– Иди ко мне, – сонным голосом позвала его Эмма, лежавшая на скомканных простынях. – До свадьбы у тебя еще несколько часов.

Колин оглянулся, быстрым движением завязывая узел галстука. При утреннем свете, льющемся на кровать из окна, ее лицо в обрамлении белых простыней выглядело ангелоподобным. Нижняя губа капризно выпячена, что должно было казаться смешным у женщины тридцати пяти лет, но Колин не сомневался, что Эмма всегда выглядела именно так, как и намеревалась. Кокетничая, танцуя, завлекая, даже занимаясь любовью, она поворачивала лицо под самым лестным для нее углом, избегая любого неэстетического искажения.

Она была предсказуемой и нетребовательной, что Колину всегда нравилось в любовнице. Жаль, если эта приятная связь так рано закончится из-за его женитьбы.

 – Я должен еще одеться, побриться, выслушать шутки братьев и, по моим расчетам, получить важное письмо от своего адвоката. Я знаю, как проходят эти события, они не только скучны, но требуют много времени для подготовки.

 – Было бы намного проще, если бы свадьба проходила без всей этой неподобающей суеты и процессий, словно жених и невеста сами придумали такой обычай. Подумаешь, несколько документов, одобренных адвокатами, да соответствующая подпись на соответствующем листе. – Эмма вздохнула.

 – Mon ange, ты прирожденный циник, – засмеялся Колин.

Он расправил плечи, одернул серый утренний сюртук и подошел к ее стороне кровати. Эмма обняла его за шею, осторожно, чтобы не привести в беспорядок сюртук, и поцеловала с безошибочным соотношением приличия и страсти.

 – Как я понимаю, это наше прощание, – сказала она. Нижняя губа, припухшая от поцелуев и еще слегка выпяченная, начала дрожать.

 – По крайней мере на несколько месяцев, – согласился Колин.

Губа перестала дрожать.

 – По крайней мере на полгода, я надеюсь. Это неприлично, когда мужчина слишком быстро сбегает из постели жены.

 – Или женщина из постели своего мужа? – невозмутимо осведомился Колин, улыбаясь.

 – Первый любовник появился у меня лишь после того, как я родила Элджи наследника. Теперь каждый из нас ведет собственную жизнь, независимо и благоразумно. Мы вполне удовлетворены. Я бы пожелала тебе большего, если бы считала это возможным в нашем бренном мире.

Колин снова засмеялся:

 – Поживем, увидим.

Женитьба не вызывала у него большого отвращения, но и больших надежд, связанных с ней, он тоже не питал. Его жизнь останется такой же, какой была всегда. Итон, Оксфорд, обычные светские клубы в Лондоне и охотничьи клубы за городом – как всегда, без сознательного усилия с его стороны. И он не думал, что после женитьбы жизнь станет другой.

В прошлом году Колин решил, что теперь самое время жениться, как наследнику титула виконта ему нужен сын, пока он сам еще не слишком постарел. Хотя дебютантки нынешнего сезона оказались такими же эгоистичными и неопытными, как обычно, это не повлияло на его решение. В конце концов, эгоистичность означает лишь то, что женщина больше времени проводит думая о себе, чем надоедая ему. Он просто хотел иметь воспитанную хозяйку дома, сердечную и достаточно привлекательную – этими качествами, как правило, обладали девушки его круга. Все чаще и чаще случайно или намеренно появляясь рядом с Ферн Эшкрофт, он быстро заставил общество сделать определенные предположения, которые требовали соответствующих действий. Колин обратился к отцу Ферн и попросил ее руки.

Он слышал, как молодые люди его круга говорят о любви и страсти, предметами которых часто были вовсе не их жены, настоящие или будущие. Но Колин не искал себе такую пару. Ни разу в жизни не познав высот и глубин великой страсти, он полагал, что не способен на такое разрушительное чувство.

Единственное, о чем он сожалел, – это необходимость покинуть нетребовательную, всегда радушную Эмму Морел. Но он считал, что любовница, какой бы приятной она ни была, отнюдь не причина менять направление своей жизни, имеющей лишь одну тень на горизонте – поместье Рексмер-Мэнор, – которую скоро должно рассеять письмо его адвоката.

Колин взглянул на Эмму и откинул с ее лба золотой локон, присоединив его к остальной, искусно приподнятой массе волос.

 – Давай обойдемся без требования верности – это кажется таким расчетливым. А ты знаешь, что я никогда не рассчитываю. Вместо этого я просто скажу тебе: до свидания.

 – Мне следует заплакать, – ответила Эмма. Ее васильковые глаза увлажнились.

Колин поднял бровь.

 – Пожалуйста, не надо. Ведь ты не собираешься скучать по мне до моего возвращения. Конечно, я вряд ли могу отказать тебе в праве лить слезы. Но ты поставишь меня в неловкое положение, и я неприлично опоздаю, если буду тебя утешать.

Эмма засмеялась, и влажные глаза весело блеснули.

 – Гадкий человек! Ты слишком хорошо меня знаешь. Я уже пыталась тосковать, но это просто не в моем характере. Беги скорее. Я буду здесь, когда ты вернешься, хотя свободного места для тебя обещать не могу! – Она замолчала, и на миг Колин увидел в ее глазах тень настоящего чувства. Страх? – Ты остановился на Клифтон-Террас, не так ли? – спросила Эмма.

 – Да, – осторожно произнес он.

Эмма весело улыбнулась, и тень исчезла.

 – Надеюсь, что не увижу тебя в моей спальне по крайней мере несколько лет!

 – Это справедливо, – ответил Колин, уходя, чтобы смело встретить день свадьбы и свою невесту.

Перед Ферн тянулся бесконечный проход между рядами знакомых лиц с их пристальными взглядами. Она знала, что это должен быть счастливейший день ее жизни, день, когда осуществятся ее девичьи мечты. Ей почти не верилось, что она выйдет из церкви с мужем, который выбрал именно ее. Наследник титула виконта. Казалось невозможным, что он хотел ее, невозможным, что она могла ему отказать, и Ферн согласилась. Теперь незнакомец стоял, ожидая ее на противоположном конце ковровой дорожки, и от равнодушного взгляда жениха у нее холодело сердце.

Отец двинулся вперед, и Ферн осознала, что направляется к алтарю в сопровождении подружек невесты и своих племянниц. Звук органа дрожал под высоким сводчатым потолком, отдаваясь громом в ее ушах, запах роз и туалетной воды ощутимо сгустился вокруг нее.

Она хотела прижать руку к бунтовавшему желудку, но вместо этого еще крепче стиснула букет флердоранжа и продолжала улыбаться лицам по сторонам и серой фигуре, ожидавшей ее в конце ковровой дорожки.

И вот она стоит рядом с ним, без всякой поддержки, а священник говорит слишком быстро, и она может поймать лишь отдельные фрагменты, падающие, как осколки витражного стекла: нежно любимый... средство от грехов... хочешь ли ты взять эту женщину... этого мужчину... пока смерть не разлучит нас...

Человек рядом с ней был таким холодным, таким серым и твердым, что она могла разбиться об него, как слова священника разбивались в ее ушах. Желудок у Ферн опять взбунтовался.

 – Клянусь хранить ему верность. – Это был ее собственный голос, она чувствовала его вибрацию в горле, но не мог бы объяснить, какая сила заставила ее произнести эти слова.

Потом букет у нее забрали, ее рука оказалась в его широкой ладони, холодной и сильной, это она чувствовала даже сквозь перчатку... и ей на палец скользнуло кольцо.

Преклонение колен, стояние, преклонение, стояние. Ферн хотелось закричать, зажать уши руками, сделать что угодно, только бы остановить этот стремительный поток слов.

Потом все кончилось.

Грохот органа, звон колоколов, и они уже шли по проходу к дверям, которые, как небесные врата, лили свет в жаркую пещеру церкви.

Почтенные мистер и миссис Колин Бартон Джонатан Редклифф.

«О Боже, что я наделала!»

За ужином Колин слишком много выпил, расстроенно думала Ферн. Конечно, пьяным он не был, ни один джентльмен не позволит себе напиться в присутствии дамы. Но голос у него был более громким, чем обычно, движения более размашистыми, а Ферн уже не впервые находилась в обществе мужчин и понимала, что это означает.

Тут была ее вина. Чувство вины душило Ферн, как густое облако дыма, и она, увы, совсем не грациозно прошла через гостиную в спальню. Она явно испортила их прогулку, хотя не понимала, каким образом. Поэтому, когда они вышли из экипажа у дома на Клифтон-Террас, она все еще чувствовала себя глупой, неловкой и... странно раздраженной, что лишь усугубляло ее неловкость. В результате, пока Ферн знакомилась с домоправительницей и тремя служанками, те с искренней жалостью смотрели на нее и говорили очень медленно, словно она была слабоумной. Ужин доставили из «Гранд-отеля» и подали в большой столовой, после чего молодожены остались наедине, если не считать единственную служанку, отчего Ферн сделалась еще более косноязычной.

Когда подали жаркое, она даже назвала Колина «мистер Редклифф», и не в шутку, а как на первой стадии его ухаживания. После этого вечер постепенно растворился в долгом молчании, которое лишь подчеркивалось ее глупыми высказываниями насчет их жилища, погоды, блюд и его короткими ответами. Ферн смотрела, как он бокал за бокалом пил вино, ощущая его близость и свою несостоятельность. Колин был наследником виконта, ему требуется совершенная хозяйка, женщина, способная в любой ситуации вести себя с изяществом и очарованием. До сегодняшнего вечера Ферн думала, что она и есть такая женщина. Но теперь уже не знала, какая она.

Оранжевый свет газовых ламп мягко освещал спальню, зеленый шелк стеганого одеяла и восточные обои блестели, как яйцо Фаберже. Поскольку ни камердинера мужа, приехавшего раньше, ни ее местной служанки видно не было, Ферн механически потянулась к шнурку звонка, но большая теплая рука, сжавшая запястье, остановила ее на полпути.

 – Сегодня вечером прислуга нам больше не понадобится. – В голосе Колина слышалось удовольствие, от которого у нее побежали мурашки по спине.

Ферн повернулась. Она слишком остро воспринимала его пальцы на своем запястье, его близость, то, с каким выражением он смотрел на нее. Ферн не могла разгадать смысл его взгляда, но он вызвал у нее внутри жар, потом приступ тошноты, а потом еще нечто покалывающее, непонятное. Жар пополз вверх, и она с внезапным унижением осознала, что снова краснеет.

 – Извините. Я не думала... не собиралась... – Поняв, что лепечет что-то невразумительное, Ферн сделала глубокий вдох. – Да, вы были совершенно правы, когда остановили меня, мистер Редклифф... то есть Колин. – Назвать его по имени оказалось не так легко, как полагалось бы жене. – Я сначала не посоветовалась с вами и прошу меня простить.

Колин скривил губы в чуть заметной улыбке, и она уловила в его дыхании запах послеобеденного портвейна.

 – Вы полагаете, что именно так и должна поступать хорошая жена? Советоваться с мужем по поводу каждой мелочи?

 – Да... я полагаю, нет, разумеется, нет.

Ферн разозлилась на свое косноязычие, но улыбка Колина стала шире. Без сомнения, его забавляла глупость жены, подумала она с горечью, до сих пор ей не знакомой. Впрочем, как и любое другое выражение лица, эта улыбка не отражала истинных чувств. Ферн лишь однажды, когда он читал в экипаже то письмо, заметила след чего-то бесспорно настоящего. Подавив вспышку понимания, она заставила себя объясниться.

 – Но поскольку вас это явно заботит, я решила, что в таком случае должна была спросить...

 – Mon ange, моя голубка, это же наша брачная ночь. В его словах был оттенок едва различимого удовольствия, но сочувственного или насмешливого, она не могла бы сказать. Рукой, сжимавшей ее запястье, он притянул Ферн к себе, а свободной рукой обнял за шею. Даже несмотря на легкость его прикосновения, она почувствовала, что не сможет освободиться, если он сам ее не отпустит.

 – Вы знаете, что означает брачная ночь?

Ей инстинктивно хотелось вырваться, опустить глаза, но Ферн заставила себя встретить его взгляд. Он слегка коснулся ее шеи большим пальцем, и она вздрогнула, осознав, как близко они находятся друг к другу.

 – Конечно. – Ферн порадовало, что голос у нее спокойный, хотя он не соответствовал ее душевному состоянию. – Мы ляжем вместе в постель.

И более того. Она слышала, что рассказывали шепотом близняшки Гамильтон и туманные намеки старшей сестры Фейт. Будут также поцелуи, нечто еще, о чем Ферн даже стеснялась расспрашивать, нечто, заставлявшее краснеть и бормотать невозмутимую Фейт, отчего близняшки хохотали, обмениваясь многозначительными взглядами. «Доверься мужу», – сказала наконец сестра, именно это и должна теперь сделать Ферн.

Но ему не так легко довериться, как считала Фейт. В глазах Колина был огонь, но за этим огнем скрывался холодный рассудок, а не теплая нежность. Хотя его руки были надежными, сильными, они ей напоминали капкан. Может, это и вероломство, но Ферн сомневалась, что хочет положиться на своего мужа. Он, как всегда, был истинным джентльменом, абсолютно сдержанным, полностью владеющим собой и – в данный момент – ею тоже.

Идеальный муж. Так почему она боится его?

Лицо Колина заполнило ее поле зрения, и Ферн вдруг поняла, что это не иллюзия. Он наклонился к ней, чтобы поцеловать.

Внутри опять вспыхнул жар, мгновенно распространившийся по телу, и Ферн не задумываясь отпрянула.

Но Колин держал крепко. Не успела Ферн опомниться, как он приподнял ее и в следующий момент поцеловал. Она замерла от удивления. Ничего подобного она до сих пор не испытывала, даже представить себе не могла. Тот сдержанный официальный поцелуй в гостиной ее родителей, когда она приняла его предложение, заставил ее покраснеть и вызвал легкую дрожь счастья, но этот... был искрой для разжигания костра.

Ферн никогда бы не подумала, что мужской рот может быть таким горячим. Крепко прижав ее к себе, Колин снова поцеловал ее, теперь уже настойчивее. Под своей рукой, оказавшейся между ними, она чувствовала его грудь, жар его тела, который вытягивал из нее силу, пока ноги у Ферн не стали ватными и мысли в голове не смешались. Внезапный приступ страха утонул в ощущениях. Его язык был у нее во рту, и она пробовала теплый пряный вкус портвейна, чувствовала, что уступает его объятиям, тает рядом с его горячим телом...

И вдруг, будто проснувшись, Ферн мгновенно пришла в себя, резко отпрянула и вырвалась из его объятий. Она слегка вздрогнула, увидев бесстрастное выражение на его лице. Казалось, ничто из того, что испытывала она, абсолютно не трогало Колина.

 – Что-то неправильно? – спросил он, как будто приглашал ее на танец.

 – Да. Нет. Я не знаю, – в полном замешательстве ответила Ферн. – Это кажется неправильным. Все это кажется неправильным.

Колин закрыл ей рот пальцем, и даже это легкое прикосновение, к еще большему стыду Ферн, вызвало у нее мурашки.

 – Все именно так, как и должно быть, mon ange. He бойтесь. Вы поступаете очень хорошо.

Его легкомысленные слова заставили Ферн взбунтоваться, но, прежде чем она успела выказать непослушание, Колин шагнул вперед, прижав ее к стене и лишив возможности сбежать. Она почти задохнулась, когда он положил ладонь ей на затылок. Нет, он только прислонился к ней лбом и пристально смотрел ей в глаза. Она могла с уверенностью сказать, что Колин знал, каким трепетным ожиданием наполнило ее это прикосновение. Однако в его глазах невозможно было ничего прочесть.

 – Вы поступаете хорошо, – прошептал он. – Тут все правильно.

Он снова ее поцеловал, его руки скользили по ряду перламутровых пуговиц, расстегнули одну под атласным поясом, где корсаж встречался с юбкой.

Ферн замерла. Следует ли ему делать это? Возражения казались бы слишком нелепыми. Раз им предстоит лежать в одной постели, не могли же они провести следующие лет сорок танцуя вокруг, чтобы не соприкоснуться голыми телами. Кроме того, Колин джентльмен и не стал бы делать ничего предосудительного. Какие приятные ощущения – его горячий рот на ее шее, его руки, поглаживающие ее тело. Правда, настойчивость его действий слегка пугала Ферн, хотя она не могла сказать почему. Но должно быть, он прав, говорила она себе, когда от прикосновений его рта у нее по телу пробежала восхитительная дрожь. Тут не могло быть ничего плохого...

Кажется, это станет намного более приятной обязанностью, чем он предполагал. Оценив уступчивость женщины в его объятиях, сравнив с предшествующим опытом, Колин пришел к весьма удовлетворительному выводу.

Почему он раньше думал, что не имеет значения, страстная жена или нет? В конце концов, сколько бы любовниц мужчина ни держал на стороне, он всегда возвращается домой, и всегда жена – его ближайший источник удовлетворения. Он поцеловал Ферн в ложбинку между грудями, и она прерывисто вздохнула. Самодовольно улыбнувшись, Колин поздравил себя с удачным выбором, хотя лишь везение принесло ему эту страсть. Подумать только, ведь он мог бы всю ночь трудиться, словно над исполнением какой-то неприятной обязанности! Радостно сознавать, что его супружеская постель будет по крайней мере теплой.

Расстегнув последнюю пуговицу лифа, он потянул его вниз чтобы открыть украшенный лентами корсет. Он был девственно-белым, ослепительным в своей чистоте, однако не вызвал у Колина благоговения, поскольку, несмотря на строгость, лишь подчеркивал земную розовую плоть Ферн и пышную грудь, избежавшую заточения в клетке из китового уса. Вряд ли ему требовался золотой туман алкоголя, чтобы по достоинству оценить эту картину.

Наконец отброшенный в сторону лиф, взмахивая рукавами, упал, и Колин посмотрел на Ферн. Что было в ее широко раскрытых серых глазах? Удивление? Тревога? Желание? Возможно, и то, и другое, и третье.

Ему захотелось тут же сорвать с нее корсет, освободить эти груди, но выражение глаз жены остановило его. Незачем пугать неопытную девушку. Он знал, как привести женщину в возбужденное состояние, когда лучше всего это сделать, и решил, что теперь как раз тот случай. Он расстегнул шелковый пояс и крючки юбки под ним. Кажется, у него выросло слишком много пальцев, он запутался в слоях нижних юбок, пока не нашел шнурки кринолина. Два рывка, и тот с приглушенным стуком упал на пол.

Ферн хихикнула. Он приподнял ее, освобождая из этого хитроумного приспособления, и она улыбнулась ему – взволнованно, полузастенчиво и глуповато. Ладно, если именно сейчас ей требуется немного глупости, он может это позволить. Колин три раза покружил ее, пока она не засмеялась, но сам потерял равновесие и более резко, чем ожидал, опустил ее на пол.

 – Боже мой, – сказала Ферн, схватив его руку и посмотрев на него из-под густых ресниц.

 – Вы и правда замечательная молодая женщина, – искренне произнес Колин.

Он почувствовал, как у нее перехватило дыхание, рот приоткрылся в ожидании. Приняв приглашение, он завладел ее ртом, свободная рука двинулась от талии вниз, стягивая юбки, и те в пене кружевных оборок упали к ее ногам.

Ферн судорожно вздохнула. Его тело напряглось в ответной реакции, он еще крепче прижал ее к себе, чувствуя жесткие ребра корсета, обещавшего скрытую под ним уступчивую плоть.

Теперь она была готова, а он тем более. Когда он поднял ее, отнес к кровати и посадил на стеганое покрывало, она снова хихикнула.

Щеки у нее порозовели, губы припухли от его поцелуев, глаза были затуманены невинным желанием, которое чуть не лишило его самообладания. Он сбросил второпях сюртук, галстук, жилет, рубашку, начал расстегивать панталоны и тут поймал ее взгляд. Ему хотелось, чтобы эти серые глаза смотрели на него, когда он поднимет ей сорочку и возьмет ее прямо здесь, где стоял, у нее между ног.

Однако в сумбуре чувств, отражавшихся на ее лице, преобладало беспокойство, так что Колин подавил эти желания и направился к двери, чтобы погасить газовый свет. Теперь единственным источником освещения было слабое мерцание ламп в гостиной.

 – Вы уверены, что это правильно? – шепотом спросила Ферн, когда он вернулся.

 – Именно это и делают женатые люди, mon ange, – засмеялся Колин, снимая обувь. – Вы сами знаете.

 – Конечно.

В ее голосе слышалась неуверенность, и он постарался отогнать ее поцелуем. Ферн приглашающе откинула голову, ее ладони скользнули по его спине, на миг замерли, потом, едва касаясь, опять двинулись вниз. По напряженности ее тела, прерывистому дыханию и легкой дрожи рук Колин чувствовал ее возбуждение от собственной смелости. Это робкое возбуждение было... пьянящим. Удивительное чувство, которому он не мог дать название. Оно наполнило его ощущением власти, как у человека, готового сорвать драгоценный цветок и не решавшегося, чувствуя под своими пальцами лепестки – бархатные, мягкие и хрупкие.

Спустившись до его бедер, ее руки остановились.

 – Вы совсем голый, – полуиспуганно-полувозмущенно сказала Ферн.

 – Скоро такой будете и вы, – заверил Колин.

Он подсунул под нее руки, нащупал шнурки корсета и одним движением развязал бант. К несчастью, его руки были зажаты между ее телом и матрасом, поэтому шнуровка ему не поддавалась.

 – Вы не против, если я вас потревожу?

 – Что? Ах да.

Ферн начала отодвигаться в сторону, но что-то натянулось под его коленом, и она замерла.

 – Простите, миссис Редклифф, – с преувеличенной серьезностью произнес Колин, зная, что нужно сказать именно так.

Она хихикнула и, когда он приподнялся, вытянула из-под него кружевной подол рубашки.

 – Не за что, мистер Редклифф, – почти кокетливо ответила Ферн.

Хотя при тусклом свете, проникающем в спальню из гостиной, Колин различал лишь контуры ее тела, он был уверен, что она улыбается. Откинувшись назад, он дал ей возможность сесть и повернуться к нему спиной. Потом погладил обнаженную кожу, ощутил под рукой легкую дрожь и на миг задержался, чтобы насладиться мурашками, покрывшими ее гладкое тело. Затем несколько раз дернул шнурки корсета опытной рукой – как выяснилось, не слишком опытной, потому что все получалось у него не так ловко, как обычно, – и расстегнул впереди крючки планшетки.

Наконец он с чувством глубокого удовлетворения и почти церемонно освободил Ферн от корсета. Это первый раз из многих разов, первая ночь из бесчисленных ночей, поэтому некоторое соблюдение установленных правил казалось подходящим для кульминации такого значительного дня.

Колин отбросил корсет, вздрогнув, когда тот ударился обо что-то в темноте за кроватью, и снова притянул Ферн к себе. Ее ягодицы оказались у него между ног, его копье прижималось к ее спине, а руки обнимали ее талию.

Она испуганно ойкнула, выгнула спину, чтобы не прикасаться к его паху. Но Колин ее не отпустил, поцеловав маленькую впадинку у плеча. Плечо было теплым и приятным, мягким и гладким. Ферн сделала новую попытку освободиться, потом вздохнула и подчинилась. Однако в ее теле чувствовалась напряженность, предупреждавшая, что не следует торопиться.

«Медленно», – сказал он себе, хотя горел желанием приступить к делу. Тем не менее послушался собственного совета, чуть ослабил хватку, и она тотчас отстранилась.

Тогда, положив руки ей на плечи, он снова притянул ее к себе, ощупью нашел лодыжку. На Ферн были только чулки, видимо, она скинула туфли, когда он посадил ее на кровать. Настоящая леди. Под коленями оказались подвязки – он сразу избавился от них и наклонился, чтобы поцеловать ее полные икры. Она замерла.

 – Это хорошо, Ферн, – пробормотал он.

 – Конечно, – согласилась она, правда, не так уверенно, как ему хотелось.

«Медленно», – снова предостерег он себя.

Колин скатал чулок, стянул его, проделал то же самое со вторым, затем очень осторожно провел рукой по ноге вверх до живота, а другой обхватил и сжал ее грудь, прикрытую тонкой рубашкой.

Ферн задохнулась, когда рука Колина сжала ей грудь, потом снова, когда его рот – его рот! – нашел сосок. Ее обдало жаром, унижение боролось с удовольствием. Наверняка все шло не так, как полагалось. Она должна сказать ему, чтобы он перестал.

Но ей этого не хотелось, и когда Ферн открыла рот, вырвавшийся стон вовсе не походил на протест. Влажное полотно рубашки, натиравшее кожу при движениях его языка, должно было вызывать у нее раздражение. До некоторой степени так и было, но это было еще и... потрясающе.

Ферн запротестовала, когда он поднял голову, но отпустил ее лишь на миг, чтобы найти вторую грудь. Она позволила себе подчиниться, качаясь на волнах удовольствия и стыдясь признать свои ощущения.

Он притянул Ферн к себе на колени. Ее ноги оказались по обеим сторонам его талии, а между ними был горячий стержень его тела, не соответствующий ее воспоминанию о статуях, которые она видела в Италии. Но сейчас ей ни к чему размышлять об этом, так как его свободная рука скользила под рубашкой и он выпустил грудь, чтобы стянуть рубашку с Ферн.

Она думала, что уже подготовлена его ласками к соприкосновению их тел, и ошиблась. Почувствовав грубую ладонь на своей коже, она вздрогнула и замерла в ожидании. Но Колин сначала завладел ее ртом, затем проложил дорожку поцелуев к шее, и она позволила ему опустить ее на стеганое одеяло.

Вот оно. Правда, что именно, Ферн не могла бы сказать. Он целовал ее лоб, щеки, губы, шепча что-то непонятное. Когда он передвинулся у нее между ног, она почувствовала горячую тяжесть, упершуюся ей в живот, и затаила дыхание. Неизвестность и вес этой части его тела были чем-то угрожающим. Но Колин продолжал шептать, и она расслабилась, пока он дразнил и уговаривал ее своим ртом. Язык описывал медленные круги вокруг ее уха, зубы прикусили мочку, потом язык спустился к груди; лаская чувствительную кожу, и губы наконец обхватили сосок.

Она еще продолжала тяжело дышать от потрясения, когда вдруг почувствовала, как что-то твердое, круглое толкается внутрь у нее между ног.

«Это не может быть правильно». Ферн начала сопротивляться, но Колин надавил, и она подчинилась его вторжению. Стержень плоти был слишком горячим, слишком большим, растягивал ее, причинял ей боль. Она пыталась собраться с мыслями, разгадать, что происходит. Тупая боль стала пронзительной, заглушив ее протест. Затем Колин отступил, и ей удалось снова обрести контроль над своим голосом.

 – По-дождите. – Но это был только шепот, неразборчивый от страха и затяжной боли.

Колин остановился – на миг она подумала, что он услышал ее, – а затем сделал толчок еще глубже.

Теперь она почувствовала лишь некоторое неудобство и вслед за этим нечто вроде удовольствия, пришедшего неожиданно и так похожего на боль, что сначала их трудно было различить. Ноющая пустота внутри заполнилась, но как заполнилась! Что-то в Ферн возмутилось. Возмутилось болью и удовольствием, которое у нее украл Колин, заставив ее собственное тело выйти из-под контроля. Но больше всего возмутилось этим вторжением его плоти, которое завладело ее телом.

«Я принадлежу себе, себе, себе». Но тело Колина придавило ее к матрасу, его толчки вызывали ощущения, неподвластные ее контролю и даже пониманию. Часть тела радовалась с жадным удовольствием, одобряя и господство, и удовольствие, поднимая ее ноги, чтобы обхватить его талию, сжимая ее руки на его бицепсах. Но самая сокровенная часть тела убежала, спряталась от грабежа.

С ее отступлением это предательское одобрение превращало каждый толчок в испепеляющий жар, который грозил овладеть ею, когда его ритм ускорился. Но все не безвозмездно. Ферн закрыла глаза, пытаясь оградить себя от его коварного вторжения.

Он требовал часть ее, которую она не хотела отдавать, и внезапно гнев, тоже часть ее, хотя и едва уловимая, достиг точки кипения. Руки, которым полагалось безвольно лежать на стеганом одеяле, уперлись ему в грудь и оттолкнули его.

Дыхание у Колина вдруг изменилось, но толчки следовали один за другим, потом он издал глухой стон, по его телу прошла дрожь, и больше он уже не двигался.

Ошеломленная, Ферн опустила руки. Через секунду он холодно поцеловал ее в щеку и вытянулся рядом. Она лежала, глядя в потолок, с влагой между ног и ощущением, что ее использовали. Вскоре муж задышал нормально. Прошла минута, другая. Колин встал с кровати. Она видела очертания голого тела на фоне тусклого света из гостиной, потом услышала, как открылась и закрылась дверь.

Уборная, тупо осознала Ферн. Он пошел в уборную. Отчего-то приземленность этого действия казалась сейчас нелепой, даже оскорбительной. После всего, что между ними случилось, после того невообразимого, удивительного и противного, что он с ней сделал, он пошел облегчаться?

Теперь до нее дошло, что имели в виду Фейт и близняшки под своими намеками и хихиканьем. Теперь ясно, почему они краснели... но их улыбки? Этого Ферн не могла понять. Как женщине получить удовольствие, если оно сопровождается таким насилием? Отвратительным утверждением своей власти и права собственности? Она схватила угол смятого одеяла и тщательно вытерла между ног, будто могла стереть и воспоминания. Может, что-то не в порядке с ней? Может, это часть ее, которая слишком независима и упряма, не хочет с легкостью подчиниться мужу? Это не могло быть правильным, по крайней мере в добродетельной женщине.

Но Ферн уже сомневалась, что она такая добродетельная.

Возможно, Фейт только покачала бы головой, узнав о чувствах Ферн, а близняшки... Кто знает, о чем думают Мэри и Элизабет? А вот приходский священник в Данвилле посоветовал бы молиться о ниспослании кротости и терпения, с которыми она должна принять власть мужа.

Но Ферн не хотела кротости. Она хотела снова быть целой, снова быть собой, а Колин пусть будет где-то рядом, в стороне.

Дверь гостиной открылась, свет в ней погас. Ферн быстро легла под одеяло, натянула его до подбородка, несмотря на теплую ночь, и, повернувшись спиной к двери, слушала, как муж идет в спальню.

Остановился. Видимо, оглядывает комнату, чтобы разобрать в темноте очертания мебели. Снова шаги. Приблизились к другой стороне кровати, но, вместо того чтобы остановиться, двинулись вокруг. Ферн чувствовала, как его рука тянется по одеялу, словно указывая ему направление.

Когда он повернул за угол в ногах кровати, она закрыла глаза, то ли боясь, то ли надеясь, что он дойдет до нее и... что?

Чего бы Ферн ни ожидала, ее постигло разочарование: ближе Колин не подошел. Наоборот, отступил на пару шагов от кровати, раздернул шторы, открыв сначала одно, затем другое окно и впустив в комнату соленый воздух.

Шаги удалились, Колин снова обошел кровать. После секундной тишины на матрас опустилась тяжесть, превышавшая вес Ферн, и ее тело начало сползать к нему. Поняв, что происходит, она тут же передвинулась на более надежное место.

Пальцы Колина легко коснулись ее шеи, запутались в растрепавшейся прическе, но Ферн лежала неподвижно, и он убрал руку. Вскоре она услышала его медленное сонное дыхание, которое иногда прерывалось нетрезвыми всхрапываниями.

Прошло очень много времени, прежде чем Ферн тоже смогла уснуть.

Ее разбудил пронзительный крик чайки. Какое-то время она лежала, глядя сквозь двойные прямоугольники окон на покрытые шифером крыши, на расстилавшееся над ними голубое небо. Его пустота отражала в ней что-то новое, что-то настолько обширное, что она не могла заключать в себе.

День будет жарким. Несмотря на ранний час, она уже вспотела под простыней. Стеганое одеяло и покрывала кучей лежали в ногах кровати – должно быть, она столкнула их туда во сне.

Ферн осторожно встала, чтобы не потревожить мужа, который раскинулся поверх одеяла, как дремлющий греческий бог: прекрасно вылепленные мышцы спины расслаблены, лицо полускрыто в сгибе локтя. Ферн разглядывала его с опасением, неуверенностью и каким-то бессознательным возбуждением от того, что лишь она могла видеть это воплощение мужской силы, безвольно лежащее перед ней... почти беззащитное. И, к ее стыду, желание тоже было частью этих эмоций.

Отвернувшись, Ферн посмотрела на улицу, легкий соленый ветерок холодил ей кожу. Несколько прохожих уже спешили куда-то по делам, видимо, рабочие и слуги. Ей следует задернуть шторы – если кто-нибудь из них поднимет голову, то сможет увидеть ее у распахнутого окна. Ну и пусть.

Лишь теперь Ферн начала понимать, откуда внутри у нее пустота, которую она почувствовала, когда проснулась: какая бы часть ее ни содержала застенчивость невинности, там ничего уже не было. Эта часть, бывшая только ее собственностью, безвозвратно похищена, разве теперь имело значение, кто увидит оставшееся? Странным образом ей хотелось, чтобы все узнали, что с ней произошло. Хотелось громко кричать об этом. Но чем было вызвано ее желание, гневом или каким-то неясным, более волнующим чувством, Ферн и сама не знала.

По привычке игнорируя этот особый уголок своей души, она тихо прошла по комнате. Легкая боль, возникавшая между ног при каждом шаге, – осязаемое напоминание о том, что взял Колин: «Это мое, я заявляю на тебя права».

«Нет, я принадлежу себе!» – с яростью и отчаянием думала Ферн. Почему никто ей не говорил, что такое брак? Конечно, было много разговоров насчет того, что двое становятся одним телом, хотя никто не объяснил, что это значит. Никто даже не заикнулся, что тело, которым они станут, будет телом мужа, а тело жены превратится в цель этих толчков.

Ферн остановилась перед туалетным столиком и взяла кувшин, дожидавшийся рядом со стопкой полотняных салфеток. Голубые и белые фигурки китаянок в тазу, казалось, укоризненно смотрели на нее, пока их накрывала льющаяся вода. Ферн ополоснула лицо, чувствуя соленый вкус, когда вода стекала по ее губам, и облегченно вздохнула, когда он исчез. После того как она подмылась, вся салфетка была покрыта бурыми пятнами засохшей крови.

Тут ее внимание привлек шорох на кровати. Подняв голову, Ферн встретила в зеркале взгляд мужа. Теперь Колин лежал на спине, все интимные части его тела были выставлены напоказ, и она воспользовалась случаем, чтобы рассмотреть их. Его член совсем не напоминал тот огромный тяжелый стержень, который она чувствовала ночью, хотя имел некоторое сходство с теми, какие Ферн видела на картинах в Британском музее и у обнаженных мужских статуй на итальянских виллах. Он был темнее, чем кожа вокруг, почти багровый, и лежал, до странности мягкий, в гнезде волос, безвольно спадая на бедро.

Ферн почувствовала стыд за их наготу, хотя в этом ощущении было и нечто гордое, хрупкое, как у побежденной королевы, доставленной к завоевателю. Колин смотрел на нее с видом собственника. Она скомкала влажный кусок полотна, чтобы скрыть пятна, и бросила на туалетный столик.

Ее пеньюар нетронутым лежат на скамейке в ногах кровати, и теперь Ферн надела его как щит из кружев и тонкого льна.

Колин поднял бровь.

 – Вид был привлекательным.

 – Если вы хотите, чтобы я снова разделась, вам нужно лишь приказать. Я обещала повиноваться мужу. – Она почти испугалась, услышав свои непрошеные слова.

От холода в глазах Колина у нее слегка перехватило дыхание. Мужчина с взъерошенными после сна волосами не должен быть таким грозным.

 – Надеюсь, мне вообще не потребуется вам что-либо приказывать.

 – Разумеется, нет. Это была шутка.

Но Ферн почувствовала, как пустота в дальнем уголке ее души превратилась в горячее, твердое зерно, а пальцы, казалось, действовали самостоятельно, застегнув пеньюар раньше, чем она снова повернулась к зеркалу, чтобы осмотреть свой туалет.

Колин состроил гримасу, когда она повернулась к нему спиной. Он уже некоторое время лежал без сна в тщетной надежде, что головная боль и тошнота исчезнут до того, как его жена проснется. Несмотря на слишком яркий свет из окон, от которого у него болели глазные яблоки, лицо Ферн было вполне приятным зрелищем, если бы не сдвинутые брови, когда она смотрела на него. Будь в спальне темнее, оно бы понравилось ему даже больше.

Он встал с постели... и сразу пожалел об этом. Потирая лоб, Колин обошел кровать, задернул бархатные шторы.

Намного лучше.

Возможно, это была плохая идея – напиваться в брачную ночь, признался он себе. Да и не так уж он был пьян, чтобы у него отшибло память, а из того, что он помнит, все прошло хорошо. Его желание удовлетворено, Ферн проявила готовность и была довольно приятной, хотя и не столь изощренной в постели, как некоторые из его знакомых женщин, но это не порок. Он даже рад иметь неопытную жену, он всегда считал подобные сложности излишними и нежелательными в своем поиске облегчения, доставлявшего удовольствие.

Колин слишком резко повернулся, опять вызвав головную боль.

 – Вы прекрасно выглядите, mon ange, но только вы и прекрасны в это проклятое утро, – сказал он, стараясь не морщиться от боли.

Ферн засмеялась, лицо у нее разгладилось, и он понял, что до сих пор оно было напряженным.

А впереди еще беспокойства медового месяца. Колин мысленно фыркнул. Он что, должен провести его, каждую ночь добиваясь от нее чего-то лаской? Кроме того, неясно, по какому поводу она может нервничать. Если разобраться, их брачная ночь прошла хорошо. Почти удовлетворительно, не будь она такой скованной ближе к концу. Отвернувшись от нее, Колин надел халат.

 – На сегодня я запланировал для нас осмотр Королевского павильона. Но сейчас эта мысль уже не так привлекает меня. – Он посмотрел на окно, где солнце золотило края неплотно задернутых штор.

Ферн опять улыбнулась, и в этот раз он заметил ее напряжение.

 – Мысль восхитительная.

Совершенно приемлемый ответ. Тогда почему он его задел?

 – Как только мы позавтракаем. – Он подошел к кровати, дернул шнурок звонка. Потом открыл шкаф, чтобы достать утренний костюм, белье и накрахмаленную белую рубашку. – Я жду вас через полчаса внизу. Мой камердинер Вильямс займется мной в гостиной, так что вы можете одеться наедине с этой служанкой... как ее там...

 – Люси.

Выражение лица у Ферн изменилось, но перемена была столь непостижимой, что Колин не мог понять ее смысл. Затем она поблагодарила его, довольно искренне и он прогнал мучительные сомнения.

 – Вы на самом деле очень милы, mon ange, – машинально сказал он, но закрыл за собой дверь с ощущением неопределенности.

Колин уже не знал точно, каким станет его брак, то есть впервые на его памяти у него не было уверенности в чем-то очень важном.

Ему не нравилось это чувство. Он только надеялся, что не будет испытывать неприязни и к своей жене.

Ферн тупо смотрела на закрывшуюся дверь. У нее было такое ощущение, будто земля уходит из-под ног. Для Колина ничего не изменилось. Он даже не представлял, что сделал с ней, что она чувствовала.

Дверь снова открылась, и Ферн замерла. Но вошла ее временная горничная.

 – Здравствуйте, мэм. – Она сделала неуклюжий реверанс и с откровенным любопытством взглянула из-под ресниц на хозяйку.

 – Доброе утро, – ответила Ферн со всем достоинством, какое могла собрать. Потом раздвинула шторы, впуская в комнату свет и морской ветер.

 – Но, мэм, кто-нибудь может сюда заглянуть! – воскликнула шокированная горничная.

 – Тогда я отойду от окон, – решительно сказала Ферн.

Служанка открыла рот, словно желая возразить, и тут же закрыла его.

 – Да, мэм.

Пока горничная одевала ее, Ферн стояла как манекен, притворяясь, что не замечает понимающих взглядов, которые та метала на раскиданную одежду и смятую постель.

«Она понимает больше меня, – с внезапной обидой подумала Ферн, – хотя я ничего не сказала, ничего не сделала, только позволила одеть себя». Она покорно сидела у туалетного столика, разглядывая свое платье из голубой тафты.

Пока горничная приводила в порядок ее растрепанные волосы, Ферн впервые за долгое время смотрела на свое отражение. С начала ее выхода в свет она часто сидела вот так перед зеркалом и по десять раз на дню останавливалась перед ним, чтобы поправить шляпку или пригладить волосы. Но теперь она смотрела на все другими глазами.

Она видела молодую сероглазую женщину, бесспорно красивую, с нежным лицом, мягкими волосами, обычную, предсказуемую, осмотрительную.

 – Далеко ли до Павильона? – спросила она у Люси.

 – Не могу сказать, мэм. Не слишком далеко.

«В таком случае я пойду туда пешком, – решила Ферн. – Надо будет попросить об этом Колина». – Ей очень не хотелось оказаться в экипаже наедине с мужем, хотя она сознавала, что между ее просьбой и разрешением Колина лежит пропасть. Не было никаких оснований считать, что он пойдет ей навстречу. Она почти не сомневалась в отказе, чувствуя неправедное удовлетворение, что заставит Колина противиться ей, вместо того чтобы просто исполнять каждую ее прихоть. Такой поступок не только подчеркивал ее бессилие, он требовал от Колина взять на себя роль самодура, а не великодушного благодетеля, и теперь эта разница почему-то стала для нее решающей. Возможно, это будет иметь какое-нибудь значение.

Когда горничная, закончив свое дело, ушла, Ферн тоже направилась к двери, но по пути заметила на стуле жилет Колина и сразу вспомнила о письме, которое он читал в поезде. Она не имела права его брать. Муж приказал ей держаться подальше от всех дел, однако гнев и обида заставили ее подойти к жилету. Сердце громко стучало, пока она лихорадочно обшаривала наружный карман. Там оказалось два письма вместо одного.

Не обращая внимания на угрызения совести, Ферн вытащила их, открыла первое и стала читать.

В закрытой карете было душно и слишком влажно, поэтому, едва Ферн оказалась внутри, ее одежда стала липнуть к потной коже. Прежде чем войти за ней, Колин сказал что-то кучеру. Он принес с собой дуновение более прохладного воздуха, но тут же, не дав карете проветриться, захлопнул дверцу. Капельки пота выступили у нее на лбу и верхней губе, пока она моргала, чтобы глаза привыкли к темноте, которую оживлял только луч света между бархатными занавесками.

Лицо Колина, бесстрастное и в лучшие времена, теперь было вообще непроницаемым. Глаза – просто черные пятна, окруженные бледно-зеленым ободком, пустота за ними – безжалостна и презрительна. Желудок у Ферн свело, кровь стучала в ушах, страх и вызов боролись в душе.

 – Куда мы едем? – Ей хотелось, чтобы вопрос прозвучал требовательно, но голос у нее предательски дрогнул, и она покраснела.

Колин не ответил, только до боли стиснул ее руку, толкнул на скамейку и сел рядом. Карета тронулась. Ферн сжала зубы, решив молчать.

 – Вы не должны мне противоречить, – наконец сказал он, подчеркивая каждое слово. – Вы не должны принимать решения, которые затрагивают нас обоих. И вы не должны выражать свое мнение о любом значимо предмете, если оно может отличаться от моего.

 – Никогда? – выпалила Ферн, щеки у нее горели.

 – Никогда. – Он железными тисками сжал ей руку и она поморщилась. – Ни приватно, ни тем более публично. Я выбрал в жены вас, потому что вы показались мне скромной, выдержанной, знающей, как создать для меня удобства в доме, выполняя свои обязанности хозяйки и матери. Сейчас ваше поведение до некоторой степени не соответствовало моим ожиданиям, и я надеюсь, что такое больше не повторится.

Она чуть не задохнулась от гнева, стыда и разочарования, которые владели ею два последних дня. «Он собирается меня уничтожить, – панически думала Ферн. – Он собирается держать меня запертой в маленьком ящике, пока там не кончится воздух». Она всем существом восстала против этой мысли, восстала против него, против его власти над ней. Ферн открыла рот, но издала только непонятный звук – то ли стон, то ли крик протеста. Он стиснула зубы, сердце неистово колотилось. Его рука походила на капкан. В ловушке, навсегда... Нужно бежать, прямо сейчас.

Ферн рванулась изо всех сил, но его хватка была слишком крепка, бежать невозможно. Тогда, подавив истеричный всхлип, она ударила его свободной рукой по лицу.

Колин почувствовал боль, внезапную, резкую, и сначала даже не мог понять, что произошло. Это было как удар света по глазам в вечной темноте, ожегший мозг, затопивший его светом, о существовании которого он до сих пор не знал.

Он так сильно оттолкнул ее, что она ударилась о стенку кареты. Оба замерли в напряженном молчании, глядя друг на друга. Ферн потеряла дар речи, потрясенная тем, что сделала, однако не в силах была извиниться, ибо в ней еще кипели ярость и возмущение. Лицо Колина окаменело, на нем уже начали краснеть следы ее пальцев. Но в темных прорезях сверкали глаза, и Ферн впервые ощутила за ними присутствие личности, а не пустоту.

Это не тот человек, за которого она вышла замуж, пронеслось у нее в голове. Но ведь она и выходила не за человека – за титул в оболочке мужчины с пустотой внутри. А сейчас там было нечто, хотя она не могла понять, что именно.

 – Кто вы? – прошептала Ферн в глаза незнакомцу.

Когда он протянул руку, она вообще забилась в угол кареты. Но Колин просто держал руку перед собой, и его светлая перчатка белела в темноте. Что он может хотеть? Вернее, что он может хотеть, чего не мог бы взять?

Ферн нерешительно положила руку на его ладонь.

Он вдруг рывком притянул ее к себе и так резко наклонился к ее рту, что она стукнулась губами о зубы. В этом поцелуе не было ни ловкости, ни утонченности, только грубая власть над ее ртом. Ферн боролась с волной паники, даже когда тело напряглось в ответ, а сердце колотилось от страха и желания.

Нет, совсем не то она имела в виду, приняв его руку. Она тщетно пыталась освободиться, затем уперлась ему в плечо, а когда и это не подействовало, укусила его за нижнюю губу. Вздрогнув, Колин пробормотал ругательство, но вместо того, чтобы отпустить ее, всей тяжестью зажал в углу кареты и сдернул с нее шляпу.

 – Что вы делаете?

Ферн слизнула с губ вкус его крови. Опять выругавшись, он закрыл на миг глаза, а потом сосредоточил на ней пронизывающий взгляд. Она так привыкла к пустоте за его зелеными глазами, что это внимание обеспокоило ее.

 – Я вас целую.

Она собралась опровергнуть его утверждение, но Колин уже завладел ее ртом, запутавшись руками в волосах. Ферн потряс вкус его крови, она чувствовала ужас и приятное возбуждение. Он что, наказывает ее? Она не могла дышать! Упершись в стену кареты, она изо всех сил оттолкнула его.

 – Вы хотите, чтобы я опять сделала вам больно?

 – Я не могу, – отчетливо произнес Колин, – оставаться с вами в Брайтоне.

Она тяжело сглотнула, борясь с ощущением, что куда-то падает.

 – Вы собираетесь меня покинуть?

 – Нет. Мы едем оба. Рексмер в моем распоряжении кроме того, у меня там дело, требующее моего присутствия. Мы едем почтовой каретой. – Он бросил на нее изучающий взгляд. – Сегодня вечером.

Едва он это сказал, карета остановилась. Не дожидаясь ответа, Колин распахнул дверцу и выскочил наружу. А Ферн сидела в шоке от его заявления, глядя на яркий свет, льющийся сквозь открытую дверцу. Они были в Клифтон-Террас. Он бросил монету кучеру, взбежал на крыльцо и скрылся в доме, предоставив Ферн нетвердо встать на ноги, забрать шляпу и последовать за ним.

Рексмер. Поднимаясь по ступенькам, она вдруг осознала, что это последнее место на земле, куда бы ей хотелось поехать.

В доме уже царила суета. Хозяин бегал взад и вперед, наверху слышались торопливые шаги. Когда Ферн вошла в спальню, Колин, скрестив руки на груди, стоял возле стены, его камердинер с ее служанкой метались от гардероба к раскрытым сундукам, чтобы выполнить его приказы. Он взглянул на Ферн, в глазах снова была пустота.

Тысячи ее вопросов требовали ответов, но Ферн не могла говорить, не смела, короткая вспышка сопротивления погасла в неразберихе чувств, остался только страх. Кто этот человек, за которого она вышла замуж? Ферн не знала и вдруг поняла, что боится узнать. Она жаждала его неискренних улыбок и пустых слов, еще вчера так ее раздражавших, а часть ее почти так же сильно хотела его недавнего поцелуя. Но она молча стояла на пороге, теребя ленты своей новой шляпы.

Вскоре их сундуки были упакованы и отнесены к ожидающей почтовой карете. Муж взглядом приказал ей следовать за ними.

Пока шла подготовка к отъезду, пока кучер и камердинер закрепляли багаж на крыше экипажа, Ферн был только сторонним наблюдателем. Ей хотелось спросить куда они едут, потому что не имела представления, где находится этот Рексмер. Хотелось потребовать, чтобы муж дал ей время написать матери и сестрам или по край ней мере переодеться в дорожное платье. Но Ферн окаменела, молча уступив абсолютной власти человека, стоявшего у нее за спиной. Послушная девочка, вот она кто Послушная девочка, которая станет послушной женой послушной хозяйкой и послушной матерью. Ей не было места в этой вспышке чужой активности, она ничего не могла изменить.

Камердинер открыл дверцу кареты и отступил сторону. Колин, впервые за это время, прикоснулся ней, взяв за руку. Сила и жар его хватки вызвали у Ферн легкую дрожь. Она презирала себя за это, не за сам ощущение, а за колебания и нерешительность, которые оно приносит. Если она хотела его прикосновения, тогда почему в горле у нее пересохло от страха. Но если она боится, тогда почему с дрожью удовольствия опять хочет того безжалостного, кровавого поцелуя?

Нет, она не была послушной девочкой. Ферн беспомощно позволила Колину вести ее в темный зев кареты. Когда она села, он вошел следом и тут же захлопнул дверцу, закрыв их в душной темноте.

Ферн не знала, хочет ли попросить у него прощения или посмеяться над ним, хочет ли, чтобы он поцеловал ее так же неистово и безжалостно или снова дать ему пощечину. Она выбрала самый безопасный, на ее взгляд, способ поведения: закрыла глаза, откинула голову натуго набитые подушки сиденья и попыталась не думать о том, что сделает Колин.

Было жарко. Невыносимо жарко. Ферн притворилась, что отдыхает, даже спит, но капелька пота скатилась между грудями, другая бежала по спине, глаза щипало от соли, попавшей под веки. Ей нужно вытереть пот, снять с цепочки на талии свой веер, или она сейчас действительно потеряет сознание.

Когда ей стало уже совсем невмоготу, она почувствовала легкое дуновение. Колин открыл окно? Нет, грохот колес по булыжной мостовой, давно сменившийся на приглушенный стук по гравию сельской дороги, не стал громче. Вот, опять слабый порыв ветра коснулся ее шеи. Но прохлады не принес, он был еще влажнее и горячее воздуха в карете.

Ферн поняла, в чем дело, как только Колин заговорил: это его дыхание касалось ее кожи.

 – Я уверен, вы не спите.

Что он делает? Стоит на коленях? Он ведь не из тех кто преклоняет колена. Ферн не чувствовала рядом тела и, хотя она крепко зажмурилась, не могла унять сердцебиение.

 – Не знаю, какого дьявола я тут стою, – грубо и спокойно продолжал Колин. – Не знаю, вы ли меня к этому принудили. Но я знаю, что не позволю, чтобы это... раздражение было вечным.

Ферн судорожно вздохнула, когда его рот соприкоснулся с ее кожей, но глаза не открыла, теперь из упрямства и боязливого любопытства. Губы Колина изучали, соблазняли, как и прошлой ночью, хотя сейчас в этом была явная настойчивость, заставлявшая Ферн потерять голову. Она со стоном отшатнулась, несмотря на то что желала большего.

 – Зачем вы это делаете? Вы не должны так меня целовать... не здесь. Чего вы хотите от меня?

Колин наклонился, смутно вырисовываясь над ней, и она так вжалась в угол между подушкой и стеной кареты, что стало больно затылку. Его лицо неуклонно приближалось к ее лицу, и она смотрела на его шею, пока он целовал ее в лоб.

 – Полагаю, ответ на оба вопроса очевиден.

 – Не для меня! – взорвалась Ферн. – Я не понимаю ничего. Прошлой ночью вы целовали меня, называли красивой, но потом сделали... это. А сегодня, когда вы бранили меня, пока я вас не ударила, вместо наказания вы снова поцеловали меня. На этот раз так, как будто имели в виду совсем другое... – Она беспомощно замолчала.

Колин передвинулся, чтобы смотреть прямо на нее, и Ферн испугалась, что может утонуть в темной глубине этих глаз, пропав навсегда.

 – То есть вы не знаете, что случилось прошлой ночью? Вы это хотите сказать? – Голос спокойный, без скептицизма, без насмешки.

 – Я знаю, что случилось, – возразила Ферн, презирая себя за тупость.

 – Вы не знаете, что это было? Что это значит?

Она смотрела на него, пытаясь разгадать смысл его слов, но с таким же успехом она могла бы смотреть на мужской портрет.

 – Это было ужасно, – прошептала она, тут же поняв, что сказала намного больше, чем ей хотелось. – А еще ужаснее от того, что казалось не таким ужасным, как следовало бы. Вы сделали мне больно. Вы забрали... какую-то часть меня, и я никогда ее не верну. Но часть меня этого хотела, наслаждалась этим. Я знала, что вы меня обкрадываете, и не могла вам отказать, пока не стало уже слишком поздно. Даже тогда... часть меня не хотела... отказываться.

Во время долгого молчания лицо Колина оставалось неподвижным как маска, а потом он вдруг засмеялся, подняв ее волосы на затылке.

 – Ах, Ферн, вы должны еще многому научиться. Вчера такое непонимание раздражало бы меня, но теперь рад возможности стать вашим учителем. Прошлой ночью я, вероятно, был неуклюжим. Если так, могу вас заверить, что сегодня все будет по-другому. – Колин помолчал. – Да, совершенно по-другому.

 – О чем вы говорите?

 – Прошлой ночью, Ферн, мы делали то, что полагается делать мужчине и его жене.

Ферн покачала головой:

 – Я не верю. Женщины не могут так жить.

 – Дело совсем не ужасное, Ферн. Конечно, вы были удивлены, смущены, но я не верю, что даже вы считаете это ужасным.

 – Я не могла вас остановить, – сказала она, избегая прямого ответа.

 – А вы хотели?

 – Не знаю. – Ответ вырвался неожиданно, и Ферн прикусила губу.

 – Вам это понравилось? – настаивал Колин. – Хоть немного?

 – Да... Да.

 – Тогда что неправильно?

 – Я не могла вас остановить, – беспомощно повторила она. – Я не могла ничего сделать. Я была бессильна.

На лице Колина появилось странное выражение, словно он прислушивался к себе.

 – Вы были не такой уж бессильной, когда прокусили мне губу.

Вспыхнув, Ферн посмотрела на упомянутую губу, где образовался пурпурный синяк, и нерешительно прикоснулась к нему.

 – Больно?

 – Этого вы бы тоже хотели? – Он поцеловал ей руку.

Она замерла, испуганная вопросом, и убрала руку.

 – Нет. Не думаю.

 – Если бы я снова поцеловал вас так, вы бы опять это сделали?

 – Да, – обиженно сказала Ферн. – Конечно бы, сделала.

 – Конечно бы, сделала, – пробормотал Колин. – Я это запомню.

 – Почему вы хотели, чтобы мы уехали из Брайтона? – вдруг спросила она, желая сменить тему.

 – Я не мог там больше оставаться. Это все, что вам следует знать. – Он снова наклонился и поцеловал ее в губы.

 – Не понимаю.

 – Обещаю, что скоро вы все поймете. Не беспокойтесь.

Его следующий поцелуй был таким же грубым и беспощадным, как недавно в карете. Что он делает? Зачем? Его руки дергали черепаховые пуговицы на груди платья. Его язык настойчиво упирался в ее зубы. Он спрашивал, укусит ли она его снова, хочет ли этого? С таким же успехом она могла задать вопрос ему: зачем он играет в эти игры?

Ладно, с внезапным гневом подумала Ферн, хотя причина ей не известна, она все равно выиграет. Ее рука на шее Колина превратилась в когтистую лапу, и ногти вонзились ему в кожу. Она безжалостно царапала его, и он вздрогнул, неистовость поцелуя немного ослабела, пальцы уже не так лихорадочно расстегивали платье.

 – Я не буду это делать, – сказала она, когда поцелуй закончился. – И я, разумеется, не стану делать это здесь.

 – Только не говорите мне, что часть вас этого не хочет, – ответил Колин.

Она сжала кулаки, чтобы он не мог стянуть с нее рукава.

 – Я не хочу причинять вам боль, однако не позволю снова обокрасть меня.

 – Это дар, а не кража, – прошептал он ей на ухо. – В конце вы получите больше, чем я.

Поняв смысл его слов, Ферн отпрянула и ударилась головой о деревянную стенку кареты.

 – Сэр!

 – А как, вы думаете, появляются на свет дети? – спросил Колин, расстегивая последнюю пуговицу.

 – Я не знаю, – решительно сказала Ферн и оттолкнула его руки.

 – Ребенок похож на обоих родителей, потому что начался с части мужчины, входящей в женщину, – с насмешливым удовольствием объяснил Колин. – Это вы крадете у меня, а не я у вас.

 – Меня не интересует физиология, – настаивала Ферн, понимая, что он говорит правду. – Я знаю, что случилось.

 – Вы были удивлены.

 – Я была разумна, – возразила она.

 – Вы были смущены.

 – Я знала, что со мной происходит. И мне это не понравилось. Не нравится и сейчас. – «Боже, если бы это было правдой», – мысленно простонала она.

 – Почему нет?

 – Я не люблю быть слабой... беспомощной... женственной, как вы сказали бы.

 – Как я уже сказал, вы не были в карете бессильной.

 – Я не понимаю, чего вы от меня хотите!

 – Я тоже, но уверен, что мы сможем вместе разобраться в этом. – Он снова потянулся к лифу, на этот раз – чтобы застегнуть пуговицы. – То, чего я хочу, невозможно сделать в кринолине, и тем более в карете. Скоро мы остановимся на ночь, тогда у нас будет пространство и уединение. – Он холодно встретил ее взгляд. – Поверьте мне, сегодня вы захотите того, что мы делаем, по крайней мере так же сильно, как и я.

Не найдя достойного ответа, Ферн сидела молча, чтобы не продолжать бесполезный разговор. Наконец он застегнул ей платье, откинулся на подушки, теперь рядом с ней, отодвинул занавеску и стал смотреть на проплывающий мимо сельский пейзаж.

Несколько минут понаблюдав за ним, Ферн последовала его примеру.

Хотя это было невероятным, но Ферн действительно заснула. Открыв глаза, она поняла, что карета остановилась. Колин уже распахнул дверцу, и Ферн неуверенно сошла за ним по железным ступенькам.

 – Где мы?

Они стояли во дворе трактира и платной конюшни, единственных построек возле ухабистой проселочной дороги.

 – В Ротергеме, – ответил Колин. – Если мы поедем дальше, это будет наша четвертая смена лошадей.

 – Но мы не едем?

 – На ночь я решил остановиться здесь. После Ротергема мы уже не сможем часто менять лошадей, и нам придется ехать медленно. Да и спешить тоже ни к чему.

 – Видимо, то место, Куда мы направляемся, очень далеко. – Желудок у Ферн свело от мрачного предчувствия.

 – Не знаю, я никогда там не был, – равнодушно сказал Колин. – Но место, кажется, отдаленное.

С трактирщиком, встретившим их у двери, Колин договорился, что берет две из четырех спален над общей комнатой: одну для них, а вторую для камердинера с кучером. Затем протянул ему два запечатанных; письма и в ответ на удивленный взгляд Ферн сухо улыбнулся.

 – Наследнику виконта не полагается исчезать без следа. Иначе у моих братьев возникнет мысль, что следующим виконтом может стать один из них.

 – О, – произнесла Ферн, не уверенная, шутит ли он, и не зная, что ему ответить.

Колин приказал трактирщику принести ужин наверх и повел ее по лестнице, положив одну руку ей на спину, а в другой сжимая ключ. Она вошла в открытую им комнату. Слуги внесли багаж и поставили в углу – сундук Колина на ее сундук, – где они заняли чуть ли не половину свободного пространства спальни.

После ухода слуг Ферн осмотрела маленькую комнату. Места для камина здесь не хватало, из обстановки лишь кровать и стул. Пока она с неясным беспокойством смотрела на старое стеганое одеяло, Колин протиснулся мимо нее, сдернул покрывала и вскоре удовлетворенно кивнул:

 – Чисто.

Ферн недоверчиво смотрела на постель. Ее беспокойство насчет паразитов значительно уступало страху перед мужем и тому, что они могли делать тут ночью.

 – Кажется, у вас большой опыт в таких делах.

 – Естественно. – Уголок его рта насмешливо дернулся, но взгляд остался скучающим.

Она посмотрела на сундуки. Ее багаж находился внизу, а в комнате не было места, чтобы поставить сундуки рядом, и она не могла достать свои вещи. В пределах досягаемости был только ее саквояж с туалетными принадлежностями.

 – Завтра я велю Дэвису передвинуть сундуки, чтобы вы смогли переодеться, – сказал Колин. – А ночью вы обойдетесь без этого.

 – Я не хочу обходиться без этого, – возразила Ферн. – Я с утра не переодевалась. И мне надо освежиться.

 – Второе легко исправить, – ответил Колин, игнорируя ее возражения и тон. – Вместе с обедом трактирщик принесет воду для умывания.

 – Где мы будем есть? Мы тут едва помещаемся.

 – Снимите кринолин.

 – Что?! – воскликнула Ферн, не веря своим ушам.

 – Снимите кринолин, – бесстрастно повторил он.

 – К обеду я должна одеться, а не раздеться. Быть за обедом без кринолина – отвратительно и вульгарно.

Глупое, почти детское утверждение, однако неизвестность заставляла ее держаться за нечто знакомое. Она могла не знать, почему она здесь или куда едет, даже кто ее муж, зато ей хорошо известно, в чем нужно выходить к обеду, а платье без обручей совсем не тот наряд.

 – Снимите его, или я сделаю это за вас, – ответил Колин, будто она и не говорила.

 – Не сделаете! – ответила Ферн, совсем не уверенная в этом.

Он прищурился скорее с выражением досады, а не как мужчина, которого прогневала непокорная жена. Когда он протянул руку, Ферн отпрянула к двери в тщетной попытке воспротивиться его намерению. Колин схватил ее за потемневшее от синяков запястье, круто развернул и начал расстегивать крючки широкого бархатного пояса. Не смея возражать, хотя внутри у нее все кипело от ярости, она проклинала свое предательское тело, реагировавшее на близость его рук. Он бесцеремонно стянул лиф, одну за другой развязал ленты нижних юбок и, добравшись до кринолина, сдернул его. Хитроумное приспособление со стуком упал на пол.

 – Вот и все. Теперь можете сесть. Здесь достаточно места.

Ферн протиснулась мимо него к единственному стулу, переступив через поверженные обручи. Колин отшвырнул их ногой под кровать в тот момент, когда в дверь постучали. Ферн, не успевшая завязать юбки, быстро сложила руки на коленях, а муж почти с ухмылкой взглянул на нее и открыл дверь.

 – Вода для мытья и ужин, сэр.

Неряшливая девушка, стоявшая в узком коридоре, протянула Колину поднос. Забрав его и поставив на сундуки, тот уже начал закрывать дверь, но потом остановился.

 – Как тебя зовут?

 – Пеготи, сэр, – пробормотала служанка.

 – Пеготи, – повторил он. – А это моя жена, миссис Редклифф.

Ферн пристально смотрела на него, гадая, зачем он представляет ее деревенской служанке.

 – Миссис Редклифф настоящая леди, – продолжал Колин, – и она глубоко оскорблена тем, что ваше заведение не предоставляет ей возможность переодеться к обеду. Но это ничто по сравнению с тем, как она будет оскорблена вот этим.

Наклонившись, он прижал Ферн к спинке стула, обеими руками насильно приподнял ей голову и поцеловал. На миг она замерла от потрясения, потом начала молотить его по груди, пыталась лягнуть и укусить. Но поскольку она не могла сдвинуть его с места, ей осталось только вцепиться мужу в волосы и дернуть изо всех сил.

Лишь тогда он с наглой улыбкой отстранился и взглянул на служанку, которая стояла открыв рот.

 – Благодарю тебя, Пеготи. – И он захлопнул перед ее носом дверь.

 – Вам нравится унижать меня? – выпалила Ферн.

 – Считайте это предупреждением. Как только вы открыто поставите меня в неловкое положение, я отплачу вам тем же, – спокойно ответил Колин. – И, поверьте, как женщина вы пострадаете больше.

Ферн лишь головой покачала. Она могла поклясться, что ее поведение, каким бы вызывающим оно ни было, не имело никакого отношения к его неприличной демонстрации. Колин взял с подноса тарелку, положил на нее серебряные приборы и сунул ей. Это был холодный язык. Ферн терпеть не могла холодный язык, но слишком напряженный день заставил ее проголодаться, так что она старалась игнорировать вкус мяса, пока жевала и глотала.

Наблюдая, как жена ест, Колин чувствовал странное душевное волнение. Когда Ферн ударила его, в нем вдруг что-то ожило. Никто еще не бил его, ни любовница, ни братья, ни отец, ни учителя или нянька, ни товарищи-студенты в Итоне.

Колин обнаружил, что внезапная боль от удара... действует возбуждающе. Это не просто какая-то грубая плотская реакция, хотя похоть здесь тоже присутствовала, но главное было в другом. Он почувствовал себя как слепец который внезапно обрел зрение и увидел чудесный восход солнца. Ему страстно хотелось удержать свое ощущение, безрассудно побуждая Ферн причинять ему боль и всякий раз это было как обжигающее клеймо на темноте его души...

Он понимал, что все это неправильно, очень неправильно, только не мог сказать, в чем заключалась неправильность. Он хотел снова испытать то ощущение, но ведь не просить же Ферн сделать ему больно. На такое он просто не способен.

Рексмер. Были другие маленькие поместья, куда он мог поехать, охотничьи домики, пустовавшие в этом сезоне, уединенные коттеджи, принадлежавшие семье никогда должным образом не используемые. А он вдруг отправился в место, которое очень ему досаждало и столь же не вписывалось в его четкую жизнь, как жена и то, что сейчас между ними происходило. Он хотел удвоить свои пытки и сомнения? Или же это эквивалент его браку и тайнам самого древнего семейного поместья?

Колин не знал. Поэтому медленно ел холодный язык с картошкой, запивая их темным элем и обдумывая свои вопросы. Стук приборов по тарелке заставил его повернуться к жене. Она закончила есть и теперь смотрела на него с возбужденным блеском понимания в серых глазах.

 – Вам нравится боль, – заявила она. – Вы получаете от нее удовольствие.

Колин начал возражать против такого заявления, но Ферн движением головы остановила его.

 – Прежде чем ответить, хорошенько подумайте. Если вы скажете мне, что я ошиблась, тогда я очень постараюсь не делать вам больно.

Холодная невозмутимость, столь необычная для его жены, удивила Колина. Откуда у нее взялась твердость характера... почему именно теперь? Скрестив руки на груди, он смотрел на Ферн и с удовольствием заметил, что она слегка побледнела.

 – Никогда? – испытующе спросил он.

 – Никогда, – дрогнувшим голосом ответила Ферн.

 – Что бы я с вами ни сделал? – настаивал Колин.

 – Что бы вы ни сделали, – прошептала она.

Несмотря на явный страх жены, Колин не сомневался, что она говорит правду и, насколько это будет в ее силах, поступит как сказала. Он подождал немного, пока Ферн изучала пустую тарелку на коленях, затем произнес:

 – Мне это не доставляет удовольствия.

Она с недоверием посмотрела на него.

 – Мне это не доставляет удовольствия, – с нажимом повторил он. – Не совсем. Но я этого хочу. Мне это необходимо.

 – Почему? – беспомощно спросила она.

Колин невесело усмехнулся:

 – Потому что я каким-то образом меняюсь. И я не хотел оставаться в Брайтоне, на глазах общества, зная что такое может случиться, что другие могут увидеть...

 – Что увидеть? – Ферн была озадачена.

 – Что они могут увидеть меня, – глупо закончил он – Я хочу, чтобы вы делали мне больно. Потому я и спросил: вы тоже хотите?

Взгляд Ферн стал напряженным.

 – Это заставляет меня чувствовать, будто внутри у меня гудит, как говорится в лекциях об электричестве.

 – Значит, вы сделаете это снова, – с удовлетворением произнес Колин.

 – Я не должна и не хочу делать... такое снова.

 – Полагаю, вы имеете в виду то, что в изысканно обществе называют «заниматься любовью».

 – Меня совершенно не интересует, как это называется. И в этом ничего привлекательного нет.

 – Вы так не считаете.

 – Конечно, считаю. – Ее ответ был слишком поспешным.

Забрав у нее пустую тарелку, Колин поставил ее на крышку верхнего сундука.

 – Вы этого хотите. Так говорит мне ваше тело. Даже когда я поцеловал вас при служанке, ваше тело сказало мне, что вы этого хотели.

 – Неправда.

 – Тогда мы попробуем еще раз, и вы можете попытаться меня остановить. – Колин склонился к ней. – Укусите меня, оцарапайте.

 – Я не хочу этого делать.

Одной рукой приподняв ее, другой он выхватил из-под нее стул и, даже не притворяясь нежным, толкнул на кровать.

 – Нет! – воскликнула Ферн. Но ее руки уже сомкнулись на его шее, а ноги сжали его бедра.

 – Если бы я поверил, что вы действительно не хотите, я бы остановился. Больно только в первый раз.

 – Меня не волнует боль. Я могу даже хотеть этого, совсем немножко, чтобы получить... остальное. Но я не желаю, чтобы меня снова обокрали.

 – Тогда возьмите у меня. Возьмите больше, чем я. Вы знаете, как это сделать, вас это возбуждает. Я чувствую. И, держу пари, вы хотели этого всю дорогу.

Колин вел рукой по внутренней стороне ее бедра под нижними юбками, пока не ощутил влажное тепло входа. Ферн прерывисто дышала, тело напряглось, глаза расширились.

 – Остановите меня, – приказал он.

 – Не могу, – чуть слышно выдавила Ферн.

Он грубо ввел в нее два пальца, и она содрогнулась, радушно открывшись ему.

 – Остановите меня, – повторил он.

Когда она покачала головой, его пальцы начали двигаться. С исказившимся лицом Ферн лихорадочно сжимала руки, пока ее ногти в конце концов не впились ему в шею.

Тело Колина мгновенно ответило вихрем сложных ощущений, жизнь в нем раскрылась, как цветок. Он чувствовал слабый запах белья под острым мускусным запахом женственности и требовательного желания Ферн. Чувствовал швы простыней под ладонями, горячее тело жены под ее одеждой, приятную влагу интимных мест под своими пальцами, но больше всего чувствовал себя. Каждый нерв его тела воспевал жизнь, это была не обычная неясная потребность удовлетворить свою похоть, безотлагательное стремление испить весь источник нового переживания.

Серые глаза Ферн по-кошачьи сузились, рот приоткрылся, и она провела ногтями по его шее, огненные бороздки восхитительно разрисовали его тело. Узор жизни.

 – Тебе нравится это, – хрипло сказал он.

 – Тебе это нравится больше, – прошептала Ферн.

 – Ты уже не так бессильна, – заметил Колин.

Она выглядела почти удивленной и медленно улыбнулась ему.

 – Полагаю, что да.

Ферн изучающе двинулась к мочке уха, сжала ее ногтями. Колина опалило жаром, и он порывисто ее поцеловал. Кажется, она впервые ожидала этого и поняла, что нужно делать, не тратя времени на борьбу мысли с инстинктом. Ее рот был влажным, розовые бутоны губ неприлично требовательными, он пил ее поцелуй, даже когда она слегка отодвинулась. Расстегнув панталоны, Колин освободил свое копье, и она запустила пальцы ему в волосы.

 – Теперь я этого хочу, но медленно, – то ли приказала, то ли попросила она. – Медленнее, чем в прошлый раз.

Колин не ответил, но вместо того, чтобы грубо задрать юбки, как ему хотелось, он спокойно поднимал их, пока они не собрались на ее животе. Рука скользила вверх по бедру, и она лишь тихо постанывала. Наконец он вошел в нее, упиваясь напряженностью ее тела, когда оно сжало его, и острой болью, когда Ферн крепко схватила его за волосы, чуть не вырвав их с корнем. Он двигался у нее внутри, и боль пробуждала его лишенные жизненной силы нервы, заставляя непроизвольно убыстрять темп.

 – Не спеши.

Ферн так дернула его за волосы, что он едва не потерял самообладание, но подчинился. Глаза у нее были крепко зажмурены, на лице абсолютная сосредоточенность, как будто она пыталась что-то вспомнить или найти. Потом дыхание стало прерывистым, и она выгнулась ему навстречу.

 – Да! – крикнула она, дернув его голову вниз для поцелуя.

Колин погрузился в раскаленное добела освобождение. Как и прежде, ощущение было скоротечным, хотя оно в чем-то изменило его чувства. Только прочно укоренившаяся вежливость многих предыдущих связей не позволила ему всей тяжестью упасть на Ферн, когда его настигла волна усталости.

Должно быть, так и полагается себя чувствовать, думал он со все еще бешено колотившимся сердцем. Не удивительно, что молодые самцы не могут думать ни о чем другом. Раньше близость с женщиной казалась ему приятной в значительной степени потому, что давала облегчение. Половой акт был для него средством для снятия избыточного физического напряжения. А такого он никогда еще не испытывал. Это делало его неуверенным в себе, неуверенным во всем.

Потому он и стремился в Рексмер, где уладит финансовые неурядицы, вычеркнет из жизни тени прошлого, а если повезет, разберется с этими неизвестными ощущениями. Чем скорее он расставит все по своим местам, тем скорее вернется к своей нормальной, уединенной жизни без всяких потрясений.

Но, лежа с затуманенным рассудком, Колин уже не был уверен, что не хочет чего-то ещё.

– Это не очень походило на воровство, – удивленно прошептала Ферн.

 – Надеюсь, ты получила удовольствие, – непроизвольно выдала ответ часть его мозга, видимо, равнодушная к тому, что с ним происходило.

 – Да. Получила. – Она взяла его руку, и Колин почувствовал на ней ее горячее дыхание. – Теперь расскажи мне подробно, куда мы едем, или я никогда тебя не укушу, – сказала она дрожащим, возможно, от собственной отваги, голосом.

Убрав руку, Колин сел и взглянул на жену, растянувшуюся поперек кровати.

 – Рексмер был фамильным владением уже четырех поколений нашей семьи, когда смерть дальнего родственника неожиданно принесла его хозяину титул барона.

 – И почему мы туда едем сейчас?

Ферн нахмурилась, и у него возникло странное желание разгладить появившиеся на ее лбу тонкие морщинки.

 – Потому что это самое отдаленное из моих владений. – Колин сказал жене полуправду. – Я никогда там не был, хотя отец подарил его мне на восемнадцатилетие. Неподалеку есть маленькая деревня, но в поместье не должно быть никого, кроме управляющего и его жены.

 – Это единственная причина? – осторожно спросила Ферн.

 – Ее вполне достаточно.

 – Там и правда никого нет? Даже служанки?

 – Разумеется. К чему служанка, если никто из моей семьи никогда там не жил?

Ферн покачала головой.

 – Но что я буду делать? Мать нашла мне постоянную горничную и уже послала ее в твой городской дом, чтобы она ждала нашего возвращения. А теперь у меня вообще нет даже служанки.

 – Прости, если это причиняет тебе неудобство.

 – Кто будет застегивать мне платье? Кто причешет мне волосы?

 – Раз тебе нужна помощь, я застегну платье. А что касается волос, то наверняка тебе не причинит вреда, если ты на какое-то время ограничишься более простой прической. – Колин начал уставать от ее мелкой озабоченности.

 – Более простой! Я вообще понятия не имею, как одеваться. И ни разу не причесывалась самостоятельно. Меня учили, как организовать прием шестидесяти гостей, как сделать кружевной чепчик и башмачки для новорожденного, я знаю тридцать два вида стежков для вышивания, но я не имею ни малейшего представления, что делать с волосами.

 – Научишься. Как научилась всему остальному, – резко ответил Колин, игнорируя странный, незнакомый укол вины.

Его жена еще так молода, ее знания так невелики в своем объеме и важности, он должен бы радоваться. Конечно, именно этого он и хотел, но теперь все изменилось, оба резко сошли с предназначенного им пути, а это главным образом его вина.

Ферн крепко сжала губы, словно подавляя гневный ответ.

 – В чем дело? – спокойно поинтересовался Колин. Было нечестно вымещать на ней свое раздражение.

 – Вам легко говорить, у вас есть камердинер, он и побреет вас, и почистит ваши сапоги, – ответила Ферн, хотя понимала, что похожа сейчас на капризного ребенка.

 – Хочешь, чтобы я отослал его?

 – Да, хочу. Может, это глупо и мелко, но да, я хочу, чтобы вы отослали его. Вы отняли у меня служанку, везете через всю Англию к месту, о котором я даже не слышала, так почему вы оставляете себе камердинера? – обиженно произнесла она.

Колин холодно взглянул на нее.

 – Утром я отправлю его назад.

Господи, к чему эта ссора из-за пустяков? Когда они сошлись, все казалось правильным, а теперь он понятия не имеет, что делать с молодой женщиной, сидевшей рядом с ним. В действительности он вообще не знал ее и не собирался узнавать, ограничившись поверхностными знаниями из бесед по поводу светских банальностей или пустых разговоров о хозяйстве во время обедов.

Теперь он закрыт с ней в комнате, такой маленькой, что они едва могли двигаться, и останется здесь до утра. Минуты, казалось, падали вокруг него хлопьями снега, образуя сугроб. Что ему со всем этим делать? Как им провести время, не имея другого развлечения, кроме собственной компании? Они могут заняться совершенно определенным делом, не требующим внешней многозначительности. Несмотря на безумство последней кульминации, его тело уже готово к действию. Но все-таки он должен поговорить с женой. Неправильно, что между ними какой-то барьер, а он не в состоянии его преодолеть, спросив о чем-то более важном, чем о здоровье сестер или родителей.

 – Ты в неудобном положении, – наконец сказал он. – Позволь, я помогу тебе раздеться на ночь.

 – У меня даже нет ночной рубашки. Все в моем сундуке.

 – Я знаю. Встань.

Ферн медленно подчинилась.

 – Иди сюда.

Она шагнула вперед. Колин положил руку ей на талию и начал расстегивать пуговицы лифа. Он видел, как бьется пульс на ее горле, как напряглось ее лицо, и eго движения инстинктивно стали возбуждающими. Намного легче, когда могли говорить их тела, хотя он понимал, что этого будет недостаточно.

Расстегнув последнюю пуговицу, Колин провел кончиком пальца линию от ее шеи вниз, между грудями, а потом вдоль стальной планшетки корсета. Ферн, словно для устойчивости, схватила его за локоть.

 – Думаю, я лучше всякой служанки.

 – Это зависит от конечной цели, – сказала она, но легкая дрожь в голосе противоречила резкости ее слов.

 – И какова же твоя цель? – серьезно произнес Колин. – Чего ты хочешь от всего этого? – Он кивком указал на то, что находилось между ними.

 – Счастья.

 – Счастье, – вздохнул он. – Возможно, я сумел бы достать тебе рубин магараджи, но счастье... выполнить подобное требование вряд ли мне по силам. Да и что такое счастье? Кто может сказать?

 – Вы не можете? – Ферн с любопытством посмотрела на него. – Счастье – это... просто счастье.

 – Ты его делаешь?

 – Делаю? – Она покачала головой. – Нет, конечно.

 – Тогда почему ты ждешь от меня, чтобы я дал его тебе?

Молча взвесив его слова, Ферн выпалила:

 – О, вы считаете меня дурой!

 – Нет, – спокойно возразил Колин, – я считаю, что ты не знаешь, чего хочешь и почему.

Она выглядела расстроенной.

 – Я уже точно представляю, какой должна быть моя жизнь. Я довольная жена с довольным мужем и хорошо воспитанными детьми, с веселыми слугами, с друзьями из приличного общества. Все радужное и восхитительное, только, боюсь, женщина, которую я себе представляю, на самом деле не я. Она выглядит как я, улыбается как я, но воспринимает она все по-другому, не мои у нее чувства и мысли, не мой страх и гнев. Она безупречна. Безупречная жена безупречного мужа. – Ферн на миг умолкла. – Таким я вас и считала. Вы отвечали моему представлению. А если вы похожи, тогда, может быть, похожа и я.

Воображаемый человек. Безжизненная видимость светской безупречности. Ферн права, совершенно права, он стал именно таким. Но что скрывалось за этим холодно нарисованным обликом? До сегодняшнего дня его не заботило, есть ли там еще что-нибудь, но сейчас Колин вдруг испугался, что портрет может оказаться неполным.

 – Очень хочется, чтобы мы уже были в Рексмере, – неожиданно произнес он, стягивая с нее лиф и обнажая гладкие округлости плеч.

 – Я до сих пор не понимаю, что такого в этом Рексмере?

 – Ничего. Только поместье, которое требует внимания, и именно его там не хватает.

Ферн беспомощно смотрела на него, пока он продолжал раздевать ее, сосредоточившись на этом занятии, чтобы игнорировать мягкое тело под своими пальцами.

 – Я никого там не знаю. И меня не знает никто. Впрочем, это не важно, – сказал Колин, поскольку странного управляющего с его загадочными письмами вряд ли стоило принимать во внимание.

 – Почему вы не хотите быть среди людей?

Легкая напряженность в ее голосе не имела никакого отношения к их разговору, инстинктивно понял Колин. Она вызвана тем, что он ее раздевает, а также их взаимным осознанием этого.

 – Люди! – фыркнул он. – Люди меня не волнуют. Меня волнует общество. – Стянув с Ферн юбки, он молча наслаждался округлостями ее бедер, находившимися так близко к его телу. – В данный момент я сам не свой. Вернее, я лишь сейчас понял, что не знаю, кто я такой. Предпочитаю, чтобы о моем поведении судили после того, как я это пойму.

 – То есть после того, как вы осознаете свою значимость, – ответила Ферн.

Он смотрел на спину ее рубашки с мелкими складками, которые образовались, когда одежда липла от жары к ее телу. Наконец он двумя руками взял Ферн за талию и прижал к себе. Она слегка дрожала. Она, изменившая его жизнь, все еще боялась его, потому что он больше, сильнее. Похоже, это было единственным преимуществом, которое он имел перед своей маленькой, нежной женой.

 – Значимость, – повторил Колин. – Нет, будь у меня значимость, я бы не покинул Брайтон. Это не фасад.

Отступив, Ферн повернулась к нему.

 – Я не могу в это поверить. Вы просто холодный, труднопонимаемый, может, осторожный. Моя сестра Флора осторожная, а многие считают ее равнодушной.

 – Ферн, я не лгу. Я такой, каким ты меня видела, – устало сказал Колин.

 – Но теперь я смотрю и вижу... вас, – прошептала она. – Вы здесь и смотрите на меня.

Он закрыл глаза, и у него вырвались почти непрошеные слова:

 – Я чувствую себя другим, ожившим. Хотя не понимаю, что это значит. Но я чувствую себя и неудовлетворенным.

 – Мной?

 – Всем, – тихо засмеялся он. – Если не считать того, что ты делаешь со мной.

Ферн медленно кивнула.

 – Думаю, это мне уже нравится. Боюсь, это неправильно с моей стороны, но теперь мне приятно, очень приятно. Хотя иногда было плохо, но это тоже хорошо. – Она погладила его шею, соль на ее руке немного жгла кровоточащие царапины. – Мне понравилось. Я этого хочу, как вы и говорили.

 – Да, – ответил Колин.

Положив ладонь ему на шею, она чуть слышно выдохнула:

 – Я могу ее сжать.

 – Можешь, – согласился он.

 – Я могу чувствовать, что делаю с вами, – прошептала она, улыбаясь.

 – Я тоже могу чувствовать, что делаю с тобой. Даже отсюда могу чувствовать твой жар. Ощущать запах твоего желания.

 – И это все, что у нас есть, не так ли?

 – Но это есть, – настаивал Колин. – Вот что важно.

 – Это начало, – произнесла Ферн, словно лишь наполовину уверенная в своей правоте.

 – У нас будет намного больше, может, не сейчас, но будет обязательно.

 – Я надеюсь, Колин, – серьезно ответила Ферн.

 – А пока давай наслаждаться хотя бы тем, что у нас есть.

 – Я не могу вам отказать. Не последний раз и не снова. – По ее телу прошла дрожь, но теперь скорее от желания, чем от страха. – Я слишком этого хочу.

 – Вот и прекрасно, – улыбнулся Колин.

Она села на кровать, потянув его за собой.

–Это здесь.

Еще одурманенная сном, Ферн выглянула из окна кареты и... ничего не увидела. Над дорогой стлался густой туман, собираясь в низинах, путаясь в кустарнике на более высоких холмиках местности, поросшей вереском.

Болота. Отец как-то упоминал о многочисленных планах добычи торфа, которые строили различные предприниматели, надеясь вырыть богатство из неплодородной земли. Но болото победило всех.

По мере удаления от гостиницы, в которой они провели ночь, местность становилась все более сырой и необитаемой. Последний трактир с платной конюшней остался уже за много миль отсюда, его хозяин, казалось, с подозрением смотрел на чужих людей. Холодная курица, приобретенная Колином, была невкусной, зато большой, ее остатки лежали в корзине, стоявшей у них между ног.

Ферн посмотрела на мужа. Когда местность стала голой, лишенной всякой растительности, Колин еще больше замкнулся. Он сидел напротив, прекрасный, неприступный, и ей даже не верилось, что с этим человеком она могла провести такую бурную ночь. Тем не менее она знала, что под дорогой серой тканью и белоснежным полотном остались следы ее ногтей и зубов, доказательства ее власти над собой и над ним. Легче было сделать... это, чем разговаривать, даже легче не думать... ни о чем. Размышление опасно.

А раз оба не могли просто молча лежать рядом, то провели ночь в действии, которое не требовало слов. За них говорили их тела, но что все это значило? На следующее утро камердинер, в последний раз обслужив хозяина, был отослан, и Колин, согласно обещанию, помог жене надеть чистое дорожное платье. Собственные усилия Ферн причесаться оказались менее успешными, сделанный ею пучок на затылке уже начинал разваливаться.

 – Я ничего здесь не вижу, – сообщила она Колину.

 – Я видел указатель. Рексмер. Здесь должна быть деревня...

В это время карета накренилась, сворачивая с главной дороги на узкую колею. Ферн ухватилась за планку, чтобы не упасть, и с тревогой посмотрела в окно.

 – Я не вижу ничего, кроме болота и вересковой пустоши.

 – Он должен быть здесь, – повторил Колин тоном человека, для которого «должен» всегда означало «есть».

Карета повернула. Ферн могла бы поклясться, что ландшафт слишком плоский, чтобы скрыть что-либо, но туман, вероятно, исказил ее ощущение, ибо на маленьком холме действительно виднелась кучка домов вокруг серой застывшей глыбы деревенской церкви.

Ферн пристально смотрела в ее сторону, радуясь оправданию, что может смотреть на что-нибудь другое, кроме своего мужа. Когда они подъехали достаточно близко, она увидела каркасы разрушенных домов, когда-то стоявших между уцелевшими.

 – Что здесь произошло? – спросила она.

 – Вероятно, огораживание общинной земли, еще до того как поместье отошло к моей семье, – безразлично ответил Колин. – На такой земле лорду выгоднее иметь дюжину пастухов, чем сотню фермеров. Мы бы разорились за несколько поколений, если бы не получили в наследство Редклифф, а это баронство принесло нашему роду лишь титул.

 – О! – произнесла Ферн.

Она с сестрами часто жила в поместье дяди. Ее отец стал весьма богатым человеком благодаря своим инвестициям, и хотя он имел статус второго сына, Ферн знала, что хватит одного поколения, чтобы отделить ее от прошлого, что поместья дают настоящую знатность.

Поскольку деревня выглядела безлюдной, Ферн гадала, сколько из оставшихся домов могли быть арендованы. Когда они миновали покрытую мхом церковь, дважды прозвонил колокол, от его ударов содрогнулся воздух, а наступившая после этого тишина стала почти гробовой.

 – Наверняка тут не больше дюжины обитаемых домов, – сказала Ферн.

 – Не знаю, – ответил Колин. – Дома арендаторов находятся в Новом Рексмере, примерно в миле отсюда, и должны быть в значительно лучшем состоянии. Для поместий Редклиффов подобная разруха недопустима.

Ферн смотрела в окно кареты, пока деревня не скрылась из виду. Никто не отозвался на церковный звон. Никто не вышел посмотреть на карету. Деревня сохранила полную неподвижность. Кучер постучал в скользящую переговорную дверцу, и Колин отодвинул ее.

 – Вот оно, – донесся голос кучера. – Рексмер-Мэнор. Я обещал привезти вас сюда до темноты, сэр.

Колин согласно кивнул. Проследив за направлением его взгляда, Ферн увидела вдали скалистую вершину холма, которую венчала древняя, обваливающаяся главная башня замка.

 – Это? – спросила она.

 – Кажется, да, – равнодушно ответил Колин.

 – Мы не можем там жить.

 – Там будут люди, присматривающие за домом, – напомнил он.

 – Мы не можем остаться, – повторила Ферн.

 – Я не могу отсюда уехать! – Впервые после отъезда из гостиницы Колин проявил намек на чувства. – Мне нужно было приехать сюда!

 – Там должна быть гостиница...

 – Никаких гостиниц. Мы едем туда, – решительно произнес он, указав на открытое всем ветрам сооружение.

 – Оно мне совсем не нравится, – с растущим беспокойством сказала она.

Но когда они поднялись на холм, Ферн с облегчением увидела, что к старой башне примыкал обшитый деревом дом с многочисленными застекленными окнами, унылыми и темными. Даже его мрачный корпус со скелетообразными балками и влажными белыми стенами казался более гостеприимным, чем каменная громада рядом с ним. В его тени виднелся маленький оштукатуренный коттедж. Из трубы не шел дым, окна были закрыты ставнями.

 – Ваш смотритель живет здесь? – спросила Ферн, указывая на коттедж.

 – Понятия не имею, – ответил Колин. – Узнаем, когда подъедем.

В это время приглушенный стук колес по слишком мягкой грязной дороге сменился резким грохотом, карета подпрыгивала и качалась из стороны в сторону. Ферн посмотрела на землю: между сорняками можно было различить старую мощеную дорогу, которая неровно осела, подняв булыжники под разными углами.

Карета остановилась, но Ферн молча сидела, глядя на своего бесчувственного мужа. Кучер спрыгнул на землю, дверца распахнулась, Колин вышел и протянул руку жене. Та невольно отшатнулась, ибо по сравнению с этой местностью знакомая карета выглядела убежищем. Больше всего на свете ей вдруг захотелось очутиться в городском доме родителей, притвориться, что ничего за эти дни не произошло и она все та же беспечная девочка, какой была еще несколько дней назад.

Колин терпеливо держал протянутую жене руку, и она вдруг встрепенулась, рванувшись к нему, каким бы глупым ни казалось ее стремление. Какие бы тайны об этом месте он ни скрывал.

Ферн приняла руку и вышла из кареты.

Она так долго медлила, что кучер успел снять и поставить на землю первый сундук. Заплатив ему, Колин целеустремленно направился к двери коттеджа и постучал. Резкий звук разорвал тишину. Вблизи дом выглядел намного хуже, чем издали: большие куски штукатурки отвалились от замшелых стен. Если обитатели этой лачуги таким же образом сохраняли остальное имущество, то состояние господского дома не предвещало ничего хорошего.

Выждав полминуты, Колин снова постучал, на этот раз громче. Ферн хотела сказать, что никого в доме нет, однако лишь прикусила губу и обхватила себя руками.

Колин подергал замок, отчего на его перчатке осталась ржавчина.

 – Здесь давно никто не живет, – неодобрительно произнес он.

Потом изучил свою руку, фыркнул, развернулся, чуть не сбив Ферн, которая успела отскочить, и направился по заросшей сорняками дорожке к широкой двери тюдоровского крыла. Не получив ответа на свой громкий стук, он тоже подергал замок, и на этот раз дверь открылась.

 – Может быть, они просто не слышат меня.

От его ледяного тона у Ферн побежали мурашки. Бросив тоскливый взгляд на карету, она последовала за мужем и оказалась в душной темноте. Света из раскрытой двери едва хватило, чтобы разглядеть плотные шторы на окнах. Ферн осторожно двинулась к ближайшему окну, нащупала под тяжелым бархатом шнурок, и ее окатило дождем пыли, когда она раздвинула шторы, впустив бледный свет.

Ферн закашлялась, и Колин обернулся.

 – Похоже, люди, присматривающие за домом, не очень себя утруждали, – заметил он с каменным лицом.

Вытерев слезящиеся глаза, Ферн осмотрела похожий на пещеру тюдоровский зал. Дубовая обшивка стен потемнела до черноты, а когда-то белая штукатурка над ней посерела от въевшейся грязи. Под кессонным потолком в беспорядке громоздилась мебель, покрытая толстым слоем пыли и украшенная гирляндами паутины. Колин нахмурился, увидев в таком состоянии небольшой диван времен Людовика XIV.

 – Кажется, это из Норвуда. После смерти деда моя бабушка меняла обстановку, видимо, старую мебель отправили сюда. – Колин осмотрелся. – И не только из Норвуда, сказал бы я.

 – Как вы думаете, где управляющий? – осторожно спросила Ферн, хотя при виде такого запустения всякая надежда на его существование должна была исчезнуть.

 – Не знаю, – ответил Колин, стиснув зубы.

Она постаралась не дрогнуть от его реакции, напомнив себе, что она сильная.

 – Я намерен все осмотреть.

Колин скрылся за единственной внутренней дверью, поэтому ей осталось только бросить последний взгляд на карету и кучера, снимавшего второй сундук, и поспешить за мужем.

Коридор вел мимо лестницы в столовую, такую же заставленную, грязную и заброшенную. В обоих концах были двери: одна – в кабинет, так Колин назвал маленькое квадратное помещение, другая – в кухни, занимавшие цокольный этаж главной башни. Ферн не могла избавиться от ощущения, что за ней следят. Это было нелепое ощущение, так как она могла бы поклясться, что никто годами не нарушал здесь слой пыли.

Колин молча поднялся по лестнице, она шла за ним. Его настроение пугало ее не так сильно, как сам этот дом. Четыре спальни второго этажа оказались грязными комнатами, набитыми мебелью и пропитанными запахом холодной сырости. Комнаты слуг под свесом крыши были абсолютно пусты, если не считать кусков штукатурки, упавших от протечек с потолка.

 – Вряд ли мы найдем здесь управляющего, – тихо сказала Ферн.

Лицо Колина, стоявшего в последней чердачной комнате, выражало глубокое недоверие и осуждение, словно подобное разочарование было ему чуждо и невыносимо.

 – Думаю, ты права, и мне очень интересно встретиться с человеком, которому я плачу двести фунтов в год за обслуживание моей собственности. – Хотя слова были сказаны негромко, в них звенела сталь.

 – Растрата, – прошептала Ферн.

 – Откровенное воровство.

 – Мы не можем тут жить. Здесь грязно, слуги ушли.

Колин усмехнулся.

 – У нас нет выбора, по крайней мере сегодня. – Он кивнул на узкое слуховое окно.

Сердце у Ферн упало, когда сквозь грязное стекло она увидела карету, грохотавшую по дороге, удаляясь от дома.

 – Вы не можете остановить его?

 – Нет. Боюсь, моя дорогая жена, что мы тут пока застряли. А после того как я, по вашему требованию, отослал камердинера, остались и без единого слуги.

Ферн охватила паника. Теперь они без свечей, без слуг, без чистой постели, без транспорта, без еды.

 – Что же нам делать? Его улыбка была ледяной.

 – Действовать, моя дорогая.

Комната оказалась двойником предыдущей, но будто отраженным в ужасном кривом зеркале. Все стены от потолка до пола были покрыты сложными каракулями, темно-красный цвет засохшей крови переплетался с черным и зловеще оранжевым. Некоторые слова были написаны кистью и буквами двухфутовой высоты, другие же написаны так мелко, что сливались в неразборчивое пятно. Единственное, что их объединяло, – это ненависть.

«...они должны быть принесены в... и ГНЕВ Господа... мой гнев как за морем... день Страшного суда... преступники... злодеи... ГРЕШНИКИ...»

Колин резко захлопнул дверь, и Ферн прижалась к нему, издавая приглушенные звуки.

 – Что это было? – спросила она.

 – Ничего такого, чтобы пугаться. – Но сердце у него гулко стучало вопреки его заверению. – Это старые надписи, очень старые. Уже два столетия никто так не пишет.

 – Это ужасно. Меня не интересует, насколько они старые, я чувствую их ненависть. Все это место пропитано ею.

 – Мы больше не пойдем в эту комнату, – пообещал Колин, притягивая Ферн ближе и направляясь к четвертой, последней, двери.

 – Вы же не собираетесь ее открывать! – воскликнула Ферн, когда он потянулся к дверной ручке.

 – Это были только слова. Они не могут причинить нам вред, – ответил Колин, хотя слегка напрягся, толкнув дверь.

Перед ними была кладовая. Обычная кладовая с земными вещами, пыльными, заржавевшими от времени, но совершенно замечательными. Ферн издала короткий, на грани истерики, смех, когда он протянул руку и взял с полки кувшин масла для ламп.

 – Мне стыдно признаваться, но я понятия не имею, как выглядит эта выбивалка, – сказал Колин по возможности самым обычным тоном.

Ферн, в свою очередь, схватила орудие с длинной ручкой и битком из скрученной проволоки на конце.

 – Вот он.

 – Хорошо. Теперь можно уходить.

Ферн кивнула, сжав выбивалку как оружие. Это выглядело забавным, но Колину было не до смеха. Он только хотел навести в Рексмере порядок и навсегда уехать отсюда. Несмотря на то что он был не склонен ни к суевериям, ни к безрассудным страхам, ему хотелось находиться как можно дальше от этого места.

Он провел Ферн в тюдоровское крыло, и она с явной неохотой выпустила его руку, чтобы подниматься по лестнице. Когда они подошли к спальням, она, казалось, слегка расправила плечи.

 – Еще полчаса назад я бы не поверила, скажи вы мне, что я буду рада снова увидеть эти комнаты. – Ферн отправилась в спальню, где они положили матрас прямо на пол. – Как вы думаете, кто это написал? – вдруг спросила она.

 – Не знаю. Без сомнения, какой-то безумец. Полагаю, ты и сама уже пришла к такому выводу.

Ферн вздрогнула.

 – Это мог быть заключенный?

 – Заключенный? Только не здесь. Это была комната прислуги, а зачем кому-то держать безумного слугу... – Колин покачал головой. – Скорее это одна из спален без окон, и если кто-то из членов семьи заболел... Нет, семейных преданий о сумасшедших родственниках не было, я по крайней мере не слышал.

После недолгого молчания Ферн с решительным видом подняла выбивалку.

 – Я больше не хочу думать об этом. Давайте выбьем матрас. – Она вдруг остановилась. – Вы сознаете, что за все время нашего знакомства вы действительно разговаривали со мной только последние два дня?

Колин скептически поднял бровь.

 – Не представляю, как я сумел получить твое согласие выйти за меня, если никогда с тобой не разговаривал.

Она серьезно покачала головой.

 – Я не то имела в виду. Я имела в виду настоящий разговор со мной. Конечно, мы десятки раз обменивались любезностями, но это не в счет. Вряд ли назовешь разговором пустую болтовню о том, какое платье надела ваша невестка на званый вечер или когда в этом году вернутся ласточки. Это не настоящий разговор. Это шарада, издаваемые людьми звуки, чтобы скрыть тот факт, что они не разговаривают друг с другом.

 – И какова цель подобной шарады?

 – Моя цель не показать, насколько вы меня пугаете, и скрыть, что я понятия не имею, о чем с вами говорить. А какова ваша цель, я сказать не берусь.

Колин взял ее за плечи, заставляя смотреть на него, чтобы он мог прочесть в ее глазах правду.

 – Я испугал тебя? Действительно испугал... Так сильно? – Он не мог понять, встревожила его эта мысль или озадачила.

Ферн закрыла глаза, слегка покачиваясь в его руках.

 – Вы до сих пор меня пугаете. Но сейчас я также боюсь и себя, поэтому бессмысленно скрывать от вас, когда я не могу скрыть от себя. А еще больше меня пугает это место. – Ферн открыла глаза и смущенно улыбнулась.

Намек вызвал у него прилив желания. Колин притянул ее к себе, обхватив рукой за талию, чтобы она не смогла отступить.

 – Мы только начинаем, mon ange, – прошептал он ей в волосы. – Если это пугает нас сейчас, представь, что станется с нами в нужный момент.

Ферн задрожала, прислонившись к нему, и выбивалка выскользнула из ее пальцев. Обняв его за шею, она вонзила ему ногти в шею у затылка и притянула его голову к своим раскрытым губам. Колин принял это приглашение с жадностью, с какой потом наслаждался огнем, жегшим его шею. Когда он снова отстранился, Ферн посмотрела на него робко, но с искренней улыбкой счастья, какую он видел у нее впервые со дня свадьбы.

Он не знал, что готовит им будущее, хотя не сомневался, что они получат нечто стоящее, и был рад этому. Радость. Это чувство, как шампанское, кружило ему голову, странное и приятное.

Как говорится, время покажет, но с той звонкой пощечины, которая пробудила его к жизни, он впервые подумал, что конечный результат может оказаться лучше начала.

Ферн сквозь щель приоткрытой двери наблюдала, как он молотит выбивалкой по матрасу. Сначала она приложила все усилия к выбиванию, припоминая, как это делали служанки, но вскоре из глаз и носа потекло, а руки стало жечь даже сквозь перчатки. Ферн не жаловалась, ей не хотелось, чтобы Колин счел ее беспомощной и слабой, поэтому была счастлива, когда он предложил взять работу на себя.

Он должен бы казаться смешным, выполняя черную женскую работу, однако видеть его тело в движении было истинным удовольствием. При каждом ударе поднимался густой клуб пыли, заволакивая воздух, и нехотя выплывал в распахнутое окно под дождь. Наконец матрас был выбит до такого состояния, когда невозможно было определить, где пыли больше: в нем самом или в клубах, запливших спальню.

Колин остановился, вытер лоб рукавом, потом схватил матрас за два угла и потащил к выходу. Ферн быстро распахнула дверь, и они вместе с трудом выволокли его в коридор. Снова захлопнув дверь, чтобы пыль осталась внутри, она взглянула на мужа, серого с головы до ног.

 – Вы будто вырезаны из мрамора, – сказала Ферн. – Весь, за исключением ресниц. Ни один художник не способен так прекрасно обработать камень.

 – Я даже не знаю правильного ответа. То ли мне поблагодарить тебя за комплимент, то ли извиняться за оскорбительное появление в таком беспорядке перед леди.

 – Вы чистили матрас для нас обоих, поэтому нет причины извиняться. Кроме того, я сомневаюсь, что выгляжу намного лучше.

Колин приподнял матрас и подтолкнул его к двери спальни, которую она выбрала. Ферн застряла в дверном проеме, борясь с кринолином и одновременно стараясь помочь ему, но вдруг запуталась в юбках, рухнула на матрас и чихнула от поднявшейся пыли.

Он посмотрел на нее, потом коротко засмеялся, отчего у Ферн побежали мурашки.

 – Боюсь, из меня не выйдет хорошей горничной, – сказал он.

Ферн попыталась встать, но снова упала. На этот раз у нее была возможность ухватиться за Колина, что она и сделала, коварно потянув его за собой, когда падала навзничь.

Потеряв от неожиданности равновесие, он распластался на ней, Ферн увидела его удивленное лицо и тоже начала смеяться.

 – Думаешь, это смешно, да? – спросил Колин с ноткой вызова.

 – Сейчас я очень хочу найти что-нибудь смешное, – ответила Ферн.

 – О, ты стала теперь беспомощной. – Глаза у него заблестели.

 – Я совсем не беспомощна.

К своему удивлению, Ферн поняла, что под ее бравадой есть зерно правды, она ведь не какое-то бездеятельное, покорное существо. Хотя ее незнание – столь неожиданное для нее пару дней назад – еще оставалось источником постоянного огорчения, она все же сумела найти способ поведения даже с таким удивительным и пугающим человеком, как ее муж.

Потом Колин поцеловал ее, и прошло много времени, прежде чем они продолжили процесс водружения матраса на кровать. Когда он был на месте, Ферн достала из комода белье и нахмурилась.

 – Я никогда в жизни не стелила постель, – сообщила она.

Колин поднял бровь.

 – Давай сюда простыни.

 – Но как вы...

 – Итон, mon ange, – ответил Колин, с хлопком разворачивая верхнюю простыню. – Теперь встань здесь, и я покажу тебе, как это делается.

Ферн смущенно выполнила приказ. Когда они закончили, он растянулся на постели, а она взяла где-то найденные тряпки и стала вытирать мебель, но поднятая ею пыль немедленно оседала на только что блестящее дерево. Она чихнула.

 – Брось. Ферн. Ничего хорошего ты все равно не добьешься.

Пытаясь чихать, как полагается леди, она лишь согласно кивнула.

 – Уже темнеет, – добавил Колин.

 – И есть хочется, – призналась она.

 – Неудивительно. – Он взглянул на карманные часы. – Корзинка с едой в коридоре. Если ты сама заправишь лампы, я принесу ее, дрова, воду и чайник. Конечно, ужин будет легким, но этого должно хватить, пока утром я не схожу в деревню.

Ферн снова кивнула. Поднявшись и бросив на кровать пакетик с бумажными спичками, Колин вышел.

Как только дверь закрылась, Ферн сразу пожалела, что позволила ему оставить ее, а если бежать за ним, это означает возвращение на кухню. Она поежилась, стараясь отогнать дурное предчувствие. Видимая из окна скалистая вершина холма опускалась к деревне, вересковая пустошь и болото сплетались в предательский гобелен из вереска, лишайников и осоки. Дождь зарядил надолго, это не гроза с раскатами грома и треском молний, а равномерный ливень, затопивший, казалось, всю землю, лишивший мир красок, превративший его в сплошное болото.

Стерев пыль с одной из ламп, Ферн заправила ее, дождалась, когда древний фитилек пропитается новым маслом, затем аккуратно чиркнула спичкой и поднесла огонь к концу фитиля. Тот загорелся, хотя менее ярко, чем парафиновая свеча, но Ферн была признательна веселому огоньку, прогонявшему серость дождя и пыли. К сожалению, розовый шарик света оставил во мраке загроможденные углы комнаты, отчего мебель там казалась большими тенями. Не угрожающими, нет, скорее одинокими. Мысль была настолько смехотворной, что Ферн заставила себя громко засмеяться. Но веселья не получилось, и она решила чем-нибудь занять себя: отыскала полотенца в ящике для белья, чистые, хотя и затхлые, выложила их с Колином ночные рубашки. Конечно, рыться в чужих вещах неправильно: пусть запах его одежды теперь и знаком ей, она еще не чувствовала себя вправе трогать личные вещи мужа, тем более неношеные.

Ферн опять взялась за тряпку, пытаясь занять руки делом, чтобы не вспоминать о темной каморке с написанными там словами...

Открывшаяся дверь заставила Ферн подскочить и резко повернуться.

 – Я тебя напугал, да?

От искры юмора в глазах Колина у нее сильнее забилось сердце. Это было таким настоящим, таким живым. Это была часть нового Колина, она волновала и пугала ее, вызывала желание схватить его и не отпускать.

В одной руке он нес ведро, чайник и корзину, а другой прижимал к себе большой кусок торфа. Оставив все у камина, он направился с корзиной к постели, чтобы там распаковать ее.

 – На кухне я обнаружил дверь, ведущую к колодцу во дворе. Там был и внутренний резервуар, но без воды.

 – При таком дожде? – удивилась Ферн, глядя, как он достает большой кусок цыпленка и картошку.

 – Думаю, прохудился. – Колин осмотрел еду. – Боюсь, осталось не слишком много.

 – Хватит. Теперь я рада, что мы не остановились перекусить, – сказала она. В пути ее возмущало нетерпение мужа.

Пока он делил еду на две равные части, в желудке у Ферн заурчало совсем не как у леди, и Колин одарил ее насмешливым взглядом, от которого сердце ее затрепетало, но по другой причине.

Она торопливо схватила тарелку и начала грызть крыло. Разумеется, ее сестра Фейт сказала бы, что раз он мужчина, то должен получить львиную долю еды, а настоящая леди должна притвориться сытой после нескольких кусочков и предложить ему остальное. Но она не Фейт и к тому же очень голодная.

Ферн ела по возможности аккуратно. Колин делал это медленно, словно хотел, чтобы его порция дольше не кончалась. Он смотрел на нее, она устремила взгляд на свою тарелку. Новый он Колин или прежний, она еще не так свободно чувствовала себя с ним.

 – Если бы у нас было раза в два больше, – вздохнул он, съев последний кусок.

 – Я видела в кладовой мешок муки, хотя не берусь определить, сколько времени он там стоит.

 – И что же ты собираешься делать с мешком муки? – поинтересовался Колин.

 – Найти того, кто может из нее что-нибудь приготовить.

 – Это моя Ферн, – шутливо сказал он и, видимо, прочтя что-то на ее лице, спросил: – В чем дело?

 – Вы опять назвали меня по имени. Сегодня уже несколько раз, а прежде вы почти всегда говорили mon ange.

Колин выглядел слегка озадаченным.

 – Наверное, ты права. Я никогда об этом не думал.

 – Все это мелочи. – Она пожала плечами.

 – Только не для тебя.

Ферн почувствовала, что краснеет, но когда он называл ее по имени, это пробуждало совсем другую ее часть, более для нее существенную, только она не могла объяснить Колину, что имела в виду.

 – Я бы хотела вымыться и переодеться, – сказала Ферн, меняя тему. – Я тоже вся в пыли.

Колин начал укладывать кусок торфа на каминную решетку.

 – Надеюсь, мы не подожжем дымоход, – нервно заметила она.

 – Есть лишь один способ это выяснить.

Когда он взял ламповое масло, Ферн отступила, боясь, что на кринолин попадут брызги. В ответ на ее осторожность Колин поднял бровь, вылил добрую порцию масла на торф, забрал у нее спички, чиркнул одну и бросил в камин. Вскрикнув, Ферн отскочила.

Но пламя не взревело, а быстро образовало горячий прямой столбик огня. Держа наготове ведро, Колин стоял у камина с выражением полного самообладания, а Ферн в ожидании худшего следила за ним.

 – Мы чуть сами не задымились, – наконец вымолвила она.

 – Да, тяга вроде бы хорошая.

Он поставил ведро и начал вешать над огнем чайник. Желтые языки пламени танцевали на торфе, медленно въедаясь в него, слишком медленно. Ферн вздохнула.

 – О чем теперь? – спросил Колин.

Она печально улыбнулась.

 – Вода будет готова минут через пятнадцать.

 – Тогда незачем тратить их впустую.

Сердце у Ферн дрогнуло от его намека. «Я не знаю, могу ли этого хотеть. Я не знаю, что означает происходящее между нами, и боюсь узнать». Но Ферн не сказала этого вслух. Когда она не должна или не могла думать, она могла отдаться своей... другой стороне. А сейчас она думала и понимала, что не может заставить себя решить.

 – Иди сюда, Ферн. – Глаза у него были зелеными и бездонными, как море. Она неуверенно шагнула к нему. – Со вчерашней ночи я был твоей горничной. Сегодня твоя очередь быть моим камердинером.

У Ферн пересохло во рту, когда она поняла, чего он ждет от нее. Она смотрела на мужа, который стоял, как будто мог ждать до бесконечности. Наконец она медленно протянула руки к верхней пуговице сюртука, и та, немного посопротивлявшись, расстегнулась, за ней последовала вторая. Ферн сунула руки под сюртук, чувствуя рельеф его мускулатуры, затем подняла глаза. Лицо Колина было, как всегда, бесстрастным, но взгляд обжег ее. Сюртук легко соскользнул с его запястий, она подхватила его и кинула на ближайший стул. Все еще завороженная его взглядом, Ферн механически расстегнула жилет. Когда она дотронулась до рубашки, чтобы снять ее, жар его тела, первоначальное удивление и быстрота собственной реакции так напугали ее, что Ферн отпрянула.

 – Продолжай, – хрипло произнес Колин.

Она подчинилась, рубашка последовала за жилетом. Теперь Ферн стояла, глядя на редкие черные волосы в треугольном вырезе нижней рубашки, уже хорошо знакомые возбуждающие, поскольку она чувствовала внутри дрожь.

 – Ты сам должен ее снять, – каким-то скрипучим, нетвердым голосом сказала она. – Я не достану.

Колин медленно поднял бровь и еще медленнее стянул через голову рубаху. На миг Ферн закрыла глаза, когда же снова открыла их, он смотрел на нее, бесстыдно стоя полуголым, что не могло быть правильно. Колин не целовал ее, не ласкал, не раздевал. Тогда почему она так покраснела?

Грудь у него была покрыта узором красных царапин, которые пугали и в то же время очаровывали ее. Ферн положила руку на одну из отметин, чувствуя, как под ладонью бьется его сердце.

 – Они болят? – спросила она.

 – Не больше и не меньше, чем я хотел.

 Даже ответ Колина вызвал у нее дрожь.

 – Я не должна была этого делать.

 – А я не должен был этого хотеть. Я слышал, в Лондоне есть место, где любителей для их удовольствия бьют или стегают кнутом.

 – Ты хочешь того же? – Ферн отдернула руку.

Он покачал головой:

 – Нет. Мне вполне хватает того, что есть. Для напоминания, что я живой.

 – Не понимаю. Ничего из этого не понимаю.

 – Ты не была наследником титула, – ответил Колин, снова кладя ее руку себе на грудь. – Пэр – это качество, а не человек, и я научился быть совершенным будущим пэром.

Он повел ее руку по своей груди к животу, до более густых завитков выше линии пояса.

 – Закончи это, – сказал он.

Помедлив, Ферн начала расстегивать пояс и не остановилась, даже когда заметила под рукой явную выпуклость. Наконец пояс был расстегнут.

 – Штаны, – приказал Колин.

С возрастающей дрожью и пылающими щеками Ферн отстегнула верх клапана и отдернула руку, снова коснувшись твердой выпуклости.

 – Я не могу, – произнесла она, не в состоянии выразить противоречивую гамму чувств от унижения до приятного возбуждения.

 – Ты должна. Бояться нечего, Ферн. – Хотя она пыталась сопротивляться, он взял ее руку и положил на твердый холм.

 – Он горячий, – выпалила она и тут же прикусила губу. – Что... как это называется? Твоя интимная часть?

Колин усмехнулся:

 – Его медицинское название «пенис». Но большинство мужчин используют более грубые слова.

 – О! Ты не хочешь мне сказать какие?

 – Нет.

Ферн смотрела на свою руку.

 – Больно, когда он такой... набухший?

 – А тебе больно, когда ты набухаешь от желания? – Восклицание Ферн вызвало у него усмешку. – Я в состоянии кое-что знать о твоих реакциях так же, как ты в состоянии знать о моих.

 – Кажется, я понимаю, о чем ты говоришь. – Она густо покраснела.

 – Ты не ответила на мой вопрос.

Теперь он изводил ее насмешками, она была уверена.

 – Если это заставит тебя умолкнуть, я сделаю, что ты хочешь! – Она полностью отстегнула клапан. – Вот. Я совершенно уверена, что твой камердинер этого для тебя не делает.

Колин не ответил, просто сделал шаг в сторону, чтобы снять обувь. Он выпрямился, и, зная, что за этим последует, Ферн отвела взгляд и нервно облизнула губы.

 – Ферн.

Она посмотрела на него. Он стоял перед ней совершенно голый, а его... пенис выдавался между ног, что должно было выглядеть смешным, но выглядело немного пугающе, даже немного угрожающе и определенно приятно возбуждающе. Это было довольно странно, не такая уж это красивая часть его тела, как спина, плечи, бедра. Обхватив себя руками, Ферн замерла в ожидании.

 – Сейчас твоя очередь, – сказал Колин.

Поскольку она не шелохнулась, он сам подошел к ней и принялся расстегивать длинный ряд пуговиц от шеи до талии. Затем быстрым движением развязал пояс, который скользнул по колоколу юбок на пол.

 – А теперь, – сообщил он, – ты должна раздеться для меня.

 – Что? – Ферн изумленно смотрела на него.

 – Разденься, – повторил он. – Для меня.

Взявшись за открытый ворот лифа, Ферн стянула его с плеч, один за другим сдернула с себя рукава и бросила лиф на кучу его одежды.

Когда она с немым вопросом посмотрела на Колина, глаза у него, казалось, горели в темноте, пожирая ее, вызывая жар, распространявшийся по всему ее телу.

 – Хватит, – прошептала она. – Пожалуйста, Колин.

 – Теперь юбки.

Так как Ферн не привыкла раздеваться самостоятельно, ей понадобилось время, чтобы расстегнуть за спиной крючки пояса. Но стянуть юбку через голову она сумела намного быстрее, потому что не доверяла Колину, ибо он мог воспользоваться ее кратковременной слепотой. Тем не менее когда она вынырнула из шелковых складок, он стоял неподвижно. Ферн отложила юбку в сторону и начала развязывать нижние юбки, сначала шелковую с кружевами, затем легкую полотняную, затем стянула обе сразу, добавила их к растущей куче одежды и, не дожидаясь его следующего приказа, освободилась от стальных обручей кринолина. Теперь она стояла только в корсете, чулках и туфлях.

 – В таком виде ты мне больше нравишься, – сказал Колин. – Розовое и белое, мягкость и твердость.

Он шагнул вперед. Ферн отступила, блеск в его глазах вызывал у нее тревогу.

 – Я должна помыться, Колин. Я устала, у меня несвежая одежда, и сама я тоже.

Он проигнорировал ее слова.

 – А ты знаешь, что некоторые мужья бывают в таком восхищении от свадебных корсетов их жен, что не позволяют им переодеваться весь медовый месяц?

Он снова насмехался. Ферн знала это, и все же на его лице не было даже тени юмора. Что он за человек? До ближайшего жилья около мили, никто, кроме того кучера, не знал, где они сейчас... Что мог сделать этот человек, который, смеясь, помогал ей втащить матрас, а потом, всего через час, угрожал ей за свое веселье?

Ферн искала слова, что-нибудь для прекращения грубой выходки. Она представила себя вроде Элизабет или Мэри, своих дерзких, бесстрашных подруг, и слова пришли к ней.

 – Должно быть, те жены испытывали большое неудобство, а те мужья обладали весьма плохим обонянием.

Что-то мелькнуло в глубине его глаз, но исчезло так быстро, что Ферн не смогла это определить, сделала еще шаг назад... и резко села, ударившись икрами о кровать.

Он мгновенно оказался на ней, вдавив ее в затхлый матрас, и начал целовать. От страха Ферн вывернулась и со всей силой ударила его в висок. Колин отпрянул, тяжело дыша, но его тяжесть еще прижимала ее к кровати.

 – Тогда заставь меня снять твой корсет, Ферн. Сделай мне больно.

Разгоряченная желанием и гневом, она двумя руками уперлась ему в грудь, толкнула в сторону и упала на него. Она чувствовала под своими бедрами твердые мышцы его живота и еще более твердую горячую тяжесть между ними.

 – Все, – процедила она сквозь зубы. – Прекрати эти глупые игры. Мы здесь ни во что не играем. Это действительность. Такая же настоящая и важная, как все в нашей жизни, а мы даже не знаем, что делаем. Если тебе нужно это... – Ферн сильно ущипнула его бицепс, вонзив ногти в кожу. – Значит, нужно, и я не спрашиваю о причине. Но я не позволю тебе сводить все это к шутке.

 – Иногда серьезность опасна.

 – Она настоящая, – упорствовала Ферн.

 – Кое о чем трудно просить.

Это спокойное дополнение заставило Ферн умолкнуть, гнев сразу исчез.

 – Тогда не проси, – тихо сказала она. – Этого не требуется. Я уже знаю.

 – Так дай мне это.

Склонившись над ним, Ферн нашла чувствительное место за его скулой и ласково поцеловала.

 – Если ты вынуждаешь меня быть жестокой, – смело прошептала она, – то должен относиться ко мне более великодушно. – И она укусила его.

Колин резко приподнял таз, руки надавили ей на бедра, и пенис скользнул между ними. Ферн заставила себя нарочито медленно двигаться по горлу вниз, потом снова укусила его, и он с силой вошел в нее. Она схватилась за простыни, когда ее тело приняло его, но держалась за них лишь несколько секунд, чувствуя мощные толчки снизу. Затем с дрожью, потрясшей все ее существо, она вонзила ногти ему в плечи и начала двигаться в его ритме. Внутри у нее росло напряжение, скручиваясь в клубок ожидания, кровь все громче шумела в ушах, она уже чувствовала тот недостижимый край, почти случайно обнаруженный ею прошлой ночью, и она достигла его...

Где-то вдалеке Ферн слышала голос, знала, что это должен быть Колин, но слов не понимала. Сознание вспыхивало, угасало, оживало, корсет душил ее, она не могла остановиться...

Постепенно ощущение угасло, волны острого удовольствия схлынули. Она была пустой, изнуренной, как в первый раз. И все же не как в первый раз. Да, пустота, но это не тот вакуум, когда что-то украдено, а пустота, оставшаяся после того, как что-то вырвалось на свободу.

Ферн открыла глаза. Она лежала на груди мужа, его запах еще кружил ей голову, оба тяжело дышали, но их потрясающее единство было разрушено.

Колин перевернулся, и теперь они лежали рядом.

 – Тактичная любовница, – сказал он, – не душит своего партнера.

 – О! – произнесла Ферн.

Она не решалась смотреть ему в глаза, понимая, что увидит в них то же самое, что можно было прочесть и в ее взгляде. «Трусиха», – прошептал ей внутренний голос. Но другой, более громко, предупредил: «Не доверяй этому человеку, пока он не докажет, что достоин твоего доверия».

Огонь в камине зашипел.

 – Думаю, наша вода уже готова, – сказала Ферн.

Ее голос вывел Колина из полуоцепенения.

 – Надеюсь, она не выкипела.

Он с большой неохотой, смутившей его, разжал объятия и оставил жену расслабленно лежать на кровати.

Проигнорировав свою неожиданную реакцию, Колин обернул руку валявшейся нижней рубашкой, мысленно извинившись перед камердинером, и снял с крюка чайник. Потом, насколько возможно, сдул пыль с ближайшего таза, вылил туда половину воды, снова повесил чайник на крюк и долил его холодной водой из деревянного ведра.

 – Я видела тряпки и полотенца в бельевом ящике. Колин повернулся, и у него захватило дух, когда он увидел свою жену. Ферн теперь сидела на кровати, светло-каштановые волосы сладострастно взъерошены, глаза еще затуманены страстью. Полное отсутствие соблазна в ее обыденных словах так на него подействовало, что ему захотелось тут же снова овладеть ею, – страсть, которая далеко вышла за пределы физического соития, превратившись в нечто другое, но он не собирался гадать, во что именно.

 – Ты не могла сообщить мне об этом раньше, до того как я испортил рубашку? – спросил он.

Щеки у нее порозовели еще сильнее.

 – Я обезумела.

Колин скрыл кривую усмешку, доставая из ящика полотенца. «Обезумела» – так она это называет. Она довела его до безумия, и сверх того... до упрямства, безрассудства, непростительной глупости, чтобы сидеть с ней в этом безлюдном полусгнившем доме, когда они должны находиться в Брайтоне.

Это место доказывало, насколько трудноразрешима проблема. Рексмер. Само название становилось для него проклятием. Отец, всегда не слишком болтливый, предпочитал молчать о родовом доме и с почти непристойным рвением избавился от него. В день совершеннолетия Колин получил его как часть содержания. Годовой доход оказался просто жалким, если вычесть суммы на поддержание дома. Колин велел своему адвокату разобраться, чем вызвал поток непонятных, полуграмотных и угрожающих писем от жены управляющего, которые сделали положение нетерпимым.

Возможно, это было не лучшее решение увеличивать свои трудности, но в то время оно казалось вполне логичным. Однако бред, написанный каракулями на стенах комнаты для слуг, каким бы древним он ни был, выглядел оскорблением всему, чего он и Ферн с трудом добивались между собой, лишая его надежды на легкое решение. Тем не менее у него было чувство, словно он близок к тому, чтобы узнать нечто крайне важное – о себе, о Ферн, обо всем.

Быстро выбросив эти мысли из головы, Колин сложил полотенца рядом с тазом.

 – Подойди сюда, Ферн. Я помогу тебе с корсетом.

 – Ты закончил игры? – настороженно спросила она.

 – По крайней мере последнюю, – ответил Колин, а про себя спросил: «Как женщина, только что выглядевшая такой распутной, может быть настолько сдержанной?»

Ферн соскользнула с кровати, нерешительно шагнула вперед и остановилась перед ним, глядя на него искренними серыми глазами. Затем повернулась спиной и откинула в сторону растрепанные волосы.

Он развязал бант внизу корсета и начал вытаскивать из металлических петелек шнурки. Следуя внезапному порыву, Колин легко поцеловал ее в шею, и она вздрогнула.

 – Почему ты вышла за меня, Ферн?

 – Какой странный вопрос ты задаешь женщине!

 – Два дня назад ты спросила меня о том же, – напомнил он.

 – И ты не ответил мне.

 – А ты мне ответишь?

Ферн помолчала, видимо, обдумывая это.

 – Отвечу, – наконец сказала она. – Вышла потому, что хотела быть замужем. Потому что ты собираешься быть пэром, ты уважаемый джентльмен, мне льстило твое внимание... и потому, что ты попросил моей руки.

 – Значит, ты вышла за мой титул, – с непонятным ему разочарованием заключил он.

 – Это кажется таким бесчувственным, когда ты говоришь подобное. Я бы не согласилась, будь разница в возрасте неприличной или же ты грубым, невоспитанным человеком.

 – Хотя твои слова уязвляют мою гордость, я тоже не был влюблен, когда делал свой выбор. Ты была красивой, спокойной, безобидной, доброй, с хорошими связями. Чего еще я мог желать? – В его словах была горечь, которую он не собирался показывать.

 – А как же любовь? – тихо спросила она.

Колин перестал расшнуровывать корсет и нежно повернул ее лицом к себе.

 – Я не искал в браке любовных радостей.

 – Почему? – серьезно произнесла Ферн. – Твои родители, кажется, счастливы вместе.

 – Они хорошие партнеры, – согласился Колин. – Но любовь? Это не то, чего они хотели бы достичь.

 – Твоя мать была недостаточно любящей, поэтому и ты не ищешь любовь? – Ферн скептически посмотрела на мужа.

 – Нет. Мой брат Кристофер женился по любви, хотя казалось невероятным, что дочь Эджингтона согласится выйти за священника. А Питер хвалится теперь своей любящей дебютанткой, за которой бегал три года. Так что мой недостаток вызван не родителями, но, возможно, это было следование их примеру. Отчего же ты не искала свою любовь, если так романтична?

 – Я думала, она придет сама собой, вместе с обручальным кольцом, – просто ответила Ферн.

 – Ты была настолько глупа? – Эти слова вызвали у него угрызение совести, которое он не имел права чувствовать.

 – Не глупа, а только наивна. Хотя порой я и боюсь, что ты сумасшедший, но я не теряю надежды, что у нас получится нечто стоящее.

 – Даже любовь?

Ферн пожала плечами.

 – Кажется, я уже не знаю, что это. – Опустив глаза, она стала расстегивать потайные крючки планшетки. – Сейчас я хочу быть наконец чистой, это единственное, что я знаю наверняка.

 – Как странно, мы выросли в одном и том же кругу, но так и не узнали друг друга.

 – А что там было узнавать? – спросила Ферн, освобождаясь от корсета. – Я – средняя сестра. Фейт была неземной, Флора умной, а я... надежной. Я завидовала и до сих пор завидую – бесстыдству Элизабет и Мэри Гамильтон, даже стала их тенью на всех домашних приемах. Но рядом с ними я казалась еще более незаметной, так что на меня вообще не обращали внимания. А ты... ты просто стоял в стороне от своих братьев, даже в стороне от молодого Гамильтона, хотя он будет графом. Я даже, помню, удивлялась, как может такой юный быть настолько важным. Да, я не знаю тебя, хотя много летних сезонов нашей юности мы провели в одних и тех же домах. Ты не был мальчиком, которого можно было знать.

Колин молча выслушал ее на удивление многословную речь. Что он мог сказать? Тут не было ни тайных причин, ни глубокой и жгучей раны, которые вызвали бы сдержанность, замеченную Ферн.

 – Возможно, я таким родился, меня не трогают развлечения или удовольствия, жадность или страх. Моим нянькам и домашним учителям тонкость чувств от меня не требовалась, а моими родителями не ценилась. Я развил лишь те свойства, которых от меня ждали: осмотрительность, достоинство, неторопливость, осознание своего места и долга.

 – Печальная судьба для маленького мальчика, – сказала Ферн.

 – Печальная? Я не страдал, но и счастлив не был тоже. Я просто был. Вот и результат этого.

Она коснулась того места на его шее, куда укусила.

 – А сейчас ты чувствуешь?

 – Это как пробуждение от долгого сна. Еще ничего толком не осознаешь.

В ее глазах мелькнуло понимание.

 – Так вот что ты имел в виду, говоря о фасадах и бегстве. Ты хотел узнать без свидетелей, что будет, когда ты проснешься. – Ферн укоризненно посмотрела на него. – Ты не очень хорошо это объяснил.

 – Я вообще не привык объяснять всем свои поступки.

 – Не думаю, что ты привык совершать поступки, требующие объяснений, – возразила она и вздохнула. – К чему же мы идем, Колин?

 – Не знаю. Но, полагаю, мы оба узнаем, когда придем.

 – Видимо, для надежды, этого пока достаточно.

Колин с усмешкой повернулся к тазу. Намочив и выжав полотенце, он смыл грязь с лица и плеч. Он чувствовал на себе взгляд Ферн, и шуршание одежды сказало ему, что она заканчивает раздеваться. Он не обернулся, несмотря на то что ему нестерпимо хотелось увидеть ее полностью обнаженной. Ферн до сих пор чувствует себя неловко, и теперь это имело для него значение, неизвестно почему.

Она испуганно вскрикнула, когда он быстро обмыл гениталии. Зная, что она смотрит, Колин выжал полотенце, вытерся, поднял таз и повернулся, чтобы опорожнить его в окно. Ферн стояла спиной к нему, мягкий, сужающийся изгиб ее талии расширялся до выпуклостей бедер и ягодиц, слегка прикрытых концами спадающих волос, кожа белая, с розоватым оттенком и двумя красными полосками. Выплеснув в окно воду, он с тазом в руке подошел к ней.

 – Сейчас твоя очередь.

Когда она повернулась, он сделал еще шаг вперед, и Ферн оказалась запертой между ним и туалетным столиком. Хотя она пыталась отодвинуться, ее соски коснулись его груди.

 – Никаких игр? – нахмурилась она.

 – Никаких, где бы ты получила меньше удовольствия, чем я.

 – Сомневаюсь.

 – Принимаю это за вызов, mon ange, – улыбнулся Колин.

Он снял чайник с огня, вылил содержимое в таз, добавил туда остатки воды из ведра и намочил чистое полотенце.

 – Садись, – приказал он, кивнув на ближайшее кресло.

Она подчинилась, но смотрела на него с опасением. Удерживая ее за подбородок, чтобы она не вырвалась, Колин нежно вымыл ей лицо, обождал, пока разгладятся морщинки удивления, которые покрыли ее лоб.

 – Почему? – спросила она, когда он бросил полотенце в таз.

 – Потому что мне это приятно. Я обещал, что и ты получишь удовольствие.

Она промолчала.

Колин снова прополоскал и выжал полотенце, теперь обратив свое внимание на ее шею, но остановился перед ключицей и приподнял шелковистую массу волос.

 – Наклонись.

Ферн подчинилась, и волосы заструились с головы вниз, открыв изящную линию шеи и спины. Колин медленно, тщательно мыл ей спину, вел полотенцем вдоль дуги позвоночника, затем по ребрам, твердым под очаровательно мягким телом. Сначала Ферн сидела оцепенев, но постепенно мышцы расслабились, она стала дышать в такт движениям мягкой ткани, слегка вздрогнула, когда он чуть-чуть ослабил нажим, потом вздохнула, когда он начал массировать ей мышцы.

Наконец Колин оставил ее, чтобы сполоснуть полотенце, и Ферн выпрямилась. Глаза у нее были полузакрыты, лицо горело под каскадом влажных каштановых волос, спадавших по обеим сторонам лица, прикрывая груди.

 –Ты выглядишь как Ева с картины, написанной для тонких ценителей, – сказал он.

 – Скорее уж как Сусанна и старцы, – возразила Ферн охрипшим голосом.

 – Значит, я старец? Тогда как насчет Вирсавии?

 – Вирсавия должна быть экзотически красивой, чтобы привлечь внимание короля. Я больше подхожу для кучки неприличных стариков, влюбленно глядящих на меня.

 – Ты, может, и не экзотически красива, зато очень близка к идеалу английской девственницы, – сказал он, поднимая бровь.

Она покраснела еще сильнее.

 – Я больше не девственница.

 – Да, ты права, – усмехнулся Колин, встал на колени и начал мыть ей ступню.

Ферн со смехом отдернула ногу.

 – Щекотно!

 – Я буду осторожнее, – пообещал он, снова забирая ступню и двигаясь от пятки вдоль мягкой выемки до пальцев. Затем проделал то же самое с другой ступней.

 – Удивительное ощущение, – призналась Ферн. – Все это. Я думала... наверное, это странно, а оказывается... – Она засмеялась. – Можешь обмывать меня в любое время, когда захочешь.

 – Что я и делаю, – ответил Колин.

Он двинулся от лодыжек к икрам, опять вернулся к впадинам под коленями, сначала с нажимом, потом мягко, возбуждающе. Ферн уже перестала улыбаться, лицо сделалось напряженным, сосредоточенным, и она ухватилась за подлокотники кресла, замерев в предвкушении. Но Колин остановился перед кудрявым холмиком волос, чтобы сменить полотенце.

Когда он повернулся, глаза у нее были широко распахнуты в ожидании, которое он сразу оправдал, наслаждаясь ответной реакцией. Он молча убрал с груди волосы, прижал ее к так что она полностью откинулась на спинку, и, начав с ключицы, двинулся вниз медленно, дразняще, уже приблизился к груди, но миновал ее и повел руку по округлости живота к темным завиткам волос под ним. Затем опять скользнул вверх, обхватил рукой одну грудь и пока держал ее, Ферн с немой мольбой смотрела ему в глаза.

Наконец он медленно-медленно поднял обернутую полотенцем руку и потер чувствительный сосок. Ее голова откинулась, бедра и спина выгнулись навстречу ему. Колин нежно потер сосок между большим и указательным пальцами, а когда она застонала, он, уже не в силах сдерживаться, взял второй сосок в рот.

Ферн крепко прижала бедра к его животу, и он должен был проглотить стон, отрываясь от нее.

 – Не останавливайся, – пробормотала она.

 – Я еще не закончил. – Он вел полотенцем между ее ног, и она попыталась выпрямиться. – Не двигайся.

Полотенце скользнуло внутри ее складок. Она вздрогнула, когда ткань задела его, и Колин остановился, чтобы в последний раз намочить полотенце.

 – Довольно, – взмолилась она. – Мне это больше не требуется. Мне нужен ты.

Улыбнувшись в ответ, Колин взял мокрое полотенце, дымящееся от горячей воды, и провел им по складкам. Ферн резко выгнулась, и он тер ее в этом месте, пока не почувствовал, что она нуждается в облегчении, в котором он ей отказывал.

Лишь тогда Колин начал двигаться. Первый раз легко, затем сильнее, и теперь это была уже не ткань, а его пальцы. Ферн закричала, раскрывшись для него, по ее телу прошла судорога, и оно стало двигаться в ритме его руки.

Следующий хриплый крик дал ему понять, что она близка к экстазу. Все еще стоя на коленях, он схватил ее за бедра, и резко дернув их на себя, вошел в нее. Она вскрикнула, но Колин почти не слышал.

«Живой, живой, я живой». Слова были под стать его толчкам, его сердцебиению, его сути. Без всякой боли он был еще живой, живой с ней. Затем ногти Ферн оставили жгучие следы на его плечах, провели там глубокие борозды, он приветствовал и это. «Живой, живой...» Он почувствовал ее экстаз за миг до того, как потерял контроль над собой, отдавшись полноте ощущений.

Колин пытался удержать их сколько мог, но все было кончено слишком быстро, и он вернулся к своим привычным ощущениям. Он сел на корточки, сморгнул пот с ресниц. Нет, до сих пор то ощущение все же осталось, только было несколько приглушенным, и он лелеял его, как разгорающийся огонек. Это кончилось, а он... еще живой.

Ферн, тяжело дыша, лежала в кресле, она попыталась что-то сказать, но лишь покачала головой и закрыла глаза. Колин воспользовался моментом, чтобы тайком обмыться, сполоснуть полотенце и протянуть ей, когда она снова открыла глаза. Он даже сомневался, поняла ли Ферн его жест, пока она не встала и не повернулась к нему спиной. Колин отвел взгляд, желая создать ей хотя бы видимость уединения, и посмотрел на нее, когда услышал плеск воды в тазу.

Она уже надела сорочку, и он принял намек, последовав ее примеру. Над сельской местностью прокатился отдаленный раскат грома, и Колин обратил внимание, что штукатурка вокруг распахнутых створок забрызгана дождем.

 – Может, закрыть окно? Похоже, гроза усиливается.

 – Как тебе угодно, – ответила Ферн с едва заметной чопорностью, совсем не похожей на их недавнюю близость. – Я не возражаю против легкой прохлады, даже несмотря на сырость. Камин превратил комнату в парильню.

Оставив створки открытыми, Колин лег рядом с женой, задул лампу и поставил ее на край стула. Комната погрузилась в темноту, если не считать отблесков угасающего камина да редких вспышек молний.

 – Ты был прав. – Голос Ферн из темноты застал его врасплох.

 – В чем?

 – Думаю, от твоего стремления меня раздразнить я получила по крайней мере такое же удовольствие, как и ты.

 – Угу, – пробормотал он, мысленно добавив: «Искренне сомневаюсь, что такое же».

Однако маленькое одобрение того, что произошло между ними, развязало у него внутри узел, о котором он не подозревал, и Колин совсем расслабился. Теперь единственным звуком был дождь, омывавший стены дома и резко стучавший по оконному стеклу.

 – Какой у тебя любимый цвет? – Вопрос Ферн пробудил его от полусна.

 – Что?

 – Твой любимый цвет? Я только что поняла, что не знаю.

 – Никогда об этом не думал.

 – У меня – красный. Но я почти никогда его не ношу, боюсь, этот цвет не для молоденькой девушки. А я не умею носить бросающийся в глаза цвет, чтобы это выглядело уместно, хотя все равно его люблю.

 – Тогда я могу купить тебе платье из красного бархата, – сказал Колин. – Ты уже не девушка и можешь носить, что тебе нравится.

 – А если это вызовет толки? – спросила Ферн. – Тебе это безразлично?

Он задумался. Несколько дней назад его ответом было бы решительное «конечно», а теперь дело казалось не таким простым, как раньше. Он... беспокоился. Ему было недостаточно только оправдывать чьи-то ожидания. Колин понял, что у него есть собственное мнение, идущее от части его, которая атрофировалась, потому что ею не пользовались.

 – Думаю, мне тоже нравится красный.

Ферн нащупала под одеялом его руку.

 – Как ты узнаешь, что пора вернуться в общество?

 – Не знаю, Ферн.

 – И до каких пор ты собираешься держать меня здесь? – Ее голос звучал еще мягче, но рука напряглась.

 – Ты не заключенная.

 – Я твоя жена, – сказала она, словно это все объясняло.

 – Потерпи несколько дней или недель, Ферн, – устало произнес он.

 – Не знаю, куда еще я могла бы пойти.

Ее слова не были заявлением безоговорочной преданности, но Колин почувствовал, что на душе стало легко. Она хотела остаться. Имея выбор, она выберет его.

Он смотрел на темный полог у себя над головой, слушая близкие раскаты грома. Немного погодя рука Ферн расслабилась.

А вскоре заснул и он.

Ферн проснулась в темноте, сев так резко, что взметнула облако в комнатной пыли. Она боролась с чиханием, когда муж рядом с ней тоже сел, яростно кашляя.

 – Что это было? – спросил он между приступами кашля.

 – Прости. – Ферн потерла нос уголком ночной рубашки. – Мне показалось, я что-то услышала.

 – Я тоже. Какой-то грохот? Что это было?

 – Не знаю, – сказала она. «И не хочу знать».

 – Пойду взгляну.

Колин выбрался из постели, затем после множества невнятных проклятий чиркнул спичкой и поднес ее к фитильку лампы. Масло вяло горело, давая тусклый оранжевый свет.

 – Кажется, донеслось оттуда, – кивнул он в сторону двери и, держа лампу перед собой, направился к выходу.

Он собирается оставить ее одну. Сердце у Ферн подскочило, и, отбросив покрывало, она стала торопливо вылезать из постели. Колин повернулся, окинул ее пытливым взглядом, но, поскольку она молчала, ему нечего было возразить. Он пожал плечами, открыл дверь и вышел в коридор, Ферн – следом за ним. Сначала при тусклом мерцающем свете лампы она не заметила впереди ничего страшного. Разве что пол как-то неправильно отражает свет, он будто мокрый... а лужа блестела, словно ртуть. Вдали опять прогремел гром, и ему в ответ сверху донесся оглушительный треск.

Ферн сжала кулаки, чтобы не схватить мужа за руку. Колин поднял лампу, взглянул на потолок, и она, боясь того, что могла там увидеть, подняла голову. Потолок был темным от влаги, часть штукатурки отвалилась, а посреди самой мокрой его части виднелось что-то непонятное.

 – Идем наверх, – сказал Колин, поворачивая к лестнице.

Когда они поднялись до уровня чердака, он вдруг замер, но, выглянув из-за его спины, Ферн ничего не увидела. Капля воды упала ей налицо, потом еще, доски пола у нее под ногами были мокрыми. Она всматривалась в темноту.

Отдаленная вспышка молнии позолотила клубящиеся тучи, все вокруг блеснуло серебром, прежде чем снова кануть в темноту. Но этого мига Ферн хватило, чтобы поверить тому, что видели ее глаза.

Крыша исчезла. Впереди, в нескольких футах от них, упавшие балки проломили потолок, образовав на полу большую кучу мусора и открыв комнаты небу и ветрам. Под тяжестью одной из балок рухнул пол, и та непонятная чернота на потолке нижней комнаты вдруг обрела ужасный смысл.

Порыв ветра ударил в разрушенный фронтон, балки снова угрожающе заскрипели. Ферн представила, как сгнившие балки одна за другой падают, круша стены и перекрытия, уничтожая дом.

 – Быстро вниз, – приказал Колин. – В цокольный этаж.

Она молча кивнула и бросилась к лестнице. Босые ноги скользили на мокром полу, и свет лампы уже исчез за поворотом, но Ферн не осмелилась замедлить бег, пока не миновала первый этаж и не вышла, задыхаясь, в коридор между гостиной и столовой.

Единственными звуками в темноте были стук дождя по стеклам в оконных рамах да ее хриплое дыхание. Она вернулась к лестнице. Пусто. Где Колин? Может, упал или оказался в какой-нибудь ловушке рухнувшего дома? И что она собирается делать?

Искать его, решила она, с ужасом глядя в черный провал лестницы. Она должна. Ферн ощупью двинулась вперед, проглотила крик боли, ударившись пальцем ноги о первую ступеньку.

В лестничном колодце мелькнул свет, лишь слабый проблеск, но достаточный, чтобы заставить ее остановиться. С каждой секундой он становился все ярче, бросая на стены пляшущие тени. Потом из-за угла вышел Колин с их ручным багажом и лампой.

 – Я подумала, ты ранен, – выпалила Ферн.

 – Мне понадобилось время на поиск нашей обуви и твоего корсета, – сказал Колин и искоса взглянул на нее. – Ты возвращаешься меня спасать?

 – Я не знала, что случилось, – ответила Ферн, радуясь, что темнота не может выдать ее румянец.

 – Нужно идти в главную башню. Если до утра дом не развалится, то я заберу наши сундуки.

 – Давай я понесу лампу, – предложила Ферн, решившая больше не расставаться с источником света.

Приняв его, она сразу направилась через столовую и дыру в толстой каменной стене на кухни в цокольном этаже башни.

 – Тут должен быть главный зал и, возможно, спальни наверху, – сказал Колин.

Хотя шагов Ферн по каменным плитам и не было слышно, казалось, одно ее дыхание рождает эхо в громадном темном помещении со сводчатыми нишами. Она держала в руке лампу как талисман, проходя между колоннами, поддерживающими верхний этаж.

Наконец в поле зрения появилась лестница, и Ферн решительно отвела взгляд от двери, за которой были полные ненависти слова. Она не могла избавиться от ощущения, что сам дом преследует ее в этих комнатах, где холодные каменные стены готовы сомкнуться и поглотить ее с Колином.

У страха глаза велики, говорила она себе, с осторожностью поднимаясь по лестнице, потому что деревянные ступени подозрительно скрипели у нее под ногами. Ферн оглянулась и поймала взгляд Колина. Хотя его выражение не изменилось, она почувствовала себя значительно лучше.

На первом этаже лампа выявила только черноту перед ними, поэтому она с еще большей осторожностью пошла вперед.

 – Главный зал, – произнес Колин.

 – Наверное.

Она уже могла различить высокие каменные стены с висящими на них рваными гобеленами, которые хлопали на сквозняке, как большие крылья.

 – По крайней мере он прочный, – сказал Колин. – Иначе гобелены давно бы сгнили.

 – Мне это место не нравится, – ответила Ферн.

Постепенно беспорядочные тени впереди приобрели очертания, становившиеся с каждым ее шагом все более отчетливыми. Это оказалась мебель, тесно составленная под защитой огромного камина у самой дальней стены, как будто двести лет назад кто-то встал из-за обеденного стола и никогда уже не вернулся. А рядом был пролет другой лестницы, ведущей в темноту.

Подойдя к ее основанию, вырубленному из того же камня, что и стены, Ферн испугалась. С такой лестницы – крутой, узкой, незащищенной перилами, – легко сорваться.

 – Наверху должны быть спальни.

Однако спокойная обыденность в голосе Колина не уменьшила страха, от которого у нее кружилась голова и дрожали ноги. Она сделала глубокий вдох и начала подъем, крепко прижимаясь к стене плечом. Все ступеньки выглядели одинаково, и Ферн обманывала себя, представляя, что вообще не поднимается, что каждая ступенька не выше предыдущей. Но это лишь подстегивало ее воображение, рисовавшее глубину черной пустоты справа. Рука с лампой дрожала, отчего по ступенькам прыгали тени.

Наконец она добралась до второго этажа, осмотрелась и шагнула в сторону, чтобы Колин мог присоединиться к ней. Места едва хватило для обоих, поскольку это была маленькая площадка, откуда новая лестница, свернув за угол, вела до самого верха башни. Дорогу к спальням второго этажа им закрывала только дубовая, окованная железом дверь.

Ферн кивком предложила Колину открыть ее. Тот поднял щеколду, толкнул, и дверь распахнулась. Несмотря на худшие опасения Ферн, это была, если не считать вони от гниющих перьев, совершенно обычная древняя спальня с небольшим количеством тяжелой резной мебели, потемневшей от времени.

 – Еще одна спальня.

Открыв дверь, Колин шагнул в сторону, чтобы внутрь попал свет лампы. Стоя здесь босиком, в ночной рубашке, с взъерошенными ото сна волосами, он совсем не выглядел глупым или слабым, отсутствие костюма не уменьшило его физических достоинств. Он выглядел настоящим мужчиной, даже более настоящим, чем каменные стены вокруг него.

Теперь, когда нервное возбуждение начало спадать, Ферн почувствовала, как она устала, и только вид Колина дал ей силы говорить с обычной интонацией.

 – Думаю, вонь идет от матраса.

 – Я тоже не хотел бы спать в этой комнате. Давай посмотрим наверху.

Дальше вел он. Следующий пролет лестницы был успокаивающе ограничен толстыми каменными стенами, но у Ферн еще бежали мурашки по спине при воспоминании о первом опасном подъеме, хотя она видела перед собой широкую спину Колина и его плечи, слегка напряженные от веса их багажа.

Ступени закончились у второй площадки, дальше вела только шаткая приставная лестница. Поднятая Ферн лампа высветила наверху опускную дверь, обшивка которой потемнела от сочившейся дождевой воды.

В дверь, находившуюся перед ними, Колин вошел раньше, чем Ферн опустила лампу. Комната оказалась почти зеркальным отражением той, что была внизу.

 – Эти кровати не лучше, – заметил Колин с тем же равнодушием, как и в первую брачную ночь.

Быстрый взгляд убедил Ферн, что муж прав.

 – Тогда можно спать в креслах, – без особой надежды предложила она. Здесь было только два кресла, причем жестких и высоких, как трон. – А если я найду шерстяные одеяла, то можно и на полу.

Ферн открыла массивный сундук в ногах кровати, надеясь, что ей повезет, как раньше с постельным бельем в тюдоровском крыле, но обнаружила несколько ветхих предметов одежды и пачку документов, перевязанных лентой. Она машинально взяла их, прежде чем опустить крышку.

 – Или одна из этих кроватей, или ничего, – расстроенно сказала она. – Даже несмотря на всю мою усталость, я вряд ли могу там спать.

 – Тогда, полагаю, можно посидеть в креслах, - – ответил Колин. – Но сначала надень халат. Здесь холодно и влажно, ты простудишься.

Ферн забыла, что бегает по этажам в одной ночной рубашке. Лишь после слов мужа она поняла, что дрожит, и благодарно позволила ему завернуть ее в халат.

 – Не так уж и холодно, но я замерзла, – призналась Ферн, садясь в одно из жестких кресел.

Отыскав собственный халат, Колин быстро накинул его, затянул пояс и сел напротив.

 – Я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещал.

 – Что именно?

 – Когда мы наконец покинем это место, обещай, что мы больше сюда не вернемся.

Колин поднял бровь.

 – Неужели тут все настолько плохо?

 – Ты шутишь? Везде грязь, плесень, слуг нет, зато есть бывшее жилище сумасшедшего или сумасшедших, а крыша пыталась упасть нам на голову.

 – Но промахнулась, – напомнил Колин.

 – Снова дразнишь меня, – обвинила его Ферн.

 – Да, – легко согласился он. – Ты очень странная женщина. Ты на удивление стойко переносишь непривычные для тебя условия, а сейчас, когда ты впервые можешь предъявить свои требования мне, ты всего лишь хочешь моего обещания не причинять тебе новых страданий. Поверь, мой ангел, ничто из этого не было частью жестокого плана свести тебя с ума. Если ты больше не хочешь видеть это место, требуй желаемое в ответ на терпение, которое ты проявляла до сих пор.

Ферн вздохнула.

 – Спасибо. – Она потерла лоб, где начала пульсировать головная боль. – Я так устала, что у меня перед глазами все плывет, но я не могу спать в этих креслах.

Он кивнул на пачку, лежавшую посреди стола, куда она бросила ее несколько минут назад.

 – Что ты нашла?

Ферн стянула ленту, и хотя пергамент стал хрупким от времени, листы не раскрошились.

 – Похоже на письма. – Она пробежала глазами пару страниц, с облегчением увидев, что почерк совсем не похож на паучьи каракули в той ужасной комнате. – От одного человека одному и тому же лицу.

 – Они вполне могут тебя развлечь. Это любовные письма?

 – Не любовные. Возможно, дружеские? «Я умоляю тебя помнить услугу, оказанную мною тебе, и всегда сохранять любовь между нами, какую твоя мать и я когда-то разделяли». Стоят даты, но вместо подписей инициалы. Д.Р. от Э. Думаешь, их мог написать один из твоих предков?

 – Скорее писали ему, раз они хранились тут, – ответил Колин.

Раскат грома потряс стекла в оконных рамах. Старинный угловатый почерк расплывался у Ферн перед глазами. Она потерла лицо.

 – Я не заражусь чем-нибудь ужасным, если посплю в кровати?

 – Сомневаюсь, что ты вообще сможешь заснуть, если даже ничем и не заразишься. По мне, они все дурно пахнут.

 – Конечно, ты прав, – вздохнула Ферн.

За неимением другого занятия она вернулась к изучению писем, а Колин подавленно наблюдал за женой.

 – Прости меня, Ферн.

Неожиданные слова застали ее врасплох.

 – Ты извиняешься?

 – Я даже не мог подумать, что наш приезд сюда окажется таким. Я представлял себе пусть скромное, но ухоженное старое поместье с управляющим и горячей едой, которую готовит его жена.

 – Едой, – повторила Ферн. – Возможно, утром мы будем в состоянии найти себе завтрак. Я надеюсь, скоро будет утро, – добавила она.

 – Любая нормальная женщина давно бы уже свела меня с ума обвинениями и жалобами. Правда, не могу сказать, что я этого не заслуживаю.

 – И какая была бы от этого польза?

 – Ни малейшей. Но это редко останавливает жалобы, – с усмешкой сказал Колин.

Ферн покачала головой.

 – Мне не очень нравилось, что мы покинули Брайтон ради этого места, и совсем не понравилось, что нас могло убить рухнувшей крышей. Но я понимаю твои побуждения, если даже не согласна с твоими решениями. Я могу простить решения, с которыми не согласна. Иначе как я могу надеяться, что ты окажешь такую же любезность мне?

Колин продолжал смотреть на нее.

 – Я не привык к людям, принимающим решения, с которыми я не согласен. Поэтому не знаю, как бы я реагировал. Могу лишь надеяться, что с не меньшей сдержанностью, чем ты.

 – Считай, что ты у меня в долгу, если это поможет, – беспечно сказала Ферн. – Я понимаю, насколько велика разница между старшим сыном и средней дочерью. Но раз уж мы женаты, ты обязан научиться иногда уступать, если мы стремимся к гармонии.

 – Уступать, – с кислой миной повторил он. – Брак совсем не то, что я себе представлял.

Оглядев мрачную комнату, Ферн невесело засмеялась.

 – Иначе твое болезненное воображение могло бы испугать меня.

Колин одарил ее одной из своих редких искренних улыбок.

 – Ты права, – согласился он.

Несколько минут они сидели молча, слушая, как резкие порывы ветра хлещут каплями дождя по узким окнам башни.

 – Почему бы тебе опять не заняться письмами? – наконец спросил Колин. – Пока в лампе не кончилось масло.

 – Конечно, это легче, чем пытаться разговаривать друг с другом. – Ферн сразу пожалела о выскочивших словах, но было уже поздно.

 – О чем ты хочешь поговорить?

 – Ни о чем. Я просто устала, и это делает меня раздражительной. Извини. Я займусь ими.

Ферн разложила письма веером на столе. Они были перемешаны, лежали не в хронологическом порядке. На одном стояла дата 1604. Прошло больше двух с половиной веков. Она взяла письмо наугад.

 – «...Пишу тебе опять и подтверждаю новости о моем благополучном разрешении от бремени. Я родила мальчика, и милорд очень доволен мной. Теперь не только у него есть наследник. Люби этого младенца и не думай о нем плохо, он столько же моей крови, сколько и твоей...». – Ферн замолчала, потирая голову. – Это не имеет смысла. Если автор и получатель – родственники и автор женщина, как она могла родить наследника получателя? Если она и ее муж были кузенами...

 – В Англии существует несколько титулов, которые могут передаваться по женской линии, – объяснил Колин. – Но к этому поместью титул не полагается. Оно было просто леном под управлением барона, который выбрал не ту сторону при вторжении Маргариты Французской, а в результате потерял свою жизнь и лишил своих наследников большей части земель. Управляющий Рексмера, предав своего хозяина, присоединился к Маргарите и стал владельцем. Но поскольку ни сыновей, ни братьев у него не было, по его просьбе ему было даровано право наследования не только по мужской линии.

Ферн довольно часто слышала истории о семьях, которые обсуждали ее родители. Но то были рассказы о героизме в битве или подробности частной жизни, далекие от реальной истории.

 – Кажется, для человека, никогда здесь не бывавшего, ты много знаешь об этом месте.

 – Только наиболее важные пункты, относящиеся к наследству, – сухо ответил Колин. – И разумеется, все о теперешнем состоянии поместья, что сумел выяснить из гроссбухов мой адвокат. Я знаю о даровании права наследования по женской линии, о женитьбе Редклиффа на хозяйке и старшей дочери, о переходе титула барона Редклиффа к младшей ветви моей семьи. Возможно, Д.Р. – это Джон Редклифф. Всех мужчин владельцев Рексмера звали Джон.

 – Значит, автор Э. писала тогдашнему владельцу или его наследнику. Она могла быть его сестрой, кузиной, теткой, – сказала Ферн, беря другое письмо. – «...Но тебя нельзя поколебать никакими мягкими словами. Отродье Джейн Рестон – что змея в саду, она укусит тебя, когда сможет. Она знает все и не простит своего рождения вне брака...». Как странно. Надо их рассортировать.

Ферн сложила письма в хронологическом порядке и нахмурилась, изучив первые. Джейн Рестон. Имя показалось ей знакомым, хотя она не могла вспомнить почему.

 – Это начинается с середины. Боюсь, ничто из этого не имеет смысла.

 – Древняя тайна, – подтвердил Колин, откидываясь в кресле. – Если не можешь заснуть, попытайся свести все воедино, и ты будешь занята до самого утра.

 – А ты что собираешься делать?

 – Поспать, если смогу. – И он закрыл глаза.

Понаблюдав за ним какое-то время, Ферн пришла к выводу, что он действительно заснул. Они почти не ужинали, они чуть не погибли под рухнувшей крышей, теперь они сидят в жестких неудобных креслах, а он мог закрыть глаза, все отбросить и просто оказаться где-то еще. Возможно, «где-то еще» было для него привычным местом, где не было ни страха, ни страсти, только огромная пустая равнина, простиравшаяся от горизонта до горизонта у него в голове.

Так зачем он приехал сюда – избавиться от небытия или вновь обрести его? Он ведь так и не сказал ей ничего определенного, и при этой мысли Ферн похолодела. Кем бы он ни стал, она все же надеялась, что это будет не холодный, вежливый манекен, с которым она связала жизнь в день свадьбы. Нет, он слишком изменился, чтобы вернуться назад, успокаивала она себя. Да и она тоже.

Ферн решительно выкинула подобные мысли из головы и начала читать письма. Странная у них интонация: от мольбы до загадочных намеков на шантаж, от дружеской уверенности до зловещих предостережений. Но еще более странным было содержание – ничего определенного, какие-то непонятные иносказания, неизвестные загадки, вызывающие сомнения в здравом уме этой женщины. Ферн изучала страницы, пока у нее не помутилось в глазах, но выяснить удалось совсем немного. Кроме Э., наверняка тети Д.Р., там была еще женщина по имени Джейн Рестон, имевшая сына и дочь, что представляло для получателя большую опасность, причем сына тоже звали Джон, поэтому невозможно было понять, о ком из Д. Р. шла речь. В какой-то момент умерла мать получателя; еще одна женщина по имени Летиция знала нечто важное; и опасность угрожала самому Рексмер-Мэнору.

В конце концов Ферн уже стало казаться, что она слышит голос автора, обеспокоенный и ворчливый в одном случае, угрожающий – в другом, а когда глаза начали слипаться, будто из тумана возникло суровое, ожесточенное лицо женщины. В полусне Ферн брела сквозь темноту в поисках чего-то – порой Колина, порой неизвестного ответа на все это, – пока в голове у нее бубнил и бубнил женский голос.

Луч солнца, упавший на лицо, заставил Колина проснуться. Встав с кресла, он поморщился от боли в затекших мышцах. Да, он уже не тот гибкий мальчик, который прокрадывался в библиотеку, чтобы вместо спальни уснуть с книгой в руках в одном из кресел.

Разминая шею, Колин взглянул на жену, прикорнувшую за столом. Ее обычно розовые щеки сейчас побледнели, меж бровей залегла небольшая морщинка, и он вздрогнул, когда вспомнил их ночное бегство из тюдоровского крыла. В последнее время, глядя на Ферн, он всегда испытывал ощущение полноты жизни, и оно, видимо, повлияло на его восприятие мира. Цвета стали ярче, запахи сильнее – таким и должен быть мир.

Колин подошел к окну. Хотя из-за серого покрывала облаков невозможно было определить положение солнца, он чувствовал, что сейчас уже позднее утро. Пожалуй, он проспал бы еще дольше, если бы солнце не нашло в облаках пробел и не бросило ему на лицо полоску света.

Оглядев комнату, он пришел к выводу, что при дневном свете она, может, и была менее жуткой, чем ночью, зато выглядела еще более заброшенной с этим грязным пологом, безвольно свисавшим над кроватью, и сундуком, изъеденным древесным жучком.

Колин скинул халат и ночную рубашку, собираясь надеть вчерашний костюм, но, брошенный впопыхах в дорожную сумку, тот настолько помялся, что на миг его посетила мысль сходить в тюдоровское крыло за другими вещами. Потом он все же решил надеть то, что есть, хорошо позавтракать и уже после этого идти к полуразрушенному дому. Конечно, сюртук плохая защита, но если он умрет, то по крайней мере с некоторым достоинством.

Колин уже натягивал сапоги, когда Ферн выпрямилась, откинула с лица волосы и в полном смятении взглянула на него. Потом вспомнила и побледнела.

 – Не могу поверить... Не могу поверить, что все это произошло с нами.

 – Так оно и есть, – сухо ответил Колин, шагнув к двери.

Ферн вскочила.

 – Не уходи без меня!

 – Я попытаюсь найти в деревне завтрак для нас.

 – В таком виде? – ужаснулась она.

 – Может, они примут меня за великана-людоеда и я смогу безнаказанно грабить их кладовые, – пожал плечами Колин.

 – Но ты никогда так не выглядел. Никогда... – Она изучала его лицо, словно ожидая увидеть на нем следы ненормальности.

 – Полагаю, ты права. Однако мысль о том, что я выгляжу потрепанным, меня не волнует. Оставшись без камердинера, без чистой смены одежды в пределах досягаемости, я вполне имею право изменить своим привычкам. Кроме того, я слишком голоден, поэтому не хочу тратить еще полчаса, чтобы развести огонь, согреть воду и побриться.

 – Надеюсь, моя одежда не так помялась, как твоя, – без особой уверенности ответила Ферн. – Помоги мне, пожалуйста, одеться. Если я смогу причесать волосы, то скоро буду готова.

 – И тебе не будет стыдно показаться со мной? – весело спросил он.

 – Будь ты даже настоящим людоедом, мне сейчас все равно. Я не хочу оставаться здесь одна, – твердо сказала Ферн. – Кроме того, боюсь, я выгляжу не намного лучше.

Колин помог ей надеть корсет. Прикосновения к талии жены вызвали у него легкое эротическое возбуждение, однако все чувственные мысли были побеждены настойчивыми требованиями желудка.

 – Я не нашел твой кринолин, – признался он, протягивая ей первую из нижних юбок.

 – Я бы даже не пыталась носить его на этих лестницах. Самый маленький шириной пять футов, а лестницы здесь не шире двух с половиной. И мне он для загородных прогулок не требуется.

Когда платье было застегнуто, Ферн наклонилась, чтобы произвести некие манипуляции с завязками юбок. В результате они уже не мели пол, слегка открывая цветной шелковый подол нижней юбки.

 – Ловко, – заметил Колин.

 – Это мое платье для загородных прогулок, – серьезно объяснила Ферн. – Оно поднимается, чтобы роса не могла его испортить.

Укладка волос оказалась не такой быстрой. Сначала она решила заплести косу, но та никак ей не поддавалась. Наконец, покраснев от раздражения, Ферн безжалостно заколола волосы дюжиной шпилек.

 – Мне нужна хотя бы служанка, – решительно произнесла она.

Колин понял, что его жена изменилась не меньше, чем он, хотя не мог представить, как маленькая кроткая девушка, за которой он ухаживал в гостиной ее матери, столь решительно выразила свое желание, почти требование.

 – Конечно, – сказал он, упрекнув себя за невнимательность.

Он просто не привык думать о нуждах другого человека. Арендаторы и слуги получали необходимое без учета их личных желаний и потребностей. Но ведь жена, как он начинал сознавать, это не принадлежность вроде кареты или экономка, а нечто более интимное, требующее особой заботы.

Выйдя из комнаты, они спустились по узким лестницам до неогороженной площадки лестничного пролета, ведущего со второго этажа на первый. Колин замедлил движение, слегка повернувшись, чтобы его спина касалась стены.

Каменный пол внизу казался очень далеким и очень твердым. Сколько до него падать? Двадцать футов? Больше? Тут же в голове мелькнул следующий вопрос: убьет ли его падение? До сих пор он вообще не думал о высоте, но ведь раньше он и не лазил по таким лестницам.

Последний шаг на каменный пол он сделал с явным облегчением и повернулся, когда Ферн присоединилась к нему. Ее лицо было мертвенно-бледным, искаженным.

 – Мне это не нравится, – отчетливо сказала она.

 – Не могу представить, чтобы это кому-либо понравилось.

Ферн кивнула на громадные двойные двери в центре длинной стены, которые они не заметили ночью.

 – Можно выйти отсюда?

 – Нет. Я видел их, когда мы приехали. Тут должна быть лестница, ведущая сюда с земли, но она давно исчезла. Двери открываются в пустоту.

Ферн вздрогнула.

 – Знаешь, пустоты мне уже надолго хватит.

Они спустились на кухню по задней лестнице, и Колин повел жену к маленькой обшарпанной двери в тени одной из колонн. Должно быть, ее прорубили в каменной стене башни лишь через несколько столетий, камень, образующий дверную раму, немного отличался по цвету.

Толкнув дверь, Колин отступил в сторону, чтобы пропустить Ферн во двор, который обнаружил прошлой ночью.

 – Деревня находится в другой стороне, поэтому отсюда идти дольше, чем с фасада. Зато этой дорогой не нужно ходить по тюдоровскому крылу, – ответил Колин на вопросительный взгляд Ферн. – Удивляюсь, как оно вообще ночью устояло. Отсюда не видно, что исчезло полкрыши, внешние стены по крайней мере стоят.

 – Я с радостью предпочту более долгую прогулку без риска, что дом упадет мне на голову, – нервно произнесла Ферн. – Если даже он выглядит сейчас неповрежденным.

 – Полагаю, деревня в миле отсюда, – сказал он, предложив ей руку.

 – Все эти земли твои? Квадратная миля составляет триста шестьдесят акров.

 – Наших тут около тысячи акров, возможно, чуть больше. Хотя ничего из собственности в старой деревне моей семье не принадлежит.

 – Столько земли не должно быть в подобном запустении, – нахмурилась Ферн.

 – Я и сам так думал, – сказал Колин, окидывая взглядом болотистую местность. – Правда, не знаю, чего тут можно добиться без основательных и дорогостоящих преобразований. Я собирался начать с разведения лучших пород овец, но когда я попросил своего адвоката изучить мое финансовое положение для такого предприятия, тот обнаружил только полную неразбериху в отчетах, не получив никакой помощи от управляющего. В день моего совершеннолетия отец просто дал мне гроссбухи и небольшое содержание. Я посылал сюда двести фунтов в год на хозяйственные расходы, практически не имея никакой прибыли. Видимо, ее отсутствие и довело это поместье до такого состояния. Отец, придирчиво следивший за всеми арендаторами, не упускавший ни одной мелочи, всегда избегал этого места.

Обойдя дом, они увидели след их кареты, уходивший по длинному склону холма к деревне внизу. Скрытое облаками солнце пока еще не рассеяло туман, который до сих пор клубился над домами и крышей церкви.

 – Ты уверен, что кто-нибудь там живет? – спросила Ферн.

Словно ей в ответ, издали донеслось звяканье бубенчика на шее барана-вожака.

 – Где овцы, там и люди, – заверил ее Колин, хотя в деревне царила неестественная тишина.

 – Давай сначала попытаемся найти викария, – предложила Ферн. – Мне бы не хотелось нагло стучать в двери незнакомых людей. Кроме того, в нашем теперешнем виде будет довольно трудно убедить викария, что ты хозяин поместья. Не могу представить, что нам вообще повезет с этими подозрительными крестьянами.

Согласно кивнув, Колин повел ее вниз кружным путем, хотя предпочел бы короткую дорогу через болото. Он знал, что травяные кочки, даже целые заросли кустарника, такие надежные на твердой земле, могли скрывать трясину, готовую поглотить опрометчивого чужака.

Пока они шли, Колин вдруг почувствовал себя удивительно хорошо, несмотря на усталость, голод и боль в спине от неудобного положения, в каком он спал в жестком кресле. Казалось, его настрой передался и Ферн, хотя она шла рядом с выражением некоторого беспокойства на лице. Даже без улыбки, без прикосновения она заставляла его так себя чувствовать. Это и радовало, и тревожило Колина. Вдруг цвет исчезнет и он снова останется в серой жизни? Будет ли ему все равно? Или – самая беспокоящая мысль – ему будет недоставать глубины ощущения?

Когда они подошли к деревне, ветер гнал туман в их сторону, и Колин уловил запах дыма. Несколько тощих цыплят бродило среди разрушенных фундаментов.

 – Здесь кто-то есть, – с явным облегчением сказала Ферн.

 – Да, – согласился он.

Церковь стояла у дороги, на краю деревни, полузатопленные надгробия кладбища соединялись с болотом. Пройдя по заросшей тропинке к задней стороне церкви, они увидели в ее тени маленький каменный дом.

Колин пригладил волосы совершенно бесполезный в данном случае жест – и постучал в облупившуюся дверь. Прошла целая минута, прежде чем они услышали приближающиеся шаги, потом медленный скрип отодвигаемого засова, и в щели приоткрывшейся двери появилось иссохшее морщинистое лицо.

 – Могу я вам помочь? – Голос оказался на удивление сладкозвучным, несмотря на старческую дрожь.

Колин сунул в щель свою визитную карточку и хладнокровно сказал:

 – Я Колин Редклифф, а это моя жена. Вчера мы приехали, чтобы осмотреть Рексмер-Мэнор, но там не оказалось ни слуг, ни еды, и на нас рухнуло ночью полкрыши.

 – О! – произнес старик.

Он несколько раз моргнул, глядя на карточку. И потом захлопнул перед ними дверь.

Колин с возрастающим раздражением смотрел на дверь, пока не услышал скрежет цепочки и не понял, что делает старик. Через секунду дверь распахнулась.

 – Входите, сэр, мадам, – пригласил он тем же звучным поставленным голосом. – Миссис Уиллис как раз готовит чай. Много времени прошло с тех пор, как я видел здесь Редклиффа. – С этими словами хозяин повернулся и захромал в глубину дома, предоставив им следовать за ним.

Ферн нерешительно взглянула на мужа, который пожал плечами, и они вошли в дом. Колин закрыл дверь, узкий коридор мгновенно поглотила тьма, и силуэт маленького старика растворился, когда тот свернул в комнату. Протискиваясь мимо узкой лестницы, Колин искал нужную дверь, Ферн держалась за его руку.

Пожилой джентльмен, сидевший в кресле времен правления Георгов, начал с кряхтеньем подниматься. Но Ферн, жалея его, выпустила руку мужа и быстро села на ближайший стул до того, как старик успел подняться. Тот со вздохом опустился в кресло.

 – Благодарю, молодая леди, – сказал он. – Я уже не так проворен, как в былые времена.

Колин взглянул на жену. Еще минуту назад она была в ужасе от хозяина дома, а сейчас, видимо забыла страх, опасаясь за хрупкость старика. Колин счел перемену очаровательной и, перешагнув через ноги Ферн, занял свободный стул. Задняя гостиная была чуть больше шкафа и казалась еще меньше из-за камина, занимавшего одну стену, и запыленных книжных полок рядом с узким окном.

 – По-моему, я не представился, – сказал хозяин, с явным усилием кладя на скамеечку ноги в домашних тапочках. – Я отвык встречаться с людьми, которые не знают меня. Я преподобный Биггс, викарий. – Он по-совиному моргнул, глядя на Колина. – Полагаю, вы не слышали обо мне, но я учился в колледже с вашим дедом в Оксфорде. И он был настолько добр, что предложил мне жить здесь после окончания.

Должно быть, на лице Колина появилось отвращение, потому что преподобный Биггс усмехнулся:

 – Думаю, вы считаете это жалкой добротой. Но я был простым студентом, без связей, без видов на будущее. Я счастливее здесь как викарий, чем как иподьякон в городе. Я люблю свою независимость.

 – Удивительно, что вы поверили мне на слово, когда я сказал вам, кто мы такие, – заметил Колин.

Его преподобие снова усмехнулся:

 – Поверил вам? Я вас ждал. Дом священника еще и деревенская почтовая контора, поскольку другой здесь нет. Сегодня утром я был поражен, увидев письмо, адресованное почтенному мистеру Колину Редклиффу из Рексмер-Мэнора. Но я заключил, что это лишь дело времени, когда вы появитесь у моей двери.

Достав из халата письмо, викарий протянул его Колину. Тот положил его в карман сюртука и обернулся на звук шагов в коридоре. Затем появилась внушительная женщина с чайным подносом в мясистых руках. Она равнодушно посмотрела на гостей, словно была неспособна удивляться.

 – Ваш чай, сэр, – бросила она, протискиваясь к маленькому шаткому столу. – Вы не говорили о каких-либо гостях. Думаю, я лучше начну делать им маленькие сандвичи.

С неприязнью взглянув на Ферн и Колина, женщина, пятясь, покинула комнату.

 – Это миссис Уиллис, – сообщил преподобный Биггс. – Она служит у меня уже двадцать семь лет, с тех пор как умерла ее мать.

 – Очень мило, – произнесла Ферн.

 – Мы пришли сюда в надежде, – сказал Колин, – что вы можете дать нам полезные сведения. Я плачу некоему Рестону и его жене, чтобы от моего имени содержать в порядке господский дом.

Лицо викария помрачнело.

 – Да. Это дочь миссис Уиллис Доркас и ее муж Джозеф.

 – Увидев, что весь дом покрыт многолетней пылью, а крыша рухнула во время грозы через несколько часов после нашего приезда, я не могу сказать, что доволен их отношением к своим обязанностям, – холодно произнес Колин.

 – Да... – Викарий пристально смотрел на него. – Рестоны и Редклиффы всегда не ладили между собой.

 – Рестон, – удивленно повторила Ферн. – Ну конечно. В тех письмах женщину, которую так не любил автор, звали Джейн Рестон.

 – Письма? – заинтересовался викарий.

 – Да, прошлой ночью в главной башне я случайно нашла пачку старых писем, – ответила Ферн. – Конца шестнадцатого – начала семнадцатого веков.

 – Джейн Рестон, – задумчиво протянул старик. – Не могу утверждать, что знаю, кто она. Но Рестоны жили в деревне еще до появления здесь первых Редклиффов, и потому, кем бы ни была эта девушка, я не удивлен, что она упоминается в тех письмах.

 – Это же было очень давно, – напомнила Ферн.

 – Конечно. Должно быть, ваши письма относятся к тому времени, когда младший сын Редклиффов женился на тогдашней наследнице. Как ее имя? – Старик задумался. – Шарлотта. Да, уверен, это Шарлотта Горсинг. У нее была сестра Элизабет, вышедшая за баронета, который жил по соседству, и вторая сестра, Летиция, оставшаяся незамужней.

 – Думаю, вы можете быть правы, – сказала Ферн. – В письмах, подписанных Э., упоминалась Летиция.

 – Определенно это Летиция Горсинг и Элизабет Фицхью, потому что был самый конец шестнадцатого века. Шарлотта Горсинг вышла за Джона Редклиффа и чеез несколько месяцев после его смерти родила ему наследника, которого тоже назвала Джон. Это сын первого Джона Редклиффа, сделавший пристройку к дому, его правнук унаследовал баронский титул, и король пожаловал ему титул виконта.

 – Вы сказали Редклифф?

Обернувшись, Колин увидел в дверях миссис Уиллис. Она держала большой поднос с чашками, горкой ячменных лепешек и сандвичей.

 – Так вы и есть новый Редклифф?

 – Да, я Редклифф, – нахмурился Колин, заметив, с каким недружелюбием она смотрит на него.

Женщина что-то проворчала, бухнула на стол поднос, даже ложки зазвенели, повернулась и вышла.

После неловкого молчания Ферн стала разливать дрожащими руками чай. В животе у Колина нетерпеливо заурчало, и он, чтобы отвлечься, сказал:

 – Разумеется, история моей семьи далеко не безупречна, но сейчас меня заботит настоящее... и будущее. Нам требуется кухарка, экономка, камердинер и горничная. Кроме того, услуги зеленщика с мясником, не говоря уже о рабочих для восстановления крыши. Полагаю, мистер и миссис Рестон, несмотря на их пренебрежение своими обязанностями, будут намного усерднее, чтобы компенсировать прошлые упущения.

Он благодарно принял от Ферн чай, взял лепешку и сандвичи, а преподобный Биггс после недолгого колебания наконец ответил:

 – Полагаю, они могут с этим справиться.

 – А почему бы им не смочь? – нахмурился Колин.

 – Я живу здесь почти шестьдесят лет, но есть в этой деревне некоторые вещи, скрытые от постороннего. О них знают лишь те, кто родился в местной семье. Поэтому я не могу сказать вам что-либо с полной определенностью. Хотя не вызывает никаких сомнений, что Рестоны не любили Редклиффов, а Редклиффы... им дали жилье.

 – Зачем бы моему отцу – или родственникам – это делать? Имелось в виду, Рестоны будут присматривать за домом, но теперь ясно, что они вообще этим не занимались. Почему же их давно не уволили?

Преподобный Биггс покачал седой головой.

 – Я сказал все, что мне известно. Я пошлю к вам миссис Уиллис с продуктами. Если захотите, можете поговорить с Джозефом Рестоном, чтобы он вас устроил, его коттедж на этой улице, единственный с зеленой дверью.

Викарий отхлебнул чаю и дернул шнурок звонка у локтя. Было ясно, что разговор окончен. Ферн неуверенно посмотрела на Колина.

 – Преподобный Биггс, вы можете сказать мне, что вам нравится здесь больше всего?

Лицо старика мгновенно просветлело.

 – Бабочки, – твердо сказал он.

Эта тема, подогреваемая вопросами Ферн, заняла еще полчаса, до тех пор пока все сандвичи и лепешки не были съедены и не была выпита последняя капля остывшего чая. Наконец его преподобие взглянул на свою пустую тарелку.

 – Боже мой! Я не собирался задерживать вас так долго. Миссис Уиллис почему-то не вернулась, должно быть, занята. Или в подвале, она была там, когда вы пришли. Она ничего оттуда не слышит. Я провожу вас. – Он начал подниматься из кресла.

 – Нет, сэр, этого не требуется, – быстро сказала Ферн. – Мы помним дорогу. Спасибо вам за вашу доброту... и чай. То и другое очень приятно.

 – Да, спасибо. – Колин поднялся. – Теперь нужно разыскать мистера Рестона.

 – Удачи, – пожелал ему викарий. – И пожалуйста, заходите снова.

 – С радостью, – искренне произнесла Ферн.

На улице Колин осмотрел жену. Он и раньше знал, что Ферн добрая женщина и умелая хозяйка, но до сих пор не имел возможности увидеть это на практике, ибо светское общество не то место, где показывают свои достоинства. Он не задумывался, как она могла ими пользоваться, чтобы привлечь кого-то к себе, подружиться с ним, и теперь был тронут великодушием женщины, которая стала его женой.

Ферн искоса посмотрела на него.

 – Это очень странно.

 – Что, его интерес к бабочкам? – легкомысленно спросил Колин. – Большинство людей имеют какую-нибудь манию, если ты сможешь это обнаружить.

 – Только не ты, – возразила она. – Джентльменское поведение этого не требует. Нет, странны все эти разговоры насчет Рестонов и Редклиффов, которые не любят друг друга. Редклиффы – пэры, а Рестоны... они женились на дочерях экономок. Они из другого общества, так зачем Редклиффу знать, что о нем думает Рестон? Ему вообще нет до него дела.

Колин пожал плечами, испытывая неловкость от своей неуверенности.

 – Если честно, я понятия не имею. Отец вообще не говорил мне о Рестонах, я даже не знаю, известно ли ему это имя.

 – Хотя они годами не выполняли свои обязанности, никто их не уволил. Думаешь, в рассказе викария может что-то быть?

 – А это мы скоро выясним. Перед нами коттедж с зеленой дверью. Они здесь живут.

Учитывая полуразрушенное состояние деревни и господского дома, Колин ожидал увидеть маленькую неряшливую лачугу. Но коттедж Рестонов был опрятным, в прекрасном состоянии, с цветущим садом перед ним, заново покрашенной дверью и ставнями. Неуместность аккуратного маленького дома в такой деревне была почти вопиющей. Зная, откуда взялись деньги на красивую зеленую краску и все остальное, Колин стиснул зубы. Он толкнул калитку, пропустил вперед Ферн, прошел за ней по короткой дорожке и решительно постучал в дверь.

Она сразу открылась. На пороге стояла молодая женщина в платье с закатанными рукавами и в сером рабочем фартуке. Чертами она походила на коренастую миссис Уиллис, но вместо красного лица, толстых щек и двойного подбородка здесь был румянец и округлость юности. Женщина улыбнулась, но взгляд остался настороженным.

 – Значит, вы должны быть мистер и миссис Редклифф, – сказала она. – Мама говорила, что вы приехали. Я – Доркас Рестон. Входите.

Доркас посторонилась, и они вошли в опрятную маленькую гостиную, слегка переполненную мебелью с обивкой из вощеного ситца и фарфоровыми безделушками.

 – Мой Джозеф помогает старому Абнеру искать потерявшуюся овцу, – объяснила Доркас, теребя руками фартук. – Но он должен прийти с минуты на минуту.

 – Полагаю, некоторые из моих дел могут быть улажены непосредственно с вами, – резко сказал Колин. – Миссис Рестон, я с женой приехал в Рексмер, чтобы провести здесь медовый месяц, надеясь избежать неприятных толп в Брайтоне. Мы не ждали приготовленных для нас комнат, но пришли в замешательство, обнаружив дом совершенно заброшенным. Мы были вынуждены обойтись без еды, спать в грязной комнате. Но самое печальное – дом оказался настолько запущенным, что во время грозы распорки крыла не выдержали, проломили чердак и едва не убили нас обоих.

Улыбка на лице миссис Рестон застыла, руки вцепились в фартук.

 – Мой Джозеф никогда и не собирался делать много для этого места из-за бумаг, – сказала она, делая ударение на последнем слове. – Но он даже не знал насчет распорки, что она прогнила. У него есть другая балка для нового зала, и он собирался принести ее на следующей неделе и установить. Он ничего не знал насчет того, что старая так плоха.

 – Нужно заменить сегодня, – приказал Колин.

Миссис Рестон судорожно кивнула и замерла, словно боялась, что совершила ошибку.

 – Нам требуется кухарка, экономка, камердинер, горничная и, если возможно, еще несколько служанок, – прибавил он.

Доркас облегченно вздохнула.

 – Если вы им заплатите, у меня за два часа будет полдюжины девушек.

 – Им заплатят, – холодно ответил Колин. – Нужно, чтобы для нас убрали в комнатах, разожгли камин и приготовили горячий ужин.

 – Почему не... почему бы мне не заняться этим прямо сейчас.

Не дожидаясь его ответа, Доркас выскочила за дверь.

 – Она чувствует себя виноватой? – спросила Ферн, глядя ей вслед.

 – Мне кажется, она выглядела испуганной, – ответил Колин.

Шею у него покалывало от подозрений. Хотя он не мог сказать, то ли это реакция на встречу с женой человека, укравшего его деньги, то ли для этого есть более основательная причина.

 – О каких бумагах она говорила?

Ферн осмотрела гостиную, которая начинала вызывать у нее раздражение и ситцевой обивкой, и дешевыми фарфоровыми статуэтками, хитро глядевшими на нее с каждой поверхности.

 – Понятия не имею. – Колин выбрал себе место и сел. – Можно устроиться поудобнее, раз мы ждем ее мужа.

Ферн колебалась, словно боясь показаться невежливой, потом села на краешек другого стула.

 – Надеюсь, ждать придется недолго. Этот день такой же странный, как и прошлая ночь.

Тут дверь открылась и вошел мужчина с обветренным лицом, в шерстяных брюках, такой же куртке и в шапке, закрывающей лоб.

 – Мистер Редклифф, миссис Редклифф. – В голосе ни радушия, ни враждебности. – Наш мальчик прибежал, сказал, вы здесь. Не могу поверить.

 – Теперь, надеюсь, верите, – ответил Колин.

Хотя из-за раздражения он пренебрег вежливостью и не поднялся с места, зато сумел удержаться от желания сию же минуту уволить этого управляющего. Он понимал, что им требуется содействие местного жителя, если они хотят сделать терпимым их пребывание здесь.

 – Похоже, ваш сын забыл сказать вам, что прошлой ночью рухнула сгнившая балка, которая чуть не убила нас.

Гримаса исказила лицо мистера Рестона, но исчезла слишком быстро, чтобы Колин мог понять ее значение, и это вызвало у него беспокойство.

 – Я собирался заменить балку на следующей неделе. Я соблюдаю мою часть соглашения. У меня есть бумаги.

Колин неодобрительно взглянул на управляющего.

 – Да? Ваша жена упоминала об этом. Вы найдете людей и замените ее сегодня, пока не рухнула оставшаяся часть тюдоровского крыла.

 – Я могу начать сегодня, но уже полдень, сэр. Может понадобиться два-три дня на укладку шифера.

 – Ну, если работа начнется без промедления, с необходимым числом рабочих, я буду удовлетворен, – ответил Колин. Он бы предпочел сказать «Я буду меньше зол на вас», однако не видел в этом ничего продуктивного. – Ваша жена уже отправилась искать женщин для уборки дома к нашему приходу. Если вы найдете людей для работы на крыше, моя жена и я хотели бы вернуться домой.

 – Конечно, сэр, – пробормотал Рестон, потом развернулся и вышел.

 – Теперь сбежали оба, – заметила Ферн, вставая.

Колин тоже поднялся.

 – Давай надеяться, что на этот раз они выполнят обещание, – мрачно произнес он. – Каждая из этих милых безделушек означает несколько шиллингов моих денег, которые не пошли на содержание дома. Нашего присутствия и моего неодобрения достаточно, чтобы они не увиливали от своих обязанностей, пока мы здесь. Я пошлю извещение об их увольнении, как только мы уедем.

Открыв дверь, Колин пропустил жену вперед, затем предложил ей локоть, который Ферн сжала намного сильнее, чем требовала простая вежливость.

 – Мы тут не одни, – пробормотал Колин.

Деревня больше не казалась вымершей. Дородная женщина машинально выпалывала мотыгой пучки сорняков перед своим домом и одновременно наблюдала за ними. Какой-то юнец из дома напротив лениво опирался на косяк двери. Маленькая ватага чумазых детей висела, раскрыв глаза, на перекладинах изгороди.

 – Почему они так смотрят на нас?

 – Потому что для них это цирк. Необычное явление, ибо сюда редко кто заглядывает, а тем более тут останавливается.

Жители деревни молча разглядывали своего будущего лорда. Колин почувствовал, как их настойчивые взгляды меняют его, возвращая к состоянию наследника виконта. Он положил ладонь на руку Ферн, тепло которой придавало ему уверенность, разгоняя охватывающий его холод.

 – Что с тобой? – озабоченно спросила Ферн.

 – Я опять сын виконта.

 – Но ты всегда сын виконта.

 – Нет, в последние два дня я был... кем-то еще, кем-то настоящим.

Хотя Колин знал, что его слова маловразумительны, он увидел в ее глазах понимание.

 – А ты не можешь оставаться настоящим и быть сыном виконта?

 – Пока не знаю.

Ферн робко улыбнулась.

 – Но ты по крайней мере пытаешься. Я рада.

 – Приятно слышать, что это имеет для тебя значение.

Когда они вернулись домой, на заднем дворе уже вовсю шла работа. Женщины сновали туда-обратно, нося в кухню башни ведра с мыльной водой. У двери Колин замедлил шаг, ему совсем не хотелось заходить в темную, промозглую башню, тем не менее они с Ферн прошли по влажному следу внутрь, затем по лестнице в главный зал. В центре огромного помещения стояла Доркас Рестон, давая указания нескольким женщинам, которые скребли щетками стол и выбивали кресла, собранные в конце зала. Две женщины уже мыли пол. Кто-то пытался сдвинуть один из гобеленов, клочьями свисавший с прута высоко на стене и образовавший кучу пыльного тряпья на полу.

 – Абби отнесла ваши сумки на третий этаж, сэр, – доложила миссис Рестон, напряженно улыбаясь им. – Теперь мы будем убираться в комнатах.

 – Спасибо, – ответил Колин. – Передайте мужу, что наши сундуки остались в тюдоровском крыле, их надо перенести наверх.

 – Сделаю. Будьте осторожны, когда поднимаетесь, – добавила она, видя, что они идут к лестнице. – Говорят, первый Джон Редклифф упал с верхней ступеньки – раскроил себе голову, как дыню.

Она кивнула в сторону большого пятна на известняковом полу. Ферн, стоявшая рядом, отскочила, и неприятная улыбка миссис Рестон стала чуть шире.

Колин задержался у подножия лестницы, чтобы пропустить Ферн, которая начала подъем, осторожно ставя ногу на каждую ступеньку.

 – Мне совершенно не нравится эта миссис Рестон, – сказала она, когда они были на высоте двенадцати футов.

 – Похоже, женщина... с норовом, как называла это моя няня, – ответил Колин.

 – С норовом, – повторила Ферн. – Именно так.

На третьем этаже Ферн открыла дверь спальни, где они провели ночь, и знакомая обстановка почти успокоила ее, какой бы негостеприимной она ни выглядела. Сев в одно из кресел за столом, она взяла наугад письмо, быстро пробежала его. Казалось, угловатые строчки ползут по странице, наполненные желчностью и коварством Элизабет Фицхью. Та писала своему племяннику Джону Редклиффу, чтобы предостеречь его насчет потомства Джейн Рестон и... что? Привязать его к ней? Как и для чего? Одну минуту ее письма льстили ему, в следующую – были полны темных намеков на вымогательство. Чего она хотела, и что могло быть известно замужней тетке, которая даже не жила тут?

 – Здесь, видимо, когда-то была маленькая гостиная хозяина, – сказал Колин. – Другая комната, должно быть, спальня.

 – А что внизу? – спросила Ферн, чтобы отвлечься.

 – Второй этаж? Одна комната, возможно, для дочерей хозяев. Следующая, возможно, для сенешаля и его жены, а может быть, для рыцарей и сыновей семьи. Может быть, кабинет, оружейная, да что угодно.

 – Мне это место не нравится, – сказала Ферн. – Прошлой ночью оно казалось мне печальным и заброшенным, а сегодня кажется зловещим.

 – Просто на тебя подействовала встреча с Рестонами. Забудь про них.

 – Не могу. Не знаю, отчего я себя так чувствую, да и не особо интересуюсь. Просто мне все это не нравится.

Колин промолчал, бесстрастно глядя на жену. Немного погодя Ферн вздохнула и поднялась.

 – Видимо, я должна чем-нибудь заняться. Или вздремнуть, – добавила она, с тоской глядя на пыльную кровать. Честно говоря, мне следовало бы как настоящей хозяйке дома руководить слугами. Но я не в состоянии находиться рядом с Доркас Рестон. – Она потерла виски, пытаясь вернуть самообладание. – Пожалуй, я сниму постельное белье, возможно, это хоть немного ускорит работы.

Пройдя к изголовью кровати, Ферн стянула вниз тяжелое клетчатое покрывало, сняла с одной подушки наволочку, собрала белье и отбросила в сторону. Колин, наблюдавший за ней, решил помочь и взял следующую подушку. Когда он стягивал наволочку, что-то упало на пол.

 – Кажется, еще связка писем, – сказал он, протягивая ее Ферн.

Она почувствовала странную неприязнь к письмам, ей вдруг захотелось держаться подальше от древних Редклиффов и Горсингов, от современных Рестонов и всего, что связано с этим домом. Но Ферн заставила себя обойти кровать, взяла у Колина пачку и посмотрела на верхнее письмо. Знакомый почерк. Она сунула письма в карман, где они тяжело прижались к ее бедру.

 – Спасибо, – запоздало поблагодарила она и вернулась к кровати.

Ферн сбросила клетчатое покрывало в кучу для стирки, хотя оно вряд ли ее выдержит, затем начала по одному стягивать лежавшие под ним одеяла. Взявшись за последнее, четвертое, она увидела в центре большой темный круг, словно кто-то пролил стакан черной патоки, а затем прикрыл оставшееся пятно.

 – Что это? – спросил Колин.

 – Не знаю.

Нахмурившись, Ферн прикоснулась к одеялу. Вещество треснуло, часть его взметнулась тонкой пылью. Слабый медный запах показался ей чем-то знакомым, и она понюхала кончики пальцев, на которых осталась пыль. Узнав запах, Ферн вздрогнула от ужаса, вытерла руку о юбку и отпрянула.

 – Что это? – повторил Колин.

 – Это кровь, – с трудом выдавила она, чувствуя тошноту. – Кровь. Всю ночь, Колин, мы сидели рядом с кроватью, пропитанной кровью! – Усталость, страх, отвращение грозили переполнить ее, и Ферн заталкивала их внутрь, чтобы не заплакать. – Я не могу здесь больше оставаться. Ни секунды! – И она залилась слезами.

Отвернувшись, чтобы муж не заметил ее слабости, она выбежала из комнаты на лестничную площадку. Это лишь недолгая отсрочка. Колин все равно пойдет следом, но сейчас, когда ее лицо покрыто красными пятнами, нос распух и в голове полный сумбур, она не могла с ним разговаривать. Толстые каменные стены, казалось, сжимали ее, и Ферн захотелось просто сбежать. Она решительно подавила это желание и осторожно спускалась по ступеням, еще больше замедлив движение на опасном неогороженном пролете лестницы, который вел на первый этаж.

Глядя под ноги, она чуть не уткнулась в Доркас Рестон, когда шагнула на каменный пол зала. Удивление миссис Рестон перешло в неприкрытое самодовольство, что вызвало у Ферн неожиданную ярость. Она бесцеремонно оттолкнула Доркас в сторону, игнорируя ее оскорбленный вздох. Когда Ферн оказалась наконец во дворе с колодцем, девушка, набиравшая воду, явно встревожилась, увидев, в каком состоянии была хозяйка. Но Ферн это не волновало, она думала, куда ей направиться. Идти по дороге не имело смысла, та вела к деревне, где сейчас люди, а Ферн как раз хотелось избежать с ними встречи. Идти по болоту не стоит даже пытаться. Но есть... дорожка, которая ведет от угла заросшего внутреннего двора в противоположную сторону от деревни. Овечья тропа.

Шмыгая носом, Ферн направилась туда. Ей было стыдно за нелепую истерику, но все же хотелось свернуться клубочком и выплакаться. Пока она удалялась от главной башни, низкорослый папоротник хватал ее за подол, земля вокруг нее постепенно становилась болотным лабиринтом, расстилавшимся до горизонта. Но тропа, идущая вверх, была сухой и твердой, несмотря на вчерашний дождь. Ферн поднималась по ней, пока башня не исчезла из виду, потом, обнаружив в изгибе дорожки холмик, защищенный от ветра тремя валунами, она села, игнорируя свои шелковые юбки.

Сверху болото уже не казалось ей таким огромным, сжавшись для нее до размеров гнездышка из вереска и сплетения трав. Здесь было почти уютно: шуршание подлеска от слабого ветра, серое небо, как потолок над головой. Ферн сунула пальцы, еще пахнувшие кровью, в мягкую землю, чтобы исчезли неприятные следы.

Постепенно до нее стало доходить, что вереск шуршит не только от ветра. Открыв глаза, она увидела идущего к ней Колина, и лицо у него весьма суровое.

 – Ты поранилась?

 – Нет. – Ферн поспешно вытерла слезы, запоздало поняв, что оставила на щеках грязь. – Я отдыхаю.

 – Ты о чем думала? – рассердился он. – Ты могла по ошибке шагнуть в трясину, которая тебя бы засосала. Могла упасть в запруду, покрытую ряской, и утонуть.

 – Я шла по овечьей тропе, – спокойно возразила Ферн. – Если уж целые стада проходили здесь и не падали в болото, значит, я была в полной безопасности.

Колин молча стоял над ней, хотя в глазах у него еще сверкали молнии.

 – Почему ты на самом деле сердишься? – тихо спросила она.

 – Что ты имеешь в виду?

 – Лишь то, что сказала. Почему ты на самом деле сердишься? Не потому ли, что я убежала? Ведь ты знал, что я в безопасности, как только пошел за мной.

Колин вздохнул, и, казалось, все напряжение сразу покинуло его. Он сел на траву рядом с ней, и одно его присутствие согрело Ферн. Она чувствовала его душевный пыл, который очень ее порадовал.

 – Знаешь, я не привык к этому. Такое... ощущение все время. Иногда я чувствую себя так, будто мои нервы прожигают мне кожу.

 – Я знаю это по себе.

 – И как ты живешь с этим, день за днем?

 – Так бывает не всегда, – ответила Ферн, глядя на крошечную орхидею, растущую возле ноги. – Обычно это не так. Но после нашей брачной ночи... Думаю, нам обоим следует подождать и выяснить.

 – Наверное, ты права, – сказал Колин, поразмыслив. – Я рассчитывал, мы приедем сюда, я узнаю... нечто особенное... и все встанет на свои места.

 – Что-то определенно встало, – неуверенно улыбнулась Ферн. – Правда, я сомневаюсь, что ты имел в виду крышу.

Он фыркнул, хотя взгляд зеленых глаз остался внимательным.

 – Когда я подумал, что уже начал узнавать это особенное, мы оказались среди людей и все было не так, как я ожидал. А я не привык к тому, что противоречит моим ожиданиям.

 – И что же ты узнал?

Колин пожал плечами.

 – Я узнал тебя, узнал себя, но до сих пор не знаю, что делать с каждым из нас. Жизнь тут кажется неправильной, я бы сказал, это жизнь вне жизни.

 – Вне времени, – ответила Ферн более страстно, чем намеревалась. – Это осколки жизни других людей. Старая мебель, дом, который никому больше не нужен, письма, сумасшедший бред из другого времени. Мне здесь не нравится, Колин. Для меня нет места среди всех этих воспоминаний, то время ушло. Здесь не осталось ничего, чтобы создать новое.

 – А где сейчас наше место, Ферн? – нахмурился Колин. – Дай мне... дай нам еще немного времени. Неделю, не больше.

 – Неделю, – повторила она. – Не так я думала провести свой медовый месяц. Но я также не представляла, что выйду за человека, с которым могла бы разговаривать. Я не тебя имею в виду. Я никогда не представляла, насколько это важно. Теперь мне кажется странным, что я не интересовалась, смогу ли разговаривать с человеком, с которым проведу остаток жизни. Когда я поняла важность этого, то испугалась, что было уже слишком поздно что-то изменить, что наш выбор пригоден лишь для простого обмена «да, нет». – Ферн покачала головой. – Но выходит, мы можем разговаривать, и нам требуется лишь тема для разговора.

Колин чуть заметно улыбнулся.

 – О чем бы ты хотела поговорить прямо сейчас?

 – Я все еще считаю, что нам следовало бы лучше узнать друг друга, – серьезно ответила Ферн.

 – И как мы собираемся это сделать?

 – Обычно два человека рассказывают друг другу о себе, прежде чем они смогут действительно узнать друг друга, – объяснила Ферн, приняв его поддразнивание за чистую монету.

 – Я думаю, мы уже познали друг друга, в библейском смысле, причем неоднократно, – вежливо сообщил Колин.

 – И что эти слова означают?

 – Постоянно забываю, какая ты еще наивная, – усмехнулся он.

 – В Библии говорится о таких делах? – возмутилась она.

 – «Да лобзает он меня лобзаньем уст своих! Ибо ласки твои лучше вина», – процитировал Колин, тут же подтвердив слова делом.

Когда он в конце концов оторвался от нее, Ферн, слегка задыхаясь, оттолкнула мужа.

 – Ты снова пытаешься меня провоцировать, да?

 – Если честно, то нет. Все потому, что я очень хотел тебя поцеловать, едва увидел здесь, только не мог найти предлог. Сделать это раньше выглядело бы неподобающим.

 – Я думала, мы собирались драться, – призналась Ферн.

 – Я тоже. Это еще одно новое, что мы теперь знаем друг о друге. Мы не так хороши в драке, как считали.

Она засмеялась:

 – Я рада.

 – Конечно. Что еще ты хочешь узнать обо мне?

 – Я уже знаю, что у тебя нет любимого цвета.

 – Я ошибался. У меня есть любимый цвет, это цвет твоих глаз.

 – Лжец, – беззлобно сказала Ферн.

Он пожал плечами.

 – Я старался.

 – Если бы ты мог отправиться в путешествие, куда бы ты предпочел уехать?

 – Я не... Я уже побывал во Франции, в Италии, Швейцарии. Полагаю, если бы я мог вообще куда-нибудь отправиться, то снова в Рим, только в античный.

 – И стал бы рабом, брошенным на растерзание львам? Или варваром-гладиатором, захваченным в битве против римских завоевателей?

 – Ни тем, ни другим. Я поужинал бы языками фламинго и жарким из сони, а потом отправился бы предупредить Цезаря... в намного более понятных выражениях, чем сделал этот предсказатель, припасенный для него в древнеримском сенате на мартовские иды. После чего, пока он казнил бы заговорщиков, я проник бы в дом, где он держал Клеопатру, и уж уговорил бы ее бежать со мной.

 – Ты шутишь, – упрекнула его Ферн.

 – Шучу. Куда бы я отправился? При желании я мог бы отправиться куда угодно, если бы не привычки да моя нелюбовь к опасностям большинства путешествий, которые удерживают меня дома. Исключите на время опасности, и мне понравится увидеть что-нибудь первым. Забраться первым на совершенно неприступную вершину или, возможно, первым достичь полюса.

 – Я знаю, что хотела бы снова увидеть Париж, но еще мне очень хочется увидеть Испанию.

 – Почему Испанию? – спросил Колин.

 – Потому что она так часто касается истории Англии. Меня всегда интересовало, какой должна быть страна, породившая мужчину вроде Филиппа Второго или женщину вроде Изабеллы Кастильской.

 – Логично, – признал Колин. Она почувствовала, как его пальцы нежно крутят локон, выбившийся из ее пучка. – Я должен был сделать распоряжение насчет горничной, которая сопровождала бы тебя в Рексмер. Это не умышленно, я просто не думал об этом.

Ферн слегка повернула голову, чтобы видеть его лицо.

 – Это извинение?

Он выглядел опечаленным.

 – Видимо, менее успешное, чем я надеялся.

 – Поэтому ты отпустил своего камердинера, вместо того чтобы заменить мою служанку?

 – Нет. Ты видела этот трактир, ни одной подходящей там не было.

 – А ты был слишком горд, чтобы признать свою ошибку.

 – Был слишком раздражен твоей наглостью, – поправил Колин.

 – Наглостью! – Она пыталась казаться возмущенной, но вместо этого засмеялась. – Ты искупил вину, хотя и несколько странным образом, став таким же грязным, как и я. Обычно ты весьма тщательно и со вкусом одет.

 – Просто я нанял очень хорошего камердинера. С ним бы случился удар, если бы он увидел меня сидящим на земле в дорогих серых брюках.

Ферн улыбнулась и, помолчав, с некоторым удивлением сказала:

 – Мне только что пришла в голову любопытная мысль.

 – О чем?

 – Я подумала, ты мог бы стать очень хорошим другом.

 – Другом? – скептически произнес Колин.

 – Вот именно. С тобой мне хотелось бы часто разговаривать. Я не ожидала этого от мужа, и я рада.

 – Я тоже.

Он повернул ее к себе и поцеловал в губы, такие мягкие, горячие, продолжавшие удивлять его не только страстью, но и словами. Ферн с готовностью ответила ему, запустила пальцы в его волосы и потянула за собой в папоротник. Когда поцелуй закончился, она еще несколько секунд лежала с закрытыми глазами, слегка нахмурив брови, отчего выглядела такой наивно решительной. Потом открыла глаза, в серой глубине которых теплилось желание.

 – Это совсем не по-дружески, – сказала она.

 – А я и не имел это в виду.

 – Сделай это здесь, – приказала она, хотя и с долей стеснительности. – Вдали от этого отвратительного дома и отвратительных Рестонов. Я хочу тебя здесь.

 – Я твой, – поклялся Колин.

Он снова поцеловал ее, на этот раз со всем пылом, наслаждаясь влажностью маленького рта, чувствуя, как ее пальцы вцепились ему в волосы, как напрягается в ожидании его тело.

 – Сейчас. Пожалуйста.

Колин быстро отстегнул клапан брюк, выпустив на свободу нетерпеливую часть тела, она подняла юбки, и он легко вошел в ее влажную глубину. Ферн с таким желанием приняла его, что он едва не потерял контроль над собой. Он чуть передвинулся, чтобы ему не мешал корсет.

 – Что... – Но вздох удовольствия оборвал ее вопрос, глаза у нее расширились. – О Боже!

Усмехнувшись сквозь зубы, он постепенно вошел в ритм, соответствующий ее желаниям, и когда у нее вырвался подавленный крик облегчения, тогда и он позволил себе расслабиться. На один прекрасный миг по его телу прошла огненная пульсирующая волна и схлынула, оставив после себя теплую усталость.

 – Быстро... может быть хорошо... тоже, – произнесла Ферн и вытянулась рядом с ним. – Особенно... я думаю... Похоже, начинается дождь.

Колин поднял лицо к небу. С тех пор как они вышли из дома, облака стали ниже и значительно потемнели.

 – Идем, – сказала он, вскочив с земли.

 – Не беспокойся. Сейчас я не буду возражать против небольшого дождя.

 – Если не заболеешь. – Он протянул ей руку, и Ферн неохотно позволила ему поднять ее на ноги.

 – Думаешь, мы очень далеко от дома? – спросила она.

Прямо над ними прогремел гром.

 – Слишком далеко, – твердо сказал Колин. – Смотри, там хижина или что-то вроде сарая.

Ферн посмотрела. На склоне холма, в сотне ярдов от них, стояло маленькое каменное строение без окон, полускрытое разросшимся кустарником.

 – А ты уверен, что там есть крыша?

 – Это близко. Давай выясним.

Колин направился к сооружению, и, поскольку он еще держал ее за руку, Ферн тоже пришлось идти.

Чем ближе они подходили, тем невзрачнее выглядела эта лачуга. Посеревшая от времени дверь слегка покосилась, в известковом растворе, скреплявшем камни, виднелись трещины. Но, толкнув дверь и шагнув внутрь, Колин против своего ожидания увидел не пустой овечий загон, а небольшую заставленную комнату. Главенствовали в ней квадратный рабочий стол с аккуратными стопками бумаг и полки с различными банками.

 – Как странно, – пробормотала Ферн, обходя вокруг стола. – Похоже, кто-то хранил тут все бумаги, какие мог найти. Газеты... список покупок... деловая корреспонденция. Одним не больше десятка лет, но другие... – Она подняла клочок бумаги. – Я уверена, в этом столетии никто уже так не пишет.

Колин положил руку ей на спину, и она прислонилась к нему. Он поразился своему желанию защитить ее, но отогнал посторонние мысли. Ферн была права: стопки бумаг сложены как попало, без определенной цели.

 – Что бы он мог тут делать? – размышляла она.

 – Не знаю. Я рад, что крыша в порядке. – Колин обследовал банки. – Одна еда. Желе, мясо, овощи.

 – Хотела бы я знать, сколько им лет, – сказала Ферн, разглядывая пыльные этикетки.

Пожав плечами, он сел на один из стульев, она со вздохом заняла второй и достала из кармана письма.

 – Совсем забыла про эти.

 – Не хочешь их почитать? Кажется, у нас уже вошло в привычку читать во время грозы.

 – Нет. Если даже все давно умерли, такое ощущение, будто читаешь их тайком.

Едва Ферн сунула пачку в карман, на пороге возник Джозеф Рестон в непромокаемом пальто, с которого стекала вода. Он сердито прищурился, увидев, что Ферн держит руку в кармане. Она побледнела и быстро вынула ее.

 – Моя жена сказала, вы ушли. Я подумал, лучше вас найти, пока вода не стала подниматься и болото еще не такое ненадежное. Я принес это вам. – Рестон вытянул руку, на ней висели два прорезиненных плаща.

Ферн не шелохнулась, но Колин принял их, встав между ним и женой.

 – Благодарю, – произнес он и с вызовом посмотрел ему в глаза.

По взгляду мужа Ферн встала, и тот завернул ее в плащ. Края подкладки, уже мокрые от дождя, оставили темные пятна на серой тафте платья. Колин набросил второй плащ, и сырое место неприятно начало тереть голую шею.

Джозеф Рестон тем временем подозрительно оглядывал комнату, переводя взгляд с одной стопки бумаг на другую.

 – Вы ничего не тронули. – Его ворчание было полувопросом-полуутверждением.

 – Мы только посмотрели, – ответила Ферн. – Это ваш... коттедж?

 – Относится к поместью. Но мой отец жил тут порой, когда уставал от всех нас. Тут и умер. Никто теперь сюда не ходит, только я.

 – Умер, – повторила Ферн, но Рестон уже замкнулся, что-то буркнув ей в ответ.

 – Нам лучше поспешить. Вода поднимается.

Колин подал руку Ферн, она взяла ее, натягивая капюшон на голову. Он сделал то же самое, когда вышел под дождь. Хотя гроза была не такой сильной, как вчера, без частого грома и молний, но дождь лил с тем же упорством, не выказывая намеков на прекращение.

Колин держал Ферн поближе к себе и насколько мог прикрывал ее своим телом. Лицо у нее было мокрым от дождя, темное пятно расползалось по юбке. Хорошо бы Рестон сообразил принести еще и зонт.

К счастью, дом оказался не слишком далеко, и минут через десять они уже входили через заднюю дверь на кухню.

 – Я собираюсь помочь людям очистить чердак – сказал Джозеф Рестон. – Нижний этаж вполне безопасный, а наверх не ходите, пока мы все не сделаем.

И он повернул к тюдоровскому крылу, оставив их в полутемной кухне. Из-за толстых колонн доносилось звяканье посуды, где-то здесь кто-то стряпал или убирался. Колин очень надеялся на первое.

 – Его отец умер в той хижине? – спросила Ферн.

 – Полагаю, каждый должен где-то умереть, – пожал плечами Колин.

 – Почему он рассказал это нам?

 – Рестон не слишком нас любит, и ему очень не понравилось наше присутствие в той хижине. Ты видела, как он смотрел на бумаги, желая убедиться, что мы их не трогали?

 – Они же не имеют никакого значения, – возразила Ферн. – Это мусор.

 – У людей бывают странные причуды. Вероятно, его отец не мог умереть дома, в собственной постели. Рестон лишь пытается скрыть это от нас.

 – Полнейшая нелепость.

 – Ты слишком многого ждешь от людей, – сухо заметил Колин.

Они уже вошли в главный зал, когда Ферн радостно закричала:

 – Огонь!

В огромном камине действительно горел небольшой огонь, почти смехотворный для такого громадного дымохода, но Ферн быстро опустилась на колени, протянув руки к скромному пламени.

 – Ты замерзла?

 – Нет. Просто я люблю огонь, а здесь его очень долго не было. – Она выпрямилась, изучая другие перемены. – Теперь зал кажется менее пугающим.

Колин тоже осмотрелся. Хотя остатки гобеленов еще висели на стенах, но заплесневелая куча ткани внизу была убрана, пол тщательно подмели, кресла отполировали, столешницу отскребли и накрыли стол на двоих.

 – Мне следовало руководить уборкой, – сказала Ферн, глядя на тяжелые глиняные тарелки. – Я не должна была прятаться от Доркас Рестон, и уж тем более убегать.

 – Ты устала, – спокойно произнес Колин. – И это не входит в обязанности жены джентльмена.

Ферн неуверенно засмеялась.

 – Я устала. Доркас Рестон меня испугала, несмотря на всю глупость этого утверждения, и когда я прикоснулась к той крови... – Она вздрогнула. – Мне здесь не нравится. Я повторяю одно и то же как попугай, но я действительно чувствую это всеми фибрами души.

 – Мы скоро уедем. Обещаю.

 – Неделя, ты сказал.

 – Надеюсь, даже скорее.

Ферн улыбнулась, серые глаза радостно блеснули.

– Мистер Редклифф. Миссис Редклифф!

Колин обернулся и увидел спускавшуюся по лестнице Доркас Рестон.

 – Я приготовила комнату для вас, – сказала она, замедляя шаг и глядя на них сверху вниз. – Третий этаж был грязный, я перевела вас в переднюю комнату на втором. – Она повернулась и снова пошла наверх.

 – Я рада, что мы пробудем здесь недолго, – сказала Ферн. – Я бы чувствовала себя обязанной указать миссис Рестон ее место, но это не в моем характере. Пожалуйста, заверь меня, что никто из твоих слуг не будет меня терроризировать.

 – Возможно, только главный повар, но он всех терроризирует. Хочешь идти наверх?

 – Я бы хотела получить настоящую горячую еду, – решительно заявила Ферн. – Но поскольку нам ее, видимо, никто предлагать не собирается, я бы не возражала наконец переодеться.

 – Тогда прошу. – Колин махнул рукой в сторону лестницы.

Она стала осторожно подниматься по узким ступеням, а он шел сзади, чтобы подстраховывать ее. Глядя на склоненную голову жены, на криво закрепленную косу, он удивлялся, как Ферн может быть такой беспомощной и в то же время такой сильной. Она в стойком молчании перенесла обрушение крыши, а причесаться не сумела. Но эти противоречия сделали ее только дороже, вызвав у него что-то похожее на нежность.

Ферн с облегчением шагнула на верхнюю площадку.

 – Не думаю, что когда-нибудь смогу привыкнуть к этому, – призналась она.

 – Надеюсь, что нет. Привычка к такому демонстрировала бы лишь самоубийственное благодушие.

Колин протянул из-за ее спины руку и открыл дверь передней комнаты. Там оказалась Доркас Рестон, с хмурым видом наблюдавшая за женщиной, которая полировала тяжелый дубовый стол. В камине горел огонь, над ним висел чайник.

Когда миссис Рестон увидела хозяев, выражение у нее сразу изменилось, и она одарила их фальшивой улыбкой.

 – Я велела принести новые матрасы и чистое постельное белье, хотя мне пришлось купить все у миссис Пол. Это, с вашего позволения, четыре фунта, мистер Редклифф. Я принесла сверху ваши дорожные сумки, а мой человек поднял и ваши сундуки тоже.

Представив, как тащили сундуки по узкой лестнице, Колин подавил дрожь.

 – Благодарю вас, миссис Рестон, – сказал он, на этот раз с некоторой искренностью.

В ответ Доркас то ли фыркнула, то ли вздохнула.

 – Это Абби. – Она кивнула на другую женщину. – Теперь она будет горничной миссис Редклифф. Она не работала горничной, но когда-то служила в большом доме в Линкольншире, так что видела это. Старый Джим будет камердинером. Пока он работает с остальными людьми, а потом мой муж пришлет его к вам. Он привык быть денщиком в кавалерии.

 – Благодарю вас, – повторил Колин.

После недолгого молчания, Доркас, понизив голос, сказала:

 – Как я слышала от моей матери, вы не знаете про нашу договоренность.

Колин с отвращением взглянул на женщину, он был уже не в состоянии выносить ее дерзость и намеки.

 – Между нами существует единственная договоренность, миссис Рестон, – ледяным тоном произнес он. – Я каждый год плачу вашему мужу и вам значительную сумму, чтобы вы содержали в порядке мое имущество. В результате я обнаружил здесь полное небрежение, грязь и совершенно катастрофическое состояние моего дома. Таким образом, эта договоренность отменяется. В настоящий момент я хочу лишь честных отношений между хозяином и слугами. А вы даже не жили в доме, хотя были наняты следить за ним.

 – Вы должны были знать про договоренность, – повторила она. – И вам лучше продолжать ее, если вы знаете, что полезно для вас. Нас с мужем не просили делать что-нибудь, пока вы не приехали. Когда трещина пошла вверх под угол маленького дома и задела одну сторону, мы подумали, нам лучше жить в деревне, в старом доме моей матери. Мы все делали, что нам говорили. Мы не нарушили свою часть договоренности.

 – То есть вы пытаетесь утверждать, что моя семья в течение многих поколений сознательно платила вам ни за что? Кто же в здравом уме будет это делать?

Доркас Рестон покачала головой и, явно расстроенная, прошептала:

 – Это бумаги, мистер Редклифф. У нас есть бумаги.

 – Бумаги в той хижине? – удивилась Ферн. – Но все это мусор.

Женщина выглядела обиженной.

 – Нет, именно документы, – сказала она, словно это отвергало любые возражения.

 – И что в этих документах? – Колин пытался добиться от нее чего-то более вразумительного.

 – Все, – мрачно ответила Доркас, поджала губы и вышла.

Ферн с недоумением посмотрела ей вслед и перевела взгляд на мужа. Тот лишь пожал плечами, стягивая с кровати покрывала.

 – Теперь чисто, как она и говорила. – Он кивнул на простыни.

 – Спасибо за проверку. – Ферн подошла к нему. – Вряд ли у меня хватило бы духу самой откинуть покрывало. Я до сих пор холодею при воспоминании о последнем сюрпризе.

Женщина, которую Доркас назвала Абби, быстро взглянула на них и продолжила свою работу. Они многозначительно переглянулись. Служанка что-то знала об этом, и если расспросить ее, то могут найтись кое-какие ответы.

Колин поднял брови, кивнув на дверь.

 – Я оставлю тебя освежиться и сменить одежду, хорошо?

 – Было бы очень любезно с твоей стороны. Абби, вы поможете мне?

 – Конечно, мэм, – ответила служанка, пока Колин выходил из комнаты и закрывал за собой дверь.

Ферн слегка волновалась, поскольку не привыкла даже к самому безобидному притворству. Она быстро расстегнула перед лифа.

 – Должно быть, это вы уносили сверху те простыни, – как бы между прочим сказала Ферн. – Вы не знаете причину этой неприятности?

 – В общем-то, мэм, я не совсем уверена, – осторожно произнесла Абби. – Но вроде была одна история...

 – Какая история? – Любопытство пересилило деликатность Ферн.

 – Похоже, мэм, это случилось еще до того, как второй Джон Редклифф построил новый дом, – ответила Абби, занявшись юбками хозяйки. – Старый зал тогда заперли, потом никто уже не пользовался верхними этажами. Люди до сих пор говорят, как он страшно ненавидел это место. Он сбежал шестнадцатилетним мальчишкой, поступил на морскую службу и не возвращался сюда, пока не умерла его мать.

 – Но это же было два с половиной века назад?

 – Около того, мэм.

 – И вы знаете все это? – удивилась Ферн.

К манере, с какой жители Рексмера говорили о столь давних событиях, трудно было привыкнуть. Ловкие руки Абби остановились на последней нижней юбке.

 – Рексмер ведь старая деревня со старой памятью. У нас есть истории еще со времени Завоевателя. Кой-какие времена остаются в памяти – это когда бывает что-то необыкновенное и все меняется. Когда первый Джон Редклифф приехал и женился на Шарлотте Горсинг, было как раз такое время и все, что случилось после. Когда четвертый Джон Редклифф стал виконтом и навсегда уехал из поместья, это было уже другое.

 – Понимаю, – ответила Ферн. – Тогда что же произошло, откуда могли появиться наверху эти пятна?

 – Знаете, мэм, – уже более свободно продолжала Абби, – когда второй Джон Редклифф оставил поместье, в зале появилась девушка, все шито-крыто. Никто даже не мог сказать, откуда она взялась, но Шарлотта Редклифф, мать второго Редклиффа, и Летиция Горсинг, его незамужняя тетка, имели кухарку, та кухарка разболтала в деревне. – Абби фыркнула, видимо, понимая всю тщетность сохранить тайну в столь замкнутом сообществе. – Девушка носила ребенка, ну ее и отослали в Рексмер, чтобы она родила.

 – И кто эта девушка? – спросила Ферн, хотя чувствовала, что очень скоро эта история станет весьма неприятной.

 – Ни Шарлотта Редклифф, ни Летиция Горсинг ни разу не сказали ее имя. Но ведь никто, кроме семьи, не пошлет девушку сюда, чтобы родить побочного ребенка? А Горсинг-Редклиффы имели только одну родственницу.

 – Сестру Элизабет, – сказала Ферн, вспомнив имя, услышанное от викария.

 – К тому времени она уже была Элизабет Фицхью, – уточнила служанка, не удивившись, что хозяйке кое-что известно. – Все тут думают, это должна быть ее дочь.

 – Она умерла?

 – Нет. После нескольких месяцев она уехала... без ребенка, – серьезно ответила Абби, сняв с Ферн последнюю нижнюю юбку и отложив ее в сторону. – Но ведь и тут не осталось никого. Только свежая могила. Судя по тому, что викарий только печально смотрел, когда люди его спрашивали насчет этого, мы думаем, ребенок, должно быть, умер сразу после рождения.

 – Убили? – испугалась Ферн.

Абби пожала плечами.

 – Одни говорят – да, другие – нет. Только я думаю, бедная напуганная девушка никого не убивала. Нет, я считаю, такой молодой девушке было очень трудно родить. – Абби принялась за корсет. – А если родовая комната была там наверху, еще чудо, что девушка не умерла тоже.

 – Но комнату просто оставили... – Ферн поморщилась от резких движений служанки.

 – Вы должны понять, мэм. Шарлотта Редклифф и Летиция Горсинг были к тому времени уже старухами, с головой у них было не в порядке, когда уехал второй Джон. Они только знали, что ребенок умер. Элизабет была младшая, если девушка – ее дочь, то она родила в среднем возрасте. Думаю, сестры вообще не поднимались на верхний этаж после того случая.

 – Там была кухарка, – с сомнением заметила Ферн.

 – Наверняка одна из Рестонов, – ответила Абби. – Другое странное дело, почему то время запомнилось. Рестоны очень долго работали в господском доме, но что-то за это время случилось, они вдруг изменились. После того как первый Джон приехал сюда, Рестоны стали все небрежнее относиться к своим обязанностям, держались особняком, а Редклиффы, похоже, боялись их остановить.

 – Из-за бумаг, – пробормотала Ферн.

 – Порой я слышала, как они шепчутся друг с другом. Только за все мои годы работы тут я не видала никаких бумаг, мэм.

Расстегнув планшетку, Ферн сняла корсет. В голове у нее царил полный сумбур, но ответов стало не больше, чем прежде. Имеют ли бумаги какое-то отношение к девушке? А если да, то какое? Может, она вообще не была родственницей, просто девушкой, которую соблазнил второй Редклифф. Может, об этом узнала кухарка, и с тех пор Редклиффов держали в заложниках угрозой шантажа. Но целые поколения? Возможно, сын и заплатил бы, желая оставить незапятнанным имя отца, или внук, чтобы оградить имя деда, но вряд ли семья могла позволить Рестонам такую свободу в течение двух столетий. Ферн взглянула на кучу снятой одежды, где среди нижних юбок в кармане все еще лежала вторая найденная пачка. Возможно, ответ был в одном из писем. Но если даже и так, она не хотела снова читать их, слышать голос Элизабет Фицхью.

Смешивая в тазу горячую воду из чайника и холодную из кувшина, Абби напевала, уже забыв свою мрачную историю. Но ведь для жителей деревни это были просто легенды, сказки у домашнего очага, с которыми они выросли, странность которых давным-давно стала для них обыденностью.

Не зная, о чем бы еще спросить, Ферн закончила раздеваться, взяла у Абби чистое полотенце и, чтобы отвлечься от печальной темы, сказала:

 – Чего бы я сейчас ни отдала даже за сидячую ванну.

 – Тут должны быть сидячие ванны, где-то в новом зале, – серьезно ответила Абби. – Только муж мой Стерн говорил, они там занимаются рухнувшей крышей, лучше держаться оттуда подальше.

 – Я не прошу тебя об этом, пока мужчины не укрепят крышу. Это мое пожелание, я уже четыре дня не принимала ванну. – «С вечера перед свадьбой», – мысленно прибавила Ферн. Неужели прошло всего четыре дня? А кажется – целая жизнь.

Когда она смыла наконец пот и грязь, наслаждаясь теплом влажного полотенца, Абби дала ей свежее белье и зашнуровала корсет. Надев халат, Ферн села боком на стул.

 – Ты можешь уложить волосы? – почти жалобно спросила она, несмотря на желание выглядеть менее беспомощной.

К сожалению, ее желание ничего не решало. Если горничная это не умеет, у Ферн не было ни времени, ни энергии, ни терпения сейчас учить ее.

 – Не могу сделать вам ничего модного, но хорошо сделаю по своему вкусу, – флегматично ответила Абби.

 – Это будет хорошо и для меня, – заверила Ферн.

Горничная вкалывала последние шпильки ей в волосы, которые впервые за два дня выглядели прилично, когда дверь открылась и вошел Колин. Он слегка изменился, и Ферн не сразу поняла, что он снова чисто выбрит.

 – Я нашел моего камердинера, он приносил брикеты торфа, – сообщил Колин. – Я задержал его, чтобы он меня побрил, и затем велел ему заниматься своим делом. Я предпочитаю иметь хороший, чем правильный узел галстука.

Несмотря на пустоту слов, взгляд, которым он скользнул по комнате, был проницательным. Ферн почувствовала, что в его словах осталось невысказанное.

 – Благодарю, Абби. Если нам пришлют обед в нашу комнату, думаю, сегодня мы поедим здесь. До утра ты мне больше не понадобишься.

 – Да, мэм.

Горничная вышла из комнаты, продолжая напевать, и этот навязчивый мотив тянулся за ней как струйка дыма, пока она спускалась по лестнице.

Ферн выжидающе посмотрела на Колина, и тот вздохнул.

 – Доркас Рестон не сказала, что денщик – это кузен ее мужа. Я сначала думал, что ты немного поторопилась, невзлюбив их семью. Но теперь, увидев этого человека, державшего бритву прямо у моей шеи, я начал разделять твое мнение.

 – Он что-нибудь сказал?

 – Вообще ничего, – ответил Колин. – Надеюсь, что хотя бы твой разговор с горничной оказался более успешным. – Он потер рукой подборок и поморщился. – Завтра побреюсь сам.

Ферн коротко передала ему, что сумела узнать, и он покачал головой.

 – Думаю, это место доводит людей до сумасшествия. Бумаги, внебрачные дети, тайны, безумные женщины. Все это не имеет ни малейшего смысла.

 – Я знаю, – вздохнула Ферн, потирая лоб. – Просто хочу забыть обо всем этом.

Он хищно улыбнулся:

 – Я в состоянии помочь тебе, по крайней мере временно.

 – После обеда, – твердо завила Ферн, несмотря на реакцию своего тела. – У меня голова кружится от голода и усталости, я должна сосредоточиться хотя бы на одном из двух.

Колин начал расстегивать сюртук.

 – Тогда, надеюсь, ты извинишь меня, если я помоюсь.

Раздевался он быстро, не обращая на нее внимания, но вдруг остановился, когда, бросив рубашку на сюртук, заметил угол конверта.

 – Совсем забыл о нем. – Колин вытащил письмо, увидев почерк, слегка поморщился, затем бегло просмотрел содержание. – Написано от имени моего адвоката, но большинство слов принадлежит моим родителям. Кажется, их шокировало мое поведение, и они боятся за мое душевное здоровье. Адвокат лишь повторяет свое незнание дел в Рексмере. Когда мы вернемся, боюсь, моя семья встретит тебя с некоторым подозрением. Моя мать, похоже, думает, что ты своими прихотями лишила меня разума.

 – Боже мой, – испугалась Ферн.

 – Не беспокойся. Мои родители быстро оправляются от всяких мелких травм. Если дела выглядят такими, как они предполагают, то не будут задавать вопросов, что случилось.

Ферн отсутствующе кивнула. Ей впервые пришло в голову, что подумает ее семья. Они даже представить не могут, что она вдруг оказалась где-то еще, кроме Брайтона. Но если об этом узнали родители Колина, то непременно узнают и ее собственные. Как они будут волноваться...

 – Я должна написать родителям. Они с ума сойдут от беспокойства.

 – Ты можешь сделать это завтра утром, когда мы пойдем за почтой.

Колин уже закончил раздевание, опорожнил таз в пустое ведро, потом налил себе чистой воды из чайника и кувшина. Он тщательно вымылся под заинтересованным взглядом Ферн, достал из сундука новые брюки, рубашку и халат, но едва успел сунуть ноги в тапочки, как раздался стук в дверь.

 – Обед. Наконец-то, – сказала Ферн, с некоторым усилием отводя глаза от тела мужа.

Колин открыл дверь, но вместо деревенской женщины с подносом на пороге стоял злобный Джозеф Рестон.

Краем глаза Колин увидел, как Ферн вскочила, едва не опрокинув стул, но сам отреагировал более хитро, встав между непрошеным гостем и женой.

 – Где вы нашли те письма? – прорычал Джозеф Рестон. – Скажите мне!

Сначала Колин подумал, что тот имеет в виду его корреспонденцию.

 – Старые письма? – спросила Ферн. – Они были в спальне...

 – Не ваше дело, где мы нашли письма, принадлежавшие моей семье, – отрезал Колин, с легкостью перекрывая ответ жены и холодно глядя на Рестона. – Вам тут нечего делать. Уходите. И до утра я вас больше не желаю видеть.

Но тот даже не обратил на него внимания, бормоча:

 – Спальня, спальня! Почему старик оставил бумаги в спальне? Он ведь ничего в спальнях не держал.

Рестон несколько раз озадаченно моргнул и перевел взгляд на Колина.

 – Спокойной ночи, – хрипло сказал он и бросился к лестнице, но побежал не вниз, а наверх.

 – Пойти за ним? – вслух подумал Колин, глядя на пустую лестничную площадку.

 – Не надо, прошу тебя, – сказала Ферн. – Он сошел с ума. Слава Богу, его здесь нет, это главное.

Колин захлопнул дверь, запер ее для верности на засов и повернулся, чтобы ответить жене, но ему помешали тяжелые шаги наверху. Он замер, глядя на потолок. Шаги остановились, потом раздался глухой стук, заставивший Ферн подскочить. За секундами тишины последовали непрерывные скрипы и глухие удары.

 – Он разбирает комнату на части, – прошептала она, глаза у нее стали огромными, лицо неестественно побелело.

 – Пойду выгоню его. – Колин потянулся к засову.

 – Нет, пожалуйста. Боюсь, он потерял рассудок. Никто не знает, что он может сделать, а мы даже понятия не имеем, есть ли у него оружие.

Вооруженный человек в его доме, так близко от его жены? Колин почувствовал растущий гнев.

 – Что он там делает? Ищет другие бумаги? – процедил он.

 – Должно быть. Рестон помешался на этих бумагах, хотя они не представляют никакой ценности.

Глухие стуки превратились в резкий треск раздираемой материи. Сквозь щель в потолке спланировало одинокое перо.

 – Он рвет матрас и подушки. – Ферн прижала руку к животу.

Колин снова потянулся к засову, он не мог допустить, чтобы какой-то ненормальный безнаказанно крушил его имущество. Но снова был остановлен: предупреждением Ферн и собственным пониманием, что глупо противостоять такому большому и сильному человеку, не имея оружия в собственных руках. В спальне не было даже каминных щипцов.

 – Будь у меня хотя бы нож, – пробормотал он.

Ферн вздрогнула.

 – Думаю, нам лучше не говорить мистеру Рестону о второй пачке.

 – Лучше не говорить ему, что у меня есть визитные карточки, – фыркнул Колин.

Наверху возникла пауза, и оба невольно замерли. Потом тишину разорвал тонкий, пронзительный вопль, такой нечеловеческий, что у Колина волосы встали дыбом. Постепенно звук становился все ниже, закончившись рычанием, похожим на всхлип.

 – Это мистер Рестон? – прошептала Ферн.

 – Больше некому.

Снова послышались тяжелые шаги, дверь наверху открылась, и Рестон начал спускаться по лестнице. Колин затаил дыхание, не сводя глаз с дубовой двери, единственной преграды, отделявшей их от Рестона. Тот остановился... и пошел дальше, шаги медленно удалялись вниз по лестнице.

Колин расслабился, хотя сердце у него продолжало колотиться. Он вдруг осознал, что инстинктивно напрягся для прыжка за ближайшим оружием, если Рестон начнет ломиться в дверь и засов не выдержит. Это была скамейка, потемневшая от дыма и времени.

 – Мне требуется нож, – повторил он себе.

Ферн перевела дух.

 – Он сумасшедший.

Повернувшись, Колин увидел, что она вжалась в самый дальний угол комнаты и обхватила себя руками.

 – Мы не останемся на неделю, – сказал он. – Завтра я договорюсь, чтобы мы уехали как можно скорее.

 – Пожалуйста, только чтобы не узнали Рестоны, – напряженно ответила Ферн. – Кто может сказать, что им придет в голову.

 – Я не намерен ставить их в известность.

 – Куда мы поедем теперь?

 – Пока не знаю. Может, какое-то время поживем в моем городском доме, не сообщая никому. – Колин помолчал. – Или можем поехать в тихий отель. Главное, поскорее уехать отсюда, пока нас не убили в собственной постели.

Ферн вздрогнула, и он сразу пожалел о последних словах.

 – Благодарю. – Она вышла из угла, как боязливый зверек, и вернулась к столу. – Я ненавижу это место, – с большим чувством сказала она.

 – Меня беспокоит не место. – Колин посмотрел на дверь.

Очередной стук заставил обоих подскочить.

 – Кто там?

 – Абби, сэр, – послышался звонкий женский голос.

Колин отодвинул засов и осторожно приоткрыл дверь. Там стояла Абби, одна, с подносом в руках. Он шагнул назад.

 – Тут должно быть все, мэм, – сказала горничная, ставя поднос на стол. – Даже лампа для вас. Еще вам что-нибудь понадобится вечером? Мои дети и Стерн ждут меня дома, другие уже разошлись.

 – Нет, Абби, можешь идти. Ты уверена, что все будет в порядке? Я имею в виду – ты пойдешь одна.

 – О да, мэм. А почему нет? Еще даже не стемнело.

 – Я говорю о мистере Рестоне, – объяснила Ферн.

Бодрое выражение исчезло. Абби пожала плечами.

 – Мег сказала, она подумала, что он, должно быть, вызвал привидение. Она слышала какой-то ужасный звук, потом видела его бегущим по лестнице, как будто у него штаны загорелись. Теперь он в деревне, я уверена.

Ферн беспомощно покачала головой.

 – Тогда иди. Тарелки можешь забрать утром.

 – Благодарю, мэм. – Абби сделала неуклюжий старомодный реверанс, попрощалась с ними и вышла.

Колин снова запер дверь.

 – Хоть она не сумасшедшая, – заметила Ферн. – По крайней мере не в том смысле, как мистер Рестон. Вера в привидения не такое опасное заболевание.

 – Преподобный Биггс тоже не выглядит сумасшедшим, – ответил Колин. – Это ужасные Рестоны да их родственники.

 – Возможно, поэтому деревня опустела. Их семейство прогоняло людей отсюда в течение поколений. – Ферн сняла крышку с еды на подносе и восхищенно ахнула. – Жаркое «Корона»! И свежие булочки! Садись, я не буду сегодня вежливо ждать тебя.

Бросив последний взгляд на дверь, Колин сел за стол, и в желудке у него глухо заурчало.

 – Должно быть, это предназначалось кому-то другому, – сказал он. – Им бы не хватило времени это приготовить. Да и в кухне я что-то никого не видел.

 – Наверное, это принадлежало Рестонам, – ответила Ферн. – У кого еще в деревне есть деньги на жаркое в будний день?

Колин замер с поднятой вилкой.

 – Ты не думаешь, что они могли его отравить?

Она посмотрела на него и вызывающе откусила булочку.

 – Не думаю, но если и так, сейчас меня это не волнует, – проговорила она с полным ртом. – По крайней мере я умру сытой.

 – Не могу представить, что они это сделали, но в какой-то момент... – Колин отправил в рот кусок жаркого. – Видимо, я слегка раздражен появлением Джозефа Рестона.

 – Еще бы, – сказала она с гримасой отвращения.

Они молча ели свой обед. Ферн делала это с целеустремленной сосредоточенностью, показавшейся Колину забавной. Хотя его жена была не такой уж ненасытной, он сомневался, что Ферн могла прожить без еды больше двух часов. То же самое можно сказать и о нем. Знакомая, аппетитная еда будто связывала их с остальным миром в хаосе последних дней, и Колин с сожалением отодвинул пустую тарелку.

Ферн удовлетворенно вытерла рот салфеткой.

 – Я чиста, сыта, у меня есть постель, которой можно пользоваться. Я опять чувствую себя почти цивилизованной.

 – Очень хорошо, что ты сыта, поскольку еды у нас больше не осталось.

Она расслабленно, чего Колин давно не видел, подошла к тазу и начала мыть руки.

 – Наконец у тебя есть нож. – Ферн показала мокрой рукой на столовые приборы. – И у меня тоже.

Колин осмотрелся, ища, куда бы их спрятать, потом сунул под матрас.

 – Теперь не возникнет неудобных вопросов, когда утром придут забирать грязную посуду.

Он, в свою очередь, начал мыть руки, а она наблюдала за ним, присев на краешек постели, маленькая задумчивая морщинка легла между бровями. Ферн вдруг засмеялась.

 – В чем дело? – поинтересовался он.

 – Я поняла, что теперь боюсь Рестонов больше, чем тебя.

 – А ты до сих пор меня боишься?

 – Конечно. Хотя сегодня днем... не так сильно.

 – Почему? – спросил Колин с малознакомым ему любопытством и более знакомым удовлетворением.

Правда, он не знал, чем оно вызвано: ее страхом перед ним или тем, что страх уменьшился. Возможно, и тем и другим.

 – Потому что ты сам испугался. Я была бы глупой, не боясь человека, который боится себя.

Колин бросил полотенце рядом с тазом.

 – Необычный способ выбора, кого бояться. Сомневаюсь, чтобы Джозеф Рестон боялся себя.

 – Я не говорю, что не боюсь также и буйнопомешанных.

 – Испугался. – Колин пробовал, смаковал это слово. – Ты думаешь, я боюсь себя.

Ферн пожала плечами и опустила глаза.

 – Так мне кажется.

 – Я бы не сказал, что испугался. Был в нерешительности, да. Возможно, слегка разгневан. Отступил? Может быть. Хотя не думаю, что мне когда-либо приходило в голову бояться.

 – Значит, я не очень храбрая, – призналась Ферн. – Мне тяжело видеть твою путаницу, как ты это называешь. Особенно когда результат твоей борьбы может существенно повлиять на все аспекты моей жизни. Я всегда зависела от других. Нежная тирания в доме моего отца была настолько легким игом, что я почти не замечала его, поскольку родилась в нем. Я слушала, что говорили отец, мать, гувернантка, няня, и принимала эту зависимость как свой жребий. Но часть меня все-таки не могла этого принять, не могла этому поверить и восставала против удела всегда быть только дочерью-сестрой-женой.

 – И потом вышла за меня, – усмехнулся Колин.

На лице Ферн читалось беспокойство.

 – По обманчивым, вводящим в заблуждение причинам.

 – Которые были не хуже моих собственных, – напомнил он.

 – Пусть так. Скоро я обнаружила, что прав у жены намного меньше, чем у балованной дочери. Я могу устраивать приемы, выбирать себе благотворительные дела, цветы и платья, даже поменять всю твою прислугу... Но это свобода внутри клетки твоих желаний. Если ты позволишь, я могу делать. Если не позволишь, то не могу. И вполне нормально, что я боюсь твоих желаний и капризов, того, что они могут сделать с моей незначительной свободой.

 – Ферн, – начал Колин и остановился.

 – Ты хочешь контроля, – тихо сказала она. – Знаю, ты должен. Он принадлежит тебе по праву и по закону. Почему ты должен отказываться от своего права, если даже мог бы? Будь я на твоем месте, знаю, меня бы тоже это не заботило.

Колин смотрел на жену, видя силу под ее мягкостью и чистоту под ее доброжелательностью.

 – Таковы светские правила, не зависящие от нас, – сказал он.

Ферн вздохнула.

 – Да. Ты должен быть хорошим виконтом, а я хорошей виконтессой. Я не говорю, что не хочу этого. Я люблю приемы и красивые платья, детей и благотворительные пожертвования. Они слишком большая часть моей жизни, я бы не знала, что делать с жизнью без них. Пугает меня... подавление, если даже это лишь слово. Я боюсь глотать неудовлетворенность, пока она не задушит меня. Я боюсь, что не смогу разговаривать, хуже того, что меня не будут слышать.

 – Я слышу тебя, Ферн, – серьезно ответил Колин.

 – Ты начинаешь слышать меня, – согласилась она. – Раньше не слышал, но за последние дни... Еще до неистовства мистера Рестона ты обещал мне неделю здесь, не больше. Но когда мы уедем, будешь ли ты потом слышать меня? Когда вернешься к прежней жизни, к встречам с твоим адвокатом, к твоей охоте на лис и к политическим клубам, будешь ли ты еще слышать меня?

Колин вспомнил прежнюю жизнь, предсказуемую, независимую... Хотя, в сущности, она была не такой. Ею руководил не отец или преподаватель в Итоне, а нечто большее, чем ожидания светского общества. У него есть самоопределение, чего жаждала Ферн, но он им не пользовался.

Он сразу отвергал просьбу жены, а потом успокаивал ее бессмысленными заверениями. А стал бы он намного свободнее, чем раньше, если бы позволил ей иметь право голоса, чего она добивалась? Это было бы в некотором роде уступкой, к чему он непривычен, уступкой, хотя и сделанной им осознанно, в заботе о своей жене. А эта осознанность сама была бы проявлением контроля.

 – Разве свобода, которой осознанно не пользовался, больше или меньше реальна, чем та, которой никогда не обладал? – подумал он вслух.

 – Что? – спросила Ферн.

 – Странная мысль. Особенно для человека вроде меня, который вообще не привык думать. Я хотел сказать, Ферн, что буду тебя слушать. Не всегда соглашусь с тобой, не всегда мои решения тебе понравятся, но я буду слушать тебя. Если даже твои права определяются моей снисходительностью – законом и обычаем, как ты говоришь, – я буду уважать их.

Она молча смотрела на него. Колин уже достаточно хорошо знал жену, поэтому не сомневался, что за ее внешним спокойствием кроется смятение чувств, пока она взвешивает его слова. Наконец, медленно кивнув, она встала и подошла к нему.

 – Об этом я могла только мечтать. Спасибо, Колин.

Она нерешительно встала на цыпочки и поцеловала его, сначала с робостью, возбудившей его, потом намного увереннее и под конец укусила за нижнюю губу. Ферн отпрянула и пугливо посмотрела на него.

 – Мне это больше не требуется, – сказал он. – Но я все еще хочу.

 – Как и я.

Развязав и стянув с него халат, она принялась быстро расстегивать пуговицы рубашки, словно боялась думать о том, что она делает. Потом вдруг остановилась.

 – Ты приготовился, – то ли с удовольствием, то ли с беспокойством сказала она. – Я не заметила.

 – Я просто надеялся.

 – На это? – Тон был скептическим.

 – Надеялся на что-нибудь, – ответил Колин.

Он поднес ее руку к губам, поцеловал ладонь, ведя по ней языком и зубами. Ферн прикрыла глаза от удовольствия, но в следующий момент сжала пальцы и высвободила руку.

 – Теперь моя очередь.

Она закончила с пуговицами, расстегнула манжеты, стянула с него рубашку и обняла за шею. Ее рот был приятно мягким, язык дразнил его, зубы скользили по его губам, прихватывая на пороге боли. Он вцепился обеими руками в край стола позади него, чтобы побороть желание немедленно взять ее. Но еще сильнее ему хотелось узнать, что она сделает дальше.

Ферн двинулась вниз, пока ее пальцы скользили по его спине. Поцелуи становились все настойчивее, щипки превращались в укусы. Плечи у нее дрожали, слегка, потом сильнее, и Колин вдруг осознал, что она смеется.

 – Теперь хватит, – проворчал он, заключая Ферн в объятия и увлекая ее к кровати.

Она без сопротивления упала на матрас, и ее беззвучный смех перешел в хохот. Глядя на нее сверху, Колин тоже не смог удержаться, хотя не представлял, что ей кажется таким забавным. Наконец Ферн овладела собой и вытерла мокрые глаза.

 – Надеюсь, ты позволишь мне узнать, чем я вызвал у тебя столь бурное веселье.

 – О, это был не ты. Или только сначала... я не могла поверить, что заставляю тебя... хотеть меня. Это было так невероятно, я почувствовала себя глупой и начала смеяться, мне стало очень приятно. – Ферн покачала головой. – Я давно уже не смеялась, как сейчас, и так себя не чувствовала. – Она вдруг опечалилась. – Наверное, я кажусь ужасной соблазнительницей.

 – У жены есть и худшие недостатки, – ответил Колин. – Но возможно, тебе следует оставить инициативу в моих руках, по крайней мере сейчас. Какое бы удовольствие ни доставлял приступ смеха, он, мой ангел, оставляет желать много лучшего для начала интимного дела.

 – Ты совершенно прав, – сказала она, еще улыбаясь. – Тогда прояви свои выдающиеся способности, увлеки все лучшее, что есть во мне, в бурный поток твоего страстного объятия.

Колин фыркнул.

 – Лучшее, что есть в тебе? – спросил он, глядя на ее причесанные волосы.

Но это легко исправить. И он, приподняв одной рукой ей голову, второй начал вынимать шпильки.

 – Лучшее, что есть во мне, – беззаботно повторила она. – Каждая женщина – это бесплотный дух, которого не интересуют плотские дела, пока ее не вовлечет в них вырождающийся мужчина. Почему ты распускаешь мне волосы? Наконец-то они впервые за эти дни прилично уложены.

 – Потому что я вырождающийся мужчина, которому ты очень нравишься, когда твои волосы растрепаны, как у неряхи, – заявил Колин.

Она засмеялась, а потом чуть слышно прошептала:

 – Спасибо.

 – За что? – удивился он.

 – За то, что тебе нравится, когда я выгляжу растрепой. За то, что не чураешься моих недостатков.

 – Несовершенств, – поправил он. – Несовершенств и отличий. Именно они делают тебя интересной. – Он поцеловал ее в кончик носа. – Они помогли мне узнать, что такое быть живым.

Ферн собралась что-то сказать, но поскольку была не совсем уверена, какое чувство пробудили в ней слова мужа, она крепко поцеловала его.

Колин ответил ей продолжительным, основательным поцелуем и одновременно расстегнул ее халат. Она села, развернувшись так, чтобы он мог освободить ее от халата и ночной рубашки. Теперь его рот скользил по ее телу с возрастающей настойчивостью, возбуждая, пробуя, но, как ни странно, не позволяя найти ритм, бросая ей вызов новым прикосновением, новыми ощущениями. Ферн приходилось всякий раз приспосабливаться к этому, так что ее нервы дрожали от реакции, неожиданной и диссонирующей.

Проложив дорожку поцелуев от ключицы вниз, его губы обласкали чувствительную кожу вокруг грудей, и внутри у нее образовался тугой узел ожидания. Руки еще крепче сжали его плечи, когда он взял в рот сосок, а ее ноги обхватили его бедра. Он дважды лизнул чувствительную точку, потом вдруг оставил эту грудь и занялся другой, перекатывая в зубах сосок, пока тот не затвердел.

 – Давай же, – хрипло потребовала она.

Колин промолчал, но все-таки освободил ее и двинулся вверх, между грудями, затем по горлу к ее рту.

 – Перевернись.

 – Что? – Ферн не могла понять смысл его требования.

 – Перевернись. – Он пояснил слова действием.

Когда Ферн выполнила его приказ, он подтянул ее за бедра на край постели, так что ноги повисли в воздухе. Она вдыхала затхлость простыни, борясь с замешательством и растущим у нее внутри ожиданием.

 – Что ты делаешь? – спросила она, когда почувствовала у себя между ног его мускулистые бедра.

 – Вот это.

Он слегка приподнял ей ноги и, не успела Ферн опомниться, как твердый конец вошел в нее, заполнив жаждущую пустоту. Она задохнулась, вцепившись руками в простыню. Колин начал двигаться, и непривычные ощущения снова застали ее врасплох.

 – Приятно?

 – Да, – вымолвила она. Еще толчок. – О да...

После этого признания он задал ритм, быстрый, настойчивый, ведущий ее к грани, еще дальше – в острый, сверкающий экстаз. Прежде чем это ощущение исчезло, он вышел из нее, заставил снова перевернуться и лег сверху. Когда он с медленной основательностью начал двигаться, Ферн притянула его к себе, целуя, кусая в том же ритме, чувствуя внутри тяжесть, растущую с каждой секундой, пока этот груз не рухнул под собственным весом. Облегчение накатывало волнами, бурными, неумолимыми, как морской прибой. Она утонула в нем, темнота застилала глаза, все исчезло, осталась лишь она, эти чернильные глубины и Колин, двигающийся на ней.

Постепенно она выплыла на поверхность, осознала, что Колин теперь лежит рядом, не выпуская ее из объятий, излучая тепло. Хотя ей не было холодно, Ферн наслаждалась им.

Она молчала. Никаких слов и не требовалось.

Колин проснулся в темноте с ощущением, что слышал какой-то звук, и напрягся, вспомнив свое неожиданное пробуждение прошлой ночью. Однако звук повторился, заглушенный, из-под одеяла рядом с ним.

Ему хватило света тлеющих в камине углей, чтобы различить лицо Ферн с морщинками беспокойства между бровями. Он поцеловал ее в лоб, притянул к себе. Она еще больше нахмурилась, покачала головой, затем открыла глаза, сонно моргая.

 – Это ты, – с облегчением сказала она.

 – Всегда, – ответил Колин, даже не совсем понимая, что имеет в виду, но полностью в этом уверенный.

Ферн прижалась к нему, и он еще долго смотрел в темноту после того, как она снова заснула.

Его разбудил стук в дверь. Серый дневной свет просачивался в окно, выходящее на болото. Он уже собрался крикнуть, чтобы входили, но потом вспомнил, что дверь так и осталась запертой после истерики Рестона и последовавшей за этим долгой, полной удовольствия ночи.

Ферн даже не шевельнулась, лицо у нее было спокойным и гладким, как фарфор. Он спустил ноги с постели, когда стук повторился, уже чуть громче.

Оглядевшись в поисках какой-нибудь одежды, Колин быстро натянул попавшиеся под руку штаны и был уже возле двери, когда постучали в третий раз.

Он поспешно отодвинул засов и приоткрыл дверь, загораживая плечом вход. В коридоре стояла Абби с ведром и чайником в одной руке, а другую она подняла, чтобы постучать снова.

 – Входи, – тихо сказал Колин, распахивая перед ней дверь. – Миссис Редклифф еще спит.

 – Нет, – послышался с кровати сонный голос. – Я проснулась, но спасибо, Колин.

 – Где мой камердинер? – спросил он, уже натянув чистое белье и застегивая свежую рубашку.

Абби поставила ведро рядом с тазом, налила принесенную горячую воду в кувшин и выплеснула использованную в ведро.

 – Старый Джим внизу, еще в кухне, сэр. Его беспокоит сегодня нога, так что он лечит судороги кружкой чаю, а потом уже попытается идти по лестнице. – Она начала собирать оставшуюся с вечера грязную посуду.

Хотя Колин и не радовался болезни старика, но мысленно поблагодарил случай, избавивший его от необходимости, едва проснувшись, увидеть этого человека с бритвой.

Ферн села с подавленным стоном, одной рукой придерживая одеяло. Абби, совершенно невозмутимо воспринявшая обнаженную грудь Колина, теперь покраснела и загремела посудой немного громче. Заметив ее реакцию, Ферн тоже покраснела. Видимо, служанка решила, что застала его во время одевания, предположил Колин, тогда как нагота Ферн не оставляла сомнений в том, чем они занимались, когда она постучала в дверь.

Чтобы пощадить их обеих, Колин бросил жене ночную рубашку. Ферн, поблагодарив его взглядом, оделась, затем скинула одеяло и встала с постели. Из кучи одежды на полу она вытащила и надела халат, тщательно застегнула пуговицы.

 – Что на завтрак, Абби? – спросила она.

 – Тосты, яйца, ломтики жареного бекона, ветчина и чай, мэм, – ответила служанка, явно довольная, что не пострадала за свою оплошность. – Сейчас будет готово. Пойду проверю, хорошо? И принесу еще торфа для камина. – Подхватив ведро с грязной водой и посуду, она выскочила из комнаты.

 – Боюсь, ты смутила ее, – сказал Колин.

 – Я тоже смутилась. – Ферн состроила гримасу. – И твоя грудь... Будем надеяться, она подумала, что ты продирался сквозь заросли.

 – Думаю, она избегала смотреть на нее. – Он заправил рубашку и застегнул брюки. – Вряд ли мне сегодня требуется помощь старого Джима. Лучше я побреюсь сам.

 – Похоже, нервы у тебя покрепче моих.

Колин не ответил, надевая твидовый жилет под пару брюкам и застегивая верхнюю пуговицу.

 – Сегодня будем выглядеть по-деревенски?

 – Сомневаюсь, что нам удастся выглядеть изысканными, – возразил он, потом, вспомнив о ножах под матрасом, вытащил один и положил в карман сюртука.

 – Ты не поможешь мне одеться? – застенчиво спросила Ферн. – Конечно, теперь есть Абби, но...

 – Вообще-то я предпочитаю раздевать тебя. Но если стоит выбор одеть тебя самому или позволить это кому-то еще, я с удовольствием помогу.

Ферн опять покраснела.

 – Я рада.

К тому времени, когда Абби вернулась с завтраком, оба уже были умыты и полностью одеты. В присутствии служанки они тихо разговаривали о пустяках, обмениваясь намеками и многозначительными взглядами. Когда горничная закончила причесывать Ферн и ушла, Колин сказал:

 – Я намерен сегодня проследить за работой Джозефа Рестона и, кроме того, позабочусь, чтобы карета приехала за нами как можно скорее.

 – Не могу дождаться, когда мы покинем это место, – сказала Ферн, положив руку на свой карман. – Письма для сохранности побудут здесь. – На лице у нее появилось беспокойство. – Вчера я так и не написала семье. Надо сделать это утром, чтобы письма ушли с дневной почтой.

 – Рестон будет под моим наблюдением, и ты спокойно можешь одна пойти к викарию и написать свои письма. Муж не будет заглядывать тебе через плечо.

 – Ты не помешаешь мне, – ответила Ферн, хотя он видел, что она рада уединению.

 – Мы встретимся до ленча? – спросил он.

 – Разумеется. Если преподобный Биггс не задержит меня долгой беседой за чаем.

Колин нежно поцеловал ее в губы.

 – Тогда до встречи, мой ангел.

Он вышел из комнаты с чувством, которое, несмотря ни на что, граничило с весельем, спустился по длинной лестнице и миновал кухни, где активно мыли после завтрака посуду. Рестон и его бригада из деревни уже работали в тюдоровском крыле. Большая часть потолка на первом этаже рухнула после дождей, сквозь промокшую штукатурку торчало несколько балок. Колин нахмурился, прикидывая, сколько гнилья в стенах еще остается невидимым.

С верхней площадки чердачной лестницы он вышел к дневному свету. На фоне серого неба упавшие стропила казались переплетением ребер, сквозь них задувал посвежевший ветер. Рестон стоял на одной из балок, отдавая приказы людям внизу. Он выглядел изможденным: под глазами темные круги, желтоватая, болезненная кожа. При виде Колина он растянул губы в улыбке, больше походившей на гримасу.

 – Доброе утро, сэр.

 – Доброе утро, – равнодушно отозвался Колин.

 – Осторожнее на полу, он тут не особо прочный. Чарли уже провалился сквозь него, сломал руку. Я отослал его домой, – сказал Рестон, продолжая демонстрировать свои зубы.

Колин просто хмыкнул и прислонился к углу стены рядом с лестницей. Он понятия не имел, чего можно ждать от Рестона. Очередной безумной истерики с полным разорением тюдоровского крыла? Но похоже, не этого. Несмотря на угрюмость, Рестон производил впечатление совершенно вменяемого человека. К тому же было ясно, что искать письма на чердаке не имеет смысла.

Хотя Колин решил посвятить скучное утро надзору за работами, но через несколько минут позволил взгляду скользнуть по болоту и трясине к горизонту, где собирались темные облака, а затем к деревне. Среди зеленых и серых топей его внимание привлекла фиолетовая точка, и он увидел Ферн, появившуюся из-за угла, с зонтом на руке и в шляпе, высоко сидевшей на волосах. Колин подавил глупое желание окликнуть ее и просто смотрел, как она сворачивает к дому викария.

Он состроил гримасу и опять сосредоточил внимание на работе бригады Рестона.

Ферн пришлось немало потрудиться над письмом родителям. В письме Фейт она лишь перечислила факты – той не пришло бы в голову спросить о мотивах поведения ее мужа. Но родители, и в особенности сестра Флора, были не так доверчивы, поэтому внезапный отъезд Колина не мог оставить их равнодушными. Ферн сделала все возможное, объяснив, что светское общество в Брайтоне оказалось для нее слишком утомительным и Колин решил переехать в «сельское убежище». В понимании суетливого Брайтона оно действительно было убежищем, и Ферн надеялась, что это слово подразумевает «уединение», не являясь полной ложью. Она воздержалась от просьбы не беспокоиться за нее, так как это верный способ заставить родителей волноваться.

Сунув письма в карман, где лежала старинная пачка, Ферн взяла зонт, так как небо вдали зловеще потемнело, и направилась к дороге, ведущей в деревню.

Обитель преподобного Биггса выглядела почти гостеприимной, не в пример господскому дому. На стук Ферн теперь отозвалась хмурая миссис Уиллис.

 – Не время для чая, – нелюбезно сказала она, приоткрыв дверь лишь настолько, чтобы гостья смогла войти.

Протискиваясь мимо нее, Ферн подавила раздражение. Она уже начала уставать от всех этих Рестонов.

 – Будьте добры, проведите меня к преподобному Биггсу, – произнесла она, не снизойдя до спора с экономкой.

Та фыркнула и закрыла дверь. Широкие бедра женщины почти задевали стены, когда они шли по узкому коридору в заднюю часть дома.

Викарий опять сидел в тесном кабинетике, положив ноги в стоптанных тапочках на оттоманку, и при свете из узкого окна внимательно читал газету. Он взглянул на Ферн, о которой не потрудилась доложить миссис Уиллис, исчезнувшая на кухне. Ферн быстро села, пресекая попытку старика подняться.

 – Моя дорогая миссис Редклифф! – произнес он своим звучным голосом. – Какое удовольствие видеть вас снова.

 – Для меня тоже удовольствие, – ответила Ферн, улыбаясь ему с искренней теплотой. – Приятно видеть дружеское лицо в Рексмере.

Его преподобие коротко засмеялся.

 – Как я понимаю, вы уже сполна получили свою порцию Рестонов? – Она пожала плечами, и викарий снова засмеялся. – После нашего разговора я просмотрел кое-какие документы. Мой предшественник был совершенно помешан на истории деревни, написал несколько монографий по истории графства и даже напечатал об этом книгу, двести экземпляров по фунту за штуку. На чердаке лежат сто семьдесят четыре экземпляра, я пересчитал их, когда приехал сюда, и за прошедшее время продал еще три штуки. Так вот, он весьма подробно описал период объединения Редклиффов и Горсингов.

Хотя Ферн уже достаточно наслушалась о Редклиффах, Горсингах и Рестонах, вежливость не позволяла ей в этом признаться. А тем более отплатить викарию за его любезность по сбору для нее информации, просто сказав, что ее это больше не интересует.

 – Неужели? – спросила она, сделав удивленное лицо.

 – Да. Есть много слухов о том времени. Джон Редклифф был известен в деревне как настоящий изверг. Одиннадцать лет он был женат на своей жене, и после двух выкидышей она уже не могла забеременеть, пока он не умер. Говорят он бил ее почти каждую ночь, имел двух незаконнорожденных сыновей от кухарки, Джейн Рестон. – Старик огорченно умолк. – Я забываю, что молодые леди в наши дни более деликатны, чем во времена моей юности. Прошу меня извинить, если я оскорбил ваши чувства...

 – Ерунда, – сказала Ферн, скрывая удивление от его прямоты. – Явас слушаю, продолжайте.

Викарий откинулся в кресле и поднял глаза к потолку, словно читал по нему.

 – Джон Редклифф выставлял напоказ своих детей, чтобы пристыдить жену. Говорят, ко времени его смерти она уже немного повредилась в уме. А его смерть, конечно, самое интересное. Похоже, он упал...

 – Я знаю, – поторопилась сказать Ферн.

 – Говорили, когда это случилось, он был пьян и шел в комнату к Джейн Рестон, которая жила при кухне. Но самое интересное не то, что он... умер, – осторожно произнес викарий, – а обстоятельства этого. В то время у них гостил Томас Фицхью, чтобы ухаживать за средней дочерью, Летицией. Стало очевидным, или все так думали, что Шарлотта уже не родит наследника, поэтому любой младенец, рожденный Летицией, становился бы следующим хозяином или хозяйкой Рексмера. Но Джон Редклифф не позволял ни Летиции, ни ее младшей сестре Элизабет выйти замуж. Возможно, решил, если уж не его ребенок унаследует поместье, то пусть оно не достанется их детям. Но почему-то он все же позволил сэру Томасу гостить у них. Когда баронет через неделю уехал, Редклифф был мертв, а сэр Томас обручен с младшей дочерью, Элизабет. Не с Летицией.

 – Вы думаете, сэр Томас убил его? – спросила Ферн.

Старик внимательно смотрел на нее сквозь толстые стекла очков для чтения.

 – Этого не знает никто. Одни говорят – сэр Томас. Другие утверждают: это сделала Шарлотта Горсинг в приступе безумия. Остальные считают, что его убила Джейн Рестон, потому что, когда это случилось, в доме была только она, кроме Джона Редклиффа, Горсингов и сэра Томаса. Хотя вся деревня знает, что она вымыла пол и уложила тело на стол, когда помощник конюха ушел за викарием, но она так и не сказала, что видела той ночью.

 – Но зачем ей было убивать его? – спросила Ферн. Преподобный Биггс колебался.

 – Джон Редклифф был очень жестоким человеком. Может, она и стала его любовницей, но, прежде чем родить ему детей, она гуляла, как говорят, с очень приличным сыном фермера.

 – Какой ужас, – тихо сказала Ферн, поняв все, что он имел в виду.

Его преподобие кивнул.

 – К несчастью, не менее ужасным можно назвать весь период, когда Шарлотта Горсинг была хозяйкой Рексмера.

Старик погрузился в задумчивое молчание, и Ферн воспользовалась моментом, чтобы сменить тему.

 – Я принесла на отправку два письма.

Викарий принял их, положив на свободное место возле стола.

 – Я велю миссис Уиллис добавить их в мешок с почтой. Хорошо, что вы напомнили. А у меня есть два письма для вас. – Приподняв поднос с остатками завтрака, он достал из-под него два измятых письма с треснувшими восковыми печатями. – Оба пришли сегодня утром. Боюсь, ваши будут отправлены только завтра.

 – Прекрасно, – рассеянно ответила Ферн, увидев собственное имя.

«Почтенной миссис Колин Редклифф» написано было на одном из конвертов рукой Фейт. Господи... Если сестре уже известно, где она, тогда это знают и ее родители, которые наверняка рассержены, что она не сообщила им о происходящем. Второе письмо, в еще худшем состоянии, чем письмо Фейт, было адресовано Колину.

Она положила в карман оба и улыбнулась викарию, упомянув бабочку, которую видела по пути к церкви. Этот мирный предмет занимал их некоторое время, потом они перешли к фауне и флоре болот с их опасностями для несведущих людей. Наконец Ферн попрощалась и встала, заверив старика, что сама найдет дверь и ему не стоит ни подниматься, ни звать миссис Уиллис.

Она вышла из дома священника под унылый моросящий дождь и, раскрыв зонт, направилась по заросшей тропинке к улице. Облака вдали потемнели еще больше, порывистый ветер рвал зонт из рук, и она покрепче сжала его.

Заметив среди коттеджей движение, Ферн невольно остановилась. Когда из-за маленькой хижины появилась женская фигура и свернула в ее сторону, Ферн узнала свою горничную в накинутом мужском плаще, державшую руки под фартуком.

 – Здравствуйте, миссис Редклифф, – окликнула ее Абби, выходя на дорогу.

 – Доброе утро, Абби, – ответила Ферн, радуясь, что встретила именно ее.

 – Да что вы, теперь уже полдень. Доркас Рестон сказала, она купит у меня яиц. Свои она употребила на ваш завтрак, а мои курочки, слава Богу, уже снесли полдюжины. – Абби кивнула на фартук. – Моя большая несушка сидит на яйцах... А еще у меня есть несколько цыплят. И петух.

 – Будет мило, – ответила Ферн, не разбиравшаяся ни в петухах, ни в цыплятах.

Абби энергично кивнула:

 – Да, мэм. Я могу приготовить несколько откормленных цыплят.

 – Звучит восхитительно.

Ферн предпочла бы разговаривать с ней о бабочках, теперь она вполне способна поддерживать умную беседу об этом предмете.

 – Мне кажется, вы не очень используете кур, мэм, – с удивительной проницательностью заметила Абби.

 – О, я использую. Я люблю их на моей обеденной тарелке и с удовольствием ем на завтрак свежие яйца, но знаю о курах лишь то, что они роются в огороде, а петухи могут с криками гоняться за ними, когда придет желание.

Абби засмеялась:

 – Хотела бы я знать так немного, мэм.

Какое-то время они молча шли рядом.

 – Доркас Рестон не спрашивала вас сегодня о бумагах?

Ферн даже остановилась.

 – Бумаги! Мне уже до смерти надоели эти бумаги.

 – Мэм? – Абби выглядела смущенной.

 – Прошлым вечером, до того как ты принесла обед, к нам в комнату явился Джозеф Рестон, глупо спрашивал о бумагах, затем побежал наверх и бушевал в спальне над нами. Он меня сильно испугал.

Абби понимающе кивнула.

 – Должно быть, после ссоры с женой и прежде, чем Мег подумала, что он разбудил привидение.

 – Ссора из-за бумаг? – с проблеском надежды спросила Ферн.

 – Насчет их бумаг, – поправила Абби. – Похоже, Доркас Рестон нашла какие-то бумаги на столе в спальне, где сначала были вы, а потом я и Салли там убирались. Она по-настоящему разозлилась, я слышала ее брань в кухне. Они с Джозефом Рестоном стояли за большой колонной, так что я не могла их видеть, зато слышала хорошо. Она говорила мужу, будто она думала, что бумаги у него в полной сохранности. Он ответил, да, но она сказала: «Тогда что это?» А он говорит, дескать это другие бумаги, но она говорит, что как раз те, какие должны быть у них. Потом обзывала его всякими словами, потому что он не может читать. А это нечестно, тут вряд ли кто из нас может читать. Потом он вышел из себя и говорит: «Тогда какие они?» Доркас ему отвечает, это не все, самых важных как раз и нет. – Абби замолчала, чтобы перевести дух. – Так она пока не спрашивала насчет их бумаг?

 – Нет. – У Ферн возникло ощущение, будто пачка у нее в кармане становится все тяжелее.

 – Значит, еще спросит, я уверена. – Абби посмотрела на зеленую дверь всего в нескольких футах от них. – Тут я остановлюсь, мэм. Все мужчины ушли домой, когда начался дождь. Они закончили укладывать шифер, сбили штукатурку, и сейчас наверху очень скользко, чтобы ставить новые перекрытия. Энни Уивер приготовила вам ленч и оставила на краю камина, там нет полки для подогревания еды. Хотите, чтобы я пришла и...

 – Нет, этого не требуется, – ответила Ферн, больше всего желая сейчас найти какое-нибудь укромное место, чтобы избавиться наконец от писем.

 – Тогда я вернусь перед обедом, мэм. – Абби слегка присела в реверансе и направилась к блестящей зеленой двери.

Ферн быстро прошла мимо, желая насколько возможно увеличить расстояние между собой и домом Рестонов. Ее мозг усиленно работал. Если жена не просто так бросала ему оскорбления, значит, Джозеф Рестон действительно не умел читать. Может, он и не безумен, как она думала. Может, его интересовали не все бумаги, только он не мог отличить, какие из них важные, а какие – нет. В его хижине полно бумаг, которые он не в состоянии прочесть, но того, что он хотел, там вообще не было...

Ферн впервые обрадовалась, увидев серую громаду Рексмера. Она прошла через задний двор в кухню, стряхнула зонт, оставила его у двери с внутренней стороны и в сопровождении эха своих шагов направилась к лестнице. Приказав себе не думать об ужасной ближней комнате, Ферн поднялась по ступеням, пересекла главный зал, чтобы подняться по той головокружительной лестнице. На миг воображение представило ей темную фигуру мужчины, шатающуюся на верхней площадке перед падением, затем его столкнули и на каменных плитах внизу остались безобразные следы. Она вздрогнула и еще крепче прижалась к стене.

С громадным облегчением Ферн распахнула дверь их спальни, но взрыв слов угас невысказанным, так как в комнате было пусто. Она собиралась все объяснить Колину, и это каким-то образом сделает все опять безопасным. Где он мог быть? Она села, глядя на тлеющие в камине угли.

А что, собственно, он должен сделать? Махнуть волшебной палочкой и разогнать их заботы? Он уже обещал договориться о карете. Видимо, сейчас он этим и занимается, поскольку Рестон и остальные рабочие ушли в деревню.

Не имея другого занятия, Ферн вытащила из кармана письма и разложила на столе. Первым оказалось письмо Фейт, о котором она почти забыла, обдумывая новости, рассказанные горничной. Ферн бегло просмотрела все пять страниц, остановившись на единственном абзаце, содержащем ценную информацию среди потока слов. У маленького Джеймса режутся зубы. София оцарапала колено и произнесла слово, какое не подобает знать маленькой девочке. Слово привело в конце концов к садовнику, которого грозили уволить, но потом пощадили. Ферн ужасно невнимательна к семье, даже не сообщила, куда они с мужем собираются, они все ужасно беспокоились и подняли громадный шум, пока не услышали от миссис Кристофер Редклифф, что молодожены уехали в одно из поместим Редклиффов. И так далее.

Ферн бросила послание Фейт на стол, на него отложила письмо, адресованное Колину, но печать окончательно сломалась, и оно раскрылось – единственная страница.

Она уже подняла пачку древних писем, решая, то ли должна их прочесть, то ли сунуть обратно в карман, то ли швырнуть в огонь, когда ее взгляд упал на последнюю строчку письма, адресованного Колину.

Votre ange.

«Твой ангел». Ферн чуть не задохнулась. Она видела Колина, улыбающегося ей, холодные глаза потеплели, когда он целовал ее на прощание. «Пока, мой ангел», – сказал он. Всякий раз, когда он так ее называл, будто маленькое особое пламя вспыхивало у нее в душе. После танцев, когда он ее оставлял запыхавшейся, когда ухаживал за ней, когда делал ей предложение, вообще в их каждый интимный момент.

«Mon ange. Votre ange».

Она машинально сунула пачку в карман и медленно потянула к себе письмо, адресованное Колину, затем почти невольно стала читать.

Колин стоял, глядя на распахнутую дверь, и его обуревали незнакомые противоречивые чувства.

Во-первых, его реакция на письмо. С одной стороны, она казалась вполне естественной, учитывая его поведение. Но с другой стороны – совершенно неуместная для будущего пэра. Внебрачный ребенок. Его внебрачный ребенок, даже не оправданный страстью, чтобы уменьшить его ответственность. Ему впервые пришло в голову, что Эмма вообще не может быть хорошей матерью, если бы даже муж, игнорируя ее неверность, принял ребенка как собственного. Сгоряча передав будущее неизвестного создания жене, он вдруг понял, что не мог бы принять лучшего решения. Она более отзывчива, чем он, и, возможно, благоразумнее. Слова в письме Эммы, бесстрастные, практичные, врезались ему в память, и он содрогнулся, что когда-то считал это самым желательным видом отношений с противоположным полом.

Но ребенок еще не был для него реальным, а Ферн была, и, когда она с такой болью в глазах смотрела на него, он понял, что может ее потерять. Конечно, они будут жить вместе, даже с соответствующей приличию регулярностью делить постель, и тем не менее она может избегать его. Подобная возможность не приходила ему в голову, то ли он слишком эгоистичен, то ли слишком близорук, но эта мысль заставила его похолодеть. Колин почувствовал знакомую безжизненность.

«Это не моя вина», – сказал он себе. Ферн не имела права чего-то ждать от него, она не задавала вопросов, не предъявляла никаких требований, когда они поженились. Она не имела права читать его письма. Его грехи, какими бы они ни были, это его грехи.

Но все это не имело значения. Важны лишь ее взгляд, который она бросила на него, уходя, и та страшная печаль, которую он видел в ее глазах. Важно, что это он был причиной ее печали, которая могла разрушить все, что они создали вместе.

Нет, он этого не допустит. Не позволит боли снова наполнить ее глаза, не позволит себе, ожив, увянуть снова.

Он дал ей время. Сколько? Он боялся решения, к которому она могла прийти в глубинах мрачного замка. Он шагал по комнате, глядя, как за окном усиливается гроза, до тех пор, пока уже не мог больше этого вынести. Он вышел из комнаты и спустился по головокружительной лестнице.

 – Колин!

Голос был очень слабым. Это Ферн или его больное воображение, играющее с ним шутку? Главный зал под ним был тих и пуст.

 – Колин, на помощь!

Так и не решив, что это, он бросился вниз по крутым ступеням неогороженной лестницы.

 – Колин!

Последний, отчаянный крик замер, и сердце у него подпрыгнуло. Где Рестон? Эта мысль не давала ему покоя. Он благополучно оставил его в деревне, видел из окна соседнего коттеджа, где договаривался с мальчиком, как Ферн одна, без назойливых попутчиков, шла по дороге к дому. Но где Рестон сейчас?

Он даже не заметил, что ступени кончились, и споткнулся на ровном полу. Выбрав лестницу на кухню, он понесся вниз, потом от нетерпения перемахнул через деревянный поручень и благополучно приземлился на каменный пол. В кухне было тихо, массивные колонны закрывали ему обзор. Куда теперь? Он бросился к двери на задний двор. Заперта. К ней все так же прислонен зонт Ферн. Если бы она тут проходила, то взяла бы его. С растущим страхом Колин побежал в тюдоровское крыло, пронесся через столовую, распахнул дверь в кабинет – пусто, нырнул в коридор. У самого входа в главный зал услышал шаги и замер. Вот опять – шаги наверху.

Прыгая через три ступеньки, Колин выскочил на первый этаж, но тяжелые шаги все еще были у него над головой. Последним усилием он взлетел на чердак и увидел ее.

Ферн стояла на краю зияющей дыры в крыше, вытянув руку, из которой вылетали какие-то белые клочки, а Рестон что-то неразборчиво кричал и шел на нее. Сердце у Колина сжалось от страха.

 – Ферн! – крикнул он, бросившись к Рестону.

Дальше произошло нечто странное, даже бессмысленное: она вдруг покачнулась и сползла вниз, раскинув белые руки, барахтаясь в юбках. Потом он врезался в Рестона, оба тяжело рухнули на половицы, а сквозь них полетели дальше в облаке гнилого дерева и штукатурки, ударившись внизу обо что-то твердое.

Колин тряхнул головой и оттолкнулся от Рестона, понимая опасность близости к человеку, который больше и сильнее. Противни к лежал, оглушенный, поперек секретера.

Когда Колин споткнулся, наступив на обломки, плечо ему пронзила боль. Он подвигал рукой, которая поворачивалась свободно, и выкинул из головы мысль о боли. Ему хватило одного взгляда, чтобы сориентироваться: это была спальня, где они провели с Ферн первую ночь. Тем временем Рестон уже оттолкнулся от секретера и с ревом бросился на него. Колин нащупал за спиной ручку кувшина, стоявшего на прежнем месте, и по широкой дуге изо всех сил ударил им нападавшего. Что-то треснуло, когда он попал ему в голову, и Рестон снова упал, теперь к его ногам.

Колин ткнул его носком сапога, готовясь в случае необходимости превратить толчок в полновесный удар. Рестон не шевельнулся. Глубоко вздохнув, чтобы наполнить воздухом протестующие легкие, Колин снова бросился по лестнице на чердак и едва не заплакал от облегчения, когда увидел Ферн, сидящую на краю рухнувшей крыши.

 – Слава Богу, – прохрипела она. – Корсет. Не могла дышать.

 – Я уже думал, что потерял тебя. Никогда больше так не делай. – Он хотел обнять ее, поцеловать и не решился: казалось, она сейчас опять упадет в обморок.

 – Не буду. Обещаю. – Ферн еще тяжело дышала. – Он хотел письма, не бумаги, а письма.

 – Теперь идем. Вставай, мы поговорим об этом сумасшедшем позже. Я обезвредил его, только не знаю, надолго ли. Слава Богу, что не убил.

Колин помог ей встать и стиснул зубы от боли в плече. Ферн сделала два неуверенных шага, затем ноги подвели ее, и она покачала головой. Взяв ее на руки, Колин начал быстро спускаться по лестнице.

 – Он хотел письма, – уже более разборчиво повторила Ферн. – Во второй пачке. Это бумаги, которые он искал.

 – Рестон говорил, что бумаги у них, – возразил Колин.

 – Он сам не знал... не умеет читать. Наверное, думал, что они в хижине, только не мог разобраться, какие из них. Жене он не говорил, может, стыдился, или боялся, или слишком гордый.

 – Боже мой, зачем ему эти письма? – спросил Колин.

 – Из-за тайны. В них говорится, что второй Джон Редклифф был внебрачным ребенком, и даже не сыном Шарлотты Горсинг.

 – Незаконнорожденный, – медленно произнес Колин. – Наш титул виконта может быть оспорен.

 –Да... Я не знаю, каким был бы исход... – сказала Ферн.

 – Но даже если бы мы выиграли, это могло стать губительно дорогой победой, – закончил Колин. – Ферн...

 – Я не могла ему этого позволить. Я уничтожила их: раскрошила в кармане и швырнула под дождь.

 – Ты бежала от него. Глупая. Очень глупая. Нужно было отдать их ему. Это же просто куски пергамента.

 – Они могли стать ножами, чтобы тебя зарезать, Колин. Я не могла позволить, чтобы они попали к нему, я слишком люблю тебя.

Колин резко остановился.

 – Что ты сказала?

 – Прости, – чуть слышно прошептала она. Лицо у нее снова побледнело, даже губы опасно побелели. – Не следовало... я хотела сказать другое...

 – Ты действительно так думаешь?

Ферн закрыла глаза.

 – Да.

Слово оглушило его как удар грома. Только осознание того, что Рестон еще лежит на чердаке, заставило его передвигать ноги к двери.

 – Я не уверен, так ли себя чувствуют влюбленные, но я чертовски уверен, что тоже люблю тебя.

Тихо вскрикнув, Ферн открыла глаза, изучающе посмотрела на него и слабо улыбнулась.

 – Ты действительно так думаешь?

 – Хотя я все еще считаю тебя дурочкой из-за того, что ты не отдала ему письма, но да, я так думаю, – ответил Колин.

 – Тогда я с радостью буду твоей дурочкой.

 – Теперь мы должны идти в дом священника. Лучше нам быть подальше от Рестона и послать за ним сюда нескольких крепких мужчин, – сказал у двери Колин. – Вряд ли вся деревня сошла с ума, как Рестоны.

 – Похоже, их не слишком любят все остальные. Теперь я могу идти, – добавила Ферн, когда он слегка передвинул ее, чтобы открыть дверь.

 – Ты уверена? – спросил он, хотя руки у него дрожали от напряжения, а боль в плече стала невыносимой.

 – Да.

Колин позволил ей осторожно соскользнуть на пол. Она стояла твердо, не качаясь, но лицо еще оставалось бледным.

 – Идем.

Ферн толкнула дверь и вышла под дождь, а Колин, идя следом, накинул ей на плечи сюртук.

 – Бери это, – сказал он тоном, пресекающим любые возражения.

Она хотела отказаться, затем лишь покачала головой. Он взял ее под руку, поскольку она еще неуверенно шла по неровному булыжнику.

 – Он серьезно ранен?

Вода текла по лицу Ферн, капала на его сюртук, но она, похоже, этого не замечала.

 – Не знаю, – коротко бросил Колин, понимая, кого она имеет в виду. – Надеюсь, что нет.

 – Почему?

 – Потому что мне хочется увидеть его в тюрьме и быть уверенным, что я не окажусь там.

 – О! У тебя был нож?

Колин замедлил шаг.

 – Проклятие. Я совсем про него забыл. А если бы вспомнил, то проткнул бы сумасшедшего.

Он содрогнулся при этой мысли. Расследование смерти по вине будущего пэра. Все политические враги отца, которые назовут это покушением на убийство, будут злословить, что он пытался убить человека ножом для резки мяса в сотне шагов от обеденного стола... Конечно, его бы вряд ли повесили. Но было бы недалеко от этого.

Ферн поскользнулась, и он крепче сжал ее руку.

 – Чуть не забыла! – сказала она, вывернув свободной рукой карман, откуда высыпались клочки пергамента, тут же подхваченные ветром. И с удовлетворением добавила: – Теперь все!

Их появление в деревне неожиданно собрало толпу. Дома, которые раньше показывали им лишь темные окна, теперь извергли своих обитателей под дождь, чтобы те увидели знакомых уже хозяина и хозяйку Рексмера в столь плачевном состоянии.

 – Джозеф Рестон напал на мою жену, – объявил Колин жителям деревни.

Некоторые были удивлены, но большая часть толпы возмутилась, и возмущение было вызвано скорее отсутствующим Рестоном, чем хозяином. Маленький узел страха у Колина развязался. Каким бы непопулярным ни был этот человек, он все же один из них, а Колин, будущий лорд или нет, оставался посторонним. На всякий случай он притянул Ферн к себе.

 – Я обезвредил Рестона, но теперь его надо взять под стражу, и, возможно, ему потребуется медицинская помощь.

 – Я пойду, – сказал один большой и сильный человек, на его лице было почти нечестивое удовольствие.

Еще с полдюжины добровольцев уже направились по дороге к поместью.

Доркас Рестон, побледневшая и безмолвная, стояла чуть в стороне от толпы. Уход мужчин, казалось, лишил ее остатков благоразумия.

 – Убийца! – пронзительно крикнула она, указывая дрожащей рукой на Колина. – Вор и убийца! Ты украл наши бумаги и убил моего мужа!

 – Ваш муж скоро придет в чувство, мадам, – холодно ответил Колин.

 – И нет уже никаких бумаг, – невозмутимо сказала Ферн. – Ничего, только пыль и грязь.

 – Не пройдет и двух недель, как вы с мужем будете стоять перед судом, чтобы ответить за незаконное присвоение средств, – безжалостно продолжал Колин.

При этом заявлении Доркас Рестон открыла рот, будто ей не хватало воздуха, потом развернулась и влетела в свой коттедж. Блестящая дверь захлопнулась, вызвав смех толпы. Но кое-кто был явно раздражен или огорчен, среди них миссис Уиллис и старый Джим, но толпа развеселилась еще больше. Смех превратился в хохот, долгий и громкий, бивший по безмолвной зеленой двери.

 – Мы пойдем искать приют в доме священника, – заявил Колин, когда люди отсмеялись. – Но я буду очень признателен, если кто-нибудь из женщин принесет моей жене сухую одежду. Боюсь, она может простудиться.

И тут сразу нашлись добровольцы. После их ухода Колин, попрощавшись с толпой, увел Ферн за церковь и осмотрелся. В поле зрения не было никого, кто мог бы ее смутить, поэтому он решительно повернул жену и приподнял ей подбородок.

 – Я так хотел это сделать, что мне даже больно.

Он долго и страстно целовал ее, но в конце концов ему пришлось ее отпустить. Ферн вздохнула, открыла глаза и сказала:

 – Спасибо.

Колин молча посмотрел на нее, улыбнулся и постучал в дверь.

Прошло много времени, прежде чем они снова остались наедине. Сначала они все объяснили преподобному Биггсу, затем послали человека в ближайшую деревню, где был мировой судья. Им обоим дали слуг и обеспечили сухой одеждой с чердака викария, пока не принесут их сундуки.

Вскоре Ферн устроили с Абби в небольшой спальне для гостей, а Колин получил в свое распоряжение личную спальню его преподобия. Хотя Ферн была рада возможности сменить одежду, но предпочла бы остаться и в мокрой, только в обществе мужа. Ей нужно еще кое-что сказать Колину, и она боялась разрушить этим то, что они сейчас нашли.

Волнение на улице заставило Ферн выглянуть в окно. Толпа перестроилась в ряд на краю деревни, когда из поместья вернулись мужчины, которые несли Джозефа Рестона.

Стоявшая позади нее Абби вытянула шею.

 – Его несут. Думаете, он... нет, посмотрите-ка на него. Дергается, как рыба на крючке. – В голосе служанки не было ни сожаления, ни злобного удовольствия.

 – Что ты обо всем этом думаешь, Абби? – спросила Ферн.

Та пожала плечами.

 – Рестоны держатся свысока, как будто они лучше всех нас. Или они сделаются настоящей знатью, или наткнутся на отповедь, я так себе представляю. Хотя не буду рада, если недобрые люди, как они, начнут устраивать тут свои танцы.

Ферн наконец увидела, что Колин вышел из дома священника.

 – Я тоже пойду, – с внезапной решимостью сказала она.

 – Но, мэм, волосы еще не...

 – Какое это имеет значение! – воскликнула Ферн и выбежала из комнаты.

Платье, в котором она была, принадлежало более высокой женщине, поэтому она спускалась по лестнице с той быстротой, какую могла позволить себе без риска свернуть шею. К тому времени, когда она вышла на тропинку, Колин уже был на дороге. Сильная фигура мужа в обносках преподобного Биггса выглядела так же замечательно, как и в превосходном лондонском костюме. Она догнала его в тот момент, когда несущие Рестона поравнялись с толпой.

 – Ферн, – улыбнулся Колин, предлагая ей руку, и она крепко ухватилась за нее, уверенная в поддержке.

Затем уже он обратил внимание на Рестона. Тот лежал на самодельных носилках из одеяла и двух палок, что-то бормотал и метался, но мужчины стоически выдерживали его тяжесть.

 – Что с ним? – прозвучал над толпой голос Колина.

Один из мужчин хохотнул. Ферн его вспомнила: этот человек называл себя местным ветеринаром, намекая, что, в случае нужды, может пользовать и людей.

 – Ничего особенного. Получил хороший удар по голове и еще лучшую дозу лауданума внутрь, когда вздумал бороться с нами. Скоро будет в порядке. А пока лопочет как ребенок.

 – Куда вы его несете? – спросил Колин.

 – Да в курятник Роба Стерна, – ответил другой. – Я говорил, что он построил его как тюрьму. Скоро увидим, прав ли я.

По мере приближения носилок слова Рестона становились все яснее.

 – ...этот проклятый человек, ненормальный старик. Ты никогда ведь никому не доверял, верно, па? Прятал бумаги, не пускал меня в школу, бил за мои попытки научиться читать. Всегда бумаги. Тебе эти бумаги всегда были важнее, чем я. Ненормальный. Прятался на болотах, подбирал каждый обрывок бумаги, обманывал меня, чтобы я не вышел из-под твоей власти. А чем кончил? Умер там совсем один, так и не сказал своему единственному сыну, где настоящие бумаги. Хотя собирался. Ха! – Рестон на миг приподнялся, невидяще глядя перед собой, и опять повалился на одеяло.

Носильщики флегматично игнорировали его, делая свое дело, толпа шла за ними по улице. Колин остался на месте и смотрел им вслед.

 – Не думаю, что он бы меня убил, – осторожно начала Ферн.

Колин фыркнул.

 – Значит, не думаешь. Ты ужасно глупая, Ферн Редклифф, и я чертовски рад, что ты вышла за человека, который может уберечь тебя от твоих добрых намерений.

 – Я тоже чертовски рада, что вышла за тебя.

 – Давай вернемся в дом, – предложил он. – Если мы сейчас же не исчезнем, то весь день на нас будет глазеть полдеревни, выдумывая предлоги, чтобы пройти мимо.

Так они и сделали, передав через викария, что с утра они будут в распоряжении жителей. Затем поднялись в гостевую спальню его преподобия, мягко отказавшись даже от его попыток организовать им чай.

Ферн со вздохом облегчения заняла единственное кресло.

 – Я как-то представляла, что после такого приключения конец дня окажется более впечатляющим, чем пребывание в старинной гостевой спальне викария.

 – Например? – приподнял бровь Колин.

 – Например, отъезд в карете, направляющейся к цивилизации.

 – Завтра утром, как мне обещали.

 – Надеюсь, кучер сдержит слово. – Ферн помолчала, глядя в камин и обдумывая то, что должна сказать. – Ну вот, огонь скоро погаснет, а я промокла до нитки.

 – Да, – ответил Колин, облокотясь на каминную полку. – Что-нибудь не так?

 – Вовсе нет.

Он смотрел, как она сжимает и разжимает руки. Она чувствовала его взгляд, однако не могла заставить себя перейти к ненавистной теме.

 – Не желаешь поговорить со мной о погоде, Ферн?

 – Ты совершенно прав. Видимо, я слишком труслива или не в меру щепетильна, чтобы начать самой. – Она сделала глубокий вдох. – Так вот, до появления Джозефа Рестона я успела все обдумать, и у меня возникли некоторые сомнения. Ты сказал, что изменился, и я верю, что так оно и есть. Вопрос в том, насколько может измениться мужчина всего за неделю, если ты называешь меня, как называл свою любовницу в день нашей свадьбы? Это первое. Второе. Да, ты изменился, но что удержит тебя от измен в будущем, смогу ли я верить твоим клятвам верности лишь потому, что сейчас они кажутся серьезными? Третье. Что мы должны сделать, чтобы не пострадал ребенок?

Лицо у Колина застыло.

 – И твои ответы?

 – Не знаю, – призналась Ферн. – У меня есть только вопросы. Думаю, на первые два, если не сейчас, то со временем, я смогу ответить, а что касается третьего... Я не знаю, настолько ли я хороша, чтобы поступить наилучшим образом. Боюсь, что нет. – Она устало вздохнула. – Но если у меня пока нет ответов, это не значит, что я не могу рискнуть. Я люблю тебя, Колин, а это меняет все или не меняет ничего.

 – Что ты имеешь в виду?

 – Я хочу притвориться, что у нас есть ответы, лучшие из возможных, и я хочу сделать их реальностью. Любовь к тебе не улучшила мою способность заглядывать в будущее, не увеличила мое великодушие или здравомыслие. Но в другом смысле, надеюсь, самом важном, любовь к тебе изменила в моей жизни все. Заставила меня быть оптимисткой, поскольку я осознала, что это то, ради чего стоит рисковать всем.

 – Я был зол на тебя за чтение моей корреспонденции, пока не понял, что, в сущности, это не имеет значения, не в этом причина трещины между нами, просто она была. Я сказал тебе правду, я теперь другой человек.

 – И я верю, – ответила Ферн.

 – Но человек слаб, я понимаю, – закончил Колин. – Тем не менее я хочу разделить твой оптимизм и твои мечты.

 – Правда? – Ферн едва могла поверить тому, что слышала.

 – Правда, – ответил Колин.

Она засмеялась и бросилась ему на шею. Он тоже засмеялся, неловко, хрипло, но она подумала, что вполне может к этому привыкнуть.

Он крепко поцеловал ее, после чего им долго было не до разговоров.