Правдивые рассказы о голубях, о птичьих тайнах — загадках природы, о верности и подвигах пернатых, их привязанности к своему дому, о любви человека к этой чудесной птице, которая облетела весь свет, став символом мира.
О х о т а — это совсем не только убивать птиц и зверей.
Это прежде всего сильное желание, страстная любовь. Охота — целыми днями, выбиваясь из сил, бродить с ружьём по лесам и болотам, или часами терпеливо сидеть с удочкой над рекой, или, встав чуть свет, по холодной росе идти брать грибы. И может быть, самая удивительная — бескровная г о л у б и н а я о х о т а.
Я старый охотник по дичи и зверю, но в голубиной охоте профан. Поэтому, получив — ещё в рукописи — рассказы Марка Соломоновича Гроссмана о голубях, я первым делом обратился к энциклопедии.
В томе девятом (Гоа — Гравёр) старого энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона я прочёл:
«Г о л у б и н а я о х о т а возникла за много лет до Р. Хр. и существует до настоящего времени у различных народов. ...В России голубиная охота не выходит за пределы забавы».
Услужливая память сейчас же будто альбом фотографий раскрыла передо мной.
Вот, выстроив парами, нас, гимназистиков, ведут в театр. Представлять будут пьесу Фонвизина «Недоросль». Я так ещё мал, что думаю — это про море или про лес: незнакомое слово «недоросль» путается у меня со словами «водоросль» и «поросль».
Но открылась сцена, и на неё выбежал Митрофанушка, сын богатых помещиков. Он держит длинный шест с грязной, когда-то белой тряпкой. Ясно: сейчас только гонял голубей.
Сопровождающий нас учитель чистописания, по прозвищу Козёл, тряся узенькой бородкой, скрипучим голосом объясняет нам, что голубей гоняют только вот такие недоросли — неучи и бездельники — да уличные мальчишки. А мы, ученики столичной казённой гимназии, отнюдь не должны предаваться этому пустопорожнему времяпрепровождению. Смотрите на девочек: не только благовоспитанные взрослые девицы — ни одна девочка-«крысиный хвостик» не позволит себе заниматься этим.
Козёл был прав: девочки голубиной охотой почему-то совсем не интересовались. Но, боже мой, как мы, чистенькие гимназистики, завидовали «уличным мальчишкам», когда они, босые и оборванные, схватив шест с белой тряпкой или заложив два пальца в рот, оглушительным свистом заставляли подняться с крыши стайку красивых разноцветных птиц и с полным знанием дела управляли ими. Эта праздная забава влекла нас к себе почему-то необычайно.
Но это дела давно минувших дней. А что теперь, в наше время?
И я достаю с полки том семнадцатый (Гимназия — Горовицы) Большой Советской Энциклопедии. Ищу в ней «Голубиную охоту», но тщетно: этих слов в ней уже нет! Зато нахожу новое слово: «Г о л у б е в о д с т в о», которого в старой энциклопедии не было. Читаю:
«Г о л у б е в о д с т в о, то есть разведение различных пород голубей, выведенных от дикого скалистого голубя, возникло очень давно». «...Существуют в настоящее время следующие виды голубей: 1) — создание так называемой гонной охоты, то есть стаи хорошо и красиво летающих голубей (турманы, чистые, монахи, сорочие голуби, черно-пегие, бантастые, ленточные, чеграши и др.); 2) — создание так называемой в о д н о й охоты, то есть разведение декоративных пород голубей (трубастые с веероподобными хвостами, короткоклювые чайки, дутыши, якобины, индианы, трубачи, кудрявые голуби)» И вот оказывается: современный п о ч т о в ы й голубь тоже выведен скрещиванием турманов и чаек.
«Эге-ге! — подумал я про себя. — «Праздная-то забава» большое дело сделала: из дикого сизаря полезнейшего почтаря вывела! Вот тебе и Козёл, вот тебе и «пустопорожнее времяпрепровождение»!»
«Под голубиной почтой, — читаю дальше в Большой Советской Энциклопедии, — понимается доставка сообщений почтовыми голубями, для чего используется инстинкт почтового голубя, возвращающегося на свою голубятню (к гнезду и к своей паре, самке или самцу)... Голубиная почта... получила широкое развитие и принесла очень большую пользу».
Нет, брат Козёл, не зря в седой древности человек залюбовался красивой птицей — скалистым голубем, стал подкармливать, приручать и так полюбил его, что ведёт с ним вот уже многотысячелетнюю дружбу! Никогда бескорыстная любовь не остаётся без ответа, и всегда она обогащает душу того, кто любит. И зря ты, скучный Козёл, учил нас брать пример с благовоспитанных девиц и лишал нас, гимназистиков, удовольствия погонять голубей.
Прошло полвека с того времени, как ты водил нас в театр на «Недоросля», и вот я сижу в своём кабинете в городе Ленина и с восторгом, с замиранием сердца слежу за прекрасными белыми птицами. Это стайка турманов дружно — крыло в крыло — на кругах уходит в поднебесье. Там, под самыми облаками, они то играют, то неподвижно замирают в воздухе. И вдруг один за другим, свернувшись в кольцо, начинают кувыркаться, вертеться и турманом, турманом — через голову, выделывая мёртвые петли, чёртовым кубарем катят к земле. И вдруг, распластав крылья, плавно опускаются на крышу дома против моих окон.
Там ребятишки с белыми тряпками на шестах опять поднимают их ввысь. Это мои внуки. Они действительные члены общества голубеводов. У них отличные почтари, но никому и в голову не придёт запрещать им гонять лихих турманов себе на потеху и радость. Нет над ними Козла, готового соловьёв запретить за то, что в них мало мяса.
Нахожу в энциклопедии интересующие меня сведения о работе почтовых голубей. Но о живом их образе, об их повадках, характере, прославленном на весь мир насмерть верном сердце, — об этом, о с а м о м г л а в н о м, ничего я там не нашёл. Только и узнал, что «...почтовый голубь — выносливая, быстрая и разумная птица с очень острым зрением и сильно развитой памятью... Образует прочные пары; спаривается ли на всю жизнь... не установлено». Вот и всё.
Ну а этого мне куда как мало. Теперь мне хочется знать о голубях всё!
И с жадностью набрасываюсь я на рассказы Марка Гроссмана — г о л у б и н о г о о х о т н и к а и п о э т а.
Он даст почувствовать, он покажет своему читателю, откуда берётся эта страсть, эта любовь к голубям — любовь, тысячелетиями горящая в душе человека, наперекор врагам всякой поэзии, «человекам в футляре» — Козлам...
Только в утреннем свете родится,
Только в утреннем свете поёт,
К облакам устремляя полёт,
Птица-радость, волшебная птица.
Мы живём в двухэтажном небольшом доме. В нашей квартире есть отличный балкон, с которого далеко видно на север, восток и юг.
Неподалёку стоит старый, покосившийся домик, а около него — совсем маленький домишко, обитый жестью и выкрашенный в зелёный цвет.
В покосившемся домике живёт дядя Саша — слесарь цинкового завода. А в зелёном домишке — его голуби.
Каждое утро, перед тем как идти на работу, и вечером, возвращаясь с работы, дядя Саша поднимает своих голубей. В это время бесполезно разговаривать с дядей Сашей: он не ответит. Когда я устаю и больше уже не могу написать ни одной строчки, я выхожу на балкон и слежу за дядей Сашей и его птицами.
В детстве я держал голубей, деньги для их покупки и прокорма доставал продажей холодной воды в жарком южном городе. С тех пор у меня сладко щемит сердце всякий раз, как я вижу голубей.
Однажды молодой турман из зелёной голубятни сел ко мне на балкон, и дядя Саша, взбудораженный, появился в нашем палисаднике.
— Сделай милость, — сказал он, — шугани этого вертихвоста!
«Шугануть вертихвоста» не пришлось: он зашёл через балконную дверь в комнату и взлетел на мой письменный стол. Тут я его и взял.
Возвращая турмана, я рискнул дать дяде Саше несколько советов по части воспитания и обгона голубей.
Выслушав советы, он хлопнул себя ладонью по колену, широко рассмеялся и вдруг напал на меня:
— Несознательность какая!
Я растерялся:
— Как?
— Несознательность, говорю. Чистое безобразие!
— Да ты о чём?
— Ты должен держать голубей!
Я подумал и осторожно спросил:
— А как жена?
— Что — жена? — не понял дядя Саша.
— Жена что скажет?
Тут настала очередь думать дяде Саше. Он думал до вечера и предложил мне великолепный план.
На другой день я сказал жене:
— Хочу купить голубей.
Жена всплеснула руками:
— Что скажут соседи?
— Соседи скажут, что у нас голуби.
Жена вышла из комнаты.
Через пять минут она вернулась и сказала:
— Нас оштрафует санинспекция.
Я ответил, что придётся отложить деньги на тот случай, если действительно санинспекция захочет нас оштрафовать.
Жена хлопнула дверью.
Через некоторое время она опять вошла и заявила:
— Соседка недоумевает: какой прок от этих голубей?
Но и на этот вопрос у меня был заготовлен ответ:
— Скажи соседке, что перо голубей принимается по повышенным ценам в ларьках утильсырья.
Два дня мы с женой были в ссоре. Различные неотложные вопросы мы решали с помощью старшей дочери Ольги и Михаила Ивановича, брата жены, шофёра, гостившего у нас.
На третий день я решил пустить в ход главный козырь, придуманный дядей Сашей, и прибегнул к помощи младшей дочери Леночки. Я сказал ей:
— Пойдём, Леночка, в гости к дяде Саше.
И мы отправились к соседу.
Леночке очень понравились голуби, она хлопала в ладошки и кричала:
— Какие красивые голубчики!
— Решено, — сказал я Леночке. — Поехали покупать.
Вернувшись к себе, я отвёл Михаила Ивановича в сторонку и громко сказал:
— Ты хотел, кажется, посмотреть город? Поедем.
И мы все трое поехали на голубинку*.
_______________
* Г о л у б и н к а — базар, на котором продают голубей.
* * *
Когда жена увидела пять пар голубей, вытащенных нами с торжественным видом из мешка, она не выдержала и сказала:
— Это мальчишество!
Тогда я обратился к Леночке.
— Леночка, — сказал я, — что ты велела мне купить, дочка?
— Голубчиков.
— Ну вот, — заявил я жене, — разговаривай с ней.
И, оставив Леночку наедине с мамой, мы с Михаилом Ивановичем пошли сразиться в шахматы.
После того как я непростительно проиграл Михаилу Ивановичу ферзя, а Михаил Иванович мне его благосклонно вернул и я проиграл эту решающую фигуру ещё раз, мы встали и направились в кухню.
Леночка укутала белую голубку в пелёнки, ходила по кухне и пела своей новой дочке песню. Жена штопала.
— Мы сделаем тебе хороший домик, дочка, — пела Леночка, — и ты будешь у меня расти большая-большая.
— Удивительная дальновидность у ребёнка, — сказал я с преувеличенной отцовской гордостью. — Ну откуда она знает, что им нужна голубятня?
У Михаила Ивановича этой весной родился первый сын. На этом основании мой шурин считал себя многомудрым отцом. Взглянув на сестру, Михаил Иванович строго заметил мне:
— Не мучь ребёнка. Ты видишь: Леночка требует голубятню. Не будем терять времени.
И мы принялись за дело.
Мы выбросили из фанерных ящиков, которые у нас хранились в кладовке, всякое старьё и потащили их на второй этаж. Затем принесли из кладовки старую оконную раму, металлическую решётку от окна и поломанные стулья с фанерными сиденьями.
Поставив три ящика один на другой, мы прочно скрепили их проволокой и гвоздями, устроили из фанерных сидений гнёзда, навесили раму и решётку наподобие дверей, открывающихся снизу вверх.
Закончив эту работу, мы внесли своё громоздкое сооружение на балкон и, рассадив голубей по гнёздам, собрали военный совет.
Совет состоял из Леночки, Михаила Ивановича и меня.
— Как ты думаешь: привыкли голуби уже к новому месту или нет? — спросил Михаил Иванович.
Я решительно тряхнул головой и сказал:
— Они уже привыкли.
После этого мы подняли решётку, чтобы птицы погуляли на воле. Все пять пар немедля взвились в небо, рассыпались в разные стороны и, прежде чем мы успели что-нибудь сообразить, исчезли из виду.
Появившийся в самую последнюю минуту дядя Саша поднял своих голубей, чтобы вернуть хоть кого-нибудь из нашей стаи. Но было уже поздно: птицы разлетелись по своим старым голубятням.
— Знаешь что? — часа через три сказал мне Михаил Иванович. — Я вспомнил, что мне нужно купить себе рубашку.
Он уехал на полуторке, вернулся через час — и высыпал из мешка десять новых голубей.
— Не пропадать же голубятне, — мудро заметил Михаил Иванович.
Так у нас на балконе второго этажа поселились голуби.
Я заплатил за этого голубя двадцать рублей при шумном протесте дяди Саши.
Слесарь хлопал себя ладонями по бёдрам, что всегда у него служило признаком высшего возбуждения, и кричал на всю голубинку:
— Голова у тебя есть или нету, я спрашиваю?!
Я пожал плечами и спросил:
— Что ж, не стоит голубь этих денег?
— Да как не стоит! Он и тридцать стоит!
— Тогда я тебя не понимаю: что ты шум поднял?
— А то, — уже почти спокойно сказал дядя Саша, — что уйдёт он у тебя. Знаю я этого жулика.
«Жулик» был старый, блестящей синей окраски почтовый голубь, известный далеко за пределами нашего города. На одной из его ног было алюминиевое кольцо: «СССР — 145».
Я принёс почтаря домой и, не связывая, сунул его в голубятню. Хотел посмотреть, как он будет себя вести.
Старик поднялся на одно из свободных гнёзд, приткнулся к углу и замер.
— Вот что, — сказал дядя Саша, — оборви ты его, что ли, на худой конец. Жулик этот и в связках уйдёт.
И, не дожидаясь моего согласия, дядя Саша достал почтаря с полки и вырвал из его крыльев маховые перья.
— Ну вот, — удовлетворённо сказал старый слесарь. — Теперь он, по крайней мере, на месте будет. Я что-то ещё не слыхал, чтобы голуби домой пешком ходили...
Была весна — время года, когда каждый голубь ищет себе пару, чтобы заложить гнездо и вывести птенцов. Для почтового 145-го не было свободной птицы его породы. И я предложил ему в подруги маленькую красноплёкую* голубку.
_______________
* П л ё к и е — белые голуби с цветными «щитами» на крыльях.
Казалось, 145-й забыл о старом доме. Во всяком случае, он начал ухаживать за своей подругой, и та вскоре стала кланяться ему и принимать его ласки.
Через некоторое время красноплёкая голубка положила яйца, а спустя восемнадцать дней из них вылупились совсем махонькие птенчики.
Я торжествовал. Встречая дядю Сашу, я тащил его к гнезду, показывал ему подрастающих птенцов и говорил:
— А ну, покажи, как ты кричал на всю голубинку...
Ещё через некоторое время у старого голубя отросли маховые перья, он уже ходил по кругу*, и я стал выезжать за город и забрасывать почтаря из соседних сёл. Дядя Саша был посрамлён.
_______________
* Х о д и т ь п о к р у г у — держать правильный круг над домом, в котором находится голубятня.
Когда голубята немного подросли и оперились, я позвал младшую дочь и сказал ей:
— Как мы назовём их, дочка?
Леночка пропустила вопрос мимо ушей и спросила:
— А их надо манкой кормить или чем?
— Папа с мамой сами их накормят. Так как же мы их назовём, дочка?
Тогда Леночка спросила:
— А они — брат и сестричка?
— Брат и сестричка.
— Тогда пусть они будут Паша и Маша.
— Решено, — сказал я Леночке. — Теперь они — Паша и Маша.
Синий голубь терпеливо и заботливо выращивал свой выводок. Он много раз в день кормил малышей, очищал их от соломинок и всякой шелухи и вместе с красноплёкой голубкой оберегал детей от опасности.
Двадцать девятого июня голубята впервые стали самостоятельно клевать зерно, а тридцатого почтовый 145-й свечой поднялся в небо и, даже не сделав круга над домом, ушёл на восток — туда, где находилась его старая голубятня.
Тотчас на балконе у меня очутился дядя Саша. Ухмыляясь, он спросил:
— Показать тебе, как я кричал на всю голубинку?
Паша и Маша росли не по дням, а по часам.
Они унаследовали многие качества своих родителей. Перо у них было синевато-красное, клювы большие, с наростами у основания, ноги голые. Фигурами они пошли в отца: стройные, высокие, широкогрудые.
Шестнадцатого июля голубка-мать подняла детей в первый полёт. Они смешно растопыривали крылья, пытаясь планировать. Садясь на крышу, допускали ошибки: пролетали намеченное для посадки место; прежде чем опуститься на голубятню, долго сидели на крыше и мотали головами.
Двадцать седьмого июля на кругу появился почтовый 145-й, и в то же мгновение в воздух поднялась красноплёкая голубка. За ними, хлопая крыльями, ушли дети. Отец увёл их к себе.
Но через четыре дня Паша и Маша вернулись: они были уже взрослыми голубями и хотели жить самостоятельно, там, где родились.
Лебедь — это белый голубь с круглой гордой головкой, с низко опущенными крыльями и широким, будто веер, хвостом.
А Чеча — это маленькая певчая птичка. У неё серое оперение, красные пёрышки на голове и узкие глаза.
Забавная и нежная дружба у этих разных, совсем непохожих птиц.
Впрочем, расскажу обо всём по порядку.
Чечу я купил в декабре вместе с двумя такими же птичками у мальчишки, продававшего снегирей, щеглов и чечёток. Чечётки мне были не нужны, но мальчуган так искренне расхваливал достоинства птичек, что отказаться от них было просто невежливо.
Передавая мне пичужек, мальчуган сказал:
— Жалеть не будешь, что купил. Поют — будто ручейки плещутся.
Заодно пришлось приобрести и клетку.
Леночка очень обрадовалась птичкам. Однако вскоре и дочка и я почувствовали какое-то странное неудовлетворение: чечётки не доставляли нам никакой радости. Что-то очень сильно отличало их от голубей.
— Бедные птички, — сказала Леночка. — Они не хотят сидеть в тюрьме.
Правильно! Как же я с самого начала не подумал об этом! Голубь — вольная птица, он поднимается в синее небо, он может лететь, куда ему вздумается, но возвращается к своему гнезду, к человеку. А эти чечётки — птички подневольные, и маленькое пространство клетки — всё, что дано им теперь в жизни. Им и крылья не нужны в клетке. А без крылышек какие же они птички?!
В кухне, где стояла клетка с птичками, помещался ещё ящик с голубями. Лебедь и Заря высиживали здесь птенцов. Заря снеслась в необычное время, и голубей пришлось перенести с балкона на кухню, чтобы не погубить на холоде будущих малышей.
Лебедь всё время косился на чечёток, подходил к клетке и внимательно оглядывал пичуг: нет ли здесь чего-нибудь опасного?
Голуби, когда они высиживают и кормят птенцов, с недоверием относятся ко всему незнакомому, быстро раздражаются и лезут в драку.
Наступил последний день года. Леночка с самого утра радостно похаживала около клетки и через каждые пять минут спрашивала у меня, сколько времени осталось до двенадцати часов. Ещё несколько дней назад мы договорились с дочкой, что в полдень тридцать первого декабря выпустим птичек на волю.
Наконец часы пробили двенадцать. Я торжественно вручил чечёток дочерям, и мы все вместе вышли на балкон.
Раз, два, три — и птички с весёлым писком поднялись в воздух. Но уже в следующее мгновение мне показалось, что чечётки как-то съёжились на лету.
Леночка тоже почувствовала это. Она сразу загрустила, стала разглядывать носки своих валенок и сказала:
— Чечи замёрзнут, папа. А в кухне тепло.
— Ничего, дочка, — постарался успокоить я Леночку, — чечи — вольные птички, они быстро привыкнут к морозу и будут чувствовать себя так же хорошо, как ты себя в квартире.
В этот день у всех нас было много новогодних хлопот, и мы вскоре забыли о птичках. Часа через четыре позвонил почтальон. Я только стал расписываться в получении телеграмм, как в прихожую с громким писком влетела серая красноголовая пичужка. Чечётка проскользнула на кухню, опустилась в ящик с кормом и стала как ни в чём не бывало клевать просо.
— Моя Чеча вернулась! — закричала Леночка, увидев птичку, и побежала наливать воды в блюдце.
Гости — это были главным образом дети — стали шумно обсуждать необыкновенное событие.
— Вы только подумайте, — искренне удивлялась подруга старшей дочери Галя, — нет, вы только подумайте! Чеча облетела дом, проникла в подъезд, поднялась на второй этаж и безошибочно нашла дверь своей квартиры. Нет, вы только подумайте!
Старшая дочь возразила:
— Ничего тут нет особенного. Птица привыкла к теплу, залетела в подъезд и случайно попала в нашу дверь. Вот и всё.
Но все малыши, сколько у нас их было, сейчас же закричали:
— А вот и нет, а вот и нет! Чеча прилетела в коридор и ждала, когда ей откроют дверь. Она хотела к себе домой!
Вечером чечётка уселась на новогоднюю ёлку и стала радостно щебетать.
На следующий день птичка залетела на кухню и опустилась в ящик, где высиживали голубят Лебедь и Заря. Лебедь мгновенно раздул зоб, опустил и раздвинул веером хвост и угрожающе пошёл на Чечу.
Птичка, склонив голову набок и искоса наблюдая за голубем, не двигалась с места.
Это обескуражило Лебедя. Даже большие и сильные голуби, вроде Трубочиста или Бурана, не рисковали лезть к нему в гнездо, а тут такая маленькая пичуга забралась в ящик и, кажется, с насмешкой ожидает, что из этого может получиться.
И голубь, вместо того чтобы прогнать непрошеного гостя, остановился перед птичкой и стал в упор рассматривать её.
Чеча, тоже не спуская глаз с Лебедя, клюнула одно зерно, другое и, весело чирикнув, улетела.
В следующий раз Чеча опустилась в ящик, когда Лебедь сидел на гнезде. Заря чистила в это время перья. Она быстро подскочила к крохотной певчей птичке и сильно ударила её клювом. Чеча, не ожидавшая нападения, отлетела в угол и отчаянно запищала.
Тогда Лебедь беспокойно заворочался на гнезде, привстал и угрожающе заворковал. На смену голубю, чтобы не дать остыть яйцам, сейчас же заторопилась Заря. Лебедь медленно пошёл в угол ящика. Чеча растопырила пёрышки и стала вся как клубок шерстяных ниток, в который воткнуто множество иголок.
Но Лебедь и не думал обижать Чечу. Он подошёл к птичке, как в прошлый раз, и стал в упор смотреть на неё.
Чеча успокоилась. Она попила из блюдца, попрыгала по ящику и осторожно приблизилась к Лебедю.
Голубь вежливо потрепал пёрышки на спине Чечи. Птичка осталась на месте.
Заря заволновалась. Может, ей неприятно было, что Лебедь ухаживает за чужой птичкой. А может, она беспокоилась за будущих своих детей, которых этот странный малышка мог обидеть, но только Заря оставила яйца и, раздув зоб, стала подходить к Чече.
Лебедь тоже раздул зоб и строго посмотрел на свою голубку. Но Заря не обратила никакого внимания на это предупреждение и продолжала идти к Чече.
Лебедь преградил дорогу Заре. Тогда она обошла голубя и, сильно откинув голову, хотела ударить Чечу. Но тут вдруг Лебедь коротким и резким взмахом крыла оттолкнул Зарю — и голубка неожиданно очутилась на другом конце ящика.
С тех пор Чеча могла без опаски входить в ящик Лебедя и Зари. Голубка делала вид, что не замечает этой маленькой и быстрой птички, а Лебедь, наоборот, радовался. Он подходил к Чече, поджимал ноги и ложился около неё.
* * *
Чеча заболела. Кажется, она напилась чернил: её острый клювик превратился из жёлтого в лиловый. В этот день она ослабела, взъерошила пёрышки и, тяжело залетев в ящик голубей, нахохлилась в углу.
Лебедь сейчас же подошёл к ней. Он тихонько потрогал птичку клювом. Чеча не тронулась с места.
Тогда Лебедь обошёл вокруг птички, постоял немного — и лёг рядом с ней. Голубь тесно прижался к Чече и закрыл глаза. Так, согревая птичку своим теплом, Лебедь лежал до тех пор, пока не пришла его очередь идти на гнездо.
Сменив Зарю, Лебедь призывно заворковал, и Чеча, не забывшая вероломства Зари, припрыгала к Лебедю. Она тяжело поднялась в гнездо и легла рядом с голубем.
Выздоровев, Чеча привязалась к Лебедю ещё сильнее. Теперь она не только часто залетала в гости к голубю, но и оставалась ночевать в ящике.
Из яиц вылупились голубята. Родители целыми днями были заняты детьми, и Чеча загрустила. Она всякими способами старалась вернуть к себе расположение Лебедя, но у голубя в это время было слишком много забот, и он забыл о Чече.
Однако, как только дети подросли, Лебедь снова стал дружить с птичкой и баловать её своим вниманием. Ведь голубята стали уже совсем рослыми, а эта пичужка по-прежнему оставалась крошкой, и большой, сильный Лебедь помогал ей, оберегал её от всяких неприятностей.
Они даже вместе пели — Лебедь и Чеча. Голубь начнёт нежно ворковать, будто мурлычет, а Чеча посматривает на своего друга, и из её маленького горлышка серебряными ручейками выплёскиваются тоненькие звуки.
Так и живут они у меня душа в душу — большой белый голубь и маленькая певчая птичка с быстрыми, как капельки ртути, глазами.
Живут дружно и весело.
Хорошо живут!
Помните вы рассказ о 145-м почтовом и его детях? Вы не забыли, что Паша и Маша вернулись домой?
Так вот, с тех пор брат и сестра очень сильно выросли и превратились в красивых сильных птиц.
Они целыми днями сидели на коньке голубятни и чистили свои красно-синие перья.
Надо сказать, что голуби вообще очень чистоплотные птицы. Иной раз они часами теребят свои пёрышки, причёсывают и приглаживают их, выискивают в них соринки или склёвывают с ног прилипшую землю.
Паша и Маша были большими чистюлями. Они причёсывались и прихорашивались, не жалея на это времени.
Когда Леночка по утрам капризничала и не хотела расчесывать свои тонкие русые волосы, я подводил её к голубям и спрашивал:
— Дочка, что делает Маша?
Леночка смущённо смотрела мимо голубей куда-то в небо и говорила:
— Вон на небе тучка...
— Нет, дочка, — не сдавался я, — отвечай, что делает Маша?
— Папа! — сердилась Леночка. — Я же ещё не причёсывалась, а ты меня спрашиваешь и спрашиваешь...
* * *
В середине лета голуби стали бродяжить. Началось это с того, что Паша и Маша, всегда отлично державшие круг над домом, внезапно ушли в сторону и скрылись из глаз. Вскоре исчезла пара молодых шоколадного цвета голубей, а за ними — плёкие, красные, синие.
Через час Паша и Маша просвистели над головой, обошли круг и опустились на голубятню. Затем вернулись остальные птицы.
Мальчишки, немедленно появившиеся под балконом, острили:
— Ты их, видать, по заданию отправлял. А?
Мне лень было отбиваться от ребят. Я мог бы объяснить им, что так обычно бывает с молодыми голубями, когда они почувствуют настоящую силу крыльев и захотят себя показать и людей посмотреть. Я сказал:
— Да, да, по заданию, ребята. Они летали за дворником, который очень не любит, когда мальчишки шумят под окнами.
— Отдать швартовые* и лечь на обратный курс! — скомандовал Пашка Ким, главный заводила.
_______________
* Ш в а р т о в ы е — причальные канаты на корабле.
Ребята не случайно перешли на морской язык.
С того дня, когда на моём балконе появилась голубятня, мне довелось побывать в Заполярье, поплавать по Ледовитому океану и пожить на тамошних островах. Вездесущие и всё видящие мальчишки немедленно заметили на мне матросскую тельняшку и с тех пор разговаривали со мной на таком густом морском языке, которому мог бы позавидовать любой герой писателя Новикова-Прибоя.
Они сильно досаждали мне, то и дело появляясь под балконом и требуя объяснения разных морских слов и команд. У них, где-то в одном из сараев, была организована «школа юнг». Там учились вязать морские узлы и «драить палубу». Какой моряк не умеет делать этого?!
И вот сейчас они неслись в свой сарай, размахивая руками и крича по-петушиному: явно намекали на моих голубей.
В конце концов это возмутило меня. Когда один из ребят в белой майке, раскрашенной синими полосами, появился под балконом и закаркал по-вороньи, я сказал:
— Ну, вот что, юнга. Подбрось угля в топку и — на всех парах домой. Не обращай внимания на дождь. Прикажи команде взять голубей. Через десять минут чтоб все были здесь!
Через четверть часа мальчишки бросили якоря под моим балконом.
— Эй вы, морские волки! — сказал я, когда ребята стихли и задрали головы. — Мои голуби не хуже ваших. Я вам докажу.
Раздались вопли радости и мрачный смех.
— Давай! — закричали ребята. — Будем спорить!
По требованию мальчишек я спустился вниз, в «кубрик»*, как назвали они площадку под балконом, и мы совместно выработали условия соревнований.
_______________
* К у б р и к — жилое помещение для команды судна.
Собственно говоря, не очень-то совместно. Мальчишки диктовали свои условия, а я принимал их.
Вот что это были за условия.
Мы повременим и, когда дождь пойдёт сильнее, когда он, может быть, превратится в ливень, выпустим голубей на дальнем конце города. Каждый выбросит по паре своих птиц.
В такой туман не видно никаких примет местности, голуби должны полагаться только на своё «чувство дома». Выигравшим считается тот, чья пара — обязательно пара! — придёт первой. Все остальные отдают своих голубей счастливцу. Сбор и предъявление птиц — у балкона.
Я осторожно полюбопытствовал:
— А если я выиграю?
Мальчишки от души рассмеялись.
Мы высадились на конечной остановке трамвая в ту пору, когда дождь разошёлся вовсю.
У меня в чемоданчике были Паша и Маша.
Дождь лил как из бадьи, и не было никакой надежды, что голуби пойдут в такую погоду. Но никто из нас не просил пощады, и, значит, надо было выполнять решение.
Мы выкинули в воздух двенадцать пар. В воздух — это не совсем точно. Мы выкинули их в бушующие потоки воды, между которыми лишь прослойками метался воздух.
Около двух десятков голубей немедленно повалились на крыши, полезли за трубы и в чердаки, ища спасения от ливня. Пять или шесть голубей поднялись на крыло.
Одна из птиц — чёрная, с белыми крыльями — ушла было вверх, но её окатило водой, и она бросилась вниз, на подоконник пятого этажа.
— Куда твоему, Лёшка, — сказал, ухмыляясь, Аркаша Ветошкин, — не терпит морской погодки! Мой-то вон гребёт!
Голубь Аркашки действительно «грёб» крыльями. Он медленно тащился вперёд, пытаясь пробиться на юг, к дому сквозь потоки воды.
Среди поднявшихся голубей были Паша и Маша. Я немного свысока посмотрел на ребят.
Тогда самый маленький мальчишка задрал голову, засунул руки в карманы штанов и, посмеиваясь, сказал:
— А мы ещё поглядим! Может, твои ещё сядут где да и не придут совсем. А наши посидят и придут.
Против этого возражать было трудно.
Вернувшись домой, я заглянул в голубятню. Паши и Маши там не было.
Ребята не шли в квартиру, а дежурили у меня под балконом, чтобы не прозевать голубей. Все смотрели на север, откуда должны были появиться птицы.
Голубей не было.
Тогда маленький мальчишка снова выступил вперёд и сказал:
— Твоих тоже нет. Значит, они не лучше наших.
Это уже было отступление. Ребята, высокомерно именовавшие моих голубей курицами и бродягами, теперь ставили их на одну доску со своими птицами, которым «и цены-то нет».
Однако я не принял белого флага. Я сказал:
— Подождём, юнги. Кажется, кто-то летит.
Но никто не летел. Туман опускался всё ниже и ниже, заволакивая весь наш район клубами сизого пара, а дождь и вовсе не думал униматься.
Мальчишки раньше меня заметили приближение голубя. Он будто вывалился из тумана, сильными тяжёлыми взмахами крыльев пробивая себе дорогу. В ста метрах от дома голубь резко пошёл вниз. Ребята молчали.
Паша плюхнулся на конёк голубятни, поджал ноги и закрыл глаза. Он смертельно устал. С него текла вода, перья стояли торчком, и весь он был похож на жалкую, маленькую мокрую курицу. Но мне в эти секунды он, честное слово, показался красавцем!
Подумать только: непреодолимое чувство звало его к дому, властно вело вперёд через дождь и туман к родной голубятне. И он пробился через всё, он пришёл.
Совсем стемнело, когда явилась Маша.
— Ну, вот что, старые морские волки, — сказал я. — Если ваши голуби прилетят ночью, я разрешаю их тащить ко мне немедленно.
И с победным видом я покинул балкон.
Весь следующий день мальчишки носили ко мне голубей. Было принесено девятнадцать птиц. Три голубя потерялись в пути.
Вечером я велел одному из ребят позвать всех участников спора. Я сказал им:
— Ребята! Мне нечем кормить ваших голубей. На такую прорву у меня не запасено пшеницы. А покупать — капитала не хватит. Забирайте их себе.
Тут я не удержался, и с моего языка слетел вопрос, который мог испортить всё дело:
— Так чьи голуби, ребята, всё-таки лучше?
Но «старые морские волки», потрясённые небывалым благородством победителя, не задумываясь, закричали во всё горло:
— Паша и Маша, дядь!
Что это была за ночь! Кажется, всякие ночи бывали в моей жизни, но такой, как в этот раз, честное слово, мне ещё не доводилось видеть.
Я шёл с одного из полуостровов в глубь материка и почти не верил, что приду куда следует. Ветер выл, орал, хлестал снегом в лицо, и где-то рядом охал, обрушиваясь на скалы, Ледовитый океан.
На всём огромном каменном плато полуострова нельзя было найти местечка, где бы не свирепствовала пурга.
Стояла полярная ночь, снег и ветер были хозяевами на скалах побережья. С такими хозяевами лучше не иметь дела!
Не надо бы ходить в ночное время по этим местам, да делать было нечего: приказ есть приказ, — и я пошёл. Пограничники дали мне лыжи, но уже через несколько сот метров я снял их: на лыжах плохо чувствуешь дорогу.
Шёл я, закрыв глаза, — всё равно ничего не было видно! — и постукивал лыжной палкой о землю, стараясь не сойти с твёрдого грунта дороги.
Мне надо было пройти километров пятнадцать. Я шёл и шёл. И вот полезла в голову всякая чертовщина. Вспомнилось о путниках, бродивших сутками вокруг места, из которого они вышли, и застывших на снегу в десяти метрах от дома.
Друзья перед походом советовали мне держаться волны, и я брёл, до боли в ушах прислушиваясь к рёву морского прибоя.
На шестом часу пути мной стала овладевать сонливость. Захотелось лечь на снег и отдохнуть. Совсем плохой признак!
И вдруг я увидел огонёк! До того, наверно, измотала меня дорога, что я даже не удивился этому спасительному чуду.
Дверь долго не открывали: может быть, обитателям домика казалось, что это ветер бьётся в окно.
...Проснулся я от пристального взгляда старика, сидевшего на табуретке около кровати. Это был интересный и сразу привлекавший к себе внимание человек. У него были седые мягкие волосы, зачёсанные от высокого лба к затылку, немного выцветшие серые глаза, пытливо смотревшие вперёд и, кажется, видевшие то, что другим видеть не дано.
— С кем имею честь?.. — спросил человек и, получив ответ, назвал себя.
Я знал фамилию этого большого учёного, исследовавшего здесь много лет природу северных сияний, собиравшего на побережье минералы, цветковые растения, мхи, лишайники. Он был подвижником науки.
Я обрадовался этой встрече. Но тут же неприятная мысль кольнула меня.
— Простите, — забеспокоился я, — вы давно перебрались на берег?
Хозяин дома пожал плечами и обернулся к жене.
Только теперь я заметил маленькую седую старушку, молча сидевшую в лёгком плетёном кресле.
— Мы никуда не перебирались, — сказала старушка. И она назвала район, где расположен их домик.
Тогда я понял, какая беда миновала меня. Видно, в самом начале пути я потерял дорогу, ушёл в сторону. Что «шум волны», когда всё кругом воет и ревёт! Не попадись на моём пути огонёк этого домика — плохо бы мне пришлось, ох, плохо!
За чаем учёный, позванивая ложечкой в такт словам, рассказывал об этой суровой и величественной земле, обжитой ещё в начале одиннадцатого века новгородцами, о Студёном море, о горах и реках края, о сполохах и пазорях. Радуясь новому человеку, хозяева домика с видимым удовольствием сообщали о прошлом побережья, о природе и богатствах его. И почти ничего — о себе.
— Вы знаете, — отхлёбывая чай с блюдечка, говорил хозяин дома, — когда-то архангельского генерал-губернатора маркиза де Траверсэ попросили учредить на Мурмане компанию для рыболовства, мореходства и звероловства. Вы знаете, что ответил этот сановный глупец? Он сказал: «Там могут жить только два петуха да три курицы...» Мнение недалёкого чужестранца этого вполне разделял вице-губернатор Сафронов. Доморощенный недоросль считал, что и куриц не разведёшь на Мурмане.
— Бог с ними, — сказала жена учёного, — один из них не знал нашего народа, другой не верил в него. Пустые это были начальники, Серёженька.
Мы уже кончали пить чай, когда я совершенно неожиданно услышал воркование голубей. Ошибиться было трудно: голубь ухаживал за голубкой и она отвечала ему коротким, почти куриным клохтаньем. Так «разговаривают» голубки, когда сидят на яйцах.
Я удивлённо посмотрел на профессора, и он, заметив этот взгляд, засмеялся весело, заговорщицки поглядывая на жену.
— Удивляет? — спросил хозяин дома. — В беллетристических произведениях учёному надлежит иметь у себя в доме бивень мамонта, мешки с минералами или что-нибудь в этом роде. А я вот, молодой человек, — он опять заговорщицки посмотрел на жену, — голубей развожу. — И, потирая руки, предложил: — Хотите посмотреть?
Хотел ли я посмотреть?! Да я, чёрт возьми, готов был во все глаза глядеть на этих милых птиц, о которых в Заполярье знают разве только понаслышке!
В соседней небольшой комнате, в фанерном чемодане без крышки, помещались две пары голубей. Чемодан был разделён посередине картонной перегородкой.
— Вот, — сказал профессор, прибавив фитилёк в лампе, — синие почтари, из Ленинграда привёз. Знаете, что такое почтари, молодой человек?
— Минуту, — сказал я, посмеиваясь, и взял одну из птиц в ладонь. — Так. Ясно. Это голубка. Ей полтора года. Она не чистых почтовых кровей. Очевидно, один из её родителей был простым голубем белого или жёлтого цвета. Объяснить, по каким признакам?
— Фенечка, — удивлённо произнёс профессор, — этот молодой человек начинает мне нравиться.
И мы втроём уселись тут же, около фанерного чемодана, и стали рассказывать друг другу всякие истории из жизни голубей. Я рассказал об Орлике, о Кирюхе, о голубке Туманное Утро, спасшейся от ястреба на моём плече, о Девочке с бантиком, находившей дом в ночной темноте. Потом спросил профессора:
— Сергей Романыч, что делают ваши голуби полярной ночью?
Это был не праздный вопрос. Дело в том, что полярная ночь вовсе не означает полной двухмесячной тьмы, как это представляют себе многие. Два месяца на небе нет солнца, но его приближение, особенно к концу этого срока, ощущается всё явственнее. Сначала это похоже на поздние сумерки в средней России, затем — на белые ночи Ленинграда, и, наконец, ночь превращается почти в день, только в день пасмурный и не очень приветливый. И вот на несколько минут выглядывает солнце.
Профессор выпускал своих голубей на воздух, как только появлялись «световые прогалинки», и постепенно увеличивал срок прогулок. Всё остальное время птицы находились дома.
— Я решил, — продолжал профессор, — использовать с наибольшей выгодой время вынужденного затворничества моих птиц. Пусть они в это время кладут яйца и выводят птенцов. Тогда летом, когда наступит двухмесячный полярный день, у них останется больше времени на прогулки и игры...
Сделать это было сравнительно нетрудно. Старики хорошо отапливали комнатку и создали в ней ту температуру, при которой голуби обычно кладут яйца. Здесь также постоянно горел свет. И обе голубки снеслись, совсем не подозревая, что за окнами домика трещат морозы и стоит ночь.
Я полюбопытствовал:
— Федосья Павловна, дружно они у вас живут, голуби?
Старушка улыбнулась и хитро посмотрела на мужа. И улыбка и взгляд говорили: «Сам знает, а спрашивает!» Потом заметила:
— Иным молодым людям не мешало бы у голубей верности поучиться. Ей-богу, молодой человек. Нет, нет, вы не конфузьтесь, это я вас к слову молодым человеком назвала. А так, что ж, действительно у этих птичек славные, верные сердца. Смотришь на них иной раз и думаешь: так-то живут душа в душу, так-то уж любят друг друга — лучше некуда. И радуешься, что ты этим птичкам даёшь возможность жить и любиться, детишек пестовать. Верно, Серёженька?
Профессор пожал плечами: «Женщина — и разговор у неё женский». Но я отлично видел, что Сергей Романович совершенно согласен с женой.
— А вот наступит тёплое время, — поблёскивая глазами, сказал профессор, — приедут ко мне люди с Большой земли — студенты, геологи, начнём мы погуливать по бережку, тут мне голубки и службу сослужат. Ведь как раньше получалось? Уйду — и нет меня неделю, две. Фенечка изведётся вся, легко ли одной здесь время тянуть? Да и за меня боится: ну а как мужа медведь задерёт? А теперь не так будет. Прошла неделька, сейчас почтаря из корзинки, записку ему на лапку: «Фенечка! Медведей на побережье не водится. Жив и здоров». И в воздух его: «Лети, братец!» Ведь жена в избушке ждёт привета, как соловей лета. Кажется, так в альбомах пишут?
Мы все весело посмеялись нехитрым шуткам Сергея Романовича. Однако я понимал, что за этой шутливостью скрываются серьёзные чувства и мысли много повидавшего на своём пути человека.
Потом мы беседовали о семьях, о детях, обменялись адресами, и я вышел в свистящую чёрную ночь, унося в сердце тепло, которое излучали вокруг себя эти милые и добрые люди.
До свидания, Сергей Романович и Федосья Павловна! До свиданья, голуби!
Нет, честное слово, мои юнги требуют невозможного! Каждый день подавай им новую историю о голубях. А где набрать столько историй?
Ну, ладно. Если покопаться хорошенько в памяти, можно что-нибудь вспомнить.
А что всё-таки рассказать?..
Думал я, думал — ничего не придумал.
Звонок в прихожей.
Ну конечно, они, мои морские волки! Ага, новичок с ними? Ну, попадёт мне на орехи сегодня!
Тяну время — с новичком знакомлюсь. Кто? Откуда? Витька Голендухин? Очень хорошо. В восьмом классе? Очень хорошо. Пять пар голубей. Очень неплохо. Послушать пришёл? Очень... Вот это — не очень хорошо. Рассказывать-то мне нечего.
Новичок немножко волнуется. Первый раз в гостях — всегда не очень уютно. Открывает и закрывает новичок застёжку-молнию на своей рубашке.
И вдруг мне в голову приходит счастливая мысль!
— Так вот, юнги, жил-был на свете один голубишка, Тимохой звали. И родители у него были приличные голуби, и деды его, и прадеды — все жили как следует и всё, что им положено, выполняли. А Тимоха был недоумок и лентяй, каких свет не видывал.
Полетают птицы, сядут на голубятню и сразу за пёрышки принимаются: чистят их, гладят, жиром смазывают. Только Тимоха ничего не делает: разляжется на железной крыше, бока на солнышке греет.
Повздорят голуби, подерутся, растреплют перья и опять час, а то и два приглаживаются, приводят себя в порядок. Один Тимоха лодырничает.
И вот — мало ли, много ли времени прошло — стал Тимоха не голубь, а ёж: перья во все стороны торчат, опахала на них порваны, ворсинки спутаны.
Раз сидели птицы на крыше — отдыхали. Старые голуби и стали на своём голубином языке Тимохе говорить:
«Смотри, парень, как бы греха с тобой не случилось. Не ровён час, беда нагрянет».
Отмахивается Тимоха от стариков:
«Я сильный, я на своих крыльях от любой беды уйду».
И сказать не успел — вдруг засвистело над крышей: вот она — беда!
Голуби — на крылья и врассыпную кто куда! Вмиг ни одного не стало.
Промчался над крышей серпокрылый сокол-сапсан и тоже исчез. А где пролетел, там в воздухе след остался: пух да поломанные, рваные перья...
Опасность прошла — опять на той же крыше собрались голуби. А одного нет: Тимохи. И куда делся, так никто и не видел.
Вот какая история, юнги...
Сидят мои морские волки, переглядываются.
Чёрт знает что такое! Вместо истории какую-то сказочку подсунули! Несолидно получается.
Пашка Ким говорит:
— Это вы всё, наверно, выдумали, чтобы несознательные мальчишки причёсывались и умывались. Только напрасно. Мы умываемся. И даже солёной водой.
Тьфу ты, куда повернуло!
— Какой там солёной водой?
— Соль кладём в воду, чтоб всё было как в море.
Махнул я рукой:
— Не сказка это, ребята. И вовсе тут никакой морали для вас нет. А ответьте мне лучше на два вопроса. Первый: почему Тимоха на обед соколу попал? Второй: чем это перо, — я взял маховое перо со стола, — на Витькину «молнию» похоже? Кто скажет?
Морские волки наморщили лбы, переглянулись.
Молчат.
Витька Голендухин руку первый поднял:
— Разрешите?
— Давай, давай, какое тебе разрешение!
— Перья у Тимохи не в порядке были. Это — первое. А второе — лодырь Тимоха.
— Ну, не очень-то будешь лодырем, когда тобой пообедать хотят!
— Тогда не знаю.
— А ты, Паша?
— На «молнию» перо не похоже. Это тоже сказочка. А Тимоха — лодырь, ясное дело.
— Ну, вот что, юнги, садитесь-ка поближе. Сам объясню. Сначала на второй вопрос ответ. Вот — маховое перо. Посерёдке — стержень. Пустой. Раз пустой, значит, лёгкий. От него опахало идёт — ворсинки друг с дружкой соединены. Насовсем соединены или не насовсем?
Самый маленький — Аркашка Ветошкин — закричал, чтобы не опередили:
— Насовсем!
— Не насовсем, — возразил Пашка. — Если б насовсем — не разъединялись бы.
Пашка взял перо и разъединил ворсинки в трёх местах.
Я пригладил перо. Вернул его Пашке:
— Куда разрывы делись?
Перо снова гладкое, сплошное. Исчезли разрывы.
— Конечно, вы не раз это видели. Разрывы ворсинок у голубей — частое дело. А вот как поврежденья исчезают, вряд ли кто из вас заметил. Тут-то и заключается самое главное. Ведь как это происходит? Голубь ворсинки на пере растрепал, — смотришь, прошёлся клювом по перу — и нет разрыва. Отчего это? Ну, вот хоть ты, Виктор. Как ты думаешь?
Витька молчит, косится на Пашку: «Друг ещё! Подсказать не можешь! Не урок ведь!»
А Пашка делает вид, что не замечает этого взгляда. Подсказать надо, а что подсказать? Сам не знает.
— Ну ладно, давайте с другой стороны зайдём. Что случится, если опахало пера будет насовсем сплошным? Кто ответит?
Витька объяснил с полным знанием дела:
— Птица во всякую погоду летает. Ветер бывает, буря или, скажем, град. Или голубь крылом зацепится за что-нибудь. Или подерётся с другим голубем. Разорвётся опахало — считай, всё перо уже ни к чему. Жди линьки, когда новое вырастет.
Я обрадовался:
— Очень верно, Виктор! Ну, а если б каждая ворсинка была сама по себе, не скреплялась с другой? Тогда что?
Витька немножко подумал и сказал:
— Тогда воздух будет проходить между ворсинками, и птица не сможет лететь: нет хорошей опоры.
— Видите, юнги, какая трудная задача стояла перед природой. И цельное опахало нельзя делать, и отдельные ворсинки не годятся. Как же решила природа эту задачу?
Я достал из стола лупу, дал ребятам:
— Посмотрите на перо.
А через сильную лупу на пере вот что видно: сплошное, чуть волнистое поле. Только тонкие темноватые полоски видны — там, где сцепляются ворсинки.
— Ух! — говорит Аркашка. — Ловко устроено! По бокам у ворсинок — тонкие реснички. А на ресничках — острые крючочки. Крючочки одной ворсинки за крючочки другой ворсинки зацеплены. Ни дать ни взять «молния» на Витькиной рубашке! Ясно, как голубь ворсинки скрепляет, — добавляет он задумчиво. — Погладит ворсинки на месте разрыва, крючки за крючки зацепятся — вот и опять опахало целое.
— Ну, здорово! — говорит Витька и с уважением смотрит на маховое перо. — Вот какое чудо природа сотворила!
Пашка задумчиво трёт стриженую ершистую голову и что-то бормочет про себя.
— Ты о чём?
— Про голубишку того думаю. Дурак Тимоха был и неряха. Перья свои не приглаживал. «Молнию» свою не застёгивал.
Видели вы когда-нибудь, как растут только что вылупившиеся из яиц почтовые голубята? Уму непостижимо, как это можно так быстро расти!
Когда я наблюдаю за ростом почтовых голубят, мне всегда вспоминается случай в детстве: у настольных часов я открутил какой-то винтик, и минутная стрелка с шипением и посвистом понеслась по кругу. Двухнедельного завода едва хватило на час такого бега минутной и часовой стрелок.
Если за день до того, как должны проклюнуться птенцы, взять яйцо и приложить к уху, то можно услышать, как слабенько тюкает птенчик в скорлупку: «Тюк-тюк... Тюк-тюк...»
На скорлупке в это время появляются первые бугорочки-трещинки. Это малыш пробивается к воздуху. Ему уже тесно в его скорлупке-колыбельке.
Потом скорлупка распадается на две половинки, и появляется голубёнок. Ух, какой он маленький, слабенький, слепой!
Мать или отец сразу прячут его под своим пухом, чтобы он не простудился, не замёрз. Посидит голубишка так часок-другой и начинает толкаться в живот матери или отца: есть захотел.
Тогда родитель, сидящий на гнезде, помаленьку отодвигается, освобождая малыша. Почувствовав это, крошечная, беспомощная пичуга напрягает все свои силёнки, тянется вверх дрожащей головкой, разевает клюв.
Голубка — чаще всего она оказывается в это время на гнезде — тотчас же начинает медленно склонять голову, раскрывает клюв и потихонечку ловит клювик малыша. И вот, впервые в своей жизни, птенец наедается кашки, приготовленной родителями в зобах.
Поест голубишка, вытянется, обессиленный, на сене и заснёт. И опять греют его своим теплом родители, готовят в зобах кашку, ожидая, когда новорождённый проголодается и попросит есть.
А аппетит у голубят удивительный!
У меня на кухне стоит запасная стеклянная голубятня для наблюдения за птицами. Вся жизнь малышей проходит у нас на глазах — можно делать всякие записи, обдумывать выводы из наблюдений.
Так вот, седьмого марта, расклевав и разломав скорлупки, появились на свет два голых, слепых птенца — дети Паши и Одуванчика.
Каждый видел, наверно, голубиные яйца; голубята в первый день были чуть побольше яиц: всё-таки в своих скорлупках они развиваются почти в дугу согнутые.
На другой день смотрю — что за наваждение: лежат в гнезде голубята и те и не те, вроде вчерашних, только вдвое крупнее.
Спрашиваю дочку:
— Ты не подложила Паше чужих голубят?
Леночка говорит:
— Нет, я ему в гнездо конфету положила, а голубят не трогала.
И вот так каждый день — совсем другие голубята. Через неделю сидят в гнезде здоровенные птенцы, величиной чуть не с мой кулак, редкими пёрышками на спине покрылись, крылышки кое-какие есть, хвостишко. Глазищами моргают: через каждые полчаса писк отчаянный поднимают: подавай им кашу!
Родители в это время почти непрерывно клюют зерно: ещё бы, надо прокормить ребятишек, да и самим не обессилеть!
Теперь уже надо побеспокоиться о втором гнезде для родителей по соседству с первым — голубка вот-вот должна положить новую пару яиц.
С весны до осени голубь с голубкой обычно выводят три пары детей. Но бывают случаи, когда старики выкармливают за год семь пар птенцов!
Витька Голендухин, большой любитель математики, как-то принёс мне длинный лист бумаги, весь исписанный цифрами.
— Не знаю, что мне и делать, — сказал Витька, подавая лист. — Скоро потребуется под голубятню многоэтажный дом.
Я поглядел на лист. Действительно, было над чем призадуматься! У Голендухина сейчас пять пар голубей. Если каждая пара в этом году даст по три гнезда, то уже к осени у Виктора вместе со старыми голубями будет сорок птиц. На следующий год число их увеличится до ста шестидесяти штук. А через шесть лет юный любитель голубей окажется владельцем сорока тысяч девятисот шестидесяти птиц!
— Ещё хорошо, — задумчиво сказал Голендухин, — что голубь живёт не так уж долго. А если б он жил по сто лет, как гуси, вороны, беркуты, попугаи! Пропал бы наш бедный земной шар!
— Не пропал бы, — поспешил я успокоить Голендухина. — У очень многих животных и растений погибают зародыши, гибнут малыши, да и взрослые животные умирают от всяких болезней, замерзают, попадают в лапы своих врагов. Ты ведь знаешь о борьбе, которая постоянно происходит в природе. Вот, скажем, осётр за свой век вымётывает сто миллионов икринок. Ещё больше семян даёт одна травка простой горькой полыни. А гриб-дождевик каждое лето приносит сотни миллиардов спор. Если бы всё это развивалось и выживало и давало в свою очередь потомство, то...
— Ясно, — заключил Витька. — Многоэтажный дом для голубей можно не строить.
Мы с Голендухиным идём на кухню и смотрим, как взрослые голуби кормят птенцов. Наше внимание привлекает Паша. Он кормит своих здоровенных почтарят через каждые полчаса.
— Батюшки! — удивляется Витька. — Им зерно машинами надо привозить!
Сковородка с кормом действительно опустошается почти мгновенно. Да иначе и быть не может. Ведь птенцы некоторых, особенно мелких, птиц съедают за день пищи больше, чем весят сами! Иные из них «поправляются» в сутки так процентов на двадцать — сорок!
Мне самому приходилось видеть в Казахстане, в Заилийском Алатау, крошечную пичугу — пеночку-зарничку. Малютка эта весит всего пять граммов — меньше иного ночного жука! Так вот эта птичка-зарничка, чтобы выкормить своих малюсеньких птенчиков, то и дело появляется у гнезда с новой порцией насекомых. За десять дней отец и мать приносят своим детям почти двадцать тысяч насекомых!
Видно, все эти цифры произвели на Голендухина большое впечатление, потому что, заглянув через некоторое время в гнездо Паши, он всплеснул руками и зашептал испуганно:
— Честное слово, за этот час они вытянулись на целый сантиметр! Вы только посмотрите, как они выросли! Прямо опара какая-то!
Дом всё-таки придётся строить!
Мы лежим на берегу лесного озера, прислонив к пеньку ружья, жуём горькие травинки и молчим.
— Ты никогда не задумывался над тем, как летают птицы? — неожиданно говорит Александр Андреевич. — Не одиночки, а стаи? Вот посмотри.
Он лежит на спине, положив руки под голову, и, щурясь, смотрит в синее бездонное небо, такое синее, будто его начисто отмыли от всякой городской копоти и дыма недавно прошедшие дожди.
Высоко над нами плавно и бесшумно летят большие сильные птицы. Идут клином, и остриё этого клина быстро вычерчивает прямую линию. Журавли потянули на юг.
— Почти так же летают гуси и утки, — размышляет вслух Александр Андреевич. — Правда, они идут цепочкой. Но это — косая цепочка, вроде одной стороны треугольника, клина.
Старый сеттер Рей положил голову на лапы и смотрит то на меня, то на Александра Андреевича недоумевающими глазами. Охотничий пёс не понимает, почему мы лежим. Лес полон звуков и запахов, они лезут в нос и уши собаке, пьянят её. Но Рею приказано лежать, и он лежит.
— Теперь вспомни, — помолчав, говорит Александр Андреевич, — как летают воробьи, чечётки, ласточки. В их стаях нет никакого порядка. В чём тут дело?
Александр Андреевич замолкает и искоса наблюдает за мной: знаю или не знаю? Не дождавшись ответа, говорит:
— Клин помогает журавлям отдыхать в полёте. Бабушка моя говорила: птицы кладут клювы друг другу на спины и не устают. А вожак обходится без этого. На то он и вожак — самая сильная птица в стае.
Возражать Александру Андреевичу не стоит: он шутит.
— А то ещё говорят, — продолжает мой товарищ, — что с помощью клина журавли быстро и безошибочно достигают цели. Вожак знает дорогу и летит головным.
Опять донеслось курлыканье журавлей — и невысоко в небе вырос живой треугольник. Стая стала снижаться: журавли выбирали место для отдыха. Птицы сломали строй. Лёгкие и грациозные в полёте клином, журавли теперь превратились в неуклюжих увальней. Их кидало во все стороны, будто там, на двадцатиметровой высоте, бушевал ветер.
Но тут вожак увидел нас. Он резко взмыл вверх, за ним, громко курлыкая, устремилась вся стая. Журавли быстро построились в воздухе, и через минуту живой клин легко и плавно понёсся на юг.
Александр Андреевич улыбнулся, раскуривая папиросу:
— Значит, полёт клином как-то помогает журавлям легко двигаться вперёд. Но почему голуби быстро и ровно набирают высоту или летят по прямой без всякого видимого порядка?
— Казни, — сказал я товарищу, — не знаю.
— Неделю назад я и сам этого не знал, — снова улыбнулся Александр Андреевич. — Совершенно случайно познакомился с работами академика Шулейкина. Он не орнитолог*, он физик. Однажды этот учёный, посвятивший жизнь физике моря, увидел, как болтало журавлей, сломавших в полёте клин. И тогда учёный внезапно вспомнил один из сложнейших законов физики — закон о совместном движении двух шаров в жидкости или газе. Вспомнил он этот закон и стал внимательно наблюдать за журавлиным клином. И верно: стороны живого треугольника составляют между собой угол примерно в сто десять градусов. А раз так, значит, каждая сторона клина образует к направлению полёта угол в пятьдесят пять градусов. А это и есть тот самый угол, который по закону о совместном движении шаров позволяет телам двигаться плавно и спокойно, не отталкивая друг друга. Вот журавли и выбирают для себя инстинктивно этот угол...
_______________
* О р н и т о л о г — специалист, изучающий птиц.
— Тут что-то не так, — возразил я Александру Андреевичу. — Почему же тогда голуби не летают клином? Или этот самый закон о шарах не касается их?
— Представь себе, почти не касается, — сказал Александр Андреевич. — Знаешь, в чём тут дело? В размерах птиц. Голуби намного меньше журавлей, гусей, бакланов, летающих клином и косой цепочкой. Ну вот, чем меньше птица, тем слабее «дёргает» её при нарушении клина или косой цепочки. Если допустить, что голубь только вдвое меньше кряквы, то «дёргать» его будет в шестьдесят четыре раза меньше, чем крякву.
Мы молча лежим с товарищем на берегу озера, смотрим в умытое синее небо и с надеждой ждём: не появится ли где ещё один журавлиный клин — эта ещё одна маленькая разгаданная тайна природы.
А рядом с нами мучается Рей, вскакивает, нюхает воздух и смотрит на нас непонимающими глазами:
«Утки же! Утки подплывают!»
Мы сидели втроём в небольшом дворике пограничной заставы и с наслаждением пили холодный, со льда, кумыс*, когда над нашей головой пронёсся синий почтовый голубь.
_______________
* К у м ы с — напиток из перебродившего кобыльего молока.
Начальник заставы резко отодвинул пиалу* с кумысом и почти бегом направился к голубятне.
_______________
* П и а л а — чашка.
Через несколько секунд на заставе зазвучал резкий сигнал боевой тревоги. Солдаты из казармы бросились к лошадям. Вскоре только тучи пыли над горбатой, потрескавшейся от жары дорогой указывали на след умчавшихся пограничников.
Андрей Павлович, начальник заставы, уехал тоже, и нам не у кого было спросить, что случилось на границе.
Пограничники вернулись в полдень. С ними было семеро задержанных. Одного из нарушителей поместили в отдельную комнату. Человек этот был в бедном, залатанном халате, в мягких, тоже починенных ичигах*, густо измазанных грязью. Лицо арестованного, почти кофейное от загара, было изрезано глубокими и широкими морщинами. Выгоревшие от солнца пшеничные брови устало надвинуты на глаза.
_______________
* И ч и г и — сапоги из мягкой кожи.
— Плохо вы встречаете земляков, братья, — глухо сказал человек, когда мы вошли к нему. — Я верил, что это утро будет утром моей новой жизни. Меня обманули, сказав, что в Советской Азии бедняков встречают с почётом...
— Бедняки не приходят к нам с ножами, — мрачно отозвался Андрей Павлович. — Бедняки не бегут от нас в камыши, как шакалы.
Арестованный усмехнулся:
— Начальнику хотелось, чтобы я открыто переплыл границу и получил свинец в спину с той стороны?
— Это было бы лучше и для тебя, и для нас, Али-бек!
Человек вздрогнул и пристально посмотрел на начальника заставы. Потом он отвёл взгляд от серых глаз Андрея Павловича и пожал плечами:
— Начальник, да продлит аллах его дни, ошибается. Что общего у бедняка Анвира с душителем бедных Али-беком? Разве то, что оба родились под этим небом.
— Ты смел и хитёр, Али-бек, — сухо сказал Андрей Павлович. — Мы ценим смелость даже у врага. Но мы ещё знаем: кобра будет рада, если вся земля окажется пустыней.
Тот, кого Андрей Павлович называл Алибеком, вяло пожал плечами и промолвил, печально улыбаясь:
— Да будет на всё воля аллаха. Начальник сам увидит, что он ошибся, приняв вьючного ишака за барса.
Мы вышли на веранду и сели за стол. Прерванный завтрак так и не возобновился. Андрей Павлович задумчиво покусывал лепёшку, зачем-то дул на холодный кумыс, и мы отчётливо видели, что начальнику заставы сейчас не до еды.
Против ожидания капитан заговорил сам:
— Я был рядовым в дивизионе. Им командовал человек, имя которого теперь знают все пограничники страны. В те далёкие годы басмачи вели себя нагло. Они то и дело устраивали набеги на наши кишлаки. Но горе было басмачам, когда мы настигали их: люди дивизиона учились мужеству у своего командира.
Пятнадцатого мая тридцать третьего года в сыпучих песках. Каракумов мы вели бой с крупной бандой басмачей. Мы дрались почти в упор, и я мог бы закрыть собой командира, если б вовремя увидел, как поднял свой карабин вот этот... барс, выдающий себя за ишака. Я запомнил его лицо, будто выбитое на медной монете.
Али-бека успели увезти бандиты; я выстрелил в него с расстояния в двадцать шагов. Я могу сказать точно, куда стрелял, и мы найдём след от свинца под нищенским халатом этого убийцы и актёра.
— Может быть, ты всё-таки ошибаешься? — осторожно спросил капитана Александр Андреевич. — С тех пор прошло столько лет...
— Я не мог забыть лицо врага, — угрюмо сказал начальник заставы.
— Как его арестовали? — поинтересовался Александр Андреевич.
— Поговорите с дозором. Мне придётся выехать в отряд, — ответил Андрей Павлович, пожимая нам на прощание руки.
Ночью, обжигаясь кок-чаем*, мы сидели в дежурке и беседовали с сержантами Ильёй Ишонковым и Петром Левановым, арестовавшими четырёх из семи нарушителей.
_______________
* К о к-ч а й — зелёный чай, распространённый в Средней Азии.
— Их было семеро. Незадолго до рассвета они вошли в жёлтую воду Амударьи на южном берегу, — начал свой рассказ сержант Леванов, в прошлом инженер одного из уральских заводов. — Они пытались переплыть реку сразу в четырёх или пяти местах.
Я думаю, что эту операцию тщательно продумали специалисты. Дело в том, что губсар — небольшой камышовый плот, на котором плыли двое из семи, — шёл в нашу сторону совершенно открыто. Люди гребли небольшими досками, и их плеск хорошо был слышен в предутренней тишине.
Обычно нарушители, переплывающие реку на губсарах или бурдюках, гребут маленькими рогатками, на конце укреплён камыш. Такими вёслами можно действовать почти бесшумно.
Мы сразу обратили внимание на это странное обстоятельство. Люди уходили к нам не таясь, а дозоры той стороны делали вид, что ничего не замечают.
Но дело было не только в этом. Понятно, что нарушителям не мешали уйти с того берега. Но почему они открыто, будто стремясь, чтоб мы их увидели, плыли в нашу сторону?
И я и Илья Ишонков — мы были в эту ночь с ним в паре — почти одновременно подумали: людей этих умышленно направили к нам. Пока мы будем заниматься ими, кто-то другой тайно переплывёт реку.
Сержант Ишонков остался сторожить губсар, а я чуть отпустил поводок Волка.
Пёс молча потащил меня влево, вдоль реки.
Начинало светать. Я торопливо шёл за собакой через высокие, в рост человека, камыши. Слух, зрение, винтовка — всё было наготове.
В нескольких километрах правее нас нёс дозорную службу старшина Владимир Кузьмич Романов. За много лет службы на границе он двадцать раз приводил на заставу диверсантов и шпионов.
Мы с Ильёй — ученики старшины. Он обучал нас всему, что не только помогает успеху дела, но зачастую и спасает жизнь пограничника.
Мы можем различить на слух поступь тигра от поступи кабана и поступь кабана — от шагов человека. Мы знаем, как выглядит любой куст, любое дерево нашего участка ночью. Мы можем наизусть сказать, сколько крупных камней лежит на берегу, откуда и куда идёт любая тропа, куда выплывет на нашей стороне нарушитель, вошедший в воду, скажем, возле старого тополя на том берегу.
И вот я шёл, стараясь не сделать ошибки.
Мне посчастливилось увидеть нарушителя в то последнее мгновение, которое оставалось у меня ещё в запасе. Упусти я этот миг — и потерял бы врага, дал бы ему возможность проникнуть в глубь нашей земли или вернуться к своим...
Леванов замолчал и взглянул на Ишонкова, будто спрашивал его: «Так ли я говорю, Илья?» И, убедившись, что «так», продолжал:
— Неподалёку от берега находится небольшой островок, густо поросший камышом. Островок этот — наша земля. Я заметил нарушителя в то мгновение, когда его губсар входил в прибрежный камыш. Задрожали метёлки камыша — человек выбирался на сухое место. Потом всё стихло.
Я понял: нарушитель хочет отдохнуть, дождаться темноты и тогда уже плыть к нашему берегу.
Надо было действовать немедля. Лучше всего было взять нарушителя сейчас же, пока он не отдохнул.
Я быстро пробежал вверх по реке и разделся. В трусах и майке вошёл в воду. Патронташ надел на шею, правую руку с винтовкой поднял над водой и поплыл. Вслед за мной бесшумно спустился в реку Волк.
По прямой до островка всего двести метров. Но течение здесь настолько сильное, что меня стало тащить мимо островка. Я выбивался из сил, стараясь справиться с волнами. Волк чувствовал себя, кажется, лучше.
— Любой человек устал бы, — вставил молчавший до этого Ишонков. — Леванов только одной рукой грёб, в другой — оружие.
— Меня выручила отмель, оказавшаяся на пути, — продолжал свои рассказ сержант. — Я передохнул и вместе с Волком вскоре оказался на островке.
Без единого звука, описав в воздухе дугу, опустился Волк на грудь нарушителя.
Через минуту, прочно связав арестованного сыромятным ремнём, я поплыл к своему берегу. Собака осталась на островке сторожить задержанного.
Быстро одевшись, я побежал к лодке, спрятанной неподалёку. Спеша вдоль контрольной полосы — только птица может перелететь эту полосу, не оставив на ней следа, — я заметил на мягком грунте отпечатки пары ичигов.
Кто-то с юга на север пересёк границу!
Что было делать? Идти по следам? Бежать к товарищу? Возвращаться на остров?
Я решил найти сержанта Ишонкова.
Илья стоял на прежнем месте с винтовкой наготове, а возле него, лицом вниз, лежали на земле те самые два нарушителя, которые на виду у нас переплывали Амударью. Сержант ждал меня.
Мы сразу почему-то решили, что скрывшийся нарушитель — самый опасный враг. Собственно, не «почему-то», а по совершенно определённым причинам.
Эти двое, плывшие открыто, конечно, мелкая сошка. Тот, кто остался на острове, — очевидно, новичок, и едва ли ему поручили что-нибудь серьёзное. Оставался этот ушедший в глубь нашей земли опытный и смелый враг. Трус не пошёл бы днём.
Кони наши стояли в небольшой лощине, укрытые высокими камышами. К седлу ишонковского коня была приторочена клетка со старой почтовой голубкой — Синей Стрелой. Это имя она получила за быстроту полёта, за то, что всегда шла к голубятне по прямой.
Тут мне придётся сделать небольшое отступление. До армии я окончил технический институт и получил звание инженера по радиотехнике. Возможно, поэтому я не очень верил в роль почтовых голубей на службе связи. Я обычно подсмеивался над товарищами, уверявшими, что голуби, как и собаки, могут сыграть большую роль на границе.
И вот тогда, когда мы раздумывали, как быстрее сообщить на заставу о случившемся и попросить помощи, Илья вспомнил о Синей Стреле.
— Посторожи этих, — кивнул он мне на задержанных, — я побегу за голубкой.
Там же, у лошадей, Ишонков написал записку и, вложив её в зажимной портдепешник на ноге Синей Стрелы, выбросил голубку в воздух.
Через полчаса застава уже преследовала скрывшегося нарушителя. Мы нашли его в камышах, в двенадцати километрах от реки.
Поняв, что ему не уйти, нарушитель бросил нож и потребовал старшего начальника. Он, видите ли, бедняк, мечтающий о новой жизни в стране, где нет бедняков. Он сам родом из этих мест, но родители его поступили неосмотрительно, бежав на юг после революции. Он желает исправить ошибку своих родителей. Наша конституция будет бальзамом для его израненной нищетой души. И всё в таком же духе.
Остальное вы, наверно, знаете, — заключил свой рассказ Леванов. — Оставленный на острове нарушитель оказался на есте. Трёх перебежчиков задержал старшина Романов со своим напарником. Все семеро попали в наши руки.
Молчаливый Ишонков кивнул головой, подтверждая, что всё сказанное товарищем — правда.
Утром на заставу вернулся Андрей Павлович. С ним приехали два пожилых офицера, оба в звании полковников.
— Так ты говоришь, Андрей Павлович, что уверен, а? — спросил один из них капитана. — Ну что ж, показывай.
Мы все вместе зашли в помещение, где отдельно от других задержанных находился человек, назвавшийся Анвиром.
Он сидел около миски с нетронутой едой и даже не встал, когда вошли офицеры.
— Здравствуй, Али-бек! — сказал один из полковников. — Опять к нам непрошеным гостем?
Задержанный медленно поднял голову, пристально посмотрел на полковника, и незапно в его покрасневших узких глазах вспыхнул сатанинский огонёк:
— Здравствуй, политрук Котенко!
Через час, когда офицеры уже заканчивали допрос, полковник Котенко сказал задержанному:
— Недолго ты всё-таки запирался, Али-бек!
Старый басмач зло оскалил зубы:
— Я проиграл эти скачки, полковник. Меня бы всё равно выдали люди, переплывшие со мной Аму. У этих баранов нет никакого понятия о чести.
Помолчав, Али-бек осведомился:
— Могу я задать капитану вопрос?
Получив разрешение, Али-бек спросил:
— Скажи, капитан, как ты узнал, что я перешёл границу? Я хорошо знаю, что на этом участке был только один дозор. Я обошёл его. Кто доставил тебе эту весть?
Андрей Павлович позвонил. Вошёл солдат.
— Быстро — Синюю Стрелу!
Через минуту солдат вернулся с голубкой.
Али-бек внимательно осмотрел птицу, беспокойно поводившую головой, и, криво улыбаясь, сказал капитану:
— Воля аллаха на всё, начальник заставы. Ты можешь расстрелять меня и получить большую награду. За голову Али-бека тебе много заплатят.
— Ты и так стреляная птица, — зло усмехнулся Андрей Павлович. — Мы не стреляем пленных, это ты знаешь не хуже нас. А что касается платы, то я уже получил. Такого гуся, как ты, не всякому удаётся поймать!
Уже вечерело, когда раздался продолжительный звонок в прихожей. Я открыл дверь. На пороге стояли мальчишки. Поздоровавшись хором, они прошли в комнату и сейчас же расселись, кто где сумел.
Леночка тотчас же помчалась на кухню — включать электроплитку. Раз они гости — она это твёрдо знала, — значит, должны пить чай.
Старшая дочь немедленно исчезла из квартиры: девчонки в шестнадцать лет почему-то презирают мужское общество.
— Так вот, — сказал Пашка Ким, круглый отличник и задира, — мы пришли слушать про голубей.
Я уже знал через специальных вестовых, что мальчишек интересует один из фронтовых эпизодов, о котором я как-то упомянул в разговоре.
— Ну что ж, — согласился я, — расскажу вам о разведчиках Ване и Жене и о голубях, которых они назвали Чук и Гек.
В это время Леночка вошла в комнату с целой грудой блюдечек и чашечек и стала расставлять их перед гостями.
Тогда Пашка сказал ей:
— Иди-ка ты, малявка, в куклы играй. Видишь, люди делом заняты.
Леночка пожала плечами, поглядела в потолок и сказала:
— Противные мальчишки.
— Так вот, — начал я, когда в комнате воцарилась тишина, — было это, ребята, в лесах и болотах под Старой Руссой в самый разгар боёв. Уже в июле сорок первого года мы остановили здесь врага и, закрепившись, сами стали переходить в контратаки.
В тылу у противника разворачивали боевые действия наши партизаны. Иногда они перебирались через линию фронта и сообщали командованию Красной Армии о силах и намерениях врага.
Однако тогда эта связь была ещё плохо налажена — от случая к случаю. Раций многие отряды не имели.
В середине августа командующий Одиннадцатой армией получил сведения, что в районе реки Ловать перейдут линию фронта храбрые партизанские разведчики, братья Костровы.
Редакция поручила мне встретиться с ними и написать очерк в газету.
Я вышел к Ловати с работниками армейской разведки, очень смелыми и неразговорчивыми людьми, которых давно знал. Оба моих спутника несли по чемоданчику, курили одну папиросу за другой и молчали.
Ночью, когда мы достигли Ловати, выяснилось, что Костровы линию фронта не перешли. Что случилось?.. Неужели их схватили немцы?.. А может, братья подозревали, что за ними следят, и, стараясь запутать врага, колесили по лесу. Всё может быть...
Мои спутники посоветовались и решили идти навстречу разведчикам через линию фронта. Очевидно, у них были какие-то причины торопиться.
Мы выстрелили в воздух двумя зелёными и двумя красными ракетами и зашли в блиндаж отдохнуть. Партизаны должны были принять сигнал и ждать нас в условленном месте, на своей стороне.
Во второй половине ночи в кромешной тьме мы вошли в чёрную тяжёлую воду и тайно поплыли на противоположный берег. Разведчики гребли правыми, а в левых высоко поднятых руках держали свои маленькие чемоданы.
Ни один выстрел, ни одна ракета не помешали нашему передвижению. Мы вышли на берег и, не выжимая одежды, спешно тронулись в путь.
До рассвета оставалось ещё около двух часов, когда мы подошли к землянке, замаскированной кустами. Плотно прикрыли за собой дверь, зажгли огонь.
В тесной подземной комнатушке стояли два мальчика. Я повернулся к двери, решив, что партизаны остались наверху и сейчас войдут.
Один из разведчиков, усмехаясь, сказал:
— Знакомься. Костровы. Иван и Евгений. Местные уроженцы.
Ивану было лет четырнадцать. Трудная боевая жизнь наложила на его лицо отпечаток суровости и насторожённости. Евгений, которому было года на три меньше, чем брату, наоборот, вёл себя весело и непринуждённо. Однако эта весёлость немедленно исчезла, как только мы заговорили о деле.
— Так вот, Иван, — сказал командир-разведчик старшему Кострову, — не забудь, какие сведения нас интересуют. Так и передай Ивану Лукичу. А теперь смотри сюда.
Разведчик открыл один из чемоданчиков и вынул из него голубя. Это был крупный почтарь красно-бурого цвета. Широкая сильная грудь, круглая голова на стройной подвижной шее, крупный клюв с белыми наростами — всё говорило о замечательных качествах птицы.
— Донесение — сюда, — сказал командир, притрагиваясь к алюминиевому патрончику на ноге голубя.
Потом приоткрыл второй чемодан и достал из него голубку такой же красно-бурой масти.
Вскоре мы уже возвращались к Ловати. Надо было до рассвета переплыть реку и как можно скорее явиться в штаб.
Обратная переправа через Ловать прошла хуже: нас заметили. Мы почти уже выбрались на свой берег, когда с одного из патрулирующих «мессершмиттов» сбросили осветительную ракету. В тот же миг с западного берега полетели цветные трассирующие пули, и нам казалось, что каждая цветная линия нацелена прямо в нас.
В штаб пришли около одиннадцати часов утра, и нас сейчас же позвали в отдел разведки. Оба почтовых голубя, которых мы передали Ване и Жене, сидели в клетке.
В донесениях, доставленных почтарями, сообщались важные сведения. Их очень ждал командующий армией.
* * *
Вскоре в район боёв приехал сотрудник одной из московских газет, мой старый товарищ Леонид Петрович Смирнов. Я рассказал ему о событиях последних дней. Леонид Петрович так заинтересовался Ваней и Женей, что решил сам повидаться с ними. Он попросил меня проводить его через линию фронта.
Зайдя к разведчикам, мы получили чемоданчики с голубями и отправились в путь.
В знакомой землянке, к которой мы пришли, как и в прошлый раз, глубокой ночью, нас уже ждали Костровы. Женя и Ваня встретили меня как старого знакомого и сразу же стали выкладывать всякие новости.
Прежде всего сообщили, что назвали голубей Чуком и Геком. Правда, голубка носила мужское имя Чук, но это было совершенно неважно, как вы сами можете догадаться.
Мы с Леонидом Петровичем на этот раз должны были пробраться в партизанский штаб Ивана Лукича и поэтому решили не терять времени.
Вскоре мы уже двигались по мрачному ночному лесу, всеми силами стараясь не шуметь. Впереди шёл Ваня, в середине — мы, а замыкал нашу маленькую колонну Женя.
Ваня был удивительно умелый и опытный проводник. Трудно объяснить, как он находил проход в густой чаще и не терял направления в этом чёрном беспутье.
Иван Лукич сам встретил нас у входа в партизанский лагерь. Только обняв мальчиков и окинув быстрым взглядом наши чемоданчики, он протянул нам широкую ладонь и сказал, сильно окая:
— Доброе утро, товарищи! Милости прошу!
Мы попали сюда в тяжёлый час. Гитлеровцы, озлобленные неудачами на фронте и в тылу, решили во что бы то ни стало расправиться с партизанами. Для этого они соединили несколько тыловых гарнизонов, подкрепили их миномётами и артиллерийскими частями, придали танковую роту и несколько бомбардировщиков.
Вся эта многотысячная «ударная группа» без умолку палила из всех видов оружия, пробегала вперёд десяток шагов и в сотый раз залегала под вековыми, гудящими на ветру соснами.
Для сообщений с внешним миром у партизан осталось лишь несколько лесных тропинок. Передвигаться по ним можно было, конечно, только во тьме. По одной из этих тропинок и провели нас Ваня и Женя минувшей ночью.
Петля вокруг отряда Ивана Лукича стягивалась всё туже и туже. Но и тени уныния нельзя было заметить в нашем лагере. Люди верили в победу, пусть далёкую и трудную.
Иван Лукич ввёл в дело десятки мелких, как их называли, «кинжальных» групп. Задача этих крошечных отрядов заключалась в том, чтобы наносить врагу внезапные, «кинжальные» удары и исчезать.
Бой длился уже около трёх дней. Наконец Ивана Лукича предупредили, что патронов и мин хватит ещё на сутки-двое. Дорога к складам боеприпасов была отрезана в начале сражения.
Ночью Иван Лукич вызвал к себе Ваню и Женю. Он погладил ребят по голове и сказал:
— Поведёте наших людей через болото к складам. Другого выхода нет. Приготовьтесь.
Этой же ночью около сорока партизан во главе с мальчиками-проводниками ушли через болото.
Вернулись люди смертельно усталые, измазанные болотной ржавчиной и с пустыми руками. Ямы, где хранились патроны для винтовок и автоматов, были уничтожены гитлеровцами.
В штабе мужественные и привыкшие к невзгодам люди нахмурились. Воевать против врага, на стороне которого огромный перевес в солдатах и технике, наши партизаны умели. Но драться без припасов — это даже им, разумеется, было не под силу.
И тут вспомнили о голубях.
Едва первые лучи солнца пробились через густые ветви леса, Иван Лукич вынул из чемоданчика Гека и, заложив шифровку в патрончик, выпустил голубя.
Через час Иван Лукич сказал начальнику штаба:
— Выпустите второго тоже. На случай, если первый не долетит. Теперь оставалось только ждать. Надо было во что бы то ни стало выдержать натиск немцев. До шести часов вечера. В шесть придут наши самолёты и сбросят боеприпасы. Если этого не случится, немцы раздавят отряд.
Ох, как утомительно тянулось время! Как медленно ползли минуты, еле-еле складываясь в небывало длинные часы.
Люди стояли в окопах, лежали в блиндажах, курили, грызли сухари, но глаза партизан то и дело устремлялись на восток, на синее небо, откуда должно было прийти спасение.
«Получили в армии записку или не получили? Придут самолёты или не придут?» — об этом думали сейчас все в маленьком партизанском отряде, зажатом в страшные клещи.
Несколько «кинжальных» групп, выполняя приказ Ивана Лукича, прошли болотами за спину немцев. Отвлекая врага от основных позиций отряда, партизаны дожигали последние крохи патронов и гранат.
Пять часов пятнадцать минут... Половина шестого... Без четверти шесть...
Иван Лукич сидел в штабной землянке возле миски с остывшим гороховым супом и, подперев кулаком небритую щёку, жадно курил махорку.
Женя и Ваня примостились на поваленной сосне и молча чертили палочками по песку. Женя то и дело вздыхал, прислушиваясь к вечерним лесным звукам: нет, не слышно ничего такого, что бы напоминало пение авиационных моторов! Но вот Женя вздрогнул, в его глазах вспыхнули огоньки, и он расширенными глазами посмотрел на брата.
— Ты слышишь, Иван?
В вышине завывал самолёт. Звуки его моторов становились всё явственнее, вот-вот машина могла появиться над лагерем.
Иван, весь напруженный от ожидания, внезапно обмяк и зло сказал брату:
— Это немец, Женька.
Конечно же, это был немец! Моторы у наших самолётов поют ровно, протяжно, густо. А этот подвывал, как голодная кошка, — будто царапал небо своим воем.
«Юнкерс-88» прошёл над лесом, осыпав окопы и землянки крупнокалиберными пулями, и снова вокруг стало тихо и сумрачно.
Стрелки на часах показывали семь с четвертью.
— Значит, не придут! — сказал Иван Лукич начальнику штаба, и брови у обоих командиров сошлись к переносицам. — Пусть все займут окопы, больные и раненые тоже.
И вдруг случилось что-то непонятное. Совсем неожиданно, будто вывалившись из облаков, над лагерем промчались два краснозвёздных бомбардировщика. Промчались, как буря, две могучие машины вдаль и стали разворачиваться.
Ещё не веря в удачу, в счастье, в спасение, партизаны кинулись на поляну, где был выложен условный знак для машин.
Немцы подняли отчаянную трескотню. Но самолёты сбросили боеприпасы и легли на обратный курс. Вдобавок они ещё швырнули около десятка бомб на голову врага.
— Всё-таки наши пришли! — торжествующе сказал Женя и, встретившись с ласковым взглядом Ивана Лукича, добавил: — Я знал, что они придут. Я же вам говорил, Иван Лукич!
В одном из ящиков, сброшенных вместе с другим грузом на парашюте, оказался Гек. На его ножке белела записка. Командование армии коротко сообщало, почему раньше не могло прислать самолёты: транспортные машины перевозили раненых в тыл, а боевые ушли на бомбёжку.
В записке, очевидно на всякий случай, сообщалось, что голубка не прилетела.
Женя очень волновался из-за этого. Он то и дело подходил ко мне и спрашивал:
— Товарищ старший политрук, а товарищ старший политрук! А она не с яйцом была? — И сам пояснял: — Когда голубка с яйцом, то плохо летит. Может даже сесть где-нибудь.
Потом снова подходил, садился подле меня и вздыхал:
— А может, она больная чем?
Он расстроенно моргал, и его большие яркие глаза блестели, как синие стёклышки.
С боеприпасами воевать было можно! Партизаны с весёлым злорадством выматывали все жилы из врага. Вынужденные всю последнюю неделю экономить патроны, они теперь не жалели «огонька» и в темноте сваливались на врага, как сокола на ворон.
На восьмой день противник снял осаду, и посланные вслед за ним партизаны сообщили, что немцы форсированным маршем ушли к Ловати, на линию фронта.
Иван Лукич приказал немедленно выпустить Гека с донесением.
В штабе одиннадцатой армии, куда мы добрались с Леонидом Петровичем через несколько дней, нам объяснили, почему немцы оставили в покое партизан: наши части взяли в клещи врага на Старорусском направлении, и гитлеровское командование перебрасывало силы для выручки своих частей.
* * *
Примерно через неделю мне позвонил начальник разведки и попросил зайти к нему.
— Это может тебя интересовать, — сказал он мне, кивком предлагая сесть. — Сейчас допрашивали «языка». Он из той группы, что воевала против Ивана Лукича. Про Чука кое-что есть. Кажется, не врёт.
Немец, которого повторно вызвали на допрос, дрожал как осиновый лист и готов был рассказать всё, что угодно и сколько угодно.
Смысл его рассказа можно передать в нескольких словах. Немцы заметили Гека, летевшего со стороны партизан, но поздно: голубь успел проскользнуть. Когда же через час появился Чук, то был открыт такой сумасшедший огонь, что листья, по уверениям рассказчика, стали осыпаться с деревьев. Шальная пуля — наверно, разрывная — попала в Чука, и голубку разнесло на куски. Гитлеровцы пытались найти ножку, чтобы прочесть записку, но ничего не отыскали.
— Я нет стрелял, — со страхом произнёс немец, заметив, как мрачно заблестели глаза у командиров разведки.
* * *
— ...Вот и всё, ребята, — закончил я. — Можно добавить, что Ваня и Женя уцелели на войне, что Гек очень грустил о голубке, а к партизанам его больше не посылали: им сбросили с самолётов надёжные и удобные рации...
Несколько секунд в комнате царила тишина. Потом Пашка Ким провёл ладонью по лицу, будто отгонял от глаз что-то мешавшее ему видеть комнату, и напомнил:
— Вы ещё обещали показать фотографии.
Я достал из стола снимки. На одном из них были изображены Ваня и Женя, беседующие с командиром разведки, на другом — Чук и Гек на крыше штабного домика в деревне.
— Ну вот, — толкнул один мальчуган другого, когда все нагляделись на фотографии, — а ты говорил: голуби — так себе, баловство.
— Это не я, — передёрнул плечами малыш, — это мама. А я всегда... я всегда... говорил не так.
В один из мрачных майских дней, когда мокрый тяжёлый снег без конца падал с неба, в море уходили почти все мужчины небольшого прибрежного колхоза. Рыбаки с суровым спокойствием отплывали от берега; женщины, дети и старики торопились досказать что-то забытое в сутолоке прощания, махали руками, платками.
Серо-зелёные волны с белыми загривками, злобно шипя, лезли на берег и, не в силах подмять его под себя, уползали назад, в бескрайнюю ширь океана. Казалось, где-то вдали они постепенно погребают под собой маленькую рыбацкую флотилию, заливая её сверху и с боков тяжёлой, как ртуть, водой.
Вот наконец небольшие суда совсем исчезли из виду, и только волны по-прежнему катились, поблёскивая белыми гривами, шумел и шумел океан.
Люди на берегу давно разошлись. Я тоже совсем уже было собрался пойти в избу, где остановился на постой, когда заметил на мокром зубчатом выступе скалы фигуру одинокой женщины. Она сидела неподалёку от меня, обхватив широкими обветренными ладонями остро выпиравшие из-под юбки колени, и, не мигая, смотрела вдаль. Казалось, что женщина силится разглядеть у серого и мутного горизонта судно, на котором ушёл кто-то из её близких.
Я не очень уверенно подошёл к ней. Женщина заметила меня и молча подвинулась, освобождая краешек места, которого не достигали волны. Я поблагодарил её и сел рядом.
Лицо женщины сразу привлекало внимание. Глубокие большие глаза смотрели ровно, не мигая; плотно сжатые губы и широкий, несколько выдвинутый вперёд подбородок говорили о силе воли. Большие узловатые кисти рук, лежавшие на коленях, выдавали рыбачку, привыкшую иметь дело с морем, рыбой и солью: кожа на руках загрубела и потрескалась.
— Муж? — спросил я её, чтобы начать разговор.
Она покачала головой:
— Сын.
Мы помолчали.
— А что ж не идёшь домой?
Женщина не ответила. Она вынула из ватной куртки кожаный кисет и, раскрутив сыромятный ремешок, набила вересковую трубочку табаком.
— Пойдём в избу, холодно стаёт, — промолвила она, вставая.
По часам уже наступила ночь, но здесь, в Заполярье, по-прежнему было светло, и невысоко над морем, в сетке снега, неярко тлело солнце.
Мы вошли в её пустоватую чистую избу.
Мне нравилась её манера говорить, её движения, неторопливые и уверенные, красота силы, исходившая от этой женщины.
Без всяких предисловий она сказала:
— Я в молодости красивая была и сильная. Одна могла большую лодку на берег вытащить. И муж мне ровня был: плечист, умён, удачлив. Ну и красив, само собой. За некрасивого не пошла бы...
Она помолчала, глубоко затягиваясь из трубки, и неожиданно её лицо будто судорогой свело. Казалось, женщина вот-вот заплачет. Но она продолжала свой рассказ тем же спокойным глуховатым голосом:
— Враз всё будто в воду к рыбам пошло. Кузьму — мужа и сына старшего — Андрея возле Праги убили. Николенька — средний сынок — всю войну отслужил, домой ехал, да где-то в Польше заболел и, мать не повидав, приказал долго жить. Вот остался Гришка — последний мой. Двадцатую весну ныне встретил. Всё у меня в нём: и жизнь моя, и муж, и сыны — те, что не пришли материнскую старость потешить.
Выбив трубочку, она сказала, растерянно улыбаясь:
— Вот сына от моря отваживаю. Сама знаю — плохо это. Но уже не могу: беда подломила. Боюсь за Гришку — не случилось бы чего. С курорта приехал прошлым летом, чемодан новый привёз. Я порадовалась: о себе маленько беспокоиться стал. А он открыл чемодан — что ты думаешь там? — голуби. Красивые, правда, голуби, сизые такие, но ведь не мальчишка же он, жениться пора.
Женщина снова набила трубочку.
— Я его корить, а он смеётся. Потом уже серьёзно говорит: «Я же понимаю, мать, отчего невесело у тебя на душе. Не знаешь ты, что с сыном в море: он рыбу ест или она его. Ну вот, по совету умных людей, купил я голубишек почтовых. Поучу их маленько, а потом — с собой в море. Они оттуда тебе записки мои таскать будут».
Полгода учил Гришка птиц своих: с побережья кидал, на лодках в море увозил, и — скажи ты — летят! Примчатся — и прямо в избу. Там, в Гришкиной комнате, ящик для них поставлен. — Женщина в упор посмотрела на меня и сказала: — Сейчас вот с собой их взял, в море. Долетят, ты-то как думаешь?
— Долетят.
Она искоса поглядела на меня, и снова будто судорога прошла по её лицу.
— Успокаиваешь старую бабу?
— Не успокаиваю. У меня у самого дома почтовые голуби.
Вскоре меня разыскали товарищи, надо было продолжать путь к Полярному. Я попрощался с Варварой Царёвой — так звали эту женщину — и, пообещав заехать через две-три недели, вышел на улицу.
Мне удалось попасть в рыбачий посёлок только через месяц. Немного передохнув, я отправился навестить старую рыбачку.
Дома её не оказалось. Мальчишки сообщили мне, что бабка Варвара опять, наверно, сидит на берегу.
— Разве рыбаки ещё не вернулись?
Мальчишки завздыхали и покрутили головами.
«Неужели предчувствие не обмануло старую женщину?» — думал я, торопливо шагая к морю и стараясь заранее подобрать трудные слова утешения.
Варвара сидела на прежнем месте, на скале. Она так же подвинулась, как и прошлый раз, поздоровалась и снова перевела взгляд куда-то в серую морскую даль. Но я заметил, что смотрела она не на воду, а на хмурое низкое небо, нависшее над морем.
Я вспомнил наш прошлый разговор. Женщина ждала голубей! В этих голубях сейчас заключались все её надежды на спасение сына. Она уже твёрдо была убеждена, что с рыбаками, с её Гришкой случилось несчастье. От постоянного напряжения глаза Варвары покраснели и слезились, по лицу чаще, чем раньше, пробегали судороги; вся она была напряжена, и мне казалось, что маленькая трубочка из прочного верескового корня теперь разлетится в её пальцах, как яичная скорлупа.
Заготовленные утешения казались теперь никчёмными и бестактными, и я молчал, сознавая, что своим молчанием ухудшаю и без того тяжёлое настроение Варвары.
Женщина сама нарушила молчание.
— Погляди, — воскликнула она, живо обернувшись ко мне, — не голуби ли?
Она вытянула руку в направлении моря и снова обернулась ко мне: должно быть, не верила словам и хотела убедиться в правде слов по лицу собеседника.
Я покачал головой:
— Чайки.
Мы просидели на берегу довольно долго, когда я заметил неподалёку большую группу мальчишек. Они о чём-то перешёптывались друг с другом и всё посматривали в нашу сторону. Сначала мне показалось, что их интересует заезжий человек, редкий в этих местах. Но догадка оказалась неверной.
Один из мальчишек, судя по всему коновод, в шерстяной гимнастёрке, перепоясанной офицерским ремнём, усиленно кивал мне, подзывая к себе.
— Ты сиди, Варвара, — сказал я женщине, — а я пойду, разомнусь немного.
Она ничего не ответила, не обернулась даже, и я поспешил к ребятам.
Мальчишка в защитной рубахе протянул мне прямую жестковатую ладонь и ломающимся баском представился:
— Степан. А вы?
Я назвал себя.
— Горюет? — спросил Степан, кивая в сторону берега, и вздохнул: — Жалко бабку Варвару, её на всём берегу любят, удачливая была, и вот — на тебе!
— А у тебя никого в море? — спросил я Степана.
— Как — никого! — тряхнул он головой. — Отец там и брат тоже. — Он заметил мой удивлённый взгляд и сказал, усмехаясь: — Всё бывает в море. Буря там или рыба хорошо идёт — вот и задержка. Мы-то знаем. И бабка Варвара знает. Всё равно трудно ей, бедной... — Потом он решительно наморщил лоб и заключил: — Чтой-то придумать надо. Помочь Варваре.
Я давно не был дома, не видел своих детей, и меня сейчас потянуло обнять этого белобрысого вихрастого парня с отзывчивым сердцем.
Заметив моё движение, Степан отодвинулся и, нахмурясь, сказал:
— Ну ладно, если вы не можете, мы сами придумаем.
На другой день мы снова сидели с Варварой на скале, высматривая голубей, когда к нам прибежал взъерошенный Степан.
— Бабка Варвара! — закричал он ещё издалека. — Голубь!
Женщина вскочила на ноги и, схватившись за грудь, пошла навстречу мальчику. Подойдя к нему вплотную, Варвара пристально посмотрела в лицо Степану и глухо сказала:
— Врёшь, Стёпка!
— Ей-богу, бабка Варвара! — уверял мальчишка, торопливо шаря в карманах рубахи. — Он не в твою, он в другую избу зашёл. Устал, видно.
Варвара ещё раз внимательно посмотрела на Степана и, стараясь предупредить судороги на лице, жалко улыбнулась:
— Врёшь ведь!
— Да нет же! — почти закричал Степан, нащупав наконец что-то в кармане. — Вот вам записку голубь принёс.
Женщина резко подалась к мальчику.
Степан отдёрнул руку и протянул записку мне:
— Пусть он прочтёт: у него глаза помоложе.
— Читай! Читай! — торопила Варвара, заглядывая в клочок бумажки.
Я быстро пробежал записку глазами и, стараясь улыбнуться через силу, прочёл её женщине.
На листке из школьной тетрадки квадратными, старательно выведенными буквами было написано:
ДОРОГАЯ НАША МАТЬ ВАРВАРА! ТЫ О НАС НЕ БЕСПОКОЙСЯ. ИДЁМ С ПОЛНЫМ ГРУЗОМ И НА ЭТОЙ НЕДЕЛЕ БУДЕМ ДОМА.
Степан, пока я читал записку, напряжённо следил за мной. Закончив чтение, я взглянул на мальчика и заметил на его лбу капельки пота. Они скопились между хмуро сдвинутыми бровями и стекали на нос.
— Ну, пошли домой! — весело сказала женщина.
Внезапно она остановилась и строго посмотрела на мальчишек:
— Голубя принеси, Степан. Баловаться будете, загубите птицу.
Степан, видно, ждал этих слов. Он жалобно сморщил лоб и схватил бабку Варвару за руку:
— Оставь нам голубя! Ну, оставь хоть на три денька, ничего мы ему не сделаем. Окажи милость!
— Конечно, оставь, Варвара, — посоветовал я женщине.
— Ну, бог с вами, — согласилась довольная рыбачка.
Через два дня на горизонте появились еле заметные точки: рыбацкая флотилия шла к родному берегу.
Весь посёлок высыпал к морю. Плач, смех, громкие разговоры — всё слилось в неровный гул, в славную музыку, которой встречает рыбаков своя земля.
Одним из первых выскочил на берег широкоплечий красавец, с глубоко посаженными глазами, с небольшой русой бородкой, и кинулся к Варваре. Но прежде чем он подбежал к матери, возле него оказался Степан и повис на шее у рыбака.
— Да ты что, Степан? — силясь вырваться из цепких объятий мальчишки, засмеялся Григорий. — Чай, я не барышня, а ты не кавалер! Чего это тебя развезло?
Когда к Григорию, тяжело ступая по прибрежной гальке, подошла мать, Степан успел сообщить рыбаку всё, что было необходимо.
— Спасибо, Стёпушка! — весело крикнул Григорий вслед мальчику, бросившемуся к своему отцу и брату. — Спасибо, пионерия!
Ночью, когда утомлённая встречей женщина впервые за весь месяц спала спокойно, Григорий сказал мне, огорчённо покачивая головой:
— Не прилетели голуби-то. Как же так, а?
— Путаются, должно быть. Впервые в такую даль отправились. Может, и придут ещё.
— Знаешь что? — тряхнул головой Григорий. — Пойдём к морю, вдруг и увидим их.
Мы сели с молодым рыбаком на тот же выступ скалы, на котором сидела его мать, и стали вглядываться в даль.
— Хорошо всё же у нас, в Студёном море, — сказал Григорий, раскуривая такую же, как у матери, вересковую трубочку. — Любит оно верных людей. Любит!
Он помолчал.
— Можно бы и раньше прийти к берегу, да под самый конец на косяк сельдяной наткнулись. Как тут уйдёшь? Ну и потрепало маленько. Не без этого.
Через полчаса, вздохнув, Григорий поднялся и кивнул мне:
— Нету их. Пойдём спать.
Мы уже подходили к избе, когда в стороне, противоположной берегу, заметили голубей. Они приближались к посёлку на небольшой высоте, тяжело перебирая крыльями. Не успели птицы сделать и круга над посёлком, как рядом с нами вырос Степан со всей своей компанией. Он молча смеющимися глазами следил за птицами, и торжественное выражение не сходило с его лица.
Григорий открыл дверь в сени, и голуби, зайдя в избу, сейчас же бросились к воде и корму. Рыбак взял одну из птиц и снял с её ноги записку. На небольшом листочке бумаги быстрым мелким почерком Григория было написано:
МАМА! НЕ БЕСПОКОЙСЯ, СКОРО БУДЕМ С ПОЛНЫМ ГРУЗОМ ДОМА.
Степан торжествующе посмотрел на меня и, взяв у рыбака голубя, спросил:
— Будить бабку Варвару или как?
— Буди! — махнул рукой Григорий.
Когда женщина встала и, счастливо улыбаясь, подошла к сыну, Степан протянул ей голубя и сказал, смотря женщине прямо в глаза:
— Нате, бабка Варвара, вам вашего голубя. Можете проверить — мы ничего ему плохого не сделали!
Нет, никак нельзя назвать этого голубя красивым! У него грязновато-синее оперение, длинные голые, без единого пёрышка, прямые ноги... А нос!.. Нос у него большущий-пребольшущий, да ещё вдобавок с белыми шершавыми наростами у основания. Но именно этот нос вызывал шумные восторги всех окрестных голубятников в возрасте от восьми до пятнадцати лет.
Первое время они приходили по утрам к моему балкону и хором требовали:
— Дядь, покажи почтаря!
Я вынимал из гнезда голубя и сверху показывал его ребятам.
— Ай да птица! — восторгались голубятники. — Ай да орёл! Гляди, нос какой — с шишками!
Купил я Орлика совсем маленьким. Он ещё пищал, широко растопыривая крылья и подёргивая ими. Потом, когда он подрос и начал смешно, как утка, крякать, мой сосед дядя Саша, щурясь и потирая подбородок, сказал:
— Этот пойдёт! Этот будет резать. Эх, братец мой, как он будет резать!
Это означало, что Орлик будет быстро и издалека приходить к своей голубятне.
Весной я начал нагон Орлика. Выбросив его в противоположном конце города, я скорее сел в трамвай и медленно покатил к дому. Собственно говоря, трамвай шёл, как всегда, не очень быстро и не очень медленно. Но мне казалось, что вагон не катится по рельсам, а ползёт.
Когда я вернулся домой, Орлик сидел в голубятне, очень довольный, и чистил перья.
На следующий день я выбросил Орлика и двух старых красноплёких голубей с пригородной станции.
Ни в этот день, ни в следующий ни одна из трёх птиц домой не вернулась. На третий день Орлик появился над домом и «пикой»* промчался к голубятне.
_______________
* «П и к о й». — Голуби, хорошо знающие дом, ещё издалека начинают складывать крылья и пикируют на голубятню.
Вид у Орлика был жалкий. За время бродяжничества он так похудел, что кости, казалось, выпирали у него из перьев, а нос стал ещё больше. Было ясно: пока Орлик искал свой дом, он ничего не ел, не спускался на чужие голубятни и пролетел, без сомнения, много сот километров.
Красноплёкие голуби не вернулись совсем.
* * *
Как-то в воскресенье ко мне пришли два старика и, как это положено в таких случах, начали разговор издалека.
— Слыхал я, — сказал один старик, — что нынче в соседней области хороших почтарей держат. Ты, говорят, бываешь там. Поглядел бы.
Я обещал поглядеть.
Старики попыхтели трубками и, не найдя, видно, больше предлога для общих разговоров, перешли к делу.
— У тебя, слышно, молодой почтарь есть... Не продашь ли?
Я ответил, что голубей не продаю.
— Ну подари.
Это было так неожиданно и против всяких правил, что я не нашёлся, что ответить. До сих пор не могу понять, что со мной случилось, но старики ушли, завернув в газетный кулёк Орлика.
Орлик пришёл в тот же день в связках. Крылья у него — по четыре пера в каждом — были прочно связаны суровой ниткой, и он летел до того тяжело, что, казалось, сердце у него должно разорваться от усилий.
Через час явились старики.
По неписаным законам голубятников, птица, вернувшаяся от новых хозяев к старым, считается снова собственностью последних.
— Бери двойную плату за своего змеёныша, — сказал один из стариков. — Знаем, не продаёшь. Уважь. Сделай исключение.
Я отказал.
Тогда старики предложили другое:
— Давай на спор. Ты выиграешь — берёшь голубку почтовую у нас. Мы выиграем — Орлика возьмём. Так и так — пара будет.
На это, не желая ссориться с гостями, я согласился.
Условия спора заключались в следующем. Наши доверенные должны были отвезти голубей на электричке за двадцать пять километров и одновременно выпустить их. Старики будут ждать свою голубку дома, я Орлика — тоже у себя. Как только птицы прилетят в свои голубятни, мы должны будем «сбегаться» на полянке, до которой и от меня и от стариков метров по пятьсот. Тот, кто явится на полянку первым, — конечно, с голубем, — выиграл.
Студент-отпускник, сын моего соседа, и доверенный стариков в полдень увезли голубей.
В лучшем случае птицы могли вернуться через полтора часа. Но уже через час со мной начало твориться что-то непонятное. Я то включал радиоприёмник и сразу же выключал его; то вдруг вспоминал, что недописано письмо товарищу, и садился за стол. Но ничего у меня не получалось. Я начинал читать книгу и бросал её.
Пришлось махнуть рукой на все дела и выйти на балкон.
Орлик! Где сейчас Орлик? Идёт ли он, мой несуразный малыш, домой или запутался где-нибудь над полями и рощицами? Нет, нет, он, конечно, несётся теперь к родной голубятне! Он не станет, как это делают иные голуби, лететь за чужой голубкой, а сам, сам выберет верное направление!
Но тут же на меня находили сомнения. Всякое случается: то не сразу голубь выбирает правильное направление, то закружит над местом выброски, пойдёт в одну, в другую сторону, прежде чем лететь домой.
А мало ли всяких опасностей и соблазнов подстерегает голубя в пути? Может он попасть в лапы и к соколу и к ястребу-тетеревятнику. Или из рогатки его глупый мальчишка подшибёт.
А соблазн полетать с чужой стаей, встретившейся на пути?
В таких случаях всегда кажется, что с голубем «противника» ничего этого не стрясётся, а вот с твоим...
И Орлик и синяя голубка должны были прийти с запада. Я до слёз всматривался в небо, но ничего не видел.
Вдруг что-то дрогнуло у меня в груди: вдали, быстро увеличиваясь, летела птица!
Прошло несколько секунд, и я понял, что это не Орлик! Нет, он не пошёл бы к дому стороной. Он всегда от высокого здания элеватора мчался сюда по прямой. То была чужая птица, была — я уже совершенно верил в это — синяя голубка стариков.
Всегда в таких случаях становится обидно. Не только жаль проигранного голубя! Обидно, что он оказался в споре слабым, что твоя система воспитания и нагона голубей, твой выбор, твои вкусы плохи.
Грустно раздумывая об этом, я не заметил, как вдалеке появился Орлик. Почти над самым домом он сложил крылья и стремительно понёсся к голубятне.
Я взял Орлика из гнезда и без особого желания пошёл в условное место. Я хорошо представлял себе, как там, на небольшой полянке, сидят уже старики со своей синей и, посмеиваясь, подмигивая друг другу, ожидают меня.
Вон вдали показалась полянка. Что-то не видно стариков.
Лежат, наверно, на травке, покуривают, пошучивают.
Но сколько я ни вглядывался, стариков нигде не было видно. Что за чёрт! И тут снова что-то ёкнуло у меня в груди: да нет же стариков на полянке! Не прилетела их синяя!
И тогда я со всех ног бросился бежать, не обращая внимания на шарахавшихся от меня прохожих.
Вот и полянка! Я сажусь на травку и, тяжело дыша, достаю папиросу.
Чудесный, замечательный день! Какие-то пичуги трещат — воробьи, что ли? Отлично трещат, вполне музыкально. И вообще всё кругом очень мило и хорошо. Как я этого раньше не замечал?
Минут через пятнадцать, задыхаясь, прибегают старики. Увидев у меня Орлика, они останавливаются и неожиданно начинают смеяться.
— Ну и змеёныш! — от души восторгаются мои «противники». — Ну и молодчага: старую голубку обошёл ведь!
Но всё-таки они долго рассматривают Орлика, считают перья у него в хвосте и крыльях — тот ли?
Потом тяжело вздыхают и кладут мне в чемоданчик такую же, как Орлик, синюю голубку.
* * *
Скоро я стал выбрасывать Орлика уже за пятьдесят и даже за сто километров. Ориентировался он отлично. Сделав круг над местом выброски, Орлик мчался к голубятне по прямой. Другие голуби приходили домой, «завивая» спираль или прокладывая в воздухе множество ломаных линий. Орлик шёл так, будто видел за лесами и горами свою голубятню и боялся опоздать домой.
В начале мая я собрался на охоту. Уже выходя из дому, столкнулся с одним из давешних стариков.
Узнав, что охотиться я буду в двухстах километрах от города, старик хитро прищурился и сказал:
— Хорош у тебя голубь, спору нет. Да слабоват всё-таки. Нипочём ему за двести километров не прийти!
— За двести?
— За двести!
— Не прийти?!
— Нет, не придёт!
Одним словом, я уехал на охоту с Орликом. Доканал-таки меня вредный старик. Не забыл нанесённой ему когда-то обиды!
Но, выйдя из поезда на небольшом разъезде, я смалодушничал. Вспомнил, что у Орлика дома осталась голубка, которая вот-вот снесёт яйца; вспомнил, что до города добрых двести километров, и сунул голубя за пазуху. Я свистнул своего старого лаверака* Рея и пошёл в глубь леса. Пусть лучше Орлик посидит в темнице, а то ещё оставишь его семью без кормильца...
_______________
* Л а в е р а к — порода охотничьих собак, английский сеттер.
Известно, охотники народ горячий.
Я настрелял уже довольно много дичи, когда напал на отличное озерцо. Но надо было возвращаться домой. Да где там! Утки так и свистели над головой. Вот опять...
Я выстрелил дублетом*. После каждого выстрела Орлик вздрагивал у меня за пазухой.
_______________
* Д у б л е т — быстро следующие один за другим выстрелы из обоих стволов двустволки.
Один из селезней, загребая крылом, упал неподалёку от опушки, где я укрывался.
Я со всех ног кинулся за подранком. Ружьё, сумка с продуктами и охотничьим снаряжением тяжело хлопали меня по бокам и спине, бежать было очень трудно. Я споткнулся, нога подвернулась. Я грузно упал на неё всем телом.
Через полчаса ступня распухла, я чувствовал, как сапог становится мал, и с большим трудом снял его. Идти было нельзя. Набрав с грехом пополам хвороста, развёл костёр, испёк одну из уток, поужинал.
Заснуть я не мог. Дело было, конечно, не в ночном холоде: на войне мне приходилось спать в снегу и даже в холодной воде. Досаждала боль. Каждый удар сердца болью отзывался в распухшей ступне.
Но хуже всего было не это. Ведь я не знал, сколько времени надо, чтобы зажила нога. Сутки? Двое? Трое?
Прошла ночь, наступило утро, потом время обеда, а нога всё распухала и распухала. Поблизости никаких дорог, а до станции верст тридцать — тридцать пять.
К вечеру я не выдержал. Аккуратно разорвав по месту склейки обёртку папиросы из тонкой рисовой бумаги, я написал на ней мелкими буквами:
«Убил медведя. Пусть дядя Саша немедля едет на разъезд Лужки, берёт подводу и двигается по речке до опушки близ озера».
Вынув Орлика из-за пазухи и привязав ниткой записку к его ноге, я немного подержал голубя в ладонях, даже — сознаюсь уж — поцеловал его в длинный шишковатый клюв и разжал пальцы.
Голубь почти вертикально взмыл в небо, медленно прошёл круг над опушкой: выбирал направление.
«Собьётся?.. Неужели не выручит?» — лихорадочно соображал я, наблюдая за полётом Орлика.
Вот наконец голубь выбрал направление, и сразу его полёт стал резким и быстрым.
— Давай, давай, Орлик! — напутствовал я голубя. И вдруг закричал: — Да не туда, не туда, Орлик! Эх, не на запад ему лететь — на восток надо!
Растаяла на горизонте чёрная точка.
Теперь только Рей разделял моё вынужденное одиночество. Всю ночь я не спал: думал об Орлике. Мерещились соколы, нападающие на беззащитную птицу, внезапные ливни, чужие голубятни на пути.
Забылся я под самое утро.
* * *
Проснулся я оттого, что громко и весело лаял Рей и где-то пофыркивала лошадь.
Рядом стоял дядя Саша.
— Ну, где твой медведь?
Я молча показал на голую распухшую ступню.
— Я так и знал, — усмехаясь, сказал дядя Саша. — Какие уж в этих местах медведи! Так только, чтоб дома не беспокоились. Ну, садись.
Дома мне сказали, что Орлик прилетел в восемь тридцать вечера.
Выпустил я его ровно в пять.
— Что у вас там, в чемоданчике, дядя? — спрашивает меня маленькая девочка с большими чёрными глазами и тугими косичками, смешно, как рожки, торчащими над головой.
— Телеграмма, Галочка, — отвечаю я. — Там у меня телеграмма.
Девочка забавно надувает щёки, косит глазами и широко разводит свои короткие ручки:
— Телеграмма? А зачем она курлычет?
— Это живая телеграмма, — говорю я. — У неё крылья.
— Птичка? — догадывается девочка. — Покажи!
Галочкин папа, читающий газету, поднимает очки на лоб, с ласковой укоризной косится на дочь и говорит:
— Синица! Отстань от дяди. Как тебе не стыдно!
— Не синица, — отвечает Галочка, — и не стыдно. Хочу птичку.
Папа пожимает плечами, опускает очки на глаза и углубляется в газету.
Тогда я придвигаю к себе маленький чемоданчик, в котором отправилась в долгую и незнакомую дорогу лучшая птица моей голубятни — Ранняя Весна.
У Ранней Весны и вправду есть что-то общее с этим замечательным временем года. У неё белые с еле заметным желтовато-серым отливом перья. На груди и боках чёрные и синеватые пятна. Так и кажется, что на снегу, который уже начал пропитываться весенней сыростью, появились первые тёмные прогалинки и на ранних этих прогалинках зацвели фиалки.
Я вынимаю Раннюю Весну из чемоданчика и показываю девочке.
— Ой, как интересно! — всплёскивает руками Галочка. — Дай мне!
Я передаю ей голубку, и Галочка, неловко взяв в обе руки птицу, прижимается к ней щекой.
Наш поезд мчится к Москве, редко останавливаясь на больших станциях, запушённых лёгким лохматым снегом. Стоит ноябрь, на удивление спокойный и безветренный, и за окнами вагона кто-то очень добрый и бесконечно щедрый разбросал миллионы маленьких драгоценных камешков. Когда солнце скрывается за облаками, эти камешки превращаются в снег — то гладкий, как скатерть, то шершавый и бугристый. Но стоит солнцу пробиться сквозь облака и протянуть свои лучи к земле — опять бесконечное множество драгоценных камешков начинает сверкать и переливаться золотыми и серебряными искрами.
Галочкин папа — метеоролог. Он рассказал нам много интересного о дожде и ветре, об атмосферном электричестве и северном сиянии. Но его рассказы утомили Галочку. Она рада, что можно поговорить о другом, более понятном ей.
Дети очень любят голубей. Ребятам доставляет большое удовольствие кормить и поить птиц, устраивать им гнёзда, придумывать голубям имена, играть с ними.
Галочка хочет знать о голубке всё: и почему её зовут Ранней Весной, и зачем у неё большие белые наросты на клюве, и отчего она «почтарь». Может быть, Галочку к этому располагает дорога: маленькой девочке больше нечем заниматься.
Я подробно отвечаю на все её вопросы. Наконец она утомляется и засыпает.
На другой день, когда поезд останавливается на большой узловой станции, я выношу чемоданчик с Ранней Весной на перрон. Вместе со мной выходят Галочка и её отец.
Солнечное морозное утро. Ни облака, ни туман не мешают солнечным лучам достигать земли. Снег сияет и искрится так сильно, что кажется, вот-вот от него пойдёт дымок и он вспыхнет весёлым золотым огнём.
Я вынимаю голубку из чемодана. На правой ножке птицы в патрон вложена записка: «Девятнадцатого ноября, одиннадцать часов утра». Это — число и час, в которые мы провожаем Раннюю Весну в дальнюю, неизведанную дорогу. Голубке дано крайне важное и трудное поручение: доказать, что почтари могут в самых неблагоприятных условиях пролететь пятьсот километров и найти свой дом. Отсюда Ранняя Весна должна пересечь Башкирию, хребет, отделяющий Европу от Азии, и в одном из многих десятков уральских городов найти на балконе второго этажа свою голубятню.
Галочка просит на прощание подержать голубку.
— Не заблудишься, да? — спрашивает Галочка птицу. — Тогда лети домой!
Лука Петрович — так зовут Галочкиного папу — тоже что-то говорит голубке и передаёт её мне.
— До свидания, Ранняя Весна, — прощаюсь и я со своей любимицей. — Желаю тебе здоровья и хорошей погоды. Ну, пошла!
Голубка, подкинутая в воздух, быстро набирает высоту. Как она рада простору и свежему морозному воздуху после многочасового сидения в тёмном и душном чемоданчике! Но через несколько минут птица меняет плавный, замедленный ход на быстрые, резкие движения. Это Ранняя Весна пытается выбрать направление, дорогу к дому. Вот она проносится в дальний конец незнакомого ей города, возвращается и делает широкие круги над вокзалом.
В это время паровоз пронзительно свистит, и мы бросаемся к своему вагону.
До Москвы нам осталось совсем уже немного, когда внезапно изменилась погода. Заревел ветер, пошёл крупный резкий дождь. И сразу за дождём начала мести вьюга.
Я представляю себе, как трудно сейчас Ранней Весне, как тяжелеют у голубки крылья, как теряет она направление и, обмёрзшая, изголодавшаяся, погибает в пути.
В Москве на Казанском вокзале Лука Петрович, пожимая мне руку, говорит:
— Э, милый, не горюйте! Выберете минутку, забегайте ко мне в министерство. Узнаем, какая погода в Башкирии. Может, и нет причины беспокоиться.
Половина следующего дня в Москве ушла у меня на всякие неотложные дела, а вечером я не выдержал и поехал к Луке Петровичу.
Вот и метеослужба. Здесь служит Галочкин папа.
Лука Петрович достаёт из шкафа стопку синоптических карт. Это обычные географические карты, на которые значками нанесены отметки о погоде, сделанные во многих местах нашей страны и всего мира. Лука Петрович начинает вслух разъяснять значки.
И вот что я узнаю.
Семнадцатого ноября над островом Корсикой и западным побережьем Италии начался сильный циклон — вихрь огромных размеров. Тропический ураган в семь часов утра был ещё в районе Лигурийского и Тирренского морей, омывающих берега Италии, а ровно через сутки подошёл к границам Венгрии. Поток горячего воздуха мчался на северо-восток, и в семь утра девятнадцатого ноября циклон был уже в районе Львова и Киева.
Двадцатого ноября циклон прошёл Москву.
В те же дни через Польшу и Прибалтику на европейскую часть России, в тыл циклону, двинулись потоки холодного арктического воздуха. Этот северный антициклон двигался на юго-восток. Потоки тёплого и морозного воздуха сшиблись. Сначала тёплый воздух растопил снега, пошли сильные дожди. Но через несколько часов победил антициклон, и дождь превратился в снег. Начались бураны.
— Вот, — говорит Лука Петрович, — полюбопытствуйте. Это телеграмма, посланная сегодня по всем железным дорогам Башкирии и Урала.
На бланке было написано: «Ждите бураны. Установите круглосуточное дежурство на снегоуборочных машинах».
— Знаете что? — сказал на прощание Лука Петрович. — Ранняя Весна наверняка заберётся по пути в какой-нибудь деревенский чердак и переждёт там непогоду. Вот всё и кончится отлично.
Ох, Лука Петрович, добрый Лука Петрович! Не знаете вы моей Ранней Весны! Не знаете вы, что такое сердце почтового голубя! Какой-нибудь беспородный голубишка, трусишка какой-нибудь — тот может забраться в чужую голубятню и даже остаться там навсегда. Но Ранняя Весна, дочь старого Бурана и Незабудки, никогда этого не сделает! В маленьком сердечке этой птицы живёт наистребимая любовь к своему дому, к родному гнезду. И пока бьётся это сердечко, Ранняя Весна будет лететь всё вперёд и вперёд. На второй, на пятый или на десятый день опустится она — полумёртвая от голода и усталости — на ту голубятню, где родилась и выросла.
А если не прилетит — значит, погибла.
* * *
Все три дня, проведённые в Москве, я ждал телеграмму из дому. Молчание значило: голубка не вернулась.
Я не выдержал и телеграфом запросил дом. Ответ пришёл через четыре часа:
«Весны нет».
Через несколько дней я был дома.
Голубятня жила своей обычной жизнью, и только в гнезде Ранней Весны было холодно и как-то пусто. Коленька, муж Ранней Весны, сидел в самой глубине гнезда нахохлившись и зло поблёскивал глазами. Несколько дней он почти ничего не ел и всё протяжно плакал:
«У-уу-ууу!.. У-уу-ууу!..»
— Не плачь, Коленька, — сказал я. — Вернётся к нам Ранняя Весна. Честное слово, вернётся, Коленька! Ну, задержалась, ну, трудно ей, но всё равно вернётся домой!
На улице по-прежнему мёл буран, окно быстро покрывалось морозными узорами, и я оттирал эти ледышки тряпочкой, намоченной в тёплой воде.
Под утро положил голову на руки да нечаянно и заснул. И мне приснился сон, такой ясный и правдивый, что, очнувшись, я долго не мог понять: приснилось мне всё это или было наяву?
Вот что я увидел во сне.
Над бескрайней степью мечется метель, и низко летит Ранняя Весна. Внизу, у земли, ветер слабее, а голубке надо беречь силы. Много десятков часов она ничего не ела, её глаза слезятся, и она летит и летит всё вперёд, повинуясь только властному зову — «домой!».
Вечером в одном из лесов под Уфой она выбирает дерево и садится на толстый мёрзлый сук. Медленно клюёт снег на ветке — утоляет жажду. Устало озирается вокруг: нет, здесь ничто не напоминает ей родной город!
Голубка съёживается в комочек, прижимает голову к груди — так легче уберечь тепло. И засыпает.
Утром она снова поднимается в воздух. Лететь тяжело. Чувство голода уже притупилось, но холод терзает теперь голодную птицу. На груди у Ранней Весны от дыхания — ледяной бугорок, на коготках тоже ледок.
Неподалёку от Златоуста на голубку нападает крылатый хищник. Он стрелой мчится на Раннюю Весну, и ослабевшая голубка даже не пытается спастись. Она просто падает в снег и закрывает глаза.
Где она? Что с ней?.. Она не знает, что крылатый хищник потерял из глаз её — почти белую на белом снегу.
Ранняя Весна поднимает голову и оглядывается.
Сколько ей ещё осталось лететь? И куда? Хватит ли сил? Не лучше ли так вот сидеть на снегу?
Каждый удар сердца выпрямляет её головку.
«До-мой! До-мой! До-мой!» — стучит сердце.
И голубка поднимается в воздух.
В Златоусте она издалека замечает чью-то голубятню, и слабость проникает в сердце птицы.
«Только поесть и немного отдохнуть, а там полечу дальше, дальше — домой!»
И голубка опускается на крышу.
«Вон внизу пшеница и вода. Поем и попью совсем немножко — и снова в путь».
«Но это не твоя голубятня, и ты не должна, ты не можешь ни есть, ни пить в ней. До-мой! До-мой!» — стучит сердечко Ранней Весны.
И она снова взмывает в воздух.
* * *
«Вот теперь, — думаю я, вспоминая свой сон, — она пролетела Парк культуры и отдыха и подходит к своему кругу. Конечно, конечно, она уже над самой голубятней!..»
Я выхожу на балкон и, право, право же, совсем не удивляюсь тому, что из белой снежной мути, почти сложив крылья, падает на голубятню белая с чёрными пятнами птица.
— Вот ты и вернулась, милая моя, милая Ранняя Весна, — говорю я очень спокойно, хотя сердце у меня стучит так, будто его надолго останавливали, и оно теперь спешит нагнать потерянное время.
Потом бегу на кухню, наливаю в миску тёплой воды и, торопясь, проливая воду, несу её на балкон. Поставив миску, мчусь опять на кухню и насыпаю в сковородку пшеницы.
Выбежав со сковородкой на балкон, ищу взглядом Раннюю Весну — и роняю сковородку. В глаза набивается проклятый снег, снег без конца! Он тает у меня в глазах и стекает по щекам, стекает по щекам...
Ранняя Весна лежит возле миски с водой, неловко подогнув голову, худая до неузнаваемости, будто почерневшая перед смертью.
Я поднимаю голубку, прижимаюсь ухом к её груди, согреваю её, дышу на неё и опускаю на подоконник: сердце птицы, которое влекло её домой через сотни километров, через буран и испытания, сквозь смерть, — это любящее сердце больше не бьётся.
Прощай, гордость моей голубятни, прощай, Ранняя Весна!
«Телеграмма дошла...» — пишу я в Москву Галочке, дочери метеоролога.
И ни словом не поминаю, что её похоронил.
Утром ко мне постучали.
Вошёл дядя Саша и прямо с порога сказал:
— Подари Кирюху, сосед.
— Какого Кирюху?
Дядя Саша прошёл на балкон, залез в голубятню и вытащил оттуда грязновато-серого, только что отпищавшегося голубёнка, купленного мной в прошлое воскресенье на рынке.
Голубёнок был с виду ужасно несуразный. Начиная с его немыслимого оперения, длинных красных ног и кончая коротким, как у цыплёнка, хвостом — всё в нём наводило на мысль о помеси вороны с курицей.
— Вот его подари, — сказал дядя Саша.
— Возьми, — усмехнулся я. — А зачем он тебе?
— Резать будет! — решительно сказал дядя Саша и, прищурив глаза, отодвинул голубя на вытянутую руку. Он повторял этот жест всякий раз, когда хотел всесторонне оценить птицу.
— Такие глаза не голубю, а волку положены, — продолжал мой сосед. — А это что-нибудь да значит!
Что именно это могло значить, едва ли знал и сам дядя Саша. Но спрашивать его было бесполезно.
Он ушёл и унёс с собой Кирюху — буро-серого голубёнка с вороньими, треугольником, ногами и коротким куриным хвостом.
Дядя Саша принадлежит к племени голубятников, для которых голуби — это и спорт, и отдых, и любовь, вместе взятые. Сколько я его знаю, у него ни разу не хватило терпения продержать голубя в связках до тех пор, пока он не обживётся на новом месте. Утром купив птицу, дядя Саша уже вечером развязывал её и, размахивая палкой с тряпкой, поднимал в воздух. Девять голубей из десяти, конечно, улетали немедленно. Десятый не улетал или потому, что был маленьким, или потому, что у него были вырваны перья из крыльев; короче говоря, потому, что он не мог улететь.
Кирюха не избежал общего правила. На следующее утро я услышал свист и вышел на балкон. Дядя Саша стоял на крыше своего домика и неистово размахивал палкой, к которой был привязан кусок его старой спецовки. В воздухе длинными зигзагами, будто то и дело натыкаясь на препятствия, носился Кирюха. Летал он тоже не так, как все голуби — кругами или по прямой линии, — а так, как будто его всё время дёргали на нитке: вверх, вниз, вбок.
Но вот он вдруг пошёл по прямой и мгновенно скрылся из глаз.
Дядя Саша подошёл к моему балкону, скосил глаза куда-то в сторону и грустно сообщил:
— Выписал из домовой книги.
— Бывает, — сказал я, чтобы окончательно не портить ему настроение. — Раз на раз не приходится.
В это время над нами раздался свист крыльев, и в воздухе рывками промчался грязновато-серый комок. Дядя Саша бросился к себе: выбрасывать голубей. Но он не успел даже добежать до домика, как Кирюха плюхнулся на голубятню. Не сел, не спустился, а именно плюхнулся, почти вертикально опустив хвост.
— Ну, что я тебе говорил! — торжествующе закричал дядя Саша. — Ведь сказывал я тебе: придёт Кирюха, а ты...
И хотя дядя Саша ничего мне не говорил, я промолчал: в такие минуты лучше ему не возражать.
Каждый новый день Кирюха вытворял невиданные вещи. То он вдруг выскакивал из дворика и начинал бегать по шоссе как курица, то штопором ввинчивался в небо и оттуда вниз хвостом валился на голубятню.
— Я так полагаю, — совершенно серьёзно философствовал дядя Саша, — что Кирюха от чёрта произошёл.
Одно было ясно — голубёнок недюжинный. Он умудрялся через очень сложные лабиринты дверок и дырок вылезать по утрам из закрытой голубятни. Он умел находить себе пищу в то время, когда другие голуби, нахохлившись, ожидали дяди Сашиной получки. Прожив всего неделю на новом месте, Кирюха отлично ориентировался в местности.
Обычно голуби, поднявшись в воздух, делают над домом правильные круги. Кирюха с другими голубями по кругу не ходил.
В тот день, о котором я хочу рассказать, дядя Саша выбросил Кирюху вместе со всей стаей. Остальные птицы, давно уже отлетавшись, чистили перья на крыше зелёного домика, а Кирюха всё ещё мотался невесть где; надо полагать, колесил по всему городу.
Но вот он появился на своём кругу и уже стал замедлять полёт, понемногу опуская хвост, что было верным признаком его желания явиться домой.
Мы с дядей Сашей внимательно за ним следили.
В этот момент из-за низкой тучи вынырнул ястреб-тетеревятник. Хищник, летевший медленно, вдруг приготовился к нападению. Бесшумно работавшие крылья с огромной силой понесли птицу косо к земле.
Кирюха в тот же миг заметил смертельную опасность. Он рванулся вбок, потом нырнул куда-то между крышами и выскочил уже около моего балкона.
Но ястреб, надо думать, был старый, опытный разбойник. Он точно повторил все движения голубя и, не взяв его с первого захода, взмыл вверх. Вот он замер в вышине, трепеща крыльями, точно пустельга, и, прицелившись, снова бросился вниз.
Расстояние между ястребом и голубем сокращалось с чудовищной быстротой. Дядя Саша в волнении бегал по своему дворику, махал руками, кричал что-то несуразное. Но ничего, конечно, сделать не мог.
Ястреб, вытянув вперёд лапы с железными когтями и сложив крылья, со свистом падал на Кирюху.
Тогда голубь закричал. Да, да, закричал сумасшедшим голосом, как кричит зайчишка, когда настигнет его собака.
И тут случилось неожиданное. Даже в минуту смертельной опасности этот необыкновенный голубь остался верен себе: он спасал свою жизнь так, как мог сделать это только он один.
В тот миг между ним и ястребом осталось не больше метра. И вот внезапно Кирюха сделал крутой зигзаг и очутился у трубы моего дома со стороны, противоположной хищнику. Тетеревятник снова набрал высоту и снова, как камень из рогатки, со свистом пошёл на голубя.
Кирюха, на этот раз уже молча, бросился за трубу. Но все ястребы, какие только есть на земле, давно бы уже сдохли с голода, если б не умели брать верх над другими птицами.
Голодный хищник — он, конечно, был очень голоден, если осмелился охотиться в городе! — пошёл в четвёртый заход. Перед самой крышей он резко повернулся, появился над голубем и вытянул лапы.
Кирюха рванулся, очутился за соседней трубой и так, от дома к дому, потащил старого разбойника за собой. Наконец он вернулся к нашему дому и стал вертеться вокруг железной трубы над зданием котельной.
Но долго это продолжаться не могло: силы оставляли молодого голубя. Ястреб ещё раз взмыл вверх и ещё раз, сложив крылья и вытянув лапы, устремился к земле.
Близ наших домов густой сетью тянутся электрические провода. И вот сюда бросился Кирюха. Но и тут ястреб сейчас же оказался рядом с ним.
Ветер подхватил серые перья, бросил их вверх и, раскинув веером, понёс над домами. На землю тяжело упало тело птицы.
Я отвернулся: дядя Саша не любил, чтобы ему сочувствовали.
Неожиданно раздался крик дяди Саши. Я бросился к старому слесарю.
На земле под проводами лежал разбившийся о них ястреб, а неподалёку от хищника, весь дрожа, широко разинув клюв и закрыв глаза, сидел Кирюха.
Дядя Саша медленно подошёл к грязновато-серому, несуразному голубёнку, взял его на ладонь, погладил дрожащую спину птицы и, отвернувшись, тихо сказал:
— Спасибо, Кирюха...
Она выросла в голубятне у бухгалтера тракторного завода — человека, обременённого большой семьёй и потому вечно занятого, берущего работу на дом. Бухгалтер — отец четырёх девушек — часто, оставшись наедине с женой, вздыхал:
— Вот ведь беда какая, Ниловна: ни одного мальчишки не подарила ты мне. Помирать буду — некому голубей оставить.
Ниловна махала рукой на мужа и ворчала:
— Седин своих постыдился бы: седьмой десяток, а чем занимаешься!
— Ну чем? — вяло отбивался глава семейства.
Он знал, что этот разговор, как и многие предыдущие, кончится тем, что жена пойдёт к соседке и станет жаловаться ей на тяжкий недуг мужа.
— А тем, — зажигалась Ниловна, потрясая перед носом мужа не раз чиненной кофточкой, — а тем, что дочерям в институт идти, а у них по одному приличному платью! А папенька на голубей тратится. Тратишься ведь?
— Ну, трачусь, — покорно соглашался бухгалтер.
— «Ну, трачусь»! — наступала Ниловна. — Ты сколько за эту свою, за Верную, заплатил! Мыслимое ли дело, отвалил за птицу ростом с кулак тридцать рублей!
Ниловна хлопала дверью и шла к соседке. А Николай Ильич, ещё раз вздохнув, отправлялся во двор, садился на скамеечку у голубятни и уже через минуту забывал и о попрёках жены, и о пустяковой ошибке в годовом отчёте, за которую он заплатил тремя ночами бессонницы, и о многих других мелких и не очень мелких неприятностях. Бухгалтер весь преображался, глядя на своих любимцев. Он то улыбался, то сокрушённо качал головой, то тихонько начинал напевать какую-нибудь песенку без слов.
А голубятня у Николая Ильича, надо сказать, была редчайшая, замечательная была голубятня! Взять хоть ту же Верную, которой попрекала его Ниловна. Покажи Верную любому голубятнику, и не удержится он от того, чтобы не ахнуть.
Взгляните на перо голубки: синее-синее, с зеленоватым отливом у шеи. Когда падают солнечные лучи на птицу, блестит и переливается её перо, как уральские самоцветы. Всё оно искрится, сияет.
А голова! Голова у Верной небольшая, удивительно правильная. Клюв с крупным наростом, какой и положено иметь голубке чистых почтовых кровей.
А разве что-нибудь худое можно сказать о лётных качествах Верной? Нет, ничего нельзя. Триста километров проходит голубка в четыре с половиной часа. А вернётся с нагона — хоть снова вези её на то же расстояние: дышит ровно, ест и пьёт в меру.
И сейчас, сидя у голубятни, Николай Ильич ищет взглядом свою любимицу и находит её среди десятков синих, белых, красно-рябых, жёлтых птиц. Голубка только что слетела с гнезда, в котором у неё пищат двое маленьких, начинающих покрываться перьями птенцов. Гнездо в это время греет голубь Верной — белый, в синих рябинах Снежок.
— Кралечка ты моя, — говорит Николай Ильич вслух, и птица будто понимает хозяина: подходит к нему и смотрит жёлтыми бусинками глаз на седого грустного человека.
В это время Николая Ильича замечает возвратившаяся от соседки Ниловна.
— Любуешься? — спрашивает она, с недоброй усмешкой поглядывая на мужа. — Перья в хвосте считаешь? Считай, считай, на то ты и бухгалтер!
— Знаешь что, Дарья Ниловна, — в сердцах восклицает Николай Ильич, — шла бы ты по своим делам! Право. А то, гляди, как бы до греха не дошло.
И он грозно раздувает седые редкие усы, хоть никому от этого не страшно.
Опять Николай Ильич сидит один на скамеечке и думает о себе. И пожалуй, жалко ему старого смирного бухгалтера, у которого одна безобидная страсть в жизни, и за ту пилят его вот уже, считай, сорок лет.
— Ну посуди ты, Верная, — обращается старик к голубке, втайне надеясь, что его разговор услышит жена. — Хмельного в рот не беру, кроме как в праздники. На охоту не хожу, в карты не играю. За что же пилит она нас, Верная?
В окно высовывается Ниловна.
— Насмотрелся? Иди обедать, горе ты моё!
«Допилит она меня, — думает Николай Ильич, садясь за стол и стараясь не смотреть на жену. — Вместе с дочками допилит».
Старый бухгалтер отлично понимает, что попрёки Ниловны не имеют отношения к деньгам. Дело тут вовсе не в деньгах. Жена считает, что не к лицу главе семейства, бухгалтеру крупнейшего в стране тракторного завода заниматься «мальчишкиным делом». Правда, за сорок лет совместной жизни Ниловна не добилась никаких успехов, но, судя по всему, Николай Ильич вот-вот сдастся.
Я встретил бухгалтера вскоре после этого разговора с женой.
Вид у него был совсем болезненный, шёл он как-то боком, неловко неся под мышкой старый кожаный портфель.
— Не болен ли, Николай Ильич? — спросил я старика. — Лицо у тебя нехорошее.
— Нет, здоров, — смущаясь, ответил бухгалтер. — Голубей вот продал. Садики-огородики разводить буду. Картошкой на базаре торговать.
Я не поверил старому голубятнику. Да и как было поверить! И в далёкие трудные годы карточной системы, и в годы войны, и в неурожайные времена после воины доставал он для своих птиц корм. Сорок лет птицу к птице подбирал голубятню и — на тебе! — вдруг продал. Да если даже иной мальчишка, месяц продержавший голубей, вдруг оказывается без них, то об этом сразу же узнаёт весь район. А тут голубятню продал известный любитель птицы!
— Неужели и Верную продал, Николай Ильич?!
— Её и Снежка оставил. — Старик выпрямился, и весёлые морщинки разбежались по его лицу. — Выторговал у вредной бабы.
Потом он отвёл меня в сторонку с тротуара и зашептал, оглядываясь, как будто к нему кралась Ниловна:
— Я так думаю: у Верной уже большие голубята. Да за лето она ещё пары две-три даст. А там и пойдёт. А? Как ты думаешь?
И он засмеялся от мысли, что так ловко проведёт Ниловну.
Однако получилось не так-то гладко, как думал Николай Ильич. Дарья Ниловна, обнаружив в голубятне не только Верную и Снежка, а ещё и двух почти взрослых голубят, потребовала от мужа, чтобы он немедленно продал птенцов.
Бухгалтер ушёл на голубинку. И вернулся оттуда с пустым садком.
В тот же день вечером Николай Ильич неожиданно для себя обнаружил в голубятне маленькую, белую с синими рябинами и синехвостую голубку — дочь Верной. Как могла она найти дом, почти не зная круга, оставалось загадкой.
Неделю старик прятал от жены голубку в садке, но наконец пожалел и выпустил полетать.
— Человек ты уже седой, а врать не разучился! — напала Ниловна на мужа, увидев Синехвостую. — Знать ничего не хочу! Продай.
В следующее воскресенье Николай Ильич отнёс Синехвостую на рынок. В понедельник она появилась на своём старом кругу.
Николай Ильич не стал ждать очередного разговора с женой и подарил голубку племяннику, живущему в селе, километрах в пятнадцати от города.
Синехвостой не было неделю.
Вдруг она с неба упала на крышу.
Бухгалтер снова засадил её в потайное место — прятал от жены.
Слухи о замечательных качествах голубей обычно, как по радио, облетают любителей птиц. К Николаю Ильичу пришёл пенсионер Карабанов: покупать Синехвостую.
Вернувшись домой с покупкой, Михаил Кузьмич связал Синехвостую и выпустил в голубятню. Птица забилась в тёмный угол и просидела там весь день.
«Ничего, — думал Карабанов. — Привыкнешь. И не таких удерживали».
Через месяц Карабанов развязал голубку и тихо выпустил её на крышу.
Она не села на крышу, даже не сделала круга в воздухе — умчалась к старому дому.
Раздосадованный Карабанов не пошёл к Николаю Ильичу выкупать Синехвостую.
Узнав об этом случае, дядя Саша ухмыльнулся и направился к бухгалтеру. Вернувшись с Синехвостой, слесарь вырвал из её крыльев часть больших маховых перьев. Теперь голубке нужен был месяц, чтобы обрасти и подняться в воздух. Очень редкие голуби уходили в свои старые дома после «обрыва».
Через двадцать один день, только-только окрепли у неё «зорьки» — молодые перья, ещё наполненные кровью, — Синехвостая трудно поднялась в воздух и, перелетая с крыши на крышу, устремилась к дому.
— Ты из меня дурочку не строй! — вспылила Ниловна, снова увидев в голубятне Синехвостую.
Николай Ильич стал было объяснять жене, что он продавал голубку, как и других птиц, а не прятал её у соседских мальчишек и что вырученные деньги до копейки сдавал жене. Но это только подлило масла в огонь.
— Так вон как ты считаешь! — вскипела Ниловна. — Мне что же, деньги твои нужны?! Без них нам средств не хватает? Да ты что это городишь, Николай Ильич?
Старик махнул рукой и пошёл на голубинку.
Он отказал доброму десятку местных покупателей, сейчас же обступивших его на базаре, и продал Синехвостую только шофёру из соседней области.
* * *
Прошло несколько месяцев; Синехвостая не появлялась в нашем городе, и о ней стали забывать.
О ней забыли все, но не забыл её старый бухгалтер — человек, для которого каждый хороший голубь был маленьким праздником в жизни.
Однажды холодным весенним вечером ко мне позвонили. Вошёл Женька Болотов — голубятник из соседнего заводского посёлка. Под мышкой у него был небольшой голубиный садок.
— Не поменяем птиц? — спросил он и стал вынимать из садка голубей.
Почему он менял голубей, Женька не объяснил.
Мне не нужны были птицы; во всех гнёздах у меня жили пары. Поблагодарив Женьку, я собрался угостить его чаем, когда вдруг он вытащил из садка ещё одну птицу.
Голубка — и по фигуре и по очертаниям клюва я сразу признал в ней голубку — производила странное впечатление. Лёгкий и сильный корпус, круглая голова с шишковатым клювом выдавали её родство с почтарями. Но оперение у неё было никудышное: мутно-белое какое-то, с синими рябинами, тоже мутными, оттого что безжалостно долго таскали её в руках. И только хвост был синего металлического цвета с белыми перьями по концам — хвост знаменитой птицы из голубятни Николая Ильича.
«Неужели Синехвостая?» — соображал я, тщательно осматривая голубку.
Да, это была она, маленькая рябая птица, гордость и любовь старого бухгалтера с тракторного завода.
— Ты знаешь, кого собираешься менять? — спросил я Женьку.
— Знаю, — ухмыльнулся он. — Это бухгалтерова птица.
Я отдал Женьке голубку шоколадного цвета и переложил Синехвостую в свой садок.
Уже прощаясь с Женькой, спросил:
— Как она к тебе попала?
— Видно, издалека домой летела, — ответил Женька. — Немного не дошла: темно стало. На мою крышу села. Я её уже ночью сеткой накрыл.
— Что же ты не оставил её себе? — полюбопытствовал я, всё ещё не веря, что в руках у меня та самая Синехвостая, о которой с уважением и завистью говорили все голубятники города.
— Уйдёт! — ухмыляясь, сказал парень. — Мне не удержать. Старики держали, и у тех ушла. И у тебя уйдёт.
Я купил Синехвостой мраморноо почтаря, красивого и, как потом оказалось, глупого голубя.
Мне хотелось получить от Синехвостой двух голубят — на большее я не надеялся. Потом я выпущу птицу из гнезда, и она уйдёт к бухгалтеру, как уходила уже не раз из чужих домов.
Впрочем... Впрочем, может быть, ей понравится у меня и — кто знает? — может, она останется жить на балконе. Тогда все голубятники, сколько их есть в городе, будут приходить ко мне, восхищённо качать головами, вздыхать и удивляться.
Всё шло как нельзя лучше. Синехвостая положила яйцо, и в начале лета у неё в гнезде появился голый слепой птенец.
Через два дня после рождения малыша я, впервые за месяц, дал голубке свободу. Она прошла два медленных круга над домом, будто раздумывала, потом отвернула и скрылась из глаз.
Под балконом уже толпились мальчишки, решившие посмотреть на обгон Синехвостой. Женька Болотов что-то весело объяснял своим товарищам, и я очень ясно себе представлял, что мог говорить сейчас этот парень.
Через полчаса, приглаив с собой дядю Сашу, я пришёл к старому бухгалтеру.
Синехвостая сидела на коньке его голубятни и спокойно обирала пёрышки.
— Отдай мне её на время, — сказал я бухгалтеру. — Подрастёт птенец — верну.
— Не проси ты её, пожалуйста, — взмолился Николай Ильич. — Не проси! Пока её не было — извёлся весь. Вернётся к тебе — тогда другое дело. А так не проси. Не дам!
Мраморный почтарь, оставшись один, исправно кормил птенца несколько дней. Потом стал скучать. Он всё чаще слетал с гнезда и подолгу, съёжившись, сидел на крыше.
Я решил немного развлечь его и как-то утром отнёс в парк и там выбросил в воздух.
Мраморный не нашёл дороги домой, весь день носился по городу и вечером оказался в голубятне одного совсем маленького мальчишки.
В тот же вечер ко мне на балкон опустилась Синехвостая.
Она, торопясь, слетела в гнездо и бросилась к малышу, махавшему крыльями и пищавшему во всё горло от голода.
Оставлять голубку одну, без голубя, было нельзя: она немедленно ушла бы к родному дому. Пришлось срочно купить ей подвернувшегося под руку старого турмана.
* * *
Как только малыш подрос, Синехвостая снова положила яйца.
Через несколько дней я открыл гнездо. Голубь и голубка попеременно полетали по кругу, но вернулись домой.
Так случилось и на второй и на третий день. Я торжествовал: Синехвостая наконец полюбила новый дом! Здесь у неё были дети, голубь, и она никуда больше не собиралась улетать.
Приходили знакомые голубятники, заглядывали в гнездо Синехвостой. Удивлённо качали головами: «Нет, что ни говори — непонятное это дело».
— Не надо было Николаю продавать её так часто, — сказал Карабанов, — мучили голубчёшку — связывали, обрывали. Надоело ей.
На том и сошлись.
* * *
В конце лета — вот-вот должны были проклюнуться у Синехвостой птенцы — голубка загрустила. Голубь ей попался скучный и по-голубиному, наверно, некрасивый; а может быть, и не он, старый турман, был тому виной. Синехвостая подолгу без движения сидела на крыше и часто посматривала на север, где был её старый дом.
Однажды тёплым августовским утром она решительно поднялась в воздух и стала набирать высоту.
Чем выше поднималась голубка, тем сильнее сплющивался круг её полёта, превращаясь в огромную вытянутую букву «О». Птица всё дальше и дальше отходила от моего дома, будто её тянуло на север магнитом, и она всё слабее и слабее сопротивлялась этой непонятной и властной силе.
И вот тёмная точка расплылась и растаяла в небе.
* * *
Вечером я пошёл к бухгалтеру, надеясь больше на Дарью Ниловну: старуха заставит мужа продать ненавистную ей птицу.
На стук никто не ответил мне.
Я заглянул в щель калитки и... замер от удивления.
У голубятни стоял улыбающийся Николай Ильич, а рядом с ним сидела на скамеечке Дарья Ниловна. Лицо старой женщины всё светилось. В ладонях она держала Синехвостую и шёпотом говорила ей что-то очень доброе, очень ласковое.
Я немного потоптался около калитки и, растерянно улыбаясь, на цыпочках пошёл прочь.
Я немножко прихворнул и сидел на балконе, закутавшись в шинель, когда внизу появились юнги во главе с Пашкой. Ким держал в кулаке пичугу такой непонятной окраски, что я поначалу решил: галчонок.
Однако пичуга оказалась голубем. Правда, это был не домашний голубь, а полудикий — сизак, каких немало в наших городах.
Голубятники относятся к дикарям со смешанным чувством почтения и насмешки. Улыбку вызывают у голубятников длинный тонкий нос сизака, голые красные ноги, плосковатая голова. Однако все эти недостатки вознаграждаются отличными крыльями, с помощью которых сизак быстро покрывает большие расстояния. Попытки спарить сизака с домашним голубем давали нередко хорошие результаты: голубята наследовали от родителей их лучшие качества.
Пашка быстро поднялся ко мне на балкон и разжал кулак. Голубёнок неуклюже спрыгнул на пол и заковылял к стене.
— Иду, — рассказывал Пашка, — а он сидит возле дороги и пищит. Видно, решил раньше времени крылышки попробовать. Возьмите. Может, что выйдет?
Голубёнок не мог ещё ни летать, ни есть, ни пить.
Сначала он совершенно равнодушно смотрел, как голуби клевали зерно. Но потом его стал мучить голод, и дичок подбегал то к одному, то к другому голубю, пищал и растопыривал крылья, прося покормить его.
Убедившись, что это бесполезно, голубёнок подошёл к сковородке с кормом, долго смотрел на зёрна и осторожно клюнул одно из них. Правда, он его не проглотил сразу, а подержал в клюве, но всё-таки голод взял своё, и зёрнышко исчезло.
С водой обстояло хуже. Подражая голубям, дичок опустил клюв в миску, но жажда от этого не уменьшилась.
Тут что-то было не так. Птенец походил по балкону, переваливаясь на своих длинных красных ногах, и снова подошёл к миске. Он долго тыкал клювом в воду, пока случайно не глотнул мутноватой тёплой жидкости. Наверно, ему стало очень хорошо, потому что голубёнок захлопал крыльями и весело запищал.
Через несколько дней внизу появился Пашка Ким и спросил:
— Вы его как назвали?
— Ещё никак, — сознался я.
— Тогда назовите Аркашкой, — распорядился Ким. — Он сильно похож на Ветошкина, того тоже с ложечки кормить надо.
— Аркашка так Аркашка, — согласился я. — Тогда уж давай заодно и отчество.
— Ему ещё рано, — серьёзно заметил Ким. — Пусть сначала на хлеб заработает.
Дичок рос удивительно быстро. Через неделю после появления он совсем неожиданно взлетел на крышу.
Я уже решил, что его придётся «выписать из домовой книги», как любил говорить дядя Саша. Но Аркашка и не думал исчезать. Он походил по крыше, постучал своим длинным носом по жести и так же внезапно слетел на голубятню.
Во время вечернего гона Аркашка тоже поднялся на крыло. Надо отметить одну удивительную особенность: неуклюжий на земле, будто утёнок, молодой голубь становился лёгкой и ловкой птицей в воздухе. На лету его трудно было отличить от синего почтового голубя.
Это в первое время наделало немало переполоху в нашем районе. Голубятники, заметив в моей стае новичка и точно определив его возраст, всполошились. Охотясь за почтарём, они то и дело выбрасывали возле моего дома голубей, пытаясь затащить Аркашку на свои круги.
Действительно, молодой сизак несколько раз отрывался от стаи и улетал с чужаками. Но проходило пять, десять, пятнадцать минут, и над моим балконом раздавался свист крыльев. Аркашка садился на крышу и тут же слетал в голубятню.
Я попробовал тренировать сизака на дальность прилёта. Результат превзошёл все ожидания. Аркашка приходил домой вместе с почтарями, оставляя далеко позади всех остальных голубей.
Очень сильным оказался этот дикий голубишка!
Птицы нередко действуют клювом и крыльями, когда отстаивают своё право на место в голубятне или на корм.
Аркашка обладал удивительной смелостью и силой удара. Его длинный, чуть изогнутый клюв наводил страх не только на молодёжь, но и на старых, видавших виды бойцов.
Крыльями в драке Аркашка работал ещё лучше. С такой быстротой выбрасывал крылья, что противник отлетал от него, так и не поняв, что произошло. Только с почтарём Пашей Аркашка не рисковал меряться силой. В первый раз, когда дичок попытался выкинуть Пашу из его же гнезда, молодой почтарь угостил его таким ударом, что Аркашка потом ещё много дней топорщил перья, когда ему попадался на дороге этот удивительный храбрец и силач.
У Аркашки было отменное зрение. Голуби вообще дальнозорки: ты ещё ничего не видишь в голубом просторе, а они поворачивают головы, нацеливают глаз на невидимую человеком точку. Молодой сизак раньше других замечал и сокола вдали, и стрекозу над соседним домом, и самолёт, идущий в десятке километров от города.
И ещё одну неожиданную черту заметил я в молодом голубе: любопытство. Аркашке до всего было дело! Он, к примеру, специально забирался на верхнюю полку голубятни, чтобы посмотреть, как красная голубка высиживает яйца или как её сменяет белый синехвостый голубь. Найдя на балконе какое-нибудь стёклышко или гвоздик, Аркашка долго катал незнакомый предмет по полу, клевал и теребил его: нельзя ли здесь полакомиться?
Он часто пробирался через балконную дверь в спальню и шарил под стулом, зная, что там находится котелок с зерном.
И вместе с тем дичок очень боялся людей, не давался им в руки и отчаянно рвался из гнезда, если я запирал его там.
Через два месяца после своего появления сизак прилетал к голубятне за двадцать пять — тридцать километров. Я окончательно поверил, что дичок прижился.
Однако весной он загрустил. Я готов был к этому, зная, что весна — самое трудное и самое прекрасное время в жизни голубя.
Я попытался подружить молодого сизака с синей домашней голубкой. Аркашка дружиться не хотел.
Как-то утром он поднялся в воздух, долго кружил над домом, будто раздумывая, потом медленно полетел в сторону.
— Ну вот, — сказал я вечером Пашке Киму. — Улетел наш Аркадий Сизакович. Ничего не поделаешь, Паша, кровь своё берёт. Вольная он, брат, птица.
— Ничего, — без особой уверенности заметил Пашка, — он прилетит.
Аркашка действительно вернулся через неделю. Прилетел не один. Вместе с ним пришла такая же сизая полудикая голубка. Она никак не хотела слетать в голубятню, и Аркашка несколько раз спускался и вновь поднимался на крышу, приглашая подругу. Но голубка пугливо дёргала головой и не трогалась с места. Так продолжалось до вечера.
Уже спустились сумерки, все голуби зашли в гнёзда, а сизак никак не мог успокоить свою подругу и завести её в голубятню.
Вот она ещё раз беспокойно мотнула головой и поднялась в воздух. Аркашка бросился за ней.
Через несколько минут сизак вернулся один. Он слетел на балкон, попил воды, поел и потом, подойдя ко мне, уставился на меня своими блестящими глазами. Его взгляд, казалось, говорил:
«Что ж, я сделал всё, что мог. Но вот она не хочет. Глупенькая. В голубятне-то ведь лучше, чем где-нибудь на крыше, под открытым небом. Ну, на нет и суда нет».
И Аркашка пошёл в голубятню один — отдыхать и отсыпаться.
Случаются же такие дни: всё тихо, спокойно и вдруг появилась где-то далеко-далеко тучка, нахмурилась, почернела, заворочалась над горизонтом — и вот уже свистит всё кругом, шумят и стонут леса, пенятся реки, ярые волны бьют в берега озёр. И кажется, не сегодня было чистое небо, ласковая теплота, а когда-то давно-давно. И не верится, что опять будет на земле тихо, солнечно, ясно.
День, о котором я хочу рассказать, был именно таким днём.
Майское солнце светило тепло и ярко. Земля щедро излучала запахи трав, распускающихся цветов и берёзовых почек, дышала прохладой бесчисленного множества ручейков, канавок и лужиц. Небо — от горизонта до горизонта — сияло голубизной, такой бездонной и чистой, что хотелось глядеть в него без конца, лёжа где-нибудь на травке в поле.
И всё в природе радовалось солнцу, звонкому пению ручьёв, пробуждению деревьев и трав. Без умолку трещали воробьи, медлительно и важно пролетали над дворами вороны, и соседский щенок Тришка, разевая нестрашную свою пасть, радостно лаял на мелькающих в кустах сорок.
Тут и там в воздухе носились, парили, кувыркались голуби. Их владельцы стояли во дворах, сидели на крышах, махали тряпками на длинных шестах, радуясь возможности поглядеть на своих любимцев и похвастать ими перед другими.
Я сидел на балконе и читал рассказы Пришвина — милого нашего поэта родной природы. Мне казалось, что не книжку я читаю, а стоит рядом старый и мудрый человек, всё на земле отлично знающий, и рассказывает мне множество всяких историй.
Вышел я на балкон на несколько минут — только дочитать рассказ, но увлёкся, забыл обо всём на свете и сразу не разобрался: надо мной это так тревожно трещат сороки или в книжке говорится об этом. Отложил в сторону книжку, прислушался, и какое-то неясное беспокойство, какая-то отдалённая, смутная тревога стала закрадываться мне в душу. Ничто как будто бы не изменилось в природе: так же заливало землю тёплыми лучами солнце; так же, не шелохнувшись, стояли в палисаднике молодые деревья; так же беззаботно журчали ручейки.
И всё-таки что-то изменилось, и не было уже ощущения полного покоя и безмятежности.
Длиннохвостые сороки, пролетая над домом значительно быстрее, чем раньше, тревожно трещали, силясь объяснить что-то птицам, передать им какую-то важную и срочную новость. Воробьи, до этого сновавшие под балконом, совсем куда-то исчезли, а голуби на коньке крыши съёжились и прижали головки к зобам так, как они это делают зимой, в большие холода. И только щенок Тришка продолжал по-прежнему валяться на спине, скаля зубы и потявкивая на пролетавших птиц, — глупый маленький сорокадневный собачонок.
Я поднялся со скамейки и стал из-под ладони смотреть на небо.
Оно по-прежнему было чисто и на юге, и на востоке, и на севере. И только на западе я заметил небольшое серое пятнышко, величиной с кулак. И пока я приглядывался к этому пятнышку, оно приблизилось, выросло в небольшую чёрную тучку и продолжало надвигаться с поразительной быстротой.
Вскоре туча уже подошла к заводскому посёлку на краю города, и видно стало, как тяжело она пенится и клубится, опускаясь всё ниже и ниже к земле.
Такие тучи мне приходилось видеть на берегу Ледовитого океана. При виде их приходили в беспокойство птицы и звери. Эти тучи всегда приносили бедствия всему живому. Казалось, расплавленный свинец и угольная пыль висят в воздухе, мешая дышать и видеть, забивая лёгкие, засоряя глаза и наполняя их тяжестью.
Я не успел загнать своих птиц в голубятню. Да и никто из голубятников, как я узнал потом, не смог этого сделать.
Свирепая волна воздуха сорвала моих голубей с крыши и угнала куда-то. В то же мгновение пошёл град. Да какой! Плотные куски льда величиной с голубиное яйцо миллионами маленьких бомб обрушились на землю.
Через несколько мгновений десятки железных крыш были сорваны с небольших домиков, а крыши, крытые толем, превращены в решето. В сотнях домов со звоном разлетелись стёкла.
Внизу под балконом отчаянно визжал Тришка. Его кто-то толкал и бил, а маленький пёсик не видел своего обидчика и не мог ничего понять.
У дяди Саши в первые же секунды градом убило двух птиц. Третью подхватило ветром, затащило вверх и вдруг швырнуло на землю.
Старый слесарь в одной косоворотке, без шапки, кинулся спасать птицу.
Он бежал от своего домика к тому месту, где упал голубь, прикрывая руками лысую голову.
На полпути старик зашатался, присел на корточки, но справился и опять побежал вперёд.
Добежав до птицы, дядя Саша схватил её и сунул за пазуху. В это время несколько градин с такой силой ударили его по голове, что он медленно осел на землю. Но внезапно под рубахой у него зашевелился спасённый голубь, старик поднялся и, согнувшись, побежал назад.
Около моего дома остановился, задыхаясь от быстрого бега, электросварщик Николай Павлович. Немного отдышавшись и не выходя из-под балкона, он закричал мне:
— Моих не видел?
И, не дожидаясь ответа, сообщил:
— Всю стаю утащило. Пятнадцать птиц. Убьёт!
Я спустился вниз, занёс под балкон смертельно перепуганного Тришку и сказал Николаю Павловичу:
— Придётся новых голубей заводить, Николай Павлович.
— Видно, так, — невесело согласился электросварщик. И, помолчав, сокрушённо покачал головой: — А ведь какие птицы были!
* * *
Этот сумасшедший шквал кончился внезапно, как и начался. Но тут же пошёл такой ливень, какой в наших местах, быть может, раз в сто лет случается.
— Ну, пойду домой, — хрипло сказал Николай Павлович, и его красивое, всегда спокойное лицо потемнело, как будто буря оставила на нём свой след.
Я понял, что Николай Павлович в эту минуту смирился с гибелью всей своей голубятни.
— А всё-таки ты жди, сосед, — посоветовал я, стараясь как-то приободрить товарища, да и у себя этим поддержать надежду на спасение и возвращение птиц.
Ливень прекратился в середине дня.
Через полчаса пришли мокрые, хоть выжимай их, Аркашка и Орлик.
Дичок бешено поблёскивал жёлтыми злыми глазами, а синий почтарь всё время вздрагивал и хлопал избитым крылом.
Затем под балконом появились мальчишки и принесли мне мёртвых Зарю и Непутёвого. Голуби были убиты неподалёку от дома.
Пока мы с ребятами рыли ямку в палисаднике, чтобы похоронить птиц, на небольшой высоте прилетели Паша и Маша, все жёлтые голуби и Буран. Не хватало только Коленьки.
Мне было очень жалко Коленьку. С тех пор как погибла Ранняя Весна, голубь жил одиноко и грустно. Но по-прежнему, несмотря на несчастье, он любил свой дом неизменной любовью.
Перед самыми сумерками я заметил высоко в небе неясную точку. Голубятники на любом расстоянии безошибочно отличают голубя от всякой иной птицы. Я тоже не мог ошибиться: это был голубь. Но не Коленька.
Он снижался как-то странно, будто подгребал под себя воздух правым крылом, и приближался к моему дому по непонятной ломаной линии. Коленька так идти не мог. Да и не стал бы почтарь задерживаться на полдороге.
И всё-таки это был он — Коленька.
Голубь тяжело опустился на балкон, как-то боком сделал несколько шажков и присел, склонив голову.
Я взял шест, чтобы согнать Коленьку в голубятню. Но почтарь, всегда быстро улетавший от шеста, на этот раз даже не пошевелился. Я подошёл и осторожно взял его в руки.
— Что же это ты, Коленька, опоздал? — спросил я. — Наверно, тебя сильно градом побило? Да и по чужим кругам ходил напрасно. Ведь напрасно, а? — И я поднёс голубя к самому лицу, чтобы рассмотреть его в наступающей темноте.
Правый глаз у Коленьки затёк и слезился. Левого глаза не было совсем. Его выбило градом.
Как-то ко мне пришёл Михаил Кузьмич Карабанов — старый революционер, живущий на пенсии. Михаил Кузьмич, или дед Михаил, как его зовут окрестные голубятники, принадлежит к тем любителям птиц, для которых даже простой, ничем не примечательный «туляк» — первое животное на земле.
Как всякий истый голубятник, дед Михаил, рассуждая о птицах, никогда не говорит «я думаю», «по-моему», «мне кажется». Выражается старик всегда крайне твёрдо и определённо.
Так, увидев иного красавца почтаря, дед Михаил с сожалением смотрел на его хозяина и коротко бросал:
— Отдай в утиль.
И если хозяин пытался доказать старику, что почтарь отлично берёт высоту или идёт с нагона, Карабанов так же сухо, без улыбки, басил:
— Не темни. Плёвая птица.
Придя ко мне, Михаил Кузьмич сначала, для приличия, выпил чашку чаю и тут же, перевернув эту чашку кверху донышком, пошёл на балкон:
— Покажи свой курятник.
Первым, за кого зацепился острым не по возрасту взглядом Карабанов, был Аркашка. Дичок блаженствовал на балконе, греясь под лучами нежаркого весеннего солнца. Он раскинул сильные узкие крылья и положил на асфальт балкона свою длинноносую плосковатую голову.
Михаил Кузьмич даже поперхнулся от возмущения, увидев Аркашку:
— Это что за питекантроп такой?! — дёрнул себя за ус Карабанов. — Ты его, никак, из музея добыл?
Зная деда Михаила не первый год, я промолчал.
Но Карабанова это не устраивало. Смотря на меня в упор прищуренными глазами, он ловко схватил не ожидавшего нападения Аркашку и, грозно раздувая усы, спросил:
— В расход?
Добрейший Михаил Кузьмич, конечно, только пугал меня, и я не испытал никакого беспокойства за судьбу Аркашки.
— Дичок обходит почтарей с нагона, — сказал я деду Михаилу, — и ты напрасно хулишь хорошего голубя.
Этого только и ждал Михаил Кузьмич. Нет, он не стал произносить речей, он не ругал ни клюва, ни головы, ни ног Аркашки, он просто посмотрел на меня взглядом, полным уничтожающей иронии, и неожиданно громко и весело рассмеялся:
— Скотовод ты, братец, а не голубятник!
Это было самое сильное выражение, которое применял в подобных случаях старик Карабанов.
— Погоди, Михаил Кузьмич, — запротестовал я, — не торопись. Верно говорю: у дичка хороший ход. Можешь проверить.
— А и вправду разве? — скосил глаза Карабанов. — В голубях-то я ни шиша не смыслю. Поучиться, что ль?
Не переубедить бы ни за что упрямого старика, да тут подоспел дядя Саша.
— Здравствуй, Михайло, — сказал он, пройдя на балкон. — Всё шумишь?
Вдвоём с дядей Сашей мы быстро одолели Карабанова.
— Ладно, кидайте вашего питекантропа, — хмуро согласился дед Михаил. — Поглядим, что он за птица такая.
Я сбегал за Пашкой Кимом, и тот в полчаса отвёз Аркашку и двух почтарей далеко за город, в степь.
Через пятнадцать минут Аркашка появился над голубятней и, вытянув длинную шею, совершил круг почёта, как справедливо назвали его полёт по кругу собравшиеся внизу мальчишки.
Вместе с ним сели подошедшие почтари.
— Случай! — безоговорочно заявил дед Михаил. — Дичок — плёвая птица.
— Я могу доказать тебе, Михаил Кузьмич, — сказал я Карабанову, — что быстрый и точный ход дичка — не случай. Хочешь?
Дед Михаил, уверенность которого теперь несколько поколебалась, не хотел, однако, сдаваться и всё ещё хорохорился:
— Не докажешь, и никто не докажет.
Я предложил для опыта Аркашкину родню. На чердаке четырёхэтажного дома, неподалёку от нас, живут полудикие голуби-сизаки. Мы выловим на чердаке десять птиц и выпустим их за сто — сто пятьдесят километров от города. Если в тот же день все десять птиц прилетят на свой чердак, то совет в составе дяди Саши и Витьки Голендухина разжалует деда Михаила из чина «голубятника» в чин «скотовода». Если никто из голубей или хотя бы часть их не вернётся, то, что ж делать, нелестное звание будет получено мной.
Дед Михаил заколебался. Он был великий любитель поспорить, но рисковать именем лучшего голубятника в городе казалось ему страшноватым.
— Ничего не выйдет, — заворчал он, пытаясь как-нибудь прекратить неприятный разговор. — Дикари друг на друга, как копейки, похожи.
— Мы их пометим, — сказал я деду Михаилу. — Это нетрудно сделать.
Карабанов махнул рукой:
— Давай! Только потом не пятиться.
Последнюю фразу он явно произнёс для устрашения противника.
Ребята в четверть часа наловили нам десять сизаков. Закрыв окно чердака, мальчишки напихали в пазухи дикарей и принесли нам. Затем мы уговорились с Карабановым: завтра, в воскресенье, Пашка Ким отвезёт голубей на электричке за сто тридцать километров и выбросит их там.
Вечером мы пометили всех дикарей. У одного косо подрезали хвост, другому привязали на ногу цветной лоскутик, третьему покрасили несколько перьев. На большом листе бумаги были нарисованы контуры десяти голубей, и на каждом из них стояла та же метка, что и на живой птице.
Утром, придя ко мне, дед Михаил внимательно осмотрел всех сизаков и кивнул Пашке:
— Можешь ехать.
Через пять с половиной часов после отъезда Кима мы вышли на балкон. Здесь были дед Михаил, дядя Саша, Голендухин. Под балконом и на чердаке дежурили добровольцы, человек семь. Мальчишки уже знали об испытании дикарей.
В шесть часов вечера с юга стремительно подошли три сизака. Голендухин зачеркнул на листе бумаги три голубиных контура с соответствующими метками.
Ещё через полчаса пришли два дикаря. Потом долго летели немеченые птицы. В восемь часов показались ещё пять наших сизаков. Все десять птиц в тот же день вернулись на свой чердак.
Дед Михаил покосился на Голендухина и дядю Сашу и спросил:
— Как меня теперь величать-то будут? Курятником?
— Скотоводом, — беспощадно сказал дядя Саша, любивший в споре прежде всего точность.
— Да нет, — поспешил я успокоить Карабанова, — никто никого никак называть не будет. Просто я хотел, чтоб ты убедился в лётных качествах дикарей.
Помолчав, дед Михаил грустно поинтересовался:
— Ты как узнал, что дички хорошо к дому идут?
— Никак, Михаил Кузьмич. Мне, как и тебе, известно, что дикие птицы проходят большие расстояния во время весенних и осенних перелётов. Иные из них летят за тысячи километров. Сизак, конечно, не совсем дикарь. Но и пролететь меченным нами птицам надо было всего сто тридцать километров.
— М-да, — пробурчал дед Михаил. — Ловко я в скотоводы попал!
Однако всем уже стало жалко ворчливого, но доброго старика, и Витька Голендухин сказал, стараясь скрыть улыбку:
— Весь город знает — лучшие голуби у деда Михаила.
— Да? — спросил Карабанов и, горделиво выпрямив грудь, раздув седые, обкуренные усы, заключил: — Иначе и быть не может!
— Хорошо. Садитесь, юнги. Я расскажу вам об этом голубе — о голубе, облетевшем весь мир.
Даже не так. Мы расскажем о нём друг другу. Каждый из нас поведает всё, что он знает о замечательной птице.
У этого рассказа пока нет конца. Это ничего. У вас жизнь ещё впереди, и вы, конечно, узнаете, какой будет конец.
Согласен. Первую историю я расскажу сам.
Итак, начнём. Назовём эту историю:
Много лет назад жил в Барселоне художник-анималист.
Анималисты рисуют животных. Но больше всего старик любил изображать голубей.
Это нам легко понять: мы с вами очень любим птиц.
Я не знаю, держал ли в детстве старый художник голубей. Думаю, держал. Хорошо можно нарисовать только то, что хорошо знаешь. На базаре иногда продают коврики из клеёнки — там голуби похожи на рыб с крыльями. Конечно, и талант нужен. Но и талант без знания — мыльный пузырь.
Старый художник мастерски рисовал голубей. Он любил изображать их, и у каждого нарисованного им голубя был свой «характер», своя повадка.
Но всему бывает конец, юнги. Глаза у старика стали плохо видеть. Начали дрожать руки. Ножка голубя — тонкая работа — в рисунке уже не получалась у него как следует.
Задумался художник: пришла старость. Тогда позвал он своего сына и сказал ему:
— Пабло, мальчик мой! Я учил тебя, доверял тебе мою кисть. Пришло время заменить отца у мольберта.
Старик подумал и поправился:
— Помочь отцу у мольберта.
Всё-таки страшно было художнику отступать перед старостью, да и за сына боялся: сумеет ли?
Пабло превосходно нарисовал лапку голубя. Потом ещё одну и ещё. И тогда отец сказал:
— Сынок! Благословляю тебя и передаю тебе в наследство свою профессию. Теперь мне не страшно умереть.
...Прошли годы. На трибуну Второго Всемирного конгресса сторонников мира поднялся знаменитый художник Пабло Пикассо. Он оглядел зал — сотни людей всех цветов кожи, почти всех языков Земли, людей разных взглядов и убеждений, людей, объединённых одной целью: борьбой за мир. И он сказал залу вот что:
— Дорогие друзья! Позвольте мне в начале этого замечательного собрания поделиться с вами одним личным воспоминанием...
И он рассказал о старом художнике, своём отце, о том, как однажды доверил старик кисть своему сыну и как сын нарисовал белую птицу — Голубя Мира.
— Как велика была бы радость отца, — промолвил художник, — если бы он ещё жил теперь и узнал, что мои скромные голуби облетели весь мир!
— Я за жизнь и против смерти! Я за мир и против войны! — сказал Пабло Пикассо, сходя с трибуны, над которой висело изображение белого голубя, нарисованного им. Голубя Мира, за рисунок которого художника наградили Международной премией мира.
* * *
На этом, юнги, можно закончить маленький рассказ о старом художнике из Барселоны, и его сыне Пабло, и о белом голубе, облетевшем весь мир.
Почему же всё-таки Пикассо выбрал для своего рисунка голубя? Почему миллионы людей на всём земном шаре поверили в эту эмблему?
Пусть дядя Саша, и Николай Павлович, и дед Михаил, пусть каждый из вас, юнги, постарается ответить на этот вопрос.
Хорошо, взрослые выйдут на балкон покурить, юнги пусть тоже подышат свежим воздухом и вспомнят разные случаи и истории, которые могут служить ответом на вопрос.
* * *
...Ну, кто хочет взять слово? Ты, Виктор? Отлично. Ты хочешь рассказать о голубе, прожившем почти всю жизнь в цирке? Мы слушаем. Пожалуйста, пусть этот рассказ называется:
— Кто из вас бывал когда-нибудь за кулисами цирка? Никто? Вот жаль. Там много интересного. Но не о львах и слонах, не о лошадях и собаках хочу я вам рассказать, а о голубях.
Голуби эти совсем не артисты цирка. А почему ж тогда небольшие фанерные или сетчатые ящики с птицами стоят за кулисами и о голубях очень заботятся люди? Вот я об этом и хочу рассказать.
У одного из артистов — знаменитого Ван Шули — тоже был такой сетчатый ящик, и в нём жили птицы редких пород и сказочных раскрасок. Были там дутыши, белоголовые воротникастые голуби, чубатые бухарские птицы, огромные драконы и совсем маленькие омичи.
И среди других птиц жил голубь, у которого было длинное имя — Парус в час заката. Ван Шу-ли очень заботился об этом голубе — таком ярко-красном, будто внутри у него всегда горел ровный, сильный огонь.
У этого голубя было стройное длинное тело, сильные крылья, на круглой головке — небольшой чуб.
Много лет по многим странам возил с собой Ван Шу-ли своего любимца. Устанет во время репетиций, кончит работу на манеже — и идёт к ящику и сидит там, возле голубей часами. Отдыхает от забот, думает о жизни или вполголоса поёт протяжные песни своего народа.
Среди пёстрых и красивых, как в сказке, птиц Парус в час заката не выделялся своей окраской. И всё же Ван Шу-ли любил этого голубя больше других. Часто, выступая в иностранных цирках, вдали от родины, артист тосковал о Китае, и Парус в час заката напоминал ему о доме, о семье, которая тоже очень любила этого голубя.
Ван Шу-ли говорил птице:
— Я очень виноват перед тобой, Парус в час заката. Я лишил тебя, мой бедный друг, крыльев: ведь голубь в неволе всё равно что без крыльев. Крыльям нужна свобода, а не клетка, если даже в этой клетке хорошо кормят. И всё-таки я не могу отпустить тебя на волю, Парус в час заката. Я старый и слабый человек, ты нужен мне для отдыха и маленьких радостей, для того, чтобы старый бродяга — это я говорю о себе — не забывал своего дома. Потерпи ещё немного, мой верный друг! Мы скоро вернёмся в Китай.
Голубь смотрел на своего хозяина большими тусклыми глазами и печально кивал головой. Может быть, это он от старости: плохо уже держалась головка на гордой лебединой шее огневой птицы.
Весной голубь тяжело заболел. Целыми днями он лежал в углу ящика, почти ничего не ел, даже коноплю, которую, как вы знаете, голуби очень любят.
Обеспокоенный Ван Шу-ли пошёл искать ветеринарного врача и привёл его в цирк. Доктор посоветовал добавлять в корм минералы, сказал что-то о строении костей и простился.
Парус в час заката умирал. И в эти последние часы своей жизни он неожиданно стал рваться из ящика.
Тогда Ван Шу-ли вынес птицу на воздух, несколько минут гладил и ласкал её. Потом разжал ладони.
Видели вы когда-нибудь, как печально обвисает на лодке парус в час затишья? Но вдруг ветерок зарябит волну, пронесётся с лёгким вздохом по морской глади — и вот уже трепещут, наполняясь воздухом, белые крылья лодки. Ещё мгновение — и она, медленно тронувшись с места, уже несётся, всё ускоряя бег, в голубой простор.
Так случилось и с голубем. Парус в час заката медленно поднял голову, выпрямился на ладонях артиста, помахал крыльями и бросился в воздух.
Тяжело двигал он крыльями, облетая круг над цирком. Ещё круг и ещё. Набрал высоту и уже стремительно понёсся в сторону. Вскоре он исчез из вида, и Ван Шу-ли со смешанным чувством сожаления и радости вернулся в цирк. Потом старый артист не раз ходил на голубинку: всё хотел найти огневого чубатого голубя. Но на базаре таких не было.
Парус в час заката опустился в тот же день на голубятню маленького мальчишки и почти сразу запел гортанную песню красной голубке с бантиком на груди.
А вы всё удивлялись, откуда это у мальчишки появился такой голубь — птица из далёких краёв. Теперь огневой голубь прекрасно летает и выводит детей — таких пунцовых, будто внутри у них всегда горит ровный яркий огонь.
Прав был старый добрый Ван Шу-ли: крыльям нужна свобода!
* * *
— Твоя очередь, Николай Павлович. Как назвать историю, которую ты хочешь нам рассказать?
Пусть так и будет:
— Жил, ребята, голубь. Звали его Горный Снежок. Можно догадаться, почему так звали: самый чистый снег на горах, на каменных вершинах.
Вырос Горный Снежок в голубятне у старика Антипыча.
Все ребята знают Антипыча — маленького, худенького, с тощей бородкой.
Всё у него маленькое, тоненькое: и рост, и голос, и ручки, и ножки. Вот только глаза — большие, блестящие. Вечно в них прыгают озорные чёртики. Прищурятся эти глаза, и засмеётся Антипыч тоненько, весело, заразительно.
Есть у нас такие старики в России: сушат и гнут их годы, секут и белят волосы, а душу — нет! — не могут ни побелить, ни засушить.
Идут эти старики по жизни весело, ни на что не жалуясь до самой смерти, а когда умирают, люди сокрушаются и разводят руками:
— Экая беда, ведь совсем молодым помер!
Вот таков Антипыч, девятый десяток ему идёт, а нет лучшего друга и любимца у мальчишек во всём нашем районе.
А немалая причина этому — привязанность старика к голубям.
— Иные охоту любят, иные вином грешат, — признавался Антипыч мальчишкам, — а мне голуби — и хмель, и игра, и всё тут.
Горный Снежок был гордостью и славой Антипыча. Да и как не гордиться старику белым почтарём! Нет во всей голубятне сильнее птицы, чем Горный Снежок, но не было ещё случая, чтобы кого-нибудь обидел белый почтарь, чтобы отогнал он от корма слабых птиц или занял чужое гнездо.
Антипыч страстно увлекается нагоном голубей. Смотришь, взял в воскресенье плетёную корзинку с такой же плетёной крышкой или фанерный садок, устроил туда голубей и спешит на вокзал, к электричке.
Слезет на какой-нибудь маленькой станции и — нет! — не выпускает сразу птиц, а идёт в ближайшую деревню, в сельсовет, и попросит там написать ему бумажку.
И сельсоветский писарь, с улыбкой посматривая на седого маленького старика, напишет ему что-нибудь такое:
«Дана настоящая справка Семёну Антиповичу Макогоненко в том, что он, Макогоненко С. А., выпустил на станции Кукшик в 12 часов 30 минут сего дня двух голубей, из коих один, по имени Горный Снежок, имеет кольцо с номером 456, а второй, без имени, — другое кольцо с номером 5162. Что печатью и подписью удостоверяется».
У Антипыча дома — специальная коробочка, и в ней хранятся такие бумажки, множество таких бумажек. В торжественные минуты старик открывает коробочку и показывает бумажки ребятам, зорко следя, чтобы кто-нибудь из гостей не помял или не порвал дорогих для него справок.
Почти во всех бумажках значится имя Горного Снежка или номер на его кольце — 456.
А какая огромная тяга у белого почтаря к дому! Пока ещё наука не объяснила с полной точностью, как находят голуби дом: то ли они ориентируются по магнитным волнам земли, то ли ещё как, — и не об этом речь веду. А о другом: есть голуби, для которых всякий дом хорош, а этот почтарь ещё пискуном носился над городом — свою зелёную голубятню искал. Вернётся с нагона, залезет в гнездо и даже перья топорщит от радости — нашёл!
Значит, верное сердце у птицы. А кто же не полюбит голубя, у которого верное сердце!
Как-то летом собрался Антипыч на тёплый курорт, и пришла старику мысль взять Горного Снежка с собой.
Узнали об этом мальчишки, пришли к старику и стали ему говорить:
— Не бери, Антипыч. Загубишь голубя.
А Антипыч отвечает:
— Не загублю. Придёт птица домой, это я уж вам верно говорю.
И запрыгали в глазах у старика озорные чёртики. А раз так — мальчишки уже знали это — не переубедить его.
Уехал старик на курорт.
Прошёл месяц, нет Горного Снежка. Уже вернулся Антипыч из тёплых мест, а голубя всё нет.
Видят ребята — заскучал старик, ходит маленький, горбится, будто вспомнил вдруг, что девятый десяток идёт ему, а никого у него нет: ни детей, ни внуков — всех война забрала.
Мальчишки и так и этак помочь ему хотели. То без меры хвалили остальных голубей Антипыча, то приводили примеры, как самые лучшие птицы не возвращались с ближнего нагона. А один мальчишка даже ругать стал Горного Снежка:
— Не жалей его, Антипыч. Ничего в нём хорошего не было!
Посмотрел старик с укоризной, сказал:
— Ты Снежка не ругай. И лисой жить не учись. Не надо.
А ещё через месяц, в воскресенье, прибежал к старику запыхавшийся мальчишка, стал как вкопанный перед Антипычем — слова сказать не может.
— Ты что? Или беда какая случилась?
— Да нет, нет, какая там беда! — лопочет мальчонок, а сам глаза в сторону отводит.
Посмотрел старик пристально на мальчишку, нахмурился:
— С Горным Снежком беда, что ли? Говори, не тяни душу!
— Так вы уже знаете? — вздыхает парнишечка и лезет за пазуху. Достаёт он из-за пазухи белые голубиные крылья и две лапки, на одной — кольцо с номером 456.
— Спасибо тебе. Уходи, — сказал Антипыч, взял крылья и лапки голубя и заперся у себя в домике.
А к вечеру старик как-то ожил и стал выпрямляться. А почему — об этом скажу потом.
Вскоре все голубятники уже знали о подвиге птицы. Каждый старался сказать старику приятные слова. И в самом деле, не каждый голубь прилетит домой за шестьсот километров.
Все говорили о Горном Снежке так, будто он жив и сам прилетел в свою родную голубятню.
А вы знаете, ребята, что дело было совсем не так.
Отец мальчишки, того, что принёс Антипычу крылья и лапки Горного Снежка, с утра поехал в лес. Поохотиться. Увидев ястреба-тетеревятника, летевшего с добычей, ударил по нему из ружья.
В лапах у мёртвого хищника охотник и обнаружил истерзанного голубя. А на ноге у птицы — кольцо. Отрезал охотник крылья и ножки голубя, привёз сыну:
— Не простая это птица. Может, дружков твоих?
Вот теперь, пожалуй, самое время сказать, почему ожил и выпрямился Антипыч. Дело, как понимаю, в том, что очень верил старик в своего голубя, верил, что он вернётся. А раз не вернулся Снежок, значит, изменило сердце, забыл он свой дом.
«Лучше бы он погиб в пути, — думал, верно, в те минуты Антипыч. — Слава осталась бы на земле о птице».
И потому, когда мальчик принёс ему крылья и лапки голубя, не только одна печаль уколола старика. А ещё и гордость понемногу стала согревать его: нет, не забыл Горный Снежок своего дома! Пусть погиб, но — невдалеке от него!
Когда совсем стемнело, Антипыч, окружённый мальчишками, вошёл в свою комнату и решил осмотреть крылья голубя.
И как охотник по следам зверя может прочесть все извилины его пути, так и Антипыч мог рассказать, что случилось с Горным Снежком в эти последние два месяца его жизни.
Вот что рассказал Антипыч:
— Может, на полпути к дому настигла первая беда птицу. Потому говорю — на полпути, что устал уже голубь. Не то ушёл бы от разбойника.
А попал Снежок в когти к малому соколку. Поранить поранил кобчик голубя, да и сам, видно, выдохся. Вот, глядите, на правом плече отметины старые, заросшие.
Теперь сюда смотрите — на левом крыле следы от связок.
Значит, понял Снежок, что не добраться ему, раненному, до дома, остановился в чужой голубятне — подлечиться, сил набраться.
Там его подвязали — не сильно, полагаю, — всё же больная птица. Окреп он немного и полетел дальше. Но далеко ли в связках уйдёшь? Пришлось ему опять прибиться к чужому дому.
Снова взгляните на правое крыло: нет следов от связок. Перо чистое, белое. Выходит, новое перо. Вот и соображайте — обрывали его во второй голубятне. И ушёл он оттуда только тогда, когда новые перья выросли.
Сильно измучила голубя дорога, а всё же тянул он на родину. Вело его верное сердце, давало силы переносить все невзгоды и испытания.
И вот, совсем близко от дома, от меня, взял ослабевшую птицу воздушный бандит — ястреб-тетеревятник. Так это вышло, ребятки.
И все мальчишки сошлись на том, что Горный Снежок — прекрасный голубь.
Пусть погибла смелая и сильная птица, — сказал Николай Павлович в заключение, — пусть не долетела она до дома, где родилась и выросла, но своим подвигом сказала она всему миру: «Любите свой дом, свою родину, стремитесь к ней через все преграды и опасности. И если даже погибнете, вас всегда помянут душевным словом за вашу твёрдость и верное сердце. Добрая память героям!»
* * *
Закончил свой рассказ Николай Павлович и на деда Михаила посмотрел.
— Давай, Михайло Кузьмич. Твоя очередь.
Погладил дед Михаил седые, немного обкуренные усы, медленно трубочку свою запалил, посмотрел на ребят хитро:
— Ладно, за мной дело не станет. А название моей истории:
Близко ли, далеко ли, жила-была одна голубка и звали её Девочка с бантиком. А звали её так потому, что на чистой белой её грудке красовался бантик — будто вихорёк оставил здесь свой след.
Выбрала себе Девочка с бантиком простого синего голубя по имени Василёк. Сама выбрала.
С тех пор как Василёк и Девочка с бантиком сказали на своём голубином языке друг другу слово «люблю», они не могли уже жить порознь. Слетит Василёк на землю покопаться в палисаднике, поискать там какое-нибудь зёрнышко или песчинку — сейчас же слетает вниз и голубка. Увезёт хозяин Василька в плетёной корзинке — выпустит его где-нибудь далеко от дома, а Девочка с бантиком места себе не находит: то над крышей носится, высматривает своего голубя, то спешит в гнездо, откуда Василёк исчез, то грустно ходит по голубятне и протяжно плачет.
А Василёк, как только прилетит с нагона, не бросается к корму или к воде, как другие голуби, а тотчас свою подружку ищет. И вот уж они заходят друг возле друга, вот уж заворкуют нежно и весело, вот уж смотрят друг на друга во все глаза да пёрышки друг у друга на головках причёсывают!
А вы знаете, конечно, что голубятники подбирают пары птиц по цвету и породе. Сажает хозяин голубя и голубку в ящик и держит их там до тех пор, пока они не станут друг дружке голубиные слова говорить. Девочка с бантиком, как я вам сказал уже, сама выбрала Василька. И хозяин с этим мирился, пока у него не было для голубки такого же белого бантового голубя, как она.
Но вот купил наконец хозяин на базаре великолепную белую птицу: бельгийского почтаря. Ох и красив был бельгиец! Весь белый, будто первая пороша его обсыпала, носил он на гордо изогнутой шее маленькую круглую головку с огромными чёрными очами.
Шёл хозяин с голубинки и песни пел от радости: вот будет отличная пара его любимице, его Девочке с бантиком. Но получилось всё наоборот.
Посадил хозяин голубку и почтаря в ящик. Прошёл день. Заглянул хозяин в ящик и видит: забилась Девочка с бантиком в самый угол, дрожит, крыльями хлопает, не подпускает бельгийца к себе.
«Ладно, — думает хозяин. — Пройдёт время — забудет голубка своего Василька, полюбит бельгийца».
Ещё день минул, а в ящике всё то же: бельгиец злится, на Девочку с бантиком наскакивает, клюнуть её норовит. Да голубка-то не из трусливого десятка — за себя постоять умеет!
Ещё сутки долой, а в ящике всё война. Скажи ты, наказание какое!
«Я так сделаю, — думает хозяин, — рассажу голубей по разным гнёздам. Наскучаются они по ласкам, тогда другой разговор будет».
Сказано — сделано. Сидит Девочка с бантиком одна в гнезде и плачет:
«У-у-у-у-у!..»
А бельгиец в другом гнезде о дверку бьётся: к голубке тянется. Да и о свободе соскучился: посиди-ка столько взаперти!
А хозяин своё дело знает, жалости не поддаётся: пусть посидят!
Ещё я забыл сказать, что Василёк тоже в неволе сидит, чтоб не мешался.
Вот ладно. Проходит время — может быть, целая неделя, — берёт хозяин белого почтаря и сажает в гнездо к Девочке с бантиком.
«Теперь-то вы у меня по-другому запоёте, — думает хозяин, — теперь вы у меня шёлковые будете».
И то ведь известно каждому из нас: одиночество для голубя — нож острый... Старые голубки и те не выдерживают такую пытку, начинают кланяться голубям. Не успел хозяин дверку закрыть за белым почтарём, как кинулась голубка на бельгийца, клюнула его раз, клюнула два да ещё вдобавок крылом ударила:
«Вот тебе, вот тебе, постылый!»
— Ах чёрт, какая несуразица получается! — обозлился хозяин. — Ладно, сидите в гнезде хоть месяц, хоть два, пока не образумитесь. Вот вам корм, вот вам вода — не помрёте.
Каждый день заглядывает хозяин в гнездо. А там ничего хорошего: голубка в одном углу, голубь в другом.
Месяц прошёл, второй кончается, и не выдержал хозяин, стало ему жалко и почтаря заморского и свою маленькую белую голубку.
Посмотрел хозяин гордо на Девочку с бантиком, поблагодарил её в душе за твёрдость и постоянство.
— Ладно, — говорит, — не буду я тебя больше неволить, красавица, иди к своему Ваське Васильевичу.
И выпустил белую дорогую голубку к простому синему голубю.
Бог ты мой, как они тут запели, как заходили друг возле друга, как миловались!
А хозяин сидел на балконе, попыхивал трубкой и приговаривал:
— Чистый патефон! Это — музыка!
Вот так и надо любить, ребятки: выбирать по сердцу, и верность хранить до самого конца! — закончил свой рассказ Михаил Кузьмич.
И все посмотрели на меня, как мне показалось, с осуждением за то, что я так долго мучил славную маленькую голубку, разлучив её с Васильком, потому что и юнги и взрослые хорошо знали мою любимицу.
* * *
Этот рассказ без конца. Каждый может добавить к нему что-нибудь своё. К рассказу о белом голубе, облетевшем мир.
Белый голубь, парящий над всеми странами земного шара! Птица Мира, большой человеческой радости, — кто сегодня не знает её на Земле?
От океана к океану — наше Отечество. Где, в каком самом глухом уголке нашей страны, не любят белого голубя!
Мне пришлось много ездить и ходить по своей стране, довелось быть во многих странах. И я видел, как видели это все, у кого глаза не застланы ненавистью, как люди любят мир, берегут его, борются за него.
И каждый из нас, таких, как я, дядя Саша, дед Михаил, «юнги», все мы, кто держит и любит голубей, испытываем чувство гордости оттого, что прекрасная белая птица, облетевшая весь мир, — родная сестра наших голубей.
И утром, уходя на работу, мы выпускаем из голубятен своих птиц и говорим им:
— Доброго утра, голуби! Доброго утра, друзья!
И я не обманулся: правдивые рассказы Марка Гроссмана подлинной поэзией осветили страстное дело г о л у б и н о й о х о т ы.
Немалую для себя пользу извлечёт внимательный читатель из этой книги. Узнает про ч у д о п т и ч ь е г о п е р а и другие маленькие птичьи тайны — загадки природы. Услышит про п о д в и г и н а ш и х к р ы л а т ы х г е р о е в. Удивится неслыханной в е р н о с т и м а л е н ь к и х с е р д е ц. Поймёт, почему голубь — именно г о л у б ь и г о л у б к а из множества прекрасных птиц — заслужили неизменную тысячелетнюю любовь человека. Почему в наше утреннее время чудесная эта п т и ц а - р а д о с т ь стала символом Мира.
В рассказах Марка Гроссмана много мужественной любви к его маленьким героям. Сердцем поэта он раскрыл в них красоту жизни, мимо которой равнодушно проходят люди незаинтересованные, скучные.
Особо хочется отметить показанный им в этой книге о голубях чудесный росток новой жизни. Оказывается, в нашей стране в наше время даже «крысиные хвостики» не стесняются любить голубей и, бывает, взрослый дяденька, мечтая завести себе стаю, вынужден опереться в этом деле на семейный авторитет эдакого «крысиного хвостика» — своей дочурки (рассказ «Как у нас появились голуби»). И кажется нам, у всякого пожилого читателя, кто в детстве слышал скрипучий голос Козла, слёзы навернутся на глаза, когда прочтёт он, как сдалась старуха Ниловна в своей нелюбви к голубям, покорённая преданным сердцем Синехвостой — дочери Верной.
Ясно: если сердца всех простых людей будут полны горячей любовью к своему дому, к родине своей, то скоро всем проповедникам завоеваний чужих домов, чужих родин придёт конец на всём земном шаре.
Так пожелаем «Птице-радости» Марка Гроссмана облететь весь мир!
Дата последней редакции электронного текста: 18.02.2005
О найденных в тексте ошибках сообщать почтой: vgershov@pochta.ru
Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.ru/