Карл Фосс, капитан германской военной разведки, выполняя просьбу отца — генерала, вставшего в оппозицию к Гитлеру и покончившего жизнь самоубийством, встречается с участником немецкого Сопротивления. В качестве военного атташе он попадает в Лиссабон с подпольным заданием — сообщать англичанам о работе немцев над атомной бомбой. Как представитель посольства Фосс причастен к продаже алмазов, выручка от которых должна пойти на изготовление бомбы. Сюда же под видом служащей компании «Шелл» приезжает студентка математического факультета Андреа Эспиналл. Ее задача — выяснить, как и для чего эти алмазы переправляются. Герои встретились и полюбили друг друга, но разве шпионские игры — не для волков-одиночек?
Посвящается Джейн
и памяти моего отца (1922–1980)
Дозволь нам, о любовь,
Друг другу верным быть. Ведь этот мир, что рос
Пред нами, как страна исполнившихся грез, —
Так многолик, прекрасен он и нов, —
Не знает, в сущности, ни света, ни страстей,
Ни мира, ни тепла, ни чувств, ни состраданья,
И в нем мы бродим, как по полю брани,
Хранящему следы смятенья, бегств, смертей,
Где полчища слепцов сошлись в борьбе своей.
30 октября 1940 года, Лондон, 54-я ночь блицкрига
Она бежала, бежала, задыхаясь и крича, как в страшном сне, только на этот раз то не был сон, хотя огненные вспышки, оседавшие на землю медленно, как лепестки, и желтый свет, и темные улицы, и оранжевое марево на фоне померкшего неба — все это уже снилось ей раньше.
Страшный взрыв прогрохотал на соседней улице, земля затряслась под ногами, дрожь отдавалась во всем теле — еще немного, и она бы рухнула наземь, лицом в разбитые камни, беспомощно разбросав ноги. Удалось сохранить равновесие, оттолкнувшись обеими руками от низкой кирпичной стены, и вновь послышалось эхо ее торопливых шагов. Завидев пожарную машину возле того дома, она ускорила бег. Из брюха машины вызмеивались все новые шланги, присоединяясь к тем, что спутанным клубком спагетти лежали на стеклянно-черном асфальте, все больше воды проливалось на заднюю часть дома, который был уже не домом — лишь уцелевшей половиной. Стену полностью снесло взрывом, роскошный рояль двумя ножками завис над разверзшейся бездной, крышка его распахнулась, словно рояль облизывался от невыносимого жара; пламя пожирало струны, рвало их одну за другой, скручивало в мертвую, черную спираль.
Она стояла, прижав ладони к ушам, не впуская в себя жуткий гул разрушения. Но глаза и рот невольно раскрылись при виде того, как задняя часть дома неторопливо обрушилась в соседский сад и обнажилась кухня — противоестественно мирная, совсем не задетая взрывом. Шипение выползавшего из разорванных труб газа вдруг прорвалось огненным валом, прокатилось по улице, сшибая спасателей с ног. В кухне осталась лежать неподвижная фигурка в горящей одежде.
Подбежав к невысокой ограде дома, она закричала в раскаленный жар погибающего дома:
— Папа! Папочка!
Пожарник обхватил ее сзади, грубо поволок прочь и швырнул в объятия патрульного, попытавшегося было удержать девушку, но та вырвалась как раз в тот момент, когда рояль, — на котором два лишь часа тому назад она играла ему! — рояль рухнул-таки в бездну, испустив последний нестройный аккорд, и ей показалось: что-то порвалось в ее легких, лопнуло в ее груди. Нотные листы вспыхнули и сгорели, музыка исчезла, а он — он лежал ничком у подножия огненного вала, который спасатели поливали из множества рукавов, но кровавая стена, шипя и отплевываясь, не собиралась сдаваться.
Снова громкий треск — обрушилась крыша, оконные рамы, как были, целиком, посыпались на улицу, точно выбитые зубы. Крыша совпала с полом, рассыпалась по асфальту черепица. Мгновение передышки, и крыша, пробив пол, полетела этажом ниже, гигантским пыльным облаком накрыла рояль, загасив огненную музыку, раздавив изогнутый хребет инструмента, и увлекла его вместе с собой промеж огненных столпов балок на первый этаж, прямо в стеклянную дверь веранды.
Патрульный едва успел ухватить девушку, вцепился в ее воротник, а та, извернувшись, укусила его за кисть, да так, что полисмен, крякнув, отдернул руку. Вот дикарка, черноволосая, цыгановатая, ругался он про себя, и все же он обязан был оттащить ее прочь, оттащить бедняжку, не смотреть же ей на то, как отец горит в растворе стеклянных дверей, почти у ее ног.
Примерившись, патрульный сгреб «цыганку», медвежьей хваткой прижал к себе, только ноги забились в воздухе, и вот уже она обмякла, тряпичной куклой поникла у него в руках.
Женщина, бледная как смерть, подбежала к патрульному и крикнула, что это ее дочь, и страж порядка несколько смешался, поскольку он видел, как горит человек, которого девушка звала отцом, и знал, что жена этого человека лежит мертвая в кухне.
— Там, в доме, ее отец. Она звала его.
— Это не ее отец, — устало возразила женщина. — Ее отец давно умер. Это ее учитель музыки.
— Что она делает здесь, на улице? — вспомнил о своих обязанностях патрульный. — Общую тревогу еще не отменили.
Девушка вырвалась, оттолкнув мать, и пробежала вдоль стены соседнего уцелевшего дома в сад, освещенный так и не потушенным пожаром. Промчавшись через пожелтевшую лужайку, она скрылась в кустах у задней стены. Мать пошла за ней. Бомбы все еще падали, слышался треск зениток, прожекторы шарили в темном бархатном небе. Перекрикивая грохот и рев пламени, мать взывала к дочери, пронзительно кричала в тревоге, яростно умоляла выйти.
Девушка скорчилась, зажав руками уши, зажмурив глаза. Два часа назад он держал ее за руки, успокаивая: бомбежки не будет, у тебя слух как у кошки, вот что-то и почудилось! — поглаживал пальцы, усаживал поудобнее за тот самый рояль, и она играла ему; это было прекрасно как сон, — так он сказал ей потом; пока она играла, он прикрыл глаза и улетел далеко от Лондона, прочь от войны, к зеленым, освещенным солнцем лугам, где на осеннем ветру плещется красная и золотая листва деревьев.
Схлынула первая волна воздушного налета. Затихли зенитки. Один лишь звук повис в холодном осеннем воздухе — рев пламени и шипение усмирявшей его воды. Девушка чуть ли не ползком выбралась из кустов, мать схватила ее за плечи, отчаянно раскачивая взад и вперед легонькое тело. Девушка с виду казалась спокойной, но челюсти были слишком плотно стиснуты, неподвижно лицо, незрячи темные глаза.
— Ты дура, Андреа! Дура, дура, дура!
Обеими руками девушка обхватила исступленное лицо матери, совершенно белое на фоне темно-желтой листвы сада. Лицо девушки было жестким и непреклонным.
— Ненавижу немцев, — сказала она. — И тебя ненавижу.
Мать ответила короткой хлесткой пощечиной.
7 февраля 1942 года, «Вольфшанце»[1] — штаб-квартира Гитлера на Восточном фронте, Растенбург, Восточная Пруссия
Бомбардировщик «Хейнкель-111», переоборудованный для пассажирских полетов, медленно снижался, скользя над бескрайней чернотой сосновых лесов Восточной Пруссии. Тихо, жалобно стонали два его двигателя: слишком велики и пустынны заснеженные пространства русских степей, безлюдны, выпотрошены, обуглены оставленные позади железнодорожные станции Днепропетровска и соседних городов, нет конца промерзшим Припятским болотам, раскинувшимся от Киева до кромки польского соснового бора.
Самолет приземлился, пробежал, взрывая пропеллерами снег, выбрасывая его в темноту. В брюхе летуна приоткрылся люк, из уютного утробного тепла выскользнула в промозглый мир одинокая фигура, кутаясь в плотное пальто в тщетной попытке защититься от ледяного ветра. Автомобиль из личного гаража фюрера затормозил у самого крыла, водитель — между поднятым воротником и низко надвинутой шляпой не разглядеть лица — распахнул дверцу. Пятнадцать минут спустя часовой открыл ворота, и архитектор Альберт Шпеер впервые оказался внутри военной зоны штаб-квартиры фюрера в Растенбурге. Шпеер прямиком направился в столовую и с волчьим аппетитом (все волчьи качества ценились в «Волчьем логове») сожрал изрядную порцию — если б его сотрапезники были почувствительнее, призадумались бы, каких усилий стоит снабжать припасами этот слишком далеко выпятившийся на восток край Третьего рейха.
В тот момент, когда Шпеер прибыл в Растенбург, два капитана[2] военной разведки, Ханс Вебер и Карл Фосс, молодые люди двадцати с небольшим лет, состоявшие в подчинении у начальника Главного штаба генерала Цайтлера, стояли у входа в столовую, покуривая сигареты и притоптывая от мороза ногами.
— Кто это? — поинтересовался Фосс.
— Так и думал, что ты спросишь.
— По-моему, естественный вопрос, когда видишь здесь незнакомого человека.
— Добавь еще «важную персону». Когда видишь незнакомую тебе важную персону.
— Отвали, Вебер.
— Я тебя насквозь вижу, Фосс.
— Ты к чему?
— Ладно, пошли в тепло, — предложил Вебер, бросая окурок.
— Нет уж, скажи.
— Твоя беда, Фосс… Беда в том, что ты чересчур умный. Гейдельберг, диплом по физике, какого черта ты у нас…
— Слишком умный, чтобы служить в абвере?
— Ты новенький, пока не все понимаешь. Разведчику не стоит лезть не в свое дело.
— Что за чушь, Вебер?! — Фосс с трудом верил своим ушам.
— Вот что я тебе скажу, — с важностью заявил Вебер. — Знаешь, что видит начальство, когда смотрит на тебя или на меня? Оно видит вовсе не нас с тобой, каждого со своей жизнью, родными и близкими и тому подобным.
— А что же они видят?
— Орудие. — И с этими словами Вебер втолкнул Фосса в открытую дверь.
Они вернулись в оперативный штаб. В нескольких шагах от их комнаты, дальше по коридору, располагались личные апартаменты Гитлера; там фюрер принимал министра вооружений и боеприпасов Фрица Тодта. Несколько часов назад с прибытием министра оперативное совещание было распущено, и сейчас, когда молодые офицеры уселись на свои места, те двое, намного их старше и могущественнее, все еще беседовали — если это можно было назвать беседой. Подававший им обед адъютант привык не удивляться глухим паузам ледяного молчания — лишь поскрипывали неуместно деревянные стулья.
Фосс и Вебер занялись делом. Вернее сказать, к работе приступил Фосс, а у Вебера в закупоренном, лишенном естественной вентиляции помещении, как обычно, сразу же разболелась голова. Он то и дело клевал носом и рухнул бы лицом на бумаги, если б судорожное сокращение шейных мышц не вздергивало в последний момент его голову. Фосс посоветовал приятелю лечь в постель. Видно же: мучается человек.
— Иди, — повторил Фосс. — Мы тут почти закончили.
— Все это, — привстав, Вебер широким жестом охватил четыре ящика с папками, — надо отправить утром с первым же рейсом в Берлин.
— Если до тех пор не объявят рейс на Москву, да?
Вебер хмыкнул.
— Не усвоил ты, — посочувствовал он. — Пойду-ка я в койку. Завтра нам туго придется. Как Тодт явится с очередным рапортом, он после этого всегда сам не свой.
— А почему? — спросил Фосс, по-прежнему бодрый, сна ни в одном глазу, готов сидеть до утра и трудиться на благо Восточного фронта.
— Вот где начинается поражение. Вот здесь. — Перегнувшись через стол, Вебер постучал костяшками по голове Фосса. — Тодт проиграл битву еще в прошлом году, в июне. Хороший человек и гений к тому же — неудачное сочетание для такой войны. Доброй ночи.
Фоссу, как и всем немцам, Фриц Тодт был хорошо известен: это он начал закладку скоростных автомагистралей — автобанов, однако с тех пор его роль в рейхе неизмеримо возросла. Тодт руководил производством оружия и боеприпасов для армии Третьего рейха, а кроме того под его началом действовала так называемая Организация Тодта, строившая Западный вал и базы-бункеры для подводных лодок — щит, оберегавший Европу от варварских орд. Он же отвечал за строительство и ремонт шоссе и железных дорог на всех оккупированных территориях. Это был величайший инженер-конструктор за всю историю Германии, и ему досталось осуществить самую масштабную в истории страны программу.
Фосс кинул взгляд на военную карту. Линия фронта протянулась от Онежского озера, в пятистах километрах к юго-западу от Архангельска, и Белого моря через пригороды Ленинграда и Московскую область вниз, к Таганрогу на Азовском море, а там и до Черного недалеко. Огромная территория от Арктики до Кавказа лежала под пятой Германии.
— И он считает, что мы проигрываем войну? — Фосс только головой покачал в недоумении.
Еще час с небольшим он работал, потом вышел покурить, взбодриться на морозном воздухе. По пути обратно Фосс обратил внимание на привлекательного мужчину, того самого, который прилетел недавно и все еще сидел в столовой, теперь уже один. Дальше, на подходе к оперативному штабу, он завидел двигавшегося ему навстречу мужчину постарше, усталого, с опущенными плечами; казалось, невыносимая тяжесть пригнула к земле эту еще недавно мощную фигуру. Серая кожа, лицо мягкое, с припухлостями и провалами, будто плоть оседает, не держась на каркасе костей. Взгляд обращен вовнутрь, к каким-то мучительным незавершенным подсчетам. Человек, похоже, ничего перед собой не видел; Фосс шагнул в сторону, пропуская слепца, но тот покачнулся, и они все-таки столкнулись плечами. От толчка мужчина очнулся, лицо приняло более осмысленное выражение, и Фосс узнал Тодта.
— Прошу прощения, господин рейхсминистр!
— Нет-нет, это я виноват, — извинился Тодт. — Шел не разбирая дороги.
— Погрузились в размышления, майн герр! — с собачьей преданностью откликнулся Фосс.
Министр внимательнее вгляделся в худощавого светловолосого молодого офицера.
— Работаете по ночам, капитан?
— Заканчивал с бумагами, майн герр, — ответил Фосс, кивком указывая на распахнутую дверь оперативного штаба.
Тодт остановился на пороге комнаты, взгляд его скользнул по карте, по флажкам, обозначающим армии и дивизии.
— Вот мы где, майн герр, — похвастался Фосс.
— Россия, — медленно заговорил Тодт, неподвижно уставившись на Фосса, — огромная страна.
Повисла пауза.
— Да, господин рейхсминистр, — прервал затянувшееся молчание капитан.
— Карту России следовало бы напечатать размером с эту комнату, — продолжал Тодт. — И пусть генералы ходят вдоль нее, перемещая свои армии. Пусть ходят и помнят: каждый шаг — пятьсот километров снега и льда, проливных дождей и грязного месива под ногами, а в тот краткий сезон, когда нет ни снега, ни распутицы, из степи надвигается глухая, бесчеловечная, пыльная, удушливая жара!
Фосс онемел, ошеломленный громовыми раскатами голоса рейхсминистра. Закончив монолог, Тодт резко повернулся и вышел из комнаты. Фосс хотел бы его удержать, дослушать до конца, что-то постичь, но единственный вопрос, какой он смог придумать, оказался совсем не того уровня.
— Вы летите завтра с утра, майн герр?
— Да, а что?
— В Берлин?
— Мы остановимся в Берлине по пути в Мюнхен.
— Эти папки нужно отправить в Берлин.
— В таком случае позаботьтесь, чтобы их доставили в самолет к семи тридцати. Обратитесь к моему пилоту. Доброй ночи, капитан…
— Капитан Фосс, господин рейхсминистр!
— Вы не видели Шпеера, капитан Фосс? Мне сообщили, что он уже прибыл.
— Какой-то человек сидит в столовой. Прилетел несколько часов тому назад.
Тодт двинулся прочь, все так же понурившись и раскачиваясь, словно от слабости. Перед поворотом налево, к столовой, он обернулся и сказал, будто подводя итог:
— И не обманывайте себя, капитан: русские сложа руки сидеть не будут. — С этими словами он скрылся за углом.
Так вот почему фюрер всегда сам не свой после визитов Тодта.
Миновало еще полчаса, и Фосс направился в столовую за кофе. На столике между Шпеером и Тодтом стоял одинокий бокал вина, рейхсминистр время от времени отпивал по глотку. Несхожесть во внешности сидящих можно было бы уподобить различиям между архитектурными сооружениями ушедшей и нынешней эпох. Старший являл собой фасад XIX века, эпохи Вильгельма: достойная основа, но обветшавшая, в трещинах надстройка с облупленной краской, осыпавшейся лепниной. Младший высился под немыслимо дерзким углом, четкие, решительные линии, современное творение в стиле Баухауза, темное и красивое, отвергающее громоздкие декоративные дополнения.
— Капитан Фосс! — приветствовал его Тодт. — Вы уже говорили с моим летчиком?
— Нет еще.
— Предупредите его заодно, что ко мне присоединится господин Шпеер. Господин Шпеер сегодня прилетел из Днепропетровска.
Фосс допил кофе и поспешил вернуться к своему столу, прислушиваясь с тревогой и недоумением к глухой работе каких-то неизвестных ему тайных механизмов. Что-то затевалось — за пределами его компетенции, неведомо для него. Он уже переступил порог комнаты, когда из апартаментов Гитлера вышел полковник СС Бруно Вайсс. Вайсс командовал подразделением СС в Растенбурге, отвечал за личную безопасность фюрера. Об этом человеке было известно только одно: ни к кому, кроме фюрера, он добрых чувств не испытывает, особенно же недолюбливает офицеров разведки.
— Чем занимаетесь, капитан? — окликнул эсэсовец Фосса.
— Как раз закончил с документами, герр полковник!
Вайсс быстрыми шагами подошел к Фоссу и заглянул в оперативный штаб. Шрам, спускавшийся по его левой щеке прямо от глаза, казался серым на фоне мертвенно-бледной кожи.
— Это что?
— Папки с документами штаба армии, мы отправляем их утром в Берлин на самолете рейхсминистра Тодта. Я собирался позвонить его пилоту.
Вайсс мотнул головой в сторону телефона. Фосс дозвонился летчику и внес Шпеера в списки пассажиров на завтрашний рейс. Вайсс занес все данные в свой блокнот и вновь направился к фюреру. Минуту спустя он возвратился.
— Эти папки… В котором часу вы их отправляете? — осведомился он.
— Они должны быть на борту в семь тридцать утра.
— Мне требуется полный ответ, капитан!
— Я сам доставлю их на борт, отправлюсь завтра в семь пятнадцать, герр полковник.
— Хорошо, — кивнул Вайсс. — Мне также надо отправить несколько секретных папок в секретариат рейхсфюрера. Их доставят сюда. Я предупрежу пилота.
Вайсс вышел. Прошел по коридору адъютант и вернулся в сопровождении Шпеера.
Подобно Гитлеру (и то было не случайное совпадение) Фосс любил работать ночами. Дверь оставалась приоткрытой, он слышал голоса, видел мелькавших по коридору людей, чувствовал напряжение магнитного поля: кого-то притягивало к самому центру, и счастливец выходил из личных апартаментов обласканный фюрером, других же магический центр выбрасывал, повергая в ничтожество. Не так уж долго Фосс пробыл в Растенбурге, но уже не раз видел, как в ту сторону человек важно шествовал посередине коридора, выпятив украшенную медалями грудь, развернув эполетные плечи, а четверть часа спустя выползал, придерживаясь за стену, и прямая полоса посреди ковра казалась такому бедолаге недосягаемым рубежом. А другие появлялись из-за заветной двери просветленные, взлетев выше звезд, познав любовь ярче всякой любви. Душа покидала пустую оболочку тела и отправлялась в элизий, в избранное общество полубогов — тех, чьи амбиции удовлетворены, чье величие подтверждено единственным существующим авторитетом.
Вебера все это не вдохновляло, циничным тоном он замечал: «Эти парни женаты, отцы семейств, но каждый вечер они тащатся сюда, чтобы их поимели в зад. Стыд и позор!» Фосса напарник тоже обвинял в желании выслужиться. Сидит, мол, дверь приоткрыл, с языка аж слюна каплет. Ждет, как щенок, чтоб перевернуться кверху брюхом, пусть его почешут. Фосс злился, сознавая, что Вебер прав: в первую неделю работы здесь, когда Фосс расстилал на столе карты во время оперативного совещания (докладывал Цайтлер), фюрер вдруг ухватил его за руку повыше локтя, и как от укола в вену разошлось по жилам тепло, мощный и быстродействующий наркотик, подобный морфину, вызывающий привыкание, повелительный и все же лишающий сил.
Глубокой ночью «Волчье логово» затихло, коридор опустел. Фосс заполнил все бумаги, подготовил к утреннему совещанию карты, обозначил позиции. Делал все не спеша, ему нравилось работать посреди глубокой тишины, когда весь мир вокруг спал. Однако в три часа ночи в апартаментах Гитлера вновь началось какое-то движение, и вскоре на пороге появился Шпеер, сияющий, как прима после спектакля. Он попросил Фосса вычеркнуть его из списка пассажиров: он не полетит завтра с рейхсминистром, слишком устал после вечернего перелета и столь продолжительной встречи с фюрером. Фосс заверил его, что все будет сделано. Шпеер заглянул в оперативный штаб, постоял над картой, широким движением руки провел по России, Польше, Германии, Голландии, Франции. Поймал на себе взгляд Фосса и воровато спрятал руку в карман. Холодно кивнул, попрощался и еще раз напомнил, чтобы Фосс позвонил диспетчеру. А то разбудят утром по ошибке, приятного мало.
Фосс тут же набрал номер диспетчера, а затем отправился на несколько часов в постель. Он вскочил незадолго до семи утра, вызвал автомобиль и с помощью шофера загрузил ящики с документами, а также черный металлический чемодан, который успел за эти часы появиться в оперативном штабе. Адрес был выведен белой краской: «Личная почта СС, 98-9 Вильмерсдорферштрассе, Берлин-Шарлоттенбург».
Автомобиль подъехал к аэродрому как раз в тот момент, когда «Хейнкель» Тодта разбегался на взлетной полосе. Фосс прямо-таки услышал, как хлещет его ледяной, яростный голос Вайсса. Он кинулся к диспетчеру, и тот сообщил, что по приказу адъютанта Гитлера самолет всего лишь проверяют перед полетом. Покружив в воздухе, самолет приземлился. Сержант, сверившись со списком, велел загружать документы. Завершив работу, Фосс с шофером отправились в столовую при аэродроме, выпили кофе и закусили яичницей с хлебом. В семь часов пятьдесят минут подъехал автомобиль рейхсминистра, и Фриц Тодт поднялся на борт — один, без спутников.
«Хейнкель» тут же подрулил к взлетной полосе, чуть помедлил, взревел и, вздымая снежные тучи, помчался навстречу темной стене леса, в промозглый серый рассвет очередного сумрачного военного дня. В восемь часов утра в эту пору года еще рановато для рассвета, но то было восемь часов по берлинскому времени — фюрер придерживался его и в Растенбурге.
Фосс вышел из столовой и с удивлением обнаружил, что Вайсс, никогда не покидавший Закрытую зону I, явился на аэродром и сидит в наблюдательной башне, широкие кисти скрещены на груди, крупная фигура подсвечена сзади и сквозь толстое стекло кажется зеленоватой.
Рев самолетных двигателей сменил тембр, крылья слегка покачнулись в воздухе, и «Хейнкель» скользнул над кромкой соснового леса. И в этом тоже было что-то странное: почему самолет не летит на запад, пронзая мягкое брюхо серой тучи, почему не ищет ярких солнечных лучей по ту сторону дымки? Зачем-то свернул на север и, вероятно, возвращается, собирается приземлиться на тот же аэродром, с которого только что вылетел.
Пилот выровнял крылья и начал снижаться. Он был уже у самой взлетной полосы, едва в тридцати метрах над землей, когда позади кокпита обшивку пронзило пламенное копье. Фосс успел только рот приоткрыть в изумлении, и взрыв оглушил его. Водитель, стоявший рядом с ним, присел, не отводя глаз от косо падавшей туши самолета. Крыло первым чиркнуло по земле, оторвалось от корпуса, вслед за ним тяжело рухнул на снег и сам корпус, два взрыва с чудовищной яростью сотрясли и смяли его — один за другим вспыхнули бензобаки.
Черный дым клубами вознесся к серому небу. Нелепо торчал хвост самолета — все, что уцелело в катастрофе. Две пожарные машины вылетели из ангара, скользя на обледеневшей глине. Полковник СС Вайсс разомкнул сцепленные на груди кисти, выпятил грудь, развернул плечи и покинул наблюдательный пункт.
Фосс так и примерз к твердой, стальной земле; холод поднимался по онемевшим ногам, расходясь по каждой клеточке тела.
8 февраля 1942 года, «Вольфшанце» — штаб-квартира Гитлера на Восточном фронте, Растенбург, Восточная Пруссия
Тишина окружала Фосса, когда он возвращался в Закрытую зону I. Тяжесть уже начавшегося расследования давила на плечи. Уродливые осколки информации кружили в мозгу, складываясь в картину, от которой он отшатывался с ужасом. Впервые он понял, отчего люди решаются выстрелить в себя. Раньше, когда он слышал о чьем-либо самоубийстве, ему казалось непостижимой загадкой, что человек так глупо влип, забрел в безысходный тупик… Фосс курил, втягивая в себя дым, пока не затошнило. Нетвердой походкой поднялся к главному зданию и, как только вошел, понял, что страшная весть успела опередить его.
Столовая кишела офицерами, но, похоже, никого не огорчила смерть главного инженера Германского рейха. Гораздо больше всех интересовал вопрос преемника. Однообразная масса мундиров и погон, дубовых листьев и Железных крестов кипела и колыхалась, точно Чикагская биржа. Лишь один человек сидел тихо, высоко подняв голову; волосы откинуты назад, словно сильным ветром, глаза сверкают под густыми прямыми бровями. Альберт Шпеер. Фосс сморгнул — как будто опустилась шторка фотоаппарата, четко уловив момент: герой в час свершения судьбы.
Фосс взял кружку кофе и прислушался к разговору. Стало ясно: тут собрались все, кто имеет хоть какое-то отношение к транспорту и строительству.
— Шпееру достанется Западный вал, базы-бункеры для подводных лодок и оккупированные территории на западе. Это уже обсуждалось.
— А Украина? Сейчас важнее всего Украина.
— Не забывай, перед Рождеством мы вступили в войну со Штатами.
— Я-то помню, и Тодт тоже помнил.
Пауза. Все головы поворачиваются к столику, за которым в одиночестве сидит Шпеер. Все эти реплики ждут его комментария, и он дает какие-то обтекаемые ответы, хотя на самом деле не слушает. Он всматривается в себя, постигая цену, которую придется платить. Свиньи у корыта. Омерзительно их животное, прожорливое честолюбие. Шпеер не хочет понимать тех намеков, что касаются его лично, он занят другим: ему еще надо как-то объяснить самому себе не только свое неожиданное присутствие в Растенбурге (он попал сюда впервые и сразу угодил в драму), но и нечто более сложное, интригу, в которой он пока не разобрался. Как будто его ноздрей коснулся неприятный, подозрительный запах, которого не чувствует никто, кроме него.
— Фюрер не может доверить ему все. Нет, только не ему… У него нет опыта.
— Фюрер отделит вооружение и боеприпасы от строительства.
— Вот увидишь: скоро прилетит рейхсмаршал. Тогда-то мы и узнаем…
— Где сейчас Геринг?
— В Ромитене. Охотится.
— Всего в ста километрах отсюда. Ему уже позвонили?
— Геринг присоединит вооружение и боеприпасы к своему Комитету по четырехлетнему плану.[3] Он отвечает за военную экономику. Все сходится.
— По мне, так сходится только одно. Видишь, кто там сидит?
— Как Шпеер попал сюда?
— Застрял в Днепропетровске. Прошлой ночью прилетел вместе с капитаном Найном.
— Найн доставил его? — с тревогой уточняет первый голос.
— Нет, капитан Найн прилетел вместе с генералом СС Зеппом Дитрихом и прихватил с собой Шпеера.
— Шпеер о чем-то говорил с генералом?
Стоило прозвучать такому предположению, и воцарилось молчание. Фосс перешел к группе военных летчиков, обсуждавших детали катастрофы.
— Он привел в действие механизм самоуничтожения.
— Кто? Пилот?
— Нет, Тодт. Дернул случайно за ручку.
— Разве на борту был механизм самоуничтожения?
— Откуда? Самолет новый. Механизм не был установлен.
— С какой стати он летел на двухмоторном? Фюрер раз навсегда запретил.
— Тодту вчера напомнили об этом. Он так разозлился, что фюрер махнул рукой: черт с ним, пусть летит на этом.
— Вот почему с утра сделали проверочный полет.
— Так ты уверен, что механизма самоуничтожения не было?
— На все сто.
— Три взрыва… Диспетчер отчетливо слышал три.
— Три?
— Значит, все-таки был механизм…
— Не было никакого механизма!
Фосс сходил к шифровальщикам проверить, не поступила ли новая информация о позициях на фронте. Забрал расшифровку и направился в оперативный штаб. В коридоре тихо, обычно день фюрера начинается не раньше одиннадцати. Однако сегодня, разумеется, все будет по-другому? Но нет, дверь личных апартаментов плотно закрыта, эсэсовцы-часовые стоят неподвижно.
Вебер уже работал, разбирался с поставками украинского провианта. Он даже головы не поднял. Фосс начал перебирать расшифровки.
— Тебя искал полковник СС Вайсс, — сообщил Вебер.
— Не говорил зачем? — спросил Фосс и почувствовал, как узлом затягиваются кишки.
— Что-то насчет ящиков с документами…
— Ты уже в курсе, Вебер?
— Насчет авиакатастрофы?
— Рейхсминистр Тодт погиб.
— И наши документы были на борту?
— Да, — буркнул Фосс рассердившись: Веберу хоть бы хны.
— Черт! Вот Цайтлер обозлится!
— Вебер! — с упреком повторил Фосс. — Тодт мертв.
— Todt ist tot. Да, мертв. Ну и что теперь? Фюрер только обрадуется, когда этот ворон перестанет каркать у него над головой.
— Господи боже ты мой! Вебер!
— Сам подумай, Фосс: Тодт с самого начала выступал против русской кампании, а уж когда фюрер объявил войну Америке… пуфф!
— Что — «пуфф»?!
— Тодт был человек осторожный, очень осторожный, в отличие от нашего фюрера, который… как бы это сказать…
— Отважен.
— Ага, отважен. Хороший такой, крепкий эпитет. На этом и остановимся.
— К чему ты клонишь, Вебер?
— Не высовывайся, смотри в свои бумажки. Что происходит за дверью, тебя не касается. Делай свое дело, не болтай, вот и все, что от тебя требуется. — Обеими руками Вебер очертил вокруг себя магический круг. — Ты новенький, еще не знаешь, на что здешние способны.
— Они уже говорят о Шпеере и о том, что рейхсминистру наследует Геринг…
— Ничего не хочу знать, — заявил Вебер, прикрывая уши ладонями. — И тебе знать ни к чему. Соображай побыстрее, что случилось с нашими документами, как они оказались на борту и зачем ты понадобился полковнику СС Вайссу. Если бы Вайсс в такое утро захотел поговорить со мной, я бы уже сидел в сортире. Шевели мозгами, Фосс, подумай о себе самом: здесь, в Растенбурге, никто другой о тебе не позаботится.
Хватило и упоминания о сортире, чтобы Фосса вынесло из штаба. Сидя в кабинке, уткнувшись лицом во вспотевшие ладони, он чувствовал, как прожигает кишки густая, горячая струя.
Полковник Вайсс настиг его, когда Фосс мыл руки. Они говорили, глядя не друг на друга, а на отражение собеседника в зеркале; лицо Вайсса зловеще искажалось в стекле.
— Те документы… — заговорил Вайсс.
— Документы генерала Цайтлера?
— Вы проверяли их, капитан Фосс, прежде чем приняли на свою ответственность?
— Принял их на свою ответственность? — беззвучно переспросил Фосс. Он понимал, чем грозит ему такая «ответственность».
— Итак, проверяли, капитан? Проверяли? — настаивал Вайсс.
— Я не был уполномочен. И даже если бы я имел право заглянуть в них, с какой стати я стал бы копаться в груде бумаг, не имеющих ни малейшего отношения к моей работе?
— Так кто же упаковал их?
— Я не видел, как их упаковывали.
— Не видели? — взревел Вайсс, и Фосс почувствовал, как рушится в бездну страха, ничем уже не затормозить падение. — Вы погрузили ящики в самолет рейхсминистра не проверив?!
— Наверное, вам следовало бы спросить об этом капитана Вебера, — в отчаянии, пытаясь отвести угрозу от своей головы, предложил Фосс.
— Капитан Вебер. — Вайсс внес еще одно имя в книгу мертвых.
— Я оказал ему услугу, погрузил документы на самолет, я оказал услугу и… — Под убийственным взглядом Вайсса Фосс поперхнулся и поспешно сменил тему: — Это официальное расследование, майн герр?
— Это предварительный допрос. Официальное расследование проведут представители воздушных войск, поскольку с технической точки зрения авиакатастрофа относится к их ведению, — смягчившись, ответил Вайсс, но тут же вновь подбавил хрипоты в голосе: — Однако вам хорошо известно, что за вопросы безопасности в этой зоне отвечаю я… И от меня мало что ускользает, капитан Фосс!
Вайсс отвернулся от зеркала и впервые глянул на молодого офицера в упор, глаза в глаза. Фосс отшатнулся, пяткой уперся в стену и все же заставил себя прямо посмотреть в страшный глаз над шрамом. Новое знание приобреталось со стремительностью свободного падения. Фоссу казалось: вокруг свистит ветер, от напряжения такой же шрам вот-вот рассечет его собственное лицо.
— Вот декларация, — произнес Вайсс. — Потрудитесь прочесть копию.
Он протянул Фоссу бумагу, и тот прочел сначала имена людей, погибших на борту (Шпеер был внесен в список пассажиров, а затем его имя вычеркнули), потом — описание груза. Фосс быстро пробежал список глазами и добрался до последних строк: четыре ящика с документами для Генерального штаба (доставить в Берлин) и личный багаж Тодта, сопутствовавший ему в Мюнхен. Металлический чемодан, адресованный в штаб-квартиру СС, Берлин-Шарлоттенбург, не упоминался.
Паника отступила. Теперь он отчетливо видел выбор со всеми его последствиями. Настал момент истины, или, вернее будет сказать, он подошел к роковой черте, да, к черте, подобной линии фронта, четкой, черной, без размытой серости, без ничейной полосы — к некой этической границе, — переступив ее, он окажется заодно с Вайссом, примет его мораль. Упомянув «исчезнувший» чемодан, он также переступит линию, отделяющую его жизнь от смерти. Как все просто, подумал Фосс и усмехнулся. Внезапная ясность мыслей посреди смятения ободрила и оживила его.
— Теперь вам понятно, — продолжал Вайсс, — почему я вынужден провести небольшое расследование по поводу этих ящиков с документами.
— Так точно, герр полковник, — откликнулся Фосс. — Вы совершенно правы, майн герр!
— Отлично. Итак, мы достигли взаимопонимания?
— Да, — подтвердил Фосс. — Один лишь вопрос, герр полковник… Разве на борту не было…
Вайсс закаменел, только резко пульсировал шрам на щеке.
— Разве не было на борту механизма самоуничтожения? — выкрутился Фосс.
Здоровый глаз Вайсса расширился, полковник кивнул, подтверждая и удачную догадку Фосса, и установившееся взаимопонимание. Он повернулся и вышел из туалета. Фосс кинулся к умывальнику и принялся плескать в горящее лицо холодной водой — не отмыться, но хоть прийти в себя, осмыслить, оправдаться, как-то приспособиться к только что принятому поспешному, вынужденному решению. Обтерев лицо, он глянул на себя в зеркало, и странное чувство, из тех странных наитий, что посещают порой каждого человека, охватило его: на самом деле никто из нас не знает, как он выглядит в глазах других людей. Нам знакомо только наше отражение, и теперь, подумал Фосс, в глазах всех окружающих его образ станет другим — и это правильно. Отныне он будет таким как все.
Он вышел покурить, «разносить» свое новое самоощущение, как разнашивают новые башмаки. Старшие офицеры мелькали мимо него, на голодных губах одна только тема, только два имени: Шпеер и Тодт. С последней затяжкой к Фоссу пришло открытие: офицеры все так же сновали взад и вперед и твердили все те же два имени, однако теперь все печально качали головами, и среди уже знакомых имен Фосс разобрал слова «механизм самоуничтожения — несчастная случайность».
Отсюда это вышло и сюда возвращается, подумал он. Вот она, сила сказанного слова. Мощная власть дезинформации в час катастрофы и всеобщей растерянности.
Фосс вернулся в оперативный штаб, к своей работе. Вебера не было. Фосс получил последние расшифровки, стал вникать в изменение позиции. Явился Вебер, сел, навалился на стол. Фосс, не поднимая головы, словно сквозь кости своего черепа, следил за Вебером.
— По крайней мере, слушать ты умеешь, — заговорил Вебер. — Первый растенбургский тест ты прошел на «отлично», а насчет меня и тех документов не беспокойся. Я их не заполнял, я их не подписывал, я про них знать не знаю. Усвой свой урок, Фосс. Теперь все твердят, что кто-то в самолете случайно включил аппарат самоуничтожения. Мы все в безопасности. Ты слышишь меня, Фосс?
— Я слушаю.
Слушать-то он слушал, но в голове у него крутилась пленка, одни и те же кадры, снова и снова: черный чемодан с белыми буквами адреса. Вот его руки подхватывают чемодан и забрасывают в самолет, он втискивает его между сиденьями, чтобы во время полета чемодан не болтался, сверху кладет два ящика с документами Цайтлера, а еще два — на соседние сиденья, по бокам от металлического чемодана. Тодт входит в самолет, перед ним вносят его личный багаж, рейхсминистр спешит скорее убраться из Растенбурга, от гибельной политики, вырваться к солнечному свету, в верхние слои атмосферы, где все понятней и проще. Он садится и пристегивается — не рядом с пилотом, а ближе к хвосту, — рассчитывая поработать в дороге. Внутри салона потемнело — задраили дверцу. Самолет подъезжает к взлетной полосе. Останавливается, выравнивает крылья, дрожит — включились двигатели. Давление вжимает старика в спинку сиденья, самолет, ускоряясь, бежит по взлетной полосе, на фоне белого снега и льда вспыхивает синим, зеленым, серым, отдает в черноту. Вдруг Тодт замечает черный чемодан, срабатывает инстинкт, страшное подозрение, паранойя. Он кричит, приказывая пилоту затормозить, но пилот уже не может остановить разгон. Слишком велика скорость, самолет отрывается от земли.
Сила тяжести осталась позади, на мгновение Тодт ощущает невесомость, предвестие той полной и окончательной невесомости. Самолет карабкается круто вверх, но хорошо закрепленный чемодан не двигается с места. Тодт смотрит на чернеющий внизу польский сосновый бор, или то сосновый бор Восточной Пруссии, сосновый бор Германского рейха? Рейхсминистр вновь толчком ощущает силу тяжести, и вместе с весом возвращается паника. Этот чемодан он уже видел прежде. Видел в страшных снах. Он знает, что там, внутри. Еще прошлой ночью понял, что так будет, утром проснулся с этим знанием и утвердился в своем знании, услышав от диспетчера, что Шпеер раздумал и не полетит с ним. Зачем, собственно говоря, Шпеер явился в Растенбург? Тодт и Шпеер. Оба они знают свою судьбу, обоим и в голову не приходит ослушаться. Крылья самолета все еще параллельны земле, он снижается. Черный лес все так же мелькает внизу перед утомленным взором Тодта. Вот крылья выровнялись. Кажется, на этот раз вырвались, спаслись! Пилот хищно согнулся над штурвалом, что-то кричит, предупреждает диспетчера там, в наблюдательной башне. Альтиметр показывает триста футов над землей, двести футов, сто, пятьдесят, Тодт молится вслух, и пилот молится вместе с ним, хотя так и не понял, в чем дело. Так, за молитвой, их настигает оглушительный грохот, вспышка белого света. Один из них недостаточно любил войну, другой имел несчастье быть его пилотом…
Тишина. Даже ветер сник, не тревожит искореженный фюзеляж. Полная тишина и покой для человека, который недостаточно любил войну.
— Эй, Фосс, ты в порядке?
Фосс поднял голову, заморгал. Вебер расплывался у него перед глазами.
— Там было что-то еще…
— Ничего там не было, Фосс! Ничего. Никто ничего не хочет знать. Лично я об этом говорить не собираюсь. Заруби себе на носу. У нас с тобой одна тема для разговоров — позиция наших войск. Усек?
Фосс уткнулся в свои бумаги. Черный металлический чемодан скользнул прочь, в темный угол сознания, где таятся ужасы. Там он пребудет навеки, но белый, надписанный по трафарету адрес уже не разобрать.
В час пополудни Гитлер послал адъютанта за первым из посетителей, кому суждено было в тот день переступить порог личных апартаментов фюрера. Этим первым посетителем стал Шпеер. Четверть часа спустя в коридоре появился рейхсмаршал Геринг, улыбчивый, прямо-таки сверкающий в своем небесно-голубом мундире, гладковыбритые щеки сияют (а может, это поблескивают капли пота, выступившие после вчерашней дозы морфия), идет и на каждом шагу подрагивает ляжками. Через полчаса — новое известие. Шпеер унаследовал все полномочия Тодта. Интересно, рейхсмаршал Геринг и теперь продолжает расточать жизнерадостные улыбки?..
Эксперты из военно-воздушных сил много дней подряд просеивали обломки, но так ничего и не добыли, кроме зазубренных осколков и черной пыли. Черный металлический чемодан с белым адресом испарился бесследно. Полковник СС Вайсс по прямому указанию Гитлера провел внутреннее расследование: опросил персонал аэродрома, наземную команду. Фоссу было велено расписаться в декларации, поставив свои инициалы возле указанных в списке груза четырех ящиков с документами, — единственный памятник его лжи.
Растаял снег, танки, примерзшие гусеницами к колеям в зимней степи, тронулись с места, и война покатилась дальше, хотя и без лучшего инженера и строителя дорог за всю историю Германии.
18 ноября 1942 года, «Вольфшанце» — штаб-квартира Гитлера на Восточном фронте, Растенбург, Восточная Пруссия
Если б можно было извлечь глаза из глазниц и промыть их — опустить в воду и следить, как медленно оседают на дно пыль и грязь! Бункер затих, фюрер далеко, в Бергхофе, в горах Оберзальцберга, работа уже несколько часов как сделана, а Фосс все сидит за столом в оперативном штабе, уткнувшись подбородком в сжатые кулаки, и таращится на карту, на жерло вулкана, разверзшееся у берега реки Волги. Столько раз втыкали булавки в город Сталинград, и выдергивали эти булавки, и перемещали их, и проводили резкую линию карандашом, что в итоге образовалась грязная, в хлопьях разодранной бумаги дыра. Фосс заглядывает в это отверстие, проваливается в него, в обугленный, слегка припорошенный снегом город, где пустыми глазницами таращатся обезлюдевшие дома, почернели, искривились балки разбомбленных заводов, в крупных оспинах каждый фасад, на усыпанной щебнем земле — закоченевшие трупы и черной, полуночной змеей тянется среди неживой белизны Волга — артерия, соединяющая север и юг России.
Много часов назад Фосс мог бы покинуть штаб и отправиться в постель, а он все сидел за столом, всматриваясь в серую линию фронта, истончившуюся, как струна рояля: Шестая армия отрезана под Сталинградом, а 113-й пехотной дивизией Шестой армии командует его брат Юлиус. Солдаты Юлиуса, благодарение Богу, не сражались, как уличные псы, в руинах Сталинграда; резервная дивизия закапывалась в снег посреди безлесной равнины к востоку от того места, где Дон надумал повернуть на юг, к Азовскому морю.
Юлиус, любимый сын, весь в отца. Блистательный спортсмен, серебряная медаль по фехтованию на шпагах Олимпиады 1936 года в Берлине. Верхом он ездил так, словно воедино сливался с лошадью. В шестнадцать лет отец в первый раз взял его на охоту; Юлиус провел весь день в седле, затравил оленя и, стреляя с расстояния в триста метров, попал животному в глаз. Он стал прекрасным офицером, его любили солдаты, им гордились старшие по званию. И ни капли заносчивости, при всех своих успехах Юлиус оставался внимателен, скромен и сдержан. В последнее время Карл много думал о нем. Он любил брата. В школе Юлиус был ему защитой: неспортивный и к тому же чересчур умный мальчишка стал бы жертвой всеобщих издевательств, не будь у него старшего брата — золотого мальчика. А теперь настал черед Карла позаботиться о старшем.
Позиция немецких войск только с виду казалась выигрышной. С сентября месяца русские удерживают в городе и на подступах к нему десять дивизий, навязывая кровавую драку за каждую улицу и каждый дом, и теперь, если германской армии не удастся в ближайший месяц нанести решающий удар, ей предстоит еще одну зиму провести в снегах. Люди будут умирать от холода и болезней, до самой весны Шестая армия не получит подкреплений. Четыре месяца неподвижности, пата, смертельного мороза.
Дверь в оперативный штаб распахнулась, врезавшись в стену, и с грохотом захлопнулась. Затем приоткрылась уже аккуратнее. В дверном проеме покачивался Вебер.
— Так-то лучше, — пробормотал он, облизывая пересохшие губы. Вебер был пьян в сосиску, лоб взмок от пота, глаза так и сверкали, кожа лоснилась. — Так и думал, что застану тебя здесь, ты эти карты скоро до обморока доведешь! — И он ввалился в комнату.
— Что за чушь: карты до обморока?
— Сидишь тут, таращишься на них, они уже замучились, бедняжки. Скуку наводишь, хоть помирай. С ними надо разговаривать, Фосс, тогда все будет тип-топ.
— Отвали, Вебер. Ты как заложишь за воротник, с тобой уж точно не поговоришь.
— А сам-то? Чем тут занят? Блестящий военный гений капитана Карла Фосса разрубит Сталинградский узел! Прямо сегодня, или затаить дыхание и подождать еще двадцать четыре часа?
— Да я сидел и думал о…
— Молчи-молчи! Я сам соображу. О чем же ты тут думал? Не иначе, вспоминал, что говорил тебе рейхсминистр Тодт перед тем, как его самолет навернулся?
— Почему бы и нет?
— Потому что это неестественно для парня твоих лет. Тебе думать… тебе о бабах думать надо! — И капитан Вебер, крепко ухватившись обеими руками за стол, принялся выразительно и совершенно неестественно с точки зрения физиологии вращать бедрами.
Фосс отвернулся. Вебер, достигнув кульминации, рухнул на стол. Когда взгляд Фосса невольно обратился к Веберу, он увидел его лицо прямо перед собой. Вот так видит жена мужа наутро после попойки: голова на соседней подушке, туго натянута розовая кожа, вся в бисеринках пота, слезятся покрасневшие глаза.
— Глупо винить себя только из-за того, что министр заговорил с тобой, — пробормотал Вебер, снова облизывая губы и щуря глаза, словно ему мерещился нежный поцелуй.
— Я и не чувствую себя виноватым. Но я все думаю…
— Молчи, не говори! Не имею ни малейшего желания знать, — прервал его Вебер, усаживаясь и решительно отмахиваясь от неприятной темы. — Продолжай изводить свои карты, Фосс. На здоровье. Я тебе одно скажу. — Он снова придвинул свое лицо вплотную к лицу Фосса. — Еще до Рождества Паулюс займет Сталинград, а к весне мы все будем в Персии, нажремся шербету. Нефть будет наша, и пшеница будет наша. И как долго в таком случае продержится Москва?
— Румыны с фронта на Дону сообщают, что в их северо-западном секторе концентрируются значительные силы противника, — тяжело и невыразительно произнес Фосс.
Вебер выпрямился, поболтал ногами и снова из стороны в сторону помахал пухлой ручкой перед носом у Фосса.
— Румыны долбаные, — проворчал он. — Гуляш вместо мозгов.
— Это у венгров.
— Что — «у венгров»?
— Они едят гуляш.
— А не румыны? Что же они едят?
Фосс только плечами пожал.
— Вот беда, — вздохнул Вебер. — Стало быть, нам неизвестно, из чего состоят румынские мозги. Лично я полагаю, из йогурта. Или нет, постой… Из прокисшего йогурта.
— Господи, Вебер, как же ты надоел мне!
— Пошли выпьем?
— От тебя и так несет.
— Пошли! — Крепко обхватив Фосса за плечи, капитан протолкнул его перед собой в дверь, и в этот момент их щеки соприкоснулись — гротескная, противоестественная ласка.
Небрежным хлопком руки Вебер погасил свет. Накинув пальто, офицеры прошли в отведенные им помещения. Вебер свернул к себе в комнату, а Фосс, уединившись в своей спальне, призадумался над позицией в шахматной партии — они с отцом играли по переписке. Вебер ворвался в комнату торжествующий, с бутылкой шнапса в руках. Плюхнулся на кровать, поморщился, выдернул из-под ягодиц журнал.
— Это что еще за хрень?
— «Естественные науки».
— Физика, химия… — Вебер с отвращением пролистал несколько страниц. — Если уж говорить о естественных науках…
— Да-да, я наизусть знаю, что ты сейчас скажешь. Передай лучше мне шнапс, Вебер. И правда нужно выпить, пока я не рехнулся.
Вебер протянул ему бутылку, уронил влажную от пота голову на подушку Фосса, примял ее своей тупой, твердой башкой. Фосс отхлебнул глоток. Чистая, жгучая жидкость просочилась в желудок.
— Вот к чему эти твои естественные науки?! — не унимался Фосс.
— Они помогут нам выиграть войну.
— Так-так, продолжай.
— Обеспечат неисчерпаемый запас энергии.
— Еще что?
— Объяснят тайны жизни.
— Без этого я как-нибудь обойдусь. Я хочу прожить свою жизнь на свой лад и без всяких там правил.
— Так никто не живет, Вебер. Даже фюрер.
— Ладно, объясни, как твоя физика поможет нам выиграть войну.
— Ты что-нибудь слышал об атомной бомбе?
— Вроде бы Гейзенберг чуть не подорвался на такой в июне.
— Ага, и про Гейзенберга ты тоже слышал?
— Естественно, — издевательски протянул Вебер, стряхивая невидимую нитку с ширинки. — И про химика Отто Хана, а как же! Я ведь тоже прислушиваюсь порой, про что там болтают в коридоре.
— Ну так я не буду тебя зря утомлять.
— О чем все-таки речь? Об атомной бомбе?
— Смени тему, Вебер.
— Валяй, рассказывай. По пьянке я лучше понимаю.
— Хорошо. Берем расщепляемое вещество…
— Стоп, не понял.
— Помнишь, что говорил Гёте?
— Гёте! Черт! Он говорил что-то про атомную бомбу?
— Нет. Он говорил: «Что есть путь? Пути нет. Вперед, в неизведанное!»
— Занудный типчик! — осудил Вебер, выхватывая шнапс из рук Фосса. — Ты лучше начни сначала.
— Есть такое вещество, очень редкое, если набрать его достаточно много, получится критическая масса — заткнись и не перебивай, — и тогда происходит реакция, оно успевает разделиться восемьдесят раз — помолчи, Вебер, дай договорить до точки, — восемьдесят раз, прежде чем немыслимая жара попросту взорвет эту массу. Это значит…
— Наконец-то «значит»!
— Попробуй себе это представить: при каждом делении освобождается двести миллионов электронов. Огромное количество энергии, оно удваивается при каждом делении, и так восемьдесят раз, пока не прекратится цепная реакция. Как ты думаешь, что получится в результате?
— Самый сильный взрыв в истории человечества? Примерно так?
— Большой город можно уничтожить одной бомбой.
— Ты вроде говорил, вещество довольно редкое…
— Его получают из урана.
— Ага! — Вебер резко сел. — Йоахимсталь.
— Что такое?
— Крупнейший урановый рудник Европы. И находится он в Чехословакии… а Чехословакия принадлежит нам. — Произнося эти слова, Вебер с особой нежностью прижимал к себе бутылку шнапса.
— Есть месторождение и побольше — в Бельгийском Конго.
— Ага! И этот рудник тоже принадлежит нам, потому что…
— Да-да, Вебер, именно так, и все равно потребуется сложнейший химический процесс, чтобы получить из урана радиоактивное вещество. Сначала физики обнаружили уран двести тридцать пять, но его удается извлечь жалкие крупицы, этот изотоп мгновенно расщепляется. Потом один ученый, Карл Вайцзеккер, задумался: что же происходит со всеми нейтронами, которые возникают при распаде урана двести тридцать пять? Оказалось, часть нейтронов попадает в другой изотоп — уран двести тридцать восемь и тогда он превращается в уран двести тридцать девять, а уран двести тридцать девять при распаде превращается в новый элемент, его назвали экарений.[4]
— Фосс!
— Что?
— Ты меня до смерти заговорил. Выпей еще и попытайся проговорить все задом наперед. Может, тогда я что-нибудь пойму.
— Я тебя предупреждал: штука сложная, — повторил Фосс. — В общем, нашли способ получать достаточно «радиоактивного материала», чтобы построить атомный реактор с графитовыми стержнями. Там еще используется так называемая тяжелая вода, ее мы получали с норвежского завода «Норск гидро», пока англичане его не разбомбили.
— Про это я тоже что-то слышал, — заметил Вебер. — Выходит, англичанам известно, что мы делаем бомбу?
— Им известно, что мы знаем, как это делается, об этом пишут даже в научных журналах, которые ты разбросал по моей комнате. Но вот хватит ли у нас мощностей на такую бомбу? Это целое промышленное предприятие, строительство атомного реактора — только первый шаг.
— И сколько же этого дерьма — как его бишь, экаре… — пойдет на одну бомбу?
— Пара кило.
— Не так уж много, чтобы подорвать целый город!
— Подорвать — не совсем точное слово, — заметил Фосс. — Скорее, город испарится, вот что будет.
— Передай шнапс.
— Чтобы сделать бомбу, нужны годы.
— К тому времени мы будем по уши в шербете.
Вебер допил последний глоток и отправился спать. Фосс пока не ложился, он перечитал ту часть письма, которая была написана матерью: подробные сплетни о жизни родных и знакомых, смутно успокоительные здесь, на войне. Отец, генерал Генрих Фосс, следивший за войной со стороны, из навязанной ему отставки (он имел глупость выразить недовольство пресловутым «приказом о комиссарах», согласно которому все партизаны и евреи, попавшие в плен во время Восточной кампании, передавались в руки СС), ограничивался краткими приписками: гневные, несдержанные замечания да очередной шахматный ход. На сей раз ход сопровождался пометкой «шах» и словами: «Ты еще не понял, но я крепко держу тебя за глотку». Фосс покачал головой, подтащил к себе поближе стул с шахматной доской и, не задумываясь, сделал ход за отца, потом ответный ход, записал его на клочке бумаги и вложил записку в конверт, который собирался отправить утром.
В 10.00 19 ноября первое за день военное совещание шло полным ходом. Полководцы столпились над увеличенной картой Сталинграда и окрестностей. Город давно был разбомблен, уничтожен, но этих изменений карта не отражала. Аккуратно раскрашенные сектора, красные у русских, серые у немцев, вызывали в памяти схему почтовых округов мирного времени.
В 10.30 включились телеграфные аппараты, зазвонили телефоны. Генерал Цайтлер отлучился из штаба и вернулся с сообщением, что в 5.20 утра русские перешли в наступление. Он показал на карте, в каком месте русские танки прорвали оборону румын: они продвигались к юго-востоку, к реке Дон, по всему фронту завязались боевые действия, противник старался сдержать германские войска, чтобы те не пришли на помощь союзникам. На перехват русским двинулись немецкие танки. Все под контролем. Фосс переставил флажки на карте, и полководцы вновь занялись положением в Сталинграде, только Цайтлер все ощупывал рукой маленький флажок, означавший танковый корпус, и той же рукой проводил по жесткому, щетинистому подбородку.
На следующий день к обеду в Растенбург поступили новые сообщения о крупном прорыве русских, на этот раз к югу от Сталинграда. Поразительно, разведка даже не заметила, как русские успели сосредоточить столько танков и пехоты.
Снова развернули на столе карту Сталинграда.
Было очевидно: русские планируют полное окружение Шестой армии. Фосса поташнивало, он чувствовал глухую пустоту внутри, а Цайтлер неутомимо таскал его за собой: ему требовалась неиссякаемая память капитана. Фосс стоял рядом с Цайтлером, когда тот вел по телефону переговоры с фюрером, изрыгал информацию в надежде, что начальник штаба сумеет убедить Гитлера в безнадежности положения и Шестой армии дадут-таки приказ отступать. Фюрер большими шагами расхаживал по конференц-залу Бергхофа, проклинал славян и ударами кулака подчинял себе, сокрушал, добивал столы.
Воскресенье, 22 ноября, День мертвых, день поминовения усопших. Сразу после службы получено известие: две русские армии вот-вот встретятся, окружение, в сущности, завершено. Фюрер выехал из Бергхофа в Лейпциг, оттуда примчится в Растенбург.
Работы по горло: Фосс набрасывал черновики приказов, рассчитывал поэтапное отступление. На полпути к Лейпцигу фюрер остановил поезд и позвонил Цайтлеру: он категорически запрещает отступать!
Цайтлер велел Фоссу отдохнуть, отослал его. Спать капитан не мог, присел поразмыслить над шахматной партией, чтобы отвлечься. И только сейчас обнаружил свою ошибку, вернее, осознал, насколько сильна позиция отца. Попытался найти письмо с неправильным ходом, которое написал несколько дней назад, но выяснилось, что денщик уже отослал его. Фосс взял чистый лист бумаги и написал на нем одно-единственное слово: «Сдаюсь».
23 ноября фюрер прибыл в Растенбург. Это ободрило всех, нервы, взбудораженные успехами русских, успокоились. В долгие дни и недели, последовавшие за катастрофой, капитан Фосс созерцал постепенное преображение штаба в Растенбурге. Из военного учреждения «Вольфшанце» превратилось в башню колдуна. Отовсюду являлись генералы и маршалы, сбрасывали плащи и принимались творить чудеса перед остекленевшим взором господина. Многочисленные, до зубов вооруженные дивизии возникали неведомо откуда и стремительно мчались на юг, спасать Шестую армию. Потом, словно в мошеннической игре, эти войска так и не появлялись (под наперстком-то пусто), но находился другой маг, раздвигал шелковый занавес — вуаля! — целый воздушный флот летит к Сталинграду, сбрасывает провиант, боеприпасы, десантников, и вот уже полностью восстановившая свои силы Шестая армия берет Сталинград и прорывает кольцо, стяжав бессмертную славу, подобно легендарным тевтонским предкам-рыцарям. На арене Растенбурга собирались лучшие иллюзионисты той эпохи.
Так дело и шло, и ближе к Рождеству какая-то хворь угнездилась во внутренностях Фосса. Сообщения о людях, погибавших там, в степи, от холода и голода, и непрерывное цирковое шоу, в котором участвовали генералы всех видов войск, оказали странное действие на его кишки. Он мог пить только воду или шнапс и выкуривал полсотни сигарет в день. Синие глаза глубоко запали, мундир повис, как на скелете.
В середине декабря была сделана попытка прорваться на помощь Шестой армии с юга. Русские остановили атаку, в пух и прах разбили итальянцев, уничтожили транспортные самолеты. И все же фюрер запретил Шестой армии отступать. Его взгляд был неотрывно прикован к карте в поисках гениального решения.
На оперативных совещаниях то и дело воцарялось молчание — черное, страшное, сокрушительное. Фосс прислушивался к многозначительной тишине, всматривался в фокусы апостолов Генерального штаба, пресмыкавшихся у ног Гитлера и готовых сулить несбыточные чудеса ради одного благосклонного взгляда вождя. Фосс просился на фронт, Цайтлер отказал и при виде того, как под кожей лица молодого капитана проступают кости черепа, тоже перешел на сталинградскую диету. В Растенбурге их прозвали «ходячими трупами».
А позиция Шестой армии оставалась без изменений вплоть до нового, 1943 года. Фосс уже и сам чувствовал, как натянулась на скулах бледная истончившаяся кожа. Он валялся на кровати, курил, пил ужасный шнапс Вебера. На стуле перед ним лежали два письма; шахматная доска, на которой он отслеживал ходы в партии с отцом, давно была убрана. Они перестали играть с тех пор, как он сдался тогда, в ноябре. Два немногословных письма, от брата и отца, неразрешимая проблема. Помочь справиться с ней мог только полковник СС Бруно Вайсс.
Сталинград, Котел
1 января 1943 года
Дорогой Карл,
тебе лучше всех известно наше положение. Я очень благодарен тебе за попытку доставить нам сосиски и ветчину к Рождеству, но затея была обречена. Не знаю, удалось ли самолетам даже подняться в воздух. Мы тут мяса не видели уже много недель. Кребс и Штальшюс добыли сушеной ослятины, так что Новый год мы худо-бедно отпраздновали. И все же Рождество представляется мне лучшим, прекраснейшим из всего, что я видел за мою недолгую карьеру в армии. Трудно представить себе, какие доброта и нежность (да, нежность, я долго искал подходящее слово) открываются в людях в этих невыносимых условиях. Они дарили друг другу самое ценное, последнее свое достояние, а если им нечего было отдать, мастерили поделки из осколков металла, вырезали из подобранных в степи костей. Какое чудо — непомраченный дух человека! Глазер пытался снова запихать меня в госпиталь (я весь пожелтел, и ноги сильно опухли, не могу сам передвигаться), но я отказался. Из всех разновидностей ада эту мне хотелось бы видеть меньше всего. О том, что творится в наших госпиталях, я тебе не писал, но ты наверняка кое-что слышал.
Я прислушиваюсь к разговорам своих людей, вижу, как меняется их настроение. До Нового года они верили, что фюрер их спасет. Возможно, в глубине души надеются и сейчас, но вслух об этом не говорят. Мы смирились со своей судьбой, и — не удивляйся! — мы бодры и веселы, потому что, как ни дико это звучит в подобных обстоятельствах, мы — свободны.
Неизменно любящий тебя брат
Карл перечитывал это письмо снова и снова. Прежде его брат не увлекался тонкостями психологии, обнаружить великодушие человека перед лицом смерти для Юлиуса — откровение. Нестерпимо, омерзительно: чтобы спасти брата, придется подыгрывать Вайссу.
Берлин
2 января 1943 года
Дорогой Карл,
мы получили очередное письмо от Юлиуса. Его письма, в отличие от писем младших чинов, не подвергаются цензуре. Твоя мать не может их читать, хотя Юлиус в достаточно легком тоне пишет об этих ужасах. Он настолько приспособился к страшной ситуации, что уже не понимает: то, что ему кажется обыденным, мы в Берлине воспринимаем как чудовищный кошмар. Я обращаюсь к тебе с трудной просьбой, обращаюсь только потому, что и раньше видел бессмысленность Великой Войны. Я поступаю вопреки инстинкту и привычкам офицера, но заклинаю тебя: сделай все возможное, чтобы вытащить брата из Котла. Я знаю, что прошу запретного, прошу невозможного, но все же вынужден просить тебя ради твоей матери и ради меня самого.
Фосс откинулся на кровать, уперся сапогами в металлические прутья и уронил письма на грудь, на выступающие ребра. Прикурил сигарету от еще дымившегося окурка. Он понимал, случись с Юлиусом беда, и семье конец. С тех пор как отца отставили, все свои честолюбивые надежды он возложил на первенца. Со смертью Юлиуса во имя славной победы отец, вероятно, еще смог бы смириться, но гибель сына там, в Котле, на полпути к жалкой капитуляции — нет, этого он не стерпит.
Сбросив ноги с кровати, Фосс распластал на стуле чистый лист и принялся писать. Лучше бы попросить о такой услуге генерала Цайтлера, но сумеет ли тот помочь? Нет, полковник СС Вайсс — единственный человек, с которым он может иметь дело, если это вообще возможно — иметь дело с ребятами из СС.
Он писал неразборчивым, тонким, как паутина, почерком — мозг Карла всегда работал быстрее, чем его рука. Смял черновик и начал сначала. Второй набросок постигла та же участь. Он сам не понимал, чего нужно добиваться. Надо спасти брата, да, безусловно, однако — на каких условиях? И не так-то легко провести Юлиуса теперь, когда его мысль столь изощрилась, просветленная страданиями.
Растенбург
5 января 1943 года
Дорогой Юлиус,
офицер, который вручит тебе это письмо, вывезет тебя из Котла, а затем мы сможем переправить тебя в берлинский госпиталь. Тебе придется принять трудное, страшное решение. Если ты останешься, то разобьешь сердце нашей матери и — ты знаешь, это правда! — убьешь отца. Ты — первенец, тебе он всегда отдавал предпочтение, с тобой связывал все надежды, и, с тех пор как он вынужден был уйти в отставку, ты сделался для него единственным источником жизненных сил. Если тебя не станет, жизнь его утратит всякий смысл.
Если ты сейчас покинешь армию, твои люди не станут винить тебя. Другое дело, что ты сам будешь себя упрекать, ты понесешь бремя выжившего, бремя избранного. Решать только тебе, но твоя душевная рана, думается, из тех, что со временем залечиваются, а наш отец не исцелится.
Поверить не могу, что решился возложить весь груз выбора и ответственности на тебя в твоих и без того отчаянных обстоятельствах. Я пытался написать это письмо по-другому, чтобы оно стало истинным искушением святого Юлиуса, но к чему приукрашивать? Трудный, жестокий выбор. Одно могу сказать: что бы ты ни решил, ты всегда остаешься моим любимым братом, лучшим человеком на свете.
Фосс застегнул мундир, накинул шинель и вышел на морозный воздух. Порой он оскальзывался, сапоги скрипели на жесткой, промороженной почве. Пройдя в Закрытую зону I, Фосс прямиком направился к штабу подразделения СС, где неотлучно и неумолимо пребывал полковник Вайсс. Офицеры с удивлением смотрели ему вслед: ни одна живая душа не входила по доброй воле в этот штаб, ни у кого не возникало желания пообщаться с полковником СС Вайссом. Фосса тут же провели к полковнику. Вайсс восседал за массивным столом, на его лице тоже проступило удивление. Кожа, неправдоподобно белая на фоне черного мундира, слегка порозовела, а шрам от глаза и до скулы налился алой кровью. Страх ударил Фосса в живот, срикошетил, попытался вырваться наружу.
— Чем могу служить, капитан Фосс?
— По личному делу, полковник.
— По личному? — Вайсс как будто не поверил своим ушам: кому взбредет в голову обращаться к нему с личными вопросами?
— Мне представляется, в феврале прошлого года мы достигли полного взаимопонимания, вот почему я осмеливаюсь обратиться к вам с личной просьбой.
— Сядьте! — словно псу, скомандовал Вайсс. — Вид у вас больной, капитан.
— Аппетит пропал, — ответил Фосс и поспешил опуститься на стул: колени дрожали. — Знаете… положение Шестой армии… мы все переживаем…
— Фюрер решит эту проблему. Победа будет за нами, капитан. Вот увидите, — проговорил Вайсс, искоса поглядывая на Фосса и пытаясь разгадать не только смысл, но и подтекст его слов.
— Мой брат там, в Котле, герр полковник. Он тяжело болен.
— Кажется, его перевели в госпиталь на лечение?
— Да, его отправили в госпиталь, но он в таком состоянии, что лечение в полевых условиях не помогло. Он просил позволения вернуться к своим людям. Полагаю, вылечить его можно только в настоящем госпитале, за пределами Котла.
Вайсс промолчал. Повел пальцами по изуродованной шрамом щеке. Ухоженные, блестящие ногти — полковнику, безусловно, не приходилось питаться сушеной ослятиной — уродовали синюшные пятна возле лунок.
— Где вы размещаетесь, капитан? — спросил он после затянувшейся паузы.
Вопрос застал Фосса врасплох. В первую минуту он не мог сообразить, где же он размещается. Какие-то числа вспыхивали в мозгу.
— Зона три, эс четыре, — пробормотал он.
— Ах да, по соседству с капитаном Вебером, — подхватил Вайсс с такой готовностью, что сомнений не оставалось: он заранее знал ответ.
Спинка стула больно впивалась в тощие ребра Фосса. Он уже понял: в мире полковника Вайсса нельзя рассчитывать на заработанные ранее очки, каждый раз приходится платить заново.
— Капитан Вебер довольно-таки неосторожный человек, верно, Фосс?
— В каком смысле, майн герр?
— Пьет, болтает, повсюду сует свой нос.
— Сует нос?
— Любопытствует, — уточнил Вайсс. — Я так понимаю, с первыми двумя утверждениями вы не спорите?
— Прошу прощения, герр полковник, но, как мне кажется, менее любознательного человека, чем капитан Вебер, трудно себе представить. Он полностью сосредоточен на своей работе и ничем более не интересуется, — заверил Фосс. — Что касается пьянства… А кто сейчас не пьет?
— А что касается болтовни? — поднажал Вайсс.
— С кем же ему тут болтать?
— Вы не бывали в городе вместе с капитаном Вебером?
Фосс растерялся. Он понятия не имел о вылазках Вебера.
Вайсс побарабанил пальцами по столу, выбил торжествующую дробь.
— Вебер занимает весьма деликатную позицию — здесь, в штабе, в средоточии всех дел, — продолжал он. — О чем вы с ним рассуждаете, когда пьете вместе?
Не следовало выдавать свою растерянность перед всеведением СС, но Фосс ничего не мог с собой поделать. Адреналин разошелся по венам, паника сжала горло.
— Да ни о чем таком…
— Поподробнее.
— Иногда он просит, чтобы я что-то ему растолковал.
— Что именно? Как играть в шахматы?
— Шахматы он терпеть не может.
— Так что же?
— Физику. До призыва я учился в Гейдельберге.
— Физику?! — переспросил Вайсс, и страшные глаза вспыхнули.
Фосс расслышал его интонацию, притворную небрежность в голосе и понял, что ступил на опасную почву, на минное поле.
— Вечера здесь, в Растенбурге, длинные, — попытался вывернуться он. — Вебер меня подначивает, говорит, на черта мне знать физику и прочие естественные науки, лучше заняться чем-то естественным… ну, вы же понимаете, женщинами.
— Женщинами, — повторил Вайсс и засмеялся, но веселья в этом смехе было мало.
— Да он не любопытствует, больше от скуки, — попытался уточнить Фосс, но полковник уже не слушал.
— Значит, вы хотите вытащить брата из Котла? — Резкая перемена темы оставила у Фосса неприятное впечатление, будто он выдал в разговоре нечто важное и сам о том не догадывается. — Что ж, ввиду нашего прежнего взаимопонимания полагаю, что смогу помочь вам. У вас есть точные данные?
Фосс передал письмо от Юлиуса, напрасно пытаясь угадать: неужто та кроха информации, которую он сообщил о Вебере, для параноидального Вайсса оказалась целым скелетом, который не замедлит обрасти плотью?
— Будьте спокойны, — завершил разговор Вайсс, — мы вытащим его. И я надеюсь, что наше особое взаимопонимание еще более возрастет, капитан Фосс!
Но Вайсс так больше и не вызвал его к себе, а сам Фосс старался не попадаться лишний раз на глаза полковнику. Отцу он написал коротко, сообщил, что пытается вытащить Юлиуса из Котла под Сталинградом. Скоро он надеется услышать благоприятные новости, однако на это потребуется время, отец сам понимает, какой хаос царит в окружении. С Вебером он больше не общался, часами играл сам с собой в шахматы и почему-то каждый раз проигрывал.
Неделю спустя на встречу в оперативном штабе собрались все старшие офицеры. Этот день решил судьбу Карла Фосса. С фронта прибыл капитан с докладом об истинном положении дел в Котле. Фосс проскользнул в комнату вовремя: гонец повествовал о том, как люди питаются конским мясом, запивая его талой водой, а в них при этом кровавыми вампирами впиваются тысячи вшей; о повальной желтухе, от которой ноги и руки распухают в три обхвата; о том, как каждый день сотни, если не тысячи солдат умирают от голода и беспощадного мороза; как раненые лежат под открытым небом, их вытекшая кровь превращается в красный лед, а мертвые остаются без погребения, поскольку нечем долбить твердую словно камень землю. Фюрер слушал молча, ссутулив плечи, опустив тяжелые веки.
И — момент истины.
Капитан подводил итоги: силы подразделений, попавших в Котел, исчерпаны, извне подкреплений не будет. Фюрер кивнул. Замедленным движением развернулся к карте, обхватил пальцами подбородок. Другая рука, чуть подрагивая, приподнялась. Капитан смолк на полуслове: фюрер выровнял накренившийся значок и пустился толковать о танковой дивизии СС, находившейся в трех неделях пути от Сталинграда. Капитан заговорил снова, машинально воспроизводя затверженную наизусть речь, но его уже не слушали. Речь утратила смысл, предлоги и союзы выпали, глаголы обратились в свою противоположность, существительных никто не понимал.
И снова молчание. Проскрипели сапоги капитана — закончив доклад, офицер отошел, уступая место старшим. Гитлер обвел взглядом своих генералов, глаза его молили, яростный красный цвет, оккупировавший карту, зловещим отсветом ложился на его лицо. Фельдмаршал Кейтель с лицом, перекошенным судорогой восторга, выскочил вперед, грохнул сапогами и в мертвой тишине проревел:
— Мой фюрер, мы отстоим Сталинград!
На следующий день Фосс впервые нормально позавтракал. По дороге в оперативный штаб его окликнули, просили зайти в Закрытую зону I. Он снова уселся на жесткий стул напротив Вайсса. Полковник перегнулся через стол и протянул Фоссу конверт. Его последнее письмо Юлиусу, так и не прочитанное, и к нему записка:
Сталинград, Котел
12 января 1943 года
Уважаемый капитан Фосс,
сегодня к нам прибыл офицер, чтобы вывезти вашего брата из Котла. На мою долю выпал печальный долг сообщить вам, что майор Юлиус Фосс умер 10 января. Мы, его солдаты, хотим уверить вас, что наш майор ушел из жизни с таким же мужеством, с каким терпел ее страдания. Он не думал о себе, все его мысли и заботы были о вверенных ему людях…
Фосс не смог дочитать до конца. Он сложил и свое письмо, и солдатскую записку обратно в конверт, отдал честь полковнику СС и вернулся в главное здание. Там он опрометью кинулся в туалет и в муках расстался с первым завтраком, который позволил себе за много недель.
Известие об окончательном разгроме Шестой армии достигло его в тот же день словно с огромного расстояния. Слова напрасно пытались проникнуть в его мозг, будто в сознание больного ребенка. Все это происходит на самом деле или нет?
Дела валились из рук, он рано закончил работу. Всех сотрудников оперативного штаба придавил неотвратимый рок; генералы собрались возле карты, как в почетном карауле у гроба. Фосс постоял и побрел к себе. По дорогое постучался в соседнюю дверь, к Веберу. Открыл незнакомый офицер.
— Где Вебер? — спросил Фосс.
Незнакомец понятия не имел. Фосс заглянул в другую комнату, обнаружил там еще одного капитана, тот курил, сидя на кровати.
— Где Вебер? — повторил Фосс.
Капитан приспустил уголки губ, покачал головой.
— Нарушение правил безопасности, что-то в этом роде. Вчера его забрали. Я ничего не знаю, можете и не спрашивать. В этой… обстановке… лучше не знать, — намекнул капитан, а Фосс все не трогался с места, упорно таращился на него, так что капитану пришлось добавить к своим словам еще крупицу информации: — Тут ходят кое-какие слухи… Лично я ни за что бы не поверил, да и вы тоже, если знали Вебера…
Фосс упорно молчал, и капитан, не зная уж, что делать, поднялся с места и подошел к двери, вплотную к нему.
— Я знал Вебера, — пробормотал Фосс, понимая, что ничего-то он не знал.
— Его застукали в кровати с мальчишкой — рассыльным мясника.
Вернувшись к себе, Фосс написал родителям. Письмо вконец опустошило его, руки тяжело и безнадежно повисли вдоль тела. Он рано лег в постель и проспал до утра, хотя дважды просыпался, и лицо его было влажно от слез. Утром его разбудил ординарец с приказом от генерала Цайтлера явиться немедленно.
Цайтлер заботливо усадил его, сам, против обыкновения, сел напротив, перегнулся к нему через стол, даже разрешил курить. Добрый дедушка, а не строгий начальник.
— Плохие новости, — сказал он, машинально поглаживая ляжку. — Печальные новости. Ваш отец умер вчера вечером…
Фосс уперся взглядом в левое плечо Цайтлера. В ушах шумело так, что больше он ничего не расслышал, в сознание вплыли лишь слова «отпуск по семейным обстоятельствам». К полудню он уже стоял освещенный мертвенным зимним светом у железнодорожных путей. Серый мешок с одеждой у ног, рядом — небольшой коричневый чемоданчик. На горизонте чернела кромка далеких сосен. Берлинский поезд отправлялся в час пополудни, и, хотя Фосс ехал навстречу безысходному горю матери, в глубине души он чувствовал: для него наступил рассвет, новое начало. Какие возможности откроются перед ним, стоит лишь покинуть заколдованный мир, волчье логово — «Вольфшанце»?
17 января 1943 года, дом Фосса, Берлин-Шлахтензее
— Нет-нет, к нам прислали офицера, — рассказывала фрау Фосс. — Полковника Линге, ты же его помнишь, старый друг твоего отца, тоже в отставке, хороший человек, не такой формальный, как все они, разумный чуткий человек, он понимает, что не все люди одинаковы, умеет найти подход, не то что большинство военных. Конечно, как только твой отец увидел Линге, он сразу догадался, в чем дело. Но, понимаешь… — И мать беспомощно заморгала, не справляясь со слезами, они катились по ее щекам быстрее, чем она успевала отирать их скомканным платком, обшитым порванным кружевом.
Подавшись вперед, Карл придержал ее руку. Совсем не такой помнил он руку матери, не такой костлявой, изношенной, с проступившими голубыми жилками. Как быстро горе высасывает ее: три дня без пищи, три ночи без сна, мысли бесконечно, безостановочно кружат по спирали вокруг одного и того же черного неподвижного центра. Ее сокрушило нечто более сильное, чем тяжкий недуг; ведь организм продолжает сопротивляться и в болезни, а у матери скорбь подавила инстинкт борьбы за жизнь. Не было стимула бороться. Она уже сдалась. Разум, лишенный прежнего смысла и цели в жизни, вымещает свою утрату на теле, изводит его. Карл крепко сжал руку матери, словно пытаясь передать ей свою молодость, неугасшую надежду.
— Это было неправильно. — Мать старалась строить фразы так, чтобы не сказать «он», «отец был неправ». — Не следовало возлагать такие надежды на твое письмо. Я-то поначалу не очень и надеялась, но он буквально заразил меня… Весь день безвылазно сидел дома и говорил, говорил только об этом, пока мы оба не превратились в свечки на окне — ждали, горели!
Она высморкалась и прерывисто, глубоко вздохнула.
— Ждали — и дождались полковника Линге. Они с отцом ушли в кабинет. Довольно долго разговаривали там, потом отец проводил полковника. Пришел сюда, в гостиную, выглядел как будто спокойным. Он сказал мне, что Юлиус умер, что полковник Линге рассказывал о нем много хорошего, просто героического. Затем отец вернулся в кабинет, заперся там. Я поначалу не очень испугалась. Теперь-то я понимаю, почему он был так спокоен: уже все решил. Я просидела тут одна до самой ночи и пошла в постель, по дороге постучала в его дверь. Он велел мне ложиться, обещал прийти позднее. И пришел, очень поздно, часа в два или в три. Лег и уснул, или не уснул, но лежал тихо, даже не шелохнулся. Поднялся, когда я еще спала. Дождался меня в кухне и сказал, что пойдет к доктору Шульцу. Я потом спрашивала доктора Шульца, отец действительно зашел к нему. Просил выписать успокоительное. Доктор Шульц был к нему очень внимателен, порекомендовал какие-то травяные настои, измерил давление — оказалось высокое, но не то чтоб зашкаливало. Доктор Шульц даже спросил его: «Вы же не собираетесь поступить опрометчиво, генерал?» Твой отец сказал в ответ: «Кто? Я? Нет, что вы, зачем же я, по-вашему, пришел сюда?» — и с тем ушел. Он поехал в Гавель, проехал Ванзее насквозь, припарковал машину, прошелся по берегу озера, выбрал место и выстрелил в себя.
Это она рассказывала уже без слез. Откинулась на спинку дивана, дышала ровно, смотрела прямо перед собой, упираясь взглядом в ближний горизонт своих мыслей, примерно таких: он убил себя не в кабинете, не в автомобиле, чтобы не причинять лишних хлопот близким, оставался как всегда внимателен к заботам других людей. Он вышел на мороз, на холодную, окаменевшую землю, направил дуло не в висок, а в сердце — сердце подвело его — и выстрелил дважды. Тело осталось лежать там, у берега озера, оно совсем окоченело, пока его нашли: в эту пору года, с ранними пронизывающими вечерами, случайных прохожих возле озера не бывает. В ту ночь, когда он не вернулся домой, фрау Фосс как будто слегка помешалась. Ненадолго заснула, а утром увидела, что весь садовый инвентарь сложен в кухне. Когда она успела его принести, зачем? Она очнулась, пульс ее сына бился о ее пульс.
— Письма лежат на его столе, — завершила она рассказ. — Одно для тебя. Прочти его, потом еще поговорим. Подбрось угля в камин. Конечно, уголь нынче дорог, но я так замерзла сегодня! Бывают такие дни, прямо до костей пробирает.
Карл послушно добавил угля и подержал ладони перед огнем, согревая их. Он пошел в кабинет, и шаги офицерских сапог громко отдавались на деревянном полу коридора, как, бывало, отдавались шаги отца, так что они с Юлиусом со второго этажа дома могли следить за его перемещениями. С каждым годом все громче — отец набирал вес.
Он взял со стола письмо и опустился в кожаное кресло у окна, сквозь которое еще сочился бледный предвечерний свет.
Берлин-Шлахтензее
14 января 1943 года
Дорогой Карл,
мое решение подводит итог целому ряду событий моей жизни. Это решение обусловлено моим пониманием этих событий, и ты тут непричастен. Я знаю, ты сделал все возможное, чтобы вытащить Юлиуса из окружения, а он, как всегда, так небрежно и просто писал нам о своей болезни, что мы даже не догадывались, насколько близка смерть. И твоя мама тоже ничем не провинилась передо мной. Она очень устала, а в последние два года жизнь со мной стала еще труднее, чем была раньше.
Эти два года я прожил в глухом отчаянии, и не только потому, что внезапно и несправедливо оборвалась моя карьера, но и потому, что бессилен предотвратить те страшные последствия, которые, боюсь, обрушатся на Германию из-за этой агрессии, приобретшей в последние три года безумный размах.
Пойми меня правильно. Как ты знаешь, я поначалу принял Гитлера с энтузиазмом. Он вернул немцам веру в себя, которую мы утратили после первой, проигранной войны. Я сам уговорил Юлиуса вступить не только в армию, но и в партию. Как и все мы, я многого ждал, на многое надеялся. Но «приказ о комиссарах», внедрению которого я противился изо всех сил, стал последней каплей. В Германии произошли определенные события и будут еще происходить и в Германии, и во всей Европе, до тех пор пока власть принадлежит национал-социалистам. Ты знаешь, о каких событиях я говорю. Творятся ужасные вещи. Настолько ужасные, что в них почти невозможно поверить. Я пытался воспротивиться «приказу о комиссарах», потому что он вовлекал армию в эти действия — не военные, а политические, темные, бесчеловечные. Я пытался воспротивиться, потерпел поражение и сполна уплатил цену — малую цену по сравнению с проклятием и осуждением, которые ожидают германскую армию, замаранную участием в этих злодействах. Если мы проиграем вторую войну, а к тому, видно, идет дело, учитывая, как мы растянули свои силы по стольким фронтам, если гибель Шестой армии — начало всеобщей катастрофы, то наших офицеров ждет такое же воздаяние, как негодяев и палачей из СС. «Приказ о комиссарах» замарал нас всех.
Вот где источник моего отчаяния, вот почему я удалился с поля боя и жил эти два года с ощущением своей беспомощности и никчемности. Когда же к беспринципности присоединилась еще и очевидная неспособность руководства решать проблемы растянутого фронта и окруженных армий, я осознал, что с нами покончено, военная логика не работает более. Смирившись с «приказом о комиссарах», мы пожертвовали не только своей честью, вместе с честью было отдано все, что составляет воинскую доблесть и ремесло. Наши генералы утратили мужество, нами командует фельдфебель. И я не могу перенести, что этот всеобщий кошмар привел к смерти моего первенца. Я уже не так молод, будущее простирается передо мной как пустыня, от моей веры и убеждений остались лишь руины. Все погибло, все, за что я боролся, что любил, во что верил.
У меня к тебе две просьбы. На мои похороны явится майор Манфред Гислер, офицер абвера. Если ты разделяешь убеждения, которые я высказал в начале этого письма, поговори с ним. Если нет, говорить с ним не стоит. Выбор за тобой.
И второе: мое тело будет кремировано, и я хочу, чтобы ты развеял прах на кладбище в Ванзее, над могилой Розмари Хауссер (1888–1905).
Желаю тебе прожить полезную и счастливую жизнь. Верю и надеюсь, что когда-нибудь, в мирные времена, ты сможешь вернуться к своим ученым занятиям.
P.S. Непременно уничтожь это письмо после прочтения. Сохранив его, ты подвергнешь опасности самого себя, свою мать и майора Гислера. Если мой прогноз об исходе войны окажется верным, ты еще увидишь, как будут карать за подобные мысли, тем более изложенные письменно.
Перечитав письмо, Карл сжег его на каминной решетке. Ленивый, зеленоватого оттенка огонь пожрал бумагу, превратил ее в черный прах. Карл вновь опустился в кресло у окна, он сидел неподвижно, более всего потрясенный тем, что отец впервые позволил ему заглянуть в свою душу. Он сидел, пока не собрался с мыслями: перед матерью он хотел предстать сосредоточенным и спокойным. В нем бушевали гнев и скорбь, а эти две эмоции плохо уживаются вместе.
Он вышел к матери, и ему бросилось в глаза, что она так и не переменила позу. В скудном свете он отчетливо увидел, как просвечивает кожа ее черепа под легким пухом седых волос. Никогда прежде он этого не замечал.
— Итак, — заговорила она, не дав ему даже присесть, — теперь ты знаешь об этой девушке.
— Он просил меня развеять его прах над ее могилой.
Мать кивнула и глянула через плечо, как будто ей послышались чьи-то шаги на пороге. Свет упал на ее лицо: ни печали, ни протеста, спокойное приятие.
— Она была дочерью офицера. Он полюбил ее, а вскоре она умерла. Мне кажется, они и знакомы-то были всего неделю.
— Неделю? — переспросил Фосс. — И он рассказал тебе о ней?
— Он рассказал мне о своей первой любви. Твой отец был безукоризненно честным человеком, неспособным что-то скрывать и умалчивать. Его сестра дополнила его рассказ кое-какими деталями.
— Но ты стала его женой, всю жизнь прожила с ним… Нет, этого я делать не стану!
— Сделаешь, Карл. Сделаешь. Раз он этого хотел, я принимаю его волю. Ты представь себе это так: твой отец любил идею, вернее, идеал, не тронутый, не оскверненный грязью повседневной жизни. Самая чистая любовь, какая только бывает на земле. Совершенство, — недоумевающе пожала она плечами. — После всего, через что прошел твой отец, как же не дать ему упокоиться рядом с его идеалом, с той мечтой о покое и мире, каких он не имел в этой жизни.
Похороны состоялись три дня спустя. Людей пришло немного, друзья отца по большей части воевали, кто на одном фронте, кто на другом. Фрау Фосс пригласила всех на чай к себе домой, и среди тех, кто принял ее приглашение, оказался майор Гислер. После чая Карл отвел его в кабинет отца, чтобы поговорить наедине.
Фосс попытался передать майору содержание отцовского письма, но Гислер жестом остановил его, прошел к телефону, проследил шнур до розетки и выдернул вилку. После этого майор уселся в то самое кожаное кресло у окна и сложил руки на груди. Фосс сказал, что хочет серьезно поговорить с ним. Гислер не отвечал, он поднес палец ко рту и задумчиво грыз костяшку. За исключением суставов пальцев все его тело, кажется, было покрыто густой порослью волос. Темный, грозный, нависал он в кресле, широкие черные брови сошлись на переносице. Большой рот с полными губами казался неожиданно чувственным, а щеки, чисто выбритые с утра, уже заметала щетина.
— Я понимаю, вам нужно навести обо мне справки прежде, чем мы сможем поговорить, — продолжал Фосс.
— Мы уже навели справки, — перебил его Гислер.
Фосс призадумался:
— В Растенбурге?
— Нам известна, к примеру, ваша реакция на смерть рейхсминистра Тодта, — сказал Гислер. — Известно, как вы были… разочарованы бессмысленной гибелью людей под Сталинградом. К тому же ваша родословная…
Нахмурившись, Фосс приводил мысли в порядок.
— Кто же? Вебер?
Гислер на миг распахнул ладонь и снова сплел пальцы.
— Вебер исчез, — вспомнил Фосс. — Что с ним произошло?
— Мы не знали, что он — гомосексуалист. Есть такие вещи, о которых не узнаешь заранее, как глубоко ни копай.
— И где же он теперь?
— Вебер навлек на себя серьезные неприятности. Очень серьезные, — подчеркнул Гислер. — Он вел себя безответственно в таком месте, где ищут — и находят — козлов отпущения.
— Такая обстановка… он не выдержал…
— Мог бы удовольствоваться шнапсом.
— Почем вы знаете, что я не гомосексуалист?
Гислер пристально посмотрел на него, чувственный рот на этот раз показался Фоссу довольно-таки хищным.
— Вебер! — ответил наконец майор таким тоном, как если бы предпочитал получать свои сведения из более надежного источника.
— Ну да, кому и знать, как не ему, хотя — поди разберись. Женщин в Растенбурге мало, а те, что есть… — Фосс прервался, сбитый с толку неожиданным направлением беседы. Меньше всего он хотел копаться в грязном белье. Он приготовился идти на подвиг, а они тут обсуждают сексуальные пристрастия.
Гислеру такого ответа было достаточно, и он тоже не настаивал на продолжении беседы. Майор сообщил Фоссу адрес виллы в Гатове, назначил встречу на следующий день и поднялся. Мужчины пожали друг другу руки, и Гислер задержал его ладонь в своей. На миг Фоссу почудилось, что то была окончательная проверка на гомосексуальность, но нет, то было братское рукопожатие. Он принят.
— Вебер ничего не скажет, — посулил майор. — Если повезет, он выживет, но в Растенбург не вернется, это исключено. Подумайте хорошенько, прежде чем явиться завтра в Гатов. Не так-то легко быть врагом государства — не народа, вы же понимаете, но государства, такого, какое мы сейчас имеем. Это опасная, одинокая жизнь. Каждый день, год за годом, вам придется лгать своим коллегам. Друзей у вас не будет, друзьями обзаводиться опасно. Вам потребуются крепкие нервы, чтобы выполнять эту работу, не столько ум, сколько жесткая логика и твердость души и еще некоторые качества, которых может у вас не оказаться. Никто не осудит вас, если вы не приедете завтра в Гатов. Мы пойдем дальше, каждый своим путем, и все вместе будем молиться за Германию.
В ту ночь Фосс спал плохо, он вновь и вновь перебирал свои слова и поступки, пытаясь понять, сколь велика его вина в участи Вебера. К четырем утра, в тот час, когда сводят счеты, отец и мать, Юлиус и Вебер окончательно заполонили его разум, и тут-то его посетило внезапное откровение: он осознал власть слова, могущество человеческой речи. Едва слово сказано, воротить его нельзя и все меняется. Никто не заставлял отца рассказывать матери о Розмари Хауссер, но он сделал это, а в результате — непреодолимое отчуждение, неизгладимое разочарование, с каким его мать прожила жизнь. Всего несколько слов, одна или две фразы, одно имя. И сам Фосс теперь понимал, что в том роковом разговоре с Вайссом не слово «физика» или «естественные науки» насторожило полковника, а эпитет «естественный» применительно к женщинам. Фосс не был готов к такому повороту разговора, он выболтал лишнее и подтвердил уже сложившееся подозрение. Когда говоришь с кем-то, размышлял Фосс, ты не знаешь, что уже известно собеседнику, что он думает, какое мнение сложилось у него заранее, а потому случайное слово приобретает несоразмерный смысл. Подумав так, он перестал метаться по кровати. Нет, не он скормил Вебера людоедам, разве что подал Вайссу нож и вилку.
На следующий день Фосс отправился в Гатов, нервничая, как перед визитом к врачу: а вдруг не слишком беспокоивший симптом окажется предвестием смертельной болезни. Дверь открыла экономка, провела его в заставленную книгами комнату в дальней части дома и принесла настоящий кофе с домашним печеньем. Гислер привел на встречу высокого человека с военной выправкой, хотя и одетого в гражданский двубортный пиджак. Человек был лыс, лишь с боков да на темени уцелели короткие темные волосы. Очки в золотой оправе, отметил Фосс. Имени этого человека ему не суждено было узнать, хотя Фосса Гислер ему представил.
Они поговорили об учебе Фосса в Гейдельберге, о последних открытиях физиков. Человек в штатском понимал, о чем речь; не ученый, это ясно, однако основы он знал. В отличие от Вебера термины вроде «радиоактивное вещество», «критическая масса», «цепная реакция» и «атомный реактор» не были для него китайской грамотой.
От физики разговор перешел на русских. Фосс признался, что испытывает страх перед ними:
— Разве они простят нас после всего, что мы натворили? Мы нарушили мирный договор, вторглись на их землю, жестоко обращались с населением. Теперь, когда мы потерпели поражение под Сталинградом, они соберутся с силами и погонят нас прочь. Если им это удастся, вряд ли они остановятся, пока не дойдут до Берлина. И тогда они разделаются с нами.
— Значит, вы бы сочли правильным заключить сепаратный договор с союзниками?
— Безусловно, если мы не хотим, чтобы вся Германия или по меньшей мере какая-то ее часть была поглощена Советским Союзом. Быть может, удастся убедить союзников в том, что в стратегической перспективе главный враг для них не мы, и тогда…
Человек в очках приподнял руку.
— Будем действовать поэтапно, — уверенно распорядился он. — Во-первых, позаботимся о том, чтобы вам не пришлось возвращаться в Растенбург. Вам понадобится специальная подготовка. Штаб абвера и Ставка верховного главнокомандующего переехали на юг, в Цоссен, так что теперь нас по грехам нашим заткнули в цементную крепость под названием «Майбах-2». Вы проведете там несколько месяцев на обучении. Вам предстоит совершенно иная работа, это не военная разведка, к которой вы привыкли: нужно собирать информацию, руководить агентами. Затем мы перебросим вас в Париж, а оттуда попробуем перевести в Лиссабон.
— В Лиссабон?
— Единственное место в Европе, где мы можем свободно общаться с союзниками.
Пока Фосс проходил обучение в Цоссене, он жил с матерью, и она смотрела за ним, как будто он снова стал школьником. Это было хорошо, утешительно для них обоих. Тем тяжелее вышло расставание, когда в июне Фосса направили во Францию.
Восемь месяцев он отслужил во французской штаб-квартире абвера на авеню Фош, 82. Он знал теперь грозную силу слова и видел, какая участь постигает людей, еще не научившихся бояться слов.
Французов и англичан, женщин и мужчин хватали, бросали в концентрационные лагеря, пытали и казнили — в большинстве случаев по вымышленным обвинениям. Абвер и находившееся по соседству гестапо упоенно вели радиоигры. И уж в чем тут было дело, в наивности союзников или же в хитрости немцев, сумевших проникнуть в разведку противника на самом высоком уровне, в точности Фосс так и не выяснил, но так или иначе им удалось затеять смертоносную «игру». Как только радист союзников попадал в руки немцам и у него удавалось вырвать позывные и пароль, его место занимал абверовец, который и продолжал переговоры с Лондоном. Позднее союзники в целях безопасности ввели двойной пароль, однако, если радист пользовался только одним, та сторона попросту напоминала ему про второй пароль и велела продолжать как ни в чем не бывало. Пленный радист, сбитый с толку и обозленный на свое глупое начальство, вскоре выдавал также второй, засекреченный пароль, и абверовцы вели свои передачи, заманивая вражеских агентов на туманные поля Франции, прямо в руки оккупационным силам. Позывные этих агентов затем использовались для создания фиктивных сетей во главе с абвером и гестапо, которые скармливали союзникам дезинформацию в огромных количествах. На оперативных совещаниях английских и французских агентов, как правило, присутствовали абверовцы под именами захваченных агентов.
Для правдоподобия Фоссу приходилось инсценировать аресты на улицах в присутствии свидетелей.
Работа разведчика почти полностью сводилась к притворству и миражам. Ничего подлинного. Он начал понимать, что разведка основана на неудержимом воображении самих разведчиков и, как это было с радиоиграми, на тупом доверии противной стороны к технике. Ужасное открытие, столь же пугающее, как мысль, будто первоосновы физики и математики были заблуждением и целые отрасли науки выросли из лжи, так что все ее открытия — неправда, все достижения — лишь видимость.
Усвоил Фосс и еще один урок: в этом мире нельзя себе позволить влюбляться. Никто не предавал быстрее и охотнее, чем любовники. Их даже пытать не требовалось, при всей любви гестапо к этому простому приему. Достаточно было шепнуть одному из парочки, что другой изменил, и это срабатывало так же безотказно, как жуткие инструменты палачей. Мысль о предательстве любимого человека терзает мозг и играет с ним странные штуки. В одиночной камере неизбежно пробуждается ревность. Во тьме без собеседника инфицированный мозг создает чересчур правдоподобные образы, которые сперва лишают арестанта мужества, а затем приводят его в ярость и оставляют опустошенным. Лишь желание отомстить придает ему новых сил, и ради мести он уничтожает не только изменника или изменницу, но и всех, кто был с ними связан.
Отказ от любви не подразумевал, что Фосс станет хранить в Париже целомудрие — это было бы нелепо, да и Гислеру требовалось кое-что доказать, — но дистанцию соблюдать он старался. А потом француженка по имени Франсуаза Лараш преподала ему новый темный и странный урок, чтобы он окончательно понял значение «любви» в разведиграх.
Они познакомились в баре. По утрам он пил там кофе и заметил, что женщина присматривается к нему. Вечером Фосс заходил в тот же бар опрокинуть стаканчик и обычно заставал ее уже за столиком, она курила крепкие, неженские сигареты. Вскоре они привыкли перекидываться словцом, а там и садиться за один и тот же столик. Фосс наблюдал вблизи, как ярко-красные губы стискивают толстый кончик сигареты, как пальцы снимают крошки табака с заостренного языка. Однажды вечером они отправились поужинать вместе и закончили вечер в его квартире. Любовью она занималась с таким напором и такой изобретательностью, что в первую же ночь сумела удивить партнера.
С тех пор они еженощно делили постель, а по настоянию Франсуазы — и не только постель. Француженка подталкивала Карла к все более возбуждающим и безответственным выходкам. Ей нравилось заниматься любовью на балконе, над головами прохожих. Встав спиной к ограждению, она перегибалась, свешивалась вниз, ухватившись руками за шею любовника, и вдруг отпускала руки, так что он едва успевал подхватить ее. Они занимались любовью в подъездах и на площадках лестниц в часы ужина, когда за всеми дверями люди ели и болтали за столом. И она вдруг вскрикивала так громко, что болтовня затихала, и там, внутри, люди начинали прислушиваться. Приходилось зажимать ей рот, но чем больше они рисковали, тем больше распалялась Франсуаза.
Однажды осенью, когда по ограждению балкона зашуршали падающие листья, ее нахальные глаза, что так яростно сверкали, когда женщина поглядывала на Карла из-под приподнятых бровей, вдруг потемнели, как будто он слишком глубоко заглянул в них и там, на дне, таилось нечто запретное, страшное.
Для начала она попросила отшлепать ее, девочку-озорницу. Фосс почувствовал себя законченным дураком, когда перебросил через колено голой попкой вверх взрослую бабу, но она всячески поощряла его взяться за дело серьезно и сурово. Ничего приятного в этом не было. Похоть она будила в нем по-прежнему, но самой Франсуазе прежнего было мало. Когда же он отказывался участвовать в ее капризах, женщина злилась. Начались яростные ссоры, бурные сцены с битьем посуды, которые неизменно заканчивались столь же неистовым сексом; он вторгался в женщину грубо и резко, как будто это и было ее наказанием. Так было чуть ли не каждую ночь, а когда утром Карл, пошатываясь, вываливался на улицу, в притихший под оккупацией Париж, ему не верилось, что он позволил вовлечь себя в такие опасные, всепоглощающие, противоестественные отношения.
А Франсуаза не унималась, и удовольствия это приносило все меньше. Теперь она бросала в лицо Карлу нестерпимые грубости, и, хотя он прекрасно понимал, к чему она ведет, он зашел уже слишком далеко и не мог отступить. Она вымогала побои — не пощечину, чтобы прекратить истерику, а крепкий, чуть ли не калечащий удар. Сама подставляла лицо. Ее слова свистели, резали воздух, проникали до кости. Любовники вцеплялись друг в друга, валились на пол. Однажды она впилась ногтями в его шею, он резко вырвался и едва успел опомниться в тот момент, когда кулак уже взлетел в воздух. Голова кружилась: как он дошел до такого? А глаза женщины стали нежными, лицо смягчилось. Этого-то она и хотела. Карл выпрямился, сдерживая себя, оправил одежду. Женщина разочарованно следила за ним. Он подал ей руку, помог подняться на ноги. Но тут она плюнула ему в лицо. Карл схватил ее, потащил к двери, срывая на ходу с вешалки ее пальто и сумку, и выбросил из своей квартиры.
Соблюдая осторожность, он навел справки. Женщина оказалась доносчицей, коллаборационисткой. Сдавала своих соотечественников в гестапо. Человек из СД, Службы безопасности Третьего рейха, с которым Фосс говорил о мадам Лараш, выразительно постучал костяшками пальцев по виску.
Незадолго до отъезда из Парижа Фосс видел ее мельком в последний раз: Франсуаза прогуливалась по слегка присыпанным снегом улицам Парижа под руку со здоровенным, затянутым в черную форму сержантом СС. Карл нырнул в подъезд и успел как следует разглядеть ее: женщина прикладывала снежок к разбитой физиономии.
В середине января 1944 года Фосса пригласили на встречу в отель «Лютеция». Был поздний вечер, кабинет, где проходила встреча, оставался неосвещенным, горела только небольшая лампочка в углу. Человек, пригласивший к себе Фосса, сидел под этой лампой, и его лицо оставалось в тени — Фосс видел лишь зачесанные волосы, не понять даже, светлые или седые. Судя по голосу, человек был стар и говорил затрудненно, как будто в груди скопилась мокрота.
— Ожидаются некоторые перестановки, — предупредил хозяин кабинета. — Наш друг Кальтенбруннер, глава Управления имперской безопасности, добился-таки своего. Абвер будет расформирован, и часть его подразделений переходит под контроль СД. Да уж, ребята Кальтенбруннера долго хлопотали об этом. Работать в таких условиях будет непросто. Нужно срочно перевести вас в такое место, где вы будете располагать необходимой информацией для переговоров с союзниками. Насколько мне известно, вы здесь, в Париже, следили за французским коммунистом Оливье Меснелем.
— У него ячейка в среде интеллектуалов, мы еще не всех выявили. Пока неясно, по каким каналам он передает информацию в Москву и получает приказы оттуда.
— Он хлопочет об испанской визе.
— Планирует попасть в Лиссабон, — пояснил Фосс. — Мы перехватили курьера португальских коммунистов, они зовут его к себе.
— Вам удалось выяснить, зачем он понадобился в Лиссабоне?
— Нет. Думаю, и сам Меснель этого не знает.
— Используем эту возможность: вы последуете за ним в Лиссабон, займете пост военного атташе и офицера безопасности в посольстве Германии. В следующем месяце, когда преобразования закончатся и абвер передадут СД, вы окажетесь в непосредственном подчинении полковника СС Райнхардта Волтерса. Сами понимаете, он не из наших, но вам придется подружиться с ним. Британскую разведку в Лиссабоне возглавляют Сазерленд и Роуз. С ними вы будете общаться напрямую, вот конверт с инструкциями. Здесь документы, которые вам следует перед отъездом просмотреть и запомнить, и письмо — важную информацию вы разглядите при сильном увеличении. Информацию нужно использовать, чтобы начать переговоры с англичанами. Покажите им, что нам можно доверять, что мы ведем себя открыто и честно — в отличие от русских.
— Как я могу доказать им что-то про русских? В Лиссабоне даже нет советского посольства.
— Совершенно верно. Салазар их к себе не пускает, ни один атеист не ступит на священную португальскую землю. Кстати говоря, позаботьтесь, чтобы они дали визу Меснелю. — И человек под лампой рассмеялся каким-то своим мыслям, а может быть, то был не смех, а приступ кашля. Он закурил сигарету и продолжал: — Есть надежда, что Оливье Меснель куда-то приведет вас. Почему-то он спешит в Лиссабон, и, учитывая его убеждения, вряд ли он едет затем, чтобы сесть на первый же пароход в Штаты.
— На конференции в Касабланке союзники постановили добиться безоговорочной капитуляции Германии. Что, собственно, мы можем предложить англичанам и американцам, чтобы они хоть на миг допустили возможность порвать с русскими?
Затянувшееся молчание. Лампа потускнела, притянув к себе сигаретный дым.
— Уж поверьте, американцы ухватятся за любую возможность порвать со Сталиным, особенно после того, как русские вторгнутся в Европу. На Тегеранской конференции Сталин посулил казнить сто тысяч германских офицеров и предупредил, что ему понадобится четыре миллиона немецких рабов — таковы были его точные слова, — чтобы отстроить Россию. Для цивилизованных людей, таких, как Черчилль и Рузвельт, подобные разговоры нестерпимы. Нам бы только добавить катализатор… — Он беспокойно зашевелился на стуле, словно у него свело ногу. — Полагаю… смерть фюрера решит проблему.
В комнате было тепло, но Фосса пробрала дрожь, как если бы он ступил в воду, а водоем оказался чересчур глубоким и холодным.
— Запланированная акция?
— Одна из. — Голос его собеседника звучал так устало, как будто все акции планировал он лично. Фосс постарался не вникать в его слова, слишком велико и страшно было их значение.
— Я упустил из виду развитие нашей атомной программы. Союзников это заинтересует. Они знают, что технический потенциал у нас имеется… Можем ли мы их заверить?..
— Там, в конверте, все есть.
— Каким временем мы располагаем?
— Мы рассчитываем на некоторый прогресс… к весне, как обычно, а результаты будут самое позднее летом. Русские вернули себе Житомир и перешли польскую границу, они всего в тысяче километров от Берлина. Союзники бомбят нас без продыху. Города превращаются в руины, заводы и фабрики работают в лучшем случае на половину мощности. А наши самолеты не долетают до новых заводов, которые русские построили за Уралом. Медведь становится все сильнее, орел же слабеет, и зрение его меркнет!
Больше говорить было не о чем, и Фосс вернулся к столу, где его ожидали три толстые папки с документами. Он сел и потянулся было к лампе. Рука опустилась на его плечо, сжала — так, успокаивая и подбадривая, клал ему руку на плечо отец.
— Вы нам очень нужны, — услышал Фосс. — Вы лучше всех сумеете разобраться в этих бумагах, но мы выбрали вас не только поэтому. Об одном прошу вас: не делайте в Лиссабоне тех ошибок, которые вы натворили с мадам Лараш. Слишком велики ставки. Речь идет о спасении или гибели нации.
Рука отпустила его плечо. Человек с грудным, сдавленным голосом вышел из комнаты. Фосс сидел до шести утра, просматривая документы по атомной программе и чертежи ракет Фау-1 и Фау-2.
20 января 1944 года Оливье Меснель получил испанскую визу. 22 января Фосс сел в тот же ночной поезд, что и Меснель; поезд отходил с Лионского вокзала и шел на юг в Лион и Перпиньян, в Порт-Боу пересекал границу и далее следовал в Барселону и Мадрид. Меснель почти не выходил из своего купе. В Мадриде француз остановился на два дня в дешевом пансионе, а затем, вечером 25-го, пересел на поезд до Лиссабона.
На вокзале Санта-Аполония в Лиссабоне поезд остановился ближе к вечеру следующего дня. Шел дождь; Меснель, в слишком широком пальто и надвинутой на глаза шляпе, уныло побрел с вокзала на монументальную площадь Террейру-ду-Пасу. К удивлению Фосса, центр города в невоюющей стране был защищен мешками с песком и строго охранялся. Он шел по пятам за французом по Байше и Авенида-де-Либердаде к площади Маркеш-де-Помбал, и вскоре Меснель, волоча ноги — видимо, от голода, — вошел в маленький пансион на Руа-Бранкамп. Наконец-то Фосс мог остановить такси и отправиться в немецкое посольство на улице ду-Пау-де-Бандейра в Лапа, скромном пригороде столицы. Полковник СС Райнхардт Волтерс уже два дня ожидал офицера из Франции, но тем не менее обошелся с ним приветливо.
13 февраля глава абвера адмирал Канарис, руководивший всеми органами военной разведки и контрразведки, был выведен из крепости «Майбах-2» под конвоем офицеров, присланных Кальтенбруннером из PCXА — Главного управления имперской безопасности. Адмирала сопроводили в его временное жилище на территории охраняемой зоны и дали время упаковать вещи, а затем отвезли в его собственный дом в Шлахтензее. 18 февраля командование абвера было распущено; военную разведку и контрразведку отныне контролировал лично Кальтенбруннер.
В окна посольства Германии в Лиссабоне все так же молотил дождь, когда Волтерс заглянул в кабинет Фосса, чтобы сообщить капитану добрую весть. Едва полковник СС вышел из кабинета, Фосс уткнулся лицом в ладони — одинокий человек, заброшенный судьбой на западную окраину Европы, где единственный его собеседник — смертельный враг.
10 июля 1944 года, Орландо-роуд, Клэпэм, Лондон
Андрее Эспиналл рухнула на постель, даже не закрыв в комнате окна: она только что в очередной раз сбегала в убежище и вернулась совершенно измотанная. Самолеты-снаряды оказались противнее бомбардировщиков: в пору блицкрига всякий знал, что ночью придется прятаться от налета, но от страха ожидания можно было передохнуть днем, эти же прилетали в любое время. Однажды она возьмет и не тронется с места, будет сидеть тут одна, прислушиваясь к глухому гулу ракеты с дизельным мотором, услышит, как двигатель заглохнет внезапно, как снаряд будет падать — прямо ей на голову или мимо? — проверит, до каких пределов способна дойти ее скука.
Она поднялась и присела на широкий подоконник; Андреа жила под самой крышей дома, где прежде размещалась прислуга. В просветах между липами заднего дворика она различала Маколей-роуд. Отсчитать четыре дома, а на месте пятого, в который угодил снаряд, осталась лишь куча щебня да черные балки, хорошо хоть жильцов в тот момент не оказалось дома. На миг Андреа разглядела саму себя: отрубленная голова в нижнем углу стоящего на туалетном столике зеркала, длинные черные волосы, смуглая кожа и карие глаза, двадцатилетние глаза, которым не терпится стать старше.
Открыв пачку «Вудбайнз», Андреа сунула в рот сигарету без фильтра, подождала, пока она приклеится к нижней губе. Чиркнула спичкой о внешнюю стену дома, по нагретым кирпичам. Рука со спичкой поднялась обратно до уровня оконной рамы, и девушка, наклонившись, прикурила. Отдернула голову, возвращаясь в прежнее положение, двумя пальцами вынула сигарету изо рта и выпустила длинную струю дыма. Обернулась посмотреть на себя в зеркало: кончик языка облизывает верхнюю губу, вид умудренный. Покачала головой, не слишком довольная собой, выглянула из окна — все та же глупая девчонка играет в свои игры перед зеркалом. Шпионка, тоже мне!
Детство она провела в монастыре Святого Сердца в Девайзе: мать работала, и после смерти двоюродной бабушки, воспитывавшей ее до семи лет, за девочкой некому было присматривать. Вот почему она так тянулась к старому пианисту и его жене, которые погибли в одном из первых налетов на Лондон: эти двое стали ее приемными родителями, брали ее к себе на каникулы. Учитель музыки заменил ей отца. Родного отца Андреа не знала: он умер от холеры до ее рождения.
В Святом Сердце было много религии и дисциплины и мало всего остального; тем не менее мисс Эспиналл ухитрилась получить стипендию для изучения математики в колледже Святой Анны в Оксфорде. Она заканчивала второй курс, когда наставник пригласил ее на вечеринку в колледже Сент-Джон. Немало выпивки подавалось на этой встрече и потреблялось профессорами, студентами и какими-то еще людьми, вряд ли принадлежавшими к университету. Эти люди бродили по залу, где проходило сборище, останавливались возле того или иного молодого человека и вовлекали его в недолгий разговор об истории и политике. Затем Андреа побывала еще на двух-трех подобных «вечеринках» и свела знакомство с человеком, уделившим ей повышенное внимание. Звали его попросту, по фамилии — Роулинсон.
Этот Роулинсон, чрезвычайно высокого роста, был затянут в темно-серый костюм-тройку с накрахмаленным воротником (пристегивавшимся запонками!) и с галстуком, который, если бы Андреа в этом разбиралась, подсказал бы ей, что он заканчивал Веллингтон и служил в армии. Теперь, когда ему перевалило за пятьдесят, черные волосы сохранились у Роулинсона только на темечке, а вокруг поседели, он тщательно причесывал их и втирал укрепляющий лосьон. Он потерял ногу, а протез был негибкий, на ходу он выбрасывал ногу в сторону, описывая ею полукруг, и опирался на трость с рукоятью в виде утиной головы. Андреа потянулась к нему: хотя Роулинсон, как и все, задавал испытующие вопросы и пытался раскусить ее, было что-то в его обращении от ворчливой доброты старого дядюшки, который понимает, что потакать племяннице не следует, но удержаться не может.
— Вот что я хотел бы знать, — подступился он. — Вы выбрали математику. А кто-нибудь спрашивал почему? Любопытно.
От спиртного слегка кружилась голова. Андреа пожала плечами, напрягла мозги в поисках ответа, мысли ее где-то блуждали, отвечала она без особой уверенности.
— Тут главное — можно получить результат. Чего-то добиться, — сказала она и тут же смутилась, почувствовала себя дурочкой.
— Но ведь не всегда удается? — уточнил Роулинсон, и она удивилась еще больше: он принял ее всерьез, принял всерьез ее ответ.
— Нет, не всегда, но когда получается… тогда… это так красиво, так потрясающе просто. Годфри Харди сказал: «Главный критерий — красота. Математика не может быть некрасива».
— Красота? — переспросил Роулинсон, как будто на этот раз ей удалось сбить с толку его. — Что-то не припомню, чтобы в школе математика была так уж прекрасна. Кошмар, да и только. Ну-ка, покажите мне, что в ней красивого. Покажите, чтобы я сумел понять.
— У числа шесть, — медленно заговорила она, — три делителя: один, два и три. Если сложить эти три делителя, сумма будет равна шести. Совершенное число. Правда же, это само совершенство? Или взять теорему Пифагора. Так просто. Так красиво. Квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов. Справедливо для всех прямоугольных треугольников, сколько их есть, сколько будет когда-либо нарисовано. Самые сложные с виду вещи можно свести к уравнениям, к формулам, которые позволят нам хотя бы отчасти… понять смысл.
Кончиком длинного пальца Роулинсон похлопал себя по щеке.
— Смысл чего?
— Того, как устроен мир. — Она чуть не прыснула, слишком уж банально звучало каждое сказанное ею слово.
— И люди, — подхватил он.
Что это было: подтверждение или новый вопрос?
— Люди?
— Какое место вы отводите в своем уравнении людям?
— Математика предоставляет нам бесконечные возможности. Любое число — это нечто сложное, оно может быть реальным или мнимым, а реальные числа, в свою очередь, делятся на рациональные и иррациональные, рациональные — целые и дроби, иррациональные — десятичные дроби и трансцендентные числа.
— Трансцендентные?
— Реальные, но не выражаемые конечной записью.
— Ясно.
— Например, число пи.
— Что вы хотите этим сказать, мисс Эспиналл?
— Я стараюсь говорить как можно проще о первоосновах математики, но вы уже перестали понимать. Вот и выходит: математика — тайный язык для немногих посвященных, тех, кто знает его и умеет говорить на нем.
— Из ваших слов я так и не понял, какое место в своем уравнении вы отводите людям.
— Я хотела вам показать, что числа так же сложно устроены, как и люди. К тому же я и сама человек… со всеми естественными потребностями. Я и сама не всегда изъясняюсь уравнениями.
— Мне-то казалось, числа надежнее людей. Стабильнее.
— Эмоциональных чисел мне пока не попадалось… Пока, — подчеркнула она, уронив руки вдоль туловища — огромные руки, словно бессильные крылья альбатроса, казалось ей. — Поэтому обычно и удается отыскать решение. Довольно часто удается.
— Для вас так важно отыскать решение?
Андреа внимательнее присмотрелась к собеседнику: этот вопрос, очевидно, был ключевым во всем их разговоре. Роулинсон честно смотрел ей в глаза. Он выиграл.
— Я люблю решать задачи. Ответ — моя награда. Однако не у всякой задачи есть ответ, и сам процесс работы над ней может послужить такой же наградой. — Не очень-то она в это верила, но хотела угодить Роулинсону.
И еще одна подобная встреча, и еще одна, а потом университетский наставник отправил Андреа в Ориэл, где с ней должны были обсудить «дела, касающиеся помощи фронту». Там ее в течение получаса осматривал врач, а потом она целую неделю дожидалась заключения. В итоге ее снова пригласили в Ориэл и велели подписать «Предупреждение о неразглашении» — все это, по-видимому, затем, чтобы преподать студентке из Оксфорда краткий курс машинописи и стенографии. Она-то думала, ее направят к шифровальщикам (такое, она слыхала, случалось с университетскими математиками) и она будет взламывать вражеские коды, но нет, ей понадобилась совершенно иная подготовка: учили писать невидимыми чернилами и оставлять письма в тайниках, пользоваться мини-камерой, незаметно следовать за «объектом», притворяться кем-то другим, исподволь выяснять, что известно собеседнику, — в центре это называли «ролевыми играми». А еще научили стрелять из пистолета, ездить на мотоцикле и водить машину.
В начале июля ее отпустили домой и велели дожидаться приказа. Неделю спустя вновь появился Роулинсон и напросился в гости: как он сказал, ему следовало познакомиться с матерью Андреа. Нужно позаботиться о родственниках, предоставить матери некую официальную версию того, что ожидает ее дочь, — не всю правду, разумеется.
— Андреа!
Мать кричала снизу, из холла. Загасив сигарету о наружную стену, Андреа поспешно спрятала окурок в пачку.
— Андреа!
— Мама, я иду! — ответила она, распахивая дверь.
Снизу, сквозь проем в перилах, на нее глядело лицо матери — млечно-белое, как луна, хотя отнюдь не такое светлое.
— Мистер Роулинсон уже здесь! — трагическим шепотом возвестила мать.
— Я не слышала, как он подъехал.
— Так или иначе, он здесь! Быстро обувайся!
Андреа босиком вернулась в комнату, надела уродские ботинки, что достались ей от матери, зашнуровала их. Принюхалась, опасаясь, что мать уловит в ее спальне запах дыма. Маменькина дочка. Шпионка!
— Она еще так молода… — доносился из гостиной голос матери. — Девятнадцать лет, нет, даже двадцать, но ведет себя не по возрасту. Дело в том, что училась она в монастыре…
— Святого Сердца в Девайзе, — подхватил Роулинсон. — Отличная школа.
— И не в Лондоне.
— Подальше от бомб.
— Не в бомбах дело, мистер Роулинсон, — откликнулась мать, а в чем дело, не сказала.
Нужно собраться с силами и перетерпеть эту нудятину — мать, благовоспитанно принимающую «почетного гостя».
— Не в бомбах? — Кажется, Роулинсон вовсе не был удивлен.
— Дурные влияния, — шепнула миссис Эспиналл.
Андреа громко застучала каблуками по плитке, чтобы заранее предупредить мать — не дай бог, пустится рассуждать про «молодежь» и про то, «что делается в бомбоубежищах под покровом темноты».
Они с Роулинсоном пожали друг другу руки.
Отчетливо скрипел корсет, когда мать поворачивалась, разливая чай. Экая оснастка для маленького суденышка, вздохнула Андреа. Сзади, под волосами, шея медленно краснела от пристального, почти нахального взгляда Роулинсона. Слегка дребезжали чашки, возвращаясь на свои блюдца.
— Вы говорите по-немецки? — обратился к Андреа Роулинсон.
— Frisch weht der Wind/ Der Heimat zu,/ Mein Irisch Kind/ Wo weilest du?[5] — продекламировала Андреа.
— Без показухи, милочка, — одернула ее мать.
— Я и португальский знаю.
— Самоучкой осилила, — не удержалась и тут от замечания Одри Эспиналл. — Передай мистеру Роулинсону кусочек кекса, дорогая.
Андреа сидела, подсунув под себя руки, и, когда передавала кекс, разглядела на ладонях отпечаток шероховатой ткани платья. Умеет мать довести человека!
— Вы получили диплом секретарши. — Роулинсон принял из ее рук кекс, но от дела не отвлекся.
— Только что окончила курсы, верно, милочка?
Андреа промолчала. Фарфоровое личико матери, в тридцать восемь лет вовсе не утратившее свою красоту (вот только чересчур суровое и неподвижное), гневно обратилось к ней. Из всего, что происходило в последние месяцы, Андреа рассказывала матери немногое — лишь то, что велели рассказывать.
— В мои обязанности входит подбор квалифицированных кадров для посольств и других наших представительств. Отдел маленький, если нам удается найти человека со знанием иностранного языка, мы стараемся не упускать его. Миссис Эспиналл, я хочу предложить вашей дочери работу… за рубежом.
— С удовольствием поеду. — Наконец-то Андреа говорила искренне.
— Как ты можешь знать, понравится ли тебе в другой стране? — тут же перебила мать. — В том-то и беда с нынешней молодежью, мистер Роулинсон: думают, будто они уже все знают, а сами ничего не делают и даже не задумываются. Сами не думают и других не слушают.
— Эта война легла на плечи молодых людей, — возразил Роулинсон. — Именно потому, что они пока не ведают страха. Восемнадцатилетний пилот сто раз вылетит на задание, его собьют, он проберется через вражескую территорию и через неделю снова уже будет в воздухе. Только потому они и справляются, что, как вы говорите, не задумываются. Опасность — в мыслях.
— И все-таки начет заграницы я не уверена, — тянула миссис Эспиналл.
— Почему бы вам не зайти ко мне в офис завтра утром? — Теперь уже Роулинсон обращался напрямую к Андреа. — Проверим, что вы умеете, чего нет. Одиннадцать часов вас устроит?
— Еще вопрос, куда вы ее пошлете. Лишь бы не на юг. Девочка не выносит жару.
Вопиющая ложь. Она обожала тепло. Смуглая девушка с волосами что вороново крыло, яростно сверкнула очами на мать — у той кожа не просто белая, а прозрачная, голубые жилки видны. Солнца миссис Эспиналл страшилась, словно задержавшаяся не в своей эпохе викторианка. Лучам солнца не дозволялось касаться ее кожи. Летом она облекалась в мрамор, зимой от нее исходил такой холод, что снежинки не таяли на лице — точь-в-точь статуя из сквера.
— В Лиссабон, миссис Эспиналл. У нас имеется вакансия в Лиссабоне, которая идеально соответствует способностям и подготовке вашей дочери.
— В Лиссабон? Но разве не может она то же самое делать в Лондоне?
Роулинсон поднялся, волоча за собой протез, чуть ли не подмигнул девушке на прощание.
Мать и дочь вышли проводить его в холл, мать помогла ему влезть в легкое пальто, подала шляпу, провела рукой по его плечам, оправляя складки. Что-то в этом жесте смутило Андреа, она сморгнула невольно: почти незаметный, такой интимный жест.
— Жарковато вам будет, — посочувствовала мать.
— Большое спасибо за чай, миссис Эспиналл, — чопорно ответил он и прикоснулся двумя пальцами к шляпе, прощаясь. Дохромал до калитки и вышел на залитую ярким солнцем улицу.
— Ты же не поедешь в Лиссабон, — без вопроса в голосе подытожила миссис Эспиналл, запирая дверь.
— Почему это?
— Да там все равно что Африка… арабы, — слегка поразмыслив, уточнила она. — Экзотика в худшем смысле слова.
— Наверное, меня выбрали потому, что я знаю португальский, — предположила Андреа. — Ты мне и слова не дала вставить.
— Будь добра, не заводись. Спорить с тобой я не намерена. — Мать уже перешла в гостиную.
— Я что, не вправе даже упомянуть о моем отце?
— Он умер, ты его в глаза не видела! — Выплеснув остатки чая в горшок с комнатным растением, миссис Эспиналл налила себе свежего чаю. — Я и сама-то едва успела узнать его.
— Это еще не повод…
— Мы не будем говорить о нем, Андреа. Не будем, и все тут.
Что-то крутилось в голове у Андреа, что-то пока неясное, почти бессмысленное, словно не полностью сформулированная задача, обрывок уравнения со многими неизвестными. Так и стояла перед глазами эта сцена: мать разглаживает пальто на плечах Роулинсона. Близость. Причины этой близости. Нога Роулинсона. Пожизненный запрет упоминать о давно умершем португальце, который был отцом Андреа.
Любой разговор с матерью — алгебраическая головоломка. Математика без чисел, только буквы, чьи значения неизвестны. Слова, утратившие прежний смысл. Но один вопрос уже проклевывался, вопрос, навязанный ей этой сценой. Задать его вслух Андреа не смела. Но думать — могла, и, когда посмотрела на мать и подумала об этом, ее пробила дрожь.
— Неужели ты мерзнешь в такую жарищу? — удивилась мать.
— Нет, мама, я не мерзну. Так, мысль одна.
Утром мать облачила Андреа в один из своих костюмов. Узкая прямая юбка, блузка кремовая, короткий темно-синий жакет и шляпка — не сидит на голове, а торчит, приподнимается. Строгий ревизор проверил ногти Андреа и признал их сносными. После завтрака мать велела ей почистить зубы и, убегая на работу, успела еще у подножия лестницы выкрикнуть, обращаясь ко второму этажу, целый ряд инструкций: что дочь должна делать, а главное, чего, боже упаси, делать нельзя.
Автобус довез Андреа до Сент-Джеймс-парка, она посидела несколько минут на скамейке, прежде чем пуститься в путь по Квинз-Энн-гейт к номеру пятьдесят четыре по Бродвею. Поднялась на второй этаж (ноги уже разболелись в одолженных у матери парадных туфлях), в плотном костюме было жарковато, к тому же он резал под мышками (мать была чуточку субтильнее). Секретарша указала ей на жесткий деревянный стул с кожаным сиденьем и попросила подождать. Пылинки лениво кружились в солнечных лучах.
Наконец ее проводили в кабинет Роулинсона, усадили за стол напротив него. Вытянутый протез неподвижно торчал из-под стола прямо у нее перед глазами. Принесли чай, пару бисквитов. Секретарша вышла.
— Бисквит? — вежливо предложил Роулинсон.
Она взяла угощение, хрупкая верхняя половинка отделилась от нижней, влажной, чем-то пропитанной.
— Итак, — заговорил Роулинсон, попрямее усаживаясь на стуле, и в воздухе запахло озоном, как после грозы. — Вы приняты в команду. Осталось прояснить один только вопрос: ваш отец.
— Что — мой отец?
— Ни в одной заполненной вами анкете нет данных об отце.
— Мама сказала, это не имеет значения. Он умер до моего рождения. И сам он, и его родные никак не участвовали в моем воспитании. Я…
— Отчего он умер?
— Это было в Индии. Вспышка холеры. Он умер, и родители моей мамы тоже. Она вернулась в Англию и поселилась у своей тети. Я родилась здесь, в Сент-Джордже.
— В тысяча девятьсот двадцать четвертом году, — подхватил он. — Как вы поняли, меня заинтересовал португальский. С какой стати мисс Эспиналл вздумала учить португальский язык? Так я и наткнулся на отца-португальца.
— Родители мамы работали в миссии на юге Индии. Там было много португальцев из колонии, из Гоа. Они познакомились…
— Ваша мать не стала носить его фамилию, — напомнил Роулинсон. Произнести это имя и впрямь было непросто: Жоаким Рейш Лейтау.
— Лейтау значит поросенок, — пояснила Андреа.
— Вот как? — удивился Роулинсон. — Тогда понятно, отчего ей не захотелось носить фамилию мужа. Только подумать, каждый день объяснять всем знакомым… Поросенок!
Он отпил глоток чая. Андреа попыталась прожевать кусочек сухого бисквита.
— Жизнь у вас до сих пор была замкнутая, — заметил Роулинсон.
— То же самое говорит моя мама.
— Сначала Святое Сердце. Потом Оксфорд. Убежище.
— И Лондон во время войны, — добавила Андреа. — Тоже убежище.
Ее собеседник не сразу оценил шутку, но фыркнул нехотя, как бы говоря: нам сейчас не до смеха.
— Значит, в Лиссабоне вам понравится, — заключил Роулинсон, резко выбросил себя из-за стола, стукнув деревянным протезом, и повернулся лицом к окну.
— Будете работать секретарем у представителя нефтяной компании «Шелл», — продолжал Роулинсон, обращаясь почему-то к верхней раме. — У Мередита Кардью. Повезло нам с этой вакансией. Нынешняя его секретарша вышла замуж за местного, муж запрещает ей работать, а сейчас она к тому же забеременела. Позаботились и о жилье для вас. Это, кстати, самый важный фактор вашей будущей работы, но пока я не стану объяснять вам, в чем тут дело. Объяснят на месте. В физике разбираетесь?
— Сдавала экзамен за школьный курс.
— Этого хватит, полагаю. Вам предстоит еще переводить статьи из немецких научных журналов на английский для американцев, так что работы будет полно. Кардью действительно нужна секретарша. Лиссабонской миссией руководят Сазерленд и Роуз, они свяжутся с вами через Кардью. В субботу утром за вами заедет машина, отвезет на военный аэродром Нортхолт, там получите паспорт с португальской визой. В Лиссабоне вас встретит наш агент Джеймс — Джим — Уоллис, он работает в доках, в торговой компании. Джим отвезет вас домой к Кардью, в Каркавелуш, на окраине Лиссабона. Сейчас мисс Бриджес выдаст вам папку с документами, прочтете все и запомните. Больше вам пока знать не требуется.
Он отвернулся от окна, его лицо, подсвеченное сзади лучами солнца, показалось черным. Роулинсон протянул девушке руку.
— Добро пожаловать в Компанию, — сказал он.
— В Компанию?
— Так мы называем себя.
— Спасибо, сэр.
— Вы справитесь, — еще раз заверил ее он.
Мисс Бриджес отвела Андреа в маленькую комнатку позади своего кабинета и оставила наедине с папкой. Папка была довольно тонкая, да и перемены в жизни Андреа — вроде бы малозаметные и все же судьбоносные. Отныне ее имя — Анна Эшворт. Родители живут в Клэпэм-Нортсайде. Отец, Грэм Эшворт, работает бухгалтером, мать, Маргарет, — домохозяйка. Скучное, мещанское существование, она с трудом дочитала до конца. Повторила про себя все имена и даты, закрыла папку и вышла на улицу.
Через Сент-Джеймс-парк, Молл и Сент-Джеймс-стрит Андреа вышла на Райдер-стрит, где в каком-то правительственном учреждении работала ее мать. Постояла на углу Сент-Джеймс и Райдер-стрит, выжидая; близилось время ланча, когда улицы заполняются спешащими перекусить чиновниками — мужчины в паб, женщины в чайную. Вот и лицо матери забелело в дверях дома номер семь по Райдер-стрит, мать вышла и сразу свернула на Сент-Джеймс. Андреа следовала за ней по другой стороне улицы до самого парка. Возле пруда мать взяла правее и уселась на скамейке с видом на Утиный остров.
Крупную фигуру Роулинсона с его характерной походкой не заметить было невозможно. Старый разведчик появился с другого конца парка, подошел к той же скамье и уселся возле миссис Эспиналл. Мужчина и женщина сидели рядом и смотрели на уток. Поначалу ладонь Роулинсона покоилась на рукояти трости (в виде утиной головы), спустя несколько минут он взял свою соседку за руку; Андреа видела их соединенные руки в щель между двумя планками скамьи. Бродячий пес приблизился, понюхал их ноги и удалился. Мать повернула голову и что-то заговорила в самое ухо Роулинсону, едва не касаясь губами его щеки. Полчаса просидели они так на скамье, затем поднялись, пошли рядом, уже не держась за руки, к мосту через пруд и возле моста расстались.
Библиотека на Лестер-сквер предоставила Андреа приют до конца рабочего дня. Роулинсон оказался пунктуальным человеком: вышел на улицу через пару минут после шести, захромал к Пети-Франс, оттуда на станцию «Сент-Джеймс-парк». Андреа проследила его до коттеджа в Челси. На пороге Роулинсона встретила какая-то женщина, поцеловала и приняла из его рук шляпу. Дверь захлопнулась, но сквозь стеклянную панель Андреа успела разглядеть, как женщина помогает мужу снять пальто. Это самое пальто мать Андреа так нежно разглаживала на плечах Роулинсона. На миг расплывчатая фигура Роулинсона показалась в окне гостиной и быстро исчезла, вероятно, он рухнул в кресло. Подошла к окну и женщина, сквозь тюль, не видя, посмотрела в упор на ошарашенное лицо Андреа, затем глянула направо и налево, как будто поджидала кого-то.
Андреа вернулась на Слоун-сквер и села на автобус до Клэпэм-Коммон, ноги выли в тесных материнских туфлях. Готова была взвыть от ярости и сама Андреа: сколько лет мать на ее глазах кирпичик к кирпичику строила суровый фасад своего лицемерия. Еле дохромав до дому, Андреа втащила измученные ноги на второй этаж и повалилась ничком на кровать.
Наутро мать вышла к завтраку в туго подпоясанном халате «бургундского» шелка. Андреа успела перебрать шесть или семь вариантов атаки, перед тем как поставила на огонь чайник, — личные конфликты в Англии принято улаживать под чай.
— Работа за мной, — сообщила она.
— Я знаю.
— Откуда?
— Секретарша мистера Роулинсона позвонила мне в офис, — соврала мать. — Очень любезно с их стороны.
Уставившись в спину матери, Андреа пыталась разгадать эту загадку. Но ключа не было, только лопатки матери мерно шевелились под шелком.
— Тебе нравится мистер Роулинсон? — поинтересовалась дочь.
— Приятный человек, — ответила мать.
— Как ты думаешь, ты могла бы… полюбить его?
— Полюбить? — резко обернулась мать. — Что ты этим хочешь сказать?
— Сама знаешь, — передернула плечами Андреа.
— Господи Боже, да я первый раз в жизни видела этого человека. Кто его знает, скорее всего, он женат.
— Как обидно, пра-а-авда? — протянула Андреа. — Ну что ж, к выходным я отсюда уберусь, мешать не буду.
— А этим ты что хочешь сказать?
— Освобожу комнату. Может, жильца поселишь.
— Жильца! — с ужасом повторила миссис Эспиналл.
— Почему бы и нет? Какой-никакой доход. Пара лишних фунтов тебе пригодилась бы, а?
Миссис Эспиналл опустилась на стул напротив дочери. Андреа уперлась обоими локтями в стол, пальцы ее рук расползлись по скатерти, как лапки паука.
— Что ты делала вчера?
— Ничего особенного. Сходила к Роулинсону и пошла в библиотеку.
— Ты уезжаешь в другую страну. У тебя вся жизнь впереди. Я остаюсь здесь, в пустом доме. Меня ждет одиночество. Об этом ты подумала?
— Разве обязательно быть одной?
Мать сморгнула. Подходящая реплика для завершения разговора. Когда Андреа обернулась — уже от самой лестницы, — мать все так же сидела неподвижно за столом, а чайник, надрываясь, свистел ей в самое ухо.
Андреа принялась складывать немногочисленные пожитки, выбрала пару книг. По ступенькам простучали материнские каблуки. На минуту повисло грозное молчание — миссис Эспиналл остановилась возле двери в комнату дочери. Но вот она двинулась дальше. Послышался шум воды в ванной.
Миссис Эспиналл вошла в комнату дочери лишь спустя пятнадцать минут, когда собранный чемодан уже стоял посреди комнаты. Все следы Андреа, ее жизни в этой комнате были стерты.
— Собралась? — вздохнула мать. — Ты же только в субботу уезжаешь.
— Надо быть организованной.
На лице матери не отражалось никаких чувств, возможно, потому, что чувств было слишком много, поди разберись.
Добро пожаловать в сложный взрослый мир.
Суббота, 15 июля 1944 года, аэропорт Лиссабона
Самолет приземлился в Лиссабоне в три часа дня. Первый в жизни перелет, адреналин еще гуляет в крови. Дверь самолета распахнулась, и Андреа качнулась назад под напором жары, запаха раскаленного металла, дегтя, испарений авиационного топлива. Крепко сжимая в руке солнечные очки в белой оправе — прощальный дар матери, чтобы уберечь глаза от южного солнца, — «Анна Эшворт» сделала первые шаги по чужой земле.
Распахнутое пространство аэродрома было сплошь залито солнцем. Жара повисла легкой дымкой, искажая очертания предметов. Изгибались стволы пальм ближе к верхушкам, почва под ногами сверкала словно зеркало. И никакого движения, даже птицы замерли: жара.
Новый аэропорт построили всего полтора года назад по строгим фашистским правилам: прямые жесткие линии, над всеми строениями возвышается главное здание с контрольной башней, утыканной антеннами. Вооруженная полиция обходит залы ожидания, пристально всматриваясь в пассажиров, а те стараются не глядеть ни на представителей власти, ни друг на друга, хотят спрятаться в себе, раствориться. Смуглое лицо в очках с белой оправой бросалось в глаза, и таможенник подозвал Андреа к себе, чуть присогнув два пальца с зажатой между ними дымящейся сигаретой.
Темными глазами с длиннющими ресницами таможенник следил, как девушка открывает чемодан, под густыми усами не разглядеть было его хищных губ. Проходили мимо другие пассажиры, воровски поглядывая на содержимое ее чемодана, распотрошенное таможенником. Он и белье потряс, и книги пролистал. Закурил очередную сигарету и стал прощупывать швы чемодана, непрерывно сверля взглядом «пациентку», а та, утомившись, отвернулась, стала рассматривать опустевший зал. На дело своих рук офицер не смотрел, его куда больше интересовали бедра и бюст девушки. Андреа нервозно улыбнулась ему, и таможенник улыбнулся в ответ, выставляя коричневые и черные пеньки сгнивших зубов. Ее передернуло. Грустные глаза таможенника освирепели, он выскочил из-за перегородки и размашисто двинулся прочь, жестом приказав ей запаковать оскверненный чемодан.
У выхода ее ждал человек, в чьей национальности никто бы не мог усомниться: светлые волосы гладко зачесаны назад, топорщатся тоненькие светлые усики, и — жара не жара — школьный галстук под твидовым пиджаком. Ему бы еще свисток на шею повесить, и пусть скликает мальчишек на футбол.
— Уоллис, — представился он. — Джим.
— Эшворт, — заученно ответила она. — Анна.
— Отлично. — Он забрал у нее чемодан. — Что-то вы долго там.
— Знакомилась с национальными обычаями.
— Ясно. — Вряд ли он понял, что она имела в виду, но бодрости не терял. — Отвезу вас к Кардью в Каркавелуш. Вас ведь предупредили?
— А что, могли и не предупредить?
— У нас тут проблемы со связью, — признался Джим.
Забросив ее чемодан в багажник черного «ситроена», Джим сел за руль и тут же предложил своей спутнице сигарету.
— Называется «Трэш Винтеш». Недурные, честно. С «Вудбайнз» не сравнить, ясное дело.
Оба закурили, и Уоллис на приличной скорости врезался в лиссабонскую жару. В этот час дня улицы были совершенно безлюдны. Высунув руку из окна, Уоллис исхитрился кинуть взгляд на коленки своей спутницы.
— Впервые за границей? — уточнил он.
Она кивнула.
— Ну и как вам?
— Я думала, тут все… древнее.
— Сплошь новостройки в этом районе. Салазар, здешний лидер, изрядно наживается на нас… и на фрицах тоже, ну, знаете, вольфрам, сардинки и прочее. Он может себе позволить построить новый город, новые дороги, стадион, целые районы, их тут называют байру. Поговаривают даже насчет строительства моста через Тежу. Погодите, пока не доберемся до центра. Сами увидите.
Шины «ситроена» взвизгнули, когда машина обогнала запряженную мулом повозку. В повозке ехало восемь человек, стучали по щебенке деревянные колеса. Собаки, привязанные длинными веревками к задней оси, плелись, свесив языки и стараясь держаться в тени. Широкие темные женские лица склонялись к земле, ни на что не глядя вокруг.
— Поедем живописной дорогой, — предложил Уоллис. — По холмам Лиссабона.
Когда они сворачивали на Праса-де-Салданья, на крутом повороте Анна — Андреа приучилась даже мысленно именовать себя Анна — привалилась к Уоллису, их лица оказались очень близко, и она с девчоночьим удовольствием разглядела в глазах водителя отнюдь не профессиональный интерес. На длинной прямой улице Уоллис прибавил скорость, мелькнули над головой провода, слегка подбросило на трамвайных путях, проложенных по щебенке. В мареве жары колебались где-то далеко вверху подступы к крепости Сан-Жоржи. Они въехали в район, похожий на пострадавшие от бомбежек кварталы Лондона: даже уцелевшие дома были заброшены и медленно угасали, трава проросла сквозь щели в стенах и крышах, известковые фасады облупились.
— Это Моурариа, тут они все сносят и будут строить заново. По ту сторону холма Алфама — в пору мавританского владычества самый был престижный район Лиссабона, вот только мавры отсюда ушли еще в Средние века. Землетрясения их напугали. Этот квартал — один из немногих, переживших «большой толчок» в тысяча семьсот пятьдесят пятом году. До сих пор тут полно арабов, все равно что в медине, и не слишком-то гигиенично. Знаю, о чем говорю, я до прошлого года сидел в Касабланке.
— И что вы там делали?
— Чего я там только не делал…
Они выехали на площадь, к большому, крытому железной крышей рынку. Здесь патрулировала конная и пешая полиция. Дорога была усыпана щебнем, выбитым, вырванным из побитого оспинами тротуара. Manteingaria — мясная лавка на углу — почти уничтожена, ни в окнах, ни в двери не уцелели стекла, но две отважные женщины внутри уже подметали осколки. Сорвали и вывеску с магазина, однако два слова еще можно было прочитать: carnes fumadas — копчености.
— Праса-да-Фигейра. Нынче утром тут был бунт. В manteingaria продавали шорисуш — колбаски — с опилками внутри. Люди и так затянули пояса, Салазар почти все продает на вывоз, фрицам. Вот местные ребята и разъярились, коммунисты подослали провокаторов, явилась конная жандармерия. Полетели головы. Здесь, в Лиссабоне, война идет сразу на два фронта. Мы боремся с немцами, Estado Novo пытается удержать под контролем коммунистов.
— «Эштаду Нову»?
— «Новое государство», так окрестил свой режим Салазар. В общем-то не слишком оно отличается от рейха тех гадов, с которыми нам пришлось воевать. Тайная полиция — PVDE, Служба государственной безопасности, — выученики гестапо. На каждом шагу так и кишат буфуш — осведомители. А тюрьмы… Вот уж где не место белому человеку, страшная вещь эти португальские тюрьмы. У них одно время и концентрационный лагерь был, на островах Кабо-Верде. Таррафал. Они прозвали его Frigideira — сковорода, а по мне, так адская сковорода. А вот Байша, деловой квартал. Маркиз де Помбал полностью отстроил этот район после землетрясения. Тоже крепкий орешек, этот маркиз. Португальцам такие требуются… время от времени.
— Что им требуется?
— Ублюдки.
Они объехали площадь с высившейся посреди нее массивной колонной и свернули за угол. Уоллис вдавил педаль газа, борясь с крутым подъемом. Высоко над головой виднелся металлический мост, к нему вел подъемник.
— Элевадор-ду-Карму, построен Раулем Мюнье де Понса. Можно подняться от Байши до Шиаду, ног не натрудив.
Свернули направо и продолжали движение вверх. Анна с трудом справлялась с нахлынувшим обилием новых впечатлений. Опять полиция в хаки, пистолеты в кожаных кобурах. Черные витрины с золотыми надписями. Жерониму Мартинш. Cha е café. Chocolates (Чай и кофе. Конфеты). Широкие тротуары, черно-белый геометрический узор. Еще один поворот. Еще один крутой подъем. Обогнали трамвай, скрипящий, стонущий на спуске. Темные бесстрастные лица приникли к окнам. Уоллис протянул руку перед грудью Анны, ткнул в ближайшее к ней окно: внизу распахнулся район Байша, красные кровли. Крепость все еще окутана дымкой, но сейчас они на одном уровне с ней, только по другую сторону долины.
— Самый прекрасный вид во всем Лиссабоне, — похвастался Джим. — Теперь покажу вам посольство — и на пляж.
Они свернули налево возле массивного сводчатого собора о двух шпилях.
— Базилика Ла Эштрела, — пояснил Уоллис. — Ее построила в конце восемнадцатого века Мария Первая. Королева дала обет построить собор, если у нее родится сын. Сын родился, принялись за строительство, но мальчик умер от оспы, когда собор еще не успели достроить. Еще два года провозились, пока закончили. Бедный малыш. Это и есть Лиссабон.
— В каком смысле?
— Печальный город… Хорош для меланхоликов. Вы как, склонны к меланхолии?
— К меланхолии? Вот уж нет. А вы… мистер Уоллис?
— Джим. Зовите меня просто Джим.
— Не похоже, чтоб вы склонялись к меланхолии, Джим.
— Кто, я? Да нет. Для печальных раздумий время требуется, а где его взять? Да и о чем грустить? Война как война. Поехали, глянем на противника.
Он завернул за собор, поднялся на небольшой взгорок и снова спустился в Лапа. Автомобиль неспешно и тихо въехал на маленькую площадь, где за высокой оградой и коваными железными воротами стоял изрядных размеров особняк. Две финиковые пальмы украшали сад, по стенам карабкались, обрамляя окна, пламенно-пурпурные бугенвиллеи. Отсюда, поверх крыш нижележащих домов, просвечивала синева Тежу. Впервые Уоллис не нашелся что сказать. Проехал молча вниз под горку, свернул налево и примерно через сто ярдов с облегчением указал кивком головы на другой холм с расположившимся на нем вытянутым розовым зданием под знакомым флагом — «Юнион Джек».
— Соседи мы с ними, — пробурчал он. — В посольство я вас не повезу. Там вечно ошиваются буфуш, высматривают новые лица и быстренько доносят германцу.
И еще раз вниз под горку, теперь они вынырнули возле доков Сантуш. Уоллис повернул направо, вдоль берега Тежу, устремляясь за пределы ее устья. Дальше дорога тянулась вдоль побережья, а рядом — железнодорожные пути.
Возле Каркавелуша, у огромного старинного бурого форта, они отвернули прочь от моря, проехали через центр города и выскочили с другой стороны, перед большим, мрачного вида зданием, которое в гордом одиночестве стояло позади высокой стены. Окна здания укрывала тень двух старых пиний. Уоллис погудел, из-за кустов вынырнул садовник и поспешил распахнуть ворота.
— Дом Кардью, — сообщил Уоллис. — Вашего босса в «Шелл». Однако сперва нужно показаться другим боссам — Сазерленду и Роузу.
Уоллис подхватил багаж Анны, поднялся на крыльцо, позвонил и, оставив вещи на крыльце, вернулся в машину и дал задний ход. Горничная отворила дверь, занесла чемодан внутрь и повела Анну по коридору в сумрачную комнату, где ее ждали двое: один немолодой мужчина курил трубку, другой — сигарету. Горничная впустила Анну и закрыла дверь. Мужчины поднялись, приветствуя ее. Высокий и худощавый, с прилизанными темными волосами — Ричард Роуз. Другой, ростом пониже, с густыми черными волосами, по-юношески волнистыми, назвал только фамилию: «Сазерленд». Оба сидели без пиджаков, в комнате было жарко и душно, хотя большие окна с видом на лужайку были приоткрыты.
Сазерленд пристально изучал Анну из-под кустистых бровей. Под голубыми глазами — темные набрякшие мешки. Кожа его казалась нездоровой, мучнисто-бледной. Вынув изо рта трубку, он указал ее черенком на стул.
— Уоллис, однако, не слишком спешил, — проворчал он.
— Насколько я поняла, он хотел сначала показать мне город, сэр.
Сазерленд пососал трубку. Губы, сомкнувшиеся на черенке трубки, тоже были нездорового оттенка, почти сизые. Сдержанный, закрытый человек, взгляд без выражения, губы неподвижны, ни жестом, ни словом не выдаст себя. «Ящерица», — подумала Анна.
— Таких, как вы, тут называют мурена, — заговорил Роуз. — Темная. Смуглая.
— В отличие от лоура, — подхватила она. — Блондинки. Сногсшибательной.
Ее реплика не пришлась по душе Роузу. Вероятно, показалась слишком бойкой для первого знакомства. Сазерленд все время улыбался, но лишь краешком губ. Только и разглядишь, что темное пятно слева на одном из передних зубов, — курить надо меньше.
— Я предупреждал, что знанием португальского не следует хвастаться тут, в Лиссабоне, — заговорил Сазерленд, и голос его исходил откуда-то из глубины гортани: губы слегка раздвигались, чтобы пропустить слова, однако сверх того не шевелились и никак не участвовали в акте речи.
— Извините, сэр.
— Это место… Лиссабон, — уточнил он, — это опасное место. Надеюсь, Уоллис вас предупредил. Для неосторожного новичка, для беспечного человека… Вероятно, вы решили, что худшее уже позади, раз мы высадились и закрепились в Нормандии, однако наши люди и на земле, и на море все еще продолжают погибать. Будет еще немало решающих, критических схваток, и наша разведка здесь, в Лиссабоне, должна постараться свести жертвы к минимуму, а не усугублять их своим легкомыслием.
— Разумеется, сэр, — подтвердила Анна, думая про себя: что за напыщенный глупец!
— За информацию всегда приходится платить. Активно действует рынок, причем с обеих сторон. Невинных, ни к чему не причастных тут нет. Все покупают и продают. Горничные, официанты, министры, бизнесмены. Сейчас тут стало потише и поспокойнее, большинству эмигрантов удалось выехать, так что слухи распространяются быстрее и более прямыми путями, легче стало бороться с дезинформацией. Экономическую войну мы выиграли, Салазар уже не боится нацистской оккупации и решился закрыть вольфрамовые рудники. Теперь надо проследить за тем, чтобы немцам не достались какие-либо другие полезные ресурсы. Картина стала более ясной и отчетливой, количество игроков сократилось, меньше проблем и осложнений, однако игра становится все утонченнее и хитрее, потому что наступил эндшпиль. Вы играете в шахматы, мисс Эшворт?
Она кивнула, завороженная обликом своего наставника: неподвижное и все же напряженное, неистовое лицо. Пульс участился, кровь быстрее обращалась в ее жилах теперь, когда она соприкоснулась с подводными течениями, с настоящей жизнью. Ее подготовка сводилась в основном к теории, но сейчас за считаные минуты новый мир распахнулся перед ней: и новый для нее город, Лиссабон, и самая суть тайной работы разведки. Неслыханная привилегия — быть посвященной в то, чего почти никто не знает. Лицо Сазерленда отчасти скрывал вившийся из трубки дым, голубые кольца нанизывались на солнечный луч, сумевший таки проникнуть между ставнями, и растворялись, поднимаясь к высокому потолку.
— Вам предстоит вписаться в общество, бывать на светских мероприятиях. Заранее тут ничего не предусмотришь. Кто есть кто? Кто на чьей стороне? В городе много влиятельных людей, богатых людей, которые нажились на этой войне, сделали деньги и на нас, и на немцах. Некоторых из них мы вычислили, но было бы гораздо лучше, если б мы знали всех до единого. Вы можете существенно помочь нам благодаря знанию португальского языка; важно не умение говорить, а умение понимать, о чем говорят вокруг вас. Вот почему нельзя ни перед кем обнаруживать, что вы знаете язык. И с немецким — то же самое. Вы будете использовать свои знания языков только в бюро, когда возьметесь за перевод научных журналов.
— Что именно интересует американцев в этих журналах?
Сазерленд жестом попросил Роуза подключиться к беседе, и тот кратко обрисовал историю германских попыток соорудить атомную бомбу начиная от первых успешных экспериментов с делением ядра в 1938 году и далее, до того момента, когда Вайцзеккер обнаружил экарений, новый элемент, необходимый для создания бомбы.
Пока Роуз рассказывал, Сазерленд не сводил глаз со своей новой сотрудницы. К словам Роуза он не прислушивался, поскольку ничего в физике не понимал, и, наблюдая за Анной, догадывался, что и она с трудом улавливает суть.
— Девятнадцатого сентября тридцать девятого года Гитлер произнес в Данциге речь, угрожая пустить в ход оружие, от которого не будет защиты, — продолжал Роуз. — Американцы убеждены, что речь идет об атомной бомбе.
— Вы не старайтесь с ходу понять, что тут к чему. Наверное, во всем мире лишь с десяток специалистов разбираются в этой зауми, — вставил Сазерленд. — От вас одно требуется: осознать, насколько важен и сложен эндшпиль, в который мы вступили.
— С какой стати немцы открыто публикуют такие материалы в научных журналах и даже в газетах? Почему не засекретили бомбу?
Вопрос Анны Сазерленд пропустил мимо ушей:
— Учтите, у союзников тоже имеется атомная программа. Мы сумели добыть экарений. Его атомный номер девяносто четыре, но из соображений безопасности мы обозначаем его номером сорок девять.
Молодцы, что и говорить! Поменяли местами цифры — и все, зашифровались. Несмотря на свою молодость, Анна порой удивлялась наивности мужских игр.
— В марте тысяча девятьсот сорок первого года Фриц Райхе, немецкий физик, сумевший удрать от нацистов, выехал через Лиссабон в Соединенные Штаты. — Роуз еще не закончил свое повествование. — Здесь его принимала организация еврейских беженцев, и, прежде чем его посадили на пароход до Нью-Йорка, мы успели поговорить с ним, Фриц предупредил нас о вполне реальной атомной программе Германии. Теперь нам известно, что немцы построили где-то в Берлине атомный реактор и производят там экарений. Нам также известно, что Гейзенберг встречался с датским физиком Нильсом Бором и они поспорили о том, может ли ученый с чистой совестью участвовать в создании бомбы. Причиной серьезного расхождения этих двух великих мужей как раз и стала немецкая атомная программа. Гейзенберг также рассказал Бору — в общих чертах — о работе атомного реактора. После этого Бор выехал из Дании и отправился в Америку. В июне вы еще были в Лондоне?
— Да, сэр.
— Стало быть, про «навозных жуков» уже знаете… про самолеты-снаряды Фау-1?
— Да, сэр.
— Мы полагаем, что это прототипы. Модели, с помощью которых на Лондон собираются сбросить атомную бомбу… когда она будет готова.
Снаружи висела удушливая жара, но в комнате вдруг сделалось ознобно. Невольно Анна потерла руки; Сазерленд пыхнул трубкой, и та заклокотала, словно источенное туберкулезом легкое.
— В офисе Кардью вы будете снимать микрофильмы с кое-каких научных немецких журналов и делать для нас с Сазерлендом машинописные переводы любых статей, имеющих отношение к ядерной физике, — сказал Роуз. — Это ваша официальная работа; гораздо важнее будет то, что вы станете делать, если согласитесь поселиться в Эштуриле. Это курортное местечко для избранной публики в пятнадцати километрах от Лиссабона. Кардью сумел установить неплохие отношения с одним типом, Патриком Уилширом, который там живет. Это богатый делец пятидесяти с небольшим лет, у него имеются контакты и собственные дела в португальских колониях, в Анголе. Он ирландец, католик, вовсе не друг Великобритании. У нас есть сведения, что он продает вольфрам из рудников на севере страны, принадлежащих его жене-португалке, и продает его только немцам. Им же он продает кору пробкового дуба и оливковое масло из своих поместий в Алентежу. Этот Уилшир предложил Кардью поселить кого-нибудь из сотрудников «Шелл» в своем доме. Дом у него немаленький, а сотрудник ему требуется непременно женского пола.
Сазерленд покосился на своего сотрудника женского пола, прикидывая, как она примет это известие. Анне показалось, что по венам у нее струится не кровь, а прозрачный ледяной воздух.
— И что я должна делать? — спросила она, голосом выделяя каждое слово.
— Прислушиваться.
— Вы только что сказали: он хочет поселить у себя женщину.
— Он предпочитает женское общество, — заметил Роуз таким тоном, который яснее слов говорил: лично он подобных предпочтений не понимает и не разделяет.
— А жена? Разве его жена живет не с ним?
— Насколько я понимаю, их отношения… несколько разладились.
Глубокие, медленные вдохи не наполняли легкие кислородом. Под хлопчатым подолом юбки бедра вспотели и слиплись друг с другом. Анне казалось, будто все ее поры источают пот. Сазерленд слегка повернулся на стуле. Наконец-то ящерица пошевелилась.
— Кардью говорит, что у его жены был тяжелый нервный срыв, — пояснил он.
— Сошла с ума? — ужаснулась Анна, романтический сюжет уже разворачивался в ее воображении.
— Не то чтобы вовсе рехнулась, — уточнил Роуз. — Нервы не в порядке, вот вроде и все.
— Зовут-то ее как? — поинтересовалась Анна.
— Мафалда. Она из аристократической семьи. Прекрасные связи, огромное богатство. Особняк в Эштуриле великолепен. Прямо-таки маленький дворец со своими угодьями. Великолепное место, — настойчиво повторил Сазерленд, подталкивая Анну принять приглашение.
— Разрешите закурить, сэр? — вежливо спросила девушка.
Сорвавшись со стула, Сазерленд поспешил поднести ей серебряный портсигар, пыхнул тяжелой серебряной зажигалкой. Антикварная вещица была до половины затянута зеленым сукном. Анна глубоко затянулась и вгляделась в склонившееся над ней лицо Сазерленда.
— Расскажите подробнее об Уилшире, — попросила она и уже без особой надобности добавила: — Пожалуйста, сэр.
— Пьющий человек. Любит это дело.
— То есть пьяница?
— Любит выпить, — подчеркнул Роуз. — Вы, кажется, тоже, судя по отчетам с оксфордских вечеринок. У вас крепкая голова, так я понял.
— Но это вовсе не значит, будто я — пьянчуга.
— Кстати, раз уж зашел разговор о дурных привычках, он к тому же игрок, — перебил Сазерленд. — Казино расположено прямо у входа в его сад. Вы как насчет?..
— У меня и денег-то на это никогда не было.
— Но как математик вы должны разбираться в теории вероятности, картах, рулетке?
— Никогда этим особо не интересовалась.
— А чем интересовались? — задал вопрос Роуз.
— Числами.
— А, чистая математика, — откликнулся он — очевидно, разбирался в этом. — И что вас в них привлекает?
— Полнота, — кратко ответила Анна (авось отстанет).
— Полнота… а может быть, иллюзия полноты? — не сдавался Роуз.
— Нам приходится часто иметь дело с абстракциями, но связи между числами, закономерности абсолютны реальны. Строгие, четкие, неопровержимые законы.
— Лично я предпочитаю кроссворды, — отозвался Роуз. — Люблю заглядывать в мысли других людей, угадывать, как устроен их мозг.
Анна снова затянулась сигаретой.
— Да, в кроссвордах есть своя полнота, — признала она. — Если кто разбирается в них.
Она чувствовала, как впивается в тело одежда. Бюстгальтер сделался чересчур тугим, пояс юбки словно затянулся узлами. Разговор не клеился, непохоже, чтобы она пришлась по вкусу этим двум опытным разведчикам. В чем дело-то? Вероятно, ее реплика в начале разговора и вот эти высказывания о числах и кроссвордах показались им чересчур самоуверенными. А может быть, они заранее представляли себе новую сотрудницу совершенно иначе, у них сложилось какое-то заведомое представление, она же оказалась совсем не такой, какую они ждали. Разве с ней так уж трудно иметь дело?
— В разведке данных всегда не хватает. Никогда не бывает полной картины, — снова вступил в разговор Сазерленд. — Приходится иметь дело с обрывками, фрагментами. Особенно вам, оперативным агентам. Зачастую вы сами понятия не имеете, чем вы занимаетесь, какова ценность добытых вами сведений. Готовых ответов нет, а если б и были, вам неизвестно, каков был вопрос. Ваше дело прислушиваться ко всему и обо всем докладывать, — подытожил он.
— Живя в доме Уилшира, вы сможете добыть для нас новые имена. И вот еще к чему прислушайтесь — это имеет отношение к эндшпилю, как мы вам и говорили с самого начала, — перехватил инициативу Роуз. — Для Фау и вообще для ракет немцам требуются точные приборы. Чтобы изготовить такие приборы, нужны высокой точности инструменты, нужны алмазы. Промышленные алмазы. Эти алмазы привозят в Лиссабон на пароходах из Центральной Африки. Мы пытались обыскивать этот транспорт, когда он заходит в принадлежащие нам порты, например, во Фритаун в Сьерра-Леоне, однако поди отыщи горстку алмазов среди семи тысяч тонн груза. Мы подозреваем, что Уилшир ввозит алмазы из Анголы и передает их в немецкое посольство, а оттуда их с дипломатической почтой пересылают в Берлин. Подозреваем, но доказательств у нас нет. Мы не знаем, как он проворачивает это дельце и как получает свой гонорар. Вот почему, если вы услышите у него дома хоть словечко про алмазы и деньги за алмазы, вы должны тут же сообщить Кардью, а он сообщит нам.
— Как я буду поддерживать связь?
— Об этом позаботится Уоллис. Поговорите с ним, и все уладите.
Роуз глянул на часы:
— А теперь пусть Кардью отвезет вас к Уилширу. Время уже позднее. Я поручил Кардью сообщить вам нужные сведения об Уилшире и его жене, однако я также проинструктировал его воздержаться от некоторых подробностей. Будет лучше, если кое в каких деталях вы разберетесь сами, иначе сразу станет ясно, откуда вы получаете информацию. Нельзя явиться в этот дом, заранее все зная, тогда вы не будете правдоподобно реагировать на… события. Вы же просто секретарша Кардью, не более того. Впервые попали за границу и так далее. Имеете полное право удивляться всему подряд и задавать вопросы.
— Вас послушать, все это легче легкого, сэр.
Сазерленд то ли ухмыльнулся, то ли скорчил недовольную гримасу, мелькнула в очередной раз и скрылась коричневая полоска на зубах. Он приоткрыл дверь и позвал Кардью.
Суббота, 15 июля 1944 года, Эштурил
Мередит Кардью вез Анну вдоль пустынных пляжей на запад. Солнце все еще висело высоко в небе, воздух казался плотным от жары, безмятежно распростерся океан, невысокая волна Атлантики лениво облизывала песок. Анна молчала, тень первой встречи с Роузом и Сазерлендом придавила ее. Кардью указал ей рукой на пейзаж по ту сторону залива — пляжи Кошта-да-Капарика, а за ними расплывшееся в мареве пятно — мыс, Кабу-Эшпишел. Кардью хотел успокоить и разговорить свою спутницу.
Соленый воздух ворвался в приоткрытое окно, вернув воспоминания о кратких каникулах у моря, давно, еще до войны. Мать, застегнутая под самое горло, укрывшая лицо шалью от солнца и ветра, а юное тело Анны — тогда еще Андреа — в первый же день наливается орехово-карим загаром. Будет нетрудно привязаться к этому городу после Лондона-то с разбомбленными, обугленными домами, мрачными серыми проулками, с которых не успевают убирать раздробленные камни. Здесь, у моря, под просторным небом, среди пальм и бугенвиллей, недолго и забыть пять разрушительных лет.
Рулил Кардью одной рукой, другой уминал табак в трубке. Он ухитрился даже раскурить свою трубку, не упустив руль и не свалившись со скалы в море. Лет ему по виду было за тридцать или ближе к сорока, редкие светлые волосы с рыжиной на затылке подбриты. Высокий, длинноногий и худой, с длинным носом, уголки губ то и дело приподнимались в улыбке. Мешковатые штаны похлопывали на коленях, которые все время ритмично подергивались, как будто в такт неслышной музыке. Кардью закатал брюки до середины голеней, обнажив толстые бежевые носки. Крепкие спортивные башмаки довершали его облик.
Интересно, как же он одевается зимой?
Пуская живописные колечки, Кардью вовсю попыхивал трубкой. Выставил напоказ правую руку с блестящей и пятнистой кожей — точно какой-то моллюск, прилепившийся к скале. Вероятно, след давнего ожога.
— Кипяток, — пояснил он, перехватив взгляд Анны. — Еще в детстве.
— Простите! — Она вспыхнула, залилась краской — как неделикатно с ее стороны таращиться на шрам!
— Сазерленд и Роуз вас подготовили?
— Сказали, что считали нужным. Предупредили, что намеренно оставляют «пробелы».
— Ну да-а, — протянул Кардью, озабоченно хмурясь. — А про Мафалду что-нибудь от Роуза удалось узнать?
— Только то, что у нее был нервный срыв. Не спятила, а просто нервы — так он сказал.
— Толком не поймешь, что с ней такое. Нелады с мужем — возможно, в этом дело, однако почем знать, может, и что-то наследственное. В аристократических португальских семействах такое случается сплошь и рядом. Женятся на двоюродных сестрах из поколения в поколение, оглянуться не успеешь, как… Взять хотя бы их королевскую династию: безумны, как мартовские зайцы и шляпник в придачу!
— Разве с королевской семьей не покончили?
— Тридцать шесть лет тому назад. Страшное было дело. Король с наследным принцем вернулись в Лиссабон из Вила-Висоза, это поблизости от тех мест, откуда родом Мафалда, у самой границы. Прибыли в Лиссабон, ехали в карете по улице — и что же? — обоих убили. На том династии и конец. Конечно, еще пара лет понадобилась, чтобы окончательно разобраться с монархией, но тысяча девятьсот восьмой год — это уже был конец. А что касается Мафалды, с ней дело плохо. Наверное, потому-то Уилширу и понадобилось общество.
— Женское общество, как мне сказали.
Кардью завертелся на водительском сиденье, точно вспугнутая куропатка.
— Чудной малый этот Уилшир. Единственный в своем роде. Таких больше не делают.
— Дети у него есть?
— Только сыновья, и те разъехались. Дочерей нет. Может быть, он соскучился по женскому обществу. А у меня четверо девок, вот незадача! — с горечью добавил он. — Покончено со спортивной династией Кардью… Старшенькая, правда, в школе первое место заняла по прыжкам в длину…
— Не все потеряно, мистер Кардью!
Лицо Мередита прояснилось, он крепче сжал челюсти, заходила вверх-вниз его трубка.
— Надеюсь, Уилшир придется вам по душе, — добавил он. — Вы-то ему точно понравитесь. Такой у вас решительный вид. Уилшир предпочитает уверенных в себе девушек. Марджори ему не подошла.
— Марджори?
— Прежняя моя секретарша. Вышла замуж за португальца, забеременела. Муж запретил ей работать, велит лежать. Бедняжка всего лишь на третьем месяце, а муж хочет, чтобы она не вставала с постели. Вот почему сюда прислали вас. Впрочем, Уилширу она так и так не могла угодить. Чересчур «английская» на его вкус, да и он действовал ей на нервы. Такой человек. Если подружится с вами, все будет хорошо, но если нет… Трудно иметь с ним дело.
— А с вами он дружит?
— Ну да-а… На свой манер.
— Может быть, и вы для него чересчур «англичанин»?
— Нет уж, моя милая! Я-то шотландец по отцу и по матери. Может, болтаю как англосакс, но я горец, самый что ни на есть взаправдашний. То же самое и Уилшир: ирландец до мозга костей, а по-английски говорит так, словно родился с серебряной ложечкой во рту.
— Или с печеной картофелиной… Раз уж он ирландец, — съязвила Анна.
Громогласный смех был ей наградой, хотя вряд ли Кардью счел ее замечание таким уж забавным. Но его хлебом не корми (или там картошкой) — дай посмеяться.
— Что еще мне следует знать о Патрике Уилшире? — спросила Анна.
— Бывает неотразим. Дамский угодник…
— Игрок и выпивоха.
— Еще он ездит верхом. Как вы насчет этого?
— Не умею.
— По предгорьям Серра-де-Синтра приятно прокатиться верхом, — сказал Кардью. — Сазерленд говорил мне, мозги у вас что надо. Математика, языки, все такое.
— Вот именно, и для прочего не оставалось времени. К спорту у меня способностей нет. К сожалению. И для командной игры не приспособлена. Вероятно, потому что росла единственным ребенком в семье, и к тому же…
Она прикусила язык. Едва не проговорилась: «К тому же у меня не было отца». Ведь теперь отец у нее был: Грэм Эшворт, бухгалтер. Отвернувшись к окну, Анна постаралась собраться с мыслями. Они проезжали мимо огромных вилл, утопавших в тропических садах.
— Многие европейские монархи отсиживаются в Эштуриле, пока идет война, — прокомментировал Кардью. — Столица изгнанников.
Он свернул с шоссе возле железнодорожной станции Эштурила и выехал на площадь, окруженную отелями и кафе. Кое-где виднелись сады, пальмы и вытянутые клумбы роз. Один из таких садов плавно поднимался к современному зданию на склоне холма.
Миновали отель «Паласио» («наш» по отзыву Кардью), а за ним — «Парк» («их» отель), объехали современное здание на холме — как выяснилось, казино, — и Кардью указал своей пассажирке на узкий, заросший проезд и ворота в живой изгороди над казино: задний въезд во владения Уилшира.
Они поднимались все выше, к самой вершине холма, проезжая сады знати, где за высокими оградами вздымались к небу финиковые пальмы и торчали остролистные вееры вашингтоний и других пальм, где вспыхивали порой угрюмым лилово-пурпурным пламенем бугенвиллей, стремившиеся перебраться через ограду. Поправив солнечные очки на носу, картинно выставив локоть в открытое окно автомобиля, Анна прикинула: еще бы закурить очередную сигарету — и прямо-таки актриса, кинозвезда, возвращающаяся в собственную виллу на Ривьере.
— Так я и не поняла, нравится ли вам Уилшир, — вздохнула Анна, любуясь своим отражением в боковом зеркальце.
Кардью тупо уставился в лобовое стекло, как будто узор из мертвых, разбившихся насекомых мог подсказать ему верный ответ. Они уже проехали замысловато украшенные ворота, высокие стены сошлись с обеих сторон и оставили проем между широкими каменными столбами, украшенными капителями в виде гигантских ананасов. Над воротами перемычка с выложенной изразцами надписью: «Quinta da Aquia», в кованых металлических воротах замысловатый вензель — «QA».
— Вот вам иллюстрация к характеру Уилшира, — ткнул пальцем Кардью. — Раньше вилла называлась «Quinta do Cisne» — «Дом лебедя». Он купил ее и переименовал в Кинта-да-Агия — «Дом орла». Шуточка вполне в его духе.
— А в чем шутка-то?
— Он торгует и с американцами, и с немцами. В обеих странах орел — национальная эмблема.
— Может быть, это просто любезность?
— Любезность?
— Старается, чтобы все чувствовали себя как дома… все, кроме Марджори, — поправилась она.
До самого порога вела мощеная дорожка с черно-белым геометрическим узором, точь-в-точь как лиссабонские тротуары. По обе стороны тянулись розовые олеандры, очень старые, почти уже деревья, а не кусты. Олеандровая аллея заканчивалась перед домом площадкой с фонтаном посредине, вода щедро изливалась из пасти дельфина. От фонтана уходила к невидимой глазу ограде лужайка, крутая мощеная тропа сбегала в глубь сада, к задней калитке, ведущей хозяина прямиком к разорению. Отсюда было видно все: дома и пальмы на главной площади Эштурила, вокзал, а дальше — океан.
Дом, хотя и просторный, показался Анне почти нежилым — ей бы понравилось множество флигелей и пристроек, нечто естественное, порожденное прихотью владельца, его большими или меньшими финансовыми возможностями, но это строение было однажды спланировано, выстроено от начала до конца и навсегда застыло в таком виде. Отталкивающую ненатуральность смягчали только пышные отростки давно прижившейся глицинии, которая поднималась до самых стрех терракотовой крыши. Они вышли из машины и приблизились к крыльцу или, скорее, портику. Почему-то в этот момент Анну больше всего беспокоила участь оставленного в машине чемодана.
Дверь открыл неправдоподобно скрючившийся старик дворецкий: голова под прямым углом к телу, да еще и вывернута набок, чтобы ухитриться-таки заглянуть в лицо гостю. Слуга был облачен в черный фрак и полосатые брюки. Вслед за ним на пороге возникла приземистая, коренастая женщина, также в черной униформе с белым передником и в чепце. Кардью отдал какое-то распоряжение; на слух Анны эта фраза прозвучала как просьба принести булочки с маслом, однако старик, очевидно, понял его правильно: извлек из-за спины трость и ринулся к автомобилю, женщина следовала за ним по пятам. Тут же появилась, оправляя на ходу передник, и вторая служанка, эта была еще меньше ростом, чем первая, крошечное личико вытянулось вперед, что лисья мордочка, глазки, и без того маленькие, сощурились на изнуренном беременностью лице и сверкали голодным блеском. Быстрый обмен непонятными словами — и горничная двинулась прочь по черно-белой шахматной доске затемненного зала. Вокруг сплошь панели из цельного дуба, а вот и лестница на верхнюю галерею. С деревянного потолка свисала тяжелая многоярусная люстра.
По обе стороны от двери, за которой исчезла горничная, высились застекленные витрины с ярко раскрашенными глиняными фигурками, по-видимому произведения туземного искусства. Выше висели в тяжелых позолоченных рамах потемневшие, нуждавшиеся в реставрации портреты. На одном, словно сквозь дымку на поле боя, проступал суровый лик бородатого предка; родоначальник сидел в кресле, а за его спиной стояла женщина. Бледная, с темными кругами под глазами, она выглядела так, словно жизнь и болезнь для нее были одно и то же.
— Родители Мафалды, — пояснил Кардью. — Граф с графинею давно умерли, разумеется. Все досталось ей.
За их спиной возникли старик со служанкой; пошатываясь, они вдвоем тащили чемодан Анны, подвесив его на трость. Так, вместе, они принялись карабкаться вверх по ступенькам, на первой же площадке старик остановился и вцепился дрожащей рукой в шар, украшавший край перил. Он явно задыхался; Анна готова была ринуться ему на помощь, но Кардью вовремя придержал ее за локоть. Вернулась и вторая служанка, ее ноги аккуратно ступали с одной узкой ступени на другую, лисья мордочка задрана вверх, как будто принюхивается, присматривается с подозрением к чужакам. Придерживая Анну за локоть, Кардью увлек ее за собой в коридор, где из-под узкого ковра проступал деревянный пол, а высокие зеркала на стенах каждое по-своему искажали отражение: Анна видела себя тощей, низенькой, толстой. Мелькнула слева дверь в столовую, где висела большая люстра. В конце коридора, прямо перед стеклянными дверями, выводившими на заднюю террасу, они повернули направо, в длинное помещение с высоким потолком, с шестью высокими окнами, выходившими на лужайку. Здесь ставни были распахнуты, их злато-голубой узор давно выцвел на яростном летнем солнце.
Обстановка гостиной показалась Анне такой странной и даже хаотичной, что она не отказалась бы от компаса или путеводителя. Разнородная мебель, все элементы в противоречии друг с другом, негармоничные цвета, парча и бархат чуждались друг друга, на фоне ярких и тяжеловесных диванов стушевались более скромных оттенков ковры. В дальнем конце зала красовался резной мраморный камин с барельефом в античном духе — то ли коринфяне, то ли финикияне преследовали диких животных. Над камином висела картина, тоже охотничья сцена, кровавая и жестокая: раненый, визжащий от боли кабан, изувеченные псы, подброшенные в воздух его бивнями, всадники, нацелившие беспощадные копья.
Под этой картиной стоял Патрик Уилшир, облаченный в костюм наездника: крепкие башмаки на ногах, свободная, без ворота, белая рубашка расстегнута на шее. Что там Кардью говорил насчет «странного», «необычного» типа? Типичная английская недомолвка. Этот человек выступил из книги иного, буйного и романтического века. Седеющие, зачесанные за уши волосы были настолько длинны, что свисали на спину. Кончики усов были навощены и воинственно торчали вверх, уголки глаз сощурены, как будто Уилшир неустанно высматривал, над чем бы посмеяться. Длинные, изящные пальцы нежно сжимали хрустальный стакан, до половины наполненный янтарного цвета жидкостью. Хозяин распрямился, отлепившись от каминной доски, на которую опирался до того момента.
— Мередит! — с неподдельным радушием окликнул он приятеля через всю комнату.
Горничная отступила в сторону, и Анна вслед за своим наставником проплыла по узкой заводи между всевозможными предметами мебели в ту маленькую гавань, где стоял на якоре Уилшир; легкий запах лошадиного пота все еще льнул к его фигуре.
— Простите, переодеться не успел, — извинился он. — Весь день провел в горах, только что вернулся, хотел срочно выпить, пополнить ресурсы, так сказать. Значит, вы — Анна? Рад знакомству. Полагаю, вы только что с дороги? Вам тоже не мешало бы освежиться. Вылезайте-ка из этого костюма, наденьте что-нибудь полегче. Вот именно. МАРИЯ! Если забудете, как зовут горничную, кричите «Мария», две или три сразу прибегут.
Горничная послушно вернулась и встала у двери.
— Здешний люд такой мелкий, — проворчал Уилшир. — Гномики, да и только. Из тех же краев, откуда родом моя жена.
Он заговорил с горничной на португальском, на этот раз Анна оценила гибкую и грамотную речь. Горничная неуклюже приседала и ныряла, изображая нечто вроде реверанса. Анна пробралась между мебелью к дверям и вслед за горничной поднялась этажом выше. Отведенная ей комната оказалась дальше по коридору, как раз над большой гостиной, прикинула она. Угловая комната с видом на океан и Эштурил. Отдельная ванная, тоже с окном, из которого видна терраса, а дальше, за несколькими оградами, теннисный корт, где трава уже выгорела от солнца. Металлическая ванна покоилась на когтистых лапах, лапы вцеплялись в маленькие глобусы. Из стены торчала рукоятка душа с насадкой размером со сковороду. Горничная вышла, прикрыв за собой дверь. Анна выждала, пока шаги служанки не заглохли вдали, ринулась к кровати, тоже приподнятой на четырех ножках, опрокинулась на нее, извиваясь так и эдак, впитывая в себя невиданную роскошь. Затихла и осталась лежать, раскинув руки, привыкая к новизне этого мира.
Потом она разделась, приняла душ, выбрала хлопчатобумажную юбку и блузу попроще, оставлявшую руки обнаженными. Тщательно расчесала волосы, постояла перед высоким зеркалом, принимая различные позы, то улыбаясь, то надувая губки, одергивая юбку, прихорашиваясь, — все никак не могла вписаться в эту неземную красоту.
Решившись, она прошла обратно по коридору к лестнице. В дальнем конце коридора показался какой-то силуэт. Женщина в белой ночной сорочке, с лицом еще более неправдоподобно бледным, чем у матери Андреа, с длинными седыми волосами, почти целиком укутывавшими ее фигуру. Отступив, женщина растворилась в темноте какой-то из спален, прикрыла за собой дверь.
Безумная Мафалда, прямиком из «Джейн Эйр», подумала Анна и заспешила вниз по лестнице.
Гостиная оказалась пуста. Уилшир в гордом одиночестве восседал на задней террасе, перед ним стоял кованый металлический стол, на нем сигаретница и все тот же хрустальный стакан — уровень жидкости в нем заметно понизился. Обутые в башмаки ноги он водрузил на соседний стул. Анна вышла к нему.
— Ага-а-а, — протянул ирландец. — Так-то лучше.
— А где же мистер Кардью?
— Садитесь, садитесь же, — захлопотал он, усаживая ее на ближайший к себе стул. Слишком уверенно ухватил ее загрубевшими ладонями за обнаженные руки. Зеленые глаза проворно оглядели Анну с ног до головы, рука скользнула к мягкому местечку чуть пониже ее плеча. Взгляд не пронизывающий и не похотливый — с этими двумя разновидностями мужских взглядов она сегодня уже познакомилась, — но очень внимательный и странно дружеский, как будто они были давними знакомыми или даже — в далеком прошлом — любовниками, прожили вместе кусок жизни, расстались и теперь увиделись снова.
— Выпьем?
Как следует ответить на подобное предложение? Ей надо было повнимательнее прислушиваться к болтовне Кардью, но припомнилось только одно: Уилширу нравятся девушки с характером.
— Мне джину, — отважилась она. — С тоником.
— Прекрасно. — Уилшир выпустил, наконец, ее руку и окликнул мальчишку, которого Анна и не заметила в темном уголке террасы.
Буркнув какой-то приказ, Уилшир заодно протянул мальчишке и собственный стакан, который только что осушил.
— Сигарету?
Она приняла сигарету. Уилшир поднес ей огонек, Анна выдохнула дым, повисший в неподвижном и раскаленном вечернем воздухе. Запах — точно подожгли коровью лепешку. Вернулся мальчик и поставил перед ними два стакана, а также тарелочку с черными лоснящимися маслинами. Уилшир и Анна сблизили стаканы, чокнулись. Холодный напиток и сильногазированный тоник ударили ей в голову, Анна чуть было не выпятила грудь, спохватилась в последнюю минуту.
— Завтра вы, должно быть, пойдете на пляж, — заговорил Уилшир, — так что я должен вас предупредить: доктор Салазар, наш добрый диктатор, не одобряет появление в районе набережной полуобнаженных мужчин и женщин. На то есть полиция. Несокрушимый отряд бесстрашных храбрецов, чей долг поддерживать на должном уровне мораль страны, в зародыше подавляя всякое извращение. Все эти эмигранты, сами понимаете, притащили в Португалию свои аморальные идеи и манеры, но добрый доктор ни в коем случае не даст им распространиться. Три «Ф»: Футбол, Фатима и Фаду — таков рецепт великого человека от всех зол современного общества.
— Фаду?
— Пение. Печальное такое пение… я бы сказал, вой, — пояснил Уилшир. — Во мне мало ирландского осталось, поизносилась ирландская душа от такого солнца. То ли дело дождь и трагическая история народа! Нашему брату полагается любить выпивку и меланхолические раздумья, а я — нет, не люблю.
— Выпивку не любите? — изогнула брови Анна, и в ответ ей насмешливо сверкнули не по летам белые зубы.
— Глубокие раздумья — вот чего я никогда не уважал. Что-то происходит. Потом происходит что-то еще. Я живу дальше. Строю свою жизнь. Никогда не понимал, с какой стати человеку сидеть на одном месте да ныть, что все, мол, миновало. Что я должен оплакивать? Утраченную невинность? Пору естественности и простоты? И главная тема фаду — судьба, рок — как-то не близка мне. Обычно люди ссылаются на судьбу, чтобы оправдать собственные промахи. Вы согласны? Или я, по-вашему, безбожник?
— Мне кажется, категория судьбы помогает нам признать, как сложна и необъяснима жизнь, — проговорила Анна. — И вы пока еще не объяснили мне, каким образом это заунывное фаду укрепляет местную мораль. Вера в судьбу или рок в качестве социальной политики — этого я постичь не могу.
Уилшир ухмыльнулся, и у Анны в голове мелькнуло: да, Кардью был прав, надо показать ему, что у тебя есть юмор и мужество.
— В фаду поется про саудадэш — про грусть-тоску. Я этого не перевариваю. Знаете, откуда вся эта грусть-тоска? У страны потрясающая история, она была могущественнейшей империей, все богатства мира принадлежали португальцам. Вспомните хотя бы торговлю пряностями. Они контролировали те самые приправы, без которых и еда не еда… А теперь они потеряли все, мало того, даже столица была разрушена разбушевавшейся стихией.
— Землетрясением.
— Да и в день-то какой — в праздник поминовения усопших, — подытожил он. — Большая часть населения собралась в храмах, церковные своды обрушились на прихожан. А затем — пожар и наводнение. Все казни египетские, кроме разве что чумы и саранчи, посетили город в считаные часы. Вот откуда взялось это фаду: все вглядываются в прошлое, никак не расстанутся с ним. И еще кое-что: рыбаки отправляются в море, вернутся не все. Женщины остаются одни, должны сами бороться за выживание да петь грустные песни — авось воскресят своих покойников. Лиссабон — очень печальный город, фаду я назвал бы национальным гимном. Вот почему я в столице жить не стану, даже наезжаю не чаще, чем позарез необходимо. Не у каждого человека душа вылеплена под стать этому городу, мне он совсем не по нраву. И вам не советую вслушиваться в фаду. Салазар изобрел прекрасный способ отуплять людей, держать их в узде: фаду и чудесное видение Девы Марии в Фатиме… Да-а, католичество!
— Неужели вся страна живет воспоминаниями о землетрясении тысяча семьсот пятьдесят пятого года?
— Добрый доктор учился на священника, по сути дела, он — монах-расстрига, кому, как не ему, знать способы управлять страной и людьми. Насчет тайной полиции уже слышали?
— Нет еще, — соврала она.
— Служба государственной безопасности. Инквизиция доктора Салазара. Искореняет атеизм, ересь, кощунство. Хватает грешников и ломает на дыбе.
Скептический взгляд был ему ответом.
— Честное слово, Анна, все как при Торквемаде, только на смену религии пришла политика.
Он подал знак мальчику, и тот подбежал с бутылкой виски наготове, налил стакан Уилшира почти до краев. Бросив в рот маслину, Уилшир ловко выгрыз косточку и швырнул ее куда-то в сад. Отхлебнул виски, прикурил очередную сигарету и, кажется, удивился, обнаружив на краю пепельницы ее тлеющую предшественницу. Смял окурок, уселся поудобнее и хотел закинуть ноги на стул, но промахнулся. Глянул на часы — выкрутил руку так резко, словно браслет обжег ему кожу.
— Пора переодеваться к ужину. И не заметил, как стемнело.
Анна тоже поднялась.
— Нет-нет, оставайтесь здесь, — попросил он, снова поглаживая ее руку. — Вы отлично выглядите. Самое оно. Я — другое дело, от меня все еще несет лошадьми.
Верно. Лошадьми и виски. И каким-то кисловатым запахом, похожим на запах страха, однако это было что-то другое.
— Ваша жена присоединится к нам? — в спину ему задала вопрос Анна.
— Моя жена? — переспросил он, резко повернувшись на каблуках, виски из стакана плеснуло ему на руку.
— Мне кажется, я повстречала ее…
— Где именно? — поспешно спросил он, глубоко затянулся напоследок и выбросил окурок за ограду террасы.
— Когда я шла сюда из своей комнаты. Женщина в ночной сорочке… В коридоре на втором этаже.
— Кардью рассказывал вам о моей жене? — И без того неласковый голос Уилшира стал еще жестче.
— Он сказал, что она болеет, потому-то я и спросила…
— Болеет?
— …спросила вас, выйдет ли она к ужину, только и всего. — Анна сумела-таки выстоять против внезапного натиска Уилшира.
Присосавшись верхней губой к краю стакана, он втянул в себя дюймовый слой виски, и крупные капли пота выступили у него на лбу — в такую жару алкоголь не задерживается в организме.
— Ужин через четверть часа, — отрезал Уилшир и вышел через застекленную дверь, захлопнув ее с изрядным грохотом.
Анна опустилась на стул. Сигарета, когда она подносила ее к губам, слегка дрожала. Девушка отхлебнула немного джина, докурила сигарету и вышла на сумеречную лужайку. Под ней простирался город, где уже зажигали огни, там и сям вспыхивали окна, одноцветными сделались улицы, верхушки пиний черным дымом растворялись в небесах, на станции собрались отъезжающие, казалось, их завораживает зрелище уходящих вдаль рельсов, или то были уходящие в бесконечность прошлое и будущее? Такой обычный вид, железнодорожная станция, но дальше — грозная, необузданная чернота океана, где нет ни одной светящейся точки.
В доме за ее спиной загорелись два окна. В одном из них появилась какая-то фигура, посмотрела в ее сторону, хотя можно ли разглядеть ее в сумерках, Анна с уверенностью не сказала бы. Но мощную силу отлива она почувствовала, ей показалось даже, что она слышит зловещий перестук увлекаемых этой волной камешков; Анну неудержимо сносило в океан, в непостижимое течение чужих судеб.
Суббота, 15 июля 1944 года, дом Уилшира, Эштурил
Анна настолько погрузилась в свои мысли, что чуть не подпрыгнула, когда ее окликнул вышедший на лужайку слуга. Там, где поднимавшийся от города свет сливался с темнеющим воздухом, висел зернистый, как старая фотография, пейзаж. Эта картина поглотила ее полностью.
Звали к ужину. Обернувшись, Анна обнаружила, что освещен уже и фасад дома, подсвечен снизу, точно памятник. И только теперь она поняла, что так поразило и привлекло ее: этот щедро льющийся электрический свет. Пока она смотрела на город, как-то и не сообразила, чем он отличается от Лондона. Никакой светомаскировки. Нелегко будет привыкнуть к этой стране: столько запретов и такая немыслимая свобода.
Она двинулась вслед за мальчиком-слугой. Массивные бедра юнца распирали его брюки, как у штангиста. Через террасу, откуда уже убрали ее стакан с недопитым джин-тоником, он провел ее далее по коридору в столовую. Огромный стол сдвинули ради ужина в тесном кругу, теперь он выглядел по-домашнему уютно, и над ним горели три стеклянные люстры. Уилшир вытянулся только что не по стойке смирно. К обеду он облачился в смокинг и рубашку с жесткой манишкой, наряд довершал черный галстук-бабочка. Он представил гостью своей супруге. Мафалда была одета в вечернее платье до пят, талия затянута, приподнята грудь, длинный подол шуршит, точно стайка пойманных зверьков. Она зачесала волосы кверху и надела ожерелье с тремя крупными рубинами. Пугающая бледность не сошла с ее лица, но, присмотревшись, Анна сравнила бы этот цвет не с алебастровой белизной, как у ее матери, а с нездоровой мучнистостью плохо промешенного теста.
Рука была протянута пастырски, для поцелуя, но Анна ограничилась рукопожатием. Мягкая и припухшая кисть, раздутая избытком жидкости, суставы превратились в ямочки. Сели за стол, хозяева на двух дальних концах, Анна между ними, смущенная недостаточной церемонностью своего наряда. Три люстры светили точно в операционной — яркий, хирургически беспощадный свет.
Подали серовато-зеленый суп, посреди тарелки плавала сосиска. Белое вино тонкой струйкой полилось в бокалы. Мафалда отказалась от вина, опустила ложку в тарелку и оглядела зал. Вино отдавало холодным металлом и пощипывало язык — точно батарейку лижешь, подумалось Анне. После супа перед каждым сотрапезником поставили тарелку с тремя рыбинами, слепые глаза полопались в духовке. Скажите уж что-нибудь, разбейте эту невыносимую тишину! — взывало все в Анне, однако Уилшир невозмутимо нацелил нож и как скальпелем разделал свою рыбину.
Анна попыталась справиться со своей порцией, но в результате на ее тарелке образовалась перепутанная куча мелких косточек. Нож и вилка Мафалды слегка прикоснулись к морскому окуню и сдались. Рыбу — съеденную и несъеденную — унесли. Подали крупные куски неизвестного Анне мяса с пятнышками красного цвета, застучали на тарелках ракушки.
Тщетно искать повод для разговора. Мысли мечутся в голове, словно припозднившийся пьянчуга, пытающийся обнаружить на кухне что-то съестное. Вон Мафалда согнала все мясо к одной стороне тарелки, ракушки расположила напротив и снова отложила столовый прибор. Наливают красное вино — уже в другие бокалы. Красное вино пахло отсыревшими носками, но вкус был сложный, как поцелуй. Уилшир задержал глоток во рту, смакуя, выпячивая губы, украшенные задорными усами.
— Сегодня вечером ваш муж рассказывал мне о фаду, — выдохнула Анна, с трудом протолкнув слова после двух попыток, в горле не то что лягушка застряла, скорее, жирная жаба.
— С чего бы вдруг? — отозвалась Мафалда. — О фаду он понятия не имеет. Не любит его. Когда его по радио передают, бежит, — да что там, кидается опрометью! — чтобы выключить.
Челюсти Уилшира сомкнулись на очередном куске мяса, он пережевывал его упорно и бесконечно, словно жвачку.
— Он говорил, — не сдавалась Анна, — говорил, что в этих песнях поется о тоске, о печальных воспоминаниях…
В ответ Мафалда стукнула ножом о край своей тарелки с монограммой, и Анна заткнулась.
— Новенькая, Амалия, вроде ничего, — вмешался Уилшир. — Амалия Родригеш. Да, она мне, пожалуй, нравится.
— Ее голос? — уточнила Мафалда, ожегши мужа угольно-черным взглядом.
— А что еще может нравиться в фаду? — фыркнул Уилшир. — Ах да, тебя интересует, есть у нее, по моему мнению, дух, душа, alma этого самого фаду?
Левый глаз Мафалды слегка задергался. Мизинцем она придержала его, успокаивая тик. Взгляд Анны метался с одного конца стола к другому — растерянный, ничего не понимающий соглядатай.
— Разумеется, я обратил внимание и на ее… — Уилшир остановился, подбирая подходящее слово, и тик передался по воздуху между супругами. — На ее осанку.
— Осанку! — задохнулась Мафалда. — Он говорит о…
Но ей удалось совладать с собой. Только маленький пухлый кулачок слегка постукивал по краю льняной скатерти.
— Вероятно, для первой встречи следовало выбрать не столь занимательный сюжет, — признал Уилшир. — Но мы с Анной говорили о нашем добром друге, славном докторе, и три «Ф» сами собой пришли на ум. Лучше бы нам рассуждать об истории, впрочем, и там немало подводных камней. Но ты будешь мной довольна, моя дорогая, я ни словечком не обмолвился об Encoberto, о Сокрытом.
— О «Сокрытом»? — изумилась Анна.
— О Доне Себастьяне, — пояснил Уилшир. — Нет-нет, я ничего о нем не говорил, дорогая моя, я же знаю, ты захочешь сама все рассказать Анне. Видите ли, Анна, моя жена — монархистка, сторонница династии, вот уже более трех десятилетий как оборвавшейся. Она верит, что Сокрытый — король, погибший на поле боя в Эль-Кебире в Марокко, — сколько? четыреста лет тому назад? — что он еще вернется…
Мафалда с усилием поднялась. Монолог Уилшира оборвался. Слуга поспешно отодвинул стул своей госпожи и подставил ей плечо, чтобы она могла опереться на него.
— Я не очень хорошо себя чувствую, — извинилась хозяйка. — Мне лучше уйти к себе.
Она покинула комнату, вцепившись в плечо слуги, даже материя собралась складками у нее между пальцами, но вроде бы не опираясь, не перенося на него свой вес. Тогда на лестнице, в ночной рубашке, она и вовсе не нуждалась в опоре, подумала Анна. Мафалда слегка кивнула ей на прощание. Дверь захлопнулась, щелкнул медью замок. Анна откинулась на спинку обтянутого тканью стула, почувствовала, как в ней нарастает смятение. Мясо так и унесли, доесть ей не удалось. На смену явился фруктовый салат. Затихли, удаляясь в сторону кухни, шаги прислуги. Анна и Уилшир остались наедине под ярким светом трех люстр; на серебряном подносе перед Уилширом стояло красное вино.
— Слова, слова, слова, — пробормотал Уилшир. — Одни только слова, и ничего более.
Пить он начал уже давно, и «сцену на террасе» разыгрывал полупьяным. Вспышка гнева, когда Анна упомянула о его жене, на миг отрезвила его, но не могла нарушить давно уже ставший привычным процесс. За те пятнадцать минут, пока Уилшир переодевался, он достиг полноты опьянения и наступавшей вслед за этим особого рода трезвости. Теперь он легко и быстро переходил от настроения к настроению, от воинственности к печали, от злобы к сладкой тоске о самом себе. Возможно, Кардью ошибся, пытаясь определить душевное состояние обитателей этой виллы. Мафалда всего лишь была нездорова, но этот человек на другом конце стола, выбивавший барабанную дробь на своей тугой манишке и пристально следивший за уровнем вина в своем бокале, этот человек был если не безумен, то весьма близок к безумию.
— Лично я десерта не ем, — заявил он вдруг. — Не любитель сладкого.
Он постучал ложечкой по краю тарелки, допил вино, вылил остатки из графина в свой бокал. Слуги принесли кофе. Уилшир велел сервировать столик на веранде. Он допил вино одним мучительным, насильственным глотком, будто приговоренный к медленной смерти через отравление этим напитком.
Перейдя на террасу, Уилшир первым делом навязал Анне стакан портвейна, старого, чуть ли не прошлого века. Но алкоголь уже не доставлял ей удовольствия.
— Давайте сходим в казино, — после затянувшегося молчания предложил Уилшир. Анне казалось, что тело этого человека превратилось в неприступную крепость, где укрылся его разум, бежал с поля боя, проиграв какую-то невидимую извне битву. — Ступайте, наденьте свое лучшее выходное платье, и пойдем.
Выходное платье у Анны имелось только одно, перед войной его носила мать. Переодеваясь, она выглянула из окна ванной и увидела внизу, на террасе, неподвижно застывшего Уилшира. Сосредоточилась на собственном отражении в зеркале и попыталась совладать со страхом. Припомнились полученные ею уроки; ей же объясняли, какая психологическая выносливость требуется для такой работы. Несколько раз она глубоко вздохнула, отгоняя панику.
По лестнице Анна спускалась босиком, неся туфли в руках: не хотелось еще раз столкнуться с призраком Мафалды. Тихо подошла к Уилширу, который все так же сидел, уставившись сквозь стену электрического света в разливавшуюся вокруг тьму. Он рывком поднялся со стула, придержал Анну за плечо. Как не похоже было это прикосновение на легкие касания ее погибшего учителя музыки! Дыхание, отдававшее аммиаком, могло бы содрать краску с дерева. Анна даже заморгала, когда эти испарения ударили ей в лицо. Капли пота сползали по ложбине между воинственно торчащими усами, рот оказался в нескольких сантиметрах от губ Анны. Все ее тело изогнулось, протестуя, пытаясь отстраниться, вырвался приглушенный крик. Уилшир выпустил ее. Там, где прикасались его пальцы, кожа покрылась мурашками.
Через завесу света они вышли на лужайку и свернули на гравиевую дорожку, ведущую к дальнему концу сада. Полумесяц освещал их путь. В глубине сада ответвлялась тропинка в сторону летнего флигеля и беседки, каменных столбов с навесом из живой зелени, под которым пряталась от солнца скамья с видом на океан. Беседка заросла; вероятно, обитатели дома не очень-то стремились в этот безмятежный уголок, предпочитая тревожные темные залы и переходы своего мрачного жилища.
Они перешли дорогу и вступили в густую тень под пиниями на задворках казино. Здание казино, похоже, нисколько не стеснялось своей безликости: понятное дело, не в архитектурной замысловатости состояла его привлекательность. Вместе с толпой хорошо одетых и по виду состоятельных людей они вошли вовнутрь — шуршала тафта, поскрипывали нейлоновые чулки, отчетливо раздавался треск свежеотпечатанных, в толстые пачки сложенных купюр.
Уилшир прямиком устремился в бар заказать себе виски. Анна предпочла бренди с содовой. В тот момент, когда Уилшир подносил зажигалку к ее сигарете, чья-то мясистая рука обхватила его за плечи и тощее тело ирландца непроизвольно вздрогнуло.
— Уилшир! — загудел американец, экспансивный, как и полагается американцу. Не дожидаясь, чтобы Уилшир обернулся к нему, обладатель голоса вплотную приблизил свое лицо к его лицу, как будто хотел соприкоснуться щеками. Раскрытая ладонь потянулась навстречу Анне. — Бичем Лазард.
— Третий, — уточнил Уилшир, стряхивая с плеча руку американца. — А это мисс Анна Эшворт.
Лазард был и выше, и шире в плечах, чем Уилшир. Тоже облачен в смокинг, но мятый и странно топорщившийся на груди. Он был лет на двадцать моложе Уилшира, и его черные волосы были разделены идеальным пробором. Столь же идеальный цвет кожи, ослепительная улыбка. Совершенство, напоминающее совершенство манекена, — и заманивает, и в то же время отталкивает.
— Поговорить надо. — Губы Лазарда едва не касались щеки Уилшира.
Уилшир опустил глаза и словно с огромной высоты посмотрел вниз.
— Анна — моя новая жилица, — пояснил он. — Только сегодня прилетела из Лондона. Я показываю ей наши замечательные места.
— Ясное дело, — откликнулся Лазард и выпустил, наконец, руку Анны, которую он до сих пор поглаживал вкрадчивым большим пальцем. — Ясное дело. Нам бы только даты сверить… Минуты не займет.
Явно рассерженный, Уилшир извинился перед Анной, вернулся к входу в бар и о чем-то переговорил там с Лазардом. Место для беседы они выбрали неудобное: то и дело кто-то проходил мимо, толкая их. Поигрывая сигаретой, Анна оглядывала зал и чувствовала себя плохо — или, во всяком случае, глупо — одетой. Высокая мода из Парижа переместилась в Лиссабон, и, глядя на этих разодетых мужчин и дам, Анна представлялась себе маленькой девочкой, нарядившейся для чая с подружками. Делая вид, что ничем особо не интересуется, она продолжала курить, исподтишка бросая взгляды по сторонам, но подобная тактика не слишком ей помогла: ее притворно праздный и уверенный в себе взгляд то и дело натыкался на более волевые, более жесткие и вопрошающие взгляды. Сдавшись, она обратилась к зеркалам и стеклянной витрине бара, где отражалось множество глаз: и пьяных, и печальных, испуганных, жестоких, жаждущих, но все чего-то хотели, хотели, хотели.
— Американцы, — проворчал Уилшир, возникая рядом с ней. — Никакого понятия о приличиях…
Он повел ее к столу и представил четырем женщинам и двум мужчинам. Пронеслись мимо ее слуха иностранные имена, пышные и стремительные, будто королевская охота: титулы и предки, герольды и трубы. Аристократы заговорили с Уилширом по-французски, не обращая на Анну особого внимания. За Анну все сказал ее наряд: какая-то девица, которой Уилшир обзавелся для забав. С трудом высвободившись из цеплявшихся за него узловатых, украшенных перстнями пальцев, Уилшир откланялся и повел Анну дальше.
— Ничего не поделаешь, — интимно прошептал он Анне. — С румынами ссориться нельзя. Жуткие сплетники.
В кассе Уилшир обменял чек на жетоны, и сквозь вращающиеся двери они прошли в игорный зал. Отделив от столбика жетонов слой примерно в дюйм толщиной, Уилшир отдал эти жетоны Анне, а сам поспешил к столику для игры в баккара, сел рядом с другим осевшим под грузом выигрышей и проигрышей мужчиной и окунулся в какие-то сосредоточенные вычисления. Анна остановилась за его спиной, ей казалось, она плывет в густых слоях дыма. Раздали карты. Игроки загибали углы. То бастовали, то просили дополнительную карту и очень редко с ходу объявляли очко. Скучно смотреть на них, если сам не принадлежишь к числу игроков с глазами-заклепками, к тем, кто сжимает в бессильных кулаках воздух, не то присвистывает, не то шипит, проигравшись, и лишь на миг успокаивается, распрямляет тело, добившись победы.
Мгновенно преобразился среди них и Уилшир. Все слетело с него: и светская скука, и оживление. Весь его интерес сосредоточился на числах и вероятностях, разум превратился в телепатический приемник, настроенный на последовательность мастей. Развлечения ради Анна вычислила преимущества банкомета в этой игре, а там уж начала зевать. Азарт высасывал кислород из воздуха. Она двинулась прочь, сама не зная куда, лишь бы подальше от унылых спин игроков в баккара. Здесь ее взгляд не встречался ни с чьим взглядом. Здесь царствовали деньги, а не физическое желание. Игорный зал затих, легкими щелчками отдавалось предгрозовое электричество. Ярды зеленого сукна, акры толстых ковров — богатство искало укромности, и, если у кого-то рассыпались монеты, они рассыпались беззвучно.
Рулетка — это уже интереснее. Там слышался шум, особенно если в игру вмешивались американцы, и даже постукивание костяного шарика (в ритме судьбы, в ритме фаду) не могло не радовать после убийственной тишины карт. Анна замешалась в толпу, ее охотно приняли, приветили, кто-то протянул ей сигарету, чьи-то тела навалились на нее, сдавливая, и в этой тесноте, фамильярной и страшной, как сплоченность стада, ведомого на убой, Анна окончательно убедилась в том, что поняла, еще когда проходила через вращающиеся двери: за ней следят.
Можно было бы повернуться, бросить взгляд поверх голов, молитвенно склонившихся перед своим божеством — зеленым сукном рулеточного стола. Нетрудно было бы отыскать в толпе еще одно лицо, такое же, как ее собственное, — не замороченное цифрами, не растворенное в концентрированной алчности. Но повернуть голову не удалось: напряжение сковало шею, голова начала слегка трястись. В этот момент чья-то рука обхватила ее за плечи, притянула к влажной от пота манишке.
— Дамы для удачи! — проревел ей в ухо какой-то американец. — Пошли! Ну-ка, загадаем на номер двадцать восемь.
Он прижал ее к себе изо всех сил. Крупье принял последние ставки, раскрутил колесо, подкинул шарик. Запищали от восторга девицы, застучала по мелькающим цифрам слоновая кость. Анна, прижатая к груди американца, ощущала лишь твердость его ребер, запах его дыхания, сильно отдававший ростбифом. Флиберти-тиберти-бит, отстукивал шарик, кокетничая, дразня, изводя игроков, падая то в одну, то в другую лунку и вновь выскакивая из них, перемахивая через медные разграничители, отделявшие один номер от другого. В азарте американец вдавил голову Анны в свою грудь, и в таком неудобном положении самым краешком глаза Анна увидела, как под лучом электрического света выступила жесткая линия шеи, уверенный подбородок и запавшая щека — тот самый человек, который следил за ней, в этом она была уверена.
Следивший наклонил голову, и Анна разглядела голубые глаза над высокими скулами, нежный рот, раздвоенный подбородок и ямочку горла среди туго натянутых сухожилий. Оттого что они встретились глазами, легче ей не стало: невозможно понять, с какой стати он следит за ней, не получалось разгадать этот взгляд. Затылку и шее стало жарко, беспомощность сжимала горло. Анна снова уткнулась взглядом в стол, но уже не видела ни клеточек с цифрами, ни черных и красных полос, только зеленое сукно, мягкое, отрадное для глаз. Краткая передышка, и снова ее голова дернулась — непроизвольное сокращение мускулов. Все еще тут. Все еще смотрит. Надвигается на нее как грозовая туча. Толпа взревела.
— Vingt-huit, — объявил крупье. — Двадцать восемь.
Победно вскинутый кулак американца пробил брюхо дымового кита. Довольный игрок сдвинул сигару в угол рта и выпустил наконец Анну. От неожиданности ее бросило вперед, к столу, и только тут она разглядела девицу, которую американец сжимал другой рукой, та была маленькая, прямо-таки пичужка, с острыми грудками и носиком-клювиком. Благодарный американец поцеловал птичку в затылок. Крупье смахнул проигравшие фишки, оставил на поле умножившуюся многократно ставку американца. Тот что-то прикинул и подтянул небоскреб жетонов поближе к себе. Анна стала выбираться из толпы. Затянулась в сотый раз сигаретой и двинулась обратно к столику для игры в баккара. Шла она очень осторожно, ноги как будто не принадлежали ей и в любой момент могли удрать.
Спина Уилшира все так же высилась над столиком для баккара, но теперь рядом с ним сидел и Бичем Лазард. Анна предпочла не втягиваться в их орбиту. Банкомет повернулся к этим двоим спиной, готовя новые колоды для игры. Лазард покосился влево и пододвинул к Уилширу высокий столбик самых дорогих фишек. Плечи Уилшира на миг изменили очертания, словно ссутулившись…
Анна спешила убраться из этой комнаты от удушливой тишины, в которой ковались деньги, от исступленного азарта игроков и от тех проницательных голубых глаз. Она двинулась к вращающейся двери. Лишь бы найти выход из этого сумасшедшего дома! Из бара донеслась музыка, подсказала ей, в каком направлении идти. В баре нашелся темный уголок, подальше от беспощадно освещенной танцплощадки. Анна закурила и затягивалась, не выпуская сигарету из рук, пока та не превратилась в жалкий окурок.
— Одна-одинешенька в первый же вечер? — раздался голос откуда-то снизу.
Ударник разбушевался, застучал палочками по тарелкам, заглушая все голоса. В нескольких шагах слева от Анны обнаружился Джим Уоллис. Он сидел за столиком и караулил свободный стул; уж не для нее ли? По ту сторону танцплощадки вынырнуло уже знакомое ей лицо из игорного зала, покрутилось, кого-то высматривая, и снова нырнуло в темноту. Анна приняла из рук Уоллиса сигарету, отпила из его стакана виски с содовой — всего один глоток, жидкость неприятно царапала горло. И этого оказалось достаточно, кровь прихлынула к лицу.
— Кажется, за мной уже следят, — сообщила она (музыка заглушала слова).
— Ничего удивительного, — как-то беспомощно отозвался Уоллис.
— Разве тут уже знают, откуда я?!
— Хотели бы узнать, — ответил он, поднося ей огонек.
— Не понимаю, с какой стати?
— Вы же красавица, — честно признался он, и пламя зажигалки заплясало перед ее глазами. — Нетрудно догадаться, с какой стати.
— Джим! — Такой оборот разговора ее совсем не устраивал.
— Вы задали вопрос.
— А вы что здесь делаете?
— Жду. Наблюдаю. — Еще один честный ответ. — Может быть, потанцуем? Время быстрей пробежит…
— У вас нет пары?
— Она предпочитает рулетку, — признался Уоллис и широко развел руками: мол, у него на такие излишества денег нет.
Он подвел Анну к танцполу. Как раз вступила медленная мелодия, и они начали танцевать, очень близко друг к другу, но оттого не менее церемонно. Анна поведала партнеру о летнем домике и беседке возле него, где вполне возможно обустроить тайник — почтовый ящик. Завтра она проверит все обстоятельно, посулила Анна. Дирижер объявил популярный танец, рядом с Анной и Уоллисом появились новые пары.
Еще с полчаса они танцевали, а потом оркестр сделал паузу, и Анна воспользовалась минуткой, чтобы попудрить носик. Вернувшись в бар, она застала там Уилшира. Тот, уже в одиночестве, стоял, упираясь ногой в медное подножие стойки, и по движению его локтя нетрудно было угадать, что он снова пьет. Анна отважилась подойти к нему и пожаловаться на усталость: пора бы домой. Уилшир прикончил свою выпивку и подставил локоть Анне, она оперлась на него, и они вместе вышли в ночь, столь же удушливую, как день.
— Эти ночи… — пропыхтел Уилшир и ничего больше не добавил к своим словам. И так было ясно: утомили его эти ночи, надоели до невозможности.
Шаги Уилсона все замедлялись, по мере того как он вместе с Анной приближался к кромке пиний, отмечавших вход в его сад. Сначала Анна подумала, что ему не хочется возвращаться; она снова учуяла этот странный запах, исходивший от Уилсона, запах не страха, но чего-то похожего на страх. Высвободив руку, на которую Анна опиралась, Уилшир обвил этой рукой ее плечи. Так они продвигались, и теперь уже Анна поддерживала его.
В лунном свете сад казался не черным, но темно-синим. Пошатнувшись, Уилшир бессильно ухватился за густую листву живой изгороди. Его сотрясли рыдания, такие глубокие, что походили больше на рвоту, он словно пытался извергнуть из себя что-то ужасное, кошмар, терзавший его утробу. И все теснее прижимал к себе Анну, карманы его смокинга, набитые тонкими и оттого острыми жетонами, впились ей в ребра. Высокие каблуки помешали Анне удержаться на покатых ступеньках, вместе с Уилширом она слетела с дорожки и врезалась в ограду. Совокупный их вес пробил живую изгородь, и оба они рухнули уже по другую сторону, приземлились на мягкой и рыхлой почве. Уилшир так и остался лежать на спине, лицо его обмякло, дыхание выровнялось. Анна, упавшая сверху, выбралась из его уже не цепких объятий и с ужасом услышала, как приближается сквозь заросли какое-то животное, большое и агрессивное, судя по производимому им шуму. Мелькнула белая манишка, белые манжеты опустились к распростертому на земле Уилширу.
— Вы уж мне помогите, — попросил мужской голос по-английски (говорил он с акцентом).
Анна помогла приподнять Уилшира и перекинуть его через плечо невесть откуда взявшегося помощника — жетоны так и посыпались из кармана. Незнакомец попятился, выбираясь из обломанных кустов изгороди, и ровной рысцой пустился вверх по лужайке. Ни в доме, ни перед домом не светилось ни огонька, но через стеклянную дверь удалось проникнуть на террасу.
— Где он обычно спит?
— Я не… Думаю… Да положите его здесь, и все, — пробормотала она.
Незнакомец боком прошел в гостиную, свалил Уилшира на первый же диван и заботливо стянул со спящего ботинки. Тот заворочался было, но тут же снова затих. Анна подошла к окну и распахнула ставни — днем слуги закрывали окна от невыносимой жары. Когда она обернулась, незнакомца уже и след простыл. Снова глянула в окно: вот он, пересекает залитую лунным светом лужайку, неторопливый и спокойный, словно вышедший на дежурство патрульный. В конце дорожки он обернулся, лицо его оставалось в тени. Негромко стуча кожаными подошвами, он спустился по мощеным ступенькам и растворился во тьме.
Воскресенье, 16 июля 1944 года, дом Уилшира, Эштурил
С утра было жарко. Анна залежалась в постели, проникший в спальню солнечный луч щекотал пятки. События прошедшей ночи толпились в ее мозгу. Впервые она поняла, как взрослые ухитряются запутать свои жизни, это происходит почти мгновенно. Мысли и действия сгущаются, слишком много событий происходит в короткий, плотный отрезок времени, каждый день приносит свои потребности и желания, триумфы и разочарования. Насколько же медленно движется на этом фоне жизнь ребенка, как тянутся ничем не заполненные летние месяцы! Мысли Анны двигались по кругу, постоянно возвращаясь к исходной точке — к человеку, беспокоившему ее больше, чем непредсказуемые поступки Уилшира. Лицо того мужчины, его взгляд, неотрывный, пристальный и совершенно ей непонятный. Что же все-таки в нем таилось, угроза или интерес?
Она проиграла мысленно весь вчерашний вечер вплоть до финальной сцены в казино. Когда она уводила Уилшира из бара, Джим Уоллис остался сидеть за столиком вдвоем с девушкой, той самой птахой, которую прижимал к себе «на счастье» выигравший в рулетку американец. Миловидная, если кому нравятся фарфоровые куклы, если кто-нибудь находит привлекательным лицо, не отражающее ни мыслей, ни чувств. Черствое лицо, всегда готовое что-то посулить и не сдержать обещания. Всего добродушия Уоллиса не хватит на девицу с такой физиономией.
Парадное платье, висевшее на спинке стула, оказалось испачканным. Ну да, катастрофа в живой изгороди. Что за кошмары таятся в сознании Уилшира, что заставляет его упиваться до бесчувствия? Накинув на себя первую попавшуюся одежонку, Анна босиком сбежала вниз. В тихой гостиной только пылинки плясали в одиноком луче света, пробившемся через приотворенный ставень. Уилшир исчез.
Она выбежала из дома, пронеслась по лужайке, ощущая под ногами жесткую и горячую почву, до мощеной дорожки и далее вниз, к тем кустам, сквозь которые они пролетели накануне. Земля вокруг была вся истоптана, взрыта, в ее расселинах суетились потревоженные муравьи. Анна принялась ощупывать все вокруг и руками, и стопами, пока не наткнулась на жетон из казино — самый дорогой, пять тысяч эскудо, то есть пятьдесят фунтов. По боковой тропинке Анна наведалась к летнему домику и беседке, чьи деревянные балки заросли страстоцветом, изысканные пурпурные и белые цветы спускались до каменных скамеек. Она выбрала из двух столбов, обрамлявших вход в беседку, левый и положила на него фишку из казино, первый раз воспользовалась «почтовым ящиком».
Когда Анна повернула к дому, солнце уже припекало лопатки. Она снова пустилась бегом через лужайку, опрометью ворвалась на пустую террасу и проскочила ее насквозь, до стеклянной двери, где Уилшир перехватил ее за руки, так внезапно, что на миг ноги девушки беспомощно повисли в воздухе. Уилшир провел пальцами по ее разгоряченным плечам и дальше, вниз по руке, до самых локтей. Ей не удалось подавить дрожь.
— Мафалда не велит бегать по дому, — произнес хозяин так, словно только что выдумал новое правило.
Одет он был точно так же, как при первой встрече, в костюм для верховой езды; искать на его лице следы вчерашней попойки было бы бесполезно: он выглядел свежим и бодрым. Вероятно, это стоило определенных усилий, стирка-отпаривание-накрахмаливание-глажка, но кто бы поверил, что этот самый человек накануне пытался повергнуть себя в ступор с помощью алкоголя?
— Покатаемся? — предложил он.
— Вряд ли вы имеете в виду прогулку на ослике вдоль берега?
— Ну не-е-ет.
— Боюсь, мой опыт верховой езды этим исчерпывается.
— Ясно, — откликнулся он, усердно закручивая усы. — Что ж, для начала и это сойдет. По крайней мере, верхом вам сидеть довелось.
— У меня нет подходящей одежды… и обуви тоже нет.
— Горничная отнесла вам кое-какие вещи. Сходите, примерьте. Должны подойти.
Вернувшись в комнату, Анна убедилась, что грязное вечернее платье исчезло, а на кровати лежат бриджи, носки, рубашка и куртка для верховой езды. Соответствующая обувь стояла на полу. Ей подошло все, только бриджи оказались немного коротковаты. Анна послушно оделась, застегнула рубашку на все пуговицы, в очередной раз машинально поглядела в окно и поймала себя на мысли: эта одежда не принадлежит Мафалде. Это с какой-то молодой женщины. В окно она видела, как Уилшир расхаживает по гравиевой дорожке, постукивает хлыстиком по высоким сапогам.
Неожиданно Анна ощутила, что в комнате она не одна. В дверях ванной застыла Мафалда, волосы распущены, снова никакой одежды, кроме ночной сорочки, лицо испуганное, пристальный взгляд вбирает каждую деталь, как будто она давно знакома с англичанкой и не верит своим глазам: как эта девица посмела вновь появиться в ее доме?
— Дона Мафалда, я — Анна, английская секретарша мистера Кардью, — на всякий случай представилась девушка. — Мы познакомились вчера вечером…
Но ее слова бессильны были разрушить чары. Мафалда запрокинула голову назад, все так же изумленно и подозрительно изучая гостью, а затем повернулась и вышла, от размашистого шага подол рубашки натянулся и плотно облепил поспешно двигающиеся ягодицы. Заскрипел паркет в коридоре — точно парус под ветром, — и Мафалда скрылась. Яркое утро померкло. У Сазерленда и Кардью имелись свои стратегические планы, ради которых они поселили ее в этом доме, но, видимо, своя игра была и у хозяина дома, Уилшира, и о его замыслах Анна понятия не имела.
Уилшир успел вернуться в холл, он стоял, покуривая, и одобрительно закивал при виде Анны.
— В самый раз подошло, — сказал он, провожая ее к автомобилю. «Бентли» с мягким верхом был отполирован и блестел, как новенький.
— Чей это костюм? — не удержалась она.
— Подруги Мафалды.
— Мафалда удивилась, увидев меня в этой одежде.
— Она вас видела?
— Она зашла ко мне в ванную.
— Мафалда? — небрежно переспросил он. — Вот уж фанатик чистоты. Все проверяет и перепроверяет за горничными. Вам бы… вам бы не понравилось служить в этом доме.
— По-моему, она приняла меня за кого-то другого. — Анна во что бы то ни стало хотела добиться от своего собеседника правды.
— За кого бы это? — краешком губ усмехнулся он. — Вы ни на кого не похожи… ни на кого из наших знакомых.
Дорога вела к берегу, затем направо по новому шоссе до Кашкайша. Анна смотрела прямо перед собой, подыскивая способы взломать блестящий и отражающий свет панцирь Уилшира. Ничего не шло на ум. Они проехали мимо порта, затем мимо старой крепости и двинулись в западном направлении. Океан разгулялся, волны били о низкие скалы, сквозь отверстия в твердой породе взмывали к небу фонтаны соленых брызг. Легкий ветерок разносил мельчайшие капельки во все стороны, они попадали на кожу, слегка пощипывали.
— Пещера Бока-ду-Инферну, — произнес Уилшир, обращаясь к самому себе. — Пасть Ада. Я-то представляю себе ад малость по-другому, а вы?
— Я знаю об аде только то, чему учили меня монашенки.
— Вы еще молоды, Анна.
— А как вы представляете себе ад?
— Ад — это тишина, а не… — начал было он, но прервался, заерзал на сиденье. — Хоть нынче и воскресенье, поговорим лучше о чем-нибудь другом. Ад для меня…
Голос его затих, стопа нажала педаль. Мимо понеслись пинии, машина летела вдоль берега по направлению к Гиншу, ветер становился все сильнее, нес уже не только частицы влаги и соли, но и песок. Прихотливо рассыпавшиеся кучки песка сделали дорогу неровной, на скорости машина подскакивала, в ней что-то стучало.
Проступил хребет Серра-де-Синтра с маяком на конце мыса. Вверх пошла дорога, пыхтя, изгибаясь, оглядываясь на пройденный путь. Наверху, на продуваемом всеми ветрами обнаженном пике, виднелась угрюмая часовня и крепостные сооружения, далеко внизу — берег с бахромой из выброшенных морем водорослей и бескрайняя Атлантика.
Достигнув максимальной высоты, дорога свернула к северу, в многослойную тучу. На лицо и волосы оседала конденсированная влага. Свет померк, здесь царили серые краски осени. Угрюмая, безотрадная картина.
Возле деревушки Пе-да-Серра Уилшир выбрал правое ответвление дороги. Крутой подъем — и на первом же повороте он остановился перед деревянными воротами с двумя большими терракотовыми вазами по бокам. Слуга распахнул ворота, и «бентли» вкатился в мощеный двор, где даже виноградную лозу приучили расти аккуратными ярусами вдоль ровной аллеи, но камни двора украшались навозными лепешками. Здесь были и другие обитатели, Анна углядела «ситроен», уткнувшийся носом в одну из арок.
«Бентли» медленно ехал по двору, а навстречу ему из-за главного здания выехал всадник на вороном жеребце. Конь брезгливо обходил кучки навоза, постукивал копытами по влажным, шелково-скользким камням. Завидев Уилшира, всадник придержал жеребца; напрягая великолепную мускулатуру, конь пытался перейти в галоп и сердито фыркал, грызя удила. Уилшир представил Анну майору Луишу да Кунья Алмейде. Она вышла из автомобиля, на ходу надевая куртку, и хотела было погладить жеребца по голове, но вороной отвернул морду. Всадник был так же крепко сложен, как его конь, и плечи его ходили ходуном, как плечи беспокойного, рвущегося в галоп вороного. Руки перебирали поводья, но крепкие бедра плотно обхватили корпус жеребца, сдерживая его нетерпение. Мужчины обменялись двумя-тремя репликами, и майор наконец дал шенкеля и поскакал прочь со двора.
Конюх вывел навстречу гостям высокую кобылу и некрупную гнедую. Уилшир уселся верхом на кобылу, взял поводья гнедой и подвел ее к ступенькам. Конюх придержал стремя и помог Анне забраться в седло. Уилшир вложил ей в руки поводья, дал краткие наставления, и они поскакали в горы вслед за майором.
Лошадей заставили идти шагом, неторопливо пробираясь по песчаной тропе среди сосен. Уилшир молчал, поглощенный своими ощущениями, слившись с лошадью; Анна старалась согласовать свои движения с походкой гнедой и думала о том, как бы ей проникнуть в глубины сознания Уилшира, застать этого человека в его тайном и тихом месте — в его аду. Минут через сорок они добрались до каменного фонтана и невысокого, довольно жалкого с виду строения из серого камня с крестом на крыше. Изобильная растительность почти полностью поглотила часовню, влажная зелень льнула к ее стенам. Почему-то Уилшир удивился и рассердился на самого себя, обнаружив, куда он их завел.
— Что это? — поинтересовалась Анна.
— Конвенту-душ-Капушуш, — ответил Уилшир, разворачивая кобылу. — Монастырь.
— Заглянем?
— Нет! — обрубил он. — Я сбился с дороги.
— Но раз уж мы попали сюда, почему бы не посмотреть?
— Я сказал: нет.
Уилшир схватил ее гнедую за поводья и заставил двинуться вниз по тропинке. Его кобыла все время оседала на задние ноги, выбрасывая передние в воздух, чем-то ей не нравился седок. Они кружили на одном месте, Уилшир заставлял лошадь опуститься на все четыре ноги, склонить голову, а потом вдруг ударил ее каблуками и предоставил кобыле скакать куда вздумается. Они пустились вниз по той же тропинке, чуть ли не боком, Уилшир почти лежал на шее лошади. Гнедая Анны шла шагом, и Уилшир быстро поравнялся с ней. В этот момент он подался вперед и с размаху врезал хлыстом по крупу животного. Гнедая взвилась на дыбы и ударилась в галоп; Анна и ахнуть не успела, как поводья выпали у нее из рук, а сама она рухнула на шею лошади, и рот ей забила жесткая, горькая на вкус грива.
Быстрая побежка гнедой простучала по сухим от солнца камням и запекшейся земле, от жары пошедшей глубокими трещинами. Анна висела, цепляясь за гриву, прижимаясь щекой к бархатной коже и чувствуя, как ходят под ее телом мощные, напруженные мускулы. Близко от своего лица она видела глаз лошади — расширенный и скошенный от ужаса, с широким обводом белка.
Тропинка сужалась, с обеих сторон подступали деревья. У гнедой уже и язык изо рта свесился, пена текла с губ. Ветки щелкали и ломались над распластавшейся по спине лошади Анной, они били гнедую в грудь и бока, заставляя ускорять и без того стремительный бег. Уровень адреналина в крови стремительно рос, но Анна сохраняла какое-то неземное спокойствие: она и сливалась с лошадью, и словно бы смотрела на все происходящее со стороны.
Из-под древесного свода и низко нависших туч они вырвались на яркий солнечный свет, вместо песка под ногами оказалась невысокая жесткая поросль. Ветер свистел в ушах. Справа послышался какой-то стук, топот, что-то приближалось к Анне в тучах пыли. Вороной жеребец майора коснулся ноги Анны разгоряченным, покрытым пеной боком, уверенная рука ухватила поводья, мгновения, замедляясь, сцепились, превратились в секунды, время вернуло себе прежний темп.
Оттолкнувшись от обхватившей ее руки майора, Анна выпрямилась, ноги ее дрожали.
— Где мистер Уилшир? — по-английски спросил майор.
— Не знаю… Я… — Она не в силах была думать ни о чем, кроме той страшной картины: занесенный хлыст, расчетливый удар, и гнедая в панике несется через лес…
— Что напугало лошадь?
Все еще тяжело дыша, Анна поспешно перебирала в уме события последних пяти минут, пытаясь найти хоть какое-то объяснение дикой выходке Уилшира.
— Чья это одежда? — спросила она вдруг.
— Не понял? — Майор прищурился, словно пытаясь получше разглядеть собеседницу.
— Раньше… мистер Уилшир приезжал раньше кататься с другой девушкой? До меня? С другой женщиной — до меня?
— Вы про ту американку?
— Да, про американку. Как ее звали?
— Сеньорита Лаверн, — торжественно произнес майор. — Сеньорита Джуди Лаверн.
— Что с ней сталось? Что случилось с Джуди Лаверн?
— Я не знаю. Я уезжал на пару месяцев. Может быть, она вернулась домой, в Америку?
— Без одежды?
— Без одежды? — переспросил он, вконец сбитый с толку.
— Это ее одежда? — повторила Анна, яростно хлопая себя по бедру.
Майор утер обильный пот с лица.
— Вы давно знакомы с мистером Уилширом? — спросил он.
— Я только вчера приехала в Португалию.
— Раньше вы с ним не были знакомы?
— Раньше — это когда?
— До своего приезда, — спокойно, солидно пояснил он.
Она глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, расстегнула куртку. Гнедая уткнулась мордой в бок жеребца. На гребне холма показался Уилшир, его рубашка отчетливо белела на фоне синего неба. Он помахал рукой Анне и майору и начал осторожно пробираться между кустарником и камнями, чтобы спуститься к тропе.
— Я вас упустил, — сказал Уилшир, подъехав поближе на вполне укрощенной лошади.
Только и всего — разминулись на прогулке?!
— Моя лошадь понесла, — ответила Анна. Обличать Уилшира пока не было сил, да и не стоило заниматься этим в присутствии майора. — Меня спас господин майор.
Уилшир казался искренне встревоженным, настолько искренне, что Анна чуть было не купилась, но тут ее взгляд упал на куртку Уилшира, куртку, которая была на нем, когда Анна последний раз его видела, а теперь лежала, заботливо свернутая и закрепленная сзади на луке седла. Так-то он беспокоился о ней, так-то спешил ей на помощь!
— Что ж, большое спасибо майору, — подытожил Уилшир. — А вы, наверное, совсем из сил выбились. Поехали-ка обратно.
Анна потянула уздечку на себя, разлучая кобылку с приглянувшимся ей жеребцом. Уилшир небрежным взмахом руки приветствовал и поблагодарил майора. Вдвоем они устремились вниз по тропе к плотному облаку на северном краю серры, а майор остался позади, застыл неподвижно, точно конная статуя на главной площади города.
Они проскакали гуськом обратно в кинту — усадьбу, обратно в сумрак низко нависшей тучи. Ритмичный перестук копыт гипнотизировал Анну, и она словно в полудреме перебирала детали той сцены, однако не безумие Уилшира вспоминалось ей снова и снова, а тот головокружительный полет, то буйство адреналина в крови, что она пережила, когда мчалась на вышедшей из повиновения гнедой. И страх, оказывается, не так уж страшен. И уже не столь загадочными представлялись ей лица в игорном зале казино, что-то она понимала теперь в азарте и страхе, в бешеном ритме проигрышей и удач. Возможно, проигрыш потрясает даже сильнее, чем выигрыш, есть особое очарование в нависшей неотвратимой катастрофе. Анна содрогнулась, и дрожь ее передалась ехавшему впереди Уилширу. Он обернулся, вопросительно посмотрел на нее и получил в ответ улыбку из глянцевого журнала.
Во дворе кинты они спешились, конюх увел лошадей. Свои ягодицы и бедра Анна готова была сравнить с нагревшимся бронзовым монументом: все затвердело, и где-то глубоко внутри притаился жар, понемногу выходящий, остывающий. Прохладным сделался и пот, пропитавший волосы, мышцы болели, когда Анна вслед за Уилширом проходила под арками в сельского вида каменное строение с крупной деревянной мебелью. Стены были украшены потемневшими портретами и английскими охотничьими гравюрами, густой, заплесневевший воздух пронизывали оленьи рога. С потолка свисала чудовищная люстра — еще одни развесистые рога, но свет не был включен. Впрочем, и без света не составляло труда разглядеть закуски на столике: сыры, шорисуш, презунту — ветчину, оливки и хлеб. Уилшир щедро налил себе вина из глиняного кувшина, протянул глиняную кружку Анне.
— Выпейте, — посоветовал он. — Вы заслужили.
Его хладнокровие могло свести с ума, но Анна запила свою ярость белым вином. Вопросы распирали ее мозг. Нужно было срочно обнаружить хоть какую-то щель в броне этого невозмутимого человека, проникнуть поглубже, уязвить его.
— Съешьте что-нибудь, — столь же радушно предложил он, неопределенно помахал рукой над закусками, сам ничем из еды не заинтересовался, лишь торопливо накачивался вином.
— С удовольствием, — откликнулась она. — Я не успела позавтракать.
— Наверное, не следовало вас тащить…
— Нет, нет, я с удовольствием, — перебила она, еще более раздраженная этой маской безукоризненной вежливости. — Вот что я хотела спросить…
— Что? — поддразнил он. Нарочно перебивает, чтобы лишить ее разгона. — Что вы хотели спросить?
— Хотела спросить про майора, — закончила Анна. Майор, пожалуй, не слишком ее интересовал, но кто знает, он может оказаться оружием в этом поединке, мужчина против мужчины. Помедлив, Анна кинула в рот оливку.
— И что же?
— Он показался мне весьма… э… благородным человеком, — призналась она и пошла вокруг стола, бесцельно грызя косточку от оливки.
— Благородным? — переспросил Уилшир. — Благородным. Да, благородным. Весьма подходящее слово. Он — благородный человек.
— В наши дни благородство как будто устарело, — пожаловалась Анна, пристально следя за Уилширом, тот двигался вокруг стола в ее сторону.
— Да, это слово из прошлого. Благородные рыцари, военные прошлых веков.
— Майор даже не участвует в войне, и все же…
— Абсолютно согласен с вами, Анна, целиком и полностью согласен. Возможно, вы вспомнили про благородство, рыцарство и прочие сказки, оттого что майор прискакал к вам верхом на коне.
— Прочие сказки?
— Ну как же, дама в беде, спасенная принцесса… — И он заморгал, прямо-таки захлопал ресницами.
Анна содрала шкурку с куска шорисуш. Уилшир опять подошел вплотную и явно готовил очередной эксперимент. Мальчишка, отрывающий ножки у паука, чтобы посмотреть, как тот будет корчиться.
— Ему бы еще красный шелковый плащ и шляпу с пером… — подхватила она, и Уилшир тут же захохотал, заухал, так что рогатая люстра закачалась. Все, эпизод с майором сведен к романтической чепухе. Анна заскрипела зубами, но сдержалась.
— Это родственники Мафалды? — спросила она, указывая кружкой на групповой потрет. Бледные лица выступали из темного, густо прописанного фона.
— Да. — Уилшир все никак не отводил пристального взгляда от лица девушки. — Они сюда часто приезжали…
— На охоту?
— Нет, нет, эти трофеи не отсюда… Из Испании, из Франции… там, кажется, шотландские рога, если не ошибаюсь… Да, так и есть. Из замка Гламис.[6] Нет, наши португальские родичи приезжали сюда летом, спасаясь от жары. В Лиссабоне становится невыносимо душно, а в родовом гнезде, в Алентежу, еще того хуже.
— Где все они теперь?
— По большей части перемерли. Ее отец протянул дольше всех, умер в прошлом году. Она здорово расстроилась… болела. Как выражается ваш Кардью, ей было «не по себе».
Анна прошлась по комнате. Под головами оленей висели фотографии: охотники, отдыхающие после целого дня убийств, порой настолько успешной бойни, что лица добытчиков едва виднелись за грудами перебитых кроликов и птиц, тушами оленей и кабанов.
— Да это же Мафалда! — воскликнула Анна, внезапно натолкнувшись на юное улыбающееся лицо в окружении таких же радостных лиц. — С ружьем?
— Ну да, — подтвердил Уилшир. Он отошел к окну, и в сером сумрачном свете фигура его казалась почти черной. — Из дробовика стреляла на загляденье. И из винтовки не хуже. Лично я этого не видал, но ее отец рассказывал мне, у Мафалды был меткий глаз.
— Надо же, — почтительно откликнулась Анна.
Она прошла еще несколько шагов и наткнулась на очередную групповую фотографию.
— Тут она тоже есть?
— Неважное изображение, — пожал плечами Уилшир. — Она третья слева, рядом с братом.
— Где теперь ее брат? — поинтересовалась Анна, вглядываясь в два молодых лица.
— Несчастный случай на охоте… много лет тому назад, еще до нашего знакомства. — Можно подумать, он спешит отвести от себя подозрения. — Ужасная трагедия.
— Бедная Мафалда, осталась совсем одна.
На это Уилшир предпочел ничего не ответить.
Воскресенье, 16 июля 1944 года, дом Уилшира, Эштурил
Во второй половине дня жара настаивалась до максимальной крепости и «Дом орла» погружался в тишину. На западной стороне дома, где Анне отвели комнату, жарко было даже при закрытых ставнях, а если включить вентилятор, его рокот не даст уснуть. Прихватив купальник, халат и полотенце, Анна спустилась к пляжу. От жары над Эштурилом поднималась дымка, где море, где небо — не различишь.
Ни ветерка в соседних с центральной площадью садах. Поникла увядшая листва пальм, опустели уличные кафе. Анна пересекла дорогу, затем серебристые рельсы, ползущие мимо безлюдной станции, и вышла на пляж. Разбудила сторожа, разлегшегося в тенечке возле купальной кабинки, заплатила ему и пошла в кабинку переодеваться.
Поначалу и пляж казался безлюдным, однако на пути к морю Анна заметила парочку, мужчину и женщину, лежащих рядом на песке. Выдал их пес, который усердно рылся в песке у их ног. Женщина в белом раздельном купальнике поднялась отогнать пса, и обнаружилось, что в углублении песка рядом с ней лежит кто-то еще. Поправив солнечные очки в белой оправе, женщина вставила сигарету в короткий черный мундштук и настойчиво заговорила с валявшимся в полубессознательном состоянии мужчиной. Анна расстелила полотенце метрах в шести от этой парочки и пса, прислушалась к американскому — сомнения нет — прононсу.
— Хэл! — завывала женщина в белом. — Хэл!
— У-гу! — лениво отозвался Хэл.
Соломенная шляпа целиком закрывала его лицо, на груди расслабленно покоилась рука с недокуренной сигарой.
— С какой стати мы должны рассыпаться в любезностях перед Бичемом Лазардом?
Молчание. Женщина легонько пнула своего спутника в ногу.
— Да-да. Бичем Лазард, ясное дело. Ты вот не заводись, а вспомни, за каким чертом мы сюда приехали. А, Мэри? Зачем мы в Лиссабон притащились?
— За деньгами, — скучающим голосом ответила она.
— Точно.
— Пока что мы ничего не заработали.
— И это верно. Знаешь почему?
— Потому что ты решил, будто наш золотой ключик — Бичем Лазард. А вот я думаю…
— Слышал сто раз, что ты думаешь. Но других контактов у меня нет.
Женщина присела на пятки и огляделась по сторонам. Анна пристально изучала песок у себя под ногами. Хэл снова захрапел. Мэри покачала головой, поднялась и прямиком направилась к Анне.
— Вы говорите по-английски?
— Я англичанка.
— Отлично! — Женщина представилась: — Мэри Каплз. Я сразу поняла, что вы нездешняя. Сидите одна-одинешенька на пляже. Португалки так себя не ведут.
— В самом деле?
— Пока еще нет. От дуэний девчонки избавились, но ходить куда-то сами по себе еще не научились. Вы хоть раз видели португалку в баре одну, без спутника?
— Я не…
— Вот именно! — подытожила Мэри и выбросила догоревший окурок из мундштука.
Хэл всхрапнул, чуть ли не захрипел, и вывел носом замысловатую фиоритуру.
— Мой муж Хэл… Вон он валяется… Шуму-то, шуму, — проворчала Мэри, печально поглядывая на мужа, словно тот был приговорен к пожизненной инвалидности. — Напился за обедом. Напился вчера вечером в казино. Играл на рулетке. Выиграл. Когда он выигрывает, он напивается. Когда проигрывает, тоже. Он всегда напивается, и точка.
— Я тоже была вчера в казино, — вставила словечко Анна. — Но вас там не видела.
— Я предпочитаю оставаться дома, когда он идет играть.
— А живете вы где? — из любезности спросила Анна.
— Так, одно местечко в Кашкайше. А вы где?
— Мне отвели комнату в Эштуриле, в доме Уилшира.
— Славный особнячок. Мы с Хэлом приглашены туда нынче вечером на коктейль. Там и встретимся?
— Наверное. — От смущения Анна провертела пяткой дыру в горячем песке. — А вы тут еще каких-нибудь американцев знаете? Мне послышалось, вы упоминали Бичема Лазарда.
— Еще бы… Нельзя сказать, чтобы он ходил у меня в любимцах.
— А женщину по имени Джуди Лаверн вы знали?
— Слыхала про нее. Но мы с Хэлом всего два месяца как приехали, она тут была раньше.
— Но что же с ней все-таки случилось, не знаете?
Почти незаметная пауза — один удар сердца, — потом Мэри ответила:
— Мне кажется, ее депортировали. Что-то неладно было с визой. Она пошла в Службу безопасности, как полагается, вы тоже будете ходить каждые три месяца, а ей не продлили визу. Дали три дня, чтобы собрать вещи. По-моему, так это произошло. Джуди Лаверн? — Она повторила имя, словно это могло помочь ей вспомнить, и отрицательно покачала головой.
— А почему ей отказали в визе?
— Служба государственной безопасности объяснений не дает. Это же тайная полиция. Делают, что вздумается, ничего хорошего от них не жди. То есть нам, иностранцам, не так уж страшно, вышлют из страны на худой конец… или нет, они могут сперва сунуть тебя в камеру, а потом уж выслать, но сделать ничего не сделают.
— Сделать? Что сделать?
— Своих-то они пытают. — Мэри засунула очередную сигарету в черный мундштук. — Хэл все про это знает: на обложке пальмы да казино, а внутри… Вы тут недавно, верно?
— Но ведь Джуди Лаверн где-то работала? Почему никто не вступился за нее?
Над этим вопросом Мэри поразмыслила с минуту.
— Вы только что помянули Бичема Лазарда, — намекнула она.
— Меня представили ему вчера вечером в казино, — пояснила Анна. — Так она работала на Лазарда?
Мэри сочувственно опустила уголки слишком густо накрашенного рта:
— Уж если он не смог ей помочь, никто бы не сумел.
— А чем занимается Бичем Лазард?
— Если вы хотите делать дела в этом городе — все равно с кем, с правительством, с союзниками, с наци, с кем угодно, — вам понадобится посредник. Бичем Лазард. Во всяком случае, так говорит Хэл.
— Вам он не нравится… Я слышала, вы говорили…
— Бог бы с ним, но он распускает руки, а я считаю себя чем-то вроде музейного экспоната: смотреть смотри, а руками не трогай. — Женщина машинальным движением сдвинула очки на лоб и потерла переносицу.
Те времена, когда Мэри Каплз называли красавицей, миновали. Несомненно, когда-то она была хороша, но зеленые глаза под темными бровями утратили прежний блеск, потускнели, как будто повидали чересчур много. Прожив на свете тридцать с лишним лет, Мэри внешне пока еще не поддавалась, но ее разум неутомимо работал, и после стольких лет усилий, страхов, попыток все держать под контролем первые следы усталости проступили на ее лице.
— Что ж Бичем Лазард не помог ей?
— Почему вас заинтересовала Джуди Лаверн? — напрямую спросила Мэри и впервые глянула на Анну в упор.
— Сегодня утром мне дали костюм для верховой езды, оказалось, это ее костюм, — осторожно ответила Анна. — Патрик Уилшир повез меня кататься в серру. Я хотела бы разобраться, что здесь к чему.
— Добро пожаловать в Эштурил, — сказала Мэри и снова опустила тонированные очки на глаза.
— Намекаете, что Уилшир крутил с ней роман?
Мэри кивнула.
— И кто-то подстроил депортацию?
— Не знаю, — уже с некоторым раздражением отозвалась американка. — Спросите Бичема Лазарда. Его приятель, капитан Лоуренсу, — директор Службы государственной безопасности.
— Вы хотите сказать, это он решил избавиться от Джуди?
Мэри застыла, затем принялась нервозно ощупывать купальник в поисках зажигалки, которая осталась на песке возле недвижного тела ее супруга.
— Прикурить надо, — пробормотала она и двинулась обратно к мужу, который все так же лежал навзничь, коптя послеполуденный воздух своей вонючей сигарой.
Кто-то стремительно промчался мимо обеих женщин и плюхнулся в море, погреб прочь от берега уверенным кролем.
— Тайная полиция, — продолжала Мэри, закуривая сигарету и предлагая закурить Анне, — это государство в государстве. Им никто не указ… Я так и не спросила, как вас зовут?
— Нет еще. Анна. Анна Эшворт.
— Вы тут по работе?
— Я работаю в компании «Шелл». Секретарем. Мой босс дружит с Патриком Уилширом, тот предложил мне поселиться в особняке.
— Кто ваш босс?
— Кардью. Мередит Кардью. — Озноб пробежал по коже, Анна отчетливо сознавала: теперь уже Мэри выжимает из нее информацию.
— Мерри, — подхватила женщина. — Так его зовет Хэл: Веселый Мерри. Все-то он лыбится. Ничего не говорит, только смотрит на тебя и лыбится.
— Ну вот, он и есть мой босс.
— Кто бы подумал, что эти двое найдут общий язык, — пробормотала Мэри. — Веселый Мерри и Пэт. Чиновник из нефтяной компании и этот… пират.
— За чей же счет он пиратствует?
— Вы плохо разбираетесь в пиратах, Анна, — ответила Мэри, зачем-то рисуя на песке огромное сердце. — Никто не знает, где они странствуют и где захватывают добычу.
Они покурили молча. Анна уже мечтала закончить разговор и окунуться в океан, удрать подальше от американки с ее грубым акцентом, от обмена информацией, в результате которого она, вполне вероятно, останется в долгу.
— На вашем месте, — сказала Мэри, стирая нарисованное на песке сердце, — я бы не вникала. Довольно с вас того, что на поверхности. Пальмы и казино, так гораздо приятнее.
— А-ай!!! — завопил вдруг Хэл, задергался и далеко отшвырнул от себя окурок сигары.
— Бедняжка Хэл пальчики обжег, — пособолезновала Мэри. — Мы тут, Хэл!
Хэл поднялся на ноги, подул на ладонь. Теперь Анна узнала его: тот самый американец, который прижимал ее к груди «на счастье», когда выиграл в рулетку, а другой рукой притиснул птичку, за которой ухаживал Уоллис. Мэри представила Анну мужу, тот вежливо кивнул, глянул на часы и решил, что пора и долой с пляжа. Анна смотрела им вслед, догадываясь, что Мэри пересказывает мужу весь их разговор. Догадаться было нетрудно: Хэл то и дело оглядывался, как будто сожалея, что не познакомился с Анной поближе, только потряс перед ней обожженными пальцами.
Наконец-то Анна сбросила купальный халат и подошла к морю. Осмотрелась — никого. Потуже завязала волосы и спрятала их под купальную шапочку. Зашла глубже, бросилась в воду и поплыла, делая частые гребки, с силой раздвигая ленивые волны. Плывя, она ни о чем не думала, пусть океан смоет с нее все проблемы, пусть кожа пропитается прикосновениями волны и воздуха. Как отрадна прохладная вода, в которую погружается разгоряченное лицо! Она поймала ритм, освобожденное от дум тело продвигалось вперед ровно и гладко, руки гребли не хуже весел, и, четко поворачивая голову, Анна успевала сделать вдох из-под взметнувшейся над водой руки.
В очередной раз подняв голову, чтобы глотнуть воздуха, Анна успела понять, что сейчас произойдет столкновение, — сработал радар, но отвернуть не успела. Тошнотворный удар кости о кость, лицо Анны, продолжая движение вперед, скользнуло над плечом встречного пловца, и его плечо пришлось ей в горло, руки ее бессильно взметнулись в облаке пены и солнечных зайчиков. Скатившись с твердых мужских плеч, Анна снова рухнула в море, изо рта пошли пузыри. Свет померк, она погрузилась в пучину, только ноги еще бились в мутном хаосе на поверхности воды.
И наступила тишина. Бесшумный, расслабленный покой, точка в вечности, где нет места панике. Нет паники, даже если перед мысленным взором скользнет зачем-то алебастровое лицо матери, и горящий дом, и деревянная нога Роулинсона, и монахини, и впервые осмысленная, прекрасная своей лаконичностью формула, и вращающееся колесо рулетки, и скачущий шарик из слоновой кости, и напоследок Мэри…
Чужие руки вторглись в ее подмышки, в глаза ударил нежеланный солнечный свет, воздух и вода разом, яростно хлынули в легкие. Задыхаясь и кашляя, Анна извергла жгучую, как кислота, жидкость. Она билась и сопротивлялась так, словно ее тащили не к привычной земной жизни, а куда-то в новое и неведомое. Все было слишком реально: прикосновение чьих-то губ к ее шее чуть пониже затылка, тихие слова, воспринятые не слухом, а кожей. Голова Анны бессильно запрокинулась, но движение не прекратилось, встречный пловец подхватил ее и увлекал за собой, она чувствовала под собой ровные взмахи его ног, чувствовала надежную руку, обхватившую ее поперек туловища; голубое небо, покачиваясь, плыло вослед, и ей казалось, она снова лежит в коляске в саду, в Клэпэме.
Пловец выбрался на берег и уложил Анну лицом вниз на песок. Из ее рта и носа ровными непрерывными струями текла вода. Коснувшись испачканной в песке рукой головы, девушка нащупала основательную шишку, уже набухавшую возле виска.
Смерть… дважды за один день… — пришла в голову нелепая мысль. Вот что происходит, когда покидаешь дом. Неужто мир за пределами очерченного родителями круга так опасен?
Мужской голос доносился издали, звук полый, слабый, отдающийся эхом, как будто ее голову сунули под стеклянный колпак. Тот самый голос она слышала прошлой ночью. Лицо резко очерчено, слишком тонкую кожу кости будто распирают изнутри, наверное причиняя боль. Голубые глаза, светлые волосы. Ямочка на подбородке. Загадочное лицо: и сильное, и ранимое, наивные и проницательные глаза. Непонятная грусть перехватила горло.
— Кто вы? — с трудом выговорила Анна и впервые почувствовала страх. Заморгала, опустила взгляд, вместо ямочки на подбородке увидела его небольшие соски, съежившиеся от холода.
— Карл Фосс.
Воскресенье, 16 июля 1944 года, Эштурил
Она очнулась на неразобранной постели. Грубоватое покрывало царапало щеку, висок горел и пульсировал, а колени, как у эмбриона, поджаты к самому подбородку. Воздух за распахнутым окном стал по-вечернему прохладным, холодил неукрытую спину. Стены комнаты окрасились в прозрачно-розовый, водянистый цвет. Перекатившись на бок, Анна уткнулась взглядом в глубокое лиловое жерло облака, наискось разрезавшего светло-голубой свод.
Что ж подушка-то промокла насквозь? В ухе застряла вода, неприятно шумит. Анна села, потрясла головой, теплая вода потекла из уха на щеку и подбородок. Свела колени, уставилась в щелку между ними, и обрывки недавнего разговора замельтешили на туманном горизонте ее разума.
— Вы немец? — пропыхтела она тогда на пляже.
— Да, я военный атташе германского посольства в Лапа.
А что, она думала, он сюда на каникулы приехал?
— Мы знакомы?
— Пока еще нет.
— Я вас где-то видела?
— Тогда я не представился, — пояснил он. — Вчера вечером я отнес вашего спутника в дом.
— Вы следили за мной?
— Ваш спутник был пьян. Было ясно, что вам понадобится помощь.
— Но я видела вас раньше… В казино, возле рулетки.
— Рулетка меня мало интересовала.
Что потом? Купальная кабинка. Пахло нагретым деревом, скрипел под ногами песок, надо поосторожнее дотрагиваться до ободранных, занозистых планок. Он… то есть Карл… он сидел снаружи на приступке, уже облачился в брюки хаки, белую рубашку без воротника и в сандалии на босу ногу. Потом они шли обратно, через рельсы, вверх по склону мимо садов. Молчали. Или разговаривали, но эти реплики пропали бесследно, память не удержала их. За руки не держались, но шли так близко друг к другу, что его рука и плечо порой почти касались ее, и Анна чувствовала, как шевелится пушок на ее коже. У садовой калитки позади казино попрощались. Ничего лучшего не придумала, как протянуть ему руку со словами:
— Я так и не поблагодарила вас.
Карл покачал головой: мол, не за что.
— Подумать только, в Атлантике не разминулись! — усмехнулся он.
Анна поднялась в дом по широким ступенькам, мысленно повторяя ту странную фразу: «Рулетка меня мало интересовала».
И вот теперь она лежала в постели, сложив руки на животе, и следила, как меняет свои очертания лиловое облако, превращается в подобие еврейского семисвечника. Думала о непонятной стране, где люди все держат в себе, напряженное молчание доны Мафалды кажется предсмертным криком, за безупречными манерами Уилшира в любой момент может разверзнуться черная бездна безумия, и — что стоит за напряженной сдержанностью Карла Фосса?
К дому подъезжали машины, слышно было, как повизгивают на щебне колеса, когда они сворачивали возле фонтана. Захлопали двери, вот-вот начнется праздник. Истерическое, мертвящее веселье воцарилось средь увитых глициниями стен под окном Анны. Вспыхнул наружный свет, разогнав розовый полумрак ее комнаты, неестественные желтые полосы легли на потолок.
На стуле в изножье кровати висело вечернее платье — чужое, приглядевшись, поняла Анна — и к нему пояс и даже чулки. Не раздумывая, она ступила внутрь платья и натянула его на себя, но белье оставила свое. Современный покрой, полуночно-синий атлас свободно расходился на груди, открывая глубокое декольте. И пара атласных туфелек в тон. В узком длинном ящичке на столе (чье-то имя выведено на его донышке увядшими золотыми буквами) обнаружилось жемчужное ожерелье. Так же автоматически Анна надела и его. Жемчуга матово забелели на фоне ее кожи, успевшей потемнеть за пару часов, проведенных на пляже. Еще несколько машин подъехало, громче стали всплески стеклянного смеха у фонтана.
— Энрике! — вопила какая-то девица.
— Франсуаза! — слышалось в ответ. — La deesse de Lisbonne.[7]
— Dieter, wo ist meine Handtasche?
— Ich weib es nicht. Hast du im Wagen nachgeschaut?[8]
И, перекрывая шум, иронический английский возглас:
— Иоу! Миртл! Не была ли ты со мной на судах под Милами?[9]
— Заткнись, Джулиан. Пьян уже в стельку?
— Из трупа, что ты в саду похоронила, цветочки еще не выросли?
— Ты и выговорить толком не можешь!
— Пошла ты!
Ладони Анны увлажнились, когда она посмотрела вниз на сверкающий металл машин, на мужчин в темных костюмах, на разнаряженных дам, дожидавшихся, чтобы их подхватили под ручку. Анна пригладила и заколола волосы, провела пальцами по ушибленному виску, проверяя, уменьшилась ли шишка. Наложила перед зеркалом помаду, попыталась заглянуть в себя, но не проникла глубже сияющих черных зрачков. Платье вернуло ей уверенность в собственных силах, она снова почувствовала себя актрисой, как в день приезда.
Анна решительно двинулась по коридору, но громкий взрыв смеха неподалеку от лестницы остановил ее. Голоса слышались из комнаты по левую руку, дверь была распахнута. Она заглянула внутрь и убедилась, что комната совершенно пуста, не было даже кровати. Голоса особенно отчетливо звучали возле камина. Сосчитав двери, Анна сообразила, что находится над кабинетом Уилшира. С утра она проходила мимо кабинета, видела мельком книжные стеллажи вдоль стен, стол и сейф. Опустившись на колени возле очага, Анна прислушалась.
В комнате под ней собралось трое: Уилшир, Бичем Лазард и еще кто-то, говоривший по-английски с густым горловым акцентом. Порой этот иностранный голос и Уилшир переходили на немецкий, уточняя какой-то вопрос, и тогда резко и нетерпеливо вмешивался Бичем: «Что такое? Что вы сказали?»
Тем не менее из разговора довольно скоро выяснилось, что «немецкоязычные» не блокируются против Бичема, напротив, немец и Бичем Лазард объединяют свои усилия, чтобы оказать давление на Уилшира, который не хочет им уступать.
— Говорите что хотите, — ворчал Уилшир, — но, пока швейцарцы не подтвердят, что деньги прибыли, товар вы не получите.
— Разве мы когда-нибудь подводили вас, друг мой? — возражал немец.
— Нет, но рисковать я не стану.
— Может быть, вы сочли, что из-за высадки союзников во Франции мы решили больше не направлять свои фонды на данный вид деятельности?
— Это ваше дело. Мое дело — убедиться, что за товар заплачено. Сами знаете, товар принадлежит не только мне. Я говорю от лица группы продавцов… Это не заурядная сделка — «посылка» таких размеров и качества.
— Я знаю одно: вечером вторника будет рейс в Дакар, он отлично стыкуется с рейсом в Рио в среду утром, — настаивал Лазард. — Камешки должны быть на борту.
— С чего такая спешка?
— В Нью-Йорке ждет покупатель.
— Он куда-нибудь денется?
— Интересующий нас товар может достаться конкурентам.
Недолгое молчание. Слышен шум вечеринки. Опять подъехал автомобиль.
— Русским? — уточнил Уилшир.
Нет ответа.
— Когда деньги попадут в Цюрих?
— В пятницу.
— Что ж, раньше мы вели дела по-другому, — вздохнул Уилшир. — Вам придется дать мне хоть что-то, чтобы я мог убедить людей, которых я представляю. Может быть, они согласятся войти в ваши обстоятельства.
— Что дать? — резко переспросил немец.
— Полагаю, речь идет о бонусе, — намекнул Лазард, процентщик.
— Насчет бонуса можно поговорить, — уступил немец, — но сначала посмотрим товар.
— Теперь моя очередь напомнить, — изготовился к отпору Уилшир. — Я-то вас никогда не подводил.
— Полно, Пэдди, — буркнул Лазард.
— Хоть раз я подвел вас? — твердил Уилшир. — Нет, никогда! Выполнял все ваши инструкции до запятой! В этой «посылке» нет ни одного мельче тридцати карат.
— Нас больше интересуют качество и цена, — возразил немец. — На этот раз требуются не промышленные камешки. Последняя посылка из Конго не вполне нас удовлетворила, и вашему ангольскому товару мы доверяем больше, но это не значит, что мы не обратимся, если что, снова в Леопольдвиль.
— Мой товар уже здесь, прямо сейчас, — заторопился Уилшир. — Готов к отправке в Дакар, как только…
— Почем? — отрубил немец, словно опустилось лезвие гильотины.
— Что вы дадите авансом? В знак добрых намерений?
— Эскудо, — предложил Лазард.
— Эскудо ни к чему… а вот то, за что вы покупаете эскудо…
— Золото? Оно хранится в государственном банке Португалии, его нельзя…
— Нельзя? — Голос Уилшира окреп. — А я слышал, после шестого июня всякое бывало.
Молчание. Ледяное, ощетинившееся молчание. Анна смотрит в камин, где валяется обуглившаяся шишка пинии: чешуйки ее раскрылись, обнажились почерневшие и побуревшие орешки. Заскрипели половые доски в коридоре. Анна осторожно повернула голову, сердце заметалось между бурдюками легких. В дверную щель она разглядела мелькнувший подол ночной сорочки.
Сняв туфли, на цыпочках Анна подошла к двери. Предупредительный сигнал сработал в мозгу — она вовремя прикрыла рукой ярко светившийся жемчуг.
Мафалда стояла на пороге комнаты, где жила Анна, однако всматривалась не в комнату, а в неосвещенный коридор у себя за спиной. Опять бродит ночами как лунатик?
— О чем речь, Пэдди? — донесся голос Лазарда из кабинета внизу.
Анна сжала кулаки: Мафалда вошла в ее комнату.
— Совпадение: союзники высадились в Нормандии, Салазар наложил эмбарго на экспорт вольфрама.
— Он и раньше налагал эмбарго…
— Но на этот раз все всерьез. Салазару больше не угрожает оккупация. Он заигрывает с победителями. Три моих рудника в Бейре закрыты… официально. Приставлена охрана. Какой-то англичанин разъезжает по стране и проверяет, чтоб никакие работы не велись. И все же… все же…
— Выкладывай, Пэдди!
— И все же золото продолжает поступать. Две партии только за прошлый месяц. Если б это консервированные сардины так выросли в цене, я бы уже об этом знал. Я бы уже в это влез.
Снова молчание. Немец переваривает слишком точную, на его вкус, информацию Уилшира. Анна так вытянула шею, что голова затряслась от напряжения. Пора возвращаться в свою комнату. Дверь распахнута, оттуда бьет с улицы свет, и в открытое окно рвется шум вечеринки. Мафалда содрала с кровати простыни и нюхает их, словно кобель, учуявший запах сучки в охоте.
Анна щелкнула выключателем. Захваченная врасплох ярким светом, Мафалда застыла между дверью и окном, заморгала, ошарашенная. Отступила, но, кажется, она лишь симулировала растерянность.
— Что вы тут делаете? — спросила хозяйка.
— Это же моя комната!
— Зачем вы вернулись сюда?
— Дона Мафалда, вы знаете, кто я?
Женщина вышла на середину комнаты, под тонкой хлопчатобумажной рубашкой тряслись обвисшие груди и бедра.
— Будь у молодых девиц хоть капля порядочности, они бы не лезли в чужие семьи!
— Меня зовут Анна Эшворт. Я приехала из Англии, не из Америки. Я не Джуди Лаверн.
Это имя заставило Мафалду вздрогнуть, руки взметнулись к ушам, но поздно: она уже все услышала. Опрометью метнулась к двери, едва разминулась с Анной и понеслась по коридору как огромный мотылек, готовый размозжить свое тело о любой источник света.
Убедившись, что коридор пуст, Анна вернулась в комнату над кабинетом. Заседание внизу продолжалось. Уилшир и Лазард, очевидно, теперь остались наедине.
— Откуда вы узнали о поступлениях в банк Осеану-и-Роша?
— А что? Вы не знали?
— Разумеется, знал! — Но Лазард блефовал.
— Вероятно, из того же источника, что и вы, — усмехнулся Уилшир. — Вопрос в другом: вам известно, что они собираются покупать за алмазы в Нью-Йорке?
— Доллары! — с готовностью ответил Лазард.
— А на доллары? — гнул свое Уилшир.
— Запоздалые угрызения совести, а, Пэдди?
— Мне известно, что вам по вкусу это «Пэдди», но лично я предпочитаю, чтобы меня звали «Патрик», если вас это не затруднит, Бичем!
— Без проблем, Патрик.
— С чего бы мне терзаться угрызениями совести? — Слышно было, как чиркнула спичка. — Терзаться любопытством — это да. Почему такая срочность, такие нервы по поводу этой конкретной сделки? Да и требования необычные к размеру и качеству товара. По рыночным ценам тут будет на миллион долларов.
— Одно могу сказать: понятия не имею, — открестился Лазард.
— Вы не имеете понятия?
— Как слышали.
— Значит, никто ничего не знает, — задумчиво произнес Уилшир. — Даже ваши приятели в американской разведке.
— Возможно… вы не подумали, Патрик? Возможно, об этом нам и не следует знать.
— Век невинности давно миновал, Бичем.
Анна спустилась в темный зал на первом этаже и по неосвещенному коридору вышла на заднюю террасу, где под желтым светом, струившимся от садовых фонарей, бурлила светская вечеринка. Издали Анне помахал рукой Кардью. Она протиснулась между затянутыми во фраки джентльменами, подхватила с проплывавшего мимо нее подноса бокал шампанского и почувствовала, как кто-то подхватил ее под локоток. Обернулась и уткнулась в белую манишку и свободно висящий фрак Хэла Каплза.
— Вы познакомились с моей женой на берегу. — На этот раз он обращался к ней приветливее.
— Мы с вами познакомились еще до того, мистер Каплз.
— Хэл, — поправил он, явно заинтригованный. — Зовите меня Хэл.
— Ваша жена тоже здесь?
— Там где-то, — небрежно отмахнулся он и вытащил пачку «Лаки Страйк».
Они дружно закурили, отпили по глотку шампанского, внимательно присматриваясь друг к другу.
— Мэри говорит, вы работаете в «Шелл»?
— Верно… А чем вы занимаетесь, она не сказала, разве что пытаетесь завязать дружбу с Бичемом Лазардом.
— Я работаю на компанию «Озалид». Продаем копировальные аппараты, ну, вы знаете, чтобы снимать копии с чертежей, архитекторам это нужно. В Лиссабоне строительный бум, так что мы решили, самое время занять тут рынок и-и-и подождать, пока в Европе закончится война, а мы тут как тут… Кучу денег заработаем.
— Занятно.
— Врать не буду, работенка не слишком увлекательная. Но заработок есть, а уж когда Айк войдет в Берлин… золотая жила. Представить себе только, в каком состоянии будет город!.. — Он покачал головой, ослепленный открывающимися перед ним перспективами.
— А вы знаете, что я англичанка?
— Правда? — переспросил он. Не то чтобы очень удивился, но угадал, что надо изобразить удивление.
— Мы, англичане, странные люди. Сотни лет ухлопали на то, чтобы построить империю, и денег при этом заработали немало, и все же — вот в чем странность — разговаривать о деньгах у нас не принято. Чудно, право… У нас это считается невоспитанностью.
— Вы уж извините меня, Анна.
— Не стоит извиняться. Просто мне стало интересно, когда я заметила разницу между американцами и англичанами. Вы говорите о деньгах, мы — нет. Наверное, потому что… моя мать сказала бы, что в таком разговоре человек «выставляется», привлекает к себе внимание, а в Англии это чуть ли не уголовное преступление.
— Да неужто?
Тут Анна припомнила еще одно правило, усвоенное во время подготовки: не пытайтесь иронизировать в разговоре с американцами.
— Из-за этого мы и смертную казнь никак не отменим.
— Передайте от меня своей матушке, — заговорщически прошептал Хэл, прикрывая рот краем бокала, — что деньги — главное в жизни, а коли про них молчишь, так их и не сделаешь. А влюбляться у вас, зануд, не запрещено?
Удар под дых: Анне представилось, как ее мама объясняется в любви с Роулинсоном, как помогает ему отстегнуть деревянную ногу. О некоторых вещах не то что говорить — думать не следует.
— Не знаю, — пробормотала она, и весь задор из нее вышел.
— Зубы сжать! — напомнил ей Хэл известную английскую присказку и продемонстрировал, как это делается.
— Не стоит корчить такую рожу.
В глазах у Хэла мелькнул огонек — то ли интерес, то ли уважение. Анна окинула взглядом толпу и внезапно почувствовала себя свободной. Ее никто не знает, ей никто не знаком. Здесь она может быть кем пожелает… лишь бы не забывать, что она — Анна Эшворт.
— В рулетку играете? — перешел к делу Хэл.
— Мы с вами уже играли.
— Когда это?
— Вчера вечером. Вы зажали меня под мышкой, а по другую сторону — ту petite grive.
— Что еще за «птит»?
— Вашу маленькую птичку, — пояснила Анна. — Не советую вам играть в рулетку, Хэл. Слишком велики шансы в пользу банкомета.
— Так и думал, что вы не играете. По лицу видно.
— Наконец-то вы познакомились, — приветствовала их подоспевшая Мэри.
— Ага, — пробормотал Хэл и слегка отступил, чтобы посмотреть, как дальше будут развиваться события.
— Я пыталась убедить Хэла не играть на рулетке, — похвасталась Анна. — Показать, что шансы не в его пользу.
— Вот бы вам удалось!
В проеме застекленной двери возник Бичем Лазард. Хэл обхватил Мэри длинной рукой за плечи и повлек ее прочь.
— Извините нас, Анна. Лапонька, вон Бичем. Надо с ним поговорить. До скорого, Анна, — распрощался он.
— Пока, Хэл.
Мэри успела подмигнуть ей. Они приблизились к Лазарду, и тот тоже облапил Мэри, помял ей плечо. Анна докурила сигарету, допила теплое шампанское и мысленно похвалила себя. Чья-то рука убрала пустой бокал и взамен подала ей полный.
— Шишка стала поменьше, — отметил Карл Фосс.
— Это потому, что я выспалась и пришла в себя. — Легкий светский задор, охвативший ее в пикировке с Хэлом, куда-то испарился.
Карл и Анна остановились плечом к плечу на краю веранды, изучая собравшихся.
— Я хотел спросить вас кое о чем, но боялся показаться… черствым.
— Потому что на самом деле вы черствы, — подхватила она, однако реплика вышла не забавной, как ей хотелось, а резкой. Но Карл засмеялся в ответ. Похоже, оба они волновались одинаково.
— Ну да, такой вопрос… слишком научный, я бы даже сказал, клинический…
— Да в чем дело?
— Я хотел бы знать: когда вы тонули, ваша жизнь прошла у вас перед глазами? Все говорят, будто в этот момент человек успевает увидеть всю свою жизнь.
— Значит, старики тонут дольше, чем молодые? — съехидничала Анна. — Пока досмотрят пленку до конца.
— С такой точки зрения я об этом никогда не думал.
— Кое-что я успела увидеть, но не сказала бы, чтоб это была «вся жизнь». Больше похоже на ленту новостей, да и новости довольно скучные. А что бы в таком случае увидели вы?
— Боюсь, мой фильм был бы мало похож на «Унесенных ветром».
— «Унесенных ветром» я не успела посмотреть.
— Как раз в Лиссабоне этот фильм можно посмотреть, больше в Европе его нигде не показывают. Может быть… — Он запнулся, в последний момент вспомнив, кто он и что он и с кем разговаривает. — Может быть, когда жизнь станет попроще…
— Неужели она когда-нибудь станет попроще?
— Может, и нет, — согласился он. — Но бывают не только плохие проблемы, бывают и хорошие.
— И у нас есть выбор?
— Выбора особого нет, однако хорошее надо хватать сразу, как только наткнешься. Не упускать. Вот как нынче.
— Мы же случайно столкнулись! — Почему-то ей не удавалось оторвать взгляд от пола.
— Неужто? — И он тоже отвел взгляд, принялся рассматривать фонари на лужайке.
Высоко над головой роились крылатые насекомые. Искусственное освещение превратило его лицо в черно-белую фотографию, резко проступили черты, залегли сероватые тени. Не лицо — рисунок карандашом. Геометрический чертеж. Анна поймала себя на том, что таращится во все глаза, словно ребенок на какое-то чудо, и лишь слабый голос в отдаленном уголке сознания пытался напомнить: таращиться на людей — невежливо, невежливо тыкать пальцем, о деньгах говорить невежливо и о еде тоже, не говоря уж о манере выходить из-за стола, не спросив разрешения. Сколько запретов, сколько правил этикета! И откуда только берутся?
— О чем вы сейчас думаете? — спросил он, повернув голову так, чтобы смотреть прямо на нее.
Анна поспешно прокручивала последние мысли, пытаясь найти среди них хоть одну, которую можно было бы высказать вслух.
— О судьбе, — солгала она. — Вы же сами заговорили…
— Не уверен, что судьба действует во время войны, — усмехнулся он. — Кажется, будто Господь выпустил все из-под контроля и дети играют сами… испорченные дети. Вам не кажется, что мы в руках…
— А, Фосс, познакомьте меня с вашей очаровательной спутницей.
Это был голос того самого немца, которого Анна подслушала в кабинете Уилшира, голос четкий и резкий, как цокот копыт по щебенке. Фосс послушно сделал ритуальный жест в сторону Анны, лихорадочно перебирая страницы своего мозга в поисках имени. Пустота. Другой рукой с открытой ладонью он указал на генерала, высокого, лысеющего, с пенсне на жирной физиономии и козлиной бородкой. Вылитый профессор, специалист по истории искусства, например.
— Генерал Райнхардт Волтерс, позвольте вам представить… — Он обернулся к Анне, сдаваясь.
— Анна Эшворт, — подсказала она. — Живу здесь, у Уилширов.
— Красивый дом, — без особого энтузиазма похвалил Волтерс. — И вечер прекрасный. Вы — англичанка, мисс Эшворт?
— Да, англичанка, — ответила она, постаравшись смягчить голос.
— Простите за вопрос. Внешне вы не похожи, хотя говорите, как англичанка.
— Много загорала, — пояснила она.
— Вы только что приехали, насколько я понимаю? После Англии кое-что покажется странным… тут. — Он растопырил пальцы, указывая на все вместе и ни на что в отдельности.
— Отсутствие затемнения?
— Хотя бы, — кивнул он, — и хорошие отношения с… с врагом. Мы тут в Лиссабоне все дружим между собой.
Волтерс усмехнулся, выставив напоказ желтые зубы и дырку позади клыка. Зря надеется. Анна отнюдь не собиралась поддерживать добрые отношения с врагом, во всяком случае, с этим врагом. Но тут ей припомнилось, что Фосс — тоже враг.
— Вы правы, генерал Волтерс, здесь война вовсе не ощущается, — признала она. — Наверное, если бы и здесь на голову падали бомбы, мы были бы не так любезны друг с другом. Но теперь… — И она поднесла к губам бокал шампанского.
— Совершенно верно, совершенно верно, — закивал Волтерс. — Капитан Фосс, на одно слово, будьте добры.
Фосс и генерал коротко поклонились Анне и, пройдя через террасу, ушли от фонарей, освещавших фасад здания, в матовую черноту сада. Анна пощупала шишку на голове и подумала: ей бы следовало усвоить урок. Но ее не подготовили к тому, что линия фронта окажется размытой. И что ей теперь делать с Карлом Фоссом, военным атташе немецкого посольства, если даже сейчас — самой себе не солжешь — она высматривает его и ждет его возвращения?
— Часть гостей останется на ужин, — сообщил Уилшир, двумя пальцами придерживая ее за плечо. Вечно он трогает ее руками. — Надеюсь, вы присоединитесь к гостям?
Ответа Уилшир не дождался, его подхватила и унесла та самая группка женщин, которых он совокупно окрестил румынками. Воспользовавшись этим прикрытием, Анна спустилась по ступенькам и скрылась в темноте. Первая часть вечеринки заканчивалась.
— Je vous remercies infinement, — услышала Анна пронзительный аристократический голос в тихой ночи, — mais on etes invites de diner par le roi d'ltalie.[10]
Она повернулась спиной к свету, приучая глаза к темноте. На лужайке никого не было. Она двинулась вперед, к кустам, откуда слышались голоса, однако именно эти голоса заставили ее резко свернуть в сторону, как только она приблизилась. Сопение, стоны, чмоканье и шлепки. Растерянная, девушка остановилась неподалеку. Звуки затихли. Через полминуты из кустов вылез Бичем Лазард, на ходу возвращая волосам безупречный пробор, вертя головой, чтобы воротник сел на место. Он неторопливо прошел к дому, а еще через минуту в том же проеме показалась Мэри Каплз. Женщина приподняла подол платья и тщательно отряхнула колени. Запрокинула голову, встряхнула волосами — чем пышнее, тем лучше.
Воскресенье, 16 июля, дом Уилшира, Эштурил
Анна рассчитывала встретить за ужином кого-нибудь из англичан. Хотя бы супругов Кардью. Она видела Кардью в начале вечера, и тот помахал ей издали рукой, но пересеклась она с ним под самый конец и всего лишь на минутку: успела только сообщить, какое место выбрала в качестве тайника для писем, и супруги отбыли на ужин с испанской торговой делегацией. За столом рядом с Анной оказались две супружеские пары португальцев, по одной паре аргентинцев и испанцев, Волтерс из немецкого посольства, Бичем Лазард и единственная незамужняя женщина, кроме самой Анны, — итальянская графиня, немолодая, со следами былой красоты.
Анну усадили поблизости от окна, между аргентинцем и Бичемом Лазардом. Напротив сидела маленькая португалка, вся голова в мелких кудряшках и платье чересчур элегантное, не по чину. Уилшир занял один конец стола, кресло его жены в другом торце пустовало, и никто не осведомлялся о ней.
В глубоких серебряных чашах подавали густой желтоватый суп-пюре. Вкус какой-то металлический, возможно от оловянного черпака. Во время первой перемены левое бедро Лазарда упорно вжималось в правое бедро Анны, а сам он тем временем вел разговор с соседкой по правую руку, обращаясь к ней на своем зазубренном, ржавом португальском. Соседка отвечала на безукоризненном английском, но Лазарда это не останавливало.
Прибыло второе блюдо — рыба, что послужило для всех мужчин за столом сигналом сменить собеседницу. Лазард повернулся к Анне, окинул ее недоверчивым взглядом, словно затейливый десерт, — с какого кусочка начать.
— Сегодня я познакомилась в Хэлом и Мэри Каплз, — первой заговорила она, чтобы сбить его с толку. — С вашими соотечественниками-американцами.
— Да-да, Хэл, — отозвался он, словно речь шла о дальнем родственнике, а не о человеке, чью жену он только что отделал в кустах. — Бьюсь об заклад, Хэл вам все уши прожужжал своим бизнесом. Он только о делах и умеет разговаривать.
— Еще о рулетке… и о певчих птицах. Его увлечение.
— В жизни бы не поверил! — фыркнул Лазард. — А чем увлекаетесь вы, Анна? Надеюсь, не машинописью и стенографией?
Анна принялась разделывать рыбу, подражая умелым движениям Лазарда: прорезала вдоль позвоночника и отделила съедобную часть. Как удачно, что можно заняться едой и выиграть время. Чем же она увлекается теперь, когда стала Анной Эшворт? Математика ушла в прошлое.
— Наверное, я по старинке люблю повеселиться, только случая у меня пока не было. В Англии сейчас не очень-то весело.
— Придется мне поводить вас… показать злачные местечки Лиссабона.
— Тут есть злачные местечки?
— Еще бы, можно пообедать в «Негрешку», сходить в танцбар «Майами», заглянуть в клуб «Олимпия». Отличные заведения.
Приподняв повыше рыбий хребет с повисшей на нем головой, Лазард хищно выбирал кусочки белой плоти.
— Вчера в Лиссабоне были волнения. Я только прилетела. Мне говорили, народ возмущается из-за плохой еды. В шорисуш добавляют опилки.
— Коммунисты, — произнес Лазард, будто поставил смертоносный диагноз. — Коммунисты! В городе много всяких партий и кружков, но, грубо говоря, все делятся надвое: «имущие» и «неимущие». Вы принадлежите к «имущим», Анна, так что вам придется привыкать к «неимущим» или не высовывать носу из Эштурила, здесь все свой брат, «имущие».
Он сложил нож и вилку поверх обглоданного рыбьего скелета и одним глотком осушил бокал; вышколенный лакей тут же долил вина. Тарелки убрали, и графиня воспользовалась краткой паузой перед жарким, чтобы подать — на весь стол, от одного конца до другого — первую за общим ужином реплику:
— А теперь, герр Волтерс, когда Шербур пал и союзники идут на Париж, что собирается делать ваш герр Шикльгрубер?
— Опять она, — проворчал Лазард в салфетку.
Волтерс мужественно принял вызов. Приподнял бокал за ножку, слегка покачал, словно движение вина могло подсказать ответ, задумчиво погладил бородку.
— Фюрер, мадам, сохраняет спокойствие, — ответил он, любезностью парируя грубость аристократки. — А что касается Парижа, по карте, может, он и близок, но, смею вас заверить, союзники столкнутся с весьма серьезным сопротивлением.
— А как насчет русских? — не сдавалась графиня.
Волтерс вцепился в край стола, толстая задница заерзала по гобеленовой обивке кресла. Все взгляды были устремлены на генерала: авось перепадет кроха секретной информации. Лишь постукивание ложек — прислуга накладывала в тарелки овощи и рис — нарушало тишину. На миг показалось: сейчас генерал вскочит, опрокинет стол, придавив им зловредную сплетницу. Но Волтерс молча обвел глазами всех, кто сидел за столом, кроме молодой англичанки и этой графини в обносках, словно упрекая каждого: они разбогатели, продавая все подряд тогда еще победоносному рейху.
— Да, верно. У русских сейчас дела идут хорошо, — размеренно заговорил он. — Однако даже и не думайте, чтобы хоть малая часть гер… французской земли досталась врагу без борьбы — без такого ожесточенного сражения, какого еще мир не видел. Мы не уступим.
Хладнокровная уверенность генерала слегка напугала всех присутствующих, за исключением Уилшира. Того скорее позабавила демонстрация фанатизма — с обеих сторон.
— Вы не думаете, что они предпочтут избавиться от него… — продолжала графиня.
— Они! — переспросил Волтерс.
— Немцы, которые любят свою страну, которые позаботятся о том, чтобы Германия существовала и впредь, когда все это кончится.
— Германия будет существовать всегда, — почти прошептал Волтерс. Ни один разговор никогда еще не заводил его в такую бесплодную, ледяную пустыню.
— Я смотрю, у вас еще верят в чудеса.
— Чудеса не исключены, мадам, — буркнул Волтерс, но, сообразив, что эти слова могут показаться смешными, добавил: — Разве вы не слыхали, как мы бомбим Лондон беспилотными ракетами?
Все взгляды обратились к Анне. Все уже знали, что она — англичанка, только что из Лондона.
— Это, — негнущимся пальцем ткнул в потолок генерал, — это лишь начало.
Вилки замерли, так и не коснувшись тарелок.
— Сколько уже лет немецкие газеты пророчат чудо-оружие, — небрежно бросил Лазард. — Так оно готово, наконец?
Волтерс, не отвечая, воткнул вилку и нож в мясо и принялся пожирать его, точно завоеванную Европу.
После ужина женщины перешли в гостиную, выпить кофе и выкурить по сигарете, а мужчинам в соседней со столовой комнате подали сигары и портвейн. Обходя обеденный стол, Волтерс нагнал Уилшира.
— Кто она? — громко спросил генерал.
— Графиня делла Треката, — с улыбкой ответил хозяин.
— Жидовка?
Немолодая итальянка, выходя в коридор, вцепилась в руку Анны, ее пальцы судорожно впились в кожу девушки чуть повыше локтя.
— Жидовка, кто же еще, — тонким бумажным голосом прошелестела она.
— Вы о чем?
— О себе. Я слишком откровенно говорила о… достопочтенном герре Шикльгрубере, — шептала графиня, — но ведь… вот вы — англичанка, да?
— Да, но сейчас я работаю в Лиссабоне и живу в этом доме.
— Что вы скажете о мистере Мосли?[11]
— Мне кажется, он во многом неправ.
— Да уж, — подхватила ее спутница, — «во многом неправ». Мне бы поучиться у вас деликатности. Кроме нас с вами тут других врагов у фашизма нет. У аргентинцев Перон, у испанцев их Франко, у португальцев Салазар, а немцы — ну, сами знаете, кто они такие, эти немцы.
— А мистер Лазард?
— Капиталист, — пренебрежительно отмахнулась графиня.
— А мистер Уилшир?
— Непредсказуемый ирландец. Занимает нейтральную позицию, как Салазар. Понимаете, что это значит? Он торгует с обеими сторонами, хотя в глубине души предпочитает одну из них. В случае с Уилширом вернее будет сказать, что он не любит одну из противоборствующих сторон, однако деньги делает на обеих.
— По крайней мере, он не фашист.
Женщины расселись вокруг остывшего камина, португалки вставили сигареты в слишком дорогие мундштуки, графиня курила без мундштука и угостила сигаретой Анну. Служанка разливала кофе.
— Кто-нибудь видел Мафалду? — поинтересовалась одна из соотечественниц миссис Уилшир.
— Говорят, она больна, — откликнулась графиня.
— И уже довольно давно, — подхватила испанка.
— Мы уезжали на север, — пояснила вторая португалка. — И ничего не знали.
— Я ее видела, — неожиданно для самой себя вмешалась Анна.
— И?
— Я только вчера приехала.
— Но вы ее видели?
— Да.
— Ну так расскажите.
— Дело в том…
— Здесь все друзья Мафалды, — сказала испанка, и ее слова прозвучали угрозой.
— Дайте девочке сказать, — заступилась графиня.
— Она… путается немного, — осторожно начала Анна.
— Путается?! Как это — путается?
— Она… приняла меня за другую.
— С Мафалдой такого быть не может.
— Я же тебе говорила, — сказала вторая португалка первой на своем родном языке. — Я же говорила: платье.
— Чье это платье? — по-английски спросила аргентинка.
Все взгляды вернулись к Анне, только графиня осталась спокойно стоять у камина, курила, вздернув подбородок, не интересуясь подобными пересудами.
— Ведь это не ваше платье, правда? — спросила одна из португалок Анну.
— Дайте девочке слюну проглотить, и она вам ответит, — снова вмешалась графиня.
— Нет, не мое. Мое в чистке. Это платье оставили в моей комнате, пока я спала.
— Я так и думала. Такое платье могла сшить только та парижанка, что живет в квартале Шиаду. Я тоже заказала у нее пару платьев.
— Смею надеяться, не то, что сейчас на вас? — съехидничала графиня.
— Я так поняла, это платье и костюм для верховой езды, который я надевала утром, принадлежали американке… и дона Мафалда тоже это знает. Она приняла меня за нее.
— Худи Лаберна, — торжествующе вскинула руки испанка.
Аргентинка со стуком поставила чашечку на кофейное блюдце:
— Какая Худи?
— Джуди Лаверн, — уточнила Анна. — Мне сказали, несколько месяцев назад ее депортировали.
— Кто это вам сказал?
— Другая американка, Мэри Каплз.
— Почем ей знать? — фыркнула португалка.
— Эта маленькая пута[12] даже не бывала здесь, — подхватила испанка, и аргентинка радостно засмеялась.
— Джуди Лаверн погибла в аварии, — сказала графиня. — Прежде чем ее успели депортировать.
— Если вы катались в серре, вы уже видели эту дорогу, — подхватила португалка. — Она возвращалась в Кашкайш и не вписалась в крутой поворот, сразу после пересечения с шоссе на Азойю. Слетела с огромной высоты. Страшное дело. Машина буквально взорвалась. У девушки не было ни малейшего шанса спастись.
— Говорят, она пила, — зловещим эхом отозвалась вторая португалка.
— Откуда это известно? — придралась графиня. — Она сгорела дотла.
Жемчужное ожерелье внезапно сдавило Анне горло, машинальным движением она подсунула палец под бусины. Как же так, почему Мэри Каплз ничего не знала?
— Но зачем же мне дали одежду Джуди Лаверн? — еле слышно спросила она.
— Просто она оказалась под рукой, — проявила здравый смысл вторая португалка. — Вряд ли вы приехали с большим гардеробом… из Англии-то.
И вновь взгляды оторвались от Анны, встретились, многозначительно обмениваясь тайным знанием. Это чужое платье, эти люди, «высшее общество»! Аргентинка с волосами, зачесанными так туго, что брови поднялись выше челки, испанка, всюду чующая блуд, надменно презирающая маленькую путу Мэри Каплз. Сплетницы-португалки, удобно устроившиеся на своих пухлых задах, посасывающие нелепо разукрашенные мундштуки. Каждой позарез нужно показать, как много она знает — ни о чем. Единственный приличный человек во всей компании — еврейская графиня.
— Надеюсь, вы-то ничего не перепутаете, как дона Мафалда, — решительно заявила Анна. — Я — вовсе не Джуди Лаверн, хотя на мне ее платье.
— Разумеется, дорогая, — приторным голосом пропела португалка. — Разве кто что говорит?
Снисходительный тон только подлил масла в огонь, и Анна уже не могла сдержаться:
— Вы все знали, что Джуди Лаверн была любовницей мистера Уилшира, и вы решили, что я тоже стану его любовницей, раз уж я унаследовала ее одежду. Так вот: я не его любовница, не буду ей, никогда, ни за что не стану его любовницей!
После такой речи ей следовало бы решительным шагом выйти из гостиной, но, во-первых, пока разминешься со всей этой мебелью, а во-вторых… к черту! Графиня ласково похлопала Анну по руке, то ли подбадривая, то ли пытаясь остановить.
Атмосфера в комнате заметно сгустилась. Все посасывали свои сигареты и мундштуки — и молчали.
— Как вы думаете, кто первым войдет в Берлин? — небрежно спросила графиня.
Вопрос пробил группку сплетниц насквозь и врезался в стену как горящая стрела. Все сделали вид, будто ничего не слышали. Аргентинка с испанкой заговорили о конных бегах, португалки — о каких-то общих знакомых. Огненная стрела может поджечь дом и все сгорит дотла, прежде чем они ответят на такой вопрос.
Анну оставили наедине с графиней. Девушка спросила, как графиня попала в Португалию, и графиня охотно ответила: она живет здесь одна в небольшом пансионе в Кашкайше. Ее семья переправила ее в Испанию еще в 1942 году, якобы спасая от бомбардировок и приблизившегося фронта. Лишь на пароходе и потом в поезде, идущем в Мадрид, графиня из разговоров с другими беженцами поняла, от чего ее спасали. Тогда впервые она узнала о концлагерях, куда свозили евреев со всей Европы. От своих близких она больше известий не получала.
— Думаю, они ушли в подполье, — подытожила она. — Они понимали, что мне в моем возрасте в подполье не выжить, вот и отправили меня за границу. Еще несколько месяцев, и все будет кончено, тогда они дадут о себе знать, вызовут меня. Нужно быть терпеливой.
Пока графиня произносила эти слова, глаза ее блуждали по комнате, выхватывая то одушевленные, то неодушевленные объекты. Полый звук каждого слова противоречил взгляду, непослушному движению губ и челюсти. Слова внушали веру, а подсознание боролось с непереносимой уверенностью: никого у нее больше нет, вечное одиночество. И Анна, вслед за графиней обводя взглядом эти наряды и прически, накрашенные губы, жадные зубы, подвижные языки в разверстых устах, прислушиваясь к неумолчной болтовне в комнате, вдруг подумала: вот так выглядит мертвая плоть, с таким звуком впивается в кость мясницкая пила.
Очередной слуга сообщил, что машины за гостями прибыли. Анна проводила графиню до автомобиля, помогла ей сесть. Когда она закрывала дверцу, графиня, подавшись вперед, неожиданно схватила ее за руку.
— Осторожнее с сеньором Уилширом, — шепнула она, — а то Мафалда устроит, чтобы вас выслали, как Джуди Лаверн.
Графиня выпустила ее руку, и Анна захлопнула дверь. Автомобиль графини отъехал вслед за остальными, усталое, плохо освещенное лицо не обернулось к Анне проститься. Ночь, прибежище несчастных, поглотило одинокую женщину, суля ей несколько часов передышки до наступления нового, непереносимо яркого дня.
Обойдя Уилшира, который провожал задержавшихся гостей, Анна уединилась на задней террасе и выкурила еще одну сигарету. Здесь было неуютно: слишком светло, и множество чужих жизней обступало ее со всех сторон. Отъехал последний автомобиль. Фасадное освещение растворялось во тьме сада, его тонкие оранжевые нити дрожали в темноте, словно стайка светляков. Анна почувствовала запах сигары, потом увидела, как упал комочек пепла с красным угольком. Напротив нее, невесть откуда взявшись, сидел Уилшир, лениво скрестив ноги; слабая подсветка со стороны дома выхватила из темноты край поднесенного к губам стакана.
— Еще один долгий день в раю, — пробормотал он, до краев переполненный приторной сладостью знойного вечера.
Анна промолчала, мрачные события этого дня все еще не улеглись в ее сознании, трудно было свести их к какому-то балансу, а уж тем более вывести положительный итог — и был ли он? Слишком много всего произошло за долгий день в раю, слишком многое требовалось обдумать. Вот что значит быть взрослым. Сколько-то удастся продержаться, плывя против течения событий и разговоров, но быстро выбьешься из сил, и все волны нахлынут разом. И наступит момент — как это произошло с графиней, — когда волны сточат тебя до песка, пусть природа твоя из крепкой скалы.
— О чем задумались? — процедил Уилшир.
— Вот о чем я думала, — начала Анна, едва не топнув ногой в раздражении. — Я все пытаюсь понять, с какой стати вы заставляете меня одеваться как Джуди Лаверн?
Вопрос вылетел из ее рта неотшлифованным, грубым, и Анна с немым изумлением следила за тем, как слоги и звуки — они казались ей вращающимися в воздухе буквами с заостренными краями — бьют в оставшееся в тени лицо.
Повисло долгое молчание, только сверчки стрекотали где-то в кустах, и присутствие Уилшира становилось все более ощутимым, все ярче разгорался огонек его сигары, когда он втягивал в себя дым.
— Я тоскую по ней, — сказал он.
— Что с ней сталось? — спросила Анна, не смягчая голоса, все еще обозленная, и, не дождавшись ответа, продолжала: — Тут разногласия возникли. Сперва мне сказали, будто ее депортировали, а за ужином выяснилось, что Джуди погибла в аварии.
— Да, конечно, — пробормотал Уилшир с трудом; что мешало ему говорить внятно — резкий дым сигары или спазм, сдавивший горло? — Она погибла… в автомобильной аварии.
Куполом собора опускается на город тьма, журнальный столик превратился в исповедальню. Вдали, на высоком дереве, пробует голос соловей; задребезжал, перемещаясь по столу, стакан Уилшира. Спиралью дыма растворяется в ночи сигара.
— Мы поссорились, — заговорил Уилшир. — Мы были в том доме, в Пе-да-Серра. Весь день катались верхом, потом начали пить. Я пил виски, она, как всегда, бренди. Спиртное ударило нам в голову, мы заспорили… Даже не помню из-за чего. Она приехала на своей машине, так что, когда ей стало невтерпеж, она попросту хлопнула дверью, села за руль и уехала. Я поехал следом. Она прекрасно водила машину — в трезвом состоянии. Я давал ей свой «бентли» совершенно спокойно. Но тут она была пьяна, да еще и обозлена в придачу. Она погнала слишком быстро, по горной дороге. Не вписалась в крутой поворот, и машина слетела с обрыва. Там ужасная высота. Даже если бы бензобак не вспыхнул, она бы все равно…
— Когда это случилось?
— Несколько месяцев тому назад. В начале мая, — покорно ответил Уилшир, и даже соловей смолк. — Я был влюблен в нее, Анна, влюблен по уши. Никогда со мной такого не было, и вот, в моем-то возрасте…
Что-то в его интонациях, в том жесте, которым Уилшир вновь потянулся к стакану, подсказало Анне: быть может, весь спор начался с того, что Джуди Лаверн вовсе не была влюблена до такой степени, как он…
— Ваш спор… — начала было она, но Уилшир вдруг вскочил, затряс головой и руками, в панике не зная, куда спрятаться, чтобы забыть, кто он и с кем. Окурок сигары откатился в угол террасы.
Уилшир повернулся спиной к поляне, запрокинул голову, вытряхивая непрошеные воспоминания. Анна сидела согнувшись, упираясь локтями в подлокотники кресла, и не видела того, что в окне над террасой отчетливо различал Уилшир: белое ночное платье Мафалды, ее ладони, прижатые к стеклу.
Уилшир рывком поднял Анну на ноги.
— Я пошел спать, — заявил он и поцеловал ее в губы — уголком рта, но этого хватило, чтобы внутренности свело судорогой.
Анна все еще не чувствовала усталости, избыток обрушившихся на нее сведений все равно помешал бы уснуть. Она прихватила пару сигарет из пачки, спички из стеклянной подставки. Сбросив туфли, Анна босиком пошла через поляну к тропинке и дальше, к беседке. Присела на скамейку под нависшими страстоцветами, подтянула ноги на сиденье и сунула в рот сигарету, уткнулась подбородком в грудь. Чиркнула спичкой о каменную скамью — и вздрогнула: в мерцающем свете перед ней предстал Карл Фосс, сидит в углу, скрестив ноги, преспокойно сложив руки на груди.
— Так можно до смерти человека напугать, герр Фосс!
— Ну, вы-то не испугаетесь.
Анна прикурила, потрясла спичкой, чтобы загасить ее, уселась поудобнее, прислонившись спиной к облицованной стене.
— Военный атташе германского посольства следит за этой виллой?
— Не столько за виллой…
— За гостями, за людьми, живущими в доме?
— Не за всеми.
Тонкая серебряная нить туго свивается в животе.
— Что же будет на этот раз?
— Понятия не имею, о чем вы.
— Вы всегда вовремя оказываетесь рядом, мистер Фосс.
— Вовремя?
— Всякий раз, когда вы нужны… Чтобы помочь перенести пьяного или спасти утопающего.
— Выходит, и от меня бывает польза, — вздохнул он. — А на этот раз… что ж, кто знает?
Он следил глазами за кончиком ее сигареты. Губы Анны, ее нос и щека озарялись огнем, когда она подносила сигарету ко рту и затягивалась, и этот огненный образ словно выжгло на сетчатке его глаз. Тщетно Карл подыскивал слова — так роется в карманах человек, слишком глубоко запрятавший трамвайный билет.
— Вы близко знакомы с мистером Уилширом? — спросила Анна.
— Достаточно близко.
— Достаточно близко, чтобы отнести его домой, когда он сам не в силах дойти, или достаточно близко, чтобы не желать более близкого знакомства?
— У нас с ним есть общие дела. В делах он честен. Больше мне о нем ничего знать не требуется.
— Вы когда-нибудь видели его вместе с его… вместе с Джуди Лаверн?
— Несколько раз видел. Они не скрывали своих отношений, когда выезжали в Лиссабон. Вместе ходили в бары, в ночные клубы.
— Как они смотрелись вместе?
Долгое молчание, достаточно долгое, чтобы Анна успела докурить сигарету и затушить ее о каменное сиденье.
— Разве я задала такой уж сложный вопрос? — удивилась она.
— Они были влюблены друг в друга, — сказал он наконец. — Вот они как смотрелись: как влюбленная парочка.
— Но вы что-то долго думали, — настаивала она. — Вы считаете, чувство было взаимным?
— Я так считаю, но смотрел со стороны. Такие вещи нужно видеть не только глазами.
Ответ Анне понравился: этот человек понимает невысказанное, бессловесный язык.
— У меня осталась еще сигарета. Только одна. Если хотите, поделюсь, — предложила она.
У Фосса оставались сигареты в кармане, однако он предпочел подсесть к Анне. Нащупав в темноте его руку, Анна вложила в нее сигарету. Между двумя тесно прижавшимися друг к другу людьми вспыхнула, зашипев, спичка. Карл держал ее запястье — именно так, как должен был кто-то держать ее запястье в мечтах Анны. Подтянув ногу на сиденье, Карл пристроил руку с сигаретой на колене.
— Почему вы расспрашиваете меня об Уилшире?
— Меня поселили в доме человека, который одевает меня в костюмы своей бывшей возлюбленной — своей умершей возлюбленной. Я понятия не имею, зачем он это делает. Разве чтобы позлить жену? Сегодня он признался, что тоскует по ней… по любовнице.
— Наверное, так оно и есть.
— Но на ваш мужской взгляд, не странно ли это?
— Он пытается вообразить ее живой. Обманывает самого себя.
— Зачем он это делает?
— Возможно, между ними осталось что-то недосказанное.
— Или его преследует чувство вины?
— Возможно.
Анна вынула сигарету из его пальцев, затянулась и снова вложила сигарету в руку Карла. С каждой минутой она обретала уверенность. Вот уже как бы и поцеловала его, соприкоснулась губами — через фильтр сигареты.
— И про аварию вы тоже знаете? — продолжала она.
— Да. Я также слышал, что Джуди уже собиралась уезжать.
— Ее депортировали.
— Да, был такой слух.
— Вы хотите сказать, что это неправда? Что она сама хотела уехать?
— Я не был с ней знаком, — пожал плечами Карл. — Я не знаю.
Они передавали друг другу сигарету, соприкасались пальцами.
— Вы могли бы убить женщину за то, что она отказалась любить вас? — спросила Анна.
— Так сразу не ответишь. Это зависит…
— От чего?
— Насколько я сам был бы влюблен. Измучен ревностью.
— Но вы могли бы убить?
Он не спешил с ответом. Сперва затянулся, передал ей сигарету, затянулся снова.
— Нет, не думаю, — сказал он наконец. — Нет.
— Правильный ответ, мистер Фосс, — одобрила Анна, и они засмеялись вместе.
Фосс раздавил окурок ногой. Они еще посидели в молчании, потом, не сговариваясь, повернулись лицом друг к другу — всего несколько сантиметров разделяло их. Фосс наклонился и поцеловал ее. Прикосновение его рта изменило очертания ее лица, его лица, страх уже нельзя было отделить от желания. Анна с усилием заставила себя отклониться, встать на ноги.
— Завтра вечером, — в спину ей сказал Фосс, — я снова буду здесь.
Анна уже мчалась прочь — опрометью. Она пробежала по тропе, ворвалась на заднюю террасу и рухнула на стул, задыхаясь, легкие горели, сердце билось в горле. Осев на стуле, Анна запрокинула голову, разглядывая звезды и умоляя сердце вернуться на место, в клетку ребер. «Глупая девчонка, — твердила она про себя, я — глупая девчонка, и больше ничего». Ей припомнилось, как в зареве пожарища плеснула белая материнская рука, ударила ее по щеке. И как тогда, в Клэпэме, так и сейчас та пощечина заставила ее опомниться.
Дружеские отношения с врагом. Волтерс говорил об этом. Дружеские отношения? Как бы не хуже. Это безумно, это опасно. Где вы, надежные серебристые рельсы? Поезд сходит с пути. Вновь обмякнув на стуле, Анна крепко сжимала пальцами разгоряченный лоб. Почему именно он? Почему не Джим Уоллис, не кто-то другой, кто угодно, только бы не он?
Она подобрала с пола туфли, почувствовав наконец-то усталость. Ни дать ни взять героиня грошового романа. Прошла в дом по длинному коридору и все твердила про себя: а как можно заранее подготовиться к встрече? Матери этому не учат. Взгляд упал на глиняные фигурки, одна в особенности заинтересовала Анну. Она включила верхний свет, отперла дверцу серванта. Несколько похожих друг на друга фигурок, одна и та же тема, раскрытая на разные лады: женщина с завязанными глазами. Анна взяла в руки фигурку, повертела, пытаясь угадать ее значение. На подставке с обратной стороны нацарапано имя мастера и больше ничего. Расплывчатое пятно проступило за стеклянной дверью, сделалось человеческим лицом. Анна почувствовала, как натягивается, покрываясь мурашками, кожа на голове.
Мафалда распахнула дверь, вошла и вырвала фигурку из рук Анны.
— Я просто пыталась понять, что это значит, — пробормотала девушка.
— Amor é cego, — торжествующе ответила Мафалда, убирая фигурку на место и запирая сервант. — Любовь слепа.
Понедельник, 17 июля 1944 года, офис «Шелл», Лиссабон
Мередит Кардью писал карандашом на отдельных листах бумаги, ничего не подкладывая под них, не пытаясь уберечь полированный стол. Анна, как завороженная, следила за его движениями, это мало походило на английскую скоропись, скорее на китайскую каллиграфию: ничто не соприкасалось со страницей, кроме обмотанного платком запястья и кончика карандаша — его Мередит не забывал заботливо очинять в перерывах. Почерк его трудно было бы разобрать, даже глядя ему через плечо: то ли кириллица, то ли китайские иероглифы, отнюдь не латинский шрифт английского языка. Обратную сторону листа Мередит оставлял в неприкосновенности, чистые страницы вытаскивал из особой стопки, что лежала в третьем ящике стола по правую руку. Время от времени он приподнимал страницу и протирал платком полированную гладь стола. Невроз или меры безопасности?
Отчет Анны длился свыше трех часов, потому что Кардью заставил ее как минимум дважды повторить разговоры на вечеринке, а подслушанную беседу между Уилширом, Лазардом и Волтерсом они прогоняли и пять, и шесть раз. Больше всего в этом разговоре Мередита беспокоило слово «русские», и он хотел увериться в том, что произнес это слово именно Уилшир, что произнес его с вопросительной интонацией и что ответа не было.
— Все так, дорогая моя? — подытожил Кардью, когда стрелки часов приблизились к полудню и нахлынувшая жара заставила-таки его снять пиджак.
— О да. Достаточно, сэр? — спросила Анна, горячо молясь про себя: только бы не провалиться на первом же отчете!
— Да, да, прекрасно. Очень хорошо. Неплохо потрудились в выходные. Вас еще вызовут к боссам. Замечательно, правда. Значит, мы ничего не упустили?
«Мы»? — откликнулась мысленно Анна и так же мысленно произнесла имя Карла Фосса. Она упомянула о том, как германский атташе повстречался ей на пляже, и о том, как тот кратко беседовал с Волтерсом за коктейлем, но конечно же в ее рассказе Карл Фосс больше не появлялся, не поджидал ее среди ночи. Ни одно слово из того разговора в беседке не проникло в отчет.
— Мы ничего не упустили, сэр.
— Прекрасно, — повторил Кардью, откладывая карандаш и пересчитывая страницы. Удовлетворенный, он набил трубку табаком. — Нам с вами предстоит полюбоваться редким зрелищем.
Развернувшись в кресле, Кардью прищурился на повисшую за окном, обволакивавшую красные крыши Лиссабона жару.
— Нам предстоит увидеть взволнованного Сазерленда, — посулил он.
Встреча была назначена на 16.00 на тайной квартире по улице де-Мадреш в районе Мадрагоа. После ланча Анне следовало сходить отметиться в Службе государственной безопасности (PVDE), сообщить свой адрес и получить разрешение на работу. Затем она пройдет на Руа-Гаррет и купит пирожные в кондитерской Жерониму Мартинша, пройдет по улице де-Мадреш и трижды позвонит в звонок дома номер одиннадцать. Тому, кто откроет дверь, она должна сказать:
— Я пришла повидать сеньору Марию Сантуш Рибейра.
Если служанка ответит, что госпожи Рибейра нет дома, Анне следует процитировать Шекспира: «Положусь на счастье:/ Часы бегут сквозь злейшее ненастье».[13] Тогда служанка разрешит ей пройти в гостиную и подождать. Нелепость в добром старом английском вкусе.
В четыре часа с минутами, торжественно зачитав строки из «Макбета», Анна была допущена в комнату с закрытыми ставнями и присела на жесткий деревянный стул, не сразу разглядев в сумраке напротив себя Сазерленда. Тот сидел далеко от окна в мягком кресле с деревянными подлокотниками. Перед разведчиком стояла чашка с чаем и пустая тарелка для пирожных. За его спиной вилась по стене трещина, заканчивавшаяся многочисленными развилками где-то в обшивке потолка. Сазерленд взялся сам разливать чай (позднее Уоллис объяснил Анне: это означало, что Сазерленд ею доволен).
— Лимон? — предложил он. — Молоко в такую жару употреблять не стоит, разве что порошковое. Но ведь это совсем не то же самое, верно?
— Лимон, — согласилась она.
— С лимонами в этом климате проблем нет, — кивнул Сазерленд и откинулся к спинке стула, скрестив ноги, прихватив с собой чашку на блюдце, с краю блюдца пристроив пирожное. Первый вопрос Сазерленда застал Анну врасплох. Когда они стали общаться чаще, она поняла, насколько это типично для него.
— Уилшир… когда он ударил вашу лошадь… из-за чего, по-вашему, это произошло?
— Из-за Джуди Лаверн. На мне был ее костюм для верховой езды.
— Согласно записям Кардью, вернее, расшифровке Роуза, — я-то, хоть озолоти меня, не сумею прочесть ни слова его почерком, — согласно его записям вы так и не спросили Уилшира, какого черта он ни с того ни с сего хлестнул вашу лошадь?
— Нет, сэр.
— А почему?
— Прежде всего потому, что я не хотела выяснять отношения в присутствии майора, а во-вторых, если он понимал, что он натворил…
— Вы хотите сказать, если он сделал это сознательно?
— Он нашел бы отговорку, сделал вид, что все произошло случайно.
— Но, быть может, его интересовала ваша реакция?
— А если он не отдавал себе отчета в своих действиях, это значит, что Уилшир страдает психическим расстройством и с ним надо быть осторожнее. Я решила выждать… посмотреть, что будет дальше.
— Вы не подумали, что таким способом он проверяет вашу легенду?
Эти слова ледяными сосульками впились Анне в кишки. В комнате стояла плотная жара, и от такого контраста слегка закружилась голова.
— Я понимаю, вам было трудно, вы только начали вживаться в ситуацию, но неужели такое предположение не пришло вам в голову? — Сазерленд откусил кусочек пирожного.
— Да, но в ту минуту я больше думала о Джуди Лаверн… после того как жена Уилшира так странно повела себя, увидев меня в ее платье…
— Вам придется откровенно поговорить об этом, — постановил Сазерленд. — Чем раньше, тем лучше. Так и скажете: не хотели объясняться в присутствии майора Алмейды, подумали хорошенько денек и так далее. Предоставьте ему возможность извиниться.
— А если он не станет извиняться?
— То есть это все-таки был бессознательный поступок? В таком случае выходит, что отношения между Уилширом и Джуди Лаверн, к чему бы они ни сводились, превратили его в довольно опасного, непредсказуемого человека.
— Джуди Лаверн — кем она была, сэр?
— Ах да, — вздохнул он. — Накладка. Сплошные накладки. Боюсь, мы никогда не разберемся до конца. Прежде она работала секретаршей в американском «И. Г.».
— Что такое американский «И. Г.»?
— Американский филиал «И. Г. фарбен», немецкого химического концерна, — пояснил Сазерленд. — Из разговора в кабинете Уилшира, который вы слышали, вы уже знаете, что Лазард тоже служил в американском «И. Г». Потом Джуди Лаверн, насколько я понимаю, лишилась работы в Америке, и Лазард пригласил ее в Лиссабон работать на него.
— Значит, она не работала на американцев?
— На разведку? В Управлении стратегических служб? Замечательные у американцев эвфемизмы. Нет, думаю, нет, хотя к единому мнению мы не пришли. Мне кажется, американцы пытались заставить Джуди Лаверн добыть для них какую-то информацию, но она была предана Лазарду и к тому же увлеклась Уилширом, так что с ними сотрудничать не пожелала. И мы до сих пор не знаем, что им требовалось от Лазарда. Эти янки помешаны на секретности, даже теперь, после вторжения в Нормандию, хотя, казалось бы, во имя всего святого… — Усилием воли Сазерленд сдержался, ущипнул себя за переносицу и, собрав усталость в щепоть, стряхнул ее на пол.
— Точно известно, что она погибла в автомобиле? — спросила Анна. — А то говорят и про депортацию…
— Служба государственной безопасности отказала ей в продлении визы, это правда. Ей оставалось три дня до отъезда, это тоже достоверно. Но она погибла в автомобиле, который слетел с обрыва поблизости от поворота на Азойю…
— Но почему ее решили выслать из страны?
— Не знаю, и американцы тоже не знали. Мы думали, это они подстроили депортацию, решили выдернуть Джуди отсюда, раз она не согласилась играть в их игры, но американцы отрицали все наотрез. Говорили, для них это такая же неожиданность, как для самой Джуди.
— Итальянская графиня сказала, что депортацию подстроила Мафалда.
— Не все следует принимать на веру, — возразил Сазерленд. — Бичем Лазард дружен с директором тайной полиции, капитаном Лоуренсу. Он бы выяснил, будь это так.
— Вы думаете, Лазард подозревал, что американская разведка вербует Джуди Лаверн?
— Вероятно.
— И, может быть, его подозрения заходили еще дальше?
— Если бы он решил, что она продала его разведке, он бы не ограничился депортацией.
— Вы хотите сказать, он бы ее убил? — прошептала Анна. — Что ж, она мертва.
— Она погибла в аварии.
— Вы уверены?
— Тайная полиция явилась на место аварии незамедлительно, прочесала все вокруг, за считаные часы провела расследование — тут не любят подозрительных смертей среди иностранцев — и направила рапорт в американское посольство. Американцы остались удовлетворены. Во всяком случае, никаких претензий не предъявляли. Еще чаю?
Она допила последний глоток. Сазерленд подлил чаю в ее чашку. Отлегло, она снова могла дышать.
— Значит, вы думаете, я вне опасности?
— Во всяком случае, до тех пор, пока сохраняется ваше прикрытие, — обнадежил ее Сазерленд. — Мы же не сами внедрили вас в эту компанию, мы воспользовались тем, что Уилшир предложил Кардью комнату для его новой секретарши. Легенда у вас основательная, секретарша Кардью и впрямь беременна и так далее. Вот сами скажите… чего вы, собственно говоря, боитесь?
— Я боюсь, что Джуди Лаверн работала на американскую разведку. Она провалилась, и Лазард или Уилшир — или они вместе — убили ее.
— Полагаете, Уилшир смог бы ее убить? — тихо спросил Сазерленд, внезапно заинтересовавшись той трещиной, что шла вдоль стены и множеством рукавов расползалась по потолку. — Вы же говорите, он ее любил. И наши агенты, видевшие их вместе в Лиссабоне, подтверждают…
Что могут подтвердить агенты, наблюдавшие со стороны, подумала Анна. И так импонировавшие ей слова Фосса вдруг стали отравой, она усомнилась в его отношении к ней.
— Что бы вы почувствовали, — медленно заговорила она, — если б оказалось, что женщина, которую вы любили, — шпионка, что она шпионит за вами? Вы бы решили, что ее любовь — лишь прикрытие, подделка, не так ли? Что она злоупотребила вашим чувством, предала доверие. Разве такое можно простить?
— Да, если бы она была агентом. Но Джуди не служила…
— Вы спросили, чего я боюсь.
— А я вам говорю, что подобные опасения безосновательны, и, даже если б она была агентом, я уверен, у Патрика не поднялась бы рука… Лазард другое дело…
— Вот теперь я совершенно спокойна.
Сазерленд заерзал в кресле. Этот разговор только мешал задуманной им разведывательной операции.
— Хватит переживать из-за Джуди Лаверн, — приказал он. — Никакого отношения к вам она не имеет.
— Не из-за нее ли Уилшир предложил мне жилье? — напомнила Анна.
— Мы рассматривали другую гипотезу: Уилшир хотел поселить англичанку у себя дома, чтобы через нее снабжать нас информацией — или дезинформацией. Но мы пришли к выводу, что у него нет причин затевать столь сложную игру, и зачем бы ему понадобилось так рисковать?
— Кардью говорил, что Уилшир — игрок.
— Верно, — кивнул Сазерленд, вертя в пальцах жетон, попавший к нему через посредство тайника для писем. — Что это такое?
— Один из множества жетонов, которые Лазард передал Уилширу в казино.
— На мой взгляд, ключевая фигура не игрок, а тот человек, который сидит за столиком для баккара и забирает выигрыш. Он-то играет наверняка.
Анна покраснела: надо же оказаться такой дурой! Позволила сбить себя с толку. Нужно было полностью сосредоточиться и обрабатывать информацию, а она отвлеклась на эмоциональную чепуху — так назовет это Сазерленд. Причем «эмоциональная чепуха» не сводится к переживаниям из-за Джуди Лаверн.
— Еще один вопрос… Тот человек, который помог вам доставить Уилшира домой, — напомнил Сазерленд. — Вы не назвали…
— Он не представился.
— Но ведь очевидно, что этот человек следил за вами.
— Это был не Джим Уоллис.
— Да, конечно, я поручил ему присмотреть за вами, но не приближаться вплотную. Если бы он отволок Уилшира в дом, это было бы, так сказать…
— Вероятно, таинственный незнакомец.
— Все у нас таинственные, — проворчал Сазерленд.
— За исключением Бичема Лазарда.
— Да, он, кажется, довольно прост. Его интересуют деньги, и только. Хотя… его отношения с Мэри Каплз несколько удивили меня.
— Вероятно, у супругов Каплз дела обстоят совсем скверно.
— Тут имеется загвоздка. Вы сказали, Каплз работал на «Озалид»?
— Так он сказал мне.
— Мы только что обсуждали американский филиал концерна «И. Г.», — напомнил Сазерленд. — В числе прочих компаний им принадлежат «Дженерал анилин энд филм», «Агфа», «Анско» и… «Озалид». «ГАФ» поставляла хаки и красители для военной формы, что обеспечило им доступ на все военные базы Соединенных Штатов. Все съемки военных учений проявлялись в лабораториях «Агфа» и «Анско», а все чертежи военных объектов печатались на множительной технике «Озалид».
— И вся информация прямиком поступала в Берлин?
— Фе-но-менальное нарушение элементарных правил безопасности, — отчеканил Сазерленд. — Но после Перл-Харбора этому положили конец. «Очистили источники», как они говорят.
— И среди вычищенных оказался Бичем Лазард?
— Вот почему он переехал в Лиссабон. Работает он исключительно на себя самого. Сотрудничает не только с немцами, но среди них у него есть связи на высшем уровне, немцы ему доверяют…
— И американцы тоже.
— Похоже на то, — признал Сазерленд.
— Итак, поскольку Бичем и Хэл Каплз работали в филиалах одной и той же компании, следует допустить, что они могли быть знакомы и раньше?
— Точно мы этого не знаем.
— Вам известно, когда Каплз поступил на работу в «Озалид»?
— Мы запросили более полную информацию у американцев. Придется подождать.
— Какие сведения Хэл Каплз мог бы продать американцам? Что интересует их — на другом континенте, по ту сторону океана?
— Вот именно. Псы уже на пороге их дома, с какой стати интересоваться состоянием псарни? — Сазерленд пососал пустую трубку, ему отчаянно хотелось курить. — Не будем спешить с выводами относительно Каплзов. Рано или поздно американцы поделятся с нами информацией, а мы пока что будем следить за всеми рейсами Лиссабон — Дакар. Теперь ваша задача: проникнуть в кабинет Уилшира и попытаться выяснить, откуда поступают алмазы, где они хранятся, как организована сделка. Выяснить все, что сможете. Если алмазы хранятся в доме, договоритесь с Уоллисом о сигналах, чтобы известить его в тот момент, когда камни заберут.
Теперь по поводу ваших новых знакомых. С Волтерсом все и так понятно. Полагаю, за ужином он раскрылся во всей красе. Для полной ясности: он явился в Лиссабон в начале года в чине полковника СС. Когда отстранили от должности начальника абвера генерала Канариса, Волтерса повысили в чине. Теперь он генерал СС и, по сути дела, шеф немецкого посольства. Кто у нас еще? Графиня делла Треката. Вы отзываетесь о ней с большой симпатией. Не советую откровенничать с ней. Она — женщина опасная, именно потому, что у всех вызывает симпатию. Что касается остальных… сами знаете.
— Вы не упомянули Карла Фосса.
— Военный атташе, человек из абвера. Подчиняется непосредственно Волтерсу, — ответил Сазерленд. Он бродил по комнате и остановился внезапно, словно хотел что-то добавить, но передумал.
— Майор Алмейда?
— Португальский офицер. Не знаю, на чьей он стороне, так что держитесь от него подальше. Все, или остались вопросы?
Если и остались вопросы, на язык они не шли. В комнате было нечем дышать. Наверное, это усталость Сазерленда, постоянное напряжение, в котором он находился, вытеснило воздух из комнаты, подумала Анна, и лишь позднее, когда она возвращалась на станцию, ей пришло в голову, что то было другое, более сильное чувство — честолюбие. Для Сазерленда настал его звездный час.
Карл Фосс еще и сам не понимал, как он счастлив. На этой стадии счастье еще не выдавало себя, поведение Карла со стороны казалось обычным, он не смеялся вслух, не бегал вприпрыжку по улице, не бросал нищим купюры. И все же что-то в нем решительно переменилось: тело сделалось невесомым, ноги сами собой скользили по неровным булыжникам мостовой, он легко соскакивал с тротуара, перешагивал трамвайные пути, любезно уступал дорогу женщинам и даже в одуряющую жару не боялся сбиться с шага. Глаза его смотрели не под ноги и внутрь себя, а вверх и наружу; после многолетнего перерыва он стал замечать ненужные подробности. Фасады зданий, ровные ряды черепицы, витрины магазинов, заборы, собаки, развалившиеся на площади, девушка, высунувшаяся из окна высокого этажа, чтобы развесить белье, припыленные листья деревьев и голубое небо, даже голубое небо над руинами монастыря Карму, разрушенного землетрясением и оставленного в таком скелетообразном виде памятником погибшим в Лиссабоне. Он был счастлив, он перестал смотреть в пустоту внутри. Он больше не терзался мыслями о своем положении.
Карл припустил бегом, завидев людей, пересекавших металлические рельсы фуникулера. Элевадор как раз прибыл. Фосс вовремя сел в кабину, спускавшуюся на Байшу. Дальше по лестнице на улицу ду-Оуру — по две ступеньки зараз — и быстрым шагом к реке. Перешел дорогу и оказался перед зданием банка Осеану-и-Роша, закрытого на время сиесты. Осмотрелся по сторонам в поисках машины, которая должна была встретить его возле банка. Обычно задержка раздражала его, Фосс не любил ждать, но на этот раз почему-то не возмущался. Машина прибыла, Фосс нажал на звонок, соединенный с конторой на первом этаже банка, и четверть часа спустя уже ехал в машине, прижимая к боку аккуратный, увесистый кейс.
Понедельник, 17 июля 1944 года, пригород Лиссабона
Анна сидела в вагоне напротив пары немолодых, лет шестидесяти с лишним, португальцев. У ног хозяев притулился коротколапый, с судорожно вытаращенными глазами пес. У мужчины на шее вздувался зоб размером с небольшую дыню; женщина была так мала, что не доставала ступнями до полу, левая нога у нее опухла вдвое больше правой. Анна предпочла бы не смотреть на бедолаг, но стоило отвести глаза от моря, от парохода, усердно дымившего всеми тремя трубами в выжженное добела небо, как она ловила на себе взгляды всех троих — даже пса. И лишь в третий раз, когда Анна, уводя глаза от непомерной щитовидной железы, уставилась на собаку, она увидела нечто отрадное: сомкнутые руки супругов, спокойно лежавшие на сиденье между ними.
Она прижалась лбом к окну. Передние вагоны изгибались перед ее глазами серебристой змейкой, в стеклах отражался океан. От устья Тежу уходили в море песчаные отмели, коричневым гребнем отступал от берега прибой. Перенестись бы туда, остаться одной на берегу или в море, лишь бы вдали от неразрешимых городских хитросплетений! Анна оглянулась через плечо: Джим Уоллис уткнулся носом в «Диариу де Нотисиаш». Он поднял глаза, но не встретился с ней взглядом. Насчет алмазов они договорились с утра: какой сигнал подать, если камни будут выносить из дома. Анна вновь обернулась к волнам за окном. Разум ее кружил вокруг неподвижной точки: Карл Фосс, офицер абвера.
Нужно с этим покончить. Покончить с чем? Как называется то, что происходит между ней и Карлом, то, чему она должна положить конец? Поцелуй. Больше ведь ничего не было? Прекрати думать об этом, приказывала она себе. Гамбит Роулинсона. Главная опасность — в мыслях. Просто покончить с этим, и все. Упростить уравнение. Сократить иксы.
И о Джуди Лаверн следует забыть. Только впусти ее за скобки, и вновь уравнение станет неразрешимым.
Сазерленд поручил ей обыскать кабинет Уилшира. Разумно ли это? Стоит ли идти на такой риск? Американцы наверняка поступают более мудро: следят за Лазардом. Он — посредник, тут и сомневаться нечего. Ключевая фигура.
Только сейчас Анна заметила, что сидит, подавшись вперед, сверля взглядом податливую шею женщины напротив. Усилием воли она заставила себя откинуться к спинке. Поезд со скрежетом затормозил: станция Пасу-де-Аркуш. Старики поднялись и вышли, женщина все так же держала мужа за руку, пес семенил между ними.
И снова Карл Фосс — упорнее, настойчивее прежнего.
Что, в сущности, они успели сказать друг другу? Выкурили совместную сигарету. Соприкоснулись губами. Ничего не произошло — и все изменилось. Они не были знакомы и впредь ничего не узнают друг о друге сверх того, что положено знать, а это — заведомая неправда. Но так ли уж хочет человек знать о другом человеке? Знать все? Или все, за исключением того, что поддерживает в нас интерес, — сущности, тайны. Узнать ее — умертвить.
Мысли множились — n в квадрате, n в кубе, n в степени n.
Анна прошла через площадь к Эштурилу. Жара все еще давила невыносимо, но то была умирающая жара, жара, никнущая утомленно к домам, обвисшая на безмолвных пальмах. И Анна тоже устала, ей хотелось прилечь после долгого дня, после многих часов изнурительных размышлений.
Дорожка наверх показалась длиннее прежнего. Чуть ли не спотыкаясь, Анна одолела лужайку и прошла в дом сзади, через стеклянные двери. Из гостиной доносились голоса. Анна заглянула в комнату. При виде нее Мафалда и графиня делла Треката смолкли. Сазерленд так ничего и не сказал Анне о Мафалде, быть может, списал хозяйку дома со счетов: что с нее взять — несчастная женщина. Графиня приветливо похлопала рукой по дивану.
— Заходите, расскажите нам о мире за этими стенами, — позвала она.
Мафалда надела к чаю синее платье — и гипсовую маску на лицо, белую, холодную и невыразительную.
— Мир печатания под диктовку нынче показался мне скучноватым. — С этой отговоркой Анна попыталась ускользнуть, но графиня чуть ли не силой усадила ее на диван.
— Вас что, и на обед не выпустили?
— Я ходила в Службу государственной безопасности оформлять документы.
— Но вы же должны были поесть хоть раз за день!
— У мистера Кардью было сегодня слишком много работы.
— Будь я такой молоденькой, ни за что бы не поехала в эту глушь, в Лиссабон, да еще секретаршей!
— Я хотела работать в Женской Королевской военно-морской службе, но меня не взяли из-за легких. Врачи забраковали.
— Но тут-то вы бегаете повсюду, — проворчала Мафалда так, словно речь шла о домашнем животном, к повадкам которого нужно присмотреться.
— В Лондоне я задыхалась, стоило мне два квартала пройти.
— Лондонский смог, — посочувствовала графиня. — Страшная вещь.
— Мама говорит, все из-за бомбежек.
— Этого следовало ожидать. — Судя по интонации Мафалды, если ожидать и «следовало», то лично она этого не ожидала. — Нервы доведут до чего угодно.
— А что думает об этом ваш отец?
Откуда ни возьмись всплыла картинка: мать жестко отчитывает ее, наседает как староста в школе.
— Мой отец? У меня нет… — Анна осеклась: угрожающий образ матери на мгновение нарушил тщательно выстроенную легенду, в которой она имела обоих родителей. — У меня ни малейшего представления о том, что он думает, — неуклюже вывернулась она.
— Как странно, — прокомментировала Мафалда. — Мой отец всегда интересовался здоровьем детей. Он мог бы врачом стать.
— А я своего отца не знала, — вздохнула графиня.
— Да, вы о нем никогда не упоминали, — подтвердила Мафалда.
— Он наблюдал за погрузкой корабля в Генуе, и груз сорвался, сбросил его за борт. Прийти ему на помощь не успели, отец утонул. Мать так и не оправилась от этого удара, стала требовательной, придирчивой. Никто не мог ей угодить. Зато и дожила до глубокой старости.
— Моя мать тоже трудный человек. — Слова вырвались прежде, чем Анна успела прикусить себе язык.
— Надо полагать, в ее жизни тоже случилось большое горе, которое ожесточило ее.
— Ваша мать работает? — поинтересовалась Мафалда.
Анна упустила нить разговора. Она даже не могла припомнить, что делает — согласно легенде — ее «мать». Забыла все, даже имя. Эшворт — это ясно, но имя?
— Работает, как и все, — осторожно выговорила Анна, каждую минуту надеясь услышать внутреннюю подсказку, но память молчала. — Все работают на оборону.
Ладно, сойдет и так, вариантов нет. Придется все учить заново. Как могла она забыть имя? Все равно что забыть мировую знаменитость. Надо тренировать память. «Унесенные ветром». В главной роли… главную мужскую роль играет Кларк Гейбл, а женскую, Скарлетт О'Хара… Ну же, думай!
— Вы не расхворались, милочка? — всполошилась графиня. — Сегодня такая жара!
— Простите, вы что-то сказали? День был утомительный, мне бы и правда…
Что с ней творится? Никогда прежде такого не было. Ты — мисс Эшворт. Играешь свою роль. Заучи реплики.
Но вот она здесь, на сцене. Вот публика, а все слова растерялись. Нет готовых реплик, только паника ураганом проносится в голове.
— Мафалда спрашивала о вашем отце, милочка. Он на фронте?
— Нет, — прошептала Анна, тщетно пытаясь сглотнуть. Похоже, ее мозг разучился подавать даже простейшие команды.
— Нет? — настаивала графиня, обе женщины так и впились глазами в Анну.
— Нет, — повторила Анна, и слезы наконец-то хлынули, слезы усталости и разочарования в самой себе. Имя отца она тоже не могла вспомнить, забыла его профессию. Другое имя — Жоаким Рейш Лейтау заслонило все. — Нет, он умер!
— Неужели погиб под бомбежкой? — содрогнулась Мафалда.
— Вы расстроены, — посочувствовала графиня, — вам бы пойти и прилечь.
— Нет, не от бомбы, — ответила Анна, пытаясь выгадать хоть пару секунд. Небольшая передышка, и она снова войдет в роль. Она смотрела вниз, на ноги Мафалды. В настоящем театре там должна бы находиться будка суфлера.
— Так что же произошло, милочка? — поощрила ее заинтригованная графиня.
В углу окна показалась решетка радиатора — подъехала машина. Мафалда торжественно объявила, что ее супруг наконец-то возвратился домой.
— Жара, — пролепетала Анна, с трудом поднимаясь. — Прошу прощения.
Пошатываясь, она вышла из комнаты, чуть ли не бегом проскочила коридор, спасаясь от грозного свиста в ушах; так, подумалось ей, слышится рыбе (если рыба наделена слухом) свист разматываемой лески. Анна пробежала мимо Уилшира, только что вошедшего с парадного входа, и поспешно поднялась по лестнице, укрываясь от его взгляда, сверлившего ее сквозь перила красного дерева. Влетела в свою комнату, плотно закрыла дверь. До чего же скверно! Неужели она провалилась? Упала на кровать. Постепенно дыхание выровнялось, она смогла проглотить слюну. Откуда такая слабость? Провела, как говорили в школе, «инвентаризацию яиц»: трещины обнаружились, но все уцелели. Попила теплой водички из кружки на прикроватном столике.
Легенда — проще не придумаешь. И вот, пожалуйста! Анна разделась, провела пальцем по влажному позвоночнику, потом посмотрела платье на свет: так и есть, темная полоса тянется посредине спины. Не страшно, ее легенда никому тут не известна, никто не заметит. Встала под прохладный душ, намылилась, смыла с себя пот. Никто не знает, никто не заметит. Вытерлась насухо и легла, обнаженная, на кровать, прикрывшись одним лишь полотенцем. Тайная полиция знает. Она собственноручно заполнила анкету. Грэм Эшворт, бухгалтер, и он жив. Вот все и вернулось. Наконец-то. Легенда — проще не придумаешь.
Подъехала еще одна машина. Анна поднялась с кровати и, завернувшись в полотенце, подошла к окну. Только этого ей и не хватало! Карл Фосс вылез из-за руля, обошел автомобиль, вытащил с пассажирского сиденья кейс, тяжело повисший на его руке. Анна почувствовала, как сводит спазмой желудок, как закручивается серебряная нить. Карл остановился перед дверью. Прижавшись лицом к стеклу, Анна разглядывала Карла почти отвесно сверху. Вот он проводит рукой по запавшим щекам, насильно меняет выражение лица.
Одевшись, Анна прошла по коридору в пустую спальню над кабинетом. Голос Фосса уже доносился снизу. Анна присела у камина. Пустой обмен любезностями, позвякивает о стакан горлышко бутылки, шипит содовая. Его губы касаются тонкого края бокала…
— В Лиссабоне опять пекло? — поинтересовался Уилшир.
— Да, и говорят, надолго.
— В такие дни я вспоминаю Ирландию, легкий бесконечный дождь.
— А когда возвращаетесь в Ирландию, скучаете по здешней жаре?
— Вот именно, герр Фосс. Мы жаждем разнообразия, больше ничего.
— Я никогда не вспоминаю Берлин, — вздохнул немец.
— Там сейчас дожди посерьезнее.
— Моя мать перебралась к родственникам в Дрезден. Прежде она жила в Шлахтензее, и бомбардировщики пролетали прямо над ней по пути в Нойкольн. Известно ли вам, что бомбометание отнюдь не относится к числу точных наук? В саду моей матери упало три бомбы, и, к счастью, все три оказались неисправными.
— Нет, о неточности бомбометания я понятия не имел.
— Но если бомб достаточно много… — Фосс не договорил. — А вот что бы вы сказали о бомбе другого рода, мистер Уилшир? Бомба, которая может разом уничтожить целый город. Людей, дома, деревья, памятники. Все живое и все следы, оставленные человеком.
Короткая пауза. Потрескивает дерево. Наконец-то по изнуренным пальмам и пиниям прошелестел ветерок. Хозяин предложил гостю сигарету, и тот с благодарностью принял. Заскрипели стулья.
— Вряд ли это возможно, — произнес наконец Уилшир.
— Вы так думаете? — переспросил Фосс. — Но взгляните на развитие военной техники, и вы увидите: такое решение напрашивается. В начале прошлого века мы только входили во вкус, стреляли друг в друга из ненадежных ружей. В начале нынешнего столетия мы косили целые отряды прицельным огнем пулеметов и сбрасывали друг другу на головы снаряды с большого расстояния, даже не видя противника. Прошло двадцать лет — и вот вам воздушные налеты, тысячи бомбардировщиков, танки, за считаные дни придавливающие и покоряющие целые страны, беспилотные ракеты, летящие на сотни миль. Будет только естественно — учитывая изобретательность человека в делах разрушения, — если кто-то придумает окончательное оружие. Поверьте мне, скоро это произойдет. Одно только хотелось бы знать… Каковы будут последствия?
— Быть может, на том войны и прекратятся.
— Значит, это будет во благо.
— Да… В конечном итоге.
— Вот именно, мистер Уилшир! А в ближайшем итоге… тут-то главная проблема, верно? Прежде всего тем, кто создаст это оружие, потребуется продемонстрировать его мощь и свою готовность беспощадно пустить в ход эту мощь. А это значит, что, до того как кончится война, какая-то столица — в зависимости от того, в чьи руки попадет оружие, — Москва, Берлин или Лондон, может исчезнуть с лица земли.
— Страшное дело. — Не такое уж страшное, судя по интонации Уилшира.
— Но это всего лишь логический вывод. Нынешнее поколение, быть может, еще до конца нынешней войны создаст то самое изобретение, которое Герберт Уэллс предсказывал в конце прошлого века.
— В жизни не читал Уэллса.
— Он назвал это оружие атомной бомбой.
— Вас, похоже, это сильно интересует, герр Фосс.
— До войны я изучал физику в Гейдельберге. И все еще слежу за научными журналами.
Вновь наступило молчание. Трудно было распознать его смысл: то ли какая-то заминка возникла, то ли собеседники выстраивают дальнейшую стратегию. Паузу прервал Фосс:
— Однако тут, в Лиссабоне, где солнце светит всегда — просят его или не просят, — нам беспокоиться не о чем. Я привез вам золото. Его взвешивали в банке, расписка лежит в кейсе, но, если хотите проверить…
— Нет надобности, — возразил Уилшир и быстрым шагом пересек комнату. — Лучше сосчитайте их и удостоверьтесь: ровно сто шестьдесят восемь камушков.
— Завтра ювелир проверит их качество.
— Уверен, никаких проблем с этим не будет, но на всякий случай я завтра весь день жду дома.
Послышались металлические щелчки — Уилшир набирает комбинацию своего сейфа. Тишина — Фосс пересчитывает алмазы, Уилшир расхаживает по комнате. Фосс пишет расписку. Распахивается дверь. Голоса перемещаются в коридор. Анна поспешно вернулась в комнату и вывесила из окна мокрое полотенце — условный сигнал Уоллису.
Фосс поехал обратно в Лиссабон, на хвосте у него висел Уоллис. Явившись в немецкое посольство в Лапа, Фосс передал Волтерсу камни вместе со списком, подождал, пока генерал пересчитал алмазы и уложил их в сейф.
В сгущающихся сумерках Фосс вернулся в свою квартиру с видом на Сады Эштрела и Базилику. Он принял душ и улегся на постели, погрузился в чувственные мечты под дым сигареты. Привести бы ее сюда, пусть это не самая нарядная квартира в городе, но здесь они могли бы остаться одни, вдали от посторонних глаз, вдали от лихорадочного отсчета мгновений. Здесь у них было бы время для… у них было бы время, и была бы близость. Карл провел ладонями по животу и груди, крепче сжал зубами окурок сигареты и почувствовал движение крови, покалывание и — странное спокойствие, блаженство, разливающееся в мыслях в этот теплый вечер.
— Я больше не один, — сказал он вслух, сам удивляясь этому мелодраматическому заявлению. Точь-в-точь актер из берлинского кабаре.
Посмеявшись над собственной глупостью, Фосс умиротворенно откинул голову на руку, и вдруг, без предупреждения, лица отца и брата поплыли перед глазами. Слезы размыли очертания комнаты, где он больше не был один, и долгий жаркий день завершился.
Понедельник, 17 июля 1944 года, Эштрела, Лиссабон
Вечером, полдесятого, Фосс поднялся, оделся, прихватил газету и пошел выпить кофе в угловом кафе, а оттуда перешел на обычную свою скамейку в Садах Эштрела. Он сидел, аккуратно положив на колени свернутую газету. К вечеру жара отпустила. Под деревьями гуляли парочки. Женщины по большей части были одеты нарядно — в шелка, а если на шелк денег не хватало, в хорошей выделки хлопчатобумажные платья. Мужчины-португальцы носили темные костюмы и шляпы, богатые иностранцы предпочитали лен, и только бедняки вынуждены были одеваться не по погоде тепло.
Сморгнув, Фосс увидел ту же сцену другими глазами, увидел других людей — не женщин и мужчин, наслаждающихся вечерней прогулкой, но выпот большого города. Из сумрачных, грязных зданий выползали они, выдавливались из дешевых, провонявших мочой пансионов, сочились с душных чердаков, и кое-как выполосканное белье жесткими складками сохло у них прямо на теле. Эти люди охотились за случайной монетой — схватить, засунуть во влажный, липнущий к ляжке карман. Наблюдатели, слухачи, шептуны, фабрикаторы слухов. Лжецы и обманщики, уголовники, хищники, падальщики.
Один из этой несметной стаи опустился на скамейку рядом с Фоссом. Маленький, истощенный, небритый и беззубый, черные брови торчат длинными пучками. Фосс легонько постучал свернутой газетой по скамейке и почувствовал, как прокисший запах чужой плоти приблизился вплотную. Осведомителя звали Руй.
— Ваш француз уже три дня из комнаты не выходит, — сообщил Руй.
— Он умер? — уточнил Фосс.
— Нет, нет. То бишь он выходил, но только кофе выпить.
— Кофе он пил один?
— Да. Еще купил хлеба и банку сардинок, — добавил Руй.
— С кем-нибудь разговаривал?
— Он до смерти напуган, этот тип. В жизни не видал, чтобы человек так боялся. От собственной тени шарахается, пинает ее ногой посреди улицы.
И ты бы на его месте шарахался, подумал Фосс. Бедолага Меснель переехал из Парижа, где у него был только один враг, в Лиссабон, где врагов уже двое — немцы и тайная полиция. Французскому коммунисту не позавидуешь.
— На окраине города он больше не бывал?
— Эти путешествия в парк Монсанту чересчур его утомили. У парня совсем нет сил… уж никак не для Монсанту.
— Сообщите мне, как только он отправится куда-то. Сигналы вы помните, — произнес Фосс.
Он поднялся и ушел, оставив газету на скамье. Жадно прошуршав страницами, Руй нашел желанное — бумажку в двадцать эскудо между новостями спорта.
Фосс вышел через ворота возле Базилики и направился по Калсада-да-Эштрела, поглядывая порой через плечо — не удастся ли поймать такси, а заодно удостоверяясь, что по его следам не идут буфуш. Возле него притормозило такси, и Фосс попросил довезли его до Ларгу-ду-Шиаду. По пути он думал о Меснеле. Что-то его тревожило. Все та же проблема: с какой стати русские используют такого человека в разведке? Безнадежный чудак, больной, невротик, неудачник, разучившийся даже умываться. Пиявка печеночная, клоп постельный!
Расплатившись с водителем, Фосс двинулся по лабиринту мощеных, давно разбитых улочек Байру-Алту к небольшому кабачку, перед входом в который жарили на улице макрель. Устроился в темном углу, откуда мог наблюдать сразу за двумя выходами. Заказал рыбу и графинчик белого вина.
Он ел без аппетита и глотал вино так проворно, что не чувствовал кислого привкуса. В дверях так никто и не показался. Он заказал багасу, местную водку, и глоток спирта ожег его горло. Закурил, сигарета липла к влажным от пота пальцам.
Анна заглянула в кабинет: темно и пусто. Она перешла в гостиную. Там тоже было темно. Уилшир обнаружился на задней террасе, сидел в одиночестве за маленьким столиком, курил и пил неразбавленный виски из графина. Анна села. Уилшир словно бы не заметил ее, он пристально следил за пустынной лужайкой и ворочал в голове тяжелые, темные шкафы тревог и сомнений.
Как выполнить указания Сазерленда при таких странных отношениях с этим человеком? — прикидывала Анна. Найти с ним общий язык едва ли возможно. Кардью считал Патрика обаятельным, но свое обаяние тот явно приберегал для мужчин. С ней Уилшир либо опасно фамильярен, либо непостижимо далек. То поглаживает ее по волосам, целует в уголок рта, то бьет лошадь, подвергая опасности ее жизнь. Возможно, все дело в богатстве: деньги изолировали его, приподняли над миром заурядных людей. И вот гадай теперь, как заговорить с ним, как пробудить его интерес.
— Ужин готов? — устало и надменно спросил хозяин.
— Не знаю. Я только что спустилась.
— Выпьете?
— Спасибо, ничего не нужно.
— Подымить? — Он поднес ей прикурить, выкинул свой окурок и тут же достал очередную сигарету.
— Пожалуй, я все-таки выпью, — решилась она.
— Жуан! — позвал Уилшир, но никто не откликнулся. — Мне показалось, в доме как-то подозрительно тихо. Боюсь, мы можем сегодня остаться вообще без ужина.
Он собственноручно смешал для Анны бренди с содовой.
— Я не голодна, — махнула рукой она.
— Они должны были приготовить хоть что-нибудь. Но Мафалда иногда сбивает прислугу с толку своими распоряжениями.
— Вчера, на верховой прогулке, вы стегнули мою лошадь, — начала Анна, решившись атаковать в лоб. — Зачем вы это сделали?
— Стегнул вашу лошадь? — переспросил он, выпрямляясь в кресле.
— Вы помните, как моя лошадь понесла?
— Да, — ответил он не слишком уверенно. — Помню: она понесла.
— Это случилось потому, что вы ударили ее хлыстом, когда проезжали мимо меня.
— Ударил лошадь. — Это прозвучало как подтверждение, однако с намеком на вопросительную интонацию.
— Почему вы сделали это? Я не стала спрашивать вас при майоре, потому что подумала, это как-то связано с той девушкой, Джуди Лаверн. Меня это напугало.
— Напугало?
— Да, — сказала Анна, уже сообразив, что ничего от него не добьется.
Глаза Уилшира забегали, и это встревожило Анну пуще прежнего. Сазерленд ошибся: не следовало затевать такой разговор.
— Я думал, это… Я думал, моя лошадь напугала вашу кобылку, я слишком быстро подъехал…
И снова перед глазами эта картина: Уилшир приподымается на стременах, заносит руку с хлыстом, сознательно, со злобой наносит удар.
— Наверное, так и было, — подхватила она. Что угодно, лишь бы положить конец разговору. — Джуди Лаверн хорошо ездила верхом?
— Нет, — ответил он, с трудом сдерживая злость. — Не хорошо — великолепно. И ничего не боялась.
Он проглотил виски, яростно затянулся сигаретой и уставился мимо Анны, грызя большой палец, на миг утратив рассудок.
— Пойду посмотрю, как там ужин, — внезапно сказал он как ни в чем не бывало.
Тьма на лужайке сгустилась. Анна допила бренди — тоже одним глотком. Зря она доверяла Сазерленду. Что к чему, она пока не поняла, но ее присутствие в этом доме целиком и полностью связано с отсутствием Джуди Лаверн.
Фосс оставил на столе несколько монет. Еда стоила дешево — трудно даже понять, на что живут люди, которые готовят и подают эти блюда. Он вернулся к памятнику Луишу ди Камоэнсу, обошел площадь, держась поближе к деревьям, где сидели на каменных ступенях люди, ничуть не интересовавшиеся чужаком. Затем Фосс вернулся на железнодорожную станцию и купил билет до Эштурила. Выбрал вагон посередине почти пустого состава. Перед самым отправлением Фосс стремительно вышел из поезда, прошелся по платформе. Нет, за ним никто не следил. Кондуктор дал свисток. Фосс вскочил в первый вагон тронувшегося поезда.
Выйдя в Эштуриле, он прошел через сады к отелю «Парк». Из-под нависших пальм он следил за прохожими и проезжими, дождался момента, когда улица опустела, и быстро пересек ее. Дошел до казино, почти неуловимым движением распахнул дверцу автомобиля и скользнул за руль. Завел машину, проехал на зады казино, а оттуда — на противоположную сторону площади. Дальше — на запад, через Кашкайш. Длинные прямые отрезки пути позволяли убедиться в том, что сзади не висит «хвост».
Дорога шла вверх по Серра-де-Синтра, мимо Малвейры, мимо того крутого поворота, где нашла свою смерть молодая американка, мимо развилки с шоссе на Азойю, и далее через Пе-да-Серра, вниз к Коларешу, и снова вверх по северной оконечности серры, мимо ночных деревень, неосвещенных поместий — кинташ. Проехав еще несколько километров, Фосс свернул и спрятал машину в кустах. Он пересек дорогу, миновал железные ворота и по гравиевой дорожке вошел в Сады Монсеррате.
В двадцати шагах от дороги к нему присоединились два человека: один пристроился сзади, другой зашел спереди и посветил Фоссу в лицо фонарем.
— Добрый вечер, сэр, — обратились к нему по-английски. — Что в старости быстрее всяких бед…
Человек с фонарем с трудом подавлял смех, но тот, кто подошел к Фоссу сзади, продолжал шептать ему на ухо:
— Нам сеть морщин врезает в лоб надменный?
Со вздохом Фосс припомнил свою реплику:
— Сознание, что близких больше нет, / Что ты, как я, один во всей вселенной.[14]
— Ну-ну, не так все плохо, сэр. Мы ведь ваши друзья, сами знаете.
Уж этот мне английский юмор, вздохнул про себя Фосс. Ричард Роуз, любитель поэзии, заставил всех лиссабонских агентов цитировать классику.
— Учитесь, пока вы тут, — приговаривал он. — Это помогает в серьезных делах.
Трое мужчин прошли к неосвещенному зданию в центре Садов. При первой встрече в здешних местах Роуз сообщил Фоссу, что Сады были спланированы в XVIII веке английским эстетом Уильямом Бекфордом,[15] которому пришлось спешно покинуть страну, спасаясь от виселицы.
— Что же он натворил? — наивно поинтересовался Фосс.
— Трахал маленьких мальчиков, — ответил Роуз, так и подмигивая, высматривая реакцию собеседника. — Любовь, которая назвать себя не смеет…[16]
Он перевел эту реплику на немецкий: как бы Фосс чего не упустил. Ему во что бы то ни стало нужно было проверить наклонности немецкого агента.
Они подошли к нелепому дворцу, выстроенному в середине прошлого века другим эксцентричным англичанином. Первый из спутников Фосса осветил мавританскую колоннаду и нащупал лучом своего фонаря стеклянную дверь за ней. Когда Фосс прошел в пустую комнату, освещенную лишь подвесным фонарем, вздрагивавшим и раскачивавшимся под ударами ветра, он с облегчением увидел рядом с Роузом Сазерленда.
— А! — произнес Роуз, поднимаясь навстречу гостю. — «Изгнанник духа, сам собой гонимый».
— Боюсь, этого мне не понять, — холодно возразил Фосс. Шутовство Роуза отнюдь его не забавляло.
— Пустое, старина, пустое, — захлопотал Роуз. — Строчка из той самой поэмы, откуда мы позаимствовали ваше прозвище, Чайльд-Гарольд. Известно ли вам, что эта поэма была написана в здешних местах, в Синтре?
Фосс промолчал. Роуз и Фосс уселись и закурили, Сазерленд посасывал пустую трубку. Роуз достал из кожаного футляра три металлических стаканчика, наполнил их спиртным из собственной фляги.
— Мы так и не поблагодарили вас за информацию о ракетах, — произнес Сазерленд, поднимая свой стакан так, словно произносил тост. Этой фразой он пытался изменить общую интонацию, извиниться за высокомерное поведение Роуза.
— Информация, разумеется, не помешала ракетам прилететь, — заметил Роуз, небрежно повернувшись на стуле. — И все же спасибо, старина.
— По крайней мере, вы были подготовлены, — возразил Фосс. — И вы обследовали воронки от снарядов.
— Обследовали.
— Полагаю, вы убедились в том, что я говорил вам правду.
— Никаких следов радиации, — признал Сазерленд. — Обычная взрывчатка. И все же мы обеспокоены.
— Мы подозреваем, что это были испытания, — пояснил Роуз.
— Вы думаете, у фюрера хватит времени на испытания, принимая во внимание ситуацию в Италии, Франции и на Восточном фронте? — поинтересовался Фосс.
— На испытание ракет-носителей? — усмехнулся Роуз. — Конечно… покуда Гейзенберг не создаст атомный реактор для получения экарения, как вы его называете.
— Мы это уже обсуждали. Гейзенберг и Хан ясно сказали: атомной программы не существует.
— В разговоре с Бором Гейзенберг не высказывался столь однозначно, а теперь Нильс Бор у американцев, и он, как и многие другие, убедил их: немцы здорово продвинулись с бомбой. Вы чертовски близко.
Фосс устало прикрыл глаза. Они еще покурили в молчании.
— Мы прекрасно понимаем: вы позвали нас в эту глушь не затем, чтобы снова затевать спор, — нарушил молчание Сазерленд. — Вы все равно не сумеете нас убедить, а если б и убедили, остаются еще американцы. При том количестве сведений, которое у них скопилось, они ваших возражений и слушать не станут.
— Во всем мире не наберется и двух дюжин ученых, способных разобраться в этом, — подхватил Роуз. — Даже вы, после учебы в Гейдельберге, далеки от сути. Теорию вы подхватили, но не думаете же вы убедить нас, будто вам известна практическая сторона дела? Тем более, когда вы сидите здесь, в Лиссабоне. Атомная физика — молодая наука, новаторская. Гениальные ученые видят мир по-своему, они могут срезать путь, пойти в обход. Гейзенберг и Хан как раз и есть такие гении. И вы хотите, чтобы мы приняли ваши слова на веру и передали в Лондон: мол, беспокоиться не из-за чего?
— Да, у меня есть для вас кое-что еще, — вздохнул Фосс, до смерти уставший от бессмысленных, ни к чему не ведущих пререканий. В любом случае данным разведки верят лишь тогда, когда хотят поверить, когда руководство в своих целях соизволит поверить.
Сазерленд подался вперед, с трудом скрывая любопытство. Роуз обхватил ладонью коленку, выжидательно склонил голову набок.
— Мы осуществили некую сделку и получили большое количество алмазов непромышленного качества. Это ювелирные камни стоимостью более миллиона долларов. Алмазы, которые я только что отвез в немецкое посольство в Лапа, будут переданы Бичему Лазарду, и тот завтра вылетит в Нью-Йорк через Дакар и Рио. Насколько я понимаю, он должен продать алмазы и приобрести нечто необходимое для германской программы создания секретного оружия. Что именно и у кого он должен купить, мне неизвестно. Я не знаю даже, где он это купит — в Нью-Йорке или другом городе.
— Но вы упомянули «секретное оружие». В этом вы уверены?
— Я передаю вам то, что мне сообщили из Германии. В Берлине говорят о секретном оружии, этот слух достиг фюрера. Я могу лишь подтвердить, что наших фондов в Швейцарии на данный момент было недостаточно для покупки бриллиантов и недостающую сумму нам предоставил в кредит банк Осеану-и-Роша. Такой заем нельзя было бы осуществить без поручительства берлинских властей. Вот почему я бы советовал вам проследить за Бичемом Лазардом.
— Мы приставим к нему «хвост» в Лиссабоне.
— Не стоит сажать «хвост» в один самолет с ним, — предупредил Фосс. — Лазард очень осторожный человек. Даже наши агенты не станут вступать с ним в контакт, пока он не прибудет в Рио.
— Мы проследим, как он садится в самолет, и встретим его там, — кивнул Сазерленд. — Ричард, на пару слов.
Англичане вышли через стеклянную дверь в портик, а оттуда спустились по ступенькам на лужайку, подальше от немца, однако Фосс еще успел услышать первые реплики их диалога.
— Нельзя сейчас говорить с ним об этом, — сказал Сазерленд.
— Напротив, — настаивал Роуз. — Сейчас самое время.
Краем ладони Фосс стряхнул капли пота со лба. Прошло пять минут, и англичане возвратились. Сазерленд был мрачен, как всегда, и даже Роуз пригасил свою навязчивую веселость. Ушли англичанами, вернулись корректными, как немцы. Фосс ощутил привычное жжение в кишках.
— Мы собираемся вступить в контакт с Волтерсом по нашим обычным каналам, — заговорил Сазерленд.
— По обычным каналам? — переспросил Фосс. — Не вполне понимаю, что вы имеете в виду.
— У нас есть возможность передавать Волтерсу информацию, к которой он прислушается.
— Подлинную информацию?
— Да.
— То есть угрозы?
— В том числе.
— И вы хотите сперва попробовать на мне, посмотреть, как я это приму?
— Не совсем так, — покачал головой Роуз. — Как вы отреагируете, это понятно. Однако вы имеете право знать: ваши сведения подтвердились, и теперь вы стали членом нашего клуба.
— Не люблю клубы, — резко бросил Фосс, даже не замечая, что выбалтывает сугубо личное. — Ни в каком клубе никогда не состоял.
— И еще нам важно, чтобы вы знали: информация, которую получит Волтерс, никак не связана с теми сведениями, которые мы получили от вас.
— Завтра Волтерс получит коммюнике следующего содержания. — Голос Сазерленда упал до шепота, оба собеседника склонились к нему поближе, чтобы разобрать слова. — Если до пятнадцатого августа немцы не заявят о безоговорочной капитуляции, в конце того же месяца на Дрезден будет сброшена атомная бомба.
У Фосса перехватило дыхание. Не только разум, но и тело отказывалось воспринимать смертельную угрозу. Капли пота, медленно собиравшиеся в бровях и волосах в эти долгие жаркие часы, теперь потекли неудержимо, оросили впалые щеки Фосса, словно ручьи слез. Утирая лицо, он думал: там, в Дрездене, осталась мама.
— Возможны ли другие условия? Что, кроме безоговорочной капитуляции, может предотвратить это?
Англичане призадумались. И что такое «безоговорочная капитуляция»?
— Полагаю… Полагаю, смерть Гитлера могла бы решить вопрос… если, конечно, его место не займет Гиммлер или кто-нибудь в этом роде, — осторожно предположил Роуз.
— Если мы получим стопроцентное доказательство того, что атомной программы не существует, или если нам укажут местоположение всех лабораторий и всех ученых, ключевых лиц, занятых в этой программе: Гейзенберга, Хана, Вайцзеккера, — и если мы сможем их уничтожить, тогда, вероятно, акция может быть…. — неопределенно посулил Сазерленд.
— Акция может спасти много человеческих жизней. — Это уже Роуз.
— Но только не в Дрездене, — возразил Фосс.
Англичане поднялись. Фосс встать не мог: позвоночник словно переломился пополам, ноги отказывались служить. Перед уходом Роуз, обычно державшийся отчужденно, похлопал Фосса по спине. Фосс просидел в одиночестве еще с четверть часа, пока не восстановилась подвижность ног. Тогда он вышел из комнаты, прихватив с собой фонарь, и передал фонарь оставшемуся на страже агенту, который дожидался его на краю света и тени под мавританской аркой.
— Прекрасный вечер, сэр, — сказал агент, прикручивая фитиль фонаря.
И в дороге ноги слушались плохо. Фосс до смерти напугался, обнаружив, что на крутом повороте он забыл снять ногу с газа, в то время как другой давил на тормоз. Шины визжали, двигатель отчаянно выл, руль скользил в потных ладонях. Вот так Джуди Лаверн слетела на повороте того же шоссе — и не по той ли же причине? Ей сказали что-то ужасное, бездна разверзлась — и девочка сдалась, упала, потрясенная изуверской способностью человека творить зло.
Фосс решил прогуляться по пляжу в надежде, что ноги перестанут дрожать. Быть может, высокие атлантические волны успокоят, заполнят пустоту у него внутри? Но нет, лишь земля гудела и тряслась под ногами, и ее гул передавался его изношенному телу. Что там цитировал Роуз на прошлом свидании? Насчет полых людей? Целиком четверостишие Фосс припомнить не смог, зато всплыли в памяти стихи, которые Роуз цитировал в начале этого вечера: «Изгнанник духа, сам собой гонимый». Да, вот во что он превратился. Один-одинешенек, на краю земли и моря. Никто и ничто. Он стал никем. Модель. Полуфабрикат. Выложить в форму, отлить, выполнить по образцу. Возврата к былому Карлу Фоссу уже нет. К тому, который… который что? Верил во что-то? Кем-то восхищался? Кем? Фюрером? Ха! Пропало дело. Уж этот Роуз! Бросает в него загадочными стихами, а потом: «Пустое, Фосс, пустое, старина». Вот именно — пустое. Карл Фосс — пуст. Ничтожная величина, преследуемый, затравленный человек. Сам себя затравил.
Какая-то сила притянула его обратно к автомобилю, загнала за руль. Он скорчился, высунул голову из окна, упершись подбородком, закурил, глядя вниз, на землю. Провалы подсознания все глубже засасывали его, он уходил в них прочь от реальности, но пустынный ландшафт собственной души внушал не меньший ужас. Вздрогнув, Карл включил зажигание и поехал обратно в Эштурил.
Он припарковался между отелем и казино. Прикурил очередную сигарету от предыдущей и небрежной походкой направился к казино. Хватит думать, пора действовать. Отчаяние руководило им. Он миновал затаившегося в машине Джима Уоллиса и не заметил ни агента, ни его автомобиль. Прошел напрямую в сад возле дома Уилшира, даже не удосужившись проверить, нет ли за ним «хвоста». Уоллису пришлось бегом нагонять подопечного, но он только и успел увидеть, как Фосс входит в беседку возле летнего домика. Тогда Уоллис притормозил и прислонился к изгороди выжидая.
Вторник, 18 июля 1944 года, дом Уилшира, Эштурил
Два часа ночи. Анна лежит в постели, бетонная плита давит на грудь. Взгляд прикован к потолку, вся она — ожидание. Когда же время сдвинется с мертвой точки?! О предстоявшей задаче — обыскать кабинет — девушка не думала. Прибой носил ее безвольный разум между фантазией и реальностью, Джуди Лаверн и Уилширом, Карлом Фоссом и тем, что еще недавно было ее собственным «я».
Уилшир сказал, что скучает по Джуди Лаверн, что она пленила его. Фосс и все остальные считали их любовниками. Теперь Уилшир использует Анну, превращает ее в призрак, маскарадную копию Джуди. Зачем? Чтобы терзать жену? Себя самого терзать? Он ударил кобылу, ударил ее намеренно. Обозлился, себя не помнил, как увидел Анну в костюме Джуди. Он хотел изгнать ее прочь с лица земли, прочь из своих мыслей.
Знает ли Карл Фосс, что она — агент? Может быть, он проводит операцию или, живя в этом параноидальном городе, вообразил, что операцию — по отношению к нему — проводит Анна? Когда и как узнают они, где кончается ложь и начинается правда? Больше ей не следует встречаться с ним, решила Анна. Во всяком случае, подставляться нельзя. Не будет встречи в дальнем конце сада. Уравнение со слишком многими неизвестными, несводимое уравнение. Цифры и буквы размножаются у нее на глазах, математическая логика бессильна. Инструментов для решения подобной задачи, хотя бы частичного решения, нет. Ничего страшного, серебристая ниточка в конце концов ослабнет, провиснет.
Пора заняться делом. Анна прошла по темному коридору, плечом задевая стену. Подождала в верхней галерее над холлом. Нагревшиеся за день половицы стонали под ногами. Голубым ромбом лег на клетчатый пол свет луны. Спустившись по лестнице, Анна аккуратно обошла пятно лунного света, миновала шкафчики с запертыми в них безмолвными фигурками, любимицами Мафалды. Amor é cego. Анна добралась до дальнего конца дома и отворила стеклянную дверь задней террасы. Она послужит ей запасным входом на случай, если покидать кабинет придется через окно. Приняв эти меры предосторожности, Анна вернулась к двери в кабинет, тихонько приоткрыла ее, вошла и закрыла за собой дверь.
Вновь меры предосторожности: открыть окно возле письменного стола, сдвинуть горшок с растением на восемь сантиметров вправо, чтобы не помешал выпрыгнуть. Затем Анна приподняла подол ночной рубашки и вынула из-за резинки трусиков фонарь. Уселась в кресло Уилшира и всмотрелась в освещенную призрачным ночным светом комнату.
Вдоль стен — книги в красивых кожаных переплетах. Две картины по обе стороны от двери, на одной какие-то люди в арабских костюмах верхом на верблюдах пересекают пустыню, на другой — туманный берег, вытаскивают на берег рыбацкую лодку. Похоже на Ирландию. Один угол в комнате отведен Африке, три маски прибито к стене, самая верхняя — чуть ли не метр высотой и притом всего пятнадцать сантиметров в ширину, узкие прорези для глаз и губ, даже мерещится, будто во рту есть зубы. И пук грубо выделанной конопли торчит наверху, заменяя волосы.
Прислушиваясь к поскрипываниям и вздохам устраивающегося на ночь дома, Анна водила лучом фонаря по столу. Блокнот, две старые газеты, ручка и чернильница, все чистое и аккуратное. Она выдвинула центральный ящик, нашла стопку чистой бумаги, а рядом — отдельный листок с наброском стихотворения, с пометками на полях, там и сям вычеркнуто неудачное слово и проведена черта, соединяющая правильное слово со строкой. В итоге получилось вот что:
Так выглядел черновик, но, очевидно, его еще собирались править, а потом стихотворение все равно отправится в корзину для бумаг. Пока что эта корзина оставалась пустой. Анна в задумчивости побарабанила пальцами по подбородку, озноб пробежал по телу. Если по ночам Уилшир сочиняет такие строки, темные и тревожные, насыщенные злобной, чуть ли не потусторонней силой, то он, вероятно, и впрямь сходит с ума. Яркой вспышкой в мозгу промелькнул рассказ матери: та как-то зашла в пещеру в Индии и, хотя находилась там одна, все время ощущала чье-то присутствие. Подняла глаза: над ней, плотно усеяв сводчатый потолок пещеры, висели летучие мыши — спали. При виде этого дремлющего воинства, сложенных перепончатых крыл, мать развернулась и опрометью, согнувшись пополам, кинулась к выходу, навстречу солнцу. А что, если сознание Уилшира — такая же пещера?
Один за другим Анна выдвигала ящики, пустые или с каким-то малоинтересным содержимым. Нижний ящик оказался на замке. Анна подвигала взад-вперед книги на полках, приподняла картины, проверила камин. Слева от камина в самом темном углу комнаты обнаружился шкафчик, внутри которого Уилшир прятал сейф с цифровым кодом. Осмотрев все, Анна вернулась к столу, напряженно прислушалась. Руки взмокли от пота. Нервишки уже вышли из-под контроля. Шорохи в доме… что это? Половицы остывают после дневной жары или кто-то крадется сюда? Шаги на ступеньках. Остановка дыхания. Пот заливает грудь и течет по животу. Анна тихо поднялась. Припомнила, чему ее учили: теплый от ее тела стул выдаст ее присутствие. Снова открыла все ящики, проверила, нет ли тайника сбоку или сверху. В центральном ящике, на задней стенке, обнаружился приклеенный ключ.
Этим ключом и открывался нижний ящик, а внутри лежала толстая тетрадь, похожая на книгу, в мягком кожаном переплете, и на гладких, нелинованных страницах Анна узнала тот почерк, которым было написано четверостишие. Увидела она и даты. Значит, дневник. Очень личный дневник, показалось ей с первого взгляда. День за днем — никаких деловых заметок. Начинались записи 1 января 1944 года. Сначала совсем краткие, по большей части — наблюдения за погодой. Такие, например:
«4 января. Холодно. Лужайка совсем белая. Солнце висит низко, порой отсвечивает в прозелень. Да уж, на ирландскую зиму не похоже. Вот если б хоть разок настоящий мороз, от которого ноги сводит».
«23 января. Сильная буря на море. Доехал до Кабу-да-Рока, прошел по берегу до Прайя-Адрага. Со стороны океана непрерывным потоком несутся ливневые тучи. Волны обгладывают скалы, взлетают до самых вершин утесов. Прилив обрушивается на пляж с таким грохотом, какого я никогда не слыхал. Пришлось спасаться бегством, а то бы эти волны меня захватили».
Скучающий человек? Человек, пытающийся найти какой-то путь? Трудно сказать. Первая подробная запись появилась 3 февраля, в тот день, когда Бичем Лазард познакомил Уилшира со своей новой секретаршей Джуди Лаверн.
«Никогда в жизни не видел такого рта! Сочный, щедрый, а губы! Нижняя губка такая пухлая, едва удержался, чтобы не потрогать ее пальцем, почувствовать ее мягкость и нежность. И яркая красная помада, колечко на каждом сигаретном окурке — я сохранил их все».
Он был опьянен, потерял голову с первой же минуты. Анна снова подумала о том, как это было — или могло быть — с Карлом.
Она поспешно пролистала страницы. Каждый день парочка отправлялась на верховую прогулку: и под бодрящим дождем, и под солнечным светом — никогда еще солнце не светило так ярко под величественными, изменчивыми небесами. Плохой погоды больше не существовало. Они спали вместе в доме в Пе-да-Серра. С каждым днем Уилшир все более растворялся в ней. Записи в дневнике расползались со страницы на страницу. Ее иссиня-черные волосы, ее мраморная грудь, ее большие, твердые, розовые соски и полоска — именно полоска, не треугольник — волос там, внизу. Ошеломительные, смущающие, трогательные излияния. И все это находило отклик в сердце Анны и даже в ее физиологических реакциях, в учащенном дыхании и влажности кожи. Так все и длилось — до конца апреля.
«25 апреля. Лазард сдурел. Слишком давно торчит в Лиссабоне. Теперь ему в самых обыкновенных вещах черт-те что мерещится. Вот что бывает, когда чересчур долго проживешь в этом городе, где все шпионят за всеми: в ком угодно увидишь что-нибудь подозрительное. Почему бы Джуди и не общаться с американцами? Она американка, ей хочется поговорить с земляками. Ну и пусть они прогулялись по Игрежа-ду-Карму. Что в этом такого? Разве мужчина держал ее за руку? Ведь нет? Ну и с какой стати Лазард завел разговор…»
К тому времени, как бесконечная запись от 25 апреля доползла до края страницы, намеки Лазарда, ядовитые паразиты, успели уже проникнуть в мозг Уилшира и отложить там яички. Новое поколение приумножилось стократ. Сомнение распространялось с одной исписанной страницы на другую, черный паук чернил на некогда белой бумаге, и не спастись, не загнать паука обратно в пещеру кожаного переплета. Исчезла лирика, померкла Песнь Песней. Свободный и размашистый почерк стал сжатым и напряженным, как будто судорога сводила руку. Лазард в очередной раз донес о встрече — на этот раз в кафе «Бразильера» и уже с другим американцем. Он проследил их до гостиницы, где Джуди провела с этим мужчиной больше часа. Ревность пускала корни, разрасталась, глушила все вокруг как сорняк. Уилшир корчился в агонии, Лазард, коварный Яго, надежно прибрал сюжет к своим рукам. В начале мая Джуди Лаверн сказала Уилширу, что португальские власти отказывают ей в продлении визы. Ей придется покинуть страну. Уилшир рухнул. То, что он написал в этот и следующий день, было ужасно. Таких мыслей, таких слов не должно быть на земле. Не должно быть ни у кого, кроме обитателей ада. Разбрызганные во все стороны капли чернил засыхали медной кровью, Уилшир забывал вовремя набирать чернила и сухим, бессильным пером рвал бумагу. Анна пролистала последние страницы тетради — трагически пустые листы завершали повесть о радостной расцветающей любви — и на задней странице обложки нашла шесть комбинаций букв и цифр: П12, П6, Л4, П8, Л13, П1.
На этот раз скрип деревянных ступеней сопровождался шарканьем кожаных тапочек на мраморных плитах холла. Анна протерла дневник рукавом ночной сорочки, положила его на место, задвинула и заперла ящик. Свет переместился в коридор, из-под двери проник в кабинет. Нащупав клейкую массу на спинке центрального ящика, Анна вдавила в нее ключ, поправила стул, чтобы он стоял как прежде, шагнула на подоконник и, прежде чем перемахнуть за окно, не забыла снова сместить цветок влево, прикрыть за собой ставень. Она присела на корточки под окном и тут только почувствовала, что сорочка промокла от пота насквозь и спина совсем холодная, точно у рыбы. Уилшир привычным жестом отодвинул стул от стола, сел. Анна кинулась бежать через лужайку и по тропинке — к беседке.
В кабинете Уилшир откинулся на спинку стула, в задумчивости потер пальцы. Принюхался. Пахло глицинией. Он встал, распахнул оставшееся незапертым окно, снова потер пальцы, как будто в поисках правильного ответа. Перегнулся через подоконник и выглянул, но увидел лишь собственную черную тень, протянувшуюся к дальнему краю газона.
Лишь у самой беседки Анна замедлила шаги. Сердце больно стучало в ребра, горло сдавило так, словно воротник сорочки ее душил. Задрав подол, Анна утерла им лицо, спрятала фонарь в трусики. Оглянулась, прикидывая, нельзя ли вернуться, но собралась с духом и все же вошла в маленький домик. Фосс растянулся на каменном сиденье. Он спал. Анна шагнула к выходу. Фосс тут же проснулся, сел, провел рукой по лицу.
— Я уж и не надеялся, — признался он.
Грудь Анны все еще с усилием вздымалась, натягивая хлопковую ткань.
— Думал, ты не придешь, — пояснил Фосс и еще раз надавил пальцами на глаза, отгоняя сон.
— Я не хотела приходить, — сказала Анна и поскорее пробралась в темный уголок рядом с ним.
Фосс подвинулся, уступая ей место.
— Не хотела, — с какой-то странной интонацией повторил он.
— Нет.
— Ты чем-то напугана, — сказал Фосс. — Я же вижу.
— У меня есть все основания для страха, — сказала она, узнавая в своем голосе ледяные материнские интонации.
— Основания бояться меня?
— Мы ведь враги.
— Там, — возразил он, махнув рукой, блеснувшей на миг в лунном свете.
— Там — весь мир, а тут только мы.
— Верно. Зато мы тут, и это — наше.
— Правда? — спросила она. — Ты правда так думаешь?
— Правда. Раз мы говорим об этом. Раз мы так говорим.
— Говорить-то мы говорим. Но я пока не знаю… можно ли тебе верить.
— Значит, поэтому ты не хотела приходить? — уточнил он. — А почему же пришла?
— Сигареты кончились.
Он рассмеялся. И внутри Анны все успокоилось, сердце, печенка и прочие органы вернулись на свои места. Влюбленные шпионы. Да, черт возьми, положение безнадежное. Смогут ли они когда-нибудь — через сто лет — сказать друг другу хоть что-то о себе? Фосс протянул ей сигарету.
— Скорее всего, вы, господин военный советник, — шпион, — заговорила она. — А я работаю на «Шелл». Нефтяная компания — завидная добыча для разведки.
— А кто не шпион? — спокойно возразил Фосс, роясь в поисках зажигалки.
— В Лиссабоне все шпионы, вероятно.
— Повсюду. — Он поднес ей огонек, закурил сам. — У каждого человека есть свои секреты.
— Но у шпиона вся жизнь состоит из секретов.
— Это просто работа. Да и секреты у шпионов неинтересные.
— Похоже, ты в этом разбираешься.
— Идет война, я работаю в немецком посольстве, среди сплошных секретов.
— В том-то и беда. Почем мне знать, может быть, ты и вот сейчас тоже работаешь.
— Значит, по-твоему, увлечение легко симулировать, — сказал он. — И даже любовь?
Она затянулась сигаретой, даже щеки втянула, поглубже загоняя в себя дым и пытаясь скрыть учащенное биение сердца.
— По-разному бывает, — выговорила она, стряхивая пепел и чувствуя, как от слишком сильной затяжки поплыла голова.
— Например? — откликнулся он.
— Например, многое зависит от того, насколько объект внимания заранее расположен к такому вниманию.
— Похоже, ты в этом разбираешься.
— Не на личном опыте.
— Откуда же такие глубокие мысли?
— Вычитала в книге.
— К этому и сводится твой опыт? К книгам?
— Моя мать говорила: имеет смысл поучиться у людей, которые пишут книги.
— А моя мать говорила, что в делах сердечных не существует правил. Каждый человек любит по-своему, и не бывает двух одинаковых историй. Сравнения и теории тут не помогут. Даже отношения между двумя людьми не остаются одними и теми же навсегда, что-то меняется в них.
— Твоя мать обсуждала с тобой такие вещи?!
— Мы с ней очень близки. Старший брат был ближе отцу.
— И ты понимаешь, что она этим хотела сказать?
— Вероятно, любить моего отца было нелегко. Она любила его и сохранила свою любовь, но отец отнюдь не упрощал ей задачу, — пояснил Фосс.
Молчание. Анна ждала продолжения, замерла, опасаясь спугнуть. Карл, упорно глядя себе под ноги, собирался с силами, чтобы впервые рассказать историю своей семьи другому, чужому человеку.
— Давным-давно, когда они встретились, — заговорил Карл, и речь его походила на старинное предание, — мой отец был великолепным, сильным мужчиной, боевым офицером, а мать была настоящей красавицей. Ей было всего шестнадцать лет, и она верила, что обрела истинную романтическую любовь, единственную в жизни. Верила, пока жених не признался, что у него была другая. Он любил девушку, а та умерла. Всего несколько слов, но с романтикой «единственной в жизни» любви было покончено. Однако что же могла сделать бедняжка? Не могла же она взять и разлюбить того, кому отдала свое сердце. Через год, в девятьсот десятом, они поженились. Четыре года спустя отец отправился на войну, и четыре военных года мама его почти не видела. Отец несколько раз являлся в короткий отпуск, успел зачать моего старшего брата, а потом и меня, но, когда в восемнадцатом он окончательно вернулся домой с проигранной войны, это был уже другой человек. Травмированный, растерянный. Привлекательным, тем более неотразимым, его бы уже никто не назвал. Моя мать сравнивала его с покинутым домом, где окна заложены кирпичами. Ей пришлось найти другие способы любить его, и она сумела продержаться еще двадцать с лишним лет, до очередной войны.
Мой отец был человек чести, один из тех генералов, кто не пожелал согласиться с приказами, отданными перед походом на Россию, и ему пришлось выйти в отставку. Его выгнали из армии, отправили на пенсию. И тут уж матери пришлось иметь дело с человеком не просто разочарованным, но озлобленным. А дальше… Мой брат погиб под Сталинградом, и мой отец решил поставить точку. Он застрелился, потому что со смертью моего брата он потерял все. Его жена, моя мать, так и не стала для него смыслом жизни. Вслух он этого не говорил, но в прощальном письме велел мне рассыпать его пепел над могилой той, первой возлюбленной, и мама, которая любила его всегда, настояла, чтобы я выполнил его волю. Так я узнал.
Молчание. Фосс перебирает в уме историю своей семьи, переворачивает ее плугом, отыскивая более глубинный, плодоносный слой.
— Думаю, я правильно ее понял, — подытоживает он. — Ты все еще боишься меня?
— Не тебя.
— Боишься быть со мной?
— Нет.
— Но ты чем-то напугана.
— Да. Сегодня я прочла дневник Патрика Уилшира, — сдалась Анна.
— Я же говорил: все мы шпионы.
— Я не шпионила! Он ведет себя… странно, опасно. Я хотела понять, что у него в голове.
— И что же?
— Еще больше напугалась. Не стоило мне читать дневник.
— Почему?
— Он был влюблен в Джуди Лаверн, влюблен до безумия. А потом Лазард сказал ему, что видел Джуди в Лиссабоне с другими мужчинами. На смену безумной любви пришла безумная ревность, и мне кажется, он готов был убить Джуди, хотя впрямую об этом в дневнике не говорится.
— Тебе-то какое дело?
— Не могу понять свою роль во всей этой истории. С какой стати он пригласил меня к себе в дом? Уж наверное, не затем, чтобы предоставить кров очередной секретарше.
— Ты чего-то не договариваешь.
И она сдалась, рассказала о верховой прогулке в серре, о странном поступке Уилшира и последовавшем за этим поступком не менее странном разговоре. От окурка своей сигареты Фосс прикурил еще две, для себя и для Анны, вложил сигарету ей в губы.
— То есть когда ты обвинила его в том, что он ударил твою лошадь, Уилшир вроде бы и не понял, о чем речь, — подытожил он. — Думаешь, Уилшир слегка тронулся, заманил к себе в дом молодую женщину, чтобы наказать ее за вину — мнимую или действительную — той, первой возлюбленной? Не годится. Надо бы вникнуть…
Ах вот как?! Все, что она говорит, не более чем бабьи глупости?
— Каково же будет просвещенное мнение господина советника?
— Извини, — поспешно сказал он. — Я не отмахиваюсь от твоих слов, не думаю, будто ты себя накручиваешь, но мне кажется, за всем этим что-то стоит. Уилшир — непростой человек. Он не стал бы заманивать тебя в дом только ради того, чтобы утолить извращенную месть, хотя, конечно, физическая ревность — штука серьезная. Нет-нет, с твоим приездом началась какая-то игра. А когда он ударил лошадь, а ты не смолчала, бросила ему в лицо упрек, тут-то и обнаружилось слабое место… Он потерял уверенность в себе. Он… он протекает, как подбитый корабль. И оттого еще более опасен.
— А как хорошо все складывалось, — вздохнула Анна.
— Странно, что выражение sang froid изобрели не англичане, мастера хладнокровия, а столь мало склонные к этой добродетели французы.
— Будешь все принимать близко к сердцу, быстро перегоришь. Хладнокровие выручает.
— Ну, мы, немцы, только и умеем, что принимать все близко к сердцу.
— Ага! То-то до твоего сердца никак не достучаться!
Короткий смешок Фосса удивил его самого. Надо же, после страшноватого рассказа Анны оба они еще способны смеяться.
Они сидели и прислушивались к обволакивающему их молчанию. Развилка судьбы: в такие минуты жизнь бесповоротно приобретает то или иное направление. Два человека, мужчина и женщина, исчерпавшие все слова. Теперь от них требовалось какое-то движение, и лучше бы — движение встречное. После вернутся слова, но эти слова будут освещены уже иным светом, и в этом свете двое будут понимать все по-иному, не так, как посторонние зрители, которым останется лишь головами качать и удивляться.
Фосс отбросил сигарету, ее окурок упал на каменный пол, рассыпался угольками, тонкая струйка дыма завилась в лунном свете. Губы искали друг друга в темноте, встретились. Прикосновение их не было нежным. Не ласка, но отчаяние — и надежда. Отдаться ему сейчас, на каменной широкой скамье, под светом луны. А как же фонарь в трусиках? И еще кое-какие неприятные подробности вовремя припомнились Анне. Придется отложить до другого раза — другого дня или ночи, другого места.
Карл попросил Анну прийти к нему домой, ближе к вечеру, после работы. Обещал оставить дверь подъезда открытой, обещал ее ждать. Кончиками пальцев Анна ощупала его лицо, каждую резко проступавшую косточку, так слепой пытается унести с собой осязательное воспоминание.
Она медленно возвращалась к дому, адреналин постепенно рассасывался. Когда ее стопы нащупали ступени задней террасы, нос уловил запах сигары. Она сделала еще один шаг и попала в узкий туннель света от фонаря.
— Что это вы затеяли? — Голос Уилшира плавился, переходя от вопроса к угрозе.
— Слишком жарко, не могу заснуть. Прогулялась по саду, — ответила Анна. — Вам тоже не спится?
Его пятки с хлопком опустились на шлепанцы: он готовился встать. Луч фонаря, словно физически плотная масса, сгущался, спрессовывался, по мере того как Анна приближалась к Уилширу. Невольно она подняла руку, защищая глаза.
— Я недостаточно устал, — проворчал он. — Лежал в постели и все думал, думал.
К облегчению Анны он выключил фонарь и спрятал его в карман, отбросил сигару.
— Похоже, вы замерзли, — отметил он.
— Нет, — возразила Анна, хотя кожа натянулась, как резиновая. — Не замерзла.
Он схватил ее за обе руки и поцеловал. Горечь табака. Отрыжка виски.
— Прошу прощения. — Ничего он не просил. — Устоять невозможно.
Анна с трудом отклеила ноги от мраморного пола.
— Я вас провожу, — заявил он галантно и, включив фонарь, повел ее через высокую стеклянную дверь внутрь дома.
Свет фонаря отражался то от одной стены, то от другой. Анна плелась за ним. Протестующе скрипели половицы, нарастал протест в ее груди. На прощание Уилшир послал ей воздушный поцелуй.
В дальнем конце галереи бесшумно закрылась дверь в комнату Мафалды.
Фосс вернулся в Лиссабон около четырех часов утра. Усталости он не чувствовал. Припарковался возле дома, проверил «почтовый ящик» в саду. Будучи добросовестным немцем, все свои «почтовые ящики» он проверял регулярно, однако этот почти всегда оставался пустым, и Фосс несколько удивился, обнаружив зашифрованное послание: в любой час дня и ночи, когда он найдет это сообщение, следует явиться по такому-то адресу в Мадрагоа на встречу с полковником Войска польского. Аллеи Садов Эштрела вывели Фосса к узким улочкам квартала Мадрагоа.
Он добрался до улицы Гарсиа-да-Орта и вошел в здание, дверь которого всегда оставалась открытой. Поднялся по узкой лестнице на второй этаж, постучал в дверь — два раза, три и еще два. Приоткрылась щелочка, затем дверь распахнулась полностью. Фосс вошел в темную комнату, и полковник, не говоря ни слова, указал ему на открытое окно. Здесь, у окна, поляк проводил ночь за ночью в поисках хотя бы капельки прохлады. Тяжко в душном Лиссабоне коренному жителю прохладной Варшавы.
Хотя Фосс неотчетливо различал лицо человека, сидевшего возле окна, но это не мог быть никто другой, кроме его собеседника в отеле «Лютеция» в середине января.
— Выпьем? — предложил его безымянный наставник, протягивая бутылку.
— Что это? — осторожно поинтересовался Фосс.
— Не знаю, как полковник именует это зелье, но крепкая штука. — Он налил «крепкую штуку» в бокал для вина — аккуратно, не до краев. — Как подвигаются дела с англичанами?
— Плохо, — признался Фосс. — О чем бы мы их ни предупреждали, ничего не принимается на веру. Потом они убеждаются, что я говорил правду, благодарят, перечисляют очередные свои потери, и заканчивается все угрозами.
— Какими угрозами?
— В середине августа они сбросят атомную бомбу на Дрезден, если до тех пор Германия не сдастся. Полная и безоговорочная капитуляция.
— Похоже на блеф.
— Их очень беспокоит наше атомное оружие. Сколько ни тверди, что его у нас нет. Американцы тревожатся пуще англичан.
— Чего еще они требуют?
— Ничего особенного. — Фосс горько усмехнулся. — Прикончить всех наших ведущих физиков: Гейзенберга, Хана, Вайцзеккера. Сообщить им местонахождение всех атомных лабораторий, чтобы они могли разнести их в прах. Убить Гитлера и позаботиться о том, чтобы его не заменил другой наци.
Недолгая пауза. Человек без имени повернул голову, и вспыхнувшая сигарета оставила его лицо в тени.
— Вы слишком долго сражались в одиночку, Фосс. Вам нелегко пришлось, я знаю. Британцы выдвигают жесткие требования, однако больше мы ни с кем не можем иметь дела. На них хотя бы можно положиться. Расскажите им все, и, будем надеяться, они станут помягче к нам. Предупредите их насчет ракет Фау-2. Предложите разбомбить лаборатории в Далеме, если это их успокоит. И скажите им, что фюрер будет убит в своем бункере в Вольфшанце двадцатого июля около полудня по берлинскому времени.
Фосс покачнулся, уровень жидкости в его бокале сместился, и он поспешил допить спиртное, как будто во всем мире лишь это зависело от него. А человек без имени размеренно продолжал:
— Ваша задача, как только вы получите сигнал о начале операции «Валькирия», — захватить власть в германском посольстве в Лиссабоне. Понадобятся жесткие меры, и вы не должны колебаться. Если генерал СС откажется подчиниться, пристрелите его на месте. Оружие у вас есть?
— Казенное, из посольства. Я расписываюсь, когда беру его и сдаю.
— Полковник снабдит вас.
— На этот раз точно?
— Мы не впервые планируем покушение, однако фюрер в последний момент менял планы, и все срывалось. На этот раз фюрер никуда не едет, это мы вызваны к нему. На этот раз не сорвется, вот почему вы предупреждены и можете передать информацию британцам. И это значит, как я надеюсь, что вам уже недолго воевать в одиночку. И последнее: что с Оливье Меснелем?
— Насколько мне известно, Оливье Меснель ничего не делает и ни с кем не встречается, если не считать свиданий с цыганскими мальчишками в пещерах на окраине Лиссабона.
— Полковник выяснил, что Меснеля навещает курьер от коммунистов. Все, что Меснель передает ему, скорее всего, попадает прямиком к русским.
— Что он может передавать? Меснель на улицу-то лишний раз не выходит.
— Значит, к нему приходят или присылают инструкции. Надо выяснить, во что он влез, это поможет нам развивать отношения с англичанами, убедим их, что русские не такие надежные партнеры, как им кажется.
Вторник, 18 июля 1944 года, немецкое посольство, Лапа, Лиссабон
Человек в темном костюме стиснул руки и зажал их между колен. Человек нервничал, профессиональная сутулость придавала ему еще более несчастный вид, казалось, он съежился в ожидании удара. Черная шляпа сиротливо лежала перед ним на столе. Фетровая шляпа с мягкой заломленной тульей. Длинное лицо, обвисшие мешки под глазами — из-за этих темных подглазий лицо кажется еще длиннее, еще печальнее.
— Больше никого не могли найти? — ворчал Фосс, разглядывая ювелира сквозь стеклянную панель. — Здесь видимо-невидимо ювелирных магазинов. Из местных нельзя было подобрать?
Хайн, один из подчиненных Фосса, ответил общепонятным жестом: местные проболтаются.
— А этого где вы выкопали?
— В комитете еврейских беженцев.
— И он добровольно согласился?
— Кемпф посулил выяснить, где его семья.
— Выяснил?
Взгляд с прищуром и выразительное пожатие плеч.
— Что ж, этот действительно не проболтается, — признал Фосс. — Откуда он родом?
— Из Антверпена. Работал с алмазами из Бельгийского Конго.
— Не подпускайте к нему Волтерса.
— Это уж ваша задача, а?
— Как его звать?
— Хиршфельд?.. Э… Самуил Хиршфельд, — хмуро ответил Хайн.
Фосс вошел в комнату, обменялся рукопожатием с сутулым человеком, попросил его приготовить необходимые инструменты. Тот молча раскрыл деревянный ларец и выложил на стол весы, гирьки, щипчики, лупу и квадратный лоскут потертого темного бархата.
Постучавшись в кабинет Волтерса, Фосс выждал обязательную паузу, приоткрыл дверь и доложил о прибытии ювелира.
— Ведите его сюда, Фосс, ведите сюда.
— Я велел ему разложить все в соседней комнате.
— Ладно, пусть проверит и взвесит каждый камень, ничего не пропуская.
— Будет исполнено.
— И кто-то должен все время дежурить возле него.
— Будет исполнено.
Волтерс перебросил ему плотный мешочек — небрежно, словно тот был набит прибрежной галькой. Фосс вернулся к ювелиру, попытался угостить его сигаретой, но Хиршфельд отказался и сразу же приступил к работе.
В восемь утра Джим Уоллис сдал рапорт и направился домой. Сазерленд вскоре прочел рапорт и еще долго сидел над ним, покуривая трубку и размышляя. Через полтора часа в посольство поступило шифрованное сообщение от Кардью, и часом позже Роуз и Сазерленд беседовали с Анной на конспиративной квартире поблизости от Ларгу-ду-Рату. Присмотревшись к позе, в которой сидела Анна, — колени сдвинуты, накрыты сверху сумочкой, — Сазерленд убедился в своей правоте: конечно, девица.
Анна подробно рассказала о событиях минувшего дня. Старалась не раздражаться, когда Сазерленд принимался свистеть уже докуренной трубкой. Сазерленд тщательно записал буквы и цифры с обложки дневника. Выспросил марку сейфа, уточнил, имеется ли еще и ключ в дополнение к цифровой комбинации. Пообещал, что Кардью составит для Анны инструкцию, научит открывать сейф. Анна продолжала свой рассказ, повторяя все, о чем уже сообщила Кардью. Уилшир спугнул ее, когда она возилась в кабинете, она удрала через окно, бродила по саду, вернулась через заднюю террасу и там столкнулась с Уилширом. Сазерленд легонько кивал в такт ее словам.
— Вы кое-что упустили, — заявил он, когда Анна закончила отчет.
— Не думаю, сэр.
— Вероятно, это ускользнуло из вашей памяти.
— Уверена, что ничего не пропустила.
В тесной зашторенной комнате Анна сильно вспотела. После яркого уличного солнца свет лампы казался желтушным. Тошнота подступала к горлу.
Сазерленд обнажил зубы с плотно зажатым в них черенком трубки.
— Как насчет вашего ангела-хранителя? — намекнул Роуз.
Анна замигала. Ах да, Джим Уоллис. Как же она могла забыть, что к ней приставлен Джим Уоллис, следит за каждым ее шагом. Пот градом. Падение с головокружительной высоты.
Снизу донеслись две заунывно-пронзительные ноты: явился бродячий точильщик ножей.
— Еще раз, с самого начала! — потребовал Сазерленд. Агента придется натаскивать.
С самого начала. Казино. Карл Фосс. Человек, который отнес пьяного Уилшира в дом. Пляж. Вечеринка с коктейлями. Первая случайная встреча и вторая, которую подсмотрел Уоллис, тоже отнюдь не запланированная.
— Я ведь предупреждал вас, что Фосс служит в абвере, — напомнил Сазерленд.
— Да, сэр.
— Вы обсуждали с ним… что-нибудь из наших дел?
— Нет, сэр! Никогда. Он думает, я просто секретарь в местном отделении «Шелл».
— Карл Фосс — опытный офицер, — гнул свое Сазерленд. — Он служил в Растенбурге, в военной разведке у Цайтлера. Он работал в штабе в Цоссене, под Берлином, в Париже на авеню Фош. Теперь он в Лиссабоне. И вы думаете, он не сумеет сыграть на романтических чувствах молоденькой девушки?
— Одно могу вам сказать, сэр: я ничего не говорила…
— У вас были отношения с Фоссом? — со свойственной ему грубостью вмешался Роуз. — Физические отношения?
— Нет, сэр.
— И на том спасибо, — сказал Роуз. — Привлекательный парень этот Фосс. Умеет обходиться с женщинами. Вы у него будете далеко не первой и не последней, можете мне поверить.
Ядовитые слова Роуза просочились прямо в кровь, словно через капельницу. В сердце, в мозг, и там зараза укрепилась, залив жаром все тело. Сначала — гнев, ослепительная ярость, за ней — холодная, неумолимая ревность. Жар и озноб сменяли друг друга, неслись по замкнутому кругу, преследуя и тщетно пытаясь нагнать произнесенные Роузом отравленные слова, только эти слова и оставались неизменными — ясные, определенные, неотменимые — с той минуты, как были произнесены.
— Позвольте дать вам один совет. — Судя по интонации, слово «позвольте» в данном случае не означало просьбу. — Предоставьте капитану Фоссу охотиться на женщин, а сами займитесь делом.
Анна поднялась и выпрямилась, накрыв своей тенью Сазерленда. Сумочку в руке она держала за один угол, точно провинившегося щенка за шкирку.
— Я не спала с капитаном Фоссом, — четко, раздельно заявила она. — И не говорила с ним о «наших делах».
— Только попытайтесь, милочка, и первым же самолетом отправитесь в Лондон. — Черные мешки под глазами Сазерленда набухли от бессонницы. — Все, вы свободны.
К одиннадцати часам утра, когда графиня делла Треката прибыла в германское посольство, температура в тени подбиралась к сорока градусам, а британские агенты, как всегда, наблюдали за посольством из квартир, расположенных по бокам здания и сзади. Сазерленд разместил дополнительных агентов в автомобилях по соседним переулкам. Получившие приличную мзду уличные продавцы газет — мальчишки, бегавшие босиком по раскаленному асфальту, должны были вовремя дать сигнал и положить начало операции «Невод».
Графиня в синем платье муарового шелка, приоткрывавшем ее изящные, но не слишком устойчивые ножки, взгромоздилась на крыльцо посольства, удостоила взглядом бессильно повисший флаг со свастикой над подъездом и усиленно заработала веером. Ее проводили наверх и усадили в позолоченное кресло перед кабинетом Волтерса. Там она и сидела, обмахиваясь веером, в пустом коридоре. Фосс, дежуривший рядом со сгорбленным ювелиром, поглядывал на графиню сквозь стеклянную дверь.
Волтерс пригласил графиню к себе. Рукопожатием они не обменивались, оба придерживались негласного правила: избегать прикосновений. Волтерс усиленно запыхтел сигарой, словно пытаясь дезинфицировать помещение.
— Понимаю, что это входит в маскировку, но вы могли бы поменьше грубить мне на публике, — заговорил он.
— Переиграла, извините.
— Я-то думал, вы привыкли находиться на сцене.
Графиня безропотно проглотила колкий намек.
— Что у вас нового?
Графиня пустилась повествовать по-французски — на единственном общем для обоих собеседников языке, — и тяжеловесные гиперболы расцветили тяжелый, продымленный воздух комнаты. Осев на стуле, Волтерс вяло сжимал сигару уголком губ и терпеливо пережидал. Он давно привык к пышным оборотам речи, к изобретательному стилю и громоздким конструкциям, под которыми скрывались скудные крохи ценной информации. Снимаешь платье, нижние юбки, сто слоев белья и — ах! — тонкая лодыжка. Но сегодня терпение генерала иссякло. Внезапно он шарахнул кулаком по столу, да так, что графиня и веер в растерянности выпустила.
— Говорите! — приказал он.
— Англичанка в доме Уилшира — агент, — пролепетала графиня.
— Доказательства?
— Дона Мафалда видела, как она бродит по дому ночью, и в анкете для тайной полиции она соврала про своих родителей. Написала, что отец — бухгалтер, а в разговоре со мной обмолвилась, что отец давно умер.
— Это все?
Графиня рада была бы продолжить, округлить, придать форму и глубину своему докладу и под слоями красивых слов скрыть не слишком-то красивое ремесло. Она что-то еще бормотала, пытаясь заполнить паузу, но Волтерс резко приказал ей заткнуться, поднялся, выпроваживая посетительницу. Графиня стояла, опустив трясущуюся голову, и теперь походила не на аристократку, а на побитую собаку.
— Мои родные, — робко напомнила она. — Вы их нашли?
Волтерс удостоил ее взгляда. Какую подачку бросить сегодня: отчаяние или посул? Настроен он был благодушно.
— Нашли, — небрежно бросил он. — Скоро вытащим их. Они в Польше.
— В Польше?
— Я занят, — оборвал он и жестом указал ей на дверь.
На миг позабыв о ювелире, Фосс проводил взглядом графиню, покидавшую кабинет Волтерса. Самуил Хиршфельд расписался за причитавшийся ему небольшой гонорар.
— Я могу идти? — спросил Хиршфельд, вытирая вспотевшие ладони о колени.
— Собирайте пока вещи и подождите минутку.
Усилием воли Хиршфельд пытался приковать себя к стулу, но усидеть не мог. Его замучила изжога, видно, опять разыгралась проклятая язва; боль вынуждала ювелира сгибаться, будто в поклоне. Фосс отнес алмазы и бумажку с подсчетами Хиршфельда Волтерсу, тот стоял у окна, всматриваясь в случайное с виду, но многозначительное для опытного разведчика оживление на прилегающих к посольству улицах.
— Несколько необычно, а? — приветствовал генерал Фосса, забирая у него отчет ювелира. — Мы следим за ними, они за нами, но сегодня… что-то уже чересчур.
— Затевают что-нибудь?
— Или кто-то их предупредил. Кто-то предупредил о чем-то. — В голосе Волтерса не было театральной угрозы. Он говорил тихо, веско.
— Что вам поведала графиня? — поинтересовался Фосс. — Она очень быстро нынче управилась.
— Я ее придержал, — ответил Волтерс. — Надел намордник.
Фосс непроизвольно поморщился, благо стоявший к нему спиной генерал не мог видеть его реакцию.
— Все тот же набор, — продолжал Волтерс. — Новости, о которых мне и без нее доложили. Расписные завитушки, а под ними — надоевшие банальности. Омерзительный народ! Бей их, прикармливай — они лижут и бьющую, и кормящую руку.
И он потряс кистью, словно к ней и вправду пристала слюна.
Когда Волтерс пребывал в таком настроении, из него, в чем не раз убеждался Фосс, можно было вытянуть какие угодно сведения. Уверенный в себе начальник, человек, который знает все, железной рукой сжимает все нити.
— Кое-что я получил сегодня, — бросил через плечо генерал. — Помазала гренок икрой.
— Вот как? — Надо позволить Волтерсу помахать приманкой у него перед носом, любит генерал нагнетать напряжение.
— Девчонка, поселившаяся у Уилшира, — английский агент. Ах, неужели? Миланская шлюха за идиота меня считает.
— Ясное дело, — кивнул Фосс, и это движение болью отозвалось в голове.
— А теперь еще эти, — захихикал Волтерс, раскачиваясь, симулируя буйное веселье. — Муравьишки. — Он повернулся спиной к окну, темным силуэтом загородив яркий день. Плюхнулся на стул, затопал сердито ногами. — Раздавить бы их!
— «Посылка» потянула на миллион сто тысяч долларов без малого, — поспешил утешить его Фосс.
— Этого должно хватить, как вы полагаете?
— Мы с вами не обсудили, что будет дальше, когда Лазард доберется с камушками до Рио и оттуда в Нью-Йорк, — напомнил Фосс. — Что мне следует знать?
— Главное, чтобы ваши люди не прицепились к Лазарду в Дакаре, — отрубил Волтерс. — Никаких «хвостов», он и так нервничает. Уже не соображает, кто на чьей стороне. Пусть он спокойно доберется до Рио, там мы его встретим и позаботимся, чтобы он благополучно попал в Нью-Йорк.
— А обратно?
— Все будет зависеть от успеха — или неуспеха — переговоров.
— Прекрасно. — Фосс поднялся на ноги и сделал вид, будто собирается уходить. Не проявлять любопытства — так легче всего раздразнить Волтерса.
И действительно, генерал ждал новых вопросов. Он прямо-таки жаждал поделиться своим гениальным планом. Если б только Фосс приложил немного усилий, поспрашивал, выманил у него информацию…
— Я вполне понимаю необходимость соблюдать секретность, — заверил его Фосс, направляясь к двери. — Готов помочь всем, что в моих силах.
— Разумеется, Фосс, — проворчал Волтерс ему вслед. — Благодарю вас, Фосс. Эта операция… станет главным успехом нашей разведки за всю войну, и вы еще будете гордиться тем, что принимали в ней участие. Хайль Гитлер!
Фосс отсалютовал и вышел, получив то, что ему требовалось: подтверждение зародившейся накануне догадки. Теперь он знал, что алмазы пойдут на покупку деталей для «секретного оружия фюрера».
Кемпф протянул Фоссу выписки из агентских отчетов, обнаруженных в «почтовых ящиках». Пока Фосс читал, Кемпф стоял, заложив руки за спину, и пучил глаза, точно на параде.
— Что ж это такое сегодня творится? — пробормотал он.
— Вы о чем, Кемпф?
— У нас там под окнами чистая Пикадилли. К концу дня перейдут на левостороннее движение.
— Очень на то похоже.
— Так в чем дело-то?
— Почему-то сегодня мы удостоились повышенного внимания.
— Ну прям как в игре «Ринг э ринг оф роузез».
— Это еще что такое, Кемпф?
— Английская песенка. Под нее хоровод водят, а в конце все валятся на землю.
— Экие у вас познания, Кемпф.
— Была у меня англичаночка перед войной. Работала няней в доме по соседству. Детские игры наперечет знала, и не только детские… Впрочем, не стоит углубляться… — И Кемпф отдался приятным воспоминаниям.
Даже Фосс невольно улыбнулся и снизошел до ответа:
— Ничего не могу сказать, Кемпф. Сам голову ломаю.
— А тот еврейчик все дожидается. Который насчет камней.
— Черт! — выругался Фосс. — Я и забыл про него. Хайн сказал, вы что-то обещали ему?
— Как водится, — пожал плечами Кемпф. — Ну что, выпроводить его?
— Я сам, Кемпф. Вы свободны.
К тому времени, как Фосс пришел за Хиршфельдом, ювелир, совсем изведясь от страха, успел торопливо просеменить по коридору и тихо-тихо сбежать вниз по лестнице, тут он понесся опрометью, пока не выскочил за ворота на улицу ду-Пау-де-Бандейра.
Фосс сел на освободившийся стул, еще теплый и влажный после еврея. В задумчивости постучал пальцем по губам. Один из агентов сообщал, что Оливье Меснель отважился покинуть свое убежище, и на этот раз не ради очередного мерзкого свидания в пещерах Монсанту, француз отправился по некоему адресу на Руа-да-Аррабида в районе Ларгу-ду-Рату.
Выйдя из посольства, Фосс огляделся по сторонам. А Кемпф прав: этим мальчишкам-газетчикам еще бы «Таймс» продавать. Пока что он купил «Диариу де нотисиаш» и двинулся под уклон по усыпанным гравием улицам-лесенкам. Свернул на темные каменные ступени Пенсау-Роша и неторопливо прошел во внутренний двор. Записал адрес, вложил его в газету вместе с банкнотой в двадцать эскудо. Вошел в кафе, сел за столик. Посетители, исключительно мужского пола, осторожно следили за ним каждый из-за своей газеты, большинство газет даже не были свежими. Подошел мальчик-официант, босоногий, штаны подвязаны веревкой.
— Приведи Пако, — распорядился Фосс.
Мальчик прошел между столами — из-за газет за ним неотрывно следили чьи-то глаза — и скрылся. Вместо него через несколько минут явился Пако, смуглый приземистый испанец из Галисии, с узкой полоской лба между челкой и бровями и ввалившимися щеками человека, с младенчества привыкшего голодать. Пако был одет в дешевый костюм с застегнутой под горло рубашкой; легкий аромат мочи сопутствовал ему. Он присел за столик напротив Фосса.
— Вы больны? — поинтересовался Фосс.
— Я в порядке.
— Работа нужна?
Испанец пожал плечами, отвел глаза. Хоть что-то заработать, выжить…
— Вот вам газета. В ней адрес. Я хочу знать, что происходит на этой квартире. С собой никого не берите.
Пако на миг прикрыл глаза. У него за спиной кто-то сложил газету, поднялся и вышел.
— Новые лица? — спросил Фосс.
— Только не здесь.
— Где? В Лиссабоне?
— Поговаривают насчет английской девчонки.
— А именно?
— Секретарша в «Шелл». — Глаза Пако помертвели, он засыпал на ходу. — Поселилась в большом доме в Эштуриле.
— И все? — Фосс добавил к газете две пачки сигарет.
— Работает, — последовал лаконичный ответ. Испанец берег силы.
— Откуда это известно?
— Я следил за Уоллисом. — Даже пожимал он не обоими плечами, а только одним. — Думаю, он присматривает за ней.
— Не тяни с делом, — посоветовал ему Фосс напоследок и вышел из кафе.
На короткой подъездной дорожке между воротами посольства и его парадным входом стояло четыре автомобиля. Фосс поднялся на верхний этаж и остановился у широкого окна с видом на перекресток улиц ду-Пау-де-Бандейра и ду-Сакраменту-а-Лапа. Настал обеденный перерыв, распахнулись двери, и отовсюду хлынули на улицу люди — редко доводилось видеть сразу стольких обитателей здания. Кто садился в машины, кто бежал к воротам, теперь распахнутым настежь. Все машины рванули с места одновременно, однако в разных направлениях. Народ запрудил улицы, мальчишки-газетчики размахивали руками, в смятении подавая противоречивые сигналы. Толпа все уплотнялась, спешащие пешеходы ступали на мостовую между машин, чтобы обойти других. Фигуры, только что двигавшиеся как статисты в фильме, внезапно превратились в персонажей фарса и отчаянно поглядывали во все четыре конца расходившихся от перекрестка улиц, гадая, куда же податься. Фосс прошел по опустевшему посольству, спустился по лестнице, и на полпути его перехватил ухмыляющийся Волтерс.
— Нашли, чем их поразвлечь, — сообщил генерал.
Бичем Лазард прислонился к ограждению маленького парома, основного вида транспорта через Тежу. Паром тащил четыре автомобиля и около семидесяти пассажиров. Человек, с которым Лазард хотел встретиться, поднялся на борт у причала Каиш-ду-одре. Лазард следил за ним, когда тот входил на паром, и еще покружил со всех сторон, проверяя, нет ли «хвоста». Все в порядке, он чист.
Паром шел к Касильяшу, все выбрались на палубу, где легче дышалось. Движению парома несколько мешало обилие других судов, пассажирских и транспортных, выстроившихся в очередь возле гавани, а также юрких и мускулистых местных лодчонок, искавших случая подработать. Над рекой висел туман, окутавший вуалью чересчур высоко забравшееся солнце, черный дым парома подкрасил эту вуаль. Из влажной дымки проступила колоннада могучей площади — Праса-ду-Комерсиу — на другой стороне.
Лазард совершил еще один круговой обход и вышел сквозь проем в ограждении к своему «контакту» — то был один из людей, покинувших немецкое посольство с началом обеденного перерыва. Узнав друг друга, Лазард и его «контакт» обменялись одинаковыми с виду кейсами и разошлись. Алмазы попали к Лазарду. Четверть часа спустя он покинул паром и прошел до остановки автобуса в Касильяше, оттуда поехал вдоль южного берега Тежу до деревеньки Капарика, а дальше — к другому причалу паромов, у Порту-Брандау. Прождал полчаса парома и вновь пересек реку, добравшись до причала Белен, где с 1940 года сохранились строения Всемирной выставки. Проходя через порт, Лазард несколько раз украдкой оглянулся: не подцепил ли «хвост», перешел через рельсы железной дороги возле станции Белен и вскоре добрался до улицы Эмбайшадор.
Здесь, в заблаговременно арендованной квартирке на первом этаже, Лазард переоделся из темно-серого костюма в голубой, достал из шкафа белую шляпу с черной ленточкой и выложил ее на кровать. Запер в пустой шкаф серый костюм и кейс. Оглядел через окно пустынную улицу. Снял трубку телефона и набрал местный номер. Ему ответил человек с бразильским выговором.
— Вы забрали мое белье? — спросил его Лазард.
— Да. — Интонации плохого актера. — Забрали и отутюжили.
Лазард сердито бросил трубку и глянул на часы. Слишком рано. До урочного часа еще ждать и ждать. Снял пиджак, сдвинул в сторону шляпу и улегся отдохнуть. Важные мысли скользили в его мозгу, словно крупная рыба на мелководье. Он процеживал воду и ловил свои мысли, пока не набрел на мысль — или образ, который помог ему скоротать время. Мэри Каплз опускается на колени возле изгороди сада, юбку задрала выше талии, трусики болтаются между ног, темная полоса между белыми ягодицами, убереженными купальником от загара. Большими пальцами Лазард подцепляет обе подвязки пояса для чулок, ее спина покорно подается вперед с каждым его движением, каждым толчком.
Зачем она сделала это? Сколько раз, ни на что не рассчитывая, он шептал похотливый призыв в ее ушко с болтающейся в нем жемчужиной и привык, что его отвергают. И вдруг она согласилась, унизила, осквернила себя. Почему? Вряд ли он ей пришелся по душе.
И отсюда — скачок к другому соображению… Похоже, и Хэла Мэри не слишком любит, да и саму себя тоже. От таких мыслей Лазард разошелся не на шутку. На что пойдет такая женщина, к чему удастся ее подтолкнуть? Он забавлялся, сочиняя всевозможные гнусные предложения и унизительные позы. Рука поглаживала ширинку, разум все глубже погружался в холодный и темный рыбий мир.
В 4.30 вечера Лазард скинул ноги с кровати, поправил брюки, надел пиджак, белую шляпу и солнечные очки. Взял чемодан из кожи карамельного цвета и кейс ему под стать, оба с темно-красной монограммой «БЛ». Спустился к стоянке такси и доехал до аэропорта. Сдал чемодан в багаж, выпил кофе, опытным взглядом обнаружил в здании аэропорта двух агентов: британского и германского.
В 5.45 Лазард вошел в туалет, справил нужду и начал старательно мыть руки, поджидая, пока разойдутся другие посетители. Тогда он зашел в крайнюю кабинку, где лежала вчерашняя спортивная газета «А Бола». Сняв шляпу и очки, Лазард пропихнул их под перегородкой в соседнюю кабинку, а вслед за ними и кейс. Снял с себя костюм и красный галстук, коричневые английские ботинки и протолкнул их следом за шляпой, но тут заметил, что шляпа так и лежит на полу. Лазард замер, глаза его в страхе расширились. Проверил газету: нет, все верно, та самая. На краткий панический миг ему привиделось: чужак в соседней кабинке с недоумением следит за появлением шляпы, кейса, стопки одежек. Зовет полицию. А Лазард даже сбежать не может в носках и нижнем белье.
Ох, отлегло! Из-под перегородки выполз темный костюм. Черная шляпа, темно-синий галстук, черные ботинки, на этот раз никаких кейсов. Лазард сноровисто переоделся, вышел из туалета, доехал на такси до центра, а оттуда — на поезде до Белена.
В 6.20 человек в светло-синем костюме, белой шляпе и солнечных очках, с кейсом, обтянутым кожей цвета карамели (крупная красная монограмма «БЛ»), зарегистрировался на вечерний рейс в Дакар. Самолет взмыл в воздух, а усталые агенты противоборствующих государств уселись писать рапорты.
Провал запланированной на утро операции сокрушил Сазерленда. Он все еще ознобно дрожал, растянувшись в кресле, машинально уминая в трубке табак. Роуз бесцеремонно распахнул дверь, вошел, навис над столом.
— Кое-что нам удалось спасти после фиаско у ворот посольства.
— Лазард улетел?
— Будем надеяться, информация Фосса окажется точной и наш человек везет с собой алмазы.
— Фосс запросил о встрече.
— Уже?
— Уверяет, что это еще серьезнее, чем вчерашний разговор.
Оставив послание с просьбой о встрече в английском «почтовом ящике», Фосс расположился в Садах Эштрела, где рассчитывал дождаться испанца. Очередная газета, свернутая в трубочку, лежала наготове. Издатели прямо-таки состояние себе составят на шпионах с газетами. Когда война закончится, тираж рухнет. Кто бы стал покупать эти жестко отцензурированные выпуски для чтения! Не говоря уж о специфическом языке португальских журналистов. Их красоты весьма напоминают стиль графини, если верить отзывам Волтерса, с тем только отличием, что тут, и содрав четыреста слоев белья, до лодыжки не доберешься.
Пако рухнул на скамью рядом с Фоссом. Пахло от него совсем скверно, как будто с потом выходила какая-то зараза, желтая лихорадка, а то и чума. Черная полоска пены на губах Пако напомнила Фоссу народное прозвание желтой лихорадки — черная немочь, черная рвота.
— Вы все-таки больны.
— Ничуть не более чем с утра.
— С утра вы говорили, что все в порядке.
— Пришлось полежать, — признал Пако, подавшись вперед, упираясь локтями в колени, как человек, мучимый коликой в животе.
— Что с вами?
— Не знаю. Вечно хвораю, и мать тоже маялась, а дожила до девяноста четырех лет.
— Сходили бы к врачу.
— Врачи! Они одно твердят: «Господь Бог неладно сотворил тебя, Пако!» И за это еще деньгу требуют. Не пойду я к врачам.
— Что выяснили про ту квартиру?
— Явка коммунистов.
— Уверены?
— Они и не прячутся. Служба государственной безопасности их живо обнаружит.
— Не стоит торопить события, Пако.
— Им я доносить не стану. Уж эти красные, — покачал он головой. — Да они способны дать объявление о явке в своей «Аванте!» — в разделе «Недвижимость».
Испанец попытался скроить ухмылку, но выглядело это так, будто он пытается справиться с судорогой.
Возвращаясь домой, Фосс все пытался стряхнуть с себя невидимую заразу, подцепленную от Пако. Ему смутно мерещилось: Пако — его смерть.
Вторник, 18 июля 1944 года. Квартира Фосса, Эштрела, Лиссабон
Забравшись на спинку дивана, Фосс мог через слуховое окно своей чердачной квартиры разглядеть не только Сады Эштрела, но и площадь перед Базиликой. Анна уже вышла из Садов, а за ее спиной Фосс угадал силуэт Уоллиса. Тот небрежно прислонился к ограде, читая — кто б мог подумать! — газету. Интересно, сумеет ли Анна отделаться от Уоллиса? Вот он поднял голову, когда Анна пересекла площадь и вошла в церковь. Уоллис занял позицию в тенечке у входа, закурил сигарету, небрежно привалился к стене. С высокого церковного шпиля сорвалась стайка голубей, покружила над площадью, вернулась на прежнее место. Быстро прошагала мимо Уоллиса монахиня, решительно одолевая ступеньку за ступенькой. Пробежали бритые, замурзанные и босоногие мальчишки, за ними по пятам — размахивающий дубинкой полицейский. Форменное кепи свалилось, повисло на резинке за спиной. Фосс пощупал холодное влажное полотенце, подвешенное к задвижке окна, — как там охлаждается припасенная бутылка вина? Закурил, стряхивая пепел на мощеную улицу под окном.
— Часто ты так сидишь под окном, дожидаясь своих подружек?
Резко обернувшись, Фосс чуть не свалился со своего насеста. Анна уже сидела в деревянном кресле, выпростав ноги из туфель. Лицо жесткое, ни тени той нежности, что почудилась ему давеча при ласковом огоньке спички. Но тем-то и нравилась Фоссу эта девушка, все время меняющаяся, все время бросающая вызов. Он шагнул было к ней, но незримое магнитное поле оттолкнуло его назад к дивану.
— Какая смена моя? — спросила Анна. — Какие часы мне отведены?
Он продолжал курить, поспешно соображая, вглядываясь в ее лицо.
— Можешь кинуть мне пачку, — намекнула она.
Он снова поднялся.
— Бросай!
Пачка сигарет полетела через комнату, и Анна поймала ее небрежным взмахом руки. Коробок спичек лежал на столике возле нее. Зачем-то она прочла название, прежде чем прикурить.
— Отель «Негрешку», — заговорила она. — Бичем Лазард предлагал мне съездить туда. Самое, говорит, подходящее в Лиссабоне место для элегантной пары. Вроде Джуди Лаверн и Патрика Уилшира, например. Надо будет подумать насчет этого. Ты тоже водишь туда своих?
— Своих кого?
— Конечно, меня-то в «Негрешку» не поведут, — продолжала она. — Все, чего я удостоюсь, — стакан теплого белого вина. А дальше что? Постель, так я понимаю.
Она покосилась на кровать, видневшуюся в приоткрытую дверь спальни. Узкое и жесткое на вид ложе отшельника, отнюдь не королевское ложе донжуана, крытое шелком, с узелками на бахроме в память одержанных побед.
— Это такой английский юмор? — осторожно поинтересовался Фосс. — Что-то очень английское, чего мы, немцы, понять не в состоянии?
Все тот же свирепый взгляд, им можно резать железо, как ацетиленовой горелкой. Фосс пристально следил за гостьей. Того гляди швырнет в него чем попало! Он загасил сигарету в пепельнице, стоявшей на столе между ними, и тут же отступил — медленно, осторожно, как будто приручал пугливое животное. Не очень-то он понимал, как вести себя дальше. Комедия внезапно обернулась трагедией, актер позабыл свою роль. Взгляд Анны вновь метнулся к двери в спальню, затем обежал гостиную, вбирая все: полку с тремя книгами и семейной фотографией, два пейзажа на стене, бутылку вина в мокром полотенце, чистые половики, темно-красный диван, аккуратный, с двумя небольшими вмятинами.
— Не желаю быть одной из толпы! — заявила она.
Фосс кивнул, принимая к сведению ее слова, хотя и не понимая их смысла. Вслед за ней обвел взглядом свою комнату: быть может, ключ к этой загадке имеется среди его скудных пожитков?
— Вы считаете себя честным человеком, мистер Фосс?
— Я никогда не посещал «Негрешку», если вы об этом.
Она таки швырнула в него — спичечный коробок. Не долетев, тот упал на разделявшей противников нейтральной полосе.
— Да, спички оттуда, — вздохнул он. — Но в отеле я не был. Позаимствовал у кого-то коробок.
— Кто вам его дал?
— Э… кажется, Кемпф.
— Майн Кемпф! — съязвила она.
Фосс немо таращился на Анну, простенький каламбур не сразу дошел до него: мозг отупел после напряженного, пугающего своей непонятностью разговора. Но вот — осенило! Фосс издал легкий смешок, затем длинный, пронзительный, почти задыхающийся всхлип и захохотал во всю глотку. Шумное веселье перешло в тихую, неудержимую истерику смеха, и почему-то смешнее всего казалось, что Анна так и сидит, сжав неулыбающиеся губы, вытянув их в стальную нитку. Она держалась, пока безумный хохот Фосса не наполнил всю комнату, а потом сдалась: ее доконала мысль, что человек, который так заходится от простейшей шутки, давно уже не имел возможности просто и искренне посмеяться.
— Я купил вина, — с трудом выдавил Фосс, утирая слезинки в уголках глаз.
— И бокалы?
Он вышел и вернулся с двумя стаканами. Она следила за каждым его движением, за его лицом. Мальчишка, да и только. Старается ей угодить, понравиться. И та нежность, что она сумела скрутить в себе перед дверью его комнаты, вернулась, преданным псом уселась под столом.
— Боюсь, кто-то наболтал тебе про меня, — отважился заговорить Фосс.
— Говорят, ты большой любитель женщин.
— Забавно, — протянул он. — В «Шелл» я ни с кем не знаком, кроме Кардью. С Кардью мы здороваемся, но задушевных бесед не ведем. К тому же Кардью женат, ему в «Негрешку» делать нечего, и, если б даже я таскался туда, его я там встретить не мог.
Первый стакан вина оба выпили торопливо, Фосс тут же налил заново. Анна не спускала с него глаз, ни на миг не выпускала из поля зрения. Ядовитые слова Сазерленда забыты, все мучения этого дня прощены.
— И все-таки ты…
— Любитель женщин? — подхватил он. — Честно говоря, Анна — тебе я не стану лгать, — здесь, в Лиссабоне, возможностей сколько угодно. Вот только желания нет. Работаю, ем, сплю. Больше практически ничего. Кто бы ни наговорил тебе…
— У них были на то свои причины, — заступилась она.
— У них? — переспросил Карл. — Групповая атака? Похоже, я нажил себе в Лиссабоне врагов, сам о том не подозревая.
— Он хотел защитить меня.
— Знаешь, чего бы я хотел? — покосился на закрытую дверь Карл. — Я бы хотел, чтобы здесь мы с тобой оставались наедине. Только ты и я.
Повисло молчание. Нежеланные гости поспешно покидали комнату. На негнущихся ногах Анна подошла к дивану, где сидел Карл. Выбросила сигарету в окно и запустила пальцы ему в волосы, другой рукой поднося бокал к губам. Она поцеловала Карла, и тот простонал в ответ, как будто внутри лопнула туго сжатая пружина. Он притянул Анну к себе, на диван, голова ее беспомощно откинулась на спинку, волосы разметались во все стороны. Они целовались неистово, уже понимая, что поцелуями не насытятся. Стакан откатился куда-то.
Фосс на миг оторвался от Анны, уронил голову на спинку дивана, взял девушку за руку. Ее взгляд блуждал по комнате, запоминая этот смягчившийся к вечеру свет, теплый воздух. Она знала: здесь и сейчас случится все, вся ее жизнь пройдет в этой комнате. Фосс целовал ее руку, палец за пальцем, а его рука тем временем поднималась от ее талии к груди, сбоку, по ребрам, и каждое прикосновение повергало девушку в дрожь. Она повернулась, чтобы оказаться еще ближе, обеими руками обхватила лицо возлюбленного, всмотрелась в тонкие черты, выпирающие косточки. Его рука тем временем начала спускаться вниз по позвоночнику, и в ответ Анна прижалась к нему бедром. Затеребила неопытными пальцами узел галстука, только туже затянула. Карл рывком стащил галстук через голову, отбросил в сторону, а сам приподнял подол ее платья, коснулся теплой и мягкой кожи. Анна принялась расстегивать пуговицы на его рубашке — с этим она справлялась лучше, чем с галстуком, — а Карл следил за каждым ее движением. Она выдернула полы рубашки из брюк, повела руками вверх по бокам Карла. Склонившись, он стал целовать ее колени, бедра, и каждое его прикосновение словно сплавляло воедино их тела. Анна расстегнула пуговицы своего платья и распахнула его на груди, Карл целовал ее живот, ее груди, все еще пленницы строгого бюстгальтера. Анна стянула рубашку с его плеч, руки Карла запутались в рукавах, он забился, лихорадочно высвобождаясь, точно безумец из смирительной рубашки. Анна тем временем снимала с себя платье, расстегнула бюстгальтер. Карл комично запрыгал на одной ноге, стаскивая ботинки, носки и брюки; со звоном посыпались на пол ключи и монеты. Он рывком вытащил Анну из платья, которое так и осталось лежать на диване, — пустая, скомканная шкурка.
Уже в спальне Карл снял с себя трусы и присел на край узкой кровати. Он снова поцеловал ее живот и медленно стянул трусики с ее длинных ног. Обнаженные тела зазвенели, соприкасаясь, Карл целовал ее всю, с головы до ног, каждое ребро, маленькие темные твердые соски, и пупок, а ее руки и губы перебирали тем временем каждую косточку и каждую мышцу его тела.
Они заглянули друг другу в лицо, когда он входил в нее, и тень боли метнулась в глазах Анны. Но она была рада его худому, крепкому телу, и редким волосам возле сосков, и напряженным мускулам внизу живота. Она видела все его тело, вплоть до того места, где они соединялись, и хотела его — целиком. Согнула колени, вонзила пятки ему в бока, понукая, вжимая его в себя.
Она уснула и проснулась, уткнувшись губами в его тело, голова ее покоилась на ровно вздымавшейся и опадавшей груди Карла. Ниже, под клеткой ребер и плоскогорьем живота, дремал удовлетворенный пенис. Анна потянулась к незнакомцу, ощупывая его, заигрывая, подлизываясь, покуда он не воспрянул вновь. Тогда и Анна осмелела, пробежала кончиком языка по солоноватой коже, натянувшейся на ребрах. Пальцы на ногах Карла поджались, мышцы икр натянулась, дрогнули бедра, живот. Теперь Анна принялась за смятое после сна лицо, сомкнутые веки, приоткрытый, искривленный сладостной мукой рот. Она еле успела поцеловать Карла в губы, прежде чем он взорвался в ее руках.
Перекатившись на бок, Карл выглянул в распахнутую дверь спальни. Анна, совершенно обнаженная, стояла на коленях на диване, упираясь локтями в подоконник, обратив лицо к вечереющему свету. По квадрату неба, видневшемуся в оконной раме, прочерчивали свой путь птицы. Карл охватил одним взглядом виолончель ее тела и устремился к ней. Анна через плечо глянула на Карла и вновь обратила глаза к небу. Он положил руки на подоконник, по обе стороны от ее ладоней, и стал целовать спину, каждый позвонок, поднимаясь снизу до самой шеи и чувствуя губами ее трепет. Не оборачиваясь, Анна протянула руку назад, привлекла Карла еще ближе к себе, уткнулась подбородком в руки, чувствуя, как затвердевают, упираясь в потрескавшуюся краску оконной рамы, ее соски. Руки Карла обхватили талию стройного тела-виолончели, бедра крепко прижались к ее ягодицам, и в этот самый момент колокола зазвонили к вечерней мессе. Карл воспринял это как сигнал к действию и принялся за дело всерьез. Анна изо всех сил вцепилась в подоконник, запрокинула голову, громко смеясь над свершавшимся кощунством; колокола звонили во всю мочь, и оба любовника могли воссылать свои крики багровеющему небу, не страшась быть услышанными.
Обнаженные, они сидели каждый на своем краю дивана, обратившись лицом друг к другу, ее колени зажаты между его коленей, один стакан вина на двоих и одна сигарета. В комнате темно. Карл спросил о ее семье, и Анна принялась рассказывать о своей матери — настоящей, не из легенды — и о Роулинсоне с деревянной ногой (правда, не называя имен). Рассказала о том, как мать сплавила дочь в Лиссабон, чтобы та не услышала, как стучит по ночам деревянная нога, не увидела бы, как с вечера протез оставляют отдыхать у двери, а по утрам натирают воском и полируют, дабы Роулинсон во всей красе отправился на работу. Фосс хохотал, качая в изумлении головой: в жизни не слыхал, чтобы женщина такое говорила! Потом он спросил об отце. Отец умер, и больше о нем ничего не известно. Анна потупилась.
— Давай оденемся и пойдем погулять, — предложила она вдруг. — Вместе. Как обычно делают… после этого.
— Здесь небезопасно, — возразил он. — Не тот это город. Все следят за всеми. А нефть, как ты сама говоришь, дело деликатное.
— Нефть, — повторила она, отводя глаза.
— Одно дело встретиться на коктейле, Анна, однако…
— Я хочу, чтобы ты звал меня Андреа, — перебила она.
— Андреа?
— Не спрашивай. Называй меня так.
Фосс поднялся, выглянул из окна, осмотрел площадь и — насколько хватало взгляда — Сады. Снова уселся на диван и шепнул ей с поцелуем:
— Мне было любопытно, как ты собьешь со следа Уоллиса.
— Ты знал, — сказала она и на этот раз не отвела взгляда.
— Я видел, как ты входила в Базилику.
— В любой церкви найдется несколько выходов, — пояснила она. — И давно ты знаешь?
— Графиня докладывает Волтерсу, — ответил он, сожалея, что и сюда, в их комнату, проникла шпионская работа. Словно завелся грохочущий механизм и уничтожил тишину. — И другие тоже тебя видели.
— Недолго же я продержалась.
— В Лиссабоне все про всех знают, — сказал он и тут же добавил, словно эта мысль только что пришла ему в голову: — Надо продержаться, выжить, уже недалеко до конца.
И забыть хоть на время о Бичеме Лазарде, который летит в Дакар, о другом самолете, который покажется в небе над Дрезденом, когда листья начнут желтеть и багроветь.
— Уже темно, — настаивала Анна. — Пойдем прогуляемся. Ты будешь держать меня под руку. Я кое-что покажу тебе.
— Вместе нам выходить нельзя, — сказал он. И объяснил, как добраться до маленькой церкви в Байру-Алту.
Весь день и начало вечера Оливье Меснель провел на полу своей комнаты. Комната дышала жаром, как доменная печь, а тонкий матрац на кровати был набит какой-то гадостью, вроде костяной муки, так что в любом случае комфортнее было на полу, на протертом коврике. Все равно уснуть он не мог, взвихренные мысли не давали покоя, допрашивали его, словно притаившийся во тьме жестокий инквизитор: с какой стати русские выбрали для этого задания именно его? Как могли подумать, что он, Оливье Меснель, способен сделать это?
Его желудок, давно пережженный кислотой, превратился в истонченную, бесполезную требуху. О пищеварении Меснель забыл, как забыл изученное в школе на уроках биологии. Твердого стула у него не было с незапамятных времен, и каждое испражнение давалось с такой болью, что он невольно проверял содержимое унитаза: не исторг ли он заодно и кишки. Он превратился в скелет, но скелет, наделенный разумом, и разум продолжал скрестись, зудеть как ночной комар над ухом.
Наконец Меснель поднялся на тонкие дрожащие ноги, нелепые в узких штанинах кальсон, впалая грудь вздымалась под превратившейся в тряпку майкой. Он натянул штаны — седалище все еще влажное после утренней прогулки на Руа-да-Аррабида. Оливье надел рубашку и пиджак, повязал темный галстук, промокнул вспотевшие усы. Присел на край кровати, или дыбы, болезненно ощущая, как трутся друг о друга кости таза. Револьвер, полученный нынче утром от местных коммунистов, лежал под подушкой. Меснель достал оружие, припомнил, как оно функционирует, проверил барабан. Четыре пули. Должно хватить.
— Русские, — произнес он вслух, вновь включилась магнитофонная запись его мыслей. — Почему русские поручили убийство мне! Я — интеллигентный человек. Занимаюсь литературой. И вот, пожалуйста, должен стрелять в людей.
В девять тридцать вечера он очнулся весь в поту на окраине города. Страх полностью овладел им, ноги мучительно заплетались, покуда он не свалился, и теперь его костюм был покрыт пылью, левая рука пониже локтя онемела, и рукоять револьвера болезненно впечаталась в ребра.
По приказу Фосса Руй и его напарник неотступно следили за Меснелем, один шел впереди, другой сзади, за столько месяцев слежки оба изучили повадки Меснеля, и им было скучно. Они знали, куда направляется француз. Вечер выдался на редкость жаркий, и пребывание на улице не доставляло им ни малейшего удовольствия, как и слежка за французом. Добравшись до холмов Монсанту, они предоставили Меснелю идти дальше без сопровождения — пусть, как обычно, потешится с цыганскими мальчишками в одной из пещер, — а сами разлеглись на сухой траве и принялись беседовать насчет курева, которым ни один из них не сумел разжиться.
Меснель огляделся в поисках двух теней, как всегда оглядывался, направляясь на условленную встречу. Убедившись, что они отстали, он повернулся спиной к пещерам и начал с трудом взбираться на Алту-да-Серафина, высокую обзорную точку к западу от Лиссабона. Измученный подъемом, он присел на выступ скалы и, разинув рот, уставился на окружавший город нимб: темные громады домов были подсвечены окнами и фонарями. Далекая галактика. Утирая струившийся по подбородку пот, Меснель мечтал оказаться совсем в другом месте. В Париже. Еще несколько месяцев, и Париж освободят. Может быть, даже несколько недель. Он бы дожил, дотянул под оккупацией, но русским потребовалось, чтобы он сделал это. Ради партии.
— В такую ночь тутовника не видно, — произнес позади него голос по-английски, но с американским акцентом. Кто-то прятался все это время в темноте, поджидая его.
— Червяк там шелк прядет, — ответил на пароль Меснель.
— Вы здесь один?
— Вы же знаете, что я один. Апостолы остались внизу, как обычно, валяются на травке и болтают о футболе. Лиссабонский клуб «Бенфика». Спорт.
Американец сделал два шага, перебрался на тот выступ, где сидел Меснель, обошел француза спереди.
— Что вы мне принесли?
Меснель тяжело вздохнул. Горячий ветер поднимался над городом, нес с собой вонь и пыль.
— Вы поговорили с вашими? — настаивал голос. — Объяснили, что это — последний шанс?
— Не так-то это просто: в Лиссабоне нет русского представительства.
— Это мы уже обсуждали неоднократно.
— Но мне удалось поговорить с ними.
— Готовы они заплатить за возможность сделаться атомной державой, да еще и помешать германцам сделать свою бомбу?
— Нет, не готовы, — ответил Меснель и заерзал, пытаясь нащупать рукой нечто твердое, металлическое за поясом брюк.
— Не готовы? — удивился американец. — Они хоть понимают, о чем идет речь? Уникальная возможность сравняться с Америкой, сделать атомную бомбу. Они все поняли? Я знаю, вы — человек образованный, и все-таки: вы сумели им как следует объяснить?
— Я все сказал. Все, как вы велели. Они поняли, — подтвердил Меснель. — Но не проявили заинтересованности.
— Как долго мы ведем с вами переговоры, мсье О?
— Несколько месяцев?
— Несколько? Без малого пять. И после пяти месяцев переговоров они решили, что их это не интересует?
— Мсье, никто не может попросту снять трубку в Париже и позвонить в Москву. Мы и с Лондоном не имеем телефонной связи вот уже четыре года. Постарайтесь понять, как это работает. Все через курьеров.
— Вы мне надоели.
Рука Меснеля поползла дальше.
— Не двигайтесь.
— Я хотел вытереть лицо, — пожаловался Меснель. — Сегодня очень жарко.
Американец, державший руки в карманах, поставил револьвер на боевой взвод, вытащил его из кармана, ткнул прямо в лоб Меснеля.
— Что это? — слабо спросил Меснель, чувствуя, как плавятся, проливаются его внутренности. Его пальцы сомкнулись на рукояти заткнутого за пояс револьвера, но поздно: он услышал щелчок взводимого бойка.
— Это, мсье О, револьвер, смит-вессон.
— Я всего лишь курьер, — взмолился француз.
— В самом деле? — переспросил американец. — Не знаю, кто вы есть, но вы не принесли мне от русских то предложение, которого я весьма терпеливо дожидался на протяжении пяти месяцев.
— Они посмотрели чертежи реактора, которые вы передали со мной, но у них есть свои каналы информации об американском проекте, более ценные, изнутри. Вот и все. Что толку убивать меня?
— У них есть более ценная информация?
— Так они мне сказали. Сказали, что в Америке у них есть свои люди.
Револьвер скользнул по взмокшему лбу. Меснель завалился на бок. Американец выстрелил, и пуля оцарапала Меснелю голову. Француз успел выхватить свой револьвер, но американец уже подмял его под себя и снова ткнул ему смит-вессоном в лицо — на сей раз со злостью, ввинчивая дуло в глаз.
— Всего лишь курьер, мсье О?
— Не сегодня, мсье, только не сегодня, — чуть не плакал Меснель. — Скоро уже конец. Неделя-другая — и Париж освободят. Прошу вас, мсье, скоро все будет кончено.
— Знаю-знаю, — почти ласково откликнулся американец. — Это всего лишь политика.
Он выстрелил, и жалобное жужжание в голове Меснеля наконец смолкло.
Первый выстрел эхом докатился до Руя и Луиша, и шпионы вскочили на ноги.
— Что это было? — спросил Руй.
— Не задавай идиотских вопросов!
— Так ты думаешь?.. Второй выстрел.
— Я думаю, у цыганских мальчишек пистолетов нет.
Они помчались под горку, внизу разошлись и поспешили к освещенным улицам города: там безопаснее.
Фосс ждал ее под сенью церкви в Ларгу-де-Жезуш. Они встретились так, будто неделю провели в разлуке. Словно малый ребенок, Анна кинулась ему на шею, сдавила изо всех сил. И словно ребенка, Фосс осторожно обнимал ее. Она принялась целовать его, всем телом сливаясь с ним.
— А теперь — прогуляемся, — решила она.
Они обошли церковь и укрылись в узких улочках Байру-Алту. Ночная прохлада снизошла к обитателям Байру, все окна были распахнуты настежь, пахло жареным луком и чесноком, пахло жареной рыбой. За кружевными занавесками началась семейная жизнь, и на улицах застучали каблуки, где-то уже звенела мандолина.
Женский голос пропел несколько дрожащих нот и смолк. Остановились прохожие. Из подъездов показались женщины, черные, как изюм, босые, укрывавшие в складках колыхавшихся юбок целые выводки детей. Анна и Фосс, прижавшись к облупленной стене, слушали вместе со всеми. Еще одна музыкальная фраза, жалобный, сникающий вопль, слов не разобрать, внятно лишь чувство — мучительная утрата, всеобъемлющая жалость. И вновь взмывает голос. Влюбленные слушали, хотя и знали: им удалось найти то, что оплакивает песня. Они слушали: подлинная любовь знает, как близка утрата.
Потом они пошли дальше, не поднимаясь по крутому склону, но двигаясь параллельно ему, и выбрались на улицу Сан-Педру-де-Алкантара. Отсюда серебряные нити трамвая повели их в гору, к конечной станции фуникулера. Снова перешли дорогу, и тень от густых деревьев и ограды парка накрыла их как раз в тот момент, когда ярко освещенная кабина фуникулера со вздохами и стонами двинулась вниз.
Они остались одни. Огни города играли под ними, в Байше, и над ними, вплоть до Алфамы и Каштелу-де-Сан-Жорже. Анна прислонилась к ограде, притянула Фосса к себе, ухватив за лацканы пиджака, и вновь попыталась вжаться в него, раствориться в нем.
— Это нормально? — спросила она.
— Не знаю, — ответил он. — Я лишь однажды влюбился.
— В кого? — еле выговорила она, бездна распахнулась под ее ногами.
— В тебя, — сказал он. — Дурочка.
Она рассмеялась, разверзшийся провал тут же сомкнулся, и облегчение затопило ее, слезами поднимаясь к глазам. Как хрупко доверие, все висит на тонкой ниточке, и достаточно слова, чтобы перерубить эту нить.
Они что-то говорили, любовный лепет, невыносимый для слуха обыкновенных людей, у которых есть работа, и комната на чердаке, и две-три монеты — дожить до конца недели. Где-нибудь в кафе или баре супруги, заслышав эти обрывки слов, качают головой. Жена пристальней всматривается в мужа и пытается припомнить, говорил ли он ей когда-нибудь эти слова. Всепоглощающий разговор двух влюбленных, Анна забыла весь мир, забыла даже о сигаретах, пока Фосс не достал из кармана мятую пачку. Они прислонились к решетке ограды и закурили.
Байшу постепенно накрывал поднимавшийся от реки туман, очертания зданий утратили отчетливость, свет расплывался. И подсвеченная крепость сделалась зернистой, как на фотографии. Анна снова прижалась к возлюбленному, ухватилась за прутья ограды — ее руки чуть пониже его. Карл глянул на часы.
Они пошли обратно через Байру-Алту, улицы и подъезды домов все еще были забиты народом. Фосс начал нервничать, угадывая в толпе тех, кого он знал, кто знал его. Здесь они с Анной расстались и разными путями двинулись к Садам Эштрела. Фосс забежал домой и прихватил пистолет, который дал ему польский полковник. Теперь он всегда будет при оружии, ведь он должен защищать не только свою жизнь. Пистолету нашлось место в багажнике, в ящике с инструментами. Анна ждала его на темной улочке позади Садов. Фосс повез ее в Эштурил, рассекая светом фар поднявшийся над морем и побережьем туман. Здесь воздух был прохладнее. Он высадил Анну неподалеку от казино, впился в ее губы прощальным поцелуем и, как всегда, сложным кружным путем поехал к Садам Монсеррате.
Вторник, 18 июля 1944 года, дом Мэри и Хэла, Кашкайш
Утро завершилось бурной сценой на кухне. Жара успела проникнуть под крышу маленького дома в Кашкайше, который арендовали супруги Каплз, и во всем доме эти двое не могли укрыться друг от друга. В итоге они столкнулись в кухне, только стол разделял их. Судорожно вцепившись в спинки стульев, они орали друг на друга, а между ними лежал не слишком подходящий для кухни предмет — мятые грязные трусики.
— Ты бы не меня спрашивал! — визжала Мэри. — Ты бы себя самого спросил: какого черта тебе понадобилось рыться в моем белье?
— О чем тут спрашивать? — возражал Хэл. — В белье рыться — не преступление.
— Преступление? При чем тут преступление? Такие поступки говорят о тебе, Хэл Каплз, куда больше, чем обо мне.
— Я задал простой вопрос: с кем ты занималась этим, с кем и зачем. Ответь, и дело кончено. Мы проработаем нашу проблему и двинемся дальше.
Женщина перевесила тяжелую грудь через спинку стула. Глаза мужа метнулись от ее лица к глубокому вырезу платья и вернулись к лицу.
— С Бичемом Лазардом. — Имя прошелестело над позорившим стол комком белой хлопковой ткани.
Лицо Хэла передернулось, как от удара.
— Ты спала с Бичемом Лазардом? — пробормотал он, его мозг, пропуская слова, размалывал их словно мясорубка.
— Ну, не то чтобы спала, — ответила она, выпрямляясь.
— Когда? — короткий, рубленый вопрос.
— На той вечеринке с коктейлями.
— Ты поднималась наверх во время приема у Уилшира?
— Почему же наверх? Мы устроились в саду.
Пальцами Хэл зажал глаза, сдвинул складку кожи на переносицу.
— Ничего не понимаю, — пожаловался он. — Мне казалось, ты ненавидишь Бичема Лазарда.
Разговор пошел не так, как рассчитывала Мэри. Не столь спокойной реакции ожидала она от мужа, ей бы что-нибудь резкое, агрессивное, лучше всего с применением грубой силы. Преступление налицо, пусть свершится кара. А эти рассуждения, поиск логических объяснений ни к чему, ведь нет тут ни логики, ни разумного ответа.
— Мы давно уже так живем, — напомнила она.
Ледяные пальцы прошлись по внутренностям Хэла. Он потянулся за недокуренной сигарой, обрезал исслюнявленный кончик, раскурил.
— Ну да, у нас трудности, — пробормотал он, выгадывая время, пытаясь удержать под контролем то, что вот-вот прорвется в душной кухне.
— Я имею в виду — как муж и жена, — пояснила она, складывая руки и выпячивая грудь. — Ты знаешь, о чем я… Или уже забыл?
Сигара пыхтела все сильнее. Что ж творится-то? Он немо таращился на запачканные трусики, смаргивая, отгоняя страх. Она что, с ума сошла? Господи, времени-то осталось одни сутки, всего двадцать четыре часа, нашла время выступать.
— Сходи почту посмотри, — миролюбиво предложил он.
Женщина кивнула, отступила от стола, вышла в коридор. Приостановилась напротив зеркала, добавила слой помады и покинула дом. В окно муж видел, как вращаются ее бедра, подгоняя тело вниз по улице. Подобрал забытое на столе белье, отнес в ванную и аккуратно положил на крышку корзины для стирки, на то самое место, где нашел это. Нечаянно женщины таких пустяков не забывают, сообразил он и перевернул крышку, пряча улику с глаз долой.
Хэл Каплз, он же Харальд Коппельс, двенадцать лет проработал коммивояжером от «Озалид» в Лос-Анджелесе, пока в начале 1942 года на него не вышло ФБР. Сотрудники Управления стратегических служб[17] предложили ему выбор: срок по обвинению в шпионаже или работа на правительство. Харальд давно развелся, жил один, так что, исчезни он, никто и не заметил бы, что его короткая и никому не интересная жизнь бесславно завершилась. Он принял предложение и выдал бюро все тайны «Озалид», а также ГАФ и «Агфа». Назвал все имена, каждого, кого хоть отдаленно подозревал в причастности к шпионажу. Все, что от него требовалось, выполнил, но с крючка так и не соскочил. Он прямо-таки чувствовал, как засел в его жабрах холодный крючок. Самое-рассамое последнее твое дело, посулили ему. Поедешь в Лиссабон, повидаешься со старым знакомым. А вот тебе и жена, звать ее Мэри, она за тобой присмотрит, приятель. Только в постель с Мэри не ложись, у нее от постели крыша едет, честно предупреждаем. В постель он с ней тем не менее лег, но особого удовольствия не получил, после чего переселился в отдельную комнату и забавлялся тоже на стороне. А у Мэри поехала крыша.
Поздним вечером они сидят в гостиной. Мэри с ногами забралась на диван и читает модный журнал, читает или обмахивается страницами, как веером. За весь день ни крошки в рот не взяла, в брюхе полно косточек от маслин, разве что запить их сухим мартини. Очень сухим. Ей бы хотелось поговорить с мужем, но тот весь день изображал из себя профессионала, делал свою работу, полоски микрофильмов с планами, крошечные точки, в которых скрыты инженерные спецификации. Каблуком одной туфли Мэри постукивает о другую, узкая стопа качается в поле зрения Хэла, негромкий стук будоражит слух. Отклика нет.
— Хэ-эл, — зовет она, опять входя в роль жены, — Хэ-эл, когда же мы домой-то вернемся?
Он ободряюще кивает в ответ. Мэри листает страницы, вздыхает громко.
— Могу и один с ним встретиться, — предлагает муж, и в голосе его слышится слабая надежда.
— Он рассчитывает на другое, — сурово отвечает жена, как будто ставит на место зарвавшегося родича-приживала.
Дать, что ли, ей выпить? Может, лучше станет. Он неторопливо прошагал в кухню, смешал два «Тома Коллинза», не пожалел льда. Выпили вместе, однако на дружеский лад их это не настроило. Муж быстро закончил работу.
— Ты готова?
— Конечно готова, Хэл!
Поверх темной рубашки он надел темный пиджак, провел расческой по волосам.
— Отлично выглядишь, Хэл!
Взглядом он пригвоздил ее, но легкомысленная бабочка высвободилась из-под булавки его взгляда, порхнула к нему, провела рукой по плечам, по лацканам, и он почувствовал, как дыбом встают волосы на затылке и шее.
— Я с ним просто трахнулась, Хэл, — проворковала она. — Что тут такого особенного?
— Хорошо, хорошо, но в плане этого не было, — ответил он. — Мы не знаем, к чему это приведет, с чем мы столкнемся. Это может расстроить сделку, а сделка для нас самое важное.
— Да ничего не будет, Хэл, — отмахнулась она. — Я-то знаю. — И снова ластится.
— Мэри, — произнес он, — я уж не пойму, кто ты есть, чего хочешь.
— Я — твоя жена, Хэл, — вкрадчиво напомнила она, и горе-мужу стало совсем не по себе. — Чего я хочу? Поцелуйчик на счастье, и в путь.
Он наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб, но женщина запрокинула голову и впилась губами в его рот. Влажные и холодные от кубиков льда губы сосали, раздвигали, нащупывали путь, ударялись друг о друга зубы. Словно ешь моллюска вместе с раковиной.
Легкой тенью женщина проскользнула в коридор, он за ней, оглядывая темную блузу, черную юбку, мягкие кожаные туфли. Сели в машину, выбрали направление к западу по шоссе Гиншу. Всю дорогу Хэл проверял зеркальце заднего вида и лицо сидевшей рядом с ним женщины.
Люди из Управления стратегических служб не откликнулись на его просьбы вытащить ее из Лиссабона, убрать отсюда. Она подставит операцию, предупреждал Хэл, но она была их агентом и с ними вела себя как надо. «Дело слишком важное, личные соображения держите при себе», — порекомендовали ему. И вот что из этого вышло. Рядом с ним — сумасшедшая, нимфоманка.
— Все у нас получится, — уговаривала его Мэри, — вот увидишь. Сделаем дело и будем с тобой жить-поживать, только ты да я.
Ее рука опустилась на бедро мужа, принялась массировать, сжимать, а Хэл, съежившись, молился об одном: как-нибудь пережить эту ночь, а там — быть может, свобода.
— Во Флориде? — подкинул он идею. Не стоит с ней спорить, пусть талдычит свое.
— На островах, — подхватила она. — Ты бывал на островах возле Флориды?
— Рыбачил, — ответил он.
Женская ладонь, как намагниченная, поползла выше, мизинец уже коснулся ширинки. Он снял руку со своего паха, поцеловал и осторожно переместил на колено, еще и погладил большим пальцем.
— Там контрабандой занимаются, ром с Кубы возят, — вслух мечтала она. — Займемся этим?
— Я думал, ты насчет отпуска.
— Ну да… Но ведь можно и вовсе там поселиться. Ты да я, на острове…
Да он десяти минут не проведет с ней вместе в Нью-Йорке, дай только выбраться отсюда, а о супружестве на острове у берегов Флориды уж вовсе говорить не стоит. Женщина сползла пониже на кожаном сиденье автомобиля, откинула голову на спинку, замотала ею, будто в истоме. Юбка задралась вверх, обнажилась кромка чулок. Вытянув ноги, она повыше задрала пятки, да еще и колени развела.
— Ох, и напьемся рому! Всю прибыль получим в жидком виде — и потребим!
Смеясь, она сняла его руку с руля, сунула себе промеж бедер, его пальцы соприкоснулись с чулком, с горячей потной кожей. Он громко сглотнул. Господи, вот так вот поддашься один раз, и ловушка захлопнулась.
— Займемся любовью прямо на пляже, никому и дела не будет, не то что здесь, где рыщет дурацкая полиция «купальных костюмов».
Она подтянула его руку повыше. Рука отдернулась, будто наткнулась на раскаленное железо.
— Господи Иисусе, Мэри! Где твое белье, в господа душу?
— Не богохульствуй, Хэл.
— Где белье, гос-с… где оно, я спрашиваю?
— Чистого не осталось.
— Ты в своем уме?
— Никто и не заметит.
Кончик мизинца, соприкоснувшийся с влажным женским естеством, дергался и зудел. Машина урчала, дорога круто поднималась вверх среди сосен.
— Это же бизнес, Мэри, — попытался он образумить ее. — Мы едем по делу.
Ее лицо закаменело. Женщина села ровнее, поправила задравшуюся юбку. Сейчас Хэлу был виден один лишь глаз Мэри, и в этом глазу горела злобная решимость. От Малвейры они свернули к Азойе.
— Я тебе рассказывала про Джуди Лаверн? — заговорила Мэри.
— Нет, — сухо ответил он.
Не хотел, чтобы Мэри пустилась рассказывать о Джуди Лаверн. Эта девушка ему нравилась. Одна из немногих здешних американок, кто ни в чем не был замешан, ничем не замаран. Это не помогло: что-то намутил Лазард, вмешалось Управление стратегических служб…
— В этом самом месте ее машина слетела с дороги, — напомнила Мэри, когда они пошли на поворот.
Хэл рывком переключил передачу, резко свернул вправо на покрытой густой грязью дороге, едва удержался. Мэри смотрела вниз, туда, где недавно произошла авария. Хэл притормозил, включил фары.
— Следов торможения на дороге не было, — продолжала Мэри. — Парни из управления говорили: если б автомобиль перевернулся на скорости, он бы упал не там, а гораздо ниже.
— К чему ты клонишь, Мэри?
— Ясное дело: машину столкнули сверху.
Хэл прижался лицом к ветровому стеклу. Густая тьма висела среди сосен. Автомобиль упорно карабкался вверх по серпантину.
— Кто столкнул?
— Будто не знаешь?
— А может, она ехала не так уж быстро?
— Обидно вышло, правда?
— А теперь ты о чем?
— Ведь она даже не работала на разведку. Отказалась сотрудничать, а компромата на Джуди у нас не имелось, не то что на тебя.
— Так почему же ее автомобиль столкнули с горы? А, Мэри?
— Загадка, Хэл, — вздохнула она. — Печальная загадка. Она с ума сходила по Уилширу. Честное слово, сходила по нему с ума.
Хэл высунул голову из окна, проверяя обзор, а заодно укрываясь от постылых речей Мэри. Как заведет только, кто от кого сходит с ума!.. И впрямь с ума сведет.
Они выехали на другой тракт, снова свернули вправо и начали медленно спускаться к окраине деревни. Первым зданием на их пути оказалась недостроенная вилла, нависшая над деревней. Остальные здания располагались ниже вдоль главной дороги. Стены и крыша виллы были уже готовы, но окна глядели слепо, вокруг валялся старый строительный мусор; по-видимому, работа остановилась довольно давно.
Из багажника они достали фонари, и Мэри двинулась вперед с конвертом, куда Хэл вложил микрофильмы с чертежами. Сунув в карман небольшой револьвер, до поры скрывавшийся в ящике с инструментами, Хэл двинулся следом.
Ключ был оставлен на условленном месте, дверь отворилась без труда. Они зажгли фонари-молнии и поставили их на изображавшую стол доску, положенную на кирпичи. Хэл устало опустился на груду кирпичей, Мэри нервозно расхаживала по комнате. Угроза таилась в каждом ее шаге, в осторожной, обдуманной постановке стопы. Чем-нибудь отвлечь ее, заговорить о приятных пустяках? Но мысли и слова не шли на ум в жаре и запахе цемента. Ровно в половине двенадцатого вторая машина притормозила у двери. Мэри подошла к заколоченному окну, что-то сумела высмотреть через щелку.
— Лазард, — объявила она.
Привычно добавила на губы слой помады, глядя в маленькое зеркальце, фонарь слегка покачивался в нише стены. Хэл тем временем обменялся с Лазардом паролем и отзывом и отпер дверь.
— Привет, Бич! — воскликнула Мэри.
— Хэл, Мэри! — Лазард пожал супругам руки, но Мэри еще и поцеловала его в щеку, мокрую от пота, — пришлось после вытереть губы.
— Жарковато, — пробормотал Хэл.
— Я-то надеялся, тут, наверху, попрохладнее.
Они постояли с минуту, прикидывая, как ловчее обделать дельце.
— Времени мало, — предупредил Лазард. Он помнил, что через час самолет уже приземлится в Дакаре.
— Отдай ему конверт, Хэл.
Хэл чуть не врезал ей с размаха — научится сучка держать рот на замке! Почуяв их недоверие, Лазард жестом доброй воли протянул мешочек с алмазами.
— Сначала надо их быстренько проверить, — сказал Хэл.
— Конечно. — Лазард уже взял себя в руки.
— Твой домишко, а, Бич? — поинтересовалась Мэри.
Лазард кивнул.
— Так покажи мне, что тут как, а Хэл пока пусть проверит камушки, — напросилась она, зазывно размахивая фонарем и будто случайно проводя лучом вверх и вниз по бедру Лазарда. Выбить бы ей зубы, жарко мечтал Хэл, а Лазард только плечами пожал. Отойдя к столу, Хэл расстелил бархотку и высыпал алмазы. Мэри, подхватив Лазарда под руку, отправилась «осматривать дом». Хэл поглядел им вслед: луч фонаря ударял то в одну, то в другую стену, голоса эхом отдавались в дальних комнатах. Упрямо нагнул голову и занялся делом. Текли минуты.
— Мы поднимемся наверх, Хэл! — дразняще пропела Мэри откуда-то из глубины виллы.
Он возился с камнями, пересчитывал, проводил те элементарные пробы, которым его обучили, — по крайней мере, не всучат стекляшки. Необычный шум привлек его внимание. Пыхтение, вскрики, перекрывавшие громкий стрекот цикад в раскаленной, замершей ночи. Неужели? Он не верил своим ушам. Выпрямился, прислушиваясь. Голос Мэри, громкий, безошибочно узнаваемый. О да!
Рассчитывает спровоцировать меня… коза драная.
Он снова сел, покачал головой, отрешаясь от ерунды. Еще чуть-чуть, и кончено. Голос Мэри прорезает ночь, уже не вскрик, вопль, переигрывающий, преувеличивающий наслаждение. Не так уж ей это дело нравится, по опыту мог сказать Хэл.
Молчание. Жесткое, словно эти скалы, грозовое молчание. И — удар, тела рушатся вместе, куда-то, на что-то, опрокидывая, переворачивая… Хэл достал из кармана револьвер, двинулся через комнаты первого этажа к подножию лестницы. Ни звука меж этих стен… лишь комары звенят, или это в ушах звенит?
Хэл начал подниматься по лестнице боком, спиной прижимаясь к стене, перил не было. На площадку сквозь дальние заколоченные окна просачивался свет. Луна уже высоко. Другой, не лунный луч ударил из комнаты без двери, совсем низко шел этот луч, на уровне пола. Хэл двинулся за лучом. Переступил порог пустого проема. Фонарь лежал на деревянных половицах. Далеко вперед Хэл выносил руку с револьвером. Вот и Мэри — на полу, справа, лежит лицом вниз, вокруг шеи затянута веревка, так туго, что глаза вышли из орбит. Юбка задралась, торчит голая задница, черные подвязки чулок. И черная полоса из расщелины — по бедру — до черной подвязки. Кровь.
Кадык разбух, мешая сглотнуть. Из глубины желудка поднялась кислая отрыжка. К такому его не готовили, никто и словом не обмолвился о внештатных ситуациях. Сзади в его шею уперлось дуло револьвера.
— Господи Иисусе! — взмолился Хэл и окончательно забыл, чему его там учили.
— Опустись на колени, прямо тут, рядом с ней, — распорядился Лазард. — Я пока что отберу у тебя пушку.
Ноги дрожали и не слушались, Хэл рухнул на пол как подстреленный. Лазард без усилий вынул револьвер из его потной ладони и придержал Хэла за ворот, чтобы тот не рухнул ничком.
— Теперь ползи к ней, к ее ногам.
Пот ручьем заливал глаза Хэла, пот и слезы. Он уже понял: вот и все. Сколько раз выворачивался, спасался, дожил до самой последней минуточки, а теперь — все. Не будет новой жизни, и старой пришел конец. Растраченные годы. Иисусе пресвятый! Стариковски мотая головой, он подползал все ближе к мертвым пяткам Мэри.
— Снимай штаны!
Он расстегнул ширинку.
— Все спусти, и трусы тоже.
Он спустил трусы до колен и тут только разглядел, что сделал Лазард с Мэри, что сделал он с ней, пока руками затягивал концы удавки. Хэл увидел это, и его чуть не стошнило. Но в этот момент Лазард прижал револьвер к его виску и нажал на спуск, грохот раскатился по комнате. Затем убийца отступил на шаг и предоставил мертвому телу рухнуть на пол. Хэл уткнулся лицом в лопатки Мэри, его обнаженный пах пришелся как раз на ее голые ягодицы.
Оставалось только вложить в обмякшую руку револьвер и достать из кармана убитого ключ от входной двери.
Алмазы, дожидавшиеся внизу на столе, вернулись в мешочек, прихватил Лазард с собой и принадлежавшие Хэлу бархотку и лупу. Выйдя на улицу, он выбил доски, заслонявшие одно из окон, затем аккуратно запер дверь, сел в свою машину и растворился в сосновом бору серры.
Вторник, 18 июля 1944 года, Сады Монсеррате, Серра-де-Синтра
Незадолго до полуночи Сазерленд, Роуз и Фосс сидели на обычных местах в Мавританском павильоне, курили (то бишь курили Роуз и Фосс), пили из стальных стаканчиков, предоставленных Роузом.
— Два дня подряд, — ворчал Роуз. — Надеюсь, дело того стоило. Не так-то просто обеспечить здесь безопасность.
У Роуза всегда на первом плане — трудности.
Фосс тщательно взвешивал каждое слово. Эти растворяющиеся в воздухе слова могли вернуть Германии будущее — не смерть под бомбежками и не тусклое существование под русским кнутом.
— Вы передали коммюнике Волтерсу? — осторожно приступил он.
— А вы что, еще не разговаривали с ним? — удивился Сазерленд.
— После нынешнего фиаско у стен посольства — нет.
— Ладно, — перебил его Роуз. — Из-за чего сыр-бор?
— Это уже серьезный промах, — обернулся к нему Фосс. — Не обычные глупости, которые разведчики совершают каждый день, а верх некомпетентности. Для вас я — пешка, можно отдать задаром? Или Волтерса за идиота считаете? Он уже сказал мне: где-то у нас протечка.
Роуз и Сазерленд, потупившись, уставились на клетчатый пол. Шахматы, припомнилось Фоссу. Партии с отцом, очередной ход в каждом письме. Кто же он теперь? Так, мелочь, или проходная пешка?
— Прошлой ночью вы говорили, что у Германии остается два шанса капитулировать на определенных условиях.
— Неужто? — удивился Роуз. — Мне кажется, говорили мы о другом: если вы предоставите нам возможность уничтожить вашу бомбу в зародыше или если вы избавитесь от своего руководства, мы не сбросим атомную бомбу на Дрезден. Далековато до почетной капитуляции.
— Стало быть, — заговорил Фосс, поднимаясь на ноги, — даже если мы выполним ваши требования, вы все-таки откажетесь от переговоров?
В ответ — молчание. Фосс двинулся к двери. Обманчиво бодрящий запах моря и сосен как будто сулил, что вопреки всему многое еще можно уладить.
— Скажем так: если предварительные условия будут выполнены, ваша позиция укрепится.
— Это мало похоже на «да», мистер англичанин.
— Но это лучше, чем «нет», герр Фосс.
— У меня есть информация о секретной программе вооружения. Мне известно, где располагаются исследовательские лаборатории. Имеются чрезвычайно важные сведения о вождях рейха. Но прежде, чем я передам эту информацию, я должен получить гарантии. Гарантии, которых мне так и не предоставили после стольких месяцев переговоров, после того как вы получили от меня уже немало достоверных фактов.
— Мы ведь теперь представляем не только старушку Британию, — извинился Сазерленд. — Мы говорим за всех союзников.
— Это я знаю, но что я получил взамен предоставленной вам информации? Уступки? Нет, одни лишь угрозы.
— Вы предупредили нас о ракетах Фау-1, — согласился Росс. — И верно: ракеты прилетели. Взорвались.
— На них были обычные бомбы. Я предупредил вас и об этом тоже.
— Один из ваших… сограждан уверял нас несколько месяцев тому назад, что Гитлер будет убит, — давил Роуз.
— И все никак, — подхватил Сазерленд.
— Мы сообщили вам о подводных лодках, — продолжал Фосс. — Передали германскому руководству дезинформацию насчет июньской высадки в Па-де-Кале. Каждый день я получаю указания от вашего человека, того самого, что посиживает на своем чердаке в Лиссабоне и сочиняет сказки о британской системе обороны, несуществующих аэродромах и еще черт знает какую чушь, и я передаю все наверх как надежную и проверенную информацию, не изменив ни слова…
— Да, да, да, — кивал головой Сазерленд. — Все верно, однако это еще не резон нарушить договоренности с союзниками.
— Уточним, — в очередной раз вмешался Роуз. — Договоренности с союзником, который принес в жертву миллионы жизней, отражая вторжение, и тем самым предоставил нам возможность переломить ситуацию на Западном фронте. Если сейчас мы повернем против русских, Европа еще сто лет не дождется надежного мира.
— Могу предсказать вам, чем это кончится, — возразил Фосс. — Вы еще увидите своих задушевных друзей, большевиков, на пороге собственного дома. Вы же знаете, какие они, каков дядюшка Джо. Слов он не слушает, никому ни в чем не идет навстречу. Ледяной ветер из бескрайних степей…
— До сих пор он не подводил нас, — пожал плечами Роуз. — И мы не можем…
— Скажите все до конца, Фосс, — попросил Сазерленд, взмахом руки отметая мировую политику, на которую никто из троих собравшихся в Мавританском павильоне повлиять не мог. — Скажите все, не упускайте свой шанс.
Фосс опустился на стул и согнулся, как будто от боли. Усилием воли заставил себя распрямиться, откинуться к спинке. Затянулся сигаретным дымом, допил спиртное. Иной мир возник перед его мысленным взором, тот мир, всего в полусотне километров отсюда, где и впрямь был шанс, была надежда — трепещущее тело, которое он сжимал в объятиях, и внутри, под клеткой ребер, бьющееся сердце, призрачное обещание, чуть ли не уверенность — на миг.
— Фосс! — окликнул его Роуз. — Вам нездоровится, что ли?
Фосс поднялся и слепо двинулся, сам не зная куда, в последней попытке уйти от всего, от себя самого, от иссохшей плоти, обвисшей кожи, бессильных костей и тугого комка нервов.
— Может, глоточек виски поможет? — озаботился Роуз и потянулся с флягой к стаканчику, все еще зажатому в руке Фосса. Холодом ошпарили пролившиеся на ладонь капли. Фосс слизнул капельку и поймал на складке кожи между большим и указательным пальцами вкус Анны. Впился зубами.
— Вы еще с нами, старина?
— Я еще увижу, — размеренно заговорил Фосс (о да, она бы гордилась им!), — увижу, как вы целуетесь со Сталиным, лижете его красный усатый рот.
— Послушайте-ка, любезный!.. — прорычал Роуз, и Фосс обернулся к нему, посмотрел прямо в глаза противнику: эй, а где ж ваше хваленое британское чувство юмора, мистер Ричард Роуз?
Сазерленд поднял руку, призывая обоих утихомириться.
— Мы всего лишь лиссабонское отделение, Фосс. Что от нас зависит? Мы передаем все наверх, в Лондон. Большая политика нас не касается, стратегических решений мы не принимаем. Делаем что велят. В Лондоне высоко ценят вашу информацию…
— Мы помогаем вам выиграть войну, — напомнил Фосс. — Войну, которая практически уже закончена, которая полностью изменит Европу и в результате которой, если вы будете настаивать на романтическом союзе с Востоком, половина континента будет скошена серпом и добита молотом. Этого вы хотите?
— До чего поэтично! — пожал плечами Роуз.
— Решение зависит не от нас, — повторил Сазерленд. — Мы боремся за ваше дело. Честное слово, боремся, как за свое.
— И что в итоге? — Фосс развел руки. — Какая награда меня ждет? Вы все-таки сбросите атомную бомбу на Дрезден. Сказать вам за это спасибо?
— У нас впереди долгая ночь, Фосс, — проговорил Роуз и, миновав Сазерленда, подошел к очагу.
— В отношении вас мы свои обязательства соблюдаем, — сказал Сазерленд. — Присматриваем.
— То есть как — присматриваете?
— Присматриваем за вами в Лиссабоне, — пояснил Роуз. — Знаете, как оно бывает, когда война проиграна. Ищут предателей. Охота на ведьм.
— Господи, помолчите же, Ричард! — возмутился Сазерленд.
Роуз удобно скрестил лодыжки и повел рукой с зажатой в ней сигаретой а-ля Ноэль Кауард:
— Я же правду говорю.
— Не так уж скверно в Лиссабоне, — возразил Сазерленд.
— Покуда ограничиваешься брюнетками — мурена, — глядя на него в упор, уточнил Роуз.
Что-то им уже стало известно, соображал Фосс, прислушиваясь к спору. Уоллис что-то мог видеть. Что и когда?
— Вы думаете, я хлопочу о личной безопасности? — вслух спросил он. — Затеял такую игру только ради того, чтоб шкуру свою спасти?
Сазерленд смутился, ему это было неприятно. Роузу хоть кол на голове теши.
— Тоже вариант, — спикировал он.
Чем эти люди лучше полковника СС Вайсса в Растенбурге? — подумал Фосс. Никому никогда не доверять — это еще полбеды, а главная беда в том, что жалованье они получают не за то, чтобы приотворить ставни и впустить хоть лучик света, а за то, чтобы отыскать какую-нибудь склизкую щель в потных скалах и пещерах постыдных человеческих нужд.
— Ричард хочет сказать, — вступился Сазерленд (ему и самому было противно), — хочет сказать, что мы вас не подведем. Если на вас выйдут, если возникнут подозрения и мы об этом услышим, мы вас тут же вытащим отсюда.
— Но я не за этим пришел. Уж вы-то должны понять, — теперь Фосс обращался только к Сазерленду. — Я пришел… Я пришел…
— Да-а? — подхватил Роуз.
Действительно, зачем он пришел? Какие были побудительные мотивы? Он никогда не разбирался в этих самых побудительных мотивах настолько подробно, чтобы облечь их в слова. Он принял свой выбор как должное, вот и все. Так что же, он пришел сюда ради своей страны? Пожалуй, нет. Неточно, неверно.
— Так почему же вы пришли? — добивал Роуз, наслаждаясь замешательством Фосса.
— Я пришел ради моего отца, — ответил Фосс и чуть не заплакал. Воспоминание об отце все еще вызывало слезы. — Я пришел ради моего брата.
Сазерленда его слова явно задели, а Роуз был недоволен: ему подавай что-нибудь патетическое. «Я пришел спасти свою родину от русского медведя» — тут бы Роуз всласть поиздевался над немцем, тут бы проткнул его воздушный шарик.
Фосс опять сел, оглядел комнату, вслушался в столь различное молчание англичан. Роуз? Черт с ним. Сазерленд важнее. Сазерленду он попытается объяснить.
— В конце следующего месяца появятся новые ракеты, — с изумлением услышал Фосс собственный голос. — Ракеты дальнего действия, и, в отличие от Фау-1, которых не зря прозвали «навозными жуками», эти летят бесшумно. И весят четырнадцать тонн.
— Четырнадцать тонн! — охнул Сазерленд.
— Да подите вы, Фосс, — заворчал Роуз. — Какая ж у них в таком случае грузоподъемность? Вы что, пытаетесь убедить нас…
— Именно, пытаюсь убедить, если только вы соизволите выслушать. Эти ракеты Гитлер называет своим «чудо-оружием», но!.. — Он многозначительно поднял палец. — Боезаряд на них все еще обычный, не атомный.
— Где находятся ракеты? — поспешно спросил Сазерленд, не давая Роузу вставить слово.
— Под землей. В горах Гарца, неподалеку от Бухенвальда. Уничтожить их с воздуха практически немыслимо.
— Поверить не могу, — тянул свое Роуз.
— Вам придется поверить.
— Что же в таком случае Волтерс покупает у Лазарда? — спросил Роуз. — Не рассказывайте байки, будто Лазард собирается привезти вам на миллион долларов ядерного топлива.
— Лазард от нас ускользнул. Вы сами все выясните, когда снимете его с самолета в Нью-Йорке. Но я очень сомневаюсь, чтобы он разгуливал с чемоданчиком ядерного топлива — не вовсе же он идиот.
— И все-таки занятное совпадение, — не отставал Роуз. — Новая ракета, еще больше прежней — а тут и Лазард в командировку отправился.
— Так постарайтесь же не упустить Лазарда! — настойчиво повторил Фосс. — От вас все зависит. А ваш план разбомбить исследовательские лаборатории в Далеме… Не очень-то вам это поможет. Сколько раз я уже говорил, да вы и сами собрали информацию и знаете: промышленные затраты на изготовление одной-единственной атомной бомбы невероятно высоки. Непосильны. У Германии уже нет ни денег, ни сырья.
— Но у вас есть Хан и Гейзенберг.
— Это ученые, а не маги и волшебники. Как Дорнбергер и фон Браун.
— Это которые делают ракеты?
— Да, это они создали Фау-2. Вся разница в том, что у Дорнбергера и фон Брауна имеется сырье для изготовления ракет, а у этих двоих, Хана с Гейзенбергом, только и есть что маленький, еле работающий циклотрон и остатки тяжелой воды из Рьюкана. Даже их драгоценный уран пропадает зря, ведь поставки вольфрама перекрыты.
Сазерленд глянул на часы:
— Вы что-то говорили о покушении на вождей?
— Который час? — уточнил Фосс.
— Полночь миновала.
— Завтра, двадцатого июля, незадолго до полудня Гитлер будет убит взрывом бомбы, подложенной в зал заседаний штаб-квартиры в Растенбурге, — заявил Фосс. Сдержанно, и все же рассчитывая произвести серьезное впечатление.
— Сколько раз мы слышали в марте подобные обещания от Отто Джона?[18] — усмехнулся Росс.
— От меня вы пустых посулов не слышали, — напомнил ему Фосс. — А теперь я говорю вам: смерть Гитлера послужит сигналом для начала операции «Валькирия». Я должен арестовать или застрелить генерала СС Волтерса и всех остальных эсэсовцев в посольстве. И тогда, джентльмены, мы сможем, надеюсь, приступить к настоящим переговорам.
— А если покушение провалится? — спросил Сазерленд.
В стеклянную дверь постучали. Кто-то из агентов, дежуривших под колоннадой, просил разрешения войти. Роуз вышел ему навстречу и, прикрыв за собой дверь, переговорил с агентом снаружи.
— Я отвечу на ваш вопрос, — сказал Фосс. — Немногие из нас останутся в живых, а может быть, никто не уцелеет, но это будет…
Роуз распахнул дверь и с грохотом захлопнул ее снова. Задребезжало стекло в раме.
— Лазарда не было на борту самолета, приземлившегося в Дакаре, — заявил он.
Вторник, 18 июля 1944 года, Эштурил
Анна прошла по теплым тихим улицам и выбралась на площадь перед казино. Быстро проскочила автостоянку, держась в густой тени темных деревьев. Она искала Джима Уоллиса, даже заглянула в машины, но Джима нигде не было. Тогда она прошла через ворота в сад Уилшира и подождала там. Уоллиса нет как нет. Ей бы вернуться в дом и поспать, ведь в ночи предстоит возиться с сейфом, но Анна опасалась встретиться с Уилширом, а потому зашла в кафе на площади, слегка подкрасилась в дамской комнате и снова принялась высматривать Уоллиса. Может быть, он сидит в баре и наблюдает за ней, как в прошлый раз? Отыскав свободный столик, Анна заказала бренди с содовой. Уоллис исчез, но вокруг люди — и то хорошо. Ей не хотелось оставаться одной, так что она сидела в кафе, до тех пор пока терпеливые официанты не начали переворачивать стулья, взгромождая их на столы. Тогда она вернулась в дом и до часу ночи пряталась в сумрачной беседке.
В урочное время Анна сняла с натертых ног туфли и прокралась к дому, чьи окна успокоительно чернели. Сейф! — подумала она. Может быть, прямо сейчас пойти и открыть его? Но усталость одолела ее, когда она пересекала лужайку, такое изнеможение, что пришлось постоять с минуту, вращая головой, чтобы восстановить кровообращение, и вспоминая Фосса, ту комнатку над Садами Эштрела. Когда Анна поднялась по ступенькам задней террасы и наткнулась на острый угол какой-то мебелины, больно впившейся ей в бедро, глаза ее были уже полуприкрыты, словно она спала на ходу.
— А! — раздался из темноты голос Уилшира. Он что, весь вечер ее тут поджидал? — Работали допоздна?
Черт бы его побрал, сидит тут на садовой скамейке с неизменными бутылкой и стаканом, две пачки сигарет на столе — надолго запасся.
— Ходила в город с коллегой.
— Куда именно?
— В «Негрешку», — ответила она и прибавила: — Я устала.
— Похоже, «Шелл» неплохо платит, — съехидничал Уилшир и выразительно похлопал рукой по скамье. — Присаживайтесь.
— День был долгий.
— Выпьем? — мягко настаивал он.
— Я бы предпочла поспать.
— По глоточку. Составьте старику компанию в долгую жаркую ночь.
Она уронила туфли на пол, присела на шезлонг, непроизвольно зевнула.
— Самая простая выпивка, с вашего разрешения, — продолжал Уилшир. — Все приходится делать самому. У слуг нынче выходной.
— У всех сразу?
— Люблю иногда побыть один, — пояснил хозяин. — Вы и понятия не имеете, как это тяжело — все время держаться на людях. Негде укрыться. Негде… побыть самим собой. Так что иногда, время от времени, мы слуг отпускаем. У них у всех тут семьи, родственники. А мы наслаждаемся тишиной и покоем. Да и польза есть: хоть не забываешь, как сандвич делается.
Он смешал для нее бренди с содовой, хотя Анна вовсе не хотела пить. Прикурил сигарету себе и ей, уселся на скамью, вытянув руку вдоль спинки.
— Говорят, погода вот-вот переломится, — завел он светский разговор.
— Над Лиссабоном висит туман.
— Да, это что-то предвещает, забыл только что.
Его палец коснулся плеча девушки. Анна покосилась на его палец, сжала челюсти и передернула плечами, одновременно скрестив ноги, и решительно поглядела хозяину в глаза, чтобы он понял: подобные вторжения на ее территорию недопустимы. Что-то он уловил, однако на ее холодный и пристальный взгляд ответил отсутствующим, как будто непонимающим взором. Анне казалось, отныне она обрела уверенность в себе и сумеет указать Уилширу его место, но теперь уверенность растаяла, сменившись паникой. В любой момент она могла потерять все: не только жизнь, жизнью она готова была пожертвовать, но то, что едва успело начаться. Перестать существовать, превратиться в ничто — сейчас, когда в ее жизнь ворвалось нечто новое, когда ее жизнь, по сути, лишь началась, — было бы слишком страшно. Анна поспешно отвернулась.
— Почему я оказалась здесь? — задала она вопрос, отхлебнув большой глоток бренди (чтобы довести такой разговор до конца, понадобится не меньше бутылки, подумалось ей). — Почему вы пригласили меня к себе в дом?
— Чтобы вы шпионили за мной, — совершенно спокойно заявил он.
Дыхание участилось, она почувствовала, что от лица отхлынула кровь, губы оледенели. Анна попыталась согреть губы сигаретой, затянулась, выгадывая время, пытаясь сообразить. Уж это она из краткого курса шпионажа знала: подобными обвинениями просто так не бросаются.
— Шпионить? — переспросила она. Стоит ли отрицать?
— Кардью — дилетант. Остальные считают себя профессионалами. Роуз, Сазерленд, все прочие, кого подсылают ко мне. Думаете, я бы сумел на протяжении всей войны снабжать Германию алмазами, если бы не знал, кто есть кто в Сикрет интеллидженс сервис, если б не выучил наизусть все их дурацкие трюки? Дилетанты, все сплошь дилетанты! Актеры-любители и те справились бы лучше.
Все замерло, даже струйка дыма от сигареты. Мозг Анны поспешно просеивал выводы из этого заявления, чуть не лопаясь от перегрузки. Значит, все, что она сумела подслушать в этом доме, было умышленно скормлено ей. Дезинформация. Ни одного случайного слова. Лазард. Алмазы. Нью-Йорк. Если так, неизвестных факторов больше не остается, уравнение решено. Лазард — американская разведка — «Озалид». Лазард давно знаком с Хэлом Каплзом. Каплз, еще когда работал на «Озалид», что-то узнал, раздобыл, и теперь пытается обменять на алмазы, доставленные Уилширом.
— Хэл Каплз, — вслух произнесла она ответ.
— Браво! — Он похлопал слегка, снисходительно. Большего актеры-любители не достойны.
— Что же он может продать — на такую сумму?
— Секреты атомного оружия, — пробормотал Уилшир. — Самое ядрышко атома. О деталях не спрашивать.
— И вы позволите Лазарду продать это немцам?
— Вас только ваша игра интересует. Что на другом поле делается, вам безразлично.
— На каком еще поле?
— Все, что делают немцы, лично меня касается лишь в той мере, в какой это способствует освобождению Ирландии, — заявил Уилшир. — Пусть хоть с лица земли Лондон сотрут, главное — выгнать псов с нашего севера.
Нужно поддержать разговор. Оттянуть развязку. Нужно как-то сбить Уилшира с толку, застать врасплох… Но как обойтись без Уоллиса, без помощи извне?
Почему я? Почему я? — эта мысль билась в ее мозгу, но ответа не было.
Уилшир придвинулся и теперь уже всей лапищей обхватил ее за плечи. Теплая, сухая ладонь гладила ее ключицу, но это прикосновение казалось не любовным, а отеческим, стариковским даже. Джуди Лаверн, подумала Анна. Больше ничего не остается. Джуди Лаверн, единственное уязвимое место Уилшира.
Попытаться разыграть эту карту, пустить в ход свою теорию? Гибель Джуди ужасом преследовала Анну, однако ведь и Уилшира тоже. В его груди торчит кинжал, надо попробовать повернуть его, увидим, что произойдет, когда лезвие наткнется а кость.
— Одному человеку все-таки удалось подобраться к вам, — напомнила она.
— Никому. Все они придурки.
— А Джуди Лаверн? Разве о ней вы забыли? Профессионал чистой воды. Давно ли вы поняли?..
— Понял что? — Он уже заглотал крючок.
— Поняли, что Лазард сказал вам неправду.
— Лазард? — С каждой секундой Уилшир увязал все глубже.
— Он же хотел уверить вас, будто Джуди встречается с другими мужчинами? — Прочитанные страницы дневника подсказывали ей реплику за репликой. — Но ведь он-то знал, что Джуди — не шпионка. Зачем же он так поступил с ней и с вами? Как вы думаете? Или уже не думаете — знаете?
Она прямо-таки чувствовала, как шуршат в темноте его усталые, малоподвижные мысли. Мужские пальцы крепче сжали ее руку, впиваясь в плоть.
— Вам бы и в голову не пришло, что Бичем Лазард — шекспировский персонаж.
— При чем тут Шекспир?
— «Отелло», — напомнила Анна. — С виду-то он не слишком культурный человек, верно? Скорее всего, он даже не читал Шекспира, а сам, инстинктивно понял, что такое ревность, как она позволяет манипулировать человеком. Если б он проделал то же самое в обратном порядке, если б сначала обвинил ее в шпионаже, он бы не приобрел такую власть над вами, не мог бы контролировать ваши поступки. А ведь именно это Лазарду и требуется, если я правильно понимаю. Контроль. Власть. Кто же из вас додумался до очередного хода — пригласить в этот дом меня?
— Я знаю, что вы затеяли, — твердо выговорил Уилшир.
— Может быть. Но пока что вы делаете мне больно. — Страх отступил, с удивлением осознала Анна.
Уилшир перестал сжимать ее руку, снова погладил, почти ласково.
— Все, что с вами станется, уже решено и подписано, — предупредил он. — Но пока говорите, говорите, вы меня здорово развлекли.
— Уходите от ответа? — поддразнила она. — Это нечестно.
Анна потянулась за бренди; Уилшир, не сразу понявший смысл этого жеста, перехватил ее руку, затем отпустил и позволил ей взять стакан, а когда она отхлебнула, молча вынул стакан из ее руки и поставил на место. Оба продолжали курить.
— Сначала мне стало лучше, — признался Уилшир.
— Когда вы узнали, что она — шпионка?
— Это бы все объяснило, — ответил он.
И снова разбежались во все стороны выводы, следствия.
— Все, кроме одной мелочи, — уверенно возразила Анна.
— Да-а, — протянул он, и в голосе его отчетливо прозвучало отчаяние.
— Как это выяснилось? Что она… работает?
— Бичем поймал ее. Потеряла бдительность, оставила его стол в беспорядке, он насторожился и стал следить. В один прекрасный день вышел из офиса якобы по делам, тут же вернулся и застал ее… на месте преступления.
— Что она искала?
— Алмазный след. Есть два способа прекратить бомбардировки Лондона. Либо разбомбить ракетные аэродромы — но добиться точного попадания сложно, да и восстанавливаются они за пару дней, — либо воспрепятствовать созданию ракет. Если перекрыть поставки алмазов, не будет высокоточных инструментов, не будет и ракет. Программа закрыта.
— Как американцы вычислили, что посредником между вами и немцами выступает Лазард?
Уилшир чуть было не ответил с ходу, но призадумался. Возможно, все было не так уж просто.
— Его заприметили, еще когда он работал в американском «И. Г.».
— А конкретно про алмазы как они узнали?
— Наверное, просто… Они знали, что он устраивает сделки с немцами… Вот и внедрили ее.
— Но кто вам сказал, что она ищет алмазный след?
— Разумеется, это сказал мне Лазард.
— Каким образом она вышла на вас? Вряд ли Лазард хранил в офисе расписки: «Четыреста карат получено от Уилшира двадцатого мая тысяча девятьсот сорок четвертого года».
— Думаю… думаю… она видела нас с Лазардом вместе в казино.
— Одна из тех почти незаметных сделок, когда из рук в руки переходят фишки высокого номинала?
— Да.
— И бедная девочка не придумала другого способа подобраться к вам, кроме как влюбиться?
Дрожащими пальцами Уилшир поднес к губам сигарету. Допил большой глоток из стакана и тут же наполнил его снова.
— Лазард поймал ее, я же говорю. Она придумывала отговорки, чуть было не вывернулась. Такая… очаровательная… живая. Ей просто невозможно было не поверить. Лазард выслушал все до конца и в ту же ночь явился ко мне. Он сказал… — Уилшир сглотнул и продолжал: — Он сказал, ее надо… как бишь он сказал? Нейтрализовать, да, так. Ее надо нейтрализовать, пока ее не вытащили из Лиссабона. Я был против, решительно против. Я не мог, не хотел поверить. И даже если так, зачем убивать? Что она могла узнать, в конце-то концов? Отпусти ее, просил я. Но Лазард настаивал: так дела не делаются. Ему нужно выяснить, что она успела узнать, что известно о ее делах американцам. Я не соглашался. Тогда он сказал: «Вот увидишь, Пэдди, завтра она придет к тебе и скажет, что вынуждена уехать. Мать умирает или еще что. И это будет конец: нас разоблачат». Что он еще говорил? Ах да! «Я знаю, ты питаешь к ней слабость, Пэдди, — так он сказал, — но она — шпионка. Что бы там ни было между вами, все это лишь игра, во всяком случае — с ее стороны. Надо с ней покончить». Боже мой, как будто она была смертельной болезнью, раком.
Я видел ее в ту ночь. Мы встретились в казино. Мы танцевали, играли в карты, выпили немного. Потом я проводил ее домой. В ее узкой кроватке мы занимались любовью, и — вот что — она была совершенно спокойна. Более того, она была счастлива. Я уверен, она была спокойна и счастлива, по-настоящему. Лазард ошибся. Я понял: он ошибся, вот и все.
Уилшир крепко прижимал Анну к груди. Сигарета дотлела до самых его пальцев, но пальцы уже не дрожали, как в начале разговора. Уилшир прикурил очередную сигарету и снова отхлебнул глоток бренди. Анна замерла, думать она могла только о Карле Фоссе, гадать, что же такое «по-настоящему» и как можно узнать правду о ком бы то ни было. Карл Фосс не знал о той девушке, в которую был влюблен его отец. Ему пришлось рассыпать прах отца на могиле незнакомки, чужого человека. А затем перед ее глазами словно образ из сна, внезапно осмысленный белым днем, непрошено явилась Мафалда, вертящая в руках глиняную статуэтку женщины, чьи глаза скрыты повязкой — Amor é cego, любовь слепа.
— На следующий день Лазард предупредил, что Джуди отказали в продлении визы. Оставалось два или три дня до ее отъезда. Мы вместе обратились к капитану Лоуренсу, но тот заявил, что помочь не в силах. Лазард ходил к нему, предлагал деньги — впустую. Было ясно, что дело политическое. Лазард посулил заплатить Лоуренсу только за то, чтобы тот объяснил, почему Джуди не дают визу, и добился одного лишь слова: американуш. Все в точности, как и предсказывал Лазард: шпионку забирали домой. Еще Лазард выяснил, что сделка предусматривает нефтяной контракт. Мне стало плохо. Буквально плохо: меня вырвало. Но Лазард торопил, надо действовать. Он велел выманить ее в Пе-да-Серра, и пусть приедет на своей машине. Предложить ей покататься в последний раз по серре или что-то в этом роде. Там он ждал нас.
Уилшир смолк, глаза его смотрели в безысходную даль — в неподвижную точку его памяти.
И вновь Анна почувствовала, как сжимается рука на ее плече. Поддержка и утешение — вот чем теперь стала эта рука. Анна была в ужасе. Каждая частичка тела по-своему реагировала на страшный смысл того, что происходило, того, что уже произошло. Ей казалось, что плоть отслаивается, пытается отделиться от разума с его жуткими выкладками. Она задыхалась, ей не хватало воздуха. А Уилшир продолжал свою повесть, как будто ему дышалось легко.
— Сначала я сам поговорил с Джуди. Она все отрицала. Очень убедительно отрицала, но, когда я стал задавать вопрос за вопросом, я почувствовал, как она испугалась. На что она только не шла, чтобы вывернуться! Твердила, что любит меня, что я поеду вместе с ней в Америку и там, вдали от войны, все у нас будет по-другому. А я… я не верил уже ни единому слову. Я почуял ее страх в самом начале, когда стал задавать вопросы. Это была… смерть. Я достиг вершины, зенита самой преданной, самой подлинной любви, и все обратилось в прах.
А потом Лазард. Он повел ее в конюшню. Сказал, чтобы я не ходил. Я и не пошел. Я бы не смог смотреть на это. Ему надо было выяснить то, что касалось его. Он связал ее, бил. Я не…
Уилшир покачал головой, отгоняя воспоминания. Этого не было, нет, нет, этого просто не было. Анну тоже трясло, сердце билось учащенно, словно чьи-то пальцы выбивали ритм по сухой барабанной коже. Уилшир снова ласково провел ладонями по ее рукам, согревая покрывшуюся мурашками кожу.
— Лазард затолкал ее в машину. Почти без сознания. Влил ей в рот бренди. Отвез к повороту на Азойю. Я ехал следом в его машине. Лазард велел мне помочь, сдвинуть ее на сиденье водителя. Я не мог дотронуться до нее. Тогда он послал меня обратно к машине за бидоном с бензином. Сказал, сам по себе автомобиль не загорится. Он стал лить бензин в машину, прямо на Джуди. Она лежала грудью на руле, одежда вся разорвана, в крови. От запаха бензина она пришла в себя, приподнялась, и струя потекла ей на лицо, на волосы. Она закашлялась и попыталась что-то сказать, сначала я не понял что. Даже в последнюю минуту она твердила… твердила: «Патрик, я люблю тебя! Я же люблю тебя, Патрик».
Голос его осел, Уилшир закашлялся, как будто и ему в горло попал бензин.
— Мы подтолкнули машину к обрыву. Лазард протянул мне спички. Он держал руль. Я чиркнул спичкой и в тот момент, когда колеса оторвались от земли, бросил горящую спичку в окно. Она взорвалась — вспыхнула как факел.
Мы вернулись в Пе-да-Серра. Я напился. Напился так, что очнулся в конюшне, на каменном полу, и в утреннем тумане сразу и не сообразил, кто я такой, что я тут делаю.
Анна забилась под его рукой, но Уилшир прижал ее с такой силой, что ей показалось: ее грудь треснет. Она обмякла, безвольно привалилась к нему. Уилшир легонько поцеловал девушку в висок, пригладил ее волосы. Уткнувшись ему в рубашку, Анна зарыдала.
— Отчего ты плачешь? — мягко спросил он.
Ни слова в ответ. Она молча цеплялась за него и плакала. Уилшир обнимал ее так странно… по-отцовски.
— Скоро приедет Лазард, — шепнул он.
Анна выпрямилась, все еще всхлипывая. В два глотка допила бренди, утерла лицо тыльной стороной руки.
— Не пытайся бежать, — произнес Уилшир, поднимаясь, чтобы достать бутылку бренди. Он щедро плеснул в ее стакан.
— Без соды, — попросила она, прикуривая от его сигареты.
Уилшир выставил бутылку на стол, и в ночной тишине послышался вздох облегчения, как будто Уилшир смирился, принял то, что было. Анна попыталась отпить, но зубы лишь лязгали о край стакана. Уилшир осторожно отобрал у нее бренди. Анна подтянула ноги на скамью, обхватила руками колени.
— Теперь и я кое-что скажу вам, — предупредила она. — Скажу вам то, во что вы не сможете поверить.
— Так зачем говорить?
— Затем, что это правда, и вы должны это знать, как бы это ни было тяжело. Даже невыносимо.
— Можешь мне поверить, Анна: теперь уж я смогу вынести все. Все, что угодно. Все. Нет для меня ничего невыносимого.
— Но только не это, — сказала она. — Только не это.
— Ладно, рассказывай.
— Тот доклад, который я подготовила для Сазерленда в понедельник… о том, как прошли выходные у вас в доме… Первая часть доклада была полностью про Джуди Лаверн. Сами знаете почему. Вы же сознательно все это проделали, вы напугали меня. Мне казалось, меня подставили. И чтобы успокоить меня, Сазерленд рассказал все, что ему известно о Джуди Лаверн. Сказал, что она работала в американском «И. Г.», где до Перл-Харбора работал и Лазард. Затем в ФБР решили, что в филиале возможна утечка информации, слишком много связей с немцами, так что в нем провели чистку. Джуди потеряла работу вслед за Лазардом, вероятно, потому, что она была с ним знакома, а он подозревался в торговле с немцами. Когда Лазард узнал, что Джуди Лаверн осталась без работы, он пригласил ее в Лиссабон.
Анна сделала паузу. Уилшир пересел на стул, придвинул его вплотную к скамье и слушал неотрывно, как будто Анна была дельфийской пифией и жизнь его зависела от ее слов.
— Продолжай, — взмолился он. Ему необходимо было знать все о Джуди Лаверн. — Продолжай, продолжай!
— Она прилетела в Лиссабон, начала работать на Лазарда, и тут к ней обратились из Управления стратегических служб. Ей предложили передавать информацию о сделках, которые проворачивает Лазард. Джуди отказалась наотрез. Она была верна Лазарду, была благодарна за то, что он устроил ее на работу. Компромата на Джуди у разведки не было, и ее оставили в покое. Еще я спросила Сазерленда, кто же добился ее депортации. Он сказал, что американцы категорически отрицают всяческую причастность к этому делу. И тут я вспомнила, как провожала графиню к машине в тот раз, когда вы нас с ней познакомили. Уже садясь в автомобиль, она вдруг сказала: «Поаккуратнее с сеньором Уилширом, не то Мафалда вышлет вас из страны, как выслала Джуди Лаверн».
Стул отлетел в сторону, Уилшир вскочил, обеими руками сжимая голову: то ли пытался заглушить слова Анны, то ли вырвать из черепа то, что уже успело проникнуть внутрь. Черты его лица заострились от боли, казалось, железный кулак стиснул его сердце и единственный исход этой муки — смерть.
— Насколько убедительны были доказательства Лазарда? — добивала его Анна. — Судя по вашим словам, вы просто поверили ему. Он предъявил вам хоть что-то? А она — в самые страшные минуты, когда Лазард пытал ее в конюшне, даже когда вы сталкивали ее машину с обрыва и она уже задыхалась в испарениях бензина, — разве она сказала хоть слово, которое подтвердило бы, что она шпионила за вами?
Сквозь скрещенные пальцы, сквозь прутья клетки, в которую он сам себя заключил, Уилшир безответно взирал на Анну.
— Он предоставил вам доказательства?
Если и были такие доказательства, в тот момент Уилшир не мог их припомнить и не нуждался в них. Он и так все понял — теперь.
— Вы сказали, что ее разоблачил страх: она испугалась, когда вы стали допрашивать ее, и тут-то вы окончательно поверили словам Лазарда, тут ваша любовь обратилась в прах. А вы бы не испугались, если б ваша возлюбленная вдруг предъявила подобные обвинения, вам бы не показалось, что страшнее этого не может быть ничего на свете: человек, которого вы любили больше себя самого, отказывает вам в доверии? Если б такое случилось со мной, это было бы как удар ножом в грудь! — наконец выговорила Анна то, о чем думала все это время. — Словно жизнь вытекает из смертельной раны.
— Замолчите! — шепотом, шипением из-за стиснутых рук.
— Amor é cego, — прошептала она в ответ. — Уж в этом-то Лазард разбирался.
Уилшир не находил себе места. Как будто во внутренности ему впилась колючая проволока и любое движение, каждый вздох причинял боль. Он рухнул на колени, пополз к столу. Молитвенная поза, тщетное, пустое напоминание о той вере, которую он отринул много лет тому назад. Когда его лицо вынырнуло из ограды ладоней, оно больше походило на трагические маски персонажей Данте.
— Но зачем? — потребовал он ответа. — Зачем?
Гадать не пришлось. Анна помнила тот мучительный день, когда узнала о похождениях Фосса. Тот момент, когда он сказал, что лишь однажды в жизни был влюблен. Ответ сам пришел к ней.
— Потому что Лазард тоже любил ее.
Никакой выдумкой не достигла бы она того, чего добилась этим простым ответом. Настолько очевидна была истина ее слов, что Уилшир словно успокоился. Поднялся на ноги, отряхнул брюки, отпил глоток бренди и поглядел на нее — или сквозь нее?
— Доказательств нет, мистер Уилшир, — призналась она, чувствуя, как глупо именовать его официально «мистером» после такой близости — большей близости, чем у самых страстных любовников. — Откуда мне взять доказательства?
— Разумеется, нет, — откликнулся он. — Ясное дело. Но вы сказали то, чего никто не мог знать… Никто, кроме меня.
— Джуди Лаверн что-то говорила?
Большим и указательным пальцами Уилшир разгладил усы. Многократно, жестом мономаньяка, он проводил вверх и вниз по двум полоскам волос, и торчащие вверх жесткие кончики усов уже не казались лихими и задорными. Водил пальцами и кивал головой в такт какой-то мысли, пульсировавшей в голове. Но вот он отвернулся от Анны, расслабился, даже улыбка выступила на лице.
По ступенькам террасы поднимался Бичем Лазард, держа в руках куртку и кейс. Он сильно вспотел, но четкий пробор все так же сверкал в его волосах.
— Изжарился, Бичем? — приветливо окликнул его Уилшир. — А лед-то мы и прикончили. Что-нибудь выпьешь?
— Ты ведь знаешь, какая выпивка мне по душе, Пэдди. — Бичем так и не отказался от клички, вызывавшей раздражение Уилшира. Ему было наплевать. — Чего я по-настоящему люблю, так это бурбон. У тебя его днем с огнем не сыщешь, так что давай скотч, Пэдди, и не жадничай. Как-никак у нас праздник. Обсудим планы.
Лазард помахал в воздухе конвертом. Уилшир покорно передал ему скотч. Все встали. Мужчины чокнулись. Анну словно в упор не видели.
— Пошли в кабинет, — позвал Уилшир. — Там и закончим дело. И ты с нами, дорогая. Тебя мы не отпустим, нет-нет-нет.
Со стаканами в руках они вышли в коридор, гуськом прошагали в кабинет. Анне велели идти между мужчинами, и Лазард так тыкал ее пальцем в спину, что в какой-то момент она обернулась.
— Уж из-за тебя-то я переживать не стану, — сказал он тихо, чтоб слышала только она.
— А из-за кого будете?
— Лично я с самого начала не хотел тебя использовать, — продолжал он. — Хотя… ты, по крайней мере, смазливее Фосса.
— Фосса?
А потом Лазард и Анна сидели перед столом, Уилшир грудью навалился на стол, пристально следя за тем, как Лазард, аккуратно поставив кейс на пол, положив на колени куртку и конверт, преспокойно отхлебывает скотч, словно и не замечая лестного внимания Уилшира. Над головой скрипнула половица, но это уж и вовсе никого не заинтересовало.
— Я решил, двух линий связи с английской «станцией» в Лиссабоне будет многовато, — доверительно продолжал Лазард. — Достаточно было и Фосса, но Пэдди непременно потребовалась еще и ты, верно, Пэдди?
— Фосс служит в абвере, — слабо возразила Анна.
— Будто не знаешь, что он — двойник? — расхохотался Лазард. — Вот как работают англичане, Пэдди! Никто не знает, что делают другие. Таким ребятам, как мы с тобой, это на руку.
— Зачем я вам понадобилась? — Анна обращалась напрямую к Уилширу.
— Затем, — не давая Уилширу вставить слово, Лазард навалился на подлокотник кресла и говорил прямо в ухо Анне, — затем, что кое-кто очень его огорчил, весьма разочаровал, и он решил, что союзники за это поплатятся.
— У нас с Анной вышел занятный разговор как раз перед твоим приходом, Бичем.
— Вот как? О чем же? — Кажется, Лазарда это не обеспокоило.
— Само собой, девушка несколько… встревожена, так что она много чего напридумывала и много чего сказала в надежде, что сумеет отговорить меня, убедить, что нет необходимости ее… как бишь ты называл это, Бичем? Вечно забываю слово.
— Нейтрализовать.
— Ага, нейтрализовать. Никто не хочет, чтобы его нейтрализовали. Нейтрализовать. Нейтральный. Латынь, полагаю. Ne-uter — ни тот ни другой.
— К чему, собственно, ты клонишь, Пэдди?
Анна готова была задать тот же вопрос.
— Речь зашла о еще одном человеке, о том, кого мы уже нейтрализовали… поскольку она оказалась ненадежной, — продолжал Уилшир. — О той самой, которая разочаровала меня, как ты говоришь.
— У нас нет лишнего времени, Пэдди.
— Анна сообщила мне, что отнюдь не американцы подстроили депортацию Джуди. Это сделала Мафалда, добилась, чтобы ей отказали в продлении визы. Вообще-то, если подумать, как раз у Мафалды и было достаточно влияния… Да, Бичем, в здешних местах имя еще кое-что значит. Знатное имя очень даже существенно, когда имеешь дело с людьми вроде капитана Лоуренсу — с такими людьми в особенности…
— Все, Пэдди, мне пора.
— И тебе нечего сказать на это, Бич?
— Я зашел на минутку, сказать, что у нас все в порядке, можно праздновать.
— Только за этим и зашел, Бич? — упорствовал Уилшир. — А я-то все ломаю себе голову: с какой стати Бичем Лазард в последний свой вечер в Португалии решил зайти повидать меня? Только чтобы выпить со мной и попрощаться? Только и всего?
— Ну, еще осталось уладить кое-какие мелочи.
— А не затем, чтобы кинуть последний взгляд на свой шедевр?
Уилшир вел себя настолько странно, что даже Лазард не мог этого не заметить.
— Я не коллекционер, — неуклюже возразил он.
— Предметы искусства ты не коллекционируешь, — согласился Уилшир. — У тебя другая страсть. Я — твой шедевр, Бич.
У Анны кожу на голове стянуло от страха, а волосы зашевелились сами собой.
Лицо Бичема помертвело, только глаза метались по комнате, от Анны к Уилширу, от Уилшира к сейфу. Восковые щеки дернулись в притворной ухмылке.
— Я задал Анне вопрос, — неуклонно продолжал Уилшир, — я спросил: что за человек способен сказать приятелю, будто его возлюбленная путается с другими мужчинами, затем сказать, что она шпионка, а когда ей отказали в визе, сообщить, что начальство спешит вытащить своего агента, и не только подтолкнуть этого приятеля к убийству любимой, но вручить ему спичку, ту самую спичку, от которой она сгорела заживо? Я спросил ее, какой человек способен на такое? И зачем? И знаешь, что она мне ответила?
— Пэдди, ты сам только что сказал: девчонка что угодно скажет, лишь бы сорваться с крючка…
— Слушай внимательно, Бичем, слушай каждое слово! Ты готов? Она сказала: «Он сделал это потому, что сам был влюблен в нее». Как тебе это?
Уилшир уже нависал над своим собеседником, высокий, неукротимый, словно всадник, в раскаленную жару топчущий выжженную степь.
— Ты в своем уме, Пэдди?
— Нет, — просто ответил тот, обеими руками схватившись за подлокотники кресла, в котором сидел Лазард, вплотную приблизив лицо к его лицу. — Знаешь, что сказала мне Джуди, после того как мы в третий или в четвертый раз занимались любовью? Не знаешь, потому что тебе она такого не могла сказать, не могла обидеть. Она сказала: «Бичем питает ко мне какие-то чувства… пожалуй, даже влюблен, но…»
Речь его оборвалась, Уилшир закашлялся, согнулся от боли: Лазард резко выбросил руку с зажатым в ней револьвером, и удар угодил точно в пах Уилширу. Он отвалился от кресла, врезался в стол и рухнул на колени, обеими руками обнимая ушибленный низ живота.
— Хочешь, чтобы и тебя нейтрализовали, Пэдди? — заговорил Лазард. — Как ты сказал: «Ни тот ни другой»? Этого ты хочешь?
Лазард запер дверь, спрятал ключ в карман. Уилшир все еще стоял на коленях и не мог отдышаться. Резким ударом ноги Лазард опрокинул его. Потом ударил снова.
— Вставай, открой сейф, Пэдди, — потребовал он. — Ну же, Пэдди, вперед!
Обеими ногами он пинал упавшего, затем вскочил на него, заплясал на бессильно распростертом теле, топая ногами, словно дикий бык, повергший самца-соперника. Анна слепо бросилась на помощь. Лазард сгреб ее, сжал длинными пальцами платье на груди, бюстгальтер, грудь и отшвырнул от себя девушку.
Поволок Уилшира через всю комнату к сейфу:
— Отпирай, Пэдди! Отпирай!
— Она сказала… сказала… — задыхался Уилшир, — сказала: «Я хорошо отношусь к Бичему. Он сделал мне много добра. Но физически…» Ты слушаешь меня, Бич? «Физически он мне противен». Все понял, Бич? Физически противен.
Револьвер смотрел на него в упор.
— Выстрелишь, и кто будет открывать сейф? И бить меня тоже хватит, — спокойно остановил его Уилшир.
Лазард метнулся в сторону, вцепился в Анну, намотал ее волосы на кулак и потащил девушку к сейфу.
— Вот чего ты не мог снести, так ведь, Бич? Что она предпочла меня, мужчину вдвое ее старше, а тебе отказала, раз и навсегда.
Лазард вытащил из бара над сейфом бутылку бренди, облил горючей жидкостью голову и лицо Анны:
— Хочешь еще раз все сначала, Пэдди? Хочешь? Полюбоваться, как сгорит очередная твоя красотка?
Он вытащил из кармана зажигалку «Зиппо», открыл, щелкнул, держа у бедра как оружие. Показался ленивый желтый язычок пламени.
— Довольно, Бичем, я открою сейф! — взревел Уилшир. — Хватит, говорю, убери зажигалку!
Лазард легонько раскачивал огонек, спирт быстро испарялся от жара. Анна застыла, парализованная, только острый запах щекотал ноздри, удерживая ее в сознании. Лазард захлопнул зажигалку, швырнул девушку на пол. Уилшир подтащился к сейфу, начал вводить код, а Лазард тем временем водил стволом вверх и вниз по ноге Анны, с каждым разом все выше приподнимая подол ее платья.
— Полюбуйся, Пэдди, — приговаривал он.
Уилшир открыл сейф, с усилием потянув на себя тяжелую дверцу. Сунул туда руку и сжал револьвер, который всегда хранил наготове в сейфе, взвел курок. Вопросов к Лазарду больше не было. Он обернулся. Лазард, нехотя оторвав взгляд от обнаженной женской ноги, чуть приподнял голову, и пуля вошла ему не в лоб, а в горло. Американец рухнул, уронив оружие, обеими руками зажимая страшную черную течь в том месте, где прежде был массивный кадык. Он кашлял, задыхался, и руки его метались у горла, пытаясь удержать кровь.
— Вытащи у него ключ от двери! — скомандовал Уилшир, грозный и холодный, как зима.
Анна ползком добралась до Лазарда, обшарила карманы; тело еще билось, не желая окончательно расстаться с жизнью.
— Открой дверь, — последовал новый приказ. — Надо с этим кончать.
Он схватил Анну за руку и поволок по коридору, мимо фигурок — amor é cego — и дальше, вверх по деревянной лестнице вдоль обшитых панелями стен. Анна едва поспевала за ним, как вдруг Уилшир резко остановился.
На верхнюю площадку вышла Мафалда, как была, в ночной сорочке. Кожаный патронташ через плечо и двенадцатикалиберный дробовик в руках.
Она слышала выстрел, могла разобрать и всю беседу, подслушивая у камина, и прекрасно поняла, кому достанется следующая пуля. Анне хватило одного взгляда, чтобы понять: тут дискутировать бесполезно. Вырвала руку из обмякших пальцев Уилшира и только успела перевалить через перила в зал этажом ниже, как Мафалда спустила оба курка. Двойной заряд пришелся прямо в грудь, разорвал Уилшира чуть ли не пополам. Разорвал его сердце, легкие, уничтожил все, что его мучило.
Мафалда переломила ружье, выбросила гильзы и, не останавливаясь ни на миг, перезарядила, развернулась и направила дуло вверх. Кованый металлический канделябр, крепившийся железной пластиной к потолку, обрушился вниз. Четверть тонны металла устремилась с высоты прямо на Анну, все еще не опомнившуюся от падения через перила. Кое-как она успела отползти в сторону. Люстра врезалась в пол, шрапнелью взметнулись черные и белые осколки. Мафалда снова перезарядила двустволку и начала спускаться вниз по ступенькам. Она была совершенно спокойна, как профессионал, которому приходится заканчивать не слишком приятную работу. Анна с трудом захромала по коридору к стеклянным дверям. Двери были закрыты. Только закрыты или заперты? На проверку уйдут секунды, отделяющие ее от смерти. Мафалда обошла поверженную люстру, краем глаза увидела, как Анна отступает в гостиную, чуть замедлила шаг, проверила свое оружие, положила палец на спусковой крючок и снова двинулась вперед.
Среда, 19 июля 1944 года, Сады Монсеррате, Серра-де-Синтра
Фосс остался один в опустевшем павильоне. Роуз и Сазерленд опрометью кинулись к своим автомобилям и помчались обратно в город. Агент, стороживший под колоннадой, вошел, прикрутил фитиль в лампе, снял нагар. Он выжидал, а Фосс, сжав пальцами виски, пытался собраться с мыслями, понять, что же произошло.
Прошла минута или две. Агент покачивал светильником, любуясь игрой теней. Фосс поднялся. Агент провел его сквозь густую заросль деревьев к машине. Фосс сел и уставился на руль так, словно впервые видел этот предмет. Агент посмотрел на него.
— Нужно вставить ключ в замок зажигания, сэр, — напомнил он. — Тогда включится двигатель. Доброй ночи, сэр.
Фосс выехал из восточного сада и повернул к Синтре, проехал мимо дворца Сетеайш, немо синеющего в лунном свете. Он выбрал горную дорогу, ведущую на юг, к Эштурилу. Прежде всего проверить Уилшира, билось в его мозгу, Лазард мог завернуть к нему, если они в этом деле заодно. Потом проверить, что с Анной. Затем в Лиссабон.
На открытом пространстве между серрой и побережьем он свернул на обочину дороги и остановился под соснами. Новая мысль встревожила его: если Лазард обтяпывает хорошо спланированное дельце, Фосс будет для него нежелательной помехой. Обойдя автомобиль, Фосс вытащил из багажника ящик с инструментами, нащупал в нем хорошо смазанный, заряженный вальтер. Проверил оружие, оставил его лежать на пассажирском сиденье и, въехав в Эштурил с севера, первым делом направился к морю, к площади казино.
Фосс прошел через сад. Воздух все еще разрывал собачий лай — псов встревожил первый выстрел, сделанный Уилширом. Он слышал следующий выстрел, когда Мафалда всадила двойной заряд в своего мужа, и уже на бегу услышал третий выстрел — тот, что пришелся в люстру и потолок. Фосс опрометью пронесся по лужайке перед домом и чуть промедлил, всматриваясь в окна. Светилось только одно, в кабинете, затем свет вспыхнул в гостиной, и проступили очертания женщины. Мафалда стояла на пороге с патронташем через плечо, держа в руках дробовик, стволы которого она направляла то в один, то в другой угол комнаты, как охотник, подстерегающий затаившуюся дичь.
Пригнувшись, Фосс пробежал через лужайку и прижался к стене под крайним окном гостиной. Мафалда тем временем забралась на журнальный столик и с высоты осматривала помещение.
— Джуди! — звала она тихонько, словно приманивая котенка. — Джуди!
Теперь Фосс увидел и Анну, которая пряталась за диваном в дальнем конце комнаты. Девушка свернулась в клубок, темное пятно расползалось по плечам и вороту разорванного платья. Фосс бросился к задней террасе, бесшумно отворил стеклянную дверь и вышел оттуда в проход к гостиной, оказавшись за спиной у Мафалды. Поднял свой вальтер и сказал негромко:
— Положите ружье на пол, дона Мафалда!
Мафалда не спеша обернулась, держа дробовик у бедра.
— На пол, медленно! — приказал Фосс, следя за выражением ее лица.
Он успел отступить за угол коридора прежде, чем в открытую дверь ударили выстрелы, разнесли штукатурку на стене. Снова шагнул навстречу убийце, но тут из дальнего конца комнаты вылетела большая ваза и разбилась о край стола, на котором громоздилась Мафалда. Женщина потеряла равновесие, ружье, упиравшееся в бедро, соскользнуло, приклад врезался в пол. Выстрел разодрал на Мафалде ночную сорочку, смел женщину со стола — она рухнула с тяжким грохотом. В ту же секунду Фосс был уже рядом с ней, оттянул изодранную выстрелом ткань и увидел, что левой груди нет вовсе и кровь, алая, артериальная, жизненно насущная кровь затопила легкие.
Анна подбежала к нему. Фосс сунул ненужный уже пистолет за пояс. Снаружи, пока еще издали, завыла полицейская сирена. Странное спокойствие овладело Анной, она двигалась, точно в замедленной съемке, но точно знала, что следует делать. Вернулась в кабинет. Открыла кейс Лазарда, бросила конверт поверх бархатного мешочка с драгоценными камнями, туда же запихала все, что еще оставалось в сейфе, бумажные кульки с алмазами и какие-то документы, захлопнула кейс и ушла, оставив мерцающие золотые бруски в раскрытом сейфе. Сквозь распахнутую переднюю дверь в дом ворвался свет фар. Анна и Фосс выбежали на заднюю террасу и оттуда через изгородь к стене, окружавшей владения Уилшира по периметру. Перемахнув через стену, оба в хорошем темпе двинулись вниз под гору и вернулись к казино, впрочем, игорный дом они обошли стороной, чтобы не попасться на глаза столпившимся там зевакам. А городские псы все лаяли, все выли в ночи.
Они ехали, не обмениваясь ни словом. Фосс цеплялся за руль, как альпинист за отвесную стену, Анна с ногами улеглась на сиденье, свернулась в тугой узел, пытаясь унять дрожь. Непривычно прохладным оказался Лиссабон, окутанный дымкой тумана. В Эштреле они припарковались и поднялись наверх. Фосс наполнил ванную, раскурил по сигарете для себя и для Анны, разлил по стаканам местную водку — багасу, запас которой имелся в кухне. Проводив Анну в ванную, он сам раздел ее, сложил платье в тазик — пусть отмокает. Он выкупал Анну, словно малое дитя, вытер ее насухо и уложил в постель. Еще час она лежала молча и плакала, не в силах избавиться от мучительной картины: горящая женщина, горящая молодая женщина, которая ни в чем не была виновата, которая искренне любила, и слова любви были залиты бензином в ее горле, она задыхается в пылающей машине. Фосс тем временем выстирал одежду, повесил ее под окном. Разделся сам, лег в постель рядом с Анной, прижал ее к груди. И тогда, глядя в темный угол комнаты, Анна рассказала ему все.
Рассвет наступил рано, радужной пеленой проник в окно и пробудил любовников от короткого блаженного сна к суровой реальности. Анна спала, уткнувшись лицом в спину Фосса, охватив его рукой поперек груди. Она почувствовала, как он проснулся, как заработал его мозг.
— Лазард и Уилшир знали, что ты — двойной агент, — заговорила она, тычась губами ему в лопатки. — Прошлой ночью Лазард сказал мне. А Волтерс знает?
Не отвечая, Карл водил большим пальцем по выступающей на ее бедре косточке, но глаза его не отрывались от спрятанного под столом кейса. Ему виделось: полковник Клаус Шенк фон Штауффенберг входит в зал для совещаний в «Вольфшанце» (или Гитлер теперь в новом бункере, где Фосс никогда не бывал, со стенами пятиметровой толщины?), ставит свой кейс поближе к столу фюрера и отлучается на минутку: его-де вызвали к телефону. Гремит взрыв, и всё кончается, все возвращаются к нормальной жизни… Увы, нет, возвращения не будет, не возвращается никто, жизнь движется в одном и только в одном направлении, беспощадно увлекая нас за собой от детства и невинности (сравнительной невинности) отрочества к иным состояниям, когда мозг заполняется такими образами, что лучше тебе умирать не в море: жутко представить себе, что за картины проплывут перед глазами в последний миг.
— Слышишь? — настаивала Анна. — Ты не можешь вернуться.
— Вернуться? — Ее слова причудливо сплелись с его мыслями.
— В посольство, — пояснила она. — Там знают, что ты — двойник.
— Выбора нет, — возразил он. — Я должен идти.
— Пойдем со мной, прямо сейчас, в английское посольство.
— Не могу. Я должен исполнить свой долг.
— Какой еще долг?
— Если повезет, завтрашний день станет началом конца, и я должен принять в этом участие. Сыграть свою роль.
— Возьми кейс, — предложила она. — Там все. Алмазы, конверт с планами — это тебя спасет.
— Нельзя мне брать кейс, — вздохнул Фосс. — Нельзя. Если планы попадут к Волтерсу, все, ради чего я работал, пойдет прахом.
— Возьми кейс, а конверт отдай мне. Если что, пустишь алмазы в ход.
— Если кейс окажется у меня, станет ясно, что я побывал на месте преступления. Что я был в доме. Там осталось лежать три трупа, и один из них — Лазард, который, как предполагалось, проворачивал сделку в нашу пользу. Как я смогу это объяснить?
— Придумаешь что-нибудь. Иначе тебе не выжить. Тебе нужно чем-то откупиться от них. Доказать, что ты вовсе не двойной агент.
— Это не поможет. Если Волтерс знает, что я работаю на англичан, я мог бы откупиться, только отдав ему и кейс, и конверт. Только если б я спас наш разведштаб от полного провала. Но этого делать нельзя.
Он поднялся и сварил кофе, крепкий, но без сахара: накануне Фосс не получал свой паек. Из еды оставалось только сухое печенье. Последний завтрак приговоренного к смерти, которому кусок в горле не лезет. Фосс глянул на часы, потом в окно.
— Скоро солнце разгонит туман.
— Где мы встретимся? — напуганная его спокойной решительностью, спросила Анна.
— Тебе тоже придется несладко. Потребуют объяснений, много объяснений. По вечерам я буду дома, сможешь прийти — приходи. Только не завтра. Я буду здесь в пятницу, в полшестого вечера. А если что-то случится… если ты не застанешь меня дома, позвони по этому телефону и спроси папашу Гориу. Он все тебе скажет.
Фосс продиктовал номер телефона, пароль и отзыв. Анна готова была заткнуть уши. Зачем ей эти секреты, подземные пещеры, тьма!.. Карл дал ей ключ от своей квартиры. Они поцеловались — краткое, неловкое соприкосновение губ, после чего он вручил ей кейс со всем содержимым и выпроводил из комнаты. Он смотрел ей вслед, пока девушка спускалась по лестнице, оборачиваясь, чтобы взглянуть на него. Смотрел ей вслед, пока она не растворилась в темном колодце нижних этажей.
Тогда он перешел к окну и ждал ее появления. Анна поднялась по невысокому склону к Базилике, наверху остановилась и взмахнула прямой рукой, словно отдавала салют, и он ответил ей тем же.
Анна прямиком отправилась на работу и провела час наедине с Кардью, который потребовал рассказать ему подробно все: не только о происшествии в доме Уилшира, но и все, что она знала о Карле Фоссе. Вчера, как только Уоллис упустил Анну из вида, Роуз и Сазерленд тут же подключили к делу Кардью, и теперь он спешил выяснить все о ее передвижениях накануне, чтобы отчитаться перед начальством. Кардью получил нахлобучку и был сердит.
В девять часов тридцать минут Анна уже сидела на конспиративной квартире в Мадрагоа. К Роузу и Сазерленду присоединились двое американцев из консульства, из Управления стратегических служб.
Мужчины разместились в небольшой комнате, Сазерленд и Роуз сели на стулья, американцы прислонились к стене. Откуда взялись американцы и что они тут делают, девушке никто не объяснял.
Они потребовали заново рассказать им историю, уже рассказанную Кардью, начиная с той минуты, как накануне она вышла из конторы «Шелл». Таким образом, говорить пришлось о том, о чем даже упоминать не хотелось, — о Карле Фоссе, их свидании. Сазерленд, прочитавший отчет Кардью, все еще злился, Роуз похотливо интересовался деталями, американцы в недоумении молчали.
— Как долго вы пробыли вместе? — допрашивал Сазерленд.
— Пять часов. Примерно пять.
— Где?
— Большую часть времени в его квартире, но потом мы вышли погулять по Байру-Алту. И он отвез меня в Эштурил.
— Сколько времени вы пробыли в квартире?
— Два-три часа.
Молчание. Скучают недоумевающие американцы. Не за этим же их сюда вызвали?
— У вас с ним были… отношения? — влез Роуз.
— Да, сэр! — отрапортовала она, и один американец обернулся на ее дерзкий голос, приподнял брови и с усмешкой принялся зачем-то поправлять галстук. — Мы — любовники, сэр! — добавила она.
— И это все? — настаивал Сазерленд.
— Чего же еще, сэр? — удивилась Анна.
Тогда они вслед за ней переместились в Эштурил. Теперь им понадобилось подробно выслушать ее рассказ о событиях в доме Уилшира — четыре раза подряд, пять, пока американцы, удовлетворившись, не поднялись на ноги — дружно, как по сигналу.
— Вы позволите? — ни к кому в отдельности не обращаясь, осведомился главный. Он открыл кейс, вытащил конверт, просмотрел его содержимое, постучал в задумчивости ногтем по бумаге. — Да, обидно, — проворчал он, и с этими словами американцы покинули явку.
Роуз пересел в кресло, быстро пробежался пальцами по подлокотникам — что-то сложное, похоже на Моцарта. Сазерленд, похоже, от этого еще больше обозлился.
— Обидно? — переспросила Анна.
— Управление проводило свою операцию, не предупредив нас, — устало откликнулся Сазерленд. — Когда выяснилось, что Лазарда не было на борту самолета, вылетевшего в Дакар, я связался с американцами. К тому времени им разрешили поделиться с нами информацией насчет Хэла и Мэри Каплз. Они спросили, какую роль играете в этом раскладе вы, и я сказал, что вы — наблюдатель. И они посоветовали вам «соблюдать этот статус».
— А в чем была роль Каплзов? — уточнила Анна.
— Хэл Каплз работал на «Озалид». Торговал аппаратурой, а заодно продавал ноу-хау. Управление вышло на него, заставило работать на разведку, вычистило хлев в американском филиале «И. Г.». Лиссабон — последнее задание Каплза. К нему приставили профессионального агента и отправили его сюда с готовым набором «планов». Кажется, я говорил вам, что американцы вытянули у Бора информацию об атомной программе немцев. У Бора нашелся чертеж, который годом раньше передал ему Гейзенберг. Сам он думал, что это бомба, но американские ученые разглядели на чертеже кое-что другое — не бомбу, но атомный реактор… который может производить расщепляемое вещество в достаточном количестве для изготовления бомб.
— Сердцевинка атомного яблока — так называл это Уилшир.
— Да он поэт, наш Уилшир! — фыркнул Роуз.
— Американцев тревожили успехи немецких физиков, достигнутые за последние пять лет. Получив такое предостережение от Бора, они попытались выяснить позицию Гейзенберга: кому он служит, фюреру или физике, — и пришли к выводу, что, хотя Гейзенберг отнюдь не принадлежит к числу фанатиков, сам процесс исследования настолько интересен для него, что он вполне способен, увлекшись, смастерить бомбу. А учитывая, как далеко летают нынче немецкие Фау, вырисовывалась довольно мрачная перспектива.
— Значит, супруги Каплз работали на Управление стратегических служб. И чем же они торговали?
— Планами и чертежами, весьма хитроумно составленными, для строительства большого атомного реактора. Продав эти чертежи немцам и проследив за их действиями, американцы смогли бы понять, как далеко немцы продвинулись к оснащению своих ракет «нетрадиционным оружием».
— Выходит, Карлу следовало взять кейс? Если б он передал конверт Волтерсу, американский план сработал бы и все были бы довольны?
Сазерленд и Роуз отмолчались. Глаза Анны переполнились слезами, она почувствовала, как слезы катятся по щекам, попадают в уголки рта, падают на все еще не вполне просохшее платье — бесшумно, точно капли легкого дождика, стекающие с застрех.
Фосс угадал: к тому времени, как он добрался до посольства, солнце разогнало облака и температура подбиралась к тридцати. Позвонив в аэропорт Дакара, Фосс запросил сведения о рейсе в Рио. Самолет еще не поднялся в воздух. Он поспешил к Волтерсу с этой тревожной информацией, но, к его удивлению, генерал встретил его лучезарной улыбкой.
— Кажется, сегодня будет не так жарко, Фосс, — приветствовал он подчиненного.
— Не берусь предсказывать, майн герр, — откликнулся Карл. — Должен предупредить вас, что рейс Дакар — Рио отложен.
— Благодарю вас, Фосс, я слежу за этим. Смею надеяться, эту информацию вы получили не от своих людей?
— Нет, генерал, я отозвал всех из аэропорта.
— То-то же.
Выйдя от генерала, Фосс поспешил в свой кабинет не чуя под собой ног. Плюхнулся на стул и на миг отдался своему счастью.
— Влюблены? — послышался из угла голос Кемпфа.
Фосс резко обернулся. Он и не заметил своего заместителя, прислонившегося к стене у окна.
— Просто выспался хорошенько, Кемпф, и вся любовь. Первая прохладная ночь за столько времени. А у вас как дела?
— С чем? Со сном?
— С любовью.
— Любовь пока не по моей части. Насвистывать с утра не приходится.
— Что так, Кемпф?
— Да вот — как пустишь с утра струю, так и взвоешь. Сифилис, прямо скажу, пренеприятнейшая штука.
— Так возьмите на утро отгул, Кемпф.
— Вот за это спасибо.
Фосс закурил, вытянул ноги и снова увидел виолончель обнаженного тела Анны в раме окна, густые темные волосы, упавшие на плечо. Зазвонил телефон. Фосс снял трубку, выслушал сообщение и вышел из посольства, купив по пути, как обычно, газету.
Пока он шел к кафе, ему не думалось ни о чем, кроме расстилавшегося перед ним голубого простора Тежу, по которому, спеша в Атлантику, легко скользили пароходы, то появляясь в просветах между домов, то исчезая.
В кафе он занял обычный свой стол, развернул газету. Небольшая заметка внизу первой страницы бросилась ему в глаза. Служба государственной безопасности извещала о раскрытии коммунистической явки на Руа-да-Аррабида. Та самая, где бывал Меснель, та самая, на которую Фосс навел Пако. Уж этот Пако! Надо бы остеречься: его интересуют только деньги, никакой лояльности для него не существует.
Несколько минут спустя Руй опустился на стул напротив Фосса.
— Вчера ночью вашего француза пристрелили. Насмерть, — сообщил он.
— Поподробнее.
— Мы проследили его до пещер, как обычно. Он зашел туда за своим делом, тут вдруг выстрел, два выстрела. Утром мы сходили туда снова: около шести утра было найдено тело. Служба государственной безопасности уже прибыла, поскольку убитый был иностранцем, и я не мог подобраться поближе. Его убили выстрелом в голову на вершине Алту-да-Серафина.
— Это все?
— При нем найдено оружие, — уточнил агент. — А люди из Службы безопасности только и говорят о тройном убийстве в большом доме в Эштуриле. Погибли два иностранца и португалка из знатного рода.
Фосс побарабанил пальцами по столу, угостил Руя сигаретой, и тот, не раздумывая, спрятал ее в карман.
— Что будем делать? — спросил Руй.
— Ждать, — ответил Фосс и ушел, оставив газету на столе.
Служба государственной безопасности прибыла на виллу в 2.15 утра и с тех пор работала не покладая рук. Видимость напряженной деятельности создавалась главным образом затем, чтобы скрыть прискорбный факт: полиция прибыла на место преступления с непростительным опозданием. Первый телефонный звонок поступил в 1.50, однако сообщение о выстрелах на принадлежавшей Уилширу вилле не приняли во внимание. Но к 2.00 поступило еще четыре звонка, и все звонившие повторяли одно и то же: был громкий выстрел, за ним еще два погромче и два потише. В результате пара офицеров и с ними несколько рядовых нехотя уселись в машину и поехали на виллу, предусмотрительно включив мигалку, чтобы перебудить всю округу и придать себе важности.
К 6.00 имена погибших были сообщены капитану Лоуренсу, тот немедленно подключился к расследованию, были допрошены все слуги, и несколько позднее был разослан приказ о розыске англичанки, недавно въехавшей в страну и указавшей в анкете адрес проживания Кинта-да-Агия. Когда Анна возвращалась с явки на улице де-Мадреш, у конторы «Шелл» ее уже поджидали, запихали в автомобиль и повезли в Управление службы безопасности на улице Антониу-Мария-Кардозу, где вовсю шла работа: поступили сообщения о еще трех убийствах.
Тем временем Сазерленд и Роуз, вновь детально перебрав рассказанную Анной историю, столкнулись с очередной проблемой: поскольку, расставшись с Фоссом, она еще несколько часов просидела в кафе, не оставалось возможности скрыть ее присутствие в Эштуриле во время убийства. Они-то собирались выстроить алиби, мол, она ужинала у Кардью и там же заночевала, но — увы! Вместо «ночевки у Кардью» ее видели в кафе. Другой вариант — признать связь Анны с Фоссом и, скрыв ее пребывание в доме Уилшира, заявить, что ночь она провела с любовником, но тем самым они подставили бы Фосса. Так проблема, и так проблема. Их вывела из затруднения сама Анна, предложив в качестве любовника Уоллиса.
Отыскали Джима Уоллиса, убедились, что тот провел ночь в одиночестве. Его поднатаскали: Анна ужинала у Кардью, потом зашла в кафе, там ждала Джима, не дождалась, вышла и встретилась с ним на улице, оттуда они вместе поехали к нему. Тут тоже не обошлось без осложнений, главное из которых заключалось в том, что в квартире Уоллиса Анна никогда не бывала, к тому же у Джима была постоянная уборщица, чьи показания могли принять в расчет. Решили так: на допросе в полиции Анна будет помалкивать, изображая девичье смущение, пока речь не зайдет о причастности к убийствам, и тут, разумеется, инстинкт самосохранения возьмет верх. Подходя к зданию «Шелл», Анна без конца репетировала свою роль, свою ложь, пока сама не перепутала ее с реальностью. Только бы сработало, молилась она про себя, только бы сработало, иначе ее запрут и не выпустят, тайная полиция в Лиссабоне всемогуща.
Служба государственной безопасности обрабатывала ее все утро, а тем временем поступала и накапливалась дополнительная информация. Француз, Оливье Меснель, был ранен дважды, первая рана — царапина, вторая смертельна. Из его револьвера выстрелов произведено не было. Пуля в теле Меснеля соответствовала пулям из смит-вессона, который валялся рядом с телом Лазарда в доме Уилшира, на оружии остались отпечатки пальцев Лазарда. На боках и брюхе принадлежащего Лазарду автомобиля, оставшегося стоять возле казино, обнаружили густой слой цементной пыли и песка, следы шин совпадали со следами, обнаруженными на недостроенной вилле (также принадлежавшей Лазарду), где были убиты супруги Каплз. Позы трупов отнюдь не убедили инспектора полиции в том, что Хэл Каплз в извращенной форме изнасиловал жену, удушил ее и сам застрелился. Инспектор был уверен, что мизансцена эта выстроена искусственно, о чем и доложил Лоуренсу, которого патологоанатомы уже поставили в известность о результатах экспертизы: нижнее белье и пенис Лазарда запачканы кровью.
Утро завершилось, и капитан Лоуренсу подвел итоги: Лазард застрелил Меснеля в Монсанту, поехал в Малвейру, изнасиловал и задушил Мэри Каплз и пристрелил Хэла Каплза из его же собственного револьвера. Затем он направился в Эштурил, и там вспыхнула ссора, в результате которой Уилшир убил Лазарда, воспользовавшись оружием, в целях безопасности хранившимся у него в сейфе. Мафалда прикончила Уилшира, столкнувшись с ним на лестнице, после чего нечаянно выпустила заряд в себя, споткнувшись и упав в гостиной. Логично, и все же оставались вопросы. Во-первых, зачем Мафалда стреляла в потолок? Пыталась ли она сперва убить мужа не пулей, а обрушив на него люстру? Как-то странно. Почему в кабинете пахло виски, валялась пустая бутылка и на полу осталось пятно, однако ни на одном из убитых следов пролитого виски не оказалось? Почему, если мотивом убийства было ограбление, в открытом сейфе так и лежали золотые слитки? Достаточно скоро Лоуренсу пришел к выводу, что каким-то пока не установленным лицам удалось скрыться с места преступления.
Обо всем этом Анна понятия не имела. Она сидела в комнате номер три наедине с офицером, который неустанно задавал вопросы и трудолюбиво записывал каждый ответ. Она описала ужин у Кардью (томатный суп, жаркое из баранины, сыр на десерт), затем поведала о том, как зашла в кафе выпить рюмочку перед сном, вернулась в дом Уилшира и легла спать, а утром, проснувшись позже обычного, бегом помчалась на поезд и поспешила в «Шелл», поскольку рабочий день уже начался. Офицер заставил ее повторить рассказ еще раз, уточняя каждую подробность, вытягивая из нее детали, слишком много деталей. Что надела на себя, перед тем как улечься в постель, что ей снилось, слышала ли какие-то звуки, шумы ночью (нет-нет), как она позавтракала наедине с Уилширом (дона Мафалда никогда не встает к завтраку), как шла к станции, как любовалась утренним солнышком, просвечивавшим сквозь пелену тумана, радуясь прохладе после стольких жарких дней. И лишь когда ее попросили рассказать ту же историю в третий раз, Анна проявила первые признаки беспокойства.
Человек из Службы государственной безопасности сложил свои записи — целую стопку — и вышел из комнаты. Целый час Анна оставалась в одиночестве (офицеры Тайной полиции обедают рано), и симулировать тревогу ей было вовсе не трудно.
В двенадцать часов пятнадцать минут в комнату вошли двое, и это было уже всерьез. От них разило алкоголем и кофе, и с вонючим дыханием вырывались столь же скверные слова: лгунья, воровка, убийца. Анна попросила сигарету. Мужчины грозно застучали кулаками по столу. Встали вплотную к ней, каждый одну руку положил на спинку ее стула, другой колотил по столу. Сжимали ее с обеих сторон, дышали ей в лицо перегаром и, не жалея красок, расписывали, что произошло ночью на вилле Кинта-да-Агия. Анна задрожала, съежилась, побледнела, уткнулась взглядом в свои ладони. Вот уже и плечи у нее затряслись, спина заходила ходуном под безжалостными взглядами следователей.
Тогда ей дали сигарету, отошли от нее, придвинули стулья к столу и уселись напротив, тоже закурили — вроде как дружеский разговор. Один полицейский протянул Анне платок, и ему она с благодарностью и облегчением поведала о романе с Джимом Уоллисом. Тут же были посланы два агента, и через час они доставили Уоллиса. За этот час Лоуренсу успел получить доклад: официально считается, что Лазард накануне покинул страну, вылетев из Лиссабона в Дакар. Казалось бы, это усложняло дело, но в голове шефа тайной полиции тут-то все и прояснилось: только иностранная разведка способна так все запутать.
Фосс вернулся в посольство, позвонил своему «контакту» в Службе государственной безопасности и узнал от него имена троих погибших на вилле. Он поспешил к Волтерсу, попросил срочно принять его для доклада. Они сидели в темном кабинете, ставни с середины дня закрывались наглухо, лишь тонкий луч солнца просачивался в щель.
— Я получил тревожное сообщение, и пока не все ясно, — заговорил Фосс. — Мой агент, наблюдавший за французским коммунистом Оливье Меснелем, доложил, что вчера ночью француз был убит. Утром агент вернулся в Монсанту проверить, было ли найдено тело, и там подслушал разговор полицейских, обсуждавших тройное убийство в большем доме в Эштуриле. Только что я связался со своим человеком в Тайной полиции, и тот назвал имена убитых: мистер Патрик Уилшир, сеньора Мафалда де Карму и мистер Бичем Лазард.
Волтерс будто окаменел. В замершей комнате двигалась только струйка дыма от его сигары. Зазвонил телефон, и звонок прозвучал в ушах Фосса погребальным звоном. Откинувшись на стуле, он приготовился увидеть, как рассыплется в прах привычно упорядоченный мир генерала СС.
Звонил капитан Лоуренсу, он требовал, чтобы кого-нибудь из посольства отрядили в его офис. Вот как вышло, что в час сиесты, в самую жару, Фосс сидел в личном кабинете шефа Службы государственной безопасности и любовался спиной капитана, который зачем-то подошел к незакрытому окну и стоял там, глядя вдаль. Тем временем Фосс пытался осмыслить реакцию Волтерса. Он был почти уверен, что гибель Лазарда — во всяком случае, тот факт, что Лазард погиб в Португалии, — оказалась для генерала такой же неожиданностью, как для него самого.
— Жарко было в последние дни, — вздохнул Лоуренсу. — Хорошо еще, что окна в кабинете выходят на восток… впрочем, невелика разница. В Лиссабоне убивает не жара, а влажность.
— Вам бы почаще выбираться за город, — посочувствовал Фосс.
— Я бы с удовольствием… но люди не дают мне вздохнуть свободно, сеньор Фосс.
— И правда…
— Такие люди, как вы, сеньор Фосс.
— Такие, как я, капитан?
— Хотел бы я знать, что происходит, сеньор Фосс.
— Вы поставили меня в тупик, капитан.
— Не думаю, сеньор Фосс. Вас нелегко поставить в тупик, — возразил Лоуренсу. — Произошло шесть убийств, пятеро из погибших — иностранцы. Насколько мне известно, шестеро убитых за одни сутки — рекорд для Лиссабона, и вовсе не такой рекорд, каким я мог бы гордиться.
— Немцы среди убитых есть? — осведомился Фосс. — Из-за этого вы?..
— Немцев как раз нет, — ответил капитан. — И поэтому я обратился в немецкое посольство. Кстати, забавно, что прислали мне военного атташе. Вы не находите?
— Меня послали, потому что я оказался под рукой, — пожал плечами Фосс, гадая про себя, долго ли удастся продержаться.
— Тут не обошлось без разведки, сеньор Фосс. — Капитан вернулся от окна к столу, уселся, кончиками пальцев разгладил усы. — Давайте не будем зря тратить время.
— Мы поражены событиями этой ночи точно так же, как вы…
— Да, конечно. Ближе к делу. Прошу вас, сеньор Фосс, ближе к делу.
— Мы рассчитывали получить от сеньора Лазарда некий товар, — подлаживаясь под его тон, заговорил Фосс. — Но чтобы доставить нам это, он должен был покинуть страну. Более того, мы получили подтверждение того, что он вылетел, и очень удивились, когда узнали, что он остался в Лиссабоне, и к тому же…
— О каком товаре идет речь?
— Товар… ну да, я упомянул товар. На самом деле он вез алмазы, которые должен был обменять на доллары. У нас в Европе проблемы с валютой.
— Итак, при нем были алмазы?
— Не знаю, имел ли он алмазы при себе. Он должен был получить их… но остается вероятность, что их вывез тот человек, который вылетел вчера вечером под именем Лазарда.
— Не пытайтесь запутать меня, сеньор Фосс. Мне уже многое ясно, и я хочу получить ответ только на один вопрос: с какой стати Лазарду понадобилось пристрелить француза в Монсанту, поехать в Серра-де-Синтра, чтобы там изнасиловать и задушить сеньору Каплз, а также убить ее мужа, и зачем после этого он направился в Эштурил с целью убить сеньора Уилшира — я уверен, что это Лазард собирался убить Уилшира, а не наоборот.
— Решусь предположить, что сеньор Лазард действовал на свой страх и риск, — ответил Фосс. — Союзники сообщили что-нибудь о супругах Каплз?
В темных глазах Лоуренсу, неотрывно следивших за Фоссом, вспыхнула искра.
— Ах да, теперь я понимаю… Он мог пустить ваши алмазы в ход, чтобы купить что-то у сеньоров Каплз? А получив, что хотел, он их убил. Одна беда: если верить американскому посольству, Каплз всего-навсего представлял здесь компанию, производящую множительные аппараты для строительных чертежей, а она… она была просто женой. Ходил слух, будто она путается с сеньором Лазардом, но верится с трудом. Вынужден спросить: сколько стоили эти алмазы?
— Почему, капитан?
— Потому что хочу знать, сеньор Фосс.
— Я не о том. Почему вам не верится, будто сеньор Лазард путается с сеньорой Каплз?
— Убийство обстряпано грязно, — с отвращением пояснил капитан. — Я же сказал: она была изнасилована, и не просто так, а… уф!.. этот человек — грязное животное. — Выразительным жестом Лоуренсу отмахнулся от сеньора Лазарда и его мерзких привычек. — А убитый француз — он кто? Вот еще один вопрос.
Фосс потупился, всем своим видом выражая сожаление о том, что не может ответить.
— Вы спрашивали англичанку, гостью Уилшира?
— Ей ничего не известно. Ее там не было, — сказал капитан. — Сперва она говорила, что была там. Что она позавтракала утром с Уилширом и пошла на работу, но на самом деле… уж эти иностранцы…
— Иностранцы?
— Она таскалась со своим английским дружком по Лиссабону. Вот женщины! Только в субботу приехала, и уже! Мне бы родиться…
Лоуренсу не стал продолжать. Фосс справился с первым приступом страха, а затем дикой, бессмысленной ревности, и на него накатила волна безмерного счастья. К тому времени, как он выбрался на улицу, слова Лоуренсу были уже забыты. Солнце ослепительно било в глаза, отражаясь от окон здания напротив.
Волтерс выслушал отчет Фосса о беседе с Лоуренсу в мрачном молчании, смаргивая не чаще раза в минуту, как будто пристально и неотрывно созерцал последствия катастрофы. Потерян миллион долларов, погиб основной поставщик промышленных алмазов, а планы, осуществление которых приближало создание секретного оружия… что с этими планами? Да полно, существовал ли замысел, или то пустые бредни?
— Что нам известно? — спросил Волтерс.
Процесс пошел: генерал уже прикидывал, на кого ляжет вина за провал.
— От того, что нам известно, пользы мало, — ответил Фосс, смакуя свой ответ и наслаждаясь моментом. Как жаль, что не с кем разделить это удовольствие: вот, мол, чем дело кончается, когда СС переключает на себя разведоперации абвера!
— Но что-то нам известно? — впился Волтерс.
— Мы знаем, что некто сел вчера на рейс Лиссабон — Дакар под именем Бичема Лазарда. Согласно данным пограничной службы, в Дакар он прибыл благополучно, однако на борту рейса Дакар — Рио, который только что взлетел, человека с таким именем не было.
— Да-да. Это я и так знаю.
Фосс присматривался к начальнику, желая проверить сложившуюся в его уме теорию, но никакие чувства не отражались на лице Волтерса. Возможно, генерал был посвящен во все интриги и знал, чем занимался Лазард, возможно, все перемещения американца задумывались лишь как обманка, чтобы отвлечь английскую и американскую разведки, отправить их по ложному следу за пределы Португалии. Как бы то ни было, игра не состоялась.
— Я сам напишу отчет, — заявил Волтерс. — И лично пошлю его в Берлин. Ясно?
Фосс до вечера караулил, будет ли отправлен отчет из кабинета Волтерса, но курьер так и не потребовался. В конце концов Волтерс вышел из кабинета без бумаг и отправился на коктейль в отель «Авиш», а оттуда на ужин в «Негрешку».
Фосс ушел со службы после семи и поспешил домой. Пристроившись у окна, он долго курил, пил багасу и смотрел на площадь под окном, всеми силами души приближая завтрашний — о, скорей бы! — день.
Поскольку Пако в такси не ездил, ему понадобилось немало времени, чтобы добраться до небольшого парка в районе Алфама, над рынком Санта-Клара. Ему сказали, что там он получит информацию, которая вполне окупит утомительную прогулку из Лапа через город. Галисиец присел под деревьями в том месте, откуда была видна церковь Святой Энграсии. Хотел бы он знать, насколько тут безопасно. За его спиной прятался какой-то человек, следил за Пако и тоже смотрел в сторону храма, заложенного еще в 1682 году и до сих пор не достроенного. Пако прислонился к дереву, радуясь теплому вечернему воздуху в безлюдном парке, и провожал глазами огоньки небольшого судна, прокладывавшего себе путь через Тежу. Река здесь разливалась безбрежно, как море.
Голос, окликнувший Пако из-за спины, не принадлежал португальцу. Пако уже слышал такие голоса. Это был голос человека, не умеющего получать удовольствие от жизни. Голос англичанина, плохо говорившего по-португальски. В парке было так темно, что, повернувшись в сторону голоса, Пако все равно не мог никого разглядеть. Голос ему не понравился. Не то чтобы Пако вообще любил людей, нет, скорее наоборот, но обладатель голоса пришелся ему в особенности не по душе, потому что он не желал быть опознанным, он был из тех людей, что вечно таятся на краю света и тени, прячутся в темноте.
— Привет, Пако. Красиво тут, да? Ночью особенно. Очень тихо. Город не видать почти.
Пако промолчал. Англичане всегда начинают с таких пустяков.
— У меня для тебя кое-что есть, Пако. Информация. Сведения, которыми ты сумеешь воспользоваться в подходящую минуту. Когда наступит подходящий момент, я не знаю. Может быть, завтра или послезавтра. Ты будешь слушать и смотреть, как всегда, и сообразишь, когда настанет пора сообщить эти сведения человеку, который хорошо заплатит тебе за это.
— Кто этот человек, который заплатит мне?
— Эта информация не для Службы государственной безопасности.
— Тайная полиция недорого и платит.
— Тем лучше, — произнес англичанин. — На этот раз тебе заплатят в немецком посольстве. Заплатит генерал СС Райнхардт Волтерс.
— Меня к нему не пустят. С какой стати такому человеку разговаривать с бедным Пако Гомесом?
— Эту информацию он захочет получить. Сильно захочет.
— Говорите.
— Ты скажешь ему, что прошлой ночью видел немецкого военного атташе капитана Карла Фосса… Ты ведь знаешь, о ком идет речь, Пако?
— Знаю.
— Скажешь ему, что видел капитана Карла Фосса с той английской девушкой.
— С английской девушкой, которая работает в «Шелл» и живет в доме сеньора Уилшира?
— Да, с той девушкой. Скажешь ему, что видел, как они прошлой ночью вместе гуляли в Байру-Алту, — продолжал английский голос. — Они любовники. Вот и все.
Четверг, 20 июля 1944 года, Управление службы безопасности, улица Антониу-Мария-Кардозу, Лиссабон
Анну отпустили в девять часов утра. Прямо от ворот управления Мередит Кардью повез ее к себе домой в Каркавелуш. Миссис Кардью проводила Анну в душ и дала ей что-то из своей одежды. Анна во что бы то ни стало хотела явиться на работу. Ей требовалось чем-то занять себя, так она сказала. О том, что она хочет попасть в Лиссабон в надежде увидеться с Карлом, она умолчала.
Вместе с Кардью она вернулась в город. До середины дня просидела за печатной машинкой, а потом принялась за перевод статей по физике из немецкого журнала «Естественные науки». Каждую минуту Анна поглядывала на часы, пока ей не показалось, что стрелки остановились.
Фосс сидел у себя в кабинете и тоже не сводил глаз с часов. Его часы показывали берлинское время — по настоянию фюрера во всех частях рейха действовало единое немецкое время, а потому сейчас и в посольстве, и в Растенбурге, в «Вольфшанце», близилось к полудню. Еще несколько минут, и полковник Клаус Шенк фон Штауффенберг поставит возле стола фюрера свой портфель, а может быть, он уже поставил портфель и теперь ждет вызова к телефону, ждет и молится, чтобы его вовремя позвали к телефону в диспетчерскую. Фосс подергал нижний ящик своего стола. Он не открывался, видно, что-то заело. В ящике теперь лежал вальтер, подаренный польским полковником. С утра Фосс пронес оружие в кабинет, оно могло понадобиться, когда придет время брать посольство под свой контроль.
— Что-то случилось, майн герр? — окликнул его Кемпф.
— Нет, просто косточки пора поразмять, Кемпф, — ответил Фосс. — А вы как, получше?
— Не то чтобы получше.
— Держались бы вы английских нянек, Кемпф.
— Благодарю за совет, майн герр. Постараюсь не забыть его в ближайший раз, когда выпью и сам не знаю как очнусь в порту Сантуш среди матросов, — проворчал Кемпф. — Вызову английскую няню на подмогу…
— Намек понял.
— Если вы хотите открыть этот ящик, майн герр…
— Да нет же, Кемпф, просто потягиваюсь.
— Я только хотел сказать, его надо пнуть хорошенько. Я уже имел дело с этим столом.
— Спасибо, Кемпф. Не нужен мне этот ящик. Давайте-ка лучше почту просмотрим. Вы принесли новые письма?
Кемпф призадумался.
— Ступайте, Кемпф, принесите почту.
Фосс откинулся на стуле, пот сочился изо всех пор.
Пако лежал на кровати, туго свернувшись, коленками чуть не выдавливая глаза, слезы катились градом от нестерпимой боли в желудке. Вместе с полезной информацией англичанин подарил Пако бумажку в сто эскудо, и галисиец тут же поспешил в квартал Алфама, чтобы впервые за день поесть. И зачем он взял свинину? Свинину в такую жару! Почем знать, как долго это мясо провалялось на кухне? Эти повара с грязными руками, у них что угодно завоняет. Нужно было выплюнуть кусок, как только он почувствовал резкий привкус. Уксусом поливают испортившееся мясо, чтобы отбить запах. Всю ночь Пако не слезал с вонючего унитаза, все кишки из него вышли, рвота потоком хлестала изо рта. Когда вся еда и все соки из него вытекли и он превратился в плоский, ссохшийся пузырь, Пако заполз в свою постель и там до рассвета лежал, давясь сухой отрыжкой, а лихорадка тем временем выжимала остатки влаги из его тела, пожелтевшая простыня насквозь промокла. Пришел мальчишка, заставил его попить воды, и внизу живота вновь сжалась стальная пружина, все тело свернулось так, что позвонки проступили, грозя прорвать сухую тонкую кожу. Лишь к полудню желудок угомонился, позволил Пако хотя бы вытянуться на постели и забыться коротким сном. Грозные призраки то и дело всплывали в его сознании, будили от дремоты.
Во время обеденного перерыва Анна вышла в Сады Эштрела, присела на скамью и некоторое время следила за прохожими, проверяя, нет ли за ней «хвоста». Она вошла в церковь, вышла через другой вход и по деревянной лестнице поднялась в квартиру Фосса. Карла дома не было. Она побродила по комнате, присела на диван, потом на его кровать, всмотрелась в семейную фотографию. Отец и Юлиус похожи друг на друга, крепкие, широкоплечие, темноволосые, красивые, подтянутые. Оба одеты в военную форму. Карл стоял рядом с ними в костюме со студенческим шарфиком, светловолосый, в мать, и, подумалось Анне, от матери же он унаследовал светлые глаза и тонкие кости. Она поднесла ближе к глазам фотографию, пытаясь разглядеть на лице матери следы печали, глубокого разочарования от мысли, что не она была главной любовью в жизни своего супруга. Никаких примет. Женщина казалась счастливой.
Анна положила фотографию на кровать, подошла к шкафу и стала перебирать одежду Карла на вешалке и на полках. Извлекла стопку перетянутых ленточкой писем и стала читать их одно за другим — так сильна была в ней потребность ощутить рядом присутствие Карла, что с его правом иметь собственные секреты она не считалась. Сложенные по порядку письма были в основном от Фосса-старшего: короткие, в несколько строк, они неизменно заканчивались очередным ходом в шахматной партии. Анна просматривала их достаточно спокойно, даже умиротворенно, пока не наткнулась на письмо Юлиуса от 1 января 1943 года. Тут она захлебнулась, почти ослепла от слез. Ей бы торжествовать — оккупантов постигло возмездие, а она видела только семейную трагедию: потерявшего последнюю надежду отца, брата, поставившего Юлиуса перед немыслимым выбором, и конец — письмо незнакомого солдата. Анна сложила письма в прежнем порядке, завязала ленточку и вернула письма на место. Взяла себе на память несколько волосков, запутавшихся в расческе Карла. Перешла в ванную — тоска по нему становилась все прожорливее, — перебрала бритву, помазок, потрогала даже острый край бритвы в поисках чего-то, оставшегося от Карла. Ничего. Ей пора было уходить, но хотелось оставить ему что-то на память о себе, только не записку и не какую-то личную вещь, по которой ее смогут проследить. Она подошла к зеркалу, вырвала у себя волос и вплела его в волосы, остававшиеся на зубьях расчески.
Фосс следил за тем, как стрелка приближается к пяти часам по берлинскому времени. Штауффенберг уже должен быть в столице, туда три часа лету из Растенбурга. По-прежнему никакого сигнала. Фосс с трудом сдерживался, заставляя себя сохранять видимость спокойствия, перебирать бумаги, хотя читать он не мог, не различал букв.
Волтерс допоздна задержал свою секретаршу, но вот секретарша наконец уходит с работы, каблучки стучат по плиткам коридора, торопятся по каменным ступенькам к подъездной дорожке и прочь, в раскаленный городской вечер. Фосс сгорбился на стуле, оперся локтями на стол, уткнув подбородок в ладони. Мизинец машинально водил по губам, глаза медленно, точно спросонок, мигали в сгущающейся тишине. Вот генерал вышел из своего кабинета. Фосс прислушивался к поскрипыванию кожаных подошв, пока оно не замерло возле его двери. Повернулась ручка.
— А, Фосс, — приветствовал его генерал. — Засиделись допоздна?
— Задумался, генерал.
— Не хотите выпить со мной? Мне только что доставили неплохой коньяк.
Фосс поплелся вслед за генералом. У себя в кабинете Волтерс неторопливо достал бокалы, щедро плеснул коньяку.
— О чем же вы думали, Фосс?
Фосс поспешно перебирал варианты ответа. Ничего подходящего не шло на ум. Пригубив бокал, Волтерс смотрел на него, выжидая. Фосс не в силах был придумать что-либо вразумительное. Все мысли были сосредоточены на том, что происходит — должно происходить — сейчас в Берлине.
— Так, ни о чем, — попытался отговориться он.
— И все-таки поделитесь.
— Пытался понять, зачем Меснелю понадобилось оружие. Будь он моим агентом, я бы в жизни не доверил ему операцию по устранению. Вот и все.
Лицо Волтерса омрачилось. Он сунул два пальца за воротник, оттянул его, словно ему было трудно дышать. Фосс в безмолвном тосте приподнял свой бокал. Мужчины выпили. Алкоголь слегка успокоил Волтерса. Он закурил сигару.
— Я тут тоже кое о чем думал, — заговорил он. — Я лично поговорил с капитаном Лоуренсу. Насколько я понял, он считает, что во вторник вечером с виллы Кинта-да-Агия уехало два человека.
— С чего он это взял?
— Судя по картине, которую полиция обнаружила в гостиной, где погибла дона Мафалда.
— А именно?
— Вазу кто-то бросил в нее с другого конца комнаты. Эта ваза — одна из пары, стоявшей на камине.
— Так.
— В стене коридора, за дверью гостиной, обнаружились следы выстрела, — продолжал Волтерс. — Капитан Лоуренсу полагает, что дона Мафалда стреляла в человека, стоявшего в дверном проеме, а другой человек, находившийся на дальнем конце комнаты, попытался сбить ее с ног или хотя бы отвлечь, бросив эту вазу. Ваза разбилась, грохот напугал дону Мафалду, она потеряла равновесие и нечаянно разрядила ружье себе в грудь. Капитан Лоуренсу считает, что человек, стоявший в дверном проеме, не мог так быстро оказаться в дальнем углу гостиной, вот и получается, что там было двое неизвестных. И вот о чем я думаю, капитан Фосс…
— Да, генерал?
— Мне бы очень хотелось потолковать с этими двумя незнакомцами. Выяснить, что они забрали в тот вечер с виллы. Что-то интересующее нас.
— Понимаю, майн герр.
— Задействуйте своих агентов, капитан. Найдите мне эту парочку.
Зазвонил телефон, нарушив пропитанное дымом молчание. Оба собеседника непроизвольно вздрогнули. Волтерс взял трубку, и Фосс разобрал настойчивый голос диспетчера, капрала из телеграфного отдела. Он соединил генерала с Риббентропом, рейхсминистром иностранных дел. Волтерс коротко глянул на часы: восемь с минутами. Он попросил Фосса удалиться на время, стакан пусть прихватит с собой. Фосс несколько раз прошелся взад и вперед по коридору, потом вернулся к себе в кабинет и рухнул в кресло. Силы внезапно покинули его. Он не мог не понимать, что звонок Риббентропа в такое время — плохой знак. Торопливый глоток бренди лоскутом горящего шелка затрепетал в желудке. Фосс закурил сигарету, только теперь заметил, как дрожат руки, и силой воли унял дрожь. Откинулся на спинку, закурил. Неужели опять отложили покушение? Хуже: если Риббентроп звонит нынче вечером, это означает провал. Пистолет. Нужно вынести пистолет из здания посольства. Оружие в ящике стола — неоспоримая улика. Сейчас начнут шерстить всех, людей из абвера — в первую очередь.
Волтерс вышел из кабинета; на этот раз кожаные подошвы печатали по коридору парадный, триумфальный шаг. Генерал наотмашь распахнул дверь. Фосс поймал себя на том, что горбится, прикрывается рукой с сигаретой, словно пойманный уже преступник.
— Сегодня днем на жизнь фюрера было совершено покушение, — провозгласил Волтерс. — Бомбу подложили в зал для совещаний в «Вольфшанце». Прямо под стол фюрера. Но… Я уверен, это знамение, поворотный момент: фюрер легко ранен, только и всего. Невероятно! Рейхсминистр сказал, случись это в новом бункере, никто бы не уцелел, но в блокгаузе рейхсминистра Шпеера стены при взрыве рухнули, это ослабило взрывную волну. Одиннадцать человек ранено, четверо серьезно пострадали. Рейхсминистр фон Риббентроп не был вполне уверен, но, кажется, полковник Брандт и генерал Шмундт умерли от ран. Фюрер слегка контужен, разрыв барабанной перепонки, поврежден локоть, и осколки стола впились в ногу. Только и всего. Он заверил всех, что завтра же вернется к работе. Покушение сорвалось; сейчас, когда мы с вами разговариваем, последних заговорщиков уже выявили и арестовали в Берлине. Великий день для фюрера, великий день для рейха, страшный день для наших врагов — и прекрасный день для нас, капитан Фосс. Хайль Гитлер!
Волтерс щелкнул каблуками, вскинул в салюте правую руку. Фосс вскочил и ответил таким же приветствием. Они вернулись в кабинет Волтерса, вновь наполнили бокалы и выпили за спасение героев, за победу справедливости, за поражение врагов и погибель заговорщиков. Много еще за что пили, пока в бутылке не показалось дно, и тогда Фосс, пьяный, испуганный, близкий к отчаянию, побрел к себе. Пот струился по его спине, когда он методом Кемпфа открывал ящик и прятал пистолет в штанах — придавил яйца, но боли не почувствовал. Нахлобучил шляпу, прихватил кейс и покинул здание посольства, двигаясь очень прямо в туннеле собственных страхов. Жара слепила глаза, и взгляд Фосса был мутен, как взгляд старика. Пока Фосс брел из Лапа в Эштрелу, он не раз споткнулся о камни мостовой, щеки его были влажны от слез — слез унижения после совместной выпивки с эсэсовцем, слез облегчения после завершившейся ничем пытки последних трех недель, слез отчаяния — будущего у него не было.
Поднявшись по улице Сан-Домингуш-а-Лапа, Карл обернулся и посмотрел вниз с горы. На британском посольстве бессильно обвис от жары флаг. Мимо прогрохотал трамвай, пассажиры смотрели на Фосса, в упор его не видя, двое мальчишек, висевших на буфере, заорали — похоже, дразнили его. Он вспомнил, что шептала ему Анна нынче утром, и сделал два шага под гору. Он уже видел, как стучит в дверь посольства, как его впускают в убежище, а потом — страшная пустота. Признание поражения, завершение борьбы — для него, а тем временем другие, не столь напуганные неудачами, продолжат свою борьбу — его борьбу, хотя дезертирство Карла подвергнет их еще большей опасности.
Он пересек улицу и свернул вправо, на улицу де-Буэнуш-Айреш, где к удушливому зною присоединялась вонь: в канаве на обочине разлагался труп собаки. Фосс едва не споткнулся об него. Мелькнули обнаженные зубы, разверстая пасть словно бросала вызов смерти, распластались по мостовой выпавшие кишки. Он и сам обнажил зубы при мысли о том, как Волтерс, легко оправившись от провала затеянной им операции, перейдет к новому этапу контрразведывательной деятельности, к охоте на ведьм. Вот где человек такого пошиба может всем пустить пыль в глаза, чтобы никто не всматривался в его неудачи. Ускоряя шаг, Фосс приближался к Базилике с заднего входа, бренди закипал и кислотой прожигал его желудок.
Анна лежала в постели в доме Кардью, за стенкой возбужденно перешептывались девочки. Пустой желудок отказывался принимать пищу. Переняв манеру доны Мафалды, Анна за столом перекладывала кусочки еды с места на место, видоизменяя пейзаж на тарелке. Перед ее широко раскрытыми глазами вновь и вновь разыгрывались мучительные сцены: вот Джуди Лаверн, ни в чем ни перед кем не провинившаяся, летит в пылающем автомобиле под откос; вот Уилшир взметнул скрюченные судорогой пальцы к ушам, пытаясь защититься, не впустить страшное разоблачение в свой мозг. Лазард избивает ногами распростертого на полу Уилшира, а через мгновение горло американца разорвано пулей — Уилшир добрался-таки до спрятанного в сейфе оружия. Уилшир падает с лестницы, грудь его разворочена выстрелом, а вот и Мафалда, вместо левой груди у нее провал, откуда хлещет смертоносная кровь, жизнь стремительно уходит с побледневшего лица, губы обесцветились. Война в гостиной. Точно так же был разворочен дом, погибла семья, когда бомбы упали на дом ее учителя музыки, на углу Лидон-роуд, в другой жизни, когда Анна еще не стала Анной. Точно так же — но то была ее жизнь.
Что-то медленно, но решительно менялось в ее мозгу, это несомненно. Слишком много событий и сцен, звуков, запахов и чувств, которые никак не могли бы вместиться в ее мирную, наивную жизнь еще несколько недель тому назад. Но эти события и зрелища были насильственно втиснуты, воткнуты, впихнуты в ее сознание, так что Анне казалось: никогда больше она не испытает голода, никогда ее мозгу не потребуется та ужасная пища, от которой дрожат пальцы, трясутся все кишки внутри, мурашки бегут по коже и дыбом встают волосы. Сейчас, лежа под открытым окном в мутном лунном свете, Анна думала о том, как много значит для нее Фосс, единственный, кто знал, кто мог все это понять. В нем ее спасение, только он один сможет привести в порядок разбушевавшийся хаос, превратить его в печальный, но доступный прочтению документ.
Она жила ожиданием: пять часов тридцать минут вечера, пятница, 21 июля 1944 года. Встреча назначена, и значит, та, что была, была не последней. И пока это так, уравнение можно решить. Назначенная встреча — тайный шифр, код, ключ к уравнению, раскрывающий только ей неведомое значение икса.
Мысли серебряной рыбкой скакали из света в густую тень сна, и в ту ночь Анне впервые приснился сон, который будет преследовать ее годами. Она бежала по улицам незнакомого города, все в нем: здания, памятники, повороты улиц — было ей чуждо. Палила жара. Анна бежала в нижнем белье, на земле почему-то лежал снег, дыхание паром вырывалось изо рта. Она бежала туда, где — она знала — ей предстоит встретиться с ним, искала заветную дверь в неосвещенном проулке. Из-за двери сочился желтоватый свет, золотом крася камни мостовой. Анна взбегала по деревянным ступенькам и тут понимала, что эти ступени ей знакомы, и сердце наполнялась надеждой: сейчас она увидит его, он ждет ее в комнате наверху, в их комнате. Она бежала вверх по ступенькам, все быстрее и быстрей, одна площадка, другая… куда больше площадок, чем ей помнилось в реальности, столько лестничных пролетов, что она уже сомневалась, тот ли это дом, тот ли проулок, тот ли город. Но тут появлялась дверь, да, правильная дверь, за ней должен ждать он, и Анна, измученная бегом, цеплялась за ручку, буквально висла на ней, собираясь с силами, сейчас она увидит его лицо, кости, натянувшие кожу так, как ни у какого другого человека на свете, и она распахивала дверь, а там — пустота, ни пола, ни потолка, комнаты не было, лишь горячий жадный ветер над замершим городом, и она падает, падает в пустоту…
Анна проснулась от вспышки света на темном горизонте. Рассвет, ручной, как комнатная собачонка, проник в ее окно. Волосы пропитались потом, сердце колотилось о стенки грудной клетки, словно мячик, которым лупит безумец. Что же это такое? Неужели отныне ее душа, ее разум будут существовать в таком неизбывном ужасе?
Анна одевалась медленно, как старуха, каждое движение давалось усилием воли. Просунула в трусики ноги — одну за другой, подтянула трусы до пояса. Взнуздала себя бюстгальтером. Платье бессильно обвисло, как будто за ночь ее фигура изменилась. И расческа впивается в кожу, как никогда не впивалась. Но в зеркале отразилось знакомое лицо, настолько привычное, что Анна подалась вперед, пристально выискивая отличия. Все тут, обычная комбинация в обычной последовательности, изменились разве что нюансы. Невыносимо для математика, ведь нюанс — почти незаметный сдвиг, ничтожная ошибка, но она торпедирует логику, и логика идет ко дну, где-то глубоко в днище логики пробоина, ничтожная черточка, не замеченная в цепочке уравнений, а теперь уже не отыщешь, не исправишь, придется начинать все сначала… все с нуля. Но именно этого Анна и не могла сделать, не могла отбросить скомканные страницы и начать с нуля. То, что случилось, останется в ней навеки. Эту перемену придется принять, скрыть в себе, спрятать от всех. И почему-то — непонятно почему — в этот миг Анна подумала о матери.
Она позавтракала, то есть выпила кофе. Кофе тонкой струйкой стекал в перехваченное горло, твердую пищу она не смогла бы проглотить. А потом Кардью повез ее на работу вдоль нестерпимо синего моря.
Рассвет проник и в комнату Сазерленда в посольстве и застал его в углу кабинета. Он так и просидел всю ночь, с тех пор как получил известие о неудавшемся покушении, курил — наконец-то позволил себе — трубку за трубкой. Опустевший кисет валялся теперь на полу среди рассыпавшегося крепкого табака и горелых спичек, пепельница на подлокотнике кресла давно переполнилась. Сазерленд успел за ночь передумать все думы, вспомнить все, что случилось с ним в жизни, даже то, о чем он никогда не позволял себе вспоминать, — о том, как в 1940 году он получил извещение: она погибла при воздушном налете. Как он справился с горем? Что ж, все кого-нибудь да потеряли, на фронте или во время бомбардировок, чем он лучше других? И вот он сидит в кабинете, измученный, опустошенный, и его усталость так велика, что затопила все внутри, проникла в кости и пропитала мозг.
Ответственность. Ричард Роуз носил ее легко, словно летний костюм, но Сазерленду на плечи ответственность ложилась тяжким ярмом. Потери, понесенные в тех или иных операциях, превращали его мозг в кладбище или мастерскую гробовщика. Нет, на этот раз он не допустит ошибки. Он вытащит Карла Фосса, агента под кодовой кличкой Чайльд-Гарольд. Вытащит его. Этот человек всегда поставлял им точную и честную информацию, и теперь, после неудавшегося покушения (и если учесть все, что рассказала им Анна), его жизнь в опасности. Прикрытие военного атташе германского посольства — стены из тончайшей бумаги. Как только Роуз явится поутру, Сазерленд прикажет ему начать операцию по спасению. К вечеру Фосс будет уже на борту самолета, направляющегося в Лондон.
Роуз бодро постучал в дверь ровно в девять утра. Вошел и подумал, что кабинет еще пуст: распахнувшаяся дверь скрыла кресло, на котором скорчился Сазерленд.
— Мы сегодня же вытаскиваем Фосса, — приветствовал его Сазерленд.
— Доброе утро, старина! — Роуз развернулся к нему на пятках. — Я пришел обсудить эти шифровки…
— Покушение провалилось, он как поросенок в картонном домике… один порыв ветра, и крыша рухнет ему на голову.
— Честно говоря, странно, что его еще тут нет. Он-то узнал о провале раньше нас. Ему бы следовало сразу бежать сюда… если ничто ему не помешало.
Сазерленд был сбит с толку. Он ожидал, что Роуз будет возражать. Роуз терпеть не мог вытаскивать агентов, терять источники информации. Сколько они спорили…
— Ты проверил, где он сейчас, старина? — продолжал Роуз.
— Еще нет.
— Что ж, если он и сегодня пойдет на службу, значит, не считает ситуацию безнадежной.
— Мы вытаскиваем его, Ричард. Я не позволю…
— Конечно, вытаскиваем, но не можем же мы проехаться по улицам Лиссабона, выкликая его имя, а, старичок?
Старик, старина, старичок… Ты мог бы звать меня «Сазерленд», подумал он, вставая с кресла. Электрические иголки кололи руку, левая нога онемела.
— Ты не заболел? Что-то уж очень бледный.
— Сидел всю ночь, — ответил Сазерленд, пытаясь пробудить к жизни непослушную ногу.
— Осторожнее, старина!
Мир на уровне пола выглядел непривычно. Ландшафт из ковра и мебельных ножек, запах пыли, солнечные пятна на ковре. Этого Сазерленд понять не мог, не мог и высказать вслух свое непонимание. Его разум остановился в одной точке, как иголка сломанного патефона.
В десять часов утра посол собрал всех сотрудников и сделал то же заявление, которое Фосс уже слышал из уст Волтерса накануне вечером. Начал он с измены, предательства, терроризма. Волтерс, точно староста с розгами по правую руку учителя, окидывал помещение светлым взглядом коршуна, и все спешили отвести глаза, уставившись на портрет фюрера над головой посла. В заключение собравшихся призвали отпраздновать неудачу врагов, и громовое «хайль Гитлер» сотрясло помещение. Сотрудники разошлись по кабинетам притихшие, как школьники после общего собрания. Вроде бы ничего не изменилось для них, вновь усевшихся за свои столы, но грозовая туча повисла в воздухе. Мучительная неопределенность: кого из них изберут в козлы отпущения, принесут в жертву?
Фосс тоже сидел за своим столом и чувствовал, как пот стекает из-под колен по икрам до высоко натянутых носков. Утром он проснулся в пять часов, валялся на диване, так и не сняв галстук. Поспешно распустил узел, выдернул давившую на горло запонку и принялся жадно глотать прохладный утренний воздух. Всего час длится такая прохлада, потом опять начнет припекать. Он разделся, перешел в спальню и там обнаружил пристроенную на подушке фотографию. Вернул фотографию на полку, улегся и почуял ее легкий аромат на своей постели, уткнулся лицом в наволочку, но потом, когда он поднял глаза и сквозь решетку изголовья уставился на оштукатуренную стену, ему вновь вспомнились слова Анны:
— Лазард и Уилшир знали, что ты двойник. Лазард сказал мне прошлой ночью. Может быть, и Волтерс знает?
Он принял душ, побрился и, не одеваясь, подошел к комоду. Верхний ящик был слегка выдвинут, расческа лежала не там, где он ее оставил. Фосс повертел расческу в руках и обнаружил одинокий черный волос, туго переплетенный с его собственными.
И вот в десять утра, после собрания, он бодро приветствовал Хайна и Кемпфа. Все дурные мысли плотно упакованы в черный металлический чемодан с белым адресом, спрятаны на задворках его разума. Ему привиделось поле лютиков. Тени облаков пробегают по небу, солнце движется над цветочной поляной, как всегда бывает летом. Он проинформировал Кемпфа и Хайна о том, что следует искать двоих неизвестных, которые, как предполагает капитан Лоуренсу, скрылись с Кинта-да-Агия, и отправил своих сотрудников собирать уличные слухи. Отчитываться лично перед ним, потребовал он, ничего не записывать. Вся операция проводится без писанины, чтобы не было утечек. Кемпф и Хайн переглянулись в растерянности. Бюрократическая система подобного не предусматривала.
— Приказ генерала СС Волтерса, — надавил Фосс.
— Ничего не писать?
— Так он распорядился. Когда дело будет закончено, он сам подаст рапорт в Берлин.
Кемпф и Хайн вышли из посольства, отправились шерстить кафе и сумрачные бары, где местные жители укрывались от пронзительного дневного света. Выслушав немецкий приказ, эти люди проглатывали свое вино или крохи пищи и спешили вновь наружу, в сокрушительную жару.
Фосс оставался в кабинете, курил и машинально, словно это могло его успокоить, водил пальцем от кончика носа до бровей. Наверное, говорил он себе, только Лазард и Уилшир знали, что он двойник, дальше эти сведения не пошли. Наверное, Волтерс знает лишь одно: Анна — подсадная утка, использованная Уилширом для того, чтобы направить британцев по следу подложного Бичема Лазарда. Никто ничего не знает, иначе его давно бы схватили. Никто не докажет, что он был в проклятом доме. Лоуренсу поверил, что Анна провела ночь с англичанином. Фосс уцелел. Ближайшие часы покажут, чем дело кончится, но какую информацию могут его сотрудники принести с улицы? А если кто-нибудь видел их с Анной в Байру-Алту? Окурок дрожал между пальцев. Напоследок Фосс чересчур сильно затянулся и обжег губы.
В то утро, когда пот начал сочиться на улицы города с чердаков, из дешевых пансионов, из душных комнат и темных баров, где обитали буфуш, соглядатаи обнаружили, что на улицах пахнет свежими новостями, свежей кровью. Они впивали в себя каждую подробность, это извращенное племя каннибалов, пожирающих информацию. Они пожирали ее и отрыгивали под соусом своего изобретательного вымысла, и следующие каннибалы заглатывали ее. Слухи росли и множились, а тут еще к воротам британского посольства подъехала «скорая помощь», постояла минут пять и, включив сирену, помчалась в сторону госпиталя Сан-Жозе. До полудня город трясла лихорадка, а затем — краткий перерыв на второй завтрак, те, кто успел что-то заработать, устроились пожевать рыбку, закусить нелегко добытым хлебом.
Все, кроме Пако.
Пако проспал до трех часов дня, а когда очнулся, его все еще мучили бессильные позывы рвоты. Он велел мальчику принести кувшин лимонада и размешать в нем соль. Выпил до дна, понуждая себя делать глоток за глотком, плача от едкой горечи. Выпил и ожил. На подгибающихся ногах спустился вниз и сел, как человек, выздоравливающий после тяжелой болезни, в тенечке, в углу двора, нащупал в кармане обломок сигареты. Попросил мальчика принести травяного чая и огоньку прикурить. Он заговорил с мальчиком, а поскольку кроме Пако никто никогда не обращал внимания на маленького слугу, мальчик охотно рассказал ему обо всем, что произошло, пока тот болел. Пако уселся поудобнее, соображая: время пришло, тот самый момент, о котором предупреждал англичанин. Теперь нужно лишь точно рассчитать свои действия. И награду.
От чая он вспотел. Ему хотелось пойти наверх и прилечь, но тут на соседнем стуле приземлился португалец.
— Что-то я тебя нынче утром не видел, — произнес Руй.
— Прихватило.
— Жаль, ты все пропустил.
— Не думаю.
— Мог урвать свой кусок.
— Еще не поздно.
— Значит, ты что-то знаешь? — заинтересовался Руй. — Я так и думал, если кто-то что-то знает, не иначе, это Пако.
— Что я знаю? — тупо спросил Пако.
Португалец откинулся на стуле и всмотрелся в собеседника так пристально, как будто ценная информация была у того написана на лице. Он протянул Пако сигарету — неслыханная щедрость в глазах галисийца.
— Про убийства слышал? — спросил португалец.
— Я слыхал, шесть человек умерло. Скольких из них убили — этого я не знаю.
— Трое покойников в Эштуриле.
— На Кинта-да-Агия. Там еще ограбление.
— Муж убил американца. Жена убила мужа. Но кто убил жену?
— Я думал, она сама, нечаянно, — сказал Пако.
— Не совсем.
— А кто ограбил дом?
— Вот именно.
— А ту англичанку, что жила у них в доме, не допрашивали разве?
— Ее там не было… трахалась где-то со своим парнем… с тем англичанином, которого ты видел в порту… как его бишь зовут?
— Уоллис, — произнес Пако, прикрывая ладонью нижнюю часть лица, и по этому жесту Руй догадался, что у Пако припрятан туз.
— На этом можно разжиться, Пако.
— Кто заплатит и сколько?
— Немцы. А сколько — посмотрим.
— Не тайная полиция.
— Нет.
— Им будет интересно узнать, что инглеза соврала? — заговорил Пако, и Руй замер, вслушиваясь в каждое слово. — Что ее любовник — вовсе не Уоллис?
— Не знаю.
— Что они хотят выяснить?
— Кто те двое, удравшие с Кинта-да-Агия в ночь убийства.
— Я мог бы рассказать им кое-что, а выводы пусть делают сами.
— Сколько?
— Но говорить я буду напрямую с генералом Райнхардтом Волтерсом. С ним, и ни с кем другим.
— Сколько?
— Пятьдесят тысяч эскудо.
— Рехнулся, что ли?
Пако прикрыл глаза: мол, на глупости не отвечаю. Руй что-то обдумал и кивнул.
— Решил, что все кончено? — тихо спросил он. — Пора выбираться отсюда?
— Мне — да, — сказал Пако. — Ты здешний.
— Прикупить землицы — об этом ты мечтаешь?
Пако пожал плечами. Разумеется. Вернуться в Галисию. Довольно с него продавать воду в Алфаме, как было перед войной. Пако заключает сепаратный мир.
Португалец велел ему сидеть на месте и никуда не уходить. Он бегом спустился по ступенькам и помчался по улице, прыгая через выбоины тротуара. Поспешно миновав английское посольство, он устремился прямиком к немецкому. Ему казалось, легкие его превратились в жалкие тряпочки от такого бега, он едва сумел пробормотать что-то привратнику и чрезвычайно корректной женщине в приемной. Стоял перед ее столом, пот ручьями лил с него на пол, а женщина, поочередно напрягая крепкие обнаженные икры, поднималась наверх. Через несколько мгновений она спустилась до середины лестницы и, чтобы не утруждать себя лишним спуском и подъемом, поманила португальца рукой. Руй, пока сообщал Волтерсу новости, инстинктивно держал свою шляпу на том самом месте, где привык держать руки фюрер. Брови генерала приподнялись, когда тот услышал, что инглеза соврала, а когда он услышал цену, последовал взрыв.
— Пятьдесят тысяч эскудо, чтобы выяснить, почему англичанка соврала! — во весь голос ревел Волтерс. — Сколько из них достанется тебе?
— Ни монетки, клянусь вам. Ни единой монетки.
— Приведи его.
Фосс почувствовал: что-то происходит. При сорокаградусной жаре чувства обостряются, слышно каждое движение в коридоре. Приоткрыв дверь, он в щелочку видел, как секретарша выскочила из кабинета Волтерса и начала спускаться по лестнице. Назад она поднялась в сопровождении истекавшего потом Руя. Фосс ждал. Вот и Руй вышел из кабинета, простучали поспешные шаги по лестнице. Фосс подошел к окну и проследил, как португалец выскочил за ворота и понесся по улице ду-Пау-де-Бандейра. Никогда на памяти Фосса его агент не переходил на бег. Он вновь всмотрелся в дверную щель. Волтерс прошел по коридору в комнату с сейфом и вернулся с толстой пачкой купюр в руках. Срочные расходы.
Вернувшись к окну, Фосс закурил, затянулся так глубоко, что стены с обеих сторон надвинулись на него. Он ждал целую вечность — двадцать минут. Португалец возвращался, изо всех сил торопя Пако, но уж Пако, это Фосс точно знал, бегает не быстрее черепахи.
Когда эти двое поднялись по лестнице, Фосс за их спиной проскользнул в коридор. Он видел, как Руй постучал в дверь Волтерса, на всякий случай придерживая Пако за руку. Ценная информация, очень ценная. Пако через плечо обернулся на Фосса, и достаточно было этого стыдливого взгляда, чтобы Фосс понял все, что ему требовалось знать.
Он не вернулся в свой кабинет. Прошел напрямую к лестнице и вышел на улицу, на варварскую жару, заставляя себя отмерять одинаковые, спокойные с виду шаги. Выскользнул за ворота, небрежно кивнув охраннику, и лишь в тот момент, когда ступил на камни мостовой, услышал позади оклик. Оглядываться не имело смысла. Он пустился бегом, врубаясь в загустевший воздух.
Он мчался вниз по улице ду-Сакраменту-а-Лапа, солнце огненными иглами пронзало пиджак и рубашку на его спине, волосы взмокли от пота.
За спиной грохотали ботинки. Фосс пригнул голову и припустил, сильнее работая коленями, отталкиваясь стопами от мостовой. На углу показался трамвай, спускавшийся с горки вниз, к английскому посольству. Фосс помчался вперед, к перекрестку, и выскочил, раскачиваясь из стороны в сторону, как раз позади уходящего трамвая. Помчался вслед за ним между двумя серебряными полосами рельс, нагоняя трамвай, громко скрипевший тормозами. Вот уже сине-красно-белый «Юнион Джек» вплывает в поле его зрения, но тут из немецкого посольства выскочила еще одна группа людей и устремилась ему наперерез. Они успеют перехватить его у посольства, прежде чем ворота распахнутся, тем более что местный охранник в такую жару просто не поймет, почему ворота перед Фоссом нужно открыть сию же минуту. Фосс нагнал трамвай. Двое босоногих мальчишек свисали с задней площадки, в изумлении таращась на иностранца. Фосс выбросил вперед руку, промахнулся, сделал вторую попытку, ухватился за поручень. Ноги мгновение беспомощно болтались в воздухе, покуда не нашли себе опору. Фосс прижался разгоряченным лицом к окну трамвая, там, внутри, пассажирка испуганно отшатнулась, толкнула в бок свою соседку, и та, обернувшись к окну, уставилась на Фосса. На какое-то время трамвай укрыл Фосса от преследователей, и, лишь когда трамвай замедлил ход, чтобы свернуть налево, те, кто бежал позади, поняли, что произошло, и заорали, приказывая второй группе бежать в другую сторону. Трамвай, ускоряясь, ехал под горку. Один из преследователей упал, другой споткнулся о его распростертое тело, остальные еще бежали вниз, но скоро сдались.
Кардью обещал Анне подогнать автомобиль к главному входу «Шелл». Он присматривал за ней, это Анна понимала. Опекал ее. Обоих напугало известие о том, что Сазерленд вышел из строя, но твердая рука Роуза тут же дала себя знать. Анна чувствовала себя на коротком поводке. Не то чтобы ей не доверяли, но она была неизвестной величиной, которую Роуз предпочитал исключить из уравнения. Вот почему Анна зашла в дамский туалет и, выйдя оттуда через черный ход, прямиком направилась в Сады Эштрела, к той церкви. Она снова вошла в квартиру Фосса, убедилась в том, что фотография вернулась на свою полку, проверила расческу: кто-то похитил ее волос. Присев на валик дивана, поддернув платье до самых бедер, чтоб было прохладнее, Анна закурила, вытряхивая пепел в окно и осматривая площадь между Садами и Базиликой. Было самое начало шестого.
Трамвай остановился напротив станции Сантуш. Фосс выпрыгнул на мостовую. На миг его соблазнил вид лайнеров и грузовых судов в доке — нельзя ли там спрятаться, быть может, «зайцем» покинуть страну? Но нет, слишком велик риск попасться в руки портовой полиции, которая сдаст его Службе государственной безопасности, лучше уж затеряться в лабиринте улочек в районе Алфама, спрятаться до вечера, когда можно будет связаться с Сазерлендом.
Трамвай, как видно, решил заночевать здесь. Фосс огляделся в поисках такси — тоже редкость в бедном квартале Лиссабона, бензин-то подорожал. Пропотевшая под пиджаком рубашка липла к телу, словно вторая кожа. Фосс переложил содержимое карманов пиджака в карманы брюк, не спуская при этом глаз с дороги в Лапа, откуда могла явиться погоня. Попытался припомнить, был ли возле посольства автомобиль. Нет, вроде бы все дорожки пустовали. Наконец-то трамвай неторопливо тронулся с места, как раз в то мгновение, когда Фосс услышал визг шин, цеплявшихся за раскаленные камни. Он запрыгнул на подножку трамвая, всем телом надавил на закрывавшуюся заднюю дверь. Черный «ситроен», собственность германского посольства, до отказа набитый людьми, несся по улице, два колеса на мостовой, два на тротуаре.
Медленно, мучительно медленно трамвай отъезжал от станции Сантуш. Электричества ему, что ли, не хватает, все утекло в Тежу? Посольский «ситроен» обогнал его, двое мужчин высунулись из боковых окон, всматриваясь внутрь трамвая. Фосс присел. Внезапно трамвай разогнался, выезжая из Мадрагоа в Байру-Алту. Если удастся доехать на трамвае до кварталов старого города, он спасен, в жизни его не найдут среди переулочков и проходных лестниц, ташкаш — пивных и магазинчиков, в плотной толпе и суматохе раннего вечера.
«Ситроен» проехал вперед и остановился поперек трамвайных путей. Из него вышли люди и подняли капот автомобиля, хотя никто не собирался копаться в моторе. Один из них шагнул вперед и замахал руками, призывая трамвай остановиться. Фосс перебрался на заднюю площадку, соскочил и побежал, используя инерцию движения. Он увидел выброшенный вперед здоровенный кулак Кемпфа с вытянутым указующим перстом, услышал, как скрипят на мощеной улице кожаные подошвы — трое мужчин пустились за ним следом.
Кемпфа он не боялся: тучный, гнилой от сифилиса, вряд ли он сможет быстро бежать в жару по такой дороге, но двое юнцов позади Кемпфа рвались в бой с рвением, не уступавшим пылу самого Волтерса. Фосс проскочил небольшую площадь, преодолел подъем и уже более спокойной походкой двинулся по улице ду-Посу-душ-Негруш. Он уже видел впереди нужный трамвай, тот самый, который провезет его через Байшу в Алфаму. Звуки погони затихли, Карлу показалось, что он оторвался от преследователей. Обернувшись, Фосс убедился, что улица позади него пуста, и на миг ему показалось, что он спасен, сбил врагов со следа. Сорвав с себя пиджак, он зашвырнул его в чью-то распахнутую дверь и побежал большими легкими шагами. Радостная сила переполняла его. Обернувшись, он вновь увидел узкую полоску неба над расселиной улицы, и вдруг мысли, рожденные бегом, наткнулись на другие, неподвижные. Колени Фосса подогнулись, он резко остановился и поглядел на часы: пятнадцать минут шестого. Он стоял неподвижно между серебряными рельсами. Еще раз оглядел опустевшую улицу, согнулся, упираясь руками в колени, свесил голову. Ему не уйти.
Там, в квартире, его ждет Анна.
Сейчас они пойдут к нему домой. Они застанут там Анну. Они убьют ее — и не сразу.
Фосс остановил такси, двигавшееся ему навстречу, и велел водителю ехать к Садам Эштрела. Откинулся на спинку заднего сиденья — луч солнца котенком свернулся на его коленях — и почувствовал: узел разрублен. Когда автомобиль притормозил в конце Авенида-Алвареш-Кабрал, Фосс засучил рукава, уплатил водителю и вышел в Садам, спеша к церкви. Бодрой походкой он шел через тихий, жаркий, безлюдный парк. То солнце, то тень, черная полоса, белая полоса. Странное возбуждение охватило его, скорее даже восторг. Прежде Карл остановился бы и попытался логически постичь это чувство, но на этот раз не было надобности: он знал, что он счастлив. Боже, Боже, он был счастлив. И он припомнил последнее письмо Юлиуса из Сталинградского котла и понял, о чем говорил брат: он обрел свободу.
Карл прошел между металлическими решетками ограды и вышел наружу. Поднял голову и увидел ее в окне. Она ждала его, именно там, в той позе, которую он угадал заранее. И в тот миг он понял навсегда: здесь, на площади, под раскаленным солнцем, в плотных сетях этого безумного шпионского города он больше не один. А все остальное не имеет значения.
Анна увидела его в тот самый момент, когда он вышел из Садов, и отбросила сигарету на черепичную крышу, высунулась из окна, упираясь коленями в спинку дивана. Она хотела помахать ему рукой, но вдруг увидела, что Карл стоит без пиджака, рукава его рубашки закатаны, и вот он вскинул руки над головой — какой странный жест. К нему бежали немцы с обеих сторон площади, справа и слева. Невесть откуда вынырнул автомобиль. Карл не пытался скрыться. Он стоял, словно чемпион, закончивший выступление и ожидающий овации. Левую руку он опустил, но правую так и держал, словно отдавая честь или кого-то приветствуя; Помахал в воздухе над головой, и в этом жесте было все: и прощание с ней, и приказ уходить, спасаться.
Автомобиль затормозил перед ним. Карла схватили, затолкали в машину. Анна бросилась к двери комнаты, но услышала грохот ботинок по деревянной лестнице. Вернулась к комоду, схватила стопку писем и семейную фотографию, вылезла через окно на крышу и растянулась там под беспощадным солнцем, прислушиваясь к тому, как прямо под ней обыскивают и громят комнату, рассекают воздух жестяными германскими голосами.
Над ее головой раскаленная белизна дня сменялась пронзительной синевой. Стайка голубей сорвалась с колокольни Базилики Ла Эштрела, первые прохожие появились в быстро вянущем парке, и где-то вдали точильщик ножей выводил свою заунывную песню.
30 июля 1944 года
Это не дневник. Дневник я вести не вправе. Первое правило шпиона. Чтобы пережить все, что случилось, чтобы выжить, сохранив разум, чтобы я не вздрагивала и не ощетинивалась словно кошка при малейшем шорохе, я должна освободиться. Хотя бы от чего-то, если не от всего. Ослабить давление… не знаю, правильно ли я выражаюсь. Словно опухоль внутри меня, ведь организм продолжает питать и защищать то, что считает частью самого себя, даже если это — взбесившиеся, убивающие все тело клетки. Ничего не могу поделать с собой. Кровь приливает к опухоли, она растет быстро, за счет всех остальных органов. Все больше становится, всюду находит для себя пищу, чудовищный зародыш. Я пыталась сдержать ее рост. Пыталась вырезать ее, запереть на чердаке, словно свихнувшуюся тетушку. Я совала ее в сундук, но крышка не закрывается, распахивается, рвет цепи, которыми я ее опутала, бродит по дому, безумица, рушит все, до чего дотянется.
Я пыталась выдохнуть из себя эту боль, выговорить ее, избавиться, исторгнуть с рвотой, что угодно, лишь бы положить ей конец, положить конец тому, что завладело мной. По ночам я лежу навзничь, на груди у меня стопка его писем и семейная фотография, перед глазами — лишь неровный, зернистый потолок. Я едва дышу, не выдох, а испарение, болотный туман, и сквозь дымку тумана я различаю слова, которые тоже стали частью моего помешательства. «Жив ты или мертв?» Долго я продолжать так не могу, потому что это не только вопрос о существовании или несуществовании КФ. Это вопрос уже обо мне. Жива или мертва? И я улыбаюсь, чуть ли не смеюсь, разгадав загадку. Да, это могло бы сработать, но я слишком рано угадала, что я делаю. Я описываю это, описываю, что оно делает со мной, а по имени это не назвала, такая хитрая.
Что же случилось со мной? Ничего. Ничто. Никаких физических повреждений, если не считать шишку на голове. Я чему-то была свидетелем, я что-то чувствовала. Вот и все. Мой мозг рационален и логичен. Всего на две недели я стала старше с тех пор, как покинула Лондон. Рост и вес и у меня все те же. С физической точки зрения лишь одно небольшое отличие: я утратила девственность. А что это? Мелочь. Девственная плева. Мембрана, которую никто не видит. Боли не было, крови разве что самая малость — я не осматривала простыни. Нет-нет, я поняла, в чем разница между мной прежней и мной теперешней. Раньше я жила ожиданием, теперь живу надеждой. Почему я все еще надеюсь? На что уповаю, надежде вопреки?
Давным-давно, в ином столетии, в ту первую ночь в казино, Фосс был для меня лишь тенью, одним из множества гостей. Потом, когда он отнес Уилшира в дом, кем он был? Физическим объектом, сослужившим полезную службу. До столкновения в море мы больше не встречались, после того столкновения едва ли обменялись хоть словом. Как так вышло, что, едва не утопив меня, Фосс взял на себя ответственность за мою жизнь? Что было дальше? Видела его снова на той вечеринке. О чем мы тогда говорили? О судьбе… да, а о чем еще? Что он сказал мне? «Бог перестал руководить игрой, и власть забрали в свои руки дети, скверные дети». Еще что-то он сказал, уже в саду, что-то об Уилшире и Джуди: «Такие вещи нужно видеть не только глазами». Мысль шпиона? Или просто человека? О шпионаже он тоже говорил: «Все мы шпионы, и у каждого свои тайны». Свои секреты у его родителей, у моих. Что я знаю о своих родителях? А ведь их и наши тайны сформировали нас такими, какие мы есть. Пробили насквозь, словно пули. Неверное сравнение. Вошли в нас, словно заразная болезнь. Пуля — что, она убивает и дарует сладостный покой или увечит, если не убивает. Болезнь — это ближе к истине. Только что был здоров, и вот уже болен. Подхватил что-то. Секреты — душевная болезнь. Либо совладаешь с ней, либо нет. Упрямство — полезная вещь. Моя мать очень упряма. А я? И в чем моя болезнь?
Потом мы встретились в его квартире. Я была зла. Так зла, в жизни подобного со мной не бывало. Пылала как раскаленное железо. С матерью я всегда была холодна как лед. А тут хватило одной фразы Роуза, и я осатанела. Несколько слов КФ — и я пришла в себя. Только нежность, любовь, его постель, а потом мы пошли гулять. Вот я и снова плачу. Почему я плачу, вспоминая ту прогулку? Тогда, на прогулке, он сказал: «Я влюбился только однажды». И я умерла. А потом он сказал: «В тебя, дурочка». Я видела, как рухнул мир, и поняла: в любую минуту что угодно может случиться. Это помогло мне понять, как Лазард сумел отравить разум Уилшира. Почему Уилшир поверил его словам, а не той правде, что жила в его сердце. Я угадала, потому что мир разверзся, и я падала в бездну, пока он не сказал эти слова: «В тебя, дурочка». Как же это получается? Amor é cego. Слепая кукла сумасшедшей Мафалды.
В тот последний раз. Не в самый последний. В последний раз, когда мы прикасались друг к другу. После того ужаса. Он снова принял всю ответственность на себя. Выкупал меня, вытер насухо, уложил в постель, как ребенка. Вот что такое возлюбленный. Он — и отец, и брат, и друг, и любовник. И мы лежали там, а в комнате стоял кейс, и все эти важные документы, улики — в нем. В первый раз он говорил: «Пока мы с тобой здесь, я хочу, чтобы никого, кроме нас, тут не было», и так оно и вышло в тот самый первый раз. Но только в первый. А потом всегда они были с нами, чудовищные пришельцы.
Он принял решение. Судьбоносное, великодушное решение, достойное такого человека. Он сказал: «Волтерс не получит эти планы». И все ради чего? Впустую. Сложная комбинация, разыгранная американцами. Может быть, в этом мой недуг? Он пожертвовал жизнью ради чьей-то дурацкой игры, ради комбинации, которая, вероятнее всего, обречена была на провал. А ведь обе стороны сочли бы его за своего, за героя, не будь он столь великодушен, глупо, губительно благороден. Нет. Моя болезнь — другая. Тем недугом болен весь мир, а чем же больна я? С чем я должна смириться и жить дальше?
Последний раз, последний, когда я видела его. Краткий миг, такой краткий, просто не верится… Он сумел все вложить в эту секунду, все — и мою неотступную боль. Бестрепетно шагнул вперед, вышел из сумрака Садов Эштрела под яркий, яростный свет. Вскинул руки, показывая мне: он в плену. Приветствовал меня жестом, похожим на тот, каким я попрощалась, уходя в то утро, унося проклятый кейс. Любовь, благодарность, предостережение. Взмахом руки прогнал меня: за ним пришли, уходи! Только я одна во всем мире могла понять его жест. Беги, спасайся, Андреа!
Теперь я знаю многое, чего в тот момент не знала. Роуз и Сазерленд затеяли совещание, решали, как и когда вытащить Фосса из Лиссабона, и тут Сазерленд свалился. Роуз говорил мне, что тайная полиция ищет двоих человек, выживших в перестрелке на вилле Кинта-да-Агия. Что еще? Уоллис рассказал: один из буфуш видел нас с Фоссом вместе в Байру-Алту. В тот последний день буфуш, галисиец родом, отправился в германское посольство. Фосс успел выбраться из посольства. Ушел от погони и зачем-то вернулся к себе на квартиру. Все думают, будто он оставил там нечто важное, что хотел передать союзникам. А как еще объяснить этакую глупость: вернуться прямиком в руки врага? Никто не знает настоящую причину. Только я одна.
Вот он — мой недуг. Но сумею ли я написать о нем? Мне бы хотелось написать безлико и отстраненно, как очередное уравнение, где буквы означают числа, каждый раз означают что-то другое.
Моя болезнь: это я уговорила его пойти на прогулку в Байру-Алту, и там нас увидели вдвоем. Моя болезнь: из-за меня он вернулся, чтобы предупредить меня, чтобы меня не застали в его квартире. Спас меня… снова спас. Моя болезнь: почти ничего не осталось мне от него. Целый мир остался мне.
Вот она — моя надежда. Надежда надежде вопреки. Это не лекарство. Только одно лекарство могло бы вылечить меня, только одно: если б он вернулся живым. Не исцеление, и все же отсрочка. Сколько раз уже я подсчитывала дни. День за днем, начиная с 30 июня. Позавчера должно было начаться. Ни разу не бывало задержек.
30 июля 1944 года, дом Кардью, Каркавелуш, под Лиссабоном
Скомканные листки Анна сожгла в камине, вместе с ними и нетронутые листы, что служили подкладкой, все, вплоть до того нижнего листка, на котором уже не осталось царапин. Прикурила от той же спички, которой разжигала камин, глубоко затянулась — она уже поняла, что обречена пожизненно водить дружбу с сигаретой. Хроника ее недуга, диагноз, оценка горели зеленоватым пламенем и превращались в черный негатив с медными, еще внятными следами чернил. Она растоптала обугленные листки, превратила их в прах, рассыпавшийся искрами на чистых кирпичах поддона.
Лишь на краткий миг, на доли секунды ее разум мог отвлечься от Карла Фосса. Даже когда она закуривала, ей виделась его рука, ровно держащая перед ней огонек во тьме сада. Но теперь ей хотя бы перестал изменять рассудок, уносясь в неведомые дали бешеным галопом, как случилось в тот день, когда ей сказали, что Карла Фосса вывезли из Португалии и будут допрашивать, добивать в Германии. В те дни Анну со всех сторон обступали узники, в темных, гулких от рыданий камерах. Жалобы узников прерывались резкими, режущими вспышками света и вопросами, вопросами без конца. Вопросами без ответов, вопросами, на которые нет ответа, нет ответа, ведущего к спасению. О пытках ей рассказывали, и те подробности, что казались вполне сносными издали, в лекционном зале Оксфорда, дождливой весной, теперь впивались в ее тело, заставляя корчиться под нежарким еще утренним светом.
Анна загасила сигарету, рухнула ничком на неразобранную постель и впервые проспала шесть часов подряд. На этот раз нестерпимо яркие, словно заряд в тысячу вольт, вспышки реальности не помешали ее сну. Она очнулась и увидела розовую, прогретую заходящим солнцем комнату. Приятная усталость, как будто она весь день бродила под сенью деревьев, истомой разливалась по мышцам. Анна лениво, по-кошачьи, потянулась. Какое блаженство: сколько угодно времени, и все принадлежит ей! — и тут ее настигло воспоминание столь яркое, что Анна поспешно перекатилась на бок, чтобы проверить, не проник ли и в самом деле кто-то в ее комнату.
Ей шесть лет, мать сидит рядом с ней на постели, сигаретный дым и запах коктейлей смешивается с ароматом духов, особых, для вечеринок, острый, экзотический аромат. Рука матери забыта на плече дочки — секунду тому назад Анна еще спала. Сейчас Анна слышит, что платье матери не шуршит, как обычно, но скрипит, трясется, будто дерево на ветру, и сквозь щелочки зажмуренных глаз Анна видит, что мать рыдает, не тихо плачет, а судорожно рыдает, содрогаясь всем телом. Но сон цепко держит девочку в своих объятиях, и, придавленная им, она не может шелохнуть даже пальцем, коснуться дрожащего рядом с ее лицом материнского колена. Утром мать снова станет собой, холодной и строгой, и Анна почти забудет ту минуту.
Очередная безумная мысль сворачивается спиралью. Роулинсон с недостающей ногой. Так ли уж цельны целые числа? Достаточно убавить самую малость, крошечную дробь, и цельность нарушена. А как насчет невидимого недостающего фактора — или невидимого дополнительного фактора? Система уравнений меняется, и решить ее уже невозможно. Безумие — подменять математику эмоциями, и все же в науке тоже существуют нюансы, теперь она это знала.
Девочек Кардью уложили в постель, но взрослые в жаркие летние месяцы ужинали поздно, и на этот раз ужин накрыли в саду, под жидким желтым светом подвесных фонарей. Собрались гости. Кто-то услужливо отодвинул стул, приглашая Анну садиться, и, когда свет фонаря выхватил из тени лицо кавалера, Анна узнала майора Луиша да Кунья Алмейду, того самого, что сумел остановить ее перепуганную лошадь.
Закусывали сыром, вяленой ветчиной и оливками со свежим хлебом. Кардью разливал по бокалам вино, которое майор получил из семейного поместья в Алентежу. Миссис Кардью подкладывала в тарелки морепродукты, а слуги отправились в деревню, там, в общественной печи, с полудня томился ягненок. Мяса хватило на всех, угостились и слуги в плохо освещенной кухне. Картофель, прилипший к дну и бокам глиняного поддона, пропитался мясным соусом и запахом чеснока и розмарина. Этот пир возвращал Анну к родному племени. Всадник, заблудившийся на открытой равнине, потерявший свою лошадь, все же добрался до цивилизованных мест.
Под конец вечера майор пригласил Анну прокатиться с ним на машине, если у нее выдастся свободный вечерок. Анна не сказала «нет». Тогда майор предложил покататься в среду.
Когда Анна возвращалась к себе в комнату, Кардью перехватил ее у лестницы. Погладил ее по плечу, сжал покрепче.
— Вот и славно, приходишь в себя, — похвалил он. — Понимаю, это ужасное потрясение.
Лежа в постели, Анна с усмешкой сказала себе: вот что значит быть англичанином. Так мы ведем дела. Мы — прирожденные шпионы. Никогда никому ничего не показывать, все держать в себе. Зря Наполеон обозвал англичан «нацией лавочников». Нет, мы — специалисты по секретам. Да и попробуй обмолвиться хоть словом, когда раз навсегда велено «зубы сцепить».
Ричард Роуз согласился принять Анну в понедельник, во второй половине дня. Очевидно, он получил от Кардью благоприятный отзыв о психологическом состоянии девушки, поскольку до тех пор отказывался видеться с ней. Ей говорили, что Роуз занят, но Уоллис честно сказал: в отличие от Сазерленда Роуз предпочитает держаться в стороне. Взволнованная, горюющая, переполненная эмоциями женщина — это заразно, он не станет рисковать своим душевным комфортом. Еще одно уравнение: делимое — Ричард Роуз, делитель — женщины. Не делится.
Наступил последний день июля, жара и не думала сдавать позиции. Роуз сидел за столом Сазерленда, все окна были плотно закрыты во спасение от жары, каждый день, особенно во второй половине дня, таранившей стены посольства. Анна сидела в знойном мареве, ничтожная величина, которой можно пренебречь, а Роуз тем временем пролистывал бумаги, что-то подписывал, то и дело потирая обнаженные локти, как будто натер их о стол. Время от времени бормотал извинения, дескать, сейчас ею займется, но Анне было все равно. Она и так знала, что здесь ей не рады. Секретаря Сазерленда сменил парень по имени Дугги, который даже не поднимал глаз, когда к нему обращались, а тыкал кончиком ручки, направляя посетителя в кабинет. Складывая бумаги в стопку, Роуз наконец заговорил:
— Вы хотите остаться у Кардью?
— В качестве секретарши?
— Он о вас высокого мнения, — сказал Роуз. — Разумеется, переводами вы будете заниматься по-прежнему. Это важная работа.
— Я думала, это мое прикрытие, не более того.
— Так и было. Но вы не можете вернуться в разведку, ведь так? Во всяком случае, не в Лиссабоне. А вывезти вас отсюда мы тоже не можем, учитывая обстановку. Лондон пока не хочет перемещать вас. Осторожничают парни. Полагают, что на вас уже имеется пухлое досье… в Берлине.
«Берлин» — это слово порхнуло мимо нее, словно случайно залетевшая в комнату птица.
— Если вы считаете, что мои способности будут наилучшим образом использованы…
— Да, считаем, — поспешно ответил Роуз. — Во всяком случае, на данный момент.
— Вам известно, что я хочу остаться в Компании, сэр.
— Разумеется.
— Если моя роль в последней операции как-то отразится на будущем…
— Ваша роль? — повторил он, оттопыривая губы, и впервые посмотрел Анне прямо в глаза.
— Поскольку моя неосторожность привела к провалу ценного агента-двойника…
— Вот уж за это вам вовсе не следует себя винить, — заторопился Роуз, и на его лице проступило нечто весьма похожее на сочувствие. — Вы — новичок. Фосс… ему следовало быть осмотрительнее. Так безоглядно рисковать… Для опытного человека — безумие, иначе не скажешь.
— Есть какие-то сведения? — спросила она как бы между прочим, не позволяя голосу дрогнуть.
— Что вам сообщили?
— Что его увезли в Германию. Больше ничего.
— В том же самолете было еще двое, их тоже схватили прямо на улице в Лиссабоне, как и Фосса. Одного из них, графа фон Тройберга, потом отпустили. Он сообщил нам, что Фосса доставили на борт в большом сундуке. Из Темпельхофа всех троих повезли в Главное управление безопасности на Принц-Альбрехт-штрассе в крытом грузовике. Фон Тройберг успел обменяться парой слов с Фоссом, тот уже был не в лучшей форме. В последний раз Тройберг видел его в тот день, когда самого Тройберга выпустили из гестапо.
Роуз умолк. Анна смотрела себе под ноги. Шейные мышцы не могли удержать в равновесии налившуюся свинцом голову.
— Фосса подвергали интенсивному допросу три дня подряд. Фон Тройберг был в ужасе.
Анна почувствовала, как ледяные иголки впились в ее внутренности, дыхание стало поверхностным.
— Вы уверены, что вам надо это знать?
— Я хочу знать все! — с яростью воскликнула она.
Роуз вытащил толстую папку из серого металлического шкафа. Когда в офисе успели появиться эти шкафы?
— Та операция, в которую вы были вовлечены вместе с Фоссом, пришлась на весьма специфический для Третьего рейха момент.
— Вы имеете в виду покушение?
— Генерал СС Волтерс осуществлял операцию, которая, как он надеялся, должна была привести к величайшему успеху немецкой стороны. Проигравшие всегда уповают на чудо, на внезапный перелом в ходе событий. Операция СС провалилась. Волтерс потерял казенные деньги, потерял основной источник, откуда в рейх поступали алмазы. Фосс заведомо был козлом отпущения. Провала операции уже было достаточно для того, чтобы Фосс получил выговор и перевод в самое что ни на есть паршивое место, но на фоне покушения двадцатого июля «дело» Фосса выглядело еще хуже, и Волтерса это устраивало. Фосс превращался в участника заговора. Вам это обвинение может показаться нелепым, учитывая, как далеко Лиссабон от места действия, но Фосс знал о готовящейся акции, мы услышали о ней именно от него. Он предупредил нас, он был посвящен в заговор. Поскольку Фосс — человек из абвера, последний представитель военной разведки, оставшийся в посольстве после реорганизации, мы предполагаем, что ему было поручено взять под контроль посольство в Лиссабоне. Если это так и если найдется хотя бы одна улика, подтверждающая его причастность…
Выразительная пауза. Роуз закуривает.
— Что тогда, сэр?
Роуз раскрыл папку, подцепил длинным ногтем несколько страниц, заглянул на обратную их сторону, словно исследуя палимпсест.
— Дела высших офицеров вермахта ведет глава Службы безопасности рейха, генерал СС Эрнст Кальтенбруннер. Он профессиональный юрист, и это можно было бы счесть за доброе предзнаменование… пока не увидишь его фотографию. Законченный мерзавец, даже на вид. Фанатик до мозга костей, безоговорочно предан фюреру. Он своим долгом не манкирует. Уже схватили тысячи подозреваемых: мужчин, женщин, даже детей. Всех, кто состоит в родстве или близком знакомстве с изобличенными заговорщиками, доставили на допрос. Не столь важных подозреваемых обрабатывает полковник СС Бруно Вайсс. Прежде он возглавлял Службу безопасности в «Вольфшанце», ставке Гитлера в Растенбурге, в Восточной Пруссии. Будь он помоложе, его можно было бы принять за родного сына Кальтенбруннера. Где они только таких выращивают?
Пропуская через конвейер тысячи людей, эти мастера непременно что-нибудь найдут, потому что люди всегда пишут что-то, чего писать не следовало, говорят то, чего не следовало говорить, а когда их как следует напугают, и вовсе не контролируют свою болтовню. Шансов у Фосса практически нет. Ему предъявят обвинение, и судить его будут в «Народной судебной палате» под председательством некоего Роланда Фрейслера — более отъявленного мерзавца с юридическим дипломом свет еще не видел. Если против него найдутся хотя бы косвенные улики, Фосса приговорят к расстрелу, а если доказательств не хватит, его, как минимум, упекут в концентрационный лагерь, а там тоже практически невозможно остаться в живых.
Роуз еще раз быстро пролистал бумаги в папке. Анна сидела на стуле очень ровно, почти неподвижно.
— Помимо того что сообщил нам фон Тройберг, других известий не поступало, — подытожил Роуз, собираясь вновь уткнуться в работу. — На вашем месте, мисс Эшворт, я бы забыл о нем. Надо жить дальше. На войне такое случается сплошь и рядом.
Анна не без усилия встала на подгибающихся ногах. Направилась к двери.
— Итак, вы остаетесь работать у Кардью? — в спину ей спросил Роуз.
— Да, сэр, — ответила она и выволокла непокорное тело из офиса в коридор.
Анна принялась за работу с усердием, которое Мередит Кардью находил несколько пугающим. Не поднимала головы от бумаг, на перекус тратила не более четверти часа. Но в среду вечером она все же поехала кататься с майором Луишем Алмейдой. Майор отвез ее в Кашкайш и угостил рыбой.
Что за рыба, Анна припомнить не могла. Запомнила другое: как майор не сводил с нее глаз и во время ужина, и даже потом, когда они уже ехали в машине, так что ей приходилось порой напоминать ему о необходимости следить за дорогой. И она поняла: раз ей так не хочется умирать, значит, она оправится. Вернулся страх смерти, которого еще за неделю до того не было и в помине. С каждым днем Анна все плотнее втягивалась в орбиту нормальной жизни, приближалась к внешним слоям нормальности, а тем временем тонкие, словно луковые, пленочки обволакивали ее болезнь, ее опухоль, которая, судя по отсутствию месячных, оказалась не опухолью, а эмбрионом.
В августе майор получил отпуск и повел осаду по всем правилам, не пропуская ни единого вечера. Анна каждый раз принимала его приглашение. Единственное, против чего она возражала, так это против прогулок верхом. Рядом с майором ей было спокойно, его нежное и неусыпное внимание казалось отеческим, если не дедовским. Разговор строился строго формально, взаимный интерес не переходил в интимность. Анну это устраивало. Поддерживая беседу, она могла между тем уйти в себя, спрятаться, и Луиш не преследовал Анну в ее внутреннем убежище. Она чувствовала, как стремительно меняется, и понимала, что перемены ей необходимы. Эти перемены отдаляли ее от людей, но тут уж ничего не поделаешь. Даже в шумной толпе, собравшейся на вечеринку, Анна оставалась одна — хотя и не в одиночестве. Общество приняло ее, и Анна охотно согласилась стать частью сложного строения, не кирпичом рядом с одинаковыми кирпичами, но горгульей, притаившейся на желобе.
Как-то раз в субботу, в середине августа, Анна сидела с майором перед кафе на главной площади Эштурила. Майор звал ее в казино, однако к этому, как и к верховой езде, Анна пока не была готова. Пока… а может быть, и никогда. Было уже одиннадцать часов, но все еще жарко, ни есть, ни пить не хотелось. Анна предложила прогуляться по набережной, подальше от суеты выходного дня, знакомых ей декораций, пальм, чьи листья кажутся обрывками некогда единого листа. Майор охотно согласился поразмять ноги.
Они шли вдоль берега. Полумесяц сиял достаточно ярко, чтобы осветить им путь, воздух казался бархатным, ни ветерка. Фосфоресцирующей пеной поднимались волны, рушились на берег и торопились взбежать вверх, пока их не впитал песок. Анна подхватила майора под руку. Океан обволакивал, заглушал все звуки, только ее каблучки поскрипывали на песке.
Она остановилась, чтобы полной грудью вдохнуть просоленный воздух, майор обнял ее за плечи, и тут Анна догадалась, что майор все это время строил планы, о которых ей было невдомек. Не то чтобы совсем невдомек, но Анна могла думать только об этой минуте, не загадывая наперед, что будет дальше. Сейчас она обеими руками уперлась в грудь своего спутника, стараясь удержать его на прежнем расстоянии, однако майор не был робок и смущен, как Фосс, он крепко прижал Анну к себе и поцеловал ее в губы — в первый же раз поцеловал ее таким крепким и затяжным поцелуем, что Анна, задохнувшись, не могла пошевелиться.
Сдержанность гран-сеньора внезапно слетела с майора. До сих пор Луиш Алмейда вел себя и даже двигался так, словно законы всемирного притяжения имеют над ним большую власть, нежели над всеми прочими смертными, и как раз это делало его таким надежным. Он производил впечатление твердой скалы, нерушимого гранитного мола. Теперь эту плотину прорвало, португалец был весь — страсть, весь — пылкое объяснение в любви. Стремительная метаморфоза ошеломила Анну, и, воспользовавшись ее замешательством, Луиш обеими ладонями сжал ее лицо и принялся повторять, как он ее любит, как сильно он ее любит, как всей душой он любит ее, твердил до тех пор, пока значение слов не стерлось от многократного повторения, и Анна, почти не слушая и все же слыша, всерьез задумалась о том, не таковы ли все португальцы: запечатанные сосуды безумной страсти.
Он выдыхал каждое слово прямо ей в губы, как будто верил, что ласка вернется к нему взаимностью из ее уст, и Анна припомнила, как Луиш наслаждается едой, как, вкушая очередное блюдо, со смаком вспоминает радости другого. Вино было для него все равно что музыка, изысканные вина он пил, закрывая глаза от наслаждения. И от цветов, которые он ей преподносил, он сам получал едва ли не большее удовольствие, ему недостаточно было понюхать цветок, он утыкался в него лицом, без остатка впивая аромат. Чувственный человек, а она только сейчас поняла это, потому что Луиш не умел облекать удовольствие в слова, он просто наслаждался.
И он же вернул ее к реальности. Сжимая плечи Анны, потребовал ответа — немедленно, сейчас, руки его дрожали, как будто он еле сдерживал желание вновь сдавить ее в объятиях, сокрушить, сделать своей. Он настаивал: Анна должна выйти за него замуж, а она даже слов не могла подобрать, объяснить ему, как все непросто для нее, как запутано.
— Выйдешь? Выйдешь? — твердил он на своем гортанном английском, каждый слог звучал все ниже и ниже, словно Луиш захлебывался, тонул в колодце.
— Мне больно, Луиш, — пожаловалась Анна.
Он выпустил ее из объятий, отрешенно провел ладонями вдоль ее рук, поник, устыженный.
— Все не так просто, — попыталась отговориться она.
— Просто, просто, — вновь захлебнулся он. — Ты скажи только одно слово. Скажи: да. И все. Самое простое, что бывает в жизни.
— Существуют препятствия.
— О, тогда я счастлив.
— В чем тут счастье?
— Препятствия прео-д-олимы. Я готов поговорить с кем нужно. Буду говорить с английским послом. Буду говорить с президентом «Шелл». С твоими родителями. Я буду говорить…
— С мамой. У меня жива только мать.
— Значит, я буду говорить с твоей матерью.
— Довольно, Луиш. Остановись, дай мне подумать.
— Ты можешь думать только о том, как пре-о-долеть эти препятствия. Ты должна подумать и понять, что препятствия… — Он запнулся, подбирая слова. — Никакие трудности не пугают меня. Нет таких трудностей, чтобы я не смог… не смог… Raios! Как это говорится?
— Я ведь не знаю, что ты хочешь сказать… Перескочить? Перепрыгнуть?
— Перепрыгнуть! — буквально проревел он, радостно соглашаясь. — Или нет, нет. Не перепрыгнуть. Если перепрыгнуть, преграда останется. Будет позади, но все равно будет. Уничтожить! Вот! Нет таких препятствий, какие я бы не смог уничтожить. Разбить!
Она расхохоталась, представив себе, как Луиш несется с щитом и копьем наперевес сметать преграды.
— Пока я не могу ответить, — повторила она.
— И все же я счастлив.
— Почему ты счастлив, Луиш? Я еще ничего не ответила тебе.
— Я счастлив, — повторил майор.
Он-то знал почему, хотя ей говорить не стал: он, по крайней мере, не получил сразу же другой, короткий и сокрушительный ответ.
В два часа ночи Анна, измученная, улеглась в постель. Поклонник не отпускал ее: его дерзкий порыв, смирившись, искал другие выходы, неуемная энергия распирала майора. Луиш повез Анну в Лиссабон, отплясывать в танцбаре «Кристалл». Никогда еще ей не доводилось видеть Луиша таким оживленным; выяснилось, что он вполне способен на разговор, но при условии, что одновременно занимается еще каким-то делом. Стоило им вернуться за столик, чтобы передохнуть, и Луиш впадал в глубокое раздумье, вероятно, пытался понять, что же это за неведомые ему препятствия могут помешать их свадьбе, однако, не вынеся долгого молчания, он снова тащил Анну танцевать.
Тут-то он и начинал говорить, взахлеб рассказывая Анне все, что ей следовало знать: о своей семье, о поместье под Эштремушем, в провинции Алентежу, за сто пятьдесят миль от Лиссабона, о работе, о казарме, в которой он жил, — к счастью, казарма тоже была в Эштремуше, — и весь разговор сводился к тому, как будет обустроена их совместная жизнь, как Анна приладится к его миру.
Она спала и видела сны и проснулась в панике: такой темп событий ей не выдержать. Словно всадник, упавший с лошади, — нога застряла в стремени, и скакун увлекает его за собой, тело бьется о камни, — Анна могла молить лишь о передышке, о том, чтобы самой направлять эту безумную скачку, но ей не под силу было даже обдумать те самые препятствия. Различные нити ее жизни не просто переплелись, они сбились в неразрешимый клубок.
Но вот в чем вопрос: почему бы и не выйти замуж за Луиша? Разумеется, она его не любит, но это как раз не «препятствие», скорее причина выйти замуж. Любила она Фосса, но Фосс все равно что мертв, беспощадная прямота Ричарда Роуза лишила ее всяких иллюзий. Луиш помог бы Анне избавиться от гложущей ее вины. Затаившийся в ее утробе ребенок Фосса тоже был препятствием, но стоило хорошенько призадуматься, и это препятствие превратилось в лишний довод за. Собственное хитроумие напугало Анну, однако не до паники, так, легкая, поверхностная дрожь. Чувство вины залегало гораздо глубже, оно составляло суть всего, что Анна переживала и делала в эти дни. Вот что творит с человеком религия, вздыхала она про себя. Монахини набили своей воспитаннице голову всяким вздором про вину и грех, и теперь чужая мораль держит ее в тисках, сбивает с толку. Она мерила шагами комнату, чтобы почувствовать твердую почву под ногами, успокоиться и принять то, что стало вдруг понятным и необходимым: ей придется выйти замуж за Луиша именно потому, что она ждет ребенка от Карла.
Анна присела на кровать, уставилась на свои ладони. Когда-то она была молода, зеленой была и гибкой, но приходится смириться с той жесткостью, что приходит с возрастом, а значит, и с вероятностью не выдержать, сломаться. Лежа в одиночестве на узкой постели в разгар августовской жары, Анна прислушивалась к тому, как внутри ее тела делятся клетки нового организма, как обступают ее со всех сторон грозные тени церкви, общества, матери. Она сделала выбор вопреки все еще жившей внутри нее католичке, та знала, что за это придется заплатить, дорого и страшно заплатить когда-нибудь потом. Сейчас она выйдет замуж за Луиша да Кунья Алмейду, и ее тайна останется неприкосновенной, как и та, первая, срастутся как сиамские близнецы две индивидуальности, неразрывно связанные друг с другом.
Утренний свет, новая ясность. Удушливую жару последних дней и ночей прорезал свежий, солоноватый атлантический бриз. Солнце все еще ярко сияло на безоблачном небе, но собственное тело уже не казалось обглоданным скелетом, Серра-де-Синтра не расплывалась в мираж, пальмы на площади весело хлопали длинными листьями. Высвобождаясь из-под плотного покрова ночи, Анна стала видеть все по-другому. Забрезжила надежда. Нужно поговорить с Дороти Кардью. Женщины, вдвоем, без мужчин, могут выложить все проблемы на стол и рассмотреть их, как они есть. После завтрака служанка повела девочек на пляж, и Анна сумела застать Дороти одну за шитьем в гостиной. Миссис Кардью вышивала по канве, как раз дошла до буквы «М» в слове «ДОМ». Мередит с книжкой сидел в саду, попыхивал трубкой, выпуская ровные, ублаготворенные колечки дыма. Анна покружила по комнате, выбирая, где сесть, прикидывая, как подступиться к делу. Движения сверкающей иголки отвлекали ее, как-то не в лад с ее мыслями двигалась эта игла, но и Дороти, следя глазами за Анной, отвлеклась, сделала ошибку в работе и, вздохнув, отложила шитье.
— Луиш сделал мне предложение, — сообщила Анна, и Дороти в изумлении откинулась к спинке дивана.
На лице Дороти проступило явственное облегчение. Недурная новость.
— Прекрасно, — заговорила она. — Я так рада. Луиш… он очень хороший человек.
Тем все и решилось. Денек выдался отличный: воздух прозрачный, ветерок шевелит верхушки пиний, птицы болтают напропалую. Такой день было бы прямо-таки невежливо чем-то омрачать.
— Да, — подтвердила Анна, и слово упало тяжело, как падает пьяница в баре.
— Я должна рассказать Мередиту.
Действие развивалось само по себе, не так, как заранее сложилось в голове Анны. Дороти скользнула к раздвижной двери в сад и окликнула мужа, подпрыгивая от нетерпения.
— Дорогой, у нас хорошие новости! — громко объявила она.
Мередит захлопнул книгу и устремился прямиком к женщинам, словно пикирующий бомбардировщик. Когда он добежал до стоявшей в дверях жены, он даже запыхался от нетерпения.
— Луиш сделал Анне предложение!
— Поздравляю! — загрохотал он. — Такой славный малый наш Луиш.
— Да, — повторила Анна. Еще один пьяница рухнул на пол.
Быстрый, проницательный взгляд Кардью. Он что-то подметил? Почуял какое-то движение в комнате помимо этих сказанных вслух слов?
— Ты уже кому-нибудь говорила?
— Пока нет.
— Надо бы посоветоваться с Ричардом… Могут быть проблемы.
— Да.
— Но это замечательно, замечательно! Лучшего парня, чем Луиш, и сыскать невозможно. А как ездит верхом! — добавил Кардью с таким видом, словно верховая езда — существенное подспорье в браке.
Анна раздвинула губы, и улыбка примерзла к ее губам. Вот оно, будущее, — слова отобрали у нее и перевели на общепринятый язык, на язык собеседника, ей не близкий. Слезы давили изнутри на глаза, непролитые слезы о Карле, который знал много языков, но лучше всего — те языки, на которых молчат.
Во вторник Анна сидела в Садах Эштрела, глядя на играющих детей, дожидалась назначенной встречи с Роузом. Дети носились, наступая на изменчивые тени, ветер, колебля ветви деревьев, причудливо изменял сочетание солнечных пятен на земле. Ритм жизни замедлился наконец-то. Все такой же неумолимый, но хотя бы лихорадочная гонка прекратилась. В дело вступили большие армии, они разворачивались неспешно. Вероятно, ее судьба опять оказалась как-то связана с событиями в Европе, с движением русских, американских и британских войск, попиравших руины рейха.
Подойдя к воротам напротив церкви, Анна издали взглянула на то окно, за которым несколько недель назад она ждала Карла. Кто-то мыл окно изнутри, потом мелькнула рука, словно отделенная от тела, выбросила сигарету. У ног Анны струились серебристые трамвайные рельсы, прокладывавшие себе среди щебенки путь вниз с холма Калсада-да-Эштрела к Сан-Бенту и Байру-Алту, где им предстояло встретиться и пересечься с другими путями, однако никогда, никогда рельсы не отклонятся от предначертанного им маршрута. Была ночь, когда эти блестящие полосы кажутся серебряными нитями, связующими ее с прекрасным будущим. Теперь они превратились в наручники, приковавшие ее к неизбежности, но единственным выходом из этой неизбежности было самоубийство.
Снова Анна сидела перед Ричардом Роузом. В этот раз Ричард отнесся к ней не то чтобы с пренебрежением, просто он плотно поел и теперь откинулся на стуле, куря сигарету, и щурил глаза то ли от дыма, то ли от презрения к глупой бабе.
— Кардью сообщил мне, какие у вас новости, — сказал Роуз. Он помахал спичкой у нее перед носом, загасил и бросил в пепельницу. Почему-то Анну этот небрежный жест обозлил.
— Мы готовили вас к работе…
— С вашего позволения, сэр, ни к чему вы меня не готовили. Я приехала сюда как переводчик, уже обученная.
— Когда мы готовили вас как агента, когда мы получили в Лиссабоне ваше досье и отчет о вашей подготовке, никому и в голову не приходило, что вы так… эмоциональны. Предполагалось, что вы — существо логическое, рациональное, математический ум. Вот почему вы нам пришлись по душе.
— Пришлась вам по душе?
— Судя по бумагам, вы были идеальной кандидатурой, — проворчал Роуз, еще плотнее усаживаясь на своем стуле, пуская дым ей в нос, тыча горящей сигаретой чуть ли не ей в лицо, он явно старался вывести Анну из себя. — Умная женщина, вжившаяся в свою роль, привлекательная, но знающая свое дело, хладнокровная… короче, идеально подходящая для такой работы.
Пауза. Роуз копается в портсигаре, ищет, чем еще ткнуть ей в нос.
— И вот вы приехали — продолжал он, — и мы были прямо-таки потрясены тем, как вы легко вошли в свою роль. Сразу же завели нужные знакомства, поставляли важную информацию. Отлично справлялись с непростыми, скажем так, людьми и обстоятельствами. Все шло как по маслу, пока… — И он выпустил струю густого, почти черного дыма.
— Даже логичные, рациональные, с математическим складом ума люди порой влюбляются, — заметила Анна.
— Дважды подряд? — иронически приподнял брови Роуз.
Холодная насмешка впилась в Анну острием. Это было слишком несправедливо, и она бросилась возражать, хотя возражать не стоило.
— Вы сами сказали, что про Фосса мне следует забыть. Что он обречен.
— Да, конечно, — проворчал Роуз, и недосказанное повисло в дыму. Недосказанное обвинение против нее, Анны. А потом Роуз одним щелчком пальцев разогнал и дым, и вину. — Так что теперь вы решили выйти замуж за майора Луиша да Кунья Алмейду?
— Он сделал мне предложение. Я должна знать, могу ли я принять это предложение, — сдержанно пояснила Анна. — Так, чтобы это не сказалось на моей работе… на той работе, которую вы собирались мне поручить… до будущих распоряжений.
— Тут еще проблема с удостоверением личности, — спохватился Роуз. — Что до меня, выходите замуж, если вам охота. Но вам придется венчаться под тем именем, которое вы носите сейчас, и никого из ваших близких на свадьбе не будет. Для португальцев вы были и остаетесь Анной Эшворт.
— Фамилию я все равно сменю.
— Верно.
— Я должна предупредить вас, что я проговорилась.
— Каким образом?
— Я была эмоционально не…
— Только факты, будьте добры.
— Я сказала доне Мафалде и графине, что мой отец умер.
— Не вижу проблемы. Если это где-то сойдется, мы скажем, что ваш отец только что погиб при воздушном налете и вы еще не смирились с утратой, поэтому в анкете все еще указываете его как живого. А на самом деле он мертв. Сделаем свидетельство о смерти, и точка.
И в разговоре точка. Точка в истории Андреа Эспиналл. Она поднялась, пожала своему начальнику руку и направилась к двери.
— Кстати, мы получили сведения о Фоссе. Не слишком обнадеживающие, — пулей пробил Роуз ее затылок. — Согласно нашим источникам, он был расстрелян в пятницу на рассвете в тюрьме Плотцензее, и с ним еще семь человек.
Она выскользнула в дверь, не оглядываясь. Коридор вздымался и падал под ее ногами, словно палуба корабля. Каждую ступень лестницы, ведущей на улицу, приходилось нащупывать и перепроверять. Ничего надежного в этом мире не осталось, все сдвинулось с места. Вдохнув свежий воздух, Анна попыталась избавиться от стеснения в груди, от чего-то, застрявшего в бронхах рыбьей костью, осколком шрапнели, нетающим кристаллом голубого льда, но какая-то сила исказила гримасой ее лицо, заставила согнуться вдвое и вихрем взнестись по холму к Садам Эштрела. Больше всего это было похоже на сердечный приступ, и, когда Анна добежала до парка, ей не оставалось иного укрытия, кроме Базилики по ту сторону шоссе, кроме самого темного угла в этой церкви.
Перекрестившись, она рухнула на колени, уткнувшись лицом в сгиб локтя, беззвучно твердя одно и то же слово: «Никогда». Никогда не увидит она Карла, никогда не станет вновь самой собой, никогда ничего не будет как прежде. Из груди боль поднималась все выше, сжимая горло, подступая слезами. Она заплакала, но и слезы были не такими, как прежде. Еще недавно Анна плакала, как ребенок, захлебываясь, причитая, а эта боль не находила исхода в крике, в человеческом голосе. Рот широко раскрылся, но глаза были плотно зажмурены, ей казалось, вот-вот вырвется безумный вопль, и с ним вырвется, уйдет боль, но не было такого звука в природе, не было ей облегчения. Слезы катились по щекам, обжигая кожу, каплями кислоты падая в разверстый рот. Слюни и сопли текли вместе со слезами, повисали дрожащей слизью на уголках рта и на подбородке. Она плакала обо всем и обо всех, о Карле Фоссе, о давно умершем отце, о матери, которая так и не стала ей близкой, о Патрике Уилшире, о Джуди Лаверн, доне Мафалде. Ей казалось, от этого плача она не очнется никогда, но стоило какой-то монахине положить руку ей на плечо, и Анна опомнилась, рывком вернулась к реальности. Нет, к разговору с монахинями или к жаркому шепоту в тесном ящике исповедальни она была не готова.
— Não falo português,[19] — пробормотала она, вытирая лицо скомканным, насквозь промокшим платком. Проковыляла по ряду скамей, слепо натыкаясь на что-то, и опрометью кинулась к двери. Там, снаружи, все еще дул порывами свежий ветер. Насквозь продувал жалюзи ее ребер.
16 августа 1968 года. Дом Луиша и Анны Алмейда в Эштуриле
В ночь перед вылетом в Лондон Анна снова бежала, бежала, задыхаясь и крича во сне. Почти каждую ночь, с тех пор как она вернулась из кровавого Мозамбика, ей снились такие сны. Порой она бежала при свете дня, чаще — в сумерках. На этот раз она бежала в темноте, в тесноте. Бежала по туннелю, отвесному, с обрывистыми стенами, похожему на старую шахту. Фонарь, зажатый в руке, бросал отблески света на черные лоснящиеся стены, неровный пол, где виднелась старая колея, узкий лаз. Она бежала отчаянно, от чего-то спасаясь, изредка оглядываясь через плечо и различая лишь тьму позади. Но чувствовала: она бежит не только от чего-то, но и к чему-то, что ждет ее впереди. Что это — неизвестно, ничего не было видно за отверстием в темноте, которое проделал ее фонарь.
Она бежала из последних сил, сердце билось на разрыв, каждый вздох пронзал легкие. Свет фонаря тускнел, мигал, из белого превращался в желтый. Анна встряхнула фонарь, однако свет не стал ярче, и, когда она внимательнее присмотрелась к угасающей нити внутри лампочки, ей показалось, будто она различает собственное дыхание, как на морозе. И вот фонарь погас. Чернота. Никакого иного источника света здесь не было. Страх сжимал горло, Анна пыталась вскрикнуть, но звук не выходил. Она проснулась: Луиш сжимал ее в объятиях, и она плакала, плакала так, как не плакала ни разу за все двадцать с лишним лет.
— Все хорошо, все хорошо, это всего лишь сон, — твердил он, и реальность показалась отрадной после такого сна. — Она выздоровеет. Все будет хорошо. С ней, с тобой, со всеми нами.
Она кивала, уткнувшись лбом в грудь мужа, не в силах выговорить ни слова, она знала, что хорошо не будет, но спорить не хотела, поддалась. Она чувствовала: настал поворотный момент. Та подземная река, что увлекает за собой человека и тащит через водопады, обрывы, расселины, только что вновь овладела ее судьбой. Мощное течение увлекало Анну прочь от ее тихого прошлого, и пока еще поток не набрал силу, но течение все ускорялось.
Заснуть ей не удалось. Она лежала на боку, уставившись в широкую спину супруга и не слыша его громкого храпа за одолевшими ее мыслями, не возвращавшимися вот уже более двух десятилетий. Известие о болезни матери спасло Анну от окончательного разрыва с мужем после того, как она отказалась ехать с ним на очередную африканскую войну. Стоя на краю, она оглядывалась разом и на прошлое, и на неведомое будущее, на судьбу, которая возвращала ее в Лондон, а мужа и сына, полковника и лейтенанта, служивших в одном полку, вновь уводила на войну — на этот раз в Западную Африку, в Гвинею.
Другой поворотный момент, двадцать четыре года назад, вспоминался, как прочитанные в книге подробности чьей-то чужой биографии, гораздо более насыщенной, чем ее собственная (если судить объективно), однако субъективно, лично для нее, почему-то скучной. Свадьба раскаленным летним утром в Эштремуше. Ей удалось казаться счастливой — да, она была рада, что Луиш так сильно хотел жениться, так торопил ее, что не оставил и минуты подумать насчет «осложнений», которые она несла внутри себя, подходя вместе с ним к алтарю. И поскольку малыш задержался на три недели, не так уж сильно расходились дата венчания и дата рождения их сына — 6 мая 1945 года.
Разве она сможет когда-нибудь простить себя за это? Чувство вины оставалось все таким же сильным, как в тот день, когда она сообщила о своей беременности Луишу. Муж был переполнен счастьем, он был так нежен, и каждое его прикосновение мучительно обнажало ее двойную рану, двойную тайну. Чем шумнее ликовал Луиш, тем мучительнее страдала Анна — втайне. Тогда-то она и поняла, что значит быть шпионом. Работа на Роуза и Сазерленда не была предательством, но то, как она обошлась с Луишем, — вот предательство. Она видела, как он верит в нее, как он любит, как восхищается ею, а она предавала его — каждый день, изо дня в день. Вот почему, думала она, во все века со шпионами расправлялись быстро и беспощадно.
Столько событий успело произойти со дня их свадьбы, что, оглядываясь назад, Анна решительно не понимала, почему всё, даже первый совместный год, кажется безвкусным, как выдохшееся шампанское. Те решения, что она приняла, те одинокие раздумья по ночам на долгие годы направили течение ее жизни, но теперь ей казалось, что это были чисто рациональные умозаключения, без волнения, без чувства — разумные меры, диктуемые инстинктом самосохранения.
Долгие выходные, последовавшие за свадебной церемонией, тектоническим разломом отделили ее прежний мир от нового. Кадр за кадром мелькали сейчас в ее голове члены семейства Алмейда. Они вели почти феодальный образ жизни в глубине сельской Алентежу, — о такой жизни Анна читала в истории Средневековья, когда училась в монастыре. Когда утром после свадьбы они с Луишем объезжали имение в небольшой повозке, они видели в полях работников всех возрастов, от стариков до малых детей, закутанных по самые глаза от невыносимой жары, они вручную собирали урожай. Потом она видела, как, присев в тени дуба, эти люди поедали скудный паек, выдаваемый помещиками, и даже эти голодные лица сводила гримаса от неаппетитной, застревавшей в горле еды. Среди работников она узнавала тех, кто пел на ее свадьбе протяжные, прекрасные и печальные песни, песни, от которых Алмейда, даже их гордые мужчины, рыдали.
Она попыталась поговорить с Луишем о невыносимой участи этих людей, но муж отмахнулся. Так будет и впредь. Анна хотела потолковать с сестрой Луиша в надежде, что женщина проявит больше сочувствия, но золовка, совершая ознакомительный обход по кладовым и кухням, со смешком поучала Анну: оливки для работников нужно мариновать в горьком рассоле, чтобы съели поменьше. Когда после праздников Анна села в поезд и вернулась в Лиссабон, чтобы продолжить свою работу (члены семейства считали это предательством, ей следовало сидеть дома с новыми родственниками), в голове зароились какие-то идеи, пока еще неотчетливые, о более справедливом устройстве жизни. Отдаться этим мыслям означало перестать думать о себе.
Анна легла на спину, отвернувшись от Луиша, его животного храпа. Двадцать четыре года тому назад она лежала в этой постели и прислушивалась к тому, как рос в ней ребенок, рос так же быстро, как внушенная католическим воспитанием вина, и уже тогда Анна знала, что за обман придется жестоко расплачиваться. Будет подведен итог, и остается лишь молиться, как молилась она и поныне, чтобы неумолимый Господь пожелал свести счеты лишь с ней одной.
Веки отяжелели, и, несмотря на ужас перед темными туннелями сна, Анна вновь провалилась в беспамятство и очнулась, лишь когда Луиш принялся шумно умываться, как всегда поутру.
Не будь ее мать так тяжело больна, Анна сдалась бы в аэропорту и вместо Лондона улетела бы с мужем и сыном в Гвинею. Вела себя как дура, закатила сцену в зале ожидания, Луиш чуть ли не силой отдирал ее от Жулиану. Потом она рыдала в туалете, пока не объявили рейс, и на борту отказалась от еды, только пила джин с тоником, устроилась в хвосте и в одиночестве курила сигарету за сигаретой. Мысли обратились вспять, и никаким усилием воли невозможно направить их хотя бы в ближайшее будущее. Как и прошлой ночью, мятутся тревожно, перебирая прошлое лист за листом. Теперь главной темой воспоминаний стал ее сын Жулиану: как она подвела его, как сын, в свою очередь, не оправдал ее надежд.
Урок генетики Анна усвоила в тот день, когда мальчик родился. Всмотревшись в личико, зажмурившееся от резкого больничного света, Анна сразу увидела: нет в этом ребенке ничего ни от нее, ни от Карла Фосса, а потому не слишком удивилась, когда гордый папаша Луиш подхватил малыша на руки и воскликнул:
— Это же вылитый я, верно?
В тот момент перед глазами Анны всплыла семейная фотография Фоссов: отец и старший сын, Юлиус, погибший под Сталинградом, и она поняла, кого держит на руках Луиш.
— Назовем его Жулиану, — предложила она, и Луиш возликовал пуще прежнего, потому что так звали его деда.
Два дня спустя они покидали больницу — в день победы. Спустились с горы от госпиталя Сан-Жозе до Рештаурадореш, где люди размахивали английским «Юнион Джеком» и американскими флагами со звездами и полосами, и тыкали в воздух растопыренными пальцами, и вздымали в воздух плакаты с нарисованным «V» — victory, победа. Кое-где развевались пустые, без всякого рисунка флаги, и Анна, удивившись, спросила мужа, что это значит.
— А! — сплюнул он с отвращением, старательно объезжая толпу. — Это коммунисты. В Эштаду Нову их серп с молотом запрещены, вот они и машут тряпками… Смотреть противно. Я…
Он даже договорить не сумел от лютой злобы, а жена в толк не могла взять, что его так возмущает.
Тогда был заложен первый камень той стены, которая постепенно выросла между ними.
Первая мрачная тень легла на их отношения двадцать месяцев спустя. Каждую сиесту и каждую ночь Луиш упорно старался сделать второго ребенка, он посылал Анну к трем разным гинекологам и наконец сходил к врачу сам, к частному врачу, он бы ни за что не обратился с таким вопросом к полковому. Он прихватил с собой Жулиану — для утешения и (как подозревала Анна) чтобы доказать: один раз он уже попал в яблочко.
Луиш вернулся домой растерянный, потрясенный. Когда он отказался поверить врачу, когда обрушил на голову злосчастного лекаря свою аристократическую ярость, тот попросту предложил пациенту заглянуть в микроскоп. В утешение врач сказал, что подобные случаи бывают часто: мужчина, ведущий активный образ жизни, часто ездящий верхом, рискует остаться без потомства.
Луиш уселся на холодной январской веранде, неотрывно глядя на ленивые серые волны Атлантики. Неподвижный, безутешный и безответный, как скала. И, глядя в поникший затылок, Анна поняла: теперь уж никогда нельзя будет сказать ему правду. Несколько часов спустя она вышла и попыталась зазвать мужа в дом. Он не отвечал, он гневно смахнул ее руку, когда Анна притронулась к его плечу. Анна послала за ним сына. Луиш поднял мальчика, усадил на колени и крепко прижал к себе. Еще через час они вернулись вместе, и Анна поняла: Луиш вновь обрел себя. Она проследила его взгляд, прикованный к сыну даже в те минуты, когда он извинялся перед Анной за грубость, и подумала с облегчением: теперь вся его жизнь сосредоточится на сыне.
Самолет медленно снижался, а уровень адреналина в крови возрастал. Анна оказалась в Хитроу чуть позже полудня, такси повезло ее в Лондон мимо офисов и бесконечных рядов домов, сквозь плотные транспортные пробки. Чужая страна, давно уже не ее. Эта страна изменилась за двадцать с лишним лет и продолжала меняться. В созданном Салазаром Эштаду Нову мозги цепенели — только сейчас Анна это поняла. Глядя в окно на Лондон в лучах нежаркого лета, проезжая через Эрлз-Корт, мимо длинноволосых юношей в красных вельветовых брюках и куртках, похожих на крестьянские, но выкрашенных в яркие тона или с выбеленными кружками, Анна видела, чего не хватает Португалии. Попробовали бы ребята прогуляться там в таком виде — десяти минут не прошло бы, как их сцапали бы жандармы.
Путь до коттеджа матери на Орландо-роуд в Клэпэме обошелся в ту же сумму, что и две недели жизни в Португалии.
— По счетчику, дорогуша. От себя ничего не прибавил.
Анна расплатилась и выждала, пока машина отъедет, дала себе время приготовиться. В последний раз они виделись с матерью на Пасху 1947 года. Луиш был на учениях, и Анна слетала в Лондон на неделю. Счастливой ту встречу трудно было назвать. Лондон производил впечатление города, потерпевшего поражение: серый, в неубранных обломках и осколках кирпичей, прохожие в темной, поношенной одежде. Люди все еще жили по карточкам. Мать не проявила ни малейшего интереса к внуку, не взяла отгул и даже не отменила обычные свои мероприятия, так что большую часть времени гости попросту сидели одни в Клэпэме. Анна вернулась в Лиссабон здорово обозленная, и с тех пор мать с дочерью изредка звонили друг другу, писали письма лишь тогда, когда нужно было что-то сообщить, а на Рождество и в дни рождения обменивались никчемными подарками.
Кое-что изменилось: на углу Лидон-роуд, где прежде стоял, а потом рухнул под бомбежкой дом ее учителя музыки, теперь вырос квартал многоэтажек. Но все остальное не тронуто. Анна прошла по дорожке к дому матери, спрятавшемуся за живой изгородью, и едва подавила панику при виде красных стеклянных дверных панелей. Позвонила. По лестнице простучали чьи-то шаги. Дверь отворил священник и поспешно заговорил, увидев испуг на лице Анны.
— Нет, нет, — сыпал он словами, — вы только не пугайтесь. Я просто зашел по дороге. А вы — ее дочь? Одри говорила, что вы должны сегодня приехать. Из Лиссабона, да? Ничего погодка у нас выдалась, а? Ну же, заходите, заходите.
Он подхватил чемодан. На мгновение они остановились в холле, в шаге друг от друга. За плечом священника Анна видела знакомый шкаф — словно замаячил на коктейле собеседник интереснее того, с кем пришлось иметь дело.
— Сегодня ей получше, — сообщил священник, видя, что Анна отвлеклась от него.
— Она так и не сказала, чем больна, — вздохнула Анна. — Вчера вечером по телефону я спросила напрямую, а она ушла от ответа.
— Бывают дни получше, бывают похуже, — проговорил священник. Был он совсем лыс, хотя с виду ненамного старше Анны.
— Вы знаете, что с ней, отче?
— Мне кажется, будет правильнее, если она сама вам скажет.
— Она сказала, болезнь тяжелая.
— Так и есть, и она это знает. Она даже знает, сколько…
— Сколько?.. — с ужасом повторила Анна. К окончательному приговору она отнюдь не была готова. — То есть…
— Да. Она человек сдержанный, поэтому говорит только о «серьезной болезни», однако счет идет на недели, и она это знает. Недели, даже не месяцы. Так и врачи сказали.
— Почему же она не в больнице?
— Отказалась. Не выдержала, ей противен запах больничной еды. Сказала, что лучше уж самой по себе, дома. С вами.
— Со мной, — произнесла Анна вслух, хотя обращалась к самой себе. — Простите, отец, но вы как-то уж очень бодры, если в самом деле…
— Ну да, я бодр. Одри так действует на меня. Ваша мать — замечательная женщина.
— Честно говоря, не ожидала застать здесь священника. Она же никогда…
— Да-да, я в курсе. Отпала — на какое-то время.
— Ну, католичкой-то она оставалась, верующей, непоколебимой. И меня так воспитала. Но что касается церкви, священников, исповеди, причастия и всего такого… Отец… Вы не назвались…
— Отец Харпур. Через «у» пишется, — пояснил он. — А теперь я, пожалуй, пойду. Тоник в холодильнике.
— Тоник?
— Она любит выпить джин-тоник часиков шесть.
— Она у себя? — спросила Анна, готовая вцепиться в священника и умолять его задержаться, помочь ей справиться.
— Нет-нет. Она в саду. Греется на солнышке.
— В саду? — Почему же в таком случае священник вышел из дома?
— Она попросила меня занести одну вещь в вашу комнату. Вот почему я зашел в дом.
— Не то. Вы сказали, она греется на солнце.
— Вот именно.
— Мама исповедовалась вам? — спросила вдруг Анна.
— Да, — подтвердил он, несколько ошарашенный внезапным переходом.
— Она сказала, когда исповедовалась в последний раз?
— Тридцать семь лет тому назад. Нам потребовалось несколько дней.
— Ну вот, примерно столько же лет прошло, с тех пор как она в последний раз выходила на солнце.
— Не может быть! Еще в Индии, что ли?
— Думаю, так.
— Идите лучше к ней, — вздохнул священник. — А мне в церковь пора.
Они пожали друг другу руки, и спаситель душ человеческих скользнул за дверь — черный, тощий, как бродячий кот. Анна подхватила сумки и пошла в свою старую комнату. Здесь сделали ремонт, стены заново окрасили, сменили занавески. На столике дожидались цветы. Все старые книги стояли на своих местах, даже старый облезлый мишка лежал на кровати, словно любимый, но вонючий пес. Из сада ползла струйка сигаретного дыма, и Анна увидела себя двадцать четыре года тому назад: как она сидит перед зеркалом и прикидывается, будто ухажер подносит ей огонек. Анна сунулась к зеркалу, посмотреть, что сотворили с ней двадцать четыре года, однако на поверхности ущерб не был заметен. Волосы, если захочется, можно отрастить снова, они по-прежнему густые и черные, изредка мелькал седой волос, который Анна тут же выдирала. Лоб чистый и гладкий, легкие морщинки возле глаз, а так кожа плотно прилегает к костям, лицо не обвисло. Хорошо сохранилась. «Замариновалась», как тут говорят. Замариновалась в своем генетическом соку.
Спустившись этажом ниже, Анна толкнула дверь в спальню матери. Сильный аромат лилий тщетно пытался замаскировать другой запах — не смерти еще, но разлагающейся плоти. Отшатнувшись, Анна побрела в коридор, простучала каблуками по черно-белым плиткам кухни и вышла в сад. Мать грелась на солнце, широкополая соломенная шляпа с красной ленточкой на тулье не укрывала тенью лицо. Запрокинув голову, Одри глядела вверх, на вершины зеленеющих деревьев, чья пышная листва заслоняла сад от соседних домов. Рука с сигаретой упала, низко стлался дым. Рядом стояло два стула: один с подносом, другой был свободен.
— Здравствуй, мама, — сказала Анна, другие слова не шли с языка.
Глаза матери широко раскрылись, удивленно и радостно. Анна была уверена, что разглядела радость.
— Андреа! — воскликнула мать, словно очнувшись от глубокого сна.
Наклонившись, Анна поцеловала мать в щеку. Неловко потянулась к другой щеке.
— Ах да, в Португалии принято целоваться дважды.
Костлявые пальцы замельтешили на плечах Анны, простучали по ее ключицам, словно что-то нащупывая.
— Садись, садись, выпей чая. Боюсь, он перестоялся, но все-таки выпей хоть немного. Отец Харпур оставил тебе рогалик? Слишком уж он охоч до рогаликов.
Мать исхудала. Крепкая, плотно сбитая фигура растаяла. Было время, поскрипывал на ней туго облегающий корсет, теперь же Анна слышала совсем другой скрип: старых костей, суставов, лишившихся смазки. К чаю мать надела платье в цветочек и свободное летнее пальто в голубую и кремовую клетку. Целуя бледную щеку, Анна заметила, что и лицо матери утратило прежнюю прохладность и твердость, кожа стала мягкой и податливой, к тому же и нагрелась на солнце. Лицо было все таким же точеным, но, слегка обмякнув, утратило прежнюю суровость, столь раздражавшую Анну. Для женщины, которой осталось жить всего несколько недель, Одри Эспиналл выглядела на удивление бодрой или, по крайней мере, производила такое впечатление.
— Ты видела отца Харпура?
— Он открыл мне дверь. Признаться, я была удивлена.
— В самом деле?
— Жизнерадостный такой.
— Да, мы с Джеймсом отлично ладим. Хохочем порой.
Непривычное «хохочем» пузырьками вспенилось у матери на губах. Анна заерзала от неловкости:
— Он сказал, ты ему исповедалась.
— Верно. Правда, тут нам было не до смеху. Кстати, Джеймс не говорил тебе, что он еще и поэт?
— Я застала его в дверях. Он спешил.
— Хороший поэт. Прекрасные стихи написал о своем отце. О смерти отца.
— Мне казалось, ты не любила поэзию.
— Не любила. И сейчас не люблю. То есть все эти выкрутасы. Люди, которые бродят, подобно одиноким облакам… всякое такое. Это не для меня.
Повисла пауза. Ветер осторожно пробирался между деревьев, шурша листьями. Анна чувствовала: ее к чему-то готовят. Размягчают для окончательной обработки.
— Нынче пишут другие стихи, — заговорила мать. — Все изменилось: музыка, наряды. Сексуальная революция. Все другое. Ты обратила внимание, когда ехала из аэропорта? Мы даже выиграли Кубок. В прошлом году или в позапрошлом? Неважно, раньше такого не случалось. Как поживают Луиш и Жулиану?
И снова молчание, мать докуривает сигарету, опустив веки, видно, как движутся ее зрачки под тонкой пленкой кожи.
— Расскажи про Луиша и моего внука, — ласково повторила она.
— Мы с Луишем сильно поссорились.
— Из-за чего?
— Из-за войны в Африке, — ответила Анна и сама поразилась металлическим ноткам в голосе. Так всегда, стоит заговорить о политике.
— Что ж, хотя бы не из-за того, что ты переварила яйца к завтраку.
— Он сам понимает, что эти войны не… не справедливые, если вообще бывают справедливые войны. Это плохая война.
— Но ведь у военнослужащих нет права голоса в таких вопросах?
— Он мог хотя бы Жулиану удержать. А теперь оба они в Гвинее — или будут там через несколько дней.
— Так всегда бывает, если мужчина выбирает службу в армии. Все они думают, будто лучшее в жизни — битва. Покуда не попадут в бой и не столкнутся лицом к лицу с кошмаром.
— Луиш уже не раз смотрел кошмару в лицо. Первый раз это было в шестьдесят первом, тогда я поехала вместе с ним в Анголу. Ужас! Он рассказывал мне, что творилось на севере. Но с тех пор он закалился, привык. Господь один ведает, быть может, мой муж тоже участвовал в тех страшных делах в Мозамбике. Нет уж, Луиш все знает. Во всех подробностях знает, что такое война. Но он-то уже полковник, а на передовую пошлют Жулиану. Мой мальчик поведет отряд в буш… Повстанцы… прости, больше не могу говорить. Не хочу. Я даже думать об этом не могу.
Мать вытянула руку, что-то нащупывая; чашку с чаем, подумала Анна, но рука коснулась ее колен и нашла там безвольно повисшую руку. Анна повернула кисть ладонью вверх и почувствовала прикосновение тонкой, словно бумага, кожи.
— Ничего не поделаешь. Твое дело — ждать.
— Ты спросила, из-за чего мы поссорились. Мне полагалось, как всегда, ехать с мужем, но я отказалась. Если б ты не позвонила, мы бы расстались.
Капля упала ей на руку. Дождь, подумала Анна, но, подняв голову, увидела, как деревья расплываются в дымке ее слез. Она сама не заметила, когда начала плакать, почему. Давно и туго затянутая пружина понемногу сдавала.
Солнце опустилось за вершины деревьев. Женщины вошли в дом. Анна бросила кубики льда в стаканы, налила джина с тоником, отрезала по ломтику лимона. Проделывала она все это механически, думая лишь о том, что мать, всю жизнь остававшаяся для нее закрытой, внезапно пошла на сближение и, быть может, наступит пора откровенности?
— Пока ты здесь, ты свои деньги не трать, — распорядилась мать (голос ее отчетливо доносился из гостиной). — В Португалии жизнь недешевая, а у меня кое-какие сбережения есть. Все равно через пару недель все достанется тебе, почему бы уже сейчас этим не воспользоваться?
— Отец Харпур сказал, будет лучше, если ты сама расскажешь мне про болезнь, — сказала Анна, входя в гостиную с джином. Притворяться, поддерживать легкий тон она была больше не в силах.
Мать, принимая из рук дочери джин-тоник, только плечами пожала, будто речь шла о пустяках.
— Сначала заболел живот, болел и болел, без передышки. Ничего не помогало, ни ромашковый чай, ни молоко, ни магнезия, даже чуть приглушить боль не удавалось. Пришлось пойти к врачу. Живот щупали, мяли, в итоге сказали: беспокоиться особо не о чем. В худшем случае язва. Потом боль стала сильнее, и тут белые халаты включили свою аппаратуру и заглянули внутрь. С желудком все оказалось в порядке, но в матке выросла здоровенная опухоль. — Она отхлебнула спиртное, нахмурилась, вспоминая.
Анна почувствовала, как отзывается трепетом во внутренностях эта повесть, словно в ней самой росло нечто ужасное, угрожающее жизни.
— Плесни еще чуток джину, — попросила мать. — Почему-то врачам непременно хочется объяснить больному, каких она, то есть опухоль, размеров, словно хвастаются ею, как садовник на сельской ярмарке: и дыня у них ростом с человека, и помидоры — красные и дородные, что боксерская физиономия. Опухоли поменьше всегда сравнивают с фруктами. Размером с апельсин, говорят тебе врачи, и вроде как подразумевается: извлечь из твоего тела этот плод будет нетрудно. Но как только перерастет грейпфрут, они переходят на мячи. Мою опухоль сравнивали с мячом для гольфа. Никогда не могла понять, в чем суть этой игры.
Они дружно расхохотались, минутное облегчение, растекшийся по жилам алкоголь.
— Опухоль удалили. Я предложила им отправить ее в Твикенхэм, раз уж она годится для гольфа. Но хирург даже не улыбнулся. Сказал, что удалил все, и саквояж, и обе ручки, весь набор, однако этого, по его мнению, было недостаточно. Я спросила, с чем еще, по его мнению, я могла бы расстаться, но выяснилось, что уже поздно. Пошли метастазы. Черный это был день. Хотя я вовсе не рассчитывала жить вечно, вот уж нет. Учитывая нашу наследственность. Смерть, — решительно и просто подытожила она. — В семье Эспиналл к смерти не привыкать.
Анна приготовила баранину, потушила в белом вине с помидорами и чесноком.
— Умираю, — возопила мать, отдыхавшая в гостиной. — Умираю — выпить хочу. И жаркое так пахнет!
— Ягненок по-португальски, — с порога возвестила Анна.
— Превосходно. И мы еще выпьем, не ту бурду, которой я угощаю отца Харпура, нет, принеси-ка из погреба Шато Батай урожая сорок восьмого года. Самое то, чтобы отпраздновать возвращение блудной дочери.
— Не знала, что ты разбираешься в винах.
— Я же не сама выбирала. Это все Роули. Добрый старый Роулинсон-с-деревянной-ногой. Оставил мне свой погребок по завещанию.
— Ты с ним… встречалась?
— С чего ты взяла?
— Но у вас был роман, тогда, в сорок четвертом.
— Ничего не пригорело?
— Нечему пригорать, мама, — отмахнулась Анна. — Ведь поэтому вы отправили меня в Лиссабон? Вы с Роулинсоном?
— Право же, пахнет горелым.
— Не стоит скрывать, мама. Я видела вас обоих в Сент-Джеймс-парке после того, как ходила на собеседование к Роулинсону.
— В самом деле? — удивилась мать. — Я почувствовала тогда что-то неладное.
— Я проследила за тобой до Чэрити-хаус, до Райдер-стрит.
— Я тогда работала на Райдер-стрит, все верно. Роулинсон завербовал меня, а я — тебя.
— Ты завербовала меня? — вскинулась Анна.
— Да, с помощь Роули, и позаботилась о том, чтобы тебя отправили в сравнительно безопасное место. Казалось бы, что уж спокойнее Лиссабона?
— И в этом вся причина?
— Конечно. — Однако мать глядела лукаво.
— А еще вам с Роулинсоном хотелось убрать меня с дороги, разве нет?
— Молодой девушке не подобает ловить свою мать на таких вещах, — заерзала на стуле мать. — Это как-то неловко.
— Но теперь уже все можно.
— Конечно. Теперь меня уже ничто не смутит. Даже процесс умирания.
Они сели за стол. Мать охотно пила вино, к еде почти не прикоснулась, извиняясь отсутствием аппетита. После ужина мать клонило в сон, Анна помогла ей добраться до постели и раздеться. Обнажилась белая, исхудалая плоть, маленькие груди обвисли тряпочками, живот все еще перетянут бинтами.
— Завтра сменим повязку, — сказала мать. — Ты не против помочь?
— Я не против, — вздохнула дочь, натягивая ночную сорочку через голову матери.
Мать умылась, почистила зубы, улеглась и попросила поцеловать ее перед сном. Все перевернулось с ног на голову, с ужасом осознала Анна.
Веки матери смыкались, отягощенные усталостью и алкоголем.
— Прости, я была не очень-то хорошей матерью, — пробормотала она.
Слова слипались, были едва разборчивы.
У двери Анна остановилась, выключила свет и поймала себя на той самой мысли, с которой боролась в самолете: «Я никудышная мать, я люблю Жулиану, однако так и не сумела сблизиться с сыном».
— Завтра все объясню, завтра, — послышался в темноте голос матери. — Завтра расскажу тебе все.
17 августа 1968 года, Орландо-роуд, Клэпэм, Лондон
Анна сидела на подоконнике, в темноте, легкий ветерок играл подолом ее ночной рубашки, шелестел листьями в саду, и этот шорох почти заглушал раскаты отдаленного грома, где-то там, над центром города. Полумесяц заливал газон голубым светом, порой из соседнего квартала доносились отрывочные музыкальные аккорды. Если б только извлечь засевший в груди колючий осколок — тревогу за Жулиану, Анна впервые назвала бы себя счастливой. Она вернулась домой и после стольких лет рядом со ставшим чужим ей мужем обрела друга, близкого человека, на которого могла положиться. Что сотворило подобное чудо? Слова. Слова — и всего за несколько часов. Сорок лет отчуждения забыты, преодолены. Мать оказалась совсем не тем человеком, каким Анна ее знала, и при этом Одри ведет себя так естественно, как будто ничего не изменилось, как будто она всегда была такой. Или приближающаяся смерть освободила ее? Анна поежилась. Старина Роули — только верхушка айсберга, больше ничего в ту пору нельзя было разглядеть над поверхностью глубоких вод. «Завтра все объясню». Вот что происходит, когда человек резко меняется (или возвращается к первоистокам?), — все вокруг тоже меняется. Легкий спазм сжал низ живота, дрожь прошла по кишечнику, истина рвотой подступила к горлу.
Она старалась не вспоминать, но уйти от воспоминаний было невозможно, невозможно не оглянуться из нынешнего ее состояния. Попыталась сосредоточиться на самом простом, на деталях. На том, как назло всем Алмейда продолжала работать после окончания войны и рождения ребенка. В конце сорок пятого Кардью покинул «Шелл», вернулся в Лондон, где его ждала иная карьера, и Анна воспользовалась случаем, чтобы заново сдать экзамены и получить место преподавателя в Лиссабонском университете: свой настоящий диплом она предъявить не могла. Но сквозь эти простые и понятные обстоятельства ее жизни проступала другая жизнь, которая шла с ней рядом и независимо от нее. Луиш тем временем все больше сближался с Жулиану, превратил мальчика в своего сына, Анна же не сделала ничего, чтобы помешать этому, более того, в ту пору она даже не понимала причин своего равнодушия.
Она с головой погрузилась в математику и политические наблюдения. Выяснилось, что городские рабочие на фабриках и стройках подвергаются не менее гнусному обращению, чем поденщики в имениях Алмейда с их нищенским заработком. Жизнь простых людей при фашистском режиме Салазара была невыносима, а попытки организовать профсоюзы тут же разоблачались с помощью доносчиков-буфуш, зачинщики попадали в руки переименованной, но оттого не менее свирепой полиции — PIDE.[20] Эти наблюдения ожесточили Анну, и она сурово судила не только прямых виновников. Супружеские отношения с Луишем почти прекратились, он часто отсутствовал, и про себя Анна именовала его не своим мужем, но отцом Жулиану — не человек, но конкретная функция, и стоявший за этим обман все еще тревожил Анну.
Именно чувство вины заставляло ее уклоняться от подобных мыслей, и сейчас она закурила сигарету и принялась расхаживать по комнате, вспоминая первые дни в португальском университете осенью 1950 года. Первая встреча с наставником, Жуаном Рибейру, худым, точно из палок и ершиков сложенным, человеком. Рибейру был мертвенно-бледен, никогда не ел, пил один за другим наперсточки крепкого черного кофе и пачку за пачкой смолил «Трэш Винтеш». У него постоянно болели зубы, многих уже не было, остальные были коричневыми, черными, обглоданными, и только два еще выделялись на общем фоне если не белизной, то хотя бы желтизной. При первом же разговоре Жуан Рибейру угадал необыкновенные способности своей новой студентки, они быстро сдружились. Несколько месяцев спустя, глядя в окно, как полиция уводит какого-то профессора и нескольких студентов, наставник и ученица обменялись взглядами, а затем отважились обменяться и словами. Профессор не боялся откровенничать с иностранкой, хотя знал, что ее муж служит в армии. С той судьбоносной минуты их встречи превратились в смешанный математико-политический коллоквиум, а спустя еще несколько недель Жуан Рибейру представил Анну товарищам из Коммунистической партии Португалии.
Товарищей заинтересовало ее прошлое. Хотя в анкете служба в разведке не указывалась, в ту пору португальские коммунисты сотрудничали с британской Интеллидженс сервис и потому знали о прежней работе Анны и надеялись с пользой применить ее подготовку. Агенты ПИДЕ успешно проникали в ряды партии, аресты следовали за арестами, в тюрьме оказались даже многие члены Центрального комитета, в том числе Алвару Куньял. Коммунисты просили обучить их мерам предосторожности и проверки кадров.
Так и вошло в обычай: от математических штудий Жуан Рибейру и Анна переходили к партийной работе. Анна разработала систему безопасности, согласно которой рядовым членам ячейки не полагалось знать своего руководителя, а новые члены получали постоянно меняющиеся пароли. Вместе с Рибейру она разработала сложные методы кодировки — даже когда в апреле пятьдесят первого года полиция провела обыск на явочной квартире и захватила списки имен, расшифровать их не смогли, так что дальнейших арестов не последовало. Той же весной Анна составила программу работы под прикрытием и начала заниматься с новыми членами партии — разучивать с ними легенды и ролевую игру.
После ареста Алвару Куньяла Центральный комитет не мог не заподозрить, что предатель проник в высший эшелон партии. Вместе с Жуаном Рибейру Анна разработала несколько фальшивых операций, последовательно скармливая «маркированную» информацию каждому из членов комитета. В итоге один из старейших членов партии, Мануэл Домингеш, не выдержал этого испытания, и, если до тех пор Анна могла тешить себя иллюзией, будто она участвует в чисто интеллектуальной игре, в ту ночь все изменилось: на допросе Домингеш раскололся, признал себя правительственным шпионом и провокатором. А на следующий день, 4 мая 1951 года, салазаровские газеты сообщили о найденном в сосновом лесу к северу от Лиссабона трупе. Домингеша убили — «казнили», старательно внушала себе Анна.
В 1953 году партия начала издавать сельскую газету, «У кампунэш» («Крестьянин»), боровшуюся, как и мечтала Анна, за гарантированный минимум поденной платы пятьдесят эскудо. После ряда упорных стачек и кровавых столкновений с полицией батраки добились своего, но победа была куплена ценой жизни молодой беременной женщины из Бежи, Катарины Эуфемии; застреленная лейтенантом спецотряда Катарина превратилась в мученицу, в напоминание о бесчеловечности режима. Ее портрет появился во всех местных выпусках «У кампунэш».
Анна резко остановилась посреди комнаты, посмотрела на себя со стороны и почувствовала, как вновь возвращается к ней та железная одержимость. Погрузившись в воспоминания, она опять забыла или отодвинула в сторону… как бы назвать это? Домашние горести. Возможно, то были мелочи, легкие порезы, отдавленные мозоли по сравнению с политикой, и все же они добавлялись к общему бремени. Да, именно так: мелочи суммировались, и теперь пришлось иметь дело с итогом.
Вопреки своему обещанию утром мать ничего не рассказала Анне: ей было дурно, мучили сильные боли. Анна сменила повязку, прикрывающую мертвенно-бледный послеоперационный шов. Пришлось дать матери таблетки, и она поплыла через медлительный, знойный день на облаке морфина. Так же точно прошел и следующий день. Анна вызвала врача. Тот осмотрел шов, заглянул в потускневшие глаза пациентки, попытался добиться от нее связных ответов, но в этом не преуспел и ушел, предупредив на прощание: если состояние не улучшится, придется перевести ее в больницу. Последние слова каким-то образом проникли в сознание больной женщины, и прежняя сила воли вернулась к ней. На третье утро она проспала допоздна, а проснувшись, отказалась от морфина.
Тем временем яркие солнечные денечки заволокло глухой серой пеленой. Вместо бодрящего тепла надвигающаяся гроза ощутимо давила снаружи на окна. Мать что-то поклевала за ланчем и пролистала газету. Анна перешла с чаем к ней в спальню, устроилось лицом к окну, закинув ноги на подоконник. Мать обливалась потом, обтирала лицо влажной тряпкой.
— Так бывало в Индии перед муссонами. Чем дольше задерживался сезон дождей, тем беспощадней палила жара. Все уезжали на север, в Кашмире были дома на воде, дома-лодочки. Но мы, миссионеры, не уезжали. Жуткая жара, — произнесла она почти свирепо.
— Как в Анголе.
— Это не место для таких женщин, как мы с тобой. На улицах Бомбея люди так и мерли. Просто падали, осыпались, как старая ветошь.
— А запах! — подхватила Анна.
— Не думаю, что я могла бы жить посреди этого неумолимого распада.
— Ты о чем?
— Не могла бы остаться в Индии.
— А ты бы хотела?
— Нет, — подумав, ответила мать, — нет, не хотела бы. Да и не могла.
— Почему? — настаивала Анна, почуяв, что главная тайна где-то близко.
Мать неподвижно смотрела на собственные ноги, укрытые одеялом.
— Подай-ка мне ту коробку с туалетного столика, — распорядилась она.
Красная деревянная коробка, на крышке вырезаны стилизованные фигуры мужчины и женщины. Индийская поделка. Мать открыла шкатулку, высыпала на кровать свои украшения.
— Красивая вещь, — похвалила она, поддевая пальцами уголки шкатулки чуть пониже петель. Дно отвалилось, словно нижняя челюсть хищника, и на простыню выпали два листка бумаги. — Как видишь, на крышке — влюбленные, а под фальшивым дном — их тайны.
За окном свет пожелтел, солнечные лучи проникали сквозь расплывшуюся, как старый синяк, тьму. Все сильнее сгущался, давил воздух, и теперь уже обе женщины обливались потом.
— Ты бы лучше села, — посоветовала мать и потянулась за очками, однако не надела их, а так и держала, сложенные, перед глазами.
— Меня ждет потрясение? — спросила Анна.
— Думаю, да. Я покажу тебе твоего отца.
— Ты же говорила, фотографий не сохранилось.
— Я лгала, — спокойно ответила мать, передавая ей первую из хранившихся в шкатулке бумаг.
На обратной стороне была надпись: «Жоаким Рейш Лейтау. 1923». Анна перевернула снимок и увидела молодого человека в летнем костюме.
— Что с фотографией? — удивилась она. — Неудачное освещение? Или выцвела со временем?
— Нет, именно таким он и был.
— Но… он кажется здесь очень смуглым.
— Вот именно. Он индиец.
— Ты же говорила, что он португалец!
— Наполовину. Отец служил в португальском гарнизоне, а мать была из Гоа. Жоаким был католиком и подданным Португалии. Его мать… — Одри даже головой покачала, не в силах передать восхищение, — его мать была красавица. Ты, к счастью, пошла в нее. Отец… что ж, он был неплохой человек, насколько мне известно, но что до внешности… Возможно, у себя на родине португальцы красивее…
— Мой отец был индийцем!
— Наполовину.
Анна поднесла фотографию к окну, однако солнечный свет успел уже померкнуть, так что ей пришлось опуститься на колени возле прикроватной лампы, чтобы как следует разглядеть незнакомые ей черты.
— Ты похожа на его мать… не такая темненькая, и все же…
Анна сжимала фотографию, словно это была живая плоть и из нее можно было извлечь нечто человеческое, подлинное.
— Почему же ты не осталась с ним? Из-за холеры?
— Это случилось до холеры.
— Что случилось до холеры?
Мать снова обтерла шею и лицо влажной тряпкой.
— Скоро переломится, — вздохнула она. — Погода переломится.
— Все умерли во время холеры, ведь так?
— Мои родители умерли в холеру, но уже в тысяча девятьсот двадцать четвертом году. А это случилось в двадцать третьем.
— Вы поженились в двадцать третьем? Я родилась в тысяча девятьсот двадцать четвертом, значит…
— Мы не были женаты. Все произошло по-другому.
Где-то над Тутингом или Балэмом раскатился гром. Теперь лишь прикроватная лампа освещала комнату, но и та вдруг замигала и погасла. Две женщины замерли неподвижно в призрачном мерцании надвигавшейся грозы.
— Это и была твоя исповедь?
— В том числе. Потом отец Харпур читал мне свои стихи на смерть отца. Очень помог мне. Впервые я начала понимать, что к чему… понимать себя. Как я была глупа. Я влюбилась в Жоакима, влюбилась до безумия. Просто с ума по нему сходила. Мне было семнадцать, я получила строгое католическое воспитание. Монастырь, потом миссия — больше я ничего не знала. Понятия не имела о мальчиках, тем более о мужчинах. Жоакиму португальцы помогали выучиться на врача. Мой отец ладил с португальцами. Все католики заодно, как говорится. Португальцы посылали нам в миссию лекарства и припасы. Однажды в качестве курьера отрядили Жоакима. Я тогда работала сиделкой в больнице. Так мы и встретились, и все, чему меня учили, все мое религиозное воспитание, все запреты и страхи… все было забыто, стоило мне увидеть его.
Неотразимый. Более красивого человека я никогда не встречала. Темно-карие, почти черные глаза с длинными ресницами, кожа — как полированное дерево. Как не притронуться, не попробовать кончиками пальцев, всей ладонью — на ощупь. И руки у него были красивые, что бы он ни делал, можно было просто смотреть на его руки: их движения зачаровывали. Я чересчур разболталась, знаю, но я сама не могла тогда понять, что со мной происходит. Это наполняющее изнутри чувство… чувство… не знаю, как назвать его, слишком многое смешалось в одно. Красота, радость, уверенность. Знаешь, что сказал мне на это отец Харпур? «Наверное, это похоже на веру». Так и было бы… если б в веру входил еще и секс.
— Секс, — повторила Анна; слово выпало из ее рта, словно колючий неочищенный каштан, и разрослось в комнате до размеров готовой взорваться мины.
— Ага. Секс, — спокойно подтвердила мать. — Добрачный секс. Можно подумать, нынешнее поколение его открыло, судя по тому, как с ним носятся. Мы с Жоакимом не могли оторваться друг от друга. В больнице при миссии по ночам мы оставались наедине, у нас даже кровать была. Мы были молоды, безрассудны. Я пыталась считать дни, пыталась соблюдать предосторожности. Но мы оба просто не могли удержаться. Я забеременела.
Гром рокотал все ближе. Деревянную мебель по мощеной улице перетаскивали уже к югу от Коммон, запах дождя начал проникать в открытое окно. Спрессованный воздух трещал и искрился. Шипело электричество.
— То был страшный для меня день. Жоаким уехал к себе в Гоа, я молилась, чтобы у меня началось. Отец удивлялся, с чего это вдруг я стала такой набожной. Через две недели стало ясно, что я попалась, и тогда я запаниковала. Лежала ночью в постели, и мозг вращался, словно кружащийся на мостовой пятак, — все пыталась представить себе, как я стою перед отцом и… Ты не знала моего отца… Немыслимо было бы признаться ему, что я беременна, мало того, беременна от индийца. Конечно, все в миссии любили Жоакима. Они вообще к индийцам относились очень хорошо, но межрасовый брак? Никогда. Португальцы вели себя иначе, во всех своих колониях смешивались с туземцами, но британцы… Белая английская девушка-католичка и темнокожий из Гоа — этого просто не могло быть. Против всех законов природы. По тем временам — такое же извращение, как гомосексуализм. И я ударилась в панику. Выдумала себе прикрытие. Сочинила, продумала во всех подробностях историю о том, как меня изнасиловали, и в результате у меня будет ребенок.
— Кто изнасиловал?
— Никто. Выдуманный персонаж. Человек, которого не существовало на самом деле. Сыграть эту роль было нетрудно. Я была в таком состоянии, так напугана, была прямо-таки невменяемой от ужаса, от всего, через что мне предстояло пройти.
— А Жоаким?
— Он уехал и не возвращался. Временно португальцы прислали на замену другого студента-медика. Я была в отчаянии, надо было действовать. Я рассказала отцу, что меня изнасиловали. Рухнула к его ногам и зарыдала. Буквально валялась на полу и рыдала, пока меня не вырвало. Отец вызвал полицию. Местное отделение возглавлял человек по фамилии Лонгмартин. Типичный такой «колонизатор», мускулистый коротышка с маленькими усиками, из тех, кто умеет внушать «низшим расам» страх Божий, а у самого загривок красный, как бы удар не хватил. Он явился к нам домой и записал мою до мелочей продуманную историю. Потом поговорил с отцом. Не знаю, о чем они говорили. Вероятно, отца спрашивали, не предпочтет ли он скрыть, что дочь была изнасилована, или же он требует открытого расследования. Не знаю. Знаю другое: с того момента, как я рассказала свою историю, все изменилось — непоправимо. Не помню, где я слышала… Отец Харпур сказал, или в книге прочла… Смысл в том, что ложь порождает другую ложь, как в семье дурная наследственность ведет ко все более тяжелым болезням и окончательной гибели.
Ветер пронесся по саду, клоня к земле деревья, сотрясая оконные стекла.
— Что сказал Жоаким, когда узнал об этом?
— Нечего было говорить. Все уже свершилось. Он терзался угрызениями совести из-за того, что он «сделал со мной». Как будто я тут была ни при чем. В жизни не видела, чтобы человек так терзался. Он был потрясен тем, что мне пришлось принять позор на себя, объявить публично, что я лишилась девственности. Он хотел полностью взять на себя ответственность, хотел пойти к моему отцу. Хотел поступить как должно.
— Господи боже… И он так и сделал?
— Ты еще главного не слышала.
Первые капли дождя ударили в окно. Запах воды, испарявшейся с раскаленного асфальта, наполнил комнату. Парусом надулись занавески, и мощным потоком чуть не прогнуло крышу.
— А случилось вот что. — Мать возвысила голос, перекрывая шум дождя. — Полиция схватила «виновника». Да, в те времена колониальное правосудие не мешкало. Ко мне пришли Лонгмартин и с ним два констебля, просили меня опознать подозреваемого. Прошло всего десять дней с тех пор, как на меня «напали». К тому времени я как-то справилась с паникой, но стоило отцу зайти ко мне в комнату и сказать, что я должна идти с Лонгмартином в тюрьму, как приступ начался снова. Конечно, отец вызвался ехать со мной, но Лонгмартин, хитрая лиса, для того и прихватил с собой двух констеблей, чтобы в машине не осталось лишнего места. Ему требовалось непременно увезти меня из дома одну, без защиты родителей. Он сел со мной рядом на заднее сиденье и по дороге объяснил, как это будет: передо мной выстроят в ряд шестерых мужчин, индийцев. Они будут стоять на свету позади противомоскитной сетки, а я останусь в темноте, так что я смогу хорошенько их разглядеть, а они меня — нет. Я кивала в такт его словам, и тут Лонгмартин сменил тон. Вместо простых и четких полицейских инструкций вдруг послышалось нечто совсем иное: приглушенные, неявные угрозы, не прямая речь, но намеки — то ближе к делу, то вновь отступая.
Хорошо, что им удалось найти преступника, говорил он. А то уж полиция начала сомневаться, как было дело, улик-то никаких не обнаружено. Информаторы ничего не могли сообщить, болтали только насчет студента из Гоа, который работал в миссии. Местные терпеть не могут индийцев из Гоа, католиков. Капитан повторял эту мысль на разные лады, пока ничтожные с виду намеки не превратились в непосильный груз, и к тому времени, как мы добрались до полицейского участка, я уже понимала, что полицейский разгадал мою игру. Вот почему, когда он шепнул мне в самое ухо: «Третий справа», я уже не сомневалась: прошла вдоль ряда из шести мужчин и уверенно указала пальцем на третьего с краю мужчину, на человека, которого никогда прежде не видела.
Лонгмартин был мной доволен, он тут же отвез меня домой, передал с рук на руки отцу и похвалил: «Ваша дочь — молодчина, мистер Эспиналл, отважная девушка. Посмотрела негодяю прямо в глаза и тут же указала на него. Хорошая работа». А я стояла рядом, обвисала тряпкой, ничтожное, бесхребетное создание, и каждая его похвала — я-то знала ей цену! — рвала мое сердце на куски. Мне казалось, даже отец различит сквозившую в голосе капитана иронию. Я легла в постель и лежала неподвижно на спине, видя сквозь сетчатый полог лицо того человека, а потом начала биться, извиваться на постели, как… как сейчас, пока из меня не вырезали чертову опухоль.
— Значит, Жоаким остался в стороне?
— В Индии уже тогда было неспокойно. До окончательного освобождения оставалось еще четверть века, но колониальные власти чувствовали себя уже не так уверенно. За четыре года до того случилось страшное кровопролитие в Амритсаре: генерал Дайер расстрелял безоружную демонстрацию из пулеметов. Всюду в стране было неспокойно. Тот человек, на которого мне велели указать, был вождем местного сопротивления. Лонгмартин давно уже охотился на него. Когда индийцы услышали, в чем обвиняют их лидера, они возмутились и напали на миссию, но к этому Лонгмартин был готов. Войска быстро подавили бунт.
Жоаким не мог жить с этим. Все, что было, превратилось в прах и пепел. Желание умерло в нас, мы даже не могли оставаться рядом друг с другом, вина отравила все. Жоаким считал себя ответственным, он был на шесть лет старше, он, дескать, должен был подумать заранее… и так далее. А вышло так, что другого человека вздернут на виселице из-за него. Он не мог стерпеть такую несправедливость. Он потребовал, чтобы я повторила ему свою ложь во всех подробностях. Все детали вымышленного мной нападения. Он требовал этого так яростно, неистово… Он был страшен, Андреа. Я все рассказала ему, и тогда он пошел к Лонгмартину и заявил, что это он изнасиловал англичанку. В доказательство он повторил мою историю, слово в слово.
— И Лонгмартин поверил?
— Думаю, Лонгмартин сильно обозлился. Такого поворота событий он не мог предвидеть. Бесчестный человек не принимает в расчет поступки, внушенные честью. Не знаю, что еще сказал ему Жоаким, но как-то он надавил на полицейского, наверное, предупредил, что мятежников уже нельзя будет сдержать, если он пойдет к ним и докажет, что их вождь обвинен облыжно. Так или иначе, того индийца отпустили, а Жоаким… Жоаким…
Внезапная судорога сотрясла тело женщины. Одри откинулась на спину, запрокинув голову; разверзся в усилиях глотнуть воздуху черный провал рта, плечи конвульсивно вздрагивали от сухих, сотрясавших грудь рыданий. Потом она бессильно завалилась на бок. Анна осмелилась притронуться к плечу матери, вспомнив вдруг полузабытую ночь из детства: после вечеринки мать, упав ничком на кровать, вот так же беззвучно всхлипывала. Легкое птичье тельце затихло под ее рукой, глаза вновь раскрылись, хотя все еще смотрели в пустоту.
— Жоаким умер в полицейском каземате, — торопливо выговорила она. — Согласно официальной версии, покончил с собой, повесился на решетке своей камеры. Ходил слух, что Лонгмартин решил наказать студента, сорвавшего его славный план, и переусердствовал с наказанием. Так или иначе, все в городе — и мои родители, и другие члены миссии, и все население, индуистское и мусульманское, — были удовлетворены: справедливость свершилась. Через неделю меня посадили на корабль, идущий в Англию. Такая вот справедливость: я, зачинщица и виновница, оказалась единственной уцелевшей из всех участников этой истории. Вскоре в тех местах вспыхнула эпидемия холеры, и все остальные умерли: мои родители, вождь индийских мятежников, Лонгмартин. Если б я оставалась сиделкой в больнице, какие у меня были бы шансы? А так — я превратилась в живой памятник собственной трусости. Жоаким, благородный, отважный Жоаким умер. Умер презираемый всеми, его родной отец отказался забрать тело сына, и его похоронили за городом, на кладбище для неприкасаемых.
Дождь уносило прочь. В комнату струился чистый, прохладный воздух, пахло влажной землей и свежесрезанной зеленью. Мать с усилием приподнялась, пытаясь сесть, Анна подложила ей за спину подушки. Одри взяла с постели второй листок из шкатулки и протянула его дочери.
— Вот моя повесть, полная «шума и ярости». Шекспир был прав: все в итоге кончается ничем. Написанное то и дело стирают с доски. — С этими словами она вручила Анне письмо. — Первое и последнее, единственное письмо от него. Из тюрьмы. Он передал его через какого-то индийца, сторонника того вождя. Прочитай. Прочитай мне вслух.
Дорогая Одри,
впервые за много дней я чувствую себя очистившимся. Не телом — мыться мне не дают, — но изнутри я отмылся дочиста. Чувствую себя словно дом с побеленными стенами, когда солнце светит прямо на них, даже больно глазам. И я счастлив — так, как был счастлив лишь в детстве.
Поверь мне, Одри: то, что я сделал, — к лучшему для нас обоих. Что сталось бы с нашей любовью, если бы из-за нас умер человек? Лучше сохранить нашу любовь как нечто прекрасное, истинное, пусть ей и не суждено продлиться. Боюсь, этих коротких строк не хватит, чтобы убедить тебя, что ты ни в чем не виновата, что я понесу наказание за свои собственные ошибки. Ты должна покинуть эти места и отправиться навстречу своему будущему с чистой совестью. И помни: ты была моей единственной настоящей любовью.
— Не оправдание, — подытожила Одри. — Но хотя бы объяснение.
Осень 1968 года, Орландо-роуд, Клэпэм, Лондон
К концу лета дни начали понемногу сокращаться и все больше выдавалось «плохих» дней. Одри не всегда могла подняться с постели, а если и вставала, то лишь на несколько часов во второй половине дня. В эти светлые промежутки мать и дочь много беседовали, пока вновь не вступала в свои права боль, заглушаемая только морфином.
Анна превратила в кабинет комнату по соседству со спальней матери, поставила у окна стол; на уголке стола — фотография Жулиану, у нее было много фотографий сына. Днем она читала литературу по теории чисел, а по ночам Джейн Остен. Когда читать надоедало, предавалась размышлениям, курила и следила за тем, как дым струится сквозь ореол света от лампы и растворяется в темноте.
Как-то днем под окнами собрались дети, затеяли игру и вдруг все столпились вокруг мальчика, взявшегося объяснять правила. Анне вспомнилось: много лет назад она смотрела из окна на лужайку в Эштуриле, где Жулиану играл с друзьями. Ему тогда было всего восемь лет, но мальчишки беспрекословно его слушались, лица их горели восторженной любовью, и Анне припомнилось последнее письмо Юлиуса из Сталинградского котла. В ту пору как раз затевалось издание «У кампунэш», и Анна осознала вдруг, что ее главной любовью мог бы стать Жулиану, а не политика и подарить ей более теплое, более чистое и человеческое чувство. Вот только материнскую любовь она не решалась себе позволить, не считала себя достойной. Она твердо знала: рано или поздно придется расплачиваться за грехи. Не потому ли она то и дело фотографировала мальчика, вопреки смутному суеверию, напоминавшему, что первобытные народы боятся фотографироваться, боятся, что у них «украдут душу». Таким способом Анна постоянно подтверждала для себя существование сына, но сейчас, слепо ощупывая рамку на краю стола, она задалась вдруг вопросом: не было ли это также способом отделить его от себя, любить на расстоянии?
В эти месяцы она почти не спала. Мать могла позвать на помощь в любой час ночи, и приходилось сидеть рядом с ней, пока она вновь не погружалась в дремоту. В промежутках вспоминали прошлое, мать заполняла многочисленные белые пятна.
Тетушка, унаследовавшая после смерти родителей Одри дом в Клэпэме и поселившаяся там вместе с племянницей и ее незаконнорожденной дочерью, умерла, когда Анне едва сравнялось семь лет, оставив дом Одри. К тому времени мать уже пять лет проработала секретарем в Уайтхолле, работу нашла для нее тетя. После смерти тетушки присматривать за девочкой было некому, вот почему Анну так рано отправили в монастырскую школу.
— Твоя двоюродная бабушка, моя тетя Глэдис, требовала строгой дисциплины. Она обращалась сурово и со мной, и с тобой, и я приняла эти правила. Не то чтобы они были мне по душе, но это была удобная маска, и я спряталась за ней.
— От кого спряталась?
— От твоих вопросов, — ответила мать. — От своей вины. На работе я становилась совсем другой. Меня, должно быть, считали за славную девчонку, всегда не прочь выпить, поддержать компанию, повеселиться. В Англии умение хохотать во весь голос может очень даже пригодиться.
— И конечно же были… поклонники?
— Разумеется, но я никого близко не подпускала. Роулинсон оказался идеальным вариантом. Вероятно, деревянная нога привлекала меня, как ни странно. Тогда я не вполне понимала почему, ведь единственный мужчина, которого я знала до Роулинсона, был само совершенство. Только вчера я поняла: видимо, я считала, что именно этого я заслуживаю. Я не хотела полной и безусловной преданности, стало быть, не надо мне и целого, с руками-ногами, мужчины. У него были и другие подружки.
— В тот день я проследила его до Флад-стрит.
— То была его жена. Их мало что связывало. О его коллекции вина ей тоже не было известно. Страшное дело, со всех сторон секреты! Мы с ним на этом деле собаку съели, мы с Роули. Даже удивительно, как им удается подбирать людей.
— «Им» — это кому?
— Компании. С началом войны меня перевели в отдел оборонной экономики. В цифрах я хорошо разбиралась — в цифрах, не в твоих иероглифах. В ту пору большую часть работы делали мы, секретарши, нас допускали к строго секретным документам. Меня там любили, и, когда отдел Ми-пять переехал из Сент-Олбани на Райдер-стрит, меня тоже послали туда — присматривать за деньгами.
— Что такое отдел Ми-пять?
— Контрразведка. Знаешь, кто возглавлял этот отдел? Ким Филби. Да, Филби сидел там с самого начала. Когда он сбежал в Москву, я долго не могла в это поверить. Тысяча девятьсот шестьдесят третий год. Холодные январские дни.
— Ты говорила о том, как они подбирают людей.
— Да. Компания подбирает людей, которые умеют хранить секреты.
— И как их находят?
— Ищут тех, у кого уже есть секрет и кто держит язык за зубами. Теперь бы меня не взяли. Все выболтала. Готова все рассказать, было бы кому слушать. Меня бы теперь назвали Болтушка Эспиналл и выперли в отставку.
— Ты продолжала работать на Компанию, даже когда официально ушла на пенсию?
— Да, все так же занималась финансами. Ты увидишь всех на похоронах… кроме него.
— Тебе нравился Филби?
— Он всем нравился. Очень обаятельный человек.
Внезапно Одри указала рукой на комод. В левом ящике, под бюстгальтерами и трусами, обнаружилась небольшая кожаная шкатулка, а в ней — крест на ленточке.
— Моя награда, — произнесла Одри. — Орден Британской империи.
— Ты никогда не рассказывала!
— Главная награда в моей жизни! — Одри слабо потрясла кулачком. — Не так уж много за сорок лет службы.
— Жаль, что я раньше не знала.
— Что ж, теперь знаешь. Теперь я рассказываю тебе обо всем, — откликнулась мать и продолжала: — В Лиссабон я отослала тебя не только из-за Роули. Я действительно думала о твоей безопасности, но и хотела убрать тебя с глаз долой. Ты была постоянным напоминанием о моей трусости, о предательстве. Как ты знаешь, жару я тоже не выносила. Напоминанием об Индии остались жуткие мигрени.
В ту ночь Анна сидела за столом дольше обычного; Джейн Остен лежала перед ней, раскрытая, но не востребованная. Одиночество, расплывчатое отражение в темном стекле окна, длинная струя дыма от забытой на пепельнице сигареты. Дневной разговор с матерью навел Анну на мысли о собственной тайной жизни, которая продолжалась и потом, после окончания Лиссабонского университета. Жуан Рибейру предложил ей написать диссертацию на новомодную тему — о теории игр.
Она ухватилась за этот шанс обеими руками. Под неусыпным надзором Луиша Жулиану все дальше уходил от нее в мужской мир, и ослабевшая материнская орбита уже не могла его удержать. Два года спустя Анна с отвращением услышала от сына, что он вступил в юношескую бригаду Mocidade, даже не спросив мать. А если б и спросил? В ее глазах Mocidade была ничуть не лучше гитлерюгенда, но Жуан Рибейру сумел смягчить ее, сказав, что для мальчика естественно желание проводить время с друзьями, ходить в походы, одолевать горы.
Тем важнее становилась для нее подпольная работа. Пусть это иррационально, однако поступки Жулиану казались ей сознательным противодействием или даже — Господи, помоги! — предательством. Подросток ни на шаг не отходил от Луиша, он стал блестящим спортсменом, наездником, в математике он был хорош, но без блеска, а физику не воспринимал вовсе. Перебирая эти черты сына, гордившегося униформой Mocidade, Анна приходила к выводу, что растит юного Алмейду, что ничего от Карла Фосса нет в этом юноше.
Однажды, садясь в поезд на Лиссабон, бездумно вглядываясь в лица попутчиков, Анна осознала: смысл жизни ей давала секретная работа. До тех пор она понимала, что тайна бодрит ее и окрашивает серые будни в яркие тона, однако теперь стало ясно, что она живет только ради вечеров с Жуаном Рибейру, когда они составляют новые коды, ради длинных прогулок, кружным путем приводивших ее на явочные квартиры и к подпольным типографиям «У кампунэш» и «Аванте!», ради занятий, на которых она учила новых товарищей вживаться в легенду. Весь закулисный механизм политической борьбы составлял ее жизнь.
К мужу она испытывала нечастые приливы нежности, сына любила — пылко, но издали, к математике чувствовала ровный интеллектуальный интерес, но тайная работа удовлетворяла ее глубочайшую потребность. Это была наркотическая зависимость, сильнее, чем зависимость от сигарет, которые она курила на пару с Жуаном Рибейру, от кофе, который они пили чашку за чашкой. Эта работа определяла, кто такая Анна Эшворт.
Однажды ночью она лежала в постели рядом с храпящим Луишем и вдруг почувствовала себя самодостаточной, неуязвимой, цельной. Вина была искуплена — так она решила. Тайная работа во имя социальной справедливости была епитимьей, тысячью тысяч «Аве Мария», прочитанных во искупление греха, в котором она исповедовалась только самой себе. Так начинается процесс исцеления. Но стоило ей осознать это, как Анна решительным движением головы вытряхнула мистическую чушь из мыслей. Она была коммунисткой, атеисткой.
Подлив в стакан бренди, распечатав очередную пачку сигарет, Анна позволила себе вспомнить лучшие свои годы в партии. В 1959 году вместе с Жуаном Рибейру они разработали — а год спустя товарищи осуществили — фантастический план побега их вождя, Алвару Куньяла, из тюрьмы Пенише на севере Португалии. Затем последовала еще более дерзкая акция, с помощью которой коммунисты рассчитывали привлечь внимание всего мира к страданиям португальского народа. В январе 1961 года группа коммунистов захватила в Карибском море круизный лайнер «Санта-Мария». Это время Анна именовала годами своей славы, но, оглядываясь назад, вынуждена была признать, что слава оказалась недолговечной. В тот момент Жуан Рибейру пользовался величайшим уважением в политбюро, но точка зенита была пройдена. Членам Центрального комитета постоянные удачи профессора навязли в зубах, и, когда вслед за удачами последовали необъяснимые аресты товарищей, подозрение тут же пало на Жуана Рибейру и его помощницу-иностранку. Жуана перевели на скучную бюрократическую работу в партии, собирались подстроить депортацию Анны. Рибейру успел ее предупредить: сиди дома и уничтожь все, что может заинтересовать полицию.
Целый месяц Анна бесцельно бродила по дому в Эштуриле, беспрестанно курила и ежеминутно ожидала стука в дверь. Луиш пропадал на учениях. В дверь так и не постучали. Добровольное заточение кончилось в феврале шестьдесят первого, когда в Анголе вспыхнуло восстание. Луиш отбыл со своим полком в мятежную страну, а через полгода, когда стало безопаснее — бои сосредоточились на севере колонии, — Анна приехала на пароходе в Луанду вместе с шестнадцатилетним Жулиану.
Она отодвинула кресло от стола, задумчиво вращая в руке стакан бренди. Неужели на этом воспоминания исчерпываются? Она ждала большего. Ждала яркости, эмоциональной насыщенности, но, как и в тот раз, когда она очнулась в Лиссабоне от кошмара, воспоминания прокручивались словно киножурнал. Анна заглянула в комнату, где, приоткрыв рот, крепко спала мать. Короткие недели с матерью сделали Анну более живой, более полноценной личностью, чем двадцать лет в Португалии.
К концу августа погода переломилась. Холодный ветер задувал с северо-востока, лето кончилось. Одри не вставала с постели, уплывала на волнах морфина. Что-то бормотала про себя, какие-то обрывки стихотворений, а за окном дети играли в футбол, мяч стукнулся о капот автомобиля. Мужской голос гневно заревел на озорников, наступило молчание, потом кто-то робко спросил:
— А мяч отдадите?
— Нет, черт побери, не отдам!
Большую часть дня Анна сидела рядом с матерью, держа ее за руку, слегка сжимая, как будто прощупывая пульс, и перебирая бесконечные дни на веранде в Анголе, когда Луиш сражался на севере с повстанцами, а Жулиану под деревьями огромного сада играл в войну. Все это шаг за шагом вело к очередному поступку сына, к очередному — как она это воспринимала — предательству: в 1963 году, в день своего восемнадцатилетия, мальчик заявил, что его приняли в Военную академию, он станет офицером. Почему даже сейчас она считала это предательством? Разве она пыталась хоть как-то влиять на политические убеждения сына? Какая-то щелочка раскрылась в ее мозгу, и Анна прильнула к ней взглядом, пытаясь разглядеть малую толику правды, но в этот самый момент мать вдруг сказала:
— Ты ничего не рассказывала мне про Карла Фосса.
Анна вздрогнула и резко обернулась к матери. Веки больной были плотно сомкнуты, каждый вдох давался с трудом, бился в горле.
— Мама? — Но та не ответила.
Как могла она упустить такой шанс? Мать, работавшая в МИ-5, читала все отчеты по мере их поступления, знала о том, что дочь согрешила с двойным агентом, военным атташе посольства Германии. За все то время, что Анна провела с матерью, ни разу не заходила речь о Карле, и она не решилась начать этот разговор. Это время целиком принадлежало матери: Одри исповедовалась, Одри строила разговор. Несколько раз она предлагала дочери сходить к отцу Харпуру, но Анна, хотя отец Харпур был ей, пожалуй, по душе, не собиралась беседовать с ним. Она знала, чего потребует от нее священник: рассказать правду мужу и сыну. С гневом Луиша она бы еще справилась, но презрение сына — этого она не перенесет. Только теперь Анна сообразила, что может обо всем рассказать матери. Это не страшно, Одри не будет ни на чем настаивать. Она просто выслушает и унесет тайну с собой в могилу.
Анна тем временем написала письмо другу Жуана Рибейру, кембриджскому профессору математики Льюису Крейгу. Его имя и адрес она получила в последний свой день в Лиссабоне, когда решилась принять «полумеры», как сама это называла: передала на хранение Жуану Рибейру деревянную ангольскую шкатулку с семейной фотографией Фосса и его письмами. Не хотелось, чтобы Луиш наткнулся на них, если надумает все же развестись, избавиться от Анны.
Льюис Крейг откликнулся и пригласил приехать. В ответном письме Анна рассказала о болезни матери, а заодно набросала некоторые свои идеи и поинтересовалась, могут ли они найти применение — не в давно забытой диссертации по теории игр, но в чистой теории математики. Крейг сообщил ей, что Жуан Рибейру уже дал ей рекомендации и что для исследователя ее уровня вакансия найдется. Тут-то Анна и поняла, что «полумеры» могут зайти достаточно далеко: возможно, она вовсе не вернется в Португалию.
Прежде, возвращаясь в Лиссабон с очередной африканской войны, Анна видела, что все вокруг переменилось, лишь она одна осталась прежней. Вернувшись в 1964 году, она обнаружила, что сопротивление пришло в упадок: Алвару Куньял эмигрировал в Советский Союз, Жуан Рибейру отсидел два года в тюрьме, жена его умерла, его уволили из университета, и он жил на крошечную пенсию в однокомнатной квартире в Байру-Алту. Из политбюро его исключили. Все кончено, сказал Анне профессор.
Осознать масштабы катастрофы ей было некогда: вспыхнуло восстание в Мозамбике, и Луиша, с его опытом африканских кампаний, туда немедленно командировали. Тогда-то, в жестокую, более кровавую, чем ангольская, кампанию супруги впервые почувствовали отчуждение. Начальник колониальных войск в Мозамбике использовал те же средства, что британцы в Малайе и американцы во Вьетнаме, предоставляя туземцам выбор: сотрудничать или погибнуть мучительной смертью. Сообщения о казнях и насилии достигли военного лагеря, где жила Анна. Начались громкие, бессмысленные ссоры. Анна била посуду, швыряла какими-то вещами в Луиша. Неужто он считает колониальные войны справедливыми, вопила она, неужто их сын должен будет сражаться ради того, чтобы сделать Салазара императором? Луиш укрывался от нее по вечерам в офицерской столовой, Анна сидела на веранде, наливаясь дешевым бренди, наливаясь яростью.
И сейчас, пригубив первый за вечер стакан джина с тоником, Анна припомнила бессильную ярость тех лет. Письмо от Льюиса Крейга лежало перед ней на столе. Нет, к старому она уже не вернется, твердо решила Анна. Пора вырваться из заколдованного круга. У нее было сколько угодно времени, чтобы обдумать и изменить свою жизнь, пока она просиживала на всех этих верандах в Африке, но потребовались считаные недели с матерью, на окраине города, устремленного не в прошлое, а в будущее, чтобы два десятилетия, прожитые по инерции, спали с ее плеч.
30 августа — последний вечер с матерью. Отец Харпур явился с последним причастием и помазанием. За последние сутки мать практически утратила дар речи, было ясно, что конца ждать недолго. В два часа ночи Анна почувствовала, что больше не выдержит. Попыталась встать, но тут мать крепче сжала ее руку и открыла глаза.
— Они придут за тобой, но ты с ними не ходи, — предупредила она.
Глаза ее снова закрылись. Анна проверила пульс, с ужасом гадая, что могло привидеться матери напоследок. Одри все еще пребывала в этом мире, но дыхание ее стало поверхностным. Анна легла в постель и проспала до полудня, проснулась с тяжелой головой, лицо все помятое. В комнате матери было тихо. Другая, не та, что прежде, тишина. Анна поняла: жизнь закончилась.
Мать лежала на спине с закрытыми глазами, одна рука высунулась из-под одеяла. Аромат увядающих лилий, которые отец Харпур принес из церкви, не в силах был перебить запах сворачивающихся внутри тела жидкостей. Лицо матери уже остыло. Тело не вызывало ни страха, ни печали. Тело ничего не значит, его можно унести и положить в могилу, подумала Анна.
Она вызвала врача и отца Харпура. Сварила себе кофе и выкурила сигарету на кухне. Пришел врач, подтвердил факт смерти, выписал свидетельство. Пришел отец Харпур, позвонил гробовщику и сидел до чая, пока не пришли за телом. Тогда он ушел, посулив отслужить наутро мессу за упокой души Одри. Оставшись одна, Анна поднялась в комнату матери. Постель уже застелили, но тапочки Одри, бесформенные, растянутые ее опухшими ногами, стояли возле кровати, и при виде них Анна впервые осознала утрату.
Похороны состоялись в холодный ветреный день. Мать заранее распорядилась пригласить всех домой, так что Анна закупила хереса, джина и виски и с утра наделала сотни бутербродов. Наследство, оставленное матерью, не на шутку удивило Анну: помимо дома в Клэпэме она получила более пятидесяти тысяч фунтов наличными и акциями. Поверенный сообщил, что мать так и не притронулась к капиталу, завещанному ей тетей. Помимо денег и ценных бумаг он передал Анне ключ от сейфа номер семьсот восемнадцать в банке «Араб» на Эджвер-роуд.
В церкви Анна сидела на скамье одна и слушала прочувствованные слова отца Харпура. Проповедник говорил о долге человека перед Богом, отечеством и самим собой. Чуть позже, когда прихожане вышли из церкви и направились к могиле, Анна вновь почувствовала натяжение серебряной нити. Мужчины, женщины, старики и подростки тянулись между старыми каменными надгробиями к глубокой прямоугольной яме, и Анна внезапно ощутила себя частью рода человеческого. Вот доля человека: мы живем, и мы умираем. Живые провожают умерших, ибо — длинна жизнь или коротка — все мы идем одним и тем же нелегким путем и знаем, как он труден. А завершение пути у всех одно: в землю или развеянным прахом в воздух, будь ты король или нищий.
Когда гроб опускали в землю, словно по сигналу, заморосил дождь. Зонтики расцвели над головами, капли собирались шариками на лакированном дереве. Отец Харпур произнес последнее напутствие. Анна бросила комок земли в могилу и припомнила — неточно — слова: «В твоем конце мое начало».
И только в коттедже в Клэпэме вместо плащей и шляп проступили наконец лица. Сотрудники Одри называли себя: Пегги Уайт — помощница бухгалтера, Деннис Бродбент — работает в архиве, Моди Уэст — библиотекарь. Некоторые называли только имя, и Анна понимала, что расспрашивать не следует. Какой-то лысый толстяк маячил на периферии ее зрения, выжидал момента представиться. Анна вышла в кухню за очередной порцией сандвичей, толстяк пошел за ней следом, остановился в дверях, приглаживая остатки волос в тщетной надежде прикрыть плешь.
— Вы меня не узнаете, а?
— А что, должна?
— Вообще-то… мы с вами любовники, не припоминаете? Горячая ночка в Лиссабоне, — усмехнулся он.
— Такое я вряд ли могла забыть.
— Переспали, да. Только на бумаге, — глубоко вздохнул он.
— Джим Уоллис! — ахнула она.
Они расцеловались — по-португальски, в обе щеки.
— Толстый, лысый, — причитал Джим. — Не сохранил свою красу. То ли дело ты — такая же, как была.
— Если не считать морщин под глазами.
— Ты все еще замужем, — продолжал он. — Только они меня выдернули из Лиссабона, вы и свадьбу сыграли.
— Замужем, — согласилась она. — А ты… тоже «все еще»?
— По второму разу. Слишком долго проторчал в Берлине, моей первой супруге наскучило. Но теперь я в Лондоне. Дети есть?
— Сын. Жулиану.
— Он с тобой?
— Нет. Он в армии. В Африке.
— Ах да. С отцом.
— Ты и это знаешь.
— Я всегда интересовался тобой, Анна. Не только на бумаге.
— Но теперь ты женат… опять.
— От этого брака у меня двое детишек. Мальчик и девочка.
— Ты был знаком с моей матерью?
— Одри знали все. Старались ее не злить, а то, глядишь, и не выплатят командировочные. Въедливая была тетка. Но отношений ни с кем не портила, пропесочит тебя хорошенько, а в конце дня не откажется выпить в пабе. Мы с ней частенько наведывались в один симпатичный бар в Сохо. Жалко ее. Всем нам без нее худо, особенно Дикки.
— Дикки?
— Странно, что он не заглянул. Дикки Роуз.
— Ричард Роуз?
— Он самый. Как помнишь, он взял лиссабонскую миссию на себя, когда Сазерленд перекинулся в сорок четвертом. Нынче Дикки у нас важная шишка. С тех пор как в шестьдесят третьем Ким покинул нас, много было повышений. Скверный год — Ким, Профьюмо и все прочее. Зато Дикки дорожку расчистили. Не успеем оглянуться, как все мы будем снимать шляпу перед сэром Дикки.
— Ричард Роуз дружил с моей матерью? — не веря своим ушам, переспросила Анна.
— Еще бы. Анна умела выбирать тех, кто далеко пойдет. Ким был ее любимчиком, уж и разобиделась она, когда он оказался предателем. Впрочем, все мы были потрясены. Сигарету?
Он протянул Анне пачку, щелкнул бензиновой зажигалкой. Они выкурили по сигарете, Уоллис прихватил три бутерброда, сложил их горкой.
— Зря это я, — пожурил он самого себя, — хлеб для меня — смерть. Какие планы, Анна? Или Андреа?
— Я по-прежнему Анна.
— Вернешься в Лиссабон?
— Не думаю.
— Ясно.
— Я свой срок отслужила в Анголе и Мозамбике. В Гвинею я не поеду, тем более когда воюют уже двое.
— Вполне тебя понимаю. Какого черта их вообще туда понесло? Безумная война, скверная. Не следовало влезать в эту заварушку, победить и вовсе немыслимо. Выгоднее отказаться от колоний. На что они вообще нужны? Орешки, кокосы. Коврики у двери. Не стоит потраченных денег. Выпутывайся из этой хреновины поскорее, док, вот что я бы сказал Салазару. Не успеешь оглянуться, чернокожие сами перережут друг другу глотку. Как в Биафре.
— Я подумала: не заняться ли мне наукой в Кембридже?
— По-прежнему с цифирьками возишься?
— Скорее с формулами, Джим.
— Молодчина. Теория игр, насколько я понимаю, все еще в моде? Стратегия. Как держать русских за яйца. И так далее.
— Тебе надо перед публикой выступать, Джим. Умеешь рассказать по-простому.
— Я уж пытался. Студенты меня в штыки приняли. Говорят, фашист. Объявили забастовку перед следующей моей лекцией, на том дело и кончилось. Чертовы волосатики… Пригласили вместо меня какого-то типа вещать насчет разоружения. Чему они только учатся?
— Рассуждаешь, как краснорожий полковник из провинций.
Уоллис рассмеялся, захлебнулся дымом.
— Вымирающая порода, — вздохнул он. — Но мы еще нужны. Ты видела фотографию Брежнева? Думаешь, такой человек станет слушать типов в безрукавках, которые покуривают косячок и обожают ароматизированные свечи? Хотя мне больше по душе был Хрущев. Тот порой завернет что-нибудь эдакое, знаешь, были у человека озарения.
— Хрущев тебе нравится только потому, что вы оба терпеть не можете современное искусство, — пророкотал уверенный голос из коридора.
— А, Дикки. Я-то думал, куда ты подевался. Только что говорил Анне, странно, что ты не заскочил угоститься спиртным на дармовщинку.
Ричард Роуз зачесывал седеющие волосы назад и фиксировал их гелем. Глаза его все еще смотрели зорко, пухлые губы готовы были к поцелуям. Все обменялись рукопожатиями. Будущий «сэр Дикки» смахнул воображаемую пылинку с лацкана.
— Ты помнишь, как Хрущев отозвался о современном искусстве? Ты еще в полный восторг пришел.
— Ослиным хвостом намалевано, — с йоркширским акцентом выговорил Джим.
— Настоящий крестьянин. Ему бы картошку сажать. Да что там — коровам хвосты крутить. Мистер X.
— Налить вам, мистер Роуз? — Анне хотелось побыстрее избавиться от него.
— Я принесу, — вызвался Уоллис. — Что будем пить?
— Крашеную водичку, — ответил Дикки, подразумевая джин с ангостурой.
— Ангостура вон там, — указала Анна, раздосадованная услужливостью Джима.
— Мои соболезнования, Анна, — гладко, словно по писаному, заговорил Роуз. — Одри была замечательная женщина. Потрясающая. Когда она ушла в отставку, заменить ее оказалось попросту некем.
— Боюсь, сама она вовсе не считала себя незаменимой.
— Возможно, однако у нее была своя манера работать, вот что ценно. Очень строгая, даже придирчивая, но свой парень, с ней было нескучно.
Они обменялись теми же вопросами-ответами, что перед этим с Уоллисом. Роуз по-прежнему оставался холостяком — вот и вся информация, какую удалось из него выжать.
— С кем вы, говорите, переписываетесь в Кембридже? — спросил он.
— Я не говорила. С Льюисом Крейгом.
— Чем он занимается?
— Я несколько выпала из процесса. В пятидесятые и шестидесятые он занимался теорией игр, но с тех пор, должно быть, перешел к другим темам.
— Вообще-то я слыхал где-то его имя. Стратегия. Наш интеллектуальный резерв.
— Вероятно.
— В пятидесятые годы он работал в Калифорнии, в корпорации РЭНД, — продолжал Роуз, проверяя собственную память. — Некоммерческий стратегический исследовательский центр, если вы в курсе.
— После того, как защитил докторскую в Принстоне?
— Но ведь он не янки, верно?
— Итон и Кембридж.
— Хм-м, — протянул Роуз.
Корабль его красноречия разбился о неприветливые берега.
Вернулся Уоллис с розовым джином в стакане.
— За лиссабонскую миссию, — провозгласил он, поднимая бокал.
— Славные денечки, — вздохнул Роуз. — Все мы были так молоды тогда, так доверчивы.
— А вот и еще один из команды сорок четвертого года, — воскликнул Уоллис. — Лиссабонская миссия в полном составе.
Сначала между плечами двух разведчиков просунулась трубка, за ней рука и все тело. Новоприбывший успел расцеловать Анну в обе щеки, прежде чем она разглядела его. Придерживая ее рукой за плечи, он слегка отодвинул Анну от себя и вгляделся в нее, словно любящий дядюшка.
— Сочувствую, Анна, — пророкотал Мередит Кардью. — От всей души сочувствую. Все были потрясены — ведь правда, Дикки? — когда Одри позвонила в июле и назвала диагноз. Храбрая женщина. Господи боже, я бы на ее месте не совладал с собой.
Он обхватил Анну рукой за плечи, притянул к себе, как будто она по-прежнему находилась под его покровительством.
— Вот мы и в сборе, — сказал Роуз. — Только Сазерленда с нами нет.
— Бедняга Сазерленд, — вздохнул Кардью.
— Розовый джин? — предложил Уоллис.
— Не откажусь.
— Как поживает Дороти? — обернулась Анна к Кардью.
К двум часам все разошлись. Уоллис задержался допоздна, ему предстояло отвезти домой Пегги Уайт, помощницу бухгалтера, которая пренебрегла бутербродами и теперь жестоко расплачивалась за семь порций джина, выпитых на пустой желудок. После ухода гостей Анна прибрала и осталась сидеть на кухне, вспоминая странные взгляды, какими мерили ее с ног до головы Уоллис и Роуз. Казалось, будто они оба, каждый на свой лад, прикидывают, годится ли Анна для определенной работы. Неужели Роуз, вопреки их взаимной неприязни, готов что-то ей доверить? А Уоллис?
Может быть, у того на уме не работа, а флирт? Супруга номер два тоже успела надоесть? Семейная жизнь в Англии катится ко всем чертям. Почему бы и нет? Внезапная беременность никому теперь не грозит. Приняла таблетку, и делай что хочешь. Салазар бы перерезал себе горло, прежде чем допустил безбожную таблетку в страну. Мысли Анны безболезненно скользили по этим рельсам, пока не наткнулись на ее собственную семью: близкие разобщены, тысячи миль между ними, мужчины сражаются в Африке. Уронив голову на руки, Анна заплакала — одна в большом доме. Весь гардероб матери успели свезти на благотворительную распродажу, и самые отважные черви уже прокладывали ходы сквозь лакированное дерево гроба.
7 сентября 1968 года, Англия
Поезд вез Анну в Кембридж. Она купила на станции газету и впервые в жизни порадовалась, читая «Гардиан»: на первой же странице среди основных новостей из-за рубежа сообщалось, что доктор Салазар спешно доставлен в лиссабонскую больницу Круш Вермелью. Диктатор упал в обморок, обследование установило наличие внутричерепной гематомы и тромба в оболочке мозга. Ну да, усмехнулась Анна, португальцы не могут же просто сказать — кровоизлияние в мозг. Статья завершалась коротким интервью с главным специалистом по внутричерепной хирургии: профессор пояснил, что главе государства понадобится операция для устранения тромба.
Солнце прорвалось из-за туч и залило вагон ярким светом. Анна закурила с таким чувством, будто воскуряет жертвенные благовония за погибель фашистского режима и прекращение колониальных войн в Африке.
Льюис Крейг жил в Тринити-колледже, в квартире с видом на двор. Он курил сигары, швейцарский сорт «Виллигер». Анна учуяла их запах еще с первого этажа и заранее представила себе квартиру: хаос бумаг и книг, смысл которого ясен лишь самому хозяину. Однако квартира оказалась неожиданно опрятной, никаких разбросанных бумаг. Блокноты на пружинах складывались на книжную полку, их набралось уже несколько сотен, рассортированных по пачкам с цветными ленточками. И другие проявления эксцентричности, присущие преподавателям математики, как то: носки под сандалии, протертые до блеска серые брюки, заканчивающиеся повыше лодыжки, твидовый пиджак с заплатами на локтях и галстук, украшенный свежими пятнами яйца и бекона, оказались чужды Льюису Крейгу. Он быстро лысел, но уцелевшие волосы были коротко подстрижены, подчеркивая форму головы, большой, квадратной. На вид профессор был силен и подтянут, ни унции лишнего жира. Судя по тому, как пиджак — не твидовый, а от хорошего костюма — обтягивал его грудь и плечи, профессор регулярно упражнялся с гантелями.
Анна застала его врасплох: Крейг отдыхал в кресле, задрав черные туфли на стол. Едва она закрыла за собой дверь, как профессор уже вскочил, обогнул стол и навис над ней — несколько даже угрожающе. Анна протянула ему руку, его пальцы на ощупь казались жесткими и мозолистыми, словно пальцы крестьянина. Склонившись над рукой Анны, профессор поцеловал ей пальцы. Анна почувствовала легкий аромат одеколона, смешанный с запахом табака. Не выпуская руки своей гостьи, хозяин провел ее через комнату и усадил на кожаный диван. Сам он уселся напротив, на краешке кресла. Вблизи было видно, что профессору уже за пятьдесят, но он хорошо сохранился.
— Жуан Рибейру писал, что равных вам нет, но забыл упомянуть, что речь идет не только о ваших способностях.
— О вас он мне тоже много чего не рассказывал. — Взмахом руки Анна отмела мужскую лесть. — Например, как вы познакомились.
— Жуан приезжал на симпозиум по простым числам. И я, перед тем как перебрался в Принстон, читал в Лиссабоне курс лекций по диофантовым уравнениям.
Он не спускал глаз с лица Анны. Приподняв мускулистые плечи, так что голова почти утонула между ними, он подался вперед, сильно упираясь ногами в пол, как будто вот-вот прыгнет на нее. Знакомая металлическая пружина сворачивалась и разворачивалась в животе. Вот уже двадцать с лишним лет никто не смотрел на Анну с таким откровенным мужским интересом. Все мысли разбежались, она с трудом вспомнила, о чем еще надо спросить.
— На днях мне кто-то говорил, что вы работали в корпорации РЭНД, — сказала она.
— Работал. Два года. Что-то вроде искусственного парника, столько мозгов под одной крышей, так и дымятся… Похоже на то, как мы во время войны работали с Аланом Тьюрингом. Докторскую в военные годы пришлось отложить, так что к середине пятидесятых я попал в Принстон, потом в РЭНД, в Санта-Монику. Знаете, как говорится: на Западном побережье существует только два типа погоды — солнце и туман. Я скучал по здешнему климату. Ничего нет лучше крепкого морозца, когда солнце еле-еле просвечивает сквозь голые деревья.
— А я скучаю по зеленому лету, по запаху свежескошенной травы…
— Кто вам сказал, что я работал в РЭНД?
— На похоронах матери. Не помню, кто именно.
— Соболезную. Об этом Жуан не писал.
— Я ему еще не сообщила.
— Жуану сейчас нелегко. Впрямую он об этом не говорит, но между строк прочесть можно.
— Может быть, теперь дела пойдут на лад. Вы читали сегодняшнюю газету?
— Насчет Салазара? Пишут, что он не сможет вернуться к работе.
— Это и для меня лично благая весть, — сказала она и почувствовала первый укол совести, первую, такую знакомую спазму вины.
— Ну да, ваш муж и сын сражаются в Гвинее. Жуан писал, что вы, может быть, навестите меня… и вот вы здесь.
Они заговорили о математике. Время летело незаметно, разговор поглотил обоих. Крейг вел себя агрессивно, отметал многие ее аргументы грубоватым «это и так всем известно», однако Анна оказалась изворотливым противником и всякий раз, когда профессору удавалось прижать ее к мату, отвлекала его неожиданным ходом, внезапно приоткрывшимся решением. В итоге им удалось составить тезисы для намеченной исследовательской работы и Крейг посулил найти ей место на одном из женских факультетов.
На обратном пути вагон заполонили американские туристы, возвращавшиеся, как нетрудно было понять, из Шотландии: всю дорогу они спорили о том, какая расцветка пледов лучше подходит для того, чтобы перешить их на клетчатые пиджаки. Пожалуй, лучше всего выйдет из цветов клана Мак-Леод. Анна едва верила своим ушам, прислушиваясь к этой болтовне, пока ей не показалось, что сама она таращится на попутчиков, как глупая провинциалка. Поднялась и вышла в проход покурить. Разум ее заполонило физическое присутствие Крейга, их интеллектуальная близость и запах его сигар, льнувший к ее пальто. Анна высунулась из окна, обратившись затылком к встречному ветру, длинные черные волосы упали ей на лицо, скрывая окрестный пейзаж. Две серебряных полосы вились из-под заднего вагона, убегая назад, к Кембриджу, и Анна вновь почувствовала старинную тягу, мощную, как гравитация. Она повернулась в другую сторону, лицом к движению, зажмурилась: резкий порыв ветра выжал слезы из глаз. Теперь волосы относило назад, они струились горизонтально, как хвост кометы, и Анна торжествующе рассмеялась: жизнь набирала обороты, будущее устремилось ей навстречу, как этот ветер. Что-то будет!
На следующий день шел обложной дождь; Анна, словно узница, сидела в сумрачном доме в Клэпэме и ждала звонка, но телефон молчал. Под вечер дождь угомонился, неожиданной лаской в комнату проник солнечный луч. Анна решила прогуляться на кладбище и обнаружила на могиле матери среди уже знакомых букетов два явно дорогих венка, оба без подписи, только название цветочного магазина в Пимлико. Она прошлась среди надгробий, высокие каблуки вязли во влажном грунте, а потом согрелась чаем в кофейне в Старом городе. Съела пирожное, размышляя, не преувеличивает ли она взаимное притяжение, возникшее, как ей показалось, между ней и Крейгом, не сочиняет ли «роман». Да он, вероятно, женат. Подумаешь, нет кольца, кто в Англии сейчас носит обручальные кольца? Анна повертела на пальце собственное кольцо — золотой ободок уже нелегко будет снять, не пройдет через сустав. С какой стати Крейгу проявлять интерес к сорокалетней женщине, когда в кампусе полным-полно сексуально продвинутых двадцатилеток? И она побрела домой, то и дело оскальзываясь на влажных осенних листьях и еще каком-то размокшем от дождя мусоре.
Телефон зазвонил в тот самый момент, когда Анна открывала дверь. Промчавшись по невысокой, всего в пять ступенек, лестнице, Анна сбилась с дыхания. Крейг сообщил, что кафедра математики дала добро и готова предложить ей место аспирантки в Гиртоне, анкеты ей уже высланы, жилье подыскивается. Ее ждут в Кембридже к началу октября.
По такому случаю Анна выпила перед ужином джин-тоник и запила баранью отбивную померолем из запасов Роули. Она легла спать в состоянии приятного опьянения, а проснулась в состоянии малоприятного похмелья.
Свингующий Лондон шестидесятых вернул ей молодость — немыслимые фасоны одежды, безумное разнообразие мод во всем, в том числе в музыке, — это после португальской-то монотонности, а сколько всего можно купить! Анна запаслась зимней одеждой, сходила к Биба, нацепила впервые в жизни джинсы, стала курить «Житан» и отведала первый свой гамбургер в забегаловке «Уимпи Бар». Жуткая гадость, булочка словно из ваты слеплена. Практическими делами Анна тоже не пренебрегала, поручила риелтору найти жильцов и сдать дом в аренду.
Университетские анкеты прибыли в один день с письмом Жуана Рибейру. Португальские цензоры вскрыли письмо и прочли его, один уголок конверта — это бросалось в глаза — был заклеен повторно. Чтобы расшифровать код, который они с Жуаном использовали при переписке, пришлось одолжить в библиотеке томик стихов Фернанду Песоа.
Дорогая Анна,
благую весть ты уже получила, но по состоянию этого конверта нетрудно угадать, что, в то время как больничные врачи копаются в мозгах вождя нашего Нового государства, заведенные им меры безопасности никто не отменял. Мы-то много на что надеялись, однако пока что ничего не меняется. Власть перешла в руки Марселу Каэтану, человека более умеренного, чем наш давний друг, но стоит ему занять место наверху, и он убедится в своей полной зависимости от дружков из большого бизнеса, церкви и армии. Итак, боюсь, никаких перемен не предвидится. Первая же его речь была обращена к ультраправым: он заявил, что португальцы, привыкшие к тому, чтобы ими руководил гений, вынуждены теперь привыкать к правительству из обычных людей. Был у нас жеребец Салазар, теперь явилась ослица, отпрыском этого брака будет бесплодный лошак. Хотелось бы мне ошибиться с прогнозом, хотелось бы, чтобы завтра же прекратились колониальные войны и Португалия заняла свое место среди цивилизованных стран Европы.
Мне пришлось позволить уличному умельцу выдрать мне еще три зуба. Парень сказал, что по совместительству он сапожник, так что я отдал ему в починку старые башмаки. Пусть уж приведет меня в порядок с головы до ног.
Я думаю о тебе и желаю тебе преуспеть.
Анна понюхала бумагу и конверт, надеясь уловить аромат моря, жареной макрели или только что разлитого по чашечкам крепчайшего кофе — бика. Посмеялась над собой: подцепила португальскую заразу, меланхолическую тоску по невозвратному — саудадэш, но от письма пахло лишь безнадежной тоской Жуана Рибейру, с потом его ладоней в бумагу впиталось его отчаяние, сдерживаемое лишь чувством юмора да расположением к людям.
Ручка Анны медлила над заполняемой анкетой: один вопрос она все никак не могла решить, а тут еще намеки в письме Жуана. Зазвонил телефон. Анна выбежала в неотапливаемый коридор и схватила трубку, имени звонившего не расслышала, поняла только, что говорят из консульства Португалии, кто-то спрашивает разрешения встретиться с ней. В чем дело, хотела бы она знать? Однако на том конце провода ответить не пожелали. При личной встрече, сеньора Алмейда. Хорошо, сказала она, и повесила трубку, только тут сообразив, что человек из консульства заранее знал не только ее телефон, но и адрес.
Не прошло и часа, как явилась некая физиономия с оттопыренными ушами, представилась как сеньор Мартинш. Росточком не выше пяти футов, в черном подпоясанным плаще — школьник, да и только. Она предложила выпить по чашечке кофе. Мартинш пригладил усы, начесал их так, что рта вовсе не было видно. Может, так у дипломатов принято, чтоб не понять, откуда исходят их слова. Затем посланец придал своему лицу столь строгое и скорбное выражение, что Анна испугалась не на шутку. Ей хотелось опрометью выскочить из комнаты. Поздно: сеньор Мартинш уже извлек из кармана плаща конверт и выложил его на свои плотно стиснутые колени. Анна увидела свое имя и адрес, надписанные знакомым почерком Луиша. Сеньор Мартинш опустил глаза, собираясь с духом. Английские слова посыпались горохом, еле внятные, исковерканные стиснутыми зубами.
— Мой печальный долг требует уведомить вас, сеньора Анна Алмейда, что ваш сын, лейтенант Жулиану Алмейда, погиб в бою четыре дня тому назад в Гвинее.
Долгое молчание. Слова сеньора Мартинша проникли в ее сознание не обычным путем, отведенным для слов. Она их не слышала. Жестокие слова ударили Анну в лицо, как вырванным из мостовой камнем мятежник бьет в лицо жандарма. Ударили и проникли глубже, калеча все внутри. Это не были слова человеческого языка, это была боль. Сеньор Мартинш не выдержал молчания, слишком явственно представлялась ему травма, нанесенная столь прямым и поспешным сообщением. Он счел своим печальным долгом добавить подробности:
— Ваш сын вел патрульный отряд через лес, и на них напали партизаны.
Сеньор Мартинш не поленился даже повторить эту ценную информацию, и Анна кивнула, прислушиваясь к тому, как рикошетят слова внутри ее тела.
— Партизаны обстреляли отряд, ваш сын шел впереди и был ранен в шею и грудь. Сражение продолжалось больше часа, другие бойцы не могли прийти на помощь лейтенанту. К тому времени, как им удалось отбить нападение, ваш сын умер от потери крови. Приношу свои искренние соболезнования, сеньора Алмейда.
Эти слова были уже не черно-белыми, проступили краски и звуки. Анна видела все как бы собственными глазами: зеленый лес, скрипят деревья, скрипят солдатские ботинки. Первые глухие выстрелы, и смерть разливается в воздухе. Красная кровь на шее и груди, красная на фоне зеленой формы. Жулиану падает в высокую траву, пули теперь пролетают над ним, он видит выше темного полога леса белое небо, белое раскаленное небо, сначала невыносимо яркое, а потом заволакивающееся дымкой и меркнущее, — жизнь вытекает из его тела с каждым биением пульса, Африка всей тяжестью легла на еще бьющееся сердце.
— Приношу свои соболезнования, — твердил сеньор Мартинш, пел, словно заклинание. — Не в нашей власти смягчить этот удар. Нет ничего ужаснее для матери. Я… мы…
Ей следовало бы заплакать, рыдать, пока сердце не растает и не изольется наружу, но с каждым словом она все дальше уходила во тьму, где слез уже было мало. Что слезы! Мы плачем, стоит зашибить палец молотком, но, когда в душе разверзается бездна, тут не до слез. Руками, локтями Анна сжимала ребра — только бы остаться внутри себя. Маленький человечек все бормотал какие-то слова, но Анна держала себя, она так сосредоточилась на этой задаче — сохранить хоть какую-то цельность, когда ее рвут пополам, — что из нового залпа слов до нее долетели только одиночные пули:
— Считал себя виновным… товарищи-офицеры… никакой глупости… служебный револьвер, из которого, боюсь, он… депрессия… гордился… ужасная трагедия… двое верных сынов родины. Он просил передать вам это письмо, сеньора Алмейда.
Письмо повисло в воздухе. Нельзя было оторвать руки от ребер, принять это послание. Сеньор Мартинш, совсем уж растерянный, оставил конверт на подлокотнике кресла.
— У вас есть тут родственники? — спросил он, заглядывая ей в глаза так, как будто Анна была заперта в ящике и он тщетно пытался разглядеть что-то через щель.
— Моя мать умерла в конце августа, — ответила она. — Больше у меня здесь никого нет.
— Нет родных? — обеспокоился сеньор Мартинш. — И друзей нет?
— Наверное… кто-то еще есть в Лиссабоне.
— А друзья вашей матери? — настаивал он. — Нельзя оставаться наедине с такой потерей.
Только одно имя подвернулось ей на язык — имя Джима Уоллиса. Сеньор Мартинш тут же набрал номер, забормотал в трубку. В ожидании Джима Уоллиса сеньор Мартинш оставался с ней, разгуливал по комнате, поглядывая на письмо, которое так и лежало, невскрытое, на подлокотнике кресла.
Анна снова увидела себя в тот момент, когда она высунула голову из вагона поезда. Так вот оно, будущее, навстречу которому она устремлялась! Ветер тогда ослепил ее, и события будущего расплылись в туманной дымке. Она знала одно: что-то грядет. И когда повернулась лицом к хвостовому вагону, упавшие на глаза волосы почти заслонили от нее две прямые серебряные линии рельс. Это теперь Анна различала четкий и строгий рисунок, неотвратимость античной трагедии: история матери и смерть отца, гибель Юлиуса Фосса под Сталинградом и самоубийство его отца, провал Карла Фосса и расстрел, смерть их сына, самоубийство того, кто считал себя отцом Жулиану. Ложь порождает ложь, говорила ей мать, чтобы уберечь первую свою неправду, ты громоздишь все новые выдумки. Но трагедия повторяется вновь и вновь. Родовое проклятие. Уж чего она не ожидала, так это что ей суждено превратиться в персонаж трагедии, в нервную тетку, живущую одиноко в огромном холодном доме и не смеющую носа высунуть на улицу в страхе перед гневом богов: как бы не разразило громом. И вот, пожалуйста, она — героиня Еврипида или там Эсхила. Вестник явился, сеньор Мартинш соболезнует ей — матери и жене, утратившей разом сына и мужа, оставшейся в одиночестве. Анна обозлилась: в героини трагедии она отнюдь не просилась — и решительным жестом вскрыла конверт, пусть Луиш сам говорит за себя.
Дорогая Анна,
час поздний, я много выпил, но алкоголь свое дело не сделал. От выпивки меня прошиб пот, слова, в которых я и так не был силен, расползаются во все стороны, а боль приглушить не удалось, острые, как у алмаза, грани впиваются в меня, и ни один угол не притупился.
Вокруг ночь, шебуршат насекомые, тишина. Мои друзья, мои товарищи-офицеры пошли спать. Они думают, что я справляюсь с потерей. Но я не справляюсь.
Мы с тобой расстались в ссоре, потому что ты говорила, что эти войны — зло. Я понимал это раньше, еще в Анголе, а теперь понимаю отчетливо, но уже слишком поздно, я потерял все — моего сына и тебя тоже, ведь ты никогда не простишь мне. Вы двое были для меня всем в жизни, и без вас будущее не имеет никакого смысла.
Никогда не думал, что я способен на такое. Я всегда любил жизнь, наслаждался ею. Наверное, если бы я смог отложить это, я бы постепенно отговорил себя от непоправимого и продолжил жить — невыносимой жизнью. Но этой ночью, когда жара давит на стены, и мир расплывается за пологом противомоскитной сетки, и ты так далеко, а его нет и никогда не будет, я не могу больше, нет ни сил, ни мужества. Прости меня хотя бы за это, за то, другое, ты не простишь.
Она убрала письмо в конверт и оставила его лежать на подушке кресла. Сеньор Мартинш прекратил расхаживать по комнате и всерьез задумался над особенностями английской расы. Если бы он попытался облечь свои чувства словами, понадобились бы такие слова, как «жалость» и «восхищение». Почему эти люди так сдержанны, почему не позволят себе взорваться? Почему не выронят ни слезы? Будь эта женщина португалкой, она бы… она бы упала в обморок, рухнула в слезах на колени, завыла… Но это стиснутое молчание, застегнутый на все пуговицы стоицизм! Как они это выдерживают? Хладнокровие, вот что это такое, холодная кровь. В эмоциональном плане англичане — рептилии. Однако эта мысль тут же вызвала у достойного сеньора Мартинша раскаяние. Очень уж несвоевременная мысль. Эта женщина… ее утрата… немыслимое страдание. И мать у нее тоже умерла.
Но сеньор Мартинш ошибался. Сам того не ведая, бродя по этой комнате, он ступал по вулкану. Какие-то пласты сдвигались в душе Анны, разверзались бездны, клокочущая ярость раскаленной лавы рвалась на поверхность, руки, сжимавшие колени, дрожали от сейсмической деятельности внутри.
— Благодарю вас, сеньор Мартинш, — трясущимися губами выговорила она. — Благодарю вас за то, что лично известили меня, за ваше сочувствие. Со мной все будет в порядке. Вам пора возвращаться в консульство.
— Нет-нет. Я дождусь мистера Уоллиса. Я настаиваю.
— Мне бы хотелось побыть какое-то время одной. Будьте так любезны…
Она выпроводила его за дверь. Маленький сеньор направился к своей машине и там остался стоять, наблюдая за окнами дома. В гостиную Анна не вернулась, темная столовая показалась ей более приветливой. Она склонилась над столом; рвотные позывы судорогой сводили тело, но отраву, пропитавшую все ее существо, невозможно было выблевать. В глазах потемнело от боли, чисто физической боли, Анна как-то боком рухнула на стул и вместе с ним упала на пол. Не вставая, яростно отпихнула от себя стул, пинала его вновь и вновь, пока не сломала об него каблук.
— Ублюдок… ублюдок… ах, ублюдок мелкий! — сквозь стиснутые зубы выплевывала она, самой себе удивляясь, что помнит столь подходящие к случаю слова. Ободрившись, вскочила на ноги, схватила стул за спинку и со всего маху треснула об стену. Спинка и две задние ножки остались у нее в руках, и это оружие Анна обрушила на другой стул, на этот раз ножки отвалились. Анна принялась бить спинкой об стену, любуясь разлетавшимися во все стороны щепками. Покончив со спинкой, взялась за сиденье и две ножки. Добила. Постояла с минуту, переводя дыхание, прислушиваясь к тонким отголоскам дребезжания фарфора в буфете. Распахнула дверцы буфета, достала тарелку, хлопнула об стену, за ней вторую тарелку, третью, волна садистического наслаждения затопила разум. Она бросала тарелку одну за другой; мышцы быстро устали, заныли, но эта боль пьянила, как наркотик, и поощряла бросать тарелки с еще большей силой. Как раз в ту минуту, когда руки уже готовы были бессильно повиснуть, а сердце и легкие — разорвать чересчур тесную грудь, чей-то мокрый плащ облепил Анну со всех сторон, Уоллис зашептал ей в ухо какие-то неразборчивые, заведомо бессмысленные слова.
Ее перенесли в спальню, в комнату матери, уложили в постель. Пришел врач, осмотрел ее и дал сильное успокоительное, а уходя, оставил валиум про запас. Анна лежала, вытянувшаяся, неподвижная, как фигурка в своей коробочке на подушке из ваты. Снаружи ничего не проникало в сознание, и внутри все онемело, ни мысль, ни чувство не оформлялись, не прорастали булавочным острием.
Она плыла на этой волне день за днем, пока однажды не очнулась средь бела дня в присутствии незнакомой ей женщины. Возвращение к реальности далось физическим усилием, словно Анна ползла по туннелю, цепляясь скрюченными пальцами за стенки. Женщина представилась: жена Джима Уоллиса. Анна попыталась вспомнить, что с ней случилось, но что-то не пускало ее, отталкивало. Между ее нынешним состоянием и ближайшим прошлым — обитая войлоком стена. Она знала, что произошло: все еще напряженные и ноющие мышцы плеча напомнили ей; она могла вспомнить и увидеть, как отлетают от стены осколки битой посуды, но вспомнить слепящую боль той минуты уже не могла, и это показалось ей горчайшей из потерь. Мысль о погибших сыне и муже пробуждала в ней печаль, неутолимый, но тихий плач, однако того исступления больше не было, а именно этой остроты чувств и не хватало. То была правильная, даже целительная боль, а теперь Анну словно раскололи надвое, отделили не только от краткого момента умопомешательства, но и от всей прожитой жизни. Воспоминания сохранялись, такие же четкие и неприкосновенные, как и в те недели, когда умирала мать, но теперь эти воспоминания относились даже не к биографии, а к истории. Сначала такая оптическая перемена испугала Анну, потом она поняла, что это — защитный механизм жизни, краткая передышка после смертоносного артиллерийского обстрела.
Вечером Уоллис сменил жену. Они обменялись парой слов в коридоре за дверью. Смену сдал — смену принял. Все в порядке. Уоллис присел на край кровати, взял Анну за руку. Внизу со стуком захлопнулась дверь.
— Я снова тут, — сказала Анна.
— Похоже на то.
— Долго я… отсутствовала?
— Три дня. Так врач велел. Решил, так будет лучше, ведь и твоя мама только что…
— Мне все еще дают успокоительное?
— Дозу снизили, вот ты и вернулась к нам, хотя, наверное, чувствуешь себя еще несколько странно.
— Да, немного… немного странно.
Она как будто следила за собой со стороны, когда одевалась, и потом, когда они ужинали вместе, прислушивалась к стуку вилок и ножей. Все вокруг проступило четко и узнаваемо, но как будто изменилось освещение. Уоллис расспрашивал ее о планах на будущее, но с оглядкой, как будто боялся, что она собирается сделать… Как бишь это у них называется? Наделать глупостей, вот именно. Сделать непоправимую глупость. Как странно, а ей и в голову не приходила такая возможность — покончить с собой. Вероятно, сам собой включился инстинкт выживания, унаследованное от матери упорство.
— Не знаю, — отвечала она на расспросы Джима. — Перед тем как это случилось, мне показалось, что жизнь набирает обороты, куда-то движется. Я все-таки постараюсь поймать это движение.
— Скажи только слово, и я добуду тебе работу.
— Где?
— В Компании, разумеется, — сказал он. — Дикки так и не нашел достойную преемницу Одри. Всякий раз, когда мы берем новенького, Дикки только головой качает и приговаривает: «Незаменима. Она была незаменима».
— Спасибо, но вряд ли мы с Ричардом Роузом… Ты ведь знаешь. Лучше уж я займусь математикой в Кембридже.
— Но мы будем рядом, Анна. В любой момент, если тебе что-то понадобится…
Тут она кое-что вспомнила, навела на резкость. То-то она увязла, пытаясь заполнить университетскую анкету.
— Кое-что вы можете сделать для меня прямо сейчас, — сказала она Джиму. — Вернуть мне имя, вернуть то, кем я была. Я хочу снова стать Андреа Эспиналл.
1968–1970 годы, Кембридж и Лондон
В последний раз под именем Анны Эшворт она поехала в Лиссабон на похороны Луиша и Жулиану. Из-за африканской жары тела пришлось кремировать еще в Гвинее, но отпевание происходило в Базилике Ла Эштрела, а затем урны перевезли в семейную усыпальницу в Эштремуше.
Анна поселилась в Лапа, в гостинице «Йорк Хаус» на улице Жанелаш-Вердеш. Вечером накануне похорон она прошла по знакомым улицам мимо английского посольства на Сан-Домингуш, потом направо, по улице де-Буэнуш-Айреш, налево по душ-Навегантеш и вниз вдоль трамвайных путей по де-Жуан-де-Деуш. Двадцать четыре года не возвращалась она сюда и, когда издали увидела качающиеся жакаранды, полускрывшие белый свод Базилики, замерла, ожидая, что воспоминания ринутся к ней толпой, словно возбужденные дети, однако никто не прибежал — воспоминания так и остались лежать под спудом.
Анна стояла перед входом в старинное жилое здание. Фасад все тот же, голубая и зеленая плитка, черные ромбы, над дверью мемориальная доска в память поэта Жуана де Деуша.
Семейство Алмейда поджидало ее на ступеньках перед церковью. Иностранку аристократические родичи не слишком жаловали, но теперь она стала одной из них: скорбь у них была общей, скорбь окружала их со всех сторон, сплачивая тесную семейную группку. В Базилику вошли все вместе, Анна об руку с матерью Луиша. Таковы португальцы, думала Анна: трагедия соприродна им, в скорби они обретают самих себя и с распростертыми объятиями принимают каждого, кого коснулась та же утрата. Всю ночь они бодрствовали и молились над урнами с прахом близких.
Мессу отслужили утром. Помимо членов семьи почти никто не пришел: товарищи Луиша все еще не вернулись из Африки, все еще вели там свою войну. Алмейда увезли урны в Эштремуш и уложили в семейном склепе, где множество гробов громоздились друг на друга, как многоярусные койки в солдатской казарме. Кованая железная дверь захлопнулась за покойниками, а снаружи появились их фотографии в рамочках: Луиш, строгий и сдержанный, как всегда, когда он позировал перед камерой, словно готовился к собственным похоронам, и Жулиану — молодой, не верящий в смерть, с улыбкой на губах.
Она провела ночь с семейством Алмейда, а утром вернулась на поезде в Лиссабон. Вечером пошла навестить Жуана Рибейру. Связать последний узелок — и можно отправляться в путь. Жуан за это время сменил квартиру, но жил все в том же квартале Байру-Алту. Он обхватил Анну обеими руками, прижимая ее к своим выступающим ребрам, расцеловал в обе щеки. Она высвободилась и увидела, что профессор плачет, промокает глаза под очками, не сразу сообразив, что очки по такому поводу удобнее снять.
— Вот что со мной творится. Вот что ты делаешь со стариком. Подумать только, ты и уезжала-то ненадолго, а я так счастлив видеть тебя. Счастлив и огорчен. Я разделяю с тобой твои утраты. Слишком много — больше, чем положено человеку за всю жизнь, а с тобой это случилось за один месяц. Анна, жизнь — чудовище.
— Тебе ли не знать, Жуан, — подхватила она, оглядывая его скудно обставленную комнату.
— Это, — повел он рукой, охватывая аскетическую обстановку, — все это пустое по сравнению с тем, что обрушилось на тебя.
— Ты потерял жену, работу — работу, которую любил.
— Моя жена долго болела. Смерть стала для нее желанным избавлением. Университет? При таком режиме никого и ничему не научишь. Как могут юноши учиться, если каждый день они читают в газетах ложь, ложь, ложь? А что до работы, работа у меня есть. Да и комната получше, чем та, предыдущая, ты не согласна?
— Что за работа?
— Я учу детей математике, а их матерей учу писать и читать. Теперь, когда я живу среди простых людей, я стал настоящим коммунистом, не то что прежде. Соседи заботятся обо мне, кормят, одевают. Но ты… расскажи мне, что ты собираешься делать после такого кошмара.
— Что я могу делать? Только одно, — пожала она плечами. — Моя жизнь дошла до некоей точки, а я все еще здесь. Придется жить дальше. Начать сначала.
Она рассказала про Льюиса Крейга и совместный научный проект, и они пустились обсуждать математические проблемы и говорили до тех пор, пока хозяйка не принесла поднос, уставленный тарелками с жареными сардинами. Тогда они вместе уселись за стол.
— Неплохая жизнь для старика, — похвастался Жуан. — Еду мне готовят, одежду стирают, комнату держат в порядке, а по вечерам я слушаю фаду. Так бы нам всем и жить. Чистая, гармоничная жизнь.
Женщина вернулась, убрала со стола, поставила кофе и бренди.
— Они знают, как много ты значишь для меня, — продолжал Жуан. — Переполошились, хотели принять тебя как можно лучше. Приготовить что-нибудь особенное, однако я сказал им, что ты любишь сардины, что ты из наших… как и Льюис Крейг, кстати говоря, при всем его богатстве.
— Из наших?
— Математик и коммунист.
— Не ожидала. Он рассказывал, что после Принстона работал в РЭНДе.
— Но это было после Маккарти и охоты на ведьм. К тому же он всегда был недосягаем для них.
— Из-за богатства?
— Его отцу принадлежит несколько тысяч гектаров Шотландии. Он представляет в парламенте Консервативную партию, какое-то время даже входил в теневой кабинет, если не ошибаюсь. Льюис учился в Итоне и в ту пору не интересовался политикой. Берег свою репутацию и готовился к большой игре.
— А лекции, которые он читал в Лиссабоне? — уточнила Анна. — В ту пору ты заведовал кафедрой математики. Выходит, его пригласил в Португалию известный коммунист?
— Я? Нет. В том-то и прелесть. Его пригласил лично доктор Салазар. У отца Льюиса имеются деловые связи в Порту. Вино, скорее всего. Он познакомил парня с нужными людьми, тот получил приглашение и был счастлив. Считай, его послужной список скреплен надежнейшей печатью.
— И вы с ним поговорили?
— Я присматривал за ним.
— И так он узнал, что ты — член партии?
— На его уровне в партии все знают всех.
Утро Анна провела перед «Кафе Суиса» на площади Россиу, пила кофе с паштэл де ната — пирожными со взбитыми сливками, которые, как она полагала, ей теперь нескоро придется отведать. Вокруг столика крутились нищие: безрукий мужчина с зажатой под мышкой тростью выразительно оттопыривал карман, женщина демонстрировала изуродованное ожогами лицо, босоногие ребятишки ловко уворачивались от сердитых официантов. Анна заплатила за кофе, прошла в ювелирный магазин на соседней улице и попросила распилить и снять с ее пальца обручальное кольцо. Ювелир взвесил разомкнутое кольцо и заплатил Анне стоимость золота. Она вернулась на площадь, раздала деньги нищим, села в такси. Машина рванула с места, распугав голубей, и повезла Анну в аэропорт.
Самолет подрулил к взлетной полосе. Двигатели набирали обороты, и Анна ждала, когда наступит ее любимый момент, миг отрыва от земли, вот только чем громче урчали моторы, тем сильнее сжимала ей горло паника. Вибрация самолета, с ускорением несущегося по взлетной полосе, дрожью передавалась ее телу. Плотно зажмурившись, Анна старалась подавить панику, но тут самолет оторвался от земли. Никогда прежде ее не пугала мысль, что внизу нет никакой опоры, но сейчас, когда самолет принялся упорно карабкаться, набирая высоту, Анна ощутила свою беспомощность и с ужасом подумала о том, что в любой момент Бог может забыть о них, убрать свою руку, и самолет рухнет с небес, и она умрет в компании чужаков, никому не известная, никем не любимая. Крылья выровнялись, самолет перешел в горизонтальное движение. Стюардесса уже шла по проходу. Надпись «Не курить» погасла, и Анна с облегчением полезла в сумку — сигареты никогда не отказывали ей в утешении.
Едва она вернулась в Лондон, как Уоллис без приглашения заскочил на огонек, а вернее, на выпивку. Он принес ей паспорт на имя Андреа Эспиналл, полис государственного страхования и другие обязательные документы. Поговорили о Лиссабоне. Уоллис глаз не сводил с красной полосы на безымянном пальце Анны — все, что осталось от обручального кольца. Анна сочла благоразумным расспросить Уоллиса о его супруге.
— Славная девчонка, — похвастался он. — Мы с ней нормально ладим. Вполне самостоятельная, к тому же ей совсем не требуется, чтобы я сидел возле ее юбки. И на вечеринках нет нужды за ней присматривать.
— Это так важно?
— Не люблю, когда на шее виснут, Анна. То бишь Андреа. Мне требуется приватное пространство.
— Сходить иной раз налево?
— Ну да, что-то в этом роде. Не сказать, чтобы мне особо везло в последнее время по этой части.
— А с той французской певичкой в Лиссабоне у тебя что-нибудь вышло?
— Она осчастливила всех, кроме меня, — вздохнул Уоллис, выразительно потирая пальцем о палец. — С тех пор ничего не изменилось.
— Очень уж ты откровенный парень, Джим.
— Думаешь, в этом дело?
— Всем нам требуется легкий флер таинственности. Неужели не понимаешь? А ведь ты мог бы напустить туману, ты ж как-никак шпион.
— Какой из меня шпион, Андреа! Посадили на административную работу. Всегда был чересчур болтлив. Не то что ты. Слова лишнего не скажешь.
— В ту пору я такой не была.
— А теперь?
— Теперь мне иной раз и сказать нечего. Пустовато внутри.
— Ты меня извини, зря я подначивал, — спохватился Уоллис. — Жаль все же, что ты уезжаешь в Кембридж.
— А то бы поучила тебя таинственности.
— Да нет. Я-то думал, ты будешь работать у нас. Место бы тебе вмиг подыскали, сама знаешь.
— Это при том, что заправляет всем Ричард Роуз?
— На уровне отдела Дикки уже ни во что не вникает. Он, можно сказать, член правительства. Не на передней линии.
— Так что же он распинался насчет моей матери, какая она была незаменимая?
— Однокашники. Они работали вместе еще в сороковые. Он порой приглашал ее на чашку чая, даже после того как она вышла на пенсию.
— На чашку чая?
— Так у них называли четырехчасовые посиделки в «Снопе пшеницы». Господи, вот уж кто умел закладывать за воротник, так это Одри. Никогда и не пошатнется. Одно удовольствие смотреть. Дикки ценил ее компанию, вроде как тем самым и он не отрывается от ребят. Поговорите с Одри, советовал он всем. Она всегда в курсе. Еще бы, все деньги шли через нее.
— И все-таки я поеду в Кембридж, Джим.
— Понятное дело, поедешь. Я что говорю: если вдруг там не вытанцуется… Я, то бишь мы, Компания, всегда будем рады.
Перед уходом Уоллис попытался ее поцеловать — сказались пять двойных джин-тоников у него в желудке (шестой попал в основном на рубашку). Андреа отвернулась, но слегка, чтобы не обидеть Джима. Выпроводила, закрыла за ним дверь и сквозь небольшой, сравнительно чистый участок окна следила, как он бредет по тропинке к машине. Уселся в автомобиль, включил зажигание и прежде, чем уехать, сквозь ветровое стекло посмотрел на нее в упор. Разгадать этот взгляд Андреа не смогла. В нем не было разочарования, оскорбленности или злобы. Так смотрит человек, сосредоточенно решающий какую-то задачу. Совсем не похоже на добродушное веселье, которое Джим симулировал, пока был рядом с ней.
Дом на год сняла супружеская чета американцев. В поезде, увозившем Анну, ставшую теперь снова Андреа, в Кембридж, она испытала тот же приступ паники, что и в самолете на обратном пути из Лиссабона. Льюис Крейг снял для нее квартиру на первом этаже коттеджа, стоявшего в ряду таких же домов на зеленой улице поблизости от вокзала. К работе Андреа приступила немедленно, а вот социальные навыки ее подвели: близкое знакомство с коллегами по математической кафедре свести не удалось. Мертвый сезон начал ее пугать. Темная, промозглая английская осень, дождь царапается в окно, и страшно поднять голову, разглядеть в затуманенном стекле свое отражение, а за спиной у себя, в пустой комнате, — призрачную жуть.
Первые две недели Крейг отсутствовал, задержался в Вашингтоне, а это означало два праздных воскресенья: ранним вечером по телевизору начинают исполнять «Сонгз оф Прэйз»[21] и появляется Жулиану, располагается в ее голове, заполоняет грудь, и приходится мерить ногами комнату, час за часом, пока боль не уползет обратно в свою нору, как змея, скрывающаяся в трещине стены. В семь часов открывались, наконец, пабы, и Андреа появлялась там к открытию. Все, что надо, — пинта пива и шумящая поблизости стайка грубоватых веселых студентов.
Крейг вернулся к середине октября. Андреа предъявила ему проделанную работу; профессор раздавил ее беспощадно, как окурок сигары в пепельнице, и выгнал Андреа под дождь, опустошенную, никому не нужную. Она вернулась к себе и легла ничком на постель. Неужели после сорока мозг стареет, не в силах уже придумать ничего оригинального? Поздно вечером явился Крейг, повесил макинтош и зонтик за дверью, извинился за грубость. Облегчение мягкой волной расползлось по всему телу. Льюис принес хорошего вина из подвалов Тринити, изрядный кусок сыра бри, сворованного с профессорского ужина. Она расспрашивала про Вашингтон. Чертовы янки, ворчал Крейг, избалованны, инфантильны до невозможности. Он расспрашивал про Лиссабон. Извинился, что не спросил ее об этом раньше, перед встречей с ней был неприятный разговор с деканом насчет бюджета. Поговорили о португальцах, об Алмейда, о Жуане Рибейру.
— Преподает арифметику, — в изумлении повторил Крейг. — Он мог раскусить диофантовы уравнения перед завтраком! Что за глупость?
— Он говорит, это и значит быть коммунистом.
— Господи, разве для этого обязательно учить бездомных детишек делению в столбик?
— Людям нужно именно это. Чтобы торговать рыбой, нет надобности в диофантовых уравнениях.
Брови Крейга чуть не отвалились от скуки.
— Салазар еще не помер? — осведомился он.
— Нет, но из строя выбыл.
— Этот человек загнал страну обратно в Средневековье, — проворчал Крейг. — В тысяче миль от его больничной койки ходуном ходит Париж, бунтуют студенты. Вся европейская молодежь стронулась с места. У нас тут культурная революция, а Пиренейский полуостров остается в руках паршивых викторианцев, которые разбрасываются деньгами в попытке удержать империю, а народ томят в доиндустриальном рабстве, ломая людям спину. Им уже не оправиться. Прошу прощения, Анна, я заболтался… Здорово поднимает настроение такая вот речуга против наших старинных приятелей-фашистов.
— Андреа. Я тебе об этом писала.
— Да-да, разумеется, Андреа. А почему?
— Во время войны я была оперативным агентом британской разведки в Лиссабоне.
— Господи Боже!
— В силу сложившихся обстоятельств и чтобы не вызывать лишних осложнений, мне пришлось выйти замуж под тем же именем, под которым я работала. Так я и осталась Анной Эшворт на двадцать четыре года. Теперь я начинаю все сначала, новая жизнь для Андреа Эспиналл.
Кажется, на этот раз ей удалось зацепить Крейга. Ребята из Блетчли-парка[22] редко участвуют в действиях на передовой. Взломать шифры противника — здорово, но быть настоящим шпионом — вот блеск! В глазах Крейга вновь загорелся тот огонек, который Анна видела в первую их встречу, и этот луч приковал ее к кровати, где она сидела, бедра свела какая-то необычная судорога.
— Тебе повезло, что не потребовалось доказывать свою математическую квалификацию.
— Тебе повезло, — откликнулась она, втягиваясь в игру, растопырив в воздухе пальцы, словно искала опору для шаткой уверенности в себе. — Тебе повезло, что я попала сюда. Меня звали на работу.
— Кто?
— Компания — так мы себя называем. Британская служба разведки, знаменитая Сикрет интеллидженс сервис. Мама тоже на них работала, все коллеги явились на ее похороны. Кое-кого из них я знаю еще по Лиссабону. Им нужны люди.
Крейг откинулся к спинке стула. Анна вытянулась поперек кровати, запрокинула голову, слегка опираясь подбородком на пальцы, затянулась сигаретой и попыталась сообразить, относится ли такая поза к числу соблазнительных. Как будто ее этому учили…
— Темная лошадка, — протянул он.
— Да, я темная, — беззвучно подтвердила она.
Крейг засмеялся, пытаясь скрыть внезапную застенчивость: кровь прилила к отдельным участкам тела, к горлу и паху, ни слюну проглотить, ни ноги скрестить поудобнее.
Мать ошибалась. Секс тоже революционизировался за последние двадцать лет, или же Роули был куда более изобретательным партнером, нежели супруг Анны. После первого поцелуя Андреа потянулась к пепельнице, чтобы загасить сигарету, но Крейг дал ей знак: продолжай курить. Он сунул руки ей под юбку, и Андреа почувствовала, как дрожат ладони, нащупывая подвязки, касаясь обнаженной кожи над краем чулок. Неожиданно резким движением он стянул с нее трусики, опустился на колени перед кроватью, уткнулся лицом между ее бедер, а обеими заскорузлыми ладонями подхватил Андреа под ягодицы, притянул к себе.
Любовью он занимался со знанием дела, без смущения отдавал те или иные приказы. Отношения учитель-ученик были перенесены и в эту сферу; Крейг учил ее обращаться с мужчиной, как тренер по теннису учит новичка держать ракетку. Не надо закрывать глаза, симулируя экстаз, шептал он ей, надо широко их раскрыть и смотреть прямо на него, особенно в тот момент, когда она в свою очередь опускается перед ним на колени. Смущение, похоть, неприязнь… Ее бросало из жара в ледяной холод и тут же обратно. За несколько часов она перепробовала множество вещей, о каких Луиш, вероятно, понятия не имел, она открыла в себе такие глубины физиологии, такое острое плотское желание, которое не могло ее не пугать, но и радости в этом было немало.
Под утро Андреа заснула, а проснулась в одиночестве. За окном было темно, и казалось, что рассвет еще не наступил, хотя на самом деле вскоре пробило одиннадцать. Она провела пальцем по губам, опухшим, чувствительным к малейшему прикосновению. Ноги не слушались, как будто накануне она весь день провела в седле. Что сердце? Трясется и ликует. Что голова? Стыдится и хочет еще.
Андреа приняла ванну и поймала себя на том, что ищет в шкафу свое лучшее белье. Накрасилась так, как в жизни бы не стала для обычного визита на кафедру, нацепила новый осенний костюм. На кафедре профессора не оказалась, молодые коллеги таращились на Андреа с изумлением; все поголовно в наэлектризованных нейлоновых блузах, вечно мятых кримпленовых штанах. Андреа двинулась в сторону Тринити и наткнулась на Крейга в тот момент, когда он выходил из швейцарской, повернув голову назад, протягивая руку кому-то, кто оставался у него за спиной.
— Пошли, Марта, — звал он. — Идем же, наконец.
Женщина — немыслимо ухоженная искусственная блондинка, с пышной прической, в коричневом пальто до полу и с французским шелковым платком на шее — подхватила Крейга под руку. Андреа отступила, готовая обратиться в бегство. Крейг обернулся и увидел ее.
— Анна, — сказал он.
— Андреа, — поправила она.
— Вечно ты путаешь имена, прямо ужа-а-ас. — Американский акцент Марты вцепился в последнее слово, выпотрошил его, растянул кишки по мясницкой лавке.
Крейг представил Андреа свою жену, пригласил заглянуть на чаек. Щелкнул кнопкой зонтика — захлопали крылья гигантской летучей мыши, — и супруги отважно устремились вперед, под дождь.
Вся сцена заняла от силы минуту — не больше, чем требуется, чтобы совершить убийство, — и изменила все в мире, как меняет убийство. Андреа смотрела вслед: широкая спина Крейга, Марта прислоняется к нему узеньким плечиком. Муж и жена вместе идут в город. А она — одинока; промозглый ветер с болот, ветер с дождем того гляди сшибет ее, распластает.
Андреа вернулась домой и, как была, в мокром пальто, рухнула на кровать. Обнажившуюся внутри пустоту стремительно заполняла колючая проволока ревности. С какой стати поэты именуют ревность зеленой, зеленоглазой? Чушь какая!
Ревность — меч о многих лезвиях, как ни поверни, вонзается, брызжет алая кровь.
К «чайку» Андреа измучилась, устала настолько, что путь в Тринити-колледж под дождем дался ей не легче, нежели солдату возвращение на фронт, и все же она проделала этот путь. Математический ум не преминул указать ей: она смирилась с неизбежным. Выбора нет.
Крейг снял пальто с ее напряженных, отчужденных плеч, пристроил на вешалку, проводил гостью к кожаному дивану.
— Я видел, как ты растерялась при виде Марты, — шепнул он ей. — Я-то думал, Жуан тебе рассказал, но про такие мелочи он и не вспомнит. Прости, я вовсе не хотел, чтобы это застало тебя врасплох.
Что на это ответить? Заготовленные, пропитанные ядом и яростью слова перед этим спокойным бесстыдством показались детски наивными.
— Надеюсь, ты не сочла прошлую ночь «одноразовой»? — продолжал Крейг. — Для меня все гораздо серьезнее.
Сердце, несуразное сердце взмывает в груди. Трепещет, как у девочки в двадцать лет. Эмоционально она, похоже, так и не повзрослела за все эти годы.
— Ты красивая женщина. Красивая и на редкость одаренная. Загадочная…
— А твоя жена? — с ударением выговорила она, роковое слово зазубренными краями разрезало воздух.
— Жена, — ровным тоном подтвердил он.
Ни оговорок, ни объяснений, ни оправданий.
Вопросы, так много вопросов, словно пачка перфокарт, которые надо скормить компьютеру, и все-то они банальны, бинарны, и страшно произнести их вслух, потому что ответ может оказаться совсем не таким, какого она бы хотела, какой она в силах перенести. Что я такое для тебя? Удобный секс? Подстилка, что всегда под рукой? Или объект сексуальной благотворительности? Последний вопрос пугал ее больше других: Андреа остро сознавала свою зависимость от Льюиса.
Крейг уселся рядом с ней, взял за руку, словно доктор пациентку. Почему все-таки у него такие загрубевшие ладони? Если всю жизнь корябать мелом на доске, мозолей не наживешь. Слова Крейга потекли прямиком ей в сознание — мирра, экзотическое благовоние, слова, ничего не значащие, бессмысленные почти, но сердце трепетало, им внимая.
— Я понял, какое место займешь ты в моей жизни, едва увидел тебя в первый раз. Прошлой ночью я не хотел оставаться, но меня тянуло к тебе, тебя — ко мне, я не мог противиться этой власти, возможности узнать тебя ближе, быть с тобой. А как ты держишь в пальцах сигарету, как ты курила, лежа поперек кровати… Я не устоял.
Он говорил, а его рука тем временем почти невесомо опустилась на ее колено. Андреа видела и понимала, что он делает, но не противилась, потому что сама хотела этого. Шершавая ладонь цепляла петли нейлоновых чулок, продвигаясь все выше между ног, и вот он уже ласкает не чулки, а нежную кожу бедра и паха, твердый, уверенный в себе палец касается потайного, там, под ее лучшими шелковыми трусиками. Плотское наслаждение огненным штырем вонзилось в позвоночник, но что-то иное, более древнее, атавистическое воспротивилось греху. Оттолкнув любовника, Андреа вскочила на ноги и закатила ему пощечину. Ударила так, что у самой ладонь загорелась, и ответным пламенем вспыхнула его щека. Вот и все — дверь с грохотом захлопнулась за ее спиной.
Но прошло несколько часов, и Андреа вернулась высматривать Крейга снизу, со двора. В окнах профессорской квартиры было темно. Тогда она выяснила у консьержки адрес его дома и побрела туда. Ждала напротив, все в том же наряде, в каком явилась на чай, даже косметику не смыла. В полдвенадцатого свет переместился наверх, за стеклом эркера мелькнула Марта, задернула занавески. Зажглась лампа в холле. Парадная дверь распахнулась, и вышел Льюис с таксой на поводке. Андреа пересекла улицу и настигла Крейга в узком проходе между двумя припаркованными автомобилями. Напугала, словно выскочивший из кустов хулиган.
— Прошу прощения, — сказала она, извиняясь разом и за пощечину, и за свое внезапное появление.
— Вероятно, я сам напросился, — ответил он, не сбавляя шаг.
— Ты обманывал меня, — нагоняя его, сказала Анна.
— Обманывал, — признал он. — Но что я мог поделать?
Пес трусил между ними, человечьи ссоры вовсе его не интересовали.
— Ты хоть понимаешь, каково мне? — пожаловалась она. — Двадцать четыре года я была замужем. Ты — всего-навсего второй мужчина в моей жизни.
Она солгала с такой легкостью, что сама себе поверила. Крейг резко остановился. Пес продолжал бежать легкой рысцой, натянул до отказа поводок, нехотя вернулся, обнюхал ноги этих странных человеков.
— Откуда я мог это знать? — тихо спросил Крейг. — Ты ничего не рассказывала о себе. А сам я… ну да, я что-то почувствовал. Меня тянуло к тебе. Любой мужчина поступил бы точно так же на моем месте. Я хотел тебя, и я тебя взял. И при чем тут мое прошлое, мой брак, твое прошлое и твой брак. Мы жили той минутой.
— А сегодня днем?
— И опять-таки я ничего не мог поделать с собой. Ты так сексуальна.
— Твоя жена, — пробормотала она. Слова царапали горло. — Она выглядит… выглядит очень…
— По части прагматизма, логики, эффективного руководства ей равных нет. Пойми, Андреа, Марта управляет и своей, и моей жизнью, как научным экспериментом. Моя карьера, моя работа — в чем их главная цель? Достичь пределов логики, вершины рационализма. Ведь я математик. Но порой, прости меня, Господи, я не могу обойтись без страсти, загадки. Без юмора, в конце концов!
Они двинулись вперед. Пес натянул поводок, радуясь, что стронулись, наконец, с места. Добравшись до футбольного поля, Крейг спустил пса.
— Мне казалось, ты знаешь, на что идешь, — сказал он.
— Я знала, на что иду. Не знала, с чем имею дело.
Сильный порыв ветра чуть не сшиб их с ног, распахнул макинтош Крейга, накрыл волосами, как вуалью, нос и рот Андреа. Крейг осторожно убрал волосы ей за ухо, обхватил ладонью ее затылок и притянул ее лицо к своим губам. Они снова целовались, как в ту ночь. Андреа сунула руку ему под пиджак, сквозь рубашку гладила спину. Такса вернулась, описала вокруг них круг, фыркнула и убежала снова.
С этого момента роман продолжался по согласованным правилам. Самое долгое свидание за весь первый семестр у них было в тот раз, когда Марта, отказавшись явиться на традиционный воскресный ужин для членов кафедры, пораньше отправилась спать, а Льюис, не засиживаясь за портвейном, подъехал на велосипеде к жилищу Андреа и оставался у нее до двух часов ночи. В его апартаментах в колледже стояла кровать, так что порой они проводили семинар прямо там. Пока было тепло, можно было отправиться на садовый участок; Льюис оказался увлеченным садоводом (вот отчего так загрубели его руки, он вечно рылся в земле, что-то окапывал, пересаживал); Андреа читала ему черновики своих работ, пока он трудился, а потом они тискались на деревянном полу сарая, среди лопат и вил. Иной раз вечером, если ей становилось невмоготу, она подкарауливала Крейга во время прогулки с собакой и вместе с ним отправлялась в темную, продуваемую ветром ночь. Пес весело носился, а они, как могли, устраивались на скамейке. Порой свет фар от проезжавшей машины освещал парочку, и Льюис вскидывался, как испуганная лань.
Потом наступили холода, и пришлось согреваться на заднем сиденье его автомобиля — Крейг припарковывал его подальше от дома. Поводок пса зажимали дверцей автомобиля, и в момент экстаза, прижавшись лицом к запотевшему от ее дыхания стеклу, Андреа видела перед собой вопрошающую мордочку таксы.
Трудно было поверить, что все это происходит на самом деле, что она соглашается на это. Крейг любил всякие штучки. Например, ролевые игры. Поначалу они казались глупыми и даже несколько противными, но, втянувшись, Андреа уже не испытывала отвращения. Нет, никакого извращения в этом нет, выдумка стимулирует желание, а значит, это практически нормально.
На лето Крейг уехал в Штаты, валяться на берегу вместе с Мартой, проводить время со всем ее американским семейством. Андреа безвылазно сидела в Кембридже и работала, чтобы не думать о нем. Лежа без сна по ночам, она пыталась понять, что же с ней происходит, и поначалу никак не могла разобраться в этой смутной и необоримой потребности в Льюисе, а потом поняла — и поняла, что знала это с самого начала: ее мать, сын и муж умерли, и она осталась пустой, без какой-либо зацепки в жизни. Льюис, ее учитель и наставник, наполнил эту пустоту, «привязал» ее к чему-то. Но оттого что она поняла психологический смысл происходящего, легче ей не стало. Более того: теперь она яснее сознавала, чего ждет от Льюиса, и сознавала, что никогда не получала этого во всей полноте, но еще может получить… еще есть надежда.
Марту она поначалу воспринимала как единственную помеху на пути к своему личному счастью, но однажды сообразила, что присутствие Марты придавало интенсивности их отношениям. И Льюис, и она сама наслаждались своим шпионским романом, тайными свиданиями, встречами украдкой под покровом ночи, запретным плодом.
Воспоминания об иной тайной любви, об иной эпохе накладывались на эти отношения. В настоящее, сбивая Андреа с толку, просачивалось прошлое.
Начался новый учебный год, и Льюис почуял в Андреа перемену, которая ему не понравилась. В ней появилась уверенность. В ответ Льюис перестал скрывать другие свои связи. То Андреа заставала у него девицу, которая поспешно исчезала, на ходу освежая помаду на губах, то в его комнатах в Тринити обнаруживалась непарная серьга, трусики, использованный презерватив. Андреа предпочитала обходить эти улики молчанием. Льюис и так вел себя враждебно, а ей не хотелось окончательно поссориться с ним. Летом он отбыл в очередной отпуск на Кейп-Код, даже не попрощавшись.
У нее появилась истерическая склонность ни с того ни с сего разражаться слезами, и так же внезапно этот плач прекращался. Когда библиотека закрылась на лето, Андреа поняла, что не сможет провести каникулы где-нибудь рядом со счастливой семьей, любящими супругами. Джим Уоллис звал ее пожить с ним и его женой в домике на юге Франции. Андреа отказалась. Даже супругов, которые прискучили друг другу, ей не вынести.
Она сидела в Кембридже и считала дни, как ребенок перед Рождеством. Одиночество обступало ее со всех сторон под низко нависавшим потолком ее квартирки; кабачки, где обычно толпились младшекурсники, опустели, и Андреа выискивала другие пабы, живые, шумные места, где собирались батраки и строители, ребята, достававшие маринованные яйца прямо из банок за стойкой бара и с аппетитом закусывавшие. По утрам Андреа просыпалась с таким ощущением, словно перепробовала все жидкости в баре, включая моющие средства. Содрогаясь, она утыкалась лицом в подушку в ребяческой попытке укрыться от самой себя, от той, кем она стала.
Льюис вернулся поздно, семестр уже три недели как начался. Андреа была вне себя от счастья, пусть он и разнес в пух и прах ее работу, пусть от него пахло другими женщинами.
Приближались рождественские каникулы 1970 года, и Андреа снова не знала, что делать с собой. Выхода не предвиделось. Собственная слабость удручала ее, каждое утро она предупреждала себя: все, в последний раз, она бросит эту работу, вернется в Лондон. И, сказав себе все это, наряжалась — весьма тщательно — в свой лучший костюм и покорно шла к мужчине, который превратил ее вот в это.
В четыре часа утра, маясь бессонницей, она заставляла себя перебирать все, что было в ее жизни хорошего. О Жулиану думать было нельзя, слишком очевиден и мучителен был ее провал, но те несколько недель, что она провела с умиравшей матерью, давали Андреа силы. Благородство ее отца. Честность матери. Любовь, проснувшаяся в Андреа под конец, — любовь к той самой женщине, которую она позволяла себе презирать. Она проигрывала в уме последние разговоры, думала о Роули и вине из его запасов. О его жене. О том, как Одри сказала, что не считала себя вправе заполучить целого мужчину, только увечного, как Роули. Неужели и с ней происходит то же самое? Неужели Льюис — то самое, что ей нужно, то, что она заслужила?
В конце ноября Андреа явилась в его квартиру в Тринити — как обычно, как робот с программным управлением. Открыв дверь, он рявкнул приказ: немедленно в спальню! Последнее время он только и делал, что командовал. Андреа едва успела раздеться — Льюис наблюдал за ней из коридора, — как оба они услышали снизу голос Марты. Прежде Марта никогда не наведывалась в профессорские апартаменты, вроде бы такое было негласное соглашение между супругами. Льюис захлопнул дверь спальни, закрыв Андреа внутри. Марта, не постучавшись, вошла к нему. Высокий голос с американским прононсом хлыстом разрезал воздух. Она явилась, чтобы продолжить начавшуюся накануне ссору: Марта хотела провести каникулы в Новой Англии, Крейг — съездить в Шотландию к отцу. Андреа, словно парализованная, так и осталась сидеть голая на кровати, глядя себе под ноги. Ей бы молиться, чтобы дверь оставалась закрытой, однако Андреа поймала себя на том, что прячется лишь из, так сказать, социальной привычки, из страха перед неприятным положением, а на самом деле даже хочет, чтобы Марта открыла дверь. Это наконец-то разрубило бы узел. Запутанная ситуация разрешилась бы так или иначе.
Марта столь эффективно разделывалась с Льюисом, не оставляя камня на камне от его системы обороны, что Андреа невольно подумала: не из-за каникул они так отчаянно ссорятся. И с какой стати Марта явилась сюда именно в этот момент?
На ее мысленный вопрос Марта не замедлила ответить, как будто подслушала. Марта распахнула дверь.
Не открыла — именно распахнула, яростно, демонстративно. С такой силой, что дверь, ударившись в стену, почти в ту же секунду захлопнулась снова. Пролетела туда-обратно, словно ткацкий челнок. Два мгновенных снимка по ту и другую сторону двери: обнаженная Андреа на постели, — Марта, статуей негодования застывшая в коридоре.
Марта не стала второй раз открывать дверь. В этом не было надобности.
Ледяное, повисшее сосульками молчание.
И снова голос бичом разрезал воздух, но это был уже другой голос, не голос Марты. Пощечина, положившая конец бабьей истерике. С грохотом захлопнулась входная дверь. Льюис ворвался в спальню, на ходу расстегивая штаны. Распластал Андреа на постели, завел ей руки за голову и с силой, с холодной яростью глубоко вонзился в нее. Акт продолжался недолго, обессилев, он рухнул на Андреа, придавил своим немалым весом. Андреа неловко пошевелилась. Крейг выпустил ее руки, скатился с нее, сел, сжал ладонями голову и на несколько минут замер.
— Черт! — пробормотал он после паузы.
Андреа сидела на другом краю постели спиной к нему.
— Никак не могу понять, что у тебя общего с Мартой, — сказала она таким тоном, как будто хотела утешить.
— Ее отец — сенатор, — ответил он.
— В этом все дело?
Она натянула чулок, закрепила его на ноге, занялась вторым чулком.
— Я давно уже хотел познакомить тебя с одним человеком, — сказал Крейг.
Легкая дурнота подкатила к горлу. Он к чему-то ее готовит, прикидывает, как получше преподнести дурные новости. Льюис подошел к раковине, помылся, вытер полотенцем у себя между ног. Надел трусы и брюки, перекинул через плечи и защелкнул подтяжки, все это — неотрывно глядя на Андреа, обдумывая сложившееся положение.
Андреа нащупала в сумочке сигарету и гигиеническую салфетку, обтерлась, закурила. Оделась, так и не подмывшись. Что толку? Чтобы смыть с себя скверну, понадобилось бы неделю отмокать в ванне.
Льюис заварил чай в кабинете, пригласил Андреа сесть за стол. Все помешивал ложечкой в чашке, это он-то, который никогда не кладет сахара в чай.
— Так с кем я должна встретиться? — не вытерпела она.
— С одним человеком в Лондоне.
— В Лондоне, — повторила она, как автомат. Да, узел разрублен, ситуация меняется, вот только она совершенно к этому не готова.
— Здесь мы оставаться не можем.
— То есть — я не могу.
Он снова принялся помешивать неподслащенный чай.
— Это твой шанс. Уникальная возможность.
— Уникальная возможность для тебя — меня сплавить, — подхватила она. — Я в состоянии принять дурную весть, Льюис. Можно и без сахара.
— Речь идет о работе, — возразил он. — О работе, для которой ты прямо-таки создана.
1970 год, Лондон
Они поехали в Лондон, но в разных поездах. Завтрак подавали омерзительный: картонный тост и кофе серого цвета. Вместо тоста Андреа выкурила сигарету и пожалела, что не может выпить розового джина вместо кофе. Льюис так и не сказал, с кем ей предстоит встретиться, не разъяснил и загадочные намеки насчет уникальной возможности. Вот во что они превратились. Ни о чем не говорят друг другу. Вообще не разговаривают. Кружат рядом, но по разным орбитам, не подходящие друг другу любовники. Неразрешимое уравнение. Не любовники — орудия для удовлетворения странных психологических или сексуальных потребностей.
Льюиса не интересует ничего, кроме его петушка. Он многим восхищался в Андреа, но не это его заводило. Он давно уже не говорил о ее красоте, ее уме, ее привлекательной тайне, как болтал он в те дни, которые безумец мог бы назвать порой их влюбленности. Его заводил только секс, и Андреа до сих пор понятия не имела, какие переключатели в мозгу Льюиса управляют желанием. А о самой себе она и вовсе думать не хотела: тут же представлялась пара чешуйчатых лап, тщетно скребущих песок.
Поезд остановился на вокзале Кингз-Кросс. В то мгновение, когда заскрипели тормоза и Андреа полезла в багажную сетку за сумкой, ей почти удалось ухватить кончик какой-то мысли насчет Льюиса, некий намек, который потом она уже не смогла вспомнить. Что-то насчет контроля.
Она пошла в клуб на Пэлл-Мэлл, как он ее учил, и там спросила Льюиса Крейга. Человек за стойкой передал ей конверт, внутри обнаружилась записка с подробными инструкциями. Ей следовало добраться до Ватерлоо, оттуда на поезде до Клэпэм-Джанкшн, далее на автобусе в Стритэм, на другом поезде в Талс-Хилл, обратно в Брикстон на автобусе и так далее. Андреа пустилась в это запутанное путешествие, злясь про себя на Льюиса: мог бы и предупредить, чтоб не надевала туфли на шпильках! Перебирая мысленно полученные инструкции, Андреа уже направлялась к Ватерлоо и вдруг поймала себя на том, что исподтишка оглядывается, проверяя, нет ли за ней «хвоста». Да уж, записка Льюиса без труда вернула ее в пору шпионских игр. А когда она ехала на автобусе из Талс-Хилл в Брикстон, пассажир, сидевший напротив, вдруг подался вперед и сказал ей:
— Следующая остановка — наша.
Они сошли на Норвуд-роуд и прошли в Брокуэлл-парк. Спутник Андреа подвел ее к полю для боулинга, кивком указал на здание клуба и растворился в воздухе. Непонятное волнение охватило Андреа, когда она ухватилась за бакелитовую ручку на двери клуба. Внутри было почти темно: лампу не включали, а за окном сгущался ранний ноябрьский вечер. Андреа едва разглядела в сумраке Льюиса: тот сидел у самой стены рядом с крепко сбитым толстяком в тяжелом темном пальто и шляпе с серыми полями и черной ленточкой вокруг тульи. По деревянным половицам Андреа медленно подошла к мужчинам. Запах креозота ударил в ноздри. Мужчины разговаривали приглушенными голосами, на иностранном языке. Ей показалось, что она вот-вот поймет их речь, многие звуки были похожи на португальский.
Льюис и его собеседник поднялись, и, когда их лица оказались на свету, Андреа угадала, что незнакомый мужчина — русский. Он снял шляпу, волосы жесткие, как мочалка.
— Это Алексей Громов, — представил русского Льюис. — Он все тебе объяснит.
Он пожал товарищу руку и ушел, замирающие в отдалении шаги напомнили Андреа старинную пьесу: актер, произносящий пролог, удаляется, и наступает время для трагедии. Сердце стучало учащенно, адреналин зашкаливал, казалось, каждый вдох и выдох совершается лишь по осознанной команде мозга. Удивительно, в каких неподходящих местах может скапливаться пот!
Лицо Громова застыло неподвижной маской. Должно быть, у народов, живущих в низких широтах, эволюция выработала особый защитный механизм: нервы, управляющие мимикой лица, залегают глубже обычного. Глубоко посаженные глаза — тоже преимущество, смотрят на мир из-под укрывающего их козырька лба. Стул, на который Громов жестом указал Андреа, был установлен с тем расчетом, чтобы на ее лицо падали остатки дневного света, а его лицо оставалось в тени.
— Мы с большим интересом следили за вашей биографией, — медленно и несколько неуклюже выговорил он по-английски.
— Разве у меня есть биография?
— Политика — это вера. Даже если вы на какое-то время отошли от нее, она всегда с вами.
— Хотите сказать, мы, коммунисты, не знаем разочарований?
— Разве что мы разочаруемся в человечестве. Коммунизм — это власть народа, осуществляемая народом для народа, — продекламировал он, широко разведя руки.
— А государство?
— Государство — всего лишь система. — На этот раз он воспроизвел в воздухе боксерский удар.
— Можно ведь разочароваться в системе и все равно стоять за народ.
Разговор свернул не в ту сторону, куда хотел направить его Громов. Громов не считал себя идеологом, не был силен в диалектике, и в любом случае цель этой встречи заключалась не в политической дискуссии. Крейг предупреждал, что эта женщина очень умна, однако полагал также, что она всецело предана Делу и будет послушна.
— Нам известно, что вы были очень преданы Делу, — сказал Громов.
— Вопрос в том, от кого вы это слышали.
— От друга, навестившего Советский Союз. От нашего друга из Португалии.
— Не уверена, что у нас есть общие друзья.
— От товарища Алвару Куньяла.
— Мы с ним никогда не встречались, насколько я помню.
— Вы спланировали его побег. Умный и дерзкий план.
— Да, я это придумала, но ведь не одна, — возразила Андреа, и давно угасший гнев вспыхнул в ней с новой силой. — Вы-то знаете, кто разрабатывал план побега вместе со мной?
— Полагаю, это был Жуан Рибейру?
— А вы знаете, что случилось с ним после этого?
Громов заерзал на стуле. Нет, разговор не вытанцовывался. Черт бы побрал Крейга, который уверил его, что женщина психологически идеально подготовлена к выполнению задания.
— Он вышел из партии, насколько мне известно.
— Его исключили из партии, мистер Громов. После сорока лет активной работы, антифашистского сопротивления, после ряда блестящих операций, спланированных им для подрыва Эштаду Нову, товарищи попросту избавились от него. Как это могло случиться?
— Мы получили отчет. Он представлял угрозу для безопасности.
— Нет, мистер Громов. Это система. Система выбросила его вон.
— Не понимаю вас.
— Центральный комитет решил, что профессор чересчур много о себе возомнил. Руководители партии боялись, что он сможет претендовать на место в верхушке, на их место. Они стали сеять слухи, намекать, что он, дескать, ненадежен. В результате Жуан Рибейру, один из лучших, один из самых верных служителей нашего Дела, лишился своего поста в партии. Более того, его выгнали с работы, он сидел в тюрьме, мистер Громов.
— И все-таки я не понимаю.
— Расспросите товарищей из Центрального комитета Португальской компартии — тех, кто был в Центральном комитете в тысяча девятьсот шестьдесят первом или шестьдесят втором году.
— Я понимаю, что у вас есть повод для возмущения.
— Рибейру — верный друг. Центральный комитет подло обошелся с ним.
— Обещаю вам, мы проведем полное расследование, — заявил Громов, разумеется, не собиравшийся проводить никакого расследования.
— А теперь скажите, что вам от меня надо, — уже спокойнее сказала она.
Собственный гнев и уверенность в себе удивили Андреа. Вот, оказывается, на что она способна, стоит выйти из сферы влияния Льюиса.
Руки Громова, ненадолго расслабившиеся у него на коленях, непроизвольно сжались в кулаки. Он утратил инициативу и должен был во что бы то ни стало вновь овладеть разговором, иначе как заставить эту женщину сделать то, что от нее требуется?
— Мы входим в критическую фазу отношений с Западом, — начал он.
— И с Востоком тоже, поскольку Китай обзавелся водородной бомбой.
— К нашим отношениям с Западом это не имеет отношения.
— Да, но теперь вы окружены со всех сторон, а Запад после Пражской весны относится к вам с особой настороженностью.
Может быть, следовало попросить Крейга остаться и помочь ему справиться с проклятой бабой? У Громова это никак не получалось.
— Чтобы мы могли перейти к следующей стадии, стадии переговоров, нам требуется для начала обеспечить себя полноценной информацией.
— Вы хотите, чтобы я шпионила для вас? — вскинулась Андреа. — Чтобы я отказалась от своей жизни, от научной работы, от моего…
— От вашего любовника? — подхватил он. — Да нет, не обязательно. Из Лондона до Кембриджа не так уж далеко.
Любовник. Это слово пробило ее защитные механизмы. Неужели Льюис рассказал ему о них все? Любовник. Странное слово. Однокоренное с «любовью», но значит совсем не то. И никак не подходит к тому, чем стали они с Льюисом друг для друга. Но этот человек сказал «любовник», значит, так сказал ему сам Льюис. Стремительно вращающаяся воронка увлекала Андреа вниз, а она хваталась за какие-то мелочи в тщетной надежде выкарабкаться.
— Нам нужно, чтобы вы поступили на службу в британскую разведку, — продолжал Громов, поближе наклоняясь к Андреа, глядя ей прямо в глаза. Он почувствовал, что какие-то его слова попали в цель, вот только не знал, какие именно. — Если вы по-прежнему сочувствуете, точнее, если вы по-прежнему верите в то, что мы пытаемся осуществить, то будьте так добры, вступите в контакт с вашим старым другом Джимом Уоллисом.
— Джим работает в административном отделе.
— Это просто замечательно! — У Громова аж слюнки потекли, как будто он сладкого пирога отведал.
— Что вас интересует? Общая информация или что-то конкретное?
— Вы несколько встревожили меня в начале разговора, мисс Эспиналл.
— Прошу прошения, если я была чересчур агрессивна.
— Я уж подумал, не поменялись ли ваши идеологические установки, — продолжал Громов, думая про себя: так-то лучше, она уже извиняется.
— Установки не поменялись. Но к Центральному комитету ПКП в составе шестьдесят первого — шестьдесят второго годов у меня есть определенные претензии.
— Иногда взгляды человека меняются вместе с финансовым положением. — Воткнув нож, Громов еще и повернул лезвие, чтобы проучить строптивицу. — Если человек из нищеты вдруг попадает в иную обстановку, становится обеспеченным, начинает смотреть на других сверху вниз…
— Я прожила полжизни в Португалии под властью доктора Салазара. В Португалии и колониях. Можете не беспокоиться, я не обуржуазилась.
— Ну что ж. Пожалуй, так даже лучше, вы имели возможность посмотреть на все с иной стороны.
— Неужели Льюис не объяснил вам? Если уж вы не знаете этого из своих источников, он должен был вам сказать, что это фашистское, капиталистическое, империалистическое, авторитарное государство отняло у меня мужа и сына.
— Как приятно иметь дело с человеком, который разделяет наши позиции и эмоционально, и интеллектуально. Простите, что поначалу я сомневался в вас. Мне не следовало сомневаться, учитывая вашу родословную.
Смысл последнего слова — довольно комичного в устах коммуниста — не сразу дошел до Андреа. Она призадумалась над своей «родословной», но в голове ее все еще звучали слова о муже и сыне, погибших по вине португальского империализма в колониальной войне. Громов, укрывшись за айсбергом своего непроницаемого лица, наблюдал, как работает ее разум.
— Не возражаете, если я закурю? — спросила Андреа.
— Сколько угодно.
Она вслепую порылась в сумочке, продолжая нащупывать ускользавшую мысль. Достала сигарету, Громов поднес ей огонек. И тут слово вернулось, а с ним вернулся и смысл: «родословная».
— Так значит, мистер Громов… значит, и моя мать работала на вас?
— Да, — подтвердил он. — Она очень помогла Делу. Она занимала ключевой пост в администрации.
— Не понимаю… Не уверена, что понимаю…
— Она так и не объяснила нам почему. Большинству агентов, которые соглашаются работать на нас, хочется непременно объяснить причину. Это смягчает чувство вины. Ваша мать была не из таких. Она так и не вступила в коммунистическую партию — в отличие от вас.
— Кто ее завербовал?
— Ким Филби, еще во время войны.
— Он что-то знал о ее мотивах?
— Он знал только, что это глубоко личные, эмоциональные мотивы, которые она предпочитает не разглашать. — Громов, судя по всему, умел изъясняться лишь канцелярским языком. — С нашей точки зрения такой мотив предпочтительнее. Те, кто работает только ради денег… эти люди… они уже тем самым проявляют нездоровые капиталистические наклонности. Мы старались вознаградить вашу мать за тот риск, которому она подвергалась, но как-то раз она сказала мне, что этот излишек ей даже неприятен.
— Так это вы оставили венки на ее могиле?
— Да. Один венок от меня, другой от товарища Косыгина. Такая малость — в знак признания ее заслуг.
— Она работала в бухгалтерии.
— Ключевой пост, можно сказать.
— С тех пор наверняка нашли кого-то подходящего на эту должность. Мама ушла на пенсию четыре года тому назад.
— Поговорите с Джимом Уоллисом. Напомните ему…
— Вы говорили, вам требуется конкретная информация?
— Кажется, на этот вопрос я еще не ответил, — подхватил Громов. Теперь он чувствовал себя уверенно и говорил как по писаному. — Действительно, есть одно дело. Одри занялась им перед выходом на пенсию. Как вам известно, легче всего внедрять резидентов в Германии, поскольку в обеих частях страны сохраняется один и тот же язык и много общего в культуре. Немецких агентов практически невозможно раскрыть, если только их не выдадут. Сейчас мы готовимся к переговорам с Западом, в первую очередь с канцлером Западной Германии Вилли Брандтом. У нас есть несколько стратегически размещенных источников, которые поставляют нам жизненно важную информацию для подготовки к переговорам. Нескольких из этих агентов — не самых важных — мы уже потеряли, однако хотелось бы иметь гарантии, что больше такого не произойдет. Кроме того, похоже, что в наших рядах, причем на весьма высоком уровне, имеется предатель, и мы никак не можем его вычислить. Все это причиняет нам серьезные неудобства. С тех пор как Филби покинул Компанию, наша оперативная информация становится все скуднее.
— Скуднее, однако не вовсе иссякла. Значит, люди у вас есть?
— Одним из самых ценных источников была ваша мать. Это большая потеря. В разведке, как и в бизнесе, деньги решают все. Без них ничего не купишь. Проследи за денежными потоками, и они выведут тебя на заказчика.
— Так просто?
— Беда в том, что, когда ваша мать отследила каждый пенни, выяснилось: наш изменник либо не получает денег вообще, либо получает их из какого-то другого источника в британской разведке. С тех пор мы убедились, что другого источника финансирования зарубежных операций в Британии не существует.
— То есть ваш изменник не интересуется оплатой?
— Хуже того, мисс Эспиналл. — Второй раз он назвал ее по имени, и почему-то Андреа почувствовала укол раздражения. — Мы имеем дело с предателем, который оперирует без дополнительных расходов. Кто из наших офицеров — в КГБ или Штази — готов оплачивать шпионские операции из собственного кармана? Эти люди пользуются множеством привилегий, однако зарплату у нас получают в рублях или дойчмарках, по ту сторону Стены от них толку мало.
— Значит, он получает деньги откуда-то еще?
— Он или она. Мы даже этот вопрос еще не выяснили.
— Однако выяснили, что ваш человек находится в Берлине.
— Да.
— Вы проверили всех своих агентов, которые имеют связи в Западном Берлине, изучили их прошлое и ничего не обнаружили?
— Этот процесс займет немало времени.
— Но вы это делаете?
Громов впервые за весь разговор пошевелился, заворочался как медведь.
— Мы это делаем.
— И все же вам кажется, что проще и быстрее получить информацию через меня?
— Вы будете вознаграждены.
— Вот как? Я требую одного: чтобы Жуан Рибейру вновь получил должность в Центральном комитете… если он согласится.
— Будет сделано, — заверил ее Громов.
— И вот еще что, мистер Громов: больше для вас я ничего делать не стану. Раздобуду нужную информацию — и на этом все. У меня есть определенные убеждения, однако со своей страной, в отличие от моей матери, я не ссорилась. Полагаю также, что на этом придет конец моей работе в Кембридже. Придется сказать Джиму Уоллису, что там у меня ничего не получилось. Я сжигаю за собой мосты. Значит, мне понадобится работа. Я ничего не имею против административной службы в Компании, однако не собираюсь навеки превращаться в шпионку.
Громов кивнул. Его эта декларация не слишком обеспокоила. Потом разберемся, найдем к ней подход.
— Мы располагаем только одним ключом к личности предателя. В шестьдесят шестом году ваша мать подслушала одну фразу Джима Уоллиса. Кодовое имя, которого она никогда раньше не слышала и которое ей не удалось найти в финансовых отчетах, — Снежный Барс.
— Исчезающее животное, насколько я помню, мистер Громов.
— Очень редкое, — подтвердил он. — Я вырос в Сибири, в Красногорске, неподалеку от границы с Монголией. Там, у подножия Саян, еще водятся снежные барсы. Когда мне было шестнадцать лет, отец взял меня на охоту. Чуть ли не в тот день, когда обрушилась Уолл-стрит, я застрелил барса — единственного снежного барса, которого я видел за всю свою жизнь. Теперь моя жена надевает шубу из его шкуры, когда ездит в балет.
Андреа отыскала в Брокуэлл-парке уединенную скамейку с видом на Далвич-роуд. Поднялся ветер, одна щека у нее замерзла, нос покраснел, из левого глаза потекли слезы. Почему-то ей казалось, что в таких жестких условиях мозг будет работать активнее и все-таки удастся понять, с какой стати она только что согласилась шпионить на Советский Союз. Для Громова Андреа нашла достаточно убедительные резоны. Она и правда мечтала о реабилитации Жуана Рибейру; желание отомстить за смерть сына и мужа, как и намекала она Громову, также сыграло какую-то роль. Громов со своей стороны мог сослаться на родословную. Вроде бы это у них в семье традиция такая по женской линии. И Льюис Крейг тоже не остался в стороне. Ее любовник. Следует ли ей призадуматься также и над этим? Насколько для нее важно не разочаровать Льюиса? Разумеется, теперь Громов будет больше ценить Льюиса. Означает ли это, что Льюис будет больше ценить ее? И хочет ли она этого? Что здесь истинная, что второстепенная причина?
И тут ее настигло понимание. Та самая мысль, которая мелькнула было в тот момент, когда Андреа выходила из поезда: ключевое слово — контроль. Все — в разведке, не в разведке, все на свете — хотят одного: контролировать других. Льюис затеял «роман» с Андреа, потому что тайные связи позволяют ему взять верх над Мартой, сквитаться с ней. Андреа согласилась на эти отношения, потому что надеялась контролировать Льюиса. Как только Льюис почуял, что его власть над Андреа слабеет, он вновь подставил ее, сделал ее уязвимой, и Андреа позволила ему это сделать, она сама этого хотела, потому что ей казалось, будто таким образом она вновь овладеет Льюисом — дав ему то, чего он хочет. Она согласилась вернуться на работу в Компанию, потому что, как всякий шпион, вообразила, будто сможет контролировать ситуацию, получит власть над другими людьми. Вот в чем дело.
Такова ее натура. Громов был в общем-то прав, когда рассуждал насчет родословной. Она — дочь своей матери. Яблочко от яблони. Ее мать отомстила за неправедный суд Лонгмартина двадцатью пятью годами шпионажа против своей страны. Интересно, а в этом Одри исповедалась отцу Харпуру?
Холод выгнал Андреа из парка. Громов велел ей встретиться с Льюисом Крейгом в отеле «Дюррант» на Джордж-стрит в Вест-Энде. Это же поблизости от Эджвер-роуд, сообразила вдруг Андреа. Покопавшись в сумочке, Андреа нащупала ключ от сейфа номер семьсот восемнадцать в банке «Араб». Автобус доставил ее до Клэпэм-Коммон, оттуда на метро Андреа поехала в Вест-Энд. Со станции «Марбл-Арч» вышла на Оксфорд-стрит и пешком добралась до Эджвер-роуд, гадая по пути, какое уж там чувство — шестое, седьмое — помешало ей раньше заглянуть в таинственный сейф.
Полчаса спустя она сидела в отдельной кабинке перед длинным ящичком из нержавеющей стали и пыталась успокоиться — хоть бы ладони прекратили потеть! Ящик был набит десятифунтовыми банкнотами. Пересчитывать их не требовалось, итог был подведен на отдельном листе бумаги знакомым почерком Одри: 30 500 фунтов.
Выйдя под пронзительный осенний ветер, Андреа сразу же махнула рукой, подзывая такси. Уткнувшись лицом в пассажирское окошко, заставила себя еще несколько мгновений помедлить, прежде чем принять окончательное решение. Попросила водителя подвезти ее к вокзалу Кингз-Кросс. Во второй половине дня поезд доставил ее в Кембридж, и до вечера Андреа успела запаковать свои вещи, после чего пошла в паб, выпила двойную порцию джина с тоником и позвонила Джиму Уоллису.
15 января 1971 года, Восточный Берлин
Снежный Барс стоял в двух шагах от окна гостиной и с высоты четвертого этажа обозревал слежавшийся снег и лед на площадке между пятью панельными блоками, не такими уж новыми новостройками на Карл-Маркс-аллее. Он курил «Мальборо», прикрывая огонек сложенной ладонью, смотрел в окно, ждал и думал, что жизнь превратилась в набор цифр: два шага от окна, четыре этажа, пять зданий, и все это посреди ничего, посреди белого, белого снега — огромного белого нуля. Ни машин, ни людей. Ни малейшего движения вокруг.
Два жилых здания напротив его окна были монолитно темны, нигде ни квадратика света, ни легкой тени, намекающей, что там, напротив, в сумрачной комнате тоже кто-то готовится к ночному бессмысленному бдению. Над головой глухо-серое небо. Какие-то звуки и ночью слышны, этот уровень шума горожане считают тишиной. Жена Снежного Барса тихонько посапывала в спальне, дверь оставалась открытой — он всегда оставлял дверь открытой. Одна из дочерей вскрикнула во сне — старшая или младшая, — и Барс наклонил голову, прислушиваясь, но тут же вновь обернулся к темному окну, и рука его возвратила губам резковатый вкус американской сигареты.
Докурив, он прошел в кухню, загасил окурок и выбросил его в помойное ведро. Надел тяжелое теплое пальто. На улице — минус двенадцать, днем посулили очередной снегопад, точно в России. Барс поднес руку к батарее — теплая, работает намного лучше, чем на десятом этаже, туда горячая вода практически не поступает, и легче найти в здешних местах говядину из Омахи, чем муниципального сантехника. Итак, в последний раз проверяем все детали. Тихо. Два часа ночи. Время охоты. И погода под стать. Он надвинул на лоб шляпу с широкими полями, прихватил завернутую в коричневую бумагу форму и, выйдя из квартиры, направился в подземный гараж.
Форма заняла свое место в багажнике черного «ситроена». Снежный Барс аккуратно проехал по обледенелым улицам до расчищенной Карл-Маркс-аллее, которая именовалась Аллеей Сталина, пока дядя Джо не подвергся хрущевизации, а затем брежневизации. Барс свернул налево, в сторону центра города, в сторону Стены. Машин не было, и все же он то и дело поглядывал в зеркало заднего вида, проверяя, нет ли «хвоста». На Александерплац он свернул налево, на Грюнерштрассе, переехал на другой берег реки Шпрее и припарковался на Райнгольд-Хюнштрассе. Быстрым шагом прошел к зданию без вывески, взмахнул удостоверением перед двумя охранниками — те, не всматриваясь, кивнули, — спустился по лестнице на два этажа ниже уровня земли. Прошел по цепочке чисто выметенных и вычищенных туннелей и добрался до двери, которую открыл своим ключом. Запер за собой дверь и очутился в коротком коридорчике. Еще четыре шага, и он уже двигался в южном направлении по Фридрихштрассе в Западном Берлине, по ту сторону Стены.
Быстро шагая, он пересек улицу, прошел еще сотню метров до стеклянного куба под неоновой вывеской «Секс-фильмы фрау Шенк» и уплатил десять марок приземистому усатому человечку. Отдернулся тяжелый кожаный занавес, и Барс, войдя, остановился в заднем ряду, не видя и не различая оттуда, что творится на темном экране. Только по доносившимся звукам мог он судить о том, что целая группа людей приближается к экстазу — приближается долгим и трудным путем, как и полагается в таких фильмах, а камера полностью сосредоточена на физиологических деталях. Это и есть порнография: секс, лишенный смысла.
Вдоль боковой стены кинозала он неторопливо прошел вперед, нашел другую дверь и оттуда попал в проход, освещенный одной-единственной красной лампой. В дальнем конце коридора стоял рыжий мужчина, такой же приземистый и крепкий, как первый привратник, руки сложены, защищая пах. Поравнявшись с ним, Снежный Барс отметил, что ресницы у охранника точь-в-точь как у свиньи. Барс протянул ему очередную мзду в десять марок и распахнул пальто. Охранник похлопал его по бокам, прощупал карманы.
— Номер третий свободен, — сообщил он.
Снежный Барс прошел в комнату номер три и закрыл за собой дверь. Мусорная корзина была переполнена использованными тряпками и бумагой, на стенах — малопристойные надписи. За витриной из полупрозрачного стекла девушка принимала позы: опустилась на колени, прижалась щекой к полу, закрыла в истоме глаза и принялась облизывать губы, как можно выше вздымая свой зад, палец засовывая себе в промежность, щупая, дразня. Барс отвернулся. Глянул на часы и постучал по деревянной обшивке стены. Ответа не было. Он снова простучал условный сигнал и на этот раз получил правильный отзыв. Вытащил из-за обшлага пальто свернутую бумажку с зашифрованным сообщением, просунул узкую трубочку сквозь дыру в стене. С той стороны бумажку подхватили, потянули на себя. Барс подождал. С той стороны ему ничего не просунули. Через несколько минут соседний номер опустел.
Барс задержался еще на несколько минут, так и не повернувшись к стеклу. Потом в дверь вежливо постучали: здесь принято стучать на всякий случай. Он вышел, и охранник проводил его по коридору. По правую руку номера, по левую — дверь. Охранник отпер дверь и знаком предложил Барсу пройти. В этой части здания горели неоновые светильники.
— Вторая слева, — в спину предупредил его охранник.
Барс прошел в указанный кабинет. Хозяин, тряся животом, поднялся ему навстречу. Мужчины пожали друг другу руки, Барс не отказался от кофе. Прямо на спортивный раздел газеты, которую читал до его прихода хозяин кабинета, Снежный Барс выложил небольшой белый пакетик. Мужчина поставил чашку на стол, взял в руки пакетик, убрал газету и вместо нее расстелил большой лоскут темно-синего бархата. Высыпал содержимое пакета на ткань, сначала осмотрел алмазы, разделил их на несколько групп, затем снял со стоявшего в углу кабинета сейфа весы и принялся взвешивать камни.
— Триста тысяч, — подытожил он.
— Долларов? — уточнил Снежный Барс, и его партнер расхохотался.
— Сигарету, Курт? — произнес он, демонстрируя готовность к переговорам.
— Сигарет у меня хватает.
— Не принес с собой гаванские сигары, как в прошлый раз?
— А что мы празднуем?
— Да ничего, Курт, ровным счетом ничего.
— Значит, и сигары ни к чему.
— В следующий раз?
— Только если речь идет о долларах, а не о марках.
— Ты так в капиталиста превратишься.
— Кто? Я?
Толстяк снова расхохотался и попросил Курта повернуться спиной. Не оборачиваясь, Снежный Барс допил до дна крепкий, настоящий кофе, а когда ему было разрешено повернуться, на столе уже лежало шесть плотных пачек банкнот. Он спрятал их под подкладку пальто.
— Как выйти отсюда? — спросил он. — Не хочу опять проходить по всему коридору, как в прошлый раз.
— Налево, направо, потом вперед, пока не упрешься в дверь, и выйдешь прямиком к станции метро «Кохштрассе».
— Я бы мог и приходить этим путем, разве нет?
— Нет: так мы не получим двадцать марок за вход.
— Капиталисты! — покачал головой Снежный Барс.
Толстяк в очередной раз громко засмеялся.
Снежный Барс вернулся в восточную часть Берлина, сел в свой «ситроен». Теперь он ехал на север, в бывший еврейский квартал Пренцлауэрберг. Проехав еврейское кладбище, он повернул направо, а когда проезд сделался совсем узким, свернул на тротуар и припарковался возле больших полуразвалившихся казарм на Вёртерштрассе. Он подождал, не заглушая мотор, а затем проехал в первый из цепочки внутренних дворов доходного дома XIX века, жуткого, похожего на крепость прототипа того «жилого здания», в котором теперь обитала его семья. Здесь он оставил автомобиль и прошел в задний двор к дому, вовеки не видевшему солнечного света. Здание было заброшено, в его квартирах и комнатах давно уже никто не жил, сочившаяся откуда-то влага в такой мороз застывала на стенах. На ступеньках и лестничных площадках валялись обломки штукатурки и кляксы засохшего бетона. Барс постучал в металлическую дверь квартиры на третьем этаже. С той стороны двери послышались шаги. Барс вытащил из кармана полностью закрывающую лицо маску лыжника, натянул ее.
— Меine Ruh' ist hin, — послышался голос.
— Mein Herz ist schwer,[23] — ответил Барс.
Дверь открылась. Дохнуло жаром.
— Повеселее стихов у Гёте не отыскалось?
— В следующий раз возьмем из Брехта.
— Тоже бодрячок.
— Чем могу служить, герр Каппа?
Снежный Барс снял пальто, повесил его на спинку стула и достал из-под подкладки американский паспорт на имя полковника Питера Тейлора. Между страницами была вложена фотография установленного размера.
— Как обычно. Старую фотографию долой, эту наклеить.
Открывший ему человек, лет тридцати с изрядным хвостиком, смугловатый, с неприметными чертами лица, раскрыл паспорт, пролистал его опытными пальцами пограничника — он действительно служил в пограничных войсках лет пятнадцать тому назад, и годы (из них девять тюремных: его и еще пятерых сообщников поймали на «контрабанде» людей из Восточной Германии в Западную) не притупили его навыков, напротив, теперь он еще внимательнее всматривался в каждую деталь.
— Настоящий, — одобрил он, так и эдак поворачивая документ к свету.
— Настоящий.
— Мне понадобится сорок восемь часов.
— В нем должна быть виза. Точную дату я назову позднее.
— Пятьсот.
— Значит, как в прошлый раз.
— Пятьсот сейчас, пятьсот, когда будет готово.
— С чего это вдруг цены удвоились?
— Я вам говорил, герр Каппа: для меня паспорт — окошко в жизнь человека. Я заглянул в это окно… а там много всего.
— Много или мало, работы у вас от этого не прибавится.
— Таковы мои условия, герр Каппа.
Снежный Барс достал из багажника форму и переоделся прямо в машине. Вернулся на Шёнхаузер-аллее, проехал под навесной железной дорогой, затем мимо ратуши района Панков свернул направо. Он продолжал движение, пока не добрался до окраины, квартала новостроек. Перед Шёнерлинде его остановил полицейский пост, но хватило одного взгляда на удостоверение, чтобы Снежного Барса пропустили, отдав честь и даже не глянув на заднее сиденье автомобиля. Он проехал через небольшую деревеньку и снова повернул на север. Начал падать пушистый снежок, а к тому времени, как он добрался до будки охраны на въезде в лесной городок Вандлиц, предназначенный для правительственной элиты идиллический поселок на берегу озера, Барс уже ругался вслух: этот чертов снег замедлит его движение, график полетит к черту!
Охранник щелкнул каблуками и отдал честь.
— К генералу Штиллеру, — заявил Снежный Барс.
— Прошу вас, майор. — Охранник поднял шлагбаум.
Барс проехал в тот конец поселка, что был отведен для Министерства государственной безопасности, Штази, и остановил машину возле виллы генерала Лотара Штиллера. Ветер задувал вовсю, бил в стены домов, тонкие кристаллики льда острыми иглами впивались в ту щеку Барса, которая сохранила чувствительность. Удары ветра о стену виллы раздавались непрерывно. Слышался ли среди этих ударов какой-то еще звук? Этого Снежный Барс не смог определить и задним числом, когда ему пришлось припомнить те минуты.
Зато другой звук он различил явственно, когда подошел по тропинке к парадному входу. На ступеньках крыльца тонкой струйкой завивался снег, поднимался вверх, колеблясь то вправо, то влево. Звук издавала входная дверь: незапертая, она распахивалась и снова хлопала о косяк. Ладонью, затянутой в плотную перчатку, Барс толкнул створку и шагнул на толстый ковер в темном коридоре.
Из-под двери слева пробивался свет. В комнате обнаружились следы вечеринки: три стопки для шнапса или водки и бокалы покрупнее со следами пивной пены. В помещении никого не было, на спинке стула висел забытый галстук. Стараясь ни на что не наткнуться, майор поспешил в генеральскую спальню.
Сначала он и тут никого не увидел. Горел только ночник у кровати, скверный, едкий запах сигнализировал о беде. Включив верхний свет, майор обнаружил генерала: тот стоял на коленях в углу комнаты, голый, в чем мать родила, верхняя половина туловища тяжко обвисла на подлокотнике кресла, а на спинке кресла красовался голубой генеральский мундир, весьма аккуратно уложенный. На мундире от нагрудного кармана до орденских ленточек расползлось темно-красное пятно. Кровью замарана и белая рубашка, оставленная рядом с мундиром. А вот и источник скверного запаха: по ягодицам генерала течет жидкое дерьмо, доползло уже до икр.
Прикрыв ладонью ноздри и рот, Снежный Барс принялся осматривать тело. Штиллера застрелили в упор, пуля вошла в затылок. Майор опустился на колени рядом с трупом, заглянул ему в лицо: огромное выходное отверстие, месиво мяса и костей, уродливый черный провал на том месте, где полагается быть носу. Глаза вытаращены, как будто генерал сам дивится этому зрелищу: вполне смазливая физиономия разбрызгана по креслу и полу.
Из-под кресла Барс извлек скомканные кружевные трусики. Поднялся на ноги, осмотрел комнату. В четыре шага пересек спальню и оказался в ванной. Отдернул пластиковую занавеску. Девушка, одетая лишь в черный пояс с черными чулками, лежала в ванне лицом вниз, видны были только высветленные перекисью, потемневшие у корней, а теперь ставшие красными волосы.
Вернувшись в спальню, Барс откинул покрывала с постели. Что-то тяжелое с грохотом упало на пол. Пистолет. Вальтер ППК, без предохранителя. Он подержал пистолет в руке (перчатки он так и не снял), затем вернулся в гостиную и открыл дверь напротив зашторенного окна. В этой спальне на спинке стула обнаружилась принадлежавшая девушке одежда. И кровать повидала виды, покрывала и одеяло сползли с нее и висели в изножье, как высунутый изо рта язык чудища, на простыне осталось заметное пятно. Майор тщательно осмотрел остальные помещения. Они были пусты. Задняя дверь виллы оказалась открыта. Ветер улегся, густо валил снег. Следы уже замело.
Майор снял с телефона трубку, но, прежде чем набрать номер, основательно поразмыслил. Необходима осторожность. Их всех уверяли, будто телефоны в лесном городке Вандлиц не прослушиваются, но было бы безумием поверить в это. Штази вездесуща, ему ли не знать.
При себе он имел крупную сумму денег, половина предназначалась русскому, генералу КГБ Олегу Якубовскому. Проще всего было бы позвонить Якубовскому и попросить его совета, но тем самым Барс выдал бы себя. Скрыться с места преступления он тоже не мог, поскольку зарегистрировался на проходной. Оставался единственный выход, однако настолько неприятный, что майор все медлил, прикидывая, нет ли альтернативы. Альтернативы не было. Он может и должен позвонить генералу Иоганнесу Риффу, главе отдела особых расследований.
Голос Риффа был низким и хриплым со сна.
— Кто это? — сразу же спросил он.
— Майор Курт Шнайдер.
— Мы знакомы?
— Я из иностранного отдела.
— Который сейчас час?
— Пять тридцать, генерал!
— В такое время меня не принято беспокоить.
— Произошел инцидент в лесном городке Вандлиц. Застрелили генерала Штиллера, а в ванной находится мертвая девушка, которая… которая не является его женой.
— Фрау Штиллер давно уже не девушка, майор.
— Девушка тоже убита. Пуля в затылок.
— А вы что там делали, майор?
— Я приехал к генералу Штиллеру.
— Это у вас так заведено, в пять часов утра?
— Мы часто встречались перед началом рабочего дня. Обсуждали дела.
— Ясно. — Судя по тону генерала, он не был готов поверить в такое объяснение. — Буду у вас через час. Оставайтесь на месте, майор. Ни к чему не прикасайтесь.
Шнайдер положил трубку, понюхал ствол пистолета — оружие все еще оставалось в его левой руке. Пахло машинным маслом. Вероятно, из этого оружия никто не стрелял. Майор проверил обойму. Все патроны на месте. Он бросил пистолет на кровать, где тот лежал раньше.
Затем Шнайдер проверил пепельницу, стоявшую на столе в гостиной. Три сигарных окурка, один из них сильно изжеванный, шесть сигаретных, три с коричневым фильтром, три с белым, кружочки помады на всех шести, причем разного цвета. Итак, две женщины, трое мужчин. Он прошел в кухню. Возле раковины стояли два фужера из-под шампанского, оба меченные следами помады, от пустой тарелки в раковине слегка пахло рыбой. В мусорном ведре — пустая бутылка «Вдовы Клико». Девочки уединились на кухне поболтать, распределить роли на вечер.
Он открыл холодильник. Три банки черной икры — русской икры. Три бутылки французского шампанского: две «Вдовы Клико» и одна «Крюг». Бутылка лимонной водки в морозильнике обросла коркой льда.
Майор вернулся во вторую спальню, где валялась одежда убитой девушки. Его мозг включился в привычный активный режим. Шнайдер откинул покрывало, пошарил в постели и под кроватью, отыскал сумочку и высыпал ее содержимое прямо на заляпанную подозрительными пятнами простыню. Паспорт — советский, на имя Ольги Шумиловой, светлые волосы безукоризненно смотрятся на фото. Он сложил все обратно, бросил сумочку на прежнее место и вновь задумался над своей проблемой: куда девать изрядную сумму денег, с которой он приехал.
Майор переложил пачки купюр, спрятанные под подкладкой пальто, в карманы и направился к своей машине. Подсунул все три пачки под пассажирское сиденье спереди и двинулся обратно к дому по заметенной снегом тропинке. Тяжелые снежинки опускались ему на плечи, ласково касались лба.
В кухне отыскалась чистая пепельница. Теперь можно было как следует покурить и поразмыслить. Деньги, за вычетом причитавшихся ему двадцати тысяч марок и шестидесяти тысяч на «русские» расходы, следовало поделить поровну между Штиллером и Якубовским — советский генерал ожидал его в штаб-квартире КГБ в Карлсхорсте. Насколько Шнайдер понимал механизм этой сделки, Якубовский поставлял алмазы — они прибывали дипломатической почтой из Москвы, — а Штиллер выстраивал цепочку покупателей, среди которых значился и владелец секс-кинотеатра «Фрау Шенк»; кто бы это ни был, это никак не фрау Шенк самолично. А майор Шнайдер был лишь одним из курьеров Штиллера и дружков генерала из Штази, мальчиком на побегушках, которому доставалась порой награда в твердой валюте.
Надо бы разобраться, почему интуиция упорно твердит, что генерала убрали ребята из КГБ, твердит вопреки известной привычке КГБ стрелять в лицо, снося большую часть затылка, а не в затылок, как убиты эти двое. Еще хотелось бы понять, как здесь оказалась девушка, Ольга Шумилова. Снежный Барс был уверен, что это внутренняя операция, глубоко внутренняя, поскольку мало кто имел доступ в лесной городок Вандлиц. Только руководитель Восточной Германии, первый секретарь ЦК Социалистической единой партии Германии Вальтер Ульбрихт и другие члены Центрального комитета и большие шишки из армии и Штази, «слуги народа», как они охотно именовали самих себя.
У Штиллера хватало друзей и врагов, но плакать над его могилой никто не станет. И уж конечно, носовой платок генерала Мильке из Штази останется сухим. Генерал Мильке терпел Штиллера сцепив зубы лишь потому, что Штиллер был человеком Ульбрихта, возглавлял личную охрану первого секретаря. У Мильке со Штиллером были общие интересы: деньги и власть, и в этом они были отнюдь не союзниками, но конкурентами. И все же Мильке не стал бы так дерзко убирать соперника, тем более так откровенно, если только не… И снова размышления майора уперлись в русских. Предположим, эту операцию провернули русские, пожертвовав при этом одной из своих сотрудниц. Конструкция, достойная параноика и вполне естественная в Восточном Берлине. Однако на главный вопрос и эта гипотеза не отвечала: что Штиллер сделал не так? Необходимо срочно поговорить с Якубовским, лучше всего прямо с утра.
Догадки метались, кружили по спирали вокруг внезапной смерти Штиллера, но подобраться ближе к смыслу этой расправы никак не удавалось. К тому времени как фары подъехавшего автомобиля осветили передние окна дома, Шнайдер успел додуматься только до одного достаточно очевидного вывода: гибель столь важной персоны, как генерал Штиллер, приведет в движение крупные силы, которые начнут сложные маневры, отвоевывая себе более выгодные позиции. Для Снежного Барса это означало непредвиденные и весьма серьезные проблемы.
Он открыл дверь генералу, проводил Риффа в темный коридор. Генерал, крупный и смуглый мужчина примерно одного роста со Шнайдером, энергично затопал ногами, стряхивая снег. Снаружи навалило уже выше щиколотки. Излишне пристально посмотрев на белый отпечаток своих подошв на коврике, генерал стянул с рук коричневые перчатки, снял фуражку и отряхнулся. Распространился явственный запах лосьона для волос.
— Мы знакомы, майор? — спросил он, выпячивая челюсть, сдвигая седеющие брови.
— Вы бы меня запомнили, — откликнулся Шнайдер, щелкая выключателем.
— Ах да, лицо, — передернулся генерал. — Как это произошло?
— Несчастный случай в лаборатории, генерал. В Томске.
— Теперь припоминаю. Кто-то мне говорил, что вы изуродованы. Прошу прощения, однако Шнайдер — фамилия не редкая. Где генерал Штиллер?
До двери Шнайдер шел впереди, но там остановился, почтительно пропуская генерала. Мерзкая вонь заставила генерала поморщиться и выругаться. Подбадривая себя, он похлопал перчатками по бедру.
— Девушка где?
— В ванной справа от вас.
— Вероятно, ее убили первой. — Голос генерала эхом отдавался в облицованном плиткой помещении.
— Оружие генерала Штиллера осталось лежать на кровати, генерал. Из него не стреляли.
— Вы забыли мой приказ? Ни к чему не прикасаться.
— Я обнаружил пистолет прежде, чем позвонил вам, генерал.
Рифф перешел из ванной в гостиную.
— Кто эта девушка?
Шнайдер не отвечал.
— Не прикидывайтесь, майор! Я и так понимаю, что вы не стояли столбом, воткнув себе палец в задницу и дожидаясь меня!
— Ольга Шумилова.
— Отлично! — сказал Рифф, на этот раз похлопывая перчаткой по ладони. — А вы зачем явились к генералу Штиллеру?
— Прошу прощения, генерал?
— Простейший вопрос. Что вы тут с генералом затевали? И не пудрите мне мозги насчет работы. Генерал Штиллер на работе не перенапрягался.
— Именно так, генерал Штиллер на работе не перенапрягался, потому что умело перераспределял нагрузку. И я приезжал к нему по работе, мы только о работе и говорили, больше мне вам сказать нечего. Он был прекрасным организатором.
— Вот как, майор? — саркастически осведомился Рифф. — Ну что ж, я предоставлю вам время подумать, и вы ответите мне тогда, когда будете готовы.
— Мне обдумывать нечего, господин генерал.
— Что я найду, если прикажу обыскать вашу машину?
— Запасное колесо и домкрат.
— А если обыскать виллу? Что тут обнаружится? Свернутая в рулон картина из русского музея? Икона? Хорошенький триптих? Или пригоршня алмазов?
Увечье Шнайдера порой оказывалось его преимуществом: обгоревшее, покрытое рубцами лицо превратилось в непроницаемую маску. Никаких эмоций, никаких ощущений, разве что чешется, когда потеешь. Руки майор давно убрал с глаз долой, запихал в карманы.
— Вероятно, генерал Рифф располагает личными сведениями о делах генерала Штиллера…
— Я располагаю исчерпывающими сведениями о личных делах генерала Штиллера, — поправил его Рифф. — Что у нас в холодильнике?
— Ресурсы, необходимые для приема и угощения русских офицеров, господин генерал.
— Ресурсы?! — фыркнул Рифф. — Хорошо он вас выдрессировал.
— Он — мой начальник, господин генерал. Глубокое потрясение для меня — застать его в таком виде.
— «Потрясение»! — тем же тоном передразнил его Рифф. — Я ожидал найти двух девушек в ванной… и парня в постели вдобавок.
Верно. Тут разыгрывались и не такие оргии. Шнайдер слыхал о них и умел держаться в стороне.
— Надеюсь, я поступил правильно, позвонив вам, генерал. Я подумывал позвонить генералу Мильке, поскольку дело очень серьезное.
— Я разберусь, майор, — обрезал его Рифф. — Куда вы сейчас направляетесь? Мне нужно будет поговорить с вами.
— Возвращаюсь в контору, генерал. В такую погоду я вряд ли успею добраться к началу рабочего дня.
— И не пытайтесь врать мне, майор, — напутствовал его Рифф. — Мне доводилось видеть, что делает с лицом огнемет.
Несколько сбитый с толку последним замечанием, Шнайдер не пытался возражать. Он молча отдал генералу честь и вышел.
«Ситроен», проминая густой снег, полз в обратном направлении мимо укутанных темнотой и молчанием деревушек. Навстречу попадались порой автомобили, похожие скорее на передвижные сугробы, лишь две черных дуги процарапаны «дворниками» на лобовом стекле; вихрем мошкары кружится снег в свете фар. Через заднее окно и вовсе ничего не видно. Шнайдеру показалось, что в этой темноте, тесноте он задохнется. Приоткрыв щелку окна, он жадно вдохнул ледяной воздух. Он вляпался, вляпался по полной. Рифф возьмет его за яйца. Сожмет — кра-ак! За громоздким и ржавым остовом коррупции Шнайдер мог скрыть собственные, так сказать, непроизводственные расходы. Теперь этот источник иссяк. Тысяча марок уходит на паспорт американского полковника, и что остается? Девятнадцать тысяч? Или — вариант: отдать Якубовскому половину, а долю Штиллера оставить себе. Соблазнительно, однако чересчур опасно. Его лицо вряд ли украсит черная дыра с рваными краями вроде той, что заполучил нынче ночью генерал Штиллер. Майор поднял оконное стекло и закурил капиталистическую сигарету.
Скрип «дворников» по лобовому стеклу убаюкивал. В теплом, прокуренном коконе внутреннего пространства автомобиля было уютно. Он въехал уже в центр города. Укрытые снегом пустыри, покрашенные в белое недостройки, надтреснутая скорлупа брошенных домов, чьи ступени и подоконники укрыты толстым слоем девственно-белого снега, — в такую погоду все выглядело вполне сносно. Снег — великий уравнитель. Даже Стена, вывороченный шрам на лице города, сделалась нарядной в час снегопада. Глазурь на торте. Труп, закутанный в одеяло. Сторожевая башня смотрит рождественской елочкой.
Свернув на Карл-Маркс-аллее, он попал в довольно основательный поток утреннего транспорта. Пыхтели «трабанты» и «вартбурги», черный дым густого выхлопа ложился на начавшие уже подтаивать сугробы по обочинам. Шнайдер проехал по Фридрихсхайн до Лихтенберга и, свернув перед станцией метро «Магдалененштрассе» налево, на Рушештрассе, занял место на парковке «только для своих» перед массивным серым корпусом Министерства государственной безопасности. Вывески, оповещающей о том, что это и есть штаб-квартира Штази, разумеется, не имелось, догадаться можно было лишь по усиленным нарядам милиции вокруг и по утыкавшим крышу антеннам. Тридцать восемь зданий составляли этот квартал, три тысячи кабинетов, тридцать тысяч сотрудников. Не блок зданий, а целый город, археологический памятник паранойе.
Стальные двери впустили его, он прошел, обмениваясь воинскими приветствиями с «товарищами», и прямиком направился в свой кабинет. Снял пальто и перчатки, отказался от заваренного секретаршей серого кофе, набрал по внутреннему телефону номер Якубовского и попросил о встрече.
Когда Якубовский входил в коридор, первыми входили его брови. Шнайдер не раз праздно дивился: с какой стати мужчина, каждое утро начисто сбривающий щетину и усы, считает возможным оставлять такие заросли над глазами. Поравнявшись со Шнайдером, Якубовский кивнул и тут же развернулся, явив серую спину, столь широкую, что ее можно было бы не одевать в плащ, а обивать, как спинку дивана. Якубовский попыхивал сигарой, постоянно сплевывая приставшие к языку черные крошки табака. Майор и генерал неторопливо прогуливались по коридору. Телеса Якубовского тряслись на каждому шагу, словно у медведя, нагулявшего жир перед спячкой. Шнайдер проинформировал его о событиях прошедшей ночи. Якубовский курил, плевался, уголки его рта печально опустились.
— А деньги? — спросил он.
— В машине.
— Все?
Шнайдер снова поборол соблазн:
— Да, генерал.
— Приезжайте в Карлсхорст к пяти часам.
— Расследование ведет генерал Рифф.
— Забудьте о Риффе.
И Якубовский удалился, оставив Шнайдера в коридоре наедине с тревожными мыслями.
К четверти пятого успело стемнеть. Снегопад прекратился. Шнайдер очистил переднее и заднее стекла своего автомобиля. Сначала он заехал домой, проверяя, не приставил ли Рифф к нему «хвост». Остановившись, он заранее вытащил причитавшиеся ему девятнадцать тысяч пятьсот марок из одной пачки денег, затем неторопливо объехал квартал, вернулся на Карл-Маркс-аллее и двинулся на восток, к Карлсхорсту. Здесь, в прежней больнице Святого Антония, располагалась штаб-квартира КГБ и его европейский разведцентр. Удостоверение майора унесли на проверку в вахтерку. Оттуда, вероятно, звонили в Штази.
Шнайдеру указали, где поставить автомобиль. Перед тем как вылезти из машины, он прихватил из-под сиденья пачки купюр. Ординарец проводил гостя на третий этаж, через знакомый кабинет в гостиную, где Шнайдеру еще не довелось побывать. Якубовский, напряженно выпрямившись, сидел в кожаном кресле с прямой спинкой возле камина с живым огнем, докуривал последний дюйм сигары. Шнайдер припомнил окурки в пепельнице на вилле Штиллера и занервничал, но попытался себя убедить, что похожие сигары курят многие люди.
Вернулся ординарец с подносом, на котором подрагивали стальное ведерко со льдом и воткнутая в ведерко бутылка водки. Рядом — тарелка с селедкой и черным хлебом, две рюмки и нераспечатанная пачка сигарет с русской надписью. Ординарец удалился, пятясь и не спуская глаз с генерала, точно выходил из клетки хищника.
Русский раздавил окурок сигары — изжеванный, пропитанный слюной. Шнайдер пошарил у себя под пальто, достал пачки дойчмарок.
— Ваши гости, наверное, заждались, — сказал он генералу. — Свои двадцать тысяч я уже забрал. Здесь двести восемьдесят тысяч.
— Вы мой гость, — ответил генерал. — Возьмите себе побольше.
Он небрежно отделил изрядную долю тех денег, которые Шнайдер только что вручил ему, и проследил, как майор убирает в карман толстую пачку. Тысяч пятьдесят, прикинул Шнайдер на глаз.
— Снимайте пальто. Надо выпить.
Они поспешно, одну за другой, опрокинули по три рюмки ледяной, вязкой, чуть лимонной на вкус водки. Шнайдер расстегнул воротник, повертел шеей: жесткий край неприятно впивался в исковерканную шрамами плоть. Якубовский закидывал селедку в свой широко разверстый рот, словно кормил морского котика.
— Штиллер мертв, — заявил он.
Ничего нового, простая констатация факта.
В комнате вновь повисло молчание. Из камина в трубу с треском выскочила искра. Еще рюмка. Здоровая щека Шнайдера начала оттаивать. Мякиш черного хлеба завертелся у генерала в воронке рта, как трусы в стиральной машине.
— Вам известно, кто это сделал? — спросил Шнайдер, и собственный голос эхом отдался в его ушах. — И что там делала эта Шумилова? Она ведь была вашим агентом, насколько мне известно.
Якубовский хищно растерзал пачку сигарет, закурил.
— Ситуация весьма деликатная, — предупредил он. — Политическая ситуация.
— Прощу прощения, если я слишком много на себя беру, генерал, но ведь вы сами побывали там вчера, верно? — настаивал Шнайдер, водка подтолкнула его к откровенности. — Вы и кто еще? Это бросит тень…
— Я понимаю, что вы нервничаете, майор. Вы оказались на виду… под ударом. — Якубовский пошевелил темными, грозными бровями. — Да, я там был. Вместе с генералом Мильке. Возможно, это вас успокоит. Мы ушли в полночь. Штиллера застрелили пятью часами позднее.
— А девушки?
— Девушки появились в тот самый момент, когда мы уходили. Их привел Хорст Егер.
— Олимпийский чемпион по метанию копья? Ему-то какого черта понадобилось на вилле?
— Говорят, в штанах у него тоже копье не из последних, — подмигнул Якубовский, брови так и заходили. — И ему все равно, в кого это копье вонзить и кто при этом подглядывает.
— Девушек было две. Кто вторая?
— Подружка Егера. Не из наших.
— В котором часу ушли Егер и его подружка?
— Судя по записи на проходной, в четыре часа утра.
— Почему Ольга Шумилова была убита вместе с генералом?
— Потому что засиделась у него, так я полагаю.
— Но почему она оказалась там?
— Вероятно, ей было поручено проследить, чтобы Штиллер не вздумал уехать с виллы, — предположил Якубовский. — И принимая во внимание все обстоятельства, я бы вам посоветовал, майор, воздержаться от дальнейших вопросов. Я уже предупредил вас: дело политическое, разведки это не касается, излишние знания только осложнят вашу жизнь. Еще селедочки?
Они выпили еще и еще по одной, доели закуску. Генерал с изысканной любезностью поднес Шнайдеру его пальто, тем самым обозначив конец недолгой встречи. Подавая Шнайдеру пальто, Якубовский еле слышно шепнул ему в ухо:
— На этом наши с вами встречи прекращаются, как вы сами прекрасно понимаете. Если нарветесь на неприятности, помочь я вам не смогу. И не рекомендую нигде упоминать мое имя.
Полбутылки водки растворились в крови, и только поэтому волосы Шнайдера не встали дыбом при этом многозначительном предупреждении; пот выступил обильно, и волосы прилипли сзади к затылку; гладкий небось стал, как у того же морского котика.
— Позвольте спросить, генерал: насколько сильны в данном деле позиции генерала Риффа?
— Отличные позиции. Недаром ему удалось занять это местечко во главе отдела особых расследований.
— Можно ли считать, что он расположен к кому-то из нас двоих?
— Нет, господин майор, он отнюдь не расположен, — отрезал Якубовский. — Он человек старой школы. Аскет. Знаете, из этих, которые власяницу носят.
Снаружи бушевал ледяной ветер. Шнайдер сделал несколько шагов до машины, и незастегнутое пальто едва не слетело с плеч. Усевшись за руль, Шнайдер попытался сморгнуть слезы с глаз, утихомирить бушевавший в крови алкоголь. Он остановил поток слез, с силой прижав веки. Заодно и мысли сконцентрировались.
Якубовский был достаточно откровенен. Теперь Шнайдер знал, что убийство Штиллера провернул КГБ, что мотивы тут скрывались политические и силы действовали покрупнее даже самого генерала Якубовского, как ни трудно в это поверить. Директива прямиком из Москвы, но какую же цель они преследуют? И Рифф заграбастал столько власти!
Ни проблеска догадки.
Шнайдер завел машину и через пропускные ворота выехал наружу. Дорога была скользкая, опьяневший водитель — неуклюжим, и его мотало по автомобилю, словно он решил прокатиться на американских горках. Он остановился на Кёпеникштрассе, свернул на обочину возле одной из немногих еще уцелевших в городе канав для стока дождевых вод. С трудом сдержал бессильный гнев, заставлявший его скрипеть зубами и лупить кулаками по рулю. Вытащил пачку дойчмарок, хрустящих, пахнущих свежей типографской краской. Новенькие денежки, настоящие денежки. Но куда их девать, когда находишься в таком ненадежном положении, когда тебя в любой момент могут арестовать? Шнайдер взял полученный от русского генерала подарок и законно причитавшуюся ему долю и с размаху бросил всю пачку в сточную канаву. С этим покончено, и даже получить заказанный паспорт будет теперь непросто.
Он поехал домой, поставил машину в подвальном гараже под домом. Вышел, запер машину, дошел до своего подъезда и замер, ослепленный светом направленных прямо в лицо фар. Двое мужчин выступили из темноты у него за спиной, угрожающе заскрипели их ботинки по гравию.
— Майор Курт Шнайдер?
— Да, — выдавил он, облизывая пересохшие губы.
— Было бы желательно, чтобы вы проехали с нами… для небольшого разговора.
Декабрь 1970 — январь 1971 года, Лондон
Андреа сидела за тем самым рабочим столом, за которым ее мать просидела более двадцати лет, выполняя ту же самую работу, которая теперь была поручена дочери. Работа была нетрудная и давала Андреа возможность общаться с каждым агентом, причастным к оперативной работе; все болтали с ней, все старались ее задобрить, чтобы новый бухгалтер не придирался к расходам.
Сначала Андреа пришлось выдержать долгое собеседование с Дикки Роузом (так он теперь назывался) и с застенчивым человеком по имени Роджер Спек, который не задавал вопросов напрямую, только через Дикки. О своих собеседниках Андреа ничего не узнала: ни как называется их должность, ни какую работу они выполняют. Мередит Кардью тоже изъявил желание побеседовать с Андреа, но это было больше похоже на болтовню двух старых друзей о прежних временах, о Лиссабоне и сардинах на берегу. Еще он спрашивал, работает ли по-прежнему ресторан «Тавареш». Только перед уходом Андреа сумела вставить словечко: мол, не ожидала увидеть и его в Компании.
— Во время войны я вроде как втянулся, — пояснил Мередит. — В «Шелл» стало смертельно скучно, так что, когда у меня выдался отпуск, я приехал в Англию и сходил на собеседование. Глупость, конечно, с моей стороны. Нефть обеспечила бы мне и заработок повыше, и пенсию, но тут было еще одно соображение. Дороти досыта накушалась чужих стран, только и мечтала о возвращении в Англию.
— В Лондон?
— Ни боже мой! Мы купили домик в Глостершире. Там она чувствует себя в своей тарелке. Девочки разъехались, гнездо опустело. Все замуж повыходили. Теперь нянчит внуков и собак.
— А у вас есть Компания.
— Скоро уже в отставку. Лучшие денечки позади. Берлин пятидесятых, это было времечко. Выпьем как-нибудь вместе, Анна, тряхнем стариной… Загляни ко мне домой морозным вечерком, составишь старику компанию.
— Я теперь Андреа, Мередит.
— Ах да, конечно. Извини. Да. И — мои соболезнования. Джим сказал мне о Луише и Жулиану. Прискорбно, весьма прискорбно. Ужасное потрясение.
Его интонация и манера о самом страшном сказать напоследок, когда она уже была в дверях, перенесли Андреа на четверть века в прошлое, в тот дом в Каркавелуше. Тогда тоже было — «ужасное потрясение», как выражается Мередит. Что-то шевельнулось в ее груди, пленная птица забилась о стенки ребер, пытаясь освободиться.
К работе она приступила в начале декабря. Уоллис устроил ей предварительную экскурсию по всему зданию, заново представил всех тех, кого Андреа видела на похоронах матери. Пегги Уайт, помощница Одри в отделе финансов. Джон Трэвис из отдела документации. Моди Уэст, библиотекарь, и Деннис Бродбент, архивариус, единственный, у кого нашлась дополнительная информация для Андреа.
— Сейчас вы зарегистрированы как «сине-желтая», пятый разряд. Пятый разряд — средний уровень секретности. Синий цвет означает финансы, а желтый — иностранные дела. Это означает, что вы вправе просматривать досье этих отделов с уровнем секретности от пяти и ниже. Мы все начинали с пятерки.
— А какой разряд наивысший?
— Разряд «десять красный». Он дает право просматривать любые папки, даже в «горячей комнате», но не так-то много у нас десятого разряда. Всего пять во всем заведении, включая «Си», то есть шефа.
— «Горячая комната» — это что?
Он указал на глухо закрытую дверь с прорезью для магнитных карт и кодовым замком:
— Совершенно секретные материалы и текущие операции.
— Какие еще есть цвета, которые я не имею права смотреть?
— Зеленый — внутренняя разведка, эм-пятнадцать, скукота, аж скулы сводит. Белый — личные дела, к ним вас допустят недели через три.
— Как насчет розового? Есть у нас розовый цвет?
— По правде говоря, есть.
— И что же обозначает розовый?
— Секс.
— Эти папки, наверное, тоже в «горячей комнате»?
— Строго под замком.
— У кого ключ от замка?
— У Роджера Спека.
— Надо же, всегда ключевым человеком оказывается тихоня.
— Ты — вылитая матушка, — разулыбался, переходя на «ты», мистер Бродбент. — Аж мурашки по коже.
Пегги Уайт объяснила ей систему финансирования, непрерывно смачивая глоточком воды свои оттопыренные губки, — немало стаканов понадобилось ей, чтобы продраться сквозь международные денежные трансферы, отчеты о расходах, постоянные фонды и экстренные фонды, квартальные финансовые сводки, денежные потоки, бюджет и прочий жаргон, без которого бухгалтер не бухгалтер.
— У нас тут сейчас затишье. Последний большой переполох был во время Пражской весны. Агенты носились взад-вперед, деньги текли рекой. Твоя мама уже вышла к тому времени в отставку. Собственно, из-за Пражской весны и вышла, так переживала. Вообще-то мы все боялись, что Судный день настал, ты понимаешь. Вот-вот красные прорвут железный занавес и на этот раз не остановятся, пока не дойдут до священного острова. Но вскоре все улеглось, а теперь тут даже слишком тихо. Я тоже люблю, когда жизнь кипит, дни так и летят. Сейчас они ползут один за другим, вот и все. Но… но от русских всего можно ждать, в любой момент.
Андреа погрузилась в работу и быстро сблизилась со всеми коллегами, и в особенности с Бродбентом. Он позволял ей без присмотра возиться в архиве, так что она могла пролистывать папки, к которым официально не имела доступа, а заодно подсмотреть, кто имеет доступ к «горячей комнате». Эту дверь открывали только Роуз, Спек и Уоллис. Словоохотливый Бродбент сообщил, что эти избранные пользуются магнитной картой, а кодовый набор из четырех цифр меняется раз в неделю, новый код составляет Роджер Спек.
К середине декабря Андреа успела пролистать большую часть папок в архиве и не нашла ничего интересного. Ни малейших следов Снежного Барса. За десять дней до Рождества американские квартиросъемщики наконец-то освободили коттедж в Клэпэме, и Андреа переехала из мансарды, предоставленной Уоллисом, к себе домой. Она снова встретилась с Громовым, на этот раз на поле для гольфа в Брокуэлл-парке. Громов сообщил ей то, что Андреа и без него знала: необходимо проникнуть в «горячую комнату» и просмотреть текущие дела, только так можно отыскать хоть какое-то упоминание о Снежном Барсе. Если Андреа раздобудет магнитную карту, Громов за ночь успеет сделать дубликат. Заполучив карту, ей останется только узнать набор цифр, открывающих кодовый замок, — тот набор, что менялся раз в неделю. Просто. Куда уж проще для Громова, задрапированного широким пальто, с лицом словно высеченным из камня. Только губы у него и шевелились, он непрерывно посасывал единственную свою капиталистическую утеху — лимонный шербет.
Андреа продолжила наблюдение за сотрудниками, входившими в «горячую комнату», выяснила, где они хранят свои карты. Уоллис и Роуз заходили реже, чем Спек, и свои пропуска хранили в бумажниках. Спек, открывавший эту дверь дважды каждое утро, держал карточку в нагрудном кармане пиджака. С неделю Андреа следила за Спеком и подметила, что в «горячей комнате» он работает только по утрам. Папки, помеченные уровнем секретности «десять красный», не разрешалось выносить из «горячей комнаты». Над ними работали только в этом помещении за дверью с кодовым замком, при необходимости делали выписки. Ксерокопировать эти материалы запрещалось.
Спек был человек весьма опрятный и корректный, педантичный в одежде и манерах, из тех типов, что готовы до бесконечности обсуждать преимущества двубортного или однобортного пиджака. Работая, он непременно снимал пиджак. Всегда надевал его, когда выходил из «горячей комнаты» и шел к себе в кабинет, но, придя, с такой же неизменностью снимал пиджак, прежде чем усесться за работу. Под пиджаком он носил кардиган, а пиджак ни в коем случае не вешал на спинку кресла, нет, для этого имелись плечики прямо за дверью кабинета. Проблема заключалась в том, что к Спеку подступиться было не проще, чем войти в «горячую комнату». Он никогда не вступал в разговор с Андреа, он вообще ни с кем из сотрудников не общался, только с шефами других отделов. Ровно в половине шестого вечера он покидал департамент; ему бы и в голову не пришло задержаться и выпить с «ребятами». Ничего удивительного, что он отсутствовал и на похоронах: этот тип был совсем не во вкусе ее матери.
В отчаянии Андреа уже прикидывала, как бы ей вычислить пятого (не считая шефа и этих троих) владельца карточки, но тут ей на стол лег отчет о расходах с запросом о дополнительном финансировании. Андреа проверила свои досье и выяснила, что агент Клеопатра все еще располагает запасом в 4500 фунтов. В качестве базы Клеопатры был указан Тель-Авив, а Ближний Восток был в ведении Спека.
Андреа потянула время и ровно за две минуты до перерыва на ланч постучалась в кабинет Спека. Начальник стоял у окна, любуясь Трафальгарской площадью. Руки засунул в карманы, кардиган спереди слегка оттопырился. При виде Андреа он вздрогнул и обернулся к столу, как будто у него там был наготове револьвер. Андреа сильно вспотела под шерстяным жакетом, блузка прилипла к пояснице. Она протянула Спеку отчет о расходах и объяснила, что тут к чему. Спек почесал нос, пару раз сморгнул под толстыми стеклами очков. Потянулся к телефону. Андреа предложила оставить ему отчет и вернуться за ним утром. Спек, присевший было за стол, поднялся, вежливо прощаясь с сотрудницей, но, пока Андреа дошла до двери, он уже снова отвернулся к окну. Андреа открыла дверь. Спек, наклонившись над подоконником, возился с растением в горшке. Андреа сунула два пальца в карман его пиджака, выдернула карточку и закрыла за собой дверь — единым плавным движением.
Пегги Уайт при виде ее потного лица спросила, все ли в порядке.
— Казенное отопление, мисс Уайт. Задыхаюсь.
— Ваша мать тоже мучилась, — посочувствовала Пегги.
Наступил перерыв на ланч. Андреа дошла до станции «Чаринг-Кросс» и заняла очередь в фотографическую кабину. Какой-то мужчина пристроился за ней, Андреа вошла в кабину и сунула карточку Спека за доску с образцами фотографий. Подождала, пока автомат выплюнет шесть ее одинаковых изображений. Человек, стоявший за ней в очереди, своих фотографий дожидаться не стал. Через несколько минут, после того как Андреа получила свои изображения, фотографии мужчины выползли из щели засвеченными.
Утром Андреа нашла в своем почтовом ящике две карточки: оригинал и копию. На работу она пришла заранее, опасаясь, что Спек, как только явится, прямиком направится в «горячую комнату». Пришел Спек, Андреа дала ему несколько минут на переодевание и постучалась в кабинет. Он все еще не снял пиджака. Андреа заставила себя замедлить движение, сморгнула, отгоняя тревогу из глаз. Спек снова торчал у окна, чем-то его привлекало морозное, бодрое утро. Бедный Спек, бедный одинокий педант Спек, ему так нужны были эти десять минут в тишине, чтобы оттаять слегка после утренней давки в метро.
— Зайду попозже, — бодро объявила Андреа.
— Нет-нет, говорите, в чем дело?
— Расходы Клеопатры.
— Пора бы сменить эту кличку.
— Совершенно согласна. Поминать имя великой царицы всуе…
— Вот именно. Однажды мы прочтем в отчете о расходах: нильская змейка, одна — три фунта девять шиллингов шесть пенсов, — пошутил Спек и сам засмеялся своей шутке. Бедный Спек, бедный педантичный Спек, где уж ему перейти на десятичную систему счисления.
— Будем надеяться, до этого не дойдет, — подхватила она. — Повесить ваш пиджак на плечики?
— О… спанесибонадовам, — пробормотал он, колеблясь между пятью вариантами ответа.
Она аккуратно сняла с начальника пиджак и повесила его на плечики, успев засунуть карточку на ее законное место.
— Вы правы, — кивнул Спек. — Клеопатре не полагается дополнительное финансирование. Я немедленно пошлю ему ответ. Как вы думаете, что ему — ей — написать, а, мисс Эспиналл?
— Всяческого вам удовольствия от червяка?[24] — предложила Андреа, догадываясь, уж кто-кто, а Спек цитату из Шекспира оценит.
Смех у него оказался пронзительнее, чем ночной вой гиены.
— Чересчур мрачно, — сказал он. — Но блестяще, блестяще. Надо их там слегка расшевелить, в Тель-Авиве. Им это будет только на пользу.
Из кабинета Андреа вышла на ватных ногах. В кино такие проделки выглядят проще простого, но Андреа извелась, словно вновь таскала шестипенсовики из материнского кошелька, не говоря уж о том, что за нынешние «шестипенсовики» причиталось десять лет в тюрьме строгого режима. Нужно ведь было еще раздобыть четырехзначный код доступа, улучить время, чтобы пробраться в «горячую комнату» и успеть там что-то найти прежде, чем застукают. А сколько там папок, Андреа прекрасно себе представляла. Только в Берлинском отделе их сотни, и сотни, и сотни.
Кардью пригласил Андреа к себе домой на ужин с выпивкой. Он жил в однокомнатной квартире на Квинс-сквер, в Блумсбери. Они пили джин-тоник, Кардью смешивал соус болоньез на маленькой кухне, с пластинки лился «Дон Жуан»…
— По соусу болоньез я, можно сказать, специалист, — вздохнул Мередит. Со спины он выглядел печальным и заброшенным, бессильно обвисли серые брюки на заду. — Все время пытаюсь выдумать что-то новое, но в магазине снова закупаю фарш и банки томатной пасты. Грустно, как подумаешь. Как вкусно мы ели в Лиссабоне!
— По рыбе и я скучаю, — призналась Андреа. — Даже соленой треске была бы рада, вот уж никогда бы не подумала!
— Рыбу здесь продают только в виде котлет и «пальчиков», — проворчал Кардью. — Соленую треску я, знаешь, как ел? Клал сверху копченую ветчину. Пробовала когда-нибудь? Одна из наших девочек ездила на север и вернулась оттуда с таким рецептом.
— Дороти хоть иногда приезжает? Ужин тебе приготовить, в театр вместе сходить?
— Дороти лучше помрет, чем в Лондон поедет. Терпеть не может чертову столицу. Грязно, душно, маньяки всякие. Лично ее вполне устраивает деревня, остальное мои проблемы, вот оно как. Обидно, конечно. Очень уж я тут одинок. Джин-тоник, паста болоньез и опера на пластинке.
Они угостились пастой и салатом, открыли первую бутылку красного, затем вторую. Разговор сам собой сползал к работе.
— Мы думали, стоит избавиться от этих засранцев, Берджесса и Маклина, и пятидесятые наши. Думали, карта поперла, только все это был дешевый фарс, и Джордж Блейк тем временем скармливал КГБ все наши берлинские дела, а Ким сидел в Лондоне и сдавал местных агентов. Одурачили нас, как детишек. Хрущев как-то говорил Кеннеди: обменяемся списками шпионов и убедимся, что в обоих списках одни и те же имена. Так оно и есть. Еще капельку джину, дорогая?
Он щедро подлил в стаканы. На верхней губе Мередита заблестел пот. Здорово он разогнался.
— Зато теперь разработаны меры безопасности, — заговорила Андреа. — Администраторов не допускают к оперативной работе. Заперли нас по кабинетам. Никто не знает, чем занимается сосед.
— Да ведь не в этом проблема. Как всегда, не то дерево облаивают. Через административный отдел никакая информация не просачивалась. Оперативники — вот ведро дырявое. Мы сидим по кабинетам, завязав глаза и заткнув уши, не смея и пальцем шелохнуть, а нас в очередной раз пропускают через сито, как в начале шестидесятых. Я бы мог порассказать тебе… Я чуть ли не единственный, кто в ту пору сохранил статус «десять красный». А сколько голов полетело! Куча народу досрочно вышла на пенсию, двоих-троих арестовали. Выпотрошили Компанию, можно сказать, уже и не дышит почти.
— Что-то я тебя в архиве не видела, — подначила Андреа. — Совсем не пользуешься своим высоким статусом.
— Не люблю копаться в бумагах. Не мой стиль. Никогда не был книжным червем, не то что Спек. Он любит свои папочки с цветными полосочками. Это для него дом родной. Он-то и разработал новую систему, раздал нам чертовы карточки. Каждый понедельник с утра первым делом обходит нас и сообщает кодовый шифр на неделю. Лично я даже запомнить чертовы цифры не могу. Один раз он сказал нам число, а сам забыл перенастроить замок. Никто не мог открыть, Спек вообразил, что произошла утечка информации, доложил по начальству, и на нас снова спустили собак. Правда, потом извинился, слегка пришибленный ходил наш старина Спек. И поделом ему.
Они допили вино. Кардью поставил «Волшебную флейту», налил себе виски, Андреа бренди. Остановившись перед электрическим камином, Мередит принялся дирижировать невидимым оркестром. Каждые полчаса горлышко бутылки с виски целовалось с краем его стакана, и после третьей порции он ссутулился, скорчил мрачную гримасу и прокаркал:
— Колокола! Колокола! — И вновь подлил себе спиртное, стараясь отвлечь гостью от очевидного факта: он был уже сильно пьян.
Андреа допила бренди и поднялась уходить. У двери Кардью задержал ее, прижал ее пальто к себе, как ребенка, захлопал ресницами — опьянение уже не скрыть.
— Не хочешь осчастливить старика? — намекнул он и, не дожидаясь отказа, торопливо ответил самому себе: — Нет-нет-нет, глупо было и спрашивать. Нос к ветру… корму к ветру… как бишь там… Сам не знаю, что говорю. Не обращай внимания. Всегда высоко ценил тебя, Анна. Да… очень ты мне нравилась. Очень, очень нравилась. Очень-очень.
— Пожалуйста, отдай мне пальто, Мередит.
— Ох, прости, прости. Конечно, бери его. Совсем я его удушил.
Он помог ей надеть пальто и, прощаясь, поцеловал ее в щеку — нелепый, целомудренный, но очень слюнявый поцелуй.
— Замчательно, — пробормотал он, тяжело приваливаясь к стене.
В понедельник утром — наступила вторая неделя января — Андреа сидела в кабинете Кардью как раз в тот момент, когда явился Спек с новым шифром от кодового замка. Абсурдное зрелище: взрослый человек что-то шепчет на ухо другому взрослому человеку, для верности сложив лодочкой ладонь. Как только Спек вышел из комнаты, Кардью записал цифры в блокнот.
— Мог бы и не стараться, — проворчал он. — Но, знаешь, как-то раз мне понадобилось заглянуть в «горячую комнату», а число я забыл и попросил Спека напомнить — так засранец отказался. В школе и то так не шпыняли. Ты можешь вообразить себе что-то хуже, чем чертов Чартерхауз,[25] Андреа?
Она еще посидела, дружески болтая с Мередитом, а когда поднялась, без труда прочла вверх ногами все четыре цифры. Теперь в любой день этой недели она сможет открыть дверь. Если только сумеет проскочить мимо Бродбента.
Бродбент работал с девяти до полшестого с часовым перерывом на ланч. Обычно он выгонял всех из архива и запирал помещение на то время, пока подкреплялся сандвичем и пинтой пива в «Карете с лошадью» в Сохо. Андреа попросила оставить ее поработать в архиве. Пусть запрет ее внутри и спокойно идет на ланч.
— Дайте поработать ближайшие несколько дней, пока я разберусь. Нужно же мне понять предысторию, мистер Би, — подластилась она. — Пегги Уайт не успевает вводить меня в курс дела.
— Удивительно, что она хоть что-то смогла вам рассказать, — потирая руки, усмехнулся архивариус. — Ведь на самом-то деле она вовсе не воду пьет.
И он охотно запер любознательного новичка в архиве. Минут пять Андреа смирно сидела, читая свои папки, затем вскочила и побежала к двери в «горячую комнату», сунула в щель карточку, нажала в нужной последовательности на кнопки, и замок щелкнул, открываясь. Андреа благоразумно сняла туфли и оставила их лежать на столе. С самого начала операции она перешла на мыло без отдушки, а в эти выходные не стала даже мыть волосы, чтобы избавиться от какого-либо женского аромата. Не теряя времени, Андреа направилась к полкам, посвященным Берлину и советскому сектору Германии, и прошлась пальцем по корешкам папок. На каждой значилось имя действующего агента. Имени «Снежный Барс» не было, но ей попалась папка, озаглавленная «Клеопатра», и Андреа открыла ее лишь потому, что это имя недавно привело ее в кабинет Спека и странным показалось, что агент из Тель-Авива попал в берлинскую часть архива.
Из досье выяснилось, что Клеопатра трудится вовсе не на Ближнем Востоке, а в политическом отделе британской разведки в Берлине, вербуя офицеров КГБ и платя им за информацию. Андреа запомнила имена завербованных, все сплошь русские, только один немец. На задней обложке папки открывался карманчик, там хранились отчеты о суммах, выплаченных каждому осведомителю. Очень даже немаленькие деньги. Андреа сверила даты, затем вернулась к началу папки. Клеопатра приступила к работе первого августа семидесятого. Андреа поставила папку на место, оглядела комнату и отыскала лондонский стеллаж. Специальной полки для администраторов не было, были только папки с кодовыми кличками. И тут вдруг щелкнул замок, звук был точно такой же, как в тот момент, когда Андреа открыла дверь в «горячую комнату», но донесся он с другого конца помещения. Этот тихий щелчок поразил Андреа как громом.
Она схватила туфли, оставленные на столе. Этот звук исходил справа, по ту сторону стеллажа. Еще один щелчок — дверь захлопнулась. Линолеум слегка заглушал шаги. Андреа спряталась в тени деревянного стеллажа. Мимо прошествовал Спек с картонной папкой под мышкой. В «горячей комнате» есть вторая дверь. Как она об этом не подумала? Должны же главы департаментов иметь доступ к документам вечерами, в выходные, когда Бродбента нет на работе. Андреа отступала все дальше, прячась за стеллажи. Глянула на часы: остается еще двадцать минут до возвращения Бродбента. Если до тех пор она не растает, не растечется потной лужицей на полу.
Спек бросил папку на стол и направился к запертой решетке за полками берлинской советской зоны. Он вытащил из кармана связку ключей — ключи соединялись цепочкой с поясом его брюк — и отпер замок, открыл решетку. Его пальцы быстро пробежались по полке, выхватили одну папку. Он вернулся к столу посреди комнаты и положил папку на стол. Снял пиджак, повесил его на плечики за дверью, уселся и раскрыл папку. Принялся внимательно просматривать листы, пока не добрался до плотного конверта. Сунул руку в конверт и вытащил пачку фотографий. Тихий стон сорвался с его губ, Спек внезапно уставился слепыми бельмами прямо на Андреа — Андреа превратилась в невидимку, только позвоночный столб торчал. Спек веером разложил фотографии на столе, склонился над ними. На переднем плане — обнаженная женщина стоит на четвереньках, спереди ее обхаживает один мужик, сзади второй. Бродбент, шутя, сказал чистую правду: отдел сексуальной разведки — личные угодья Спека. За спиной шефа дрожала стрелка стенных часов, тонкой иглой пронзала минуты. Спек удовлетворенно откинулся к спинке стула, потом вновь подался вперед, вбирая не замеченные с первого раза детали.
Пять минут до двух. Андреа чувствовала, как меняется ее лицо, физиология, все функции организма. Замерший в глотке вопль расползался по всему телу, она уже не могла проглотить слюну, не могла думать, мозг в параличе, все его винтики и колесики перепутались, как детали потерпевшего аварию механизма. Двести тридцать раз дернулась секундная стрелка, прежде чем Андреа в очередной раз втянула в легкие воздух.
Внезапно Спек глянул на часы, вздохнул, собрал со стола фотографии, захлопнул папку и сунул ее на секретную полку за решеткой. Снова запер решетку и с такой скоростью устремился к двери, что Андреа едва успела вовремя отступить за стеллаж.
Она услышала, как щелкнул замок, захлопнулась за Спеком вторая дверь. Досчитала до пятнадцати, заставила себя выждать, а затем сунула карточку в дверь, отделявшую «горячую комнату» от архива, набрала заветные цифры. Нет щелчка. Замок не открывался. Она снова набрала цифры — опять никакой реакции. Число было верное, это Андреа точно знала. Она никогда не путала числа, а уж это и вовсе не могла забыть. Знаменитое число 1729. Ни один математик не ошибется. Самое маленькое число, раскладывающееся на сумму двух кубов двумя разными способами. Паника сдавила мозг, яркий белый свет полыхнул перед глазами, белый, белый, белый.
Андреа сделала два глубоких вздоха. Снова заставила себя замедлить каждое движение. Попробовала набрать цифры в обратном порядке, твердя про себя: Холловэй, Холловэй, крупнейшая женская тюрьма, теперь она узнает о ней не понаслышке. Замок щелкнул. В наружной двери уже проворачивался с грохотом ключ Бродбента. Андреа успела добежать до стола, бросила туфли на пол и рухнула на стул с такой стремительностью, что едва не перекувырнулась.
— Все сидишь? — приветствовал ее Бродбент.
Андреа постучала карандашом по зубам. Изобразила удивление, как будто архивариус застал ее врасплох.
— Что?
— Все сидишь тут?
— Честно говоря, мистер Би, я отлучалась ненадолго.
— Неужто?
— Смоталась на ланч в Лиссабон. Лобстер на гриле, белое вино, ресторанчик на террасе под открытым небом.
— Ну, это не по моей части, — угрюмо ответствовал он.
Желудок наконец-то отлепился от сердца и легких и ухнул вниз.
Вечером она встретилась с Громовым на явочной квартире чуть в стороне от Лордшип-Лейн в Пекэме, а может быть, в Восточном Далвиче. Седой, плешивый дворецкий впустил ее в коттедж на Пеллэт-роуд с уютным садиком, живой изгородью, несколькими трудягами-гномами на газоне. Широкие резиновые подошвы дворецкого шлепали перед Андреа до гостиной, где у кафельного камина уютно устроился Громов. Часы на каминной решетке, фарфоровая женская фигурка в шляпе и с букетом цветов, на стене гравюра «Природа» — две нежные девчушки щека к щеке, — и на их фоне призрачно проступает серое застывшее лицо русского.
— В этой части Лондона я никогда не бывала, — с порога заявила Андреа. — То парк Брокуэлл, а то Лордшип-Лейн. Я-то думала, мы будем встречаться в Хэмстед-Хите.
— Сейчас там холодно, а летом по кустам полно слуг государства с их мальчишками.
— Вот уж не знала.
— Многие из этих мальчишек работают на нас, — без улыбки уточнил генерал.
— Вы запустили щупальца повсюду.
— Почти.
Она сообщила, что среди папок с делами оперативных агентов досье Снежного Барса отсутствует, и Громов равнодушно кивнул, как будто это заведомо было известно. Андреа добавила, что заглянуть внутрь имеющихся папок не успела из-за внезапного появления Спека, и ясно дала понять, что во второй раз так рисковать не станет.
Громов поморгал и кивнул, не слишком-то расстроенный ее ультиматумом. Это равнодушное молчание уязвило шпионку, и она пустилась пересказывать содержимое папки «Клеопатра», вот тут-то генерал навострил уши. Его явно порадовало, что его агент умеет выходить за тесные рамки инструкции. Андреа отметила странное размещение папки, а затем перешла к информации, полученной от Кардью: атмосфера взаимного недоверия в Компании, отчуждение между администраторами и оперативными работниками. Под конец Андреа «раскрыла» папку Клеопатры и подробно изложила Громову ее содержание. Кажется, удивить русского ей все-таки не удалось.
— В списке значилось шесть имен, — сказала она.
— Шесть? — переспросил он. — Вы уверены, что именно шесть?
— Еще шесть недель тому назад я профессионально занималась математикой, — не выдержала Андреа. — Уж до шести я как-нибудь сосчитаю, не собьюсь.
— Назовите имена.
— Андрей Юрьев, Иван Кореневский, Олег Якубовский, Алексей Волков, Анатолий Осмоловский и один немец, Лотар Штиллер.
— Это придется проверить, — без экивоков отрубил генерал.
— Проверить?
— Вы проделали отличную работу.
— Как это возможно проверить, мистер Громов?
— Пошлю в «горячую комнату» другого агента… человека со статусом «десять красный».
От возмущения у Андреа не нашлось слов.
— Вы доказали свою надежность, — подбодрил ее Громов. — На что и было рассчитано это маленькое… упражнение.
Ему было наплевать, сердится она или нет.
— Больше никаких шагов не предпринимайте, ждите моих указаний, — завершил он разговор, надевая пальто.
Протянул Андреа конверт.
— Что это?
— Пятьсот фунтов стерлингов.
— Я не возьму ваших денег.
— Ваша мать не была столь… высокомерна, — возразил генерал, и Андреа воочию увидела ящик номер семьсот восемнадцать, аккуратно скользящий на свое место в сейфе.
В тот выходной перед домом Андреа откуда ни возьмись возник Льюис Крейг. Он позвонил в дверной звонок, но Андреа не открыла. Он остался стоять перед домом, потом, замерзши, принялся расхаживать взад-вперед по тротуару, заглядывал в окна гостиной, прижимался лицом к витражному стеклу парадной двери. На время ланча Льюис отлучился, однако вскоре вернулся, и Андреа поняла, что ей придется встретиться с ним лицом к лицу или так и сидеть дома, словно в осажденной крепости.
Она бы предпочла не впускать Льюиса в дом, поговорить прямо на крыльце, но он, обойдя ее, устремился в прихожую. Вид у него был затравленный, куда девалась присущая ему опрятность? Волосы стояли дыбом, как будто его сильно напугали, глаза потемнели и запали от бессонницы.
— Я тебя искал, — заговорил он.
— Я жила у друзей, пока…
— Да-да, твои квартиросъемщики, американцы, сказали мне.
— Только что вернулась к себе домой, — сообщила она, пытаясь удержать беседу на этом бытовом уровне.
— Мы с Мартой ездили в Штаты.
— Значит, в конце концов ты поехал.
— Она уехала раньше, я поехал следом, — сказал Льюис. — В Кембридже я чуть с ума не сошел.
Повисло долгое молчание. От Льюиса пахло отчаянием, этим смрадом невозможно было дышать, но и не было средства как-то облегчить его муки.
— Прости меня, — взмолился он, губы его вытянулись в белую ниточку, так крепко он их сжимал, пытаясь удержать, скрыть свою боль. Андреа на миг показалась самой себе садисткой. — Я только… я не могу больше… Андреа, я не вынесу этого!
— Наши отношения закончены, Льюис. Продолжения быть не может.
— Не могли бы мы?..
— Что?
— Поговорить?
— Мы поговорили. Я тебя простила. А теперь ступай.
— Но я не могу… Я должен быть с тобой. Я все время думаю о тебе, не могу остановиться.
— И как же ты думаешь обо мне, Льюис? — разъярилась она. — Где и как ты представляешь себе меня? На садовой скамейке? На заднем сиденье автомобиля? На твоей кровати с медными шишечками? В сарае среди кирок и мотыг?
Льюис явно возбудился.
— Марта меня бросила, — зачастил он. — Мы… мы могли бы теперь быть вместе… по-настоящему.
— Нет.
Он то и дело отбрасывал с лица непослушные волосы, касался щек, словно успокаивая себя этими прикосновениями.
— Не могли бы мы?..
— Нет.
Он закрыл глаза, собираясь с духом. Сейчас он выложит, зачем пришел, без чего не может уйти.
— Один-единственный разок, — попросил он. — Умоляю тебя, Андреа. В последний раз.
Ей стало противно. Она распахнула дверь, жестом велела ему уходить.
— Хотя бы дотронься до меня, потрогай, как ты раньше трогала, — настаивал он. — Неужели не помнишь… там, на лугу… как ты… как я научил тебя…
— Убирайся.
Он сглотнул, с трудом протолкнув слюну в горло.
— Один разок, одна маленькая ласка — и я уйду.
Она зашла ему за спину, сильно толкнула, направляя к двери. Льюис почти не сопротивлялся. Стал податлив, как ребенок. Андреа захлопнула за ним дверь. Он снова прижался лицом к стеклянной панели.
— Неужели ты забыла, как делала это, Андреа? Неужели забыла?
В понедельник на службе Андреа уловила какую-то перемену. Насыщенная электричеством атмосфера, как перед грозой, — словно в школе, когда кто-то здорово провинится и его ждет пока еще неясное, но страшное наказание. Пегги Уайт уже наполовину осушила стакан разведенного водой джина, хотя стрелки часов едва перевалили за девять.
— Они ждут тебя, — прошептала Пегги.
— Они?
— Шефы всех отделов. Собрались в кабинете у Спека.
У Андреа перехватило дыхание. Сердце билось частыми тугими ударами, кулаком стучало в верхние ребра. Ей нечего инкриминировать. Дубликат карточки оставлен у Громова. По пути на встречу с русским была предельно осторожна. Сто лет добиралась до Пеллэт-роуд, кружа, стряхивая «хвост», — если был «хвост». Прикрыв сложенными ладонями рот и нос, Андреа закрыла глаза и наскоро помолилась Богу, о котором так давно не вспоминала, а затем постучалась в дверь кабинета.
Ей отворил Кардью; Спек, как всегда, торчал у окна в одном кардигане, пиджак висел на плечиках за дверью. В углу комнаты привалился к стене Уоллис. Андреа предложили стул, поставленный посреди комнаты. Спек вернулся за стол, Кардью навис над ней.
— Вы меня прямо-таки пугаете, — пожаловалась Андреа. — Я что, слишком урезала расходы ваших агентов?
— Мы вовсе не собирались вас пугать, — возразил Спек. — Просто дело серьезное.
— Я так недолго работаю, еще ни разу квартальный отчет не составляла, — продолжала Андреа. — Не понимаю, чем я…
— Речь совсем о другом, Андреа, — вмешался Уоллис, присаживаясь на решетку батареи под окном.
Пальцы Андреа посинели, как будто в комнату ворвался сибирский мороз.
— Вот уже шесть лет, как Уоллис ведет двойного агента в Восточном Берлине, — размеренно заговорил Спек. — Никто из нас ничего не знает об этом агенте, ни его имени, ни каких-либо зацепок. Мы можем судить только по качеству поставляемой им информации: у этого человека имеются связи и в КГБ, и в Штази. Помимо весьма надежных разведданных он оказывал нам и другие услуги, организовал несколько побегов на Запад. Он ухитряется сохранять полную анонимность, поскольку сам финансирует свои акции и не просит у нас денег. Мы понятия не имеем, каким образом ему удается нести довольно значительные расходы, каких требует его работа. Однако… теперь у нас появилась проблема.
— Но у нас достаточно денег и в постоянном, и в резервном фонде, — поспешно сказала Андреа.
— Благодарю вас, — усмехнулся Спек.
— Тут не в деньгах дело, — пояснил Уоллис. — Агент сейчас готовит переход через Стену человека, обладающего специальными знаниями, которые позволили бы нам разобраться, на каком этапе русские находятся со строительством своей межконтинентальной ракеты. И тут начались осложнения, в результате которых деятельность и жизнь нашего агента поставлены под угрозу. Нам нужно оказать ему временную поддержку, пока он не сумеет переправить через Стену этого специалиста. После чего он сможет залечь на дно и постепенно восстановить свою, так сказать, защитную систему.
— Какого рода помощь?
— Оперативную поддержку.
Андреа оглядела немолодых мужчин, столпившихся вокруг. Мужчины смущенно отводили глаза.
— Я административный работник, — повторила она запомнившиеся слова Джима Уоллиса.
— На данный момент, — уточнил Спек.
— На действующего агента меня готовили в тысяча девятьсот сорок четвертом году. Моя активная служба продолжалась меньше недели и — Джим может подтвердить — оказалась не слишком-то успешной.
— Не по твоей вине, Андреа, — вступился Джим. — Операция была обречена с самого начала.
— Неужели вы не можете найти более опытного агента, чем я? Господи, да ведь разведка эпохи холодной войны — это же совсем другое…
— Не совсем другое, — перебил ее Кардью. — Американцы все так же утаивают от нас информацию, немецкая разведка озабочена собственными делами. Та неделя в Лиссабоне — завидный опыт по нынешним временам.
— Суть в том, что нашему человеку в Берлине опытный агент как раз и не нужен, — снова вмешался Уоллис. — Он просил не присылать человека, работавшего в разведке после войны. Как он выразился, ему нужен человек с чистым послужным списком.
— Ну так пошлите новичка, кого-нибудь, кто сейчас проходит обучение. Смешно же отправлять на ответственное задание бухгалтера!
Мужчины переглянулись, как будто им было что-то известно.
— Мы выбрали вас постольку, поскольку у вас уже есть готовая легенда, — заявил Кардью. — Среди новичков нет ни одного, кого можно было бы переправить в Восточную Германию так же легко, как вас.
— В Восточную Германию? И как же?
— У вас великолепный предлог для визита, — повел свою партию Спек. — Мы побеседовали с руководителем кафедры математики в Кембридже, и выяснилось, что вам имеет смысл пообщаться с Гюнтером Шпигелем, профессором Университета Гумбольдта в Восточном Берлине. Вам уже пишут приглашение.
— Похоже, что…
— Да, дело срочное, — кивнул Спек.
— Я другое имела в виду: похоже, что вы не оставляете мне выбора.
— Нет, вы могли бы отказаться, — вздохнул Спек.
— Но тогда мы потеряем ценного двойника, — подхватил Уоллис. — А также, вероятнее всего, и агента, которого пошлем ему на помощь.
Рассчитанная пауза — мужчины ждут, когда эта информация просочится в мозг, начнет давить на совесть Андреа.
— Гюнтер Шпигель, — спросила наконец она. — Он из наших?
Мужчины успокоились, давление ослабло.
— Нет, он просто профессор математики. Он обеспечит вам приглашение, только и всего.
— И что я должна буду сделать?
— Заранее не предскажешь. Придется думать на ходу, — сказал Спек.
— Как зовут перебежчика и буду ли я вовлечена также и в эту операцию?
— Вам своевременно сообщат имя перебежчика, и вы должны будете принять участие в операции.
— Кто будет мной руководить?
— Вы своевременно вступите в контакт.
— Как я узнаю свой контакт?
Спек кивнул Кардью и вместе с ним вышел из комнаты. Уоллис вырвал лист из блокнота и пристроил его на колене.
— Он задаст вам такой вопрос, — пояснил он, царапая что-то на листке.
Уоллис протянул ей записку. Записка гласила: «Где сидят три снежных барса?»
— А что вы ответите?
Она взяла ручку, написала: «Под можжевеловым кустом»[26] — и передала отзыв Уоллису.
— Я знал, что на тебя можно положиться, — похвалил он. Поджег бумагу, подержал ее над металлической урной, пока та почти не сгорела, и выбросил.
— А кличка у него есть?
Уоллис наклонился поближе и прямо в ухо Андреа шепнул:
— Снежный Барс.
15 января 1971 года, Восточный Берлин
Первый намек на то, что это будет отнюдь не дружеская беседа: один из сопровождающих предложил Снежному Барсу отдать ключи от машины. Так они и выехали на Карл-Маркс-аллее: впереди автомобиль Шнайдера с посторонним шофером за рулем, сзади — казенный автомобиль; майора усадили на заднее сиденье. Второй намек майор получил в тот момент, когда, не сворачивая по направлению к Министерству государственной безопасности, головная машина устремилась на север к Лихтенбергу, где располагался следственный изолятор Штази Хоэншёнхаузен. Во время войны там помещалась казенная кухня наци, подъезжали фургоны с мясом, а теперь доставлялось живое мясо для обработки в темных подвалах, прозванных «подводными лодками».
Имя Шнайдера внесли в регистрационный журнал, содержимое его карманов вместе с наручными часами было упаковано в конверт, который один из конвоиров забрал и унес вместе с пальто куда-то в дальнюю комнату по коридору. После этого майора завели в комнату, велели снять обувь и раздеться до трусов. Его одежда последовала за пальто в камеру хранения. Второй конвоир велел майору встать лицом к стене и раздвинуть ноги. Явился человек в белом халате и произвел личный досмотр: проверил волосы, уши, подмышки, гениталии, и — последнее унижение — смазанный вазелином, затянутый резиновой перчаткой палец проник в анус. Затем майора вывели в коридор и спустили в подвал. Закрылась герметичная дверь, и он попал в залитый невыносимо ярким светом и холодный, словно нижний круг ада, карцер. Звуки здесь раздавались тоже как в преисподней: кого-то с уханьем и кряканьем пытали, слышались вопли истязуемых — пронзительные, несмолкаемые вопли, которые, казалось, должны были разорвать глотку несчастного. Мебели в камере не было, цементный пол покрыт инеем. На несколько минут прожектор выключили и камера погрузилась в кромешную тьму. Затем вспыхнул белый и яркий, словно в хирургическом кабинете, свет. С полчаса майор терпел, а потом поступил, как (он слышал рассказы об этом) поступали все заключенные Хоэншёнхаузена: опустился на колени, уперся кулаками в пол и голову опустил на руки. Он погрузился в свои мысли, укрывшись от настоящего. Методы Штази были ему хорошо известны. Бить и пытать его не станут, с ним затеют долгую игру, медленный обряд психологического уничтожения. Постепенно ему удалось уйти и от этих мыслей, скрыться в той области души, где ничего не происходит, само физическое существование останавливается и замирает в бесчувствии, как летучая мышь средь бела дня.
Он услышал звук ключа в замке и поднялся на ноги, болезненно сощурившись от пронзительного света. Его снова отвели в ту комнату, где прежде обыскивали. Майор попросил закурить, но его как бы и не услышали. Усадили на стул и вышли, оставив дверь открытой. Он знал, что ему предстоит первое испытание на прочность, и ждал, приготовившись. Через несколько минут мимо распахнутой двери прошла его жена, за ней — обе дочери.
— Курт? — удивленно окликнула его жена.
— Папочка! — заверещали девочки.
Их повели дальше, а Курта снова спустили в подвал; теперь ему ясно дали понять, что его семью тоже допрашивают, а квартиру конечно же тем временем обыскивают. Ничего страшного. Жена и дочери ничего не знали, и в квартире у себя он никаких улик не оставлял. Никакого шпионского оборудования, ни иностранной валюты, ни документов. Слава богу, от американского паспорта он избавился по пути в Вандлиц.
В следующий раз за ним пришли уже после полуночи и повели к комнату для допросов. Два стула, стола нет, одна стена — зеркальное стекло, по ту сторону, возможно, стоят зрители. Майору велели остановиться посреди комнаты и отвечать на вопросы, на бесконечно и бесконечно повторявшиеся вопросы. Какими бы случайными эти вопросы ни казались, все они били в одну и ту же точку. Его отношения со Штиллером? Чем Штиллер занимался в Западном Берлине? Что интересовало Штиллера в отделе по делам иностранцев?
Этот процесс назывался «предварительной обработкой», и Шнайдер позволил обработать себя. Голова у него то и дело непроизвольно падала, и он вздергивал ее резким движением разбуженного человека. Он допускал промахи и оговорки, зная, что допрашивающие все берут на заметку и каждое слово будет обращено против него. Он то и дело о чем-то просил: дать ему покурить, выпить кофе или хотя бы воды, сводить в туалет. Допрашивающие кружили вокруг него, со всех сторон осыпая вопросами, месили его мозг, словно тесто. Он простоял шесть часов на ногах, и колени начали подгибаться; тогда ему велели встать «памятником» — прислониться к стене и распахнуть руки так, что вес тела приходился на кончики пальцев. Мучительная боль. Уж лучше б пытали. Он едва мог отвечать, голос стал еле слышным, слова больше походили на стоны.
Еще три часа допроса: его то заставляли стоять по стойке «смирно», то ставили к стене «памятником». Ему уже не было надобности притворяться, он и в самом деле изнемогал. Один из допрашивающих Курта офицеров вышел на минуту и, вернувшись, принес рубашку и брюки майора. Ему велели одеться и вновь повели по лабиринтам коридоров, на этот раз наверх, протолкнули в какую-то дверь без таблички. Он попал в кабинет, возле стола стояло два стула. Он рухнул на один из стульев и тут же уснул.
Он очнулся: чьи-то руки в толстых коричневых перчатках слегка похлопывали его по щекам. Шнайдер сфокусировал взгляд: генерал Рифф, сидя на краю стола, собственноручно приводил подозреваемого в чувство.
— Вот вам кофе, майор, — вежливо предложил генерал.
Если Рифф думает, что эта маленькая радость заставит Шнайдера зарыдать от благодарности…
Генерал протянул ему открытую пачку «Мальборо», поднес огонек:
— Возьмите хлеба, есть масло, сыр.
— Вы прямо-таки убиваете меня своей добротой, генерал. Как же мне отплатить вам за такое внимание?
— Начните с рассказа о том, почему вы убили генерала Штиллера и Ольгу Шумилову.
Шнайдер откинулся на спинку стула, скрестил ноги, затянулся сигаретой.
— Даже вы, генерал, понимаете, что я их не убивал.
— В самом деле? Мы провели вскрытие. Если хотите, можете прочитать отчет. Обратите внимание на время смерти.
Шнайдер принял из рук генерала медицинский отчет, пробежал его глазами.
— Между пятью и шестью часами утра, — усмехнулся он. — Как удобно.
Шнайдер отхлебнул кофе, разломил булочку, намазал ее маслом и положил сверху пластинку сыра. Он принялся тщательно жевать, демонстрируя, что никуда не торопится, что Риффу не удалось запугать его.
— Куда девалось орудие убийства, генерал? Пистолет не найден.
— Почему же, мы нашли принадлежавший генералу Штиллеру вальтер ППК на полу, в обойме не хватало двух патронов. Можете прочесть заключение баллистической экспертизы.
— Я и не читая догадаюсь, что там написано.
— Пожизненное заключение в лагере имеет одно преимущество, майор: оно длится отнюдь не так долго, как обычная жизнь. Максимум пятнадцать лет, и вы окончательно освободитесь.
— Чем добивать козла отпущения, вы бы лучше поискали настоящих убийц генерала Штиллера. Ведь вам, надо полагать, известно, кто побывал на вилле…
— Не дурите, майор! — рявкнул генерал Рифф. — Если будете упорствовать, я спущу вас в подвал, и на этот раз вы проведете там не десять часов, а гораздо больше. Довольно будет недели, и мозг у вас превратится в желе, в настоящее желе из вываренного телячьего копыта!
Шнайдер допил кофе, доел последний кусок бутерброда и налил себе еще кофе, чтобы запить. Забрал со стола недокуренную сигарету и вернулся на свое место.
— Что нового я могу рассказать вам? Вы и так все знаете. Думаю, вам тоже кое-что перепадало от деятельности генерала Штиллера. Вам известно, что он располагал средствами куда большими, чем обычная генеральская зарплата. Вам известно, что он был человек корыстный и распущенный. Я могу добавить кое-какие некрасивые подробности, некоторые из них, возможно, покажутся вам любопытными, но следствию это вряд ли поможет.
Кажется, генерала удалось убедить. Рифф тупо уставился на майора, точно бык, разгромивший посудную лавку и недоумевающий, к чему все эти осколки под его копытами.
— Какие делишки вы обтяпывали для генерала Штиллера в Западном Берлине?
— Бегал по его поручениям, — ответил Шнайдер. — Я был курьером, генерал Рифф, мальчиком на побегушках, и это вам тоже известно. Гордиться тут нечем, но разве у меня был выбор?
— Какие поручения вы исполняли?
— Судя по вопросам, которые вы задавали мне на вилле, ответ вам известен. Бриллианты. Предметы искусства. Иконы. Все это продавалось на Запад.
— Кто из русских участвовал в этих операциях?
— Этого я вам сказать не могу.
— Не знаете или не хотите сказать?
— Допустим, я скажу, и вы примете соответствующие меры. Долго ли я протяну после этого, как по-вашему?
— Генерал Якубовский?
— Я не стану отвечать, — повторил Шнайдер. — Вам этого должно быть достаточно, ведь так?
Рифф кивнул, прошелся в задумчивости вокруг гола:
— Вы когда-нибудь вступали в контакт с иностранными агентами?
— Я работаю в группе наблюдения за иностранцами. В мои обязанности входит следить за иностранцами, проверять их контакты, разбираться с ними…
— Я имею в виду — по поручению генерала Штиллера.
— Генерала Штиллера интересовала только валюта, — ответил Шнайдер. — Это была торговля, а не измена родине.
— Девяносто процентов предателей изменяют родине именно ради денег.
— Не думаю, что все так просто, — возразил Шнайдер.
— Вы когда-нибудь слышали кодовое имя Клеопатра?
— Нет. В чьей разведке работает этот агент?
— В британской.
— И находится в Западном Берлине?
— Вот именно.
— Какое отношение имеет к нашему делу Клеопатра? — уточнил Шнайдер.
Рифф не ответил. Он снова обошел вокруг стола и опустился на стул, о чем-то упорно размышляя. Параноик, терзаемый страстью знать все и обо всех, он не мог успокоиться до тех пор, пока все части шарады не встанут на место. Очевидно, Рифф не знал, кто такой (или такая) Клеопатра и какое отношение он (она) имеет к делу, и это незнание терзало его.
— Вы подозреваете, что Штиллер вступил в контакт с агентом Клеопатра и поставлял информацию противнику? — не выдержал Шнайдер.
— Я в этом уверен и думаю, что контакт устанавливали именно вы. Вы — его орудие, майор Шнайдер.
— Я ни разу не вступал в контакт с иностранными агентами от имени генерала Штиллера, и я уже сказал, какие поручения я выполнял для него: передавал ценности и деньги. Вы сами знаете: когда начальство хочет от подчиненного подобных услуг, отказаться можно, только что в таком случае тебя ждет? Я делал то, что поручал мне Штиллер, а если бы я отказался, я бы не сидел сейчас здесь, но на моем месте сидел бы кто-нибудь другой.
— Пока я не разберусь во всем досконально, вы ни на кого больше работать не будете, — проворчал Рифф.
— Позвольте напомнить вам, генерал, что я сразу же позвонил вам, как только обнаружил тело Штиллера. Вы уже проверили записи на проходной, и вам известно, что со времени моего прибытия на виллу Вандлиц и до звонка прошло менее десяти минут. Убийство генерала — достаточно серьезное преступление, и я имел все основания лично позвонить генералу Мильке, но я предоставил вам сделать это.
Кажется, этот довод подействовал.
— Именно поэтому я готов выпустить вас на свободу, майор. Я прослежу, чтобы вас не отправляли больше на Запад, а ваш автомобиль постоит пока здесь, но вы можете идти.
— Могу идти? И буду делать свою работу на таких условиях? Если вы собираетесь приставить ко мне круглосуточное наблюдение, с тем же успехом я мог бы оставаться и у вас в подвале.
— Если вам угодно… Сейчас позову конвоиров, и вас проводят в подвал, — предложил Рифф. — А если не хотите в подвал, там, сзади, лежит ваша одежда.
В подвал ему не хотелось, вовсе нет. Выйти на воздух. Братец воздух. Вот что ему требовалось. Шнайдер кое-как натянул свою истерзанную одежду: пиджак с распоротыми швами, обувь с оторванными подошвами, пальто, в кармане которого лежала жившая теперь отдельной жизнью подкладка, а в другом кармане обнаружился тот самый конверт с личными вещами. Неторопливо застегивая браслет наручных часов, Шнайдер обдумывал следующий ход.
— Казенный автомобиль отвезет вас домой, — поставил точку Рифф.
— Вы предоставите мне свободу передвижения, чтобы я добыл вам информацию о Клеопатре? — предположил Шнайдер. — Я смогу выяснить. У меня есть контакты, которые помогут опознать Клеопатру, но я не стану подставлять свою сеть, работая под наблюдением.
— Я не выпущу вас из Восточного Берлина, что бы вы ни посулили мне, майор.
— Просто уберите свой «хвост».
— Я сниму наблюдение на сорок восемь часов. После этого вы должны будете отчитаться лично передо мной.
Его высадили возле квартала, в котором он жил. Было шесть часов вечера. Майор прошлепал в изувеченных ботинках по лестнице, нащупал в конверте ключ от входной двери. Жена и девочки сидели в гостиной, мирно играли в карты. Он сбросил ботинки, девочки кинулись к нему, и он разом прижал обеих к груди, почувствовал сквозь плотные шерстяные кофты их тоненькие ребра, поцеловал тугие гладкие щечки дочерей, которые любили его страшное лицо и не удивлялись отцовскому калечеству. Прижал дочек к себе и осторожно поставил их на пол. Елена, его русская жена, отправила девочек в детскую, усадила мужа за стол, поставила бутылку бренди и сварила кофе. Они сидели рядом, и оба курили. Курт рассказал Елене большую часть своего разговора с генералом Риффом, спросил, как обошлись с ней и с девочками. Нормально обошлись, ничего им не сделали, только велели подождать, а потом отвезли обратно домой. Он спросил, проводился ли в квартире обыск. Жена вручила ему снимок, на котором был запечатлен один угол гостиной. С помощью этих снимков сотрудники, проводившие обыск, возвращали потом все на место.
— Эту фотографию они обронили, по-видимому, — сказала она.
— Думаю, если б они хотели нас запугать, они бы оставили здесь разгром.
Елена, казалось, без слов понимала, что происходит. Она спокойно ушла на кухню и занялась ужином. Она всегда держалась очень спокойно — не от природной безмятежности, а скорее потому, что смиренно принимала государственную систему. Шнайдер тем временем, умывшись и переодевшись, уселся за рабочий стол и написал шифрованное сообщение. Затем поужинали всей семьей, уложили девочек спать. В десять вечера он ушел, и Елена не спрашивала, куда он идет. Она никогда не задавала вопросов. Тихонько сидела и смотрела по телевизору волейбол — в тот вечер играли женщины.
Шнайдер прошелся по Карл-Маркс-аллее, мимо Спортхалле, где играли в волейбол те самые женские команды, чью игру жена смотрела в этот час по телевизору. Он спустился на станцию метро «Штраусбергерплац», прошел ее насквозь и вышел с другого конца. Свернул направо на Лихтенбер-герштрассе, в сторону Народного парка Фридрихсхайн.
Он убедился: Рифф сдержал свое слово. «Хвоста» не было. Он задержался на Ленинплац возле нового памятника великому человеку, огляделся напоследок для пущей уверенности. Статуя ростом девятнадцать метров, вознесшаяся на фоне красного гранита, глядела в будущее, благосклонно улыбаясь приугрюмившемуся городу. Шнайдер прошел через площадь в темный, накрытый снегом парк, оставил записку в тайнике и пешком вернулся домой.
Елена уже спала. Она и ночью оставляла дверь спальни приоткрытой, на случай, если девочкам вдруг что-то понадобится. Муж присмотрелся к лицу спящей: спокойное, мирное лицо человека, не задающего вопросов. Он призадумался: есть ли у нее какой-то уголок души, о котором он ничего не знает, убежище, где она живет собственной жизнью? Почем знать? Елена либо хлопотала вокруг него и девочек, либо замирала, словно впадая в ступор. Сидела, уставясь в телевизор, пока не замерцает пустой экран. Ей было все равно, что смотреть: как первый секретарь Ульбрихт помпезной речью доводит до судорог иностранную делегацию или бобслей — парный и вчетвером. Брежнев принимает парад на Красной площади, а потом лыжный кросс. Никогда ей ничего не прискучивало, но и особого интереса не замечалось, что бы ни показывали по телевизору. Газет она в руки не брала, книг тоже. Телевизор помогал ей заполнить паузы между часами домашней работы, когда она могла посвятить себя тем, кто был ей дорог.
И, по правде сказать, Шнайдер ценил ее. Когда-то он пытался раздуть в топке души чувство посильнее уважения и заботы, но в это психологическое путешествие надо было бы отправляться вдвоем, а из Елены какой уж попутчик! Она и в обычное путешествие пускалась с неохотой. Нелегко ей дался переезд из Москвы в этот разодранный пополам, изувеченный город. Она завидовала мужу, которого время от времени вызывали в СССР, хотя вызывали его на смертельно скучные конференции и смертельно опасные отчеты перед старшими офицерами КГБ. Он привозил ей черную икру — единственное, как ему казалось, ради чего она, пожалуй, не остановилась бы и перед убийством. Да, это была ее страсть — соленые рыбьи яйца. Надо было прихватить ей сувенир из холодильника Штиллера, там много оставалось, да побоялся вручить Риффу еще одно оружие против самого себя. Внезапная усталость навалилась на Шнайдера, даже раздеться было невмочь. Свалиться бы, как падает подгнивший дуб, накрыться одеялом из осенних листьев, из зимнего снега — кто знает, быть может, к весне вновь вырвется зеленый побег.
Настало утро. Вставать не хотелось, собственный вес вдавливал Шнайдера в постель, да и одеяло весило центнер, не меньше. Вылезать из-под теплых простыней — все равно что размыкать теплые женские объятия. Другой женщины, не Елены. Она не из таковских, давно уж поднялась, сготовила девочкам завтрак, кормит их на кухне. По утрам они любовью не занимались. Ему нестерпимо было представить себе, как Елена поглядывает через его плечо — только бы девочки не зашли, — а ей, как она сама формулировала, нестерпима была эта… неопрятность.
За сутки на его рабочем столе успела вырасти целая гора папок. Двадцать четыре часа непрерывного наблюдения, поминутных отчетов о том, в каком баре тот или иной иностранец выпил и что он выпил, с кем и в каком ресторане встретился за ланчем тот или иной дипломат, что некий бизнесмен сказал девушке (естественно, подсадной утке) и чем они вместе занялись… фотографии прилагаются. Ничто не удивляло Шнайдера, давно уже не удивляло, разве что он задумывался порой, когда эти люди успевают работать: судя по отчетам, они только пили, жрали и совокуплялись. Он пролистал отчеты, с трудом разлепляя налитые свинцом веки, заглядывая сразу в конец, где подводились итоги за сутки. В одиннадцать его вызвали на встречу в отдел XX, занимавшийся диссидентами под личным руководством генерала КГБ Якубовского. Шнайдер тут же перезвонил генералу, чтобы попросить о кратком инструктаже в коридоре по пути на встречу, но трубку никто не взял.
Беседовал с ним полковник, который сообщил об очередной сделке. Достигнуто соглашение о продаже двух восточногерманских политиков, передача состоится в воскресенье, в полночь, на мосту Глейнике. Шнайдеру отводится роль шофера. Он выслушал инструкции с некоторым недоумением. Выходит, никто, кроме узкой группы из «особых расследований», и не подозревает, что Шнайдер находится под следствием. Рифф выпустил его обратно в море.
В конце рабочего дня он прогулялся до парка Фридрихсхайн и проверил свой тайник. Ответная записка была немногословной. Английский шпион (член делегации от «Бритиш стил» под кодовым именем Рудольф) встретится с ним в обычном месте, в заброшенных казармах в квартале Пренцлауэрберг в 22.00.
Шнайдер, как обычно, провел вечер с семьей, а в урочный час вышел в холодную ночь и доехал на автобусе до Александерплац, а оттуда на метро до Димитроффштрассе. Дальше — пешком до казарм. Он прошел под аркой и пересек двор массивного многорядного комплекса, затем миновал вторую арку и еще один двор и поднялся по лестнице третьего корпуса на четвертый этаж. Вошел в комнату, расположенную точно над аркой, и приготовился ждать. Он пришел на полчаса раньше условленного часа. Такова была его повадка.
Достав из кармана маску лыжника, полностью скрывающую лицо, Шнайдер натянул ее на голову, но не стал пока опускать до подбородка, поскольку шерсть царапала тугую кожу шрамов. Прошло двадцать пять минут глухого, как в холодильнике, молчания, и Шнайдер сверху увидел, как приближается британский агент. Тогда он натянул лыжную маску. Шаги поднялись на четвертый этаж и двинулись в сторону его комнаты. Шнайдер окликнул агента, произнес пароль и получил правильный отзыв. Он включил фонарь, освещая англичанину дорогу. Англичанин всегда ворчал по поводу своего «рождественского» псевдонима, а зимой злился пуще всего. Оба, не сговариваясь, остановились возле стола, Шнайдер достал сигареты, оба закурили. Рудольф с виду казался чересчур молоденьким для такого опасного занятия: ему, похоже, еще и тридцати не было. Студентик — беззаботный, неаккуратный, без личных привязанностей. С точки зрения Шнайдера, хуже комбинации для шпиона и не придумаешь.
— В чем проблема? — спросил Рудольф, глядя прямо в лицо, вернее, в лыжную маску собеседника.
— Помимо тех проблем, которые я обрисовал в моей записке?
— Вы спрашивали о Клеопатре. Какое отношение это имеет к делу?
— Именно это я хотел бы выяснить, — признался Шнайдер. — Меня крепко прижали, и, чтобы откупиться, я пообещал разобраться, кто такой — или кто такая — Клеопатра.
— Подробнее, будьте добры.
— Дополнительные средства для работы я получал за услуги, которые я оказывал генералу Штиллеру…
— Шефу личной охраны Ульбрихта? Тому самому, которого вчера застрелили вместе с девушкой?
— Девушку звали Ольга Шумилова. Из КГБ. Тогда я не знал, что произошло. Многого не знаю до сих пор. Я вынужден был позвонить Риффу.
— А это кто?
— Последний раз, когда я имел с ним дело — это было много лет тому назад, — Рифф возглавлял отдел дезинформации. Не знаю, как дальше складывалась его карьера, — продолжал Шнайдер, — но на сегодняшний день он сидит в Главном управлении, возглавляет отдел особых расследований Штази, его еще называют «отдел собственных расследований».
— Звучит на кафкианский лад.
— Генерал Рифф решил пропустить меня через мясорубку. Пока что он сунул туда только мои пальцы. Слегка нажать, причинить боль, посмотреть, не выяснится ли что-нибудь сразу. Но мне бы не хотелось, чтобы он провернул меня целиком…
Рудольф усмехнулся.
— Простите, — сразу же извинился он. — Но зрительный образ… Хороша картинка.
— А вы на себе попробуйте. Двенадцать часов в подвале Хоэншёнхаузен весьма расширили бы ваш кругозор.
— Продолжайте… Еще раз прошу прощения.
— Он упомянул Клеопатру, спросил меня, кто это. Чтобы он слез с меня, я пообещал раздобыть какую-нибудь информацию.
— Ну-ну… Клеопатра, — собравшись с духом, заговорил Рудольф. — Это, знаете ли, и вовсе сюр.
— У нас тут все сюр, — откликнулся Шнайдер.
— Не до такой степени. Так вот, Клеопатра — это задумка американской разведки. Она вступает в контакт с высшими офицерами КГБ. Платит им за информацию. Затем информация передается другим разведкам — британской и германской. И мы все вместе — британцы, немцы и американцы — пытаемся сложить картинку из дезинформации, которой снабжают нас эти офицеры КГБ, и сведений от надежных агентов.
— Господи!
— Вот к чему мы пришли. Реальность от сюра никто уже отличить не может, так что мы изучаем и классифицируем заведомую ложь, чтобы подобраться поближе к истине.
— Не знаю, поверит ли в это Рифф. Он, знаете ли, принадлежит к старой школе.
— По эту сторону занавеса все из старой школы. Вот почему ничего не меняется. Вами командуют люди, лишенные воображения.
— Спасибо, Рудольф, — поблагодарил Шнайдер. — А какое отношение к Клеопатре имел Штиллер?
— Генерал Якубовский предложил завербовать его. Он был единственным немцем в нашем списке.
— И единственным, кого пристрелили, — добавил Шнайдер.
Оба разведчика погрузились в мрачное молчание.
— Хотите выслушать лондонскую гипотезу? — предложил Рудольф.
— Почему бы и нет?
— Якубовский решил избавиться от Штиллера.
— Не вижу смысла. Якубовский имел свой профит от контактов Штиллера с Западом.
— А если его предупредили из Москвы, что Штиллеру пора в отставку? Тут уж не до коммерческих соображений. Олег рисковал своей работой.
— С какой стати Москва решила избавиться от Штиллера?
— Вы сами сказали, что он возглавлял личную охрану Вальтера Ульбрихта.
— Вернее, это сказали вы.
— Напрашивается вывод: они подкапываются под Ульбрихта, — подытожил Рудольф. — Штиллера вывели из игры. Он коррумпирован, он заслуживал наказания. Стоит Ульбрихту возмутиться по этому поводу, и Москва ткнет его носом: шеф его охраны по уши увяз не только во взятках — в шпионаже. Ульбрихту придется проглотить пилюлю.
— Москва взъелась на Ульбрихта?
— Брежнев считает, немецкий первый секретарь чересчур много возомнил о себе. Перестал подчиняться Москве, относиться с должным уважением к старшим товарищам. Он стал ненадежен. И потом, его отношения с Вилли Брандтом…
— Какие отношения?
— Ульбрихт ненавидит Вилли. Помните, что произошло в Эрфурте в прошлом марте? Вилли принимали по полной программе. Толпы собрались возле гостиницы, орали у него под окном. В жизни столько народу не собиралось в Восточной Германии ради политика. Может быть, вы плохо знаете Ульбрихта, но мы-то его знаем. Один парень из ЦРУ сказал мне на следующий день: «У того парня — Вальта — имеется собственная толпа поклонников, и он ни с кем делиться не собирается».
— Да, все мы нуждаемся в любви. Даже коммунисты.
— Так что нынче Ульбрихт только мешает Москве. Брежневу сейчас некстати ссориться с Западом, когда с Востока его подпирают китайцы, у них уже и бомба есть. Чтобы удержать весь этот громоздкий коммунистический лагерь, ему приходится делать вид, будто он сдвигается нам навстречу, хотя на самом деле он топчет все ту же беговую дорожку. Называется разрядка. А учитывая антипатию Ульбрихта к Брандту, Москва не может рассчитывать на позитивный вклад Восточной Германии в переговоры. Итак, русские рады были бы выдать Вальтеру увольнительную и подыскать на его место кого-то посговорчивее. И не столь капризного.
— Да, Рудольф, похоже на правду, — согласился Шнайдер, несколько удивленный проницательностью мальчишки.
— Не более чем многие другие версии. Мы говорим о «вероятной истинности».
— И еще одно, — спохватился Шнайдер. — Деньги. Теперь мне понадобятся деньги.
— А кому они не нужны, — проворчал Рудольф, погруженный в созерцание собственной изящной гипотезы.
— Деньги, чтобы вытащить отсюда Варламова.
— А, да, конечно. Прошу прошения. Я и забыл о нем.
— Деньги и помощь. Помощь в такой форме, которая не подставит меня под подозрение.
— О'кей. Значит, во-первых, деньги. Лондон обещал доставить вам деньги со стопроцентной гарантией секретности. Мне также сообщили, что все сведения о Клеопатре вы спокойно можете передать вашим коллегам. Операция «Клеопатра» завершена. Надеюсь, это поможет вам уладить проблемы с генералом Риффом.
— Или он начнет еще сильнее подозревать меня, — вздохнул Шнайдер. — Он уже назвал меня двойным агентом.
— Меня заверили, что деньги попадут к вам таким путем, что все преисполнятся к вам доверия — Рифф, Мильке, Якубовский и сам господин Брежнев.
16 января 1971 года, явочная квартира, Пеллэт-роуд, Лондон
Громов сидел в кресле в передней гостиной явочной квартиры — вернее, коттеджа — на Пеллэт-роуд. Он сбросил ботинки и грел подошвы и носки на решетке камина. Андреа сидела напротив, стараясь не вдыхать своеобразный аромат нагретых генеральских стоп. Она только что отчиталась о своей беседе с главными лицами управления, и Громов переваривал информацию заодно с двумя пирожными, крошки которых щедро украшали его рубашку. Андреа закурила сигарету и бросила спичку в камин — маленькое копье перелетело над поджатыми в блаженстве пальцами ног Громова.
— Интересно развиваются события, вы не находите? — заговорил он голосом скучным, как выдохшееся пиво.
— Похоже, и впрямь развиваются.
— У Снежного Барса начались проблемы с деньгами?
— Уоллис сказал: «К финансам это отношения не имеет».
— К финансам отношения не имеет. Так в чем же проблема?
— Перебежчик, — предположила она.
— Перебежчик, — кивнул Громов. — Специалист по ядерному распаду и синтезу из Советского Союза. Русский физик приезжает в Берлин, чтобы прочесть две лекции в Университете Гумбольдта, поприсутствовать на обеде, получить свою премию и провести еще одну ночь в отеле после парадного обеда, а затем он вернется в Москву. Григорий Варламов его звать.
— Он подозревается в намерении бежать?
— Если бы мы его подозревали, мы бы не пустили его в Берлин, — фыркнул Громов. — Когда вы туда отправляетесь?
— Завтра утром.
— Варламов приезжает днем позже… во второй половине дня и проведет сутки в Берлине, — сообщил генерал, а затем добавил, как будто эта мысль не давала ему покоя: — Если британцы задумали переправить Варламова на Запад, у Снежного Барса не должно быть проблем с деньгами. А раз дело не в деньгах, значит, изменилась ситуация. По той или иной причине ему стало затруднительно маневрировать.
Громов нашарил рядом смятый бумажный пакет, из тех, которые выдают в кондитерской, и вежливо протянул его Андреа. Та покачала головой, и генерал, вытащив миниатюрный мячик желтого лимонного шербета, закинул его в рот, захрустел, сокрушая сладость крепкими зубами.
— Вы передали мне список Клеопатры, — продолжал он. — Там значилось одно имя, которому не место в списке. Когда я отослал список в Москву, мне сообщили, что генерал Лотар Штиллер, бывший глава личной охраны первого секретаря Вальтера Ульбрихта, не получал разрешения на участие в операции.
— Бывший?
— Штиллер не сумел оправдаться, — хищно усмехнулся Громов, но, заметив, как побледнела Андреа, поспешил утешить ее: — Нет-нет, ваша информация тут не сыграла особой роли. Смертный приговор был ему вынесен ранее. КГБ умышленно передал его имя Клеопатре, а присутствие его имени в лондонском списке было простой формальностью, необходимой, чтобы оправдать ликвидацию.
— Оправдать перед кем?
— Перед гэдээровцами, разумеется. Если мы представим им доказательство того, что их парень был предателем, что он числится в английских списках, они заткнутся.
— Зачем Москве понадобилось ликвидировать Штиллера?
— Затем, что этот человек стал позорным пятном на коммунизме. Благодаря своей коррумпированности или своей щедрости — это с какой стороны поглядеть — он обладал большой и хорошо налаженной сетью связей в Штази. Больше я пока ничего не имею права сообщить вам. Это политический аспект событий, то есть — вне вашей компетенции. Для нас важно одно: проблемы Снежного Барса начались с гибелью генерала Штиллера.
— Поэтому теперь вы расследуете контакты Штиллера?
— Как я уже говорил, контактов у него много и ведут они… довольно далеко. Мы начали расследование, но придется проверить сотни людей, а поскольку Варламов прибывает в Берлин послезавтра и у британцев будет всего двадцать четыре часа, чтобы вытащить его на западную сторону Стены, времени у нас крайне мало. Обрабатывать людей — долгий процесс. Ваша акция позволит нам двигаться напрямую. Приблизиться вплотную к Барсу.
— И вы хотите, чтобы я в это поверил? — усмехнулся Рифф.
— Я предупреждал своего информатора, что вы не поверите, — ответил Шнайдер, который только что пересказал Риффу основные параметры операции «Клеопатра», без лишних теорий, не упоминая Штиллера. Просто сказал, что американцы надумали платить за информацию из Советского Союза, понимая заведомо, что получат от КГБ дезинформацию, но из этой лжи разведки трех стран-союзниц рассчитывали извлечь какие-то крохи, которые дополнят общую картину.
— Абсурд!
— Ну что ж, выходит, мы зашли в тупик, — сказал Шнайдер, и его слова, по-видимому, задели какую-то чувствительную струну: Рифф так и подпрыгнул в кресле.
— По правде сказать, это очень в духе КГБ, — нехотя признал генерал.
— Что именно? — переспросил Шнайдер, мрачно размешивая в жидком кофе крупный и плохо тающий кубинский сахар.
— Затеять операцию, ни словом не предупредив нас, и даже не поделиться результатами.
— А какими результатами они могли поделиться? — пожал плечами Шнайдер. — Сообщить, до каких нелепостей опускается наш противник? Да, это, пожалуй, способствовало бы укреплению морали и подъему боевого духа.
— Вы полагаете, наша мораль нуждается в укреплении?
— Я имел в виду: укрепило бы нашу и без того крепкую мораль.
— Вы меня этим своим резиновым лицом не обманете, Шнайдер. Несчастный случай в лаборатории, как же! — саркастически заметил Рифф.
Вот что доводило Шнайдера до исступления. Мерзейшая у Риффа манера: то прижимает тебя к сердцу, шепчет на ухо секреты, а едва ты возомнишь, что сумел с ним подружиться, — получай пинок в брюхо. Шнайдер предпочел отмолчаться, не отвечать на личные выпады.
— В вашей работе вы постоянно имеете дело с иностранцами, — продолжал Рифф. — Полагаю, вы успели создать приличную сеть агентов по обе стороны Стены.
— Я работаю уже семь лет.
— Случалось ли вам за эти семь лет хоть раз наткнуться на агента по прозвищу Снежный Барс?
— Нет, ни разу. Почему вы об этом спросили?
— Потому что я хочу его найти.
— Чем он занимается?
— Это двойной агент. Он выжал нескольких наших «кротов» на Западе и провернул, как минимум, три побега на Запад — для ключевых фигур, можно сказать.
— Давно ли он работает?
— Примерно шесть или семь лет.
— Я порасспрашиваю. Может быть, какая-нибудь информация придет.
— Весьма сомневаюсь.
— Почему, генерал? Любой разведчик, даже самый осторожный, оставляет следы. Откуда такой пессимизм, генерал?
— Я сомневаюсь постольку, поскольку считаю, что вы и есть Снежный Барс, майор.
Рейс «Интерфлюг» перенес Андреа в восточногерманский аэропорт Шёнефельд. Восточные немцы позволили ей посетить Университет Гумбольдта в качестве аспирантки по математике, оформив этот визит как государственный (она пышно именовалась «гостем ГДР»), хотя это отнюдь не означало, что они возьмут на себя ее билет или гостиницу, — нет уж, англичанка должна раскошелиться и платить за все в твердой валюте.
Затянувшаяся проверка документов. Оба приглашения — от ректора Берлинского университета и от декана математического факультета, Гюнтера Шпигеля, — сверяются по телефону. Чемодан распотрошили и предоставили Андреа самостоятельно складывать разбросанные вещи. Спасибо хоть обошлось без личного досмотра. Она заполнила валютную декларацию и, как полагается, купила двадцать пять восточных марок по официальному курсу. Водитель, присланный университетом, поджидал ее с табличкой в руках, имя и фамилия Андреа Эспиналл написаны неверно, исковерканы. Он прямиком повез ее в центр города — в жизни не видала более скучной застройки — и высадил возле отеля «Нойе» на Инвалиденштрассе. За всю дорогу водитель не произнес ни единого слова, ни по собственной инициативе, ни в ответ на ее вопросы.
Пообедала она в отеле в полном одиночестве. Мерзкая свинина с гарниром из красной капусты и водянистого картофеля. Вернулся водитель и отвез ее — все так же угрюмо и молча — в университет. Проводил по лестнице на второй этаж, ткнул пальцем в нужную дверь и удалился. На стук ответила какая-то женщина и пригласила войти — Андреа услышала первые приветливые слова, с тех пор как ступила на германскую землю. Ей удалось повидаться с Гюнтером Шпигелем, и тот после короткой беседы предложил ей заглянуть на семинар, в тот же день, ближе к вечеру собиралась небольшая группа аспирантов и молодых исследователей.
Андреа самостоятельно отыскала студенческую столовую и выпила чашку дешевого кофе — надо же, еще противнее, чем в поезде Кембридж — Лондон. Пить кофе пришлось в гордом одиночестве: другие посетители поглядывали из-за соседних столиков, но заговорить с иностранкой никто не отважился. Только Шпигель пригласил ее к себе домой после семинара.
— Я бы и раньше позвал вас, — сказал он, — но сперва надо было согласовать ваш визит.
По возвращении в отель обнаружилось, что номер обыскали, чемодан распаковали и вновь запаковали. В отличие от таможенников эти ребята работали аккуратно. Андреа напустила полную ванну воды, разделась догола и отклеила бинт с ягодицы, сняла с трусиков гигиеническую прокладку. Там было спрятано двадцать тысяч немецких марок старыми, потертыми купюрами. Она завернула их в бумажный платок.
«Горячая» вода оказалась комнатной температуры и коричневого цвета, примесь, окрашивающая воду в коричневый цвет, липла к мылу и превращалась в плавучую темную пену. Андреа оделась и, не выходя из ванной, сунула деньги за резинку трусиков, проверила, надежно ли устроены деньги на ее попе. Улеглась на кровать и попыталась читать книгу: страницы добросовестно переворачивала, но ни одного слова не могла разобрать. В половине восьмого позвонили из холла гостиницы и сообщили, что внизу ждет шофер. Он отвез ее в квартал новостроек неподалеку от гостиницы, возле парка Эрнста Тельмана.
Квартира Гюнтера Шпигеля располагалась на восьмом этаже высокого здания, на фоне которого впечатляюще смотрелся памятник товарищу Тельману — тринадцать метров высоты, черный украинский мрамор. Шпигель подошел вместе со своей гостьей к окну, они постояли, качая головами, прихлебывая вино, всматриваясь в плоский, расползшийся во все стороны город под коркой смерзшегося снега.
— Мы переехали сюда из дивного особняка девятнадцатого века, потому что там все разваливалось, трубы прохудились, электропроводка была просто опасна для жизни, а государство отказывалось этим заниматься. Нам сказали, что мы должны перебраться в современный район, новенький, с иголочки. Но за считаные годы он обветшал и стал ничуть не лучше того, столетнего. Найдите хоть один работающий лифт… Впрочем, подъем на восьмой этаж способствует согреву, на первый час хватит в квартире без отопления. Муниципальные слесари на зиму, очевидно, впадают в спячку. Всем известный факт.
Еда оказалась ненамного лучше той, что уже порадовала Андреа в гостинице, и супруги Шпигель, каждый в отдельности, сочли своим долгом извиниться за некачественное мясо.
— В последнее время государство всерьез занялось разведением свиней, — заговорил Шпигель. — Так что теперь у нас нет овощей, а наше скверное мясо Запад закупает на корм для собак.
— Бедные ваши собачки, — подхватила фрау Шпигель.
После обеда Шпигель завел гостью в ванную и спросил, не нужно ли ей обменять валюту. Он явно проделывал это и раньше с более уважаемыми людьми, чем аспирантка из Кембриджа: ни малейших признаков смущения не было на его лице.
Поскольку университетский водитель уже закончил смену, Шпигель предположил, что придется прогуляться до ближайшей станции метро, где дежурят такси, но, когда он вместе с Андреа спустился вниз, рядом с домом обнаружилась высматривающая клиента машина. Профессор поговорил с водителем, Андреа тем временем забралась на заднее сиденье.
Вместо того чтобы ехать обратно к отелю, такси устремилось по Грайфсвальдерштрассе, и водитель не снижал скорости, пока слева не возник парк.
— Народный парк Фридрихсхайн, — сообщил водитель своей пассажирке.
Они проехали вдоль южной стороны парка, полюбовались памятником.
— Памятник Ленину, — на ломаном английском сообщил добровольный экскурсовод. — Новый. Работы Николая Томского.
— Я бы предпочла поскорее вернуться в отель, — оборвала его Андреа.
— Без проблем.
Он повернул в сторону центра и въехал в район Пренцлауэрберг.
— «Фольксбюне»… театр, — продолжал он комментировать. На миг глаза водителя и пассажирки встретились в зеркале заднего вида.
— Отель «Нойе», Инвалиденштрассе, — настойчиво повторила Андреа. — Будьте добры.
— Вы подождать, — на своем невозможном английском ответил водитель.
Возле станции метро «Зенефельдерплац» он свернул, проехал мимо еврейского кладбища на Бельфортерштрассе, где, по словам Шпигеля, располагался его прежний «особняк». Водитель еще раз повернул влево, постоянно проверяя в зеркальце заднего вида, нет ли за ним «хвоста».
— Водонапорная башня, — сообщил он. — Там в подвале наци убивали людей.
На этот раз Андреа уже не пыталась отказаться от экскурсии.
— Хорошо, — одобрил водитель. — Не волноваться.
Он пересек Кольвицплац и резко свернул налево к казармам. Ловко и быстро нырнул под центральную арку, проскочил первый двор и еще одну арку и затормозил в кромешной тьме второго внутреннего двора. Распахнул дверцу, помог пассажирке выйти и под руку подвел ее к дальнему подъезду.
— Верхний этаж. Справа, — сообщил он. — Рука по стене — очень темно. Я ждать здесь.
Она вздрогнула — не от холода, от неприятного чувства, как будто чужие пальцы сыграли на клавишах ее ребер.
Снежный Барс видел сверху, как подъехала машина, и успел надеть лыжную маску. По обе стороны от стола он положил цементные блоки — будет на чем сидеть. Фонарь лежал у него в кармане. Послышались неуверенные шаги, ноги в потемках нащупывали очередную ступеньку. Нервная зевота одолела Барса, аж слезы выступили на глазах. Сильный выброс адреналина в кровь, он сам не ожидал. Пора натянуть маску.
Шаги добрались до верхней площадки, теперь они раздавались уже в коридоре. Барс включил фонарь, направил свет ей под ноги, погладил лучом затянутые в чулки лодыжки. Она остановилась, он спросил ее, где сидят три снежных барса, она ответила. Он пропустил ноги в чулочках в комнату — лишь ноги, больше он ничего не видел — и оставил фонарь на столе. На границе размытого светового пятна собирался туман от его и ее дыхания. Он вынул пачку «Мальборо» и зажигалку. Она вытащила из пачки одну сигарету. Огонек его зажигалки, дрожа, осветил ее лицо. Руки Снежного Барса неудержимо тряслись. Она придержала его руку, чтобы прикурить. Он тоже прикурил, и воцарилось молчание. Странно. Как правило, не с молчания начинаются переговоры.
— Меня предупредили, что вы будете в маске, — произнесла она, чтобы хоть что-то сказать.
— Можно мне увидеть ваше лицо? Посветить фонарем вам в лицо? — попросил он.
— Если вам это нужно… Постепенно мы познакомимся ближе, полагаю…
Он направил на нее фонарь, под разными углами освещая ее лицо. Она смотрела прямо перед собой, не отворачиваясь, не зажмуриваясь. И снова рука задрожала, заплясал маленький кружок света.
— А теперь я выключу фонарь, — предупредил он. — Чтобы не отвлекал. Хочу услышать ваш голос.
— Пожалуйста.
Он выключил фонарь. Они сидели в темноте, смягченной лишь двумя слабыми огоньками сигарет. Его сердце билось с такой силой, что он не различал отдельных ударов, только оглушительный грохот прибоя в груди.
— Вы узнаете меня? — спросил он.
— Как я могу узнать? — удивилась она. — Я же не видела вашего лица.
— Нужно видеть не только глазами.
Пауза.
— Вы — специалист, — сказала она. — Шпион.
— Все мы шпионы, — подхватил он. — У каждого свои секреты.
— Но вы… вы профессионал.
— Не на зарплате. Помните? Вот почему вы здесь.
— Ах да! — с облегчением подхватила она. — У нас есть дело. Я привезла вам деньги. Двадцать тысяч марок.
— Вы должны были бы узнать меня по голосу, — настаивал он.
— Вы так считаете?
— Говорят, ребенок всегда узнает голос своей матери.
— Но я не ваш ребенок, — возмутилась она, и какая-то сила сотрясла все ее тело, ей показалось, это стихийная сила, что-то снаружи, а не внутри, в ней самой не могло быть источника такой мощности. — Включите же, наконец, свет!
— А как насчет любовников? — продолжал он, словно и не расслышав ее просьбу. — На любовников это правило распространяется?
— Это ведь не одно и то же, правда? Это не кровные узы.
— Вы были когда-нибудь влюблены?
— Я не для того, всем рискуя, явилась на эту встречу, чтобы обсуждать с незнакомцем свою жизнь.
— Разумеется. Не ради этих тайн. Ради других. Гораздо более скучных.
Снова пауза.
Он стянул с лица маску, распластал ее на столе.
— А вы бы ответили на этот вопрос, заданный неизвестным человеком? — поинтересовалась она.
— Пожалуй, да.
— Вы были когда-нибудь влюблены?
— Один раз в жизни.
— В кого? — спросила она, и сердце замерло.
— В тебя, дурочка.
Она закашлялась, горло стянуло петлей. Огонек ее сигареты описал неровную дугу в темноте.
— Теперь ты меня узнала? — голос из темноты.
В ответ — тишина.
— Узнала?
— Да, — ответила она после долгой паузы. — Но я не уверена, знаю ли я себя.
— Мы изменились, — почти равнодушно согласился он. — Это нормально. Ведь так? Совершенно естественно. Я тоже давно не тот, каким был.
Эти слова прозвучали отчужденно, и Карл это почувствовал. Протянул руку, чтобы коснуться ее руки.
— Я должна видеть твое лицо, — взмолилась она.
— Ты узнаешь только половину, — предупредил он.
— Включи свет.
— С чего начнем? С хорошего или с плохого?
— В наших краях всегда просят начинать с плохих новостей.
Он повернул голову вправо, включил фонарь и оставил его лежать на столе. Призрачно и страшно проступил изуродованный профиль.
— Это — плохие новости, — прокомментировал он.
Затем повернулся к ней другой щекой, и это был Карл Фосс, почти не изменившийся за все ушедшие годы. Она коснулась его лица кончиками пальцев, нащупала выступающие под тугой кожей все такие же хрупкие косточки.
— А это, будем считать, хорошие новости, — вздохнул он. — Ту сторону поджарил русский огнемет.
— Мне сказали, что тебя расстреляли в тюрьме Плотцензее.
— Большинство из нас расстреляли, — кивнул он. — Меня тоже поставили к стенке, но в тот день стреляли холостыми. Напугали нас до смерти.
— Роуз говорил, ты был замешан в июльском заговоре.
— Был. Я был их человеком в Лиссабоне.
— И ты остался в живых?
— Меня допрашивал полковник СС Бруно Вайсс. Омерзительный тип — кажется, в сорок шестом его повесили, — но мы с ним были раньше знакомы, еще когда я служил в «Вольфшанце». У нас с ним были свои счеты.
Он запнулся, поймав на себе ее взгляд. Андреа неподвижно смотрела перед собой, и слезы беззвучно струились по ее щекам.
— Эй! — окликнул он ее. — Я здесь. Это я.
— Ты сам-то в это веришь?
— Нет. Стараюсь об этом не думать.
— Я забыла тебя.
— Забыла? Что ж, неудивительно. Тебе что-то сказали, две-три фразы, меньше, два коротких слова? Фосса расстреляли. Вот и все. Но это не так.
— Да, Роуз сказал мне. Он сказал: «Кстати, мы получили сведения о Фоссе. Не слишком обнадеживающие. Согласно нашим источникам, он был расстрелян в пятницу на рассвете в тюрьме Плотцензее, и с ним еще семь человек». Вот что он сказал. Слово в слово.
— Роуза я не перевариваю, но в данном случае он точен. Разведка поработала на славу. Именно в пятницу. Верно. И вывели нас восьмерых. Вывели и расстреляли… холостыми патронами.
— Эта ложь…
— Не совсем ложь. Неполная правда, только и всего. Правды он, вероятно, сам не знал, а если б и знал, решил бы, что так будет проще для тебя. Ты была так молода. Ты быстро оправилась.
— Нет! — поспешно перебила она. — Это было невыносимо, это было хуже всего. Если б я знала, что ты где-то есть, даже если мы не можем встретиться, не можем быть вместе, все равно оставалась бы надежда. А так весь мой запас слов сводился к одному: никогда, никогда, никогда!
— Не сердись, — попросил он.
— Я знала: этого не будет никогда. Я никогда не позволяла себе мечтать, даже думать об этом. Если б оставалась надежда, я бы сейчас не сердилась. В кино мы должны были бы пасть друг другу в объятия после двадцати семи лет разлуки, но годы прошли, да, Карл? Проходит время, и лед превращается в вечный ледник. Он не может растаять за четверть часа, уж никак не в этом климате.
— Да, здесь холодно, — согласился он. — И ты права, Анна, я-то знал, что ты жива. Но не знал, что делает с человеком такая утрата. Трудно тебе пришлось.
Молчание.
— Пойдет снег, и станет теплее, — произнес он, и Анна догадалась: он упорно размышляет о чем-то.
— Ну, так поговорим, — предложила она. — Расскажи мне, что за особые счеты были у тебя с Бруно Вайссом.
Он молча докурил, потер руками замерзшие бедра, а память возвратилась к черному чемодану с белым адресом, прятавшемуся в самом далеком уголке сознания.
— По его поручению я подложил бомбу, которая убила хорошего человека, — заговорил он. — Фрица Тодта. Это был великий человек, и я убил его. Я не знал, что в чемодане бомба, но потом я догадался, и я… я смирился с этим. Я вошел в мир полковника СС Бруно Вайсса и, что всего хуже, принял его правила игры. Не только сохранил его секрет, но еще и подкинул удобную для него ложь. Потом он, можно сказать, отплатил мне за услугу: попытался помочь спасти Юлиуса из Сталинградского котла. Только слишком поздно.
— Но он отпустил тебя, хотя ты участвовал в июльском заговоре?
— Отпустил, — повторил Карл, заново всматриваясь в свою причудливую судьбу. — Поверил в мою невиновность. Там было еще множество людей, и среди них были действительно ни к чему не причастные, а им он не поверил, их он пытал и казнил. Что касается меня… отпустил, но не совсем. Отправил рядовым на Восточный фронт. И там моя дурацкая «удача» подсуетилась: офицеров не хватало, не прошло и трех месяцев, как меня снова сделали капитаном. Кое-кто из парней считал меня везунчиком. Служить в этом аду, к тому же офицером — везение, как по-твоему?
— Все зависит от того, во что веришь.
— Да, — яростно подхватил он. — Так во что же я верю?
— Наверное, как и я, тогда ты решил, что за дверью нет ничего, кроме темноты.
— Вот именно. И заглядывать за эту дверь мне вовсе не хотелось. Тогда — нет. Почему, сам не знаю. Казалось бы, что могло быть лучше? Погрузиться в темноту, отдохнуть наконец.
— А русский огнемет?
— Рад был бы сказать, что я прошел очищение огнем, но, по-моему, это опять-таки была моя «удача». Мы отступали, мы отступали день за днем, русские шли за нами по пятам. Восточный фронт был уже под Берлином. Какой-то автомобиль застрял в грязи, и я помогал его выталкивать: нам нужно было протащить по той улице пушку. Когда я уткнулся носом в заднее стекло автомобиля, я увидел прямо перед собой генерала Вайдлинга, он дружил с моим отцом. Генерал тоже узнал меня, узнал лицо, но не мог вспомнить имя. Мы поговорили — безумный, короткий разговор из тех, когда война как будто останавливается на несколько минут. Генерал все пытался понять, где же он встречался со мной, но дело в том, что к тому времени я уже сменил имя. В этом хаосе, посреди смерти и разрушений, легко было воспользоваться чужими документами. Мои люди знали про меня, они сами принесли мне как-то раз документы капитана Курта Шнайдера, нашли на трупе в воронке от снаряда. Они понимали: если мы попадем в плен и русские докопаются, что я служил в абвере, мне солоно придется. Военная разведка. Шпионаж. От такого не отмоешься. Итак, в разговоре с Вайдлингом я назвался Куртом Шнайдером, но, как и с Бруно Вайссом, у нас с Вайдлингом возникло какое-то странное взаимопонимание. Он спросил меня, хорошо ли я ориентируюсь в Берлине. Я жил в столице с рождения, пока не уехал учиться в Гейдельберг, так и сказал генералу. Вайдлинг приказал мне проводить его в бункер фюрера, и я повиновался, а когда он вернулся от фюрера целым и невредимым, то зачислил меня в свой штаб. Просто чудо.
Служба в штабе Вайдлинга была намного безопаснее, и все же война еще не кончилась. Наш мобильный штаб перемещался с улицы на улицу, из дома в дом, и мы то и дело натыкались на русских. Бесконечные схватки, ужасающие потери. В один прекрасный день удача настигла меня — или то была уже не моя удача, а невезение первого Курта Шнайдера? Так или иначе, танк пробил дыру в стене дома, где мы укрывались, и я не сразу сумел вытащить ноги из-под завала. А тут как раз подоспели русские и «зачистили» помещение струей из огнемета. Меня сочли мертвым и подобрали потом, когда сражение закончилось.
Выяснив, что я служил в штабе Вайдлинга, русские слегка подлечили меня и с прочей добычей переправили на самолете в Москву. Там мне подлатали лицо и назначили отбывать срок в лагере под Красногорском. Вайдлинга тем временем допрашивали в Москве, и, когда он сообщил, что с ним вместе в последние дни войны в бункер ходил и я, люди из НКВД отыскали меня в лагере. Я рассказал им обо всем, что видел в бункере — не так уж много, поскольку я дожидался внизу, под лестницей, пока Вайдлинг знакомил фюрера с очередными катастрофическими известиями, — однако я немного добавил от себя, а заодно упомянул, что в Гейдельберге изучал физику, вставил к месту имя Отто Хана — все, что угодно, лишь бы вырваться из лагеря.
После допроса меня отвезли в какой-то технический центр в Москве, а оттуда — в исследовательскую лабораторию в Томск, там я двенадцать лет, до шестидесятого года, работал лаборантом. Женился, и, вероятно благодаря связям тестя, мне предложили пройти обучение в разведшколе в Москве. Я ухватился за эту возможность: мне посулили, что после обучения я смогу вернуться в Германию. В шестьдесят четвертом меня действительно направили в Берлин, и вот перед тобой майор Курт Шнайдер из Министерства государственной безопасности, отдел по делам иностранцев. Слежу за гостями Восточного Берлина. Willkommen nach Ost Berlin.
— Ты женат.
— Да, и у меня две дочери. А ты?
— Я была замужем. Вышла замуж, как только мне сообщили, что тебя расстреляли. Тогда мне казалось, что другого выхода нет.
— Понятно. Дети есть?
Она уставилась в стол. Круги от влажных кружек и стаканов переплетались на столе сложным узором, похожим на график, диаграмму. Связи. Взаимозависимости. Отличия. Андреа нашарила в сумке фотографию Жулиану и выложила ее на стол. Подтолкнула, чтобы фотография скользнула по шероховатой поверхности к Карлу. Тот придвинул фотографию к себе, наклонил голову, всматриваясь.
— Господи! — пробормотал он.
— Я назвала его Жулиану.
— Просто поразительно, — шептал он, поворачивая фотографию так и эдак. Поднес к ней фонарь, изучая каждую черту лица.
Так долго она хранила свою ложь, что даже сейчас, перед тем единственным человеком, которому она могла и должна была рассказать, Андреа с трудом подавила инстинктивное желание отделаться недомолвками.
— Португальцы и их фаду, — заговорила она. — Ты помнишь?
— Мы наслушались этих песен в тот вечер, когда гуляли по Байру-Алту.
— Нам были отведены лишь часы и минуты, чтобы прожить нашу жизнь, не годы и десятилетия, как у нормальных людей. Моя жизнь длилась две недели, а все, что было потом, — последствия, воспоминания, отголоски тех дней.
Он поднял фонарь, надеясь прочитать на лице женщины то, что она не решалась облечь в слова.
— Сам подумай, почему он так похож на Юлиуса? — намекнула она.
Карл поднялся, прошелся по комнате, достал из пачки еще две сигареты, мимоходом отдал одну из них Андреа.
— Не могу думать, — сказал он. — Не могу ни о чем думать. Ничего не говори. Я не могу говорить. Не могу даже слушать.
Руки и губы Андреа дрожали, соприкоснувшись, дрожащие пальцы вложили сигарету в неудержимо прыгающие губы, из трясущихся губ сигарета вновь выпала в дрожащие пальцы. Андреа уронила сигарету на край стола, обернулась к проходившему мимо Карлу, ухватила его за лацканы пиджака.
— Где он? — спросил Карл. — Просто скажи, где он сейчас, чтобы я мог понять, представить себе…
Только сейчас она заметила, как холодно в комнате. Их лица сблизились, и пар ее дыхания смешивался с паром его дыхания. Проникая в рот и ноздри, воздух жалил морозом, легкие цепенели, виски ломило.
— Его больше нет, Карл. Его убили в Африке, в Гвинее, в шестьдесят восьмом году. Он был солдатом, как Юлиус.
Карл застыл, как будто вдохнул арктического воздуха и все внутри онемело. Ледяным холодом наполнились внутренности, тело отяжелело. Он мешком рухнул на служивший табуреткой цементный блок, бессильно свесил голову, хребет переломан. Взяв в руки безвольную ладонь Андреа, он приложил ее к своей уцелевшей щеке, согрелся ее теплом, печально покачал головой.
— Неудивительно, что ты больше не знаешь, кто ты, — подытожил Карл.
— А ты знаешь?
— За пятнадцать секунд я обрел сына и тут же его потерял. Это не то же самое. Потерять ребенка, с которым ты прожила все эти годы, которого ты вырастила, — вот что ужасно.
— Так было с твоими родителями. — Она произнесла эту фразу как мысль вслух, потому что именно так она думала годы тому назад.
— Да, — подтвердил он и опустил взгляд, уставился на бетонный пол.
Постепенно силы вернулись в его тело, Карл приподнял голову. Сфокусировал взгляд на широкой щели, расколовшей штукатурку стены. Проследил за ней взглядом до потолка, где щель разветвлялась на две другие, поуже, а те постепенно сходили на нет.
— Расскажи, — попросила она.
— Я думаю.
— Ты все время думаешь, с той самой минуты, как посветил фонарем мне в лицо.
— Сейчас я думаю о том, о чем раньше пытался не думать.
— Пытался, но не получилось.
— Не получилось… Я все пытаюсь понять, почему Джим Уоллис отправил тебя на эту встречу.
— Джим завербовал тебя? — Попытка отвлечь его, уйти от главного разговора.
— Я завербовал его, — уточнил Курт Шнайдер. — Он приехал в Восточный Берлин с торговой делегацией вскоре после того, как меня перевели сюда. Толстый, лысый, но все та же мальчишеская рожа, я бы узнал его где угодно. Я велел проследить за ним, взять его, обработать, прокоптить на солнышке. Потом я сам отвез его в гостиницу к делегации и по дороге рассказал, кто я такой. Назвал твои имена: Анна Эшворт, Андреа Эспиналл. К тому времени я уже решил для себя: единственный способ примириться с тем, во что меня превратили, — в офицера Штази, шпионящего за иностранцами, — это бороться с системой изнутри, использовать свою позицию для того, чтобы выявить предателей и сдать Западу «кротов» из Восточной Германии. Я предложил работать на Джима с тем условием, что он останется единственным, кто знает меня, чтобы никакая ниточка не потянулась от меня к британской разведке. Безусловная анонимность. И денег пусть не платят, чтобы меня не могли выследить. Но Джим хитер, он вспомнил, что одна ниточка все же есть. Ты — эта ниточка.
Наше соглашение отлично работало, пока я не попал под следствие, обнаружив застреленного КГБ генерала Штиллера. Уверен, это было политическое убийство, срежиссированное в Москве на самом высоком уровне, и с тех пор на меня очень сильно давят. Мне потребовалась помощь — помощь от русских, но, как ты понимаешь, друзья в КГБ бросили меня на произвол судьбы, и тогда… Джим разработал другой план, чтобы выручить меня и при этом не подорвать мое положение в Штази. Как выразился связной, «сделать так, чтобы мистер Леонид Брежнев носа не подточил». И вот как Джим решил эту проблему: послал тебя. И это значит… — Его взгляд рентгеновским лучом проник внутрь, высматривая глубоко спрятанный секрет.
— Значит… — повторила она, отводя глаза.
— Это значит, что ты работаешь на них, верно? Работаешь на русских. И Джим знает это, — выстроил он логическую цепочку. — Ты двойник. Умно придумано. Умно и подло. Насчет холодной войны — это ведь чистая правда. Мы достигли такого уровня абсурда, что верить уже нельзя никому и ничему, кроме того, во что верили изначально. Уоллис ни в коем случае не допустит моего провала, я чуть ли не единственный агент по эту сторону Стены, который доставляет ему надежную информацию. Он на все пойдет, чтобы спасти меня. И вот он послал мне ту единственную женщину, которую я любил, потому что знает: она — единственный человек, который никогда меня не предаст.
Молчание.
— Или он ошибся? — спросил Карл, приподнимая шрам в нижнем углу лба, — когда-то уголком приподнималась бровь. — Или тебе основательно промыли мозги, Андреа?
— Он прав, — еле выговорила она.
— Моя удача все еще со мной, — усмехнулся Карл. — А вот от тебя удача отвернулась.
— О чем ты?
— Джим готов пожертвовать тобой ради меня.
— Каким образом?
— Русские поручили тебе найти меня. Найти Снежного Барса. И что теперь? — Он развел руками. — Теперь ты вернешься, так и не отыскав Снежного Барса, потому что меня ты русским не сдашь. Как же тебе действовать теперь, тебе, двойному агенту?
— Скажу, что не встретилась с тобой.
— Тебе не поверят. Где ты провела этот час? Проверят в отеле. Здесь все следят, следят за каждым. Лиссабон военного времени в квадрате, в кубе.
— Встретилась, но не видела твоего лица.
— И чем мы тут занимались целый час?
— Обсуждали, как вывезти Варламова.
— И на этом все? Больше мы не увидимся? Русские не примут такой ответ. Они будут рассчитывать на повторную встречу, пожелают узнать, когда и где. Если ты не выведешь их на след Снежного Барса… вряд ли ты вернешься в Лондон.
— Думай, Карл, думай.
— Я могу только думать. Делать придется тебе.
— Я сделаю все, что угодно. Ты же знаешь.
— Все, что угодно?
— Только бы не выдать тебя.
— Может быть, не обязательно сдавать им настоящего Снежного Барса? — вслух предложил он и продолжил, обращаясь уже к самому себе: — Пусть так… Обойдется Джим без своего Варламова.
17 января 1971 года, Восточный Берлин
Она лежала на кровати, уснуть не могла, в любой позе было неудобно: если вытянуться во весь рост, маленького одеяла не хватит, чтобы укрыться как следует, а пока она лежала, свернувшись в комочек, ноги затекли. Морщась, она повернулась и попыталась расправить простыню, тоже слишком короткую. Что за страна дурацкая, почему гостиницы снабжаются таким неудобным бельем?
Они целовались, его поцелуй — наполовину знакомый, наполовину чужой — все еще льнул к ее губам. Одна половина рта осталась такой же, какой Анна-Андреа ее запомнила, другая половина стала гладкой и твердой, как клюв — не птичий клюв, скорее клюв спрута, осьминога. Неприятное сравнение, однако противно ей не было. Вовсе нет. Его новый поцелуй.
Он задал вопрос: почему она работает на русских, и торопливой цепочкой в затылок выстроились одна ложь за другой. В Португалии я научилась ненавидеть фашизм. Я стала коммунисткой, потому что хотела бороться против фашизма. Я ненавидела тоталитарный режим Эштаду Нову.
Мой сын и мой муж погибли, защищая прогнившую империю. Любой ответ сам по себе казался достаточно убедительным, однако ничего подобного Андреа не могла ему сказать. Немыслимо, непристойно произносить такие слова, глядя в обнаженный, лишенный и брови, и ресниц глаз. Даже преданность Жуану Рибейру, на которую она могла сослаться в разговоре с Громовым и загнать московского агента в угол, померкла в скудном свете фонаря, мерцавшего между их остававшимися в сумраке лицами, в тумане их дыхания, сливавшегося и обретавшего плотность на морозе. Она ухватилась было за то недавнее объяснение, которое пришло в голову, — потребность в контроле, все хотят контролировать ситуацию, контролировать свою жизнь, контролировать друг друга, но, даже не различая в потемках его лица, она сразу же увидела, что и такой ответ он не примет.
— Там, в Лиссабоне, Ричард Роуз постоянно использовал в качестве пароля стихи. Однажды он дал мне строчку — потом он сказал, что это были стихи Кольриджа. Никогда не слыхал о таком поэте. «Мороз свершает тайный свой обряд» — так звучали стихи. О том, как тихо, исподволь, мороз перекраивает мир. Мы ничего не замечаем, пока не проснемся однажды поутру посреди белой ледяной пустыни, а все вокруг замерзло, оцепенело. Вероятно, ему казалось, что это красиво, не знаю. Но со мной тоже такое было однажды утром, еще до того, как я вышел на Джима. Я сидел в машине, вел наружное наблюдение, и температура на улице начала резко падать. Прямо на моих глазах, тут уж никаких тайн. Сначала влага на стеклах замерзла, превратилась в прозрачные щитки, а когда стало еще холоднее, я увидел кристаллы внутри этого льда, лед утратил прозрачность, сделался белым, и я не мог ничего видеть сквозь него, и никто не мог видеть меня снаружи. И тут меня поразила, ввергла в панику мысль: так вот что со мной сталось! Я исчез за ледяными ставнями министерства мороза. Снаружи я закрыт, внутри пуст. Только это сделал со мной не мороз. Это сделала ненависть. Я ненавидел себя самого, ненавидел то, во что превратился.
И теперь, лежа одна в постели и замерзая, Андреа думала о своей матери, потому что легче было думать о матери, чем о самой себе. Она перебирала все: отчужденность матери, ее белое, как луна, лицо, обращенное из темного холла к верхней площадке лестницы, ее неподатливую щеку, холодные руки, — недоступная мать, скрытая от дочери замороженными окнами. Ненависть к Лонгмартину — вот и все, что Андреа могла разглядеть. Может быть, мать пошла дальше, сделала еще один шаг, как сделал его Фосс? Отец Харпур — вот кто, возможно, знает, но не скажет. Одри могла исповедаться ему и в том, что она предала свою страну и таким образом обрела искупление.
Пристроив пепельницу на груди, Андреа подперла голову одной рукой и закурила. Что-то уже менялось в ней, страх все еще мешал ей отчетливо разглядеть свою жизнь, но простая красота чувства, словно ты отмылся изнутри, как «дом с чисто побеленными стенами», о котором писал в последнем письме ее отец, уже приоткрывалась ей. Считать ли это удачей или своей особенной судьбой — встретить единственного человека, перед которым она могла признать даже свою жалкую слабость? В мертвенном свете, просачивающемся из-за штор, она явственно видела теперь, как ее характер и жизнь сформированы — изуродованы — этой слабостью. Все свои силы она тратила на то, чтобы эту слабость скрыть. Слабость стала ее главным секретом, тщательно скрываемой тайной. Изящное уравнение. Слабость равно секрет. Потягивая сигарету, Андреа горько посмеивалась над самой собой: ее слабость, ее тайна сделала ее непостижимой. Непостижимой и привлекательной. Некоторые мужчины — тот же Льюис Крейг — чувствовали в ней тайну или тайную слабость и в ней искали удовлетворение собственных извращенных потребностей. А другие просто ничего не замечали.
В дверь постучали. Андреа загасила сигарету. Снова стук, настойчивее. Карл предупреждал: русские придут за ней, придут еще до наступления дня. Андреа открыла дверь. Один мужчина прошел мимо нее в номер, второй остался в коридоре. Тот, который вошел, остановился у окна и заявил, что должен отвезти ее к генералу Якубовскому. Как только она оденется.
Снежный Барс провожал ее взглядом. Фотографию Андреа ему не оставила, научилась осторожности. И правильно. Он прижался глазом к щели закрытого окна и считал ее шаги по мощеному двору к ожидавшему ее такси. Поцелуй. Он ощупал изувеченную половину рта. Не было ли ей противно? Странная дрожь прошла по телу, словно воспоминание о давно перенесенной боли. Встретиться с ней, открыть тот черный с белым адресом чемодан, задвинутый в дальние уголки памяти. Что-то еще? Гибель матери в разбомбленном Дрездене.
Это все? Он стоял, прислонившись к окну, глаз все еще был прижат к щели, такси выезжало из двора казарм. Дрожь усилилась, боль разрывала грудь. Барс кашлянул — тихо, как человек в укрытии, который боится обнаружить себя. Он рухнул на колени и зарыдал, уткнувшись лицом в жесткие черные перчатки, оплакивая годы, о которых он ничего не знал, годы, о которых он мог так и не узнать. Юлиус, отец, мать… Он видел их лица на той фотографии, за несмятой улыбкой сына.
Потом он совладал с собой, поднялся на ноги. Собрал окурки, растер пепел сигарет так, чтобы не осталось следов. Из казарм он вышел другим путем, перешел через Вёртерштрассе к другому съемному дому. Поднялся по лестнице на третий этаж, остановился, натягивая маску на лицо и вспоминая строки из Брехта.
— Und der Haifisch, der hat Zähne, — раздался в ответ на его стук голос из-за двери.
— Und die trägt er im Gesicht,[27] — подхватил Барс.
На этот раз специалист по изготовлению документов предложил ему выпить, это означало, что переговоры будут нелегкими. Molle mit Коrn. Пиво со шнапсом. Непривычно в такой ранний час, но — самое оно. Они дружно опрокинули рюмки со шнапсом, отхлебнули пива.
— Готово? — спросил Снежный Барс.
— Все, кроме даты на визе.
— На этот раз дата не требуется.
— На скидку не рассчитывайте.
— Что так?
— Я знаю, для кого вам нужен паспорт, — намекнул его собеседник. — Газеты почитываю.
— Стоит ли читать этот хлам?
— Григорий Варламов. Физик. Он должен прочесть пару лекций. В его честь устроят обед, поднесут ему медаль, а дальше что? Прыг-скок через Стену. Чистое безумие, герр Каппа.
— Я же не прошу вас идти с ним. Делайте свое дело.
— Чересчур все сложно, герр Каппа.
— Вы что, ставите свою подпись на паспорте? Никто не выследит вас по нему. В вашу дверь не постучат.
— Если Варламов окажется по ту сторону Стены, нам всем тут зададут жару. Несколько месяцев пройдет, прежде чем кто-нибудь решится хоть пальцем шелохнуть.
— Назовите цену.
— Я сам себя лишаю работы.
— Ну, так сколько?
— Я должен и о других людях позаботиться. О тех, кто давно уже лишился работы… Ребята надеются на меня.
— Итак?
— Пять тысяч.
— Наконец-то определились. Цена свободы.
— Пять тысяч.
— Я отлично разобрал в первый раз, — жестко отрезал Барс. — Покажите документ.
Специалист вышел из комнаты и, вернувшись, застал Снежного Барса с пачкой купюр в руках. Это несколько его ободрило.
— Лучшая работа за последние годы, — похвастался он.
Шнайдер взял паспорт, поднес его к свету, проверил, отхлебнул еще пива. Странная печаль охватила его. Он поставил кружку на стол, передал своему партнеру деньги, паспорт сунул в карман.
— Кому вы об этом рассказывали? — спросил он.
— Я никогда никому…
— Деньги пересчитайте.
Специалист принялся быстро перебирать купюры. Ребром ладони Шнайдер рубанул его по горлу. Мужчина упал, Шнайдер коленями встал ему на грудь, пальцами в черных перчатках сжал трахею и держал так, стараясь не глядеть на лицо умирающего, следя за дверью. Удара по горлу оказалось достаточно, чтобы вышибить из его противника дух — даже в агонии он почти не боролся. Шнайдер забрал деньги, вымыл оба стакана, вернулся к поверженному телу и постоял над ним в размышлении. Этот человек вынудил его, хотя, вероятно, в любом случае Шнайдер не стал бы его щадить. Нельзя оставлять в живых того, кто столько знает: слишком рискованно для Андреа.
— Идиот! — И с этим надгробным словом он покинул убитого.
Андреа ехала на заднем сиденье, а на переднем двое русских оживленно болтали; о футболе, решила она, проследив за движениями их рук и голов. Затягиваясь купленной в дьюти-фри сигаретой, Андреа вспоминала его тело, тело, которое она только что сжимала в своих объятиях, просунула руки под пальто и ощупала худое, твердое, как стальной рельс, тело. Достаточно было взглянуть на его шею, где явственно выделялись синие жилки, чтобы понять: за все годы он не прибавил ни унции жира, а на ощупь его тело показалось ей даже более худым, чем запомнилось с юности. Крупные кости выступали, твердые круглые бугры плеч, локтей, запястий. Два года в лагере под Красногорском, хлеб, овощная похлебка, изредка кусок рыбы — после он уже не мог набрать вес, сколько бы ни ел. Как будто внутри его поселилось какое-то существо, пожиравшее всю его пищу, — червяк, а то и змея. Но худого или толстого, она по-прежнему хотела его. Столько лет прошло, а ее губы не забыли его солоноватый вкус.
Машина свернула на широкую улицу, с нее на другую. За окнами мелькали то белые пустыри, то сероватые линии домов, расплывавшиеся на черном фоне. Кадр за кадром. «ГУЛАГ», — прозвучало в ее мозгу, забилось в горле. Сигнал тревоги.
О жене тоже его спросила. Елена. Русская. Женился, спасаясь от одиночества. Так и не узнал ее близко, видимо, нечего было узнавать. Дочери. Девочек своих он любил. Брак не избавил его от одиночества, но девочки заполнили пустоту.
Так они встретились четверть века спустя. Их дети успели родиться, вырасти, погибнуть, а у них, как всегда, почти не было времени поговорить.
Машина подъехала к шлагбауму перед больницей Святого Антония. Ступеньку вахтерской будки окутали выхлопные пары автомобиля. Еще несколько минут — и Андреа уже ведут по лестницам и коридорам, через кабинет в гостиную, где поджидает генерал Олег Якубовский, толстый человек с выдающимися бровями, которого заранее описал ей Шнайдер. Генерал стоял перед камином, грел пышный зад. Андреа назвалась. Кофе или чего-нибудь покрепче? — спросил генерал. И то и другое, ответила Андреа. Ответ ему понравился.
— Вы вступили в контакт со Снежным Барсом, — заговорил Якубовский. — Мы видели, как вы садились в такси на площади Эрнста Тельмана, однако решили отпустить вас на первую встречу без сопровождения.
— Я не вполне поняла, куда меня отвезли. Водитель кружил по городу. Ехали мимо парка, мимо памятника Ленину.
Генерал попросил описать место встречи и внешность Снежного Барса.
— Я не видела его лица, он не снимал лыжную маску. Ростом на несколько дюймов выше меня. Серое пальто, перчатки. Крепко сложен, широкоплечий, но не толстый. Единственный обнаженный участок кожи — нижняя часть шеи между маской и воротником рубашки. Кожа смуглая, поросшая темными волосами. Голова широкая, почти квадратная. Крупная голова.
— О чем вы говорили?
— Я передала ему двадцать тысяч марок и американский паспорт на имя полковника Питера Тейлора. Он тщательно проверил паспорт, но даже в этот момент не снимал перчаток.
— Перчатки какого цвета?
— Темно-коричневые.
— Для чего ему понадобился паспорт?
— Чтобы переправить на Запад Григория Варламова.
Эта информация, похоже, нисколько не заинтересовала генерала.
— Вы довольно долго беседовали с ним, — сказал он.
— Я не засекла время.
— Ваше такси вернулось в отель спустя час с лишним.
— Я старалась завоевать его доверие. Он был очень напряжен. Я кое-что рассказала ему о себе, надеялась, что в ответ он тоже чем-то поделится. Сказала, что посещаю лекции в Университете Гумбольдта, где должен выступить Варламов. Наводила его на мысль, что он мог бы меня использовать, но это очень тяжелый человек, генерал. Он сказал, что ему понадобится двадцать четыре часа, чтобы вклеить в паспорт другую фотографию и передать паспорт Варламову. Я снова предложила свою помощь, и на этот раз он согласился. Мы договорились о повторной встрече, тогда мы обсудим, как мне встретиться с Варламовым.
Якубовский передал Андреа карточку с двумя номерами, по этим телефонам ей следовало позвонить, как только Снежный Барс снова выйдет на связь. Генерал предупредил, что отныне за Андреа все время будет следовать по пятам «хвост». Она запротестовала: так нельзя, если Снежный Барс обнаружит слежку, все сорвется, не хотят же они снова потерять его теперь, когда подобрались вплотную. Якубовский нехотя согласился с ней. Андреа допила бренди. Генерал подал ей пальто.
— Снежный Барс сказал, что это будет последняя его операция, на какое-то время он ляжет на дно. В ГДР происходят какие-то политические перестановки, и его положение тоже может измениться. Он сказал, на время ему надо затаиться.
Якубовский проводил гостью до двери.
— Место, где мы встречались, — добавила Андреа, остановившись на пороге, — это целый комплекс зданий, несколько внутренних дворов, множество комнат. Четыре этажа.
— Да. Казармы строились для фабричных рабочих и их семей во времена Фридриха Великого. Трущобы.
— Если Снежный Барс заметит слежку, в таком месте ему будет нетрудно укрыться, даже если вы целый батальон за ним вышлете. Там полно входов и выходов. Наверное, и через канализацию можно уйти. Он не случайно выбрал это убежище.
— К чему вы клоните?
— Мистер Громов на нашей встрече в Лондоне рассказывал, что сам он видел снежного барса только один раз в жизни, в Саянах. Он застрелил зверя, а потом сделал жене шубу из его шкуры. Я бы советовала столь же беспощадно обойтись с этим Снежным Барсом.
— Дом окружат снайперы из КГБ.
— Я же вам говорю, он очень осторожен. Это профессионал, профессионал с чуткими нервами. Вам потребуется десять, а то и пятнадцать стрелков, чтобы окружить здание таких размеров. Барс непременно почует их присутствие. К тому же встречу он мне, скорее всего, назначит в последний момент. Разве пятнадцать снайперов успеют укрыться в незнакомом здании за полчаса — час? Нет, генерал, снайперы нам не помогут. Есть только один способ поймать Снежного Барса. Его должен застрелить тот, кого он подпустит вплотную. Мне вовсе не хочется браться за такую работу, я никогда не думала, что придется, но другого выхода я не вижу. Подберите для меня оружие.
Якубовский, старый солдат, смерил женщину взглядом, прикидывая, справится ли она. Молча подошел к своему рабочему столу, вытащил из верхнего ящика пистолет. Проверил обойму, показал Андреа, как снимать с предохранителя, как нажимать на спусковой крючок. Поинтересовался, доводилось ли ей стрелять раньше.
— Во время войны я проходила краткий курс огневой подготовки. Мистер Громов, должно быть, говорил вам, что я не только математикой занималась в жизни.
Когда Андреа провожали к машине, она едва шла на подгибающихся ногах, ее мутило, как будто алкоголь и кофе превратились в ее внутренностях в яд. Она заняла среднее кресло за спиной водителя и всю дорогу до Инвалиденштрассе упиралась руками в два соседних сиденья, чтобы не свалиться. Спектакль удался, но вычерпал ее силы до дна.
Снежный Барс остановился у края кровати, всматриваясь в спящую жену. Елена спала на спине, слегка приоткрыв рот, с каждым вдохом и выдохом воздух с легким шуршанием проходил сквозь ее зубы. Барс пытался припомнить какой-нибудь волнующий сексуальный эпизод. Было ли хоть что-то в их совместной жизни? Пустота. Один товарищ по работе рассказывал ему, что они с женой почувствовали момент, когда зачали своего первенца. Повышенная страсть, особенно острое наслаждение той ночи. Шнайдер отнесся к этой повести скептически, физиология есть физиология, и нечего примешивать к ней воображение. У них с женой оба зачатия осуществились без перепадов электрического тока. Но стоило ему припомнить ту комнату в Эштреле, кровать и диван, густую волну черных волос, коричневые соски размером с пенни, и кровь тугой волной ударила и в пах, и в мозг. Да, ту ночь он запомнил, и тогда был зачат его первенец — его сын, о котором он ничего не знал, который и теперь оставался для него меньше чем призраком — абстракцией. Вот что такое самовнушение, сказал он себе. Мы способны поверить во все, во что мы хотим поверить.
Он улегся в постель рядом с Еленой и почувствовал себя предателем по отношению к той. Повернулся спиной к жене. Елена перекатилась на бок, и ее ладонь опустилась на клубок мышц пониже его плеча. Шнайдер мысленно прикинул, что ему предстоит проделать на этой неделе: перевезти двух диссидентов через мост Глейнике, — и ему представилось, как он едет, едет и едет и нет конца дороге.
18 января 1971 года, Восточный Берлин
Шнайдер явился в контору спозаранку. Ему не хотелось проводить утро с домашними. Он позвонил старому приятелю и поинтересовался, куда в свое время перевели Риффа из отдела дезинформации. Выяснилось, что после этого Рифф три года служил в отделе национальной безопасности, охранял Стену и пекся о нерушимости железного занавеса под личным руководством товарища Эриха Хонеккера.
Быстро пролистав почту, Шнайдер нашел ту самую информацию, которую ожидал увидеть. Ее лицо поплыло у него перед глазами. Скверная фотография, но ее хватило, чтобы участился пульс. Шнайдер пролистал отчет службы наружного наблюдения. Все нормально, русские покрывают ее: о поездке на такси от парка Эрнста Тельмана и обратно умышленно сообщают ложь, якобы она тут же вернулась в отель.
В девять утра Шнайдер позвонил Якубовскому, тот поворчал, но согласился встретиться в коридоре двумя этажами выше. Шнайдер поднимался бегом, чтобы предстать перед генералом запыхавшимся, как будто за ним гнались. Перестарался: едва завидев его, Якубовский развернулся и чуть было не удрал в свой кабинет. Шнайдер выровнял дыхание, уже спокойнее подошел к генералу.
— Я же сказал: ничем не могу помочь! — раздраженно приветствовал его русский.
— Это все Рифф.
— И я сказал вам: Рифф не из наших друзей. Можете делать с ним что хотите.
— Но он гонится за мной по пятам. Ему все известно о Штиллере, что тот работал на Запад… Он и ваше имя упоминал.
— И что вы ему ответили?
— Я отрицал ваше участие в деле, — заявил Шнайдер. — Но беда не в этом. Если б все сводилось к этому, я бы сам разобрался… мы могли бы прийти к компромиссу. Но ему всего мало. Он жаждет крови. Он утверждает, будто я — двойной агент по кличке Снежный Барс. Я проверил в архиве все досье и не обнаружил там никаких упоминаний Снежного Барса. Вы обязаны мне помочь. Одно дело взятки — на худой конец тюрьма или исправительный лагерь. Но предательство… Предателей казнят.
Якубовский замер на месте при первом же упоминании Снежного Барса и теперь внимательно смотрел на Шнайдера — не глазами, а, по своему обыкновению, бровями.
— Что Рифф говорил о Снежном Барсе?
— С КГБ у него свои счеты.
— Что именно он сказал, майор?
— Говорит, КГБ никогда не делится информацией. Прокручивают свои операции и даже не…
— Майор Шнайдер! — размеренно заговорил Якубовский, придерживая собеседника за плечо. — Повторите дословно, что Рифф говорил о Снежном Барсе.
— Он говорил… он расспрашивал меня о Снежном Барсе, а когда я сказал, что ничего о таком не знаю, заявил, что он-де так и думал, потому что… Вот что он сказал, дословно: «Потому что вы и есть Снежный Барс, я в этом уверен».
— Успокойтесь, майор, — приказал Якубовский. — Бояться вам нечего. Вы не Снежный Барс. Снежный Барс — это операция КГБ, которая завершится в ближайшие двадцать четыре часа. Об этом вы ни с кем не должны говорить, и уж никак не с Риффом. Когда операция завершится, я лично поговорю с Риффом.
На том они расстались, русский ободряюще похлопал немца по плечу своей мягкой, жирной ладонью. Шнайдер прямиком отправился в туалет, прижался потной щекой к холодной стене, закурил сигарету. Однако не слишком-то это его успокоило.
Вернувшись в кабинет, он вызвал по телефону одну из подчинявшихся ему патрульных машин и распорядился доставить к нему Андреа Эспиналл, гражданку Великобритании, математика, временно проживающую в отеле «Нойе» и посещающую лекции Гюнтера Шпигеля в Университете Гумбольдта. Во время обеденного перерыва ему доложили, что женщина доставлена и ожидает в комнате для допросов номер четыре.
На ходу Шнайдер ощупал себя, проверяя, не забыл ли паспорт и деньги. Проверил также кассету в магнитофоне, подключенном в комнате для допросов номер четыре, и вошел. Андреа сидела спиной к нему, докуривала сигарету.
— Я — майор Шнайдер, — представился он. — Вам предложили кофе?
— Нет, — сердито ответила она.
— Прошу прощения. В наши задачи отнюдь не входит запугивание. Рутинная проверка. Наши противники вынудили нас возвести защитный антифашистский барьер…
— Вы имеете в виду Стену, майор?
— Именно этой цели служит Стена, мисс Эспиналл.
— Господи боже… да вам мозги добела промыли, майор Шнайдер!
— Знаете, если я захочу… Если вы позволите себе грубить, разговор выйдет не такой уж приятный, мисс Эспиналл.
Пауза.
— Прошу прощения… Так вы говорили… вы собирались прочитать мне краткую лекцию о врагах государства, майор.
— Да. Мы возвели Стену, чтобы защитить своих граждан, но противник не оставляет попыток проникнуть за этот барьер. Подсылают людей шпионить за нами. В том числе таким шпионом вполне может оказаться аспирантка с кембриджской кафедры математики. Я работаю в отделе иностранцев, и моя обязанность состоит в том, чтобы отсеять таких подложных туристов и оставить настоящих. О вас я получил два противоречивых сообщения, вот почему пришлось пригласить вас для беседы.
— Я приехала в Восточный Берлин всего на несколько дней. Эта беседа отнимает у меня время, майор. Буду весьма благодарна, если вы поторопитесь.
— Разумеется. Вы прибыли в Берлин вчера, поселились и обедали в отеле «Нойе», навестили доктора Шпигеля, выпили кофе в столовой, посетили лекцию, вернулись в отель, а затем поужинали у доктора Шпигеля, в квартире возле парка Эрнста Тельмана.
— Господи боже, — повторила она. — Наверное, такая бдительность органов действует на граждан успокаивающе? Лично на меня — нисколько.
— Дальше в отчетах расхождение. Мои люди докладывают, что вы взяли такси и поехали обратно в отель «Нойе».
— Именно так.
— Вы сели в такси в двадцать один пятьдесят пять.
— Вероятно.
— Портье отеля «Нойе» сообщает, что вы вернулись в двадцать три десять. Таким образом, от парка Эрнста Тельмана до Инвалиденштрассе вы добирались час с четвертью. Нужно разобраться, где вы провели этот лишний час.
Снова пауза, на этот раз довольно продолжительная.
— Фантастическая страна!
— Фантастическая?
— Вы что, только и делаете, что следите друг за другом? Подсиживаете, выжидаете, пока человек допустит какой-нибудь промах, и вы сможете донести? Так спросите водителя такси. Он немного повозил меня по Берлину. Мимо парка Фридрихcхайн, статуи Ленина, потом мимо Народного театра, мимо той знаменитой водонапорной башни, где нацисты в тридцатые годы расстреливали коммунистов. Весьма поучительная экскурсия, и на нее понадобилось какое-то время.
— Целый час, мисс Эспиналл?
— Вы сказали, что ваши отчеты расходятся. Когда я вернулась в отель по данным ваших людей?
— В двадцать два пятнадцать.
— Так кому же вы доверяете?
— В данном случае — служащим отеля «Нойе», — заявил Шнайдер. — И вы не вернетесь в университет, пока эта проблема не будет разрешена к полному моему удовлетворению.
— В Англии меня предупреждали, что Штази — то же гестапо. И знаете что, майор? Это не так. Вы гораздо хуже.
— У меня полно свободного времени, мисс Эспиналл. Весь день до вечера. Вся неделя. Месяц. Мы, по эту сторону Стены, никуда не спешим.
Они молча курили, глядя друг на друга и не скрывая улыбок. Текли минуты. Восемь минут. Девять. Десять.
— Просто смешно, — не выдержала она.
Шнайдер поднялся, неспешно прошел по комнате. Вернулся к допрашиваемой, низко наклонился над ней и опустил паспорт и деньги в подставленную, заранее открытую сумочку.
— Вы должны откровенно рассказать, чем вы занимались в этот час. Если вы не занимались шпионажем, не фотографировали охраняемые объекты и не пытались вступить в контакт с людьми, не уполномоченными общаться с иностранцами, то вы спокойно вернетесь в свой отель. Если вы откажетесь отвечать, я распоряжусь отвести вас в камеру, и тогда…
— Я должна поговорить с генералом Якубовским, — перебила она.
Снова молчание. Шнайдер, размеренно моргая, переваривал полученную информацию. Андреа плавно повернула голову к нему, их лица, их губы едва не соприкоснулись.
— Вы меня слышите, майор?
— Да, разумеется, — подтвердил он. — Хотелось бы знать почему… То есть вы знакомы с генералом Якубовским?
— Я подчиняюсь непосредственно ему… и мистеру Громову в Лондоне.
Шнайдер распрямился, вернулся на свое место, сердце часто забилось, хотя он знал, как пойдет этот разговор.
— В какой операции вы участвуете?
— Операция «Снежный Барс», и больше я ничего не намерена вам сообщать, пока вы не известите генерала Якубовского.
Шнайдер встал с места, резко оттолкнув стул, подал даме руку.
— Прошу прощения, — извинился он. — Нас не проинформировали о вашей операции. Надеюсь, я не причинил вам лишних неудобств.
— Причинили, майор, — отрезала она. — Может быть, вы позвоните, наконец, генералу Якубовскому?
— В этом нет необходимости, мисс Эспиналл. Я буду вам крайне признателен, если вы при встрече с генералом не станете упоминать об этом незначительном инциденте.
Она поднялась, взяла свою сумочку и сделала вид, будто не замечает гостеприимно протянутой руки.
— Я еще подумаю.
— Разрешите отвезти вас в университет. Или в отель?
— Слушать противно, майор! — фыркнула она, выходя впереди него из комнаты для допросов.
Шнайдер вызвал машину и, пока они ждали, заменил кассету в магнитофоне. Затем он отвез мисс Эспиналл в университет и вернулся к себе в кабинет. Позвонил генералу Риффу. Генерал, сказали ему, вышел и вернется не ранее четырех часов.
Секретарша генерала Риффа вынудила Шнайдера прождать полчаса с кассетой и папкой под мышкой, прежде чем доложила о его приходе. Генерал заставил майора подождать еще пятнадцать минут, прежде чем распорядился впустить его. Шнайдер выложил на стол перед генералом папку с отчетами о перемещениях Андреа и предложил прослушать кассету. Он вставил кассету в магнитофон и сел на стул, внимательно наблюдая за Риффом. Генерал то пришлепывал ладонью по подлокотнику кресла, то барабанил пальцами, рутинный допрос наскучил ему, но тут прозвучало имя Якубовского. Рифф насторожил уши и слушал внимательно до самого конца.
— Почему вы не позвонили генералу Якубовскому?
— Я говорил с ним ранее.
— О чем?
— Я просил генерала о помощи. Сказал ему, что вы считаете меня двойным агентом, каким-то Снежным Барсом. Умолял заступиться за меня. Генерал спросил меня, что вам известно о Снежном Барсе. На этот вопрос я никак не мог ответить. Тогда он положил мне руку на плечо и посоветовал ни о чем не волноваться. Дескать, он знает, что я — не Снежный Барс, «Снежный Барс» — это операция КГБ, которая должна завершиться в ближайшие двадцать четыре часа. Он запретил мне беседовать об этом с кем бы то ни было, с вами в первую очередь.
— Вот как?
— Я проверил данные по мисс Эспиналл, у нее билет в Лондон на завтра, рейс в одиннадцать ноль ноль, — продолжал Шнайдер. — Я лично отвез ее в университет и пытался извиниться перед ней, чтобы она не сообщила о нашей беседе генералу Якубовскому. В итоге она обещала, что этот инцидент останется между нами.
— Снежный Барс — отнюдь не операция КГБ, — ощетинился Рифф. — Это кодовое имя двойного агента, и мы имеем на этого агента никак не меньше прав, чем люди из КГБ. Больше прав — потому что он где-то здесь, в этом здании, выдает Западу имена наших резидентов, помогает перебежчикам…
— Я поставлю прослушку на ее телефон и обеспечу постоянное наблюдение за отелем «Нойе».
— Слушать ее телефонные разговоры будете только вы, вы лично, майор! И все отчеты службы наружного наблюдения будут поступать прямо к вам. Больше никто в этом здании не получит доступа к этой информации, — распорядился генерал, заглядывая в папку с отчетами. — Это ее фотография? А с ее прошлым вы разобрались?
— Да, генерал, ничего особенного. Последние два года она занимается теоретической математикой в Кембридже, до того изучала математику в Лиссабонском университете. Я также запросил информацию по Громову, которого она упоминала на допросе. Громов числится сотрудником советского посольства в Лондоне, однако он также имеет чин генерала КГБ.
В 7.30 вечера Андреа вернулась из Университета Гумбольдта в отель «Нойе». Устало опустилась на кровать, сжимая голову руками, гипнотизируя взглядом телефон. В кишках свербело, челюсть сводил непроизвольный приступ зевоты. Андреа схватила трубку и набрала номер Якубовского.
— Снежный Барс снова вышел на связь, — сообщила она.
— Где и как?
— Мне сунули записку в университетской столовой.
— Он просит о встрече?
— Да, конечно. Ему требуется моя помощь.
— Где назначена встреча?
— Я же вам говорила… Вы не должны никого посылать туда. Снежный Барс — весьма осторожное животное.
— Разумеется, но отчитываться-то я должен.
— Встреча состоится в казармах, на третьем этаже над аркой. В двадцать два ноль ноль.
В семь часов тридцать восемь минут Шнайдер передал запись этого телефонного разговора генералу Риффу.
— Что это значит, по-вашему? — спросил генерал. — Почему она говорит: «Вы не должны никого посылать туда».
— Полагаю, она сама собирается покончить со Снежным Барсом, генерал.
— Нет.
— Нет?
— Этого я не допущу. Снежного Барса необходимо допросить. Нужно выяснить, кого из наших агентов он успел выдать, кого из предателей планировал переправить на Запад. Если она его пристрелит, мы лишимся ценной информации. А ведь мы могли бы сами стать «Снежным Барсом»… Великолепная возможность заняться дезинформацией. Нет, я не допущу, чтобы его убили.
— Вам известно место, где назначена встреча?
— Приблизительно.
— Но вы понимаете, почему она берет Снежного Барса на себя? — настаивал Шнайдер. — Это единственный способ застать его врасплох.
— Ладно, идите, я должен подумать. Я сообщу вам, как надо действовать.
— Чтобы полностью окружить казармы, понадобится сотня агентов. Боюсь, если вы направите туда сто человек, Снежный Барс не явится на встречу.
— Благодарю за совет, майор. Вы незаменимый человек.
— Позвольте добавить еще одно, генерал Рифф? Если вы вмешаетесь в ход операции, это может испортить наши отношения с КГБ.
— Знаете что, майор?
— Что, генерал?
— Насрать мне на КГБ.
В девять вечера Андреа проверила свое оружие. Полная обойма, как и в прошлый раз, как и в те пятьдесят раз, что она теребила пистолет за этот долгий день. Выйдя из отеля, она сразу же села в поджидавшее ее такси и распорядилась ехать до еврейского кладбища поблизости от Кольвицплац. Расплатилась с водителем и спряталась в темном уголке, выждала, оглядываясь по сторонам. Никого. Якубовский, похоже, сдержал свое слово, а Шнайдер, в свою очередь, позаботился о том, чтобы никто не проследил ее от гостиницы. Андреа неторопливо пошла в обратном направлении.
Ее дыхание выходило облачком пара и медленно рассеивалось в тихой морозной ночи. Единственный звук — чоканье ее каблучков по серебристым камням мостовой. Вскоре она свернула налево и направилась к входу в казармы. Постояла, прислонившись к стене, втягивая ноздрями ледяной воздух. Может быть, удастся привести мысли в порядок. Хоть бы этот день уже миновал, хоть бы уже наступило завтра и все было позади. Карл велел ей не задумываться, велел действовать, не останавливаясь, не давая себе ни малейшей паузы, в которую просочатся мысли. Когда она возразила, что не умеет отгонять мысли, он напомнил ей: все остальные будут действовать быстро и беспощадно.
— Заранее определи, что тебе дороже всего, — сказал он. — За что ты готова биться с такой же беспощадностью.
Бог весть откуда из памяти всплыл образ, картина, которую она никогда не видела воочию: Джуди Лаверн, запертая в горящей клетке автомобиля, летит вниз, в ущелье. Лазард — тот был беспощаден. Да, Бичем Лазард. И другая картина — эту уж она видела собственными глазами: пуля разрывает горло американца, грохот ружья, кровь. Единственный раз она видела убийство вблизи, так близко, как теперь увидит смерть этого человека. Человека, с которым она не знакома. Которому суждено спасти их обоих, ее и Снежного Барса. Барс научил ее, как узнать этого человека, как сообразить, что этот человек уже пришел и что он и есть тот, кто ей нужен. Он также в подробностях описал ей то ужасное дело, которое ей предстояло сделать: как его сделать, как убедиться, что дело сделано, как придать всему правдоподобный вид. Еще ни один поступок в жизни не требовал от нее таких усилий. Он называл это «актом», как в драме. Акт. Сыграй свой акт. Это роль, это будет «она», а не ты.
Она прошла через первый двор, затем из заднего двора под арку и в следующий двор. Сократила путь, двинувшись наискось в левый угол. Достала купленный заранее фонарь и поднялась по лестнице на третий этаж, невольно замедляя шаги. Выключила фонарь. Подождала. Промерзший воздух пах влажной штукатуркой, гниющим деревом. Рука нащупала в правом кармане оружие. Андреа заставила себя идти дальше по коридору, пока не оказалась внутри арки. Глянула на часы. Пошла первая минута одиннадцатого. Посветила фонарем в комнату, увидела два цементных блока по обе стороны стола. Присела на один из блоков, сунула руку под стол и нашарила шерстяную лыжную маску, сунула ее в тот карман, где уже лежали деньги и паспорт. Стала ждать, мечтая о сигарете, но понимая, что лучше не дымить. Шесть минут одиннадцатого. Она снова выключила фонарь, скинула с ног туфли.
Выскользнула за дверь, свернула по коридору налево, одной рукой вела вдоль стены, другой уже держала наготове пистолет, прижимая его к талии. Дошла до первой двери, заглянула в темноту комнаты, втянула в себя воздух, перешла к следующей двери. Пусто. Но уже на подходе к третьей двери она издали почуяла запах лосьона для волос, остановилась в проходе и щелкнула фонарем. Рифф стоял в углу, пистолет свободно свисал в опущенной руке, зрачки сузились, когда прямо в них ударил луч света. Андреа выстрелила, поспешно, один раз за другим. Три удара в его толстое, на подкладке, пальто. Пистолет Риффа упал на пол. Андреа подбежала к генералу в тот самый момент, когда он начал падать лицом вниз, ударила его плечом в плечо, заставив откинуться вбок, к стене. Выхватив из кармана лыжную маску, она принялась натягивать ее на мертвую голову, не позволяя себе ни на миг задуматься, просто сделала все, как надо, а потом, чтоб было наверняка и чтобы все выглядело как надо, посветила фонарем и выстрелила в четвертый раз, пуля разорвала маску и лицо под ней. Тяжелая голова запрокинулась назад, тело, кое-как приткнувшееся к стене, утратило ненадежное равновесие, скользнуло вперед и рухнуло-таки на пол лицом вниз. Андреа подобрала пистолет генерала и сунула ему в карман, в другой карман запихала паспорт и деньги. Выбежала из комнаты, пронеслась по коридору обратно в комнату над аркой. Надела туфли, присела на цементный блок, уронила голову на стол, и густая струя рвоты полилась между ее широко расставленных ног.
Шаги прозвучали внизу во дворе, быстрый топот ног вверх по ступенькам. За ними — другие шаги, помедленнее. Замелькали, отражаясь от стен, лучи фонаря. Двое вооруженных мужчин, одетых как десантники, появились на пороге. Один остался стоять, карауля Андреа, другой двинулся вперед. Те, другие, более медленные шаги, все еще с трудом одолевали ступеньки, потом так же грузно сотрясли половицы коридора. Послышалась русская речь. Якубовский заглянул в комнату, увидел Андреа и двинулся дальше, нагоняя ушедшего вперед солдата.
Раздался приказ. Солдат сделал, что ему было сказано. Краткая пауза — растерянность, удивление. Еще один приказ лающим голосом. Якубовский попятился в коридор, вернулся в комнату, где ждала Андреа, подкинутый Риффу паспорт был зажат в его руке. Он еще что-то пробормотал, и солдаты с усилием подняли, потащили тяжелое тело. Генерал с трудом разжал пальцы Андреа, все еще не выпускавшие пистолет, спрятал оружие к себе в карман, туда же убрал паспорт. Он взял фонарь, галантно подставил женщине локоток и повел ее прочь из проклятого здания.
— Это печально, — сказал он, — всегда печально обнаружить, что один из наиболее уважаемых коллег оказался шарлатаном.
Утром генерал Якубовский поручил майору Курту Шнайдеру из иностранного отдела проводить Андреа в аэропорт — уж таким-то жестом вежливости служба безопасности была обязана ценному агенту Советского Союза. Майор заехал за ней в гостиницу, и они поехали на юг. Первые несколько минут оба молчали. Андреа сидела на заднем сиденье, бессильно созерцая серый городской ландшафт.
— Теперь ты винишь себя за то, что мне пришлось сделать? — спросила она наконец.
— Я все думаю: неужели не было другого выхода?
— Не забудь, я стратег, и я знаю: другого выхода не было. Оставался один только неизвестный фактор в уравнении: придет ли туда генерал. Он пришел, и я сделала, как ты сказал. В этом есть своя ирония, как подумаешь.
— Ирония?
— Мой любимый учитель музыки был убит бомбой у себя дома во время блицкрига, еще в тысяча девятьсот сороковом. Мне было шестнадцать лет, и я поклялась поквитаться, убить немца. И вот настало время расплаты… а я не чувствовала ни малейшей ненависти, только страх и уверенность, что это надо сделать. Я сделала это, но удовлетворения не чувствую.
— Но ты чувствовала уверенность?
— Я заразилась его беспощадностью: ты говорил мне, что Рифф неумолим.
— Начать с того, что тебя подставили. Тебя вообще не следовало посылать сюда.
— Теперь ты будешь винить во всем Джима Уоллиса?
— Обязательно.
— По-моему, если кто меня и подставил, то я сама. Я согласилась работать на Громова, когда он встретился со мной в Лондоне. Я устроила так, чтобы вернуться в Компанию. Джим Уоллис попросту делает свое дело, — заступилась она. — Даже странно, что ему хватило решимости… Мне он казался человеком мягким, добродушным.
Снежный Барс достал из кармана плотный конверт, передал его Андреа, протянув руку между сиденьями.
— Вот твоя гарантия безопасности, — сказал он.
— Что это?
— Не открывай. Не открывай и не заглядывай внутрь. Просто передай конверт Джиму и скажи ему, что негативы находятся в сейфе в Восточном Берлине.
— Все-таки что это?
— Еще одна грустная картинка, побочный продукт неустанной разведочной деятельности всех сторон, — проворчал Шнайдер. — Если уж ты так хочешь знать, на этой фотографии Джима Уоллиса имеют в зад в общественном туалете Фулэма.
— Не может быть! — изумилась она. — Джим уже второй раз женат.
— Может быть, потому-то и распался первый брак, — возразил Шнайдер. — Но это клей, наилучшим образом скрепляющий наши отношения, — клей стыда.
— Даже с этой «гарантией» нелегко мне будет оправдаться, ведь Варламова-то я упустила.
— Варламов. — Казалось, Шнайдер обращается к самому себе. — С Варламовым что-то было неладно с самого начала.
— Задним умом крепок?
— Может и так, но с самого начала, когда мне поручили подготовить побег, мне строго-настрого запретили вступать в контакт с Варламовым. Я все еще жду сигнала, а сегодня Варламов уезжает.
— Якубовский грозился доставить его в Россию в цепях.
— Не думаю, что Варламов собирался бежать. Джим Уоллис использовал его как отвлекающий маневр, чтобы КГБ смотрел не в ту сторону. Они считали Варламова главной целью операции, а на самом деле… Что ж, сработало. Мое прикрытие не нарушено, ты по-прежнему на хорошем счету у русских, а Варламов, верный слуга Советов, скомпрометирован.
Они проехали под железной дорогой, ведущей из Шёнвальде в Обершпрее. Транспортный поток поредел. Шнайдер снова просунул руку между сиденьями, и Андреа сжала ее, поглаживая выступающие костяшки большим пальцем.
— Ты рассказывал мне о диссидентах, которых ты переправляешь в воскресенье ночью, — напомнила она.
Их пальцы переплелись.
— Я подумывал сбежать вместе с ними, — признался он, и Андреа, встревожившись, сильнее сжала его руку. — Я мог бы выехать на середину моста, как полагалась по условиям обмена, и двинуться дальше, до самого конца. Это… это было возможно… теоретически.
— Но ты этого не сделаешь.
Их взгляды встретились в зеркальце заднего вида.
— Елена и девочки, — вздохнул он. — Их замордуют, если я…
Андреа отвернулась, уставилась неподвижным взглядом на мелькавшую под колесами дорожную разметку.
В Грюнау Шнайдер осторожно вынул руку из ее пальцев, они свернули с Адлер-гештель, развернулись под улицей и направились по автобану на юго-запад в сторону Шёнефельда. Прошли проверку на полицейском посту, покидая Большой Берлин, а оттуда оставалось всего несколько минут езды до аэропорта.
— И на этом все? — спросила она. — Для нас — все? Может быть, однажды мы окажемся по одну сторону?
— Будем вспоминать это ближайшую четверть века, — ответил он, снова касаясь ее руки. — И мы всегда по одну сторону… на нашей стороне, а все остальные могут идти к черту.
— Двадцать пять лет, — отсчитала она. — Наступит девяносто шестой. Мне будет семьдесят два. К тому времени меня выпустят из тюрьмы.
— Тебя не посадят в тюрьму, — успокоил он. — И не забывай: нынче у нас разрядка. Будем уповать на разрядку. В Лондоне полагают, что с Ульбрихтом покончено. Якубовский упомянул о хороших перспективах Риффа. Рифф работал с Эрихом Хонеккером. Делаем вывод: Хонеккер — очередной ставленник Москвы.
— Что он за человек?
— Суховат, но не такой заносчивый, как Ульбрихт, не переполнен собственной значимостью и ненавистью к Вилли Брандту, в отличие от Ульбрихта. Для разрядки это какой-никакой шанс.
— Или шанс для русских снова все прибрать к рукам, — вздохнула она. — «Суховатый» человек — разве это выход?
— Кто знает… Сухой хлеб крошится…
— Брежнев будет манипулировать им, — сказала она, и тяжелая депрессия навалилась на нее. — Что это еще за слово «разрядка»? Если б нам предложили «расслабиться»!
Он въехал в аэропорт, припарковался возле зала вылетов.
— Прибавим еще два часа к сумме наших часов вместе, — сказал он. — Я как-то подсчитал все до минуты, когда сидел в Красногорске: пока что не получается даже целых суток. Пока что…
Он сжал ее руку. Ничего, кроме настоящего, не существовало для них в этот миг.
— Мы не провели вместе и двадцати четырех часов, — повторил он. — И все же я знаю тебя, как никого другого. Я повторял это себе вслух в той комнате в Лиссабоне. Я тогда вдруг понял: я больше не один. Звучит странно и глупо, как все такие слова, но только это имело для меня значение: наконец-то у меня кто-то есть.
— Когда я возвращалась в Лондон, оставив Луиша и Жулиану в семейной усыпальнице Алмейда, я испытала в самолете приступ паники и решила, что у меня появился страх высоты. Но потом я поняла, это был страх иного рода: я осталась совсем одна. Внезапный ужас при мысли, что самолет рухнет и я погибну в компании чужаков, никому не известная, никем не любимая.
— Все мы чужаки, — подхватил он. — Просто в нашем деле это еще резче, еще очевидней.
— То-то и оно, Карл.
— Или Курт? — подмигнул он, изогнув единственную оставшуюся бровь, и оба они засмеялись.
Андреа хотела уже распахнуть дверь автомобиля, но тут Карл попросил разрешения еще раз — в последний раз — взглянуть на фотографию Жулиану. Она протянула ему фотографию сына, и он кивнул, навеки запоминая эти черты, бесшабашную улыбку на губах.
Затем он подхватил ее чемодан, прошел по скрипучей, промороженной дорожке, с обеих сторон огражденной высокими сугробами. Курт передал чемодан носильщику, и они еще постояли у входа в зал вылетов, дыхание их смешивалось в морозном воздухе. Курт пожал Андреа руку и пожелал счастливого пути. Отступил на шаг назад, отсалютовал ей. И пошел прочь, ни разу не оглянувшись, сел в машину и укатил обратно в свой бесцветный мир.
На том конце Андреа встречал Уоллис. Он так крепко ухватил ее повыше локтя, как будто собирался затащить в дежурившую неподалеку полицейскую машину. Но вместо этого они оба уселись на заднее сиденье такси.
— Клэпэм, — распорядился Уоллис и откинулся к спинке, вполне довольный собой.
— На Лэчмир-роуд есть полицейский участок, — подсказала она.
— Полно, Андреа. К чему это? Ты сделала что могла.
— Скорее благодаря случаю, нежели по плану.
— Нет-нет, я думаю, план у тебя был.
— И что теперь?
— Тут тебе не Россия, сама понимаешь, и мы — не КГБ. На каторгу не сошлют. Вернешься в административный отдел, будешь добросовестно работать. Выйдешь в положенный срок на пенсию, будешь жить припеваючи.
Она всмотрелась в лицо Джима, пытаясь понять, правду ли он говорит. Джим честно выдержал ее взгляд. Прав был Карл: из-под жирной старой маски все еще выглядывало лицо школьника, расположенного, желающего угодить. Его послушать, так все будет хорошо.
— Конечно, — добавил он, — мы рассчитываем на то, что ты будешь и впредь поддерживать отношения с мистером Громовым.
— А если я не соглашусь?
— Тогда ты не выйдешь на пенсию. Не получишь свои двести фунтов. Тогда ты отправишься в тюрьму.
— Я предупредила Громова, что выполню для него только одно задание.
— Почему так?
— Потому что хотела дожить до этой самой пенсии, про которую ты талдычишь. Не собираюсь все оставшиеся мне годы потеть от страха. И к тому же ненависть ушла из меня. Нет никаких причин продолжать.
— Ненависть? — переспросил Уоллис. — О чем это ты, старушка?
— На этом Льюис Крейг словил меня — соблазнил работать на русских.
— На ненависти? Кого ты ненавидела? Льюиса Крейга?
— Льюис жалкий человек, — вздохнула она и после мрачной паузы добавила: — Вероятно, я ненавижу того же самого врага, которого ненавидишь ты.
— Я ни к кому не чувствую ненависти, — возразил Уоллис, всем корпусом поворачиваясь к ней на сиденье такси. — Ненависть… не очень-то это по-английски, Андреа. Мы к таким сильным эмоциям не привыкли.
— Разумеется, Джим, ты даже к предателям не чувствуешь ненависти, разве что они проникнут слишком глубоко… в «горячую комнату»… Если они проникнут настолько глубоко, что тогда?
— Мы вычистили весь мусор, старушка. В шестидесятые нам туго пришлось, но теперь к нам не подкопаешься, — довольно агрессивно заявил Уоллис, как будто она подкапывалась лично под него.
— Неужели? — На миг ему удалось сбить ее с толку. — Знаешь, когда я рассказала Громову содержание папки «Клеопатра», назвала имена…
— Ну да, Клеопатра, — подхватил Уоллис, явно довольный, что разговор свернул на эту тему, здесь он чувствовал себя увереннее. — Это же обманка, пыль в глаза, способ проверить… э… связи между Лондоном, Москвой и Берлином. Москве требовалось ослабить положение Ульбрихта, покончить кое с кем из его дружков, в том числе со Штиллером. Вот Якубовский и включил Штиллера в список, а ты нашла этот список и доложила Громову, Громов отрапортовал Москве, Москва запросила Мильке, что у него творится в отделе. В итоге Якубовский получил санкцию действовать, а наша Андреа Эспиналл подтвердила свою благонадежность перед Громовым.
— Ясно… Значит, сначала ты подкинул папку «Клеопатра» на мой стол, а потом запустил меня в «горячую комнату»?
— Ты украла карточку Спека.
— Откуда ты знал, что я работаю на Громова?
— Мы давно следим за Льюисом Крейгом.
Андреа кивнула, припоминая заинтересованность, ни с того ни с сего проявленную Роузом на поминках.
— Ты так и не выслушал, что сказал мне Громов.
— После того, как получил от тебя имя Штиллера?
— Он сказал, что перепроверит эту информацию. Я обозлилась — мне эта «операция» дорогого стоила — и спросила его, каким образом он собирается перепроверить меня. Он ответил, что поручит заглянуть в эту папку человеку с допуском «десять красный».
— Это он тебя дразнил, — отмахнулся Джим.
— В самом деле? Уверен?
Уоллис постучал пальцем по губам, на глазах теряя уверенность. Что-то пошло наперекосяк. День не заладился.
— Так что нечего напускать меня на Громова, — подытожила Андреа. — Бессмысленно: сначала вычистите свои авгиевы конюшни.
— Тебя будут судить, Андреа.
— Нет, не будут, — возразила она. — Ты меня защитишь.
— Есть пределы, дальше которых я зайти не могу.
— Зайдешь, — сказала она и протянула ему конверт. — Ты в этом увяз по самые уши.
— Что это такое?
— Подарочек от Снежного Барса. Он предупредил, что негатив хранится в Восточном Берлине, в надежном месте. Еще он сказал, что ты вряд ли захочешь смотреть на это. Мне он смотреть не советовал, и я не стала.
— Опять ты сбиваешь меня с толку, старушка, — вздохнул он. — Любишь ты таинственность напускать. Всегда такая была.
— Вот о ком я говорила, вот кого мы ненавидим всей душой — того, от кого нам никуда не деться. Того единственного, которого мы могли бы узнать до конца, если б решились на это.
Уоллис только головой покачал. Совсем, мол, рехнулась.
— Тебе там в еду что-то подмешали, старушка? Мозги промыли? Шарики за ролики зашли?
Он сунул палец под клапан конверта и раскрыл его, вытащил фотографию бережно, как лотерейный билет, но тридцать лет профессионального притворства не уберегли его от потрясения — вся кровь отхлынула от щек Джима, когда он уставился на этот снимок.
3 мая 1971 года два новых телохранителя, приставленные к Вальтеру Ульбрихту главой Штази генералом Мильке, задержали первого секретаря в тот самый момент, когда он снаряжался на 16-е пленарное заседание Центрального комитета. Его повели на долгую, утомительную прогулку вдоль реки Шпрее. К тому времени, как Ульбрихт вернулся на заседание, Эриха Хонеккера успели уже выбрать первым секретарем Центрального комитета и председателем Национального совета безопасности.
Сентябрь 1989 года, коттедж Андреа, Лонгфилд, Оксфордшир
— Этой перестройкой я и ограничилась, — повествовала Андреа. — Снесла эту стену. Надоело бродить из кухни в столовую и обратно.
— Кстати, насчет перестройки, — забурлил Кардью.
— Ты обещал не упоминать о нем, — вмешалась Дороти.
— О ком это?
— Ты прекрасно знаешь о ком! О Горби.
— Лично я запрещаю в разговорах только одну тему: цены на недвижимость, — улыбнулась Андреа.
— Слушайте, слушайте! — поощрил ее Роуз.
Среди гостей, собравшихся на первый организованный Андреа прием, лишь четверо обходились без государственных наград. Это были, во-первых, ее соседи, скульпторы Рубио и Венеция Райтио, по происхождению финны. Третьим был дружок сэра Ричарда Роуза, тайский танцор, которого все звали Бу, а сам он, если Дикки принимался важничать, именовал себя «леди Бу». На вечере также присутствовали сэр Мередит и леди Дороти Кардью, Джим Уоллис, кавалер ордена Британской империи, со своей французской женой Терезой. У нее наград тоже не имелось.
— Где вы добыли этот стол? — От вопросов Дороти не увернешься. — Эпохи королевы Анны, ведь верно?
— Всего-навсего копия, Дороти.
— Он говорит всякие разумные вещи, — накалялся тем временем Кардью. — Этот Горби знай себе твердит: гласност, пэрэстройка…
Дороти выразительно закатила глаза.
— Я-то думала, пэрэстройка — это сани с лошадками, — попыталась разрядить обстановку Венеция.
— Сани с лошадьми — тройка, — поправил ее Роуз. — Пэрэстройка — изменение строя.
— Скучи-ища, — проныл Бу, наизусть знавший все рацеи Роуза.
— Лучше уж сани с колокольчиками, — вздохнула Дороти, пытаясь оживить светскую беседу.
— А гласност — открытость, — закончил Роуз, привыкший просвещать глупцов.
— Нет-нет, вы ошибаетесь, — подколола его Венеция. — Москва велела всем и каждому вывести запряженные тройкой сани, надеть шубы и муфты и скакать куда глаза глядят по густому снегу.
Роуз, сдаваясь, вскинул руки. Бу игриво хлопнул его по ноге.
— Какая разница! — вмешался Уоллис. — По-моему, Горби просто шарлатан. Что бы он там ни говорил, красным он был, красным и остается. Единственное, что в нем есть привлекательного, — это его жена.
— Невозможно ненавидеть человека с такой tache de vin на лбу, — вмешалась Тереза. — Il est tres, tres sympa.
— О чем это она? — удивился Кардью.
— Ей нравится горбачевская родинка, милый, — пояснила Дороти. — Этот остров или целый архипелаг… вызывает симпатию.
— Он еще стукнет железным кулаком по столу, — напророчил Кардью. — Вот увидите, политбюро его настропалит, и еще до Нового года он начнет крушить налево и направо.
— Думаю, он справится, — вмешалась Андреа.
— Справится с чем? — изготовился к новой схватке Кардью.
— Разрушит стены, устроит настоящую перестройку. Я думаю, он откроется до конца, уберет железный занавес. Избавится от социалистического лагеря. Россия больше не может тянуть эти союзные государства. Пусть теперь сами выкарабкиваются.
— При моей жизни этого точно не будет, — ощетинился Кардью. — Хотя, конечно, недолго мне осталось…
— Вы такой молодой, — захлопала ресницами Тереза, защелкала перед Мередитом унизанными перстнями пальцами. — Такой красивый.
— Ему в ноябре стукнет восемьдесят, он уж весь испереживался, — прокомментировала Дороти.
— Обязательно всем это сообщать? — обрушился на нее супруг.
В начале октября Андреа обзавелась телевизором и собакой. Прежде ей казалось: чего-чего, а телевизора и собаки в ее жизни не будет, но теперь понадобилось чье-то присутствие в доме. Длинношерстный кобель таксы смотрел настоящим аристократом и звался Эшли.
Не прошло и недели, как телевизор тоже порадовал ее: Горбачев отправился в Берлин и сказал старине Хонеккеру, старой высохшей палке Хонеккеру: «Того, кто опаздывает, наказывает жизнь». Андреа радостно потрясала кулаками в воздухе, Эшли не разделял ее восторгов.
Она уселась на полу в пустой гостиной и принялась читать газеты, одну за другой, неотрывно слушая при этом радио, не выключая телевизор. Вновь она почувствовала прежнее возбуждение, натянулась серебряная ниточка.
Начало ноября было еще прекраснее, восточные немцы становились все отважнее. Андреа жила теперь в своем собственном мире, как всякий пенсионер. Сколько она видела таких: для одного не существует ничего, кроме гольфа или чемпионата по теннису, а хуже всех бильярдисты. Из дому она почти не выходила, опасаясь пропустить новости, поддерживала свое существование кофе и сигаретами. Эшли ушел от нее к соседям, Венеция его подкармливала.
9 ноября Андреа едва успела смешать себе джин с тоником — первый стакан за весь вечер, — как вдруг услышала уж вовсе потрясающую весть: отныне восточным немцам разрешается свободно покидать страну, решение вступает в силу незамедлительно. Что это значит? Она не в силах была постичь. Так легко коммунисты отказались от главного своего козыря, от Стены. Неужели тиранический режим кончается так? Не взрывом — хлопком?
Пять часов спустя она стояла на коленях в центре гостиной, полная пепельница окурков под рукой, слева телефон, справа бутылка шампанского. Немыслимые сцены обрушивались на нее с экрана телевизора. Сотни людей карабкались на Стену, восточные немцы танцевали, обнимались на улице с западными, обливались пивом и шампанским. Многие выскочили на улицу в халатах и тапочках, подбрасывали в воздух детей, и Андреа почувствовала такой мощный напор слез изнутри, что подумала: всех бумажных платочков в доме не хватит. Эшли уткнулся носом в пол, зажмурился, мечтая об одном: хоть бы кончилось это безобразие и хозяйка снова начала кормить его регулярно и выгуливать как следует.
Первым позвонил Джим Уоллис.
— Видала? Видала? — рокотал он в трубку.
— «Видала»? Да я словно перенеслась туда, Джим. Это лучше даже, чем двадцать пятое апреля семьдесят четвертого!
— Двадцать пятое апреля?
— Революция в Португалии, Джим! Конец фашизма в Европе.
— Напрочь забыл про это, старушка. Конец фашизма, само собой.
— Но это — настоящий конец, конец всего… всего, что было.
— Я-то думал, ты решишься и скажешь: конец этого ада.
В четыре часа утра Андреа очнулась на полу, телевизор слепо мерцал, бутылка из-под шампанского валялась на боку, пепельница не в силах уже была вместить окурки, а во рту… Наверное, так воняет из мешка, который привязывают к морде осла. Разве так ведут себя добропорядочные пенсионеры? Андреа заставила себя перебраться в постель. Она уснула, а проснувшись, почувствовала себя пустой, мертвой, как будто одним ударом была сметена цель ее существования, исчез смысл. Она тупо бродила из комнаты в комнату, всюду было пусто: мебель из коттеджа в Клэпэме Андреа распродала, новой еще не обзавелась. Одно она решила твердо: с этого дня бросает курить. Правильно, депрессию надо усугубить, занявшись своим здоровьем.
Хоть бы телефон зазвонил. Ей казалось: он должен позвонить. Хотя как он найдет ее? Его связь с Джимом Уоллисом прервалась много лет тому назад. Они оборвали контакт, потому что это стало слишком опасно. Андреа подумывала сама полететь в Берлин и попытаться разыскать его. Со страхом она думала о том, что официально Карл — Курт Шнайдер — числился в Штази, что начнутся чистки, возможно, и суды Линча. Ему придется прятаться, и ей не следует рыться во внутренностях только что скончавшейся государственной системы, пытаясь найти беглеца.
Итак, она отбросила эту мысль и занялась обустройством дома. Убралась в мансарде, не потому, что в этом была необходимость, но почему-то логичным казалось начинать сверху, привести в порядок голову. Затем она меблировала спальни, поставив кровать в том числе и в запасную комнату, хотя не очень-то рассчитывала на гостей с ночевкой. Внизу она решила сделать кабинет, поставила рабочий стол и купила компьютер — столь же мощный, как тот, которым она пользовалась много лет тому назад в Кембридже, но кембриджский компьютер занимал целый зал. Ей нужно влиться в жизнь поселка, решила Андреа и зачастила в деревенскую лавочку, покупая помаленьку и задерживаясь надолго: ей нравилась продавщица, молодая разведенка Кэтлин Томас, которая отважно вела свое дело, несмотря на угрожавшую ей разорением конкуренцию со стороны супермаркета в соседнем Уитни.
Деревенской лавкой пользовалось всего пять человек; накануне Рождества к этому избранному клубу — все-таки цены здесь были заметно выше, чем в супермаркете, — присоединился шестой член. Моргану Тренту исполнилось сорок пять лет, он только что вышел в отставку из армии майором и пока что снимал дом, присматриваясь, какое бы жилье купить. Он собирался прочно обустроиться в здешних местах, открыть магазин для садоводов. Андреа майор не понравился с первого же взгляда, он был — как ей представлялось — похож на Лонгмартина из юности ее матери, а кого же и ненавидеть, если не этих туполобых представителей империи? К тому же Кэтлин Томас запала на него, и теперь Андреа приходилось слушать их бесконечную болтовню ни о чем, пока майор — по три-четыре раза в день — покупал ненужные мелочи.
Но, с другой стороны, именно болтовня Трента о магазине для садоводов — да, сэр, он будет продавать семена и рассаду — побудила Андреа заняться по весне собственным скромным садиком. Она вовсе не собиралась покупать что-либо у майора, когда тот откроет свой магазин, хотя, судя по темпу, с каким продвигалось осуществление этого плана, в скором времени его магазин вряд ли откроется. Летом Андреа наняла тощего мальчишку из «коттеджей для бедноты» на окраине, поручила ему стричь лужайку перед домом. С виду Гэри Брок — ему было шестнадцать лет — казался ничего, но Кэтлин сказала, что он нюхает клей и давно уже стал малолетним преступником. Угроза для общества. Морган Трент от души согласился с продавщицей, но эта парочка так спелась, что мнение майора нельзя было считать независимым.
В конце лета, вернувшись из тайной — изменнической — поездки в супермаркет, Андреа обнаружила, что газонокосилка исчезла. Она пожаловалась Кэтлин, и та сказала, что поутру видела, как Гэри Брок направлялся куда-то с газонокосилкой. Андреа заявила, что пойдет в муниципальный квартал и поговорит с мальчишкой.
— Там собаки, — предупредила Кэтлин.
— Какие собаки?
— Его отец разводит питбулей.
— Продает их наркодельцам в Брикстоне! — из задней комнаты магазина проорал Морган.
— Заткнись, Морган! — попросила Кэтлин.
— Но это правда, черт побери!
— В общем, вы поняли, — подытожила Кэтлин. — Джентльменом мистера Брока-старшего не назовешь.
— Не за таких типов вы жизнью рисковали на войне! — надсаживался Морган.
— Откуда вы взяли, что я воевала, Морган?
— А кто из вашего поколения не принимал участия в войне?
На калитке дома Брока была прибита фанера с надписью от руки: «Бери гись собаки». Андреа надавила кнопку звонка, и по всему дому разнесся свирепый лай. Андреа невольно спустилась на пару ступенек ниже, как будто это помогло бы ей удрать от злобных псов. Сквозь узорное стекло она смутно различала крупную фигуру, устремившуюся к ней по коридору.
— Уймись, малыш, — приговаривал голос изнутри.
Марвин Брок отпер дверь. В комнате за его спиной мерцал и бликовал в дневном свете телеэкран. Голова Марвина была обрита наголо, он носил джинсы и футболку с ярким рисунком, а вместо ремня был подпоясан широким кожаным поводком, который тянулся к спине пса, настолько сильного и неукротимого, что вместо ошейника на него надевали целую сбрую, почти как на лошадь. Андреа прищурилась, пытаясь прочесть имя пса, выложенное металлическими заклепками на широкой кожаной полосе поперек груди животного. Разве можно в такое время называть пса Клинтоном? Должен же быть какой-то закон? Пес изо всех сил натянул поводок, подергивающийся черный нос неотвратимо приближался к напуганной гостье.
— Хватит, Клинт, — скомандовал Марвин. — Сдай назад, назад, вот хороший песик.
— Так его зовут Клинт, — с некоторым облегчением проговорила Андреа.
— Ну да, в честь актера. Величайший из современных актеров, я считаю. Клинт Иствуд.
— Вы — отец Гэри?
— Ну да, — повторил он.
Ему не в новинку было, что к нему являются из-за Гэри.
— Я — Андреа Эспиналл. Ваш сын Гэри подстригает у меня газон. Сегодня он, похоже, прихватил с собой газонокосилку.
— Прихватил? — повторил Марвин. — Что ж, наверное, решил постричь кому-нибудь газон.
— Он не спросил у меня разрешения.
— Ясно.
— Не могли бы вы распорядиться, чтобы Гэри вернул мне мою вещь?
— Без проблем, Энди. Без проблем. Простите за накладки.
Прошла неделя, а газонокосилка так и не появилась. Андреа сообщила о краже в полицию. Выяснилось, что Гэри успел продать газонокосилку, но это оказалось лишь одним из множества предъявленных ему обвинений, худшим из которых стало употребление наркотиков. Андреа была вызвана в качестве свидетеля и целых три минуты давала показания перед судьей. Гэри Брока посадили на полтора года.
В конце мая 1991 года Андреа новой косилкой подстригала свой газон, дивясь, с какой стати ей вообще понадобилось нанимать мальчишку. Стричь газон — такое приятное занятие, что-то в нем есть от математики, особенно когда расчистишь все внешние квадраты и доберешься до самого центрального.
Она откатила газонокосилку в гараж и наткнулась на какую-то фигуру, картинно прислонившуюся к ее автомобилю.
— Вы же меня помните, миссис Э, не забыли? — послышался голос, насыщенный плохо скрытой угрозой и столь же явным оксфордширским акцентом.
Крепко сбитый парень в обтягивающих джинсах, на ногах «мартенсы» цвета красного дерева. Тугая футболка демонстрирует бугры мышц, любовно подчеркивает бицепс со вздувшимися жилами.
— Гэри Брок, вот кто я такой, миссис Э!
— Быстро тебя выпустили, Гэри.
— Вел себя паинькой, вот оно как, миссис Э.
— Я смотрю, ты еще и мышцы качал, да, Гэри?
— Еще как качал. Знаете, почему, миссис Э?
— Наверное, потому что сидеть в тюрьме скучновато.
— Ну, поначалу-то оно вовсе не скучно, совсем нет.
— Вот как?
— Потому что каждый охоч до новой задницы, миссис Э.
Молчание.
— Что ты делаешь в моем гараже, Гэри?
— Зашел рассказать вам, каково сидеть в тюрьме, миссис Э.
— Ты сел в тюрьму не за то, что украл мою косилку.
— Но вы-то живенько вылезли в свидетели, чтобы утопить меня, а, миссис Э?
Она бросилась к двери, но Гэри преградил ей путь. Теперь Андреа испугалась не на шутку. Гараж прятался за домом, с дороги его не видно. Вот как оно бывает, подумала она: из самых страшных передряг выпутывалась без царапины, а закончится все тем, что тебя изувечит мальчишка в твоем же собственном гараже теплым и светлым весенним днем.
— Чего ты хочешь, Гэри? — спросила она, чувствуя, как закипает в ней гнев.
Вдруг Гэри дернул головой, обернулся: на дорожке у гаража захрустел гравий. Гэри шагнул к двери посмотреть, кто там идет. Высокая мужская фигура обрисовалась у входа в гараж, подсвеченная яркими солнечными лучами.
— В самом деле… чего ты хочешь? — с сильным акцентом спросил мужчина по-английски.
Андреа узнала этот голос. Гэри замер в растерянности. Андреа вышла на свет, рукой сделала пришельцу знак — не перегибать палку.
— Что ты здесь делаешь? — повторил Фосс, и нетрудно было догадаться: этот человек видал противников пострашнее Гэри. Он намеренно повернулся к парню изуродованной щекой, и Гэри, судорожно вздохнув, отшатнулся при виде жутких шрамов. Он почувствовал силу этого человека. Даже сейчас, в семьдесят с лишним лет, человек, который так гордо носил свое уродство, так уверенно попирал ногами землю, был опасен.
— Зашел поздороваться с миссис Э, только и всего, — заявил мальчишка, протискиваясь мимо Фосса к выходу. — Я тут отлучался на полгода.
Гэри вышел в сад, стараясь придать своей походке легкость и независимость. Фосс обхватил Андреа за плечи, крепко прижал к себе.
— Ну, у тебя талант спасать мне жизнь, — произнесла она.
— Порой я могу пригодиться.
Май 1991 года, коттедж Андреа, Лонгфилд, Оксфордшир
Андреа видела, что он изменился. Поняла сразу, как только провела его в дом, усадила на кухне и приготовила кофе. Им не удалось так запросто вернуться друг к другу, как в прошлый раз. Не было того инстинктивного, с полуслова, с полувзгляда понимания. Карл Фосс закрылся от нее.
Он сказал, что не появился сразу же, как рухнула Стена, потому что тогда Елена была уже очень больна. Месяц тому назад его жена скончалась. С младшей дочерью он распростился в Москве, две недели тому назад она вышла замуж за университетского химика, а старшая дочь живет в Киеве, замужем за морским офицером и ждет уже второго ребенка. Вот и все, что он рассказал Андреа о своих девочках. Мимоходом упомянул, что и сам болел и что хочет написать книгу, но и тут не углублялся в подробности. Он исхудал, та щека, что не была изуродована шрамами, запала. Курил Фосс непрерывно, сворачивая самокрутки с бережливостью опытного арестанта. Приготовленный Андреа праздничный ужин — свиная отбивная с трюфелями — остался почти нетронутым, зато Карл пил много и совершенно не пьянел. Он спросил, не приютит ли она его на время — ему понадобилось убежище, чтобы спокойно дописать свою книгу. Андреа сказала: конечно, приютит — и устыдилась того, что на миг промедлила с ответом. Карлу она отвела комнату в мансарде и всю ночь лежала в своей постели без сна, прислушиваясь к шагам расхаживающего наверху Карла. Она думала, что ему следовало бы прийти к ней. А еще она думала, что вовсе не хочет, чтобы он лежал с ней в этой постели. Он стал чужим.
Одежды Карл прихватил с собой мало, два больших чемодана были битком набиты бумагами. Через неделю прибыл еще и сундук, тоже с документами. Вторжение Карла в ее жизнь слегка раздражало Андреа, но она покорно купила ему компьютер, и он сел за работу, трудился безотрывно день и ночь. В четыре утра она уже слышала, как барабанят его пальцы по клавиатуре. За едой он молчал, думал о своем. Во второй половине дня Андреа устраивалась у себя кабинете, но заняться ничем не могла: сверху, из мансарды, исходило чудовищное напряжение, давило на ее мозг. Невыносимый груз молчаливой, затаенной ненависти. Вот что ворвалось в ее дом, тонким ядом просочилось в полы и стены, острой вонью пропитало каждую ступеньку лестницы.
Ей хотелось бежать. Она все больше времени торчала в магазинчике у Кэтлин, разболталась, рассказала и про Карла Фосса, и про то, как он помог ей избавиться от Гэри Брока, но вот терпеть его присутствие в доме она уже не может. Кэтлин посоветовала ей выставить его прочь, как выбрасывают из дома надоевшего пса.
Несколько недель спустя Фосс повадился даже есть отдельно от нее. Казалось бы, чем меньше он общается с ней, тем легче снести его утомительное присутствие, но нет, это было столь же невыносимо: его отсутствие Андреа воспринимала как действие, как враждебное проникновение. Он неотступно был рядом, даже если физически отсутствовал. Все шло не так, как надо, не так, как думалось.
Андреа искала утешения в прошлом, перебирала старые газеты, фотографии, заставляла себя вспомнить Лиссабон и как она была влюблена, что она тогда чувствовала. Это могла знать только она одна, потому что никаких следов их связи не осталось, Карл Фосс так и скользнул по ее жизни безымянной тенью. Ни писем, ни фотографий, ни хоть какой-то вещицы на память. Как-то раз Андреа наткнулась на письмо от адвоката Жуана Рибейру — письмо с извещением о смерти ее старого друга пришло через два года после революции в Португалии, в 1976 году. На похоронах она не присутствовала, потому что в Португалии покойников хоронят не позднее чем через сутки после смерти. Жуан Рибейру так и не принял щедрое предложение вновь занять пост в Центральном комитете, он жил и умер в Байру-Алту, сотни жителей бедняцкого квартала шли за его гробом. Адвокат сообщал также, что Жуан Рибейру оставил ему на хранение какую-то вещь, принадлежавшую Андреа.
Она позвонила адвокату и купила два билета до Лиссабона на 26 июня. Фосс так изощрился в искусстве не попадаться ей на глаза, что ей пришлось буквально в засаде сидеть, подкарауливая его.
— Я купила тебе подарок! — возвестила она.
— С какой стати?
— Ко дню рождения.
— Еще три дня осталось.
— Знаю, — ответила она. — Подарок ждет нас в Лиссабоне. Завтра мы летим туда.
— Unmöglich. — От неожиданности он перешел на немецкий. — Немыслимо. Работа. Я должен сделать свою работу.
— Ничего не «unmöglich», — возразила она. — Это очень важная поездка — для нас обоих.
— Для меня нет ничего важнее работы. Когда я закончу… я освобожусь, — сказал он, и голос его дрогнул на последнем слове: вряд ли Карл и сам верил, что будет когда-нибудь свободен.
— Ты отказываешься от моего подарка?
Затравила-таки зверя.
26 июня они вылетели в Лиссабон. Фосс страшно мучился на протяжении всего полета: как же, два с половиной часа без курева! Чтобы отвлечься, он сворачивал впрок самокрутки, целую сотню успел заготовить, пока долетели. Такси повезло их в город через Салданья, через площадь Маркеш-де-Помбал, Ларгу-ду-Рату и дальше по Авенида-Алвареш-Кабрал до Садов Эштрела.
Андреа был виден лишь изуродованный профиль Карла, но и этого ей хватило: глаз в паутине обожженной и стянутой шрамами кожи заметался, ожил, вспоминая, вбирая в себя каждую деталь. Когда они проезжали мимо Базилики Ла Эштрела, Карл резко повернул голову, чтобы разглядеть обветшалое здание на улице де-Жуан-де-Деуш, где он жил когда-то. Дом стоял все на том же месте, почти не тронутый временем, разве что трещин по фасаду прибавилось. Только сейчас Андреа вполне убедилась, насколько удачен ее подарок: эти кварталы Лиссабона практически не изменились за полвека, многие сохранились в неприкосновенности с самого землетрясения 1755 года.
Они свернули в Лапа. Такси кружило по лабиринту улочек, пробираясь на улицу Жанелаш-Вердеш, к гостинице «Йорк Хаус». Карл и Андреа вышли, поднялись по каменным ступеням, по которым монахи всходили в XVII веке, когда здесь находился монастырь. Фосс постоял в старинном дворике под разлапистой тенью высокой пальмы, припоминая всех этих людишек, ютившихся в различных «пансионах» Лиссабона, прятавшихся за непрочитанными газетами и подкарауливавших информацию — не ту, печатную, а изустную, которая помогла бы им заработать на пропитание.
Отдохнув с дороги и дождавшись вечерней прохлады, парочка вернулась в Сады Эштрела. Оба по очереди прикоснулись пальцами к плитке, облицовывавшей фасад старого дома. Фосс приласкал изогнутые шеи лебедей на заброшенном киоске, где он некогда покупал утреннюю газету и пачку сигарет. Они пришли на то самое место, где он полвека тому назад остановился и поднял руки, сдаваясь, и Фосс, как тогда, уставился на окно верхнего этажа, распахнутое в надежде впустить вечернюю прохладу.
Они повторили ту прогулку, что погубила их тогда — по Калсада-да-Эштрела до Сан-Бенту и Национальной ассамблеи, к преддверию Байру-Алту, а затем вокруг церкви, вверх по улице ду-Секулу и направо в плетение переулков Байру-Алту. В ресторане «Minhote» Андреа угостилась кубиками приправленной тмином свинины, а Фосс, почти не поделившись с ней, выпил бутылку винью верде, белого вина из Понте-де-Лима. В подсвеченном фонарями сумраке ночи они двинулись в обратный путь мимо баров, ресторанов, каких-то подозрительных личностей, зазывавших на исполнение фаду, как на порношоу. Добравшись до Сан-Педру-де-Алкантара, они пошли в горку между серебряными полосками трамвайных линий, а затем перешли улицу и поднялись на смотровую площадку. Они стояли у самого ограждения и видели отсюда весь город, до самого Каштелу-де-Сан-Жорже. Стояли на том же месте, где сорок семь лет тому назад, но не прикасались друг к другу.
Фосс все еще молчал, как и у Андреа в коттедже, но это было уже не то жесткое, угрюмое, маниакальное молчание, в котором они прожили последний месяц. Он наполнялся чувствами, как старый глиняный сосуд, наполняясь водой, темнеет от влаги, забившей из давно забытого ключа. Андреа прислонилась спиной к ограждению, обернулась лицом к Карлу, ухватила его за отвороты пиджака и подтянула к себе, всмотрелась в сохранившуюся половину его лица.
— Это нормально? — спросила она.
Он смутился, взгляд его неуверенно скользил по бровям, по щекам Андреа.
— Я не… не помню правильных слов, — пробормотал он.
— Ты все помнишь, — возразила она. — Ведь это ты сказал мне эти слова.
— Я забыл.
— Это нормально? — повторила она, крепче ухватившись за лацканы пиджака, слегка встряхивая своего непослушного кавалера.
— Не… не знаю, — ответил он. — Я был влюблен только однажды.
— В кого?
— В тебя… дурочка.
Он сказал то, что от него требовалось, но прежней убежденности не прозвучало в его голосе. Не то что сорок семь лет тому назад.
— В таком случае, — смягчилась она, — я разрешаю тебе лечь со мной в постель — в гостиничную постель.
И он пришел к ней в ту ночь, и она спала, прижавшись к нему спиной, они делили одну подушку на двоих, и руки их, переплетенные пальцы покоились на ее животе.
Утром Андреа ненадолго отлучилась, наведалась в контору адвоката в Шиаду. Юрист передал ей деревянную шкатулку и попросил расписаться. Андреа купила оберточную бумагу, надежно упаковала ящичек, а на обратном пути зашла на автобусную станцию и купила два билета до Эштремуша — на завтра.
В тот день они еще успели съездить на поезде в Эштурил вдоль мерцающей Тежу. Когда поезд делал очередной поворот на ослепительно блестевших рельсах, можно было разглядеть серебряные передние вагоны. Посреди залива волны бились о маяк Бужиу, а сзади отдыхающим китом громоздилась отмель.
Казино превратилось в заведение совсем уж сомнительного пошиба: голые девчонки в страусовых перьях. Проход наверх, в сад возле виллы Кинта-да-Агия, исчез, гору сплошь застроили домами. Они перекусили на набережной, Карл больше ковырял сардины, чем ел их. Издали Андреа показала ему тот дом, где жила с Луишем, а во второй половине дня они вернулись в город.
На следующий день в Эштремуше их встретила палящая жара. Они доехали на такси до здания внутри стен крепости и там отдохнули с часок. Спустились в город на ланч, отыскали темную прохладную ташка, где вдоль стен стояли глиняные белые кувшины ростом со взрослого мужчину. Здесь было полно португальцев и туристов, все сидели на деревянных скамьях и с аппетитом уплетали щедрые порции.
— Видишь этих людей? — обернулась к Фоссу Андреа.
— Вижу, конечно, — сдержанно ответил он.
— И что ты о них думаешь?
— Боюсь, как бы они не растолстели, — съязвил он. Ему-то эта опасность в жизни не грозила.
— Я думаю, им на все наплевать, была бы еда в тарелке и доброе вино в стакане и побольше народу вокруг. И это — неплохая жизнь, мне кажется.
Он кивнул и соизволил скушать кусочек жаренной на гриле рыбки с листочком латука.
Такси доставило их к маленькой церкви и кладбищу на окраине, среди шахт, где когда-то добывали мрамор. Узкая дорожка между надгробиями привела их к семейной усыпальнице Алмейда. Фосс приотстал, осматривая фотографии покойников: большинство фотографий были чересчур официальными и больше походили на снимки из полицейского досье. Он провел пальцем по искусственным цветам — одни из пластика, другие из ткани. Наконец Фосс нагнал Андреа, все еще недоумевая, зачем они пришли в это место. Она указала ему на фотографию Жулиану, выцветшую под многолетними дождями и солнцем. Фосс всмотрелся в лицо сына, прищурился, стараясь разобрать его черты.
— Ты так ничего и не спросил о нем, — заговорила Андреа. — И я решила начать с конца. В его конце твое начало… что-то в этом роде.
Фосс ухватился обеими руками за кованую решетку мавзолея и заглянул внутрь, где стояло множество гробов — их еще прибавилось за эти годы — и две урны на одной полке, прах Луиша и прах Жулиану. Андреа вынула старую фотографию и вставила на ее место привезенную с собой, более сохранную. Старую фотографию она отдала Фоссу, и они вместе побрели к выходу, Карл низко склонил голову над поблекшим снимком.
Перед входом в гостиницу Андреа свернула в сторону, провела Карла мимо церкви и статуи святой королевы Изабел, присела на крепостном валу, усадила его рядом с собой и вручила ему подарок. Карл развернул бумагу, увидел красивую африканскую шкатулку и поблагодарил Андреа смущенным поцелуем.
— Открой ее, — посоветовала она. — Главный подарок внутри.
Сверху лежала семейная фотография Фоссов. Дрогнувшей рукой Карл поднес к глазам фотографию, и все его исхудалое тело пронизал озноб, когда он вгляделся в эти лица, в этих четырех человек, которые так охотно позировали фотографу, радуясь своему родству, принадлежности к единой семье. Он пролистал отцовские письма, дошел до последнего, в котором отец просил его вытащить Юлиуса из Сталинградского котла. Он прочел это письмо от начала до конца, потом свое письмо Юлиусу и наконец письмо от одного из солдат, извещавшее о смерти брата. Неловко, тыльной стороной кисти Карл утер глаза.
— Я прихватила их с собой из твоей квартиры, когда убегала, — начала Андреа. — Лежала на крыше и слушала, как немцы обыскивают комнату. Я понимала, что больше у меня ничего не останется, поэтому письма надо было сохранить во что бы то ни стало. Но они принадлежат тебе. У тебя ведь тоже ничего не осталось.
Он покачал головой, устало уперся подбородком в грудь.
— Я потеряла тебя, Карл, — заговорила она, поднимаясь на ноги, глядя сверху вниз на его склоненную голову. — Казалось бы, ты снова вошел в мою жизнь, но на самом деле ты не вернулся. Что-то гложет тебя, и ни до чего больше тебе нет дела, но ты нужен мне, Карл! Я пытаюсь напомнить тебе, кем ты был раньше, потому что только ты один что-то значил для меня, только ты был для меня всем.
Они вернулись в отель. Карл, измученный, уснул на спине, прижимая к груди шкатулку, и содержимое ларчика просачивалось в него, словно лекарство или наркотик. К вечеру он проснулся, и они пошли в ту самую ташка, где ели ланч. На этот раз Карл спросил вина и пива, отведал сыра и оливок. Он заказал свиные щеки и дочиста съел мясо вместе с хрустящей корочкой. Он выбрал десерт — пирожное с засахаренными сливами, запил его кофе, а потом заказал багасу, чтобы припомнить резкий вкус спирта и то, как обжигающий глоток утолял его жажду полвека тому назад, в пору войны. Говорил он по-прежнему мало, но глаза его теперь смотрели на Андреа, а не мимо, он вбирал ее в себя, как будто увидел впервые за этот месяц. И хотя брови по-прежнему нависали низко и сумрачно, его взгляд уже не казался взглядом затравленного зверя.
Слегка опьяневшие, поддерживая друг друга, они перебрались в небольшое кафе возле сада и заказали агуарденте вэлью, напиток крепкий, но более рафинированный, более подходящий для стариков. Карл поднял рюмку и выпил за Андреа.
— За то, что ты возвратила мне, — произнес он. — За то, что напомнила мне о самом главном.
— А дальше? — сурово переспросила она, хотя глаза ее лучились, согретые алкоголем.
Он помедлил, облизал губы:
— За то, что ты самое красивое создание на земле. Женщина, которую я любил всю мою жизнь.
— Еще, — потребовала она. — Сдается мне, я имею на это право. Расскажи мне, насколько сильно ты меня любишь. Вперед, Карл Фосс, физик из Гейдельберга. Насколько и как сильно? Я математик, я люблю числа.
— Я тебя люблю, — повторил он и задумался на целых тридцать секунд.
— Как прекрасно, что тебе так долго приходится подсчитывать.
— Я люблю тебя больше, чем молекул воды во всех морях и океанах.
— Неплохо, — кивнула она. — Их там немало, в Мировом океане. А теперь можешь поцеловать меня.
— Эта работа, — заговорил Карл (предварительно он безрассудно велел официанту оставить на столе всю бутылку агуарденте вэлью), — эта книга, которую я пишу, которая казалась мне важнее всего на свете — казалась до сегодняшнего дня, — я назвал ее «Евангелие лжи». Я хочу написать рассказ из первых рук о том, каково это — прожить всю жизнь шпионом, работая против того государства — тех государств, — которое платило мне за службу. Я думал, если написать, проступит какой-то смысл. Но мало этого, я замахивался еще и на серьезные разоблачения… собирался поведать миру о том, что весь послевоенный период, до тех самых пор, пока это вовсе не утратило смысл, русские имели своего человека на самом верху британской разведслужбы.
В семьдесят седьмом году я вышел в отставку, но сохранил за собой право пользоваться архивом Штази. К тому времени я успел уже похитить немало документов, я закопал их в саду той дачи, которую мы с Еленой снимали под Берлином. С тысяча девятьсот семьдесят седьмого по восемьдесят второй я только тем и занимался, что крал и складывал документы, с помощью которых мог бы доказать существование предателя, доказать, что этим предателем был один из пяти человек, возглавлявших британскую Интеллидженс сервис. В восемьдесят шестом, когда Елена заболела, мы с ней вернулись в Москву, и тут-то я нашел недостающий кусок головоломки. Я получил окончательное, личное подтверждение всему тому, что выяснилось из документов: я успел трижды побеседовать с Кимом Филби до его смерти в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году.
Работать в Москве было нелегко, — продолжал Карл, — Елена тяжело болела, потом заболел и я сам. У меня рак, в мои годы болезнь развивается медленно, однако врачи предупреждали, что возможно внезапное и быстрое ухудшение. Итак, мне предстояло осуществить важную миссию, поведать миру обо всем, что я знаю, и при этом я не знал, хватит ли мне на это времени.
Я считал своим долгом разоблачить предателя, потому что тем временем он получал ордена и звался «сэром». Мне казалось несправедливым, чтобы страна так чтила человека, который посылал своих соотечественников на смерть.
— Теперь что-то изменилось для тебя?
— Теперь, за последние два дня, я кое-что понял. То, что я считал наиболее важным, эта работа, которую я хотел оставить миру как политическое завещание, все это стоило не больше, чем всевозможная информация, разведданные, непрерывно поставляемые вождям, чтобы те могли принимать свои исторические решения. Пустышка, прах. Теперь, когда я это понял, вернее, когда ты помогла мне вспомнить, когда ты показала мне все это, когда я получил твой подарок… я счастлив, наконец.
Андреа отхлебнула агуарденте, поцеловала Карла в уголок рта, губы его защипало от крепкого спирта.
— Но кто это? — спросила она. — Ты так и не назвал его имя.
Они дружно рассмеялись.
— Пустышка, прах, — повторил он. — Нет никакого смысла рассказывать — даже тебе.
— Если не расскажешь, будешь спать отдельно!
— Я хотел было рассказать тебе вчера на прогулке. Помнишь ту нашу прогулку — в Байру-Алту? Какой-то буфуш видел нас и донес генералу Волтерсу. Тут была одна загвоздка: я не знал этого много лет, до встречи с Кимом Филби. Это был наш последний разговор. Я никогда не рассказывал ему, что во время войны я служил в Лиссабоне. Мне казалось рискованным вспоминать об этом, но к тому времени, как мы встретились в последний раз, Ким был уже конченым человеком. Жалкое зрелище. По-моему, он и русским надоел. Так что я решился рассказать ему, кто я такой, припомнил даже свою кличку, чудовищно нелепую, — Чайльд-Гарольд. Ким расхохотался, он хохотал и хохотал и не мог остановиться, я уж испугался, что ему плохо станет. Он схватил меня за руку и выдохнул мне в самое лицо: «Теперь-то мы на одной стороне!» И я стал вторить его смеху, я надеялся, что он заговорит, но спрашивать не стал, таких людей спрашивать нельзя, если хочешь что-то у них выяснить. Отсмеявшись, он сказал, что он лично распорядился выдать меня Волтерсу как двойного агента, предателя, но проделать это следовало очень аккуратно, не оставляя следов.
— Почему Филби решил избавиться от тебя?
— Я давал его разведчикам слишком много ценной информации. В результате появился шанс, что англичане и американцы могут пойти на сепаратные переговоры с Германией. Этого Филби допустить не желал, поэтому он приказал своему человеку подставить меня. Его человек сообщил буфуш о нашей прогулке и велел доложить Волтерсу. Вот почему меня арестовали.
— Я так и думала, — выдохнула Андреа. — Так и думала, что это он.
— Кто?
— Ричард Роуз.
— Прости, Андреа, я знаю, этот человек много для тебя значил, но…
— Ничего он для меня не значил! А теперь уж и того меньше. Я приглашала его иной раз на ужин, потому что он один из Компании. В конце концов, Ричард бывает забавен. Но он никогда не нравился мне, никогда!
— Это не Ричард Роуз. Я тоже подозревал его, потому что при наших встречах в Садах Монсеррате Роуз всегда держался враждебно. С ним было трудно иметь дело, не то что с Сазерлендом.
— Так это не он?
— Сначала я ушам своим не поверил. Мне в голову не приходило, что этот человек уже тогда был завербован.
— Филби ведь мог и солгать.
— У меня на руках имеются документальные свидетельства дальнейшей его деятельности. Все эти бумаги, выкраденные из архивов Штази, все они в твоем доме.
— Если это был он, я хочу поговорить с ним с глазу на глаз.
— Не знаю, разумно ли это, Андреа, — вздохнул Фосс. — И Филби, и Блейк были люди беспощадные. Они пожертвовали сотнями агентов, но, смею тебя заверить, Мередит Кардью стоит их обоих вместе взятых.
В ту ночь они крепко спали, алкоголь убаюкал их. Проснулись поздним утром и впервые занялись любовью. Горничные весело щебетали в коридоре.
Днем Фоссу стало худо, начались боли. Они помчались на такси в аэропорт, сели на самолет до Лондона. К одиннадцати вечера Андреа удалось доставить Карла в больницу имени Джона Рэдклиффа, и почти сразу же его, корчившегося от невыносимой боли, на каталке увезли в специализированный раковый корпус в Оксфорде — в Черчхилл. Там боли удалось снять, и к следующему утро состояние Карла считалось стабильным.
Врач сообщил Андреа, что жить Карлу осталось считаные дни, в лучшем случае — полмесяца. Фосс просил забрать его домой. Андреа оплатила услуги частной медсестры, которая должна была приходить дважды в день. Фосс лежал в ее постели с капельницей, которую он мог регулировать сам, но компьютерный чип следил за тем, чтобы не произошло передозировки морфина.
Андреа не поднималась в мансарду, не включала компьютер Фосса. Она так и не узнала, что все файлы сожрал неведомо откуда взявшийся вирус, что кто-то побывал в доме и забрал наиболее ценные документы из чемодана. Весь день она сидела рядом с Фоссом и читала ему вслух — вот что было важно для них обоих.
Вечером она приготовила легкий ужин, а перед сном, около одиннадцати, выпустила Эшли во двор. Она стояла на крыльце, на свету, а собака растворилась в темноте. Ночь была мягкой и благоуханной, но Андреа накинула кардиган и придерживала его полы на уровне груди, хотя и понимала, что озноб бьет ее изнутри. Она старалась не думать, она просто знала, что ей придется снова пройти через это, снова пройти весь мучительный процесс смирения, умирания, привыкания к слову «никогда». Никогда, совсем никогда, даже через миллион лет. Отныне и навсегда. Вечность небытия.
Она вспомнила, как в 1944 году вышла из Базилики Ла Эштрела, наплакавшись так, что тело ее казалось полым, и ветер продувал ее насквозь. Так ли уж плохо это было? Она справилась. Было ведь и освобождение, натянулись якорные канаты, и, хотя корабль все еще стоял у причала печали, инстинкт уже шептал, что предстоит двигаться дальше, жить дальше. Таким выросло ее поколение. Не суетись, не закатывай истерик. Совладай с собой и живи. Так было тогда, но что теперь? Она прожила всю жизнь в тени своей далекой любви. Наступила старость, а конец старости известен заведомо.
Ранним вечером она прошлась по кладбищу возле соседней церкви, осмотрела надгробия супружеских пар, сама удивляясь своей мрачной прихоти. И вот что она отметила: если жена уходила первой, муж неизменно следовал за ней через какие-нибудь полгода-год, но если умирал мужчина, женщина отнюдь не спешила присоединиться к любящему супругу в вечной ночи. Нет, женщины продолжали обитать в своих скрюченных телах, их слабые и нежные сердца упорно бились еще многие годы.
Что ж, она завершит жизнь так же, как начала, — в одиночестве. Но за долгие годы она успела нажить дорогие ей связи. Ей так и представлялась связка альпинистов, карабкающихся по отвесной стене, взглядами ободряющих друг друга.
Она позвала собаку.
Роберт Уилсон Эшли не отозвался.
— Чертов пес, — выругалась она и двинулась вслед за таксой по тропинке.
Эшли обнаружился, когда Андреа споткнулась о его распростертое на земле тело. Тельце было еще теплым, но его неподвижность была неподвижностью смерти, и света, который пробивался в сад из распахнутой двери черного хода, было достаточно, чтобы увидеть: последняя искра жизни уже угасала в широко раскрытом глазу. Хозяйка подобрала собаку с земли, невольно удивившись тяжести маленького таксячьего тела. Она вернулась к дому, на пороге приостановилась, пытаясь понять, что же произошло, затем вошла в холл и положила Эшли на большой стол. Внимательно осмотрела труп в поисках следов той силы, что насмерть поразила молодого пса. Теплый вечерний ветерок свободно задувал в распахнутую дверь. Разжав стиснутые челюсти Эшли, Андреа обнаружила застрявшие в зубах куски сырого мяса, но в тот самый момент, когда ее осенила догадка, — Эшли был отравлен! — белый шелковый шарф мелькнул перед ее глазами, опустился ниже, стиснул шею.
Она перехватила концы шарфа у себя за спиной, и ее руки наткнулись на крепкие мужские пальцы в перчатках. Андреа попыталась вырваться, но мощное чужое тело навалилось на нее сзади, придавило к столу. Извернувшись, Андреа пнула каблуком в лодыжку убийцы, краем глаза разглядела «мартенсы» цвета красного дерева. Бедрами убийца вжимался в нее, вынуждая наклониться, и в последнем усилии спастись Андреа легла животом на стол, подтянула ноги — быть может, удастся забраться на стол, переползти на другую сторону.
Сильные руки рванули ее назад, стиснули сильнее. Андреа поддалась, почти приникла к врагу и вцепилась в его руки, царапаясь, до самого конца противясь неизбежному. И силы, и воля покидали ее. Лицо раздулось, зрение померкло. Кровь затопила мозг, и словно в конце узкого туннеля мелькнуло лицо убийцы. Распухшими, лиловыми губами она выговорила его имя. Последнее ее слово на земле, беззвучный вопрос:
— Морган?
Фосс проснулся. Единственный источник света — красные цифры на часах — 00.28. Его разбудила боль. Он нажал на кнопку капельницы, но не почувствовал, как вливается в его жилы Лета — между собой они с Андреа присвоили это имя морфину. Он повернул голову — подушка рядом с ним пуста. Он пошевелил рукой — убедился, что рука движется свободно, и при тускло-красном свете часов разглядел, что трубка, связывавшая его с капельницей, перерезана. Невыносимая боль разрывала бок, словно стальные пальцы впивались в пораженный орган. Карл отбросил покрывало, включил ночник и увидел, что капельница пуста, а когда он засыпал, там еще оставалась половина содержимого.
Карл вытолкнул себя из постели, загремела опрокинутая капельница.
— Андреа! — взывал он.
Крик его был едва слышен. Железная рука, сжимавшая его печень, почти не оставила дыхания в изнуренном теле. Карл добрел до двери, перерезанная трубка, все еще воткнутая иглой в вену, моталась перед ним. Спотыкаясь, он спустился по лестнице, вошел в кухню и увидел на столе тела. Собака лежала у ног своей хозяйки. Что они тут делают?
Огненное копье пронзило его грудь с такой сокрушительной силой, что, казалось, вспыхнул мозг. Вцепившись костлявыми, лишенными плоти пальцами в край стола, Карл уставился на лицо, которое перестало быть ее лицом.
Он закашлялся, сгибаясь пополам от боли, — никакие железные пальцы не могли причинить ему подобной муки. Огненное копье пронзало грудь, изгоняя надежду, будущее, смысл. Капли влаги упали на ее кардиган, растеклись темными пятнами, когда Карл приник уцелевшей щекой к ее лицу, к ее еще почти теплой щеке. Он забрался на стол, лег рядом с ней, сжал ее пальцы в своей руке и на краткий миг вновь стал счастлив: увидел, как она уходит под воду, только пузыри пошли, а он ныряет за ней, подхватывает, выносит обратно к свету. И в третий раз вонзилось копье и осталось торчать в его груди. Он принял боль как благо, хотя тело и выгнулось невольно, отторгая огонь агонии. Он выгнулся и рухнул и увидел ее на том берегу: она ждала, она призывно махала рукой.
Морган Трент, притаившийся в темном уголке кухни в расчете на небольшую садистскую забаву, вышел из засады. Оглядел тела, задумчиво барабаня пальцами по подбородку, отметил, что пальцы покойников сцеплены. Ах, умиление, подумал он, умиление, да и только! Внимательно присмотрелся к лицам и попытался понять, что же означает улыбка на губах Фосса, на уцелевшей половине его лица. Можно подумать, там его приняли с распростертыми объятиями.
Он проверил пульс на шее мужчины. Ни биения. Поднялся в мансарду, вынес оттуда сундук и перебросил его через забор на свой участок. Вернулся и на этот раз прихватил оба чемодана с документами. В третий раз он вернулся затем, чтобы оставить отпечатки «мартенсов» на клумбе под окном и разбить стекло. Через эту дыру он влез в дом и вышел на этот раз с парадного входа, захлопнув за собой дверь.
Сундук и чемоданы Морган уложил в багажник своего автомобиля, сменил «мартенсы» на ботинки с резиновыми подошвами, наведался к дому Броков и вернул «мартенсы» на то место, откуда их позаимствовал, — в гараж. После этого бравый майор съездил в Суидон и сделал звонок из уличного автомата. Обменявшись паролем и отзывом, он сообщил своему шефу: «Дело сделано, теперь уничтожу бумаги».
Частная медсестра обнаружила тела утром, когда открыла дверь своим ключом. Она вызвала полицию, и час спустя трое офицеров стояли вокруг стола, на котором лежали жертвы.
— Знаете, на что это похоже? — сказал детектив-констебль.
— На убийство. Или вы имеете в виду что-то другое? — откликнулся детектив-инспектор.
— Я о том, как они лежат, держась за руки, и собака у ног…
— Да, это странно.
— Похоже на надгробие, — продолжал детектив-констебль. — На старинное каменное надгробие. Знаете, где рыцарь во всеоружии и с ним его верная жена.
— Верно, — подхватил детектив-инспектор, — и у ног небольшая собачка.
— Я читал стихотворение про это, — вмешался третий полицейский, молоденький, только что поступивший на службу.
— Стихотворение! — фыркнул детектив-инспектор. — В полицейском колледже нынче стишки разучивают?
— Нет, сэр. Я получил диплом по литературе в университете Киля. Там мы порой читали стишки.
— Ладно, — кивнул детектив-констебль, думая про себя: что с молодежи взять!
— Я только последнюю строчку помню.
— Вполне достаточно. К чему нам эта дребедень?
— «И нас переживет любовь».[28] Вот эта строчка, сэр. Чушь собачья, а?
В 11.30 Королевским судом города Оксфорда Гэри Брок был приговорен к пожизненному заключению за убийство Карла Фосса и Андреа Эспиналл.
Морган Трент и Кэтлин Томас извещают о своем бракосочетании, которое состоится в Лэнгфилд-черч, Оксфорд, 28 июня 1992 года.
28 июня 1993 года сэр Мередит Кардью мирно скончался у себя дома в возрасте 84 лет. Поминальная служба состоится в Сент-Мэри-ле-Стрэнд 15 сентября 1993 года.
Wolfsschanze — «Волчье логово» (нем.), историческое название одной из семи подземных ставок Гитлера. (Здесь и далее прим. перев.)
В гитлеровской армии существовала чрезвычайно сложная, разветвленная система званий в зависимости от рода войск. Так, званию капитана соответствовало звание гауптман, полковника сухопутных войск — оберст, полковника СС — штурмбаннфюрер и т. д. Здесь и далее военные звания офицеров Третьего рейха даны как у автора.
Четырехлетний план — план Гитлера по переустройству экономической жизни Германии с целью перевести ее на военные рельсы. Объявлен в 1936 году, ответственность за выполнение возложена на Г. Геринга
Периодическую таблицу элементов замыкал уран (92). В 30-е годы XX века начались поиски и искусственное создание «трансуранов». Имя «экарений» предварительно носил элемент 93, затем названный «нептунием», а 94, когда сумели его получить, назвали «плутонием». Американцы и немцы работали независимо, отсюда расхождения в названиях новооткрытых элементов.
Дует свежий ветер / На Родину, / Моя ирландская малышка, / Где ты ждешь? Немецкая вставка в поэме Томаса С. Элиота «Бесплодная земля» («The Waste Land, 1922).
Поневоле вспомнишь: «тан Гламисский», владелец замка Гламис («Макбет»).
Богиня Лиссабона (фр.).
— Дитер, где моя сумочка?
— Не знаю. Ты посмотрела в машине? (нем.).
Под Милами состоялось одно из важнейших морских сражений Первой Пунической войны — лет эдак за 200 с хвостиком до н. э.
Тысяча благодарностей… но мы приглашены на ужин к королю Италии (фр.).
Сэр Освальд Эрнальд Μосли (1896–1980) — основатель Британского союза фашистов.
Шлюха (исп.).
Перевод М. Лозинского.
Байрон Джордж Гордон. Паломничество Чайльд-Гарольда. Перевод В. Левика.
Бекфорд Уильям (1760–1844) — английский писатель, автор одной из первых «готических» повестей — «Ватек». В 1784 году бежал из Англии, спасаясь от обвинения в содомии, и прожил 10 лет за границей.
Знаменитое определение однополой любви в апологии Оскара Уайльда.
Управление стратегических служб (OSS) — первая объединенная разведывательная служба США, созданная во время Второй мировой войны. На ее основе позднее было образовано ЦРУ.
Джон Отто — участник заговора 20 июля.
Я не говорю по-португальски (порт.).
Салазаровская политическая полиция PVDE (ПВДЕ) была в 1945 году переименована в PIDE (ПИДЕ) — Полицию по международным делам и защите государства.
С 1961 года с 18.10 до 19.15 в Великобритании шла религиозная передача «Songs of Praise» («Величание»).
Блетчли-парк — местечко, где во время Второй мировой войны располагалось Британское криптоаналитическое бюро.
Что сталось со мною? Я словно в чаду (нем.). Гёте И.-В. Фауст. Перевод Б. Пастернака.
В «Антонии и Клеопатре» простолюдин, принесший Клеопатре смертельно ядовитую нильскую змейку, упорно именует змею «червяком» и желает Клеопатре «всяческого удовольствия».
Чартерхауз — престижная лондонская школа, основанная в 1611 году.
Аллюзия на поэму Т.С. Элиота «Пепельная среда»: «…Госпожа, три белых леопарда сели в тени / Под можжевеловым кустом…»
У акулы — зубы-клинья, / Все торчат, как напоказ (нем.). Брехт Б. Трехгрошовая опера. Перевод С. Апта.
Заключительная строка стихотворения «Гробница Арундела» известнейшего английского поэта Филипа Ларкина (1922–1985). Речь в нем идет о знаменитом средневековом надгробии, находящемся в Чичестерском соборе (Западный Сассекс). На могильной плите покоятся, держась за руки, граф Арундел и его супруга Элеонора. В ногах у них лежат собаки.