидать конфликтов. Сейчас, когда у полиции и без того было достаточно забот, им не хватало только полномасштабной войны кланов. А она, если верить Розмари, была более чем возможна. Остальные Семьи, скорее всего, ударят по Гамбионе, но будут действовать без лишней спешки, испытывая их силу и проверяя на крепость новое руководство клана. Самую большую опасность представляли «Белоснежные цапли», далеко опережавшие колумбийцев, байкеров и даже Семью мексиканских Геррера. «Цапли» не отличались ни осторожностью, ни сдержанностью, ни терпением. Если Гамбионе не восстановят свою власть, причем очень быстро, их уничтожат.

Пока Розмари обсуждала возможные ответные действия Семей, Вонищенка тихонько сидела в своем кресле в уголке за столом Розмари. Закрыв глаза и позволяя разговору плавно течь мимо нее, она мысленно искала Джека. Он отступил в туннели, где чувствовал себя в наибольшей безопасности, но всякий раз, когда Вонищенка пыталась подействовать на него и заставить остановиться, он сопротивлялся. Аллигатор не понимал точно, что и зачем он ищет, но тем не менее упорно продолжал поиски. Проникнув в глубины его мозга, Вонищенка обнаружила, что в сознании аллигатора Корделия каким-то образом ассоциируется с мыслью о лакомом кусочке пищи. Это открытие едва не стоило ей потери связи — комичность положения нарушила ее сосредоточение. Не забыть потом рассказать Джеку! Снова сихронизировавшись с рептилией, она аккуратно изменила кое-какие нейрохимические связи между мозгом и ногами, ослабила устойчивость нейронов. Теперь аллигатор двигался, словно в замедленном кино.

Вонищенка заморгала и снова сосредоточилась на кабинете; начав с портрета Фьорелло ла Гуардиа, который висел на дальней стене. Полицейские ушли. Розмари сидела за столом и просматривала чье-то досье.

— Добро пожаловать в реальный мир. И где же Джек?

— Где-то под Боуэри, насколько я могу сказать, — Вонищенка прищурилась. — Ты действительно считаешь, что это… что это реальный мир?

Розмари выглянула в окно.

— Это единственный мир, который у меня есть. — Она снова посмотрела на подругу. — Ты многое уловила из нашего разговора? — Вонищенка пожала плечами, и Розмари продолжила: — Я должна связаться со своими источниками и выяснить, что происходит. После этого я хочу получить эти книги. Когда они будут у меня, я решу, что с ними делать. — Розмари придвинула к себе телефон и начала набирать номер.

Вонищенка молча наблюдала за ней.

— Макс, это Роза Мария Гамбионе. Я слышала, сегодня много всего произошло. Дон Фредерико…

Она протянула руку и включила громкую связь.

— …давненько не звонила, Мария.

— Да, давненько. Но я все еще остаюсь Гамбионе.

— Дон Фредерико скончался, — сообщил Макс после паузы. — Возможно, это случайность, возможно, дело рук этих чертовых… прошу прощения, Мария, — китайцев. Нам всем недостает твоего отца, Мария. Такое никогда бы не произошло, будь он с нами.

— Мой отец был хорошим доном, Макс. В Семье есть кто-нибудь, кто может стать новым доном?

— Нет. Мясник — прошу прощения, Мария, — думал, что будет жить вечно.

— И что будет с Семьей?

Вонищенка метнула на Розмари острый взгляд. В тоне помощницы окружного прокурора прозвучало нечто большее, нежели вежливое участие, и вид у нее был встревоженный. Ее пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели.

— Сегодня в восемь назначен сбор в «Хайфонской лилии». Капо, что помоложе, любят встречаться там, да и кормят у них неплохо. Капо решат, кто станет новым доном. Прошу прощения за дерзость, но я надеюсь, что на этот раз их выбор будет более мудрым.

— Я в этом уверена, Макс.

— Мария, если ты дашь мне свой телефон, я буду держать тебя в курсе всех дел.

— Нет-нет, меня вечно нет дома, а автоответчики я терпеть не могу.

— Поверить не могу, что такая милая девушка до сих пор так и не нашла себе мужа. Нельзя же до конца своих дней оплакивать Ломбардо Люччезе. Не позволяй этой трагедии испортить тебе жизнь.

— Спасибо тебе, Макс. Я и не позволяю. Ты же знаешь, какая я привереда. Настоящая дочь своего отца.

— Да уж. Такая же сильная и умная, как он. Пожалуйста, не пропадай. Мы все по тебе скучаем.

Глаза Вонищенки становились все больше и больше. Розмари взяла ручку и запустила ею в подругу.

— Береги себя, Макс. Я еще позвоню. Чао.

— Чао, Мария.

Телефон пискнул — Розмари отключила громкую связь.

— Что тебя так насмешило, Сюзанна?

— «О, Макс, карьера помощницы окружного прокурора отнимает у меня слишком много времени, чтобы можно было подумать о Семье». Они что, действительно ничего не знают?

— Сюзанна Мелотти, Бог накажет тебя за такие слова. Разумеется, они ничего не знают. Розмари Малдун ни капли не похожа на Марию Гамбионе. Последний раз я видела их своими глазами несколько лет назад, на похоронах матери, и то пришлось нацепить парик, вуаль и не краситься, — Розмари покачала головой, — Почему кто-то должен догадаться? Здесь все считают, что я откуда-то знаю нужных людей, чтобы быть экспертом по Семьям. И еще они считают, что я приношу удачу.

— Бог уже меня наказал. — Вонищенка откинулась на спинку кресла и склонила голову набок. — Ты действительно печешься о благополучии Гамбионе, правда? Они до сих пор твоя семья.

— Если равновесие сил нарушится, это будет катастрофа. — Розмари поднялась.

— Чушь. Пойдем искать Джека.

Розмари открыла было рот, чтобы ответить, но зазвонил телефон, и бесплотный голос секретарши сообщил:

— Мисс Малдун, у меня тут маленькое затруднение. Звонит сержант Фицджеральд из тюрьмы Тумс. Похоже, кто-то, э-э, «телепортировал», если я правильно его расслышала, предполагаемого преступника в одну из камер.

— Матерь божья, ну почему именно сегодня! — Розмари метнула в телефон такой взгляд, как будто хотела, чтобы он взорвался. — Патриция, разве сегодня дежурит не Томлинсон?

— Ну да, мисс Малдун, у меня тоже так написано. Но он все еще на обеде, а все остальные, до кого я пыталась дозвониться, где-то на совещании или не берут трубку.

— Как же, на совещании они. — Розмари вздохнула и снова уселась за стол. — Ладно, я займусь этим.

Разве можно поверить утверждениям Розмари, будто Гамбионе ее не интересуют? Эти книжки просто стали для нее возможностью воссоединиться со своей настоящей семьей. Вонищенку злило, что она попалась на удочку и помогла Розмари приблизиться к этой цели. Кроме того, она ревновала подругу к ее прошлому.

Вонищенка отрешилась от всего происходящего в кабинете и сосредоточилась на Джеке, который все еще продолжал преследовать свою добычу. Она засекла его не сразу, несмотря на то что передвигался он совсем медленно. Когда она поняла, где он находится, то вернулась обратно в кабинет и обнаружила, что Розмари смотрит на нее недобрым взглядом.

— Сержант Фицджеральд, который в скором будущем должен стать офицером Фицджеральдом, в истерике. Двух слов связать не может. Придется ехать туда. Почему бы тебе не пойти со мной, а оттуда мы бы вместе отправились за Джеком? — Вонищенка кивнула, и Розмари щелкнула кнопкой интеркома. — Патриция, попытайтесь найти Гольдберга. Скажите ему, что я жду его у лифта. — Розмари схватила пиджак, повешенный на спинку стула. — Идем, пока не случилось еще что-нибудь. Не хочу затягивать.

— А он там зачем?

Вонищенка сунула ноги в туфли и поморщилась. Потом вышла в дверь, которую придерживала для нее Розмари.

— Твой приятель Гольдберг? Потому что он новенький и должен научиться справляться с такими делами. И потом, не одной же мне страдать. Пошли скорее!

Гольдберг уже ждал у лифта, нервно расхаживая.

— Сюзанна, по-моему, ты уже знакома с Полом Гольд бергом, — Розмари махнула в сторону Вонищенки. — Пол, это Сюзанна Мелотти, моя подруга и союзница.

— Рад официальному знакомству, мисс Мелотти. — Он улыбнулся. — Надеюсь, в прошлый раз я вел себя не слишком нелюбезно?

— Нет.

Вонищенка нажала на кнопку «Вниз».

— Э-э… ясно. Ясно. — Пол обернулся к Розмари. — Мисс Малдун, могу я спросить, зачем я здесь?

Он развел руками и вопросительно взглянул на нее.

— Сегодня неподходящий день, чтобы подступать ко мне с места в карьер, Пол. — Розмари взглянула на Вонищенку, которая следила за тем, как меняются номера этажей на табло. — По пути расскажу.

— Да, мэм, — отчеканил Пол.

Альтобелли встретил Фортунато у заграждений, перекрывавших южный вход в парк Форт-Трайон. Заграждения стояли здесь так долго — сначала из-за молодежных группировок, потом из-за разгрома, который устроили тузы во время налета на Клойстерс, — что уже стали частью пейзажа.

Полицейские были повсюду. Едва отъезжала одна машина, как ее место тут же занимала следующая. Они увозили нарушителей — тощих подростков в джинсах и футболках, закованных в наручники. У некоторых руки и лица были окровавлены. Альтобелли покачал головой. Невысокий и седеющий, он был бы довольно стройным, если бы не пивное брюшко.

— Это все затея господина комиссара, — буркнул он вместо приветствия. Всю последнюю неделю полицейский комиссар выступал по радио — призывал к жестким мерам на время празднования Дня дикой карты. — Весело, да? Нашли время для своих забав. Если бы мы охраняли улицы, как нам и полагается, вместо того чтобы приводить в чувство этих детишек, может быть, Плакальщик и тот мальчишка остались бы в живых. Не говоря уже о Черепахе.

— Что???

— Только что передали по рации, — кивнул Альтобелли. — Я и сам ушам своим не поверил. Парочка тронутых тузов при помощи какой-то глушилки вывели из строя все его приборы. А потом облили беднягу напалмом. Ухнул в Гудзон. Сейчас ищут панцирь. Пока что никаких следов.

— Господи Иисусе!

«Если они добрались до Черепахи, — подумал Фортунато, — нам всем конец. Надежды нет. Я умру».

В каком-то смысле, когда он потерял всякую надежду, ему стало легче. Теперь вопрос был в том, чтобы сохранить лицо. Спасти то, что еще можно спасти, а об остальном не думать.

«В четыре часа тебя уже не будет в живых. Остается только ждать. И готовиться. Даже не думай о том, чтобы спастись, потому что ты уже мертв. Но ты должен убить его. Чего бы тебе это ни стоило, ты должен убить его — или умереть при попытке это сделать».

Руки у него тряслись. Не от страха, нет, скорее от смертельной, бессильной ярости. Он сжал их в кулаки. Так сильно, что ему стало больно. Не отдавая себе отчета в том, что делает, он развернулся и грохнул кулаком по заднему стеклу ближайшей полицейской машины. Осколки небьющегося стекла рассыпались по заднему сиденью, блестя, как неграненые алмазы.

— Господи боже мой, Фортунато! — Альтобелли подбежал к машине, — Ты цел?

— Да.

— И что я теперь скажу руководству про стекло?

— Скажешь, что это кто-то из малолеток. Мне все равно. — Он согнул пальцы, произнес про себя пару успокаивающих мантр, — Забудь про стекло. Расскажи, зачем я тебе здесь понадобился.

— Из-за этих банд. — Альтобелли с неохотой отвернулся от машины. — После того как вы здесь камня на камне не оставили, в Клойстерс никто не ходил, поэтому ребятишки снова обосновались здесь. Комиссар надеется, что облава на малолеток потеснит джокеров с заголовков газет. Здесь все изрыто подземными туннелями. И трупы.

— Покажи.

Альтобелли провел его за заграждения к машине «скорой помощи». На каталках бок о бок лежали два тела. Фортунато приподнял одну простыню. Под ней оказался подросток в бандане. Его лицо показалось Фортунато смутно знакомым. Горло его было закрыто ватным тампоном.

— Он был чем-то вроде курьера у масонов, — сказал Фортунато. — Это все, что мне известно.

Альтобелли молча кивнул на второе тело. Этот при жизни был красив — золотистые волосы, прямой нос и мужественный подбородок. Фортунато видел его в джокертаунском участке — в ту ночь, когда погибла Эйлин.

— Роман, — сказал чернокожий туз. — По-моему, его звали Роман. Он — один из них. Последнее, что я о нем слышал, — что он в тюрьме. Должно быть, выпустили под залог или что-нибудь в этом роде.

— Там было еще с полдюжины. Их мы уже увезли. Части тел двух или трех девушек — какие именно, уже не определить. Эксперты скажут. Скорее всего, шлюхи. — Он быстро взглянул на Фортунато. — Не хочу сказать ничего плохого. И еще что-то такое, похожее на деревянную статую, только когда мы нашли ее, от нее уже остались одни щепки. Что удивительно, на ней была одежда.

— Может, какой-нибудь туз, — предположил Фортунато. — Деревянный человек или кто-то вроде.

— Это еще не все, — продолжил полицейский. — Один из парней еще жив.

Спектор оглядел замусоренную улочку в поисках чего-нибудь потяжелее. Он устал и не вполне твердо держался на ногах. Должно быть, это последствия манипуляций этой твари, Инсулин.

Астроном сейчас должен быстро расходовать энергию. И единственная причина, по которой Спектор еще жив, заключалась в том, что старик нуждается в нем, чтобы восстановить силы. Когда они вдвоем убивали кого-то, особенности способа, каким Спектор лишал людей жизни, облегчали Астроному поглощение их энергии. Часть этой жизненной силы каждый раз перепадала Спектору. После этого он чувствовал себя просто великолепно, а ведь в последнее время такое случалось нечасто. Возможно, ему удастся убить старого негодяя до «подзарядки» — если тот достаточно ослабеет. В противном случае Астроном зарядится до отказа, и тогда никто и ничто не сможет остановить его.

Заглянув в помойный бачок, Спектор вытащил оттуда разбитое мраморное пресс-папье в виде вставшего на дыбы жеребца без головы, затем опустился на колени и уложил искалеченную руку на асфальт. Поднял пресс-папье точно над сломанными костями и несколько раз потренировался опускать его, потом поднял руку как можно выше. Он закрыл глаза и представил, что на асфальте лежит череп Астронома, и изо всех сил обрушил пресс-папье вниз. Послышался хруст. Спектор заскрежетал зубами, чтобы не закричать, и повторил операцию еще раз. Снова хруст. Он отбросил безголового жеребца в сторону и вытянул кости в ровную линию. Через пару минут отпустил руку, она выглядела относительно прямой, но в запястье по-прежнему не двигалась.

Спектор поднялся на нетвердые ноги; боль терзала его даже больше обычного, а костюм — единственный его костюм — превратился в черт знает что. Оставалось надеяться, что хуже уже не будет.

Фортунато осторожно перешагнул через высоковольтные кабели, которые полицейские натянули в туннелях. Дуговые лампы горели через каждые несколько футов. Стены были блестящие и покрытые крошечными пузырьками. Наверняка один из тузов-масонов пробурил их при помощи какой-то тепловой силы.

Самая большая пещера насчитывала тридцать футов в поперечнике. На полу лежал ветхий персидский ковер; кто-то явно тушил о него сигареты. Мебель была из дешевой пластмассы и некоторое время, похоже, простояла под дождем.

Одетые в штатское полицейские в резиновых перчатках собирали вещественные доказательства и складывали их в полиэтиленовые пакетики. Один как раз подобрал использованный одноразовый шприц. Фортунато перехватил руку полицейского и понюхал иглу.

— Героин.

— Его здесь уйма, — пожал плечами полицейский. — Он в наше время дешевле грязи.

Туз кивнул, думая о Веронике. Может быть, она сейчас где-нибудь на улице, перевязывает себе руку, нащупывает темно-лиловую вену на сгибе локтя…

— Вон там, — показал Альтобелли. — Понятия не имею, что это за уродец.

Фортунато узнал его по рассказам Водяной Лилии. Это было существо из кошмаров, странный маленький гений, который построил для Астронома машину Шакти. Боязнь тараканов и ненависть к ним сыграли с ним злую шутку, превратив его в это насекомое.

— Кафка? Тебя ведь так зовут, верно?

— За глаза, — ответил человечек.

Он сидел на табачного цвета диванчике в углу. Те части его тела, которые выглядывали из-под белого лабораторного халата, были того же самого тускло-коричневого цвета, что и диванчик, — тощие ножки с шипами, ручки, похожие на пинцеты, плоское безносое лицо с двумя шишками на том месте, где у людей обычно глаза.

Фортунато встал перед ним. Ему было холодно. Больше он ничего не чувствовал.

— Где он?

— Я не знаю, — ответил Кафка.

— Почему ты не мертв, как все остальные?

Безликая голова повернулась к нему.

— Еще не вечер. Все еще впереди. Некоторые из этих… детишек… решили поиздеваться надо мной. Когда я добрался сюда, то услышал крики. Я спрятался в туннеле.

— А еще что-нибудь ты слышал?

— Он велел еще кому-то — одной женщине — ждать его около какого-то склада, когда она покончит с делом. Он говорил что-то о корабле.

— Что за корабль?

— Не знаю.

— С кем он разговаривал?

— Я так и не узнал ее имени. Видел ее раз или два. И потом, от моих глаз почти нет толку. Я мог бы попытаться описать вам, как она пахнет.

Фортунато покачал головой.

— Можешь еще что-нибудь вспомнить? Хоть что-нибудь?

Кафка задумался.

— Он говорил что-то насчет четырех часов. Это все, что мне удалось расслышать.

Несущий Гибель сказал, что к четырем часам дня все будет кончено. Какая-то яхта? Или круизное судно? Едва ли. Ни одно судно, передвигающееся по воде, не сможет унести так быстро и далеко, чтобы Фортунато не сумел найти его. Выходит, это космический корабль. Но откуда, черт возьми, Астроном возьмет этот корабль?

— Скажите им, чтобы меня кремировали, пожалуйста, — попросил Кафка. — Я ненавижу это тело. И мне невыносимо думать, что оно останется, когда меня не станет.

— Ты пока еще жив, — заметил Альтобелли.

— Это ненадолго, — ответил Кафка. — Это ненадолго.

На обратном пути Фортунато сказал:

— А знаешь, он ведь прав. Астроном вернется за ним. Не спускайте с него глаз ни на секунду. Как солдаты со своих винтовок.

— Ты шутишь, да?

— Он свалил Черепаху.

— Ладно. Убедил. В подобных случаях процедура такая: задержанного отправляют в джокертаунский участок, это район капитана Блэка. Но я поставлю своих ребят охранять его. Для одного дня мы и так слишком много раз опростоволосились.

Они вышли на солнечный свет.

— А теперь послушай, — сказал Альтобелли. — Будь осторожен. Если увидишь этого типа, Астронома, сразу вызывай подкрепление, понятно?

— Хорошо.

— Пожалуйста, — попросил полицейский.

16:00

Нейронные импульсы угасли, и тело стало непослушным и медлительным, как во сне, но аллигатор упорно полз по туннелям глубоко под Боуэри. Хотя крокодилий мозг не осознавал этого, он двигался примерно в направлении Стюйвесант-сквер. Существо, которое лишь время от времени было Джеком, искало еду, из стороны в сторону ворочая рылом с широкими ноздрями в попытке определить местонахождение особенно лакомого кусочка. У этого самого кусочка были темно-карие глаза и блестящие черные волосы. Этот образ намертво отпечатался в крокодильем сознании.

Существо ползло по островкам холодного света от тусклых аварийных ламп на стенах туннеля. Свет, вероятно, оставила бригада технического обслуживания, которой иногда командовал Джек, хотя они и не собирались возвращаться на работу раньше следующего понедельника. Счет за электричество оплатит город. От него не убудет.

Аллигатор завернул за угол и очутился в гораздо более старом отрезке туннеля. Пол здесь был из каменных плит, а не цементный. Потолок понизился, а уровень влаги — наоборот, и его лапы то и дело попадали в солоноватые лужицы. Немигающие глаза без интереса скользнули взглядом по многолетним слоям граффити на каменных стенах. У входа в узкий ответвляющийся туннель кто-то, очевидно не знавший, куда девать время, высек слово КРОАТОАН.[13]

Аллигатору было все равно. Им двигали лишь простейшие побуждения, и он упрямо сражался с этой ужасной инерцией, которая с каждым шагом тянула его назад. И еще голод. Он до сих пор был страшно голоден. Голод гнал его вперед.

Темная невысокая вода теперь стояла во всем туннеле. Аллигатор радовался ей, на примитивном уровне своего сознания надеясь, что вода будет прибывать до тех пор, пока он не сможет плыть. Мощный хвост заходил ходуном в предвкушении.

Его уши уловили незнакомый шум, и он резко остановился. Добыча? Он не был в этом уверен. Обычно он довольствовался чем придется, но в этом шуме было что-то такое… Он различил клекот многочисленных когтей по камню, шипение почти голосов…

Они налетели на него из-за следующего поворота. Их было не меньше двух дюжин, в основном крошечных, не больше его растопыренной лапы. Другие были крупнее, а совсем немногие, вероятно вожаки, достигали четверти размера его двенадцатифутовой туши.

Большой аллигатор медленно разинул пасть и вызывающе взревел.

Маленькие рептилии обступили его полукругом; их глаза вспыхивали в свете аварийных ламп. Вымокшие шкурки влажно блестели, отливая изумрудно-зеленым — наиболее выражен этот оттенок был у самых мелких. Шкуры более крупных, подросших аллигаторов отливали сероватой белизной, какой-то нездоровой бледностью.

Вся стая зашипела и заревела в один голос и бросилась вперед. Сотня острых зубов сверкала, как полированная кость.

Большой аллигатор взглянул на них и снова взревел. Он мог бы их сожрать, но не хотел. Они были чем-то другим, нежели просто пищей. Они были такими же, как он, пусть даже и много его мельче. Он закрыл пасть и ждал их приближения.

Маленькие рептилии добежали до него первыми, зашныряли вокруг, приподнимаясь на хвостах и задних лапах, и принялись тереться о его мускулистые лапы. Шипение, то низкое и раскатистое, то высокое и пронзительное, огласило туннель.

Они окружали его совсем недолго — мелочь скакала вокруг, более крупные рептилии жались к старшему брату. Большой аллигатор ощутил нечто чуждое и тревожащее. Это был не голод — скорее нечто противоположное.

Потом стайка рептилий покинула его — мелочь напоследок снова сделала несколько кругов, прежде чем нагнать старших товарищей, которые уже успели продвинуться по туннелю и завернуть за следующий поворот. Клекот когтей по мокрому камню отдалился, и запах других рептилий тоже.

Большой аллигатор заколебался. Ему хотелось свернуть с прямого курса вслед за маленькими товарищами, стать частью чего-то большего, отличного от того, к чему он уже принадлежал. Потом звуки и запахи исчезли, остался лишь звон сочившейся откуда-то воды. Он снова устремился в темневший впереди туннель и опять принялся тяжело переставлять лапу за лапой. Сейчас для него не существовало ничего более важного, чем тот образ в его сознании, который вел его за собой.

Проведя два часа на улице, в одиночестве, без денег, босиком и почти безо всякой одежды, Дженнифер начала понимать, каково это — быть преследуемой. Она боялась слишком долго оставаться на одном месте, боялась, что тот джокер снова выследит ее, но все равно не решалась обратиться ни к кому за помощью. День клонился к вечеру, не за горами была ночь, и на улице оставаться девушка тоже боялась. Она уже пропустила мимо ушей с полдюжины непристойных предложений, а с наступлением темноты положение только ухудшится. Следовало придумать толковый план, но Дженнифер чувствовала себя загнанной в угол, кроликом, попавшим в силок. Ей нужно какое-то прибежище, тихое и безопасное местечко, где можно перевести дух, дать отдых стертым ногам и прежде всего обдумать положение. Указатель перед маленьким кирпичным зданием на Орчад-стрит заставил ее остановиться. Это именно то, что ей нужно!

Надпись на фасаде гласила: «Всех скорбящих утешение». Церковь, судя по всему, была католическая. Дженнифер выросла в семье протестантов, но ее родители никогда не придавали особого значения вере, впрочем, ей тоже не были знакомы глубокие религиозные чувства — во всяком случае такие, которые могли бы помешать искать убежища в католической церкви.

Она взбежала по выщербленным каменным ступеням и сквозь высокие двустворчатые деревянные двери вошла в небольшой вестибюль. Очутившись в вестибюле, она взглянула на вход в неф — и остолбенела.

Сам вестибюль представлял собой небольшое помещение, лишенное окон и вымощенное каменными плитами. Вдоль боковых стен тянулись деревянные скамьи и ряды вешалок, которые сейчас пустовали. Закрытые двустворчатые двери, которые вели в неф, тоже были деревянные. Их украшала роспись в наивном стиле, которая была бы прекрасной, если бы не гротескность ее темы.

Такого Христа Дженнифер еще не видела. Он (девушка думала о нем в мужском роде, хотя не была точно уверена, что в данном случае это так) был обнажен, если не считать обрывка холста, прикрывавшего его чресла, и обладал двумя парами рук и двумя головами с аскетически худыми лицами. Одно — бородатое мужское, другое — гладкое женское, по обеим лицам скатывались капли крови; каждую голову оплетал терновый венец. На передней поверхности туловища Христа имелись четыре пары грудей, причем каждая нижняя была меньше предыдущей. Самую нижнюю грудь справа пересекала зияющая кровоточащая рана. Христос был распят не на кресте, а скорее на чем-то вроде извивающейся спирали, скрученной лестницы. Точно, это модель ДНК!

На заднем плане виднелись и другие фигуры. Маленький и худенький человечек, облаченный в пышные одежды, напоминал Тахиона, причем у доктора, как у римского бога Януса, было два лица. Одно казалось безмятежным ангельским ликом, ласково улыбалось и лучилось бесконечной добротой, другое было плотоядной маской демона, порочной и злобной, с полуоткрытым ртом, из которого торчали острые зубы и сочилась слюна. В правой руке, со стороны ангельского лика, он держал погасшее солнце. В левой — зазубренную молнию.

Остальные образы вызвали у девушки еще большее замешательство. Улыбающаяся Мадонна с пернатыми крыльями кормила младенца Христа — у каждой груди по голове. Козлоногий человек в белом лабораторном халате исполнял какую-то дикую пляску, держа в руке микрофон. Юноша с золотистой кожей и выражением бесконечного стыда и раскаяния на прекрасном лице жонглировал радугой серебряных монет.

Венчала сцену та же надпись, что и на фасаде, а под ней чуть более мелкими буквами было написано: «Церковь Иисуса Христа, Джокера».

Дженнифер поджала губы. Она кое-что слышала об этом течении ортодоксального католицизма, которое исповедовали многие джокеры, испытывавшие тягу к религии. Высшее католическое духовенство, разумеется, не желало иметь с церковью Иисуса Христа, Джокера ничего общего и считало ее ересью. Эта религия не была в полном смысле слова подпольной, но не-джокеры практически ничего не знали о ней, особенно о тайных обрядах, которые, по слухам, совершались в подземных склепах, куда, в отличие от церквей, широкая публика не допускалась.

Однако сейчас было не самое подходящее время заниматься теологическими изысканиями, решила Дженнифер. Она уже была совсем готова развернуться и выйти из церкви, когда неожиданный звук — какое-то не то хлюпанье, не то чавканье, не то чмоканье — донесся из-за дверей, ведущих в неф. Она оцепенела; изображение Иисуса Христа, Джокера раскололось пополам, и двери распахнулись. На пороге стояла фигура, тускло освещенная рядами свечей, которые горели в нефе. Незнакомец был высокий и массивный, ростом со среднего мужчину, но в два раза шире, с головы до ног скрытый просторной сутаной, доходившей до полу. Безволосое, мертвенно-бледное лицо почти тонуло в полумраке под капюшоном. Дженнифер с трудом различила, что оно круглое и маслянистое, с двумя большими блестящими глазами под мигательными перепонками, которые беспрестанно моргали. Из того места, где следовало быть носу, торчал пучок щупальцев, и они подергивались и шелестели, прикрывая рот джокера пугающим подобием косматых усов.

Глаза у Дженнифер расширились, она судорожно сглотнула.

Джокер переступил порог, и она снова услышала тот слабый чмокающий звук, как будто от пола оторвали присоску. От священника исходил чуть затхлый запах морской воды.

Он внимательно взглянул на посетительницу блестящими серьезными глазами и заговорил; хотя его голос выходил несколько приглушенным из-за щупальцев, закрывавших рот, Дженнифер вполне его понимала.

— Добро пожаловать в церковь Всех скорбящих утешение. Меня зовут отец Кальмар.

Мигательные перепонки на выпученных глазах быстро скользили вверх-вниз, но сами глаза оставались открытыми и внимательными. Он, похоже, улыбнулся под бахромой щупальцев, которые скрывали его рот. По крайней мере, щеки у него растянулись, а голос стал еще более добрым и ласковым.

— Не бойтесь меня и всех тех, кого вы можете встретить в этих стенах, дитя мое. Вам, как я понимаю, нужна помощь. Я был бы счастлив оказать вам содействие, если бы только знал, в чем вы нуждаетесь.

Несколько тяжеловесные слова священника мгновенно успокоили Дженнифер. Она почему-то просто не могла бояться человека, который изъяснялся выражениями вроде «был бы счастлив оказать вам содействие».

— Ну, э-э, святой отец, думаю, мне действительно нужна помощь. Но я не уверена, что вы сможете мне помочь.

— Может, и так, — ответил отец Кальмар, — может, и нет. Однако я убежден, что вы очутились в церкви Всех скорбящих утешение не случайно. Возможно, сам Господь привел вас к нашей двери. Просто расскажите мне вашу историю.

«Почему бы и нет? А вдруг он действительно сможет найти выход из этого кошмара?»

— Ладно… — начала она и снова умолкла.

Отец Кальмар кивнул, как будто прочел на ее лице нерешительность.

— Не тревожьтесь, дитя мое. Все, что вы мне поведаете, будет храниться в строжайшей тайне, — Он открыл дверь и жестом пригласил ее войти в неф. Его рука, которая впервые за все время выскользнула из широкого рукава сутаны, оказалась широкой и серой, с длинными тонкими пальцами. Дженнифер заметила у него на ладони небольшие округлые углубления, похожие на рудиментарные присоски, — Исповедальня внутри. Тайна исповеди известна всем и уважаема повсеместно. Все, что будет сказано, останется между нами.

Девушка кивнула. Тайну исповеди священнослужители блюли так же ревностно, как адвокаты — тайны своих клиентов, и случаи ее нарушения были гораздо более редкими — разумеется, если священник заслуживал доверия. Она бросила взгляд на массивного, серьезного джокера и решила, что доверяет ему.

Отец Кальмар придержал дверь и пропустил ее вперед в храм Всех скорбящих утешение церкви Иисуса Христа, Джокера.

Когда они оказались за массивными дверями тюрьмы Тумс,[14] Вонищенка поежилась и пробормотала:

— Теперь я понимаю, почему это место так называется.

Пол покачал головой.

— Это название уходит корнями в прошлый век, к первой тюрьме, которая стояла тогда на этом месте. Это уже третья. Первоначальное здание действительно очень походило на древнеегипетское надгробие.

— Все равно она мне не нравится.

Он коснулся ее плеча.

— Я знаю. Я, конечно, занимаюсь уголовным правом, но тоже терпеть не могу тюрьмы. В них чувствуешь себя как зверь, попавший в силок.

Он говорил очень тихо. Розмари, которая быстро шагала впереди них к дежурному сержанту, очевидно, ничего не слышала.

— Большинство животных свободны, если не считать тех, которых поработил человек. — Вонищенка в упор посмотрела на него.

Пол отвел глаза.

— Это правда.

Она взглянула мимо него. Помощница окружного прокурора отвернулась от стола дежурного и махала Полу.

— По-моему, вы нужны Розмари.

Бегло взглянув на пьяницу, который сидел, раскачиваясь, на скамейке в приемной и, похоже, уже ничего и никого вокруг не видел, Вонищенка сосредоточила внимание на выражении лица Пола — замешательство сменилось задумчивостью, а потом и интересом. Она вслед за Полом подошла к Розмари, которая пререкалась с дежурным сержантом. Вид у подруги был подавленный.

— Как вы могли потерять его? Этого малого телепортировали в камеру! Много человек ежедневно попадают в тюрьму таким способом?

Розмари недовольно посмотрела на лысого сержанта. Полицейский ответил ей столь же сердитым взглядом.

— Если его телепортировали, значит, он не проходил через канцелярию. Если он не проходил через канцелярию, значит, на него нет никаких документов. Нет документов — невозможно вычислить его. Он здесь, документов нет. — Сержант откинулся на спинку скрипучего, готового вот-вот треснуть под его тяжестью стула и злорадно улыбнулся Розмари. — Нужно придерживаться процедуры.

Он сложил все свои подбородки на жирную грудь и посмотрел на нее, крайне довольный собой. Розмари обеими руками вцепилась в край стола и сделала глубокий вдох. Однако не успела она ничего сказать, как вмешался Пол:

— По-моему, его зовут Дубина. Тот самый Дубина. — Он явно влез в разговор со своим уточнением для того, чтобы его начальницу не хватил удар — или чтобы она не убила сержанта. Розмари развернулась и метнула на него рассерженный взгляд. — Такой крупный, мускулистый, — продолжал Пол, — Чем-то похож на вас.

— Ничего в голову не приходит.

Сержант осклабился, а Пол обернулся к Розмари и с видом покорности судьбе пожал плечами. Она снова обратилась к сержанту:

— Не будете ли вы столь добры найти мне какого-нибудь офицера.

— Да их здесь пруд пруди.

Сержант обвел рукой приемную, в которой было полно людей, как полицейских, так и арестованных, и все они уже начинали прислушиваться к их спору. Розмари закрыла глаза и скрипнула зубами.

— Где я могу найти сержанта Хуана Фицджеральда? — устало спросила она.

— Хуана? — переспросил дежурный, как будто проглядывал в уме длинный список. — Что ж вы сразу-то не сказали? Хуан внизу, в блоке «С». Сами найдете или отрядить кого-нибудь, чтобы он мог поддержать вас в темноте?

— Я знаю дорогу.

Розмари зашагала к первой проходной, за которой начинался спуск в камеры. Пол с Вонищенкой последовали ее примеру. В глазах Вонищенки плясали смешинки.

— Что в этом такого забавного?

Пол нерешительно взглянул в спину Розмари.

— То, что она все это терпит. Я бы уже давным-давно порвала ему глотку.

Вонищенка произнесла эту фразу будничным, совершенно серьезным тоном. У Пола на мгновение стал озадаченный вид, потом он улыбнулся.

— Слишком много свидетелей. И потом, нет глотки — нет информации. — Он кивнул своим мыслям. — Разумнее всего было бы заманить его на какую-нибудь из этих лестничных площадок и там переломать ему коленные чашечки.

Вонищенка остановилась и впервые за все время взглянула на него с уважением.

— А вы молодец, мистер Гольдберг. Мне это нравится.

— Я рад. Кстати, меня зовут Пол.

— Сюзанна, — кивнула она. — Можете звать меня Сюзанной.

— Эй вы, двое, вы идете или нет? — спросила Розмари, успевшая уже довольно прилично опередить их. — Я что, до второго пришествия буду лифт держать? Любезничать можете в свободное от работы время. — Она взглянула на них и поняла, что ее шутку, по-видимому, не оценили. Пол с Вонищенкой обменялись смущенными взглядами, — Ладно.

Розмари первой вошла в кабину и нажала кнопку нужного этажа.

В блоке «С», прежде чем пропустить их сквозь покрытые облупленной желто-коричневой краской стальные ворота, их бегло обыскали. Затем они завернули за угол и как по команде остановились при виде настоящего великана, который почти заполнял собой целый коридор от одной зеленой стены до другой. Мужчина стоял к ним спиной. Вонищенка негромко мяукнула, и Пол с Розмари удивленно уставились на нее.

— И чего только мне не приходится делать на благо этого города. — Розмари решительно зашагала вперед. — Розмари Малдун, окружная прокуратура. Что здесь происходит?

Великан с трудом обернулся на ее голос. Двое мужчин, стоявших за ним, заговорили разом.

— Мой клиент…

— Этот джентльмен…

— Я хочу на волю!

— Помолчите, — оборвала их Розмари, — Фицджеральд, нам надо поговорить, — сказала она полицейскому в форме. — А вы двое стойте там, где стоите.

Адвокат в светло-сером костюме от Армани проговорил достаточно громко, чтобы Розмари, которая проходила мимо него, и все остальные тоже, его услышали:

— Нью-йоркский университет, надо полагать?

Розмари отвела высокорослого сержанта-пуэрториканца подальше по коридору. Вонищенка взглянула на Пола и кивнула в сторону Дубины.

— Присматривай за ним.

— Отлично. — Пол улыбнулся адвокату и громиле рядом с ним. Протянул руку. — Пол Гольдберг, окружная прокуратура. Как дела?

Вонищенка двинулась в сторону Розмари.

— Что здесь происходит? — осведомилась помощница прокурора. — Что это за франт?

— Говорит, что он из «Лэтхем и Стросс».

Отвращение и недоверие, отразившиеся на лице Розмари, похоже, смутили его.

— Неплохо для гориллы-переростка. — Она кивнула. — Как именно все произошло?

— Этот Дубина просто откуда ни возьмись появился в камере. Щелк — и он здесь. Должно быть, постарался Джей Экройд.

— Я слышала это имя. — Розмари пожала плечами. — Город просто кишит самодеятельными благодетелями человечества.

— Ну, он и раньше проделывал такие фокусы. А потом появлялся и подавал обвинение. Почему-то его до сих пор нет. Я зачитал Дубине его права и позволил ему сделать его законный телефонный звонок. — Фицджеральд махнул в сторону щеголеватого адвоката, который внимательно разглядывал золотые пряжки на своем портфеле. — И через двадцать минут здесь нарисовался этот тип.

— Превосходно.

Прикрыв рот ладонью, Розмари уставилась в потолок, как будто ожидала увидеть на нем какой-то намек.

К ним приблизился адвокат.

— Прошу прощения, но мой клиент хотел бы немедленно выйти на свободу.

Оттенок его костюма в точности совпадал с цветом его седых волос. Улыбка у него была елейная.

— Что ж, мистер…

— Талли, мэм. Саймон Талли.

— Мистер Талли. Против вашего клиента выдвинут ряд серьезных обвинений. — Розмари озабоченно покачала головой.

— Да? — сказал Талли. — Я и не знал, что против него вообще выдвинуты какие-то обвинения.

— Мне кажется, обществу не пойдет на пользу, если мистера Дубину выпустят без тщательного расследования этого дела.

Вонищенка согласно кивнула. Талли нахмурился.

— А кто вот эта милая дама?

— Моя коллега. Мисс Мелотти.

Розмари взглянула на Вонищенку и быстро перевела взгляд обратно на адвоката. Тот протянул руку. Вонищенка уставилась на нее с таким видом, как будто ей под нос сунули кусок тухлого мяса.

— Я очарован. — Талли вздохнул и снова переключился на Розмари. — Мне не хотелось бы раздувать из противоправного ареста судебный процесс, мисс Малдун, но вам следует серьезно обдумать ваше положение.

— Мистер Талли, ваш клиент, как вы справедливо заметили, официально еще не арестован.

— Ну, значит, из-за неправомерного лишения свободы. Я начинаю терять терпение. Где постановление на арест?

— Сегодня канцелярия работает не так быстро, как обычно. Все-таки выходной. Я сама только что столкнулась с такой же проблемой. — Розмари сложила руки на груди и с невинным видом улыбнулась Талли, — Мне приходится учитывать интересы общества.

— А я здесь для того, чтобы защищать интересы моего клиента. Мы уходим.

Оскалив зубы в улыбке, адвокат надменно прошествовал обратно к Дубине. Розмари двинулась за ним.

— Покажите мне хоть одного свидетеля. Покажите мне свидетельские показания. Нет? Тогда я забираю его или подаю иск против города. — Талли собственническим жестом подхватил Дубину под руку. Верзила с ухмылкой взглянул на Розмари и Вонищенку.

— Пока-пока, — проговорил он писклявым голоском, который совершенно не вязался с его размерами. — Еще увидимся. В самое ближайшее время, надеюсь.

Дубина подождал, надеясь увидеть реакцию женщин. Никакого отклика не последовало, он бросил на них злобный взгляд и впереди адвоката прошествовал к воротам. Фицджеральд был вынужден прижаться к стене, чтобы пропустить их.

Розмари взглянула на Пола и с горечью рассмеялась.

— Трижды повтори про себя: «Я люблю „Билль о правах“». — Она подняла правую руку и коснулась виска. — Вы идите вперед. Мне нужно еще кое о чем спросить Фицджеральда. Встретимся на улице.

В лифте Пол и Вонищенка ехали молча, затем вышли на залитую солнцем улицу — как будто вынырнули из толщи воды на воздух. Юрист уселся на стертую мраморную ступеньку.

— Я два года занимался корпоративным правом — слияния, поглощения, прочая скучища. Потом захотел что-то изменить, приносить какую-то пользу обществу. Вернуть долг, понимаете? Ну и нашел себе эту работу. — Он побарабанил по камню костяшками пальцев. — Изменил, нечего сказать. Наше собственное стремление к справедливости нас и погубит.

— Я уже давно это поняла.

Вонищенка пожала плечами, глядя на желтый поток проезжающих мимо такси. Часть ее сознания лениво проникла в разум голубей, которые облепили крышу тюрьмы и оттуда смотрели на толпы народа на улице.

— Просто нужно чем-то платить за то, что тебе дали. Это твой долг.

Женщина вздрогнула. Какой-то голубь почти спорхнул ей на плечо, но она отвела его в сторону, не дав приземлиться.

— Возможно, вы правы.

Пол поколебался, потом все же сказал:

— Я понимаю, что это прозвучит неожиданно, но я должен кое в чем вам признаться. Вы — самая интригующая личность, какую я встречал в этом городе.

— Розмари будет в восторге.

— Розма… мисс Малдун — моя начальница. И потом, она не совсем в моем вкусе. Слишком обыкновенная.

Пол поднялся и оказался с ней лицом к лицу.

— А я что, необыкновенная?

«Интересно, насколько „не такой, как все“ он меня считает?»

— Только не обижайтесь, пожалуйста. Я подумал, может, мы могли бы как-нибудь поужинать вместе. — Гольдберг смотрел мимо нее на людей, которые поднимались по ступеням. — Прошу прощения. Я очень волнуюсь.

— Спасибо за приглашение, но я чаще всего работаю по вечерам.

Вонищенка совершенно растерялась. Какой-то части ее души очень хотелось этого.

— Ну, что ж поделаешь. Тогда позавтракаем?

— Позавтракаем?

— Ну да. Я каждое утро бегаю шесть миль, очень рано, около пяти. Потом возвращаюсь домой и собираюсь на работу. Иногда, если мне хочется, по пути захожу куда-нибудь и заказываю себе плотный завтрак. Это, конечно, сводит всю пробежку на нет, зато ощущения божественные. — Он улыбнулся ей и слегка склонил голову набок. — Может, присоединитесь ко мне как-нибудь?

— Хорошо, — Вонищенка кивнула и нерешительно улыбнулась. Впервые за все время ее улыбка отражалась в глазах. — Да, пожалуй, я была бы не против.

— Как насчет завтра?

Она снова воззрилась на него безо всякого выражения.

— Только не говорите мне, что завтра в это время у вас другое свидание, — сказал Пол.

— Во сколько?

— В семь. Я могу зайти за вами…

— Я подойду, куда вы скажете. Куда?

Вонищенка сосредоточенно сражалась с мыслью, что совершает огромную ошибку.

— У магазина, на перекрестке Гринвич-стрит и Седьмой.

— Что-то у вас обоих задумчивый вид, — Розмари спустилась по ступеням, — Иногда мне очень хочется, чтобы тузы не лезли не в свое дело. Это весьма облегчило бы мне жизнь. И тебе тоже, Пол. — Она удрученно покачала головой. — Возвращайся-ка ты в прокуратуру. Поработаешь с Чавес. Нам с Сюзанной надо уладить одно дело.

— Увидимся, — сказал молодой человек Вонищенке и пожал ей руку.

Проводив взглядом Пола, который зашагал обратно к зданию прокуратуры, Розмари задумчиво посмотрела на подругу.

— Знаешь, а ведь ты ему нравишься. Разумеется, Джек — член профсоюза и зарабатывает куда больше, но у Пола есть свои положительные качества. — Она прищурилась, — Великолепная задница. Кстати, где Джек?

— Давай найдем спокойное местечко, где я могла бы сосредоточиться. Мне нужен какой-нибудь переулок. — Вонищенка направилась к перекрестку.

— Переулок, — повторила Розмари. — Да ты ошиваешься в классических местах. Тебя что, никто никогда не предупреждал, чтобы держалась подальше от манхэттенских переулков? — Она поравнялась с приятельницей, и женщины перешли Лафайет-стрит. — В таких местах людей убивают.

Полумрак в исповедальне успокаивал; здесь еще сильнее пахло морем, а присутствие отца Кальмара, чей силуэт темнел на матовом стекле окошечка, действовал ободряюще. Слушая рассказ Дженнифер, он негромко не то вздыхал, не то пыхтел.

— Думаю, я знаю, кто этот джокер, который вас преследует, — сказал наконец священник. — Он не из моего прихода, но едва ли найдется много джокеров, которые пару раз не зашли бы сюда услышать Слово Божие. Он откликается на имя Змей. И репутация у него не из лучших, — Отец Кальмар погрузился в молчаливую задумчивость, которая длилась несколько минут. — Я в замешательстве, но, но, возможно, понимание еще придет. Идемте. — Он поднялся на ноги, откинул тяжелую занавеску, прикрывавшую вход в исповедальню с его стороны, и вышел из кабинки. Девушка последовала за ним. — Мне нужно навести кое-какие справки. — Он поднял широкую, похожую на лопату, руку и помахал длинными пальцами, упреждая вопрос, который прочел в глазах Дженнифер. — Ничего не бойтесь. Я буду осторожен и осмотрителен. Отдыхайте. Здесь вы в такой же безопасности, как у себя дома. А возможно, и в неизмеримо большей, если ваши подозрения окажутся правдой.

Щеки у него опять дрогнули, как будто он улыбнулся, затем отец Кальмар с тяжеловесным достоинством зашагал по выложенному плитами полу, издавая чмокающие звуки, а девушка смотрела ему вслед.

Рулетка приближалась к кульминации и противилась ей изо всех сил; бедра сводило от напряжения, к горлу подступала тошнота, живот и пах были объяты огнем. Тахион со своей проклятой чуткостью впился в нее светлыми глазами и замедлил движение, затем принялся ласкать ее груди, гладить бока.

Давай!

И так же быстро, как команда была дана, женщина отменила ее. Волна отхлынула назад, раздосадованно рокоча, и ее голос был голосом Астронома.

Дух и тело снова пришли в согласие, не раздираемые больше страхом и нерешительностью. Страсть нарастала, и Рулетка исступленно понеслась в ее бешеном ритме, двигаясь в такт движениям маленького ладного тела любовника.

Тишину квартиры разорвал пронзительный звонок в дверь. Мышцы мужчины под ее ладонями затвердели и расслабились; он выскользнул из нее.

— Черт, черт, черт, — шепотом выругался Тахион, лихорадочно пытаясь вернуть член на место. Она потянулась помочь, их руки столкнулись и сплелись, заскользили по влажной коже его пениса.

И снова звонок.

Наконец ему удалось втиснуться в нее, но звонок все надрывался, и Тахион распластался на ней, вялый и безучастный.

Он вздохнул, на мгновение прикрыл глаза и проговорил:

— Похоже, момент испорчен.

— Да уж.

— Я открою?

— По-моему, они все равно не уйдут.

— Жди здесь.

Он поднялся, накинул на плечи роскошный халат из черного шелка, расшитый серебряными и алыми нитями. Халат был слишком длинный, и подол волочился по дымчато-серому ковру. Такисианин тщательно закрыл за собой дверь спальни, и Рулетка задумалась: это для того, чтобы сберечь ее репутацию или свою?

Она закинула руки за голову, уставилась взглядом в потолок и принялась прислушиваться к приглушенному разговору в передней. Странный глухой удар, следом за которым раздался звон, заставил ее подскочить в постели, прижимая к груди простыню.

Послышался неприятный скрежет, оконная рама поднялась, и прозрачные шторы ногой откинули в сторону. Рулетка завизжала, и нога исчезла, а на ее месте появились мужские голова и плечи. Визитер зацепил «музыку ветра», и она отчаянно зазвенела. Рулетка выскочила из постели и бросилась к двери, но мужчина в два шага настиг ее, схватил за волосы и швырнул на туалетный столик. Она вскрикнула — в бок ей впилась скошенная кромка зеркала, схватила со стола серебряную щетку для волос и что было сил ударила своего преследователя между глаз, когда тот приблизился к ней. Незнакомец взревел, и точно в ответ на его крик в окно влетел второй налетчик. В руках у него был пистолет.

Совершенно голая и вооруженная одной только щеткой для волос, Рулетка сочла за лучшее покориться. Пожав плечами, она отбросила свое ненадежное оружие и вопросительно приподняла брови.

— Давай в ту комнату, — приказал второй, пока ее обидчик осторожно ощупывал голову и обозревал нанесенный ему урон в зеркале.

— Можно мне хотя бы одеться?

— Подыщи ей что-нибудь.

Пострадавший бандит оторвался от зеркала, но голову потирать не перестал. Он вошел в гардеробную и вскоре показался оттуда с одним из плащей Тахиона. Плащ оказался слишком мал, и Рулетка почувствовала, как он треснул по швам в плечах, когда она пыталась в него втиснуться.

Оба налетчика были азиатами — китайцами, судя по скуластым лицам и желтоватой коже. А из тех четверых, что стояли в угрожающих позах перед Тахионом, двое тоже были китайцами, еще двое — джокерами. Высокий, похожий на рептилию, казался не слишком страшным, но от вида его четырехфутового товарища по обнаженной коже женщины побежали мурашки, а волоски на шее встали дыбом. Рулетка панически боялась летучих жалящих насекомых, а сейчас она лицом к лицу столкнулась с человеком-осой. Тело странного существа отдаленно напоминало человеческое, но лицо представляло собой треугольный клин с фасеточными глазами, а между ног у него торчало длинное жало. Прозрачные крылья выбивали лихорадочную дробь, наполняя комнату негромким жужжанием.

Она издала нервозный смешок.

— Бог ты мой, когда загадочный Восток встречается со здешней карикатурой, неужели это обрекает нас на рабство у джокеров? — бойко осведомилась она и пошатнулась, получив увесистый удар между лопаток.

Тахион маленьким рыжеволосым вихрем взметнулся с дивана, увернулся от нацеленного в него слева удара и вырвался из хватки второго преследователя. Что-то промелькнуло, и оса вонзил свое жало под колено Тахиону. Такисианин громко вскрикнул от боли и рухнул на пол, и джокер-рептилия довольно оскалился.

— Жить будеш-шшь, Тахион. Только помучаеш-шшься. А запасс-с жал у него неограниченный, так что не пытайсс-ся с-ссделать так ещ-щще раз-сс.

Высокий джокер, демонстрируя свою силу, схватил Тахиона за шею и поставил его на ноги. Инопланетянин потер воспаленный волдырь под коленкой, взглянул на револьвер тридцать восьмого калибра, прижатый к горлу Рулетки, и желание драться у него явно пропало. Маленький и взъерошенный, со спутанными рыжими волосами и в распахнувшемся на груди атласном халате, из складок которого, как пугливая птичка, выглядывала головка члена, он не производил впечатление мужественного защитника.

Нежданные гости являли собой странное зрелище. Четверо крепких китайцев в атласных пиджаках и зеркальных солнечных очках — одни держали пистолеты наготове, у других, как об этом писали в бульварных газетах, «пиджаки под мышками подозрительно оттопыривались». Джокер-оса пристроился на спинке дивана, словно бессовестное насекомое, а джокер-рептилия, небрежно облокотившись на рояль, чистил длинные острые когти лезвием ножа.

Джокер, что стоял у рояля, кивнул, и двое его людей отодвинули от обеденного стола стулья.

— Доктор Тахион, присс-саживайтес-сь, пожалуйс-сста. Нам надо поговорить. Томми! — Один из китайцев вскинул голову, весь подобрался и напрягся, как ищейка, взявшая след. — С-ссделай одолжение, привяжи наш-шше-го доброго доктора. Не хочу, чтобы он выкинул какую-нибудь глупос-ссть. Тогда мне придется с-ссделать даме больно.

Рулетку и Тахиона подтолкнули к стульям, и он бросил на нее встревоженный взгляд. Рулетка улыбнулась с уверенностью, которой на самом деле не чувствовала, и сказала:

— Какой удар. И снова нас подвела поп-культура.

— Я не понимаю.

— В книгах о Фу Манчу желтая опасность всегда загадочна и экзотична. Когда налетчиков зовут как-то вроде «Томми» и когда они говорят с бруклинским акцентом, это все портит.

Змеелицый выпустил длинный раздвоенный язык и окинул ее враждебным взглядом.

— Если хочеш-шшь экзотики, продолжай в том же духе, и я предосс-сставлю бос-ссу разбиратьсс-ся с-с тобой. Он тебе покажет экзотику.

Тахион сидел в непринужденно-изящной позе, но губы у него были белые, и Рулетка поняла, что укус Осы все еще причиняет ему боль. Томми закончил привязывать такисианиниа к стулу поясом его же собственного халата, и тот, вскинув голову, заявил:

— Я, разумеется, очень рад вашему обществу, но, может быть, мне будет дозволено узнать, чем я обязан столь исключительным удовольствием?

Змеелицый ногой придвинул к себе стул и, оседлав его задом наперед, положил руки на спинку. Рулетку привязывать не стали, но один из громил опустил руку ей на плечо, и она ни на минуту не забывала об их пистолетах — если отец-полицейский и научил ее чему-то полезному, то это была заповедь «Никогда не шути с оружием».

— Тахи, мы пришли за книжкой.

Медно-рыжие изогнутые брови доктора поползли вверх.

— Любезный, в моей библиотеке что-то около тысячи с лишним томов. О какой именно книге вы говорите?

— Приложи его, Томми, — последовал бесстрастный ответ.

Китаец повернулся, раздался звук, похожий на стук тупого топора о дерево, и Тахион выплюнул изо рта кровь. Рулетка отметила, что он предусмотрительно нацелил липкий сгусток на собственные колени, чтобы не перепачкать белый ковер.

— Книгу.

— Я вам не публичная библиотека.

На этот раз Томми отвесил ему несколько увесистых затрещин. Пальцы китайца были унизаны перстнями, и Рулетка едва удержалась, чтобы не вскрикнуть, когда металл впился в алебастровую кожу. Когда он закончил, губа доктора была разбита, из носа текла кровь, а под глазом наливался темный синяк.

— Хирам, без сомнения, теперь не пустит меня даже на порог, — пробормотал он и провел языком по стремительно распухающей губе. — Он ведь так любит, чтобы посетители выглядели point de vice.[15]

Раздвоенный язык выметнулся изо рта и любовно порхнул по лицу Тахиона, слизывая кровь.

— Тахи, ты, наверное, не понимаешш-шь. Я получу эту книгу, даже если мне ради этого придется разорвать тебя на кусс-ски.

Такисианин отбросил свой напускной жеманный тон и без обиняков признался:

— Я действительно не понимаю, о чем вы. Какая книга?

Джокер ответил ему неумолимым взглядом.

— Ее похитили. Я знаю, что она у тебя, и с-ссобираюсь вернуть ее.

— Пожалуйста, можете обыскать мою квартиру, но я заверяю вас, что никакой похищенной книги у меня нет.

— Обыщ-щщите квартиру. Переверните ее вверх дном, но книгу найдите. Но с-ссначала привяжите девку. Некогда нам ещ-щще за ней прис-ссматривать.

Томми вытащил из кармана тонкий шнур и быстро примотал руки и ноги Рулетки к стулу. Бандиты разошлись по квартире и принялись обшаривать ее. Оса остался сидеть на диване, жужжа крыльями и стрекоча что-то себе под нос.

С верхней полки обрушился водопад книг и, накрыв изящную вазу из китайского селадона, разбил ее. В глубине глаз Тахиона вспыхнули боль и гнев, но тон его, когда он заговорил, был ровным, почти небрежным:

— Второй раз за два месяца. Это уж слишком. Я еще могу простить роителя, он был безмозглой тварью и крушил все бездумно, но эти варвары…

— Мне казалось, у тебя есть сила. Он говорил… кто-то говорил мне, что она у тебя есть, — проговорила Рулетка негромко.

— Есть.

— Так почему же ты не пустил ее в ход?

— Я начал, потом услышал, как ты закричала, и понял, что их не четверо, а больше. Я могу контролировать трех человек, — прошептал он, — но не очень надежно, и если бы мне пришлось еще и драться… — Он в упор взглянул на нее своими фиалковыми глазами. — Я боялся, что ты можешь пострадать, если моя сила окажется не столь велика или реакция хуже, чем моя гордость позволяет мне признать. А эта оса оказалась чертовски проворной, — Тахион сокрушенно хмыкнул.

— И что же нам делать?

— Ждать удобного случая. Если бы только у тебя не было щитов, — добавил он досадливо. — Тогда я мог бы поддерживать с тобой контакт телепатически.

— Тише!

— Желтый тебе не слишком к лицу, дорогая, — сказал он, мгновенно отреагировав на ее предупреждение.

Один из налетчиков, проходя мимо, бросил на них подозрительный взгляд, и Рулетка вздорно отозвалась, так, чтобы он услышал:

— Уж кто бы говорил! Это ведь ты выбрал такой цвет — ни дать ни взять кошачья блевотина!

Китаец осклабился, продемонстрировав розовые десны и золотой зуб, и исчез на кухоньке. Такисианин бросил на нее удрученный взгляд.

— Кошачья блевотина? А я-то всегда считал, что это чудесный оттенок лимонно-желтого. — Рулетка расхохоталась, и он окинул ее одобрительным взглядом. — Умница. Мы с тобой еще выберемся из этой заварушки.

— Хорошенькая же из нас команда, — отозвалась она сухо.

17:00

Темный поток бушевал под его лапами, и аллигатор радовался этому. Пульсирующая вода начала прибывать совсем недавно; сначала она была лишь тонкой пленкой, расползающейся по каменистому дну туннеля, затем превратилась в череду постепенно нараставших волн. Теперь вода плескалась под самым его брюхом, и четыре маленьких водоворота кружились вокруг лап в тех местах, где они переходили в жесткую шкуру боков.

Хвост аллигатора заходил ходуном — тяжеловесно, нетерпеливо. Ему хотелось, чтобы вода оторвала его от утоптанного пола, избавила от тяжести, которая не давала ему плыть по-настоящему. Вода означала свободу.

Но время шло, а ее уровень не повышался, и аллигатор пошлепал дальше. Течение прибивало к нему самые разнообразные предметы, кое-какие из них он обнюхивал, прежде чем вода уносила их прочь. В основном запахи были неаппетитные. Ничего такого, чем можно было бы утолить голод. Какие-то мягкие комки задели его и поплыли дальше.

Откуда-то пахнуло мясом, но оно уже начало подгнивать, а падали ему сейчас не хотелось. Аллигатор не стал хватать растерзанный труп, а побрел дальше. Впереди все еще маячило что-то живое, манящее. Он знал об этом, и это знание помогло ему на время укротить почти неутолимый голод.

С каждой новой волной все сильнее ощущался пульс города. Он слышал его, чувствовал его запах и его биение под своими лапами. Пульс города слился с его собственным пульсом.

Брюхо побаливало, но аллигатор не обращал на это внимания. Боль не шла ни в какое сравнение с голодом.

Спереди и сзади тянулся, уходя в бесконечность, темный туннель.

Хирам битых два часа пытался разыскать Тахиона и уже начинал тревожиться.

Все сходились на том, что такисианин уехал с Могилы Джетбоя почти сразу же после того, как закончил произносить речь, в обществе красивой темнокожей женщины. Но куда они отправились? Его домашний телефон не отвечал, а когда Уорчестер попытался позвонить в джокертаунскую клинику, Тролль заявил, что не видел достопочтенного доктора со вчерашнего дня. Вероятно, где-нибудь накачивается спиртным, но где именно? Хирам обзвонил все его излюбленные местечки одно за другим, не забыл даже «Шизиков», «Хаос-клуб» и «Корявого дракона» на тот маловероятный случай, если Тахион вдруг решил залить горе на незнакомой территории. Тахион как сквозь землю провалился. Никто не видел его с полудня, когда он покинул церемонию.

Неужели Астроном уже добрался до него, и список его жертв снова пополнился?

У Хирама Уорчестера засосало под ложечкой, только вот на этот раз искать спасения в еде было бесполезно. Обеспокоенный, растревоженный, подавленный, он вышел в зал ресторана. Менее чем через два часа сюда прибудут почти все тузы, которые имеют какой-либо вес, и он от всей души надеялся, что доктор Тахион тоже будет среди них. К тому времени худшее уже останется позади. Даже Астроном не настолько сумасшедший, чтобы пытаться атаковать такую силу, которая сосредоточится в «Козырных тузах».

Ресторатор подошел к длинной и изогнутой стойке бара. Отполированное дерево блестело, свежевымытое, без единого пятнышка, зеркало искрилось отраженным светом. Четверка барменов в небесно-голубых рубахах вскрывала бочонки с «Гиннес стаут», «Нью-Амстердамом» и «Амстел лайт». Модульный человек сидел в самом конце стойки, на последнем табурете, и потягивал коктейль «Ржавый гвоздь». Андроид любил экспериментировать.

— Я не улавливаю никаких признаков враждебного присутствия, — сообщил он Хираму.

Тот рассеянно кивнул.

— Продолжай наблюдение.

Уорчестер широкими шагами направился в кухню, продолжая думать о Тахионе. Должно быть, такисианин дома, больше ему быть просто негде. Но если он дома, почему тогда не берет трубку? «Потому что он мертв», — прошептал какой-то гаденький голосок. Что, если маленький инопланетянин лежит на пушистом ковре и кровь сочится по длинным рыжим волосам, пропитывая его очередной чудовищный наряд.

В огромной кухне стоял мерный гул — мощные вентиляторы натужно жужжали, сражаясь с жаром от плит. В углу колдовал над специями Поль Ле Барре — смешивал по своему особому рецепту приправы для тунца по-каджунски и рявкал на любого, кто осмеливался полюбопытствовать, что он делает. Хирам миновал дюжину длинных противней, на которых был разложен картофель, нарезанный, приправленный и подготовленный к запеканию; рядом разделывали шесть откормленных молочных поросят. Повара-подсобники мыли овощи и шинковали их тонкими острыми ножами, а главный кондитер хлопотал над сметанно-шоколадным тортом, только что вынутым из духовки. Владелец ресторана обошел всех, попробовал вишневый соус, который предполагалось подавать к свинине, перекинулся парой слов с поварихой по соусам и вышел из кухни точно в таком же скверном расположении духа, в каком и вошел.

А вдруг Тахион еще не умер? Вдруг он умирает вот в эту самую минуту? Нужно, чтобы кто-нибудь отправился к нему. Но Фортунато велел Хираму ни в коем случае не отлучаться из ресторана, разве не так? Если он отправится на квартиру к Тахиону, а Астроном в его отсутствие нападет на «Козырные тузы» и, не приведи бог, убьет кого-нибудь, как жить дальше с таким грузом на совести? Но что он будет делать, если останется здесь, а доктор Тахион погибнет в результате его бездействия?

«Козырные тузы» занимали целый этаж, и к обеденным залам примыкали террасы, позволявшие посетителям любоваться великолепными видами, которые открывались с высоты Эмпайр-стейт-билдинг во всех направлениях. Кухня, кладовые, морозильная камера, туалеты, служебный лифт и кабинеты руководства размещались в центре. Хирам двинулся в обход по своим владениям, приглядывая за всем и кивая своим служащим, но мысли его были далеко.

Временные официанты, собравшись вокруг одного из столиков, слушали метрдотеля, который объяснял им местные порядки. В джинсах, дешевеньких пиджаках и ветровках с эмблемой «Доджерс» они выглядели разношерстной командой, но, переодевшись в смокинги и синие шелковые рубахи, эти парни ничем не уступят своим постоянным коллегам. Служители зала застилали круглые банкетные столы белоснежными крахмальными скатертями, аккуратные стопки которых высились на тележках. Кертис о чем-то разговаривал с сомелье.

Поодаль от всех, у окна, он заметил Водяную Лилию — она стояла и смотрела на солнечные зайчики, игравшие на куполе Крайслер-билдинг. На девушке было длинное синее атласное платье, оставлявшее обнаженным правое плечо. Она была очень красивая и отчего-то очень грустная. Хирам двинулся было к ней, но потом заметил в ее глазах что-то такое, что не решился нарушить ее уединение. Он немного постоял, глядя на нее, потом развернулся и пошел дальше.

Питер Чау занимал небольшой кабинет в центре зала, но вместо одного телевизора у него на стене их висело с дюжину. Хирам вошел, не стучась.

— Ты обеспечил безопасность? — спросил он.

Питер устремил на него невозмутимый взгляд карих глаз.

— Я усилил охрану, — сообщил он. — Никто не сможет попасть внутрь незамеченным, поверьте мне. — Он кивнул в сторону экранов. — Все камеры работают, и детекторы у главного входа тоже. Этаж охраняют шестеро вместо обычных троих. Мы в такой безопасности, в какой только можем быть, по крайней мере если речь идет о людях.

— Превосходно. Мне нужно ненадолго отлучиться. Я попытаюсь вернуться как можно быстрее, но на это может уйти больше времени, чем я рассчитываю. Дождись моего ухода, потом вызови к себе в кабинет Модульного человека и Водяную Лилию. Объясни им принцип работы нашей системы безопасности. Разжевывай все до мельчайших подробностей. Постарайся задержать их здесь, рядом с собой, как можно дольше. Желательно до моего возвращения.

Чау кивнул.

Хирам вышел в фойе, вызвал лифт, покачался с пяток на носки, как будто это могло заставить лифт идти быстрее. Когда двери наконец распахнулись, он бросился в кабину и едва не врезался в Джея Экройда, который выходил из лифта.

— Ты! — воскликнул Хирам. — Прекрасно, ты-то мне и нужен. Идем со мной, нам нужно найти доктора Тахиона.

Экройд вернулся в кабину. Уорчестер нажал кнопку первого этажа, и они поехали вниз.

— Как все прошло с Жабром? — спросил Хирам.

— Не очень, — ответил Щелкунчик. — К тому времени, когда мне удалось разговорить Жабра, Дубина снова оказался на свободе. У него хорошие адвокаты. Думаю, они подадут на меня в суд. — Его губы искривились в полуулыбке. — Возможно, и на тебя тоже. Жабр боится возвращаться домой. Я отправил его к моей сестре. Там он будет в безопасности, а мы будем знать, где его найти, если понадобится.

— Проклятие! Неужели мы не можем избавиться хотя бы от одного мерзавца? И куда только катится этот город!

Джей пожал плечами.

— Зачем мы идем к Тахиону?

Хирам бросил на него хмурый взгляд.

— Боюсь, что его могли убить.

Вонищенка наклонилась вперед, отпустила кирпичную стену, за которую держалась. И тут же схватилась за мусорный бачок. В переулке воняло помойкой. Розмари боязливо оглянулась по сторонам.

— Успокойся. Мы одни.

— В твои обязанности не входит прочитывать все криминальные сводки, как в мои, — возразила подруга. — Ты не видела фотографии, которые делают в подобных местах. Тебе не приходилось ходить в морг, чтобы осмотреть…

— Тихо, — перебила ее Вонищенка.

— Нашла его?

— Он ближе к центру города, на востоке. Я бы сказала, где-то в районе Стюйвесант-сквер. Под землей, разумеется.

— Думаю, сегодня никто ничего не заметит, — сказала Розмари, — Книги все еще у него?

— Насколько я могу судить, да. Он толком не помнит и не замечает, что у него в желудке. Вот если там пусто, тогда другое дело. С чего бы книжкам куда-то деться?

Розмари двинулась к выходу из переулка.

— До Стюйвесант-сквер довольно долго добираться, в особенности сегодня. Надо идти, если мы хотим вернуться в «Хайфонскую лилию» к восьми. — Она удрученно улыбнулась Вонищенке. — Там и посмотрю, что мне делать.

Женщина нахмурилась.

— Джек передвигается так медленно, что поймать его не составит никакого труда. Едем на метро. На улицах сегодня настоящее безумие. — Она усмехнулась. — В жизни своей не видела такой ненасытной твари, как этот аллигатор. Надеюсь только, что он не поймает нас.

Глаза Розмари расширились.

— Не бойся. Для этого он слишком беспокоится о своей племяннице, — успокоила ее Вонищенка. — Просто на поверхностном уровне своего крокодильего сознания не понимает этого.

Женщины направились к выходу из переулка туда, где шумела веселая праздничная толпа. Они очутились во власти тележек с экзотической едой, песен, криков и рок-н-ролла.

— Книги здес-ссь нет, Тахи. Так где же она? — Яростные шипящие свидетельствовали о том, что терпение джокера на исходе.

— У меня почти тысяча книг, а они никак не могут выбрать себе ничего подходящего. По-моему, это неучтиво и ставит под сомнение мой вкус.

— Или их собственный, — вставила Рулетка.

Тахион резко повернулся и очутился лицом к лицу со змеелицым, предупреждая удар.

— Я ничего не знаю об этой неуловимой книге. Ты говоришь, что ее передали мне. Сегодня мне никто ничего не отдавал. Последние шесть часов я провел в обществе этой дамы. Скажи, кто-нибудь передавал мне какую-нибудь книгу?

— Нет.

— Она у тебя. — Раздвоенный язык снова порхнул по лицу такисианина, пробежал по груди. — Если мне придется разорвать твою черномазую бабенку пополам, чтобы получить книгу, я это сделаю.

Тупой указательный палец с невероятно толстым и острым когтем впился ей в плечо, и Рулетка едва удержалась от крика. То, что скоро должно произойти, будет куда хуже пальца, вцепившегося в занемевшее, ноющее плечо, и ей лучше быть готовой к этому.

— Ладно, я все понял. Книги здесь нет. Я спрятал ее в надежном месте.

— И с-ссейчас-сс ты отведеш-шшь нас-сс туда.

— Хорошо, только отпустите ее.

— Нет, она пойдет с-сс нами.

— Тогда никакой книги.

— Тогда я немного подправлю ей личико.

В дверь позвонили.

Захватчики зашевелились. Томми сжал пистолет и двинулся к двери, потом отступил назад. Змей бросился к Тахиону, но тот ухватился за представившуюся возможность и выкрикнул:

— Сейчас, одну минуточку!

— Я переломаю тебе твою поганую ш-шшею, сс-скотина! — прошипел джокер и схватил доктора за горло.

— Лучше позволь ему открыть дверь, — прошептала Рулетка, поскольку лицо Тахиона побагровело и он сам, по всей видимости, ответить ничего не мог. — Иначе они поймут, что что-то не так, и вернутся с полицией.

— Подождем. Может, это почтальон или с-ссвидетели Иеговы.

Однако это оказался не тот и не другие. Мужской голос, звучный и низкий, хорошо поставленный, однако с нотками беспокойства, позвал из-за двери:

— Tax? Мне нужно с тобой поговорить. Что там у тебя случилось?

— С-сскажи ему, что вс-ссе в порядке.

— Вс-ссе в порядке, — с готовностью повторил за ним Тахион и закашлялся, потирая саднящее горло.

— Что это за мужик?

— Хирам Уорчестер.

— Ладно, открой дверь, но выпроводи его, и быс-сстро.

— Неплохо бы вытереть ему лицо, — предложила Рулетка тем ровным тоном, который взяла с самого начала этого кошмара. Собственное хладнокровие радовало и поражало ее одновременно. Внутри у нее все ходило ходуном.

— Вот ты и вытри.

Ей бросили платок, и Томми развязал ее. Кончики пальцев мгновенно закололо — кровь хлынула обратно в затекшие руки.

— Tax?

— Иду! — отозвался тот, а Рулетка макнула платок в вазу на кофейном столике и принялась поспешно смывать с его лица запекшуюся кровь.

— С правой стороны все не так плохо, — прошептала она. — Только не позволяй ему увидеть этот фонарь.

Левый глаз Тахиона совершенно заплыл и не открывался.

— Я буду осторожен, — сказал он нарочито безразличным тоном, но уцелевший правый глаз лихорадочно блестел, взгляд был напряженный.

И снова женщина ощутила где-то на краю сознания его легкий, как облако, мысленный поцелуй. И все поняла — или, по крайней мере, понадеялась, что поняла. Возможно, это их шанс. Она украдкой сжала его руку и была вознаграждена проблеском уже знакомой ласковой улыбки, правда слегка подпорченной разбитой и распухшей губой.

Двое захватчиков прижались к стене у двери — один за спиной у Тахиона, другой чуть левее, и в спину ему уткнулось дуло пистолета. Томми положил руку на правое плечо Рулетки. Похожий на рептилию джокер кивком указал в сторону кухни, и тот, что был похож на осу, скрылся там. Жужжание его крыльев утихло. Тахион слегка приоткрыл дверь и выглянул в щелку.

— Хирам.

— Господи, тебя не дождешься!

— У меня гости. — Он слегка выделил голосом последнее слово.

— А телефон зачем отключил? Мы несколько часов пытались до тебя дозвониться.

Джокер прижал руку Тахиона своей, намереваясь захлопнуть дверь, но такисианин шарахнулся, и дверь распахнулась. Инопланетянин растянулся во весь рост, и внушительный и безукоризненно одетый Хирам волей-неволей очутился в прихожей.

— Привет, — поздоровался его спутник, переступив через порог, и тут же умолк — в бок ему уткнулось дуло пистолета. Змеелицый бесшумно закрыл дверь.

— Боже правый, Тахион, что это значит?

— А ты как думаешь, Хирам?

Он кое-как поднялся на ноги и обвел комнату кислым взглядом. Двое китайцев подбежали и проворно обыскали пришедших.

— У них ничего нет.

— И что будем делать? — проскулил Томми.

— Заткнис-сь.

Второй из пришедших сделал зверское лицо, сунул руку в карман и затем выставил палец.

— Руки вверх! Кто шевельнется — пристрелю.

Поморщился даже Тахион, а кто-то сказал:

— Заткнись, придурок, я только что тебя обшмонал.

Мужчина пожал плечами, вытащил руку из кармана, долго разглядывал свой палец, потом наставил его на джокера и сказал:

— Щелк!

Змеелицый исчез. Двое китайцев схватились за головы и рухнули на пол.

— Хирам, берегись! — крикнул Тахион.

Толстяк на мгновение заколебался, потом ничком бухнулся между диваном и кофейным столиком — ровно в ту секунду, когда мимо уха Рулетки просвистела пуля, выпущенная Томми. Грянул оглушительный грохот, и изящная ваза, стоявшая на столике, разлетелась на куски, обдав спину Уорчестера каскадом брызг и цветочных стеблей. На его обширном заду осталась лежать одинокая гардения.

Когда раздался крик Тахиона, спутник Хирама отступил назад, открыл дверь и исчез на площадке. Китаец, стоявший за спиной у такисианина, поднял пистолет — и растекся по полу хрипящей лужей. Тахион вихрем развернулся к Томми. Расклад сил был таков: ментальная сила против быстроты реакции. Что победит?

Женщина схватила стул, который стоял у нее за спиной, и с силой ударила Томми по ногам. Он взвыл, выронил пистолет и пошел на нее, раскинув руки, как пьяница, пытающийся обнять строптивую девчонку. Рулетка начала отступать, грозя ему стулом.

Послышалось жужжание, напоминающее гул разъяренного пчелиного роя, и из кухни вылетел джокер-оса. Хирам вскочил с пола, как кит, выпрыгнувший из воды, сжал кулак, и джокер шмякнулся на пол. Его крылья сложились, как у бумажной фигурки.

Томми ухватился за ножку стула и дернул его на себя, в то время как Рулетка пыталась отстоять свой ненадежный щит. Свободной рукой он потянулся к себе за спину и вытащил нож. Выпустив стул, женщина с криком метнулась в сторону. Китаец схватил ее за волосы и притянул к себе. Намеревался ли он взять ее в заложницы или убить сразу, она так и не узнала — его лицо вдруг обмякло, и он издал громкое: «У-у-ф». Рука, прижимавшая ее, внезапно стала тяжелой, как стальная балка, и они оба повалились на пол. Рулетка забилась, пытаясь выбраться из-под тела, весившего, казалось, несколько тонн. Этого ее натянутые нервы выдержать уже не смогли. Крики, которые рвались из ее горла, перешли в истерический хохот и закончились судорожными всхлипами, похожими на икоту.

— Тихо, тихо. — Нежные руки гладили ее по волосам, утерли слезы, прижали ее к груди. — Тебе ничто больше не грозит. Все кончилось.

Она уткнулась лицом в плечо Тахиона и всхлипнула.

— Что за чертовщина здесь происходит? — громовым голосом осведомился Уорчестер.

Такисианин поправил стул, усадил на него Рулетку.

— Хирам, прими мою глубочайшую благодарность. Ты появился как нельзя более кстати.

— Кто все эти люди?

— Убей, не знаю. Они требовали какую-то книгу.

Карие глаза Хирама расширились, и он подозрительно взглянул на друга, как будто предполагал, что тот чего-то не договаривает.

Спутник владельца «Козырных тузов» просунул голову в дверь.

— Полицию вызывать будем?

Тахион шагнул ему навстречу, протянул руку.

— Я очень благодарен и вам тоже, но что вы сделали с… — Он беспомощно кивнул в ту сторону, где еще несколько секунд назад стоял змеелицый.

— Я — проецирующий телепорт. Показываю пальцем, щелк! — и готово.

— А куда? Куда вы его дели?

— В мужской туалет в «Шизиках».

— В мужской туалет?

Он снова пожал плечами.

— Я могу перемещать людей только в те места, которые хорошо знаю.

— Жаль, что вы не знакомы с тюрьмой «Тумс».

— О, с ней-то я знаком, но… — Он поковырял ногой пол, принялся разглядывать потолок, потом перевел взгляд на Хирама и обратно на Тахиона. — Дело в том, что сегодня я уже закинул туда одного типа, и теперь у фараонов на меня зуб. Я больше не хочу неприятностей.

— Значит, я никогда не узнаю, что за книгу они хотели.

— Сегодня это самая последняя наша забота, — вмешался Хирам.

— Почему?

— Если бы кое-кто проявил побольше сознательности и не отключил телефон, этому кое-кому не пришлось бы спрашивать.

— Не говори загадками.

— Тахион, у меня был тяжелый день…

— Можно подумать, у меня он был легкий.

Они молча обменялись взглядами, потом Уорчестер вздохнул, провел ладонью по лысой макушке. Тахион улыбнулся и предложил, уже мягче:

— Почему бы нам не попробовать еще раз? — Он затянул пояс халата и присел на подлокотник дивана. — Так что привело тебя сюда?

— Прошу прощения, а как же эти… эти головорезы? — спросила Рулетка.

— Не беспокойся, они проспят еще несколько часов.

— А этот? — Она указала на осу.

— Он сейчас весит шестьсот фунтов, — ответил Хирам, — Сомневаюсь, чтобы он куда-нибудь делся.

— О!

— В городе бесчинствует Астроном, — продолжал он, — Я боялся, что он уже добрался до тебя. — Ты, конечно, уже знаешь о Плакальщике. Малыш Динозавр тоже погиб — Астроном разорвал его на куски у Могилы Джетбоя, а Черепаха подвергся нападению и, как говорят, рухнул в Гудзон. С тех пор его никто не видел.

Такисианин пошатнулся, и Уорчестер, подхватив его, как пушинку, усадил на диван.

— Бренди! — бросил он, и Рулетка поднялась на дрожащие ноги. — Прошу прощения, что выложил все это вот так напрямик, но хорошего способа сообщать плохие новости нет.

— Я не могу в это поверить. Черепаха, ты сказал? И мальчик! — Такисианин закрыл лицо руками.

В нескольких безжалостных словах Уорчестер описал произошедшее у Могилы. Рулетка не заметила, как Хирам вынул стакан из ее безвольных пальцев. Перед глазами у нее стоял мальчишка с дерзким лицом, симпатичным, несмотря на россыпь прыщей на подбородке. Она задумалась, о чем он мечтал, к чему стремился, и ее переполнила острая жалость к его родителям. Из ее горла вырвалось нечто среднее между потрясенным криком и рыданием, и она провалилась во тьму.

К несчастью, тьма не была пустой. Там поджидало уродливое тельце ее собственного ребенка — и пылающие глаза ее повелителя.

Фортунато удалось пробиться к самому входу в павильоны звукозаписи, который охраняла женщина средних лет. Сквозь огромное окно справа от него виднелся каток на Рокфеллер-плаза. Судя по тому, что говорило ему его чутье, Соколицы нигде в здании не было, но, с другой стороны, она была тузом и, возможно, каким-то образом блокировала его силу.

— Прошу прощения, сэр, но мы просто не имеем права давать подобные сведения о наших исполнителях.

Фортунато впился взглядом ей в глаза.

— Вызовите ее, — велел он.

Рука женщины покорно потянулась к телефону, потом замерла.

— Ее здесь нет. Сегодня у нее в программе Леттерман.

— Так скажите мне, где она.

Женщина покачала головой. Завитые мелким бесом рыжие волосы повторяли каждое ее движение.

— Не могу. — Похоже, она собиралась заплакать. — Сегодня вечером у нее какой-то важный ужин. Поэтому она не присутствует на записи.

— Ладно, — сказал Фортунато. — Спасибо. Вы очень мне помогли.

Женщина несмело улыбнулась.

Он вошел в лифт, нажал кнопку первого этажа и уткнулся лбом в двери. Тело Черепахи так и не нашли. Квартиру Соколицы он обнаружил пустой. Игра продолжалась вот уже семнадцать лет, и сейчас истекали последние ее двенадцать часов. Он водит меня за нос, подумал Фортунато. Единственный раз, когда мне удалось задеть его, это когда я сломал ту чертову машину и остановил Тиамат.

Он был совершенно измочален. Всю ночь он просидел перед зеркалом Хатор, а потом тщетно мотался по всему городу. «Ты должен переломить ситуацию. Ударь по нему, сделай ему больно».

Фортунато так отчаянно хотелось этого, что у него засосало под ложечкой.

Но как, скажите на милость, найти того, кого даже не видишь?

Как?

18:00

Спектор решил, что должен сдержать слово и разобраться с Гамбионе. Приходилось исходить из предположения, что ему удастся найти способ помешать Астроному. Если он справится с этой задачей, новое знакомство может принести ему еще несколько крупных заказов в самое ближайшее время.

Он не любил тратить деньги на одежду, но в заляпанном кровью с ног до головы костюме в «Хайфонскую лилию» ходу ему не было. Пришлось остановить свой выбор на магазинчике готовой одежды, внешне не представлявшем собой ничего примечательного. Да и изнутри тоже. Там не было разукрашенных примерочных, а пол не мешало бы помыть. Спектор снял с вешалки темно-коричневое пальто и натянул его поверх костюма. Отражение в зеркале заставило его скривиться. Он выглядел так, как будто его обмакнули в шоколадную глазурь.

— Чем могу помочь, сэр?

К нему подскочил коротышка-продавец с вихрами кудрявых рыжих волос по бокам черепа и сантиметровой лентой на шее.

Спектор выпутался из пальто; рука все еще давала о себе знать. Пропотевшая рубаха липла к телу.

— Мне нужен костюм. Коричневый мне не идет. У вас есть что-нибудь серое?

Продавец подошел к стойке и принялся проглядывать костюмы. Он что-то бормотал себе под нос и качал головой.

Убедившись, что никто за ним не наблюдает, Спектор вытащил из конверта несколько сотенных купюр.

Коротышка обернулся; в руках у него был пепельно-серый костюм.

— М-м. Думаю, вот этот вам подойдет. Это ваше? — Он указал на старое пальто Спектора, которое тот швырнул на стул. Потом подошел поближе и провел руками по материалу. — В чем это оно у вас вымазано? Кровь?

— Краска. Я только что из Джокертауна. Там черт знает что творится. — Спектор взял серый пиджак и надел его. Пиджак немного болтался на нем, зато в плечах сел идеально. — Я его беру.

— Как? А брюки примерять не будете? — Продавец недоуменно захлопал глазами и выпрямился.

— Для этого у меня есть ремень. Сколько? — Он перекинул брюки через здоровую руку.

— Вместе с подгонкой — двести пятьдесят долларов. Но вы только взгляните, какой материал! Этот костюм стоит своих денег, до последнего цента. В наше время такую вещь нечасто встретишь.

— Мне не нужна подгонка, — отрезал Спектор. Продавец открыл было рот, но был остановлен жестом. — У меня в Джерси живет тетушка, которая просто обожает шить. Так сколько?

— Двести двадцать.

Спектор отдал ему деньги и взял со стула пальто; затем, пощупав сквозь ткань конверт, он убедился, что тот никуда не делся. Потом снова взглянул на себя в зеркало. Неплохо. Пожалуй, сегодня вечером он будет самым хорошо одетым киллером во всей «Хайфонской лилии». Он сбросил старые брюки и натянул новые. Они оказались велики, но это его не смутило.

Вернулся продавец, принес чек и сдачу.

— Пожалуйста, сэр. Свяжитесь с нами, если все-таки передумаете и решите сделать подгонку. Обещаю вам, костюм будет сидеть как влитой.

— Непременно. — Колокольчик над дверью звякнул, когда он открыл ее, чтобы выйти. — Откройте, звонят!

Спектор на ходу вытащил все из карманов старого костюма и затолкал его в первый же помойный бачок, который попался ему на глаза.

Аллигатор грезил наяву если, конечно, аллигаторы вообще грезят.

Он больше не находился в туннеле, глубоко под пульсирующим городом, а перенесся куда-то еще, туда, где было тепло и светло, где ласковая вода кишела живой аппетитной пищей. Аллигатор курсировал по заливу, скрытый водой почти по самые ноздри, которые прорезали легкую зыбь.

Через некоторое время он очутился в месте, где корявые корни деревьев свивались над водой в плотные узлы. Полог из переплетенных ветвей у него над головой почти не пропускал солнечный свет. До него донеслись какие-то звуки, усиленные толщей воды. Аллигатор узнал их — их издавала пища, однако такая пища, которая иной раз могла и ранить его самого, если он был неосторожен.

Обогнув изгиб глубокого канала, за почти непроницаемыми зарослями кипарисов, он увидел пирогу. В ней сидели два человека, но они не видели его — тыкали длинными шестами в сплетения древесных ветвей на уровне воды. Мужчина, на котором была кепка, сказал:

— Она должна быть где-то там, как пить дать, Джейк.

Его спутник закричал так громко, что аллигатору пришлось закрыть ушные отверстия.

— Ах ты, тварь, а ну, вылезай оттуда! Это твой двоюродный дед, Делия. — Обещаю тебе, девочка, я тебя не обижу. — Он хохотнул. — Ничего такого, что тебе бы не понравилось.

Аллигатор целеустремленно плыл к пироге. Не было никаких терзаний, ничего — лишь твердая решимость.

Поднырнув под пирогу, он начал всплывать вверх. Нос лодки задрался высоко в сгущающийся над водой залива сумрак. Люди завопили и прыгнули в воду. Он широко распахнул челюсти, готовый рвать добычу острыми зубами…

… и снова очутился в темном туннеле под городом.

Аллигатор бездумно переставлял лапу за лапой, продолжая свою непредсказуемую, томительно медленную одиссею. Сон запечатлелся у него в мозгу ярко, как реальность. Он не понимал, видел ли нечто такое, что произошло когда-то давно, или то, что еще должно было произойти.

Его устраивало и то, и другое. Это ничего не меняло.

Воспользовавшись связкой ключей, которые Джек дал ей когда-то давным-давно, Вонищенка открыла еще одну серую железную дверь, за которой оказались ступени, ведущие вниз, в темноту. Она наклонилась и подняла мягкий тюк.

— Далеко еще?

Это были единственные слова, которые Розмари произнесла с той минуты, когда они вошли в метро на «Чембер-стрит».

— Спуститься по ступеням и пройти несколько сот ярдов по туннелю. — Вонищенка захлопнула дверь и заперла ее на замок. Глухо звякнул металл. — О чем ты задумалась?

— Ни о чем.

— Не рассказывай мне сказки! Судя по тому, что ты все время молчишь, у тебя в голове какие-то очень тяжелые мысли.

Розмари шумно вздохнула.

— С тех самых пор, как мой отец… умер, а Сиси… В общем, я ненавижу метро и туннели, все до единого. Это было пятнадцать лет назад, но та ночь до сих пор как в тумане, и я… Я не хочу… не хочу вспоминать о ней, — Слова давались ей с явным трудом.

— Но тебе же нужны эти книги, — рассудительно сказала Вонищенка и, взяв Розмари за плечо, развернула ее к себе лицом. В тусклом желтом свете глаза помощницы прокурора казались двумя темными провалами. Женщина глубоко вздохнула.

— Я здесь. Я иду за тобой. Но ты не можешь помешать мне думать о том, что это место сделало с Сиси. — Розмари высвободилась из руки подруги. — Не тревожься об этом, ладно?

— По-моему, из нас двоих тревожусь не я.

Преодолев несколько ступенек, женщины услышали приглушенную возню аллигатора; потом раздался рык. Губы у Розмари побледнели, но она решительно сжала их. Вонищенка удовлетворенно кивнула про себя.

— А вот и Джек.

Чем ближе они подходили к аллигатору, тем сильнее отставала Розмари. Учуяв их приближение, рептилия остановилась и повернула свою массивную голову в их направлении — в полумраке блеснули маленькие глазки. Аллигатор вызывающе взревел, и обе женщины поморщились от оглушительного эха, заметавшегося по каменному туннелю.

— Оставайся здесь. Я позову тебя, когда все будет кончено.

Вонищенка пошлепала к Джеку-Ассенизатору, одновременно пытаясь осторожно проникнуть в его сознание. Не думая об одежде, она опустилась на колени прямо в липкую грязь и погладила нижнюю челюсть аллигатора, все глубже и глубже пробираясь в его примитивный разум в поисках ключа к Джеку Робичо. Где-то в потайном уголке крокодильего мозга забрезжила искорка чего-то человеческого, и Вонищенка принялась заботливо подпитывать ее, раздувать, успокаивая как проточеловеческие синапсы, так и отчетливо звериный мозг. Когда крокодилье сознание померкло, женщина отстранилась и принялась наблюдать за тем, как длинный чешуйчатый хвост сокращается, а морда уменьшается на глазах. Короткие лапки удлинились и превратились в человеческие руки и ноги.

Теперь на полу туннеля лежал голый мужчина. Он вдруг ахнул, закричал от боли и схватился за живот. Его лицо и руки снова стали серо-зелеными и начали покрываться чешуей — процесс пошел вспять.

— Джек! Это Вонищенка! Успокойся!

Она говорила резким тоном и крепко сжимала его руку в своих ладонях. Джек перевернулся на спину, хрипло дыша. Вонищенка попыталась снова проникнуть в его мозг, но теперь ее не пускал человеческий разум. Ресницы Джека дрогнули и поднялись, и он взглянул прямо в ее глаза. Его тело сотрясла судорога, но он сделал глубокий вдох и снова откинулся на спину. Он был очень бледен, но его кожа больше ничем не напоминала крокодилью. Дыхание постепенно выравнивалось.

Джек провел ладонью по лицу и поморщился.

— Я знаю, что каждый раз спрашиваю одно и то же, но это очень важно: где я?

Он опустил взгляд на руку Вонищенки и отпустил ее, застенчиво отведя глаза.

— Стюйвесант-сквер — пожалуй, в сотне футов под ней. Сейчас около шести вечера. — Безотчетным движением она протянула руку и откинула с его лица влажные черные волосы. — Я принесла тебе одежду. Взяла ее в твоем тайничке на Юнион-сквер. — Вонищенка передала ему тюк, который несла с собой. — Розмари тоже здесь, чуть подальше по туннелю.

— Полагаю, вы обе здесь не просто так. — Джек с трудом поднялся, одной рукой держась за живот, другую прижимая ко лбу. — Я чувствую себя отвратительно. — Он медленно натянул штаны и спецовку.

— Ты кое-что проглотил, — коротко сказала Вонищенка. — Это не какая-нибудь жестяная банка. Ты съел книги. Очень важные книги.

— Выходит, я сожрал библиотекаря? Замечательно. — Джек причесал пятерней грязные волосы и поднял глаза к потолку. — Все равно мой читательский билет давно просрочен.

Вонищенка покачала головой.

— Судя по тому, что я видела, ты съел вора. Так уж получилось, что этот вор нес книги, за которые любой преступник в этом городе, не раздумывая, прикончил бы два десятка старушек.

— А я хочу получить эти книги, чтобы выяснить, почему. — К Розмари уже вернулось ее всегдашнее самообладание. — Через пару часов Семья Гамбионе соберется вместе. Если у меня будут эти книги, возможно, мне удастся предотвратить резню.

— Думаете, меня это волнует? — Джек поморщился, — Моя племянница болтается где-то по Нью-Йорку вот уже двенадцать часов. Возможно, от нее уже остались только рожки да ножки. Вот что меня сейчас заботит. Я должен найти ее. А потом, так уж и быть, поговорим о ваших драгоценных книгах. — Он зашагал было к лестнице, но, охнув, согнулся пополам.

— Робичо, я могу устроить тебе такую веселую жизнь, что ты не обрадуешься.

— Да заткнись же, Розмари, — спокойном тоном велела Вонищенка. — Джек, тебе следует знать еще кое-что. Эти книги ищет не только мафия. Вторая группа использует джокеров, а может, и тузов тоже. Если ты выйдешь на улицу, первый же телепат вычислит тебя, и тебе вспорют брюхо, как поросенку, безо всякой жалости. Что тогда будет с Корделией? — Она несколько секунд помолчала. — Я не могу защитить тебя там, но зато могу заняться поисками Корделии, пока ты будешь скрываться.

— И долго мне скрываться? — Джек попытался распрямиться, но снова вскрикнул от боли.

— Два часа. И книги окажутся на встрече. Больше я ни о чем не прошу.

Розмари выжидающе смотрела на Джека Ассенизатора. Он встретился с ней взглядом.

— У вас есть ваши два часа, леди. И ни минутой больше. И если Вонищенка не сумеет разыскать Корделию, я хочу, чтобы за поиски взялись ваши люди. Все легавые в районе. Заметано? — Джек стал падать на Вонищенку, потом схватился рукой за стену.

Розмари улыбнулась.

— Заметано.

В маленькой церквушке время, казалось, текло по-иному. Возможно, причиной тому был успокоительный полумрак, озаряемый лишь мерцающими огоньками свечей да несколькими флуоресцентными лампами, возможно, благоговейное молчание немногочисленных прихожан. Как бы то ни было, тишина и покой, царившие в маленькой церквушке, изрядно успокоили ее натянутые нервы. Дженнифер почувствовала себя в безопасности, и мысли у нее начали разбредаться. Она разглядывала причудливые витражи в окнах над столь же странными диорамами, изображавшими двенадцать стояний крестного пути Иисуса Христа, Джокера, но вскоре эта замысловатая теология ей прискучила. Ее желудок недовольно заурчал, и она оглянулась в сторону алтаря, гадая, что же могло задержать отца Кальмара.

Прихожане, безмолвно молившиеся вокруг нее, все до единого были джокерами, хотя уродства одних бросались в глаза больше, а других — меньше. Там был бородатый триклоп, хорошенькая стройная женщина, каждый дюйм обнаженной кожи которой покрывал блестящий мех, и симпатичный мальчик-служка, который вперевалку, но аккуратно обходил алтарь, наводя порядок и пополняя запас вина и облаток.

За спиной у Дженнифер послышались мягкие шаги, она стремительно обернулась, и в ее памяти мгновенно всплыло ощущение от колючего прикосновения языка Змея. Однако она мгновенно расслабилась, когда увидела, что это вовсе не чешуйчатый джокер, подобравшийся к ней, а всего лишь девушка, которую ее резкий поворот напугал не меньше, чем саму Дженнифер — ее неслышное приближение.

— П-прошу прощения, — извинилась она. — Я не хотела вас напугать.

Девушка была совсем молоденькая, высокая и стройная, с очень черными и очень блестящими волосами и темно-карими глазами. На ней были поношенные джинсы и застиранная футболка с длинными рукавами и надписью «Железный Джаггер» на груди. Косметики на ее лице не было совсем, а единственное украшение представляло собой сережку-гвоздик в виде аллигатора, вместо глаз у которого блестели крохотные зеленые камешки. Голос у нее был мягкий и нежный, а такого протяжного выговора Дженнифер никогда еще не слышала. В руке она держала видавший виды чемоданчик, обитый выцветшей тканью с цветочным узором.

— Ничего! — Дженнифер ободряюще улыбнулась девушке, — Просто у меня немного нервы расшалились.

— Я немного понаблюдала за вами, — продолжала девочка со своим странным неуловимым акцентом, — и подумала, что, э-э, может быть, дать вам свитер или еще что-нибудь? Просто здесь так прохладно, и вообще… — Она запнулась, застенчиво улыбнулась и быстро добавила, как будто испугалась, что Дженнифер обидится: — Если, конечно, вы не специально, то есть если у вас не было своих причин пойти в церковь в купальнике.

Дженнифер снова улыбнулась, тронутая этим бесхитростным предложением. Девочка явно была в городе недавно, пожалуй, совсем недавно, возможно, даже сбежала из дома или попала в еще какой-то переплет. И, несмотря на все это, у нее хватило такта подойти и предложить свою помощь.

— Очень мило с твоей стороны, если, конечно, это тебя не очень затруднит.

Девочка помотала головой, поставила чемодан на каменный пол и раскрыла его.

— Это меня совсем не затруднит, — бормотала она, роясь в чемодане, — Вот, примерьте. — И протянула Дженнифер длинную футболку с выцветшей надписью «Тюлан». Та натянула ее и благодарно улыбнулась девочке.

— Спасибо. — Она на мгновение заколебалась, потом сказала: — Меня зовут Дженнифер. Мне сейчас нужно… разобраться с одним делом, но потом, если тебе что-нибудь понадобится — переночевать или еще что-нибудь…

— Я сама могу позаботиться о себе.

— И я тоже могу, — кивнула Дженнифер, надеясь, что это правда, — но иной раз приятно бывает знать, что ты можешь на кого-то положиться.

Ответив на улыбку, девочка послушно записала номер телефона. Мальчик-служка со спутанными белокурыми волосами, ангельским личиком, чье изуродованное вирусом тело скрывала сутана, медленно приблизился к ним своей валкой походкой.

— Отец Кальмар хотел бы вас видеть, — сообщил он Дженнифер.

Она кивнула и снова повернулась к девочке.

— Как тебя зовут?

— Корделия.

— Спасибо за футболку, Корделия. Позвони мне, только обязательно.

Они попрощались, и Дженнифер последовала за мальчиком в аскетически обставленную скромную клетушку, где священник готовился к мессе и вел церковные дела.

Отец Кальмар сидел в огромном старинном кресле за захламленным столом. Когда Дженнифер появилась на пороге, он пронзил ее немигающим взглядом — как и мужчина, сидевший на простом деревянном стуле перед столом священника.

— Из надежного источника мне стало известно, что этот человек уже довольно давно разыскивает вас. У вас есть что-то такое, что ему нужно. В обмен он предлагает вам свое покровительство. — Отец Кальмар тяжело поднялся на ноги. — Вы можете полностью ему довериться, в этом я могу вам поручиться. Я не знаю, как его зовут, но его псевдоним — Йомен.

Это был тот самый мужчина, которого она впервые заметила на стадионе, который чуть позже — хотя, возможно, и случайно — спас ее от Змея. На нем была та же самая одежда и капюшон. На полу у его ног стоял плоский прямоугольный чемоданчик. В темных глазах, устремленных на Дженнифер, была задумчивость.

Отец Кальмар понаблюдал за тем, как они смотрят друг на друга, потом осторожно обошел свой стол.

— Вам, без сомнения, многое надо обсудить, да и у меня есть кое-какие дела, поэтому я вас оставлю. — Он бросил на Дженнифер долгий добрый взгляд. — Удачи, дитя мое. Возможно, в один прекрасный день вы снова навестите нас.

— Обязательно, святой отец.

Он коротко кивнул мужчине, которого представил ей как Йомена, с неуклюжим достоинством вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Дженнифер решила, что если ей удастся провести Кина и не отдать ему марки, то отец Кальмар получит в свою кружку щедрое пожертвование. Это он заслужил, пусть даже его попытка помочь ей не вполне удалась.

Девушка почувствовала на себе взгляд Йомена, обернулась и храбро встретилась с его внимательными глазами. У него, насколько она помнила, были резкие и суровые черты лица, морщинки на лбу и в углах губ.

— Дневник Кина. — Голос у него оказался низкий и сильный. Дженнифер ощутила в нем взнузданную до предела энергию, как будто мужчина едва сдерживал себя. — Он у вас?

Оказывается, третья книга — дневник. Она открыла рот и тут же закрыла его, не уверенная, что может рассказать ему всю правду. Пристальный взгляд мужчины слегка пугал, но страх, помноженный на голод, утомление и возмущение тем, что на протяжении дня ее ловили все кому только не лень, заставил Дженнифер ответить ему твердым голосом, который оказался неожиданным для нее самой:

— Я знаю, как вы выглядите, так что можете откинуть капюшон. Я не люблю разговаривать с людьми, у которых такой вид, как будто им есть что скрывать.

— Пока что оставим все как есть, с вашего позволения. Вас называют Дух? — спросил он ни с того ни с сего. Дженнифер кивнула, — Вы — воровка. И довольно искусная, судя по тому, что я слышал. Сегодня рано утром вы забрались в квартиру человека по имени Кин и выкрали из его сейфа определенные ценности.

— Откуда вы все это знаете?

— Мне рассказала об этом одна прозрачная леди. — Выражение сердитого недоумения на лице Дженнифер, казалось, польстило ему. — Знаете, вас разыскивает уйма народу. Им всем нужно то, что вы украли.

— Да, — уклончиво заметила девушка, — эти марки очень дорогие.

Йомен склонился вперед и оперся подбородком на ладонь большой сильной руки. Потом пристально посмотрел на нее. Дженнифер ответила ему вызывающим взглядом. Он вздохнул и заговорил снова.

— Вы на самом деле ничего не знаете, да? — Она замотала головой, пытаясь скрыть нарастающее волнение. Очевидно, этому Йомену известны ответы на кое-какие из самых насущных ее вопросов, — К черту марки! Никому они не нужны. Все охотятся за другой тетрадью, которую вы похитили. За личным дневником Кина. Там описаны все преступления и прочие мерзости, к которым он приложил свои грязные руки с тех пор, как приехал в Нью-Йорк.

— Я думала, он коммерсант. Владелец ресторанов, прачечных и всего в таком роде.

— Он действительно ими владеет, но все это не более чем прикрытие, позволяющее объяснить, откуда у него такие деньги. Он причастен ко всему самому грязному — наркотикам, проституции, рэкету, игорному бизнесу. Он увяз во всем этом по уши. Информация, которую содержит этот дневник, скорее всего, позволит засадить его за решетку очень надолго.

— А вы пытаетесь вернуть дневник ему?

Губы Йомена сжались в тонкую ниточку. На щеках заиграли желваки.

— Нет.

Это слово, просочившееся сквозь стиснутые губы, было произнесено таким твердым, ровным и холодным тоном, что Дженнифер с трудом подавила дрожь.

— А марки вас не интересуют?

Он покачал головой. Его глаза не отпускали ее, и девушка чувствовала себя воробьем, попавшим в кулак к огромному и пока что спокойному, но потенциально смертельно опасному великану. Это было пугающее, но одновременно и пьянящее ощущение.

— Понятно, — протянула она. — Вас не интересуют марки. Меня не интересует дневник. Думаю, мы сможем договориться.

Ее собеседник улыбнулся, и Дженнифер снова едва удержалась, чтобы не вздрогнуть.

— Значит, он все-таки у вас.

— Ну, скажем так, я знаю, где он.

Девушка понятия не имела, кто такой этот странный мужчина. Знала только, что он стоит за серией недавних убийств при помощи лука и стрел — записки, подписанные «Йомен», не однажды находили на месте преступления. Отец Кальмар сказал, ему можно доверять, но, с другой стороны, священника она тоже не знала.

Йомен терпеливо ждал, пока она раздумывала над всем этим, как будто чувствовал, что она пытается разрешить какую-то внутреннюю дилемму. И вообще в нем ничего не было от хладнокровного убийцы. Он явно был опасен, да, но эта аура опасности, окружавшая его, действовала как пряность, как притягательный аромат. Внезапно в голову ей пришло решение, подсказанное столь же властным порывом.

— Я скажу вам, где ваш дневник, — пообещала она, — если вы ответите на два вопроса.

— Что?

Лицо и голос Йомена выдавали неподдельное замешательство.

— Как вы нашли меня на «Эббетс филдз»?

— Очень просто. — Он хищно ухмыльнулся, — Вас сдал ваш скупщик. Он слышал, что Кин поставил всех на ноги, чтобы вернуть книжки, но не знал, как связаться с Кином напрямую. Ему пришлось обратиться к посреднику, к одному торговцу информацией, который… которая, гм, дружна со мной. Она связала его с Кином, но рассказала об этом мне. Я оказался в его лавке вовремя и увидел, как вы вышли из одного магазина по соседству и встали в очередь за билетами. Я просто пошел следом за вами.

— Это звучит правдоподобно… по-моему. Следующий вопрос. — Она мило улыбнулась, — Как вас зовут?

Дженнифер и сама едва ли понимала, зачем его об этом спрашивает. Почему-то ей хотелось, чтобы они общались на более личном уровне.

Он откинулся на спинку стула, настороженно взглянул на нее.

— Я могу заставить вас рассказать мне, где дневник.

Дженнифер съежилась — одолженная футболка не спасала от нахлынувшего холода. Горло у нее внезапно пересохло — она осознала, что ступает на опасный, возможно, даже смертельный путь.

— Я знаю, что можете, — сказала она севшим голосом. — Но не станете.

— И почему вы так в этом уверены?

Она пожала худенькими плечами.

— Просто знаю, и все.

Йомен впился в нее еще более тяжелым взглядом, но она не отвела глаз.

— Дэниел Бреннан.

Дженнифер кивнула, безотчетно успокоенная тем, что оказалась права, опасность ей действительно не грозила. Впрочем, ее силы уже успели восстановиться, и если бы он набросился на нее, она просто-напросто превратилась бы в привидение.

— Прекрасно, — подытожила она. — Книги у доктора Тахиона.

— У Тахиона? — переспросил Бреннан, явно пораженный.

— Вообще-то, — она улыбнулась, — они в его восковой фигуре в музее на Боуэри.

— Неплохой тайник, — признал Бреннан после минутного размышления. — Люди Кина до сих пор ищут вас — если Змей почуял запах, он может найти его где угодно, пока вкус сохраняется у него на языке, — так что я отвезу вас в безопасное место, а потом отправлюсь за книгами. Дневник возьму я, а все остальное можете забрать себе.

— Я иду с вами.

— Нет.

Это слово прозвучало резко и бесповоротно, как удар гильотины. Дженнифер поняла, что спорить с ним бесполезно.

— Что ж, если вы собираетесь отвезти меня в какое-то место, пусть это будет такое место, где есть еда. Я так проголодалась, как будто неделю ничего не ела.

Бреннан на миг задумался и кивнул. Он сунул руку в задний карман джинсов, вытащил оттуда игральную карту — это был туз пик, — позаимствовал со стола отца Кальмара ручку и что-то нацарапал на лицевой стороне карты. Потом положил ручку на место, а карту отдал Дженнифер.

— Сегодня вечером Хирам Уорчестер устраивает для тузов вечеринку в своем ресторане, «Козырных тузах». Там вы будете в безопасности и сможете есть, сколько душе угодно. Вы слышали что-нибудь о Фортунато? — Дженнифер кивнула, — Передадите это ему.

Дженнифер взглянула на записку, которую он нацарапал на карте. Фраза оказалась короткой и как нельзя более меткой: «Приглядывай за ней. Й». Она посмотрела на Бреннана с уважением. Ей приходилось кое-что слышать о Фортунато. Немного, поскольку он был не из тех, кто ищет известности, но то обстоятельство, что Бреннан находится на короткой ноге с чернокожим тузом, стало для нее интересным открытием. Она задумалась, не туз ли он сам, и если так, то какой способностью наделил его вирус.

— Или Тахиону, если Фортунато там не окажется. Но что бы вы ни делали, держитесь подальше от Капитана Глюкса — такой высокий тощий хиппи — и танцовщицы по имени Фантазия. Я в них не уверен. Совсем не уверен.

Она немного поразмыслила над его советом, потом кивнула. Если уж доверять ему, так доверять во всем.

— Мне не хотелось бы утруждать вас, но нельзя ли зайти куда-нибудь за одеждой? Мне не хотелось бы появиться в «Козырных тузах» в таком виде.

— Святой отец сообщил мне о состоянии вашего, гм, костюма. — Он порылся в чемоданчике, который стоял у его ног, и вытащил ворох одежды. — Надеюсь, это вам подойдет. — Он окинул ее критическим взглядом. — Хотя вы повыше, чем мне показалось сначала.

Бреннан принялся старательно разглядывать кабинет, а Дженнифер поднялась, стащила футболку и переоделась в джинсы и темный пуловер. Натянув носки, которые он предусмотрительно захватил, она принялась шнуровать кроссовки и вдруг поймала на себе его пристальный взгляд.

Среди одежды была и маска. Она сунула ее в задний карман джинсов и поднялась. Пуловер и кроссовки пришлись ей точно впору, а вот джинсы оказались коротковаты и слишком плотно облегали точеную фигурку. Девушка аккуратно сложила одолженную ей футболку и оставила ее на столе у священника, приложив к ней краткую объяснительную записку.

— Неплохо. — Бреннан поднялся со стула. — Следующая остановка — Эмпайр-стейт-билдинг. — Он удовлетворенно улыбнулся. — Если вы не будете в безопасности в зале, битком набитом тузами, значит, вы не будете в безопасности вообще нигде.

Наверху, в особняке его матери, в уютной роскоши Верхнего Вестсайда, Фортунато закрыл глаза. Умелые пальцы женщины расправили края его галстука-бабочки. Миранде было далеко за сорок, она чуть раздалась с тех времен, когда была гейшей, но в костюме от Шанель это было почти незаметно. Десять лет назад она стала управляющей делами у его матери и с тех пор больше не обслуживала клиентов.

— Ты плохо выглядишь, — заметила она. — Что, Вероника не справляется со своим делом?

— Нет, — ответил Фортунато. — Вряд ли у нее когда-нибудь это получится.

— Никогда ее не понимала. Все, чего ей хочется, это выскочить замуж, нарожать ребятишек и спихнуть их в ясли, иметь мужа, которого вечно не было бы дома, слуг, машины и деньги. Я не перестаю себя спрашивать: что я сделала не так?

— Дело не в тебе. Дело в стране. Алчность сегодня в моде.

Она коснулась его губ, и по коже у него разбежались мурашки.

— У тебя усталый вид.

— Я вымотался.

— Раньше я знала, как помочь этой беде.

Миранда стояла совсем близко. Он чувствовал запах ее духов, нежный аромат кожи. Она прочла на его лице готовность ответить на ее призыв и велела:

— Ложись.

Он растянулся на кровати. Миранда сняла жакет и юбку. Фортунато потянулся к бабочке.

— Не трогай.

Женщина скинула остальную одежду. У нее еще осталось достаточно грации, чтобы стянуть с себя колготки, не нарушая возникшего настроения. На груди и плечах краснели полосы от лифчика, под мышками темнела щетина.

Она забралась на постель, оседлала Фортунато и принялась ласкать себя. Начала она со лба, затем ее пальцы скользнули по щекам, вернулись к мочкам ушей. По шее у нее побежали мурашки. Она наклонилась вперед так, что ее полные мягкие груди оказались всего в нескольких дюймах от его лица. Он потянулся поцеловать их, но Миранда отстранилась.

— Нет. Я же велела тебе лежать тихо.

Она принялась пощипывать свои большие темные соски до тех пор, пока они не затвердели и не встали торчком. Тогда она легонько пробежала пальцами по животу и погрузила левую руку в завитки волос на лобке. Правой рукой она снова коснулась губ Фортунато. Он провел языком по ее пальцам и выгнулся дугой.

Женщина придвинулась к нему и осторожно опустилась ему на лицо.

— Аккуратно, — предупредила она. — Я уже давненько этим не занималась.

Он принялся лизать и дразнить ее языком, и Миранда постепенно начала таять и открываться ему. Она ухватилась за бронзовую спинку кровати и медленно задвигалась; ее дыхание участилось, массивные бедра сжимали его голову.

Вскоре ее тело напряглось, женщина издала негромкий хриплый вскрик, и он принялся пить ее энергию — жадно, с благодарностью. Он чувствовал, как эта искристая энергия растекается по его телу, и едва заметил, когда Миранда наклонилась и легонько поцеловала его в губы.

— От тебя пахнет мной. Береги себя, Фортунато.

Она подобрала одежду и вышла.

Фортунато спустился вниз и обнаружил в гостиной стайку красивых женщин, собравшихся в кружок у дивана. В центре сидела высокая эффектная девушка в джинсах и футболке с длинными рукавами.

— Ичико. — Фортунато назвал мать именем, которое та носила, когда была гейшей. — В чем дело?

— Эллрой нашел ее в Джокертауне, — ответила Ичико. — Как и Миранда, она тоже за последние двадцать лет слегка располнела. Однако она была довольно высокой и теперь выглядела истой американкой. На ней были черный хлопчатобумажный пуловер, черная шелковая юбка и такая же блузка, только красного цвета. Три верхние пуговки оставались расстегнутыми. Она беззвучно и, казалось, без единого усилия подошла к Фортунато. — Она выходила из церкви Иисуса Христа, Джокера, и на нее, похоже, положил глаз один из разведчиков Гамбионе. Эллрой предложил подвезти ее. И вот она здесь.

— А она красивая.

— Да, — сказала Ичико. — Красивая.

— Ладно, — обратился к остальным Фортунато. — Расходимся. Дамы, разве у вас сегодня нет никаких дел?

Они разошлись по одной, и Каролина, проходя мимо него, остановилась и обняла его за пояс. Потом он остался наедине с девчонкой.

— Меня зовут Фортунато, — представился он.

— Корделия. — Она не встала, но руку ему протянула. Фортунато на секунду задержал ее в своей, потом присел рядом с ней. — Я благодарна вам за спасение, — сказала она.

Голос у нее был низкий, с придыханием — голос настоящей южанки. Чувственный.

— Ты знаешь, куда попала?

— Эллрой немного рассказал мне о вас. Он сказал, что меня никто ни к чему не обязывает, но, если хочу, я могу остаться на собеседование.

— И?

— Я ведь здесь, верно?

Она отвечала игриво, но казалась совсем еще молоденькой.

— Я должен задать тебе кое-какие личные вопросы.

— Вроде того, сохранила ли я девственность?

— К примеру.

— Нет. Дома, в Ателье-Париш, у меня был постоянный приятель. И потом, вы же знаете, как говорят о девственницах из Луизианы. Ну, что у них просто нет никаких родственников мужского пола.

Корделия рассмеялась.

— Нам нужно обговорить еще кое-что, — сказал Фортунато. — У тебя есть планы на сегодняшний ужин?

— На сегодняшний ужин? Никаких. Но, судя по вашей одежде, я нигде не смогу с вами показаться.

Мужчина взглянул на часы.

— Думаю, мы сможем подобрать здесь что-нибудь для тебя. Сколько времени тебе нужно на сборы?

19:00

Личный парикмахер закончил подравнивать ему бороду и снял с него покрывало, Хирам Уорчестер величественно поднялся с кресла, облачился в безукоризненный смокинг и оглядел свое отражение в зеркале. Сорочка на нем была шелковая, густого темно-синего цвета с серебряными запонками. Синий с серебром был фирменным цветом «Козырных тузов».

— Замечательно, Генри. — Удовлетворенно кивнув, Хирам щедро расплатился с парикмахером.

У входа в кабинет его поджидал Кертис. В ресторане все было готово к встрече гостей. Официанты и бармены заняли свои посты. Удивительные по своей выразительности и мастерству ледяные скульптуры Кельвина Мороза уже разместили в зале, и каждую окружал ров из колотого льда с зарытыми в него бутылками «Дом Периньон». Столики с горячими и холодными закусками расставили по всему ресторану, чтобы гости не толпились в одном месте. Музыканты замерли в ожидании над своими инструментами. С потолка струили мягкий свет искрящиеся люстры в стиле арт-деко. На западе уже потихоньку тлел живописный малиново-золотой закат.

Хирам улыбнулся.

— Открывай, — велел он Кертису.

Когда двери ресторана распахнулись, оказалось, что в фойе уже ожидали с десяток человек. Хирам раскланялся с женщинами и поцеловал каждой руку; обменялся крепким рукопожатием со всеми мужчинами, представил тех, кто не был знаком друг с другом, и проводил всех в бар. Эти «ранние пташки» были никому не известные захудалые тузы — у известных хорошим тоном считалось опаздывать, — явно взволнованные приглашением Хирама. Некоторые из тех, кто совсем недавно вытащил дикую карту, никогда еще не бывали в «Козырных тузах», но Хирам обращался с ними так, будто они были его давними друзьями, с которыми он лет сто не виделся.

Незваными же гостями оказался долговязый белобрысый студент, которому явно было не по себе во взятом напрокат смокинге, и его подружка.

— Что мне сделать, чтобы попасть внутрь? Угадать, сколько вы весите? — спросил он, когда Кертис подозвал Хирама, чтобы тот вынес свое решение.

— Нет, — с улыбкой покачал головой Уорчестер. — Боюсь, этот фокус уже устарел. Но вы, я вижу, читали «Шик диких карт».

— Еще бы. Так что мне нужно сделать?

— Доказать мне, что у вас есть способности туза.

— Прямо здесь? — Парнишка нерешительно огляделся по сторонам.

— А что, что-то не так? В чем заключаются ваши способности, могу я осведомиться?

Студент прокашлялся.

— Ну, это не так-то просто объяс…

— Он может превращаться в мальчика с пальчика, — объявила его подружка четким и громким голосом.

Молодой человек побагровел до корней волос.

— Да, я… э-э… уплотняю молекулы своего тела и становлюсь меньше. Я могу… э-э… сжаться до шестидюймового роста. — Он пытался говорить как можно тише, но вокруг повисла гробовая тишина. — При этом моя масса остается неизменной, — добавил он, оправдываясь.

— Да уж, малыш, это всем способностям способность, — громогласно высказался Уоллес Лараби, который стоял у столика с закусками, держа в руке гречишный блинчик, грозивший вот-вот порваться под тяжестью икры, которую Уоллес на него навалил. — Дрожь берет от страха.

Хирам ни за что бы не подумал, что можно покраснеть еще сильнее, но парнишка покраснел.

— Не обращай на Уоллеса внимания, — сказал Уорчестер. — Как-то раз, еще в семьдесят восьмом, он едва не испортил нам всю вечеринку, когда продемонстрировал свои способности, и теперь отлично знает, что я спущу его с лестницы, если он еще раз попробует сделать это. Зря не назовут Человекоскунсом.

Все расхохотались, Лараби как ни в чем не бывало потянулся за следующим блинчиком, а мальчишка, похоже, немного пришел в себя.

— В общем, — сказал он, — все дело в том, что, когда я сжимаюсь, моя одежда … короче говоря, я уменьшаюсь, а она — нет.

Хирам все понял.

— Кертис, — велел он. — Отведи его в мой кабинет и проверь, действительно ли он способен сделать то, что говорит.

Метрдотель улыбнулся.

— Сюда, пожалуйста.

Несколько минут спустя они появились снова; Кертис еле заметно кивнул, и собравшиеся гости разразились аплодисментами, а мальчишка снова покраснел.

— Добро пожаловать в «Козырные тузы», — провозгласил Хирам. — Я не уловил вашего имени.

— Фрэнк Бомонт, — ответил парнишка.

— Но я зову его Мальчик с пальчик, — заявила его подружка.

— Гретхен! — шикнул на нее Фрэнк.

— Я унесу ваш секрет в могилу, даю вам слово, — поклялся Хирам. — Он поманил проходившего мимо официанта. — Лимонаду? Или вам уже достаточно лет, чтобы выпить по бокалу шампанского? — осведомился он у Фрэнка с Гретхен. — Не забывайте, в этой комнате полно телепатов.

Они сошлись на лимонаде.

На Пятой авеню, перед входом в Эмпайр-стейт-билдинг, творилось настоящее безумие. Журналисты, зеваки и поклонники тузов образовали тесный коридор и поедали глазами всех, кто пытался пройти внутрь. Дженнифер и Бреннан с другой стороны улицы наблюдали за тем, как лимузины подъезжают к красной ковровой дорожке, расстеленной от края тротуара до самого входа в фойе, и как толпа встречает вспышками и криками радости появление одного туза за другим.

Соколица, по своему обыкновению, приехала на собственном «роллс-ройсе». На ней было черное бархатное платье без бретелек с открытой спиной и разрезом до пупка. Она ослепительно улыбалась собравшимся поклонникам, но крылья крепко прижимала к себе — в прошлом ей уже не раз довелось иметь дело с охотниками за сувенирами, которые так и норовили выдернуть у нее перо. Тахион вышел из лимузина. Его сопровождала сногсшибательная чернокожая красотка в платье с вырезом, который по глубине почти не уступал Соколицыному.

— Мне придется оставить тебя здесь, — сказал Бреннан, когда из подъехавшего такси вышел мужчина в белом обтягивающем костюме.

— Будь осторожен, — попросила Дженнифер.

Он улыбнулся.

— Ерунда. Не забывай: держись подальше от Фантазии и Капитана Глюкса. Не исключено, что они работают на Кина.

Девушка кивнула.

— И еще одно. Вряд ли здесь может произойти что-нибудь опасное, но, просто на тот случай, если вдруг что-нибудь пойдет не так и тебе придется уйти, назначим условное место, чтобы нам не пришлось снова гоняться друг за другом по всему городу, — Бреннан на секунду задумался, — Таймс-сквер, на углу 43-й и Седьмой.

— Хорошо, — отозвалась Дженнифер.

Она хотела еще раз предупредить его, чтобы был осторожен, но это было глупо. Никаких неожиданностей не намечалось, и ее приключение было почти окончено. Девушка вдруг поняла, что ощущает сожаление, смешанное с облегчением.

Бреннан поднял руку в прощальном жесте, и она махнула ему в ответ. Она смотрела, как он безмолвно отступил в тень, натянул маску, развернулся и перешел улицу.

— Ты что-нибудь слышал о Черепахе? — спросил Хирам, едва Фортунато переступил порог.

— После полудня — ничего. Панцирь нашли?

Хирам покачал головой.

— Никаких следов. Я просто не могу в это поверить. Это… — Он вдруг заметил Корделию. Она успела привести себя в порядок, а Ичико подыскала ей облегающее белое платье, — Моя дорогая! Прошу вас простить мою невежливость. Я — Хирам Уорчестер, владелец этого заведения.

— Корделия, — представил девушку Фортунато. Хирам замер над ее рукой. Фортунато терпеливо ждал. — Как Джейн? С ней все в порядке?

Хирам махнул в сторону бара.

— Я весь день не спускал с нее глаз. И он тоже, — добавил Уорчестер, указывая на андроида, который прочно обосновался рядом с девушкой.

Фортунато кивнул, потом заметил по правую руку Модульного человека бутылку чистого виски.

— Он что, пьян?

— Я все слышал, — с достоинством сообщил Модульный человек. — Я андроид и не могу находиться в состоянии алкогольного опьянения в том смысле, какой вкладывают в это понятие обычные люди. — Он имитировал оскорбленное человеческое покашливание. — Я действительно запустил подпрограмму, которая разупорядочивает мои мыслительные процессы и тем самым симулирует опьянение, но при малейших признаках опасности ее действие будет прервано. Заверяю вас, я не пьян, — Он снова обернулся к Водяной Лилии, которая уткнулась в свой коктейль и выказывала явные признаки нетерпения. — Так о чем мы говорили?

— Фортунато? — позвала она.

— Погоди, — отозвался чернокожий туз. — Еще пару минут. — В другом конце зала появилась Соколица. Фортунато снова обернулся к Хираму и попросил: — Ты не мог бы показать Корделии все здесь вместо меня? Мне нужно заняться одним делом.

— С удовольствием.

Мужчины, гурьбой обступившие Соколицу, увидели, что он приближается, и один за другим начали расползаться. Когда он подошел, рядом с ней уже никого не осталось.

Ее руки скрывали длинные перчатки, платье оставляло обнаженными крепкие мускулистые плечи и огромные коричнево-белые крылья, росшие из спины. Вырез был таким низким, что Соколице, должно быть, пришлось приклеивать платье, чтобы оно не свалилось.

На своих каблуках она была чуть выше шести футов. Каштановые волосы, убранные в прическу, за видимой простотой которой явно скрывалась кропотливая работа парикмахера, пышным облаком окружали ее головку. Точеные скулы и нос, казалось, вышли из-под резца скульптора, а не были созданы самой природой. Глаза у нее были такого ярко-синего цвета, что Фортунато заподозрил контактные линзы. Но их выражение захватило его врасплох. В них прыгали искорки, как будто женщина готова была вот-вот расхохотаться, а уголки губ кривились в иронической усмешке.

— Меня зовут Фортунато, — представился туз.

— Мне говорили. — Она неторопливо смерила его взглядом с ног до головы. После общения с Мирандой у него остался вкус мускуса на губах, а также явно заметная эрекция. Усмешка Соколицы стала шире, — Хирам сказал, вы меня искали?

— Думаю, вам может грозить серьезная опасность.

— Ну, возможно, не сию минуту, но такая возможность кажется мне весьма вероятной.

— Я не шучу. Плакальщик и Малыш Динозавр уже погибли. Астроном убил их обоих сегодня утром. Не говоря уже о десяти или пятнадцати его бывших сподвижников. Черепаха пропал без вести; вероятно, он тоже мертв. Вы с Тахионом и Водяной Лилией — его наиболее вероятные следующие цели.

— Минутку, минутку. Я пытаюсь уложить все это в голове. Значит, вы единственный, кто может меня спасти, так? Поэтому после ужина вы отправитесь ко мне домой и будете охранять мое бесценное тело, верно? Всю ночь?

— Даю вам слово…

— Я слегка разочарована, Фортунато. После всего того, что я о вас слышала, я полагала, что вы будете несколько более, гм, романтичны. Не думаете же вы, что я клюну на такую неубедительную историю? Это оригинально, не скрою. — Женщина протянула руку и потрепала его по щеке. — Но совершенно неубедительно. — Улыбнувшись, она направилась к другим гостям.

Фортунато не стал ее удерживать. По крайней мере, здесь с ней ничего не случится.

Он покрутил головой в поисках Корделии и увидел, что девушка разговаривает с каким-то арабом в цирковом костюме. Тот пытался, и не без успеха, заглянуть в вырез ее платья.

Да у этой девочки просто талант, подумал Фортунато. Она может играть с мужчиной, как кошка с мышкой, производит впечатление неглупой и забавной и не строит из себя недотрогу. Если он примет ее на работу, придется собственноручно посвящать ее во все тонкости профессии. Обычно эта задача всегда была ему весьма по вкусу, но сейчас его терзали сомнения. Она казалась такой… такой чертовски невинной.

У входа завязалась какая-то возня. Хирам усердно жал руку Тахиону, чуть переигрывая роль радушного хозяина. Рядом с такисианином стояла женщина, с которой Фортунато видел его у Могилы Джетбоя. Она бросила на него мимолетный взгляд, и чернокожий туз узнал красавицу. Девушка по вызову, ночь с которой стоила бешеных денег — примерно из тех же соображений, по которым в Японии так ценится рыба фугу. Время от времени (предположительно случайно) при оргазме она выделяла смертоносный яд. На улице ее знали под прозвищем Русская Рулетка.

Тахиону ничто не грозит — Фортунато решительно не представлял себе, чтобы этот инопланетный педик мог довести такую женщину до оргазма.

— Ты уверена, что хочешь туда пойти?

Подол шелкового платья скользнул по ноге, в распахнувшемся разрезе показалось колено, и она выбралась из лимузина, опираясь на предложенную Тахионом руку.

— А ты уверен, что хочешь туда пойти? Это ведь из твоего лица сделали отбивную.

— Ерунда. К тому же мне не хотелось бы обидеть Хирама после того, как он столь любезно пришел к нам на помощь.

— Ладно.

— Но тебе пришлось пережить несколько ужасных минут, и мне не хотелось бы…

— Доктор, мы уже здесь, и я не понимаю, что толку стоять перед входом и препираться на глазах у нескольких сотен зевак.

Она вошла в фойе Эмпайр-стейт-билдинг с настолько скучающим видом, насколько его назойливость разозлила ее. Тахион был заботлив, когда одевался к ужину, внимателен, когда они вернулись к ней, чтобы она могла сменить изящный брючный костюм на белое шелковое вечернее платье, которое было на ней сейчас, предупредителен, когда они ехали сюда, — и она уже была готова его убить. Какая ирония! Ведь все время, пока такисианин суетился и хлопотал вокруг нее, Рулетку занимала только одна мысль: он все еще жив. Она провела в обществе Тахиона восемь часов, помогла спасти от бандитов и до сих пор не убила его.

Не сейчас! У нее еще будет время.

В вестибюле толпились журналисты. Точно неспокойное озеро волновалось перед лифтами, а когда в дверях появился доктор, озеро превратилось в цунами и хлынуло навстречу ему. Застрекотали камеры; под нос им совали микрофоны, со всех сторон летели вопросы:

— Вы можете прокомментировать гибель Малыша Динозавра и Плакальщика?

— Вы сотрудничаете с властями в этом деле?

— Правда ли то, что говорят о вашем собственном похищении?

Тахион с грозным видом отмахивался от всех, однако эта тактика не помогла, и он просто протиснулся сквозь толпу к скоростному лифту.

Смазливый красавчик в помятом сером костюме почти прижался вплотную к Рулетке.

— Эй, Тахи, решил дать нашим глазам отдых или просто пытаешься угодить своей даме?

Репортер ироническим взглядом обвел белые бриджи, мундир и плащ, белые же ботфорты на высоких каблуках, инкрустированных лунными камнями, небольшую шляпу из белого бархата, лента которой была украшена серебряной брошью с лунным камнем.

— Отойди, Проныра.

— Ну, и кто же это новое дарование? Эй, крошка, какой способностью ты можешь похвастаться?

— Я не туз, оставьте меня в покое.

От волнения у нее перехватило дыхание, и Рулетка отвернулась, пытаясь укрыться от этих чересчур цепких глаз.

— Тахион, — произнес Проныра неожиданно очень серьезным тоном. — Можно с тобой поговорить?

— Не сейчас.

— Это очень важно.

— Тахион, пожалуйста, я не могу больше находиться в такой давке. — Ее пальцы стиснули его рукав, и такисианин отвернулся от журналиста, бросив:

— Приходи ко мне в клинику.

Двери лифта закрылись за ними, и сердце у нее забилось медленнее.

— Я еще ни разу не слышал, чтобы Проныра ошибался. Ты действительно…

— Никакой я не туз! — Рулетка стряхнула его ладонь со своего обнаженного плеча. — Сколько еще тебе говорить?

— Извини.

Он говорил совсем тихо; в сиреневых глазах плескалась обида.

— Не надо! Не надо извиняться! Не надо быть таким заботливым, таким предупредительным!

Он отошел в дальний угол лифта, и все остальное время они ехали в молчании.

Лифт доставил их в просторный вестибюль «Козырных тузов». Рулетка смотрела во все глаза — любопытство взяло верх над волнением. Она никогда еще не была в этом ресторане. Джозия считал явление тузов и джокеров вульгарным и пугающим (она сама видела, как он отреагировал, когда узнал, что она тоже заражена инопланетным вирусом) и всячески избегал этого излюбленного тузами места.

Стены были увешаны фотографиями знаменитостей, а в центре зала стоял Хирам собственной персоной — улыбающийся, безукоризненно изысканный, вежливый, но неумолимый в своей решимости не пропустить внутрь высокую нескладную фигуру в пурпурном костюме, из-за чего незваный гость напоминал «дядю Сэма».

— …но я ведь, того, друг Звездного Света, — объяснял долговязый белобрысый хиппи.

— Я уверен, что так оно и есть, — отвечал Хирам.

Он принялся мягко объяснять, что у знаменитых тузов великое множество друзей, куда больше, чем в состоянии вместить его ресторан, и «Козырные тузы» рады будут принять Капитана Глюкса в своих стенах в любой другой день в году, но сегодня закрытая вечеринка; он уверен, что Капитан все поймет.

Тахиону хватило одного взгляда, чтобы разобраться в происходящем, и он положил руку на широкое плечо Хирама.

— Я понимаю, как он выглядит, — сказал он, — но Капитан Глюкс и вправду туз, и притом очень хороший человек. Я ручаюсь за него, Хирам.

Владелец «Козырных тузов» явно не ожидал такого заступничества, но все же смягчился.

— Хорошо, доктор, я поверю вашему слову. — Он обратился к Глюксу: — Прошу вас простить меня. У нас всегда уйма желающих пробраться сюда без приглашения и поклонников тузов, и нередко они наряжаются в самые странные костюмы, так что, когда кто-то не может продемонстрировать свои способности туза, мы… Я уверен, вы меня понимаете.

— Да-да, конечно, приятель, — отозвался Глюкс, — Это клево. Спасибо, док.

Он нацепил свою шляпу и вошел в ресторан.

— Если вы пришли в маске, это еще не значит, что вы можете просто так попасть внутрь, леди, — сообщил Дженнифер дородный мужчина в смокинге в фойе «Козырных тузов».

Девушка улыбнулась ему, сделала свою руку бесплотной и просунула ее сквозь стену. Она предпочла бы продемонстрировать что-нибудь более эффектное, например провалиться сквозь пол, но ей очень не хотелось потом одеваться на глазах всего народа, ждавшего своей очереди пройти в ресторан.

— Да, проходите.

Великан в смокинге со скучающим видом пропустил ее внутрь.

«Козырные тузы» походили на сказку. Дженнифер мгновенно почувствовала себя совсем маленькой, ничтожной и из рук вон плохо одетой. Она выругала про себя Бреннана, который не сообразил вместо джинсов принести ей вечернее платье, но со вздохом вынуждена была признать, что для этого нужно было обладать сверхъестественной прозорливостью.

В главном обеденном зале собралось больше сотни человек — они потягивали коктейли, жевали аппетитные закуски и болтали, собравшись небольшими кучками и большими группами. Дженнифер направилась прямиком к столу — в животе у нее при виде такого количества разнообразных яств заурчало. Глаза у нее разбежались: и паштет фуа-гра, и икра, и ломтики датской ветчины, и двенадцать сортов сыра, и с полдюжины разнообразных видов хлеба и крекеров. Она намазала на крекер паштет и оглядела зал, чувствуя себя в окружении десятков всем известных людей охотницей за знаменитостями.

Хирам Уорчестер, он же Фэтмен, судя по его виду, сбивался с ног. Нелегко, наверное, давать такой ужин, пожалела его Дженнифер. Она узнала Фортунато, хотя он был не из тех, кто ищет известности. Он разговаривал с Соколицей. У него вид был очень серьезный, она же явно забавлялась. Девушка нащупала в заднем кармане джинсов игральную карту, но не решилась подойти к нему и передать ее. Похоже, у него и своих забот было полно, и потом, она сама в состоянии позаботиться о себе.

Дженнифер подхватила бокал шампанского с подноса официанта, который обносил гостей, и одним глотком осушила его.

— Я знал, я так и знал. — В протяжном мужском голосе слышалось еле сдерживаемое волнение. — Я так и знал, что она здесь появится.

Дженнифер обернулась — пустой бокал в одной руке, надкушенный крекер с паштетом в другой. За спиной у нее стоял Хирам. С ним был тот самый мужчина в белом обтягивающем костюме, которого она видела у входа — он выходил из такси.

— Это вы мне?

— Клянусь твоей аппетитной попкой, лапочка, — подтвердил мужчина в белом.

Лицо у него было какое-то неправильное. Он с ног до головы окинул ее взглядом, от которого Дженнифер почувствовала себя раздетой, но этот взгляд был лишь частью того, от чего ей стало не по себе. В его чертах, если рассматривать каждую из них в отдельности, не было ничего неприятного, наоборот, они даже были красивыми, но, составленные вместе, они производили впечатление чего-то совершенно несовместимого. Нос казался слишком длинным, подбородок — чересчур маленьким. Один пронзительный зеленый глаз располагался чуть выше другого. Челюсть у него была скошенная, как будто ее когда-то сломали, и она криво срослась. Он облизнул губы — возбужденно, нервически.

Хирам вздохнул.

— Вы уверены, мистер Рэй?

— Это она, я знаю, она. Я знал, что она не сможет не прийти на эту чертову вечеринку. Будь я проклят, если не прав.

— Что ж, ладно. Исполняйте свои обязанности.

Ресторатор снова вздохнул и пошевелил кистями рук, как будто умывал их. Тот, которого он назвал Рэем, кивнул и обратился к Дженнифер:

— Меня зовут Билли Рэй. Я — федеральный агент и хотел бы взглянуть на ваши документы.

— Зачем? — спросила Дженнифер, чувствуя, как сердце ухнуло вниз.

— Вы очень похожи на девушку, которая сегодня утром ограбила квартиру одного достойного гражданина.

Дженнифер уставилась на недоеденный крекер, который все еще держала в руке.

— Черт, — выругалась она, и крекер и бокал полетели на пол из ее ставших призрачными рук.

Рэй действовал с быстротой молнии. Он бросился к ней, но успел схватить лишь джинсы, комком упавшие на пол.

— Боже мой, Уорчестер, — услышала Дженнифер его последние слова, прежде чем окончательно провалиться сквозь пол, — ну почему вы не позволили мне вырубить эту стерву без лишних слов?

Юркая фигурка Тахиона растворилась в толпе тузов в поисках выпивки. Это то, что сейчас было ей так необходимо! Гул голосов, звон льда в хрустальных бокалах, бодрая игра небольшого оркестрика — все это сливалось в одну зудящую ноту, которая глубже и глубже впивалась ей в висок.

Зал украшали ледяные скульптуры наиболее выдающихся тузов. Соколица расположилась неподалеку от своей статуи, и ее роскошные крылья грозили опрокинуть ее застывшую копию.

Капитан Глюкс, сжимавший в тощей руке стакан с фруктовым соком, пытался перейти зал, но его неподражаемый цилиндр то и дело падал на пол. Гарлемский Молот, которому явно было не по себе в его лучшем костюме, нагнулся и поднял шляпу. Контраст между могучим чернокожим тузом, чья бритая макушка сияла в свете люстр, и худосочным Капитаном был разительный.

У стойки бара Профессор ухаживал за льдисто-голубой Сивиллой. Последняя, обладательница голубоватого бесполого тела, вполне могла бы сойти за одну из ледяных фигур. От нее даже веяло легким морозцем на тех, кто стоял поблизости. Ее спутник притягивал к себе все взгляды своим необычным обликом. Со своими бакенбардами, лысеющей головой и очками в проволочной оправе, попыхивающий трубкой, он казался чьим-то добрым старым дядюшкой. Но ни один из дядюшек Рулетки ни за что не надел бы поношенный небесно-голубой смокинг с сандалиями.

Фантазия, прима Американского балетного театра и одна из самых известных нью-йоркских тузов, размахивала розой перед носом у Ямы, а Козырная Карта снисходительно наблюдала за этим.

«Сколько народу, но кто из вас переживет эту ночь? Думаю, не многим удастся уйти от моего повелителя».

Самое трудное в том, чтобы быть радушным хозяином — оставаться вежливым даже с хамами. Хирам прихлебывал из бокала с имбирным элем (он считал, что вид хозяина с напитком в руке способствует атмосфере всеобщего веселья, но ему слишком за многим надо было приглядывать, чтобы можно было позволить себе крепкий напиток) и пытался изобразить живейший интерес к тому, что говорил Капитан Глюкс.

— …ну, я хочу сказать, что этот ужин, он, того, только для элиты, а в такой день тузы и джокеры должны быть вместе, потому что они, того, братья, — бубнил долговязый хиппи, то и дело дергая себя то за прядь длинных светлых волос, то за жидкую козлиную бородку.

Персонал «Козырных тузов» уже отловил с дюжину поклонников и самозваных тузов, среди них оказались женщина-русалка с аквариумом, в котором плавала золотая рыбка-телепат, пожилой джентльмен в накидке, заявлявший, что во сне путешествует во времени, и девочка-подросток весом в две сотни фунтов, всю ее одежду составляли лишь кусочки фольги на сосках да крохотные трусики. Несмотря на утверждение о собственном бессмертии — опровергнуть его представлялось довольно затруднительным, — Уорчестер все равно безжалостно выставил девицу за порог. Теперь он ругал себя за то, что не проявил такую же твердость и в отношении Глюкса, чьи способности казались столь же малозаметными, если он, конечно, вообще обладал ими. Если бы только доктор Тахион приехал минутой раньше или минутой позже….

Теперь уже сожалеть было поздно. Он впустил Капитана, а несколько минут назад, обходя гостей, совершил вторую ошибку — спросил Глюкса, нравится ли тому вечеринка. Путь к отступлению ему отрезала ледяная статуя Соколицы, и долговязый хиппи в пурпурном костюме принялся горячо объяснять, что «алкоголь — это яд, дружище, и вам стоило бы подавать гостям тофу и соевые ростки, потому что тело — это храм, понимаете, да и вообще, банкет по случаю Дня дикой карты — это, э-э, политически неверный шаг».

«Ничего удивительного, что доктор Тахион поручился за него, — думал ресторатор, глядя на выдающийся кадык Глюкса и его пурпурный цилиндр. — Эти двое явно одевались в одной и той же лавке». Собственная улыбка казалась Хираму такой ледяной, что он не удивился бы, если бы у него заиндевела борода. Его глаза блуждали по залу, и он заметил, что некоторые гости выходят на балкон — полюбоваться заходящим солнцем, которое окрашивало небо в пронзительные малиновые тона. Хирама осенило.

— Сегодня изумительный закат, Капитан, — сказал он, — Мне не хотелось бы, чтобы вы пропустили такое великолепное зрелище, вы ведь у нас нечастый гость. Закат в «Козырных тузах» — нечто совершенно особенное, уверен, вы согласитесь со мной. Нечто… необыкновенное.

Уловка сработала. Капитан Глюкс закрутил головой на тощей шее, кивнул и двинулся к балкону, но каким-то образом запутался в собственных ногах и начал падать. Хирам попытался подхватить его, но Глюкс замахал руками и в попытке устоять ухватился за ледяную скульптуру. Кончик крыла Соколицы с хрустом отломился, и Капитан плашмя полетел на пол. Его цилиндр пролетел десять футов и приземлился под ноги Гарлемскому Молоту, который брезгливо поднял его, подошел к Глюксу и решительно нахлобучил ему на голову. Капитан Глюкс уже успел подняться на ноги и стоял, держа в руках обломок ледяного крыла. Вид у него был крайне сконфуженный.

— Мне ужасно стыдно, дружище, — выдавил он и попытался приладить отломанный кончик обратно к крылу. — Такая жалость, эта статуя была такая красивая, дружище, — продолжал он мямлить, — может быть, у меня получится починить ее.

Уорчестер отобрал у него обломок и мягко развернул в сторону балкона.

— Ничего страшного, — сказал он. — Идите, любуйтесь закатом.

Когда они выбрались из метро, Джек уже почти висел на руке Вонищенки. Розмари вышла следом за ними, внимательно вгляделась в толпу. Потом крепко взяла Джека за руку, и вся троица принялась пробираться по 23-й улице к «Хайфонской лилии». Никто не обращал на них внимания.

— Сюда.

Вонищенка повела их в темный и тесный внутренний дворик, тускло освещенный двумя моргающими фонарями на доме.

— Пахнет чем-то вкусным, — печально произнес Джек, поднимая голову.

— Розмари, твой выход. — Вонищенка подвела Джека к погнутым стальным перилам, ведущим к входу в давно неремонтированное здание из бурого песчаника. Потом повернулась к помощнице прокурора. — Как ты собираешься действовать?

Женщина смотрела на улицу, где плескалось еще одно озерцо тусклого света.

— Я хочу пустить в ход эти книжки, чтобы получить влияние на Семью Гамбионе. Тогда, возможно, мне удалось бы дотянуться и до других Семей. — Ее вид и голос выдавали сожаление. — Прости, что приходится подвергать тебя всему этому, Джек, но если мы не положим конец войне между преступными группировками, город ждут тяжелые времена. — В ее голосе зазвучала сталь. — Если эти книги будут у меня в руках, я смогу использовать информацию так, чтобы сохранить расстановку сил и таким образом воздействовать на избрание нового дона и его отношение к другим Семьям и новым бандам.

— Проще пареной репы, — скрипнул зубами Джек.

— Ты действительно веришь, что у тебя это получится?

Вонищенка не думала, чтобы Розмари было под силу выполнить этот довольно сомнительный план.

— Неплохо сказано, — одобрил Джек.

— Роза Мария Гамбионе с этим справится.

— А вдруг они выяснят, кто такая на самом деле помощница окружного прокурора? — Вонищенка нахмурилась, — С таким же успехом ты можешь сразу прыгнуть под поезд.

— Это мой выбор. Мое наследие. — Она выразительно пожала плечами. — Как я еще могу расплатиться за деяния моего отца?

— Сто раз вознести молитву Деве Марии, — сказал Джек и покачнулся. — Прости.

— Твой отец сам выбрал свой путь. Ты не виновата в его грехах. — Вонищенка с такой силой сжала локоть Розмари, что той стало больно. — Ты отвечаешь только за себя.

— Мне так не кажется. — Она разжала пальцы подруги, стискивавшие ее руку, и на миг задержала их в своей руке. — Мне не нравится только, что вам с Джеком грозит опасность.

— Эй, мы к этому привыкли. Мы ведь тузы, верно?

Вонищенка взглянула на Джека, который вполголоса ругался по-французски. Даже в тусклом свете она видела, что его кожа начинает сереть.

— Сколько еще? — спросил Джек.

— Совсем недолго, — успокоила Розмари.

— Понятно. — Джек поморщился. — Черт, больно.

Увидев лимузины, стоящие перед зданием ресторана, Спектор остолбенел. Он сделал глубокий вдох и попытался успокоиться. Это не Астроном, это просто не может быть он, еще слишком рано. А на каких машинах он ожидал увидеть мафиози — на «хондах»?

Спектор вошел внутрь и поднялся по скрипучим деревянным ступеням. На самом верху дорогу ему преградил какой-то верзила. В нем было больше шести футов росту, а сложением он напоминал игрока в американский футбол в полном защитном снаряжении — местный вышибала. Спектор разделался бы с ним в два счета, если бы не его зеркальные очки.

— Зарезервировано? — Спросил он с таким видом, как будто это было единственное известное ему английское слово.

— Да.

Спектор попытался прошмыгнуть мимо него, но громила ухватил его за сломанное запястье.

— Притормози-ка.

— Что-то не так?

— Сегодня у нас закрытое мероприятие.

— Прошу прощения, — Незнакомый мужчина азиатской внешности положил руку на плечо вышибале. Он взглянул на Спектора, и уголки его губ слегка дернулись вверх. — Этот джентльмен не принимает участия в вашем мероприятии, но ему действительно зарезервирован столик.

— Он переживет, если я его обшмонаю?

— Пожалуйста. — Спектор расстегнул пальто и поднял обе руки. Верзила быстро и умело обшарил его. — Вы что, из спецслужбы, или как?

— Ладно. Делайте с ним что хотите.

Охранник отступил в сторону.

Азиат, которого Спектор про себя определил в управляющие, проводил его к столику у входа в кабинку. Он вручил Спектору меню и скупо улыбнулся.

— Никаких неприятностей, — прошептал он. — Мне пообещали, что не будет никаких неприятностей.

— Разве что еда окажется скверной.

— Еда превосходна.

Управляющий сделал знак официанту и с явным облегчением отправился прочь.

Меню было отпечатано на какой-то чудной бумаге и не запаяно в пленку. Спектор открыл его и вздохнул. Час от часу не легче — все по-вьетнамски! Как он выберет себе что-нибудь съедобное, если не знает даже, как эта тарабарщина произносится?

— Прошу прощения, сэр. Не хотите ли чаю?

Спектор поднял глаза на официанта.

— Давайте.

Немного кофеина ему сейчас не помешает — быстрее будет реагировать, когда придет время.

Официант рукой в белоснежной перчатке перевернул его чашку и наполнил ее.

— Вы готовы сделать заказ или хотите еще немного подумать?

— Я пока подумаю, а вы подойдите попозже.

Официант кивнул, поставил белый фарфоровый чайник на стол и удалился.

Спектор поднес чашку к губам и подул на дымящуюся жидкость. Она была несколько более зеленого оттенка, чем он привык пить. Спектор нерешительно сделал глоток. Чай был слишком горячим, чтобы его пить, зато достаточно крепким, чтобы сделать свое дело. Спектор подождал несколько минут, потом принялся жадно глотать терпкую жидкость. В воздухе пахло мясом и овощами, жарящимися в раскаленном масле. У Спектора засосало под ложечкой. Желудок требовал нормальной еды.

В ресторан вошли двое. Один казался совсем молодым, другому было под семьдесят. На обоих были темные костюмы и шляпы. Они коротко о чем-то переговорили с верзилой у входа и направились в закрытый зал.

Спектор слышал их голоса, но слов разобрать не мог и сути разговора не улавливал. Это его не волновало. Скоро почти все они отправятся к праотцам.

Он снова уткнулся в меню. Если он закажет говядину, то, по крайней мере, сможет поесть мяса.

Еще одна группа прошла мимо охранника в кабинку. «Привет, — сказал он про себя, — я — Несущий Гибель. Сегодня вечером я отправлю вас всех на тот свет».

Официант вернулся к столику.

— Теперь вы готовы заказывать, сэр?

— Да. Я хочу что-нибудь из говядины. И поострее.

Официант кивнул и отошел.

Спектор взглянул на часы — без четверти восемь. Он взял чашку и сделал глоток чая. Когда он будет уверен, что все уже пришли, можно будет начинать действовать.

Время коктейлей подходило к концу, и Кертис с его предупредительными подчиненными уже начали рассаживать гостей за столами, когда наконец показался Джей Экройд под руку с Кристалис. Щелкунчик Джей явился в том же самом коричневом костюме и мокасинах, в которых ходил весь день, и без галстука, вид у него был несколько помятый. Кристалис надела длинное, до полу, мерцающее серебряное платье. Оно закрывало обе груди и одно плечо, но разрез на боку заканчивался достаточно высоко, чтобы ни у кого не осталось сомнений — нижним бельем хозяйка «Хрустального дворца» пренебрегла. Она шла по залу, сверкая длинными ногами, и под прозрачной кожей двигались дымчато-серые мышцы, а глаза на похожем на череп лице озирали ресторан с таким видом, как будто она была его владелицей.

У бара их встретил Хирам.

— Джей, как всегда, опаздывает, — проговорил он. — Пожалуй, стоило бы намылить ему шею за то, что из-за него я так долго был лишен вашего общества. Меня зовут Хирам Уорчестер. — Он поцеловал ей руку.

Кристалис явно забавлялась.

— Я так и подумала, — заметила она изысканным тоном выпускницы частного пансиона.

— Вы англичанка! — обрадовался ресторатор. — Мой отец родился в Британии. Знаете, он участвовал в битве при Дюнкерке.

Прозрачная женщина вежливо улыбнулась, улыбка Экройда выглядела более циничной.

— Вы, наверное, не прочь поболтать об Уинстоне Черчилле, йоркширском пудинге или о чем-нибудь еще в том же роде. А пока я схожу чего-нибудь выпью.

— Сделай одолжение, — кивнул Уорчестер. Джей понял намек и отправился к тузу по прозвищу Стеноход. — Полагаю, у вас есть для меня кое-какая информация? — вполголоса спросил он Кристалис.

— Возможно, — ответила она. Потом огляделась по сторонам. В зале, битком набитом знаменитостями и признанными красавицами, она притягивала к себе куда больше взглядов, чем, казалось, должна была бы. — Прямо здесь? Мне кажется, тут многовато народу.

— Идемте ко мне в кабинет, — предложил Хирам.

Когда дверь за ними закрылась, он с видимым удовольствием опустился в кресло и махнул гостье рукой, предлагая сесть.

— Вы позволите? — спросила она, вытаскивая из крошечной сумочки сигарету. Уорчестер кивнул. Женщина закурила; Хирам наблюдал за тем, как дым клубится у нее в носовой полости, когда она затягивается. — Давайте не будем ходить вокруг да около, — предложила Кристалис. — Информация, которую вы хотите получить, стоит дорого и может быть опасной. Сколько вы готовы отдать?

Хирам выдвинул ящик стола, вытащил оттуда чековую книжку размером с хороший гроссбух и начал заполнять чек под пристальным взглядом женщины. Потом вырвал листок и молча протянул ей. Кристалис наклонилась вперед, взяла чек и взглянула на сумму. Призрачные мышцы ее лица пришли в движение — она приподняла бровь. Потом сложила чек пополам и спрятала в сумочку.

— Превосходно. За такую сумму вы получите многое, мистер Уорчестер. Не все, но многое.

— Продолжайте. — Он положил руки на стол. — Вы сказали Джею, что Дубина — часть чего-то большего. Чего именно?

— Можете называть их обществом «Сумеречный кулак», — сказала Кристалис. — В городе они известны под этим названием. Ничем не хуже любого другого. Это крупная и могущественная преступная организация, мистер Уорчестер, и состоит она из множества более мелких группировок. «Белоснежные цапли» в Чайнатауне, «Оборотни» в Джокертауне, шайка Дубины, контролирующая район порта, и еще дюжина прочих. У них есть союзники в Гарлеме, Бруклине — по всему городу.

— Синдикат, — пробормотал Хирам.

— Только не путайте их с мафией. Общество «Сумеречный кулак», по сути, ведет подпольную войну с мафией — и выигрывает ее. Они не брезгуют почти ничем — ни наркотиками, ни проституцией, ни игорным бизнесом, равно как и кое-какими легальными видами коммерции. Дубина с его рэкетом — едва ли не самая незначительная часть во всей их деятельности, но все же часть. На вашем месте я была бы очень осторожна. Сам Дубина — «шестерка», но его покровители — безжалостные и скорые на расправу люди, которые не терпят вмешательств в их дела. Если вы перейдете им дорогу, они прихлопнут вас как муху.

Уорчестер сжал кулак.

— Это будет не так-то просто.

— Потому что вы — туз? — Она улыбнулась. — В такие дни, как сегодня, это очень слабое утешение, мой милый. Помните громкое убийство на Стейтен-Айленде, которое произошло в прошлом году? О нем тогда писали все газеты.

Хирам нахмурился.

— Вы об одном из тех убийств, когда на телах жертв находили туза пик? По-моему, я видел какие-то заголовки. Как же звали убитого?

— Рубец, — подсказала Кристалис, — Он был мгновенным телепортом и работал на «Сумеречный кулак». Да, с ним покончено, но у них есть и другие тузы, если верить слухам. И не менее могущественные, чем он. Возможно, с десяток. Откуда вы знаете, может бьггь, кто-нибудь из ваших гостей на самом деле принадлежит к «Сумеречному кулаку» и сейчас потягивает ваше шампанское и размышляет, как бы половчее от вас избавиться?

Хирам на миг задумался.

— Можете назвать мне имя того, кто стоит во главе этой организации?

— Я могла бы его назвать, — невозмутимо отозвалась женщина. — Но эта информация вполне может стоить мне жизни. Это, разумеется, не тот риск, на который я не пошла бы за сходную цену, — Она рассмеялась. — И я не думаю, чтобы у вас хватило на это денег, мистер Уорчестер.

— Пожалуй, я хотел бы поговорить с ними, — сказал он.

Она пожала плечами.

— Если вы не назовете мне имя, я с легкостью могу отказаться платить по вашему чеку.

— Это излишне. Вам знакомо название «Лэтхем и Стросс»?

— Юридическая фирма?

— Сегодня днем адвокаты из «Лэтхем и Стросс» вытащили Дубину из тюрьмы, когда Джей телепортировал его в тюрьму Тумс. Мне представился повод задать пару вопросов об этой фирме, и я узнала, что ее глава неизменно проявляет горячий интерес к людям вроде Дубины. Это довольно странно, учитывая тот факт, что среди его личных клиентов — наиболее богатые и влиятельные люди нашего города, у части которых имеются веские причины осторожничать. Вы понимаете, о чем я?

Хирам кивнул.

— У вас есть его адрес?

Она открыла сумочку и вытащила оттуда листок бумаги с адресом. Какая женщина!

— Пожалуй, я дам вам еще один совет — бесплатно, — добавила она.

— И что же это за совет?

Кристалис улыбнулась.

— Не называйте его Лазейкой.

20:00

Начало ужина уже давно стало чем-то сродни ритуалу.

Когда все наконец расселись по местам, официанты подали суп и гости выбрали закуски, все глаза устремились к Хираму Уорчестеру. Он наполнил шампанским высокий тонкий бокал, сделался легким — легче воздуха и, взмыв к высокому потолку, завис рядом с одной из люстр.

— Тост, — провозгласил он, поднимая бокал, как делал каждый год. В его низком серьезном голосе звучала грусть, — За Джетбоя.

— За Джетбоя, — многоголосым хором повторили гости. Однако никто не пил. Не прозвучали еще все имена.

— За Черного Орла, — продолжил Хирам, — за Мозговой Трест и за Парламентера, где бы он ни находился. За Черепаху, чей глас вывел нас из пустыни. Будем надеяться, что он жив и здоров, что слухи о его гибели, как говаривал Марк Твен, сильно преувеличены. За всех наших собратьев-тузов, больших и малых, ныне живущих, покойных и тех, кому еще только предстоит появиться на свет. За тысячи джокеров — и в память о тех десятках тысяч, которые вытянули пиковую даму.

Хирам умолк, безмолвно оглядел зал и продолжил:

— За Плакальщика и за его смех, от которого трескались камни. За Малыша Динозавра, который никогда не был способен на такую подлость, как тот, кто его убил. За такисиан, которые обрекли нас на муки и сделали нас подобными богам, и за доктора Тахиона, который помог нам в трудный час. И снова и снова — за Джетбоя.

— За Джетбоя, — снова повторили все хором и на этот раз приложились к бокалам.

Хирам Уорчестер медленно опустился на пол.

— Ты ничего не ешь, — мягко заметил Тахион, украдкой бросив взгляд на тарелку, к которой его спутница почти не притронулась.

— И ты тоже.

— У меня есть оправдание.

— И какое же?

— Губы болят.

— Это не настоящая причина.

— А зачем тебе знать настоящую причину?

— А я и не хочу — не хочу ее знать.

Рулетка отвела взгляд, но память услужливо воссоздала призрачную картину, которая отделяла ее от всего зала. Вот Джозия брезгливо морщит нос поверх доброго лица Глюкса. Вот ее младенец, точно экзотическое кушанье, лежащий на тарелке Мистраль. «Дело в том, что я собираюсь убить — должна убить — тебя и уже начинаю терять терпение. Такой ответ тебя устроит?»

Губы помимо ее воли выговорили:

— Я расстроена тем, что произошло сегодня.

— Чем именно? — уточнил Тахион с угрюмой улыбкой.

— Убийством на Могиле Джетбоя.

Его ладонь накрыла ее руку.

— А ты еще упрекала меня в отсутствии аппетита. Как я могу есть, когда Малыш… я все время думаю о его родителях.

Французский луковый суп, съеденный чуть ранее, бросился ей в горло, и она судорожно сглотнула.

— Прошу прощения, — выдавила она и, оттолкнув стул, выбежала из зала. Со всех сторон ее бомбардировали любопытные взгляды.

В туалете она умылась холодной водой, не думая о том, что будет с искусным макияжем, на который она убила столько времени, и прополоскала рот. Это помогло, но едкий ком под ложечкой никуда не делся. Янтарные глаза мрачно взирали на нее из зеркала, огромные, как у лани, и такие же испуганные. Она вгляделась в правильный овал своего лица, точеные скулы, тонкий нос, унаследованный, очевидно, от какого-то белого предка. Лицо казалось совершенно обычным, нормальным. Как могло за ним скрываться такое… Ее разум взбунтовался против этого определения. Нет, не зло. Это лицо скрывало воспоминания.

Воспоминания о зле.

Но кто причинил это зло? Мужчина, чьи сородичи принесли на землю чудовищный вирус и сломали ей жизнь?

Или она сама?

Она уперлась ладонями в края раковины, наклонилась вперед, слушая собственное учащенное, судорожное дыхание.

— Он все еще жив, Рулетка.

Ахнув от испуга, женщина стремительно обернулась. Старик отложил пилку для ногтей, предусмотрительно оставленную в туалете для посетительниц «Козырных тузов», внимательно оглядел узловатые вены на тыльной стороне ладоней и медленно повернулся к ней на маленьком крутящемся стульчике. Зрелище было — нелепей не придумаешь. Астроном, переодетый в форму официанта «Козырных тузов», в свете двойного ряда ламп, со сверкающей лысиной, отражавшейся в зеркале.

— О господи. Что вы…

— Здесь делаю? Доделываю за тобой то, что ты провалила. Разношу смерть. Я ожидал увидеть здесь всеобщий плач, страх и отвращение. И какое зрелище предстало предо мной? Толпа тузов, которые как ни в чем не бывало набивают животы и разговаривают, разговаривают, разговаривают…

— Нет… не здесь же.

— Именно здесь. Начиная с Тахиона.

— Нет!

— Жалко стало?

— Он… он мой.

— Так почему же ты до сих пор не убила его?

Его голос утратил всю свою веселость и походил на скрежет камня по наждачной бумаге. Старик поднялся со стула — медлительность этого движения сделала его лишь более угрожающим.

— Я… — Голос подвел ее, и Рулетка сделала еще одну попытку. — Я играю с ним.

— Какая драматическая — я бы даже сказал, — мелодраматическая фраза. Ты с ним играешь, — повторил он задумчиво и молниеносным движением протянул руку к ее горлу. — Так вот, хватит с ним играть! Убей его!

Рулетка попыталась вывернуться из его пальцев, он усилил хватку, сминая ее гортань; кровь хлынула ей в голову, загрохотала в ушах. Женщина цеплялась за его руку, пытаясь вымолить пощаду, но из горла выходил только какой-то писк. Астроном презрительно отшвырнул ее в сторону, и она больно ударилась о край унитаза.

— Вы меня не заставите. Одного страха перед вами недостаточно.

— Верно. Жаль, что ты так и не поняла того, что я тебе говорил. Лишь твоя ненависть освободит тебя. Лишь излив горечь из своей души, ты сможешь обрести покой.

Она судорожно стиснула виски.

— Я не знаю, что ненавижу сильнее, ваши угрозы или вашу дешевую психологию.

Старик продолжал, будто ничего и не слышал:

— Лишь окончательный катарсис может спасти тебя от нескончаемых воспоминаний.

Он смял тщательно возведенные им самим ментальные щиты, вломился в ее сознание. Перед ее глазами поплыла вереница образов. Акушерка, пытающаяся не дать ей приподняться, уложить назад. «Не смотрите». Она все-таки посмотрела. Чудовище! Оно лежало в кювете и тоненько пищало. Четыре дня, в течение которых она могла только беспомощно смотреть, как оно умирает. Метания от омерзения к любви и от любви к ненависти. И все началось сначала. Акушерка, пытающаяся не дать ей приподняться… Нескончаемая череда воспоминаний о кошмаре.

— Убей его, и все кончится.

— О боже! Я не верю вам!

Рулетка все так же продолжала стискивать виски, путаясь в волосах.

— Весьма прискорбно. Потому что у тебя все равно нет никакого другого выбора.

— Еще не пора?

Джек приподнял голову от стальных перил, на которых почти висел.

Вонищенка подошла и встала рядом с ним. Обняла его за пояс.

— Уже скоро. Совсем скоро.

Она протянула руку и отвела с его лба мокрые от пота черные волосы. Джек ответил ей взглядом, полным боли.

— Тебе придется войти туда в своем человеческом обличье, — сказала она. — Я помогу тебе превратиться, когда настанет время. Я буду с тобой.

Вонищенка накрыла ладонью его руку, вцепившуюся в перила. Он повернул ладонь и сжал ее пальцы.

— Не нравится мне эта затея. — Джек посмотрел на их сплетенные пальцы, но руку не убрал, — Жаль, что здесь нет твоих кошек.

— Мне тоже.

— Если что-то пойдет не так, убегай. Я серьезно. Я в состоянии сам позаботиться о себе.

Вонищенка ничего не ответила, только чуть сильнее сжала его пальцы. Потом взглянула на Розмари.

— Уже можно идти?

Помощница прокурора дошла до угла и выглянула на улицу.

— Все чисто. — Она посмотрела на свои электронные часы, щурясь на тусклую подсветку. — Сейчас восемь двадцать. Все, кто должен был прийти, наверняка уже там. Идем.

Над входом в «Хайфонскую лилию» красовался гигантский цветок лилии из красных неоновых трубок. Его гудящее мерцание озаряло тихую улочку. У тротуара перед рестораном выстроилось с полдюжины лимузинов. Облаченные в форменную одежду шоферы собрались в кучку, покуривая и сплетничая, как самые обычные таксисты. Каждую машину охраняли один или два крепких хмурых парня, они бесстрастно проводили взглядами Вонищенку и ее спутников.

Запахи кинзы, рыбы и жгучего перца ударили им в нос еще до того, как они открыли дверь.

— Моп Dieu! — Джек закатил глаза, потом взглянул на Вонищенку. — Можешь себе представить? Теперь я хочу есть.

— Мы поедим сразу же, как только покончим с этим делом.

Хотя дверь находилась вровень с тротуаром, сам ресторан располагался на высоте лестничного пролета. Освещение было тусклым, к тому же темно-красные тисненые обои поглощали большую его часть. В нише сбоку от внутренней двери стоял крупный мужчина в точно таком же темном костюме, как и у охранников снаружи. Когда хлопнула наружная дверь, он вышел на площадку, преграждая им путь.

— Зарезервировано? — осведомился он.

— Разумеется, — не колеблясь ответила Розмари.

Вонищенка ощутила на себе взгляд его скрытых за зеркальными очками глаз — охранник явно оценивал, могут ли они представлять угрозу. Верзила пожал плечами. По-видимому, удовлетворенный результатами осмотра, он отступил в сторону. Судя по всему, Розмари он не узнал.

Внутри их встретили обклеенные такими же темными обоями стены и суетливый азиат средних лет, который приветствовал их со стопкой меню в руках.

— Добрый вечер. Вас трое? Да?

Не дожидаясь ответа, он бросился к одному из множества пустовавших столиков, но Розмари остановила его.

— Мы на собрание.

Маленький человечек остановился как вкопанный. В обеденном зале было почти безлюдно. За столиком у стены о чем-то секретничала пожилая парочка. Ближе к входу сидел высокий и худой мужчина с кривым ртом. Он оторвался от еды и обменялся взглядом с метрдотелем. На миг этот одинокий посетитель показался Вонищенке до боли знакомым, но Джек споткнулся и едва не упал прямо в маленький бассейн с карпами, и мысль ускользнула.

Метрдотель явно встревожился.

— У нас нет никакого собрания, — со слабой улыбкой сообщил он.

— Еще как есть, — отрезала Розмари. — В закрытом зале.

— Нет здесь никакого собрания.

— Типичный случай, — процедил Джек сквозь сжатые губы, — неумения найти общий язык.

Розмари обвела взглядом зал и остановилась на двух мужчинах в темно-синих костюмах и дорогих темных очках — они сидели за отдельными столиками в конце зала. На рукавах у обоих темнели траурные повязки. Она обратилась к тому, который сидел ближе к ней.

— Buon giorno…[16] Вы ведь Адриан, верно? Сын Тони Калленцы?

— Леди, вы обознались.

Мужчина, который сидел справа, бросил взгляд на товарища. Тот пожал плечами. Вонищенка крепче сжала руку Джека, готовясь тащить его в укрытие, если начнется стрельба.

— Адриан, — не сдавалась Розмари. — Мы с тобой вместе играли. Ты еще таскал моих кукол и требовал за них выкуп. Очень обидно, что ты ничего не помнишь.

Помощница прокурора отошла от Вонищенки и теперь стояла всего в нескольких футах от столика, напротив мужчины, к которому она обращалась. Ее поза была совершенно непринужденной — голова высоко вскинута, руки висят вдоль боков. Вонищенка как-то раз видела ее на суде. Она тогда еще позавидовала уверенности подруги.

Сейчас она не взялась бы утверждать, что Розмари действительно намерена использовать книги исключительно как средство воздействия на Семью. Слишком много было в ней от отца. Вонищенка вспомнила, как подруга жалела, что не родилась мужчиной и не могла унаследовать отцовскую власть. Неужели она собственными руками предоставит ей средство для получения этой власти?

— Я же сказал, никакой я не Адриан.

— Ну а я тогда не Роза-Мария Гамбионе.

Мужчина сорвал зеркальные очки.

— Мария! — Впервые за все время он улыбнулся. — Помнишь, как-то раз я послал тебе правую руку от похищенной куклы? Но ты даже тогда отказалась платить.

Его товарищ в первый раз за весь разговор подал голос.

— Тихо, Адриан. Роза-Мария Гамбионе пропала много лет назад. — Он обратился к ней. — По мне, вы куда больше похожи на окружного прокурора, мисс Малдун.

— Превосходно. Мы с вами не знакомы, не так ли?

— Совершенно верно.

— Мой отец управлял Семьей старыми методами. Я предпочитаю новые.

— Например, преследовать нас? Судить нас?

— Чтобы приносить пользу в качестве окружного прокурора, я должна быть хорошим прокурором.

Уголки тонких невыразительных губ дернулись вверх.

— Адриан, позови отца. Думаю, ему это будет интересно. — Он откинулся на спинку снова и предложил: — Присаживайтесь, мисс Малдун, и ваши друзья тоже пусть сядут.

Розмари отодвинула стул и села, положив ногу на ногу и улыбаясь мужчине напротив нее. Потом чуть повела головой.

— Сюзанна, думаю, сейчас самое время.

Вонищенка развернула Джека к себе лицом и протянула к нему руку. Тот отпрянул.

— Не здесь!

— Ты прав, — Она перехватила взгляд подруги и кивнула в сторону двери в мужской туалет.

— Хорошая мысль, — одобрила Розмари. Потом сказала мужчине: — Мои друзья присоединятся к нам через несколько минут. Даю вам слово, что они не… вооружены. — Она взглянула прямо в непрозрачные стекла его очков. — У вас есть имя?

— Ладно, только быстро. — Он лениво махнул в сторону уборной. — Вы всегда водите компанию с наркоманами?

Розмари протянула руку к чайнику и налила себе чаю.

— Нет.

— Морелли, — представился мужчина.

— Очень приятно.

Вонищенка повела Джека в уборную.

— Пожалуй, лучше я войду первым. — Он протянул руку и ухватился за дверной косяк, чтобы не упасть.

— У тебя не получится, — спокойно сказала Вонищенка.

— Твоя вера в меня на редкость трогательна. Хотя, с другой стороны…

Вонищенка открыла дверь и вошла внутрь. У писсуаров никого не было, но из кабинки только что показался вьетнамец в перепачканном кухонном фартуке. От неожиданности у него вырвалось какое-то восклицание, он поспешно сполоснул руки и бросился прочь, бормоча себе под нос что-то на языке, которого Вонищенка, к ее превеликой радости, совершенно не знала.

— Заходи, — велела она Джеку.

Дверь за ним захлопнулась.

— Не знаю, смогу ли я, — выдавил Джек. — Иногда у меня не получается его вызвать. Сейчас мне трудно сосредоточиться: слишком больно. Я…

— Снимай одежду.

— Что? — Он попытался улыбнуться. — Вонищенка, сейчас не время.

Ее сердитый взгляд заставил его умолкнуть.

— У меня нет с собой запасной одежды для тебя. Если ты не разденешься, от твоих вещей останутся одни обрывки. Ясно?

— А-а. Ну да.

Он отвернулся в сторону и принялся расстегивать рубаху. Не думая о своем костюме, Вонищенка уселась прямо на грязный кафельный пол. Джек разделся и нерешительно поглядел на нее. Сверток с одеждой он держал перед собой.

— Ложись.

Джек сглотнул и растянулся на полу перед Вонищенкой. В туалете было не очень просторно, и ему пришлось засунуть ноги под зеленую перегородку, за которой находились кабинки. Вонищенка протянула руку и отодвинула сверток с одеждой на безопасное расстояние. Потом, держа его голову обеими руками, она проникла в его сознание и принялась нащупывать ключ к его преображению.

— Отпусти боль. Не пытайся подавить ее.

Грубый голос, которым Вонищенка говорила уже много лет, куда-то исчез. Теперь в ее речи звучали спокойные тона — так она успокаивала своих животных. Она подстроила свое дыхание под этот ритм и начала поглаживать голову Джека.

Женщина знала, как это делается, хотя прежде ее целью всегда бывало не выпустить зверя на волю, а обуздать его.

Под прикосновениями ее ладоней Джек начал расслабляться. Он представлял, как ведет ее все ниже и ниже по уровням своего сознания. Она уверенно обходила барьеры, не затрагивая его сокровенного «я». Кошки всегда подбивали ее подглядеть. Из дружбы и в силу собственной почти патологической скрытности Вонищенка противилась этому искушению.

Пробираться по сознанию Джека было все равно что двигаться, ориентируясь по обонянию. Город, его обитатели и сама Вонищенка — все это обозначалось в его мозгу своим неповторимым запахом, а не образом или словом, это шло в цепочке сознания много позже.

Наткнувшись на запах трясины, гниющей смерти и разложения, Джек остановился. Почувствовав страх — он опасался никогда не вернуться оттуда, — Вонищенка ответила ободряющим мысленным прикосновением. Но именно ее несокрушимая воля заставила его снова погрузиться во мрак и царство запахов, которые составляли основу крокодильей сути. Человеческий разум Джека уступил место другой его ипостаси, и Вонищенка выскользнула прочь из его мозга, в который уже рвалось звериное сознание. Затхлый болотный дух и вызывающий рев аллигатора преследовали ее по пятам.

Она снова очутилась в собственном теле, инстинктивно отпрянула, больно ударившись головой о фаянсовый бок раковины, и отдернула руки от массивной крокодильей морды, лежавшей у нее на коленях. Аллигатор подскочил и издал тот самый вызывающий рев, который Вонищенка только что слышала. Она судорожно набрала в грудь побольше воздуху, проникла в сознание рептилии и успокоила ее. Колотя хвостом по полу, он попятился назад — в тесной уборной было не развернуться.

Снаружи послышался голос Розмари, и Вонищенка вскинула голову. Дверь в уборную была приоткрыта, и в щель заглядывал взволнованный метрдотель-вьетнамец. При виде этого невероятного зрелища глаза у него расширились, он зажал рот рукой и поспешно захлопнул дверь.

Вонищенка оглянулась на аллигатора и принялась искать в его сознании рычаг, который заставил бы его отрыгнуть книги. Обнаружив воспоминание о ядовитом мясе, она направила зверя к кабинкам.

Его ментальный отклик оказался столь сильным, что ее саму едва не стошнило.

Аллигатор изрыгнул содержимое желудка на пол и в унитаз. От вони полупереваренной пищи передернуло даже Вонищенку, привычную к большинству проявлений как жизни, так и смерти. Успокоив взволнованную рептилию, она поднялась и принялась брезгливо рыться в поисках завернутых в полиэтилен книг. К счастью, они нашлись быстро. Она ополоснула сверток под краном. Аллигатор замолотил хвостом, разнося перегородку кабинок в щепу, и издал глубокий горловой рык — недовольный, голодный.

Вонищенка проникла в его сознание и начала отделять человеческую суть Джека от сознания рептилии. Не прошло и двух минут, как на холодном полу, где только что находился аллигатор, дрожа, лежал Джек. Он сжался в комочек от ударившего в нос зловония и воспоминаний, и женщина сунула ему в руки ворох одежды.

— Так надо было сделать.

Она намочила бумажное полотенце и ласково вытерла ему лоб.

— Каждый раз я думаю, что никогда больше не стану человеком. — Джек смотрел в стену. — Когда это наконец произойдет, возможно, так будет лучше.

— Не для Корделии.

«И не для меня». Но эта мысль осталась невысказанной.

— Корделия. Да. Верно. — Его голос ничего не выражал, — Давай покончим с этим делом.

Он уже оделся и толчком распахнул дверь. Вонищенка вышла из уборной следом за ним. В конце зала они увидели Розмари в обществе уже четырех мужчин: к молодым людям присоединилась пара постарше.

— Роза-Мария, мы испытываем глубочайшее уважение к памяти твоего покойного отца, но не можем позволить тебе вмешиваться в дела Семьи.

— Дела Семьи — это и мои дела тоже. — Розмари бросила взгляд на приближавшихся Вонищенку и Джека. — Я — Гамбионе.

Она взяла чуть влажный сверток, который передала ей подруга. Пожилые мафиози обменялись недовольными взглядами. Вонищенка поняла, что разговор продолжается примерно в том же духе уже некоторое время.

— У меня есть к Семье одно предложение. — Розмари положила книги на стол и оперлась на них. — Я хочу, чтобы меня слышали все капо.

— Ты — женщина, — заметил высокий.

— Роберто, пусть она скажет. Нам надо принимать решения, а это препирательство нас задерживает.

Морелли открыл дверь. Розмари вошла первой, Джек с Вонищенкой — следом. Мафиози попытался преградить дорогу спутникам Розмари. Она впилась в капо таким взглядом, что в конце концов он сдался и пропустил их внутрь.

Кабинет оказался длинным и узким, и почти все его пространство занимал стол, за которым сидели капо Семьи с траурными повязками на рукавах. Они яростно спорили, каким образом лучше всего отомстить за смерть дона Фредерико.

У застланного белоснежной скатертью стола стоял мужчина и внимательно прислушивался к обсуждению. При виде Розмари, Вонищенки и Джека он поднял глаза.

— Это те самые люди, у которых книжки?

— Да, дон Томазо, — ответил высокий капо, которого Морелли товарищ назвал Роберто.

Розмари подошла к краю стола и положила книги на скатерть, но из рук их не выпустила. Вонищенка остановилась рядом с ней. Джек ушел в конец комнаты и встал у окна, глядя на темный переулок.

— Благодарю тебя, Роза-Мария. — Голос у дона Томазо был сладкий, елейный. — Благодарю тебя за то, что принесла нам эти книги.

Вонищенка напряглась и сузила глаза. Этот человек очень ей не нравился. В случае необходимости она без колебаний вцепится ему в горло. Она наморщила нос. Запах рыбной подливки заставил ее вспомнить о том, что она тоже давно не ела.

— Синьорина Гамбионе, с вашего позволения, дон Томазо.

Пальцы Розмари крепче стиснули книги. Она встретилась взглядом с мужчиной. Вонищенка ощутила нарастающее в обоих напряжение и почувствовала, как откликнулись на это напряжение ее мышцы. С улицы донесся скрежет захватов мусоровоза и лязг переворачиваемого мусорного бачка. Молчание в кабинете затягивалось. Дон Томазо первым склонил голову в знак уступки.

— Эти книги — не подарок, — сказала Розмари. — Они принадлежат мне. Я решаю, кто получит к ним доступ.

— Вы говорите как человек, не принадлежащий к Семье.

Дон Томазо глазами сделал знак мужчине, который сидел от него справа. Вонищенка перехватила это еле уловимое движение. И снова пожалела, что у нее нет ни когтей, ни зубов, как у ее питомцев.

— Я говорю как человек, который едва не стал свидетелем краха Семьи Гамбионе. Нас обложили со всех сторон, а вы сидите здесь и препираетесь, как отомстить врагу, которого даже не можете назвать. — Розмари обвела собравшихся сердитым взглядом и тряхнула книгами. — Если вы пойдете тем же путем, что и Мясник, Гамбионе обречены!

За стеной послышался крик боли. Дверь с треском распахнулась.

— Ух ты! — присвистнул Джек.

Вонищенка бросилась к Розмари, но была сбита ног тощим посетителем, который ворвался в кабинет. Он проворно выхватил книги у Розмари и, убегая, подставил ей подножку.

— Стой, или умрешь!

Это произнес дон Томазо.

Вонищенка, пытавшаяся поддержать Розмари, увидела, как дон Томазо выхватил начищенную до блеска «беретту» и прицелился в убегающего посетителя. К ее изумлению, вор хрипло расхохотался и остановился. Криво усмехнувшись, он развернулся и в упор взглянул на дона, и тот судорожно выстрелил один раз и мешком рухнул на стол. Остолбеневшие капо как по команде принялись палить по вору, который мчался к окну. Удары пуль едва ли замедлили его продвижение. Мафиози, которые пытались перерезать ему дорогу, падали под его взглядом как подкошенные, точно он каким-то образом отражал их пули.

— Джек! Отойди! Быстро!

Но в тот самый миг, когда Вонищенка выкрикнула свое предупреждение, она увидела, как Джек преградил дорогу убийце.

Их глаза встретились, и лицо оборотня начало покрываться грубой чешуей, оно вытянулось и превратилось в рыло, зубы удлинились и заострились. Вор на мгновение заколебался, и пули капо настигли его. Тогда он попытался перескочить через громадную рептилию, которая отрезала ему подступ к окну.

Аллигатор, вскинув голову, цапнул вора за ногу. Тот закричал от боли и ужаса и полетел кувырком, заливая пол кровью из искалеченной лодыжки. Оконное стекло со звоном разлетелось, и тощий стал падать вниз, прижимая книги к груди и сжавшись в комок, как раненая змея.

С улицы донесся глухой удар и рев набирающей скорость машины. Подбежав к окну, мафиози принялся бестолково палить вслед удаляющемуся мусоровозу.

— Дон Томазо, что же теперь делать? — наконец вопросил он мертвеца.

Труп ничего не ответил.

Стрелявший осторожно обошел аллигатора, который, что-то проглотив, удовлетворенно заурчал.

Слева от Хирама сидела Водяная Лилия, справа — Соколица, перед ним стояли говядина по-веллингтонски, картофель по фирменному рецепту ресторана и молодая морковь — словом, лучшей трапезы и вообразить было нельзя.

— Тунец? — изумленно спросила Джейн, — Это тунец?

— Это не простой тунец, — отозвался Уорчестер, — Это белое мясо альбакора, которое самолетом доставили сюда прямо с Тихого океана.

Девчонка, несомненно, сполна наелась дешевых консервов. Запеканка с тунцом, салат из тунца, тунцовые крокеты. Он внутренне содрогнулся и намазал маслом еще один рулетик. Еда неизменно действовала на него ободряюще, даже когда положение было хуже некуда. Мысли об опасности, смерти и насилии превратились в воспоминания и померкли перед превосходным вином, красивыми женщинами и отменным соусом голландез. Двери на балкон были широко распахнуты, и по залу «Козырных тузов» бродил свежий вечерний ветерок — возможно, слегка укрощенный незримой рукой Мистраль.

— Да, — проговорила Водяная Лилия, — это просто чудо.

— Благодарю вас, — отозвался Хирам.

Девушка, несомненно, неглупа, но до чего же наивна!

Ей еще предстоит узнать о жизни очень многое, этой Джейн Лилиан Дау, но она, пожалуй, будет из тех, что схватывают все на лету. Он вдруг поймал себя на том, что гадает, девственница она или нет.

— Вы явно не из Нью-Йорка, — сказала Водяной Лилии Соколица.

— Откуда вы знаете?

Вид у нее был ошарашенный.

— Никто из здешних никогда не сказал бы Хираму, что его еда — чудо. Ведь это нечто само собой разумеющееся. Ньюйоркцы — самые искушенные люди на свете, поэтому они во всем непременно выискивают недостатки. Таким образом они получают возможность пожаловаться и продемонстрировать свою искушенность. Примерно так. — Соколица повернулась к ресторатору и сказала: — Мне понравился вишисуаз,[17] честное слово, но до парижских стандартов он все-таки немножечко не дотягивает. Впрочем, я уверена, ты это знаешь.

Уорчестер взглянул на Джейн, у которой был такой вид, как будто она боялась, что допустила какую-то неприличную оплошность.

— Не вступайте на этот порочный путь, — посоветовал он с улыбкой, — Помню, как Соколица впервые приехала в город. Это было еще до модных показов, до духов «Соколица», до «Соколиного гнезда», до того, как она сменила имя, даже до того, как она появилась на развороте «Плейбоя». Тогда она была никому не известной шестнадцатилетней девчушкой из… — как назывался этот городок? Олд-Дайм-Бокс, штат Техас? — Соколица ухмыльнулась, но ничего не ответила, и Хирам продолжил: — «Летучая болельщица», вот как ее окрестила пресса. В тот год в Мэдисон-сквер-гарден проводили соревнование команд болельщиц со всей страны, представляете? Соколица оказалась настолько искушенной, что пропустила финал. Она решила сэкономить и долететь туда самостоятельно, вместо того чтобы поехать на такси.

— И что случилось? — спросила Водяная Лилия.

— У меня была с собой карта, — дружелюбно ответила Соколица, — но я стеснялась спрашивать дорогу. Мне казалось, что такую махину, как Мэдисон-сквер-гарден, не заметить я не смогу. Я пролетела над Мэдисон-сквер раз сто, но так его и не нашла. — Она повернулась, приподняла бровь, и ее роскошные крылья подняли у нее за спиной небольшой ветерок. — Ты победил, Хирам, — сказала она. — Еда и в самом деле чудесная. Как и всегда.

— Летать, должно быть, тоже чудесно, — заметила Джейн, бросив взгляд на крылья Соколицы.

— Есть одно более приятное занятие, — быстро ответила та, — зато после него приходится менять простыни.

Она произнесла эту фразу без малейшей заминки — должно быть, не раз и не два отвечала на этот избитый вопрос. За столом засмеялись.

Джейн, похоже, слегка опешила: наверное, ожидала услышать в ответ что-то иное, а не эту плоскую шутку. Она казалась такой чистой, юной и прекрасной в платье, которое он ей купил — нет, одолжил, поправился Хирам, ведь девочка придает этому такое значение.

Он склонился к ней, легонько коснулся ее обнаженного локтя.

— Я могу научить вас летать.

Разумеется, отправить ее в настоящий полет не в его силах, это скорее похоже на плавание в воздухе, но пока что никто не жаловался. Многие ли мужчины могут сделать своих возлюбленных легче перышка — или даже легче самого воздуха?

Водяная Лилия подняла на него глаза, огромные и перепуганные, и чуть отстранилась. Похоже, она пыталась разглядеть в нем что-то, вот только что именно? «Что ты ищешь, Водяная Лилия?» — подумал он, глядя, как на ее гладкой прохладной коже начинают выступать крохотные капельки влаги.

Разодранные нервные окончания из оторванной ступни наполняли мозг Спектора дикой болью. Она была еще ужасней, чем боль предсмертной агонии, которую он теперь, прожив с ней долгие месяцы, научился отодвигать на задворки сознания. До тех пор, пока в ней не возникало необходимости. К счастью, кровотечение прекратилось почти сразу же. Хоть бы эта чертова тварь подавилась! Каждый раз, когда мусоровоз подбрасывало на ухабе, всю ногу пронзала боль. Книжки Спектор запихнул за ремень брюк. Теперь они принадлежат ему. Он сможет назначить свою цену. Но сейчас его слишком мучила боль, чтобы попытаться прочитать их, даже если бы было достаточно светло — а уже стемнело. Хотя, возможно, это и к лучшему — для одного дня он и так пережил больше чем достаточно.

Грузовик остановился. Спектор попытался подползти к краю. И совершенно напрасно: стоило ему шелохнуться, как культю охватывала невыносимая боль. Он услышал лязг гидравлических манипуляторов и поднял голову. Мусорный бак пошел вверх и опрокинулся, обрушив на него несколько сот фунтов отбросов. Спектор успел набрать в грудь побольше воздуха, прежде чем его засыпало полностью. Что-то тяжелое придавило изувеченную лодыжку. Он попытался не обращать внимания на боль и выбраться наверх, но внезапно почувствовал, что уходит вниз. Бутылки, коробки, газеты, куриные кости, недоеденные полуфабрикаты начали утрамбовывать — и его вместе с ними. Он сжался в комок и попытался засунуть культю под здоровую ногу. Давление прекратилось. Спектор услышал, как мусорный бак лязгнул об асфальт. Мусоровоз дернулся и снова начал набирать ход.

— Черт! — выругался он, и в рот ему тут же набилась сырая кофейная гуща.

Спектор принялся отчаянно разрывать мусор, пытаясь выбраться на воздух и не обращать внимания на боль. Он очень надеялся, что мусоровоз не будет больше никуда заезжать и отправится прямиком на свалку.

21:00

У него не было сил, чтобы сделать попытку выбраться из мусоровоза — вся энергия ушла на регенерацию. Спектор лежал на куче отбросов в кузове мусоровоза, который катил по улице. Он покосился на изувеченную ногу: культя, торчавшая из разодранной штанины, стала на несколько дюймов длиннее. У него отрастала новая нога! Впервые он попадал в такой серьезный переплет и уже предполагал, что придется где-то добывать протез — но способность к регенерации превзошла все его ожидания. Его организм заимствовал ткань из всего тела и создавал новую ногу. Ничего удивительного, что он чувствует себя совершенно обессиленным.

Отрастающая нога отчаянно зудела. Спектор сунул руки в карманы, чтобы удержаться от искушения почесать ее. Потом стал разглядывать проплывающие мимо здания, пытаясь сообразить, где находится. Возможно, порт? Вокруг было довольно много машин, но мусоровоз ехал на хорошей скорости.

Спектор вытащил из-за пояса завернутые в полиэтиленовый пакет книжки. На ходу разобрать что-либо было трудно — фонари давали недостаточно света и отстояли слишком далеко друг от друга. Повезло, что он услышал, как та баба говорила о них. Но… не дай бог это окажутся не те книжки — зря, что ли, он ради них так натерпелся? Кто же мог подумать, что этот малый возьмет и превратится в аллигатора? Сегодня вечером всем тузам полагается находиться в гостях у Фэтмена.

Мусоровоз сбавил газ; теперь вокруг не было видно зданий. Видимо, поездка подходила к концу. Спектор спрятал книги и обеими руками ухватился за стальной борт грузовика. Потом подтянулся и попытался оттолкнуться здоровой ногой. Мышцы дрогнули, нога подвернулась. Он плюхнулся обратно на кучу мусора, совершенно опустошенный.

Мусоровоз остановился. Спектор услышал лязг цепи на воротах и скрип ржавых петель. У него не хватало сил даже на то, чтобы сесть. Грузовик неторопливо двинулся вперед и через несколько секунд снова затормозил. Спектор понял, что произойдет через миг.

— Стойте! — выкрикнул он.

Но голос оказался слишком слабым, чтобы шофер услышал его.

Гидравлические манипуляторы сняли железный контейнер с грузовика и подняли его высоко в воздух. Контейнер накренился. Спектор закрыл лицо руками и сжался в комочек. В тот миг, когда началось падение, он задержал дыхание и прижал книги к груди. Приземлившись на голову и плечи, он потерял сознание.

В зал въехала величественная процессия — официанты развозили на тележках десерты; стол Хирама, разумеется, обслужили первым.

Ресторатор так расслабился и был так доволен собой, что к нему почти вернулся его всегдашний аппетит. Один из новеньких официантов, морщинистый щуплый очкарик с большой головой, передал ему тарелку с ломтиком чизкейка с амаретто. Хирам решил не мелочиться и присовокупил еще кусок шоколадно-мангового торта. Чиз-кейк вполне удался даже по строжайшим меркам «Козырных тузов», а торт, покрытый тончайшей шоколадной стружкой, просто таял во рту.

Соколица тоже остановила свой выбор на торте. Шоколад, объяснила она (со своей знаменитой улыбкой) Водяной Лилии, был третьим по счету самым большим удовольствием на свете.

Джейн смотрела на официанта со странно отсутствующим выражением на лице.

— Что-то не так, милочка? — осведомился старик.

Она медленно поморгала и тряхнула головой, как человек, который никак не может проснуться.

— Нет. Ну, то есть… не помню, — Девушка вдруг поежилась. — У меня какое-то странное чувство.

— Шоколад врачует все недуги, — намекнула Соколица.

Но Джейн предпочла пылающий вишневый десерт.

— Говорят, когда выбираешь из двух зол, — пояснила она Хираму и Соколице, — следует остановиться на том, которого никогда еще не пробовал.

Хирам расхохотался, услышав из ее уст столь игривое замечание. Щупленький сморщенный официант, обходивший стол со своей тележкой, тоже залился смехом — неприятным и пронзительным — и никак не мог остановиться, как будто смеялся над какой-то одному ему слышной шуткой.

Повсюду вокруг предупредительные официанты разливали по чашкам только что сваренный кофе из изящных серебряных кофейников и расставляли пузатые кувшинчики с жирными сливками. Для тех, кто был не прочь выпить, откупоривали бутылки с ликерами и сладкими винами.

Когда с десертом будет покончено, места за столом начнут пустеть — гости, потягивая кто коньяк из изящных бокалов, кто ликер из крошечных рюмочек, затеют ежегодный ритуал перескакивания через столы. Модульный человек уже вырвался вперед — он отказался от десерта и теперь производил дегустацию «Курвуазье».

Хирам, в два счета расправившись с тортом, торопливо запил его глотком вина и отодвинул стул.

— Прошу простить меня за спешку, — извинился он перед соседями по столу, которые ели медленно, наслаждаясь каждым кусочком. — У меня, как у каждого хозяина, есть свои обязанности, хотя необходимость покинуть столь приятное общество даже на мгновение безмерно меня печалит. — Он улыбнулся. — Пожалуйста, не торопитесь, вечер еще только начинается.

Переходя от столика к столику, улыбаясь гостям, ресторатор спрашивал, понравился ли им ужин, и с радушной улыбкой принимал похвалы.

Мистраль, безраздельно царившая за столиком у балкона, сказала, что ее отцу, несомненно, было бы очень лестно узнать себя в одной из ледяных скульптур.

— Мы не могли обойти Циклона своим вниманием, — кивнул Уорчестер, — пусть даже он не слишком частый гость на этих праздниках. То, что он живет в Сан-Франциско, не оправдание, можешь так ему и передать.

Кройд тревожно оглядывался по сторонам в поисках не успевшей доехать до его столика тележки с десертами. Рядом с ним сидел Фортунато, похожий на человека в черном кожухе — он, судя по всему, не принимал никакого участия в беседе, которую вели все вокруг него. Хирам хотел было остановиться и ободрить его, но выражение черных глаз под раздутым лбом заставило его передумать.

Капитан Глюкс перевернул чашку с травяным чаем на платье подружки Фрэнка Бомонта и бестолково пытался промокнуть пятно салфеткой, рассыпаясь в извинениях, так что окружающие были избавлены от необходимости выслушивать очередную лекцию о вреде рафинированного сахара для здоровья.

Стеноход и Гарлемский Молот что-то увлеченно обсуждали. Когда Хирам спросил, понравился ли им ужин, Молот ответил ему отрывистым кивком. Радха О'Рейли, миниатюрная рыжеволосая женщина, известная своим умением превращаться в полновесного индийского слона, ко всему прочему способного еще и летать, поблагодарила его с очаровательным индийским акцентом. Фантазия бросила какого-то безвестного драматурга, с которым пришла на вечер, и напропалую кокетничала с Профессором. Проныра, которому каким-то непостижимым образом удалось просочиться в ресторан, в уголке брал интервью у Импульса. Уорчестер нахмурился, подал знак, и двое ребят Питера Чау крепко взяли журналиста под руки и отвели к лифту. Один малый продемонстрировал Хираму способность голыми руками вскипятить кофейник и попросился на работу, но получил совет обратиться в какую-нибудь кофейню. Божья коровка пустилась в воспоминания о том годе, когда подавали гигантский десерт из мороженого, запеченного под меренгой, в форме самолета Джетбоя.

У Джея Экройда был такой вид, будто он вот-вот лопнет.

— Если я выживу, то никогда больше не съем ни кусочка, — торжественно поклялся он.

Хирам уселся на незанятый стул по соседству.

— Похоже, все прошло очень неплохо, — сказал он с облегчением.

Тележка с десертами словно бы сама собой переезжала от стола к столу. Хотя Фортунато это не интересовало — он не ел ничего, что содержало сахар, мясо и консерванты, если мог избежать этого. Таковым было одно из неудобств, которые доставлял ему вирус дикой карты. Все чувства Фортунато невероятно обострились. Как ни странно, естественные запахи, даже запах мокрой собачьей шерсти и гниющих овощей его не раздражали. По-настоящему его донимали запахи искусственные: выхлопные газы, инсектициды, невысохшая краска. Он даже кокаин уже лет сто не нюхал, и если ему нужно было состояние измененного сознания, он курил травку, жевал грибы или листья коки.

Сейчас он предпочел бы находиться именно в таком состоянии. Хирам усадил его за один столик с Кройдом Кренсоном, что само по себе было не так уж и страшно. Кройд уже много лет был одним из его клиентов. Проблема заключалась в даме Кройда. Как нарочно, Ичико отправила с Кройдом Веронику. Девушка расточала улыбки, то и дело заливалась звонким смехом и почти не притрагивалась к еде. Фортунато знал, что ее веселость — не что иное, как героиновый угар. Он был очень рад, что между ними сидят Кройд и Корделия. Весь вечер Вероника старательно игнорировала его, а ее руки, лежащей на колене Кройда, было достаточно, чтобы тот не обращал внимания почти ни на что — за исключением Корделии, на которую он немедленно положил глаз.

Кройд был хорош собой — стройный, загорелый, скуластый, улыбчивый. Фортунато не спрашивал, сколько он уже бодрствует, но подозревал, что не первый день. Блеск в глазах наводил на мысль об амфетаминах. Когда их действие прекратится, он заснет на несколько дней или даже недель и проснется в новом обличье и с новыми способностями. Нынешние же были каким-то образом связаны с металлами. Вилка и нож то и дело обвисали в его руках. Он сосредотачивался, и они вновь затвердевали. Они с Вероникой живо обсуждали этот вопрос, а вскоре к ним присоединилась и Корделия.

Фортунато поел спаржи и салата и отставил тарелку.

— Послушай, — сказал Кройд, пока официант в белоснежном пиджаке менял его тарелку на чистую. — Как думаешь, можно сделать так, чтобы включить в мой счет и ее тоже? — Одной рукой он обнимал за талию Корделию.

— Есть одна небольшая загвоздка, — отозвался Фортунато. — Она пока что у нас не работает.

— Э-э, — замялся Кройд. — Я не хотел бы вставать между вами.

— Ты не так понял. Мы скорее присматриваемся друг к другу.

Кренсон заметно смутился.

— Прости, я принял тебя за… э-э… профессионалку, — обратился он к Корделии. — Но если ты не против, то после вечеринки можно было бы зайти ко мне, пропустить по стаканчику, поразвлечься. Никаких обязательств, понимаешь? Я не стану требовать от тебя ничего такого, что было бы тебе неприятно. У меня дома отличная стереоустановка, а живу я у самого берега, так что можно врубить ее на полную громкость, никто не будет возражать…

Внезапно на тарелке Кройда появился ломтик чиз-кейка. Фортунато понятия не имел, откуда он взялся. Чернокожий туз быстро оглядел зал, а когда повернулся обратно, перед Кройдом стоял еще яблочный кобблер и кусок шоколадного торта.

Что-то было не так. Фортунато поднялся. Тузы перешли на балкон, и через окно он видел, как Соколица и Водяная Лилия о чем-то разговаривают, склонив головы друг к другу.

Думать не получалось. Он наклонился, положил ладони на край стола и тряхнул головой. Десерты. Откуда взялись эти десерты? Думай, черт бы тебя побрал! Пирожные не прилетают на тарелки сами собой. Значит, их кто-то положил. Кто-то, кого ты не можешь видеть. Есть среди твоих знакомых такие, кого ты не можешь видеть?

— Черт!

Между ним и балконом находился огромный круглый стол. Фортунато ухватился за него и отшвырнул его с дороги — Кройд не успел даже схватить свои десерты. До стеклянных дверей оставалось два шага, когда Водяная Лилия вскрикнула.

Еще полсекунды было тихо, а потом разразился хаос. Модульный человек взял на себя командование и закричал:

— Отойдите от нее!

Его тело начало потрескивать, как наэлектризованное. Кройд поднял руки, как будто пытаясь передать ему свою энергию. Ничего не вышло. Тарелка радара под прозрачным куполом-макушкой андроида обвисла, он сбился с курса и беспомощно врезался в стену. Удар был очень сильным. Настолько сильным, что, должно быть, что-то повредил внутри, — Модульный человек принялся беспорядочно разбрасывать дымовые шашки и гранаты со слезоточивым газом.

В это мгновение погас свет. Фортунато услышал характерный рев слона. Он поморгал и попытался приспособиться к темноте. В следующую секунду ему удалось кое-что различить. Водяная Лилия стояла на балконе, спиной к ограждению. Вокруг нее лило как из ведра, и в очертаниях пустоты в низвергающейся воде он различил Астронома — тот протягивал к девушке неестественно длинные руки.

История с Малышом Динозавром повторялась снова. Фортунато бросился к Джейн, но словно какая-то незримая сила противостояла ему, заставляла его мускулы бесплодно напрягаться.

— Нет! Черт побери, нет! — крикнул он, беспомощно наблюдая за тем, как Водяная Лилия поднялась в воздух, закружилась и полетела с края балкона в темноту.

Все происходящее очень напоминало Рулетке антивоенный марш. Мокрый носовой платок, которым она зажала нос и рот, чтобы защититься от слезоточивого газа. Клубы едкого дыма; люди, кашляющие, задыхающиеся и кричащие. Женщина отпихнула кого-то в сторону, пытаясь пробиться к Тахиону. Она видела, как он вошел, сосредоточился на балконе и двинулся туда, но потеряла его из виду, когда отключился свет. Какой-то туз изрыгнул язык пламени. Модульный человек пытался встать на ноги, какая-то женщина кричала не переставая — а вот и Тахион на фоне плывущего дыма. По его лицу струились слезы, грудь ходила ходуном — он пытался унять кашель. Такисианин высоко вздернул подбородок, как будто набирался решимости перед последней попыткой. Сморщенное тело Астронома окружило зарево — мысленный удар Тахиона был направлен на то, чтобы определить границы той силы, что двигала стариком.

В эту секунду Модульный человек взорвался.

Оплавленные стальные и пластиковые осколки шрапнелью разлетелись по всему ресторану. Один зазубренный обломок, на котором еще висел обрывок униформы андроида, угодил прямо Тахиону в лоб, и доктор рухнул на пол, залившись кровью. У Рулетки вырвался пронзительный крик, и она рванулась к нему. «Не умирай! Только не умирай!» Но вряд ли она могла точно сказать, чем был вызван крик — болью утраты или гневом из-за утраченной добычи.

Женщина упала на колени, прижала его обмякшее тело к груди, не замечая, что кровь пачкает ее роскошное белое платье. Она отняла мокрую салфетку от лица и прижала ее к рваной ране, из которой толчками выходила кровь. Слезоточивый газ мгновенно начал драть горло, защипал глаза, и она залилась слезами. Соленые капли падали на лицо Тахиона, оставляя на окровавленной коже бледные разводы.

Последний крик Водяной Лилии все еще звенел в воздухе. В ресторане царил полный хаос. Осколки Модульного человека отскакивали от силового поля Фортунато, не причиняя никакого вреда. По залу гулял ветер — Мистраль пыталась развеять ядовитый дым. Какой-то недоумок, способный изрыгать огонь, попытался осветить ресторан, но лишь поджег занавеси.

Кто-то бегал по потолку. Звон бьющегося фарфора слышался почти непрерывно, даже заглушая судорожную икоту — многих рвало.

На балконе проступил призрачный силуэт Астронома — он слегка поклонился Фортунато. Джейн, подумалось чернокожему тузу, все еще падает. Соколица бросилась к ограждению с явным намерением последовать за ней. Старик схватил ее за руку и попытался бросить на пол. Крылатая красавица оказалась намного сильнее, чем воображала. Она сжала зубы и упала на одно колено, а свободной рукой попыталась выцарапать противнику глаза. Его толстые очки упали на бетонную плиту, по щекам потекла кровь.

Астроном улыбнулся. Он высунул язык и слизнул капельку собственной крови. Очки сами собой взлетели в воздух и приземлились на его переносице.

Фортунато собрал всю силу, которую дала ему Миранда, и направил ее в манипура-чакру в центре живота. Из его горла вырвался пугающий стон, и он вытолкнул прану — чистую энергию — в направлении Астронома. Сгусток энергии вырвался наружу, словно сверкающий зелено-голубой шар размером с детский мяч. Чернокожий туз широко раскинул руки с растопыренными пальцами; глаза его округлились.

Прана прорвала линии силы, окружавшие Астронома, и вывернула их наизнанку. Из концентрических кругов они превратились в полумесяцы с противоположной стороны его тела. Тощая рука, сжимавшая локоть Соколицы, соскользнула. Женщина вихрем накинулась на него, всадила колено старику в пах, а ладонью правой руки сломала ему нос, а затем, спикировав с края балкона, яростно заколотила крыльями. Астроном плюнул в нее и повернулся к Фортунато.

У старика были глаза мертвого человека. Как у Несущего Гибель. Как у того мальчишки с чердака. Астроном стал самой смертью — бессмысленной, жестокой, неминуемой. «Можешь бежать, — говорили эти глаза, — но я все равно найду тебя».

А потом он исчез.

Толпа тузов, застрявшая в дверях, расплелась, как медленно пробуждающийся спрут. Мистраль вытерла заплаканные щеки, вскинула руки и вызвала ветер. Свежая струя разметала удушливый туман, разогнала стелющиеся белые клочья и словно освободила людей от оцепенения, овладевшего ими. Все сломя голову бросились к двери. В воздухе не раз повисало зловещее: «Свяжитесь с моим адвокатом», но мысли Хирама, похоже, были заняты совершенно другим. Его взгляд был прикован к ограждению балкона, за которым исчезли Водяная Лилия и Соколица. Откуда-то доносился женский крик — надрывный вопль, похожий на плач попавшего в капкан зверька, потом послышался мужской голос, отчаянно призывавший врача.

Раздался оглушительный шум, как будто тысяча лебедей разом поднялась в воздух, и на балкон, озираясь по сторонам, опустилась Соколица с Водяной Лилией на руках. Невнятно вскрикнув, Уорчестер бросился к ним. По толпе оставшихся гостей пробежал вздох облегчения; люди начали перешептываться. Обе женщины вымокли до нитки — вокруг Водяной Лилии продолжало лить как из ведра, но вода, похоже, не погасила ярости Соколицы, глаза которой метали молнии. Ее взгляд наткнулся на Фортунато, и гневное выражение на лице крылатой красавицы померкло. Напряжение осталось — ее стройное тело дрожало, как струна, но эта дрожь была вызвана не только что пережитой схваткой с Астрономом и отчаянной попыткой спасти Водяную Лилию.

Рулетка почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо — между Соколицей и Фортунато, словно волны от мощного магнита, родилось притяжение. Возможно, это было свойство ее сверхъестественного дара или просто реакция на только что пережитое, но в разгромленном зале мгновенно повис пьянящий мускусный запах чувственности.

Хирам легкой, грациозной походкой приблизился к Фортунато.

— Кто бы мог подумать! — воскликнул он, — Здесь собрались практически все тузы Нью-Йорка, а он утер нам всем нос. Слава богу, мне удалось дотянуться до Водяной Лилии. Если бы она не была легче воздуха, Соколица могла не успеть долететь до нее вовремя.

Чернокожий туз буркнул что-то, но его взгляд был прикован к крылатой красавице, которая стояла, рассеянно обнимая Водяную Лилию, и с таким же зачарованным видом смотрела на него.

— Хоть раз моя сила оказалась…

Водяной Лилии больше ничто не угрожало. Одной заботой меньше. Фортунато отправился на поиски Кройда, Вероники и Корделии — и обнаружил их под одним из перевернутых столов. Кройд под шумок раздобыл огромный торт под интригующим названием «Шоколадная погибель», и теперь троица дружно поедала его руками. Когда Кренсон увидел Фортунато, его улыбка померкла.

— С Модульным человеком я дал маху, — сказал он. — Мне очень жаль.

— Это неважно, — отмахнулся Фортунато. — Главное — вы все целы.

— Мы в полном порядке, — заверила его Вероника.

— Я иду к нему, — сообщила Корделия, — Если ты точно не против.

— Все нормально, — отозвался чернокожий туз. — Но я не хочу, чтобы сегодня вы ходили по улице одни. Если ничего не случится, Каролина сегодня вернется домой рано. Позвоните ей и попросите заехать за вами на такси.

— Да, сэнсей, — хихикнула Вероника.

Они поднялись и двинулись к лифтам: Кройд — обнимая обеих за талии, Корделия — с куском торта в руке.

Фортунато тоже зашагал следом, не замечая, как под ногами хрустят осколки стекла и фарфора. Соколица, оставив спасенную ею девушку, двинулась за ним.

— Эй, Фортунато! Я ведь с тобой разговариваю! Ты можешь его выследить?

Он обернулся.

— Неужели я допустил бы все это, если бы мог выследить его?

Ресторатор беспомощно развел руками.

— Значит, нужно попытаться выследить его приспешников. Должен же кто-то знать о его планах.

Рулетка судорожно прижала руку к горлу и ощутила, как колотится под пальцами пульс. Она упорно смотрела вниз, на бледное лицо Тахиона, страшась пронзительного взгляда Фортунато. Потом принялась вытирать лицо, но лишь усугубила положение. Окровавленный платок выпал у нее из пальцев, и она как зачарованная уставилась на красные пятна на своей бледной ладони.

— Отстань, Хирам.

Уорчестер издал странный придушенный звук — как будто из котла вырвался пар. Казалось, тучного туза вот-вот хватит удар.

— Я не могу просто сидеть на месте! Нужно что-то делать!

— Пожалуйста, не надо. Без тебя мне будет гораздо легче.

Фортунато прижал локтем руку Соколицы и поспешил покинуть зал, пока Хирам не ответил на последнее оскорбление. Крылатая красавица бросила на ресторатора смущенный извиняющийся взгляд.

Внезапно чернокожий туз остановился. Все, кроме этой женщины, отступило куда-то в тень. Высокая и крепкая, она вся пылала — и он хотел ее. Выжатый как лимон, слабее новорожденного котенка, Фортунато тем не менее чувствовал ее возбуждение.

— Вечеринка окончена, — сказал он.

— Да.

— Идем?

— Мой «роллс-ройс» ждет у подъезда.

Они направились к двери — бок о бок, рука об руку.

Хирам остался растерянно стоять у широкой двустворчатой двери, глядя вслед Фортунато и Соколице. Эта парочка была не одинока. Его гости неиссякаемым потоком тянулись к лифтам — кашляющие, спотыкающиеся, цепляющиеся друг за друга, с красными слезящимися глазами. Среди них была и Кристалис.

— Случались и у меня в «Хрустальном дворце» веселые вечера, — сухо проговорила она, — но такое я вижу в первый раз.

Фантазия проковыляла мимо него — одну щеку пересекал порез, платье было безнадежно испорчено — и остановилась ровно настолько, чтобы пригрозить ему судом.

Мистраль выгнала наконец последние клочья дыма и газ в ночь и, забравшись на каменные перила, спрыгнула во тьму, а Уорчестер принялся обозревать, во что превратились «Козырные тузы». Столы были перевернуты, тарелки и бокалы разбросаны по полу и разбиты. Тележка, на которой Астроном развозил десерты, опрокинулась набок, и кто-то в панике растоптал куски мангового торта и чизкейка с амаретто по ковру. Некоторых гостей вырвало. Ковер в одном месте все еще тлел, а в стене зияла дыра — кто-то, по-видимому, решил пробить себе собственный выход на улицу. По меньшей мере четыре окна были выбиты; повсюду поблескивали осколки стекла. Одна роскошная люстра рухнула на пол. Под ней без сознания лежал индийский слон. Ледяная статуя Соколицы теперь окончательно лишилась крыльев, а перевернутая фигура доктора Тахиона медленно превращалась в лужу. Сам такисианин все еще лежал на полу и стонал, потирая лоб. Рулетка стояла на коленях рядом с ним. Сквозь его пальцы на белый мундир капала кровь. Хирам хотел подойти к нему и едва не упал, споткнувшись об искореженный обломок туловища Модульного человека, у которого был такой вид, будто его вскрывали цепной пилой.

— Прости, дружище. — Тахион виновато опустил глаза. — Я должен догнать Фортунато. Ему понадобится моя помощь.

— Он уже ушел, — сообщил Хирам.

— Куда? — вымученным голосом осведомился доктор. Он отнял руку от глубокой раны на лбу и изумленно воззрился на кровь, покрывавшую пальцы.

— Он не сказал. Они ушли вместе с Соколицей.

— Я должен найти его!

— По-моему, ты сейчас не в состоянии никого искать. Тебе надо в больницу. Только взгляни на себя!

— Никакого толку, — пробормотал Тахион. — От меня нет никакого толку.

Они услышали раздавшийся за их спинами трубный рев, обернулись и увидели слона, который пытался подняться на шаткие ноги. Секунду спустя полыхнула ослепительная белая вспышка — она преобразовала избыточную массу в энергию. Тахион вскрикнул; Хирам закрыл глаза руками. Когда к ним снова вернулось зрение, на том месте, где только что был слон, стояла обнаженная и дрожащая Радха о'Рейли. Ее спутник, красивый египтянин, метавший ножи в том же цирке, где выступала и она, одолжил у мистера Магнита длинный плащ из кольчужного полотна и прикрыл ее.

Хирам вновь занялся такисианином.

— Отвезите его в джокертаунскую клинику, — велел он Рулетке. — Эту рану нужно обработать, пока она не загноилась. И рентген надо бы сделать. У него может быть сотрясение мозга или еще что-нибудь похуже.

— Но Фортунато… — начал было Тахион.

Хирам напустил на себя строгий вид.

— В таком состоянии ты будешь для него обузой. Черт побери, тебе что, так хочется добавить свое имя в список жертв? Тебе нужна медицинская помощь, и ты это знаешь. — Он поднял руку. — Если Фортунато позвонит, я скажу ему, что ты в клинике, и передам, чтобы он связался с тобой. Даю слово.

Доктор неохотно кивнул и позволил Рулетке повести его к двери.

Ресторан почти опустел. Хирам отправился к себе в кабинет и перед входом в уборную обнаружил Капитана Глюкса. Тот стоял на коленях перед кучкой битого стекла и каких-то цветных порошочков, щепотью собирал порошок и ссыпал его в бережно подставленную ладонь другой руки.

— Черт побери, сейчас не время возиться с наркотиками! — рявкнул Уорчестер.

Глюкс поднял на него полные слез светлые глаза.

— Я просто хотел помочь, дружище, — залепетал он. — Я побежал вызволять одного моего друга, но споткнулся и упал, и все, того, разбилось.

— Отправляйтесь домой, — сказал Хирам. Рядом с ним вырос Питер Чау, — Питер, помоги Капитану поймать такси, пока он не порезался стеклом, ладно?

По пути в кабинет его перехватил Кертис.

— Тут звонят Фортунато. Это из полиции. Что им ответить?

— Он ушел вместе с Соколицей, — ответил Хирам. — Полагаю, у нее в машине должен быть сотовый телефон. Дай им ее номер.

Он протиснулся мимо Кертиса и вошел в кабинет. В его кресле сидела Водяная Лилия, еще не успевшая оправиться после пережитого и бледная. Когда она подняла на него глаза, по ее щекам побежали струйки воды. Рядом на стол пристроился Джей Экройд с головой Модульного человека в руках.

— Увы, я хорошо его знал, этого кремниевого беднягу, — произнес он.

Джейн хихикнула, наверное, у нее начиналась истерика. Экройд небрежно перебросил голову из одной руки в другую. Шапочка, которую андроид носил на макушке, свалилась; радарный купол пересекала длинная трещина.

— Положи ее, — велел Уорчестер, устало плюхнулся на стул и взглянул на Водяную Лилию. — Очень рад, что вы не пострадали. Еще одной смерти за один день я бы не пережил. Вашей в особенности.

— А как же он? — спросил Джей, опуская голову на стол.

Невидящие глаза андроида уставились на Хирама.

— Мне очень жаль Модульного человека, но он никогда не был по-настоящему живым и поэтому не может быть по-настоящему мертвым. Его создатель, наверное, сделает нового.

— Дамское счастье по версии Силиконовой долины? — спросила Джейн.

Девушка снова издала нервный смешок. Потом зажала рот рукой, было слышно, как она прерывисто дышит.

— Джейн, если не возражаете, я счел бы за честь, если бы вы на некоторое время задержались здесь. Когда Соколица вернулась вместе с вами, Астронома уже не было, так что, если нам повезло, он считает вас мертвой. Давайте не будем разубеждать его в этом. В конце концов, список его жертв и без того довольно длинный. — Он провел рукой по лысине. — Я хочу попросить Питера и его ребят остаться на дежурстве. Я знаю, это немного, но все же лучше, чем ничего.

Водяная Лилия кивнула и отвела руку от лица.

— Ладно. Я уже и так кругом ваша должница.

Хирам выдавил улыбку — он очень надеялся, что она вышла ободрительной.

— Я и думать не мог, что ваш первый урок летного мастерства получится столь драматичным.

Она выпрямилась в кресле, по-видимому изо всех сил пытаясь отделаться от воспоминаний, и снова посмотрела на него своим испытующим взглядом.

— А что будете делать вы?

Хирам Уорчестер аккуратно сложил руки на животе. Вид у него, должно быть, ужасный, подумал он вдруг. Он рассмеялся — сухим невеселым смешком. Шок наконец начал проходить, но, как ни странно, страха не было. Его терзали голод и холодная ярость, которая разрасталась в груди. Он подумал об Эйлин.

— Хирам? — вывел его из задумчивости голос Щелкунчика Джея.

— Я убил бы его, если бы мог, — сказал Уорчестер скорее себе самому, чем им. — Возможно, у меня бы даже получилось, но тогда Джейн погибла бы. Я не жалею, что сделал такой выбор. — Он ласково поглядел на нее, потом обратился к Экройду: — Джей, думаю, мне снова понадобятся твои услуги.

— Приятно слышать, — отозвался тот. — Мы будем ловить этого старого негодяя?

— Я бы с радостью. Знать бы только, где его можно найти или хотя бы откуда начать поиски.

— Нет, это бесполезно, да и Фортунато выразился вполне недвусмысленно, так что оставим героизм ему. Однако есть еще кое-какие дела, которыми нужно заняться. Можешь думать, что я донкихотствую, но после того, что произошло здесь сегодня вечером, я не могу сидеть сложа руки и ничего не делать, — Он поморщился, — Мне до странности хочется восстановить справедливость.

— Прими две таблетки аспирина и ляг, полежи, — посоветовал Джей, — Все сразу как рукой снимет.

— Нет, — покачал головой Хирам. — Вряд ли. — Он поднялся и сунул руку в кармашек на фраке. Клочок бумаги с адресом никуда не делся. — Включай счетчик. Нам предстоит разговор с адвокатом.

Чьи-то руки грубо ухватили его за запястья. Спектор открыл глаза и зажал рот ладонью. Говядина в остром соусе, которую ему подали в «Хайфонской лилии», грозила вот-вот пойти обратно. Он различил силуэт какого-то человека, стоявшего рядом с ним на коленях. Спектор застонал.

— Ты не помер. Я так сразу и понял, как тебя вытащил. Повезло тебе, что я оказался поблизости. А не то задохся бы.

Судя по голосу, его спаситель был пожилой мужчина. Спектор пошарил вокруг себя. Он лежал на куче мусора.

— Где это я?

— На мусорной барже, приятель. Как же тебя сюда занесло, хотел бы я знать?

Старик щелкнул зажигалкой и закурил. Он был совершенно лысый, кареглазый и тонкогубый. Его морщинистая кожа слегка отливала оранжевым, а грузная фигура напомнила человечка с рекламы шин «Мишлен». Зажигалка погасла.

— Какие-то чокнутые придурки избили меня и засунули в мусорный бак. Больше я ничего не помню.

Эта история была не хуже любой другой. Он сунул руку за пазуху. Книжки исчезли.

— Здесь есть свет? Хочу посмотреть, с чем меня оставили эти скоты.

Огонек зажигалки вспыхнул снова. Спектор пошарил в карманах и принялся рыться в мусоре под ногами. Он хотел вернуть себе книжки! Тогда ребята из «Сумеречного кулака» помогут ему уничтожить Астронома. Несколько человек с автоматами вполне способны существенно изменить расклад сил, если старик устал, — а по его оценкам, он должен был устать.

— Как, ты сказал, тебя зовут? — спросил он, чтобы отвлечь внимание старика от своих поисков.

— А я тебе и не говорил. Меня зовут Ральф. Ральф Нортон. — Старик опустил зажигалку пониже. На нем были голубая рубаха с длинными рукавами и темно-синие штаны и жилет. Одеяние было мятое и в пятнах. — Ты, верно, что-то потерял, да?

— Угу. — Спектор отбросил полиэтиленовый мешок и принялся копаться в мусоре под боком. — Кстати, где ты меня нашел?

— Там, в конце баржи, где тебя сбросили. — Старик ткнул пальцем в направлении кормы. — Ты скажи, что ищешь-то, я помогу. Все равно мне нечем больше заняться.

Спектор оглядел искалеченную ногу. Она была розовая, как поджившая болячка, но все еще продолжала отрастать. Он медленно поднялся; колени у него дрожали, ступни увязали в мусоре. Нога горела, как будто он вступил в ведро с угольями, но с этим придется смириться.

— Спасибо, не нужно. А вот твою зажигалку я бы купил.

Он сунул руку в карман. Деньги все еще были там, и он вытащил одну купюру.

— Не надо. Бери так, — Ральф протянул ему зажигалку, — Там еще много газа.

Спектор взял зажигалку и щелкнул ею, потом побрел на другой конец баржи. Прямо перед ним переливался огнями Манхэттен, но это его не радовало. Нужно было отыскать книги, пока до него не добрался Астроном.

— Не спеши, — посоветовал Ральф. — А не то угодишь носом в мусор.

— Да уж, — Спектор тяжело дышал, — А ты вообще что здесь делаешь?

— Еду домой на такси, — хохотнул Ральф. — Я живу на Фреш-Киллс, на Стейтен-айленде.

— На Фреш-Киллс?

— Это самая большая свалка в стране. Может, даже в целом мире. Завтра утром эти четыре баржи отправят туда. Пришлось уехать по делам. Родственники приехали на День дикой карты, попросили город им показать.

— Ты живешь на свалке?

— Ну да. Ты не поверишь, что порой выкидывают люди. Отличные вещи. Ребята из санитарной службы пару раз выгоняли меня оттуда, но я опять возвращался. Грех упускать такое теплое местечко. — Ральф положил руку на плечо собеседнику. — Ты знаком с тузами?

Спектор весь подобрался.

— Лично — нет. А что?

— А то, что я — туз. У меня есть сверхъестественные способности.

— Ты туз, но живешь на свалке. Я что, похож на провинциала, который проглотит любую чушь?

Ральф улыбнулся, поднял картонный пакет из-под молока, выдержал драматическую паузу и отодрал зубами кусок картона. Он немного пожевал его, потом проглотил.

— Я могу усвоить что угодно. Так доктор Тахион сказал. Что для людей — мусор, для меня — еда.

Спектор расхохотался.

— Ты можешь есть мусор. Это и есть сверхъестественная способность? Бьюсь об заклад, люди обходят тебя стороной.

Мужчина сложил руки на груди.

— Давай. Смейся до упаду. Знаешь, сколько я экономлю в год только на еде и квартирной плате? Я сам себе хозяин. Никто мной не командует. Никто не указывает, когда приходить и когда уходить. Да многим такое и не снилось!

— Пожалуй, в чем-то ты прав. Послушай, я что-то устал. Может, у тебя действительно получится мне помочь. Я ищу такие книжки, завернутые в полиэтилен. Я бы тебе заплатил.

— Ладно. Только нам нужно что-то получше зажигалки, а не то мы никогда их не найдем. — Он задумчиво изучал живописное нагромождение консервных банок и мятых пакетов. — Наверное, бенгальские огни дадут побольше света. Их у меня уйма. Сейчас вернусь.

— Бенгальские огни?

— Ну да. У меня тут куча фейерверков — собирался запустить в полночь. Ну, что-то вроде маленького праздника. Жди здесь.

Он принялся пробираться по мусору в конец баржи.

Спектор зацепился пальцами за дырки, оставленные в его пиджаке пулями, и прикусил губу. Если он переживет этот день, то потом целую неделю будет валяться в постели.

22:00

«Роллс-ройс» отъехал всего на несколько кварталов от «Козырных тузов», когда зазвонил телефон. Фортунато взглянул на Соколицу; та пожала плечами и взяла трубку.

— Это тебя, — сказала она.

— Это Альтобелли, — раздался голос из трубки. — Я выжал твой номер из Хирама. Звоню насчет Кафки.

— Вот черт! — Фортунато закрыл глаза, — Он же мертв.

— Нет, — возразил Альтобелли. — Еще жив. Но едва избежал смерти.

— Рассказывай.

— Минут пятнадцать назад какой-то псих в белой рясе откуда ни возьмись появился в камере. Но я послушал тебя и поставил туда ребят из спецназа, так что, когда он набросился на Кафку, они открыли по нему огонь из всех стволов.

— И?

— Его даже не ранило. Но пули сбивали его с ног, и с каждым разом он поднимался все дольше и дольше. А потом он просто взял и исчез.

— Вам повезло. Он совсем ослаб, в противном случае ничто не помогло бы вам остановить его.

Фортунато не сказал ни слова о том, как сильно ослаб он сам.

— Этот малый, кем бы он ни был, не просто везунчик.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Это не телефонный разговор. Помнишь место, где мы встречались в прошлом месяце? Не произноси название вслух, просто скажи, да или нет.

— Да.

— Можешь подъехать туда? Прямо сейчас.

— Альтобелли…

— Мне кажется, это вопрос жизни и смерти. Моей.

— Уже еду.

— Астроном, — проговорила Соколица.

Фортунато кивнул.

— Я поймаю такси. А ты возвращайся в «Козырные тузы», там ты будешь в безопасности.

— Ерунда. Я буду куда в большей безопасности рядом с тобой. И потом, глупо ловить такси, если можешь ехать на шикарном «роллс-ройсе» с шофером. — Она приподняла бровь. — Правда?

Вытурив из ресторана немногих оставшихся постоянных клиентов, Гамбионе перебрались в главный зал и сдвинули несколько столов вместе. Пистолеты и настороженность очень бросались в глаза. Розмари стояла в сторонке и смотрела, как мужчины препираются. На ее лице играла непроницаемая улыбка. Вонищенка с Джеком сидели на банкетке у стены.

— Я хочу начать поиски Корделии. Прошло уже несколько часов — куда больше, чем я обещал Розмари. — Джек бросил сердитый взгляд на помощницу прокурора.

— Пока с этим всем не будет покончено, она не может начать звонить в полицию. — Вонищенка сочувственно взглянула на Джека, который дергал себя за грязный рукав чересчур маленького белого пиджака, который одолжил ему официант. — Поешь пока.

Джек выдавил в суп сок лайма, покачал головой и взял со стола палочки. Потом вытащил из стоявшей перед ним миски клубок рисовой лапши с креветками.

— Что она будет делать без книжек? — Он ткнул палочками в сторону Розмари.

— Не знаю. Справится как-нибудь. — Вонищенка прижалась затылком к стенке, закрыла глаза. — Попробую выяснить, не видел ли кто-нибудь Корделию. Посиди тихо.

Джек опустошил свою миску и снова наполнил ее, внимательно прислушиваясь к разговорам мафиози. Двое были главарями группировок. Более старший, с зализанными назад черными волосами и в темно-сером двубортном костюме, постоянно упирал на то, что в целях стабильности необходимо во что бы то ни стало продолжать выполнять планы дона Фредерико. Второй, помоложе, с шикарной стрижкой, которую Джек про себя определил как облагороженный панковский гребень с тонким хвостиком на затылке, заметил, что Мяснику так и не удалось положить конец посягательствам на их территорию. Остальные слушали, не вмешиваясь.

— Ни одна из других Семей ни разу не попыталась оспорить нашу власть.

— Боже мой, Рикардо. Естественно, они не попытались. — Припанкованный мафиози закатил глаза. — Всех куда больше беспокоит реальная угроза. Вьетнамцы. Колумбийцы. Джокеры. Черт побери, да неужели ты не видишь, что Джокертаун превращается в настоящий рассадник всякой дряни?

— Кристофер, среди нас дама.

Рикардо сочувственно кивнул в сторону Розмари.

— Большое спасибо, синьор Доменичи. — Она приблизилась к столикам.

— Наверняка, Рикардо, она слышала выражения и покрепче. Думаю, даже в окружной прокуратуре еще и не так выражаются. — Кристофер Маццучелли раздраженно тряхнул головой, — Суть в том, что нам нужен такой лидер, который в состоянии взглянуть в лицо новым угрозам. Не закоснелый, понимаешь?

— Маццучелли прав. — Головы всех Гамбионе мгновенно повернулись к Розмари. — Нам нужна свежая кровь в нашем руководстве, иначе Семье конец. Все просто.

— Синьорина Гамбионе, — доверительно проговорил пожилой капо, — это серьезный вопрос. И решать его нам. Возможно, вам бы лучше не…

— Да, я Гамбионе. Последняя в роду. — Розмари посмотрела в глаза всем мужчинам по очереди, — Это моя Семья. И я имею право голоса.

— На отцовское место метит. — Кристофер ухмыльнулся, но она тут же вновь пригвоздила его взглядом.

— Может, и так. — Розмари одарила его бледной загадочной улыбкой, — Донателло мертв, равно как Микеланджело, Рафаэль и Леонардо. Четверо донов. Вы понимаете, с чем мы столкнулись, но не знаете, что делать. Рикардо видит одно только прошлое.

— Ничего себе! — Рот Маццучелли приоткрылся от изумления.

— У тебя есть на примете кто-то лучше?

— Ты же прокурорша!

— Да. — Розмари улыбнулась, по всей видимости обдумывая возможности, — Я не могу защитить нас от всего, но я могу изменить положение. И снабжать вас неоценимой информацией. Мне придется скрывать, что я Гамбионе. Ни одна живая душа кроме тех, кто находится сейчас в этом зале, не должна ничего узнать. Omerta.[18]

— Ты вряд ли сможешь руководить Семьей втайне от всех. — Одна эта мысль, похоже, претила Рикардо Доменичи, — Даже если бы мы и отнеслись к твоей затее всерьез.

— Верно. Кому-то придется стать моим… голосом. — Она обвела взглядом всех капо по очереди, — Маццучелли.

Капо зашумели, а Кристофер ответил ей дерзкой ухмылкой.

— Какие будут возражения, господа? Рикардо?

— Он слишком молод и неопытен. Один вид чего стоит… — Рикардо всплеснул руками, словно чтобы подчеркнуть нелепость самой мысли об этом, — Все остальные Семьи нас засмеют.

— Это безумие. Женщина, зеленый мальчишка… — Одетый в традиционный черный плащ толстяк с двойным подбородком и сизой щетиной отодвинул стул и поднялся. — Я вернусь, когда вы будете готовы выбирать нового дона.

Маццучелли преградил ему дорогу, но, подчиняясь жесту синьориты Гамбионе, отступил в сторону. Возмутитель спокойствия во внезапно наступившей тишине пересек зал и распахнул дверь.

— Морелли! — резко крикнула Розмари.

Толстяк, который только что вышел, попятился обратно, не сводя глаз с дула «узи», которое Морелли нацелил прямо ему в грудь.

— Да, синьорина, — отозвался Морелли. — Какие-то проблемы?

— По-моему, все проблемы мы уже решили. Верно, Ди Ченци? — Девушка впилась в толстяка взглядом.

Ди Ченци, которому дуло «узи» все так же смотрело в грудь, кивнул.

— Si, синьорина. Никаких… никаких проблем.

— Вот и прекрасно. — Розмари обвела взглядом остолбеневших мужчин, — У кого-то еще есть проблемы?

Рикардо быстро оглянулся на своих соседей. Те старательно не обращали на него внимания.

— Нет, никаких проблем, дона Гамбионе.

— Пожалуй, меня вполне устроит обращение «синьорина». — Она хищно улыбнулась капо. — Сядьте, Ди Ченци. Спасибо, Морелли. Присаживайтесь, пожалуйста.

Маццучелли разглядывал Морелли с таким видом, как будто это был кусок мяса с душком.

— Кристофер, — заметила Розмари, — ты слишком честолюбив. Я это вижу. Не наделай глупых ошибок.

Молодой человек ответил ей такой же волчьей улыбкой, как и ее собственная.

— Слушаю и повинуюсь.

Розмари кивнула и оглядела ресторан.

— Кто-нибудь видел управляющего?

— Ты что, хочешь есть? — Рикардо не верил своим ушам.

— Подозреваю, синьорина хочет выяснить, как сюда попал этот ублюдок, который стащил книжки. — Маццучелли в упор взглянул на Рикардо. — Думаете, не интересно было бы узнать ответ на этот вопрос?

Морелли поднялся и двинулся на кухню.

— Синьорина, он скажет вам все, что вы захотите.

Пока Морелли готовил насмерть перепуганного вьетнамца к вопросам Розмари, новоиспеченная глава клана Гамбионе обзвонила своих знакомых в полицейских участках и поинтересовалась у них о Корделии. Один полицейский из Ист-Сайда припомнил, что видел молоденькую девушку, очень похожую по описанию на пропавшую — она шла по какой-то из авеню. Это было совсем недавно.

Вонищенка хотела отправиться туда сама и только потом дать своим животным поручение искать девушку. Джек готов был сорваться с места; немедленно, но Розмари отвела их в сторонку.

— Послушайте, я очень благодарна за помощь вам обоим. Все получилось не совсем так, как я планировала, но без вас ничего бы не вышло. — Улыбка у нее была какая-то официальная.

— Не совсем так?

Вонищенка в упор взглянула на подругу.

— Сюзанна, я понятия не имела…

— Ну да. Поговорим как-нибудь потом.

Вонищенка отвернулась. Джек уже был у самой двери.

— Сюзанна, я позвоню тебе попозже. Держи меня в курсе, как там племянница Джека.

Женщина взглянула на Морелли, который в углу обрабатывал вьетнамца управляющего. В тусклом освещении кровь казалась черной. Она еле заметно покачала головой.

Розмари вспыхнула и расправила плечи.

— Знаешь, я могу приносить здесь какую-то пользу. Я хотела бы потом обсудить с тобой кое-какие мысли о животных.

Прямая и напряженная, как стрела, Вонищенка вышла из зала вслед за Джеком. Она старалась не слушать, но не могла не различать слабеющие крики, которые неслись из-за дверей.

В закусочной напротив джокертаунского полицейского участка шла бойкая торговля. На тротуарах было не протолкнуться, а раз в несколько минут к участку подъезжала очередная патрульная машина со свежим уловом пьяных дебоширов.

Фортунато вылез из «роллс-ройса» за один квартал до условленного места, и шофер медленно покатил сквозь поток машин в поисках места для парковки.

Чернокожий туз пробился к неприметному столику в самом углу закусочной и обнаружил там Альтобелли в бейсболке с эмблемой «Бруклин Доджерс» и спортивном костюме.

Чтобы отвоевать твой стул, я чуть не пошел на убийство. Пончик будешь?

Фортунато покачал головой.

— Давай сразу к делу. У меня мало времени.

— Да, вид у тебя не слишком цветущий. Ну ладно. Это Блэк, Джон Ф. К. Блэк, начальник джокертаунского участка.

— Я слышал это имя.

— Сегодня днем мы оставили Кафку здесь. Примерно через час мне звонит один из моих ребят и говорит, что Блэк отстранил их от охраны Кафки. Я еду сюда, чтобы выяснить, в чем дело, и вижу, как Блэк пытается усадить Кафку в машину. Он начинает вешать мне какую-то лапшу про перевод заключенного в другое место. Я требую документы. Он опять принимается вешать мне лапшу на уши. Я забираю от него Кафку и сам везу его в город.

— Хочешь сказать, что Блэк ведет двойную игру?

— Погоди, это еще не все. Сразу же после того, как тот псих в рясе и в очках попытался добраться до Кафки, мне звонит мой информатор из джокертаунского участка. И говорит, что не далее как пять минут назад видел этого чудака в рясе и очках в кабинете у капитана Блэка.

Фортунато поднялся.

— Где он?

Альтобелли ткнул большим пальцем в направлении участка.

— Сегодня все полицейские на Манхэттене дежурят по две смены подряд. Я и сам должен сейчас находиться на Риверсайде.

— Возвращайся туда. И позаботься о том, чтобы тебя заметили.

Альтобелли на секунду умолк и задумался. Потом кивнул.

— Ладно.

— Кто-нибудь еще знает про Блэка?

— Только мы с тобой. Фортунато?

— Что?

— Ничего, ладно. Просто… просто я не привык действовать таким образом. Я привык сам разбираться со своими делами.

— Это уже не твое дело. Это дело Астронома. А теперь — и мое тоже.

Контора находилась где-то на Централ-Парк-Уэст. Хирам с Джеем Щелкунчиком поехали на такси: Уорчестер не хотел ввязывать ни Энтони, ни свой «бентли» в неприятности, которые могли возникнуть.

Сквозь массивную стеклянную дверь было видно консьержа, восседавшего за старинным письменным столом в окружении мониторов системы слежения. Сложением он напоминал игрока в американский футбол в полной экипировке, а на крышке стола, в дюйме от его руки, виднелась кнопка сигнализации. Толстяк во фраке и ничем не примечательный человечек в дешевом коричневом костюме не показались ему опасными.

— Да? — спросил он их в интерком, когда они подошли к двери.

Джей Экройд выставил вперед указательный палец правой руки, нацелил его как пистолет на консьержа за стеклом и сообщил:

— Мы пришли по твою душу, малыш!

Он щелкнул пальцами, и консьерж исчез.

Хирам покачался на носках, опасливо огляделся по сторонам.

— Куда ты… — начал он.

— В главное книгохранилище публичной библиотеки, — ответил Джей. — Судя по его виду, он после школы ни разу не брал в руки книгу. Это никуда не годится. — Он вытащил из кармана бумажник, достал кредитную карту и в мгновение ока открыл дверь. — Я без нее из дома не выхожу, — сообщил он Хираму, убирая кредитку обратно в бумажник.

Они вошли в вестибюль.

Лэтхем жил в пентхаусе, как Хирам и предполагал. Джей нажал кнопку лифта.

Рельефная бронзовая табличка над звонком гласила: «Сен-Джон Лэтхем». Джей позвонил, и они принялись ждать в напряженном молчании. «Его нет дома, — подумал Хирам, — естественно, его нет дома, он где-нибудь развлекается, он…» Дверь негромко зажужжала и медленно открылась.

Небольшой холл был совершенно пуст, если не считать деревянной полки для шляп и стойки для зонтов. Кухня располагалась справа, гардеробная — слева. Впереди была огромная гостиная, которая впечатляла сплошной, от пола до потолка, стеклянной стеной, за которой на крыше был разбит небольшой садик и открывался удивительный вид на Центральный парк, город и звездное небо. Распахнутые двери вели из гостиной в роскошную спальню и кабинет. Они пересекли комнату: Хирам легкой походкой, бесшумными шажками, Джей — громко цокая каблуками по натертому до блеска паркетному полу.

— Прекрасно. Да. Да, чего бы это ни стоило. Позвони, когда что-нибудь узнаешь. — Мужчина нажал кнопку, и громкая связь отключилась. Единственным источником света в этой комнате была старинная лампа с зеленым абажуром. Лэтхем сидел, положив ладонь левой руки на кипу карт, а пальцы правой руки бегали по клавиатуре компьютера. На нем были жилет и брюки, серые, в узкую белую полоску, судя по всему от Армани, безукоризненно белая рубашка с расстегнутым воротничком и темный шелковый галстук, узел которого был небрежно распущен.

Когда названные гости вошли, он не поднял головы.

— Мы знакомы?

— Меня зовут Уорчестер, — представился владелец «Козырных тузов». — Хирам Уорчестер. Мой товарищ — Джей Экройд, лицензированный частный детектив…

— …который сегодня утром незаконно задержал клиента фирмы «Лэтхем и Стросс», тем самым нарушив его конституционные права и причинив ему невыразимые душевные страдания, не говоря уже о дезориентации, ущербе его репутации и опасениях за его жизнь и здоровье, — подхватил Лэтхем. От клавиатуры он так и не оторвался. На экране мерцало что-то вроде сетки, — Эта ошибка в суждении будет стоить мистеру Экройду значительной суммы денег, а возможно, и его лицензии. — Адвокат закончил работу, сохранил файл и убрал сетку с экрана. Лишь после этого он соизволил развернуться во вращающемся кресле и взглянуть на них, — Если вы здесь для того, чтобы предложить соглашение, я определенно расположен его выслушать.

— Соглашение? — удивился Хирам. — Вы предлагаете, чтобы мы еще и приплатили этому гнусному бандиту, который…

— Я бы не советовал вам голословно порочить имя моего клиента, мистер Уорчестер. Вы и без того навлекли на себя серьезные неприятности. — Зазвонил телефон. Трубку Лэтхем снять не удосужился. Он протянул руку, нажал кнопку громкой связи и возвестил: — Я не один. Перезвоните через десять минут. — Звонивший повесил трубку, не назвавшись. — Ну, мистер Уорчестер, так что вы хотели мне сказать?

— Ваш клиент — подонок, — отчеканил Хирам, — Откровенно говоря, у меня в голове не укладывается, почему такой знаменитый человек, как вы, мог согласиться представлять эту мразь.

— Мне это тоже любопытно, — вставил Джей Экройд. Он привалился к косяку двери и сунул руки в карманы, — Обычно вы проявляли побольше вкуса.

— Я редко берусь за уголовные дела, — сказал Лэтхем, — и, по сути, не являюсь официальным поверенным в этом деле. Однако я держу за правило знакомиться со всеми нашими тяжбами, находящимися на рассмотрении суда, даже с самыми мелкими, а мистер Талли поручил мне это дело только сегодня днем.

— Кто ваш настоящий наниматель? — осведомился Уорчестер. Джей Экройд простонал. Хирам бросил на него неодобрительный взгляд и продолжил: — Это вымогательство, и вам об этом известно, как и мне. Я хочу узнать, кто за этим стоит, и немедленно. — Он пересек кабинет, склонился над столом и в упор взглянул на юриста. — Предупреждаю, я туз, причем не из самых мелких, и сегодня у меня выдался очень неприятный день.

— Вы мне угрожаете, мистер Уорчестер? — с вежливым интересом в голосе осведомился Лэтхем.

— Что-то мне нехорошо, — проскулил от двери Экройд. Хирам досадливо оглянулся через плечо. Экройд держался за живот, лицо у него отливало зеленью, хотя, конечно, в этом мог быть виноват абажур. — Я не стал бы так набивать себе брюхо, если бы знал, что на десерт нас угостят слезоточивым газом. — Он рыгнул. — Где здесь туалет?

— Через главную спальню направо, — сообщил хозяин квартиры. Экройд бросился в спальню, и через секунду оттуда донесся судорожный кашель. — Прелестно! — бросил Лэтхем.

Хирам обернулся к нему.

— Не обращайте на него внимания. Ваш клиент и его дружки сегодня так избили честного и порядочного человека, что его пришлось отправить в больницу. Они сломали ему руку и два ребра, выбили несколько зубов и устроили сотрясение мозга. Кроме того, они сожгли его фургон и устроили разгром у него в лавке. И утопили моих омаров в бензине.

— Вы видели своими глазами, как наш клиент совершил какое-либо из тех преступлений, в которых вы его обвиняете? Нет? Я так и думал. А мистер Экройд?

— Черт побери, Лэтхем. Я был там сегодня утром и видел, что они собирались сделать…

— Кто?

— Они, — повторил Хирам, — Его люди. Трое. Они называли друг друга, э-э, Глаз, Чич, и… третье имя не припомню. Глаз — джокер.

— Понятия не имею, о каких людях вы говорите, — отрезал Лэтхем. — В любом случае, мистер Сейверс не входит ни в какую группировку.

— Мистер Сейверс?

Хирам на миг опешил.

— Полагаю, иногда его еще называют Дубиной. Если вы собираетесь преследовать в судебном порядке человека, которого знаете исключительно в лицо, могли бы по меньшей мере позаботиться о том, чтобы узнать его настоящее имя. Его зовут Роберт Сейверс.

Из туалета послышался шум спускаемой воды. Лэтхем откинулся на спинку кресла.

— Ваш друг уже закончил. Полагаю, если только вы не хотите предложить соглашение, наш разговор тоже закончен. Я довольно занятой человек.

В комнате появился Джей Экройд, побледневший и с платком у рта.

— Убирайтесь, — холодно посоветовал Лэтхем, — Оба.

— Не можете же вы вот так…

— Вы предпочитаете, чтобы я вызвал полицию?

Когда они ждали лифта, Хирам возмущенно набросился на Джея.

— Хорошо же ты мне помог, — упрекнул он.

— Ты так хорошо вошел в роль следователя. Я не хотел тебе мешать.

Двери открылись, и они вошли в лифт.

— Мы ничего так и не добились. — Уорчестер нажал кнопку первого этажа с куда большей силой, чем требовалось.

— Ну, я бы так не сказал, — возразил Экройд. Он взглянул на часы. — Если Лазейка настолько умен, как я предполагаю, он сейчас обыскивает свой туалет.

— Обыскивает туалет? — недоуменно переспросил Хирам.

— И спальню тоже. Не думаю, чтобы он поверил в мою маленькую комедию с отравлением. Он должен решить, что я дернул в отхожее место, чтобы подбросить жучка.

— А-а-а, — протянул Хирам, — так что он убьет уйму времени, пытаясь…

— Надеюсь, что нет. Я не старался особенно его замаскировать. Жучок на телефоне у кровати. Неужели есть еще какое-нибудь более очевидное место?

Ресторатор захлопал глазами.

— Ты поставил жучок, но хочешь, чтобы Лэтхем его нашел. Зачем?

— Должен же он хоть что-то найти. — Джей пожал плечами. — Как только Лэтхем обнаружит его, он успокоится. Все равно он считает нас недоумками, и потом, сегодня у него голова будет занята другими делами.

— Где ты взял жучок?

Лифт остановился. Двери распахнулись, и они вышли в вестибюль.

— У меня всегда с собой парочка. Нет ничего лучше, чтобы заставить людей поволноваться. Я покупаю их по дешевке у одного малого в Джокертауне, он продает мне ломаные по шесть штук на доллар. Если только Лазейка не разбирается в микросхемах куда лучше, чем я предполагаю, он не заметит разницы. — Экройд снова взглянул на часы. — Сейчас он наверняка нашел жучок, выкинул его куда-нибудь и снова занялся делами, но лучше на всякий случай подождем еще несколько минут. Ты заметил компьютер?

— Ну, разумеется, а что?

Хирам открыл дверь, и они вышли на улицу.

— У него на экране была карта Манхэттена, — сказал Джей. — В районе Таймс-сквер. И на столе тоже карты лежали. Они ведут какие-то поиски, и наш друг законник руководит ими, зуб даю. Сидит на телефоне, координирует, отмечает местоположение игроков на компьютере. Очень интересно.

— Не понимаю, о чем ты.

— Помнишь наш маленький междусобойчик у Тахиона? Тот зеленый и чешуйчатый искал какую-то не то книгу, не то тетрадь, и он как-то не показался мне заядлым книголюбом. По-моему, Лазейка ищет то же самое.

— Да не интересуют меня украденные книги, — отмахнулся Хирам, — Я хочу как-то разобраться с этим Дубиной.

— Может быть, они оба ходят под одним человеком, — заметил Джей. Потом пожал плечами. — А может, и нет. Давай выясним.

Он потрусил обратно к дому и принялся шарить в кустах. Ресторатор, наблюдая за ним, с мрачным видом сложил руки на груди.

— Что ты делаешь?

Щелкунчик Джей оглянулся.

— Хочу спрятаться в кустах. У меня это здорово получается. В школе детективов этому учат первым делом.

— И что ты собираешься таким образом выяснить?

— А я и не собираюсь, — ответил Экройд. Он сжал правую руку в кулак и выставил указательный палец. — Выяснять будешь ты.

Щелчка Хирам уже не услышал.

Черная «бабочка» и длинный плащ в полицейском участке казались несколько неуместными. Это место сейчас больше всего походило на свалку отбросов общества. В воздухе висел запах перегара, дешевого вина, рвоты и застарелого пота. В главном зале можно было только стоять; специальное отделение было отведено для проституток. Зрелище их потекшей косметики и кричащей грязной одежды показалось Фортунато невыносимым.

На поиски кабинета Блэка у него ушло десять минут. Дверь оказалась открыта; полицейский разговаривал по телефону. Вид у Блэка с его легкой щетиной, закатанными рукавами и небрежно лежащими волосами был очень мужественный. Фортунато подождал в коридоре, пока Блэк не повесит трубку. Когда он закончил говорить, чернокожий туз вошел в кабинет и закрыл за собой дверь.

— Твое имя мне неизвестно. Но теперь я узнал тебя. Это было семь лет назад. Я всю ночь просидел здесь, в камере, а женщину, которая была очень мне дорога, тем временем превратили в безмозглую оболочку. Меня допрашивали сержант Матиас и еще один человек по имени Роман. Они решили, что я им не интересен, и выпустили меня, Ты, наверное, ничего этого не помнишь?

— Помню? Да я никогда в жизни вас не видел.

Блэк явно испугался и не сумел скрыть своих чувств.

Фортунато с удовольствием это отметил.

— Ты сейчас расскажешь мне все, что тебе известно. Возиться с тобой я не собираюсь — у меня нет времени. Поэтому ты расскажешь мне все, здесь и сейчас.

Это оказалось несложно. Блэк был не тузом, а самым обычным человеком. Фортунато очень ослаб, но обычным человеком он уже не стал бы никогда. Полицейский откинулся на спинку своего вращающегося кресла, напряженный, но не сопротивляющийся.

— Что вы хотите знать? — безо всякого выражения спросил он.

— Астроном. Сегодня вечером он сбежит. У него есть корабль. Космический. Мне нужно знать, где он.

— Космический корабль? Как у инопланетян? Как у доктора Тахиона? Да вы спятили.

Фортунато еще раз слегка ударил его своей силой. Голова у него начинала кружиться.

— Думаю, он собирается взять тебя с собой. Иначе ты уже был бы покойником.

Вид у Блэка стал озадаченный.

— Да, он хотел… но потом решил оставить меня здесь… на непредвиденный случай.

— Например, чтобы оставить Кафку без охраны?

— Да. Например.

— И куда он собирается?

— Странно. Я и вправду не могу вспомнить.

— Странно, — подтвердил Фортунато.

Он вышел из своего физического тела и проник в сознание Блэка. Тот не обманывал. Воспоминания о корабле, о том, где Астроном его прятал, куда собирался отправиться, отсутствовали. Были аккуратно стерты. Точно так же старик стер сознание Эйлин.

Фортунато двинулся к выходу.

— Вы собираетесь… просто бросить меня здесь?

— Ты мне больше не нужен.

— Но… неужели вы не боитесь, что я попытаюсь отомстить вам?

— Пожалуй, — сказал Фортунато. — Наверное, ты прав.

Собрав остатки силы, он проник в грудь Блэка и остановил его сердце.

— Ее звали Эйлин, — произнес Фортунато и вышел из кабинета.

Правая нога Хирама вымокла по самую щиколотку: Щелкунчик Джей переместил его так, что он угодил одной ногой в унитаз, и повезло еще, что телефонный разговор заглушил плеск, с которым он оттуда выбрался. Теперь сердце у него замирало при каждом шаге — он боялся, как бы хлюпанье в ботинке его не выдало. Поэтому он старался двигаться как можно меньше.

Хирам затаился в спальне, у двери в просторную гостиную, которая была открыта, как и дверь в кабинет. Он не видел ничего, кроме пустой гостиной, зато слышал все, а больше ему ничего было не нужно. За двадцать с лишним минут информации было получено более чем достаточно.

Звонок.

— Лэтхем? Это Хобарт. В метро все чисто. «Цапли» на всех платформах, так что мимо них и мышка не прошмыгнет незамеченной. Я расставил людей у каждого турникета. Ты уверен, что она поедет на метро?

— Наш друг из министерства юстиции считает именно так. Несколько минут назад я разговаривал с Билли Рэем, он сказал, что она идет по Бродвею, а он следит за ней с близкого расстояния. Змею сообщили, и он подтверждает. Он уже в пути.

Сен-Джон Лэтхем из «Лэтхем и Стросс», по всей видимости, оказывал своим клиентам не только юридические услуги.

Звонок.

— Это Чолли. Мы на вокзале Портовой администрации. Я стою в телефонной будке, наши ребята караулят у всех выходов. Здесь куча сутенеров и шлюх, но белой девки в бикини не видно.

— Продолжайте наблюдать.

Телефон не умолкал, как и негромкое пощелкивание клавиш компьютера под уверенными пальцами. Хирам подобрался поближе к двери. Ему было отчаянно жаль жертву, кем бы она ни была. Лэтхем и его люди окружали Таймс-сквер. С каждым звонком кольцо сжималось все больше, а телефон все звонил и звонил.

Звонок.

— Синьджин? Это Выключатель.

— Ты где?

— Перед входом в «Натане». Ее не видно. Здесь, конечно, не такое столпотворение, как на Новый год, но лишь немногим получше.

— Ты сейчас видимый?

— Пока — да. Иначе эти придурки-натуралы через каждую секунду натыкались бы на меня. И потом, энергия может мне понадобиться, если девчонка появится.

— Она появится. Змей в этом уверен.

— Где он застрял?

— Стоит в пробке в своем лимузине. Где остальные наши?

— «Цапли» и «Оборотни» поблизости. Все наши джокеры в масках доктора Тахиона, чтобы мы могли узнать друг друга. Шептун у статуи Коэна, Дубина слоняется у «Мокрой кошки», Куроястреб сидит на крыше. Он должен за всем наблюдать, но, скорее всего, жует какого-нибудь поганого голубя. Среди таксистов тоже есть несколько наших, так что, если она попытается поймать такси, возможно, сядет к кому-нибудь из них.

Услышав про Дубину, Хирам невольно вздрогнул. Когда телефон зазвонил в следующий раз и из динамиков послышался знакомый неприятный голос, он стал подбираться поближе, пока не очутился в дверном проеме.

— Долбный Лазейка, — произнес голос, — Это я.

— Слушаю, — ледяным тоном отозвался Лэтхем.

— Я нашел эту телку. Сейчас как раз рассматриваю ее сладкую попку. Эх, видел бы ты ее в этом бикини! Такие сиськи — пальчики оближешь. Убить ее?

— Нет. Иди за ней следом.

— Вот черт, я мог бы свернуть этой дуре шею так, что она ничего бы и не заметила. — Он хохотнул. — Хотя тогда все остальное пропало бы зря.

— Ее нельзя убивать, пока мы не получим книгу. Она у девчонки явно не при себе. Держи ее в поле зрения, но не трогай. Змей уже едет.

— Вот черт! Можно, я немного с ней позабавлюсь, когда мы получим это дерьмо?

— Иди за ней следом, Сейверс.

Он нажал отбой. На секунду в пентхаусе повисла странная тишина.

Хирам услышал, как скрипнуло вращающееся кресло, потом послышались мягкие шаги. «Идет в туалет», — подумал он в приступе паники.

Шаги приблизились.

Спектор отодвинул еще один полиэтиленовый пакет, и здоровая крыса попыталась вскарабкаться по его руке к горлу. Он одной рукой ухватил тварь за хвост и шваркнул головой о железный борт баржи. Крыса пискнула и конвульсивно дернулась.

Бенгальский огонь опалил ему пальцы. От горящей алюминиевой стружки тыльная сторона ладони страшно чесалась. Он швырнул обгоревший металлический прутик за борт, тот с шипением погрузился в воду.

— Господи, был бы сейчас день. Можно было бы попробовать найти их.

— Был бы сейчас день, тебе пришлось бы отбиваться от чаек. Они слетаются к этим баржам как мухи на мед. Зазеваешься — разорвут на куски. Ральф вытащил из коробки еще один бенгальский огонь и разжег его от другого, который держал в руке. — Не отчаивайся, твои книжки где-то на этой барже, и мы их найдем.

Время шло, и к Спектору возвращались силы. Нога болела гораздо меньше. Культя отросла и начала разветвляться на конце, как будто формировались новые пальцы.

Зловоние стояло такое, что с трудом удавалось сдерживать тошноту. Он пожалел, что нет ветра, и снова принялся копаться в мусоре.

— Вот так. Не сдавайся.

Ральф быстро, но тщательно перебирал мусор. Опыта ему явно было не занимать.

Спектору нравился Ральф, но это его не радовало: он не помнил, когда в последний раз кто-то из кожи вон лез ради того, чтобы помочь ему. Если он будет вынужден убить старика, ему будет неприятно, но это, пожалуй, было бы разумным решением. Нельзя допустить, чтобы по Нью-Йорку разгуливал человек, который может связать его с пропавшими книжками.

— Слушай, друг. Ты так и не сказал, как тебя зовут.

— Аллен, — ответил Спектор. — Томми Аллен.

Он сам не знал, зачем солгал; ведь все равно собирался прикончить Ральфа.

— Приятно познакомиться, Томми. — Ральф протянул ему перепачканную руку. Спектор поколебался, потом все-таки взял ее и пожал. — Чем ты занимаешься?

— Я… э-э… да так, выполняю разные мелкие поручения.

Спектор отошел от Ральфа на несколько шагов и принялся разрывать очередную кучу мусора. Он отбросил в сторону пару бумажных пакетов и обнаружил под ними диван — вполне крепкий, только без подушек, а бежевая с пестрым узором обивка испещрена пятнами.

— Понимаешь, о чем я говорил? — Ральф по-прежнему не отходил от него ни на шаг. — Отличная вещь. Я вычищу его пароочистителем, и будет совсем как новенький.

Спектор упал на диван. Надежда отыскать книжки таяла. Вечно он так — уже держал вещь в руках и тут же потерял ее. Он мог бы покончить с Астрономом и начать новую жизнь.

Старик уселся рядом с ним и оглядел его одежду. Грязные пятна скрывали кровь.

— Да уж, отделали тебя на славу. Что ж, когда живешь на свалке, можешь не бояться разгула преступности.

Спектор молчал. Он смотрел на бенгальский огонь, как будто хотел навсегда запомнить его. Интересно, что Астроном с ним сделает? Убить его еще один раз было легче всего, но Астроном явно задумал что-то другое.

Ральф воткнул свой бенгальский огонь в край дивана, наклонился и по локоть погрузил руки в мусор. Потом повернулся к Спектору, наморщил лоб и вытащил завернутый в полиэтилен пакет.

— Узнаешь?

Тот схватил пакет и обтер его о штаны. От долгого смотрения на бенгальский огонь перед глазами плыли рыжие пятна, но Спектор видел, что это те самые книжки. Он зашвырнул бенгальский огонь подальше в реку.

— Может, мне наконец хоть раз в чем-то повезет.

Улыбнувшись, старик кивнул.

— Я же говорил, что ты их найдешь. Мусор не может долго от меня что-то скрывать.

— Да, ты оказался прав.

Спектор засунул сверток обратно за пояс штанов. Теперь он не расстанется с ними до тех пор, пока не передаст лично Лэтхему.

— Подожди здесь. — Ральф поднялся с дивана и начал пробираться через мусор. — Это надо отпраздновать.

Спектор взглянул на часы. Они показывали без пяти одиннадцать. Надо было спешить. Кто знает, когда Астроном придет за ним, а к этому времени он должен собрать вокруг себя как можно больше крепких ребят. Фортунато Астроном приберегал напоследок, так что следующей в его списке, скорее всего, стоит Соколица. А может, Тахион? Схватка с ними должна вымотать его до предела, даже если ему будут помогать Бес и Инсулин.

Между тем Ральф зажег что-то на дальнем конце баржи. Два маленьких огонька медленно превратились в фонтаны цветного пламени, бьющие на тридцать футов в воздух. Ральф стоял на безопасном расстоянии от них, спиной к Спектору. Похоже, он следил, чтобы огонь не перекинулся на баржу. Ему ведь еще предстояло ехать на ней домой.

Спектор пробрался к тому концу баржи, который находился ближе к берегу, и сошел на сушу. Фейерверк привлечет к себе внимание — только этого ему сейчас и не хватало! Убивать мистера Мусорщика ему сейчас некогда. Это можно сделать потом. Если он переживет эту ночь.

Он поковылял к изгороди и медленно перебрался через нее, пытаясь не опираться на больную ногу. Наступать на нее в полную силу все еще было больно.

Теперь Спектор мог разглядеть ее как следует. Она была розовая, а на конце ступни виднелись еще не до конца оформившиеся пальцы. К завтрашнему вечеру нога будет как новенькая. Если, конечно, он сам доживет до завтрашнего вечера.

Первым делом следовало позвонить Лэтхему. Спектор порылся по карманам в поисках бумажки с номером телефона. Такси сейчас будет не поймать. Он, конечно, всегда может убить кого-нибудь и взять его машину, но сейчас ему очень не хотелось все усложнять.

Он похромал по улице в поисках телефонной будки.

На то, чтобы добраться до нижнего этажа Эмпайр-стейт-билдинг, у Дженнифер ушло два кошмарных часа. Ехать на лифте или спускаться по одной из главных лестниц она боялась, поэтому была вынуждена постоянно принимать призрачный облик и просачиваться сквозь потолки, стены и запертые двери. Очень скоро ей пришлось отдыхать после каждого преодоленного препятствия, сопоставляя усталость с постоянной необходимостью двигаться вперед на тот случай, если федеральный агент все еще преследовал ее. У Кина, должно быть, есть друзья в самых высших сферах. Она в очередной раз задумалась, что же связывает с ним Йомена — то есть Бреннана.

Наконец она выбралась — никем не замеченная, как ей показалась, — на улицу, где смешалась с толпой пешеходов и направилась на угол 43-й улицы и Седьмой авеню, стараясь держаться в темноте и пропуская мимо ушей непристойные предложения. Чем ближе она подходила к Таймс-сквер, где оказалось почти так же людно, как в новогоднюю ночь, тем гуще становилась толпа захмелевших, курящих травку гуляк. Люди, слонявшиеся по улицам, как будто твердо вознамерились развлекаться до упаду во что бы то ни стало. Их отчаянная решимость вносила в атмосферу праздника какую-то мрачную, угрожающую нотку.

Возможно, подумала Дженнифер, все это просто ей мерещится. Возможно, верзила в грязной кожаной куртке и пластиковой маске доктора Тахиона, который тащится за ней по пятам, на самом деле даже и не думает следить за ней, а просто вышел погулять. Но девушка все же зашагала быстрее, и тут же выяснилось, что незнакомец тоже увеличил скорость, ее страх только усилился, когда она увидела, что он не отстает.

Никогда еще в жизни Дженнифер никому так сильно не радовалась, как Бреннану, который дожидался ее в условленном месте. При виде его она бросилась к нему бегом, огибая кучки празднующих. Когда она приблизилась к нему, он обернулся, и девушка замедлила бег. По его напряженным плечам, по желвакам, играющим на его щеках, и по сжатым в тонкую линию губам было ясно, что мужчина рассержен. Однако когда Бреннан увидел ее, гневное выражение на его лице отчасти уступило место неуверенности. Но лишь отчасти.

— Не думал, что ты появишься, — бросил он отрывисто.

— Почему?

Они говорили вполголоса, хотя никто из толпящихся вокруг людей, похоже, не обращал на них никакого внимания.

— Статуя Тахиона оказалась разбита, а осколки разбросаны по всей галерее. Книжки исчезли, — сообщил он без всякого выражения.

— Как исчезли?

Изумление, прозвучавшее в ее голосе и отразившееся на лице, смягчило его недовольство. Вздохнув, Бреннан устало потер подбородок.

— Должно быть, Кин все-таки добрался до них… понятия не имею, каким образом. — Он покачал головой. — Хитрый, собака. Ты и представить себе не можешь, какие у него длинные руки и куда только он их не запустил.

— Это невозможно.

Дженнифер нахмурилась и бросила на Бреннана острый взгляд, внезапно заподозрив его в том, что книги на самом деле у него и он хитрит, чтобы не отдавать ей обещанные марки. Но его плечи понуро никли, а лицо выдавало усталость и горечь поражения. Нет, так искусно притворяться невозможно. Но что же произошло?

Мужчина, похоже, взял себя в руки. Он расправил плечи и снова взглянул на Дженнифер.

— Идем, — сказал он резко. — Похоже, придется мне снова искать тебе одежду, — Мужчина нахмурился, — Куда ты подевала ту, которая была на тебе?

— Я все тебе расскажу, — пообещала девушка, — но сначала давай где-нибудь перекусим. Я все еще умираю с голоду. В «Козырных тузах» мне удалось перехватить только крекер с печеночным паштетом. Почему бы нам не сходить куда-нибудь поужинать? Я угощаю. Заодно я расскажу тебе, что произошло в «Козырных тузах», а ты расскажешь мне, почему ты охотишься за дневником Кина.

Дженнифер пыталась убедить себя в том, будто ею движет простое любопытство, но внутренний голос нашептывал ей, что она ищет себе оправдание. Правда заключалась в том, что ей очень не хотелось, чтобы Дэниел ушел.

— Не думаю, что это разумно… — начал он, потом натянутая улыбка сползла с его лица, и спустя мгновение чемоданчик полетел в Дженнифер. — Пригнись!

Она стала бесплотной.

Коренастый мужчина в синей атласной куртке с вышитой на спине красивой белой птицей — наверное, это журавль, решила девушка — с разбегу промчался сквозь нее. Он стал падать и, пытаясь удержать равновесие, замолотил в воздухе руками. Чемоданчик угодил прямо ему в лицо.

— «Цапля», — крикнул Бреннан, — Уходим!

Он схватил Дженнифер за руку и бросился бежать, потом остановился, вздохнул и подождал, пока девушка не материализуется.

— Иногда с тобой трудно справиться.

Она улыбнулась и протянула ему руку. Похоже, ее приключения еще не кончились. Интересно, о какой это цапле шла речь?

Бреннан схватил ее за руку, и они побежали.

В давке передвигаться по прямой было невозможно. Гуляющие поливали их бранью или улюлюкали им вслед — а некоторые делали и то, и другое.

— Такими темпами мы никогда от них не оторвемся, — буркнул Дэниел. Он рискнул оглянуться через плечо и увидел группу мужчин в темных куртках.

«Еще „Цапли“».

Бандиты оказались менее учтивыми, чем Бреннан с Дженнифер, и просто отпихивали в сторону любого, кто оказывался у них на пути. Упрекнуть их в невежливости отваживались очень немногие.

— Восемь, — подсчитал Бреннан и выпустил руку девушки — она вдруг встала как вкопанная.

— Нет, только не это! — охнула она.

— Что такое?

— Это он!

К ним направлялся мужчина в обтягивающем белом комбинезоне.

— Это еще кто такой?

— Он пытался арестовать меня в «Козырных тузах». Сказал, что он федеральный агент.

— Лучше некуда. — Бреннан быстро огляделся по сторонам. Телефонная будка, почтовый контейнер и несколько мусорных бачков. — Сюда. Может, он еще не успел тебя заметить.

Они метнулись в сторону, и мужчина в комбинезоне закричал:

— Ни с места! Вы арестованы!

Дженнифер простонала, наткнулась на прохожего в маске со слоновьим хоботом и ушами — нет, это все-таки не маска! — извинилась, свернула на обочину проезжей части, и возле нее тут же с визгом затормозил лимузин.

Дверцы распахнулись, и из машины выскочил Змей с полудюжиной головорезов.

— Черт! — выругался Бреннан. Он отпустил руку Дженнифер, и с этого мгновения события понеслись с головокружительной быстротой.

Змей завопил:

— Хватайте ее! И его тоже!

Помятое желтое такси врезалось в лимузин сзади, его бросило вперед, и открытая пассажирская дверца сбила Змея с ног. Он упал, а «Цапли» рассредоточились между зеваками и попытались окружить Бреннана с Дженнифер. Люди, попавшие внутрь кольца, поняли, что вот-вот случится что-то серьезное, и попытались отойти подальше. Те же, кто оказался за пределами кольца, тоже поняли, что вот-вот случится что-то серьезное, и начали протискиваться ближе, чтобы поглазеть.

Билли Рэй закричал:

— Я федеральный агент, вы арестованы!

Верзила в грязной кожаной куртке и пластмассовой маске Тахиона, который тоже пытался пробиться сквозь толпу к интересовавшей всех паре, стремительно развернулся и одним точным ударом свой деформированной, похожей на дубину руки уложил его на тротуар. «Цапли» нерешительно переглянулись; Бреннан взглянул на Дженнифер.

— Какого дьявола? — вопросил он и пнул ближайшего к нему бандита в живот.

Тот упал; двое других бросились на Бреннана и попытались — безуспешно — схватить его.

Билли Рэй, к изумлению Дженнифер, зрителей и в особенности здоровенного джокера, который сшиб его с ног, уже поднимался.

— Скотина, — процедил он. — Сейчас ты у меня получишь!

Верзила прорычал что-то нечленораздельное; девушка наблюдала за тем, как ее спутник уложил двух «цапель», которые напали на него.

Из такси выскочил шофер и заорал на водителя лимузина, в то время как один из бандитов проскочил мимо Бреннана и схватил Дженнифер. Она улыбнулась ему и превратилась в бесплотный дух, а затем сдернула с одного из мусорных бачков у обочины крышку, материализовалась и с размаху опустила крышку ему на голову. Секунду он смотрел на нее полным обиды и возмущения взглядом, потом колени его подогнулись, и он без сознания грохнулся на тротуар. В толпе зрителей раздались аплодисменты.

— Отвали, придурок.

В чудовищно скрипучем голосе джокера-верзилы едва ли осталось что-то человеческое. Вид у него был донельзя устрашающий, но Рэй только улыбнулся ему. Дженнифер подумала, что лицо у него светится неподдельной радостью.

— Вы арестованы за нападение на федерального агента.

Здоровенный джокер зарычал и замахнулся своим деформированным кулаком, но Рэй уже отскочил. Он пригнулся и сам нанес громиле удар, который пришелся в его объемистое, твердое, как скала, брюхо. Охнув, джокер пошатнулся и рухнул на асфальт — но сознания не потерял. Когда федеральный агент попытался подойти к нему, он протянул руку, ухватил противника за лодыжку и дернул к себе. Рэй снова упал, и верзила в мгновение ока набросился на него и прижал к земле. Могучий правый кулак обрушился на лицо жертвы, во все стороны брызнула кровь. Дженнифер, едва не теряя сознание, попятилась и наткнулась на что-то непонятное. Чьи-то руки схватили ее за талию, она вихрем обернулась и увидела прекрасные голубые глаза. Глаза — и больше ничего, кроме маленьких усиков, которые вполне могли быть нервными окончаниями, торчащими из них. Девушка подавила желание завизжать и со всей силы ударила крышкой от бачка. Что-то громко хлюпнуло, и металлическая крышка в ее руках погнулась. Глаза исчезли, как будто закатились за невидимые веки; незримые руки отпустили ее. Секунду спустя из воздуха материализовалась высокая тощая фигура, мешком лежащая на тротуаре. Трое из тех бандитов, что приехали на лимузине вместе со Змеем, бросились к ней, двое других попытались помочь Змею подняться на ноги, а еще один катался по земле, грозя кулаками и выкрикивая ругательства в адрес водителя такси, который врезался в них.

Краем глаза Дженнифер заметила, как джокер отстранился и собрался еще раз ударить Рэя, но тот, выплевывая изо рта кровь вперемешку с обломками зубов, каким-то образом умудрился дотянуться и одной рукой схватить джокера за руку, а другой рвануть маску, прикрывавшую лицо. Маска слетела, и под ней обнаружилось лицо, больше всего напоминавшее место бомбежки. Покрытые ужасными шрамами губы джокера были широко раскрыты и жадно хватали воздух.

— Ну и урод же ты, — сквозь разбитые губы пробормотал Рэй.

В его глазах прыгали до странности веселые искорки. Он изогнулся как угорь, ударил ногой вверх и попал джокеру в пах.

По подбородку верзилы потекла струйка слюны; он взвыл. Федеральный агент рывком перевернул его, уселся ему на грудь и принялся молотить джокера по лицу, пока его кулак не покраснел от крови. Джокер обмяк; Рэй негромко рассмеялся и слез с него. Его глаза, горящие жутким огнем, были прикованы к Дженнифер. Она покосилась на Бреннана, но тот отбивался от «цапель». Рэй двинулся к ней, брезгливо утирая кровь, сочившуюся из разбитой челюсти, чтобы она не закапала его форму, а с другой стороны на девушку надвигались трое громил из лимузина.

— Вы идете со мной, — заявил Рэй.

Дженнифер с трудом поняла, что он говорит, но позволила ему взять себя за локоть.

— Отвали, придурок. Эта девка — наша, — сказал один из головорезов, и девушка позволила ему взять себя за другую руку.

— Я не могу составить компанию всем вам одновременно! — Став бесплотной, она отпрыгнула в сторону.

Рэй неприятно ухмыльнулся и двинулся на бандитов, а Бреннан ударом тыльной стороны руки сбил с ног еще одного нападавшего. Двое оставшихся бандитов переглянулись, решили, что дело того не стоит, и пустились наутек сквозь толпу.

Бреннан огляделся в поисках Дженнифер. Он даже не запыхался, хотя лицо у него, когда он увидел, как Рэй молотит головорезов Змея, стало озадаченное. Девушка посмотрела в сторону лимузина — он стоял у обочины прямо перед ними с заведенным двигателем и распахнутыми настежь дверцами.

— Давай сюда! — крикнула она Бреннану и нырнула в открытую дверь.

Он запрыгнул в машину следом за ней, захлопнул дверцу, и в этот миг громадная похожая на птицу тень камнем упала с неба и врезалась в лобовое стекло. Это оказался тощий крылатый джокер с гребнем из грязных белых перьев, как у запаршивевшего какаду, и уродливой малиновой бородкой на манер петушиной. Он затряс головой, оглушенный ударом — ни дать ни взять воробей, налетевший на стекло, — каркнул что-то нечленораздельное и съехал с капота на асфальт, сбив с ног Рэя, который только что разделался с последним неприятелем и теперь спешил к лимузину. Они клубком полетели на мостовую. Дженнифер нажала на газ в тот самый миг, когда Змей поднялся на нетвердые ноги. Автомобиль сорвался с места, а чешуйчатый джокер принялся ошалело оглядываться по сторонам.

— Что случилось? — спросил он, но никто так толком и не сумел ему ответить.

23:00

Раздался звук спускаемой воды. Лэтхем задержался, чтобы сполоснуть руки, вытер их полотенцем с вышитой на нем монограммой, вышел из туалета и выключил свет.

Хирам затаил дыхание и попытался вжаться в потолок. Он отчаянно стискивал кулак, и малейшее движение угрожало ему полетом по спальне. Только бы Лэтхем не поднял глаза! Слава богу, он не зажег верхний свет: человек с комплекцией Хирама, парящий в воздухе рядом с лампой, неминуемо отбрасывал бы заметную тень. Да уж, удружил ему Джей, так удружил!

Уорчестер надеялся, что юрист отправится прямиком обратно за компьютер, но ему не повезло. Хозяин квартиры подошел к зеркалу и принялся опустошать карманы: зажимы для денег, ключи, пригоршня мелочи. Он развязал галстук, снял жилет, аккуратно повесил их в стенной шкаф и переоделся в домашнюю куртку. Она была из черного шелка, с золотым драконом, вышитым на спине, и сидела как влитая. Лэтхем присел на край кровати, расшнуровал туфли и сунул ноги в шлепанцы.

«Нет, только не ложись! — пронеслось в голове у Уорчестера. — Пожалуйста, не ложись!»

Зазвонил телефон.

«Уйди! Возвращайся обратно в кабинет!»

Лазейка бросил взгляд на дверь, как будто взвешивал эту мысль. Потом поднял трубку параллельного телефона на столике у кровати.

— Лэтхем.

Последовала короткая пауза.

— Это полный бред, — бросил адвокат отрывисто. — Да, я понимаю, что вам больно. — Молчание. — Он откусил вам ногу? — Он явно не верил своим ушам. — Извините, мистер Спектор, но я вам не верю. Если вы потеряли много крови, возможно, вы… — Вздох, — Ладно, опишите эти книжки.

На этот раз молчание затянулось надолго. С потолка Хирам не мог видеть выражения лица Лэтхема, но, когда тот заговорил, тон его совершенно изменился.

— Нет, Джеймс, не читайте его. Это вредно для здоровья. Где вы находитесь? — Молчание, — Да, но что это за свалка, где она расположена, я не… Они все на Таймс-сквер, там видели эту девицу… нет, я не знаю, сколько еще. — Он бросил взгляд на часы у кровати. — Нет. Нет, я хочу, чтобы вы приехали ко мне как можно скорее. Возьмите такси… меня не волнует, как вы это сделаете, просто садитесь в такси и поезжайте ко мне, понятно? Адрес вы знаете.

Лэтхем повесил трубку, в задумчивости поднялся с постели и — к невыразимому облегчению Хирама — прямиком направился к своему столу в кабинете.

Хирам содрогнулся, разжал кулак и медленно опустился на пол. Приземлился он бесшумно, как пушинка. Спектор. Где же он слышал это имя? Как еще Лазейка называл его? Джеймс. Точно. Джеймс Спектор.

Внезапно все встало на свои места. Доктор Тахион, вот от кого он слышал это имя — полгода назад, в «Козырных тузах» за седлом барашка. Так звали человека, который сбежал из клиники, оставив за собой след из смертей. Он еще когда-то был бухгалтером, но теперь освоил новую профессию и получил прозвище… Несущий Гибель.

Он услышал, как Лэтхем снял телефонную трубку. Хирам взглянул в сторону входной двери, но, чтобы добраться до нее, ему пришлось бы пересечь гостиную, которая видна из кабинета как на ладони. Нет уж, через окно будет вернее. Он на цыпочках прошел через спальню, медленно и осторожно открыл окно и высунул голову. Улица внизу казалась очень далекой — но отнюдь не такой далекой, как с балкона «Козырных тузов».

Морщась от отвращения, Уорчестер забрался на подоконник и протиснулся в окно. Оно было довольно узким, и на какой-то ужасный миг Хираму даже показалось, что он застрял. Он рванулся вперед, от смокинга с треском отлетели пуговицы, и вылетел из окна, как пробка из бутылки. Оставалось только надеяться, что его не отнесет слишком далеко от курса.

У Фортунато, оказывается, осталось еще достаточно энергии, чтобы отыскать «роллс-ройс». Он подумал о Соколице, о ее губах, ее груди и о том, какова она будет на вкус. От одной мысли об этом у него прибыло сил.

Он будет обладать этой женщиной. Несмотря на то, что это может стоить жизни и ему, и ей. Астроном имел зуб на них обоих, а в постели они будут отчаянно уязвимы.

Но у них еще есть время. Старику нужно восполнить запасы энергии, и ему тоже. Он пытался не думать о том, что Астроном сейчас рыщет где-то, быть может, в эту самую минуту даже выбирает себе жертву. Пытался не вспоминать о том, что запас времени, который сейчас в его распоряжении, будет куплен ценой чьей-то жизни.

Он завернул за угол и увидел «роллс-ройс». Соколица открыла ему дверцу, и он забрался внутрь.

— Ну, что уладил свое дело? — спросила она.

— На ближайшее время — да.

— Хорошо. Терпеть не могу заниматься любовью в спешке.

Дженнифер свернула на перекрестке с такой скоростью, что шины возмущенно взвизгнули, и вслед им понеслась ругань кое-кого из пешеходов, заполонивших не только тротуар, но и проезжую часть. Бросив взгляд направо, девушка увидела, что ее спутник, удобно откинувшийся на спинку роскошного пассажирского кресла, улыбается.

— Чему ты так радуешься? — спросила она.

— Тому, что дневник не у Кина.

— Хм. — Дженнифер пересекла две полосы движения и резко свернула налево. Она взглянула в зеркало заднего вида. Вряд ли их преследовали, но ей хотелось убедиться наверняка. — С чего ты взял?

— Проще простого, — отозвался он. — Змей до сих пор преследует нас. Или даже тебя, если говорить точнее. Значит, книги у Кина нет. — Внезапно улыбка исчезла с его лица, и он нахмурился. — Но если она не там, где ты ее оставила, значит…

Он не договорил.

— Значит, кто-то другой взял ее. Вернее, их. — Дженнифер вдруг поняла, что, увлекшись поиском Бреннана, даже забыла о кляссерах, битком набитых марками. Забыла о том, зачем, собственно, совершила кражу. — Почему тебе так нужна эта дурацкая книжка? — Лимузин рванул на красный свет. — Что связывает тебя с Кином?

Бреннан долго смотрел в окно.

— Ты отлично справляешься с машиной. Откуда у тебя такие шоферские навыки?

— Брось! — фыркнула девушка, донельзя раздраженная его скрытностью. — Кончай заговаривать мне зубы и ответь на мой вопрос. По-моему, я это заслужила.

— Может, и заслужила, — задумчиво произнес Бреннан, — Ладно. Мы с Кином — старые знакомые. Еще с Вьетнама. — Дженнифер сбросила скорость, чтобы иметь возможность одним глазом поглядывать на своего соседа. Он не отрывал взгляда от окна — словно пытался рассмотреть что-то находившееся неизмеримо дальше, чем улица, проносившаяся мимо них, — Он — страшный человек. Абсолютно эгоистичный, крайне безжалостный. Он был генералом в армии Южного Вьетнама, но работал на любого, кто мог ему заплатить. Из-за него погибло много моих людей. Он пытался убить меня, — Лицо Дэниела застыло. — Он убил мою жену.

Они погрузились в молчание. Дженнифер гадала, не зашло ли ее любопытство слишком далеко, пусть даже ей очень хотелось узнать окончание истории. Некоторое время спустя Дэниел снова заговорил.

— У меня были доказательства его причастности почти ко всем грязным махинациям, которые происходили во Вьетнаме, но я… я потерял их. Кин сохранил свое влияние. Меня едва не отдали под трибунал. Когда пал Сайгон, я ушел из армии, а Кин приехал в Америку. Я провел несколько лет на Востоке, а в Штаты окончательно вернулся всего несколько лет назад. Один мой старый товарищ несколько месяцев назад выследил Кина и прислал мне письмо, и я приехал сюда, — Он вздохнул. — Я убежден, что дневник может изобличить участие Кина во всевозможных видах преступной деятельности. Может быть, там окажется достаточно доказательств, чтобы навсегда избавиться от него… как произошло бы еще двенадцать лет назад, если бы мне удалось пустить в ход доказательства, которые я собрал.

— Не знаю, примет ли суд этот дневник в качестве улики.

— Наверное, нет, — согласился Бреннан, — но он даст множество ключей к его мерзким делишкам, к его сообщникам и приспешникам, — Он очень серьезно посмотрел на Дженнифер. — Убить Кина было бы несложно, но, во-первых, это не обязательно уничтожило бы паутину коррупции, которой он оплел Нью-Йорк, а во-вторых, он не заслуживает такой легкой участи. — Глаза мужчины потемнели от ненависти. — Пусть он не спал ночами, вздрагивая от малейшего шума, просыпаясь от самой мимолетной тени, промелькнувшей в его снах. Я хочу, чтобы он лишился всего, что у него есть, всей своей власти и богатства. Я хочу, чтобы под конец у него не осталось ничего, кроме времени — времени, неумолимо нависшего над его головой, и невозможности ничего изменить в унылой череде бесконечных дней… И если эта тварь не угодит за решетку, я лишу его всего, что он имеет, и превращу его жизнь в безысходный ад беспросветной бедности и мучительного страха. Для этого мне и нужен дневник.

Дэниел снова погрузился в молчание. Дженнифер провела языком по пересохшим губам. Возможно, пришло время рассказать ему правду. Он должен знать. Но при одной мысли о том, чтобы открыться ему, в груди у девушки что-то обрывалось. Она снова облизнула губы и с трудом разлепила их.

— Послушай…

На заднем сиденье лимузина зазвонил телефон. Бреннан вздрогнул и оглянулся назад, и она вздохнула, чувствуя себя так, как чувствует приговоренный к смерти, получивший отсрочку.

— На что надо нажать, чтобы опустить перегородку между сиденьями?

На приборной панели лимузина кнопочек и рычажков было побольше, чем у космического корабля. Дженнифер окинула приборную панель взглядом и пожала плечами. Бреннан принялся щелкать всеми переключателями подряд — то включавшими радио, то выдвигавшими телевизионную антенну, но наконец все-таки опустил затемненную стеклянную перегородку между передними и задними сиденьями. Он снял телефонную трубку, включил громкую связь и что-то неразборчиво буркнул.

— Змей? Змей, это ты? Это Лэтхем.

Дженнифер, поглядывавшая на своего спутника в зеркало заднего вида, увидела, как его лицо приняло странное выражение. Он улыбался — довольно, но без искры веселости, как будто это имя было ему знакомо и он рад услышать этот голос.

— Слушай внимательно. Несущий Гибель везет книгу. Повторяю еще раз. Книга у Несущего Гибель. Прекращайте поиски и проводите его ко мне. Ты понял?

Улыбка Бреннана стала жуткой.

— Да, — ответил он спокойно.

— Ты — не Змей.

— Нет, — подтвердил Дэниел.

— Кто говорит?

— Призрак из прошлого. Я иду за твоей душой.

Он повесил трубку.

Гул на улицах, по которым они шли, стоял оглушительный. Толпа то накатывала, то снова отступала, как океанская волна, унося за собой зазевавшихся пешеходов.

— Я стараюсь… — сказала Вонищенка Джеку, не открывая глаз и прижавшись спиной к кирпичной колонне в переулке, ведущем на 9-ю улицу. — Городской живности ни разу еще не приходилось иметь дело с таким наплывом людей. Они в ужасе.

— Мне жаль, — сказал Джек, но настойчивость в его голосе заставляла усомниться в искренности этих слов. — Попробуй еще раз. Пожалуйста, попытайся.

— Я пытаюсь, — Она продолжила сосредотачиваться. — Ничего. Прости, — Она открыла глаза, и Джек оказался один на один с их бездонной черной глубиной. — В этом городе — восемь миллионов людей. Животных, наверное, раз в десять больше, это еще не считая тараканов. Потерпи.

Джек порывисто обнял ее.

— Прости! Сделай, что можешь. Давай будем продолжать двигаться к центру.

В его голосе прозвучала усталость. Вонищенка не разжимала рук чуть дольше, чем это было необходимо. Джек не возражал.

Вдруг Вонищенка склонила голову набок.

— Постой-ка.

— Ты что-то улавливаешь? — встрепенулся Джек.

— Я кое-что слышу. А ты разве нет?

Она стремительно зашагала по улице. Теперь Джек тоже слышал. Музыка казалась до боли знакомой, а голос — и того знакомее.

— Чтоб мне провалиться, — пробормотал Джек. — Похоже на Сиси.

— Это и есть Сиси Райдер.

Речь шла об одной из самых старых и близких подруг Розмари — из-за вируса дикой карты, который активизировался после тяжелейшей травмы, женщина находилась под постоянным наблюдением в клинике доктора Тахиона.

Вместе еще с несколькими зрителями они остановились перед стеклянной витриной «Крейзи Эдди». За стеклом висело несколько больших видеоэкранов. Из динамиков лилась музыка. На экранах остроугольные черно-белые геометрические тела катались и сталкивались друг с другом.

— Она что, снова выступает? — удивилась Вонищенка. — Розмари ничего не говорила.

— Не живьем. — Джек прищурился. — Только в таких видеоклипах. Я слышал, она в последнее время пишет много песен — для Ника Кейва, Джима Кэррола и всех остальных. В «Войсе» писали, Лу Рид даже подумывает о том, чтобы включить одну из ее песен в свой новый альбом.

— Как бы мне хотелось, чтобы она снова давала концерты!

Джек пожал плечами.

— Возможно, еще и будет. Говорят, сейчас она уже может общаться с людьми.

— Если она делает записи, — сказала Вонищенка, — значит, уже пошла на поправку.

— Ручаюсь, Корделия захочет с ней встретиться.

Вонищенка улыбнулась.

— Корделии шестнадцать лет. Может быть, Сиси знакома с Брайаном Адамсом.

— С кем?

— Идем.

Она взяла его за локоть и повела прочь от витрины. Вслед им неслись стихи.

В соседнем боксе, отделенном от его собственного лишь тонкой матерчатой занавеской, кого-то рвало. Шумно, энергично, неудержимо — словом, рвало от души.

— Ну вот, я ему и говорю: сейчас я твою натуральскую морду как размажу по…

Но по чему именно изрядно перебравший, судя по голосу, джокер собирался размазать морду натуралу, так и осталось неизвестным — его заглушил одинокий вой сирены «скорой» и обиженное «ай!» Тахиона.

— Хватит распускать нюни! — прикрикнула на него доктор Виктория Квин, у которой был такой вид, как будто венценосное имя все тридцать шесть лет ее жизни эту самую жизнь бесконечно отравляло. Хмурый взгляд, сдвинутые брови совершенно не вязались с хорошеньким личиком и пышными формами.

Она сделала еще стежок.

— Чем вы шьете? Вязальной спицей, что ли?

— Ну и где ваш хваленый такисианский стоицизм? Кто говорил, что у вас на родине боль переносят не поморщившись и смеются в лицо превратностям судьбы?

— Вы чудовищно обращаетесь с пациентами.

— Полагаю, вы нашли его в баре?

Докторша пропустила мимо ушей выпад Тахиона. Рулетка непонимающе уставилась на нее.

Такисианин, вполне справедливо расценив эту колкость как оскорбление, прицепился к форме и не заметил сути.

— Я не все время провожу в баре. Зря вы рассказываете об этом направо и налево.

За занавеской начали шуметь.

— Сидите здесь, — велела Квин и отдернула занавеску.

Тахион прикрыл волосами так и не зашитую до конца рану, из которой все еще торчала игла, и сполз с каталки. Рулетка протянула руку — удержать его.

— Куда ты?

— Помочь.

— Ты же ранен. Ты сам пациент.

— Это пока что еще моя клиника.

Рулетка слишком устала и была слишком поглощена образами, которые проплывали у нее перед глазами, чтобы спорить. Поэтому она просто последовала за ним в приемный покой клиники, носящей имя Блайз ван Ренссэйлер.

Все имеющиеся в наличии стулья и кушетки были заняты. Джокеры всех мастей хрипели, стонали, скулили и провожали сбившихся с ног врачей умоляющими взглядами. Впрочем, один из них на трех ногах довольно живо припустился за доктором Квин.

— Эй, я уже целых три часа торчу здесь, как дурак!

— Хам!

— Дура!

— У тебя сломано запястье. Здесь есть люди и с более тяжелыми травмами. Мы примем тебя, когда сможем. Хотя лично мне тебя не жаль. Лучше бы тебе переломали твою поганую шею.

Тахион осматривал старика, лежавшего без сознания на одной из каталок, и как будто даже не слышал перебранки у него за спиной. Но едва стоило джокеру замахнуться на Викторию, как его повело вперед, и он плашмя грохнулся на пол.

— Отличная работа, док! — крикнул громадный чешуйчатый джокер в форме охранника. — Э, да вы сами неважно выглядите.

— Спасибо на добром слове, Тролль.

— И что прикажете с ним делать? — Он слегка ткнул пьяного дебошира носком ноги.

— Пусть Делия загипсует ему запястье, пока он дрыхнет. — Тахион озорно улыбнулся. — Заодно и на анестетике сэкономим.

К больнице с воем подкатила еще одна «скорая». Мимо на скрипучей каталке провезли совершенно кошмарного типа. Семи футов ростом, с головой, сплющенной, как молот. Из-под нависающего костяного гребня злобно зыркали маленькие глазки: один кроваво-красный, другой ярко-синий. Вместо волос его голову усеивали крупные нарывы, некоторые из них сочились гноем. Вид у него был такой, как будто его лицо неоднократно припечатали кувалдой.

Рулетка обхватила живот руками, пытаясь отключиться от чужой боли, от запахов, от звуков. Квин обнаружила, что Тахион делает укол какому-то плачущему ребенку, и погнала его обратно в смотровую.

Когда они снова появились оттуда, Виктория волокла миниатюрного доктора за запястье, как разгневанная учительница проштрафившегося школьника.

— Отвезете его домой. — Она подпихнула Тахиона в спину и протянула Рулетке таблетки. — Дадите ему вот это. Пусть он поспит.

— Я хорошо себя чувствую. Я останусь здесь.

— Вас никогда здесь не бывает в День дикой карты, потому что вы, как правило, валяетесь мордой в луже коньяка. К чему нарушать традицию?

Тахион скривился — явно не от боли. Квин, похоже, не заметила или не захотела заметить, что ее выпад задел такисианина за живое.

Рулетка взяла его за локоть и повела в сторону запасного выхода.

— Я иду искать Фортунато, — вдруг заявил он.

— И что потом?

— Буду помогать ему в поисках Астронома. — Он упрямо тряхнул головой.

— Он должен понимать, что после его нападения на «Козырные тузы» за ним гоняется весь Манхэттен. Астроном не такой глупец, чтобы оставаться в Нью-Йорке.

— Он сумасшедший. Ему все равно.

Внезапно Тахион стряхнул ее руку и закрыл глаза. Похоже, на глазах у Рулетки происходил какой-то странный поединок, о нем свидетельствовали напряженное выражение на тонком лице такисианина, пот, от которого слиплись завитки на его бачках, да ярко-белые пятна, выступившие на костяшках стиснутых рук. Внезапно он развернулся и грохнул кулаком в стену больницы.

— Он блокирует меня!

— Кто?

— Фортунато! Черт. Черт. Черт. — Запрокинув голову, Тахион закричал, обращаясь к небу: — Долгие годы ты обдавал меня презрением, спесивый сукин сын! «Педики из космоса»! Ну и ладно! Справляйся с ним как знаешь, и будь ты проклят!

— Зачем так волноваться? Может быть, Астроном сам придет за тобой, тогда ты с ним и справишься?

Но он уже зашагал прочь, сгорбившись и глубоко спрятав руки в карманы, поэтому не уловил горькой иронии в ее словах.

Полночь

— Черт! — выругался Бреннан, сжимая телефонную трубку.

— Кому ты пытался дозвониться? — поинтересовалась Дженнифер.

— Кристалис.

— Опять?

— Да. И она опять где-то ходит.

— Кто вообще такая, эта Кристалис?

— Владелица бара, который называется «Хрустальный дворец», — Дэниел смотрел в окно, — Она торгует информацией. Это она навела меня на тебя. Она знает практически обо всем, о чем стоит знать, поэтому ей, скорее всего, известно, где живет Лэтхем. Но ее нет! Черт! — повторил он и ударил по ладони левой руки правой, сжатой в кулак.

— Остается разве что колесить по престижным кварталам, как сейчас, и искать какого-то психа по кличке Несущий Гибель с мешком книг в руках.

Бреннан кисло усмехнулся.

— Я все понимаю. Эта затея кажется безнадежной, но давай поездим еще немного.

Девушка пожала плечами.

— Да пожалуйста…

Он, разумеется, был прав.

Ничего удивительного, что ни один таксист не хотел брать Несущего Гибель.

В него всадили десяток пуль, и весь серый дешевый пиджак был продырявлен, рубаха покрыта пороховой гарью и кровью. От него разило помойкой, штаны были перепачканы.

Он открыл дверцу такси, и все его тощее тело передернулось. Несущий Гибель уперся одной ногой в землю, ухватился за заднюю дверцу и вытянул из машины вторую ногу. Выглядела она пугающе — без ботинка, без носка, розоватая в свете уличного фонаря, маленькая и нежная, как детская, но растущая из безобразной культи, покрытой запекшейся кровью.

Хирам сглотнул и отвернулся.

Таксист был вне себя.

— Ах ты, скотина! — завопил он, — Я посадил тебя к себе в машину в таком виде, а ты меня наколол! Совсем уже обнаглели, за горло взяли!

Несущий Гибель недобро ухмыльнулся.

— За горло — запросто! Повезло тебе, что я спешу, придурок.

Он осторожно опустил не отросшую еще до конца ногу на тротуар и поморщился от боли.

— Скотина! — крикнул таксист и рванул с места на такой скорости, что задняя дверца захлопнулась и прищемила Несущему Гибель бедро. Он плашмя полетел в канаву и закричал. Из кармана у него что-то вывалилось.

Книги, понял Хирам.

Несущий Гибель пошарил в канаве, прижал полиэтиленовый пакет к груди и с трудом поднялся на ноги. Потом то вприпрыжку, то прихрамывая, поковылял к зданию, пытаясь не наступать на новую ногу, обеими руками обнимая драгоценные книжки. Похоже, портье в смокинге ничуть не удивился визитеру. Хирам распахнул перед ним дверь, чувствуя почти жалость к этому калеке.

Из кустов вышел Джей с заранее выставленным вперед, как дуло пистолета, пальцем.

— Эй! — сказал он громко.

Несущий Гибель оглянулся.

Хирам сжал кулак. Внезапно книги потяжелели фунтов на двести. Они выскользнули из пальцев Несущего Гибель и грохнулись прямо ему на ногу. Хирам услышал, как хрустнули, превращаясь в кашу, крохотные, едва сформировавшиеся косточки, увидел, как лопнула нежная белая кожица. Несущий Гибель открыл рот, чтобы закричать.

И исчез.

Хирам нагнулся, вернул книгам нормальный вес и поднял их. Он чувствовал, как все его тело покрыл липкий пот.

— Мы только что могли умереть, — сказал он Щелкунчику Джею.

— А моя мамаша могла постричься в монахини, — пожал плечами Экройд. — Уходим, быстро!

На углу они поймали такси — то самое, из которого только что вылез Несущий Гибель, и таксист немедленно принялся жаловаться на последнего пассажира.

— Куда? — поинтересовался он наконец.

На губах Экройда промелькнула бледная мимолетная улыбка.

— На Таймс-сквер, — бросил он.

— Ну вот, — проговорила Соколица, — мое скромное жилище. Зато собственное.

Пентхаус представлял собой просторную комнату, выдержанную от стен до ковров в различных оттенках серого; огромное окно выходило на Центральный парк. Каждая зона просторного помещения располагалась на своем уровне, на ступеньку-две выше или ниже окружающих. Вся мебель была из стекла и металла, явно очень дорогая; диваны и кресла — длинные, низкие — обтянуты серой хлопчатобумажной тканью. Самое высокое место во всей квартире занимала приподнятая водяная кровать размером с небольшой аэродром. Покрывала на ней не было — лишь смятые атласные простыни все того же серого цвета.

— Хочешь выпить или еще что-нибудь?

Фортунато покачал головой. Соколица подошла к бару и плеснула себе в бокал немного «Курвуазье».

— Отчего ты такой мрачный? Мы ведь спасли Водяную Лилию, разве не так?

— Да, ты спасла ее. И выглядела очень эффектно.

— Да, когда мне нужно, я могу быть эффектной. Терпеть не могу, когда мной пытаются помыкать. — Она присела на краешек барной стойки и сделала глоток, крылья еле заметно затрепетали от удовольствия. Ее чувственность была всеобъемлющей и неукротимой; совершенно естественным движением женщина покрутила ногами, продемонстрировав длинные округлые икры и стройные бедра. — Но это не значит, что я не приветствую некоторую агрессивность — в определенных обстоятельствах.

— Не ты ли не так давно обвиняла меня в том, что я пытаюсь проникнуть к тебе в спальню, сочиняя неубедительные истории?

— Ты ведь не обиделся на меня, правда? — Ее глаза снова замерцали, они не отрывались от мужчины ни на миг и ничего не скрывали, — Откуда мне было знать, что ты говоришь правду? И потом, я жаловалась только на форму. О том, что твое предложение меня не интересует, речи не было.

Фортунато подошел к ней; она отставила свой бокал и поднялась ему навстречу. Его левая рука скользнула меж ее крыльев, правая обвила талию.

Губы, нежные и пахнущие коньяком, немедленно разомкнулись навстречу губам мужчины, язык порхнул по его зубам и со знанием дела проник ему в рот. Соколица переступила ногами, ее крылья сомкнулись вокруг него. Фортунато чувствовал жар ее тела, ощущал, как бурлит в ней энергия дикой карты, как она ворвалась в его тело — подобно ядерному взрыву.

Соколица оторвалась от его губ, тяжело дыша.

— Господи!

Чернокожий красавец подхватил ее на руки и понес к постели.

— Да ты совсем как пушинка!

— У меня полые кости, — сообщила она ему на ухо и пробежала языком по его мочке. — Полые, но прочные, как стекловолокно.

Она обхватила его грудь и стиснула — всего на мгновение, чтобы доказать свои слова, потом куснула его за шею.

Кровать он отыскал инстинктивно, остальные его чувства вышли из-под контроля. Фортунато принялся искать на платье Соколицы молнию, но она проговорила:

— Плевать на платье, я куплю себе новое. Я хочу, чтобы ты взял меня, и немедленно.

Фортунато обеими руками взялся за вырез ее декольте и разорвал платье до самой талии. Обнажились груди — бледные полушария идеальной формы с большими сосками, которые были лишь немногим темнее всей кожи. Он сжал один из них зубами, и женщина рванула его рубаху так, что пуговицы отлетели и со звоном рассыпались по полу. Потом Соколица дернула за пояс и спустила брюки до колен, ее руки стиснули член с такой силой, что причинили бы боль, но он уже налился кровью и так горел, что Фортунато казалось — он вот-вот лопнет, как перезрелый плод.

Под бархатным платьем не оказалось ничего, кроме пояса с подвязками и черных шелковых чулок, волосы на лобке были мягкие и шелковистые, как каракуль. Она закинула обе ноги в черных туфлях на плечи Фортунато и обхватила его за шею. Ее крылья вздрагивали в такт дыханию.

— Ну! — выкрикнула Соколица, — Ну!

Он вошел в нее, и его словно ударило электрическим током. Раскаленные ярко-малиновые энергетические линии запульсировали вокруг их тел. Никогда еще в жизни он не чувствовал ничего подобного.

— Господи, что ты со мной делаешь? — прошептала она. — Нет, не отвечай. Все равно. Просто не останавливайся — никогда.

В первое мгновение у Спектора так закружилась голова, что он чуть не упал, но успел ухватиться за железные перила; ногу словно окунули в раскаленную лаву.

Спектор сел и попытался определить, куда его забросили, затем поднялся и поковылял по узким мосткам, держась за холодные перила. Перед ним простиралось пустое и темное поле стадиона «Янки». Этот недоносок ему еще заплатит! Да и он сам тоже хорош — не узнал в портье Фэтмена! Надо было осторожнее. Теперь книги пропали, и ему придется справляться с Астрономом в одиночку.

— Вот придурки! Забросили меня к черту на кулички, в Бронкс.

Спектор шмыгнул носом и принялся озираться в поисках спуска, наконец спустя несколько минут заметил лесенку. До асфальтированной дорожки внизу было добрых пятьдесят футов. Он осторожно спустился, оттопырив ногу, чтобы не задеть ни за что искалеченной ступней, — ткань, пытавшаяся превратиться в пальцы ног, отозвалась пульсирующей болью. Пятьдесят футов до дорожки были преодолены за десять минут.

Спектор огляделся по сторонам в поисках чего-нибудь такого, чем можно было бы воспользоваться вместо костыля. Безрезультатно. По ту сторону ограды не было ничего, кроме крутого спуска. Спектор поковылял по краю дорожки к трибунам, уверенный, что это единственный способ выбраться со стадиона.

Кое-как перебравшись еще через одно ограждение — похоже, выше располагался правый сектор открытой трибуны, — он споткнулся о коробку, набитую пакетиками арахиса, и с воплем упал.

Свет ударил ему в глаза почти мгновенно.

— Ни с места, приятель.

Сам обладатель голоса оставался в темноте. Что-то щелкнуло — наверное, предохранитель на револьвере.

— Помогите! Мне нужен врач. Посветите на мою ногу.

Ему нужно было во что бы то ни стало подманить сторожа поближе, чтобы можно было увидеть его глаза.

Сторож осветил фонариком пострадавшую ступню — она была черно-багровая в том месте, где ее придавило книжками.

— Боже правый! Что с вами приключилось?

Он был совсем близко, но его глаз Спектор все еще не мог разглядеть. Он вытащил из кармана зажигалку и щелкнул ею. В свете крошечного огонька глаза сторожа показались льдисто-голубыми, очень красивыми. Спектор впился в них взглядом. Мужчина приглушенно пискнул, смерть навалилась на него, мгновенная и неумолимая. Он упал наземь и затих.

Спектор обыскал труп, забрал у сторожа фонарь и ключи. Если он сумеет добраться до какой-нибудь из раздевалок, возможно, там найдется что-нибудь такое, чем можно перебинтовать ногу. И уж точно он найдет там что-нибудь, из чего сделать костыль, а возможно, и смену одежды.

Он похромал по пандусу на трибуны и начал спускаться по ступенькам, ведущим на поле.

— Крысы — мои самые верные помощники, — сказала Вонищенка. — Я собираю впечатления у всех, у кого только могу, — а их здесь уймы.

— «Нью-Йорк глазами крысы», — усмехнулся Джек, — Думаю, такого путеводителя нигде не встретишь.

По улице вилась змейка танцующих — джокеров или натуралов, переодетых джокерами, не разобрал. Танцующие подожгли несколько машин-развалюх, стоящих на погрузочных площадках. Хотя, возможно, они и не были развалюхами до того, как к ним поднесли факелы. Теперь уже сказать было трудно. Как бы то ни было, сейчас они весело пылали, и в воздух поднимались клубы жирного черного дыма.

Джек и Вонищенка заскочили в «Террифик Пицца», чтобы чего-нибудь попить, оба умирали от жажды.

— Ну и пойло, — сказал Джек продавцу, поморщившись от вкуса напитка.

— Тоже мне, ценитель! — фыркнул продавец. — Не нравится — ступайте на улицу, покупайте газировку у иммигрантов.

— Идем, — сказала Джеку Вонищенка, мысленно намекнув шести сотням крыс с заднего двора ресторана наведаться в кладовые, где хранятся сыр и тесто.

Они вышли на улицу, и Джек вдруг ахнул:

— О господи!

— Что случилось?

— Идем.

Цепочка танцующих уже начала распадаться, Джек остановился перед одним из них. Это был высокий темнокожий мужчина, на нем был шутовской костюм дикаря, на шее висело длинное ожерелье из перьев и цветных бусин. Его кожа казалась иссиня-черной в мерцающем свете ртутных ламп и бликах догорающих огней и блестела от испарины. Но капли, скатывавшиеся по его лицу, были струйками крови, которые текли из глубоких порезов у него на щеках. Глаза, обведенные кругами белого грима, казались двумя бездонными провалами.

— Dieu![19] — воскликнул Джек. — Жан-Жак? Это ты?

Танцор остановился и уставился на Джека. Вонищенка подошла к ним поближе и смотрела во все глаза.

— Ты узнал меня, — сказал Жан-Жак грустно. — Прости, друг мой. Теперь, когда я больше не человек, никто не должен знать, кто я такой.

Джек нерешительно протянул к нему руку, потом отдернул ее.

— Твое лицо — что ты с ним сделал?

— Разве я не похож на джокера?

— Ты — не джокер, — отрезал Джек. — Ты мой друг. Ты болен, но ты мой друг.

— Я — джокер, — твердо ответил Жан-Жак. — На мне лежит печать смерти.

Встретив ошеломленный взгляд приятеля, чернокожий мужчина взглянул на него в ответ, потом легонько провел по щеке Джека кончиками пальцев. Прикосновение было мимолетным и ласковым. Все остальные танцоры окружили их. Джек понял, что все они — натуралы, облаченные в диковинные наряды, кто в яркие и нестерпимо кричащие, кто в темные и утонченно причудливые.

— Прощай, друг мой Джек. Я буду скучать по тебе. — Жан-Жак отвернулся и начал скандировать буквы: — В — И — Ч!

Остальные танцоры подхватили.

— В — И — Ч! — загремело над улицей.

— ВИЧ? — переспросила Вонищенка. Они так и остались стоять на мостовой, а Жан-Жак и остальные танцоры стремительно унеслись прочь.

— Вирус СПИДа, — бесцветным голосом пояснил Джек.

— О. — Вонищенка как-то странно на него посмотрела. — Жан-Жак… так, ты сказал, его зовут?

Джек кивнул.

— Вы с ним…

— Друзья, — сказал Джек. — Очень близкие друзья.

— Больше, чем просто друзья?

Он кивнул.

— Поговорим, когда все это закончится. — Женщина пыталась заглянуть ему в глаза.

— Прости, — сказал Джек и зашагал было прочь.

— За что? — Она поймала его за руку. — Идем. Я серьезно. Поговорим потом. — Она протянула руку и коснулась его лица — точно так же, как это несколько минут назад сделал Жан-Жак. Его щека была колючей от щетины. — Идем, — повторила она. — Мы так и не нашли Корделию.

Их взгляды встретились. «Теперь все будет совсем по-другому», — подумал каждый. Но ни один из них не знал, как именно.

Душ был обжигающе горячим, но Спектор именно такой и любил. Брызги летели в разные стороны, горячие струйки сбегали по тощему телу. Он открыл рот и набрал в него воды, пополоскал и сплюнул ее. Нога все еще болела, но боль уже стала привычной.

Спектор выключил душ и пошлепал по холодному кафельному полу к шкафчикам, все еще оберегая больную ступню. Теперь он хотя бы был чистым и, довольный этим ощущением, принялся насвистывать «Возьми меня на бейсбол», но скоро перестал. Его свист эхом отражался от кафельных стен. Раздевалка оказалась куда менее роскошной, чем он ожидал. Простые души и шкафчики да деревянные скамьи для сидения. Почти как в обычной школе.

Он подошел к корзине, куда бейсболисты складывали грязную форму, и принялся рыться в ней, выискивая что-нибудь более-менее подходящее по размеру. Все, что ему попадалось, в основном было слишком велико, к тому же он терпеть не мог одежду в полоску. Хотя это все равно было лучше, чем его не единожды продырявленный костюм. Наконец Спектор отыскал комплект, в котором не напоминал себе туриста, запутавшегося в палатке, и оделся.

Миновав клетку с битами, перчатками и размочаленными мячиками, он вошел в тренерскую. На полу валялся эластичный бинт, и Спектор поднял его, затем собрался с духом и начал бинтовать раздробленный зачаток ступни. Ему пришлось прерываться дважды — так сильна была боль, но через несколько минут ступня была вполне прилично забинтована. Он осторожно опустил ее на пол — ногу пронзила острая боль, впрочем, ее можно было перенести.

Спектор направился обратно в раздевалку, стараясь хромать как можно незаметнее, там он отыскал пару кроссовок, затолкал в носок одной из них скомканный гольф, потом, шипя от боли, сунул туда раздробленную ногу. После этого он свободно зашнуровал ее и натянул вторую.

— Выходи, Несущий Гибель. Немедленно. Я жду.

Спектор поднял глаза. В нескольких футах от него в воздухе реяло изображение Астронома. На этот раз проекция не отличалась той обычной фотографической четкостью, к которой привык Спектор. Он была размытой, бесцветной и рассеивалась по краям. Должно быть, старый негодяй израсходовал почти всю свою энергию.

— Где вы, э-э, находитесь?

— На стоянке. Ты увидишь мой лимузин. Ты нужен мне немедленно.

— Уже иду.

Изображение Астронома исчезло.

Спектор подобрал костюм и двинулся к выходу. Итак, силы старика на исходе; если он хочет что-нибудь сделать, сейчас самое время действовать. Он выключил свет в раздевалке и принялся насвистывать «Вечеринке конец».

1:00

В баке лимузина кончался бензин, а у Дэниела Бреннана явно иссякало терпение. Прошел час, но они так и не заметили ни одного человека, который мог бы быть Несущим Гибель. Перед их глазами промелькнуло немало подозрительных, странных и откровенно зловещих картин, но ничего такого, что могло бы оказаться полезным.

— Гиблая затея. — Он взглянул на часы. — Мне нужно забрать из квартиры кое-какое снаряжение. Потом можно будет подумать, что мы будем делать дальше.

Чем ближе они подъезжали к Джокертауну, тем больше на улицах становилось припозднившихся гуляк.

— Лучше бросить лимузин, — решил Бреннан. — Кроме того, он слишком бросается в глаза. Если мы попытаемся проехать на нем здесь, через минуту нас окружат бандиты.

Они остановились у обочины, и Дженнифер протянула руку, чтобы выключить зажигание, но замерла, прислушиваясь к радио.

— Что случилось? — спросил ее спутник.

— Ш-ш-ш.

— …сегодня на стадионе «Эббетс филдз» со счетом четыре-два одержали победу над «Старз». Это была четырнадцатая победа Сивера. Однако события игры отходят на второй план перед загадочной историей: почти все игроки «Доджерс» перед матчем видели в раздевалке призрак. Если верить словам обычно не склонного к фантазиям, можно даже сказать, лишенного воображения Термана Мансона, призрак пожелал им удачи, перед тем как исчезнуть в стене раздевалки. Все игроки в один голос утверждают, что привидение было девушкой лет двадцати, высокой, с длинными светлыми волосами и очень красивой. Оно — вернее, она — было в черном бикини. Что ж, если вас преследуют призраки…

Дженнифер заглушила двигатель, выключила радио и вышла из машины. Бреннан окинул девушку критическим взглядом и нахмурился.

— В чем дело?

— Нам нужно поскорее избавиться от твоего бикини. Вот уж что бросается в глаза — куда там лимузину. — Он смотрел на нее столь внимательно, что она непременно вспыхнула бы, не будь взгляд таким холодно-оценивающим. — Ладно, я что-нибудь найду. Лучше бы ты теряла одежду пореже. Хотя…

Похоже, он передумал и не стал договаривать, а просто развернулся и пошел дальше, качая головой.

Они следовали за ней вот уже несколько минут с тех пор, как она отъехала в такси от дома Фортунато. Спектор ехал на заднем сиденье рядом с Астрономом. Глаза старика были закрыты; он не проронил ни слова. Инсулин с Бесом, сидя в обнимку, занимали среднее сиденье. Наверное, они были любовниками. Бес съязвил по поводу бейсбольной формы, но Астроном успел вмешаться, прежде чем Спектор решил убить его.

Девица оказалась совершенно не такой, какую он ожидал увидеть, — довольно красивая и одета совсем не в стиле дорогих шлюх: светло-голубые джинсы и красно-белая футболка с эмблемой хьюстонского университета. Ее короткие темно-русые волосы круто вились.

Когда к крыльцу подъехала машина, девица вприпрыжку сбежала по ступенькам с улыбкой на лице. Им же лучше — не пришлось думать, как проникнуть в дом, а перехватить там, где она высадится, будет легче легкого.

Спектор, не отрываясь, смотрел на Астронома. Старик шумно дышал, руки у него тряслись. Пусть только откроет глаза — Спектор тут же пустит в ход свою силу. Более удобного случая ему не представится.

Астроном открыл глаза. В них еще оставалась сила — слишком много, чтобы Спектор отважился бросить ему вызов. Он отвернулся.

— Интересно, куда это ее понесло на ночь глядя?

— В джокертаунскую клинику. — Астроном с присвистом засмеялся. — Да-да, Несущий Гибель. В то место, где ты, так сказать, появился на свет.

— Я туда не поеду. — Спектор для убедительности замотал головой.

— Нет, поедешь, Несущий Гибель. У тебя нет выбора, — Астроном снова закрыл глаза. — Никакого выбора.

Оставалось только стиснуть зубы. Старый негодяй был прав.

— Вы так уверены, что она едет в клинику?

— Так она сказала таксисту, Несущий Гибель. Там будут еще две женщины. Мне нужны все три. Инсулин и Бес войдут внутрь вместе с тобой. — Астроном помолчал. — Исключительно для того, чтобы тебя поддержать.

Они ехали в молчании, пока такси не затормозило перед джокертаунской клиникой. Лимузин проехал мимо такси и остановился перед пожарным гидрантом. Девушка вылезла из машины.

— Приведите их. — Астроном ткнул пальцем в направлении входа в клинику.

Спектор открыл дверцу, вышел из лимузина и медленно пошел к ярко освещенному входу. Внутри у него все похолодело. В этих стенах он провел худшие дни своей жизни — и большую их часть исходил криком. Чтобы сбежать, ему пришлось убить санитара, и теперь кто-нибудь из персонала мог узнать его.

По лестнице навстречу девице из такси спускались две женщины. Одна, черноволосая, была в черном платье с блестками. Другая, тоже брюнетка, — в сильно декольтированном парчовом платье цвета электрик с разрезом до середины бедра.

— Что случилось? — спросила их девушка в футболке.

— Кройду стало плохо, — сказала брюнетка в черном. — Мы думаем, он впал в кому или что-то в этом роде. Только что был как огурчик — а через минуту вырубился, и мы так и не смогли разбудить его.

— Ручаюсь, вы перепробовали все известные вам способы.

Девушка в футболке улыбнулась. «Знала бы она, что ее ждет», — усмехнулся про себя Несущий Смерть.

За спиной хлопнули дверцы машины. Инсулин и Бес приближались.

Спустя мгновение из вестибюля клиники послышались приглушенные крики, затем звон стекла — дверь разбилась.

— С дороги, придурки! Убирайтесь, а не то я поотрываю вам ваши поганые головы!

Такого здорового и уродливого джокера Спектор никогда в жизни не видел. Все лицо у него было разбито. Верзила взмахнул похожей на дубину ручищей и сорвал с себя белую больничную сорочку, которая закрывала его громадное тело лишь отчасти.

Увидев девушек, джокер осклабился. Они шарахнулись от него к такси, но оно с визгом сорвалось с места.

— А ну-ка идите к папочке, рыбки!

Джокер схватил девушку в парчовом платье. Она попыталась ударить его в пах коленом, но не достала. Спектор взглянул на девушку в черном и прищурился. Это была та самая девчонка, которую он видел на станции метро вместе с сутенером. В этом платье она еще красивее.

— А ты кто такой? — Джокер рывком перекинул добычу через плечо и перемахнул через несколько ступенек разом. — Спортсмен?

Спектор увидел летящий на него кулак и пригнулся; удар пришелся вскользь по левой щеке и опрокинул его на землю. Он откатился в сторону от разбушевавшегося джокера. Взглянуть ему в глаза не удалось — верзила двигался слишком быстро. За спиной у него послышался крик, и Спектор обернулся. Бес тащил русоволосую девушку к лимузину.

Инсулин встала перед верзилой и улыбнулась. Джокер упал на одно колено.

— Черт побери, ты что творишь?

Он уронил женщину, которую нес на плече, и рухнул на нее сверху. Брюнетка поспешно выползла из-под него, не замечая, как рвется на ней парча. Инсулин метнулась к ней, ухватила за локоть и потащила к машине.

Спектор кое-как сел, подумал о бегстве и взглянул на лимузин. Астроном смотрел прямо на него. Шансов уйти не было. И не будет — никогда.

Он двинулся к черноволосой девушке, обхватил ее за талию — она не была напугана, но взгляд казался безумным.

— Похоже, твоя поездка не удалась.

Девушка никак не отреагировала.

— Ни одна из вас не доживет до утра.

И снова никакого ответа.

Проходя мимо лежавшего на асфальте джокера, Спектор от души пнул его в лицо здоровой ногой.

2:00

Она оглянулась через плечо, выгнула спину так, что под нежной кожей, как два крыла, проступили лопатки, но Тахион не уловил намека. Он взволнованно продирал щетку сквозь спутанные кудри и невидящим взглядом смотрел в зеркало. Досадливо нахмурившись, Рулетка закинула руку за спину и расстегнула белое шелковое платье. Оно с шелестом упало на пол, мягко скользнув по лодыжкам.

Щетка с грохотом полетела на антикварный мраморный столик и разметала несколько хрустальных флакончиков.

— Ну и день! Есть нечто такое в этой дате, что она вечно порождает столько горя! А люди все празднуют. — Он махнул рукой в сторону закрытого окна: стекло не могло полностью заглушить шум гуляний. — Ты стала бы праздновать такую дату?

Его лиловые глаза, когда он стремительно развернулся к ней, казалось, пылали на бледном лице.

— Я — нет, но я вообще унылая личность. — Рулетка сделала несколько шагов ему навстречу и остановилась. — Мне кажется, ты не до конца понимаешь, почему они празднуют. Это не бесшабашность, это попытка выжить. Когда жизнь играет с нами свои шутки, у нас остается не слишком большой выбор. Мы можем смеяться, скрывая боль. Мы можем умереть. Или отомстить за себя. Ты слышишь смех, а я слышу крики боли.

— Боль? И ты говоришь о боли мне — мне, который вот уже сорок лет каждый день живет с этой болью? Вам, людям, хорошо. У вас милосердно короткая память. Трагедии, которые вы переживаете, быстро забываются. Раны в ваших душах быстро рубцуются. Мы не такие.

Он взял со столика фотографию в серебряной рамке, не отрывая глаз от изящного лица на снимке. Его губы одеревенели, морщинки у рта и глаз обострились.

Она снова почувствовала такую же боль, как в тот миг, когда Астроном содрал рубцы с кровоточащей души и выпустил на волю ее демонов. Они раз за разом услужливо подсовывали женщине каждое мгновение ее утраты и горя, и каждое повторение отзывалось в ней той же мучительной болью, что и в самый первый раз.

Она вдруг протянула руку и смахнула фотографию. Снимок упал лицом вниз на холодный мрамор, и стекло треснуло со странным звуком, похожим на звон колокольчиков. Тахион поднял фотографию и прижал к груди, и теперь Рулетка как зачарованная не в силах была отвести взгляда от осколков, составивших странный узор. Зеркало, разлетевшееся на тысячи крохотных кусочков, осколки оконных стекол, усеивающие улицу, словно искристый снег…

Глаза такисианина, устремленные на нее, казалось, вот-вот прожгут дыру у нее в щеке. Длинные ресницы опустились — он долго смотрел на фотографию. Потом снова обратил свой опаляющий взгляд на нее.

— Ты совершенно права, — пробормотал Тахион и, открыв ящик комода, убрал туда фотографию. Прежде чем он успел закрыть его, Рулетка заметила поблескивавший вороненым металлом «магнум».

Посреди самого сердца Нью-Йорка они вдруг ощутили, как будто бродят в дремучем лесу и не могут из него выбраться. Все люди в толпе стали на одно лицо, все костюмы начали казаться одинаковыми. Вот только здесь не было шестнадцатилетней девочки, высокой и тоненькой, с прямыми черными волосами и темными глазами.

Из переулка доносились какие-то крики. Вонищенка покачала головой и двинулась дальше.

— Погоди, — сказал Джек и и свернул в узкий проход между домами.

И увидел нескольких человек, с которыми сегодня уже сталкивался, среди них был Жан-Жак. Сейчас его старый знакомый склонился к одному из танцоров. Тот в грязном и разорванном балетном костюме ничком лежал на земле. Вокруг рта у него темнела кровь.

Рядом с ними стоял бродяга, с которым Джек столкнулся на углу 10-й Уэст. Прозрачные глаза парнишки были не видны во мраке.

— На-ка, получи, — сказал он.

Джек с Вонищенкой услышали щелчок выскочившего лезвия.

Парень пригнулся и сделал обманный бросок в сторону Жан-Жака. Сенегалец не шелохнулся.

— Чертовы педики! Сейчас я отрежу вам все, что шевелится.

Джек бросился вперед. Вонищенка подставила ему подножку, и он растянулся на асфальте, но успел выставить вперед ладони и почувствовал, как содрал кожу на неровной брусчатке.

— Подожди.

Вонищенка нахмурилась, сосредотачиваясь. Из вонючих куч мусорных мешков, наваленных в темном переулке, высыпала стая бездомных кошек. Они с мяуканьем набросились на парня с ножом. Тот зарычал и развернулся к ним навстречу.

— Пойдем, — сказала Вонищенка, помогая Джеку подняться. — Все уладилось. Все хорошо. — Она потянула его за рукав.

Джек заколебался, но увидел, что Жан-Жак помогает своему другу встать, и зашагал за Вонищенкой.

Бездомные кошки торжествующе выли и мяукали у них за спиной.

— Более подходящего гомофоба для такой расправы и найти было нельзя, — пробормотал Джек.

Спектор никогда еще не бывал в квартире у Астронома. Старик жил на Семидесятой улице неподалеку от Центрального парка. Квартира оказалась оформлена в приглушенных тонах — темные деревянный пол и мебель, серовато-белые стены и потолок.

Астроном отпер дверь в комнату за библиотекой и, тяжело опираясь на дверной косяк, сделал им знак войти. Пленницы вели себя очень тихо — вероятно, Инсулин приложила к этому руку. В комнате стоял полумрак — единственным источником света было большое окно в крыше. Под ним возвышался алтарь, сделанный из красного дерева. На каждом его углу лежали стальные наручники, а с одного конца имелась большая треугольная выемка. Не следовало особо напрягать воображение, чтобы решить, для чего все это предназначено.

— Эту.

Астроном указал пальцем на девушку в футболке с эмблемой хьюстонского университета.

Бес стащил с нее футболку и поволок к алтарю. Он ловко защелкнул на ее запястьях наручники, потом расстегнул молнию джинсов и принялся стягивать их. Покончив с этим, он отшвырнул джинсы в сторону и сорвал с нее красные хлопчатобумажные трусики, затем пристегнул ей ноги.

Спектор почувствовал, как черноволосая девушка напряглась, и крепче сжал ее руки.

— Подготовь ее.

Выдвинув из стенки алтаря ящик, Астроном вытащил оттуда шприц. Он сжал руку в кулак и перевязал ее жгутом повыше локтя, потом вонзил иглу в кожу и медленно ввел в вену героин. Старик глубоко вздохнул и вытащил иглу; на коже осталось крохотное красное пятнышко, сразу затерявшееся среди множества точно таких же. Затем Астроном развязал пояс своего одеяния и сбросил его на пол.

Бес нагнулся к распростертой на алтаре девушке и проник в нее языком.

Астроном нетвердыми шагами приблизился к алтарю, погладил свой напряженный член.

— Как тебя зовут, милая?

— Каролина. — Она забилась в цепях. — Вы знаете, на кого мы работаем? У вас будут большие неприятности, если с нами что-нибудь случится.

Старик расхохотался и ущипнул ее за сосок.

— Ох уж этот Фортунато! Он многие годы досаждал мне, и только. Что может быть лучше, чем использовать его же женщин для его уничтожения? — Он обратился к Бесу, который все еще продолжал лизать ее. — Достаточно.

Бес поднялся, снял с языка прилипший лобковый волос Каролины и молча подошел к Спектору и Инсулин, которые держали двух оставшихся женщин.

— Он полетит с нами? — Кивок в сторону Спектора.

— Угу.

Старик водил пальцем по обнаженному телу девушки, обходя вокруг алтаря.

— А ну оставь ее в покое, скотина!

Девушка в парчовом платье попыталась вырваться из рук Инсулин — и обмякла.

— Больше нам никто не помешает.

Астроном опустился на колени рядом с Каролиной, вошел в нее и закрыл глаза.

Тишину в комнате нарушало лишь сопение старика и негромкое позвякивание наручников.

Астроном положил руки ей под мышки и медленно вогнал пальцы в ее грудную клетку, оставляя глубокие красные борозды в ее плоти. Каролина закричала. На полированное дерево потекла кровь.

Черноволосая девушка отвернулась; ее била дрожь. Спектор притянул ее к себе.

— Как тебя зовут?

— Корделия.

— Он сделает то же самое и с тобой, если кто-нибудь не остановит его. Хотя только идиот рискнул бы попытаться.

Спектору не давал покоя вопрос Беса. Куда еще они собрались лететь? Астроном утром упоминал что-то насчет других миров, но смысл этих слов до него дошел только сейчас.

Старик распрямился. Его тело покрывала испарина; он оживал прямо на глазах. Каролина ерзала, пытаясь вытолкнуть его из себя и отодвинуться как можно дальше. От боли она скрежетала зубами, но не издала больше ни единого крика.

— Глупая сука. — Астроном вышел из нее и уселся сверху, — Бес, позаботься о ней. — Он ткнул в Корделию. — Несущий Гибель, поди сюда.

Спектор дождался, когда Бес забрал у него девчонку, и подошел к изголовью алтаря.

— Не возражаешь, если я трахну тебя в ротик, а, моя сладкая шлюшка? — Астроном двинулся вперед.

— Только попробуй, дерьмо, — Девушка оскалила зубы.

— Это излишне. У меня есть свой фирменный способ. — Старик вцепился в ее горло.

— Взгляни-ка на меня, лапочка, — сказал Спектор, собравшись с духом.

Он сжал ее голову и с силой повернул к себе. Шея девушки хрустнула. Каролина содрогнулась всем телом и затихла.

— Идиот! — Астроном схватил Спектора и отшвырнул его в конец комнаты. — Ты убил ее, зря потратил ее энергию. — Он сжал голову Каролины и с силой ударил ее об алтарь. — За это я убью тебя. Как только покончу с ними. Ты и вообразить себе такой боли не можешь, Несущий Гибель. Бес, давай сюда следующую.

Он открыл наручники и сбросил мертвое тело на пол.

Спектор поднялся и начал оглядываться в поисках какого-нибудь предмета, которым можно было бы воспользоваться как оружием. В ящике в стенке алтаря были ножи, но до них он добраться не мог. Колени у него подогнулись. Опять эта Инсулин!

Бес разодрал платье Корделии и поволок ее к алтарю. Ее лицо было белее мела.

— Нет! — закричала она и рванулась из рук Беса.

Тот заскрежетал зубами и схватился за грудь.

— Что за дьявольщина?

Спектор выпрямился. Что бы ни происходило, это отвлекло Инсулин от него самого. Он бросился на Астронома, не обращая внимания на боль в искалеченной ступне.

Бес упал на пол, хватая ртом воздух и раздирая на себе рубаху.

— Это все она. — Астроном указал на Корделию; та попятилась назад. — Остановите эту маленькую дрянь. Инсулин, займись.

Предупреждение пришло слишком поздно. Очнувшаяся Вероника вцепилась Инсулин в лицо и повалила ее на пол. Спектор набросился на старика, бросил его на алтарь, потом обернулся к Инсулин. Вероника снова потеряла сознание. Инсулин не заметила, как Спектор приблизился к ней сзади. Он рывком развернул ее к себе и с силой ударил в челюсть — дважды. Ее глаза закатились.

Посиневшие губы Беса последний раз судорожно дернулись, и он затих.

— Весьма впечатляюще, моя дорогая. Тебе каким-то образом удалось одновременно остановить его сердечную деятельность и дыхание. Мучительная смерть, — Астроном вытер окровавленные руки об алтарь и поднялся на ноги. — Но твоя собственная будет еще более мучительной.

Спектор знал, что Астроном может нейтрализовать ее силу своей. Именно это происходило всякий раз, когда он пытался убить старика. Он решился на один шаг. Все равно они умрут, если он будет стоять сложа руки. Он придвинулся ближе.

— Я не знаю, что вы сделали с Бесом, леди, но попытайтесь проделать то же самое с ним, — Спектор ткнул в сторону Астронома, который обернулся и смотрел на него. Он впился взглядом в глаза старика и попытался обрушить на его сознание свою смерть. Астроном блокировал ее, — Давай! — крикнул он Корделии.

Глаза старика расширились от боли, и он схватился за сердце. Все оказалось в точности так, как Спектор предполагал. Астроном не мог нейтрализовать силы двух тузов одновременно, и Корделия проникла в его сознание.

Астроном рухнул на колени.

— Вы все умрете, — прохрипел он так тихо, что они с трудом разобрали его слова.

— Только не сегодня, старый негодяй.

Дыхание Спектора прерывалось от напряжения.

— Что ты делаешь? — Вероника очнулась и изумленно смотрела на Корделию.

— Не знаю. Я никогда раньше такого не делала.

Правая рука Астронома погрузилась в его собственную грудную клетку. Он дико завопил.

— Боже, надо уносить отсюда ноги, пока не поздно!

Вероника схватила Корделию за запястье и потащила к двери.

Спектор оторвался от глаз старика и взглянул на его правое предплечье. Астроном делал себе массаж сердца, чтобы не дать ему остановиться. Его ненавидящий взгляд был устремлен на Спектора.

— Вы покойники. Все до единого.

Спектор бросился вслед за женщинами.

— Эй, вернитесь. Надо его прикончить! — За спиной у него послышалось шипение — Астроном снова начал дышать, — А, к черту! Пусть этим займется кто-нибудь другой.

Спектор помчался к лифту. Двери прищемили подол платья Вероники, и она пыталась выдернуть его. Спектор нырнул в кабину, сбив Веронику с ног и выдрав еще один клок из ее и так уже безнадежно испорченного наряда. Корделия ударила по кнопке первого этажа. Заскрипели тросы, и кабина поехала вниз.

— Не понимаю, — проговорил Джей. — Совершенно ничего не понимаю. Это не молоко. Не лимонный сок. Нагрев ничего не дает. Отпечатки слишком слабые, ни черта не разобрать. Ничего не понимаю.

С отвращением фыркнув, он захлопнул записную книжку и сердито уставился на бамбуковый узор на тканой обложке.

Хирам стоял у окна и выглядывал на улицу из-за краешка рваной шторы. Крошечная контора Джея, состоявшая всего из двух комнатушек, располагалась на четвертом этаже запущенного кирпичного здания на 42-й улице, в полуквартале от Бродвея. Из окна виднелся шатер низкопробного ночного клуба. Слева на неоновой вывеске, сменяя друг друга, вспыхивали синие и красные призывы. «Девочки, девочки, обнаженные девочки» горели синим, а «Весь день и всю ночь» — красным. Щелкунчик Джей как-то говорил, что в этом здании он встречался с людьми определенного рода.

Хирам опустил штору и отвернулся от вывески. На письменном столе Джея лежали остатки пиццы — колбаса, грибы, двойной сыр, анчоусы, — которую они прикончили час назад. Хирам пользовался своей силой, поэтому устал и проголодался. Пицца ему помогла. Он пожалел, что они не заказали сразу две. Однако вместо пиццы у них на руках были три довольно опасные книжки.

— Нам нельзя здесь оставаться, — сказал Хирам и присел на радиатор. Он уже несколько часов как вернул себе свой настоящий вес, чтобы восстановить силы, и расшатанный стульчик, который Джей держал для клиентов, просто не выдержал бы тяжести его тела. — Должно быть, нас уже ищут, — продолжил он. — Рано или поздно они выйдут на твою контору.

— Не понимаю, каким образом, — пожал плечами Экройд. — По крайней мере, клиентам это не удается.

— Шут гороховый! — фыркнул Хирам. — Надеюсь, твое чувство юмора тебе не изменит, когда в нас начнут стрелять.

— Пока никто так и не появился, — заметил Щелкунчик Джей. — Послушай, от стадиона «Янки» добираться досюда довольно долго, в особенности на одной ноге.

— На полутора, — поправил Хирам.

— Да ну, Несущий Гибель небось все еще торчит на верхушке информационного табло, а Уловка ждет у телефона и гадает, где он застрял.

Уорчестер поднялся с мрачным видом. Он очень устал. Теперь, когда ему больше не грозила непосредственная опасность, начал брать свое недосып. Ему нужно выпить кофе. А еще лучше — проспать восемь или десять часов в своей постели и желательно бы еще не волноваться при этом о том, как бы кто-нибудь не ворвался к нему в дом и не убил его.

— Ну все, хватит! — объявил он. — Я смутно припоминаю, что у нас была веская причина ввязаться в эту авантюру, но… какая именно? — Он пересек комнатушку и взял со стола две книжки в черных кожаных обложках. — Мои интересы лежат скорее в области нумизматики, нежели филателии, но я знаю, что эти марки стоят сотни тысяч долларов — это по самым скромным подсчетам. Что же касается третьей книжки, я не знаю, что с ней делать, и ты, кажется, тоже. Она нам ни к чему.

— Похоже, мы с тобой одни такие, — заметил Экройд. — Всем остальным она почему-то нужна до зарезу.

— Вот именно. Я звоню Лэтхему. И хочу, чтобы ты слышал этот разговор.

Детектив приподнял бровь. Хирам вытащил из кармана смокинга клочок бумаги, который дала ему Кристалис, и направился в приемную Экройда — крохотную клетушку, которая казалась еще теснее из-за разбитого оранжевого дивана, серого стального стола и секретарши — на редкость грудастой блондинки с круглым ротиком, придававшим ее лицу вечно удивленное выражение. Она носила имя Оральная Эми; Джей отыскал ее в каком-то магазинчике в Ист-Вилледж, который назывался «Игрушки для больших мальчиков». Хирам поднял куклу за волосы, уселся в ее кресло, снял трубку и стал набирать номер.

После второго гудка ему ответили:

— Лэтхем.

— Я буду говорить прямо. Это Хирам Уорчестер. Ваши книжки у нас.

Он услышал щелчок — Джей снял трубку параллельного телефона.

— Понятия не имею, о каких книжках вы говорите.

— Еще как имеете, — оскорбленным тоном отозвался ресторатор.

— Хирам, — вмешался Джей, — он просто прикрывает свою задницу на тот случай, если мы записываем разговор. Так, Лэтхем?

В трубке повисло задумчивое молчание. Наконец адвокат сказал:

— Уже довольно поздно. Давайте не будем тянуть. С какой целью вы мне звоните?

— Хочу прояснить для себя один правовой вопрос. Возьмем некий гипотетический случай, исключительно для примера. Скажем, я приобрел — как говорят у вас, юристов, «добросовестно» — кое-какие книжки. Два кляссера в черных обложках, внутри которых находятся, скажем, ценные марки, и одну записную книжку в матерчатой обложке, содержание которой, скажем так, представляет определенный интерес. Вы меня слушаете?

— Если эти книги действительно приобретены добросовестно, я уверен, что вы не откажетесь вернуть их законному владельцу, — ответил Лэтхем.

— Безусловно! — воскликнул Хирам. — По сути, именно такая мысль и пришла бы мне в голову в нашем гипотетическом случае после того, как я отнял эти книги у гнусного преступника, которого разыскивает полиция. Мне остается лишь догадываться, каким образом эти книги попали в руки преступника. Возможно, он их похитил?

— В таком случае владелец был бы очень благодарен вам, если бы вы вернули их ему в целости и сохранности. Возможно, речь даже шла бы о вознаграждении.

— Доброе дело — само по себе вознаграждение.

— Эй! — возмутился Джей.

— Тихо, — оборвал его Хирам. — Так вот, мистер Лэтхем, коль скоро мы ведем речь о похищенном имуществе, по закону следовало бы передать книги в полицию.

— Формально это так, но если заведено уголовное дело, имущество может быть изъято в качестве улики. Законный владелец, вероятно, может счесть это неудобным.

— Ясно. Думаю, теперь мы друг друга поняли. Давайте говорить без обиняков. Я не знаю, кто их владелец, и, скорее всего, никогда не узнаю, верно?

— Скорее всего.

— Однако мне известно, кто представляет владельца. Нет, не надо отрицать. Я слишком устал, чтобы и дальше играть в эти игры. Ваш клиент хочет получить обратно свои записные книжки? Прекрасно. Я деловой человек, мистер Лэтхем, а не похититель марок и не вымогатель. Поэтому давайте заключим сделку, и вы получите ваши книжки. Вот мои условия. Во-первых, никаких обвинений, а также карательных мер в адрес меня самого, моего ресторана и кого-либо из моих друзей, включая мистера Экройда. Иск к нему должен быть отозван, — Хирам прочистил горло и подался вперед. Оральная Эми, лежа на полу, смотрела, как всегда, округлив ротик, как будто изумляясь его словам. — Во-вторых, — продолжил он твердо, — вымогательству на Рыбном рынке на Фултон-стрит должен быть немедленно положен конец. Жабр и другие торговцы рыбой должны получить возможность вести свои дела без каких-либо дальнейших притеснений и без страха за свою жизнь. В-третьих, я хочу, чтобы Дубину посадили в тюрьму.

— Я — не судья, — заметил Лэтхем. — Не я решаю, кто будет сидеть в тюрьме, а кто нет.

— Если ваш клиент пообещает, что Жабру не причинят никакого вреда, его показаний будет достаточно. Если нет — что ж, я пойду на этот риск. — Он глубоко вздохнул. — Это все.

— Мне необходимо переговорить с моим клиентом. Предварительно скажу, что эти условия могут стать основой для соглашения. Я вам перезвоню. Какой у вас номер телефона?

— Не пойдет, — вмешался Джей. — Вы что, совсем за идиотов нас держите? Нет уж, мы условимся о встрече. Вчетвером: мы с Хирамом и вы с вашим клиентом.

— Где и когда? — спросил адвокат.

— «Хрустальный дворец», — сказал Экройд. — После закрытия. Кристалис выступит в качестве посредника — за вознаграждение. У нее есть один бармен-телепат, который позаботится о том, чтобы ни у кого не возникло искушения затеять нечестную игру.

— Договорились, — сказал Лэтхем.

Его пальцы порхали по ее телу — лаская, почти боготворя ее. Рулетка смутно понимала — что-то изменилось в их отношениях. Внимание такисианина почти всецело принадлежало ей. Это могло послужить поводом для тревоги, будь она чуть больше сосредоточена на действительности. Но ее преследовали видения. Ее ребенок, надежно скрытый из виду. Она отчаянно желает ему смерти. Но снова и снова приходит в детскую палату, чтобы увидеть его. Он пытается сосать ее грудь. «Очевидно, вы оба скрытые носители. К несчастью, вирус решил проявиться у вашего ребенка». И эти голоса заглушали невнятные ласковые слова, которые бормотал Тахион.

«Это… существо не имеет ко мне никакого отношения! Видимо, моя жена не считала нужным хранить мне верность». Полные порицания карие глаза, лицо, застывшее в горькой маске оскорбленного достоинства. «Я мог бы закрыть глаза почти на все, что угодно, Ру, но семья — это святое».

«Джозия, за что ты со мной так? Ведь ты сейчас мне так нужен!»

Она не нашла в нем сострадания.

Тахион вошел в нее, и она вся напряглась, сомкнула вокруг него нежную влажную плоть.

Призрачные пальцы неуловимо коснулись ее ментальных барьеров. Ее тело, казалось, все съежилось — женщина собрала воедино всю свою волю, извлекла смерть из каждой своей клеточки. И на миг заколебалась, а ее нерешительность была сродни боли.

Этот мужчина — такой… такой хороший. Они делили друг с другом музыку, постель и страх. Но у нее нет другого способа освободиться — освободиться от чудовищ.

Ее сознательный, добровольный выбор, избавление от смерти — он пришел словно сам собой. Любовь, сметающая все барьеры.

И барьеры рухнули. Они были возведены искусственно. И когда она освободилась от оков, под напором ее смятенных чувств разум надломился — а с ними и ментальные щиты.

На один краткий миг, когда они стали единым целым, Рулетку охватил экстаз. Потом ликование сменилось ужасом. Она почувствовала, как Тахион прикоснулся к ее воспоминаниям. Ребенок, Плакальщик, Джозия, Астроном, «Малютка», СМЕРТЬ!

Такисианин отпрянул от нее, свалился с кровати, запутавшись в смятом белье, пополз к дальней стенке. Он забился в угол и несколько минут судорожно икал, затем спазмы уступили место рыданиям, и он принялся раскачиваться взад-вперед, обхватив себя руками, а по его разбитому лицу текли слезы.

Уходи отсюда. Ради всего святого, беги! Но ватные ноги не подчинились ей, и Рулетка, сжавшись в комочек на разгромленной постели, смотрела, как он плачет. Все равно бежать было бесполезно. Все равно ее бы очень скоро настигли. А ей хотелось, чтобы все закончилось. Она не может больше жить воспоминаниями. «Наверное, кошмар всплывал в моей памяти снова и снова потому, что я не сумела убить Тахиона». Она задумалась над этой мыслью, но очень быстро с отвращением отбросила ее. Нет, это все потому, что Астроном обманул ее. Рулетка вдруг поняла, что еще не готова умереть. Сначала она заставит кое-кого заплатить.

3:00

Прежде чем перебежать улицу, Спектор огляделся по сторонам. Корделия с Вероникой шумно дышали ему в затылок.

— Ради бога, не так быстро, — попросила Вероника. Она придерживала у колен подол своего парчового платья. — Этот старик ничего больше нам не сделает. Когда мы уходили, он выглядел совсем плохо. Наверное, он уже мертв.

Спектор покачал головой и потащил Корделию к островку темноты между двумя фонарями.

— Вы понятия не имеете, о чем говорите, леди. У него хватит сил прикончить нас всех. Ему надо только поймать кого-нибудь на улице и сделать то, что он не доделал с вашей мертвой подружкой. Как там ее звали? Каролина?

Вероника остановилась и схватила Спектора за плечо.

— Да, Каролина. А вы убили ее. — Вероника хлюпнула носом. Спектор так и не понял — до нее наконец дошло, что ее подруги больше нет в живых, или она просто замерзла. — Давай бросим этого психа. Он ничего нам не сделает. А если попробует, ты с ним разберешься. Как с тем придурком.

— Прекрасно, — процедил он, — Валите отсюда. Вы меня только задерживаете. Бегите, помогайте своему сутенеру.

Корделия медленно повернулась и позволила Веронике повести ее прочь. У Спектора в голове промелькнула мысль догнать девушек и убить их. Для него не составит труда оглушить Корделию, пока она не успела пустить в ход свою силу. А вторая девица ему и вовсе не противница. Но ему почему-то совершенно не хотелось этого делать. Все, чего он хотел, это убить Астронома — или чтобы кто-нибудь его убил. Умом Спектор понимал, что живые Корделия и Вероника могут доставить ему немало хлопот. Они могут обвинить его в смерти Каролины. Как однажды сказал ему наемный убийца Тони, «жалеешь не о тех, кого убил, а о тех, кого не убил».

— Плевать! Не могу же я мочить всех подряд!

Он двинулся к станции метро «77-я улица». Оттуда можно доехать на поезде до Джокертауна. Что он будет делать потом, Спектор не представлял.

Фортунато лежал, уткнувшись щекой в живот Соколицы. Она распласталась на постели посреди смятых простыней, разорванной одежды и крошечных перышек, которые вылетели у нее из крыльев в пылу последних двух часов. Не далее как несколько минут назад при помощи трех таких перышек Фортунато довел ее не то до четырнадцатого, не то до пятнадцатого оргазма. Он давно уже утратил им счет, как забыл и о неумолимом беге минут, и о том, где вообще находится.

— Господи, что ты со мной сделал! — простонала она, — У меня такое ощущение, как будто я только что пробежала марафон.

— Прости, — сказал Фортунато. — Ты такая… необыкновенная.

Он никогда еще не занимался любовью с женщиной, которую вирус дикой карты наделил способностями туза. Слияние их сил превзошло все, что Фортунато когда-либо испытывал. Его энергетическое тело было таким огромным, что не вмещала плоть, и оно плескалось вокруг него яркой белой аурой.

Он сам кончил трижды, всякий раз останавливая семяизвержение и направляя его вспять, внутрь себя. Однако несколько капель все же ускользнули в процессе, и этого оказалось достаточно, чтобы тело Соколицы приобрело слабое свечение, хотя на ее энергетическом уровне это практически не отразилось.

Он перевернулся на живот и коснулся губами ее бедра.

— Не обижайся, но мне нужно идтй.

— Астроном?

— Через час что-то должно произойти. Он приготовил отходной путь, что-то такое, что навсегда унесет его от меня и все такое прочее. Я не могу этого допустить.

— Но почему? Пусть убирается к черту. Ну, убьешь ты его, и что толку?

— Я не собираюсь восстанавливать справедливость, если ты это имеешь в виду. Вроде того, чтобы заставить его заплатить за его преступления или еще какой-нибудь ерунды в том же роде. Просто я не хочу всю оставшуюся жизнь оглядываться и опасаться, что он появится снова.

— Чушь. Ты просто хочешь, чтобы он умер, причем от твоей руки.

— Да. Ты права. Я хочу, чтобы этот мерзавец сдох. Хочу так сильно, что чувствую это желание физически.

Он поднялся и натянул штаны и рубашку. Рукава он закатал, вместо того чтобы искать раскатившиеся по углам запонки.

Соколица поднялась следом за ним и обвила руками его шею.

— Я бы предложила помочь тебе, но у меня кружится голова, даже когда я просто стою.

— Единственное, чего я от тебя хочу, это чтобы ты вернулась вместе со мной в «Козырные тузы» и оставалась там до тех пор, пока все не будет кончено. Так или иначе.

— Подожди…

— Я не могу ждать. Время уходит.

— Нет, ты не понял. Прислушайся. Ничего не слышишь?

Все его чувства были перенапряжены от избытка энергии, а тело словно издавало негромкий равномерный гул, как линия высокого напряжения. Однако сквозь этот гул он различил и еще какой-то звук, похожий на скрип влажных тарелок в мойке. Фортунато взглянул на электронные часы у кровати — они вибрировали.

— Вот черт!

И в этот самый миг водяной матрас взорвался.

Сила взрыва разбросала их по комнате. Вода сначала бурлила, но по мере растекания успокоилась. Фортунато приземлился на серый глиняный горшок, в котором рос бамбук, и расколол его. Не успел туз отдышаться, как сквозь стеклянную стену влетело чье-то искореженное тело, и его осыпало осколками. Труп был женский, но Фортунато не позволял себе увидеть больше, чем просто мертвое тело.

Он попытался замедлить время — тщетно. Он напрягся и увидел линии силы, пронизывающие комнату, словно координатная сетка. В том месте, где недавно находилась кровать, выпятились плотные силовые конусы.

Соколица ползла по полу. Фортунато понял, куда она пытается добраться, и окружил ее защитным коконом своей силы. Женщина добралась до того места, где на стене висели ее знаменитые когти, и надела их. Там же висел и костюм, но им она пренебрегла.

Крыша заскрипела и треснула по всей длине, как сухая галета. На головы им хлынула лавина бетонных глыб и обломков арматуры, но силовые щиты, окружавшие их, устояли. Фортунато казалось, что ему не составляет совершенно никакого труда держать их. Соколица разбежалась и вылетела в темноту.

Пол под ногами у Фортунато вспух. Из разломанных водопроводных труб хлестала вода, в воздухе пахло газом. Фортунато подобрался к трупу и перевернул его на спину.

Каролина!

Это была именно она, вот только шея сломана, кожа на лице и теле исцарапана, искусана и изорвана.

Каролина была его любимицей семь лет. Он никогда не мог предсказать вспышки ее страсти и ее саркастического юмора, никогда не мог насытиться ее неутомимой изобретательностью в постели. За эти семь лет у него бывали другие женщины, но в перерывах между ними он всегда возвращался к ней.

Долгое время он не чувствовал вообще ничего. Огромная глыба бетона с торчащими из нее обломками арматуры едва не задела его, пока он стоял на коленях у ее тела.

Борьба шла между жизнью и смертью, вот и все. Астроном черпал энергию из смерти. Астроном сам был Смертью. Фортунато черпал энергию из любви, обращался за ней к Жизни. И Жизнь забилась в нору, слишком перепуганная, чтобы выйти и взглянуть в лицо Смерти. Выкрикивала пустые угрозы в надежде, что они заставят Смерть уйти.

Фортунато распахнул глаза. Все это произошло в единый миг, и все, чего он не замечал, навалилось на него разом. Мерцающие линии жара, которые он видел в квартире убитого им мальчишки семнадцать лет назад, уходили в ночь.

Чернокожий туз встал на ноги, и сила его гнева оторвала его от пола и на фут подняла в воздух. Он потянулся к туннелю силы, готовый лететь в него, нырнуть в эту воронку и разорвать ее источник на куски.

Он потянулся — но линии исчезли.

Фортунато шагнул сквозь разбитое стекло и повис в воздухе на высоте тридцатого этажа над Манхэттеном. В вышине во всем великолепии своей наготы кружила Соколица — делала крутые виражи над парком. Огни города превращали небо за ее спиной в однотонное серое марево, и она сама казалась плоской, двухмерной, словно воздушный змей. Она сделала над ним один круг, потом устроилась на краю своей разгромленной квартиры.

— Господи! — вздохнула она, — До чего же я устала.

— Ты его видела? — спросил он.

— Нет. Вообще ничего. А ты?

— На секунду. Я видел следы, которые он оставил. Впервые за все время. Впервые я сильнее его. Если бы я мог найти его, найти этот проклятый корабль, я мог бы…

— Что?

«Корабль. Космический корабль. Как у инопланетян, сказал тогда Блэк. Как у Тахиона.

Тахион. Черт, да ведь у Тахиона есть корабль!»

Чем больше он об этом думал, тем крепче становилась его убежденность. Астроном нацелился на корабль Тахиона.

Фортунато подошел к Соколице и поцеловал ее. Аромат их любви висел вокруг них, словно терпкие духи, и как же не хотелось отрываться от этих губ. Женщина слегка пошатнулась, когда он отпустил ее, — и увидела тело Каролины.

— Боже мой!

Фортунато поднял безжизненное тело на руки.

— К тебе это не имеет никакого отношения, — сказал он. — Это имеет отношение ко мне. Забудь об этом.

Против воли его слова прозвучали как приказ. Соколица кивнула.

Он снова шагнул в пустоту над Манхэттеном.

— Фортунато…

Ему хотелось оглянуться, но все уже было сказано. Поэтому он просто шагал дальше, в ночь.

На улицах, несмотря на поздний час, было многолюдно, и все, казалось, были пьяны, или под кайфом, или охвачены безумием — или все это овладело ими одновременно. Дженнифер привлекала к себе всеобщее внимание, и, если бы не Бреннан, девушка едва ли прошла бы и полквартала без того, чтобы ей снова не пришлось бы пускать в ход свою силу против какого-нибудь назойливого субъекта.

Треволнения этого дня уже начинали брать свое. Ноги у нее болели, девушка смертельно устала, а голод терзал с такой силой, что, казалось, внутри у нее поселился какой-то маленький зверек, с остервенением глодавший ее внутренности. Если она не подкрепится, то не сможет превратиться в призрак. Дематериализация отнимала уйму энергии, а запасов калорий в ее худеньком теле почти не осталось.

Дженнифер заметила уличного торговца, у которого был столь же нетрезвый вид, как и у гуляк вокруг, и попросила у своего спутника купить ей пару мягких соленых кренделей.

— Прости, но больше ничем помочь не могу. — Бреннан с трудом прожевал кусок плохо пропеченного теста. — Сегодня большинство ресторанов закрыты либо пускают только тех, кто заранее зарезервировал места, а во всех остальных столько народу, что нас даже на порог не пустят.

— Этого вполне хватит, — с набитым ртом проговорила Дженнифер. Затем поморщилась и сделала большой глоток из своего стаканчика. — Ну и едкая же эта горчица! — пожаловалась она, одновременно пытаясь говорить и перекатывая кусок льда на языке.

— Хм.

Бреннан остановился, затем вернулся к торговцу и купил у него целую бутылочку горчицы.

— Зачем это? — спросила девушка, заметив, как он прячет бутылочку.

— Потом увидишь.

Он не стал пускаться в объяснения, а девушка была слишком занята едой, чтобы задумываться об этом.

Они шли по улицам до тех пор, пока не свернули в узкий переулок, в котором, как ни странно, было совершенно безлюдно.

— Постой здесь, а я скоро вернусь, — сказал он. — Здесь тебе ничто не грозит.

— Куда ты?

— Домой. Я быстро.

Дженнифер смотрела ему вслед, уязвленная тем, что он, судя по всему, не доверяет ей настолько, чтобы показать, где он живет. Скоро он вернулся с плащом и парой сандалий.

— Они немного великоваты, — сказал Бреннан, — но это все равно лучше, чем ходить босиком.

Хотя ее обида еще не прошла до конца, девушка все же не удержалась от искушения поинтересоваться содержимым рюкзака у него на спине.

— Что у тебя там?

— Разные вещи, которые могут нам понадобиться.

— Как всегда, исчерпывающий ответ. Ты хоть что-нибудь можешь сказать мне прямо? Куда мы идем сейчас?

— Туда, где мы можем получить ответы на кое-какие вопросы. В «Хрустальный дворец».

Семнадцать лет Фортунато держался в тени. Не из скромности, просто чтобы не привлекать к себе внимания. Он не спасал попавших в завалы шахтеров и не предотвращал нападения на станциях метро. Если не считать нескольких месяцев тайного участия в политических акциях еще в шестидесятых, он проводил все время в своей квартире, за чтением трудов Алистера Кроули[20] и Петра Успенского,[21] изучал египетские иероглифы, санскрит и древнегреческий. Знание ради самого знания казалось ему самой большой ценностью.

Он не мог бы сказать, когда начал меняться. Спустя какое-то время после того, как женщина по имени Эйлин умерла в джокертаунском переулке — ее мозг стер Астроном. Через какое-то время после того, как все книги, которые он читал, от трудов по физике элементарных частиц до описаний масонских ритуалов и «Бхагават-гиты», сказали ему одно и то же: все едино. Ничто не имеет значения. Значение имеет все.

Сегодня он летел над Манхэттеном в лохмотьях вечернего наряда, сияя, как неоновая лампа, и с мертвой женщиной на руках. Пьяные туристы, обдолбанные джокеры и припозднившиеся театралы задирали головы и смотрели на него, и это не имело значения.

Фортунато подумал о том, что может не дожить до утра, и это почему-то тоже совсем не имело значения. Сутенером больше, сутенером меньше — ну и что?

Под ним лежал Джокертаун. Перегороженные улицы были запружены людьми в масках и людьми, которые были обречены до конца своих дней носить эти маски, и все держали в руках свечи, фонари или факелы. Каждый уличный фонарь и каждое окно на Боуэри светило во всю мочь.

Он оставил тело Каролины на крыльце джокертаунской клиники. Толпа расступилась, пропуская его, и снова сомкнулась за ним. Сейчас было не время для сентиментальных жестов. Каролина была мертва, и никто уже не мог ей помочь.

Фортунато взмыл в небо. Там он завис, очистил свой разум и представил себе Тахиона в его женоподобном клоунском наряде и с неестественно рыжими волосами.

«Ты еще не умер, Тахион? Эй, Тахион, ты меня слышишь?»

Мысли такисианина наполнили его сознание.

«Наконец-то! Где ты был? Я пытался достучаться до тебя! Но вокруг тебя было что-то вроде стены силы!»

«Я сегодня немного подзарядился», — сообщил ему Фортунато.

«Мне нужно с тобой увидеться, — В его сознании появился образ склада на Ист-Ривер, — Можешь встретиться со мной там? Это крайне важно. Дело касается Астронома».

Фортунато заглянул в склад. Корабль находился внутри, похожий на усыпанную драгоценными камнями раковину моллюска размером с дом. «Я знаю, — отозвался он. — Я уже знаю».

Тахион все еще всхлипывал. «Просто какой-то неиссякаемый поток, — устало подумала женщина, и тут же в ее мозгу промелькнуло недовольство: — Что ему от меня надо?»

— Прекрати, — сказала она, и собственный голос показался ей ужасно далеким.

Такисианин судорожно всхлипнул, поднял от подушки помятое заплаканное лицо.

— Никого не волнует. Можешь выплакать хоть всю душу, никого это не волнует.

— Я любил тебя. — Голос у него был хриплый.

— Вечно все в прошедшем времени.

Собственное замечание вдруг показалось ей невыносимо смешным. Рулетка так и не поняла, когда смех перешел в рыдания.

Тахион вцепился в ее плечи и затряс так, что у нее застучали зубы, а хрустальные бусинки в косичках жалобно зазвенели.

— Почему? Почему?

— Он обещал мне отмщение и покой.

— Могильный покой. Астроном разрушает все, к чему бы ни прикоснулся. Сколько тебе нужно трупов, чтобы убедиться в этом? — Он выкрикивал эти слова ей в лицо. — А теперь «Малютка». «Малютка»! — простонал он и оттолкнул ее.

— А вы-то сами, доктор? — крикнула она. — Вся ваша жизнь — одни трупы. — Демоны в ее душе снова начали свою игру, и она сжала виски, бормоча: — Мой малютка… ребеночек…

Его сознание соприкоснулось с разумом женщины, но на этот раз не слились в единое целое. Хаос, владевший ее душой, не пускал его.

— Опять! — отчаянно прошептал Тахион. — Я не вынесу. Нет, только не это. Что делать? Кто мне поможет?

Он вытащил ее из кровати и толкнул к одежде на стуле.

— Одевайся. Нам нужно спешить. Если мне удастся добраться до «Малютки» раньше Астронома, тогда… Тогда потом я сделаю для тебя все, что смогу. Бедная моя, бедная девочка…

Рулетка механически натянула платье, сунула ноги в туфли, подобрала сумочку и попыталась сосредоточиться, но взволнованный лепет Тахиона действовал ей на нервы, спутывал все мысли. Она попыталась отгородиться от него.

— Снижение уровня личности, — бормотал он из объемистого гардероба. — Необходимо будет определить суть, восстановить отделы памяти.

Он продолжал бубнить как школьник, готовящийся к экзамену. Лязгнула вешалка.

Рулетка стремительно метнулась к комоду, открыла ящик, вытащила оттуда «магнум» и спрятала его к себе в сумочку. Миг спустя Тахион в плаще поверх расстегнутой рубахи влетел в комнату и схватил ее за запястье.

Женщина не сопротивлялась. Пусть ведет ее к хозяину. А потом она разделается с ними обоими.

Не успел Фортунато увидеть условленное место, как в его сознание ворвался чей-то вопль. Он походил на детский визг, только утонченный, облагороженный, сводящий с ума. Фортунато отгородился от него ментальным блоком, чтобы сохранить ясное сознание.

Он пролетел над кварталом, где царило запустение, и увидел склад. Здание окружали подростки в черных кожаных куртках — остатки банд, расплодившихся в Клойстерсе. Они были вооружены винтовками М-16 и «магнумами» — этакие ковбои двадцать первого века. Фортунато спикировал с небес, и все как по команде задрали головы — посмотреть.

— Бегите! — приказал им Фортунато. — Бегите прочь!

Мальчишки послушно побросали оружие и разбежались.

Фортунато опустился на мостовую перед самым входом в склад. Внутри что-то рокотало, и все здание содрогалось. Над дверью горел единственный прожектор, но Фортунато сам светился, как небольшое солнце. В этом свете он различил Тахиона и Рулетку — они бежали с той стороны, где находилась квартира Тахиона.

Астроном уже был внутри. Его энергетический след пропитывал стены и просачивался на улицу. Фортунато уже протянул руку к двери, как вдруг тонкий цилиндр розового света пробил стену рядом с ним и погас. Воздух с оглушительным треском хлынул в вакуум, который оставил после себя лазерный луч. В здании кто-то закричал. Секунду спустя лазерный луч проделал в стене еще одну дыру, в нескольких ярдах от первой, затем еще и еще. Грохот стоял как от канонады. Потом вдруг рокот и треск лазера одновременно прекратились. В то же мгновение визг в сознании Фортунато зазвучал еще громче.

— Я иду внутрь, — заявил Тахион. — Он мучает «Малютку».

— Малютку, — повторил Фортунато. — Господи, боже мой!

— Так называется его корабль, — пояснила Рулетка.

— Я знаю. А вы каким боком здесь замешаны?

— Она работает на Астронома и сегодня вечером пыталась меня убить.

Фортунато едва не расхохотался. Значит, она все-таки клюнула на Тахиона не из-за его красивых глаз. Очень жаль, что ее попытка не удалась.

Чернокожий туз рывком распахнул дверь и увидел Астронома — старик протискивался сквозь обшивку корабля внутрь.

На полу лежало мертвое тело какого-то парня с дымящейся черной дырой в груди. В углу сбились еще четверо: женщина в форме медсестры и с винтовкой в руке, еще одна женщина в белом, мужчина с кошачьей мордой вместо лица и с длинными когтями и некрасивая китаянка, которая показалась Фортунато смутно знакомой. Ах да, Клойстерс! Он видел ее там и еще в старом масонском храме в Джокертауне — за несколько минут до того, как он своими руками разнес его в клочья. Он снова взглянул на нее, и на этот раз женщина показалась ему настоящей красавицей. Обворожительна, прелестна! От нее невозможно отвести глаз. Нейроны у него в мозгу словно взбесились.

— Хватит, — приказал он.

Его сознание прояснилось, и женщина снова стала перепуганной дурнушкой. Медсестричка вскинула винтовку, и Фортунато расплавил ее — пластиковый приклад превратился в горячую жижу прямо у нее в руках.

— Все кончено, — проговорила китаянка, — верно? Мы не выйдем отсюда.

— Не на этом корабле, — подтвердил Фортунато.

— Только зря из Сан-Франциско тащилась, — вздохнула она.

— Выход все еще там, — Туз указал на дверь.

Она впилась в него взглядом, не веря до конца, что он серьезен, потом бросилась к двери. Другие последовали за ней, не так быстро, явно опасаясь поворачиваться к Фортунато спиной.

— Грешэм? — От гнева и обиды голос такисианина пресекся. — Сестра Грешэм?

— Что? — отозвалась женщина в форме медицинской сестры.

— Как вы могли? Как вы могли предать мое доверие?

— Ай, только не начинайте! — сказала Грешэм. — Какое мне дело до вашего доверия?

Тахион вцепился пальцами в виски, его лицо превратилось в чудовищную маску. Фортунато даже показалось, что он вот-вот лопнет. Однако с инопланетянином ничего не случилось, а глаза сестры Грешэм вдруг закатились. Она неловко развернулась и врезалась в осыпающуюся стену рядом с дверью.

— Господи! — не выдержал Фортунато. — Ты ее убил?

Тахион покачал головой.

— Нет. Не убил. Хотя и следовало бы.

— Тогда убери ее отсюда. И сам уходи вместе со своей подружкой. Пока не поздно. Я расколю этот корабль, как устрицу.

— Нет! Ты не можешь! Я запрещаю!

— Прочь с дороги, мозгляк. Астроном — творение твоих рук. Это твой вирус сделал его таким. Я собираюсь покончить с этим. Если ты встанешь у меня поперек дороги, я убью тебя.

— Только не корабль! — Рыжий мерзавец определенно был не из робкого десятка. Этого Фортунато не признать не мог. — «Малютка» — живой! Он не виноват, что попал в беду. Ты не можешь наказывать его за это.

— На кону стоит куда больше, чем какая-то железяка.

Тахион покачал головой.

— Только не для меня. И он — не железяка. Если ты попытаешься что-то сделать с ним, сначала тебе придется иметь дело со мной. Ты не можешь себе этого позволить, тогда Астроном убьет нас обоих.

Этот маленький педик явно не собирался уступать.

— Хорошо. Ладно. Будь по-твоему. Тогда заставь Астронома выйти из твоего корабля. Иначе я сам вытащу его оттуда, но уже так, как получится.

Тахион секунду помолчал, потом сказал:

— Договорились.

— А как же я? — спросила Рулетка.

— Ты пойдешь со мной.

Он взял ее за руку и потащил за собой на корабль.

Астроном стоял, небрежно прислонившись к столбику балдахина у кровати. Рукава его одеяния были покрыты засохшей кровью, от тощей фигурки исходил кислый дух смерти. Но впервые за все время их знакомства Рулетка ощутила в нем что-то вроде замешательства и неуверенности.

Он уперся в нее взглядом безумных, налитых кровью глаз.

— Ты не убила его.

Такисианин вышел вперед, громко цокая по натертому полу каблуками.

— Я оказался крепче, чем ты ожидал. — Жуткий взгляд переместился на Тахиона. — Только трус посылает вместо себя на убийство женщину.

— Это все, что ты можешь? Бросаться оскорблениями? Жалкий мозгляк.

Внезапно Великий магистр масонов пошатнулся, застонал и схватился за голову. Тахион с ярко горящими на бледном лице глазами и огненным облаком волос вокруг головы задрожал от напряжения, на лбу у него выступили капельки пота. Потом Астроном со зловещей медлительностью выпрямился, стряхнул с себя путы ментального контроля, которыми оплел его такисианин. Глаза Тахиона испуганно расширились.

— Умри, ничтожный.

Похожие на когти пальцы скрючились, и Тахион едва успел отскочить в сторону — в том месте, где он только что стоял, расцвел ослепительный огненный шар.

«Малютка» дернулся, и пол резко накренился.

— Это ни к чему не приведет. Ты никуда не улетишь на этом корабле. — Тахион пытался уползти по натертому полу от еще одного клубка пламени на том месте, где только что стоял изящный стул, за которым он прятался. — Он не умеет собой управлять. Как у тебя с астронавигацией?

Рулетка забилась в нишу и про себя молилась: пусть ее не заметят, пусть все про нее забудут, пусть ее не испепелит по ошибке какой-нибудь не попавший в цель энергетический разряд, посланный ее хозяином!

— Но даже если тебе и удастся оторваться от поверхности планеты, я не советовал бы тебе засыпать. Мой корабль — разумное существо, но это ты, разумеется, уже понял. — Тахион вскрикнул; его плащ на плече потемнел. — Стоит тебе только на миг ослабить контроль — и он откроет все шлюзы или улетит на какую-нибудь звезду. Это один из недостатков живых кораблей, с которым уже до тебя столкнулись некоторые наши враги.

Фейерверк угас. Астроном наблюдал за Тахионом с выражением, которое больше всего напоминало удовольствие.

— Вы прояснили для меня несколько весьма интересных вопросов, доктор. Так что я беру вас с собой.

— Это… вряд… ли, — выдавил Тахион, задыхаясь после каждого слова. — Я установил ловушку. Вся моя суть — тело, душа и разум — теперь противостоит тебе. Чтобы завладеть мной, тебе придется уничтожить меня.

— Приятная перспектива.

— Которая тем не менее возвращает тебя к первоначальной проблеме. — Они кружили по комнате — Тахион опасливо отодвигался подальше от Астронома, а тот наступал на него с терпеливостью загоняющего жертву хищника. — И потом, есть еще один момент, совсем небольшой, но я подумал, что следует упомянуть о нем. Снаружи ждет Фортунато. Он расколет этот корабль, чтобы добраться до тебя. Я предпочел бы, чтобы до этого не дошло. Именно поэтому я и здесь, хотя мне трудно представить себе человека, рядом с которым мне сейчас меньше хотелось бы находиться.

Но Астроном уже не слушал. При упоминании о Фортунато его лицо налилось кровью, с губ, покрытых пузырьками слюны, полились ругательства.

— Ты долго докучал мне, никчемный кусок дерьма. На этот раз я положу этому конец.

Он выскочил из корабля, и Тахион, схватив Рулетку за запястье, бросился за ним — в самый настоящий ад. В воздухе свистели огненные шары; бетонный пол покрывала гарь, стены склада лизал огонь. В спину им ударила воздушная волна, и такисианин выпустил запястье женщины. Каменные плиты и брусья полетели с потолка — это «Малютка», перепуганный до безумия, вырвался сквозь крышу и улетел в ночь. Кашляя от бетонной пыли, Рулетка поползла к двери, не обращая внимания на отчаянные призывы Тахиона — сначала к «Малютке», потом — к ней.

С «магнумом» в руках она притаилась в переулке, глядя в небо.

4:00

Фортунато почувствовал, как его ноги оторвались от земли и сами собой приняли позу лотоса. Большие пальцы сомкнулись с указательными и устроились на коленях. У него было такое ощущение, как будто его последний оргазм с Соколицей все еще продолжается. Когда она сжала его в объятиях и направила всю энергию обратно в его тело, он как будто разлетелся на атомы и сложился заново — с целой вселенной внутри. Он словно превратился в ядро солнца, неудержимо лучащееся энергией. Ему казалось, что так будет всегда. Фортунато заново пережил всю свою жизнь до мельчайших подробностей вплоть до ощущения шелка на обнаженной коже, звука каждой ноты всех музыкальных произведений, которые ему довелось прослушать, вкуса губ каждой женщины, которую он когда-то целовал. Это длилось бесконечно — и не заняло ни единого мига.

— Ублюдок! — завопил Астроном. — Ты — червяк, личинка, жалкая амеба! Что ты вечно вьешься у меня над головой, ничтожная мошка, комар, саранча? Почему ты никак не сдохнешь и не оставишь меня в покое?

Он взмахнул руками, и окровавленные рукава его одеяния обнажили тощие локти. Его руки с внутренней стороны были испещрены синяками и следами от уколов. Фортунато вспомнил героин, который видел в Клойстерсе.

Руки Астронома раздулись, как тыквы, и разлетелись фейерверком огненных шаров — они со свистом устремились по воздуху к Фортунато. Их были сотни, и каждый лишал его одного слоя силы: туз отражал шары один за другим и не успевал восстановить свои щиты. Последний огненный шар опалил волоски у него на левой руке.

Крыша склада взорвалась. Астроном вылетел сквозь нее в ночное небо, все еще продолжая кричать:

— Ты пес, который гонится за мной по улице, пытаясь ухватить меня за подметки башмаков. Магия? Твои слюнявые поцелуи, обжимания, кувырки в постели и прочая чушь — магия? Ты — щенок, личинка, маленький грязный сперматозоид! Ты понятия не имеешь, что такое сила!

Он тащил Фортунато за собой, светясь все ярче и сильнее. Склады, а потом и весь остров скоро остались позади.

— Смерть — вот сила! Гной, разложение и тлен! Ненависть, боль и война!

Туз понял, что и близко не представлял себе могущества Астронома. Эта мысль оставила его до странности равнодушным. Город простирался далеко внизу и позади, превратившись в сетку из огоньков. Они летели над Ист-Ривер где-то между Манхэттеном и Квинсом. Справа от Фортунато виднелся Уильямсбергский мост — стальные тросы глухо позвякивали на ветру.

Они находились так высоко, что кожа Фортунато пошла мурашками там, где ее оставляла открытой расстегнутая рубаха. Воздух был чистым и свежим, с Лонг-Айленда дул соленый ветер. Чернокожий туз стоял в воздухе, прижимая полусогнутые руки к бокам и представлял себя в виде гексаграммы Гэнь,[22] знака Горы, сосредоточения и покоя. Его противник был Сун — Конфликт, сеющий хаос и разрушение. Восстанавливать щиты не имело смысла. Он сосредоточил всю свою энергию внутри тела, собрал ее в шар и уплотнил его. Концентрируя энергию все сильнее, Фортунато добился того, что вся она сосредоточилась в зернышке размером с булавочную головку прямо у него в пупке.

Второй возможности ему не представится. Крошечный шарик полетел к Астроному, оставив чернокожего туза опустошенным, обессиленным и изнеможенным. Шарик светился так ярко, что Фортунато пришлось прикрыть глаза руками, но он продолжал видеть его сквозь плоть и кости.

Он скорее почувствовал, чем увидел, как шарик проник в тело Магистра, пройдя сквозь его щиты, словно пуля сквозь желе. Когда Фортунато вновь обрел способность видеть, старик загибался от боли.

Мгновение спустя Астронома охватил огонь. Пламя было горячим и ярким, над ним поднимались клубы плотного черного дыма. Сквозь его языки под странными углами высунулись руки, и Фортунато увидел, как они темнеют и трескаются на глазах.

А потом огонь погас.

Тело врага почернело и стало похоже на мумию; ветер разносил пахнущие гарью хлопья обугленной кожи.

Фортунато перевел дыхание. У него осталось еще совсем немного силы — достаточно, чтобы удерживать себя в воздухе, причем ненадолго.

Он не мог сдвинуться с места. Его охватило какое-то странное чувство.

Астроном открыл глаза.

— И все? — вопросил он и залился визгливым смехом. Потом медленно распрямился. Обожженная кожа осыпалась, и под ней заблестела розовая плоть. — Это действительно все, на что ты способен? Мне жаль тебя. Было бы жаль, если бы ты не сделал мне больно, поэтому сейчас ты умрешь.

Фортунато увидел, как тщедушный, покрытый пузырями старик собирается с силами, и вдруг понял, что ему следует делать. Он затянул безмолвную мантру, изгоняя страх. Очистил свое сознание, поймал обрывки мыслей, еще вертевшихся в его мозгу — Каролина, Вероника, Соколица, — освободился от них и отбросил к мерцающим внизу огонькам.

Он начал замедлять биение сердца — оно снова бешено заколотилось, — но ему наконец удалось успокоить его.

Ведь это же всего-навсего смерть.

Он коснулся разума Астронома, увидел, что сила поднимает голову, и двинулся ей навстречу. Он развязал все путы, вытащил охлаждающие стержни и открыл все каналы. Повернул все выключатели до отказа.

«Мы уйдем вместе, — подумал Фортунато. — Ты и я». Все утратило значение; он сам обратился в ничто, менее чем в ничто, в пустоту. «Приди ко мне. Отдай мне все, что у тебя есть».

Ночь озарилась холодным белым светом.

Большая часть толпы не могла даже видеть битву, разворачивавшуюся над Ист-Ривер, — она была скрыта от их взглядов небоскребами Манхэттена. Лишь наблюдателям на перекрестках было доступно это зрелище. Но даже эти немногочисленные зрители не оценили вспыхнувших и разорвавшихся огненных шаров. До Джека донеслась фраза какого-то джокера, что глядел на водопад искр, обрушившийся на реку:

— Ну, на двухсотлетие[23] фейерверк был покруче. С этим и не сравнить. Почему бы им не устроить что-нибудь рядом со статуей Свободы?

— Да! — согласился кто-то. — Это было бы классно.

Никто из тех, кто глазел на небо с перекрестка 14-й улицы и авеню Эй, понятия не имел, что происходит над рекой.

— Через три часа у меня свидание, — сказала Вонищенка. — Это мое первое свидание за последние двадцать лет, а тут конец света.

Огненные каскады потускнели и угасли.

— По-моему, все кончилось, — заметил Джек. — Конец света откладывается. Можешь спокойно отправляться на свое свидание. И кто же этот счастливчик?

Женщина вздрогнула и отпрянула от него. Джек понял, о чем она подумала, и поспешно сказал:

— Я не издеваюсь. Я серьезно. Кто он?

— Пол Гольдберг.

— Юрист? Из прокуратуры?

— Да.

— И что ты наденешь? — поинтересовался Джек.

Вонищенка заколебалась.

— То же, что и обычно.

— Наряд обитательницы помоек?

Она сердито помотала головой.

— Деловой костюм.

— Идем.

На этот раз Джек ухватил Вонищенку за руку и потащил ее за собой по улице.

— «Круглосуточный Мэри-Эннз» примерно в трех кварталах отсюда. В этом сезоне это самое модное местечко.

— Какой «Мэри-Эннз»? — не поняла Вонищенка.

— Тебе нужен магазин женской одежды, который открыт всю ночь, — сказал Джек, — Вот увидишь, будет весело.

— Я вовсе не собираюсь веселиться.

— Так ты хочешь выглядеть на своем свидании на все сто или нет?

Она решительно смотрела прямо перед собой.

— Тогда идем, детка.

Вонищенка попыталась отстать, но Джек подождал ее, взял под локоть и едва ли не потащил вперед. Отчаянно фальшивя, он насвистывал песенку из старого кинофильма «Волшебник страны Оз».

— Ты — не Джуди Гарленд, — поддела его женщина и получила в ответ лишь улыбку.

Толпа уже начинала редеть, как будто эпическая битва над Ист-Ривер была салютом в Диснейленде, который давал родителям понять, что детям пора расходиться по домам. Более того, толпа явно обессилела. День выдался на редкость долгий.

«Круглосуточный Мэри-Эннз» занимал нижний этаж здания, в котором когда-то была многоэтажная автостоянка. Вполне процветающее заведение — если может позволить себе расположиться на большей площади, чем обычный магазин женской одежды.

Джек повел Вонищенку на экскурсию вдоль витрин.

— Вон то шелковое платье, видишь? — Он показал на манекен. Потом взглянул на ее лицо и снова на витрину. — Пожалуй, цвета морской волны. Именно то, что нужно, — Он решительно зашагал ко входу в магазин.

Вонищенка сделала последнюю попытку заупрямиться.

— У меня с собой мало денег.

— На моем счету достаточно.

Когда сквозь него прошла вспышка силы, от Фортунато не осталось ничего, способного ей сопротивляться. Ничто и не сопротивлялось, и вспышка прошла сквозь него. И оставила после себя частицы — частицы знаний, памяти и разума.

Он увидел, как маленький человечек в толстых очках выползает из Ист-Ривер — двадцать лет назад. До того никаких воспоминаний не было. Там, где им следовало быть, находилась лишь выжженная пустыня, и ее творцом был не кто иной, как он. Астроном создал себя сам; за ним не стояло ни человеческого прошлого, ни человеческой личности.

Тщедушный человечек выполз на траву в парке и долго смотрел в ночное небо. И в этот миг вирус дикой карты овладел им, и его сознание унеслось в это небо и полетело к звездам. Он увидел облака газа, переливавшегося красными, пурпурными и голубыми огнями. А еще — планеты, лишенные атмосферы и окутанные завихрениями космической пыли, окруженные многочисленными кольцами и сиявшие отраженным светом. Он увидел луны, кометы и бесформенные сгустки астероидов.

Человечек увидел, как на него надвигается что-то темное и неразумное, что-то беспредельное, недоброе и голодное. И его сознание закричало.

Он очнулся на пороге какого-то кирпичного дома в Джокертауне, совершенно раздетый, если не считать очков, — от собственного крика. Дверь открылась, и человек, представившийся Бэлзамом, взял его к себе. Взял к себе и открыл ему все тайны, открыл ему имя сущности, которую он видел, имя, которое было основным словом масонов, — ТИАМАТ.

Бэлзам поведал ему о приборе, о машине Шакти, которую со звезд даровал Калиостро. Этот Калиостро основал Орден, чтобы защищать знание о Тиамат — Темной Сестре — и о машине Шакти.

А потом пришел час, когда Бэлзам уже ничему больше не мог научить тщедушного человечка, и тот сместил наставника с невольной помощью неумелого мага по имени Фортунато. Под именем Астроном он возглавил Орден. И ему открылось их предназначение — установить на Земле господство египетских масонов и править миром. Миром, который приползет к ним на коленях и будет смиренно и благодарно умолять. Ибо Астроном использует машину Шакти так, как ей предначертано быть использованной…

— Нет, — проговорил Фортунато. — Нет.

Но факты никуда не денутся. Факты, говорящие о том, что машина Шакти была дана масонам, чтобы спасти Землю от Тиамат, а не приманить ее в мир людей. Чтобы вызвать Сеть, которая сможет разбить ее.

Машина Шакти могла спасти их, а Фортунато уничтожил ее. При всех своих потугах на мудрость он как был, так и остался человеком сиюминутного настроения, ничем не отличавшимся от капризного ребенка.

Астроном все еще был жив. Лохмотья одеяния полоскались на ветру, грудь вздымалась и опадала. Но его глаза закатились, и сила исчезла. До последней капли.

Фортунато ничего не стоило бы преодолеть тридцать футов, которые разделяли их, стиснуть его тощее горло и прикончить его.

Вместо этого он позволил ему упасть.

Спустя многие секунды Фортунато услышал далеко внизу всплеск — тщедушный человечек замкнул круг и вернулся в Ист-Ривер, из которой когда-то вышел.

На Генри-стрит было тихо и безлюдно — шумное веселье закончилось с закрытием «Хрустального дворца». Улицу все еще перекрывали деревянные козлы, хотя уличная ярмарка давным-давно завершилась. Хирам с Джеем шагали посреди улицы, мимо темных домов. Канавы были до краев забиты мусором: салфетками, бумажными стаканчиками, пластмассовыми вилками, газетами.

Когда они прошли полквартала, из темноты навстречу им вынырнул черный силуэт. Джей быстро вытащил руку из кармана, но Уорчестер перехватил ее.

— Не надо, — сказал он.

Силуэт очутился в конусе света от фонаря. Это оказалась плотная седая женщина в бесформенной зеленой армейской куртке. Нижняя половина ее тела являла собой одну большущую белую ногу, влажную и бескостную. Джокерша передвигалась, как улитка.

— Мелочи не завалялось? — спросила она. — Помогите бедному джокеру.

Не в силах смотреть на нее, Хирам отвернулся, вытащил бумажник и дал ей пятидолларовую купюру. Когда женщина взяла ее, коснувшись ладони, он сжал кулак и наполовину уменьшил вес джокерши. Пусть ненадолго, но ей станет легче.

На пустом заброшенном участке за «Хрустальным дворцом» пылал костер. Вокруг него сгрудилась дюжина маленьких, ничем не напоминающих человеческие фигурок, а на вертеле над огнем жарилось какое-то животное. Услышав приближающиеся шаги, некоторые джокеры вскочили и скрылись в развалинах. Другие обернулись — в темноте их глаза горели, как уголья.

— Они нас не тронут, — успокоил его Экройд. — Сейчас их время — когда улицы пусты и весь мир спит.

— По-моему, они жарят собаку.

— Если ты так заинтересовался, я попрошу Кристалис разузнать для тебя рецепт. Идем.

Они поднялись по ступенькам и постучались.

На двери висела табличка «Закрыто», но спустя минуту засов со скрипом отодвинули, и на пороге появился мужчина. У него были тоненькие, в ниточку, усики, маслянистые черные волосы и совершенно гладкая кожа там, где у всех остальных находятся глаза.

— Саша, Хирам, — представил их друг другу Джей Экройд. — Они здесь?

Саша кивнул.

— В баре. Двое. Они ничего не замышляют.

Ресторатор облегченно вздохнул.

— Тогда давайте поскорее покончим с этим.

Саша кивнул и через маленький вестибюль провел их в главный бар «Хрустального дворца».

Свет горел лишь за длинной барной стойкой. В зале пахло пивом и табачным дымом, перевернутые вверх ногами стулья стояли на столах. Они сидели в кабинке, втроем. В полумраке Кристалис походила на скелет, облаченный в вечернее платье. Кончик ее сигареты светился, как глаза душ, не нашедших покоя. Лэтхем, несмотря на поздний час, был одет в безукоризненный темно-серый костюм-тройку; на столе перед ним лежал портфель. Между ними, скрытый во мраке, сидел третий человек.

— Спасибо, Саша. — Кристалис кивнула. — Можешь идти.

Когда его шаги затихли вдали, в баре воцарилась мертвая тишина.

Хирам в который раз спросил себя, какого дьявола он здесь делает. Потом подумал о Жабре, решительно сглотнул вставший в горле ком и вышел вперед.

— Мы пришли, — возвестил он своим низким голосом, с уверенностью, которой на самом деле не ощущал.

Лэтхем поднялся.

— Мистер Уорчестер, мистер Экройд, — проговорил он так непринужденно, как будто им предстоял самый обыкновенный деловой обед.

Третий зашипел. Что-то тонкое и длинное вылетело из его рта и попробовало воздух.

— Мы не были уверены, что вы придете. — Он подался вперед, и на его вытянутое лицо рептилии упал свет. Раздвоенный язык не замирал ни на миг. — Значит, мы вс-ссе-таки вссстретилисссь.

— Очень жаль, что сегодня днем вы так быстро исчезли, — светским тоном заметил Джей. — Я не уловил вашего имени.

— Змей, — представился человек-рептилия.

— Это имя или фамилия?

Кристалис сухо рассмеялась. Лэтхем прочистил горло.

— Давайте перейдем к делу, — предложил он. Потом уселся, набрал на кодовом замке на портфеле комбинацию цифр и открыл его. — Я посовещался с моим клиентом, и он счел ваши условия приемлемыми. Вас не будут преследовать в судебном порядке; обвинения в незаконном лишении свободы также будут сняты. Вот бумаги, уже подписанные мистером Сейверсом, — он отказывается от всех обвинений в ваш адрес за сумму в один доллар.

— Я не собираюсь… — взревел Хирам.

— Я заплачу этот доллар, — поспешно сказал адвокат и передал кипу юридических документов Экройду. Детектив быстро пробежал их глазами, подписал все в трех экземплярах и вернул Лэтхему два из них. — Отлично! Что касается рыбного базара, то мой клиент и его организация, не признавая за собой никакой вины и причастности к этому делу в прошлом, впредь обязуются не проявлять никакого интереса к этому району города. Это обещание, разумеется, не может быть оформлено в виде юридического документа, но оно дано в присутствии Кристалис, которая будет свидетельницей, а гарантией вам послужит репутация организации.

— Их бизнес основывается на доверии, — подтвердила Кристалис. — Если они проявят себя лжецами, никто не станет иметь с ними дела.

Уорчестер кивнул.

— А Дубина?

— После нашего последнего разговора я пересмотрел его дело и, откровенно говоря, пришел к выводу, что он не из тех людей, кого «Лэтхем и Стросс» хотели бы представлять. Мы прекращаем отношения с ним.

Змей улыбнулся, продемонстрировав полную пасть пожелтевших клыков.

— Желаете получить его голову на блюде?

— Это излишне, — ответил ресторатор. — Я всего лишь хочу, чтобы он отправился за решетку за то, что сделал с Жабром.

— Значит, за реш-шшетку. — Маленькие глазки впились в Хирама, раздвоенный язык жадно выпорхнул изо рта. — Ну, Фэтмен, теперь ты получил вс-ссе, что хотел. Давай с-ссюда книги! Живо!

Повисло напряженное молчание. Хирам взглянул на Джея, тот кивнул. Теперь оставалось лишь довести это дело до конца, выбраться из этой передряги живым, вернуться к своей уютной и размеренной жизни. Он уже готов был заговорить, когда краешком глаза заметил за барной стойкой какое-то движение.

— Я хочу получить книги. Хватит тянуть время! — рявкнул Змей.

— Мне показалось, что я увидел в зеркале чье-то отражение, — пояснил Уорчестер.

Но за стойкой никого не оказалось. В тусклом свете поблескивала натертая до блеска серебристая поверхность.

— Где книги? — не унимался Змей.

— Я тоже хотел бы узнать ответ на этот вопрос, — раздался еще один голос.

Его обладатель стоял на пороге — на лицо надвинут черный капюшон, в руках лук. На тетиве лежала готовая сорваться стрела.

Змей зашипел — как будто ужалил.

Ресторатор ахнул:

— А вы кто такой?

В этот миг из зеркала за стойкой бара вышла молодая женщина, одетая только в черное бикини.

— Черт! — ответил за незнакомца Хирам.

Змей схватил Кристалис за руку.

— Ты нас-сс подс-сставила, дрянь. Ты за это запла-тиш-шшь.

— Я не имею к этому никакого отношения, — отрезала она. Потом вырвала руку и взглянула на мужчину на пороге, — Йомен, мне это не нравится.

— Сожалею. — Он вскинул лук и натянул тетиву. — Передайте мне книгу, а не то я всажу стрелу в правый глаз джентльмена в темно-сером костюме.

Лэтхем и бровью не повел.

— А ты еще вечно твердишь мне, чтобы я лучше одевался. — Экройд улыбнулся Уорчестеру, — Видишь, до чего это доводит? — Он обернулся к лучнику. — Книги здесь нет. Вы же не думаете, что у нас хватило глупости притащить ее сюда?

— Дух, обыщи их.

Красотка в бикини прошла прямо сквозь стойку и приблизилась к столику. Внезапно Хирам вспомнил ее. В «Козырных тузах» одежды на ней было побольше, но он был уверен, что это та же самая девушка, которая провалилась сквозь пол «Эмпайр-стейт-билдинг», когда Билли Рэй попытался арестовать ее. Жаль! Такая молоденькая и красивая — и преступница. Вне всякого сомнения, это плохая компания увлекла ее на неверный путь.

Первым она обыскала Джея, за ним Хирама. Когда она прикоснулась к нему, ее руки как будто стали бесплотными и проникли сквозь его одежды и даже сквозь самую его кожу. Хирам поежился.

— Пусто, — сказала она.

Незнакомец опустил лук.

— Что-то я сегодня туговато соображаю, — подал голос Джей. — Вы ведь тот самый Мститель с Луком и Стрелами, да? Вы еще оставляете на трупах своих жертв туза пик. И многих вы уже убили? Счет уже идет на двузначные числа, верно?

Дух взглянула на своего спутника, и в глазах у нее промелькнуло изумление. «Бедняжка ни о чем не подозревала», — подумал Хирам. Сердце у него разрывалось от жалости к ней. Он читал репортажи об убийце, который оставлял рядом с телами своих жертв туз пик, в «Джокертаунском крике» и «Дейли ньюс» и теперь недоумевал, как такая милая молодая девушка могла связаться с таким кровожадным маньяком.

— Где книжка? — спросил лучник.

Уорчестер пристально смотрел на стрелу. Ему следовало бы быть полумертвым от страха, но он, к своему собственному удивлению, испытывал одну лишь досаду. Ну и денек сегодня выдался!

— В надежном месте, — сказал он. И шагнул вперед, стиснув кулак. На сегодня уже он пережил более чем достаточно. — Где и останется впредь. — Он двинулся к двери, и его массивное тело заслонило собой всех остальных, — Мне стоило немалых забот все уладить, и я не желаю, чтобы с Жабром что-нибудь случилось, а Дубина вышел на свободу, потому что вы хотите заполучить эти книги в своих, несомненно, преступных целях.

Когда он шагнул вперед, в глазах за прорезями маски отразилось безграничное изумление. Лучник заколебался, но всего лишь на миг.

Хирам весь подобрался при виде того, как тетива плавно пошла назад, и закрутились колесики блоков, стиснул кулак — и вокруг стрелы заколыхались гравитационные волны, незримые для всех, кроме него. Момент истины почти настал, и…

…щелк!

Лучник исчез.

Хирам услышал, как ахнула Дух и одновременно торжествующе зашипел Змей. Человек-рептилия толкнул столик, мешавший ему выйти из кабинки, и ножки с металлическим скрежетом оторвались от пола, затем перескочил через него и двинулся на женщину; та попятилась.

— Не трогай ее! — рявкнул Уорчестер.

Змей и ухом не повел. Он с шипением кинулся на нее с когтями — и, пройдя сквозь ее тело, с размаху врезался в высокую табуретку. Щелкунчик Джей расхохотался.

Девушка молниеносно развернулась, отчаянно озираясь по сторонам в поисках спутника, потом поняла, что это бесполезно, и бросилась бежать. Она снова прошла сквозь стойку бара и исчезла в зеркале — его серебристая поверхность сомкнулась за ней, словно ртутное озеро.

— Спасибо, что заглянули к нам на огонек, — крикнул ей вслед Джей. Потом обернулся обратно к остальным. — Наверное, никто не догадался взять у нее телефончик? — Он вздохнул. — Ну ладно…

Змей поднялся на ноги и заверещал:

— Я убью ее! Убью их обоих!

— Чуть позже, — посоветовал ему Уловка. Он с безразличным видом сложил руки на груди, словно ничего не произошло. — Наш договор все еще в силе?

— Мне не нужны эти чертовы книги, — буркнул Хирам, — Если вы исполните мои условия, они ваши.

— Превосходно. Где они?

— Мы спрятали их, — сообщил Хирам, — на Могиле Джетбоя. В кабине макета ДБ-1.

— Если они действительно там, наше соглашение будет выполнено.

— Ес-ссли же нет, вы очень пожалеете, — прошипел Змей.

Кристалис подошла к стойке бара и сняла с полки бутылку.

— Думаю, нам стоит выпить за успешное завершение этого сложного дела.

— Боюсь, у нас нет времени, — сказал Лэтхем, закрывая портфель.

Ресторатор, не слушая его, уставился на серебристую зеркальную поверхность, в которой, как ему показалось — всего на мгновение, — что-то промелькнуло.

Рулетка наблюдала, как он борется с течением, как тощие, точно прутики, руки бессильно молотят по темной воде. Похож на водомерку, скользящую по поверхности воды без надежды добраться до берега. Она очень надеялась, что он умрет в небе над Манхэттеном. Вместо этого Астроном упал на землю крошечным метеором. Теперь, глядя, как он сражается с рекой, женщина снова надеялась, что смерть настигнет его. Маленькое темное пятно его головы исчезло под водой, но Рулетка заставляла себя ждать. Астроному прежде уже удавалось обмануть смерть.

Его голова снова показалась над волнами, неистово молотящие руки разметали нефтяную пленку на сотни переливчатых капель. «Умри», — безмолвно молилась Рулетка, но черные маслянистые воды Ист-Ривер уже несли его к замусоренному берегу.

Астроном выполз на сушу — река срыгнула его. Голое тело с прожилками розовой плоти, просвечивавшей сквозь потрескавшуюся обугленную кожу, будто разлагающийся труп какого-нибудь животного, лежало среди ржавых жестянок и размокших оберток. В левой руке он сжимал очки. Потом медленно-медленно попытался надеть их, и каждое его движение вызывало маленький снегопад хлопьев обгорелой кожи.

Увязая каблуками изящных босоножек в прибрежном иле, Рулетка подбежала к нему. Ее пинок пришелся Астроному в тыльную сторону ладони. Пальцы судорожно разжались, точно разбросанные прутики, очки вылетели из них и отлетели в сторону. Рулетка бросилась на них, как будто они заключали в себе всю суть Астронома, всю душу Тахиона. Она ударила по ним каблуком, но он лишь скользнул по толстой линзе, не причинив никакого вреда, и глубоко ушел в грязь. Ил неохотно чмокнул, словно не хотел отпускать ее. Всхлипывая, она схватила очки.

— Сука! Грязная тварь, потаскуха! Очки! Отдай мне мои очки!

Его пронзительный голос взвился и хлестнул ее.

На глаза Рулетке попалась треснувшая доска. Она стащила босоножку с ноги, положила очки на доску и с размаху ударила по ним острым каблуком. Острые хрустальные гвоздики впились ей в руку; потекла кровь. Рулетка лишь крепче сжала ставшую скользкой от крови босоножку.

— Я убью тебя! Убью! — надрывался Астроном.

Он ползал по грязи на животе, вытянув руки и ощупывая мусор.

Вторая линза треснула с пронзительным хрустальным звоном.

— Нет!

— Ты убьешь меня? Да ты меня даже не разглядишь! Куда ты побежишь на этот раз? За тобой охотятся. Кого ты убьешь, чтобы получить силу? Тахион уже приближается. Из этой схватки живым выйдет только один. Для меня. Ползи отсюда.

Его лицо с обгоревшим носом, бледной щелью рта и красными от лопнувших сосудов глазами было обращено к ней.

— Кончено, все кончено, — дребезжащим голосом произнес он.

Его руки месили жидкую грязь, пальцы процеживали вонючий ил, как будто вспоминая другие, более славные минуты.

Наконец он пополз, и Рулетка последовала за ним, шлепая босыми ногами по липкой грязи, волоча за собой подол когда-то белоснежного платья и чувствуя, как больно врезается в обнаженное плечо цепочка от сумочки под тяжестью «магнума».

5:00

Улицы наконец-то начали пустеть. Лишь самые стойкие гуляки остались встречать рассвет, да те из менее стойких, которые напились до бесчувствия и теперь валялись на обочинах, как тряпичные куклы.

«Хрустальный дворец» располагался примерно в миле от Могилы Джетбоя. В сандалиях, которые одолжил ей Бреннан, бегать было неудобно, но это было лучше, чем шлепать по замусоренным улицам босиком.

Дениэл… Господи, что с ним случилось? Тот вертлявый человечек ткнул в его сторону пальцем, и он — щелк! — исчез. Просто взял и исчез. «Что ж, — думала Дженнифер, дыша чуть быстрее по мере того, как все больше и больше кварталов, отделявших „Дворец“ от мавзолея, оставалось позади, — я начинала это предприятие одна, одна и закончу».

Впрочем, она отдавала себе отчет в том, что все это только слова. Ей уже начинало недоставать грубоватого общества Бреннана. Она от души понадеялась, что он жив и здоров.

Громадная махина Могилы Джетбоя величественным черным силуэтом вырастала перед тихими водами Гудзона. Людей поблизости заметно не было, но рядом с двадцатифутовой статуей Джетбоя, что возвышалась перед главным входом в мавзолей, стоял черный лимузин, как две капли воды похожий на тот, который Дженнифер с Бреннаном днем позаимствовали у Змея.

Внутри лимузина, как и вокруг него, было пусто. Должно быть, Змей и все остальные уже внутри.

Девушка тихо поднялась по мраморным ступеням, бесшумная, как дух, в честь которого она взяла свое прозвище, сняла плащ, который тоже дал ей Бреннан, и скинула сандалии. Нахлынувшая волна адреналина как рукой сняла усталость, от которой Дженнифер едва держалась на ногах.

«Ну и денек выдался, — сказала она себе. — Но скоро все закончится. Так или иначе».

Мавзолей был огромен. Макет самолета Джетбоя, ДБ-1, в натуральную величину свисал с потолка, купаясь в приглушенном свете невидимых ламп, вмонтированных внутрь купола.

Свет, сочившийся с потолка, озарял три мужские фигуры, которые стояли, задрав головы, и смотрели на висевший под потолком самолет. Среди них Дженнифер, разумеется, узнала Змея и еще одного, которого называли Уловкой. Третий был ей незнаком — среднего роста и телосложения; его лицо тонуло в полумраке.

Девушка улыбнулась. Если никто из них не умеет летать, им ни за что не добраться до кабины макета. Вот она — совсем другое дело.

Дженнифер пробралась к дальней стене мавзолея, держась в густом мраке у стен. Акустика в зале была великолепная, и она отлично слышала, как троица обсуждает, что им делать.

— Должно быть, этот жирный с-сслизняк взмыл к потолку и положил книги в кабину.

— Как они туда попали, уже неважно, — жестким сердитым голосом сказал незнакомец, — Они нужны мне здесь. Немедленно.

Они снова принялись спорить, а девушка между тем пробралась в заднюю часть здания. Все еще оставаясь в тени, она стала бесплотной, подавила приступ головокружения и принялась пробираться по стене к потолку. Это было сравнительно нетрудно. Затем наступил более сложный этап. Держась так, чтобы корпус самолета закрывал ее от мужчин внизу, она пролезла в кабину и увидела маленький полиэтиленовый пакет, тот самый, в который она положила книги — неужели только сегодня утром? Казалось, это было год назад.

Материализоваться и проверить книги она не решилась. Она прикоснулась к ним, и они тоже стали призрачными, но вместо ликования, которое она предвкушала, по ее бесплотному телу пробежала тревожная дрожь.

Ее выносливость подходила к концу. Дженнифер не щадила себя и за последние двадцать два часа становилась бесплотной больше раз, чем за всю свою жизнь до этого, при этом ни разу не отдыхала и почти ничего не ела. Надо было как можно скорее материализоваться, иначе последствия могли оказаться самыми печальными.

Она выбралась из кабины, но в спешке позабыла об осторожности. Уловка, который обходил самолет, чтобы лучше разглядеть кабину, увидел бесплотный силуэт, мерцавший на фоне крыла.

— Опять эта девица! Она добралась до книг!

Дженнифер посмотрела вниз, и на нее внезапно накатила волна головокружения. Следовало как можно быстрее материализоваться. Инстинкт возобладал, и она шагнула с крыла вниз.

Легко-легко, как пушинка, она опустилась на землю, однако, едва она коснулась пола, ее тело взяло верх над разумом и материализовалось. Трансформация съела последние оставшиеся у Дженнифер крохи энергии, и она потеряла сознание.

— А как же Корделия? — спросила Вонищенка.

Они несли свертки по вестибюлю станции «Сити-холл» к галерее, ведущей к дому Джека. Кошки присоединились к ним, и теперь черный и пестрая довольно терлись о ноги хозяйки.

— У каджунов есть одна пословица, — сказал Джек, открывая железный люк.

— Какая пословица?

— Не помню точно, — ответил Джек со странной интонацией. — Что-то вроде того, что, если стараться изо всех сил, что-нибудь да получится. Или не получится.

— Верно.

— Я найду Корделию. Все будет в порядке.

— Ты устал, — сказала женщина. — И выбился из сил.

— И ты тоже.

— Я прекрасно себя чувствую.

Кошки обогнали их и прибежали к двери Джека первыми. Он отпер ее, но, едва они переступили порог, как Вонищенка замерла.

— Джек, — сказала она, пошатнувшись. — Я… я что-то нашла.

Джек застыл, не донеся ключи до кармана.

— Это крыса, — продолжала она. — Она прячется в темноте, на вершине шкафа. Она видит… — Вонищенка заколебалась, — Черт побери, Джек, это Корделия!

Он буквально втащил женщину вместе с кошками в обставленную в викторианском стиле комнату и закрыл дверь.

— Где?

— Это я как раз и пытаюсь выяснить. В здании полно других крыс. Я переключаюсь с одной на другую. Есть! — Она ухмыльнулась. — Я нашла крысу, которая прячется перед домом. Это бар — что-то вроде клуба. С большой неоновой вывеской, которая меняется. — Вонищенка покачала головой. — Она сделана в виде женщины, сгриптизерши с шестью грудями. Чтобы зайти внутрь, нужно… Нужно пройти между ее ног.

— Я слышал об этом клубе, — Джек кивнул, — Это «Шизики». Никогда там не был, — Он взял «Ист-Вилледж Озер», пробежал глазами рекламные объявления. — Ничего, — Он схватил «Фетиш Тайме», — Когда все средства исчерпаны… — Он полистал страницы и воскликнул: — Есть! Нашел. Четэм-сквер.

— Это недалеко, — сказала Вонищенка.

Она уже поднялась и направлялась к двери — коты шагали за ней по пятам, — как вдруг услышала:

— Не нужно.

Женщина обернулась.

— Не нужно?

Коты тоже смотрели на него, подергивая хвостами.

— У тебя есть свои дела. Я справлюсь сам.

— Но…

— Я совершенно серьезно. — Джек положил свертки, которые так и держал в руках. — А ты пока собирайся. — Он развернул самый маленький пакет и вытащил оттуда косметику. — Я взял на себя смелость купить вот это.

— Что ты делаешь?

Джек увлек Вонищенку к стулу перед старинным серебряным зеркалом.

— Это совсем быстро, — пообещал он, — А потом я заскочу в «Шизики».

— Ты с ума сошел.

— Точно.

Джек принялся жонглировать тюбиками с блеском для губ и румянами. Потом приподнял ее голову так, чтобы она могла видеть свое отражение.

— Ну, поехали!

— Джек… — Вонищенка упрямо тряхнула головой. — Мы с тобой собирались серьезно поговорить…

— Завтра. — Он бросил взгляд на настенные часы с эмблемой метро. — То есть сегодня, но попозже. Когда будет время.

— Почему, Джек?

Он наклонился и спокойно взглянул ей в глаза.

— С таким же успехом ты могла бы спросить, почему мне достался вирус дикой карты, Сюзанна. Так бывает. С этим живут.

— Мне нелегко будет к этому привыкнуть.

— Мне тоже было нелегко.

— Я… я до сих пор… — Она не договорила.

— Я тоже, милая, — Джек поцеловал ее, — Я тоже.

Спектор знал, что Фортунато одержал победу. Если бы все было наоборот, Астроном разорвал бы чернокожего туза в клочья, прежде чем выбросить его в воду. Спектор наблюдал за сражением вместе со всеми остальными. Только он в отличие от этих остальных понимал, что происходит. Ну почему тупица Фортунато отпустил старика! Теперь Астроном сможет отсидеться где-нибудь, зализать раны и дождаться, когда его силы восстановятся.

Наверняка старик попытается выбраться на берег на Манхэттене. Если бы Спектор отыскал его, уж он бы о нем позаботился — раз и навсегда.

— Настал час расплаты! — сказал он вслух, потирая сломанную руку, и зашагал по пустынному переулку.

Было холодно — изо рта у него шел пар. Переулок уперся в глухую стену.

— Черт!

Он развернулся, чтобы идти обратно, потом остановился. Из-за стены доносились голоса. Знакомые голоса. Спектор подошел к основанию стены и подпрыгнул, с трудом заставив ноющие мышцы подчиняться себе.

Астроном остановился; в груди у него свистело и клокотало. С его губ сочился бессвязный поток ругательств; слова, словно бусины, были нанизаны на длинные нити слюны, которые вылетали у него изо рта с каждым хриплым выдохом. Рулетка тоже остановилась, дожидаясь, когда он найдет в себе силы продолжать. Почему этот Тахион так копается? Он уже должен явиться сюда! Они должны быть здесь все трое — в последнем смертельном единении.

Старик исчез в темноте у входа в переулок, и Рулетке ничего не оставалось, как побежать за ним. Она едва не врезалась в такисианина, который вышел из примыкающего переулка.

Рулетка поспешно спряталась за грудой сваленных как попало ящиков. Тахион прикрыл глаза, встрепенулся, как лис, напавший на след, замер — и уверенно двинулся туда, где несколько секунд назад скрылся Астроном. Женщина кралась следом, двумя руками сжимая «магнум» и повинуясь оружию, словно лозе, которая указывает воду.

Резкий поворот направо, в еще один проход, который через сотню футов уперся в глухую кирпичную стену. Тахион со сжатыми кулаками сверху вниз смотрел на Астронома, и его изящное лицо было искажено яростью.

— Будь ты проклят, Фортунато! — Он запрокинул голову и прокричал в затянутое облаками небо. — Бесхарактерный слизняк, бесчестное ничтожество, сводник! Я думал, ты покончишь с ним. А ты свалил это на меня! А я не хочу… — закончил он тихо и грустно.

Астроном упрямо продолжал ползти, казалось не сознавая, что угодил в капкан. Тахион внимательно оглядел свои руки, вытащил из-за голенища сапога нож, передернулся. Рулетка чертыхнулась.

Послышался шорох, и на вершине стены показалась человеческая фигура. Человек застыл там, скорчившись, точно гигантская горгулья. Потом спрыгнул на мостовую и выругался — его искореженная, наполовину отросшая нога задела асфальт. Несущий Гибель.

Рулетка, сдерживая рыдания, принялась слизывать соленые слезы, собиравшиеся в уголках губ. Затем подняла пистолет. Она не позволит Несущему Гибель встать ей поперек дороги!

— Джеймс!

Он заковылял вперед, тяжело припадая на искалеченную ногу.

— Значит, вы не забыли меня, док.

— Нет, не забыл. — Тахион опасливо попятился при виде угрожающего выражения на ноздреватом от прыщей лице Несущего Гибель. — Мы беспокоились о тебе.

Они кружили у распростертого на земле Астронома, пока тощая спина Спектора не оказалась прямо перед Рулеткой, заслонив ее мишень.

— Ну еще бы. — Он перевел свой жуткий взгляд с такисианина на жалкую фигурку у его ног. — Ну-ка, ну-ка, посмотрим, что у нас тут. — Он ткнул Астронома носком полуотросшей ноги. — Эй, хозяин, я все еще жив. А вот ты — мертвец.

Тахион двинулся вперед, и Рулетка заерзала из стороны в сторону, пытаясь прицелиться в Астронома.

— Что ты задумал?

— Я собираюсь убить его. Хочешь попытаться остановить меня, маленький ублюдок?

— Нет.

Несущий Гибель пристально посмотрел на нож инопланетянина, запрокинул голову и расхохотался. Между стен заметалось безумное эхо.

— Что, собрался раздавать смерть, а, Тахи? Опять играешь в господа бога? Сегодня подаришь кому-нибудь жизнь, завтра отберешь ее.

— Перестань, пожалуйста, — срывающимся шепотом попросил такисианин.

Эти слова обрушились на Рулетку и затронули… какую-то струну. Отчаянная дрожь сотрясла все ее тело, пистолет выпал из обмякших пальцев, ударился о мостовую, выстрелил, и пуля, рикошетом отскочив от кирпичной стены, просвистела над головой Несущего Гибель.

— Черт!

Тахион и Несущий Гибель стремительно обернулись к ней, и Астроном, рывком собрав последние силы, поднялся на ноги.

Голос старика напоминал скрежет.

— Помоги мне, Джеймс. Убей их. Я вознагражу тебя. Помоги мне. Все, что захочешь. Только помоги. Я так ослаб. Совсем не осталось сил. Ничего не осталось.

Спектор схватил Астронома, пачкаясь о почерневшую кожу.

— Я тебе не верю.

Астроном метнулся к стене. Спектор рванул его к себе, но Астроном стал бесплотным прямо у него в руках, отступил назад и начал сливаться с кирпичной стеной. Что ж, какие-то силы у него остались.

Белесые, почти слепые, как у крота, глаза встретились с глазами Спектора. Едва ли можно было выбрать лучший момент. На этот раз ничто не могло остановить его. Смерть, быстрая и безжалостная, хлынула в мозг Астронома. Старик задохнулся и начал материализовываться.

Кирпичи вокруг него полопались и докрасна раскалились от жара. Кровь с шипением хлынула в трещины, потекла по стене. А затем стена сомкнулась вокруг старческой плоти.

Спектор вздохнул с облегчением. У него не было ни малейшего шанса убить старого мерзавца, но Астроном, Властитель Амон, Великий Магистр, Сет-разрушитель мертв.

А он — жив и может рассуждать об этом.

Шаги преследователя гулко разносились по пустой улице. Приближается! Чьи-то руки схватили ее. Рулетка, всхлипывая и задыхаясь от страха, извернулась и набросилась на преследователя. Крепкие объятия, свежий знакомый запах — запах Тахиона. Она обмякла в его руках, и тонкие изящные пальцы принялись гладить ее по щекам, утирать слезы.

Сознание такисианина хлынуло в ее разум прозрачным ледяным потоком, утоляя боль, оставшуюся после рухнувших щитов, унося прочь воспоминания, смывая грязь прикосновений Астронома, оставив после себя лишь безбрежную ноющую пустоту.

«Магнум» холодным железом вклинивался между ними. Тахион отступил назад, бессильно повесив руки, и пистолет вывалился из ее пальцев. Они смотрели друг на друга, разделенные расстоянием, которое казалось немыслимо огромным. Оружие лежало на асфальте между ними.

— Ты не исцелилась. Мне это не под силу. Но я сделал все, что мог.

— Я хотела убить тебя.

— Тебе следует избегать повышенных эмоциональных и психических нагрузок.

— Я убила Плакальщика.

— Возможно, тебе стоит обратиться к врачу.

— И не только Плакальщика.

Он наклонился, подхватил пистолет и протянул его ей рукояткой вперед.

— Тогда закончи то, что начала. Если без этого тебе никак не обрести покоя.

— Черт бы тебя побрал! — Мусорный бак загудел, как расстроенный колокол, — тяжелый пистолет с лязгом упал на дно. — Я убила Плакальщика!

— Я знаю. Я знаю о тебе почти все, — Его тонкие губы скривились в бледной невеселой улыбке. — У меня поразительно растяжимая и изворотливая совесть. Так уж я воспитан. Я могу назвать три железных оправдания твоей вендетте. Отомстить за себя, значит…

Женщина размахнулась и влепила ему пощечину.

— Это чушь! Хватит копаться в моей душе. Я хочу сама принять решение. Что ты будешь делать?

Тахион осторожно коснулся кончиком языка свежей ссадины на губе.

— Ты намерена сдаться полиции?

— Нет.

— Тогда я ничего не буду делать. Мысли, прочитанные телепатически, не принимаются в качестве доказательства в суде. — Еще одна грустная улыбка. — Кроме того, описание обстоятельств, при которых эти мысли были прочитаны, не доставит мне удовольствия. Они не делают мне чести. — Его рука невольно прикрыла промежность.

Рулетка развернулась и зашагала прочь. Теперь она остро ощущала и грязь под босыми ногами, и ил, налипший на подол шелкового платья. Что ж, подходящая оболочка для ее души.

— Рулетка!

Она остановилась, но оборачиваться не стала.

— Я тогда сказал, что люблю тебя. Ничего не изменилось.

— Ты делаешь мне больно.

— Можешь считать это моим наказанием тебе.

— Я жила одной лишь ненавистью. Теперь вместо нее осталась пустота. Я должна выяснить, способна ли я на что-то посередине между двумя этими состояниями.

— Я буду ждать.

Женщина невольно улыбнулась.

— Еще бы ты не ждал!

Спектор сидел на тротуаре, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене. Все ушли, он остался один на один с трупом старика.

— Что, все вышло не совсем так, как ты планировал, а? — Он похлопал мертвеца по щеке. — Или, может быть, именно так. Может, ты всю дорогу только об этом и мечтал.

Спектор устал и чувствовал себя опустошенным. А он-то думал, что после смерти Астронома вздохнет свободно. Целый год со времени налета на Клойстерс он испытывал страх перед стариком. Теперь его словно лишили какого-то стержня.

Он взглянул в мертвые глаза Астронома.

— Теперь ты понимаешь, каково мне пришлось. Хотя ты все равно не посочувствовал бы мне, даже если бы мог говорить. Наверное, просто наорал бы на меня, что я тебе всю малину испортил.

У входа в переулок кого-то рвало. Спектор поднялся, держась за стену, бросил прощальный взгляд на Астронома и двинулся к улице.

Человек стоял на четвереньках и утирал рот. Потом он поднялся и отошел от лужи рвоты. Он был примерно того же роста, что и Спектор, молодой и глупый, — ума держаться подальше от закоулков Джокертауна у него не хватило. Костюм на нем был серый — как раз во вкусе Несущего Гибель.

Спектору не помешало бы еще раз переодеться. Бейсбольная форма почти не спасала от предрассветного холода. Он похлопал незадачливого туриста по плечу.

— Хочешь получить за свой костюм настоящую форму «Янки»?

Парень вздрогнул от неожиданности, потом пришел в себя и одарил Спектора тяжелым взглядом.

— Отвали, мужик, а не то я тебе башку в плечи вгоню.

Спектор смертельно устал. Ему страшно не хотелось тратить остатки энергии на то, чтобы раздевать еще одного мертвеца.

— Если не сделаешь, что тебе говорят, отправишься на тот свет. Твой костюм того стоит? Мне так не кажется.

Парень вскинул кулаки.

— Глупо, — устало заметил Спектор, — Тебе что-то в глаз попало.

— Что?

— Я. — Он встретился с парнем взглядом, и тот упал на асфальт. Спектор стащил с него пиджак и накинул его на плечи. Возиться со штанами он не стал — больше хлопот, чем проку.

Настала пора закончить одно дельце. Вернуться на мусорную баржу и навестить Ральфа.

— Пока, гаденыши, — сказал он мертвецам в переулке.

В ответ ему не раздалось ни звука. Спектор подумал о том, как какой-нибудь незадачливый дворник будет пытаться выковырять труп старика из стены, и улыбнулся.

Дженнифер пришла в себя от жгучей боли в щеке. Она приоткрыла глаза и увидела ладонь, приближавшуюся к лицу; чьи-то грубые сильные руки держали ее. Ладонь снова шлепнула ее по щеке, и мир вокруг окончательно обрел резкость.

Они находились у мавзолея — рядом с лимузином, припаркованным у памятника Джетбою. Змей удерживал ее в вертикальном положении, Уловка несильно похлопывал по щекам, а третий — полный мужчина средних лет с раскосыми глазами — стоял и смотрел, как ей отвешивают оплеухи. Наверное, это Кин.

Наконец мужчины заметили, что она снова пришла в себя. Змей отпустил ее и отступил в сторону. Девушка привалилась к боку лимузина — ноги отказывались ее держать — и исподлобья посмотрела на них. За спинами Кина и Уловки виднелся еще один силуэт, почти неразличимый в темноте. Дженнифер мгновенно загорелась надеждой, потом надежда угасла, когда она поняла, что это просто еще один из вездесущих головорезов Кина.

— Да, задала ты нам сегодня работенку, — негромко сказал Кин. — И какую работенку! Я хочу, чтобы ты была в сознании и видела вот это. — Он кивнул Змею, и тот вытащил из кобуры на поясе маленький короткоствольный пистолет. — Я с радостью понаблюдаю за тем, как ты будешь умирать.

Змей вскинул пистолет, и Дженнифер зажмурилась. Она никогда не представляла себе, что умрет вот так, — да вообще никогда не представляла свою смерть.

— Да не здесь, придурок, — с ноткой раздражения в голосе сказал Кин, — Лимузин испортишь, — Он обратился к безмолвному силуэту у себя за спиной. — Отведи ее в сторонку.

Воротник его куртки был поднят, чтобы защититься от утреннего холода, шляпа низко надвинута на лоб. Дженнифер скользнула по нему тусклым взглядом, ее зрачки дрогнули и расширились.

«Дэниел», — беззвучно шепнули губы девушки, и он единым движением схватил ее за локоть, оттолкнул в сторону и ударом ноги выбил из руки Змея пистолет. Звякнув, оружие исчезло в темноте.

Змей изумленно зашипел, его язык заметался, как слепая гадюка. Дженнифер взглянула на Кина и увидела, как на его лице одно за другим промелькнули потрясение, гнев и… страх.

— Это он! — негромко, словно разговаривая с собой самим, сказал Кин. И закричал: — Убейте его! Убейте!

Бреннан встретил Змея с голыми руками: одна открыта, другая сжата в кулак. Он стоял и улыбался — девушке казалось, он приглашает джокера атаковать. Человек-рептилия прыгнул на него, и они сцепились друг с другом. Джокер был явно сильнее, он оттеснил Бреннана к лимузину и торжествующе отступил на шаг, чтобы ударить.

Но Дэниел оказался проворнее джокера. Он разжал кулак, впервые за все время, молниеносно протянул руку и ухватил Змея за язык почти у самого корня. И провел ладонью по длинной раздвоенной ленточке, оставляя на ней липкий коричневый след, а потом отпустил его.

Глаза у Змея вылезли из орбит, он завизжал, повалился на землю и принялся кататься, как человек, охваченный огнем, хватаясь за язык.

Между тем Уловка подобрался к Дженнифер и схватил ее за запястье; Кин бросил мешок с драгоценными книжками, выхватил из кобуры на поясе пистолет и прицелился в Бреннана.

— Радость моя не знает границ, — сквозь зубы процедил он. — Через столько лет ты вернулся ко мне. А теперь ты умрешь от моей руки.

Дженнифер увидела, как Бреннан подобрался перед прыжком, и поняла — ему ни за что не преодолеть то немыслимое расстояние, которое отделяло его от Кина. Она рванулась из рук Уловки, даже не надеясь высвободиться — сейчас необходимо было дотянуться до пистолета. Она схватила его.

Кин зарычал, попытался выдернуть у нее пистолет, но девушка не уступала; она наморщила лоб, яростно сосредоточилась и обратила в призрак большую часть пистолета и руки раскосого мужчины. Уловка с силой дернул ее за запястье, пытаясь оторвать ее от Кина, и тот закричал, падая на колени. То, что осталось от его руки, выронило то, что осталось от пистолета. Призрачные молекулы человеческой плоти и железа, лишившись прямого контакта с Дженнифер, разлетелись по ветру. Ошеломленный, Уловка отпустил девушку и склонился над Кином, пытаясь помочь ему унять кровь, фонтаном бьющую из искалеченной руки.

Дженнифер подхватила мешок, развернулась и вцепилась в руку Бреннана.

— Уходим! — крикнула она.

Какое-то мгновение он сопротивлялся, впившись безжалостным взглядом в своего давнего врага, потом побежал за ней.

Он долго звонил в дверь особняка, пока из динамика домофона не ответил голос Вероники. А затем девушка сбежала по лестнице и открыла ему.

Она бросилась в его объятия и расплакалась.

— Это было так ужасно. Так ужасно. Этот… этот человек… он забрал нас с Каролиной и Корделией. Он убил Каролину. Он…

— Тише, — сказал Фортунато. — Все прошло. С ним покончено. Он лишился своей силы.

— Я думала, мы все умрем.

— Где сейчас Корделия? — спросил он ласково. — Она цела?

— Она вышла. С ней все в порядке. Она сказала, что вернется. Может быть. А Каролину…

Девушка снова расплакалась. Но потом взяла себя в руки, и Фортунато отвел ее в дом. Ему пришлось поставить свой чемодан на пол, чтобы закрыть дверь, и Вероника увидела его.

— Что это?

— Я на время уезжаю из города.

— Фортунато… Послушай, я могу завязать с героином. Подумаешь, большое дело! Мы справимся.

— Дело не в тебе.

Вероника протянула руку и коснулась его лба. Он был гладким и плоским. Выпуклость, где накапливалась резервная энергия, исчезла.

— У тебя все в порядке?

Фортунато кивнул. Он уже успел побывать у себя дома — собрал вещи и навел порядок, положил еды кошке и пару минут посидел, держа ее на коленях. Никаких повреждений — если бы только не это ошеломляющее чувство отрешенности.

— Я должен поговорить с Ичико, — сказал он. — Мне понадобится бумага и ручка. И сходи к матери, попроси ее принести нотариальную печать.

Мысленно Фортунато уже давно все сформулировал, поэтому на то, чтобы изложить свои мысли на бумаге, засвидетельствовать и нотариально заверить, ушло не более пяти минут. Он передал документ Ичико.

— Теперь это твое дело. Целиком и полностью. Можешь продолжать вести его, если хочешь, или прекратить. Тебе решать.

— Что случилось? — спросила Ичико.

Фортунато покачал головой.

— Я больше не хочу никого менять. Не хочу делать из них ни гейш, ни шлюх, ни героиновых наркоманок. Если кто-нибудь другой хочет — прекрасно, но я этим больше не занимаюсь. Не хочу больше менять никого, кроме самого себя. Я не могу… не могу нести ответственность.

— А чемодан?

— Я возвращаюсь в Японию. В храм Шойн-джи в Харе.

— А как же твоя сила? — спросила Миранда.

— Она вернется, — сказал Фортунато. — Я так думаю. Что я буду с ней делать — не знаю. Я ничего не знаю.

Миранда взглянула на Ичико.

— Что ж, — проговорила она. — Я не хочу отказываться от дела. Но я не знаю, сможем ли мы вести его без твоей помощи. Гамбионе вечно рыщут, как стервятники, только и ждут, чтобы мы дали слабину.

— Мы всегда защищали себя при помощи связей и денег, — пожал плечами Фортунато. — Вы справитесь с этим ничуть не хуже меня.

— Ах! — вздохнула Ичико. — Тогда внутри перчатки всегда был кулак.

Фортунато взял со столика колоду карт, вытащил из нее туза пик, а остальные карты отбросил. Потом взял ручку и написал: «Помоги, если можешь. Фортунато».

— У меня есть один знакомый по прозвищу Йомен. Можете полностью ему доверять. Если вам понадобится помощь, обратитесь в «Хрустальный дворец» и покажите ему эту карту.

Вероника проводила его до двери.

— Что будешь делать? — спросил он ее.

— Спать с мужиками за деньги. Это все, что я умею. А ты чем займешься?

— Не знаю.

— Хорошо тебе…

Вероника поцеловала его на прощание. Губы у нее были нежные и сладкие, и это обстоятельство едва не заставило его передумать.

6:00

Когда Джек ушел, Вонищенка осталась один на один со своим преобразившимся отражением. В зеркале перед ней сидела привлекательная женщина чуть за тридцать, которая пыталась улыбнуться, но как-то робко, как будто опасалась, что у нее треснет лицо.

Она отвернулась. Костюмы еще как-то можно было вытерпеть, да и то потому, что Вонищенка рассматривала их как защитную окраску. Это платье открывало слишком много женщины, которую она совсем не знала. На миг ей нестерпимо захотелось переодеться в грязное тряпье, которое она носила так долго. Новый образ пугал ее.

Животные уловили ее смятение и поспешно приблизились. Пестрая кошка вскочила к ней на колени и принялась тыкаться мордочкой в подбородок, а черный кот стал тереться о ее ногу. Они не могли понять, что с ней происходит. Вонищенка попыталась объяснить. Она мысленно передала им обоим образ Пола, впрочем, он не произвел на кошек особого впечатления. Даже тонких оттенков выражения лица, запечатлевшихся в памяти Вонищенки, оказалось недостаточно. Черный поднял на нее глаза и вообразил Пола с разодранным горлом. Для него такое решение было самым простым. Все, что тебе досаждает, надо убить. Вонищенка покачала головой и восстановила в своем сознании образ Пола.

Пестрая кошка передала ей картинку: Вонищенка в своем обычном тряпье сидит на полу у Джека дома и играет с котятами. Она погладила кошку, но решительно отгородилась от знакомой картины. Черный кот заурчал и поставил огромные лапы Вонищенке на колени, затем заглянул ей в глаза, и женщина уловила его недовольство и гнев.

Вонищенка снова взглянула в зеркало и увидела девушку с украшенным бисером обручем на волосах и в вареной футболке. Ей показалось, что ее молодое «я» ободряюще улыбнулось ей. Она потянулась, пытаясь дотронуться до руки девушки и не веря, что когда-то была такой молодой и счастливой. Едва Вонищенка коснулась стекла, зеркало снова отразило ее саму — платье цвета морской волны, тушь, румяна… Снова вглядевшись в свое отражение, женщина решила, что в ее глазах все-таки осталось что-то от прежней Сюзанны.

Пронзительная трель телефона прервала ее задумчивость. Она опустила пеструю кошку на пол и протянула руку к трубке, опасаясь, что сейчас услышит очередную плохую новость для Джека. Но голос на том конце провода принадлежал Розмари.

— Сюзанна, я тебя не разбудила?

— Нет.

Вонищенка уселась на пол у телефона.

— Можешь зайти ко мне домой? Я имею в виду, в пентхаус.

— Зачем?

— Просто у меня такое чувство, как будто… — Голос у Розмари вдруг сел. — Наверное, я хочу рассказать отцу, что я затеяла. Может быть, именно поэтому я и держусь за эту квартиру. Но мне не хочется идти туда одной. Пожалуйста, Сюзанна.

— Почему я?

— Сюзанна… Я доверяю тебе. Мне некому больше довериться. Ты нужна мне.

— Тоже мне новость.

Она стиснула зубы, а ее пальцы впились в телефонную трубку.

— Тебе не по душе то, что я сделала, но обещаю тебе, я все изменю.

— Ладно. Но в семь часов у меня встреча.

Вонищенка закрыла глаза, досадуя на то, что до сих пор нуждается в одобрении Розмари.

— Спасибо. Встретимся перед домом.

Розмари повесила трубку.

— Эта ночь никогда не кончится.

Она надела длинный, по щиколотку, черный плащ, который купила по настоянию Джека. Кошки потрусили за ней к двери. Вонищенка мысленно приказала обоим оставаться дома. Оба сердито взвыли в ответ, но отступили в сторону. Возясь с замком, она заметила, что черный шмыгнул к другому выходу, чтобы последовать за ней.

На станции метро Вонищенка придержала дверь вагона, чтобы кот успел войти. Черный был недоволен тем, что его заметили, но обрадовался, что ему не придется бежать за поездом или искать другой путь. Тяжело дыша, он улегся у ее ног. Теперь такие пробежки были ему не по силам.

Народу в метро почти не было; она вышла на 96-й улице, прошла два квартала по Централ-Парк-Уэст и увидела Розмари — та сидела на скамейке на автобусной остановке. При виде нового облика подруги ее глаза расширились, но она ничего не сказала.

— Идем.

Вонищенке не терпелось покончить с этим. Внезапно она ощутила на себе взгляд серого кота. Она подняла глаза, но на деревьях в парке никого не было.

— Думаю, я готова. — Розмари немного поколебалась, прежде чем потянуть на себя тяжелую стеклянную дверь.

— Уж пожалуйста, синьорина.

Вонищенка с черным котом, ни на шаг не отступавшим от нее, вошла следом.

Теперешний консьерж больше не принадлежал к числу доверенных лиц Гамбионе. Он был совсем молоденький, и Вонищенка заметила, что перед ним лежит раскрытый учебник по договорному праву. Розмари показала ему ключ и расписалась в журнале гостей как Роза-Мария Гамбионе.

В лифте она вытащила из кармана еще один ключ и нажала на кнопку верхнего этажа.

— Я не была здесь пять лет.

— Ты точно хочешь, чтобы Роза-Мария вернулась? — Вонищенка протянула руку и коснулась плеча подруги. — Тебе ведь так хотелось оставить все это позади. Твоего отца, Семью, все. Ты собиралась искупить его грехи. А теперь хочешь стать такой же, как он?

— Нет! — Розмари бросила на Вонищенку сердитый взгляд, потом опустила голову, — Сюзанна, я могу сделать много хорошего, изменить Семью.

— Зачем? — Кабина резко остановилась, и Вонищенка, не привычная к высоким каблукам, едва не потеряла равновесие. — Пускай погибает. Так им и надо. Они преступники.

Розмари вышла на площадку.

— Без людей здесь как-то пустынно. Раньше здесь всегда стояла отцовская охрана.

— Ты тоже хочешь так жить?

Розмари отперла двухстворчатую дубовую дверь и обернулась — бледный силуэт в темном дверном проеме.

— Сюзанна, как ты не понимаешь, что я могу все изменить? Я могу положить конец насилию и убийствам.

— А можешь погибнуть сама.

— Ради этого стоит рискнуть. — Розмари широко распахнула двери и вошла в квартиру. — Я в это верю.

Вонищенка смотрела, как новая глава Семьи Гамбионе идет по темной передней.

— Я знаю, что ты веришь. Бог в помощь, — пробормотала она так тихо, что услышать ее мог только черный кот.

Розмари показала подруге квартиру, рассказала о счастливых минутах, проведенных здесь. А их было немало: праздники, семейные сборища, дни рождения. Под конец они вошли в библиотеку.

Обитые панелями из темного ореха стены были заставлены книгами, тяжелые занавеси, казалось, поглощали большую часть света. Несмотря на гнетущую атмосферу, Розмари рассмеялась. Вонищенка удивленно взглянула на нее, и та объяснила:

— Это ужасно. Видишь все эти книги? Мой отец скупал их оптом. Ему было все равно, что это за книги, главное — чтобы в кожаных переплетах и выглядели солидно. Я пробиралась в библиотеку и тайком читала их. Готорна, По и Эмерсона. Это было здорово. — Она помолчала. — Жизнь здесь не всегда была тяжелой.

Гладя спинки стульев, окружавших огромный овальный стол, Розмари подошла к креслу во главе стола. На миг она обвила его спинку руками, как будто обнимала человека. Потом выдвинула кресло и уселась в него.

— Ты сможешь сама отыскать дверь? — Она откинулась назад и показалась вдруг совсем маленькой на фоне массивной резной спинки. — Я хочу немного подумать.

Вонищенка вышла из комнаты с таким чувством, как будто только что увидела призрака. Войдя в лифт, она присела и начала гладить черного кота, пока он не замурлыкал. Она поднялась и поплотнее закуталась в свой плащ.

Солнце уже вставало; с каждой минутой на улицах прибывало машин, пока гудки и выхлопные газы решительно не заявили о том, что начался новый день. Серый кот все еще следил за ней, и с первой попытки ей не удалось уловить, что он чувствует. Незачем лезть к нему в душу. Вонищенка похлопала черного кота по загривку и отпустила его в парк, повидаться с сыном.

Потом встала на обочине и подозвала такси — пора было ехать в ресторан.

В такси, лавировавшем в сгущающемся утреннем потоке машин, Вонищенка принялась обдумывать темы для разговора. Все, что она помнила из шестидесятых годов, не казалось ей уместным. Интересно, любит ли Пол кошек? Пусть только попробует не любить!

— Ну и как ты нашел меня на Могиле Джетбоя?

Бреннан пожал плечами. Дженнифер несла мешок с книжками, а у ее спутника в руках были два полных пакета с китайской едой — девушка настояла, чтобы они зашли за ней в забегаловку неподалеку от ее дома.

— Проще простого. Я посадил «жучок» на плащ, который дал тебе. Этот живчик, который был с Фэтменом, телепортировал меня в туннель «Холланд», а это, к счастью, не так далеко от Могилы Джетбоя. Хотя, должен признаться, я опасался, как бы ты не выкинула какую-нибудь глупость, прежде чем мне удастся до тебя добраться. И не зря.

— Хм. А потом?

— Потом? Змей выставил своих ребят следить, чтобы никто не помешал им забрать книги. Ты, должно быть, проскользнула, когда они или обходили периметр или разбирались с кем-нибудь еще. В любом случае, я занял место одного из них, пока Змей с остальными вытаскивали твое бесчувственное тело из мавзолея. А потом мне оставалось только дожидаться удобного случая. Я его дождался и набросился на Змея.

— Кстати, а что ты с ним сделал?

Бреннан показал ей руку. Ладонь была в чем-то коричневом.

— Помнишь, я купил у уличного торговца горчицу? — Она кивнула. — Язык Змея — чрезвычайно чувствительный орган, он плохо переносит специи. Помимо нескольких неприятных минут, которые ему пришлось пережить, горчица должна была еще и уничтожить все следы твоего запаха. Так что, думаю, больше он тебя не потревожит.

— Спасибо тебе. И за то, что спас мне жизнь, тоже.

— Ты сделала то же самое для меня. Я ни за что бы не сумел отобрать у Кина пистолет.

Дженнифер кивнула. Она впервые использовала свои способности таким образом, и, хотя это произошло случайно — и Кин все-таки пытался убить ее, — сейчас, когда у нее появилось время подумать, к горлу подступила тошнота. Столько крови…

Некоторое время они шли молча. Она чувствовала на себе взгляд Бреннана, но ничего не говорила, пока они не поднялись на четвертый этаж и не оказались перед дверью ее квартиры.

— Ну, вот мы и пришли.

Книги были повсюду в комнате, придавая ей уютный, обжитой вид. Бреннан поставил пакеты с едой на барную стойку, отделявшую кухонный закуток от всей комнаты.

— Будь как дома, — сказала она и отправилась на кухню — поставить на плиту кофейник и достать из буфета посуду. Она обернулась и увидела, что Бреннан стоит посреди комнаты с нетерпеливым выражением на лице. — Что, хочешь посмотреть книгу?

Дэниел кивнул. Она стащила с плеча мешок, положила его на стойку рядом с пакетами. Потом выбрала коробку с жареным рисом с креветками и потянулась к другой — с курицей в кисло-сладком соусе.

— Ну, смотри.

Если Бреннан и заметил в ее голосе обреченную нотку, то виду не подал. Он нетерпеливо шагнул вперед, схватил мешок и заглянул в него. Дженнифер отправила в рот кусок курицы, но вкуса почему-то совсем не почувствовала.

— Это что, шутка? — секунду спустя осведомился Бреннан ровным бесцветным голосом.

В руках он держал дневник Кина.

Девушка сглотнула.

— Нет. Нет, не шутка, — произнесла она севшим голосом.

Дэниел пролистал дневник, не веря своим глазам.

— Он пустой! — Бреннан продемонстрировал ей чистые страницы.

— Я знаю.

Дженнифер отложила вилку и впервые за все время в упор посмотрела на Бреннана.

— Что за чертовщина? — спросил он со злостью в голосе.

На щеках у него заходили желваки.

— Ну, насколько я могу предположить, чернила не перешли в нематериальное состояние, когда я сделала книги призрачными. Понимаешь, чтобы сделать плотное вещество типа свинца или золота нематериальным, нужно приложить особые усилия, а он, должно быть, использовал для письма что-то в этом роде… ну и… сам видишь… — Она осеклась.

— Я. Прошел. Через. Все. Это. Дерьмо. Ради. Чистой. Тетради.

— Я не решалась тебе рассказать, — призналась Дженнифер. — Сначала я не до конца тебе доверяла. А потом, когда поняла, как это для тебя важно, просто не знала, как к этому подступить.

Бреннан молча смотрел на нее; она вся сжалась, ожидая, что он закричит, отшвырнет дневник, ударит ее — сделает что угодно, но только не то, что он сделал.

— Ради чистой тетради, — повторил он.

Гроза на его лице рассеялась так же быстро, как и собралась. Дэниел Бреннан опустился в широкое мягкое кресло у книжного шкафа, протянул руку и взял со стула раскрытого «Скарамуша», который лежал корешком вверх.

— Ишида, мой роши, знал бы ты, что мне пришлось пережить за этот день. Какой урок ты бы из этого извлек? Скажи-ка, — он посмотрел на Дженнифер серьезным испытующим взглядом, — какой урок можно извлечь из чистой тетради?

— Я… я не знаю, — замялась она.

Он пожал плечами.

— Вот и я не знаю. Новый коан, над которым следует медитировать. — Бреннан снова пролистал дневник с непонятным выражением на лице. — Разумеется, — проговорил он миг спустя, — Кин не знает, что тетрадь пуста. Понятия об этом не имеет.

Он улыбнулся — это была первая настоящая улыбка, которую Дженнифер видела на его лице. Он взглянул на нее, и его улыбка стала шире, переросла в смех. То был радостный, очищающий смех. Девушка поняла, что он очень давно уже не смеялся вслух, и поймала себя на том, что тоже улыбается — от облегчения и от осознания прочной связующей нити, которая уже протянулась между ними.

Бреннан поднялся, все еще смеясь и качая головой, и подошел к стойке. Их глаза находились на одном уровне. Пожалуй, ему даже пришлось приподнять голову. Дженнифер еще не видела его лицо по-настоящему улыбающимся — и таким оно ей понравилось. И Дэниел сказал ей — без слов, — что и ему нравится то, что он видит.

Он стащил капюшон и положил его на стойку. Напряжение покинуло его лицо, и он вдруг показался девушке на много лет моложе, чем был, когда она впервые его увидела.

— Ты взяла яичные рулетики?

Дженнифер взглянула на маленькие коробочки с китайской едой и ощутила странный, неожиданный, не поддающийся объяснению острый прилив счастья.

Когда Джеку наконец удалось отыскать клуб «Шизики», то, глядя на мелькающую неоновую женщину, оседлавшую вход, он понял, почему это заведение не принадлежит к числу тех, что усиленно себя рекламируют. Кое-кто, наверное, отыскивал это место, просто повинуясь голосу самых темных своих инстинктов.

Неон каленым железом бил в глаза; дверь никто не охранял. Вероятно, в такое время здесь бывали лишь самые верные клиенты.

Дым, приглушенный гул голосов, неоновые же геометрические фигуры основных цветов — таковы были его первые впечатления.

В конце зала явно уставшая стриптизерша бессвязно подергивалась на цилиндрической вращающейся сцене. В розовом свете прожекторов она извивалась в медленном ритме, которого Джек даже не слышал. Он прищурился, пытаясь разглядеть что-нибудь в дыму. Живот танцовщицы был испещрен чем-то вроде пар вертикальных губ. Из одежды на ней оставались только крохотные трусики.

Джек отвернулся и принялся оглядывать столики. Потом двинулся к убогой барной стойке, обшитой досками. В глаза ему бросился ряд кабинок. В одной из них сидела девушка — совсем молоденькая, с черными волосами, ниспадающими по бокам тонкого личика, в изумительно-синем платье. Она в упор смотрела на него.

К ней склонился ничем не примечательный мужчина в коричневом костюме и что-то ей говорил. Не обращая внимания на незнакомца, Джек подошел к девушке. Она нерешительно улыбнулась.

— Дядя Джек?

Малахитовый глаз в серебряном аллигаторе, свисавшем с ее левой мочки, вспыхнул в луче прожектора.

— Корделия!

Она мгновенно выпорхнула из кабинки и обняла его с такой силой, как будто она была пассажиркой третьего класса, а он — обладателем единственного спасательного круга на «Титанике». Они долго стояли так.

Мужчина, который только что разговаривал с Корделией, заметил:

— Эй, раз уж вам так приспичило, могли бы снять номер. — Но это было сказано совершенно беззлобно.

Джек через плечо Корделии взглянул на него. Пиджак коричневого костюма выглядел изрядно пожеванным, галстука не было. По мнению Джека, он выглядел в точности так, каким представляют потасканного отставного агента ФБР на мели.

Человечек криво ухмыльнулся.

— Эй, я подумал, никому не будет вреда, если я попытаюсь к ней подъехать. Без обид.

— Мы знакомы? — спросил Джек.

— Меня зовут Экройд, — представился мужчина, — Джей Экройд, частный детектив.

Он протянул руку. Джек сделал вид, что не заметил ее. Они несколько секунд смотрели друг другу в глаза. Потом Экройд улыбнулся.

— Все кончено, приятель. По крайней мере, на ближайшее время. Все устали, как собаки. Перемирие, — Он обвел бар рукой. — И потом, никто не стал бы ничего делать, пока Билли Рэй цедит свое пиво. — Джек взглянул туда, куда указывал палец Экройда. За столиком одиноко сидел человек в обтягивающем белом костюме. У него было какое-то асимметричное, распадающееся на части лицо. По его челюсти расплывался багровый синяк, а пиво он пил через соломинку. — Гордость министерства юстиции, — пояснил Экройд, — Послушай, остынь, возьми себе что-нибудь выпить, поболтай с племяшкой. — Он попятился из кабинки, — Мне все равно надо на свежий воздух.

Экройд устремился к двери, слегка путаясь в ногах.

— Садись, дядя Джек, — Что пьешь?

Он постучал пальцем по ее бокалу.

— «Севен-ап». — Она хихикнула. — Я хотела «Ар-си-колу», но здесь ее не продают.

— На Манхэттене можно достать что угодно. Ты просто попала в плохой район.

Официантка в атласной маечке и шортах с узором из маленьких бугорков на коже подошла к ним.

— Что будете пить?

Джек заказал «Айрон сити». Это был сорт импортного пива, которое подавали в подобных местах.

— Какого черта ты здесь ошиваешься? — спросил он. — Мы с Вонищенкой… с моей приятельницей… весь день тебя разыскиваем. Я видел тебя на автовокзале, но ты ушла, прежде чем я успел пробраться через толпу. С тобой был какой-то мужчина, похожий на сутенера.

— Думаю, он и был сутенер. — Корделия пожала плечами. — Один человек по имени Несущий Гибель… он выручил меня. — Она поколебалась. — Хотя потом он попытался помочь убить меня. Чудной это город, дядя Джек.

— Я перед ним в долгу, — сказал Джек. — Как бы там ни было. — На долю секунды он ощутил, как начало изменяться его лицо, как стала вытягиваться челюсть. Он сделал глубокий вдох, откинулся на спинку сиденья и почувствовал, что его зубы вновь обрели человеческую форму. — Что ты здесь делаешь? Дома все с ума сходят.

— А ты что здесь делаешь, дядя Джек? Мама и все остальные родственники вечно рассказывают, как ты сбежал и почему отправился сюда.

— Верно. Но я в состоянии сам о себе позаботиться.

— И я тоже! Ты удивишься… — Она помолчала, потом продолжила: — Знаешь, сколько всего со мной за сегодня произошло? — Девушка не стала ждать, пока Джек покачает головой. — Я даже все тебе рассказать не могу. Представляешь, сутенер пытался похитить меня, я познакомилась с несколькими необыкновенными и потрясающими людьми, встретила совершенно фантастического мужчину — Фортунато, — едва не погибла, а потом…

Она замялась. Джек покачал головой.

— Господи боже ты мой, и что же было потом?

Она наклонилась к нему, взглянула ему прямо в глаза и сказала, очень серьезно:

— Произошло что-то невероятное.

Джек едва не расхохотался, но удержался.

— Что, Корделия? — спросил он так же серьезно.

Даже в дымном полумраке было видно, как девушка покраснела.

— Почти как тогда, когда у меня начались месячные, — сказала она наконец. — Понимаешь? Наверное, нет. В общем, это произошло, когда я была в той квартире, и старик попытался убить меня. Что-то изменилось. Это трудно описать.

— Думаю, я понимаю.

Корделия спокойно кивнула.

— Я тоже так думаю. Поэтому ты уехал из дома, да?

— Пожалуй. Ты… — теперь запнулся он. — Ты изменилась, верно? Теперь ты не та, какой была прежде.

Племянница с жаром кивнула и принялась сбивчиво объяснять.

— Я пока не понимаю, в кого превращаюсь. Знаю только, что, когда Бес — ну, помощник того старика, он хотел вырвать у меня сердце или еще что-то — попытался схватить меня, я поняла, что дело плохо, и тогда… — Она выразительно пожала плечами, — Я убила его. Убила, дядя Джек. У меня вдруг появилось ощущение, что я могу пустить в ход что-то, спрятанное глубоко в моем мозгу, то, чем я раньше не умела пользоваться. Что я могу что-то сделать с теми людьми, которые пытались повредить мне. Я смогла сделать так, чтобы они перестали дышать, чтобы их сердца прекратили биться, — я даже сама точно не знаю, что. В общем, этого хватило. И вот я здесь. — Она снова обняла его за шею. — Я очень рада.

— Да уж, хороший ты нашла способ открыть у себя новые способности, — ухмыльнулся Джек. — Послушай, ты готова ехать домой?

— Домой? — опешила она.

— Ко мне. Ты можешь жить у меня. Мы все уладим. Твои родители на ушах стоят.

— Я не вернусь домой, дядя Джек. Никогда в жизни.

— Ты должна поговорить с родителями.

Девушка покачала головой.

— А потом ты посадишь меня на автобус. Я сойду на первой же остановке. Я все равно сбегу. Клянусь тебе. — Она отвернулась от него.

— Да что случилось, Корделия? — недоуменно спросил он.

— Дядя Джейк. Вернее, дедушка Джейк.

— Гаденыш Джейк? — Джек начал прозревать, — Он что…

— Я не вернусь, — сказала она.

— Ладно. Ты не вернешься. Но поговорить с Робертом и Элуэттой надо.

К его изумлению, племянница расплакалась.

— Нет.

— Корделия…

Она утерла слезы. В тонких чертах ее лица теперь проскальзывало что-то жесткое, в голосе звучала сталь.

— Дядя Джек, ты должен понять. За сегодняшний день очень многое произошло. Может быть, я стану одной из гейш Фортунато, или буду разносить напитки в заведении вроде этого, или пойду в Колумбийский университет и выучусь на ядерного физика, или еще что-нибудь. Что угодно. Не знаю. Я не та, кем была прежде. Я не знаю, кто я — кто я теперь. Но собираюсь это выяснить.

— Я могу помочь тебе, — сказал он спокойно.

— Правда? — Она в упор посмотрела на него. — Ты действительно знаешь, кто ты такой?

Джек ничего не ответил.

— Вот так. — Девушка медленно покачала головой. — Я очень люблю тебя, дядя Джек. Мне кажется, у нас много общего. Но я хочу выяснить, кто я такая. Я должна это выяснить. — Она поколебалась. — Не думаю, что ты очень откровенен с собой самим или с людьми, которые тебя окружают.

Корделия словно заглянула внутрь него, направила ослепительный луч прожектора в его разум и душу. От этого непреклонного взгляда и от полумрака ему стало не по себе.

— Эй! — Это кричал Экройд, который просунул голову в дверь. — Вы должны это видеть! Все до единого!

Он снова исчез на улице.

Корделия и Джек переглянулись. Девушка влилась в поток тех, кто повалил к двери. Джек поколебался, потом последовал ее примеру.

Ночь кончилась. Над Ист-Ривер занимался рассвет. Экройд стоял на улице и тыкал в небо.

— Смотрите!

Все подняли головы. Джек прищурился и сначала даже не понял, что там такое. Потом картина слилась в единое целое.

Это был самолет Джетбоя. Сорок лет спустя «ДБ-1» снова реял в небе над Манхэттеном. Красный фюзеляж рдел в первых лучах зари.

Что-то было не так. Потом Джек понял, что именно. За крыльями и хвостом самолета тянулись белые реактивные струи. «Что за дьявольщина?» — подумал он. Но, как и все остальные вокруг, не мог оторвать от самолета завороженных глаз. Как будто все разом затаили дыхание.

Потом… крыло «ДБ-1» стало складываться назад и оторвалось от фюзеляжа. Самолет разваливался на куски.

— Господи-боже-мой-джокер-Иисусе, — ахнул кто-то. Это прозвучало почти как молитва.

Это был не «ДБ-1», вернее, не настоящий «ДБ-1». Обломки самолета, кружившиеся в воздухе, были сделаны из ярких цветов, скрученных бумажных салфеток и проволочного полотна. Всего-навсего декоративный самолет, который вчера возили на платформе.

На улицы Манхэттена начали медленно осыпаться обломки, в точности как четыре десятилетия назад.

Джек увидел, что скрывалось внутри макета самолета Джетбоя. Он различил стальной панцирь, характерные очертания видоизмененного корпуса «фольксвагена — жука».

— Слава богу! — воскликнул кто-то, выразив всеобщее мнение. — Это Черепаха!

Джек услышал приветственные крики, несшиеся из соседних кварталов. Облетели последние обломки макета «ДБ-1», и Черепаха заложил победный вираж. Затем он описал изящную дугу и исчез на востоке, скрывшись в лучах солнца, которое уже показалось над вершинами небоскребов.

— Нет, вы представляете? — захлебывался один из посетителей «Шизиков», — Черепаха жив. С ума сойти.

По его лицу расплывалась широкая ухмылка.

Вдруг Джек осознал, что Корделия больше не стоит рядом с ним. Он принялся в замешательстве озираться по сторонам.

— Она просила передать вам, что у нее есть дела, — сообщил из-за плеча Экройд. — Она даст вам знать о себе.

Джек беспомощно развел руками.

— Как я найду ее?

— Вы же нашли ее сегодня утром, разве не так? — Человечек поколебался. — Да, кстати, она просила передать, что любит вас. — Он хлопнул Джека по плечу, — Идемте, я угощу вас пивом. — Он повернулся к неоновой женщине. В свете занимающегося дня она побледнела. Детектив обернулся через плечо и пообещал: — Я дам вам мою визитку. На худой конец, наймете меня.

Джек заколебался.

— Я представлю вас народу, — продолжал Экройд. — Я слышал, вы начали изменяться прямо там. Я вас не знаю, но у меня такое чувство, что среди наших коллег немало таких, с кем вы еще не знакомы. Пора вам завести с ними знакомство.

Билли Рэй слышал эти слова.

— Пошел к черту! — рявкнул он.

Экройд ухмыльнулся.

— Эти ребята из министерства юстиции не переваривают нас, сыщиков.

Прежде чем последовать за ним внутрь, Джек еще раз взглянул на восток. В сиянии солнечных лучей он не мог разглядеть Черепаху.

Наступало новое утро. С другой стороны, каждое утро было новым.

Чтобы поймать такси до Джокертауна, Спектор ухлопал добрую часть часа. Он уселся на заднее сиденье и принялся листать утреннюю «Тайме». На первой полосе в траурных рамках были напечатаны фотографии всех погибших тузов. Рядом с изображением Черепахи красовался вопросительный знак, но он, очевидно, был цел и невредим.

Спектор был почти счастлив. Однако он недоумевал, как сам умудрился остаться в живых. Он всегда выходил сухим из воды — как большинство неудачников.

— Ну и денек же вчера выдался, скажу я вам, — сказал таксист.

— Вчера?

Спектор покачал головой. Слишком уж много всего произошло за последние сутки. Они походили на затянувшийся дурной сон.

— Да. По мне так, хоть бы все эти тузы друг друга поубивали. Мне от этого было бы ни холодно, ни жарко.

Спектор пропустил его слова мимо ушей и раскрыл спортивный раздел. Интересно, в этом году дела у «Нетс» пойдут получше?

— А вам?

— А?

— Что вы думаете о тузах?

— А я о них не думаю. Почему бы вам не закрыть рот и не следить за дорогой?

Прошло несколько минут, прежде чем таксист снова подал голос.

— Приехали. И за каким чертом вам понадобилось сюда тащиться?

Спектор открыл дверцу и вылез из машины. Потом дал шоферу стодолларовую купюру.

— Ждите здесь.

— Договорились. Только учтите, я не могу сидеть здесь все утро.

Спектор подошел к сетке ограды. Настало время снова навестить Ральфа. Не исключено, что он слишком устал, чтобы убить старика. Вообще-то император свалки ничем не заслужил такой участи.

Молодой чернокожий мужчина в зеленой ветровке и красной кепке встретил его у ограды.

— Вам что-то нужно?

— Да, вчера вечером здесь были несколько груженных мусором барж и один бродяга по имени Ральф. Где они?

Негр развернулся и ткнул в направлении реки.

— На пути к Фреш-Киллс. Но там один мусор.

— Ясно. Спасибо. — Спектор посмотрел вслед уходящему негру, потом повернулся к реке. — Можешь жить спокойно, Ральф. Смотри только, не сболтни ненароком какую-нибудь глупость.

Таксист забибикал. Да, кое в чем мусорщик был прав. Нет ничего лучше, чем быть самому себе начальником. Пока он был на побегушках у Астронома и Лэтхема, в него стреляли, ему сломали руку, откусили ногу и зашвырнули на верхушку информационного табло на стадионе «Янки». Хватит! Он больше не будет пистолетом, которым какой-нибудь большой начальник целит в кого-нибудь другого. Теперь он сам будет решать, кого и когда убивать.

И снова бибиканье.

— Ты у меня посигналь еще, придурок, — пробормотал себе под нос Спектор. — Давай, еще разок.

Небо на востоке начинало светлеть, но солнечные лучи не давали тепла. В порту уже кипела жизнь. Кто только просыпался, кто уже пил первую за день чашку кофе. Спектор намеревался отправиться в постель и проспать целую неделю кряду. Разговоров об этом Дне дикой карты хватит на неделю, а не то и на месяц.

— Да, Ральф, ты открыл мне глаза. Впредь я буду сам собой командовать. Хватит за другими дерьмо подтирать.

Шофер снова протяжно бибикнул. Спектор медленно развернулся.

— Ты сам напросился, болван.

Беспредельная боль всколыхнулась в нем. Черта с два он сейчас поймает другое такси!

Даже в самые темные предрассветные часы Манхэттен никогда не засыпает по-настоящему, но, когда Хирам Уорчестер высадился из такси, на Риверсайд-драйв было безлюдно и тихо. Тишина казалась почти зловещей. Он расплатился с шофером, отыскал ключи и поднялся на крыльцо своего дома. Ничто и никогда еще не казалось ему столь гостеприимным.

Очутившись внутри, Хирам устало зашагал по лестнице. По пути он разделся, повесил смокинг на деревянный выступ на полированных перилах, галстук и рубаху бросил на ступенях, туфли оставил на первой площадке, брюки — на второй. Горничная завтра уберет, подумал он. Хотя «завтра» — это уже сегодня, разве не так? Нет, решил он. Неважно, что говорит календарь. День дикой карты продолжается и будет продолжаться, пока он не уснет.

Окна его спальни, расположенной на третьем этаже, выходили на Гудзон. Уорчестер подошел к окну и распахнул его настежь, полной грудью вдохнул прохладный утренний воздух. Небо на западе казалось полотнищем темного атласа, но над Джерси уже начинало рассветать. Однако самым прекрасным зрелищем в комнате была его громадная водяная кровать со взбитыми манящими подушками и одеялом, аккуратно подогнутым так, что из-под него виднелась чистая фланелевая простыня. Теплая и уютная, она манила к себе. Хирам с блаженным вздохом улегся, чувствуя, как под ним мягко перекатывается вода. Он забрался под одеяло и закрыл глаза.

Где-то расхохотался Плакальщик, Малыш Динозавр пронесся по залу «Козырных тузов», роняя клочья плоти в расставленные тарелки. Маньяк с луком и стрелами целился ему в глаз, но Щелкунчик Джей с язвительной прибауткой отсылал его прочь. Лица смотрели на него, избитые и кровоточащие, с глазами, полными боли: Тахион, Жабр, старая женщина-джокер, похожая на улитку. Водяная Лилия улыбалась, и по ее обнаженной коже скатывались струйки воды, как будто она только что вышла из душа, а ее волосы поблескивали в мягком свете люстры, и она выходила на балкон, чтобы взглянуть на звезды, а потом забиралась на парапет и тянулась к ним, тянулась, тянулась… Хирам пытался остановить ее, кричал, чтобы она была осторожна, но ее нога соскользнула, и в тот миг, когда она начала падать, он увидел, что это вовсе не Джейн, а Эйлин, Эйлин, тянувшая к нему руки, молившая о помощи, но он не успел, и его возлюбленная полетела вниз, крича. Во сне падение не кончается никогда.

Потом он очутился на кухне — готовил что-то, помешивал содержимое пузатой кастрюли, какую-то липкую жижу, которая лениво булькала и была похожа на кровь, а он остервенело мешал ее, потому что знал — гости скоро придут, а еда еще не готова и вообще никуда не годится, она им не понравится, и он сам им не понравится, он должен приготовить все, должен позаботиться, чтобы все было безупречно. Хирам начал мешать быстрее, и вот уже раздались шаги, они слышались громче и громче, эти тяжелые шаги по ступеням, приближались и приближались…

Он подскочил на кровати, разметав подушки и простыни, в тот самый миг, когда кулак, размером и цветом в точности напоминавший копченый виргинский окорок, проломил закрытую дверь спальни. Послышался удар: один, другой, третий — и дверь разлетелась в щепки. На пороге стоял Дубина.

Семифутового роста, он был одет в плотно прилегающий кожаный костюм. Отвратительную квадратную голову покрывали загрубелые ороговевшие наросты, маленькие глазки злобно горели под массивным костяным гребнем — один ярко-синий, другой кроваво-красный. Правая сторона губ заросла гладкой блестящей рубцовой тканью, по лицу расплывался огромный зеленоватый синяк. Уши у него были кожистые, пронизанные паутиной вен, как крылья летучей мыши, голову вместо волос покрывали нарывы.

— Сволочь! — закричал он голосом, который вырывался из половины рта, точно обжигающий пар. — Туз недоделанный! — вопил он. Пальцы его правой руки были сжаты в вечный кулак и заросли гребнями грубой ороговелой кожи. Когда он сжал в кулак и левую руку, мышцы на ней пошли буграми, и кожаная куртка лопнула по швам. — Я убью тебя, ты, поганый жирный слизняк!

— Ты — кошмар, — сказал Хирам. — Ты мне снишься.

Дубина с воплем пнул кровать. Деревянная рама треснула, пластик лопнул, и простыни начали пропитываться водой — как будто из матраса забил маленький фонтанчик. Уорчестер оцепенело сидел, не чувствуя, что вода мочит его белье, и потрясенно хлопал глазами. «Это не сон», — твердил он себе. Дубина потянулся и, левой рукой ухватив его за майку, поднял высоко в воздух.

— Скотина! — вопил великан. — Меня вышвырнули на улицу, ты, ублюдок жирный, вонючий кусок сала, меня выставили, и все из-за тебя. Я убью тебя, ты, дерьмо, ты уже покойник, слышишь, нет, я спрашиваю: ты меня слышишь?

Правой рукой он размахивал у Хирама перед носом — бесформенный ком из кости, рубцовой ткани и ороговелой мозоли.

— Я могу танк превратить этим в котлету, ты, жирная свинья, так что вообрази, во что превратится твоя жирная морда! Видишь? Нет, ты это видишь, сволочь?

Уорчестер, болтавшийся в воздухе, умудрился кивнуть.

— Да. — И тоже поднял руку, — А ты видишь вот это? — Он сжал пальцы в кулак.

Дубина оторвался от пола и повис вниз головой; изо всех сил цепляясь за свою предполагаемую жертву, он сучил ногами и принялся выкрикивать какие-то угрозы.

— Эй, потише!

Хирам попытался оторвать пальцы Дубины от своей майки, но джокер был слишком силен. Тогда он нахмурился и вернул себе нормальный вес.

И удвоил его.

И еще удвоил.

Вместо того чтобы пытаться отпихнуть Дубину, он притянул его поближе, крепко прижал к необъятному животу и плашмя рухнул на пол. Это был уже второй раз за сегодняшний день, когда он слышал, как ломаются кости.

Хирам поднялся на ноги, тяжело дыша; сердце у него в груди колотилось как бешеное. Он уменьшил свой вес и хмуро посмотрел на Дубину, который держался за ребра и визжал. Когда тот снова взмыл в воздух, туз схватил его за запястье и лодыжку и вышвырнул из открытого окна.

Дубина полетел вверх. Уорчестер долго стоял у окна и смотрел, как он поднимается ввысь. Ветер дул с запада, он понесет его над городом, к Ист-Ривер, к Лонг-айленду и в конце концов к Атлантическому океану. Интересно, этот придурок умеет плавать?

Постель была безнадежно испорчена. Хирам подошел к шкафу. Постоял с простынями в руках, покачал головой и аккуратно убрал их обратно на полку. Что толку? Ночь почти кончилась, а у него еще уйма дел: к обеду должны открыться «Козырные тузы», кто-то должен присмотреть за восстановительными работами, а через несколько минут уже рассветет и начнется новый день. Все равно он слишком устал, чтобы заснуть.

Глубоко вздохнув, Хирам Уорчестер спустился в кухню и принялся за стряпню. Он приготовил себе омлет с сыром и тройной порцией бекона, поджарил несколько маленьких красных картофелин с луком и перцем и запил это все большим бокалом апельсинового сока и кружкой свежесваренного ямайского «Блу-маунтин».

После этого он почти уверился, что будет жить дальше — долго и счастливо.

Город вокруг пробуждался. Несколько миллионов людей занимались повседневными мелочами. Вереница самых обычных, ничем не примечательных, уютных дел, которые составляют костяк жизни. И Рулетка ощутила, как внутри нее шевельнулся интерес, затеплилась искорка предвкушения. Такие будничные чувства в сравнении с одержимостью, которая владела ею совсем недавно, — но такие успокоительные в своей простоте. Она решила, что начнет с чашки кофе. А что потом? Возможности были безграничны.

Торговые суда еще ходили на Дальний Восток. На них еще можно было купить билет, хотя стоили они перед самым отправлением очень недешево.

Но с этим было покончено. Чернокожий красавец стоял на корме, глядя на проплывающий мимо Губернаторский остров.

Над Бруклином вставало солнце. Под ногами у Фортунато вздымалось и опадало море — безбрежное, неторопливое, изменчивое и — все же неизменное. Ему предстояло стать первым в череде новых учителей.

В 1979 году в издательстве «Эйс Букс» вышел «Мир воров» Роберта Асприна, первый том долгоиграющего цикла романов о вымышленном городе Санктуарий и наводнявшей его улицы пестрой шатии воинов, чародеев, принцев, мошенников и воров, среди которых периодически появлялся какой-нибудь залетный гость из столь же пестрого пантеона богов. Так начался самый настоящий бум в жанре антологий.

У «Мира воров», безусловно, были предшественники. В комиксах, изданных как «Марвелом» так и «Ди-Си», были коллективные миры, в которых герои и злодеи обитали бок о бок, постоянно переходили друг другу дорогу, дружили, враждовали, заводили романы. В прозе существовали лавкрафтовские мифы о Ктулху, причем Лавкрафт поощрял своих друзей-писателей заимствовать элементы из его рассказов и присочинять новые. Роберт Говард, Кларк Эштон Смит, Роберт Блох, Август Дерлет и другие с удовольствием подхватили эту игру. Потом сам Лавкрафт упоминал в своих произведениях о богах, культах и заклятых книгах, рожденных фантазией его последователей, и с течением времени мифы обогащались и обрастали новыми подробностями.

Много позже появилась на свет «Медея: мир Харлана». Харлан Эллисон собрал вокруг себя группу самых известных научных фантастов, и они произвели на свет воображаемую планету, подробно описав ее флору, фауну, географию, историю и орбитальную механику, после чего каждый автор сочинил свой эпизод, каждый из которых разворачивался в созданном ими совместно мире.

И все-таки именно «Мир воров» стал той краеугольной книгой, которая задала тон современным коллективным мирам и породила целый сонм подражателей. «Иткар», «Лайавек» и «Меровинганские ночи» были фэнтезийными мирами в стиле меча и магии, как и сам «Мир воров». «Приграничную полосу» с ее панкующими эльфами и современным антуражем уже можно было отнести к более урбанистической фэнтези. «Флот» и «Мир войны» представляли собой попытку создания коллективного мира в жанре космической оперы, «Бухта Грейстоун» распространила его на жанр хоррора, а «Герои в аду» отправили его, естественно, в ад. Одни из этих циклов вышли раньше, другие последовали за ними. Какие-то растянулись надолго, некоторых хватило на одну-две книги. В конечном итоге «Дикие карты» пережили их всех и стали самым долгоиграющим циклом в жанре коллективного мира: двенадцать томов вышло в издательстве «Бэнтем» и три в «Баэне»… и еще два тома сейчас в работе. Таким образом, я могу похвастаться уникальным опытом работы с коллективными мирами, и в этом мне нет равных среди других редакторов.

Когда «Дикие карты» еще только зарождались, мой редакторский опыт ограничивался «Новыми голосами», ежегодным (так предполагалось) сборником рассказов финалистов конкурса имени Джона Кэмпбелла. Ввязываясь в эту затею, я понимал, что коллективный мир — совсем другая материя, и притом не из тех, что легко поддаются обработке, поэтому был твердо намерен разузнать о нем как можно больше. Боб Асприн и Лин Эбби щедро поделились сведениями обо всех трудностях и подводных камнях, с которыми столкнулись в процессе редактирования «Мира воров», и уроками, которые вынесли из этого. Уилл Шеттерли и Эмма Булл тоже пошли мне навстречу и познакомили со своим опытом редактирования «Лайавека». На основе генерального договора, регулировавшего два этих цикла, мне удалось составить главный договор на «Дикие карты» — чтобы обеспечить строгий, но справедливый юридический базис, на котором должен был основываться наш цикл.

В ходе создания коллективного мира то и дело возникают сложные художественные вопросы, и самые важные касаются степени взаимосвязи между отдельными повестями, а также правил, которые их определяют. Я обнаружил, что каждый коллективный мир 80-х решал эту проблему по-своему, но некоторые решения оказались удачнее других. В одних книгах общим был только антураж, герои же никогда не пересекались друг с другом, да и события из одного повествования никак не влияли на все последующие. Каждый кусочек существовал обособленно, отдельно от общей географии и истории. В других циклах герои время от времени появлялись в «чужих» повествованиях, но эти истории были вполне самостоятельными. Однако лучшие антологии в жанре коллективных миров, самые занимательные и самые успешные, предполагали наличие не только антуража, но и действующих лиц и сюжетов. В таких и только таких книгах целое превращалось в нечто большее, нежели просто сумму его частей. Коллективные миры, в которых коллективное сводилось к минимуму, на мой взгляд, упускали то, ради чего, собственно, все и затевалось.

Я решил, что в «Диких картах» мы должны максимизировать коллективное. Более того, пойти намного дальше, чем кто-либо заходил в этой игре до нас. Настолько дальше, что, когда я делал свое «непристойное предложение» по поводу первых трех книг «Диких карт», я вообще не стал упоминать старый термин «коллективный мир» и пообещал издателям цикл «мозаичных романов».

Как я уже упомянул, первоначально были предложены три книги, исключительно по той причине, что нам хотелось сделать больше одного тома, но ни один издатель не подписал бы договор на двенадцать штук одним махом. Так появился прецедент, и впоследствии мы продолжили строить сюжеты, заключать договоры и писать книги группами по три — «триадами», как мы их называли, поскольку они не всегда образовывали трилогии (вторая триада растянулась на четыре книги, а третья — вообще на пять, но это уже тема для другого послесловия). Первые два тома первой триады (которые затем стали «Дикими картами» и «Козырными тузами», хотя в предложении у них были другие названия) содержат отдельные повести, в каждой из которых имеется свой сюжет и свой главный герой. Но все повести также образуют то, что мы назвали «надсюжетом», а между ними были добавлены промежуточные рассказы, которые призваны связать их в единое целое и создать ощущение «мозаичного романа», — в этом, собственно говоря, состояла наша цель.

Но по-настоящему мозаичным романом стала третья книга, в которой мы довели наш сюжет до решительной развязки. Ни один другой коллективный мир еще не замахивался на то, что мы намеревались сделать в «Неистовых джокерах»: единое взаимоувязанное повествование, в котором герои, сюжетные линии и события переплетались бы с начала до конца в семиголосом рассказе. Итогом такого сотрудничества, надеялись мы, должна была стать книга, которая читалась бы как роман, написанный сразу с множества точек зрения, а не как простой сборник связанных друг с другом повестей.

В моем предложении я назвал «Неистовых джокеров» «фильмом Роберта Олтмена в прозе». Подобно «Нэшвилю», «Свадьбе» и еще нескольким кинокартинам в фирменном олтменовском стиле, «Неистовые джокеры» должны были объединить множество самых разнообразных героев, чьи пути сходятся и вновь расходятся на протяжении всей книги. Местом действия был избран Нью-Йорк 15 сентября 1986 года — то есть в День дикой карты, сорок лет спустя после гибели Джетбоя и распыления такисианского ксеновируса над Манхэттеном. Действие книги должно было ограничиться одними сутками, что устанавливало строгие хронологические рамки, в которые нам предстояло уложить наши сюжетные линии.

Первые два тома «Диких карт» объединяли в себе произведения одиннадцати и девяти писателей соответственно, но в силу сложности задачи, на которую мы замахнулись, я решил ограничить «Неистовых джокеров» шестью сюжетными линиями (на самом деле на титульном листе указано семь имен, но Эдвард Брайант работал в соавторстве с Лианной Харпер, как и в первом томе). У каждого из семи героев, чьими глазами мы наблюдаем все происходящее, есть свои мечты, свои демоны и свои цели, в погоне за которыми они мечутся по всему городу, поднимаются на небоскребы и спускаются в канализационные коллекторы, сталкиваются с другими героями и вторгаются в другие сюжетные линии.

Итак, имелись семь отдельных сюжетов и один общий, все вместе — настоящая головная боль. Я выдергивал куски из рукописей и вновь склеивал их, тасовал и так и сяк, стремясь добиться идеальной последовательности всех наших интригующих событий, кульминаций, намеков и в то же время пытаясь держать в памяти весь хронологический и географический расклад. Полсотни раз мне казалось, что дело в шляпе, пока я не замечал, что у Йомена ушло битых шесть часов на то, чтобы добраться в Бруклин, или Фортунато находился в двух местах сразу, или Несущего Гибель в последний раз видели триста страниц назад. Тогда я вздыхал и снова принимался перетасовывать. Но в конце концов я все-таки справился с этой задачей. (Хотелось бы надеяться.)

Так была создана новая литературная форма, хотя никто из нас в то время не понимал этого. Мы сознавали, что участвуем в эксперименте, и случались дни, когда никто из нас не мог утверждать с уверенностью, что детище не получится мертворожденным. Это была самая трудная и самая напряженная редакторская работа в моей жизни; впрочем, писать было ничуть не легче.

Что и говорить, игра стоила свеч. Жанр мозаичного романа, похоже, пришелся по вкусу как читателям, так и критикам (хотя один критик, помнится, немало повеселил меня, подчеркнув в своей рецензии ту виртуозность, с которой я подогнал друг к другу стили столь несхожих авторов, когда я, разумеется, даже и не думал «подгонять» друг к другу никакие стили, предпочитая, чтобы каждый герой сохранил свой индивидуальный и узнаваемый голос).

И мы с моими соавторами сошлись в едином мнении: «Неистовые джокеры» стали лучшим на тот момент томом цикла. Наш эксперимент удался, и образец был задан. Полная мозаичность оказалась слишком сложной и трудоемкой формой, чтобы использовать ее в каждом романе, но на каждый третий том нас должно было хватить. Отныне все последующие триады «Диких карт» точно так же будут завершаться решающим, подлинно мозаичным романом, где все линии будут переплетаться примерно так же, как в «Неистовых джокерах».

Перед тем как закончить, позвольте мне добавить еще кое-что. Поскольку это послесловие, полагаю, все вы, кто читает эти слова (да-да, я обращаюсь именно к вам, нечего оглядываться, здесь никого нет, кроме меня и вас), уже перевернули последнюю страницу «Неистовых джокеров».

Если нет — остановитесь. Иначе никакого сюрприза не будет. То, что написано ниже, не предназначено для ваших глаз. И вообще, почему, как вы думаете, эта часть называется ПОСЛЕсловие, а? Ну-ка марш читать книгу!

Он уже ушел?

Отлично. А теперь я расскажу вам о Малыше Динозавре и о Плакальщике.

Из всех событий «Диких карт» сильнее всего наших читателей расстроила зверская расправа, которую Астроном учинил над Малышом Динозавром в «Неистовых джокерах». Даже годы спустя всякий раз, когда бы мы ни устраивали встречу с читателями, нам неизменно задавали вопрос: «Зачем вы убили Малыша Динозавра? Он был моим любимым героем». Плакальщик был менее заметным и куда менее популярным, но и у него нашлись свои поклонники, многие из которых забросали нас смятенными письмами.

Дело в том, что оба этих персонажа были обречены на гибель изначально. Если помните, мы разрабатывали сюжеты наших книг по триадам. Еще до того, как сесть за повести для первого тома, мы уже знали, что Астроном и оставшиеся в живых масоны будут пытаться выследить и убить всех тузов, которые разгромили их в Клойстерсе в конце второй книги. В этот черный список, разумеется, должны были войти весьма многие из наших активно действующих героев, и мы хотели, чтобы напряжение не отпускало читателей до самого конца книги.

Но супергерои не умирают — по крайней мере, не в комиксах, по крайней мере, не навсегда. Однако «Дикие карты» — совершенно иное произведение, где опасность настоящая, так что у нас даже хорошие парни могут погибнуть, и погибнуть ужасной смертью.

Именно с этой целью в самом начале нашей затеи я бросил клич в поисках этаких «тузов в красном» (тот, кто смотрел «Стар трек», поймет, что я имею в виду), — второстепенных персонажей, которых можно было бы ввести в действие в первой книге, привлечь к налету на Клойстерс во второй, тем самым предопределив их смерть от руки Астронома в третьей книге.

Несколько моих авторов в ответ на мою просьбу любезно создали таких «одноразовых тузов». Одним из них был Плакальщик Стива Ли. Другим — Малыш Динозавр, впервые упомянутый Лью Шайнером в эпилоге к первому тому. Бедняга Плакальщик, если мне не изменяет память, за первые две книги подал ровным счетом одну реплику, пока Рулетка не затащила его в постель в третьей книге, так что я по сей день не могу понять, каким образом наши читатели ухитрились к нему привязаться. Однако Малыш Динозавр оказался более нахальным. Этот маленький сопляк умудрился пробраться в несколько колоритных сцен в «Козырных тузах», включая ту, где Черепаха предупреждал его, о возможных последствиях, если он не прекратит совать нос во взрослые дела.

Разве я виноват, что он не послушался?

Джордж Р. Р. Мартин

16 сентября 2001 года

В честь своего соотечественника проживавшие в Нью-Йорке итальянцы 12 октября 1866 года организовали первый праздник открытия Америки. В 1869 году, когда итальянцы города Сан-Франциско праздновали 12 октября, они придумали название — день Колумба. В 1937 году президент Ф. Рузвельт узаконил этот праздник, а с 1971 года решено праздновать его во второй понедельник октября.

Хатор — в мифах древних египтян богиня неба. Почиталась как небесная корова, родившая солнце. Изображалась женщиной (с рогами и иногда ушами коровы) или коровой.

Cajun cooking — луизианский стиль приготовления пищи, характеризующийся использованием только свежих продуктов, животного жира (чаще свиного), специй, сладкого и жгучего перцев, бобов, а также разнообразных густых коричневых соусов. Каджуны — французские католики, изгнанные из канадской провинции Акадия, — обрели в Южной Луизиане новую родину и создали в США свою собственную культуру, в том числе и кулинарный стиль. Простые крестьяне и рыбаки из Бретани, Нормандии, Пикардии и Пуату не делали попыток воссоздать кухню Франции (как креолы), а просто готовили себе сытную, добротную пищу, пользуясь местными продуктами. Таким образом, каджунская кухня — это сочетание креольской, французской и «домашней» кухни южных американских штатов.

Известный телеведущий NBC.

Популярная телеведущая.

Питчер — подающий игрок в бейсболе.

Известный театральный актер, продюсер и автор песен (1878–1942).

Кэтчер принимает подачи от питчера.

Глава банды, входящей в синдикат гангстеров.

Знаменитый фотохудожник.

Джозеф Нагивари пришел к выводу о том, что особое звучание стало следствием усилий мастера защитить их от древоточца. Ученый-химик и скрипичных дел мастер обратился к истории и выяснил, что во время создания мастером скрипок деревянные заготовки нередко были поражены древоточцем. Бура — вот к чему, по мнению исследователя, прибегал Страдивари, чтобы защитить музыкальные инструменты.

Гормоны, медиаторы нервной системы. Вызывают изменения обмена веществ — повышают потребление кислорода, концентрацию глюкозы в крови, усиливают кровоток в печени и т. п.

«Кроатоан» — вырезанное на стволе дерева слово, единственная информация, которую нашел на острове Роанок у побережья Северной Каролины губернатор колонии Джон Уайт. Он покинул остров, чтобы вернуться с запасами провизии. Его задержала война, и, когда в 1590 году он прибыл из Англии, то обнаружил, что все колонисты исчезли. Уайт предположил, что они переехали на остров Кроатоан в 80 км от Роанока, но все последующие поиски не привели ни к каким результатам.

Тумс (Tombs) — надгробия (англ.).

Безупречно (фр.).

Добрый день (ит.).

Вишисуаз — блюдо французской кухни, суп из лука-порея с картофелем.

Круговая порука (ит.).

Здесь: черт возьми (фр.).

Философ, оккультист (1875–1941).

Философ, теософ (1878–1947).

Один из 64 символов-гексаграмм в классической китайской «Книге Перемен» («И-Цзин») — сборнике предсказаний и наставлений, основанном на концепции, в соответствии с которой судьбы человека и общества определяются не капризами богов или велениями слепой судьбы, а системой, где вселенная и закономерности происходящих перемен составляют единое целое.

Двухсотлетняя годовщина дня принятия Декларации о независимости США, 4 июля 1776 года.