Однажды Имо пошёл на рыбалку, но моря не было. Вообще ничего не было, кроме Имо. Тогда он плюнул на ладони и потёр одну о другую, и сделался шар, состоящий из моря. Потом Имо сделал несколько рыб, но они были ленивые и глупые. Тогда он взял души дельфинов, ведь дельфины хотя бы умели говорить, и смешал их с глиной, и помял в ладонях, и придал им форму, и они стали людьми. Они были умные, но не могли плавать целый день, поэтому Имо накопал ещё глины, помял её в ладонях, обжёг на костре, и так сотворил сушу. Скоро люди заполнили всю сушу и съели всё, что можно было, поэтому Имо взял немного ночи, помял её в ладонях и сделал Локаху, бога смерти. Но Имо всё равно чего-то не хватало. Он сказал: «Я играл с песком, как ребёнок. Этот мир плох. Я делал его не по плану. Он получился неправильный. Я разомну этот мир в ладонях и сделаю другой, получше». Но Локаха сказал: «Глина уже схватилась. Люди погибнут». Имо рассердился и сказал: «Кто ты такой, чтобы со мной спорить?» И Локаха ответил: «Я часть тебя, как всё сущее. И потому говорю тебе: отдай этот мир мне, а сам пойди и сделай другой, получше. Я буду справедливо править этим миром. Умирая, люди будут превращаться в дельфинов — на время, пока им не придёт пора родиться снова. Но когда я найду человека, который стремился к цели, смог подняться над глиной, из которой его сотворили, оправдал этот гнусный мир своей жизнью в нём, — тогда я открою людям дверь в твой совершенный мир, и они больше не будут принадлежать времени, но облачатся в звёзды».

Имо согласился, ведь этот мир был его творением. Он отправился творить новый мир, в небе. Но прежде чем уйти, он дохнул себе в ладони и сделал других богов, чтобы Локаха не мог править один. Люди должны умирать, но пусть умирают в свой срок.

Вот потому мы рождаемся в воде, не убиваем дельфинов и стремимся к звёздам.

Снег валил так густо, что снежинки на лету слипались в большие хрупкие снежки; они падали на лошадей, стоящих в ряд вдоль причала, и тут же таяли. Было четыре часа утра, а в порту уже началось движение. Капитан Сэмсон никогда не видел, чтобы в доке царила такая суматоха. Груз прямо-таки вылетал с корабля; краны напрягались изо всех сил, стараясь как можно быстрее перекидать тюки. На корабле уже не просто пахло дезинфекцией, а прямо-таки разило. Люди, что поднимались на борт, были так пропитаны обеззараживающим раствором, что у них капало с сапог. Мало того, несколько человек протащили на корабль огромные, тяжёлые опрыскиватели; они изрыгали ядовито-розовый туман, окутавший всё вокруг.

Капитан Сэмсон ничего не мог поделать. Агент компании-владельца стоял тут же, на пристани, с приказом в руках. Но нужно было хотя бы попробовать.

— Мистер Блеззард! Вы действительно думаете, что у нас на борту зараза? — крикнул капитан человеку на берегу. — Я вас уверяю…

— Нет, капитан, насколько мы знаем — нет, но всё эти меры для вашего же блага, — отозвался агент в огромный рупор. — И ещё раз напомню: ни вам, ни команде не разрешено сходить на берег!

— Мистер Блеззард, у нас семьи!

— Я знаю, и о них уже позаботились. Поверьте, капитан, их не обидят, и вы тоже не останетесь внакладе, если выполните приказ. Вы должны выйти на рассвете и взять курс на Порт-Мерсию. У меня просто нет слов, чтобы объяснить вам, насколько это важно.

— Это невозможно! На другой конец света! Мы всего несколько часов как вернулись! У нас мало провианта и воды!

— Вы поднимете якорь на рассвете и в проливе Па-де-Кале встретитесь с «Ливерпульской девой», она как раз идёт из Сан-Франциско. У неё на борту люди из компании. Они дадут вам всё нужное. Они оберут и обдерут свой корабль до ватерлинии, лишь бы у вас было сколько нужно провианта и команды!

Капитан покачал головой.

— Мистер Блеззард, этого недостаточно. Вы требуете слишком многого. Я… Бог свидетель, мне недостаточно, что вы покричали в жестяную трубку. Мне нужны приказы от вышестоящего начальства.

— Капитан, я думаю, мой приказ вы сочтёте достаточно веским. Вы позволите мне подняться на борт?

Капитан узнал голос.

Это был голос Бога. По крайней мере, его первого заместителя. Капитан узнал голос, но не самого человека, стоявшего у сходней. На говорящем было надето что-то вроде птичьей клетки. Во всяком случае, так показалось капитану сначала. Вблизи стало видно, что это каркас из тонкой проволоки, обтянутый марлей. Человек, облачённый в такое сооружение, передвигался в облаке дезинфицирующего средства.

— Сэр Джеффри! — сказал капитан на всякий случай, когда человек начал медленно подниматься по блестящим мокрым сходням.

— Да, капитан. Прошу меня извинить за этот наряд. Он, по очевидным причинам, называется костюмом спасения. Это для вашей защиты. Русская инфлюэнца… Вы и представить себе не можете, насколько это ужасно… Мы полагаем, что худшее уже позади, но все слои общества очень сильно пострадали. Все слои, капитан. Поверьте.

Тон, которым председатель произнёс слово «все», поверг капитана в замешательство.

— Надеюсь, его величество не… не… — Остаток вопроса застрял у него в горле.

— Не только его величество, капитан. Как я уже сказал, вы и представить себе не можете, — отозвался сэр Джеффри; красный дезинфекционный раствор капал с подола «костюма спасения», и на палубу натекла лужа, цветом похожая на кровь. — Слушайте. Страна не ввергнута в полный хаос только потому, что люди пока боятся высунуть нос на улицу. Я как председатель корабельной компании приказываю — а как старый друг, умоляю, — ради блага империи, идите в Порт-Мерсию. С такой скоростью, словно за вами гонится сам дьявол. Найдите там губернатора. Потом… А, вот и ваши пассажиры. Сюда, джентльмены.

К хаосу, царящему в порту, добавились ещё две кареты. Пять закутанных фигур поднялись по сходням, таща огромные ящики. Ящики сгрузили на палубу.

— Кто вы такой, сэр? — спросил капитан ближайшего незнакомца, который ответил:

— Вам этого не нужно знать, капитан.

— Да неужели?! — Капитан умоляюще простёр руки к сэру Джеффри. — Чёрт возьми, председатель, простите за грубость! Я ли не служил компании верой и правдой больше тридцати пяти лет? На «Катти Рен» я капитан, сэр! Капитан должен знать свой корабль и всё, что на нём есть! Я не позволю держать меня в неведении, сэр! Если вы считаете, что мне нельзя доверять, я прямо сейчас сойду на берег!

— Прошу вас, капитан, не обижайтесь, — сказал сэр Джеффри. И обратился к главе пришельцев: — Мистер Блэк? Капитан, безусловно, заслуживает доверия.

— Да, я поторопился. Капитан, примите мои извинения, — ответил мистер Блэк, — но нам нужен ваш корабль по чрезвычайно важным причинам, поэтому, к сожалению, приходится опускать формальности.

— Вы из правительства? — резко спросил капитан.

Мистер Блэк явно удивился:

— Из правительства? Боюсь, что нет. Между нами говоря, от правительства мало что осталось, а кто и остался, большей частью попрятались в подвалах. Буду с вами откровенен — правительство всегда старалось знать о нас как можно меньше. И вам советую держаться того же курса.

— Да неужели?! Я, знаете ли, не вчера родился…

— Да, капитан. Действительно, вы родились сорок пять лет назад, вторым сыном у мистера и миссис Берти Сэмсон, и при крещении получили имя Лионель в честь дедушки, — сказал мистер Блэк, преспокойно опуская свою ношу на палубу.

Капитан опять заколебался. Похоже было, что ему сейчас начнут угрожать. То, что угрозы не последовало, почему-то сильно выбило его из колеи.

— Так на кого вы работаете? — выдавил он из себя. — Я должен знать, кто у меня на борту.

Мистер Блэк выпрямился.

— Как вам будет угодно. Мы известны под именем Джентльменов Последней Надежды. Мы служим Короне. Так лучше?

— Но я думал, что король… — Капитан умолк, не желая произносить страшное слово.

— Он умер, мистер Сэмсон. Но Корона никуда не делась. Скажем так… мы служим высшим целям. И ради достижения этих целей, капитан, ваши люди получат вчетверо против обычной платы и сверх того по десять гиней за каждый день, на который вы побьёте рекорд скорости в достижении Порт-Мерсии. И ещё сверх того — сто гиней по возвращении. Вероятность повышения по службе для всех рядовых и офицеров на борту сильно возрастёт. Вы, капитан, конечно, получите повышенную плату, подобающую вашему чину. А поскольку, как нам известно, вы собираетесь в отставку, то Корона, разумеется, выразит свою благодарность традиционным образом.

За спиной капитана сэр Джеффри произнёс несколько слов, одновременно закашлявшись: «кха-ры-Царское-звание-кха».

— Я уверен, что миссис Сэмсон очень обрадуется, — сказал мистер Блэк.

Это было пыткой. Капитан Сэмсон представил себе, что произойдёт, если миссис Сэмсон когда-либо узнает, что он упустил возможность сделать её леди Сэмсон. Думать об этом было невыносимо. Он уставился на человека, называвшего себя «мистер Блэк», и тихо спросил:

— Что-то должно случиться? Вы пытаетесь что-то предотвратить?

— Да, капитан. Войну. Наследник трона должен ступить на землю Англии не позднее девяти месяцев после смерти монарха. Это всё записано в Великой хартии вольностей — мелким шрифтом. Точнее, мелким почерком. Видите ли, бароны не хотели появления нового Ричарда Львиное Сердце. К сожалению, официант, который разливал суп на дне рождения короля, оказался носителем болезни. Поэтому двое ныне живущих наследников престола, первых на очереди, сейчас находятся где-то в Великом Южном Пелагическом океане. Полагаю, капитан, вы его хорошо знаете?

— О, теперь я всё понял! — воскликнул капитан, указывая на ящики. — Это английская земля. Мы находим наследника, он на неё ступает, и мы кричим «ура!»

Мистер Блэк улыбнулся.

— Отлично, капитан! Я впечатлён. К сожалению, об этом подумали до нас. В Хартии вольностей есть подпункт, специальная оговорка, что земля Англии, на которую ступает наследник, должна быть прикреплена к собственно Англии. Мы можем объявить наследника престола за границей — можем даже короновать его, если нужно, — но для полной ратификации он должен прибыть в Англию в установленный срок.

— Простите, мистер Блэк, мне казалось, что я хорошо знаю Великую хартию вольностей, но я никогда не слышал об этих условиях, — произнёс сэр Джеффри.

— Всё правильно, сэр, — терпеливо ответил Джентльмен Последней Надежды. — Это потому, что они из окончательной версии. Бароны и подписаться-то едва умели — думаете, они смогли бы разработать набор разумных правил для управления огромной страной до скончания века? Их секретари составили полную, действующую Хартию месяцем позже. Она в семьдесят раз длиннее, зато в ней всё предусмотрено. К сожалению, у французов тоже есть копия.

— Почему? — спросил капитан.

На пристань въехала ещё одна карета. Она выглядела дорого, и на дверях был нарисован герб.

— Потому, капитан, что если вы не преуспеете, вполне возможно, что королём Англии станет француз, — ответил мистер Блэк.

— Что?! — заорал капитан, отвлекаясь от прибывшей кареты. — Этого никто не потерпит!

— Французы — очаровательные люди, — торопливо замахал руками сэр Джеффри. — Наши союзники в той неприятной крымской истории, и всё такое, но…

— О, на этот счёт у нас с французским правительством полное согласие, и мыслим мы в одном ключе, — сказал мистер Блэк. — Менее всего они хотели бы видеть француза на троне — любом троне, любой страны. Наши галльские братья этого не потерпят.

— Однако во Франции есть и те, кто придерживается иного мнения. Поэтому мы считаем, что для всех будет лучше, если нового монарха удастся привезти в Англию как можно скорее, поднимая при этом как можно меньше шума.

— Они и своего последнего короля убили! — продолжал капитан Сэмсон, не желая, чтобы такой добротный гнев пропал понапрасну. — Мой отец сражался против них при Трафальгаре! Нет, сэр, мы этого не потерпим, ни за что! Я говорю от лица всей команды, сэр! Мы снова побьём этот рекорд, сэр, и на пути туда, и на пути обратно!

Он огляделся в поисках сэра Джеффри, но тот уже сбежал по сходням на берег и суетился вокруг двух вышедших из кареты особ, закутанных в вуали.

— Это… дамы? — спросил капитан, когда они вспорхнули на борт «Катти Рен» и прошествовали мимо, словно капитан вообще не заслуживал внимания.

Мистер Блэк отряхнул от снега собственную вуаль.

— Та, что поменьше ростом, — горничная. Она, полагаю, женщина. Та, что повыше, вокруг которой так вьётся ваш председатель, — держательница крупного пакета акций вашей корабельной компании и, что гораздо важнее, мать наследника престола. Она действительно дама, хотя, по моему ограниченному опыту общения с ней, она к тому же нечто среднее между Боадицеей, но без боевой колесницы, Катериной Медичи без отравленных колец и Аттилой-гунном, но без его чувства юмора. Не садитесь играть с ней в карты — она плутует, как миссисипский шулер. Запирайте от неё шерри. Делайте, что она говорит, и тогда мы, может быть, выживем.

— Острый язык, а?

— Как бритва, капитан. А вот более радостные вести: по пути мы можем нагнать дочь наследника. Она поехала к отцу — к счастью, задолго до того, как разразилась эпидемия. Сегодня она должна отплыть из Кейптауна на шхуне «Милая Джуди», которая идёт в Порт-Мерсию через порт Адвент. Капитаном там Натан Роберте. Вы, кажется, его знаете.

— Что, старый Робертс-Аллилуйя? Он ещё не отдал концы? Он отличный капитан, один из лучших, да и «Милая Джуди» отличное судно. Так что девочка в хороших руках. — Капитан улыбнулся. — Надеюсь только, что она любит гимны. Интересно, старик Роберте по-прежнему разрешает команде ругаться только в бочонок воды, стоящий на корме?

— Набожный человек? — спросил мистер Блэк по пути в тепло кают-компании.

— Самую чуточку, сэр, самую чуточку.

— И насколько же велика эта «чуточка» у капитана Робертса?

Капитан Сэмсон усмехнулся.

— Примерно с Иерусалим…

Утро было того же цвета, что и ночь, только чуть посветлее. Мау, скрючившемуся среди широких опавших листьев кокосового дерева, казалось, что он совсем не спал; но, должно быть, в какие-то моменты его тело и мозг просто отключались, словно понемногу упражнялись в смерти. Он проснулся — или, может быть, ожил — в мертвенном сером свете, онемевший и замёрзший. Волны на берегу едва двигались, море было почти одного цвета с небом, а небо по-прежнему плакало дождём.

Русло речки, стекающей с горы, было забито песком, грязью и обломками ветвей. Мау покопал руками, но вода не шла, а едва сочилась. В конце концов Мау пришлось слизывать с листьев капли дождя, отдающие пеплом.

В лагуне было месиво из обломков коралла: волна пробила большую брешь в рифе. Отлив сменился приливом, и в дыру вливалась вода. На островке Малый Народ — чуть больше, чем песчаная отмель на краю лагуны, — осталась одна-единственная пальма, измочаленный ствол, на котором, как ни удивительно, ещё торчало несколько листьев.

Надо найти еду, воду, укрытие… первое, что следует сделать в незнакомом месте. А это и есть незнакомое место, и он здесь родился.

Мау видел, что деревня исчезла. Волна снесла её с острова. Несколько пней торчало там, где когда-то стоял длинный дом племени… стоял с незапамятных времён. Волна разнесла риф на куски. Деревню она, видимо, даже не заметила.

Путешествуя с отцом и дядьями, Мау научился читать историю берега. И теперь, глядя вверх, он видел историю волны, записанную обломками скал и деревьев.

Деревня смотрела на юг. Да и как иначе. С трёх остальных сторон её защищали высокие крошащиеся утёсы, у подножия которых, в пещерах, грохотало и пенилось море. Волна пришла с юго-востока. Её след отмечали поломанные деревья.

Все люди собрались на берегу, вокруг большого костра. Услышали ли они рёв волны за треском пламени? Поняли ли, что это означает? Если они вовремя спохватились, они могли поспешить вверх, по долине Большой Свиньи, на склон горы за полями. Но часть волны уже поднималась с рёвом по восточному склону (там трава, задержать волну нечем) и снова преградила им путь.

А потом — ревущая мешанина из камней, песка и воды, и людей, должно быть, выбросило в море через западную часть рифа, в глубоководное течение, и там они стали дельфинами.

Но не все. Волна оставила за собой рыбу, грязь и крабов, к радости птиц-окороков, серых ворон и, конечно, птиц-дедушек. Остров в это утро был полон птиц. Птицы, каких Мау никогда не видел, дрались со знакомыми, обыденными.

И люди — запутавшиеся в сломанных ветвях, полузанесённые грязью и листьями, только одна из частей погибшего мира.

Лишь через несколько долгих секунд до Мау дошло: то, что он принял за сломанную ветку, на самом деле рука.

Он медленно огляделся и понял, почему здесь столько птиц и за что они дерутся.

Он побежал. Ноги сами понесли его, и он побежал, выкрикивая имена, вверх по длинному склону, мимо нижних полей, покрытых мусором, мимо верхних плантаций, высоко, куда даже волна не достала, почти до края леса. И там услышал свой собственный голос, отдающийся эхом от утёсов.

Никого. Но кто-то же должен быть…

Но они всё ждали, ждали того, кто перестал быть мальчиком и ещё не стал мужчиной.

Мау подошёл к Женской деревне — конечно, мужчинам вход сюда был строжайше запрещён — и рискнул одним глазом заглянуть сквозь изгородь, за которой стояли сады, не тронутые волной. Но здесь ничто не двигалось, и ни один голос не отозвался на его крик.

Они ждали на берегу. Он ясно видел, как они болтают, смеются, пляшут вокруг костра, но серебряной нити не было, и нечем было притянуть их обратно.

Они ждали нового мужчину. Волна, должно быть, обрушилась на них, как молот.

Он пошёл обратно к полям, по дороге подобрал отломанную ветку и замахал ею, безуспешно пытаясь отогнать птиц. Чуть выше места, где раньше стояла ныне сровненная с землёй деревня, тела валялись повсюду. Их нелегко было заметить — перемешанные с мусором, такие же серые, как пепельная грязь. Ему придётся их трогать. Их нужно передвинуть. Скоро с гор спустятся свиньи. Начнут жрать… Нет!

За облаками на востоке виднелось что-то яркое. Как это может быть? Неужели ещё одна ночь прошла? А разве он спал? Где он был? Но усталость уже полностью овладела им. Он подтащил несколько покрытых листьями ветвей к большой скале, сделал нечто вроде укрытия, заполз под них и почувствовал, как серость грязи, дождя и словно покрытого синяками неба молчаливо заползает в него, заполняет его и смыкается у него над головой.

И Мау приснился сон. Конечно, это был сон. Он почувствовал, что он разделился, стал двумя разными людьми. Один из них — серое тело, слепленное из грязи, — начал искать тела, не унесённые волной. Он делал это очень осторожно и так бережно, как только мог, а другой Мау сидел глубоко внутри первого, скрючившись в комок, и всё это ему снилось.

«А кто же я, который это делает? — думал серый Мау. — Кто я теперь? Я уподобился Локахе, я ощупываю черты смерти. В этот день лучше быть Локахой, чем Мау. Потому что вот передо мной тело. Если Мау его увидит, заглянет ему в глаза, он сойдёт с ума. Так что я всё это сделаю за него. Это лицо Мау видел каждый день на протяжении всей своей жизни, но сейчас он не должен его увидеть».

Так он и работал, а небо тем временем посветлело, и солнце взошло за пышным веером пара, поднимающимся на востоке, и в лесах зазвенели песни птиц, несмотря на морось. Он прочёсывал нижние склоны, натыкался на очередное тело и волок его или нёс — некоторые тела были маленькие, и их можно было нести — вниз, к воде, к тому месту, откуда было видно течение. Здесь обычно водились черепахи, но сегодня их не было.

Он, серая тень, находил камни и большие куски коралла, а они тут валялись в изобилии, и привязывал к телам кусками бумажной лианы. «Теперь надо вытащить нож, — думал серый Мау, — прорезать дырку, чтобы духу было удобно выйти, выволочь тело в волны, где течение уходит под воду, и отпустить».

Спящий Мау предоставил своему телу думать: «Поднимаешь вот так, тянешь вот так. Бумажную лиану отрезаешь вот так и не кричишь от ужаса, потому что ты — рука, тело и нож, а они даже плакать не умеют. Ты покрыт толстой серой кожей, которая ничего не чувствует. И ничто не может сквозь неё проникнуть. Ничто не может до тебя добраться. Вообще ничто. Сейчас ты отпустишь тело, оно медленно погрузится в тёмную воду, подальше от птиц, свиней и мух, вырастит новую кожу и станет дельфином».

Среди прочего он нашёл двух собак и чуть не сломался на этом. Люди… этот ужас был так велик, что его разум просто отключался, но изуродованные тела собак изуродовали, перевернули его душу. Они были с людьми и тоже радовались, хотя и не знали почему. Он и их завернул в бумажную лиану, привязал груз и отправил по течению. Собаки захотят остаться с людьми, потому что они тоже люди, только по-своему.

А вот что делать с поросёнком, он не знал. Поросёнок был один. Должно быть, свиноматка умчалась в горные леса — свиньи всегда так делают, когда чувствуют приближение воды. А поросёнок за ней не угнался. Желудок говорил, что это пища, но он сказал — нет, только не этот, не эта крохотная обманутая тварь. Он отдал течению и поросёнка. Пускай боги разбираются. Он слишком устал.

Время близилось к закату, когда он выволок на пляж последнее тело и уже собирался побрести к течению, но тут его тело сказало ему: «Нет, этому телу туда не надо. Это ты сам, ты очень устал, но ещё не мёртв. Тебе надо поесть, попить и поспать. А самое главное — постарайся не видеть снов».

Он постоял немного, усваивая эти слова, а потом потащился назад, вверх по берегу, нашёл свой на скорую руку сделанный шалаш и упал в него.

Пришёл сон, но ничего хорошего с собой не принёс. Снова и снова он отыскивал тела и нёс их к берегу, потому что они были очень лёгкие. Они пытались с ним разговаривать, но он их не слышал, потому что слова не проникали через толстую серую кожу. Было во сне и одно странное существо, призрачная девочка, совершенно белая. Она несколько раз пыталась заговорить с ним, но потом блекла и сливалась со сном, как и все остальные. Солнце и луна выписывали пируэты на небе, и он шёл по серому миру, единственное движущееся пятно среди покрывал молчания, навеки один.

А потом из серости кто-то позвал.

— МАУ, ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?

Он огляделся. Местность была странная, какая-то бесцветная. Солнце светило, но при этом было чёрным.

Когда голоса послышались снова, казалось, что они раздаются отовсюду, словно их приносит ветер.

— СЕЙЧАС НЕ ВРЕМЯ СПАТЬ. ОЧЕНЬ МНОГО ДЕЛ.

— Кто вы такие?

— МЫ — ДЕДУШКИ!

Мау задрожал. Больше он ничего не мог сделать. Ноги не двигались.

— Пришла волна, — сказал он. — Все погибли! Некоторых я отправил в тёмную воду!

— ТЫ ДОЛЖЕН СПЕТЬ ЗАКЛИНАНИЕ ТЁМНОЙ ВОДЫ.

— Я его не знаю!

— ТЫ ДОЛЖЕН ВОССТАНОВИТЬ ЯКОРЯ БОГОВ.

— Как я это сделаю?

— ТЫ ДОЛЖЕН ПЕТЬ УТРЕННЮЮ ПЕСНЬ И ВЕЧЕРНЮЮ ПЕСНЬ.

— Я не знаю слов! Я не мужчина! — в отчаянии сказал Мау.

— ТЫ ДОЛЖЕН ЗАЩИЩАТЬ НАРОД! ТЫ ДОЛЖЕН ДЕЛАТЬ ТО, ЧТО ДЕЛАЛОСЬ ВСЕГДА!

— Но кроме меня, никого нет! Все остальные погибли!

— ВСЁ, ЧЕМ БЫЛ НАРОД, ОСТАЛОСЬ В ТЕБЕ! ПОКА ТЫ ЕСТЬ, НАРОД СУЩЕСТВУЕТ! ПОКА ТЫ ПОМНИШЬ, НАРОД ЖИВЁТ!

Давление воздуха чуточку изменилось, и Дедушки… исчезли.

Мау моргнул и проснулся. Солнце было жёлтое и уже прошло полпути по небу, а рядом с Мау лежала круглая железная штука, а на ней — кокос с отрезанной верхушкой и манго.

Он уставился на эти дары.

Он был один. Сейчас тут никого больше быть не могло. Некому было оставить еду и бесшумно уйти.

Он посмотрел на песок. Там были отпечатки ног, не очень больших, но без пальцев.

Он очень осторожно встал и огляделся. Он был уверен, что существо, у которого на ногах нет пальцев, следит за ним. Может быть… может быть, его послали Дедушки?

— Спасибо, — сказал он в пустоту.

С ним говорили Дедушки. Он думал об этом, обгрызая мякоть манго с огромной косточки. Он никогда раньше не слышал Дедушек. Но что они от него хотели… разве можно такое требовать от мальчика? Мальчикам не разрешалось даже подходить к пещере Дедушек. Это было строго запрещено.

Правда, мальчишки всё равно подходили. Когда Мау было восемь лет, он увязался за старшими мальчиками. Они его не видели — он крался за ними по пятам всю дорогу, сквозь леса на склонах горы, до высокогорных лугов, с которых был виден весь мир. Тут жили птицы-дедушки, которые поэтому так и назывались. Старшие мальчишки сказали Мау, что птицы-дедушки шпионят для Дедушек, и если подойдёшь слишком близко к пещере, они спикируют на тебя и выклюют тебе глаза. Мау знал, что это неправда, потому что наблюдал за повадками птиц-дедушек. Они не нападали на добычу крупнее мыши, если только поблизости не было пива: боялись, что жертва даст сдачи. Но некоторые люди готовы врать как угодно, лишь бы тебя напугать.

За лугами лежала пещера Дедушек — она располагалась высоко на склоне горы, открытая ветрам и солнечному свету, и оттуда словно наблюдала за всем миром. Дедушки жили за круглой каменной дверью, которую можно было сдвинуть только вдесятером. Человек мог прожить сто лет и лишь несколько раз увидеть, как эту дверь открывают, потому что лишь лучшие из мужчин, лучшие охотники и воины, становились Дедушками после смерти.

В тот день, когда Мау увязался за мальчишками, он спрятался в густой листве травяного дерева и стал смотреть, как мальчишки подначивают друг друга подойти поближе, коснуться каменной двери, толкнуть её… Тут кто-то крикнул: «Слышу!» Мальчишки мгновенно рванули домой, несколько секунд — и они скрылись за деревьями. Мау немножко подождал, но ничего не случилось. Он слез с дерева, подошёл к каменной двери и прислушался. Он услышал слабый, едва уловимый треск, но в этот момент с утёса у него над головой начало тошнить птицу-дедушку (эти твари не просто ели всё подряд, они ели всё подряд целиком, а потом старательно отрыгивали всё, что не влезало в глотку, всё невкусное и всех, кто просыпался и начинал протестовать). Ничего особенно страшного. Слыханное ли дело, чтобы Дедушки вылезали из пещеры! Этот камень ведь тут не просто так лежит. И тяжёлый он не без причины. Мау забыл про звук; скорее всего, это какие-нибудь насекомые стрекотали в траве.

В ту ночь, по возвращении в хижину мальчиков, старшие мальчики хвалились перед младшими: рассказывали, как откатили камень в сторону, и как Дедушки повернули им навстречу древние иссохшие лица и попытались встать на крошащиеся ноги, и как мальчики (очень храбро) задвинули громадный камень обратно… в самый последний момент.

А Мау лежал у себя в углу и гадал, сколько раз старшие мальчики рассказывали эту историю за прошедшие сотни лет, чтобы почувствовать себя смельчаками и ещё чтобы младшие мальчики видели страшные сны и писались под себя.

Прошло пять лет. Он сидел и вертел в руках серую круглую штуку, на которой раньше лежало манго. Она вроде бы металлическая, но у кого может быть столько металла, что он его тратит на подставки для еды?

На штуке были какие-то знаки, намалёванные полустёртой белой краской. Они гласили: «Милая Джуди», но гласили напрасно.

Мау хорошо умел читать важные вещи. Он умел читать море, погоду, следы животных, татуировки и ночное небо. В полосках потрескавшейся краски ему читать было нечего. Вот мокрый песок прочитать — много умения не надо. Тварь, у которой на ногах нет пальцев, вышла из нижнего леса и ушла туда же.

Когда-то давно что-то раскололо глыбу острова, и на восточной стороне образовалась низкая длинная долина. Она располагалась не очень высоко над уровнем моря, и земли на ней почти не было. Правда, в ней всё равно что-то росло — в любом месте всегда что-нибудь да вырастет.

В нижнем лесу было всегда жарко, сыро и солоно; воздух в нём был застоявшийся, липкий, парной, от которого зудело тело… Мау несколько раз пробирался туда, но там было мало интересного, во всяком случае, на уровне земли. Основные события происходили наверху, в кронах деревьев. Там росли дикие фиги. Но до них могли добраться только птицы. Птицы дрались за лакомые кусочки, отчего на лесную почву непрекращающимся градом сыпались птичий помёт и полусъеденные фиги, предоставляя, в свою очередь, пропитание мелким красным крабам, которые сновали по земле и съедали всё, что на неё падало. Иногда сюда приходили свиньи — поесть крабов, так что в нижний лес стоило иногда заглядывать. Правда, приходилось быть начеку, потому что сюда порой забредали осьминоги-древолазы, охотясь за птенцами и всем, что попадётся. Когда такой осьминог падает тебе на голову, его очень трудно оторвать. Мау знал: главное, чтобы осьминог не принял тебя за кокосовый орех. Этому учишься очень быстро, потому что у древолазных осьминогов острые клювы.[4]

Мау дошёл до огромных обломков скалы, лежавших у входа в долину, и остановился.

Здесь что-то вломилось в лес, и это что-то было гораздо большего размера, чем комок птичьего помёта или свинья. Волна не могла такого натворить. Что-то огромное промчалось по лесу. Вдаль уходила полоса сломанных деревьев.

И не только деревьев. Оно оставило за собой сокровища. Камни! Серые круглые, коричневые, чёрные… хорошие твёрдые камни на острове очень ценились, потому что из местной хрупкой скальной породы невозможно было сделать приличные орудия.

Но Мау поборол искушение и не стал собирать камни прямо сейчас, потому что камни не убегают, и к тому же тут был мертвец. Он лежал прямо у тропы, словно неведомая тварь отшвырнула его, и весь был покрыт маленькими красными крабами, которым сегодня выпал удачный день.

Мау никогда не видел таких людей, но слыхал о них. Бледнокожие люди с севера, которые заворачивают ноги в полотно, так что становятся похожи на птиц-дедушек. Они назывались брючниками и были бледные, как привидения. Этот его не испугал — после вчерашнего дня, память о котором с воем рвалась наружу из-за двери, куда Мау их захлопнул и запер. Это был просто мертвец. Мау его не знал. Человек умер, обычное дело.

Мау не знал также, что ему делать с этим мертвецом, особенно потому, что крабы это очень хорошо знали. Он вполголоса произнёс: «Дедушки, что мне делать с брючником?»

Раздался такой звук, словно лес набирал воздуху в грудь, и Дедушки ответили:

— ОН НЕ ВАЖЕН! ВАЖЕН ТОЛЬКО НАРОД!

Это как-то не очень помогло, и Мау оттащил мертвеца с разбитой тропы поглубже в лес, а маленькие красные крабы решительно последовали за ним. Много лет они довольствовались птичьим помётом и полусъеденными фигами. Они словно говорили: «Да, мы с этим мирились, как положено хорошим крабам, но теперь и на нашей улице праздник».

Дальше у тропы лежал ещё один брючник — его тоже уронила неведомая тварь. На этот раз Мау даже не стал задумываться, а просто оттащил его в густой подлесок. Больше он ничего не мог сделать. Он и так в последнее время слишком много ходит по стопам Локахи. Может быть, крабы доставят душу этого человека обратно в мир брючников, но здесь и сейчас Мау приходится думать о другом.

Что-то вышло из моря на той волне, подумал он. Что-то большое. Больше, чем крокодил-парусник,[5] больше военного каноэ, больше… кита? Да, это мог быть большой кит. Почему бы и нет? Волна зашвырнула огромные обломки скал выше деревни, так что и с китом бы запросто справилась. Да, конечно, это был кит — он бился в лесу, ломая огромным хвостом деревья и медленно умирая под собственной тяжестью. Или очень большой морской спрут, или огромная акула.

Мау должен был убедиться. Нужно выяснить точно. Он огляделся и подумал: «Да, но только не в темноте. Не в сумерках». Утром он вернётся сюда с оружием. А до утра тварь, может быть, сдохнет.

Он выбрал пару годных в дело камней из следа, оставленного чудовищем, и сбежал.

А в гуще сломанных, перепутанных деревьев в конце тропы что-то рыдало всю ночь.

Во тьме, в останках «Милой Джуди», вспыхнула спичка. После некоторого звяканья и скрежета зажглась наконец и лампа. Лампа была цела, но приходилось экономить керосин, потому что запасов керосина не нашлось. Скорее всего, они были в самом низу. Кажется, абсолютно всё было в самом низу. Хорошо, что она успела обернуться матрасом до того, как «Милая Джуди» поплыла через лес. Она по гроб жизни не забудет треск и вопли. Она слышала, как расселся корпус корабля и треснули мачты, а потом услышала тишину, и это было хуже всего.

Она выбралась наружу, в парное утро, полное птичьих песен. Большая часть «Джуди» была раскидана по тропе за спиной, а в голове билось одно: «Тропическая лихорадка».

Это такое особенное безумие, которое нападает на человека в жару. Про эту болезнь ей рассказал первый помощник Кокс — наверное, хотел напугать. Это на него похоже. Моряки заболевают тропической лихорадкой, если на море слишком долго царит штиль, сказал Кокс. Тогда они смотрят за борт и видят не океан, а прохладные зелёные поля. Моряки прыгают в эти поля и тонут. Первый помощник Кокс рассказывал, что видел, как взрослые люди этакое проделывали. Спрыгнут на поросший ромашками луг и утонут, или, как выражался Кокс, утопнут. Небось, сам их сталкивал.

Вот и она спрыгивает с борта корабля прямо в зелёные джунгли. Это было в чём-то противоположно безумию. Она была совершенно уверена, что она в своём уме, это мир сошёл с ума. На тропе валялись мёртвые тела. Ей и раньше приходилось видеть покойников, когда её дядя сломал шею на охоте, и ещё был тот ужасный случай с хлебоуборочной машиной. Она убедилась, что Кокчика среди этих мертвецов нету, и устыдилась своей радости. Она быстренько прочитала молитву над усопшими, побежала назад на корабль, и там её стошнило.

Среди хаоса, царившего в некогда аккуратной каюте, она нашла свой ящичек с письменными принадлежностями. Примостила его на коленях, открыла, — вытащила одну из пригласительных карточек с золотым обрезом, полученных на день рождения, и задумчиво уставилась на неё. Согласно книге о правилах хорошего тона (тоже подарок на день рождения), если девушка приглашает молодого человека в гости, при этом должна присутствовать дуэнья, а ей некого было попросить — разве что бедного капитана Робертса. Он настоящий капитан, а это чего-нибудь да стоит, но, к несчастью, он мёртв. С другой стороны, в книге не сказано, что дуэнья обязательно должна быть живая — сказано только, что она должна присутствовать. Как бы там ни было, за койкой до сих пор спрятан острый мачете. С тех пор как на борту появился первый помощник Кокс, путешествие стало не слишком приятным.

Она посмотрела на покрытый одеялом предмет в углу. Под одеялом кто-то бормотал не переставая. Нельзя снимать одеяло, а то он опять начнёт ругаться. Некоторые из этих слов респектабельная молодая особа даже знать не должна. Впрочем, слова, значения которых она не знала, беспокоили её ещё больше.

Она знала, что несправедливо обошлась с мальчиком. Нельзя стрелять в людей, особенно если вы друг другу не представлены, а ведь порох оказался мокрым только волей Провидения. Она просто ударилась в панику, а ведь мальчик так тяжело работал, хороня этих несчастных в море. Но, по крайней мере, её отец жив, он будет её искать и найдёт, хотя на островах Четвёртого Воскресенья Великого Поста ему придётся обыскать больше восьмисот мест.

Она обмакнула перо в чернила, вычеркнула адрес в верхней части карточки: «Правительственная резиденция, Порт-Мерсия» и аккуратно вписала пониже: «Развалины «Милой Джуди»».

Пришлось внести и другие изменения. Создатель этих карточек явно не предполагал возможности приглашать в гости человека, имени которого ты не знаешь, который живёт на пляже, практически не одет и почти наверняка не умеет читать. Но она постаралась заполнить обе стороны карточки,[6] а потом подписалась: «Эрминтруда Фэншоу (достопочтенная мисс)» и сразу пожалела об этом, особенно насчёт Эрминтруды.

Потом надела большой клеёнчатый плащ, принадлежавший бедному капитану Робертсу, засунула в карман последнее манго, взяла саблю, сняла с крюка лампу и вышла в ночь.

Мау проснулся. В голове раздавались вопли Дедушек. Костёр превратился в алую светящуюся кучу.

— ВОССТАНОВИ ЯКОРЯ БОГОВ! КТО ОХРАНЯЕТ НАРОД? ГДЕ НАШЕ ПИВО?

«Не знаю, — подумал Мау, глядя на небо. — Пиво делали женщины. Я не умею его делать».

Он же не может пойти в Женскую деревню. Он уже там был — заглядывал, хотя мужчинам туда нельзя, а женщинам нельзя в долину Дедушек. Случись такое, это был бы конец всему, настолько эти правила важны.

Мау моргнул. Всё уже и так кончилось, куда же больше? Людей больше нет, так какие могут быть правила? Правила же не могут сами по себе плавать в воздухе!

Он встал и заметил золотой блеск. В обломок дерева был всунут белый прямоугольник, а на песке опять отпечатались ступни без пальцев. Рядом с обломком дерева лежало очередное манго.

Она тут ходит украдкой, пока я сплю!

На белом прямоугольнике были бессмысленные значки, зато на обратной стороне — картинки. Мау знал, что такое послания, и разгадать это послание оказалось нетрудно.

«Когда солнце будет как раз над последним деревом, оставшимся на островке Малый Народ, ты должен бросить копьё в большое разбитое каноэ», — произнёс он вслух. В этом не было никакого смысла, и в призрачной девчонке — тоже. Но она дала ему штуку, которая делает искры, хоть и очень боялась. Он тоже боялся. Что полагается делать с девчонками? Мальчикам следует держаться от них подальше, но он слыхал, что мужчины получают на этот счёт другие инструкции.

А что до Дедушек и якорей богов, их он вообще не видел. Это были большие камни, но волне оказалось всё равно. Знают ли боги? Может, их тоже смыло? Это слишком сложные вопросы, о них трудно думать. Пиво проще, но ненамного.

Пиво делали женщины, и Мау знал, что перед пещерой Дедушек стоит большая чаша, куда ежедневно возливается жертвенное пиво. Он это знал, просто хранил этот факт у себя в голове, но теперь у него начали возникать вопросы. Зачем мёртвым пиво? Ведь оно… протечёт насквозь? А если не они его пьют, то кто? И не будет ли у него неприятностей даже за то, что такие вопросы приходят ему в голову?

Неприятностей — от кого?

Он вспомнил, как ходил в Женскую деревню, когда был совсем маленький. Лет с семи или с восьми его там уже не привечали. Женщины отгоняли его или прекращали свои занятия и сверлили его взглядом, дожидаясь, чтобы он ушёл. Особенно старухи. Они умели так посмотреть, что тебе страшно хотелось очутиться где-нибудь в другом месте. Один старший мальчик сказал ему, что старухи знают волшебные слова, от которых у мальчика может отвалиться набабука. После этого Мау держался подальше от Женской деревни, и она стала для него как луна: он знал, где она, но даже не думал о том, чтобы там оказаться.

Ну что же, старух больше нет. Мау об этом пожалел. Теперь он может делать что угодно, и его никто не остановит. Об этом он тоже пожалел.

Тропа к Женской деревне ответвлялась от тропы, ведущей в лес, шла под гору к юго-востоку и вниз, к узкому руслу, проточенному дождями. В конце тропы стояли два больших камня, выше человеческого роста, заляпанные красной краской. Это был единственный вход — тогда, когда ещё существовали правила. Мау отодвинул куст терновника у входа и пролез внутрь.

Вот она, деревня, круглая чаша долины, наполненная солнечным светом. Плотно стоящие деревья загораживали её от ветра, а кусты тёрна и можжевельника, растущие между ними, сплелись так тесно, что в долину никто не проник бы — разве что змея. Сегодня у долины был такой вид, словно она уснула. Мау слышал море, но словно где-то очень далеко. Журчал ручеёк, который стекал тоненькой струйкой со скалы с одной стороны чаши, наполнял углубление, служившее местом для купания, и терялся среди садов.

Народ растил главный урожай на большом поле. Там можно было найти ахаро, табор, бумеранговый горох и чёрную кукурузу. Там мужчины растили то, без чего нельзя было жить.

В садах Женской деревни женщины растили то, что делало жизнь приятной, сносной и более продолжительной: пряности, фрукты, жевательные корни. Женщины умели сделать так, чтобы зёрна и овощи были крупнее или вкуснее. Женщины выкапывали или выменивали растения и приносили сюда. Они знали секреты семян, стручков и всякого такого. Здесь они выращивали розовые бананы, необыкновенные овощные бананы и ямс, в том числе прыгучий ямс. Ещё они растили здесь лекарственные растения. И детей.

Там и сям по краям садов были разбросаны хижины. Мау осторожно приближался к ним. Ему становилось всё больше не по себе. Кто-нибудь должен был бы закричать на него, какая-нибудь старуха должна была бы указать на него пальцем и начать бормотать заклинания, а он должен бы сейчас бежать отсюда со всех ног, прикрывая пах ладонями, сложенными ковшиком, — так, на всякий случай. Всё, что угодно, было бы лучше этого пустого, солнечного безмолвия.

«Значит, правила никуда не делись, — подумал он. — Я принёс их с собой. Они у меня в голове».

В некоторых хижинах стояли корзины и связки корней свисали с потолка, подальше от любопытных пальчиков. Это были корни маниоки. Про них дети узнавали очень рано. Из этих корней выходило самое лучшее пиво, а кроме того, они могли убить человека на месте. А секретным ингредиентом, определяющим результат, была песенка, которую знали все.

В хижине у ручья Мау нашёл то, что искал. Целый чан рубленых корней. Они тихо шипели и пузырились сами по себе, накрытые охапкой пальмовых листьев. Острый запах, от которого кололо в носу, наполнял хижину.

Сколько пьют покойники? Мау набрал калебас. Должно хватить. Он наливал очень осторожно, так как пиво на этой стадии крайне опасно, и, закончив, помчался прочь, пока призраки его не поймали.

Он добежал до долины Дедушек, даже не очень много разлив по дороге, и вывернул содержимое калебаса в большую каменную чашу перед закрытой камнем пещерой. На искривлённых узловатых деревьях сидели две птицы-дедушки и сторожко наблюдали за ним.

Он плюнул в чашу, и пиво словно закипело. Большие жёлтые пузыри поднимались на поверхность и лопались.

Он запел. Простую песенку про четырёх братьев, сыновей Воздуха, которые в один прекрасный день решили обежать наперегонки вокруг огромного брюха своего отца, чтобы решить, кто из них будет ухаживать за женщиной, живущей на Луне. Потом в песенке рассказывалось о подвохах, которые братья устраивали друг другу, чтобы прибежать первыми. Эту песенку даже младенцы знали. Все её знали. И почему-то она обращала яд в пиво. Честное слово.

Пиво пенилось в чаше. Мау следил за большим круглым камнем — так, на всякий случай, но Дедушки, наверное, умели пить пиво прямо из мира духов.

Он пропел всю песню, стараясь не пропустить ни одного куплета, особенно того, который получался очень смешным, если делать правильные жесты. К тому времени, когда он закончил, пиво стало прозрачным, и золотые пузырьки поднимались на поверхность. Мау отхлебнул, чтобы проверить. Сердце не остановилось после первого же удара, а это значило, что пиво, скорее всего, в порядке.

Он отступил на несколько шагов и сказал, обращаясь к открытому небу:

— Дедушки, вот ваше пиво!

Ничего не случилось. Конечно, нехорошо так думать, но они могли бы и спасибо сказать.

Потом мир втянул воздух и выдохнул слова:

— ТЫ НЕ СПЕЛ ЗАКЛИНАНИЕ!

— Я спел песню! Это хорошее пиво!

— МЫ ГОВОРИМ ПРО ЗАКЛИНАНИЕ, СОЗЫВАЮЩЕЕ НАС К ПИВУ!!!

Ещё пара птиц-дедушек плюхнулась на близстоящие деревья.

— Я даже не знал, что такое существует!

— ТЫ ЛЕНИВЫЙ МАЛЬЧИШКА!

Мау схватился за эти слова.

— Вот именно! Я ещё мальчик! Некому меня научить! Вы можете…

— ТЫ ИСПРАВИЛ ЯКОРЯ БОГОВ?

И голоса умолкли, остались только вздохи ветра.

Пиво с виду хорошее. Зачем ему заклинание? Мать Мау варила хорошее пиво, и люди сами приходили.

На край пивной чаши, хлопая крыльями, приземлилась птица-дедушка и окинула Мау взглядом, говорившим: «Если ты собираешься умирать, то поторопись. А если нет, то иди отсюда».

Мау пожал плечами и пошёл прочь. Но спрятался за дерево, а уж прятаться он умел. Может, большой круглый камень и правда откатится?

Прошло совсем немного времени, и к каменной чаше слетелось ещё несколько птиц-дедушек. Они некоторое время ссорились, а потом, прерываясь время от времени на очередную короткую стычку, принялись серьёзно пьянствовать, качаясь взад-вперёд (потому что именно так двигаются птицы, когда пьют), потом — качаясь назад и вперёд, и ещё дальше вперёд, и часто падая (потому что именно так передвигаются птицы, когда выпьют свежего пива). Одна птица поднялась в воздух и задом наперёд улетела в кусты.

Мау в раздумьях пошёл обратно на пляж, остановившись по дороге, чтобы вырезать в лесу копьё. На берегу он заострил копьё и обжёг остриё на огне для прочности, время от времени поглядывая на солнце.

Всё это он делал медленно, потому что голова его заполнялась вопросами. Они вылезали из чёрной дырки у него внутри так быстро, что трудно было думать отчётливо. Скоро ему придётся встретиться с призрачной девчонкой. Это будет… непросто.

Он опять посмотрел на белый прямоугольник. Блестящий металл по краю был мягкий и бесполезный, и его легко было соскрести. Что же до картинки — а вдруг это какое-то колдовство или амулет вроде голубой бусины? Что толку бросать копьё в большое каноэ? Это же не добыча, его не убьёшь. Но призрачная девчонка была единственным, кроме Мау, человеком на острове, и, что ни говори, она дала ему штуку, которая делает искры. Эта штука ему больше не нужна, но всё равно это замечательная вещь.

Когда солнце приблизилось к островку Малого Народа, Мау прошёл по пляжу и вошёл в нижний лес.

Даже по запаху можно было определить, что тут всё растёт изо всех сил. Обычно здесь царила полутьма, но большое каноэ оставило широкий след, и дневной свет лился на клочки земли, которые не видели его веками. Шла борьба за место под солнцем. Новые зелёные ростки яростно тянулись к небу, разворачивались петельки стеблей, лопались семена. Лес отвечал на прошедшую по нему волну своей собственной, зелёной волной: через полгода никто даже не догадается, что тут произошло.

Мау замедлил шаг при виде разбитого большого каноэ, но там никто не двигался. Нужно быть чрезвычайно осторожным. Ошибиться очень легко.

Ошибиться очень легко.

Она ненавидела имя Эрминтруда. Точнее, ненавидела «труду». «Эрмин» звучало совсем неплохо. Труди тоже неплохое имя, но бабушка сказала, что оно звучит «легкодоступно», не объяснив, что это значит, и запретила ей так себя называть. Даже Гертруда — и то лучше. Конечно, в нём всё ещё остаётся «труда», но одну из принцесс королевского дома звали Гертрудой, и газеты называли её принцессой Герти, а девушка с таким именем, наверное, получает хоть какое-то удовольствие от жизни.

«А вот Эрминтруда, — думала она, — как раз подходящее имя для девушки, способной пригласить молодого человека на чай и всё испортить». Угольная печка по-прежнему дымила, мука, из которой Эрминтруда пыталась испечь кексы, ужасно пахла из-за дохлого омара, которого держали в бочонке. И ещё у неё было стойкое ощущение, что мука не должна двигаться сама по себе. Эрминтруде удалось открыть последнюю жестянку «Патентованного вечного молока доктора Паундбери», на которой было написано, что молоко и через год сохранит тот же вкус, что и в день, когда его законсервировали. Это была, по всей видимости, правда. К сожалению. Молоко пахло так, как будто в нём утонули мыши.

Если бы только её учили как следует! Если бы кто-нибудь потратил хотя бы полдня, чтобы обучить её разным полезным вещам на случай, если её когда-нибудь выбросит на необитаемый остров! Ведь это с кем угодно может случиться! Даже пара советов по выпечке оказалась бы нелишней. Но нет, бабушка утверждала, что настоящая леди не должна поднимать ничего тяжелее зонтика, и, уж конечно, нога её не должна ступать в кухню — за исключением случаев, когда нужно изготовить «экономичный благотворительный суп для достойных бедняков», а бабушка считала, что достойных бедняков не так уж и много.

— Никогда не забывай, — повторяла бабушка (чересчур часто), — стоит всего ста тридцати восьми людям умереть, и твой отец станет королём! А значит, в один прекрасный день ты можешь стать королевой!

Это говорилось с таким выражением лица, словно бабушка сама планировала все сто тридцать восемь убийств. Даже при поверхностном знакомстве с ней становилось ясно, что она вполне способна их организовать. Конечно, это были бы очень вежливые убийства. Никаких крайностей с кинжалами и пистолетами. Всё будет элегантно и тактично. В одном месте камень или кирпич упадёт со свода особняка… в другом — кто-то поскользнётся на обледенелой поверхности крепостной стены в родовом замке… Подозрительное бланманже на дворцовом банкете (ведь мышьяк так легко перепутать с сахаром!) поможет избавиться сразу от нескольких человек… Наверное, бабушка всё же не зашла бы так далеко. Но она всё равно жила в надежде и готовила внучку к роли королевы, то есть следила, чтобы её ни в коем случае не учили ничему хоть сколько-нибудь полезному.

И вот теперь она с этим дурацким именем пытается приготовить пятичасовой чай в развалинах кораблекрушения посреди джунглей! Ну почему такая возможность никому не пришла в голову?

И к тому же молодой человек был из тех, кого бабушка звала дикарями. Но он был совсем не дикий. Она смотрела, как он хоронил всех этих людей в море. Он очень бережно поднимал их — даже собак. Он это делал совсем не так, как выбрасывают мусор. Ему было не всё равно. Он плакал настоящими слезами, но её не видел, даже когда она вставала прямо перед ним. Только один раз он попытался разглядеть её сквозь слёзы, но потом обошёл её и продолжил свою работу. Он работал так осторожно и нежно — трудно было поверить, что он дикарь.

Она вспомнила, как первый помощник капитана Кокс стрелял в обезьян из пистолета, когда «Джуди» встала на якорь в дельте реки в Керамическом море. Он хохотал каждый раз, когда бурое тельце падало в воду — особенно если зверёк был ещё жив, когда до него добирались крокодилы.

Она закричала, чтобы он перестал, а он расхохотался, и капитан Роберте пришёл из рулевой рубки, и был ужасный скандал, и с тех пор дела на «Милой Джуди» пошли совсем плохо. Но как раз перед тем, как Эрминтруда отправилась в своё кругосветное путешествие, в газетах много писали про мистера Дарвина и его новую теорию, что далёким предком людей было существо, похожее на обезьяну. Эрминтруда не знала, правда ли это, но в глазах первого помощника Кокса она видела нечто ужасное. На такое никакая обезьяна не способна.

Тут в треснутое стекло иллюминатора ударило копьё, просвистело сквозь каюту и вылетело в иллюминатор напротив, стекло которого было выбито волной.

Эрминтруда застыла: сначала от испуга, а затем — потому что вспомнила совет отца. В одном из писем он написал ей, что, поселившись с ним в правительственной резиденции, она станет его «первой леди» и ей придётся знакомиться с самыми разными людьми. Поведение некоторых поначалу может показаться ей странным, и, может быть, она даже поймёт его совершенно превратно. Поэтому она должна быть великодушной и многое прощать людям.

Очень хорошо. Значит, мальчик уже пришёл. А что ему было делать по прибытии? Даже на неразбитом корабле не найти дверного звонка. Может быть, то, что он бросил копьё, означает: «Смотри, я бросил копьё! Я не вооружён!»? Да, наверное, так и есть. Это совсем как рукопожатие — ведь оно тоже означает, что у человека нет меча. Ну что ж, подумала она, хорошо, что эта маленькая загадка разъяснилась.

Она выдохнула впервые с того момента, как копьё просвистело через каюту.

Стоящий снаружи Мау уже начал подозревать что-то неладное, но тут раздались деревянные звуки, и из бока большого каноэ показалась голова призрачной девочки.

— Как это мило, что вы так пунктуальны, — произнесла она, силясь улыбнуться. — Большое спасибо, что разбили окно, — в каюте было очень душно!

Он ничего не понял, но она почти улыбалась, и это было хорошо. Ещё она хотела, чтобы он залез в разбитое каноэ. Он очень осторожно повиновался. «Милая Джуди» накренилась, когда волна бросила её на землю, поэтому внутри всё было тоже наклонено и перекошено.

Внутри царил чудовищный беспорядок — словно отдельные беспорядки перепутались между собою. Воняло грязью и застоявшейся водой. Но девочка провела Мау в другое помещение, где, судя по всему, пытались прибраться, хотя и безуспешно.

— Боюсь, что стулья все поломались, — сказала девочка. — Но я полагаю, что сундук бедного капитана Робертса окажется подходящей заменой.

Мау, который сроду не сидел ни на чём, кроме земли, осторожно примостился на деревянном ящике.

— Я подумала, нам стоит познакомиться поближе, поскольку мы друг другу не представлены, — сказала призрачная девочка. — К сожалению, тот факт, что мы друг друга не понимаем, несколько усложняет дело…

Пока она произносила всю эту тарабарщину, Мау смотрел на огонь в маленькой пещерке. Из круглой чёрной трубы выходил пар. Рядом с ней была круглая плоская штука, на которой лежали бледные штуки, похожие на хлеб. «Это Женская деревня, — подумал Мау, — а я не знаю правил. Нужно быть очень осторожным. Она что угодно может со мной сделать».

— …и масло прогоркло. Но совсем зелёную муку я выбросила. Не хотите ли чаю? Я полагаю, вы пьёте без молока?

Он посмотрел на бурую жидкость, которую девочка налила в бело-синюю чашку. Мау пристально смотрел на питьё, а девочка говорила всё быстрее и быстрее. «Откуда мне знать, что правильно и что нет? — думал он. — Какие правила годятся, когда сидишь наедине с девчонкой-призраком?»

На острове Мальчиков он был не один. Конечно, там никого, кроме него, не было, но он чувствовал, что его окружает Народ. Он делал то, что Положено. А сейчас? Как ему Положено поступать? Дедушки только орали на него, жаловались, помыкали им, но не слушали.

И ни серебряную нить, ни картину будущего он никак не мог найти. Картины больше не было. Были только он и эта девочка, и никаких правил, которые помогли бы сразиться с подстерегающей впереди тьмой.

Девочка сняла с огня хлебные штуки и положила на другую круглую металлическую штуку, которую Мау постарался примостить у себя на коленях.

— Большинство тарелок побилось при крушении, — грустно сказала девочка. — Две чашки чудом уцелели. Не хотите ли кекс?

Она показала на хлебные штуки.

Мау взял одну. Она была горячая (это хорошо), но, с другой стороны, вкусом напоминала подгнившее дерево.

Девочка с беспокойством следила, как он передвигает кусок во рту, думая, куда его деть.

— Я всё неправильно сделала, да? — спросила она. — Я так и думала, что мука чересчур отсырела. Бедный капитан Роберте держал в бочонке омара, чтобы он ел мучных червей, но я уверена, что он что-то напутал. Простите. Я не обижусь, если вы это выплюнете.

И заплакала.

Мау не понял ни слова, но иногда слова не нужны. Она плачет, потому что хлеб получился ужасный. Не надо, чтобы она плакала. Он проглотил кусок и откусил другой. Она уставилась на него и шмыгнула носом, словно думала, перестать ей плакать или ещё рано.

— Очень хорошая еда, — сказал Мау.

Он с усилием проглотил кусок и прямо-таки почувствовал, как тот ударился о дно желудка. Мау откусил ещё хлеба.

Девочка вытерла глаза тряпкой.

— Очень хороший хлеб, — сказал Мау, стараясь отвлечься от вкуса протухшего омара.

— Простите, я вас не понимаю, — сказала она. — О боже! Я ещё и кольца для салфеток забыла положить. Представляю, что вы обо мне подумали…

— Я не знаю слов, которые ты произносишь, — ответил Мау.

Воцарилось долгое, беспомощное молчание. Мау почувствовал, что два комка плохого, ужасного хлеба сидят у него в желудке и замышляют побег. Он стал глотать кислую горячую жидкость, чтобы их утопить. Тут он осознал, что в углу каюты кто-то тихо бормочет. Там стояло… что-то непонятное, прикрытое большим одеялом. Казалось, под одеялом кто-то вполголоса гневно беседует сам с собой.

— Я очень рада, что мне есть с кем поговорить, — громко сказала девочка. — Я смотрю, как вы ходите по острову, и мне уже не так одиноко.

Мучным комкам, сидящим в желудке Мау, коричневое питьё явно не понравилось. Он сидел неподвижно, стараясь удержать их на месте.

Девочка испуганно посмотрела на него и сказала:

— Меня зовут… мм… Дафна.

Кашлянула и добавила:

— Да, именно Дафна.

Она показала на себя и протянула ему руку.

— Дафна, — сказала она ещё громче. Ну что ж, это имя ей всегда нравилось.

Мау послушно посмотрел на её руку, но в ладони ничего не было. Так значит, она из клана Дафна? На островах самое важное, что можно сказать о человеке, — имя его рода. Мау никогда не слыхал про такое место, но ведь говорят, что все острова узнать невозможно. Некоторые островки победнее в прилив просто исчезали, и хижины там строились так, чтобы оставаться на плаву. Теперь этих островков, должно быть, уже нет… Так сколько их всего осталось? Неужели весь мир смыло?

Девочка-призрак встала и прошла по наклонной палубе к двери. Мау решил, что это хороший знак. Если повезёт, ему больше не придётся жевать дерево.

— Вы бы не могли помочь мне с бедным капитаном Робертсом? — спросила она.

Она явно хочет, чтобы он вышел на воздух. Мау быстро встал. Плохой хлеб просился наружу, а от запаха очага у Мау разболелась голова.

Он поднялся, шатаясь, и вышел на свежий послеполуденный воздух. Девочка стояла на земле, у большого серого свёртка, который Мау видел вчера. Она беспомощно посмотрела на Мау.

— Бедный капитан Роберте, — сказала она и тронула свёрток ногой.

Мау оттянул плотную ткань и увидел тело старого брючника с бородой. Тот лежал на спине, глаза смотрели в пустоту. Мау оттянул ткань дальше и увидел, что руки мертвеца сжимают большой деревянный круг, из которого по краю торчат штуки, похожие на деревянные шипы.

— Он привязал себя к штурвалу, чтобы его не смыло, — сказала девочка, стоя у Мау за спиной. — Я перерезала верёвки, но его бедные руки не разжались, поэтому я нашла молоток и выбила ось штурвала. Я так старалась его похоронить, но земля очень жёсткая, и я не могу в одиночку поднять тело. Я уверена, что он не возражал бы против погребения в море, — закончила она на одном дыхании.

Мау вздохнул. «Она же знает, что я её не понимаю, но продолжает говорить. Я понял, она хочет, чтобы я похоронил тело. Интересно, сколько времени ей понадобилось, чтобы процарапать в скальной породе эту жалкую ямку. Но она потерялась, она далеко от дома, и я тоже».

— Я могу послать его в тёмную воду, — сказал он.

Он изобразил волны голосом и рукой. Девочка сначала вроде бы испугалась, но потом засмеялась и захлопала в ладоши.

— Да! Да! Море! Правильно! Ш-ш-ш, вш-ш-ш! Море!

Человек с деревянным кругом был очень тяжёлый, но Мау обнаружил, что ткань плотная и можно прекрасно тащить тело волоком по следу, устланному раздавленной зеленью. Девочка помогала ему в трудных местах — во всяком случае, пыталась, а когда они достигли пляжа, серый свёрток легко заскользил по сырому песку, но волочь его к западному концу пляжа оказалось делом долгим и утомительным. В конце концов Мау затащил капитана в воду у самого края рифа, где глубина была по пояс.

Мау заглянул в мёртвые глаза, смотрящие прямо вперёд, и задумался: что они увидят в тёмном течении? Увидят ли вообще что-нибудь? И видит ли кто-нибудь что-нибудь?

Этот вопрос поразил его, словно его огрели по голове дубинкой. Разве можно такое думать?

Когда-то мы были дельфинами, а Имо сделал нас людьми! Это же правда? Да почему сам этот вопрос пришёл ему в голову? А если это неправда, значит, нет ничего, кроме тёмной воды, и нет ничего, что было бы чем-то…

Он прервал ход этой мысли, пока она не зашла слишком уж далеко и не утащила его за собой. Девочка из клана Дафна смотрела на него. Сейчас не время для колебаний и неуверенности. Он скрутил в жгут волокна бумажной лианы и привязал к бедному капитану Робертсу с его кругом камни и обломки коралла.

Намокая, бумажная лиана только сильнее затягивается и не гниёт годами. Куда бы ни направлялся бедный капитан Роберте, там он и останется. Если, конечно, не превратится в дельфина. Мау быстро сделал надрез, чтобы выпустить дух капитана.

Девочка, сидя на камнях за спиной Мау, запела. На этот раз песня не звучала как «на, на, на». Послушав, как девочка разговаривает, Мау почему-то стал лучше различать её голос. Наверное, в том, что она произносит, есть какие-то слова, хотя для Мау в них не было никакого смысла. Но он подумал: «Это брючниковское песнопение для мёртвых. Значит, брючники в чём-то похожи на нас! Но если Имо сделал и их тоже, почему они совсем другие?»

Капитан уже почти ушёл под воду, но штурвала из рук не выпустил. Мау зажал в руке последний камень и толкнул плавающее тело капитана вперёд, всё время нащупывая пальцами ног край скального уступа. Ещё он чувствовал под собой холод глубин.

Там было течение. Никто не знал, откуда оно приходит, хотя люди рассказывали истории про землю на юге, где вода падает в виде перьев. Но все знали, куда оно уходит. Это можно было увидеть своими глазами. Оно превращалось в Сверкающую тропу, звёздную реку, текущую по ночному небу. Говорили, что раз в тысячу лет Локаха выбирает среди мёртвых тех, кто должен отправиться в совершенный мир, и они поднимаются по этой тропе, а остальных посылают обратно, чтобы те стали дельфинами, пока не придёт их время родиться заново.

«Как это происходит? — подумал Мау. — Как вода превращается в звёзды? Как мёртвый человек становится живым дельфином? Но это ведь детские вопросы, правда? Которые нельзя задавать? Эти вопросы — глупые или неправильные, а тем, кто слишком много спрашивает «почему?», отвечают, что так уж устроен мир, и дают побольше работы по хозяйству».

Над капитаном прошла небольшая волна. Мау привязал к штурвалу последний камень, капитан неторопливо ушёл под воду, и Мау подтолкнул его в течение.

На поверхность всплыло несколько пузырьков, и капитан очень медленно скрылся из виду.

Мау только собирался отвернуться, как увидел: что-то поднимается из воды. Оно выскочило на поверхность и лениво перевернулось. Это была капитанская шляпа. Она наполнилась водой и опять начала тонуть.

За спиной Мау раздался всплеск, и девочка из клана Дафна, барахтаясь, проплыла мимо. Белое платье развевалось вокруг неё, как огромная медуза.

— Нельзя, чтобы она опять утонула! — закричала девочка. — Он хочет оставить шляпу тебе!

Она рванулась вперёд, схватила шляпу, победно замахала ею… и ушла под воду.

Мау ждал, пока она опять покажется на поверхности, но виднелись только пузырьки.

Да неужели на свете есть хотя бы один человек, который не умеет…

Его тело среагировало само. Он пошарил в воде, схватил самый большой кусок коралла, попавшийся на глаза, и нырнул в тёмную глубину.

Вон внизу бедный капитан Роберте медленно погружается навстречу вечности. Мау пронёсся мимо в шлейфе серебряных пузырьков.

Дальше вниз были ещё пузыри, и бледное пятно, исчезающее там, куда уже не достигает солнечный свет.

«Только не она, — подумал Мау изо всех сил. — Не сейчас. Никто не уходит во тьму живым. Я служил тебе, Локаха. Я ходил по твоим стопам. Ты мне должен — её. Одну жизнь, из темноты обратно на свет!»

И голос ответил из мрака: «Я не припомню, Мау, чтобы у нас с тобой был договор. Или сделка, или завет, или обещание. Есть то, что бывает, и то, чего не бывает. Нет никакого «должен»».

Вот он уже путается в медузе её юбок. Мау отпустил камень, и тот продолжил свой путь в темноту. Мау нашёл лицо девочки, вдул воздух из своих разрывающихся лёгких в её, увидел, как широко открылись её глаза, и заработал ногами, стремясь наверх и таща девочку за собой.

Прошла целая вечность. Он чувствовал, как длинные, холодные пальцы Локахи тянут его за ноги, сжимают лёгкие. Свет, совершенно точно, начал меркнуть, шум воды в ушах стал похож на шёпот. «Может, проще остановиться? Соскользнуть обратно во тьму, отдаться течению? Кончатся все печали, сотрутся все плохие воспоминания. Нужно только отпустить её и…» Нет! Эта мысль возродила гнев, а гнев пробудил в нём силу.

Мелькнула тень, и Мау пришлось посторониться — это медленно погружающийся капитан прошёл мимо, в последнее своё плавание.

Но свет не приближался, вообще не приближался. Ноги были словно каменные. Всё тело жгло. Вот она, серебряная линия, она опять вернулась к Мау, она влекла его вперёд, к картине того, что могло быть…

…и вдруг он ощутил под ногами камни. Он забил ногами; голова вырвалась на воздух. Ноги опять коснулись скалы, и свет ослепил его.

Всё, что было дальше, он наблюдал изнутри себя — как он вытаскивал девочку на скалы, переворачивал её вниз головой и хлопал по спине, пока она не начала выкашливать воду. Потом помчался по песку, чтобы уложить девочку у костра. Там она вытошнила ещё немного воды и застонала. Только тогда мозг Мау объяснил его телу, что оно предельно измучено, и позволил ему упасть навзничь на песок.

Мау умудрился вовремя повернуться на бок, чтобы выблевать остатки ужасного хлеба, и уставился на свою рвоту. Не бывает, подумал он, и эти слова стали выражением его торжества и победы.

— Не бывает, — сказал он, и эти слова, разрастаясь, подняли его на ноги. — Не бывает! — заорал он, обращаясь к небу. — Не бывает!!!

Раздался тихий звук, и Мау посмотрел вниз. Девочка дрожала на песке. Мау встал на колени рядом с ней и взял её за руку, в которой до сих пор была зажата капитанская шляпа. Даже в тепле костра кожа у девочки была белая и холодная, как прикосновение Локахи.

— Обманщик! Я её вытащил! — закричал Мау. — Не бывает!

Он помчался по песку, а потом — по тропе, ведущей в нижний лес. Он бежал по тропе из сломанных деревьев, и красные крабы бросались врассыпную. Он добежал до большого каноэ и влез по борту наверх. Тут было… да, вот оно — большое одеяло в углу. Мау схватил его и потащил, но что-то вцепилось в другой конец одеяла. Он потянул сильнее, и что-то рухнуло на палубу и затрещало, разлетаясь на куски.

Голос сказал:

— Ва-а-ак! Роберте ужасный пьяница! Покажи нам панталончики!

В конце концов одеяло слетело. На полу остались разбитая деревянная клетка и очень сердитая серая птица. Птица уставилась на Мау.

— Ва-а-ак! Блаженны кроткие, крестить мой лысый череп!

Мау не мог сейчас отвлекаться на птиц, но у этой в глазах был опасный блеск. Она как будто требовала ответа.

— Не бывает! — крикнул Мау и выбежал из каюты с одеялом, хлопающим на ветру.

Он уже пробежал половину тропы, когда над головой захлопали крылья и раздался противный крик:

— Не бывает!

Мау даже головы не поднял. Слишком уж причудливым стал этот мир. Мау добежал до костра и закутал девочку одеялом как можно плотнее. Через некоторое время она перестала дрожать и, кажется, заснула.

— Не бывает! — завопила птица с поломанного дерева.

Мау моргнул. Он понял! Он и раньше понимал, но сам не понимал, что понимает.

Конечно, многие птицы могут выучить по нескольку слов, например серая ворона и жёлтые попугайчики-неразлучники, но их очень трудно понять. А эта птица словно сама понимает, что говорит.

— Эй ты, кисломордый старый горшок, где моя жрачка? — произнесла птица, резво прыгая вверх-вниз. — Жрать давай, старый ханжа!

Вот это точно было похоже на речь брючников.

Солнце клонилось к закату, но пока стояло на ладонь выше моря. Очень много всего случилось за короткий срок, который мог показаться вечностью тому, кто пережил его.

Мау посмотрел на спящую девочку. Одного «не бывает» недостаточно. Локахе доверять нельзя. Теперь Мау нужно думать ещё и про «да не будет». Смерть не будет тут править.

Он нашёл копьё и простоял на посту до утра.

Эрминтруда слыхала, что когда человек тонет, вся жизнь проходит у него перед глазами.

На самом деле это происходит, если не утонуть окончательно. Жизнь словно начинается сначала и проносится вихрем перед глазами: от первого до последнего сознательного мгновения. По большей части картины расплывчаты, но в каждой жизни есть важные моменты, а они тем красочнее, чем дольше их вспоминают.

В её жизни один такой момент был связан с картой. В каждой жизни должна быть карта.

Карта. О да, карта. Эрминтруда нашла её однажды сырым зимним днём в большом атласе в библиотеке. Через неделю она уже могла бы нарисовать эту карту по памяти.

Карта называлась «Великий Южный Пелагический океан».

Синее море занимало полмира. Оно было прошито рядами мелких стежков, крохотных точек, которые папа назвал цепями островов. Островов были сотни, тысячи. Он сказал, что на многих из них поместится только пальма. Он сказал, что по закону на каждом островке должна быть по меньшей мере одна кокосовая пальма, чтобы потерпевшие кораблекрушение могли хотя бы укрыться от солнца.[7] И нарисовал картинку: Эрминтруда в белом платье и с зонтиком от солнца сидит в тени кокосовой пальмы. Но тут же быстро добавил на карандашной линии горизонта корабль, идущий на помощь.

Гораздо позже Эрминтруда научилась читать имена архипелагов: острова Государственного Выходного Дня, острова Дня Всех Святых, острова Шестого Воскресенья После Пасхи, острова Четвёртого Воскресенья Великого Поста, острова Сочельника… Такое ощущение, что Великий Южный Пелагический океан открывали не с компасом и секстаном, а с календарём.

Папа сказал: если знать, где искать, можно найти остров Дня Рождения Миссис Этель Дж. Банди, — и вручил Эрминтруде большую лупу. Эрминтруда провела не одно воскресенье, множество длинных послеполуденных часов, лёжа на животе, тщательно исследуя цепочки крохотных точек одну за другой. В конце концов она заключила, что остров Дня Рождения Миссис Этель Дж. Банди относится к разряду «папиных шуток» — не очень смешных, но умилительных своей нелепостью. Зато благодаря папе Эрминтруда выучила наизусть все островные цепочки Великого Южного Пелагического океана.

У неё тут же появилась мечта — пожить на острове, затерянном в море, и таком маленьком, что непонятно даже, то ли это остров, то ли муха посидела на карте.

Но это ещё не всё. На задней обложке атласа была карта звёздного неба. На следующий день рождения Эрминтруда попросила телескоп. Мама тогда была ещё жива и предложила подарить ей пони, но папа рассмеялся и купил замечательный телескоп. Папа сказал: «Конечно, она должна смотреть на звёзды! Если девочка не может найти на небе созвездие Ориона, она просто невнимательна!» А когда Эрминтруда начала задавать папе сложные вопросы, он стал водить её на лекции Королевского общества. Оказалось, что девятилетняя девочка со светлыми кудряшками, знающая, что такое прецессия равноденствий, может задавать знаменитым учёным с огромными бородищами какие угодно вопросы. Кому нужен пони, если можно заполучить целую Вселенную? Вселенная гораздо интереснее, и к тому же за ней не нужно еженедельно выгребать навоз.

— Ну что ж, мы неплохо провели время, — сказал как-то папа, когда они возвращались с очередного собрания.

— Да, папа. Я думаю, что доктор Агассис привёл очень убедительные доводы в пользу теории ледникового периода. И ещё мне нужен телескоп побольше, а то я не увижу Большое Красное Пятно у Юпитера.

— Ну посмотрим, — ответил папа, безуспешно пытаясь принять тон дипломатичного родителя. — Но, пожалуйста, не говори бабушке, что ты пожимала руку мистеру Дарвину. Она думает, что он сам дьявол.

— Ух ты! А он… правда?..

Девочку страшно заинтересовала эта новость.

— Честно сказать, — ответил отец, — я считаю, что он величайший из всех учёных, которые когда-либо жили на свете.

— Больше Ньютона? Нет, папа, я не согласна. Многие его идеи высказали до него другие люди, в том числе его собственный дедушка!

— Ага! Ты опять рылась в моей библиотеке! Ну что ж, но ведь и Ньютон говорил, что стоял на плечах великанов.

— Да, но… я думаю, он это сказал только из скромности!

И они спорили всю дорогу домой.

Это была игра. Папа очень любил, когда Эрминтруда собирала нужные факты и прижимала его к стенке каким-нибудь железным аргументом. Папа верил в рациональное мышление и научные методы исследований и потому ни разу не смог выиграть в споре с собственной матерью, которая твёрдо верила, что все должны её беспрекословно слушаться, — верила с незыблемостью, о которую разбивались все попытки возражать.

По правде сказать, в самом посещении лекций уже было что-то запретное. Бабушка возражала против лекций, утверждая, что «от них девочка лишится покоя, и у неё начнут появляться идеи». Она была права. Правда, идей у Эрминтруды уже и без того было много, но ведь ещё парочка никогда не помешает…

Тут картинки жизни замелькали ещё быстрее, чтобы проскочить тёмные годы. Эрминтруда вспоминала эти годы только при звуках младенческого плача, да ещё видела в ночных кошмарах. Поток жизни перескочил вперёд, на тот день, когда Эрминтруда впервые узнала, что своими глазами увидит острова под новыми звёздами…

Мама к тому времени уже умерла, а это означало, что жизнью в их особняке стала полностью заправлять бабушка. И у отца, тихого, работящего человека, недоставало силы духа, чтобы ей противостоять. Замечательный телескоп заперли в чулан, потому что «хорошо воспитанной юной девушке не пристало глядеть на луны Юпитера, ведь его домашний уклад разительно отличался от домашнего уклада нашего дорогого короля!». Папа очень терпеливо объяснил, что между римским богом Юпитером и Юпитером — самой большой планетой Солнечной системы — разница по меньшей мере в тридцать шесть миллионов миль. Но это не помогло. Бабушка даже слушать не стала. Она никого не слушала. Выходов было два: либо смириться с этим, либо треснуть её по голове боевым топором. А на это папа был неспособен, даже несмотря на то что один его предок когда-то сделал нечто совершенно ужасное с герцогом Норфолкским раскалённой докрасна кочергой.

Визиты в Королевское общество были запрещены, так как учёные оказались всего лишь людьми, которые задают глупые вопросы. И конец делу. Папа пришёл извиняться перед Эрминтрудой, и это было ужасно.

Но Вселенную можно исследовать разными способами…

Тихая девочка, живущая в большом доме, может, если очень постарается, оказаться невидимкой, находясь прямо на глазах у людей. Просто удивительно, чего только не подслушаешь, когда, как хорошая девочка, помогаешь кухарке вырезать фигуры из раскатанного теста. В кухню вечно заглядывали на чашку чаю то мальчишки-рассыльные, то работники из их деревенского имения, да и кухаркины подружки забегали поболтать. Главное было — заплетать косички с ленточками да беспечно ходить вприпрыжку. Такая маскировка действовала безотказно.

Только не на бабушку, к сожалению. Едва взяв бразды правления в свои руки, бабушка запретила визиты на нижний этаж.

— Детей должно быть видно, но не должно быть видно, что они слушают! — сказала она. — А ну прочь! Быстро!

И конец делу. Эрми… Дафна проводила большую часть времени у себя в комнате, за вышиванием. Шитьё — при условии, что результат шитья не будет иметь практического применения, — принадлежало к разряду немногих занятий, дозволенных девочке, которая «в один прекрасный день собирается стать настоящей леди». Во всяком случае, так утверждала бабушка.

Надо сказать, что Дафна занималась отнюдь не только шитьём. Главное — она обнаружила старый кухонный лифт, подъёмник для еды. Он остался с тех пор, как в нынешней комнате Дафны жила её двоюродная прабабушка, которой подавали еду прямо в комнату из кухни, расположенной пятью этажами ниже. Подробностей этой истории Дафна не знала, но, насколько удалось выяснить, когда-то, на двадцать первом дне рождения двоюродной прабабушки, ей улыбнулся молодой человек. Она немедленно слегла в чахотке и тихо чахла в постели, пока наконец не зачахла совсем в возрасте восьмидесяти шести лет. Очевидно, её тело просто умерло от скуки.

С тех пор кухонным лифтом официально не пользовались. Дафна, однако, обнаружила, что, если выломать несколько досок и смазать кое-какие шестерёнки, его вполне можно передвигать, подтягивая вверх-вниз на блоках, и подслушивать происходящее в нескольких комнатах. Лифт стал чем-то вроде звукового телескопа для исследования солнечной системы дома, который вращался вокруг бабушки.

Эрминтруда хорошенько помыла лифт, а потом помыла его ещё раз, потому что… фу… раз уж горничные не желали таскать на пятый этаж подносы с едой, тем более они не собирались таскать с пятого этажа вниз кое-что другое — например, ночную вазу.

Это было очень интересно и познавательно. Она слушала ничего не подозревающий большой дом, но понимать, что именно в нём происходит, было трудно — как будто вывернули на пол большую головоломку, дали тебе пять кусочков и предложили по ним догадаться, что нарисовано на всей картине.

И вот однажды, подслушивая двух горничных, обсуждавших конюха Альберта и то, какой он гадкий (они явно не слишком осуждали это его качество, и у Эрминтруды появилась уверенность, что оно имеет мало отношения к усердию, с которым он ходил за лошадьми), она услышала спор в столовой. Голос бабушки резал ухо, как алмаз стекло, но отец говорил спокойно и ровно, как всегда, когда сильно гневался и не осмеливался это показать. Она подтянула лифт поближе, чтобы лучше слышать, и поняла, что они спорят Уже довольно давно.

— …и каннибалы сварят тебя в котле! — Голос бабушки нельзя было перепутать ни с чьим другим.

— Матушка, каннибалы обычно жарят свою добычу на вертеле, а не варят.

А этот тихий голос, несомненно, принадлежал отцу. В разговорах с собственной матерью у него всегда были интонации человека, полного решимости не поднимать глаз от газеты, которую он читает.

— Это, конечно, намного лучше!

— Сомневаюсь, что лучше, матушка, но, во всяком случае, точнее. Как бы то ни было — насколько нам известно, жители острова Шестого Воскресенья После Пасхи никогда не готовили людей для употребления в пищу, будь то в котле или без оного.

— Не понимаю, зачем тебе вздумалось ехать на другой конец света. — Бабушка переменила направление атаки.

— Кому-то надо ехать. Наш флаг должен реять над морями.

— Это ещё почему?

— Матушка, вы меня удивляете. Это наш флаг. Он должен реять.

— Не забывай: стоит всего ста тридцати восьми людям умереть, и ты станешь королём!

— Матушка, вы мне постоянно об этом напоминаете. А вот отец говорил, что наши претензии весьма слабы, если учесть события тысяча четыреста двадцать первого года. В любом случае, в ожидании всех этих маловероятных смертей я вполне могу послужить империи.

— А там есть общество?

Бабушка умела очень отчётливо выделять голосом нужные слова. Общество означало людей богатых, влиятельных или (предпочтительно) богатых и влиятельных одновременно. Правда, ни в коем случае не богаче и не влиятельнее самой бабушки.

— Ну, там есть епископ… Очень хороший человек, судя по всему. Плавает по островам на каноэ и болтает на местном языке как абориген. Ходит босиком. Есть ещё Макразер, владелец верфи. Учит местных жителей играть в крикет. Кстати говоря, я должен привезти с собой ещё набор для крикета. И конечно, туда часто заходят корабли, так что я как губернатор должен буду устраивать приёмы для офицеров.

— Безумцы, поражённые солнечным ударом, голые дикари…

— Они вообще-то носят щитки.

— Что? Что? О чём ты говоришь?

Ещё одной чертой бабушки была незыблемая уверенность: беседа — это когда бабушка говорит, а все остальные слушают. Поэтому, если собеседник вдруг подавал голос, хотя бы ненадолго, бабушку это удивляло и сбивало с толку. Для неё это была странная игра природы, вроде летающих свиней.

— Щитки, — любезно повторил отец Дафны, — и защитные… как их там. Макразер говорит, что им трудно понять разницу между ударами по воротцам и ударами по защитнику.

— Прекрасно! Безумцы, поражённые солнечным Ударом, полуголые дикари и морской флот. Неужели ты думаешь, что я подвергну свою внучку таким опасностям?

— Морской флот — это не очень опасно.

— А если она выйдет замуж за моряка!

— Как тётя Пантенопа?

Дафна представила себе едва заметную улыбку отца. Эта улыбка всегда злила его мать. Впрочем, её злило практически всё.

— Её муж — контр-адмирал! — отрезала бабушка. — Это совсем другое!

— Матушка, незачем устраивать такую суматоху. Я уже сказал его величеству, что поеду. Эрминтруда поедет вслед за мной, через месяц-два. Нам полезно будет попутешествовать. Этот дом слишком большой и холодный.

— Тем не менее я запрещаю…

— И слишком безлюдный. В нём живут воспоминания! С того дня здесь слишком много утихшего смеха, шагов, которых никто не слышит, беззвучного эха! — Слова рокотали, как раскаты грома. — Я решил и не позволю отменить своё решение, даже вам не позволю! Я сообщил во дворец, чтобы её отправили ко мне, как только я устроюсь на новом месте. Вы поняли? Думаю, моя дочь поняла бы! И может быть, на другом краю света найдётся место, где я не буду слышать тех криков, и тогда, может быть, я найду в себе силы простить Бога!

Суд я по шагам, отец направился к выходу. У Дафны двумя ручейками текли слёзы, встречаясь на подбородке, ночная рубашка промокла.

И тут бабушка сказала:

— А где девочка будет учиться, позволь тебя спросить?

Как ей это удаётся? Как она может выдавать такое, когда в серебре и люстрах ещё бродит маленькое жестяное эхо? Неужели она не помнит те гробы?

Может, и помнит. Может быть, она полагает, что её сын должен провести жизнь на одном месте, как корабль на приколе. И видимо, это сработало, потому что он остановился, взявшись за ручку двери, и сказал почти без дрожи в голосе:

— В Порт-Мерсии у неё будет учитель. Это ей будет полезно — расширит горизонты. Видите, я обо всём подумал.

— Ты их этим не воскресишь, знаешь ли.

В этом была вся бабушка. Дафна в ужасе зажала рот рукой. Почему эта женщина такая… тупая?

Дафна прекрасно представляла себе, какое у отца сейчас лицо. Она услышала, как он идёт по столовой, направляясь к выходу. Сейчас он изо всех сил хлопнет дверью… Но папа был не такой человек. Дверь закрылась с едва слышным щелчком, который отдался у Дафны в голове громче любого грохота.

Тут Дафна проснулась и очень этому обрадовалась. Расширившийся горизонт алел, но Дафна закоченела до костей и была такая голодная, словно с самого рождения ничего не ела. Проголодалась она как раз вовремя: из горшка доносился рыбный, пряный запах, от которого у неё слюнки потекли.

Мальчик стоял поодаль, держа копьё и вглядываясь в море. Дафна едва различала его в свете костра.

Он подложил в костёр ещё брёвен. Они ревели, трещали и взрывались, выпуская пар. Густые облака дыма и пара уходили в небо. А мальчик охранял пляж.

От чего? Это был настоящий остров. Многие острова, виденные Дафной в плавании, были гораздо меньше. Иные представляли собой просто скалу, окружённую песчаными дюнами. Осталась ли хоть одна живая душа в радиусе ста миль? Чего боится мальчик?

Мау смотрел в море. Оно было такое ровное, что отражало звёзды.

Откуда-то с края света к острову летел завтрашний день. Мау понятия не имел, чем обернётся этот день, но ждал его с опаской. У них были еда и огонь, но этого недостаточно. Люди говорили: человеку нужно найти воду, еду, оружие и укрытие. Они думали, что больше ничего не нужно, потому что самое главное принимали как должное. Человеку нужно к чему-то принадлежать.

Мау никогда не считал, сколько людей в Народе. Их было… достаточно. Достаточно, чтобы чувствовать себя частью чего-то большего. Чего-то такого, что видело вчерашние дни и увидит ещё множество завтрашних дней. Живущего по известным правилам, которые работали именно потому, что все их знали настолько хорошо, что они стали тканью самой жизни. Люди жили и умирали, а Народ был всегда. Мау отправлялся с дядьями в долгие путешествия, на сотни миль от острова, но Народ никуда не девался, он был где-то за горизонтом и ждал, пока Мау вернётся. Мау это чувствовал.

Что ему делать с призрачной девчонкой? Может, какие-нибудь другие брючники будут её искать и явятся сюда? И заберут её, и Мау опять останется один. Это будет ужасно. Его пугали не призраки, а воспоминания. Может, это одно и то же? Если женщина ежедневно ходит с калебасом за водой по одной и той же тропе, запомнит ли её тропа?

Мау закрывал глаза, и остров наполнялся людьми. Может быть, это остров помнит их шаги и лица и вкладывает их в голову Мау? Дедушки сказали, что теперь Народ — это он. Но этого не может быть. Много людей могут стать одним, но один человек не может стать многими. Но он будет их помнить, и если сюда придут другие люди, он расскажет им о Народе, и тогда Народ опять оживёт.

Хорошо, что призрачная девочка здесь. Без неё Мау вошёл бы в тёмную воду. Ныряя за девочкой в косяк серебряных пузырей, он слышал шёпот. Так легко было поддаться на хитрые слова Локахи и кануть во тьму, но тогда и девочка утонула бы.

Мау не намерен был оставаться в одиночестве. Да и не будет. Остаться наедине с голосами стариков, которые всё время командуют и никогда не слушают? Ни за что.

Нет… они будут тут вдвоём, и он научит её говорить, чтобы поделиться с ней воспоминаниями, и когда кто-нибудь придёт, они смогут сказать: «Когда-то здесь жило много людей, а потом пришла волна».

Он услышал, как девочка зашевелилась, и понял, что она за ним наблюдает. И ещё одно: из горшка вкусно пахло супом, а для себя одного Мау, скорее всего, не стал бы готовить. В супе была рыба-лапша, наловленная им с рифа, горсть мидий, имбирь из Женской Деревни. Ещё Мау нарубил туда таро — для сытности.

Он взял две палки, вытащил горшок из углей и вручил девочке половинку раковины в качестве ложки.

А потом на них «напала смешинка». Наверное, потому, что обоим приходилось дуть на суп, чтобы он остыл, и девочка заметно удивилась, когда оказалось, что Мау выплёвывает рыбные кости в огонь. Сама она очень осторожно выкашливала их на клочок материи с оборочками, задубевший от песка и соли. Кто-то из них двоих захихикал… а может, и оба сразу… и Мау так ослабел от смеха, что не смог выплюнуть очередную рыбью кость, а вместо этого выкашлянул её на ладонь с тем же звуком, который производила девочка, — что-то вроде «пю!», и девочка чуть не подавилась от смеха. Но ей удалось на секунду подавить смех, чтобы попробовать выплюнуть кость. Правда, это у неё так и не вышло.

Они не знали, почему это смешно. Иногда человек смеётся, потому что в душе больше нет места для слёз. Иногда потому, что светский этикет у костра на морском берегу — это очень смешно. Иногда потому, что ты выжил, когда всё было против тебя.

А потом они легли у костра, глядя в небо, где звезда Воздуха сверкала желтоватым светом на востоке, а Костёр Имо краснел прямо в зените. И сон накрыл их, как волной.

Мау открыл глаза.

Мир был полон птичьих песен. Они царили повсюду, самые разные — от трубных звуков, с которыми птицы-дедушки отрыгивали вчерашний ужин, до чего-то такого, что, строго говоря, никак не могло считаться песней. Оно доносилось от нижнего леса и звучало следующим образом: «Попка хочет сахарку! Старый святоша! Покажи нам панталончики!»

Мау сел.

Девочка исчезла. Её странные беспалые отпечатки ног вели в сторону нижнего леса.

Мау заглянул в горшок. Вчера они съели всё без остатка, но пока они спали, какой-то мелкий зверёк вылизал горшок дочиста.

Сегодня, пожалуй, можно продолжить расчистку полей. Может быть, от урожая осталось хоть что-то…

— ВОССТАНОВИ ЯКОРЯ БОГОВ! ИСПОЛНИ ПЕСНОПЕНИЯ!

Ну вот… А ведь день начинался так замечательно, хоть и ужасно, конечно.

Якоря богов… Трудно объяснить, что это такое. Если ты о них спрашивал, тебе отвечали, что ты ещё мал и не поймёшь. Мау знал только, что якоря удерживают богов на месте и не позволяют им улететь в небо. Конечно, боги всё равно жили в небе. Но любые вопросы по этому поводу считались глупыми. Боги могли быть где им угодно. Хотя по каким-то причинам — совершенно очевидным, или, точнее, совершенно очевидным для жрецов, — боги оставались в окрестности якорей богов и приносили людям удачу.

Так какой же бог привёл большую волну и какая именно в этом была удача?

Люди рассказывали, что большая волна уже один раз приходила. Она часто упоминалась в историях про времена, когда всё было другое и луна тоже была другая. Старики говорили: волна пришла, потому что люди стали плохие. Но старики всегда такое говорят. Волны приходят, люди умирают, а богам всё равно. Имо сотворил всё и сам был всем — почему он?.. Неужели он мог сотворить бесполезных богов? Это была очередная мысль, которая родилась в темноте, царившей внутри Мау. Несколько дней назад ему не пришло бы в голову даже подумать о таком. Эта мысль была настолько опасна, что Мау решил выбросить её из головы как можно скорее.

Что ему делать с якорями богов? Но Дедушки не отвечали на вопросы. Небольшие алтари из глины или дерева были раскиданы по всему острову. Люди ставили их с самыми разными целями — чтобы боги помогли больному ребёнку выздороветь или позаботились о сохранности урожая. А поскольку передвигать алтари было очень плохой приметой, их никто не трогал. Они сами со временем разваливались.

Мау видел их так часто, что перестал замечать. Должно быть, волна сдвинула с места и унесла сотни алтарей. Как он может их восстановить?

Он посмотрел вдоль берега — в одну сторону, потом в другую. Большая часть веток и поломанных стволов исчезла, и он впервые заметил, чего не хватает.

В деревне было три особенных алтаря, три якоря богов. Мау примерно помнил, где именно они стояли, но сейчас их там уже точно не найти. Это были большие кубические белые камни, тяжёлые — почти неподъёмные для одного человека. Но волна поломала даже сваи племенного дома и зашвырнула куски коралла размером с человека на другую сторону лагуны. Несколько каменных кубиков она унесла не глядя, и ей было всё равно, что именно они привязывают к месту.

Мау прошёлся вдоль берега, надеясь найти какие-нибудь следы, ведущие к занесённому песком якорю. Но не нашёл. Зато увидел каменный якорь богов на дне лагуны, потому что к этому времени вода стала немного прозрачнее. Мау нырнул и попытался вытащить якорь, но тот был слишком тяжёл. Потребовалось несколько попыток. Волна словно вспахала дно лагуны и вырыла большую яму на западном конце. Мау пришлось тащить камень по дну, время от времени бросая его и выныривая за глотком воздуха. Наконец удалось найти пологое место и выволочь якорь на сушу. Конечно, на воздухе камень весил гораздо больше, чем в воде, — по магическим причинам, которых никто не понимал. Выкатив якорь на берег, Мау окончательно запыхался.

Мау помнил этот якорь. Он раньше стоял возле дома вождя. На якоре было вырезано странное существо. С четырьмя ногами, как у свиньи, но гораздо длиннее, и головой как элас-ги-нин. Люди называли его Ветром и перед долгими путешествиями приносили ему в жертву рыбу и пиво, предназначавшиеся богу воздуха. Рыба доставалась птицам, свиньям и собакам, а пиво впитывалось в песок, но это было неважно. Важен был дух рыбы и пива. Так говорили люди.

Мау опять нырнул. Дно лагуны покрывали груды камней. Волна разбросала повсюду куски рифа размером с дом и проделала новый вход для моря. Но Мау приметил белое пятно.

Подобравшись поближе, он увидел, как велика новая дыра. В неё пролезло бы каноэ на десять человек, Даже боком.

Ещё один каменный якорь богов оказался прямо у Мау под ногами. Мау нырнул, и стайка мелких серебристых рыбок испуганно прыснула в сторону.

А, это Рука — якорь бога огня! Этот камень был меньше, но залегал глубже и дальше от берега. Мау понадобилось больше часа, чтобы отвоевать якорь у моря. Его пришлось медленно, понемногу передвигать по белому песчаному дну.

Мау заметил ещё один якорь в новом проломе, где опасно закручивался прибой. Это должен быть камень Воды, а вода уже забрала достаточно жертв. Она может и подождать.

— СОБЕРИ ВСЕ ЯКОРЯ БОГОВ И ВОЗНЕСИ СМИРЕННЫЕ ХВАЛЫ! ИНАЧЕ ТЫ НАВЛЕЧЁШЬ НА НАРОД НЕСЧАСТЬЕ! — сказали Дедушки у него в голове.

Как они залезают к нему в голову? И откуда они всё знают? И почему они не понимают?

Народ был силён. Существовали острова и побольше, но они были далеко, и им не так повезло. На одних было слишком сухо, на других — ветра неблагоприятные, или недостаточно почвы, или они находились в местах неправильных течений и там не ловилась рыба, или располагались слишком близко к охотникам за черепами, которые, впрочем, в последнее время не забирались так далеко в гущу островов.

Но у Народа были гора и постоянный запас питьевой воды. На острове росли овощи — большинству островов с этим не повезло. В джунглях в изобилии водились дикие свиньи и птицы. На острове росли безумные корни, и островитяне знали секрет пива. Народу было что предложить для мены. Поэтому у него были нефритовые бусы, и два стальных ножа, и трёхногие горшки, и привезённые из далёких краёв ткани. Народ был силён и богат. Некоторые говорили, что это всё из-за белых каменных якорей богов. Нигде больше на островах не было такого камня. Люди говорили, что Народ благословен.

А теперь по острову бродит маленький мальчик, старается как может и всё время делает всё неправильно.

Он выкатил каменный куб, называвшийся Рукой, на песок возле костра. Люди оставляли что-нибудь на этом якоре, если им нужна была удача на войне или на охоте. И если удача приходила, то по возвращении имело смысл возложить на камень ещё что-нибудь.

Пока что Мау водрузил на камень собственный зад. «Я выудил тебя из моря, — подумал он. — Рыбы уж точно не стали бы приносить тебе жертв! Так что извини, но я отдам тебе свою усталость». Дедушки разъярились, но Мау постарался их не слышать.

«Возблагодари богов, а не то навлечёшь несчастье», — подумал он. Но что может считаться несчастьем теперь? Что сделают ему боги — хуже того, что уже совершили? Волна гнева поднялась в нём, горькая, как желчь, и он почувствовал, как внутри его разверзается тьма. Взывали ли люди к богам, когда обрушилась волна? Цеплялась ли его семья за эти камни? Смотрели ли боги, как люди пытаются добежать до безопасного места? Смеялись ли?

У него застучали зубы. Под жарким солнцем его пробил озноб. Но голову заполнял огонь, испепеляя мысли.

— Вы слышали их крики? — заорал он в пустое небо. — Вы любовались? Вы отдали их Локахе! Я не буду вас благодарить за то, что остался жив! Вы и их могли бы спасти!

Он сел на Руку, дрожа от гнева и ожидания кары.

Никто не ответил.

Он посмотрел в небо. Там не собирались грозовые тучи, и не похоже было, что сейчас польётся дождь из змей. Мау посмотрел на синюю бусину на запястье. Они действуют только один день. Может быть, пока он спал, в него залез демон? Конечно, только демоны способны на такие мысли!

Но эти мысли были… правильные.

А может, у меня вообще нет души? Может быть, эта тьма внутри — моя душа, и она умерла… Он сел, обхватив себя руками, и стал ждать, пока дрожь пройдёт. Нужно забить голову мыслями о повседневных вещах. Правильно. Так безопаснее.

Он сидел, глядя на пустынный пляж, и думал: «Надо посадить кокосы — их много выкинуло на берег. И ещё панданусов посадить, для тени». Это звучало не очень по-демонски. Он представил себе картину будущего. Она наложилась на жуткий хаос теперешнего пляжа. В самой середине нарисовалась белая точка. Он моргнул. Это шла призрачная девчонка. Она была вся покрыта белым и над головой тоже несла какую-то круглую белую штуку, наверное, чтобы спрятаться от солнца — или от богов.

Лицо у девочки было очень решительное, и Мау заметил, что у неё под мышкой свободной руки зажата какая-то другая штука, похожая на кусок дерева.

— Доброе утро, — произнесла она.

— Дафна, — отозвался Мау.

Это было единственное слово, в котором он не сомневался.

Она со значением посмотрела на камень, на котором сидел Мау, и едва заметно кашлянула. Потом её лицо стало ярко-розовым.

— Извините, пожалуйста, — сказала она. — Это у меня плохие манеры, правда? Послушайте, нам надо научиться разговаривать между собой, и у меня появилась идея, потому что вы всё время смотрите на птиц…

Кусок дерева оказался вовсе не куском и совсем не деревянным. Дафна потянула за края, и он распался. Внутри было что-то вроде листов бумажной лианы, но не скрученных жгутом, а плоских, расправленных. На листах были значки. Мау не мог их прочитать, но Дафна провела по листу пальцем и громко произнесла:

Птицы Великого Южного Пелагического океана Полковник Х.-Дж. Хукворм, Ч. К. А., Ч. К. С. С шестнадцатью цветными, раскрашенными от руки иллюстрациями работы автора.

И перевернула страницу…

Мау ахнул. Её слова звучали для него тарабарщиной, но говорить картинками он умел. Это птица-де-душка! Прямо вот тут, на бумаге! Совсем как настоящая! Замечательные яркие краски! Никто на острове не умел делать таких красок, и на обмен таких не привозили. Казалось, птица-дедушка вдруг возникла из ниоткуда!

— Как это делается? — спросил он.

Дафна постучала по птице пальцем.

— Птица-панталоны! — произнесла она. Выжидательно взглянула на Мау, показала себе на рот и сделала движение большим и указательным пальцами, как будто кого-то кусала.

— «Что бы это значило? — подумал Мау. — «Я собираюсь съесть крокодила»?»

— Пти-и-ца-а-а-па-ан-та-а-а-ло-о-ны-ы, — произнесла Дафна очень медленно.

«Она думает, что я маленький ребёнок, — решил Мау. — Так разговаривают с младенцами, когда хотят, чтобы они по-ня-ли. Она хочет, чтобы я это сказал!»

— П-п-пти-и-и-и-ца-а-а-па-а-а-ан-та-а-а-ло-о-о-н, — произнёс он.

Она улыбнулась, словно он выполнил какой-то сложный фокус, и показала на ноги птицы, усаженные густыми пёрышками.

— Панталоны, — сказала она, а затем показала на свои брюки в оборочках, которые виднелись из-под рваной юбки. — Панталоны!

«Ясно, — подумал Мау. — «Птица-панталоны» означает «птица-дедушка». Эти ноги в оборочках очень похожи на ноги птиц-дедушек. Но она ошиблась с названием птицы!»

Он снова показал на картинку и сказал так, как разговаривают с младенцами:

— Пти-и-и-ца-а-а-де-е-ду-у-у-шка-а!

— «Дедушка»?

Мау кивнул.

— Дедушка? — Она явно не понимала.

Ага. Надо ей показать. Ну что ж, каменную дверь он, конечно, не собирается открывать, ради неё или кого бы то ни было, но…

Он устроил целое представление. Поглаживал несуществующую длинную бороду, ковылял, опираясь на невидимую палку, гневно бормотал, грозя пальцем в пространство, и наконец — этой частью представления он гордился больше всего — сделал вид, что жуёт кусок жёсткой свинины невидимыми отсутствующими зубами. Он видел, как едят старики, и постарался, чтобы его рот был похож на двух крыс, пытающихся сбежать из мешка.

— Старик? — завопила Дафна. — Да-да! Замечательно! Птица-старик! Да, я поняла! Они всегда чем-то недовольны!

После этого с помощью песка, прутиков и камушков, а также актёрского таланта дело очень быстро пошло на лад. Кое-что далось легко (каноэ, солнце, вода). С числами тоже всё оказалось просто, после некоторой заминки (один камушек — не только «камушек», но ещё и «один»). Они трудились изо всех сил. Птица, большая птица, маленькая птица, птица летит… Гнездо! Яйцо!

Огонь, готовить, есть, хорошо, плохо (чтобы показать «хорошо», Мау сделал вид, что ест, а потом довольно заухмылялся; в качестве «плохо» Дафна изобразила, что её тошнит, — возможно, неподобающе для юной леди, но вполне реалистично). Они как-то разобрались со «здесь» и «там» и, кажется, с чем-то вроде «здесь камень» или «это птица». Мау был не очень уверен, но, по крайней мере, это было начало… неизвестно чего.

Они опять вернулись к песку. Мау нарисовал человеческую фигуру с ручками и ножками как палочки и произнёс:

— Мужчина.

— Мужчина, — повторила Дафна и забрала у него прутик. Нарисовала другую фигуру, с ногами потолще.

Мау задумался.

— Брючник? — спросил он.

— Человек, — твёрдо сказала Дафна.

«Что бы это значило? — задумался Мау. — Может, она хочет сказать, что только брючники — настоящие люди? Я вот не ношу брюк. С какой стати? Представляю, каково в них плавать!»

Он взял прутик и аккуратно нарисовал женщину из палочек. Она была такая же, как мужчина из палочек, но на ней была плетёная юбка из волокон бумажной лианы, а над юбкой он добавил два круга с двумя точками.

Дафна мгновенно выхватила у него прутик и нарисовала новую фигуру. Это, видимо, была женщина, но кроме юбки на ней была другая юбка, закрывающая верхнюю часть тела. Наружу торчали только руки и голова.

Сильно покраснев, Дафна воткнула прут в песок и вызывающе скрестила руки на груди.

Ага, понятно. Перед тем как уйти жить в хижину для незамужних девушек, его сестра вела себя точно так же. Что бы он ни сказал, что бы ни сделал — всё было не так, и он никогда не знал почему. Он рассказал отцу — отец только рассмеялся и сказал, что когда-нибудь Мау поймёт, а до тех пор лучше просто держаться подальше.

Но сейчас у него не было возможности держаться подальше, так что он схватил палку и как мог подрисовал женщине из палочек вторую юбку на верхней половине туловища. Получилось не очень хорошо, но, судя по лицу Дафны, он поступил правильно, хотя ничего не понял.

Но всё равно в небе возникло облачко. Играть со словами и картинками было весело — игра заполнила его мир и отогнала прочь видения тёмной воды. И вдруг он столкнулся с правилом, которого не понимал, — и мир вернулся в прежнее состояние.

Мау сел на корточки и стал смотреть на море. Потом перевёл взгляд вниз, на голубые бусы у себя на запястье. А, да… ведь у него и души-то нет. Душа мальчика исчезла вместе с островом, а душу мужчины он теперь никогда не получит. Он был как синий краб-отшельник, торопливо перебегающий от одной раковины к другой. Он уже как будто завидел новую раковину, побольше, но она вдруг исчезла. Кальмар может перекусить краба пополам за полсекунды, только в случае Мау это будет не кальмар, а какой-нибудь демон или призрак. Войдёт ему в голову и захватит его.

Мау снова принялся рисовать на песке. На этот раз фигурки поменьше — мужчин и… да, женщин… тех, которых он помнил, а не закутанных женщин-брюч-ников… и ещё поменьше, фигурки разных размеров. Песок заполнялся жизнью. Мау рисовал собак, каноэ, хижины, а потом…

…нарисовал волну. Казалось, палочка сама выписывает изгибы. Линия была очень красивая… если не знать, что она натворила.

Он перешёл на новое место и нарисовал одинокую фигуру с копьём, вглядывающуюся в пустой горизонт.

— Я думаю, это означает печаль, — сказала девочка у него за спиной.

Она осторожно забрала у него палку и нарисовала рядом вторую фигурку. Фигурка была одета в панталоны и держала в руках переносную крышу. Теперь фигурки вдвоём смотрели на бесконечный океан.

— Печаль, — повторил Мау. — Печаааааль.

Он повертел это слово на языке.

— Печаааль.

Оно звучало словно волна, разбивающаяся о берег. Оно значило, что твоя душа слышит движение тёмных вод. И тут…

— Каноэ! — сказала Дафна.

Мау поглядел на песок. Голова всё ещё была занята печалью. Что там насчёт каноэ? Каноэ они выучили уже несколько часов назад, разве нет? Они уже разобрались с каноэ!

И тут он увидел каноэ, четырёхместное. Оно входило через риф. Кто-то пытался им править, и у него неплохо получалось, но вода бурлила и кипела в новом проёме, а таким каноэ должны править по меньшей мере два человека.

Мау нырнул в лагуну. Вынырнув, он понял, что одинокий гребец уже теряет управление лодкой: действительно, брешь в рифе была достаточно большой, чтобы четырёхместное каноэ прошло в неё боком, но если гребец задумает выкинуть такую глупость во время прилива, каноэ тут же перевернётся. Мау прорвался через кипение прибоя, каждую секунду ожидая, что вот сейчас это случится.

Над ним прошла большая волна, он вынырнул опять. Гребец теперь пытался удержать каноэ подальше от острых краёв пролома. Грёб старик. Но он был не один. Где-то на дне каноэ раздавался детский плач.

Ещё одна большая волна — и каноэ завертелось. Мау схватился за него. Каноэ опять со всей силы врезалось в коралл, а затем снова повернуло прочь, но когда оно попыталось раздавить Мау во второй раз, он был наготове. Он подтянулся на руках и ввалился в каноэ за миг до того, как оно опять врезалось в риф.

Каноэ раскачивалось на волнах, и на дне его лежал кто-то ещё, накрытый одеялом. Мау, не приглядываясь к лежащему, схватил весло и заработал им изо всех сил. Старик хоть что-то соображал: он старался, чтобы каноэ не налетело на камни, а Мау в это время выгребал по направлению к пляжу. Паниковать в таких случаях бесполезно: нужно тащить каноэ из бурлящей воды, продвигаясь по нескольку дюймов за раз, длинными терпеливыми гребками, и грести становится легче по мере того, как каноэ уходит из бурлящей воды на спокойную, а там дело идёт уже намного быстрее. Тут Мау расслабился, но не слишком — не был уверен, что хватит сил снова сдвинуть каноэ с места, если оно вдруг остановится.

Каноэ вот-вот ударится о песчаное дно — Мау выскочил и вытянул его подальше на песок.

Человек почти вывалился из каноэ — и тут же попытался вытащить кого-то из-под одеяла. Женщину. Старик выглядел как мешок костей, причём костей было куда больше, чем мешка. Мау помог подтащить женщину и младенца к огню и уложить на расстеленное одеяло. Сначала он решил, что женщина мертва, но что-то в линии губ говорило, что в ней ещё теплится искорка жизни.

— Ей нужна вода, — прохрипел старик, — а ребёнку молоко! Где ваши женщины? Они знают, что делать!

Прибежала Дафна, размахивая зонтиком.

— Ах, бедненький! — сказала она.

Мау забрал младенца у женщины, которая слабым, жалким жестом попыталась за него уцепиться, и отдал девочке.

— Ой, какая прелестная крошка… ой, фу! — услышал он за спиной, пока бежал к реке.

Он вернулся с парой кокосовых скорлуп, полных воды, которая всё ещё отдавала пеплом.

— Где другие женщины? — спросил старик.

Дафна держала младенца на вытянутых руках и лихорадочно оглядывалась, ища, куда бы его положить. С младенца капало.

— Других нет, только эта, — ответил Мау.

— Но это женщина брючников! Они же не настоящие люди! — возразил старик.

Это было что-то новенькое.

— Нас тут только двое, — сказал Мау.

Старика словно громом поразило.

— Но это же остров Народа! — запричитал он. — Остров камня, возлюбленный богами! Я здесь учился на жреца. Пока я грёб, я думал не переставая: Народ наверняка уцелел! А тут только мальчишка и проклятая девчонка из непропеченных людей?

— Непропеченных?

— Чему тебя вообще учили? Имо сделал их в самом начале. Он ещё не умел делать людей и недостаточно долго выдержал их на солнце. Ты ещё узнаешь: они настолько гордые, что прикрываются от солнца. И ещё они очень глупые.

«Зато у них больше красок, чем у нас», — подумал Мау, но вслух этого не сказал.

— Меня зовут Мау, — сказал он, потому что это, во всяком случае, не могло стать причиной для спора.

— И мне надо поговорить с вашим вождём. Сбегай, позови его. Скажи ему, как меня зовут. Он наверняка слышал про жреца Атабу.

В последней фразе прозвучала какая-то жалкая надежда, словно старик был сам в этом не очень уверен.

— Нет никакого вождя с тех пор, как волна пришла. Она принесла сюда девчонку брючников, а всех остальных… забрала. Я ведь сказал вам, почтенный.

— Но это же такой большой остров!

— Я думаю, волне было всё равно.

Завопил младенец. Дафна попыталась его укачать, держа подальше от себя и неловко сюсюкая.

— Тогда мужчину постарше… — начал Атаба.

— Никого нет, — терпеливо повторил Мау. — Только я и девчонка брючников.

Интересно, сколько раз придётся повторять, пока эта мысль найдёт в лысой голове свободное место подходящей формы.

— Только ты? — растерянно переспросил Атаба.

— Поверьте, почтенный, иногда я и сам в это не верю, — ответил Мау. — Мне кажется, что я вот-вот проснусь и всё это окажется сном.

— У вас были прекрасные белокаменные якоря богов, — сказал старик. — Меня сюда привозили поглядеть на них, когда я был ещё совсем маленький, и как раз тогда я решил, что стану жре…

— Наверное, лучше вернуть малютку мамочке, — быстро произнесла Дафна.

Мау не понял слов, но решительная интонация была ясна и без них. Младенец орал во всю глотку.

— Мать не может его кормить, — сказал Атаба. — Я нашёл её с ребёнком на большом плоту только вчера, На плоту была еда, но эта женщина не ела и не может кормить ребёнка. Он скоро умрёт.

Мау посмотрел на искривлённое в плаче личико и подумал: «Нет. Да не будет».

Он поймал взгляд призрачной девчонки, показал на младенца и задвигал ртом, как будто ест.

— Вы едите детей?! — спросила Дафна, отступая на шаг.

Мау уловил нотку ужаса в её голосе и старательно изобразил пантомиму, чтобы стало ясно, что поесть должен ребёнок.

— Что? — спросила Дафна. — Покормить ребёнка? Чем?

«Была не была, — подумал Мау. — Ребёнок плачет, а я и так уже попал в переплёт. Но… да не будет». Он неопределённо помахал рукой на уровне плоской груди, прикрытой слегка запачканными белыми оборочками.

Дафна порозовела.

— Что?! Да как ты смеешь! Для этого нужно…

Она заколебалась. Она была не очень уверена в том, что говорит, поскольку о роли этих выступов на груди знала только из подслушанного разговора хихикающих горничных, которым не поверила, и из странной лекции, которую ей когда-то прочитала одна из её тёток. В лекции очень часто повторялись слова «вот когда ты вырастешь…», а всё остальное совершенно не укладывалось в голове.

— Для этого нужно быть замужем, — твёрдо сказала она.

Неважно, что он не понял. От одного того, что она это сказала, ей стало легче.

— Она что-нибудь знает? Она рожала детей? — спросил Атаба.

— Не думаю!

— Значит, молока не будет. Приведи другую женщину, такую, которая недавно… ох.

Старик снова вспомнил и как будто обмяк.

— У нас есть еда, — сказал Мау.

— Ему нужно молоко, — отрезал старик. — Ребёнок слишком маленький, он ничего другого есть не может.

— Ну что ж, по крайней мере, мы можем отнести её в хижину, наверх, в Женскую деревню. Это недалеко. Я могу развести там костёр, — сказал Мау.

— Ты осмеливаешься входить в Женскую деревню? — Жрец пришёл в ужас, а потом улыбнулся. — А, я понял. Ты всего лишь мальчик.

— Нет, я оставил душу мальчика на острове. Думаю, волна её смыла.

— Она слишком много всего смыла, — ответил Атаба. — Но у тебя нет татуировок, даже закатной волны нет. Ты выучил песнопения? Нет? И пира в честь того, что ты стал мужчиной, тоже не было? Тебе не дали душу мужчины?

— Нет, ничего из этого не было.

— А обряд с ножом, когда…

— И этого тоже, — быстро сказал Мау. — У меня только вот.

Он показал на запястье.

— Голубой камень? Но он действует не больше одного дня!

— Я знаю.

— Тогда может быть, что у тебя в голове живёт демон или мстительный дух!

Мау подумал. И согласился.

— Я не знаю, что живёт у меня в голове, — сказал он. — Я только знаю, что оно очень злое.

— С другой стороны, ты нас спас, — сказал старик, нерешительно улыбаясь. — Это не похоже на демонов, судя по тому, что я о них знаю. Я надеюсь, ты вознёс хвалы богам за спасение?

— Вознёс… хвалы? — повторил Мау.

— Возможно, у богов на тебя есть какие-то планы, — бодро произнёс жрец.

— Планы, — повторил Мау голосом холодным, как тёмное течение. — Планы? Ну да, конечно. Кто-то должен был остаться в живых, чтобы похоронить всех прочих.

Мау сжал кулаки и шагнул вперёд.

Атаба попятился:

— Мы не можем знать причин всего, что происхо…

— Я видел их лица! Я послал их в тёмную воду! К телам поменьше я привязывал камни поменьше. Волна забрала всё, что я любил. И всё, что есть во мне, теперь спрашивает: почему?

— Почему волна тебя пощадила? — закричал старик. — Почему она пощадила меня? Или того ребёнка, который всё равно скоро умрёт? Почему идёт дождь?

— Сколько в небе звёзд? Нам не дано этого знать! Просто скажи спасибо, что боги сохранили тебе жизнь!

— Не буду! Спасибо за мою жизнь означает спасибо за все смерти. Я хочу знать причину. Я хочу понять причину! Но не могу, потому что никаких причин нет. События случаются или не случаются, и, кроме этого, больше ничего нету!

Дедушки гневно взревели у него в голове. Они орали так, что Мау удивился — как же Атаба их не слышит.

— МАЛЬЧИШКА. ТЫ ВОЗВЫШАЕШЬ ГОЛОС ПРОТИВ БОГОВ. ТЫ НИЧЕГО НЕ ЗНАЕШЬ. ТЫ НАВЛЕЧЁШЬ ГИБЕЛЬ МИРА. ТЫ УНИЧТОЖИШЬ НАРОД. ПРОСИ У ИМО ПРОЩЕНИЯ.

— Не буду! Он отдал этот мир Локахе! — крикнул Мау. — Пускай он просит прощения у мёртвых. И у меня. Но я не собираюсь благодарить богов за то, что я остался в живых, чтобы помнить, что все остальные умерли!

Кто-то тряс Мау, но это как будто происходило с другим человеком, где-то очень далеко.

— Перестань! Ты пугаешь ребёнка, он плачет!

У Мау перед глазами возникло сердитое лицо Дафны.

— Ребёнок, еда, — настойчиво сказала она.

Было совершенно ясно, что она имеет в виду, хотя собственно слов Мау не понял.

Она что думает — он волшебник? Детей кормят женщины! Это всем известно! На острове нет молока. Разве она не понимает? Нет мо… Тут он замер, потому что в кипящем гневом мозгу вдруг открылась какая-то дверца, а за ней оказалась картинка. Он уставился на эту картинку и подумал: «Сработает ли?» Да, серебряная нить протянулась к маленькому кусочку будущего. Может быть, это действительно сработает. Должно сработать.

— Ребёнок, еда! — настойчиво повторила Дафна и ещё раз тряхнула Мау.

Он осторожно отвёл её руки. Надо было всё обдумать и хорошенько спланировать. Старик смотрел на Мау так, словно тот был охвачен языками пламени, и торопливо отступил, когда Мау взял рыболовное копьё и широкими мужскими шагами вошёл в воду лагуны. Во всяком случае, он старался, чтобы это было похоже на широкие мужественные шаги, хотя внутри у него всё кипело от ярости.

Может быть, Дедушки сумасшедшие? Может, Атаба сумасшедший? Как они могут думать, что он должен благодарить богов за спасение? Если бы не призрачная девчонка, он бросился бы в тёмную воду!

Младенцы и молоко были меньшей заботой. Пусть гораздо более шумной, но справиться с ней было проще. Он, кажется, знал решение. У него в голове была картинка, показывающая, как это можно сделать. Успех зависел от многого. Но путь к нему существовал. Если Мау пойдёт по этому пути, то молоко будет. А достать молока для младенца куда проще, чем постичь природу богов.

Он уставился в воду, не видя на самом деле ничего, кроме своих мыслей. Понадобятся ещё клубни и, может быть, немного пива, но не слишком много. Но сначала надо поймать рыбу…

А вот и она, совсем рядом с его ногами, белая на фоне белого песка — только тень её выдавала. Она плавала рядом, как дар богов… Нет! Она плавала рядом, потому что Мау стоял неподвижно, как и полагается охотнику. Она совершенно не подозревала о его присутствии.

Он пронзил рыбу копьём, очистил и отнёс жрецу, который сидел между двумя большими якорями богов.

— Вы умеете готовить рыбу, почтенный?

— Ты явился сюда, чтобы богохульствовать, о демонский мальчишка? — спросил Атаба.

— Нет. Говорить, что их не существует, было бы богохульством, только если бы они на самом деле существовали, — сказал Мау, изо всех сил стараясь не сорваться на крик. — Так что, вы умеете готовить рыбу?

Судя по всему, Атаба не собирался устраивать спора о религии, когда еда была под боком.

— Умел, когда тебя ещё и на свете не было, — ответил он, пожирая рыбу взглядом.

— Тогда покормите призрачную девчонку и, пожалуйста, сделайте размазню для женщины.

— Она не будет есть, — отрезал Атаба. — У неё на плоту была еда. У неё что-то с головой.

Мау поглядел на безымянную женщину, которая никуда не делась от костра. Призрачная девочка притащила с «Милой Джуди» ещё охапку одеял. Теперь женщина сидела — уже хоть что-то. Дафна сидела рядом с ней, держала за руку и что-то говорила. «Они строят Женскую деревню, — подумал он. — То, что у них нет общего языка, им не мешает».

— Скоро прибудут другие, — сказал Атаба у него за спиной. — Много народу.

— Откуда вы знаете?

— По дыму, мальчик! Я видел его за несколько миль! Они явятся. Мы не единственные. Возможно, и охотники за черепами тоже явятся со своей большой земли. Вот тогда ты воззовёшь к богам, никуда не денешься! Когда придут охотники за черепами, ты будешь валяться на земле и умолять Имо о милости.

— После всего, что случилось? Что тут надо охотникам за черепами? У нас не осталось ничего, что они могли бы забрать!

— Черепа. Наше мясо. Удовольствие от наших смертей. То же, что и всегда. Моли богов, если осмелишься, чтобы людоеды не забрались так далеко.

— А поможет? — спросил Мау.

Атаба пожал плечами.

— А что нам ещё осталось?

— Тогда моли богов, чтобы они послали молока для ребёнка, — сказал Мау. — Уж такая малость им ничего не будет стоить.

— А ты что будешь делать, мальчишка-демон?

— Кое-что другое!

Мау помолчал и подумал: «Он старик. Он проплыл много миль и отклонился от своего пути, чтобы спасти женщину с ребёнком. Это важно». Мау опять подавил свой гнев.

— Прости меня, Атаба, я не хотел тебя обидеть, — сказал он.

— О, я тебя понимаю, — ответил старик. — Мы все иногда гневаемся на богов.

— Даже ты?

— Да. С этого начинается каждое утро, когда у меня скрипят колени и болит спина. Тогда я проклинаю богов, можешь быть уверен. Но молча. Понимаешь? И спрашиваю их: «Зачем вы послали мне старость?»

— А что они отвечают?

— Они не то чтобы отвечают. Но проходит день, порой на мою долю выпадает немножко пива, и мне кажется, что ответ богов звучит у меня в голове. Я думаю, что они говорят мне: «Потому что эта возможность гораздо приятнее другой».

Он посмотрел на растерянное лицо Мау.

— Потому что быть живым приятнее, чем мёртвым, понимаешь?

— Не верю, — сказал Мау. — То есть я хочу сказать, ты просто слышишь собственные мысли.

— А ты никогда не задумывался, откуда берутся мысли?

— Не думаю, что их нашёптывает демон!

Атаба улыбнулся.

— Посмотрим.

Мау воззрился на старика. Надо держаться гордо. Остров принадлежит ему, Мау. Он должен вести себя как вождь.

— Я собираюсь кое-что предпринять, — важно сказал он. — Это для моего Народа. Если я не вернусь, оставайся здесь. Если останешься, в Женской деревне есть хижины. А если я вернусь, я принесу тебе пива, старик.

— Есть пиво, которое бывает, и пиво, которое не бывает, — заметил жрец. — Я предпочитаю первое.

— Сначала должно появиться молоко, которое бывает, — улыбнулся Мау.

— Принеси его, демонский мальчишка, — сказал Атаба, — и я поверю во что угодно!

Мау поспешил наверх, к Женской деревне, и вошёл туда смелее, чем в первый раз. Нельзя было терять время. Солнце клонилось к закату, и в небо уже поднимался призрак луны.

Сперва нужно добыть пива. Это несложно. Женщины делали «мать пива» каждый день, и Мау нашёл чан, тихо пузырящийся на полке. В нём плавали дохлые мухи, но это было не страшно. Он проделал пивную церемонию, спел песенку о четырёх братьях, как того требовало пиво, а потом набрал охапку бананов и свистящего ямса. Бананы и ямс были старые и под-вядшие, в самый раз для свиней.

Народ был богат — у него было четыре трёхногих котла, и два из них находились здесь, в Женской деревне. Мау развёл огонь под одним котлом, вывалил туда бананы и ямс. Добавил немного пива, прокипятил, пока корневища не стали мягкими и мучнистыми, а потом уже ничего не стоило размять всё это в кашу древком копья.

Но всё равно тени уже начали удлиняться, когда Мау продолжил свой путь в лес — с лыковой плетёной сумкой, из которой сочилась пивная каша, в одной руке и небольшим калебасом — в другой. Это был лучший калебас, который ему удалось найти. Кто-то очень тщательно выскреб всю оранжевую мякоть и бережно высушил корку, так что калебас получился лёгким и прочным, безо всяких трещин.

Копьё он прислонил у входа в Женскую деревню и оставил там. Одиночке копьё всё равно не поможет против разозлённой свиньи: кабан перекусит древко пополам или насадит себя на копьё и попрёт дальше напролом — шар живой ярости, который кусается и пронзает врага клыками, не зная, что уже мёртв. А свиньи с поросятами ещё хуже. Так что если пиво не сработает, Мау ждёт верная смерть.

Хоть в чём-то Мау повезло. На тропе валялась старая жирная свиноматка в окружении поросят. Мау увидел свинью самую чуточку раньше, чем она его. Он остановился как вкопанный. Свинья хрюкнула и слегка колыхнула жирным телом. Она словно раздумывала, стоит ли бросаться на пришельца, но готова была атаковать, стоит ему сделать неверный шаг.

Дафна в отчаянии листала медицинский справочник. Он был издан в 1770 году, когда люди ещё не очень точно знали, как пишутся слова. Справочник был весь в пятнах и распадался на куски, как засаленная колода карт. Он был снабжён грубыми гравированными иллюстрациями: «Как отпиливать ногу»… а-а-а-а!.. «Как вправлять кости»… фу!., и диаграммы в разрезе, изображающие… только не это… а-а-а! а-а-а! А-А-А-А!!!

Книга называлась «Медицинский спутник моряка». Она предназначалась для людей, у которых из всех лекарств — только бутыль касторки, операционный стол — скачущая вверх-вниз скамья на палубе, а из инструментов — молоток, пила, ведро кипящей смолы и бечёвка. Насчёт родов в книге было очень мало, а то, что было… Дафна перевернула страницу… А-А-А-А!!! Она тут же пожалела, что увидела эту иллюстрацию. На ней изображался момент, когда всё так плохо, что даже хирург уже не сделает хуже.

Будущая мать лежала на постели из циновок в одной из хижин и стонала. Дафна понятия не имела, хорошо это или плохо. Но она была совершенно уверена, что Мау не должен на это смотреть, будь он мальчик или кто угодно. Это Женская деревня, и тут уж ни убавить, ни прибавить…

Она указала на дверь. Мау очень удивился.

— Кыш! Пошёл! Да-да. Мне всё равно, человек ты, демон, призрак или кто ещё. Но ты не женского пола! Должны же быть хоть какие-то правила! Я сказала — вон! И не подслушивать у замоч… верёвки, — добавила она, задёргивая травяные занавески, очень плохо игравшие роль двери.

Ей стало немного лучше. Хорошенько накричать на кого-нибудь — самое верное средство. От этого всегда становится легче и начинает казаться, что ты владеешь ситуацией, особенно если на самом деле это не так. Затем Дафна села на пол у циновки.

Женщина схватила её за руку и скороговоркой выпалила какой-то вопрос.

— Э… простите, я не понимаю, — ответила Дафна.

Женщина опять что-то сказала и вцепилась в руку Дафны так, что кожа побелела.

— Я не знаю, что делать… ох, лишь бы обошлось…

Шёл тихий дождь, наполняя ночь шуршанием.

«Ещё три каноэ», — подумал Мау, вглядываясь в темноту. Три каноэ пришли вместе, подгоняемые лёгким ветерком.

Теперь на острове были два младенца (и ещё один должен был скоро появиться на свет), одна маленькая девочка, один мальчик, одиннадцать женщин (считая призрачную девчонку), восемь мужчин (не считая Мау, у которого не было души) и три собаки.

Мау соскучился по собакам. Они вносили в жизнь что-то особое, чего не удавалось людям. Сейчас один пёс сидел у ног Мау, в темноте, под тихим дождиком. Ни дождик, ни существа, возможно, обитающие в невидимом сейчас море, не слишком беспокоили пса, но Мау был тёплым телом, бодрствующим в спящем мире, и в любой момент могла возникнуть необходимость поддержать его беготнёй и лаем. Время от времени пёс кидал на Мау обожающие взгляды и громко, гулко сглатывал, что, видимо, означало: «Всё, что прикажешь, господин!»

Больше двадцати человек, думал Мау, а дождь стекал по подбородку, как слёзы. Если придут охотники за черепами, этого недостаточно. Недостаточно, чтобы сражаться, и слишком много, чтобы спрятаться. И уж конечно, вполне хватит на несколько сытных трапез для людоедов…

Охотников за черепами никто никогда не видел. Говорили, что они плавают с острова на остров, но всё это были рассказы с чужих слов. С другой стороны, если кто-то своими глазами видел охотников за черепами, то и они его должны были увидеть…

Воздух немного посерел — не то чтобы свет, скорее призрак света. Свет окрепнет, и солнце выйдет, и, может быть, горизонт почернеет от каноэ, а может быть, и нет.

В голове у Мау было лишь одно светлое воспоминание. Призрачная девчонка — ну и дурацкий у неё вид в травяной юбке! — и он, с ещё более дурацким видом, в брюках, и все хохочут, даже Безымянная Женщина, и всё… хорошо.

И тут явились все эти новые люди. Они кишели вокруг, беспокойные, больные, голодные. Некоторые из них даже не поняли, куда попали. И все они были напуганы.

Если верить Дедушкам, это сброд. Люди, которыми пренебрегла волна. Почему? Они и сами этого не знали. Может быть, им удалось уцепиться за дерево, когда всех остальных унесло водой. Или они оказались где-то на высоком месте, или в море, как Мау.

Те, что были в море, вернулись к своим родичам и Деревням, которых уже не было. Собрали что могли и пустились в путь, на поиски других людей. Они плыли, следуя течению, встретились и стали чем-то вроде плавучей деревни, где живут дети без родителей, родители без детей, жёны без мужей, люди безо всех вещей, которые окружают их и напоминают людям о том, кто они такие. Волна сотрясла мир и оставила обломки. Наверное, в море ещё сотни таких людей.

А потом, а потом… откуда взялись эти слухи об охотниках за черепами? Кто-то из других беженцев что-то крикнул на бегу, боясь даже остановиться? Какой-нибудь старухе что-нибудь приснилось? Мёртвое тело проплыло мимо? Неважно, главное — испуганные люди снова пустились в путь на чём придётся, взяв с собой крохи еды и тухлую воду.

Так пришла вторая волна и утопила людей в их собственном страхе.

И вот наконец они завидели дым. Почти все они знали остров Народа. Он был каменный! Его не могло смыть! На нём лучшие в мире якоря богов!

А нашли они сброд — едва ли лучше их самих: один старый жрец, странная девчонка-призрак, вождь — ни мальчик, ни мужчина, без души, а может быть, к тому же ещё и демон.

«Спасибо, Атаба, — подумал Мау. — Люди не уверены, что я такое, а потому думают, что от меня всего можно ожидать». Пришельцы, кажется, не знали, как относиться к вождю, который не мужчина, но частица демона внушала им уважение.

Мау снилось, как остров опять наполняется людьми, но в его сне это были люди, которые жили здесь раньше. А эти, новые, были тут неуместны. Они не знали островных песнопений, не были плотью от плоти и костью от кости острова. Они потерялись, они хотели получить обратно своих богов.

Вчера у них вышел разговор об этом. Кто-то спросил Мау: точно ли якорь Воды стоял на своём месте, когда пришла волна? Мау пришлось думать изо всех сил, сохраняя на лице спокойствие. Он видел якоря богов каждый день. Все ли три были на месте, когда он отправлялся на остров Мальчиков? Уж конечно, он бы заметил, если бы один из них исчез. Пустота бросилась бы ему в глаза!

— Да, — сказал он, — они все были на месте.

И тогда женщина с серым лицом сказала:

— Но ведь человеку было по силам поднять один из камней, правда?

И Мау понял, к чему она клонит. Если кто-то сдвинул якорь с места и уволок под воду, разве это не могло вызвать волну? Это ведь всё объяснило бы, правда? Это и должна быть причина, верно ведь?

Мау посмотрел на измождённые лица. Эти люди изо всех сил желали, чтобы он сказал «да». Скажи «да», Мау, предай своего отца, своих дядьёв, свой народ, чтобы мир этих людей стал осмысленным.

Гневные слова Дедушек громыхали у него в голове. Он подумал, что сейчас у него кровь потечёт из ушей. Что за оборванцы с мелких песчаных островков явились сюда и смеют их оскорблять? Дедушки приказали крови петь воинственные гимны у него в ушах, и Мау пришлось навалиться на копьё всем весом, чтобы не поднять его.

Но при этом он не сводил глаз с серолицей женщины. Он не помнил, как её зовут. Он знал, что она потеряла мужа и детей. Она шла по стопам Локахи. Мау видел это у неё в глазах и сдержался.

— Боги бросили вас. Когда вы нуждались в них, их не было рядом. Вот и всё. Больше никаких объяснений нет. Поклоняясь им после этого, вы будете поклоняться преступникам и убийцам.

Он хотел это сказать. Но женщина смотрела на него, и он готов был скорее откусить себе язык, чем произнести эти слова. Он знал, что они правдивы, но здесь и сейчас они ничего не значили. Он оглядел напряжённые лица людей, всё ещё с беспокойством ожидающих его ответа, и вспомнил, как потрясён и ранен был Пилу. Мысль может ранить, как копьё. Не бросают копья во вдову, в сироту, в скорбящего.

— Завтра, — сказал он им, — я подниму из лагуны якорь Воды.

И люди отступили и удовлетворённо переглянулись. Не самодовольно, не победительно. Просто их мир на мгновение пошатнулся, а теперь встал на место.

И вот настало завтра — оно было где-то там, за шелестом дождя.

«Я соберу все три камня, — подумал он. — И что случится потом? Ничего! Мир изменился! Но эти люди будут всё так же ловить рыбу, класть её на якоря богов и трепетать в священном ужасе!»

Свет медленно просачивался сквозь дождь, и что-то заставило Мау обернуться.

В нескольких шагах от него кто-то стоял. У этой твари была большая голова, которая, если вглядеться, больше напоминала огромный клюв. И дождь падал на неё с каким-то необычным звуком — скорее щёлкал, чем шелестел.

Про демонов рассказывают много всякого. Демоны бывают разные: иногда они прикидываются людьми, иногда зверями или чем-то средним, но…

…но демонов не бывает. Не может быть. Если богов нет, то нет и демонов, а значит, то, что стоит там, под дождём, — вовсе не огромное создание с чудовищным клювом больше человеческой головы, способным перекусить Мау пополам. Такой твари не может быть на свете, и нужно это доказать. Однако Мау решил, что вскочить и с криком броситься на чудовище — не самое разумное, что можно сделать.

«У меня ведь есть мозги, — подумал он. — Я должен доказать, что это не чудовище».

Налетел ветерок, и чудовище хлопнуло крылом.

Ох… но вспомни сундук с инструментами. В брючниках нет ничего особенного. Им просто повезло. Пилу сказал, что они происходят из места, где иногда бывает очень холодно. Тогда с неба падают холодные перья — наподобие града, который иногда выпадает во время шторма, но более пушистые. И потому брючникам пришлось изобрести брюки, чтобы набабуки не отмерзали, и большие лодки, чтобы уплыть туда, где вода никогда не становится твёрдой. Им пришлось научиться думать по-новому, выдумать новые инструменты.

Это не демон. Так пойдём узнаем, что это.

Мау стал смотреть на тварь. Ноги у неё были человеческие. А то, что он принял за хлопающее крыло, не было крылом. Если внимательно всмотреться, это было больше похоже на ткань, раздуваемую ветром. Демон существовал только в страхах Мау.

Существо вдруг заворковало. Это было настолько не по-демонски, что Мау, поднимая брызги, прошлёпал поближе и понял: это человек, обмотанный брезентом с «Милой Джуди», таким жёстким, что он образовал что-то вроде палатки.

Это была Безымянная Женщина. Она баюкала младенца, и оба они были прикрыты от дождя. Она одарила Мау слабой затравленной улыбкой.

Дождь начал ослабевать. Уже стал виден прибой. Ещё несколько минут, и…

— Покажи нам панталончики! Роберте опять наклюкался!

…и попугай проснётся.

Пилу сказал, что этот крик означает: «Покажи мне свои маленькие брюки». Должно быть, это клич, по которому брючники узнают друг друга.

У Мау теперь тоже были маленькие брюки. Он отрезал штанины по колено и использовал материю для самой главной вещи в брюках — для карманов. В них можно было носить столько всякой всячины.

Безымянная Женщина ушла по пляжу обратно, а Мау стал слушать, как просыпаются люди.

Пора. Нужно вернуть людям их богов.

Он выскользнул из полубрюк с очень-полезными-карманами, разбежался и нырнул в лагуну.

Вот-вот должен был начаться отлив, но вода вокруг разбитого коралла была спокойной. Волна со страшной силой проломилась через риф: Мау видел глубокую синюю воду за проломом.

Якорь Воды сверкал под ногами, прямо в проломе. Его закинуло глубже, чем другие, и дальше от берега. Чтобы его вытащить, понадобится очень много времени. Так что лучше не откладывать.

Мау нырнул, обхватил каменный куб руками и потащил. Куб не шелохнулся.

Мау отвёл в сторону пряди водорослей. Белый куб был зажат куском коралла. Мау попытался сдвинуть и этот коралл.

Секунд через пять голова Мау показалась на поверхности. Он поплыл назад к берегу, медленно и задумчиво. Он застал Атабу за отбиванием шмата солонины. Жрец работал металлическим молотком, взятым из плотницкого сундука. Все островитяне с удовольствием ели солонину, кроме Атабы, у которого не хватало зубов. Ему не всегда удавалось найти добровольца, который соглашался за него жевать. Мау молча сел и стал смотреть.

— Ты пришёл посмеяться над моей немощью, демонский мальчишка? — спросил Атаба, подняв голову.

— Нет.

— Тогда поимей совесть и хотя бы забери у меня молоток.

Мау послушался. Работа была нелёгкая. Молоток отскакивал от солонины. Из неё можно было бы делать щиты.

— Ты что-то задумал, демонский мальчишка? — спросил жрец немного погодя. — Ты не кощунствуешь уже почти десять минут.

— Мне нужен совет, о старец, — сказал Мау. — Насчёт богов, кстати говоря.

— Да? Что, сегодня ты в них веришь? Я наблюдал за тобой вчера ночью. Похоже, ты понял, что с верой всё не так просто, а?

— Скажи мне: богов — трое?

— Да.

— А не четверо?

— Некоторые называют Имо четвёртым богом, но Он — Всё, в нём существуют и все боги, и мы, и даже ты.

— А у Имо нет якорей богов?

— Имо Есть. Поскольку Он Есть, Он вездесущ. А раз Он вездесущ, он не находится в каком-то определённом месте. Вся Вселенная — Его якорь.

— А как насчёт звезды Атинди, всегда кружащей недалеко от солнца?

— Это сын Луны. Неужели ты не знаешь?

— Ему не строят якорей?

— Нет, — сказал Атаба. — Это просто излишки глины, что остались у Имо после сотворения мира.

— А красная звезда, которую называют Костром Имо?

Атаба подозрительно посмотрел на Мау.

— Мальчик, ты не можешь не знать, что на этом Костре Имо обжигал глину, чтобы сотворить мир!

— А боги живут в небе, но в то же время находятся близко к своим якорям?

— Не умничай. Ты это и без меня знаешь. Боги везде, но в определённых местах они могут присутствовать в большей степени. Что ты ко мне пристал? Хочешь подловить на чём-то?

— Нет. Просто хочу понять. И ни у какого другого острова нет белокаменных якорей богов, верно?

— Да! — закричал Атаба. — А ты хочешь меня сбить, чтобы я сказал что-нибудь неправильно!

Он подозрительно огляделся, словно ересь могла прятаться в кустах.

— И как, получилось?

— Нет, демонский мальчишка! То, что я тебе сказал, — истинная правда!

Мау перестал долбить, но молотка из рук не выпустил.

— Я нашёл ещё один якорь богов. Это не якорь Воды. А это значит, старик, что я нашёл тебе нового бога… и, кажется, он — брючник.

Дафна ела для миссис Бурбур, у которой не было зубов. Проще говоря, жевала для старухи еду, чтобы как следует размягчить её. Старательно работая челюстями, Дафна думала, что дома она жила совсем по-другому.

Как бы то ни было, домашняя жизнь теперь казалась ненастоящей. Домом — настоящим домом — стала циновка в хижине, где Дафна спала каждую ночь глубоким, непроглядно чёрным сном, и Женская деревня, где Дафна старалась быть полезной. И ей это удавалось. И на местном языке она с каждым днём говорила всё лучше.

Но миссис Бурбур она совсем не понимала. Даже Кале понимала старуху с трудом и сказала Дафне: «Очень старый слова. Из много давно». Миссис Бурбур знали на всех островах, но помнили только древней старухой, а молодой её никто не знал. Мальчик Ото-Ай знал только, что она сняла его с плавающего бревна и пила морскую воду, чтобы оставить ему пресную в своём бурдюке.

Старуха тронула Дафну за руку. Дафна рассеянно выплюнула комок жёваного мяса и протянула старухе. Надо признать, что это не самый приятный способ проводить время; в этом, если вдуматься, была определённая доля «А-А-А-А!!!», но ведь могло быть гораздо хуже: например, если бы старуха жевала еду для Дафны.

— Эрминтруда.

Слово на миг повисло в воздухе.

Она огляделась, поражённая. Никто на острове не знал этого имени! Несколько женщин возились с посадками поблизости, в огороде, но большая часть островитян сейчас работали в поле. Рядом старуха упоённо сосала свежеразжеванное мясо, издавая звуки, с какими засорённый сток ванны втягивает воду.

Это был собственный голос Дафны. Должно быть, она замечталась, чтобы отвлечься от жевания.

— Мальчика нужно принести сюда. Скажи, чтобы его принесли сюда сейчас же.

Вот опять. Неужели сама Дафна это сказала? Губы не двигались, она бы это почувствовала. Это совсем не то, что люди обычно называют «разговаривает сам с собой». Дафна сама обращалась к себе. И она не могла спросить: «Что ты имеешь в виду?» Не свой же голос ей спрашивать!

Пилу рассказывал, что Мау слышит у себя в голове мёртвых Дедушек. Дафна тогда подумала: неудивительно, после всего, что пережил этот мальчик.

Может быть, и она слышит его предков?

— Да, — сказал её собственный голос.

— Почему? — спросила она.

— Потому что это священное место.

Дафна заколебалась. Кто бы с ней ни разговаривал, он знает, как её зовут, а на острове никто не знает её имени — ни одна живая душа. Этот секрет не из тех, которым можно похвалиться. Но Дафна не сумасшедшая, потому что ни один сумасшедший не провёл бы последние полчаса, жуя еду для миссис Бурбур… хотя нет, это, наверное, не очень удачный довод Бабушка и люди вроде неё сказали бы, что для девочки, которая может стать королевой, если умрут 139 человек, жевать еду для какой-то старухи, выглядящей, звучащей и пахнущей как миссис Бурбур, — именно безумие, самое настоящее, разве что пена изо рта не идёт.

Может, это Бог, но Дафна почему-то так не думала. В церкви Дафна каждый раз прислушивалась изо всех сил, особенно после той ужасной ночи, но, конечно, Он был очень занят. Здесь, по-видимому, обитают боги поменьше. Возможно, это один из них.

Она огляделась. Здесь не было ни скамей, ни полированной бронзы, но царила атмосфера тихой деловитости, словно сотканная из ветерков. В Женской деревне, кажется, никогда не дул резкий ветер, а сильные шумы терялись среди деревьев.

Это действительно священное место, и не из-за каких-то богов. Оно просто… само по себе священное, потому что оно существует, потому что таким его сделали боль, кровь, радость, смерть, что отдавались эхом в веках.

Опять прозвучал голос:

— Быстро! Сейчас же!

Дафна оглядела деревню. Две женщины копались на грядках и даже головы не подняли. Но это «Быстро! Сейчас же!» почему-то заставило Дафну вскочить на ноги.

«Должно быть, я говорила сама с собой, — думала она, спеша прочь из Женской деревни. — Это часто бывает. А для моряков, потерпевших кораблекрушение, это вообще нормально, я не сомневаюсь».

Она сбежала по склону. Внизу стояла небольшая толпа. Дафна сперва решила, что на остров приплыли ещё люди, а потом увидела скорченное тело, привалившееся к углу одной из хижин.

— Что вы с ним сделали? — завопила она на бегу.

Пилу повернулся к ней, а все прочие поспешно отступили перед её гневом.

— Мы? Я стараюсь заставить его лечь, но он со мной дерётся! Я бы поклялся, что он спит, но я никогда не видел, чтобы человек спал вот так!

Дафна тоже никогда такого не видела. Мау сидел с широко открытыми глазами, но Дафне стало не по себе: она подозревала, что. если он и видит перед собой какой-то пляж, то, во всяком случае, не этот. Руки и ноги Мау подёргивались, словно он хотел бежать и не мог.

Она встала на колени рядом с ним и приложила ухо к груди. Не обязательно было придвигаться вплотную. Сердце билось так сильно, словно хотело вырваться на волю.

Пилу подошёл поближе и шепнул:

— Нехорошо вышло…

В эти слова он умудрился вложить следующее: нехорошо вышло не по его вине, он тут вообще ни при чём, и он решительно против того, чтобы выходило нехорошо, особенно в непосредственной близости от него. После песенки про звезду Пилу побаивался Дафны. Он не сомневался, что она обладает силой.

— Что значит «нехорошо»? — спросила она, озираясь.

Но ответ был бы излишним, поскольку Атаба стоял совсем рядом и лицо у него было свирепое. Судя по всему, тут, как выразилась бы кухарка, работавшая у них дома, «поговорили».

Атаба обратил к ней лицо, похожее на выпоротую задницу (как сказала бы та же кухарка), а потом опять отвернулся к воде.

Тут воды лагуны вспучились, появился Мило и зашагал вверх по белому песку. С Мило потоками лилась вода, а на плече он нёс камень богов.

— Я хочу знать, что происходит! — сказала Дафна.

Никто не обратил внимания. Все смотрели, как приближается Мило.

— Я тебе сказал! Я запретил тебе приносить это на берег! — завопил Атаба. — Я жрец Воды!

Мило окинул жреца долгим, неторопливым взглядом и продолжал шагать. Мышцы двигались у него под кожей как намасленные кокосы. Дафна слышала, как хрустит песок у него под ногами — шаги давались с усилием. Мило добрался до якорей богов и, хэкнув, сбросил свою ношу. Камень слегка ушёл в песок.

На песке уже лежали четыре таких. «Тут что-то не так, — подумала Дафна. — Разве их не три было и один из них потерялся? Откуда же взялись другие?»

Рослый островитянин потянулся, хрустнув суставами, а потом обратился лицом к небольшой толпе и произнёс медленно и серьёзно, словно проверяя истинность каждого слова, прежде чем выпустить его на волю:

— Кто тронет эти камни, будет отвечать передо мной.

— Этот камень — работа демонов! — завопил Атаба.

Он взглянул на толпу, ища поддержки, но тщетно. Насколько Дафна могла судить, люди не были ни на чьей стороне. Они просто не любили крика. Дела и без крика обстояли достаточно плохо.

— Демоны, — пророкотал Мило. — Тебе, похоже, очень нравится это слово. Ты зовёшь Мау «демонский мальчишка». Но он спас тебя от акулы, верно? А ты сказал, что якоря богов сделали мы. Сказал! Я слышал!

— Только некоторые, — пятясь, проговорил Атаба. — Только некоторые!

— Ты не сказал «некоторые»! — парировал Мило. — Он не говорил «некоторые», — объявил он, обращаясь к толпе. — Он говорил, чтобы выкупить свою жизнь, и ни разу не произнёс слово «некоторые»! У меня хороший слух. Он не сказал «некоторые»!

— Какая разница, что он сказал? — воскликнула Дафна. Она обратилась к стоящей рядом женщине: — Принеси одеял для Мау! Он холодный как лёд!

— Мау спас Атабу от акулы, — сказал Пилу.

— Это ложь! Мне ничего не грозило… — начал жрец и замолк, потому что Мило зарычал.

— Видели бы вы! — быстро произнёс Пилу, поворачиваясь к толпе. Он широко распахнул глаза и как можно шире развёл руки. — Я в жизни не видал такой большой акулы! Она была длиною с дом! У неё были зубы как, как… как огромные зубы! И она приближалась к нам с такой скоростью, подняла такие волны, что едва не потопила каноэ!

Дафна моргнула и покосилась на толпу. У слушателей были такие же круглые глаза, как у Пилу. У всех отвисли челюсти.

— А Мау просто ждал, стоя в воде, — продолжав юноша. — Он не обратился в бегство! Он не пытался спастись! Он взглянул акуле в глаза, прямо там, в её собственном мире! Он замахал ей руками, акуле, акуле с зубами как мачете, акуле с зубами как иглы! Он подзывал её! Да! Я был в воде — и я видел! Он поджидал акулу! И акула приближалась всё быстрее! Она — летела как копьё! Всё быстрее и быстрее!

В толпе кто-то заскулил.

— И тут я увидел нечто поразительное! — продолжал Пилу, блестя широко открытыми глазами. — Ничего удивительнее я в жизни не видел! И не увижу, даже если доживу до ста лет! Пока акула неслась, разрезая воду, пока акула с огромными зубами неслась к Мау, пока акула величиной с дом резала воду, как нож, Мау… обмочился!

Волночки лагуны с тихим шёпотом лизали песок, и в бездонной тишине этот звук вдруг показался очень громким.

Женщина, принёсшая засаленное одеяло из ближайшей хижины, чуть не налетела на Дафну, потому что не могла отвести глаз от Пилу.

«Ну спасибо, Пилу, — ядовито подумала Дафна, когда магия начала развеиваться. — Ты так хорошо начал, их сердца уже были у тебя в руках, так нет, надо было взять и всё испортить…»

— И тогда я увидел, — прошептал Пилу, понижая голос и обводя взором круг лиц — заглядывая в глаза каждому по очереди. — Тогда я понял. Он никакой не демон! Он не бог, не герой. Нет. Он просто человек! Человек, который боится! Такой же, как вы и я! Но разве мы с вами стали бы ждать, исполненные страха, чтобы акула с огромными зубами явилась и съела нас? А он ждал! Я видел! И когда акула надвинулась на него, он крикнул! Он закричал такие слова: «Да! Нэ! Бу! Дэ!»

«Да! Нэ! Бу! Дэ!» — забормотали несколько слушателей, словно во сне.

— И акула повернулась и понеслась прочь! Акула не осмелилась на него броситься. Она повернула вспять, и мы были спасены. Я там был. Я видел.

Дафна осознала, что у неё вспотели ладони. Акула словно только что пронеслась мимо. Дафна словно заглянула в её ужасный глаз. Она могла бы нарисовать её зубы. Она словно сама была там и всё видела. Пилу как будто показал ей происшедшее.

Дафна вспомнила, как к ним в церковь пригласили мистера Гриффина, проповедника из нонконформистской часовни. Проповедь была весьма сырая, так как от крика мистера Гриффина в воздухе образовалось облако из капелек слюны. Но этот человек был так исполнен Бога, что Бог в нём переливался через край, заполняя собою всё кругом.

Мистер Гриффин проповедовал так, словно держал в руке огненный меч. Летучие мыши падали с балок. Орган заиграл сам собой. Заплескалась святая вода в каменной чаше. В общем, это было совсем не похоже на проповеди достопочтенного Флеблоу-Паундапа, который в удачный день мог пробормотать всю службу за полчаса, прислонив к амвону сачок для бабочек и банку с морилкой.

Когда они добрались домой, бабушка задержалась в передней, сделала глубокий вдох и произнесла: «Н-ну!» И всё. Обычно люди вели себя в приходской церкви очень тихо. Возможно, боялись разбудить Бога — вдруг Он начнёт задавать неудобные вопросы или устроит какое-нибудь испытание.

Пилу рассказывал историю об акуле так же, как мистер Гриффин проповедовал. Он словно написал в воздухе картину, а потом оживил её. Правда ли то, о чём он рассказывал? Действительно ли это случилось именно так? Но разве теперь это могло быть иначе? Они ведь сами там побывали. Они видели своими глазами. Они участвовали в событиях.

Дафна посмотрела вниз, на Мау. Глаза у него были всё ещё открыты, и тело подёргивалось. А потом она подняла взгляд и уставилась в лицо Кале, которая произнесла:

— Его забрал Локаха.

— Ты хочешь сказать, что он умирает?

— Да. На нём холодная рука Локахи. Ты знаешь, каков Мау. Он не спит. Он слишком мало ест. Он таскает все тяжести, бегает, исполняя все дела сразу. И в голове тоже, он слишком много думает. Кто когда видел, чтобы он не работал, не сторожил, не копал, не таскал? Он пытается нести на спине весь мир! А стоит такому человеку ослабеть, Локаха бросается на него.

Дафна наклонилась к Мау. Губы у него были синие.

— Ты не умираешь, — шепнула она. — Не может быть, чтобы ты умирал.

Она осторожно потрясла его, и с его губ сорвался поток воздуха, слабый, как чих паука:

— Не…

— Не бывает! — победоносно произнесла Дафна. — Видишь? Локаха до него ещё не добрался! Посмотри на его ноги! У себя в голове он бежит!

Кале внимательно посмотрела, как дёргаются ноги Мау, и положила руку ему на лоб. У неё округлились глаза.

— Я слыхала о таком, — сказала она. — Это всё тени. Это его убьёт. Небесная Женщина скажет нам, что делать.

— А где она?

— Ты для неё жуёшь, — улыбнулась Кале. У неё за спиной появилась Безымянная Женщина и в ужасе уставилась на Мау.

— Миссис Бурбур?! — спросила Дафна.

— Она очень стара. Она обладает большой силой.

— Тогда скорей!

Дафна подсунула руки под плечи Мау и потянула кверху. К её изумлению, Безымянная Женщина вручила своего младенца Кале и взяла Мау за ноги. И выжидательно посмотрела на Дафну.

Вдвоём они взбежали по холму, вскоре намного опередив всех остальных. Когда они добрались до хижины, миссис Бурбур уже ждала их, блестя чёрными глазками.

Как только Мау положили на циновку, старуха изменилась.

До сих пор Дафна воспринимала миссис Бурбур как странное существо крошечного роста. Старуха была почти лысая, передвигалась на четвереньках и выглядела так, словно была сделана из старых бурдюков. Кроме того, она, откровенно говоря, жадно и неопрятно ела и к тому же имела неподобающую привычку выпускать газы, хотя тут, наверное, виновата была солонина.

Сейчас она осторожно ползала вокруг Мау, бережно трогая его то здесь, то там. Она прислушалась у каждого уха по очереди, потом подняла одну ногу, потом другую, внимательно рассматривая, как они дёргаются, — так учёный-натуралист мог бы следить за новым видом дикого животного.

— Не может быть, что он умирает! — выпалила Дафна, не в силах вынести ожидания. — Он просто не спит! Он все ночи проводит на посту! Но нельзя же умереть от недосыпа! Разве не так?

Древняя старуха широко ухмыльнулась ей и приподняла одну из ступнёй Мау. Медленно провела обломанным чёрным ногтем по подёргивающейся стопе. Похоже, увиденное её разочаровало.

— Он ведь не умирает? Не может быть, чтобы он умирал! — ещё раз настойчиво произнесла Дафна, когда вошла Кале; другие люди столпились у двери.

Миссис Бурбур игнорировала их и посмотрела на Дафну. Этот взгляд очень ясно говорил: «Да? Откуда ты взялась, такая умная?» Затем старуха ещё некоторое время приподнимала ноги Мау и тыкала в них пальцами, просто чтобы показать, кто тут главный. Потом подняла голову и обратилась к Кале с очень торопливой речью. В середине речи Кале засмеялась и покачала головой.

— Она говорит, что он в… — Кале запнулась и зашевелила губами, ища слово, которое, по её мнению, будет понятно Дафне. — Он между там и здесь. Где тени. Не живой. Не мёртвый.

— Где это? — спросила Дафна.

Ещё один трудный вопрос.

— Это нигде — туда нельзя дойти. Нельзя доплыть. По морю — нет. По суше — нет. Как тень. Да! Место теней!

— Как мне туда попасть?

Этот вопрос Кале перевела для миссис Бурбур, и ответ был очень коротким.

— Тебе? Никак!

— Слушай, он спас меня, когда я тонула. Спас мою жизнь, понимаешь? Кроме того, у нас такой обычай. Если кто-то спас твою жизнь, ты у него вроде как в долгу. Долг нужно отдать. И я хочу это сделать!

Эти слова перевели миссис Бурбур, и она, по-видимому, одобрила их. Она что-то сказала.

Кале кивнула.

— Она говорит, чтобы попасть в мир теней, нужно умереть, — перевела она. — Она спрашивает, умеешь ли ты умирать.

— Ты хочешь сказать, что в этом надо тренироваться?

— Да. Много раз, — спокойно ответила Кале.

— Я думала, больше одной попытки не дают! — сказала Дафна.

Вдруг перед ней очутилась миссис Бурбур. Она вперила в девочку яростный взгляд, поворачивая голову так и этак, словно хотела что-то разглядеть у неё в лице. Дафна не успела шелохнуться, как старуха вдруг схватила её руку и прижала к собственному сердцу.

— Бум-бум? — спросила она.

— Сердце стучит? Э… да, — ответила Дафна, изо всех сил стараясь не испытывать замешательства, но тщетно. — Очень слабо слышно… Я хочу сказать, у вас очень большая… э… очень много…

Сердцебиение прекратилось.

Дафна попыталась отнять руку, но старуха держала крепко. Лицо миссис Бурбур не выражало ничего, кроме лёгкой задумчивости, словно она пыталась складывать в уме большие числа. В хижине как будто потемнело.

Дафна ничего не могла с собой поделать. Она принялась считать про себя:

«…пятнадцать… шестнадцать…»

И тут… «бум» — едва слышно… «бум» — чуть погромче… «бум-бум»… и сердце забилось как обычно. Старуха улыбнулась.

— Э… я могу попробовать! — сказала Дафна. — Только скажите мне, что делать!

Она говорит, нет времени тебя учить, — произнесла Кале. — Она говорит, что учиться смерти нужно всю жизнь.

— Я очень быстро учусь!

Кале покачала головой.

— Твой отец тебя ищет. Он вождь брючников, да? Если ты умрёшь, что мы скажем? Когда твоя мать будет плакать по тебе, что мы скажем?

Дафна почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы, и попыталась их удержать.

— Моя мать… уже не будет плакать, — с трудом выговорила она.

Тёмные глазки миссис Бурбур снова заглянули в глаза Дафны, как в прозрачную воду, — и вот она, Дафна, в ночной рубашке в голубой цветочек, сидит на верху лестницы, обхватив колени, в ужасе глядит на маленький гробик, стоящий на крышке большого, и рыдает, потому что маленького мальчика похоронят в одиночестве, в ящике, вместо того чтобы положить его с матерью, и ему будет так страшно!

Она слышала, как вполголоса беседуют мужчины с её отцом, и как звякает графин для бренди, и как пахнет древний ковёр.

Раздалось бурчание кишечных газов. На ковре сидела миссис Бурбур, жуя солонину и с интересом глядя на Дафну.

Старуха встала, сняла гробик и бережно поставила на ковёр. Снова потянулась вверх, подняла крышку большого гроба и выжидательно посмотрела на Дафну.

Внизу раздались шаги — горничная, рыдая, пересекла мощённую плиткой площадку и исчезла за дверью, обтянутой зелёным сукном и ведущей на кухни.

Дафна знала, что делать. В мыслях она проделала это уже тысячу раз. Она подняла из гробика холодное одинокое тельце, поцеловала в личико и бережно уложила рядом с их общей матерью. Плач прекратился…

…она моргнула, потому что ей в лицо опять уставились блестящие глазки миссис Бурбур, а уши заполнил звук прибоя.

Старуха повернулась к Кале и выплюнула серию свистящих и дребезжащих звуков — то ли длинную речь, то ли какое-то приказание. Кале начала было отвечать, но старуха резко подняла палец. Что-то переменилось.

— Она говорит, это ты должна привести его обратно, — сказала слегка встревоженная Кале. — Она говорит, что далеко, на том краю света, утихла боль.

Интересно, как же эти чёрные глазки могут видеть. «Далеко, на том краю света». Может быть. Как она это сделала? Это было похоже не на сон, а на воспоминание! Но боль в самом деле начала утихать…

— Она говорит, ты имеешь силу, как и она сама, — продолжала Кале. — Она часто путешествует по миру теней. Я знаю, что это правда. Она очень известная.

Миссис Бурбур снова слегка улыбнулась Дафне.

— Она говорит, что пошлёт тебя к теням, — неохотно продолжала Кале. — Она говорит, у тебя очень хорошие зубы и ты была добра к старушке.

— Э… мне это было совсем не трудно, — произнесла Дафна и яростно подумала: «Откуда она знает? Как она это сделала?»

— Она говорит, нет времени тебя учить, но она знает другой путь, и когда ты вернёшься из теней, ты прожуёшь ещё много мяса для неё своими замечательными белыми зубами.

Старушка улыбнулась Дафне так широко, что в эту ухмылку едва не провалились её уши.

— Обязательно!

— Так что сейчас она тебя отравит, чтобы ты умерла, — закончила Кале.

Дафна взглянула на миссис Бурбур, которая ободряюще кивнула.

— В самом деле? Э… спасибо, — ответила Дафна. Большое спасибо.

Капля разбилась о лицо Дафны. Она открыла глаза и закончила:

— …бур!

Кале и старуха стояли над ней и улыбались. Моргая от яркого света, Дафна чувствовала, как старуха осторожно выпутывает что-то у неё из волос. Но происходило и что-то ещё. Воспоминания выливались из неё потоком. Лик смерти… огромные столпы, на которых покоится мир… белые камни… всё это уносилось в прошлое, стремительно, как серебряные рыбки, и тускнело на лету.

Дафна посмотрела на циновку рядом с собой. Мау лежал неподвижно и похрапывал.

«Ничего особенного не произошло, — подумала она. Голова немного кружилась. — Он ужасно замёрз, и его принесли сюда, чтобы он хоть немного согрелся». Потом случилось… что-то — очертания ещё оставались в памяти, но заполнить их Дафна уже не могла. Разве что…

— Там были серебряные рыбки? — подумала она вслух.

Миссис Бурбур, кажется, страшно удивилась. Она что-то сказала Кале, которая закивала и заулыбалась.

— Она говорит, что ты действительно женщина, обладающая силой, — перевела Кале. — Ты вытащила его из тёмного сна.

— Да? Я не помню. Но там были рыбы.

Когда Кале ушла, дырка в памяти Дафны всё ещё не затянулась, и в ней по-прежнему плавали рыбы. Случилось что-то большое, важное, и Дафна была там, а теперь ничего не может вспомнить, кроме рыб?

Миссис Бурбур скрючилась у себя в углу и вроде бы уснула. Дафна была уверена, что старуха не спит. Наверняка подглядывает сквозь щёлочки почти опущенных век и подслушивает изо всей силы, только что ушами не хлопает. Все женщины слишком сильно интересовались ею и Мау. Точно как горничные у них дома — лишь бы посплетничать. Очень глупо и ни к чему, совершенно ни к чему!

Мау лежал на циновке и казался очень маленьким. Он уже не дёргался, а лежал, скорчившись, сжавшись в комок. Теперь Дафну пугала его неподвижность.

— Эрминтруда, — сказал голос в воздухе.

— Да, — ответила она и добавила: — Ты — это я, правда?

— Во сне он по-прежнему видит тёмные воды. Коснись его. Обними его. Согрей его. Дай ему знать, что он не один.

Голос был, похоже, её собственный, и она покраснела. Она чувствовала, как розовый жар поднимается по шее вверх.

— Это будет непристойно, — прошипела она, не подумав. И тут же чуть не прикусила себе язык: «Это не я! Это какая-то дура внучка какой-то вздорной старухи!»

— Тогда кто же ты? — спросил голос из воздуха. — Создание, которое умеет чувствовать, но не умеет касаться? Здесь? В этом месте? Мау одинок. Он думает, что у него нет души, и потому строит себе душу. Помоги ему. Спаси его. Скажи ему, что глупые старики заблуждаются.

— Глупые ста… — начала Дафна, и память тут же подсунула нужное. — Дедушки?

— Да! Помоги ему отвалить камень! Он — дитя женщины, и он плачет!

— Кто ты? — спросила она в воздух.

— Кто ты? — донеслось словно эхом. И голос умолк, не оставив даже очертаний в тишине.

«Мне надо об этом подумать, — решила она. — А может быть, и нет. Не сейчас, не здесь, потому что, может быть, слишком много думать иногда вредно. Потому что, как бы ты ни старалась быть Дафной, у тебя за плечом всегда будет стоять Эрминтруда. В любом случае, здесь есть миссис Бурбур, она сойдёт за дуэнью, и даже гораздо лучше, чем бедный капитан Роберте, хотя бы потому, что она вовсе не мертва».

Дафна встала на колени у циновки Мау. Голос оказался прав: по лицу мальчика текли слёзы, несмотря на то что он вроде бы крепко спал. Дафна осушила слёзы губами — ей показалось, что это будет правильно, — а потом попыталась подсунуть под него руку, но это оказалось очень трудно, и рука скоро затекла, и её всё равно пришлось вытащить обратно. Долой романтику, решила Дафна. Она подтащила свою циновку к циновке Мау и легла. Теперь ей стало проще обнять его одной рукой, но из-за этого пришлось лежать в ужасно неудобной позе, подложив под голову другую руку. Через некоторое время Мау потянулся к Дафне и осторожно взял её ладонь в свою. В этот момент, несмотря на жутко неудобную позу, Дафна уснула.

Миссис Бурбур подождала, убедилась, что Дафна спит, разжала руку и посмотрела на серебристую рыбку, которую она выудила из волос девочки. Рыбка извивалась на ладони.

Тогда старушка проглотила её. Всего лишь рыба из сна, но такие вещи полезны для души.

Пещера ждала. Мау подумал: «В ней может быть что угодно. В том-то и дело. Мы должны это выяснить. Нам нужно знать». Дафна, кажется, не боялась. Мау предупредил её, что тут могут быть кости, и она ответила, что это очень хорошо, ведь кости не могут никого убить, а раз это она получила послание от Бабушек, то она и должна проследить, чтобы его выполнили, большое спасибо за беспокойство.

Дедушек они нашли там, где далёкий дневной свет уже едва брезжил вдали, и Мау начал понимать. Они были не страшные… их было жалко. Кое-кто до сих пор сидел так, как его когда-то посадили, — прижав колени к подбородку, глядя плоскими мёртвыми глазами на далёкий источник света. Пустые оболочки и раскрошенные кости, и больше ничего. Хорошо присмотревшись, можно было увидеть, что тела не распадались, потому что были обмотаны бумажной лианой.

Действительно очень разностороннее растение, даже после смерти человеку от него есть польза.

Они остановились, когда от дневного света осталась маленькая точка в конце туннеля.

— Сколько же их ещё будет? — подумал вслух Атаба.

— Я считаю, — ответил Мау. — Пока сто с чем-то.

— Сто два, — сказала Дафна.

Казалось, Дедушкам нет конца. Они сидели в затылок друг другу, как старейшая в мире гребная команда, уводящая лодку в вечность. Некоторые всё ещё держали копья и дубинки, привязанные к рукам.

Исследователи пошли дальше, и свет пропал. Мимо них проходили сотни мертвецов. Дафна уже сбилась со счёту. Она всё время напоминала себе, что ей совсем не страшно. Ведь ей же было интересно на той лекции по анатомии! Неважно, что всю лекцию она просидела с зажмуренными глазами.

Однако теперь ей приходилось смотреть на сотни и тысячи покойников, и скользящий по ним свет фонаря Атабы не облегчал дела. Из-за этого света казалось, что мертвецы двигаются. Все они были островитяне: Дафна видела на древней дублёной коже выцветшие татуировки, какие и сейчас носят все мужчины на острове… точнее, все, кроме Мау. Волна на фоне заходящего солнца…

— Как давно вы хороните людей в этой пещере? — спросила она.

— Испокон веков, — ответил Мау, убегая вперёд. — Здесь есть люди и с других островов тоже!

— Вы не устали, почтенный? — спросила Дафна Атабу, когда они остались одни.

— Нет, девчонка.

— Вы тяжело дышите.

— Это моё дело. Тебя оно совершенно не касается.

— Я просто… побеспокоилась.

Я буду очень признателен, если ты перестанешь беспокоиться, — отрезал Атаба. — Я знаю, к чему ты ведёшь. Начинается с ножей и горшков, а потом мы все вдруг оказываемся собственностью брючников, да-да, и приходят ваши жрецы, и наши собственные души нам уже не принадлежат.

— Я ничего подобного не делаю!

— А что будет, когда явится твой отец на большой лодке?

— Не знаю… — ответила Дафна.

Правду сказать она не могла. «Что толку отрицать, у нас действительно есть привычка втыкать флаги где попало. Мы это делаем почти машинально, — думала она, — словно домашнюю работу выполняем».

— Ага, замолчала, — сказал жрец. — Женщины говорят, ты хорошая девочка и приносишь пользу, но брючники отличаются от охотников за черепами только тем, что охотники за черепами рано или поздно убираются восвояси!

— Разве можно так говорить! — горячо возразила Дафна. — Мы не едим людей!

— Есть разные способы пожирать людей, и ты достаточно умна, да, достаточно умна, чтобы это понимать. Иногда люди даже не осознают, что их съели, пока не услышат сытую отрыжку!

— Идите скорей! — крикнул Мау, чей зелёный фонарь слабо светился вдалеке.

Дафна побежала, чтобы Атаба не видел её лица. Да, её отец — хороший человек, но нельзя отрицать, что нынешний век — век имперских игр. Никто не потерпит, чтобы маленький островок принадлежал самому себе. Что сделает Мау, если кто-нибудь воткнёт флаг на его пляже?

А вот и он. Лицо у него было зелёное, и он указывал на строй Дедушек.

Подойдя поближе, Дафна увидела белый камень, стоящий у стены коридора. На камне сидел Дедушка. Он сидел как вождь, но в той же позе, что и прочие обитатели пещеры, — обхватив руками колени. И смотрел он в другую сторону, прочь от устья пещеры, в неведомое.

Перед ним продолжался строй мёртвых воинов, обращённых лицом в сторону… чего? Дневной свет теперь был у них за спиной.

Мау, блестя глазами, ждал, пока приковыляет Атаба.

— Атаба, ты знаешь, почему они смотрят не в ту сторону? — спросил он.

— Они как будто охраняют нас от чего-то, — ответил жрец.

— Здесь? От чего? Здесь ничего нет, кроме темноты.

— А может, есть и ещё кое-что, о чём лучше всего забыть? Думаешь, волна никогда не приходила раньше? А в последний раз она пришла и не ушла. Вода так и не схлынула. Это был конец света.

— Это всего лишь сказка. Я помню, мать мне её рассказывала, — ответил Мау. — Её все знают: «Давным-давно, когда всё было по-другому и луна тоже была Другая…» Люди испортились, и потому Имо наслал на них огромную волну.

— Там был ковчег? Ну… какая-то большая лодка? — спросила Дафна. — Я хочу сказать, как люди выжили?

— Кто-то был в море, а кто-то на высоких местах, — сказал Мау. — Так говорится в этой сказке, правда, Атаба?

— Что они сделали плохого? — спросила Дафна.

Атаба прокашлялся.

— В истории говорится, что они хотели стать богами, — сказал он.

Верно, — ответил Мау. — А ты можешь мне сказать, что мы сделали такого плохого в этот раз?

Атаба заколебался.

Мау колебаться не стал. Он заговорил быстро и резко, словно пружина разворачивалась:

— Я говорю про своего отца, свою мать, про весь свой народ! Они все погибли! Моей сестре было семь лет! Назови мне причину. Должна быть какая-то причина! Почему боги позволили им умереть? Я нашёл в ветвях дерева труп младенца. Чем он оскорбил богов?

— Мы ничтожны. Нам не суждено постичь природу богов, — сказал Атаба.

— Нет! Ты этому сам не веришь, я слышу по голосу! Мне не суждено постичь природу птицы, но я могу наблюдать за ней, слушать, как она поёт, и так узнать о ней больше. Разве нельзя то же сделать с богами? Где правила? Какое зло мы совершили? Скажи мне!

— Я не знаю! Ты думаешь, я их не спрашивал? — Слёзы покатились по щекам Атабы. — Думаешь, у меня не было семьи? Я не видел свою дочь и её детей с того дня, как пришла волна. Ты слышал, что я сказал? Не всё вертится вокруг тебя! Я завидую твоей ярости, демонский мальчишка. Она заполняет тебя! Она питает тебя, даёт тебе силу. Но мы, все остальные, слушаем, желаем определённости, а находим пустоту. Но в душе мы знаем, что должно быть… что-то, какой-то ответ, какая-то закономерность, порядок, и потому взываем к молчаливым богам — они лучше, чем тьма. Вот и всё, мальчишка. У меня нет для тебя ответов.

— Тогда я пойду искать их в темноте, — сказал Мау, поднимая фонарь. — Пойдём дальше с нами, — добавил он уже спокойнее.

В свете фонаря заблестели дорожки слёз на щеках жреца.

— Нет, — хрипло ответил он.

— Тогда нам придётся оставить тебя здесь, — сказал Мау. — Среди мертвецов. А я думаю, тебе тут не место. Или иди с нами. Тогда на твоей стороне будут хотя бы призрак и демон. Кроме того, нам может понадобиться твоя мудрость.

К удивлению Дафны, старик улыбнулся.

— Думаешь, она у меня ещё осталась?

— Не сомневаюсь. Так идём? Вряд ли там окажется что-то ещё хуже меня.

— У меня вопрос, — быстро вставила Дафна. — Скажите, пожалуйста, как часто сюда помещают нового Дедушку?

— Раз или два за полвека, — ответил Атаба.

— Вы уверены? Здесь их тысячи.

— Эта пещера существует испокон веков, и мы тоже, — ответил Мау.

— Хотя бы на этом мы сошлись, — решительно произнёс Атаба.

— Но это же очень давно!

— Потому здесь так много Дедушек! — ответил Мау. — Это же очевидно.

— Да, — сказала Дафна. — Действительно, всё очень просто, если так посмотреть.

Они тронулись в путь, и она спросила:

— Что это за звук?

Они остановились, и на этот раз все трое услышали за спиной слабое потрескивание и шорох.

— Это мёртвые восстают? — спросил Атаба.

— Вы знаете, я надеялась, что такая возможность никому в голову не придёт, — ответила Дафна.

Мау прошёл несколько шагов назад по пещере, которую наполнял тихий треск. «Мёртвые не могут ходить, — подумал он. — Это один из признаков, по которому определяют, что человек умер. Поэтому я забрался сюда, так далеко от синего неба, и мне нужно выяснить: а что же они могут делать? Так в чём же причина? И где я раньше слышал этот звук?»

Он прошёл чуть дальше по туннелю, туда, где звука уже не было, и подождал. Немного спустя опять послышался треск, и Мау вспомнился солнечный свет в жаркие дни. Там, где он оставил своих спутников, тоже трещало.

— Пойдёмте дальше, — сказал он, — и оно само перестанет, главное — не останавливаться.

— Они не проснутся? — спросил Атаба.

— Это верёвки из бумажной лианы, которыми связаны Дедушки, — объяснил Мау. — Даже если бумажная лиана сухая, как кость, нагреваясь, она трещит и лопается. Это начинается от тепла наших фонарей и тел, если мы слишком долго стоим на одном месте. Вот и всё.

— Меня это, во всяком случае, напугало, — сказала Дафна. — Ты молодец. Дедукция на основе наблюдений и экспериментов.

Мау пропустил эти слова мимо ушей, поскольку понятия не имел, что они означают. Но ему было приятно. Дедушки не проснулись. Шум, который он слышал мальчиком, производили бумажные лианы, когда нагревались или охлаждались. Это было правдой, и он мог это доказать. И совсем нетрудно догадаться. «Так почему я едва сдерживаюсь, чтобы не обмочиться от страха? Потому что треск бумажной лианы — это совсем не интересно, в отличие от ходящих скелетов. Почему-то скелеты придают больше важности нам самим. Даже наши страхи придают нам какую-то важность, потому что мы боимся оказаться незначительными».

Он посмотрел на Атабу: жрец приблизился к одному из Дедушек и торопливо отступил, когда начался треск.

«Моё тело трусливо, но я не боюсь. Я ничего не устрашусь, никогда, — подумал Мау. — После всего, что было».

Впереди показался свет. Показался внезапно, когда они завернули за угол туннеля, — красный, жёлтый и зелёный. Свет мерцал, пока они к нему подходили. Атаба застонал и остановился, и Мау понял, что ему самому нельзя останавливаться. Он посмотрел вдоль коридора, уходящего вниз под небольшим углом.

— Оставайся тут и присмотри за стариком, — сказал он девочке-призраку. — Я не хочу, чтобы он убежал.

«Я не боюсь своего мочевого пузыря, который вот-вот лопнет, — твердил про себя Мау, пробегая мимо молчаливых стражей. — Я не боюсь своих ног, которые хотят обратиться в бегство. Я не устрашусь картин, которые с воплями проносятся у меня в голове». Он бежал, и свет бежал впереди него, и он повторял свои клятвы, пока, подобно капитану Робертсу, не понял, что их надо срочно подправить. Я не устрашусь тени, что выходит из дивного сияния дня, ибо я нашёл свой страх здесь, во тьме, и протяну руку и коснусь его, так же как он протягивает руку, чтобы коснуться меня…

Его пальцы встретились с пальцами отражения на гладкой поверхности плиты из золотого металла, высотой примерно в человеческий рост.

Мау приложил ухо к металлической плите, но та молчала. Толкнул её, но она не двинулась.

— Стойте, где стоите, — сказал он своим спутникам, когда они приблизились к нему. — Мы долго шли вниз. Возможно, по другую сторону этой штуки — вода.

Он потыкал металл ломиком. Металл был очень мягким, а слой его — очень толстым, но его окружал обычный островной камень, с которым наверняка будет легче справиться. Камень скоро начал крошиться под ударами острого конца ломика. Через некоторое время послышалось шипение и донёсся запах мокрой соли. Стало быть, море действительно где-то поблизости, но, по крайней мере, они находятся выше уровня воды.

Он подозвал остальных и опять принялся рубить камень, изумляясь лёгкости, с которой камень поддавался стали, открывая проём в черноту. Там было сыро; в темноте тихо плескалась вода. При свете фонаря Мау едва различал белые ступени, уходящие вниз.

И только-то? Всего лишь проход в какую-то приморскую пещеру? Таких пещер было полно у подножия утёсов на западной стороне острова. Дети исследовали их испокон веков и ни разу не обнаружили ничего интересного.

Но свет фонаря выхватил из темноты что-то блестящее.

— Я пойду туда с тобой, — сказала Дафна за спиной у Мау.

— Нет. Оставайся тут. Там может быть опасно.

— Вот именно поэтому я должна пойти с тобой.

— Эта пещера стояла запертая с начала времён! Что со мной может случиться?

— Что? Ты сам только что сказал, что там может быть опасно! — возразила Дафна.

— Я войду первым, — сказал Атаба у неё за спиной. — Если Локаха там, я возьму его за руку.

— Я не буду здесь сидеть и слушать, как все эти старики на меня трещат! — запротестовала Дафна. — Да, я знаю, что это всего лишь лианы, но это не спасает!

Трое переглянулись в свете фонарей и дружно полезли через узкий проём в помещение, наполненное спёртым, словно загнившим воздухом.

Ступеньки за дверью полностью состояли из камней богов. Все камни были украшены рисунками и походили на те, которые стояли на пляже. Многие рисунки занимали несколько камней сразу. Там и сям камни потрескались или вообще отсутствовали.

«Куски камня, — подумал Мау. — Почему мы решили, что они достойны поклонения?»

Он поднял фонарь повыше и увидел почему.

Перед ним, по колени в воде, сидели огромные, сверкающие белизной, блестящие боги — Воздух с огромным животом и четырьмя сыновьями на плечах, сияющая Вода, яростный Огонь с руками, привязанными к бокам, точно как в той истории. Вода и Воздух держали по большому каменному шару; шар Огня был установлен у него на голове и отсвечивал красным. Была тут и четвёртая статуя, бледная, разбитая. У неё не было головы, а одна рука свалилась в воду. Мау на миг подумал: «Это Имо. Его разбили. Осмелюсь ли я найти его лицо?»

Атаба завизжал (и в туннеле от этого звука слегка сдвинулся с места один мертвец).

— Ты их видишь? Ты видишь? — выдавил жрец, в промежутках втягивая затхлый воздух. — Узри богов, демонский мальчишка!

Он сложился пополам в приступе кашля. Здешний воздух был и вправду нехорош: сколько его ни вдыхай, он не прибавлял жизни.

— Да, вижу, — ответил Мау. — Это каменные боги, Атаба.

— А из чего им быть — из плоти? И что за камень так сияет? Я прав, демонский мальчишка, я прав в своей вере! Ты не можешь этого отрицать!

— Я не могу отрицать видимое, но могу вопрошать о природе того, что вижу, — возразил Мау, а старик опять зашёлся свистящим кашлем.

Мау оглянулся в темноте на пятнышко света — фонарь Дафны.

— Бежим назад! — закричал он. — Сейчас же! Здесь даже огонь задыхается!

— Это всего лишь статуи! — крикнула в ответ Дафна. — Но вот это… изумительно!

Где-то рядом с ней заскрежетал сдвигаемый камень.

Атаба страшно хрипел. Казалось, он выпиливал каждый свой вдох из дерева.

Мау поглядел на мерцающий огонёк своего фонаря и закричал:

— Надо выбираться отсюда!

— А здесь скелет! — крикнула Дафна. — И у него… Не может быть! Ты должен это видеть! Посмотри, что у него во рту!

— Ты что, хочешь бежать обратно по туннелю в темноте? — изо всех сил закричал Мау (и снаружи, в туннеле, сдвинулся один Дедушка).

Это, кажется, подействовало. Фонарь Дафны двинулся по направлению к двери. Запыхавшаяся Дафна поравнялась с Мау. Её фонарь горел тёмно-оранжевым пламенем.

— Ты знаешь, я думаю, это могли быть греки, — сказала она, — или египтяне! Мы, брючники… точнее, наверное, тожники, они ведь носили тоги…

— Так мы что, и богов своих у вас выпросили? — рявкнул Мау, обхватывая жреца рукой за плечи.

— Что? Нет! Скорее…

Мау потащил её за собой в узкий проём.

— Хватит разговоров! — сказал он. — Быстро! Идём!

Это «идём!» отозвалось по всему коридору. Самый старый Дедушка, ближайший к Мау, повалился навзничь с лёгким шорохом и рассыпался в прах и полоски сухой бумажной лианы, но при этом задел своего соседа…

Они в ужасе наблюдали, как Дедушки в строю валятся один за другим, опрокидываясь и рассыпаясь в прах. Волна падений прошла мимо фонарей, наполняя воздух едкой, пронизывающей пылью.

Они переглянулись и мгновенно приняли общее решение.

— Бежим!

Волоча между собой спотыкающегося старика, они помчались по коридору, полого уходящему вверх. Пыль щипала глаза и горло, но примерно на сороковом падающем скелете они обогнали волну падений. Но не остановились; пыль за спиной клубилась плотным облаком, словно так же, как и они, хотела вырваться наружу. Поэтому они бежали, пока воздух не стал почище и шум не затих вдали.

Дафна удивилась, когда Мау замедлил ход. Но он показал на белый камень, выступающий из стены, и сидящего на нём сгорбленного Дедушку.

— Можно отдохнуть немного, — сказал Мау. — Этот слишком высоко, его не столкнут.

Он прислонил Атабу к стене. Жрец дышал уже с каким-то скрежетом, но, несмотря на это, улыбался.

— Я видел богов, — произнёс он. — И ты, Мау, их тоже видел.

— Благодарю тебя, — ответил Мау.

— За что? — Атаба заметно удивился.

— За то, что не назвал меня демонским мальчишкой.

— О, я умею быть великодушным победителем.

— Они каменные, — сказал Мау.

— Из волшебного камня! Молоко мира! Ты когда-нибудь видел его в таких количествах? Разве человеческая рука его тесала? Разве человеческий ум мог замыслить такое? Это знак. В сердце тьмы я нашёл просветление! Я был прав!

— Они каменные, — терпеливо повторил Мау. — Разве ты не видел каменные блоки на полу? Это твои «камни богов»! Их сделали для того, чтобы по ним ходить! Они свалились в море, а ты думаешь, что они священные!

— Это правда, что человек в темноте может сбиться с пути. Но в этих камнях мы видели отсвет истины. Боги сделали тебя своим орудием, мальчик. Ты презрел и отверг их, но чем быстрее от них убегал, тем ближе подходил к ним. Ты…

— Нам надо двигаться, — сказала Дафна, перекрывая шум падающих костей. — Даже если они не смогут сюда добраться, пыль доберётся! Идём, я сказала!

Они повиновались, как подобает разумным мужчинам, когда настаивает женщина, и пошли дальше по туннелю так быстро, как только мог ковылять Атаба.

Но Дафна заколебалась. Волна падающих и рассыпающихся Дедушек почти дошла до камня, и действительно камень должен был её остановить, но Мау говорил слишком уверенно, а это для Дафны значило, что он был не так уж уверен. Ему не обязательно было останавливаться, но Атаба плохо себя чувствовал. «Он по-настоящему заботится о старике, — подумала она. — Демон не стал бы…»

— Трах!

Падающие кости ударились о камень и остановились. Точнее, все остановились, кроме одной.

Позже Дафна думала, что это, наверное, было ребро. Оно вылетело из праха в воздух, как лосось из воды, и ударилось о череп Дедушки, сидящего на камне. Дедушка откинулся назад и свалился на скелет, сидящий по другую сторону камня. Тот скелет тоже упал.

И тут пошла игра в домино. «Трах! Трах! Трах!» — здесь пол был ровнее, и кости катились быстрее. Почему Дафна этого не ожидала? Дедушки просидели в заплесневелой пещере миллионы лет. Они хотят на свободу!

Она побежала за мужчинами, спасаясь от пыли. Кто-то когда-то говорил, что при вдохе мы втягиваем в себя крохотные частицы всех, кто когда-то жил на Земле, но Дафна решила, что совершенно не обязательно вдыхать всех покойников сразу.

— Бежим снова! — крикнула она.

Они уже поворачивались, чтобы посмотреть, что происходит. Дафна схватила старика за другую руку и потащила его, а за ним — Мау, как на буксире, пока они не разобрались, какая из шести ног кому принадлежит.

Вход вновь показался вдали белой точкой. Он был далеко, но Атаба застонал уже через несколько шагов.

— Оставь фонари здесь, — выдохнул Мау. — Они уже не нужны. Я понесу его!

Он поднял жреца и перекинул через плечо.

Они побежали. Казалось, точка совсем не увеличивается. Никто не оглядывался. Смысла не было. Всё, что оставалось, — не сводить глаз с крохи дня и бежать, пока ноги не закричат от боли.

«Мы смотрели только на статуи богов, — думала Дафна, стараясь отвлечься от того, что падало у них за спиной. — Надо было посмотреть на стены! Но конечно, островитяне бы всё равно не поняли, что видят. Им повезло… в каком-то смысле… что я здесь».

Что-то захрустело под ногами. Она рискнула на миг опустить взгляд и увидела, что это скачут мелкие косточки, нагоняя её.

— Они прямо за нами!

— Я знаю, — ответил Мау. — Быстрее!

— Не могу! Пыль меня достанет!

— Да не будет! Давай руку!

Мау половчее перебросил тело жреца через плечо и схватил Дафну за руку, чуть не сдёрнув её с ног. Его ноги отталкивались от каменного пола, словно движимые паром поршни. Чтобы не ехать волоком, Дафна могла только упираться ногами в пол, когда он оказывался в досягаемости.

Круг дневного света всё приближался — он так долго был крохотным, но теперь стремительно рос. Древний прах, который щипал кожу и от которого першило в горле, опередил бегущих, взвился под потолок, затмевая свет дня.

…И вдруг они вырвались в вечерний свет, внезапно и поразительно яркий после мрака туннеля. Он слепил глаза, и Дафна зашаталась, погружаясь в море белизны, затопившее собою весь мир. Мау, должно быть, тоже на время ослеп, поскольку выпустил её руку. Оставалось лишь обхватить голову руками и надеяться, что приземлишься на мягкое.

Она споткнулась и упала, а прах Дедушек после многих тысяч лет заключения наконец вырвался на волю и развеялся по ветру над склонами горы.

Неплохо было бы в этот момент услышать тысячи голосов, затихающих по мере того, как облако пыли уносится ветром, но, к сожалению, ничего такого Дафна не услышала. Реальности часто недостаёт мелких живописных деталей, подумала она.

До неё донеслись голоса людей, и зрение начало понемногу возвращаться. Она уже различала землю прямо под собой и оттолкнулась от неё руками, чтобы сесть. Сухая, пыльная трава тихо зашелестела, и в поле её зрения оказались ботфорты! Большие, добротные, туго зашнурованные ботфорты, покрытые запёкшейся коркой из песка и соли! А над ботфортами были брюки. Настоящие, плотные брючниковские брюки! Она же говорила, что он за ней придёт, и он пришёл! И как раз вовремя!

Она встала, и разочарование поразило её, словно её огрели лопатой по голове.

— Ваша светлость! Подумать только, какая удачная встреча, — сказал пришелец, ухмыляясь. — Так значит, старушка «Джуди» сюда добралась? Кто бы подумал, что старый пердун на такое способен. Похоже, правда, что ему самому это не помогло — вижу, у этого черномазого на голове его шляпа. Что случилось со старым дураком? Они его съели, а? И наверняка даже молитву перед едой не прочитали. Держу пари, он страшно разозлился!

Фокслип! Не самый отвратительный из мятежников, но это мало что значило: за поясом у него было два пистолета, а пистолетам всё равно, кто жмёт на курок.

Большинство островитян собралось на прогалине. Должно быть, это они привели сюда брючников. Ну конечно… Дафна столько твердила им, что отец за ней приедет. Скорее всего, большинство жителей острова никогда в жизни не видели брючников.

— Мистер Фокслип, а где ваш друг, мистер Поулгрейв? Он с вами? — спросила она, заставляя себя улыбаться.

Раздался грубый голос:

— Здесь я, мисс.

Она вздрогнула. Поулгрейв! И стоит так, что она его не видит, а это ещё хуже. Он специально зашёл ей в спину — его вечный приёмчик. Склизкий червяк.

— А мистер Кокс тоже к нам присоединится? — спросила она, стараясь удержать на лице улыбку.

Фокслип оглядел долину. Он пересчитывал людей: Дафна видела, как он шевелит губами.

— Кокс? Я его застрелил, — сказал Фокслип.

«Врёшь, — подумала она. — Ты бы не осмелился.

Кишка тонка. Ты ведь не настолько глуп. Если б ты промахнулся, он бы тебе сердце вырезал. Боже мой, пару месяцев назад я бы не могла даже подумать такие слова. Расширила горизонты, ничего не скажешь».

— Вот и хорошо, — сказала она.

Мысли скакали в голове как бешеные. Двое мужчин с пистолетами. И будут стрелять, если что. Стоит ей сказать что-нибудь не то, и кого-нибудь убьют. Нужно увести их отсюда… увести и напомнить, что она — ценность.

— Мистер Фокслип, мой отец заплатит вам много денег, если вы меня отвезёте в Порт-Мерсию, — сказала она. — О, я не сомневаюсь, что кто-нибудь за что-нибудь дорого заплатит, так или иначе, — ответил Фокслип, снова озираясь. — Есть много способов, о да. Так значит, ты теперь королева дикарей? Белая девочка, одна-одинёшенька. Ужасная жалость. Готов спорить, ты соскучилась по приличному обществу, так что два джентльмена вроде нас для тебя сейчас самое оно… Я говорю «два джентльмена», хотя, конечно, меня смущает привычка мистера Поулгрейва ковырять в носу и вытирать палец об рукав. Впрочем, бывало, и епископы вели себя похуже.

Потом, гораздо позже, она думала: «Всё могло бы получиться, если бы не Атаба».

В подземной тьме он увидел богов. И теперь эти священные воспоминания пульсировали у него в голове. Он запыхался и плохо понимал, что происходит, но он видел богов, и все его сомнения унёс ветер, развеявший прах истории. Действительно, боги были каменные, но они сияли в своём тайном жилище, и он был уверен, что они с ним говорили, подтвердили истинность всего, во что он верил, и в этом новом мире он должен был стать их пророком, которого вынесли из тьмы пылающие крылья уверенности.

И вдруг эти брючники! Носители всего дурного! Они — болезнь, ослабляющая душу! Они несут с собою сталь, говядину и адские устройства, от которых люди ленятся и глупеют! Но Атаба преисполнился священным огнём, и как раз вовремя.

Он двинулся по прогалине, выкрикивая древние проклятия. Коленные суставы отчётливо щёлкали. Дафна едва понимала, что он говорит. Слова изливались лавиной, споря друг с другом. Кто знает, что видели пылающие глаза жреца, когда он выхватил у юноши копьё и потряс им, угрожая Фокслипу…

…который застрелил его.

Эхо пистолетного выстрела раскатилось по склонам горы. У Дафны в голове оно отдалось ещё громче. Атаба повалился навзничь, как подрубленное дерево.

Дафна сообразила: «Только Пилу и Мило понимают, что произошло. Все остальные в жизни не видели огнестрельного оружия. Просто раздался грохот, и старик упал. Может быть, мне ещё удастся предотвратить бойню». Мау, склонившийся над телом Атабы, уже вставал на ноги. Дафна лихорадочно замахала ему, чтобы не поднимался.

И тут Фокслип покончил жизнь самоубийством. Правда, сам он этого ещё не знал, но всё уже было решено.

Он выхватил второй пистолет и рявкнул:

— Скажи черномазым, чтоб не двигались. Первый, кто шевельнётся, — покойник. А ну скажи им!

Она вышла вперёд, подняв руки.

— Я знаю этих людей! Это Фокслип и Поулгрейв! Они были в экипаже «Милой Джуди». Они убивают людей! Они застрелили мистера Уэйнсли и мистера Пламмера! И смеялись! Они… Пилу, объясни, что такое пистолет!

— Это плохие люди! — сказал Мило.

— Да! Плохие! И у них есть ещё пистолеты. Видите? Вон, за поясом!

— Ты про делатели искр? — спросил Мау, всё так же сидевший на корточках. Мышцы напряглись, готовые к прыжку.

«Боже мой, — подумала Дафна, — как сейчас некстати его хорошая память».

— Сейчас некогда объяснять. Направив эту штуку на человека, можно его убить вернее всякого копья. А эти люди в самом деле могут убить, понимаешь? Но меня они, скорее всего, не убьют. Я слишком дорого стою. Держись подальше. Это внутренние дела брючников!

— Но ты направляла делатель искр на меня…

— Некогда объяснять! — прошипела Дафна.

— Что-то вы разговорились, барышня, — сказал Фокслип. Поулгрейв, стоящий за спиной у Дафны, захихикал. Дуло пистолета упёрлось ей в позвоночник.

— Я как-то видел, как одного чувака застрелили в позвоночник, мисс, — шепнул Поулгрейв. — И пуля там застряла, ей-крест. Странное дело, этот чувак заплясал, прям как чокнутый, ноги вскидывает, как псих, и орёт. Свалился не раньше, чем минут через десять. Чего только на свете не бывает.

— Закрой дупло! — сказал Фокслип, нервно осматривая поляну; большинство островитян растворились в кустах, но у оставшихся был не слишком довольный вид. — И чего этот старый дурак напросился на пулю? Теперь черномазые на нас обозлились!

— Они с виду не ахти какие воины, — ответил Поулгрейв. — Авось продержимся, пока наши подойдут…

— Заткнись, я сказал!

Дафна подумала: «Они не знают, что делать. Глупые, напуганные люди. Беда только в том, что у этих глупых, напуганных людей есть пистолеты. И ещё к ним должно прийти подкрепление. Мау говорил, что Имо сотворил нас умными. Я умнее дурака с пистолетом? Думаю, что да».

— Джентльмены, — произнесла она, — почему бы нам не договориться как цивилизованным людям?

— Смеяться изволите, ваше величество? — спросил Фокслип.

Отвезите меня в Порт-Мерсию, и мой отец дарует вам прощение и даст золота. Лучшего вам никто не предложит. Посмотрите с точки зрения математики. Да, у вас есть пистолеты, но сколько времени вы сможете обходиться без сна? Дикарей, — она с трудом выдавила из себя это слово, — намного больше, чем вас. Даже если один из вас всё время будет начеку, он сможет выстрелить два раза, а потом ему перережут горло. Конечно, возможно, что они и не с горла начнут — ведь они, как вы справедливо указали, дикари и вовсе не так цивилизованы, как вы. У вас должна быть лодка. Вряд ли вы планировали остаться тут надолго.

— Но ты у нас в заложниках, — ответил Поулгрейв.

— Мы ещё можем поменяться ролями. Стоит мне закричать… Зря вы застрелили жреца.

— Старик был жрецом? — явно испугался Поулгрейв. — Убить духовное лицо — плохая примета!

— Языческие не считаются, — сказал Фокслип, — а если кому тут и не повезло, так это ему, а?

— Но у них есть заклинания; они могут уменьшить человеку голову…

— Похоже, они тебе мозги уменьшили, — сказал Фокслип. — Не будь идиотом! А вы, принцесса, пойдёте с нами.

«Принцесса», — подумала она. У мятежников была отвратительная манера всё время называть её какими-то слащавыми кличками. Её от омерзения бросало в дрожь. Скорее всего, они этого и добивались.

— Нет, мистер Фокслип, я не принцесса, — осторожно сказала она, — но всё равно вы пойдёте со мной. Не отставайте.

— Чтоб ты нас завела в ловушку?

— Солнце скоро сядет. Хотите остаться тут в темноте? — Она вытянула руку ладонью вверх и добавила: — И под дождём.

Налетел шквал, на землю упали первые капли.

— Здешние жители видят в темноте, — продолжала Дафна. — И умеют ходить бесшумно, как ветер. А ножи у них такие острые, что они могут перерезать человеку…

— Почему всё так обернулось? — вопросил Поулгрейв, обращаясь к Фокслипу. — Я думал, ты умный! Ты сказал, нам достанутся лучшие трофеи. Ты сказал…

— А теперь я говорю, чтоб ты заткнулся. — Фокслип повернулся к Дафне. — Ну хорошо, миледи. Не думай, что я поверил во всю эту брехню. Как рассветёт, мы уплываем с этой задрипанной скалы. Может, даже к папочке тебя отвезём. Но смотри, чтоб в конце нам перепало золотишка, а не то пожалеешь. Никаких фокусов, ясно?

— Да, барышня. У нас четыре заряженных пистолета, — сказал Поулгрейв, махнув одним из них в её сторону. — И они остановят всё, что угодно, ясно?

— Они не остановят пятого человека, мистер Поулгрейв.

Он переменился в лице, что доставило Дафне огромное удовольствие. Она обратилась к Фокслипу.

— Фокусы? Я? Нет. Я хочу домой. И я не знаю никаких фокусов.

— Поклянись жизнью своей матери, — сказал Фокслип.

— Что?

— На «Джуди» ты вечно задирала нос. Поклянись, я сказал. Тогда я тебе, может, даже поверю.

«Знает ли он о моей матери? — гадала она. Спокойные мысли словно плавали поверх озера ярости. — Капитан Роберте знал, и ещё я сказала Кокчику, но даже он не стал бы судачить о таких вещах с Фокслипом и ему подобными. Да разве можно вообще требовать от человека такой клятвы!»

Фокслип зарычал. Дафна слишком долго не отвечала, и ему это не нравилось.

— Что, язык проглотила? — спросил он.

— Нет. Но это очень важная клятва. Мне надо подумать. Я обещаю, что не попытаюсь от вас сбежать, я не буду вам врать и не попытаюсь завести вас в ловушку. Достаточно?

— И клянёшься в этом жизнью своей матери? — не отступал Фокслип.

— Да, клянусь!

— Очень мило с вашей стороны, — сказал Фокслип. — Правда, мистер Поулгрейв?

Но Поулгрейв смотрел на роняющий капли лес по обе стороны тропы.

— Там водятся всякие твари, — застонал он. — Они ползают и кишат!

— Я не удивлюсь, если там ещё и слоны есть, и львы с тиграми, — бодро заметил Фокслип. И добавил погромче: — Но у этого пистолета жутко чувствительный курок, и если мне только покажется, что я слышу какой-то лишний звук, этой барышне будет очень плохо. Услышу чужие шаги — и её можно будет нести на кладбище!

Мау сел на камень богов.

— Как ты думаешь, где сейчас Кокс?

— Я всем сердцем надеюсь, что волна его утопила! — сказала Дафна. — Знаю, что это нехорошо, но всё равно надеюсь.

— И боишься, что не утопила, — сказал Мау. Это был не вопрос, а утверждение.

— Верно. Думаю, одной волне с таким не справиться. Ха! Фокслип сказал, что убил Кокса. Я уверена, это только потому, что он хотел показаться большим человеком. Но Поулгрейв сказал что-то про Кокса и его дружков-каннибалов. Может такое быть?

— Не знаю. Охотники за черепами убивают ради славы и черепов. А он, ты говоришь, без причины. Убивает живые существа, потому что они живые. Он похож на дурной сон, на чудовище. Охотники за черепами не будут знать, что с ним делать.

— Суп? — предположила Дафна.

— Сомневаюсь, — сказал Мау. — Каннибалам приходится быть разборчивыми в еде. От Мило они станут сильнее, от Пилу получат магический голос, а от меня… несварение желудка. Никто не захочет съесть сумасшедшего.

Дафна вздрогнула.

— Главное, чтобы они меня не съели!

— Нет, они не станут есть женщину, — сказал Мау.

— Как это благородно с их стороны!

— Они скормят тебя своим жёнам, чтобы те стали красивыми.

Воцарилась одна из таких пауз — одновременно ледяная и раскалённая. Она полнилась беззвучными словами, которые нельзя было говорить вообще, или надо было сказать в другое время, по-другому, или можно было сказать, или нужно было сказать, но нельзя, и эта пауза могла тянуться вечно или до тех пор, пока один из двоих её не нарушит…

— Кхм, — сказала Дафна, и все остальные слова улетучились навеки. Потом, много времени спустя, она часто думала, что могло бы случиться, если бы она не воспользовалась словечком из арсенала своей бабушки. Оно всё решило. Некоторые люди могут сказать главные слова только в один-единственный подходящий момент. Печально, но ничего не поделаешь.

— Во всяком случае, я не представляю себе, чтобы его кто-то съел или хотя бы оставил на тарелке, — торопливо заговорила она, заглушая последние отзвуки рокового «кхм». — Я уверена, капитан был прав, когда сказал, что Кокс, как эпидемия, захватит любой подобравший его корабль. Человек, которому всё равно, кого убивать, может добиться невероятных результатов. А Кокс готов убивать. Я уверена, этих двоих послали сюда на разведку. А значит, Кокс действительно нашёл корабль побольше.

— Шлюпка, на которой они приплыли, до сих пор здесь, но прошлой ночью украли каноэ, — сказал Мау. — Думаю, мы плохо понимаем такие вещи.

— Я думаю, что это ничего не изменит.

— Верно. Охотники за черепами идут за ними по пятам, охотятся на выживших. Рано или поздно они явятся и сюда. Но я хочу…

— Э…

Это был маленький мальчик. Дафна не помнила его имени. Он подпрыгивал как человек, которому не хочется прерывать чужой разговор, но очень надо.

— Да, Хоти? — сказал Мау.

— Э… они говорят, что у них кончаются колючие ветки для изгороди вокруг большого поля, — боязливо произнёс мальчик.

— Беги и скажи им, что большие заросли колючих кустов есть к западу от пещеры Дедушек.

Мальчик припустил прочь, и Мау крикнул ему вслед:

— Да скажи, что я велел резать ветки подлиннее! Короткими ветками чинить без толку.

— Вы должны защитить остров, — сказала Дафна.

Его словно ударили по лицу.

— Ты думаешь, девочка-призрак, я не собираюсь его защищать? Ты действительно так думаешь?

— Дело не только в людях! Вы должны защитить своих богов!

— Что? Как ты можешь мне такое говорить?

— Не метафизических… у которых камни, жертвы и всё прочее! Я говорю про статуи и все остальные вещи, в пещере!

— Эти? Всего лишь куча камней. Бесполезные… штуки.

— Нет! Они не бесполезные. Они говорят вам, кто вы есть!

Дафна немного ссутулилась. За последние дни много всего произошло, и ей больно было услышать слова «девочка-призрак», да ещё произнесённые таким резким тоном. Больно. Конечно, все, и даже Мау по временам, звали её «девочка-призрак», и раньше её это не беспокоило. Но сейчас это означало: «Убирайся, девчонка-брючник, ты для нас чужая».

Она внутренне собралась.

— Ты не посмотрел. Ты не видел, что я тогда нашла в пещере! Помнишь Воздух, Воду и Огонь, у каждого из них был свой шар? И безголовую статую?

— Прости меня, — сказал Мау, опуская голову на руки.

— Что?

— Я тебя расстроил. Я вижу, когда ты расстраиваешься. У тебя начинает блестеть лицо, а потом ты стараешься себя вести, как будто ничего не случилось. Извини, что я на тебя накричал. Это всё из-за… ну, сама знаешь.

— Знаю.

Они посидели молча — такое молчание бывает, когда мысли окончательно перепутались и не могут стать словами. Потом Дафна кашлянула.

— В общем, ты видел разбитого бога? И руку, которая торчала из воды?

— Да, я всё видел, — ответил Мау, но смотрел он при этом на женщину, которая спешила к ним.

— Нет! Ты не видел! Мы уже начинали задыхаться! Разбитая статуя раньше что-то держала в руке. Я нашла это, пока вы спорили с Атабой. Это было изображение всего мира. Мира вверх ногами. Пойдём, и ты сам увидишь.

Она взяла его за руку и потянула к тропе, ведущей в гору.

— Это все должны увидеть! Это очень…

— Что, Кара? — спросил Мау у женщины, трепетно ожидавшей там, где её нельзя было не заметить.

— Меня послали сказать, что река стала вся мутная, — сказала женщина, бросив испуганный взгляд на Дафну.

— Свинья забралась на восточные луга и валяется в ручье, — сказал Мау, вставая. — Я сейчас пойду и…

— Ты пойдёшь со мной! — крикнула Дафна. Женщина быстро попятилась, а Дафна повернулась к ней и продолжала: — Выломай палку и иди вверх по долине реки, пока не найдёшь свинью в воде, а когда найдёшь, потыкай её палкой! Это не так уж трудно! Мау, ты — вождь. То, что я хочу тебе показать, не относится к свиньям! Это важно…

— Свиньи — это тоже важ…

— Это важнее свиней! Ты должен пойти и посмотреть!

Охотники за черепами явились прямо перед рассветом.

Они пришли с барабанами и факелами. Факелы горели в тумане, словно красные солнца.

Уши Мау слышали их шум. Пламя факелов отразилось у него в глазах. Потом он очнулся от чего-то, что было не совсем сном, и почувствовал, как вершится будущее.

«Как это у меня получается?» — задумался он. В самый первый день, когда он стоял на часах, охраняя Народ, у него уже было это воспоминание. Оно летело к нему из будущего. Он часто пользовался фокусом с серебряной нитью — воображал будущее у себя в голове, а потом подтягивался к нему, держась за серебряную нить. Но на этот раз будущее дёргало его, тянуло к себе, в это место и в это время.

— Явились, — шепнул кто-то рядом. Он увидел Безымянную Женщину. Обычно её лицо было лишено всяких эмоций, но сейчас смертельно испугало Мау. Оно выражало неприкрытую, жгучую ненависть.

— Звони в колокол, — скомандовал он, и она помчалась вверх по пляжу.

Мау пошёл обратно, вглядываясь в туман. Этого он не ожидал. Он этого не видел!

Звон колокола «Милой Джуди» раскатился по лагуне. Мау помчался по тропе и с облегчением увидел в сырых туманах едва различимые силуэты спешащих людей. Где же солнце? Ему уже давно пора взойти!

— Ва-а-ак! Старый ханжа и врун!

И тут взорвался рассветный хор. Все птицы, лягушки, жабы и насекомые заорали что было мочи. Золотой свет накатился на остров с востока, проплавляя рваные дыры в тумане. Пейзаж был прекрасен, если не считать чёрно-красных военных каноэ. Многие из них были настолько велики, что не пролезли в лагуну. Они причалили к острову Малый Народ, и люди толпами выскакивали из каноэ на песок.

«И никаких голосов в голове, — подумал Мау. — Никаких покойников. Я один. Нельзя ошибиться…»

К нему подбежал Пилу с тяжёлым свёртком, замотанным в листья бумажной лианы.

— Мы держали его сухим. Всё будет хорошо.

Мау взглянул наверх, на склон горы. У каждой пушки стоял человек с длинным запалом. Все они с беспокойством смотрели на него. Все смотрели на него.

Он снова посмотрел вниз, на пляж, и увидел Кокса, который возвышался среди охотников за черепами.

Мау ожидал увидеть кого-то вроде Фокслипа — тощего, болезненного на вид. Но этот человек был на добрый фут выше и почти таких же габаритов, как Мило. На голове у него была брючниковская шляпа с торчащими из неё перьями. Перья красные — цвет вождя. Значит, он сделал именно то, что предсказывала девочка-призрак: захватил власть. Таков был закон у охотников за черепами: вождём становился самый сильный мужчина. В этом был определённый смысл. Во всяком случае, для сильных мужчин.

Однако охотники за черепами не нападали. Они держались возле лодок; только один из них шагал вверх по пляжу, подняв копьё над головой.

В каком-то смысле, в каком-то странном смысле, это было облегчение. Мау не любил держать в голове сразу два плана.

— Он с виду очень молодой, — сказала рядом девочка-призрак.

Мау стремительно обернулся. Она действительно здесь и кажется совсем маленькой рядом с Мило. Мило держал дубинку размером со среднее дерево; точнее, это и был обтёсанный ствол средних размеров дерева.

— Ты должна была спрятаться в лесу с остальными! — сказал он.

— Да? Может быть. Но я пойду с тобой.

Мау посмотрел на Мило, но поддержки не получил. Со дня рождения Путеводной Звезды девочка-призрак в глазах Мило была безупречна и могла делать всё, что считает нужным.

— Кроме того, — добавила она, — если они победят, нас всех ждёт один конец. Почему они не атакуют?

— Потому что хотят говорить. — Мау показал на приближающегося человека. Тот был очень молод и изо всех сил старался не показывать, что ему страшно.

— Почему?

Юноша воткнул копьё в песок и обратился в бегство.

— Может быть, потому, что они видели пушку. Я на это надеялся. Посмотри на них. Они недовольны.

— Им можно доверять?

— Насчёт перемирия? Да.

— В самом деле?

— Да. Существуют правила. Пилу и Мило будут говорить. Я — всего лишь мальчишка, у меня нет татуировок. Со мной охотники за черепами разговаривать не станут.

— Но ты же вождь!

Он улыбнулся.

— Да, только им не говори.

«Интересно, а в битве при Ватерлоо всё было так же?» — задумалась Дафна, пока они шли по пляжу к ожидающей их кучке людей. Это… странно. Это очень… цивилизованно, словно битва — что-то такое, что начинается по свистку. Существуют правила — даже здесь. А вот и Кокс. Боже милостивый, даже воздух после него хочется помыть.

Первый помощник Кокс подошёл к ним. Он ухмылялся, словно встретил давно потерянного друга, который должен ему деньги. Кокс никогда не хмурился. У него, как у крокодилов и акул, всегда находилась улыбка для людей, особенно беспомощных, отданных на его милость или, во всяком случае, туда, где находилась бы его милость, если бы у него была хоть капля.

— О, кого я вижу, — сказал он. — Здравствуйте, барышня. Значит, «Джуди» добралась аж сюда? А где же старина Роберте и его праведная команда? На молитве?

— Они здесь и вооружены, мистер Кокс, — ответила Дафна.

— В самом деле? — бодро спросил Кокс. — Ну тогда я — царица Савская.

Он указал на склон над пляжем, где явственно виднелись пушки.

— Эти пушки с «Джуди», верно?

— Я вам ничего не скажу, мистер Кокс.

— Значит, да. Металлолом, насколько я помню.

Скряга Роберте пожмотился на новые, я-то знаю. Выстрели хоть раз, они и лопнут, как колбаса! Хотя моих смельчаков-верноподданных они почему-то напугали. Да, кстати говоря, я ведь ихний вождь. Видишь мою новую шляпу? Модная, а? Я — король каннибалов! — Он подался вперёд. — Теперь, раз я король, будь со мной почтительна. Обращайся ко мне «ваше величество»!

— Как же вы стали королём, мистер Кокс? — спросила Дафна. — Я уверена, что без убийств тут не обошлось.

— Только одного пришлось убить, не переживай. Мы как раз получили замечательную новую шлюпку от одних очень любезных голландцев. И только выбросили их за борт, эти черножопые друзья подвалили, быстро так, ну и завязалась дискуссия. Я пристрелил одного — он как раз собирался расплющить меня своей кувалдой, здоровый такой чёрт, сплошная боевая раскраска да перья… А я как раз забрал пистолет у капитана-голландца, отличная машинка, я и подумал, что сырная голова обойдётся, и забрал у него пушку, прежде чем выбросить его акулам… в общем, я проделал господину дикарю дополнительное отверстие для вентиляции, у этого пистолета замечательно плавный ход и никакой отдачи — всё гладко, как поцелуй. И вдруг, фокус-покус — и я оказываюсь ихним королём. И все поплыли к ним на остров, на пиршество по случаю коронации. Не смотри на меня так, я ел рыбу.

Он огляделся.

— Боже милостивый, где мои манеры? Позвольте представить вам моих ребят с острова, который они называют Землёй Тысячи Огней! Надеюсь, вы о них слыхали? Таких закоренелых негодяев и в дюжине часовен не найдёшь!

Он театрально махнул рукой в сторону группы людей — видимо, вождей рангом поменьше, — собравшихся вокруг Пилу и Мило, и продолжал:

— Они слегка воняют, что да то да, но это всё из-за ихней диеты. Мало растительной пищи. Я им говорю: да ешьте вы их прямо в одёже, пуговицы вам на пользу пойдут! Что поделать, не слушают. Почти такие же негодяи, как я, а я на такие похвалы не скор. Парни, что вон там стоят, — ихнее дворянство, хотите верьте, хотите нет.

Дафна взглянула на представителей указанного дворянства и, к своему ужасу, узнала их. Она знала этих людей. Она жила среди них большую часть своей жизни. Конечно, её знакомые не были каннибалами в прямом смысле (хотя насчёт десятого графа Кростерского ходили всякие слухи, но за званым обедом, как Дафна подслушала с помощью всё того же кухонного лифта, общественное мнение сошлось на том, что он просто был очень голоден и чрезвычайно близорук).

Эти старики украшали себя костями в носу и раковинами в ушах, но всё равно в них было что-то знакомое. У них был цветущий, важный вид людей, которые стараются не оказаться на самом верху. Семья Дафны часто принимала у себя очень похожих людей из правительства. За многие годы они узнали, что на самом верху неуютно и небезопасно. На одну ступеньку ниже — вот место для разумного человека. Можно быть советником короля, обладать значительным влиянием, но не напоказ, и тогда тебя будут убивать гораздо реже. А если правителю втемяшивалось в голову что-то странное и он явно зарывался… можно было принять меры.

Стоявший ближе всех к Дафне «государственный деятель» нервно улыбнулся ей, хотя потом она поняла, что он, возможно, был просто голоден. В общем, если убрать длинные волосы, уложенные в затейливую причёску с пером наверху, и добавить очки в серебряной оправе, он был как две капли похож на премьер-министра её родной страны или, по крайней мере, на премьер-министра, который провёл год под ярким солнцем. Под боевой раскраской на его лице Дафна заметила морщинки.

«Вождь людоедов, — подумала она. — Неприятный чин». Но на поясе у него болтался отполированный череп, на шее — ожерелье из белых ракушек и фаланг человеческих пальцев, и, насколько знала Дафна, у премьер-министра не было большой чёрной дубинки, усаженной зубами акулы.

Удивительное сходство, не правда ли? — спросил Кокс, будто прочитав её мысли. — А на острове остался ещё один — в сумерках сойдёт за архиепископа Кентерберийского. Подумать только, как много меняют стрижка и костюм с Сэвил-роу!

Он подмигнул — чудовищно, как всегда, — и Дафна, которая поклялась себе не вступать с ним в дискуссии, услышала собственный голос:

— Архиепископ Кентерберийский не людоед!

— Он бы с этим не согласился, мисс. Хлеб и вино, милая барышня, хлеб и вино.

Дафна вздрогнула. У Кокса был необыкновенный дар — заглядывать к человеку в голову и оставлять за собой изгаженное пространство. Ей хотелось извиниться перед пляжем за то, что Кокс осквернил песок своими ступнями. Но она пригляделась к лицам морщинистых стариков, и сердце её подпрыгнуло. Они сверлили Кокса взглядами. Они его ненавидели! Он привёл их сюда, и они оказались под жерлами пушек! Их могут убить, а ведь они всю жизнь положили на то, чтобы их не убили. Ну да, он убил их предыдущего вождя, но только потому, что у него оказалась волшебная стреляющая палка. От него разило безумием. Традиции — это прекрасно, но иногда приходится вспоминать о здравом смысле…

— А вы, мистер Кокс, выучили язык своих новых подданных? — невинно спросила Дафна.

Кокса этот вопрос ужасно удивил.

— Что, я? Да разрази меня гром, если я стану учить ихнюю тарабарщину! Уга-вуга, буга-муга! Это не для меня. Если уж тебе так интересно, я учу их английскому. Я их, материных детей, цивилизую, даже если придётся перестрелять всех до одного. Кстати насчёт уга-вуга, о чём это они там разболтались?

Дафна прислушалась краем уха. Переговоры между воюющими сторонами проходили как-то странно.

Вражеские воины слушали Пилу, но, когда он отвечал, поглядывали на Мило, словно Пилу сам по себе ничего не представлял.

Мау был вообще не у дел. Он стоял за спиной у братьев, опершись на копьё, и слушал. Дафна подошла, ожидая, что придётся расталкивать толпу, и обнаружила, что не пришлось: вражеские вожди стремительно расступались перед ней.

— Что происходит? — шепнула она. — Они боятся пушек?

— Да. Они верят, что надо устроить поединок — один вождь против другого. Если наш вождь побьёт их вождя, они уплывут.

— Им можно доверять?

— Да. У них вера такая. Если их бог к ним неблагосклонен, они не сражаются. Но Кокс хочет, чтобы они сразились все разом, и они знают, что должны ему повиноваться. Он хочет устроить побоище. Он сказал им, что пушки не сработают.

— А ты думаешь, что сработают, — сказала Дафна.

— Думаю, что одна сработает, — тихо ответил Мау.

— Одна? Одна?!

— Не кричи. Да, одна. Всего одна. Но это неважно, потому что всё равно у нас пороху только на один выстрел.

Дафна потеряла дар речи. Наконец она выдавила из себя:

— Но ведь было три бочонка!

— Верно. Маленький бочонок из твоей каюты был наполовину пуст. В остальных — пороховой суп. Туда попала вода. Вышла вонючая каша.

— Но вы стреляли несколько недель назад!

— В маленьком бочонке хватило пороху на два выстрела. Первый раз мы попытались выстрелить из самой целой пушки. У нас получилось. Ты видела. Но теперь вдоль всей пушки трещина, а это была самая лучшая пушка. Но не бойся, мы её починили.

Дафна нахмурилась.

— Как можно починить пушку? Никак нельзя! Во всяком случае, не здесь!

— Брючникам, может, и нельзя, а мне можно, — гордо сказал Мау. — Вспомни, ты ведь и свинью подоить тоже не умела!

— Ну хорошо, так как же вы починили разорванную пушку?

— Нашим традиционным способом, — просиял Мау. — Связали верёвкой!

— Вере…

— Ва-а-ак! Кокс — чёртово отродье!

Даже Дафна, уже открыв рот, чтобы возразить, повернулась на крик…

Но Кокс опередил всех. Его рука двигалась быстрее попугая, летящего вдоль пляжа. Кокс одним движением взвёл курок, прицелился и выстрелил трижды. Попугай вскрикнул и свалился в заросли бумажной лианы над пляжем. В воздухе повисло несколько пёрышек.

Кокс поглядел на зрителей, раскланялся и помахал рукой, как музыкант, только что сыгравший очень сложный фортепианный концерт. Но охотники за черепами глянули на него так, словно он маленький мальчик, который обмочился и похваляется этим.

Дафна всё ещё пыталась осознать слова Мау про верёвку, но поверх этого всплыла мысль: «Три выстрела подряд! У голландского капитана был не пистолет, а револьвер!»

— Думаю, пора. Пилу, наверное, уже достаточно заморочил им головы. Переводи, пожалуйста, мои слова на язык брючников.

Она не успела и возразить, как он зашагал по пляжу. Собравшиеся в кучку не успели опомниться, как он уже растолкал их и стал посреди круга, лицом к охотникам за черепами.

— Кто сказал, что наши пушки не стреляют? — громогласно прокричал он. — Хватит споров! Огонь!

Наверху, на утёсе, Безымянная Женщина, или Женщина — Бумажная Лиана, которая до этого сидела, послушно скрючившись над зелёной пушкой, поднесла шнур к запалу и, как было велено, очень быстро отбежала в сторону. Она постояла за деревом, пока не затих грохот, а потом ещё быстрее прибежала обратно. Она не обращала внимания на пушку, окутанную облаком пара, и смотрела на лагуну.

Ядро упало посреди лагуны, и три лодки перевернулись. В воде бултыхались люди. Она улыбнулась и оглянулась на пушку. Без единого слова Безымянная Женщина упросила остальных, чтобы ей разрешили выстрелить. Разве не она собирала бумажные лианы? Разве не она плела из них верёвки с рассвета до заката, вплетая в них неистощимую ненависть из собственного сердца? Разве Мау не видел, как она помогала Пилу заделывать трещины в стволе металлическими пластинами? Разве он не видел, как бережно она обматывала верёвками пушку, слой за слоем, и каждый слой был прочен, как её жажда мести?

Он видел. И верёвки выдержали. Узкие полоски бумажной лианы удержали красный гром внутри пушки.

Она вернулась к дереву, взяла своего ребёнка из колыбельки, сплетённой из бумажной лианы, поцеловала его и зарыдала.

— Мы снова будем стрелять, — закричал Пилу, пользуясь всеобщим замешательством. — Мы уничтожим ваши большие каноэ. Мы бросили вам вызов! Вы должны принять его! Или хотите плыть домой?

Охотники за черепами сгрудились вокруг Кокса, который ругал их последними словами.

— Что вам терять, мистер Кокс? — прокричала Дафна, перекрывая шум. — Неужели вы сомневаетесь в своей победе?

А потом прошипела на островном языке:

— Мы потопим все ваши каноэ! Наши пушки хорошо охраняются! — Мау что-то шепнул ей, и она добавила: — Мистер Кокс, если вы возьмёте в руки оружие в кругу Каханы, они убьют вас. Это против всяких правил!

Раздался гулкий стук. Это Мило колотил себя кулаками в грудь.

— Кто со мной сразится? — закричал он. — Кто со мной сразится?

— Ладно! Я буду сражаться! — рявкнул Кокс. Он оттолкнул нескольких прилипал и отряхнул пыль с рубахи.

— Видишь, как тяжело быть королём в здешних местах? — пожаловался он Дафне. — Небось, «медвежьи шкуры»[13] так не ополчаются на своего короля! Это форменный мятеж!

Он злобно поглядел на Мило.

— Я буду сражаться с этим, здоровенным, — сказал он. — В такого легче попасть.

— У тебя ведь был план? — прошипела Дафна, обращаясь к Мау. — Ты ведь не дашь ему застрелить Мило насмерть?

— Да, у меня есть план. Нет, он не застрелит Мило. Мы хотели сказать, что Мило — вождь, только если на поединок выйдет кто-то из охотников за черепами, потому что Мило победил бы. Но я не могу позволить, чтобы Кокс его застрелил. Он слишком большой, в него легко по…

Дафна стала наконец понимать, и у неё окаменело лицо.

— Это будешь ты, да? Ты собираешься с ним сразиться?

Её оттеснили — это Мило уронил огромную руку на плечо мальчика, отчего Мау поневоле слегка скособочился.

— Слушайте меня! — закричал он охотникам за черепами. — Я не вождь! Мау — вождь! Он побывал в стране Локахи и вернулся оттуда. Он отпустил на волю мертвецов. Боги спрятались от него в пещере, но он их нашёл, и они раскрыли ему тайну мира! И ещё у него нет души.

«Японский бог!» — подумала Дафна. Однажды, когда ей было восемь лет, один лакей выругался при ней этими словами, и его за это уволили. До плавания на «Милой Джуди» она считала, что это самое плохое ругательство на свете. Ей и до сих пор так казалось.

Японский бог! Обычно Мило столько не говорит и за целый день! Эти слова словно исходили из уст его брата — они были правдой, замаскированной под ложь, и почему-то отдавались эхом в голове. Кажется, у вражеских воинов они тоже отдавались эхом в голове. Воины изумлённо уставились на Мау.

Тяжёлая рука опустилась и на плечо Дафны.

— Эй, барышня! Мне придётся стрелять в этого сопляка, верно? — спросил Кокс.

Она резко повернулась и сбросила его руку. Но он крепко ухватил её запястье.

— Я бы могла вас застрелить, Кокс, что бы вы там ни говорили!

Он засмеялся.

— Никак нашей барышне понравилось убивать? — спросил он, приблизив своё лицо вплотную к её лицу. — Только имей в виду, я всегда думал, что отравление не считается. Интересно, он позеленел? А в горле у него булькало? Но ты молодец, вышибла Поулгрейву, мартышке чёртовой, два передних зуба… Надеюсь, он не пытался тебя лапать? Если пытался, я его застрелю. Впрочем, я его и так вчера застрелил, говнюка такого, извините, что я по-французски…

Дафне удалось выдернуть руку.

— Не смейте меня трогать! И не смейте даже намекать, что я похожа на вас! Не смейте…

— Хватит.

Мау не кричал. Громче его слов кричало копьё. Оно было направлено в сердце Коксу.

Несколько секунд никто не двигался, а потом Кокс очень медленно, рассчитывая каждое слово, произнёс:

— Никак это твой миленький? Ах, ах, что скажет наш папочка? Боже, боже! Да ты его ещё и разговаривать научила!

Людоедский двойник премьер-министра встал между ними, воздев руки, а остальные вдруг начали грозить копьями и дубинками.

— Ещё нет драться! — сказал премьер-министр Коксу на ломаном английском и обратился к Дафне.

— У мальчика нет души? — спросил он на островном языке.

— Волна забрала его душу, но он сделал себе новую, — ответила она.

— Неправда. Никто не может сделать себе душу!

Всё равно он обеспокоен, подумала Дафна.

— А он сделал! Он сделал её снаружи себя. Ты на ней стоишь, — сказала она. — И не пытайся отскочить в сторону. Его душа обнимает весь остров, каждый листок, каждый камень!

— Девочка-призрак, говорят, что ты обладаешь силой. — Мужчина отступил на шаг. — Это правда? Скажи, какого цвета птицы в стране Локахи?

— Там нет цветов. И птиц нет. Рыбы там серебряные и быстрые, как мысль.

Слова будто ждали наготове у неё в голове. Боже милостивый, подумала она, я знаю ответ!

— Сколько времени можно находиться в стране Локахи?

— Пока падает капля воды, — ответили губы Дафны, не успел он и договорить.

— А человек, который сам создаёт себе душу… Он был в стране Локахи?

— Да, но сумел обогнать его.

Тёмные пронзительные глаза некоторое время разглядывали Дафну. Ей показалось, что она выдержала какой-то экзамен.

— Ты очень умна, — застенчиво сказал старик. — Я хотел бы когда-нибудь съесть твои мозги.

Книги по этикету, которыми пичкала Дафну бабушка, почему-то не описывали подобных ситуаций. Конечно, не очень умные люди говорят младенцам: «Ух, какой ты сладкий! Так бы и съел!» Но когда подобные вещи произносит человек, покрытый боевой раскраской и владеющий более чем одним черепом, они кажутся менее забавными. Дафна, чьим проклятием были хорошие манеры, ограничилась словами:

— Спасибо, вы очень добры.

Он кивнул и пошёл обратно к соплеменникам, столпившимся вокруг Кокса.

К Дафне, улыбаясь, подошёл Мау.

— Ты понравилась их жрецу, — сказал он.

— Не я, а мои мозги! И даже если он их съест, я всё равно буду умнее тебя! Ты что, не видишь, что у Кокса в руке? Это револьвер-«перечница»! У одного папиного знакомого есть такой. Шестиствольный. Значит, он может выстрелить шесть раз без перезарядки! И вдобавок к этому у него ещё и обычный пистолет.

— Я буду двигаться быстро.

— Пули ты всё равно не обгонишь!

— Я буду от них уворачиваться, — сказал Мау с возмутительным спокойствием.

Ты что, не понимаешь? У него револьвер и пистолет, а у тебя одно копьё. Твоё копьё кончится раньше, чем его пистолеты!

Зато у его пистолетов кончится бабах раньше, чем у моего копья кончится острота, — ответил Мау.

Мау, я не хочу, чтобы ты умирал! — завопила Дафна. Слова отдались эхом от утёсов, и она ужасно покраснела.

А кто должен умереть? Мило? Пилу? Нет. Если кто-то и умрёт, это должен быть я. Я уже умирал. Я знаю, как это делать. Разговор окончен!

Гул голосов у них за спиной затих.

Тишина упала на боевые каноэ, над которыми виднелись ряды лиц; на кучку вождей на берегу; на людей, которые притаились на утёсе, подсматривая. Солнце светило так ярко, что было больно глазам; оно словно высасывало цвет из пейзажа. Мир затаил дыхание.

Не будет ни отсчёта, ни сигнала. Нет и правил. Но есть традиция. Поединок начнётся, когда первый из сражающихся возьмёт в руки оружие. Копьё и нож Мау лежали перед ним на песке. В десяти футах от него Кокс после долгих споров положил на песок свои пистолеты.

Оставалось только следить за взглядом противника.

Кокс ухмыльнулся.

Разве не об этом мечтал каждый мальчишка? Стоять лицом к лицу с врагом? Всё собралось здесь, под раскалённым добела солнцем: вся ложь, все страхи, все ужасы, все кошмары, принесённые волной, — все они стояли здесь в виде одного смертного человека. Здесь Мау мог их победить.

Важно было только одно: «Кто не смеет думать, что победит, тот не победит».

У Мау заболели глаза — так пристально он вглядывался. Палящий свет солнца почти ослепил его, но, по крайней мере, в голове больше не слышались голоса…

Но вот…

«Сегодня хороший день для смерти», — сказал Локаха.

Рука Мау взлетела в воздух, швырнув горсть песка в глаза Коксу. Мау не стал ждать — он схватил нож и помчался, слыша ругательства за спиной. Но где нет правил, там нет и обмана. Он подобрал своё оружие, когда положил копьё на землю. Он не обязан был говорить, что выбрал в качестве оружия песок. И это было хорошее оружие.

Не останавливайся. Не оглядывайся. Беги.

Плана у него не было. У него и раньше не было плана. Была только надежда, самая малость, и ещё кое-что, чему научила его девочка-призрак в их самую первую встречу: пистолеты боятся воды.

Сейчас ему надо было оказаться в лагуне, и он мчался туда, по возможности виляя и петляя на ходу. В воде он будет как дома. Кокс — большой, тяжёлый, вода будет тянуть его за одежду. Да!

Прогремел выстрел, и пуля просвистела у головы Мау. Но он уже был в лагуне и нырнул, как только вода стала чуть выше колен. Придётся подниматься на поверхность, чтобы вдохнуть, но ведь Кокс не рискнёт полезть за ним в воду?

Доплыв до середины лагуны, где дрейфовали разбитые каноэ, Мау остановился и воспользовался их прикрытием, чтобы подышать. Потом осторожно выглянул из-за каноэ, чтобы посмотреть, где Кокс. Тот стоял прямо в полосе прибоя и уже заметил Мау.

Мау нырнул, но Кокс этого ожидал. Может быть, это правда, что он умеет заглядывать к людям в голову…

Мау обернулся. Он ничего не мог с собой поделать. Мужчины должны стать лицом к лицу с врагом хотя бы однажды…

И увидел, что к нему приближается пуля. Она ударилась о воду в нескольких футах от него, таща за собой хвост пузырей… и остановилась в нескольких дюймах от лица Мау. Он осторожно выловил пулю, когда она стала падать, а потом отпустил и проводил изумлённым взглядом. Пуля упала на песчаное дно.

Как это могло случиться? Похоже, пули на самом деле не любят воду…

Мау всплыл, чтобы глотнуть воздуху, и, ныряя обратно, услышал ещё один выстрел. Повернувшись, он увидел, что к нему несётся поток воздушных пузырей. Пуля отскочила от руки. Отскочила! Мау едва почувствовал её прикосновение!

Он поплыл к проёму рифа, чтобы оказаться на глубине. Проём сегодня наполовину загораживали водоросли. Хоть какое-то прикрытие. Но что такое с пулями? Ведь от Атабы пуля вовсе не отскочила. Она сделала в нём большую дырку, и было много крови.

Придётся опять подняться на поверхность: Кокс наверняка гораздо опасней, когда его не видишь.

Мау схватился за край коралла и встал поудобнее на корень дерева, застрявшего в проёме. Очень осторожно подтянулся.

И увидел, что Кокс бежит по дуге старого коралла, ведущей от берега к острову Малый Народ и новому пролому. Мау слышал, как хрустит коралл под сапогами — Кокс ускорял бег, а людоеды-наблюдатели спешно убирались с дороги.

Кокс поднял взгляд, прицелился и, не переставая топотать по кораллу, выстрелил дважды.

Пуля прошла через ухо Мау. Он свалился назад в воду, и первая мысль его была о боли. Вторая — тоже о боли, потому что её было очень много. Вода становилась розовой. Он потрогал ухо — большая часть его отсутствовала. Третья мысль была: «Акулы». А следующая, существующая в каком-то маленьком собственном мирке: «Он стрелял пять раз. Когда он расстреляет все пули, ему придётся перезаряжать оружие. Но я бы на его месте дождался, пока в большом пистолете кончатся патроны, и тогда перезарядил бы его, держа маленький пистолет наготове, на случай, если черномазый вдруг выскочит из воды».

Это была странная, пугающая мысль. Она плясала в голове Мау, как белая нить на зловещем красном фоне. Мысль продолжалась: «Он умеет думать как ты. Ты должен думать как он».

«Но если я буду думать как он, он выиграет», — подумал в ответ Мау.

«Почему же? — возразила новая мысль. — Думать как он — не значит быть как он! Охотник приучается понимать кабанов, но сам от этого не превращается в свинину. Он приучается понимать погоду, но сам не становится облаком. И когда на охотника бросается ядовитый зверь, охотник не забывает, кто из них охотник, а кто дичь! Ныряй! Сейчас же!»

Он нырнул. Дерево, наполовину застрявшее в проломе, было опутано массой водорослей и пальмовых ветвей — всё это переплелось и скрутилось, пока волны гоняли дерево по морю. Мау нырнул под защиту дерева.

На нём уже возник собственный маленький мир. Многие ветки были сорваны, но дерево опутали хвосты водорослей, маленькие рыбки вплывали в эти тёмно-зелёные леса и выплывали обратно. Но ещё лучше то, что, втиснувшись между деревом и краем пролома, как раз можно высунуть лицо из воды под прикрытием водорослей.

Он опять нырнул. Вода вокруг порозовела. Сколько может быть крови в одном ухе? Достаточно, чтобы привлечь акул, — вот сколько.

Послышался удар, и дерево вздрогнуло.

— Ага, мальчик, я тебя поймал, — сказал Кокс. Судя по звуку, он стоял прямо над Мау. — Теперь тебе некуда деваться, а?

Дерево снова закачалось — человек разгуливал по нему взад-вперёд в тяжёлых сапогах.

— И я не свалюсь, не волнуйся. Для моряка это бревно — всё равно что широкий проспект!

Раздался ещё удар. Кокс принялся прыгать, раскачивая дерево. Оно слегка повернулось в воде, и Мау не успел спрятаться обратно в тень — мимо лица пролетела ещё одна пуля.

— Ай-ай-ай. У нас царапинка, — сказал Кокс. Отлично. Осталось только подождать, пока явятся акулы. Страсть люблю смотреть, как они кушают.

Мау, перебирая руками, двигался под водой вдоль бревна. За ним тянулся розовый след.

Уже было шесть выстрелов. Мау поднял голову под прикрытием большого клубка водорослей и услышал щелчок.

— Знаешь, я сильно разочаровался в этих людоедах, — сказал Кокс прямо над головой. — Сплошные разговоры, сплошные правила, сплошное мумбо-юмбо. Дикое количество мумбо-юмбо, ха-ха. Они какие-то вегетарианцы. Должно быть, миссионеров переели.

Снова раздался щелчок. Кокс перезаряжал пистолет. Для этого нужны две руки, верно?

Щёлк…

Мау протянул руку к поясу и не нашёл ножа. Щёлк…

Поэтому он поплыл вдоль нижней части ствола, лицом вверх, так что его нос был всего в футе от коры, по которой ползали мелкие крабы.

Так всё и кончится. Лучше всего подняться наверх и дать себя застрелить. Несомненно лучше, чем акулья пасть. И тогда все, кто когда-то знал про Народ, умрут…

«Мау, ты что, совсем дурак?» Это был новый голос, и он сказал: «Мау, я — это ты. Просто ты. Ты не умрёшь. Ты победишь, если будешь внимателен!»

Щёлк…

Бледно-зелёные водоросли перед глазами расступились, и мелькнуло что-то чёрное. Время словно остановилось — Мау раздвинул водоросли и увидел его. Он плотно сидел в стволе, покрытом зарубками, напоминающими, что мужчины помогают другим мужчинам.

Как Мау гордился собой в тот день. Он вогнал топор алаки в дерево так глубоко, что следующему мальчику пришлось бы напрячь все силы, чтобы его вызволить. Следующим мальчиком оказался сам Мау.

Бездумно, словно наблюдая за собой со стороны, он схватился за топорище и стал поднимать ноги, пока они не упёрлись в ствол снизу. Топор сидел плотно.

— Я слышу, как ты там елозишь, — сказали прямо над головой. — Сейчас начнёшь елозить ещё быстрее. Я уже вижу плавники. Язви твою корень, надо было запастись бутербродами.

Щёлк…

Топор освободился. Мау ничего не почувствовал. Голову снова затопила серая мгла. Не думай. Делай то, что надо делать, — одно за другим, по порядку. Топор освободился. Теперь у тебя есть топор. Это факт. Другой факт — Кокс уже зарядил пистолет.

Перебирая ветви, Мау подтянулся к небольшому просвету, где мог дышать, оставаясь невидимым. Точнее, где он мог надеяться, что остаётся невидимым. Он быстро втянул голову под воду. Мимо пролетела пуля. Осталось пять пуль, и Кокс уже терял терпение. Он выстрелил опять (осталось четыре пули — это факт) и оказался прямо над Мау, стараясь уловить движение в путанице плавающих водорослей. Пуля ринулась вниз, прямо, как копьё, но сбилась с дороги. «В воде тяжело бежать, — сказал себе Мау. — Чем больше усилий прилагаешь, тем тяжелее. Это факт. Должно быть, с пулями то же самое. Это новый факт!»

— Ну что, на этот раз я попал? — спросил Кокс. — Надеюсь, что да, для твоего же блага, потому что они уже совсем близко. Нет, я только из любезности сказал, что надеюсь, потому что мне хочется посмотреть, как ты будешь извиваться. Я здесь побуду, пока акула не рыгнёт после обеда, а потом вернусь на берег и мило поболтаю с твоей барышней.

В лёгких у Мау начало саднить. Он потряс ствол дерева и опустился поглубже. Он не слышал, что орал Кокс, но четыре пули плюхнулись в воду над головой. Несколько секунд за ними тянулись хвосты пузырей, а потом пули принялись медленно тонуть, сносимые течением.

Шесть выстрелов. Остался только маленький пистолет. Да, Коксу придётся перезаряжать револьвер. А для этого нужны обе руки. Это факт.

Сейчас будут ещё факты, один за другим, и все аккуратно встанут на своё место, как маленькие серые кубики.

Мау быстро всплыл, волоча топор за собой. Свободной рукой он схватился за обломанный сук, ногами упёрся в другой — лёгкие уже пылали огнём — и вложил всю тяжесть тела, всю скорость и все оставшиеся силы в бросок.

Топор вылетел из воды по огромной дуге, рассекая застывшее время, и капли воды зависли в воздухе, отмечая его траекторию. Он закрыл солнце, выманил на небо звёзды, и по всему миру загремели грозы и случились странные закаты (во всяком случае, так потом рассказывал Пилу) — и пока время навёрстывало своё с удвоенной скоростью, топор ударил Кокса в грудь, и он повалился с бревна спиной вперёд. Мау видел, как, падая, Кокс поднял пистолет, потом его лицо расплылось в широкой ухмылке, углы рта обагрила кровь, и его утянуло в бурлящие воды.

Акулы явились к обеду.

Мау полежал на бревне, пока не стало тихо. Он лежал и думал; сквозь алую пелену боли в лёгких с трудом пробирались маленькие белые мысли: «Хороший топор был. Интересно, удастся ли его отыскать».

Он с усилием встал на колени и моргнул, не очень уверенный в том, кто он такой. А потом посмотрел вниз и увидел серую тень.

«Я пока похожу по твоим стопам», — сказал голос прямо у него над головой.

Мау с трудом поднялся на ноги. Все до единой мысли, оставшиеся в голове, казалось, тоже были покрыты синяками. Он дошёл до дальнего конца бревна и перешагнул с него на дорожку, усеянную обломками коралла. Там, где он шёл, серая мгла заполняла воздух, и по обе стороны его тихо вздымались и опадали огромные крылья Локахи. Мау чувствовал себя… металлическим: твёрдым, острым, холодным.

Они дошли до первого из больших военных каноэ, и Мау ступил на него. Немногие воины, до сих пор не попрыгавшие в воду, в испуге рухнули на колени. Он посмотрел им в глаза.

«Они видят меня, они мне поклоняются, — сказал Локаха. — В веру трудно поверить, правда? Ибо сейчас, в этот момент, под этими звёздами, у тебя есть дар. Ты можешь убить их прикосновением, словом, касанием своей тени. Ты это заслужил. Какой смерти ты для них хочешь?»

— Отвезите всех своих пленников на берег и оставьте там, — сказал Мау ближайшим людям. — Передайте эту команду всем, а потом можете уходить. Если останетесь здесь, я сомкну над вами свои крыла.

«И это всё?» — спросил Локаха.

Мау повернулся и зашагал по коралловому рифу. Мысли собирались из кусочков в холодной пустоте головы.

«Да, — ответил он, — это всё».

«Я бы поступил по-другому», — сказал голос смерти.

«А я нет, Локаха. Я — не ты. У меня есть выбор».

Он плёлся дальше в коконе из тишины и серой тени.

«У тебя выдался удачный день», — сказал Локаха.

Мау не отвечал. За спиной у него в стане охотников за черепами шла испуганная суета. «Нам придётся кормить кучу новых ртов, — думал Мау. — Столько дел… Вечно дел невпроворот…»

«Я нечасто удивляюсь, — сказал Локаха, — и ты ошибаешься. В сложившихся обстоятельствах у меня есть одна возможность…»

Песок под ногами Мау почернел, и по сторонам воцарилась тьма. Но прямо перед ним пролегла тропа из сверкающих звёзд. Мау остановился и сказал:

Нет. Это опять ловушка.

«Но это же путь в Совершенный мир! — воскликнул Локаха. — Лишь немногим довелось видеть эту тропу!»

Мау повернулся.

Думаю, если Имо нужен совершенный мир, он нужен ему здесь, внизу, — произнёс он.

Он всё ещё видел окружающий пляж, но смутно, словно за стеной тёмной воды.

«Этот? Он очень далёк от совершенства!» — заметил Локаха.

— За сегодняшний день он стал чуть-чуть совершенней. А впереди ещё много дней.

Мау пришёл в себя. Незнакомая женщина кормила его кашей с ложечки. Увидев, что он открыл глаза, она слегка взвизгнула, чмокнула его в лоб и выскочила из хижины.

Глядя в потолок, Мау ждал, пока вернутся воспоминания. Кое-что ещё было в тумане, но дерево, топор и смерть Кокса он видел так же ясно, как геккончика, который сейчас сидел вниз головой на потолке и смотрел на Мау. В памяти всё отложилось так, словно Мау наблюдал за кем-то со стороны. В событиях участвовал другой человек, и этим другим человеком был он сам.

«Интересно, — подумал он, — а что, если…»

— Не бывает!

Этот вопль пронзил голову Мау, словно молния. Клюв, из которого он исходил, располагался в шести дюймах от уха Мау.

— Покажи нам… — Попугай осёкся, забормотал что-то вполголоса, потом довольно мрачно закончил: — Невыразимые.

— О, замечательно. Как ты себя чувствуешь? — спросила, входя в хижину, девочка-призрак.

Мау сел, как подброшенный пружиной.

— Ты вся в крови!

— Да, я знаю. Моя последняя хорошая блузка, — ответила Дафна. — Зато больному стало гораздо лучше. По правде сказать, я собой горжусь. Мне пришлось отпилить человеку ногу ниже колена! А рану я запечатала — плеснула на неё из ведра горячей смолы, точно как в учебнике!

— Разве это не больно? — спросил Мау. От того, что он сел, у него закружилась голова, и он снова лёг.

— Нет, если держать ведро за ручку. — Она посмотрела на его непонимающее лицо. — Извини, это была шутка. Благослови небо миссис Бурбур: она может усыпить человека так, что он не проснётся, что с ним ни делай. В общем, я думаю, он выживет, а с такой ужасной раной на это нельзя было и надеяться. А сегодня утром мне пришлось отпилить ступню. Она вся… в общем, это был кошмар. Людоеды просто ужасно обращались с пленниками.

— И теперь ты отпиливаешь от них негодные куски?

— Спасибо тебе большое. Вообще-то это называется хирургия. И это совсем не трудно, если только найти кого-нибудь, чтобы держал справочник открытым на нужной странице.

— Нет, нет, я не говорю, что это плохо! — торопливо поправился Мау. — Я только… просто потому, что ты этим занимаешься. Я думал, ты не выносишь вида крови.

— Потому я и стараюсь её остановить. Раз уж могу что-то исправить. Ну-ка, давай поставим тебя на ноги.

Она обхватила его руками.

— А что за женщина меня кормила? Я её вроде бы где-то видел.

— Она говорит, что её настоящее имя Фи-а-эль, — ответила Дафна. Мау вцепился в стену, чтобы не упасть. — Мы её раньше звали Безымянной Женщиной, а теперь зовём Женщиной — Бумажной Лианой.

— Что? Но ведь она совершенно по-другому выглядит…

— Её муж оказался в одном из тех каноэ. Она сразу подбежала к нужному каноэ и вытащила оттуда мужа своими руками. Разрази меня гром, если я знаю, как она угадала. Я послала её смотреть за тобой, потому что, ну, это ему я вынуждена была отпилить ногу.

— Ньютон лучше всех! — заорал попугай, прыгая вверх-вниз.

— А я думал, попугай погиб, — сказал Мау.

Все думали, что попугай погиб, кроме самого попугая. Он объявился вчера. У него не хватает одного пальца на ноге и кучи перьев, но, думаю, когда у него заживёт крыло, всё будет в порядке. Теперь он за птицами-дедушками бегает. Им это страшно не нравится. И я, э-э-э… начала его перевоспитывать, чтобы не ругался.

— Да, я так и подумал, — ответил Мау. — Что такое Ню-тан?

— Ньютон, — рассеянно поправила Дафна. — Помнишь, я рассказывала тебе про Королевское общество? Он был одним из первых его членов. Я считаю, что он величайший из всех учёных, которые когда-либо жили, но в старости он сказал, что чувствовал себя лишь маленьким мальчиком, собирающим камушки на берегу необъятного океана неизведанных истин.

Мау сделал круглые глаза. Дафна, потрясённая, поняла, что давно не видела его таким молодым.

— Он был на нашем пляже?!

— Ну, э-э-э… не на этом пляже, конечно, — объяснила Дафна. — Может, он и вообще не был ни на каком пляже. Брючники называют это метафорой. Это такая особенная ложь, которая помогает понять правду.

— А, про эти я всё знаю, — ответил Мау.

— Не сомневаюсь. — Дафна улыбнулась. — А теперь пойдём на свежий воздух.

Она взяла Мау за руку. У него в нескольких местах была сильно содрана кожа — он не помнил, как это произошло, — всё тело болело, а на месте уха была рваная рана. Но он легко отделался. Он вспомнил пулю в воде — как она замедлила ход и свалилась ему на ладонь. Вода бывает жёсткой — это знает любой, кто хоть раз падал на неё животом с высоты, — но всё равно…

— Идём же! — воскликнула Дафна, таща его на свет.

В Женской деревне кипела жизнь. Люди работали на полях. На пляже было людно. В лагуне даже играли дети.

— У нас так много работы, — сказал Мау, качая головой.

— Они её уже делают, — ответила Дафна.

Они стояли молча и смотрели. Скоро люди заметят их, и они вернутся в мир, но пока что они были частью пейзажа.

Через некоторое время девочка сказала:

— Я помню время, когда здесь ничего не было… только мальчик, который меня даже не видел.

А мальчик сказал:

— Я помню девочку-призрака.

После ещё более длинной паузы девочка спросила:

— Ты бы согласился вернуться назад? Если бы мог?

— Ты хочешь сказать, если бы не было волны?

— Да. Если бы не было волны.

— Тогда я бы вернулся домой, все были бы живы и я бы стал мужчиной.

— Ты бы предпочёл быть тем мужчиной? Поменяться с ним местами? — спросила девочка-призрак.

— И не быть собой? Не знать, что мир — шар? Не встретить тебя?

— Да!

Мау открыл рот, чтобы ответить, и обнаружил, что слов слишком много — они застряли. Пришлось ждать, пока в них не показался просвет.

— Как я могу тебе ответить? Я не знаю нужных слов. Был мальчик по имени Мау. Я мысленно вижу его. Он так гордился собой, потому что собирался стать мужчиной. Он оплакивал свою семью и превратил слёзы в ярость. Если бы мог, он сказал бы: «Да не будет!», и волна укатилась бы обратно, словно её никогда и не было. Но есть другой мальчик. Его тоже зовут Мау, и голова его не может вместить того, что он узнал. Что он может сказать? Он родился в этой волне, он теперь знает, что мир — круглый, он встретил девочку-призрака, которая сожалеет, что стреляла в него. Он звал себя синим крабом-отшельником, мечущимся по песку в поисках новой раковины, а теперь он смотрит на небо и знает, что любая раковина будет слишком мала. Любая. Как ты попросишь его не быть? Любой ответ неверен. Я могу быть только тем, кто я есть. Но иногда он плачет у меня внутри, зовя своих родных.

— И сейчас плачет? — спросила Дафна, глядя в землю.

— Каждый день. Но очень тихо. Ты не услышишь. Послушай, я должен тебе рассказать. Локаха говорил со мной. Он простёр надо мной свои огромные крыла там, на пляже, и прогнал охотников за черепами. Ты не видела?

— Нет. Охотники за черепами бежали, как только упал Кокс, — сказала Дафна. — Ты хочешь сказать, что ты повстречался со Смертью? Снова?

— Он сказал мне, что миров больше, чем чисел. И «не бывает» на самом деле не бывает. Бывает только «бывает где-нибудь ещё».

Мау пытался объяснить, а она пыталась понять.

Когда у него кончились слова, она спросила:

— Ты хочешь сказать, что где-то есть мир, где волны не было? Где-то… там?

— Думаю, да… Я думаю, что я почти увидел этот мир. Иногда по ночам, карауля на берегу, я его почти вижу. Я его почти слышу! И там есть Мау, человек, который я, и я жалею его, потому что в его мире нет девочки-призрака…

Она обняла его за шею и осторожно притянула к себе.

— Я бы ничего не стала менять, — сказала она. Здесь я не какая-то кукла. Я приношу пользу. Люди меня слушают. Я совершила поразительные вещи. Разве я могу вернуться в прежнюю жизнь?

Ты это собираешься сказать отцу? — В голосе Мау слышалась печаль.

— Да, наверное, что-то вроде этого.

Он осторожно развернул её лицом к морю.

— Корабль идёт, — сказал он.

В углу кабинета тихо щёлкал сейсмограф.

Старик замолчал, глядя, как в лагуне приводняется летающая лодка.

А, это молодой Джейсон прибыл, он будет работать в субмиллиметровом диапазоне. — Он вздохнул. — Я уверен, что они делают замечательные вещи, но, между нами говоря, я никогда не любил работать с телескопами, в которые нельзя заглянуть. Прошу прощения, на чём я остановился?

Мальчик и девочка посмотрели на него.

— Вы сказали, корабль ушёл? — спросил мальчик.

— О да, — ответил старик. — И тем всё кончилось. Корабль ушёл. Корабли для этого и существуют.

— И? — спросил мальчик.

— И всё. Корабль ушёл.

— И они не поженились, и ничего? — спросила потрясённая девочка.

— О нет, — ответил старик. — Точнее, они не поженились. Насчёт «ничего» я не так уверен. Возможно, пара поцелуев…

— Но разве так можно заканчивать историю? — спросил мальчик. — Он пошёл на рыбалку!

— Но в жизни только такие концовки и бывают, — ответил старик. — А разве цель истории не в том, чтобы отражать настоящую жизнь? Хотя я всегда думал, что он ушёл ловить рыбу, чтобы люди не видели его слёз. Ему, наверное, было очень одиноко. Он потом говорил: «Если вам так уж хочется жертвовать, жертвуйте своё время на алтарь общего блага. Съешьте эту рыбу или отдайте голодному».

Он поглядел на унылые лица мальчика и девочки, тихо кашлянул и сказал:

— Потом пришёл другой корабль.

— И девочка-призрак была на нём, правда? — спросила девочка.

— О да, — сказал старик. — Примерно через год.

— А, я так и знала! — торжествующе сказала девочка.

— А телескоп? — спросил мальчик.

— Конечно! Шестнадцатидюймовый ньютоновский телескоп спустили на берег первым делом! И той ночью все в него посмотрели! — сказал старик. — И ещё на корабле были все вещи из списка и шесть джентльменов из Королевского общества, согласно обещанию.

Старик широко улыбнулся, вспоминая.

— Конечно, с тех пор у нас перебывало немало учёных. Отец рассказывал мне, что мистер Эйнштейн сидел в этом самом кресле и играл на скрипке. Интересно заметить, что мой отец аккомпанировал ему на барабане, и все сочли, что результат вышел… необычный. Я сам имел честь аккомпанировать сэру Патрику Муру и профессору Ричарду Фейнману, когда они нанесли нам совместный визит. Ксилофон, бонго и военные барабаны! Замечательно! Учёные — очень музыкальные люди. И я горжусь, что мне выпала честь пожать руку профессору Карлу Сагану, когда он приезжал сюда с людьми с электрического телевидения. Помните, девочка-призрак решила, что стеклянные шарики на потолке — карта звёздного неба, но не могла узнать ни одного созвездия? Так вот, профессор доказал, что это действительно карта звёздного неба, но такого, каким оно было тридцать одну тысячу лет назад, и это подтвердил анализ наших стеклянных звёздочек методом, который называется «датирование по следу осколков деления». Мы всё время узнаём что-то новое. А сколько космонавтов к нам приезжает! Я уже сбился со счёта. Интересно, что кое-кто из них побывал на Луне, но ни один не встретил живущей там женщины.

— Да, но вернулась ли девочка-призрак? — не отставала девочка.

— Не сказать, что совсем вернулась. Но вернулись её сын и внучка.

— Тогда это всё же печальная история, — сказала девочка.

— Ну, не знаю, — ответил старик. — Насколько мне известно, она вышла замуж за очень приятного джентльмена из Голландии. Принца, насколько я помню. И конечно, вы знаете, что она стала королевой.

— Да, но всё равно всё должно было кончиться по-другому, — настаивала девочка.

— Ну, она вернулась домой для блага своего народа, а Мау остался здесь для блага своего. Разве они неправильно поступили?

Девочка подумала и сказала:

— Надо полагать, они оба думали о своём народе больше, чем друг о друге.

— А ты что скажешь, молодой человек?

Мальчик посмотрел себе под ноги.

— Я считаю, что они думали о своём народе больше, чем о себе.

— Хорошие ответы. Я думаю, что они были по-своему счастливы.

— Но всё-таки они были друг к другу неравнодушны, — сказала девочка, не желая сдаваться.

— Какое очаровательно старомодное выражение! Ну… да, когда она умерла — вскоре после смерти Мау, — брючники были против, потому что хотели похоронить её в каменном ящике в одном из домов своего бога, но на её стороне были Джентльмены Последней Надежды. Они привезли её сюда на пароходе, набитом льдом, и мы завернули её в бумажные лианы, привязали к телу камни и отправили его в тёмное течение, куда осторожно опустили Мау всего двумя месяцами раньше. А потом, как написал в дневнике мой прадедушка, все плакали и плакали… как и вы сейчас, молодые люди.

— Мне просто соринка попала в глаз, — сказал мальчик.

Старик улыбнулся, вытащил из кармана пачку сложенных кусков бумажной лианы и протянул девочке со словами:

— Пользуйся, не стесняйся.

— А потом в лагуне видели двух плавающих дельфинов, — твёрдо сказала девочка. Она высморкалась и вернула бумажные лианы старику.

— Не помню, чтобы мне об этом рассказывали, — сказал старик, беря лиановый платок за наименее мокрый угол.

— Но иначе не могло быть, — настаивала девочка. — Это единственная правильная концовка. Я думаю, они плавали в лагуне, но их никто не заметил, потому что слёзы застилали людям глаза.

— Да, это вполне возможно, — тактично сказал старик. — А теперь настало время официальной части.

Он вывел мальчика и девочку из кабинета наружу, на широкую открытую дощатую веранду. Отсюда можно было полюбоваться одним из лучших видов на острове. Один конец веранды запутался в пологе нижнего леса, так что на него градом сыпались листья и цветы, а с другого открывался захватывающий вид на лагуну. На этом конце стоял небольшой сарайчик.

— И с той ночи, когда здесь установили первый телескоп, мы устраиваем ознакомительные экскурсии для юношества в день совершеннолетия, — сказал старик. — Ха! Должно быть, вы, молодые люди, к этому времени уже успели заглянуть во все купола и телескопы на горе? Они растут как грибы, верно? И вы, должно быть, думаете, что уже всё повидали? Вы заметили, что нынче люди разучились пользоваться глазами? Кругом одна сплошная фотография и электрический Интернет. Может быть, я отстал от века, но я считаю: то, что делается через компьютер, не называется «смотреть на звёзды».

Он остановился у сарайчика.

— Так вот, сейчас я покажу вам кое-что такое, чего вы никогда не видели. Это на самом деле небольшой фокус, и, поняв, в чём тут дело, вы наверняка воскликнете «ха!» или произнесёте иное подобное междометие. Но я считаю, что это, как вы бы выразились, «круто».

Он отпер дверь сарайчика, которая скользнула вбок по направляющим, и внутри обнаружился телескоп — гораздо меньше тех, что были установлены в больших белых куполах на вершине горы.

— Это он? — спросила девочка. — Очень маленький.

— По размеру, но не по историческому значению, — с упрёком сказал старик, глядя на часы и передвигая телескоп с осторожностью человека, проделывавшего это уже тысячи раз. — Ага, вышло с первой попытки, — заметил он, поглядев в объектив.

— Стемнеет ещё не скоро, — заметил мальчик.

— Вселенной это безразлично, — ответил старик и отступил от телескопа. — Давайте — кто первый? Смотрите.

— Но небо ещё голубое! — воскликнула девочка.

— Ну раз ты такая умная, то не смотри, — бодро парировал он. — Слабо тебе посмотреть?

Она посмотрела и ахнула.

— Среди бела дня!

Она отошла. Мальчик в свою очередь заглянул в телескоп, отскочил и уставился в ясное голубое небо.

— Да, меня в первый раз тоже как громом поразило, — радостно сказал старик. — Юпитер, прямо среди бела дня. Вы видели штормовые пояса и трёх сыновей Юпитера — мы, разумеется, зовём их лунами. Каллисто сейчас с другой стороны планеты. Правда, выбивает из колеи? Момент неуверенности? Мир перевернулся вверх тормашками?

— Да, я даже слегка испугался, — сказал мальчик.

— О да. Зато теперь ты знаешь, что Вселенная не планетарий. Она работает не только во время сеансов!

Старик сжал морщинистые руки в кулаки и произнёс:

— Живите ради таких моментов! Они и делают человека живым! Нет лучшего лекарства, чем узнать, что ты ошибался! Юноша, что твоя мать вложила тебе в руку, когда ты родился?

— Э… деревянный телескоп, сэр. Чтобы я старался видеть дальше, — ответил мальчик.

Он был слегка выбит из колеи; у старика по лицу катились слёзы, хоть он и улыбался.

— Хорошо, хорошо. А тебе, девушка?

— Синего краба-отшельника, сэр. Чтобы я не позволяла себе закрыться в раковине.

— Такой тотем ко многому обязывает. Ты должна всю жизнь задавать вопросы.

— Я знаю, сэр. Почему вы плачете, сэр?

Старик открыл рот, но ответил не сразу.

— Ага, хороший вопрос! Я обязан ответить, верно? — Он выпрямился. — Потому что вам понравился мой голубой Юпитер. Потому что мы продолжаем идти вперёд. Потому что мы прошли уже очень долгий путь, и впереди у нас путь не менее долгий. Потому что на свете существуют звёзды и синие крабы-отшельники. Потому что вы здесь, вы сильны и умны. Радость этой минуты. Всё такое. Простите, мне нужно присесть.

Он подошёл к древнему плетёному креслу, опустился в него, но тут же вскочил.

— Ай-ай-ай, Хелен, — с упрёком сказал он, — ты же знаешь, что тебе сюда нельзя. Если я буду садиться на представителей охраняемого вида, у меня могут быть неприятности!

Он снял с кресла крупного осьминога-древолаза, опустил его на пол и похлопал себя по карманам.

— Кажется, у меня тут припасена сушёная креветка для хорошей девочки… А, вот она.

Он поднял креветку в воздух и сказал:

— Досчитай до… пяти.

Серое морщинистое щупальце подобрало обточенный морем камушек, лежавший у кресла, и пять раз стукнуло им по доскам пола. На старика уставилась пара очень больших, одухотворённых глаз.

— Умница! Знаете, она умеет считать до пятнадцати, — гордо сказал старик, быстро садясь в освободившееся кресло. — Правда, в последнее время Хелен вела себя не очень хорошо. Месяц назад она схватила за ногу этого очаровательного человека, профессора Докинза… нам пришлось подманивать её ведром крабов, чтобы она его отпустила. Приятно заметить, что профессор совсем не обиделся. А когда сюда приезжал Чарльз Дарвин, он часами просиживал в нижнем лесу, как и можно было ожидать, и первым заметил, что осьминоги используют примитивные орудия. Они его заворожили.

Он откинулся на спинку кресла, под которым свернулась Хелен, преисполненная надежд: где одна сушёная креветка, там могут быть и другие — возможно, целых пятнадцать!

— Сэр, вы верите в Имо? — спросил мальчик.

— А, всегдашний вопрос. Наконец-то мы до него дошли. Вы же знаете, что говорил Мау: Имо дал нам столько ума, чтобы мы смогли прийти к выводу, что его не существует.

— Да, сэр, все так говорят, но это не помогает.

Старик поглядел в морскую даль. На этой широте сумерки почти отсутствуют, так что в небе уже показались первые звёзды.

Он прокашлялся.

— Ты знаешь… Пилу — самый первый — приходится мне прапрапрапрадедушкой по прямой линии, от отца к сыну. Он первым научился читать и писать, но, я полагаю, это вам известно. Члены Королевского общества, молодцы, прислали на первом же корабле учителя. У Мау детей не было, хотя… смотря как определять отношения родителя и ребёнка. Вот одно из его высказываний: «Я проклинал Имо, потому что птицам и зверям он дал способность чувствовать приближение волны, а нам, таким умным созданиям, нет. Но потом я понял, что он и нам дал такую способность. Он сделал нас умными. А дальше уже от нас зависит, как мы используем этот ум!» Я вспоминаю эти слова каждый раз, когда пищит сейсмограф. Но я не ответил на ваш вопрос, правда?

Кресло скрипнуло.

— Все, кого я знаю, верят, что Имо неотъемлемо, чудесным образом присутствует во всём — ив том, как Вселенная раскрывается навстречу нашим вопросам. Вечером хорошего дня, вот как сегодня, когда на воде лагуны лежит сверкающая тропа, я верю.

— В Имо? — спросила девочка.

Старик улыбнулся.

— Может быть. Просто верю. Вообще во всё. Так тоже можно. Религия — не точная наука. Иногда, конечно, наука — тоже не точная наука.

Старик потёр руки.

— Кто из вас двоих старше?

— Я, — ответила девочка.

— Подумаешь, на шесть минут! — сказал мальчик.

— Я знаю, сегодня ты впервые стоишь на часах, охраняя Народ. Копьё есть? Хорошо. Знаешь, где стоял Мау? Хорошо. Иногда по этому поводу возникают разногласия. Я буду время от времени на тебя поглядывать, и если я что-нибудь понимаю в этой жизни, твой отец будет тоже за тобой присматривать откуда-нибудь. Так обычно бывает, когда дочери стоят на посту. Отцы — это такое дело… Притворись, что ты его не видишь.

— Э… — Девочка хотела что-то сказать, но смущённо запнулась.

— Да? — подбодрил он.

— Правда, что среди ночи приходит призрак Мау и встаёт на часах рядом с тобой? — спросила она очень быстро, словно стеснялась такого вопроса и хотела поскорее с ним разделаться.

Старик улыбнулся и похлопал её по плечу.

— Расскажешь мне утром, — сказал он.

Он смотрел вслед молодым людям. Девочка заняла своё место на пляже с таким чудовищно напряжённым сознанием собственной важности на лице, словно страдала запором. (Старик часто видел такие лица у молодых людей, приходивших нести стражу на берегу.) С вершины горы раздался рокот — это купола обсерваторий открывались на ночь.

«Величайшие учёные мира преподавали на этом острове, поколение за поколением, — подумал старик, готовя себе чай, — а наши дети до сих пор спрашивают, бывают ли на свете привидения. Какое мастерское произведение — человек…»[14]

Помешивая чай, он вышел на веранду. По небу протянулась сверкающая тропа. В лагуне, освещённый последним лучом солнца, резвился дельфин — подпрыгивал в воздух, радуясь жизни, и брызги воды образовали вторую сверкающую тропу.

Старик улыбнулся. Он верил.

Ср.: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою» (Быт. 1:2). (Здесь и далее, если не оговорено иначе, примечания переводчика.)

Текст гимна до этого места написан Уильямом Уайтингом из Винчестера (Англия) в 1860 году. Этот гимн известен также как гимн британского Королевского военно-морского флота, Военно-морских сил США и Корпуса морской пехоты США. Строки, использованные в тексте далее, созданы самим Терри Пратчеттом.

Исх 14:21-2.

Осьминог-древолаз (Octopus Arbori) водится на острове Рождающегося Солнца в архипелаге Четвёртого Воскресенья Великого Поста. Эти осьминоги — чрезвычайно смышлёные и хитрые воры. (Прим. автора.)

Крокодил-парусник (Crocodylus porosus maritimus) до сих пор повсеместно встречается в Пелагическом океане. Он преодолевает огромные расстояния по поверхности моря при помощи огромного «паруса» из хрящей и кожи, которым может, до определённой степени, также и рулить. (Прим. автора.)

В графе «Одежда» она написала: «Да, будьте добры». (Прим. автора.)

Одинокая пальма (Сосоs nucrpera soluarra) распространена в большей части Пелагического океана. Её единственная особенность в том, что корни взрослого дерева выделяют яд, смертельный для других пальм. Поэтому на островках поменьше довольно часто растёт только одна такая пальма. Следовательно, тысячи существующих карикатур совершенно верны с ботанической точки зрения. (Прим. автора.)

Английская народная песенка на стихи Джейн Тейлор. Перевод О. Седаковой.

Песня написана в 1904 году Гарри Кастлингом (1865–1933) и К.-У. Мерфи (1875–1913).

Английская детская народная песенка. Перевод С. Маршака.

Дафна не сомневалась, что среди апостолов были женщины. Как она объяснила изумлённому капитану Робертсу, «Господа нашего всегда изображают одетым в белое — а кто-то ведь должен был ему вовремя постирать». (Прим. автора.)

Перевод стихов Марии Белиловской.

Личная охрана британского монарха.

Шекспир У. Гамлет. Акт II, сцена 2. Перевод М. Морозова.