Идя через луг, разделяющий его особняк и бывшее жилище для рабов, которое в двадцатые годы было перестроено в гостевой домик, Блю твердил себе, что это алкоголь заставляет так гореть его кожу. Он весь день трудился на солнце и, может, слегка обгорел. А бурбон на голодный желудок ударил ему в голову. Но когда Элли выходила из машины у домика, она снова чем-то привлекла его внимание. Она не принадлежала к тому типу женщин, которые ему нравились. Он любил мягких, пышных блондинок, которые носили легкие летние платья, слегка просвечивающие. Женщин смешливых и без острых углов, с которыми не надо было напрягаться. Чем несерьезнее, тем лучше. Маркус называл таких шлюшками, Блю предпочитал думать, что с ними просто легко общаться.

Во всяком случае, Элли Коннор была совсем другого типа. Маленькая и слишком худая, угловатость вместо мягких выпуклостей, шорты вместо летящих юбок и курчавые черные волосы, падающие на лицо. Судя по ее посланиям, она — сильная личность, умна и знает, чего хочет. Впечатление только усиливалось от того, как решительно она вздергивала подбородок и жестко, не отворачиваясь, встречала их с Маркусом взгляды. Его бы совсем не удивило, если бы у нее в отделении для перчаток обнаружился револьвер — она показалась ему женщиной, которая не оставляет места для игры случая. Но даже ей пришлось повозиться, пытаясь вытащить из багажника тяжелый чемодан. Блю подошел ближе:

— Позвольте мне.

— Спасибо.

Он взял чемодан, она — какие-то другие вещи и пошла за ним, молча дожидаясь, пока он отпирал дверь. Внутри он зажег лампу на столе.

— Вот. Домик маленький, но уютный. Она положила на стол сумку.

— Здесь здорово, — сказала Элли, и это прозвучало искренне.

— Я надеялся, что вам понравится, — ответил Блю, откидывая с глаз волосы. — Я взял на себя смелость притащить сюда кое-какой материал, о котором мы говорили, — он указал на аккуратную стопку папок и книг на столе, — и попросил Лэни, это моя тетя, она живет со мной, заказать, чтобы сюда доставили кое-какие продукты. Она приобрела в основном все — кофе, молоко и прочее, — но если чего-то будет не хватать, скажите. Ближайший магазин в пяти милях — там, откуда вы приехали.

Минуту она просто оглядывалась. Он снова лениво скользнул взглядом по ее губам. Она, может, вовсе не принадлежит к его типу, но рот у нее чертовски хорош. Накусанный пчелами, как сказала бы его мама. Здесь освещение было получше, и Блю мог разглядеть что-то экзотическое в чертах ее лица. Слегка раскосые глаза, высокие скулы и блестящие черные волосы — это заставляло его предположить, что она, может быть, русская или из Восточной Европы.

— А! — внезапно произнесла Элли и подошла к полке, положив руки на проигрыватель для CD. — Превосходно! Я вожу с собой переносной, но этот гораздо лучше. — Она повернулась и посмотрела прямо на мужчину. — Очень мило с вашей стороны проявить такое гостеприимство, — сказала она и понимающе блеснула глазами. — Хотя я подозреваю, что вы были пьяны, когда посылали приглашение.

Блю поморщился:

— Признаюсь.

Ничего особенного для позднего вечера, когда он обычно входил в Интернет, надеясь поспорить с кем-нибудь.

— А как вы догадались?

— Ваши предложения звучат по-другому. И вы переставляете буквы в словах.

Он скрестил руки, улыбаясь, чтобы скрыть смущение.

— Ну вот, а я-то думал, что такой хитрый, а на самом деле мог бы все это время с таким же успехом громко кричать о своем состоянии.

— Не то чтобы. Я просто угадала.

— Ну, с бурбоном или без, но я был искренен. Можете оставаться здесь столько, сколько захотите. Я рад, что вы занимаетесь ее биографией. Давно пора.

— И я благодарна, невзирая на обстоятельства. Терпеть не могу подыскивать место, где можно держать Эйприл, и я не оставлю ее в какой-нибудь конуре.

Услышав свое имя, собака застучала хвостом по половицам.

— Это характеризует вас с лучшей стороны, мисс Коннор. — Она посмотрела на него спокойно и серьезно, и Блю тоже посмотрел на нее, и все эти месяцы, когда они переписывались, вспомнились обоим. Ему нравилась ее точность и некоторая стеснительность с оттенком юмора. Они в основном обсуждали блюзы, но часто отклонялись от темы, и тогда он улавливал интригующий намек на нечто большее — на скрытый гнев, может быть, или просто на сдерживаемый темперамент.

— Действительно, очень странно видеть, насколько вы отличаетесь от того, что я себе представлял, — импульсивно проговорил он.

Что-то мелькнуло в ее взгляде и исчезло так быстро, что он не успел понять, а она уже сунула руки в задние карманы шорт и отвернулась. Золотистый свет лампы обрисовывал линию ее подбородка, и Блю поймал себя на мысли, что ему нравится эта чистая линия. У нее очень красивая кожа, она заставляет его вспомнить о лепестках орхидеи в одной из его оранжерей.

— Аналогично, — ответила Элли и, снова подняв голову, посмотрела на него.

Он не привык, чтобы женщина смотрела так прямо. Словно передумав, она подошла к столу и расстегнула молнию на сумке, открыв десятки компьютерных дисков в пластиковых коробочках, и достала несколько. Это был спокойный жест, так поступает тот, кто хочет скрыть какую-то неловкость, и Блю понял, что должен понять намек и оставить ее обустраиваться.

Но музыкальный вкус человека говорит о нем больше, чем можно подозревать, и он не удержался от того, чтобы не заглянуть в сумку.

— Что у вас здесь? — Он ткнул пальцем. — Вы не против, если я посмотрю?

— Нет. Конечно, нет.

Диски громоздились беспорядочной кучей.

— Вы сможете потом разобрать их по порядку.

Она печально вздохнула и улыбнулась ему мимолетной улыбкой:

— Я должна быть уверена, что моя собака и мои диски в полной безопасности.

Он опустил голову, почему-то смутившись. Посмотрел на названия, гадая, действительно ли хочет узнать о ней так много, но не перестал перебирать диски. Конечно, блюзы. Потом он цыкнул и покачал головой, достав запись Лайтнинга Хопкинса. Элли взяла диск у него из рук.

— Вы ясно дали попять, что думаете по поводу стиля дельта, доктор Рейнард. Верните мне мою классику.

Он ухмыльнулся. Они достаточно поспорили о разных стилях. Блю не нравился жесткий звук дельты, а Элли была равнодушна к джазу, что он считал почти святотатством.

— Я собираюсь приучить вас к хорошему джазу, дорогая, — пробормотал он и снова нагнулся над сумкой.

Здесь царило разнообразие — немного альтернативного рок-н-ролла, песни в стиле кантри, которые он называл "историями", кое-что из классики.

— Барокко, да? — спросил он, доставая пару дисков и открывая коробочки, чтобы взглянуть на список произведений.

Она удивилась:

— Вам это нравится?

— Похоже, вы изумлены, детка. — Он положил диски назад, и неловкость заставила его поворочать шеей. — То же можно сказать и о вас. Никогда не встречал вас в других чатах.

— А вы посещаете другие?

— Некоторые.

Это заставило его вспомнить о том, как она комментировала его пьяное состояние. "Стыдно".

— Что ж, — проговорил он, выпрямляясь. — Оставляю вас до утра. Утром буду рад показать вам город и представить кое-кому, кто может рассказать что-нибудь интересное.

— Вам незачем полностью посвящать себя этому, доктор Рейнард,

— Блю.

— Блю, — повторила она. — Я уверена, что не заблужусь здесь.

— Конечно. Но будет лучше, если вы позволите мне отвезти вас. — Он пожал плечами. — Городок у нас маленький.

Она все еще колебалась, Потом сказала:

— Хорошо. Увидимся утром.

— Не давайте клопам кусать себя, — хмыкнул он. И, выходя, остановился, чтобы почесать Эйприл за ухом.

За дверями его окружила ночь с поблескивающими в траве светлячками, и Блю почувствовал себя слегка не в своей тарелке. Он прижал руку к груди, глубоко вдохнул, потом выдохнул и расправил плечи. Представил себе большую, раздутую сумку и большую, натренированную собаку. "Безопасность", — сказала она. Музыка и собака. Безопасность для мисс Элли Коннор с решительным разворотом плеч и с этим прямым, непреклонным взглядом.

Он покачал головой. Может, все дело в том, что любая девушка выглядит лучше в вечернее время. Ему просто надо поесть и выспаться. Но, вернувшись на веранду, он произнес:

— Она интересуется не только блюзами. У нее есть и классические записи. И многое другое.

Маркус кивнул и молча подал ему стакан с бурбоном, словно желая утешить. Блю выпил его до дна, и ощущение ожога отвлекло его, потом снова наполнил стакан и поставил бутылку на деревянный пол веранды. Прошло немало времени, становилось все темнее, крыльцо слегка поскрипывало. Блю снова потер ребра.

— Она не похожа ни на одну из твоих шлюшек, это уж точно, — сказал Маркус.

— Да, не похожа.

— Потрясающе чувственные губы.

— Угу. — Блю сделал несколько глотков. Низкий, рокочущий смех нарушил тишину.

— Значит, и великие мира сего тоже способны на человеческие чувства?

— Она не в моем вкусе.

— М-м… Это я видел. — Маркус встал и поставил свой стакан на плетеный стол. Потом вытащил из кармана ключи. — Думаю, пора мне отправляться и побарахтаться со своей женщиной.

— Иди к черту, Маркус.

Тот только рассмеялся в ответ.

Блю искупался и сделал несколько сандвичей с жареным мясом, но его все еще одолевало беспокойство — тело ощущало усталость после длинного дня, а разум метался, перескакивая с одной мысли на другую. С той половины дома, где жила тетя Лэни, доносился легкомысленный смех из какой-то телевизионной комедии.

Он вымыл тарелки и поставил их в сушилку, потом посмотрел в окно на маленький домик под высокими, стройными соснами. Там горел свет, и он подумал, чем же сейчас занимается девушка, какую музыку она слушает?

Он вспомнил эту странную коллекцию дисков. Его опыт отношений с женщинами подсказывал ему: в том, что касается музыки, все они делятся на две категории. Были любительницы жвачки, которые так никогда и не вырастали из стиля, полюбившегося им в старших классах. Радио у них всегда было настроено на волну кантри, чего-нибудь старомодного или в лучшем случае рока. И были серьезные дамы. Эти предпочитали классику или кельтские баллады, может быть, немного "новой волны", но ни в коем случае никаких плебейских, по их мнению, направлений типа кантри или южного рока. Коллекция Элли напоминала его собственную. Всего понемногу. Он не знал, почему его это так задело, но, заглядывая в ее сумку, он словно получил предупреждение.

Блю отвернулся от окна и, твердо решив удержаться от соблазна провести ночь в компании бутылки и Интернета, вышел из дома, а Саша с надеждой потрусила за ним.

— Останься, — сказал он, закрывая двери, и по хорошо утоптанной тропинке отправился через луг к оранжереям.

Их было три. Самая старая и маленькая являлась его основным рабочим местом, где можно было с особой тщательностью заботиться о молодых растениях различных видов. Вторая, намного больше, была местом для проведения экспериментов, которые привлекали к нему особое внимание в ботанических кругах. Завтра прибывает человек из Стэнфорда, чтобы посмотреть эту оранжерею, и Блю с Маркусом всю неделю надрывались как проклятые, готовясь к этому визиту. Но самой любимой была большая оранжерея. При одном ее виде он уже ощущал, как его плечи расправляются, а напряжение оставляет тело. Ее крыша вздымалась бледной аркой на фоне темного неба, из-за стеклянных стен поблескивали розоватые лампы, расположенные в углах, чтобы не нарушать целостности экосистемы.

Он вошел внутрь и затворил за собой дверь, потом постоял минуту, закрыв глаза и настраиваясь, чтобы ощутить, почувствовать и услышать все. Воздух был напоен ароматом влажной земли, первобытным и плодородным, заставляющим думать о щедром урожае. Вторым по интенсивности был запах воды, слегка отдающий металлом. Блю мог мысленно представить себе эту влагу, собирающуюся на стеклах оранжереи и на листьях, серебряными каплями скатывающуюся с крыши и образующую лужицы. Над этими основными нотами в воздухе висел легкий, элегантный аромат самих цветов с их уникальными, характерными и не всегда гармонирующими друг с другом оттенками. Сегодня только что распустившийся цимбидиум перекрывал все остальные запахи, как звук трубы заглушает весь оркестр. Этот явный прекрасный запах он определил безошибочно.

Блю прислушивался и в густом, влажном воздухе, который так его успокаивал, улавливал еле слышные, короткие звуки, издаваемые ящерицами, и хлопанье крыльев птиц, разбуженных незваным гостем, и писк каких-то крошечных зверьков. Он даже представил себе, будто может слышать, как в. этом плодороднейшем уголке шуршат насекомые — пауки, жуки и стрекозы. Целый мир насекомых.

Днем это была красота, почти невыносимая, и картина ее слегка затмевала не менее чарующее впечатление от ароматов, звуков и прикосновений. Ночью цветы и листья словно образовывали полог какой-то пещеры, таинственной, бесцветной и немного опасной.

Это лучше, чем виски, хотя в последнее время он иногда забывал об этом. Порой жизнь превращается в скучную привычку. Босиком продвигаясь сквозь мир, который он создал, направляясь к керамической скамье, Блю решил, что слишком уж зависит от бурбона по ночам. А может, и нет. Он нахмурился и сунул руки в прохладную, душистую черную землю в бочке, набрав полные пригоршни, чтобы полюбоваться, как она блестит при слабом свете. По его мнению, вся эта чертова страна слишком мало пьет, потому что до смерти боится быть самой собой. Надо бежать, надо что-то выполнять, надо быть в форме девяносто семь часов в день. Это не для него. Несколько рюмок за ночь не сделают из него пьяницу, и будь он проклят, если какая-то тощая пигалица с деревенским произношением заставит его отказаться от вполне цивилизованной привычки.

Роузмэри любила обедать в парикмахерской Конни. Обеих женщин связывала иногда даже нежеланная для них дружба, связывали обстоятельства, не зависящие ни от одной из них, начиная с решения правительства штата о смешанном обучении в их маленьком городке. В тот год они вместе пошли в старший класс. Потом их парни — Бобби и Маркус — отправились в учебный лагерь для новобранцев в одном автобусе. В начале семидесятых был такой период времени, когда Конни оставалась единственным человеком в мире, с кем Роузмэри могла поделиться своими страхами, и наоборот. Но после этого они разошлись и каждая жила своей жизнью. Вышли замуж, нарожали детей и переживали все, что было связано с этим. Обе были из хороших семей, и каждая заняла достойное место в обществе. Они разговаривали время от времени, встречаясь на улице, но этим и ограничивалось их общение.

Пять лет назад колесо их жизни снова повернулось в одну сторону: они овдовели с разницей в четыре месяца, первой — Конни.

Она проводила много времени за чтением астрологических прогнозов и утверждала, что их звезды находятся в одном ряду. Роузмэри считала, что обе они — жертвы стечения неблагоприятных обстоятельств.

Сегодня Роузмэри более чем обычно не терпелось приступить к традиционному обмену сплетнями.

— Как здесь тихо, — сказала она, плотно притворяя за собой стеклянную дверь, чтобы сохранить прохладу, которую создавал кондиционер.

Конни делала "химию" миссис Джонкинс, главе школьного совета, и кислый запах состава смешивался с запахом лака для ногтей, который маникюрша аккуратно наносила на очень длинные ногти Алиши.

— Не знаю, как ты делаешь прически с такими ногтями, — качая головой, произнесла Роузмэри, — или что-то сажаешь у себя в саду.

Алиша улыбнулась своей раздражающей кошачьей улыбкой и посмотрела на накрашенную левую руку — ту, на которой красовалось широкое золотое кольцо, когда-то надетое на ее палец Маркусом.

— Такие ногти у меня всю жизнь. Они словно каменные. Говоря по правде, не знаю, как бы я обходилась без них.

— Ну, — через весь зал спросила Конни, — что вы думаете об этой писательнице, что привел Блю?

— Кажется, она приятная.

Обычно кто-нибудь помоложе собирал деньги и бежал за сандвичами или другой едой к лотку у дороги, и сегодня это задание выпало на долю Шоны, дочери Конни. Роузмэри открыла кошелек и отсчитала девушке четыре доллара, пока та записывала заказы на старом конверте.

— Купи мне сегодня буррито. И если увидишь моего сына, передай, что я опоздаю к ужину.

— Хорошо, — ответила Шона, продолжая записывать. Она спрятала деньги Роузмэри и пошла к дверям. — Он говорил мне, что работает до семи. Мы сегодня должны заниматься математикой. — Она помахала. — Я быстро.

Думая об Элли, Роузмэри сказала:

— Ужасно видеть, как такая славная девушка поддается чарам Блю. Это уже заметно по ее глазам. — Она покачала головой. — И она совсем не в его вкусе, верно?

— Совсем не в его, — согласилась Конни, — но я готова поспорить, что он все равно затащит ее в постель уже на этой неделе.

— Надеюсь, что нет, — проговорила Алиша. — Он такой кобель.

Конни надела на голову клиентки пластиковую шапочку.

— Ты несправедлива, Алиша. У него просто были удары в жизни. И жена у него умерла не так давно. Мужчина после такого горя вынужден немного развеяться.

— Прошло не меньше пяти лет. — Алиша вытянула перед собой руки и разглядывала ногти, прищурившись. — Потому что я здесь уже столько времени. Пять лет — это слишком много, чтобы попрежнему сходить с ума от горя.

— Ты знаешь, я к нему очень хорошо отношусь, — вступила в разговор Роузмэри, стараясь высказаться так, чтобы не пришлось соглашаться с Алишей. — И все же… Иногда надо продолжать жить по привычке.

Алиша фыркнула.

— Не хочу видеть, как он разобьет сердце этой славной малышке. — Роузмэри помолчала. — Она совсем не хорошенькая, правда?

— И тощенькая, — добавила Конни. Она поджала губы.

— А я считаю, что она привлекательная, — сказала Алиша. — И смуглая. Никогда не понимала, что мужчины находят в этих бледных, как поганки, девицах.

Роузмэри рассмеялась:

— Не все находят, лапочка. — Алиша тряхнула косами.

— Во всяком случае, мой не находит. — Она улыбнулась. — Ой, давайте оставим бедняжку в покое. Она никак не показалась мне глупенькой, а мы все видим, что Блю заходит издалека. Такой мужчина… — она пожала плечами, — он просто родился, чтобы стать кобелем.

— Кобель — неподходящее слово, — заметила Конни. Она похлопала миссис Дженкинс по плечу, чтобы та пересела в другое кресло.

— Тогда кто? Как по-другому можно назвать мужчину, который перебирает женщин, словно сорта пива?

Конни улыбнулась:

— Он просто дамский угодник, вот и все. Ему нравятся женщины. В этом нет ничего плохого.

Роузмэри откинулась в кресле, скрестив руки. Она вспомнила момент, когда в книжном магазине Блю стоял, опустив руки, и смотрел на Элли с потерянным выражением лица. Так же вел себя Маркус, когда вернулся с войны, и был таким потрясенным, что несколько месяцев не мог спать.

— Может, она просто будет ему хорошим другом, — сказала она. — Человеку нужен друг.

Все замолчали, задумавшись над этим.

— Да, — согласилась Конни. — Нужен.

Через два часа, оставив Пайкет у ветеринара под капельницей, рассерженную, но не взбешенную, Блю наконец добрался до душа. Он смыл с себя всю грязь, надел джинсы и пошел на кухню посмотреть, что оставила ему Лэни. Вынул из холодильника салат, решил, что не голоден, и вместо этого налил себе выпить — бурбон со льдом. Из комнаты Лэни, из полуподвала, доносились звуки телевизора, и Блю с минуту виновато смотрел на виски. Потом добавил в стакан еще глоток. Бывают дни, когда выпить необходимо, и сегодня как раз один из таких дней.

Повернувшись, чтобы убрать лед в морозилку, он боковым зрением уловил какое-то движение и остановился, вглядываясь в кухонное окно. Оно выходило на гостевой домик, оранжереи и открытый склон между ними, где в самом низу он и заметил движение. Это была Элли со своей собакой.

С этого расстояния он не мог разглядеть деталей и выражения ее лица, но игра была старой как мир. Элли подпрыгивала, наклонялась, боролась с собакой, поворачивалась, бежала и останавливалась. Эйприл скакала и носилась за ней. Блю потирал грудь, наблюдая за ними и отпивая бурбон. В сгущавшихся сумерках красная рубашка девушки казалась ярким пятном, ее волосы — кляксой, а собака — черно-белым клубком.

Потом они обе устали, а Блю все стоял, босой, и отхлебывал виски. Эйприл растянулась на небольшой полянке перед крыльцом, и девушка упала рядом с ней. Они еще немного повозились, Элли взъерошивала шерсть собаки, а затем положила голову на ее черно-белый живот. Она обняла псину за шею и рассеянно гладила ее, лежа на траве. Они долго-долго лежали так. И только когда обе поднялись и вошли в дом, он отправился в комнату, захватив с собой новую порцию виски и пакетик чипсов.

Блю автоматически включил телевизор и упал в свое любимое кресло, старое и огромное, которое было постоянной принадлежностью комнаты с тех пор, как он себя помнил. Это было кресло отца. В мигающем голубом свете телевизора он задремал, а потом и крепко заснул. И как это часто случалось, когда он не оглушал себя выпивкой, ему приснился сон. Длинный, тускло освещенный коридор с закрытыми дверями по обе стороны. Блю ощутил давящее, горькое чувство потери, когда посмотрел на эти двери. Если бы он только знал, какую из них открыть. Он открыл одну, и там был его брат.

— Эй, забияка, — сказал Джек, и "ежик" на его голове засверкал в лучах солнца. — Блю со вздохом облегчения опустился в кресло у окна.

— А я думал, что ты мертв.

А потом он увидел, что его брат на самом деле был мертвым.

Он подскочил и проснулся, рассыпав чипсы по всему полу. Долго панически моргал, а слишком яркая, живая картинка сна не исчезла. Боже, как он ненавидел этот сон! За каждой дверью одно и то же: его мать, его жена. Он провел ладонью по лицу. По крайней мере спящий мозг не показывал ему отца.

Сквозь открытые стеклянные двери донеслась музыка, которая вместе с ветерком прилетела со стороны реки. Не останавливаясь ни на секунду, Блю встал и пошел на звук, как лунатик, все время понимая, что его притягивает безмятежность, с которой Элли играла с собакой. Он пошел босиком по лугу, привлекаемый печальным женским голосом, который пел блюзы. Временами эта музыка была единственным его утешением.

В открытую дверь домика он увидел Элли, раскачивавшуюся в танце. Она стояла посреди комнаты с листком бумаги в руке, как будто поднялась, чтобы сделать что-то, и оказалась захваченной музыкой. Она как будто стала частью ее. Ее плечи, голова и руки двигались нежно, легко, словно скользя по течению темных нот. Блю стоял на глинистой земле и наблюдал за ней, опустив руки, не в состоянии ни войти в дом, ни уйти вообще, зачарованный музыкой и беззаботной душой женщины, которую он, не должен был желать, но почему-то желал.

ЛЮБОВНИКИ

Она лежала рядом с ним на смятой постели, лениво раскинувшись в солнечных лунах, которые падали сквозь окно, окрашивая их нагие тела в золотой цвет. Он лежал на животе, со скомканной простыней под бедрами, неудобно, но он был слишком пресыщен, чтобы двигаться, и поверх согнутого локтя смотрел на нее. Свет играл на кончиках его ресниц, делая их белыми. Ее кожа блестела от капелек пота вдоль верхней губы и по щекам, шее, по гладкой выпуклости груди и в темной ямке пупка. Его рука покоилась рядом с ее талией, он провел пальцем по крутой округлости ее таза, любуясь его силой, и подумал, что однажды там может зародиться ребенок, если они решат зачать. Он попытался представить себе, как ее живот, почти впалый сейчас, будет выглядеть раздувшимся от его плода, и его губы расползлись в улыбке.

Она открыла глаза, увидела его улыбку и сама улыбнулась в ответ. Веки ее отяжелели, глаза были полузакрыты, ресницы отбрасывали тончайшие тени на щеки.

— Пенни, — проговорила она и погладила его по голове. Он оперся подбородком на руку и положил другую руку ей на живот. У него были большие руки, как у его отца, если верить рассказам бабушки, но вся его ладонь уместилась между выступами ее косточек.

— Я думал о детях.

Ее тело напряглось от удивления. Он почувствовал, как что-то сжалось под его ладонью, почувствовал ее страх.

— Почему?

Он посмотрел на свою руку, ощутил гладкость ее кожи под ладонью, прикосновение волосков к мизинцу и представил себе ручки и ножки, спинку, головку и все остальное, образующееся под этой кожей и состоящее наполовину из него и наполовину из нее. Но у него не было ответа.

— Я не знаю, — проговорил он и посмотрел ей в глаза, заметив в них настороженность.

— Что бы ты стал делать? — спросила она, и в легкой напряженности ее руки он ощутил беспокойство.

Он не хотел, чтобы действительность, внешний мир вторгались в их украденное, священное время, и постарался избавиться от мыслей. Поднявшись, он наклонился над ней и прижался губами к ее пупку, потом ниже, где будет расти это тельце, потом снова поцеловал ее.

— Я бы целовал его каждый день.

Она засмеялась грудным смехом, потом свернулась калачиком, избегая его щекочущих прикосновений. Он кувыркался вокруг нее, и его переполняла жгучая радость, пока они боролись, щекотали и дразнили друг друга, наслаждаясь ощущением близости — кожа к коже, бедро к бедру, рука к руке, ласка губ.

Клуб книголюбов Пайн-Бенда собирался каждый четверг вечером, в течение уже шести лет, увеличив количество своих членов с пяти до почти двадцати, хотя редко бывало, чтобы они все собирались вместе. Правила были просты: каждая участница по очереди имела возможность предложить какую-то книгу, и они читали по книге в неделю. Никаких определенных направлений в литературе. Роузмэри настояла на том, что это не имеет значения, поэтому они читали все подряд: детективы, классику, любовные романы и даже фэнтэзи иногда. В группе не было больших любительниц научной фантастики, хотя они прочли пару и таких книг, и никто не любил ужастики. Роузмэри считала, что присутствие мужчин в клубе нарушило бы этот баланс, и даже обвинение в феминизме ее бы не огорчило. Только женщины. Во времена ее мамы женщины собирались за шитьем и для благотворительных обедов. Книги, по ее мнению, были поводом ничуть не хуже.

Конни прибыла в шесть тридцать, запыхавшись, как всегда.

— Роузмэри, ты должна попробовать вот это.

Она сняла бумагу с подноса с закусками и взяла из середины огромную черную маслину, протягивая ее Роузмэри пальцами с длинными ярко-красными ногтями. Роузмэри покорно взяла угощение.

— Ну, здесь просто мягкий сыр в середине. Что в этом такого необычного?

Конни взяла еще штучку и положила ее в рот.

— Я никогда раньше не думала, что можно так приготовить. Это чудесно!

Она закрыла глаза, смакуя деликатес, и Роузмэри в миллионный раз подумала, какая жалость, что Конни Юинг ни с кем даже не встречается. Высокая и пышногрудая, она все еще была красавицей. У нее продолговатые голубые глаза и хорошенький ротик. Каждый второй мужчина в городе вожделел к ней с тех пор, как ей исполнилось двенадцать, и она вырастила такую грудь, да еще вдобавок длинные ноги, но Конни в шестнадцать лет отдала сердце парню, которого потом забрал у нее Вьетнам, вот и все. Ну, кроме ее мужа Джорджа, но если подумать, то с ним в общем-то не сложилось.

— И что же ты сегодня изменила? — спросила Роузмэри.

— А! — Конни поставила поднос на стол и обернулась, горделиво выпрямившись. — Я переменила свой цвет. Что скажешь?

— Какой цвет?

— Макияжа, глупая. А то я, кажется, смущала собственную дочь. — Она печально улыбнулась Роузмэри. — Я просто сделала все посветлее, добавила коричневый оттенок.

— Тебе идет, — искренне сказала она. — У тебя хорошая кожа. — Они расставляли складные стулья. — А где сегодня Шона?

Конни махнула рукой.

— Опять где-то с этой Кики. Я ее теперь почти не вижу.

— Привыкай, милая. Остался всего год до выпуска.

— Да уж.

Пришла сестра Роузмэри, Флоренс, и принесла бутылку воды и тарелку печенья с отрубями. Она целый год уже сидела на диете и потеряла почти пятьдесят фунтов, вплотную приблизившись к своему подростковому весу. Сразу за ней явились еще двое членов клуба — миссис Нэнс, библиотекарь, и Лайнет Коул, женщина средних лет с русыми волосами и в очках с толстыми стеклами. Они поставили свои тарелки на стол и стали болтать, а через несколько минут пришли еще двое.

Первой была Элли Коннор, биограф. А второй — жена Маркуса Уильямса, Алиша, со своими косами до пояса и костлявыми ногами. Конечно, они явились вместе, подумала Роузмэри. Алиша, наверное, предложила подвезти Элли, когда узнала, что та собирается прийти.

И все равно это раздражало. Алиша. Всегда Алиша. Она приехала в город однажды летом, чтобы присмотреть за своей бабушкой, познакомилась с Маркусом и поставила себе задачу сделать его своим мужем. Что казалось бы совсем нормальным, если бы она не была слишком молода для него и он бы не выглядел тогда дураком, веселясь повсюду с девчонкой, которая годилась ему в дочери. А потом она родила этих детишек — бах, бах! — как нечего делать. А Роузмэри потребовалось семь лет, и выкидышей столько, что не хотелось и вспоминать, прежде чем получился Брэндон.

Затем Конни наняла Алишу плести эти дурацкие косички, делать выпрямление волос и стрижки, которые сейчас хотят иметь все молодые негритянки, хотя, конечно, сама Алиша никогда не называла их иначе, чем "афроамериканки", что тоже раздражало Роузмэри. Лично она всегда сама ухаживала за своими волосами.

Конни говорит, что это у Роузмэри пунктик такой, и всем, казалось, эта девица нравится, так что Роузмэри тоже приходится ее терпеть. По крайней мере она сегодня не притащила с собой младенца. А то иногда сидит и кормит его прямо перед всеми, словно ее не заботит, кто видит ее грудь.

Пришли трое остальных — молодые белые женщины, замужние, они вступили в клуб в прошлом году. Конни называла их тройняшками. Они все были блондинками и юными идеалистками. Одна из них, миленькая девочка не старше двадцати лет, была писательницей-любительницей и в свободное время печатала на старой машинке роман, посвященный средневековью и полный тайн.

Дав им несколько минут, чтобы наполнить тарелки и поприветствовать друг друга, Роузмэри заговорила. Она поймала себя на том, что снова глазеет на Алишу, смеющуюся в углу с Элли, как будто они дружат уже тысячу лет.

— Почему бы вам всем не подойти сюда и не присесть? Думаю, нам пора начинать. — Когда все расположились на складных стульях, она указала на Элли. — Хочу, чтобы вы познакомились с писательницей Элли Коннор. Она остановилась у Блю на то время, пока изучает биографию моей тети Мейбл.

— У Блю Рейнарда? — спросила одна из "близняшек", вытаращив глаза.

Элли улыбнулась:

— Только не говорите мне, что в вашем городе есть еще Блю.

Конни сказала:

— Она хотела спросить: "Того самого Блю, который должен быть помещен на обложку любовного романа?" — И рассмеялась, когда "тройняшка" покраснела. — Они послали его фотографию в журнал, на конкурс. Когда он это узнал, его чуть было не пришлось связывать.

— Мы не хотели сделать ничего плохого, — ответила "близняшка" № 2 и облокотилась о стол. — Согласитесь, что он похож на кинозвезду.

— Он очень красив, — мягко проговорила Элли.

— Красив — это еще не все, — заметила "близняшка" № 3. — Моя бабушка, говорила, что некоторые мужчины могут воспламенять взглядом, а он как раз такой. Смотрит так, как будто, — она немного поерзала на месте, — знает все.

"Близняшка" № 1 шлепнула ее по руке:

— Ты — замужняя женщина!

— Ну и что? У меня же есть глаза, верно? — Она подмигнула Элли. — Вы нам расскажете, если удастся поцеловать его, ладно?

— Надин! — воскликнула Алиша. — Ну ты и шлюшка.

Надин безмятежно рассмеялась:

— Я просто искренняя. — Она взяла книгу недели, женский роман с закрученным сюжетом. — Кстати, тебе понравилась эта книга?

Алиша смягчилась:

— Очень. И героиня забавная.

Роузмэри откинулась на спинку стула, довольная тем, что все наконец пришли к согласию. В группе столько индивидуальностей, что дискуссия по поводу новой книги иногда превращалась в нескончаемый спор. Элли обменялась с ней взглядом, и Роузмэри подмигнула ей. На какое-то неуловимое мгновение Роузмэри охватило чувство, что все это когда-то уже было. Что-то в лице Элли, в ее улыбке вдруг ясно кого-то напомнило. Она попыталась ухватить эту малость — может быть, форма глаз? — но Элли уже отвернулась, и дежа-вю исчезло.

"Забавная девчонка", — подумала Роузмэри. Маленькая и сильная, и у нее боевой характер, что всегда нравилось Роузмэри. Не размазня. Умница. Но совсем не хорошенькая, если не считать копны черных кудрей, с которыми она ничего не делает. Плоская настолько, что, наверное, даже не носит лифчик. У нее треугольное личико и угловатая фигура. Было ясно: девочка считает Блю более чем красивым, а сама, к сожалению, не принадлежит к тому типу женщин, которые ему нравятся. Вот Надин, в открытом летнем платье, позволяющем видеть красивые тонкие руки и декольте, как раз в его вкусе. И Джуэл тоже, хотя она несколько полновата. Зато у нее цвет лица как у фарфоровой куколки, пышные формы и незатейливый ум, не отягощенный интеллектом. Именно такой тип он, кажется, предпочитает.

С легким беспокойством Роузмэри заставила себя думать, что Элли не питает никаких иллюзий по поводу Блю Рейнарда. Потому что он разобьет ей сердце, если она ему это позволит.

Элли выжидала, пока шло обсуждение книги, и потом, когда три молодые блондинки, библиотекарь и еще одна женщина ушли, она решила, что заседание окончено.

Но их уход был воспринят остальными как сигнал. Все встали, наполнили свои тарелки и удобно расположились в креслах. Чтобы посплетничать, как выяснилось. Они с увлечением обсуждали события недели. Все высказывания были беззлобны, но Элли готова была поспорить, что ни одно из происшествий не осталось без внимания.

Когда разговор коснулся того, что городской совет окончательно одобрил дату открытия памятника героям Вьетнама — 4 июля, Алиша застонала:

— Я буду безумно счастлива, когда это все наконец закончится!

Роузмэри вздернула подбородок.

— Это важно для нас, Алиша.

— Я знаю. — Она, словно защищаясь, подняла руки: — Простите! — И искоса взглянула на Элли, закатив глаза.

Элли улыбнулась и решила не упускать такого удобного случая.

— Сегодня утром я видела фотографии этих парней, которые вместе с Маркусом отправились на войну. Их было шестеро или семеро. Вы обе тоже были на снимках.

Роузмэри послала Конни встревоженный взгляд, и Элли удивленно уставилась на парикмахершу, но, кроме опущенных глаз, не заметила ничего необычного.

— Это, должно быть, тот пикник, который мы устроили перед их отъездом, — сказала Роузмэри.

— Блю тоже так решил. — Элли наклонилась вперед. — Это какой-то деликатный вопрос? Мне не стоит им интересоваться?

— Вовсе нет, — ответила Конни. — Это был классный день. Никогда его не забуду, пока жива. — Ее глаза зажглись от воспоминаний юности. — Мы все были счастливы. Помнишь тех девчонок? Я думала, наши парни помрут оттого, что те не носили лифчиков. — Она расхохоталась. — Бобби все хотел, чтобы и я свой сняла — можешь себе представить? Да я бы сама себе надавала оплеух. Элли рассмеялась.

— Да, Маркус так старательно притворялся… — Роузмэри взглянула на Алишу и осеклась. — Прошу прощения, — проговорила она искренне. — Что за бестактность с моей стороны.

Алиша покачала головой и, справившись с поп-корном, наконец произнесла:

— Я не переживаю по этому поводу, Роузмэри. И хотела бы послушать. — Она застенчиво пожала плечом. — Если ты не против рассказать.

— Я не понимаю, — вступила в разговор Элли. — Я чего-то не знаю?

Конни ответила:

— Роузмэри и Маркус Уильяме встречались еще в старших классах школы, до тех пор, пока он не вернулся с войны. Мой дружок Бобби тоже есть на тех фотографиях. Симпатичный такой, с бородкой. Ты его видела?

Элли кивнула и слегка улыбнулась ей.

— Видела, очень милый.

— Ну… — Она продолжила: — Он не вернулся.

— Простите!

— Я хочу услышать о Маркусе, — сказала Алиша. Роузмэри хихикнула.

— Тем летом в городе остановились две девчонки-хиппи. Маркус таращил глаза на маленькую блондинку, хотя держался внешне спокойно. — Она наморщила лоб. — Как же ее звали? Такая худенькая крошка и всегда ходила босиком. У нее еще волосы были длиной чуть не в двадцать ярдов. — Она шлепнула Конни по руке: — Ты не помнишь?

— Они называли ее Рапунцель. И все сходили по ней с ума. — Элли слушала наполовину разочарованно, наполовину зачарованно. Блондинка — это не ее мать. Но где-то именно в этом времени надо было искать разгадку секрета ее отца.

— Сколько парней было в тот день? — Конни нахмурилась.

— Давай посмотрим. — Она называла имена, загибай пальцы с длинными яркокрасными ногтями: — Бобби и Маркус, конечно. Кузен Роузмэри Джеймс…

— Он тоже не вернулся, — сказала Роузмэри, и в ее словах все еще звучало настоящее горе.

— И еще… должно быть, шесть или семь человек. Бинкл и парень с наградой — как его звали, Роузмэри?

— Не помню. А… Дэвид. Нет, Деннис.

— Точно, Деннис. — Она повторяла имена, считая. — Да, думаю, все.

Элли мысленно подбирала сравнения, чтобы по ассоциации запомнить все имена. Бобби Мейкпис запоминался легко. Бинкл напоминал звон колокольчика. И парень с наградой по имени Деннис. Блю чтото говорил о нем и о призовом бычке. Нужно будет полистать газеты за то время.

Напряженное чувство ожидания бродило в ней, но Элли старалась тщательно скрывать свой интерес.

— Так странно, — сказала она. — Довольно много парней отправились на эту непопулярную войну. Значит, ваш город был очень патриотично настроен. Разве здесь не стали бы ненавидеть хиппи?

Роузмэри покачала головой:

— Нет, они были такие милые. Большинство из них задержались не больше. чем на неделю или две. Кажется, остались пятеро или шестеро, двое парней, остальные девушки. Они работали в городе — где-нибудь на подхвате, и от них не было никакого беспокойства. — Она смотрела куда-то далеко, в прошлое. — Это они показали нам, что творится в мире.

— Может, нам надо было внимательнее к ним прислушиваться, — сказала Конни. — Только Маркус и Бинкл из всей этой группы вернулись домой. И даже Маркус…

Элли проговорила:

— Блю сказал, что Алиша вылечила Маркуса.

Алиша взглянула на Роузмэри, потом опустила глаза на свои руки.

— Он сам вылечился. Думаю, помогло время.

— Нет, девочка, — сказала Роузмэри. — Это твоя заслуга.

— Ему был нужен кто-то, кто не знал войны, — заключила Конни, — чтобы он мог освободиться от воспоминаний.

Элли пришли на ум строчки из песни: "… найди цену свободы…"

— Когда я смотрела на их лица сегодня утром, у меня разрывалось сердце, — тихо проговорила она. — Они были так молоды.

Наступила тишина, глубокая, бездонная. Ее нарушили слова Конни:

— Если бы я больше прислушивалась к тому, что говорили эти девчонки! Они предлагали нам всем уйти в Канаду. Интересно, что бы изменилось сейчас, если бы мы так и сделали? Мы бы все просто сбежали и оставались там?

Роузмэри покачала головой:

— Не надо об этом, подружка. Не могу вынести. — Она вздохнула и встала, глядя на Элли. — Извини, детка. Мы, кажется, сошли с рельс. Ты хочешь поговорить о Мейбл?

Элли почувствовала вину. Ведь это она, в конце концов, склонила их к воспоминаниям, которые причинили им боль.

— Я подожду.

Внезапно Конни заговорила:

— У меня идея! Я думаю, что мы все должны принести наши фотографии и организовать что-нибудь на эти выходные. — Она помолчала и продолжала с перехваченным горлом: — Вспомнить мальчишек не только как солдат, но и вообще! Джеймс был музыкантом, а Деннис — звездой родео, а Гэри мог танцевать как бешеный, а Бобби… — Она смахнула слезы. — Как вы считаете? Я не хочу думать, что от них остались только имена на стене.

— Конни, это будет…

— Знаю, знаю. Я просто думаю, что это нужно нам самим. — Она вытерла лицо ладонью. — Мужчины думают о смерти. Я считаю, что, может быть, нам следует подумать о жизни.

Роузмэри решительно кивнула:

— Я поговорю с миссис Нэнс. Может, мы сумеем создать нечто вроде ретроспективы. Она знает все об этом, как его, сканировании, у нее точно появятся какие-нибудь идеи.

Элли взглянула на Алишу, и они торопливо попрощались с женщинами, отвлеченными своим планом, чтобы уйти. На улице Алиша остановилась:

— Фу… Это было сильно!

Элли кивнула, чувствуя, что на сегодня она выдохлась. После долгого утра на чердаке она провела целый день, анализируя содержание писем, и наметила сюжет книги, который, как ей показалось, обещал быть интересным. Потом, измотанная жарой, она заснула под вентилятором и проспала до ужина. Но и это ее не освежило. Она оставалась вялой и беспокойной.

По пути домой Элли заметила:

— Ты не очень-то нравишься Роузмэри, верно? — Алиша фыркнула.

— Ты заметила, да?

— Мы видели ее фото с Маркусом, когда они были молодыми. У него была огромная прическа "афро".

— Он мне рассказывал. Блю весь день дразнил его этим. — Она мягко свернула на дорогу, которую Элли для себя называла "Розовой". — Я не думаю, что Роузмэри уж очень хотела его, но ее задело, что он достался мне. — Она улыбнулась. — Она так себя ведет, как будто я белая.

Элли рассмеялась.

— Я бы хотела найти какой-нибудь способ как-то все это сгладить, — призналась Алиша. — Мне нравится наш клуб, И: у меня не так много дел, а у них должен быть кто-то, кто бы держал их в курсе происходящего в мире.

— А эти девушки на самом деле посылали фото Блю в журнал?

— О Господи! Он взбесился, когда узнал, но слова Надин — чистая правда. Он в двадцать тысяч раз красивее, чем большинство этих моделей с обложки. Он слишком горд для того, чтобы выставлять себя напоказ, но, думаю, они не сдались.

Элли попыталась представить себе Блю, с мрачно-задумчивым и голодным видом взирающего с обложки романа, держа в объятиях какую-нибудь красавицу.

— Он тебе нравится, так ведь? — Алиша притормозила на подъездной дорожке.

— Не в этом дело. Мы переписывались почти целый год. — Она помолчала, думая об остроте его ума, которую он скрывает за ленивым растягиванием слов и подмигиванием. — Думаю, я еще не встречала человека умнее, понимаешь? И он действительно любит блюзы.

— Ты полагаешь? — Алиша улыбнулась. — И откуда, как ты считаешь, взялось его прозвище?

Элли засмеялась.

— Ну конечно! Я об этом и не подумала. — Она выбралась из машины. — Спасибо.

— Послушай, Элли, — спокойно сказала Алиша. — Я не хочу вмешиваться в твои дела, но ты должна знать, что он не… то есть… он вроде как…

— Сумасшедший?

— Ну, это тоже, но я хотела сказать — игрок. — "Игрок!" Она давно не слышала этого слова.

— Не беспокойся, — с улыбкой ответила Элли, — я не ищу себе мужчину, а если бы даже искала, он не в моем вкусе.

— Хорошо. — Негритянка преувеличенно-облегченно вздохнула. — Как женщина, я должна была тебя предупредить.

Длинный выдался день. В домике Элли сбросила туфли и опустилась в кресло у стола, автоматически включив свой ноутбук. Потерла лодыжки, потом встала, чтобы покормить Эйприл. Собака растянулась у стены и практически не подавала никаких признаков жизни. Только когда хозяйка подошла, чтобы погладить ее, она открыла один глаз.

— Саша тебя совсем измотала, да?

Эйприл облизнулась, тихо простонала и снова заснула.

— Как я тебя понимаю! — сказала Элли, зевая. Захватив с собой стакан чаю, она вернулась к столу, чтобы проверить, нет ли в ее электронной почте посланий от агента или редактора. Ожидая, пока загрузятся файлы, она открыла записную книжку и осторожно достала снимки, позаимствованные из чемодана Роузмэри. Ее мать была так молода, что это казалось странным. "Но ведь, — подумала Элли, — она и умерла молодой". Ее мать не дожила до возраста теперешней Элли. Это была печальная мысль.

Когда сегодня утром она увидела на снимке хорошенькое, ясное личико и длинные рыжие волосы своей матери, горе словно пронзило ее. За все годы она ни разу не скучала по этой женщине, которая задумчиво смотрела на нее с фотографии. Почему же теперь?

Подавив эмоции, она записала те крохи информации, что получила от Роузмэри, Конни и Блю, и попыталась совместить лица и имена. Поскольку она взяла только те снимки, где была ее мать, то у нее отсутствовали портреты всех парней, но выделить Бобби Мейкписа с его бородкой, потом Маркуса и Джеймса оказалось легко. Оставались еще двое белых парней, один очень смуглый, с широкой улыбкой, а второй очень худой, с кривыми ногами любителя родео.

Элли поджала губы и взяла фото, где ее мать кому-то улыбалась — то ли Бобби, то ли еще кому-то за кадром, и мысленно взмолилась: "Не Бобби, Господи! Пожалуйста!"

По правде говоря, этот парень ей понравился. Его внешность очень напоминала внешность самой Дианы — рыжие волосы, молочно-белая ирландская кожа, очень синие глаза, солнечная улыбка и какая-то дерзкая сексуальность. Если он был ее отцом, то Элли тогда — генетический атавизм.

Смуглый парень похож больше. Кто он — тот самый Бинкл или звезда родео? Элли откинулась на спинку кресла, прикусив губу. Как она сможет собрать все факты без посторонней помощи? Она не хотела, чтобы кто-нибудь узнал о том, что она ищет своего отца. Что, если он семейный человек, чья жена не знает о его связях с проезжей девчонкой-хиппи? Что, если это окажется Бобби Мейкпис и сердце Конни будет разбито из-за измены тридцатилетней давности?

Нет, пока она будет делать, что возможно, сама. Ее компьютер подал сигнал, показывая, что пришло сообщение. Элли без большого интереса нажала на кнопку и снова уставилась на фотографии. Сигнал прозвучал почти немедленно, давая понять, что почта поступила.

В папке было только одно письмо, от доктора Лоуренса Рейнарда. С улыбкой она открыла его.

"Эй, дорогая, — писал он, — зачем тебе потребовалось это фото?"

"Попалась!" Элли попыталась придумать какую-нибудь отговорку, но не могла сочинить ничего правдоподобного. Внезапно решившись, она напечатала ответ: "Это личное, расскажу, когда смогу". Она нажала на клавишу, чтобы отослать сообщение, и положила ноги на стол, запоминая лица на фотографии, чтобы потом узнать их в ежегодниках в библиотеке.

Компьютер снова загудел, удивив ее. Послание от Блю. Улыбаясь, она открыла его. "Почему бы тебе не прийти попить со мной пива? Я собирался побуянить в чатах, но лучше поговорю с реальным человеком".

Элли заколебалась. Она не была уверена в том, что сможет оставаться равнодушной к его харизматической сексуальной привлекательности. "А ты прилично одет?" — наконец напечатала она. Ответ пришел немедленно: "Да, мэм. Застегнут на все пуговицы". Она хмыкнула. "Хорошо. Сейчас буду. И не спрашивай меня снова о снимке".

В два часа ночи Блю окончательно понял, что не заснет, и встал. Он вышел на кухню за стаканом воды, а потом отправился наверх, на чердак. Это было второе его любимое место после оранжерей. Собачка Саша с готовностью присоединилась к нему. Здесь стояли пара кресел, телескоп и CD-плейер, от которого тянулся длиннющий провод к розетке. Лэни утверждала, что когда-нибудь Блю сожжет весь дом.

Появилась Пайкет, как маленькое белое привидение, и счастливо свернулась на спинке его кресла. Саша со вздохом расположилась справа от него, и он удобно закинул ноги повыше. Это была привычная картина: ночь, животные и звездное небо.

Он редко спал крепким сном. И это не было результатом потерь, которые он пережил на восьмом и девятом годах жизни, как считали его школьные психологи и учителя. И не было вызвано смертью жены во взрослом возрасте. Он не отрицал, что его психика, вероятно, пострадала от всего этого, но причина бессонницы крылась в чем-то совсем другом.

Блю часто просыпался среди ночи с горячей головой. В первый раз это случилось, когда ему было восемь. В тот день он ходил вместе с матерью в библиотеку. Поскольку в заливе формировался циклон, Блю захотел прочитать об этом побольше Он заказал книгу о торнадо, ураганах и смерчах и буквально проглотил ее. Мысль о том, что ветер движется по кругу, образуя высокие и низкие фронты, воспламенила его, и остаток дня он пытался вовлечь кого-нибудь в обсуждение этих явлений. Мать выслушала его, но, казалось, не поняла всего чуда происходящего. Отец был сердит. Лэни уделила ему массу внимания, но потом ей пришлось заняться ужином.

Разочарованный Блю вышел из дома и глазел на облака, потом пошел к реке посмотреть на течение, где спиральный цикл жизни повторялся, когда вода заходила в изогнутую бухточку и делала круг, прежде чем выйти наружу. В лесу он видел тот же цикл в годичных кольцах на пне срубленного дерева. А вечером, когда собрались тучи, он с живейшим интересом наблюдал, как ветер гонит их по небу.

Той ночью Блю в первый раз посетила бессонница. Он внезапно пробудился от крепкого сна с ощущением, что сможет сейчас увидеть все устройство вселенной — галактику и звезды, отраженные в воде реки, и цикличную структуру ураганов и торнадо. Взволнованный своим открытием и возбужденный, он сделал то, что будет потом повторять всю жизнь, — вышел и сел на крыльце, в пижамке с ковбоями. Он устроился, чтобы смотреть, как с неба льется дождь, и отпустил свои мысли бродить, где им вздумается.

Он быстро понял, что не стоит рассказывать о своих ночных раздумьях. Вопервых, ему никак не удавалось вразумительно объяснить и описать величие картины — ведь он мог видеть всю структуру целиком, — касалось дело погоды, экологии или математики. Во-вторых, он начал приобретать репутацию мальчика со странностями.

В девятом классе, через два года после того, как погибли его родители, Блю постоянно попадал в переделки и прямиком направлялся в колонию для несовершеннолетних. Но словно для того, чтобы уравновесить все неудачи, один раз ему крупно повезло: он получил в воспитатели Флоренс Грейс, сестру Роузмэри.

Она, казалось, поняла все с самой первой недели и начала действовать. Вместо того чтобы цыкать и укоризненно качать головой, она попыталась выяснить, что можно сделать. Флоренс учила его геометрии, потом тригонометрии, и за один год он усвоил все основы исчислений. Она выяснила, какие эксперименты по изучению погоды, биологии и ботаники он может проводить самостоятельно. Она приносила ему биографии великих ученых и мыслителей, которым, как и ему, не давал покоя собственный пытливый ум, и обеспечивала книгами о поэмах и мечтателях, философах и романистах всех времен. Флоренс говорила, что не имеет представления, куда заведут его собственные мозги, но единственным способом выяснить это было получение информации из всех областей знаний, пока что-то не щелкнет у него в голове.

Блю, изголодавшийся и по вниманию, и по знаниям, поглощал все, что она ему давала, и даже больше. В тот год он спал всего по три часа. Он читал, размышлял и экспериментировал. Флоренс научила его вести дневник, и он часто заполнял страницу за страницей своими наблюдениями и раздумьями. Она спасла его.

Последние четыре года ему не давала спать не жажда знаний. Он приходил сюда, скрываясь от демонов, которые терзали его ум, от привидений, которые преследовали его и выгоняли из дома, как предыдущей ночью. И пригнали сегодня. Те, которые пробудили в нем желание пойти в гостевой домик и лечь рядом с худой женщиной с непослушными волосами, позволив ее смеху окружить его, словно облаком. Какой у нее чудесный смех! Но он оставался здесь, с запрокинутой к небу головой, с кошкой на коленях и собакой под рукой. Он был умным человеком и знал, что мир иногда бывает жесток, но ему по всем меркам не везло с людьми просто катастрофически. Маркус иногда называл его Иовом — шутка, которая не смешила ни одного из них. Блю временами думал, что в прежней жизни он, должно быть, очень сильно насолил Господу или просто родился под несчастливой звездой.

Теперь Блю считал, что безопаснее жить легко и просто. Пока он не связывает себя слишком крепко с кем-нибудь, его жизнь вполне удачна. У него есть друзья и дом, работа и деньги, позволяющие заниматься всем, чем вздумается. Когда он начинает ощущать голод, то всегда находятся женщины, желающие согреть его постель на ночь или на неделю.

Но сейчас ему снова вспомнились слова Элли: от чего спасает стена? Он нахмурился. Последние несколько лет многие упрекали его за выпивку. Лэни прятала от него бутылку, когда считала, что он уж слишком злоупотребляет. Даже Маркус, который не отказывался от пива в субботу вечером и всегда любил пропустить стаканчик виски в конце рабочего дня, пару раз заметил, что, может быть, Блю пьет немного больше, чем надо. Но он никогда не обращал внимания на эти высказывания. Какая разница, что думает Элли? Она чужой человек, просто прохожая.

И все же его беспокоило, что она знала, когда он пьет во время их переписки по электронной почте, и считает, будто бы он прячется за этим. Но внезапная потеря Энни разбила его на части, разрушила его веру, его надежды, даже его способность во что-то верить. В такой боли жило безумие, которого Блю не пожелал бы никому, и он отчаянно с ним боролся.

Блю занялся экспериментами, вечными цветами, окунулся в строительство большой оранжереи, где смог бы точно, насколько это возможно, передать условия тропического леса в Центральной Америке. Он работал по десять, двенадцать, четырнадцать часов в сутки, наняв Маркуса в помощники и приглашая бригады для выполнения той работы, которую они не могли проделать вдвоем. Ночью он открывал бутылку бурбона и осушал ее, чтобы заснуть. Стена из работы и виски. Он возвел ее, чтобы выздороветь. Здесь скрывалась истинная правда. Он, оказывается, не в состоянии иметь дело с реальностью и пока не может повернуться лицом к жизни.

Неужели это так плохо? Ведь что-то вроде этого есть даже в Библии? Что вино надо давать горюющим или сохранять для бедных, чтобы они меньше сожалели о своей судьбе. Может быть. Он не помнит точно. Итак, сидя в темноте, он решил, что, наверное, цепляется за привычки, в которых уже не нуждается. Может, уже безопасно сломать стену и выйти навстречу настоящей жизни. Возможно, он попытается, просто чтобы увидеть. Пора. И даже приоткроет свое сердце, на чуть-чуть, чтобы понять, как это по-настоящему увлечься женщиной — не только сексуально, но полностью. Может, он поцелует ее и посмотрит, что получится.

Как будто читая его мысли, Пайкет ткнулась головой ему в подбородок, тихо мурлыча. Он улыбнулся и провел рукой по ее костлявой спине.

— Она тебе нравится, правда? — Блю взглянул на домик. — Мне тоже.

Что-то очень похожее на надежду шевельнулось в нем, освежающее и мягкое, как большой глоток холодной воды.

— И мне тоже, — повторил он.

Когда она готовила салат на ужин, в дверях показался Блю.

— Тук-тук, — сказал он. — Можно войти?

— Конечно. Хочешь колу или что-нибудь еще?

— Что угодно, только холодное и мокрое, — ответил он, входя. — Сегодня жарко как в аду. Я погибаю!

Элли достала банку "Доктора Пеппера" и налила в стакан со льдом. Он жадно пил, закрыв глаза. Даже в футболке, видавшей лучшие времена, и после целого дня работы в оранжерее ему удавалось выглядеть очаровательно.

— Что-то произошло?

— Я просто решил проверить, как ты. Как продвигается исследование?

Она кивнула, не глядя на него.

— Хорошо. Я думаю, что наконец кое-что начинает вырисовываться. Роузмэри обещала найти дневник.

— Это здорово! Я подумал, может, ты захочешь пойти с нами. Мы с Маркусом и Алишей собираемся сегодня вечером в один из музыкальных клубов. Там есть бармен, который помнит Мейбл. Она там пела раз или два, но главное, что он был в нее влюблен. Ты пойдешь?

— Да! — Она даже не попыталась скрыть восторг. И, улыбаясь, смотрела на него. — Знаешь, даже если это не было бы связано с Мейбл, я все равно пошла бы послушать блюзы.

Он выпрямился и подошел ближе, между ними осталось расстояние в ладонь шириной.

— Да? — Он поднял бровь. — А как начет Маркуса и Алиши? Надо ли мне привлекать их, или ты бы пошла только со мной?

Элли взглянула на него, зачарованно уставившись на загорелые скулы, на очертания его рта.

— Не знаю, — честно ответила она. — Наверное, лучше, если они пойдут.

— Тогда я сделал правильное предложение. — Он одним пальцем прикоснулся к ее плечу, потом отступил. — Я зайду за тобой около половины десятого. — У дверей он обернулся. — Это клуб для черных в основном, если ты собираешься нарядиться.

— Спасибо за предупреждение, — улыбнулась Элли. Она знала, что надеть.

Элли нравился клуб, нравилось здесь все — панели из сосны, простой дощатый пол, слегка вышедшая из моды реклама на стенах. Ей нравились и посетители, которые качали головами, погружаясь в серьезный разговор, или закидывали их назад, хохоча над шутками. Нравился запах виски и сигаретного дыма, пропитавший воздух. Нравились вентиляторы под потолком. Но больше всего ей нравилась музыка. Блюзы всегда опьяняли ее, и оркестр сегодня был очень хорош — двое певцов, электрогитара и саксофон, звонкие барабаны. Они играли, импровизируя и не соблюдая никаких правил, касающихся эпохи или того, что считалось настоящей музыкой, свободно сочетая мелодии и голоса в полнозвучные композиции, которые сводили толпу с ума.

Элли подумала, что сейчас она почти что в раю. Она доверяла своим спутникам, полагая, что им известно, что могут блюзы сделать с человеком, и поэтому не сдерживалась, не пыталась завязать разговор, а просто плыла вместе с музыкой, летала, мечтала, улыбалась, даже смеялась иногда. Какая-то часть ее понимала, что опасно разрушать все барьеры, когда она скрывает столько секретов и сидит с мужчиной, которого хочет и которому должна противостоять, так близко, что иногда чувствует его дыхание на плече или шее.

Но невозможно было не поддаться этому общему настроению в клубе. Музыка, тихие звуки голосов, кружащие над нотами, и глубинное наслаждение, от которого у нее таяло все внутри.

Во время перерыва она со слегка опьяневшей улыбкой повернулась к остальным и по их лицам увидела, что они тоже захмелели, как будто музыка была наркотиком. Алиша подняла стакан и улыбнулась.

— Уф, — сказала она.

— Аминь, — проговорила Элли.

Блю поерзал рядом с ней, и ткань его рубашки задела ее голую руку.

— Итак, доктор Рейнард, — Элли пыталась прикрыться разговором как щитом, — каким образом вы заслужили такое прозвище?

Когда он повернулся к ней, даже в полумраке клуба его глаза блестели почти невыносимо, такие прекрасные, что невозможно было оторваться от них. Дрожь беспокойства прошла по ее бедрам. Впервые Элли заметила, какие длинные у него ресницы, и какие золотистые у них кончики, и как они ловят свет, падающий со стороны бара. Он минуту смотрел на нее, явно не думая о вопросе, потом покачал стаканом и взглянул на Маркуса.

— Наверное, однажды летом я спятил, — сказал он.

— Нет, Элли, он не просто спятил, — подключился Маркус.

Он наклонился вперед и с каким-то удовольствием поставил локти на стол. Элли подумала о фото, где Маркус демонстрировал дикую прическу и туфли на высоченной платформе, и поняла, что он собирается сравнять счет. Блю тоже это вонял.

— Ну давай, давай, — сказал он, со смущенной улыбкой наклоняя голову.

— Ты когда-нибудь знала мальчишку, который сходил с ума по какой-нибудь песне, проигрывал ее снова, и снова, и снова, пока не захочешь его убить? — спросил Маркус, не обращая внимания на Блю.

Элли улыбнулась:

— Конечно.

— Так вот, Блю свихнулся на "Мужественном мальчике". Не важно, в какое время суток — ты, может быть, этого не знаешь, но он никогда не спит, — эта песня гремела из окон его дома так, что звенели стекла.

Представив себе юного Блю с несоразмерными для его возраста длинными руками и торчащими от худобы ребрами, танцующего в большом пустом доме, Элли почувствовала, будто что-то пронзило ее.

— Ведь не на несколько месяцев, — сказал он. — Просто эта песня меня захватила. На пару недель.

— Нет, Элли, на несколько месяцев, — возразил Маркус. — Снова, и снова, и снова. Когда он наконец понял, что существуют и другие песни, которые могут ему понравиться, мы чуть не устроили парад. Лэни стала называть его Блю, и прозвище прилипло.

Блю расхохотался, и это неожиданно удивило Элли.

— Интересно, знают ли эту историю дамы из клуба любительниц чтения?

Алиша засмеялась.

— Мне тоже интересно. Ой, им это понравится.

Блю опустил локти на стол и придвинулся ближе к Элли:

— Должно быть, тебе придется посвятить некоторое время для выяснения моих секретов.

Тот же свет, что касался его ресниц, теперь ласкал линию его носа и падал в ямку над верхней губой. Элли выпрямилась и одернула юбку. Блю заметил этот жест.

— А ты, детка? — спросил он. — Ты танцевала под какую-нибудь песню босиком, напевая в тюбик губной помады?

Он проговорил это тихо, нараспев. Она посмотрела в свой стакан, позвенела кубиками льда.

— Нет, — ответила Элли. — Я тогда была старше.

— Да? — один слог, который скользнул медленно, словно палец в вырез ее платья. — Расскажи мне.

Маркус и Алиша, очевидно, обменялись тайными знаками, потому что в этот момент оба встали.

— Мы скоро вернемся, — сказала Алиша. — Я вижу одну приятельницу, с которой хочу познакомить Маркуса.

Блю даже не поднял глаз, Элли кивнула. Она не заметила, что он придвинул колено и теперь касался ее бедра. Кто-то бросил в музыкальный автомат несколько монет, и зал наполнили звуки "Мужественного мальчика".

Элли рассмеялась, а Блю покачал головой, через плечо глядя на Маркуса, который отходил от автомата с ничего не выражающим лицом.

— Босиком, да? — поддразнивала Элли. Блю поднял бровь.

— Достаточно обо мне. Ты была старше, — напомнил он, прикасаясь пальцем к ее руке.

— В колледже мы делили комнату с одной девушкой, которая встречалась с гитаристом, игравшим блюзы, — сказала она. — Она приглашала меня послушать, но я все занималась. Знаешь, я была хорошей студенткой.

— А что ты тогда изучала?

— Архитектуру, хочешь — верь, хочешь — нет. — Через столько лет Элли сама улыбнулась абсурдности своего выбора. — Я очень любила музыку, но не могла заниматься ею, поэтому и решила, что буду строить здания. Но в колледже студентов расселяли, согласуясь с их интересами и воспитанием, а я много училась играть на разных инструментах, вот и написала в анкете, что больше всего интересуюсь музыкой. — Она пожала плечами, вспоминая. — Я заполучила эту подругу, и все было хорошо, кроме того, что она постоянно пыталась затащить меня на тот или иной концерт или в тот или иной клуб. — Элли невольно возвращалась в воспоминаниях к одному вечеру. — Я училась в штате Нью-Йорк, там было холодно, к чему я никак не могла привыкнуть, и я провалила экзамен по математике, скучала по дому, и у меня даже не было парня. Блю хмыкнул:

— Не похоже на восемнадцатилетнюю.

— Именно. Так что моя соседка вытащила меня, и мы отправились послушать, как играет ее друг. То есть я слышала блюзы и до этого, но не увлекалась ими настолько. В тот вечер… — она замолчала, вспомнив боль, которую ощутила, когда он начал играть, — гитара словно рассказывала историю всего мира, но особенно мою историю. — Она покачала головой. — Это задело меня так глубоко, что я никогда не смогу объяснить. — Она улыбнулась. — Знаешь, кто это был?

Его глаза сверкнули.

— Скажи.

— Лерой Калхоун.

Он запрокинул голову, смеясь так же, как минуту назад, и его освещал золотой свет, придавая ему какую-то беззащитность. Лерой считался одним из лучших блюзовых гитаристов в стране, и его стиль — печальный, глубоко эмоциональный — мог выжать слезу даже из камня.

— И тогда, похоже, твоя судьба переменилась, — предположил Блю. — Ты на следующий же день стала изучать другие предметы?

— Нет мне потребовался целый семестр, чтобы решить, чем заниматься. Закончилось тем, что я поменяла колледж, чтобы изучать музыку с научной точки зрения. И только потом, еще через пару лет, я выяснила, чем хочу заниматься — а именно исследованием жизни музыкантов и тем, чтобы писать о них для таких людей, которые любят музыку, но не могут ее сочинять.

— И как я.

С некоторым чувством вины она подумала, что не очень много внимания сегодня уделяет Мейбл, и осмотрелась, стараясь представить себе, как все здесь выглядело при ее жизни. Кое-что показалось ей знакомым.

— У меня есть фото Мейбл в возрасте шестнадцати лет в клубе. Это не здесь?

— Здесь. Как сказал Маркус, они с Доком дружили. Наверное, именно он пригласил ее.

Элли положила руку на стол, задумавшись о девушке на снимке и гадая, не лежала ли здесь ее рука.

— Что же могло случиться? — размышляла она вслух. — Я просто не понимаю, как она могла пробиться к дверям, которые открывались перед ней, пропуская в огромный мир, — а потом взять и уйти.

— Ты ничего не обнаружила в письмах?

— О, я нашла массу деталей, касающихся ее жизни, о которых ничего не знала, и теперь понимаю, что это была за личность, и это тем более странно. Она не позволяла никому и ничему стоять у нее на пути, но это не была жесткость. Ей помогало врожденное чувство юмора.

— Я действительно думаю, что кто-то ее убил.

— Может быть. Но такое убийство трудно скрыть. — Он сжал зубы.

— Только не в те дни. И не черной женщины. Она могла бы исчезнуть где угодно и когда угодно, и никто даже глазом бы не моргнул.

Элли покачала головой:

— Нет, только не Мейбл. К тому времени она уже становилась известной, и ее особенно любили в тех районах, где жили негры. — Она подняла брови. — Не говоря уже о том, что она ничего не делала без чьей-то галантной помощи. Мужчины ее обожали.

— Тогда, может, она убежала с кем-нибудь?

— Я почему-то так не думаю. Нет никакого подтверждения тому, что она любила кого-нибудь из этих парней. Ни одно имя не повторяется в письмах больше одного-двух раз.

Моя интуиция подсказывает мне, что она просто ушла. Таков был ее выбор.

— Но почему?

— Вопрос на двадцать тысяч долларов Я не могу обнаружить ничего. Должно же быть что-то, какая-то травма, или тайна, или несчастная любовь. Что-то, понимаешь? Но я задокументировала почти всю ее жизнь, кроме шести недель, и не похоже, чтобы там было нечто необычное.

Пришел Маркус.

— Ох, и умеют же эти женщины болтать! Блю спросил:

— И когда был этот шестинедельный провал?

— В середине пятьдесят второго, за несколько месяцев до ее исчезновения.

— Обсуждаете исчезновение Мейбл? — спросил Маркус. Элли кивнула.

— У тебя есть какое-нибудь предположение?

— У Маркуса всегда есть предположения.

— Да, представь себе, — нисколько не смутившись, сказал Маркус. — Подумайте сами. Когда мужчина теряет все — его заставляет пойти на отчаянный шаг гордость, или честь, или какой-то удар, нанесенный его мужскому достоинству. Все эти люди, которые выпрыгивали из окон, когда рушился рынок ценных бумаг или когда выяснялось, что они годами носили женское белье.

Блю спросил:

— Ну а женщины?

В тот же самый момент Элли произнесла:

— Нет, мужчина скорее склонен к тому, чтобы убить свою женщину.

— Правильно, — сказал Маркус. — Мужчина действует как в драме. Но женщина может наказать себя, испытывая чувство вины или любви. Я не могу представить себе, чтобы Мейбл чувствовала себя хоть в чем-то виноватой — значит, это должна быть любовь.

— Ты считаешь, что она наказала себя?

— А что же еще?

— Ты не признаешь версии, что ее могли убить, а тело спрятать, и так никогда и не найти?

— Нет. Она носила в сумочке 38-й калибр и несколько лет ездила по всей стране, побывав в довольно опасных местах. Она знала, как себя вести. — Он жестом заказал новую порцию виски, — Я полагаю, что-то ее терзало.

— Мне эта версия нравится, — сказала Элли. — Может, это была вина. И любовь — какой-нибудь любовный треугольник или что-то в этом роде. Или она так расстроила влюбленного в нее человека, что он что-то с собой сделал.

— Не может быть, — заявил Блю. — У Мейбл было столько мужчин, она не знала, что с ними делать. Я могу согласиться с версией, предполагающей вину за что-то, но не из-за любви. Она была человеком другого склада.

Элли улыбнулась, потому что в его голосе прозвучала нотка раздражения, и она подумала, что все они говорят о давно погибшей певице так, как будто она была их подругой. Казалось, Мейбл на всех производила такое впечатление, что делало ее превосходным объектом для написания биографии.

— Не отбрасывай ничего, — сказала она, — я научилась, складывая кусочки жизней, тому, что у каждого есть и слабое место, и какая-то тайна.

Блю посмотрел на нее со странно серьезным выражением лица.

— Я это запомню, — проговорил он.

Элли подумала о снимке и о том, что он не стал тогда ничего выяснять.

— Может, — сказал он, — Док что-нибудь знает.

— Надеюсь. Я, наверное, просмотрю еще раз все свои записи, чтобы выяснить, не было ли там тайной любви. Это каким-то роковым образом больше похоже на правду.

— Я все-таки считаю, что ты выбрала неверный путь, — с упрямой улыбкой заявил Блю. — Ты теряешь свое собственное время. — Он махнул официантке, чтобы она повторила их заказ. — И я собираюсь сменить тему разговора, поскольку не хочу спорить с красивой женщиной.

Элли улыбнулась:

— Хорошая идея.

— Как продвигается строительство мемориала, Маркус?

— Похоже, что мы успеваем к Четвертому июля. На прошлой неделе привезли плиты, доставили бетон, и уже замостили тротуар. — Его лицо приняло усталое выражение. — Может, когда все закончится, люди успокоятся. Конни Юинг смотрит на меня зверем всякий раз, когда мы встречаемся. — Он покачал головой. — Я действительно считал, что люди будут рады, особенно кто-нибудь вроде Конни, И хотел, чтобы она выступила на открытии, но она отказалась категорически.

— Кстати, о Конни, — сказал Блю, — мы видели у Роузмэри несколько снимков, где вы все вместе на каком-то пикнике.

Элли замерла. Она даже не смотрела на Блю, опасаясь, что выдаст себя, но ощущала благодарность за то, что он завел этот разговор, за то, что почувствовал необходимость для нее найти ответы, связанные с этими снимками, и за то, что проявил доброту и не стал требовать от нее правды. Под столом она прикоснулась к его ноге, и он понимающе пожал ей руку. Когда она попыталась высвободиться, он прижал ее ладонь к своему бедру.

— Пикник? — переспросил Маркус, наморщив лоб. — А кто там был?

— Ты с Джеймсом, Конни, Роузмэри. — Он помолчал. — Энни, ей было около шести. — Взглянул на Элли: — Помнишь, кто еще?

Да, умно. Заставляя ее перечислять тех, кого она помнила, он быстрее поймет, кто ее интересует.

— Имен не помню.

Она на долю секунды засомневалась, в каком порядке называть их и скрывать ли тех, кто значил для нее так много, потом просто принялась перечислять в том порядке, в котором вспоминала:

— Парень с бородкой, парень, похожий на ковбоя, женщина, одетая как хиппи, еще одна негритянка… — Она пожала плечами, как будто это не имело для нее никакого значения. — Вот все, кого я помню.

Маркус был потрясен.

— Это снималось за день до того, как мы уехали. — Он внезапно постарел лет на двадцать, лицо его осунулось, рот печально сжался. — Черт! Я бы хотел посмотреть эти фотографии. — Как будто вспомнив, где находится, он поднял голову. — Но это разрывает мне сердце. — С горестной улыбкой он сказал Элли: — Мой лучший друг и я вместе отправились воевать. Я вернулся, а он нет. Кажется, я так никогда и не смирюсь с этим.

Блю под столом погладил ее руку.

— А ты почему-то ничего о нем не рассказывал.

— Да? — Маркус дернул плечом. — Я знал его чуть ли не с пеленок. Его воспитывала бабка, а она была злее бешеной собаки, так что он все время проводил у меня.

— Ты любил его? — не удержавшись, спросила Элли. Маркус поднял голову.

— Любил. Его все любили. Он был одним из лучших людей, которых я встречал. И самых обаятельных. Он мог бы стать президентом благодаря своему обаянию. — Маркус, казалось, уплыл куда-то в воспоминаниях, потом отогнал от себя эти мысли. — Все давно прошло.

Заговорил Блю:

— Почему Конни так сердится? И почему ты хотел, чтобы она выступила? Ведь ее муж умер от рака?

— Дело не в нем. Ты бы видел Конни в те дни. Господи помилуй! Она была сложена, как… — он замолчал, искоса взглянув на Элли, — как богиня, и всегда такая бойкая на язычок, что все в радиусе ста миль ее хотели. Но она встречалась с Бобби с тех пор, как им исполнилось двенадцать лет, и не обращала на остальных никакого внимания.

— Который из них он? — спросил Блю.

Элли знала. Парень с рыжеватыми волосами, бородкой и гитарой. Бобби Мейкпис. Она молча переживала: а вдруг он окажется ее отцом?

— Почему вы пошли в армию? — спросила она, потом поняла, как бестактно это прозвучало. — Прости. Я не это хотела сказать. Половина парней оказались среди погибших. — Она осторожно высвободила руку, и Блю отпустил ее. — Сейчас это кажется такой глупой потерей.

— Это и была потеря, Элли, — сказал Маркус. — Только двое из тех, кого ты видела на снимке, вернулись домой — я и Бинкл, эта задница.

Блю рассмеялся:

— Бинкл, если тебе интересно, сейчас такой холеный тип, инженер, он просидел всю войну на Окинаве, а теперь хочет прослыть патриотом и утирает слезу, как только услышит о прошлом.

Оркестр снова собирался, и вернулась Алиша.

— Ой, давайте сегодня не будем говорить о памятнике, ладно?

Маркус взял ее руку и поцеловал.

— Мы уже закончили. — Остальным он сказал: — Алиша пострадала от этого достаточно, уж поверьте мне.

Музыканты настроили инструменты, и оркестр заиграл чувственное вступление к "Пересмешнику". Элли закрыла глаза.

— Как мне нравится эта песня.

— Мне тоже, — ответил Блю. — Пойдем потанцуем?

Она подумала о том, почему ей этого хочется. Как хорошо будет почувствовать его объятия, его тело рядом. Она представила себе, как будет раскачиваться в кольце его рук.

Со всей честностью, на которую была способна, посмотрела ему в глаза.

— Нет, спасибо, — тихо проговорила она и добавила для очистки совести: — Я не так уж хорошо танцую.

Он согласно кивнул:

— В другой раз.

Маркус Уильяме вырос на ферме в самом дальнем уголке округа и привык просыпаться до того, как закричит петух, чтобы справиться со своими обязанностями до прихода школьного автобуса, отвозившего его в только что объединенную среднюю школу. Маркус должен был напоить и накормить кур и собрать яйца к завтраку.

В более старшем возрасте из-за этой привычки он стал объектом розыгрышей учащихся из более состоятельных семей, но ему удавалось учиться при этом успешнее большинства из них. Сейчас, приближаясь к своему пятидесятилетию, он продолжал считать эту привычку большим преимуществом.

В это раннее летнее утро он проснулся от пения дроздов за окном, особенно меланхоличного в сером предрассветном воздухе. Где-то у соседей прокукарекал петух, что потревожило сон жены Маркуса. Она немного покрутилась, задев щиколоткой его ногу, тяжело вздохнула и снова устроилась в глубоком гнезде из подушек. Он подвинулся, чтобы провести кончиками пальцев по ее спине. Она может проснуться или хотя бы повернуться к нему во сне, и они займутся любовью, медленно и уютно, как все счастливо женатые пары. А потом Маркус встанет, примет душ и приготовит себе завтрак. Но в это утро она не шелохнулась, даже когда он погладил ее по затылку и провел ладонью вниз по позвоночнику. Последние недели дети доставляли ей много хлопот своими простудами, кашлем и капризами из-за этого. Маркус отвел с ее лица несколько тонких косичек, улыбнулся при виде ее полуоткрытого рта и слегка прикоснулся к виску поцелуем.

Он встал, включил телевизор на кухне и слушал утренние новости об ураганах, забастовках и далеких войнах, пока взбивал яйца для омлета. Серьезная брюнетка доложила о взрыве бомбы в автомобиле в Израиле, а эксперт по погоде радостно предупредил о том, что на Среднем Западе сложились идеальные условия для прохождения торнадо. И за всем этим потоком информации перед ним, как всегда, возник образ Джеймса. Иногда Маркуса тревожило, что Джеймс так глубоко проникал в его сердце, в его мысли, даже спустя тридцать лет. Ясно виделось его лицо, а горе было таким же острым и внезапным, как будто все это случилось вчера. Сегодня Маркус знал: это потому, что накануне вечером они говорили о нем и о тех потерях, что приносит война, в клубе. Устроившись с тарелкой и чашкой горячего, свежего кофе перед телевизором, Маркус переключил все внимание на новости и теперь подумал о Джеймсе так ностальгически-счастливо, как иногда мог думать только рано утром.

После завтрака Маркус шел пешком — это был его обычай — по сельским дорогам в центр города, где строился новый мемориал. Он долго и тяжело "выбивал" его, собирая документы, сравнивая, как служили ветераны из их округа, с тем, как воевали призванные из других частей страны. Маркус рассчитывал на патриотические чувства членов городского совета, прилагая особые усилия, чтобы уговорить летчика времен Второй мировой войны и Бинкла с его чувством вины. Это сработало наконец, и Бинкл отдал решающий голос.

Солнце выглядывало из-за леса на востоке, и его неяркие, туманные лучи падали на все еще сырую землю, где лежали гранитные плиты с гравировкой. Здесь были три панели, которые соединятся вместе, когда их поднимут, и Маркус ощутил боль, прижимая пальцы к треугольным буквам имен, среди которых было имя Джеймса.

Сегодня утром, когда его лицо овевал нежный ветерок, невольно вспоминалось детство и рыбалка на реке Коттон. Джеймса растила бабка, такая же черная и несгибаемая, как нож, выкованный из железа, и мальчик сбегал от нее в более свободный мир Маркуса — где были мама, от которой вкусно пахло, и толстуха бабуля, которая любила петь, и папочка, который брал их на рыбалку ранним утром, и целый выводок ребятишек, спавших как попало на койках, раскладушках и старой двуспальной кровати, иногда вчетвером. Присутствие еще одного ребенка никому не мешало.

У Маркуса было четыре брата и две сестры, и вдобавок он рос в часто меняющемся окружении двоюродных сестер и братьев, детей старшей сестры его матери. Они приезжали, чтобы пожить на ферме, — на месяц, на лето, а то и на несколько лет, задерживаясь по самым разным причинам неудачный брак, или их единственный родитель должен был работать в ночную смену, или из-за какой-то неприятности, в которую угодил ребенок, — город не так добр к негритятам, как деревня.

Но Джеймс был другим, особенным. Задолго до того, как познакомиться с ним, Маркус жалел мальчика, которого встречал на рынке или в церкви, с обиженно поджатым ртом, когда суровая бабка толкала, или тащила его за собой, или пилила за что-то. Маркусу казалось, что она его ненавидит, а он жалел любого мальчишку, которого никто не обнимал время от времени. Он не мог себе представить, как эта сердитая ворона стала бы обнимать Джеймса.

Сейчас он, конечно, знал все. Хэтти Гордон по-своему любила внука и хотела, чтобы он избежал участи своего отца. Маркус не помнил, как оказалось, что его мать стала постоянно присматривать за Джеймсом. Наверное, "Ворона" нашла работу, и о нем некому стало заботиться. В те времена логичнее всего было обратиться к соседке. И с самого начала, когда им обоим было по пять лет, Джеймс и Маркус стали неразлучными друзьями. Они ловили рыбу в реке и ночевали в спальных мешках, отгоняя комаров и глазея на звезды. Они лазали по деревьям или воображали себя пиратами. Становясь старше, они говорили о девчонках на своем особом языке, и даже когда Джеймс, с его харизмой, золотыми глазами и кожей цвета бледной охры, стал пользоваться большей популярностью, Маркуса это не раздражало.

За всю свою жизнь он никогда не испытывал более чистой любви, чем к Джеймсу Гордону. И еще он был абсолютно уверен, как в том, что эта рука — правая, а тот палец — на левой ноге, что Джеймс испытывал к нему точно такие же чувства.

В это прохладное золотистое утро, оставив спящую жену и детей, Маркус прикасался к большой букве Д, выгравированной на черном граните, и ощущал печаль, которую ему никогда не превозмочь. Он поднял голову, оглядывая скаты крыш и спящие окна городка. В своем вечном горе и тоске по другу, который погиб в далеких джунглях, он был не одинок. Были еще Конни Юинг, Роузмэри и Блю.

Блю. В те дни, когда он задумывался об этом, Маркус находил только одну причину своей дружбы с белым, который был на пятнадцать лет его моложе, — это сходство Блю и Джеймса. Не цвет кожи, не возраст и не воспитание, а какое-то сияние в улыбке, какая-то нотка в смехе. Даже какая-то обреченность в выражении его лица и тот соблазн, который он представлял для женщин.

Встав, Маркус позвенел ключами в руке и позволил себе ощутить тихую, спокойную гордость. Благодаря тому, что он не забыл, как работал над этим, мемориал стал действительностью. "Можно увековечить память и о Мейбл Бове, — подумал он, направляясь на работу. — Привести в порядок пару комнат в одном из ее старых домиков или устроить выставку фотографий в библиотеке". Роузмэри будет более чем рада помочь, в этом он уверен, и с выходящей в следующем году биографией, что пишет Элли, все вместе может привлечь внимание туристов.

Он посмеялся над собой: "Памятники — это мы сами. Мы помним — значит, и памятники не нужны".

Стоянки напротив кафе были забиты пикапами, мусоровозами и множеством белых автомобилей с обозначениями различных государственных служб.

— Наверное, мы выбрали неудачное время для встречи, — сказал Блю, сворачивая за угол. — Я забыл, что сюда надо приезжать пораньше. Сейчас все обедают только здесь.

Он снова вывернул руль. Высокая негритянка неторопливо шла по полуденному тротуару, и Элли залюбовалась икрами ее ног. Блю посигналил, а потом выставил руку в окно, чтобы помахать ей. Она наклонила голову, пошевелила пальцами, покачала головой. Блю рассмеялся.

— Признайся, что ты влюблена в меня, милая.

— Отстань! — отозвалась она, но Элли заметила, что негритянка пытается скрыть улыбку.

— Это младшая сестра Роузмэри, — пояснил Блю.

— Да? Я с ней еще не встречалась. Он затормозил у книжного магазина.

— Она работает в суде. Пару лет назад нам пришлось здорово побороться за ту дорогу, что ведет от владений Гвен.

— Почему?

— Ну, эта история уходит корнями в далекое и печальное прошлое. После того как ввели равноправие, эта часть земли, где сейчас живет Гвен, была завещана их семье рабовладельцем, которого замучила совесть.

— Это был твой родственник? Он кивнул:

— Да. Мой троюродный прадедушка, Амброз Рейнард. Он был, судя по всему, настоящим негодяем. Не пропускал ни одной женщины, чтобы не соблазнить ее — белой, черной, рабыни, нищенки. Рассеял своих детей по всей стране.

Элли постаралась не делать никаких сравнений. Блю открыл дверцу, придержал ее для Элли и, должно быть, понял, о чем она думает.

— Только ничего не говори, — улыбнулся он. — Во всяком случае, некоторые из детей получили эту землю, но потом часть документов потерялась, а другая часть перепуталась Мой отец привел все в порядок вместе с Гвен до того, как умер.

— Она не родственница Роузмэри?

— Не близкая. Какая-то пятиюродная сестра или что-то в этом роде,

— Значит, она родня и Мейбл тоже? — Он опустил уголки рта.

— Не думаю. Мейбл была сестрой отца Роузмэри, верно? А эта земля досталась им от матери.

Элли захлопала глазами.

— Как сложно.

— Обычное дело в сельской местности, дорогая.

Он держал дверцу, и она поднырнула под его руку, направляясь в гудящее, словно улей, кафе. Весело звучала музыка кантри, добавляя шума к десяткам голосов, в основном мужских. Две официантки сновали среди столиков, но не торопились, если завязывалась беседа с посетителями, обмениваясь шутками и расспрашивая о детях. Элли заметила, как одна официантка усаживала какого-то старика с его приятелями и, взяв со стола солонку, сунула ее в карман. Дед стал возражать, но было видно, что ему приятно, что его воспринимают всерьез.

Мужчина в светлом льняном костюме нес свой счет в кассу.

— Блю Рейнард! — сердечно проговорил он, показывая в улыбке большие белые зубы. Он протянул руку. — Как поживаешь, парень? Я слышал, кто-то приехал из Стэнфорда, чтобы взглянуть на этот твой тропический бизнес.

Пока он говорил, его глаза оценивающе оглядывали Элли с быстротой врожденного политика. Он кивнул ей. Блю пожал ему руку.

— Здравствуй, Тодд. — Он указал на Элли, послав ей многозначительный взгляд. — Элли, это Тодд Бинкл. Тодд, познакомься с Элли Коннор, известным биографом. Здесь она собирает материал для книги о Мейбл Бове.

"Бинкл!" Элли удалось спокойно пожать ему руку с короткими, но сильными пальцами.

— Здравствуйте.

— Приятно познакомиться.

У него были большие глаза и лицо, когда-то сексуальное, а теперь тяжелое и оплывшее с возрастом. В волосах, слегка длинноватых на макушке, появились седые пряди. У него была явно средиземноморская внешность, греческая или, может, итальянская.

— Вы занимаетесь здесь исследованиями? — спросил он.

— Да.

— Это правильно.

Взгляд у него был какой-то подчиняющий, хотя и выражал искренний интерес. На фото в старшем классе он казался наглым. При личной встрече Элли решила, что скорее он очень притягательный.

— Вы обязательно дайте нам знать, когда выйдет книга, и мы позаботимся о том, чтобы здесь она получила самую широкую огласку. Вы сможете приехать сюда и выступить по радио?

— Тодд владеет местной радиостанцией, к тому же он член городского управления, — сказал Блю, — и постоянно думает о развитии нашего города.

— Это так! — Голос Тодда звучал уверенно. — Если мы собираемся внести свой вклад в развитие Пайн-Бенда, то не можем сидеть сложа руки. Мы должны осуществлять то, о чем мечтаем.

Хозяйка кафе поспешила принять у него оплату по счету. Когда он доставал из внутреннего кармана портмоне, Элли заметила у него на пальце тяжелое золотое кольцо с огромным бриллиантом. Оно не было похоже на обручальное, но с мужчинами никогда нельзя знать наверняка. Разведенный или одинокий подошел бы ей больше, чем женатый. Она не могла даже подумать о том, чтобы разрушить чью-то жизнь, заявив: "Эй, знаете что? А я ваша дочь".

Но со странным чувством сделанного открытия она поняла, что он и в самом деле может быть ее отцом. И наверняка это не так плохо. Она улыбнулась ему:

— Вы правы, мистер Бинкл. И я бы хотела приехать после публикации. У вас есть визитка?

— Да, мэм. — Он протянул Элли рельефную карточку, по цвету гармонирующую с его костюмом. — Я помогу вам продать часть книг.

— Спасибо. — Она заметила, что глаза у него зеленые, как у нее. — Почту за честь.

— Рад был повидаться, Блю. Сообщи мне, что выйдет из этих экспериментов, ладно?

— Хорошо, — ответил Блю. Он помахал кому-то в другом конце зала. — А вот и Док.

Бинкл ушел, и хозяйка взяла меню, чтобы усадить Элли и Блю.

— Не стоит, — сказал он ей. — Мы встречаемся с Доком, вон там.

— Хотите чаю или кофе?

— Чаю, пожалуйста, — ответила Элли.

— Мне тоже.

— Сейчас принесу. — Блю спокойно сказал:

— Он один из кандидатов, верно? — Бинкл. Элли подняла брови.

— Да. Как странно.

Он легко прикоснулся к ее руке.

— Все будет хорошо.

Док встал, когда они подошли.

— Как дела?

— Прекрасно, Док. — Блю легко и изящно пожал ему руку. — Спасибо, что согласились встретиться с нами.

— Не за что. — Когда они устроились в кабинке, Док добавил: — Знаете, всегда приятно поговорить о Мейбл. Не так уж много людей ее сейчас помнит.

— Надеюсь, книга поможет возродить интерес, — проговорила Элли.

Она достала блокнот, в который заносила заметки, и просмотрела вопросы, те, что обдумала вчера. Подошла официантка с высокими стаканами, в которых был чай со льдом, и пообещала через несколько минут принять у них заказ.

— Ой, — сказала Элли, — кажется, мне надо решить, что я буду есть. Какие здесь гамбургеры?

— Прекрасные, — ответил Блю, — но, насколько я тебя знаю, ты больше хочешь жареной картошки.

— Ты меня знаешь?

— Да, дорогая. Док, вы бы подумали, что она ест как птичка, верно? А она лопает как грузчик.

Элли даже задохнулась от такого преувеличения.

— Док, — сказала она, облокотившись о стол, — это ложь.

— Приятно посмотреть, когда женщина ест с аппетитом, — мягко проговорил он.

Его черные глаза одобрительно блеснули, но Элли не поняла, касалось ли это ее аппетита или подтрунивания Блю.

— В этом вы с Мейбл похожи. Она ела, как трое взрослых мужчин, и никогда не полнела. — С ласковой улыбкой он откинулся на спинку стула. — Я, бывало, говорил ей, что к старости она расплывется по-свински.

— Это как раз такой материал, который меня интересует, — сказала Элли и сняла колпачок с ручки, чтобы записать все. — Мне не удалось найти людей, которые бы хорошо ее знали. Роузмэри ее почти не помнит.

Подошла официантка и приняла их заказ. Блю фыркнул, когда Элли попросила принести гамбургер и жареную картошку. Она толкнула его локтем, не глядя.

Док спросил:

— У вас тут нет родственников, мисс Коннор? Я все думаю, что мне ваше лицо очень знакомо.

Вопрос, прозвучавший вскоре после того, как она встретила человека, который вполне может оказаться ее отцом, на несколько секунд остановил ее сердце. Она прижала руку к груди, подумав, что впервые поняла, как себя чувствуют, когда говорят: "У меня замерло сердце".

— Нет, — ответила она, надеясь, что никто не заметил паузы.

— Маркус говорил то же самое, — сказал Блю. Элли пожала плечами:

— Говорят, у нас у всех есть где-то двойник. — Тщательно следя за выражением собственного лица, она заглянула в свои записи и приняла решение. — Ладно, Док, самое важное, что я хочу узнать, — это почему она исчезла.

"Неверный шаг!" Элли видела, как его морщинистое лицо на глазах изменилось и стало напряженным и замкнутым.

— Я не желаю обсуждать это.

Он знал! Она была убеждена в этом, чувствовала настолько, что у нее побежали мурашки по спине, а желудок свело. Но, не споря с ним, она кивнула:

— Это достойно уважения. — Она опустила блокнот и положила на него руки. — Мейбл когда-нибудь влюблялась? Мои исследования показывают, что ее любили много мужчин, но нет никаких свидетельств того, что она отвечала комунибудь взаимностью.

— Мы все любили ее, — проговорил он, снова расслабившись. — Она была хорошенькой, это вы можете видеть, глядя на снимки, но дело не только в этом. Просто когда она входила в комнату, вы не могли удержаться от того, чтобы не смотреть на нее. — Он покачал головой, вспоминая. — Все. Старые и молодые, черные и белые. Без разницы. Она только улыбалась им своей необыкновенной улыбкой, и они все падали.

Элли почему-то взглянула на Блю. У него была такая же харизма. Даже когда он просто сидел вот так, вытянув одну ногу, потому что под столом не хватало места.

— Я слышала об этом, — сказала она и мягко повторила вопрос: — Неужели не было никого, кто привлек бы ее внимание?

— Было несколько человек, с кем она встречалась, — мрачно проговорил Док. — Немного со мной. С парнем из Нового Орлеана, который пел, Она долго поддерживала с ним отношения, то ссорилась, то мирилась.

Он скрутил острым кулечком пустой пакетик из-под сахара. Элли ждала. Наконец Док поджал губы и выдохнул:

— Но был один, которого она по-настоящему любила. Назывался он Персиком. — Прежняя горечь заставила его поджать губы. — Настоящее его имя Отис. Он был из тех мерзавцев, которые всегда плохо кончают, но Господи, стоило только Мейбл увидеть его, и уже ничто не могло остановить ее.

Прошло почти сорок лет, но Элли ясно видела, что имя соперника как будто обжигает рот Дока. Он взял стакан и сделал большой глоток чаю.

— Почему именно он, как вы думаете? — спросила она.

— Я сам себя спрашивал тысячу раз. Он нравился очень многим женщинам. Обаятельный, как сам змей-искуситель, и всегда шикарно одет.

— Так он ее тоже любил?

— Насчет любви — не знаю. Но они встречались. Персик налево и направо хвастал, что Мейбл Бове к нему неровно дышит, хотя и знал, что не следует говорить такого при мне. Да, некоторое время они были как пара голубков. Элли строчила так быстро, как могла. "Отис Маккол, Персик", — записала она своим тонким, как паутина, почерком, а вслух заметила:

— Мужчина, называющий себя "Персиком", должен быть очень уверенным в себе.

— Это прозвище придумала ему какая-то подружка, и оно так к нему и прилипло. Сам он не возражал. Бывало, хвастал, что на вкус он слаще персика из Джорджии.

Блю громко рассмеялся:

— Нахальный сукин сын! Док нахмурился:

— Наверное, я не должен был говорить этого при даме. Прошу прощения.

— О нет! — Элли все еще записывала, но смогла энергично помахать рукой. — Это классный материал.

— Не подумайте только, что она была неразборчива в связях, потому что это не так. Пока она не встретила этого вкрадчивого пройдоху, не думаю, что она спала с кем-то

Элли кивнула. Лично она считала такое маловероятным, но Док явно хотел думать о Мейбл по-своему.

— Моя цель — не публичное разоблачение, — сказала она. — Я просто пытаюсь понять, что она была за человек, живой человек, который написал всю эту великолепную музыку.

Официантка принесла их заказ, от которого еще поднимался пар. У Элли заурчало в животе при виде кудрявых ломтиков картошки на тяжелом керамическом блюде, поставленном перед ней. Блю наклонился ближе.

— Как ты собираешься и говорить, и есть, и делать записи в одно и то же время?

Она подняла руки и пошевелила пальцами:

— А я одинаково хорошо владею обеими руками.

Она намазала котлету кетчупом и горчицей, разрезала ее пополам, посолила картошку и положила блокнот на стол под правую руку. Взяв гамбургер левой, она спросила:

— И когда же она с ним: познакомилась?

Док засмеялся, обнажив зубы, слегка пожелтевшие от времени и табака.

— А ты нечто особенное, девочка, ты это знаешь?

— Спасибо.

Он отрезал кусочек бифштекса.

— Они встретились в пятьдесят первом и могли бы долго быть вместе, но однажды ночью Персика подстрелили возле Хопкинса.

Элли замерла.

— Подстрелили? Когда?

Он нахмурился, пожевал губами.

— Должно быть, в пятьдесят втором. Летом, это я помню, потому что стояла жара.

— Кто это сделал?

— Так никогда и не выяснили. Многие в этом клубе в ту ночь имели достаточно причин, чтобы убить его. Кто-то прятался среди деревьев как раз у входа и выстрелил ему прямо в сердце. Он умер до того, как упал на землю, и никакие женские вопли не могли уже вернуть его. Мы все решили, что это сделал Джек Горейс. Он угрожал Персику уже больше года, а тот все никак не оставлял его жену в покое.

— Мейбл быта с ним?

Док покачал головой. Элли позволила себе попробовать собственную еду, и когда первый ломтик картошки, горячий и соленый, идеально прожаренный, коснулся ее языка, она одобрительно причмокнула.

— Ты был прав, — сказала она, предлагая такой же ломтик Блю.

Он взял его и ухмыльнулся:

— Обычно я не ошибаюсь. Док снова заговорил:

— Мейбл не было в городе, когда это произошло, но утром она вернулась.

— Вы знаете точную дату? — спросила Элли, держа ручку наготове.

Он прищурился.

— Должно быть, где-то в июле пятьдесят второго.

Элли посмотрела на записи в блокноте. Через три месяца Мейбл сошла со сцены в Далласе, и ее больше не видели. Элли прикусила щеку, пытаясь решить, стоит напоминать об этом факте или умолчать? Блю решил за нее.

— Черт, Док, прошло всего три месяца после этого, и она исчезла. Похоже, что горе убило ее музыку.

Док аккуратно положил вилку.

— Это может выглядеть так, сынок. Но Господь свидетель, причина в другом.

— Вы знаете, но не говорите, — сказал Блю.

— Правильно. И более того, никогда не скажу.

— Можете вы по крайней мере объяснить мне, почему не хотите? — спросила Элли. — Это самая трагическая тайна, с которой я сталкивалась за все время своей работы.

Даже через сорок лет его глаза подозрительно затуманились.

— Да, так оно и есть.

— Вы любили ее?

— Любил, мисс Коннор. С того времени, когда она была еще совсем крошкой, до сегодняшнего дня. Она заслужила того, чтобы хоть кто-то хранил ее секреты. Этот кто-то — я.

Роузмэри случайно видела в окно, как Блю поцеловал Элли в кабине своей машины. Как раз посередине жалюзи сверкал солнечный зайчик, и поэтому она наблюдала как бы отдельные эпизоды картины. Разговор, потом это резкое, неожиданное движение и поцелуй — Господи помилуй! — поцелуй, от которого сводит ноги.

За ее спиной Конни тихо проговорила:

— Похоже, они готовы съесть друг друга.

— Что? — подскочила Алиша, выглянула и выругалась. — Я его убью, если он будет плохо с ней обращаться.

Конни протяжно произнесла:

— Ой, я уверена, что он будет очень хорошо с ней обращаться. Ты не услышишь от нее жалоб.

— Конни, не все сводится к сексу, — раздраженно ответила Алиша. — Я говорю о том, что он разобьет ей сердце. Я уже предупреждала его один раз. И ее тоже, раз уж на то пошло.

— Не все сводится к сексу, — согласилась Конни, серьезно поджав рот и продолжая смотреть в окно. — Но к этому сводится все поведение Блю Рейнарда.

Роузмэри встретилась взглядом с Алишей и впервые увидела в ней не молодую и стройную захватчицу, а женщину в своем праве, со своими собственными планами и взглядами на жизнь.

— Он мне нравится, — спокойно сказала Алиша. — Я просто не считаю его таким уж подарком.

— Ты права, — отозвалась Роузмэри и легко прикоснулась к ее руке. — Но что ты можешь сделать, чтобы остановить несущийся поезд? А этот явно сошел с рельс. Нам придется только ожидать крушения, чтобы потом собирать обломки.

Элл и повела Эйприл на короткую прогулку к реке, надеясь встретить миссис Лейсер. Но послеполуденное солнце было еще горячим, угнетающим. Даже вода в реке казалась какой-то густой, и, конечно, никого вокруг не было. Элли позволила собаке немного побегать в траве, а сама стояла, прихлопывая комаров и мошек на потной коже и думая о Бинкле.

Там, в кафе, ей было странно разговаривать с живым, во плоти, человеком, так постаревшим по сравнению со своими школьными фотографиями. В его темных волосах, больших глазах и чересчур полных губах она видела отражение собственных черт Его волосы были подстрижены довольно коротко, и невозможно было понять, вьются ли они, но цвет явно повторял черный цвет ее кудрей.

Эйприл шлепала по воде. Элли облокотилась о дерево и уставилась на мохнатые лапы ели, блестевшие на солнце от влажного воздуха. Когда она впервые увидела фотографии в ежегоднике, то не могла себе представить, чтобы ее взбалмошная мать нашла что-то привлекательное в Бинкле. И все же сегодня, заметив, что при всем его богатстве он легок в общении и проявляет интерес к людям, который кажется искренним, Элли изменила свое мнение. Если он в юности обладал хоть половиной такой уверенности в себе, то наверняка казался привлекательным и мог нравиться.

И по правде говоря, ее набор возможных отцов был совсем невелик Может, сегодня вечером удастся выяснить больше. Вполне вероятно, что Диана влюбилась в кого-то, кто не хотел сниматься или в этот день работал. Да что угодно. И все же Бинкл представлялся наиболее вероятной кандидатурой, и она ощущала странную смесь надежды и тревоги. "Займись делом, Коннор", — приказала она себе. И не двинулась с места. Взглянув через плечо, увидела крышу большого дома и представила себе Блю с руками, обсыпанными мукой, пока он жарит куски курицы для сегодняшнего ужина. Она вспомнила о его просьбе.

Перед тем как высадить Элли, он взял ее за руку. "Сделай мне одолжение", — медленно проговорил он. "Какое?" — "Когда войдешь в дом, не начинай думать обо мне, или о нас, или о чем-то еще, ладно? — Он был серьезен. — Пусть все будет как будет".

Элли тогда кивнула, но как может женщина выбросить такое из головы? Как может хоть кто-то выбросить из головы Блю Рейнарда? Когда он потянулся через сиденье, то приоткрыл рот, и она увидела край его передних зубов и розоватую тень языка, а потом вдруг этот язык оказался у нее во рту, и его волосы касались ее лица, а его палец запутался у нее в кудрях — и все причины, по которым она не должна была его целовать, просто исчезли. Ух!

Целых три дня ее нервы были напряжены до предела и реагировали на все — на каплю воды, упавшую на запястье, на прикосновение травы к босой ступне. Ее сны были горячими и тяжелыми, полными видений сплетенных тел и слившихся губ.

"Прекрати!"

Жара все-таки заставила ее посвистеть Эйприл, и они лениво направились назад по тропинке. Стояла почти гнетущая тишина. Птицы не шевелились на деревьях и не пели. Не колыхалась листва. Даже насекомые затихли.

Это напомнило Элли детство, летние дни, которые, казалось, длились по тысяче лет, и долгие скучные послеполуденные часы в поисках какого-нибудь спасения от жары — у ручья или в глубокой тени деревьев Она подумала, что была ужасно одиноким ребенком и, наверное, Блю был таким же.

Обходя последнюю группу деревьев перед домиком, она заметила Маркуса и Блю, стоявших перед оранжереей. Элли замедлила шаг. Судя по их жестам, они обсуждали какую-то проблему, и Маркус взял лист бумаги, который протягивал ему Блю, потом вытащил из кармана ключи и лениво помахал другу. Блю поднял какую-то коробку и понес ее в оранжерею.

Элли представила себе прохладный, ароматный воздух внутри этого длинного строения, и ноги сами понесли ее прочь от душного домика к оранжерее. К Блю.

Подойдя к двери, она услышала музыку. Остановилась, прислушиваясь. Одно из самых красивых, правда, несколько заигранных музыкальных произведений. Если Элли и сомневалась, стоит ли входить, то эти звуки отмели прочь все ее сомнения. Она открыла дверь и переступила через порог. Музыка охватила ее, печальная и мучительная, удивительно сочетающаяся с этой атмосферой. "Тадж-Махал". Она прошла несколько шагов, но, не увидя Блю, остановилась, чтобы впитать в себя эту необыкновенную гармонию — нарастающие звуки музыки, ослепительную красоту розовых ветвей над головой, приносящую облегчение, прохладу и запах влажной земли и цветов.

Элли подошла поближе к стелющимся побегам розовых и белых орхидей того типа, которые можно увидеть в детских комнатах и за корсажами дам, и попыталась вдохнуть аромат. Они не пахли, но все равно были прекрасны, и она подняла руку, чтобы прикоснуться к одному из цветков.

Внезапно сверху донесся какой-то звук, шипение, которое она не смогла распознать, а потом — дождь посыпался на нее мелкими капельками, освежая раскаленную кожу, увлажняя волосы. Элли подняла лицо, тихо смеясь. Разве бывала она когда-нибудь в подобном месте? Она пошла по тропинке, ныряя под ветки и низкорастущие деревья, по вымощенной гравием дорожке мимо маленьких прудиков с водой медного цвета, окруженных орхидеями в форме пауков, в форме труб и странных, неземных существ. Некоторые были огромными, другие — крошечными, некоторые — красивыми, другие — нет. Наконец сквозь густую зелень она заметила обтянутую джинсами ногу, нагнулась под очередной лианой и уже открыла было рот, чтобы выразить свой восторг. В эту минуту канон закончился, и вокруг воцарилась тишина. Элли чувствовала каждое, свое движение, ясно ощущала, как сгибались ее локти и колени, слышала гул крови в ушах и тихий шум собственного дыхания.

Из колонок загремела музыка Баха, веселое и одновременно горестное произведение, лучший из его скрипичных концертов, праздник и плач — смесь радости и печали, которую можно найти в любом моменте любой жизни. Элли поднялась, отбрасывая волосы с лица, и увидела его. Она замерла, не смея произнести ни слова. Потому что Блю стоял на небольшой полянке на фоне стены из буйно разросшихся орхидей, раскинув руки и запрокинув голову, и дождь серебром омывал его лицо, шею и руки, мочил его рубашку, джинсы и волосы. На его лице застыло такое выражение, которое можно было принять и за глубочайшее горе, и за немыслимую радость. Или за благоговение. Даже можно было представить, что он плачет, растроганный музыкой до глубины души, как и Элли.

И в этот момент она поняла. На земле больше не было такого человека, как он! Никого с таким буйством радости, страсти и горя в душе, с такой смесью красоты и потери, с таким сердцем, полным музыки и цветов! "Подумай, — сказала она себе. — Подумай, каково тебе будет, когда он начнет отстраняться, когда ты поймешь, что не можешь спасти его от самого себя. Когда тебе придется сесть в машину и уехать и вернуться к прежней жизни…" Но это было то же самое, что представлять себе последний день каникул в их первый день. Ты знаешь, что он наступит, но до него еще так далеко! Блю был прекрасен, когда стоял вот так среди цветов!

Пораженная, она, наверное, издала какой-то звук, потому что он повернулся и опустил руки. Его лицо было мокрым и словно светилось. Он не улыбался, просто серьезно смотрел на нее из-под намокших ресниц. Потом скрестил руки, взялся за край рубашки и снял ее одним движением. Бросил на пол и протянул руку Элли. Ее взгляд скользнул по его тонкой талии, потом по груди, и — она захотела стоять рядом с ним обнаженной. Ее ноги пошли сами, и она, подхватив край собственной футболки, стащила ее и бросила. Дождь стекал по ее лицу и груди, собирался в волосах, а потом падал каплями на плечи.

Он сделал шаг, схватил ее, обнял, и Элли ощутила пожар в крови под кожей, когда подняла глаза, чтобы взглянуть на него, на Блю. Он взял ее за подбородок и поцеловал грубо, без изящества, с животной потребностью, и она открылась и впустила его, так же грубо впиваясь в его губы. Он плотно прижал ее к себе. Она положила руки на пояс его джинсов, обняв его и ощущая эластичную ткань его белья, и почему-то эта деталь возбудила ее до крайности. Ей захотелось сорвать с него все, касаться его тела своим телом, и она куснула его губы и опустила ладони на его ягодицы. Его руки тоже скользили по ее спине, по бокам, а его рот — о, его рот! Он целовал, впивался, прикасался и пробовал, и каждое мельчайшее движение выражало неудержимую страсть.

Блю хотел ее!

Это вызвало в ней какое-то неистовство, и она прервала поцелуй, чтобы, не вытирая воды, потоками льющейся по лицу, расстегнуть его джинсы. Он втянул живот, помогая ей, и его ладони скользнули по ее плечам и спине, пока он не нащупал застежку ее бюстгальтера и не расстегнул ее. Элли опустила руки, и он упал между ними. Она отбросила его ногой и притянула руки Блю себе на грудь. Его ладони были слегка загрубевшими, но его рот, когда он опустился на колени и прижался губами к ее соскам, оказался шелковистым и горячим, и она закрыла глаза, испытывая острое возбуждение и закинув голову назад, под струи воды. Ее руки обхватывали его мускулистые плечи, шею, запутались в его волосах.

Он поднял голову, положил руки ей на плечи. Элли посмотрела вниз, закончила расстегивать и начала сдвигать одежду, но, чувствуя его взгляд и не слыша никаких слов, смутилась на мгновение. Она остановилась и подняла глаза, внезапно подумав, что он, может быть, не хочет заниматься любовью здесь, ведь это, в конце концов, его святилище.

— Ты бы предпочел пойти в домик? — спросила она.

— Нет. — Он тихо рассмеялся. Его пальцы гладили ее шею, а глаза ласкали ее губы, волосы. — Я просто хочу посмотреть на тебя.

Его руки опустились ниже, обхватили ее груди. Он наклонил голову, чтобы поцеловать ее ключицу, и слизнул воду, капельками собравшуюся там. Конечно, он не станет спешить. Он никогда не спешит. Он не торопился, исследуя, пробуя на вкус округлость ее плеча, тяжесть ее груди. Элли закрыла глаза, опустила руки на его влажные волосы и позволила своему желанию расти.

— Ты сложена как маленькая куколка, — сказал он и упал на колени, чтобы поцеловать ее живот.

Она слегка наклонилась над ним, прижимая к себе его голову и гладя его прекрасные плечи и волосы.

Внезапно он застонал, и его напряженные руки замерли на ее бедрах. Он опустил голову. Опьяненная, она спросила:

— Что случилось?

Он сел и потянул ее к себе на колени, так что она села на него верхом, и они прижались грудью друг к другу. Элли заметила, что дождь кончился.

— Я просто подумал, как мне удалось быть и таким счастливым, и таким невезучим одновременно.

— Невезучим? — Она захлопала глазами. Он вздохнул.

— У меня нет презерватива.

Она обмякла в его руках и, испытывая смущение, спрятала лицо у него на плече.

— Я чувствую себя глупо.

— Глупо? — Он покачал головой. — Пожалуйста, Элли, не надо. Я умирал от желания. Не передумай теперь. — Он неожиданно наклонился, поцеловал ее в шею открытым ртом, что свело ее с ума. — Пожалуйста, — хриплым голосом повторил он, — не передумай. Я так сильно тебя хочу. — Его руки напряглись. — Сегодня, ладно? Я распланировал все обольщение. Вино, музыка и свечи. — Синева его глаз сияла неотразимо. — Пожалуйста!

Она забыла о смущении, забыла о том, что худая и некрасивая, забыла, что он опасен, и позволила страсти победить. Поцеловала его, не закрывая глаз.

— Сегодня, — согласилась она. Волоски на его груди, упругие и мягкие, прижимались к ее груди, и она прильнула бедрами к его бедрам. — Не могу и сказать, как я разочарована. Если кто-то узнает, твоя репутация кобеля серьезно пострадает. Что ж ты за донжуан, если не имеешь под рукой презерватива в любой момент?

Он тихо рассмеялся, положил руки на ее грудь, нежно поглаживая.

— Обещаю, что оправдаюсь перед тобой.

К тому времени как они добрались до дома Роузмэри, солнце стояло уже низко, и Элли на минутку остановилась, чтобы полюбоваться золотым отсветом на полях вокруг. Она вспомнила о своем собственном доме, о садике, о бабушке. Эти мысли причинили ей внезапную боль.

— Блю Рейнард! — воскликнула Роузмэри после того, как впустила их. — Неужели ты принес курицу из кафе!

— У меня были неотложные дела, — ответил он. — Извини.

Элли постаралась не выглядеть виноватой, когда Роузмэри взглянула на нее — а может, та смотрела просто с любопытством. Элли случайно встретилась глазами с Блю, вспомнила об острой необходимости презерватива и с трудом удержалась от смеха.

Роузмэри переводила взгляд с одного на другого, и Элли подумала, а не отпечатался ли на них этот безумный порыв страсти, видимый для всех из-за припухлости их губ и отметин, которые они оставили на телах друг друга. Даже просто стоя рядом с ним, она ощущала, как между ними бился серебряный пульс, кружась вокруг ее горла, его рук, как будто клетки их тел не могли выносить разделения. Но если Роузмэри что-то и поняла, она этого не показала.

— На первый раз я вас прощаю. Заходите и возьмите себе что-нибудь поесть. Нам сегодня надо много сделать.

Проводив их в большую старомодную столовую, Роузмэри махнула в сторону остальных гостей.

— Думаю, вы со всеми знакомы.

Элли кивнула Конни, Алише и Маркусу. Миссис Нэнс, библиотекарь, весело помахала ей. Сегодня ее очки висели на ярко-розовой ленточке. Флоренс с тарелкой, наполненной одними овощами, улыбнулась им.

— Привет. Элли. Рада снова видеть тебя. Ты уже знакома с моим племянником Брэндоном?

Элли улыбнулась высокому, удивительно красивому парню.

— Ты тот самый, который отправляется в военно-воздушную академию.

Он ухмыльнулся:

— А вы та самая, кто пишет книгу о моей бабушке Мейбл. Из кухни вышла невысокая темноволосая девушка лет пятнадцати-шестнадцати. Она несла большой кувшин с чаем.

— Опять хвастаешь? — сказала она парню.

— Мне не приходится хвастать. Моя мама делает эго за меня.

Девушка улыбнулась и поставила кувшин на стол.

— Здравствуйте, — сказала она Элли. — Я Шона, дочка Конни.

— Шону приняли в Колорадский университет и Йелль, — проговорила Роузмэри, подмигивая сыну. — Я хвастаюсь за всех.

— О! — Элли заморгала. Девушка оказалась старше, чем выглядела. — Ты уже решила, что выберешь?

— Колорадский, — ответила та. — Думаю, мне понравится жить в горах и будет здорово иметь поблизости кого-то из знакомых. — Она улыбнулась Брэндону. — Даже если он несносный.

Блю хмыкнул:

— Элли кое-что выяснила насчет зимы, когда училась в колледже. Вы можете порасспросить ее об этом.

— Это правда, — призналась Элли. — Приготовьте побольше теплых вещей.

— Хорошо, спасибо. Вам понравились снег и зима? Я жду ее не дождусь.

— Оказалось, что я теплолюбива, — как можно дипломатичнее ответила Элли. — Снег красив, но мне нравится только смотреть на него из окна.

— Так, все взяли тарелки, и покончим с едой. У меня миллион фотографий, и не хочется провести здесь всю ночь.

Они наполнили картонные одноразовые тарелки кусками курицы, разными салатами и печеными бобами.

— Я умираю с голоду, — сказал Блю ей на ухо. Она позволила себе быстро улыбнуться ему в ответ:

— Я тоже.

Пока они ели, Роузмэри объясняла цель собрания:

— Почти все здесь знают, что Маркус более трех лет бился, чтобы утвердить мемориал ветеранам войны во Вьетнаме. Четвертого июля состоится официальное открытие, и миссис Нэнс собирается помочь нам с выставкой фотографий, которая разместится в библиотеке. От нас требуется отыскать как можно больше снимков всех ветеранов, живых и погибших, и разобрать их по группам, чтобы можно было демонстрировать.

Она распределила обязанности. Элли поняла, что деление проведено по классам: Конни и Маркус будут разбираться с выпуском 1968 и 1969 годов, самым большим; Флоренс, старшая из них, брала на себя все, что было до этого; Роузмэри и Блю — всех остальных.

Принесенные фотографии аккуратными пачками лежали в разных местах комнаты.

— Пожалуйста, — попросила Роузмэри, — внимательно следите, чтобы пачки не смешивались. Никому не хочется потерять свои фотографии или перепутать их.

Элли ощутила волнение, когда Маркус проговорил:

— Элли, ты не против того, чтобы помочь нам? У Алиши дядя в той стопке, что разбирает Флоренс.

— С радостью.

Стол был освобожден и вытерт, а на кухне варился кофе. Все по группам собрались в разных углах стола с кипами фотографий. Элли подсела к Конни, которая выглядела сегодня мрачной.

— Я хочу пить, — сказала она и, громко скрипнув стулом, вышла из-за стола.

Элли с беспокойством взглянула на Маркуса.

— Я не помешана? Он покачал головой:

— Нет. Просто ей тяжело. — Просмотрев снимки в руках, он извлек фотографию рыжеватого парня с бородкой. — Это Бобби Мейкпис. А Конни даже не попрощалась с ним как следует, — добавил он, когда она вернулась.

Они обменялись взглядами. Конни смотрела гневно. Маркус отреагировал спокойно, не собираясь просить прощения.

— Он не сам пошел, — сказала Конни, обращаясь к Элли. — Его призвали, и он не мог выкрутиться. Отец убил бы его, если бы он сбежал. — Она подняла фотографию и серьезно поджала губы, тщательно подкрашенные после ужина. — Я пыталась уговорить его бежать в Канаду. Я отправилась бы за ним и в Антарктиду, и в Китай. Куда угодно.

Элли увидела, как Маркус положил свою большую руку на плечо Конни, и она слегка расслабилась.

— Я просто взбесилась, когда узнала, что все сбежавшие в Канаду были амнистированы. Разозлилась не на них, а на Бобби.

— Это естественно, — сказал Маркус.

— Знаю. — Она придвинула стопку снимков ближе к себе. — Давай я покажу тебе, Элли, кого мы ищем, чтобы ты смогла помочь.

На два класса набралось двадцать три ветерана. Некоторых Элли узнала. Конни отыскала четкий снимок каждого и расположила их в один ряд.

— Думаю, остальные надо укладывать вниз, к каждому персонально?

Элли ошеломленно уставилась на группу. Любой из них мог быть ее отцом. Она отмела явно не подходивших на эту роль девятерых негров, пятерых очень светлых блондинов — если бы ее рыжеволосая мать родила ребенка от блондина, Элли наверняка была бы светленькой, и троих весьма сомнительных типов, включая коротко стриженного Денниса, который был на снимке, взятом ею из чемодана Роузмэри.

Оставалось шестеро, без Бобби Мейкписа — пятеро. Один из них Бинкл. Из оставшихся четверых одного убили во Вьетнаме, один погиб в автокатастрофе. Еще один занимался бакалейным бизнесом в Далласе. И последний был покойным ныне мужем Конни.

Это напугало Элли. Она исподтишка взглянула на дочь Конни.

— Она похожа на вашего мужа? Лицо Конни смягчилось.

— Вылитая копия. Его зеленые глаза. Ты заметила, какие красивые у нее глаза?

— Да, — вежливо солгала Элли. Ее собственные глаза тоже были зелеными.

— Ой, посмотри, — сказала Конни Маркусу. — Помнишь этот старый автобус? Ну и руина. — Она повернула фото так, чтобы Элли увидела поблекший цветной снимок школьного автобуса, расписанного цветами и символами мира. Яркие занавески красовались на окнах. — Это те ребята, о которых мы вам рассказывали, хиппи. Им так и не удалось починить свою колымагу. Автобус остался стоять там, как раз рядом с пастбищем Джорджа Рида. И он вывез его через год или позже.

Элли фыркнула:

— Для меня это все звучит как анекдот.

— А все это было на самом деле. — Конни передала ей еще один снимок. — Вот некоторые из них. Большинство быстро уехали, автостопом или еще как-то, но водитель и две девчонки задержались почти на все лето. Помнишь, Маркус? — Она и ему дала фотографию. — Как звали ту девчонку?

Две девушки подросткового возраста стояли на фоне автобуса обнявшись. На одной были шорты и майка, на второй — просвечивающая юбка и блузка. Обе босиком. Элли перевернула снимок.

— "Диана и Сюзи", — прочитала она.

— Но мы не называли ее Сюзи. — Конни улыбнулась Маркусу.

Он ухмыльнулся, немного смущенно взглянул на Алишу и ответил:

— Рапунцель. У нее были самые красивые волосы, которые я когда-либо видел.

Элли снова посмотрела на обладательницу густых светлых волос. Девушка почти заблудилась в них.

— Я всегда хотела иметь такие волосы, — сказала она. — Чтобы небрежно отбрасывать их назад.

Конни засмеялась.

— А другую звали Диана, — медленно, словно вспоминая, проговорил Маркус. — Она была такая милая, немного рассеянная. — Он вытащил снимок из стопки и подал его Конни. — Помнишь?

Элли уже около двух часов слушала, как они вспоминали других людей, но было очень странно услышать произносимое вслух имя ее матери.

— Да, она действительно была милая. — И Конни небрежно передала фото Элли. — Я завидовала тому, что она такая худая. Роузмэри, ты ее помнишь? Диану?

— Конечно.

— Как была ее фамилия?

Тугой комок забился в груди Элли, и она уставилась на снимок, молясь, чтобы они не вспомнили.

— Не помню. Что-то ирландское. Подходило к ее рыжим волосам.

"Коннор, — подумала Элли. — "Воин Сотни Битв" по-ирландски".

Голос Блю прозвучал неожиданно и немного странно:

— А можно мне взглянуть? Худая девушка с ирландской фамилией? — Он взял предложенное фото. — Хорошенькая.

Элли внезапно подумала, что почти все в этой комнате знали ее мать, разговаривали с ней, слышали ее смех и голос. На мгновение это погрузило ее в такую глубокую, невыносимую печаль, что она почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Она смотрела на молодую женщину с чистой белой кожей и пухлыми губами, с не стесненной ничем грудью под хлопковой блузкой. "Ой, мама! — подумала она. — Почему ты ушла так быстро?"

Элли вспомнила, что совсем не ищет своего отца. Движением естественным и спокойным, какое только могла изобразить, она положила снимок.

— А где здесь ванная? — спросила она Конни.

— Вон там, детка. Сверни налево от кухни и увидишь.

Он повел ее наверх, в свою спальню, где все было смято, отбросил покрывало и упал на кровать.

— Иди сюда, — сказал он, и его губы изогнулись в легкой многообещающей улыбке. Элли подошла, он обхватил ее, сплетя их руки и ноги, и поцеловал так, словно пил живую воду с ее губ. И она позволила себе все, отдалась мастерству дамского угодника, тому изысканному, взрывному, почти болезненному наслаждению, которое он дарил. Его большие руки были то нежны, то нетерпеливы, и он рассмеялся, когда они чуть не упали с кровати.

Элли, которая никогда не была красавицей, лежала на смятой постели в комнате, освещенной лишь одним ночником, и чувствовала себя такой же величественной и прекрасной, как та женщина, что позировала Тициану. Ее тело болело в местах потертостей, а мышцы ног и плечи дрожали от напряжения. Но кожа как будто звенела, и вся она таяла от удовлетворения.

Засмеявшись горловым смехом, она повернулась к нему.

— Господи, спаси! — выдохнула она, кладя ладонь на его бицепс. — Ты — мастер, специалист высочайшего класса, король постельного искусства.

— Мне нравится, что ты заговорила, — сказал он. Открыл свои пронзительнояркие синие глаза и серьезно взглянул на нее. — Дело не во мне, сладкая. Это не обычная процедура. — Он провел пальцем по ее носу. — Между нами происходит какая-то чудовищная химическая реакция.

Из-за того, что его красивый рот был так близко и она думала об этом так часто, Элли поцеловала его. Он ответил ей с той же ласковой нежностью, и ее грудь словно пронзила крошечная стрела.

— Расскажи мне, почему ты так заинтересовалась музыкой, мисс Бархат?

Она рассмеялась:

— Даже не начинай, Ларри.

— Но ты действительно бархатная. Мне нравится. Хотя я, кажется, могу понять, почему тебе не нравится Бархатный Кондом.

Он начал смеяться, уткнувшись ей в шею. Элли почувствовала, что тоже сейчас расхохочется, и сдержалась.

— Не заводи меня снова.

— Музыка, — напомнил он.

— А, да. Это просто. Знаю, что тебе трудно будет в это поверить, но я была самым некрасивым ребенком на земле.

— Почему, могу поверить. — Он с улыбкой погладил ее по животу.

— Ну спасибо. — Она закатила глаза. — Слишком много волос, большой нос, худая как палка. — Элли пожала плечами. — Можно и не говорить, что даже без "бархатной" ипостаси меня не приняли бы ни в одну компанию.

— Понятно.

— Поэтому я занялась музыкой. Я пела в хоре, играла на инструментах и путешествовала с марширующим оркестром.

— У-у. И приговорила себя к вечной девственности?

— Ага. Но мне это во многом помогло. Я стала ездить, принимать участие в соревнованиях в больших городах и останавливаться в отелях вместе с другими вечными девственницами.

— А что ты играла?

— Всего понемногу. Уроки фортепиано с шести лет, кларнет с третьего класса, в средних классах заболела виолончелью и переключилась на саксофон в старших. Да, и я пела партию альта в церкви и школе. — Он поднял брови:

— А говоришь, у тебя нет музыкального таланта. — Элли рассмеялась:

— Нет! Я могу вести мелодию и неплохо играю, но я родилась без музыкального гена. Я люблю музыку, но любовь не превращает человека в музыканта. — Она посмотрела на Блю, любуясь тем, как сияют его волосы в свете ночника. — А ты?

— На самом деле то же самое. Но только не девственность. Я был крутым, знаешь ли.

— Готова поспорить, что ты был одним из этих бунтарей-одиночек. Черная кожа и сигареты.

В его глазах блеснула искорка.

— Ага. Джеймс Дин, с головы до пят. Но дело в том, что мне действительно нравилось учиться. Сестра Роузмэри Флоренс открыла для меня Баха, когда мне было четырнадцать, и потом я прослушал всех великих композиторов. Я знал, что у меня нет таланта, но все равно был счастлив.

— Великие композиторы, да? Я играла их произведения на фортепиано.

Внезапно у нее заурчало в животе. Громко. Она засмеялась.

— Кажется, я наработала себе аппетит.

— Ты? Голодна? Какой сюрприз! — Он хмыкнул, положив руку ей на живот. — Я сам умираю с голоду. Пойдем поищем чего-нибудь.

Он встал и потянулся, а Элли осталась лежать, любуясь его стройной и высокой фигурой. Он кинул ей свою рубашку, а сам влез в джинсы. Элли спустилась с ним по ступенькам.

Только услышав, как у задней двери скулит Саша, Элли вспомнила об Эйприл.

— Блю, мне надо срочно выпустить собаку!

— Ладно. — Он достал из буфета пакет шоколадного печенья и налил два стакана воды, подав один Элли. — Давай это и сделаем. Потом она может прийти сюда. — Он наклонился и поцеловал Элли, затем отворил дверь. — Хочу, чтобы сегодня ты спала в моей постели.

— Я не могу идти в таком виде!

— Конечно, можешь. Никого нет на мили вокруг. — Она засмеялась:

— Ну, как скажешь. — Полы рубашки закрывали ее до середины бедер. — Но у меня не такие жесткие пятки, как у тебя. Как насчет шлепанцев?

— Здесь их нет. — Он вынул печенье, держа его как приманку. — Пошли, моя девочка.

— Ну ладно. — Она вышла за ним в глубокую, не нарушаемую ничем тишину ночи, с миллионом звезд, сверкающих на очень темном небе. Глубоко вдохнула и призналась: — Я обожаю тишину.

— Я тоже. — Он протянул пакет, и Элли достала пригоршню печеньиц.

— Все свое детство я не могла дождаться, когда же выберусь куда-нибудь. А когда это случилось, обнаружила, что большие города мне не по вкусу.

— Мне нравятся города. Движение, энергия, но здесь мне нравится больше. А в город всегда можно съездить. Вот наоборот сделать труднее… И я все думаю, что будет с Брэндоном? Он отправляется в ВВС, это смело и накладывает определенные обязательства. Он не сможет потом вернуться домой.

— Он очень привлекателен, — заметила Элли. — Похож на Тапэка Шакура, но с волосами.

Блю рассмеялся:

— Ты права. Никогда раньше не замечал этого. — Он взглянул на нее. — Тебе нравится рэп? Он как-то не вписывается в твой стиль.

— Это моя работа — уделять внимание всему, что происходит в мире музыки. — Она задумалась, жуя печенье. — Не могу сказать, что мне нравится рэп. Критики правы — в основном он женоненавистнический, антисоциальный и воспевает насилие, но лучшие вещи — это мучительная и очень мощная поэзия. Гибель Тапэка я восприняла как личную трагедию. Выплакала себе все глаза.

— Я удивлен, мисс Коннор. Он был дешевым гангстером.

— Может быть. — Она пожала плечами. — Но еще он был красивым, молодым и очень талантливым. Некоторые его песни… — Она замолчала, когда они подошли к ее крыльцу. — Прошу прощения. Не надо мне продолжать. Это все еще больная тема.

— Для тебя, кажется, все погибшие музыканты — больная тема.

Элли кивнула:

— Вполне возможно.

Внутри громко тявкнула Эйприл, ей ответила увязавшаяся за ними Саша, царапаясь в дверь. Блю открыл дверь, и Эйприл выскочила, кинулась в траву и распростерлась с почти слышимым вздохом облегчения.

— Прости, детка. — Элли дала ей печенье. — Это Блю виноват. Он меня отвлек.

Эйприл проглотила печенье, лизнула руку хозяйки и понеслась вверх по холму, задираясь и кувыркаясь с Сашей, забегая вперед и возвращаясь.

— Собаки здорово разговаривают без слов, — сказала Элли.

— Да. Язык тела.

Он обхватил девушку за плечи, и, к ее изумлению — она-то решила, что физический жар остыл, — Элли ощутила немедленный отклик. Блю повернулся к ней, обнял и поцеловал. Его руки подняли подол рубашки, и ее ягодиц коснулись прохладный ночной воздух и его пальцы.

— Мне нравится язык тела.

Она протянула руки и обхватила его орган.

— Мне тоже, — выдохнула она. — Но клянусь, если мы опять займемся любовью, я не смогу ходить несколько дней.

— Я тоже, — признался он и взял ее за руку. Они прошлись немного, и он произнес: — Твоя мама была очень хорошенькой.

— Да.

Прежняя печаль опять перехватила ей горло, но поскольку ее не надо было скрывать, чувство потери казалось уже не таким сильным.

— Что с ней случилось?

— Она приехала домой на Рождество, родила меня, а потом снова сбежала, когда мне было шесть месяцев. Бабушка говорила, что она все время горевала, и неудивительно, что в следующий раз о ней услышали, только когда в дом явился полицейский с просьбой идентифицировать тело по фотографии. Она приняла слишком большую дозу героина.

— О Боже! Как это печально!

— Я всегда думала над тем, почему она была так несчастна? — Элли покачала головой. — Для этого не было никаких видимых причин, понимаешь?

— Ты историк и поэтому пытаешься найти ответы, но это не означает, что они существуют.

— Я знаю, но не могу не искать.

— Мне повезло.

Он взял ее за руку и повел назад в дом, где они ели и говорили о другом, потом вернулись в кровать для того, чтобы в последний раз, очень-очень нежно заняться любовью. Она заснула, свернувшись калачиком в кольце его рук.

Выведенная из равновесия утренней сценой и ощущением, что все каким-то образом распутывается, Элли не смогла остаться в домике и работать. Выбравшись в сильный дождь, она направилась в библиотеку и обнаружила, что там никого нет, кроме седой помощницы, сообщившей ей новость: миссис Нэнс на несколько дней уехала в Остин навестить свою племянницу.

Элли поблагодарила ее и пошла наверх, стряхивая капли дождя.

Сегодня утром она решила посвятить тайне исчезновения Мейбл еще неделю. Если к этому времени ей не удастся выяснить, что произошло, она напишет книгу без этих фактов, сделав тайну пикантным моментом материала. Надо сконцентрироваться и поставить перед собой цель.

Но вначале она взяла школьный ежегодник, чтобы взглянуть на мужа Конни Юинг, и начала с того, который уже был ей знаком, где в выпускном классе учились Маркус, Конни и Роузмэри. Никакого Юинга. Ни в старшем, ни в младшем классе. Но она обнаружила фото неуклюжей девчонки с дико торчащими кудрявыми волосами, по имени Тина Юинг. На ней были овальные очки, искажающие лицо, но Элли ощутила некоторое волнение, глядя на эти волосы.

Оставив книгу на столе, она пошла к полкам и взяла ежегодники за предыдущие годы. И обнаружила Юинга в выпуске 1966 года, в последнем классе, учившемся при сегрегации. Его волосы, подстриженные очень коротко, не могли ничего ей подсказать. Но у него были высокие скулы и прямой нос настоящего американца и какое-то напряженное выражение лица, что наталкивало на мысль о некоторой нестабильности его характера — черта, которую, похоже, любила ее мать. Он был явным кандидатом в отцы. Элли просмотрела страницы, посвященные внеклассной работе, и обнаружила, что он увлекался спортом — на одном из снимков она увидела его в футбольной форме со шлемом под мышкой. На втором он красовался в коротеньких баскетбольных шортах. Это заставило ее улыбнуться — по сравнению с теми длинными, мешковатыми шортами, что носят сегодня, его форма выглядела вызывающе. Но зато она давала возможность увидеть его тело — высокое, стройное и сильное. Худое.

Элли сделала ксерокопии всех снимков и поставила ежегодники обратно на полку, гадая, как бы выяснить кое-что еще. Она, конечно, могла открыться и просто спросить, но это привело бы к Конни и ее дочери Шоне. Как они к этому отнесутся? Элли знала, что в то время внимание Конни занимал Бобби Мейкпис. А Джордж уже умер, и ему не повредит, если окажется, что Элли его дочь.

И все же она не хотела открываться. Пока нет. Через пару дней будет новая встреча любительниц чтения. Она тогда расспросит Конни о ее муже и, может, сумеет выудить какую-нибудь информацию. "Займись делом, Коннор", — сказала она себе.

Думая вчера о Мейбл, Элли снова наткнулась на пробел в шесть недель, которые словно выпадали из жизни певицы. Казалось, тогда Мейбл испытывала очень сильное отчаяние и скрывалась где-то, чтобы залечить раны. Но чем это было вызвано? Крушением любовных отношений с Персиком Макколом? Это предположение пришло к Элли сегодня, когда она полудремала, прижавшись к Блю. Она должна прочитать материалы о смерти Персика. Газета посвятила этому всего несколько строк. Он был преступником и вдобавок черным. В 50-е годы газета не стала бы печатать большой материал о его смерти. Это описывалось как пьяная драка, закончившаяся фатально.

Элли нахмурилась. Разве Док не говорил, что Персика подстрелили возле бара? Запомнив имена, упомянутые в статье, она закрыла подшивку и под дождем отправилась в маленький полицейский участок. Дежурный сержант, высокий и подтянутый, со стального цвета волосами и темными глазами, выслушал ее со скептицизмом офицера по отношению к гражданскому лицу, но потом позволил уговорить себя и повел ее в архив.

— У нас тут происходит не так много убийств, — заявил он, открывая ящик. — И девяносто процентов из них — это ревнивые любовники, убирающие соперников, и тому подобное.

Элли кивнула.

— Думаю, это было убийство того же типа.

— Похоже, мэм. — Он перебрал папки и достал одну, очень тонкую. Открыл ее. — Да, — сказал офицер, проглядывая материалы, — тут немного. Убит возле клуба Хопкинса 11 июля 1952 года. Субботний вечер. Выстрел прямо в сердце. Умер еще до того, как упал.

— Оружие нашли? — спросила Элли.

Он пролистал рапорт, вынул одну страницу, цыкнул.

— Не похоже.

— Вы можете сказать, из какого оружия его застрелили?

— Маленький калибр. С близкого расстояния. — Он нахмурился. — Хм. Тогда, должно быть, это кто-то, кого он знал. Кто, как он считал, был рад его видеть.

Лицо Элли ничего не выражало.

— С ним кто-то был, когда это произошло? Какой-нибудь свидетель?

— Целая куча, но все молчали. Никто не был арестован.

Элли вышла на улицу, вставила ключ в замок зажигания и замерла, глядя на расплывающийся от дождя мир вокруг нее.

— А, Мейбл, — сказала она вслух, — что же мне делать, если его убила ты?

Сегодня уже ничего нельзя выяснить. Алиша пригласила их с Блю на ужин. Это заставило Элли испытать новый приступ неловкости, и она сидела, раздумывая над этим и не заводя машину.

Она чувствовала себя так, словно спала последние несколько недель и очнулась от колдовства только сегодня утром. Внезапно крайний срок сдачи материала приблизился вплотную, и она поняла, что совсем ничего не выяснила о своем отце. И потом, рано или поздно ей придется возвращаться к прежней жизни. К следующему проекту. Продолжать существование.

По дороге промчался грузовик, обдав ее машину водой, и Элли подумала, что не хочет никуда ехать. Это было как в ту ночь на веранде. Она хотела только сидеть там, пить бурбон и слушать его голос.

А сейчас ей хотелось оставаться здесь, в этом промежутке времени, когда она любит мужчину, которому нужна и который заставляет все ее существо петь.

Но, сидя в своем надежном маленьком "бьюике", она поняла, что дело не только в этом. Она не хотела покидать этот городок, в котором снова стала самой собой, где у нее, непонятно по какой причине, завязались более глубокие отношения. Она не хотела оставлять Пайн-Бенд с его невеселой историей или Роузмэри, Конни, Алишу и Маркуса? Если бы она не позволила себе связаться с Блю, то могла бы остаться, но, как обычно, продемонстрировала настоящий талант принимать неправильные решения.

Дождь барабанил по крыше, и она вспомнила, как Блю стоял утром в дверях и запах виски на его губах. Вот что лежало в основе ее сегодняшнего самокопания, и если бы она была честна сама с собой, то признала бы это.

Она со вздохом завела машину. Если через пару недель придется покинуть город — а она очень сильно сомневается в том, что задержится дольше, — то нужно наслаждаться тем, что осталось. Грешно тратить время на уныние.

Блю проснулся в самый тихий час ночи и обнаружил, что он в кровати один. На мгновение, одурманенный виски, который он выпил у Маркуса, он решил, что Элли его уже бросила, и протянул руку. Ее место было теплым. Наверное, она вышла в ванную.

Пайкет на его подушке повертелась, ударившись мордочкой о его макушку, и он улыбнулся, убирая голову.

— Глупая кошка. — Он осторожно погладил ее по костлявой спинке.

Элли не вернулась ни через пять, ни через десять минут. Тогда Блю встал, надел джинсы и, подхватив кошку, отправился на поиски. Ее не было на кухне, хотя он заметил, что она наливала себе чаю. Он проверил веранду. Пусто. Выглянул из окна, но в ее домике было темно. Наконец, позволив кошке устроиться у него на шее и мурлыкать в ухо, он стал подниматься на чердак.

Элли не сразу услышала его. Блю стоял в дверях, ошеломленный тем, что увидел. На ней была только одна из его рубашек, задравшаяся с одного боку, открывавшая бедро, явно голое. Волосы она убрала в небрежный узел, и, как всегда, из него выбивались локоны, которые падали ей на лоб и шею, и эта картина тотчас вызвала в нем желание, потребность провести ладонью по этому голому бедру, прильнуть губами к шее над ухом, где вилась темная прядь. На ее лице было задумчивое, очень печальное выражение.

— Должно быть, углубилась в мысли, — проговорил он, усаживаясь на стул напротив нее.

Она слабо улыбнулась, повернув к нему голову, но все ее тело оставалось расслабленным, ноги закинуты на перила, руки свободны.

— Немного, — призналась она. — Здесь очень хорошее место для раздумий. Отсюда все кажется таким легковыполнимым.

Пайкет оставила Блю и, обойдя собак, запрыгнула к ней на колени.

— Ты подкармливаешь ее печенкой? — спросил он.

— Нет, конечно. — Элли прижалась лицом к шее Пай. — Ты моя милая.

Блю хотел спросить, что казалось ей таким невыполнимым, пока она не поднялась сюда, но потом решил, что если она захочет, то сама расскажет. Он поставил босую ногу на стул рядом с ее бедром, ощутив легкое, приятное электрическое покалывание, положил голову на перила и посмотрел на небо.

— Здесь так здорово. — М-м…

Они долго сидели молча в темноте. Блю думал о разном, глядя на звезды.

— Одна из этих звезд названа в честь моей жены, — сказал он. — Знаешь, ты посылаешь шестьдесят долларов, а они тебе — документ с изображением и местонахождением звезды.

— Правда? Какой славный памятник. А где она? — Он повернул голову.

— Сейчас не видно. Под линией горизонта. — Странно, было совсем не больно думать о ней, когда его нога прижималась к теплой ноге Элли, а вокруг царила ночная прохлада, и легкое возбуждение охватывало его.

Он вспомнил о том, как они ужинали у Маркуса и Алиши. Элли любит детей и очень шумно играла с ними, что заставило Алишу почувствовать к ней еще большую симпатию. Джеймс расплакался, когда его стали отправлять спать, и Элли пришлось пойти вместе с Алишей почитать ему книжку.

Но на протяжении всего ужина и приятного времени после, когда они все сидели на заднем дворе и слушали стрекотание кузнечиков и цикад, между Элли и Маркусом образовалась какая-то странная напряженность.

— Что у вас с Маркусом? — спросил Блю. — Что?

Он поднял голову, чтобы видеть ее лицо.

— Ты же слышала. Или у вас безудержный секс втайне от всех — в чем я, по гордыне своей, сомневаюсь, поскольку ты слишком устаешь после меня, или вы скрываете что-то еще.

— О чем ты говоришь?

Он тихо рассмеялся и положил руку ей на щиколотку.

— Да ну, Элли. Думаешь, я ослеп? Вы были так вежливы друг с другом, как в романе Джейн Остин. — Он заговорил фальцетом: — "Мистер Уильяме, не будете ли так любезны передать мне чашку чаю?" — "Конечно, мисс Коннор, почту за честь".

Элли рассмеялась.

— Ты сочиняешь.

— Врунишка. — Он поднял ногу повыше, заставив рубашку на ней задраться еще больше. — Вряд ли вы готовите какой-то сюрприз, поскольку день рождения у меня только в августе.

— А, все ясно. Август. Я должна была догадаться, что ты Лев.

Он усмехнулся:

— Не пытайся сменить тему. — Большим пальцем ноги он еще выше задрал рубашку, приоткрыв интригующую затемненность. — Мы говорим о какой-то тайне.

Элли крепко ухватила кромку рубашки и одернула ее вниз:

— Может быть. — Она нахмурилась. — Блю, как ты думаешь, Мейбл могла бы убить Персика?

Он наклонил голову.

— Вы такая простая и понятная, мисс Коннор. — Ему удалось как следует захватить край рубашки пальцами ног, и он быстро дернул ее вверх, открыв гораздо больше, чем бедро. — Мм-м. — Он поиграл бровями. — Что у тебя там еще?

— А вы думаете только об одном, доктор Рейнард, — ответила она, со смехом хватая его за ногу и сбрасывая ее со стула.

— Да?

— Да.

Она искоса взглянула на него, и от этого его бросило в жар, а еще от того, что в ее голосе прозвучало обещание. Она стремительно скрестила руки, взялась за края рубашки и сняла ее через голову. Потом распутным жестом, от которого он совсем ошалел, она швырнула рубашку через перила и откинулась назад.

— Так лучше?

Он не шевелился, позволяя огненной страсти захватить себя полностью. Лунный свет рисовал резкие тени на ее теле, темные туманные полукружья под каждой грудью, небольшое темное пятно под пупком, геометрически правильное в тени ее бедер.

— Это такой план, чтобы отвлечь меня? — спросил Блю, и его голос сорвался.

Ее веки медленно опустились, ноздри затрепетали, и он понял, что она умирает от желания ощутить на себе его руки.

Но ее голос звучал сдержанно, а руки были раскинуты в стороны.

— Не знаю. Он срабатывает?

В игравших бликах света ее шея казалась кремовой. Его взгляд привлекли соски, возбужденные и увеличенные тенью, и он облизнул губы, зная, что она смотрит на него. Легкая дрожь пробежала по ее коже, и он почувствовал это.

— Да, — сказал Блю. — Срабатывает.

Он раздвинул ее ноги, встав на колени между ними, прижимаясь к ней, а губами — к ее шее. Она засмеялась и обхватила его, притягивая к себе для поцелуя.

— С тобой так легко справиться, Блю Рейнард.

— Только со мной?

Он взялся за ее ягодицы, противясь поцелую, сжимая губы так, что их покалывало от предвосхищения, а его дыхание смешивалось с дыханием Элли. Ее груди терлись о его обнаженную грудь невыносимо приятными толчками, и даже сквозь джинсы он ощущал, как она пульсировала от желания.

Они не отрывали глаз друг от друга и, казалось, замерли на долгое-долгое время, крепко сжимая руки. Потом гул страсти заглушил все, и Блю лизнул ее пухлую нижнюю губу. Снова, на этот раз верхнюю. Она выгнулась, извиваясь, и он застонал. Потом наконец поцеловал ее открытый голодный рот, притянул к себе на колени, с наслаждением услышав ее вскрик. Она беспомощно всхлипнула и укусила его за губу. Стоя на коленях, прервала поцелуй, потянулась к его молнии, потом замерла.

— У меня в кармане. — Его голос звучал хрипло. — Как раз… в переднем.

— О, мне нравится, когда мужчина подготовлен. — Она сунула руку ему в карман, и теперь ее пальцы стали бродить повсюду. — Забавно, я не могу его найти.

— Тогда мне придется терпеть.

— А, вот он.

Она держала пакетик во рту, а сама продолжала начатое — стягивала с него джинсы. Он помог ей, и теперь они оба стояли обнаженные под звездным небом.

— Позволь мне. — Элли зубами разорвала пакетики взяла кондом ртом.

Когда она подняла голову и веки ее были тяжелы от желания, он удержал ее руки.

— Еще нет, сладкая. Мной так легко управлять.

Он сел, держа ее руки за спиной, и мягко усадил к себе на колени. Потом наклонил голову и сильно втянул ртом ее соски. Она сдавленно вскрикнула и, засмеявшись, выплюнула кондом.

— Хочешь, чтобы я задохнулась?

Он хмыкнул и стал ласкать ее медленно, долгими прикосновениями, как она любила, целовать, положив ее голову на сгиб руки, и когда почувствовал, что момент настал и она готова, ворвался в нее. Глубоко. Сильно. Держа ее так.

Теряя голову, но не желая останавливаться, он целовал и целовал ее, пил ее дыхание, касался ее волос, спины, грудей, пока мог сдерживаться. А потом она стала биться, прижимаясь к нему, и он потерял себя, но обрел ощущение целостности.

Когда все было кончено, он упал на спину, задыхающийся и ослабевший, а Элли сверху, безвольно склонив голову на его плечо.

— Можно умереть во время такого оргазма, — проговорила она.

Он провел рукой по ее волосам.

— С тобой так легко справиться, Элли Коннор. — Она рассмеялась.

Маркусу пришлось отвозить мать к врачу и выполнять некоторые ее поручения, и поэтому Блю провел все утро один, делая замеры земли и записывая результаты и постоянно думая об Элли.

Элли, чья история жизни была почти такой же печальной, как его собственная, с этой бьющей в ней энергией. Он бы хотел назвать ей имя ее отца, сделать такой подарок, но это совсем не просто выполнить, не выдавая ее секрета. Она доверилась ему, и он сохранит тайну, пока она не позволит раскрыть ее.

И он попытался разобраться сам. Потянувшись, чтобы сорвать засохший цветок, он вспомнил хиппи, которые остановились в городе тем летом. Он очень хорошо все помнил, принимая во внимание, что тогда ему было восемь или девять лет.

Автобус появился в городке, словно с экрана телевизора. Событие такое же удивительное и волнующее для маленького мальчика, как если бы по улице прошла кинозвезда. Блю и его дружок Делберт пошли следом по-над речкой до самого их лагеря на западном пастбище Рида и наблюдали за ними из-за деревьев. Автобус сам по себе был чудом, разрисованный цветами, бабочками и символами мира. Блю понравились и сами люди, которые из него вышли. Понравились длинные нитки мелких бус, которые они носили на шее, их длинные неприбранные волосы и цвета их одежды. Ему понравилось, что они носили сандалии и не носили рубашек. А однажды, шокированные и завороженные, Блю и Делберт наблюдали, как две девушки купались в речке совершенно обнаженными. Со слабой улыбкой он подумал, что одна из них могла быть матерью Элли.

Они ему понравились, и потом в течение нескольких последующих лет целью его жизни было вырасти и "стать хиппи". Это намерение, высказанное вслух, заставило его отца поперхнуться от брезгливости, а брата — покраснеть, что никак не повлияло на решение Блю. Он научился в кругу семьи не изображать этих райских птичек, хиппи.

Сейчас, стоя босиком в своей оранжерее, он подумал, что некоторые сказали бы, что он как раз этого и добился. Чтобы взрослый мужчина проводил время в диком мире цветов, играя с ящерицами и жуками, пытаясь найти способы накормить людей, которые не могут накормить себя сами?

Он хмыкнул, когда одна из этих ящериц пробежала по его ноге. Блю охватило чувство такого полного удовлетворения, такой всеобъемлющей правоты, что у него чуть не закружилась голова. Все то, что обычно беспокоило и печалило его, исчезло. Он не мечтал ни о чем, только быть здесь, в этом времени, со своим делом, с друзьями и домом. И с Элл и.

Элли. Своенравная и мудрая, забавная и убийственно честная, трезво мыслящая и скрытная. Даже одна мысль о ней заставляла его кожу покрываться мурашками. Он мог закрыть глаза и ощутить прикосновение ее волос к своему лицу.

В таком состоянии его даже не пугало осознание того, что он в нее влюбился. Полюбил такой любовью, которая предполагает совместную жизнь, рождение детей и старение. В конце концов, так поступает каждый человек — ну по крайней мере счастливый: влюбляется, обзаводится спутником жизни, домом, детьми, которые вырастают совсем не такими, как ожидаешь, но если они счастливы, все в порядке. Круг поворачивается, и иногда происходят печальные события, но потом он поворачивается снова, и наступают зеленые времена. И обычно все хорошо кончается.

Понимание этого как-то приподнимало его, словно наполняя летучим газом, и, не задумываясь, он положил образцы и пошел в дом переодеться. Пайкет с надеждой побежала за ним по ступенькам, и он вспомнил, что сегодня еще не давал ей лекарство.

— Ты меня за это ненавидишь, верно? — сказал он и скормил ей крошечную желтую таблетку, терпеливо погладил по горлышку, пока она не проглотила ее, и только потом отпустил. Кошка поморгала, мяукнула и побежала спасаться в его кабинет. Глупышка. Она час или два посидит, обидевшись, у него под столом, и снова все будет прекрасно.

А ему надо съездить за покупками. Насвистывая, он плеснул на щеки одеколона, причесался и отправился в город.

Он не хотел, чтобы мисс Элли Коннор куда-нибудь уезжала. Вообще никуда.

Элли обнаружила номер Хэтти Гордон в маленькой телефонной книге ПайнБенда. Стоя в телефонной будке у хозяйственного магазина и вытирая потную шею, она подумала, что не очень любит южное лето. Женщина ответила ей резко, как будто звонок отвлек ее от какого-то важного дела.

— Миссис Гордон, — сказала Элли, — меня зовут Элли Коннор. Гвен Лейсер посоветовала мне связаться с вами.

— Продолжайте.

— Она сказала, что если я хочу узнать побольше о Мейбл Бове, то надо спросить у вас.

— Ну еще бы.

— Я сегодня утром была в музыкальном клубе и пыталась уговорить Дока рассказать мне…

— Дока! Помилуйте! Да он когда-то так ослеп от любви, что до сих пор ни черта вам не расскажет.

Такое выражение слегка шокировало Элли, и она подумала, что не слышала, чтобы женщины здесь ругались.

— Это так, — сухо подтвердила она. — А вы поможете мне? — Молчание затянулось так надолго, что она повторила:

— Миссис Гордон?

— Вы говорите, вас послала Гвен?

— Да.

— Хорошо. Вам может не понравиться то, что я скажу, но все равно приезжайте и послушайте.

Элли тщательно следовала указаниям миссис Гордон и с радостным удивлением обнаружила, что прибыла точно по указанному адресу. Дом стоял в стороне от дороги, на пару миль выше по течению реки, чем клуб Хопкинса. Это был маленький фермерский дом из потемневшего дерева. На ветру полоскалось белье: простыни, полотенца и вещи крупной женщины. В чистейшем загоне нежились на солнце свиньи, а когда Элли захлопнула дверцу машины, пыльный черный пес вышел из тенистого уголка, чтобы понюхать ее колено. Элли погладила его, ожидая, что кто-нибудь выглянет из дверей, но, никого не дождавшись, поднялась по ступенькам на веранду, уставленную столами и стульями и горшками с красной геранью. Элли постучала.

— Открыто! — донесся голос из глубины домика.

— Миссис Гордон, это Элли Коннор.

— Я же говорю, открыто. Входите.

Элли осторожно отворила дверь и вошла в прохладную ярко освещенную комнату. Здесь стояли мягкие кресла, спинки которых покрывали вышитые розочками салфетки. Древний торшер был придвинут к одному из них, а стену полностью занимали фотографии, семейные снимки целых поколений.

Элли остановилась напротив, не в силах сдержать любопытства и пытаясь отыскать знаменитого Персика среди десятков мужских портретов.

— У вас красивая семья! — крикнула она, и это было правдой.

Все они были светлокожими, с мягким взглядом больших глаз. Здесь красовались снимки свадеб и младенцев, школьные и военные фото. Элли, узнав одно, остановилась, испуганно ойкнув.

— Это мой внук Джеймс, — сказала миссис Гордон, вытирая руки о фартук. — Погиб во Вьетнаме.

— Я видела его фотографии. — Элли повернулась. Старушка оказалась маленькой и круглой, как клецка, с обманчиво гладким и очень темным лицом, отчего ее светло-карие глаза смотрелись жутковато.

— А вот его папочка. Его звали Персиком.

Она указала на черно-белый снимок мужчины в свободном костюме в стиле 40-х годов, сделанном явно на какой-то вечеринке. Его улыбка сияла на все двадцать четыре карата, он был высок и широкоплеч — идеальная фигура для такого костюма. По обе стороны от него стояли дамы, которых он обнимал, и Элли увидела, что он был именно таким, каким описал его Док, — но не только. Она не хотела, чтобы он привлек ее, чтобы ей понравилось это чувственное лицо и знающие глаза, но даже на фото его харизме было трудно противостоять.

— Персиком?

— Так его прозвали. Я дала ему имя Отис в честь своего отца, поскольку его папочка оказался дешевым аферистом, который меня одурачил. — Она опустила свой вес в кресло. — Во второй раз я нашла себе хорошего человека. — Она указала на серьезного мужчину с добрым лицом. — Но Отиса уже нельзя было спасти.

Элли расположилась напротив.

— Я видела снимки Джеймса вместе с Маркусом.

— Маркус!.. — Старуха словно выплюнула это имя. — Если бы не Маркус с его глупыми мечтами, Джеймс никогда бы не пошел служить в армию белых.

Элли вспомнила, как туманились от горя глаза Маркуса, когда речь заходила о Джеймсе.

— Мне очень жаль, — сказала она. — Он кажется очень милым молодым человеком.

— Таким он и был, — ответила старуха, и даже через столько лет в ее голосе слышалась боль потери, боль, которой не было при упоминании о сыне. — Самым хорошим, клянусь. Не таким, как его папа или мама.

— Пер… э-э, Отис был плохим? — Негритянка сморщила и без того поджатый рот.

— Да, гадким. Того же типа, что и мой паршивый супруг. Я ничего не могла с ним поделать после того, как ему исполнилось десять лет. — Она вздохнула. — Я любила его — знаете, нельзя не любить собственных детей, но если бы эта женщина не застрелила его тогда, рано или поздно это сделал бы чей-нибудь муж.

— Его убила женщина? — Старуха нахмурилась еще больше.

— Я думала, вы все это знаете.

— Кое-что. Но не все.

Хэтти наклонила голову, внезапно меняя тему:

— Детка, а твое лицо кажется мне знакомым. У тебя тут нет родни?

Элли слышала этот вопрос так часто, что ответила уже автоматически:

— Я таких не знаю. — Пожав плечами, она добавила: — Я приехала сюда написать книгу.

— Книгу? — Хмурый взгляд исподлобья. — А Гвен знает, что ты пишешь книгу?

— Да.

Бледные глаза, не мигая, изучали ее, Элли изо всех сил старалась выглядеть серьезной и честной.

— Ты собираешься написать все — и хорошее, и плохое? — Элли с трудом подавила нетерпение.

— Вначале я хочу понять, что она была за человек. Если вы знаете что-то, чего не желали бы разглашать, скажите, и я этого не напишу.

— Нет, детка, ты не понимаешь. Я хочу, чтобы все было написано. Она убила моего сына.

Несмотря на то что она ожидала этого, Элли почувствовала, как в ее душе шевельнулась печаль, или страх, или что-то еще.

— Это правда?

— Правда. Прямо напротив толпы народа на ступеньках клуба Хопкинса. Такая наглость! — Этот разговор захватил миссис Гордон, и она принялась жестикулировать, излагая всю драму. — Надела красное платье и красные туфли, сделала идеальную прическу — Лорелейн Уильямс сама ее причесала и потом рассказывала мне об этом. Говорила, что в тот день Мейбл сделала и маникюр, и педикюр, и, конечно, они были рады, что она зашла — она там за один день тратила больше, чем большинство народа тогда зарабатывало за год. Мейбл принесла с собой шляпку, которую купила в Мемфисе, красную, и подобрала лак в тон, а потом пошла и купила себе помаду, тоже в тон.

Элли увлекла вся эта история. Она могла себе представить, как Мейбл совершает что-то подобное.

— Она так разоделась, чтобы убить его?

— Она была тщеславной, эта Мейбл Бове. Люди всегда говорят о том, как она умела петь, но мужчин сводило с ума то, как она выглядела. Вот почему ее так взбесило, когда Персик спутался с Марсией Толберт. Все внимание должно было уделяться только ей одной, и она добивалась этого любыми способами, праведными и неправедными.

— У меня сложилось впечатление после разговоров с несколькими людьми, что Мейбл очень любила Персика.

Хэтти опустила глаза и несколько секунд рассматривала свои руки.

— Думаю, да. — Она перевела взгляд на фото сына. — Но это не меняет фактов. Она оделась во все красное и отправилась разыскивать его. Подождала на стоянке, пока он вышел, достала из сумочки пистолет и застрелила его в упор. Думаю, он пытался как-то выкрутиться, уговорить ее, а для Отиса это означало распускать руки. Выстрелила ему прямо в сердце. — Она невидящими глазами смотрела в ту далекую ночь.

Элли перебрала несколько вариантов ответа, но решила промолчать и послушать историю до конца.

— Мейбл положила оружие назад в сумочку, села в свой шикарный автомобиль и укатила. И больше никто ее не видел. Она просто исчезла. Оставила своего ребенка, оставила свою мать, всех — и исчезла. — Старуха фыркнула. — Так похоже на нее!

— Оставила своего ребенка? — Элли постаралась не выдать волнения голосом.

— Можешь себе представить? И мы никогда ничего о ней не услышали. До самой своей смерти Джеймс спрашивал, кто его мама, и что я могла ему ответить?

Почти ощущая головокружение от последних открытий, Элли глубоко вздохнула. Она достала блокнот и принялась царапать в нем так быстро, как только могла.

— Расскажите мне о том, как Мейбл родила ребенка, — попросила она.

И миссис Гордон рассказала. Солнце переместилось, в комнате стало темно, и негритянка повела Элли на кухню, где положила на тарелки спагетти со свежим сладким перцем и ломтиками помидоров, а из духовки достала печеные овощи, и все это время она рассказывала. Она то забегала вперед, то возвращалась во времени, отклонялась от своего повествования, вдавалась в подробности. Элли строчила, зачарованная и благодарная. Наконец-то! Наконец-то!

Элли ушла, унося полную сумку еды, — она ела со своим обычным аппетитом, что вызвало бурный восторг старухи. Солнце почти закатилось. Она все еще не знала, куда уехала Мейбл, но теперь ей стало известно почему и все детали. Ей не терпелось вернуться домой к своим заметкам и своему компьютеру. В таком настроении она проработает всю ночь.

Она не увидела грузовичка Блю и уже собиралась оставить ему записку, когда заметила машину на дороге. Уселась на задних ступеньках веранды и улыбнулась, когда он затормозил.

— Эй, красавчик, — позвала Элли.

Он выпрыгнул из машины, за ним выскочили собаки и помчались к Элли, высунув языки. Блю, улыбаясь, шел позади. Скрестив руки на коленях, Элли думала, как он ошеломляет — своим легким сексуальным изяществом, стройностью, сияющими волосами. Ей все еще трудно было поверить, что его улыбка предназначается ей.

И сразу работа перестала казаться ей такой уж важной. Он нес пакет с покупками и в своей обычной юмористической манере заявил, что будет готовить для нее. Мысль о том, как она будет сидеть на кухне, пока он, включив музыку, станет заниматься кулинарией и подшучивать над ней, привлекала Элли гораздо больше, чем намерение отправиться в свой домик и работать.

Но это не продлится долго. А работа продлится. И после всех долгих попыток собрать воедино ускользающие фрагменты жизни Мейбл Элли не могла себе позволить остужать тот творческий накал, что ощущала сейчас. Она должна была излить этот пыл и эмоции в работе. В сексе все потеряется.

И все же Блю был соблазном во плоти. Он поставил сумку на ступеньки и взял ее за руку, заставляя подняться, потом обнял, прижавшись бедрами, и поцеловал. О, эти умелые губы и дразнящий язык!

— Мм… — произнес он протяжно, низко, удовлетворенно. — Я мечтал об этом весь день. — Он игриво потерся об нее и прижался лбом к ее лбу. — Ты прошлой ночью была такой нехорошей, что я еле сдерживаюсь, как бы не задать тебе несколько вопросов.

Элли приникла к нему, позволяя хотеть ее и позволяя пробудиться собственному желанию.

— А, Блю, — проговорила она, пока еще не ослабела. Он подсунул руку ей под рубашку, и его ладонь заставила заиграть нервные окончания на ее животе.

— М-м?

— Мне надо сегодня поработать.

— Завтра.

Она уткнулась лицом в его волосы, потерлась лбом о шершавую щеку.

— Нет, сегодня.

— Да? — Он поднял голову. — На самом деле?

— Да. Я сейчас столько узнала. Его синие глаза блеснули.

— Сначала поужинай со мной и расскажи об этом. У меня все куплено, чтобы приготовить курицу.

Что-то теплое и глубокое толкнуло ее в сердце, заставив взять в ладони его лицо и очень нежно поцеловать в губы.

— Знаешь что, Блю Рейнард?

— Что?

Она чуть не сказала: "Я без ума от любви к тебе, так что едва могу дышать", — но вместо этого произнесла:

— Ты самый сексуальный мужчина на свете.

На его лице промелькнула обида, но через мгновение исчезла, сменившись хитрой, понимающей улыбкой.

— Я же тебе говорил. — Она рассмеялась.

— Тогда ладно. — Он отпустил ее, погладив по руке. — Я позволю тебе поработать. Приходи, когда закончишь.

— Ты, может, будешь спать.

— Дорогая, ты же знаешь, что я никогда не сплю. — Он выгнул бровь. — Но даже если буду, ты наверняка придумаешь, как меня разбудить.

Элли засмеялась:

— Хорошо.

Он пошел прочь, немного напряженно развернув плечи, как будто, подумала она, был чем-то обижен. Потом ее взгляд скользнул по его бедрам, и чувственная память заставила задуматься, уж не сошла ли она с ума.

Но теперь у нее в ушах прозвучал голос Гвен: "Я скажу тебе то, чего Док нипочем не заставит себя произнести, — эта женщина любила Персика Маккола всей душой, всем сердцем". И Элли приказала себе удержать страсть и желание. Ощутить ее сполна, потому что в этом была вся Мейбл, и ее голос, грудной, мягкий, ворковал от желания.

Элли повернулась, посвистела Эйприл и поспешила к своим записям, к своей книге, к своей работе.

Элли все еще занималась книгой, когда над деревьями на востоке показалось солнце, сначала освещая небо мягким пурпуром, который становился все светлее и наконец разлился алой волной. Она поморгала и расправила плечи, сообразив, что не спала всю ночь.

Но какую ночь! Она ощущала напряженность в плечах из-за того, что долго писала, в глазах был песок, но чувствовалось и какое-то беспокойное радостное волнение. Она взглянула на стол, заваленный кипами бумаг, и у нее закружилась голова.

Наконец-то, наконец-то ночью к ней приходила Мейбл! Элли включала одну и ту же песню снова и снова, ту, что Мейбл написала, а потом исполнила таким горьким полушепотом, который всегда нравился Элли, "Сердца и души", балладу об утраченной любви, наверняка написанную для Персика. И именно Блю заставил Элли до конца понять эту песню. С его соблазнительным ртом и потерянной душой — что за неотразимое сочетание! Мейбл, по рассказу Гвен, должна была испытывать то же самое к Персику, но в отличие от Элли она верила, что это настоящая и верная любовь. Блю, наверное, сейчас спит. Было легко представить его, запутавшегося в смятых простынях, его длинные руки и ноги и гладкую кожу, его опасный рот полуоткрыт, а потерянная душа скрыта, как всегда, под защитой его нервной красоты.

Она чувствовала, что проделала сегодня очень большую работу, и в эти тихие, долгие ночные часы, когда весь остальной мир спал, Мейбл ожила на страницах ее книги. Но оставались еще вопросы. Элли выяснила, почему Мейбл исчезла — это был способ искупить вину. Из-за того, что она совершила такой тяжкий грех, ей пришлось отказаться от того, что она любила больше всего, — от своей музыки.

Раздеваясь, Элли думала о сыне Мейбл. Немногие женщины смогли бы уйти от ребенка. И по свидетельству знавших Мейбл, она очень любила детей. Было непонятно, как она оставила своего сына бабушке и исчезла. Элли устало присела на край кровати, ее мысли стали повторяться и преследовать одна другую, словно белочки, по кругу. Все, достаточно. Она опустила жалюзи, чтобы затемнить комнату, и упала на покрывало.

Она проснулась через несколько минут — или часов? — оттого, что кто-то стучал в дверь. Элли слышала, как снаружи хлещет ливень, стуча по крыше и окнам, и, одурманенная, решила, что ее разбудил гром. Но нет. Стук, очень четкий, раздался снова.

— Минутку, — ответила она, когда стало понятно, что гость не уйдет.

Она посмотрела в потолок, старательно моргая, потом сбросила ноги с кровати, нашла халатик и прошлепала к двери. Взглянула мимоходом на часы — тринадцать десять.

Нормальное дневное время для нормальных людей, но для Элли это означало, что она проспала ровно четыре часа двадцать минут. Она распахнула дверь.

— В чем дело? — Потом воскликнула: — Маркус! С Блю все в порядке?

— Все прекрасно. — Его рубашка промокла на плечах. — Я просто хотел поговорить с тобой, если у тебя есть свободная минутка.

Она нахмурилась, вглядываясь в стену дождя за его спиной.

— Льет как из ведра. Входи. — Элли почти автоматически пошла включать кофейник. — Подожди минутку, ладно? — Она потерла лицо и направилась в ванную. — Я не просыпаюсь без кофе.

— Если сейчас неподходящее время… — Элли отмахнулась:

— Без проблем. — Она указала ему на кресло. — Садись. Я вернусь через секунду.

Она умылась и попыталась найти что-нибудь из одежды — опять прачечная проблема, — остановившись на паре не слишком помятых шорт и черном топике, которому исполнилось девяносто семь лет. Когда она вернулась, кофе закипел, и она налила себе чашку.

— Хочешь тоже? — Маркус покачал головой.

— Элли, я правда не хотел помешать. Могу прийти позже. — Элли наклонила голову набок и подумала, что все это выглядит довольно странно. Маркус примостился на краешке стула, в руках крутил газету, свернутую трубкой. Он выглядел смущенным и неуверенным. И пришел в такой ливень, чтобы поговорить с ней.

— Ты обнаружил что-нибудь интересное о Мейбл? О ее исчезновении?

Он еще крепче скрутил жгут из бумаги.

— Нет. — Поднял серьезные глаза и отрывисто проговорил: — Это насчет твоего отца.

Элли заморгала. Выпрямилась.

— Ой!

— Я знал твою маму, — сказал он. — Она была такой милой и рассеянной, но тем летом она влюбилась. Это словно заставило ее зажечься.

— Кто, Маркус? — Элли наклонилась вперед и немного поморщилась. — Я наверняка угадала: Бинкл, верно?

Маркус рассмеялся. Искренне.

— Интересно, почему ты остановилась на нем?

— Не смейся. Я была очень последовательна. Претендентов не так уж много, верно? Так что я постепенно отсеивала. Он темноволосый. Мама была рыжей, значит, я должна была унаследовать цвет волос от кого-то. — Она нахмурилась. — А может, это муж Конни Юинг? Я видела его фото, но мне пока не удалось как следует все разузнать.

Глаза Маркуса блеснули.

— Твоя мама не подошла бы к Бинклу и на двадцать шагов. А Джордж Юинг тем летом был уже во Вьетнаме.

— Да, конечно.

Она кивнула, все еще плохо соображая из-за недосыпания и резкого подъема. Снаружи окна осветила яркая вспышка молнии, и Элли мысленно посчитала секунды до того, как раздались раскаты грома, низкие и далекие. Она ощутила, как трепещет ее сердце.

— Тогда кто, Маркус? Я не могу представить никого другого.

Он наклонил голову. Она предположила, что его глаза затуманились слезами.

— Ты очень похожа на него. — Все еще колеблясь, он полез в карман рубашки и достал фотографию. — Он действительно темноволосый.

Элли взяла ее слегка дрожащей рукой.

— О Господи!

Это был тот же самый снимок, который она видела много раз — и в ежегоднике, и на чердаке у Роузмэри, и, наконец, вчера, на стене у Хэтти Гордон.

— Джеймс Гордон? — очень тихо спросила она.

— Я не знал, как ты воспримешь это, Элли, иначе рассказал бы тебе все еще тогда, когда понял, у Роузмэри. И в это вовлечены другие люди.

Его слова лишили возможности дышать, и у нее сжались легкие. Элли смотрела на милое, смеющееся лицо и ощущала невыносимую печаль, от которой перехватывало горло.

— Не могу поверить, — тихо проговорила она, глядя на вздернутые уголки глаз и прикасаясь к своим таким же. Фото дрожало в ее руке. — Я действительно на него похожа, — прошептала она, и слезы полились ей в рот, по щекам, и она почувствовала, как это больно. — Не знаю, почему я плачу, — сказала она Маркусу, но от этого стало только хуже. Она положила снимок и закрыла рот рукой, пытаясь сдержаться. — Все, кто его знал, так сильно любили его. Ты и его бабушка… По тому, как она говорила о нем вчера, можно было понять, что она все еще тоскует после стольких лет.

Он взял ее за руку.

— Твоя мама тоже любила его. И он любил ее, Элли. — Маркус прикусил губу. — Он не знал, что она беременна, иначе… — Маркус наклонил голову. — Не знаю. Я не знаю, что изменилось бы. Он уплывал, а она хотела, чтобы он бежал в Канаду… — Маркус покачал головой. — Если бы он так и сделал…

— Когда он погиб?

— 3 июня 1969 года. Я написал твоей маме. Она, должно быть, не получила письма. Так никогда и не ответила.

— Я думаю, получила. — Первая волна горя схлынула, и теперь Элли ощущала только печаль. — Она ушла, когда мне было шесть месяцев. Должно быть, как раз после твоего письма. Бедная моя мама! Как ей, должно быть, было плохо. — Она с горечью вздохнула, глядя на фото. — Я никогда не думала, что это может быть он. — Подняла глаза. — Я немного ошарашена. Можно так сказать?

Он пожал ее руку.

— Да.

Элли старалась привыкнуть к новой мысли. Как отнесется к этому Блю? Будет ли это иметь для него значение?

— Думаю, тебе потребуется время, чтобы принять это, — сказал Маркус. — Если захочешь спросить у меня чтонибудь, ты знаешь, где меня найти.

Элли кивнула. Но когда он встал, новая мысль пронзила ее.

— Боже мой, Маркус! Значит, я — внучка Мейбл! — Она рассмеялась. — Как здорово!

Но это было и очень печально. Переполненная эмоциями, Элли положила голову на стол.

— Извини, — сказала она, закрывая лицо. — Я, наверное, слишком устала. Я никогда не знала своей матери. И думала, что приехала сюда, чтобы разыскать отца, что и сделала, но самое печальное, что я только теперь нашла и свою мать. — Глядя на Маркуса, она спросила: — Они любили друг друга?

— Больше, чем можно выразить словами, Элли, — серьезно проговорил он. — Как в этой песне, что поет Мейбл.

Элли закрыла глаза. Он прикоснулся к ее волосам.

— Пойди поспи, девочка. Позволь своему сердцу смириться с этим.

Она кивнула. Подняла голову и попыталась утереть слезы. На лице Маркуса была глубокая печаль.

— Многие будут счастливы узнать об этом, когда ты будешь готова сказать им, — в тебе так много от него. — Он наклонил голову и отвернулся.

— Маркус, — позвала Элли, — спасибо!

Гвен отошла, пропуская Элли.

— Ты не голодна, девочка?

Задумавшись, Элли не смогла припомнить, когда ела в последний раз, кроме мороженого в кафе. На кухне, куда она вошла, стоял запах жареного мяса с луком. У нее потекли слюнки, но она решила не переступать границ.

— Нет, спасибо, — ответила Элли.

Как будто для того, чтобы поймать ее на лжи, у нее громко заурчало в животе. Гвен хмыкнула.

— Давай садись. — Она кивнула в сторону стола, придвинутого к окну. — Я не так уж много готовлю для себя одной, но пару месяцев назад потеряла около десяти фунтов, и доктор часто напоминает мне об этом. Я пообещала — буду плотно ужинать несколько раз в неделю.

Элли примостилась на краешке стула. Сердце у нее по-прежнему колотилось. Снаружи лил дождь, и его серая стена делала кухню еще уютнее, превращая в островок безопасности.

— Миссис Лейсер…

— Подожди, детка! — резко проговорила Гвен. Она поставила на стол тарелку с золотистыми поджаристыми свиными котлетами с гарниром. — Ничего особенного, но я люблю это. Хочешь кукурузы?

Пахло так вкусно, что Элли чуть не упала в обморок.

— Давайте я вам помогу.

— Не глупи. — Взяв из ящичка щипцы, она достала пышущий паром початок и положила его на тарелку Элли. — На дверце холодильника есть масло, если хочешь.

— Спасибо.

Гвен наполнила собственную тарелку и села рядом.

— Ты не против, если мы произнесем молитву?

— Нет, вовсе нет. — Она покорно склонила голову.

— Скажешь сама?

Мгновение Элли не могла припомнить ни одной молитвы, которые зазубрила еще в детстве, но потом одна пришла ей на ум:

— Милосердный Отец наш Небесный, благодарим тебя за то, что ты даешь нам пищу, чтобы поддержать нашу плоть. Аминь.

Когда Элли подняла глаза, Гвен улыбалась.

— Как славно. — Она занесла нож над котлетой, потом глубоко вздохнула и спросила: — Так о чем ты пришла поговорить со мной?

— Я вчера разговаривала с Хэтти Гордон, и ее рассказ помог мне выяснить почти все.

— М-м… — Гвен указала жестом. — Ешь и говори, детка. Что же ты выяснила?

— Я думаю, Мейбл отказалась от музыки, чтобы наказать себя за убийство Персика, — сказала Элли, намазывая кукурузу маслом. — Я даже, кажется, знаю, куда она исчезла.

Гвен подняла голову. Элли ощутила, что зерна словно взорвались у нее во рту, даря такой непередаваемый вкус, сладкосоленый и маслянистый, что она даже вскрикнула:

— Ой, как здорово! — Она откусила еще раз, и еще, зная, что Гвен сейчас улыбается. Промокая губы, она объяснила: — Я работала всю ночь и вчера, кажется, тоже мало ела.

— Господи помилуй, — тихо проговорила Гвен, — ты так похожа на него.

— На него? — переспросила Элли, но она уже поняла.

— Маркус сказал мне, что сегодня приходил поговорить с тобой.

Элли тщательно вытерла пальцы, и странный жар — смесь гнева и боли — охватил ее.

— Я все могу понять, — сказала она. — Кроме одного! Почему вы оставили своего ребенка?

Мейбл Бове сняла очки, сильные линзы которых искажали все еще классическую форму ее скул и бесспорно прекрасные глаза. Несколько морщинок нарушали гладкость коричневой кожи.

— Глаз за глаз, — со вздохом проговорила она. — Я забрала ее сына, поэтому она забрала моего.

— Да, конечно, — прошептала Элли.

— Понимаешь, я тогда не очень хорошо соображала. — Она потерла переносицу. — Сейчас, когда я думаю обо всем, мне кажется, что совсем другой человек прожил эту жизнь, любил этого человека и возненавидел его так сильно, что захотел убить. Я просто не могла трезво мыслить из-за любви к нему. Я пряталась, рожала нашего сына, а он не хотел даже жениться на мне. Заставил меня испытать такой позор… — Она глубоко вздохнула. — И я оставила Джеймса с его бабушкой, пытаясь решить, что делать…

— Джеймс знал, что вы?..

Мейбл-Гвен подняла вилку и без интереса посмотрела на содержимое своей тарелки.

— Нет. Я не возвращалась пару лет, а потом мне оставалось быть для него только соседкой. Спасибо, что она позволила мне хоть это.

Пожилая женщина подняла глаза, и в них была печаль.

— Я увидела все в ту же минуту, как ты подошла ко мне на берегу. Ты ходишь, как он, и повторяешь многие его движения. И смеешься в точности как он, и у тебя его улыбка — вот этот наползающий зубик, это от твоего папы. — Она отрезала треугольничек мяса и съела его. — Когда я увидела тебя на расстоянии, то чуть не получила сердечный приступ.

Элли покачала головой, чувствуя, что у нее опять перехватывает горло. Она потыкала в еду на своей тарелке.

— Я не могу прийти в себя.

— Похоже, ты получила больше, чем пыталась выяснить? Элли беспомощно рассмеялась:

— Да уж. — Она съела немного гарнира, ощущая, как напряжение оставляет ее. — Мы должны поговорить об этом. Что вы хотите, чтобы я написала, а что нет?

— У нас много времени, детка. А теперь давай просто поедим, ладно?

Была уже почти полночь, когда Блю и Маркус закончили работу в главной оранжерее. Внутри разрушения оказались незначительными — несколько разбитых стекол, несколько растений, поврежденных градом, но ничего такого, что заставило бы отказаться от экспериментов. Особо прочное стекло окупилось за одну бурю.

Но град не пощадил остальные две оранжереи, и они перенесли нежные молодые растения из холодных оранжерей в большую. Некоторые эксперименты придется начинать с нуля, но они все равно собирались перестраивать старые тепличные здания. Может, он даже сделает там лабораторию.

Лэни достала курицу из духовки и оставила ее на столе, накрыв тонким белым полотенцем. "Поешь", — гласила записка. Но у Блю не было аппетита. Чтобы не вызывать нареканий, он взял грудку и скормил мясо собакам, которые вежливо, блестя глазами, ждали у его ног. Даже Пайкет получила крошку. Выбросив косточки в мусор, он подумал о том, чтобы сделать хороший глоток виски, но его желудок отклонил эту идею.

Блю пошел наверх. У дверей спальни остановился, и сердце у него забилось от чего-то, очень похожего на страх, а к горлу снова подступила тошнота. Держась за ручку двери, он замер на минуту. Поборов неприятные ощущения, тихо вошел. При падавшем из дверей свете он мог видеть Элли. Одна ее нога свисала с кровати. Облако аромата окружило его — не духи, а запах самой Элли, ее кожи, мыла и волос, и где-то в области солнечного сплетения он ощутил нечто похожее на боль.

Она лежала на животе, раскинув руки и ноги, ее волосы темными кольцами закрывали щеку и плечо. Ее обнаженное тело было прекрасно! Гладкая кожа цвета сливочного масла, изящный — изгиб спины, точеные руки и ноги и пышные, идеально округлые ягодицы. Испарина покрывала ее шею, и к ней Блю прикоснулся губами, не в силах устоять. Он стал на колени возле низкой кровати, отвел мягкие волосы пониже затылка, чтобы можно было поцеловать первые позвонки. Мягко, закрыв глаза и вдыхая запах ее кожи, он спускался вниз, до ямки на пояснице.

Элли слегка пошевелилась, когда он скользнул пальцами по ее бедрам. Подвигалась во сне, не собираясь просыпаться, но ее рука легла на его волосы жестом полнейшего доверия, а потом расслабилась. Блю долго смотрел на нее, впиваясь взглядом в лунную белизну груди и подчиняясь желанию, которое поднималось в нем откуда-то из самой глубины его существа. Он выбрался из рубашки и джинсов и лег рядом с ней, тело к телу. Элли повернулась, проснулась, слегка испугавшись.

— Блю?

— Ч-ш-ш… — сказал он. — Засыпай.

Она заснула. Он лежал, обнимая ее и борясь с желанием заплакать.

Блю сидел на веранде, закинув ноги на перила. Поверх пальцев ног он мог созерцать последние лучи солнца. В одной руке он держал стакан с бурбоном, а бутылка стояла поблизости, возле кресла. В другой руке у него была толстая сигара, купленная в лавке специально для сегодняшнего вечера. Он услышал на тропинке шаги, но не повернулся, зная, что это может быть только Маркус.

— Добрый вечер, — сказал тот, опускаясь в кресло-качалку. — Ты не против, если я попробую твое виски?

— Зависит от того, что ты собираешься мне сказать. Меня уже посетили три фурии, и ты орал на меня утром, и десять минут назад я получил нагоняй от Лэни.

— Фурии?

— Ага. Конни, Роузмэри и Алиша. Они, кажется, решили, что знают меня лучше, чем я сам.

— Хм. — Маркус пошел за стаканом, налил себе виски, потом устроился на веранде. После нескольких глотков он сказал: — Это из-за того проклятия, верно? Ты думаешь, что живешь под каким-то облаком, которое приносит несчастья всем вокруг тебя.

— Угу. — Блю поднял стакан, сделал большой глоток.

— Ну, Иов, не могу тебя винить за это.

— Спасибо. — У него загорелось все внутри, и снова перед глазами встала эта картина — кровать, раздавленная под тяжестью крыши. Он вздрогнул. — Почему бы тебе не выложить все, и покончим с этим, чтобы выпить в тишине и спокойствии. Я вроде как заслужил хорошую выпивку и не намерен останавливаться. Можешь присоединяться ко мне или нет. Сам решай.

— Ладно, — согласился Маркус. — Вот что я хотел сказать: рано или поздно тебе придется разобраться в собственной жизни.

— Ой, как забавно, — иронически протянул Блю, — я как раз этим и занимался, Маркус, друг мой. Как только я решил, что жизнь будет однообразной, день за днем, так судьба послала мне женщину, чтобы перевернуть все и заставить снова чувствовать и думать, что нормальные люди превозмогают прошлое и продолжают жить. — Он вынул из кармана коробочку и сунул ее Маркусу. — Я собирался просить ее руки, веришь или нет.

Маркус открыл футлярчик и присвистнул:

— Красивое. И хороший выбор. Не представляю ее в бриллиантах.

Блю взглянул на кольцо.

— Да, я тоже так подумал. — Потом он нахмурился и резко опустил ноги на пол, потянувшись за бутылкой. — Теперь это не имеет значения.

— Не понимаю почему, — мягко проговорил Маркус.

— Я и не жду, что поймешь. — Он помолчал. — Знаешь, она даже не ссорилась со мной. Просто уехала.

— И это тебя обидело, да? — Маркус покачал головой. — Ты такой же тупой, как всегда, Блю. Слушай, у девчонки был один шок за другим, такие, которые переворачивают всю жизнь и о которых нам не приходится даже думать. — Он беспокойно позвякал льдом в стакане. — А потом еще ты вышвыриваешь ее. Дурак!

Блю упрямо не сводил глаз с дальних деревьев и думал о том, что предстоит сделать завтра. Маркус встал.

— Я сдаюсь. Сиди здесь и жалей себя, если хочешь. А я еду домой. — Он спустился по ступенькам и добавил, глядя через плечо: — К своей женщине.

Блю не смог бы передать все те чувства, которые нахлынули на него после этих слов. Он представил Элли, свернувшуюся во сне, с волосами, разметавшимися по подушке, вспомнил, как она смеялась у него на кухне, поддразнивая его. Все это создавало какую-то пустоту у него внутри, дыру, в которую он лил бурбон. Он долго не спал, и от виски постепенно тяжелела голова. Блю устало встал и пошел к кровати, на которую упал лицом вниз. Бурбон и орхидеи. Они "же один раз спасли его, И могут снова сделать это.

ОТРЫВОК ИЗ БИОГРАФИИ МЕЙБЛ БОВЕ

"СЕРДЦА, И ДУШИ, И ТЕЛА". АВТОР — ЭЛЛИ КОННОР РЕЙНАРД.