Сегодня ночью мне приснилась стена. Та самая, с которой я разговаривала все прошлое лето.

«Как об стенку горох», — повторяли мне взрослые после изрядной порции моралей и нравоучений. Они говорили, что нормальные люди не ездят на велосипеде, когда идет проливной дождь, и не раздают свою одежду. Нудили, что, хоть по нашему биологу и плачет психушка, оценки в аттестате все равно будет выставлять он.

Ничего особенного, просто нотации эти меня достали.

Вот я и стала по мере сил изображать стену.

А стена, когда с ней заговаривают, невозмутимо молчит. Стена, она такая — ей бесполезно доказывать, что она не права.

Лучше я буду общаться со стенами, чем с большинством себе подобных.

Стена не станет приставать к тебе со всякими дебильными речами, которые приходится выслушивать, вместо того чтобы думать о своем.

У стены всегда есть время. Она всегда к твоим услугам, она не спешит на встречу по вечерам, не ходит на курсы и не треплется по три часа по телефону с Беттан.

Конечно, не факт, что стена тебя слушает. Но если вдуматься, то какая, собственно, разница?

Моя любимая стена находится в большой гардеробной комнате в доме бабушки. Почему-то она оклеена теми же обоями, что и девичья комната матери, — серые узоры с треугольниками, черточками и пятнышками оранжевого и зеленого цвета. Наверно, в пятидесятые годы они были новенькими и яркими; если долго вглядываться, думая о чем-то другом, узоры начинают складываться в разные фигуры. Это примиряет меня с жизнью.

Например, таким образом. Только ты попытаешься заставить себя забыть о том, как красив был Маркус со своим загорелым животом, когда он сверкал белоснежными зубами, глядя на Сару, и видел только ее одну, — да-да, именно в этот момент ты обнаруживаешь, что вон то оранжевое пятнышко на обоях похоже на спелый прыщ на Маркусовом подбородке. И сразу становится как-то легче. Вы меня понимаете?

В общем-то я и не рассчитываю на понимание. Я стараюсь никому не рассказывать о том, что люблю посидеть в гардеробной у бабушки на деревянном сундуке, в котором хранятся старые башмаки. Я прижимаюсь к стене лбом и царапаю узор на обоях, а тем временем быстрым шепотом рассказываю о своих делах. Если б меня кто-то услышал, то в смирительной рубашке бы в дурдом не отправили, но отвели бы глаза и заговорили о чем-то другом.

Так часто бывает.

Похоже, я говорю всякие странные вещи чаще других.

На самом деле в моей жизни есть кое-что, о чем мне бы хотелось забыть. Бабушка говорит, что, если хочешь что-то забыть, надо это сначала хорошенько запомнить.

Бабушка у меня курит, поэтому кончики пальцев у нее пожелтели. В ее холодильнике забытые остатки еды и объедки образуют новые формы жизни. Одевается бабушка иногда как мешочница, а иногда как престарелая звезда Голливуда, видавшая лучшие времена. В деньгах она ничего не смыслит, зато знает, как вылечить боль в желудке и других уголках организма — вроде души. Об этом ей известно решительно все. Вот она и сказала как-то раз, что если хочешь что-то забыть, то сначала это надо хорошенько запомнить.

Поэтому я сидела у нее в гардеробной и, царапая стену, прокручивала в голове события прошлого года.

Вы когда-нибудь видели по телику евреев у Стены Плача? Говорю вам, стены, они такие, в них что-то есть. Не знаю, как еще объяснить.

Разумеется, мне не на что жаловаться!

Господи, да о чем вы вообще говорите! Целая и невредимая, живущая в чистоте и достатке, всегда сытая шведка да еще и с возможностью получить бесплатное образование. Даже анорексии и то у меня нет.

А если б и была, то, будь я проклята, вовсе не потому, что я хотела бы походить на тех несчастных, что выпячивают известные части тела на страницах женских журналов.

Нет, я б страдала анорексией из чувства протеста против тех, кто считает, что надо благодарить судьбу и радоваться уже потому, что ты не родился в стране третьего мира. Ну не могу я радоваться тому, что есть место на земле, где людям живется хуже, чем мне. Вы ведь наверняка видели документальные хроники из Африки, от одних этих кадров уже анорексия начнется.

А я бы не возражала против того, чтобы стать чернокожей, даже наоборот. И вовсе не потому, что я такая хорошая, не из чувства солидарности с черными братьями. Нет, вовсе не потому. Просто когда исчезнет озоновый слой, чернокожим будет гораздо легче. Они дольше смогут пробыть на улице, а нам, бледнолицым, придется ныкаться по землянкам, уповая на доброту чернокожих, которые станут кидать нам пищу. Как только им это надоест, мы исчезнем с лица земли.

Я просто-таки жду этого момента, ведь это вполне справедливо по отношению к белой расе, которая веками распространяется по всему миру, словно плесень. Не то чтобы я чувствовала ответственность за своих. Но вдруг я смогу подцепить чернокожего парня и завести от него ребенка и хотя бы моим детям повезет больше, чем мне? Если у меня найдется парочка шоколадных деток про запас, то отношение ко мне будет лучше, чем к другим бледнолицым, когда придет час расплаты.

Самое интересное, что я понятия не имею, как я выгляжу со стороны. Ну, то есть я, конечно, узнаю себя в зеркале, каждое утро говорю «привет» знакомым прыщам у меня на лице. Но хоть я и знаю, как выглядят мой нос, губы и глаза, это ровным счетом ничего не значит. Иногда я вижу одни лишь прыщи. А иногда слишком темные брови или уши — такие огромные, что впору размахивать ими и летать над землей. (Как вы, наверное, угадали, мне нечасто приходится их лицезреть — обычно я закрываю их волосами.)

Но однажды мне на глаза попалась фотография, сделанная у нас на школьном дворе. Слева какая-то девчонка через плечо смотрит в камеру. На ее симпатичном личике застыла обиженная гримаска, но все же она его не портит. Что-то в этом лице показалось мне знакомым. Я так и не поняла, кто это, пока не обратила внимания на одежду, которая, как вы понимаете, принадлежала мне. Наверное, другие меня видят именно такой — стараюсь я думать в самые черные моменты моей жизни, когда прыщи расцветают буйным цветом, а уши оттопыриваются как спутниковые антенны.

Хотя на самом деле я думаю, что другие вообще не замечают моего существования. Конечно, я сама в этом виновата. Как только я оказываюсь у всех на виду, меня тотчас охватывает панический ужас перед людьми. Я не могу выйти и встать посреди класса, так чтобы все меня увидели. Дабы избежать таких ситуаций, я надеваю защитную форму и стараюсь слиться с окружающим фоном. Я уже натренировалась и могу притвориться стеной, занавесками, вешалкой или любой из твоих кузин. Или даже, скорее, той девочкой из параллельного класса, чье имя ты вечно не можешь вспомнить. На уроках я сажусь на самую заднюю парту и прячусь за спины других, когда вызывают к доске. Учителя меня всегда с кем-то путают. Имя у меня какое-то травяное — Линнея. Но я меньше, чем кто бы то ни было, похожа на нежный лесной цветок. Попробуйте представить себе эдакий маленький цветочек метр восемьдесят ростом… Учителя называют меня то Линой, то Линдой, то Леной. (А один вообще — Гертрудой. Ладно, спасибо хоть не Куртом.)

Но и это вполне терпимо, пока меня не вызывают к доске. Потому что тогда происходит что-то странное. Если надо писать мелом или говорить вслух, на меня нападает такой идиотский смех, что мне становится дурно. Рот растягивается до ушей. Все бы хорошо, если ты при этом остришь напропалую, но, когда читаешь печальное стихотворение о смерти, это совершенно некстати. Некоторые учителя думают, будто я совсем потеряла совесть, но всерьез придраться ко мне только за то, что я улыбаюсь, словно черепушка из комиксов, не решаются.

Лишь один человек меня понимал. Ее звали Пия. О чем бы я ни заговорила, не могу обойти ее стороной. Говорить о ней мне не хочется. Все, что хотелось, я и так рассказала в прошлом году своей стене. Пия умерла.

Да. Пия мертва. Ее больше нет. И с этим ничего не поделаешь.

Пия рассказывала, что когда она играла на фортепьяно перед всей школой на последнем звонке, то просто наблюдала, как ее ледяные руки бегают по клавишам туда-сюда, словно дрессированные крысы. Будто эти руки ей больше не принадлежали. И все это время на лице ее красовалась улыбка от уха до уха. Под конец мускулы у нее на щеках полопались, и с тех пор она без нужды не улыбалась.

Между Богом и мною все кончено.

Я ведь обычная школьница шестнадцати лет (по крайней мере, с точки зрения статистики — таких же девочек еще шестьдесят тысяч только в нашей стране). Кто такой Бог? Этот вопрос до сих пор остается открытым.

Вообще-то худо-бедно Бог был в моей жизни до тех пор, пока я путала Его с Санта-Клаусом. Кому не хочется упасть в чьи-то сильные и теплые объятия, зарыться в пушистую белоснежную бороду? Иногда я даже молилась Ему, например перед экзаменом по математике. И еще пела «Утро в горах» — единственный псалом, который я понимала.

Чем сложнее становился курс математики, тем реже я молилась. Словно мне казалось, что Бог не справится с уравнениями второй степени.

Когда пришло время конфирмации, я решила дать Ему еще один шанс. Я протянула Ему мое сердце, распахнув двери настежь. Мог бы устроить небольшой сквозняк или подать какой-нибудь знак, чтобы у меня был повод в Него поверить. Но Он этот шанс упустил. Новые белые туфли натерли ноги, а облатки застревали в горле.

Тогда я приступила с другой стороны. Я подумала, что если в жизни есть смысл и я должна его узнать, то Бог понимает, что я сделаю это с помощью разума, которым Он меня наделил. Но в то же время я думала, какой же из Него Бог, раз я могу понять Его своим крошечным человеческим умишком.

Все это не складывалось в единую картину у меня в голове, и я уже была близка к тому, чтобы расслабиться и снова вернуться к этому вопросу после смерти или около того. Но мне показалось это малодушным, и я стала думать дальше. По большей части эти раздумья застигали меня часа в четыре утра светлой весенней ночью, когда я просыпалась от крика кроншнепов. В их пении есть что-то мистическое, не может быть, чтоб в этом не было никакого смысла. Вообще, я давно заметила, что весной на меня нападает религиозность. И насморк. Причем примерно в одно и то же время.

А теперь я считаю вопрос «Веришь ли ты в Бога?» бессмысленным. Это все равно, что спрашивать, хорошо ли читать книги. Смотря какая книга и какой бог: Дед Мороз, Маниту, Дух Святой, Шива? Или Бог, которым зовется все сущее?

В такого Бога не «верят», его просто ищут. Именно этим я занималась на прошлой неделе!

Иногда мне кажется, что Бог — это я, и я уже подумываю о том, не начать ли поклоняться самой себе.

Когда мы с Пией подружились, уроки физкультуры растянулись надолго, частенько они переползали на следующие уроки, потому что мы никак не могли прервать свои важные споры, которые начинались еще в раздевалке. Одной из первых тем этих споров почему-то был Бог. Помню, мы заговорили о боли во время месячных, и каким-то образом в разговор затесался Бог. У нас с Пией часто такое бывало. Сейчас я даже не представляю, с кем бы я могла так запросто говорить о Боге.

Я рассказала Пие, что для меня вера в Бога обусловлена временем года. Бог приходит ко мне вместе с кроншнепами.

— А я думаю о Боге, когда одна гуляю у моря, — сказала Пия. — По-моему, оказавшись в одиночестве возле моря, невозможно не вспомнить о Боге. Один раз я даже задумалась на полном серьезе о том, что, может быть, само море и есть Бог, ведь из него произошла жизнь на Земле. Но сколько я ни пыталась рассмотреть в море Бога, я видела лишь понурое морское божество с увядшими водорослями, свисавшими с головы, которое окружали старые пакеты из-под молока.

— Неужели человек и вправду должен сам искать Бога? — спросила я. — Люди ведь каждый день повторяют, что Он спас их души, ты словно щелкаешь кнопкой и становишься прекрасным и счастливым. У нас в классе есть такая девочка. Когда она об этом рассказывает, мне кажется, она под экстази… Наверное, я никогда не встречала такого миссионера, который смог бы меня убедить. А к тем мальчишкам-проповедникам, причесанными на косой пробор, что в одной руке держат Библию, а в другой ящик для подаяний, я не могу относиться серьезно.

— Наши соседи по даче миссионеры, — сказала Пия. — Зимой они всегда в Африке — спасают души и работают с утра до вечера. Один раз я спросила отца семейства, может ли язычник, который вообще никогда не встречал миссионера, попасть на небеса. «Не думаю, — ответил он. — Но Бог будет очень милосерден к тому, кто ни разу в своей жизни не узнал Единственного и Истинного Бога». Это прозвучало так, словно они будут сидеть на почтительном расстоянии от чистилища и жарить на гриле сосиски или что-то вроде того. А те погрязшие в грехах язычники, что не приняли христианство, когда им предлагали, отправятся прямиком в печку.

— Была б я язычником, я бы держалась подальше от этих миссионеров, — сказала я. — Лучше к ним не приближаться! Сидишь ты себе, довольный и ни о чем не ведающий в джунглях, а тут на тебе, миссионер со своими проповедями, хочешь не хочешь, а приходится выбирать, иначе не поздоровится.

Пия задумчиво посмотрела на меня.

— Интересно, а с какого момента считается, что ты уже все узнал? — поинтересовалась она. — Должен ли язычник прочитать весь Новый Завет, чтобы его могли обвинить в том, что он не принял предложение? Или достаточно увидеть миссионера издалека, ну, скажем, на расстоянии пяти километров, и, считай, дело решенное? Надо бы им установить сигнализацию: объявляем миссионерское предупреждение на всей территории южных джунглей в течение трех дней! Не выходите из дома, иначе наткнетесь на скалу!

— Как можно выбрать, во что будешь верить, если и выбора никакого нет? — спросила я. — Нельзя же стать на полгода мусульманином только из чувства противоречия, чтобы потом забросить это дело, быть проклятым на века и мучиться в их мусульманском чистилище. Мне, пожалуйста, религию с недельным сроком аннуляции заказа, вдруг разонравится! Да о чем мы вообще говорим?

— Кажется, мы пытаемся не говорить о Боге, — сказала Пия.

И тут мы прекратили этот разговор.

В детском саду у нас была такая доска с отверстиями, в которую надо было забивать деревянные бруски разной формы. Я могла часами забивать четырехугольный брусок в круглое или треугольное отверстие. И какое же необыкновенное чувство посещало меня, когда я попадала в отверстие нужной формы!

Примерно то же я ощутила, встретив Пию. Она была моим четырехугольным отверстием. Сейчас, когда я об этом думаю, мне хочется схватить молоток и вдребезги разбить что-нибудь хрупкое и драгоценное. С недавнего времени все отверстия, которые попадаются на моем пути, имеют неподходящую форму, хотя они в этом, безусловно, не виноваты. Сколько ни стучи, все без толку.

Дело не в том, что в те времена мне не хватало подружек. Нет, они были, но все они оказались круглыми отверстиями для моего четырехугольного бруска.

Например, Йенни, которая живет в нашем подъезде двумя этажами ниже. Она была моей лучшей подругой с тех пор, как мы сюда переехали — когда родители развелись, мне тогда было три года. Мы играли с утра до вечера и дрались не на жизнь, а на смерть. Мы были похожи, как одного поля ягоды — ну, скажем, как брусника и клубника. Она маленькая, шустрая, жесткая, благоразумная, а я большая, слабохарактерная и незрелая (так бы сказали близкие, пока я не слышу). В остальном мы очень похожи — и в плохом, и в хорошем.

Раньше мы с Йенни учились в одном классе. Один день мы ходили в школу в обнимочку, щебеча, как помолвленные. А на другой держались друг от друга на расстоянии пушечного выстрела и делали вид, что не знакомы. Мы соревновались во всем, начиная с того, у кого больше двоюродных братьев и сестер, и заканчивая тем, кто хуже подготовился к урокам.

Недавно Йенни поступила в медучилище, и я вижу ее довольно редко, по утрам мы встречаемся на автобусной остановке.

Один раз я ей рассказала какую-то смешную историю, услышанную от Пии, и Йенни бросила на меня недобрый взгляд. У нее теперь другие подружки, но чувство собственности по отношению ко мне до сих пор ее не покидает.

«Пия — это такая лохматая, у которой физиономия, будто поперек рта огурец застрял?» — неприятно пошутила она, и я громко расхохоталась. Отчасти потому, что это действительно было смешно. У Пии были прямые светлые волосы и высокие скулы, и, когда она улыбалась, скулы оттопыривались, словно концы огурца, застрявшего поперек во рту. А отчасти потому, чтобы показать Йенни, что мы по-прежнему друзья.

Так она сказала однажды в октябре, и позже я это вспомнила. Это Йенни сообщила мне, что Пия умерла. В тот день, когда ее привезли, у Йенни была практика в больнице. (Нет, только не сейчас! Не могу об этом говорить!)

Но разумеется, трусиха Линнея чувствовала себя предательницей — ведь я засмеялась, — и поэтому на следующий день угостила Пию шоколадным пирожным в школьной столовой.

Мы сидели, положив ноги друг другу на стулья. Раскрыв на столе блокноты, выставляли отметки парням — прямо как шестиклассницы. Только теперь мы надеялись, что разбираемся в этом вопросе получше, чем в прежние беспечные времена. Мы надевали темные очки и, сидя на корточках в столовке за горшками с искусственными растениями, шпионили так, что никто не догадался бы, за кем мы наблюдаем. У нас даже были такие маленькие наклейки, чтобы выставлять отметки, — божьи коровки, сердечки, лягушки и мухи.

— Маркус, четыре божьих коровки из пяти возможных! — сказала я. — За волосы, золотистый загар, бейсболку и еще за то, что он так мило шепелявит и стесняется этого.

— Три. Минус одна за то, что он ударяет за Сарой.

— А что такого, Сара ведь нормальная девчонка?

— Нормальная. Но она симпатичнее, чем я. Этого я простить не могу, — строго сказала Пия, и Маркусу пришлось присудить трех божьих коровок.

— Юхан! Со стороны кажется, что он нормальный парень, а на самом деле из тех, кто думает, будто удачно пошутил, когда смачно рыгает тебе в лицо. Три лягушки!

— Я бы еще добавила Юхану одного червяка! — сказала Пия. — Он спросил у меня, где я пропадала всю его жизнь, — видать, я в ней была самым ярким пятном.

— И что ты ему ответила?

— Рыгнула ему в лицо, что тут еще ответить! А кто тот высокий светлый парень? Такое впечатление, что он тащит девчонок в темные уголки, чтобы как следует зажать их там.

— Так и есть, — сказала я. — Во всяком случае, он затащил в подвал Линду и прижал ее к полкам, когда они должны были принести книги. Она об этом рассказывала четырнадцать раз.

— Пять сердечек! — воскликнула Пия. Через мгновение она уже стояла возле его столика и просила одолжить сахарницу. Они встретились взглядами, и, мне показалось, в воздухе что-то щелкнуло, раздавшись эхом по всей столовой.

Пия есть Пия. Она просто брала себе то, что хотела, парней она отбирала строго. И бросала их моментально, так что они, по-моему, даже не успевали понять, что произошло. Это продолжалось до тех пор, пока она не встретила того последнего парня. Кто он, я так и не узнала.

Каким-то непостижимым образом я всегда остаюсь в дураках, поэтому терпеть не могу карты.

Вот, к примеру, такая история.

У нас в классе все так боятся учителя биологии, что просто описаться готовы, когда он открывает дверь в кабинет. Его взгляд обводит сидящих за партами, словно лазерный прицел. Такое ощущение, что пластиковое покрытие на партах сейчас расплавится и стечет на пол. Затем он медленным движением опытного садиста открывает свой черный портфель с медными пряжками. В нем лежат контрольные, написанные на прошлой неделе, и все знают, что того, кто не справился с заданием, учитель разложит на столе в биологической лаборатории и позволит всем его выпороть. Но пока он притворяется, будто застежки на портфеле заклинило, а в классе стоит гробовая тишина, все держат кулачки и пытаются не слишком трястись от страха.

Наконец он достает небольшую стопку бумаг, совершенно серую от потных рук перепуганных насмерть учеников. И начинает резню, взявшись за дело усердно, словно палач со свежезаточенным топором. Он зачитывает вслух все ошибки, не забывая упомянуть того, кто их сделал, и никогда не упускает случая пустить ядовитую стрелу с персональными шипами:

— Вполне возможно, что кровеносная система Нильсона действительно выглядит так, как он ее описал. Это объясняет его нездоровый цвет лица.

Или так:

— Если бы наша малышка, сидящая у окна, как там ее зовут, использовала свои пальцы, чтобы делать записи, вместо того чтобы давить угри на уроках, она, наверное, запомнила бы, что я говорил о многослойном эпителии.

(«Наша малышка» при этом ни жива ни мертва от ужаса.)

На самом деле Палач принадлежит к исчезающему виду учителей. Во всяком случае, в нашей школе таких больше нет.

После урока мы, пошатываясь, бредем в туалет, а потом в столовку, пытаясь обсудить происшедшее. Те, кто попал под раздачу, молчат и притворяются ветошью, а остальные рассуждают о том, что же делать:

— Какой же он придурок! Как он меня достал. Чего теперь, валиум пить перед биологией?

— Черт, Нильсон, мы его в следующий раз опустим по полной. Прижмем к стене и забьем камнями из его уродской коллекции минералов.

Я молчу. Отличники ненавидят Палача так же сильно, как двоечники, поэтому я на биологии держусь середины и притворяюсь невидимкой.

Но в тот раз народ почувствовал запах крови. Все сговорились, что на следующем уроке никто и рта не раскроет, все будут молча пялиться на точку над головой Палача. Возможно, настоящим планом военной кампании это не назовешь, но хоть что-то, сделаем это, чтобы не перестать себя уважать. И что же дальше?

На следующем уроке Палач почти что в хорошем настроении. (Небось сожрал какого-нибудь сироту на завтрак.) Он снисходительно отпускает нечто походящее на остроты и сообщает, что на дворе весна и в воздухе витает аллергия на цветочную пыльцу.

— На какую пыльцу аллергия бывает чаще всего? — спрашивает он. — А, Линнея?

Я молчу, словно идиотка, глядя на точку над его головой.

Он обнажает клыки таким манером, какой у других мог бы сойти за улыбку.

— Ты не знаешь? Ну-ка, посмотри на меня!

Я молчу, продолжая упрямо таращиться на люстру.

Он нависает надо мной. Его хорошее настроение как ветром сдуло. Штормовое предупреждение: «Смотри на меня!»

Во рту и в глазах у меня пересохло. Вся влага в моем организме переместилась в мочевой пузырь. Но я чувствую молчаливую поддержку одноклассников и пялюсь на потолок.

Какая же я идиотка!

Палач начинает метаться по классу, тыкая пальцем в лицо всем подряд и извергая вопросы, как дракон извергает пламя. И все отвечают, кто правильно, кто нет. Они смотрят на него по-собачьи, едва сдерживая позывы сорваться и побежать в туалет. («I'll make the bastards talk!»[1] — шипит Крестный отец, играя стилетом.)

Пару минут спустя он швыряет мне в лицо новый вопрос, и я отвечаю, глядя на него по-собачьи и чувствуя, что сейчас подо мной будет мокро. Выходя из класса, чувствую на себе его взгляд, подобный лазерному прицелу, и знаю, что он никогда ничего не забывает.

В столовке я сижу совершенно одна, народ обходит мой стол за версту. Но я все же тащусь к другим.

— Черт, почему вы меня подставили? Зачем стали отвечать? — говорю я, приклеив к губам тупую улыбку.

Молчание.

— Слушай, ну он же был в хорошем настроении. У него ведь тоже есть свои чувства. Ты сама его довела.

Я просто оглохла и онемела. Не могу поверить своим ушам.

Когда слух вновь вернулся ко мне, я услышала, как они рассуждают о том, что же делать.

— Я наконец-то сделала, а вы, придурки несчастные, меня не поддержали! — крикнула я. — Хоть мы и договорились.

— А мне показалось, что ты отвечала на вопросы вместе со всеми, — сказал Нильсон, и все вышли из-за стола.

Так я снова осталась в дураках.

Палач меня возненавидел. Придурки одноклассники — тоже. Я и сама прониклась к себе ненавистью.

После этого на физре мы с Пией взяли временное освобождение и пошли прогуляться.

— Да им просто стыдно, — сказала Пия. — Чем больше они стыдятся, тем сильней на тебя наезжают.

— И что же мне делать?

Ох, Пия…

Черт, черт, черт! Как ты могла оставить меня с этими идиотами? Не могу тебе этого простить. Была б ты здесь, я бы тебя огрела сумкой с учебниками.

Теперь мой единственный собеседник — стена. Бывают дни, когда я, обхватив голову руками, утыкаюсь в колени, лишь бы не разбить башку о стенку изо всех сил.

Маркус…

Я люблю тебя вот уже три года!

Мама говорит, нужно приучить себя говорить «влюблена», а не «люблю», ведь именно это я имею в виду. Любовь — это нечто большее, неведомое соплячкам вроде меня, считает она. По большому счету нет разницы между любовью к мужчине, ребенку и матери, но я пока этого не понимаю. Влюбленность тоже может быть сильной, но продолжаться вечно она не может, иначе просто сойдешь с ума.

Именно так она и говорит, хотя не знаю, с какой стати я должна прислушиваться к ее мнению в этом вопросе. У нее у самой в жизни одни проблемы как с влюбленностью, так и с настоящей любовью, сплошной бардак. Как я уже говорила, они с папой в разводе, и осенью у нее начался разлад с Инго, моим отчимом.

Слово «влюбиться» мне не нравится. Оно как будто бы означает, что ты совершил какую-то ошибку: «вляпался» или «врезался», не говоря уже о «влип». То есть ты как бы любишь кого-то, но потом все идет наперекосяк и ты уже не любишь, а «влюблена».

Маркус — совершенно обычный парень. Впервые я увидела его на районном соревновании, когда мы учились в седьмом классе. Он метал дротики и был красив, как бог, мускулы на животе ну прямо как кубики. Одна из девчонок, тусовавшихся возле спортивной арены, взяла его футболку и, зажмурившись, зарылась в нее лицом. На этих соревнованиях я должна была прыгать в длину, потому что все обычно думают, будто люди высокого роста хорошо прыгают в длину. Ага, так и есть. Я прыгаю и в длину, и в высоту, только не могу делать это по отдельности. Я одновременно рвусь в высоту и в длину, из меня вышла бы замечательная кенгуру.

В тот день наша школа лидировала, и я превзошла себя, завоевав второе место. В финале я должна была соревноваться с девчонкой из другой школы. Надо было сделать лишь одну удачную попытку, такую же, как до этого, чтобы выиграть. Весь наш класс прилип к ограждениям и скандировал: «Лин-не-я! Лин-не-я! ЛИН-НЕ-Я!»

Ринувшись вперед, я сделала три неудачные попытки, три неудачных прыжка подряд, и уселась, глядя на свои кроссовки, под веселые крики парней из класса: «Линнея, попрыгунья ты наша!»

— Вы только посмотрите на эту попрыгунью стрекозу! — голосил маленький косоглазый придурок по имени Тобба, который едва доставал мне до пупка. Впрочем, такого роста была половина парней из нашего класса, когда мы учились в седьмом. Кажется, им это действовало на нервы. Девчонки лишь тихо хихикали.

Я так и сидела, ковыряя дырку на футболке и утешая себя фантазиями о собственных похоронах, где я выступала в роли прекрасной покойницы, а весь класс захлебывался от плача, так что слезы текли ручьем. Сами знаете, ведь все когда-то такое себе представляли.

Кто-то похлопал меня по спине. Это был Маркус. Он протянул мне мою олимпийку, брошенную кем-то в лужу. Маркус выжал ее.

— Когда я первый раз метал дротик, то попал в нашего классного руководителя, — сказал он без всякой преамбулы. — Прямо в ногу. Они прозвали меня Кротом, потому что я был толстым, маленьким да еще и почти слепым.

— Ты же не виноват, что твой классный оказался в тот момент там, куда ты метал дротик, — пробормотала я.

— Да, но он стоял у меня за спиной… Держи, повесь олимпийку на забор, и она высохнет, прежде чем ты поедешь домой, — сказал Маркус, глядя на меня. И улыбнулся.

У меня было такое чувство, будто он направил мне прямо в лицо лампу в тысячу ватт и внезапно включил ее. Я совершенно ослепла, как и всякий раз, когда он включает эту лампу. Словно бы жду, что это не ошибка, а чудо.

Он ведь мог бы ко мне и не подходить. Я и сейчас не такая уж красотка, а в тринадцать у меня был период, когда я выглядела просто ужасно: кожа жирная, вся в угрях, неправильно осветленные волосы и груди настолько маленькие, что мне казалось, будто они растут внутрь. Маркус был очень милым. Даже не знаю, понимал ли он, как помог мне своими словами. Все тут же заткнулись.

Разумеется, я до сих пор в него влюблена. Иногда он здоровается со мной и кидает пару слов, зажигая ту лампочку, но, понятное дело, питает ко мне не более теплые чувства, чем, скажем, к велосипедным стоянкам. То есть он как бы ничего не имеет против того, что они существуют, от них много пользы, но одну от другой отличить невозможно…

Моя «влюбленность» давала себе волю в фантазиях. Так бывает у всех. В моей голове все сценарии были четко рассортированы, и я в любой момент могла взять с полочки нужный.

Например, такой. Я лежу, умирая от внутренних травм (никаких внешних увечий!), потому что бросилась под автомобиль, который собирался его задавить… Он держит меня за руку и говорит хриплым голосом: «Я ни о чем не догадывался, если б я только знал…»

Или такой. Спустя десять лет мы сталкиваемся на улице в Стокгольме. Я работаю фотомоделью, живу в небольшой уютной мансарде, а он оборванец и безработный.

А вот еще один. Благодаря обстоятельствам (какое-нибудь ужасное происшествие) нам приходится все время быть вместе, работать и жить в пещере. Вдруг он понимает, какая я храбрая и умная.

Время от времени я сочиняю новую историю или освежаю декорации какой-нибудь старой. Сама знаю, что это полный бред, но все-таки это вполне безобидное хобби по сравнению с курением травки или чем-то вроде того!

К тому же это удерживает меня от глупостей в духе Бетте.

Странно, но мне было гораздо сложнее, пока Маркус был не с Сарой. Ведь тогда всякий раз, как мы сталкивались, меня с головой накрывала какая-то идиотская надежда — ощущение такое, будто вот-вот разболится живот.

Теперь мне приятно и немного грустно смотреть на них. Я прямо-таки слышу звуки скрипки на заднем плане. Черт возьми, да я просто готова броситься под машину, которая должна переехать Сару, да-да, его Сару. Это нисколько не мешает тому, что в фантазиях номер три, четыре и пять она постепенно чахнет и умирает и/или покидает Маркуса. И кто, угадайте, является, чтобы утешить его?

Он выжал мою олимпийку — понимаете, что это значит?

Конечно, мы с Пией обсуждали, что значит влюбиться. Это она начала придумывать и вспоминать всякие смешные слова, похожие на это, и всю физру мы распевали такие вот песенки:

Наверно, это было осенью, в ноябре. Мы тогда только что поняли, как хорошо нам вместе. Казалось, мы обе ужасно рады, что нас теперь двое. Уверена, Пия чувствовала то же самое. Она всегда была одиноким волком, но не по своей воле. Она ни разу мне об этом не говорила. Однажды она назвала меня уродом. Я с удивлением вытаращилась на нее, и тогда она добродушно добавила: «В мире, где полно придурков, приятные люди воспринимаются как уроды — чисто статистически». С тех пор, желая сделать друг другу приятное, мы дразнились: «Уродка! Мутантка! Идиотка! Статистическая ошибка!» Думаю, если сегодня кто-то обзовет меня уродом, мне даже будет приятно.

Нечто неуловимое, то, что я до сих пор не могу перебороть или облечь в слова, так и ушло вместе с ней. Пия по-прежнему остается для меня живой и веселой, такой же опасной для всех парней в школе. Что касается последних, здесь она была совершенно всеядна.

Я просто-таки вижу, как она наповал сражает взрослого самца одним только взглядом, одним легким пинком, а потом, пожевав и выплюнув косточки, оставляет его в весьма потрепанном состоянии с испорченным аттестатом, потерявшим счет времени, и легкой походочкой отправляется навстречу новым приключениям, никогда не оглядываясь. Несмотря на это, все бойфренды Пии надеялись, что в один прекрасный день она к ним вернется, и случалось, рассеянно потрепав кого-то из них по подбородку, она дарила счастливцу многозначительный взгляд, которым он жил в течение многих недель.

Иногда она выбирала кого-то из выпускников.

— Я ищу образ отца! — говорила она.

Иногда могла всю ночь напролет играть в ролевые игры с шайкой четырнадцатилетних мальчишек, которые еще до рассвета успевали влюбиться в нее до безумия.

Мне даже кажется, это из-за Пии целая параллель парней стала вкачивать в себя стероиды, чтобы нарастить мускулы, которыми потом можно будет поигрывать, когда она пройдет мимо.

Другая разновидность помешательства представляла собой массовые походы парней в кино — только потому, что Пия сказала кому-то, будто питает слабость к креативным, интеллектуальным мальчикам.

Они смотрели черно-белое кино по-немецки и без субтитров, а потом, когда хотели обсудить с ней увиденное и продемонстрировать свой интеллект, Пия лишь глупо хлопала ресницами, говоря, что ничего, кроме диснеевских мультиков, отродясь не смотрела.

«Как тебе это удается?» — завистливо спросила я, когда мы узнали друг друга поближе. Пия никогда не была красоткой, правда, она и не пыталась внушить обратное ни себе, ни другим. Она была высокой, плоскогрудой, широкоплечей, тощей, а во рту у нее, казалось, красовались чуть ли не сорок восемь зубов. Одежда у нее была такая, словно она принимала в ней ванну, а потом спала. Волосы, похоже, кто-то подровнял садовым секатором. Не думаю, что Пия сулила парням сексуальные оргии, дабы привлечь их внимание. Нет, для этого были другие девчонки, которые не многого добивались своей доступностью. Так как же ей это удавалось?

«Я просто беру их под уздцы, и все!» — ответила она, наметив очередную мишень. В среднем для этого ей требовалось двенадцать минут, однажды мы засекали. Через двенадцать минут они уже бубнили что-то о свидании или барахтались на крючке, не в силах отвести от нее глаза.

Как-то раз мы пробрались на крышу корпуса, где проводились уроки химии, и лежа подсматривали через окно сверху за девчонками из выпускного класса. Вся компания была занята наведением марафета. Корча рожи, они подводили губы, поправляли прически и делали друг другу начес, поливали себя лаком для волос, мазались гелем, приводили в порядок одежду, грызли или подпиливали ногти или на худой конец подсчитывали съеденные калории. Со стороны девчонки напоминали куриный выводок, чистивший перышки. Но они отнюдь не были курицами, со многими из них мы были знакомы и знали их как совершенно нормальных и полноценных человеческих особей..

— Вот дурочки, а? — задумчиво сказала Пия, словно говорила сама с собой. — Дело не в том, как на тебя смотрят другие, а в том, куда смотришь ты сам!

— Ну же, давай, научи меня! — страстно застонала я.

— Нужно бросать взгляды, словно наживку, а потом остается только подсечь добычу. Иногда это немного напоминает японское единоборство, ну, то самое, ты знаешь, там еще борцы одеты в старые простыни. Если парни идут в атаку, ты следуешь за ними в том же направлении и используешь их собственные ресурсы, тогда рано или поздно они сами споткнутся.

— И будут лежать на полу до тех пор, пока ты не отрежешь им головы и не развесишь у себя на стене, — продолжила я. — Ты из тех женщин, которые могут заставить парней пить шампанское из твоих туфелек, хотя по тебе так сразу и не скажешь. А что за единоборство? Расскажи хотя бы, как сделать так, чтоб они пошли в атаку? Наверно, мне придется для начала разгромить их в пух и прах, прежде чем они вообще обратят на меня внимание. И что значит бросать взгляды, как наживку? Если они не смотрят на меня в ответ, то как я буду вытягивать добычу? Мне что, покрепче хватать их за причинное место и тащить в какой-нибудь укромный уголок? Не сомневаюсь, Бетте именно так и поступает! Да я не могу даже говорить с ними, не заикаясь, не знаю, что делать с руками и ногами. Скажи, как быть тем, у кого руки трясутся и потеют, а кожа идет красными пятнами.

— Я работаю над тем, чтобы они пили шампанское из моих кроссовок, — сказала Пия, улыбнувшись своей огуречной улыбочкой. (Звучит смешно, но эта улыбка и вправду была красивой и даже немного загадочной.)

— А моя мама могла бы заставить их пить шампанское из своих резиновых сапог. При этом она пускает в ход крайне скромный арсенал, здесь я перед ней преклоняюсь! Томно взмахнет ресницами, слегка вздохнет — и дело в шляпе. Все мужики валяются кверху лапками. Особенно папа, хотя уж он-то мог бы привыкнуть. Вьется вокруг нее, словно измученный мартовский кот, напрочь потерявший рассудок.

Внезапно Пия погрустнела. Ее родители развелись совсем недавно.

В ее голосе звучали нотки раздражения и злобы, когда она говорила о «мужиках» — да-да, о них, родимых, так сказать, о мужчинах. Обычно так говорят про мусор: он есть, без него никуда, но радости в этом мало.

Я хотела немного приободрить ее.

— В одном английском журнале я читала, что губы должны быть влажными, а ноздри — нежно трепетать, а еще надо все время смотреть на нижнюю губу мужчины, полуприкрыв глаза, — сказала я. — Я уже пробовала на прошлой школьной дискотеке. Но парни меня за версту обходили. Как думаешь, почему?

— Наверняка ты все перепутала. Ноздри были влажными, а губы, наоборот, трепетали, — сказала Пия. — А может быть, они видели только девчонку, которая пускала слюни и, пыхтя, косила глазами. Скажи спасибо, что они не вызвали психиатрическую «неотложку» и не отправили тебя в желтый дом!

Солнце вышло из-за туч, Пия снова была в приподнятом настроении.

— Будешь у меня в подмастерьях! Вляпалась, вонзилась, втрескалась, влюбилась!

Осень выдалась необыкновенно холодная. Уже в ноябре с неба повалил густой мокрый снег. Он лежал на проводах, поэтому у нас часто случались перебои с электричеством, радио с электронными часами то и дело отключались и все опаздывали в школу и на работу.

Мой младший братец Фунтик выклянчил себе кролика, и в квартире воцарился странный запах. Я попыталась выпросить немного новых шмоток, но у мамы случился приступ экономии, она хотела отложить из зарплаты деньги на экзамены по вождению. Поэтому она предприняла попытку — первую и последнюю — сшить мне платье. Но случайно скроила два переда. Деньги кончились, мне хватало только на зимнюю куртку в дешевом магазинчике индийской одежды. Пришлось довольствоваться секонд-хендом.

Я пошла на второй курс гимназии. В моем классе было двадцать семь человек, одна из них — ученица по обмену из Колумбии. Мы были к ней очень добры, гораздо добрее, чем обычно бываем друг к другу, — надо ведь показать, что мы не расисты. Учеба шла своим чередом, без особых происшествий. Обычно я на такие вещи внимания не обращаю, но тут я подумала: «Надо же, сижу я здесь и учусь тому-сему понемножку, а рядом сидят они и учатся тому же самому, и как же странно, что мы так мало с ними пересекаемся…»

Я подрабатывала на главной ярмарке, упаковывая товары в конце недели. Иногда убиралась в гостинице. Таким образом я заработала денег на косметику, соленую соломку, рождественские подарки и походы в кино. И еще на синие сапоги на высоком каблуке, которые мне были малы на размер, я их так ни разу и не надела.

Бабушке исполнилось шестьдесят пять, и она устроила потрясающую вечеринку. По всему дому были развешаны мигающие дискотечные лампочки, в саду жарился шашлык и стоял целый ящик розового русского шампанского, о происхождении которого бабушка говорить отказалась.

Мама много работала, но однажды вечером, получив свою первую зарплату, я пригласила ее в кино на слезливый фильмец. Когда зажегся свет, мы обе сидели с опухшими глазами, полными слез, держась за руки, и потом она угостила меня чикен-бургерами.

Я читала по очереди «Пеппи Длинныйчулок», Маргарет Этвуд, еженедельники, Карин Бойе и разучивала аккорды на гитаре.

В школе у нас принято доводить стокгольмцев. Нам кажется, это приятный и полезный вид спорта, который поддерживает баланс в нашей стране. К нам сюда приезжает куча стокгольмцев со своими родителями, которые таскаются по всей стране ради карьеры — военные, учителя и всякие такие.

Стокгольмцев можно отличить по тому, что когда они говорят «город», то имеют в виду Стокгольм.

Они сочувственно посмеиваются и закатывают глаза, когда видят что-то провинциальное, а провинциальное им видится всюду.

Иногда они, наоборот, бывают преувеличенно милыми, вскрикивают от удивления, глядя на самые обычные вещи, такие, как пять пар финских санок, стоящих возле входа в супермаркет «Консум». (Даже не знаю, что меня больше бесит.)

Стокгольмцы, переехавшие к нам недавно, держатся вместе и пытаются не обращать внимания на местных. Я умиляюсь до слез, когда они треплются друг с другом, делая вид, что остальных семисот учеников просто не существует.

Иногда они все-таки позволяют себе милостиво снизойти до нашего уровня и рассказать, как выглядит мир в окрестностях столичного Нюбруплан. Им, как и нам, прекрасно известно, что спутниковое телевидение и канал МТУ вещают на всю страну, но все же им кажется, будто столица — это волшебное и особенное место и те, кто его видел и в нем жил, — совершенно другие люди.

Пия считает, что Швеция страдает водянкой головного мозга. Стокгольм — это раздувшаяся голова, непропорционально большая по сравнению с телом, и гордиться здесь нечем, такие вещи надо лечить. Это относится и к ней самой, потому что когда-то Пия переехала сюда из Стокгольма.

Как-то раз, в начале декабря, какой-то несчастный стокгольмец имел неосторожность проходить мимо нас с Пией на перемене. Помню, я видела, как этот парень ухмылялся, глядя на рождественские гирлянды на улице Эспланаден, — он явно ожидал большего.

Есть такие люди, которые идут, неподвижно глядя вперед, словно пожиная урожай взглядов, которыми их одаривают со всех сторон, и прекрасно знают, что все на них смотрят. Парень был как раз из таких. Это был стильный чувак, так считал не только он, но и мы.

Пия тут же подставила ему ножку.

Он еле удержался на ногах и уже готов был вмазать ей по полной программе, когда она на него посмотрела. Затем просто кивнула на свободный стул, и он сел, не сводя с нее глаз.

Пия улыбнулась.

Он был похож на корабль, пробитый насквозь торпедой.

Наконец он вздрогнул и посмотрел на наши баночки с кока-колой и крошки от марципанов. На лбу у него была написана реплика в духе: «Bartender, another one for the ladies»,[2] но с марципанами это не годилось.

— Бросай кости, — нежно сказала ему Пия, изображая норландский диалект, каким она себе его представляла.

— Чего? — с глупым видом переспросил красавчик стокгольмец.

Улыбнувшись, Пия ответила, снова коверкая слова на манер диалекта.

— Ну вы девчонки, даете, просто нереал! — засмеялся он, выговаривая слова на стокгольмский лад. — Фиг вас поймешь!

Пия спросила, как мне этот тип.

Я ответила на местном сленге, что парень — супер. И мы обе вопросительно на него посмотрели. (Если вы родом не с севера, то даже не пытайтесь понять нашу речь, все равно ничего не получится.)

Он покраснел и заерзал на стуле.

— Вы тут все такие спокойные, — пробормотал он.

Приехали. Вы часто слышите это слово применительно к норландцам? Доколе несчастных норландцев, самых нервных людей во всей Швеции, будут считать «спокойными»?

Мы вытянулись в струнку на своих стульях и стали немного раскачиваться. Пия тихонько запела, не раскрывая рта.

Красавчик с ужасом посмотрел на нее. Пия пела все громче и громче. Народ за соседними столиками стал оборачиваться. А она продолжала раскачиваться, постепенно пение перешло в вой с непонятными словами.

Стокгольмец в страхе замахал руками. Пия закрыла глаза и запела еще громче. Он встал и заковылял прочь. Похоже на этот раз он понял, что мы далеко не такие спокойные, как кажется на первый взгляд.

— Лох стокгольмский, шуток не понимает, что тут поделаешь! — крикнула Пия ему вслед, подражая норландцам. Кругом заржали, а красавчик скрылся в дверях, стараясь держать осанку.

— Он ведь ничего плохого не сделал! — сказала я.

— Это его не оправдывает, — ответила Пия.

— Любовь, любовь! — сказала Пия. — Все зависит от климата.

Осеннее полугодие подходило к концу, мы сидели в заднем ряду актового зала и играли в крестики-нолики. Со сцены вещали что-то о специализации в старшей школе, и большинство учеников перерисовывали на бумажки дурацкие столбики, изображенные на большом экране над головой лектора по профориентации. Возле столбиков были нарисованы стрелки вверх, вниз и в стороны, а текст в самих столбиках, как всегда, прочесть было невозможно.

(По-моему, эти самые столбики со стрелками всегда показывают на проекторах. Иногда они изображают комитеты риксдага, иногда химические элементы в углеродном цикле.)

Лектор все объяснял и показывал, народ записывал, а наискосок передо мной сидел Маркус. Пия выиграла в крестики-нолики три партии подряд, потому что я все время исподтишка смотрела на темноволосый затылок Маркуса, вздыхала и не могла сосредоточиться. Пия недовольно зафыркала.

— Любо-о-овь! Все дело в климате!

— В каком еще климате? — прошипела я, в очередной раз покосившись на Маркусов затылок.

— На полюсах Земли холодно, а на экваторе жарко, верно? — спросила она, жирно перечеркивая свои крестики. — Понимаешь, бестолковая ты голова?

— Ну и?..

— Люди живут на всем земном шаре, правильно? Чернокожие греются под солнцем на экваторе, а стойкие эскимосы мерзнут на полюсах. Климат там совершенно разный. Ты не задумывалась о том, что и люди там разные?

— Не понимаю, к чему ты клонишь? По-моему, Маркус уснул. Прошло полчаса, а он даже не пошевелился!

— Замолчи и послушай, что говорят умные люди, я ведь тебе помочь хочу! Люди разные, есть женщины, а есть мужчины, и природа всякий раз смешивает их гены, поэтому и люди каждый раз получаются разные. Если б мы размножались почкованием, то дети всегда бы в точности воспроизводили своих родителей. Тогда бы никаких эскимосов и в помине не было! А тебе бы не пришлось таращиться на Маркусов затылок, думая о том, что смысл жизни в любви!

— Ты что, думаешь, тот хвост из парней, который вечно за тобой таскается, просто-напросто хочет населять разные климатические зоны Земли?

— В каком-то смысле да. Однако здесь требуется комплексный подход. На самом деле необходимы только женские особи, которые могут вынашивать ребенка. Но поскольку природе нужны дети разных фасонов, она создала биологический вид, позволяющий внести в мир некоторое разнообразие. Вот нам и свалились на голову эти самцы со своими вечными гормонами, из-за которых все живое кругом хочет спариваться. Таково их главное предназначение. Но я еще не готова способствовать увеличению населения тундры, поэтому стараюсь сначала немного присмотреться. Чего и тебе желаю! Хорош глазеть, на тебя без слез не глянешь!

— А я б с удовольствием населила всю тундру, если бы Маркус не отказался! — ответила я, с тоской отводя взгляд. — Давай-ка сыграем еще одну партию.

Но мы даже начать не успели. Лектор оттарабанил последние фразы, и все стали складывать свои дурацкие записи. Точнее говоря, все, кроме нас, — ведь мы знали, что все эти столбики нам раздадут на ксероксах. Какой-то долговязый кекс из другого класса закрутился возле Пии, как влюбленная цапля, пытаясь заговорить с ней.

— Давай отсюда, в мире уже достаточно эскимосов, — сказала она, и, выходя из зала, мы уже ржали, не в силах сдержаться. (О, Маркус, нам надо позаботиться о населении тундры!)

Я споткнулась, схватившись за Пию.

— Какую специализацию собираешься выбрать? — спросила я, чтобы сменить тему — Ну, то есть ты кем хочешь стать?

Пия задумалась, положив руку на лоб.

— Слесарем со знанием греческого и латыни! — наконец выпалила она. — Ты что, не слышала, как лектор сказал, что надо найти свою нишу? Надо научиться делать то, чего больше никто не делает, и стать в этой области лучшим. Тогда у тебя непременно будет работа. Если я его правильно поняла, то такие придурки, как мы, со своим обыкновенным образованием, ее никогда не получат. А смысл жизни в том, чтобы найти работу! Ты что, не слушала?

— Да мне хотя бы гимназию закончить, оставшись в здравом уме, — ответила я. — Я уже решила, что стану летчиком-каскадером, если выберусь живой из этих стен.

— Слышала, сегодня нелегко получить диплом летчика, придется тебе расплачиваться за него собственным телом! — строго сказала Пия. — Но если ты прекратишь болтать глупости, я возьму тебя с собой, будем вместе работать слесарями. У меня есть бизнес-идея. Небольшая эксклюзивная слесарная мастерская только для избранных, с безумно высокими ценами! У нас будут униформы от лучших модельеров страны. Ты будешь держать поднос с инструментами, как медсестра в операционной, а я буду лежа чинить всякие трубы, выставив задницу напоказ. Потом мы будем озабоченно переговариваться на латыни о том, что там у них за поломка. А в конце сдерем с них крутые бабки — здесь осечки не будет! — Она взяла меня под руку. — У нашей мастерской должно быть свое лицо! Или по крайней мере, пара красивых задниц.

Иногда она говорила на полном серьезе, а иногда дурачилась и несла чепуху — эти переходы у нее бывали постоянно. Вспоминать о том, как мы дурачились, гораздо грустнее, чем о серьезных моментах. Пия всегда могла сочетать и то, и другое.

Ни к чему ей было думать о населении тундры, да и с выбором института проблем у нее не возникало. А вот я иногда, сидя перед своей стеной, черт побери, клянусь, что и вправду стану слесарем…

У всех есть отец. Хотя некоторые знакомы с ним не ближе, чем с рождественским гномом. Он появляется с равными промежутками времени, делает вид, что ему интересны твои дела, и оставляет подарки. А у самого лицо словно маска.

Мой папа совсем не толстый, он никогда не говорит: «А ну-ка, где у нас тут послушные детки?» Но в остальном картина та же.

Он исчез из моей жизни, когда мне было три года. Ему дали работу в США, и через год он собирался вернуться. Мама не могла с ним поехать, так как у нее в разгаре была учеба. Думаю, она перестала его ждать через два года, к тому же учеба закончилась и на смену ей пришла интересная работа.

Наверно, так оно и было, когда они развелись, хотя точно не знаю. Родители никогда всего до конца не рассказывают, особенно мамы. Было здесь и что-то другое, потому что она всегда менялась в лице, когда я начинала об этом расспрашивать. У нее становилась такая физиономия, будто она пытается улыбнуться, держа во рту горячую картофелину Ей было за что проклинать его, я это чувствую. Хотя она всегда говорит о нем хорошо, но при этом кажется, будто вот-вот сорвется, чтобы успеть добежать до туалета. Мама говорит, что они просто «разлетелись в разные стороны», он остался тогда в США, хотя очень любил меня. Только меня не обманешь. Если он прислал бы ей телеграмму: «Бросай ребенка, дуй ко мне», она бы мне об этом ни за что не сказала. Мама меня бережет. Ведь дети могут вообразить, будто это они во всем виноваты, об этом психологи пишут во всех журналах.

Сейчас папа живет в Мальмё, мы редко о нем разговариваем. Когда я от него возвращаюсь, мама встречает меня с кучей вопросов, написанных у нее на лице: как все прошло? Но она никогда не произносит этих вопросов вслух. А сама я ничего не рассказываю, потому что и рассказывать-то нечего.

Встречаемся мы нечасто. Два раза в год. Сколько получится за тринадцать лет? Двадцать шесть раз? Первые встречи были просто ужасными. Он приезжал в наш город и увозил меня на такси, а я визжала, как резаный поросенок. Мама нервно грызла ногти, и я не понимала, почему она так хочет, чтобы я ушла с этим дяденькой.

Когда я подросла, то стала летать в Мальмё одна, с маленькой табличкой на груди, где было написано мое имя, и добренькой тетей-стюардессой, которая давала мне раскраски с карандашами, отводила и провожала меня из самолета. У входа в зал прилета ждал папа, на лице у него уже была маска рождественского гнома.

Я никогда не оставалась там больше двух дней. Помню, когда мы снова подъезжали к аэропорту, чтобы отправить меня домой, то оба пребывали в прекрасном расположении духа, наступал самый приятный момент за всю поездку. Он гладил меня по голове, улыбался, хохотал и покупал полный пакет «киндер-сюрпризов», от которых в самолете меня тошнило. Иногда я оборачивалась, когда стюардесса вела меня за руку прочь. Но его уже не было.

Мы ходили в парк Тиволи и все такое — занимались тем, что принято считать приятным времяпрепровождением. Он разрешал мне кататься на всех аттракционах, потому что ему самому в детстве этого не позволяли. И я каталась на карусели, хотя у меня всегда кружилась от нее голова, старательно улыбалась, махала рукой до боли в суставах. Мне так хотелось быть его любимой дочкой, и я ела отвратительные розовые сосиски в Копенгагене и улыбалась, каталась на пони и опять улыбалась. Помню, как-то раз я придумала такой трюк: досуха вытерла носовым платком передние зубы и прилепила к ним верхнюю губу, чтобы казалось, будто я улыбаюсь все время, даже на колесе обозрения.

Часто с нами бывали какие-то женщины. Всегда разные. Они постоянно возились и играли со мной. Казалось, они использовали тот же трюк, что и я, прилепив губу к верхним зубам. Нередко папе приходилось идти на работу во время моих приездов, и к нам приходили эти женщины, которые часами играли со мной в голодную лису, потом мы отправлялись в кино, а на следующий день мне наконец пора было уезжать.

В последние годы папа стал относиться ко мне немного иначе. Он по-прежнему не снимал маски рождественского гнома, но стал общаться со мной на дружеский манер — типа «я свой чувак, молодежь понимаю». В ресторане он наливал мне полный бокал красного вина. Первый раз это случилось, когда мне было тринадцать. Мне показалось, что вино такое же гадкое, как сосиски, и я выпила его, улыбнувшись своей дежурной деревянной улыбкой. Совесть у меня была нечиста, потому что я не любила собственного отца. Ведь это мой папа, во мне его гены, говорят, что у меня его нос. При этой мысли я косилась на собственный нос, потом украдкой смотрела на папин, сердце бешено колотилось, но я ничего не понимала. Мне так хотелось его полюбить, хотя бы чуть-чуть. Ведь он вообще-то не обязан со мной встречаться.

По дороге из ресторана он сидел за рулем, положив руку на спинку моего кресла, и, подмигивая, говорил, что не собирается расспрашивать меня про оценки, потому что школа — это суровая необходимость, ничему полезному там не учат. При этом я краснела, ведь я как раз собиралась рассказать ему о том, что у меня лучшие оценки в классе по математике (папа у меня инженер).

Хотя вообще-то он совершенно не понимает молодежь, осенью он вспылил, когда я приехала в рваных джинсах. Вместо того чтобы отправиться со мной в ресторан — ведь там нас могли увидеть вместе, — он купил домой какой-то китайской еды, и мы с кислым видом уселись перед телевизором, чтобы посмотреть спортивные новости и молча поесть прямо из одноразовых подносов из фольги, хотя не виделись целый год. Все мои вопросы, придуманные в самолете, застряли в горле.

По дороге домой у меня была с ним долгая воображаемая дискуссия о смысле жизни.

После этого он позвонил маме и попенял ей на то, что я приехала в рваных джинсах. Не сомневаюсь, весь сыр-бор был из-за этого. Они долго проговорили, мама лишь отвечала: «Но не будешь же ты приезжать сюда и… что ты хочешь сказать?.. и что же ты сделал?..» А под конец она закричала: «Мог бы пойти и купить ей новые, уж это ты себе можешь позволить!»

Вскоре он прислал мне пару новых джинсов в качестве рождественского подарка. Джинсы были дешевые и к тому же на два размера меньше, чем мой.

— Ты любишь своего папу? — спросила я как-то раз в январе у Пии, когда мы вернулись в школу после рождественских каникул. Было холодно, Пия провожала меня до автобусной остановки, мы дышали паром, делая вид, что посылаем дымовые сигналы.

— Я да, а ты, похоже, не очень, — дружелюбно сказала она. — В чем дело, колись.

Я рассказала ей о приклеенной улыбке, похожих носах и еде из китайского ресторана, все на одном дыхании, а затем выпалила то, чего больше всего стыдилась:

— Наверное, я совершенно его не люблю. Я и в рождественского гнома больше не верю.

— Да как ты можешь его любить, если ты его толком не знаешь! — возмутилась Пия. — Если б все было так просто и люди с одними генами всегда бы друг друга любили, существовала бы какая-то элементарная система опознавательных признаков, чтобы они могли друг друга различить в толпе. Например, на лбу у них загорались бы лампочки, или где-нибудь начинало бы тикать, когда поблизости проходил кто-то из родственников. Тогда бы мы знали: вот идет человек, с которым мы связаны кровным родством, даже если раньше его никогда не встречали. И сразу бы в нас рождалась Любовь! К сожалению, дела обстоят иначе. По истории мы постоянно проходим, что люди налево и направо убивают своих матерей, отцов, братьев и сестер ради того, чтобы унаследовать трон или что-то в этом духе.

— Как думаешь, а он что чувствует? Можно ли быть равнодушным к своим детям? Или вообще не любить их?

— Да сам Бог, говорят, и тот убил своего единственного сына, — ответила Пия.

Всю рождественскую неделю по вечерам я работала на главной ярмарке и в феврале накопила на довольно неплохую гитару. Я терзала ее каждый день, приходя из школы. У меня даже мозоли появились на подушечках пальцев, я всем их показывала, но, как ни странно, никому это было не интересно…

Мы с Йенни решили раз в неделю ходить в тренажерный зал, чтобы натренировать красивые мышцы на ногах. Были там целых три раза, но разницы не заметили. В феврале стоял собачий холод, а в марте школьная крыша почти обвалилась от мокрых сугробов, и нас освободили от занятий на два дня.

В праздники я пила слишком много пива и по утрам бывала не в форме. А еще я стала красить ресницы водостойкой тушью. Мама на три дня уезжала на курсы повышения квалификации, а Инго отправлялся в путешествие по кабакам, домой он приходил тоже не в форме.

Палач ушел в отпуск на месяц, и нам дали в замену молодого учителя, над которым мы издевались по полной программе, разве что с лестницы не спустили.

По ночам я иногда писала стихи, по какой-то странной причине дневного света эти стихи не выносили.

В апреле мы решили достать велосипед Фунтика, но оказалось, что его сперли. Я купила ему бэушный и разрисовала его тигровыми полосками. Фунтик утер слезы и смастерил мне полочку на уроке труда — такую зеленую, что при виде нее оскомина во рту появлялась.

Я слушала Стравинского, тяжелый рок, оперы и MTV вперемешку.

А пока я возилась со своей крошечной жизнью, с Пией что-то случилось. Может быть, в тот момент, когда я разучивала свои дурацкие аккорды или сидела, уставившись в телик? Так или иначе, меня не было с ней в тот момент, когда она, возможно, во мне нуждалась, и я била по стене кулаками так много раз, что с обоев почти исчезли желто-зеленые нарядные цветочки.

Теперь я никогда не узнаю, смогла ли бы ей помочь.

Я редко задумывалась о смерти, по крайней мере раньше. Всякий раз мои мысли застревали в одном и том же месте. Если ты признаешь существование смерти, то начинаешь представлять, что будет после нее. И тогда любой вариант развития событий становится непривлекательным. Кому охота стать маленьким ангелочком и порхать по вершинам деревьев в длинном розовом платье?

Но как-то раз после Рождества я вдруг заметила, что мы с Пией почему-то часто говорим о смерти. Не то чтобы она днем и ночью предавалась глубокомысленным размышлениям на эту тему, у нее было очень странное к ней отношение — она как бы заигрывала со смертью.

Но при этом довольно часто.

— Ангелом я стать не хочу, — говорила я. — На арфе мне играть не научиться. Но переселение душ — это вполне интересно. Возможно, я купила бы себе какую-нибудь другую душу.

— Меня совсем не радует мысль о том, что в моем теле окажется какая-то старая поношенная душа, — ответила Пия. — Это все равно что надкушенное яблоко. Смысл в том, чтобы в каждой последующей жизни душа становилась немножечко лучше. Получается, в прошлой жизни ты был всего лишь затычкой в ванне?

— Смысл в том, что ты будешь жить так, чтобы не повторять прошлых ошибок и не стать кем-то еще более отвратительным в следующей жизни! Например, лягушкой.

— И кто же решает, что хуже, а что лучше? Когда я вижу, как Палач на биологии разделывает лягушек, все мои добрые чувства на их стороне. А если меня заставят поцеловать лягушку, то все наоборот!

— Может быть, та сказка как раз об этом? О принцессе, которая поцеловала лягушку. Может, они пытались обручить принцессу с каким-то отвратительным принцем, а та выбрала лягушонка? Или она просто тренировалась?

Пия никак не могла оставить эту тему.

— Как бы то ни было, душ на всех живущих сегодня не хватило бы, — продолжила она. — Допустим, во времена Будды их количество не менялось из века в век, а если население увеличивалось, то наступала чума и наводила порядок. А что сейчас? Я где-то читала, что сегодня на планете живет столько же людей, сколько всех, вместе взятых, живших до нас. Откуда ж берутся новые души для новых детей? Может быть, кто-то сидит себе в гигантском ателье — как в рождественской мастерской подарков в диснеевском мультике — и целыми днями строгает новые души? Или делит старые на несколько кусочков. А в следующем столетии нас будет вдвое больше, чем сейчас, как бы он не надорвался!

— Интересная мысль. Значит, у нас сейчас туговато с мудрыми старыми душами, сплошь зеленый молодняк! Слушай, откуда у тебя такой наглый тон? Думаешь, ты знаешь лучше, чем все эти религиозные старцы? Народ ведь только и делает, что во что-то верит, весь мир такой! В жизнь после жизни и все такое.

— Я охотно верю, что и Иисус, и Будда, и Аллах хотели как лучше. Но вот всех этих прихвостней мне сложно понять! Пасторы и всякие президенты, которые только используют религию, чтобы достичь своих целей — чтобы народ им подчинялся, платил налоги, ходил на войну, а женщины чтобы сидели себе взаперти! Как так можно: сначала говорить «не убий», а потом отправлять людей на войну во имя Бога и отчизны? Бред какой-то! Нас просто обманывают! Может быть, религию придумали клевые парни, но потом на их место пришли негодяи, которые преследовали свою личную цель — подчинить себе народ. Кстати, странное дело, в религии все всегда решают мужчины, а женщины только выполняют приказы и вытирают им ноги собственными волосами!

— Да, надо заняться этим вопросом! Будем бороться за свои права вместе с лягушками!

— В Нагорной проповеди все так прекрасно, — сказала Пия. — Будьте щедрыми с бедняками, добрыми и скромными, тогда у вас есть шанс спастись. Но ты только глянь, как обстоят дела в христианских странах! Они, конечно, построили кое-какие приюты для бедных, чтобы на улице не было форменного безобразия. Но в остальном все абсолютно наоборот: святыми стали богатые, сильные и наглые. А из-за религии люди перестали думать и вместо этого начали верить. Только сами они этого не замечают! Крепко зажмурившись и сжав кулаки, они верят изо всех сил, чтобы получить на небе конфетку. «Вера стоит над разумом», — говорил мне перед конфирмацией пастор. Застрахуй себя с помощью крестика!

— Думаешь, все это чушь? Значит, когда затычку вынимают из ванны, всему конец? И после смерти ничего нет? — с любопытством спросила я.

— Ну ты скажешь! Неужели я, Пия, куда-то исчезну только оттого, что возьму и умру? Попробуй кому-нибудь другому повесить эту лапшу на уши. Да я тогда вообще не стала бы выходить из дома. Выйдешь на улицу, забудешь по сторонам посмотреть, и дело в шляпе, все кончено. Нет, так думать нельзя ни в коем случае. Человек — это ведь не воздушный шарик, который, ежели лопнет, оставляет после себя только мокрый кусочек резины.

— Черт, да ты можешь сказать, в конце концов, есть, по-твоему, жизнь после смерти или нет? И если есть, то что она собой представляет?

— Ну ничего себе! Люди этим вопросом мучаются на протяжении тысячелетий, между прочим, некоторые даже поумнее меня — да-да, не стану отрицать, есть и такие. И у всех свой ответ. А ты требуешь, чтобы я продиктовала тебе готовое решение этой задачки. Если я и дойду до истины, то никому ни за что не скажу. Мне ни к чему, чтобы за мной гонялись толпы прыщавых подростков вроде меня самой в поиске подходящего мировоззрения, а потом тыкали бы пальцем и ковырялись в нем. Я, к примеру, догадываюсь, что кто-то придумал все эти религии, чтобы был выбор для разных типов людей или общества. И чтобы мы, люди, стали думать, будто главный вопрос решен, чтобы мы смогли жить и работать спокойно, не загружая голову лишними мыслями. Библия, Коран и Бхагавадгита, или как ее там, они ведь уже написаны, надо просто решить для себя, веришь ты или нет, а потом с чистой совестью заняться своими делами. Ну, что скажешь?

— Но кто тогда выдумал все эти религии?

Пия задумалась.

— Ха! — воскликнула я. — Попалась?

— Конечно, Бог! — без тени сомнения ответила Пия.

— А что будет после смерти?

— Не знаю, что будешь делать ты, а лично я собираюсь стать привидением! Тебе я ничего плохого не сделаю, но кое-кому не поздоровится, до смерти напугаю!

Ох, Пия, Пия…

Разве можно тебя испугаться только из-за того, что теперь ты мертва…

Я сразу поняла, дома что-то случилось.

Входная дверь была нараспашку.

Неужели Фунтик забыл закрыть за собой, когда мчался на тренировку?

Нет. Мой дорогой братец никогда никуда не мчится и ничего не забывает. Он собирает свою маленькую сумку, кладет туда наколенники и запасные носки и заранее выходит из дома к автобусной остановке. Он аккуратно закрывает за собой дверь.

Фунтику девять лет. Он мой любимчик. Если бы у нас немного изменили законы, я бы когда-нибудь вышла за него замуж. Представьте, стоим мы у алтаря: я такая большая, полная, настоящая добрая сестра, а на Фунтике галстук — он уже сам умеет его завязывать. Пусть заводит себе сколько угодно других жен, мне не жалко, лишь бы он был моим на веки вечные, я ведь без него жить не могу.

А может быть, это мама забыла закрыть дверь? Взяла свой фен, записную книжку и наконец решила убраться прочь, на все наплевав? Мама всегда всех прогоняет.

«Убирайся прочь!»— кричит она в ярости Инго, это я слышала через стену их спальни. «Убирайся!» — шипит она, словно мудрый Каа, когда, придя домой, замечает, что я испачкала хной ванну, полотенца и все остальное. «Убирайтесь отсюда!» — рыдает она, когда у нее месячные и она чувствует себя толстой и непонятой. Так же она кричала, когда папа уехал в США во второй раз на полгода, не прислав ни адреса, ни алиментов.

И все-таки мама ни за что в жизни не оставила бы дверь открытой. Потому что на днях она должна была наконец сдать экзамен и получить права. Она годами брала уроки вождения, ей ужасно хотелось в конце концов сесть за руль, она страшно нервничала, топала по всему дому так, как будто это были ее три минуты между схватками.

Мама никогда бы от нас не сбежала, и это классно, потому что я безумно ее люблю, хотя виду не показываю, чтоб лишний раз ее не смущать. Я просто ее обожаю.

Но может быть, сейчас один из тех дней, когда на карнизе для занавесок висят сосульки?.. С мамы станется. Она умеет молчать так, что обои покрываются инеем. Ненавижу такие дни, я тогда еще больше начинаю кричать.

Инго уж точно про дверь не забудет. Он сам все время нудит о том, чтобы мы не забыли закрыть ее, иначе соседские пудели проникнут в дом и написают на его деревянные скульптуры.

Вообще-то Инго у нас художник. Он приносит домой из леса огромные сучья и вырезает из них фигуры. У него есть отдельная комната под названием «Мастерская». Это такая комната, которую обычно сдают кому-то, кто не хочет себя называть. Она должна быть расположена так, чтобы человек мог приходить и уходить, незаметно проскользая у входной двери.

Инго торчал в этой комнате целыми днями и строгал свои сучья, а собаки ухитрялись прокрасться внутрь и написать на них. (Либо у них было слишком развито чувство прекрасного, либо они просто думали: «Дерево как дерево!»)

Так вот, Инго у нас художник и относится к своим сучьям очень серьезно. Десять лет назад, когда они встретились с мамой, все было иначе. Он был компьютерным консультантом, но лелеял Мечту. Ему на радость мама эту мечту разделяла, и он переехал к нам и устроил себе мастерскую. Несколько лет спустя после рождения Фунтика Инго на свой страх и риск уволился с работы, чтобы посвятить себя сыну. Но если по дому у него будет хотя бы одно дело, например почистить картошку, то он про него непременно забудет, потому что от художников такого требовать непозволительно!

Он целыми днями творит у себя в мастерской и слушает джаз, если, конечно, не таскается по галереям и не уговаривает людей дать ему возможность выставить там свои сучья. Ничего особенного Инго не создал, а у мамы не было времени даже на вечерние курсы по росписи батика, потому что ей приходилось работать сверхурочно, чтобы одной заработать на сосиски и наши кеды для физкультуры. Насколько я могла судить по голосам, доносившимся через стену, из-за этого они и ругались. И когда я увидела распахнутую дверь, в груди у меня все сжалось.

Фунтик сидел на диванчике в кухне, выпрямившись и глядя в книжку, которую держал вверх ногами.

— Что случилось?

Он не ответил и не пошевелился, только несколько раз сглотнул. Похоже, скандал случился только что.

Я прошагала в спальню. Мама лежала на кровати прямо в ботинках, положив руки под голову и глядя в потолок.

— Ты уже дома? — рассеянно спросила она. — Как дела в школе?

— Давай пропустим это место! — сказала я, снимая с нее ботинки. — Почему Фунтик сидит на кухне и таращится в книжку, как будто туда ударила молния? И где Инго?

— Наверное, в своей галерее… — Голос у мамы был таким тихим и тоненьким, словно его выжали из соковыжималки.

— В какой еще галерее?! Что у вас тут случилось, черт возьми?

— Инго арендовал галерею, в которой будет выставлять свои скульптуры. И хватит ругаться!

— Буду ругаться, если ты еще раз ляжешь в постель в ботинках! И что такого, пусть попробует продать немного своих деревяшек, может, хоть на сосиски заработает.

— Он снял галерею на лето. Аренда обошлась в четырнадцать тысяч. Этих денег как раз хватило бы мне на права и немного осталось бы на техобслуживание.

Все ясно, туман рассеялся. Значит, все дело в Инго. Интересно, насколько далеко они зашли?

— Ты можешь занять эту комнату, а я переберусь в мастерскую, — сказала мама, уставившись в потолок. — А Фунтик может переехать в твою комнату.

Ого! Вот, значит, как.

— Какого черта ты выставляешь за дверь отца Фунтика? Я уйду от тебя, буду снимать квартиру в городе и заберу его с собой!

— А почему это я не могу его выставить? — удивленно спросила она. — Ты, кажется, никогда особенно не заботилась об Инго. Все десять лет только и делаешь, что ворчишь на него. И хватит уже ругаться!

— Я привыкла к нему. На кого я теперь буду ворчать? Тем более Фунтик его любит. Видела, он притащил домой сучья и полирует их, чтобы стать художником — как папа. Черт!

— Я так устала, — пробормотала мама и заплакала. Слезы лились из глаз, словно из протекающих кранов, а мама молчала.

Я пошла к Фунтику.

— Слышишь, я иду за папой! Мы скоро вернемся, — сказала я, и он немного расслабился, но в книгу таращиться не перестал. Как будто ничего страшного не сможет произойти, если он будет сидеть неподвижно.

Была б счастлива сообщить вам, что сразу напала на след Инго и нашла его в галерее, убитого горем, со впалыми глазами. Я бы рассказала ему, что мама очень устала, а он бы ответил, что сейчас у него как раз полоса удачи, он продал скульптур на четырнадцать тысяч, но, кроме нас, его больше ничто не радует и он только что записался на вечерние кулинарные курсы. Они с мамой, всхлипывая, упали бы друг другу в объятия на кухонном диванчике, а Фунтик сидел бы между ними и обнимал их за плечи. Прямо как в женских журналах.

Только, к сожалению, в жизни так редко бывает, скажу я вам, если вы сами еще не заметили.

Во-первых, как мне найти Инго? Откуда я знаю, куда он делся, он и вправду мне был безразличен, хотя я с ним никогда откровенно не ругалась. Не могла же я вернуться и спросить у мамы. Если ты только что вылетел из дому, хлопнув дверью, ты не можешь так запросто влететь обратно, чтобы что-то спросить. Не идти же в отдел потерянных вещей в полицию, чтобы заявить о потерявшемся отчиме. (Кстати, ну и словечко — «отчим». Словно это кто-то, требующий отчета, строгий, в очках со стальной оправой. А Инго большой, лохматый, одежда на нем болтается, будто ее сбросили на него откуда-то сверху.)

Поскольку я не знала, с чего начать, то отправилась прямиком к Пии. Я подумала, что она специалист по части семейных ссор, ведь ее родители развелись год назад. Сначала она об этом молчала, но, когда мы немного подружились, стала рассказывать.

«Папа хотел играть в гольф, а мама настаивала на тренажерном зале, — сказала Пия. — Она всегда все делала ему назло».

Пия с мамой жили в том же доме, где располагался Торговый центр. Мама до сих пор там живет, только теперь одна. Еще у Пии был брат, молодой бравый солдат, который учился где-то за границей. Она происходила из старинного рода военных, папа был майором — тяжкая доля, по ее словам. Пия говорила, что когда-нибудь и сама станет пехотинцем.

В тот раз она оказалась дома. Мы заперлись в ее комнате, самой странной из всех, что я когда-либо видела. Там были лишь кровать, ночник и табуретка с книгами.

«У меня внутри такой бардак, пусть хотя бы снаружи будет порядок», — как-то раз сказала она.

Я была единственной во всей школе, кого она пустила к себе домой зa многие годы — с тех пор, как однажды мама уговорила ее устроить праздник в честь дня рождения. К ним нагрянула целая шайка миленьких малолетних фашистов, которые притащили картинки с лошадками и поп-звездами и хотели увешать ими все стены от пола до потолка. А один из них даже попытался положить ей на кровать розовую подушечку с рюшами, кружевами и надписью «Love».

Я рассказала ей о домашней буре и спросила, что мне со всем этим делать.

«Что делать? Приспосабливаться, черт побери! — ответила Пия. — Небось вообразила, что ты режиссер этой мыльной оперы. А теперь винишь себя в том, что из-за твоей ошибки они не хотят следовать сценарию. И собираешься носить им блюда с едой на кончике носа или накачивать себя героином, чтобы они заметили рядом с собой хоть что-то еще, кроме самих себя, и нашли бы повод поговорить о нем.

Их не поймешь, но ведь в церковных книгах черным по белому написано, что они старше, и если ты до их возраста не доживешь, то это твои проблемы. Почему ты решила во что бы то ни стало притащить Инго обратно? Может, ему лучше остаться прекрасным воспоминанием?»

— А как же Фунтик? — возмутилась я. — Хочу избавить его от субботних обедов в «Макдоналдсе», где он будет встречаться со своим папочкой. А если Инго заберет Фунтика с собой, я этого не переживу. Я превращусь в эдакую домашнюю дочку-клушу, которая развлекает свою мамочку до победного конца, хочет она того или нет.

— Тогда выселите Инго в мастерскую, пусть платит за нее арендную плату, и скажите, что с этого дня он будет сам добывать себе пропитание, пусть ловит маленьких диких птичек, — предложила Пия. — Твоя мама ведь из-за этого переживает, ей надоело тянуть лямку! Пусть он поймет!

— Понимаешь, у мамы для такого не хватит характера, — ответила я. — Она будет тайком бегать к нему по ночам с бутылкой вина и сосисками, потом оттуда послышатся хихиканье, вздохи и скрип раскладушки. Иногда я слышу, как они копошатся в спальне, тогда я выхожу и громко топаю туда-сюда возле их двери, просто из вредности.

— Тут я тебе и правда ничем помочь не могу, — ответила Пия. — В этом вопросе я просто невинный ребенок. Моя мама никогда не скрипела ни на какой раскладушке, во всяком случае, вместе с папой. В последние годы, пока они жили вместе, она вся аж зеленела, если он хоть пальцем до нее дотрагивался. Когда брат от нас уехал, она сразу же заняла его комнату и сделала новый ключ. Иногда по ночам я слышала, как отец стоит у нее под дверью и заискивающим шепотом просит впустить его, хотя было ясно, что он в бешенстве. Но она скорее сыграла бы в гольф, чем пустила его. Во всяком случае паттером. Не знаю, что бы она сделала, если бы он схватил ее и прижал вудом.

— Каким еще вудом и что за паттер? — спросила я.

— Вуд — это такая большая тяжелая деревянная клюшка для гольфа. Обычно он стучал ею в дверь. А паттер — легкая.

Было ясно, что Пия очень из-за этого переживает, хотя и пыталась шутить. Она сглатывала, прямо как Фунтик. Мы так ни до чего и не договорились.

Я вернулась домой. Сияющий Фунтик сидел на кухонном диванчике и читал комиксы про Дональда Дака, приканчивая пакетик с шоколадными конфетами «Дайм». Дверь в спальню была закрыта, оттуда доносилось хихиканье.

На этот раз все позади — по крайней мере, для меня и моей семьи.

Мне никогда не приходило в голову расспрашивать Пию о проблемах в ее семье. В любой момент я могла услышать, как она тихонько сглатывает. Почему я ничего для тебя не сделала, Пия? Так мне и надо, что ты от меня ушла. Я все понимаю. Во всяком случае, иногда.

Думаю, с Пией что-то случилось примерно в то время, когда я погрязла в наших домашних разборках. Это было в начале марта, как раз во время каникул, я тогда впервые увидела Каменное лицо.

Это произошло после той самой истории с Хенриком.

Мы сидели у себя в классе и хвастались друг перед другом, кто что делал в каникулы. И вдруг Бетте заголосила:

— Вы только посмотрите на Хенрика! Куда это он так вытаращился? Это нечто!

Она ткнула в его сторону своим огромным, словно лопата, ногтем, выкрашенным в ярко-оранжевый цвет.

Все посмотрели на Хенрика. Все, кроме меня. Я и так все видела.

Он всегда садился так близко ко мне, как только осмеливался. Его длиннющее тело с вытянутыми руками и ногами было обращено в мою сторону, словно гигантский подсолнечник, словно цветок, который поворачивает голову к солнцу. В данном случае в роли солнца была я. Он все время смотрел на меня, не отрываясь, когда думал, будто его никто не видит. Смеялся любым моим шуткам и краснел, словно недозрелая клубника всякий раз, как я на него смотрела.

А я старательно избегала смотреть на него. Но я все знала. И Бетте, у которой был интеллект, как у прыща на лице, тоже.

Хенрик покраснел — клубника неторопливо созрела до темно-красного состояния. Он собрал свои конечности и, похоже, попытался завязать их морским узлом.

— Да ведь он на Линнею пялится! Хенрик, не стоит так вертеть руками, лучше обмотай ими Линнею, ведь ты об этом мечтаешь? — ядовито спросила Бетте.

Все заржали. Бетте победоносно оглянулась вокруг, словно гусыня, которая только что снесла золотое яйцо. Ей не часто удавалось сказать что-то смешное, а если и удавалось, то случайно.

Я доедала завтрак (макаронный пудинг с ветчиной). От одной только мысли о том, что Хенрик обмотает меня своими руками, мне было не по себе… Небось на пару-тройку витков хватит…

— Смелее, Линнея! Вы ведь на одних и тех же высотах. Теперь тебе не придется плясать вприсядку!

Это подала голос Анна София, преданная собачонка Бетте, выпустившая свои лиловые когти. Взять бы этих красоток за шкирки и стукнуть лбами, а потом раздобыть электропилу, распилить их на мелкие кусочки и спустить в унитаз.

Примерно таким фантазиям я предавалась вместо того, чтобы весело и остроумно отшучиваться. К тому же я почувствовала, что постепенно сама превращаюсь в перезревшую клубнику. Анна София прекрасно знала, как попасть в яблочко своей ядовитой стрелой!

Я едва ли была королевой танцпола на школьных дискотеках. Судя по всему, у парней проблемы с девчонками, которые возвышаются над толпой на целую голову. (Хотя длинные парни, как мне кажется, прекрасно чувствуют себя рядом с невысокими девушками, которые им в пупок дышат. Делаем выводы!)

Вот я и пыталась танцевать, слегка приседая, чтобы казаться хотя бы сантиметров на двадцать ниже. Точнее говоря, я шаркала на полусогнутых, как можно ниже склоняясь вниз — будто пещерный человек, который только что научился ходить на задних лапах.

Бетте протянула ко мне свою лопату, собираясь покровительственно пощекотать меня под подбородком.

— Чтоб тебе провалиться! — зашипела я. И тут зазвонил звонок.

Хенрик сгреб в охапку свои грабли и щупальца и понесся вперед за остальными, тайком кинув последний скорбный взгляд в мою сторону.

Казалось бы, я со своей безответной влюбленностью в Маркуса должна была проникнуться величайшим состраданием к тем несчастным, что оказались в такой же ситуации. Так оно и было!

Исключение составлял лишь один из этих несчастных, которого угораздило втюриться в меня.

Я его просто не выношу, даже не знаю почему. Не понимаю, почему я не радуюсь оттого, что он за мной так волочится, почему не могу поддерживать его страсть на тихом огне и хвастаться перед всеми, чтобы Бетте поперхнулась от зависти. (Хотя она наверняка посоветует ему обратиться в психушку. Она искренне считает меня не более привлекательной, чем фонарный столб.)

Но почему я так его не люблю? В первом классе мы очень дружили, и теперь, став подростком, он сохранил человеческий облик. Многие парни в этом возрасте только начинают спускаться с деревьев и учиться прямохождению.

Все началось в первый учебный день. Я заболела, и, когда все занимали места, Хенрик сел за парту, где место рядом оставалось свободным. Когда я поправилась и пришла в школу, он так и сидел с выжидательной улыбкой на лице.

У меня аж все пробки перегорели. Вот это подстава! И все-таки мне пришлось сесть рядом с ним, чтобы не привлекать внимания своим недовольством. Но я придумала план. Собственно говоря, специально я ничего не придумывала, но как-то так получалось, что я относилась к Хенрику с ледяным презрением, тут уж ничего не поделаешь. Я разговаривала только с теми, кто сидел перед нами, и иногда с теми, кто сидел сзади, притворяясь, что не слышу, как он ко мне обращается. Я вела себя так, будто рядом со мной был пустой стул. Спустя какое-то время Хенрик совсем выдохся и бросил попытки заговорить со мной.

Как-то раз я отсела за другой стол, когда мы оказались рядом за завтраком в школьной столовке, и лицо у него приняло выражение несчастного подопытного животного. А мне лишь хотелось как следует врезать ему — за то, что я так глупо веду себя с ним…

Пия относилась к толпе своих безнадежных воздыхателей гораздо проще.

— Им это только на пользу, пусть пострадают, — говорила она. — Так они развивают свои чувства. Знаешь, никто не может стать счастливым, если до этого по-настоящему не страдал. Они меня потом еще поблагодарят!

Я была окончательно сбита с толку. Пия слишком легко относилась к страданию. Возможно, я все же получала определенное удовольствие при мысли о том, что из-за меня кто-то страдает. Это делало меня интересной личностью, и поэтому мне не хотелось, чтобы кто-то снижал ценность страдания.

— Да уж, тогда твоя мама осчастливила папу, причем в кратчайшие сроки! — фыркнула я и тотчас поняла, что лучше было держать язык за зубами. Хоть Пия и отзывалась о своих родителях шутя, это причиняло ей немало боли. Я покосилась в ее сторону.

Пия изменилась в лице. Она стала похожа на статую индейца из племени инков, высеченную из камня: слегка раскосые глаза, высокие скулы, большой рот и прямые волосы. Неподвижный взгляд, словно она находилась где-то за тысячу километров отсюда и была совершенно недостижима.

Мне стало не по себе, я поводила рукой перед ее лицом. Она даже не моргнула, шутливое настроение испарилось. Тогда я осторожно провела рукой по ее носу и губам.

— Ну укуси меня! — предложила я в приступе раскаяния. И Пия укусила, причем вовсе не в шутку. Она впилась в меня зубами так, что потекла кровь, я вскрикнула, почувствовав, как у меня глаза на лоб полезли. Но Пия очнулась, вытащила из кармана джинсов потрепанный бумажный платочек и приложила к ране.

— Ладно, хорош строить неженку, покажи, что страдания тебе нипочем! — сказала она.

Я бы не запомнила тот разговор, если бы не ее каменное лицо. Тогда я увидела его в первый раз, но не в последний.

Не буду скрывать, иногда я подслушиваю, что говорят другие. В кафе, в автобусе, гуляя по городу. Для меня это своего рода учеба, ознакомление с жизнью и разными ее проявлениями…

Впрочем, мне бы не хотелось стать невольным слушателем беседы, которая предназначена именно для того, чтобы я ее случайно услышала. Как, например, в случае с Бетте и Анной Софией, которые, подсев за мой столик на следующий день после каникул, стали громко рассказывать о том, как провели время со своими парнями. Чего они только не вытворяли, вплоть до акробатических номеров в постели и за ее пределами, а также на заднем сиденье машины. Потом они как бы вдруг обнаружили, что рядом сижу я.

— Тс-с-с! — прыснула Бетте. — Мы ведь мешаем Линнее. Она наверняка до сих пор блюдет свою невинность! Эй, крошка, хочешь, я расскажу тебе, что такое куннилингус?

Анна София захохотала. Когда она ржет, то прикрывает рукой рот, морщит носик и становится такой милашкой, что меня просто тошнит. Так обычно смеются в рекламе шампуней.

Как же я ненавижу все эти сальности! Естественно, я знаю, что такое куннилингус, но почему меня угораздило родиться в эпоху, когда все дети об этом знают? Если уж это так приятно, когда тебя лижут между ног, то мне б хотелось открыть это для себя в тишине и спокойствии, наедине с человеком, который создан именно для меня и которого я уже хорошо знаю — вплоть до того, какой у него размер ноги и какую игрушку он любил в детстве больше всего. Иначе мы, так сказать, начнем не с того конца. После такого тебя уже ничем не удивишь. Все остальное теряет смысл, если ты с места в карьер суешь свой нос между ног. А ведь можно осторожно прикоснуться к нежной коже у него за ухом, как раз там, где волосы начинают виться (как бы мне хотелось вот так прикоснуться к Маркусу, жаль, что сейчас это невозможно).

Они меня дико достали, так что я слетела с тормозов. Тоже мне, нашли крошку!

— Слышь, Бетте, скажи спасибо, что Фредрик тебя не видал без косметики и накладных ногтей! — процедила я. — Я тут заметила, как ты себя дезодорантом под мышками поливаешь. А ты уверена, что между ног у тебя тоже все в порядке? Ты хоть понимаешь, как рискуешь? Вдруг на обед опять подадут гороховый суп?

Это было жестоко! Мы с Бетте с самого начала учимся в одном классе. Кроме меня, уже не осталось никого, кто помнил бы, как во втором классе прямо посреди урока математики она пукнула так, что стены тряслись и все ржали. Учительница сказала, что такое может случиться с кем угодно, особенно после горохового супа. С тех пор в нашем старом классе Бетте прозвали Горошиной, но теперь уже никто не помнит, откуда взялась эта кличка.

Я вдруг так засмеялась, что аж за живот схватилась, не в силах остановиться. Перед глазами у меня стоял Фредрик, вываливающийся из постели с позеленевшим лицом. («Дорогая редакция, на обед у нас был гороховый суп, и когда вечером мой парень стал…»)

Бетте ужасно разозлилась и сделала то же, что и любой другой на ее месте, — по крайней мере, я ее понимаю. Она наклонилась ко мне и влепила пощечину. А потом удалилась в сопровождении Анны Софии.

А я так и осталась сидеть. Семь сотен взглядов устремились на меня — кто в открытую, кто украдкой. Челюсти у людей отвисли, все замолчали. И тут я сделала самое глупое, что только можно вообразить в такой ситуации. Широко улыбнувшись, я притворилась, будто нет ничего естественнее, нежели получить по морде в школьной столовке. Мне это было просто необходимо, чтобы немного взбодриться.

Я тогда подумала, что если у меня сейчас дрогнет на лице хоть один мускул, то придется на этой же неделе перейти в другую школу и учиться на автомеханика. И поэтому я улыбнулась так, что у меня чуть губы не треснули.

И тут в другом углу что-то произошло. Кто-то перевернул стол, чайник и несколько чашек со звоном грохнулись на пол. Семь сотен взглядов тотчас переместились туда. Я услышала голос Пии: «Блин! Ну что за кривоногий стол!» Пия все видела и все поняла — по крайней мере, большую часть. Ловко придумано.

Выскользнув из столовки, я понеслась к своему шкафчику. Засунув туда голову, я заморгала, изо всех сил пытаясь проглотить комок в горле. И вдруг почувствовала, что кто-то взял меня за руку. Я опустила глаза. Эта чужая рука была теплая, сухая, немного шершавая и потрескавшаяся. Под обгрызенными ногтями виднелась грязь.

— Ну ни на минуту тебя не оставишь! — сказала Пия.

Мы побрели к физкультурному залу и уселись на жердочку, там, где нас никто не найдет. Посидели немного молча, пока ко мне не вернулась способность говорить. Только вспоминать происшедшее мне не хотелось.

— Вот вырасту и стану консультантом по части секса, — произнесла я скрипучим дрожащим голосом. — И всем буду советовать, чтобы они вообще сексом не занимались. Ну кому от этого польза? Только ВИЧ, хламидии, всякие страхи и все тело ломает. А те, кто хочет иметь детей, могут сделать себе искусственное оплодотворение. Разве обязательно все время спариваться, как дрозофилы? И пока у нас с утра до вечера трахаются, те, кто не делают этого, наживают себе разные комплексы. На моем кабинете будет вывеска: «Парни, зашейте свои ширинки!»

Я тараторила без остановки. В кои-то веки Пия ни к чему не цеплялась, хотя я закидывала ей массу наживок. Надо ж, как странно, подумала я. Она уставилась вверх, будто искала глазами флаг на школьном флагштоке.

А потом вдруг сказала:

— А что ты посоветуешь тем, кто не хочет заниматься сексом, но удержаться не может?

— Ты имеешь в виду жертв насилия? — удивленно спросила я.

Немного помолчав, Пия ответила:

— Если есть кто-то, с кем тебе спать не стоит, но удержаться от этого нет сил. Ты превращаешься в дрозофилу, как только… как только видишь его пальто.

— Электрошокер, — ответила я. — Думаю, в таких случаях он помогает.

Я была не в духе. А Пия хотела не просто потрепаться, а поговорить о чем-то важном, при этом не называя вещи своими именами. Но мне казалось, что именно я нуждаюсь в сочувствии и поддержке. Ведь на этот раз досталось мне.

Пия ничего больше не сказала, хотя у меня внутри все сжималось от жалости к самой себе.

Я много раз горячо раскаивалась в том, что тогда не дала ей высказаться. Что она имела в виду? Какое еще пальто? В тот год ни один из наших парней в пальто не ходил. Впрочем…

Хоть я и обходила Хенрика за версту, не скажу, что в школе его считали заморышем. У него была своя ниша.

Во всей параллели один только Хенрик был политически сознательным юношей. Обычно он читал доклады о рыночной экономике. Говорят, он даже читает передовицы и биржевые сводки в газетах.

Другим политически сознательным человеком был Магнус, который выступал за рабочий народ. (Я так понимаю, рабочий народ — это те, кто ходит в кожаных куртках, носит в заднем кармане гаечный ключ и не может отмыть руки от машинного масла.)

Мне всегда казалось, что меня эти разговоры не касаются. Да и остальным девчонкам тоже, мы не участвовали в этих дискуссиях.

Но однажды меня угораздило попасть в самую гущу событий.

Разумеется, все из-за Пии. Дело было в начале апреля. Мы уже полчаса сидели в школьной столовке, изучая газеты в поисках интересных статей, которые можно было бы обсудить на обществоведении.

— Что за дурацкая мода! — возмутилась Пия, ткнув пальцем в фотографию, на которой был изображен премьер-министр в спортивном костюме. — Теперь не разберешь, где члены правительства, а где забулдыги из глубинки. То ли дело раньше! Король был в короне, владелец фабрики носил высокую шляпу, курил сигару и держал слуг. Это гораздо честнее, чем притворяться, будто все равны только потому, что раз в три года мы можем проголосовать на выборах. Премьер-министр не должен носить спортивный костюм!

Сидевший неподалеку Магнус, вздрогнув, уставился на Пию. Он тихонько кашлянул, давая понять, что сейчас прозвучит серьезное выступление.

— Значит, ты считаешь, нам надо вернуться к самодержавию? Пусть король безнаказанно рубит головы непокорным крестьянам? А торпари[4] пусть стоят на пороге с протянутой рукой и по любому поводу клянчат разрешение у землевладельца?

— Да при чем тут это? — миролюбиво ответила Пия. — Я просто хочу видеть, кому принадлежит власть. Понимаешь, а вдруг они ходят среди нас, как обычные смертные? Вот встречу я в Стокгольме на улице какого-нибудь коротышку, а он владеет половиной всей экономики Швеции. В перерыве за чашечкой кофе он переводит деньги за границу, и твой папа теряет работу, а ты разоряешься. Пусть хотя бы носит мантию, подбитую мехом, чтобы я знала, кто это такой, и могла бы поговорить с ним так, как он того заслужил! Ну или перья нацепит на голову и ходит со слугой, который обмахивает его пальмовыми ветвями.

Магнус был в замешательстве. Мантия? Пальмовые ветви? Он решил просветить Пию.

— На самом деле ты говоришь о вещах, в основе которых лежат проблемы демократии… — заговорил Магнус с важным видом. Продолжить он не успел, потому что Пия была не из тех, кто любит, чтобы ему объясняли смысл его собственных слов, особенно если ты еще не закончила свою мысль.

— А что, очень практично, — продолжила она, словно не слыша его. — Возьмем, к примеру, наш город. Допустим, какое-нибудь крупное предприятие захочет начать здесь свою деятельность. Политики решат отломить половину от центра и проложить прямо через городской парк шестиполосную магистраль. Библиотекам и детским садам деньги давать перестанут, потому что строительство обойдется очень дорого. Вот тогда мне хотелось бы, чтобы людей, которые приняли это решение, можно было как-то отличить от других. Скажем, по клетчатой шапочке с бахромой из маленьких шариков. Тогда я могла бы устроить засаду возле входа в их сад. Или напасть на них в бассейне, а может, в Торговом центре и сказать заодно пару ласковых, пока время есть. А не ждать еще три года до следующих выборов, тогда как парк покроется метровым слоем бетона.

Вдруг я заметила, что к нашему столику тащится Хенрик. Он встал рядом с Магнусом. В кои-то веки они выступали на одной стороне.

— Ты все валишь в одну кучу! — начал он, как мне показалось, пренебрежительным тоном. — Отчасти это информационная проблема: как получить доступ ко всем данным и иметь в своем распоряжении все факты? Ты небось думаешь, у политиков есть колоссальная свобода действий, а на самом деле они ограничены бюджетными рамками..

Не удивлюсь, если мы увидим этого джентльмена на экране телевизора в новостях лет эдак через двадцать!

— Ничего я не валю в одну кучу! — взревела Пия. — Все эти шишки в спортивных костюмах только и делают, что говорят: «мы» должны делать то-то, «мы» не имеем средств на се-то, будто мы с ними друзья или братья. Вот только «мы» здесь совсем ни при чем! Поэтому я хочу, чтобы все они носили клетчатые шапки и я могла сразу узнать их в толпе. Им подавай новую трассу для БМВ, а мне нужна библиотека, в которую я езжу на велосипеде! А еще я хочу, чтобы у нас была большая социальная служба для стариков и мне не пришлось бы превращаться в сиделку и тратить свои лучшие годы на то, чтобы носиться с горшками, разрываясь между моими стариками родителями!

Хенрик воздел руку, словно пытаясь заставить ее замолчать.

— На сегодняшний день ситуация такова, что мы не можем заработать себе на жизнь, ухаживая за другими людьми, понимаешь? Нам нужна настоящая работа! Хотим мы того или нет, но политикой движет рыночная экономика…

Он еще много чего говорил в том же духе и при этом улыбался! Самодовольный придурок, подумала я. В конце концов мое безнадежное отвращение к Хенрику сделало свое дело. Шлюзы открылись, и я даже привстала на стуле.

— Хенрик, будь так любезен, объясни мне одну вещь. — Я склонила голову набок. — Что такое рыночная экономика?

Он смущенно запнулся и покраснел.

— Ну это как бы такие принципы, которые управляют экономическим…

— Я имею в виду то, насколько она вообще подвержена закону всемирного тяготения? Или это нечто сверхъестественное? Некие Силы, которые правят Вселенной, и человеческая рука здесь вообще ни при чем?

— Не понимаю, к чему ты клонишь? — пробормотал Хенрик с несчастным видом.

— Как к чему! Если это что-то естественное, значит, его можно записать в виде формулы, е равно эм це в квадрате, сам знаешь, и отправить прямиком в учебник по физике. А если это из области сверхъестественного, то нам надо открыть здесь небольшую церквушку, а тебя назначить пастором. Коленопреклонение, глядя на биржу, — три раза в день, мессы, в духе «Токио плюс ноль целых, пять десятых… Нью-Йорк, минус один…»

Народ засмеялся, Хенрик покраснел.

— Но если все так, как я подозреваю, — продолжила я, — то за рыночной экономикой стоят реальные люди. Они зарабатывают огромные деньги на своих биржевых скачках. Эти люди сочиняют законы, по которым нерентабельно все то, что делает жизнь обычных людей удобнее и приятнее — например, дешевое медицинское обслуживание, хорошие школы, социальные службы и так далее, — и они вычеркивают все это из жизни, а вместо этого производят танки и пушки!

У Магнуса челюсть отвисла. Не зная, что возразить, он хватал губами воздух с таким видом, будто я у него что-то украла. А Хенрик набрался храбрости и сказал:

— Что за фантазии, посмотри на вещи реально! Рынок просто отражает наши истинные потребности. Если б не было спроса, то все это не стали бы производить, ведь это и есть рыночная экономика. И они, между прочим, платят за то, чтобы ты была сыта и одета! Мы производим пушки и автомобили, которые продаем за рубеж!

— А ты подумал о тех, кто оказывается на другом конце этих пушек? О тех, кто получает гранатой по башке? О тех, кто забесплатно пашет на банановых плантациях ради нас, вместо того чтобы добывать еду собственным детям? Их гораздо больше, чем просто «мы», у которых есть «истинные потребности». Но ты, Хенрик, продолжай в том же духе, отстаивай рыночную экономику. Авось будешь в школу на «феррари» ездить и носить шелковый галстук с ручной росписью!

Тут все уже откровенно заржали. Вообще-то Хенрик совсем не похож на молодого льва с финансовой биржи. Не знаю, почему он все время их так упрямо защищает, словно старый бульдог.

Народ стал расходиться. Было уже не смешно. Хенрик сидел, опустив голову, и щелкал шариковой ручкой. Вдруг я заметила, что его темные волосы как-то странно подстрижены, как если бы его стригла мама, которая не особо умеет это делать. Манжеты и воротничок на рубашке обтрепались, будто их стирали много раз. Я подумала, что нечасто видела Хенрика в разных рубашках.

Н-да, сложно было представить его за рулем «феррари» и в шелковом галстуке. Поэтому все и смеялись.

Вот, оказывается, почему шутка получилась удачной.

Пия посмотрела сначала на него, потом на меня. Затем, поджав губы, призывно кивнула в сторону Хенрика. Она считала, что мне надо поговорить с ним.

— Ты думаешь? — пропищала я.

Она не ответила, но хрюкнула так, будто была не на шутку больна.

Я знала, Пия имеет в виду, что, если я сейчас не закрою эту тему, мне самой потом будет не по себе. Мне вдруг подумалось, что мы с Пией понимаем друг друга без слов, нам достаточно одних только жестов. Мысли у нас были одни и те же, к тому же мы прекрасно знали друг друга. Так мне казалось. Словно мы были сиамскими близнецами с общим кровообращением. Когда одного из них отрезают, никакой гарантии, что другой выживет.

Делать нечего. Я подошла к Хенрику и села рядом.

Хенрик сосредоточенно рассматривал то, что некогда было булочкой с изюмом и корицей. Он разделил ее на разные составляющие: изюм в одну кучку, сахар и крошки в другую. Получилось очень аккуратно и забавно, но совершенно бессмысленно. Теперь он проделывал между ними маленькие дорожки при помощи пластиковой ложки.

Когда я уселась рядом, он даже не поднял глаз.

Я немного подумала.

В голове было пусто, никаких идей, как начать разговор. «Извини» — это не то слово, которое приходится выжимать из себя, тем более если ты не это имел в виду. «Извини, который час?» — пожалуй, сойдет. «Извини, что чуть не заморозила тебя этой осенью?» Нет, никуда не годится.

— Давай сразимся в армрестлинг? — наконец произнесла я, обращаясь куда-то в воздух.

Слегка улыбнувшись, он продолжал совершенствовать уличное сообщение между кучками крошек.

Мы немного помолчали.

— Что я тебе такого сделал? — спросил он вдруг осипшим голосом.

Было видно, что его все достало: и мои ядовитые стрелы в сегодняшнем разговоре, и те разы, когда я обращалась с ним, как с какой-то гадостью, которую кошка принесла в дом и положила на чистый ковер.

Он ведь и вправду ничего дурного мне не сделал. Просто оказался не в том месте не в то время, но он-то в этом не виноват…

Еще немного подумав, я решила, что раз уж я все равно здесь сижу, то можно поговорить начистоту.

— Знаешь, я ведь не подарок судьбы, — осторожно начала я. — Поэтому если мне кажется, что кто-то мной заинтересовался и пытается мне понравиться, значит, ему от меня что-то надо, а что именно — я не понимаю. А может, у него просто слишком низкие требования и он думает, будто ничего большего не заслужил. Тогда надо самой уносить ноги.

Хенрик улыбнулся краешком рта.

— Слышал, Граучо Маркс[5] однажды сказал, что не хотел бы быть членом клуба, в который принимают ему подобных.

Голос его повеселел. Он прекрасно понял, о чем я.

— Слушай, я и вправду довольно паршиво с тобой обращалась, но… хочешь, я вместо тебя прополощу рот зубным полосканием? — предложила я. — Могу даже проглотить!

Я вдруг вспомнила, что, когда мы учились в средней школе, Хенрик не раз выручал меня таким образом. Я ненавидела полоскать рот. Он всегда был со мной очень добр.

Человек — неблагодарное животное, которое не понимает своего собственного блага, подумала я. Такой милый юноша! С такими блестящими перспективами! Прекрасный аттестат, отличная репутация, карьерные задатки! Почему бы не поставить на эту лошадку? Мы ведь могли бы вступить в будущее рука об руку, с шикарными мобильными телефонами в карманах костюмов!

Он выжидающе посмотрел на меня.

Только не это. Кажется, сейчас я погрязну в сентиментальности, совершенно потеряю себя и еще больше вляпаюсь. Может, теперь мне надо сказать что-то вроде: «Ты всегда был мне как брат» — ведь так говорили в прежние времена?

Эх! Наверно, это выход. Хотя у Хенрика уже есть три сестры. Вряд ли он мечтал о четвертой.

Вместо этого я вдруг заканючила мерзким голосом.

— Я не в восторге от того, что ты строишь из себя молодого льва, — начала я. — Будь ты хоть трижды богатым и знаменитым, будь у тебя суперкарьера в области экономики, не думай, что я клюну на это. Не мой сценарий! В этом смысле я безнадежна, по крайней мере, сейчас. Я положу свою прохладную руку на лоб бедняку и отправлюсь в джунгли, чтобы бороться с голодом и нуждой. Можешь ржать сколько влезет, но я и тебя с собой приглашаю, это твой шанс.

Хенрик задумался. А потом, как мне показалось, он тоже решил, что раз уж у нас такой разговор, то можно быть искренним.

— Из меня выйдет неплохой лев, — сказал он неторопливо. — В этом нет ничего сложного. Надо только научиться трепаться и строить из себя не того, кто ты есть, это дело наживное. И народ на это ведется! Я, конечно, знаю, что все это фуфло, но что мне еще остается? Я никогда не буду тем парнем с квадратным подбородком, который может просто стоять и играть мускулами, а девчонки будут вешаться ему на шею. Мне даже пиво не нравится. А кем-то ведь надо быть.

— Ну да. Но ты же понимаешь, что мне по фигу, есть ли у тебя трехкилограммовый гранитный подбородок и базука?

— Понимаю. Может быть, именно поэтому я на тебя запал? Хотя я так и не разобрался, кто тебе нужен! Парень вроде Маркуса, который умеет метать дротики? — Хенрик оторвал взгляд от булочки и посмотрел мне прямо в глаза.

О Господи, неужели он шпионил за мной, как детектив из криминального фильма? Я дико разозлилась.

— Ну знаешь, это уже чересчур! Давай не зашкаливай! Запретный прием, или как там это называется.

Хенрик помолчал.

— О'кей, давай сразимся в армрестлинг, — сказал он. И мы начали.

Ладонь у него была немного потной. Мы впервые дотрагивались друг до друга. Вопреки моим опасениям ничего ужасного в этом не было, но конечно же и колокола на башне не зазвонили.

Это была игра. Он с самого начала решил для себя, что позволит мне выиграть, а я наоборот — что не дам ему меня пересилить, чего бы мне это ни стоило. Какое-то время мы молча боролись.

Потом нам надоело! Прозвонил звонок, и мы разошлись. Кажется, мы оба поняли, что надо обдумать случившееся. Но настроение у нас было прекрасное.

Спасибо тебе, Пия. Несколько месяцев спустя, сидя у своей стены в гардеробной комнате, я вдруг поняла, что у меня давно появилась привычка мысленно говорить с тобой, когда на душе паршиво. Такое ощущение, будто ты где-то рядом…

Странно, но Пия никогда не бывала у меня дома. Один раз мы вместе пришли к моей бабушке. В школе объявили день спорта, и утром нам дали задание совершить длительную прогулку пешком. Нам разрешили самим придумать маршрут, что мы и сделали, а затем пустились в путь.

По дороге я рассказала Пии о бабушке. Она жила одна в маленьком и некрасивом домике, стоявшем в пяти километрах от города. Она переехала туда еще до моего рождения. Понятие «дедушка» было мне не знакомо. Бабушка рассказывала о нем маме только то, что он уехал за границу еще до того, как она родилась.

— Иногда я вообще сомневаюсь, что она знает, кто был моим дедушкой, — сказала я Пии. — По-моему, бабушка у меня весьма легкомысленная.

Пия была в восторге.

— Красит волосы хной и носит искусственные ресницы? — спросила она. — Курит сигареты в черном мундштуке? А на шее бусы в пять рядов?

— Сама все увидишь! Она тебе погадает на картах, без этого не обойтись. Мама говорит, бабушка умеет гадать не лучше, чем кошка читать романы, но всегда держит при себе колоду карт, чтобы найти повод поучить людей жизни, это она обожает.

— Да ради Бога, — сказала Пия. — В гадание на картах я не верю, зато верю тетушкам с богатым жизненным опытом.

Входная дверь была, как обычно, не заперта, и мы проскользнули внутрь. Бабушка запирает дверь на ключ, только если уезжает далеко и надолго. «Представляешь, как люди расстроятся: пошли погулять, забрели на чашечку кофе, а дома никого нет!» — говорила она. Бабушка считала, что пусть уж они все же зайдут и попьют кофе без нее, ведь большинство ее друзей знают, где что лежит. «А что ты будешь делать, если узнаешь, что кого-то неподалеку ограбили?» — спросила я ее как-то раз. «Сделаю английский замок — тогда им придется носить с собой наборы для пикника!» — сказала она.

Бабушка дремала в гамаке, висевшем в гостиной, мужская шляпа съехала ей на нос. Мы прокрались на кухню, приготовили кофе и разбудили ее. Икнув, она сдвинула шляпу на макушку и с довольным видом стала раскачиваться в гамаке. Она кивнула на диск, и я вставила его в музыкальный центр. Это была музыка кажунов,[6] такая шутливая американская аккордеонная музыка, прямо как любит бабушка. Она отказалась от золотых часов, которые ей хотели подарить за долгую и верную службу на поприще учительницы начальной школы, когда она вышла на пенсию в прошлом году. Бабушка сказала, что часы ей теперь понадобятся в последнюю очередь, и на эти деньги купила себе музыкальный центр. Солнце проникало в комнату сквозь большое окно с комнатными растениями. В висевшей на стене клетке радостно вопил маленький попугай. Сколько я себя помню, он всегда был у бабушки. Если проявить немного фантазии, то можно разобрать, как этот попугай говорит по-французски.

Бабушка качнулась вперед и, упершись ногами, протянула Пии руку.

— Элизабет! — представилась она.

— Пия! — ответила Пия, и обе с интересом стали рассматривать друг друга.

Мы выпили кофе и поели бельгийского шоколада, который бабушка прятала в буфете.

— На самом деле я прячу его от себя, — объяснила она. — Если я буду знать, где он лежит, то съем всю коробку сразу. А теперь я стала такой забывчивой, через пару дней уже не помню, куда положила.

— А как же ты сейчас его отыскала? — спросила я.

— Чистое везение! Я уже примерно знаю те места, в которые могла что-то спрятать. Хотя всякий раз записываю, где что лежит, если вдруг срочно понадобится, — ответила довольная бабушка.

Потом мы поговорили о том, каково это — быть старенькой. Мы часто это обсуждаем, когда я прихожу к бабушке со своими знакомыми. Но мы говорим об этом совсем не так, как вы могли бы подумать: бабушка не из тех стариков, которые вечно ноют о том, что раньше все было лучше, даже погода. Ведь единственное, что молодые хотят узнать от старых, — каково это, прожить такую долгую жизнь. Бабушка это знает. Хотя многие вообще об этом знать не хотят, им кажется, будто они никогда не состарятся.

— Думать о том, каким ты будешь через много лет, надо тогда, когда и вправду состаришься! — считает бабушка. — А каким ты будешь, зависит от того, как ты прожил свою жизнь, вот об этом-то и надо подумать, пока не поздно. Чтобы на закате своей жизни не мучиться вопросами: почему я так и не съездила на Мадагаскар? почему я так и не сказала Челю Эверту, что он тоже мне нравится? почему я не сдала на права на мотоцикл?

— Ага, обычно такие дела откладываются на потом. А надо бы заняться этим сейчас, — сказала Пия. — Когда я что-то делаю, то никогда не думаю, что надо бы успеть сделать это, пока я жива.

— Вот и со мной то же самое, — вздохнула бабушка. — Иногда не мешает вспомнить, что все люди смертные, — например, в свой день рождения. Хорошо, когда живешь с мыслью о том, что в жизни успел попробовать все самое важное. Тогда можно позволить себе поваляться на солнышке перед смертью, она уже не будет для тебя неприятным сюрпризом.

— Значит, мне надо постараться прожить по меньшей мере до ста сорока лет, чтобы все успеть, — заключила я.

— Вовсе не обязательно пробовать все, и совершенно не нужно стремиться пробовать как можно больше, — возразила бабушка. — Нельзя растрачивать свою жизнь, очертя голову мотаясь между каруселями и ларьками со сладостями, как в Тиволи. Остановись там, где тебе лучше всего. Надо просто выбрать, что тебе по душе, а не ждать, пока дело решит случай. Нельзя, к примеру, одновременно гонять на мотоцикле и наслаждаться пением птиц. Так же, как не получится одновременно быть каскадером и многодетной мамашей…

Ну, потом бабуля, понятное дело, захотела погадать нам на картах. Меня она попросила быть осторожнее, потому что у меня склонность к самопожертвованию — короче говоря, мне лишь бы пойти в люди и делать добрые дела. Ничего плохого здесь нет, но следует быть начеку с пиковым королем, иначе стану его служанкой. Затем бабушка погадала Пии.

Я вышла на кухню помыть чашки и другую посуду, которая лежала в раковине. По-моему, иногда бабуля откладывает мытье посуды до лучших времен.

Вернувшись обратно, я увидела, что они оживленно о чем-то беседуют. Бабушка что-то объясняла, а Пия лишь кивала головой. Я остановилась возле клетки с попугаем и попыталась поболтать с ним по-французски, потому что мне показалось, что этим двоим надо поговорить наедине. Наконец они позвали меня. У Пии в глазах стояли слезы.

Когда мы уходили, бабушка слегка погладила Пию по щеке.

— Ты слишком требовательна к себе, — тихо сказала она. — Пережди немного, будь осторожна. И приходи еще.

На обратном пути я пыталась выведать у Пии, что имела в виду бабушка, Но у той вдруг стало каменное лицо, как в прошлый раз.

— Прекрати. Лучше берегись своего пикового короля, — только и сказала она, и я не осмелилась настаивать.

Валил снег, весна наступила неожиданно, так бывает только в наших краях. Тут и там пришвартованы лыжи и санки, а на березках уже зеленеют листочки — это значит, через пару дней наступит самое настоящее лето. Каждый год в это время у нас проводится грандиозный день спорта, так называемый день Линга, названный в честь Пера Хенрика Линга, того, что придумал шведскую гимнастику. В этом году мы будем шастать среди зеленых березок и пугать зверье в поисках оранжевых щитов.

Ничего не имею против спортивного ориентирования. Отличная игра, в более взрослом возрасте это называется поиск кладов. В тот день у Пии было странное настроение, она была вся какая-то взвинченная, то и дело нервно кривила рот.

Пока мы ждали, когда организаторы дадут отмашку, она развлекала небольшую толпу людей из нашей параллели рассказами о том, как ее колбасит от спорта.

— Матери приходится прятать от меня спортивную обувь, — вещала Пия. — Я подсела на морфины, которые выделяются в теле, ну вы понимаете, о чем я. От них становишься таким бодреньким и не чувствуешь боли. Как же они называются? А, ну да, вы меня поняли, я раб эндорфинов. Если я хоть час не занимаюсь спортом, у меня начинаются ломки! Я умоляю мать, чтоб она меня отпустила хоть один кружочек вечерком пробежаться. «Мамочка, хоть один круг, ну пожалуйста, я ведь могу остановиться в любой момент, стоит только захотеть…» А она зачем-то кроссовки прячет. Что мне еще остается, приходится тайком отжиматься и прыгать с трамплина в сортире.

Единственным, кто действительно повелся на весь это бред, был Калле Кула, парень из ее класса, который был таким одержимым спортсменом, что даже головной мозг у него превратился в сплошные мускулы.

— Чё, серьезно? — переспросил он вне себя от восхищения. — И сколько тебе удалось сбросить? Чё-то ни разу не видел тебя в качалке!

— В качалке? Ты что, думаешь, я хожу в такие места?! Это для любителей. Я из тех немногих посвященных, которые тайно поклялись на черепе Линга, что будем использовать свои силы только во славу Божью! Я переношу пожилых тетушек через дорогу или тяжелых пациентов в больнице. Еще я помогаю одиноким мамашам таскать детские коляски на четвертый этаж. Что скажешь, Калле, айда с нами? Глядишь, и от тебя человечеству будет польза. В твоей потной действительности появится смысл!

Калле вытаращил глаза. Вокруг них столпился народ, все заржали.

Не знаю почему, но мне это не понравилось. Пия вела себя как-то странно. Она говорила так, будто для нее это было важно, голос ее дрожал. Она словно бы изо всех сил старалась привлечь тех, кто хохотал, на свою сторону. В конце концов мы один за другим, по дорожке пустились в путь, я шла рядом с ней. У нас были многозначные номера.

— Зачем ты подняла на смех этого несчастного бестолкового кекса? — спросила я. — По-моему, он по уши погряз в своей спортивной петрушке, у него своих проблем хватает!

— Мне нужен козел отпущения, — вызывающе ответила Пия. — У меня сегодня паршивое настроение. Он был очень кстати, этот низколобый кретин с животом в кирпичиках. Просто попался под горячую руку!

— У тебя что, ПМС?

Пия только посмотрела на меня и ухмыльнулась недоброй ухмылкой.

— Наоборот! — ответила она.

Наоборот?

Пии назначили время старта, и она пустилась в путь, держа карту и компас, а я минут десять бежала за ней следом.

Маршрут был простой. Я преодолела его за сорок пять минут, но Пии у финиша не было.

Через двадцать минут я сказала об этом организаторам:

— Наверно, что-то случилось! Пия до сих пор не пришла, хотя прошло уже больше часа!

Из-за куста, где Калле Кула подставлял свои мускулы солнышку, послышался грубый смех. Он, разумеется, снял рубашку и собрал вокруг себя кучу поклонниц.

— Небось придумала себе новый вид спорта! Скажите, пусть подождет в лесу, я к ней скоро приду, помогу упражняться.

Я промолчала. К финишу подгребли последние бедолаги, и я пошла исследовать маршрут задом наперед. Пии нигде не было. Я стала ходить кругами и звать ее.

Без толку.

Пора было ехать домой. От школы был заказан автобус, который уходил через четверть часа. Я позвала громче: «Пия-а-а! Пи-я-а!»

Пока я там бегала, спотыкаясь в прошлогодней листве и кричала в пустоту, у меня появилось нехорошее предчувствие. Скоро что-то случится. Мне казалось, будто земля под ногами разверзлась, — или это я уже потом вообразила?

Под конец я нашла ее. Довольно далеко от маршрута увидела под деревом синий спортивный костюм. Она сидела, согнувшись в три погибели и обхватив руками колени, словно маленький мячик. Пия смотрела перед собой невидящим взглядом. Казалось, она меня не слышала.

— Пия, что с тобой? Тебе плохо?

Она посмотрела на меня так, будто все это время знала, что я где-то рядом, но у нее были дела поважнее. Взгляд был совершенно отсутствующим. Снова это каменное лицо.

— У меня карта неправильная, — пробормотала она. — Вечно у них с картами что-то не то. Ни фига не найдешь, мы ж тут впервые! Блин!

И она зарыдала, судорожно всхлипывая.

Я была окончательно сбита с толку. Даже представить себе не могла, что Пия способна плакать.

Я осторожно погладила ее по спине:

— Что с твоей картой? Да плюнь ты на свой результат! Отец шведского спорта умер сто лет назад!

Пия ничего не ответила. Я прекрасно понимала, что соревнования здесь ни при чем, но не знала, как еще ее утешить и что у нее в голове. Думала, она сама об этом заговорит, но она молчала.

Сделав глубокий вдох, Пия встала.

— А компасы у них — просто дерьмо! — сказала она, помахав компасом на шнурке, и пустилась по направлению к лесу. — Ну что, пошли?

Ночью мне снился кошмарный сон о той самой доске с отверстиями из детского сада. Когда я пыталась забить четырехугольный брусок в четырехугольную дырку, он разбивался на крошечные кусочки, потому что был из стекла. Мне стало так жутко. Когда я проснулась, сердце чуть не выскочило из груди.

Что значит «наоборот»?

Не хочу. Не хочу рассказывать дальше.

Черт возьми, да поройтесь в старых газетах, если уж вам так хочется узнать, как погибла Пия!

Не могу больше думать об этом — по крайней мере, сегодня.

Теперь я научилась не вспоминать, однако на это ушло много времени. Думать об этом — все равно что ковырять незаживающую рану. Наверно, лет в семьдесят, когда у меня начнется милосердный Альцгеймер, я смогу об этом забыть.

Вот вырезка из газеты, я ношу ее в кошельке, в специальном пластиковом кармашке. С другой стороны я приклеила божьих коровок, звездочки и черепа.

В ту ночь Йенни дежурила в больнице. Я так никогда и не увидела тело Пии, не узнала, насколько она была изуродована. Но я всегда буду благодарна Йенни за то, что она зашла ко мне по дороге с работы.

В понедельник в шесть часов утра кто-то позвонил в дверь. Я проснулась оттого, что мама пыталась меня растолкать. Она была страшно недовольна, что ее разбудили в такую рань, и пробурчала, что я должна сказать «своим подружкам», чтобы приходили в гости пораньше — ей казалось, что времени часов двенадцать ночи. На маме был лишь халат.

Помню каждую мелочь.

Йенни ждала в коридоре. Она взяла меня под руку, повела в гостиную и усадила на диван. Лицо у нее было мрачное и опухшее.

— Ты знаешь, Пию задавило, — сказала Йенни. — Она мертва. Я решила, что ты должна сразу об этом узнать.

Йенни умница. Она ни словом не обмолвилась о самоубийстве, о поезде, ни о каких этих жутких подробностях, которые постепенно всплывают и дают ответы на все вопросы.

Узнаю свою Пию: она позаботилась о том, чтобы какой-нибудь малыш случайно не нашел бы ее и не мучился кошмарами всю свою жизнь.

Все, хватит об этом. Вот только расскажу об одной странной штуке. Когда я думаю о Пии, я ни за что не могу вспомнить, как она выглядела, не вижу перед глазами ни одной черты лица. Могу ответить на вопросы о цвете волос, глаз, о росте, а лицо словно осталось пятном у меня на сетчатке. Такие пятна обычно ускользают, если пытаешься зафиксировать их. Отчего это, я не знаю. Мне так стыдно, что я не помню ее.

Конечно, мне не стоило идти на похороны. Вот бред! Ведь это значило бы признать, что она мертва.

Признать, что тогда в столовке мы наклеили вместе последнюю божью коровку, что кто-то развесит картины на холодных стенах ее комнаты, что, когда я буду подавать мяч на баскетболе, его примет Бетте. Нетушки, Пия, меня не обманешь! Кончай придуриваться!

— Именно поэтому ты и должна пойти! — ответила мама, когда я с виноватой улыбкой объясняла, почему не пойду. — Это поможет тебе — по крайней мере, немного погодя.

Она попыталась обнять меня, но я увернулась.

Сидя перед шкафом, я вполголоса напевала: «Повсюду смерть, куда ни глянь,[7] тра-ля-ля-ля, парам-парам», а мама тем временем искала мне серую юбку и белую рубашку.

Что было дальше, не помню. Я очнулась в часовне, держа в руках букетик розовых роз и глядя на белый гроб. В голове у меня крутился фильм о том, что находится там, внутри. Как выглядит человек, которого переехал поезд? Я ощупывала стебли роз в поисках шипов, чтобы воткнуть их в свои ладони. Но шипов не было. Дерьмо, а не розы.

По-моему, мы встали и один за другим возложили на крышку гроба цветы. Кто-то что-то говорил, но для меня это было, как звуки радио через стенку. Затем несколько мужчин подняли гроб — эй вы, придурки, не опрокиньте, нельзя на нее смотреть! — и понесли, а мы отправились следом. («Меня ни в коем случае не сжигайте, вдруг у меня летаргический сон», — однажды сказала она. Н-да.)

На березках зеленела молодая листва. Повсюду царило весеннее настроение. Мы с Пией сели не на тот поезд. Нам бы сейчас стоять в обнимку возле школы на последнем звонке и прикалываться над речью директора. Наш директор считает молодежь особенной расой, и на последних звонках его расизм цветет буйным цветом. Напоследок он обычно читает какое-нибудь дебильное стихотворение про шмелей. Уж мы бы с Пией разделали его под орех.

Но вместо этого передо мной была разверстая яма. Я чуть не вскрикнула, увидев возле ямы саму Пию. Да-да, широкоплечую Пию в военной форме. Подбородок ее был немного массивнее, а в остальном ни дать ни взять Пия с ее каменным лицом. На самом деле это приехал ее брат, служивший солдатом. И в тот момент, когда я поняла это, Пия умерла для меня навсегда, потому что внезапно я вспомнила, как она выглядела.

Немного погодя, наверно, и поможет, но до этого еще далеко.

Сначала я приходила в бешенство по каждому ничтожному поводу. Ну как можно по-прежнему каждый вечер играть в бинго, ведь Пия только что умерла? А они выигрывают корзины с деликатесами и домашние хлебопекарни! Кретины!

Автобусы ходят по своему маршруту туда и обратно как ни в чем не бывало. «Следующая остановка — кладбище», — мурлычет шофер в нос равнодушным голосом. Врезать бы ему как следует!

Поняв наконец, что Пия мертва, я стала спрашивать себя почему. Вот тогда я стала проклинать ее. Каждый вечер я кляла ее почем зря, потеряв доверие к самой себе, потому что не могла разглядеть беды. Какого черта она не рассказала все мне? Почему даже не сказала «пока»? Могла бы хоть письмо написать или как-то еще попрощаться. Что она о себе возомнила? Ни за что больше не буду о ней говорить.

Никто не мог мне помочь, ведь никто ее по-настоящему не знал. Никто не понимал, что она для меня значит.

На дворе был Праздник летнего солнцестояния,[8] и прямо в разгар веселья ситуация обострилась до предела. Говорят, я сидела и, улыбаясь, шевелила губами, пока все плясали вокруг майского шеста.[9] Перед глазами маячило смутное воспоминание: год назад мы с Пией наблюдали, как остальные танцуют «Маленьких лягушат»,[10] и болтали о том, что здорово было бы ввести этот старинный шведский обычай на церемонии вручения Нобелевской премии: «Прикинь, король вместе с лауреатом Нобелевской премии по литературе пляшут и квакают: ква-ква-ква!» Мне казалось, будто Пия тоже стоит вместе со всеми у майского шеста, но, увы, ее там не было.

Я понимала, надо что-то делать, однако наотрез отказывалась участвовать в этой гонке с профориентацией в старшей школе. Не то чтобы я недооценивала этот момент, просто мне не хотелось возвращаться к нормальной жизни, что у меня там осталось?

И тогда мама поселила меня у бабушки. Фунтик переехал со мной, потому что маме надо было решать свои собственные проблемы, связанные с Инго. Проблемы всегда приходят не вовремя, тут уж ничего не поделаешь.

Мама уехала вместе с Инго на пару недель. Наверное, она приняла самое разумное решение в сложившейся ситуации. Это вовсе не было бессердечным шагом, как может показаться на первый взгляд. В известных случаях, когда рана еще не зажила и грязные пальцы готовы расковырять ее в любой момент, бабушка — единственный человек, который способен все это выдержать.

Именно тогда бабушка сказала, что, если хочешь что-то забыть, надо это сначала хорошенько запомнить. И я стала разговаривать со стеной в ее гардеробной комнате. Бабушка ни разу мне не помешала.

Кролик Фунтика погиб, его съела кошка. Бабушка то и дело объясняла ему, что если живые существа не будут умирать, то не будут появляться и новые, никто никогда не родится, иначе Земля переполнится и места не будет. Смерть — цена обновления. Жизнь не стоит на месте, говорила она, бросая на меня косой взгляд.

«Я понимаю только, почему умирают старые кролики», — пыхтел Фунтик. Он за словом в карман не полезет. Бабушка, но почему же умирают молодые, почему умерла Пия? Почему ей этого вообще захотелось?

Одно время я шаталась по секонд-хендам в поисках одежды Пии. Куда-то же она должна была деться, ведь ей она больше не нужна. Мама Пии всегда одевалась элегантно, я не думаю, что она может оставить себе Пиину кожаную куртку, потертую до дыр, и поношенные черные толстовки. Я бродила вдоль длинного ряда вешалок с унылыми шмотками, щупала их, перебирала, но одежды Пии среди них так и не нашла.

Интересно, что с ней сделала ее мама? Отдала в Армию спасения? Это не в ее стиле. И выбрасывать их в черном пакете в мусорный контейнер она бы тоже не стала. Эта мысль была для меня невыносима.

Однажды я пошла в букинистический магазин и спросила там о нескольких книгах, с которыми Пия не любила расставаться надолго. Помню, среди них были «Пена дней» Бориса Виана, «Джейн Эйр» в старом кожаном переплете, доставшаяся ей по наследству. Еще у нее были полки, плотно заставленные потрепанными томиками научной фантастики и популярными детективами для девчонок.

«Эти детективы придают мне уверенности в завтрашнем дне, — говорила Пия. — Ты все знаешь наперед. Те, что с колючим взглядом и в ярких одеждах, непременно окажутся преступниками. В обычной жизни я часто сталкиваюсь с людьми, у которых колючий взгляд и пестрая одежда, и никогда не знаешь, чего от них ждать. Вот тогда-то самое время почитать парочку старых добрых детективчиков».

Но в букинистическом не было ни научной фантастики, ни девчачьих детективов. Когда я о них спросила, продавец даже фыркнул. «Пена дней» была, но это оказалась не ее книга.

Потом у меня съехала крыша на почве календаря. Я вспомнила множество дней, связанных с Пией. Ее день рождения, парочка именин, предполагаемый день ее экзамена. Весь календарь был разукрашен памятными датами.

Опомнись, Линнея! Ей это больше не надо.

Мне часто снились сны. Раньше мне снился дракон, которому я пыталась помочь взлететь над верхушками деревьев. Я старалась изо всех сил, но обычно дракон запутывался в сетях или падал, как только мне удавалось немного приподнять его над землей. В то лето мне много раз снилось, что дракон вырвался на свободу и улетел, а я почему-то искала его в странных местах — в шкатулке с украшениями и кухонных шкафчиках. Иногда мне снилось, что он летает где-то надо мной, но я не могла достать его и после этого всегда просыпалась.

Я сидела в гардеробной комнате и разговаривала со своей стеной, иногда по нескольку часов в день. Или, призвав на помощь ежедневник, рылась в памяти, выискивая мельчайшие подробности, вспоминая наши разговоры и события того года, связанные с Пией.

— Бабушка, помнишь, как мы однажды весной пришли к тебе с Пией?

Глупый вопрос. Разумеется, бабушка знала о том, что случилось с Пией и почему я живу у нее.

— О чем вы тогда говорили? Ну, когда ты ей гадала.

Бабушка не из тех, кто будет морочить голову и говорить: «Дорогуша, да я уже ничего не помню!» Она надолго задумалась.

— Пия особо ничего не рассказывала, — сказала она наконец. — Она сделала что-то или просто чего-то хотела и страшно этого боялась. А может, она боялась самой себя. Она не хотела держать это в тайне, но и говорить об этом в открытую не могла. Что именно она имела в виду, она мне не сказала.

— Мне тоже, — ответила я таким голосом, как будто мне наплевать.

— Это ее решение. Смириться с этим нелегко. Не думаю, что ты могла что-то сделать.

— Только не надо вот этого! — крикнула я и, вылетев из комнаты, понеслась в гардеробную. Прошло много времени, прежде чем мы снова об этом заговорили.

Пии не нужна была жизнь. И я ей тоже была не нужна. Мне казалось, что меня жестоко предали, я чувствовала себя такой одинокой.

Что было, то было. Я собирала свои воспоминания с таким же трепетом, с каким археолог раскапывает старинные черепки, и раскладывала их по стеклянным ящичкам. Наверно, они покрылись пылью и от света могут попортиться. Я заметила, что когда начинаешь делиться с кем-то впечатлениями — например, о поездке или о хорошем фильме, — то немного погодя помнишь уже только свой рассказ, а не то, как все было на самом деле. Так обстояли дела и с Пией. Я помнила только собственные воспоминания, а не ее саму.

Не сказать, чтоб я была бессердечной особой. Синий спортивный костюм, мелькавший в суматохе спортивного дня, чья-то взлохмаченная светловолосая голова в школьной столовке могут вывести меня из строя на целый день. И я не езжу больше на поезде, никогда!

Начался новый учебный год, я внимательно просмотрела списки учеников. Сердце сжалось, когда я увидела, что фамилии Нурдгрен и Олофссон в ее классе теперь идут подряд, а Пии Нурдин между ними больше нет. Ее не хватало. И смириться с этим я не могла.

А где же ее дневник? Где ее медицинская карта, которая раньше хранилась у школьной медсестры?.. Я представила себе папку, на которой стояла большая красная печать: ДЕЛО ЗАКРЫТО. Теперь не важно, какая у нее была группа крови. Да и прививки от полиомиелита больше никакого значения не имеют. Не говоря уже о курсовой работе по философии, которая покрывалась плесенью где-то в углу. Впрочем, ее наверняка давно уже выкинули.

Я никогда не узнаю Пииной тайны, разве что по невероятной случайности. Всякий раз, когда я думаю о том, что произошло с ней той весной, кого она тогда повстречала, была ли она… ох, я просто-напросто накрываю эти мысли тяжелой крышкой и завинчиваю на все болты. Пия предпочла умереть, нежели рассказать об этом кому-то, — значит, ничего рыться в этих делах.

Слышала, ее отец до срока вышел на пенсию и начал спиваться. Пиину мать я иногда вижу в городе. Я пристально смотрю на нее, пока ей не становится не по себе и она не оглядывается. Брат, насколько я знаю, никогда в нашем городе не бывает.

Иногда кто-нибудь в школе вспоминает ее. В их голосах звучит либо жажда сенсации, либо снисходительность: да, она была милая, но совершенно чокнутая. Говорят, она… Нет, я стараюсь этого не слышать. И ухожу подальше от них. Скорее, даже убегаю.

А вот с Бетте и Анной Софией после этого что-то произошло. Они больше никогда ко мне не цепляются. Не то чтобы они пытались со мной подружиться, но, похоже, решили оставить меня в покое.

Маркус и Сара расстались. Несколько раз он со мной заговаривал, причем с интересом. А я вдруг поняла, что никаких чувств к нему больше не испытываю.

Зато когда я однажды увидела, как Хенрик смеется с какой-то симпатичной выпускницей, у меня кольнуло в сердце от ревности! В последнее время я часто вижу их вместе.

Через несколько лет про Пию забудут все за редким исключением. С этим сложно смириться, но я уже поняла, такова жизнь, что поделаешь. И сейчас мне придется целиком погрузиться в эту чертову жизнь.

Как-то раз я осталась в школе после уроков и пнула ногой дверь шкафчика, принадлежавшего Пии. Теперь им пользовался кто-то другой. Я все била и била его ногами.

Я знала, что и сама я такая же неприкаянная. Что я оставлю после себя? Скоро кто-то другой займет мой шкафчик, уберет оттуда мои учебники и дневник.

— Конечно же, кто-то займет твой шкафчик. Но смысл в том, что сейчас он принадлежит тебе, — сказала бабушка.

Мы грелись на солнышке, сидя у нее на крылечке, и перебирали крупную запотевшую чернику, которую только что насобирали.

— Какая сладкая! — сказала я. — Пия любила чернику.

— А сейчас чернику ешь ты, — ответила бабушка.

Она не добавила: «И скажи спасибо!» — но я вдруг почувствовала такую радость и благодарность. И пусть Пия мне не завидует.