Рэмбо занес над головой увесистый молот, полностью отдаваясь блаженству этого истинно дзэновского мгновения, выхваченного из потока времени. Он не чувствовал тяжести молота, и, описывая им широкую дугу, с удовольствием ощутил силу собственного размаха. Казалось, он вложил в удар всю мощь своего духа, когда молот обрушился на железный клин, загнанный в расселину великолепной — хотя бы потому, что она просто существовала на свете — скалы. Он мог разглядеть каждую трещину, каждую выбоину в камне, словно под увеличительным стеклом. Молот со звоном ударил по железу, глыба раскололась, и клин выпал. Острые камешки шрапнелью разлетелись во все стороны.

Свобода! Эта мысль пронзила его, и он внутренне сжался, пытаясь избавиться от нее.

Нет!

Он тряхнул головой.

Он запрещает себе думать о свободе.

Он запрещает себе думать о чем бы то ни было.

Только работать. Ничего больше.

Капли пота стекали по лбу и падали на металлическую поверхность клина, сверкая на солнце. Эти блестевшие в солнечных лучах бусинки вновь напомнили ему…

Об осколочных снарядах. О снарядах, выпущенных с артиллерийских кораблей. О минах-ловушках. О гранатах. О том, как полыхают огнем джунгли. Как стонут солдаты. И льется кровь… Не думать!

Ничего, кроме работы, если хочешь выжить. Он вогнал клин в следующую глыбу, взмахнул молотом и вновь яростно ударил по металлу.

Снова!

И еще раз!

И!..

Скрежет и лязг металла эхом отдавались в глубоком, продолговатом карьере. От прокаленной солнцем поверхности белесых скал исходил жар. Рядом с ним другие заключенные в изодранных, пропитанных потом робах с жирной буквой «3» на спине, задыхаясь, шатаясь от изнеможения, долбили своими молотами камень.

Им неизвестен мой секрет, думал Рэмбо. Они собачатся по вечерам, проклинают судьбу, мочатся и жалеют себя.

Никто из них не догадается, что все лишено смысла. Все, кроме самой жизни.

Даже боль может доставлять радость. Если настроить себя должным образом. Отсечь прошлое и будущее и не думать ни о чем, кроме этого мига, в котором ты живешь. Прекрасного, даже, если он наполнен болью.

Мышцы заныли. Он скользнул взглядом по угрюмым лицам часовых, державших в поле зрения каждое движение заключенных. Винтовки у них были двенадцатимиллиметрового калибра или же Спрингфилд 30/06 с оптическим прицелом.

Повода они от него не дождутся!

Наваливаясь всем своим мускулистым телом на металлический клин и ощущая дрожь ударной волны, он не мог не думать о том, что привело его сюда. Город. Полицейский. Да, Тисл. Но какого черта тот лез на рожон? Почему не спустил все на тормозах?

А ты-то сам хорош, ответил он себе.

Но у меня есть на это право.

Какое право?

Я себя не щадил, сражаясь за то, что считал благом для страны.

И все же, признайся, ты мог показаться ему подозрительным.

Только потому, что я провел несколько суток в лесу? Что у меня была помятая и небритая физиономия? Но я не сделал ничего дурного. Чего он ко мне привязался?

Ты же мог объяснить ему это. Признайся, ты действительно был похож на бродягу. Это уж точно. И потом у тебя не было работы.

Какая у меня может быть работа? Кому я нужен? Меня учили одному. Во Вьетнаме мне доверяли оружие стоимостью в миллион долларов. Там я управлял артиллерийским катером. Что же мне после этого припарковывать машины? О, Господи!

Он вновь с силой ударил по металлическому клину.

Тисл. Он цеплялся ко мне. Это он арестовал меня. Его люди побрили меня. Он ничем не лучше того вьетнамского подонка, что расписал мне грудь ножом.

И ты сорвался.

Нет, я защищался.

Ну да, сбежал из тюрьмы и болтался в горах, с этой шайкой бандитов. Все равно бы у них ничего не вышло. Ты держал под обстрелом этот город. Вспомни, как ты поступил с полицейским. А теперь…

Рэмбо опустил голову, изнемогая от волнения. Теперь, когда от его блаженного дзэновского состояния не осталось и следа, он готов был крушить направо и налево. И Рэмбо с остервенением продолжал лупить по каменной глыбе.

Теперь он расплачивается за свое военное прошлое. Да, из него сделали хорошего солдата. Там он им был нужен.

Неужели они думают, что так легко обо всем забыть? Почему его не удосужились научить тому, что могло бы пригодиться после войны?

Или это невозможно? А что если ты уже потерян для мирной жизни?

Потерян? После полугода в лагере для военнопленных в Северном Вьетнаме? Может статься, что и так. Одна тебе, видно, теперь дорога — прямиком в ад.

Как будто это не ад. Из одной тюрьмы в другую.

На этот раз в Америке. Страна свободы, доблести отчизна…

Эх, если бы только этот полицейский… Что?

Если бы он просто поинтересовался, как я живу.

Он опустил молот и смахнул пот со лба. Впрочем, без толку. И лицо, и руки были мокрыми от пота. Он посмотрел на ближайшего к нему охранника, и перевел взгляд на ведро с водой, стоявшее на уступе скалы футах в десяти над ним.

Охранник сжал губы и легким кивком головы ответил на его немой вопрос.

Рэмбо, тяжело ступая, начал подниматься по тропе. Впереди шел изможденный негр. Доходяга, подумал Рэмбо, наблюдая, как тот пьет из ковша, прикрепленного цепью к ведру. На какую-то долю секунды глаза обоих заключенных встретились.

Дьявольщина, казалось, говорил негр. Не могу больше.

Если каждый раз думать об этом, долго не протянешь, мысленно ответил Рэмбо. Но взгляд его сказал: дерьмовая жизнь, ясное дело. Ты, парень, не гони волну. Расслабься.

Негр покачал головой и принялся устало спускаться в забой.

Рэмбо окунул ковш в припорошенную пылью мутную воду. Теплая жидкость отдавала ржавчиной. Во Вьетнаме ему доводилось пить и не такое. Он окатил себя водой из ковша, но и это не принесло облегчения.

— Рэмбо! — услышал он резкий окрик и обернулся.

Солнце слепило ему глаза, лица охранников расплывались в знойном мареве.

Он не проронил ни слова. Разговаривать было запрещено. Скажи он хоть что-нибудь, и последует наказание — зуботычина, удар прикладом.

— Давай сюда, — продолжал тот же голос. Говорил охранник, стоявший слева. — Шагай вперед.

Они держали автоматы наизготове.

Рэмбо изо всех сил стремился казаться невозмутимым, хотя у самого засосало под ложечкой. Любопытство сменилось недобрыми предчувствиями, лишь усиливавшимися от замечания охранника:

— Кто его знает, что они там затевают. Мне приказано доставить тебя к начальству. Какая-то шишка хочет тебя видеть. Приготовься.

Полковника звали Сэмюэл Траутмэн. Войска специального назначения. Высокий, худой, с острым подбородком, он был в форме. Зеленый берет молодцевато сдвинут набок. На вид лет пятьдесят. Добрую половину из них он прослужил в армии. Он учился сам (а потом учил других) убивать из любого оружия, от автомата Калашникова до пистолета, спрятанного в шариковой ручке. Он воевал в пустыне и в джунглях, скрывался в гористых ущельях, был трижды ранен. У него на глазах пули косили солдат, прошедших вместе с ним огонь и воду, солдат, которых он считал своими сыновьями.

Но в сравнении с тем заданием, что предстояло ему теперь, все прежние испытания казались не более, чем тренировкой во время учебных сборов. Самая ответственная за всю его карьеру миссия ожидала его впереди.

Полковник шел, печатая шаг, по узкому тюремному коридору, в который выходили двери камер с маленькими зарешеченными окошками. Яркий свет, лившийся с потолка, заставил его прищуриться. В нос ударил запах пота, застоявшегося воздуха, и еще чего-то — резкий, пронизывающий все. Запах отчаяния и безнадежности.

Безнадежности.

В сопровождении солдата он приблизился к дальнему концу коридора.

— Здесь? — спросил он, кивнув в сторону последней двери.

— Отойдите лучше в сторону.

Охранник, держа пистолет в одной руке, другой отстегнул от ремня связку ключей и вставил один из них в замочную скважину. Ключ со скрежетом повернулся.

— Я постою в уголке. На всякий случай.

— Нет.

Охранник вздохнул.

— Я понимаю, что мне приказано оставить вас наедине, но этот тип… Заключенные разные бывают, а этот из самых опасных. Я за него отвечаю. И за вас тоже. Кто знает, что ему взбредет в голову.

— Нет.

Охранник покачал головой.

— Только не говорите потом, что я вас не предупреждал. Если не хотите, чтобы я шел с вами, возьмите пистолет, а то…

— Помалкивай.

Траутмэн отстранил часового и толкнул дверь. Дверь тяжело подалась, и полковник увидел тесную камеру, утонувшую во мраке.

Охранник нажал на выключатель в коридоре.

— Точно. Так я и знал. В чем дело?

— Выпендривается как может. Осторожно!

Не обращая внимания на предупреждения охранника, Траутмэн шагнул в камеру. Он достал рукой до потолка и повернул лампочку. Свет загорелся.

Полковник обвел взглядом бетонные стены. К полу привинчена железная койка. В углу камеры — круглая дырка в полу, размером дюйма в три, служившая уборной. Узкое, зарешеченное оконце под потолком. Захочешь посмотреть — не дотянешься. Да и тянуться незачем: окно выходило на стену соседнего здания.

Он продолжал осматривать камеру.

Слева от него, присев на корточки, словно готовился вот-вот броситься на гостя, напрягшись всем телом и не сводя с вошедшего глаз, сидел…

Рэмбо.

Траутмэну вспомнилась пантера в клетке. Вот так целыми днями она бегает по своей клетке, натыкаясь на решетку, туда — сюда, туда — сюда, а потом скорчится в углу и ждет чего-то, сверкая неистовым взглядом.

Только теперь, оказавшись в том каменном мешке, Траутмэн отчетливо понял, что происходило в душе Рэмбо после того, как двери полицейского участка захлопнулись за ним и эта история только началась. И тут же поправил себя. Нет, началась она гораздо раньше. Новое чувство горечи, жалости, сострадания до боли сжало ему сердце. Он и не надеялся, что будет легко, но дело, видно, серьезнее, чем он думал.

— Вольно.

Траутмэн повернулся, чтобы закрыть за собой дверь, и прежде чем она захлопнулась с металлическим лязгом, он успел заметить направленный на него выжидательный взгляд часового.

— Я тут побуду, — обратился к нему солдат через маленькое, прикрытое решеткой отверстие в двери.

Выполняйте то, что вам приказано, — ответил Траутмэн. — Отойдите в тот конец коридора и оставьте нас одних.

Но я должен запереть камеру.

— Выполняйте!

Ключ снова со скрежетом повернулся в замочной скважине. Эхо шагов часового замерло вдалеке, и лишь тогда Траутмэн перевел взгляд на пленника, который так и не шевельнулся, хотя полковник, закрывая дверь, намеренно повернулся к нему спиной, тем самым давая понять, что доверяет Рэмбо и полагается на его благоразумие.

— Ну что, вольно? — повторил он на этот раз с вопросительной интонацией.

Ответом ему была звенящая тишина.

Рэмбо медленно поднялся, мало-помалу распрямляя сжавшееся в тугую пружину тело, словно боясь неосторожного, резкого движения.

Молчание становилось невыносимым.

— Джон.

— Полковник.

Рэмбо полоснул горящим взглядом по лицу гостя.

Разводить всякие антимонии этот парень не станет, подумал Траутмэн. Да и я не любитель ходить вокруг да около. А вслух произнес:

— Не возражаешь, если я присяду?

И он опустился на скрипучую койку. Жестко. Грубое одеяло кололось.

— Вот оно как на родине, — попытался он пошутить. Лицо Рэмбо исказила гримаса, он пожал плечами.

— Там. На воздухе, в карьере. Может быть, родина там? А здесь… Не знаю. Эти стены…

— Зато я знаю, Джон. Все будет хорошо. Я пришел помочь тебе. Я и так сделал все, чтобы ты не попал в этот ад.

Рэмбо фыркнул.

Бывало и похуже.

— Тоже знаю.

Траутмэн подумал и о том вьетнамском лагере, где пытали Рэмбо. Он опустил глаза, собираясь с мыслями, и заметил какой-то предмет под кроватью. Помятая коробка из-под обуви. Вот это да! Единственная не казенная вещь здесь.

— Можно посмотреть? Рэмбо не ответил.

Полагая, что молчаливое согласие ему уже дано, Траутмэн достал коробку, открыл ее и… у него перехватило дыхание.

— Твои?

Траутмэн проглотил подступивший к горлу комок и начал перебирать старые, потертые фотографии. Призраки прошлого воочию вставали перед ним. Ребята из части спецназа. Те, что когда-то были с Рэмбо. Вместе и поодиночке. От одного снимка он не мог оторвать взгляда. Рэмбо! Совсем еще юный, тщательно выбритый, с открытой улыбкой на лице, сохранявшем наивное выражение.

Траутмэн с болью разглядывал стоявшего перед ним головореза. Из всех, кто прошел через его руки, ближе и дороже этого парня у него нет. Он откашлялся и бросил, как ни в чем не бывало:

— Крепкий народ. Такую команду поискать.

Все погибли. Но ты-то жив.

— Я должен был умереть вместе с ними. Траутмэн опустил глаза. В горле перехватило.

— Почетная Медаль Конгресса.

Почет большой, это точно. Если добавить двадцать пять центов, хватит на чашку кофе. Разговор получался трудный.

Плюс две Серебряные Звезды, четыре Бронзовые, два Солдатских Креста, четыре Креста за Боевые Заслуги во Вьетнаме, — Траутмэн помедлил, — и сколько там еще Пурпурных Сердец?

— Пять штук… Мне разрешили взять побрякушки с собой. Хоть я и не просил. Зачем они мне нужны?

— А что тебе нужно?

Даже не знаю. После всего, что было со мной там, я просто хотел… хотел, чтобы кто-нибудь подошел ко мне, пожал руку и сказал: «А ты молодчина, Джон». И все. Главное, чтоб от души сказал.

Но в той войне ты стал героем, Джон.

— Выбирать не приходилось. В герои не лез. Делал…

Траутмэн подождал и спросил:

— Так что же ты делал?

— То, что мне приказывали. То, что должен был делать, чтобы выжить!

Он перевел взгляд на стены своей камеры. Стены, казалось, давили на них.

Дальше тянуть нельзя. Траутмэн поднялся, следал шаг вперед.

— Джон, я говорил, что постараюсь вытащить тебя отсюда.

Рэмбо молча смотрел на него, ничем не выказывая своей заинтересованности.

— Ты хочешь этого? Ответа не последовало.

— Понятно, не можешь не хотеть.

— И что я должен для этого делать? Здесь, по крайней мере, все просто, как дважды два. Да, я ненавижу эти стены. Но там, в забое, когда светит солнце, все не так уж и плохо. Мне там даже спокойнее.

Траутмэн прервал его кивком головы.

— Сначала выслушай меня. Нет, не так. Выслушай нас обоих.

— Вас?

— Давай прогуляемся. Траутмэн забарабанил в дверь.

— Эй, ты! Я и так знаю, что ты подслушиваешь. Отпирай эту чертову дверь.

Широко раскрыв глаза, словно перед ним был не обычный тюремный двор, а мираж в пустыне, Рэмбо смотрел на газоны, заросшие сочной зеленой травой, которую только что обильно полили. С наслаждением вдыхая аромат свежести, напоминавший ему о дожде, Рэмбо в сопровождении Траутмэна поднимался по тропинке к ожидавшему их грузному человеку в строгом сером костюме.

Двое охранников наблюдали за происходящим, держась поодаль. Щелкнул затвор. Перед этим они с особым тщанием проверили замки на его наручниках.

Это Мэрдок, — сказал Траутмэн. — Ну вот, Мэрдок, а это Рэмбо.

Мэрдок протянул ему руку, но Рэмбо лишь приподнял свою, демонстрируя наручники, сковывавшие его запястья.

Мэрдок только ухмыльнулся на это и зажег сигарету. Комфорта у тебя маловато. Ну да, ладно. Здравствуй. Рад видеть тебя.

Рэмбо скользнул оценивающим взглядом по лицу этого человека. Так себе лицо, ничего примечательного. И в то же время есть в нем что-то незаурядное. Вот, скажем, улыбочка, вежливая, радушная, а в глазах холодный блеск. Рэмбо озабоченно посмотрел в сторону Траутмэна и снова принялся изучать незнакомца.

— Вы из разведки?

Улыбочку Мэрдока будто рукой сняло.

— Меня предупреждали, что ты здорово сечешь. Угадал. ЦРУ, отдел специальных операций.

— С цэрэушниками дел не имею.

Не так уж мы и плохи. Поймешь, когда познакомимся поближе.

— Эту ошибку я уже совершил в шестьдесят восьмом. Во Вьетнаме.

В авантюру с карательной экспедицией ребят-спецназовцев из команды «А» его втянули цэрэушники. По заданию ЦРУ зеленые береты расстреляли группу вьетконговцев в одной деревушке близ Сайгона. После этого оказалось, что разведка дала маху, и погибшие мирные жители к диверсантам не имели отношения. Однако разведчики немедленно открестились от этой акции. Команду «А» в полном составе арестовали и судили тут же, в Сайгоне. Все они испытали на себе прелести сайгонской тюрьмы, прежде чем были отправлены в Штаты. Эта история взбудоражила тогда все части зеленых беретов во Вьетнаме. Спецназовцы даже задумали налет на тюрьму, чтобы освободить товарищей. Но как только информация о недовольстве спецназа просочилась в разведку, военное командование в Сайгоне начало проводить политику ослабления частей спецназа и постепенного вытеснения их из Юго-Восточной Азии.

Рэмбо сам не участвовал в той операции, но в ней оказались замешанными его друзья. С какой стати скрывать от этого типа, что ему известны грязные игры ЦРУ?

— В шестьдесят восьмом? — переспросил Мэрдок. — Это просто маленькое недоразумение. К тому же все о нем забыли. А главное, ты все еще не понял, о чем идет речь.

Холодный, колючий взгляд сверлил Рэмбо.

— Речь о том, что нужно сделать сейчас. Наш дорогой полковник, видно, не успел сообщить тебе, что у меня есть приказ освободить тебя. Ты ведь сам этого хочешь, не так ли? Или желаешь и дальше ловить кайф в каменоломне?

Рэмбо смотрел мимо него. Неподалеку вовсю работали поливные машины. Перед глазами Рэмбо проносилась его теперешняя жизнь: прокаленный зноем карьер, духота тюремной камеры. Брызги воды упали ему на лицо. Рэмбо внутренне подобрался. «Если хочешь выжить, надо работать. Только работать. Больше ничего».

— Послушать можно. Что от меня требуется?

— Вот это другое дело. Правильно, парень. Совсем немного требуется. Ты по этой части крупный специалист. Обычное спецназовское дельце. Слетать в одно место и быстро вернуться. Одна нога здесь, другая там. И устроить там веселое кино.

— В армии и без меня хватает зеленых беретов. Какого черта искать специалиста в тюрьме?

— Нам нужен именно ты. Компьютер в Лэнгли, заметь, выбрал не кого-нибудь, а тебя. Семь секунд — и выдал твое личное дело. Полное соответствие по всем параметрам. Отличный послужной список. Знание местности.

— Какой еще местности? — нахмурился Рэмбо.

Не торопись, дружище. Ты еще не сказал, что согласен.

— Заранее ничего не обещаю.

— Ого, может, я чего недопонял? — Мэрдок обратился к Траутмэну. — Я думал, ваш парень хочет выйти на свободу. Да или нет? Мы тебя забираем или ты остаешься? Отвечай немедленно. Если не согласен, разговор закончен. Соглашаешься — будешь работать не для ЦРУ. Информации никакой. Объяснений сейчас не будет. Сечешь?

Так и не сделав ни единой затяжки, Мэрдок бросил сигарету и раздавил ее остроносым ботинком.

— Скажите ему, — вмешался Траутмэн, — я за него отвечаю головой.

— Северный Вьетнам. — Мэрдок презрительно скривился. — Они теперь называют его Демократической Республикой Вьетнам.

Рэмбо замер. Он помнил лицо того солдата, чей нож вырезал кресты на его теле. Он помнил, как сидел в зловонной отхожей яме, куда солдаты сбрасывали нечистоты. Протухшая еда с копошащимися червями? Он привык к ней. Болото нечистот? И этим его не удивить. Вот только крестообразные шрамы на груди и на спине не дают ему покоя. Днем ли, ночью его ни на минуту не покидает желание расквитаться за них.

Траутмэн подался вперед, и Рэмбо вдруг ощутил соединяющие их невидимые узы воинского братства.

Джон, тут такое дело… Наши ребята остались там. В плену.

— И вы хотите сказать, что только теперь, после стольких лет, вспомнили о них?

Мы своих людей в беде не бросаем, — заметил Мэрдок.

Дрянная история. Но, может, справедливость и заключается в том, что он поможет этим парням?

Во взгляде Траутмэна, устремленном на него, он читал участие, надежду и уверенность в победе. Да, черт подери, хотя бы небольшой победе в той войне, которая опалила их души.

— О'кей, я согласен.

Точно рассчитанным, молниеносным движением он высвободился из наручников и отшвырнул их на траву. Мэрдок изумленно уставился на него.

Оставшись один в своей клетушке, Рэмбо сел на холодный бетонный пол, скрестил ноги. Перед ним зияла дыра в полу — его уборная.

Позади, за дверью, на этот раз незапертой, ждал охранник. Рэмбо спиной ощущал присутствие удивленного и раздосадованного таким оборотом дел стража.

С благоговением верующего, который обращается к святыне, он открыл картонную коробку из-под обуви и погрузился в созерцание своих сокровищ.

Одни воспоминания остались от его давно ушедших друзей. Обрывки воспоминаний.

Награды. Призрачные символы мужества.

И смерти в бою.

Он потрогал подошву своего ботинка, и в руках у него, словно по волшебству, появились спички.

Он даже не дал себе труда обернуться. Он и так представлял, как вытянулась физиономия охранника, как тот напрягся у своего наблюдательного поста.

Смотри, смотри. И знай, что в любую минуту я мог дотла спалить всю вашу богадельню. Интересно тебе, наверное, что я еще припрятал?

Зажав спички в одной руке, он нашарил в коробке свои награды и одну за другой принялся бросать их в дыру. Ордена и медали падали в воду с негромким плеском.

Вот эта!

Эта!

И эта!

Он не сумел бы объяснить, что толкнуло его на такой поступок, но теперь ему стало легче. Ничего хорошего от предстоящего задания он не ждал. Вполне возможно, он не вернется оттуда, и незачем потом кому-то копаться в его вещах.

Он чиркнул спичкой и поднес ее к фотографиям. Вот навсегда уходит его товарищ. Еще один. Вспыхнув, снимки быстро сгорали, их останки с шипением погружались в воду.

А теперь очередь его фотографии. Туда ему и дорога.

Недобрые предчувствия не покидали его. Подспудно он догадывался, что по сравнению с тем, что задумал Мэрдок, даже каменоломня может показаться детской игрой.

С глубоким удовлетворением наблюдал он, как пламя охватывет его собственную фотографию. Прежнего Рэмбо.

Не успокоившись на этом, он поднес спичку к картонной коробке.

Форт Брэг ничуть не изменился — хоть это утешало. Повсюду — в казармах, в столовой, на оружейном складе, в санчасти, в гараже, на плацу и спортплощадках — толчется тьма народу. Лучшие из лучших, те, кто отличились в боевой подготовке по обычной программе, собрались здесь, надеясь со временем занять место в рядах армейской элиты. Из окна кабинета, в котором размещался Центр по специальным операциям десантно-диверсионной группы, он следил, как старательно марширует по плацу взвод новичков, прибывших на этой неделе.

Свирепого вида сержант ревел, отбивая такт:

— Р-раз — два р-раз, — два, левой! Левой, дубина! Плечи распря-я-мить! Я сказал, плечи распрямить, кисейные барышни! Вас, что же, сосунков эдаких, в полевом центре ничему не учили?

Взвод скрылся из виду. Много лет назад он был таким же наивным и неопытным, как эти юнцы. Такие слова, как «любовь к родине», «гордость за свою страну» что-то значили для него.

Интересно, знай он заранее, чем все это кончится, остался бы он служить в частях зеленых беретов?

Он настороженно осмотрелся. Обычное служебное помещение. Суровая простота обстановки. Гладкие металлические стулья, стол. Яркий свет над головой. С потолка за ними следит объектив. За порогом дежурят двое из военной полиции.

Помощник, подойдя к столу, протянул ему опечатанное дело. Положил перед ним блокнот, ручку.

— Вот твое задание, — сказал Мэрдок, сидевший напротив него.

— Распишитесь здесь, — проговорил помощник. — И еще раз здесь.

Рэмбо поставил свою подпись.

— Можешь открыть, — разрешил Мэрдок. — С материалами будешь работать только здесь. Выносить отсюда ничего нельзя. Содержание запоминай.

Рэмбо сломал печать и вынул из папки целую кипу фотокопий документов.

Мэрдок потянулся к ним.

Две тысячи четыреста американцев, пропавших без вести в Корее, Лаосе, Камбодже, значатся в официальных документах как «предположительно убитые». В отношении большинства из них так оно и есть.

Рэмбо листал бумаги. Многочисленные, убористо напечатанные докладные не так заинтересовали его, как несколько черно-белых фотографий размером восемь на десять.

Мэрдок продолжал:

— Но мы все-таки не прекращаем собирать информацию об этих людях. Мы используем непроверенную информацию: слухи, догадки. Но располагаем и свидетельствами очевидцев, а также лояльно настроенных по отношению к нам местных жителей. Повторяю, пока все это не подтверждено достоверно. Вон сколько тут материалов накопилось. С каждым годом их становится все больше и больше. Сейчас их более двух тысяч единиц. Пора начинать действовать. У нас достаточно фактов, чтобы раскопать это дело. Хотя и для Конгресса, и для Лиги американских семей, и вообще для многих у нас в стране это еще очень больная тема.

Рэмбо вглядывался в фотоснимки, сделанные с очень большой высоты. Кучка до Мишек, скорее даже хижин, скрытая в полумраке густых зарослей.

В первый момент изображение ни о чем ему не напомнило.

А в следующий — он испытал шок узнавания.

Мэрдок опередил его вопрос.

Подробности изложены в докладе Е-7. Похоже на сооружение базы вьетнамской армии в северном горном районе, которая используется сейчас в качестве лагеря для военнопленных. Как видишь, изображение нечеткое. Снято со спутника. То ли хижины, то ли бараки, в общем, это может оказаться все, что угодно.

Рэмбо оторвался от фотографий. Сердце его учащенно забилось, дыхание перехватило. Какого рожна вы хотите?..

— Чего мы хотим?

Думаете, я не узнал его? Думаете, я ослеп в своем каменном мешке? Или рехнулся там окончательно? Да это же!..

Волна ярости захлестнула Рэмбо, голос его сорвался, но слова, им не произнесенные, словно повисли в воздухе. Мэрдок процедил, оборачиваясь к Траутмэну: Вот чего вы добились. Разумеется. Я предупреждал вас. Итак, полковник, вы с ним работали, теперь возитесь с ним сами.

Мэрдок скрестил руки и откинулся в кресле.

— И без того дело скользкое, а тут еще… Траутмэн встретился взглядом с Рэмбо.

— Пойми, они знали, что ты будешь по гроб им благодарен за то, что тебя вытащили из каменоломни. Логично? Они вычислили, что ты не откажешься помочь американским военнопленным, поскольку обладаешь чувством долга. Но чего они не могли предвидеть, так это, послужат ли твои воспоминания об этом лагере… ну да, это тот самый лагерь, где ты сидел, где тевя пытали… Дьявольщина! Короче, они не могли предсказать твою реакцию на этот лагерь. Боялись, что ты наотрез откажешься ехать туда и пошлешь их подальше вместе с их заданием.

Рэмбо заставил себя несколько раз глубоко вздохнуть, справляясь с охватившим его приступом бешенства.

— Цэрэушники! У них все по-прежнему. Ложь во всем. Мэрдок отложил ручку.

— Это не ложь. Скорее, полуправда. Запомни: я тебе никогда не лгал. Просто не выкладывал все, как есть.

Рэмбо не сводил с него глаз.

Ну что? — продолжал Мэрдок. — Хочешь услышать правду? Да, ты бежал из этого лагеря. С ним связано твое новое задание. Я сказал тебе, что компьютер выдал твое дело за какие-нибудь секунды. Думаешь, дело в твоем послужном списке, в наградах? Да, и в них тоже. В том, что ты классный рейнджер? Безусловно. Сыграло роль то, что ты сам был в плену? Пожалуй. Но суть не в этом. А в том, что на свете нет второго человека, который бы знал окрестности этой базы, так как знаешь их ты. Вот тебе и правда. Степень риска при выполнении этого задания максимальная. Мог ли я быть заранее уверен в твоем ответе? Любая случайность в ту минуту могла повлиять на твое решение. Если же ты соглашаешься, если пойдешь до конца, то на время выполнения задания тебя восстанавливают в кадрах спецназа. По-моему, для тебя это немаловажно. В случае успеха операции, не могу обещать, но, думаю, что указом Президента твое дело будет закрыто. Я уже поговорил кое с кем на эту тему. Еще раз спрашиваю вас, лейтенант: согласны?

— Здорово работаете, — ответил Рэмбо.

— Это не ответ.

— Хорошо. Идет.

Рэмбо в задумчивости провел рукой по груди. Мэрдок не скрывал своего удовлетворения.

— Рад, что мы договорились. Теперь я займусь твоим отъездом.

— Как будет проходить операция?

— В два этапа: сбор разведданных и спасательная акция. Твое дело только разведка. Обследуешь местность, убедишься, что там действительно содержатся американские военнопленные. Сделаешь фотоснимки, тактические замеры и вернешься на место сбора. — Мэрдок помолчал, словно желая придать особый вес тому; что последует за этими словами. — Ничем не выдавая своего присутствия.

— То есть как? — Рэмбо перевел изумленный взгляд с Мэрдока на Траутмэна. — Я не имею права отбить наших ребят, если они там?

Мэрдок не дал Траутмэну ответить.

— Ни под каким видом. Абсолютно исключено. На второй стадии в операцию включается десантная группа «Дельта». Они атакуют лагерь.

Но ведь и я там буду. Неужели я гожусь теперь только на то, чтобы делать снимки?

Мэрдок взял ручку, постучал ею по столу.

Не кипятись, парень. На твою долю тоже хватит приключений.

— Еще бы! Заниматься фотографией. Всю жизнь мечтал. — И Рэмбо обратился к Траутмэну: — Сэр, на этот раз мы должны победить?

— На этот раз дело за тобой, — ответил полковник.

— Твой рейс в Бангкок в шесть тридцать утра. Вот паспорт, свидетельство о рождении, прочие документы. Полетишь под своим именем. Я бы не стал на этом настаивать, но в Таиланде сейчас с большим подозрением относятся к американцам, прибывающим в страну. Так что во избежание, скажем так, неожиданностей, пройдешь проверку документов под своим именем. Ну, а когда заметешь следы, оставим эти строгости.

Мэрдок улыбнулся, давая понять, что самое любопытное скрывается в его последних словах.

Рэмбо внимательно смотрел на собственную фотографию в паспорте. Снимок сделан совсем недавно. Это ему не понравилось. Он не помнил, чтобы в последнее время его фотографировали.

— Откуда это у вас? Приготовили заблаговременно? Неужели были настолько уверены в моем согласии?

— Мы не уверены ни в чем. Если бы снимок не пригодился, уничтожить его так же несложно, как сделать другой, — ответил Мэрдок. — Итак, в Бангкоке ты выходишь на связь с…

Лайнер японской авиакомпании пошел на посадку. Гул моторов становился глуше. Рэмбо ощутил легкое подташнивание, уши заложило. Он сжал зубы и сделал несколько глотательных движений. Доносившиеся до него звуки вновь обрели четкость. Самолет нырнул вниз, минуя полосу облаков. Рэмбо увидел сияющий в лучах солнца пейзаж Юго-Восточной Азии: умытые дождем леса, извилистые реки, аккуратные полоски возделанной земли. Впереди раскинулся громадный, многолюдный Бангкок.

Последнее воспоминание об этих краях осталось у него с тех пор, как он бросил прощальный взгляд в иллюминатор американского транспортного самолета, возвратившего его в прежний мир. В тот мир, где что-то значил Белый Дом, где награждали Почетной медалью Конгресса. В его рапорте описан побег из вьетконговского лагеря и последующие шесть недель его скитаний в джунглях — ровно столько времени ушло на то, чтобы добраться до американских частей, стоявших за демилитаризованной зоной. Но что значат сухие строки рапорта в сравнении с перенесенными ими мытарствами? Никому не дано испытать весь кошмар вьетнамских джунглей, через который он прошел. Лишь по счастливой случайности его не застрелили часовые возле американской базы. Они не могли взять в толк, что это одичавшее существо принадлежит к их расе. Вертолетом его тут же переправили в Сайгон, где медики поставили его на ноги, а оттуда… всего тридцать шесть часов спустя — никакой тебе адаптации — на базу американских Военно-воздушных Сил в Эдварде. Добрая старая Америка-Подлинный ад наступил, когда он понял, что все вокруг давно забыли Вьетнам, словно война эта была так себе, эпизодом. От него ждали того же. Будто он мог склеить из кусочков свое разбитое войной прошлое.

Вот что привело его в этот город…

Потом был Тисл.

Толчок шасси о землю вернул Рэмбо к действительности. Он достал из-под сиденья дорожную сумку — весь его багаж.

А что если сейчас поставить точку? Исчезнуть.

После всего, что выпало ему перенести во Вьетнаме, он никому ничего не должен. Восток он знает не хуже, чем Штаты. Скрыться! И не будет больше ни тюрем, ни лагерей, никаких заданий.

А почему бы и нет?

Но тут же он вспомнил об американских парнях. Пленных. Сколько лет они находятся в этом аду? Полгода его собственного пребывания в лагере просто развлекательная прогулка в сравнении с тем, что досталось им.

Вспомнился Траутмэн. Он рисковал своим положением на службе, всей своей карьерой, добиваясь освобождения Рэмбо из тюрьмы. Ведь это он вырвал своего подопечного, которого называл «сыном», из ненавистных тюремных стен.

Он глубоко вздохнул и, собрав всю свою волю, произнес:

— Я дал слово чести. Я сдержу его. Еще раз сдержу свое слово.

Но тревога не покидала его. И кивая улыбающейся стюардессе в ответ на ее дежурное: «Всего доброго. Спасибо за полет на нашем самолете», и спускаясь по трапу, он не мог избавиться от недобрых предчувствий.

Аэропорт Дон Мванг в Бангкоке больше всего напоминал растревоженный муравейник, если бы еще в муравейнике пахло прогорклым маслом. Отвратительный запах проникал повсюду. Стараясь не привлекать к себе внимания, он затерялся в толпе пассажиров, сошедших с самолета и, миновав бесчисленные лабиринты аэровокзала, добрался до стойки таможенного контроля. Его паспорт, как и обещал Мэрдок, оказался чище чистого.

— Цель вашей поездки?

— Отдохнуть решил.

Инспектор окинул его недовольным взглядом. Отдых в его понимании, наверняка связывался с опиумом и борделями.

Но печать поставил.

— Желаю приятно провести время.

Рэмбо вышел из помещения аэровокзала, и его тут же обдало волной столь привычного азиатского зноя. Рубашка мгновенно прилипла к телу, лицо заливало потом. Крепко сжимая в руке дорожную сумку, он начал пробираться сквозь пеструю восточную толпу, лавируя среди немыслимого хаоса машин.

Обшарпанное такси, допотопного вида «ситроен», чуть ли не въехало на тротуар. Рэмбо сел в машину.

— В отель Индра, — сказал он маленькому, вертлявому, точно ящерица, шоферу.

Едва они отъехали за угол, Рэмбо резко повернулся назад. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы оценить обстановку. Краткой фразой на тайском языке он приказал шоферу остановиться. Шофер затормозил, удивленно взглянул на странного пассажира, и брови его поползли вверх, отчего он стал еще больше похож на какого-то диковинного зверька.

Рэмбо сунул в руку шоферу десятидолларовую бумажку, подхватил свою сумку и выскрчил из машины, бросив на ходу:

— Езжай дальше! Быстро! Не стой здесь. Казалось, он попал из самолета точно в середину людского торгового района и растворился в толпе.

— Что вы такое несете? И еще хотите, чтобы я понял вас? Упустили-таки!

Мэрдок сжимал в руке микрофон радиопередатчика. Жилы у него на шее вздулись.

— Втроем не смогли…

В наушниках что-то щелкнуло, послышался извиняющийся голос:

— Не возьму в толк, как это вышло, сэр. В самолете он нас не видел, это совершенно точно.

— Рассказывайте теперь!

— Да нет же. Мы не отличались от прочих туристов. Такие же пестрые рубашки, джинсы, соломенные шляпы. Полный маскарад.

— О, Господи! — простонал Мэрдок.

— Сидели в самолете отдельно друг от друга. Вышли за ним из самолета. Двое местных агентов контролировали его прохождение через таможню. Когда он сел в такси, продолжали вести наблюдение на машине.

— Ну и?

— Такси внезапно остановилось.

— Хватит! Больше не желаю слушать. Мне ясно, что вы его проворонили, а где и при каких обстоятельствах, не имеет значения.

Простите, сэр. Мы не заметили ничего подозрительного с его стороны.

Мэрдок дернулся, обрывая связь. Он поднял глаза к потолку, словно взывая к высшей справедливости.

— Следующее задание подойдет этому болвану больше. Будет торчать в снегах Исландии. В Рейкьявике.

Только теперь, казалось, он вспомнил о том, что находится в помещении не один, и повернулся к Траутмэну.

— А вы… Разве вы не обещали мне, что он выйдет на связь? Это ваши слова: «Я отвечаю за него!» И кто будет отвечать за него теперь? Как вам понравится, если на вашем полковничьем мундире поубавится мишуры?

— Он выполнит свое обещание.

Траутмэн едва удержался, чтобы не посоветовать Мэр-доку обратить внимание на свой мундир. Мэрдока перекосило.

Что он там выполнит! Он терроризирует население целого города, расстреливает людей, а вы хотите убедить меня, что это пай-мальчик, бой-скаут, которого можно отпустить под честное слово.

Во всем виноват город.

Послушайте, полковник, мы с вами говорим на разных языках. Я отказываюсь понимать вас.

Город! Неужели вы не понимаете? А тому полицейскому не надо было объяснять. Если Рэмбо берется за что-то, он идет до конца.

Только до какого конца! Он устроил тому городу веселую жизнь, а вы, по-моему, с гордостью вспоминаете о его подвигах.

Траутмэн покачал головой.

— Гордость — не то слово. Я преклоняюсь перед ним. Причин для беспокойства у вас нет. Не знаю, что заставило Рэмбо затеряться в Бангкоке, но думаю, на то были серьезные основания. Я не помню ни одного случая, чтобы он нарушил данное им слово. Если он сказал, что выйдет на связь, значит выйдет.

Их прервал техник, следивший за экраном радара в углу помещения: Сэр!

Не мешайте нам, — отрубил Мэрдок. Но, сэр…

Ну что у вас там, черт побери?

Объект появился.

Что-о-о?

И движется в нашем направлении, сэр.

Впереди маячила золотая фигура Будды, купавшаяся в солнечных лучах. Круглый лик божества был непроницаем, его выражение могло в равной мере означать благословение и проклятие. Рэмбо рассматривал статую с высоты тридцати футов. Он парил в воздухе, наслаждаясь этим мгновением свободного полета. Последний взгляд, брошенный сквозь лобовое стекло, и вертолет резко пошел вверх, оставив фигуру далеко позади.

После того, как Рэмбо выскочил из такси в каком-нибудь квартале от здания аэровокзала и покружил некоторое время незнакомыми улицами, он сел в другое такси, которое бросил таким же манером, как и первое. Затем проскочил еще несколько улиц и снова сел в машину, все ближе подбираясь к месту встречи в хижине на окраине Бангкока.

Выведя его в поле, старик-связной отбросил брезентовое полотно, скрывавшее какую-то машину, и Рэмбо увидел вертолет ЮХ-1Д. Знакомый до боли вертолет. В памяти ожили страшные картины: стоны умирающих, огненный дождь снарядов.

Не прошло и пяти минут, как вертолет покинул Бангкок.

Вертолет легкой тенью скользнул над каналами. Пересек реку. Под ним проплывали храмовые постройки, поля, стада животных. Рэмбо рванул на себя рычаги управления, и рисовые поля скрылись из виду.

Здесь в кабине, он чувствовал себя спокойно и уверенно, хотя сам вертолет вызывал в нем воспоминания, которые все еще бередили душу. Наверняка, Мэрдок не случайно припас для него именно эту машину, ЮХ-1Д. Он хотел заставить его снова думать о войне. Если так, прием сработал.

И все-таки неприятно, когда тебя вот так просчитывают.

Но сейчас досада на Мэрдока, тревога, мысли о прошлом отошли на задний план. Сейчас главное — это восхитительное, несравнимое ни с чем ощущение свободы, это чудесное парение в вышине. Легкость, от которой распирало грудь. Он шел вверх, под облака, и снова камнем падал вниз, словно то был не вертолет, а захватывающий аттракцион. Русские горки, например. Наконец он выровнял машину, развернув ее над верхушками деревьев. Головокружение прекратилось.

Он направлял вертолет все ниже и ниже, проходя в опасной близости к верхушкам холмов. И улыбался. Вспомнилась самая первая его машина, разбитый голубой «форд» выпуска шестьдесят третьего года, там, в Аризоне. Теперь он вытворял со своим вертолетом такое, о чем тогда и вообразить не мог, думал Рэмбо, ныряя в наплывающий туман.

Он узнал место, где его ждали, и посерьезнел.

Постройки военной базы. Взлетная полоса пересекает поле, окруженное лесистыми склонами. До самого горизонта, насколько простирается взгляд, вздымаются окутанные серой жемчужной дымкой зубчатые вершины, напоминающие пейзаж на японской акварели.

База казалась заброшенной. Крыши казарм и ангаров прихвачены ржавчиной. Но спускаясь все ниже и ниже, он заметил, что взлетная полоса содержится в идеальном порядке. У входа в один из ангаров собралась кучка людей, от которой отделились двое — один в форме, другой в обычной рубашке с закатанными рукавами и небрежно повязанном галстуке. Тот, что был в гражданском, торопливо зашагал к вертолету.

Посадочная площадка примыкала к ангару. Рэмбо легко посадил вертолет, с удовлетворением отметив точность посадки. Он выключил двигатель. Пыль, поднятая его машиной, медленно оседала. Рэмбо стянул с себя наушники и соскочил на землю. Тишина в первый момент оглушила его.

Какого… какого дьявола ты устраиваешь это представление?

Его рубашка под мышками взмокла от пота.

— Докладываю, как приказано, сэр.

— Ах, тебе приказано! — Голос Мэрдока сорвался на крик. — Не валяй дурака. А кто в Бангкоке водил за нос моих людей?!

На лице Рэмбо выразилось неподдельное изумление.

Уйти от наблюдения… — Мэрдок оборвал себя.

В чем дело, Мэрдок? — спросил его подошедший к ним Траутмэн. — Неужто вы признаете, что следили за ним?

Но зачем вы следили? — недоуменно спросил Рэмбо. — Не понимаю. Я же виделся со связным. Как дого-варивадись.

У Мэрдока вырвался стон отчаяния.

— Ты прав, Джон, — заметил Траутмэн, — а что если… Мэрдок перевел недоумевающий взгляд с Траутмэна на Рэмбо.

Предположим, конечно, — продолжал Траутмэн, — что ты заметил наблюдение и постаралоя отделаться от него прежде, чем дойдешь до связного. Почему?

— Мы предполагаем или утверждаем? — задал вопрос Рэмбо.

Именно. Предполагаем.

Тогда, если допустить, что я заметил хвост, с таким же успехом можно допустить, что его заметил и кто-нибудь еще. Вы сами сказали, что к американцам в Таиланде сейчас отношение подозрительное. Так что, если я оторвался от своих, то и от чужих, возможно, тоже. Да и вам, как я понимаю, тоже ни к чему, чтобы другие знали, куда я иду, верно?

— Хитер. Ну, хитер, — скривился Мэрдок.

Но, как сказал полковник, мы ведь только предполагаем. Мне не хотелось бы причинять вашим людям неудобства.

— Но раз уж мы зашли в область теории, — не унимался Траутмэн, — существуют ли иные причины, которые могли бы заставить тебя избавиться от наблюдения?

Простите, сэр?

— Скажем, стремление доказать всем, что тебя не надо контролировать, что ты по своей воле отправился на это задание?

— Такое мне трудно предположить, сэр.

— Вывернулся-таки, — буркнул Мэрдок. Они в упор смотрели друг на друга.

Ну, ладно. — Траутмэн кашлянул, — если вы не настаиваете на продолжении дискуссии, Мэрдок, предлагаю всем пойти в укрытие. Мы же условились, что база должна иметь необитаемый вид.

Мэрдок с облегчением кивнул. Он и сам предпочел бы сменить тему разговора, в котором оказался не на высоте.

— Оди Мэрфи наконец появился, так что эту развалину можно отправить на свалку, — заявил он, кивнул в сторону вертолета и, обгоняя своих спутников, быстро зашагал к темному зияющему входу в ангар.

— Джон… — Траутмэн покачал головой. Рэмбо расплылся в улыбке.

— Слушаю, сэр. Черт меня попутал.

Идя вслед за Мэрдоком, он с любопытством озирался по сторонам. Справа виднелся прикрытый маскировочным полотнищем огромный вертолет «Агаста 109» без всяких опознавательных знаков. В заднем двигателе копались двое техников. В остальном даже самый наблюдательный взгляд не обнаружил бы на базе ничего подозрительного.

Он прищурился, войдя в темный ангар, и остановился потрясенный.

Просторное помещение наполнял гул приборов. Металлические стены нашпигованного сложнейшей электроникой зала вибрировали. В глубине мерцали призрачным светом видеомониторы. На экранах компьютеров появлялись и исчезали зловещие зеленоватые отблески. Работали радары. Все это напоминало склад, напичканный оборудованием для самых современных станций перехвата и связи. Кто это? — спросил один из техников.

— Пополнение прибыло, — ответил другой.

— Ничего себе пополнение. Ну и видок у него. Мэрдок окликнул человека, изучавшего показания приборов. Тот кивнул и направился к Рэмбо.

Американец. Высокий, с грубыми чертами лица. Джинсы и форменная рубашка ВВС, закатанные рукава которой обнажали мощные бицепсы, украшенные татуировкой.

Прикоснувшись двумя пальцами к бейсбольной кепке с надписью «Доджерс», он осклабился:

— Хэлло, меня зовут Эриксон. Добро пожаловать в преисподнюю.

Рэмбо сверлил его пристальным взглядом, словно встретился с необычной разновидностью человеческой породы.

Эриксон продолжал улыбаться, будто не замечал столь явного интереса к своей персоне.

— Значит, это тебя выбрали? Повезло тебе, как утопленнику. Хуже задания у меня не было. Может, хоть после этого отправят отдохнуть куда-нибудь на юг Франции.

— Это точно. На Лазурный берег.

— Так ты — Рэмбо? Я о тебе наслышался. Ты побывал в переделках. Это по мне. Чувствуется почерк.

Да? И какой же?

— Оставим это. Поговорим потом. Сейчас мне надо отогнать твою калошу. Между прочим, обеспечить твою переброску поручено мне.

— Что-о-о?

Эриксон прошел мимо Рэмбо, направляясь к его вертолету, стоявшему на взлетной площадке. Выйдя из ангара он обернулся и крикнул:

— В общем, я твой пилот. Привыкай к этой мысли. Тут у нас не рай, но лучше, чем в тюрьме.

— С чего ты взял, что я был в тюрьме?

Рэмбо, нахмурившись, наблюдал, как Эриксон забрался в кабину его ЮХ-1Д. Затем мрачно спросил Траутмэна:

— И это — пилот?

Мэрдок открыл было рот, но Рэмбо уже задал следующий вопрос:

— Давно вы тут обосновались?

Мэрдок бросил на него подозрительный взгляд, словно ожидая подвоха.

Постой-ка… сколько же это… промямлил он, — не все, конечно, вышло сразу, но… — Он расстегнул пуговицу пропитанной потом рубашки и закончил с некоторым вызовом:

— Двадцать два часа. Не покладая рук. Рэмбо огляделся и одобрительно заметил:

— Отличная работа.

Мэрдок напыжился и указал на дверь в дальнем конце помещения.

Пойдемте в мою берлогу.

Они оказались в комнате футов десяти шириной, стены которой были обшиты грубыми деревянными панелями. Лампа, укрепленная на металлической поверхности стола, освещала панель компьютера, мерцающий экран и внушительную кипу документов. Обстановку довершали несколько металлических стульев, длинный ряд железных полок, набухшая от влаги карта на стене, два жужжащих вентилятора и автомат для кока-колы. С потолка лился яркий электрический свет.

Здесь пахло пылью. Их шаги гулко отдавались в тишине. Мэрдок подошел к карте, намереваясь начать инструктаж, но ход его мыслей, по-видимому, круто изменился, и он обернулся к Рэмбо.

— Прежде чем мы перейдем к делу, необходимо кое-что прояснить. Рэмбо, мы с тобой с самого начала, скажем так, не очень поладили. Видишь, я признаю это. Началось все еще в тюрьме, потом в учебном центре. Ты не любишь, как ты говоришь, цэрэушников. Наверняка причины для этого у тебя есть. Но не торопись с выводами. Ты знаешь обо мне гораздо меньше, чем знаю о тебе я. Я как следует понюхал пороху во втором батальоне третьего полка морской пехоты. В шестьдесят шестом мы стояли в К вон Тьен, и, поверь мне, я не из тех офицеров, что отсиживались в кустах, пока их ребята шли под пули. Я знаю, что такое война не понаслышке. У меня несколько боевых наград. Пурпурное Сердце, и не одно. По ночам крики раненых все еще стоят у меня в ушах. Поверь, я прекрасно понимаю, что творится у тебя в душе, да и у всякого, кто прошел войну. Может быть, поначалу правительство и вправду делало недостаточно для своих ветеранов. Может быть, люди слишком быстро позабыли о них. Но времена меняются, и люди тоже. Сегодня американцы думают о тех, кто воевал. Думает о них и Конгресс, и та организация, которая направила меня сюда. Сейчас многие говорят, что это была грязная война. Но те парни, солдаты и офицеры, разве они виноваты? Все кончилось, и сегодня имеют значение только судьбы этих людей. — Мэрдок заговорил быстрее, словно охваченный сильным волнением. — Я к чему: давай забудем обо всем, что было между нами, и сделаем все возможное, чтобы вызволить наших ребят из плена. Чтобы вернуть их домой, на родину.

Голос его дрогнул.

Рэмбо кивнул. Слова Мэрдока тронули его.

— Вот и отлично. Нам обоим теперь полегчало, — заметил Мэрдок. — Я рад, что с этим покончено. Но есть еще одно. Я хочу, чтобы ты знал: у тебя большие шансы на успех там, где другим бы нипочем не справиться. Я рад, что ты в моей команде.

Мэрдок с улыбкой протянул ему руку.

— Помнится, в прошлый раз в этой ситуации ты испытывал некоторые… гм… неудобства.

Рэмбо оставалось только улыбнуться в ответ. Он некоторое время смотрел на протянутую руку, затем пожал ее.

— А теперь к делу.

Мэрдок снова повернулся к подробной карте этой части Юго-Восточной Азии. Палец его скользил слева направо, останавливаясь на каждом из тех пунктов, что он называл.

— Таиланд. Река Меконг. Лаос. Вьетнам. Полетишь на северо-восток, далее над Аннамскими горами. До места высадки восемнадцать минут лета в коммунистической зоне. — Мэрдок вопросительно поднял брови. — Тебя это не пугает?

— Всего восемнадцать минут? Нет. Что касается деталей, как я понимаю, самолет пойдет достаточно низко, чтобы его не запеленговал их радар.

— Низко это не то слово. Дай Бог не задеть землю крылом.

— На бреющем? Другого я и не ожидал.

— Но даже в зоне высадки, — продолжал Мэрдок, — подчеркиваю, даже при высадке самое большее, что мы можем тебе обещать, это потолок в двести пятьдесят футов. Справишься?

Рэмбо пожал плечами.

— Это зависит…

— От чего?

— Дадите ли вы мне парашют.

Лицо Мэрдока вытянулось. Он перевел изумленный взгляд на Траутмэна. Тот расхохотался.

— Дадим ли тебе… что? — переспросил Мэрдок. — Да, черт меня побери!

На пороге появился техник.

— В чем дело? — рявкнул Мэрдок. — Вы что не видите…

— Да, сэр. Но у нас возникла проблема.

— У нас у всех проблемы. Занимайтесь своим делом.

— Нам нужна ваша помощь. Вы должны…

— Неужели нельзя подождать?

— Нет, если вы не хотите выбиться из графика. Компьютер начал нести чушь. Хотя ваши программы защищены от постороннего входа в компьютерную сеть, необходимо, чтобы вы сами перепроверили систему кодов.

— Помогите ему, — сказал Траутмэн. — Я закончу инструктаж.

Мэрдок поблагодарил его кивком головы и вышел. Некоторое время они молчали, тишину нарушало только жужжание вентиляторов.

— Ну как ты? — спросил Траутмэн.

Рэмбо вытянул перед собой руку. Она не дрожала.

— Я и не сомневался, что ты в полном порядке.

— Ну, что там еще?

— Кодовое название поисково-спасательной группы «Стрекоза». Наша база здесь — «Волчье логово». Твоя кличка «Одинокий волк». Ты будешь действовать один, а потому тебе потребуется гораздо больше снаряжения, чем у тебя было раньше. Пора изменить тактику. Поменьше рассчитывай на свои бицепсы, пусть за тебя работает техника. А теперь пойдем, я покажу тебе кое-что.

Они вышли из кабинета и, миновав техников, занятых подготовкой аппаратуры, направились в конец темного ангара.

— Ну что скажешь? — спросил Траутмэн, показывая рукой на машину. — Вот на нем ты и полетишь.

Рэмбо подошел к выкрашенному в черный цвет одномоторному самолету. Модифицированная модель «Гольфстрим Перегрин». Самолет, лишенный всех номеров и опознавательных знаков, походил на ракету с крыльями.

— Впечатляет? — спросил подошедший Мэрдок. — Но это еще не все. Системы управления ты уже видел. Кроме этого, твою безопасность будет обеспечивать ультрасовременное оборудование. Многое здесь для тебя внове. С тех пор, как ты служил в армии, боевая техника сильно изменилась. Она сегодня столь совершенна, что твое оружие времен Вьетнама в сравнении с этой техникой — все равно, что стрела и копье.

— Согласен, — ответил Рэмбо. Ему не понравился намек на то, что он отстал от жизни. — Видите, с техникой вот какая штука: она все время становится сложнее, но иной раз что-то отказывает, а что-то приходится заменять. И как быть тогда? Вот он, — и Рэмбо указал на Траутмэна, — учил меня в Форт Брэге, что нет более совершенного оружия, чем мозг солдата.

Времена меняются, — стоял на своем Мэрдок.

— Не для всех.

Может быть, и так. Но не буду перебивать вас, полковник. И Мэрдок замолчал, скрестив руки.

После приземления, — сказал Траутмэн, — свяжешься с базой с помощью вот этой штуки.

Траутмэн подошел к ящику защитного цвета, напомнившему Рэмбо полевую радиостанцию, которой он пользовался во время войны, с той лишь разницей, что в верхней части ящика размещалась панель с неизвестными ему приборами.

— Это система спутниковой связи, — продолжал объяснение Траутмэн, — сокращенно ТРАНСАТ. А вот это нужно для того, чтобы система начала работать.

Он открыл переносную спутниковую антенну — тарелку, закрепил ее на подставке и подключил к установке ТРАНСАТ.

— Твое сообщение дойдет до нас за долю секунды. Его перехватит наш спутник-шпион и передаст наземной станции на Окинаве, а оттуда — нам.

— В этом есть смысл, — сказал Рэмбо, — враг не сможет запеленговать эту систему, как обычный радиопередатчик.

— Итак, отправляешь нам сообщение о том, что приземление прошло благополучно, и начинаешь двигаться через лес в направлении пункта Танго Новембер. Вот здесь отмечено. — И он разложил полевую карту. — Здесь у тебя встреча со связным. Местный агент Коу Фуонг Бао.

Рэмбо посмотрел на карту, ощущая смутное беспокойство, источник которого он не мог определить, или, как сказал бы Мэрдок, не мог бы вычислить.

— Он вас, кажется, не слушает, — вмешался Мэрдок.

Местный агент Коу Фуонг Бао, — без запинки повторил Рэмбо. — Продолжайте.

— Агент переправит тебя по реке до цели — пункта Бан Кла На.

— Тот самый лагерь!

Рэмбо почувствовал, как засосало под ложечкой. Мэрдок снова вмешался в разговор:

— Там ты сделаешь снимки. Повторяю, только снимки. Твоя часть операции ограничивается исключительно разведкой. Никаких боевых действий. Если пленные действительно находятся там, мы освободим их, но это уже не твоя задача. Сделав снимки, возвращаешься по реке к месту встречи в точке Эко Дельта, отмеченной на твоей карте. Там тебя ждет Эриксон, который и переправит тебя сюда на самолете.

— Ну да, и после этого мы все заживем счастливо, — съязвил Рэмбо.

— Да, конечно. Очень счастливо. Ты меня хорошо понял? Тебе все ясно?

— А что тут не понять?

— И еще о твоем оружии, — с гордостью произнес Мэрдок.

Он достал из самолета необычного вида штурмовую винтовку, над и под стволом которой были прикреплены большие цилиндры. Оптический прицел довершал сходство с…

— …Оружие из «Звездных войн», — сказал Рэмбо. — Я не могу тащить с собой такое. Это же целый «Крайслер».

— Зато в ней одной полдюжины других видов оружия. Это модифицированная винтовка М-16 А2 плюс гранатомет М-79. Она снабжена глушителем, специальным прицелом «Трактор» и лазерной системой наведения. А вот это — крепление для твоей высокочувствительной фотокамеры.

— А батареи есть? Послушайте, Мэрдок, выглядит ваша винтовка потрясающе. Думаю, она хорошо работает. В лаборатории. Но мне больше по душе автомат Калашникова АК-47.

Черт вас подери! Автомат Калашникова есть у каждого подростка во Вьетнаме.

В этом-то все и дело. В бою они не смогут определить по звуку, где мое оружие, а где их собственное. В такой ситуации они не поймут, стреляют они в меня или в своих. Может, еще и перестреляют друг друга. К тому же у меня не будет проблем с патронами.

Мэрдок смотрел на отложенную в сторону винтовку, словно ребенок, обиженный тем, что Рэмбо не понравилась его игрушка.

— Ну ладно, если ты настаиваешь… Тогда я приготовил для тебя другое. Уверен, это тебе понравится. Эта штука в твоем духе. Я уже говорил тебе, что оружие, к которому ты привык во Вьетнаме, те же копье и стрела. Так что возьми вот это.

Мэрдок извлек из кабины самолета и перебросил Рэмбо алюминиевую трубку в два фута длиной и шесть дюймов шириной.

Рэмбо поймал ее на лету, прикинул на вес — легкая.

— А что это?

— А это, черт тебя подери, лук и стрелы.

— Давно бы так.

Рэмбо вышел из тени ангара, солнечные лучи падали на его мускулистое тело. Он взял трубку, намереваясь немедленно испытать оружие в действии. Мэрдок повернулся к Траутмэну и с сомнением покачал головой.

— А вы уверены, полковник, что война не отразилась на нем. — И он покрутил пальцем у виска. — Странный он какой-то. Эти шутки насчет парашюта. И потом, хотя в это трудно поверить, его гораздо больше интересуют лук и стрелы, чем самый современный гранатомет. Мы не можем себе позволить прибегнуть к помощи человека, который сломается в критических обстоятельствах на вражеской территории.

— Как сломается? — Траутмэн не скрывал своего изумления. — Мне показалось, вы говорили, что хорошо изучили его личное дело. Значит, вы должны знать о нем все. Лучшего солдата я не встречал. Еще во время подготовки в Форт Брэг было ясно, что это прирожденный боец. Талант! Война у него в крови. И сейчас у него лишь одно желание — одержать победу в войне, которую его заставили проиграть.

— Прекратите, полковник, вы разочаровываете меня. Не хватало еще нам возвращаться к старым разговорам о том, что правительство связывало руки военным и тем самым помешало им выиграть войну.

— В той войне было слишком много лжи. Из-за этого погибло так много хороших парней. А сколько их еще томится в плену. Что ж, Рэмбо согласен умереть, если такова цена победы. Он умрет, не задумываясь, без страха, без сожалений. Это в нем есть самое необыкновенное. А вы говорите, сломается в критических обстоятельствах! Ни в коем случае. Ибо, Мэрдок, то, что вы называете вражеской территорией…

— Да? И что же?

— Так вот, для него это — дом.

Легкий шум двигателя усиливался, переходя в ровное гудение, от которого начали подрагивать стены тесного кабинета, напоминавшего ему тюремную камеру. «Перегрин» готовился к полету.

Раздевшись догола, Рэмбо отбирал необходимое из разложенной на столе экипировки. Мысль предстоящей опасности возбуждала его. Он натянул полосатый маскировочный костюм, зашнуровал ботинки, натер лицо и руки зеленоватым гримом двух тонов.

Достал из чехла свой боевой нож, который сопровождал его повсюду. Для верности еще раз провел ножом по маленькому алмазному точилу, спрятанному в чехле. Для него не было более подходящего оружия, чем этот длинный охотничий нож, которым он гордился не меньше, чем Мэрдок своей чудо-винтовкой, спаренной с гранатометом. Весил он почти два фунта. Лезвие в десять дюймов длиной и шириной в два дюйма было изготовлено из сверхпрочной нержавеющей стали. Толщина лезвия не достигала и четверти дюйма. Крупные зубцы на обратной стороне лезвия прорезали корпус самолета. Против них не устояли бы металлические стены этого ангара. Рукоятка ножа, тоже из нержавеющей стали, была обмотана особо прочной леской, выдерживавшей вес до ста двадцати фунтов. Рукоятка прибавляла еще пять дюймов к длине ножа, который свободно укладывался на внутренней стороне руки у человека среднего роста между локтевым сгибом и кончиками пальцев. При помощи защелки на рукоятке выдвигались специальные отвертки по обеим сторонам лезвия — одна, обычная, прямая, вторая — крестообразная. С помощью отверстий в лезвии можно было прикрепить нож к любому шесту при помощи кожаных ремешков, закрепленных на чехле, и нож в случае нужды превращался в колье. В отвинчивающемся наконечнике рукоятки размещался миниатюрный компас, а в полости рукоятки были плотно пригнаны друг к другу крошечный складной нож острее бритвы, спички в водонепроницаемом пакете, рыболовные крючки, игла. Имея леску и эту иглу, он мог накладывать себе швы, что ему приходилось делать уже не раз. Это спасло его, когда головорезы Тисла подстрелили его в горах близ того города. Рваный шрам на мускулистом левом предплечье всегда будет напоминать ему об этом.

Обычно, подточив свой нож, он проводил зажженной спичкой вдоль сверкающего лезвия, чтобы металл, потемневший от копоти, не выдал его своим блеском в ночном бою. Но на этот раз такой необходимости не было. Они обо всем позаботились: на лезвие было нанесено темно-матовое гальваническое покрытие.

Он зарядил и осмотрел свой автомат Калашникова, еще раз проверил прицел. Затем снарядил обойму кольта разрывными пулями и вставил ее в рукоятку пистолета. Он оттянул затвор, посылая патрон в патронник, отпустил курок и, поставив пистолет на предохранитель, сунул его в кобуру, висевшую на бедре. Потом снарядил еще две обоймы и привязал каждый из них к руке.

Голос, прозвучавший из громкоговорителя, разбудил гулкое эхо в стенах ангара: «Да,минус десять минут».

Он на секунду задумался, обернувшись в направлении, откуда шел звук, потом отошел в угол тесного кабинета и сел, скрестив ноги в позе молящегося Будды. Потом скользнул глазами по грязному потолку ангара и остановил взгляд на сером коконе паутины. Он, не отрываясь, смотрел на сеть, сплетенную пауком, в своем воображении отождествляя себя с тем живым существом, что пряталось в ее сердцевине. Сознание его освободилось от посторонних мыслей, ему удалось сосредоточиться на вечности. Полностью уйдя в себя, он стал зияющей черной пустотой.

Новый звук вернул его к действительности. Тук-тук. Легкое постукивание пальцев по двери. Он открыл глаза, еще не окончательно вернувшись к настоящему.

Дверь скрипнула, он недовольно нахмурился. Темную фигуру на пороге освещали вспышки красных и синих огней.

Он медлил, не желая выходить из своего состояния. Какой покой снизошел на него! Там, в том измерении, где единственной реальностью была лишь эта отливающая серебром паутина.

В комнату вошел Траутмэн и с отеческой улыбкой посмотрел на Рэмбо.

— Пора, Джон.

— Я готов.

Рэмбо поднялся, пристегнул парашют, уложенный им самим. Забросил на плечо автомат Калашникова, взял со стола два кожаных колчана, каждый из которых достигал двадцати дюймов в длину. В одном был его лук, в другом стрелы. Он пристегнул колчаны по бокам и стал похож на охотника-туземца.

Дай-ка я помогу тебе, — сказал Траутмэн, надевая ему на шею футляр с прибором спутниковой связи и насмешливо поглядывая на него. — Мэрдок нагрузил тебя так, будто отправляет на отдых в Лас-Вегас. Камеру не забудь.

Привезу сочинение «Как я провел свои летние каникулы».

— Если привезешь снимки девочек, первый просмотр только для меня.

— Идет.

Они вышли на воздух и направились к самолету, мерцавшему красными и синими бортовыми огнями.

Там уже собрался весь личный состав базы во главе с Мэрдоком.

Траутмэн замедлил шаг и повернулся к Рэмбо.

— Джон… — начал он.

Ему стоило больших усилий справиться с нахлынувшими на него чувствами. Он придал своему голосу суровый, деловой оттенок:

— На все про все у тебя тридцать шесть часов. Тридцать шесть часов — прогуляться в преисподнюю и выбраться из нее. Любоваться пейзажем тебе будет некогда.

Рэмбо кивнул.

— При любом осложнении. Ты понял меня?.. При любом осложнении информируешь нас и уходишь на запасное место встречи, Хок Септембер. У тебя на карте отмечено. Понятно?

Рэмбо снова кивнул.

Огни самолета сверкали все настойчивее.

— Полковник, мы готовы к взлету! — во всю мощь своих легких крикнул Эриксон, но слова его затерялись в шуме мотора.

Траутмэн сделал знак ему рукой и произнес:

— Удачи тебе… сынок. Голос Рэмбо внезапно осекся:

— Вы помните, Мэрдок сказал, что он служил в морской пехоте, второго батальона третьего полка? В шестьдесят шестом в Кон Тьен?

— Ну и что?

— Так вот, второй батальон морской пехоты находился в Кад Санк.

— Человек может забыть подробности.

— Есть вещи, которые не забываются. Никогда.

— Ты хочешь сказать, что ты не можешь их забыть?

— И вы тоже.

Траутмэн похлопал его по плечу.

Большего он не мог себе позволить. В их солдатской жизни не было места телячьим нежностям. И Рэмбо зашагал к самолету.

Рэмбо забрался в самолет. Траутмэн наблюдал за ним. У него в горле перехватило.

Люк закрылся, двигатель взревел еще сильнее, набирая обороты, и самолет рванулся вперед. Короткий разбег — и самолет резко пошел вверх, промелькнул над самыми верхушками деревьев и скрылся в сумерках.

Внезапная тишина обрушилась на Траутмэна. Он повернулся к ангару, и сердце у него защемило.

Как вы думаете, удастся ли ему обнаружить там кого-нибудь?

Собственный голос показался ему чужим.

Мэрдок пожал плечами.

— Если вы имеете в виду американских военнопленных, то навряд ли. Но есть ряд вопросов, которые требуют выяснения. И есть люди, заинтересованные в этом.

— Вижу, все это вас не очень трогает, — сказал Траутмэн.

— Не я начинал войну, полковник. Достаточно того, что теперь мне приходится расхлебывать эту кашу за других.

Мощный рев двигателя наполнял самолет, корпус его дребезжал. Салон освещала единственная лампочка над овальным люком аварийного выхода. Рэмбо сидел в позе медитации, скрестив ноги, не отрывая взгляда от полоски света, которая пробивалась из штурманской кабины. Там, вместе с Эриксоном, который вел машину, находился еще один пилот, Дойл. Он наблюдал за дисплеем в верхней части кабины. Сюда сходились показания всех приборных систем самолета. Заметив отрешенный взгляд Дойла, Рэмбо заподозрил, что парень балуется наркотиками.

Шум самолета не мешал Рэмбо, он просто не замечал его, возвратившись мыслями к серебристому кокону паутины.

Траутмэн напряженно застыл у приборов, вглядываясь в экран радара и позабыв, что рядом с ним Мэрдок.

— Система АВАКС сообщает, что цель появилась в квадрате два — пять, — объявил техник в наушниках. — Они идут точно по графику.

И он передал в микрофон:

— «Одинокий Волк», вас понял. Сообщение принято. Траутмэн не отрывал взгляд от сверкающей точки на экране. Точка, медленно передвигавшаяся по вычерченной компьютером карте Центрального Лаоса, нестерпимо жгла ему глаза.

Рэмбо услышал движение в кабине пилотов и заставил себя оторваться от созданного им образа — тончайшая сетка паутины, притягивавшая к себе его мысли, растаяла. Он снова находился в самолете.

Перед ним, освещаемый лишь отблесками приборов, стоял Эриксон. Он поручил управление Дойлу и вышел в салон.

— Пойдем, покажу кое-что.

Рэмбо встал и двинулся за ним. В кабине Рэмбо устроился между креслами пилотов. Справа от него сидел Дойл, слева Эриксон, который вновь принял на себя управление.

Рэмбо бросил взгляд через переднее стекло: чернота обступала самолет. Затем глаза привыкли, и в слабом свете луны он стал различать полосу джунглей. Бескрайние, полускрытые во мраке ночи заросли проносились под крылом самолета с головокружительной скоростью.

— Кончен бал, погасли свечи, — заявил Эриксон, отключая освещение приборов.

Кабина погрузилась в полную тьму.

Впереди, заполняя своими зубчатыми гребнями весь горизонт, горделиво вздымались Аннамские горы. Одну сторону склонов заливал лунный свет, другая терялась во мраке.

На какую-то долю секунды им показалось, что самолет еще отделяет от гор достаточное расстояние, но уже в следующее мгновение пугающая своей близостью горная громада выросла прямо перед ними. Эриксон рванул рычаг управления, направляя машину резко вниз. Скалистые вершины оказались едва ли не вровень с самолетом, скользившим теперь между лесистыми склонами.

Дойл посветил маленьким фонариком на щитки приборов. Но это было лишнее. Эриксону не требовались показания приборов — он и самолет слились в единое целое. Торжествующий крик вырвался у Эриксона:

— Ура! Вот это класс!

Если бы он не был привязан ремнем, то подскочил бы на сиденье.

— Жми! Поддай еще газу! — раздался рядом возбужденный голос Дойла.

Рэмбо почувствовал как к горлу подступает тошнота.

Горы исчезли так же внезапно, как и появились, сменившись полосой непроходимого тропического леса. Эриксон вытворял чудеса пилотажа: «Перегрин» шел, едва не задевая верхушки деревьев.

— Добро пожаловать в гиблые места! — крикнул Эриксон у него над ухом.

Тропический лес по виду ничем не отличался от того, что они видели в Лаосе или Таиланде. И тем не менее все здесь было иначе. Рэмбо настороженно всматривался в открывшуюся перед ними картину. Они летели над Вьетнамом.

— Ну, начинается потеха, — бросил Дойл.

— Ты давай работай, — сказал ему Эриксон, и, отстегнув привязной ремень, поднялся со своего кресла.

Он снял наушники и посмотрел на Рэмбо.

— Собирайся. Через минуту на выход.

Рэмбо ощутил учащенное биение сердца. Усилием воли он восстановил нормальный ритм. Сорок два удара в минуту.

Эриксон открыл люк, и оглушительный шум ворвался в салон. Рэмбо, прищурившись, в последний раз осмотрел свое снаряжение, прицепил вытяжной фал к тросу над головой.

Заросли были так близко, что он уже различал листья деревьев в лунном свете. Рэмбо глубоко вздохнул.

— Осталось пять секунд. — И Эриксон начал отсчет: — Четыре, три, два, один! Приятного полета.

Желтый огонек сменился зеленым.

— Пошел! — были последние слова Эриксона. Мощный бросок вперед — и Рэмбо выскочил в открытый люк.

По радио вдруг донеслось испуганное: — Что за черт!

Траутмэн сразу узнал голос Эриксона.

— Что там у них стряслось? — вскинулся Мэрдок. По радио звучала отборнейшая брань.

В чем дело? — заорал Мэрдок, хватая микрофон. — Отвечайте, «Стрекоза», отвечайте!

Дьявольщина! Зажало фал, он не может отцепить его от троса, так его разэдак! — кричал Эриксон.

— Как зажало?!

— Аварийная ситуация! Парашют не отделяется от троса, его тянет за самолетом.

— Отцепите фал сами! — рявкнул Мэрдок.

— Не могу! Я же сказал — зажало. Ну так перерубите его.

— Нет ножа. О черт! Его же разорвет на части! Траутмэн сжал руки, до крови вонзив в ладони ногти. Помещение наполнил сигнал тревоги.

Его охватила восхитительная легкость, от которой зашлось сердце. Но тут же тело сотряс страшный удар. Плечи с силой рвануло назад. Адская боль пронзила его. Фал, застрявший в самолете, перехлестнул стропы и тянул за собой задыхающегося Рэмбо. Сильные воздушные потоки били его о фюзеляж. Еще немного — и его лоб раздавит о корпус самолета, либо разобьет о вершины деревьев, в опасной близости к которым шел самолет. Он с ужасом осознал, что произошло. Парашют не раскрылся! И хуже того — трос не дает ему оторваться от самолета.

Ветром сорвало шлем, дышать было нечем, заплечный мешок давил невыносимой тяжестью, а руки прижало к телу так, что он не мог пошевелиться.

Дернуть бы за кольцо парашюта. Но он тут же сообразил, что даже, если купол раскроется, это ему не поможет: он все равно не сможет отделиться от самолета, только запутается в парашюте.

Барабанные перепонки едва выдерживали рев двигателей, бешеное завывание воздушного потока. Ветром сорвало с плеча автомат, он соскользнул с беспомощно прижатой к телу руки и скрылся внизу. Крепления аппаратуры тоже не выдержали, ремень оборвался, и система спутниковой связи последовала за автоматом.

Только бы вздохнуть! Господи, только бы вздохнуть!

Дойл сжался от сотрясавшего кабину грохота. Пронзительный сигнал тревоги звенел, не переставая. Дойл взглянул вперед и ахнул: прямо на них летели горы.

Набирай высоту! Уходить надо! — испуганно крикнул он.

Рано, — отозвался Эриксон.

— Ты что, не понимаешь, мы разобьемся в этих чертовых горах!

— Нет, подождем, когда он отцепится. У него получится!

Руки не слушались. Ценой напряжения всех сил он заставил себя пошевелить пальцами. Вокруг не было видно ни зги, да и слепящий ветер все равно мешал смотреть. Действовать придется на ощупь. Каждое движение стоило ему почти нечеловеческих усилий. Борясь с сопротивлением воздушного потока, он все-таки дотянулся до ножа на поясе.

Лишь бы не задохнуться, не потерять сознание!

За долгие месяцы тяжелого физического труда в карьере мышцы его стали словно стальными. Лишь благодаря этому ему удалось сомкнуть пальцы вокруг рукоятки ножа и медленно, мучительно медленно, вытянуть нож из чехла.

Грудь разрывалась от боли. Хотя бы один глоток воздуха!

Достать нож не самое сложное. Рэмбо прошел многое — войну, вьетнамские тюрьмы, затем был тот город, и снова тюрьма. Но выдержал все. Теперь ему предстояло сделать невозможное.

Поднять над головой безжизненную руку и перерубить трос.

Траутмэн затаил дыхание. Окружающее перестало для него существовать. Мэрдок, техники, приборы — он не видел никого и ничего. Он ловил каждый звук, доносившийся из радиопередатчика. В мыслях Траутмэн находился на борту самолета, он стоял возле разверзшегося в черноту ночи люка и в отчаянии смотрел, как самолет тащит за собой нераскрывшийся парашют Рэмбо.

— У него есть нож. Это сказал Эриксон.

— Хватит! Пора убираться, — твердил свое Дойл. Нет. Он оторвется, он сделает что-нибудь. Перережет этот чертов фал.

— А я не желаю подыхать в этих горах!

— Ушел!

— Что? Куда он делся? Значит, открыл парашют?

— Откуда я знаю.

Траутмэн облизнул пересохшие губы, весь обратившись в ожидание. Давай же, дергай вытяжной трос! — мысленно молил он.

Мэрдок не сводил глаз с радиста, но тот покачал головой.

— От него ничего нет, сэр. Идут только атмосферные помехи. На этой частоте ничего.

Траутмэн схватил микрофон.

— «Стрекоза», «Стрекоза»! Вызывает «Волчье Логово». Вы меня слышите? Прием.

Голос Эриксона пробивался сквозь помехи.

— Я «Стрекоза». Вас слышу.

— Что-нибудь есть от него? Хотя бы сигнальная ракета?

— Нет, сэр. Видимость нулевая. Мы вышли из района десантирования. Вернуться и сделать еще один круг?

Мэрдок категорически замахал руками.

— Нельзя! Если коммунисты их там подстрелят, нам от этого дела не отмазаться.

Траутмэн поколебался прежде, чем дать команду пилотам. Интересы дела одержали верх. Он проговорил в микрофон:

— «Стрекоза», отставить. Повторите, как поняли — отставить. Повторный облет запрещаю. Возвращайтесь на базу.

Траутмэн отложил микрофон. В длинном зале ангара по-прежнему гудели приборы, люди же подавленно молчали.

Мэрдок в задумчивости потер лоб рукой.

— А не правильней ли закончить на этом операцию и вернуться в Штаты, не дожидаясь неприятностей?

— Ни в коем случае, — возразил Траутмэн.

— Как вы не понимаете, что после такой передряги он не мог остаться в живых.

Как раз он-то и мог.

Ну, знаете, полковник! Вы, конечно, доверяете своим людям, и это прекрасно. Но как бы там ни было, это всего лишь человек, и его возможности не безграничны. Давайте смотреть на вещи реально.

Мы обязаны дать ему этот шанс. Могло случиться все, что угодно. Отказало радио, например. Мы же с ним заключили договор, и, клянусь честью, я не собираюсь нарушать его. — Траутмэн от волнения повысил голос. — На выполнение задания мы дали ему тридцать шесть часов. Ровно через тридцать шесть часов он вернется в заданный район. Возможно, он жив, но у него нет связи, он все сделает и вернется. И он вправе рассчитывать на то, что мы тоже выполним свою часть договора. Хоть это мы должны для него сделать.

Ну, разумеется, — недовольно ответил Мэрдок, — но только тридцать шесть часов и ни минутой больше.

Ему больше и не нужно. Но и не меньше.

Как только парашют Рэмбо раскрылся, «Перегрин» начал быстро удаляться. Еще минута — и о нем напоминала лишь светящаяся точка в небе. Рев моторов, гудение воздушного потока — все стихло. Купол парашюта вытянул стропы, скорость падения уменьшилась, он парил над землей.

Глаза слезились от встречного ветра. Успокаиваться было рано. Он ничего не видел, но чувствовал, что вот-вот ударится обо что-то. Нет ничего опаснее, чем садиться в лесу ночью. Нужно плотно прижать одну ногу к другой, не то с размаху напорешься на сучковатый ствол. Он живо представил себе эту картину: его пропарывает насквозь, хлещет кровь. Не думать об этом! Рэмбо стряхнул с себя наваждение. Сейчас главное — сжаться в тугой комок. Мокрой веткой хлестнуло по лицу, острый сук оцарапал плечо. Парашют повис на ветвях, он рывком потянул его вниз, не обращая внимания на боль, и какие-нибудь пять футов еще продолжал спуск, пока парашют не запутался снова. Каждую секунду он ожидал страшного удара, и все-таки этот удар оказался внезапным.

Он упал в заросли папоротника и кувырком покатился по земле, натыкаясь на торчащие корни деревьев, до крови царапая и рассекая лицо и руки. Мощное дерево выросло у него на пути. Еще один толчок, болью отозвавшийся во всем теле, и все.

Он лежал на земле, приходя в себя, и дрожь сотрясала его.

Он еще не мог разогнуться, но уже был готов действовать.

Наконец освободился от парашюта и настороженно всмотрелся в черноту леса. Вспорхнули потревоженные птицы. Лесное зверье прошуршало в ветках.

Рэмбо свернул парашют и засунул его под корягу, прикрыв листьями папоротника. Удушливые испарения поднимались над землей. Насквозь промокшая рубашка липла к телу. Атмосфера была так насыщена влагой, что ему казалось, он дышит сквозь сырую тряпку.

Что осталось от его снаряжения?

Он лишился своего автомата, фотокамеры, и главное — станции спутниковой связи.

Как установить контакт с базой? Как сообщить им, что он жив? Как подтвердить, чтобы его ждали через тридцать шесть часов в условленном месте?

Что толку думать об этом? Если бы всей операцией заправлял один Мэрдок, вот тогда еще нужно было бы беспокоиться. Но ведь есть еще и Траутмэн. А на него Рэмбо может положиться до конца. Самолет будет ждать его при любых обстоятельствах.

Значит, он должен выполнить задание. Сомнений как не бывало.

Теперь ясно, что у него пропало. Посмотрим, что осталось. Нож. И еще пистолет. Колчаны, привязанные к бедрам. И хотя ему было не до шуток, он не смог сдержать улыбки при воспоминании о том, как обиделся Мэрдок, когда Рэмбо отказался от его суперсовременной винтовки. И ради чего отказался? Кажется, он сказал тогда: «Копье и стрелы, это в твоем духе».

Ну что ж, лук и стрелы у него, по крайней мере, есть.

Рембо поднялся. Глаза понемногу привыкали к бархатной темноте леса. Лунный свет едва пробивался сквозь пышную листву деревьев, зловеще поблескивавшую в тумане.

Джунгли… Они подавляли своей дикой, первозданной красотой. Переплетенные корни деревьев вонзались в землю, точно когтистые лапы сказочных чудовищ. Лианы, причудливо извиваясь, тянулись ввысь, туда, где кроны деревьев скрывали небо своим сводчатым шатром.

Когда лучи рассветного солнца проникли в лабиринты джунглей, он уже взбирался по крутому склону горы, цепляясь за ветки лиан и выступающие корни деревьев. На вершине он прилег отдышаться и еще раз посмотрел на компас. Далеко внизу раскинулась, нежась на солнце, маня своей обманчивой безопасностью, покрытая сочной зеленью долина. Сопоставив наблюдения с картой и показаниями компаса, он определил свое положение и чуть изменил маршрут. Теперь, перевалив через этот хребет и спустившись к его подножью, он должен выйти к месту встречи.

Внизу пробираться сквозь густой подлесок становилось все труднее. Путь ему преградил мутный, пенящийся поток. Рэмбо, не раздумывая, шагнул в теплую воду. Речушка доходила ему до колена и пройти ее не составляло труда, но подлинным бедствием были тучи москитов, тут же облепивших его. Насекомые лезли в глаза, щекотали губы, забирались в ноздри. Он терпел, зная, что отгонять их бесполезно, тем более, что заранее позаботился ввести себе противомалярийные свечи.

Выйдя из воды, он еще выше закатал штанины. К икрам присосались жирные, черные пиявки. Он вынул из кармана рубашки пластиковый пакетик с солью, лизнул ее и не почувствовал вкуса. Это означало, что организму не хватает соли. Он как следует посыпал пиявок белым кристаллическим порошком, со злорадством наблюдая, как они извиваются в мучениях. Одна слетела с него мгновенно, дру-гие, отвратительные, налившиеся кровью червяки, еще корчились некоторое время, а затем тоже посыпались на землю. Он раздавил их подошвой ботинка.

Из другого кармана извлек горсть сушеных фруктов и положил в рот, с удовольствием ощущая, как пропитывается слюной вязкая, сладкая мякоть. Если жевать медленно, можно растянуть их на полчаса.

Наученный горьким опытом — побег из вьетнамского лагеря запомнился ему еще и тяжелейшей формой дизентерии, которую он перенес, скитаясь шесть недель в джунглях, — он больше не рискнул бы пробовать соблазнительные тропические плоды, на каждом шагу свисавшие с деревьев.

Рэмбо продолжал свой путь. Туман еще не полностью растаял. Причудливые фигуры, проступавшие сквозь утрен-ную дымку, заставляли его настораживаться, но, подойдя поближе, он убеждался, что перед ним всего лишь безобидные растения.

Сзади послышалось шуршание, и он выхватил нож. Лезвие молнией сверкнуло в воздухе, одним, точно рассчитанным движением он поразил цель. Он рубил, кромсал яростно сопротивлявшуюся, бившуюся в конвульсиях змею. Его нож проходил сквозь плоть гадины, точно сквозь масло. Лишь когда обезглавленное тело безжизненно осело на землю, Он спрятал нож и поспешил дальше.

Прошло еще пять часов. Рэмбо взмок от напряжения, но продолжал взбираться к вершине следующего горного кряжа. Однако там, наверху, его ждала неожиданность. Взгляду открылась не привычное глазу зрелище теряющейся внизу долины, а поросшая буйной растительностью седловина, которая вывела его к обширному плато. Он приостановился, чтобы восстановить дыхание. Облизнул соленые губы, рукой стер пот, заливавший лицо. Утренняя мгла рассеялась, и ярко светило солнце, но он почти ничего не видел в слепящих лучах.

Плато со всех сторон обступали деревья. Рэмбо замер от неожиданности, разглядев в знойном, дрожащем мареве гигантское каменное изваяние, окруженное зарослями.

Медленно, словно боясь потревожить божество, он приблизился и только теперь понял, куда попал.

Внезапное открытие ошеломило и встревожило его. Перед ним были руины заброшенного буддистского святилища. Полуразрушенные храмовые постройки, несомненно, возводились много столетий тому назад. Две внушительные каменные фигуры Будды, каждая футов тридцать в высоту, величаво-спокойные, будто их не коснулась разрушительная рука времени, как и в древние времена, охраняли вход в храм. Сквозь вьющиеся растения проглядывали потрескавшиеся, покрытые искусной резьбой стены. Островерхие крыши монастырских строений вырисовывались вдалеке.

Вот она, сказочная страна духов, подумалось ему.

Он постоял на площадке перед храмом, наслаждаясь великолепием этого зрелища, доступного лишь ему одному, й благоговейно склонил голову.

К религии он пришел не просто и не сразу. Его отец был итальянец, мать индианка из племени навахо. В детстве ему довелось не только поработать служкой в католическом храме в Бауви, штат Аризона, но и участвовать в ритуальных обрядах индейцев в деревне его матери. Но лишь пройдя Вьетнам, он сознательно выбрал для себя учение, которое больше отвечало его духу, чем религия, данная ему при рождении.

Если бы его спросили, какого вероисповедания он придерживается, он бы отнес себя к последователям дзэн-буддизма. Повлиял на его выбор один из местных жителей, с которым он повстречался на своем первом задании во Вьетнаме. Рэмбо прошел все тяготы подготовки в частях спецназа, прежде чем занял свое место в этой, самой настоящей, элите американской армии. Но первое крещение огнем он, пожалуй, не выдержал бы, не будь рядом этого вьетнамца…

Он не рвался на войну, его туда призвали. И тем, что он попал в кадры спецназа, куда принимали только добровольцев, он был обязан лишь своим уникальным природным данным, которые сразу же были замечены командирами. Став солдатом по воле случая, Рэмбо выполнял свой долг перед страной честно и до конца. Иначе он не мог.

Но боевая подготовка это одно, а реальный бой — совсем другое. Необстрелянным юнцом он упивался знаменитым бестселлером «Уловка-22». Главный герой этой книги неожиданно понял главный секрет войны: «Вот оно, что, мать вашу! Все хотят меня убить». Он любил это место. Он вспомнил эти слова, когда попал в самую первую свою передрягу. Пули вьетконговцев свистели совсем рядом, срезая ветки у него над головой, ребята из его команды «А» умирали от ран у него на глазах. Он испытал тогда жгучий стыд, заметив, что брюки у него намокли. И тут его схватил за руку тот, местный, и оттащил на безопасное расстояние.

Вьетнамец спас ему жизнь и он же раскрыл ему глаза на духовный смысл жизни, понимание которого отныне связывало их воедино.

У этого человека, не ведавшего, что такое страх, Рэмбо научился побеждать собственную слабость. Дело даже не в том, чтобы побеждать, а в том, чтобы вообще не испытывать страха. Религия дзэн изменила его отношение к жизни. Стоит ли бояться смерти, если знаешь, что смерти нет и в помине? Если ты уверен в иллюзорности и тщете всего сущего. И жизни тоже нет. Нет этого дерева, утесов, бабочек. Есть лишь сон, заблуждение, видимость. Волшебная сказка, рассказанная нам Творцом. Для человека, научившегося понимать разницу между истинным и мнимым, не существует того состояния, которое непосвященные называют смертью. Завершив свой жизненный путь, он не умирает, а соединяется с высшим божеством, которое и есть истина. Так замыкается круг жизни, исполняется предначертание судеб.

Труден путь посвящения. Он требует от человека большого усердия. Если ты просто отвергаешь жизнь, если не ценишь то, что даровано тебе свыше, пусть даже в этом иллюзорном существовании, если ты, слепец, призываешь смерть, то никогда тебе не обрести высшую истину, никогда не соединиться с Творцом. После своей кончины ненасытным вампиром ты снова вернешься к людям.

Свое мужество Рэмбо черпал в этом глубинном озарении, в понимании преходящей ценности жизни и ее соблазнов. Он-то знал, что победе Вьетконга способствовало не колебание американского правительства, а дзэнов-ское отношение к жизни и смерти. Стойкость вьетнамцев объяснялась тем, что они прекрасно понимали: годы, столетия не значат ровным счетом ничего. Джунгли, бурные горные реки, пули, косившие их солдат, тоже ничего не значат. Но в этой своей, земной, дарованной Творцом жизни они должны соблюдать правила игры: делать вид, что считают ее реальной. Ибо такова воля Творца.

Для обычных американцев, тех, кто считал Диснейлэнд и кока-колу символами своей реальности, — для них пули, свистящие в джунглях, оранжевый газ и стоны умирающих оказались выше человеческих сил. «Не могу больше!

Они пробирались сквозь джунгли. Рэмбо присматривался к своей спутнице. Стройная, хотя фигурку не так просто разглядеть под свободной одеждой. Она двигалась с природной грацией, легко обходя препятствия, возникавшие на пути. Он оценил ее опыт, когда она вела его через непролазные заросли одной ей известными путями.

Когда она спросила, имеет ли для него значение то, что его связной — женщина, он сказал ей правду.

Лишь бы она знала свое дело. Все остальное неважно.

А соблазны? Их не будет.

Когда он вернулся в Штаты из Вьетнама, его поразило отношение американцев к своим ветеранам. Особенно непримиримо были настроены студенты, выступавшие против войны. Каких только оскорблений он не наслушался! И преступники. И детоубийцы. Почему-то чаще всего их называли насильниками. Грустно и страшно, когда этими словами встречает тебя твой собственный народ. За этими ярлыками крылось весьма серьезное обвинение. Солдатам как будто хотели сказать: раз вы побывали на войне, вы теперь способны на любые зверства.

Но насилие? Это преступление было ему особенно отвратительно. Да, он слышал о тех солдатах, что после боя насиловали вьетнамских женщин в захваченных деревнях. Таких презирали их же товарищи. Ничтожества, нелюди, которые и до армии творили то же самое, не удивительно, что во Вьетнаме они не изменились. Но те, кого он знал и уважал! Разве можно было огульно обвинять всех? Где уж понять гражданским, что война убивает в мужчине желание. Какое там насилие, если пропадает само желание быть с женщиной.

В ранней юности, которая прошла в Бауви, штат Аризона, он интересовался девочками не меньше, чем любой его одноклассник. Сексуальной революцией в те годы еще и не пахло. Ему казалось нормальным, что он не знал женщины до тех пор, пока ему не исполнился двадцать один год. На девушке, с которой у него был роман, он собирался жениться. Он до сих пор не забыл ее золотистые волосы. Потом была армия. Вернувшись с войны, он узнал, что она вышла замуж за другого и уже успела произвести на свет двух сыновей и дочку. Когда они встретились, она держалась так, будто прежде они были всего лишь знакомыми. Он понял, что ей неприятно вспоминать о нем.

Обиды на нее не было. В конце концов это он уехал от нее. Одно время его даже считали погибшим. Трудно после этого рассчитывать, что девушка тебя дождется.

Но если быть до конца откровенным, он испытывал необъяснимое облегчение.

Брак отныне для него стал невозможен.

Дети? Исключено.

После всего, что он пережил на войне, секс перестал его интересовать. Сама мысль о сближении с другим человеком претила ему. Нет, ему не просто не хотелось связывать себя чувствами. Даже тело его противилось сближению: он покрывался липким потом, желудок сводило спазмами.

И вовсе не потому, что он стал импотентом. Ничего подобного. Иной раз он видел сны, которые возбуждали его, как и прежде, но сам предпочитал справляться с этим своим состоянием.

Общение с женщиной он для себя исключил.

Когда ты так близок с другим человеком, ты становишься незащищенным, ранимым.

Теряешь контроль над собой.

И еще, как ни предохраняйся, всегда есть опасность зачатия.

Он не позволит себе иметь ребенка в этом мире насилия и жестокости. В мире, где войны и лагеря для пленных стали уделом многих. Его уделом.

Отводя рукой тяжелые ветви, он снова обдумывал ее вопрос. Так значит ли что-нибудь для него то, что с ним идет женщина?

Нет.

Сквозь просвет в лесной чаще они вышли к обрывистому берегу неширокой, но довольно извилистой, грязной реки. На его карте эта река называется Ка.

Он бросил взгляд вдаль.

— Как мы отсюда будем добираться на север? Помня о ее просьбе, он говорил по-английски.

Я договорилась… — она помедлила, подыскивая слова, — нас перевезут на лодке. — Ее глаза тревожно заблестели. — Другие маршруты небезопасны. Боюсь, когда мы прибудем на место, вы не найдете того, что вам нужно.

— Откуда вам это известно?

Она с огорчением покачала головой.

Два месяца тому назад я была в этом лагере. Он пуст. И уже давно. Рэмбо помрачнел.

Какой смысл посылать нас в пустой лагерь?

— Может быть, солдаты вернулись туда уже после того, как я побывала в тех местах?

— Ну, конечно, и пленных с собой привели.

Она жестом указала ему туда, где река поворачивала влево.

Пойдемте, нас ждут.

Еще издалека он услышал их голоса. В глубине бухты, скрытой подступавшими к самой воде деревьями, прилепилась бамбуковая хижина, кое-как прикрытая сверху листами рифленого железа. На деревянном помосте, повисшем над водой, ссорились два вьетнамца, выхватывая друг у друга бутылку. Вид у обоих был — закачаешься. Пьяные, измазанные в речной грязи. Одного украшали серьги и замусоленная ковбойская шляпа, другого — патронная лента, надетая поверх смокинга с закатанными рукавами.

Подойдя поближе, Рэмбо различил этикетку на бутылке.

«Будвейзер».

Коу по-вьетнамски крикнула им:

— Поехали!

Оба резко обернулись, не заметив, что вожделенная бутылка выскользнула из рук и скатилась в воду.

Они схватились за оружие и угрожающе прицелились.

Один из них все-таки узнал Коу сквозь пьяный угар и что-то сказал товарищу. Тот фыркнул.

Они опустили автоматы, и Рэмбо с облегчением вздохнул.

Вид у этих ребят не очень надежный, — по-английски шепнул Рэмбо своей спутнице.

А что вы хотите? Это же контрабандисты. Перевозчики опиума.

И она постаралась придать своему голосу более уверенный оттенок:

— Но для нас безопаснее плыть с ними. Ни один патруль нас не заметит, это уж точно.

— Как раз патрули меня сейчас волнуют меньше всего, — ответил он.

Рядом с хижиной покачивался на воде сампан[1] с надстроенной кабинкой из оцинкованного железа. Вьетнамец, который помахал им из лодки, имел еще более несуразный вид, чем те, кого они видели до сих пор. Несколько рядов дешевых бус украшали грудь, на одну руку надето сразу трое часов. За поясом грязных американских джинсов торчал пистолет с инкрустированной жемчугом рукояткой. Спутанные сальные волосы развевал ветер.

Человек осклабился в улыбке.

Рэмбо тихо сказал девушке:

— Говори со мной только по-английски.

Коу скользнула по его лицу удивленным взглядом. Она по-восточному низко поклонилась подошедшему к ним вьетнамцу и произнесла по-английски:

— Знакомьтесь, это капитан Тронг Кин. Рэмбо тоже отвесил поклон.

Кин улыбнулся еще шире, безобразно обнажая десны, и сказал на ломаном английском: Все пойдем в одной лодке.

Благодарю за помощь, — обратился к нему Рэмбо.

— Сильно рад помогать.

Кин не сводил любопытного взгляда с колчана, висевшего на спине у Рэмбо.

Вы хорошо говорите на нашем языке, — счел нужным польстить ему Рэмбо.

— А вы по-нашему говорите? — внезапно спросил тот по-вьетнамски.

Рэмбо, притворившись, что не понял, вопросительно посмотрел на девушку.

Кин быстро спросил по-вьетнамски:

— Он не понимает?

Она отрицательно покачала головой. Улыбка сбежала с лица контрабандиста.

— Деньги с собой?

Она протянула ему пачку американских долларов. Кин алчно пересчитал деньги и сощурился.

— Половина сейчас, половина — после.

— Такого уговора не было.

Коу в упор посмотрела на него. Кин поджал губы и отошел в сторону.

— Отдать швартовы! — крикнул он своим людям.

Те засуетились, отвязывая канат и спьяну налетая друг на друга. Один потерял равновесие и чуть не свалился в воду под непристойные насмешки окружающих.

Кин жестом пригласил их в лодку, снова расплываясь в улыбке.

Рэмбо без особого воодушевления ступил на палубу следом за Коу.

Вьетнамка со сморщенным лицом крепче прижала к себе ребенка и отодвинулась назад, когда Рэмбо, согнувшись, забрался под навес. В прокуренной кабинке, заваленной всяким хламом, шагу нельзя было ступить. Повсюду валялись банки из-под кока-колы, кипы старых журналов, покрытых плесенью, спущенные автомобильные шины. В углу стоял поломанный телевизор. Какого черта таскать за собой всю эту рухлядь?

От пристального взгляда Рэмбо не укрылись приклады винтовок и дробовиков, видневшиеся за горами безобидного скарба.

В кабину, где и без того было не передохнуть, ввалилась троица контрабандистов. Один, едва держась на ногах, попытался сделать глоток из бутылки «Джимми Бим виски», но бутылка выскользнула и упала на палубу. Женщина, на коленях которой спал ребенок, раскурила длинную глиняную трубку, и Рэмбо почувствовал сладковатый, одуряющий запах опиума.

Лодка накренилась, отходя от берега, ритмично застрекотал двигатель.

На пороге показался Кин.

Облизнув слюнявые губы, он по-английски обратился к Рэмбо:

— Выпить хочешь? Рэмбо покачал головой.

Плохо дело, — засмеялся Кин, — нет, ничего. Мне больше достанется.

Чертыхнувшись, он подобрал бутылку.

Поспите здесь, — сказала Коу на ухо Рэмбо. — Пока все спокойно.

— Интересно, где здесь можно лечь? — поинтересовался Рэмбо, окидывая взглядом тесную, забитую старьем кабинку. — А если на патрули нарвемся, тогда как?

— Видали мы их! Не дрейфь, парень. Кин пальцем поманил к себе Рэмбо.

Он отомкнул пыльный деревянный рундук, наслаждаясь произведенным эффектом, словно ребенок, хвастающий своими новогодними подарками.

Рэмбо заглянул внутрь.

Гордость коллекции — малогабаритная реактивная установка РПГ-7 советского производства.

В глазах контрабандиста появился угрожающий блеск.

— Понял теперь? С патрулями у нас не будет проблем. Какие могут быть проблемы? — ответил Рэмбо.

Траутмэн вышел из помещения и взглянул на небо. Солнце уже склонялось к закату. Лишь теперь Траутмэн почувствовал, как устали от напряжения глаза. Перед этим он несколько часов безрезультатно продежурил у молчавшей радиостанции, потом долго мерял шагами ангар.

Ждать. Ему оставалось только ждать.

И молить судьбу.

Он все еще продолжал надеяться. После той аварии с парашютом ни один человек не смог бы уцелеть. Кроме Рэмбо.

Но тогда какого черта он не выходит на связь? Никогда еще он не желал от всей души, чтобы рация оказалась неисправной. Дай Бог, чтобы она сломалась. Дай Бог, чтобы он молчал только поэтому.

К нему подошел Мэрдок.

— Есть что-нибудь? — спросил его Траутмэн. Мэрдок покачал головой.

Не по мне это, — начал Траутмэн.

— О чем это вы?

Да не могу я отсиживаться в кустах. Полечу сегодня за ним вместе с пилотами.

— Не вижу необходимости.

Может, вы и не видите, но иначе я не могу.

В таком случае я вам запрещаю.

На каком основании? — вскинулся Траутмэн.

— Риск слишком велик. Полет будет опасный, всякое может случиться. Не хватало только офицеру вашего ранга лезть под пули. Вы в свое время достаточно понюхали пороху и имеете полное право не рисковать собой. Как мне собой распоряжаться — мое дело.

— Нет, полковник, это не только ваше личное дело, но и мое тоже. Я не позволю вьетнамцам ухлопать полковника американской армии. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но само ваше присутствие на базе не является обязательным. Вам просто пошли навстречу. Ну, конечно, — он развел руками, — вас пригласили, чтобы найти управу на вашего «сынка», как вы его называете. Но здесь вы, как и любой из группы, находитесь под моей командой. И повторяю, я не допущу, чтобы вы рисковали собой. Я вообще не уверен, что дам Эриксону добро на вылет.

— Вы что же… Хотите свернуть операцию?

Есть у меня такое желание. Чем дальше, тем меньше мне все это нравится.

Но вы дали слово! Вы пообещали Рэмбо, что через тридцать шесть часов его будет ждать самолет.

— Ну кому я обещал? Подумаешь, Рэмбо. Скорее всего его и в живых-то давно нет. На что вы рассчитываете?

Вы дали слово мне, — отрезал Траутмэн. — И клянусь честью, я заставлю вас его сдержать.

Мэрдок внимательно вглядывался в лицо Траутмэна. Вы это серьезно?

— Абсолютно.

Вот оно что. Вижу, куда вы клоните. Ну что ж, мне, разумеется, ни к чему, чтобы по возвращении начальство занималось проверкой ваших рапортов. Ладно. Раз вы настаиваете, чтобы я довел эту авантюру до конца и отправил за ним самолет, черт с вами. Хотите продырявить собственную шкуру? Валяйте! Летите с ними вместе. Мое дело сторона. Хотя, знаете, полковник…

— Я вас слушаю.

Надо отдать вам должное. Вы честны со своими людьми.

Рэмбо спасался от духоты, стоя за открытой дверью в кабину. Собственно, это была и не дверь, а откидываемый полог ткани, сквозь прореху в которой он наблюдал за поверхностью реки с игравшими на ней отблесками закатного солнца. На корме исправно рокотал старенький навесной мотор. Иногда мимо них проплывали небольшие лодчонки с гребцами в островерхих соломенных шляпах. Сампаны побольше, на дизельном ходу, такие, как этот, попадались редко. На берегу показалась деревушка. На мелководье плескались дочерна загорелые голые ребятишки, ветер далеко разносил их голоса. Деревню опять сменили непроходимые леса. Если бы не шум двигателя, наверняка точно такая же картина предстала бы глазам тех, кто проплывал мимо здешних берегов сто или пятьсот лет тому назад.

Войны начинались и заканчивались. Режимы, идеологии приходили и уходили. Оставалась лишь эта земля и эти люди.

Людям, если вдуматься, ни к чему игры в политику. Им нужно только одно — чтобы их оставили в покое.

Он оторвался от своих размышлений, посмотрел на уютно прикорнувшую девушку. Безмятежное, спокойное лицо казалось детским. И прекрасным.

Но вот она пошевелилась, открыла глаза и улыбнулась, заметив его взгляд.

Не спите? — спросила она. Потом. Когда все кончится. По-моему, это не кончится никогда.

— Ты, наверное, права.

Двое контрабандистов, развалившихся возле больших плетеных корзин, спьяну протирали глаза, встревоженные звуком чужой речи.

Коу предложила:

— Поедим еще?

— Давай, если хочешь.

Она достала свернутые пальмовые листья, положила палочки. Одни одновременно потянулись за остатками риса, стукнувшись палочками.

— Прошу вас, — сказала она, уступая ему. Он покраснел.

— Извини, я тут совсем одичал.

— Знаю. Я шучу. Он улыбнулся.

Как вы сюда попали? — спросила она.

— Долгая история.

Она продолжала настаивать: Время у нас есть.

— Все равно не хватит, чтобы все объяснить. Он тряхнул головой.

А ты-то сама почему работаешь на цэрэушников? На цэрэушников?

Ну да. Мы же работаем на разведку.

А-а-а, — она в задумчивости облизнула палочки. — Меня завербовали в университете перед тем, как взяли Сайгон. Я подписала договор.

— На договоры они мастера.

Ему вспомнилась каменоломня, нестерпимый зной, ноющая боль во всем теле.

— Брат служил в армии коммунистов. Хотел бежать в Америку. Ему нужны были документы. В общем, они все устроили. Переправили его туда, а я осталась работать здесь, на них. Брат и мой сын, они оба сейчас в Америке.

— Твой сын?

Коу опустила глаза.

Да. Его зовут Нгуен. Ему уже двенадцать. Я не видела его восемь лет. Большой вырос, наверно. Может, не такой большой, как американские мальчики, но он сильный.

Конечно. Думаю, в Штатах он здорово окреп. Питание там не то, что здесь. А его отец? Она едва заметно пожала плечами.

— На войне погиб.

Он уже знал эту непоколебимую стойкость, с которой вьетнамцы переносили свое горе. Да, смерть она повидала и научилась принимать ее.

— Извини. Она молчала.

Он вспоминал своих соотечественников. Многие из них не видели ничего ужасного в том, чтобы убить вьетнамца. Вот когда убивают американца, другое дело. («Да что там эти узкоглазые, они и жизнь-то ценить не умеют. Вон в каких тараканьих щелях живут. Жизнь у них ничего не стоит»).

— Я думаю о нем по ночам, — сказала она дрогнувшим голосом. — Много долгих ночей.

Он заговорил о другом, понимая ее состояние и давая ей возможность овладеть собой.

— А в каком городе живет Нгуен? Она просияла и с гордостью ответила:

— В Калифорнии. Хантингтон Бич.

— Там красота. Серфингом, наверно, занимается.

— Серфинг? Что это?

— Это когда скользишь на гребне волны, а сам стоишь на доске.

— Летишь по волнам?

— Объяснить трудно. Лучше посмотреть. Девчонки по твоему сыну сохнут, уж точно.

Коу негодующе воскликнула: — Он хороший мальчик!

— Нисколько не сомневаюсь, — рассмеялся Рэмбо.

— Там он в безопасности, это главное. У нас нельзя жить спокойно. Здесь кругом смерть. Здесь убили его отца. А я хочу просто… — Коу отложила палочки. Глаза ее наполнились горечью.

— Чего ты хочешь?

— Просто хочу жить.

Рискует собой каждую минуту, и все для того, чтобы сын в безопасности рос в Америке. Какая женщина!

— А вы? Чего вы хотите для себя?

— Только одного. Уцелеть. Выжить.

— Это совсем не то же самое, что жить.

— Ты права. Я не живу уже давно.

— А у нас повсюду война. Здесь не так-то легко выжить.

— Для этого нужно…

— Да?

— Нужно самому слиться с войной. Она с удивлением смотрела на него.

— Вот почему они выбрали тебя. Ты настоящий боец.

— Просто это единственное, что я умею делать. И потом, я очень удобен.

— Как это понять?

— Объяснить тебе, что это значит?

— Нет, не надо. Я попробую догадаться сама. Это, как если бы… несколько человек попали в катастрофу на машине, а погиб только один из всех. Тот, о котором никто не вспомнит.

— В самую точку угодила.

Ее шею охватывал тонкий ремешок из кожи. Когда она наклонялась вперед, медальон на нем слегка покачивался. Он протянул руку и коснулся крошечной фигурки. Маленький золотой Будда.

— Он приносит мне удачу, — сказала она, переводя взгляд с его пальцев, держащих медальон, на лицо. — А что вам приносит удачу?

Он выпустил фигурку из рук и взялся за рукоятку ножа. Бросил взгляд в сторону контрабандистов. Она поняла его.

Услышав встревоженные возгласы на палубе, он одним прыжком подскочил к двери и отбросил матерчатый полог. Совсем рядом нарастал звук мощного двигателя, заглушавший слабенькое жужжание их мотора.

Испуганная Коу тут же метнулась к Рэмбо.

— Военные! Речной патруль!

Он напрягся. Пьяные контрабандисты, чертыхаясь и кляня все на свете, пытались подняться на ноги.

Рэмбо бросился к деревянному коробу, прикрытому брезентом, и скорчился за ним, натягивая на себя плотную ткань. И в ту же секунду на него обрушилась гора чего-то тяжелого. Он понял: Коу набрасывала поверх брезента хлам, которого тут было с избытком.

Рэмбо стиснул нож.

Вынул пистолет. Снял предохранитель.

Он затаил дыхание, боясь ненароком пошевелить брезентовое полотно.

Коу чем могла завалила деревянный короб. В дело пошел велосипедный насос, гитара с оборванными струнами, валик от старой стиральной машины. Сердце выпрыгивало у нее из груди. Патрульный катер подошел совсем близко. Тонкие железные листы, из которых были сложены стены их укрытия, дребезжали от его рева.

Она потянулась за своим автоматом, но в эту минуту чья-то сильная рука отбросила полотнище над входом. Перед ней вырос Кин.

Он обвел тесную клетушку налитыми кровью глазами и шагнул к рундуку. Распахнул его, вынул реактивную установку и принялся вставлять в ствол снаряд.

Коу остановила его единственной фразой, брошенной по-вьетнамски.

— Попробуй только — своими руками пристрелю! Кин выпучил глаза.

— Каким местом ты думаешь, женщина?

Но постепенно до него дошло, что гранатомет может лишь ухудшить их положение. Смирив свою заносчивость и нехотя признавая ее правоту, он буркнул:

— Что ты предлагаешь?

— Вот что.

Она достала из глубокого кармана брюк пачку северовьетнамских купюр и сунула ему.

— Действуй. У тебя это хорошо получается.

Кин туго соображал, но комплимент пришелся ему по вкусу. Он расплылся в улыбке.

— А что? Пойдет.

И, пригнувшись, вышел из кабины.

Коу тоже выглянула на палубу и тотчас зажмурилась от ярких бликов заходящего солнца, отраженных водой. Большое патрульное судно угрожающе нависало над их лодкой. Поднятые им волны захлестывали сампан, накренившийся набок. Чтобы не упасть, Коу оперлась о стенку кабины. Она бросила притворный, наивно-испуганный взгляд на людей, стоявших на борту катера.

Оглушительный рев внезапно прекратился, но наступившая тишина казалась еще более угрожающей.

Шестеро солдат на катере были в форме Северо-вьетнамского флота. Еще один возился на носу, разворачивая пулемет в сторону цели, не оставлявшей никаких сомнений. Солдаты держали автоматы Калашникова. Коренастый, сурового вида капитан поднес к губам рупор, и над водой разнесся грубый, с нотками металла голос, привыкший отдавать команды:

— Эй, на борту! Не двигаться! Все на палубу! Приготовиться к приему патруля на борт!

Флибустьеры Кина неуклюже строились на палубе, вид у них был самый дурацкий. Изможденная женщина совала проснувшемуся ребенку отвислую грудь.

Кин обвел свою лодку приглашающим жестом. Бусы на его груди звякнули.

— Нам скрывать нечего. Добро пожаловать. Выпить хотите?

Капитан пошевелил ноздрями, точно принюхиваясь. Вынул из кобуры пистолет, постучал стволом по ладони левой руки.

Спрыгнув в накренившуюся лодку, он покачнулся, едва не потеряв равновесие, но устоял на ногах и быстро выпрямился, словно боясь показаться смешным. Он окинул сампан подозрительно беглым взглядом, задержал его на девушке, стоявшей у входа в кабину и почтительно приветствовавшей его.

Капитан отстранил ее и шагнул внутрь. Кин не отставал от него.

— Не хотите взглянуть на часы? Отличные часы. Американские.

Непроглядный мрак ночи обступал их со всех сторон. Прошел дождь, и деревья, с которых капала вода, казались живыми. Вода хлюпала под ногами. Цепляясь за осклизлые корни деревьев, они взбирались по скалистому откосу берега. Выбравшись наверх, присели, чтобы их силуэты, освещенные луной, не выделялись на фоне темных гор. Теперь им предстоял спуск в долину.

Когда они вышли из лодки, Коу предупредила Кина: Подождешь нас здесь. Оставшуюся часть денег получишь на обратном пути.

И хотя Кин рисковал нарваться на очередной патруль, алчность пересилила страх.

Можно ли положиться на него? — раздумывал Рэмбо, в темноте спускаясь по склону. Вполне возможно, Кин не захочет дожидаться своих пассажиров, рассудив, что риск не стоит этих денег. Мы вернемся сюда, а лодки нет. Что тогда?

Тогда придется поискать другой способ пройти по реке. Только и всего, ответил он себе.

И все же, если бы Кин не был настроен дождаться их, продолжал раздумывать Рэмбо, он наверняка постарался бы завладеть всеми деньгами еще на судне, а их самих убить. Двое против восьми! Кин с полным основанием мог надеяться на то, что шансы у него есть. Но тогда можно было бы и не отправляться в плавание, а сразу разделаться с ними еще в той хижине. На берегу. Стал бы он тащить своих пассажиров в такую даль, чтобы потом бросить здесь, лишившись половины вознаграждения.

Теперь Рэмбо был почти уверен, что Кин дождется их.

Спуск закончился, они вступили в долину. Под ногами что-то перекатывалось. Он наступил на то, что показалось ему обломком сучка, раздался хруст.

Он замер на месте. Что это? Мины-ловушки? Но тогда нас давно бы не было в живых.

Он сделал еще шаг и снова остановился. Они стояли на огромной куче сухих веток, трещавших и рассыпавшихся под ногами. Он хотел обойти эту кучу, но она показалась ему бесконечной. Повсюду что-то хрустело и перекатывалось под ногами.

Сюда, на самое дно ущелья, лунный свет едва просачивался. В его скудных проблесках Рэмбо рассмотрел белесые, шаровидные предметы. И множество длинных, скрюченных, напоминавших ветки деревьев. Но тоже белесых. Что это может быть?

Что? Волна горечи закипела в нем.

Кости. Человеческие кости. Груда черепов. Стебли вьющихся растений опутывали переломанные ребра, побеги торчали из пустых глазниц.

Он склонился над этими останками и различил зубы. Вот оно что! У местного населения, чей убогий рацион составляла скудная и однообразная растительная пища, зубы, как правило, выпадали задолго до наступления старости. Большинство взрослых людей здесь не разжевывали пищу, а перетирали ее беззубыми деснами.

Скелеты и черепа, довольно крупные, с сохранившимися зубами, не принадлежали местным жителям. Американцы!

Боже праведный! Вот как они поступали с пленными. Не давали себе труда закапывать умерших…

Он с трудом проглотил подступивший к горлу комок.

Трупы сбрасывали в ущелье, и тропический лес принимал их в свое ненасытное чрево. Животные и птицы рвали тела на части. Стервятники обгладывали кости. Насекомые довершали страшную работу лесных могильщиков. Да, они все предусмотрели. Опасности распространения инфекции в этой глуши почти никакой. Смрад разлагающихся останков никогда не поднимется из глубокой теснины.

Он посмотрел на Коу. На побелевшем лице девушки застыло выражение безграничного ужаса.

Он похлопал ее по плечу и показал на противоположный склон ущелья.

Она подавила глубокий вздох и кивнула.

Стараясь производить как можно меньше шума, они осторожно ступали по страшному настилу, покрывавшему землю. Кости ломались с сухим треском. Потревоженные крысы выскакивали из-под ног и бросались прочь. Те секунды, которые занял переход по чудовищному склепу, показались им вечностью.

Наконец они достигли противоположного склона и снова начали подъем. Он не испытывал облегчения, когда ущелье осталось позади. Его мучили недобрые предчувствия. Не потому, что приближался лагерь, а вместе с ним приближалась опасность встречи с врагом. Другая мысль не давала ему покоя: на дне расселины он не почувствовал смрада гниющей плоти. Значит, останки пролежали там очень долго. По словам Коу, два месяца тому назад в лагере уже никого не было.

Вероятно, он пуст и теперь. Скорее всего, пленных он там не обнаружит.

Они взобрались на следующую вершину, и едва Рэмбо успел наклониться и нырнуть в заросли кустарника, как девушка схватила его за руку, испуганно глядя вперед.

Он понял. Сердце его сжалось.

Рэмбо припал к земле, вдыхая полной грудью дурманящий аромат прелых листьев, и пополз. Раздвинул ветки подлеска.

И увидел лагерь, затерявшийся во мраке горного ущелья, длинного и широкого.

Ему не приходилось раньше смотреть на лагерь с высоты, но он сразу узнал его. Полгода, проведенные здесь, запомнятся ему навсегда. Ночные кошмары, которые возвращали его в этот ад на земле, погружали страшные воспоминания еще глубже в его подсознание. Зловонная выгребная яма, дыба, на которой его пытали, бамбуковые клетки, столь маленькие и тесные, что в них невозможно было не только стоять, но даже сидеть.

Он вновь ощутил невыносимую боль в постоянно согнутых, поджатых под себя коленях, прострел в шее от того, что был вынужден сидеть, скорчившись, с прижатым к груди подбородком.

Когда ему казалось, что безумие вот-вот охватит его, он повторял: «Ты доджен выжить. Сломаться? Лишиться рассудка и с воплями, звериным воем впасть в беспамятство? Нет! Ты выдержишь все до конца. Сейчас возьмешь себя в руки только на одну короткую секунду. Так. И еще на одну секунду. Вспомни, как проводил выходные в лесу. Дома, в Аризоне. Вспомни каждую мелочь. Как ставил палатку. И как разводил костер. И как готовил походный ужин. Открывал банку мясных консервов. Наполнял котелок ее содержимым, с наслаждением пробуя пряную жирную подливку. Теперь вспомни, как подбрасывало твой старенький „форд“ на ухабистых лесных дорогах, когда ты выжимал сто десять. Облако дорожной пыли оседало позади, а ты кричал во весь голос, что жизнь хороша!».

Потом его осенило: как ни играй сам с собой в прятки, это ничего не меняло. Ты по-прежнему корчился в клетке или мучился на дыбе. Руки связаны над головой, плечи вывернуты, адская боль разрывает тело.

Вот когда помогал тот вьетнамец, что спас тебе жизнь в самом первом бою. Ты возвращался к его словам и понимал, что не стоит думать об Аризоне. И о «форде» в лесу. Прошлое ничего не значило.

Настоящее ничего не значило.

Все лишено смысла.

Все, кроме пути дзэн.

Ибо этот мир не реален.

И эта клетка. И яма. И дыба. Не реальны.

Их нет. Они иллюзия.

Боли нет. Потому что у него нет тела.

Один лишь мозг реален. И глядя на шишковатые стебли бамбука (которых все равно не существовало) и москита на стебле (москита тоже не было), на крылышки москита (раз не было москита, не было и крылышек), он представлял себя соринкой в глазу Бога. Бог был реальностью.

Так он выжил.

И теперь, глядя издалека на этот лагерь, он вспомнил все и содрогнулся. Если рассуждать логически, то следуя пути дзэн, он должен до конца воспринимать жизнь, как заблуждение. Он должен убедить себя, что лагерь тоже не существует. Но это было свыше его сил. Потому, наверное, что учение дзэн воспринималось им не как философия, а как руководство к действию, как защита от ужасов войны. Если нет лагеря, то нет и пленных. Нет американских парней, которых истязают в лагере. Все его существо воспротивилось подобной мысли.

Думай, не думай, а Коу права: лагерь, погруженный в кромешную тьму, выглядел покинутым.

Подходы к лагерю охраняли сторожевые вышки. Собственно, вышками назвать эти сооружения было трудно, потому что наблюдательные пункты часовых находились на верхушках деревьев, окружавших лагерь. Пышные зеленые кроны делали часовых невидимыми для постороннего взгляда. Строители этого лагеря умело использовали природные особенности местности. На ближних подступах путь к лагерю преграждали деревянные будки часовых. Между ними тянулись два ряда колючей проволоки.

Вход в лагерь был как раз под тем утесом, на вершине которого залег Рэмбо. Входом служили высокие деревянные ворота рядом с будкой охранника. И здесь тоже инженерная мысль устроителей лагеря шла по пути наименьшего сопротивления: вместо задней стены будку прикрывал могучий ствол дерева. Пыльная дорога вела от входа к трем деревянным баракам, расположенным буквой V. Рэмбо находился сейчас ближе к основанию V-образной фигуры, противоположный конец которой упирался в глубокую выбоину в отвесной скале.

Этот лагерь смерти не имел ничего общего с представлением американцев о концентрационных лагерях. Видимо, из опыта Второй мировой войны американцы представляли себе концлагерь как голое, открытое, ярко освещенное пространство.

Этот лагерь, зажатый в теснине, даже в солнечный день утопал во мраке.

Рэмбо знал по себе, что память выкидывает с человеком разные шутки. Например, бывает, что, возвратясь после долгого отсутствия, ты с трудом узнаешь место, о котором вспоминал в мечтах. Не потому, что оно так изменилось. Просто образ, созданный твоей памятью, не соответствует действительности. Это уже было с Рэмбо, когда он вернулся из Вьетнама домой, в Боуви, в Аризону. Воспоминания о родном городе, о доме поддерживали его дух в лагере. Он расцвечивал эти картины яркими красками своей фантазии, всматривался в них, пока мельчайшие детали не вырастали до гигантских размеров. А, возвратившись, с удивлением заметил, как неказист и невзрачен его родной город. Ему, такому, каким он стал теперь, не было места в этом городе. Нигде ему не было места.

А лагерь, открывшийся его взгляду, был в точности таким же, каким он видел его в последний раз. Все в этом мире меняется. Только ад остается прежним. Его постоянный кошмар теперь был перед ним наяву. И он оставался таким же, как всегда.

Рэмбо встрепенулся. Жажда действия переполняла его.

Коу, растянувшись в траве позади него, прошептала:

— Я же говорила вам, никого тут нет.

Он перевел изучающий взгляд с одной вышки на другую. Часовых не видно.

— Подползем поближе? — предложила она и рванулась вперед.

Рэмбо удержал ее и в ответ на ее вопросительный взгляд указал на растянутую перед ними паутину проволоки, покрытую искрящимися капельками влаги. Он повернул голову влево, и только тогда она заметила мину, прикрепленную к дереву. Если бы она по неосторожности задела проволоку, от них в одну секунду ничего бы не осталось.

Она отпрянула назад.

А Рэмбо не сводил с лагеря напряженного взгляда. В будке часового у ворот на мгновение вспыхнула искорка и тут же исчезла в темноте. Сигарета!

Инстинктом солдата он ощущал опасность, исходившую от этой будки.

Коу тоже заметила вспышку и обернулась к нему, изумленно приоткрыв рот, словно хотела что-то сказать.

Он приложил палец к ее губам.

Ибо в это время ночную тишину нарушило громкое фырчание двигателя. Во мраке зарослей мелькнул свет фар. Рэмбо впился взглядом в светящуюся точку.

К входу подъехал мотороллер, на котором сидела молодая женщина в яркой одежде. У пропускного пункта мотороллер резко затормозил, фыркнул еще раз и остановился.

Гулкое лесное эхо многократно усиливало звуки, доносившиеся снизу. Женский голос звучал игриво, с вызовом. Мужской — раздраженно и сердито.

Коу пояснила:

— Эта девушка — проститутка из деревни. Говорит, там дела у нее не идут.

Здесь, на вершине горы, они могли обменяться несколькими словами, не опасаясь быть услышанными. Но Рэмбо снова знаком приказал ей молчать. Ему не требовались объяснения. Даже, если бы он разобрал не каждое слово, произнесенное внизу, того, что он понял, было достаточно.

Часовому предлагали сделку. Весьма выгодную сделку.

Солдат разговаривал нехотя, своим тоном давая понять, что еще подумает, соглашаться ему или нет.

Наконец солдат открыл ворота и пропустил женщину с мотороллером.

— Смотри мне, — сказал он. — Через полчаса.

И он грубо объяснил, что именно намеревается проделать с ней через полчаса.

А мотороллер уже ехал в направлении бараков.

Глядя туда, Рэмбо почувствовал резь в желудке.

Одним движением он сбросил со спины оба колчана и осторожно, любовно, разложил на земле находившиеся в колчанах предметы. Они показались Коу столь необычными, что она не удержалась от вопроса.

— Что это? — прошептала она.

Лук. Стрелы.

Мастерски стрелять из лука он научился в ранней юности. Недаром ведь в нем текла индейская кровь. И, хотя в родном поселке его матери охотники давно пользовались ружьями, мужчины-навахо были отличными стрелками из лука. Старик индеец открыл ему великую мудрость. Он учил, что для охотника важнее всего не физическая сила. Даже не мастерство и терпение. Самое главное — уметь сосредоточить свои мысли. Рэмбо навсегда запомнил преподанный ему урок. Дряхлый, немощный старик, который и передвигался-то с трудом, опираясь на палку, отвел тетиву, столь тугую, что крепкому подростку это оказалось не под силу, и попал точно в цель, отстоявшую ярдов на тридцать. Рэмбо глазам своим не поверил, а старик сказал: «Стрелу посылает дух, а не тело. Если дух силен, тело обязательно подчинится его приказу. Отличный стрелок это все равно, что колдун у нас или священник, по твоей отцовской вере. Если хочешь метко стрелять, первым делом научись отключать свой мозг от всего окружающего, полностью погружаться в себя».

В ту пору Рэмбо был еще слишком юн, чтобы понять смысл этих слов. Но они запечатлелись в его памяти. Стрелы Рэмбо тогда гораздо чаще летели мимо цели, чем попадали в нее. «Ты слишком горяч и нетерпелив, — внушал ему старик. — Ты слишком стараешься. Волнуешься. А ты попробуй посылать стрелу одной лишь силой своего духа».

Прошло несколько месяцев. У него ничего не выходило. Уверившись, что хорошего стрелка из него никогда не получится, он решил прекратить свои тренировки. К этому выстрелу он не готовился. Он просто не думал о нем. Попытался еще раз, чтобы поскорее отделаться и забыть о позорной неудаче. Не размышляя, оттянул тетиву, мельком взглянул на цель и послал стрелу. Стрела попала точно в десятку.

И тут с ним словно что-то случилось. На короткую долю секунды он всем своим существом слился с луком и стрелой, летящей к цели. Он выстрелил так легко, будто всю жизнь только этим и занимался. И когда стрела неслась, со свистом рассекая воздух, он ощутил блаженное состояние, близкое к молитвенному экстазу верующего. Он уже знал, что стрела попадет в точку.

В это мгновение Рэмбо понял, что означало наставление его старого учителя.

С того дня он стал настоящим стрелком, безгранично преданным своему оружию. Он стрелял вдохновенно, полностью отдаваясь бесконечному мигу радости, заключенному в полете стрелы.

Он рылся в книгах, выискивая все, что можно о луке и стрелах. Автор одной книги, по всей видимости, сам заядлый стрелок, причислил изобретение лука наряду с открытием огня и развитием языка слов к трем главнейшим достижениям цивилизации. Рэмбо готов был согласиться с этим: ведь именно лук помог первобытным охотникам выжить в борьбе с силами природы.

Лук просуществовал сотню тысяч лет, не меньше, чем само человечество. Задолго до того, как появились копье и стрелы, он был главным оружием человека. И лишь к семнадцатому веку огнестрельное оружие стало вытеснять лук. Классический тип лука, из которого учился стрелять он сам, представлял собой большую деревянную дугу, пружинившую, когда натягивалась прикрепленная к ней тетива. Им пользовались лучники еще со времен нормандского завоевания Англии и битвы при Гастингсе в 1066 году.

Он с удивлением узнал о совершенно иных конструкциях лука и не жалел времени, собирая сведения о них. Позднее знать все о луке стало частью его ремесла. В наше время получили распространение такие типы лука, которые были известны еще ассирийцам за две тысячи лет до нашей эры. Это был так называемый обратный лук, верхний и нижний концы которого изгибались при натягивании в противоположную от стрелка сторону.

В отличие от обычного такой лук имел дугу, состоящую из трех разборных частей, что облегчало переноску и хранение лука. Но главное преимущество заключалось в том, что жесткая средняя часть дуги изготавливалась из особо прочного материала, к примеру, металла, тогда как оба гибких ее конца могли быть сделаны из дерева или стекловолокна. Такая конструкция лука позволяла максимально сконцентрировать энергию выстрела, многократно увеличивая точность попадания.

Обратный лук представлялся Рэмбо самым совершенным оружием, когда-либо изготовленным рукой человека. Он овладел всеми тонкостями стрельбы из него, как до этого освоил обычный лук. За те годы, что он провел во Вьетнаме, мир сильно изменился: «Техника становится все сложнее и сложнее», — сказал он тогда Мэрдоку в «Волчьем Логове». Не составляла исключения и стрельба из лука. Появившиеся в ней усовершенствования стали таким же шагом вперед, каким был обратный лук в сравнении с прежним.

Новый тип лука назывался составным, поскольку его дуга, как и дуга обратного лука, была из трех частей. Но на этом сходство заканчивалось. Верхний и нижний концы дуги имели пазы с укрепленными в них эксцентрическими дисками. Пропущенная через диски-колесики тонкая струна тянулась от одного конца лука к другому, огибая тетиву.

Лук тем самым имел как бы три тетивы, хотя стрелок пользовался лишь одной. Собирая заново разобранный на части лук, нужно было всего-навсего вставить оба съемных наконечника дуги в пазы на ее средней части и подкрутить винтики. При этом очень важно было добиться равной плотности прилегания обоих концов дуги к ее средней части, а потому повернуть верхний винт ровно на такое же число оборотов, что и нижний — и ни одним оборотом больше. Стоило собрать дугу и привести ее в нормальное положение, как диски на ее концах автоматически растягивали тетиву вместе с двумя рядами струн.

Для чего еще нужны были колесики? Действуя наподобие системы шкивов, они уменьшали затраты усилий, которые приходилось делать стрелку, натягивая лук. Но и здесь были свои тонкости: задача стрелка облегчалась далеко не при всех условиях. При обычном натяжении тетивы на расстояние от двадцати семи до тридцати дюймов стрелок прикладывал усилие порядка шестидесяти фунтов. Однако при натяжении менее двадцати семи дюймов, требующего от стрелка особенно большого напряжения, усилия требовалось меньше ровно вполовину — от шестидесяти фунтов до тридцати.

Но и это еще не все. Концентрируя мощность толчка, испытываемого стрелой, подобный лук снижал и силу противодействия этому толчку. И, если при пользовании обычным или даже обратным луком стрела, к которой была приложена сила в шестьдесят фунтов, на долю мгновения замирала в воздухе, как бы сопротивляясь столь мощному выбросу энергии, то новая конструкция лука позволяла использовать энергию выстрела на все сто процентов. Стрела, на которую воздействовала сила, равная тридцати фунтам, не оказывая сопротивления толчку, плавно и точно летела к цели.

Он не забыл иронии Мэрдока по поводу стрел и копья. Но в его руках составной лук превращался в страшное оружие. Лук, изготовленный для Рэмбо, требовал от стрелка для натяжения тетивы усилия, равного ста фунтам. То, что делал Рэмбо, удавалось немногим. Его стрела, пролетавшая до двухсот футов со скоростью пятьдесят футов в секунду, на месте укладывала любого противника. Да что там противника! С таким луком для Рэмбо не представляло трудности убить наповал гигантского медведя.

Лук Рэмбо имел свои секреты. Как и на лезвие ножа, на лук было нанесено черное, несмываемое гальваническое покрытие для того, чтобы случайный отблеск не выдал его ночью. Средняя часть лука была изготовлена из магниевого сплава, по своей прочности не уступавшего алюминию, но еще более легкого. Концы лука были из обугленного стекловолокна с сердцевиной из кленового дерева. Лук в разобранном виде свободно вкладывался в один из колчанов, которые Рэмбо носил на спине: длина средней его части достигала двадцати одного дюйма, оба конца были короче дюймов на восемнадцать.

Коу изумленно взирала на манипуляции Рэмбо. Когда он собрал лук, соединив середину дуги с обоими концами и прикрутил винтики при помощи отвертки, что была в лезвии ножа, Коу не сдержала возгласа восхищения. Даже ночью лук, почти слившийся с чернотой зарослей, производил грандиозное впечатление.

Из второго колчана он извлек стрелы, также разборные. Полная длина их составляла тридцать дюймов.

— Лучше винтовки, — коротко пояснил он. — Выстрела не слышно.

— Неужели у вас нет другого оружия? — спросила потрясенная Коу.

Шум в лагере заставил его резко повернуть голову. Часовой на вышке справа что-то сказал охраннику, стоявшему в воротах. Еще один солдат показался из барака в центре лагеря. Он приветствовал подъехавшую к нему девушку неприличным жестом.

Рэмбо резко пригнулся и проскочил под проводом мины. Позади раздался тревожный шепот Коу:

— Как? Вы хотите пойти туда? Где же ваш фотоаппарат?

— Пропал.

Но у нас есть приказ. Я думала… что вам запрещено входить на территорию лагеря. Вы должны только снимать.

Нечем снимать.

Тогда просто наблюдайте. Потом расскажете. Нет. — Рэмбо покачал головой. — Я должен выяснить все на месте.

— А как же… Она осеклась:

— Как же приказы?

Приказы! Рэмбо хорошо знал, что это такое. Его приучили: что бы ни случилось, а приказ выполняй. Без дисциплины, без полного подчинения приказу любая операция обречена на провал.

В ушах у него снова прозвучал голос Траутмэна, муштровавшего их, необстрелянных новичков, в Форт Брэге: «Разум — ваше главное оружие. Помните об этом. Но дисциплина превыше всего. В нашем деле шальные головы не нужны. И что вы там себе думаете насчет моего приказа — меня не интересует. Если я приказываю всем справить нужду, это значит: справить нужду. Тут же. Не сходя с места. Кто начнет снимать штаны, пробежит у меня десять кругов. И потом еще десять, пока не вобьет в свою дурную башку, что я приказал справить нужду, а не штаны снимать. Всем ясно? Основа специальных операций — точность исполнения замысла. Каждый из вас только винтик в сложной машине. Можете проявлять инициативу, но только в рамках поставленной вам задачи. Можете думать самостоятельно, но не забывайте, что вы лишь винтики, от точности которых зависит работа всех остальных частей огромного механизма. Зависят жизни других людей».

В своей жизни Рэмбо боялся только одного: подвести своего названого отца или, вернее, своего единственного настоящего отца, благодаря которому появился на свет несгибаемый боец Рэмбо.

Как поступить сейчас?

Влепил бы ему сейчас Траутмэн десять кругов за нарушение приказа?

Неужто единственный человек, которого он любил, мнением которого дорожил, теперь осудит его?

Но ведь там, мучаются пленные! Полгода, проведенные в этом аду, показались Рэмбо вечностью. А они томятся там еще больше.

И он шепотом сказал Коу на ухо:

— Раз я остался без фотоаппарата…

Пот выступил у него на лбу, когда он твердо закончил:… приказы потеряли силу. Есть люди, которых нужно спасать.

Он решительно шагнул вперед, зная, что совершает непоправимое, что навлекает на себя гнев отца, поступает вопреки его воле. Он упрямо сжал лук и колчан со стрелами и начал спускаться по склону.

Он двигался медленно. Очень медленно. Часто останавливался и осматривал почву, кустарник. Не тянутся ли провода мин-ловушек?

Когда спуск закончился и они достигли низины, им снова пришлось распластаться на земле и подбираться ближе ползком.

Вопль, вырвавшийся из лагеря, повис над долиной, усиленный эхом. Рэмбо замер, вглядываясь в темноту. Пот градом катился по его лицу. Чуть позади, в зарослях папоротника, притаилась Коу.

Был ли это крик заключенного? Как узнаешь? Люди любой национальности — американцы ли, вьетнамцы — кричат одинаково.

Но часовые продолжали переговариваться, словно ровным счетом ничего не произошло. Тот, что находился наверху, в башне, сказал охраннику у ворот:

— Он мне совал свое вино. Хорошо, что я не выпил.

— Вот и я тоже, — поддакнул тот. — Я его как-то попробовал, так потом раскаялся: изо всех дырок газ шел.

Видимо, это показалось им очень смешным, потому что они зашлись от хохота.

— Он сам, как выпьет, так орет во сне. Снится какая-нибудь мерзость. Опять небось эти здоровые пауки.

— Надо поймать одного и подбросить ему в койку. Они надрывались от смеха.

Крик повторился, на этот раз не такой пронзительный, переходящий в тяжкий стон. Он доносился справа, из бараков.

Рэмбо знаком приказал Коу оставаться на месте. Он посмотрел на сторожевую вышку, что находилась слева. Часовой развалился, положив ноги на невысокие, в половину человеческого роста, стенки башни.

Здесь, слева, он и решил проникнуть в лагерь. Он крался вдоль колючей проволоки, прячась в кустарнике, пока не добрался до участка, расположенного прямо под сторожевой башней. По счастью, все башни здесь были обращены внутрь территории лагеря, охрана держалась лицом к лагерю. Они стерегли заключенных, пресекая всякую возможность побега, но никому и в голову не приходило, что кто-то может проникнуть в этот каменный мешок извне.

Держась под прикрытием могучего дерева, Рэмбо достал нож и перерезал проволоку зубчатой стороной лезвия. Проскользнув в дыру, снова упал на землю и пополз ко второму ряду колючей изгороди. Повезло. Проволока внутреннего ограждения не была натянута, а свободно повисала вокруг креплений. Не пуская нож в ход, он растянул проволоку и пролез в получившееся отверстие.

Рэмбо помнил, что бараки должны быть справа от него. Бесшумной тенью он метнулся туда. Но еще не подойдя к ним, почувствовал: что-то не так. Помещение имело нежилой вид. Хлопали открытые двери. В бамбуковых стенах зияли незаделанные проломы.

Но главное — барак встретил его мертвой тишиной. Если бы здесь спали заключенные, он должен был услышать какие-то звуки: сопение, храп, поскрипывание коек, бормотание во сне, или, скорее, в кошмаре.

Он подошел к чернеющему пролому и, стивнув зубы, заглянул внутрь. Там не было ничего, кроме паутины и высокой, густой травы, прораставшей сквозь дыры в дощатом полу.

Коу не ошиблась. Крайняя степень запустения говорила о том, что лагерь давно не использовали по своему прямому назначению. Судя по всему, солдаты возвратились сюда недавно.

Но с какой целью?

И если тут все-таки есть заключенные, то где они их прячут?

Рэмбо вжался в стену барака: мимо проходил охранник. Он терпеливо подождал, пока тот отойдет на безопасное расстояние, а затем в два прыжка преодолел расстояние до следующего барака. Осторожно, чуть приподнимая голову над выступом окна, заглянул внутрь. На койках, прикрытые москитными сетками, спали солдаты. Их винтовки были свалены на полу возле двери. Один из спящих протяжно застонал. Затем прихлопнул невидимое насекомое у себя на лице, перевернулся на другой бок и снова начал стонать.

Еще одна перебежка в темноте — и Рэмбо припал к окну следующего барака. Удивительно, но оттуда лился свет и слышалась музыка. Надтреснутая, старая пластинка крутилась на патефоне. Вьетнамская рок-группа нестройными голосами исполняла шлягер «Твист-н-шаут» в переводе с английского.

Рэмбо не собирался рисковать, заглядывая в окно. Он заметил щель между землей и деревянным настилом барака. Щель была около двух футов шириной. Рэмбо, сжавшись, нырнул в черный провал и, пробираясь сквозь завалы грязи и паутины, не думая о змеях, которые наверняка водились тут, дополз до того места, где дырка в полу позволяла ему наблюдать за тем, что происходит в комнате. Он лежал на спине и приглядывался.

Отсюда ему была видна лишь часть комнаты. Он видел спину охранника, открывавшего маленький холодильник, чтобы достать банку кока-колы. Сержант!

Банка чуть запотела, китайские иероглифы украшали этикетку, но Рэмбо не ошибся: это кока-кола.

И еще в одном он не мог ошибиться. Лицо этого человека! Пальцы Рэмбо до боли сжали лук. Ненависть обожгла его. Он задыхался. Сержант — тощий, долговязый, со щелочками глаз, выдававших звериную жестокость, с вечной глумливой, словно приклеенной, ухмылкой — тот самый Тай, что пытал его и грозился живьем содрать с него кожу. Тот самый, чей нож оставил рваные шрамы на его теле.

Нет, он не ошибся. Слишком часто он видел перед собой это ненавистное лицо наяву. Потом оно снова являлось ему в ночных кошмарах. Временами, когда у него не доставало сил поддерживать суровую внутреннюю дисциплину, предписываемую путем дзэн и он срывался, теряя над собой контроль, — здесь в лагере, в американском городке, в тюремном карьере — он мечтал только об одном. О том, чтобы расквитаться с этим человеком.

Прошло столько времени, а Тай все еще торчит в этой дыре. Его никуда не перевели. Почему? Ответ на этот вопрос принес ему удовлетворение.

Ты, должно быть, в черном списке, Тай. Да еще в каком! Здорово провинился, если в качестве наказания тебе продлили службу в этом аду.

Ну, будь уверен, я тебе добавлю.

Тай откупорил банку и принялся жадно пить. Пена стекала по его губам на пол. Капли падали на лицо Рэмбо. Он услышал обиженный женский голос.

— Хоть бы мне оставил.

Шлюха из деревни, что прикатила на мотороллере. Сержант опрокинул в себя остатки и швырнул женщине пустую банку.

— Хватит с тебя.

Он повалил женщину на койку и начал расстегивать ремень.

В комнате погас свет.

Лишь старая пластинка продолжала хрипеть. «Твист-н-шаут».

В бараках с правой стороны лагеря заключенных тоже не было. Там Рэмбо видел спящих солдат и в отделанном перегородкой закутке, должно быть, командира.

Но если здесь нет заключенных, какого черта в лагере торчат солдаты?

Он присмотрелся к подножию отвесной скалы, подступавшей к лагерю с торца. Он еще раньше заметил темневшее там углубление пещеры.

И сразу все понял.

Подкравшись к пещере, нащупал бамбуковые решетки, закрывавшие входной проем. А в мрачной сырой глубине… Пять американцев!

О, Господи, до чего ужасный у них вид!

Живые трупы. Мертвецы, восставшие из могил. Скелеты, обтянутые кожей в язвах и струпьях. Глубоко запавшие глаза казались несоразмерно огромными на изможденных лицах. Одежда, как ни странно, не болталась на исхудалых телах, а была им тесна. Куртки и штаны вьетнамских крестьян несуразно обтягивали долговязых американцев.

Один из них бредил в жару. Приступ малярии.

Другой скорчился, забившись в угол и поджав под себя колени.

Крысы шныряли по каменному полу пещеры, но пленники не обращали на них внимания.

Да, я знал, что им тут тяжко. Но я не думал, что они дошли до такого.

Даже после своих шестинедельных скитаний в джунглях он выглядел лучше.

Первое потрясение сменилось радостью. Он все-таки нашел пленных и может доказать, что их держат в этом лагере!

Он занес было нож, чтобы перерезать веревки, которыми были привязаны бамбуковые решетки. Скорее! Сейчас я освобожу вас!

Пленные в упор смотрели на него воспаленными, полубезумными глазами и… не видели.

А может быть, еще хуже, они принимали его за одного из своих мучителей и покорно, бездумно, ждали очередных пыток, не имея сил сопротивляться.

Освободить их сейчас крайне рискованно. Кто-то начнет стонать, бредить. Самостоятельно передвигаться они не могут.

Нас всех перестреляют, думал Рэмбо. А если я снова попаду в этот лагерь? Второй круг этого ада я уже не вынесу. Но что-то надо сделать!

Ему приказано: обнаружить пленников. Вернуться назад к тому месту, где его подберет самолет. Рассказать обо всем Мэр доку.

Освобождать пленных будет группа «Дельта».

Они живы! Я видел их.

А как докажешь? Он вспомнил, что фотоаппарата у него нет.

Просто расскажу.

Он обернулся, готовый к нападению. Поднял нож перед собой.

Но увидел такое, отчего кровь застыла в жилах, и нож опустился.

Пленный висел на бамбуковом кресте. Широко разведенные руки привязаны над головой. Изощренная, продуманная пытка обрекала его на медленную, мучительную смерть. Если бы руки его были расставлены в стороны, через несколько часов он просто задохнулся бы от сильного давления массы тела на грудную клетку. С поднятыми руками давление на грудь уменьшалось. Он мог дышать.

Мучаться он будет Долго. Легко умереть ему не суждено.

Пленный был мертвенно бледен. Кожа на запястьях, перетянутых ремнями, содрана. По рукам сочилась кровь.

Шрамы от этих порезов останутся надолго. Это Рэмбо знал по собственному опыту.

Счет, по которому заплатит сержант Тай, растет.

Человек, висевший на кресте, уже не шевелился. Но когда Рэмбо прикоснулся к худой шее, прощупывая пульс, веки пленного дрогнули. Взгляд с усилием сосредоточился на Рэмбо. Под левым глазом у американца расплывался огромный кровоподтек.

— Что… — прошептал он потрескавшимися губами. Рэмбо поднес руку к губам пленного, другой рукой перерезал ремни, связывавшие его. Еще секунда — и тот соскользнул вниз. Рэмбо подхватил его.

— Американец? — прошептал пленный у него под ухом.

— Тс-с-с! — осадил его Рэмбо. — Молчи.

Он взвалил обессиленного американца себе на плечи и побежал, пригибаясь как можно ниже.

— Там… другие, — пробормотал пленный.

Рэмбо мысленно ответил ему: не бойся. Даю тебе слово, их спасут.

Внезапно черноту ночи прорезал яркий луч прожектора и выхватил из темноты фигуру Рэмбо с его ношей. Выбора у него не было. Он опустил пленного на землю, мгновенно вставил стрелу в свой лук и выстрелил.

Стрелы Рэмбо были такими же необычными, как и его лук. Наконечники, изготовленные не из дерева, которое покоробилось бы в этом влажном климате, и не из стекловолокна, которое могло разбиться, а из сверхпрочного алюминиевого сплава, имели такое же черное покрытие, как и все оружие Рэмбо. Острая, как бритва, зазубренная нарезка наконечника увеличивала проникающую способность стрелы, не уступавшей по своей убойной силе пуле.

Лучник — в философии дзэн самый загадочный и мистический образ. Тугой лук, растянуть который не всегда под силу богатырям, поддается легкому, едва уловимому движению рук монаха, не отличающегося физической мощью. Лук послушен направленной воле духа, подчиняющей себе грубую материю. Действительность иллюзорна. Памятуя об этом, монах посылал разящую стрелу в цель, столь же нереальную, как и весь этот мир. И стрела, словно заговоренная, летела точно в цель.

Часовой на вышке скрючился, не успев охнуть, когда стрела с острым зазубренным наконечником вонзилась ему в грудь.

Луч прожектора прекратил свое движение и замер на кусте папоротника.

Рэмбо торопливо подхватил американца и понесся к колючей изгороди.

В это время часовой, расхаживающий по лагерю, заметил, что прожектор метнулся куда-то в сторону. Он присмотрелся к зарослям папоротника, на которые переметнулся луч света, и затем поднял глаза вверх, стараясь понять, что происходит на башне.

В мгновение ока Рэмбо метнул свой нож. Часовой еще успел бы вскрикнуть от внезапно пронзившей его боли, если бы нож, метивший точно в горло, не перерезал голосовые связки. Часовой, закатив глаза, упал на землю.

Рэмбо вытащил нож из тела. Обтер окровавленное лезвие о траву.

Проволока возникла перед ним внезапно. Он перерезал ее своим лезвием-вилкой и, сгибаясь в три погибели, рванулся к лесу.

Прожектор на другой башне все-таки нащупал беглецов. О черт!

Вновь положив на землю впавшего в забытье американца, Рэмбо вложил стрелу в свой лук, и тетива, натянутая с силой в сотню фунтов, мощным рывком отправила стрелу в смертоносный полет.

Прожектор на башне опрокинулся, луч свет уперся в небо. Рэмбо понял, что стрела достигла цели. Необычное положение фонаря скоро привлечет остальную охрану. Он дал себе пять секунд на то, чтобы убраться на безопасное расстояние.

Коу притаилась в кустарнике, тщетно пытаясь разглядеть, что творится в лагере. Сердце ее бешено колотилось. Ей представлялось, что она прождала часа два, хотя Рэмбо оставил ее здесь всего пятнадцать минут назад.

После того, как женщина из деревни скрылась в бараке, лагерь снова затих и погрузился в кромешную тьму. Все было по-прежнему спокойно, хотя она знала, что там, в самом логове врага, делает свое дело Рэмбо.

Она вздрогнула и закусила губу, когда луч прожектора высветил бараки. Луч замер, соскользнув в густой папоротник, и она затаила дыхание. Но вот с противоположной стороны зажегся еще один прожектор. Не успела она испугаться, как его луч уперся в небо.

Испуганные крики огласили чащу.

На руку девушки, прижавшейся к земле, опустился тяжелый солдатский сапог. Коу вскрикнула от боли: к ней приблизилось лицо вьетнамского солдата, нацелившего автомат прямо на нее.

Пальцы на спусковом крючке напряглись.

Вдруг раздался свист, и в шею солдата впилась стрела. Он не успел сделать ни шага — стрела пригвоздила его к дереву. Разжавшиеся руки выпустили автомат. Солдат дернулся, кровь хлынула из артерии.

Внезапно рядом с ней оказался Рэмбо. Обмякшее тело лежало у него на плече.

Рэмбо жестом указал на горный перевал, через который они пришли сюда. Он мог бы и не напоминать ей: Коу уже поспешила туда.

Позади них, в лагере, раздался свист, крики солдат.

Не помня себя от ужаса, она отчаянно карабкалась по склону, цепляясь за корни деревьев.

Невзирая на панику, охватившую ее, она отметила: Рэмбо даже с тяжелой ношей на плечах держался впереди нее.

Запомните, полковник, вы сами напросились, — произнес сзади стоящий Мэрдок. — Я отговаривал вас. Торопитесь на собственные, извините меня, похороны.

Траутмэн даже не дал себе труда обернуться. Он засунул свой пистолет в кобуру и вышел из ангара.

Эриксон и Дойл стягивали с самолета маскировочное покрытие. Первым в самолет вскочил Эриксон, за ним Дойл. Мощные двигатели начали разогреваться, гудение усиливалось, переходя в рев.

Усевшись рядом с пилотами, Траутмэн сказал:

— Заждались, ребята. Через час будем на месте. Дойл жевал резинку, от него разило марихуаной.

— Почему бы вам не посмотреть правде в глаза? Парень у вас классный. Супермен в общем. Но он наверняка давно гниет в том лесу. Мы летим на этот пикник только чтобы вы успокоились.

— Сам успокойся, — оборвал его Эриксон и повернулся к Траутмэну. — Извините, мой товарищ не блещет хорошими манерами. Он просто боится, что мы зря потратим топливо.

Время мы сейчас тратим зря, это точно, — ответил Траутмэн. — Поднимай свое чертово корыто в воздух, а не то я сам сяду за штурвал.

— Ну ладно вам, — примирительно сказал Дойл, — потерпеть не можете.

Эриксон сосредоточился на приборах. Самолет оторвался от земли.

— Старый добрый Вьетнам, — не унимался Дойл. — Вот уж действительно праздник, который всегда с тобой.

Американец открыл глаза, перевел недоуменный взгляд на Коу. Рэмбо, прошедший основательную медицинскую подготовку, проверил его пульс.

Они решили сделать остановку лишь после того, как шум погони затих вдали.

Это не сон? — слабо проговорил американец. — Неужели это не сон?

— Будь уверен, — отозвался Рэмбо, позволивший расслабиться мышцам на короткое время перед тем, как снова взвалить свою ношу.

Американец облизнул потрескавшиеся губы. Он с трудом подбирал слова.

Вы, ребята, не подумайте… Я все время с кем-нибудь разговариваю. То с девушкой своей, то с матерью. И с отцом тоже.

Не бери в голову. Помолчи лучше.

— Сколько же им лет-то теперь? Сознание его медленно прояснялось. — Может, родителей и в живых нет. Но вы… вы… живые? Вы не снитесь мне? Вы отвезете меня домой?

Господи ты, Боже мой, подумал Рэмбо. Где он, дом?

— А куда же еще? — сказал он вслух и добавил: Как тебя зовут?

— Бэнкс. Лейтенант ВВС.

Американец попытался сесть. В глазах его стояли слезы.

— Это чудо, — прошептал он. — Спасибо.

Тяжело дыша, они преодолевали последние километры джунглей. Едва ли не скатывались по каменистому спуску берега. Сампан ждал их, покачиваясь на воде.

Кин смотрел на них, не скрывая удивления.

Ну, чего ждешь? — хрипло бросил ему Рэмбо. — Давай заводи мотор. Поехали!

— Деньги! — потребовал Кин. Коу протянул ему пачку.

— Так-то лучше.

Кин вскочил в лодку и принялся будить своих людей. Мотор заработал, лодка ожила и отчалила от берега. Матросы, еще плохо соображавшие, покосились на Бэнкса.

Американец поднял голову.

— Везение вам вышло, ребята. Пришли вовремя.

— Почему?

Лодка легко скользила по воде, на которой играли лунные блики.

Бэнкс продолжал объяснять:

— Хорошо, что вы пришли именно сегодня. Нас часто увозят из лагеря. То дороги строить, то урожай собирать. Всего неделю, как привезли обратно.

Так вы тут всего неделю? — изумился Рэмбо. Ну да, гори он синим пламенем.

— А когда вы были в лагере до этого? — вмешалась Коу.

Бэнкс наморщил лоб, вспоминая.

— Кажется, год назад. Ого! Какой же год сейчас? Коу назвала ему год.

— Нет, этого не может быть! Столько времени прошло!

— Лагерь пустовал все это время? Бэнкс кивком подтвердил.

Коу бросила встревоженный взгляд на Рэмбо.

— Я понимаю, о чем ты думаешь, — ответил Рэмбо на ее безмолвный вопрос.

Что-нибудь случилось? Что-то не так? — спросил Бэнкс.

— Нет, беспокоиться не о чем, — уверенно сказал Рэмбо.

Тебе не о чем, подумал Рэмбо.

Нам-то как раз есть о чем беспокоиться.

— Покурить найдется?

Бэнкс лихорадочно блестел глазами.

— Не курю, — ответил Рэмбо. Чтобы не молчать, он спросил:

— За что тебя на этом кресте?

— Да как вам сказать… Я поймал кобру…

— Змею? — выдохнула Коу.

— Змею, конечно. — Бэнкс покашлял. — Не так уж страшно, если правильно схватить ее. Ну я ее и подбросил им. Я и раньше такое вытворял…

Он, казалось, начинал бредить.

Рэмбо силился представить себе эту картину.

— Ох, они там и наложили в штаны. Кобру-то я в барак охранникам подсунул. Они потом из меня душу вытрясли. Живого места не оставили. Но вы бы посмотрели, как они носились по этому лагерю!

Нелегко им с тобой было, — заметил Рэмбо.

Да уж, — довольно подтвердил Бэнкс и с восхищением взглянул на Коу. — Вам спасибо, мисс. Только не обижайтесь, но вы, мисс, такая девушка, такая девушка… Знаете, я ведь женщины не видел с тех пор, как…

Коу ласково прикоснулась к его впалой, заросшей щеке.

Не надо говорить. Отдохните.

— А что вы делаете в воскресенье?

Девушка напряглась, точно натянутая струна. Бросила взгляд на Рэмбо. Он видел, как ее всю передернуло.

Она встала, чтобы скрыть волнение.

— Я принесу вам поесть, Бэнкс. Чего-нибудь вкусного. — Она сжала губы, подавляя вспышку негодования. — Только ешьте медленно. А то заболеете.

Рэмбо улыбнулся. Ему нравилось, как она держалась.

Рев мощного двигателя прервал его размышления. Сердце подскочило в груди. Он сжал в руке пистолет. Луч прожектора упал на их лодку.

Это могло быть чем угодно, но только не вражеским патрульным катером. Если бы это был катер… Судя по реву двигателя судно большое. И прожектор у него мощнейший. Услышав голоса пиратов, Рэмбо схватил свой лук, взвалил на спину Бэнкса и направился к кабине. Прожектору все никак не удавалось нащупать сампан. Если Рэмбо успеет войти в кабину до того, как обнаружат сампан, им с Бэнксом, вероятно, удастся спрятаться, а Кину, как обычно, можно будет предложить откупные.

Приподняв парусиновую тряпку, которой был завешен вход, Рэмбо обернулся. Нет, это не сторожевой катер. Достаточно беглого взгляда, чтоб определить, что это такое. Иисусе Христе, да ведь это канонерка Военно-морского флота Соединенных Штатов. Ее массивный корпус, утыканный стволами орудий, отчетливо вырисовывался в лунном свете. Но эта канонерка больше не принадлежит Военно-морским силам Соединенных Штатов — ее захватили в качестве трофея коммунисты. И им известно, как ею управлять.

В кабине стояло зловоние и было темно. Рэмбо приблизился к Коу — она зашла сюда взять съестное для Бэнкса. Коу с тревогой вглядывалась в судно, дизель которого так страшно ревел.

— В чем дело? — спросила Коу.

Темнота нагнетала страх. Рэмбо почувствовал, как к его спине приставили дуло. Чья-то рука выхватила из кобуры его кольт 45 калибра. Кто-то отпихнул Коу, Бэнкс распластался по полу.

Ты хочешь знать, в чем дело? — хриплым от ярости голосом сказал Рэмбо. — Кин нас продал.

Кин стоял на палубе и отдавал по-вьетнамски приказания команде канонерки:

— Сюда! Сюда! Возьми штурвал!

Он вошел в кабину. Луч прожектора наконец нащупал сампан, и Рэмбо увидел, что Кин больше не улыбается.

Американская свинья! — бросил Кин и плюнул Рэмбо в лицо. От его густой слюны воняло гнилью. Рассвири-пев, Рэмбо поднял руку, целясь ребром в гортань этого подонка, но получил сокрушительный удар по затылку, на этот раз казенником гранатомета.

Почему вы застряли?

— Нас обнаружили. Я заключил с ними сделку. Выгодней, чем с тобой.

Что ты сказал?

— Это выгодней, чем деньги. Это касается моей жизни. Американская свинья! — выкрикнул Кин еще громче, надеясь, что его услышат солдаты. — Дело есть дело.

Он пожал плечами и со злостью ударил Рэмбо по щеке.

Кин совершил ошибку. Рэмбо притворился, будто потерял от удара равновесие. Конечно, это было не так. Сделав ловкий пируэт, Рэмбо выбил у Кина автомат и гранатомет, ударом локтя сломал ребра стоявшему сзади пирату, вытащил нож и, повернувшись на сто восемьдесят градусов, срубил голову второму пирату. Фонтаном хлынула кровь, голова с глухим стуком упала на пол, лязгнул гранатомет, который Рэмбо подхватил буквально на лету. Он знал, что Коу схватила автомат. Кин метнулся к двери, и Рэмбо спустил курок. Стены шалаша удесятерили хлопок выстрела. Кина разорвало надвое. Окровавленная верхняя часть туловища рухнула в кабину, нижняя сделала два шага вперед и завалилась на борт сампана.

Рэмбо перепрыгнул через трупы и выскочил на палубу. Гранатомет, как помпа, сметал все на своем пути. Выстрелом пробило борт, вторым снесло у одного из пиратов переднюю часть черепа, другого отбросило в реку. Потом досталось прожектору.

Стекло разлетелось на мелкие осколки. И снова наступила тьма. До Рэмбо донеслись отчаянные вопли с канонерки, сзади раздалась очередь из АК-47. Он пригнулся и, повернувшись назад, сделал выстрел, увидел, как разлетелась в щепки бамбуковая стенка кабины. Заряд угодил в пирата, замахнувшегося на Рэмбо топором. Он бултыхнулся в реку.

В проеме кабины появилась Коу с АК-47.

Нос сампана сотряс взрыв, во все стороны полетели щепки. Рэмбо пригнулся. С канонерки открыли огонь. В ушах не стихал гул от недавнего взрыва.

— Спускай Бэнкса за борт! — велел Рэмбо Коу.

Он кинулся в кабину, рывком сорвал замок с замасленного деревянного рундука, выхватил реактивное ружье и быстро зарядил его.

Снаружи слышалась пальба. Рэмбо выскочил из кабины. Коу строчила из автомата по канонерке.

— Прыгай вместе с ним! — приказал Рэмбо. Он кинулся на корму.

Второй взрыв уничтожил то, что оставалось от носа. Рэмбо окатило брызгами. Сампан шел ко дну.

Коу закинула на плечо автомат, подняла Бэнкса и нырнула вместе с ним за борт.

Рэмбо вскинул реактивное ружье. Массивный корпус канонерки был совсем рядом — он наверняка не промажет. Спустил курок, ощутил толчок отдачи. Надпалубные сооружения канонерки осветило вспышкой, раздался грохот. Ночь превратилась в день. В воздух полетели осколки металла и человеческие тела. Тут же последовало еще несколько взрывов. «Боеприпасы», — сообразил Рэмбо. Рвануло бак с горючим.

Но калошина еще не затонула. Она, словно объятый пламенем корабль-призрак «Летучий Голландец», продолжала идти вперед.

Рэмбо отшвырнул реактивное ружье, схватил лук, колчан со стрелами, сиганул на корму, но тут…

Канонерка, столкнувшись с обломками, врезалась в сампан. Удар сообщил прыжку Рэмбо добавочную силу, и он, ныряя, больно ударился лицом о мутную поверхность воды. Его тело устремилось вглубь. Уже под водой он услыхал рев другого мотора. Когда выплыл на поверхность, облепленный с ног до головы песком и илом, учуял в воздухе запах бензина. Повернувшись в сторону объятых огнем пожара канонерки и сампана, обратил внимание, что на берегу появились солдаты. Их испуганные лица ярко освещало пламя. Одни показывали на огонь пальцами, другие кинулись в реку, точно надеясь спасти уцелевших.

Рэмбо слегка приподнял над поверхностью воды лицо и отдался на волю течения. Он вглядывался в берег, надеясь увидеть там…

Коу. Он заметил, что она укрылась за прибитыми к берегу мокрыми корягами и ветками в самом устье реки. Рядом с ней был Бэнкс — Рэмбо видел его ноги, торчавшие из-под веток. Коу совсем выбилась из сил и хватала ртом воздух.

Промокшая одежда и ботинки тянули Рэмбо ко дну. Он плыл, бесшумно рассекая воду мощными взмахами рук. Наконец ноги коснулись скользкого дна, и он ползком добрался до укрытия, где его ждали Коу с Бэнксом.

От огня, пожирающего останки сампана и канонерки, стоял такой треск и свист, что они рискнули обменяться несколькими фразами.

— Ты в порядке? — шепотом поинтересовалась Коу. От страха ее покинули силы. — Я спрашиваю…

— Мне плохо.

— Что?

— Я — убийца. Меня ждет кара в другой жизни. Это ужасно.

— Нет. Все зависит от того, кого вы убивали. Это были «что», а не «кто». Настоящие звери.

— Какого черта вы там шепчетесь? — пробормотал Бэнкс.

— Поздравляем друг друга с праздником.

— Да, да, припоминаю: сегодня четвертое июля.

— Вперед, — скомандовал Рэмбо.

— Что, сейчас мы нацепим белые бороды и наденем красные камзолы?

Рэмбо взвалил Бенкса на спину, взял лук и колчан со стрелами, поднялся на ноги. Они с Коу направились в сторону темнеющих вдали джунглей, подальше от огня.

Место подхвата, думал он, с трудом переставляя негнущиеся ноги. Болели мускулы, не хватало воздуха. Нужно во что бы то ни стало добраться до места подхвата.

Сзади раздался чей-то крик. Потом другой, уже почти за самой спиной.

Он собрал остатки сил.

Траутмэн сидел сзади Эриксона, напряженно следя за тем, как тот управляет вертолетом «Агаста 109». Они летели над самыми верхушками деревьев, поперек поросшей густым лесом долины, поднимаясь и опускаясь в зависимости от ландшафта. В кабине было темно.

— Ты не можешь быстрей? — спросил Траутмэн.

— Я и так выжимаю из малышки сто пятьдесят миль, — ответил Эриксон.

Впереди обозначилась гористая линия горизонта, подсвеченная снизу слабым мерцанием.

К тому же ты сам сказал, что все должно идти строго по расписанию, — продолжал Эриксон. — Мы добрались сюда скорее, чем положено. Если твой парень жив и теперь держит путь к месту подхвата, спешка ему только повредит. Нам тоже. Конги начнут выяснять, в чем дело и засекут нас.

Эриксон старался перекричать рев встречных потоков воздуха — задний отсек вертолета был открыт.

Траутмэн повернулся назад. Пристегнутый страховым поясом Дойл сидел на полу, свесив ноги, его брючины громко хлопали на ветру. Джунгли внизу сливались в одно темное пятно. Дойл наклонился к М-68, установленному рядом, отвел затвор и зарядил орудие. Траутмэн видел, как развеваются подхваченные ветром волосы Дойла. Ощутив на себе чужой взгляд, Дойл поднял голову.

— Под нами округ Инджан, — с ухмылкой сказал Дойл.

Линия горизонта светлела с каждой минутой.

Солнце поднималось выше и выше. Рэмбо упорно взбирался вверх по склону. У него болели плечи. Одежда взмокла от пота.

Коу раздвигала заросли, вглядывалась вперед. Утвердительно кивнув Рэмбо, пошла дальше.

Местность была изумительно красива. Они достигли края откоса. Справа высилась скала, обрывавшаяся к реке, расположенной в ста футах внизу. На противоположном берегу реки с другой стороны ниспадал сверкающий под солнечным светом водопад. Живописная лагуна внизу была окутана парами тумана.

Прямо перед ними открылась прогалина. И это было куда более приятное зрелище, чем водопад.

Потому что это — место подхвата.

Рэмбо отыскал укрытие, образованное растениями, опустил Бэнкса на землю, выпрямился, расправил плечи, пытаясь расслабить сведенные судорогой мышцы.

Его взгляд был устремлен туда, откуда они пришли — Рэмбо внимательно вглядывался в пологий склон долины.

Сквозь заросли продирались солдаты. Он слышал их громкие голоса, эхо которых отражали джунгли.

Что ж, следует отдать должное — их ведет чертовски опытный филер, не важно кто он: местный селянин или солдат. Не пройдет и четверти часа, как они окажутся здесь.

Он медленно повернулся на триста шестьдесят градусов, внимательно рассматривая местность.

Черт возьми, где же вертолет?

Рэмбо бросил взгляд на свой лук и колчан со стрелами, потом перевел его на АК-47 у Коу за плечом. Знаешь что, давай меняться. Скоро будет вертолет.

— Конечно. Я это так, на всякий случай.

Коу отдала ему автомат, он протянул ей свой лук. В колчане пачка взрывчатки С-4. Но ты не бойся — без детонатора она не взорвется.

— Знаю. Снука научил меня, как с нею обращаться.

— Отлично.

Крики, приближаясь, становились все отчетливей.

— Будет лучше, если ты исчезнешь, — сказал Рэмбо. Что? Ты не летишь с нами? — пробормотал Бэнкс.

— Мне приказано остаться здесь. Но может быть… Рэмбо в удивлении поднял брови.

Может, я останусь с вами до конца? Может, смогу чем-нибудь помочь?

Рэмбо смотрел на продирающихся сквозь заросли солдат. Вертолета пока нет и в помине.

До конца? Но это и есть конец.

Но я хочу остаться. Забыть все приказы. У меня появился шанс. Возьмешь меня туда?

Туда? Куда это? — не понял он.

— В Америку. Тебе стоит лишь захотеть. Возьми меня с собой. Как свою жену, — перешла она неожиданно на «ты».

Рэмбо оторопел. Что за чудовищная мысль. В ней скрыта угроза. Да он…

— Ты меня не понимаешь. Со мной не надо жить. Просто нужно помочь выбраться отсюда. В Хантинтон Бич. Я хочу повидать своего брата. — У Коу дрожал голос. — А самое главное увидеть сына. Ты разведешься. Скажешь, что я — плохая жена. Но я получу подданство. И останусь в Америке.

— Но я здесь для того чтобы вызволить военнопленных, — мямлил Рэмбо. — То есть… Что подумают обо мне, привези я отсюда жену?

— Подумают? — Коу выпрямилась, гордо подняв голову. — Только то, что ты — человек.

Он отрицательно покачал головой.

— В чем дело? Ты не позволяешь себе чувствовать? В тебе уже умерли все чувства? Но ведь мы еще живые. — Она указала пальцем на пурпурную орхидею, расцветшую на болоте на краю джунглей. — Мое кодовое имя — Орхидея. Цветок, который растет только на хорошей земле. Здесь под землей лежат кости животных, людей. Они погибли в джунглях. Удобряют землю. Чтоб на ней росли самые прекрасные цветы. Орхидей. Здесь много мертвых. Вьетнамцев. Вьетконгов. Американцев. И много прекрасных цветов. Но я надеюсь остаться в живых. Пускай я не такая прекрасная, но я хочу остаться живой. Я не хочу умирать.

Рэмбо кивнул в сторону, откуда доносились крики. Быть может, мы умрем скорее, чем ты думаешь, — сказал он.

Коу была похожа на убитую горем маленькую девочку.

— Я думала, что…

Рэмбо чувствовал, что у него заныло сердце. Еще вчера он бы ни за что не поверил, что с ним случится такое.

Вдруг к неописуемому удивлению Рэмбо Коу прижалась к нему всем телом и поцеловала его в щеку.

Еще удивительней было то, что он позволил ей это сделать. За последние четырнадцать лет это был его самый близкий контакт с женщиной. Когда губы Коу коснулись его щеки, ему показалось, будто через него прошел электрический разряд. От ее нежного дыхания по коже забегали мурашки.

Взяв лук и колчан со стрелами, Коу направилась к залитой солнечным светом поляне, ведущей в дремучие заросли джунглей. Ее миниатюрная фигурка в широких черных брюках быстро уменьшалась в размере.

Ты что, парень, спятил? — сказал Бэнкс. — Давай возьмем ее с собой.

Рэмбо окончательно растерялся. Инстинкт самосохранения боролся в нем с…

Ладно. Оставайся, — отрывисто бросил он. — Мы поженимся. А потом я разведусь. Будешь жить в своем Хантинтон Бич.

Коу обернулась. По ее щекам текли слезы. Но теперь она улыбалась.

— Ты… чертовски хороший парень.

— Но ты спрячься. А когда прилетит вертолет… Если он прилетит. Пока что не похоже.

Коу все поняла и кивнула. Если солдаты появятся здесь раньше, чем прилетит вертолет, Рэмбо даст ей возможность спастись.

Рэмбо, ты… сго-вор-чи-вый.

— Посмотрим.

И тут он услышал его, этот отдаленный гул, как ничто другое вселявший в сердце надежду. Спасательный вертолет.

Его радость была преждевременной: сзади послышалось учащенное дыхание. Рэмбо обернулся. На гребне склона показался солдат.

Траутмэн с тревогой вглядывался в окутанные дымкой скалы.

— Поторопись!

— До места подхвата три минуты лету, — сказал Эриксон.

Он наклонился над приборами. Вместо того, чтобы подняться вверх и пролететь над скалой, Эриксон направил машину в узкое ущелье. Какого черта?..

— Так быстрей. Ты ведь сам меня торопишь.

Они очутились в ущелье, крутые склоны которого отражали и усиливали рев мотора. Это была своего рода аэродинамическая труба, и вертолет подбрасывало и раскачивало из стороны в сторону. Траутмэн обхватил свое туловище руками.

— Чем скорей, тем лучше, — сказал он. Вертолет накренился на один бок. Сидевший в заднем отсеке Дойл воскликнул:

— Вот и кавалерия!

Рэмбо подстрелил из АК-47 еще одного солдата, пытавшегося перевалить через гребень.

— Уходи! — крикнул он Коу.

Оценив ситуацию, солдаты рассыпались и, прячась за деревьями, стали заходить с флангов.

Рэмбо поволок Бэнкса в обход поляны. Он продирался сквозь заросли, надеясь обнаружить прикрытие из камней.

— Уходи! — снова крикнул он Коу. — В лес на той стороне! Пока нас не окружили!

Я хочу с тобой! — Солдаты будут здесь раньи чем вертолет! Проклятье, да уходи же! Сделка не состоится! Убирайся отсюда!

Он пригнулся, прячась за невысокими камнями, всмотрелся в окаймлявшие склон заросли. Справа зашебуршило. Солдаты. Теперь они контролируют подступы к джунглям.

Вот и все, думал Рэмбо. Это, можно сказать, конец, Он слышал у себя над головой все усиливающийся рев. Вертолет еще слишком далеко. Его даже не видно. А патроны на исходе.

Если бы не Бэнкс, я бы смог уйти, подумал он.

Ничего не поделать — у него на руках Бэнкс.

И он его ни за что не бросит.

Рэмбо глянул в сторону поляны, на которой стояла Коу.

Хорошо хоть она его послушалась. И теперь в безопасности.

Вертолет вырвался из ущелья. Рев мотора больше не оглушал, и Траутмэн стал вглядываться в узкую долину. Он видел перед собой лишь макушки деревьев. Впереди замаячила новая скала, которую Эриксон облетел сбоку.

Вот. Да, впереди. — Эриксон показал пальцем. — Вон там.

Траутмэн с замиранием сердца вглядывался вдаль. Видел низвергавшийся со скалы водопад, поляну на склоне Она начиналась сразу за скалой. Слева поднимался поросший кустарником склон. За ним начинались джунгли.

С поляны взметнулось облачко пыли.

Еще одно.

И еще. На этот раз уже из зарослей. Эриксон напрягся.

— Черт побери, что там происходит?

По мере приближения вертолета границы поляны расширялись.

— Похоже, что это… Траутмэн нахмурился.

Снова взметнулось облачко пыли. Вместе с ней в воздух взлетели осколки камней и ветки кустов.

— …Перестрелка, черт бы ее побрал.

В зарослях наблюдалось движение. Траутмэн различил крохотную фигурку человека. Он тащил на спине другого и махал им не то палкой, не то винтовкой.

Снова облачко. Фигурка повалилась на землю.

— Это минометный обстрел! — воскликнул Траутмэн. — По нему ведут огонь! Господи, да ведь это же Рэмбо! Он сделал это!

— Почему бы нам не послать подкрепление? — крикнул Дойл и, вскочив на ноги, кинулся к М-60.

— Давай-ка, малыш, пониже.

По мере снижения вертолета поляна становилась все больше. Траутмэн видел, как Рэмбо целился в сторону джунглей, как вздрагивало от отдачи при выстреле все его тело. Из-за рева мотора выстрелов не было слышно, и Траутмэну сделалось жутко. Еще он видел людей, продирающихся сквозь заросли к поляне.

— Кто это с ним? — спросил Эриксон. — Ведь это не предусмотрено… Что за чертовщина? Да кто это?

— Это… это американец! О Боже! Сообщи командованию! Он нашел! Он спас одного из наших!

Мэрдок снова бросил взгляд на свои часы. Он ходил взад-вперед возле радиоустановки в ангаре. Почему они так задерживаются? Вертолет должен был…

— Сэр?

Сзади стоял техник.

Мэрдок стремительно обернулся.

Техник старался говорить бесстрастным голосом, но он был явно возбужден.

Есть сообщение, «Стрекоза» докладывает, что они обнаружили Рэмбо. С ним, похоже…

— Что? Продолжайте.

С ним американский военнопленный.

— Что?

Мэрдок потянулся к передатчику.

Да, сэр. — Лицо техника озарилось радостной улыбкой. — Они вызволили одного из наших! Мэрдок побледнел.

— Из наших? — Он повернулся, обращаясь к обслуживающему персоналу. — Станция переходит на особый режим! Харрисон! Мэстерс! Гудэл! Всем немедленно покинуть помещение!

Техники в недоумении уставились на Мэрдока.

— Я сказал покинуть помещение! Пошевеливайтесь! Рассерженные, недоумевающие люди сняли наушники и, сбившись в группку, направились к выходу из ангара, то и дело оглядываясь назад.

— А вы останьтесь! — велел Мэрдок технику, принесшему донесение. — Перейти на частоту КОМИНТ. Микрофон! «Стрекоза»! — орал он в микрофон. — Говорит «Вожак Стаи» «Волчьего Логова»! Готовность «Альфа-Кило-Виктор»!

В наушниках потрескивало статическое электричество.

— Роджер, «Вожак Стаи», валяй, — послышался сквозь треск голос Эриксона.

— Немедленно прекратить операцию! Повторяю! Прекратить немедленно! Возвращайтесь в «Логово»!

Эриксон видел, как Рэмбо снова выстрелил в приближавшихся со стороны зарослей солдат. Приказ командования поверг его в недоумение. Он надел наушники.

— «Вожак Стаи», повторите приказ!

— Прекратить! Мать твою так, прекратить! — раздался сквозь треск крик Мэрдока.

Этого было достаточно.

— Роджер, я только что получил приказ не брать их на борт, — сказал Эриксон, повернувшись к Траутмэну.

— Не брать?.. Да он свихнулся! — Траутмэн приблизил к Эриксону искаженное гневом лицо. — Получи подтверждение!

— В этом нет нужды. Поверь мне, я понял все правильно.

— Проклятье.

Эриксон почувствовал, что с него сдернули наушники. Ушам сделалось больно.

— Мэрдок! — орал в микрофон Траутмэн. — Христа ради, скажи, что с тобой? Мы их видим! Мы можем взять их, Мэрдок! Мо жем! Ты меня понял?

— Оставь, парень. — Эриксон пожал плечами. — Похоже, он не хочет тебя слушать. Держись. Мы делаем разворот.

— Не смей, ублюдок! Вперед!

— Извини, не могу. Приказ есть приказ.

— Это, поверь мне, и есть приказ!

— Спокойно, парень. Мы не на военной службе. Мы вольнонаемные по контракту. Нам приказывает тот, кто платит. Босс сказал: полный назад.

— Наемники. — Похоже, Траутмэн едва сдерживался, чтобы не плюнуть Эриксону в лицо. — Внизу люди! Наши люди!

— Нет, ваши люди, — поправил его Эриксон. Он нисколько не испугался, когда Траутмэн схватился за кобуру висевшего на поясе кольта.

Потому что за спиной Траутмэна стоял Дойл и целился ему в голову из М-16.

— Эй, слушайся во всем моего приятеля, ясно? — сказал Дойл. — Успокойся и затихни. Ты действуешь всем на нервы. Так можно заработать язву.

Эриксон резко развернул машину.

Теперь место подхвата было прямо под ними. От взвихренных винтом потоков воздуха полегли кусты. Вертолет держал путь под надежное крылышко эсминца «Бутон».

Рэмбо не верил своим глазам.

Он бежал по поляне с Бэнксом на спине.

Справа и слева вздымалась от взрывов земля.

«Агаста 109» внезапно прекратила снижение.

Рэмбо отчетливо видел, как пилот Эриксон, пожал плечами и махнул рукой.

Крутой вираж, мотор захлебнулся в реве, и вертолет стал удаляться.

— Что за чертовщина?.. Где он?.. — недоумевал Бэнкс. — В чем дело?

— Они нас предали.

— Эти ублюдки бросили нас?

— Остается рассчитывать только на себя.

Рэмбо опустил Бэнкса на землю, сделал наугад две очереди из АК-47, который внезапно замолк. Кончились патроны. Рэмбо выругался.

Да, нас предали, думал он.

Огонь со стороны джунглей прекратился, если не считать одиноких выстрелов. Солдаты ползком приближались к поляне. Рэмбо отшвырнул автомат в сторону и бросил прощальный взгляд на небо.

«Агаста 109» быстро удалялась в сторону базы и скоро превратилась в крохотную точку.

Солдаты подступали все ближе. Злобно щетинились нацеленные на него винтовки.

Больше всех злобствовал один из них, узнавших в человеке на поляне того пленника, который причинил ему много неприятностей. Парня, чья грудь и спина исполосованы его, сержанта Тая, ножом.

Приклад АК-47 с размаху опустился на голову Рэмбо. Он упал на землю. Прежде чем потерять сознание, подумал, изнемогая от боли и гнева: «Если выживу — а я заставлю себя выжить — этот сукин сын ответит мне за все».

Коу до боли в суставах стиснула лук и колчан со стрелами. Отсюда, из джунглей на противоположной стороне поляны, она, надежно скрытая густыми зарослями, видела все. Даже капельки пота на разъяренных лицах солдат, окружавших ее парня.

Он рухнул на колени, когда сержант ударил его по… Коу силилась подобрать английское выражение… по интимному месту, промежности…

В пах.

Ее сердце разрывалось от боли — Рэмбо били по спине, груди, ногам. Она ощущала эти удары на себе и едва сдерживала стоны. Но держалась стойко — так, как держался бы на ее месте Рэмбо.

Да. Он — ее парень. Между ними существует какая-то связь. Коу поняла, почему он велел ей уходить — не потому, что не хочет взять ее в Америку. Нет, он бы обязательно взял ее туда.

Рэмбо не хотел рисковать ее жизнью. Ведь солдаты были так близко, а вертолет так далеко.

Он хотел, чтоб она спаслась.

Солдаты волокли по земле почти бездыханное тело ее парня и этого военнопленного Бэнкса, который плакал навзрыд.

И Коу дала себе обещание.

Даже не обещание, а клятву.

Коснулась висевшего на шее талисмана.

Ее парень, Рэмбо, хотел спасти ей жизнь.

Она клянется Буддой, что спасет жизнь ему.

Мэрдок поставил на стол стакан с виски.

— Извините, льда нет. Пейте.

— Ты в своем уме? Черт возьми, ты отдаешь себе отчет в том, что ты натворил? — орал Траутмэн.

— Отдаю ли я себе отчет? Разумеется. У вас есть пять, нет, десять минут выслушать мой рассказ о прежней администрации, госсекретарях, а также всех прочих секретарях, комитетах, дипломатических отношениях и так далее?

Лицо Траутмэна пошло пятнами.

— А в это время Рэмбо будут распинать на мученическом кресте.

— Полковник, мы с вами взрослые люди. К тому же знакомы с тем, как обстоят дела. Это война. Необъявленная война. Холодная. Коварная. Упорная. А в любой войне приходится жертвовать людьми.

— Но не моими людьми.

— Всякое случается. Только не говорите мне, будто вы забыли про Ки Сан, этот никому не нужный клочок земли. И вы…

— Только не я.

Не вы, так другие допустили, чтобы сотни и тысячи хороших людей сложили головы в идиотской осаде никому не нужной кучи грязи, этой называемой стратегической высоте, не представлявшей для нас никакой ценности, ибо вокруг — сплошные джунгли. Неужели тот, кто замыслил эту операцию, забыл об уроке, который преподал французам Хо Ши Мин Дьен Бьен Фу? Жертвы? Да на войне не обойтись без жертв. Поэтому не учите, полковник, ученого. И не разыгрывайте из себя невинного младенца. Вы не настолько глупы. Уверен, у вас с самого начала возникли некоторые подозрения, однако вы молчали до последнего, что делает вас соучастником происшедшего. Не так ли?

Траутмэн швырнул в стену стакан. Во все стороны брызнули осколки, но Мэрдок даже бровью не повел. В тесной комнатенке терпко запахло виски.

Что может быть общего у меня с таким мерзавцем, как ты? Выходит, наша операция изначально была задумана как спектакль? Как и вся эта проклятая война. Спектакль, обман!

— Старая песня. Все это дело рук политиков. Траутмэн видел перед собой бесстрастное лицо Мэрдока. Постарался взять себя в руки. Сделал глубокий вдох.

— Ладно. Но в таком случае, какую вы преследовали цель?

— Я? Мне-то зачем? Я тоже выполнял приказ. У меня, полковник, есть свои обязательства — перед женой и детишками. Думаете, мне доставляет удовольствие причинять страдания другим? Я всего лишь на службе. Знать бы, что хорошо, а что плохо — и тебе прямая дорога в служители Господни, верно? Я маленький человек. Поступаю, как мне велят так называемые ученые мужи и жены. К тому же я не хочу быть шовинистом. Одним словом, делаю то, что мне говорят, и того же требую от моих подчиненных. Если бы твой парень, этот, насколько я понял, шизик, ограничился своим заданием, а именно: щелкнул несколько раз своим фотоаппаратом и слинял по-тихому, мы бы его забрали. И никаких проблем.

— Черт побери, объяснитесь!

Мэрдок в недоумении посмотрел на Траутмэна. Вздохнул. Сел в кресло.

— Все ясней ясного. Предположим, Рэмбо докладывает, что не может найти их. Поверьте, так оно и должно было быть. Насколько нам известно, тот лагерь пуст, к тому же ваш парень сам когда-то из него бежал. Разумеется, в этом есть своя символика: смельчак любит рисковать жизнью и непременно захочет во второй раз посетить ад. Предположим, его хватают — что ж, он частное лицо, герой, действующий на свой страх и риск. Ну, а если ему везет и он обнаруживает какие-то доказательства, они, ясное дело, затерялись бы где-нибудь между Таиландом и Вашингтоном. И все чисто. Никаких военнопленных. Конгресс это скушает. Легион Семей тоже. Может, даже ветераны. Разве можно себе представить, что лагерь снова заселен? Вашему парню во что бы то ни стало захотелось быть героем. Одних снимков ему мало — еще прихватил с собой сувенир. Так и прет из него этот его героизм. Вот мне и пришлось все переиграть. Другого выбора у меня не было.

— Это вопиющее предательство! Нужно немедленно выручить его!

— Как бы не так! Управление на это не пойдет. Ни за что! Да вы отдаете себе отчет в том, что бы случилось, возвратись тот второй парень на родину? Мы здесь ведем переговоры о выкупе. В семьдесят втором, когда сворачивалась война, мы условились заплатить Северному Вьетнаму четыре с половиной миллиарда долларов за оставшихся у них наших парней. Миллиардов, полковник. За этих полудурков. Такая колоссальная сумма. Но другого выхода не было.

— Итак, выкуп уплачен не был, болтовня продолжается, второй фазы переговоров об освобождении так и не последовало.

Черт возьми, что бы вы сказали, появись эти калеки на экранах в шестичасовых новостях? Что, снова начинать войну? Предпринимать вооруженное вторжение? Бомбить Ханой? Неужели вы всерьез надеетесь, что кто-то выступит перед Сенатом Соединенных Штатов с просьбой выделить четыре с половиной миллиарда за парочку всеми забытых призраков? Вы разве не читали насчет дефицита национального бюджета?

— Призраков? — Траутмэн весь напрягся. — Вы, Мэрдок, когда-нибудь принимали участие в бою? Только не повторяйте мне тот анекдот про подразделение, которым вы якобы командовали в шестьдесят шестом. Да вы видели войну только в шестичасовых новостях. Они же участвовали в бою. Их товарищи погибли в бою. Им самим повезло меньше. Думаю, они денно и нощно молят Господа о том, чтоб он послал им смерть. Но они еще не призраки. И зарубите себе на носу, вы, ублюдок, — этих парней во что бы то ни стало нужно вернуть домой.

Мэрдок покачал головой.

— Этого не будет.

— Прости вас Господи.

Мы ведем бессмысленный разговор, — изрек Мэрдок и залпом проглотил виски. — Мне следовало знать заранее, что… ну, скажем, человеку со стороны этого не понять. Поверьте, я пытался объяснить вам как можно доступней. Следовательно, я забуду наш разговор. Вам советую сделать то же самое. И больше не поднимайте этот вопрос. Это будет ошибкой с вашей стороны.

— Ошибаетесь вы.

— Да? Каким образом?

— Я сказал: прости вас Господи. Этого парня я знаю лучше, чем вы.

— Этого парня?

— Вам бы следовало помнить о том, что это Рэмбо.

Рэмбо ослаб от града ударов по лицу, от боли рябило в глазах. Он свисал с бамбукового креста. Руки были скручены веревкой и привязаны к шесту над головой. Перед ним маячила перекошенная от ярости физиономия сержанта Тая. На какое-то мгновение он превратился в фантастическое чудовище из кошмара. Пробежала тень, и сознание Рэмбо прояснилось. Он увидел нож, узнал Тая, в то время как воспаленный разум убеждал его: ты отсюда не убегал, ты не возвращался в Америку, не было того полицейского, тюрьмы, возвращения в Нам и этого повторного плена. Все это сон, бред — сержант Тай попросту хочет содрать с тебя живьем кожу.

Нож оказался совсем рядом с его лицом, и Рэмбо пришел в себя настолько, что смог его узнать. Это его собственный нож с особым черным лезвием, зубцами на обратной стороне лезвия и отвертками на рукоятке. Что, это тоже сон? Но если не бежал из плена, не возвращался в Нам и не был схвачен снова, то тогда нож, выходит, не его.

— Такой замечательный нож, — сказал по-вьетнамски Тай. — Какой ты добрый, что сделал мне этот подарок. Какой внимательный. Должно быть, ты сильно скучал по мне, раз столько испытал, чтоб возвратиться сюда с подарком.

У Рэмбо прояснилось в голове. Он все осознал. И содрогнулся от ужаса. Увидел разворачивающийся над ним вертолет. Солдат, берущих его в кольцо. Тая, бьющего прикладом по голове.

— Где Бэнкс?

Тай с размаху ударил Рэмбо в лицо.

Бэнкс? Ты спрашиваешь о нашем пленнике, который ушел из лагеря без нашего разрешения? Он так истосковался по своим товарищам, что мы в конце концов вняли его мольбам и снова посадили к ним.

— В пещеру?

Рэмбо повернулся, едва не закричал от страшной боли в плечах, и устремил взгляд в сторону скалы сзади построек.

Временно. Потом он присоединился к нашей компании. А сейчас будем развлекаться. Продемонстрируем на наглядном примере, что случается с теми пленниками, кто пытается совершить побег. Кстати, я не забыл, как гонялся за тобой по джунглям. Трое суток без роздыха.

Но ты улизнул от меня, хоть и был слабым и больным. Мой командир рвал и метал от ярости. Солдаты надо мной потешались. Я лишился доброго имени. Думаю, поэтому меня так и не перевели из…

Тай повернулся в сторону джунглей и грязно выругался.

Сбоку послышался голос, Рэмбо и Тай обернулись. Со стороны барака к ним приближался капитан вьетнамской армии. Пожалуй, единственный человек во всем лагере, дороживший своей честью и достоинством.

— Начинайте, сержант.

— Я как раз разъяснял процедурные вопросы. Приблизившись к Рэмбо, офицер застыл по стойке смирно.

— Меня зовут капитан Вин. А вас? Рэмбо молчал.

— Вы скоро назовете свое имя. Я уже переговорил с моим командованием по поводу вашего прибытия. Им нужна информация. Разумеется, вы явились сюда не по собственному желанию. Вертолету не удалось взять вас. На нем не было опознавательных знаков. Кто был в том вертолете? Кто отдал вам приказ направиться сюда?

Рэмбо хранил молчание.

— Вы ответите на все мои вопросы. В самом ближайшем времени.

Вин махнул рукой Таю и отошел в сторону, точно боясь запачкать свой мундир. И вытер руки.

Тай кивнул, повернулся к Рэмбо, поднял нож.

Надеешься, что я пущу в ход это? Вспомнил про свои шрамы на груди и спине? Нет. За это время мы произвели кое-какие усовершенствования. Думаю, ты их оценишь.

Рэмбо в изумлении почувствовал, как солдаты подняли распятие, ухватившись за основание оси. Его ноги повисли высоко в воздухе. Туловище качнулось влево, что отозвалось страшной болью в плечах.

Бамбуковое распятие застыло в воздухе.

Изнемогая от боли, Рэмбо свесил голову и увидел…

Яму.

Она была шириной в восемь футов. И глубиной в десять. Солнце стояло в зените, и он отчетливо видел ее дно. Никакая тень не искажала то, что он сейчас видел. Никакого обмана зрения быть не могло.

И все-таки…

Он убеждал себя в том, что его обманывает зрение. Потому что дно ямы шевелилось.

Змеи, решил он сперва. И тут же понял, что это не змеи. Зыбь.

Словно дышит сама земля. Можно сказать, пузырится.

И тут до него дошло: дно ямы не земная твердь.

Он в ужасе поежился. Плечи пронзила боль.

Ибо он понял: дно ямы не земная твердь и не вода. А что-то среднее между ними. Что-то вязкое, напоминающее зыбучие пески, воронки на болоте…

Рябь шла безостановочно, перекатываясь от одного края к другому. По всей поверхности бурлили водовороты.

Пузырьки в… Да, это слизь, решил он. И она пузырится вовсе не от жары. Нет, под ней что-то есть.

Бурозеленая слизь, от которой исходит тошнотворная вонь. Экскременты, гниющая пища, тлеющие останки животных и прочая мерзость. И все это, разлагаясь, перемешивается между собой, образуя полужидкий компост.

В котором кипит жизнь.

Живые существа колыхали, пузырили и покрывали рябью поверхность. Это были насекомые, личинки, черви, пиявки.

Бамбуковый крест начал опускаться.

Рэмбо поджал ноги. Он изо всех сил старался отсрочить отвратительный момент соприкосновения с этой зловонной слизью. С трудом подавил желание закричать: он не доставит Таю этого удовольствия. Нужно отключить разум, пересилить страх, вообразить, что ты всего лишь пылинка, прилипшая к осенней паутине, которой на самом деле нет.

Но яма со слизью есть. Ему никак не удавалось убедить себя в том, что ее не существует — на это у него нет времени. Уставшие ноги опустились сами собой, подошвы ботинок соприкасались со слизью. Она оказалась плотности пудинга, отвратительного бурозеленого пудинга.

Но тело еще не соприкоснулось со слизью, и он пока не знал, что она из себя представляет на самом деле. Лишь смотрел в отвращении на усилившуюся рябь.

Внезапно он оказался по колено в слизи, ощутил вокруг голеней мерзкую похлопывающую теплоту. Крест увлекал его все глубже. Теперь он был в слизи по ягодицы. Половые органы прижало к животу. В них впились чьи-то челюсти и жала.

Короткий миг — и он уже по шею в этой мерзости. Промокшая одежда облепила грудь. Он ошутил щипки, укусы, уколы.

Когда Рэмбо совершил побег из тюрьмы в том американском городке и, спасаясь от преследования отряда полицейских, очутился в горах, ему пришлось укрыться в стволе шахты, то есть практически он оказался в западне. Рыская в поисках другого выхода, он проникал все глубже и глубже под землю. В конце концов пришлось передвигаться ползком и на ощупь по узкому туннелю, который привел в темную гулкую пещеру. Там он очутился по пояс в птичьем помете, в кожу впились кровососы. В довершение ко всему на него напали летучие мыши. Целые полчища летучих мышей безостановочно кружили над его головой. Ему показалось тогда, что он сойдет с ума, что это и есть предел существующих на свете ужасов.

Теперь он понял, что то был не предел. От этой кишащей живыми организмами слизи несло так, что хотелось вырвать, к тому же на теле были пиявки, черви, личинки. Рэмбо с мольбой смотрел вверх, на Тая, который не спускал с него торжествующего взгляда. Прошу тебя! Вытащи меня отсюда! — так и хотелось крикнуть Рэмбо.

Но Тай усмехнулся, сделал ему «до свиданья» и взмахнул рукой.

Рэмбо с головой окунулся в слизь.

Мрак. Непереносимо.

Он задержал дыхание, ощущая, как слизь затекает в уши, забивает ноздри, пытается проникнуть в рот. Ему удалось опустить веки. Казалось, глаза вот-вот лопнут от давления, как спелые виноградины.

Вниз. Еще глубже. Легкие изнемогали без воздуха.

Рэмбо съежился. Какой-то гад стал объедать ушную раковину, что-то влезло в ноздрю, делая попытки проникнуть в носоглотку. Ему захотелось чихнуть, но он боялся, что в таком случае непроизвольно возобновится дыхание, он закашляется, слизь вместе с насекомыми и червями набьется в глотку. И наступит смерть.

Помутился рассудок. Это конец. Необходим хотя бы глоток воздуха. Ему не удалось освободить руки и оторвать от шеи, лица и груди присосавшихся гадов. Он терял сознание. Отказывал разум. Шаг в никуда, какой-то кошмар…

Яма со зловонной слизью и ее мерзкими обитателями перестала существовать. Он достиг высшего предела медитации. В дзэн это называется порогом смерти.

Он почти не ощутил толчка. Сквозь опущенные веки стал пробиваться неясный свет. Давление на грудь ослабло, слизь сбегала вниз, кожа на лице вдохнула воздух.

Крест взмыл вверх. Рэмбо чихнул, разбрызгивая во все стороны набившуюся в нос слизь. И потер ухо о плечо, пытаясь раздавить червя.

Он дышал. Иисусе, он наконец мог дышать.

Хочешь еще? — с ухмылкой спросил Тай. — Или ответишь на вопросы капитана?

— Катись ты к…

Стоявший рядом с Таем капитан Вин побелел от ярости.

— Мне следовало бы предупредить тебя, что капитан не терпит сквернословия, — сказал Тай. — Думаю, на этот раз тебе придется побыть там чуть дольше.

Он сделал знак солдатам.

Бамбуковый крест стал опускаться.

Бросив взгляд вниз и увидев у себя на груди темно-каштановых судорожно подергивающихся личинок, Рэмбо понял, что на этот раз он умрет.

Или сойдет с ума.

Тогда, может, ответить на их вопросы? Черта с два.

Из-за склона с ревом появился «хью». Рэмбо встрепенулся. Американцы! Они не бросили меня! Они увидели, как место подхвата окружают солдаты и отправились за подкреплением!

Подошвы его ботинок уже почти касались слизи.

Скорей же, скорей, Бога ради! Если меня засунут в эту яму, вы меня не увидите больше! Я умру, пока вы будете меня искать!

«Хью» приближался, становился все больше и больше. Взметнулась туча пыли, пригнулись кусты, и вертолет приземлился на плацу перед бараками. Сейчас из него выскочит команда спасательного подразделения «Дельта», на ходу паля из винтовок из строча из пулеметов.

Но почему они не стали вести обстрел с воздуха?

В ворота лагеря, подпрыгивая на ухабах, с ревом въехали два фургона и, взвизгнув тормозами, застыли на безопасном расстоянии от «хью». Распахнулись задние дверцы. Из одного фургона выпрыгнули пятнадцать солдат-вьетнамцев.

Из второго еще больше.

Только это были не вьетнамские солдаты.

Теперь Рэмбо понял, почему «хыо» не стал вести обстрел лагеря с воздуха — из второго фургона выпрыгнули на землю советские солдаты. Он определил это по знакам различия на их темной форме. Они принадлежали элитной воздушно-десантной дивизии советских вооруженных сил.

Им овладело отчаяние. Боковая дверца «хью» скользнула вбок, винт медленно замер в воздухе. Из вертолета спустились советские солдаты воздушно-десантной дивизии.

Среди них были два лейтенанта.

В мгновение ока солдаты образовали шеренгу и, застыв по стойке «смирно», отдали честь. Офицеры шли вдоль шеренги, рассматривая солдат критическими взглядами.

Рэмбо мучил страх, что вьетнамцы утопят его в этой зловонной яме, но он все равно не мог не заметить разницу в дисциплине, вернее, ее отсутствие у вьетнамских солдат. Возможно, капитан Вин, этот чистюля с безукоризненной выправкой, испытывает чувство стыда за своих соплеменников.

Советские офицеры казались громилами. У них были холодные бесстрастные глаза. Живое воплощение неотвратимости рока.

Что ж, было бы желание, думал Рэмбо, а подобные индивидуумы найдутся всегда.

Офицеры бросили взгляд в сторону Рэмбо и застыли в брезгливой позе. Один из них сделал знак капитану Вину, который, хоть и был старше по званию, поспешил к нему с подобострастным видом.

Рэмбо не слышал, что говорили советские, но судя по их возбужденной жестикуляции, они испытывали негодование. Капитан Вин несколько раз кивнул, стремительно повернулся на каблуках, крикнул:

— Сержант, вынуть из ямы пленника!

Тай был достаточно умен, чтобы не спорить с капитаном. Через пятнадцать секунд Рэмбо уже стоял на восхитительно твердой земной поверхности у края ямы. Подкашивались ноги. По туловищу стекали потоки слизи.

Советские офицеры приблизились к Рэмбо, оглядели его с ног до головы.

— Эти люди так… грубы, — сказал по-английски блондин. — И так невежественны. — Он бросил взгляд на заткнутый за пояс сержанта Тая нож Рэмбо, вытащил его из ножен. Проведя пальцем по лезвию, с восхищением закивал головой. — А вот это уже не назовешь грубым.

Приблизившись, офицер провел лезвием ножа по груди Рэмбо, облепленной огромными личинками-кровососами. Острым, как бритва, концом разрезал надвое присосавшегося к шее червя. Рэмбо ощутил холодное прикосновение стали к яремной вене. Жестом заправского хирурга советский офицер поддел останки червя и стряхнул с ножа.

— Мне кажется, у них отсутствует даже намек на сострадание, — сказал он. — Что касается нас… Кстати, мы должны представиться. Это лейтенант Яшин. Я лейтенант Подовский. Кто вы — мне все еще не известно. Но я бы хотел это знать. — Он повернулся к Таю, возле которого стояли два вьетнамских солдата. — От него воняет. Помойте его. Потом отведите туда.

Он указал пальцем на средний барак.

Бэнкс видел сквозь бамбуковые прутья решетки, как советские офицеры отошли от ямы. Вьетнамцы сняли Рэмбо с креста, вылили на него ведро воды и куда-то потащили.

— Мы переживали за тебя, — прошептал за спиной Бэнкса изможденный болезнями пленник.

— В следующий раз мне повезет, — сказал Бэнкс. Разумеется. — Это прозвучало неубедительно.

В следующий раз.

Кто-то закашлялся.

— Бэнкс, тебя когда-нибудь пытали русские? — спросил хриплый голос.

— Да.

— Ну и как? То есть, как тебе удалось не развязать язык?

Бэнкс угрюмо смотрел в сторону среднего барака.

— Я ни на мгновение не терял надежды, что они могут по ошибке убить.

Двое охранников втащили Рэмбо в казарму, кто-то грубо ткнул его кулаком в спину. Рэмбо ощутил сзади чье-то дыхание и по запаху гнили понял, что это сержант Тай. Пытаясь уйти от следующего тычка, он резко подался вперед. Тай со злостью пнул его в лодыжку.

Охранники бросили Рэмбо на пол. Советские офицеры посмотрели на Тая так, будто намеревались опять отчитать его за грубость.

Не на пол, — произнес Подовский. — Посадите его на стул.

Охранники подхватили Рэмбо и, как тряпку, швырнули на стул.

Успокойся, уговаривал себя Рэмбо, твое время еще не пришло. Надо держаться.

Он взглянул на Подо веко го, потом на его помощника. Тай наблюдал за охранниками.

Комната, в которой оказался Рэмбо, была небольшой. Его внимание привлек металлический стол. На нем стоял приемник с микрофоном.

— Спасибо, сержант, — сказал Подовский. — Можете идти. Оставьте одного солдата.

Тай покосился на Рэмбо. Ему очень не хотелось уходить, но он выполнил приказ.

Через несколько секунд в комнате остались двое русских и один охранник.

Рэмбо посмотрел в окно и увидел небольшую тень, значит солнце уже прошло зенит.

Подовский присел на краешек металлического стола. Ростом он не уступал второму офицеру, но был несколько стройнее. Очки в металлической оправе придавали ему вид президента какого-нибудь банка.

Яшин выглядел иначе. Широкие густые усы, коротко остриженные волосы и грубые черты лица делали его похожим на одного из каменных коммунистических идолов.

Первым заговорил Подовский. Он подошел к Рэмбо, держа в руке его нож, и показал на шрамы на груди.

— Я вижу, ты уже знаешь, что такое боль. Наверное, побывал в гостях у моих вьетнамских товарищей? — Он помолчал. — Не желаешь отвечать? Ну, и не надо. Капитан Вин доложил мне, что ты был раньше в этом лагере. Я просто хотел как-то начать наш разговор. Может, назовешь свое имя? Просто имя. В этом же нет ничего страшного.

Рэмбо смотрел в пол.

— Да-а, — протянул Подовский. — Нехорошее начало для дружеской беседы. Ну, ничего. Завтра или послезавтра ты мне расскажешь даже то, что не рассказал бы своей любимой девушке.

Ты такой же болван, как и те, что дома, подумал Рэмбо. Любимая девушка. Зачем она мне?

Он тут же невольно подумал о Коу. Где она? Сумела ли спастись?

— Ты же прекрасно знаешь, что глупо упорствовать, — продолжал Подовский. — Умный человек никогда не станет подвергать себя страданиям. Ну, что ж, начнем. Ты работаешь по заданию американского правительства? Кто твои связные? Где ваша база? Каков план освобождения пленных? У меня тут целый список вопросов. Ты будешь на них отвечать, а?

Рэмбо поднял голову и взглянул на чуть удлинившиеся тени за окном.

— Не будешь? Но я ведь обязан задать тебе эти вопросы. Мне же необходимо получить на них ответы. — Подовский показал ножом в сторону Яшина. — Для него ты кусок мяса. Подопытный кролик. А для меня… Для меня — солдат, такой же, как и я сам. Разумеется, с другими взглядами и другой судьбой. Такова жизнь. Я же понимаю, что твой патриотизм — ложный, разумеется, — толкнул тебя освободить своих капиталистических военных преступников. Я ценю этот патриотизм, хоть он и ложный. Но инцидент с твоей поимкой и прочие обстоятельства — все должно быть выяснено. После того, как ответишь на мои вопросы, ты свяжешься по радио со своей базой. Ты должен сказать, что не нашел никаких пленных, что вся операция бессмысленна. Согласен?

Подовский взял в руки микрофон.

Рэмбо продолжал смотреть в открытое окно.

— Ладно, — сказал Подовский. — Прошу прощения за назойливость. Иногда я слишком тороплюсь. Значит, ты решил испытать себя на выносливость? Очень хорошо. Я чувствую, мой друг уже сгорает от желания побыстрее приступить к делу. Не хочу его больше задерживать. Яшин, начинай.

Услышав тарахтенье мотоцикла, охранник в караульной будке у ворот отложил в сторону американский низкопробный порнографический роман и посмотрел на приближающийся свет фары. Мотоцикл остановился у самой будки, и часовой разглядел очень сексуальную женщину в облегающем платье и яркой шляпке. Женщина предложила ему как раз то, о чем он читал в книжке.

— Оба способа?

Часовой сделал вид, будто обдумывает предложение, хотя заранее знал, что согласится. Он поторговался для приличия, но женщина не снижала цены, и часовой уступил.

Похоже, местный бизнес расширялся. Эта девица на мотоцикле выглядела совершенно невинной. Сама мысль о том, что он сможет иметь ее обоими способами, вызвала эрекцию. Да, ночь начиналась неплохо. Часовой не услышал ни единого крика от пленного, которого допрашивали в казарме.

Девица оголила ногу и сделала неприличный соблазнительный жест. Часовой открыл ворота, а когда девица проехала, выругался, увидев мокрое пятно на своих штанах.

После разговора с часовым Коу направила мотоцикл в сторону казармы. Мотоцикл и шляпку она украла в ближайшей деревне. Но тогда она рисковала меньше, чем сейчас, когда проезжала через ворота лагеря. Часовой пропустил ее, не спросив о кожаном мешке, колчане Рэмбо и разобранном луке. Если бы он поинтересовался предметами, привязанными к ее мотоциклу, она бы ответила, что это специальные приспособления для сексуальных игр. Но, как она и предполагала, часовому с лихвой хватило и двух способов, которые она предложила, так что его воображение было целиком занято ими.

Она подъезжала к слабо освещенным окнам казармы, когда услышала ужасный крик. Его не заглушило даже тарахтенье мотоцикла.

Это кричал Рэмбо. От возмущения сильнее заколотилось в груди сердце. Она знала, что ее парень мог кричать только от непереносимой боли. Она убьет того, кто его мучил.

Тело Рэмбо трясло, его руки были привязаны к железным пружинам кровати, прикрепленной к стене. Все происходило помимо его воли. Организм рефлекторно реагировал на электрический ток. К кровати были подведены провода от генератора.

В глубине комнаты Подовский помешивал ножом в глиняном горшке раскаленные угли, а Яшин в это время занимался генератором.

— Было бы очень обидно, — говорил Подовский, — если бы мы не нашли общего языка. Повторяю еще раз свой первый вопрос: как твое имя?

Рэмбо перестал кричать — ток, подведенный к металлической пластине на груди, отключили. Вода, которой облил его Яшин, стекала на дощатый пол, смешиваясь с потом. Рэмбо вновь бросил взгляд в окно. По телу скользнул свет фары проехавшего мимо мотоцикла. Нет. Больше он не закричит.

Хватит? — спросил Подовский со злостью. Он оставил нож в горшке, схватил ведро с водой и окатил стоящего у стены Рэмбо. — Яшин, давай еще разок!

Ток с новой силой пронзил тело Рэмбо. Запахло горелой кожей. Конечности конвульсивно дергались. По ноге потекла моча. Он уже не мог контролировать реакцию организма.

Рэмбо больше не думал о гордости. Была одна лишь боль. И он кричал, кричал так, что, казалось, лопнут голосовые связки.

От работы генератора лампа на потолке потускнела. Яшин уменьшил обороты.

Обессилевший Рэмбо тяжело дышал, его тело содрогалось.

— Товарищ, — терпеливо произнес Подовский, — ты же видишь, как все это утомительно. Я ведь собирался в отпуск, а ты… Ах, да! Совсем забыл. — Он похлопал себя по карману. — У меня есть кое-что интересное для тебя. — Он достал листок бумаги, развернул его и поднес к глазам Рэмбо. — Расшифровка переговоров между пилотом вертолета и его командиром… позывной «Вожак Стаи»… Когда они тебя бросили на холме. Тебе, наверное, мешает пот. Ладно, я сам прочту. Уверен, ты оценишь работу наших дешифровальщиков.

Поправив очки, Подовский начал читать:

— М-м… так. «Стрекоза» вызывает «Волчье Логово». Красивые позывные. Я думаю, тебе они понятны. Ладно, почитаем самое интересное. «„Вожак Стаи“, мы их видим. Господи! Это же Рэмбо!»  --  Теперь ты понимаешь, что я знал твое имя. Рэмбо. Я и на остальные вопросы знаю ответы. Так что тебе ни к чему было подвергать себя страданиям. Ты бы сэкономил нам время.

Но я не буду отвлекаться. «Господи! С ним кто-то из наших! Да! Он освободил одного из наших».

Я надеюсь, ты улавливаешь смысл. А вот самая интересная часть переговоров:

«Стрекозе» от «Вожака Стаи». Немедленно прекратить операцию. Возвращайтесь на базу.

 Похоже, они намеренно тебя бросили. Таков был приказ. И ради этих людей ты подвергаешь себя пыткам? Разве тебе не хочется расквитаться с ними? Тебе бы самому стало легче. Поговори с ними по радио. Скажи им все. Пусть мир узнает об их преступлениях. — Подовский дружески и доверительно улыбнулся. — Тогда тобой займется врач. Тебя будут хорошо кормить. Ты выспишься. Не в этом свинарнике, разумеется, а в прекрасном госпитале на нашей базе в Кам Ран Бей.

Рэмбо перевел взгляд на темный проем открытого окна.

Подовский вздохнул.

— Значит, нет. Хорошо. Можешь продолжать орать от боли, если тебе это нравится. В этом нет ничего постыдного.

Подовский щелкнул пальцами. Яшин повернул ручку генератора, и Рэмбо почувствовал резкую жгучую боль. Она волнами покатилась по всему телу, проникая в каждую клетку организма. Он снова закричал. Это был долгий и страшный крик.

Крик Рэмбо разносился по лагерю, заставляя солдат оглядываться на центральную казарму. Казалось, пыткам не будет конца. Уже легкий туман сменился приятным мелким дождем — капли монотонно барабанили по ржавым металлическим крышам лагерных строений. И вот дождь превратился в настоящий грозовой ливень. Он сбил неимоверную духоту и принес прохладу. Часовые бросились в поисках укрытия. Шум грозы заглушил крик Рэмбо.

А в этот момент в соседнем бараке Коу выдернула нож из спины солдата, и тот молча опустился на пол.

За окном сверкнула молния, превратив на мгновение ночь в день. Дождь не утихал.

Рэмбо, обессилевший от боли, полустоял-полувисел. Теперь он уже и сам не был уверен, сможет ли перенести еще одно включение генератора.

Похоже, Подовский подумал о том же самом, ибо с озабоченным видом подошел ближе.

Рэмбо с трудом приподнял голову. Лицо Подовского будто выплыло из тумана.

Ты еще жив? Хорошо. Это впечатляет. Ты очень крепкий. Таких крепких, я пожалуй, еще не встречал. — Улыбка слетела с его лица. — Но ведь ты уже на последнем издыхании. Разве твоя жизнь стоит тех, кто тебя предал? Не вижу в этом никакого смысла. Давай свяжемся с ними по радио. А? Давай?

Дверь открылась. Рэмбо перевел взгляд, а Подовский повернулся. В комнату вошел человек. Нет — Рэмбо понял, что зрение его подвело — два человека. Сержант Тай, накинув Бэнксу на шею тонкий шнурок, подталкивал того перед собой. Тай без всякой необходимости вдруг дернул за шнурок, и Бэнкс закашлялся.

— Видишь, какой я добрый, — сказал Подовский Рэмбо. — Я решил вас снова свести.

Он сделал знак Яшину. Тот оставил генератор, кивком велел Таю отойти и, схватив Бэнкса, сильно толкнул его нд стену слева от Рэмбо. Бэнкс застонал и медленно опустился на пол.

— Надо говорить, — сказал Подовский, обращаясь к Рэмбо, — тогда всем будет легче. Иначе… Ты сейчас увидишь.

Он снова сделал знак Яшину. На этот раз тот вытащил из раскаленных углей нож и, держа его острием вверх, стал медленно подносить к лицу Рембо.

Жар от лезвия заставил Рэмбо отвернуться. Но Яшин другой рукой грубо схватил его за подбородок и развернул к раскаленному кинжалу.

— Он хочет сделать тебе отметину на память о нашей встрече, — сказал Подовский.

И в то же мгновение Яшин прижал лезвие к левой щеке Рэмбо. Раздалось шипение, и комната наполнилась запахом горелого мяса. Рэмбо едва сдержался, чтобы не закричать. Он представил у себя на щеке этот треугольный ожог.

— Ну что, будем выходить на связь? — спросил Подовский. — Нет? Выколи ему глаз.

Рэмбо инстинктивно отдернул голову, ударившись затылком о пружины, но Яшин почему-то отступил. Только теперь стало ясно, что Подовский имел в виду не Рэмбо, а Бэнкса.

Сержант Тай схватил Бэнкса за голову.

— Если тебе не дорога твоя собственная жизнь, — проговорил Подовский, — то, может быть, ты пожалеешь своего друга.

Яшин шагнул к Бэнксу и начал медленно подносить нож к правому глазу пленного.

От отчаяния и бессилия у Рэмбо потемнело в глазах.

— Ты заговоришь, — бормотал Подовский, — заговоришь, как миленький.

Еще мгновение и глаз лопнет как мыльный пузырь, и вытечет.

Не говори! — кричал Бэнкс. — Пусть эти ублюдки делают, что хотят.

— Ты будешь говорить?

Рэмбо сник и утвердительно качнул головой. Яшин отступил. Тай отпустил голову Бэнкса.

— Прекрасно, — воскликнул Подовский. — Наконец-то мы сдвинулись с мертвой точки. Это мудрое решение. Только глупец умирает за безнадежное дело или позволяет погибнуть товарищу.

Он подошел к столу и включил радиопередатчик.

— Наши специалисты определили частоту, а ты, надеюсь не забыл позывные, а?

И снова Рэмбо молча кивнул.

— Не уступай! — крикнул Бэнкс. — Они ведь все равно нас не отпустят…

— Заткнись! — рявкнул Тай и пнул Бэнкса в лицо. Из губ потекла кровь, и Бэнкс потерял сознание.

Рэмбо отвел взгляд. Подовский поднял микрофон.

— Значит, ты назовешь себя, скажешь, что тебя поймали, операция провалилась, и что все последующие операции тоже провалятся. Пусть они не пытаются развязать новую войну. Осуди их военные преступления. Ты понял?

Рэмбо кивнул.

— Давай!

Подовский включил микрофон и поднес его к губам Рэмбо.

Тот глубоко вздохнул. Впервые он заговорил. Голос его был хриплым и измученным.

— Два, двадцать, пятьдесят шесть. «Одинокий Волк»… — он сглотнул и прокашлялся, — вызывает «Волчье Логово». Прием.

Находясь в ангаре, Траутмэн молча смотрел на карту Таиланда, Лаоса и Вьетнама. Именно во Вьетнаме остался Рэмбо. И только одному Богу известно, что теперь с ним… Если он вообще жив.

Вокруг него техники и солдаты торопливо укладывали оборудование, относили упакованные ящики в самолет и вертолет. Скоро прибудут другие вертолеты.

— Шевелитесь, — командовал Мэрдок.

Нет, думал Траутмэн, это еще не все. Когда мы прибудем в Штаты, я заставлю Мэрдока отвечать.

Сквозь шум и голоса солдат Траутмэн вдруг услышал хриплый голос из передатчика: «Волчье Логово», два, двадцать, пятьдесят шесть… «Одинокий Волк» вызывает «Волчье Логово». Вы меня слышите? Прием.

У Траутмэна похолодело в желудке. Он поставил стакан нетронутого кофе и бросился к рации.

Он не единственный, кто обратил внимание на голос Техники, солдаты, Эриксон, Дойл — все замерли, вслушиваясь в него.

— Два, двадцать, пятьдесят шесть, мы тебя слышим.

«Одинокий Волк», — это уже говорил связист. — Где ты находишься? Прием.

Боковым зрением Траутмэн заметил движение. Он повернулся и увидел в дверях своего кабинета Мэрдока.

— Что здесь происходит, черт побери? Почему вы не пакуетесь?

— Сэр, Рэмбо вышел на связь, — ответил радист. От этих слов Мэрдок даже пошатнулся.

Рэмбо?! Нет… Это невозможно.

Обливаясь потом, Рэмбо снова сглотнул. Глазами, полными ненависти, он смотрел на Подовского, который держал микрофон. Из динамика раздался голос:

«Мы тебя слышим, „Одинокий Волк“. Назови свое место нахождения. Прием».

Рэмбо не отвечал.

Голос в динамике повторил фразу.

— Ты умрешь, если не ответишь, — прошептал Подовский.

Траутмэн не выдержал. Он нетерпеливо выхватил у радиста микрофон.

— Джон, это Траутмэн! Какого черта ты молчишь? Где ты?

В динамике послышался стон, а потом хриплый голос. Голос Рэмбо. Он произнес только одно слово:

— Мэрдок.

В ангаре наступила полная тишина. Все смотрели на Мэрдока. Напряжение возрастало.

— Он здесь.

Траутмэн передал микрофон.

Мэрдок огляделся и изобразил на лице улыбку.

— Рэмбо, — в голосе Мэрдока звучала фальшивая радость. — Я — «Вожак Стаи». Мы рады, что ты жив. Где ты? Дай нам свои координаты, и мы прилетим за тобой. Прием.

Траутмэна чуть не стошнило от этого спектакля.

— Мэрдок, — донеслось из динамика. — Я до тебя доберусь.

Кто-то из солдат изумленно охнул. Мэрдок побледнел. Улыбка исчезла. Он опустил микрофон.

— Боже мой, — произнес он дрожащим голосом.

— Ах ты… — Подовский от бешенства не мог подыскать нужного ругательства. Глаза его округлились. Он хотел ударить микрофоном Рэмбо, но, размахнувшись, потерял равновесие и упал на генератор.

Сгорая от злости, Подовский повернул ручку до отказа.

Рэмбо буквально взвыл от боли, его трясло, и крутило. Он зашелся в крике и никак не мог остановиться.

Наконец, он погрузился в темноту. Темнота была внутри. В мозгу. В груди. Но в основном в душе. Темнота раздувалась, будто шар, конвульсии становились все сильнее. И вдруг темнота взорвалась.

Глядя, как американец дергается и извивается. Подовский вдруг понял: что-то не так. Что-то произошло. Из своего личного опыта он знал, что ток генератора не мог вызывать таких диких конвульсий, да и кричал пленный совершенно по-звериному. Казалось, это был уже не человек, а разъяренное дикое животное.

Загипнотизированный видом пленного, Подовский подошел к нему почти вплотную.

Пружины кровати гнулись и скрипели от диких усилий дергающегося американца.

Подовский слишком поздно заметил, что ток послужил допингом для пленного. Американец впал в такое дикое состояние, что пружины не выдержали и лопнули. Его рука потянулась к Подовскому, тот попытался отступить, но не успел.

Теперь ток от пленного дошел и до него. Господи! Сердце Подовского словно выпрыгнуло из груди. Руки и ноги отчаянно затряслись. А рука американца словно клещами сжимала его горло.

Рэмбо отшвырнул Подовского прямо на генератор. Тот повалился и сорвал провода с пластинки на груди Рэмбо. Подача тока прекратилась. Освободив вторую руку, Рэмбо кинулся на Яшина. Увернувшись от ножа, он наклонился, поднял с пола микрофон и со всей силы швырнул его прямо в челюсть Яшину. Хрустнули зубы, потекла кровь из разбитых губ, и Яшин повалился на пол.

Но сержант Тай и один из охранников уже поднимали оружие.

Нет, к обоим он не успеет. Они слишком далеко друг от друга.

И тут пол под ногами взорвался, разлетаясь щепками во все стороны. Волна отбросила Рэмбо назад, к сетке. Он инстинктивно закрыл лицо руками. Комната наполнилась дымом. В ушах стоял грохот АК-47. А когда дым рассеялся, Рэмбо увидел, как из дыры в полу выпрыгнула Коу, держа в руках автомат.

Подовский и Яшин лежали без сознания на полу. Охранник был убит, а Тай сумел выскочить в дверь, и теперь снаружи раздавались его крики.

Сверкнула молния, и загремел гром.

Рэмбо выхватил из руки Яшина свой нож. Коу кинула ему колчан со стрелами и лук.

Оба, не сговариваясь, бросились к открытому окну. Коу выпрыгнула первой, Рэмбо — за ней.

Снова сверкнула молния, луч прожектора пробивался сквозь пелену дождя. Коу и Рэмбо мчались по грязи к ограждению. Увидев, что столб света движется в их направлении, Рэмбо остановился, быстро вытащил стрелу, вставил в лук и выстрелил. Если бы стрела была обыкновенной, с перьями на конце, а не пластиковой, то дождь изменил бы траекторию ее полета. А сейчас она летела точно в цель. Прожектор погас.

Но их осветила молния. Раздались автоматные выстрелы. Коу отвечала короткими очередями. И снова включился прожектор, теперь уже с другой стороны. Но на этот раз молния их спасла. Она ударила в один из бараков. Огни в лагере ярко вспыхнули и погасли. Наступила темнота. Лишь трассирующие пули вспарывали темень. Грохот автоматов заглушал грозовые раскаты.

Они добежали до ограждения из колючей проволоки. Рэмбо приподнял проволоку, шипы глубоко врезались в руку. Коу проползла в образовавшийся проем. Рэмбо лег на спину, поднял луком нижний пучок и проскочил под ограждением. Впереди было еще одно. Коу остановилась у деревянного столбика и дала короткую очередь. Столбик разлетелся, образовав проем. Пули свистели совсем рядом. Но теперь они оба уже уходили в заросли.

— Ты — просто чудо, — крикнул Рэмбо, не останавливаясь.

Изо рта и носа Подовского еще капала кровь, когда он, взбешенный, выскочил на улицу и поразился происходящему: в сверкании молний слышались противоречивые команды, сновали солдаты, свистели пули.

Он вдруг увидел сержанта Тая, этого идиота, которого начальство справедливо гноило в вонючей дыре.

А где чистюля капитан Вин? Его ничего не интересовало, кроме собственной персоны. Главное — не запачкать формы. Он только и мечтает о переводе в Ханой, где бы его подчиненные делали за него всю работу, а он бы прохлаждался в гавани на лодке со своей любовницей.

Наверное, сидит в комнате, и боится замочить свои штаны.

Подовский зашагал по грязи, подошел к Таю и грубо схватил его за воротник.

— Найди его! Иначе я утоплю тебя в твоей вонючей яме. Найди его!

Тай испуганно заморгал.

Кто-то подошел к ним. Это был Яшин. В свете молнии было видно, что у него выбиты передние зубы.

— А когда найдешь его, то убей, — заключил фразу Яшин, перекосившись от злобы.

Тай отдавал команды своим людям, показывая в сторону леса.

Когда вьетнамцы исчезли в темноте, Подовский подумал: какого черта я связываюсь с этими дилетантами? У меня же есть свои люди. Настоящие профессионалы. Зачем мне надеяться на Тая или Вина, или других идиотов. Нет, мне нужны мои профессионалы. Они знают свое дело.

Подовский приказал построить своих людей. Он заметил, как Яшин с двумя другими солдатами кинулся к вертолету.

Рэмбо, петляя, уходил все глубже и глубже в темноту леса; сердце его радостно стучало от вновь обретенной свободы. Коу следовала за ним в нескольких шагах. Они достигли крутого подъема и теперь старались побыстрее подняться на него, цепляясь за мокрые, скользкие корни и ветви деревьев, падая в грязь, поднимаясь и снова падая. Выше, еще выше.

Вдруг Рэмбо замер. Он услышал шум вертолета и, повернувшись на звук, увидел, как мощные прожекторы взмыли над лесом и начали обшаривать джунгли. Пригнувшись, он рассматривал с холма темный лесной массив у другого подножия холма. Туда.

Позади шарили лучи прожекторов. Послышались крики. Беспорядочная стрельба. Поросячий визг. Потом все стихло.

Вертолет продолжал двигаться, несмотря на дождь, грозу и ветер. Только маньяк мог поднять машину в такую погоду.

И Рэмбо вдруг понял, кто сидел в вертолете.

Тот здоровенный молчун. Яшин.

Яшин с трудом управлял вертолетом, который швыряло порывами ветра. Наконец ему удалось выровнять полет, и он направил машину низко над лесом, рискуя зацепиться при порыве ветра за дерево и перевернуться. Тогда от машины останутся только обломки.

Но теперь для него не существовало ничего, кроме скрывшегося где-то под ним пленного и того, кто помог ему сбежать. Перед глазами все еще стояла картина, как американец швырнул в него железный микрофон. Яшин провел языком по зубам. Боль еще не прошла. Он сплюнул кровь и выругался. Ему казалось, что он нажевался битого стекла. Вглядываясь в освещенную прожекторами землю, Яшин старался не упустить из виду ни малейшего движения. Из кустов выскочила свинья. Вьетнамские солдаты бросились за ней и гнались, пока не поняли, что это не беглец. В свете прожекторов появился сержант Тай. Он махал руками и, видимо, кричал на солдат. Потом показал в сторону холма. Дождь не стихал. Поднимаясь над склоном, Яшин увидел еще нескольких солдат. Они тоже стремились к вершине холма. Сквозь шум двигателя он услышал грохот. Но это был не гром, а взрыв. Направив прожектора в сторону пламени, Яшин увидел… ноги. Одна висела на кустах, другая валялась в луже. Неподалеку лежало тело вьетнамского солдата. Около него стояло еще несколько человек. Те, кто был подогадливее, бросились дальше. Тай подгонял отставших.

Яшин направил вертолет к вершине холма и далее вдоль единственного темного спуска, ведущего в долину. На месте беглеца он бы выбрал именно этот спуск и именно эту долину. Тут было место для маневра и можно было избежать риска оказаться прижатым к утесам.

На вертолете он быстрее доберется до долины. И когда американец появится у входа в долину, его будет ожидать сюрприз. Когда в 1975 году этот вертолет захватили у армии Южного Вьетнама, то на нем обнаружили суперпулемет американского производства «дракон». Да, подумал Яшин, — у меня для тебя «дракон». Я подожду тебя там.

Тяжело дыша, Коу привалилась к камню. Несмотря на усталость, она была готова в любую секунду скрыться в кустарнике, если бы вертолет направился в их сторону. Рэмбо присел рядом. Он поднял вверх голову и жадно глотал дождевую воду. Пытки в лагере отняли у него почти все силы. Болел каждый сустав, каждая мышца. Бежать все дальше и дальше заставлял его лишь инстинкт самосохранения. Да еще чувство свободы.

И хотя ему очень не хотелось потерять свою свободу, он понимал, что если будет бежать до полного изнеможения, то не сможет защищаться. К тому же с ним была Коу. Она спасла ему жизнь. Если она захочет отдохнуть, то они будут отдыхать.

— У меня еще не было возможности, — проговорил Рэмбо, тяжело дыша.

Какой возможности?

— Поблагодарить тебя.

— Да, — сказала она не без гордости, — если б не я, ты остался бы без задницы.

Рэмбо рассмеялся.

— Мы с тобой — неплохая команда. Как тебе удалось подорвать нас?

— С помощью твоей взрывчатки и детонатора. Мелькнул свет. Это далеко впереди вертолет летел в сторону долины. Рэмбо и Коу инстинктивно нырнули в кусты.

— Ты выглядишь ужасно, — сказала Коу. — Тебе нужен врач. Может, ты не такой уж неуязвимый.

— Может быть.

— Что ты хочешь сделать? Дойти до Лаоса, а оттуда до Таиланда?

— Да, — ответил он. — У меня там есть одно дело.

— А потом ты поедешь в Америку?

— Трудно сказать… После моего дела меня могут там не принять.

— Но если ты туда поедешь?..

— То что?

Возьмешь меня с собой, Рэмбо?

— Ты же меня не знаешь.

— Я знаю тебя. Ты возьмешь меня в Америку. Я увижу своего Нгуена. Увижу брата. Может, буду преподавать экономику. Куплю «кадиллак». Буду смотреть «Даллас».[2]

Рэмбо рассмеялся. Но когда вспышка молнии осветила ее, он увидел, как умоляюще она смотрит на него.

— Ты спасла мне жизнь. Хочешь в Америку? Считай, что ты там.

— Ты сделал правильный выбор.

— Еще бы. Я же отличный малый.

Вверху на склоне послышались крики погони.

— Нам пора двигаться дальше, — сказал Рэмбо.

Они пошли вниз вдоль единственного спуска в долину. Солдаты шли за ними буквально по пятам, и это беспокоило Рэмбо. Вчера, когда за ним гнались, он всячески пытался скрыть свои следы, устраивал ловушки и засады. Но они все равно не отставали. Видимо, среди них был отличный следопыт. Возможно, лучший из тех, с кем Рэмбо сталкивался в своей жизни.

Тай с трудом сдерживал улыбку. Да, они прошли здесь. Он посветил фонариком на промокшую от дождя землю. Сквозь лужи просматривался слабый, почти незаметный отпечаток следа. Ни один из солдат, которыми он командовал, не обратил бы на этот след никакого внимания, а если бы и обратил, то не понял бы его значения.

А он понял. И еще заметил, что в десяти шагах, вниз по склону, стоит согнутый стебелек. Он не сломался, когда по нему прошел американец со своим помощником, а вернулся почти в прежнее положение. По виду стебля Тай понял, что здесь недавно проходили.

А вот куча листьев, на ней кто-то поскользнулся. Для тех, кто был рядом, это куча ничем не отличалась от других. Тай заметил, что глубокий отпечаток следа рядом с кучей еще не успел наполниться водой, а это значит, что его оставили совсем недавно. Да. Теперь уже скоро. Яшин приказал убить американца. Он убьет, но смерть его будет медленной. Надо снять с него кожу. Для этого Тай воспользуется ножом самого Рэмбо.

Тай вспомнил, как несколько лет назад Рэмбо сбежал от него в первый раз. Тогда он преследовал его в лесу три дня подряд. Это была дикая охота, но американец сумел ускользнуть от него. Самое обидное, что американец, будучи болен, все равно перехитрил его и ушел.

Начальство Тая было недовольно. А когда дошло известие, что американец благополучно добрался домой, да еще был награжден за свой побег высшей наградой, обида стала нестерпимой. К тому же Тая разжаловали в рядовые и оставили служить в охране лагеря.

Но он умел быть терпеливым. Он снова дослужился до сержанта. А самое главное, дал слово, что больше ни один заключенный от него не сбежит. Теперь он использовал любой шанс для обучения искусству следопыта. Где бы Тай ни находился, он связывался с местными охотниками и заставлял их передавать ему свой опыт. Теперь он не позволит себе снова опозориться. Если ему хоть раз еще доведется преследовать беглеца, тот от него не уйдет.

Может быть, сегодня, когда он поймает американца, начальство оценит его и, возможно, переведет в Хо Ши Мин, который во время войны назывался Сайгоном и считался самым злачным местом. А ведь после стольких лет службы в охране он заслужил перевод в большой город.

Тай видел все новые следы двух человек, убегающих от него в сторону долины, и предвкушал их скорую поимку. На лице Тая появилась садистская усмешка. Этот американец сгубил всю его карьеру, но теперь он же давал ему шанс реабилитироваться в глазах начальства.

Уже забрезжил рассвет, а дождь все не прекращался. Быстро пробираясь среди кустов и деревьев, Рэмбо уже мог разглядеть силуэты преследователей. Коу, бежавшая рядом, тоже все понимала и бросала на Рэмбо тревожные взгляды. Все было ясно без слов. С рассветом они потеряют преимущество, а погоня уже совсем близко. Если солдаты их увидят…

Стало еще светлее. Теперь Рэмбо различал предметы на расстоянии десяти футов. Пятнадцати. Двадцати.

Он выбежал из леса на поляну ярдов пятьдесят шириной и остановился. По спине побежали мурашки. Испугавшись открытого пространства, он хотел снова вернуться в лес. Но Коу уже преодолела почти треть поляны, и ему пришлось побежать следом.

И вдруг к великому своему ужасу Рэмбо услышал шум приближающегося вертолета. Он закричал Коу, чтобы она вернулась. Но она не послушалась и была уже на середине поляны. Он изо всех сил бросился к ней.

Вертолет уже был там. Мощный столб рыжего огня ударил по поляне.

Господи! — подумал Рэмбо, у него «дракон».

Направляя машину в сторону поляны, Яшин не отрывал взгляд от двух беглецов, один из которых был несомненно американцем. Он так тщательно прицелился, что от волнения непроизвольно прикусил нижнюю губу.

Но тут вспомнил, что вместо зубов у него из десен торчало лишь несколько обломков. Злость с новой силой захлестнула его, и он в бешенстве нажал на гашетку «дракона».

Яшин недаром ждал беглецов у входа в долину. Теперь он отомстит американцу за все.

«Дракон». Рэмбо уже доводилось видеть его в действии. Но сколько бы он ни сталкивался с «драконом», никак не мог привыкнуть к его страшной разрушительной мощи. Страх гнал Рэмбо к Коу. Справа его окатило волной земли. Господи! Грохот стоял невообразимый. «Дракон» — одно из последних достижений военной техники (официальное название — мини-пушка М-134) — выплевывает шесть тысяч зарядов в минуту. Шесть тысяч! Инженеры-конструкторы позаботились не только о сверхубойной силе оружия, но и об эффекте. Каждый пятый заряд трассирующий. Во время стрельбы «дракона» создавалось впечатление, что он выдавал сплошную струю огня. Вместо обычного пулеметного треска «дракон» издавал дикий рев. Видимо, именно из-за этого рева и огня солдаты и прозвали это оружие «драконом».

Поляна на глазах превращалась в сплошное месиво пыли и огня. Коу, словно ничего не замечая, продолжала бежать.

Рэмбо догнал ее, и они метнулись к ближайшим деревьям на другой стороне поляны.

Вертолет сделал очень крутой разворот и с ревом устремился к тому месту, где только что скрылись беглецы.

Впереди загорелись деревья. Огненный столб совсем рядом разрушал и сжигал все на своем пути.

Рэмбо все дальше и дальше уходил в лес. И вдруг он понял, что Коу больше нет рядом. В ужасе представил, что она лежит среди кустов, а возможно, и на открытом месте, развернулся и помчался назад. Скорей! Только бы успеть до следующего захода вертолета.

Он приблизился к Коу и увидел кровь, глубокую рану на спине. Закинув колчан и лук за спину, Рэмбо осторожно поднял ее на руки. Бежать! Надо успеть спрятать ее от этого ужасного «дракона».

Он в отчаянии бросился в лес, и почти в то же мгновение сзади ударил мощный столб огня. Пули пролетели мимо, но сильная взрывная волна подбросила его.

Рэмбо выставил локти, чтобы не рухнуть на Коу и не придавить ее своим телом. Не вставая, он поволок ее дальше в лес. Грязь прилипала к телу, по рукам текла кровь. Но все же он успел утащить Коу в самые заросли. Здесь даже «дракон» уже не сможет их достать.

Коу приоткрыла глаза.

— Рэмбо. Ты молодец…

Он начал трясти ее, пытаясь привести в чувство.

— Не Рэмбо. Джон. Меня зовут Джон. Глаза Коу подернулись туманом.

— Мне не больно… Совсем не больно… Почему? Он почувствовал, как ее тело обмякло.

— Ты хороший парень… Джон. Отличный… Ты меня не забудешь?

— Никогда.

Рэмбо заплакал. Коу вдруг потяжелела. Он уже столько раз держал на руках умирающих солдат, что сразу понял — это смерть.

Из груди его вырвался отчаянный горестный крик.

— Неужели вы думаете, что запугаете меня, полковник?

Траутмэн возбужденно ходил взад-вперед по кабинету и сердито смотрел на Мэрдока, который перечитывал донесения.

— Я хочу, чтобы спасательная команда была готова к вылету через час, — сказал Траутмэн.

Вы хотите?.. — Мэрдок поднял голову. Он как будто не верил своим ушам. — Полковник, вы рискуете своей карьерой, репутацией и даже безопасностью собственной семьи. — Он снял очки. — Неужели вы действительно считаете, что кто-то стоит всего этого?

— Да, — ответил Траутмэн. — Считаю. Рэмбо. Мэрдок удивленно открыл рот. На мгновение он лишился дара речи.

— Я вам приказываю не вмешиваться в ход операции.

— Я получу спасательную команду, или мне надо действовать через вашу голову?

Мэрдоку показалось все это забавным. Он рассмеялся.

— Вы, наверное, забыли, что здесь я командир. А вы просто «винтик». — Он показал на Эриксона и Дойла. — Мы — механизм. Эриксон, арестуйте его. Он не должен покидать базу.

Не только Эриксон, но и Дойл с готовностью откликнулись на приказ командира. Дойл потянулся к кобуре.

Траутмэн, едва сдерживаясь, повернулся к Мэрдоку и спросил:

— Значит, у Рэмбо с самого начала не было никаких шансов?

Мэрдок пожал плечами.

Ну, вы же сами сказали, полковник, что здесь он, как дома.

Становилось светлее. Тай слышал рев стреляющего «дракона», потом увидел сквозь редеющие деревья вертолет — и вдруг он оказался у поляны. Добыча была совсем рядом, он это чувствовал.

Вертолет завис над краем поляны и вел огонь из «дракона» по лесу на другой стороне.

Прямо перед собой Тай увидел две борозды в мокрой невысокой траве — след американца и его помощника. Он медленно двинулся вперед в сопровождении своих солдат. Не было никаких знаков, указывающих на то, что беглецы прошли по своему следу обратно. Они ушли в лес, туда, где ревел «дракон».

Тай дошел до середины поляны. Здесь все следы были уничтожены «драконом», но это уже не имело значения — направление показывал вертолет.

Чтобы не погибнуть от своих, Тай связался по радио с Яшиным и доложил, что наземная группа уже на поляне. «Дракон» умолк. Группа пересекла поляну, прошла участок леса и продолжила преследование.

Но теперь следы были глубже, их оставлял один человек. Кровь. Сердце Тая радостно забилось. Свежая кровь, ее еще не смыл дождь. Один из беглецов был ранен, и другой, по-видимому, нес его на руках. Скорее всего, следы оставлял американец.

Вперед. Вот еще след. Здесь, видимо, американец упал. Крови было еще больше.

А вот здесь он уже тащил своего друга волоком. Теперь уже недолго. Тай даже почувствовал некоторое разочарование. Погоня оказалась до смешного короткой.

Рэмбо отыскал защищенное место, которое, по его мнению, понравилось бы Коу. Вокруг были камни и кусты орхидей смерти, о них она когда-то говорила. Вчера утром — сто лет тому назад. Могилу пришлось рыть ножом и руками. Он понимал, что рискует, теряет драгоценное время, но не мог не похоронить ее. Ему не хотелось, чтобы над телом Коу глумились животные или люди.

Осторожно подняв ее безжизненное тело, Рэмбо опустил его в яму. Под впечатлением нахлынувших чувств он снял с ее шеи золотого Будду и повесил на свою. От платья отрезал полоску и обвязал ею лоб и затылок, как это делают индейцы.

Он начал закапывать могилу. Пропитанная дождем земля закрыла тело Коу, осталось только лицо. Но вот и его прекрасные черты исчезли под землей навсегда. Рэмбо привалил могилу камнем, прикрыл ветками. Потом стал на колени и замер, будто читал молитву.

Но колчан со стрелами, лук, грязное исцарапанное тело придавали ему вид не священника, а волка.

Все это началось так давно.

И нет ему конца.

Взгляд его затуманился. На глаза навернулись слезы. В лагере, когда его пытали, прижигали собственным ножом, он плакал, но тогда это была реакция организма на боль.

А сейчас слезы были другими.

Слезы скорби.

Ему казалось, что он уже навсегда потерял способность скорбеть.

Рэмбо поднялся, сжал пальцы в кулаки, раскинул руки в стороны, поднял голову к грозовому небу и дико, протяжно закричал изо всех сил.

Вся горечь и отчаяние, накопивщееся за последние годы, нашли выход в этом крике.

Он не просился сюда тогда, в первый раз. Ему велели прийти. У людей, пославших его, которые по ночам спокойно спали в чистых и мягких постелях, были на то свои основания. Это была не его война. Но он сражался за них.

И стал им неугоден. Потому что они знали — кругом сплошная ложь. А ложь можно скрыть, притворившись, что ничего не случилось. И они сделали вид, что его не существовало. А другие называли его убийцей.

И во второй раз он не просился. Но ему сказали, что хотят исправить свои ошибки. Сказали, что кому-то надо освободить этих пленных, потому что те, кто спал в чистых постелях, не могли этого сделать. И он пошел. И снова воевал. Но и в этот раз все оказалось ложью и обманом.

Они не хотели, чтобы я победил, они хотели, чтобы меня не стало вовсе.

Все. Теперь я больше не воюю за кого-то. Это моя война. И я буду драться до конца. Никто мне отныне не помешает победить.

Издалека доносился шум вертолета, а рядом уже была слышна погоня.

Ну что ж, вы хотите воевать? Давайте повоюем.

И война началась.

Уже скоро, думал Тай, пробираясь по лесу. Отпечатки ног стали ближе друг к другу — явный признак усталости американца. Нет сомнений, что он идет из последних сил. Погоня должна закончиться буквально через несколько минут. Или даже секунд.

Но надо быть осторожным. Даже загнанный зверь защищается. Нет нужды спешить. Может быть, следует растянуть удовольствие?

Тай поднял руку, приказывая солдатам остановиться. Он объяснил, что теперь надо быть осторожными. Почему-то одного солдата не хватало. Тай помнил, что один из его подчиненных подорвался у склона холма, но все равно с ним сейчас должно быть десять человек, а их только девять.

Еще одна ловушка? А может быть, кто-то поскользнулся или оступился и подвернул ногу? Или даже заблудился?

Тай удивленно заморгал. Ему показалось, что дождь сыграл с ним злую шутку. Из груди стоявшего рядом солдата торчал какой-то предмет. Палка?.. Стрела!

Солдат повалился на спину, и тут же в грудь другого тоже вонзилась стрела.

Тай испуганно бросился на землю, ища укрытия. Вдруг закричали. Свист — и еще один солдат рухнул на землю. В панике вьетнамцы открыли беспорядочный огонь из автоматов по кустам, деревьям, лианам. Тай кричал, чтобы солдаты прекратили стрельбу, но они продолжали палить из всех стволов. В приступе бешенства он начал пинать их и толкать. Только тогда они прекратили огонь.

Рядом вскрикнули. Тай повернулся и увидел падающего солдата — стрела вошла ему в левый глаз и, пройдя сквозь череп, торчала из затылка. Что же происходит?

Тай вытер рукой пот со лба и начал лихорадочно соображать.

Еще минуту назад у него было девять человек. Теперь их осталось только пять. Лук, из которого летели такие стрелы, должно быть, очень мощный. Смерть наступала мгновенно. И стрелы были не обычными, а пластиковыми.

Где же американец мог достать лук и такие стрелы?

Грохот автоматов оглушил их, и теперь стрелок из лука мог быстро менять позицию, не боясь, что его услышат. А стрелять наугад не было никакого смысла.

Тай прижался к земле и включил портативную рацию.

Удерживая вертолет в зависшем положении, Яшин плотнее прижал наушники. В них слышался встревоженный голос Тая.

— «Поиск один» — «Дракону». «Поиск один» — «Дракону». Прием.

Яшин ответил и спросил, в чем дело.

— «Дракон», нас атаковали. Четыре человека убиты.

— Заставьте его стрелять. У него скоро кончатся патроны. Прием.

— Он хорошо замаскировался. Прием.

— Стреляйте на его огонь.

Не понял. Повторите. Прием.

— Что у вас там уши дерьмом набиты? — разозлился Яшин. — Я говорю, стреляйте на его огонь!

— «Дракон», у него не автомат.

— Не автомат? — в голосе Яшина звучало удивление. — А что же?

— Он стреляет из лука.

— Из лука?

Яшин услышал удар, потом крик, автоматную очередь. Он в растерянности открыл рот. А из наушников продолжали доноситься выстрелы.

На ремонт электропроводки генератора ушла вся ночь. Лампа загорелась, но теперь это не имело значения. Подовский и так все видел, несмотря на дождь.

Куда важней была связь. Теперь он сможет координировать действия поисковых групп. Доклады вьетнамской наземной группы, возглавляемой Таем, говорили об очень скорой поимке американца.

Подовский начал было сомневаться, не ошибся ли он в оценке сержанта Тая, считая его некомпетентным и тупицей. Если американца схватят, то Тая можно будет перевести на службу в город.

Однако несколько минут назад все изменилось. Энтузиазм Подовского быстро улетучивался. Еще бы. Совсем недавно американец, казалось, был уже в руках сержанта. И вдруг этот доклад. Четверо убитых. Стреляли из лука.

Что там происходит?

А теперь Тай докладывает, что убиты еще трое. Он в панике. Отступает.

Подовский переключился на другую волну.

— «Поиск два», «Поиск два». Говорит «Охотник». Как слышите? Прием.

Из динамика послышалась русская речь.

— «Поиск два», немедленно следуйте в северо-восточный сектор. Держите связь с «Драконом». Добычу нашли. Повторяю. Добычу нашли.

Мои люди не подведут, подумал Подовский, это не болван Тай со своими идиотами. Мои люди профессионалы. Пора браться за дело по-настоящему.

Если американец начнет преследовать и добивать группу Тая, то это даже к лучшему. Десантники быстрее до него доберутся. И тогда он поймет, что глупо воевать луком и стрелами против вооруженных профессионалов.

Капитан Вин. Подовский вдруг разозлился, вспомнив о Вине. Его уже не видно несколько часов, хотя он здесь, в лагере. Вин сам настоял на том, чтобы остаться на месте и отвечать за охрану военнопленных.

Ну уж нет!

Подовский поднялся и пошел по грязи к соседней казарме. Черта с два! Его люди в дождь и грязь шли за американцем, а Вин будет отсиживаться у себя в кабинете? Нет. Он тоже должен испачкать свою форму, как все.

Как бы в подтверждение этой мысли Подовский поскользнулся и упал в грязь.

В принципе Подовский понимал, что капитан Вин ему вовсе не нужен. Его десантники разделаются с американцем… Минут через сорок. Но все равно надо заставить Вина оторвать задницу от стула.

Но тут же Подовский подумал, а не вернуться ли ему к рации?.. Нет, не для того, чтобы послушать, как завершится охота на американца… На всякий случай… Мало ли что… Не вызвать ли подкрепление?

Если американец заставил отступить преследователей с помощью лука и стрел, то что же он сможет сделать, если доберется до настоящего оружия?

И настроение Подовского упало.

— Сэр, АВАКС[3] перехватил странные радиообмены, — сказал техник-связист.

Траутмэн стоял под охраной у боковой стены ангара и со злостью наблюдал, как люди Мэрдока упаковывали оборудование.

«Сэр» относилось, разумеется, не к Траутмэну, а к Мэрдоку, который тут же бросился к связисту. Что за странные радиообмены?

— Из той точки, откуда с нами связывался Рэмбо. Словно не желая вспоминать фразу Рэмбо: «Я до тебя доберусь», Мэрдок закричал на одного из техников, который чуть не выронил ящик с оборудованием:

— Осторожно! Этот декодер стоит двух твоих годовых жалований. — Он опять повернулся к связисту. — Так что там странного?

Похоже на то… м-м. Да говори же ты толком, ради Бога! Там идет какой-то бой. Я не знаю. Судя по тому, что говорят коммунисты, там идет настоящая война. Война? — Мэрдок нахмурился. Да, с Рэмбо.

— Что?!

У Траутмэна потеплело на сердце.

— Судя по сообщениям, — продолжал связист, — Рэмбо был пойман, когда выходил с нами на связь. Но он убежал и…

— Что?

— Он убил семь или восемь человек из лука. Потом зарезал ножом русского. Задушил одного вьетнамца лианой, а другого тетивой. Проткнул еще одного русского палкой. Захватил их автоматы и расстрелял патроны. Он даже сделал пращу и убил другого русского камнем.

— Сам же говорил, что Рэмбо только и умеет воевать копьями и пращей, — произнес Траутмэн из своего угла.

— Заткнись! — заорал Мэрдок.

— А вот самое странное сообщение, — продолжал связист. — Коммунисты просто свихнулись. Рэмбо схватил одного русского и вытолкнул его из кустов. Другие коммуняки решили, что это Рэмбо, и изрешетили его.

— Это как раз то, о чем я и говорил, — сказал Траутмэн.

— О чем? — зло спросил Мэрдок.

— О том, что парень очень быстро адаптируется в любых условиях.

— А теперь, — связист прислушался, — погодите… Да. Сейчас русские вызвали подкрепление. Зовут на помощь вьетнамских солдат с соседних баз. И еще советский десантный взвод из Кам Ран Бей. И еще… Ого-го! Советский вертолет МИ-24. Господи! Это же такая махина со всякими пушками и ракетами. Похоже, они подняли на ноги весь район.

Так же, как и этот шеф полиции в Штатах. Он тоже напросился, — заметил Траутмэн.

Не понял, — Мэрдок повернулся к Траутмэну.

— Да в том городке. Шеф полиции решил позвать на помощь полицейских из двух городов штата. И гвардейцев тоже, не говоря уже о гражданских добровольцах. Как же они могли проиграть? — голос Траутмэна стал жестким. — Они не знали, на что способны люди из спецподразделений, как Рэмбо. И он им показал, преподнес практический урок. Помог в обновлении города. Занешь как, Мэрдок? Он сровнял весь этот городок с землей.

Хватит, — раздраженно махнул рукой Мэрдок. — Что ты хочешь сказать? К чему клонишь?

— Я хочу сказать, что теперь русские получат тот же самый урок, какой получил тот полицейский.

По-моему, ты переоцениваешь своего так называемого…

— Переоцениваю? Ничуть. В конце концов я его обучал. И когда он покончит в Наме…

— Если, полковник.

— И когда он покончит со всеми в Наме… Я же говорил, Рэмбо всегда доводит начатое дело до конца. Так вот, когда он закончит там, он сделает то, что обещал. Он доберется и до тебя.

Тяжело дыша, Рэмбо продрался сквозь густые заросли и выскочил из леса. Испуганные куры с кудахтаньем разлетелись в разные стороны. Удивленный, он увидел, что находится во дворе одной из двенадцати хижин небольшой деревни. Свиньи, хрюкая, шарахнулись в сторону, когда Рэмбо пронесся по двору, перепрыгнул через забор и исчез между двумя хижинами. Позади, громче кудахтанья кур и хрюканья свиней, кричали вьетнамские солдаты, пробиравшиеся следом.

Рэмбо свернул налево и побежал по грязной узкой тропинке, расталкивая на ходу жителей. Крестьяне в испуге кидались к своим хижинам. Это и понятно. Этот бешеный американец, гигант по их меркам, еще и выглядел ужасно. Весь в колючках и лианах, с жутким красно-серым лицом и страшными слипшимися волосами.

Он налетел на засмотревшегося велосипедиста, и они оба повалились на землю. Рэмбо перекувырнулся, вскочил, побежал дальше. Впереди он увидел старый грузовик, выезжающий из деревни, и кинулся наперерез. В грузовике стояли клетки с курами. Рэмбо поравнялся с кабиной, вскочил на подножку и, вытащив нож, крикнул по-вьетнамски испугавшемуся шоферу: «Жми на газ!»

Грузовик набирал скорость, громыхая и подскакивая на кочках. С левой стороны деревья кончились, и они выскочили на открытое место. Справа появились выскочившие из леса солдаты, сзади по деревенской дороге тоже бежали солдаты. Послышались выстрелы. Одна из пуль попала в лобовое стекло, и оно брызнуло мелкими осколками. Шофер в испуге закрыл лицо руками, грузовик потерял управление, резко свернул на обочину и перевернулся на бок.

Рэмбо успел соскочить с подножки и услышал, как заплакал водитель.

Извини, подумал Рэмбо, у меня не было другого выхода. Цыплята разбегались из сломанных клеток в разные стороны. Рэмбо вытащил из поваленного грузовика ржавый газовый баллон и тут же исчез в густой высокой траве.

Он все равно оставит след, думал Тай, наливаясь злобой. Явный, заметный след в траве. И тогда уже его не спасут лук и стрелы.

Подбежав к перевернутому грузовику, Тай остановился отдышаться. Теперь он чувствовал себя намного увереннее, ведь вокруг было столько солдат.

После приказа Подовского по радио появилось подкрепление. Со всех сторон прибывали новые и новые подразделения. Чем больше людей убивал американец, тем больше солдат наполнялись решимостью отомстить ему. Теперь их было уже двести человек. Вот-вот должно было прибыть пополнение. И это не считая вертолета МИ-24 с его мощным арсеналом.

Тай глубоко вздохнул, предвкушая тот миг, когда они схватят или убьют американца.

Разбрызгивая грязь, подъехали два грузовика с солдатами. Из кабины одного из них выскочил капитан Вин, а из кузова начали выпрыгивать его подчиненные. Тай не без удовольствия увидел, как на безукоризненно чистую форму капитана попало пятно грязи. Интересно, понравится ли ему здесь со всеми?

Вин с преувеличенным рвением направился к своим солдатам. Всмотревшись в высокую траву, он заметил следы от ног американца — они вели дальше в лес.

Тай с трудом подавил злость, когда Вин хлопнул его по плечу.

— Вон, видите. Теперь мы знаем, куда он уполз умирать!

Конечно, подумал Тай, тебе легко отдавать приказания. Идти-то по следу придется мне.

Но теперь для Тая это было не так уж важно. Главное, у него наконец появилась возможность отплатить американцу за все свои обиды. Тай вышел вперед и жестом подозвал своих солдат.

Но капитан Вин еще раз удивил его, хлопнув по плечу. Нет. Ты упустил свой шанс. Теперь я должен проследить, чтобы операция завершилась успешно!

Оттолкнув Тая, Вин шагнул в грязную канаву, перешел ее, морщась от отвращения, и остановился у оставленного американцем следа. Солдаты бросились за ним, но, не дожидаясь, пока они подойдут, Вин первым вошел в высокую траву. Через несколько секунд и капитан, и его солдаты исчезли из виду.

Тай обиженно смотрел на поле. Конечно, когда дело идет об элементарных, явных следах, Вин выдает себя за классного следопыта. Он всегда приходит на готовое. И пожинает плоды. Черт возьми!

Пройдя полсотни шагов по траве и зная, что его уже не видно с дороги, Вин начал отставать, отдавая своим солдатам приказы:

— Вперед! Смотреть внимательно! Здесь могут быть ловушки!

Он шел позади всех и с испугом озирался по сторонам. Воздух здесь был более влажным и тяжелым, чем на дороге. Возможно, были тут и змеи. И только широкий кровавый след, оставленный, по всей видимости, тяжело раненным американцем, придавал ему уверенности.

Пот заливал лицо Вина, форма взмокла под мышками. Он все никак не мог решиться закатать рукава.

Судьба, как ему казалось, была не благосклонной к нему. Да, ему удалось избежать участия в боевых действиях во время войны. Он служил в Ханое, и бомбы, которые изредка падали на город, ни разу не взрывались вблизи его служебного помещения или квартиры. Подчиненные выполняли за него работу, а он целыми днями катался с любовницей на лодке. Мысль о любовнице заставила его улыбнуться. А потом пришел новый начальник, и Вина перевели в глухую провинцию, на точку.

Ну, ничего. Если он сейчас поймает американца, то станет героем республики. А значит, его скоро переведут в Ханой.

Впереди послышались удивленные голоса, колонна остановилась, и Вин, сразу вернувшийся к реальности, стал пробиваться, чтобы посмотреть, в чем дело.

— Что случилось? — спросил он с негодованием. — Ищите! Он где-то здесь!

Но оказавшись впереди, Вин сам с удивлением остановился.

Лужа крови.

Две курицы с отрубленными головами на газовом баллоне.

Головы по обе стороны вентиля.

Вся эта нелепая картина напоминала какой-то ритуал жертвоприношения.

Ох, уже эти крестьяне, подумал Вин с презрением. До чего же они темные.

И тут он почуял запах газа. Потом какой-то другой запах. Что? Дым?

Пламя с шипением бежало справа по траве прямо к нему.

— Назад! — крикнул Вин. Его команда прозвучала не от страха за своих подчиненных. Он хотел сказать: «Назад, идиоты! Дайти мне дорогу!»

Вин отчаянно расталкивал людей, чувствуя спиной жар пламени. Но солдаты тоже все поняли. Спотыкаясь и падая, они напрочь блокировали тропинку.

— Назад! — снова заорал Вин. Пламя добралось до баллона.

— Наз…

Взрыв был похож на огненный гриб.

Тай инстинктивно отступил. На его лице появилось выражение полного недоумения. Еще секунду назад поле было совершенно тихим и спокойным. А потом вдруг справа по траве потекла огненная река, и раздался мощный взрыв в самой середине поля.

Послышались крики, выстрелы. Пламя с поля двигалось к дороге.

Из травы выскочил человек, объятый огнем. Он дико кричал, махал руками и хлопал себя по груди. Сделав два-три шага, он споткнулся, упал на колени и повалился в канаву.

И хотя человек обгорел до неузнаваемости и лежал в канаве лицом вниз, Тай узнал его. Капитан Вин.

В голове Тая промелькнула мысль: Ему захотелось лавров победителя.

Рэмбо лежал на краю холма, возвышающегося над горящим полем. Сквозь дым он видел реакцию солдат на взрыв. Некоторые бросились на помощь своим товарищам, другие в испуге отступали. Со стороны деревни послышался шум вертолета. Рэмбо с ненавистью посмотрел на приближающуюся машину. Тот, кто был в этом вертолете, убил Коу. Он сжал крепче лук и поклялся, что отомстит за нее. Но сначала…

Стрелы, которые он использовал, имели пластиковые стабилизаторы полета и зубчатые, с четырьмя лезвиями, наконечники. Но главная их особенность заключалась в том, что они были полыми внутри.

Рэмбо разъединил стрелу посередине, достал из колчана пакет с пластиковой взрывчаткой С-4. Из куска взрывчатки он скатал трубочку и засунул ее в верхнюю часть стрелы. Потом снова соединил две половинки стрелы. То же самое проделал еще с тремя стрелами.

Зарядив взрывчатку, Рэмбо отвинтил наконечники у всех четырех стрел и заменил их на новые широкие головки-взрыватели. При ударе такая головка немедленно срабатывала, и происходил взрыв.

Рэмбо вставил первую стрелу в лук и натянул тетиву. Он прицелился в один из грузовиков — теперь лук, стрела и цель представляли для него все, весь мир.

Стрела устремилась к цели, и мир вокруг как бы снова ожил. Круглые блоки на концах лука, которые уменьшали усилие при натяжении тетивы со ста фунтов до пятидесяти при пуске усиливали толчок с пятидесяти до ста фунтов. В момент отрыва от тетивы стрела уходила к цели со скоростью 150 футов в секунду.

Рэмбо не удивился тому, что не попал в грузовик — было слишком далеко, к тому же мешал дым. Взрыв раздался в двухстах футах от цели. Но даже с такого расстояния были слышны крики и стоны погибающих и раненых солдат.

Наведя прицел, Рэмбо быстро выпустил вторую стрелу. На этот раз она попала в цель: пламя охватило грузовик, раздался взрыв и почти тут же второй — взорвался бензобак. Осколками ранило несколько солдат.

Еще одна стрела — и второй грузовик взлетел на воздух.

Рэмбо выпустил стрелу в вертолет, но она прошла мимо и взорвалась на дороге. Хватит.

Надо экономить стрелы. Когда он убил из лука восемь солдат Тая в лесу, ему пришлось подобраться к каждому убитому и извлечь стрелы. Сделать это было легко — он свинтил наконечники и ничто не мешало извлечению стрел из тел.

Но теперь стрел оставалось мало. Надо быть очень экономным. Рэмбо отполз от края обрыва, но остановился, увидев, как солдаты, обойдя пламя в поле, двигались в его направлении. А человек, который вел их — правда, с такого расстояния это было трудно определить, — был очень похож на сержанта Тая. Рэмбо уходил по поросшему травой склону, а в небе гудел приближающийся вертолет.

Ну, что там? Они его убили? — спросил Мэрдок у связиста.

Траутмэн — рядом с ним находились два охранника — с нетерпением ждал, что ответит Мэрдоку техник-связист.

Похоже, что нет.

Что значит «похоже»? — Мэрдок покраснел от злости.

— Он устроил пожар. Убил вьетнамского офицера. Взорвал два грузовика. И… Не может быть!

— Что там? Говори!

— Общее число убитых уже составило сто десять человек.

Мэрдок беззвучно шевелил губами. Он медленно повернулся к открытой двери и уставился на поросшие лесом холмы.

— Что же это такое? Ничего не понимаю. Как же так? Что там происходит?

Тай шел по лесу. Москиты с жадностью впивались в лицо, но ему было не до них.

Его люди, образовав фалангу, двигались через густой кустарник и прислушивались к каждому звуку.

У него теперь осталось мало стрел, думал Тай. Нам нужно следовать за ним по пятам. После пыток и такой долгой погони американец измотается.

И все же Тай не очень верил в свои рассуждения. Теперь он уже не был так уверен и смел, как в начале погони. В самом деле, зачем он опять высунулся? Импульс? Или жажда мести? А может, желание добиться перевода?

Да. Наверное все это и побудило его первым броситься в погоню за американцем.

Жалкая группа людей, с которыми он опять оторвался от других, заставила его почувствовать себя совсем беззащитным. Но теперь уже нельзя останавливаться.

По правде говоря, истина заключалась в том, что Тай ненавидел американца уже не за первое унижение, когда несколько лет назад он сбежал, а за новое. Сегодняшнее. Когда стрелы этого проклятого американца, убивавшего его солдат в лесу, заставили его в панике броситься на землю в поисках укрытия. Его подчиненные, наверное, смеялись над ним.

За это американец ответит. Тай лично отрежет его мошонку и запихнет ему в рот.

Стрела вошла в идущего впереди солдата. Ее наконечник торчал из его затылка. Смерть объявилась так неожиданно, что вся фаланга сразу же рассыпалась, и солдаты открыли беспорядочную стрельбу во все стороны.

Нет! Только не это! Опять, как сегодня утром, американец вынуждал Тая снова броситься на землю, но он сдержал себя. Только не паниковать.

Он начал кричать на солдат, толкать и пинать их, заставлял двигаться в направлении лучника.

И вдруг один из них попал в ловушку. Тай заглянул в яму и увидел, что солдат нанизан на несколько острых кольев.

Остальные в замешательстве остановились.

Вперед! — заорал Тай. — Или я вас всех сам расстреляю!

Еще один солдат упал, пронзенный копьем.

У него кончились стрелы! За ним! Вперед! Он скоро начнет бросать камни, — кричал Тай.

Автоматные выстрелы сзади просто взбесили Тая.

Не стрелять! Не тратить патронов, идиоты! Стрелять только в цель!

Тай еще не закончил фразы, а уже понял, что из автомата стреляли не его солдаты. Кто-то засел гораздо дальше сзади, в кустах. Скорее всего это американец зашел в тыл и завладел автоматом убитого.

Солдаты залегли. Тай укрылся за упавшим деревом и увидел того, за кем гнался. Американец, замаскированный ветками, лианами и прилипшими к нему колючками, грязный, выглядел как демон, внезапно возникший из-под земли. В руках автомат, нацеленный на Тая.

Взгляды противников встретились.

За мои шрамы на спине и на груди, думал Рэмбо, и за шрамы в моей душе, и за кошмары, от которых я не могу избавиться.

Но у него на душе оставался еще один шрам — смерть Коу.

Послышался рокот вертолета над лесом. Отлично. Подлетай поближе, как бы заманивал Рэмбо, еще ближе. Он достал стрелу, извлеченную из убитого. Сейчас он ее зарядит взрывчаткой.

Заманить бы вертолет, где не мешают деревья, тогда бы он смог его сбить.

Но стоит соблюдать осторожность. На вертолете «дракон».

Рэмбо уже было собрался зарядить стрелу, как вертолет неожиданно появился в просвете между деревьями. Приглядевшись, он увидел за стеклами кабины Яшина.

Яшин аж привстал — он тоже заметил Рэмбо.

Рэмбо рванулся с места, решив, что разделается с вертолетом в другой раз, и бешено помчался через кустарник. Спина напряглась в ожидании залпа «дракона». В любую секунду с неба мог метнуться огненный столб-Кустарник начал редеть. Исчезал полумрак. Усиливался солнечный свет.

Господи, Боже мой! Неужели опять поляна?

Нельзя было оставаться на открытом месте.

Резко повернув налево, Рэмбо помчался к редким деревьям. Непонятно было, почему молчал «дракон». У него же был хороший шанс. Кончился боезапас?

Рискуя, он бросил быстрый взгляд вверх. Вертолет летел в его направлении. Но «дракон» по-прежнему безмолвствовал, и Рэмбо подумал, что и на самом деле иссяк боезапас. Но тут с вертолета открыли огонь из пулемета М-60.

И в ту же секунду от вертолета отделились два предмета. Два длинных металлических цилиндра. Они по инерции пролетели немного вперед и закувыркались.

Это было пострашнее «дракона».

Напалм!

Рэмбо помчался изо всех сил, задыхаясь и не чувствуя под собой ног, лишь бы подальше уйти.

Впереди сквозь траву и кустарник он видел серебристый блеск. А сзади уже было слышно, как цилиндры грохнулись о землю. Двадцатиметровые всплески огня брызнули во все стороны. Запахло жженым деревом, спину обдало жаром. Рэмбо увидел даже собственную тень, хотя светило солнце.

И в тот же момент, когда жар стал почти невыносимым, он оттолкнулся и нырнул в серебристый ручей.

Вода остудила горячую спину. Работая руками и ногами, он постарался уйти поглубже. Поток закрутил его и перевернул лицом к поверхности, где он увидел рыжие языки пламени. Потом его снова развернуло лицом вниз. Дно речушки отливало оранжевым светом.

Подводный поток закружил Рэмбо, едва не ударив о булыжник, подкинул, снова увлек вниз. Языки пламени уже не висели над поверхностью, и Рэмбо, едва не захлебнувшись, рванулся наверх.

Он жадно и глубоко вдохнул воздух и услышал где-то внизу рокот. Водопад. И тут же ноги его куда-то провалились. Он рухнул вместе с потоком воды рядом с огромным валуном. Оглушенный падением, Рэмбо хватанул воздух, глотнув при этом воды, и опять ушел ко дну. Оттолкнувшись от камня, он снова устремился наверх.

Легкие наполнились живительным воздухом. Рэмбо протер глаза и, взглянув наверх, увидел, что там вовсю бушует пламя.

Вертолет спикировал прямо на него и открыл огонь из М-60.

А «дракон»? Молчит?

Нет. «Дракон» швырнул в его сторону столб огня. Рэмбо быстро вздохнул и нырнул в бурлящий поток, стараясь достать до самого дна.

Вертолет пошел вниз, вода стремительно приближалась. Яшин облизнул губы, яростно нажал на гашетку. Сзади стрелок, не переставая, палил из М-60. Вода кипела от пуль. Но Яшин хотел разрядить в поток еще и свой пистолет, бросить гильзы, все, что находилось в вертолете.

Он прекратил огонь. Замолчал пулемет. Яшин направил машину еще ближе к воде.

— Вы видите тело? — спросил он у двух солдат сзади. Они молча смотрели в открытые по обе стороны двери.

— Поток должен выбросить тело на поверхность!

А может, и нет, подумал Яшин. Если там подводное течение, его могло затянуть под какой-нибудь валун.

— А кровь? — крикнул он. — Вы видите кровь? Нет, крови они не видели, не видел ее и Яшин.

Но не может быть, чтобы американец остался в живых! Скорее всего поток растворил кровь, и поэтому ее не видно.

Он опустил вертолет еще ниже. Надо повнимательнее посмотреть.

Ты, — крикнул он пилоту, — садись за пульт, я сам посмотрю.

Пилот принял управление, а Яшин, подойдя к открытой двери слева, посмотрел вниз. Крови не было.

— Ниже! — приказал он пилоту.

Но мы уже и так почти на пределе.

— Я сказал — ниже! Пилот подчинился.

Вода теперь бурлила под самым вертолетом. Мелкие брызги залетали внутрь.

Это бессмысленно, подумал Яшин, так мы можем погибнуть.

И тут же понял, что поток унес тело дальше по течению, вот почему они не видели крови.

Давай, поднимайся и веди машину вниз по течению, — приказал он пилоту.

Тот облегченно вздохнул и начал поднимать вертолет. Солдат, стоявший напротив Яшина у другой двери, охнул и схватился за переборку, стараясь удержать равновесие, так как вертолет резко накренился.

Яшин заорал на пилота: Ты что?

— Воздушные потоки от водопада! Вертолет опять накренился.

Да держи ты машину! — снова крикнул пилоту Яшин.

— Я и так стараюсь. Но ветер…

Яшин с отвращением отвернулся от пилота и перевел взгляд туда, где только что стоял солдат — на открытую дверь.

Солдата там не было.

Яшин успел заметить мелькнувшее пятно и понял, что солдат упал вниз.

И тут же в проеме возник американец — насквозь промокший, грязный, с горящими глазами.

Он висел на посадочной стойке, промелькнуло в голове Яшина, поэтому вертолет и кренило. Наверное, вынырнул из воды и зацепился, когда вертолет поднимался.

Яшин вытащил из кобуры пистолет.

Но американец метнулся к нему и схватил за запястье. Пальцами другой руки Яшин пытался выдавить Рэмбо глаза.

Теперь противники двигались вместе, словно пьяные танцоры.

Отбив удар американца, направленный в горло, Яшин пнул противника в пах. Но тот увернулся и нанес удар по руке с пистолетом. Пальцы Яшина разжались и выпустили оружие.

Схватка продолжалась.

Вертолет опять накренился. Но теперь Яшин знал почему. Это пилот пытался лишить американца равновесия.

А вдруг я первым потеряю равновесие? — испуганно подумал он. И в этот момент их обоих отбросило в сторону, и они больно стукнулись о перегородку.

Яшин размахнулся, намереваясь ударить Рэмбо в переносицу, но вертолет качнулся, и Яшин оказался у открытой двери. Раскинув руки, он с большим трудом удержался от падения, и в этот момент вертолет накренился на другой бок. Теперь Яшина бросило внутрь, и он со всего маху ударил американца в грудь. Тот сделал несколько быстрых шагов назад и вывалился из двери.

Рэмбо схватился за пулемет М-60, но его развернуло вместе с ним. Ноги задели за верхушку деревьев. Яшин радостно вскрикнул.

Рэмбо одной рукой потянулся к пулемету и рывком развернул его. Теперь ствол был направлен внутрь вертолета. Этой же рукой он нажал на спусковой крючок.

Грохот М-60 перекрыл рев двигателя вертолета. Пули, вылетавшие из пулемета, разрывали тело Яшина, которое бросило к противоположной открытой двери. Брызги крови летели во все стороны. Он инстинктивно раскинул руки, пытаясь удержаться, но через мгновение камнем полетел вниз.

Это тебе за Коу!

Вертолет резко пошел вниз, потом его закачало. Пилот явно пытался сбросить Рэмбо. Но тот, теперь уже обеими руками ухватившись за пулемет, подтянулся повыше. Еще выше. Перехватившись за дверь вертолета, он неимоверным усилием втащил свое тело внутрь.

Тяжело дыша, Рэмбо выхватил нож и двинулся к пилоту.

От приставленного к горлу ножа пилот сжался.

— Даю тебе возможность выбора, — проговорил Рэмбо.

Но пилот выскочил из своего кресла и стал пятиться к открытой двери.

Оказавшийся на мгновение без управления вертолет качнулся. Пилот сделал еще несколько шагов и с криком выпал из открытой двери.

Рэмбо сел за штурвал.

— Все упаковано, кроме генератора и радиоприемника, — проговорил Мэрдок.

Ангар напоминал громадную пустую раковину. От каждого звука разносилось эхо. В нескольких метрах от ангара стояли заполненные оборудованием вертолеты и самолет. Они были готовы по первой команде подняться в воздух. Теперь вовсю светило солнце. Прибыло еще несколько вертолетов, чтобы забрать оставшееся оборудование. Весь личный состав стоял, ожидая приказа.

И только техник-связист, все еще сидевший у приемника, плотнее прижал наушники и поднял вверх руку, прося, чтобы окружающие не мешали ему слушать.

— Я сказал, грузите радио, — повторил приказ Мэрдок. Траутмэн, все еще находящийся под стражей, напрягся, заметив озабоченность на лице связиста.

Думаю, вам будет интересно услышать, — сказал техник, обращаясь к Мэрдоку.

А-а, — вяло отмахнулся тот. — Его уже прикончили.

Не совсем так, сэр, — продолжал техник, — сейчас я слушаю сообщения от одного из советских, он находился в лагере. У него никак не получается связаться с вертолетом. На все его запросы нет ответов. Сначала он считал, что вертолет разбился.

Что-что? — переспросил Мэрдок. — Что значит «сначала»? Ты хочешь сказать, что с вертолетом произошло что-то другое?

Так точно, сэр. Русские почти уверены, что вертолет не разбился, а был захвачен.

— Повтори, что ты сказал? — переспросил Мэрдок. Я говорю, сэр, они почти уверены, что вертолет захватил Рэмбо. Что-что?

Рэмбо, сэр. Они считают, что он захватил их вертолет…

Боже всемилостивый! Это невозможно. Дело в том, сэр, что Рэмбо, не просто захватил вертолет…

А что еще?

Он теперь атакует лагерь. Русский офицер просит помощи.

Мэрдок уставился в одну точку. На его лице появилось выражение полной растерянности и недоумения.

Я же вас предупреждал, — сказал Траутмэн, — что парень быстро приспосабливается к обстановке.

Мэрдок тяжело вздохнул и медленно повернулся к стоявшим вертолетам и самолету.

Так, — громко распорядился он, и это разнеслось по всему огромному ангару, — срочно распаковываемся!

Снимайте оборудование, несите его в ангар и подготовьте к работе.

Что? — спросил помощник Мэрдока, не веря тому, что сказал его начальник.

— Я повторяю, готовьте оборудование к работе. Операция еще не закончена, черт бы ее побрал!

Знойное марево рассеялось, и Рэмбо увидел лагерь. Он подлетел поближе и нажал на гашетку «дракона». Светящийся столб устремился вниз и обрушился на сторожевую вышку, стоявшую с левой стороны. В несколько секунд она превратилась в облако огня, пыли и щепок.

Теперь вертолет взял вправо и направил огонь на правую вышку. Солдаты внизу поднимали автоматы и целились в вертолет, но, попадая в зону огня, буквально лопались, словно воздушные шарики, разбрызгивая кровь.

Правая казарма превратилась в груду дымящихся развалин. Казарма в середине, та, в которой пытали Рэмбо, теперь полыхала и дымилась. Вдребезги разлетелась сторожевая будка у ворот.

Трое солдат, пытавшихся заскочить в грузовик, взлетели на воздух от мощного взрыва — это «дракон» попал в бензобак машины.

Так вам!

Рэмбо хотелось кричать. Так вам! Получайте!

А может быть, он и в самом деле кричал, сам того не замечая.

Еще один барак на глазах превратился в обломки. Получайте!

Рэмбо все стрелял и стрелял. Он не мог остановиться. Ему хотелось весь лагерь сровнять с землей. Еще одна вышка. Теперь грузовик.

Так вам!

Не будет больше этого лагеря, и кончится этот бессмысленный кровавый кошмар. Все перестанет существовать.

Но ведь и так ничего не существовало. Разве не это говорил ему учитель? Путь дзэн.

Тогда почему его охватывало радостное возбуждение при виде разлетающихся вышек и бараков? Ведь ничего этого не существовало.

Потому что его вынудили это делать. Вынудили тогда, в Штатах, и вынудили эти ублюдки из лагеря. А Мэрдок предал его. И Коу погибла.

Рэмбо повел вертолет на посадку.

Приземлившись, он выключил двигатель, вошел в салон и снял пулемет М-60. Несмотря на тяжесть оружия и боеприпасов, Рэмбо удалось спрыгнуть с вертолета.

Он шел сквозь дым и яростно поливал огнем мелькавшие фигуры в форме.

И наконец все было кончено.

Если не считать треска пламени, то вокруг наступила мертвая тишина.

Рэмбо шел сквозь дым по обломкам в сторону пещеры в задней части лагеря.

Испуганный и безоружный солдат выскочил из-за кучи камней и в панике бросился в сторону леса. Рэмбо не обратил на него никакого внимания.

Другой солдат выстрелил в Рэмбо из-за дерева и через секунду уже был отброшен в кусты мощным пулеметным огнем.

Рэмбо вдруг увидел бамбуковую решетку, которая закрывала вход в пещеру.

Рядом с ней стоял Подовский и целился в пленных. Ну, вот мы и дошли, как говорится, до последней точки, — сказал Подовский.

Лицо Подовского было бледным, голос дрожал.

Рэмбо шел, не останавливаясь.

Если ты выстрелишь в меня, я непроизвольно нажму на курок и убью одного из них!

Рэмбо не останавливался.

— Ты же не станешь это делать. Неужели тебе хочется, чтобы кто-то из них умер в момент спасения!

— Прикончи этого сукина сына! — крикнул из-за решетки Бэнкс.

Рэмбо был рад услышать этот голос. Он боялся, что Бэнкса могли убить в отместку за то, что ему удалось сбежать.

Я прошу тебя только об одном — дай слово, что отпустишь меня, — произнес Подовский. — Моя жизнь в обмен на жизнь одного из них.

Но Рэмбо неумолимо приближался, словно не слыша его.

Подовский дрогнул.

— Ты же победил! Что тебе еще надо?

Он резко повернулся, намереваясь выстрелить в Рэмбо, но чья-то рука просунулась между решеток и схватила его за кисть. Рука была тонкая и, видимо, очень слабая, но она вцепилась в кисть Подовского смертельной хваткой.

Рэмбо кинулся вперед и схватил руку с пистолетом. Подовский закричал и выпустил оружие.

Рэмбо бросил пулемет. Он протащил Подовского тридцать ярдов в глубь лагеря.

— Нет! — орал Подовский.

Схватив его за руку и за ногу, Рэмбо приподнял и швырнул в ту мерзкую кишащую яму, в которую опускал его самого Тай.

Техники с помощью солдат торопливо готовили оборудование к работе. Ангар вновь наполнился людьми и аппаратурой.

— Оставьте это в покое! — приказывал Мэрдок. — Сейчас для меня главное, чтобы побыстрее заработал радар.

Траутмэн удивленно качал головой, он никак не мог понять резкой перемены, произошедшей с Мэрдоком. Неужели после того, как он бросил Рэмбо, страстно желая его смерти, он вдруг вознамерился спасти его, помочь ему вернуться на базу?

— Уберите из вертолета оборудование, — распоряжался Мэрдок. — Эриксон, Дойл, еще раз осмотрите вооружение.

У Траутмэна засосало под ложечкой от нехорошего предчувствия. Может быть Мэрдок думал совсем о другом. Не о спасении Рэмбо… Нет. Мэрдок не способен на такое.

Рэмбо дал очередь из пулемета, и замок слетел. Когда он открыл дверь, пленные смотрели на него, не решаясь произнести ни слова и не двигаясь с места.

И вот оцепенение спало, и все они разом пришли в движение.

— Пошли отсюда скорей! — крикнул Бэнкс.

Те, кто был посильнее, помогали больным и слабым. Рэмбо помогал больному малярией. Они попытались бежать, но это больше походило на похоронную процессию — такими истощенными они были.

В конце концов они добрались до вертолета. Но тут из разрушенного барака раздался выстрел. Это стрелял раненый охранник. Одна из пуль попала в пленного.

Бэнкс в бешенстве поднял с земли АК-47 и разрядил в солдата весь магазин.

Рэмбо посмотрел на Бэнкса и подумал, что и для этого человека кошмары никогда не кончатся.

Да и для остальных пленных тоже.

Эта проклятая война не оставит никого из них в покое до самой смерти.

Не без труда забравшись в вертолет, пленные сбились в кучу. Рэмбо поднял больного на руки и внес его в вертолет, потом быстро закрепил М-60 и сел за панель управления.

Лопасти начали вращаться, но сквозь шум мотора Рэмбо услышал еще один едва уловимый звук. Он оглянулся и все понял. Глаза его наполнились слезами. Это плакали освобожденные пленные.

Значит он был прав: для этих людей война никогда не кончится.

Вертолет поднялся, и сердце Рэмбо похолодело. Впереди он увидел силуэт громадного советского вертолета МИ-24. Даже на таком большом расстоянии трудно было не узнать этот чудовищный гибрид вертолета и самолета.

Едва Рэмбо поднял вертолет над деревьями, как МИ-24 пошел на разворот, намереваясь атаковать. Но в этот раз Рэмбо бросил машину вправо, и огонь с вертолета противника поразил деревья слева.

Бэнкс подобрался к пулемету и открыл ответный огонь.

Рэмбо направил вертолет вниз.

МИ-24 лег на разворот и сделал его на удивление быстро. Теперь он сокращал дистанцию.

Рэмбо смотрел на деревья, которых уже касался вертолет. Пленные отчаянно хватались за борта, когда вертолет резко кренился вправо или влево.

Две ракеты одна за другой прошли совсем рядом и взорвались в джунглях.

МИ-24 приближался с угрожающей быстротой. Рэмбо увидел зигзагообразный просвет в деревьях и нырнул к реке. Деревья по обеим сторонам реки образовали нечто вроде каньона. Ширина его не позволяла МИ-24 опуститься.

Впереди ветви деревьев склонились и сплелись так тесно, что образовали сплошной зеленый тоннель. Пришлось опустить вертолет еще ниже, чтобы влететь в него.

МИ-24 выпустил еще две ракеты. Одна попала в берег, а другая взорвалась прямо в реке, так близко, что брызги залетели к ним.

А река продолжала извиваться по-змеиному, и Рэмбо каким-то шестым чувством вел над водой вертолет и ухитрялся уходить от огня МИ-24, пролетая сквозь зеленые лесные тоннели.

Слева лес озарился огнем взрыва. Вертолет подбросило мощной взрывной волной. Осколки попали внутрь, и во все стороны полетели куски металла и пластика. Один из них попал Рэмбо в плечо, другой в спину. Боль в плече была сильной, и Рэмбо решил, что получил перелом. Сзади вскрикнул кто-то из пленных, видимо, его тоже ранило.

Вертолет тряхнуло. Он потерял скорость. Нам конец, подумал Рэмбо. Еще один такой взрыв рядом и…

МИ-24 был теперь так близко, что ему не составляло большого труда попасть точно в цель. Еще десять секунд, а может, даже пять и тогда…

Рэмбо уменьшил скорость, повел вертолет вправо, затем влево, словно он теперь был неуправляемым, и нырнул в очередной тоннель из деревьев.

Долетев до середины, завис.

— Бэнкс! Посмотри, нет ли сзади огнемета!

Ты хочешь, чтобы я стрелял из огнемета в эту махину?

— Да нет же. Ты должен выстрелить в сторону леса. Огнемет полыхнул по густым кустам и деревьям. Они загорелись, повалил дым.

Рэмбо пытался представить ход мыслей советского пилота. Вертолет ушел в тоннель, но не появился с другой стороны. Наверное, он получил серьезное повреждение и упал. Пилот подождет несколько секунд, и если вертолет не появится с другой стороны тоннеля, то полетит проверять вход в тоннель. Пилот в конце концов придет к выводу, что вертолет где-то упал. Тогда он поднимется и уничтожит ракетами весь этот зеленый тоннель.

— Семь, — произнес Рэмбо. Он медленно вел вертолет к выходу. — Шесть, — он повернулся и крикнул назад: — Держитесь крепче.

— Пять.

Он увеличил обороты двигателя.

— Четыре.

Вытер с лица кровь и пот.

— Три.

Большой палец был готов нажать на кнопку огня «дракона».

— Два.

— Один.

Набрав полные обороты, Рэмбо резко бросил вертолет вперед. Желудок вжался в позвоночник, потом поехал куда-то вниз, потому что на выходе из тоннеля машина пошла вертикально вверх и… оказалась настолько близко к МИ-24, что Рэмбо успел заметить выражение полного недоумения на лице советского пилота.

Рэмбо открыл огонь из «дракона».

Столб огня. Грохот. Взрыв. Огненный шар разлетелся на тысячи осколков.

«Одинокий Волк» вызывает «Волчье Логово». Как меня слышите? Прием.

Мэрдок замер, услышав хриплый голос. Голос Рэмбо.

— Ответьте ему, — распорядился Мэрдок.

— «Одинокий Волк», вас слышим. Прием. Подготовьтесь к аварийной посадке, — в голосе послышалась смертельная усталость и боль. — Прибываю… — Пауза. Тяжелый вздох. — Прибываю с американскими военнопленными. Прием.

Все, кто стоял неподалеку от приемника, выжидающе посмотрели на Мэрдока. Тот молчал.

— Скажите, что будем готовы к аварийной посадке. Хорошая работа. Встречная группа уже направлена.

Кто-то радостно вскрикнул. Возбуждение перекинулось на остальных. Все присутствующие вдруг зашумели, стали похлопывать друг друга по плечам. Одни бросились за огнетушителями и носилками, другие за медикаментами и пеносмесителями для аварийной посадки.

Остались только связист, Эриксон и Дойл.

Ну, что же, черт возьми, он хорошо поработал и заслужил эскорт.

— Я не против, — сказал Эриксон. — Только все равно придется подождать, пока мы не узнаем, в каком он секторе. — Эриксон смотрел на экран радара. — Ну вот, теперь ясно. Я его вижу. — Он нахмурился. — Что-то уж очень медленно движется. Я бы на его месте рвал оттуда когти как можно быстрее. Что-то стряслось…

Да, «Звездные войны», — говорил Рэмбо, чтобы как-то отвлечься от боли. — Когда вы вернетесь в Штаты, я вам точно говорю, будете смотреть этот фильм несколько раз.

Пленные сгрудились вокруг Рэмбо и слушали его, как завороженные.

Его тошнило, но он продолжал говорить:

— Там есть парень — Дарт Вейдер. В черном шлеме и в накидке. У него меч… только не такой меч, а… Вон смотрите — река Меконг.

Пленные забыли о «Звездных войнах». Теперь они смотрели на реку.

— А за ней? — спросил Бэнкс. Таиланд.

— А дальше?

— А дальше — дом.

Все эти годы, — произнес кто-то, — только мысли о доме не дали мне сойти с ума. Я вспоминал все до мельчайших подробностей.

А я вспоминал пиццу.

А я сосиски.

— А я пиво и «Доджерсов».[4]

Моему сыну будет уже шестнадцать. Он теперь сможет водить машину.

Интересно, ждет ли меня жена? Ну, как там теперь, а?

— Да, расскажи, как там?

Рэмбо не знал, что ответить. Вернее, он не мог им сказать то, что думал. Это бы их доконало.

Дома? Дома все, как обычно, — соврал он. — Старые добрые Штаты не меняются.

— Да брось ты. Что-то все равно изменилось.

— Конечно. Кое-что меняется. Например, президентом стал Рональд Рейган.

Рональд? Погоди. Актер, что ли? Ну да. Он самый. — Мама родная, ну и дела!

Не мог же Рэмбо сказать им, что вместо Вьетнама теперь Никарагуа, что песня «Дайте миру шанс» Леннона сменилась бряцаньем оружия.

Может быть, именно поэтому так популярен световой меч героя «Звездных войн». Чистенькое изображение войны. Если тебе оторвало руку — не беда, на экране тебе быстро сделают новую.

Нет, он им ничего не скажет о Никарагуа. Это будет для них слишком большим ударом.

А Меконг становился все шире, и вдали в небе он увидел черную точку.

Мэрдок отослал из ангара связиста.

— Я сам тут управлюсь. Ты иди последи за небом. Мэрдок сел за передатчик и взял микрофон. Когда связист ушел, он заговорил:

— «Вожак Стаи» вызывает «Молот». Когда неопознанный… повторяю… неопознанный вертолет пересечет Меконг, открывайте по нему огонь. Затем следуйте к месту падения и расстреляйте все оставшиеся ракеты. Никого не брать живым. Всех уничтожить. Как поняли? Прием.

Из динамика послышался удивленный голос Эриксона.

— Э-э, сэр… Я что-то вас плохо слышу. Что ты там болтаешь? Прием.

— Э-э… у меня что-то в ухе, сэр.

И это была правда. К уху Эриксона был приставлен ствол автоматической винтовки М-16. Винтовку держал Траутмэн.

В глубине вертолета без сознания лежал Дойл. Брезент, за которым прятался Траутмэн, был откинут. Траутмэн спросил:

— Скажите мне, Эриксон, вы бы наверное предпочли сейчас вести туристический вертолет где-нибудь на юге Франции, не так ли?

Через стекло кабины он видел вертолет Рэмбо. Рэмбо сидел весь в крови.

Траутмэн понял, что Рэмбо его видит. Они понимающе кивнули друг другу.

Пролетев мимо пенной подушки на посадочной площадке, Рэмбо повел вертолет в ангар, где и посадил его. Медики и пожарные кинулись к вертолету. Из открывшейся двери вышел Рэмбо, держа в руках пулемет М-60. Он выглядел таким свирепым, что все невольно отступили.

Один из медиков заглянул в вертолет и охнул, увидев, что там все залито кровью.

Из ран Рэмбо тоже сочилась кровь, и, когда он шел, она капала, оставляя след.

Рядом с ангаром приземлился второй вертолет. Солдаты окружили Рэмбо, наведя на него дула своих автоматов. Из громкоговорителя послышался голос Траут-мэна:

— Всем бросить оружие. Повторяю, бросьте оружие. Это приказ очень сердитого полковника.

Рэмбо повернулся и посмотрел на вертолет — в открытой двери стоял Траутмэн и держал под прицелом пулемета солдат.

По его взгляду Рэмбо понял все.

Траутмэн сказал:

— У меня две дочери. Я их люблю. Поверь, я ими очень доволен. Но если бы у меня был сын, я бы хотел, чтобы он был таким, как ты.

— Мой отец, — ответил Рэмбо, — был пьяницей и бил мать. Я был рад уйти в армию. Но если бы у меня был нормальный отец, я бы хотел, чтобы он был таким, как ты.

Они смотрели друг другу в глаза. Рэмбо понял, что получил от Траутмэна разрешение.

Нажав на спусковой крючок, он направил свой М-60 на панели управления компьютером, на радар, на другие приборы.

Все разлетелось вдребезги.

Рэмбо навел пулемет на Мэрдока. Тот, съежившись, стоял у стены.

— Ты! — закричал Рэмбо, — и такие, как ты — самые страшные люди. Из-за таких, как ты, я попал сюда в первый и во второй раз. И оба раза меня предали! Вам очень не хотелось, чтобы я победил в тот раз. А в этот раз ты лез из кожи, чтобы помешать мне. Но я победил. Победил!

— Эй, послушай, — пробормотал Мэрдок, — прижимаясь к стене. — Не надо путать меня с теми, кто отдает приказы. Я ведь только посредник. Я просто…

— Инструмент, — закончил Рэмбо. — Просто инструмент, мать твою… — Он поднял пулемет. — Знаешь, что я с такими делаю?

— Погоди, я же должен… Что?

— Я должен все объяснить.

— Объясни, объясни. Что людишки, вроде тебя и тех грязных политиканов, которые только отдают приказы, затеяли бы гораздо меньше войн, если бы им приходилось самим воевать.

— Ну… Конечно… Если ты так говоришь. — Мэрдок забился в самый угол. — Конечно… Ты прав…

— Я могу сказать только это.

Рэмбо поднял пулемет, направил его на Мэрдока и нажал на спуск.

Раздался щелчок.

Мэрдок наложил в штаны.

— Там остались еще другие пленные, — сказал Рэмбо, — ты их всех отыщешь… Или я отыщу тебя… И тогда… Тогда, может быть, эта война действительно закончится.

Он бросил пулемет, повернулся и пошел…

…К Траутмэну.

Они молча смотрели друг другу в глаза.

— В Штатах, в тюрьме, — сказал Траутмэн, — я спрашивал тебя, чего бы ты хотел. Помнишь, что ты ответил?

Рэмбо кивнул.

— Я хотел, чтобы кто-нибудь сказал мне…

— Так вот, я говорю тебе сейчас: ты молодчина, Джон!.. Ты все правильно сделал.

У Рэмбо перехватило дыхание.

— Ну, а дальше что? Не знаю.

— Хочешь, чтобы с тобой кто-то был?

— Да. Но только… — его буквально тошнило при воспоминании, через что ему пришлось пройти. — Не сейчас.

— Понимаю… Сейчас тебе надо показаться врачам. Но тебе не кажется, что… что теперь-то все кончилось? Ты победил. За это ты получишь вторую Медаль Почета. Такого еще никогда не случалось.

Рэмбо повернулся к пленным, которых выносили на носилках из вертолета.

— Это они заслужили медаль.

— А ты?

— Я? Разве ты не помнишь, чему учил нас? Главное суметь… выжить.

— И это все?

Последний вопрос напомнил ему о Коу — она тоже это спрашивала.

— Все, — ответил Рэмбо. — А что же еще?

Бэнкс, лежа на носилках, поднял большой палец.

— Молодчина, Рэмбо!