Жизнь есть страдание.

Размышляя над первой из четырех истин Будды, Рэмбо сжимал в руках гладкую дугу бамбукового лука, огромного и очень старого. Он уперся ею в левый бок, закрыл глаза, сделал вдох, выдох, пытаясь подавить душевное смятение. Мускулы на его теле перекатывались, могучая грудь вздымалась как кузнечный мех. В памяти уже не существовали пикообразные крыши буддистского монастыря в Бангкоке, Таиланде. Точно так же перестали существовать для глаз. Не было и увитых причудливым орнаментом золоченых шпилей храмов, отблесков заката в черепице и мраморе.

Но некоторые ощущения реального мира все же не покидали. Позвякивали ветряные колокольчики. Ноздри чувствовали аромат благовония. От лука исходила сила, внушающая ужас. Доведенный до изнеможения невозможностью избавиться от всех ощущений реальности, Рэмбо открыл глаза и сосредоточился на цели.

А это была шестифутовая квадратная деревяшка, воткнутая в тугой и толстый пучок соломы на гладкой стене в тридцати ярдах от него. Рэмбо, не отрываясь, смотрел на эту деревяшку, пока она не стала увеличиваться в размерах и не поплыла в его сторону, заполняя собой все поле зрения. Он больше не слышал звяканье ветряных колокольчиков, не чувствовал аромат благовония, не ощущал тяжесть лука. Перестали существовать и островерхие крыши монастыря, и отблески заката, и монахи-буддисты, творящие вечерние молитвы. Была только цель. И страдающая душа самого Рэмбо.

Вся жизнь есть страдание — учил Будда.

Рэмбо хорошо усвоил этот урок. Всевозможные шрамы вдоль и поперек спины и груди, зубчатый шрам, пересекающий правый бицепс, шрам на левой щеке и другие, оставленные штыками, пулями, ножами, колючей проволокой, огнем и шрапнелью — все это служило веским доказательством правоты Будды.

Жизнь есть боль.

Глядя сейчас на цель, он в который раз переживал Вьетнам… жару, укусы насекомых и пиявок в джунглях, бесчисленные огневые атаки… непрекращающийся хаос воплей и взрывов, обстрелы с боевых вертолетов трассирующими пулями, минометный огонь, взрывы мин и гранат, фонтаны крови, разрываемые на части человеческие тела.

В памяти ожил плен, эти шесть месяцев сплошных мучений, побег на пределе возможного… Но одну войну сменила другая…

В Америке.

Почему тот полицейский не мог оставить меня в покое? Ведь я хотел только то, что заслужил, — свободу идти, куда захочу, делать, что захочу, тем более, что это никому не причиняло вреда. Почему он обошелся со мной так жестоко?

Но ведь ты обошелся с ним куда более жестоко.

У меня не было выбора!

Ты избрал этот путь с самого начала. Ты ведь мог подчиниться его воле и уйти с его дороги.

Но неужели я сражался во Вьетнаме, чтобы потом надо мной измывались дома? Неужели у меня нет никаких прав?

Ты вступил в противоборство и проучил полицейского, вздумавшего попирать твои права. Но после того, как ты разнес его город и попал в кутузку, какие права остались у тебя там? Дробить камни в карьере? Чувствовать, что заперт в четырех стенах камеры? Если бы полковник не сдержал свое обещание и не вызволил тебя…

Полковник. Да. Рэмбо улыбнулся. Траутмэн, который тренировал его, командовал им в Наме и был ему словно родной отец.

Это единственный человек, которому Рэмбо доверял.

Благодаря вмешательству Траутмэна, Рэмбо вновь обрел свободу, купив ее согласием возвратиться в ад, во Вьетнам, в тот самый лагерь, где его когда-то пытали, вернулся, чтобы освободить американских солдат, все еще находившихся в плену. Его миссия закончилась удачно. Спустя несколько лет после окончания войны он все-таки выиграл. Ему даже удалось одержать победу над врагом иного рода, представлявшим ту лицемерную систему, которая посылала американских солдат сражаться, не снабдив самым необходимым, чтобы это сражение выиграть.

Да, он свою миссию выполнил.

Но какой ценой! Пострадало не только его тело. Больше всего пострадала душа, ибо каждый раз, когда он убивал или видел, как убивают другие, в нем что-то умирало. Одному Богу известно, сколько смертей он пережил.

Одна из этих смертей чуть было не сломила его окончательно. Ее звали — ему доставляет такие муки вспоминать это, — ее звали Коу. Вьетнамка лет двадцати, обманчиво хрупкая, утонченно прекрасная, она была его связной с того момента, как он приземлился с парашютом в Наме. Помогала вызволять пленников. Один раз даже спасла ему жизнь.

И постепенно обучила его тому, что казалось для него невозможным. Любви.

Но, как выяснилось, у них не было времени на любовь. Потому что Коу убили.

А Рэмбо выжил, ибо ярость придала ему силы. Уже мертвая, она во второй раз спасла ему жизнь.

Его захлестнуло горькое отчаяние. Он стоял во дворе монастыря, сжимая лук и глядя на цель в тридцати ярдах от него. Его могучая грудь тяжело вздымалась. Наконец он достиг успеха в своих медитациях. Отныне для него существовала только цель.

И кожаный шнурок вокруг шеи с миниатюрным Буддой.

Этот медальон когда-то принадлежал Коу. Он снял его уже с ее трупа. Медальон обжигал ему горло.

Причиной страдания служит желание обладать непостоянными предметами.

Так гласит вторая истина Будды.

Рэмбо вложил в шести футовый лук стрелу длиной в три фута. Согласно старинному ритуалу натягивания стрелы лучником секты дзэн, поднял локоть до уровня глаз. Левой рукой он сжимал дугу лука, правой держал стрелу. Медленно развел руки в стороны, выгнул лук, натягивая тетиву и отводя стрелу. Даже используй он самый удобный способ натягивания тетивы, которому научил его, мальчишку из резервации индейцев навахо в Аризоне, шаман, выгибать лук было бы все равно мучительно трудно, ибо для этого требуются усилия в сотни фунтов. Такое по плечу лишь человеку, обладающему физической силой Рэмбо.

Натянуть тетиву неудобным способом дзэн было куда более трудным делом. Мышцы напряглись, руки дрожали. Со лба струился пот.

Все живое умирает, размышлял он. Все материальное подвержено тлению.

Война подтвердила эту мудрость Будды. В этом мире насилия связывать свои надежды на счастье с каким-то человеком либо предметом означает заведомо обречь себя на разочарование. Предметы взрываются, людей убивают.

Так, как убили Коу.

Он напрягся до предела, отводя лук влево, а стрелу — вправо. В обычном состоянии он бы уже выдохся, однако во время медитации дух сливался воедино с плотью, удваивая таким образом возможности.

Вероятно, все дело в силе духа. Если Будда прав, все материальное ирреально, в том числе и этот лук. Реален дух, сгибающий воображаемый лук.

Он рывком развел руки на расстояние длины трехфутовой стрелы. Теперь согнутая дуга лука вместе с натянутой тетивой образовывала, можно сказать, окружность. Что обозначало полноту бытия, всеобщность Бога, цельность Того, Кто есть Все.

Он замер в этой напряженной позе. Пот струйками сбегал по его неподвижному лицу.

Страдание кончается, стоит отказаться от непостоянного.

Такова третья истина Будды.

Ни один предмет, ни одно живое существо не способны дать счастье. В мире насилия и боли, разрушения и смерти весь смысл стремиться только к вечному.

Любить Коу значило обречь себя на страдания, ибо рано или поздно она бы умерла — любое положительное переживание непременно уравновешивается в будущем отрицательным.

Однако, если Будда прав… Рэмбо чуть было не вышел из состояния медитации… если Будда прав, не существует никакого будущего. Только настоящее.

Не означает ли это, что любовь нужно хотя бы на миг ухватить обеими руками и дорожить ею, ибо мгновение длится вечно?

Ему хотелось кричать. Теперь лук почти касался его груди и вздрагивал от сильного напряжения. Стрела была направлена острием влево, его левое предплечье находилось на одной линии с целью. Осталось повернуть голову влево и устремить взгляд в направлении цели.

Стремись к вечному. К постоянному. Это и есть Бог. Так гласит четвертая истина Будды.

Но сейчас ему нужно превозмочь свои страдания.

Что тебе нужно?

Мира.

Он отпустил тетиву. Стрела с неудержимой силой устремилась вперед. Тетива загудела звучно, мощно, в одной тональности с пульсом Вселенной.

Он не просто послал стрелу в цель, он внушил ей, каким путем лететь. Его душа, лук, тетива, стрела — все это составляло мистическое единство с целью.

Стрела разнесла цель в щепки. Резкий звук заполнил собой все. Стук от посыпавшихся на землю обломков эхом отлетел от стены и достиг барабанных перепонок Рэмбо. Казалось, он насквозь пробуравил его мозг. Время обрело протяженность.

Расширилось.

Углубилось. Остановилось.

Настоящее будет всегда. Это и есть вечность.

С ударом сердца время снова пошло вперед.

Рэмбо положил лук, сделал медленный выдох, тряхнул головой, распрямил плечи и постепенно начал снова ощущать окружавшие его предметы — черепицу и мрамор монастыря, позвякивание ветряных колокольчиков, аромат благовоний. Огромная золотая статуя Будды на противоположном краю двора сияла, отражая закат. Великий учитель восседал, скрестив ноги и уперевшись ладонями в колени, запечатленный в позе постижения вечности.

Рэмбо приблизился к статуе, чувствуя свою незначительность в сравнении с величием золотого Будды. Остановился и опустил голову. Наполовину итальянец, воспитанный в католичестве, наполовину индеец навахо, направляемый следовать законам религии предков, он воспринял буддизм от одного советника-монтаньяра, который спас ему жизнь и собственноручно выходил после того, как ударное подразделение Рэмбо попало в засаду в Северном Вьетнаме.

Боль нереальна. Ее не существует. Все, кроме духа, иллюзии.

Адский мир, в котором подобная теория может иметь притягательную силу. Но ад существует вопреки этой теории.

Господи, так что же тебе нужно? — мысленно повторил он вопрос. На этот раз ответ прозвучал едва слышно. Мира.

Он отвернулся от возвышающегося над ним золотого Будды и был парализован взглядом стоявшего неподалеку монаха. Это был тайский монах, который стал покровителем Рэмбо после того, как тот, пройдя во второй раз испытание Вьетнамом, скитался по Бангкоку и, выбившись из сил, попросил убежища в монастыре.

Мой сын, прости меня, но ты не мой соотечественник, — ответил ему тогда этот монах. — Тебе не понять наше мироощущение. Говоришь, какой ты религии? Дзэн.

Какие у тебя основания вероисповедовать ее? Будда… он прежде, чем стать мудрецом, был воином. Я тоже воин.

Ну и?..

Всем своим сердцем я выбираю мудрость, а не войну.

Бух!

Тяжелый молот опустился на болванку раскаленного металла. Звук был оглушительный, высокий и гулкий одновременно. Наполненная дымом комната отозвалась на него звякающим грохотом.

Рэмбо крепче перехватил правой рукой молот и ударил еще сильней, левой сжимая щипцы, которыми держал раскаленную докрасна металлическую болванку, лежавшую на древней наковальне.

Бух!

Его тело содрогнулось от силы собственного удара. Он снова опустил молот на наковальню.

И снова! Наковальня пела под градом сокрушающих ее ударов. Раскаленный металл не выдержал натиска и сдался.

Он плющился, раздавался вширь, приобретая плоскую форму.

Это была бронза. Днями раньше в другой части кузницы, которая еще древней этой массивной наковальни, сплавили медь с оловом, семь частей к одной.

Добавили по капле цинка и марганца. Жидкий сплав разлили по формам, где он остыл и затвердел в болванки, которые можно размягчить лишь повторным нагреванием, чтобы они также плющились под ударами Рэмбо.

Бронза.

Легендарный сплав древности. Прочный и эластичный. Упругий и стойкий к ударам. Материал, из которого изготовляли мечи и щиты, продлевавшие жизнь воинам.

Вечный.

Как сами войны.

Но красота тоже вечна. О чем свидетельствуют останки материальной культуры античности. Бронзовые медальоны и браслеты предков современного человека пережили века и тысячелетия, оказавшись столь же долговечными, как и орудия войны.

«И перекуют мечи свои на орала, и копья свои на серпы; не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать».

Библейский Исайя был мечтателем. Лучше всего народы усвоили науку войны.

Но только не я! Рэмбо яростно ударил молотом по раскаленной докрасна бронзовой болванке. Хватит!

Он перенял навыки кузнечного ремесла у мудреца из племени его матери, который обучил его искусству стрельбы из лука.

«Дисциплинируй свой дух и развивай в себе силу, — поучал старик. — Пускай мысли пребывают в вечном движении. Приучись уважать талант ремесленника, отдавать себе отчет в том, что выполненная добротно работа лишь на первый взгляд кажется легкой. Это обманчиво. Тому примером кузнечное ремесло. Предметы, окружающие тебя, кажутся неизменными, однако их можно изменить. Лошадиная подкова может стать медальоном. Меч — лемехом плуга. И только сам дух металла сохраняет постоянство».

Дух. Истина индейцев племени навахо. И истина буддистов.

За время, прожитое им за пределами резервации, он забыл то чувство удовлетворения, которое испытывал, работая под руководством мудрого старика в жаркой деревянной кузнице: удовольствие от созидания и ощущение собственного достоинства при виде деяний рук своих. Неделю назад, когда умиротворение буддистского монастыря уже не могло отвлечь внимание от его собственных демонов, он вдруг вспомнил детство и того старого мудреца, похожего на этого монаха.

Уйти от мира еще не означает найти ответы на свои вопросы. Мир сам по себе нереален. Однако это тот самый мираж, с которым Богу было угодно его столкнуть.

Он должен действовать, должен что-то делать, куда-то приложить силы. Его мускулы болят от бездействия. Но его силы не должны быть направлены на войну. Нужно созидать красоту.

Блуждая по узким, запруженным толпами улочкам Бангкока, он обнаружил поблизости от реки литейную по производству бронзы. Другого выбора у него не было, и поэтому он вошел под ее грохочущие, пропитанные едкими запахами своды. Поскольку он принадлежал к европейской расе, его встретили в штыки. Однако хозяин литейной, оценив мускулы Рэмбо, поддался соблазну и смекнул, что этому широкоглазому можно платить меньше, чем постоянным рабочим. Он согласился испытать Рэмбо. Через два дня хозяин понял, что заключил выгоднейшую сделку.

Взметнулись искры. Рэмбо истекал потом от невыносимого жара. Когда его мускулы сокращались, капли пота орошали раскаленный металл, и он издавал шипение.

Ему хотелось страдать так, чтобы забыть.

О смерти Коу. О войне.

О передрягах, из которых он вышел с честью, но которые ненавидел всей душой.

Но он не мог забыть. Громоподобные удары молота по лежащей на наковальне бронзе напомнили ему взрывы и артиллерийский огонь. Он вызывал в памяти мучительное воспоминание о таком же лязганье кувалды по клину, вогнанному в расщелину огромного камня в том самом карьере, где он вкалывал во время своего заключения и куда попал за то, что защищал свои права от полицейского ублюдка, которому не понравилось, как он выглядит.

Он схватил молот.

Я хотел всего лишь мира. Одни медитации не помогают.

И ремесла, каким обучил его первый наставник, не помогают.

Так что же мне делать?

Стены сарая вздрагивали от рева толпы, словно от взрывов. Рев проникал в окна и двери, сотрясал стены лачуг вдоль канала. Ночь сияла неоном ближайших баров и борделей.

Рэмбо замедлил шаги на пути из литейной в монастырь. Он вдыхал запахи протухшей рыбы, гниющего мусора и чего-то еще, острого и едкого — марихуаны. Повернулся туда, откуда плыл дым, в сторону распахнутых дверей сарая. Из них неслись вопли, которые словно выталкивали наружу этот дым. Он нахмурился и продолжал свой путь вдоль канала.

Рев погромче прежнего заставил его снова замедлить шаги. Сквозь дым, который изрыгала дверь, мутно поблескивали тусклые огни. Мелькали, извивались, мельтешили тени, словно души в аду. Точно так же, как когда-то заставил себя переступить порог литейной, он теперь вошел в дверь сарая.

Это было высокое, длинное и широкое помещение, его металлические стены в налете ржавчины. В клубах дыма плавали болтающиеся на длинных шнурах лампочки. Здесь давились по меньшей мере человек пятьсот. Толкали друг друга локтями, визжали, затягивались толстыми сигаретами с марихуаной, так называемыми тайскими палочками, махали кулаками с зажатыми в них деньгами.

Четыре азиата в кричаще пестрых костюмах двигались вдоль разделенного на четыре квадрата пространства, кричали что-то в ответ толпе, выхватывали из рук людей деньги, неохотно отдавали свои. Сцена вызывала в памяти петушиные, собачьи, кабаньи бои.

Но поблизости от этих тварей стояли человеческие существа. Они были наги, если не считать повязок вокруг чресел. Их внушительные мускулы блестели от пота, пропитанного выделяющимся от возбуждения адреналином. В сузившихся зрачках затаилась злоба.

Направо от двери Рэмбо увидел деревянную раму. Он вскарабкался на самый ее верх и, оказавшись в более выгодной позиции, увидел, что эти существа были босы. Они держали в каждой руке по палке длиной в восемь дюймов.

Рефери хрипло кричал в микрофон, поблескивая золотыми зубами. Толпа вопила, когда бойцы наскакивали друг на друга, лягали ногами и били палками.

Рэмбо в отвращении покачал головой. Воистину возможности человека изобретать все новые формы зверств беспредельны. Этот вид борьбы представлял собой комбинацию кикбоксинга, тайского военного искусства и эскримы, борьбы с использованием коротких палок, распространенной на Филиппинах. Эти два смертоносные вида объединили, дабы подогреть азарт толпы.

Когда палка поразила одного из борцов в подбородок и из раны брызнула кровь, Рэмбо спустился с рамы и снова очутился под покровом пронизанной неоновым светом ночи. Он шел, все убыстряя шаги, вдоль провонявшего тухлой рыбой канала.

Монастырь манил его к себе.

Однако на следующую ночь, до предела вымотавшись в литейной, он снова оказался возле этого канала. Как и прошлой ночью, замедлил шаги, когда до него донесся запах марихуаны и кровожадные вопли толпы.

И снова, повинуясь внезапному импульсу, вошел в сарай и стал наблюдать хаотический поединок.

И, как и прошлой ночью, быстро покинул сарай.

Но на следующую ночь оказался там снова вопреки собственному желанию.

И на следующую.

И потом.

Он обвязал голову полоской материи. Его противник сидел на ягодицах в противоположном от него углу. Рты выкрикивали ставки. В ушах Рэмбо громко пульсировала кровь. Ноздри жег дым. Перед глазами плыло. На что ни пойдешь ради того, чтоб обрести мир.

Он присел на корточки на манер азиатов, глубоко задышал. Если бы он не отказался покориться воле того полицейского, то не попал бы в тюрьму.

И не оказался бы снова в Наме.

Коу была бы жива.

Золотозубый рефери отлетел в сторону. Противник Рэмбо, высокий дюжий тай, решительным шагом двинулся на середину, горя желанием сокрушить играючи этого идеального врага, явно уступающего ему во всем широкоглазого пришельца.

Рэмбо увернулся от первого удара ногой, сумел избежать удара зажатой в кулаке противника палки и сам сделал выпад ногой.

Он так и не обрел привычную форму.

Что это со мной?

Противник увернулся от очередного выпада Рэмбо и нанес безжалостный контрудар, хлестнув Рэмбо палкой по груди и одновременно пнув ступней в бок.

Рэмбо отпрянул, пронзенный болью.

Он почувствовал себя обессиленным.

Противник привел его в замешательство, обрушив шквал ударов ногой и палкой. По лбу Рэмбо струилась кровь.

Его тело не хочет отвечать. Новый град ударов ногой и палкой. Еще! Пошатываясь, Рэмбо отступил назад, защищаясь, поднял руки. Но его воля взбунтовалась.

Удар палкой пришелся в его мускулистую грудь. Он сделал выдох, чувствуя, как в нем все восстает. Но не мог пересилить себя. Внезапно понял, зачем сюда пришел — нет, не для того, чтобы занявшись самым ненавистным, дать выход своим демонам. Он пришел сюда не драться.

Он хотел быть наказанным.

За то, что такой.

За то, что не покорился воле того полицейского.

За то, что выковал первое звено цепи обстоятельств, приведших к гибели Коу.

Он смотрел на толпу залитыми кровью глазами. Готовый вот-вот взбунтоваться, вдруг остановил взгляд на человеке слишком заметном, чтобы потеряться в толпе.

Он был выше всех ростом. Одет в военную форму армии Соединенных Штатов. Европеец в толпе азиатов.

Продолговатое, похожее на мордочку хорька, но тем не менее красивое лицо мужчины выражало отвагу воина, непреклонность командира, любовь отца.

Нет!

Траутмэн, Самуэл, полковник, вооруженные силы Соединенных Штатов, особые войска, наблюдал с омерзительной смесью жалости и отвращения за тем, как парень, которого он считал своим сыном, позволяет себя зверски избивать, От синяков и ран Рэмбо болело тело Траутмэна. Он до такой степени отождествлял себя с ним, что даже мог ощущать вкус соленой теплой крови на губах Рэмбо. Его охватило отчаяние, захотелось повернуться и уйти. Видеть, как прекраснейший из его учеников и великолепнейший из солдат, с которым ему выпала честь иметь дело, отказывается защищаться, было для Траутмэна, можно сказать, непереносимо. Воин, удостоившийся высшей награды своей страны за проявленное мужество — учрежденной конгрессом медали доблести, да как он может не хотеть быть тем, кто есть, не подчиняться своему инстинкту и выучке, отказываться продемонстрировать свое редкое мастерство?

Однако Траутмэн знал: он ни за что не уйдет. Нельзя поддаваться слабости. Нет у него права унести с собой один-единственный шанс этого героя вновь обрести уважение к себе.

Я обязан остаться здесь, думал Траутмэн. Я должен привести его в чувство моим взглядом. Когда Рэмбо заметил меня, ему, похоже, стало стыдно. Он не хочет, чтобы я видел, что он с собой вытворяет.

Если я буду продолжать смотреть на него… Если буду выражать взглядом мое отвращение…

Рэмбо резко отвернулся, чтобы не видеть испепеляющего взгляда полковника. Но тут же мощный удар в плечо встряхнул его так, что он снова очутился к нему лицом.

В суженных глазах Траутмэна был лютый протест. Их взгляд жег душу Рэмбо, как луч лазера. Нет!

От зверского удара в живот Рэмбо согнулся, чувствуя, что стало двоиться в глазах. Он уставился в грязный бетонный пол, забрызганный собственной кровью.

И одновременно ощутил на себе полный отвращения испепеляющий взгляд Траутмэна.

В следующую секунду Рэмбо содрогнулся от удара палкой в область правой почки. Боль была нестерпима. Он едва устоял на ногах.

Толпа взревела. Но ее рев перекрыл один голос, хриплый, клокочущий от негодования:

— Черт возьми, Джон, встряхнись же!

Когда рассвирепевший тай нанес ему сильный удар палкой по ребрам, Рэмбо рассвирепел.

Год назад, после смерти Коу, он дал волю такой лютой злобе, что, как ему казалось, исчерпал весь ее запас. Месть опустошила его душу.

По крайней мере он до сих пор так считал. Теперь понял, что она всегда жила в нем. Медитации и праведные труды лишь смягчили, обуздали ее, загнали внутрь.

Но это в прошлом. Сейчас внутри что-то лопнуло. И злоба вырвалась наружу.

Он отбил палкой удар, направленный ему в зубы, увернулся от выпада ногой в пах и сам успел нанести ногой удар противнику в бедро. Лицо тая скривилось от боли. Он наклонился, щадя вторую ногу, и сделал попытку рубануть Рэмбо палкой по глазам, чтобы выиграть драгоценные секунды и позволить ноге обрести подвижность.

Рэмбо увернулся, сделал выпад, целясь в другую ногу противника. Тай, обороняясь, ударил его палкой по запястью. Рэмбо выронил свою. Он подавил в себе желание схватиться за парализованную болью руку. Стремительно отпрянул назад, уклоняясь от очередного удара.

Он был весь изранен, и это замедляло его реакцию. Кровь заливала ему глаза, и он не мог держать необходимую дистанцию. Он рубанул здоровой рукой, и зажатая в ней палка задела плечо противника. Тай поморщился, но, почувствовав, что поврежденная нога снова стала двигаться, свирепо ринулся в атаку.

Он попытался ударить Рэмбо ногой, и тот, уходя в сторону, врезался в визжащую толпу. Потерял равновесие, упал навзничь и покатился по полу, уворачиваясь от ударов в лицо. Вскочив на ноги, Рэмбо сделал прыжок в сторону и снова бы врезался в толпу, если бы на этот раз она не расступилась, зашедшись в едином вопле. Рэмбо ударился о стенку. Ржавый металл громыхнул, словно раскат грома.

Тай наседал, целясь в него своими проклятыми палками.

— Ради Христа, Джон! — выкрикнул полковник.

Рэмбо с гордым рыком оттолкнулся от стены. Он крутился, как вихрь, нанося удары руками и ногами, умело отражал тщетные выпады отчаянно сопротивлявшегося противника.

От удара в поврежденную ногу тай согнулся. Удар в солнечное сплетение заставил его согнуться еще ниже. Он резко поднялся, пытаясь увернуться от палки Рэмбо, и сломал ключицу.

Рэмбо подсек ногой ногу противника и изо всей силы рубанул падавшего тая по шее. Тот громко стукнулся лбом о бетонный пол.

И потерял сознание. Он лежал в луже собственной крови и стонал.

Толпа взорвалась яростным ревом.

Рэмбо не обращал внимания на происходившее вокруг него. Он сосредоточился на одном-единственном человеке в сарае, имевшем для него значение: на Траутмэне, который теперь еще сильней прищурился, но уже от удовлетворения. Он кивками выражал свое уважение и одобрение.

Губы полковника беззвучно шептали: «Отлично сработано, Джон».

Рэмбо опустил взгляд. Поверженный, истекающий кровью противник все еще корчился на полу от боли.

У меня не было причины делать тебе больно, думал Рэмбо. — Я хотел, чтобы ты сделал больно мне.

Рэмбо присел на корточки и тронул противника за потное, сведенное судорогой плечо. Я виноват перед тобой.

Но боль в собственном запястье, саднящие лоб и грудь напомнили Рэмбо о том, что этот человек сделал все возможное, чтобы причинить ему как можно больше боли.

Ты сделал все, что мог. И я умываю руки.

Рэмбо выпрямился, все еще безучастный к происходящему. Неизвестный сунул ему что-то в руку, но это не имело к нему никакого отношения. Имел отношение только этот одобрительный взгляд Траутмэна.

Рэмбо отпихнул от себя менял и устремился в толпу, схватил джинсы и спортивный свитер, которые оставил возле стены перед началом боя. Не одеваясь, направился к выходу, смутно сознавая, что освободившийся ринг заняла очередная пара бойцов, призванных развлечь толпу.

Он вышел из пропитанного парами марихуаны сарая и сделал глубокий вдох, освобождая легкие от ядовитого дыма и наполняя их зловонием протухшей рыбы, исходившим от канала.

Ему действовали на нервы яркий свет неоновых вывесок баров и борделей.

Что я здесь делаю?

Пожалуйста, Траутмэн, пожалуйста, не преследуй меня! Я не хочу, чтобы ты видел меня таким! Не хочу!..

— Джонни, погоди!

Рэмбо замер. Пронзительный рев проносящихся мимо машин и все другие звуки города куда-то исчезли. Не существовало ничего, только он и Траутмэн.

Рэмбо, истекающий кровью и сжимающий в кулаке одежду и какие-то бумажки, медленно обернулся.

— Ол райт. — Рэмбо распрямил плечи, чувствуя, что весь в поту и крови. — Полковник, я виноват, что предстал перед вами в таком виде. Я не хотел, чтобы вы знали, что со мной. Но я больше не служу. Поэтому вам нет до меня дела.

— Джон, нас с тобой связывают не только служебные узы.

— Какие еще? Семейные.

— Да. — Рэмбо не стал возражать. — Да, — хрипло повторил он. И тяжело привалился к стене сарая.

— Ладно. Что вы здесь делаете? Как вы нашли меня?

— Давай все по порядку, Джон. Оденься. Там ты смотрелся прекрасно, здесь же… Полковник пожал плечами. Рэмбо натянуто улыбнулся.

— Догадываюсь, у вас есть повод сказать, что я не в форме.

Он натянул на свои окровавленные плечи свитер. Снял набедренную повязку и надел трусы, которые достал из кармана джинсов. Натянул джинсы.

Проделывая это, обнаружил, что зажатые у него в кулаке деньги — двести американских долларов, — его приз за победу в бою.

— Кровь ничего не стоит.

— Ты когда-нибудь сомневался в этом?

— Нет, — сказал Рэмбо. — Никогда. Я спрашиваю: как вы меня нашли?

Полковник снова пожал плечами. — У меня свои методы.

— Перевожу: вы устроили за мной слежку.

— Я не должен был упускать тебя из виду. Я обязан знать, что ты делаешь.

— Зачем?

— Мы близки, ты и я.

— Мое почтение, сэр. Оставьте меня в покое.

— Теперь мой черед спрашивать.

— Что?

— Почему? — Траутмэн подошел ближе и поднял руки, словно собираясь схватить Рэмбо за плечи. — Зачем ты решил себя погубить?

— Почему бы и нет?

— Джон, ты не такой, как все. Рэмбо насмешливо фыркнул.

— Не такой, как все! — повторил Траутмэн. — После того, что ты пережил во Вьетнаме год назад, я спросил тебя, как будешь жить дальше, ты ответил: «Как придется», и я смекнул, что мне не следует спускать с тебя глаз. Я рад, что так и поступил.

Рэмбо поднял кулак с зажатыми в нем деньгами, насмешливо сощурил глаза.

— Всего лишь зарабатываю на жизнь.

— Губишь себя.

— А какая тут разница? — спросил Рэмбо.

— Большая. Я ведь сказал, ты не такой, как все.

— Убийца? Не такой, как все?

— Не убийца. Воин.

— Не вижу разницы.

— Знаю. В том-то и беда. — Траутмэн схватил Рэмбо за плечи. — Мой друг, ты величайший из воинов. Сейчас не время говорить тебе, почему я здесь. Ты устал. Тебе нужно залечить раны. Но завтра я попрошу тебя сделать мне одолжение.

— Я не стану вас слушать.

— Ты ведь не знаешь, что это.

— Догадываюсь. Это продолжение моих сегодняшних страданий.

— Не в твоих силах отказаться от судьбы.

— Будда не верит в судьбу.

— Да. Будда отвергает прошлое, — согласился Траутмэн. — Он не верит в последовательность событий. Он верит в настоящее. Но ты, мой друг, в настоящий момент в ужасном состоянии. Поэтому я хочу, чтобы завтра ты внимательно меня выслушал. Возможно, я знаю, как спасти твою душу.

— Сомневаюсь. — Рэмбо внимательно посмотрел на Траутмэна. — Как бы там ни было, вы понимаете, я не забыл то, чему вы меня обучили. Я знал, что за мной следят. Честно говоря, мне было без разницы. Слежка велась хорошо. Правда, ваш ученик заслуживает лучшего. И все равно это была хорошая работа. Тот, кто за мной следил, заслужил вознаграждение.

Рэмбо повернулся и сказал в провонявшую тухлой рыбой темноту:

— Подойти сюда, малыш. Темнота осталась неподвижна.

— Я сказал, подойди сюда, малыш. Две сотни американских долларов. Подумай. Такую сумму ты не сможешь заработать ни даже украсть за целый год.

Темнота не шевельнулась.

— О'кей, — сказал Рэмбо. — Если их не хочешь истратить ты, они достанутся рыбам.

Он поднял руку, словно собираясь швырнуть деньги в канал.

В темноте что-то шевельнулось, потом из нее выделился тощий мальчишка в лохмотьях, тай.

— Купи себе мороженое. Рэмбо улыбнулся.

Подросток боязливо приблизился к Рэмбо, сверля его недоверчивым взглядом, схватил с ладони деньги, метнулся назад и снова слился с темнотой.

Рэмбо довольный повернулся к полковнику.

— Я всегда знал, Джон, что ты пижон.

— Именно.

Рэмбо шагнул в темноту.

Лучи утреннего солнца вели борьбу со смогом Бангкока. Сквозь оконное стекло медленно ползущего такси Траутмэн видел пробки из велосипедов, мопедов, мотоциклов, трехколесных рикш, автобусов, машин. Воздух был пропитан выхлопными газами, и он поборол в себе искушение опустить стекло, хотя жара в такси становилась непереносимой. На его кителе появились капельки пота. Он старался отвлечься от жары, разглядывая расположившихся на тротуаре торговцев и недоумевая, как им удается не очутиться под ногами у запрудившей тротуары толпы.

В голосе сидевшего рядом с ним человека чувствовалась явная скука.

При такой скорости мы потеряем еще целый час. Лучше бы мы пошли пешком.

Но ведь туда пять миль.

Хорошая разминка. В Вашингтоне я каждое утро бегаю трусцой вдоль Потомака.

— Это Бангкок, — возразил Траутмэн. — Паровая ванна с окисью углерода. От такой прогулки не получаешь никакого удовольствия.

Его спутник, сорокапятилетний мужчина в сером костюме дипломата, провел пальцем по внутреннему манжету своего воротничка.

В этой парилке еще хуже. Велите водителю включить кондиционер.

— Скорей всего он не работает. Но даже если работает, вряд ли он его включит. Бензина здесь и так не хватает. Вы обратили внимание, что, попав в пробку, он тут же выключает мотор? Жара представляет проблему для нас, но не для него. Он к ней привык.

Мужчина в гражданском костюме вытер лоб платком. Пять футов десять дюймов роста, небольшое брюшко, красивая шевелюра цвета соли с перцем, оценивающий взгляд бюрократа.

— Будем надеяться, что это не впустую. Думаете, он согласится?

— Все зависит от обстоятельств, — не сразу ответил Траутмэн.

— Каких еще обстоятельств?

— Может ли он отрешиться от самого себя.

Такси прибавило скорость. Водитель обнаружил просвет в пробке, шмыгнул в него и свернул в переулок. Он прижал к обочине группку велосипедистов, чуть не сбил женщину, толкавшую нагруженную овощами тележку, и через десять минут такси очутилось среди полуразрушенных строений промышленного района возле реки.

Траутмэн вылез из машины. Из вентиляционного отверстия в крыше закопченного металлического сарая валил дым.

— Помните, он не терпит вранья, — предупредил Траутмэн.

— С этим никаких проблем. Это моя профессия облекать вранье в белоснежные одежды правды.

— Поверьте, он все поймет.

Они вошли в сарай. Траутмэн объяснил по-тайски хозяину, что им нужно. Повсюду раздавалось лязганье металла по металлу. Оно становилось все громче, когда они шли через цеха, где выполняли шлифовочные и граверные работы по бронзе. По мере приближения к центру литейной становилось все жарче. По лицу Траутмэна градом катился пот.

Мужчина в гражданском костюме замер, испытывая благоговейный страх:

— Господи, неужели это он?

Парень могучего телосложения, истинный уроженец Запада, стоявший к ним спиной, на которой играли мощные мускулы, ухал молотом по бруску раскаленной докрасна бронзы, лежавшему на наковальне.

Траутмэн с гордостью кивнул.

— Я даже не мог себе представить, — сказал мужчина.

— Я вам говорил.

— Я решил, что вы преувеличиваете.

— Напротив. Он единственный в своем роде. — Траутмэна едва было слышно в жутком грохоте ударов Рэмбо. — Вам лучше подождать здесь.

— С какой стати? Я с этим знаком лучше вас.

— Но вы не знакомы с ним.

Хоть Рэмбо и стоял спиной к двери, а удары молота о наковальню заглушали все остальные звуки, он все равно почувствовал присутствие чужих. Посмотрел на тая, раздувавшего кузнечный мех, и увидел, как подозрительно блеснули его узкие глаза.

Европейцы, решил Рэмбо. Отложил молот и вскинул взгляд на подошедшего к нему Траутмэна.

Полковник кивнул ему в знак уважения.

— Джон.

— Я же сказал, вы не должны приходить сюда, сэр.

— Не только ты такой упрямый.

— Ради Христа, прошу…

— Джон, я бы ни за что не пришел сюда, не будь уверен в том, что сведения, которые хочу тебе сообщить, очень важны. Но есть кое-что поважней. — Рэмбо ждал.

— Это ты, — сказал Траутмэн.

Рэмбо выпрямился, расправил уставшие мышцы.

— Я больше не служу. И вы за меня не отвечаете.

— Мы с тобой слишком много пережили.

— Да, — сказал Рэмбо. — Слишком много.

— Я тебя обучал. Я отвечаю за тебя. Перед тобой. Пускай ты больше не служишь в армии. Нас с тобой связывает личное.

— Я сказал вам вчера ночью, не надо меня ни о чем просить. Не желаю проходить через все это снова.

— Но еще ты сказал вчера ночью, что выслушаешь меня.

— Нет, вы меня не выслушали. Я сказал, что не хочу вас слушать.

— Черт побери, да ты взгляни на себя со стороны! В кого ты превратился! Ты потерялся, потому что не желаешь быть тем, кто ты есть!

— Зачем мне опять превращаться в того, кого я ненавижу?

— Дело не в ненависти. Дело в твоей нерешительности. Воспринимай себя таким, какой ты есть.

— Покориться судьбе? Я сказал вам вчера, что не верю в судьбу.

— Увы, в этом все и дело.

Они испытующе смотрели друг на друга.

— Джон, я прошу тебя об одолжении. Хочу, чтобы ты кое с кем поговорил.

— С человеком в сером костюме, что остался в дверях?

Траутмэн поднял вверх руки.

— Что мне еще остается? Я вынужден иметь дело с системой. Но то, что он собирается тебе сказать, очень важно. Прошу как друга, выслушай его. Потом можешь послать его к черту. Но сделай мне одолжение и…

— Ладно, — коротко бросил Рэмбо.

Что? — недоверчиво переспросил Траутмэн.

— Ради вас. Мне это нетрудно. Разговор ни к чему не обязывает. Но, полковник… — Рэмбо в нерешительности замолчал. — Если я пошлю его подальше…

— Да?

— Никаких личных обид.

— Справедливо. — Траутмэн сделал глубокий вдох, потом такой же выдох. — Но вернемся к нашей сделке. Выслушай внимательно, Джон. Обещаешь?

— Слово чести. Но пускай он меня убедит.

Губы Траутмэна тронула обнадеживающая улыбка. — Это уже его дело.

— Как бы там ни было, сэр, я вам верю. Надеюсь, мне не придется об этом пожалеть.

— О большем я и не прошу тебя, Джон. Верь мне.

Рэмбо недоверчиво приблизился к мужчине, представлявшем собой ту самую систему, которую он ненавидел.

— Роберт Бриггс, — сказал Траутмэн. — Государственный департамент разведывательной службы Соединенных Штатов.

— О, — упавшим голосом произнес Рэмбо.

— Работает в штате нашего посольства здесь, в Бангкоке, однако сфера его влияния…

— Нет нужды для подобных откровений, — заметил Бриггс.

— …Гораздо обширней. Он помог мне не упустить твой след, — завершил свою речь Траутмэн.

— Почему? — спросил Рэмбо.

— Ну, скажем, потому, что хорошие люди на вес золота. — Бриггс улыбнулся, провел носовым платком по потному лбу. — Не могли бы мы побеседовать в более удобном месте?

Рэмбо покачал головой.

— Прошу прощения. Но у меня работа.

Бриггс нахмурился и снова провел платком по лбу.

— В таком случае, — он покосился на тая, подручного Рэмбо, — скажи, пускай он выйдет. Не хочу, чтобы нас подслушивали.

Рэмбо произнес несколько слов по-тайски. Подручный вышел. Рэмбо вздохнул.

— Итак, в чем дело? Я ведь сказал, у меня работа.

— Если ты будешь относиться подобным образом… — Бриггс еще сильней нахмурился. — Шестнадцать дней назад в Афганистане пропал без вести внештатный журналист с американского телевидения. Вместе с группой кинодокументалистов он пытался проникнуть в зону боевых действий.

— Внештатный журналист с телевидения?

— Я сказал что-то не то?

— Мне кажется, он был одним из ваших секретных агентов, не так ли?

Бриггс перевел взгляд на Траутмэна, потом снова уставился на Рэмбо.

— Это делает тебе честь. Ты прав. Он был одним из наших. Он получил задание доставить срочную помощь оружием и медикаментами афганским повстанцам. Предполагалось, что он должен был собирать факты, снимать, одним словом, накапливать информацию, служащую доказательством зверств и беззаконий советских. Мы подозреваем, что они готовят грандиозное наступление на повстанцев. Мы не получили от него донесений, из чего сделали вывод, что он и его группа засвечены. Нам хотелось бы знать это наверняка.

— Понимаю, — сказал Рэмбо.

— Большая нация расколота на два противостоящих друг другу лагеря. В итоге весь регион втянут в его противостояние.

— Я сказал, что понимаю, но мне нет до всего этого дела, — проговорил Рэмбо. — Эта война не моя.

— Джон, борцам за свободу приходится вести бой с самыми мощными боевыми вертолетами в мире, в их же распоряжении никуда не годные винтовки, которым уже полвека, — вмешался Траутмэн.

— Какое они имеют отношение к вам, сэр?

— Я вступаю в их ряды.

Казалось, комната уменьшилась в размерах.

— Нет, — возразил Рэмбо, — вы…

— Джон, они верят в свободу. Какого же черта я буду оставаться в стороне?

— Но вы уже отвоевали на своих войнах! Заработали медали! Пускай жопы вроде этой, — он кивнул в сторону Бриггса, — посылают на верную смерть других, а не вас.

Рэмбо повернулся, намереваясь вернуться в кузницу.

— Джон! Я хочу, чтобы ты был рядом со мной! Чтобы ты возглавил миссию!

— Вы полагаете, я так глуп? — удивился Рэмбо. — Американский полковник не имеет права подвергать себя риску. Если вас поймают, в руках у Советов окажется крупный козырь. Если же вас возьмут в плен, это отвлечет внимание мировой общественности от их вторжения в Афганистан. ООН подымет…

Траутмэн покачал головой.

— Я не стану пересекать границу. В Пакистане я буду обучать афганских беженцев навыкам ведения боя.

— Какая в таком случае отводится роль мне?

— Ты пересечешь границу вместе с отрядом афганцев, выяснишь, что случилось с этим журналистом и завершишь начатую им работу. Будешь делать снимки. Собирать доказательства, что советские готовят наступление. Факты их зверств. Одним словом, сведения, которые помогут восстановить мировую общественность против Советского Союза.

— Делать снимки? Мне это кое-что напоминает, а? Это же самое я должен был делать и в последний раз. А что, правительство окажет мне всевозможное содействие?

Траутмэн покачал головой.

— Это секретная миссия.

— Ясно. Как в последний раз. Если меня возьмут в плен, я работаю сам на себя. Правительство от меня откажется. Как обычно. Это надувательство, сэр.

Бриггс в изумлении воздел руки.

— Мне сказали, будто вы величайший из солдат.

— Я на самом деле никто, — возразил Рэмбо. — Моя война завершена.

— Разумеется, — кивнул Бриггс. — Сейчас воюет не Америка. Ну, как насчет завтра?

— Завтра не существует.

— Это ты так считаешь. Хочешь верь мне, хочешь нет, но завтра мы можем оказаться втянутыми в эту войну сильней, чем ты думаешь.

— Только не я.

Рэмбо отошел в сторону.

— Но ведь ты… — не унимался Бриггс.

— Я выполнил свой долг. Теперь черед других. — Рэмбо бросил печальный взгляд на Траутмэна. — Мне бы хотелось, сэр, чтобы это был не ваш. — Он почувствовал, как перехватило дыхание. — Никаких личных обид?

— Я обещал тебе, Джон. Никаких личных обид.

У Рэмбо заныло в груди.

— Спасибо, — произнес он и вышел из кузницы.

— Вам следовало предупредить меня, что ваш герой — настоящая примадонна, — бушевал Бриггс. — Мы лишь зря потратили время.

— У него полное право дать нам от ворот поворот, — сказал Траутмэн. — Он больше не обязан подчиняться чьим бы то ни было командам.

— Он повернул все таким образом, что мне пришлось его упрашивать.

Траутмэн пожал плечами.

— Мы сделали все возможное. Просто ему ничего не нужно. Он заслужил, чтобы его оставили в покое. Он не обязан подставлять свою задницу, если ему не хочется.

— Вы утверждаете, он не хочет рисковать? Черт побери, ваш вояка попросту струсил.

— Что вы несете?

— Он сломался год назад, когда выполнял задание во Вьетнаме. Да он не хочет взяться за это потому, что превратился в труса.

Траутмэн рассвирепел.

— Этот парень принес в жертву своей стране больше, чем вы, и я…

— Не отрицаю его прошлых заслуг. Они у него впечатляющие. Я изучил его досье.

— Впечатляющие? Две серебряные звезды, четыре бронзовые звезды, два солдатских креста, четыре вьетнамских креста за отвагу, дюжина пурпурных сердец, а также медаль конгресса за доблесть! Черт побери, вы правы — впечатляет!

— Все это я помню. Но, полковник, дело в том, что это уже история. Меня волнует то, что происходит сейчас или что произойдет завтра, а не события прошлого месяца либо пятнадцатилетней давности, — сказал Бриггс.

— Ты ублюдок.

— Но практичный ублюдок. Этот мир находится в ужасном состоянии. Если все покинут строй… Возьмем вас, полковник. На вашу долю выпало немало сражений. Но вы вернулись в строй, чтобы продолжить борьбу. В отличие от вашего бывшего вояки…

— Но это вовсе не значит, что я храбрей его, — возразил Траутмэн.

— В таком случае что это значит?

— Что я дурак.

— Тогда, полковник, возблагодарим Бога за то, что он создал дураков. А теперь вам пора. Завтра вы уже должны быть в Пакистане.

Тропа была узкой и крутой. Столь сурового и непривлекательного для глаза пейзажа Траутмэн не видел давно. Сияли звезды, однако тьма казалась почти кромешной. Он скорей чувствовал, чем видел черные глыбы валунов и похожие на привидения тени вытянувшегося в линию каравана. Ночь усиливала вой ветра, скрежет лошадиных копыт о камни. Скрипели веревки под тяжестью привязанных к спинам лошадей корзин.

От разреженного горного воздуха Траутмэн чувствовал головокружение и тошноту. Дрожал от холода, хоть и закутался в шерстяное одеяло. Он споткнулся о невидимый камень. С трудом поймал равновесие и весь встрепенулся, услышав новый звук — угрожающе назойливое глухое урчание: у-у-у. Это был противоестественный чужеродный звук, который доносился сверху. Бешено забилось сердце. Звук приближался, перерастая в рев.

Караван встал. Погонщики орали друг на друга. Траутмэн не понимал их языка, но и без переводчика было ясно, что их охватила паника. Нужно в укрытие!

Черт побери, но где его взять? Траутмэн напряженно вглядывался в окружавшую его темень. Вокруг пустыня! Валуны не спрячут от надвигающейся смерти. Рев уже оглушал, и Траутмэн почувствовал, что вокруг началась суматоха. Погонщики спрыгнули с лошадей и заставляли их лечь на землю.

Он не понимал, зачем. Но вдруг понял. Тоже бросился на землю, накрыл голову одеялом и замер. Если нельзя укрыться за камнем, то почему самому не превратиться в камень?

Рев перерос в зловещий грохот. Сквозь дырку в одеяле Траутмэн видел огромные штуковины, нависавшие над их головами и затмевавшие собой звезды. Они напоминали очертаниями крытые товарные вагоны. Но у этих вагонов были крылья, ракеты, боеголовки, пушки, пулеметы. Советские вертолеты МИ-24, обладающие поразительной огневой мощью. Траутмэну казалось, будто он наглотался стекла.

На одном из вертолетов вспыхнул прожектор. Его огненный луч заскользил по бесплодной земле. Второй, третий… Они обшаривали местность, приближаясь к ним.

Траутмэн прижался к земле, боясь пошевелиться и стараясь не дышать. Впереди, в ста ярдах от него, в воздух поднялось облако пыли от струй воздуха работающего мотора. Если они приблизятся, с нас посрывает одеяла! — подумал Траутмэн. Они нас заметят! Они!..

Внезапно поиски прекратились. Вертолеты кровожадно зависли над землей, словно решили поизмываться над своими жертвами. Потом вдруг резко изменили направление, двинулись влево от тропы. Поднялись выше и обогнули ущелье. Прожекторы погасли, грохот превратился в отдаленный гул.

Улеглась пыль.

Траутмэн медленно поднялся с земли. Сделал глубокий вдох. Холод не загасил бушующее внутри него пламя.

Ночью Рэмбо внезапно проснулся. Он был один в своей комнате в буддистском монастыре. Уже целую неделю, с тех самых пор, как отказался отправиться с Траутмэном в Пакистан, он испытывал угрызения совести, с особой силой терзавшие его по ночам. Он думал об одном — о том, что отказал полковнику. Он больше не мог погружаться в медитации. Лук дзэн его отныне не слушался. Кузница не отвлекала его мысли. Он маялся тревогой. И никак не мог избавиться от сильного чувства вины.

Ты оттолкнул полковника. Ему была необходима твоя помощь, но ты повернулся к нему спиной. Он бы сделал для тебя все, что угодно, а ты отказался ему помочь.

Черт побери, я должен был пойти с ним!

Рэмбо осознавал, что причина тревоги не в раскаянии, не в чувстве вины и стыда. Вчера ночью его охватил страх, и это повторилось сегодня. Все нутро свело судорогой страшного предчувствия.

Что-то не так. Что-то должно случиться.

Я нужен полковнику. Он просил о помощи, но я его оттолкнул. А теперь, когда он попал в беду, меня с ним нет.

Когда? Или если.

Когда. Что-то непременно должно случиться. Он в этом не сомневается.

Подошла очередь Траутмэна ехать верхом. Полусонный, он согнулся в седле и раскачивался из стороны в сторону. Караван шел сквозь ночную тьму, все выше и выше забираясь в горы.

Лошадь остановилась, он выпрямился, стряхнув с себя сон.

Караван стоял. Погонщики смотрели на какую-то неподвижную точку над линией горизонта. Траутмэн сощурил глаза.

Что это? Валун? Хижина?

Увы, это невозможно, определить в призрачном свете луны.

Его попутчики сняли с плеча винтовки М-16 и стали красться вверх. Траутмэн соскочил с лошади, вынул револьвер и присоединился к ним. По мере приближения тень приобретала все более четкие очертания. Это был…

Человек на верблюде! Траутмэн нахмурился. Верблюд? На такой высоте? Нахмурился еще сильней, когда увидел, что у человека на коленях А К-47.

Группа Траутмэна остановилась на предусмотрительно приличном расстоянии от всадника. Люди подозрительно перешептывались. Один из погонщиков окликнул всадника, тот ему что-то ответил. Потом они обменялись несколькими фразами.

— Что они говорят? — спросил Траутмэн у переводчика.

— Тот на верблюде, говорит, что его люди погибли. Он хочет идти вместе с нами.

— А ему можно доверять? — спросил Траутмэн. Переводчик пожал плечами.

Погонщик что-то спросил у всадника. Тот ответил. Переводчик нервно переминался с ноги на ногу.

— Человек на верблюде сказал, что он из Джеджелега. Это наша деревня. Я всех там знаю. Его я не знаю.

Кто-то из погонщиков от страха открыл огонь. Из головы всадника фонтаном брызнула кровь, и ночь превратилась в хаос.

Траутмэн метнулся в сторону и припал к куче камней. Противник вел смертоносный перекрестный огонь из десятков винтовок. Ночь пронзили предсмертные вопли погонщиков.

Траутмэн расстрелял все патроны, заменил магазин и приготовился снова нажать на спуск, но вдруг понял, что воцарилась тишина. Были слышны лишь страдальческие стоны раненых погонщиков да дикое ржание лошадей с простреленными внутренностями. Еще звенело в ушах. В воздухе пахло кордитом, экскрементами и кровью.

Тишина огласилась злобными выкриками. Правительственные войска Афганистана покидали свои секретные позиции. Под подошвами тяжелых ботинок хрустели камни.

Вокруг него вырос лес винтовок. Какой-то солдат выбил у него револьвер. Траутмэн поднял обе руки, но получил удар в живот прикладом и упал на землю.

Другой солдат ударил его в бок. Траутмэн покатился по земле. Его настиг сильный удар в затылок. Ночь окрасилась в красный цвет.

— Сэр, это посольство Соединенных Штатов, а не бюро по розыску пропавших без вести. — Чиновник, уютно устроившийся в вестибюле, уставился на Рэмбо поверх своих очков. — Даже будь это бюро по розыску пропавших без вести, все равно сделать ничего нельзя. Мы с вами находимся в Таиланде, вы же утверждаете, что разыскиваемый вами человек отправился в Пакистан.

Рэмбо старался быть вежливым. Чиновнику определенно не понравилась его внешность. Вместо костюма, сорочки и галстука, которых Рэмбо попросту не имел, на нем были застиранные джинсы и рубашка из хлопка. Он закатал рукава и расстегнул две верхние пуговицы. Клерк скользнул взглядом по длинной густой шевелюре Рэмбо, мускулистым рукам и груди, медальону Коу на шее, шраму на левой скуле и всем своим видом выказал безразличие.

— Я не говорил, что прошу посольство разыскать моего друга, — сказал Рэмбо.

— В таком случае объяснитесь, что именно вам нужно? Чиновник нацелил кончик ручки на какой-то очень важный документ. У Рэмбо возникло желание запихнуть этот документ ему в глотку.

— Я хочу видеть Роберта Бриггса.

Чиновник почесал щеку.

— Бриггса? Что-то не припоминаю, чтобы среди здешних служащих значился человек по фамилии Бриггс.

— Он в штате Государственной разведывательной службы.

— Они держат в тайне фамилии своих служащих. Откуда вам известно, что он работает в разведывательной службе?

— Так вы узнаете, согласен он поговорить со мной или нет? — спросил Рэмбо.

— Здесь иной порядок работы. Нельзя просто так зайти с улицы и попросить встречи с офицером разведки. Откуда мы знаем, что у вас на уме? Может, вы террорист. Кстати, позвольте поинтересоваться, что вы делаете в Таиланде?

— В данный момент теряю терпение.

— Оставьте вашу фамилию, адрес и номер телефона, — высокомерно сказал чиновник. — Если он захочет поговорить с вами…

— Спросите это у него. Прямо сейчас, — сказал Рэмбо.

— Мне кажется, мы и без того потратили уйму времени. Похоже, вы принадлежите к той породе американцев, которые подрывают наш авторитет за границей. — Чиновник постучал ручкой по столу. — Итак, вы уйдете добровольно… или же?..

— Не нужно разговаривать со мной так.

— Это угроза?

Рэмбо очутился в коридоре.

— Эй, вы куда? Рэмбо ускорил шаги.

— Бриггс! Вы слышите меня. Бриггс? Мне нужно с вами поговорить.

Персонал посольства испуганно пялился на Рэмбо.

— Бриггс!

— Задержите его!

— Мне нужно поговорить с Бриггсом!

— Ни с места, приятель!

Рэмбо обернулся. В вестибюле стоял парень в форме морского пехотинца Соединенных Штатов и держал наготове револьвер.

— Мне нужен Бриггс!

Рэмбо продолжал идти вперед.

— Стоять! — рявкнул пехотинец.

Возле него теперь оказались еще два солдата. Возможно, он вооружен. Он мне угрожал. Бриггс!

— Стой!

Рэмбо уже был возле лестницы. Пехотинцы целились в него из револьверов.

— Стойте! Не стрелять! — скомандовал чей-то голос. Рэмбо обернулся и увидел, что к нему через вестибюль спешит Бриггс.

— Все в порядке, сержант. Я знаю этого человека. Убрать оружие.

— Но, сэр…

— Все замечательно, — сказал Бриггс.

Похоже, пехотинцев охватили досада и смущение.

— Если вы так уверены…

— Сержант, вы поступили правильно. Вы и ваши люди могут расслабиться. Ситуация находится под контролем.

Пехотинцы неохотно опустили револьверы. Бриггс вошел в коридор. — Нам нужно поговорить, — начал Рэмбо. Да, я так и понял.

— Будьте наготове, — сказал кто-то охранникам.

Бриггс захлопнул дверь офиса.

— Садись. Кофе или?..

— Я пришел по поводу полковника, — сказал Рэмбо.

— Я понял. Но как, черт побери, ты узнал? Мы держим это в секрете. Мы не скажем репортерам до тех пор, пока не поймем, как развиваются события.

— Репортерам? О чем вы говорите? Полковник. Ты сказал, что пришел по поводу… Господи, да ведь ты ничего не знаешь.

— Я хочу получить от вас распоряжения. Что, черт побери, случилось?

— Мне не позволено…

— Бриггс, если с полковником что-то случилось, а вы утаили от меня…

В комнате стало тихо. Рэмбо шагнул вперед.

— Ладно, — пошел на попятную Бриггс. — Расслабься. Он тяжело плюхнулся за свой стол.

— Бриггс…

— Возникли непредвиденные трудности. — Бриггс вздохнул. — Нам пока лишь известно, что полковник обучал в Пакистане беженцев, которые возвращались в Афганистан и воевали с советскими. Судя по всему, ему захотелось самому испытать все трудности, с которыми сталкиваются повстанцы, пробираясь по пути домой через горы. Он примкнул к каравану повстанцев, намереваясь повернуть назад, как только они достигнут афганской границы. Но граница не перегорожена. То ли повстанцы неправильно вычислили расстояние, то ли проводник Траутмэна допустил ошибку. Как бы там ни было, он оказался в Афганистане. Караван был атакован правительственными войсками Афганистана. Одному повстанцу удалось скрыться. Он видел, как полковника брали в плен. Нам не известно, что произошло с ним в дальнейшем, но мы догадываемся. Солдаты передадут полковника советскому командующему округом.

— И что вы собираетесь предпринять?

— Наши возможности весьма ограничены, поскольку мы опасаемся советской пропаганды.

— Спрашиваю еще раз: что вы собираетесь предпринять? — повторил Рэмбо.

— У нас связаны руки.

— Они у вас настолько свободны, насколько вы этого захотите.

— Я буду с тобой откровенен. Ты бывший солдат, а я дипломат. В настоящий момент мы даже не можем признать тот факт, что это случилось именно с полковником Траутмэном. Иначе будут сорваны секретные переговоры по поводу передачи заложников.

— Вы хотите сказать, что сперва освободите других американских заложников, а потом уже будете договариваться о его освобождении?

— Мы не уверены, что сможем договориться о его освобождении. Проклятие, а вдруг советские будут его пытать или обработают лекарствами и он расколется?

— Он не расколется, — сказал Рэмбо.

— А если расколется? Допустим, они заставят его признать, что Соединенные Штаты финансируют, вооружают и обучают афганских повстанцев? Или заставят сказать, что он пересек афганскую границу с одобрения правительства Соединенных Штатов?

— Клянусь вам, они никогда не заставят его это сделать, — сказал Рэмбо.

— Я ценю лояльность, однако политические реалии таковы, что Соединенным Штатам, вероятно, придется настаивать на том, что Траутмэн бродяга, что нашему правительству ничего не было известно о его деятельности. Возможно, нам придется отказаться от него.

— Вы ублюдок.

— Траутмэн меня тоже так обозвал. Это моя работа. Но то, о чем я вам только что сказал, рассчитано на самый худой конец. Возможно, к этому не придется прибегать. Все зависит от советских. Возможно, они не используют захват полковника как повод для массированной пропагандистской кампании. Не исключено, что они согласятся освободить его в обмен на наше обещание умерить критику по поводу советского вторжения. Или же отдадут его нам в обмен на одного из своих шпионов. Кто знает? Мы пока выжидаем. Поверь, наступит критический момент, и ему на помощь придут официальные круги.

— Сейчас критический момент. Чем дальше, тем легче обо всем забыть.

— В настоящий момент он не может получить помощь от официальных кругов.

— Тогда пускай ему помогут не официальные круги.

— Что?

— Дайте мне все необходимое. И забудьте о моем существовании.

— Ты изъявляешь желание идти по его следу? — изумленно спросил Бриггс. — А что если и ты попадешь в плен?

— Если я попаду в плен, вы можете заявить журналистам, что я тот самый бывший солдат, который снова захотел вернуться на войну. Пускай правительство скажет, что они счастливы от меня избавиться.

— Вернуться на войну? Неделю назад ты отказался это сделать. Почему же сейчас?..

— Потому что полковник сделал бы ради меня то же самое.

Рэмбо раздувал кузнечный мех, направив струю воздуха в горящие уголья, вспыхивающие белым пламенем. По его обнаженному торсу бежали ручейки пота. Мускулы перекатывались под кожей упругими шарами. При помощи щипцов он вытащил из печи раскаленный до 440 градусов брусок нержавейки. Схватил свой тяжеленный молот и начал бить им по раскаленному докрасна металлу. Удары были оглушительные. Они сотрясали все вокруг. Болело уставшее плечо. Но он ударял и ударял по железу. За Траутмэна. Нужно найти Траутмэна. Нужно спасти Траутмэна.

Вскоре Рэмбо уже изучал со всех сторон выкованный им предмет. Это был плоский клинок в двенадцать дюймов, два с половиной дюйма в ширину и в четверть дюйма в толщину. С обоюдоострым лезвием. С изгибом. С восемью зарубками — по четыре с каждой стороны. В память о восьми друзьях, погибших в Наме. Оружие оказалось тяжелым. Чтобы немного облегчить его, пришлось сделать посередине лезвия канавку. Он сделал и желобок для стока крови, чтобы нож не засасывало и клинок можно было без труда вытащить из тела. Долго обрабатывал его, полировал, точил — клинок должен быть прочным и острым. Потом он сделает ручку — она будет под углом, это дает выигрыш в силе — если нож направляешь вниз. Длина клинка составит восемнадцать дюймов. Орудие войны. Нож усовершенствованной модели Боуи,[1] похожий на миниатюрный афганский меч — ему вот-вот предстоит пересечь границу страны, где современное оружие вступило в противоборство с оружием средневековья, где века не чередуются, а набегают друг на друга. Страны, в которой нет разницы между вчера и сегодня.

Скорбно склонив голову, Рэмбо сунул светящееся лезвие в бочку с водой. Словно взбешенный собственным предназначением нож злобно зашипел. Его окутал пар.

Траутмэн стонал, медленно приходя в себя. Тело и голова разламывались от боли. Он подозревал, что ему сломали прикладом ребра и повредили череп. Он задыхался от приступов сухого удушья. Перед глазами пляса* ли огни. Он лежал на полу маленькой камеры с каменными стенами и потолком и железной дверью. Решетка из стальных прутьев на двери образовывала высокое узкое окно. За решеткой, похоже, был коридор. С трудом повернув голову, Траутмэн увидел, что в самих стенах окон нет. Камера была пуста. Ни нар, ни даже отхожего места. Ослепительно яркая лампочка под потолком была защищена металлической сеткой.

Он попытался собраться с мыслями, отогнать дурные опасения. Он помнил, что был пленен правительственными войсками, потом его избили до бессознательного состояния. Когда солдаты погрузили его в советский боевой вертолет, он на короткое время пришел в себя. Во время полета его стошнило. Когда вертолет сел и Траутмэна положили на носилки, он начал кое-что припоминать…

Его глазам предстала внушительных размеров крепость в ореоле утренней дымки посреди серо-коричневой пустыни. Высокие гранитные стены были опутаны колючей проволокой. По углам возвышались сторожевые башни. Советские патрули несли караул возле стен и на парапетах. В воздухе висела пыль от снующих взад-вперед танков и бронетранспортеров. Из-за стен крепости в воздух с ревом поднимались неуклюжие боевые вертолеты.

У Траутмэна отшибло память, едва в двери щелкнул ключ. Он следил с опаской за тем, как открывалась дверь. Вошел советский офицер, худой, с квадратными плечами. Мужчина сорока с лишним лет, седовласый, с напыщенно значительным выражением лица.

— Я полковник Зейсан. На вашей бирке указано, что вы Сэмуэл Траутмэн, полковник вооруженных сил Соединенных Штатов. Часть особого назначения. Пародия на наш спецназ, группу специального назначения.

Траутмэн хранил молчание.

— Я могу облегчить вам жизнь, либо сделать ее мучительной, — продолжал полковник. — Выбор за вами. Я мог бы доложить о вас моему командованию и отправить в Кабул. Но я ненавижу эту страну. Вы можете помочь мне ее покинуть, но для этого вам придется сообщить мне ценную информацию, которая бы произвела впечатление на мое командование. В обмен на это я гарантирую, что вам больше не причинят никакого вреда. Итак, начнем. С какой целью вы в Афганистане? Кто еще собирается пересечь границу? Сознаетесь ли вы публично в том, что вас направило сюда ваше правительство? Известно ли вам, где мои солдаты могут отыскать лидера повстанцев Мосаада Хайдара с его шайкой бандитов? Я хотел бы знать это и кое-что еще.

— Катись в ад, — сказал Траутмэн.

— Нет, это ты уже в аду. Сейчас я познакомлю тебя с прапорщиком Кауровым.

В камеру вошел грузный солдат с обритой головой и свирепым выражением лица.

— Думаю, вы с ним поладите, — сказал Зейсан.

Как только Зейсан вышел из камеры и закрыл за собой дверь, Кауров приблизился к Траутмэну.

Через пять секунд Траутмэн понял, что Зейсан был прав.

От удара ботинком Траутмэн лишился зубов. Потом его вырвало.

Второй удар пришелся в пах. Он на самом деле был в аду.

Пешавар, Западный Пакистан, со всех сторон окружала выжженная солнцем пустыня. Рэмбо вглядывался туда, куда ему предстояло держать путь. В десяти милях легендарный перевал Кхибер, извилистая тропа между тысячефутовыми известняковыми скалами, ведущая к покрытым снегом вершинам величественных гор Гиндукуш.

Эти горы в Афганистане.

То и дело вздрагивая от душераздирающих воплей отчаяния, Рэмбо наблюдал окружавший со всех сторон хаос. В 1979 году советские войска вторглись в Афганистан и их 115-тысячная армия опустошила страну, истребив ни много, ни мало миллион сельских жителей, вынудив полтора миллиона искать убежище в Иране, а три в Западном Пакистане. Большинство из беженцев рассеялись по той самой пустыне, которая была теперь перед глазами Рэмбо. Газетчики называют это лагерем беженцев, однако слово «лагерь» ни в коей степени не передает всего кошмара.

Три миллиона изгнанников. Даже в голове не укладывается. Они живут в хлипких палатках, сооруженных из одеял и поставленных так тесно друг к другу, что между ними с трудом можно протиснуться.

Госпитали больше похожи на пункты оказания первой помощи, в которых не хватает медперсонала, оборудования. Это всего лишь нагромождение коек под палящим солнцем. Он видел детей с оторванными ногами, обожженных женщин, ослепленных стариков. Раненые повстанцы лежат, устремив взгляд в небо. Они страдают безмолвно и лишь умоляют докторов поскорей помочь им выздороветь и вернуться в строй.

Люди страдают душой и телом. Крестьяне тоскуют по своей земле и брошенным домам. Пастухи чувствуют себя ненужными без своих стад. Покрытые паранджой женщины, обычно избегающие попадаться на глаза незнакомым людям, вынуждены терпеть позор постоянного пребывания среди чужих людей. Гордый независимый народ, воспитавший в себе достоинство и полную самостоятельность, теперь целиком зависит от милости. Сведенные голодом желудки вынуждают людей протягивать руку за подаянием.

Рэмбо видел слева от себя бесконечную цепочку беженцев, бредущих к цистернам Красного Креста, чтобы наполнить водой бензиновые канистры. Справа такая же цепочка сломленных духом людей с изодранными плетеными корзинами держит путь к кучам зерна, пожертвованного Западом. И это вместе с чаем и сухим обезжиренным молоком составляет скудный рацион беженцев.

Единственным утешением осталась для них религия, их страстная вера в Ислам. Пять раз в день — перед рассветом, после полудня, перед закатом, сразу после заката и через два часа после наступления темноты они объединяют души в единой хвале своему Господу, упав на колени лицом к Мекке и творя громкие молитвы. Смысл каждой из них одинаков: «Аллах-о-Акбар. Бог велик. Нет Бога, кроме Аллаха».

Даже в таком аду не забывают о Боге, думал Рэмбо. Сейчас он не слышал молитв, а только вопли и стоны. Ему хотелось закрыть глаза и бежать отсюда, он едва удерживался от желания пасть на колени и молить Бога христиан, индейцев навахо, буддистов помочь этим забытым всеми людям.

Но если им не поможет Бог, им поможет он.

Отплатит страданиями за их страдания.

Будет мстить.

Эта пришедшая к нему столь неожиданно мысль его поразила. Нет! Это война не твоя! Ты покончил с войной! Это не твое дело!

Тогда что ты тут делаешь?

Траутмэн, подумал он.

Твердя это имя как заклинание, он отвернулся, чтобы не видеть кошмара.

Эта грязная лавчонка находилась на окраине Пешавара. Внутри царил полумрак. По сравнению с улицей здесь было прохладно. Спертый воздух пропах кэрри. У высокого костлявого пакистанца за прилавком были волосы цвета древесного угля и расширенные от марихуаны зрачки. Он изучал Рэмбо с осторожностью, смешанной с алчностью.

Рэмбо изучал товар купца. От пола до потолка полки были завалены, можно сказать, всеми типами оружия. Винтовки, базуки, пулеметы, мортиры, револьверы. Всех объединяло то, что они были устаревшие и в ужасном состоянии. На полках вдоль одной из стен лежали только ножи и мечи.

Торговец оружием смотрел на длинный изогнутый нож, висевший в ножнах на поясе у Рэмбо.

— Хочешь купить оружие?

— Я ищу человека по имени Муса. Торговец оружием от удивления выпрямился.

— Почему ты пришел сюда? Почему ты решил, что найдешь его здесь?

— Он любит наблюдать, как растут горы.

— Когда они растут?..

— Они стонут.

Торговец оружием кивнул. Несмотря на произнесенный Рэмбо пароль он испытывал недоверие, но тем не менее не спеша направился в завешенный тряпкой проем, ведущий в заднюю комнату.

Рэмбо устремил взгляд направо. Поверх выставленной на продажу груды искусственных рук и ног. Его лицо окаменело. Во рту сделалось горько.

Он обернулся, услыхав, как зашуршала занавеска, увидел выходившего из задней комнаты торговца. За ним следовал мужчина с грудью бочонком. У него было болезненно желтое лицо, на котором живо блестели черные глаза, острые черты, густая черная борода. Заметив, что Рэмбо разглядывает протезы, афганец сказал:

— Они продают много этого добра на моя родина. — У него оказался низкий голос. — Ты от Бриггса?

Рэмбо кивнул.

— Я Муса. А тебя зовут… Рэмбо?

Рэмбо снова кивнул.

— Ты и Муса предстоит долгий дорога. Хочешь сперва поесть?

Рэмбо покачал головой.

Муса пожал плечами.

— Длинный дорога.

— Тебе известно, где американский полковник?

— Нет. Мы отыщем в том районе повстанцы. Они знают. Пошли. Поедим.

Рэмбо прошел вслед за Мусой за занавеску.

Комнатка была небольшая и затхлая. Сквозь щели в грязных осыпающихся стенах в нее проникали снаружи песчинки, отчетливо видимые в лучах солнечною света.

Муса не предложил Рэмбо поесть, вместо этого открыл какую-то корзину.

— Бриггс сказал, тебе это потребуется. Рэмбо заглянул в корзину.

Пластиковые взрывчатки, детонаторы, проволока, запалы, батареи.

— Надеюсь, ты потешишь себя и сделаешь много громкий взрыв, — сказал Муса.

— Бриггс говорил тебе, что еще мне нужно?

Муса указал пальцем на другую корзину.

— Винтовки… и это.

Он дал Рэмбо длинную холщовую сумку.

Рэмбо открыл ее и увидел автоматическую винтовку, к стволу которой был прикреплен гранатомет. В карманах сумки обнаружил запасной магазин, три коробки патронов и коробку 40-миллиметровых гранат для гранатомета, которые отдаленно напоминали формой пулеметные гильзы большого калибра. Осматривая донышко винтовочного патрона, он с удовлетворением отметил, что его калибр не 5.56 миллиметров (этот тип винтовки М-16 был на вооружении НАТО), а 7,62 (АК-47, находящееся на вооружении советской армии).

Отлично. Бриггс последовал его указаниям и прислал специально модифицированную М-203. Там, куда держит путь Рэмбо, вряд ли возможно раздобыть что-либо из боеприпасов НАТО, зато наверняка навалом советских боеприпасов, которыми он сможет пополнить свое снаряжение. У этой модифицированной винтовки есть еще одно преимущество: она стреляет как АК-47, а не как М-16, и это весьма важно в бою: не исключается, что советские подумают, будто стрелял свой и не сразу догадаются открыть ответный огонь.

Он снова засунул оружие и боеприпасы в сумку.

— Я готов.

— Рано.

Рэмбо нахмурился.

— Бриггс передал для тебя еще кое-что.

— Что? Не понимаю. Я больше ничего не просил.

— Я тоже не понимаю. Бриггс сказал, он посылает тебе что-то новый и одновременно старый. Он сказал, ты знаешь, что это такой.

Муса вручил ему еще две сумки.

Рэмбо еще сильнее нахмурился. Сумки оказались меньше той, в которой лежала М-203. Прикинул, что каждая длиной в два фута. Недоумевая, отогнул края. Увидел, что внутри, и ухмыльнулся.

Из первой сумки он вытащил рукоять и два крыла разобранного лука. На первый взгляд ему показалось, что это лук той самой модели, которой он пользовался год назад, когда вернулся во Вьетнам, чтобы освободить американских военнопленных.

Лук был черного цвета, его рукоять сделана из магния, крылья из обогащенного углеродом стекловолокна. К прорезям на концах крыльев крепились подвижные колесики-барабаны. Эти колесики сообщались между собой тросом, который свободно ходил между крыльями, отчего создавалось впечатление, что у лука три тетивы, хотя для запуска стрелы использовалась одна.

Система вращающихся колесиков, соединенных между собой тросом, служила двум целям. Во-первых, стоило лучнику оттянуть назад стрелу, и колесики вращались, уменьшая усилие. Вместо усилия в сто фунтов ему требовалось приложить всего в пятьдесят. И во-вторых, когда лучник отпускал стрелу, колесики возвращались в исходную позицию, не просто удваивая тем самым скорость полета стрелы, но еще и подталкивали ее, уменьшая сопротивление воздуха. В результате лучник тратил минимум усилий, а стрела летела с максимальной точностью и скоростью.

Поскольку лук был сконструирован таким образом, что при минимальном усилии достигался максимальный результат, его назвали комбинированным. В разобранном виде спокойно умещался в сумку длиной в два фута. Закрепить крылья на рукояти не составляло никакого труда. Хитроумное, бесшумное, смертоносное оружие.

Рассматривая его, Рэмбо понял, что ошибся, приняв поначалу за ту же самую модель, какую использовал год назад в Наме.

Собранный лук был длинной в сорок дюймов, на четыре дюйма меньше предыдущей модели, следовательно, его было удобней нести в бою. Колесики чуть крупнее, а поэтому механизм мощней. К тому же к рукояти крепился колчан с семью стрелами, расположенными параллельно тетиве. Наконец приделанная к рукояти приставка вместе с выступом, на который кладется стрела, позволяла брать стрелу на шесть дюймов короче обычной, что не сказывалось на силе и дальности ее полета.

Рэмбо быстро осмотрел содержимое второй сумки, обнаружив в ней достаточное количество складных стрел. Они были черного цвета — черное не отражает солнечных лучей. И сделаны из алюминия — дерево от жары деформируется. Ну, а оперение нейлоновое — нейлон долговечней перьев.

Но все-таки это не совсем такие стрелы, какими он стрелял во Вьетнаме. Новые было проще собирать. А те, которыми он стрелял во Вьетнаме, приходилось свинчивать, на что уходило драгоценное время. Через эти стрелы был продернут тросик, скреплявший воедино половинки каждой. Для того чтобы соединить древко, нужно лишь приставить одну половинку к другой по прямой линии. Благодаря натяжению тросика древко мгновенно превращалось в одно целое.

Под стрелами Рэмбо обнаружил пластмассовую коробку с мягкой подкладкой. В ней лежали наконечники, каждый с четырьмя острыми, как бритва, зазубринами (в дюйм шириной и в два с половиной длиной, такими же черными, как лук и стрелы), наконечники навинчивались на резьбу, нарезанную на головке стрелы. На наконечниках название: «Медноголовый потрошитель».[2] Если же он не захочет пользоваться этими наконечниками, можно прикрепить другие, лежавшие в той же самой обитой мягкой материей коробке — конусообразные с надписями «Разрыв» и «Слезоточивый газ».

Лук и стрелы изобрели тысячелетия назад. Рэмбо вдруг отчетливо вспомнил, как, погрузившись в медитации, натягивал древний лук дзэн в буддистском монастыре в Таиланде. И тот ужас, который пережил, пользуясь тем комбинированным луком, которым был вооружен во время последнего пребывания в аду Вьетнама.

Тренируясь собирать и разбирать эту усовершенствованную модель древнего и в то же время столь современного оружия, Рэмбо снова не мог сдержать улыбки.

— Да, Бриггс был прав, — сказал он, повернувшись к Мусе. — Это нечто новое и в то же время старое.

— Я все еще не понимать.

— Поймешь.

Муса был чем-то озабочен.

— В чем дело? — спросил Рэмбо.

Муса указал пальцем на джинсы Рэмбо и его хлопковую рубашку.

— Ты должен переодеваться. Туда, куда мы идем, одеваться не так, понимаешь?

Рэмбо согласился с Мусой. Но Мусу все еще что-то беспокоило.

— Что?

Муса показал на медальон Коу, висевший на шее у Рэмбо.

— Куда мы идем, все мусульман. Буддист не любят.

— Этот медальон имеет для меня особое значение.

— Мусульман не любит буддист.

Рэмбо напрягся. Он знал, что Муса прав. Солдат должен быть хамелеоном, должен принимать обычаи людей, к которым обратился за помощью. Но снять медальон Коу означает для него предать память о ней, признаться себе в том, что она мертва.

Но если не снять медальон, можно обречь на смерть себя.

Он нехотя подчинился. Вопреки собственной воле развязал шнурок, снял медальон с шеи и положил в карман. И сразу же почувствовал себя нагим.

— Хорошо, — кивнул Муса. — А теперь будем есть пища.

Лошадь, на которой сидел Рэмбо, была привычной к крутым горным дорогам. Он держал поводья в правой руке, левой сжимал веревку, за которую была привязана идущая сзади лошадь-носильщик. Впереди него ехал Муса и тоже вел на веревке груженную поклажей лошадь.

Оба мужчины были в традиционных афганских одеяниях, мешковатые штаны и длинные рубашки навыпуск, на Мусе — афганская шляпа, похожая на башню, которую насадили на его макушку, увенчанную клочком гладкой шерстяной материи. Рэмбо был простоволос. Муса обулся в сандалии. Рэмбо надел армейские ботинки. С одного боку на поясе у него висел нож, с другого — сумки с разобранным луком и стрелами. В притороченной к седлу муфте лежала винтовка.

Полный тревожных дум, Рэмбо тем не менее наслаждался прохладным и чистым горным воздухом. Его особый аромат и, конечно же, сам пейзаж оживили воспоминания детства, прошедшего в беспрестанных скитаниях всем лагерем по горам северной Аризоны.

Узкая тропа, по бокам которой тянулись поросшие пихтой склоны, все круче и круче взбиралась в гору. Муса обернулся к Рэмбо:

— Я показываю тебе лучший дорога. Советский не найдет. Превосходный дорога!

— Я думал, мы пойдем через перевал Кхебер.

— Кхебер наблюдают советские. Это лучший дорога. Тяжелей, но лучший.

Тропа становилась все круче.

— Скажу тебе про Кхибер. Там больше всего идет сражений, — рассказывал Муса. — Самый кровавый сражений. В прошлом веке англичане два раза пытались завоевать Афганистан. Первый раз они проиграли и вернулись домой. Во второй раз им дали хороший пинок в задница. Они побежали. На скалах перевала Кхибер сидел афганские воины. Не много. Они убили шестнадцать тысяч британских солдат.

Шестнадцать тысяч? — думал Рэмбо. За один день и в одном месте? Он недоверчиво покачал головой. В такое почти невозможно поверить.

Они перевалили через вершину и начали спускаться. Такая же извилистая тропа вела в каменистое, поросшее пихтовыми деревьями ущелье. На противоположной стороне его вздымались зубчатые, покрытые снегом вершины Гиндукуш.

Увлекшись своим рассказом, Муса, похоже, не обращал на них ни малейшего внимания.

— Два с лишним тысячелетия войны. Афган никогда не покорится. Сильный страна. Сильный люди. — Муса направил лошадей в проход между двумя валунами, свернул на перемычку.

— Александр Великий, Чингис-хан, персы, монголы, англичане, а вот теперь советские — все хотят завоевать мой страна. У них ничего не выйдет.

Они очутились на высокогорном лугу.

— Ты не много разговариваешь, — заметил Муса. — Почему?

— Я предоставляю это делать тем, у кого лучше получается.

— Как у меня?

Рэмбо усмехнулся.

— Как у тебя.

Дорога шла лесом.

— Есть замечательный молитва. Хочешь послушать?

— Почему бы и нет?

— Избавь меня от яда кобры, когтей тигра и мести афгана. Ты понимаешь молитва?

— Я заметил, вы никогда не ругаетесь.

— Верно. Советские бомбят наши дома, травят посевы, насилуют наших женщин, жгут наших детей, убивают наших животных, пытают наших молодых людей. Рассказывать, в Квархаи они повесили женщин за ноги на ветка деревьев и упражнялись колоть штыком. В провинции Логар, рассказывать, связали вместе стариков из деревня, бросили в грязь и давили танка. Каждый год мы воюем больше и больше. Каждый год все больший советский погибать. Мы заставим их пожалеть, что они пришли к нам. Они будут знать, что такое месть афгана. Может, ты нам помогай?

— Нет, — сказал Рэмбо. — С меня хватит войны. — Он старался выдержать испытующий взгляд Мусы. — Я здесь, чтобы найти моего друга.

— Что ж, ты не афган, — сказал Муса. — Как ты можешь понять афган?

К полудню они миновали еще один горный хребет и теперь вели своих испуганных лошадей вниз по узкой тропе, слева обрывающейся тесным ущельем, как полагал Рэмбо, глубиной не менее пяти тысяч футов. Камни от копыт лошадей с грохотом срывались вниз, падая в бушующий на дне ущелья поток. Рэмбо шел, взяв свою лошадь под уздцы. Он гладил ее морду и бормотал что-то ободряющее лошади-носильщику.

— Ты умеешь с лошадьми, — отметил Муса.

— Я вырос с ними. Мой дядя обучал лошадей для военных. Он научил меня обращаться с ними.

— Хорошо научил. Если на то воля Аллаха и ты спасешь твой друг, скажи дядя, он нам помог.

— Мой дядя умер два года назад.

— Жалко. Советские убили мой дядя позапрошлый месяц.

Тропа внезапно сделалась шире. Рэмбо не подал вида, что его потряс рассказ Мусы. Он молча шел за ним.

Тропа ушла в сторону от ущелья и теперь вела по склону, поросшему пихтовыми деревьями.

Муса прищурился, глядя на солнце, которое уже одолело три четверти своего небесного пути. Спешился, привязал лошадей, вытащил из притороченной к седлу сумки коврик и расстелил его на земле, скудно поросшей горной травой.

Рэмбо собрался было оставить Мусу одного.

— Ты не часто молишься? — окликнул его Муса.

— Я делаю это иначе, чем ты. Я погружаюсь в медитации. Я размышляю о страданиях и о том, как их можно избежать.

— Это глупо. Страдания избежать невозможно. Если ты страдаешь, значит на то воля Аллаха. На все воля Аллаха.

— На то, чтобы пришли русские, тоже воля Аллаха?

— Это испытаний мой народ. Если Аллах захочет, он заставит захватчик уйти. Но мы нужно доказать, что достойны воле Аллаха, поэтому мы должны сражаться.

— Аллах хотел, чтобы твой дядя погиб?

— На все воля Аллаха. Аллах разрешать мой дядя умереть, чтобы испытать меня. Как и ты, я много размышлять о страданиях. Но я не виню Аллаха. Я виню советские. Они убили мой дядя. Аллах разрешать им сделать это.

— Что-то слишком сложно.

— Нет. Все просто. Жизнь испытывать, достоин ты ее или нет.

Муса посмотрел на небо, сверился со стрелкой компаса, опустился на колени лицом на юго-запад, туда, где Саудовская Аравия и Мекка. Коснулся лбом коврика и стал громко молиться:

— Аллах-о-Акба. Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет его пророк.

Рэмбо отошел в сторону.

Когда солнце стало клониться к горным вершинам, они достигли дна поросшего лесом ущелья, перешли неглубокий, ослепительно блестевший под солнцем ручей и оказались возле двери бревенчатой лачуги с низкой крышей. Из трубы шел дым. В загоне сзади лачуги стояло несколько изможденных дорогой лошадей. Лачуги подобного рода Рэмбо встречал в горах северной Аризоны. Мы пьем здесь чай, — пояснил Муса.

— Чай?

— Афган должен пить чай. Хороший традиция. Потом спать.

— Но у нас нет времени. Мы должны продолжить путь.

— Ночью? Мы сорвемся в ущелье. Полковник попал в беда, потому что проводник вел его ночью. Лучше пить чай.

Они отвели лошадей в загон, расседлали, сняли груз, расчесали, напоили и накормили. Животные раздували ноздри, с любопытством обнюхивая тех, с которыми очутились в одном загоне.

— Жди здесь, — велел Муса, переступая порог лачуги. Рэмбо слышал как он поприветствовал людей внутри, стал им что-то объяснять. До него долетал гул нескольких голосов.

Муса сделал ему жест войти.

Комната была еще ниже и меньше, чем казалось снаружи. Низкая коробка двенадцать на шестнадцать футов. С голыми стенами. Между старыми ковриками, на которых сидят люди, проглядывала земля. В убогом камине горели сосновые поленья, источая пахнущий смолой дымок.

У очага шестеро афганцев испытующе глядели на пришельцев. Пятерым из них около тридцати. Шестой стар, но еще бодр. Определенно их вождь. На всех, как и на Рэмбо, мешковатые штаны и длинные рубахи навыпуск. Макушки венчали характерные афганские головные уборы из обмотанного вокруг головы шарфа. На старике шерстяная фуфайка.

Не выпуская из рук пиал, они оценивающе разглядывали Рэмбо. Отвернувшись, заговорили между собой, негромко, но оживленно. Возле каждого лежали ленты с патронами и винтовки Энфилда устаревшего образца.

Рэмбо обратил внимание, что у одного из молодых парней лоб в пунцовых шрамах, у старика не хватает трех средних пальцев на левой руке.

Они не любят чужие, особенно неверные, — пояснил Муса. — Я сказал, ты не обычный неверный, тебе можно доверять, ты пришел убивать советские.

— Выручить полковника, — поправил Рэмбо.

— Я изменил правда, чтобы поручиться за тебя. Хорошо, что твой винтовка в сумке.

Рэмбо оставил все свое снаряжение возле стены.

— Они моджахеды, — сказал Муса, усаживаясь напротив афганцев. — Святые воины. Солдаты Аллаха. Все повстанцы называют себя моджахеды. — Он открыл свою переметную суму, собираясь заварить чай. — Они называются так потому, что ведут джихад, священный война, против советский. В нашей святой книге, Коране, Аллах позволяет сражаться только с двумя врагами: неверные и те, пускай они даже мусульмане, кто несправедливо выгоняет нас из наших дома. Советский не просто неверные. Они атеисты. Мерзость. Это настоящий священный война. Моджахеды дерутся с советской, идут в Пакистан за боеприпасами, снова возвращаются на война.

— Но разве враги не появляются в горах?

— Часто.

— Тогда почему эти люди не поставят часового?

— А если бы мы были русскими? Может, у них есть часовой. Может, он решил, мы не опасный и позволил нам придти сюда.

— Шесть лошадей в загоне. И их здесь шестеро. Нет, не похоже, чтобы они выставили часового.

— Святой воин не похож на обычный солдат. Нужно верить в Бога.

Повстанцы вдруг замолчали, и один из них запел. Сперва его голос звучал негромко, но постепенно окреп, к нему присоединились голоса остальных. Это была печальная, унылая мелодия, в которой все время повторялись одни и те же высокие ноты. Голоса напоминали мандолины, настроенные на арабский лад.

— Они просят Аллаха сделать их мучениками, — пояснил Муса. — Умереть в священной война величайшая честь. Мученики сразу попадать в рай. Их ожидать много удовольствия.

— В войне главное выжить, чтобы убивать врага.

— О, они убивают много советский, — сказал Муса. — Моджахеды не становятся мучениками, если враг не умирает вместе с ними. У афганов есть святой день, когда они почитают своих покойников. День мучеников.

Рэмбо все больше и больше нервничал. Люди пели довольно громко, и их вполне могли услышать снаружи лачуги и даже на другой стороне ущелья. Если моджахеды на самом деле не выставили часового, если советский патруль услышит песню…

— Надеюсь, они в другой раз получат то, что желают, — сказал Рэмбо. — Мне что-то не хочется попасть в число мучеников.

— Иншалла, — ответил Муса.

— Что это означает?

— Воля Господа. Буду делать чай. Кушать и отдыхать. Завтра будет длинный день.

Они достигли поросшей лесом вершины горы, и взору открылось пустынное плато, залитое слепящим полуденным солнцем. Пихты сменились чахлым кустарником. Ниже даже не росла трава. Бесплодная земля вздымалась и опускалась, точно изнутри на нее давили чьи-то гигантские пальцы.

— Когда-то здесь была пашня, — сказал Муса. — Советский кидать химия. Убивать пшеница.

Когда они очутились в низине этой пустоши, Муса указал пальцем на небо. Рэмбо сощурил глаза. Он не сразу разглядел то, на что ему показывал Муса.

Но вдруг все понял и нахмурился. Там, вдалеке, голубизна неба стала сереть. Белые облака темнели. Из них вырывались черные столбы, которые засасывали в себя землю.

— Будет черный буря, — сказал Муса. — Здесь всегда что-нибудь случается. Нужно остановиться и подготовиться к буре.

Муса отдавал приказания, Рэмбо их быстро исполнял.

Зайдя в лощину, они сняли с лошадей поклажу и седла, разложили все это по углам воображаемого квадрата, внутри которого заставили лошадей лечь на землю. Одно животное сопротивлялось, и Рэмбо обхватил рукой его за шею и повалил на землю. Вместе с Мусой они накрыли лошадей одеялами, концы которых привязали к лежавшим по углам седлам и корзинам.

В воздухе появились частички пыли. Вой ветра все усиливался.

— Быстрей, — торопил Муса.

Они забрались под одеяла и легли на животы между лошадьми, положили на каждую руку, чтобы успокоить и не позволить встать. Зажали края одеял в поднятых кверху кулаках, плотней укутались сами и укутали головы животных.

Стало трудно дышать. Рэмбо с тревогой заметил, что мрак под одеялами сгустился.

Он едва слышал приглушенный голос Мусы.

— Кто-то назвал Афганистан Ягистаном.

— Что?

— Земля необузданных.

— Какое это имеет отношение к?..

— Земля свободы.

— Молчи. Береги силы.

— Мы покажем советский, что это правильный название.

— Я сказал тебе успокойся.

— Но Ягистан означает еще…

— Заткнись!

— Неуправляемая земля.

В этот момент на них с жутким ревом обрушился черный ураган.

Они укрылись от черной бури под одеялами. Наметенный песок прижимал их к земле. Оглушенный ревом бури Рэмбо шепотом успокаивал лошадей. Под одеялами становилось жарко и душно. Мысли путались. В бреду Рэмбо увидел Коу, умиравшую в конвульсиях у него на руках. Видения были туманны и расплывчаты. Фигура Коу раздвоилась и превратилась в Траутмэна, которого он в последний раз встретил в литейной. Голос Траутмэна эхом донесся издалека:

— Никаких личных обид.

Рэмбо хотелось зарыдать. Черт подери, ему нужно было спасти полковника!

Рэмбо уже настолько привык к реву ветра, что когда снаружи стихло, ему все еще казалось, будто буря продолжается. Внезапно он понял, что не слышит ничего, кроме дыхания и звона в ушах.

Дышать… Дышать скорее…

Рэмбо попробовал скинуть одеяла, но ему не удалось. Тогда он попытался выбраться из-под них. И не смог.

Попробовал подняться. Не вышло.

Нет воздуха. Слишком ослаб.

Медленно подтягивая колени и упираясь руками в землю, он со всей силы выгнул спину, но не смог сдвинуть одеяла. Уперся сильнее, но вновь безрезультатно!

Мы здесь задохнемся!

Лошади едва дышали. Легкие жгло. Он терял сознание. Нет!

Он боролся с желанием лечь на землю и заснуть. Дюйм за дюймом Рэмбо подтягивал руку к груди. Наконец ему удалось разорвать рубаху. Теперь у него оставалось одно-единственное средство.

Ему нужно дотянуться до ножа. Вынуть из ножен. Разрезать одеяла.

Когда это удалось, песок хлынул ему на голову, забивая уши, глаза, рот. Он начал разгребать песок, уперевшись коленями в землю и стремясь разогнуться.

Его легкие разрывались. Он сопротивлялся желанию вдохнуть. Но сознание его затуманилось, и он вдохнул песок.

И тут же выскочил из своей могилы навстречу такому яркому солнцу, что, казалось, будто в глаза его впились сотни раскаленных игл. Он начал выкашливать песок из легких.

Его вырвало.

Он выпрямился и зарыдал, когда увидел, что ему еще предстоит. Он-то выбрался из-под трехфутовой горы песка, но Муса и лошади оставались погребенными. Они умрут, если он им не поможет выкарабкаться.

Он заработал как безумный. Мощными гребками начал раскапывать наметенную на одеяла гору песка. С возгласом радости Рэмбо наконец добрался до одеял в том месте, где они были разрезаны. Он рванул одеяло и увидел лежащего ничком Мусу рядом с одной из лошадей.

Афганец не дышал.

— Муса!

Рэмбо заработал еще яростнее, отрыл его и рывком перевернул лицом вверх. Обычно смуглое лицо афганца было серым. Глаза закрыты, грудь не двигалась. Рэмбо надавил ему на ребра, стараясь заставить работать легкие. Затем он открыл рот Мусы, чтобы убедиться, что там нет песка, и, глубоко вдохнув, сделал выдох ему в рот. Потом еще. И еще.

И еще.

И…

Муса закашлял.

Облегченно вздохнув, Рэмбо сделал еще одну попытку.

Муса опять закашлял. При следующей попытке он приподнял руку, слабо отстранил Рэмбо и судорожно задышал.

Рэмбо сел на кучу песка. Он успел освободить голову одной из лошадей и теперь начал раскапывать остальных животных.

Добравшись до них уже на исходе сил, он проверил, не попал ли им в ноздри песок. Две лошади из четырех дышали, другие не подавали признаков жизни.

Рембо сделал еще усилие и освободил от песка их тела. Теперь можно было отдохнуть. Справа от него лежал Муса и тяжело дышал.

— Как это чудесно, какой подарок Аллаха — дышать… — сказал Муса.

Руки Рэмбо кровоточили. Но сейчас даже боль он ощущал с наслаждением. Он приподнялся на локтях и взглянул на лошадей.

Две были мертвы. Рэмбо подполз к курдюку с водой и смочил рты дышавшим лошадям. Языки их тут же заработали, облизывая губы. Рэмбо попробовал поставить лошадей на ноги.

Они сопротивлялись. Он осторожно потянул за поводья. А что если они не подымутся? Но лошади беспокойно задвигались и медленно поднялись. Он наполнил водой металлическую миску и дал попить сначала одной лошади, потом другой. Сразу много пить он не позволил, так как опасался, что им станет плохо.

Оставалось еще одно дело. Он так ослаб, что оно показалось ему самым тяжелым за всю его жизнь. Взнуздать лошадей. Закончив, Рэмбо опустился рядом с Мусой и протянул ему курдюк.

— Нет, — ответил Муса. — Ты спас мне жизнь. Пей первым.

Рэмбо не спорил. Он глотнул чудесную живительную влагу, и она потекла по его пересохшему горлу. Не смахивая капель с губ, он протянул курдюк Мусе, и тот взял его теперь с благодарностью.

— Нам повезло, — сказал Рэмбо, — у меня почти не было сил, чтобы…

— Нет, — не повезло, — возразил Муса. — Аллах хотел, чтобы у тебя хватил сил.

— Тогда скажи ему за меня спасибо.

— Почему бы тебе самому не поблагодарить его?

— Я не знаю, как.

— Я тебя научу.

На заре они уже почувствовали себя достаточно отдохнувшими, чтобы продолжить путь. Умелый уход Рэмбо быстро восстановил силы лошадям. Муса помолился. Они поели и зарыли корзины с грузом. Муса отметил место валуном, но выглядел обеспокоенным:

— Если черная буря вернутся, она засыплет камень. Мы никогда не найдем это место.

Оседлав двух оставшихся лошадей, они отправились в путь.

— На все воля Аллаха!

— Да, — сказал Рэмбо, — на все воля Аллаха.

— Я хочу, чтобы ты меня научил, — сказал Рэмбо.

— Исламу? — спросил Муса.

— Говорить по-афгански.

Муса с сомнением покачал головой.

— Я знаю, что за короткое время не выучусь хорошо говорить, — сказал Рэмбо, — но понимать основные слова я смог бы.

— В Афганистане десять национальностей, восемь языков, тридцать два диалекта. Нет такого понятия как афганский язык.

Рэмбо вспомнил, что ему говорил Муса, когда началась черная буря. Земля, полная сюрпризов.

— А какой самый распространенный?

— Два. Пашто и дари.

— Тогда научи меня хоть некоторым словам одного из них.

Далекие отзвуки превратились в могучий рев. Вздрогнув, Рэмбо осадил лошадь. Еще одна черная буря?

Сквозь усиливающийся рев он услышал раскатистое вумп-вумп-вумп и внезапно понял, что этот звук означал нечто более опасное, чем черная буря.

Это летели два советских боевых вертолета. Сначала они находились справа за кряжем. Теперь появились над пустыней. МИ-24. В причудливых разводах, с крыльями и смотрящими вниз пулеметами.

Рэмбо спрыгнул с лошади и повел ее к груде валунов. Муса устремился за ним. Они достигли укрытия и спрятались от быстро увеличивающихся машин.

— Они нас видят, — сказал Муса.

Вертолеты двигались в сторону хребта в четырехстах футах впереди, Рэмбо схватил гранатомет.

Однако стрелять пока необходимости не было. Вместо того чтобы лететь к камням, где они прятались, вертолеты продолжали кружить над хребтом. И вдруг будто свалились за него, тут же пропав из виду. Через пять секунд Рэмбо услышал пулеметные очереди и щелчки попадавших в мишень пуль.

Он вскочил на лошадь и рванулся к хребту.

— Нет! — завопил Муса.

Но Рэмбо его уже не слышал. Из-за хребта доносились взрывы. Добравшись почти до края хребта, он резко остановился и спешился.

Довольно большой участок открывшейся внизу долины еще не был разрыт снарядами. Земля зеленела всходами, поле пересекал ручей. На дальнем краю долины виднелись глинобитные домики, карабкающиеся вверх по склону горы. Домишки напомнили ему пуэбло в Аризоне. В деревушке было около пятидесяти домиков, и вертолеты уничтожали их ракетами и снарядами.

Деревня находилась довольно близко, поэтому можно было видеть разбегавшихся в панике местных жителей. Женщины в чадрах тащили детей в дома. Мужчины отстреливались из допотопных ружей и пулеметов.

Но вертолеты держались на таком расстоянии от земли, что даже если пули и достигали их, то не причиняли им вреда.

Глиняные стены занялись огнем, и деревню заволокло дымом. Но вертолеты продолжали стрелять. Дом, куда спрятались три женщины, внезапно исчез. Тела мужчин, укрывшихся за большим каменным резервуаром для воды, были изрешечены пулями.

Вертолеты продолжали обстрел, превращая дома в груды мусора.

Рэмбо, наконец, дал волю бушевавшей в его душе ярости. Он вернулся к лошади и выхватил оружие. Муса подъехал к нему.

— Они убить тебя! Ложись!

Но Рэмбо, не обращая на него внимания, заряжал гранатомет. Он прищурился и окинул взглядом деревню. Пять афганских мужчин лежали разрезанные пополам пулеметной очередью. На левом краю деревни он увидел девочку, выбравшуюся из объятий убитой женщины и в ужасе убегавшую от скакавших вокруг нее пуль. Девочка бежала от развалин деревни к рощице, а вертолет преследовал ее.

Деревня была в сотне футов от Рэмбо, но вертолеты находились совсем рядом. Он прицелился, левой ногой уперевшись в камень и положив локоть на согнутое колено.

Девочка почти добежала до деревьев, вертолет дал еще одну очередь вдоль тропы.

Рэмбо выстрелил. Граната рванулась к цели, и он увидел, как она попала в носовую часть вертолета. Окно разлетелось вдребезги. Кокпит взорвался, и машина начала разваливаться. Обломки на мгновение зависли в воздухе, а затем, кружась, объятые пламенем, рухнули на поле. Последовал еще один взрыв.

Рэмбо посмотрел на девочку. Она поняла, откуда стреляли. Бросив безумный взгляд на край хребта, где стоял Рэмбо, девочка со всех ног понеслась к деревьям.

Земля под ногами Рэмбо содрогнулась от взрыва. Его подбросило, и он тяжело упал на камни. Вокруг него клубился черный дым. Еще один взрыв потряс землю. Пилот второго вертолета видел, как был уничтожен его напарник, и теперь направил ревущую машину к краю хребта. Муса, скакавший к Рэмбо, остановился, развернул коня и пытался уйти от следующей атаки. Как раз вовремя. Последовал новый взрыв.

Лошадь Мусы понесла. Муса попытался ее успокоить. Она промчалась мимо камней, за которыми они только что прятались, внезапно на полном скаку остановилась, встала на дыбы и развернулась в другую сторону.

Пулемет поливал свинцом хребет. Рэмбо катался по земле в тучах пыли. Земля под ним вдруг вздрогнула. На мгновение он почувствовал, что оказался в воздухе, но тут же вскрикнул, ударившись спиной о скалы. Ошеломленный, он лежал на дне оврага. По мере приближения шквала пулеметного огня его замешательство все усиливалось. Земля содрогнулась от нового взрыва. Тучи пыли и клубы черного дыма накрыли его.

Вдруг огонь прекратился. Звук пропеллера вумп-вумп-вумп был очень близким, будто пилот вертолета ждал, когда осядет пыль, чтобы посмотреть на результат атаки.

Полуоглохший, Рэмбо перезарядил гранатомет и направил его в сторону обрыва. Пыль и дым застилали цель. Запах кордита мешал дышать. Он прицелился в направлении грохота. Дым немного рассеялся. Они заметили друг друга почти одновременно, Рэмбо успел увидеть изумленные глаза пилота.

Рэмбо нажал на спуск и тут же скатился вниз. Вертолет взорвался. Хотя он не видел взрыва, но услышал и почувствовал его. Обломки посыпались в лощину. Искореженный винт рухнул на склон, раздался еще взрыв, и упали останки корпуса.

Рэмбо встал, преодолевая боль, и начал двигаться вверх. Когда он стрелял, вертолет висел прямо над склоном. Теперь пылающие обломки кувыркались по долине к ручью.

Рэмбо со злостью выдохнул. Напряжение спало, и на него навалилась усталость, как это обычно с ним бывало после боя.

Время, казалось, остановилось. Он посмотрел вниз, на дымящиеся развалины деревни, на рощицу, в которой скрылась девочка, потом повернулся в ту сторону, где оставил Мусу. Во время боя он смутно осознавал, что Муса сначала был где-то рядом, но потом укрылся от второго вертолета. Вдруг он услышал испуганное ржание его лошади.

Сейчас Рэмбо заметил ее вдалеке без седока. Он начал искать взглядом Мусу, но вдруг застыл, увидев второе животное ярдах в тридцати от себя. Лошадь лежала на боку. Из развороченного бока вываливались внутренности. Рэмбо избавил животное от страданий, пристрелив ее.

Муса попытался встать, но тут же завалился на спину. Рэмбо бросился к нему на помощь.

Он снял с него афганскую круглую шапочку и тщательно осмотрел затылок. Крови не было, зато была большая шишка.

— Тебя не мутит?

— Нет.

— Посмотри на меня. На мою руку.

Рэмбо поводил пальцем перед его лицом. Глаза Мусы следили за пальцем.

— У тебя не двоится в глазах?

— Нет.

Рэмбо посмотрел на шапку густых волос афганца.

— Похоже, они спасли твою голову. Тебе повезло, что шапочка не свалилась.

Муса попытался возразить.

— Молчи, — приказал Рэмбо, — я знаю, что ты мне скажешь. Аллах пожелал, чтобы шапочка не свалилась с головы. На все воля Аллаха.

Невзирая на боль, афганец улыбнулся.

— Как ты думаешь, с тобою будет все в порядке, если я тебя оставлю? — спросил Рэмбо. — В деревне могут быть люди. Я умею снимать боль, может, смогу им помочь.

— Иди с Аллахом.

Рэмбо бросился к краю обрыва.

Рэмбо в отчаянии осматривал дымящиеся руины деревни. Он был не новичок на войне, но до сих пор не мог смириться с ее безумием. В деревне почти ничего не осталось. Трудно было даже вообразить, что здесь жили люди. Повсюду лежали трупы. Некоторые были без головы, некоторые с оторванными конечностями. Многие тела обгорели. Над раздавленными стенами трупами и лужами крови уже вились тучи мух. В небе кружили стервятники.

Рэмбо услышал стон и рванулся к обломкам. Под ними он нашел старика с простреленной головой. Старик умер при первом прикосновении Рэмбо. Стукнул камень. Рэмбо повернулся и увидел макушку маленькой головки за кучей мусора. Он кинулся туда, но испуганная девчушка бросилась бежать по тропе, ведущей к роще за деревней. Он подумал, что это та же девочка, которую он видел с хребта, и рванулся за ней.

— Подожди!

Но девчушка бежала от него как от дьявола.

— Стой! Я не трону тебя!

Это было бесполезным занятием. Она не понимала, что он кричит. Но он надеялся, на нее подействует успокаивающий тон.

— Пожалуйста, не убегай! Я хочу помочь! Но она не останавливалась.

Пока Рэмбо гнался за ней по тропе, он почувствовал теплое дуновение в лицо и услышал отдаленный гул, но звук не был похож ни на вой черной бури, ни на рев советских вертолетов. Он помнил его из детства, когда жил в резервации. Кони. Много коней.

Рэмбо заколебался. За деревьями он увидел быстро приближающиеся клубы пыли. В них просматривались фигуры всадников. Афганская конница.

Всадники внезапно появились из клубящейся пыли между Рэмбо и убегающей девочкой. Лица их были искажены ненавистью. Окружив его, они принялись толкать его лошадьми, хлеща нагайками и кнутами.

Вдруг они остановились. Командиром оказался самый высокий из них. Его бородатое лицо как бы сошло с фотографии из исторической книги. Он хмуро смотрел на Рэмбо.

— Русси! — прорычал он.

Рэмбо не нужен был переводчик, чтобы понять, что его приняли за русского.

— Нет! Я американец!

— Русси! — командир отдал какие-то приказы. Рэмбо их не понял.

Его ударили прикладом по шее, он качнулся вперед, но тут же получил удар в грудь. Кольцо лошадей вокруг него сомкнулось. На шею ему накинули веревку. Один из конников надел ему веревочную петлю на правую руку, другой — проделал то же с левой рукой. Концы веревок всадники привязали к седлам и начали двигаться в разные стороны. Рэмбо оказался растянутым между лошадьми.

— Нет! Я американец! Я пытался…

Всадники продолжали тянуть. Рэмбо чувствовал, что руки его вот-вот выскочат из суставов. Они сейчас разорвут меня!

С отчаянным криком он схватился за веревки и начал тянуть изо всех сил. Лошади споткнулись. Всадники издали какие-то звуки и пришпорили лошадей.

— Я здесь чтобы помочь! — закричал Рэмбо. — Я не русский!

Афганский командир дал знак всадникам двигаться. Рэмбо почувствовал, что жилы его вот-вот начнут рваться.

— Нет!

Его крик слился еще с чьим-то криком. Это кричал Муса, приближавшийся к конникам. Всадники приостановились. Муса говорил быстро и яростно. Командир афганцев сделал знак ослабить веревки.

— Продолжай говорить, — попросил Рэмбо Мусу.

Командир о чем-то спросил, Муса ответил. Командир взмахнул рукой в сторону вертолетов и что-то добавил.

Муса повернулся к Рэмбо.

— Он не верит, что ты сбивал вертолеты.

Тоненький голосок заставил мужчин повернуть головы.

Какая-то девочка стояла на тропе, ведущей к роще. Ее голос дрожал от волнения. Она показала сначала на горевшие обломки вертолетов, потом на Рэмбо.

Группа всадников замолкла. Они посмотрели друг на друга, и скептицизм их сменился изумлением, когда они услышали ее рассказ. На сей раз командир дал знак своим людям снять с Рэмбо веревки.

Руки Рэмбо были так напряжены, что некоторое время еще оставались в прежнем положении, а затем, упав, повисли словно плети. Он ослабил петли и стал растирать затекшие кисти.

Командир спешился и стоял теперь с Рэмбо лицом к лицу. Горячий ветер раздувал полы его рубахи. Он так внимательно смотрел в глаза Рэмбо, что, казалось, мог читать в его душе. После нескольких слов благодарности, афганец положил сильные руки на плечи Рэмбо и расцеловал его.

Рэмбо почувствовал щекой жесткую бороду и увидел слезу, блеснувшую в уголке глаза воина.

Афганец подошел к девчушке, наклонился и обнял ее. Всхлипывая, она еще крепче прижалась к нему.

Муса стоял рядом с Рэмбо:

— Его зовут Халид. Великий воин. Это, — кивнул он на дымящиеся руины, — его деревня.

— Скажи ему, — Рэмбо сглотнул. — Скажи ему, я сожалею.

— Скажу в свое время. Девочку зовут Халима. Халид твой должник.

— За что он мне должен? За сбитые вертолеты? Что в этом хорошего? Деревня-то разрушена.

— Ты спас его дочь.

У Рэмбо перехватило дыхание. Шум сзади отвлек его. Мужчины спешились. Привязав лошадей к торчащим балкам, молча вошли в то, что недавно было их деревней.

— Они хотят разыскать тела тех, кто был им дорог, — сказал Муса. — Чтобы похоронить их.

Рэмбо услышал их горестные стоны и побрел за ними.

— Куда ты? — спросил Муса.

— Я помогу выкопать могилы.

Они копали найденными среди развалин лопатами. Времени, чтобы приготовить тела для захоронения, не было. Они знали, что новые вертолеты будут посланы на поиски этих двух. Из-за нехватки людей и лошадей афганцы не могли отвезти такое большое количество тел к подножью гор, где обычно совершались захоронения, и потому вынуждены были все сделать на месте. Со всеми возможными в этот момент почестями они опустили тела в траншеи и начали забрасывать их землей. На могилы положили зеленую ткань — цвет Ислама. Афганцы быстро прочитали молитвы. Хотя голоса звучали скорбно. Муса объяснил, что слова молитвы были радостные.

— Те, кто здесь умер, — все мученик. Они сейчас уже в раю.

Рэмбо не стал возвращаться к их давнему спору. Хотя и вспомнил его. Прославлять погибших за их жертву, радоваться, что их мучения закончились, но не выбирать смерть, и никак уж не желать ее себе. Заставить умереть врага.

— А теперь — месть, — сказал Муса.

Халид подал сигнал к окончанию ритуала. С глазами, полными слез, он отвернулся от могилы жены, поднял всхлипывающую дочь и посадил на коня. Остальные тоже вскочили в седла. Рэмбо и Муса сели позади двух всадников и обхватили их, чтобы не упасть.

Все отправились в предгорья. В тот момент, когда они достигли сосен, Рэмбо услышал отдаленный рев приближавшихся боевых машин.

«Вовремя, — подумал он. Еще бы минута — и нас засекли».

На все воля Аллаха, — сказал Муса.

Траутмэн дернулся, когда дверь его камеры распахнулась. Бок жгло. Спина разламывалась. Разбитые губы распухли. Лицо было сплошным синяком. Больше всего болели глаза. Даже когда он их плотно зажмуривал, яркий свет ламп все равно добирался до зрачков и щипал глаза, будто в них ему насыпали белого раскаленного песка. Спать. Если бы я мог хоть немного вздремнуть…

Из-за открытой двери послышался хриплый голос.

— Лейтенант, он готов отвечать? — Траутмэн понял, что говорили по-русски.

Неуверенный голос ответил:

— Полковник, он не спит уже тридцать шесть часов. Когда он начинает дремать, мы поднимаем его вот этим.

Клаксон загудел так громко, что Траутмэн вскрикнул и схватился за голову, опасаясь за барабанные перепонки.

К счастью, звук прекратился. Послышались шаги. Съежившийся в углу камеры Траутмэн покосился на вошедшего прямого, как палка, полковника, сообщившего, что его имя Зейсан.

Лишенным эмоций голосом, полковник объявил:

— Я хочу, чтобы вы ответили на вопросы.

Траутмэн прикрыл рукой глаза, защищая их от яркого света, и облизнул вспухшие, в трещинках, губы.

— Вы зря страдаете, — сказал Зейсан. — Может быть, глоток холодной воды? Ответьте на мои вопросы — и вам дадут. Итак, можете ли вы сообщить, где сейчас главарь повстанцев Мосаад Хайдар? И с какой целью вы здесь сами?

— А зачем вы здесь? — спросил Траутмэн. — Почему бы вам не убраться к дьяволу из Афганистана?

— Вы хотите мучиться? Что ж, у меня есть время. — Зейсан сделал знак кому-то в коридоре.

Вошел бритоголовый прапорщик по фамилии Кауров. Он схватил Траутмэна за волосы и ударил головой об стену.

Снова началось неописуемое…

После жаркой пустыни прохладный горный воздух казался сладким. Земля под копытами лошадей была мягкой и податливой. Из-за спины афганца Рэмбо осматривал тропу, вьющуюся между камнями впереди Халида и других всадников. Она поднималась к соснам, чей хвойный аромат казался сейчас величайшим из земных чудес. Там среди деревьев Рэмбо заметил движение и уже было вскрикнул, предупреждая, но понял, что это были дети. Несмотря на свое горе, Халид попробовал улыбнуться. Дети бежали рядом с лошадьми.

Вскоре деревья расступились, открывая поляну, окруженную скалами. Слева небольшой водопад наполнял каменный бассейн. По всей поляне стояли палатки, на некоторых была накинута маскировочная сеть. Женщины в чадрах и длинных платьях до лодыжек готовили на поляне еду на бездымных углях в каменных очагах. Одни замешивали тесто для хлеба, другие штопали одежду, третьи кормили животных. Мужчины собирались в кружки, пили чай и чистили старые английские ружья. Одна из групп наблюдала борьбу двух подростков. Зрители выкрикивали советы и подбадривали борющихся. Когда Халид со своим отрядом въехал в лагерь, жители деревни бросили свои занятия и столпились вокруг прибывших. Сначала они обрадовались Халиду и его людям, потом встревожились, глядя на их печальные лица. На Рэмбо смотрели с подозрением, как на неверного и чужака.

Халид и его дочь спешились и стали рассказывать о происшедшем. Раздались горестные стоны.

Рэмбо стоял сзади.

Подошел Муса.

— Это их лагерь? — спросил Рэмбо.

— Да, пока их не найдут русские. Халид решил, что в деревне слишком опасно. Он выбрал это место и перевести людей сюда. Но не смог все сразу. Слишком много народа. Слишком много вещи перевозить. Свою дочь и жену он оставил в деревня, не делая для нее никакие поблажки. Сегодня он за ними вернулся.

Рэмбо представил, что творилось в душе Халида. Стремление Халида к справедливости стоило его жене жизни.

— Скоро русские найдут это место, — сказал Муса, — тогда придется искать новое.

— Потом опять, — добавил Рэмбо. — И так — без конца.

— На все — воля Аллаха, — заключил Муса.

Под палатками находилось несколько потайных входов в скальные пещеры. В одну из пещер, довольно просторную, Халид ввел Рэмбо и Мусу. Солнце садилось, и там уже царил сумрак.

Это был лазарет. Больные и раненые лежали на расстеленных одеялах и сене или на пропитанном кровью холсте. Рэмбо увидел здесь костыли и искусственные конечности из дерева и из металла и почувствовал себя будто в магазине Пешавара. На каменном карнизе лежало несколько деревянных ног. Под потолком была протянута веревка, на которой висели керосиновые лампы.

Халид подвел дочь к фигуре, склонившейся над раненым. Человек менял повязку на окровавленной груди. Когда он выпрямился, Рэмбо увидел усталую блондинку лет сорока, одетую в рубашку и брюки цвета хаки. Черты лица ее были грубоваты. Она закурила.

Осипшим голосом он повторил ей свой рассказ.

Глаза женщины сузились. Она что-то ответила, потрясенная услышанным, и повернулась, чтобы осмотреть Халиму. Девочка не реагировала на происходящее, замкнувшись от горя и только что пережитых кошмаров. К ним подошла афганская женщина в чадре, чтобы помочь. Халид озабоченно смотрел, как ребенку обрабатывают раны и синяки. Потом отвел ее в сторону. Собственное горе он постарался спрятать, чтобы хоть как-то поддержать ее.

Блондинка изучающе посмотрела на Рэмбо.

— Американец? — спросила она с голландским акцентом, не вынимая сигареты.

Он кивнул.

— Мишель Пиллар, — блондинка протянула руку.

— Рэмбо, — он пожал ее.

Она продолжала расспросы: — У вас с собой нет фотоаппаратуры. Очевидно, вы не журналист. Вы здесь явно не для того, чтобы поснимать и сбежать. Тогда зачем?

— Я разыскиваю кое-кого.

— Кого? — женщина затянулась сигаретой.

— Друга. Другого американца. Русские взяли его в плен.

Помоги ему Бог. Где они его держат?

— Надеюсь, эти люди подскажут мне. Внезапно вклинился Халид.

— Он просит вас говорить потом, — сказал Муса. Халид вышел из пещеры. Рэмбо и Муса последовали за ним.

— Он и все остальные будут молиться. Когда они кончат, ты поговоришь с советом.

Наступила ночь. Тридцать партизан расположились у костра. В их черных глазах отражался огонь. Взоры собравшихся были устремлены на Рэмбо. Халид сидел с левого края. На совет явились два командира других отрядов. Один был худой чисто выбритый молодой человек лет тридцати. Его звали Рахим, и, похоже, по положению и авторитету он был на равных с Халидом. Другой — мрачный мужчина лет сорока, высокий и бородатый. В его бороде серебрились пряди седых волос. Звали его Мосаад. Обращались к нему все как к живому герою легенды.

Было ясно, что Мосааду не нравилось иметь дело с чужаками и особенно с неверными.

Пока Мосаад, Рахим и Халид вели друг с другом жаркую беседу, Муса сидел рядом с Рэмбо и давал пояснения.

— Мосаад говорит, что ты русский шпион.

— Это чушь, — возразил Рэмбо. — Шпион станет стрелять по своим вертолетам.

— И Халид так сказал. Мосаад говорит, что русский не ценят человеческую жизнь, даже своих же русских. Он считает, что русский на все пойдут, чтобы обмануть и убить нас.

— Я же спас дочь Халида. Неужели этого не достаточно, чтобы понять, что я не враг.

— Мосаад спрашивать, почему тогда ты не спас всех люди в деревне. Халид говорит, он верит тебе. Мосаад утверждает, что ты из КГБ. Рахим — как это у вас говорят — колебаться.

Партизаны молча слушали спор трех вождей. Муса объяснял:

— Халид убеждать их, что ты не русский. Выглядишь не как русский и говоришь не по-русски.

— Хорошо.

— Но я думаю, они не будут тебе помогать.

Партизаны повернулись к Рэмбо. Муса заговорил с ними уважительно и горячо. Рахим прервал его. Пока говорил он и другие вожди, Муса переводил.

— Ты сказал, что ты американец. Но Америка нам не друг. Нам нужна помощь от другой стран, но ее пока нет. Мы тоже не будем помогать тем, кто не помогает нам.

Рэмбо попытался ответить, но Мосаад остановил его: — Мы знаем, что твоя страна помогает многим народам. Но не Афганистану. Мы боремся за выживание одни.

Наконец у Рэмбо появилась возможность вставить слово:

— Я здесь не по заданию правительства, а по своей воле. Хочу найти друга. Мне известно, что Америка посылала вам помощь. Мой друг пытался выяснить, почему то, что посылает наша страна, не доходит сюда.

— Пустые слова, — сказал Мосаад.

— Оружие, которое я привез, — не просто слова.

Мосаад выпрямился:

— Автоматы и амуницию, — уточнил Рэмбо. — И взрывчатку. Столько, сколько могли увезти две лошади. Рахим огляделся:

— Где эти лошади? Я не вижу оружия.

— Пустые слова. Ружья — ложь, — проворчал Мосаад.

— Мы закопали оружие и отметили место. Оно в трех часах езды отсюда, — сказал Рэмбо.

— Вы думаете, что сможете найти это мифическое место? — спросил Мосаад.

— Нет.

— Конечно, нет. Оружия не существует. Но я могу найти, — сказал Муса. Ты уверен?

— Если песок не занес камень.

— Если. Если ты не сможешь найти оружие, вы оба умрете, — сказал Мосаад.

Молчавший весь разговор Халид наконец заговорил:

— Я верю американцу. Я верю, что он привез оружие. Если оно не найдется, это не его вина. Он спас мою дочь, и я не дам убить его.

— Подожди до завтра и увидим, — сказал Мосаад.

— А что, если оружие найдется? — спросил Рэмбо. — Вы поможете мне разыскать друга?

— Если он в плену у русских, его не спасти.

— Я в это не верю.

— Многие повстанцы схвачены. Их пытают, потом убивают. Его нельзя спасти, — сказал Мосаад.

— Я должен попробовать.

— Если не убьем тебя мы, то убьют русские.

На заре, когда жители деревни уже закончили утренние молитвы, Рэмбо увидел, как Муса и три поветанца выехали из лагеря с двумя в поводу лошадьми. Один из них был из отряда Халида, два других — из отрядов Рахима и Мосаада, которым хотелось иметь своих представителей.

Ищи лучше Муса, размышлял про себя Рэмбо. Жизнь полковника теперь зависит от тебя. Найди эти ружья. На все воля Аллаха.

Рэмбо следил взглядом за всадниками, пока те не добрались до подножья гор. Вдали в пустыне виднелись клубы пыли.

Повернувшись влево, он посмотрел на поляну, где играли десять афганских всадников. Каждый из них пытался на полном скаку вытащить копьем из земли трехдюймовый колышек для палатки.

Когда Рэмбо вышел на поляну, афганцы заметили его и стали еще азартнее соревноваться в меткости и ловкости.

— Как вы думаете, когда они возвратятся с ружьями?

Голос сзади заставил его обернуться. Это была та блондинка — голландка Мишель из госпиталя.

— Рано утром, — ответил Рэмбо.

— Не обижайтесь на этих людей за подозрительность. После всего пережитого им очень трудно поверить чужаку.

— Я только надеялся…

— Если оружию суждено найтись, оно найдется.

— Вы долго прожили в Афганистане.

Мишель подняла бровь. — Как это вы догадались?

— Суждено найтись? Вы мыслите как мусульмане, — объяснил Рэмбо.

— В Исламе много мудрости, сказала Мишель. Вера в судьбу и предначертание помогает этим людям переносить страдания.

Рэмбо покачал головой и произнес скептически:

— Я не могу этого принять. Я не верю в судьбу. А страдания бессмысленны.

— Но страдания — это факт. С этим нужно считаться. — Мишель указала на госпиталь: — Я сталкиваюсь с этим ежедневно. Я не смогла бы продолжать, если бы знала, что все это бессмысленно.

— И вы нашли смысл?

— Нет еще.

— Думаю, что и не найдете. Рэмбо оглянулся на играющих.

Кто-то наконец вытащил колышек из земли веселые возгласы зрителей.

Несколько всадников повернули к Рэмбо. Следующий игрок промахнулся и был осмеян. Еще несколько человек повернули к Рэмбо.

— Они не так беззаботны, как вам может показаться, — сказала Мишель. — Война всегда у них на уме. Они играют, грустя о своей родине и… гордясь ею. Чтобы не забывать, какой была их страна.

Один из выбывших из игры обратился к Рэмбо.

— Что он говорит? — спросил Рэмбо.

— Он хочет, чтобы вы присоединились к их игре, — ответила Мишель.

Афганец сделал знак Рэмбо, чтобы тот сел на коня. Другой игрок указал на колышек.

— Не смотрите на них, — сказала Мишель. — Они заставят вас играть.

Два других игрока закричали на Рэмбо. Он покачал головой и поднял руки, как бы показывая, что ничего не знает об игре.

Всадники снова сердито закричали.

— Что они сейчас кричат? — спросил Рэмбо.

— Обычные афганские оскорбления. Не принимайте близко к сердцу.

— Скажите мне…

— Они думают, что вы боитесь. Рэмбо напрягся: — Мы не допустим этого, — он вышел на поляну.

— Нет, — заволновалась Мишель, — они играют с детства! Игра не такая простая, как кажется.

— Вы не понимаете. Я должен их заставить уважать себя.

Он подошел к играющим. Ухмыляющиеся афганцы протянули поводья. Рэмбо вскочил в седло и взял копье. Игроки подталкивали друг друга.

Рэмбо, не отрываясь, смотрел на колышек в пятидесяти ярдах от него. Как и в монастыре при стрельбе из лука, он весь сосредоточился на цели — больше для него ничего не существовало. Но теперь вместо лука он сжимал копье. Рэмбо пришпорил коня, и тот рванулся вперед с потрясающей скоростью.

Сжав копье до боли в пальцах, Рэмбо прицелился. Колышек был уже совсем близко.

Он размахнулся.

Копье вонзилось в землю, а сам Рэмбо от резкого усилия вылетел из седла. Афганцы захохотали.

Рэмбо медленно встал и холодно взглянул на них.

Смех быстро распространился по поляне. Из лагеря пришли новые зрители и теперь стояли среди деревьев по краям поляны.

Рэмбо подошел к лошади и снова вскочил в седло.

— Нет! — закричала Мишель. — Вас убьют!

Рэмбо проигнорировал ее слова. На этот раз протянутое ему копье он не взял.

Ухмылки сползли с лиц зрителей. Они удивленно переглядывались.

Рэмбо отъехал на исходную позицию. Снова все свое внимание он сосредоточил на колышке.

Рэмбо пришпорил лошадь так сильно, что бедное животное припустило галопом с еще большей, чем в первый раз скоростью.

Колышек быстро приближался.

Издав клич, Рэмбо выхватил огромный нож, отпустил поводья, ухватился за седло и нагнулся так, что голова его оказалась на уровне подпруги. Его длинный, почти как меч, нож блеснул на солнце и вонзился в колышек.

Держа нож в высоко поднятой руке, так, чтобы все могли видеть вытащенный колышек, Рэмбо выпрямился в седле и объехал вокруг поляны.

Афганцы не смогли удержаться от восхищения. Они кричали, улюлюкали и хохотали.

Вновь нагнувшись, Рэмбо воткнул колышек в землю и вернул лошадь хозяину.

Мосаад смотрел на все это из-за деревьев. Он вышел вперед. Серебро в его бороде блеснуло на солнце. Голос напоминал рычание.

— Слов его Рэмбо не понял.

Мишель перевела, с трудом скрывая тревогу:

— Он говорит, ваш спектакль был впечатляющим. Теперь он хочет знать, не хотите ли вы сыграть с ним в другую игру.

— Я должен сыграть, — ответил Рэмбо. — Я говорил вам, нужно заставить его поверить мне.

— Нет, — возразила Мишель, — подумайте лучше, как вам можно выкрутиться. Он хочет обмануть вас и поставить в глупое положение.

— Я окажусь в глупом положении, если откажусь.

— Похоже, я знаю, что за игра у него на уме. Боюсь, это…

— Бузкаши, — сказал Мосаад.

— Бузкаши? — переспросил Рэмбо. — Мишель, что такое бузкаши?

— Игра в бычка. Игра…

Это афганский национальный спорт, — пояснила Мишель. — Мосаад в ней мастер. Его искусство известно по всей стране. Играть с ним — это примерно то же, что боксировать с чемпионом в сверхтяжелом весе.

— Тогда у меня нет выбора.

Мосаад ждал. Когда Рэмбо согласился, глаза его блеснули ярче.

— Мишель, а ну быстро расскажи, как, черт подери, играть в нее?

В бузкаши играли верхом. Обезглавленного теленка сбрасывали в траншею. Суть игры была в том, чтобы добежать до траншеи, победить других игроков в борьбе за обладание теленком, вытащить тушу, кинуть ее на седло и проскакать через поле. На дальнем конце поля нужно было объехать вокруг столба, вернуться назад и сбросить тушу в траншею, где все начиналось. Тем временем другие игроки должны были отнять теленка, чтобы самим вернуть тушу в канаву.

Это было просто.

Необычно.

И грубо.

Все население лагеря собралось посмотреть. Еды не хватало, поэтому закололи больного бычка. Как только кровь перестала хлестать, его тушу кинули в ров.

Рэмбо, Мосаад и другие афганцы стояли рядом со своими лошадьми и ждали начала игры. Мосаад расставил ноги и выпятил грудь колесом — чемпион, собравшийся доказать, что он все еще лучший.

Судил эту игру деревенский палач. Единственным ее правилом было — делай все, чтобы выиграть.

Рэмбо снял рубашку. На плечах и руках его перекатывались мощные мускулы.

Палач поднял меч и закричал.

Игра началась.

Мосаад и другие афганцы рванули вперед. Рэмбо за ними. Ров превратился в кучу-малу из переплетенных тел и хватающих рук. Один афганец застонал и согнулся. Другой схватил тушу за ногу, но его тут же отбросили. Нападавший поднял теленка, но почти в тот же момент был сбит с ног. Из шеи теленка хлестала кровь.

Кровь попала на лицо и руки Рэмбо. Он проталкивался к туше, но как только добрался до нее, то почувствовал, что ему ударили под колени.

Это был Мосаад. Он протискивался к туше, на ходу разбрасывая противников. Схватив теленка, Мосаад двинул нападавшему в пах и стал пробиваться к лошади. Еще лежа на земле, Рэмбо дернул Мосаада за лодыжку, повалил его и схватил теленка. Кто-то наступил Рэмбо на спину, кто-то — на голову.

Выплевывая грязь, Рэмбо вскочил на ноги и рванулся к Мосааду, чтобы не дать тому бросить тушу на седло. Мосаад попытался оттолкнуть Рэмбо, но тот уклонился, сам обхватил афганца сзади и бросил его на землю. Потом проскочил мимо двух других, ушел от удара кулаком и кинулся к игроку, который ухитрился взвалить тушу на седло.

Но Мосаад оказался первым. Он сбил Рэмбо на землю и наступив ему на спину, вскочил на лошадь. Животное тут же рванулось вперед.

Рэмбо метнулся к лошади, поймал Мосаада за плечо, и оба оказались на земле. Мосаад зарычал, ударил Рэмбо в поддых и погнался за лошадью с теленком. За ним кинулись остальные.

Туша начала сползать. Кто-то втолкнул ее обратно и попробовал вскочить в седло, но тут же был сбит. Следующего игрока тоже оттолкнули. В конце концов Мосааду удалось, растолкав борющихся, вскочить в седло.

Рэмбо первым добрался до своего коня. Пока зрители подбадривали Мосаада, Рэмбо устремился за ним, подгоняемый другими наездниками. Туша лежала перед Мосаадом на шее лошади. Ноги свешивались по бокам.

Рэмбо догнал его и схватил теленка. Мосаад сбил его руку с туши.

Рэмбо сделал еще одну попытку. Мосаад натянул поводья и стеганул Рэмбо по рукам и по лицу.

В ярости Рэмбо схватил Мосаада и, не обращая внимания на боль в руках, так сильно дернул, что чуть было не скинул его. Однако афганец ухитрился выпрямиться.

Стащив тушу теленка, Рэмбо удерживал ее на весу, пытаясь взвалить на свою лошадь. Огромный вес согнул его. Трехсекундная задержка дала Мосааду шанс догнать Рэмбо и схватить теленка за другую ногу. Скача рядом, они тянули каждый к себе. Шкура теленка трещала, жилы лопались.

Мы разорвем его! — лихорадочно думал Рэмбо.

Неожиданно их окружили остальные всадники. Толкая обоих, они пытались заставить их бросить тушу. Рэмбо получил копытом в ногу. Он застонал, пальцы его немного разжались, и Мосаад один завладел тушей.

Действие переместилось на край поля. Мосаад, держа бычка, обогнул камень и уже скакал назад. Когда Рэмбо поравнялся с камнем, две лошади столкнулись и сбросили седоков, а он помчался вперед.

Мосаад волочил теленка по земле. Шкура на животе лопнула. Рэмбо подъехал ближе. Он уклонился от всадника, пытавшегося его сбить, и тут же ушел от другого, преградившего ему путь. В конце концов ему удалось вырваться вперед и при этом никого не пропустить.

Стремясь к цели, он думал, что ему неважно, кто из них выиграет, он или Мосаад. Если я выиграю, Мосаад потеряет авторитет и возненавидит меня, откажет в помощи, даже если Муса отыщет спрятанное оружие.

В замешательстве Рэмбо снова приблизился к Мосааду и снова попробовал схватить теленка. Мосаад хлестнул его по лицу и глазам.

Рэмбо показалось, что на него напал целый рой шершней.

— Ты, недоносок!

Обливаясь кровью, Рэмбо в ярости рванулся к Мосааду, схватил его за бороду и резко дернул.

Мосаад заорал, как угорелый, отпустил теленка, а Рэмбо тем временем воспользовался ситуацией и завладел им. Он уже хотел было кинуть тушу на седло, но передумал и положил ее себе на плечи. Согнувшись под тяжестью, Рэмбо отпустил поводья, управляя при этом лошадью коленями, и схватил руками за ноги теленка.

С обеих сторон всадники пытались дотянуться до туши, но Рэмбо умело уходил от них, продолжая скакать вперед. Траншея приближалась. Мосааду наконец удалось сбить правую руку Рэмбо с ноги теленка и ухватиться за нее самому. Левой рукой Рэмбо держался за тушу, а правой пытался расцепить пальцы Мосаада.

Теленок лежал на плечах Рэмбо. Рана на брюхе открылась… Телячьи внутренности хлынули на Рэмбо: желудок, печень, кишки болтались на его голой груди. Кровь залила его. Кишечник развевался, как вывернутые наизнанку змеи. Внутренности шлепали по нему, вились и раскачивались. Он весь был испачкан чем-то влажным, теплым и скользким. Вонь была такая, что казалось, его вот-вот вырвет.

Мосаад не отпускал. Даже когда они достигли рва, Мосаад не сдался. Падая, Рэмбо попытался увлечь за собой противника. Только тогда Мосаад отпустил. Рэмбо свалился в яму на теленка.

Он лежал на спине, тяжело дыша и борясь с тошнотой.

Единственное, что он сейчас слышал, было дыхание. Всадники и зрители застыли в молчании, изумленные, что он, чужак и неверный, победил. Мосаад смотрел на него, и глаза его горели, как два угля.

Вождь что-то прорычал, соскочил с лошади и ринулся в траншею. Он схватил Рэмбо за плечи и поставил его на ноги.

Рэмбо не сопротивлялся. Он знал, уже то, что он поддался эмоциям, позволив злости взять верх, и выиграл, заслуживало наказания.

Но неожиданно Мосаад обнял его. Рэмбо в удивлении заморгал. Кровь испачкала рубаху Мосаада. Ошметки внутренностей налипли на него. Он поцеловал Рэмбо в щеку и пожал руку.

Тут уж и жители лагеря поняли, как им реагировать. Поляна огласилась радостными возгласами. Другие игроки подходили и обнимали Рэмбо, сами пачкаясь в крови. Что-то бормоча, они целовали Рэмбо и хлопали по руке. Потрясенный Рэмбо лишь улыбался в ответ.

Мосаад произнес речь, подошел к Рахиму и Халиду и кивнул в сторону Рэмбо.

Возбужденно переговариваясь, жители возвращались в лагерь и исчезали за деревьями. Уста; игроки вели не менее усталых лошадей. Подошла Мишель и закурила.

— Похоже, вы приобрели друга.

Все еще сконфуженный, Рэмбо прикоснулся к испачканному лицу.

Мосаад говорит, — продолжала Мишель, — ни один русский не смог бы победить его в бузкаши. Вы для него уже не враг. Могу добавить: вы хороший психолог.

Рэмбо выбрался из ямы. — Я ничего не понимаю.

— Сначала я надеялась, что вы достаточно сообразительны, чтобы проиграть.

— Да, я так и собирался сделать.

— Но вы не любите проигрывать.

Рэмбо посмотрел на вымокшие в крови брюки.

— Похоже на то.

— Эти люди чувствуют, когда человек должен или победить или погибнуть. Вы не смогли бы обмануть их. Мосаад возненавидел бы вас, если бы вы поддались. Поэтому я так и сказала. Вы поняли, что должны выиграть. Мосаад поверил вам. Он говорит, что тот, кто победил его, необыкновенный человек. Он и себя считает особенным человеком. Чемпион, покорившийся чемпиону. Вы очень проницательны.

Честно говоря, я ни о чем таком не думал. Я просто делал…

— То, что было естественным. — Мишель выдохнула облачко дыма. — Этого было достаточно. Мосаад даже пожал вашу руку.

— И поцеловал в щеку.

Вы не понимаете афганских обычаев. У этих людей есть поговорка: поцеловать человека в щеку — значит быть просто вежливым, пожать руку — запомнить его навсегда.

Рэмбо почувствовал волнение.

— Зайдите в госпиталь, — сказала Мишель. — Я продезинфицирую ваши порезы.

— Нет. Мне сначала нужно кое-что сделать. Что?

— Позаботиться о лошади.

Афганцы с одобрением посмотрели, как Рэмбо снял с лошади седло и отер ее потные бока.

— Что вы думаете о бузкаши?

— Скажем так, она не заменит бейсбол.

Седобородый старик влез на валун и уныло затянул полуденную молитву. Афганцы собрались вокруг него, расстилая одеяла и располагаясь лицом на юго-запад, в сторону Мекки.

Рэмбо повернулся к пещере. Раненый, которого Мишель вчера лечила, умер этой ночью. Мальчик с черным обожженным лицом лежал на своем месте. Рэмбо с жалостью вздохнул.

Мишель подошла к нему с тряпицей и тазом с водой.

Зайдите за это одеяло, разденьтесь и вымойтесь. Вы найдете чистую рубашку и брюки. Я хочу вынести вашу окровавленную одежду, прежде чем моим пациентам станет дурно от вони.

— Неужели, я так плохо пахну? — Рэмбо покачал головой. — Думаю, я уже принюхался.

— Человек может почти ко всему привыкнуть.

— Нет, — Рэмбо кивнул на лицо мальчика. — Не ко всему.

Он зашел за одеяло. Когда же вернулся, Мишель промыла и продезинфицировала раны на его руках и щеках.

— Царапины не слишком серьезны, — сказала она. — Шрамов не останется.

— У меня их и так хватает.

— Я заметила. — Ее глаза приняли странное выражение, когда она рассматривала шрамы на его груди, правых бицепсах и левой скуле. — Кто вы?

— Человек, стремящийся к мирной жизни.

— Совершенно очевидно, что вы пережили обратное. Стремящийся к мирной жизни? — Мишель вздохнула. — Да не все ли мы хотим этого?

Услышав стук деревяшки о скалу, Рэмбо обернулся и увидел безногого старика, ковылявшего на костылях ко входу в пещеру.

— Ему оторвало ноги миной, — сказала Мишель. — Теперь он — ползающий миноискатель.

— Что?

— Он ползет по минному полю и разыскивает безопасную тропу. Он считает, что ему уже нечего терять… Кроме своей жизни. Но жизнь для него ничто по сравнению с судьбой страны. Как и для других афганцев. Дух их велик и силен, но и только.

Рэмбо вышел из пещеры подавленный. Он закрыл глаза, чтобы унять боль, открыл их, и душа его наполнилась надеждой при виде Мусы, въезжавшего в лагерь в сопровождении трех всадников и двух нагруженных корзинами лошадей.

Жители начали поспешно распаковывать корзины. Халид, Рахим и Мосаад протолкались сквозь толпу. Мосаад мечом поддел крышку корзины, заглянул внутрь и достал ружье.

Мишель вышла из пещеры:

— О, теперь они помогут вам найти вашего друга.

Траутмэн лежал ничком на полу своей ярко освещенной камеры. Лицо его было сплошным синяком. Каждое движение причиняло боль. Последний раз, когда он справлял малую нужду, он мочился кровью.

Его окружали полковник Зейсан, сержант Кауров и еще несколько человек.

— Вы здесь один, — сказал Зейсан. — Ваша жизнь в наших руках. Никто не справлялся о вас. Никто не пытался разыскивать. Правительство вами не интересуется.

Траутмэн смотрел в стену, игнорируя его.

— Да, я презираю их всех за то, что и вас. Меня тоже сделали пушечным мясом, — сказал Зейсан, — но уверяю вас, я все же не намерен терять свой шанс и надеюсь выбраться из этой задницы. Итак, если вы хотите освободить себя от этих страданий, ответьте, зачем вы здесь?

Сержант Кауров ударил Траутмэна в живот. Колени Траутмэна поджались к груди. Стон его был нечеловеческим.

— Зачем ты здесь?

— Я не планировал, — Траутмэн судорожно хватал ртом воздух, — пересекать границу. Я сделал ошибку…

— Ответь еще раз. Правду!

Кауров ударил Траутмэна по спине.

— Что ты делал за границей?

— Осматривал достопримечательности.

— Шпион! Сколько американцев было с тобой?

— Никого!

— Лжец! Сколько американцев перешло границу?

Кауров ударил Траутмэна в пах. Его вырвало.

— Не трать мое время и не оскорбляй мою разведку, — сказал Зейсан. — Вчера были сбиты два вертолета. Этого никогда не случалось в моем секторе. Ты думаешь я поверю, что твое появление и вчерашняя атака — совпадение? Где находится главарь мятежников Мосаад Хайдар? Где другие бандиты Халид и Рахим? Ты пришел сюда, чтобы пообещать им оружие, помощь и обучить, как убивать больше моих людей. Где их база?

Кауров ударил Траутмэна в лицо.

— Где? Если существует план учинить беспорядок в этом районе и подорвать мой авторитет — так и скажи. Мы это пресечем, — произнес Зейсан.

Рэмбо сидел среди подсвеченных закатом деревьев на краю лагеря. Он заканчивал чистить свой комбинированный автомат-гранатомет и в третий раз в день проверял ящик со взрывчаткой.

В лагере тем временем готовились к свадьбе. Женщины надели нарядные чадры. Мужчины с помощью щепок наносили себе на веки тонкие полоски красной, зеленой или голубой краски. Некоторые воткнули в свои тюрбаны яркие цветы. Музыканты играли на экзотических инструментах. Небольшая прямоугольная коробка задняя стенка качала воздух, а на передней находились клавиши — звучала словно верхние регистры аккордеона. Узкий и длинный струнный инструмент издавал звуки слишком высоко настроенной мандолины. Из скудных деревенских запасов съестного готовились острые блюда. Запах баранины, смешанной с кэрри и рисом, возбужда; у Рэмбо аппетит.

К нему подошел Муса.

— Иногда невозможно постичь, в чем смысл жизни. Люди утром жениться, а вечером умирать. Война заставляет их спешить.

— Да, — сказал Рэмбо, — здесь дни, как годы.

Стук копыт заставил его схватиться за оружие. Всадник галопом ворвался в лагерь, соскочил на землю и поспешил к Халиду.

Прибывший торопливо начал о чем-то говорить.

Его военная форма встревожила Рэмбо и он сказа; Мусе:

— Да это же форма правительственных войск!

— А еще он наш шпион. Появившись здесь, он уже не сможет вернуться назад на базу. Но его сведения того стоят.

— Какие сведения?

— Он говорит, что завтра русские высылать в этот район колонну бронетехники.

Теперь танцы мужчин превратились из свадебных в воинственные. Тени сплетались в свете лагерных костров, воздух вибрировал от звука ситар и барабанов. Весть о завтрашней схватке уже разнеслась по остальным деревням. Многие моджахеды возбужденно суетились, проверяя оружие и подготавливая лошадей. Детишки широко раскрытыми глазами наблюдали из пещер, а женщины спешили помочь мужьям.

Халид, Рахим и Мосаад вышли из палатки; все трое говорили, перебивая и не слушая друг друга.

Рэмбо смотрел на происходящее из темноты деревьев.

— Муса, о чем они спорят?

— Кто поведет боец. Кто придумает, как внезапнее напасть. Каждый из начальник считает себя умнее других. И каждый уверен, что его план лучше. Все говорить, что им известна воля Всевышнего.

— И если они не договорятся, их всех убьют.

Муса пожал плечами.

— Вечно они ссориться. Повстанцы все такие. Афганистан — страна племен. Все племена, все вожди равны. Каждое племя само по себе, работай вместе не умеют.

— У нас в Америке в таком случае говорят: нечего ругаться, надо дело делать.

— И добавил: — А иначе русские их в порошок сотрут.

Рахим покачал головой и отошел в сторону. Халид и Мосаад последовали за ним, каждый продолжая отстаивать свое.

Пока они спорили, все трое приблизились к деревьям, где стоял Рэмбо. Костер высветил в темноте его фигуру. Увидев чужака, они перестали спорить.

Рэмбо знал, что сейчас произойдет. По крайней мере, подумал он, есть хоть один вопрос, в котором у них нет разногласий.

— Ты будешь сражаться с нами, американец, — сказал Халид.

Муса перевел его слова.

— Нет, я пришел сюда для того, чтобы спасти моего друга.

— Это подождет, — прервал его Рахим. — Мы должны остановить советскую колонну до того, как солдаты заметят наши деревни.

— А как насчет моего друга?

— Прежде чем помочь тебе, мы поможем своим, — убежденно сказал Мосаад. — Так ты намерен драться или будешь смотреть?

Этого он и ждал. Они бросают мне вызов, подумал Рэмбо. Они считают это делом чести. Если я теперь не полезу в драку, меня сочтут трусом.

И все снова вернется к тому, с чего началось. Всей душой Рэмбо хотелось этого избежать.

— Где вы собираетесь на них напасть? — спросил он.

— В ущелье, километрах в двадцати отсюда, — сказал Мосаад, — довольно далеко, чтобы они не заподозрили, где мы прячемся.

— Я хочу уйти туда за два часа до рассвета. Мне нужны шесть человек.

— Нет. Ты пойдешь вместе с нами.

— А теперь послушайте меня внимательно, — сказал Рэмбо. И голос его зазвучал словно отточенная сталь клинка у него на поясе. — Если вы хотите, чтобы я помогал, то позвольте мне это делать по-своему.

Вожди удивленно заморгали, пораженные тоном Рэмбо. Никто — и уж тем более ни один пришлый — никогда не разговаривал с ними так. Они недоуменно посмотрели друг на друга.

Мосаад прикоснулся к своей серебристой бороде. Словно вспомнив о бузкаши и о той особой связи, что между ними после этого возникла, он медленно кивнул.

Рэмбо натянул поводья и остановил своего коня на краю обрыва над загроможденным камнями ущельем. Лунный свет мерцал на песке, похожем на щелок, и на бесчисленных валунах, напоминавших огромные черепа.

— Что это за место?

Муса остановился рядом с шестью моджахедами, следовавшими вместе с ним.

— Его называют Ущельем Боли.

Луна высветила разбитую дорогу, которая шла через узкий перевал справа. Перевал походил на туннель, его стены сливались с обрывистыми скалами по бокам ущелья.

— Вон там, — показал Рэмбо, — мы и заложим заряды. Когда они достигли верхней точки перевала, темнота уже превратилась в обманчивую предрассветную мглу. Рэмбо снял с коня ящик со взрывчаткой. Дожидаясь первых лучей солнца, он изучал подходы к перевалу с обеих сторон и готовил заряды, набивал мягкую взрывчатку С-4 в металлические трубки, вставлял в каждую из них детонатор и соединял его потом с миниатюрным радиоприемником на батарейках. Наконец он плотно закрыл все трубки.

— Муса, скажи людям, которые с нами пришли, чтобы они обращались с этими штуками бережно, словно с младенцами. Если они будут неаккуратны, то могут порвать провод и детонатор сработает.

— Они сделают, как ты скажешь. Они мечтают умереть в бою, а не от взрывчатка.

— Кончай разговоры о смерти! — резко оборвал его Рэмбо. Он показал ключевые места по обеим сторонам перевала и в ущелье. — Скажи людям, чтобы они поглубже заложили заряды в расселины и сверху прикрыли камнями.

Мужчины начали спускаться по углублению в скале.

Утро разгоралось все ярче, и Рэмбо заметил, как трое пересекли дно долины и начали карабкаться по противоположному склону. Муса отправился в ущелье. Рэмбо не мог видеть людей, которые находились на скале прямо под ним, но все остальные выполняли указания в точности, поэтому он постарался успокоиться и занялся установкой зарядов вдоль самого гребня.

Через час Муса и остальные возвратились. Рэмбо вручил ему небольшой радиопередатчик, а второй оставил себе.

Чтобы подорвать заряд, нужно щелкнуть рычажком и включить передатчик, а потом нажать на эту кнопку. Передатчик пошлет сигнал по радио. Приемник его поймает, и ток от батарейки подожжет детонатор. Тогда С-4 взорвется.

Муса кивнул.

Рэмбо стало интересно, понял ли тот, как работает дистанционный взрыватель. Однако Муса его удивил.

— Когда я нажму на кнопка, разве не все заряды сработают сразу?

— Нет, если ты все сделаешь как надо. Видишь шкалу над кнопкой? Номера на шкале соответствуют разным зарядам. Заряды с номерами от одного до шести ты разместил на дне долины, а с седьмого по двенадцатый вдоль той стены ущелья. Шесть следующих расположены по этому склону. И еще шесть я поставил здесь на гребне. Если хочешь подорвать номер двенадцать, перемести шкалу на двенадцать и нажми на кнопку.

— Это сложно, — кивнул Муса, — но я все запомнить.

Рэмбо сжал его руку. — Я знаю, что ты справишься.

— У тебя тоже есть передатчик, — сказал Муса.

— В точности такой же, как у тебя. Я хочу, чтобы была страховка на случай, если один из них не сработает.

— Или один из нас умрет.

— Я сказал тебе, кончай говорить о смерти!

Они подвели коней к впадине и привязали их к чахлому кусту. Выбираясь из лощины, Рэмбо взглянул в сторону дальнего конца ущелья. Группа конных бойцов приближалась к перевалу. Они разделились, одни двинулись направо, другие налево, некоторые остановились посередине. Спешившись, они попрятали коней за скалами на безопасном расстоянии от перевала и побежали вперед. Достигнув боевых позиций, бойцы падали на землю и укрывались одеялами песочного цвета, сливаясь с окружающими их огромными камнями.

— Кто обучил вас так умело сражаться?

— У нашего народа тысячелетний опыт.

Хотя ответ и произвел на Рэмбо впечатление, какая-то тревога по-прежнему не отпускала его.

— Когда должны подойти русские?

— Примерно через час.

Рэмбо почувствовал, как тревога усилилась и пополз вперед, чтобы в последний раз изучить перевал.

Его беспокойство нарастало. Лежа на животе, он посмотрел вниз с обрыва. По-прежнему он не мог различить, где же прячутся моджахеды. Он не сомневался, что все заряды расположены как надо. И все же что-то ему не нравилось.

— Слишком все кажется легко. Будь я русским, я бы об этом месте побеспокоился заранее. И принял бы некоторые предосторожности, прежде чем сюда соваться.

— Русский верят в свой неуязвимость.

— Может быть, — Рэмбо еще раз попытался стряхнуть свою тревогу. — Нам лучше разделиться. Я переберусь на противоположную сторону.

Он положил радиопередатчик в рюкзак и забросил его за спину. Потом перекинул через плечо автомат-гранатомет и переполз на край обрыва. Опор для рук и ног хватало. Спуск предстоял не трудный.

— Ты сражаешься с нами. Ты теперь один из нас, — сказал Муса. — Да хранит тебя Бог!

Голос Рэмбо прозвучал хрипло от нахлынувших чувств.

— И тебя тоже.

Рэмбо был уже в середине ущелья, когда почувствовал, как ему сжало грудь. Резкий скрежет танковых гусениц послышался со стороны перевала. Он казался совсем близко. Рев дизельных двигателей приближался с устрашающей скоростью.

Рэмбо бросился бегом. У обочины он упал и пополз через завалы камней, пока не нашел валун, за которым можно было укрыться. Одна его ладонь была поранена и начала кровоточить.

На перевале показался орудийный ствол. Мчащийся со скоростью 90 километров в час БТР с ревом выскочил на дорогу. Он был длинный и узкий, с низкой посадкой, на нем была установлена противотанковая ракета, один пулемет стоял на турели и еще несколько — спереди. Пятеро членов экипажа могли разместиться впереди, а в заднем отсеке были места еще для шести солдат.

На дороге появился БТР. Потом третий и наконец — танк. БТРы сразу показались карликами рядом с ним. Его орудие и пулеметы были более мощными. С перевала уже мчались грузовики с солдатами. Четыре, пять, шесть. Еще пять пока стояли в укрытиях за перевалом. А за ними — танк и два БТРа.

Все они появились в поле зрения так быстро, что у Рэмбо не было времени скинуть со спины рюкзак, выхватить передатчик, установить нужный номер и нажать на кнопку.

— Взорви их, Муса!

Но все было тихо.

Внезапно Рэмбо понял: Муса боится, что я слишком близко к зарядам.

— Нажми на кнопку, Муса!

Рэмбо потянул свой рюкзак.

— Ну давай же, Муса!

Сильный взрыв отбросил его назад. Второй взрыв оглушил. Он зашевелился и попытался укрыться за скалой. Летящие осколки камней били по ней и поднимали вокруг песок. Обломок валуна едва не угодил Рэмбо в колено. Дым застлал ущелье, скалы взрывались, шатались и падали, тонны камня обрушивались на грузовики, БТРы, и тот танк, что еще не успел выбраться с перевала. Солдаты орали. Скрежетал металл. Пыль стояла столбом.

Рэмбо скорее ощущал все это, чем слышал или видел. Оглушенный взрывами, он все-таки умудрился снять рюкзак. С передатчиком в одной руке и автоматом в другой Рэмбо рванулся к валуну в двадцати метрах позади него.

Техника, которая выбралась с перевала, остановилась. Солдаты выскакивали из грузовиков. Мускулистые бойцы спецназа на ходу вели непрерывный огонь и, оказавшись на земле, тут же откатывались в стороны. Застрочили пулеметы танка.

Афганские воины сбросили свои песочного цвета одеяла и открыли огонь в тот самый момент, когда взрыв потряс скалы. Треск одиночных винтовочных выстрелов был едва различим на фоне очередей из М-16. Еще громче было настойчивое стаккато китайского пулемета образца шестидесятых годов.

Спецназовцы попадали на дорогу, большинству из них удалось добраться до камней и открыть встречный огонь из АК-47. Заговорила пушка БТР. Танк содрогнулся от выстрела своего крупнокалиберного орудия. Земля дрожала. Камни дробились в песок. Афганских бойцов рвало на куски, ошметки их тел разлетались по воздуху кровавым дождем.

На самом перевале три грузовика и один из БТРов были стиснуты камнями, но не уничтожены. Солдаты спешили выбраться из них, карабкаясь через груды обломков, стремясь поскорее присоединиться к сражающимся.

Рэмбо повернул шкалу передатчика. Установив ее на нужной цифре, он нажал на кнопку. Еще один кусок скалы взлетел в воздух, обрушив поток камней на орущих солдат. Рэмбо перевел шкалу на новый номер, но прежде чем он успел коснуться кнопки, от сильного взрыва взлетели в воздух скалы на противоположной стороне ущелья, и на солдат обрушилось еще большее количество камней. Этот взрыв — дело рук Мусы, понял Рэмбо и нажал на кнопку взрывателя. Бу-у-ум! Новый град камней.

Неожиданно короткая очередь срикошетила от камня, который служил прикрытием для Рэмбо. Вокруг фонтанчиками поднимался в воздух песок. Его нащупал стрелок БТРа! В любую секунду пушка может…

Рэмбо быстро набрал пятерку и нажал на кнопку. Песок встал перед БТРом мощной стеной. Камни застучали по металлу. Сам БТР не пострадал. Заряд был заложен слишком далеко впереди машины. Но вихрь поднятого взрывом песка должен был наверняка закрыть обзор водителю и дать Рэмбо возможность достичь укрытия понадежней.

Стреляя из своего автомата короткими очередями, он перебежками отступал назад, пока чуть было не налетел на валун. Рэмбо на ходу перемахнул через него, прижался к земле, и как раз в этот момент прогрохотала пушка БТРа. Стрелок решил вести огонь, даже не видя мишени. Камень, за которым спрятался Рэмбо, разлетелся в куски. От него поплыл кислый, обжигающий ноздри дым.

Афганцы продолжали стрелять. Снаряд из старого 88-миллиметрового безоткатного орудия попал в танк. Удар был сильный, но и его мощности не хватило, чтобы пробить массивную танковую броню. А пулеметы танка косили повстанцев. Те с криками бежали кто куда.

Рэмбо выстрелил из гранатомета по спецназовцам, которые вели огонь из-за каменной гряды. Взрыв смешал тела и камни. Он выпустил очередь из автомата по кучке солдат, пытавшихся обойти его с фланга.

Справа от него пушечный выстрел танка превратил несколько афганцев в облако кровавого пара. Еще троих перерезало пополам пулеметной очередью.

Бу-у-у-ум! В горловине ущелья образовался камнепад, похоронивший советских солдат, пытавшихся там укрыться. Опять Муса!

Рэмбо продолжал стрелять.

Внезапно в груди у него похолодело. Взрывы и автоматные очереди заглушил раздавшийся с неба вой. На ущелье падала ракета, за которой тянулся дымчатый хвост. Мгновенная вспышка — и вместо груды камней образовался кратер, залитый кровью. Откуда-то сверху прогремели пушки. Повстанцы рассеялись. Наверху скорострельные пулеметы выплевывали по сотне пуль в секунду, образуя в песке канавы и дробя все, во что они попадали.

Советский десантный вертолет! Оглушительный шум боя помешал Рэмбо услышать рокот приближающегося МИ-24. Пугающе громадный, он возник над тем местом, где когда-то был перевал, и ринулся к ущелью. Его уродливые крылья вспыхнули, когда он выпустил еще две ракеты. Пушки изрыгали струи дыма. Из пулеметов вырывались языки огня.

Атака захлебнулась. Земля тряслась. Куда бы ни повернули повстанцы, везде их ждала пылающая, обжигающая, взрывающаяся смерть.

Вертолет пронесся над полем боя. Поднятый винтом ветер закручивал пыль в воронки. Советские солдаты ринулись в контратаку, усилив смятение афганцев. Повстанцы начали отступать.

Только теперь Рэмбо понял, что беспокоило его, когда он в последний раз рассматривал перевал перед появлением БТРов. Ловушка здесь была очевидной, поэтому русским было необходимо провести воздушную разведку. Эта птица смерти, по-видимому, должна была обследовать перевал еще до того, как через него пойдет колонна, но, вероятно, что-то задержало вертолет, и он опоздал на несколько минут.

Атаку предотвратить он уже не мог, но все еще успевал уничтожить нападавших.

Вертолет сделал круг над полем боя, чуть ли не касаясь того выступа, с которого Рэмбо изучал перевал, и развернулся для еще одного опустошительного захода. Когда он ринулся вниз, стреляя из всех расположенных под крыльями стволов, Рэмбо постарался принять удобную позицию. Повстанцы стреляли по вертолету из М-16.

Но даже если их пули и попали бы в мчащуюся крылатую машину, они не могли причинить вреда броне.

Зато могло помочь другое! Пульс молотом стучал у Рэмбо в висках, когда он рывком перевел шкалу радиоприемника. Окутанный дымом и пылью, он едва смог увидеть нужный номер. Тело его вздрагивало от близких взрывов. Рокочущий вертолет прошел над головой. Он снова выходил на боевой разворот. В разрывах дымной пелены Рэмбо увидел, как вертолет чуть было не коснулся утеса около перевала.

Он нажал на кнопку взрывателя. Каменный выступ превратился в огненный шар. Быстро переместив шкалу на следующий номер, он снова нажал на кнопку. Еще один взрыв. Пока Рэмбо дожидался, когда Муса и моджахеды поставят заряды, он сам заложил свои на вершине утеса.

На случай, если бой переместится в том направлении. Или если повстанцам придется уходить через гребень и нужно будет задержать вражескую погоню. На всякий случай… Всегда надо быть готовым к неожиданностям.

Этому его научил Траутмэн.

Траутмэн…

Рэмбо установил шкалу на нужном номере и нажал на кнопку.

Первый взрыв подкинул вертолет. Но машина продолжала полет.

Второй взрыв чуть было не опрокинул вертолет набок. Но он сумел набрать скорость.

Третий взрыв все-таки перевернул вертолет вверх тормашками. Его вращающиеся лопасти, которые теперь оказались снизу, не могли удержать давящего на них веса машины.

Крылатая коробка умудрилась продержаться в воздухе еще некоторое время, а затем начала падать, как при замедленной съемке. Огненная вспышка последовала сразу же за ударом. Широченный язык пламени опалил скалу. Тряхнуло так, что Рэмбо вздрогнул.

Что если Муса у той скалы? Неужели я его убил?

Рэмбо вздрогнул снова, на этот раз от грохота пушки БТРа. Снаряд разорвался в двадцати ярдах позади него. Повстанцы прекратили отступление и с криками снова бросились в атаку. БТР двинулся им навстречу.

Взрыв прямо под ним оторвал одну гусеницу и разворотил днище машины. Показалось пламя. Раздались вопли.

Этот взрыв мог вызвать только заряд, который подорвал Муса. Значит Муса жив!

У повстанцев был всего один РПГ-7; это оружие они добыли, разбирая обломки после успешной атаки два месяца назад. Им дорожили и держали в запасе до последней минуты, стрелок использовал его только когда был уверен, что цель будет поражена. И вот сейчас афганец с РПГ выстрелил, и прошившая металл ракета уничтожила второй БТР. Его покореженный корпус разорвало, когда вспыхнуло горючее и сдетонировал боезапас.

Оставшиеся в живых советские солдаты бросились спасаться бегством через заваленный перевал. Повстанцы с криками погнались за ними.

Однако танк по-прежнему оставался на месте, и его пулеметы, не переставая, строчили, а пушка продолжала вести прицельный огонь. Афганцы, неосторожно высунувшиеся из укрытия, чтобы отпраздновать победу, очень быстро получали возможность умереть смертью мученика, о которой столько мечтали.

Танк устремился вперед, стреляя на ходу и круша гусеницами все на своем пути. Еще несколько повстанцев упали на камни.

Раненый афганец попытался в предсмертном броске подорвать танк. Взрывчатка с дымящимся запалом упала в пяти шагах от бросавшего. Танк приближался, но слишком медленно, чтобы попасть под взрыв. Повстанцы в отчаянии поливали приближающуюся махину автоматными очередями. Ствол пушки начал разворачиваться в их сторону.

Рэмбо вскочил на ноги и помчался к дымящемуся взрывпакету. Он подхватил пакет на бегу и метнулся навстречу танку. Шквал пулеметных очередей заставил его броситься на землю. Падая, Рэмбо кинул пакет; тот угодил на турель пулемета. Танк был уже рядом, его тень накрыла Рэмбо, прижавшегося к земле, чтобы не быть раздавленным днищем машины. Справа и слева злобно скрежетали гусеницы. Увидев наконец дневной свет, Рэмбо вскочил на ноги и изо всех сил бросился бежать. Легкие саднило, ноги пронзила боль. Взрыв швырнул его на землю. Горячий ветер обжег шею.

Переведя дыхание, Рэмбо оглянулся. Пулеметная турель покосилась, ствол смотрел в землю. Из развороченных внутренностей машины рвался огонь.

Рэмбо обессилевший лежал на песке.

Его накрыла тень. Он полез за ножом.

И остановился, увидев улыбающегося Мосаада, протянувшего руку, чтобы помочь ему встать.

Со стороны перевала еще раздавалась редкая беспорядочная стрельба — уже не автоматные очереди, а отдельные выстрелы из винтовок. Повстанцы охотились за советскими военными, прячущимися в завалах по ущелью. Рэмбо почувствовал отвращение, догадавшись, что пойманных солдат афганцы тут же убивают.

Если не считать этой стрельбы, то бой окончился. Пыль улеглась. Среди обломков и трупов бродили повстанцы, собирая трофейное оружие и боеприпасы.

Афганец перерезал горло раненому советскому солдату.

Рэмбо отвернулся.

Эта война не моя!

Эти люди едва в состоянии прокормить самих себя, не говоря уж о пленных. У них слишком много своих раненых, чтобы тратить медикаменты на раненых врагов. Если они позволят пленным уйти, эти советские снова вернутся и опять будут убивать повстанцев. У повстанцев нет выбора. Им приходится убивать пленных.

И все же…

Эта война не моя!

Шум заставил его обернуться. Слева, в отдалении от поля боя, образовался кружок возбужденных повстанцев, которые бросали куда-то камнями.

У Мосаада загорелись глаза. Он побежал к гогочущей толпе. Халид и Рахим тут же к нему присоединились и начали расталкивать всех, чтобы прорваться в центр.

Смущенный и недовольный, Рэмбо поспешил за ними. Когда он увидел, что служило мишенью для повстанцев, ему стало нехорошо. Русский солдат — парень не старше лет двадцати — лежал на песке, обхватив руками голову и пытаясь защититься от камней, которыми афганцы забрасывали его.

Один из моджахедов оторвал руки русского от его головы. Парень бросил вверх испуганный взгляд. Он напомнил Рэмбо забитого и несчастного щенка. Светловолосый, голубоглазый, совсем еще мальчишка, с мягкими чертами лица, которые выдавали в нем жертву, а не насильника.

Повстанцы схватили пленного за плечи и закрутили его как волчок. Парень рухнул на песок, и в него снова полетели камни. Один из афганцев достал нож, схватил парня за волосы, рывком запрокинул ему голову, чтобы удобнее перерезать обнажившуюся шею…

Рэмбо метнулся через толпу и перехватил кисть афганца за мгновение до того, как лезвие коснулось тела. Сверкающий клинок дрожал в миллиметрах от вздувшейся на шее вены; афганец пытался высвободиться из рук Рэмбо, а тот изо всех сил старался отвести нож в сторону.

Афганец зарычал. Рэмбо вывернул ему руку и перехватил нож.

Афганец отскочил и направил свою винтовку в грудь Рэмбо.

Из толпы выбежал Халид и, схватившись за ствол, опустил его в землю. Он рявкнул на афганца и тут же обратился к Рэмбо с еще большим гневом.

— Он говорит, что спас тебе жизнь, а теперь вы квиты за то, что ты спас жизнь его дочери. Тебе не надо было вмешиваться.

Рэмбо обернулся. И увидел Мусу.

Но у него не было времени сказать ему: «Слава Богу, ты жив! Слава Богу, тебя не было на скале, когда я подорвал там заряды!»

Афганцы сгрудились плотнее, их позы стали напряженнее. Рахим заговорил с яростью в голосе. Муса начал переводить.

— Ты отнял у этого человека нож. Ты обесчестил его. За оскорбление полагаться месть.

— Я не хотел его оскорбить! Я просто пытался… Афганец никогда не нападает на афганца.

— Но я же не один из вас! — настаивал Рэмбо. — Я не знаю ваших правил!

— Говори спокойнее, — произнес Муса. — Афганец никогда не кричать. Пусть сила будет в твоих словах. Крик — тоже оскорбление.

Рэмбо собрал всю силу воли, чтобы заставить голос звучать спокойно.

— Переведи ему, что я не хотел оскорбить его честь. Я уважаю его отвагу. Он великий воин. Но я не могу ему позволить убить пленника. Я не стал бы вмешиваться без веской причины. Пусть он выслушает…

Афганец, чей нож отнял Рэмбо, дрожал от ярости, и взгляд его стал бешеным.

— Скажи ему, что я приношу извинения. Вот каким ничтожным я чувствую себя перед ним.

Рэмбо прижал нож к своему плечу и медленно провел им, разрезая тело. Хлынула кровь.

Афганец выпрямился. Рэмбо подал ему нож рукояткой вперед.

— Я глубоко сожалею о том, что произошло. Но твоя честь не пострадала. Ты не зря вынимал нож. Он испил крови.

Афганец замер в нерешительности.

— Прости меня, и я стану твоим должником, — сказал Рэмбо.

Кровь капала с его руки. Воин заколебался, недовольно повел плечами и взял свой нож.

— Благодарю тебя, — сказал Рэмбо. Афганцы одобрительно зашептались. Рэмбо расслабил плечи.

Мосаад ворчливо сказал что-то, Муса перевел:

— Он сказал, что надо поступить иначе. Так, как учит Коран. — Устроить суд. Вынести приговор. Проявить справедливость и уж потом убить пленника. Рахим возразил:

— Нет. Коран требует суда только над мусульманами. Неверных наш закон не охраняет. Этот солдат — хуже неверного. Он атеист. И к тому же трус. Когда мы напали, он убежал в камни и спрятался. Он не заслужил чести быть судимым. Палач должен увести эту паршивую собаку долой с наших глаз и обезглавить!

Афганцы закивали. Худой палач вышел вперед со своим топором.

— Муса, скажи им «нет», — стараясь придать голосу убедительность и при этом не повысить тона, проговорил Рэмбо. — Скажи им, что они должны меня выслушать. Скажи им, что мне нужен этот человек. Я думаю, он может помочь мне спасти моего друга.

— Мы обсудим это на совете, — ответил Мосаад.

— Тогда заодно обсудите и еще кое-что, — сказал Рэмбо. — С тех самых пор, как я здесь появился, мне все время приходится оказывать кому-то услуги. Теперь пришло время оказать услугу мне. Вы обещали помочь мне найти друга. Вы все время говорите о чести. Я ловлю вас на слове. Выполните свое обещание. Если этот человек окажется в силах помочь мне, оставьте его в живых.

Афганцы, казалось, были шокированы этой речью.

— Плохо! — сказал Муса. — Тебе не надо было сомневаться в их слова. Теперь у них единственная выбор — убить тебя или выполнить просьбу.

Затаив дыхание, Рэмбо ждал решения.

Вперед вышел Мосаад.

— Ты заявляешь, что не смогу выполнить свое обещание?

— Будешь считать, я тебе о нем напоминаю.

— Знаешь ли ты, чем рискуешь, когда так говоришь?

— Знаю.

Мосаад бросил на Рэмбо изучающий взгляд.

— Должно быть, твой друг и впрямь для тебя много значит.

— Он для меня как отец.

Мосаад помолчал несколько секунд.

— Ты хранишь верность, как афганец. В тебе есть страсть и мужество. Мы отдадим тебе этого человека. Но если он тебе не поможет, — Мосаад взял у палача топор, — если он попытается нас предать, тогда его голову ты отрубишь сам.

Траутмэн поднял голову из кровавой лужи. Он зажмурился от слепящего света, который заливал его камеру, и взглянул в сторону маленького зарешеченного оконца на двери.

Послышались шаги.

Но не уверенная поступь полковника Зейсана и прапорщика Каурова, возвращающихся продолжить допрос и снова пытать его.

Нет, на этот раз шаги были шаркающие.

Множество ног. Кто-то упал. Удар дубинки по телу. Человеческий стон. Чья-то просьба. Новые удары дубинкой. Грубые команды охранников. Снова шарканье ног.

Помогая себе руками, Траумэн встал на колени и оперся о стенку. Он нашел силы подняться и, спотыкаясь, доковылял до окошка на двери.

Через прутья решетки Траутмэн увидел бредущих мимо камеры афганцев, подгоняемых охраной. Хотя все плыло у него перед глазами, он насчитал с десяток узников, и несмотря на полный беспорядок мыслей, у него хватило догадливости понять, что эти пленные в тюрьме уже давно. Их толкали не в сторону камер. Охрана гнала людей в том направлении, откуда всегда появлялся полковник Зейсан.

К той двери, в которую сюда привели самого Траутмэна. В сторону внутреннего двора.

Ноги Траутмэна отказались его держать. Он соскользнул вниз от окна, оставляя на металле кровавый след от разбитых губ.

У него возникло тошнотворное предчувствие.

Он сообразил, оседая на пол, что если бы советские собирались освободить пленных, то охрана обращалась бы с ними иначе. И сами пленники не молили бы о чем-то, не упрашивали солдат.

Маловероятно было и то, чтобы десятерых пленных вместе стали бы допрашивать.

Предчувствие Траутмэна окрепло, и он не смог сдержать стона.

Майор Азов разглядывал двор крепости из окна кабинета полковника Зейсана. Заходящее солнце отбрасывало тень от стены на шеренгу солдат, замерших по команде смирно.

Азов с отвращением покачал головой. Ему было сорок лет, и с его огрубелым лицом солдата удивительным образом контрастировали живые, полные чувства глаза. Ему страстно хотелось, чтобы он никогда не знал этой неуправляемой страны, и уж тем более не воевал здесь.

Азов повернулся к своему начальнику.

— Товарищ полковник, при всем моем уважении я должен заметить, что это была ваша идея отправить колонну вместо того, чтобы подождать, пока мы выясним, где прячутся эти бандиты.

— Вы хотите сказать, что случившееся было моей ошибкой? — переспросил Зейсан.

— Ну что вы, конечно, нет. Мы должны захватить инициативу. Однако мы не всегда можем предвидеть последствия, даже если тактически все спланировано прекрасно.

— Вы называете потерю трех вертолетов, двух танков, шести БТРов и свыше сотни солдат в течение двух дней хорошим планированием?!

Азов не решился еще раз напомнить, что идея отправки колонны принадлежала полковнику.

— Повстанцам следует преподать урок, — сказал Зейсан. — Они прячутся вблизи места нападения. Я в этом уверен. Завтра я отдам приказ о полномасштабной операции по их выявлению и уничтожению.

— А что, если они хотят внушить вам, будто прячутся в том районе? Слишком поспешными действиями вы можете как раз оправдать их надежды. Они могут опять расставить ловушку.

— Не перечьте мне, майор! Вы уже говорили о последствиях. То, что повстанцы устроили сегодня, должно действительно иметь последствия!

Азов снова посмотрел в окно на строй солдат в затененном дворе.

— А как с американским пленным?

— Что вы имете в виду?

— Его надо бы отправить в Кабул, прежде чем вы начнете объяснять местным насчет последствий. Если он узнает о… — Азов сделал жест в сторону окна.

— Американец останется тут, пока не скажет мне, где скрываются мятежники, и пока я не разберусь с этим недоразумением!

Кто-то постучал в дверь кабинета. Вошел прапорщик Кауров.

— Пленные мятежники доставлены во двор по вашему приказанию!

— Исполняйте приказ дальше.

Азов еще сильнее пожалел, что попал сюда.

Несмотря на толстые каменные стены камеры, Траутмэн расслышал глухие раскаты выстрелов во дворе. И далекие крики.

Голова его лежала в луже крови, а стоны перешли в проклятия.

Фамилия пленного была Андреев. Он сидел рядом с Рэмбо у входа в пещеру и смотрел, как солнце опускается за горы. Афганцы молились, встав на колени. Рэмбо уважительно подождал, пока молитва будет окончена, а потом по-русски объяснил Андрееву, что он от него хочет.

Голубые глаза солдата расширились: Вы так хорошо говорите по-русски!

— Это одна из моих военных специальностей. Еще я говорю по-тайски и по-вьетнамски.

— Вы солдат?

— Был когда-то, — Рэмбо задумался. — Пожалуй, можно сказать, что я в отставке. Я тебе задал вопрос. Ты знаешь, где прячут американца?

— Да, я видел вашего друга. Рэмбо наклонился ближе к пленному.

— Где?

— В крепости.

— Он жив?

— Кто знает, сколько он еще продержится? Они его здорово колотят. Каждый день.

Желваки заиграли на скулах у Рэмбо.

— Покажи мне, где они держат. Нарисуй карту.

— Все равно его нельзя выручить. Крепость защищена слишком хорошо. Даже все эти мятежники не возьмут ее.

— Они и не собираются туда идти. Я пойду сам.

— Вы? — изумился Андреев.

— Со своим другом. У двоих есть шанс проникнуть внутрь незамеченными.

— Но вокруг крепости минные поля! Даже если у вас есть карта, без проводника через них не пройти, — Андреев что-то прикинул про себя. — Вам придется взять с собой меня.

— Придется? Подумай как следует.

— Вы не уверены, можно ли мне доверять?

— Вот там стоит человек с топором, у которого нет сомнений по этому поводу. Почему ты бежал с поля боя?

— Вы думаете, я трус?

— Я ничего про тебя не знаю. И даю тебе шанс объясниться.

Андреев пригладил свои светлые волосы.

— То, что мы здесь делаем, неправильно. Я люблю свою страну, но эту войну ненавижу. Многие солдаты думают так же, как я. Некоторые даже бегут. Это плохая война. Как во Вьетнаме.

— Да, — сказал Рэмбо, — как во Вьетнаме. — Он почувствовал привкус во рту. — Ты хочешь сказать, что собирался дезертировать?

Андреев недоуменно огляделся.

— Похоже, я так и сделал.

— Если только эти люди тебя примут. Андреев опустил взгляд.

— Да. Конечно, если…

— Они захотят, чтобы ты сражался против своих. Ты способен на это?

— Солдаты в крепости для меня не свои. Я родом из очень большого города, Пермь называется. Там у меня свои. А те, кто живет в Москве, они и понятия не имеют, как у нас плохо. Военные забирают молодежь из деревни и посылают служить подальше от дома. А в Москве говорят, что мы здесь побеждаем. Это неправда. На войне никто не побеждает. Это война не моя. Плохая война. Если мне афганцы разрешат остаться, то они для меня и будут свои.

Рэмбо пристально на него посмотрел.

— Вы можете мне доверять. Андреев не подведет американца. А вот можно ли вам верить?

— Чтобы спасти тебя, я рисковал своей жизнью.

— А я теперь рискую своей, чтобы помочь вам.

— Ну хорошо. Я об этом подумаю. Рэмбо обернулся на звук шагов по камням.

К ним приближалась Мишель с дочкой Халида и с неизменной сигаретой в зубах.

— Я подумала, тебе интересно посмотреть, как поживает твоя подружка.

Рэмбо улыбнулся ребенку, которого ему довелось спасти. Малышка заговорила.

— О чем это она, Мишель?

— Да так, ни о чем.

— Скажи мне.

— Ты же знаешь, что такое дети. Сначала скажут, а потом подумают. Она сама не соображает, о чем говорит.

Рэмбо ждал.

— Ну ладно, — произнесла Мишель. — Она надеется, что скоро тебя ранят и тогда она сможет за тобой ухаживать.

— Может быть, ей и повезет.

Рэмбо изучал нарисованную Андреевым карту до тех пор, пока не выучил наизусть каждую относящуюся к крепости мелочь. Он поднялся со своего места в углу лазарета, где сидел рядом с керосиновой лампой, откинул одеяло и вышел в темноту.

В эту ночь повстанцы не зажигали огней. Лагерь полностью был погружен во тьму. Если вертолеты прилетят в предгорья, чтобы отомстить за дневное нападение, они откроют огонь, заметив малейшее движение. Прошло несколько секунд, прежде чем глаза Рэмбо привыкли к темноте. Светомаскировка палаток была идеальной — они не выделялись среди ночных теней. Только редкие всхрапы да чмоканье копыт в грязи выдавали место, где среди деревьев были спрятаны кони. Даже погода сегодня была союзником, небо затянули плотные облака и скрыли свет звезд.

Совсем рядом, справа от стены обрыва, отделился неясный контур человека, до этого полностью сливавшийся с камнями.

— Муса, мне надо, чтобы ты попереводил.

Они зашагали к палатке прямо перед ними. Негромкий разговор оборвался, едва они вошли внутрь. Пламя свечи выхватило встревоженные лица Халида, Рахима и Мосаада.

— Этот советский рассказал тебе что нужно? — спросил Халид.

Рэмбо развернул перед ними карту.

— Но как проверить, правда ли это? — спросил Рэмбо.

— Я показал ее вашему шпиону, тому солдату, который вчера прискакал предупреждать о колонне. Он сказал, что подразделение афганцев, в котором он служил, размещалось не в самой крепости, а рядом. Однако он дважды бывал внутри и на карте показано все то, что он успел там рассмотреть.

— А как насчет того, что он рассмотреть не успел? — не успокоился Мосаад.

— Это я скоро узнаю.

— Скоро? — нахмурился Мосаад. — А как скоро? Когда ты собираешься уйти?

— Сегодня ночью.

— Этой ночью? Но тебе нужно время приготовиться.

— Нет у меня времени. Пленный сказал, что они пытают моего друга. Боюсь, они могут убить его. Я должен его выручить как можно скорее.

— Мне это не нравится, — заявил Мосаад.

— Я и сам не в восторге.

Мосаад с восхищением посмотрел на Рэмбо.

— Я обещал помочь тебе и хочу выполнить обещанное. Сколько тебе нужно людей?

— Муса и еще пятеро, чтобы постеречь лошадей.

— Но как же можно атаковать крепость такими слабыми силами?

— Я не буду атаковать. По крайней мере так, как привыкли вы. У нас это называлось набегом. «Проныра Питер».

— Проныра Питер? Это что за…

— Засунуть и тут же слинять.

Перевод Мусы вызвал веселое оживление вождей.

— Тогда я буду молить Аллаха и за твою задницу, — сказал Халид.

Однако следующая фраза Рэмбо заставила их посерьезнеть.

— Я возьму с собой пленника.

— Неужели ты ему веришь? — спросил Мосаад.

— Нет. Но мне приходиться рисковать. Он говорит, что вокруг крепости — минные поля. Нужно, чтобы он меня через них провел.

— Но что если он закричит и даст знать часовым? Он может предать тебя.

— Обещаю, если он позовет часовых, то умрет первым.

— Но вторым можешь оказаться ты сам, — заметил Мосаад.

— В таком случае вам потом не придется объяснять, каким дураком я оказался.

Мосаад сжал плечо Рэмбо.

— Мне бы не хотелось, чтобы такой прекрасный игрок в бузкаши не дожил до следующей победы.

— Следующий раз победа будет твоя.

— Что ж, пусть нам выпадет случай это проверить. Они улыбнулись и вышли из палатки. Оказавшись в темноте, Мосаад посмотрел на небо. Голос его был суров.

— Аллах лишает тебя своего благословения.

— Не понимаю, о чем ты.

Вождь показал на клубящиеся облака. Они надвигались, пряча далекие звезды.

— Будет буря.

Пульс Рэмбо стал чаще.

— В таком случае, ты ошибаешься, — сказал он возбужденно. — На самом деле Аллах благословил меня!

— Теперь я ничего не понимаю, — произнес Мосаад.

— Нет времени сейчас объяснять. Муса, нам надо уйти до начала бури.

Рэмбо поспешил мимо еле различимых палаток и вошел в ту, где афганцы держали под стражей Андреева.

— Ты идешь со мной, — сказал Рэмбо. — Быстрее!

— Вы даете мне шанс проявить себя?

— Если ты сбежишь с поля боя, как тогда…

— Я не трус. За то, во что я верю, я буду сражаться.

— Ты поверь, что если мне что-то покажется подозрительным, то… — Рэмбо вытащил свой длинный изогнутый нож, — то я доведу до конца игру, которую воины начали сегодня утром. Я тебе глотку перережу.

Ветер крепчал. Пока Рэмбо вел своего коня вниз по каменистому склону, стараясь попасть в лощину, летящий песок жалил его в лицо. В нарастающем хаосе бури трудно было находить дорогу. Спасибо и на том, подумал Рэмбо, что хоть до этого места мы добрались до начала бури.

И все равно путь был тяжелым. Хотя группа и шла знакомыми тропами, часто приходилось искать объезд вокруг свалившихся камней и поваленных деревьев. Если бы не прекрасное знание местности афганцами, им ни за что не удалось бы добраться сюда до рассвета. Зато теперь буря кстати, подумал Рэмбо.

Вместе с темнотой она обеспечивала прекрасное прикрытие и вдобавок должна была отвлечь внимание часовых. Да, Мосаад наверняка ошибался. Аллах вовсе не оставил нас своей милостью.

Аллах? — Рэмбо удивился собственным мыслям. Вот что значит слишком долго прожить среди мусульман. Начинаешь и сам думать, как они.

Рассуждения о судьбе никогда его не занимали. Он верил в то, что сам распоряжается своей судьбой, а не наоборот. Но эта налетевшая буря, словно ниспосланная самим провидением, заставила его задуматься.

Нет, решил он наконец. Просто мне везет. Или, может статься, везеньем по незнанию называют Божий промысел. Неожиданно ему вспомнились слова Траутмэна, произнесенные им в литейной в Бангкоке в их последнюю встречу.

— Джон, ты должен смириться со своей судьбой. Я не верю в судьбу!

— Да. И в этом твоя беда. Ты должен принять себя таким, какой ты есть.

— Принять то, что ненавижу?

Ну что ж, и сейчас его работа была ему ненавистна, но он делал то, что получалось у него лучше всего и в чем ему не было равных.

Конь впереди замедлил шаг и встал. Рэмбо почувствовал, что животное обернулось. К нему подошел Андреев. Муса и остальные воины подвели своих коней к лощине и присоединились к ним.

Голос Андреева был еле слышен за воем ветра.

— Лошадей оставим здесь. Склоны хоть немного их прикроют.

— До крепости еще далеко?

Андреев поднес к глазам светящийся циферблат компаса и показал рукой на северо-запад.

— Сотни три метров вон в том направлении.

— Ты уверен? В этой буре недолго и ошибиться.

— Я здесь провел целый год. Поверьте, я хорошо знаю, где крепость.

— Тут рядом пройдешь и не заметишь.

— Она большая, заметите. Но запомните: они держат пленников в северной части, в подвале, — сказал Андреев. К ним подошел Муса.

— Намажься этим, — он открыл какую-то жестяную банку.

— Что это?

— Жир леопарда, смешанный с сажей.

— В такую бурю? Маскировка нам не нужна.

— Здесь, — да, — сказал Муса. — А в крепости?

— Согласен, — кивнул Рэмбо.

— Сторожевые собаки боятся запаха леопарда. Учуяв его, они убегают, поджав хвост.

Рэмбо растер жир по лицу и по тыльной стороне ладоней. Кисти он вытер о рубаху — ему совершенно не хотелось, чтобы они скользили. Он должен быть готов крепко держать оружие.

Летящий песок налипал теперь на лицо и делал человека совершенно неразличимым в буре.

Пока Муса и Андреев мазали жиром друг друга, Рэмбо лишний раз проверил, что нож надежно укреплен на поясе, а вместе с ним — чехол для лука и стрел. Он подтянул лямки рюкзака и вскинул на плечо автомат-гранатомет. Муса и Андреев проверили свои винтовки.

— И последнее, — Рэмбо отвязал от своего седла свернутую веревку и перекинул ее через руку. На одном из концов веревки был привязан крюк.

— Все готовы?

Готовы были все.

Рэмбо перевел дыхание, успокаивая нервы… Подумал о Траутмэне… И крепко ухватился за гимнастерку Андреева.

— Пошли.

Стараясь перекрыть голосом рев бури, Муса что-то прокричал пяти афганцам, остававшимся стеречь коней.

— Я им сказать: если мы не вернемся через час, пусть уходить.

Муса вцепился в рубашку Рэмбо. Они вышли из лощины. Буря поглотила их.

Ветер толкал Рэмбо в спину и пригибал его к земле. Летящий песок драл голую кожу на шее, голове и руках, резал уши. Рэмбо потерял представление о времени и пространстве. Муса сказал афганцам, чтобы через час они уходили, но казалось, что прошло не меньше получаса. Непрестанная круговерть песка внушала Рэмбо мысль, что больше ничего, кроме бури, нет, что долина давно провалилась в тартарары и он падает в бесконечность, а его желудок комом подкатывает к горлу.

Идущий позади Муса все крепче сжимал рубаху Рэмбо, а сам Рэмбо сильнее держался за гимнастерку шедшею первым Андреева. Время от времени русский останавливался, наклонялся вперед и тщательно корректировал их курс по компасу. Они старались выдерживать ритм движения, идти с максимальной скоростью, которую позволяли буря и их собственная осторожность.

Казалось, прошло еще не меньше получаса, хотя Рэмбо старался уверить себя, что на самом-то деле они покинули лощину не более десяти минут назад.

Крепость. Мы должны были бы уже выйти к ней, подумал он. Наверное, Андреев где-то ошибся. Мы проскочили мимо. Она уже позади. И теперь мы будем идти, пока не упремся в противоположную сторону долины.

Дисциплинированность боролась в нем с опасениями. Разум подавлял разочарование. Решимость гнала его вперед.

Впереди замаячил рассеянный песком свет, и сомнения исчезли. Прожектор! Крепость! Рэмбо почувствовал прилив возбуждения, когда заметил второй, а затем и третий мутные источники света. Цепочка огней тянулась поперек их пути.

Прожектора не представляли опасности. Какими бы мощными они ни были, им не под силу справиться с пеленой гонимого ветром песка. Их размытый свет скорее помогал ориентироваться по ним как по маякам.

Андреев тоже их заметил. Так же, как и Муса. Быстро пригнувшись, они замедлили шаги и пошли крадучись.

Андреев остановился. Рэмбо не понял почему и постарался разглядеть, что же там впереди. Он различал какую-то тень перед русским, но не мог понять, что это.

Вдруг до него дошло.

Колючая проволока.

Она лежала петлями высотой по грудь прямо перед ними, словно огромная игрушка из смертельно острых пружинок, вытянутая во всю длину.

По пути в долину Андреев объяснял им:

— Я помогал минировать поле. Оно начинается сразу за колючкой. Так сделано специально, чтобы солдаты на него случайно не забрели и не подорвались.

Колючая проволока и впрямь служила скорее символической границей, чем серьезным препятствием, и Рэмбо с его двумя попутчиками достаточно было набросить на нее одеяло. Несколько шипов проткнули плотную ткань и поцарапали ноги Рэмбо, но боль была не сильной.

Теперь они стояли на границе минного поля, и хотя Андреев предупредил, что крепость расположена в пятидесяти метрах от проволоки, Рэмбо все еще не мог различить стену. Прожектора, два по углам крепости и один посередине стены, медленно вращались, прощупывая дно долины. Несмотря на то, что Рэмбо был совсем близко, он не боялся, что они его нащупают. В их свете не видны были лазутчики в песочного цвета одежде и с запорошенными песком лицами. По ним скользнул луч, и они залегли возле колючей проволоки. Прошло несколько напряженных секунд. Сирена не завыла.

Как объяснил Андреев, вертолеты, танки и БТРы хранились за щитами из рифленого железа, закрывавшими дальнюю часть крепости. Эта отведенная для техники территория была крытой, но вертолеты стояли под открытым небом, а во время бури машины зачехляли брезентом.

Впереди и с боков все было открыто, зато охрана постоянно патрулировала эту часть периметра, иногда даже с собаками. Вопрос в том, подумал Рэмбо, ходят ли патрули в такую бешеную погоду, как сейчас. Конечно, это еще не настоящая черная буря, но дует сильно. Насколько четко сработает караул ночью, когда непрерывно дует ветер с песком? Вряд ли они сейчас в хорошей форме. Они ведь рискуют. Лишние полчаса на таком ветру могут закончиться лазаретом. Вполне возможно, что начальство решит спрятать караул под прикрытием стен, рассчитывая, что взрывы на минном поле всегда предупредят караульных на вышках о приближении противника.

Авось.

Но он не мог рассчитывать на авось, и к тому же в данный момент им предстояло решить другую проблему — преодолеть минное поле. Андреев повернулся к торчащим кольцам колючей проволоки. Он стал осторожно нащупывать путь вдоль нее, пока не добрался до одного из поддерживающих колючку столбиков. Дойдя до него, он снова повернул в сторону крепости.

Очередной движущийся сноп света заставил их вжаться в землю. Прошло несколько напряженных секунд. И снова никто не поднял тревогу.

Рэмбо встал на колени и почувствовал, как рядом Муса и Андреев сделали то же самое. Андреев начал медленно продвигаться вперед.

— Мы закладывали взрывчатку, ориентируясь по столбам, — объяснил Андреев.

— То есть нет системы в минировании поля, — сказал Рэмбо.

— Да, если вы хотите превратить дорогу или поле в ловушку, на которой подорвется любой подошедший отряд или машины. Другое дело крепость. Предположим, повстанцы прорвутся через проволочное заграждение. Проволока — это помеха, а не препятствие. Допустим, они подорвутся на минах. Придется убирать все, что от них останется. Значит, на поле должны будут выйти солдаты и забрать трупы. Конечно, они пойдут с миноискателями, однако гораздо безопаснее, если солдаты заранее знают, где устанавливались мины. У нас была специальная система, как ставить мины по отношению к столбам; она основана на нечетных числах, один, три, пять и семь. Они означают число шагов в сторону крепости от столбов. На раз мы ставили мину в метре справа. На три, в метре слева. И так далее. После семи мы меняли направление.

— Довольно! — Рэмбо поднял руки. — Ты меня убедил. Без твоей помощи нам через мины не пробраться.

И Андреев их повел. Скрючившись под струями песка и воющим ветром, он осторожно ощупывал землю и мало-помалу продвигался вперед.

Рэмбо и Муса следовали за ним.

Если он ошибется, мы взлетим на воздух все вместе, подумал Рэмбо. Но мы не можем отставать. Мы должны идти по пятам, чтобы видеть, куда он наступает.

Через облепленный песком грим на лице Рэмбо начал сочиться пот. Андреев осторожно шел все дальше и дальше. Снова в их направлении протянулся мутный луч.

Если мы ляжем на землю, то можем подорваться. Но если мы не ляжем…

Рэмбо пригнулся и сжался в комок. Бледный конус подбирался все ближе. Рэмбо встал на колени. Луч был совсем рядом. Рэмбо распластался на песке. Луч прошел над головой, не останавливаясь, и продолжил свой поиск.

Расслабив сведенные мышцы, Рэмбо распрямился и снова зашагал. Впереди Андреев, по-прежнему прощупывая землю, продолжал углубляться в минное поле.

Чувство времени снова изменило Рэмбо. Мы слишком медлим! Люди, оставшиеся с лошадьми, уйдут прежде, чем мы доберемся до крепости!

Но Рэмбо не осмеливался подгонять Андреева. Если уж на то пошло, им стоило бы двигаться еще медленнее.

Андреев что-то прикинул в уме, сделал шаг, другой и остановился.

Рэмбо замер в тревожном ожидании. Должно быть, русский запутался и не знает, куда идти, подумал он. Ну давай же! Мы не можем оставаться в этой ловушке. Его пульс участился от волнения, когда он увидел, что они снова вышли к колючей проволоке.

Русский кинул на нее одеяло. Они быстро перебрались через препятствие.

Рэмбо поспешил к стене.

После второго ряда колючей проволоки мин нет, предупреждал Андреев. Там уже надо опасаться только караула.

Но будут ли вообще караульные вне крепости в такую погоду? Если да, то Рэмбо сможет увидеть их лишь под самым носом.

Но он не мог себе позволить об этом беспокоиться. У него хватало других проблем.

Например, как поступить с Андреевым. Советский солдат свое дело сделал. Он провел Рэмбо и Мусу через минное поле. И теперь от него вреда больше, чем пользы.

Можно ли доверять Андрееву? Этот вопрос донимал Рэмбо. Если позволить ему вместе с ними проникнуть в крепость, не побежит ли русский к часовым? Не поднимет ли он крик и не всполошит ли охрану? Какие у Рэмбо основания хоть немного ему верить?

Никаких.

И сколько угодно причин для подозрений. Андреев вполне мог притвориться перебежчиком, чтобы сохранить себе жизнь.

Я должен спасти Траутмэна! Я не имею права из-за кого-то сорвать операцию!

Еще в лагере, взяв Андреева с собой, Рэмбо хорошо представлял себе последствия этого шага, но подумал, что у него будет время все взвесить и принять окончательное решение по дороге к крепости.

Но теперь времени на размышления уже не оставалось. Он должен был решиться. Что же делать с Андреевым?!

Русский был совсем рядом, он стоял, прижавшись к стене.

Траутмэн.

Неуловимым для Андреева движением Рэмбо достал нож. Он приготовился закрыть ему ладонью рот и в тот же момент ударить ножом в спину.

Смерть будет почти мгновенной. Из зажатого ладонью рта не вырвется ни звука.

Я не хочу этого!

Но у меня нет выбора.

Рэмбо напряг мышцы для броска.

И не мог пошевелиться.

Он призвал на помощь всю свою волю.

Ну же!

Нельзя так рисковать из-за него! Давай же!

Слишком поздно. Андреев отскочил от стены.

Рэмбо рванулся, чтобы остановить его. Его подозрения оправдались. Все это время русский только и думал, как сбежать. В такой буре я его ни за что не поймаю!

Но Андреев не собирался сбегать. Он мчался в сторону часового, чья фигура мутным пятном обозначилась в песчаной буре.

Андреев ударил солдата в челюсть прикладом винтовки.

Часовой отлетел назад.

Андреев ударил еще раз. Часовой упал.

И больше не шевелился.

Для верности Андреев нанес третий удар и встал на колени проверить пульс. Обернувшись, он увидел прямо над собой Рэмбо с занесенным для удара ножом.

Рэмбо спрятал клинок.

Сегодня ночью Аллах позаботился о тебе, Андреев.

Они оттащили часового к стене. Рэмбо выбрал место как раз посередине между двумя прожекторами на углу. От одного до другого было по крайней мере сто метров. Он снял с плеча бухту веревки, убедился, что она нигде не запуталась, и освободил тот конец, к которому был привязан крюк. Раскрутив крюк, он попытался забросить его на стену, но порыв ветра помешал ему.

Крюк потерял скорость и упал, не долетев.

Рэмбо повторил попытку.

Патрулируют ли часовые стену в такую бурю? Или они прячутся в караульных будках? Заглушит ли вой ветра удар крюка о камни?

Ну, с Богом, подумал Рэмбо.

Он еще раз метнул крюк.

На этот раз крюк зацепился.

Траутмэн оторвал голову от окровавленного пола ярко освещенной камеры и содрогнулся от топота по коридору двух пар тяжелых сапог. Траутмэн много раз слышал эти шаги и не мог спутать их ни с какими другими. Он сжался в предчувствии новых пыток.

Но полковник Зейсан нарушил привычный порядок. Он не приказал охраннику отпереть дверь. Он не вошел, печатая шаг, внутрь в сопровождении прапорщика Каурова, а задержался в коридоре. Взглянув в маленькое зарешеченное окошко, Зейсан заговорил резким голосом, словно водил напильником по металлу.

— Мое начальство недовольно последним инцидентом в этом секторе. А я недоволен тем, что оно недовольно. Обещаю, что самым недовольным из всех нас окажешься ты. Мое терпение лопнуло. Будешь отвечать на вопросы?

Траутмэн простонал: — Если я вам отвечу на них, вы тут же расстреляете меня. Как пленных повстанцев.

— А если не станешь отвечать, то пожалеешь, что тебя не расстреляли. Ты пока не знаешь, как может быть больно. Обещаю, сегодня ночью ты у меня заговоришь. А еще обещаю, что после этого ты получишь награду. Тебе дадут воды. Я выключу лампы в твоей камере. Даже врача пришлю, чтобы он тебе дал обезболивающее. Кнут и пряник. У тебя есть тридцать минут. Подумай. За это время у тебя появится еще одна веская причина отвечать.

Полковник замолк и отошел от окошка камеры.

Что он имел в виду, когда говорил о веской причине отвечать, подумал Траутмэн. Может быть сейчас откроется дверь, и прапорщик Кауров бросится на него?

Дверь действительно открылась, но не та, что вела в камеру Траутмэна, а соседняя, в камеру справа, и в нее протопали две пары тяжелых сапог.

— Сколько тебе лет? — услышал он вопрос, заданный Зейсаном по-английски и на афганском диалекте.

Дрожащий мальчишеский голос что-то ответил ему.

— Тринадцать? — переспросил Зейсан по-английски, и добавил на диалекте. — Какая жалость.

Траутмэн не понимал, что все это значит. Почему Зейсан переводит все, что говорилось в соседней камере? И неожиданно его осенило.

Он переводит для меня!

Господи, он хочет, чтобы я понимал, что происходит.

— Какая жалость, — еще раз повторил Зейсан сначала по-английски, а потом на диалекте. — Там в соседней камере сидит человек, который не хочет отвечать на мои вопросы. Из-за его упрямства мне придется порасспрашивать тебя. Знаешь ли ты, где прячется главарь мятежников по имени Мосаад Хайдар?

Мальчик с дрожью в голосе ответил что-то по-афгански.

— Нет? — спросил Зейсан. — Какая жалость. Прапорщик, плесни-ка ему кислоты в грудь.

В последовавшем нечеловеческом крике было столько муки, что заставило Траутмэна забиться в самый угол камеры и как можно крепче зажать своими искалеченными руками уши.

Но как он ни старался, избавиться от душераздирающих воплей ему не удавалось.

— Эх, если бы этот американец согласился нам помочь… — произнес Зейсан.

Рэмбо взобрался по веревке на стену, посмотрел по сторонам и опустился на камни. Он дернул за веревку, сообщая Мусе и Андрееву, что добрался до цели. Теперь один из них тоже начнет подъем.

Рэмбо надо было успеть многое сделать до того, как они к нему присоединятся. Он скинул рюкзак, вытащил мину и подкрался к караульной будке на углу крепости. Через ее рифленую металлическую стенку до Рэмбо доносились неясные голоса. Установив взрыватель на срабатывание через пятнадцать минут и прикрепив мину к стенке, он метнулся к рюкзаку. Еще с одной миной в руке он подобрался ко второй металлической будке, что стояла посередине стены, скрывавшей прожектор и солдата. Снова установив взрыватель на пятнадцать минут, он прикрепил коробку к металлу.

Сквозь пелену пробивался свет, благодаря которому Рэмбо заметил пять машин, припаркованных рядом с тремя БТРами.

На тот случай, если вдруг старшие офицеры рискнут высунуться из крепости, чтобы полюбоваться результатами зверств, творимых по их приказам.

Около машин на посту стояли двое солдат. Несмотря на весьма поздний час, еще семеро, громко смеясь, вышли из двери справа от Рэмбо и направились к двери прямо напротив него. Один дал другому сигарету и никак не мог справиться с зажигалкой.

Вернувшись к рюкзаку, Рэмбо увидел Мусу и Андреева. Его снова начали одолевать утихшие было сомнения, можно ли полностью доверять Андрееву.

Понял ли русский, что я собирался его убить? Или он напал на часового, чтобы развеять мои подозрения?

Но раздумывать над этим больше не было времени. Чему быть, того не миновать.

И все же ему было не по себе, пока он собирал свой лук и вставлял стрелы в прорези специального колчана, крепившегося к рукоятке. Наконечники стрел назывались «Медноголовый потрошитель».

Рэмбо повел свой маленький отряд по маршруту, намеченному на карте, и они оказались у потайной лестницы рядом с будкой караула, которая находилась на правом углу стены.

Не снимая с плеча автомат-гранатомет, Рэмбо вынул стрелу и приготовил лук к бою. Пока не прогремели взрывы мин, он хотел стрелять из бесшумного оружия.

Его предосторожности оправдались, когда им навстречу попался поднимавшийся по лестнице советский солдат. Он смотрел себе под ноги, поэтому не сразу заметил Рэмбо. А когда заметил и потянулся было за автоматом, тут же был пронзен стрелой. Солдат начал оседать, Рэмбо бросился вперед и подхватил его прежде, чем автомат загремел бы по камням.

Афганистан! Майора Азова тошнило от одного этого слова. Хотя он не верил в Бога, на ум ему не приходило иного определения, кроме как «адское пекло». Песчаная буря, бушевавшая ночью, лишь еще больше разбередила его душу. Безумие этой бури могло сравниться лишь с безумием его командира. Полковник Зейсан был столь озабочен доказательством начальству своей полезности, так хотел вырваться из этой бездарной войны, что был готов на все.

Слухи о последних намерениях полковника достигли ушей Азова всего пять минут назад. Он тут же отложил в сторону пьесу Гоголя и устремился в крепостные казематы, чтобы выяснить на месте, насколько слухи соответствуют действительности.

Слухи оправдались. Его сапоги торопливо прогрохотали по коридору мимо камеры пленного американца и замерли возле распахнутой двери соседней камеры. Азов изумленно застыл, и на его лице отразилось омерзение, когда он увидел вспухшую волдырями от кислоты кожу орущего афганского мальчишки, которого допрашивал полковник Зейсан.

— Отвечай, — сказал Зейсан к удивлению майора Азова сначала по-английски, а потом на афганском диалекте — отвечай, где скрывается главарь мятежников Мосаад Хайдар?

Мальчишка кричал, не переставая.

— Это все из-за того американца, — произнес Зейсан. Прапорщик Кауров плеснул на мальчика еще кислоты.

Мальчишка завизжал громче.

Не в силах сдержаться, майор Азов ворвался в камеру.

— Что вы тут вытворяете! — крикнул он по-русски. — Чем больше вы мучаете этих людей, тем сильнее они сопротивляются! Они ведь узнают обо всех зверствах! Мятежники начинают активнее атаковать. Нам надо договариваться с ними, а не мучить! Или уйти! Ведь совершенно бессмысленно…

— Я сам решу, что бессмысленно, а что — нет, товарищ майор, — полковник повернулся к прапорщику. — Плесни-ка еще разок.

Полковник посмотрел на часы.

— Скоро мы покажем американцу, причиной каких мучений он стал.

— А если американец действительно не знает, где скрываются мятежники? — спросил Азов. — Даже если и знает, что толку в его ответах? Это же бессмысленная война! Что мы вообще здесь делаем? Родину защищаем? Ведь нет же! От этих пыток нашим семьям спокойнее не станет. Зато враги будут еще злее! Эту страну правильно окрестили — неуправляемая!

— Это вы становитесь неуправляемы! — рявкнул полковник Зейсан. — Похоже, вы устали от боев. Вы здесь слишком долго засиделись!

— Вот тут я с вами согласен! Но я еще не совсем потерял контроль над собой! А вот вы!..

— Это уже слишком! Вон отсюда! — приказал полковник. — Завтра вы отправитесь в Кабул! Оттуда в Москву! А потом в какую-нибудь дыру!

Азова затрясло от ярости, когда он увидел, как прапорщик Кауров плеснул кислоту и мальчишка завизжал еще отчаяннее. Не в силах прекратить это издевательство, Азов выскочил из камеры, пронесся по коридору, стремясь как можно быстрее покинуть это кошмарное здание.

Рэмбо втащил мертвого солдата по лестнице наверх. Здесь на стене он снова оказался в темной круговерти бури. Он положил тело в нишу между стеной и ступенями — там до конца бури тело вряд ли обнаружат. Потом быстро вернулся к Мусе и Андрееву.

Кивнув друг другу, они осторожно двинулись вниз, Рэмбо впереди. Вдруг Андреев дотронулся до плеча Рэмбо и протиснулся вперед.

Рэмбо напрягся и оттолкнул было его назад, но остановил свой порыв, уловив логику русского. Андреев был в форме. Если солдат увидит его спускающимся по лестнице, то не станет поднимать тревогу. Только бы он не узнал Андреева и не вспомнил, что после вчерашнего боя он объявлен пропавшим без вести. Солдат, конечно, удивится, когда Андреев появится в форте. В лучшем случае солдат подойдет с вопросами, в худшем — позовет на помощь. Рэмбо мог лишь надеяться, что если Андреева увидят издалека, то не узнают.

Андреев спустился и осмотрел двор. Потом махнул Рэмбо и Мусе, чтобы те шли к нему.

А что если он обманывает нас? — думал Рэмбо. Что если мы спустимся и увидим там солдат?

И снова он отбросил свои подозрения. Все, что случится, будет зависеть лишь от судьбы. Он пополз вниз по ступеням и футах в сорока от машин увидел двух часовых, смотрящих на крышу армейского грузовика. Согнувшись в три погибели под кузовом, Рэмбо и Муса достали из вещмешка мину с часовым механизмом. Они установили ее на срабатывание через полчаса и прикрепили к передней оси. Муса достал еще несколько мин, выполз из-под грузовика и метнулся к стоящим рядом БТРам. Рэмбо последовал за ним, не разгибаясь и все время посматривая по сторонам, готовый тут же прыгнуть за укрытие при появлении солдат.

В это время Андреев, настороженно озираясь, пробирался вдоль стены справа от лестницы. Он миновал несколько дверей и остановился в тени именно у той, которая по описаниям вела к нижним камерам.

Муса кончил минировать БТРы. Рэмбо сделал то же самое с машинами, внешне напоминающими джипы. Так как уже прошло некоторое время, последнюю мину он поставил на срабатывание уже через двенадцать минут. Взрывы должны были произойти почти одновременно.

Пока Рэмбо двигался к Андрееву, он увидел большую цистерну с горючим в конце ряда машин. Мишень показалась ему слишком соблазнительной, и он свернул к ней.

Вдруг Рэмбо увидел, что один из часовых двигался в его направлении. Он упал на землю.

Но этого было недостаточно, чтобы обезопасить себя. Когда Рэмбо подполз под джип, он увидел сапоги подошедшего часового как раз у бампера автомобиля. Возможно, часовой смотрел на площадку между джипом и цистерной.

Сапоги переместились в сторону и были лишь в ярде от его лица.

Вдруг Рэмбо услышал удивленный возглас часового.

— Я думал, тебя убили!

Иисусе. Он заметил Андреева.

— Где ты был? — спросил часовой. — Как тебе удалось выжить в таком бою, Андреев? Как ты попал сюда?

Заметит ли часовой Мусу? Надежно ли Муса спрятался? Рэмбо волновался.

С бешено колотящимся сердцем он выполз из-под джипа и рискнул взглянуть поверх машины. Он увидел, что второй часовой идет к первому.

— После того, как нас разбили, мне удалось пробраться незамеченным, — сказал Андреев. — Я вернулся сегодня вечером. — Он выдавил смешок. — Пришлось прогуляться.

— Мне никто не сказал, что ты вернулся, — произнес часовой смущенно. — Слух-то должен был пройти.

— Я был у полковника Зейсана с докладом. — Тут Андреев со всего маху ударил часового прикладом в лицо.

Другой часовой выпрямился и прицелился, но Рэмбо опередил его, выпустив стрелу из лука, и сразил солдата.

Рэмбо повернулся, чтобы прицелиться в часового, который стоял рядом с Андреевым, но стрелять не пришлось. Андреев нанес часовому еще один удар, и тот рухнул на землю.

Рэмбо поспешил к ним. Муса вылез из-под БТРа, они подтащили тела к машине и запихнули их под нее. Уходя, Рэмбо прикрепил мину к цистерне.

Услышав приглушенные вскрики, Рэмбо напрягся. Они вдруг стали пронзительными. Стало ясно, что кричит не мужчина, а мальчик.

Первым порывом Рэмбо было рвануться на крики, но вспомнив об осторожности, замешкался. Андреев, шедший впереди, уже был внизу.

— Андреев? — послышался вдруг удивленный мужской голос.

Андреев сделал шаг вперед и скрылся из поля зрения Рэмбо.

— Мятежники схватили меня, но я бежал. Только что вернулся сюда. У меня важная информация. Я знаю, где прячутся бандиты.

— Бандиты?.. Тебя хочет видеть полковник.

— Я его и ищу. У себя его нет. Часовой сказал, возможно, он здесь.

Мальчик продолжал кричать.

— Да, — ответил голос, — полковник здесь. — Звякнули ключи. Стукнула цепь. Послышались шаги. — Я тороплюсь сообщить ему…

Хриплая речь вдруг превратилась в бульканье.

Рэмбо поспешно спустился и увидел Андреева, бившего охранника его же дубинкой.

Охранник покачнулся, споткнулся и растянулся на полу. Андреев не выпустил дубинку, пока лежащий не затих.

Рэмбо взял кольцо с ключами. Муса помог Андрееву оттащить труп в маленькую подсобку.

Охранник сидел за перегородкой у металлической двери с зарешеченным окошком. Дверь вела в коридор, по сторонам которого виднелись двери камер.

Из коридора неслись вопли, от которых кровь стыла в жилах.

Увидев солдата, заглядывавшего в среднюю камеру, Рэмбо наклонился так, чтобы его нельзя было заметить в окошко. Муса и Андреев вернулись из подсобки.

Рэмбо установил мину на срабатывание через девять минут и положил ее за перегородку. Вдруг до него донесся приглушенный звук мотора.

— Что это? — прошептал он. Андреев кивнул на другой коридор.

Генераторная.

— Покажи.

Они быстро прошли по другому коридору и добрались до двери, за которой оглушительно ревел двигатель.

Андреев вошел, огляделся и жестом подозвал Мусу и Рэмбо.

Рэмбо убедился, что комната была пуста, и положил мину прямо под мотор. Вещмешок его опустел. Он спрятал его под ветошью в бочке.

Это шоу лучше смотреть со стороны, — подумал он. Возвращаясь из генераторной в комнату охраны, он вспомнил о Траутмэне. Мысли его были мрачными. А если Траутмэн не здесь, внизу? Вдруг его перевели в другую часть крепости уже после того, как Андреев покинул форт? Или его могли увезти в Кабул. Или…

Нет! Не думать об этом! Или…

Траутмэна могли убить.

От этой мысли невозможно было избавиться. Она не давала Рэмбо покоя.

Я не мог опоздать к нему!

Рэмбо добрался до двери в тюремный блок. Он перебрал несколько ключей, пока не нашел нужный. Когда замок наконец открылся, Рэмбо потянул за ручку двери и пропустил Андреева вперед.

Крики, доносившиеся из коридора, усилились. Очевидно, страдание кричавшего достигло предела.

Внезапно крики оборвались. Эхо жило еще какое-то мгновение, но и оно пропало. В коридоре стало тихо.

Кроме шагов Андреева, не было никаких звуков. Охранник в коридоре уже повернулся в его сторону, выясняя, почему открылась дверь.

Андреев протягивал ему пакет, будто принес срочное письмо. Охранник оставил пост, чтобы принять пакет.

Сделав шагов десять, охранник заколебался, лицо его вытянулось от изумления. Он открыл было рот, но произнести ничего не успел. Андреев бросился на пол. Охранник, опешивший от столь неожиданного выпада, даже не успел среагировать на внезапное появление Рэмбо в конце коридора.

Рэмбо выстрелил из лука. Посланная со скоростью двести пятьдесят футов в секунду стрела попала охраннику в правый глаз. Солдат дернулся и упал на спину. Кончик стрелы, насквозь пробивший череп и вышедший из затылка, уперся в бетонный пол. Голова убитого неестественно повернулась.

Снова в коридоре наступила тишина.

Мусу Рэмбо оставил наблюдать за лестницей с улицы, а сам проскользнул к Андрееву — тот в это время втаскивал труп в пустую камеру.

Рэмбо вошел туда. Из коридора их сейчас не было видно. Они услышали голоса, доносившиеся из камеры чуть дальше по коридору.

— Полковник, мальчик мертв, — говорил хриплый голос по-русски. — Кислота разъела сердце.

— Какая жалость!

Хриплый голос говорил по-английски, но с явно русским акцентом, и Рэмбо не понял, почему этот человек не говорил на родном языке.

— Вот что случается, когда преступники не каются, — продолжал тот же голос. — Их смерть бессмысленна. Действительно, при иных обстоятельствах мальчик остался бы жив. Если бы американец честно сказал мне то, что я хочу узнать, мне не пришлось бы допрашивать ребенка. Во всем виноват американец, а не я.

Ублюдок! — раздалось из соседней камеры по-английски.

При звуке этого голоса сердце Рэмбо замерло. Его охватило радостное возбуждение.

Ошибки быть не могло. Даже такой, дрожащий от боли, осипший от ненависти, голос мог принадлежать только…

Траутмэну.

Ты жив!

Траутмэн продолжал выкрикивать ругательства:

— Педераст! Сифилитик!

Голос Траутмэна сорвался, и он застонал и бессилия.

— Ай-яй-яй! — произнес хриплый голос. — Наш слушатель, когда захочет, может говорить. Какая жалость, что это не случилось раньше. Интересно… Если мы пригрозим ему допросить другого заключенною, более юного, может, наш американский снизойдет и до беседы с нами…

Наступившую тишину прорезал крик Траутмэна.

— Я не знаю, где прячутся мятежники.

— К моему удовольствию, мы это скоро выясним. Но возможно, это знает ребенок, которого мы сейчас допросим.

Рэмбо взял ключ, которым он открывал дверь в коридор, и вставил его в скважину двери той комнаты, где они сейчас прятались.

Он надеялся, что ключ подходит ко всем дверям.

Он выглянул из двери, никого не увидел и тихо, почти бесшумно, направился к закрытой двери камеры Траутмэна, которая находилась рядом с открытой камерой.

Рэмбо не знал, сколько там было людей. Он различил только два голоса, но опасался, что там много людей. Вряд ли он справится с ними, не поднимая пальбы.

А стрелять он не хотел. Это значило поднять на ноги всех в крепости.

Но можно было поступить иначе.

Через четыре минуты мины взорвутся. Тогда звуки его выстрелов никто не услышит.

Но сейчас ему нужно действовать бесшумно.

Он остановился около раскрытой двери, из которой доносились голоса.

— Приведите другого пленника, — сказал по-английски хриплый голос. — На этот раз девочку. Если она не признается, ее смерть также будет на совести американца.

Услышав приближающиеся тяжелые шаги, Рэмбо резко бросился в дверной проем. Он ухватился за решетку на окне, захлопнул дверь и воткнул ключ в замок, стараясь не дать солдату открыть дверь.

Рэмбо провернул ключ. Замок заперся.

Люди в камере испуганно завопили.

На крик могли сбежаться.

Он поднял нож и пырнул им через решетку солдата, пытавшегося открыть дверь. И тут же понял, что убив его, он не сможет заставить замолчать другого, который не попал в поле его зрения.

Рэмбо спрятал нож, достал стрелу и снял наконечник. Это был конический наконечник. В отличие от четырехгранных «Медноголовых потрошителей» шуму он не наделает, но уж наверняка заставит замолчать тех, кто был в камере.

Изнутри вновь забарабанили по двери. Крики стали громче.

Со всей силы Рэмбо метнул наконечник в камеру. Капсула со слезоточивым газом ударилась о противоположную стену и лопнула, выпустив облачко белого газа, который сразу же заполнил все углы.

Люди внутри закашляли. Рэмбо бросил вторую капсулу. Рука, державшаяся за решетку, исчезла. В камере зашлись в кашле.

Схватив ключ, Рэмбо бросился к соседней камере. Дрожащей рукой он с трудом нашел замочную скважину и повернул ключ. Траутмэн лежал в полубеспамятстве в забрызганной кровью зловонной камере.

— Иисусе, полковник!

— Рэмбо? — Траутмэн заморгал, не веря своим глазам и опасаясь, что ему все это мерещится.

— Выбирайтесь отсюда, полковник. Поднимайтесь. — Рэмбо обхватил его, поднял на ноги и, поддерживая, вывел из камеры.

— Но, Джон, как…

— Пойдемте, сэр. Не разговаривайте.

Ураган различных чувств обрушился на Траутмэна, лишив его сил. После ослепительных огней камеры нормальный свет в коридоре казался ему тусклым. Все виделось как бы в дымке.

Но у него не было никаких сомнений, что именно Рэмбо ворвался к нему в камеру. И сейчас именно он помогал ему ковылять по коридору.

Рэмбо изредка останавливался, делая что-то, что Траутмэн не понимал.

Наконец до него дошло — Рэмбо отпирал остальные камеры, освобождая заключенных.

Но среди смутно различаемых им бегущих по коридору фигур афганцев Траутмэн ясно увидел блондина в форме Советской Армии! Неужели солдаты настигли их?

Траутмэн попытался убежать от солдата, Рэмбо крепче обхватил Траутмэна и еще быстрее повел его к солдату.

— Нет! Они убьют нас, Джон!

Смятение Траутмэна лишь усилилось, когда Рэмбо быстро заговорил с солдатом о чем-то по-русски. Солдат ответил.

У Траутмэна закружилась голова: Рэмбо, кто это?

— Потом объясню, — ответил Рэмбо. — Нам надо скорее уходить отсюда.

Они добрались до конца коридора, прошли через открытую дверь, остановились и стали ждать, пока Муса проинструктирует освобожденных мятежников.

Мины взорвутся через две минуты. Пойдем, — сказал Рэмбо.

Дверь сверху отворилась. Вошедший солдат закрыл ее, спустился до середины лестницы, и теперь смотрел широко раскрытыми от изумления глазами то на Траутмэна и Рэмбо, то на афганцев. Придя в себя, он развернулся и быстро побежал.

— Муса! Не стреляй! — предупредил Рэмбо. Одной рукой он поддерживал полковника, поэтому не мог снять лук с плеча. Свободной рукой Рэмбо вытащил нож и бросил. Длинный кривой клинок вонзился солдату в спину. Когда солдат упал, Муса подобрался к нему и зажал рот рукой, чтобы приглушить предсмертные стоны.

Рэмбо вместе с Траутмэном поспешил наверх. Он вытащил нож из трупа, приоткрыл дверь и оглядел заметенный песком двор. На улице завывал ветер. Часовых не было.

Мины. Он проверил по часам. У них оставалось только девяносто секунд, чтобы выбраться отсюда.

Он вывел Траутмэна во двор и подвел к северной стене, от которой падала тень внутрь двора. Напротив стояли ряды джипов, БТРов и грузовиков. Под машинами тикали часовые механизмы.

Вперед!

Он еще крепче ухватил Траутмэна и ускорил шаг Андреев поспешил за ними. Муса с афганцами не отставали.

Лестница, ведущая на стену, приближалась. Двадцать футов. Десять. И в тот момент, когда Рэмбо уже втащил на нее Траутмэна, во дворе раздался крик.

Их заметил солдат, стоящий в открытых дверях. Он достал из комнаты ружье и прицелился.

Выбора не оставалось. Муса выстрелил первым.

Услышав выстрел, выскочили другие солдаты и, не сразу сообразив, в чем дело, хватали оружие.

Муса продолжал стрелять. Солдаты падали под его огнем. Раздался вой сирены. Солдаты открыли ответный огонь.

Рэмбо тащил Траутмэна вверх по лестнице, пока они не скрылись от солдат во дворе. Муса и Андреев обстреляли двор и рванулись наверх. Рэмбо усадил полковника, снял свой М-203 и рискнул спуститься вниз, чтобы удобнее расположиться со своим гранатометом.

До взрывов оставалось еще тридцать секунд. Ему нужно было отвлечь солдат. Он выстрелил в цистерну с горючим. Граната взорвала цистерну, и в ту же секунду под ней детонировала мина. Огненное облако охватило все в радиусе двадцати футов. Обожженные солдаты с криками падали на землю, рядом стоявший джип взлетел в воздух.

Рэмбо взбежал по лестнице и схватил Траутмэна. Сверху раздались выстрелы. Часовые из караулки, решил он. Он услышал взрыв М-16. Это наверняка стрелял Муса. Затем громкий стук автомата Калашникова. Это Андреев. Хотя мог быть и чужой — в такой неразберихе трудно что-либо разобрать. Выстрелы со стены прекратились. Но во дворе стрельба продолжалась. Внизу появился солдат и прицелился вверх, но его тут же отбросил взрыв сзади.

Начали рваться мины.

Во дворе взрыв следовал за взрывом. Ветер раздул огонь, и он, облизывая каменные стены, ворвался на лестницу. Рэмбо легко контузило. Он выпрямился, поймал равновесие и потащил Траутмэна вверх.

На стене опять послышались выстрелы. Похоже, там появились солдаты с прожекторной вышки. Из будок бежали еще несколько солдат.

Рэмбо вдруг понял, что мины, которые он поместил под будки и вышку, еще не сработали. Муса с Андреевым и афганцы могут подорваться. Да и они с Траутмэном не должны пока появляться у стены.

На стене крепости стреляли. Во дворе взорвалась еще одна машина. Рэмбо спиной почувствовал удар взрывной волны. Наверху почти одновременно рванули мины под будками. Пламя лизнуло верхние ступени лестницы, но тут же было сбито ветром.

Рэмбо поднял Траутмэна еще выше. Он помог ему перешагнуть через обломки, и они едва устояли от налетевшего на них шквала. Как раз в этот момент на середине стены взорвалась вышка, и их с Траутмэном чуть было не сбило с лестницы ударной волной.

По ступеням ползли солдаты.

Свободной рукой Рэмбо прицелился и выстрелил из автомата-гранатомета. Солдат на лестнице как не бывало.

— Муса! — крикнул Рэмбо. — Андреев!

Успели ли они уйти со стены до того, как начали рваться мины, которые он заложил? Во дворе взорвался БТР.

Два приглушенных взрыва донеслись с северной части форта. Свет в форте погас — вышел из строя генератор. Во дворе, попав под огонь, солдаты метались в панике.

Рэмбо еще раз быстро выстрелил и потащил Траутмэна вдоль стены.

— Муса! Андреев!

На стене лежали несколько тел. Рэмбо с Траутмэном рванулись к ним. Взрывом было убито два повстанца. Муса медленно встал, тряхнул головой. Андреев приподнялся и тут же упал. Из груди у него торчал металлический осколок. Гимнастерка была залита кровью.

— Нет! — закричал Рэмбо.

Андреев с усилием попробовал сесть, но в этот момент пуля раздробила ему череп.

— Нет! — Рэмбо резко развернулся. — Нет! — Поддерживая Траутмэна, он одной рукой стрелял в то место, где под ним бушевал огонь. Раздался взрыв, и не стало еще одного БТРа. Рэмбо продолжал стрелять.

Майор Азов оторвал взгляд от пишущей машинки. Сначала он собирался напечатать рапорт с просьбой о переводе в другую часть, в какую угодно, лишь бы подальше отсюда. Но вспомнив пузырившуюся от кислоты кожу на груди мальчишки, которого пытали у него на глазах, Азов вытащил бумагу из машинки и порвал. Потом торопливо заправил новый лист и принялся печатать другой документ; на этот раз он просил уволить его из армии. Он сыт по горло этой войной. Его единственным желанием было вернуться в деревенские края, где он вырос; смотреть, как наливаются колосья, а не как умирают люди.

Но как бы страстно Азов ни мечтал распроститься с войной, она не желала его отпускать. Война напомнила о себе яростной перестрелкой. Грохнувший во дворе взрыв вышиб стекла в его комнате на втором этаже. Падая на пол, майор закрыл лицо руками, защищаясь от осколков. Во дворе вырос слепящий столб пламени высотой до его окна. Второй взрыв тряхнул пол, к которому он припал грудью.

Шатаясь, Азов поднялся на ноги и услыхал вопли, взрывы, и вновь отчаянные вопли людей. Он машинально достал из кобуры пистолет и укрылся за стеной рядом с выбитым окном. Во дворе метались языки пламени. Повсюду валялись обломки от газиков, БТРов и грузовиков. Солдаты обстреливали лестницу в северо-восточной части крепости, потом перенесли огонь на восточную стену.

Азов осторожно выглянул из окна. Трех секунд оказалось достаточно, чтобы оценить ситуацию. Картина боя вызвала у него недоумение. Все говорило о том, что атака началась на снаружи, а изнутри крепости. Он не слышал характерного свиста орудийных снарядов, разметавших военную технику по двору. Это навело его на мысль, что кто-то мог установить мины на днища машин. Рискнув еще раз выглянуть, Азов заметил на стене фигуры, главным образом, афганских крестьян. Впрочем, один из людей на стене — блондин в военной форме — был, похоже, советским солдатом. Его действия поразили Азова: дат стрелял не в бегущих афганцев, а вниз во двор.

Очередной взрыв отбросил Азова от окна, но в последний момент он успел увидеть, как один из афганцев перегнулся через стену и исчез, видимо, соскользнув по веревке. Майор пришел в себя от удара взрывной волны и, спотыкаясь, вернулся на прежнее место.

Он снова выглянул. Еще один афганец пропал из виду. Потом другой. Может быть, солдатам удалось отразить атаку группы, ухитрившейся преодолеть крепостную стену?

Азов покачал головой. Вряд ли. Налетчики всегда вооружены, а большинство афганцев на стене безоружны! Но почему тогда советский солдат, находящийся на стене, обстреливает двор?

Внезапно Азова осенило. Афганцы не нападали! Они бежали из казематов! А советский солдат прикрывал их!

Караульная будка в северо-восточной части крепости взлетела на воздух. Взрывная волна сбила с ног трех оставшихся афганцев и русского солдата. Они попытались подняться, но еще один взрыв снова бросил их на камни.

Стрельба не прекращалась. Азов подумал про себя, что его долг сейчас — не сидеть в безопасной комнате, а поскорее присоединиться к солдатам во дворе. Он обязан сам повести своих людей в бой! Но страстное желание покончить с войной оказалось сильнее рефлекторного желания выполнить служебный долг и поступить так, как его приучили за долгие годы в армии.

Нет! Эта не моя война!

На стене появились еще два человека. Один из них спотыкался. Пленный американец! Помогавший ему был одет по-афгански, но тоже смахивал на американца. Несмотря на несущиеся по ветру тучи песка, Азов прекрасно его рассмотрел. То, что он увидел, производило сильное впечатление. Второй американец был высок и мускулист. Держался он очень уверенно. Его длинные черные волосы развевались на ветру. Он наклонился над лежавшими. Один из афганцев сумел встать на ноги. Советский солдат попытался сесть, упал, снова привстал, и голова его дернулась как от попадания пули. Американец резко выпрямился. Придерживая одной рукой спасенного соотечественника, другой он вел по двору огонь из автомата. Отдача сотрясала его тело, но могучие руки крепко держали оружие.

— Нет! — прокричал американец. — Нет! — повторил он еще раз.

— Нет! — его крик перекрыл вой ветра.

Сам не осознавая, что делает, Азов поднял пистолет. Удивленный собственным действием, он все же не остановился. Он подчинился многолетней выучке и прицелился в американца. Мишень была как на ладони, и Азов ни секунды не сомневался, что поразит ее. Он прицелился американцу в грудь.

С юных лет Азов превосходно стрелял из пистолета. Он всегда гордился тем, что больше всех в части выиграл соревнований по стрельбе. Ему принадлежал абсолютный рекорд дивизии. И сейчас он был уверен, что поразит противника, если плавно нажмет на курок. Полковник им будет очень доволен.

Азов медленно опустил оружие.

К черту полковника!

Это война не моя! Я с войной покончил!

Последняя пустая гильза вылетела из автомата Рэмбо, и ветер отнес ее в сторону. Рэмбо отшвырнул пустой магазин, схватил прикрепленный к прикладу новый и вставил его на место.

Вместо того чтобы возобновить стрельбу, он повернулся и прокричал Мусе:

— Спускайся по веревке, живо!

Муса выпустил очередь по солдатам, показавшимся наверху ведущей на стену лестницы. Когда они посыпались вниз, он схватился за веревку и начал спуск.

Рэмбо дал три очереди по солдатам, вновь показавшимся на лестнице. Он усадил Траутмэна, лихорадочно выбрал всю веревку, свисавшую со стены, а свободным концом обвязал полковника под мышками. Под свист пуль Рэмбо опустил Траутмэна на веревке через стену. Крепко уперевшись ногами, он накинул веревочную петлю на левое плечо и быстро начал спускать его на землю.

Веревка обжигала Рэмбо ладони, пули с визгом проносились над головой, но Рэмбо не обращал на это внимания. Сейчас для него существовал только Траутмэн.

Взрыв, раздавшийся внизу, снаружи крепости, заставил его вздрогнуть. Нет! Неужели освобожденные им узники не послушались его! Наверное, кто-то из них запаниковал и, поранившись о колючую проволоку, выскочил на минное поле!

— Муса, останови их!

Пуля обожгла ему плечо. Он ускорил бег веревки в руках и вдруг почувствовал, как она ослабла. Он развернулся, намереваясь выстрелить из гранатомета по лестнице и спешащим к ней солдатам.

На какое-то мгновение он увидел лицо в окне напротив. Офицер опускал пистолет.

Рэмбо не понял, в чем дело. Он взял свой М-203 на плечо, схватил веревку и проверил, надежно ли держится крюк. Раньше он никогда не спускался с такой скоростью. У него захватило дух, из обожженных ладоней сочилась кровь. Он спрыгнул на землю, выпрямился и тут же рванулся к едва видневшимся в пелене песка фигурам.

Траутмэна держал Муса. Оставшиеся в живых афганцы испуганно переглядывались.

— Как теперь пройти через минное поле? — спросил Муса. — Без Андреева…

Рэмбо выпустил гранату в сторону колючей проволоки, увидел вспышку и, яростно строча из автомата, устремился к проходу. Раздались взрывы мин. Над головой пролетели осколки. Он выхватил из кармана гранату и перезарядил гранатомет. Рвануло еще несколько мин.

Рэмбо сменил магазин в автомате и ринулся вперед, поливая свинцом противника. Песок от взрывов смешивался с клубами песка, поднятыми черной бурей, и Рэмбо казалось, что он пробирается через бушующее море.

Но он, проделав взрывом проход во втором ряду колючей проволоки, продвигался все дальше, успевая при этом подгонять афганцев. Наконец обернулся к Мусе, поддерживавшему Траутмэна.

Давай теперь я понесу.

— Я взять у Андреева компас, когда его убили. Да простит мне Аллах мой эгоизм в ту минуту.

Рэмбо взвалил Траутмэна на плечо. Взглянув на светящийся компас, выбрал направление и побежал. Сначала грузное тело Траутмэна мешало бегу, но Рэмбо быстро приноровился. Теперь он со всех ног убегал от горящей, скрывающейся за пеленой песка крепости. Лошади! Он должен пробиться к оставленным лошадям!

Когда солдат отпер дверь камеры, полковник Зейсан вышел первым, оттеснив прапорщика Каурова, споткнулся и вдруг зашелся в приступе кашля. Коридор был освещен тусклым светом солдатского фонаря. Десять минут назад после очередного взрыва здесь погасли все лампочки. Зейсан старался дышать через носовой платок, но все равно едкий слезоточивый газ раздражал носоглотку. Глаза воспаленно горели и слезились. Лицо точно ошпарили кипятком.

Болели горло и легкие, и он не мог разговаривать. От взрывов во дворе содрогнулись стены камеры, он выхватил у солдата фонарь и бросился по коридору, превозмогая боль в груди. Такой массированный обстрел, подумал он. Похоже, повстанцы атаковали большими силами.

Он тут же понял, что всему виной человек, заперший их в камере еще до начала битвы. Зейсан видел его мельком, через зарешеченное окно в двери. Он был одет как афганец, но его раскрашенное лицо, похожее на свирепую маску, выдавало в нем европейца или, скорей, американца. Атака началась после того, как в камере взорвался снаряд со слезоточивым газом. Остальные камеры оказались открыты, и заключенные скрылись. Каким образом американцу удалось пробраться в крепость? Каким образом такой большой группе повстанцев удалось проникнуть внутрь вместе с американцем, причем незамеченной!

Зейсан, сопровождаемый прапорщиком Кауровым и солдатом, перелез через кучу щебня в конце коридора. Луч его фонаря наткнулся на труп солдата. Спотыкаясь, Зейсан поднялся по лестнице, распахнул дверь во двор. Он невольно попятился, увидев перед собой картину страшного опустошения. Двор был завален обломками. Покореженные останки грузовиков, джипов и бронемашин были охвачены пламенем. Зейсан закашлялся от густого дыма. Повсюду валялись трупы. Солдаты бегали с огнетушителями, вытаскивали из-под обломков раненых, целились в массивные ворота крепости и рыскали в поисках врага.

Зейсан остановил пробегавшего мимо лейтенанта.

— Навести порядок!

Лейтенант вздрогнул, превратившись весь во внимание. Пусть солдаты прекратят огонь, иначе перестреляют своих на стене. Организовать бригаду для помощи врачам. Разыскать техников. Выяснить, можно ли отремонтировать генераторы, — Зейсан снова зашелся в кашле. Взмахом руки подозвал прапорщика Каурова. — Пусть офицеры срочно представят рапорты. Где майор Азов?!

Он тут же увидел его возле сгоревшего грузовика в центре двора и устремился к нему.

Азов пытался поднять тяжелую железку, придавившую раненого.

— Какие у нас потери? — спросил Зейсан. Азов тужился приподнять железку.

— Не двигайся, — велел он, обращаясь к раненому. — Сейчас придет доктор.

— Отвечай на мой вопрос, майор. Какие у нас потери? Раненый захлебывался кровью.

— Нет, — сказал Азов.

По телу солдата пробежала дрожь.

— Нет, — шептал Азов.

Солдат затих. Азов растерянно смотрел на него.

— Какие у нас потери, майор Азов?

В глазах Азова появились проблески сознания. Похоже, только сейчас он ощутил присутствие полковника и до него дошел смысл его вопроса.

— Потери? — упавшим голосом переспросил он. — Насколько мне известно, двадцать человек убитыми. Раненых, вероятно, вдвое больше.

Зейсан дернулся, словно его ударили.

— А у повстанцев? Похоже, их была целая армия. Скольких мы уничтожили?

Двух афганцев убили на стене, еще двое подорвались на минном поле.

Зейсан даже поперхнулся от изумления.

— У нас сорок убитых и раненых и всего лишь четверо у противника?! Но это невозможно!

— Вы меня не так поняли. Афганцы не нападали на крепость.

— Что же они делали?

— Убегали из нее. Это были заключенные. И мы не смогли уничтожить ни одного из нападавших?

— Одного уничтожили. Но это был не афганец.

— Какой-то бред!

— Им помогал один из наших солдат. Дезертир. Его мы и пристрелили. Кроме него, — Азов махнул рукой, указывая на трупы в пепелище, — были еще двое. Афганец и американец. В основном все это дело рук американца — я видел все из окна. Ты его видел?!

— Он стоял на стене. Поддерживал одной рукой плен-американца, другой стрелял.

— Почему ты не застрелил его?

— Все случилось слишком быстро. Я не успел…

— Не успел?! Ведь ты — чемпион дивизии по скоростной стрельбе из пистолета… Нет, ты наверняка все перепутал. Два человека не могут натворить таких дел.

— Но…

— Слушай меня внимательно! Крепость атаковали как минимум две сотни повстанцев. Накануне бури я приказал усилить охрану. Несмотря на предпринятые меры, повстанцы смогли незаметно подобраться к крепости. И обрушили на нее сокрушающий удар. Но наши солдаты героически отразили атаку и нанесли тяжелейший урон противнику. Отступая, повстанцы унесли раненых.

— Но все было совсем не так! Я видел…

— Что ты видел? Неразбериху, да и только. Все произошло слишком быстро — ты сам мне об этом сказал. Даже у тебя, чемпиона по скоростной стрельбе, не было ни секунды, чтобы выстрелить в атакующих. Вот что должно быть в твоем рапорте, иначе мне придется отдать тебя под трибунал за трусость и отказ выполнить приказ. Азов угрюмо кивнул.

— Твои приятели-офицеры должны написать рапорты, похожие на твой. Проследи за этим. Два человека не в состоянии произвести подобные разрушения.

Зейсан не сказал, что если все произошло именно так, ему придется давать объяснения начальству. А у него их нет. Значит, карьере придет конец. Он застрянет в этой чертовой стране до скончания века, а это для него полный крах. Он без того уже провинился перед начальством, и спасти его может лишь…

— Я был слишком мягкотелым. И слишком полагался на своих подчиненных. На этот раз я сам возглавлю карательную экспедицию. Уничтожить, думал он. Стереть с лица Земли!

— Соберите людей! Мы выступаем через час!

— В такую бурю? Но ведь ничего не видно!

— Противнику тоже ничего не видно! Он надеется, что мы будем отсиживаться в крепости. На этот раз я воспользуюсь его тактикой! Я захвачу его врасплох, точно так же, как он застал врасплох нас!

Рэмбо ускорил шаг. Сделал его пружинней. Он бежал с Траутмэном на плече. Скорей бы найти лощину в этом хаосе песка и мрака. Он взглянул на слабо фосфоресцирующую стрелку компаса и немного изменил направление. Муса бежал сзади. Рэмбо молил Бога, чтобы человек, который ждет их в лощине, не последовал наставлениям Мусы и не тронулся в путь по истечении часа. Ноги и плечи нещадно болели, мышцы сводила судорога, с ободранных веревкой ладоней сочилась кровь, но он лишь ускорил бег.

Он почувствовал, что дорога пошла в гору. Вот и конец долины! Скоро начнется предгорье!

Но еще нужно найти лощину, где они оставили лошадей. Он остановился, поджидая Мусу. Хоть бы Муса не очень сильно отстал, иначе они могут потерять друг друга.

Из темноты вынырнул чей-то силуэт.

Муса остановился, тяжело дыша.

— Лощина должна быть где-то здесь, вдоль этого склона, — Рэмбо старался перекричать рев ветра. — Возьми правее, пройди две тысячи шагов. Если не найдешь, поворачивай обратно и догоняй меня.

— А если мы не найдем ту лощину?

— Пойдем в горы пешком.

— Далеко не уйдем — нас найдут солдаты.

— Они не станут нас искать, пока не утихнет буря, — сказал Рэмбо.

— Через час рассвет. Днем буря тише.

— Нам это тоже на руку. Давай не будем терять время.

Муса скрылся во мраке.

Рэмбо обратился в лежащему на его плече Траутмэну.

— Как дела, полковник?

— Это самое комфортабельное путешествие в моей жизни, Джон.

Рэмбо усмехнулся.

Но его улыбка тут же погасла, едва он почувствовал, как по его телу струится что-то липкое и теплое. Поглощенный собственными заботами, он не ощутил это раньше.

Он попытался убедить себя в том, что кровотечение вызвано пулей, зацепившей его руку, но знал, что это так.

Куда вас ранило, сэр?

— В плечо.

— Боже.

— Я зажал рану, но кровь не останавливается. Я теряю силы.

Рэмбо оторвал от своей рубашки полосу материи и обмотал ею плечо Траутмэна. Сняв наконечник, разломил стрелу пополам и, вращая обломок, туго стянул жгут. Теперь он шел очень осторожно, считая каждый шаг.

— Держись.

— Это ты держись, — Траутмэн сделал слабую попытку пошутить и тихо засмеялся. Его губы были возле самого уха Рэмбо, однако казалось, голос доносится издалека.

Рэмбо шел, а Траутмэн все продолжал говорить.

— Я до сих пор не могу поверить в то, что это ты, Джон. Как это тебе удалось?

— Судьба, сэр.

— Что?

— Я сделал то, что вы хотели.

— Не понимаю.

— Вы говорили, чтобы я следовал… — Рэмбо споткнулся о невидимый камень, но тут же выпрямился. — Это моя судьба. Сэр, я сейчас занят. Вы, кажется, тоже. Давайте поговорим об этом позже.

— Говоря по правде…

Рэмбо насчитал уже сто шагов.

— По правде, сэр?

— Я бы не возражал дать моим голосовым связкам отдохнуть. Меня клонит в сон.

Рэмбо ускорил шаги. Не давай ему умереть. Не давай ему умереть.

С кем он разговаривает? Сам с собой? Или с Аллахом.

Быстрей, не то полковник истечет кровью. Пятьсот шагов, а лощины все нет.

Он снова споткнулся о невидимый камень и на этот раз не смог удержать Траутмэна. Рухнул на землю, заскользил вниз, в пропасть, в отчаянной попытке затормозил, со всего размаху ударился о валун.

Лощина. Это она!

Он заставил себя встать на ноги. Лощина была пуста! Иисусе! Они ушли! Бросили нас!

Он двинулся назад, туда, где остался Траутмэн. И вдруг замер, услышав совсем близко лошадиное ржание!

Ему на плечо легла чья-то рука. Он схватился за нож, потянул к себе…

Все в порядке.

Он обнял афганца. Рэмбо не знал, что он ему говорит, но все ясно и так.

Ты ожидал слишком долго, дольше, чем тебе велел Муса, думал Рэмбо. Даже несмотря на бурю ты слышал взрывы. Скорее всего, ты испугался…

Но все равно остался.

Рэмбо пожал руку афганца. Он вспомнил, как после игры в бузкаши Мосаад пожал ему руку, и Мишель сказала: «Пожать руку — величайшая честь».

Я никогда не забуду тебя.

Рэмбо повел афганца за собой.

Сюда… Теперь сюда…

Иисусе, где же это?

Рэмбо отдернул руку, наткнувшись на окровавленное плечо Траутмэна. Полковник застонал.

— Давай перенесем его, — сказал Рэмбо.

Афганец понял и что-то ответил, пытаясь перекричать ветер.

Скорей! Мы должны уходить.

Муса! Вспомнил Рэмбо. Нужно подождать Мусу!

— Справа ущелье. Я не смог ходить дальше, — услышал он вдруг голос Мусы.

— Помоги мне.

— Сейчас.

Рэмбо взвалил Траутмэна себе на плечи. Они добрались до лошадей, и Муса помог поднять раненого. Рэмбо сел в седло, Траутмэна посадил перед собой. Остальные шли пешком, ведя за собой лошадей. Они начали восхождение.

Зейсан вышел из крепости в сопровождении солдат. Ураган вздымал тучи песка. Жуткий вой бури не мог заглушить мерный рев, доносящийся откуда-то справа. Что-то там сверкнуло. Еще раз. Еще. Отдельные вспышки слились в поток огней. Они приближались, похожие сквозь завесу песка на вспыхивающие глаза какого-то чудовища. Шум нарастал. Из бури вынырнули темные громады. Это была вызванная полковником из строго охраняемой зоны позади крепости колонна танков и БТРов.

Машины остановились. Двигатели работали на холостых оборотах, но земля все равно сотрясалась от их рева.

Зейсан прокричал команды прапорщику Каурову и майору Азову. Они все трое подошли к БТРу, вскарабкались на его броню и через распахнутый люк нырнули внутрь машины.

Стрелок с лязгом захлопнул и запер люк. Сюда, внутрь, рев бури не проникал. Зейсан слышал лишь приглушенный рокот двигателя.

Зейсан пробрался через узкое и тесное пространство, набитое снарядами и пулеметными лентами, сел за спинами пятерых членов экипажа, жестом велел прапорщику Каурову и майору Азову занять места в хвосте машины.

Присутствие Каурова полковник считал необходимым — он редко выходил куда-либо без его охраны. Азов — другое дело. Без него можно и обойтись. Следовало бы оставить его в крепости помогать другим офицерам следить за восстановлением разрушенного. Но Азов был столь изворотлив (и, если Зейсан не ошибался, труслив и ненадежен), что полковник решил наказать майора и взять с собой. Пусть хоть раз почувствует, что такое война, а не болтовня о ней, думал Зейсан. Как только начнется стрельба, ты окажешься на передовой, Или ты отличишься в бою, Азов, или свои следующие двадцать годков жизни проведешь за решеткой.

С каменным лицом Зейсан обратился к командиру БТРа.

— Передайте колонне: вперед!

Командир повиновался. Двигатель БТРа взревел. Машина резко рванулась вперед, и Зейсана вдавило в сидение. Командир щелкнул тумблером, огни прожекторов погасли. Они больше не нужны. Только будут мешать работе чувствительных приборов и помогут врагу обнаружить цель.

На крошечном зеленом экране впереди бесновался песок. Изображение передавал прибор ночного видения. Когда утихнет буря, колонна будет уже далеко от крепости. Повстанцы, наблюдающие за крепостью с гор, не обнаружат никаких следов танков и БТРов и почувствуют себя в безопасности. Они не будут ведать о том, что возмездие близко, что карательный отряд готовит удар с гораздо более близких позиций, чем ожидают повстанцы.

Зейсан был полон решимости. Разумеется, если его предположения неверны, его план может рухнуть. Для атаки нужно иметь определенную цель, конкретное направление. Иначе вся эта гонка сквозь бурю бессмысленна.

Он знал цель. Два дня назад, во время налета на кишлак в долине к северо-востоку от крепости были сбиты два вертолета. Вчера колонну БТРов атаковали в долине на юго-востоке. Те двое, что напали на крепость, ушли на восток. Конечно же, они могли изменить направление, чтобы запутать преследователей. Но зачем им это? Зачем терять время, если ночь и буря и так надежно их укрывают? Тем более, что маневрируя, они вполне могут сбиться с пути и заблудиться в этой буре?

Проверяя свое предположение с точки зрения логики, Зейсан все больше убеждался в своей правоте. Восток. Все указывает на то, что они пошли на восток. Итак, цель определена и можно все силы сосредоточить на этом участке. Внезапность дает существенное преимущество в поиске и разгроме повстанцев. Правда, возможность ошибки не исключена. Но если это и так, то он только теряет время. С другой стороны, если его расчеты верны, победа заставит его начальство забыть о его недавних неудачах в этом секторе.

Зейсан бросил взгляд на сидящего в десантном отделении Азова. Я так же, как и ты, всей душой ненавижу эту войну. Лучше бы она никогда не начиналась. За восемь лет борьбы с повстанцами мы все так же далеки от победы. Мы уничтожили полмиллиона людей, мы вынудили четыре миллиона уйти в соседние страны. Мы заставили еще пять миллионов бежать из кишлаков в города. Мы стерли с лица Земли тысячи кишлаков и отравили миллионы гектаров плодородных земель. Мы бросали на повстанцев лучшие в мире вертолеты и БТРы.

И не сломили их. Чем круче были наши меры, тем упорнее их сопротивление. Эта война сокрушила судьбы многих людей, сломала тысячи карьер. Мою тоже может сломать. Но я сделаю все. Буду пытать, зверствовать, убивать, лишь бы добиться одобрения командования, заслужить повышение и получить назначение в другое место. Куда угодно, только бы подальше от этой страны и от этой бессмысленной войны.

Да, думал полковник. У нас есть общее с тобой, Азов. Мы оба ненавидим то место, где находимся, и то, что делаем. Но в отличие от тебя я не позволю этой войне меня сломить. Ты сдаешь свои позиции, а я утверждаюсь. Ты позволяешь судьбе управлять тобой, а я управляю судьбою. Чего бы мне это ни стоило, я принимаю вызов.

Он снова перевел взгляд на зеленоватый экран. Буря успокаивалась, ветер слабел. Часа через два воздух станет чистым и прозрачным…

Только бы не раньше, молил Зейсан. Только бы буря не утихла до утра. Тогда мы уже будем далеко от крепости и готовы к бою. Это все, о чем я прошу.

Колонна, в которой шел БТР Зейсана, продвигалась на юго-восток, в сторону прилегающей к горам долины. Вторая колонна направлялась на северо-восток, намереваясь подойти к горам с противоположного фланга. Когда колонны разойдутся и займут исходные позиции, Зейсан подаст сигнал. Обе колонны войдут в горы, и тиски начнут сжиматься. Конечно, спустя некоторое время дорога для танков и БТРов станет непроходимой. Тогда солдаты высадятся из машин и продолжат поиски. Как только найдут лагерь повстанцев, они сообщат его координаты. Танки и БТРы начнут его обстрел из орудий и ракетных установок. Словно планируя охоту на птиц или кроликов, Зейсан стал думать о том, что можно добить жертву. Когда закончится буря, нужно поднять в воздух вертолеты. Прочесать каждый хребет и каждое ущелье. Если там окажутся мятежники, уничтожить их.

Атакой на крепость вы здорово помогли мне, заключил Зейсан. Вы загнали меня в угол так, что теперь я смотрю на вещи просто. Я не имею возможности наносить удары по всем направлениям, но если вы засели в восточных горах, я вас достану. Мне плевать, сколько времени займет эта операция, но я найду вас. И я обрушу на вас все муки ада и заставлю пожалеть о том часе, когда вы решили освободить американца и потревожить меня.

Зеленоватый экран показывал, что буря постепенно идет на убыль. Зейсан вспомнил другого американца. Того, чье лицо было скрыто под свирепой маской. Того, кто вторгся в крепость и запер его в камере, заполненной слезоточивым газом. Кто, по словам Азова, стрелял, стоя на стене. Зейсан не знал, что именно написал в рапорте Азов. Вполне возможно, ему еще предстоит нагоняй от начальства. Но одно знает твердо — второй американец существует. Доказательство этому — обожженное слезоточивым газом лицо самого Зейсана. Полковник поклялся священным мавзолеем Ленина, что человек, накликавший все эти бедствия, подвергнется всем мукам ада, каким еще не подвергался ни один афганец.

Они шли в кромешной тьме, взбираясь все выше и выше. Тучи песка поредели, но ветер был еще сильный.

Деревья гнулись и скрипели. По крайней мере теперь нам не будет досаждать песок, думал Рэмбо.

Он сжал бока лошади. Руки его были заняты — он придерживал Траутмэна, навалившегося на него всей тяжестью. Где-то впереди шел невидимый в темноте моджахед и вел лошадей за поводья.

— Полковник? Ответа не последовало.

— Полковник, нужно ослабить жгут. Тело Траутмэна обмякло.

Полковник?! — Рэмбо приложил ладонь к левой стороне груди Траутмэна. Сердце едва билось. Он хлопнул Траутмэна по щеке. — Очнитесь, сэр!

— Что? — Траутмэн тряхнул головой, — я… простите меня… должно быть…

Говорите! Все время говорите!

— Я куда-то плыву…

Нельзя, сэр, — сказал Рэмбо и мысленно добавил: «Боюсь, в следующий раз вы не проснетесь».

— Слушаюсь. Ты…

— Говорите, говорите!

— …начальник.

— Так-то лучше. Произнесите речь.

— Какую?

— Какую угодно. Давайте клятву верности или исповедуйтесь.

— Исповедоваться? Я пресвитерианин, а не католик!

— Прекрасно, сэр. Сойдет, главное, что вы не республиканец.

— Ублюдок.

— Отлично, сэр! Обзывайте меня, говорите все, что придет вам в голову. Итак, «Клянусь в верности…»

— «…знамени…» — машинально продолжил Траутмэн.

— «…и республике, которую оно олицетворяет…» — Рэмбо ослабил повязку на плече у Траутмэна.

Хлынула кровь. Иисусе!

Рэмбо, любивший Траутмэна всей душой, решил снова затянуть жгут, чтобы остановить кровь. Эта любовь сделала его жестоким. Если кровь не будет проходить через вены, может развиться гангрена. И полковник умрет, но уже не от потери крови.

— «…единому под Богом народу, единому и неделимому», — бормотал Траутмэн, — «Свобода и…»

Рэмбо подождал немного, потом быстро затянул жгут.

— «…справедливость для всех». Кровотечение остановилось. Рэмбо вздохнул.

— Продолжайте, сэр. Вы прекрасно справились с клятвой. Давайте-ка приступим к «Звездно-полосатому флагу».

— Дай передохнуть. Да и кто знает слова этого… Кажется, вы правы. А как насчет… секунду… сейчас соображу… «Рожденный бегать» Брюса Спрингстина?

— Кого?

— Да… это, пожалуй, слишком старо для вас. Извиняюсь. Может быть, Кол Портер? «И ночью, и днем…» «Только ты…»

— Угадали, сэр! Только я. Продолжайте говорить и не пытайтесь меня обмануть. Вам нельзя спать.

Ненависть. Прапорщик Кауров не мог решить, кого из офицеров ненавидит сильнее. Он сидел в десантном отсеке БТРа, чувствуя, как покачивается машина, и прислушивался к приглушенному урчанию двигателя. Он избегал смотреть на сидящего рядом майора Азова. Если он будет смотреть на него, то даже в этом призрачно зеленоватом сумраке БТРа майор сумеет увидеть отвращение на лице прапорщика. Кауров же старался никогда не показывать офицеру свои чувства.

Он презирал слабоволие в себе и в других, а поведение майора в последние несколько месяцев вызывало нечто большее, чем обыкновенное презрение. Азов не просто потерял самообладание, чем вызвал гнев командира, но еще не смог скрыть, что нервишки у него пошаливают. Брезгливость, с которой он наблюдал, как пытали парня, непростительна. Его пассивность во время и после нападения на крепость отвратительна, а сейчас его присутствие здесь просто оскорбляет.

Сила. Только сила что-то значит, думал Кауров. Сила и дисциплина — вот что в цене. Если у мужика нет твердости, он не мужик. Его нельзя уважать. Он сломается, а стойкость важнее всего. Стойкость дает единственный шанс выжить.

Кауров усвоил это с пеленок. Он рос в трущобах Ленинграда. С каждым днем он все больше и больше понимал, что родители, братья, сестры, друзья — все смирились с рабской долей. Но Кауров поклялся вырваться из этого заколдованного круга. У него не было влиятельных покровителей среди бюрократии, он не мог рассчитывать на поступление в институт, не имел шансов получить работу, позволившую бы выбиться в люди. В восемнадцать его призвали в армию, и следующие два года стали для него сущим адом. Но выход ему подсказала интуиция. Если жизнь — постоянная борьба, то нужно сделать борьбу своей профессией. Армия обеспечивала едой, одеждой и кровом. Такую жизнь вряд ли можно назвать шикарной, но все же это лучше, чем то, к чему он привык. Разумеется, чем выше у тебя звание, тем лучше твоя жизнь. Кауров решил выслужиться, понравиться начальству, чтобы его выделили среди солдат, чтобы он смог подняться в чине до положения, когда сам сможет отдавать приказы и заживет не хуже тех, кому так завидовал. Он не сомневался в успехе. У него для этого есть все необходимые качества. Он сильнее и тверже всех других.

И вот он, тридцативосьмилетний прапорщик, сидит в десантном отсеке БТРа. Впереди — очередное сражение. За двадцать лет службы в армии он не продвинулся дальше прапорщика. И хоть он не раз демонстрировал свою силу и жестокость, чаще командовали все-таки им. Жил он не лучше обыкновенных призывников-новобранцев. Привилегии офицерского состава на него не распространялись.

Полковник… думал Кауров, поглядывая на Зейсана. — Даже не знаю, кого я ненавижу больше: майора за его безволие, или тебя за твою неблагодарность. Я стал тебе необходимым. Ты теперь шагу не ступишь без меня, твоего телохранителя. Какое бы грязное дело ты ни затеял, выполнять его ты пошлешь меня.

Но тебе, сукин сын, никогда и в голову не придет представлять меня на повышение.

Быть может, я слишком часто высовывался. Или стал для тебя незаменим. Этот парнишка, которого ты приказал пытать… Я лил кислоту прямо на то место, где у него сердце. Только я мог выполнить такой приказ. Только у меня хватило духу смотреть, как пузырится кожа на груди этого парня, и дышать испарениями кислоты с его тела. Но я все же продолжал выполнять твой приказ.

Я стоек, это факт. Но, признаюсь, и тот паренек оказался несгибаем. Он прошел через самые страшные муки. Быть может, он не знал того, чего хотел от него полковник, но я в этом сомневаюсь. Он словно хотел сказать своим взглядом: «Я сильнее вас. Сильнее и отважнее. Я не предам своих».

Хотелось бы знать, полковник, как бы повел себя под пыткой ты. Молил о пощаде? Отвечал на вопросы, выдавал секреты, предавал товарищей, чтобы спасти собственную шкуру? Был бы ты так же стоек, полковник? Ты без труда можешь заставить страдать других, тебе даже не приходится мараться самому — вместо тебя мараюсь я. Обычно ты даже не утруждаешь себя присутствовать при этом. Интересно, как бы ты вел себя на пороге смерти? Как бы ты запрыгал?

БТР, покачиваясь, мчался вперед. По выражению лица полковника Кауров догадался, что тому впервые придется понюхать порох. Не струсишь ли ты, ублюдок? Посмотрим…

— Мы почти на месте. Крепитесь, сэр, — сказал Рэмбо. Траутмэн не отвечал.

Перевалило за полдень. Ветер стих. Отряд быстро прошел по лесу, пересек поле, на котором Рэмбо играл в бузкаши, и вновь вошел в лес. Рэмбо вглядывался вперед, в надежде увидеть лагерь. Чем дальше они углублялись в лес, тем больше росла его тревога.

Что-то случилось.

Мы уже должны были увидеть палатки и людей из кишлака, подумал он.

И почти в тот же момент увидел и палатки, и снующих возле них людей.

Расслабься, иначе скоро превратишься в параноика!

Но когда они въехали в лагерь, Рэмбо вновь охватила тревога. Палаток осталось совсем мало. Люди поспешно собирали вещи и грузили на спины мулов. Женщины и дети носили посуду, циновки и прочий скарб. Мужчины проверяли оружие.

— Выясни, что происходит, Муса!

Рэмбо спрыгнул с лошади и понес Траутмэна в госпиталь.

У входа в пещеру появилась Мишель. Она заметила его и поспешила на помощь.

Муса, поговорив с бойцами, подошел к Рэмбо.

— Они боялись, что ты не вернуться назад. Думать, русские убить тебя.

— Расскажешь мне все потом. Сейчас нужно позаботиться о полковнике.

— Они говорить, что будут благодарить Аллаха. Подбежала Мишель и взяла Траутмэна за ноги. Муса шел рядом с ними.

— Они говорить, что рады видеть тебя живым. И рады, что ты вернуться со своим другом.

— Поблагодари их за меня. Скажи, я ценю их заботу. Скажи им все, что угодно, но сейчас мне нужно…

С помощью Мишель Рэмбо внес Траутмэна в сумрачную пещеру и опустил на кучу соломы.

Траутмэн был без сознания. Даже в полумраке пещеры Рэмбо хорошо видел его распухшее, все в кровоподтеках лицо.

— Плечо, — сказал Рэмбо, — он ранен в плечо.

— Думаешь, я не вижу? — сердито отозвалась Мишель и схватила сумку с инструментами.

Траутмэн застонал.

— Ты должен выслушать меня, — настаивал Муса.

— Не сейчас, — ответил Рэмбо.

— Сейчас! Все уходить! Им жаль, но они должны! Рэмбо в унынии покачал головой.

Да! — продолжал Муса, — пойми-же ты, наконец! Выслушай меня!

— Проклятье! Мишель, я должен поговорить с ними. Чем я могу тебе помочь?

— Помолиться за своего друга.

— Спаси его! Пожалуйста!

— Заткнись! И убирайся отсюда! Бога ради, не мешай мне!

— На все воля Аллаха.

Вожди сидели полукругом, по краям расположились бойцы. У всех были мрачные лица. Это напоминало ему тот совет старейшин, на который его пригласили, когда он впервые попал сюда. Рэмбо сел. На душе было тревожно.

— Еще раз объясни мне, в чем дело? — попросил он Мусу.

— Они уходить, — ответил Муса.

— Почему?

— Из-за тебя… Они тебе обещать покровительство.

— Я не понимаю…

— Они знать, что своим нападением на крепость ты раздразнил врага.

— А они сами? Их нападение на колонну БТРов не разозлило врага?

— Это война. А нападать на крепость — это сводить личные счеты.

— Афганская война.

— Да, самая безумная…

— Священная война. Они уходить сейчас. Такова воля Аллаха.

Слишком много нападений, — заговорил Халид, — и слишком уж они частые. Враг разозлен. Будет рыскать повсюду. Он не успокоится, пока не найдет наш лагерь.

— Это и есть покровительство, которое эти люди тебе обещали, — добавил Муса. — Не помогать тебе, а разрешить уйти спасать твой друг. Они знать, что после твоего нападения на крепость им придется отсюда уйти и искать новое пристанище, но они не мешать тебе.

Рэмбо виновато потупился. Он все понял. Он был так поглощен заботами о полковнике, что не подумал о том, чем жертвуют ради него эти люди. Скольким пришлось покинуть свои дома? Скольким еще предстоит лишиться крова? Да и зачем вообще столько страданий и жертв?

— Скажи им, я очень сожалею, — пробормотал Рэмбо. — У меня не было выхода… Я должен был спасти друга.

Заговорил Мосаад. Муса перевел:

— Он говорить, что они позволять тебе спасать своего друга, потому что ты сам их друг.

— Спасибо.

— Он говорить, что человек, который оставлять друга в беде, не может быть их другом.

— Скажи ему, хоть мы и разные, в нас много общего. Мы делаем то, что должны делать. У нас нет выбора.

— Мосаад говорит, ты заблуждаешься насчет различий. Ты думаешь, как мусульманин.

— Я не совсем его понял.

— Мы делаем то, что должны делать. Он говорит ты веришь в судьбу.

Рэмбо вспомнил последний разговор с Траутмэном: «Ты потерял себя. Потому что не хочешь смириться, не хочешь быть тем, кто есть».

«Почему я должен быть тем, кого ненавижу?» «Это не ненависть. Скорее, непонимание. Смирись со своей судьбой».

«Я не верю в судьбу». «Да. И в этом твоя беда».

Рэмбо чувствовал себя виноватым. Он повернулся к пещере, в которой лежал искалеченный и полумертвый от потери крови Траутмэн.

Это моя вина. Сделай я то, о чем он меня просил, мы бы оказались в Пакистане и его бы не схватили. И не пытали. Не всадили бы пулю. И он бы не лежал сейчас едва живой в пещере.

Судьба? Это все она. Я ее отвергал. Не делал того, что подсказывало мне сердце.

Он молился всем богам — Христу, Будде, Аллаху, богам племени Навахо, прося их не отнимать жизнь Траутмэна. Цепляясь за последнюю надежду, он задавался вопросом, а что если мусульмане правы и все в это мире случается не просто так, а имеет какую-то цель, что все это — воля Аллаха? Может, поиски Траутмэна и тяжкие испытания, выпавшие на его долю, штурм крепости, освобождение из плена Траутмэна — может, все это происходило по воле Всевышнего?

Но во имя чего?

Разумеется, не во имя смерти Траутмэна. Нет, думал Рэмбо, я не могу этому поверить. Рэмбо в смятении устремил взгляд на вождей: судьба? Что ждет их? Куда они направятся?

— Мосаад говорит, нужно переместить лагерь на запад, туда, где не ждут враги, и продолжить борьбу.

Рэмбо вздохнул. Безысходность жизни этих людей повергла его в отчаяние.

— Этот план ничем не хуже других. Рахим прервал его.

— Он не согласен, — перевел Муса, — нужно уходить на север.

В разговор снова вступил Халид.

Прежде чем Муса успел перевести, Рэмбо сказал:

— Готов поспорить, он хочет пойти в другом направлении.

Муса кивнул:

— На юг.

— Почему бы им всем не двинуться на восток, в Пакистан? Там они могли бы передохнуть, набрать новых людей и пополнить запасы.

— Нет. Они говорят, уйти в Пакистан — это убежать от войны. Они оставаться, чтобы воевать.

— Тогда почему бы им не объединиться? Чем их будет больше, тем больше у них шансов одолеть русских.

— Вспомни, что я готовить тебе, — ответил Муса, — это страна племен. Все племена и все вожди равны. Каждый вождь думать, его план — самый лучший. Каждый считать, что слышит воля Аллаха.

— Но вчерашняя атака на колонну показала, как много они могут сделать, если действуют сообща.

— Это так. Но это не типично для афганцев. Они привыкли ссориться. Так было тысячи лет. Каждый идет своя дорога и каждый воюет своя война.

Рэмбо уныло покачал головой. Заговорил Мосаад.

— Он спрашивает, что ты собираешься делать? — перевел Муса.

— Ждать, пока не поправится мой друг. — И мысленно добавил: — «Я надеюсь, что он поправится». — Как только он сможет двигаться, мы пойдем в Пакистан.

— Мосаад говорит, вам лучше не оставаться здесь. Вас найдут советский. Вам лучше идти с ним в его новый лагерь.

— Мой друг слишком плох, чтобы отправиться в путь. Если я даже и решил бы двигаться, мы, не теряя время, пошли бы сразу в Пакистан.

Мосаад выслушал, кивнул и заговорил:

— Он сказал, ты должен делать лишь то, что сам считать нужным, — перевел Муса.

— Скажи, что я всегда буду ценить его дружбу, — Рэмбо склонил в поклоне голову.

Вожди встали и почти в унисон произнесли одно из немногих знакомых Рэмбо афганских выражений. Рэмбо повторил его по-афгански:

— Да поможет вам Бог!

Вожди сердечно простились с Рэмбо и направились к своим племенам.

Рэмбо озабоченно повернулся в сторону пещеры.

— Теперь осталось молиться и ждать, — произнес у него за спиной Муса.

— Нам? Ты уверен, что хочешь остаться? Для тебя это не обязательно. Ты можешь уйти с одним из племен, и я не стану из-за этого думать о тебе хуже. Даже наоборот — это было бы весьма разумно с твоей стороны.

— Я начал с тобой. С тобой и закончу.

— Ты должен знать, что можешь уйти, если…

Муса был оскорблен до глубины души, Рэмбо поспешил извиниться:

— Прости! Я — невежественный иностранец.

— Я остаюсь. Ты мой друг. Без меня ты не найти дорогу обратно в Пакистан.

Рэмбо положил руку ему на плечо:

— По правде говоря, мне было бы без тебя грустно, — он благодарно улыбнулся Мусе, но на душе было тяжело. — Надо взглянуть, как дела у полковника.

Привыкнув к полумраку пещеры, Рэмбо подошел к Траутмэну, и сердце его сжалось от тревоги за полковника.

— Как он?

Рубашка на левом плече полковника была разорвана. Занятая промыванием раны, Мишель ответила, не поднимая головы:

— Пуля прошла навылет. Она вошла довольно высоко и не задела ни сердце, ни легкое. Это — из хороших новостей.

— А из плохих?

— Он здорово избит и потерял слишком много крови. Не уверена, выдержит ли его организм…

— Сделай ему переливание крови.

— Была бы кровь, я давно бы это сделала.

— Возьми мою.

Она смерила его пристальным взглядом:

— У меня нет оборудования, чтобы определить твой тип крови.

— У нас обоих первая группа. Резус положительный.

— Это точно?

— Полковник однажды давал мне свою кровь. Она испытующе посмотрела на Рэмбо.

— Нет. Ты выглядишь ужасно. Ты уже трое суток не спал и одному Богу известно, когда в последний раз ел. Ты весь в крови, и я боюсь, на тебе не только кровь твоего друга… Ты явно не годишься в доноры.

— Начинай, или я сделаю это сам. Ее взгляд стал тверже.

— Да. Я думаю, ты именно так и поступишь. Но ты рискуешь.

— Мне не привыкать. Начинай!

— Сними рубашку. Вымой руки. Нужно продезинфицировать левое предплечье. Я не хочу заражения крови.

Она взяла правую руку Траутмэна и протерла ее с внутренней стороны.

— У тебя за спиной стол — ложись на него. Нужно, чтобы ты был выше, тогда кровь пойдет вниз.

Рэмбо быстро повиновался.

Мишель извлекла из пластикового пакета стерильные иглы и трубку, соединила их между собой, присоединила капельницу и ввела одну иглу в сгиб левой руки Рэмбо, другую — в правую руку Траутмэна. Открыла капельницу.

Кровь из руки Рэмбо устремилась к руке Траутмэна. Мишель повернулась к Мусе:

— Принеси Рэмбо воды. Раздобудь что-нибудь поесть. Ему нужно поддержать свои силы. Муса быстро вышел.

Рэмбо повернул голову, наблюдая за Мишель.

— Спаси его.

— Заткнись и не мешай работать!

Мишель наложила швы на рану Траутмэна, промыла ее и перевязала. Достав шприц, она ввела ему антибиотик.

— Это все, что я могу сделать. Это последняя инъекция — больше у меня не осталось никаких лекарств. Теперь все зависит от твоего друга. И Аллаха. Если я немедленно не вытащу иглу, переливание понадобится тебе. — С этими словами она перекрыла капельницу и извлекла иглы. — Согни руку в локте и подержи ее в этом положении.

Траутмэн — все еще не пришел в сознание, и она сама согнула его руку.

Рэмбо пил воду из котелка, принесенного Мусой. Он съел персик и взялся за миску холодного риса, смешанного с каким-то ужасным мясом. У него был горький вкус, и Рэмбо не рискнул спросить, мясо какого это животного.

— Сделай мне одолжение, — попросила Мишель.

— Все, что захочешь.

Меня тошнит от одного твоего вида. Смой этот жир и песок с лица!

Рэмбо невольно рассмеялся.

— Это — последняя чистая рубашка, которую я смогла отыскать. Когда и она запачкается, будешь киснуть в собственной грязи.

Рэмбо все смеялся.

— Что в этом смешного? — возмутилась Мишель.

— Ничего. Мне очень хорошо. Давно так не было.

— Мне тоже. Я уже забыла, когда в последний раз смеялась. — Она покачала головой: — Думаю, пора возвращаться домой.

В этот момент в пещеру вошли повстанцы и подняли раненых.

— Что они делают? — удивился Рэмбо.

— Эвакуируют своих людей.

Но некоторым пациентам нельзя двигаться.

— Знаю. Мосаад говорит, раненые все равно умрут, если советские найдут пещеру. Но он утверждает, у них есть шанс уцелеть, если их перевести в другой лагерь.

— А ты как считаешь?

— Хочешь правду? Я видела так много смертей, что мои чувства атрофировались. — Ее руки дрожали, когда она прикуривала. — Думаю, мне пора убираться домой.

Рэмбо встал.

— Осторожнее, — предупредила Мишель. — Голова не кружится?

— Все нормально, — солгал Рэмбо.

Когда мир вокруг него перестал вращаться, он опустился возле Траутмэна. Рэмбо следил, как поднималась и опадала грудь Траутмэна.

— Он выживет?

Мишель не ответила.

— Скажи мне, какие у него шансы? Мне нужно знать…

Снаружи послышались испуганные голоса.

Рэмбо выскочил из пещеры.

Повстанцы бежали к своим лошадям. Женщины спешили закончить сборы. Дети отгоняли от лагеря овец и коз. Все истошно кричали.

Справа, у края лесистого склона, откуда открывался вид на предгорье и долину, стояла группа мужчин. Внезапно они кинулись к лошадям, громко переговариваясь между собой.

Рэмбо устремился к обрыву. Всеобщий галдеж не мог заглушить этого страшного рева. Рэмбо остановился на краю обрыва. Нагнулся, всматриваясь вперед.

Воздух сотрясался от рева винтов. Столько вертолетов Рэмбо видел впервые в жизни. Сердце бешено колотилось. Даже на таком большом расстоянии Ми-24 имели грозный вид. Десять. Пятнадцать. Досчитав до двадцати, Рэмбо сбился. Они были прямо под ним и поднимались параллельно склону гигантским клином, который постепенно разворачивался, расходясь веером влево и вправо.

Они обследуют все ущелья и хребты, пройдут над каждой поляной и каждым кустом. Вертолеты методично прочешут каждый свой квадрат. Проверят и перепроверят все подозрительное. Расстреляют все, что осмелится пошевелиться.

Рэмбо увидел далекие вспышки выстрелов и услышал треск пулеметных очередей. На склоне взметнулись столбы пыли.

Рэмбо кинулся прочь от склона, туда, где был разбит лагерь. Большая часть людей уже тронулась в путь. Отряд Халида уходил в одном направлении, Рахима — в другом. Мосаад отдал последние распоряжения своим людям и вскочил в седло. Он заметил Рэмбо и что-то крикнул, указывая на пещеру.

Рэмбо не понял.

— Муса, что он говорит?

Муса повернулся. Он с трудом уловил смысл вопроса. Снова затарахтели пулеметы, далеко внизу разорвалась ракета.

— Он сказал, вертолеты расстреливают все подряд. Заметят пещеру — пустят ракету. Если остаться здесь — умрешь. Он хочет, чтобы ты пошел с ним.

— Но я не могу!

Мосаад продолжал что-то кричать.

— Он говорит, вертолеты летят с запада. Теперь он не может идти туда. Он идти на восток. К Пакистану. Иди с ним. Его люди тебя защитят.

— Я не могу оставить полковника!

— Бери его с собой!

Рэмбо посмотрел на раненых, которым афганцы помогали выходить из пещеры, некоторых выносили на руках. Кое-кто из раненых мог сидеть в седле без посторонней помощи, других приходилось сажать впереди и поддерживать — такими они были слабыми.

Так Рэмбо поддерживал Траутмэна во время их долгого пути обратно. К концу их пути полковник, несмотря на все усилия Рэмбо, впал в беспамятство. Из-за тряски рана Траутмэна воспалилась, и усилилось кровотечение.

Если я снова посажу его на лошадь, думал Рэмбо, рана откроется. Он истечет кровью и умрет.

— Мой друг не может передвигаться верхом!

Внизу у подножья гор продолжали реветь вертолеты. Все так же строчили пулеметы. Взорвалась еще одна ракета.

— Мы будем вам обузой! — сказал Рэмбо. — Из-за нас погибнут твои люди! Уходите одни! Быстрее!

Темные глаза Мосаада сверкнули гневом. Он хотел было возразить, но на склоне взорвалась еще одна ракета. Мосаад рывком развернул коня, намереваясь повести людей за собой. Они уходили, огибая скалу справа. Племя Халида уже скрылось в этом направлении, держа путь на юг. При первой же возможности Мосаад свернет с тропы и поведет своих людей в горы, прочь от лагеря и приближающихся вертолетов, на восток. Люди Рахима входили в лес. Им остался единственный путь — на север.

На поляне стало непривычно тихо. Но тут же застрекотали пулеметы, грохнули пушки. Рэмбо бросился назад к вышедшей из пещеры Мишель.

— Тебе нельзя здесь оставаться. Возьми мою лошадь. Ты еще успеешь догнать Мосаада.

— Я не брошу своего единственного пациента.

— Ты и так сделала очень много. Я проходил медицинскую подготовку и сам смогу о нем позаботиться.

— А кто позаботится о тебе, если тебя ранят? Ты же не сможешь отстреливаться и одновременно следить за своим другом. Я остаюсь.

— Но…

— Я не брошу пациента! — Ее взгляд стал холодным. Она была настроена весьма решительно. — Я не хочу, как трус, бежать из Афганистана!

Воздух сотрясался от гула вертолетов. Пушки теперь палили безостановочно.

— Мосаад был прав, вертолеты стрелять по всему подозрительному, — сказал Муса.

Рэмбо огляделся. Трава на поляне была примята. И хотя следы костров были ликвидированы, грязь и камни на их местах выглядели подозрительно.

— Мосаад был прав еще и в том, что когда они заметят пещеру, то заподозрят, что там кто-нибудь прячется, и обязательно выпустят по ней ракету.

— Что же в таком случае нам делать? Прятаться в лесу? — спросил Муса. — Нас немного и они могут нас не заметить.

— У нас кончается продовольствие. Так что все равно придется уходить. Если их карательная экспедиция будет идти по полному сценарию, — а вертолеты — лучшее тому доказательство — здесь вот-вот появятся солдаты.

— Такими разъяренными я их еще не видел, — заметил Муса.

— Да… Я, похоже, здорово им насолил, — в голосе Рэмбо не было даже намека на торжество.

— Итак, что будем делать?

— Уходить.

— Но ты сказать повстанцам, что мы остаемся, — удивился Муса.

— Я говорил это до появления вертолетов.

— Но ведь ты просить Мосаада оставить нас здесь уже после того, как они появились.

— Это из-за полковника. Он истек бы кровью и умер, если бы мы повезли его на лошадях. Мы бы задержали движение отряда Мосаада, и его люди могли погибнуть. Вот почему я попросил Мишель уйти с ними. Вот почему я снова прошу тебя, Муса, пока не поздно, догони их!

— И бросить тебя и твоего друга? — спросила Мишель. — А что ты собираешься делать? Как ты будешь его транспортировать?

— Я уже придумал. Сейчас некогда объяснять. Стрельба внизу участилась, Рэмбо вытащил нож и бросился к деревьям.

— Я без тебя не уйду! — настойчиво повторял Муса.

— Я тебя тоже не брошу! — отозвалась Мишель.

— Тогда готовьте полковника к дороге! — крикнул на ходу Рэмбо. — И помните: я вас предупредил! Торопись, Муса! Мне потребуется твоя помощь.

Рэмбо рубил ножом молодой побег. Срубив деревце под корень, бросил его Мусе.

— Возьми нож, срежь ветки и обруби верхушку. Оставь от ствола двенадцать футов.

Он огляделся, нашел еще одно молодое деревце таких же размеров и, срубив его, бросил Мусе.

— Мне потребуется два одинаковых шеста.

Он срубил с деревьев несколько веток, очистил их от листьев, нарезал на куски по четыре фута каждый и вернулся к Мусе.

Афганец разложил ветки поперек шестов. Рэмбо разрезал веревку на куски по два фута каждый и, встав на колени, начал прикручивать концы веток к шестам. Муса ему помогал.

Между ветками должно быть около восьми дюймов, — давал указания Рэмбо, — это длина лезвия твоего ножа.

Муса молча кивнул. Он работал быстро, как только мог.

Рэмбо проверил каждую ветку. Ни одна не шевелилась. По лицу его струился пот, и он, защищая глаза, повязал лоб полоской материи.

— Под спину нужно будет подложить что-нибудь мягкое. — Рэмбо нарезал кедрового лапника, сделал из него подстилку и выволок носилки на поляну.

Рев вертолетов становился все громче.

— Носилки слишком длинный, — сказал Муса. — Неудобно. Лучше отрезать. Тогда мы сможем нести твой друг.

— Если мы будем тащить эти носилки вдвоем, то не сможем идти быстро.

— Мы не будем нести их вдвоем?

— Не будем.

— Но как?..

Рэмбо отвязал свою лошадь и вывел ее на поляну. По обеим сторонам седла он сделал прорези. Вернувшись к носилкам, поднял их и просунул шесты в обе прорези. Потом проделал еще несколько дырок, закрепил в них концы шестов. Перекинул через спину лошади кусок веревки и туго стянул концы между собой.

Вертолеты ревели уже где-то совсем рядом. Стрекот пулеметных очередей участился.

— Муса! Возвращайся назад к обрыву. Рассчитай время между вспышками и звуком выстрелов.

— Но…

— Не спрашивай, зачем это нужно! Сделай то, что я прошу!

Муса скрылся, и Рэмбо бросился к пещере.

— Он готов, Мишель?

Рана уже не кровоточит. Пульс слабый, но ритмичный. Давление низкое, но могло быть и хуже.

— Возьми его за ноги, а я возьму за плечи.

Они бережно вынесли Траутмэна из пещеры и положили на покрытые лапником носилки. Ветки слегка прогнулись, но выдержали вес тела.

Траутмэн застонал.

— Простите, полковник. Мне жаль вас беспокоить, но нам необходимо избежать встречи с весьма рассерженными гостями.

Веки Траутмэна дрогнули. Джон?

— Это я, сэр, — Рэмбо перекинул веревку через грудь Траутмэна и привязал его к носилкам. Он разобрал свой лук и оставшиеся стрелы и закрепил их в сумках на поясе. Автомат-гранатомет засунул под веревку на носилках.

— Форт Брэгг… Что ты здесь делаешь?

— Это не Форт Брэгг. Это… Попытайтесь заснуть, полковник.

Он обернулся на шум. Возвращался Муса.

— Вспышка. А через пять секунд выстрелы.

— Скорость звука — миля в секунду. Значит, вертолеты в пяти милях отсюда. Им потребуется время, чтобы прочесать все вдоль и поперек. Каждый раз они будут забираться все выше и выше. Когда они…

Склон содрогнулся от взрыва.

Рэмбо бросился к лежащим на земле концам шестов.

Он взялся за шесты и попытался распрямиться. Его тело дрожало. От напряжения колени, спину, руки и плечи сводило судорогой. Однако ему удалось встать и поднять носилки. Их ручки впились в ладони Рэмбо. Мышцы пронизывала резкая боль. Казалось, сухожилия вот-вот порвутся.

— Веди лошадь, Муса! Торопись! Мишель, садись на лошадь Мусы и догоняй! Уходим отсюда ко всем чертям!

Внизу все громче и громче ревели вертолеты. Отряд обогнул скалу и исчез в лесу.

Хоть Рэмбо и обмотал голову полоской материи, пот заливал ему глаза. Носилки мешали смотреть под ноги. Он споткнулся о бревно, лежавшее поперек тропы, и с трудом поймал равновесие.

Муса оглянулся, нахмурился.

— Вперед, — сказал Рэмбо, — хлестни лошадь.

Ехавшая сзади Мишель с беспокойством заметила: — Ты ослаб от потери крови. Ты не спал и почти ничего не ел. Тебя ранили во время нападения на форт. Побереги себя. Ты можешь не выдержать.

— Выдержу сколько потребуется. — Рэмбо перехватил ручки носилок и заставил себя идти дальше.

— Ты же издеваешься над собой!

— Черт возьми, а что делать?

На носилках без сознания лежал Траутмэн. Когда носилки покачивались, голова полковника ударялась о края, и Рэмбо старался идти как можно плавнее.

— Давай привяжем носилки еще и к моей лошади.

— Нельзя. Мы и так рискуем. Вдруг лошади понесут?

— Натянем поводья.

— Это не поможет, — сказал Рэмбо. — К тому же, нам станет труднее обходить ямы и бревна. Мы будем двигаться еще медленнее.

Они достигли вершины холма. Пока они двигались на юг, в том направлении, куда ушел отряд Халида. Внимание Рэмбо привлекли следы подков на суглинистой почве склона. Следы тянулись с востока. Рэмбо догадался, что их оставлял отряд Мосаада. Теперь он точно знал место, где Мосаад сделал остановку, а потом повернул на Пакистан.

Разумеется, подумал Рэмбо, Пакистан.

Там безопасность.

Там окажут помощь Траутмэну.

Он еще решительнее зашагал за лошадью Мусы, шедшей впереди отряда. По мере того, как они спускались в предгорья, пулеметная стрельба становилась громче.

Как же они озлоблены, думал Рэмбо. Похоже, стреляют по всему, что им кажется подозрительным. Так скоро расстреляют весь боезапас.

Эта мысль вселяла надежду, которая тут же сменилась унынием, потому что разум подсказывал: да, враги озлоблены, но ведь они не кретины, и если они позволяют себе роскошь стрелять во что попало, значит в отсеках десантного вертолета много боеприпасов. Ракеты и реактивные снаряды обычно транспортируются снаружи, под крыльями. Пушки же и пулеметы заряжаются изнутри. Внезапно Рэмбо понял, что советские главным образом стреляли из пулеметов, а интенсивность обстрела говорила о том, что у них солидный боезапас. Тяжелое оружие они приберегали для более важных целей.

Но куда больше его беспокоила мысль, что вряд ли советские обнаружили столько подозрительных объектов.

Не может быть, чтобы они вели огонь по каждому мало-мальски пригодному укрытию. Если только…

Если только советские не хотят таким обстрелом посеять панику среди скрывавшихся в горах моджахедов.

Страх вынудил Рэмбо крепче сжать ручки носилок. Он ускорил шаги.

Рэмбо вспомнил один из способов охоты на фазанов или кроликов. Охотник поднимает шум и выгоняет жертву из укрытия.

А кролики-то сейчас мы. И делаем то, что хотят советские — убегаем.

Но только потому, что у нас нет выбора. Мы не могли оставаться в пещере. Нас бы там просто расстреляли с вертолетов.

А поэтому — вперед. Им не удастся нас обнаружить.

— Муса, прибавь шагу!

Деревья стали попадаться реже. Рэмбо вышел на заросшую травой поляну.

— Муса, мы не должны выходить на открытую местность! Надо обойти поляну за деревьями.

Рэмбо очень устал и страдал от боли, но темпа не сбавлял. Скоро мы выйдем на открытую местность и будем как на ладони, думал он.

В это проклятое мгновение он вспомнил еще один способ охоты на кроликов. Пока один охотник поднимает шум, заставляя жертву в страхе покинуть укрытие, второй прячется на другом конце поля и спокойно ждет свою жертву. Не мы ли эта жертва? Ведь мы не запутываем следы, а мчимся вперед, не разбирая дороги.

Полковник Зейсан стоял между БМП и скалой. Машину он покинул неохотно. Вентилятор едва работал, так как двигатель машины был выключен и аккумуляторы разряжались. Когда, наконец, воздух внутри стал спертым, а солнце раскалило БМП, пришлось подвергнуть себя риску. Вообще-то, риск был не очень велик. Находясь в этом месте, он не мог стать мишенью для снайпера. Однако он еще никогда не был так близко к линии огня и поэтому чувствовал себя неуютно.

Но он старался этого не показывать. Ни стоявший понуро рядом майор Азов, ни ждавший приказа прапорщик Кауров страха явно не испытывали. А командир должен служить примером для подчиненных.

Спокойно, приказал себе полковник. Я должен выглядеть спокойно и уверенно. Риск небольшой. И что только не сделаешь, чтобы смотаться из этой страны.

Колонна покинула форт под прикрытием бури, миновала перевал и достигла долины к югу от восточного хребта. Около полудня буря утихла, пыль осела. Показались покрытые снегом вершины гор.

В середине дня вертолеты начали атаку. Зейсан из укрытия прислушивался к реву моторов и стрельбе. Он улыбался. Моджахеды должны испугаться и поддаться панике — штурм организован что надо. Они решат, что у них нет иного выхода, свернут лагерь и перенесут его в другое, более безопасное с их точки зрения место.

Зейсан заулыбался еще шире. Если они побегут, расставленные в предгорьях посты заметят движение. Он прикажет вертолетам обстрелять их с воздуха и им придется повернуть в эту долину. Ну, а как только они выйдут на открытую местность, его колонна сравняет их с землей. Никаких пленных. Все до одного моджахеды должны умереть.

Если моджахеды решат пробираться на север, они наткнутся на другую засаду. Посты расставлены и там. Вертолеты загонят это стадо прямо под огонь второй колонны, которая быстренько с ними расправится.

Конечно же, было бы куда лучше, если бы честь перебить их выпала моей колонне. Однако, независимо от того, кому достанется слава, начальство будет мною довольно. Ведь план-то мой!

На какое-то мгновение ему даже захотелось, чтобы эта слава досталась не ему. В конце концов он уже привел сюда эту колонну, ну а для того, чтобы командовать сражением или хотя бы за ним наблюдать, нужно обладать изрядной силой духа. Ему ни к чему подобное испытание. Но командир обязан выполнить свой долг.

Итак, куда они повернут: на юг или на север? В каком секторе это произойдет? Бросить, что ли, монетку?

Следует учесть все. На воздух моджахеды не пойдут — оттуда ведется огонь. Значит, выход у них один: идти на запад, в сторону Пакистана. Но местные моджахеды очень упрямы и продолжают воевать. Уйти в Пакистан для них равнозначно отступлению, а моджахеды скорее предпочтут умереть, чем дезертировать.

Правда, моджахеды могут принять самое неожиданное решение. Если они пойдут на восток, для Зейсана будет труднее расставить им ловушки. Здешняя долина тянется с востока на запад. Окружающие ее с севера и с юга горы неприступны для БМП, часть перевалов контролироваться не будет, и они смогут выскользнуть.

Тут свое слово скажут тяжелые десантные вертолеты. Отличные ребята сконструировали эти машины! Такие громадины, а весят всего восемь тонн. И грузоподъемность их достаточна, чтобы перебросить по воздуху в эти восточные долины их колонну и отрезать путь моджахедам. Разумеется, если они выберут этот неожиданный путь отступления.

Нет, он не такой трус, как этот майор Азов. Тот бы попросту сбежал.

— Что так серьезны, майор? — повернулся Зейсан к Азову. — Мы, можно сказать, разбили врагов.

— Врагов! Чьих врагов?..

— Родины, конечно.

— Но ведь афганцы не нападали на нашу родину.

— Конечно, нет! Они же недоразвитые. А мы — великая держава! Они не такие идиоты, чтобы нападать на Советский Союз.

— Тогда зачем же мы напали на их страну, полковник?

— Вам это известно и не хуже меня. Афганистан граничит с Ираном. В Иране много нефти, а нефть нужна нашей родине.

— И из-за этого мы истребили миллион афганцев?

Ну, это не так уж и много.

— Конечно, если вы не один из них.

— Но вы-то, майор, советский человек, — Зейсан свирепо глянул на майора, потом обратился к Каурову. — Скоро у вас, прапорщик, будет возможность уничтожить еще больше врагов.

— Так точно, товарищ полковник, — решительно отозвался прапорщик. О таких как он говорят, что природа над ним долго не мудрила. — Я с нетерпением жду, когда мы с вами пойдем в бой.

Губы прапорщика растянулись в подобии улыбки. Но сквозь эту улыбку проглядывало… Презрение? Не может быть. Прапорщик был образцом учтивости и послушания. Но если это и было презрение, оно относилось к майору.

Полковник обернулся на чей-то голос.

— Полковник, вертолеты просят разрешения начать операцию по смене, — сказал офицер связи, показавшийся из люка танка.

— Разрешаю.

Согласно разработанному Зейсаном плану, вертолеты должны были вести непрерывный огонь. Но нужно пополнять запасы горючего. Зейсан хотел, чтобы огневая мощь не ослабевала, поэтому остановился на системе смен. Треть машин уходила на базу для заправки и пополнения боекомплекта. Когда машины снова возвращались на позиции, на базу уходила следующая смена и так далее. Это гарантировало Зейсану постоянное превосходство в силе огня.

Кажется, я продумал все до мелочей, — успокаивал он себя. — Теперь все решит время.

Рэмбо снова споткнулся и потерял равновесие. Чтобы не выронить носилки с Траутмэном, он упал на колени.

— Тебе надо отдохнуть, — сказала Мишель.

— Когда стемнеет. — Он с трудом разлепил пересохшие губы и посмотрел на заходившее солнце. Оно уже коснулось гор. Казалось, что это не солнце, а огромный заполненный кровью шар, готовый вот-вот лопнуть.

Ныли руки, натруженные носилками. Рэмбо выпрямил колени и потянулся, с ужасом прислушиваясь к похрустыванию суставов.

В предгорьях ревели вертолеты.

— Вперед!

Склон стал еще круче. Деревья попадались все реже. Слой почвы был тонок, сквозь него проступали камни. Рэмбо приблизился к гребню гряды, предупредив всех остальных, чтобы не высовывались из-за выступов скал. Увидел вертолеты, усеявшие в предгорьях все небо.

Они кружили, как стервятники, постепенно забираясь все выше в горы и поливая огнем все вокруг. На винтах вертолетов играли блики заходящего солнца. Оно постепенно садилось, и отблески гасли один за другим. Одна из машин выпустила ракету, тянувшую за собой дымящийся след. Она точно ножом срезала деревья на своем пути и взорвалась на краю обрыва.

Рэмбо показалось, что ракета угодила как раз туда, где находился их лагерь. Деревья охватило пламя, ярко расцветившее сгущавшиеся сумерки. Солнце уже закатилось, и на фоне закатного зарева было отчетливо видно, как из-под брюха одной из машин выползло желтое облачко. Ядовитый газ.

Рэмбо захлестнула ярость. Эти парни не брезгуют ничем, с горечью думал он.

Пламя бушевавшего в предгорье пожара разогнало сумерки. Вспышки взрывов напоминали огни фейерверка. Прожектора вертолетов тщательно обшаривали окрестности.

— Может, отдохнешь? — спросил Муса.

Рэмбо посмотрел туда, где все было залито светом прожекторов.

— Не сейчас. Вот одолеем тот склон… Муса что-то пробормотал.

— Что?

— Ты убьешь себя.

— Ну, что ж, если так надо…

Он увидел, что впереди, кроме редких деревьев, лишь валуны, снова споткнулся и остановился.

Руки тряслись. Он присел на край носилок и попытался распрямить спину. Мышцы пронзила резкая боль. Он сполз на землю.

Мишель спрыгнула с лошади и опустилась рядом.

— Позаботься о полковнике, — сказал Рэмбо.

— Но…

— Черт побери, позаботься о полковнике!

— Ну и упрямый же ты!.. — Она взяла свою сумку и захлопотала возле лежавшего на носилках Траутмэна.

Рэмбо хватал ртом воздух и пытался расслабиться. Его била дрожь. Рядом присела Мишель.

— Он все еще без сознания. Дышит нормально, но пульс слабый, — сказала она.

— Это плохо?

— Я боюсь за него. Возобновилось кровотечение.

— Черт!

— Его лихорадит. Надо бы дать ему немного воды.

Рэмбо подождал, когда пройдет головокружение и подошел к Траутмэну. Муса открыл флягу, поднес горлышко к губам полковника и влил ему в рот воды.

Даже в темноте Рэмбо увидел что почти вся вода вылилась обратно.

— Попробуй еще раз! Полковник, вы должны попить!.. Муса снова влил воды, но и она вылилась.

— Очнитесь, полковник! — сказал Рэмбо.

Полковник не отвечал.

— Очнитесь же!

Траутмэн шевельнулся и приподнял руку. Но она тут же упала на носилки.

— Вы слышите меня, полковник? Вы должны попить.

— Что? — голос Траутмэна был похож на шелест ветра в опавших листьях. — Что, Джон? Ему удалось сделать один глоток.

— Отлично, сэр. Еще немножко.

Траутмэн отпил еще немного.

— Мне снилось… Да, сэр?

— Что мы с тобой в Брэгге.

— Это не Форт Брэгг, сэр.

— Когда я впервые увидел тебя…

— Это когда вы начали тренировать меня? Я помню.

— Я ведь очень неодобрительно относился к тебе, помнишь?

— Нет, сэр, вы просто были строги со мной.

— Я не это имел в виду. Я… — Траутмэн закашлялся. — Я лепил тебя. Лепил безжалостно.

Рэмбо почувствовал внутри себя пустоту.

— Хватит, сэр. Вам надо отдохнуть.

— Прости меня, Джон.

Мишель смочила носовой платок, обтерла им лицо полковника и положила платок ему на лоб.

— Надо бы накормить и напоить лошадей, — произнес Муса.

— А тебе надо поспать, — сказала Мишель, обращаясь к Рэмбо.

— Потом.

— Нет, сейчас. — Мишель схватила его за руки. — У тебя ободраны ладони. Я продезинфицирую и перевяжу их. Выпей немного воды и съешь что-нибудь.

— Вряд ли я смогу.

— Бога ради, послушайся меня!

Рэмбо сделал глоток из фляги Мусы и отломил кусок сухого твердого хлеба. Темноту в предгорьях вспарывали лучи прожекторов. Казалось, они появляются из ниоткуда и исчезают в никуда. Это же «ниоткуда» выплевывало пулеметные очереди.

Он повернулся к мерцавшим в сумерках заснеженным пикам гор.

— Муса, когда мы перейдем через них?

— Завтра.

— Это трудно.

— Если Всевышний поможет, мы спустимся в долину на той стороне гор завтра днем.

— Днем?

— Ты хочешь выйти на рассвете?

— Опасность нужно видеть.

— Но нас за это время успеют расстрелять из пулеметов. Выходим ночью.

— Но тебе надо поспать, — настаивала Мишель. — Иначе ты просто свалишься.

— Если эти вертолеты найдут нас, я засну навсегда. Вы, впрочем, тоже. Выходим сейчас!

Рэмбо вглядывался в горы. Отряд Мосаада, конечно же, идет быстрее и наверняка уже ближе к вершине. Он знал, что они не будут делать привала. Но что с Рахимом и Халидом? Удалось ли им спрятаться?

Извиваясь, как змея, Халид пробирался вниз по темному склону мимо невидимых деревьев. Его отряд стоял выше, на лесистом плато, куда они вышли сразу после захода солнца. Справа, на западе, ревели вертолеты: он видел лучи их прожекторов, языки пламени, вспышки трассирующих пуль. Вдруг половина прожекторов погасла, потом они вспыхнули чуть дальше.

Ушли на заправку, думал Халид.

Слишком их было много. А может, они решили взять их на испуг? Раньше советские не собирали столько вертолетов сразу. Наверное, они задались целью выкурить повстанцев из их убежищ на равнину, чтобы расчистить путь для наступления. А может, они успели расставить ловушки. Правда, что-то не похоже.

Халид вознес молитву Аллаху. Его людям нужна помощь Всевышнего. Но нельзя надеяться только на Аллаха, надо и самому разведать, что впереди. Командир в ответе за своих людей.

Американец спас его дочь. Халид чувствовал угрызения совести, что не взял его с собой. Но ведь он предлагал уйти вместе, а американец отказался — он не мог бросить друга. Халид высоко ценил дружбу, но у него были обязательства перед людьми. Что ж, американец сделал свой выбор.

Хватит думать об этом прошлом! Лучше думать о том, что предстоит.

Прячась в тени деревьев, Халид ползком добрался до обрыва и прислушался к тому, что творилось внизу.

Если вверху, слава Аллаху, светили звезды, то внизу была кромешная тьма — царство дьявола. Но ничего, скоро взойдет благословенная луна. Она рассеет эту тьму, а пока Халид останется здесь и передохнет.

Вдруг снизу донесся звук, от которого у него похолодело внутри. Это мог сорваться камень с края обрыва.

Или же падавшая сухая ветка зацепила по дороге другую ветку.

Но мог быть и удар винтовки о камень. Или фляги. Или щелчок тумблера переговорного устройства. Халид насторожился.

Он вспотел, хотя дул холодный ночной ветер. Вот! Снова этот звук! И — шепот!

Непонятный шепот! Русская речь!

В тишине ночи этот шепот просто оглушил Халида. Так значит…

Советские выставили посты. Они считают, что мы, скрываясь от огня вертолетов, пойдем на север или на юг, но только не на восток, поскольку для нас это капитуляция.

Итак, внизу — ловушка.

Надо выбраться из этого обрыва, возвратиться к своему отряду и увести людей в Пакистан.

Но, может, враги расставили ловушки и в том направлении? Уж не думают ли они, что раз мы не поступали так никогда, то не поступим и впредь?

Он бесшумно скользнул между камнями. Теперь их очертания стали слегка различимы в свете взошедшей луны. Слава Аллаху, этот небесный светильник хорошо освещал его путь.

И луна и солнце здесь необычные, думал Рэмбо. Благодаря горному воздуху и игре света луна, казалось, вот-вот упадет, такой она была большой. Ее серебряный свет проникал повсюду.

Рэмбо шел по белым в лунном свете камням. Муса и лошадь, к которой были привязаны передние ручки носилок, казались привидениями. Обернувшись, он увидел Мишель верхом на второй лошади. Внизу в долине шарили лучи прожекторов этих стервятников.

Он перехватил поудобнее ручки носилок и продолжил подъем. Ночь была холодной, но он обливался потом. Шуму от них было довольно много: в холодном воздухе шарканье подошв по камням казалось оглушительно громким. Вниз по склону катились потревоженные копытами лошадей камни.

Деревья кончились.

Они уже поднялись до такой высоты, когда стало трудно дышать. Легкие работали, как меха в кузнице в Бангкоке, но воздуху не хватало. У Рэмбо закружилась голова, мышцы живота свело судорогой.

— Полчаса, — произнесла ехавшая сзади Мишель.

Он кивнул. Они решили поить Траутмэна через каждые тридцать минут. Рэмбо ни за что не стал бы тратить время на отдых, но ради Траутмэна был готов на все. Он опустил ручки носилок на землю и помассировал затекшие руки. Муса тем временем вливал воду из фляги в рот Траутмэну. Вода стекала по шее полковника, но губы шевелились. Траутмэн пил.

— Теперь попей ты, — сказал Муса.

— Я не хочу пить.

Рэмбо чувствовал, что его поташнивает.

— Попей.

Он отпил немного воды, Мишель отломила кусочек хлеба и протянула ему. Он жевал и думал, что, быть может, ему удастся обмануть голодный желудок. Взялся за ручки, чувствуя, как напряглись сухожилия, и зашагал вперед.

Они добрались до границы снегов. Стало холодно. Мишель накрыла Траутмэна одеялом. Концы другого одеяла она завязала вокруг шеи Рэмбо. Потом перехватила одеяло веревкой на поясе, так что оно прикрывало его до колен. Сама Мишель и Муса также обернули себя одеялами. Они шли вперед. Мерзли лица и руки. Изо рта валил пар. Снег был твердым. Когда ботинки проламывали наст, противно поскрипывала сухая крошка. Рэмбо старался ступать в ямки, оставленные копытами лошади Мусы.

Он заметил впереди утоптанную площадку. Она тянулась наискосок слева направо. Что это могло быть? Подойдя ближе, он различил следы подков. И все понял. Здесь шел отряд Мосаада. Он продвигался гораздо быстрее и сейчас, возможно, уже перевалил через хребет и достиг леса на той стороне.

Вперед, мысленно сказал Рэмбо.

Но тут же вспомнил про вертолеты. Идти по протоптанной дороге, конечно же, было легче, но и опаснее. Когда вертолеты поднимутся сюда, они, несомненно, заметят ее. И станут прочесывать в надежде обнаружить группу, оставившую этот след.

Он задумался. Перед ним был кулуар, посередине которого, поблескивая в лунном свете, шла узкая тропа.

— Муса, эта тропинка выведет нас к цели?

— Да, но это более трудный дорога. Будет легче, если мы пойдем там, где прошел отряд.

— Мы не можем идти здесь. Нас заметят вертолеты.

— Они заметят и узкий тропинка.

— И решат, что важнее захватить большой отряд, — сказал Рэмбо. — Они бросят на это основные силы. Ну а нам останется одна машина, а не двадцать.

Муса внимательно посмотрел на хорошо утоптанную дорогу, дернул поводья и повернул лошадь. Рэмбо с трудом удерживал носилки. Они пошли дальше вверх, проваливаясь в глубокий снег.

Солдат дрожал от холода. Не спасали даже меховая шапка, валенки и полушубок. Сейчас бы выпить чего-нибудь горячего или размяться! Но им приказано сидеть в укрытии. И вот он сидел на выступе скалы, на полпути к вершине, и злился на тех, кто его сюда послал.

Он обернулся и взглянул на своего напарника. Тот храпел в спальном мешке, из узкой горловины которого шел пар. Ничего, думал часовой, остался всего час. Потом наступит мой черед спать, а ты будешь морозить задницу.

Они торчали тут со вчерашнего полудня. Их забросил вертолет. Прекрасный наблюдательный пункт, вероятно, единственная точка, откуда видны все дороги, по которым моджахеды могли перевалить через горы.

Правда, уже после захода солнца они обнаружили, что их прибор ночного видения на морозе не работает. Зеленоватое изображение в окуляре дрожало и было едва различимо. Линзы покрылись изморозью, и солдат, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть, здорово пострадал — кожа лица примерзла к окуляру. Пришлось отдирать.

Прибор был бесполезен.

Надеясь, что приказ могут отменить, он сообщил но рации, что без прибора ночного видения ничего не разглядеть. Но пришел приказ продолжать наблюдение. Он поежился, мечтая о времени, когда разбудит напарника, а сам заберется в спальный мешок.

Вдруг ему показалось, что внизу в кулуаре что-то движется.

Он вздрогнул и напряг зрение.

Человек. Лошадь. Носилки. На носилках кто-то лежит. Человек на другом конце носилок. Кто-то еще. Вторая лошадь.

Солдат схватился было за рацию, но передумал. Даже если я буду говорить шепотом, враг может услышать. И я потеряю преимущество внезапности, решил он.

Трое, не считая раненого на носилках. Это не тот большой отряд, о котором шла речь и ради которого затеяна вся эта операция.

Он расстегнул спальный мешок и зажал напарнику ладонью рот. Второй солдат открыл глаза, вздрогнул. Первый приложил палец к губам и показал вниз. Второй все понял и кивнул в ответ.

Они вдвоем всматривались в движущиеся внизу тени.

Первый солдат потянулся за автоматом.

Самое худшее, можно сказать, позади, думал Рэмбо. Так, по крайней мере, должно быть. Он не знал, как долго сумеет оставаться на ногах.

Ради Траутмэна?

Да хоть всю жизнь.

Он подхватил носилки и, утопая в снегу, побрел дальше. Скоро они перевалят через хребет. Снег кончится, снова будут камни и деревья. Они спустятся в другую долину, в тепло.

Вперед!

— Муса, как ты думаешь, когда мы… Муса обернулся на его голос и упал.

Сначала Рэмбо решил, что он просто споткнулся. Но тут раздался треск автоматной очереди. Стреляли откуда-то со склона справа.

Рэмбо опустил носилки. Траутмэн стонал в агонии.

— Мишель, быстрей!

Мишель хлестнула лошадь.

Открыл огонь второй часовой, Рэмбо отстреливался, не отходя от носилок. Он надеялся, что они не будут стрелять по Траутмэну. Пока стреляли очередями, то есть почти наугад. Это значит, у беглецов еще оставался шанс на спасение. Но если они перейдут на одиночные выстрелы и начнут вести прицельный огонь…

Рэмбо встал на колени и уперся плечом в приклад. Перед ним пули фонтанчиками поднимали снег.

Он прицелился.

Лошадь, к которой были привязаны передние ручки носилок с Траутмэном, понесла.

Рэмбо выстрелил. На этот раз он использовал свое оружие как гранатомет. Прогремел взрыв и на мгновение ослепил Рэмбо. В свете вспышек он прицелился и несколько раз выстрелил, стараясь заставить часовых залечь. Они действительно перестали стрелять, то ли напуганные взрывом, то ли перезаряжали оружие.

Рэмбо не надеялся, что убил их.

Лошадь с носилками продолжала нестись вперед.

Рэмбо перезарядил гранатомет и снова прицелился. Часовые начали стрелять. Рэмбо нажал на спуск. Граната разорвалась чуть пониже того места, откуда шел обстрел. Снежный пласт содрогнулся.

И тут его осенило. Не по часовым надо стрелять! Он перезарядил гранатомет, прицелился и выстрелил.

Теперь граната разорвалась выше, там, откуда нависал огромный снежный карниз.

Он даже не взглянул туда, где должен был прогреметь взрыв. Вскочил и побежал из последних сил.

Мишель достигла края кулуара, спрыгнула со своей лошади и поджидала вторую, к которой были привязаны носилки. Когда та с ней поравнялась, схватила поводья и натянула их. Лошадь дернулась. Мишель не устояла на ногах. Лошадь вырвала поводья и понеслась дальше.

Прогремел взрыв. Горы вздрогнули. Огромный пласт снега сполз сверху, подтолкнул другой, и через мгновение все это обрушилось вниз.

Рэмбо мчался, не спуская глаз с лошади и носилок.

Траутмэн!

Он не знал, кричит ли вслух или про себя. Он все равно не услышал бы этого крика. Грохот рухнувшего снега заглушил все остальные звуки.

Он подбежал к Мусе. Афганец пытался подняться, снег вокруг был весь в крови.

Рэмбо взвалил Мусу себе на плечи. Он надеялся успеть укрыться в безопасном месте до того, как снежная лавина спустится с горы.

Когда взорвалась третья граната, выстрелы прекратились. Пули больше не вспарывали снег. Часовым пришлось самим спасаться от приближавшейся к ним смерти.

Рэмбо бежал с Мусой на плечах. Ему казалось, он слышит крики, которых, конечно же, слышать не мог. Лавина катилась на плато, на котором была засада. Камни, подхваченные неудержимой силой, с грохотом неслись вниз, сметая все на своем пути.

Рэмбо торопился вынести Мусу из опасного места.

Он не мог бежать очень быстро. Под двойной тяжестью снег проваливался глубже, дышать становилось все трудней и трудней. Казалось, сердце выскочит из груди и помчится вперед, оставив тело на произвол судьбы.

Он немного просчитался. Поэтому, когда от грохота лавины, казалось, вот-вот лопнут барабанные перепонки, он упал лицом в снег, тут же поднялся и прикрыл собой Мусу…

Он кричал, что есть сил.

Лошадь.

Носилки.

Траутмэн, мелькнуло в сознании.

Его окутала тишина. На мгновение показалось, будто он снова в пустыне и черный ветер похоронил его заживо под песком. Во рту и в носу горит огнем, он пытается высвободить голову, набрать в легкие воздуха и откопать Мусу.

Но сейчас он выбирался не из-под песка. Это был снег. Вместо обжигающего жара пустыни леденящий холод горного перевала. Придя в сознание, он стряхнул с головы снег, сделал глубокий вдох, схватил Мусу за плечи и потащил из сугроба. Он разгребал снег, а потом подтаскивал к себе Мусу. Правая нога Мусы была вся в крови, и Рэмбо спешил изо всех сил.

Хотелось перевести дух, но он опасался, что может сойти вторая лавина, поэтому остановился лишь тогда, когда они добрались до перевала. Здесь он рухнул на снег рядом с Мусой.

Афганец что-то пробормотал.

— Не слышу, — сказал Рэмбо. Подвинулся ближе. Муса повторил, и он на этот раз расслышал.

— Да, — сказал Рэмбо, — мы в двух шагах от рая.

Мишель приблизилась к ним нетвердой походкой.

— Как ты? — озадаченно спросил Рэмбо.

Она поддерживала левой рукой правую и стонала. — Меня свалила лошадь.

— А что с твоей рукой?

— Думаю, я ее сломала.

Рэмбо охватило чувство безысходности. Такое уже не под силу вынести. Но он не имел права впадать в отчаяние.

Рэмбо заставил себя встать на ноги, оторвал кусок от одеяла и обмотал им раненую ногу Мусы. Потом снял с его пояса нож. Ножнами зафиксировал жгут. Кровотечение прекратилось.

Траутмэн, обожгла мысль.

— Я сейчас вернусь!

Рэмбо встал, и перед глазами все поплыло. На какой-то момент он даже потерял сознание, но, совладав с собой, устремился вниз по следам лошади, тащившей носилки. Эта проклятая лошадь могла свалиться с обрыва вместе с носилками…

Он обнаружил носилки в пятидесяти метрах ниже по склону. Лошади поблизости не было.

Носилки при падении перевернулись. Под ними, лицом в снегу, лежал Траутмэн.

Рэмбо зарычал. Он одним рывком перевернул носилки. Траутмэн был привязан к ним веревкой. Лицо и лоб Траутмэна были в снегу. С правой стороны снег стал красным. Возобновилось кровотечение!

Облепленные снегом веки Траутмэна вздрогнули.

Рэмбо осторожно смахнул с его лица снег, очистил рот и ноздри.

Полковник, потерпите еще немного! Не умирайте! Скоро вы будете внизу, в тепле!

Рэмбо кинулся вверх по залитому светом луны склону. Справа он увидел какую-то тень. Лошадь. Та, на которой ехала Мишель. Он осторожно приблизился к ней, схватил поводья и повел за собой.

Мишель сидела на снегу рядом Мусой, держась за свою правую руку. Даже при свете луны было видно, как она бледна.

— Муса, ты сможешь ехать верхом? — спросил Рэмбо. Муса приоткрыл глаза.

— Сделаю все, что в моих силах.

Рэмбо оторвал от своего одеяла еще одну полосу, соорудил из нее повязку, которую надел на шею Мишель.

— Сможешь идти? — спросил он у нее.

— Ты слышал, что сказал Муса. Я тоже сделаю все возможное.

Рэмбо поцеловал ее в щеку.

Он прорезал в попоне дырки для ручек носилок.

— Приведи лошадь, — попросил он Мишель.

Рэмбо снес Мусу к тому месту, где оставил носилки. Приподняв их, вставил ручки в проделанные отверстия, обвязал их веревками, которые на всякий случай прикрепил к седлу. Потом помог Мусе взобраться на лошадь. Муса вскрикнул. Рэмбо боялся, как бы Муса не потерял сознание.

Но Муса быстро пришел в себя.

— Поехали, — сказал он.

Мишель взяла лошадь под уздцы, Рэмбо поднял край носилок, и они пошли вниз. Рэмбо с тревогой смотрел на залитый кровью лоб Траутмэна. Его захлестнула волна гнева. Впервые в жизни, думал он, мой гнев вызван моим бессилием. Тут он понял, что плачет.

Полковник Зейсан проснулся от бьющего в глаза света. Кто-то тряс его за плечо.

— В чем дело? — спросил он.

— Вы приказали сообщить вам, если посты заметят передвижение моджахедов.

Зейсан вскочил. Он спал в отсеке для солдат в одной из БМП.

— А что, разведчики заметили передвижение моджахедов?

— Не совсем так… — произнес офицер связи.

— Не совсем так? Что это значит? Ты не имел права будить меня, пока…

— Один из наблюдательных постов не вышел на связь в положенное время. Я не могу связаться с ними по рации. Пост находился на склоне горы с восточной стороны. Дозорные с БМП сообщили, что в том направлении отрядом всадников протоптана тропа. Она идет в сторону перевала, вблизи расположения поста.

Зейсан потянулся.

— Покажи на карте.

Офицер связи прошел в носовую часть БМП и вернулся с картой. Расправил ее и указал на нужный район. Здесь находится перевал, за подступами к которому следили наши разведчики, — сказал он. — Вот здесь, примерно в полукилометре вправо — следы, о которых я вам говорил. Они ведут к другому перевалу. Зейсан внимательно изучал карту.

— Оба перевала ведут в одну и ту же долину, — его палец прочертил линию вдоль узкой долины, — на дальнем конце которой есть один-единственный выход. Если они перешли через перевал, то куда они держат путь?

— В Пакистан.

Зейсан вскочил и кинулся к выходу.

— Свяжись с вертолетами. Передай, чтобы третья часть машин немедленно летела туда. Пускай команды БМП готовятся к погрузке и для переброски в эту долину. К восточному перевалу. Если я смогу вовремя их блокировать, моджахеды окажутся в ловушке.

Луна покидала небосклон. Мосаад вел свой отряд, справляясь по звездам. Крутые склоны узкой долины густо поросли лесом, но на дне деревьев не было, а лишь росла трава, поэтому Мосаад ощущал себя беззащитным даже в темноте. Он нервничал и все время торопил своих людей.

И все-таки отряд шел довольно быстро. Он оставил лагерь в середине дня. Люди не стали делать привал для молитвы, они все шли и шли, даже когда оказались высоко в горах. Аллах поймет и простит Мосаада. Они возносили ему молитву в наших сердцах. Мы не могли остановиться, чтобы помолиться вслух. Нужно уйти от этих вертолетов. Мы обязаны выжить и продолжать эту священную войну во имя Аллаха. Огромная луна, дар Всевышнего, освещала людям Мосаада дорогу, чтоб они могли идти быстрей.

Дети молились за отцов. Мулла возносил молитвы за раненых. Женщины стойко переносили лишения и прекрасно управлялись с лошадьми.

Переход, на который в обычное время ушло бы два дня, если останавливаться для молитв, еды и отдыха, будет проделан за полдня и одну ночь.

Долина поднималась вверх. Достигнув опушки леса, Мосаад отыскал звериную тропу и скомандовал людям выстроиться за ним по одному. Когда они вступили в лес, горы впереди уже сияли в первых лучах рассвета. Вскоре Мосаад выехал на поляну, пересек ручей и снова въехал в лес. Склон стал круче. Вершины гор уже были хорошо освещены, но в лесу все еще царила тьма. Теперь деревья стали пониже, и они увидели тропу. Это была дорога в Пакистан.

Едва утомленные люди ступили на эту тропу, Мосаад услышал далекий звук, постепенно переходящий в нарастающий рев множества моторов и винтов.

Вертолеты! Они нас обнаружили!

Мосаад велел своим людям идти вперед и побыстрее.

Вертолеты, похоже, находились где-то в районе ручья на краю долины. Он обернулся, пытаясь хоть что-нибудь увидеть в кромешной тьме. Прожектора то вспыхивали, то гасли. Вспышка — и снова тьма, еще более густая, чем до этого. Свет, отраженный землей, подсвечивал снизу очертания гигантских птиц. Под каждым вертолетом висело, раскачиваясь, что-то большое и непонятное.

Мосаад не знал точно, что это, но когда стало светло, все понял. Он пришпорил лошадь и заставил ее перейти на быстрый галоп.

Достигнув вершины, он остановился, тропа круто обрывалась вниз. Перед ним открылась величественная панорама родных гор, освещенных первыми лучами утреннего солнца, и душа его переполнилась теплыми чувствами. Долго здесь оставаться нельзя. Мосаад хлестнул лошадь и начал спуск в сторону Пакистана.

Туда, где безопасно.

Он думал о вертолетах и о том страшном, что они опустили на землю.

Он вспомнил американца, чемпиона по бузкаши, который шел следом за его отрядом. Это настоящий воин, он настоял на своем и остался с раненым товарищем, не испугавшись вертолетов.

А я увел своих людей в безопасное место.

У каждого свой долг. Каждый из нас поступил так, как считал правильным. А что, если…

Его и без того мрачное настроение еще ухудшилось. Такова была воля Аллаха и провидения. Мосаад стал подгонять женщин. Он приказал детям, сидящим в седлах позади своих отцов, вести себя тихо.

Вперед же! Веди их вперед. В Пакистан.

Своим праведным воинам, верным Исламу, он приказал развернуть лошадей и приготовиться к бою. Он знал, что если за такой приказ Аллах покарает его, он погибнет в этом бою.

Чем ниже они спускались, тем теплее становилось, и к Рэмбо начали возвращаться силы. Здесь уже не приходилось так напрягаться, и тело лучше слушалось, чем на самом верху, среди снегов. Они вступили в зону лесов.

Воздух стал влажным. Под тяжестью лежавшего на носилках Траутмэна у Рэмбо затекли плечи и онемела спина. Глаза застилала пелена, но уже не от слез, а от изнеможения. И все-таки с теплом пришла слабая надежда на спасение — по крайней мере Траутмэн больше не бился в агонии.

Может быть, думал Рэмбо, худшее и в самом деле позади. Может, мы уже оторвались от погони.

И скоро доберемся до места, где окажут помощь Траутмэну.

И Мусе, который ехал впереди, мерно покачиваясь в седле. Он так ослаб от потери крови, что его пришлось привязать к лошади, чтобы он не свалился.

И посеревшей от изнеможения Мишель, которая еле брела за лошадью. Рука ее распухла и напоминала бревно.

Утреннее небо было чистым и ясным. Частые деревья служили хорошим прикрытием. Со стороны возвышавшихся за их спинами гор донесся рев мощных вертолетных моторов. Издалека он был похож на гудение пчел. Такой же рев послышался и снизу. Вертолеты сновали над долиной, к которой держал путь небольшой отряд Рэмбо. Рев сменился урчанием нескольких моторов. Рэмбо не мог видеть происходившего из-за деревьев, но судя по звуку, поиски сместились ниже. Обследовав тропу, ведущую в Пакистан, вертолеты наконец улетели.

В горах стало тихо. Потом наступила тишина и в долине. Единственными звуками, ее нарушавшими, были шелест ветра, фырканье лошадей и журчанье ручья. Здесь, у ручья, Рэмбо остановил свой маленький отряд. Он присел на край носилок. Было непривычно тихо.

— Как ты думаешь, они улетели совсем? — спросила Мишель.

Рэмбо пожал плечами.

— Возможно, они решили сделать передышку. Или поняли, что потеряли нас, и мы уже в Пакистане.

— А, может, они хотят, чтобы мы так считали, — Мишель смотрела на деревья затуманенным болью взглядом. — Может, это обычный трюк.

— Одно хорошо: если они надумают вернуться, мы услышим их издалека.

Рэмбо наклонился к воде и стал пить. Вода была холодная и сладкая, как горный воздух. Он наполнил флягу и протянул ее Мишель.

Она скорчила гримасу, но все-таки отпила немного из фляги. Рэмбо дал воды Траутмэну, потом Мусе.

Рана Траутмэна перестала кровоточить. Но его лицо было еще цементно-серого цвета, а лоб пылал. Мусу тоже лихорадило, хотя он был в сознании.

Рэмбо с трудом открыл слипающиеся глаза. Он испытывал неодолимое желание лечь.

Ты, ленивая сволочь.

Отпив еще немного воды, он наполнил флягу, сунул в рот кусок черствого хлеба и поднял носилки.

Рахим провожал взглядом улетевшие вертолеты. Выждав еще пять минут, подал людям сигнал, что можно выходить из леса. Прошлой ночью, прячась от налетевших с запада вертолетов, он в темноте нашел дорогу и начал было спускаться в долину, но что-то подсказало ему не торопиться.

Аллах хранил Рахима. При ярком свете луны Рахим разглядел танки, БМП и суетящихся вокруг них солдат. Ловушка, понял он. Вертолеты пытались заставить их отступить в ловушку.

А на юге другие танки и БМП, наверняка, поджидали Халида. Рахим вознес молитву за Халида, за себя и за своих людей. Итак, с запада, юга и севера им угрожала опасность. Значит, оставалась всего одна дорога. В Пакистан.

Утром он вывел отряд из леса, и они начали подъем в зону снегов. Добрались до хорошо утоптанной дороги, по которой прошел большой конный отряд. Отряд Мосаада, решил Рахим. Он глядел в небо, опасаясь снова увидеть вертолеты.

Однако небо было чистым. Пересекли узкую тропинку, уходившую в сторону от проложенной Мосаадом дороги. На ней были явно видны следы двух лошадей и трех пеших людей. Он так и не понял, кто были эти люди и почему они не пошли по проторенной дороге, а свернули на занесенную снегом тропу. Он повел своих людей прямой и утоптанной дорогой, и вскоре они достигли перевала.

Рахим шел впереди и поторапливал отряд. Теперь они спускались по противоположному склону. Снег и камни быстро кончились, и отряд вступил в лес. Там Рахим перегруппировал людей.

Внезапно в лесу началось движение.

Рахим сдернул с плеча винтовку и прицелился…

Но тут же снял палец с курка.

Из-за деревьев вышел Халид.

— Я обнаружил ловушку на юге.

— А я — еще одну на севере.

Халид угрюмо кивнул и жестом указал на восток. Похоже, нам все-таки придется идти вместе.

Рэмбо добрался до конца поросшего лесом спуска. Впереди простиралась долина.

— Мы не можем идти по открытой местности, Мишель. Если вертолеты вернутся, нам некуда будет спрятаться.

— И что делать?

— Надо идти в обход, прячась за деревьями, — он заметил вдалеке каменистую тропку, ведущую в Пакистан. — Это не намного длиннее, — Рэмбо перевел взгляд на носилки. — Полковник, вы слышите? Мы почти пришли.

Он был поражен видом Траутмэна. Глаза его были закрыты, он, казалось, так и не пришел в сознание, однако, похоже, что-то слабо пробормотал.

Окрыленный новой надеждой, Рэмбо зашагал вперед. Долину они обошли краем леса. Но прежде чем достигли ее края, им пришлось трижды отдыхать. Силы их были на исходе.

Мишель отыскала звериную тропу и повела по ней лошадь. Впереди был ручей. За ним каменистая тропа снова начинала петлять между деревьями.

Все-таки мы дошли! — думал Рэмбо, бредя по зеленому лугу.

От радости он даже ускорил шаги.

И тут взревели моторы.

От неожиданности он споткнулся.

Нет!

За деревьями началось движение. БМП одна за другой вырывались из леса и останавливались, чтобы навести орудия. Нет!

Рэмбо был парализован отчаянием.

Все кончено. Бежать бесполезно. Через несколько мгновений их разнесут в клочки. Оставалось лишь уповать на милосердие врагов, надеясь, что они, может быть, окажут помощь раненому Траутмэну и доставят его в госпиталь.

Он присел на край носилок и тут же его сбило ударной волной.

Земля вздрогнула.

— Не стрелять! — крикнул майор Азов. Полковник Зейсан не обратил на него ни малейшего внимания.

— Огонь! — скомандовал он. — Теперь левее! Огонь! Раздался новый взрыв. В воздух полетели комья земли.

Женщина с рукой на перевязи, вскрикнув, упала. Ее накрыло землей.

— Огонь! — приказал Зейсан.

— Нет! — кричал Азов.

Грохнул третий взрыв. Снаряд разорвался сзади американца, и он упал.

Лошадь понесла. Привязанный к седлу лошади раненый качнулся в одну сторону, потом в другую. Носилки подбросило.

Перед лошадью! — скомандовал Зейсан.

— Нет! — закричал Азов. — Они же не сопротивляются! Новый снаряд разорвался перед лошадью и перебил ей ноги. Лошадь тяжело повалилась на бок, придавив ногу раненому и опрокинув носилки. До Зейсана донеслись крики.

— Еще один! — скомандовал он, не обращая внимания на протесты Азова. — Американец пытается встать! Давай поближе к нему.

— Ах ты, сукин сын! Я заставлю тебя заплатить мне за все! — сказал Зейсан. — За то, что ты поставил под угрозу мою карьеру. А потом, Азов, я займусь и тобой!

Взорвался еще один снаряд. Снова к небу взметнулся столб земли. Американец упал во второй раз.

— Пулемет! — приказал Зейсан.

И тут же услышал, как передернули затвор. Но не пулемета.

Очень близко. За его спиной. Он в ужасе обернулся.

Майор Азов оседал на землю. Его голова была в крови. В руке он сжимал пистолет, нацеленный на…

— Меня?! — Зейсан застыл в ужасе, потом перевел взгляд на прапорщика — это он выстрелил из своего АК-47 в голову майора.

— Тебя ждет награда за это, прапорщик!

— Нужна мне ваша медаль! — С обидой сказал Кауров. — Я хочу повышения в звании!

— Но это же невозможно! У тебя нет образования, ты не можешь стать офицером! Ты, конечно же, понимаешь…

Ствол автомата повернулся в сторону полковника.

— Подожди! — завопил Зейсан, видя палец Каурова на спуске. — Конечно! Если ты хочешь повышения… БМП сотряс взрыв.

Рэмбо снова упал. Но на этот раз взрыв прогремел со стороны БМП. В БМП попала выпущенная из-за деревьев ракета. Машина перевернулась, и экипаж оказался на земле.

Из того же места вылетела еще одна ракета. И взорвалась еще одна БМП.

Из-за деревьев послышались винтовочные выстрелы и автоматные очереди. Рэмбо приподнялся и заметил советского командира, выкрикивавшего какие-то приказы. Огонь со стороны леса усилился, и командир заорал еще громче. Башни БМП пришли в движение, разворачиваясь в сторону леса.

Взорвалась и загорелась третья БМП.

Раздался пушечный выстрел, и в воздух полетели горящие обломки деревьев.

Мосаад кричал своим людям, чтобы они не прекращали огонь. Он опустошил магазин, отбросил его, вставил следующий и передернул затвор.

Предчувствия его не подвели. Перед рассветом он слышал гул вертолетов, видел, как они опускали на землю что-то тяжелое и решил вернуться на эту землю, ставшую ничейной.

Он не выбирал, по каким законам ему жить, а повиновался чувству долга. Если вертолеты приволокли сюда нечто, похожее на БМП, значит здесь ставилась ловушка. Он не знал, для кого именно. Для вождей его племени. Или для американца. Какая разница!

Сейчас им руководило чувство долга.

Мосаад прятался в лесу все утро. Наконец, он увидел, как на лугу появился этот американец и его изможденные спутники.

В то же мгновение из леса выскочили советские БМП. Заговорили орудия. Американец упал. И Мосаад приказал людям подползти как можно ближе к опушке, чтобы использовать преимущество внезапности своего нападения на врага.

Один из его бойцов выстрелил из советского гранатомета РПГ-7, который Мосаад два дня назад захватил во время боя. Одна БМП взорвалась.

Так!

Мосаад ликовал.

Само провидение заставило его остаться здесь. Отличное место! Прекрасное время!

Рэмбо не знал, кто атакует советских. Но он понял, что у него появилась надежда. На перевале их накрыла лавина и унесла его основное оружие — гранатомет. Однако у него оставался лук. Он быстро собрал его, прицелился и выпустил стрелу с разрывным наконечником. Раздался взрыв, и несколько солдат упало. Другие заметались в панике, пытаясь спастись. Он стрелял до тех пор, пока не выпустил все стрелы.

Носилки с Траутмэном перевернулись, и Рэмбо бросился на помощь. Но тут до него дошло, что лошадь убита и, падая, придавила Мусу. Мишель лежала без сознания рядом. Им тоже нужно было помочь, но сперва он должен спасти Траутмэна.

Загремели выстрелы.

На этот раз стреляли сзади. Обернувшись, Рэмбо увидел всадников, воинов Аллаха, мчавшихся в атаку с именем господа на устах. Эта живая лавина накатывалась на него, и он заорал даже громче, чем они.

Солдаты поняли, что угодили в окружение. Они открыли встречный огонь, и несколько всадников упало.

Один из них упал рядом с Рэмбо и выронил автомат.

То, что нужно! Подхватив поводья, Рэмбо вскочил в седло и понесся вперед. Да, он устал, но это не помешает ему расправиться с врагами.

Справа он видел Халида, слева — Рахима. Рэмбо не знал, что привело их сюда, но был им благодарен.

Рэмбо продолжал стрелять, пока магазин не опустел. Он отшвырнул бесполезное оружие и продолжал скакать вперед. У него оставался еще нож. Он выхватил его из ножен и рубанул им, словно мечом, возникшего перед ним солдата.

Впереди маячили БМП. Почти все они горели. Кое-кто из солдат еще отстреливался.

Советский командир, тот самый, который приказывал открыть огонь по раненым друзьям Рэмбо, в панике улепетывал.

Рэмбо хлестнул лошадь, бедное животное рванулось из последних сил.

Он направился к ручью, к крайней слева машине… Перемахнул через нее и на миг оказался в воздухе… Когда копыта коня коснулись земли, Рэмбо увидел совсем рядом убегавшего врага. Взмах ножом… И череп беглеца рассечен.

Лошадь поскользнулась, потеряла равновесие и стала заваливаться на бок, угрожая придавить своей тяжестью Рэмбо.

Он соскочил на землю.

Кувыркнулся через голову.

И ударился грудью о ствол дерева.

От удара Рэмбо чуть не потерял сознание. Он судорожно ловил ртом воздух. Мышцы свело судорогой. Бой затих.

Со всех сторон его окружали огонь, дым и смрад. Вокруг лежали поверженные воины Аллаха, души которых были уже в раю.

Над ним возвышался огромный, точно вытесанный из камня советский прапорщик. В руках он сжимал автомат и хмуро глядел на полковника, из черепа которого торчал нож. Прапорщик повернулся к Рэмбо. Казалось, сейчас он выстрелит. Но он отшвырнул автомат.

— Не понимаю, — сказал Рэмбо.

Услышав русскую речь, прапорщик недоуменно уставился на Рэмбо.

— Почему ты не убил меня? — спросил Рэмбо. Прапорщик кивнул в сторону полковника.

— Этот подонок все-таки дал деру. Я всегда знал, что он трус. Я как раз целился в него, но ты его прикончил раньше.

— Но ведь я твой враг. Почему ты не убил меня?!

— Жизнь — страдание.

Рэмбо был изумлен. Его поразило это знакомое ему слово. Вспомнился монастырь в Бангкоке и первая истина Будды.

— Знаю.

— Я сделал страдание моей профессией. А эти люди сделали его своей жизнью. Я упрямее их. Скажи им, что я буду сражаться на их стороне.

Рэмбо стал переворачивать носилки и услышал стон Траутмэна.

— Слава Богу, вы живы. Теперь уж я обязательно доставлю вас в госпиталь, сэр.

Траутмэн слабо постанывал.

Моджахеды подняли лошадь и освободили из-под нее Мусу. Афганец корчился от боли. Мертвая лошадь, падая, придавила ему раненую ногу. Рэмбо надеялся, что кость осталась цела. Когда он увидел, что Муса пошевелил ногой, он преисполнился благодарности к Всевышнему.

Мишель пришла в себя. Два моджахеда помогли ей подняться. Сломанная рука разламывалась от боли, но Мишель хотя бы могла передвигаться.

Подошел Мосаад и быстро-быстро заговорил.

Рэмбо повернулся к Мишель.

— Я знаю, тебе очень больно. Мне не хотелось бы тебя затруднять, но все же, что он говорит?

— Он говорит, что его люди и через тысячи лет будут слагать легенды об этих нескольких днях, этом бое, о тебе.

У Рэмбо пересохло во рту.

— Скажи, что я никогда не забуду Мосаада, его людей, их мужество. И сделаю все, чтобы хоть как-то помочь им.

Мосаад подошел к Рэмбо и пожал ему руку. Это была величайшая честь, ибо Рэмбо был чужак, к тому же неверный. Мосаад снова заговорил.

— Его беспокоят вертолеты, — в голосе Мишель звучала тревога. — Советские захотят связаться по рации с этой колонной, им никто не ответит, они опять прилетят сюда.

— К тому времени мы уже будем в Пакистане. — В голосе Рэмбо слышалось ликование. Он оглянулся на Траутмэна. — Вы слышите меня, сэр? В Пакистане! Я доставлю вас в госпиталь. И вы будете в порядке!

Но он не хотел искушать судьбу.

— Если Бог даст… — добавил он.

Направляясь в сторону тропы, ведущей в Пакистан, он вспомнил слова русского прапорщика.

Жизнь — страдание. Я сделал страдание моей профессией.

Да, теперь все ясно. И он, наконец, сделал то, что хотел Траутмэн.

Отныне он будет следовать своему земному предназначению.

Эта мысль его поразила. Предназначению?

Неужели ему предназначено именно это?

Когда-нибудь он получит ответ на свой вопрос. Господь сделал его воином. Пока страдают невинные, у него есть цель в жизни. У него есть цель, которой он служит.

Он должен страдать за других.

Рэмбо улыбался, поднимаясь по тропе, уводящей его в Пакистан, в будущее. И, даст Бог, в спасение.