— Здрасьте!..

Я вошел в полупустой кабинет своего начальника и, не дожидаясь приглашения, плюхнулся в кресло перед столом.

Офис наш совсем новый, мы еще не успели обзавестись шкафами, зато в углу уже стоял внушительных размеров сейф. Правда, каждый из четырех сотрудников знал, что, кроме газового пистолета и галстука шефа, в нем ничего не было: наши финансы пели романсы, вся прибыль уходила на аренду помещения, доставшегося в наследство от разорившейся парикмахерской и потому насквозь пропахшего дешевым одеколоном.

Шеф, Геннадий Геннадиевич Немчинский, почти невидимый за стопой томов Уголовного кодекса, сосредоточенно тыкал пухлым пальчиком в клавиши калькулятора. Так как считать у нас все равно нечего, я подумал, что он просто изучает устройство этой новой игрушки. Бросив на меня короткий взгляд поверх съехавших на нос очков, он придвинул на край стола коричневый конверт из плотной бумаги.

На конверте было напечатано: «СТОЛЕТНИК ЕВГЕНИЙ ВИКТОРОВИЧ», — что означало мои фамилию, имя и отчество. Шеф никогда не ограничивался устными заданиями; машинистка Анджела, приходившая на два часа в день согласно условиям контракта, печатала их под диктовку Немчинского, он раскладывал задания по конвертам и знакомил сотрудников под роспись. Никто не возражал: в нашей работе и нельзя иначе, в случае чего — это документ, подтверждающий добровольность твоего согласия, а шеф как-никак слуга закона.

На бланке агентства значилось:

«Обеспечить охрану пассажира ЛИТВИНЕНКО Г. С, след. поездом № 3 Москва — Киев, ваг. 14, м. 5, купе 2, 2 окт. с.г.

Услуга оплачена согласно тарифу. Прилагаются:

1. Аванс в разм. 2000[1] (две тысячи) руб., включая расх. и сут.

2. Билет в. 14, м.9, Москва — Киев, время отпр. 22.03, 2/Х. с.г.

3. — " — в.5, м.16, Киев — Москва, время отпр. 21.32, 3/Х. с.г. С заданием ознакомлен

_(подпись сотрудника)

Деньги в указ. разм. получил

_(подпись сотрудника)

Директор агентства «ВОЛК»

_(подпись)»

В конверте я также обнаружил указанные в документе билеты, второй экземпляр задания, предназначенный мне, и командировку.

Название нашему сыскному агентству придумал шеф. При этом, как оказалось, он имел в виду… созвездие над Южным полушарием! И хотя там еще, насколько я знаю, есть Муха, Павлин, Журавль, Голубь и даже Южная Гидра, название «Волк» всем пришлось по душе.

— Это все? — я переложил жвачку из-за правой щеки под язык.

Шеф окинул меня укоризненным взглядом.

— Не зря тебя Стольником прозвали, — вздохнул и, как мне показалось, нехотя извлек из сейфа две пачки новеньких десятирублевок.

Мне нравится мое имя. Пушкину оно тоже нравилось: стал бы он писать «Евгения Онегина», если бы это было не так! Я когда-то «Медного всадника» на спор за неделю выучил только потому, что главный герой тоже мой тезка. Это потом уже понял, что там про все есть, про всю нашу жизнь. А наводнение в Питере будто с «перестройки» списано:

Товар запасливой торговли,

Пожитки бледной нищеты…

Фамилия у меня, конечно, странноватая, а вот насчет Стольника — это Квадрат зря. Во-первых, так я прозвал себя сам (производное от фамилии), а во-вторых, ему ведь я тоже придумал прозвище: Гэ-в-квадрате (в соответствии с его инициалами), и оно к нему пристало довольно прочно. Хотя, когда он не скупился на премиальные, мы звали его просто Квадратом, без «Гэ», что означало почтение.

Мне вообще нравится давать прозвища людям, домам, организациям, и даже общественным процессам, потому что прозвища ухватывают самые характерные черты и по ним объекты легче запоминаются.

— Не зря, — согласился я, чавкнув жвачкой. — Чем и горжусь. Между прочим, в коопе «Стрелец» за сопровождение «КамАЗов» «тонну» в час платят, — сообщил, рассовывая пачки по карманам.

Гэ-в-квадрате помрачнел, заиграл желваками на загорелых скулах. Я знал, что он сейчас скажет: «Вот, — мол, — и вали в «Стрелец», если такой умник. Я никого не держу». Но он промолчал, видно, дела наши и впрямь шли не блестяще.

— Расписываешься? — спросил с плохо скрытой надеждой.

В другое время стоило бы поторговаться, но сегодня у моего единственного племянника был день рождения; кроме того, я задолжал хозяйке квартиры за два месяца, а мои единственные кроссовки готовы были окончательно гавкнуться со дня на день.

И я расписался.

Только после этого Квадрат выдвинул ящик стола и достал оттуда пачку моих любимых сигарет «Кэмел». У меня самого рука не поднималась покупать такие дорогие сигареты, Квадрат об этом знал, поэтому дарил мне по пачке перед каждым заданием в качестве «комиссионных». Это было даже не традицией, а моим условием (конечно, не оговоренным в контракте).

Поймав подброшенную Квадратом пачку, я спрятал ее в карман. Уже у самой двери меня догнала заискивающая фразочка:

— Приедешь — получишь остальное.

Видимо, Квадрату не хотелось оставлять наши отношения натянутыми. Мне тоже этого не хотелось. Он взял меня к себе в группу, когда еще работал следователем в УГРО, и многому научил. Потом партия укрепила им коллегию адвокатов, и на несколько лет мы забыли друг о друге. За это время я успел уйти из милиции, полгода проработал вышибалой в кооперативном кафе, едва не спился; от меня ушла жена, я сменил три квартиры и пополнил ряды первых российских безработных. Перебивался с хлеба на воду, и не известно, что бы со мной было сейчас, если бы в погожий июньский денек мы не встретились у «Макдональдса» с начавшим лысеть, но преуспевшим в делах адвокатом. Отведав коньячку из его фляжки, я поведал ему о своих злоключениях, и буквально через несколько дней почувствовал, что разговор наш не был пьяным трепом: мой почтовый ящик отыскало письмо за подписью, ректора заочного юридического института, некогда оставленного мной «по семейным обстоятельствам», с предложением продолжить обучение на четвертом курсе. А в августе, вернувшись с ночной разгрузки товарняка на Сортировочной, набитого осклизлыми свиными тушами, я застал в комнате покорно ожидавшего меня Квадрата и с радостью, почти не оговаривая условий, стал одним из его «волков»…

— Пистолетик не одолжите, Геннадий Геннадиевич? — попросил я жалобно.

— Ты же классный «волк», Жека, — хитро сощурился Квадрат.

Комплимент означал, что я должен идти восвояси один и без оружия.

— На всякого волка найдется волкодав, — глубокомысленно изрек я в ответ и сделал ему ручкой.

О пистолете — это я так, давая понять, что инцидент исчерпан. Прокатиться в Киев, о котором я был наслышан столько же, сколько об Иерусалиме, я вполне мог и без него. Кроме того, даже Анджела знала, что в этой единственной в агентстве пукалке, купленной Квадратом за наличные у пьяного кэпа, давно нет патронов…

«Полтонны» следовало отложить на квартиру. Двести я задолжал сестренке, нужно отдать сегодня же, стольник я на ходу засунул в задний карман джинсов — это то, что в документе называлось «расх. и сут.». Осталось двести, из которых я должен выкроить подарок племяннику Мишке. Таким образом, в нагрудном кармане батника лежала нераспечатанная «тонна», и хотя ее хватило бы разве что на шнурки от «адидасовских» кроссов, она придавала уверенность и согревала душу.

«Ничего, — думал я, перепрыгивая Измайловские лужи, — мы еще раскрутимся! У нас еще будут персональные пушки 38-го калибра, как в Техасе, и «корочки» не хуже муровских. А пока обойдемся ногами и временными удостоверениями, отпечатанными Анджелой и подписанными предприимчивым Квадратом».

«Волку» едва исполнился месяц. За это время я выполнял задания дважды. В конце августа выслеживал легкомысленную половину какого-то толстосума и, выследив, получил от него бабки из рук в руки, минуя агентство. Пошли ему Бог побольше неверных жен!

Неделю назад я шесть часов просидел в чулане подсадным, ожидая визита рэкетиров. Когда они объявились, в «Люгере М-15» Квадрата еще оставалось два слезоточивых заряда, но из опасения прослезиться самому ввиду наглухо запертых окон в салоне комиссионки воспользоваться им я не решился, так что пришлось прибегнуть к помощи ног. «Волка ноги кормят», — в это изречение, ставшее моим девизом, каждый раз я вкладываю смысл, присущий конкретному моменту. В случае с рэкетирами это означало отнюдь не то, что я спасся бегством: в небольшой перечень моих нарядов входит добок[2], элегантно дополненный черным поясом, а в таэквондо, как известно, ноги играют не последнюю роль. Восхищенный коллектив комиссионки рассчитался со мной пачками «Кэмела» — по штуке за каждую сломанную рэкетирскую конечность, а Квадрат, уплативший сверх тарифа, на целую неделю лишился своего почетного титула «Гэ».

Все же остальное время я выполнял мелкие поручения: договаривался с подрядчиками о ремонте офиса, возил всевозможные бланки, ведомости, уставы в типографии, ЖЭКи, Моссовет, РСУ, что, к слову сказать, мне вовсе не претило. Да, наш Квадрат не больно-то смахивает на гарднеровского Пэрри Мэйсона, а Анджела — на Деллу Стрит. И контора на месте Измайловской парикмахерской наверняка отличается от солидного агентства Пола Дрейка. Но даже когда значительная часть наших гонораров оседает на ее счету в банке, мы не огорчаемся: иметь работу и при этом быть самому себе хозяином — это кое-что значит! Петр Иванович Швец («И швец, и жнец, и на дуде игрец» — это про него) — белая кость, следователь-ас, любое дело раскрутит, в Прокуратуре Союза был на хорошем счету — и тот под нашу крышу попросился: надоело «на дядю» работать. Правда, в ЖЭКи и исполкомы Квадрат его не посылал, но Швец и сам от черной работы не увиливал, понимая, что все хлебаем из одного котла.

Четверть четвертого. Если мои «командирские» не барахлят — до поезда вагон времени, и я вполне успеваю поздравить племянника.

Распечатав «Кэмел», я блаженно затянулся дорогим дымом. Распечатанная пачка считалась началом работы. Так как я вообще не курил, а сигареты появлялись у меня лишь перед заданием, я научился укладываться в 20 штук. Если же на время выполнения уходило 3 штуки, это отнюдь не означало, что я затягивал работу: просто в таком случае остатки сигарет перепадали моей соседке по квартире Нике, студентке ГИТИСа… А еще я придумал, как извлекать из этого удовольствия профессиональную пользу: сигареты для меня были сродни узелкам на платочке, я легко запоминал, когда, где и при каких обстоятельствах выкуривал каждую, и в случае необходимости, как по вешкам, легко восстанавливал по ним прошедшие события.

По пути подвернулись «Спорттовары». Недолго покрутившись у сплошь арендованных кооператорами прилавков, я покинул магазин с парой тренировочных боксерских перчаток в коробке из-под обуви.

Сестра с племянником жили в Медведково. Туда пилить полтора часа. Можно, конечно, шикануть и взять такси, но мне не к спеху, к тому же чертовски не хочется начинать заклеенную «тонну».

«Не зря тебя Стольником прозвали», — всплыло вдруг Квадратово.

Да, уважаемый Гэ, не зря! Иначе я не проживу в городе, улицы которого превращены в торговые ряды; в стране, где продается и покупается все — от людей до танков, и при этом, судя по витринам, ничего не производится. Где у каждого в глазах по доллару, на каждом — импортные шмотки. Не проживу, не продавая себя как можно дороже, потому что я — сын распроданного Отечества, и не моя вина в том, что я родился в шестьдесят третьем и не умер в восемьдесят шестом.

Дверь мне отворил Мишка. Секунда — и он повис на моей шее.

— Ма-ама! Дядь Женя прише-ол!! — заорал мне в ухо.

В однокомнатной квартире вкусно пахло бисквитом; из кухни веяло теплом от включенной духовки — совсем как при маме, когда мы жили здесь втроем.

— К кому это сегодня ангел прилетел? — спросил я племянника, придав голосу максимум загадочности.

— Какой ангел? Который Карлсон, да?

Вытирая полотенцем руки, из кухни вышла Танька.

— Сегодня у него день рождения, — сообщила нравоучительно, — а «ангел» — это совсем другое… Разбогател? — забрала, у меня букет.

Пройдя в комнату, я водрузил Мишку на плечи.

— Поздравляю, поздравляю, счастья, радости желаю! — Подпрыгивая к потолку в такт дурацкому двустишию, приседал каждый раз — так, чтобы расстояние от пола до потолка казалось Мишке как можно большим, и у него возникло ощущение полета. В его смехе звучали нотки испуга и радости. Стряхнув племянника вверх тормашками на диван, я вручил коробку: — На!

Он тут же впился зубами в узел бечевки. Воспользовавшись паузой, я жестом фокусника извлек из кармана долг и переложил в Танькин фартук.

— Мерси, — чмокнул ее в щеку. — В одиннадцатый раз поздравляю с днем рождения моего племянника.

— Спасибо. Мой руки, я на стол подаю.

— Ух ты-ы-ы-ы!.. — потрясенный Мишка держал новенькие перчатки, как арбузы, еще не в состоянии сообразить, что с ними делать дальше. — Спасибо, дядь Женя!

— Носи на здоровье, — я натянул перчатку на худенькую Мишкину руку и начал усердно затягивать шнуровку.

— Твой дядя в своем репертуаре, — вздохнула Танька. — Нет бы хорошую книжку племяннику подарил или машинку!

В поисках скатерти она перебирала стопку белья в комоде, а ворчала так, для порядка. Мишке я не то чтобы за отца, но, по крайней мере, за единственного в доме мужчину. Сестра оберегает чадо от всех и вся: водит в школу за сто метров от дома, а когда он играет во дворе со сверстниками, не отходит от окна. Я же придерживаюсь другого мнения о воспитании, но у этого мнения есть существенный недостаток: оно не подкреплено личным опытом.

— Не надо машинку, — мотнул головой Мишка. — Я буду боксером, как дядя Женя.

— Правильно, племяш, — засмеялся я, принимаясь за вторую перчатку, — не можешь дать в морду — не проживешь, — последние слова произнес нарочито громко, чтобы поддеть Таньку на кухне.

— Жека, перестань! Чему ты учишь ребенка?

Я не ребенок, я боксер! — Мишка соскользнул с дивана и нанес мне пару ударов в корпус. Я упал навзничь, имитируя нокаут.

— Раз!.. Два!.. Три!.. — начал отсчет Мишка, подпрыгивая от нетерпения.

Поддев его лодыжку правым голеностопом, я легонько толкнул левой в колено, точно рассчитав траекторию его падения в мягкое кресло.

— Бокс! — вскочив, принял стойку.

— Дядь Женя, покажь приемчик, — попросил он.

Мы договорились, что каждый раз, приходя, я буду разучивать с ним новый прием рукопашного боя, а когда он овладеет двумя десятками ударов и бросков — отведу к Олегу Бойко, тренеру по саньде[3].

— Давай!.. В прошлый раз у нас что было?

— Подсечка задняя, — напомнил Мишка и лихо крутнулся на полу, подбив ножку стула.

— Так… Сегодня удар ногой. Называется «дольо-чаги». Нападай!

Мишка бросился вперед с оголтелым криком, я ушел с линии атаки и нанес легкий боковой удар носком.

— А потом — вот так, — провернувшись вокруг оси, пронес прямую ногу над его головой. — Это — «пандэ-дольо-чаги», врубился?

— Не-а, — растерянно моргнул племяш, — ты медленно показывай!

Под звон вилок и ножей с кухни я принялся наставлять племянника…

В отличие от пушкинского героя, я пришел домой не в то время: «командирские» подвели. Оказалось, что они остановились сорок минут назад. Вместо запланированного часа на сборы у меня оставалось двадцать минут. Хозяйки дома не было. Я написал ей записку и вместе с деньгами за квартиру сунул в вазу. Потом принял холодный душ (не потому, что так делают сыщики в чейзовских романах: наша котельная не работала уже целую неделю), побрился, надел свежую рубаху и положил в карман паспорт и маленький финский футляр с зубной щеткой и бритвенным станком.

Уже у самого выхода меня настиг телефонный звонок.

— Алло, Столетник на проводе!

— Дядь Женя… — Мишкин голос звучал задумчиво-грустно.

— Что стряслось, Мишаня?

— Дядь Женя, а когда мне будет двенадцать лет, а у тебя будет много-премного денег, ты подаришь мне живую собаку, ладно?

На какое-то время я просто вырубился, вдруг осознав, что Танька была права, и подарил я ему совсем не то, в чем он нуждался. И приемчики ему скорее всего на фиг не нужны — душа у него другая, а вот душу-то племянника я не разглядел. Видимо, и такая несложная наука, как мордобой, тоже требует индивидуального подхода.

— Я подарю тебе собаку, Мишка. Большую, настоящую, добрую. Обещаю. Даже если у меня совсем-совсем не будет денег, — серьезно сказал я и быстро повесил трубку.

Коридор вагона опустел, все сидели в своих купе, ожидая обхода проводника. Это был удобный момент для того, чтобы познакомиться с клиентом. Парень в черной кожанке все еще сидел напротив двери туалета — вероятно, он ехал «зайцем», дав проводнику взятку. «Вот кто гребет бабки, не утруждая себя поиском работы!» — неприязненно подумал я о хозяине вагона.

Все двери были открыты. По радио транслировали концерт трио бандуристов. Пассажиры от нерабочего тамбура до середины вагона меня не интересовали, и я не спеша двинулся в направлении второго купе. Именно там, на пятом месте…

Стоп!..

Я словно наступил на грабли… «Обеспечить охрану пассажира ЛИТВИНЕНКО Г. С. Поезд № 3, ваг. 14, место 5, купе 2…» — быстро пронеслось в голове. В кармане у меня лежал экземпляр задания, но в него можно было не заглядывать — примитивный текст я помнил наизусть. Как же так?.. В вагоне «СВ» в каждом купе по два пассажира. Значит, пятое место — это нижняя полка в третьем купе. В третьем, а не во втором!.. Я — в пятом, вьетнамцы — в четвертом (похоже, они уже нажрались: галдеж стоял невообразимый), у них седьмое и восьмое места… Значит, либо ошибся Немчинский, либо Анджела сделала опечатку. Мог ошибиться и клиент или его доверенное лицо, указывая номер купе (зачем его вообще указывать?), но в том-то и дело, что купе не просто указано, но указано неточно, и я терялся в догадках: нет ли здесь умысла?

«Хватит играть в детектив, Стольник, — сказал я себе. — Ну посчитали, исходя из расположения мест в купейном вагоне. Ты сам-то допер до этого, лишь войдя сюда, да и то не сразу. Что за манера — делать из мухи слона?»

Проводник с билетной сумкой вошел к пассажирам первого купе. Конечно, следовало ориентироваться по месту, ведь оно, в отличие от купе, указано в билете, и перепутать его просто невозможно! Успокоившись; я двинулся по вагону дальше, и с замиранием сердца заглянул в третье купе, где на указанном месте должен был сидеть мой клиент.

У двери оказалась старушка в черном платке. Ближе к столу сидела беременная. На разостланной на столе газете лежали сало, хлеб и соленые огурцы в целлофановом пакете. Беременная уплетала за обе щеки, и рассол стекал по ее пухлым рукам с засученными по локоть рукавами халата. Живот, перевязанный серым пуховым платком, мешал ей сесть за стол, и она звучно высасывала огурцы, расставляя ноги и наклоняясь, чтобы не капать на платок. Запах копченого сала и огурцов распространялся по вагону.

— Простите, — негромко обратился я к старушке, — у вас пятое место?

— Нет, молодой человек, у меня — шестое, — ответила она.

— У мэнэ пьятое! — зыркнула на меня беременная, видимо, приготовившись дать отпор. — А шо?

Не может быть! Это какая-то ошибка!..

— Извините, — я удалился, не объясняя причины своего интереса. Спросить бы сейчас во всеуслышание: «Товарищи! Кто из вас Литвиненко Г. С?» Но, в отличие от государственных органов и других подобных агентов, в «Волке» не интересовались фамилиями, если это не влекло за собой криминала и клиенты сами не желали их называть. Это мы рекламировали во всех объявлениях и проспектах, и в этом состояла уникальность нашего агентства. Так что фамилия Литвиненко Г. С. вполне могла оказаться псевдонимом. Если же она была настоящей — называть ее все равно не следовало: тот, кто угрожал ему, мог сейчас находиться рядом, и я ненароком навел бы его на своего клиента. Ко всему прочему, если бы пожелавший ехать с охранником клиент не собирался оставаться при этом инкогнито, он сам бы мне представился еще в агентстве; по крайней мере, взял бы билет рядом, а не через два купе. Так что я определенно не должен был разыскивать его по фамилии.

Проводник перешел во второе купе. А может, все-таки там? Я остановился напротив распахнутой двери, будто хотел спросить о чем-то у проводника. Он проверял билеты у Председателя Колхоза и его соседа — солидного гражданина в вязаном жилете и галстуке, читавшего газету. Лицо гражданина показалось мне знакомым, но сейчас я никак не мог сосредоточиться и вспомнить, где я видел его.

— До Киева? — то ли спросил, то ли констатировал проводник, рассовывая билеты в отделения сумки. — За постель гроши — по двадцать пьять карбованцив!

«Ни хрена себе — гроши!» — подумал я, ездивший в последний раз поездом, когда постель еще стоила рубль.

Председатель достал портмоне. Его сосед отложил газету и потянулся к карману синего пиджака, висевшего у двери рядом с кожаным пальто.

«Хозяин!» — сердце радостно екнуло, будто я встретил старого приятеля.

В мою сторону он даже не взглянул, молча расплатился с проводником и снова погрузился в чтение. Пересчитав деньги, проводник сунул их в карман и вышел.

— У меня — девятое! — громко, как глухому, чтобы слышали пассажиры в купе, сообщил я проводнику.

Он посмотрел на меня, как на идиота.

— Знаю, — буркнул недовольно, — идить и чекайте, дойду и до вас.

Ни Председатель, ни Хозяин ухом не повели: один, приподняв занавеску, разглядывал редеющие огни столицы; другой, не удостоив меня взглядом, задвинул дверь.

Проводник постучался к вьетнамцам. Очередь была за нами с Профессором, и я нехотя вернулся на свое место. Концерт бандуристов закончился на полуфразе: кто-то выключил радио. Вьетнамцы притихли, и в вагоне наступила тишина, нарушаемая лишь мерным перестуком колес.

«В конце концов он знает, на каком месте я еду, и найдет меня сам», — подумал я о клиенте и успокоился.

Четвертак — псу под хвост: все равно придется спать, не раздеваясь. Мой Профессор достал из портфеля трико, и я решил покурить перед сном, а заодно предоставить ему возможность переодеться. Положив на столик деньги и билет, отправился в тамбур…

Кожаный Заяц, все так же сидя на ящике для мусора, проводил меня неприветливым взглядом из-под козырька. Ехать возле туалета было, конечно, удовольствием ниже среднего, я ему не завидовал, но так уж устроен этот мир: он — «заяц», я — «волк», каждому свое.

«Командирские» показывали полночь, и если бы не солнце за окном, я мог бы подумать, что спал не более часа. Прислушиваясь к застывшему механизму, я с тоской прикинул, в какую копеечку влетит мне ремонт по нынешним временам.

Накануне я долго ворочался, прежде чем уснуть. Вначале в перестуке колес мне слышался мотив какого-то шлягера, затем — после короткой остановки поезда — ритм стал умеренным, пришел в соответствие с биением сердца, откуда ни возьмись, послышалась тягучая колыбельная, и я понял, что ухожу в мир грез…

Снилась мне зима. Будто вокруг — зелень, цветут деревья, а с неба сыплет розоватый (должно быть, подкрашенный солнечными лучами) снег. Снежинки ложатся на траву и не тают, а лишь покачиваются на стеблях, колышимых едва уловимым южным ветерком…

Сон ничуть не мешал мне делать весьма трезвые выводы, основанные на опыте и воспоминаниях: вероятно, он был не так глубок, и во власти Морфея находилось лишь тело, в то время как мозг наполовину бодрствовал. Не знаю, что пишет по этому поводу Фрейд, но мама как-то говорила, что зима снится к отпуску, а белый цвет — верный признак усталости. Не успел я подумать о маме, как увидел ее во сне: с большим медным газом для варенья она шла к дымящейся на краю сада плите. Здесь же была и Танька в школьной форме; она подходила к яблоням, срывала плоды, а ветки с остервенением обрубала секачом и швыряла в огонь. У плиты суетился Квадрат; каждый раз, когда мама отворачивалась, он норовил ущипнуть сестру, что доставляло ей видимое удовольствие. В кустах мелькала Мишкина панама, вскоре появился он сам с корзиной румяных яблок и стал бросать их в медный таз, поставленный мамой на огонь, будто в баскетбольную корзину. «Бом!.. бом!.. бом!..» — колоколом доносилось до меня, и больше — ни звука: ни маминых слов, ни смеха сестры, ни ударов секача о деревья… По эту сторону узорчатой решетки буйствовала весна, ни единой снежинки не падало вне огороженной территории, отчего и дом, и сад, и допотопная печь, и люди в безмолвном пространстве казались нарисованными на пасхальной открытке. Мне страстно хотелось туда, к ним, в сказочный уют знакомого подворья, но, повинуясь приказу Квадрата, я не имел права покидать укрытия и лишь наблюдал за происходящим в бинокль.

«Бом!.. бом!.. бом!..» — гудел колокол-таз.

Бодрствующий разум тут же анализировал сон: я отлично помнил эту подмосковную дачу. Наблюдение за ней было моим дебютом в УГРО. Правда, никакого снега тогда не было, стояло дождливое лето, и я восемнадцать часов кряду проторчал не в кустах, а на чердаке соседского дома. Операция увенчалась успехом: именно по моей наводке в нужный момент к даче подкатили сразу две «канарейки», и группа захвата без единого выстрела заполучила ее обитателей — женщину и двоих, как потом выяснилось, неплохо вооруженных парней. Третий пытался бежать во двор мимо моего наблюдательного пункта, но я, несмотря на строгие наставления начальства ни во что не вмешиваться, лихо спрыгнул с крыши ему на голову. Командовавший «захватчиками» капитан Рахимов налетел на меня, с непонятной яростью стал отчитывать за неподчинение, но вступился Квадрат, квалифицировавший мои действия как «вынужденные, направленные на предотвращение использования соседей в качестве заложников». Медали мне, правда, не дали…

Во сне же эту дачу населяли не преступники, а родные мне люди; тем не менее приказ о наблюдении никто не отменял и я был лишен возможности общения с ними. Изредка наклоняясь к рации, я выходил на связь с другими постами и шепотом докладывал о происходящем на объекте. Снег в ограниченном решеткой пространстве все падал и падал, и мамины босые ноги увязли в нем уже по щиколотку. На мгновение мне показалось, что под ее ногами — облако, сквозь которое просвечивает солнце, и что я вижу ее там, где она находится сейчас на самом деле — в раю. Но почему тогда вместе с ней здравствующие сестра и племянник?! Усмотрев в этой ностальгической акварели недоброе предзнаменование, я усилием воли заставил себя проснуться. Удары в колокол прекратились…

Профессор храпел, с головой укрывшись одеялом. Я обулся, достал из куртки несессер и, перед тем как пойти умываться, решил узнать время по часам на руке попутчика. Однако для того, чтобы разобраться в мудреном импортном циферблате, следовало обладать недюжинным воображением. Увлекшись, я осторожно повернул торчавшую из-под одеяла руку.

— А?! Что?! — Профессор вцепился в мой рукав и, с завидной проворностью сев на постели, вытаращил глаза: — Что вы собирались сделать?!

Я бесцеремонно вырвал руку и поднес к его глазам «командирские».

— У меня часы остановились, — объяснил презрительно, — и я хотел посмотреть, который час, по вашим.

Профессор нащупал трясущейся рукой очки на столе, но ждать, пока он разглядит свой хронометр, я не стал, перекинул через плечо полотенце и вышел.

«Интеллигент вшивый!» — сплюнул, подергав ручку туалета. Хотя в душе я понимал, что обвинять его в излишней мнительности не следует (принять меня за майданника нетрудно, если спросонья застать держащимся за браслет на чужой руке), — было обидно.

Из туалета вышли женщина с пятилетним мальчиком, которых я видел вчера на перроне.

— Не скажете, который час?

— Четверть девятого.

Я подвел стрелки «командирских», тряхнул кистью, и часы пошли — неизвестно, надолго ли.

Приведя себя в порядок, заглянул в тамбур (Кожаный Заяц стоял ко мне спиной и курил), забросил в купе полотенце и пошел по вагону: предстояло удостовериться, что моего клиента не уконтрапупили и не обчистили, пока я смотрел цветные сны.

Возле титана мятый проводник наполнял кипятком стаканы; было заметно, что вьетнамцы хорошо угостили его накануне. Балансируя и придерживаясь за стенку, он понес чай во второе купе, чем я не преминул воспользоваться. Одного взгляда в дверной проем оказалось достаточно, чтобы испытать «чувство глубокого удовлетворения»: клиент и его попутчик уминали сандвичи, очевидно, приготовленные из председательской колбасы.

«Едва ли Профессор догадается угостить меня завтраком», — подумал я и, сглотнув набежавшую слюну, спросил у «чрезвычайного и полномочного посла» МПС в 14-м вагоне о режиме работы ресторана.

— Якщо гроши е, так вин и ночью працюе, а грошей нэ-ма… — начал философствовать проводник, источая водочный перегар.

Аккуратно взяв его за лацканы кителя, я хотел призвать его к более конкретному ответу, но помешал вошедший в вагон пассажир с четырьмя бутылками пепси-колы: я сразу понял, откуда он идет, и потерял к проводнику интерес.

— Там пожрать есть чего? — спросил у пассажира.

— Навалом, — буркнул тот на ходу, то ли иронизируя, то ли всерьез.

Неизвестно, что меня ожидало в Киеве, и я рискнул пойти в ресторан: раз уж мой клиент позволил мне безмятежно выспаться в течение восьми часов, то пятнадцатиминутного отсутствия он попросту не заметит. К тому же поезд заметно сбавлял скорость, за окнами замелькали станционные постройки, и предстоящая остановка обещала утреннюю пробежку по перрону вместо изнуряющего перехода по заплеванным тамбурам.

Вернувшись в купе, я вынул из кармана куртки бумажник и демонстративно пересчитал его содержимое. Думаю, Профессор все прекрасно понял.

Станция была большой, поэтому можно было не спешить, а подышать сухим октябрьским воздухом. Вдыхая животом, я заполнял нижние отделы легких. Такое дыхание — специфика восточных единоборств. Вообще людям не свойственно прислушиваться к физиологическим процессам; годы же тренировок приучили меня чувствовать скольжение воздуха по позвоночному столбу, распределять его по различным органам в зависимости от нагрузок, точно направлять жизненную энергию. Я не стану неэкономично напрягать левую руку в момент удара правой; концентрируя энергию в кончиках пальцев ноги, например, машинально расслабляю все незадействованные мышцы. Заставляя ежеминутно контролировать энергообмен, «слушать» себя, Ким Чель добивался от меня автоматизма с такой настойчивой требовательностью, будто вдыхал в мой организм собственную силу. Он научил меня сохранять спокойствие в схватке, мгновенно приводить себя в состояние готовности и даже избавляться от алкогольного опьянения путем особой комбинации трех несложных дыхательных упражнений…

Пассажир с пепси-колой был далек от иронии: шустрые кооператоры позаботились об ассортименте вагона-ресторана. Если бы не чувство долга, я с удовольствием бы скоротал тут весь остаток пути!

Хрипнуло радио, и мужской голос требовательно произнес: «Дежурный сотрудник милиции, пройдите по вагонам!.. Повторяю…»

Бега, беги, сержантик! Если бы ты знал, какая лафа — не быть «дежурным» и зависеть лишь от собственного кармана!.. Заказав себе салат из свежих овощей, котлету с гарниром, кофе, пирожное, я подошел к буфету и, вопреки уставным обязательствам, решил рвануть «сотку» коньяку.

— Курить у вас можно? — улыбнулся буфетчице.

Та неопределенно махнула рукой, из чего я заключил, что парню, способному раскошелиться на коньяк в половине девятого уфа, можно все. К тому же в ресторане никого не было, если не считать одинокого Отставника (ох, уж эта неистребимая привычка навешивать ярлыки!), ожидавшего у окошка свою порцию манки.

Сев в дальнем углу, я закурит «Кэмел». Подсчитывать свои затраты не стал, чтобы не портить себе настроения: пусть этим занимается бывший военный. Объявили отправление. Не успел поезд тронуться с места, как появилась официантка с моим заказом на подносе; звякнув посудой, она пожелала мне приятного аппетита и даже сделала книксен.-

Что ни говори, а когда у тебя есть бабки — к тебе и отношение другое, и мир не кажется таким безнадежно порочным!

С достоинством обеспеченного человека я опорожнил стакан. Если бы это видел Квадрат — числиться бы мне на бирже труда с «волчьим билетом» в кармане. Но Квадрат сейчас находился в другом, хотя и тоже суверенном государстве, и ничего видеть не мог. Отставник бросил в мою сторону укоризненный взгляд — очевидно, дым моей сигареты дошел до его ноздрей. Он встал и направился ко мне, но вместо ожидаемого внушения вдруг вежливо попросил сигарету. Я угостил его, он поблагодарил и вернулся на свое место. На витрине было полно сигарет, но он не покупал, а просил; вначале это меня разозлило, а потом я понял, что ему просто не на что купить, и мне стало его жаль.

Сколько же тысяч таких отставников, прошедших науку убивать, не находят себе применения в неуставной жизни! Прибывая из горячих точек бывшей Родины, множащихся, как кресты на погосте, эти ребята, привыкшие пусть к относительной, но все же дисциплине, способные как повелевать, так и подчиняться, явно теряются в штатском бардаке. Вместе с недоучившимися из-за нищенских стипендий студентами, выброшенными за ворота заводов и фабрик рабочими, они составляют уже целую армию молодых, здоровых, сильных невостребованных людей. Потенциальные налетчики и рэкетиры, проститутки и сутенеры, воры и наемники, разуверившись в благотворительности митинговых лидеров, не из мести предавшей их державе — ради прокорма семей выйдут они н большую дорогу…

Так думал я, расправляясь с котлетой, и пришел к выводу, что нет худа без добра: будут при деле они — будет работа охранникам вроде меня, чьи ноги сегодня ценнее профессорской головы. В жизни всегда есть место Стольнику, и с разговорами о биржах мы повременим!

Я рассчитался с официанткой и, уверенный в своем завтрашнем дне, отправился в четырнадцатый вагон. От него меня отделяли пятнадцать дверей, десять тамбуров, полсотни встреченных по пути пассажиров. Кое-кто был уже при параде, нарядные ребятишки освоились и льнули к окнам — по всему чувствовалось, что Киев не за горами. Перебирал постельное белье проводник. Перешагнув через груду грязных простыней, я дошел до второго купе. Дверь была открыта, Председатель Колхоза задумчиво смотрел в окно.

Хозяина на месте не было.

Миновав свое купе, я рванул в нерабочий тамбур. Пусто. Вернулся назад.

— Доброе утро, — постучавшись, отвлек Председателя от его думы, — а где ваш попутчик?

Он равнодушно пожал плечами:

— Вышел.

— Как… вышел? Где?

— На станции.

От легкого кайфа после выпитого коньяка не осталось и следа. Я шагнул в купе, рывком поднял полку… Чемодана не было! Место, где висели кожаное пальто и приметный пиджак, пустовало.

— «Разгулялся наш кондитер, пригорели пироги», — неожиданно для себя вслух сказал я. — Он что, совсем вышел?

Председатель улыбнулся:

— Совсем.

— И ничего не сказал?

— «До свидания» сказал. А что?

Не отвечая на его вопрос, я бросился к проводнику.

— Пассажир из второго купе билет забыл, — соврал на авось, — вы мне отдайте, я в бухгалтерии отчитаться должен, мы вместе работаем…

— Чому забув? — не отрываясь от пересчитывания простыней, повел плечом проводник. — Вин не забув, взял квыток и пишов.

— А-а… ну, тогда… — залепетал я неразборчиво. — А у него билет до Киева был?

— Ну, — он вдруг застыл, отбросил простыню и вперился в меня недоверчивым взглядом. — Так вы ж разом працюетэ… — сощурился хитро.

Ну, Стольник! Ну, мент позорный!.. Вообще-то я чувствовал, что несу ахинею, но никак не ожидал, что этот полупьяный эмпээсовский придурок сообразит, что к чему.

— Он сам себе покупал билет, — отмахнулся я и, чтобы не засыпаться на подробностях, восвояси пошел по вагону. Рука невольно потянулась к пачке с верблюдом.

«Что делать?.. Что делать?.. Что делать?..» — четко выбивали колеса.

Было абсолютно ясно одно: я прозевал клиента и провалил задание.

Закурив, я принялся отрабатывать легенду для Квадрата. В конце концов, клиент мог выйти: хозяин — барин, но почему он но предупредил меня? Я отсутствовал минут двадцать пять, уходил перед самой остановкой, он в это время сидел в своем купе и преспокойно жрал председательские бутерброды. Что же случилось? Если он хотел сбежать от меня, это проще было сделать ночью, но зачем?..

Перебрав несколько версий (одна нелепее другой) и дойдя до того, что Хозяин — вовсе не мой клиент, а убийца, завладевший его чемоданом, я решил прекратить это занятие во избежание сдвига по фазе. Скорее уж Квадрат со Швецом разработали какой-то тест для моего испытания!.. Развлекаются, сволочи, что ли?

Докурив «верблюда» до самого фильтра, я обратил внимание на отсутствие Кожаного Зайца; личность эта с самого начала не давала мне покоя. С трудом преодолев дикое нежелание разговаривать с проводником (что в данной ситуации было не только неприятно, но и непрофессионально), я все же подошел к нему:

— Не подскажете, здесь парень ехал в таком… такой кожаной куртке?

Проводник смерил меня презрительным взглядом.

— Нэ бачив я ниякого парня, — начал блефовать неожиданно.

— Как это?.. Вы же вчера с ним разговаривали, вон там, у туалета.

— Нэ було там никого.

Напомнить ему проверенным способом, специально предназначенным для таких типов, я не имел права: не в Хьюстоне. Да он и не обязан был отвечать. Работники органов в подобных случаях суют под нос красные ксивы, а я мог сунуть разве что четвертную, и я бы так и сделал, если бы был уверен в необходимости его ответа. Причастность же парня к исчезновению клиента пока была лишь плодом моей фантазии.

— Значит, не видел? — на всякий случай я прищурил глаза и придал голосу угрожающий оттенок, насколько позволяли мои актерские способности.

— Ни, — уверенно мотнул фуражкой проводник. — А, ма-буть, бачив, да забув.

Я понял, что ничего не добьюсь от него (по крайней мере — бесплатно), и удалился. Что за невезуха: голодным был — чуть на поезд не опоздал, пожрал — клиента упустил. Может, у меня с желудком не в порядке?.. Так или иначе, козе было понятно, что эту партию я проиграл, и уровень разговора с Квадратом будет зависеть от последствий.

В мерзком настроении я вернулся в свое купе. Позвякивала ложечка в пустом стакане. Профессор отложил Фрейда, посмотрел на меня сквозь толстые линзы очков и сказал с издевательской вежливостью:

— Товарищ вам чемоданчик оставил, — и встал, давая возможность убедиться в наличии багажа.

— Какой товарищ? — выпалил я машинально.

Он развел руками и загадочно улыбнулся. Приподняв полку, я обнаружил в багажном ящике серый чемодан средних размеров.

— Спасибо, — сел на место, старательно изображая спокойствие.

— Как супруга с детишками? — не отрывая взгляда от книги, подначил попутчик.

В этой игре победителем выходил не я: стечение обстоятельств оправдало его вчерашнее умозаключение по поводу моей командировки.

Поезд замедлял ход, хотя за окном никаких примет станции не было: до самого горизонта раскинулось поле, а вдоль железнодорожной насыпи тянулась грунтовка.

Интуиция подсказывала, что мне с самого начала отводилась роль подкидного дурака, но в полной мере я осознал это только теперь. Итак, меня наняли в качестве носильщика и за это заплатили две «тонны» аванса… Если даже наплевать на вопросы, кому и для чего понадобилось играть со мной в кошки-мышки, и почему, собственно, нельзя было сразу допустить, что я с удовольствием отволок бы этот чемодан за те же деньги, то оставалось выяснить хотя бы, куда мне его девать?.. Мысль о том, что меня наверняка будут встречать, не утешала, но делать ничего не оставалось, кроме как ехать до конца.

В окно я увидел милицейский «уазик», два военных грузовика, солдат с автоматами… Странно, почему не на границе, а посреди суверенной Украины решили устроить таможню? Возможно — именно перед столицей, но и в этом случае не мешало хотя бы раздать декларации. Я хотел спросить у Профессора, что думает по этому поводу Фрейд, но он опередил меня, неожиданно воскликнув: «Ах, простите!» — и полез в нагрудный карман пиджака.

— Чуть не забыл… вот, ваш коллега просил записочку передать.

Ругательство, которое я мысленно произнес утром в адрес своего попутчика, следовало бы повторить сейчас вслух.

Будто предчувствуя это, он смущенно кашлянул, попятился и вышел, тихонько притворив дверь. Я нетерпеливо развернул сложенный вчетверо листок из блокнота.

И все?.. Что за тон?.. По-моему, я не нанимался возить чемоданы, да еще под чьим-то присмотром! В задании, подписанном моим непосредственным начальником, было недвусмысленно сказано, что это я должен пасти, а не меня… Сейчас же получалось, что из «волка» я превратился в «овцу», из охранники — в объект… Ну, нет! Так мы не договаривались, в эти игры Женя Стольник не играет. Никакой чемодан мне на хрен не нужен, и я не собираюсь к нему прикасаться, а сейчас же выхожу как был — налегке!..

Я еще раз глянул в записку: «…не виляй… пасут…» — явно жаргон. Он что — рецидивист? Впрочем, за время работы в органах я и от сотрудников наслушался такого, что на уши не натянешь, так что словечки эти — соловьиная трель. Да и сам выражался не иначе. Что он вкладывает в понятие «расчет на месте»? Похоже на угрозу, но с другой стороны, фраза весьма многообещающая… «Тебя пасут» — предостережение? Или поддержка: «Ты не один»?.. И как я должен «не вилять»: не заезжать куда-нибудь, чтобы не опоздать к 11.00? или не пытаться скрыться с чемоданом?..

Не слишком ли много вопросов для непосвященного? Неужели Квадрат забыл проинструктировать меня? А может быть, тот, кто «шукав» перед отправлением поезда пассажира с 9-го места, должен был сделать это, и я остался в неведении по причине своего опоздания?.. Скорее всего, так и было: и вчерашние слова Хозяина, и содержание его записки были явно рассчитаны на осведомленного человека. Так или иначе, связаться с Квадратом я не мог и нужно было принимать самостоятельное решение. Было бы намного проще, если бы я хотя бы приблизительно знал о содержимом чемодана.

Что в нем?..

Валюта?.. Судя по весу — едва ли. Тогда что?.. Золото в слитках?.. Возможно. И в первом, и во втором случаях — не поздоровится. Вряд ли удастся доказать, что «моя хата с краю». Расчлененный труп?.. Чушь! Стоило ли перевозить труп из Москвы в Киев? Да еще успевать к 11.00 — срок хранения кончается, что ли?..

А в сущности, какое мне дело? Глубже шахты не спустят, «бабки» идут, остальное — не мои проблемы… На всякий случай я спрятал записку Хозяина в бумажник.

Поезд все еще стоял. Я выглянул из купе. Профессор пялился на пейзаж за окном; по вагону бегали дети. Воспользовавшись моментом, я открыл багажник и выдернул чемодан наружу. Весил он килограммов тридцать, непонятно, как только такой вес выдерживала пластмассовая ручка! Положив чемодан на полку, я убедился, что оба замка заперты на ключ. Шарить по карманам в поисках чего-нибудь остренького было бессмысленно: принципиально не носил ножей.

Из коридора послышался шум. По вагону шли милиционер и два вооруженных военных; следом за ними плелся проводник. Офицер заглядывал в каждое купе, а солдат держал на натянутом поводке служебную овчарку. Такие собачки использовались…

«Наркотики!!.» — дошло вдруг до меня.

Но деваться было уже некуда.

— Извините, — офицер бегло осмотрел купе и направился дальше. Собака чуть вильнула влево, переступила порог и потянулась мордой к чемодану…

— Чак, ко мне! — спохватился солдат и дернул поводок.

Осмотр вагона прошел без эксцессов, из чего я понял, что это не таможня — раз, и искали не что-то, а кого-то — два. Судя по сопровождению милиции и собаке, ловили беглого арестанта. Не думаю, что им мог быть респектабельный Хозяин, а вот что касается Кожаного Зайца… То-то мгновенно протрезвевший проводник так угодливо семенил за ментом: о своем доходном месте он заботился куда больше, чем о жизнях пассажиров, провозя зека в вагоне, сука! «Никого нэ бачив, никого нэ було!» Фотокарточку-то они ему наверняка показали. Вероятно, досмотровых групп было по числу вагонов: мы стояли не дольше семи минут; как только наша группа покинула вагон, поезд плавно сдвинулся с места и покатил по последнему перегону. Я успокоился, будто облава миновала меня лично. Интересно, если бы в чемодане оказались наркотики, собака бы залаяла?.. Где-то я читал, что эти мохнатые ребята различают до тридцати тысяч запахов!.. Впрочем, она могла быть натаскана на поимку преступников, так что отсутствие ее реакции на чемодан еще ни о чем не говорило.

Я вспомнил наставления Квадрата, согласно которым все задачи подразделяются на две группы: те, которые можно решить на данном этапе, и те, которые нельзя. Все было бы намного проще, если бы я знал — с кем имею дело, но узнать это я мог лишь по содержимому чемодана. Решив, что вскрытие покажет, я отмел этот вопрос до лучших времен. Одно оставалось ясным, как белый день: чемодан мне подкинули совсем не потому, что он был тяжелым. Тогда почему?.. Ну, допустим, боялись конкурентов, чтобы запутать следы, наняли меня. Еще можно допустить, что боялись не себе подобных, а наших доблестных карательных органов. Предположим, личность Хозяина известна, узнав каким-то образом о предстоящей облаве, он слинял на ближайшей станции, а я был запланирован как запасной вариант… Хотя и в этой версии что-то не вязалось. Из-за опоздания на поезд мною было пропущено звено в цепи, не исключено — самое важное, и восстанавливать его сейчас — все равно, что толочь воду в ступе.

Единственный вопрос, на который я не мог не ответить — играю я дальше или сдаю карты?..

Ленинградская, 609 — это улица или площадь?.. Для площади странноватая нумерация. Впрочем, для улицы тоже: на Тверской в Москве — и то, по-моему, домов меньше.

— Извините, вы улицу Ленинградскую знаете? — обратился я к Профессору.

— Ленинградскую?.. Э-э… Сейчас, минуточку… Площадь — в Дарнице, а улица, улица… А! Как же, знаю, это в Подольском районе. А что?.. Вам дом или учреждение какое?

Об учреждении я почему-то не подумал, но шибко сомневаюсь, чтобы мне поручили доставить сырье на военный завод «п/я № 609»!

— Большая улица? — ответил я вопросом на вопрос. Он пожал плечами, задумался.

— Да нет, — сказал неуверенно, — не то чтобы большая… Скорее даже наоборот.

— От вокзала далеко?

— Можно на метро до «Контрактовой», а там двенадцатым трамваем. Или от «Нивок» на тридцатом автобусе… да, пожалуй, так даже лучше. Минут за сорок доберетесь.

Ввели меня в блудную! Не отдавая себе отчета в своих поступках, один за другим, как под гипнозом, я совершал их, оправдываясь не только желанием исправить допущенные ошибки (опоздание на поезд, потерю клиента), но и вполне корыстным интересом: предстоящий «расчет на месте» почти исключал проигрыш и бередил душу.

Будь она проклята, эта бедность!

Ленинградская, 609… Номера квартиры нет. Частный дом?.. Мне представился особняк за высокой изгородью, волкодав на цепи, «мерседес» у ворот и несколько дюжих парней с нунчаками, которым проще от меня избавиться, чем заплатить, а потом зарыть в огороде или под собачьей будкой — и ищи-свищи Женю Стольника! Адреса у Квадрата нет — речь ведь шла об охране пассажира Литвиненко Г. С., которого может не оказаться в природе, — где искать-то? Раз это такой груз, который они сами везти боятся, то я для них просто ненужный свидетель. Станут они платить, как же!.. Отопрут кейс с желтыми слитками, дадут мне один: «На, — скажут, — парень, за хорошую работу. Спасибо от нашего месткома…» Держи карман! Пора в свои двадцать девять отличать кино от жизни.

Что-то в этой фантазии меня насторожило… Что?.. «Укоцают… закопают под будкой… ненужный свидетель…» Нет, не то!.. Что-то я подумал… А-а! Вот: «…это такой груз, который они сами везти боятся», — подумал я. Не конкурентов, не органов, а содержимого чемодана боятся. Такой вариант раньше мне в голову не приходил, а означать он мог только одно: в чемодане… бомба!

Одна из заповедей Квадрата гласила: «Истина рождается из бреда». Бомба!.. Мина, динамит, адская машина с часовым механизмом!.. Отсюда и время. 11.00. Кто же потащит такой груз?! Вот и нашли дурачка… Меня бросило в пот. Бежать?..

Бросить чемодан в окно?.. Я незаметно облокотился о чего и прислушался. Казалось, что сквозь стук колес и сердца действительно пробивается тиканье механизма. Я превратился в сплошное ухо… Нет, это «командирские». Идут же, когда не надо, черт бы их побрал! Ясно, что от чемодана нужно избавляться. «Не виляй!.. пасут!..» Сволочи! Интересно посмотреть, что еще они могут со мной сделать, предоставив шанс быть разорванным на куски?..

Профессор положил книгу в портфель, сунул в футляр очки.

Мы ехали по Киеву, судя по панораме за окном, приближались к вокзалу. В коридоре было оживленно, некоторые уже тащились со шмотками на выход.

«Пусть Профессор выйдет первым. Задержусь, а потом пойду без чемодана, — решил я. — Если кто-то напомнит о нем, то, по крайней мере, буду знать — кто».

Был еще вариант, выйти в тамбур, перейти в другой вагон и дальше — в «хвост» или «голову поезда», и выйти не там, где меня будут ждать, свалить да не мучиться!

Поезд тормозил. Мы подъезжали. Я почувствовал страшную усталость: что ни говори, а ногами работать легче, чем башкой.

— До свидания, счастливо добраться, — Профессор, облаченный в плащ, подхватил под мышку портфель с гравировкой на медном замке и направился в тамбур, одарив меня на прощание золотой улыбкой.

— Всего доброго. — в горле у меня пересохло.

Спрятать чемодан в ящик или оставить на виду?.. Оставить. А потом позвонить из автомата. «В пятом купе, в четыр-надцатом вагоне поезда номер три — чемодан со взрывчаткой…» А если нет? Ведь не всегда этот поезд прибывает с опозданием на десять минут, как сегодня — наверняка опаздывает на час, а то и на два… Да и я мог зайти в туалет на вокзале и простоять там в очереди — откуда у них такая уверенность, что я прибуду на эту Ленинградскую улицу именно в 11.00?.. Да и какой резон тащить подобный груз из Москвы, подвергая риску если не жизнь, то, по крайней мере, свободу?..

Догадка кажется мне спасительно логичной, а значит… Значит, в чемодане может быть только то, что представляет материальную ценность. Или информацию: если загрузить его под завязку документами, то, пожалуй, он может весить столько (хотя представить, какие именно документы могут интересовать кого-то в эпоху тотальной гласности, довольно трудно). С другой стороны, вес ни о чем не говорит, там может оказаться какая-нибудь брошь с бриллиантами, а остальное — песок для дезориентации любопытных.

И все же роль забывчивого пассажира сыграть стоит: в любом случае я вернусь за чемоданом, но, подняв панику в стаде моих «пастухов», заставлю их себя обнаружить.

Я пристроился в «хвост» очереди покидающих вагон пассажиров. Из последнего купе вышел кто-то еще… Не оглядываться! Вперед!..

Уже у самого служебного отсека меня настиг зычный голос.

— Граждане, кто в пятом купе чемоданчик оставил?

Сработало!

Я обернулся. Голос принадлежал… Отставнику. С небольшой сумкой через плечо он шел по опустевшему вагону, ища (или делая вид, что ищет?) оставившего багаж пассажира,

— Это не ваш чемодан? — улыбнулся мне, «узнав».

— Мой. Я помню, спасибо, — ответил я как ни в чем не бывало.

— А-а, ну я — так, на всякий случай…

Стали понятными и присутствие Отставника в вагоне-ресторане, и его «засветка» с сигаретой: следуя своему замыслу, они обнаруживали себя сознательно — «Не виляй, тебя пасут». Я вернулся в купе, забрал чемодан и невозмутимо покинул вагон, теперь, когда пути к отступлению не оставалось, во мне проснулся здоровый интерес, граничащий с азартом.

Киев встречая меня великолепной погодой — было сухо и тепло: от улыбок и цветов встречающих настроение улучшилось, и даже проклятый чемодан не казался таким тяжелым. Взгляд мой уперся в затылок Отставника. Я старался не прозевать ни одного его жеста, ни поворота головы — сигнала кому-нибудь из их команды: не ведет же он меня один. От него я уйду в два счета — не такие «хвосты» обрубал. Но Отставник, не озираясь, дошел до перехода и исчез, слившись с толпой. Успел кому-то передать меня?..

Я решил действовать. Дойдя до подземного перехода, спускаться не стал, а пошел в обход. Потоки пассажиров вливались в туннель с обеих сторон, и место между постройкой и вагонами было пустынным. Сюда-то я и решил выманить преследователя. Совершенно не заботясь о конспирации, резко оглянулся…

Что меня успокоило, так это сознание собственного психического здоровья: если какой-то диагноз и можно было установить в этой области применительно к моему организму, то уж никак не манию преследования. На нехитрую эту уловку попался не кто иной, как… Слуга! Не знаю почему, но узнал я его сразу. Моего демарша он не ожидал — шарахнулся назад и скрылся в туннеле, но мне ничего больше и не было нужно!

Он — дилетант, профи так не работают, но его появление на сцене многое проясняло. Еще в Москве на вокзале я почувствовал, что он и Хозяин играют в разные игры. Отправив Хозяина, Слуга позвонил в Киев своим сообщникам, чтобы они встречали товар под кодовым названием «вишня» или «черешня», или какая-то там еще ягода (для меня это значения не имело, ибо под этим названием могли с одинаковым успехом скрываться атомная подлодка и цистерна секундных стрелок). Не доверяя встречающим (или желая лично участвовать в дележе), Слуга выехал этим же поездом в другом вагоне, хотя не исключено, что мог прилететь самолетом.

Хозяин же знал или предвидел подобный поворот и нанял частного охранника; когда его что-то испугало, он повесил на меня этот чемодан и исчез. Не думаю, что бесследно: по всему — играли ребята крупно.

Таким образом, я оказывался между двух огней; еще точнее — не я, а этот самый, набитый «клубникой» чемоданчик, но до тех пор, пока он со мной, я буду висеть на мушках этих фраеров.

До встречи на Ленинградской оставалось двадцать минут. Пройдя по туннелю, я оказался на привокзальной площади. Внимание мое привлек указатель «АВТОМАТИЧЕСКИЕ КАМЕРЫ ХРАНЕНИЯ». Я остановился на углу вокзала, терзаемый сомнениями: расставшись с чемоданом, я не переставал быть для них объектом, потому что код останется со мной и, не получив его, они не смогут забрать свою «чернику» из ячейки. Значит, камера хранения — не выход. Болтаться же по незнакомому городу с двумя пудами груза, да еще под прицелами, не климатило…

Квадрат — жмот! Не мог побеспокоиться о гостинице. Пытаться же снять номер самому — наверняка дохлый номер. Номер… Гостиница… Номер… Что-что?! Дурак ты, Стольник! Да ведь «Ленинградская» — это же гостиница и есть! Никакая не площадь и не улица, не частный сектор с могилой Неизвестному охраннику под собачьей будкой, а гостиница «Ленинградская», номер 609!

С каждой минутой я на собственном опыте убеждался, что тренировке подвластны не только ноги. Мозг начиная работать все отчетливее, самые запутанные ребусы оказывались проще хозяйственного мыла. Я поставил чемодан, сел на него и, презрев неумолимое время, закурил седьмую сигарету «Кэмел». Ну, опоздаю, что из того? Я же не компьютер, у меня могут «командирские» забарахлить, я сам могу оказаться алкашом или придурком — кто, нанимая охранника, интересуется его моральными качествами?

Внезапная мысль о том, что в стольном граде Киеве может попросту не оказаться гостиницы с таким устаревшим названием, заставила меня докурить быстрее. Подхватив злополучную «малину», я направился к стоянке такси. Машин здесь скопилось больше, чем пассажиров. Водители стояли в сторонке гурьбой и что-то бурно обсуждали.

— Куда? — через губу спросил у меня один из них, небрежно поигрывая ключами.

— Гостиница «Ленинградская», — негромко сказал я, не желая быть осмеянным в случае неудачи, и замер в ожидании приговора.

Таксист исподлобья посмотрел на коллег, взглядом спрашивая совета — сколько с меня содрать?

— Сколько? — не выдержал паузы другой, помоложе.

Значит, я не ошибся, и такая гостиница в Киеве есть!

— Сойдемся, — пообещал уверенно.

Самый старший из их братии оказался хитрее.

— Через Контрактовую? — предложил.

— Поехали, — я совершенно не представлял себе, где это, так что подобного экзамена мне можно было не устраивать, но логика подсказывала, что «Ленинградская» где-то поблизости, иначе не имело смысла забрасывать удочки.

Старшой воровато оглядел прятавших ухмылки сограбителей и кивнул молодому парню в джинсах. Я пошел за ним к машине.

Не знаю, кто из нас должен был торжествовать победу — хитрожопые киевские водилы или не менее хитрожопый московский охранник, которому перестроечный сервис предоставил чудесную возможность «повилять» и тем самым установить, кто его «пасет». Иначе сел бы я в твою тачку, предварительно не узнав маршрута, как же!

На часах было 10.50.

Я расположился на заднем сиденье, чтобы иметь возможность наблюдать за ситуацией в оба зеркала.

Такси устремилось вниз по улице с трамвайным полотном. Для того, чтобы определить «хвост» в потоке, стекавшем с вокзальной площади, требовалось время; пока машины шли, аккуратно следуя друг за другом. Обзор перекрывал «КамАЗ», но грузовики и автобусы меня не интересовали.

Таксист оказался болтуном. Складывалось впечатление, что он просто боялся замолчать хотя бы на секунду — все, что было в поле его зрения и вне его, он охаивал, сопровождая монолог примитивным матом.

— От же коз-злы! — начал, чиркнув стартером, еще на площади. — На японских заправках бензину… — до… и больше, гонят по девяносто копеек за литр, народу — на километр. Нет бы… нас заправлять без… О! Гляди: поехал!.. Видал? Газовый. Курить… в салоне…

Поняв, что это имеет ко мне такое же отношение, как имело бы к любому другому пассажиру, я перестал его слушать и всецело предался наблюдению. При въезде на бульвар дорожная ситуация стала меняться: за нами увязалась белая «вольво», впритирку к ней шли «запорожец» и старый «москвич», водители которых, наверно, были счастливы от такого соседства, но их я исключил из списка возможных преследователей. На углу зарешеченного желтого парка поток раздвоился — бульвар пересекала улица. Теперь мое внимание привлекали «вольво» и красная «девятка»; последняя шла метрах в пятидесяти, и я мог разглядеть водителя и женщину рядом с ним. Решив, что присутствие представительницы слабого пола исключает участие «девятки» в гонках, я сосредоточился на «вольво». Ее зеркальные стекла скрывали от глаз пассажиров.

— Как были гады, так и остались, — шипел Болтун. — Сколько они… в том парламенте имеют? Думаешь, как мы с тобой?.. Понабирали коз-злов… мать, будут они о народе думать! Придешь с работы, телик врубишь, а там… бакланят почем зря…

Мы остановились у светофора перед колхозным рынком. «Вольво» вдруг отстала, пропустив «девятку». Сейчас я мог определить возраст пассажирки — блондинка лет сорока — и увидел, что на заднем сиденье едет еще один пассажир. Никого из этих троих я раньше не встречал.

Положив правую руку на чемодан, я пытался открыть его, но, заранее сознавая тщетность этого занятия, особого значения ему не придавал — просто клацал замком для очистки совести.

Такси миновало базарную площадь и стало подниматься по старой узкой улочке. Мне вдруг захотелось, чтобы дорога до гостиницы продлилась как можно дольше; я бы согласился не только слушать Болтуна, но и заплатить ему вдвойне за каждый лишний километр, лишь бы дать перерыв мозгам и не на шутку расшалившимся нервам. Предчувствие неприятностей усугубило внезапное появление черного кота из арки старинного дома.

— От же, падлы… поразводили тварей! — ударил по тормозам Болтун и, переключив передачу, перешел с хозяев на животных: — Собаковозки не ездят — бензина не дают, так они стаями… шастают, скоро людей жрать начнут почем зря. А шо? Мяса в стране —… а то, шо есть — сколько стоит? То-то! Кто их… держать будет? Вот и бросаются под колеса, — он пронзительно заржал, задрав голову.

Объяснение его поведению нужно было искать, вероятно, в справочнике по психиатрии. Парень был моложе меня, и я с сочувствием подумал о его пассажирах лет этак через пять. Но машину, как ни странно, он вел с предельной осторожностью и при этом держал приличную скорость.

Мы выехали на нарядную отреставрированную улицу, повернули налево, а «вольво», к моему удивлению, — направо вверх. Неужели они отпустили меня без сопровождения? Не может быть! То обстоятельство, что я возьму такси, а не попрусь с чемоданом на перекладных, вряд ли могло оказаться для них неожиданным. Стал бы Слуга лететь из Москвы, чтобы за здорово живешь расстаться с этой «клюквой»!

Оставалась «девятка».

За кооперативными ларьками напротив кинотеатра стояли цветочные ряды. Решение пришло мгновенно:

— Тормозни-ка, — тронул я водилу за плечо, — цветочков куплю.

Он послушно прижался к бордюру.

— Туда иди, — пальцем ткнул в дальний угол, — там дешевле. У хачиков не бери, понаехало их тут, педерастов!.. — перешел на торговцев с Кавказа.

«Учи свою бабушку, как в бутылочку писать», — подумал я, захлопнув дверцу.

Как ни странно, «девятка», не сбавляя скорости, проскочила мимо и, показав левый поворот, скрылась за домами. Никаких других машин видно не было. Это расстраивало мои планы, но я решил довести задуманное до конца. Перейдя на противоположную сторону улицы, потянулся — так, чтобы отовсюду было видно: я без чемодана (представляю, как заиграло очко у тех, кто за мной следил: оставить чемодан со «сливой» в такси без присмотра!), потом вразвалочку направился к цветочницам.

«Кто?.. Кто?.. Ну, кто же?..» — хотелось обернуться, осмотретъся, встретиться взглядом с этим «невидимкой».

— Покупайте гвоздики, молодой человек, недорого отдам!

Я зашел с тыла, чтобы видеть такси. Болтун полез в капот.

Отлично: я выигрывал минут пять!

«Почему им было не забрать чемодан прямо на вокзале? Когда Хозяин предупредил меня запиской о слежке, он имел в виду своих или чужих? Если своих — значит, меня ведут две группы: его и Слуги. Это, конечно, поднимает меня в цене, но оптимизма не прибавляет», — размышлял я, нюхая цветы.

— Парень, купи хризантемы — совсем свежие, нынче утром срезала…

— Розы, розы!..

Я смотрел на прохожих. Туристы… Мужик с сеткой овощей… Барыги с «дешевыми» сигаретами… Стайка девиц — то ли шлюхи, то ли студентки (впрочем, одно другому не мешает)…

— Понюхайте, как пахнут!

Вон тот, у афиши?.. Нет: из касс выбежала девочка лет десяти, он взял ее за руку, уходят… Так кто же?

— Слушай, дарагой, какая тебе разница? — кавказец обращался ко мне, отвечая на безмолвный вопрос. — Если любит — и хризантемы возьмет, и гвоздику возьмет, купи у меня — по дэсять отдаю, все забирай!

Я направился в дальний угол — по совету Болтуна. Грузинская гвоздика не входила в перечень моих затрат. Купив у старушки букетик бессмертника за семь рублей, я вернулся к машине. Да пошли они все, что мне с ними, детей рожать? Как сказал Юлий Цезарь: пришел — получил — отвалил. И баста!

Я распахнул дверцу, хотел сказать: «Поехали!», но так и застыл с открытым ртом: на сиденье рядом с водителем сидела блондинка сорока лет и смотрела в лобовое стекло. В мою сторону она даже не взглянула.

— Попутчицу нашел, — сообщил Болтун. — Не возражаешь?

Да, ребята действовали с размахом. Отвалила она ему, поди, столько, что если бы я и возразил, то остался бы на тротуаре со своим чужим чемоданом.

— Тогда — пополам! — сказал я хмуро.

Он проглотил, рванул — с места «сорок» — и до самой гостиницы не проронил ни слова: то ли обиделся, то ли не мог изъясняться без мата.

Поездка обошлась мне в стольник. Расплатившись с Болтуном, я вышел из салона, поставил чемодан на тротуар и сунул в открытое окно букет.

— А это — вам, — едко улыбнулся блондинке.

Она бросила в мою сторону презрительный взгляд, но цветы взяла.

— Эти цветы на могилу кладут, — сказала сухо.

— Что вы, это же бессмертник!

Такси уехало. Я был уверен, что «попутчица» выйдет за ближайшим углом.

Вспомнив о бомбе в чемодане, я испытал облегчение если она там и была, то механизм уже не сработал: «командирские» показывали 11.20. Погода начала портиться, быстро набегали тучи, подул ветер и все вокруг стало одинаково серым. Это меня не радовало: минут через десять я разделаюсь с дурацким чемоданом и буду вынужден до самого вечера болтаться по незнакомому городу под дождем. Если, конечно, в чемодане не окажется зонтика…

Гостиница «Ленинградская», как оказалось, находилась на улице Владимирской. Сразу за гостиницей начинался дощатый забор-времянка; таким же забором огородили гостиницу «Лейпциг» напротив — почти вся эта старая улица утопала в лесах. Судя по мемориальной доске на фасаде, в «Ленинградской» творил еще Гашек. «Похождения бравого охранника Стольника», — усмехнулся я. Попытка сосчитать количество этажей ни к чему не привела, для этого нужно было перейти на противоположную сторону: вертикальный обзор закрывало множество полуосыпавшихся балконов. Справа к гостиничной стене вплотную примыкала пристройка этажа на два ниже. Вообще обзор места — дело привычки, в данном случае мне все это — до фонаря, будет гораздо хуже, если не забашляют за доставку «ежевики». Я подхватил сизифов чемодан и пошел в гостиницу.

У двери курили двое иностранцев в костюмах и галстуках-бабочках; на их пиджаки были приколоты белые квадратики с текстом и эмблемами. Судя по тому, что по-английски они объяснялись не очень уверенно, я предположил, что это представители разных государств на каком-нибудь форуме (один, например, представлял Казахстан, а другой — Беларусь).

Предположение относительно форума подтвердилось, как только я вошел в холл: «ПРИВЕТ УЧАСТНИКАМ ЕВРОПЕЙСКОГО КОНГРЕССА ФИЗИКОВ!» — синими буквами было начертано на белом транспаранте. В центре красовалась та же эмблема, что и на визитках иностранцев. Поскольку в школе по физике у меня была тройка, свое появление здесь я не стал связывать с предстоящим участием в конгрессе.

Несколько человек сидели за круглым инкрустированным столом в креслах, распространяя по холлу запах кофе и сигарет. Мой избалованный нюх отметил, что физики курят явно не «Кэмел», а вот от чашечки кофе я бы не отказался.

— Вы куда? — передо мной вырос швейцар в ливрее, фуражке и шлепанцах, обутых на шерстяные носки.

— В 609-й, — ответил я небрежно.

— Вы тут живете?

— Нет, в гости.

— Возьмите, пожалуйста, разовый пропуск у администратора.

И вежливые нотки в его голосе, и механическое «пожалуйста» были настолько несвойственны этому «куску» с прокуренными зубами и неменяющейся рожей фантомаса, что я поневоле скривился. А ведь тоже — коллега!.. Впрочем, как говорил Квадрат, весь мир делится на охранников и на тех, кого они охраняют.

Я подошел к круглолицей мадам лет сорока пяти, сквозь белоснежную кофточку которой просвечивало черное белье.

— В 609-й по приглашению, — объяснил, поставив чемодан у стойки. — Временный пропуск выпишите.

Она дописала несколько строк до конца страницы в журнале, посмотрела на часы.

— Паспорт, — зевнула и, не дожидаясь, исчезла за дверью.

Того, что она пошла предупредить кого-то о моем прибытии, нельзя было даже представить — настолько неподдельным было ее безразличие к моей персоне. Уж не родственники ли они со швейцаром?.. Хотя, каждая профессия рано или поздно накладывает отпечаток на характер, и еще неизвестно, как он изменится к ее возрасту у меня.

Я не знал, нужно ли оставлять паспорт на время пребывания, но в любом случае давать его мне не хотелось. Утешала лишь мысль о том, что если меня убьют в 609-м, то, по крайней мере, здесь будут знать мои фамилию и адрес.

Снаружи послышался шум подъехавшего автомобиля. Я оглянулся на окно и вдруг увидел человека, которого все это время не замечал. Он сидел в кресле и читал газету, заслонявшую его лицо.

— Паспорт давайте, — вернулась администратор, жуя яблоко.

Яблоко! Вот зачем она уходила в свою конуру. Посмотрела на часы и пошла за яблоком, словно опасалась съесть его не ко времени. Может, у нее диета такая?.. Как глупо… Впрочем, все, что происходило со мной, выглядело не иначе: в «Волке» расскажу — обхохочутся!

Я протянул паспорт. В гостиницу вошли двое и направились к лестнице, миновав лифт и швейцара, который и не пытался преградить им дорогу. Изучающий взгляд одного из них я выдержал с демонстративным спокойствием.

— Возьмите, — протянула желтую карточку администратор и, откусив солидный кусок яблока, проговорила: — Паспорт-при-выходе-не-дольше-двадцати-трех лифтом-на-шестой-этаж-и-по-коридору направо.

Только знакомство с режимом работы просоветских гостиниц позволило мне понять ее напутствие, не переспрашивая. Из всей информации для меня важно было лишь то, что паспорт оставался временно изъятым. Интересно, это только у меня его забрали или теперь так положено? Благодарить администраторшу я не стал — это было бы все равно, что просить сдачу у автомата с газированной водой, проглотившего по ошибке юбилейный рубль. Отдав пропуск швейцару, я вошел в лифт и за секунду до того, как двери захлопнулись, оглянулся… Этого оказалось достаточно, чтобы убедиться, мужик с газеткой — по мою душу, наши взгляды встретились. Я почувствовал себя не в своей тарелке; если охранники и те, кого они охраняют, меняются ролями — требуется время для перестройки сознания.

У меня же такого времени не было.

В коридоре шестого этажа — ничего особенного, все гостиницы подобного типа одинаковы, массивны, надежны, двери номеров глухи, в унисон гудят пылесосы горничных, солидарны в своем отсутствии на рабочих местах этажные. Просвет тупикового окна «под арку», поворот, вестибюль, 601, 603, тишина, шаги утопают в ковровой дорожке, 605, 607, запах мастики, поскрипывание половиц, душно… 609!

Я постучал.

Как пишут в романах: «Молчание было ему ответом». Постучал сильнее… Никого. Не торчит из замка ключ с традиционным деревянным брелоком-набалдашником в килограмм весом… Опоздал?.. Нажал ручку, толкнул дверь… и она поддалась!

— Алло!.. Есть кто-нибудь?..

Значит — вышел. В киоск за свежей «Правдой». Решив обождать в номере, я переступил порог, опустил на паркет чемодан и на всякий случай постучал еще раз.

Номер оказался с балконом; за внутренней дверью располагался, должно быть, санузел. В углу под бра стояла кровать, напротив — сервант с дежурным набором посуды, посередине — журнальный столик, два кресла, тумбочка… Глухо стукнул брелок о дерево: ключ торчал с внутренней стороны. Притворив дверь, я шагнул в уютное пространство комнаты.

Слева за выступом на блестящем паркете ничком лежал грузный человек. По его позе с неестественно подвернутой ногой, по лужице крови у головы нетрудно было догадаться, что за доставку «смородины» мне уже никто не заплатит.

Охота философствовать сразу пропала, во мне проснулся давно уснувший опер. Все эмоции — потом, сейчас — работа.

Что мы имеем? Козе понятно, что меня примитивно подставили под «мокруху» — это раз. Выйти мне отсюда не дадут — это два. И, наконец, три: чемодан и труп — все источники моей информации.

Я запер дверь на ключ. К окну можно не бежать: все выходы они, конечно, блокировали, но даже если бы я прыгнул отсюда, то угодил бы разве что в Книгу рекордов Гиннесса. Опустившись на колени, я перевернул мертвеца…

Примерно полчаса назад (кровь еще не засохла и труп не окоченел) это был крепкий, загорелый, обеспеченный (импорт — вплоть до подтяжек) мужчина лет пятидесяти. Ему выстрелили в лоб с максимального в пределах комнаты расстояния (небольшое количество крови, несквозная рана, вокруг которой отсутствуют следы порохового выброса) из пистолета малого калибра с глушителем (иначе выстрел не остался бы неуслышанным). Те, кто копался в его карманах до меня (вывернутые подкладки, полное отсутствие наличия чего бы то ни было), явно торопились: в заднем кармане брюк я все-таки обнаружил какой-то ключ. Он не давал никакой информации, но, руководствуясь принципом «после разберемся», я забрал его себе.

В столе, тумбочке и шкафу — почти ничего, что могло бы оказаться полезным. По крайней мере, ни денег, ни документов я там не обнаружил. Ребята поработали на славу, инсценируя ограбление. В том, что это была инсценировка, я не сомневался: грабеж пришьют мне, как только я выйду отсюда с чемоданом.

У дяденьки трупа оказались идеально ухоженные ногти, но на «голубого» посетителя педикюрных салонов он не походил. Я метнулся в санузел в надежде найти ножницы. Среди флаконов с французским одеколоном, дезодорантом, тюбиков с пастой и кремом для бритья на стеклянной полке действительно лежали маленькие ножницы. Но это было ерундой по сравнению с бритвой-опаской, да еще какой: фирменным «золлингеном»! Крышка чемодана легко поддавалась одному прикосновению лезвия. Вырезав дыру по всему периметру, я обнаружил толстую пенопластовую прокладку, под ней — слой поролона, и наконец… Это была настоящая «матрешка», едри ее в корень! Спрятав бритву в карман, обеими руками я вытащил черный тяжелый «дипломат», явно металлический под кожаной обшивкой, так что вскрывать его нечего было и пытаться. По обе стороны ручки — колесики шифрового замка с цифрами и рисками: на торцевых сторонах — мудреные пломбы размеров с пивную пробку, но еще прежде, чем я догадался, что «дипломат» опечатан, раздался настойчивый стук в дверь.

Ну что ж… Жадность фраера сгубила, мне терять уже нечего!

— Одну минуточку! — мой голос прозвучал вполне радушно. Я мандражирую только до тех пор, пока не коснется дела.

До двери — несколько шагов. Их трое?.. Тот, внизу, с газеткой?.. Двое — которые подъехали потом?.. Одного оставят на выходе… Второй будет перекрывать площадку слева?..

Я отворил. Передо мной стоял один из подъехавших.

— Привет! — я улыбнулся ему, как доброму знакомому, — А я уж заждался… Держи, — протянул «дипломат» через порог.

Охреневший парень рефлекторно взял «дипломат» в правую руку. Когда левая (вместе со мной) оказалась у него за спиной, я приставил к его горлу бритву.

— Это «золлинген», — предупредил на всякий случай. — Не хочешь стать донором — иди вперед и не чирикай.

С гордо поднятой лезвием головой он направился налево по коридору, выполняя двойную функцию: носильщика и моего прикрытия. Я сознательно не повел его к лифту, где меня готовились встретить. Работающий в каком-то номере сзади пылесос заглушал звук шагов, именно поэтому наше приближение застало врасплох его напарника, перекрывавшего черную лестницу. Чувствовалось, что ребята служивые: действовали в соответствии с инструкцией МВД СССР с грифом «секретно» — «Захват в учреждениях и помещениях гостиничного типа». Только ведь и я не пальцем сделан!.. Напарник застыл на мгновение, но как только его рука потянулась к карману за пушкой, я вырвал «дипломат» у заложника и с силой толкнул его на коллегу. Оба в обнимку полетели вниз. Подхватив «дипломат», я прыгнул на того, который оказался сверху — другой уже не двигался, ударившись затылком о каменную ступеньку. Под ногами хрустнуло. Эти двое были уже не опасны.

Через два пролета в боковое окно стала видна смоляная крыша пристройки. По опыту поединков знаю: надо не ждать, пока противник подставится под твой коронный удар, а бить в любое незащищенное место!.. Решив не испытывать судьбу, я саданул двадцатипятикилограммовым дипломатом по оконной раме, вскочил на подоконник и, сиганув с трехметровой высоты, оказался на крыше.

Теперь справа от меня была улица, впереди — жилой дом. На крышу этого дома вела надежная пожарная лестница. Там — чердак, можно легко спуститься через люк на верхний этаж и как ни в чем не бывало выйти из подъезда. И даже «дипломат» наверняка найдется где спрятать. Поэтому на этот зехер[6], господа хорошие, я не упаду: за кого вы меня имеете?..

Я побежал налево в направлении гостиничного двора. О том, чтобы спрыгнуть вниз, нечего было думать: высота этажа в четыре, да и двор О-образный, замкнутый, с единственной аркой — выездом на Владимирскую. Дураку ясно, что там уже стоит какой-нибудь баклан с пальцем на спусковом крючке. Оставался один путь — наверх, к балконам то ли квартир, то ли тыльных номеров все той же гостиницы. Все складывалось, как по нотам: угол дома блестел оцинкованной водосточной трубой на кронштейнах, а метра на два выше моей головы, вдоль стены тянулся карниз, по которому вполне можно было пройти.

Ухватившись за кронштейн, я подтянулся на одной левой — правая рука была занята «дипломатом» — и, обхватив трубу ногами, стал карабкаться к карнизу. При всей моей тренированности, на пари я не согласился бы проделать подобное в обычных условиях! Риск сломать себе шею был ничуть не меньше риска быть простреленным из любого окна, Я думал лишь о том, чтобы не выронить «дипломат», прекрасно сознавая, что сам по себе охранник из кооператива — это ковбой Джо, который считался неуловимым лишь потому, что на хрен никому не был нужен. Пока этот груз со мной — я хозяин положения, он — мой щит, моя надежда на выживание!.. Еще один кронштейн, еще один метр, еще полметра… Ну же, Стольник, давай! Труба предательски хрустела, но смонтирована была на совесть.

Протекторы моих стареньких, зато проверенных, как презервативы электроникой, кроссовок и рубероид карниза обеспечивали хорошее сцепление. Карниз оказался чуть покатым, с округлым краем, и если бы прошел дождь — удержаться на нем было бы просто невозможно. Балансируя драгоценной ношей, щекой ощущая мокрый холод стены, приставными шагами я продвигался к заветной отметке над балконом этажом ниже, на который можно было спрыгнуть.

При этом я совершенно не думал, что меня могут увидеть из окон напротив, а если кто-то есть во дворе, то и снизу. Вообще, если думать о том, что будет дальше — не сдвинешься с места. Единственный выход, когда нет выхода — ставить перед собой мини-задачи и тут же их решать. Успеешь сообразить — сделай ход, неожиданный для противника; не успеешь — играй в лоб. Но гроб с музыкой тому, кто размышляет о последствиях; без музыки — кто поддается животным инстинктам. Уклониться от удара, нанести свой обманный, предупредительный и, наконец, коронный — и все это с незнакомым зачастую противником, параллельно ведя разведку… За моими плечами были тысячи спаррингов, так что по карнизу меня уже вел «тот, который во мне сидит». Что же касается Стольника лично, то его мысли во время исполнения величайшего циркового номера всех времен и народов особой оригинальностью не отличались…

Он думал о том, что Квадрат ему платит — как из зубов кровь выдавливает, коз-зел!

Все!.. Я прыгнул на кафельный пол балкона, слегка зацепив деревянные перила углом «дипломата». От удара отскочила щепка, но когда лес рубят… На всю операцию ушло минут пять, фраера на черной лестнице, конечно, не оклемались, но тот, третий, наверняка уже поглядывает на часы. Сколько у меня в запасе, чтобы слинять отсюда?..

Я нажал на стык застекленных створ, открывавшихся вовнутрь. Первая пара отворилась легко; вторую — внутреннюю — пришлось пристукнуть кулаком в том месте, где ржавел шпингалет. Обеспечивая жильцам инфаркт, я ввалился в помещение.

Если даже этот чемодан увели заурядные воришки (что маловероятно), то охотиться за ним будут люди, получающие государственную зарплату. Убийство — по части прокуратуры, так что мне светит перспектива лавировать между нею, мафией, БЕЗО (так я прозвал «комитетчиков», чтобы не путаться в их без конца меняющихся аббревиатурах), эмвэдэшниками и еще черт знает кем!

И теперь, даже если я очень захочу избавиться от своей ноши, то неизвестно — кому ее подбрасывать? Разве что прорваться к самому Ельцину и положить «дипломат» на его личный стол… Представляю: «Извините, Борис Николаевич, это не вы потеряли?» — «А-а, да, да, Евгений Викторович, а я-то думаю: куда мой «кеша» с кнопками пусковых установок запропастился?»

Выбросить его к такой-то матери тоже не годится: судя по этим пломбам, содержимое имеет характерный запах державной тайны, и БЕЗО меня эмвэдэшникам не сдаст, покуда этот «дипломат» будет фигурировать в деле как возможный мотив убийства. Но от этого не легче: в играх такого масштаба цена жизни Стольника — копейка.

Знала бы эта очаровашка, с кем связалась, — не зашивала бы мне рукав.

Сколько дождя пролилось, пока я стоял в стойке идиота с «дипломатом» наперевес! Из оцепенения меня вывел поросячий визг сирен «скорой помощи». К трупу можно было не спешить, а в отношении двоих на лестнице хватились поздновато.

— Вы уходите? — шевельнул я пересохшим языком.

— А вы?

Два рубля за остроумие, но на этот вопрос у меня не было ответа. Я иссяк. От меня в сложившейся ситуации не стоило ждать инициативы. Единственное, на что меня хватало, так это на то, чтобы удержать «мазу» и не грохнуться перед ней на колени. Ну, чего спрашивать? Ведь прекрасно понимает, что стоит мне отсюда выйти…

Я невольно вздрогнул: чередуя длинные и короткие интервалы между ударами, кто-то постучал в дверь. Явно условный сигнал! Значит, она все-таки шепнула горничной SOS?.. «Что ж, может, и к лучшему», — смирился я со своей участью и, не желая сдавать позиции хотя бы внешне, одарил изменницу презрительной усмешкой.

— Не бойтесь, это мой импресарио, — негромко сказала она, направляясь к двери.

Я задвинул «дипломат» ногой под стол.

— Здоровэньки булы, Валерия Брониславна, — в номер энергично вошел мужчина лет тридцати пяти с круглым добродушным лицом, наполовину закрытым матовыми очками. — Звыняйте, затрымався трохы.

Она предусмотрительно выглянула в коридор и заперла номер на ключ.

— Добрый день, — увидев меня, вошедший растерялся.

Плащ на нем лишь слегка был забрызган дождем, это говорило о том, что он подъехал на машине к самому входу. Обеими руками он теребил перед собой шляпу-тирольку.

— Здрасьте, — кивнул я в ответ.

— Поихалы, Валерия Брониславна, чи шо? — почтительно, как извозчик у барыни, спросил мужчина.

— Чи шо, Толик, чи шо, — выйдя на середину номера и уперев руки в бока, она сосредоточенно рассматривала своего импресарио, будто впервые видела его. — Ты чего опаздываешь? — спросила с напускной строгостью.

Он перевел вопросительный взгляд с нее на меня, опустил шляпу и нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

— Физика знакомого встретил, побалакали. А шо таке? — занервничал. — Мабуть, шо трапылось?[7]

Он говорил с неподдельным участием. Взгляд его выражал готовность разбиться в лепешку ради того, чтобы оградить ее от неприятностей. Безграничная доверчивость во всем его облике, трогательная нелепость в подборе одежды (эти матовые очки, как седло на корове, шляпа, которой он явно стеснялся, плащ не по росту), чрезмерное, но искреннее желание угодить выдавали в нем недавнего провинциала.

Я тоже не совсем понимал, что происходит. Та, которую импресарио называл Валерией Брониславной, размашистым шагом подошла к шкафу, рывком распахнула обе дверцы, достала со дна большую импортную сумку и принялась выгребать из нее вещи.

— Вопросы потом! — сказала командирским голосом. — Сейчас просьба.

— Для вас — все, шо угодно! — клятвенно заверил Толик.

— Все, что угодно — завтра, — отрезала Валерия и бросила пустую сумку на пол передо мной. — Раздевайся!

— Шо-о?! — даже сквозь матовые стекла было видно, как округлились его зрачки.

Не считая нужным объяснять импресарио ситуацию, она принялась расстегивать пуговицы на его плаще.

— Что вы стоите, как Родина-мать?! — бросила раздраженный взгляд на меня. — Укладывайте вещи!

Я вдруг все понял. Сумка была чуть больше дипломата, крепкие ручки вполне могли выдержать его тяжесть. Ко мне стала возвращаться уверенность.

— Ага, ага, давайте, — бормотал Толик, снимая плащ.

На безымянном пальце его правой руки я заметил новенькое обручальное кольцо, хотя этот молодожен был похож больше на ребенка, которому позволили поиграть со взрослыми. «А что дальше будет?» — безмолвно вопрошало все его существо.

Я задернул молнию на сумке, подхватил на лету брошенный Валерией плащ. Мне он оказался еще более велик, чем Толику, но затянутый на узел пояс образовал на нем складки, вполне соответствующие последним моделям Вячеслава Зайцева. Неутихающий дождь оправдывал поднятый до ушей воротник.

— Шляпу! — металлическим голосом хирурга произнесла Валерия. — Где машина?

— У входа, — сообщил он и вложил в ее протянутую руку связку ключей.

Интересно было бы посмотреть на себя в зеркало, но я оставил это до лучших времен. Топот пробегающих по коридору ног действовал на нервы похлеще часового механизма на взрывателе. Время работало уже не только против меня, но и против моих добровольных сообщников.

— Очки! — потребовала Валерия.

Линзы оказались с небольшими, но все же диоптриями. Очертания предметов и лиц расплывались, вызывая головокружение.

— Та я ж без них ничого нэ бачу, Валерия Брониславна…

— А тебе тут и нечего бачить, — подойдя к серванту, она извлекла полбутылки коньяку и стакан. — Сиди и пей!

— Та я ж нэ пью, Валерия…

— Не пьет только Лигачев, — уверенно заявила она и повернулась ко мне: — На выход с вещами! Не вижу улыбки?.. Вот так.

Перебросив через плечо ремень тяжеленной сумки, я двинулся за ней. У двери она остановилась, прислушалась.

— А репетиция як же, Вал…

— Т-с-с!.. — приложила палец к губам.

Опасность предстоящего перехода вернула меня в рабочее состояние.

— У вас есть ключ? — спросил я у Валерии.

— Какой ключ?

— Любой. От английского замка?

Она дала мне ключ — очевидно, от своей квартиры. Я вынул из брелока ключ от номера и заменил его на другой.

— Это нужно отдать администратору, — протянул ей фальшивку с набалдашником.

Если бы они вздумали обходить номера, то неподошедший ключ здорово сэкономил бы ей время до возвращения. Не хватало, чтобы они обнаружили в номере полураздетого импресарио и подвергли его допросу!

— Никому не отвечай, — кивнула она на телефон.

— Само собой, та шо я — дурный, чи шо? — возмутился Толик.

Щелкнул замок. Она выскользнула за дверь. Я готов был перекреститься на икону и даже поискал ее глазами. Не найдя, наткнулся на недочитанную афишу:

— Пошли!

Осознав, что меня сопровождает пианистка, я вообразил себя штандартенфюрером и выскользнул за ней в коридор.

Действовать предстояло нахрапом. Риск увеличивала полная неизвестность того, что творится внизу, в холле. Если они стали в дверях под видом проверки паспортного режима — пиши пропало. То же самое произойдет, окажись швейцар или администратор чуть внимательнее, чем я о них думаю: очки и шляпа — не очень надежные детали маскарада. В них я наверняка походил на американского шпиона из фильмов пятидесятых годов.

В лифте мы не проронили ни слова. Только когда он остановился, за секунду до выхода, Валерия быстро сказала:

— Белая «волга» 17–24!

А дальше все было как во сне. Она заговорила подчеркнуто деловито и громко на незнакомом мне языке, как я догадался по афише — на литовском. В холле было многолюдно. У стойки администратора человек в белом халате разговаривал по телефону. Спиной к лифту стоял тот самый, третий — с газеткой, и кто знает, что было бы, повернись он ко мне лицом. Швейцар вежливо поздоровался с Тур-Тубельской, она улыбнулась ему в ответ, сунула мне в руку ключи от машины и, уже от стойки, по-литовски же отдала кое-какие распоряжения. Я «понятливо» кивнул. Обыгрывая дождь, поднял повыше воротник плаща, надвинул на лоб шляпу. Мелькали белые квадратики на пиджаках столпившихся иностранцев, зонты, красные околыши входящих милиционеров, которым моя личность еще ни о чем не говорила… Сдав ключ, Валерия догнала меня у выхода и подхватила под руку. Ее литовская речь смешивалась с языками представителей всех европейских стран, и в этом вавилоне никто не заподозрил бы в нас заговорщиков.

Но все-таки я перехватил пристальный взгляд какого-то человека. В переводном английском руководстве для Интеллидженс сервис я однажды вычитал: «Для того, чтобы остаться в толпе незамеченным, избегайте смотреть прохожим в глаза». Я и не смотрел, но разрази меня гром, если это был не Слуга!..

Капли попадали мне на шляпу, не достигая лица, но пропитанный влагой воздух подействовал отрезвляюще. Валерия быстро села за руль, распахнула пассажирскую дверцу. Забросив назад сумку с «дипломатом», я уселся рядом. Проклятый мотор завелся не сразу, и то, что я пережил за несколько секунд бесполезного чирканья стартером, было эквивалентно всем предшествовавшим переживаниям за последние сутки. Сзади «волгу» подпирала «скорая». В двух метрах от бампера желтела «канарейка» ПМГ, за рулем которой сидел сержант. Не желая пугать меня отечественной бранью, Валерия выругалась по-литовски, повернула ключ и, рискуя посадить аккумулятор, держала его до тех пор, пока машина не завелась. Мы вырулили на свободную полосу едва ли не под прямым углом, обогнули ПМГ и стали стремительно набирать скорость. Хотя слово «мы» здесь не совсем уместно: я сидел, как муха на рогах у вола.

Сняв очки, я сильно зажмурился и резко поднял веки. Это поставило окружающий мир с ног на голову или, вернее, наоборот… В переулке промелькнул «ЗИЛ» с зарешеченным кунгом, возле которого суетились омоновцы в серых комбинезонах. «Оцепили квартал!» — догадался я. Уловка сработала: они действительно решили, что убежать по крыше пристройки можно лишь в сторону пожарной лестницы жилого дома. Вот почему нам удалось выйти из гостиницы без приключении!

Валерия вывела «волгу» на оживленную, несмотря на непогоду, улицу с булыжным покрытием. Одежда на мне насквозь промокла от пота; напряжение спадало, отчего руки и ноги становились ватными; вдруг очень захотелось спать.

— Если вы умрете раньше меня — я не переживу, — выразил я ей свою признательность и, впервые после того как мы вышли из номера, поднял на нее глаза.

Машину она вела сосредоточенно, но легко.

— Спасибо, — усмехнулась в ответ. — На том свете мне вас будет очень не хватать.

— А на этом?..

Она промолчала. Приближающийся светофор мигал зеленым глазом.

— Куда вас отвезти? — спросила Валерия, когда мы остановились на перекрестке.

— Не знаю.

— Живете где? — взгляд на часы явно адресовался мне.

Я и без того догадывался, что оркестранты филармонии уже заняли места за пюпитрами и настраивают скрипки. Но что было ответить, если я действительно не знал, куда деваться?

— В Москве, — сказал честно.

Стучал по крыше дождь. Мерно работали стеклоочистители. Мы смотрели друг на друга, пока сзади не посигналили. Валерия включила передачу и рванула через перекресток, догоняя оторвавшийся поток автомобилей.

— О-ля-ля! — покачала головой, продолжая вести машину в неизвестность.

Куда меня отвезти?.. Я оставил в гостинице паспорт и отпечатки пальцев в номере со свежим трупом. Один в чужом городе, в чужой машине, в чужой одежде, с чужим «дипломатом»… Отвезите меня на кладбище!

— Остановите, пожалуйста.

— Здесь? — Валерия аккуратно подрулила к бровке у какой-то конторы.

— У вас отвертка есть?

— Откуда я знаю, что там есть.

В передаточном ящике я нашел то, что искал, — мощную слесарную отвертку с подточенным жалом. Перегнувшись через спинку сиденья, вытащил из сумки «дипломат» и вставил отвертку между корпусом и крышкой.

— Хорошо подумали? — дрогнувшим голосом спросила Валерия.

— Должен же я узнать, куда ехать дальше!

Орудуя отверткой, как консервным ножом, я сломал левый замок. Пломба отскочила и повисла на шелковом шнуре. То же я проделал с правой стороной. Внешне «дипломат» нисколько не повредился, даже вторая пломба осталась на корпусе, только между нею и крышкой образовался незначительный зазор.

Валерия выключила стеклоочистители. Дождь заливал ветровое стекло, делая салон невидимым из конторских окон. С замиранием сердца я поднял крышку…

Опять «матрешка»! Черный аккуратный контейнер составлял его содержимое. Он точь-в-точь соответствовал объему «дипломата»; тонкая прорезиненная прокладка уплотняла его по периметру и предохраняла от влаги. На стенках — никаких знаков, пометок, надписей, даже круглая пластмассовая печать была безо всякого оттиска, маркировку на ней можно было проставить любым нагретым предметом.

Не знаю, что чувствовала моя спутница, мне же хотелось плакать и смеяться одновременно — это было бы наиболее точным выражением моего состояния.

— Что это? — спросила она изумленно.

— До сих пор вы не задавали глупых вопросов, — не смог я скрыть раздражения.

Крышка «дипломата», на удивление, захлопнулась — видимо, какая-то часть механизма замка осталась неповрежденной. Если бы не болтающаяся левая пломба, поломка обнаружилась бы не сразу.

Злоупотреблять участием Валерии не хотелось.

— Отвезите меня на какой-нибудь переговорный пункт, — попросил я отрешенно.

Она включила стеклоочистители, нарушив правила, пересекла осевую линию и повела машину в обратном направлении. У меня неприятно сосало под ложечкой; до обретения полного покоя, граничащего с безразличием, не хватало какого-то пустяка. Я знал, что нужно позвонить Квадрату, но не знал зачем. Что он мог сделать в этой ситуации?.. «Тот, который во мне сидит» отчаянно сопротивлялся року, хватался за эфемерную надежду если и не выйти сухим из воды, то, по крайней мере, выжить.

«Волга» сбавила скорость и стала выбирать место парковки. В голове у меня прокручивались варианты последних слов, которые я должен был сказать своей спасительнице — один банальнее другого, типа: «Спасибо вам большое, если бы не вы…», или: «Вы спасли мне жизнь!» Заранее знаю, что бы она на это ответила: «На моем месте так поступил бы каждый!»… Нет, Валерия Брониславна, не каждый. И вопрос, почему вы сделали это, навсегда останется со мной.

Не выходя из машины, я стянул плащ, положил на заднее сиденье очки и шляпу.

— Извинитесь за меня перед дирижером, — попросил и, чтобы избежать объяснений, быстро поцеловал ее в щеку.

В идеале, конечно, она могла бы сделать для меня еще больше: спрятать на время «дипломат». У нее бы его никогда не нашли, но кто знает, при каких обстоятельствах мне придется его забирать. Подвергать эту женщину риску было бы подло.

— Погодите, — сказала она вдруг, когда я вышел из машины. — Возьмите… это, — протянула пустую сумку.

— Но как я вам…

— Если вы выкрутитесь из этой ситуации, мне кажется, нам будет о чем вспомнить, — улыбнулась она, подавая мне свою визитку.

Я благодарно посмотрел ей в глаза. Недолго думая, уложил «дипломат» в сумку и прежде, чем успел сказать «прости-прощай», «волга» вписалась в проходящий поток.

Я вдруг почувствовал, чего не хватало мне все это время: «Кэмел»! У кого табачок — у того и праздничек!.. Кажется, это моя восьмая сигарета — в последний раз я курил на вокзале,

О, как давно это было!

Москва предательски молчала.

Я повесил трубку и вышел из душной кабины. Дождь прекратился, но покидать узел связи было бессмысленно, не выработав хотя бы приблизительного плана дальнейших действий. Тяжесть моей ноши становилась непомерной, ремень сумки врезался в плечо — с таким грузом мне и ноги не помогут.

Речной и железнодорожный вокзалы, автобусные станции и аэропорт блокированы — это как пить дать. Дюжина парней тратит свое драгоценное время на размножение моей фотокарточки из паспорта. Приметы незаурядной личности гражданина Стольника давно переданы всем постам, Камеры хранения кишмя кишат сотрудниками в штатском… Куда бедному охраннику податься?.. Я прописан в маминой квартире в Медведкове, так что московские оперы уже ведут наблюдение за домом из какого-нибудь мусоровоза, стоящего во дворе…

Вспомнив о резиновом уплотнителе в «дипломате», я решил отыскать какой-нибудь пруд. Утопить нужно было только контейнер; сам «дипломат» мог еще сослужить службу, например, отвлечь преследователей в случае погони. Да, так я и поступлю! Место же, где будет находиться контейнер, назову в обмен на твердые гарантии. Перебросив ремень сумки на другое плечо, я вышел на улицу…

Со стороны стоянки на противоположной стороне послышались настойчивые сигналы. Само собой, они предназначались не мне, но пуганый заяц и куста боится; «волком» я себя уже не чувствовал. «Только не оборачиваться!» — ускорил шаг, направляясь к троллейбусной остановке. Опередив меня на несколько метров, у тротуара лихо затормозила белая «волга». Прежде чем шарахнуться в сторону и стать в оборонительную стойку — затылком к стене, — я косанул на номер, благо машины БЕЗО от эмвэдэшных отличал с детства.

Номер был 17–24!

Пассажирская дверца распахнулась, и через мгновение я оказался рядом с Валерией. С замиранием сердца поднял на нее глаза: раз она вернулась, случилось что-то непредвиденное.

— Умер дирижер?

Она засмеялась:

— Типун вам на язык!.. Поехали, отвезу вас в одно надежное место.

Не дожидаясь моего решения (как будто оно могло быть иным!), она доехала до перекрестка, свернула и помчала по прямому, как след пули, проспекту. Я долго молчал: слова словно высохли, испарились, израсходовались напрочь. Полюса моих эмоций так часто менялись за последние сутки, что организму требовалась передышка.

— У вас есть сигарета? — спросила вдруг Валерия.

Я удивился тому, что она курит, но с готовностью достал пачку с верблюдом и протянул ей. Мне хотелось задать ей тысячу вопросов. Думаю, и ей тоже: женщина просто не может быть нелюбопытна по своей природе. Мы попали в «зеленую волну» и ехали по крайней левой полосе, обгоняя прочие машины и минуя светофоры. Стрелка спидометра застыла на отметке «100».

Мелькнул указатель «ДАРНИЦА»… Красивое название, запомню.

— У вас будут неприятности? — сочувственно спросил я у Валерии.

Она затянулась дымом, поймала мой взгляд в зеркальце заднего вида:

— Вам что, своих проблем не хватает?

При всей заурядной внешности это была красивая женщина: внутри у нее словно горел какой-то огонек, отчего глаза лучились бесовским светом. Она была одной из тех немногих, которым все идет: и сигарета, и любой расцветки платья, и смех, и даже слезы. Ее непоказной оптимизм передавался за версту, удесятеряя силу и возвращая утраченный дух.

— Как вас зовут? — спросила она.

— Женя.

— «Благородный», значит? Красиво, — и неожиданно для меня она процитировала:

чем покорила меня окончательно.

В переводе с греческого мое имя действительно означало «благородный». Римское родовое имя Валерия переводилось как «быть сильной, здоровой» — я знал об этом, потому что на протяжении двух недель, пока Танька была в роддоме, подбирал племяннику имя по книжкам. Воспользовавшись случаем, я блеснул эрудицией, а заодно выразил свое восхищение по поводу сходства ее имени с чертами характера. Она улыбнулась в ответ.

Мы миновали какой-то мост и свернули на улицу с частыми постройками. Многоэтажки редели, и я понял, что мы выезжаем за пределы города.

— Везете меня в Москву? — спросил, озираясь. — Пожалуйста, Первомайская, 13, квартира 8.

Шутка повисла в воздухе: метрах в двухстах от границы города, обозначенной огромных размеров монументом «КИЕВ», правую сторону проезжей части перекрывал полосатый шлагбаум. На обочине выстроились машины. Несколько гаишников лениво проверяли документы, досматривали багаж. Возле бетонной будки поста стояли желто-блакитные «жигули» и два таких же мотоцикла, готовые устроить гонку преследования в любую минуту. Как гаишники, так и водители транспортных средств могли оказаться операми, и если мою фотографию они еще не получили, то «дипломатом» заинтересуются наверняка. Первым желанием было — выскочить и бежать! Но куда? Открытое место, никаких ответвлений от магистрали, никакого разворота, сзади подпирает колонна…

— Обычный пост, — сказала Валерия. — Они здесь всегда стоят, — но, несмотря на внешнее спокойствие, ее пальцы на баранке побелели.

Мы подъехали к шлагбауму с похоронной скоростью. Лейтенант поднял жезл, подвергая мою нервную систему еще одному испытанию, махнул им небрежно в направлении встречной полосы: «Объезжайте!» Валерия включила левый поворот, аккуратно объехала шлагбаум и, заняв свой ряд, стала набирать скорость.

Указатель «ОБУХОВ». Машин на трассе стало меньше, повеяло свежим воздухом. Я предчувствовал, что это лишь затишье перед атакой, но заставил себя жить в отсеке текущего момента. Впервые на моей памяти инициатива оказалась в руках женщины; молчанием же я подтверждал свою беспомощность.

— Вы так хорошо знаете Киев? — принялся разматывать ее. на разговор.

— Я жила здесь двадцать лет, — ответила она.

— А в Литве как оказались?

— После консерватории вышла замуж за военного. Но сейчас там почти не живу — сплошные гастроли.

— А муж как же? Как он вас отпускает? — вопрос прозвучал до пошлости провокационно. Мы оба это поняли. По отсутствию кольца на безымянном пальце можно было догадаться, что задавать его не следовало.

Валерия впилась взглядом в дорогу, словно не слышала. Я хотел уже извиниться за бестактность, но она вдруг очень буднично ответила:

— Мой муж был убит три года назад в Афганистане, за двадцать минут до окончательного вывода наших войск. Посмертно ему присвоили звание Героя Советского Союза, но уже после того, как этот Союз распался. Теперь это не имеет никакого значения. По крайней мере, для меня.

Это были первые факты ее биографии, которые я узнал, и мне не хотелось, чтобы она опять замолчала.

— Как это — не имеет? — горячо возразил я. — Вы — вдова героя, вам положено…

— Что, Женя? — перебила она, грустно усмехнувшись. — Что мне положено? Я была женой честного, хорошего человека, а стала вдовой оккупанта. И по их теперешним меркам мне ничего не положено. Ни-че-го!..

Знакомая судьба. Я учился на юрфаке, работал в органах охраны правопорядка, а теперь служу какому-то дяде с глубокими карманами, более того — подозреваюсь в убийстве, которого не совершал, и в хищении государственной ценности, о которой не имею представления. Моя Танька окончила институт, была инженером-конструктором в престижном НИИ, с приличным для женщины окладом, а оказалась безработной матерью-одиночкой. Квадрат — бывший советник юстиции 1-го класса, Швец… А, да что там! Радость ощущения свободы, которую мы все обрели взамен ясных и благородных целей, положения в обществе — пусть невысокого, но стабильного и заработанного честно — оказалась блефом. Подлинная радость на сегодняшний день состояла лишь в том, что до нас пока не добралась война.

О, как вовремя распался могучий Союз, лишив миллионы морально уничтоженных граждан объекта ненависти! Парадокс, не имеющий аналогов за всю историю человечества: несуществующее пространство, разбитое на суверенные территории.

Я поделился своими соображениями с Валерией.

— У меня нет ненависти, — сказала она, поразмыслив. — Есть потеря гармонии. Есть ощущение человека, погрязшего во лжи. И еще — сознание рабства. Людям в серых одеждах, с серыми лицами, потерявшим ориентиры в пространстве, озабоченным единственно пропитанием, этим без вины виноватым не нужен Рахманинов. Они не смогут его понять, и от этого — фальшь, фальшь в каждом аккорде. Во всяком случае, мне так кажется. Пустое пространство бывшей страны, пустое пространство зала… Я перестала слышать музыку — она рассыпается на отдельные звуки, не попадая в сердца. Кто знает, может быть, Рахманинов тоже почувствовал это в свое время?

Она ничего не декларировала — размышляла вслух негромко, выдерживая паузы после каждой фразы, и если в этом откровении не было ненависти, то уж неприязнь к обломкам общественного строя пронизывала каждое слово. Отзывчивая по природе душа жаждала прийти на помощь заплутавшему одиночке, наперекор безликой, загадочной массе, погрязшей в коллективных грехах. Впрочем, не исключено, что разгадка ее поступка таилась в книжке, которую так самозабвенно изучал мой недавний сосед по купе.

Валерия сбросила газ, подрулила к осевой и, пропустив встречный «икарус», свернула налево.

«КО3ИН», — успел я прочитать на табличке…

Это было вполне современное село, в котором каменные коттеджи перемежались с мазанками и деревянными постройками. Населяли его, судя по всему, крестьяне, дачники и отставники — из тех, кто в силу возраста, опыта и обстоятельств успел вдоволь нахлебаться прелестей радиоактивного мегаполиса и на закате беспокойного века решил укрыться в садово-огородных убежищах.

— Здесь живут ваши родственники? — поинтересовался я.

— У меня нет родственников, — Валерия свернула на узкую улочку и, переваливаясь на скользких после дождя глинистых ухабах проселка, повела машину между аккуратными плетнями. — Зато есть друзья. Человека, к которому мы едем, я охотно назвала бы отцом.

Подробности уточнять я не стал, залюбовался извилистой лентой реки в болотистой низине: в лучах солнца, пробивавшихся сквозь низкие синие тучи, она отливала сталью. Обогнув гору мокрого угля у зеленых ворот, Валерия развернулась, сдала к пристроенному гаражу из красного кирпича.

— Приехали, — выдохнула и, выйдя из салона, весело прокричала: — Хобот Константиныч! Гостей принимай!

Жестом пригласив меня следовать за ней, она направилась к калитке в высоких дощатых воротах. Я прихватил с собой злополучную сумку.

На нашем пути встала громадных размеров рыжая кавказская овчарка с пастью дога, в которую наверняка уместилась бы моя голова.

— Привет, Шериф! — весело сказала Валерия и, бесстрашно приблизившись к нему, сунула что-то в пасть.

Источая слюну, пес припал на передние лапы, но при моем приближении напрягся и угрожающе зарычал. «Еще один коллега», — подумалось мне.

— Не бойтесь, он добрый, — заверила Валерия. — Погладьте его.

Душа моя ушла в пятки, когда я протянул руку к песьей голове, но как только я до нее дотронулся, Шериф тут же завалился на землю и забалдел, подставляя бока. По грозному внешнему виду, мощной холке и громадным лапам его вполне можно было принять за льва, но вид этот совсем не вязался с добродушным характером.

Миновав собачью будку у крыльца, я прошел за Валерией вглубь двора, с трех сторон огороженного сетчатым забором. Слева от входа стоял крепкий деревянный дом под шифером, как оказалось, лишь с фасада обложенный кирпичом. Судя по проекту и почерневшим бревнам в основании, построен он был после войны. Всю оставшуюся площадь занимал огород с чернеющими тут и там кучами недавно привезенного навоза. Вдоль забора, словно игрушечные домики, стояли раскрашенные пчелиные ульи. За огородом — новенькая банька; сложенные дрова подпирали навес большого сарая. Дальше — за ухоженным фруктовым садом — виднелись луг, река, исчезающая в мареве полоска леса… К углу дома притулилась замысловатая беседка, увитая лозой. Резные лавочки, узорчатый карниз, геометрически правильные железные бордюры — все говорило о том, что у хозяина золотые руки и бездна свободного времени.

Сам он занимался благородным делом: разбрасывал по грядкам навоз. Двор пропитался соответствующим этому занятию запахом. Увидев нас, хозяин вонзил вилы в пласт чернозема и пошел навстречу. Это был рослый мужчина с загорелым, обветренным лицом. Седина не коснулась ежика его черных волос, хотя на вид ему было лет пятьдесят пять — шестьдесят. Широкие, как лопаты, ладони таили в себе недюжинную силу — это я почувствовал по рукопожатию. Быстрый, колючий взгляд глубоко посаженных ясных глаз пронизывал насквозь. Одет хозяин был в стеганую телогрейку и выцветшие галифе, заправленные в высокие резиновые сапоги с подвернутыми голенищами. Как ни старайся, а найти источник знакомства гастролирующей пианистки с этим крестьянином не смог бы даже старина Холмс.

— Рад видеть, Валера, — чмокнул он в лоб гостью, словно вернувшуюся из школы дочь. — Милости прошу.

Безукоризненная речь, свободные легкие движения, искренность в голосе, и при этом — абсолютно непроницаемое, подобное маске лицо. К таким людям следует привыкать долго. Во всяком случае, как спарринг-партнеры они чрезвычайно опасны; почти никогда нельзя предугадать их намерения.

— Здрасьте, — улыбнулся я, чувствуя, что свою улыбку мог бы с таким же успехом адресовать зеленым воротам с обратной стороны,

— Это Женя, мой знакомый, — на ходу представила меня Валерия. Она шла по узкой дорожке за хозяином; я плелся следом. — А это — Константин Андреевич Хоботов, — оглянулась на секунду.

По тому, как она назвала его вначале, я понял, что мое хобби давать людям прозвища не является исключительным. Обогнув беседку, мы очутились перед бетонным крыльцом у распахнутой настежь двери кухни. Константин Андреевич остановился, пропуская нас:

— Проходите, не стесняйтесь. Сейчас я чайку поставлю.

Валерия легко поднялась в хорошо знакомый ей дом. Я поблагодарил за приглашение, взошел на крыльцо, оставив хозяина позади себя, и… застыл на пороге, сраженный внезапной болью: в мою макушку вонзилось что-то острое, тело будто парализовало, к горлу подступила тошнота, и сознание помутилось.

Я проснулся в половине одиннадцатого вечера, разбуженный фортепианным вальсом. На чердаке, облюбованном мной в качестве места отдыха, было темно; по крыше барабанил дождь, пахло травами, от печной трубы исходило тепло. Озвереть, коренной москвич, охранник сыскного агентства, по причине синдрома приобретенной жадности влипший в темную историю, грозящую ему, в лучшем случае, пожизненным тюрзаком[8], просыпается на чердаке бывшего генерала бывшего КГБ, куда попадает после бани и обильного чаепития — с медом и вареньем! Какой там, к черту, Гарднер!..

После отъезда Валерии генерал показал мне свою обитель. Кроме рояля в гостиной, купленного явно для вдовы покойного друга, в ней не было ничего роскошного. Комод, деревянная кровать, самодельные столы и лавки — наследство отца, не пришедшего с войны; старая икона — память об умершей в девяностом матери. Из гостиной — дверь с пестрыми занавесочками, ведущая прямо в гараж. На втором этаже — бильярдная («Навещают друзья»), кабинетик с кожаным диваном и письменным столом. Я мог ночевать там, но предпочел чердак, в надежде спрятать на нем контейнер. И мне удалось это сделать: под самой крышей хозяин устроил дощатый настил, на котором сохли связанные в пучки травы. Я забрался туда по шаткой деревянной лестнице, на четвереньках дополз до торца и надежно зарыл дипломат в ароматную мяту и полевую ромашку.

Хозяин оказался великим молчальником.

— Валеру давно знаешь?

— Часа три.

— Вопросов не имею.

Вот это, пожалуй, и весь наш разговор за день. Отданная в полное распоряжение «волга», рояль, безоговорочное исполнение любой прихоти, сопровождавшееся разве что привычным «вопросов не имею» — все говорило о каком-то культе Валерии в этом доме. Еще в кабинете я увидел большую фотографию на стене: два майора, в одном из которых узнавался Хоботов, и она. Где-то под кипарисами — может, в Ялте, а может, в чужой стране. Загадочным показался мне и круг чтения генерала: от «Вопросов философии» с торчащими из каждого номера закладками до Пришвина и Майн Рида. Я чувствовал, что пришелся ему не по душе — то ли он вздумал ревновать меня к Валерии, то ли рожа моя не понравилась, но на все мои вопросы он отвечал неохотно, односложно, а то и вовсе пропускал мимо ушей. Даже в баню париться пошел после меня, сославшись на неотложные хозяйственные дела.

Спрятав дипломат, я понял, что все равно не усну; оставаться же наедине с мыслями о туманном будущем не хотелось. Надев примеченный в гараже заляпанный красками комбинезон, я появился в огороде перед хозяином и предложил свою помощь.

— Не спится? — усмехнулся он. — Ну-ну.

Не рискуя доверить мне распределение дерьма по огороду, молча вынес из сарая пару пустых ржавых ведер, совковую лопату и популярно объяснил, куда и как следует перетаскивать мокрый уголь от ворот. Все оставшееся до вечера время я провел за этим бездумным занятием.

Банька оказалась на славу. Не помню, где и когда я парился с таким удовольствием в последний раз. Напившись чаю и выкурив в беседке девятую сигарету из пачки, я отправился на чердак. До возвращения Валерии оставалось два часа…

Музыка закончилась. Слышно было, как Хобот и Валерия о чем-то переговариваются. «С ним вы можете быть откровенны», — сказала она перед отъездом. Явный намек на то, чтобы я поведал ему «дипломатическую» историю. Значит, она вернулась, рассчитывая, что он все обо мне знает и поможет выпутаться, а заодно не даст пропасть своей добродетельной подруге. Мне же рассказывать о своих приключениях и не представилось случая, и не хотелось. Не то чтобы я уткнулся в неприступную стену его характера, а просто последовал проверенному принципу: «если можешь не говорить — не говори».

Я мог. Поэтому не сказал.

Первый час ночи. Выглядываю из своего укрытия — никого. Хорошо бы сейчас сесть за столик в уютном кафе «Атлантик» и заказать двойной виски со льдом, без содовой. Но я не в штате Айова, я — в Киеве на Владимирской, и здесь, кажется, нет ночных кафе. Здесь пусто, темно и тихо, и дома сплошь в строительных лесах. Запоздалая пьянь, редкое движение — такси развозят по домам и притонам посетителей кабаков. Шумы усиливаются: приближаюсь к перекрестку. Вправо, к люминесцирующему центру, ниспадает улица Ленина. Надо же!.. А в Вильнюсе, я читал, памятник Пушкину уже снесли… Еще функционирует метро — станция «Золотые ворота». Красиво. Наверно, я полюбил бы этот город, окажись в нем при более благоприятных личных обстоятельствах. Лирику прочь: неизменный мент за углом. Горстка пассажиров из подземного чрева… Толстый пенсионер выгуливает кривоногого барбоса под стать себе… Угол. Театр оперы и балета. Никогда не был в опере, жив буду — схожу (стыдно: столичный все-таки житель)… Машины в ряд: «запорожец», «нива», еще «нива», «четверка», «девятка», еще «девятка», потрепанный «форд»… У гостиницы «Лейпциг» двумя колесами на тротуаре — защитный УАЗ. Дежурят?.. Можно не сомневаться. Нарастает буря: рокеры. Один… два… три… четыре… пять! Отсутствие глушителей, брань, крик, перегазовки. Задача — разбудить район. От этого — кайф… Дворами, дворами, Стольник!.. Доски, хлам. «СТРОИТЕЛЬСТВО ВЕДЕТ РСУ-11 "КИЕВ-СТРОЙ"…» Просвет — сквозной подъезд без дверей — улица. Угол. Теперь — вверх. Гостиница остается слева. Улица кривая, покатая до середины, дальше — вверх… Вот она! На сломе. Маленькая, но все же стояночка на семи ветрах. Охраны нет — зачем? Кому надо, уведут и из швейцарского банка. «Волга», «мерседес», мотоцикл «днепр», «запорожец», еще один — наштамповали уродцев!.. И наконец, у дощатого крашеного забора — он, родимый! «Фолькс» — Д412 — горбун: надежный, красный, не из роскоши, зато скоростной… Мужик отчаливает на «волге», провожает женщина в халате — из ближнего подъезда. С крутизны — таксомотор с зеленым огоньком… Рискнем!

— Шеф! — пальцы в рот; таксеры — на свист, как собаки. — Свободен?

— Садись.

Километр — десять рэ, почти как сигарета «Кэмел».

— Куда?

Что-то надо придумать… Вспомнил! Красивое название:

— В Дарницу.

— Что плотишь?

Могу достать до лба пяткой, академиев не кончал, кроме «Медного всадника» с литературным наследием меня ничего не связывает, но от жлобского «плотишь» коробит.

— Сойдемся.

— Деньги есть — Иван Петрович, денег нет — мудак и сволочь, — заводит таксист счетчик и, развернувшись, едет мимо гостиницы.

Чертов хмырь! Сейчас кто-то тормознет — и все пропало!.. Мне подсадка никак не нужна… Нет: команда, шатаясь и горланя, — мимо; все пропито, хотят успеть пройти «Золотые ворота». Поворот — оперный побоку… Спускаемся вниз, кружим, как циркуль, вокруг точки-стоянки с «бенцами» и моим «фольксом» (моим — это точно, другого окрест нет). Пора блефовать!

— Ох, ч-черт!.. — хлопаю себя по карманам. Лезу в задний, привстав. Выворачиваю боковые (артист!). — Ну, б… Ну-ка, стой, шеф!

— «Бабки»? — встревоженно прижимается к бордюру.

— Не психуй, с «бабками» порядок. Паспорт.

— Назад?

— Разворачивай!

Удобнее — вкруговую. Там — опять вниз с крутизны, мимо стоянки.

— Дом какой?

— Здесь тормозни, я мигом.

Смотрит подозрительно. Надо дать много во избежание вопросов.

— Хватит?..

На стольник мог бы и реагнуть, но нет; сует бумажку в нагрудный карман молча. Хмырь — он и в Африке хмырь. Ладно, больше не натикает…

Влетаю в сквозной подъезд. Двор «ОРСУ-11». Хруст стекол под кроссами. Запах затхлый, сырой — из прошлого века. Улица. Стоянка — налево вверх. Хорошо, что я не страдаю «топографическим идиотизмом» (вполне официальное, медицинское название неспособности больного ориентироваться в пространстве). Теперь вдохни и не дыши… пусто!

Мерси, фортуна! Первая часть операции под кодовым названием «Ключ» прошла успешно. В случае чего — уйду дворами туда, где меня ждет заготовленный извозчик с включенным двигателем: все оплачено!

Неоновый фонарь не в жилу, но не камнем же его. По опыту опроса свидетелей в былые времена знаю: хотя бы в одном из двух десятков темных окон, выходящих на стоянку, обязательно торчит страдающий бессонницей пенсионер. Полистав любой детектив, он может заранее подготовиться к завтрашнему допросу: «Вы утверждаете, что не спали в 00.45?.. Кого вы видели в это время на стоянке?.. Как он выглядел?.. Он пытался завести автомобиль?.. Он отпер дверцу ключом?.. Когда он вышел из салона?.. Куда пошел?.. Ах, вы не дождались и пошли в туалет? Извините… Рад, что вы знакомы со статьей об ответственности за дачу ложных показаний. Спасибо, вы очень помогли следствию». Но это — если они знают о существовании «фольксвагена» вообще. По моей логике — не знают. Если документов не окажется в машине — их забрал убийца: я был в номере первым после него и ничего не обнаружил. Мне достался ключ. Он от зажигания?.. Или от дверцы?.. А может быть, и то и другое? То, что ключ был не в связке, вселяет надежду на его универсальность. Без брелока… может, запасной? Хотя, к чему гадать, осталось перейти улицу.

Я — господин профессор Стольник, подданный объединенной Германии, приехал на Европейский конгресс физиков, иду к своему «фольксвагену» Д412 — прокатиться. А в чем, собственно, дело? «О-о, ja-a! Ich liebe nacht Kiew!» Стоянка… Холодная ручка дверцы… Заперто!.. Спокойно… спокойно… а с обратной стороны?.. Тоже… Ну?! Ключ же, дурак!.. Нервы — ни к черту. Есть!.. То, что доктор прописал: я — в салоне. Не хлопай, тихонечко… вот та-ак!..

Сердце молотит, как у соловья, по ошибке залетевшего в виварий. Пять секунд… десять… пятнадцать… Если бы это была ловушка, меня бы уже обложили («Руки за спину! Не двигаться!» — и дуло к затылку). Но все тихо, пора работать.

1. СОДЕРЖИМОЕ ПЕРЧАТОЧНОГО ЯЩИКА (по-русски — «бардачка»): комплект никелированных инструментов (отвертка крестообразная, круглогубцы, шило, изолента; пакет с предохранителями; ремень вентиляторный синтетический; записная книжка в нераспечатанной упаковке (сувенир?); коробка из-под сигарет «Лейпциг», карандаш цанговый; значок члена какого-то клуба с вензелем; картонные подставки под пивные кружки (3 шт.); свеча зажигания японская; пустой футляр с золоченым тиснением (очки?); авторучка шариковая разовая; кассета магнитофонная в нераспечатанной упаковке.

Все?.. Короче, ни хрена.

Со стороны метро — шумная троица: двое парней висят на спотыкающейся девице. Остановились. Прикуривают. Светиться мне ни к чему — падаю на пол. Рычаг переключения передач больно упирается в бок.

2. СОДЕРЖИМОЕ КАРМАНОВ ЧЕХЛОВ НА СИДЕНЬЯХ: атлас шоссейных дорог на английском языке; техпаспорт Д412 на немецком; руководство по ремонту и эксплуатации автомобилей «фольксваген».

Опять пусто…

Компания проходит, выясняя отношения. Приподнимаюсь; в глаза синий отсвет проблескового маячка: «скорая».

3. РЕЗУЛЬТАТ ОСМОТРА ПОЛА: песок; на пандусе впереди — след обуви; сухие листья (2 шт.); под сиденьем — замша (кусок 30x50 см.); груша резиновая (?); монтировка никелированная (хромированная?).

Время… Сколько ждет таксист?.. Минут пять?.. Ищи, профессор, ищи, что там у тебя еще в салоне?..

4. НА ПОЛКЕ У ЗАДНЕГО СТЕКЛА: чисто, пусто, если не считать дорожной пыли.

Опять машина, на этот раз — левый поворот: въезжает на стоянку. Разъездились, сволочи, не спится им! Падаю.

5. СОДЕРЖИМОЕ ПЕПЕЛЬНИЦЫ: окурки (в т. ч.: сигарет без фильтра — 1 шт:, сигарет с фильтром — 2 шт., пахнут табаком «Вирджиния»); пепел; спичка бумажная, сгоревшая; клемма медная, обрезанная; фольга упаковочная от пластинчатой жевательной резинки «Спирминт», листок из блокнота алфавитного нелинованный с буквой «С», сгоревший наполовину, в пепле, но что-то все же на нем написано…

Что — не разглядеть.

Двое вышли из подъехавшей машины, разговаривают, хлопают дверцами — мне не подняться. Я лежу под приборным щитком в самой неудобной, какую только можно придумать, позе, уткнувшись носом в провода, ни черта не видно: неоновый фонарь впереди, свет его падает на спинки сидений и сюда не попадает. Сую обгоревший, скомканный листок в карман — чем черт не шутит, — но, скорее всего, его придется свернуть трубочкой и засунуть себе в… Хорошо бы поддеть никелированной монтировкой крышку багажника! Приподнимаюсь… нет, нельзя: двое на ночь глядя затеяли менять колесо. Переноска высветила дальний угол площадки, ясно, что незамеченным мне отсюда не уйти. Где-то там, через квартал, прыгают цифирки на таксометре, исчерпывая лимит отпущенного мне времени. Добро, кабы он уехал, но мой щедрый жест пригвоздил его надолго — это как пить дать: я клиент с размахом, будет ждать.

Если эти двое — оперы, то я в перекрестии прицела. Тогда им — пять баллов за артистичность! В салоне ловить больше нечего, надо выходить. Пока стираю замшей свои «пальчики», мелькает шальная мыслишка: завести сейчас этот «фолькс» да чухнуть в Москву! (Маразм крепчал…)

Для профессора я, пожалуй, молод, а вот для владельца «фольксвагена» — плэйбоя — в самый раз. Выхожу с хозяйским видом…

— Ключ на двадцать четыре… Монтировку… Держи. Свети сюда… Куда ты светишь?.. — раздается из-под «волжанки». Тот, что снаружи, поднимает голову… Насвистываю «друм, линкс, цвай, драй» и аккуратно закрываю дверь салона. Какая-то царапинка на кузове — ай-яй-яй!.. Ногой — по скату, вальяжно (это — в любой стране признак обеспеченной беспечности).

— Куда ты светишь, е… Отвертку подай! Да не эту!..

Нет, они — лохи. Баллы за артистичность — мне. Ломанул бы багажник, да незачем, разве что найду в нем еще один труп — по закону бутерброда. А что, меня бы это не удивило… Только не бежать, спокойно посмотреть на часы, тридцать шагов вниз, налево через улицу, в подъезд… Плюнуть на все да поехать в эту Дарницу, что ли? Операция «Ключ» завершена бесславно, сам ключ можно выбросить. Таксера придется отпустить: «Паспорт не нашел, а без него, сам понимаешь, в Дарнице делать нечего».

Как легко становится на душе, когда из двух всегда имеющихся в наличии выходов остается только один!

Держа руки в карманах куртки, насвистывая, я выхожу из сквозного подъезда на наклонную улицу. Таксист не подвел, ждет. Да и куда ему деваться: под самый бампер тачки подставлен бок «канарейки», а на капот облокотился лейтенант, с ленивым любопытством перелистывая его документы. Патрульный № 2 в освещенном салоне курит, не сводя с меня профессионально-подозрительного взгляда.

Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!..

Плохо честному человеку без милиции, но не в моем положении уповать на нее. Начальник — не исповедник, выслушает — не прослезится. Зачем ему кого-то искать, разоблачать, рисковать служебным положением, если — вот он, готовый преступник? Когда в каждом втором деле приходится выдергивать «Макарова» из кобуры — научишься думать, за что и с какой стороны подставлять лоб под пули. Особенно, когда одна сторона платит зарплату (пусть даже в три раза превышающую прожиточный минимум), а другая пятьдесят тысяч наличными за пустячок: ловишь, но упускаешь; стреляешь, но не попадаешь; отходишь за угол, покуда ребята потолкуют. Есть, конечно, и там закройщики шуб из моральных ценностей, но многие поумнели «в силу экономических объективных предпосылок», знают: сделаешь ты жизнь с товарища Дзержинского или с Мишки Япончика — в одной земле лежать. Герои умирают дважды: вначале их убивают враги, а спустя годы развенчивают те, за кого они сложили свои головы. Примеров тому не счесть, в милиции тоже газеты читают, поняли уже, что к чему. А с меня, дурака, что взять, кроме недокуренной пачки «Кэмела»?

Я еще помню, как, расшибив лоб о неприступную стену рахимовского авторитета, подался из УГРО в патрульную службу. «Доучусь, — думал, — спокойно, а диплом получу — видно будет». Но рука злопамятного майора оказалась намного длиннее, чем я себе представлял, там ведь — как в торговле: все повязаны…

Я спал и не спал. Едва закрывал глаза, перед взором появлялись назойливые спутники моих сновидений: призрак майора Рахимова и розоватые небесны^ образования, все больше походившие на нежные лепестки, чем на снежинки. В один из таких приступов сна я отчетливо увидел, определил даже на ощупь, что это были именно лепестки, и до меня стал доходить мистический смысл этого превращения: вишня! От услышанного телефонного разговора Слуги до чаепития с вареньем — целые сутки меня не покидало подспудное ощущение, что я обожрался этой ягодой. Я стал усиленно вспоминать все, что знал о ней: «Вишня в шоколаде» — ел… «Вишневый ликер» («Черри-брэнди», кажется) — пил… «Спелая вишня» — цвет соседских «жигулей» — ездил… Но ведь не конфеты же и не напиток имел в виду Слуга?!

Опасаясь переохлаждения организма, я встал и заходил по недостроенной квартире. Нужно было сматываться отсюда, и как можно скорее: под покровом ночи я мог добраться до какого-нибудь полустанка, а там электричками — до хутора Михайловского. Если меня возьмут, то пусть это произойдет на территории России.

Много думать вообще вредно, а тем более, когда думать уже нечем — выжал из башки все мысли, и теперь в ней пусто, как в карманах у нищего. Кстати, неплохо бы узнать, сколько в карманах у меня самого — не исключено, что часть пути придется преодолевать на попутках. «Деньги есть — Уфа гуляем, деньги нет — Чишмы сидим!..» С трудом разбирая в темноте достоинства купюр, я стал пересчитывать свою наличность. В одном из отделений бумажника лежал сложенный вчетверо листок из блокнота: «Ленинградская, № 609, 11.00. Не виляй, тебя пасут. Расчет на месте». Я пробежал глазами окаянную записку Хозяина, и вдруг… Не может быть!

Не может быть!

Я посветил зажигалкой. Совершенно неожиданная, бредовая версия, но никакая сила на свете уже не могла заставить меня отказаться от ее проверки: по фактуре, крупной перфорации, алфавитному срезу с правой стороны, широкой голубой линейке листок напоминал тот, который я обнаружил в пепельнице «фолькса»!.. Что это — одинаковые блокноты у немца и Хозяина? По теории больших чисел почти исключено, подобно попаданию бомбы в одну и ту же воронку дважды.

«Если только я окажусь прав!.. Если только… Значит, формулы писал не немец?..» Лихорадочно соображая, чем для меня может обернуться идентификация блокнотных листков, я почти бегом преодолел пролеты небоскреба.

Земля встретила своего блудного сына неприветливо: сырость, холодный ветер, грязное месиво возле сваленного в кучу строительного хлама, лужи, отливающие лунной синевой… Ищи иголку в стоге сена! Тут и человека не найти. Интересно, когда восход солнца?.. Я посмотрел на «командирские». Стрелки, намазанные фосфором, светились в темноте, но и только: механизм стоял. Чтобы осветить огромную стройплощадку, нужен был как минимум олимпийский факел, а не моя зажигалка. Ветром записку могло занести в лужу, и тогда бумага размокла, чернила расплылись… Так или иначе, а, как говаривал Квадрат, «под сидячую жопу коньяк не течет». Нужно было на что-то решаться: ждать, пока рассветет, или уносить ноги, пока не рассвело. Прикидывая «за» и «против», я опустился на ту же ступеньку, на которой сидел перед своим восхождением к звездам, и закурил. Постепенно глаза привыкли к темноте, и задача найти бумажку показалась мне не такой уж неосуществимой.

С «Кэмелом» в зубах гусиным шагом я стал продвигаться в направлении ветра. Именно в этом направлении были сложены бетонные перекрытия, которые могли послужить препятствием хотя бы одному клочку разорванной записки. Иногда сердце мое радостно замирало, реагируя на светлые предметы, но всякий раз они оказывались не тем, что я искал. Я с трудом передвигал отяжелевшие от налипшей на кроссовки грязи ноги; перепачканные, замерзшие пальцы не слушались, но я так увлекся поиском, что не заметил, как со стороны востока темнота стала растворяться: Всевышний, стремясь развеять мои сомнения в его существовании, приходил на помощь. Осмотрев двор перед фасадом и ничего не найдя, я почувствовал отчаянное желание завыть на луну. Не знаю, чем это было вызвано — подсказкой ли свыше, следованием ли Квадратовой поговорке, а может быть, моим природным упрямством, — но я искал, твердо зная, что разорванные листки так же подчиняются закону сохранения материи, как и разыскиваемые повсюду охранники частных агентств…

На поиски ушло часа два.

Маленький скомканный обрывок бумаги лежал почти рядом со ступеньками парадного; ветер прижал его к основанию бетонных перил, так что метров пятнадцать захламленной площади я обшарил вхолостую. Остальные куски унесло в неизвестном направлении и, несмотря на то, что развиднелось, на поиски их у меня не осталось сил. Окоченевшими пальцами я развернул бумажку… Для того, чтобы идентифицировать ее с запиской Хозяина, потребовались бы стахановские усилия целого штата криминалистической лаборатории, да теперь я уже и не знал — что, кроме удовлетворения любопытства, могла бы мне дать такая идентификация. Но, пробежав глазами оставшиеся цифры, я вдруг увидел, что труд мой был не напрасен:

Cherry!..[11] Да не останься ничего, кроме этого слова, и то стоило ползать на карачках по грязи, не спать и мерзнуть!

Cherry!.. В какой бы связи с остальными знаками ни находилось это слово, оно было именно тем, что я неосознанно искал в «фольксвагене». Не прочесть его сразу было так же непростительно, как соглашаться перевозить груз в чужом чемодане. Но раз уж я согласился, то должен узнать наконец, что это за груз.

Вне всякого сомнения, записка приближала меня к этой тайне!

Всякое общество нуждается в людях, работающих в пограничной зоне нравственности…» Это я у одного американца вычитал. Уж и фамилию его позабыл, а цитата в башке балластом засела.

Бармен у стойки в затемненном углу лихо орудовал шейкером. У него с нравственностью полный порядок: если где и не дольет, разбавит, девчонку приятелю за пару долларов подложит — так это ж не роскоши ради, а существования для. Бармен хорошо знает, что никакого государства нет, а и было — не спрашивало: «Как там у тебя, брат, дела, не нуждаешься ли в чем?»

Когда-то я на эту тему с Квадратом разговорился. Возмутился Квадрат: «Как, — говорит, — о нравственности человека по его профессии можно судить?» Я доказывал, что именно это имел в виду американец: «работающих» ведь сказано, не «живущих»!.. Нравственная, например, работа — санитар в психушке?.. Еще бы! Он больным помогает. Святая почти. Он для этого милосердием проникнуться обязан, а еще пройти спецподготовку по рукопашному бою… А палач? Да он общество от грязи очищает, к нему, как ни к кому другому, воззвание обращено: «Если не ты, то кто же?» Он спаситель наш, избавитель от зла!.. А контролер? «Ваш билетик?» — спрашивает, все равно что: «Предъявите вашу совесть». Кто тебя назначил людскую совесть контролировать? Оно назначило — общество!.. А ну, заменим чистоплюями милицию, надзирателей в тюрьмах; барменами монахи работать станут, «зеленых» во главе заводов и фабрик назначим, вместо солдат границы охранять пацифистов пошлем?!. Сколько преступников на свободу уйдет, сколько бешеных собак на улицах объявится, для неподобранных алкашей на газонах места не хватит, а монахов рэкетиры к рукам приберут…

Ну, мне тогда Квадрат и залепил: «Если, — мол, — об этом думать, — пиши пропало. Потому что твоя работа тоже из этой самой "пограничной зоны". Ты кого, — говорит, — охраняешь, Жека? Рабочего?.. Ты. брат, никогда не думал, что человека по морде бить — безнравственно? За чужими женами следить?.. Не думал, чем для той жены обернулась твоя работа? Может, у нее любовь была. Ты «бабки» себе в карман положил, а ее муж взял да и прирезал!..»

Я не думал. Задумался вдруг, лежа на крыше под луной, и мысль эта въелась, подобно навязчивому мотиву, не давала покоя. Я гнал ее от себя, а она лезла, проклятая, в затуманенную усталостью башку, и ничего я с этим не мог поделать даже сейчас, сидя за одним из двенадцати столиков в уютно освещенном «кафешантане» и потягивая через соломинку коктейль,

Неужели подходит возраст?..

Да, на бессребреников я не работал — мне хочется жить не хуже бармена, а возможности делать это бесплатно никто не предоставляет.

«Где вы работаете, Евгений Викторович?»

«В пограничной зоне нравственности!»

«Почему вы это делаете?»

«Потому что в этом нуждается общество»…

Да, с нравственностью у бармена — полный ажур: коктейль мне не разбавил! Я быстро пьянел, и мне это нравилось. Сигарета дополняла кайф. Не придет Корзун — выжру бутылку водки, бутылку шампанского, съем салат, пирожные, гуляш в глиняном горшочке — все, чем уставил стол, готовясь к «конгрессу» — и заторчу здесь: пусть берут под наркозом!

Но Корзун пришел. Я узнал его сразу: очки в роговой оправе, седая немытая шевелюра, щетина трехдневной давности, старомодный твидовый пиджак, мятые брюки, грязно-белая сорочка и галстук с вылинявшим рисунком. И при всем этом — еще не утраченное достоинство, еще не стертые следы интеллигентности: в движениях, в настороженном, умном взгляде. Само собой, в карманах — ни гроша, мучит жажда и нерастраченная до конца совесть, Я таких уже видел: в московских барах таких — кишмя. Они проходят по разряду непризнанных гениев, но «петушки к петушкам, а раковые шейки — в сторону»: Корзун тем и отличался от них, что вначале достиг признания, а уж потом покатился по наклонной вниз. Если бы я знал причину его падения, то без труда установил бы с ним контакт.

— Здрасьте, Александр Иванович, — я подошел к нему и протянул руку. Он молча пожал ее, окинув меня изучающим взглядом. — Присядем? — Он пошел за мной к столику. Я налил в рюмки водку, ему — полную, себе — чуть-чуть.

— Чем могу-с? — поинтересовался он хриплым басом. Руки физик держал под столом, словно давал понять, что пока не уяснит, в чем причина моего к нему интереса, к трапезе не приступит, Я же, опасаясь спугнуть его, суть дела объяснять не торопился, искал обходной вариант.

— Я — приятель Толика, — сказал, разыгрывая рубаху-парня, — вот, решил посидеть, отметить встречу.

— Рассказывайте сказки! — усмехнулся физик, и мне показалось, что за его усмешкой скрывается раздражение и даже злость. — Я с этим вашим Столиком виделся два раза, и то не помню, где. Ладно, будем толстенькими! — Взял рюмку. Руки дрожат, и во рту как будто кошки нагадили. Не дожидаясь, пока я возьму свою рюмку, он залпом выпил и стал нанизывать на вилку вялые огурцы, лук и селедку, вывалянные в майонезе; отломив кусочек булки, закрепил мякишем «шашлык» — очевидно, по выработанной годами методе — и, отправив все это в рот, вожделенно закатил глаза. — Биомасса, — пояснил с набитым ртом. Я подумал, что он давно не ел. — Вдогоночку! — набирал темп Корзун, наполняя рюмки до краев. Это меня не устраивало: неизвестно, во что он превратится, надравшись. — Хорошо пошло, — кивнул он и, вытянув над столом ладони, вприщур посмотрел на кончики пальцев. — Хорошо!.. Ну-с, теперь рассказывайте, как вы меня нашли и чем моя усопшая персона заинтересовала животворящую демократическую прессу?

Прессу?!. Или у него начиналась белая горячка, или импресарио додумался представить меня газетчиком. Впрочем, я ведь сам сказал ему: вымани любой ценой!

— Ну так уж и усопшая, Александр Иванович, — улыбнулся я, не став его разубеждать. — Вы персона значительная, доктор наук как-никак!..

— Да! — кивнул Корзун. — И профессор, и лауреат Ленинской премии. Дальше что?

Титуловал он себя сам или в действительности получил когда-то пожизненную «ленинку» — меня не интересовало.

— А что дальше? — спросил я.

— Вот! — почти выкрикнул Корзун, ткнув в меня указательным пальцем. — Вот в чем вопрос, почтеннейший… э-э…

— Женя, — подсказал я.

— Как?

— Женя.

— Ну, нет, голубчик, — посерьезнел он, — этак мы с вами не договаривались. Я ведь вам Шуриком не представлялся, а посему давайте разговаривать на равных.

— Извините, — я почувствовал неловкость, до сих пор мне не приходилось слышать полного обращения. — Евгений Викторович.

— …почтеннейший Евгений Викторович, — продолжил Корзун с прежним запалом. — А потому что дальше — ничего-с, пу-сто-та!.. — и, вооружившись вилкой, стал беспорядочно и жадно есть.

— А почему пустота образовалась, Александр Иванович? — поинтересовался я. — То была бурная, наполненная жизнь, то вдруг — пустота? Пьянка, она ведь не причина, а следствие, насколько я понимаю?

Он потупился, стиснул кулаки. Дожевав, медленно разогнулся и вперился в меня тяжелым помутившимся взглядом.

— А не вдруг, — произнес нараспев. — Не вдруг, Евгений-свет-Викторович. Можете записать в свой блокнот: «Ничто не может возникнуть мгновенно и мгновенно исчезнуть». На меня ссылаться не обязательно, — он засмеялся, обнажив прокуренные зубы. — Однажды я в книжке написал, что при столкновении атомных ядер урана возможен синтез новых трансурановых элементов. Так мой шеф мне судом грозил за то, что я при этом не сослался на его труды. Тоже мне — идея!.. Физики всех стран сталкивают ядра и ждут, что произойдет, ни у кого не спрашивая разрешения… Ну ладно, это я к слову. Давайте! — он поднял рюмку и, перед тем как выпить, многозначительно повторил: — Ничего не бывает вдруг.

В кафе вошло четверо молодых парней в джинсах и кожаных куртках поверх расписанных английскими буквами футболок; двое вразвалочку направились к стойке, один присел за чей-то столик, встретив знакомых, а последний остановился в дверях и стал внимательно разглядывать кафе, должно быть, ища, где приземлиться. Дольше всего его взгляд задержался на нас с Корзуном. Еще не хватало! Я пожалел, что не обеспечил за своим столиком спокойную обстановку, сунув хозяйке полтинник.

— Тень, — хмыкнул Корзун.

— Тень свидетельствует о наличии источника света, — заметил я. — Как нет сосуда без пустоты…

— Это — моя тень! — наклонившись ко мне и выразительно протянув руку в сторону вошедших, звонким шепотом объяснил он. — Они повсюду следуют за мной. Все просто и прозаично, мой молодой философ! — вновь задрожавшими руками он наполнил рюмки и убрал на пол пустую бутылку. — Плохая примета, — объяснил.

— Верите в приметы?

— Верю! Странно, да?.. Ученый — и в приметы… Xa-xa-xa!.. Ничего. «Все противоречия, которые более всего, по-видимому, хотят удалить меня от позиции религии, более всего и привели к ней». Это Паскаль сказал. При упоминании имени Божьего Ньютон вставал и снимал шляпу, верили Кеплер и Пастер, а когда спросили, где начало цепи развития животного мира, Дарвин ответил, что оно приковано к Престолу Всевышнего. Так-то!.. — Он опять наклонился к самому моему уху и выдохнул: — Кр-рестился, сволочь! — расстегнув рубаху на груди, показал в доказательство лакированный деревянный крестик с распятием. — Бесы одолели!

Незваной компании удалось избежать: молодые люди сели у бара и, передавая друг другу бутылки с вином и закуску, накрыли свой стол. Я заметил, что визит доморощенных рокеров гнетуще подействовал на Корзуна: он сник, побледнел и, по всему, спешил поскорее надраться.

— Бросьте, Александр Иванович, они сейчас все на одно лицо, вот и кажется, что за вами следят.

Он ничего не ответил, лишь покивал снисходительно и, снова хохотнув, потянулся к водке.

— Вы работаете? — спросил я первое, что пришло в голову, чтобы отвлечь его от рюмки.

— Работаю?.. А-а, да, да. Конечно, работаю. Семья у меня. Дочь и жена Валентина.

— И где же?

— А в институте. Научно-исследовательском. Вахтером. Сейчас в отпуске.

— Ке-ем?!

— Что вы удивляетесь? Спасибо еще, на улицу не вышвырнули — коллектив поручился.

За каждым его словом была такая тоска, такая самоирония, мазохистская издевка над судьбой, работой, семьей, коллективом, что впору было менять пластинку. Усовестившись, я замолчал, но физик неожиданно сам разговорился, заставив меня пожалеть, что я не являюсь тем, кем меня представил импресарио. Впрочем, ему сейчас было все равно, чьи уши освободились: у него появилась потребность выговориться. Говорил он рвано, путался, останавливался, часто менял тему, тщетно силясь связать воедино все, что удавалось и хотелось вспомнить, иногда подхохатывал в самых неподходящих местах, но я ни словом, ни жестом не перебивал его. Рюмке, зажатой в его кулаке, суждено было быть либо раздавленной, либо выпитой, но явно последней в нашей встрече: Корзун подъезжал к состоянию прострации.

— А надо бы… Надо бы на улицу-то!.. «Суждены нам бла-гие порывы, но свершить…» Кр-расиво начинал! Лаборатория академии — основание «гриба», — Корзун жестами изобразил нечто разрастающееся кверху, должно, ядерный взрыв, сопроводив его хриплым шипением, — кх-хх-х!!. Я-то — я… я тоже!.. Сахаров реализовал в своей бомбе процесс сгорания водорода, а я его породил в «трубке». Ma-аленький такой ускоритель… И ни-ког-да — слышите? — никогда бы ничего не было, если бы мы не сосчитали нейтроны. А «счетчик» — это я. Перед вами, собственной персоной-с!.. Ха-ха-ха!.. Я тоже. Этот прибор… — Корзун едва не ткнулся побагровевшим лицом в недоеденный салат, но вовремя спохватился, тряхнул головой и снова почти беззвучно засмеялся. — Не-ет, вы не подумайте — в списках авторов меня нет. Не-ту-ти! Я ведь молодым тогда был — к чему? Вот работать — это Корзун, а получать… Он мне давал писать рецензии… с высочайшего, так сказать… А денежки — денежки себе, в карманчик-с. Мелочь! Академик, светило, а такая мелочь! Теоретических работ не читал, а уж открыть контейнер с порошком плутония — куда там!.. Это — я. Тщеславен-с, погоня на уме — кто, он или америкашки? Спешил. Спешил академик: они в Беркли сто первый элемент как назвали?.. А-а!.. То-то. — Корзун наклонился ко мне и заговорщицким шепотом, размахивая перед моим носом, будто делая на нем зарубки, старательно выговорил по слогам: — Мен-де-ле-е-вий!.. Задело его, понимаете? По восемнадцать часов кряду работать заставлял, чтобы успеть опе-редить их в открытии сто второго, а там и сто четвертого… И все ради одного- увековечить в его названии свое бессовестное имя!.. — Он замолчал вдруг и, к моему удивлению, отставил рюмку. — И тогда я бросил его. Я не железный, но и не холуй. Мне бы потерпеть — кто знает, как тогда сложилась бы судьба, но как говорили древние, «терпение нужно человеку тогда когда оно уже иссякло». Я ушел, хотя знал, что у этого академика громкая слава и соплей его не перешибить… Потом — Урал. Зона… самая настоящая, с зеками, собаками, а посредине — мы. Колючка вокруг. — Физик размашисто очертил периметр, сшибив со стола бутылку с шампанским. Я успел подхватить ее. — Простите… Горючее для бомб — плутоний… Куча денег, которые некуда потратить, чужие жены с тоски… Но я — нет, слышите? Ни-ни! Я там — да, да, там! — диссертацию! Назло. Себе, ему, всем им. И — в партию, ка-неш-на, в партию, голубчик, ленинскую нашу, родимую-с — как штык! «Что вы знаете о принципе демократического централизма, а?..» Ха-ха-ха! Н-да-а… А зачем все? Зачем загрызали, затаптывали в грязь, замораживали людей — многие тыщи! — строя города, если стоят они теперь брошенные, никому не потребные, грязные… Бр-р… И Петр… Сколько жизней, бог ты мой!.. Санкт-Петербург — вы вслушайтесь только! — посреди русской земли. Санкт… сантк… Тьфу!

— А что было потом, Александр Иванович? — осторожно вернул я физика к его истории.

— Потом?.. Ах да, потом… — Он наморщил лоб, снова взял рюмку. — Потом Киев. Вы знаете, кто такой Пасечник?

— Знаю. Человек, который разводит пчел и добывает мед.

Корзун закатился громким хохотом, расплескивая водку.

— Ха-ха-ха! Остроумно! Очень остроумно!.. Вот именно: разводит пчел, чтобы они собирали мед. А он потом этот мед ест. Или продает… Вот и здесь был такой Пасечник, который решил завести своих пчел. А мне отводилась роль этой… как ее… пчеломатки, что ли?.. Ха-ха-ха?.. Академию наук со временем обещали, квартиру — все! И даже научную работу… Где?.. А-а! В Ко-пен-га-ге-не! Да-да, не смейтесь. Институт Нильса Бора, слышали?.. Я клюнул. И глубоко-о заглотил наживку, оч-чень глубоко! Правда, через месяц меня из Дании отозвали. Из уютнейшего отеля «Аксельборг», куда ко мне захаживала очаровательная, милейшая особа в капроновых чулочках со швом… Вы помните такие чулочки — со швом?.. Нет, вы не помните, а жаль. — Корзун прицокнул языком, давая понять, что шов на капроновых чулках датской особы — лучшее воспоминание из его прошлой жизни.

«Рокеры» за столиком вели себя смирно. Изредка я встречал их любопытствующие взгляды, направленные на нас, и постепенно у меня стало возникать подозрение, что Корзун не такой уж мнительный человек, каким показался вначале.

— О-о, она умела все, эта особа. В том числе фотографировать, записывать разговоры на пленку, и при этом кружить головы всем без исключения, кому написано на роду носить брюки!.. Ха-ха-ха!.. Если вы будете в Копенгагене, Евгений Викторович, не останавливайтесь в «Аксельборге».

— Я постараюсь, — пообещал я и улыбнулся, начав, кажется, догадываться о причине его падения.

— Нет, нет, нет! — Корзун выставил обе ладони. — Не подумайте! Милейшие, обходительнейшие люди, преданные делу… и все такое. Меня отозвали принять лабораторию! По одному намеку моей жены нам заменили квартиру в шумном центре на такую же в тихом «правительственном» переулке. Меня, пчелу этакую, поддерживали и Пасечник, и Боголюбов… Сам, да! Не верите?.. А потом, накануне избрания в академию… Понимаете, Евгений Викторович, Киев — это сказка! Это тепло, это милые, добрые люди среди подсолнухов, красивые Гали и Оксаны, фрукты и все такое… Но, как бы это объяснить… Для науки этого маловато. В науке нужен размах, независимость, общение, интеграция, черт меня подери! И борьба! Бескомпромиссная борьба — не друг с другом, а борьба идей, борьба гипотез!.. — Корзун так разошелся, что я вынужден был приложить палец к своим губам. — Тс-с!.. Молчу, молчу. Простите… Так вот, здесь я мог дорасти только до того потолка, который установили они. Не выше! Дать мне дорасти выше было все равно что выпустить джинна из бутылки: большие авторитеты неуправляемы, а потому опасны. Сахаров не захотел нести мед в их ульи, и ни-че-го-шеньки они не смогли!.. Но он был там, там, понимаете? А я — здесь. Размах не тот. Нет размаха… Тихая заводь, а точнее — черная дыра. Ох, какая черная, Евгений Викторович! Чернее ночи. Я понял, я пытался… Накануне избрания в академию я… я не смог дать клятву послушания. Пришла пора связать меня по Рукам и ногам и отвести вот такую, строго определенную кем-то… я знаю кем!.. высоту потолка. Та женщина умела превращать ученых в паяцев, — Корзун пошевелил пальцами обеих рук, — на то-оненьких веревочках, тоньше, чем швы на ее чулках, ха-ха-ха!.. Ах, что делали, сволочи, что делали!.. А назад — туда, в Москву, в Дубну хотя бы — хода уже не было, там набрал силу ОН, ЕМУ все-таки удалось открыть сто четвертый элемент. И хотя этот элемент назвали не в ЕГО честь — к тому времени у него уже не было чести, — он стал Хозяином.

— И вы покинули улей? — спросил я.

— Хм… Давайте выпьем, что ли?.. Не бойтесь, я не упаду ниже. Я протрезвел окончательно. — Корзун опустил глаза и патетическим шепотом добавил: — Хотя и поздно…

Он и в самом деле перестал размахивать руками, язык его больше не заплетался; наступило что-то вроде второго дыхания. Я по опыту знал, что в какие-то сутки беспробудного запоя наступает состояние, когда человек перестает реагировать на алкоголь. Кажется, можно было уже не опасаться за то, что Корзун упадет со стула, лицо и шея его покрылись бурыми пульсирующими пятнами, но взгляд был вполне осмысленным.

Мы выпили.

— Я съем это, ладно? — он придвинул к себе остывший глиняный горшочек.

Некоторое время мы молча подметали то, что оставалось на столе. Бутылку шампанского я решил приберечь на потом.

— Больно падать с высоты? — спросил.

Корзун вскинул брови:

— С высоты?.. Что вы! Я не падал. Я опускался ме-едлен-но, деление за делением. Вы думаете, этим все кончилось? Да чхать они хотели на моральный облик советского ученого!

— Что же тогда?

— А-а!.. Вот! Вот тут оно, самое главное, и началось. Не догадываетесь?

Я догадывался. Наверняка Корзуну предложили сделку, и он отказался, начав этим отсчет упомянутым делениям.

— Ошибаетесь, — физик отбросил вилку и вцепился в край стола. — Я согласился.

— ???

— Да-да, Евгений Викторович! Я подписал, и они тут же, при мне, уничтожили все: магнитофонные записи, негативы, фотографии. Особа в чулочках навсегда исчезла в пламени, а вот я остался… А казалось, это ни к чему не обязывало, это было всего-навсего тактическим ходом. И открывало широкую столбовую дорогу в мир… Да не собирался я совестью торговать, черт подери! — прокричал он вдруг.

Несколько посетителей кафе повернули в нашу сторону головы, и я повторил жест, призывающий говорить тише.

— Не собирался, — резко перешел он на шепот. — У меня уже было солидное имя, неужели вы думаете, что кто-то был заинтересован получать от меня информацию о том, что говорят лаборантки?.. Абсурд! Это была узда. Это был саркофаг, если хотите! — Он постучал по столу костяшками пальцев. Помолчал. — А в академию меня не избрали. Промели-c!.. Ах, как купили, сволочи, как купили!.. Будто мальчишку какого-нибудь. Им по разнарядке не академик был нужен — вот и все. Финита!

Корзун выдохся. В сущности, нехитрая история его была проста и понятна: типичный продукт времени, властолюбец, прислужник, завербованный в стукачи, возомнивший о себе много больше, чем был на самом деле, прозрел, раскаялся, искал утешения в Боге, нашел — в бутылке, избрав путь наименьшего сопротивления. Но была у этой «лауреатской» медали другая сторона: трагическая, страшная в своей типичности. Мне казалось, что я услышал хруст костей человека, попавшего в безжизненный, беспощадный механизм, человека-игрушки в цепких железных руках. Откажись — пропал, согласись — пропал: рано или поздно совесть проснется и сожрет с потрохами.

— Но теперь-то, теперь, Александр Иванович? — воскликнул я, подразумевая новые времена.

— Теперь?. Ха-ха-ха!.. — Корзун театрально всплеснул руками и, навалившись грудью на стол, прохрипел. — А теперь меня отдали на съедение вам! Нате, жрите!.. Меня — спившегося, никому не нужного — можно!.. Как образец. Теперь у них секретов не стало. Не то чтобы совсем, но частично: чтобы из их подвалов тоже подул свежий ветер… А вы и рады стараться, лакомый кусочек! Небось проголодались? Падалью, вроде меня, народ подкармливается, иначе он вас содержать не станет, демократов х..!

— Тише, Александр Иванович, тише, — я улыбался, давая любопытным понять, что драки промеж нами не будет. — Я-то здесь при чем?

— А все ни при чем!

— Тогда, выходит, было плохо, сейчас тоже?

— Да не плохо, а… А ни черта-то вы и не поняли, — Корзун махнул рукой и сник, уронив на стол отяжелевшую голову.

Мы сидели уже минут сорок. «Рокеры» давно все выпили и съели и теперь поджидали кого-то, не выпуская нас из поля зрения. Я чувствовал, что пора закругляться и линять, пока физика не развезло окончательно. Когда посетители потеряли к нам интерес, я тряхнул уставшего от самобичевания Корзуна за плечо:

— Александр Иваныч!.. Эй!..

К счастью, он не успел еще погрузиться в сон.

— А?.. Н-да, здесь я. Что вас, собственно…

— Александр Иваныч, — доверительно заговорил я вполголоса, — я не тот, за кого вы меня принимаете.

— Что?

— Я не корреспондент. Мне нужна ваша помощь.

Он недоверчиво оглядел меня, словно впервые увидел, усмехнулся и грустно покивал головой:

— Ну-ну. Я предполагал, «единожды солгавший»… Давай те! Только учтите, молодой человек, не знаю, как вас звать-величать, что сведения у меня устаревшие. Непонятно даже, почему они меня так опасаются, — он обреченно кивнул в сторону «рокеров».

— Да бросьте вы! — мнение Корзуна о собственной ценности для мирового шпионажа начало меня злить. — Я что, похож на агента «Моссада»?

— Тот тоже не был похож.

— Кто?

— Тот, который мне предлагал уехать в мусульманские края. Виллу обещал, деньги в любом количестве, лабораторию… Только мы ведь это уже проходили! — неожиданно он встал, схватил меня за воротник куртки и прошипел в лицо: — Не выйдет, господа! Все пропью, а Родину не предам!

Я с трудом оторвал его от себя и усадил на стул. Хотел сказать, что предавать там уже нечего, но сдержался и, развернув грязный листок, пришлепнул его к столу перед ним.

— Александр Иванович, мне нужна ваша консультация. И, только. Вы мне говорите, что это такое, распиваем шампанское и — по домам, договорились?

Корзун снял очки, протер их носовым платком. Против моего ожидания, у него оказались маленькие глазки, совсем не такие, какими я видел их сквозь толстые линзы. Он уставился на формулы, потом — на меня.

— Шутите? — спросил. — У вас там своих консультантов нет?

— Я частное лицо. К тому же — в чужом городе. Мне не у кого больше проконсультироваться.

Он опять посмотрел на листок и опять — на меня.

— Это красная ртуть, — сказал недовольно. — Все?

— Нет, не все. Вы можете восстановить, что было написано на левой, сгоревшей части листка?

— Могу. Но не буду.

— Почему?

— Потому что частные лица красной ртутью не интересуются.

Это уже было кое-чем! Похоже, я действительно не зря потратился на «кафешантан».

— Что такое «красная ртуть»? Где она применяется?

Корзун пожал плечами.

— Вы не знаете?

— Послушайте, молодой человек, оставьте вы меня, старика, в покое. Христом Богом прошу. И друзей своих вы сюда зря привели: я не собираюсь ни бежать, ни оказывать сопротивления. Но говорить с вами не буду, даже если… даже… Ах, старый осел! — он хлопнул себя по лбу. — Как же я сразу не сообразил?!

— Послушайте, Александр…

— Все! — Он грохнул кулаком по столу, чем снова привлек общее внимание. — Сколько с меня?

Я улыбнулся: вне всякого сомнения, Корзун был нищ, как церковная крыса.

— Шампанское пить будете? — спросил.

— Нет!

— Тогда по три сотни с носа.

Он растерянно посмотрел вокруг и начал суетливо выворачивать карманы. Выждав, я положил руку на его плечо:

— Перестаньте, Александр Иванович. За все заплачено. Не сердитесь на меня.

Мой тон подействовал: он обмяк, осунулся, беспомощно и жалко покачал головой.

— Спасибо, — вымолвил чуть слышно.

— Пойдемте отсюда. — Я встал, забрал со стола листок и бутылку шампанского, в надежде с ее помощью извлечь из Корзуна остальную информацию где-нибудь в скверике.

«Рокеры» зашевелились, уже не таясь, уставились на нас и стали подниматься из-за столика. Да, пожалуй, физик был у них на мушке. Если ему предлагали работу на Ближнем Востоке — мозги его стоили того, чтобы не допустить их утечки. Но он был хорошо известен. Значит, прощупывать будут меня! Попал… Хорошие знакомые у импресарио, нечего сказать! Уж лучше бы я сразу спросил, нет ли у него знакомого безошника. Двое из компании остановились у входа, один направился к двери, четвертый — ко мне, похлопывая себя по карманам. «Сейчас попросит спичку», — мелькнуло.

— Выходите спокойно и ждите меня в машине, там Толик, — шепнул я Корзуну.

Он ничего не понял, но по инерции прошел вперед, в то время как «рокер» пересек мне дорогу.

— Извини, земеля, спички не найдется? — спросил осклабясь.

Их задача — спровоцировать драку, а там заметут и начнут долго выяснять, кем работала до революции моя бабушка и при каких обстоятельствах я познакомился с Корзуном. Впрочем, со мной будет проще: я в розыске. Было до чертиков обидно, что с такими трудностями избежав преследования, я влип не по своей вине! Глупо, очень глупо…

— Подержи, — я сунул «земеле» бутылку и, изображая сильно закосевшего, стал «искать» в джинсах спички.

«Ну, Владыко Господи Иисусе Христе, ублажи Предтечу Кима Челя, меня крестившего, помоги преподобным Олегу Бойко и брату его Владиславу, меня поучавшим, передай привет наставникам моим Хану и Матулевскому, одолжи мне Святого Духа на пять минут и благослови моя пречистая ноги. Тэквон!»

Подломленный резким ударом правой ноги в пах, парень ткнулся в пол носом, даже не ойкнув. Этот прием доступен и школьнице; гораздо сложнее одновременно с ударом научиться выхватывать из рук противника бутылку с шампанским. Увы, распить ее с Корзуном было не суждено: она лопнула, подобно осколочной гранате, ударившись о голову второго нападавшего. Третий же замахнулся стулом. Прочность казенной мебели я испытывать не стал, а вот двойной удар ладонями по горлу и печени стал серьезным испытанием на прочность для самого «рокера». Стул он выронил, но, резко провернувшись вокруг оси, правым «дольо-чаги» едва не достал до моего виска. Я мгновенно уловил ошибку, сблокировал удар предплечьями и посадил его на копчик, проведя элементарную подсечку: кто ж бьет «с носка», дура?..

Люди повскакивали с мест, визжа и матерясь, разбежались в стороны. Боковым зрением я все время держал бледного как поганка Корзуна: он стоял, прижавшись к косяку двери, и не догадывался бежать.

Четвертый из нападавших был увереннее своих предшественников: уверенность ему придавал нож. Мой удар пяткой сверху по ключице не достиг цели — этот мясник успел отскочить. Совершив маленький демарш к стойке, я ребром ладони вывел из строя телефонный аппарат: бармен хотел вызвать наряд милиции, не посоветовавшись со мной. Вскочив на столик (не знаю, доели ли потом гуляш, в который я нечаянно ступил ногой), я ушел от удара в живот и, как только лезвие провалилось куда-то в сторону, успел схватить нападавшего за запястье. Дальнейшее было делом техники: описав дугу, мясник лихо проскользил по двум столикам подряд, сметая с них посуду.

Я схватил Корзуна за рукав пиджака и выволок за дверь…

— Быстро в машину! — крикнул ему, увидев Толика на условленном месте. (С таким импресарио можно играть не только Рахманинова!)

Корзун бежал впереди, и не думаю, что мне удалось бы достать его на тартановой дорожке в спринте: когда я вскочил в салон и плюхнулся на заднее сиденье, он был уже там.

— Вперед, вперед, Толик!!!

По-моему, импресарио даже не успел вставить ключ в замок зажигания — машина сама рванула, испугавшись моего окрика.

Из кафе выбегали какие-то люди, но после драки кулаками не машут.

— Направо!

Насмерть перепуганный Толик все время качал головой, плевался и приговаривал: «Ну вы, хлопци, даетэ!» Но главное — ехал, быстро удаляясь от «кафешантана».

Корзуна нужно было «брать» теплым, пока он не сообразил, что к чему.

— Останови здесь, — приказал я импресарио. Как только машина послушно застыла, повернулся к физику: — Здесь поговорим или дальше поедем? (Пойди, разбери по такому вопросу, кто перед тобой: мент, безошник или сугубо штатский мафиози?)

Он и не разобрал.

— Что я должен сделать? — спросил подавленно.

— Толик, дай лист бумаги и ручку!

Импресарио покорно протянул свою записную книжку.

— Смотрите внимательно, Александр Иванович… Да не в окно! Вот на этом обгоревшем листке — формула красной ртути. А здесь, ниже, какие-то цифры. Что это за цифры?.. Напишите. Вот здесь… в соответствующем порядке.

Он разложил письмена на коленях и засопел. Я решил «дожимать» его между строк. Как только дрожащей от страха и частых попоек рукой он вывел первую строку «формула», что было и без того понятно, я приступил к допросу:

— Для чего эта ртуть применяется?

— Стратегический товар, — буркнул он в ответ.

— Точнее?

Вторая строчка, как оказалось, означала «молекулярный вес».

— Точнее… точнее… гм… Для создания ядерного оружия.

— Какого?

— Кажется, используют в самонаводящихся боеголовках. По американской технологии. За рубежом… Не знаю, я не специалист.

— Пишите дальше!

— Не знаю…

— Чего вы не знаете?

— Вот этого, — он указал на строчку «№ 4 — 19». — Может быть, резервуар?

— Пишите «резервуар»!.. — мне было начхать на то, что он напишет. Куда важнее было то, что он скажет. — Где она производится? Как могла оказаться на нашей территории? Транзит?

— У нас и производится. На Урале, под Свердловском.

— Вы там были?

— Как-то… давно. Я не по этой части. Так, слышал… Там о ней вслух не говорят, она проходит под кодовым названием.

— Каким?

— Не помню.

— Постарайтесь вспомнить, Александр Иванович. Это важно!

Корзун наморщил лоб и, пока вспоминал, вывел четвертую строку: «чистый вес».

— Нет, не помню…

— А «чистый вес» — это что?

— Вес без котейнера. В контейнере делаются отверстия, туда вставляются ампулы. В зависимости от количества — вес. Потом они заливаются смолой.

— Дальше?

Напротив цифр «99, 99» Корзун написал: «пробность», но я решил не тратить время на уточнение этого понятия.

Расшифровка следующей строки превзошла все мои ожидания: боже, кок все просто! Там, где было единственное и такое загадочное слово «cherry», почти машинально физик черкнул… «цвет»!

Цвет! Ну, конечно, цвет, что же еще!

Он вернул мне книжку, записку и «паркер».

— Все?

— А что-нибудь еще?

Корзун усмехнулся, поежился, словно от холода.

— Откуда я знаю, что вам надо? — сказал, отвернувшись к окну. — Может быть, вас интересуют сроки изготовления, точка мгновенного парообразования… Что там еще может быть в характеристике такого продукта… ну реакция «К», реакция «ТЕМП», реакция «PFN»…

Он, конечно, издевался, прекрасно понимая, что я — ни бум-бум в этих делах. И я решил его наказать.

— Пишите! — вернул книжку. — Все пишите.

Он нехотя вернулся к своему занятию. Некоторое время я молча следил за его пером.

— А что будет, если открыть такой контейнер? — спросил.

— Ничего. Если ампулы целы, конечно.

— А если нет?

Он глянул на меня поверх очков, как на придурка, и засмеялся своим надтреснутым хохотком:

— Лучше не надо!.. Видите, я пишу: «точка мгновенного парообразования 37,7 °C»?

— И что?

— И — все! Вы вдохнете и… и хрен с вами, вы мне глубоко несимпатичны, признаться. Но в случае разгерметизации ампул произойдет мгновенное токсическое заражение местности.

Он стал писать что-то латинскими буквами дальше, а я вдруг вспомнил, как саданул дипломатом по оконной раме в гостинице, как отбил им щепу от перил, и похолодел…

— Значит, у нас эта ртуть не применяется, но производится?

— Молодой человек, я ведь не политик, я ученый. Стоило бы напомнить ему, что он вообще вахтер, чтобы не кочевряжился, но это могло все испортить.

— А при чем тут политика?

Взглядом он опять не преминул подчеркнуть мою неосведомленность.

— Вы же сами сказали: не применяется, но производится. Значит?..

— Продается? — догадался я. — Она что, дорогая?

— Не покупал.

— А все же? Примерно?

Он задумчиво уставился в потолок.

— Долларов четыреста, — бросил.

— Контейнер?

— Грамм!

Я невольно присвистнул.

— Все. Больше я вам ничем не могу быть полезен, — теперь уже окончательно вернул канцелярские принадлежности Корзун.

Я бесцеремонно вырвал из книжки две исписанные странички.

— Могу быть свободен? — не скрыл физик сарказма.

— А я вас не арестовывал. Спасибо за информацию.

Обмениваться рукопожатиями мы не стали. Корзун приоткрыл дверцу, поставил ногу на асфальт и обернулся ко мне.

— Хотите совет? — спросил. — Не связывайтесь: не удастся. Сопровождающий конвой в лифте меняется на каждом этаже по пути следования готовой продукции из лаборатории с полным документальным оформлением передачи груза. На каждом!.. Стреляют без предупреждения.

Настала моя очередь выразить сомнение по поводу его умственной полноценности: он что же, решил, что я готовлю ограбление секретного завода?!

Взгляд мой Корзун пережидать не стал. Обойдя «волгу», замер вдруг, потом вернулся и наклонился к окошку:

— Вспомнил!

— Что вы вспомнили?

— Кодовое название вспомнил.

— Ну?..

— «Красная вишня», — и, не прощаясь, побрел по тротуару в никуда.

— Мэни в филармонию трэба, — тихонько напомнил о себе импресарио.

— Давай.

«Значит, тридцать "кэгэ" по четыреста "зеленых" за грамм это… — подсчитывал я в уме под мерный шум двигателя, — это… получается, что на чердаке у Хобота я оставил двенадцать миллионов долларов?!.»

Красиво! На эти деньги вполне можно купить пачку «Кэмела», кроссовки, часы, заплатить за год вперед за квартиру и даже Мишке на собаку останется!

Вспомнив о «Кэмеле», я закурил. Вывод, который напрашивался из всей этой информации, был прост, как ливерная колбаса: помимо мафии, эмвэдэшников, безошников и прочих, в поисках пропавшего «дипломата», а стало быть, и меня, задействован весь военно-промышленный комплекс с его самым большим и старым генералитетом в мире!

«Нет гармонии. Нет гармонии… гармонии… Родина — это Россия? А Украина теперь уже как, не Родина?.. Родина — это "кто" или "что"?.. Двенадцать миллионов на чердаке у генерала КГБ! Пусть даже опального, отставного, покойного — все равно смешно. Ха-ха-ха!.. Впрочем, почему бы и нет? В стране, где пионеры обчистили склад показательной гвардейской десантной части, где у одного флота — два главкома-адмирала, по одному от разных держав… Да и не в стране вовсе, а на 1/6 части суши, которая и названия-то не имеет. Наши отечественные кретины задержаны где-то в Италии: торговали ураном-238. Америка охотно скупает секретные МИГи в частное пользование. На военной базе под Ригой готовят офицеров Ирака. Поставка "красной вишни" в страны Арабского Эмирата: самонаводитесь, ребята, нам доллары нужны!.. Господа, мы готовы продать Индонезии ракеты типа "Скад", вырученные деньги приплюсовать к тем, что получим от японцев за Курилы, и дружно, всем миром, пропить! Очень выгодное партнерство: по Даманскому дали один залп из установки "Град", и полуостров сгорел; братья-армяне дают по азербайджанцам двадцать ежедневно — и ни хрена, не горят! Господа, мы не прогораем!..

О чем я?.. А-а… Гражданское пробуждение, как же. Сын поруганного Отечества, пуп Земли: "ищут прохожие, ищет милиция…" "Мой дом — моя крепость". А у меня нет дома. И нет крепости. Я — волк, который гуляет сам по себе. Ни морали, ни души, ни духа — бизнес! Служите музам? Очень хорошо! Почем нынче билеты в филармонию? На Рахманинова?.. А-а! Хватит блефовать: наше дело правое, наше дело левое… Ложь! Будь оно все проклято!.. Где ваш хваленый гуманизм? В чем ваше милосердие? Мишка, вот моя Родина… Интересно, почем нынче собаки? Мне нужна большая, чтобы всех съела…»

Я сижу в темном зале филармонии. Без градусника знаю: где-то под сорок. Тошнит. Трясет всего. Холодный пот выступает. А еще этот хмель «кафешантана»… Теперь — все, не остановится. Делаю отчаянные попытки сосредоточиться на чем-то одном — не получается: мыслям тесно в чугунной башке. Очень болит затылок; во рту — привкус красной вишни. Лампы на сцене расплываются. Туман. Музыка — какофония. Нет гармонии. Много оркестра — почти нет рояля: не слышу. Валерия маленькая такая… Она работает, засучив рукава. Пашет. Вкалывает. Там, у Хобота, было совсем не так… Пропала гармония, перестала существовать не то для нее, не то для меня… Кажется, Рахманинов уехал отсюда в Америку? И правильно сделал. А что, если и мне? У меня — капитал двенадцать миллионов долларов. Открою частное сыскное агентство — Квадрат от зависти лопнет!..

«Зараз "адажио" писля "аллегро" будэ и кинэць», — так Толик объяснил. Смешно очень сказал, но ведь знает! А может, он тоже из несостоявшихся?.. Интересно, это уже «аллегро» или еще «адажио»? В том смысле, когда освободится Валерия? «Спасите меня, я умираю!» Нет, не нужно. Не нужно показываться перед ней таким. Где здесь выход?.. Если бы кто-нибудь на свете знал, как мне надоели эти кошки-мышки, эта болезнь, это тупое, безысходное, безжалостное одиночество!.. При чем тут распад державы, если человека просто гложет одиночество? И в Киеве, и в Москве — тоска! Paботать, как папа Карло, получать, как Буратино, без конца вертеться, как грешник на сковородке, в поисках пропитания, а потом, когда уже под пятьдесят, оглянуться и увидеть, что «поздно, Маша, пить боржоми», все чужие вокруг, все чужое… Возраст романтики кончился. Хочу иметь детей, хочу, чтобы на моей кухне пахло щами и бисквитом, а за окном шел снег. Не из вишневых лепестков, а настоящий. Хочу на пенсию, хочу гараж с какой-нибудь ржавой «мыльницей» и приемник «Альпинист» — окно в мир…

Нужно уходить, иначе Валерия с Рахманиновым научат меня краснеть, и перед тем, как ударить пяткой в лоб, думать: а хорошо ли я поступаю? Эта какофония делает меня сентиментальным. Похоже, под ее воздействием я и рассиропился…

Музыка обрывается. Что-то в сердцах говорит дирижер. Кто-то занудно подстраивает какой-то инструмент. Постукивание палочки. Тишина… (Какое у меня сиплое дыхание!..) Повторяют «адажио» (или «аллегро»?). Жар. Хочется прилечь, припасть щекой к холодной земле, втянуть живительную влагу всеми порами… Никогда не болел, и вот теперь нашел время и место. Ох, как плохо!

Ничего не вижу, где дверь?.. Осторожно, не зацепить здесь… Все, вижу!..

В вестибюле свежо и светло. Какие-то люди. Уборщицы. Никто не обращает внимания. В тех местах, где бывает много людей, никто ни на кого не обращает внимания.

В Танькиной квартире наверняка уже организована засада. Бедная сестренка, она сойдет с ума. Нужно звонить: меня мучает безвестность. Пусть прослушивают, пусть сами снимают трубку — плевать. На Первомайской они, конечно, тоже — во всех возможных местах моего появления…

Ветер с мелким моросящим дождем. Как стучат зубы — прохожие оборачиваются!.. Во мне еще звучит беспорядочная, неясная какая-то, громкая и тревожная музыка. Прочь!.. Сколько у меня денег?.. Останавливаюсь, пересчитываю прямо на перекрестке. Сто четырнадцать рублей с копейками. Погуляли… Здесь — купоны; рубли, по-моему, охотно обменивают в любом киоске, но дело не в этом… а в чем? Ступорозное состояние, голова напрочь отказывается работать. А-а, позвонить. Откуда? Главпочтамт не для меня: я не имею права попадаться. А если не почтамт, то что? Частная квартира?.. Баня?.. Парикмахерская?.. Столовая?.. Милиция?.. Постучать в кабинет прокурора: «Извините, мне нужно позвонить…» Смешно. Люди, наверно, думают, что я пьян. Пусть себе!

Я поднимаюсь вверх по улице Костельной. Какая-то контора… «РАДИОВЕЩАНИЕ НА КИЕВ». Провещать чего-нибудь, что ли?.. Из парадного толстяк с папочкой «Участнику конференции» и в очечках с позолотой. Пошел вверх, к машине. Персоналка: шофер за рулем.

Осень. Листья мокрые, морось в лицо. Только благодаря осени и держусь.

— Николай Леонидович! — Каблучки цок, цок, цок. Радиокрасавица, платье по-летнему. — Николай Леонидович, вы просили текст интервью от шестнадцатого.

Принял скоросшиватель как должное. «Бу, бу, бу», — в ответ. Вернись, дурочка, простынешь! Знаешь, как плохо простуженному?

Стоп, Стольник! Вот где есть то, что ты искал: радиокор-ры, интервью, авторы-исполнители — суета; отсюда звонят во все концы, здесь можно говорить вслух и не быть услышанному. Не так?.. Проверим.

Здание старое, первый этаж совсем осыпался. Чем-то пахнет: не то краской, не то супом. Суеты сколько угодно: шастают из двери в дверь, в курилку из буфета с чашечкой кофе — шарман! Щебечут; какая-то музыка, прокручивается на скорости пленка — голоса, как у клоунов в цирке. Кабинет № 10, дверь настежь; двое. Он в творческом экстазе печатает похлеще нашей Анджелы. Она в наушниках, перематывает кассету — отпивает кофе — снова перематывает — затягивается сигаретой — перематывает — записывает… Друг дружку, наверно, месяцами не видят, трудяги. Никому ни до кого нет дела.

— Николая Леонидовича не видели? — вхожу, руки в карманах — свой в доску! Жест: «Нет» (или «Не мешай»?), — Уехал? — И, пока не прогнали, сразу: — Я позвоню от вас?

Он не слышит, она не слушает. Нужно сесть на стол для пущей убедительности, повернуться к ним спиной… «Восьмерка»… Гудок. «Ноль девяносто пять…» Теперь Танькин номер… Соединяет. Пауза… Хочется потянуть окурок из пепельницы и отхлебнуть из чашечки кофе: свои ведь!.. Гудок. Нет дома?..

— Алло… кто это? — гундосит сестра. Простыла или плачет?

— Привет, Тань!.. Как делишки?

И вдруг — почти визг:

— Жека, это ты?!. Жека, ты где?! Где ты?!

— Да в Киеве я, в Киеве, чего орешь?

Сквозь слезы:

— Подлец, что ты наделал?! Что ты наделал, Жека?!

— А ну тихо! — пора распределить роли. — Подбери сопли и объясни, что случилось?

У самого сердце — трах-тах-тах! Случилось ведь.

— Женя, слушай меня внимательно. Ты должен позвонить по телефону… сейчас, немедленно!..

У меня нервы тоже не из вольфрама.

— Кому я должен, едрена корень?! Толком объясни!

— Они… они Мишку украли! Из-за тебя, идиот! Из школы вчера увели, потом позвонили и оставили телефоны в Киеве и в Москве… Что ты наделал, Женя?!

Она кричит — я не слышу. Кровь так стучит в висках, что я не слышу даже своего голоса.

— Говори, — выдавливаю.

— Мишеньку похитили! Если с ним что случится, я тебе никогда…

— Телефон говори!!!

Пауза.

— Киевский?

— Оба!!!

Заикаясь и всхлипывая, она диктует цифры, я записываю чужой ручкой на чужом календаре.

— Выпей тазепама и ложись спать, — вешаю трубку.

Теперь у меня в кармане коллекция листков: из блокнота, из записной книжки, из календаря. Каждая — в двенадцать миллионов долларов ценой. Девушка стянула с головы наушники, парень перестал печатать — я испугал их своим криком.

— Извините…

Какие-то запутанные коридоры — сразу не выберешься. Все плывет перед глазами. Как они здесь курят!.. Где мой «Кэмел», кстати?.. На кого-то натыкаюсь по пути, сыплются папки на пол.

— Простите…

Безвкусная затяжка и мелкая водяная взвесь возвращают мне существование. «Мишка… Мишка… Мишка», — тупо стучит в висках. «Сволочи!.. сволочи!.. сволочи!..» — рвется из грудной клетки. «Что делать?.. что делать?.. что делать?..» — спрашивает правое полушарие у левого.

А левое молчит…

Племяш стоит дороже моей жизни с двенадцатью миллионами долларов в придачу. Мне ничего не оставалось делать, кроме как звонить и соглашаться на все условия. От немедленного звонка удерживало лишь опасение за Хобота и Валерию, хотя так и подмывало обменять себя на Мишку поскорее. Вначале нужно было забрать «дипломат», и действовать предстояло как никогда быстро и наверняка. Пока не отдадут Мишку — вишневыми косточками им не плевать!

Я вернулся в филармонию и узнал, что репетиция закончилась и все оркестранты разошлись. Звонок из автомата в гостиницу также оказался безрезультатным: Валерии в номере не было. Ждать, пока она объявится, я не мог, стало быть, к Хоботу нужно было добираться самому. «Может, это и хорошо, — подумал я, — не придется и дальше втягивать пианистку». С другой стороны — едва ли мне хватило бы на частника оставшихся денег, светиться же на вокзале было опасно, к тому же я не знал ни откуда, ни в каком направлении ехать в этот Козин. Можно было загнать неидущие «командирские», но при нынешнем завале импорта найти на них покупателя не проще, чем на партию «красной вишни».

В раздумье я брел по Крещатику. Голоса людей и шум моторов сливались в одну протяжную, длинную ноту; время стало абстрактным понятием, точно застыло. Голодный, невыспавшийся, больной, я опять начал себя чувствовать волком, только на этот раз настоящим, лесным, обложенным красными флажками охотников.

— Такси!..

Глупо. При моей платежеспособности такси отпадало, как нос сифилитика; не то что «командирских», а и кроссов со штанами не хватит до Козина. Занять не у кого. В азартные игры играть не обучен, да и риск потерять последние деньги отметал этот вариант — на них еще можно было купить веревку и кусок хозяйственного мыла… Оставалось доехать до Хобота и попросить его расплатиться. Стыдно, конечно, но на выработку другого решения не было ни сил, ни времени.

— Такси!..

Не захотел останавливаться. Знать, видок у меня был еще тот! На углу во дворе стояла «скорая помощь». Водитель — немолодой уже дядька в кепке — вышел из подъезда и, дожевывая бутерброд, направился к машине. Я догадался, что он приезжал домой обедать, значит, машина была в его распоряжении. Этот контингент не обременен большой зарплатой, поэтому наверняка подхалтуривает. «Не повезет меня — повезет кого-нибудь другого», — рассудил я и подошел.

— Слушай, друг, мне за город нужно. Очень срочно!

Положительного ответа я не ждал — пошлет так пошлет. Но «пограничная зона нравственности» для этого «друга» оказалась пройденным этапом. Он спокойно дожевал, поправил зеркальце и спросил:

— Куда именно?

— В Козин. И обратно…

Маршрут не смутил его. Не спеша закурив папироску, он поковырял спичкой в зубах, сплюнул и оглядел меня с головы до ног; в воздухе повис вопрос о цене рейса. Я молча ждал приговора.

— Триста? — предложил наконец водила.

— Идет, — в моем положении торги были неуместны.

«Друг» оказался не промах.

— Задаток, — потребовал он, осмелев.

Я изобразил на лице усмешку, означавшую моральное превосходство: за кого ты меня имеешь?.. Портрет низвергнутого Ленина на сторублевой купюре произвел на него более благоприятное впечатление, чем мог бы произвести портрет здравствующего Кравчука, окажись он на бумажке в сто купонов.

— Поехали! — отбросил водила папироску и кивком головы указал на дверь.

Я забрался не в кабину, а в отсек для больных: никакой беседы с этим помощником смерти мне поддерживать не хотелось, к тому же здесь можно было прилечь и подремать во время пути. Мы поехали. Увидев на полке у переборки аптечку, я порылся в ней, нашел аспирин и заглотил сразу три таблетки. Уснуть, однако, не пришлось: всю дорогу меня терзали мысли о Мишке и воспоминания о маме, которая умерла из-за того, что опоздала «скорая помощь»…

Это было давно, когда от своевременности ее прибытия зависела жизнь. Теперь же нет ни врачей, ни лекарств, ни желания куда-то спешить и кому-то помогать, так что этот «кто-то» все равно не сегодня-завтра загнется, и понесут его до могилы в гробу, взятом напрокат в погребальной конторе. И будет ему совершенно безразлично, по чьей вине он сыграл в казенный ящик — «скорая помощь» ли опоздала, демократы ли пришли к власти… Будет ему хорошо. Во всяком случае, лично я ему завидую!

— Эй, вставай, слышь?..

Я слышал, но, как ни силился, не мог разомкнуть веки:

укачало. Аспирин действовал, тело становилось влажным и тяжелым. Понять, где я, удалось не сразу.

— Вставай, парень, времени в обрез!

Водила потряс меня за плечо. Превозмогая головокружение, я встал и выполз из салона. «Скорая» стояла у ворот Хобота — значит, я назвал адрес?.. Убей, не помню!

— Не долго только, сам понимаешь…

Чего уж там понимать! Я дернул задвижку, но калитка оказалась запертой изнутри. Учуяв незваного гостя, залаял Шериф. «Неужели нет дома?..» — испуганно подумал я и постучал сильнее.

— Сейчас, — откликнулся Хоботов из глубины двора. — Шериф, место!

Собака повиновалась, в наступившей тишине послышались шаги. Генерал предстал передо мной в шерстяном тренировочном костюме. Суровое лицо его ничего не выражало, изучающе-пытливый взгляд кольнул душу.

— Здрасьте, — через «не могу» улыбнулся я.

— Что, понравилось у меня? — ответил он хмуро вместо приветствия.

Думаю, что если бы я протянул ему руку, он бы не пожал ее, но цейтнот не позволял выяснять причину такой холодности.

— Да вот, мимо проезжал, дай, думаю, загляну — может, по хозяйству чего помочь?

— Сам управлюсь, — он отступил, пропуская меня во двор.

Я не без опаски шагнул к рычащему Шерифу, но он завилял хвостом, узнав своего коллегу. Генерал задержал взгляд на «скорой», запер калитку.

— Привет! — я присел на корточки и обхватил песью башку (так было легче удержать равновесие); перед глазами все плыло, каждый вдох болью отдавался под лопаткой. — Вам Валерия привет передает, — соврал, предпринимая последнюю попытку расположить хозяина.

— А ты, собственно, кто ей будешь? — спросил он, направляясь к веранде.

— Знакомый.

— Хорошо, что не родственник.

Это было уже вызовом! Что бы ни произошло за время моего отсутствия, попросить после такого заявления денег у меня бы не повернулся язык.

— Почему «хорошо»? — пошел я за ним. — Не нравлюсь?

— Не нравишься.

Мы остановились у крыльца, посмотрели друг на друга. Генеральской выдержке оставалось только позавидовать, а потому я заговорил тоном, обещавшим не посчитаться, в случае чего, ни с его спортивным костюмом, ни со своей болезнью:

— Не печальтесь. Я вам свою компанию не навязываю. Просто вещицу одну забыл на чердаке, вот и вернулся.

— Ну забирай, раз забыл, — со спокойной усмешкой разрешил он.

— Благодарю покорно! — выражение вполне интеллигентное, для хамства не предназначенное, но при желании можно и зубную пасту обратно в тюбик засунуть.

Выбитый из колеи таким приемом (может, он решил, что я пьян?), я вошел в знакомый дом и поднялся по лестнице на чердак. То ли у меня нос заложило, то ли сказалась обида на незаслуженное отношение хозяина, а только запаха сена и трав на сей раз я не почувствовал, взобравшись на настил под гребнем крыши, на четвереньках дополз до торцевого оконца и разворошил сухую ромашку…

«Дипломата» на месте не оказалось.

Валерия? Не может быть!.. Я стал лихорадочно переворачивать сухие пучки, отползая, пядь за пядью, к лестнице, снова вернулся к окну… Нет!

Улица хорошо просматривалась отсюда. Я увидел, как неуклюже развернулась «скорая», сдав в распахнутые ворота дома напротив, а потом вдруг рванула, разбрызгивая лужи, и скрылась за поворотом. Это еще что за черт?! Ведь мы договорились с водилой об обратной дороге, я не рассчитался с ним! Сердце захолонуло, дыхание перехватило от недоброго предчувствия. Готовый к решительному объяснению с хозяином, я задом выполз из треугольного «тоннеля», спустился по вертикальной лесенке на чердак и, отряхнув с волос солому и травяную пыль, повернулся к выходу.

Хоботов удобно сидел на топчане, прислонившись к печной трубе. На меня в упор смотрели его пытливые глаза и короткий ствол «мини-узи»[12] с глушителем.

— Не нашел? — спросил он с усмешкой.

Я бы ему ответил, если бы не онемел.

— Садись, — приказал он властно. — Садись и рассказывай все по порядку. Рыпаться не советую: бью с тридцати шагов в копеечку.

За мной была Москва, но черт бы с ней, если бы не Танька и ее единственный сын, мой любимый племянник!

— «Дипломат» у вас? — спросил я подавленно.

— У меня, у меня.

Спрашивать, почему он не сдал его в БЕЗО, было лишним: в этой истории фигурировала Валерия. Ничего не оставалось делать, как повиноваться. Я сел и, собравшись с мыслями, стал рассказывать…

Рассказывал все без утайки, не пропуская деталей (точности воспроизведения событий помогали выкуренные шестнадцать сигарет, но они были единственным, о чем я умолчал). Генерал слушал, не мигая, глядя куда-то в сторону, за все время ни разу не перебил меня, только в его глазах и едва заметном движении губ я иногда улавливал иронию — в местах рассказа, сопровождавшихся моими выводами, чувствовалось, что он просчитывал ситуацию на другом компьютере. Когда я дошел до блокнотных листков и стал выгребать их из карманов, он отставил пушку в сторону и протянул руку. Дождавшись, когда он изучит записи, я присел рядом и рассказал о своем звонке в Москву и похищении Мишки. Здесь Хоботов не удержался, скрипнул зубами и покачал головой, что должно было, видимо, означать негодование.

«Ваши методы, Константин Андреевич!» — так и подмывало влепить, но накатившая усталость заставила завершить рассказ совсем по-другому.

— Я заболел, Константин Андреевич, — сказал я упавшим голосом и, разглядывая разноцветные круги перед глазами, добавил: — Очень…

Он встал, перебросил пистолет из лапы в лапу, отстегнул магазин и щелчком затвора выбросил из ствола патрон.

— Это я вижу, — сказал недовольно и стал спускаться по лестнице.

В гостиной он спрятал оружие в ящик комода, туда же сунул листки. Ящик был тяжелым, вместительным, и я подумал, что в нем, наверное, лежит «дипломат». Хозяин запер комод на ключ. Добавить к рассказанному мне было нечего, оставалось ходить за ним в ожидании резюме.

На кухне он взял большую эмалированную кастрюлю, бросил в нее гроздь калины, несколько каких-то веточек, плеснул из чайника кипятку и поставил все это на газ.

— Продержись еще чуток, — вдруг сказал по-отечески. — Надо позвонить.

Мы вышли во двор, дошли до калитки.

— Вон там за углом, — кивнул он в сторону, откуда я приехал, — есть телефонная будка. Наберешь киевский номер. Скажешь, завтра в полдень возле универмага «Украина». Там многолюдно, по крайней мере, они не рискнут стрелять в толпе. Дальше: ни на какие их условия не соглашайся. Привезут пацана — получат «дипломат». Дай им понять, что знаешь о содержимом контейнера. И еще. говори не больше тридцати секунд. Все понял?

Я кивнул.

— Пацан-то в Москве, — засомневался было.

Он посмотрел на «сейку».

— У них еще двадцать часов, привезут!

Я вспомнил о «скорой» и спросил о ней у генерала.

— Забудь, — отрезал он. — Действуй!

Я вышел за ворота.

— Тридцать секунд! — услышал напутствие вслед.

Мог бы и не повторять — дошло же до меня, почему нужно звонить не из его дома, где в каждом помещении стояло по телефону, а из автомата за углом.

Будка была изуродована похабными надписями. Облезлая, ржавая, с выбитыми стеклами (есть же еще существа, которым бить стекла и царапать гвоздем и без того всем известные слова доставляет удовольствие!), она стояла на краю громадной лужи — так, что войти, не замочив по щиколотку ног, не представлялось возможным. Но мне уже было море по колено! Скрипнув остатками двери, я набрал номер.

— Говорите.

— Это Столетник. — А-а…

— Где мальчик?

— У нас.

— Верните его.

— Где ты находишься? — А ты угадай!

— Значит, так… Слушай внимательно. Привезешь чемодан…

— Слушай меня ты! Привезете мальчика к универмагу «Украина», к центральному входу, завтра в 12.00…

— А если не привезем?

— Тогда «вишню» я съем сам, а вам и косточек не останется. Усек?..

Все, время! Я повесил трубку. Монета еще осталась: уложился с запасом. Не найдя сил перепрыгнуть «Козинское море», я ступил в воду и с полным безразличием к жизни зачавкал к генеральскому дому.

Хозяина я нашел в кабинете: он стелил мне постель. Из фарфоровой пол-литровой кружки на тумбочке у изголовья шел пар. Я подробно рассказал о разговоре. Он протянул мне кружку и вместо оценки моих действий приказал:

— Выпей, все до дна крупными глотками. Потом раздевайся и ложись.

— А Мишка?.. Надо же что-то делать!

— «У раненых не спрашивают о положении на поле битвы» — так, кажется, сказал Наполеон? У тебя температура, как у курицы, что ты можешь делать?

— Почему… как у курицы?

Он улыбнулся.

— Пей, это мощный отвар, — сказал, потеплев, — завтра ты понадобишься здоровым… А у курицы самая высокая температура — сорок два градуса. Только она при этом чувствует себя лучше, чем ты при тридцати восьми.

Похоже, инициатива мне больше не принадлежала. Ну что ж, подчиненным быть всегда легче — ничто не угнетает так, как груз ответственности за принятые решения. Если Хобот переложил его на свои плечи — значит, поверил?

— Константин Андреевич, — остановил я его у двери, — а «дипломат» вы случайно обнаружили?

— Хочешь знать, не сболтнула ли Валерия? — точно угадал он мои мысли (профессия!). — А кирпичи из стопки ты что, в карманах вынес, Нат Пинкертон?

Оставшись один, я частыми крупными глотками выпил не очень приятный на вкус отвар, разделся и, натянув на себя одеяло, провалился в какую-то черную дыру…

Сырой мартовский вечер. Обычной дорогой — через парк — я возвращаюсь с дежурства. На скамье у памятника — женщина лет тридцати, красивая и нарядная: блестки в аккуратно уложенных волосах, глубокий вырез бального платья под распахнутым плащом, лакированные лодочки на стройных ногах. Она сидит одна в сумерках, ее появление, как появление сказочной феи, загадочно. Из кафе-«стекляшки» в глубине парка — музыка, возбужденные голоса. Там бал, и фея, видимо, поджидает в уединении принца, а может, ей просто захотелось посидеть в тишине. Я прохожу мимо, а ее образ остается со мной: спокойная, словно бездыханная, грудь, броская — сквозь легкий макияж — белизна кожи, прикрытые веки, запрокинутая голова (так загорают, подставляя лицо солнцу). Но солнца нет, есть сумеречный парк и опасное безлюдье; чутье заставляет меня остановиться, оглянуться, подойти.

«Девушка, не спите, замерзнете!»

Никакой реакции.

«Эй!..»

На мне — форма, только что сдал табельное оружие, за день — никаких происшествий…

«Гражданка, вам плохо?»

Дотрагиваюсь до холодной ладони, до щеки… Запах духов, мертвенная белизна губ… Обморок? Тормошу. Тело заваливается на скамью. Поддерживаю… Веки дергаются, мутный взгляд — и опять провал куда-то, только приоткрываются губы в попытке сказать… Запах спиртного. Ясно: выпила на банкете, пошла подышать, скрывая пикантное состояние, а тут — сердце. Пульс — еле-еле…

Бегу к ближайшему автомату, звоню. Пока едут — беспомощно держу запястье потерпевшей, считаю пульс, вроде не падает. Делать искусственное дыхание? А вдруг… К счастью, «скорая» появляется быстро. Укол, нашатырь… И вот уже бледная рука ощупывает шею, мочки ушей, растерянный взгляд скачет по лицам, попытка заговорить не удается — сестра и санитар берут ее, упирающуюся по мере сил, под руки, пока врач изучает мое удостоверение.

Далеко не самое яркое впечатление в моей милицейской практике забывается, чтобы всплыть через неделю…

«Покажите, кто подошел к вам в парке одиннадцатого марта?»

Я стою в ряду сотрудников в кабинете начальника РОВД и не собираюсь скрывать, что подходил я, что я вызывал «скорую», я предъявлял документ.

«Вот этот».

«Спасибо, вы можете быть свободны. Все свободны, товарищи! Сержант Столетник, задержитесь».

Я смотрю на бумагу, буквы прыгают, расплываются, смотрю на толстомордого, лоснящегося Садовского — мое недоумение доставляет ему явное удовольствие. В заявлении следуют мои приметы (и как она точно запомнила все в таком состоянии? И денег — двести тридцать шесть, а не двести тридцать пять или четыре рублей!..); далее — просьба найти пропажу, что-то еще…

Марафон в два месяца длиной. Путь унижений, оскорблений, подозрений. Очные ставки, десятки объяснительных: «Начальнику Куйбышевского РОВД г. Москвы тов…», «Старшему следователю Мосгорпрокуратуры, юристу 2-го класса тов…», «Начальнику следственной части, старшему советнику юстиции…». Десять килограммов веса, отстранение от должности, объяснение с потерпевшей — у нее дома, в кабинете начальника, у нее на работе, в кафе «Лакомка»; при свидетелях, без свидетелей; возмущения, просьбы — via delorosa[13] поруганного, униженного, виноватого без вины; заступничество товарищей, требование суда чести — живой, ничем не запятнанной; борьба с острым желанием наложить на себя руки, пьянка — забыться, не существовать, переселиться на другую планету, улететь в другую Галактику; мысль: «Как хорошо, что умерла мама!» — грань позора, безумия, кощунства, два месяца небытия — этого не простить, не забыть, несмотря на последовавшее провозглашение неподсудности ввиду отсутствия доказательств. Карл Маркс, кажется, выдал: «Плохие времена проходят, но вместе с ними проходит и жизнь».

Грязь смывается, тень — никогда. Возвращаюсь из отпуска с кое-как зализанными ранами. Месяц в гостях близ Медео, тренировки до самозабвения (перекроить тело, изменить через это сознание!) освежили, горный воздух, аульная тишина, одиночество привели к готовности начать сначала…

Уличный алкаш — районная знаменитость — бьет ногами прохожих, сквернословит, блюет на виду сотен равнодушных, испуганных, возмущенных, таких подлых в своей обывательской беспомощности. Отовсюду сакраментальное, злобное: «Куда смотрит милиция?!», а милиция — это я. «Задержитесь, гражданин!..» И вот оторван погон, рукавом размазан плевок по лицу, и катится фуражка на проезжую часть под хохот повеселевших прохожих: «Вань, Вань, гляди, мусора по харе!.. Го-го-го!!.»

Бред ли, сон ли, воспоминания — все время о плохом. Тень Рахимова (говорят, он уже подполковник!) будет нависать надо мной вечно, повсюду: в институте, куда приходят анонимки; в баре, где я боюсь вышибить кого-нибудь не того; в Танькином КБ (ее, сестру-то, за что?!). Отсекают друзей, хоть таких и не жалко; месяц за месяцем, год за годом отсекают жизнь; отсекают путь в сборную, уважение соседей, возможность трудоустроиться, зарабатывать, желание жить в столице; преследуют по пятам… Да будь оно все неладно — работа, жена, квартира, лживая мораль! Чего ты хочешь от меня, Рахимов?! Я же знаю, что это твоих рук дело, твоего недалекого, подлого ума, дело твоей мафии, твоих подручных в погонах, но я давно оставил тебя в покое, оставь и ты меня! Ты уже и так достаточно отнял — от колье Найденовой до веры в справедливость… «Убью его, убью!»

«Посадят, дурак! Оттуда не выйдешь — он и там…»

«Все равно убью, пусть судят. Одной гнидой на Земле…» Капитан Рахимов улыбается за рулем «жигулей», прет на меня — скорость сто двадцать! — я бросаюсь в переулок, но оттуда — самосвал на полном газу, рев, сигнал, в кабине… он же, майор Рахимов (сколько их?)… Прыгаю на капот, переворачиваюсь в воздухе и, чудом уцелев, бегу по пустынному проспекту навстречу тупорылой «татре». Ее ведет подполковник Рахимов, хохоча от предвкушения смертоносного удара… Удается броситься в просвет, пролежать между колесами, но из коляски милицейского мотоцикла некто черный в маске и генеральских погонах, с восточными рахимовскими усиками, привстав, режет пространство трескучей автоматной очередью. Боли нет, только на желтом фасаде здания — брызги крови крест-накрест: это моя кровь. Я падаю на спину, отдавая бесчувственное тело на растерзание колесам, барахтаюсь на асфальте под сатанинский хохот многоликого и вездесущего, как человеческая тень, наместника ада…

Где тут сон, где явь, где воспоминания? Приступ сраженного непосильной работой мозга: «Ма-а-а…»

— …Ма-а-а!..

В кабинете царил полумрак. Свет прикрытой полотенцем настольной лампы падал на лицо Валерии. Она сидела в кресле-качалке, положив на колени журнал, и встревоженно глядела на меня: видимо, я кричал во сне.

— Привет, — улыбнулась как ни в чем не бывало. — Ну, как?

В ответ я показал большой палец.

— Угораздило же вас… Ничего, Хобот по травам большой спец, скоро полегчает.

— Мне уже легче, — выговорил я.

В самом деле, лихорадка прошла, простыня подо мной пропиталась потом, только слабость и сиплое дыхание напоминали о болезни.

— Они похитили моего племянника в Москве, — сообщил я, оправдывая самовольное возвращение в дом Хобота. — Я искал вас…

— Я все знаю. Хобот забрал «дипломат» и уехал в город.

— Зачем?!

— Наверное, так нужно, — пожала она плечами. — Вы доверьтесь ему, Женя, у него связи. И потом он все-таки чекист с большим опытом…

Последние слова она произнесла как-то смущенно, словно извиняясь за то, что подвергла сомнению мою самостоятельность. «Обменять «дипломат» на собственного племянника я мог бы и без генеральского опыта», — хотел я полезть в бутылку, но вдруг увидел себя — в мокрой постели, всклокоченного, беспомощного, проигравшего по всем статьям — и горлышко бутылки оказалось слишком узким. Не то что генерал — даже эта маленькая женщина была сейчас сильнее и мудрее меня, хотя превосходство это тактично не подчеркивалось ею.

— Который час?

— Десятый.

Выходит, я проспал почти пять часов! Завтра в двенадцать нужно быть в форме…

— Хотите встать? — догадалась Валерия и, отложив журнал, направилась к двери. — Я приготовлю чего-нибудь поесть.

— Только без вишневого варенья, пожалуйста! С лестницы послышался ее смех.

Наскоро одевшись и расчесавшись перед зеркалом, я взял со стола журнал. Это были «Вопросы философии», раскрытые в месте публикации глав книги А.Безант «Эзотерическое христианство». Я пробежал глазами подчеркнутый красным карандашом и не очень доступный мне текст:

«На ЧЕТВЕРТУЮ СТУПЕНЬ человек поднимается тогда, когда он видит в себе часть великой общей жизни и когда готов пожертвовать собой ради общего блага, сознавая, что как часть он должен подчинить себя целому. И тогда он научается поступать правильно, не сообразуясь с тем, насколько результаты его поступков выгодны для его собственной личности, научается терпеть и действовать бескорыстно, но не в виду будущего вознаграждения, а потому, что это — его долг перед человечеством. Душа, достигшая подобного героизма, готова для четвертой ступени, она готова признать, что все, чем отдельная часть обладает, должно быть принесено в жертву целому…»

Я отложил журнал. Моя душа для «четвертой ступени» явно не годилась: я всегда поступал, сообразуясь с тем, насколько результаты моих поступков выгодны для моей собственной личности.

Яичница на столе оказалась как нельзя кстати: во мне проснулся волчий аппетит. К традиционному холостяцкому блюду добавились вино, соленые огурцы и квашеная капуста. Присутствие Валерии создавало домашний уют, ни к чему не обязывающая болтовня так и подмывала перейти на «ты», но, опасаясь разрушить устанавливающиеся между нами дружеские отношения поспешностью, я не рискнул просить об этом, а предложил тост за Хоботова, и мы выпили.

Меня не на шутку беспокоило отсутствие «дипломата»: случись с ним что — и с Мишкой не посчитаются.

— Он ничего не говорил перед отъездом? — спросил я у Валерии.

— Кроме того, что вы влипли в препаскуднейшую историю.

— Догадываюсь…

— И еще, что в эти игры полупрофессионалы не играют.

— Я не собирался играть ни в какие игры! — обиженно сказал я, уловив в ее тоне иронический оттенок, хотя Хобот был, пожалуй, прав: в этой катавасии меня задействовали явно не по профилю.

— Насколько я поняла, он имел в виду не вас, — серьезно ответила Валерия.

Не меня?.. «Не играют полупрофессионалы…» Значит, он догадался, кто стоит за всем этим?

— А когда он уехал?

— В шесть… Мед ешьте, вам полезно, — если она и знала что-то еще, то явно не хотела говорить.

Я и не настаивал. Минут через десять мы услышали, как к дому подъехала машина, и вышли генералу навстречу… Он был не на шутку озабочен чем-то.

— Как самочувствие? — справился у меня хмуро.

Я испытал облегчение, увидев завернутый в кусок брезента «дипломат».

— Спасибо, нормально.

— Поешь, там от нас кое-что осталось, — шутливо предложила Валерия. — Машину загнать?

— Валера, — серьезно заговорил Хобот, широким шагом направляясь к дому, — сейчас пойдет обуховский автобус, я тебя подброшу до остановки.

Она состроила обиженную гримасу:

— Ну, вот, а я собиралась ночевать…

— Не выйдет. Нужно кое-что сделать в Киеве до завтра, по дороге объясню, — он прошел в гостиную и спрятал «дипломат» в комоде. Я успел заметить, что обе пломбы были на месте. Так вот зачем он брал его с собой!.. Генерал вынул из заднего кармана пачку фотографий и веером разложил их на столе.

— Посмотри, знаешь кого-нибудь из этих? — спросил у меня.

Я внимательно вгляделся в лица.

— Вот… это Слуга. И этого видел, бритого, в хэбэ — Отставник…

Он отделил две фотографии, остальные положил в ящик стола.

— Кто они? — опередила Валерия мой вопрос.

Хобот помолчал.

— Офицеры «спецназа», — ответил, словно нехотя. — Просто так нам из этой истории не выпутаться.

— Почему? — я никак не врубался в ситуацию, но чувствовал, что становится она все напряженнее. — Мы им — «дипломат», они нам — Мишку?

— Его-то, они, положим, вернут, — невесело усмехнулся Хобот, — а вот тебя — вряд ли.

— То есть… как это?

— Арестуют тебя вместе с «дипломатом».

Валерия перевела встревоженный взгляд с меня на генерала.

— А если он подойдет к ним просто так, без «дипломата», и предложит вначале отдать ребенка? — спросила с надеждой.

— Без «дипломата» он им не нужен.

— Зачем же тогда меня арестовывать? — с низкой «кочки зрения» кооперативного охранника берега этого болота видно не было.

— Слишком много знаешь, — ответил генерал.

— Они что же… убьют его? — испугалась Валерия.

— Да нет, упекут в тюрьму, как положено, по закону. Другое дело, что оттуда он уже не выйдет.

— По какому закону?! За что?! — вырвалось у меня.

— За убийство, Женя, за убийство, — генерал был холоден, как покойник на сорокаградусном морозе.

— Но он же не убивал! — воскликнула Валерия. — Это докажет…

— Этого никто не будет доказывать, — он принялся мерно расхаживать по гостиной. — Когда речь идет о делах, в которых замешаны высшие чиновники…

— Правительство?! — поперхнулся я.

— А как ты думал?.. Ты знаешь, как вывозится такой груз?.. Для этого нужно согласие страны-импортера, разрешение КОКОМ — есть такая международная контора, которая следит за перемещением стратегического сырья. Эксперт с той стороны приезжает в лабораторию завода-изготовителя, после подписания протокола о намерениях берет пробу в ампуле и проверяет там, у себя. По технологии срок изготовления «красной вишни» — две недели; после этого заказчик возвращается и лично пломбирует партию… Это старая посылочка! В восемьдесят шестом германская разведка вместе с «Моссадом» задержала курьера с таким дипломатом во Франкфурте-на-Майне, он следовал транзитом в Абу-Даби. Пришла шифровка: «Ищем новый канал транспортировки, от пересылки временно воздержитесь». А тут наши события… Словом, воздержались, залегли на дно, и вот только когда всплыли. Оказия подвернулась — конгресс. Видимо, у твоего немца были документы на вывоз, но ты спутал им карты, и немца убрали, чтобы не завалить новый канал.

Mы подавленно молчали, сопровождая взглядами расхаживавшего от стены к стене генерала. Наконец он глянул на часы и, бросив решительное: «Поехали, Валера!»_— вышел.

Валерия сняла с вешалки сумочку, положила на мое плечо ладонь.

— У Хобота со «спецназовцами» свои счеты, — сообщила доверительным шепотом, — и он их сведет, не сомневайся, — и перед тем как шагнуть за порог, коснулась пальцами моей небритой щеки.

Наверно, этот шепот, это касание, это свойское «не сомневайся» должны были означать какой-то новый этап в наших отношениях, но последняя информация направила мои мысли в другое русло: никакого интереса к тому, как бывший генерал КГБ будет сводить свои счеты со «спецназовцами», я не испытывал; опасность, нависшая над ни в чем не повинным ребенком, никому не давала права на риск.

Во дворе было темно и сыро, только свет из окна гостиной падал на свежевскопанные грядки.

— Охраняй, Шериф, — отстегнул Хоботов карабин песьего ошейника.

Они уехали. На прощание Валерия помахала мне рукой…

Вернувшись на кухню, я налил себе стакан вина из трехлитровой банки, прихватил для коллеги колбасы и, набросив на плечи хоботовскую стеганую фуфайку, вышел в беседку.

Я, конечно, понимал, что после десятков лет работы в БЕЗО Хобот едва ли способен проникнуться моими родственными чувствами. Но даже с моей «кочки зрения» было видно, что если речь идет о ком-то из членов правительства, причастном к валютным сделкам, незаконному вывозу стратегического сырья, убийству и прочему, предусмотренному УК, то силами больного охранника, рано овдовевшей пианистки и опального генерала здесь не справиться. В этом случае мой черный пояс ничем не отличатся от бантика на хвосте мультфильмовского осла.

— Правильно, Шериф?

В знак согласия коллега проглотил колбасу и, источая слюну, уселся напротив.

Офицеры «спецназа»… «Свои счеты»… Тубельский прикрывал Хобота при отходе из Афгана?.. Я представил, как генерал в парадном кителе, до пупа увешанный орденами почившей в бозе державы, вышагивает впереди уцелевшей колонны по пограничному мосту, а его друг полковник, истекая кровью, принимает «последний решительный» неизвестно за какую высоту, за чью Родину, посреди чужого пространства, выжженного на всякий случай, чтобы какой-нибудь дувал не плеснул вдруг огнем по триумфальному шествию… «Спецназ» ГРУ — люди, подготовленные действовать мелкими группами в глубоком тылу противника. Гвардия ЦК КПСС. Кому же они служат теперь, когда нет уже ни ЦК, ни КП, ни СС? На кого работают его слуги и отставники?

— Не знаешь, Шериф?.. Эх, ты… Ну, будь здоров!

Закусывать я не стал — выкурил одну из четырех остававшихся в пачке сигарет. Набожный (если верить Корзуну) Ньютон сказал, что человек отличается от свиньи способностью смотреть на звезды… В четырех тысячах километров от меня висела луна. Минус сто шестьдесят девять градусов по Цельсию излучали с ее поверхности жуткий холод, от которого попрятались в пуховые облака Волк и Павлин, Журавль и Голубь, Пес и Дева, и мне тоже захотелось залезть в будку Шерифа и провыть на Луну что-нибудь из Рахманинова. Возможно, я бы так и сделал, если бы не вернулся хозяин и не загремел запорами гаражных ворот.

Константин Андреевич Хоботов родился в 1934 году. С тех пор его не миновал ни один катаклизм отечественной истории. Война унесла жизнь отца; старший брат — капитан МГБ — остался где-то на Львовщине, сраженный выстрелом из бандитского обреза (в свете демократических преобразований следовало бы сказать «сраженный выстрелом борца за свободу украинского народа», но если человек моего поколения еще мог принять подобную формулировку, то потерявшему единокровного брата Хоботову усвоить ее было сложнее). Это последнее обстоятельство и решило его судьбу, когда в 1959-м ему, студенту четвертого курса философского факультета МГУ предложили работу на Лубянке.

Жил, как жил. Служить был рад, прислуживаться тоже. Сомневался ли в торжестве сталинской политики? Никогда!.. Сомневался ли в правильности решений XX съезда? Нет!.. Как относился к проискам империализма? Отвратительно!.. А теперь? Сдержанно…

В год, когда я родился, Хоботова произвели в старлеи; когда я женился — в генерал-майоры. Что было между?.. Резидентура в южной стране, которую он не считает нужным называть до сих пор; не менее скрытая работа в Афганистане (за что там можно было рвануть два ордена Ленина — ума не приложу). Веха за вехой, все как у всех: из пионеров — в комсомол, в девятнадцать — в партию; из газет — «Правда», из журналов — «Вопросы философии», ностальгия по несостоявшемуся… Жалеет? Нет!..

— Дружили мы с ним — не разлей вода, хоть и по возрасту были разные, и по характеру. Я у них с Валерой на свадьбе шафером был. У самого-то семья не сложилась — служба, знаешь…

Хобот рассказывал, вытаскивал из памяти слово за словом, подливая из банки вино, от которого невозможно было опьянеть, как бы ему этого ни хотелось. А я слушал и пытался понять, когда он почувствовал, что все, за что боролся, чему служил, — блеф, когда решил, что приспосабливаться к новым порядкам поздно?

— Помогал ему чем мог. Куда я, туда и он. Вызволял его не раз — он ведь сорвиголовой был, все правду искал. И в Афган я его с собой взял, старый осел!.. Если б знать…

«Когда он прыгнул за борт? А может, его просто выброси ли? Или возобладал философский склад ума над закаленным характером службиста?..»

— Шли-то за правое дело: помочь бедному народу стать на путь истинный. У них ведь там семьдесят шесть процентов не грамотных, знаешь? После Мали — самая безграмотная страна в мире…

«Опальный», — сказала о нем Валерия. Все равно что смутьян. За смуту там, надо полагать, по головке не гладили. Значит, все-таки выбросили?..»

— «Спецназ» лютовал. Любой лейтенант тебе в рожу мог плюнуть. А в случае чего — за «стволы» хватались, им все списывалось: неподсудными были…

Меня поразил не столько рассказ Хобота, в котором не было ничего сверхъестественного, сколько то, что немногословный, вечно недовольный чем-то, хладнокровный генерал-затворник вдруг разоткровенничался с незнакомым почти человеком, по возрасту годившимся ему в сыновья.

— Очень скоро мы поняли, что вляпались в дерьмо — вразумили нас, грамотных, афганцы. Словом, погрязли. Предала нас страна. Да и те, к кому шли на выручку, провожали не цветами…

«Значит, "выступил" Хоботов по возвращении оттуда? Или только готовит "выступление" сегодня в полдень возле самостийного универмага?..»

— Я уходил с первым полком, Герка должен был идти со вторым. Тихо было в приграничном районе — разрази меня гром! А «спецназовская» рота… — Хобот вдруг осекся и долго молчал, точно воспоминание о дальнейшем причиняло ему физическую боль. Так собирается с силами человек после ампутации перед тем, как впервые встать на протезы. — В общем, налетели «спецназовцы» на караван. Кололись они по-черному, гашиш курили, сволота, мародерством не брезговали, и напоролись… Караван-то мимо шел, в другом направлении. Ну, обстреляли, стали отступать и навели на Геркин полк. А он к тому часу один оставался в радиусе ста километров… Знал, что мы на родину идем, принял бой, не пустил…

Генерал изменился с того самого момента — это я заметил точно, — когда я опознал по фотографиям Слугу и Отставника. Поверить в то, что он испугался, было трудно, и все же ощущение такое у меня возникало. То ли сталкивался он со «спецназовцами» вкрутую, то ли в силу опыта знал, чем пахнут подобные стычки…

— Они сухими из воды вышли — ни одна б… не подсунула головы. А Герки нет… Эх, я виноват: не надо было его туда брать!

Я чувствовал, что, верный чекистской привычке, генерал чего-то не договаривает, и молча ждал финала. Однако, дойдя до того места, ради которого (а иначе зачем? Хобот был не из тех, кто раскрывает рот просто так) он решил поведать мне эту историю, он вдруг сник, задумался и, отхлебнув пару крупных глотков вина, неожиданно заключил:

— Ладно, разговорился я тут, знаешь…

Шел третий час ночи, но сна не было ни в одном из четырех глаз. Используя порыв его откровенности, я решил продлить беседу.

— Константин Андреевич, — закинул осторожно, — а почему не рассказать об этой «вишне» там… ну, вы знаете где?

Генерал удивленно посмотрел на меня.

— Не знаю…

— Как это?

С минуту он решал, стоит ли посвящать меня в «тайны мадридского двора», потом все же стал выдавливать по капле, размышляя вслух:

— Твои Холуй с Отставником при солидных должностях, у них свои осведомители. Это ведь только название у организации новое, а люди в основном те же… За такое короткое время под свежим окрасом масть не разглядеть.

— А куда эта «вишня» шла?

— Не важно… Сказал ведь тебе Корзун, где она используется. А то, что самонаводящиеся ракеты, напичканные ею, сбивали над Афганом наши самолеты, никого не интересовало. Для тех, кто ее продает, не существует понятий «свои» и «чужие» — шла бы валюта.

Какое-то время мы молчали.

— Ладно, — наконец сказал он. — Есть у меня пара надежных ребят, завтра помогут.

— Сегодня. — Что?

— Три уже, Константин Андреевич.

— А-а, ну да, сегодня… Давай-ка поговорим, как будем действовать…

Спать мы легли после того, как первые петухи провозгласили рассвет.

Проснулся я от собственного кашля. Острая боль под лопаткой мешала вскочить на ноги одним прыжком, как я привык это делать по утрам, сбрасывая остатки сна. В считанные секунды в сознании пронеслись события прошедшей ночи — и монолог генерала, и план предстоящей операции «Племянник», разработанный нами в общих чертах и оставлявший, к моему сожалению, слишком много мест для импровизации.

За окном светило солнце и, судя по будильнику, до встречи возле универмага оставалось полтора часа.

Свернув постель, я натянул джинсы и пошел умываться.

— Доброе утро, — поприветствовал Хобота, проходя через гостиную.

На нем были начищенные до блеска мокасины и светлые костюмные брюки (тщательно отутюженный пиджак висел на спинке венского стула), черная водолазка плотно облегала тренированное тело.

— Доброе, — ответил он сдержанно, рассовывая какую-то мелочь по карманам.

Я прошел на кухню, побрился. Холодная вода немного поубавила несвойственную моему организму вялость: видимо, одной кружки фирменного хоботовского отвара для выздоровления оказалось недостаточно. Растеревшись вафельным полотенцем, я повернулся к двери и замер: в щель между ситцевыми занавесками было видно, как генерал, опоясанный белыми ремнями, укладывал в специально пошитую кобуру свой «мини-узи»… Ни хрена себе! Такое нашим планом не предусматривалось! Разрешения на «мини-узи» у него быть не могло (разве что выданное Шамиром, но оно не в счет). Значит, он положил «прибор» на законы и готовился к решительным действиям!.. Может, у него в бабкином комоде и пара «лимонок» завалялась?.. Будто услыхав мои мысли, Хобот полез в ящик комода, вынул какой-то тяжелый предмет в холщовой сумке защитного цвета на молнии. Секунда — и еврейская игрушка под мышкой генерала оказалась скрытой под пиджаком: передо мной стоял элегантный как рояль мужчина, собравшийся в театр оперы и балета имени Фанни Каплан…

Прихватив с собой сверток, Хобот направился в гараж, вывел «волгу» на улицу и принялся запирать ставни; в доме постепенно воцарялась темнота.

Я вышел во двор и увидел, что хозяин сидит в обнимку с Шерифом на пороге дома и что-то негромко говорит ему в коротко обрезанное ухо, поглаживая холку. Сценка была смешной и трогательной одновременно: я вообразил генерала и пса родственниками, и даже улыбнулся по этому поводу. С другой стороны, человек, оставшийся на закате жизни в полном одиночестве, вызывал сочувствие. Шериф, очевидно, хорошо понимал хозяина, согласно моргал, а когда Хоботов поднялся, послушно подал ему мохнатую лапу.

— Поехали, Константин Андреевич? — подошел я к ним.

Хобот подвел часы.

— Кофейку хлебнем на дорожку и поедем, — направился в дом. — Чувствуешь себя как?

— Так себе, — признался я.

— Температура у тебя, по глазам вижу. Пневмония скорее всего. Но ты не раскисай, парень, сейчас никак нельзя.

— Не раскисну…

Кофе оказался уже заваренным в термосе. Ни запаха, ни вкуса его я не чувствовал. Пили мы молча, только когда я отставил пустую чашку, Хобот повторил вчерашнее напутствие:

— Веди себя уверенно. Пусть они почувствуют, что ты не один, понял?

Я кивнул.

— Константин Андреевич, а без Валерии нельзя обойтись? — спросил неуверенно.

Он допил кофе, сполоснул обе чашки, вытер чистым рушником руки и только после этого недовольно ответил:

— Неужели ты думаешь, что мне этого хочется?.. Остановившись посреди двора, он поглядел на солнце, потом отпустил Шерифа с цепи; пройдя по узкой травянистой тропинке в глубь огорода, забрал забытую лопату и отнес ее в сарай; проверил почтовый ящик (он оказался пустым); запер дом, положил ключ под кадку у водосточной трубы… За это время я, прислонившись к капоту «волги», успел выкурить сигарету, подобно кофе потерявшую для меня вкус и запах. Впрочем, сигарета сняла раздражение, возникшее от неестественной педантичности генерала: он делал все с такими тщательностью и спокойствием, будто уезжал, по меньшей мере, на месяц. «Подгадывает время?.. Обдумывает?.. Боится?.. Он что, каждый раз вот так консервирует свое хозяйство, уезжая в город?» — строил я предположения о мотивах его поведения, походившего на ритуал. Еще раз оглядев двор, генерал, наконец, вышел за ворота.

— Сядь назад, — распорядился, отпирая ключом дверцу.

Назад так назад… Жалобный вой Шерифа проводил нас до самой трассы.

Километров через пятнадцать Хобот свернул на проселок. Машина миновала длиннющий бетонный забор, за которым скрывались особняки, и выскочила на дорогу вдоль лесопосадки. Вдалеке виднелись высотные дома киевской окраины, — невзирая на бездорожье, Хобот срезал участок трассы cо шлагбаумом у поста ГАИ. Машину здорово подбрасывало на ухабах, ногой я придерживал стоявший на полу «дипломат», не давая ему биться о сиденья.

В город мы въехали за полчаса до встречи. В салон проникал выхлопной газ; грязные полосы стен, бесконечные очереди у торговых точек, мрачные люди в серых одеждах давили на психику. Если за эти дни мне и приходилось проезжать мимо универмага «Украина», то не с этой стороны; ни о чем не говорящие чужому названия улиц и площадей, безликие указатели не позволяли сориентироваться в пространстве.

— Ляг на сиденье, — негромко приказал Хобот, и я догадался, что мы подъезжаем.

Навзничь упав на бархат чехлов, я закрыл глаза и расслабился. Направо… еще направо… опять… По ряду односторонних поворотов чувствовалось, что мы колесим вокруг какого-то объекта. Хоботов снизил скорость; теперь направление движения стало угадывать сложнее. Машина затормозила, распахнулась дверца и кто-то сел на переднее сиденье. Несмотря на притупленное болезнью обоняние, я услышал знакомый еще по гостинице «Ленинградская» запах духов.

— Привет, охранник, — насмешливо прозвучал ставший родным голос.

Из моего положения ни зеркала, ни пассажирки видно не было.

— Извините, что лежу, — только и оставалось пошутить.

— Как дела? — спросил генерал.

— Все на месте.

Я знал, о чем они говорили — это предусматривалось нашим планом. Почему-то именно сейчас мне стало стыдно за то, что я вовлек этих людей в опасное и грязное дело. Ссылка на стечение обстоятельств не была этому оправданием: ведь не идея, а моя алчность была у его истоков.

— Вот они! — воскликнул генерал. — «РАФ» с занавесками видишь?

— Вижу.

— Толик здесь?

— А як же! На углу у комиссионки стоит.

Проехав еще сотню метров, «волга» резко вильнула в сторону и притормозила. Чиркнули колеса о бордюр; в приоткрытое окошко ворвались шумы улицы.

— Толик! Скажи им, пусть держат вон тот микроавтобус! — Послышался снаружи голос Хобота. — Когда Женя махнет…

Мимо прошла большегрузная машина и заглушила его слова, а когда в салоне восстановилась относительная тишина, мы продолжали движение.

Началось! В целом я был спокоен, но участившееся сердцебиение на болезнь уже не списывал.

— Без пяти, — сказала Валерия и просунула между спинками сидений руку: — Дай закурить, что ли…

Я нащупал мятую пачку и протянул ей девятнадцатую сигарету. Сам курить не стал — приберег это удовольствие до окончания работы.

— Сейчас я проеду последний круг, — чеканно заговорил Хобот, — иначе примелькаемся. Когда скажу… Женя, это я тебе!

— Я слышу, Хобот Констан…

Валерия засмеялась.

— Извините…

— Не волнуйся, — понял он причину моей оговорки. — Когда скажу, поднимешься на секунду и посмотришь: увидишь Мишку — начинаем; нет — будем ждать.

Он прибавил газу, видимо, спеша проскочить на разрешающий сигнал светофора, потом повернул и поехал тише.

— Вон мальчик! — воскликнула Валерия.

— Женя!..

Я резко встал. В первое мгновение мне показалось, что на площади перед универмагом собралась вся Украина: люди всех возрастов толпились тут и там, протискиваясь ко входу, что-то обменивая, покупая у лоточников, друг у друга, волокли покупки, катили коляски — последний базарный день Помпеи!.. Я растерялся — где уж тут увидеть Мишку! — но взгляд довольно быстро отсек все лишнее, сконцентрировавшись на упомянутом голубом «РАФе» с колоколом-громкоговорителем на крыше и надписью на борту, призывавшей играть в какую-то лотерею. Возле него стоял мужик и что-то бодро вещал в мегафон.

— Ну?! — поторопил Хобот.

Я уже хотел ответить, что Мишки здесь нет, как вдруг у входа увидел женщину с мальчиком. Вначале я узнал ее — свою недавнюю попутчицу в такси, блондинку лет сорока, и чутье мне подсказало, что таких совпадений не бывает, а стало быть, мальчик с мороженым — не кто иной, как мой родной племянник. Весь этот отбор-анализ информации длился секунд десять.

— Есть! — ткнул я пальцем в стекло. — Вон там, у входа, мороженое жрет!

Хобот косанул в указанную сторону, кивнул и, сменив рядность, ударил по газам.

— Ну, раз жрет, значит, порядок, — констатировал.

Мы остановились на углу слева от универмага. Часы на приборном щитке показывали ровно 12. Точность — вежливость КГБ!

— Только не беги, иди спокойно, — посмотрел на меня генерал в зеркальце.

Мне оставалось взять неподъемный «дипломат», распахнуть дверцу и подумать: «Если что — уезжайте, ладно? Спасибо вам за все».

«Конечно, уедем. Нужен ты нам больно!» — подумала в ответ Валерия.

«Вопросов не имею», — мысленно подвел черту Хобот.

Мы закончили обмен мыслями, и я пошел.

Свернув за угол, осмотрелся. Отставника узнал сразу: он наблюдал за мной, стоя у открытой двери «РАФа».

— Киевляне и гости столицы! Последний шанс выиграть миллион, купив билет денежно-вещевой лотереи! Осталось пять билетов! Всего пять! Холодильник, телевизор, автомобиль «мерседес»… — вещал в мегафон молодой безошник.

Двое отделились от «РАФа» и пошли мне навстречу. Я оглянулся: белокурая бестия присела возле Мишки на корточки и, развернув его ко мне спиной, что-то оживленно рассказывала — отвлекала. Расстояние между мною и безошниками сокращалось. Даже моего опыта было достаточно, чтобы отличить в толпе еще человек пять, «косивших» под случайных прохожих. Они, конечно, несли службу, не подозревая, что находится в «дипломате» и чем занимаются Отставник и Слуга на самом деле. Могу себе представить, что им про меня наговорили, — не иначе как резидент марсианской разведки!

Мы остановились и несколько секунд изучающе смотрели друг на друга. Я чувствовал, что кто-то зашел со спины, отрезая мне путь к возвращению.

— Пройдемте в «РАФ», — вежливо улыбнувшись, предложил безошник повыше ростом.

— Подведите ко мне мальчика, — потребовал я тоном, не располагавшим к беседе, но лучезарной улыбкой дал понять окружающим, что мы с однокашником не виделись лет десять и вот-вот бросимся друг другу в объятия.

— Пройдемте в машину, — Высокий с видимым усилием сдержал окончание фразы: «…а то хуже будет!»

— Я никуда не пойду.

— Мы хотим осмотреть пломбу.

— Осмотрите после того, как вернете мальчика.

— Хотите неприятностей?

Я знал, что угроза Высокого — не пустые слова и, сохраняя ледяное спокойствие, спросил:

— А вы?

Двое переглянулись.

— То есть? — шагнул вперед тот, что был ростом пониже.

Пора было действовать: еще слово, и я окажусь в «РАФе», не успев мяукнуть.

— Здесь, на площади, присутствуют журналисты с видеокамерами и человек, которому достоверно известно, что находится в чемодане. Одно ваше движение — и о «красной вишне» узнает весь мир. Хотите убедиться? — и, не давая им опомниться, махнул рукой.

Условный знак сработал, как волшебная палочка: из толпы выделилось несколько человек, приближаясь к нам, они стали расчехлять камеры и фотоаппараты; девушка в квадратных очках достала из сумки микрофон.

Ай да Валерия! Ай да Толик! Сукины дети!..

— Остановите их, — сказал Высокий, взглядом просверлив во мне дырку.

Я «поправил прическу», и «журналисты» слиняли. Высокий быстро подошел к микроавтобусу и вместе с Отставником скрылся в салоне. Пока шло «рафовское» совещание, я смотрел на Мишку — его по-прежнему убалтывала блондинка.

«…Есть холодильник! Только что разыгран предпоследний билет! Спешите купить оставшийся!..» — захрипел колокол, и я вспомнил: «Дежурный сотрудник милиции! Пройдите по вагонам!» Ну конечно, это был сигнал, потому что едва раздались слова: «Это последний шанс разбогатеть!» — блондинка указала Мишке на меня пальцем и подтолкнула вперед.

— Дядь Женя-а!!! — бросился ко мне племянник, расталкивая недовольных прохожих.

Как только он повис на моей шее, напарник Высокого решительно приблизился ко мне.

— Чемодан! — протянул руку.

Сзади и по сторонам стояли «прохожие» в штатском, но меня уже не пугали их руки в карманах — я готов был пожертвовать даже сломанные «командирские» за то, что они освободили меня от самого тяжелого чемодана, который мне когда-либо приходилось поднимать…

С Мишкой на руках я возвращался к «волге». Казалось, что невидимый оркестр исполняет где-то поблизости концерт Рахманинова. Ощущая тепло Мишкиной щеки, я таял, как ландрин в лигнине на мартовском снегу.

— Привет, привет, Мишаня! — прошептал ему в ухо. — Ну, как ты там?

Мишкины плечи вздрогнули.

— Не знаю, — всхлипнул он. — Где ты так долго был? Мы тебя искали в Москве, а потом прилетели сюда, в Киев.

«Только не беги, иди спокойно», — вспомнилось наставление генерала, и я пошел медленнее, спиной, как локатором, нащупывая направление ствола снайперской винтовки.

— А мама как же тебя отпустила? — спросил у Мишки, хотя заранее знал, что он ответит.

«Слишком много знаешь», — сказал тогда Хобот.

«Куда же?.. Куда?.. — пытался я угадать, в какое место попадет пуля. — Под лопатку?.. Справа или слева?.. Если справа — могут спасти, значит, будут метить слева… Или в голову, чтобы наверняка…»

Я опустил племянника на тротуар (а вдруг прошьют насквозь?).

— Она мне по телефону сказала, чтобы я помог тебя найти. Они ведь тебя в лицо не знали.

— Ну и порядок. Спасибо!

«Поработали с Танькой, — подумал я, подходя к машине. — Умеют убеждать, сволочи!»

Валерия пересела назад. Посадив к ней Мишку, я плюхнулся на сиденье рядом с Хоботом и, демонстративно зевнув, бросил:

— В зоопарк, пожалуйста!

«Железный Феликс» вывел «волгу» на оживленную полосу и стал быстро набирать скорость. Против моего ожидания, все кончилось быстро и без осложнений.

— Ну здравствуй, племянничек. Как тебя зовут? — услышал я за спиной ласковый голос. Валерия обняла Мишку, прижала его к себе.

— Михаил Сергеевич, — важно ответил он.

Все, включая генерала, засмеялись. Мишкиного папашу и впрямь звали Сергеем, но когда нарекали его самого, никто не предполагал, что через одиннадцать лет такое сочетание будет восприниматься как-то по-особому.

— А меня — Валерией Брониславной. Дяди тебя не обижали?

— Они к нему тетю приставили, — уточнил я. — Симпатичная такая, из подведомственного детсада, видать.

Хобот гнал со скоростью сто километров в час, периодически поглядывая в зеркальце. У меня челюсть отвисла, когда он подсек трамвай, словно ас-миллиметровщик, да еще на красный сигнал светофора.

— Хобот, ребенок на борту! — строго напомнила Валерия. Мишка ничего не замечал.

— Тетя Галя добрая, — объяснил, — мороженое мне покупала и всякие истории о пионерах и скаутах рассказывала.

Мы с Валерией зашлись от хохота, а Хобот, показав левый поворот, заложил такой крутой вираж вправо, что я чуть не высадил лбом стекло. «Волга» нырнула со спуска. От стоявшей на обочине «канарейки» ГАИ отделился инспектор с жезлом, но генерал и не думал снижать скорость.

— Хобот! — крикнула Валерия.

— Вы чего, Константин Андреич? — растерялся я. — Все ведь позади?

— Вот именно, что позади, — проговорил он, сцепив зубы. — Оглянись!

Я быстро оглянулся. Участок улицы проходил по пустырю, движение здесь было редким — в основном во встречном направлении шли грузовики, и трасса хорошо просматривалась. Я увидел, что за нами на предельной скорости следует черная «волга», за ней — еще одна; развернувшись, к ним присоединилась «канарейка».

— Что им надо?.. — «дипломат» был возвращен, Мишка сидел рядом, и никакого резона визжать покрышками об асфальт я не видел.

— Валера, — Хобот свернул на старую улицу с пожелтевшими, под цвет листьев домами, — разыгрываем запасной вариант!

Первая «волга» проскочила мимо, не разгадав нашего маневра и не успев перестроиться. В «запасной вариант» меня посвятить «забыли», автогонки были не по моей части, и я не па шутку разозлился:

— Да что еще, черт побери, за зап…

— Это я тебе потом объясню! — рявкнул Хобот так, что я поневоле заткнулся.

Вторая «волга» сокращала дистанцию.

— Ух ты-ы! — балдел от виражей Мишка.

— А по Днепру тебя тетя Галя не катала? — спросила у него Валерия, не отрывая взгляда от преследователей.

— Не-а. Обещала в кино сводить.

— Про пионеров, — вставил я не к месту.

— Слушай, Михаил Сергеевич, а давай-ка мы с тобой на «Ракете» прошвырнёмся, а? — предложила она вдруг.

— Давай! А когда?

— Прямо сейчас. Вот Константин Андреевич нас выпустит — и поедем в порт.

— И дядя Женя?

— Дядя Женя кое-какие дела должен сделать, — выразительно глянул на меня Хобот.

Я понял.

— Да, Мишаня… Ты это, езжай с Валерией Брониславной, идет? Поезд все равно только вечером.

Ситуация развивалась стремительно. У арки одного из домов стоял мусоровоз. Как только мы въехали во двор, он сдал назад и застыл — теперь достать нас с улицы можно было разве что пешему, и то пришлось бы протискиваться между грязным бортом и стеной. Вначале я решил, что нам просто подфартило, и только потом до меня дошло, что Хобот не зря ездил накануне в город: он был профессионалом и предусмотрел все.

Мы остановились посреди двора. Я не успел опомниться, как Валерия со словами: «Зайдем на минутку!» — схватила Мишку в охапку и выскочила из машины. Из подъезда навстречу им выбежал какой-то парень, помахал Хоботу рукой. Двор оказался проходным, через секунду мы выехали на параллельную улицу и помчали в обратном направлении.

— За них не волнуйся, — сказал Хобот. — Главное сейчас — оторваться хотя бы на километр.

Оторваться не удалось: на ближайшем же перекрестке справа показалась милицейская машина. Информация о нас наверняка была передана всем постам.

— Ни хрена они не передадут! — разгоняясь перед подъемом, заверил Хобот. — Они от меня без лишнего шума отделаться постараются. Аварию какую-нибудь сообразят или перестрелку с неизвестными.

— От вас?! — мне показалось, что я ослышался.

— От меня. А ты сейчас выскочишь, Женя… Оторвемся чуток…

— Нет! — крикнул я. — Константин Андреевич, я не хочу, чтобы из-за меня…

— Да не из-за тебя, дурило! — Хобот выехал на кручу. — Держись!!!

Нас занесло, развернуло, и тут же машина помчала по мокрой траве под откос; я изо всех сил уперся руками в панель — спускались, подпрыгивая и виляя, почти вертикально. На преследователей можно было не оглядываться: вне сомнения, они проскочили мимо. Мы выехали на нижнюю трассу и повернули направо.

— Вот так! — удовлетворенно проговорил генерал. — Теперь им объезжать километра полтора. Достань-ка сумку из-под сиденья.

По тому, как он это сказал, можно было подумать, что мы сейчас остановимся и перекусим. Но для бутербродов и термоса с кофе холщовая сумка защитного цвета оказалась слишком тяжелой.

— Что это? — спросил я, похолодев от мелькнувшей догадки.

Хобот молчал, сосредоточенно глядя на дорогу, и тогда я сам раздернул застежку…

В сумке оказался… контейнер с «красной вишней»!

Значит, «запасной вариант», по сути, был основным, и Хобот заранее знал о предстоящей погоне?!

— Зачем? — только и смог вымолвить я.

— Кирпичи ведь дешевле? — улыбнулся он. — А сейчас я тормозну вон у того леска — и выкатывайся. Пойдешь по тропинке прямо, метров через триста тебя встретят. Это надежные ребята. Отдашь им контейнер, они знают, что с ним делать.

Он выжал из машины, казалось, все, на что она была способна, и в считанные секунды мы приблизились к лесному массиву.

— А как же вы, Константин Андреевич?

— Это мои проблемы, — Хобот ударил по тормозам, съехал на обочину и, остановив машину, приказал: — Выходи!

Что-то удерживало меня в салоне; я думал, что еще не все сказал, что должен и могу что-то сделать, чем-то помочь ему, я был не готов вот так просто выскочить и бежать, бросив его на произвол судьбы. И тогда он наклонился к моей дверце, распахнул ее и, с силой вытолкнув меня из машины, крикнул вслед:

— Пошел, Женя, пошел!..

Я кубарем покатился в кювет, а когда остановился, услышал, как надо мной пронеслись, одна за другой, две машины преследователей. Судя по тому, что они не остановились, меня не заметили. Где-то далеко завизжали тормоза; короткая автоматная очередь вспугнула птиц на ветках придорожных деревьев; лязг металла и эхо взрыва догнали меня уже в глубине леса: прижимая тяжелую сумку к животу, я во весь опор мчал по тропинке до ее пересечения с грунтовой дорогой. Здесь стоял зеленый «УАЗ» с брезентовым верхом. Двое (по виду охотники: в болотных сапогах, телогрейках) бросились мне навстречу, забрали сумку и, подхватив меня, обессилевшего, под руки повели к машине

Я понял, что это те самые ребята, о которых говорил Хобот, и что никакого продолжения эта история уже иметь не может…

Десять дней на пневмонию — мизер, особенно если учесть состояние, в котором меня доставили в больницу. Дежуривший в тот день врач заходил в палату по нескольку раз, прослушивал меня и не верил, что я исцелился в такой короткий срок. В том, что исцелением я обязан цигуну[14], а не пенициллину, убедить его не удалось, зато кореша по палате почувствовали волшебную силу правильного дыхания и с нетерпением ждали каждого занятия под моим руководством.

Один за другим ко мне наведывались дотошные парни из обновленных БЕЗО Украины и России, и каждый раз в пустой палате или ординаторской я рассказывал все по порядку, повторял под протокол, с удовлетворением отмечая, что уточняющих вопросов становится все меньше: отшлифованная, отточенная многократным повторением история уже вполне годилась для исполнения с эстрады.

Таньку с Мишкой услали на месяц в какой-то безошный санаторий под Москвой. Из телефонного разговора с ними я узнал, что отдых «на шару» отлично компенсирует нервные затраты, хотя ежу было понятно, что их просто спрятали на время.

О моей безопасности тоже позаботились: целую неделю в больничном коридоре торчал «практикант» в белоснежном мятом халате с чужого плеча. У него на роже было написано, что он не отличит сердца от желудка даже за дополнительное вознаграждение. И хотя меня он охранял бесплатно, его присутствие не очень-то радовало: раз охраняют — значит, есть на то причина. Правда, через неделю его сняли с поста, и молодой следователь из СБУ доверительно сообщил, что в Питере взяли Слугу и Хозяина, а Кожаный Заяц (капитан «спецназа» Шпортько Сергей Леонардович, 1960 г. рождения, прошедший Афганистан, Карабах, Вильнюс и прочие «горячие точки») в розыске, по некоторым данным, перешел границу, но для меня опасности не представляет.

Уходя, следователь забыл на тумбочке свежую «Комсомолку». Едва я увидел заголовок статьи на третьей странице, как тут же понял, что он отнюдь не страдает забывчивостью: статья называлась «Ядерное оружие в продажу не поступало». «Мировые информационные агентства, — писал корреспондент, — начали против России новую пропагандистскую кампанию, сообщая о появлении на Западе стратегических материалов, произведенных на территории СНГ. В частности, промелькнуло сообщение о том, что в Милане арестованы три венгра и австриец, в багаже которых обнаружены стеклянные сосуды с надписями на русском языке, а в них — около 2 кг так называемой "красной ртути"; 10 марта представитель МИДа Норвегии сообщил, что одна из норвежских фирм получила факс от российских бизнесменов, в котором они предлагали купить 6–8 тонн тяжелой воды, 300 кг красного фосфора и 10 кг "красной ртути"… Статья сопровождалась комментариями специалиста из Министерства безопасности России, который утверждал буквально следующее: «Начиная с 1975 года советские внешнеторговые организации поставляли обогащенное ядерное топливо для объектов в Ливии, Ираке, Вьетнаме, Индии, Аргентине и Северной Корее. Для исследовательских реакторов в Ливии, Ираке и Северной Корее поставлялся уран, обогащенный до 80 %.

ЧТО ЖЕ КАСАЕТСЯ "КРАСНОЙ РТУТИ", ФИГУРИРОВАВШЕЙ ВО ВСЕХ БЕЗ ИСКЛЮЧЕНИЯ "СИГНАЛАХ" О НАХОДКАХ, ТО ЕЕ УЧЕНЫЕ ПРИ ВСЕМ ЖЕЛАНИИ НЕ СМОГЛИ ОБНАРУЖИТЬ В ЛАБОРАТОРИЯХ ЯДЕРНЫХ ЦЕНТРОВ; ЭЛЕМЕНТА С ТАКИМ НАЗВАНИЕМ И С ТАКИМИ СВОЙСТВАМИ ПРОСТО НЕ СУЩЕСТВУЕТ В ПРИРОДЕ…»

Я перечитал статью раз, другой, третий… Ущипнул себя на всякий случай: не сон ли все это?.. Может быть, не было никакого «дипломата», а Корзун просто блефовал ради стакана водки?.. На душе стало горько и обидно, и мир вдруг представился мне сплошь заселенным озлобленными группировками двуногих существ, алчущих уничтожить друг друга. К какой-то из таких группировок принадлежал и я, а к какой-то — Валерия; и мои сестра с племянником, сами того не подозревая, входили в клан близких по способу выживания людей, и тем, кто еще не родился на свет, было уготовано место в строго отведенной им среде обитания… В этом мире охранников и тех, кого они охраняли (чтобы их не съели другие), деньги, идеи, любовь, границы, религии, «красная ртуть» были всего лишь объектами раздора при наличии одной-единственной цели: выжить.

Но почему же тогда не выжил Хобот?..

О его гибели я узнал от Валерии. Она пришла на восьмой день осунувшаяся, с синими кругами под глазами, в траурном платке, по которому я сразу все понял и, зарывшись мордой в подушку, заплакал, как пацан. Мне вспомнились наш последний с ним разговор и его странное поведение перед отъездом… Ведь он прощался тогда с отчим домом, с верным Шерифом, с садом, а я, дурак, понял это только сейчас, когда человека уже не стало на свете… Я плакал от сознания собственной ничтожности, от злобы на Квадрата, готового ради прибыли браться за любое дело; на свою работу, на всех, кто продает и покупает «не существующие в природе» товары…

Валерия сидела, нахохлившись, изредка согревая дыханием покрасневшие от холода руки. Я рассказал ей о нашем ночном разговоре с генералом.

— Мне тогда показалось, что он чего-то не договорил, — закончил рассказ, — но я не стал расспрашивать…

Она задумчиво покивала, отошла к окну.

— Не договорил, — подтвердила, не отрывая взгляда от унылой панорамы. — Герман ведь тогда написал письмо на имя генсека, в котором изложил факты «спецназовских» бесчинств; о том, как они беспрепятственно вывозили ценности из Союза, о перекачке через границу наркотиков… в общем, о многом, чего теперь уже никто не узнает. Он предложил Хоботу подписать это письмо, но тот отказался, порвал его и приказал Герману молчать: знал цену двойному тезке твоего племянника… А после очередной стычки с разбушевавшимся «спецназовцем» Герман написал другое и переправил по своим каналам. Только каналы оказались ненадежными: письмо перехватили, и накануне вывода войск диверсионная группа навела на его полк «духов»…

— Навела?!

— Вот именно. Навела, а не «случайно напоролась», как тебе Хобот рассказал.

— Выходит, Хобот считал, что предал его? Она посмотрела на меня укоризненно.

— Ну зачем же так, — прошлась по палате. — Скорее не сумел удержать. Герман сунулся, не зная броду, но доказать бы все равно ничего не смог: военные ведомства с ГРУ не связывались, ЦК ему покровительствовал… «Погиб при исполнении интернационального долга…» Даже на Героя не поскупились!.. Только узнала я об этом не от Хобота, он избегал разговоров на эту тему.

Мы надолго замолчали, думая, наверно, об одном и том же. Мокрые листья в больничном дворе пожухли, слежались; стояло время дождей, лужи беспрестанно кипели, и небо было беспросветно грустным и серым, как прошедшая половина моей жизни.

Так вот, оказывается, какие у Хобота были счеты со «спецназовцами»!.. Позже я узнал, как он свел их: дав «волге» с Отставником обогнать себя, выстрелил по скатам и, когда та остановилась, тараном смел ее под откос. То ли не успел затормозить, то ли, зная, что все равно достанут, не захотел больше жить «один в чужом пространстве». А может, заплатил по счету, спасая тех, на кого могли оказаться нацеленными начиненные «вишней» ракеты?.. Тогда единственная его шутливая фраза «Кирпичи дешевле» обретала философское содержание. Но ведь он и был философом и поступил, «не сообразуясь с тем, насколько результаты его поступков выгодны для его собственной личности» (кажется, эти слова были подчеркнуты в журнале красным карандашом). Смерть подняла его на ту самую ЧЕТВЕРТУЮ СТУПЕНЬ, о значении которой я лишь начиная задумываться.

Назавтра я уезжал. Провожала меня Валерия. Она пришла с букетом хризантем за пять минут до отправления поезда. До этого мне никогда никто не дарил цветов, и, взяв букет из ее рук, я почувствовал себя так, будто это уже был не я, а кто-то другой в моих кроссовках.

— Мишке привет, — сказала Валерия грустно.

— Ты говоришь таким тоном, будто мы уже никогда не увидимся, — повторил я однажды произнесенную ею фразу.

Она вспомнила, улыбнулась.

— Мир тесен, — пожала плечами, — может, и увидимся.

— Обещай…

— А ты всегда выполняешь свои обещания? — в ее прищуренных глазах мелькнула хитринка. — Вспомни, что ты обещал племяннику?

— Кажется, сводить его в планетарий..

— И все? — не дождавшись ответа, Валерия скосила глаза куда-то в сторону.

Я оглянулся. За моим плечом стоял улыбающийся импресарио в знакомых плаще и шляпе и держал на поводке Шерифа. Пес глядел на меня, словно хотел сказать: «Ну, вот, Стольник, я осиротел, теперь моя судьба в твоих руках. Решай…» Милый Шериф! Я наклонился и обнял его — совсем как Хобот в последний день своей жизни, а почувствовав прикосновение собачьего носа к щеке, подумал вдруг, что теперь для меня это — самое дорогое существо на свете: мы будем неразлучны с ним, а значит — с Валерией, с Мишкой, с добродушным простоватым Толиком, и благодарная память о Хоботе будет объединять нас всегда.

— Береги его, ладно? — попросила Валерия, вручая проводнице билеты на меня и на Шерифа.

Я обнял ее и Толика, крепко прижал их к себе, а Шериф встал на задние лапы и положил передние мне на плечи.

— Спасибо за все, мужики… — я хотел добавить что-нибудь еще, но почувствовал, что голос дрожит, и замолчал,

Да и не знал, что сказать на прощание почти незнакомым людям, которые всего-то и сделали для меня, что спасли жизнь…

Москва без меня вконец испаскудилась. Грязная жижа под ногами, бесконечная толчея, забитый до отказа транспорт, злые лица, вонь столовых… Попробуйте добраться от Киевского до Медведкова наземным транспортом, если у вас на поводке волкодав, а в кармане ни копейки денег!.. Злой, как высоковольтный столб, я открыл своим ключом дверь Танькиной квартиры. Сбросив с себя промокшие шмотки, принялся скрести по сусекам — собирать съестное на завтрак Шерифу. Он разлегся в прихожей и наблюдал за тем, как я открываю тушенку из заначки, высыпаю в кастрюлю с кипятком макароны, дроблю рукояткой ножа сухари. Сварганив наконец, вполне приемлемую «биомассу», я вывалил ее в миску и, оставив на окне остывать, заперся в ванной.

Какое блаженство — плескаться в горячей воде, ароматизированной хвоей, бриться «шиком», мылить башку «Зеленым яблоком», а потом растереться махровой простыней и освежиться всевозможными дезодорантами и одеколонами, до собирания которых моя сестренка большая охотница!.. Они с Мишкой должны были вернуться через три дня, и эти три дня давали мне возможность отвести душу: я собирался содрать с Квадрата то самое «остальное», которое он обещал вечность тому назад. Костюм, впопыхах (или принципиально) оставленный Серегой после развода, пришелся впору; его же старенькие ботинки, надраенные до блеска, были хоть и великоватыми, зато сухими. Настроение и вовсе улучшилось, когда удалось натрясти из Мишкиной копилки пару рублей на дорогу. Накормив Шерифа, я приказал ему стеречь квартиру и отправился в агентство.

Всю дорогу я фантазировал, что куплю на обратном пути, а купить предстояло столько, чтобы не выходить на эту слякоть все три дня, лежать, задрав ноги, и глядеть в телевизор, Да еще чтобы к приезду родственников осталось. Интересно, насколько подскочили цены за это время: стоило учесть инфляцию при расчете. И узнать о страховке, кстати: пневмонию-то я схватил как-никак при исполнении — справка в кармане. Словом, выкачать из Квадрата все, что было можно, и немного того, чего нельзя, было моей задачей. В конце концов, я рисковал, а значит, имел право на шампанское!

Агентство стояло на прежнем месте. «Это уже хорошо!» — подумал я, предвкушая встречу с сослуживцами и бурный обмен впечатлениями о прошедших за это время событиях…

— Приветик!

Анджела подняла на меня глаза, увеличивающиеся в размерах с неестественной скоростью, и привстала.

— Здравствуйте… Ой!..

Я чмокнул ее в щечку, как раньше, и кивнул на дверь Квадрата:

— У себя?

Лицо секретарши превратилось в маску, будто она была здорово чем-то напугана.

— Ты чего?

— Ой!.. — всплеснула она руками и перешла на шепот: — Где ты был, Женя?

Зная о полном отсутствии у этой девушки чувства юмора, я выглянул в коридор, запер дверь на ключ и тоже шепотом сообщил:

— За границей.

— Как?! А задание?

— А задание, голубушка, у меня было от совместной фирмы Интеллидженс сервис и МОССАД. Не путай с Моссоветом, — оставив ее стоять с раскрытым ртом, я пошел в кабинет Квадрата…

— Здрасьте! — уселся в кресло перед его столом.

Демонстративно закурив последнюю сигарету, метко швырнул коробку с верблюдом в корзину у окна. «Не ожидали, что вернусь? — вопрошал всем своим видом победителя. — А я — вот он, живой и невредимый!»

В первые секунды лицо Квадрата в точности повторяло выражение лица Анджелы; потом он опустил глазки, несколько раз сжал кулачки, и лысина его стала быстро краснеть. Раскрыв первую попавшуюся папку, он вперил в нее отсутствующий взгляд и тяжело произнес:

— Выйдите. Из моего кабинета. Вы здесь больше. Не работаете. Документы. Получите. У секретаря.

— То есть… как это — «не работаете»?.. — настал мой черед удивляться. — А где же я, по-вашему, работаю?

— Этого я не знаю. Выйдите.

Я поперхнулся дымом: было слишком очевидно, что Квадрат не шутит и что в моей карьере приближается какой-то нежелательный поворот. И это в награду за все мои мучения?! За то, что, брошенный на произвол судьбы, я сумел выполнить сложнейшее задание с риском для своей относительно молодой жизни?! Не имея связи с агентством, без гроша в кармане, без надежды на успех?! За то, что, помогая этому бездарному адвокатишке, привыкшему загребать жар чужими руками, урвать жирный кусок, погиб человек?!

— Ты что? Не похмелился? С утра? — с огромным усилием сдерживая ярость, раздавил я в пепельнице сигарету.

Квадрат взвился, отшвырнул папку.

— Вон!!! С-сопляк!.. — заорал.

Не вставая с места, я притянул его за лацкан пиджака к себе через стол.

— А ну не орать! — прошипел. — Не то я за себя не отвечаю. Я башку под пули подставлять не нанимался. Еще неизвестно, какую роль ты играл в этом деле. Не ожидал, что вернусь, да?.. Рассчитывал, что ухлопают свидетеля твоих темных делишек?! На дурака рассчитывал, Квадрат?

— Т-ты… в-вы… — тщетно пытался он высвободиться из захвата, — Да как ты смеешь…

— А ты?! Ты как посмел впутать меня в такое, а?! — я отшвырнул его в кресло, навалился на стол. — Решил Столетника на кучу «зелененьких» обменять?! Врешь, сука!

— Каких «зелененьких»?..

— Пойдешь по этапу, Гэ! За все ответишь!..

Он вцепился в подлокотники и, глядя на меня полными недоумения глазами, пытался вставлять в мой обвинительный монолог слова оправдания:

— Да что ты мелешь-то?..

— Мол-чать! — Я не желал слушать его лепет. — За все, Квадрат! Вместе со своими корешами-«спецназовцами»!..

— Да какими…

— Ты дурачком-то не прикидывайся! Понял я, зачем вам эта контора понадобилась. Кр-расиво!.. Только на этот раз ты просчитался, Гэ: за твое ненасытное брюхо человеческой жизнью заплачено, и ее вернуть тебе не по карману!

Недоумение в его глазах сменилось страхом.

— Жи-изнью-у?.. — протянул он упавшим голосом и часто, виновато замигал. — Да о какой жизни…

— Закрой дверь! — заорал я, услыхав, что кто-то пытается войти в кабинет. — О какой — тебе на суде объяснят, понял? Я тебя выгораживал, пахал на тебя за ломаные гроши, но теперь — все, крышка! Вся коллегия твоих защитничков тебе не поможет, уж я постараюсь — будь спок!..

Выложившись до предела, я опустился на свое место. Секунд двадцать мы с ненавистью смотрели друг на друга, переводя дух. Наверно, мне нужно было уйти, но, не желая подмастить ожидавшему именно такого шага Немчинскому, я не делал этого.

— Та-ак… — пришел он наконец в себя. — Не знаю, о чем ты тут молол, Столетник, но чикаться с тобой после этого не желаю. Точка!

— Не пугай!

— А я и не пугаю. Хотя испугать тебя — два пальца обпи-сать. Я тебя, скрягу, жлоба, подонка, за карман возьму и наизнанку выверну. Не я, а ты за все заплатишь: и за моральный ущерб, и за страховку, и все, что похитили, сполна возместишь! Теперь не за наш, а за твой счет мы конфликт с клиенткой улаживать будем. Все!

Мне вдруг показалось, что Квадрат изъясняется эзоповым языком.

— Ой, ой, ой! — подбил я его на дополнительную информацию.

— Доойкался!.. Топай и жди повестку.

— Я свое отслужил, нечего меня повестками стращать.

— Это ты в другом месте объяснишь. И почему задание не выполнил, и где две недели пропадал, и прочее, что заинтересует суд в связи с иском гражданки Литвиненко.

От двери меня отделял один шаг, но что-то помешало мне его сделать.

— Какой гражданки Литвиненко? — насторожился я — Хватит спагетти на уши вешать, Гэ!

— Той самой, с пятого места, которую ты сопровождать обязался. — Он раскрыл папку и постучал ногтем по оригиналу подписанного мной задания. — Или это не твоя подпись?.. А может, ты думаешь, что люди наши услуги от нечего делать оплачивают? Тебе две «тонны» на пропой давали, а, Стольник?

Смутное чувство чего-то нехорошего заставило меня вернуться на место.

— С пятого?! — моя попытка рассмеяться обернулась жалкой гримасой, а уверенность в собственной непогрешимости стала вдруг таять с катастрофической быстротой. — Ты дурнее себя-то не ищи, — все еще ерепенился я, но уже по инерции. — Ты хоть знаешь, кто на этом пятом месте оказался?

— Только не говори, что Богдан Хмельницкий, — торжествовал Квадрат.

— Баба беременная, вот кто! На сносях! Вот с таким пузом!.. Тоже мне, нашел клиента!.. Я у нее что, роды должен был принимать? Или соленые огурцы с ней жрать до самого Киева?.. А если ты место в задании перепутал…

Квадрат закричал так, что в кабинет ворвались перепуганные Швец с Анджелой.

— Кр-ретин — затопал ногами. — Да она такая же беременная, как ты богатый! У нее в бандаже три миллиона наличными было на покупку дома в Броварах Киевской области! А у ее муженька — страховой полис на всю сумму на случай ограбления! Он в рейс уходил, не смог сам поехать, а жену застраховал и нам поручил, тем самым возложив ответственность на агентство!.. Тебе, козлу, возле вагона ее передать собирался, а тебя на месте не оказалось. Небось в кабаке аванс просиживал?! Тебе плевать на клиентов! Плевать на нас!.. У тебя вместо совести…

Он еще что-то кричал, размахивал ручонками, топал, Швец пытался урезонить его, Анджела наливала в стакан воду, а на меня вдруг накатило удушье и страшно захотелось назад, в суверенную Украину… Перед мысленным взором возникали беременная и ее муж, интересовавшийся у проводника, как теперь выяснилось, отнюдь не туалетом, а пассажиром с девятого места; Хозяин, принявший меня за связного или помощника, которого, видимо, не знал в лицо и которым случайно представился ему я в поисках клиента; я увидел Валерию, встреча с которой вообще не предусматривалась в моей судьбе, Хобота, который должен был жить, копать огород и читать мудреные журналы и которого, получалось, я свел в могилу; убитого немца, Кожаного Зайца, который, не исключено, и был тем самым связником; спившегося Корзуна, импресарио, Блондинку… Монолог Квадрата заглушила нарастающая откуда-то из-под земли музыка Второго концерта Рахманинова для «мини-узи» с оркестром, и с потолка посыпались бело-розовые вишневые лепестки…