Время потеряло для него свое значение. Оно утратило протяженность и стало сбиваться в кольца — в кольца дней, недель, месяцев. Он заранее знал, что сегодня будет то же, что было и вчера, а завтра повторится то, что было сегодня. Это однообразие дней становилось невыносимым, оно сушило мозг и отравляло душу. Ощущение бессмысленности существования угнетало своей безысходностью.

Автомастерская стояла в самом начале дороги, ведущей из Тусона в Финикс — административный центр штата Аризона. Там, в Финиксе, в самом сердце Кордильер, была родина Рэмбо. Но его давно уже ничто не связывало с ней. Как, впрочем, ничего не связывало и с Тусоном, после того как умерла мать Джека Смита, тело которого он привез ей из далекого Таиланда в цинковом гробу.

Рэмбо проводил взглядом старенький «опель», у которого он только что прочистил карбюратор, и вытер ветошью руки. Со стороны гор надвигались тяжелые облака, оставляя на острых вершинах свои грязные косматые клочья. Резко похолодало. Все вокруг стало сумеречно и неприглядно, хотя время только еще перевалило за полдень. Мерзкая погода! Рэмбо решил зайти на станцию и выпить чашку горячего кофе, но увидел приближающийся со стороны Тусона «джип» и остался на месте. За рулем сидел мужчина в темных очках. Машина была новая и вряд ли нуждалась в помощи механика. Это Рэмбо отметил сразу. И тем не менее, подъезжая к станции, она сбавила ход и мягко притормозила рядом с ним. На ее дверце он увидел красно-голубой знак армии США. Рэмбо выждал несколько секунд, но водитель из машины не выходил. И тогда он нагнулся к открытому окну и спросил:

— Что-нибудь не так, сэр?

— Все так, Джони. Я просто соскучился по тебе.

Дверца хлопнула, стройный прямой господин с седой головой, одетый в черную кожаную куртку, легким шагом обогнул машину и, остановившись против Рэмбо снял очки.

— Здравствуй, малыш.

— Сэр?

Они бросились друг другу в объятия и замерли. Объятия Рэмбо были так искренни, что полковник Траутмэн легонько похлопал его по спине.

— Ты не потерял форму, сынок, — сказал он и, вздохнул полной грудью, когда Рэмбо отпустил его, улыбнулся. — Ты все такой же.

— Это хорошо, сэр?

— Это прекрасно, Джони. Ты когда освободишься?

— Я почувствовал себя свободным, как только увидел вас, — улыбнулся Рэмбо.

И он не лгал. Стоило ему лишь увидеть Траутмэна, как он понял, что его бессмысленному существованию пришел конец. Что заколдованный круг, по которому лениво вращалась вся эта нудная, до ломоты в скулах, жизнь, лопнул, и он вновь ощутил свободу. Ту свободу, которая позволяла ему быть самим собой, а не придатком того, благопристойного общества, которое само по рукам и ногам было опутано тысячью нелепых условностей и предрассудков, порождающих лишь лицемерие и ханжество. И еще он понял, теперь уже окончательно, что обманывался, когда пытался укрыться от самого себя в тихом уголке Кордильер. Грешно обманывать других, себя обмануть невозможно: это равносильно сумасшествию.

Но почему он решил, что полковник пришел дать ему свободу?

— Сэр, — спросил он, — вы надолго задержите меня? Траутмэн понял вопрос Рэмбо и улыбнулся.

— Это будет зависеть только от тебя, мой мальчик. В мире еще так много несправедливости.

— Я вас понял, сэр, — ответил Рэмбо улыбкой на улыбку. — Позвольте только переодеться.

Он прошел в мастерскую, сбросил с себя комбинезон, натянул старые джинсы, набросил на клетчатую ковбойку потертую джинсовую куртку и взял с верстака свою видавшую виды сумку с термосом. Хозяин молча наблюдал за ним, не понимая, что происходит. Рэмбо прошел мимо него и в дверях остановился.

— Хозяин, я очень благодарен за все и, кажется, не остался вам должен. Прощайте, я тороплюсь.

Траутмэн уже сидел за рулем. Рэмбо сел рядом и бросил сумку на заднее сиденье.

— Куда ты меня приглашаешь? — спросил Траутмэн.

— К себе домой, сэр. Придется вернуться в Тусон. Траутмэн развернулся, и в последнюю минуту Рэмбо увидел своего хозяина, который взмахнул рукой и хотел что-то крикнуть, но, видимо, увидев на дверце знак армии США, сразу же раздумал.

— Этот домик, сэр, — плата правительства за страдания и смерть Джека Смита.

Рэмбо сидел с полковником Траутмэном за столом на уютной застекленной веранде и задумчиво смотрел на клумбу, которая занимала большую часть чистого ухоженного дворика. Цветы на ней уже увяли, осыпались, и она напоминала теперь могильный холм, от которого веяло тоской и печалью. Эту клумбу Рэмбо соорудил с миссис Смит в память о Джеке. И когда Рэмбо носил для нее землю, он и сам не знал, что у него получится: клумба или могильный курган.

— Еще кофе, сэр?

— Спасибо, Джони, не надо. Значит, ты теперь домовладелец?

— Миссис Смит завещала мне все свое состояние, ведь я заменил ей сына. А кроме меня у нее никого не оставалось.

— И большое состояние?

— Все, что вы видите, сэр, — плата за Джека. Но я не могу этим пользоваться только потому, что я жив, а он погиб. Это несправедливо.

— И что же ты решил?

— У Джека была невеста. Он очень любил ее. Она тоже любила его. И они не виноваты, что так все получилось. Теперь она — мать взрослых детей. Думаю, этот домик по праву должен принадлежать ей. Пусть хранит память о Джеке.

— Ты правильно решил, Джони. И потом… Мне показалось, тебя не слишком-то устраивает Тусон. Или я ошибаюсь?

Рэмбо внимательно посмотрел Траутмэну в глаза.

— Скажите, сэр, что у вас на уме?

И Траутмэн, откинувшись в плетеном кресле, неожиданно громко рассмеялся. Рэмбо впервые услышал смех полковника. Он считал, что самое большее, на что способен Траутмэн в проявлении своих чувств, так это на сдержанную улыбку. Оказывается, Траутмэн умеет еще и смеяться, да так заразительно и искренне, что Рэмбо, глядя на него, улыбнулся, но сразу же согнал улыбку с лица. Может, он сказал что-то не то?

— Чем я вас рассмешил, сэр?

— Прости, малыш, я не хотел тебя обидеть, — Траутмэн вынул из кармана платок и вытер слезы на глазах. — Просто я подумал, что скоро нам с тобой не нужно будет разговаривать: достаточно посмотреть друг другу в глаза, чтобы понять, что у кого на уме. Рэмбо смутился и покачал головой.

— Вы правы, сэр. Видно, так оно и есть. Но ведь иной раз словами и не выразишь то, что могут сказать глаза. К тому же глаза не лгут.

— Боже мой, малыш, уж не стал ли ты писать стихи? — Траутмэн чуть улыбнулся, так, чтобы не обидеть Рэмбо.

— Нет, не стал. Но то, что здесь в самом деле можно свихнуться, это точно. Скажите сэр, — Рэмбо обвел вокруг рукой, — неужели вот это все и называется счастьем?

Траутмэн посмотрел на своего ученика с такой невыразимой печалью, с такой болью, что Рэмбо почувствовал себя неловко. Неужели он действительно потерял себя, растворился среди других, если стал задавать такие идиотские вопросы? А все это от того, что ленивая жизнь оставляла слишком много времени для праздных размышлений. И размышления эти, хотел он того или нет, принимали направление, общее для образа мыслей тех людей, которые окружали его.

— Значит, я угадал, — сказал наконец Траутмэн после долгого молчания. — Тусон не для тебя, сынок. Ты ведь и сам не хочешь, чтобы твои мозги заросли свиным салом.

— Поэтому я и спросил, сэр, что у вас на уме, — вздохнул Рэмбо.

— Да-а, протянул задумчиво Траутмэн, — ты уже научился и вздыхать, как хозяйка, которая забыла купить салат к обеду. Мне это не нравится, малыш. Поэтому я предлагаю тебе завтра прокатиться со мной. Это недалеко — по соседству. Если тебя что-то не устроит, ты сможешь сразу же возвратиться в Тусон.

— Почему меня что-то может не устроить, сэр?

— Не знаю, — пожал плечами Траутмэн. — Ты стал другим, и, может быть, у тебя изменилось понятие о справедливости.

Глаза Рэмбо потемнели, и он напрягся. Траутмэн поспешил успокоить его.

— Извини, — сказал он, — но мы долго не виделись, именно поэтому я так и подумал. — Траутмэн помолчал и спросил своим обычным спокойным тоном: Ты что-нибудь слышал о наших заложниках в Иране?

— Сэр, об этом знает вся страна.

Рэмбо вспомнил, как на другой день после захвата американского посольства в Тегеране по Тусону прокатилась волна митингов. На центральной площади собрался весь город, и многотысячная толпа несколько минут скандировала одну фразу: «Спустить на них Джона Уэйна! Спустить на них Джона Уэйна!» Голливудский актер Джон Уэйн был кумиром Рэмбо. Сколько он себя помнил, Джон Уэйн всегда был с ним: и когда в роли ковбоя дрался с индейцами, его соплеменниками, и когда в роли «зеленого берета» уничтожал корейцев, а потом вьетнамцев. И кто знает, как сложилась бы судьба Рэмбо, если б не бесстрашный Джон Уэйн… Тусон, Финикс, вся страна требовала от правительства Соединенных Штатов спустить на вероломных иранцев Джона Уэйна!

— Я сам стоял тогда в толпе, сэр, и требовал от правительства то, что требовали все. В тот день никто не мог оставаться дома.

— Ничего не могу сказать о правительстве, — заметил Траутмэн, — но президент услышал и твой голос, малыш.

Рэмбо выпрямился в кресле, глаза его заблестели.

— Сэр, мы все-таки спустим на них Джона Уэйна?

— Нет, мы сначала восстановим справедливость — освободим заложников.

И тогда Рэмбо все понял.

— Вы хотите, чтобы я принял участие в освобождении посольских крыс?

— Джони, ты ведь только что возмущался вероломством иранцев.

— Думаю, сэр, за вероломство их и следует наказать. Но чтобы рисковать за чиновничьи шкуры!.. — Рэмбо поднялся во весь свой огромный рост и навис глыбой над полковником. Возмущению его не было предела. — Я не знаю их темных делишек и знать не хочу. Если они там что-то напакостили, пусть сами и убирают за собой. Как вы могли, полковник…

— Сядь!

Рэмбо сам напомнил Траутмэну о его воинском звании, и теперь ему ничего не оставалось делать, как исполнить приказание. Он сел и опустил глаза.

— Простите, сэр, но я хотел…

— Ты разучился слушать, Рэмбо, — оборвал его Траутмэн и, успокоившись, продолжал: — Ведь я тебе ничего еще не сказал. Посольскими крысами, как ты изволил выразиться, займется команда «Дельта».

— Ваша команда, сэр?

— Да. Формально ты должен будешь войти в нее, но действовать станешь самостоятельно. Дело в том, что один человек просил, чтобы именно ты исполнил его просьбу — спас его сына.

— Я знаю этого человека?

— Конечно. Это Ральф Пери.

Рэмбо задумался, но как ни напрягал свою память, человека с такой фамилией вспомнить не мог.

— Я ничего не слышал о нем, сэр.

— А ты вспомни Рождество семьдесят второго года, — попросил Траутмэн. — Чем ты тогда занимался?

Как мог забыть Рэмбо это Рождество! Это было, пожалуй, единственное Рождество, которое он запомнил на всю жизнь. Он был тогда во Вьетнаме, в лагере военнопленных. Казалось, весь мир забыл о них, и чувство одиночества, заброшенности доводило людей до отчаяния. И вот на Рождество из далекой Америки вдруг, как дар небесный, пришли подарки. Рождественские подарки! И лагерь ожил. Бывшие солдаты, голодные, оборванные, потерявшие человеческий облик, воспрянули духом. Они обнимались, со слезами на глазах прощали друг другу обиды и просили прощения, ликовали, почувствовав себя снова людьми: родина вспомнила о них, она их не забыла!

— Не родина, Джони, — прервал воспоминания Рэмбо Траутмэн, — Ральф Пери. Это он лично закупил и сумел передать вам свой дар. А тогда было нелегко это сделать, поверь. Пери сделал то, на что не хватило способностей у правительства.

— Я не мог этого знать, — растерянно пробормотал Рэмбо.

— Да, Пери не кричит об этом на каждом перекрестке. А как ты думаешь, кто освободил тех военнопленных, лагерь которых ты нашел во Вьетнаме? Ведь мою «Дельту» тогда расформировали.

— Я слышал, правительства двух стран…

— Опять ты о правительствах! — недовольно перебил его Траутмэн. — Это тоже сделал Ральф Пери! Ни правительство, ни «Дельта» не имели к этому никакого отношения. Это сделал Ральф Пери, сынок! Он завершил работу, которую начал ты.

— Но почему я ничего не знаю о нем, сэр? — Рэмбо был в отчаянии.

— Зато он все знает о тебе. Ведь ты герой, а он всего-навсего скромный бизнесмен. И он просит, чтобы ты помог ему.

Рэмбо встал, прошелся по веранде, снова сел. Он с трудом справлялся с охватившим его волнением. И такой человек просит, чтобы ему помогли! А разве его кто просил посылать рождественские подарки, спасать военнопленных? Неужели нужно ждать, когда тебя попросят сделать добро, а не искать самому тех, кто нуждается в твоей помощи!

— Сэр, — Рэмбо почему-то было стыдно смотреть в глаза Траутмэну, — не сочтите меня неблагодарным. Отнесите мое поведение за счет моего невежества. Вы рассказали мне такое, после чего я чувствую себя самовлюбленным щенком. Этот Ральф Пери великий человек. Кто его сын?

— Том Пери. Такой же бизнесмен, как и его отец. Он совсем еще молод — ему всего двадцать шесть лет. Он имел несчастье оказаться в посольстве в тот момент, когда стражи исламской революции захватили его.

— Я найду Тома, сэр. Я найду его, чего бы мне это ни стоило.

— Я уверен в этом, сынок. И рад, что вижу снова перед собой Рэмбо таким, каким привык его видеть всегда. А теперь давай отдыхать. Завтра у нас будет длинный день.

— Я постелю вам, сэр. А сам успею еще уладить дела с бывшей невестой Смита. Это тоже будет для нее рождественский подарок.

Еще только рассветало, когда они выехали и Тусона на дорогу, ведущую в Финикс. Небо очистилось, и день обещал быть ясным.

— У тебя есть водительские права? — спросил Траутмэн, когда они отъехали от города мили на полторы.

— Я же автомеханик, — пожал плечами Рэмбо и добавил: — И кроме того, добропорядочный житель Тусона.

— Был, — улыбнулся Траутмэн. — Хочешь сесть за руль?

— С удовольствием, сэр.

Траутмэн остановил «джип», и они поменялись местами.

— Когда прикажете быть в Финиксе, сэр? — спросил Рэмбо.

— Думаю, для тебя каких-то сто с лишним миль не дорога.

— Это верно, сэр. И я постараюсь.

Рэмбо выехал на середину автострады и выжал из машины все, на что только она была способна. Лишь проезжая мимо своей автомастерской, он чуть сбавил скорость и нажал на сигнал. Но никто не вышел. Рэмбо усмехнулся. Теперь хозяину будет трудно, пока не найдет себе помощника — какого-нибудь тусонца.

Дорога была почти пустынна и легко, миля за милей стелилась под колеса «джипа» Тусон оставался все дальше и дальше, и Рэмбо почти физически ощущал, что пробуждается от длинного однообразного сна, когда до бесконечности повторяются одни и те же картины, проплывают одни и те же лица, но ничего не происходит и произойти не может. От такого сна устаешь и утром встаешь разбитый, с ощущением какой-то неопределенности и неясности. И Рэмбо гнал так, словно боялся снова впасть в эту обволакивающую спячку, лишающую человека способности к действию. Ему нужна была сейчас скорость и только скорость, — она раскрепощала его и приносила облегчение. И в какой-то момент он вдруг совершенно забыл и про Тусон, и про какого-то хозяина какой-то мастерской, и про свое наследство, которого у него уже не было, и устремился мыслями вперед, туда, где была иная, настоящая жизнь, в которой он наконец-то опять почувствует себя самим собой.

— Сэр, а почему плато Колорадо? — спросил он, не спуская глаз с дороги. — Может, я чего-то не понял?

— Ты все правильно понял, Джони, — кивнул Траутмэн. — Топографические особенности плато Колорадо напоминают ландшафт Деште-Кевира: Большой соляной пустыни в Иране, где нам придется действовать.

— Но ведь американское посольство в Тегеране, а не в соляной пустыне.

— Ты очень догадлив, мой мальчик, — сказал Траутмэн и покосился на Рэмбо — не обиделся ли? Но Рэмбо только улыбнулся. — Но действовать нам придется с Кевира. Там у нас промежуточная база, с которой мы сделаем большой прыжок и окажемся у стен Тегерана. А уж мои мальчики покажут, на что они способны.

— А я? Ведь я уже не мальчик, с вашего позволения, сэр.

— Да? — притворно удивился Траутмэн. — В таком случае придется дать тебе свободу действий, — и добавил уже серьезно: — О тебе еще будет время поговорить. — Траутмэн помолчал, глядя перед собой на летящую под колеса ленту дороги, и вдруг спросил: — Послушай, Джони, а чем ты занимался в свободное время в своем Тусоне? Ведь у тебя, должно быть, была уйма свободного времени.

— Да, сэр. Больше чем надо. Я размышлял…

— Ну, это я уже понял, — вставил Траутмэн.

— И изучал арабский, — закончил Рэмбо. — Я нашел араба, который учил меня, а я платил ему за это. И мы оба были довольны.

— Но почему арабский? — удивился Траутмэн.

— Я хотел читать Коран только на арабском.

— Ну и как?

— Я хорошо читаю и неплохо говорю. Так сказал учитель. Мы с ним говорили только по-арабски. Он и слышать не хотел английского.

На этот раз Траутмэн долго молчал, потом повернулся всем корпусом к Рэмбо и стал смотреть на него так, будто впервые увидел.

— Не смотрите на меня так, сэр, — я могу вильнуть. А на такой скорости…

— Малыш, ты меня удивляешь! Почему же ты сразу не сказал, что знаешь арабский?

— Потому что вы меня не спрашивали, сэр.

— Я горжусь тобой, Джони, — Траутмэн осторожно похлопал Рэмбо по коленке. — Ты даже не представляешь себе, как это здорово. Но теперь тебе придется изучать персидский.

И Рэмбо все-таки вильнул. Он выправил машину и быстро взглянул на Траутмэна.

— Не хотите ли вы сказать, сэр, что пока я не выучу персидский, мне не видать Тегерана? Тогда куда и зачем мы едем? И неужели в Тегеране нет арабов?

Траутмэн замотал головой, как от зубной боли.

— Прекрати, Джони! Арабы есть даже в Тусоне, как ты сам убедился. В конце концов ты можешь даже изображать из себя глухонемого. Но подумай сам, что тебе предстоит!

Рэмбо с полмили молчал, а потом согласно кивнул.

— Я подумал, сэр. Вы правы. Мне это только на пользу.

— Ну и умница, — Траутмэн вытянул шею и стал вглядываться в дорогу. — Вон у того столба, малыш, свернешь налево.

— Мы поедем другой дорогой?

— Своей дорогой, — уточнил Траутмэн.

На столбе был прикреплен щит с надписью: «Частное владение» Рэмбо свернул на узкую асфальтированную дорогу и не мог удержаться, чтобы не пошутить:

— Это ваши владения, сэр?

Но шутка оказалась неуместной.

— Мои, — ответил Траутмэн. — А если быть более точным — записаны на мое имя. Послушай, Джони, ведь не одному же тебе быть владельцем частной собственности! Смотри внимательнее.

Дорога резко свернула в сторону и круто пошла вниз, в лощину, на дне которой Рэмбо увидел небольшой аэродром, окруженный металлической сеткой. В середине его стояло два легких вертолета. У самой сетки матово серебрилось сооружение, которое могло служить и ангаром, и служебным помещением, и складом. На территории не было видно ни души. Но когда «джип» подъехал ближе, откуда-то появился солдат, распахнул металлические створки ворот и отдал полковнику честь.

Траутмэн велел Рэмбо подъехать к ангару и посигналить. Рэмбо выключил мотор и посигналил. Из ангара выбежал молоденький розовощекий лейтенант и вытянулся, увидев выходящего из машины Траутмэна.

— С приездом, сэр.

— Благодарю, лейтенант. У вас все готово?

— Да, сэр, — он покосился на странного человека в ковбойке, потертых джинсах и со старой сумкой в руке, приехавшего с полковником, и растерянно спросил: — Вы даже не отдохнете, сэр?

— Мы не устали, лейтенант. Летим сейчас же. Возьмите, что вам необходимо, и догоняйте нас.

Траутмэн дал знак Рэмбо следовать за ним. Лейтенант с планшеткой в руке догнал их уже у вертолетов. Траутмэн по-хозяйски открыл дверь вертолета, пропустил вперед себя Рэмбо и вслед за ним забрался сам.

— Что нового, лейтенант?

— Все в норме, сэр, — улыбнулся лейтенант, надевая наушники.

— Приятно слышать, — буркнул Траутмэн и обернулся к Рэмбо. — Ты не летал еще над Кордильерами, Джони?

— Нет, сэр. Я летал над Аннамскими горами.

Траутмэн бросил на Рэмбо быстрый взгляд. Никак не может забыть эти Аннамские горы! Кажется, над ними и умер Джек Смит…

— Нет, Джони, Кордильеры — это совсем другое, — рассеянно проговорил Траутмэн и замолчал.

Вертолет стал медленно подниматься.

Безжизненные равнины, зажатые горами, и сами горы, полуразрушенные временем и лишенные растительности, не произвели на Рэмбо никакого впечатления. Однообразный пейзаж, расстилающийся внизу, наводил тоску и уныние. Но если этот ландшафт лишь напоминал некоторые особенности Деште-Кевира, то что же могла представлять собой сама Соляная пустыня! Этого Рэмбо вообразить себе не мог.

Через три четверти часа вертолет сделал крутой вираж, выскочил из-за бесформенной гряды, и глазам Рэмбо представилась бескрайняя, плоская, как сковорода, равнина.

— Смотри внимательно, Джони! — прокричал ему Траутмэн.

На пологом откосе холма Рэмбо увидел приземистое здание с плоской крышей и рядом с ним несколько построек цементно-серого цвета. Все эти сооружения были заключены в квадрат кирпичного забора красного цвета со стороной примерно в полмили.

Траутмэн притянул к себе Рэмбо и прокричал:

— Американское посольство в Тегеране!

Он дал возможность Рэмбо полюбоваться этим бесхитростным архитектурным ансамблем еще несколько секунд и приказал лейтенанту идти на посадку. Вертолет сел рядом с небольшим военным городком, расположенным приблизительно в пяти-шести милях от «американского посольства в Тегеране». Рэмбо посмотрел на часы: девять с четвертью. Траутмэн прав — день будет длинным.

Подъехал «джип», и из него вышел дежурный офицер. Он доложил Траутмэну обстановку и, помолчав — не забыл ли чего? — добавил, улыбаясь:

— Штурм, как обычно, в одиннадцать ноль-ноль.

— Благодарю вас, — Траутмэн пожал дежурному руку и спросил: — Пери у себя?

— Он ждет вас, сэр.

Хорошо. Отвезите нас к нему. Садись, Джони, Траутмэн хлопнул Рэмбо по руке и сел впереди.

Дежурный удивленно посмотрел на Рэмбо, хотел что-то сказать, но промолчал. Видно, здесь не принято было задавать лишних вопросов. Рэмбо спокойно забросил сумку на заднее сиденье и сел рядом с ней. Машина круто развернулась.

Утепленная оранжевая палатка Ральфа Пери стояла за ангаром. Она резко выделялась среди серых, стальных, серебряных построек городка. Пери словно бы подчеркивал свою непричастность к происходящему и утверждал свою принадлежность к сугубо штатскому сословию.

— Подождите меня, пожалуйста, — сказал Траутмэн дежурному, выходя из машины, и дал знак Рэмбо следовать за ним.

У палатки он остановился, бросил быстрый взгляд на Рэмбо и откинул полог.

— Вы разрешите, Ральф?

— О, Сэм, конечно!

— Заходи, Джони, — Траутмэн подтолкнул Рэмбо и вошел вслед за ним. — Здравствуйте, Ральф. Я привез вам его.

Рэмбо увидел перед собой высокого стройного господина в джинсах и в такой же, как у него, ковбойке. Лицо его было словно вырублено из куска темного камня, на котором резко выделялись белые лохматые брови. Голова его с короткой стрижкой тоже была совершенно белая, хотя на вид ему было чуть более пятидесяти. Несколько мгновений он пристально смотрел на Рэмбо выразительными серыми глазами и, не сдержав порыва, обнял его.

— Здравствуйте, Рэмбо, — пробормотал он. Вы — единственная моя надежда. Спасибо, что приехали.

— Ральф, — предупредил Траутмэн, — прошу не называть его по фамилии — у него ее еще нет.

Пери отстранил Рэмбо, удивленно посмотрел на Траутмэна и сразу же все понял.

— Ах, да! Простите, Сэм, у вас ведь все законспирировано, засекречено. Я буду называть его… — Пери посмотрел на Рэмбо.

— Малыш, — подсказал Рэмбо и покосился на Траутмэна. Полковник улыбнулся и отвел глаза в сторону.

— Хорошо, малыш. Тома я тоже так называл… — Пери осекся и с трудом поправил себя: — Называю.

— Мне пора идти, — сказал Траутмэн, — а вы поговорите. Думаю, Джони, тебе будет интересно посмотреть на учение?

— Конечно, сэр. Если позволите.

— Я пришлю за вами машину.

Траутмэн вышел, и Рэмбо с Пери остались одни. Свет от яркого электрического фонаря, подвешенного на верхней рейке, будто бы раздвигал светлые стены палатки, и она казалась более вместительной, чем была на самом деле. Однако, кроме походной кровати, стола, стульев, тумбочки и холодильника, которые занимали почти все пространство, сюда, пожалуй, уже ничего нельзя было втиснуть.

— Садитесь, Джони, сейчас я буду вас угощать. Что вы пьете?

— Воду, сэр.

— Как воду? — поднял брови Пери. — Только воду? Рэмбо пожал плечами.

— Если позволите, я бы мог выпить и чашечку кофе. Только кофе и больше ничего. Мы с полковником уже завтракали.

Пери задумался, стоя у холодильника.

— Хорошо, малыш, — махнул он рукой. — А я позволю себе рюмку коньяку. Вы не возражаете?

— Ничего не имею против, сэр.

Пери достал из холодильника легкую закуску, бутылку коньяку, вынул из тумбочки рюмку, чашки и большой термос.

— Вы не подумайте, ради бога, что я увлекаюсь этим, — сказал он, наливая себе коньяк. — Но после того, что случилось с Томом, я не узнаю сам себя. Нервы ни к черту, — он налил в чашки ароматный кофе из термоса и посмотрел на Рэмбо. — Вы же сами были в плену, Джони? Я не представляю себе этого. Это должно быть ужасно!..

— Успокойтесь, сэр, — Рэмбо стало по-настоящему жалко этого человека, и ему очень хотелось как-то утешить его. — Сэр, заложники — это совсем не то что пленные. Поверьте мне. Ничего похожего. Все-таки посольство никак не сравнить, скажем, с земляной ямой в джунглях, где по тебе ходят крысы и прыгают земляные пиявки.

Рэмбо заметил, как лицо Пери из темного стало превращаться в серое и покрылось пятнами. И он опомнился.

— Сэр, ну что вы в самом деле! Я только хотел сказать, что в посольстве все совершенно по-другому. Там паркет, ковры, хрусталь… Выпейте, сэр, и вам станет лучше.

Пери поднял рюмку. Рука его заметно дрожала. Он посмотрел на Рэмбо таким умоляющим взглядом, словно от него теперь зависела вся его жизнь. Вздохнув, он выпил залпом и отхлебнул глоток кофе.

— Вы знаете, Джони… — Пери на секунду запнулся. — Ведь с вами можно говорить откровенно?

— Да, сэр, — кивнул Рэмбо.

— Я не верю в эту затею, — Пери махнул рукой, видимо, в сторону «американского посольства в Тегеране» и внимательно посмотрел на Рэмбо.

— Я тоже, — просто сказал Рэмбо и отхлебнул кофе.

— А вы почему? — быстро спросил Пери. Рэмбо грустно улыбнулся.

— Ведь вы еще не сказали, почему не верите вы. Но я скажу. Пока они доберутся до заложников, им достанутся только их трупы.

По лицу Пери прошла судорога.

— Я тоже так думаю. И что же делать?

— Сэр, — сказал Рэмбо как можно спокойнее, — когда все думали, что делать с теми, кто остался во Вьетнаме, вы делали то, что подсказывало вам сердце. Я сделаю для вас все, сэр, или не вернусь.

— Вы вернетесь, Джони. Вместе с Томом. Я верю в вас и вашу удачу. Полковник так много рассказывал мне о вас. Ведь вы спасли ему жизнь?

— Это не совсем так, сэр, — поправил Рэмбо. — Сначала он спас жизнь мне.

Пери удивленно поднял брови.

— Вот как! Сэм не говорил мне об этом.

— Сэр, ведь вы тоже не любите говорить о себе. И я бы никогда не узнал о вас, если бы не полковник Траутмэн. Оставим лучше этот разговор.

— Хотите еще кофе, Джони?

— Благодарю, сэр. Я хотел бы посмотреть, как будут штурмовать посольство. И вообще, простите, мне не терпится осмотреть эту коробку.

— Пожалуй, я составлю вам компанию. Я буду вашим гидом, если вы не возражаете, конечно.

— Буду благодарен, сэр. Думаю, уж вы-то изучили ее вдоль и поперек.

— Вы угадали. Я все время думаю, где может быть Том… Но, по правде говоря, само это зрелище — я имею в виду штурм — вызывает во мне ужас, когда я представляю себе, что в это время будет происходить там, внутри посольства!

Пери убрал все со стола и расставил по местам. И Рэмбо отметил, что этот человек во всем привык обходиться без посторонней помощи. И будь он помоложе, наверняка сам бы отправился на поиски своего Тома.

— У вас найдется бинокль, сэр? — спросил Рэмбо.

— Конечно, — Пери достал из-под подушки старый цейсовский бинокль и повесил его на шею Рэмбо. — Знаете, я его всегда держу при себе — люблю по утрам смотреть на горы.

Они вышли из палатки в тот момент, тогда из-за ангара выскочил «джип» и как вкопанный встал рядом с ними. Молодой крепкий солдат в зеленом берете, надвинутом на самые брови, легко выпрыгнул из машины и, играя своей молодцеватостью, отдал честь.

— Сэр, — обратился он к Пери, — полковник приказал отвезти вас, куда вам будет угодно. Куда вам угодно, сэр?

Пери посмотрел на Рэмбо.

— В посольство, — не задумываясь ответил Рэмбо.

— Конечно же, в посольство, — подтвердил Пери и полез в машину на заднее сиденье.

Рэмбо сел рядом с ним и посмотрел на часы: десять тридцать.

— Успеем, — не оборачиваясь сказал «зеленый берет» и так рванул машину, что пассажиров прижало к задней спинке.

«Что у него — глаза на затылке? — подумал Рэмбо. — Как он мог заметить, что я посмотрел на часы?» И только тут увидел в верхнем зеркальце улыбающееся лицо солдата. «Мальчик» полковника Траутмэна, видно, был доволен и своей находчивостью, и своей жизнью, и вообще — всем на свете. Для него штурм макета был игрой, ребячьей забавой. И, конечно же, он и представить себе еще не мог, что при штурме, случается, и убивают. Ну, в том, что убивают, он, пожалуй, еще и не сомневался. Только не относил это на свой счет. Он был уверен, что при его-то силе и ловкости он способен и от пули увернуться, и нож перехватить, и над обрывом зависнуть. Такие безрассудно отчаянные и погибают в первую очередь.

Рэмбо закрыл глаза и стал считать до десяти, чтобы сбросить с себя эти несвоевременные и глупые фантазии. А когда открыл глаза, перед ним возникла странная картина.

— Кто это? — спросил он у «зеленого берета».

— Стражи исламской революции — моджахедины. Они охраняют наше посольство с заложниками.

— А заложники там тоже есть? «Зеленый берет» рассмеялся.

— Ну что вы! Когда посольство возьмут, дело уже будет сделано.

Разномастная толпа скучилась у ворот, несколько человек сидели, прислонившись к кирпичной стене. «Зеленые береты», изображавшие из себя «стражей исламской революции», в халатах, накидках, плащах держали в руках длинные палки, американские винтовки М-16. Рэмбо приметил даже два-три автомата Калашникова.

«Джип» подъехал к воротам, и «моджахедины» с любопытством уставились на него. «Зеленый берет» выпрыгнул из машины, подошел к старшему, которого легко было отличить по дорогому халату, о чем-то поговорил с ним, и ворота открылись. «Джип» остановился у подъезда «посольства», «зеленый берет» подождал, когда выйдут его пассажиры, и приветственно поднял руку.

— Пока, господа! Машине здесь нельзя находиться — она будет мешать операции.

Он развернулся и выехал с территории «посольства». Ворота медленно закрылись.

— И что вы на это скажете, Джони? — спросил Пери.

— Я думаю, созданы условия, максимально приближенные к боевым, сэр.

— Да? — недоверчиво спросил Пери. — А мне это кажется дешевой провинциальной опереткой. Простите за откровенность.

Рэмбо промолчал. Здесь он откровенничать просто не имел права. Это его не касалось. А у этой идеи могло быть великое множество целей, из которых освобождение заложников далеко не главная. Но Рэмбо терпеть не мог политиков и в политику не ввязывался. Он сыт ею уже по горло. Со Вьетнама. У человека должна быть одна цель — попытаться сделать жизнь справедливой. И за торжество справедливости он готов был пожертвовать собой. Пери довел до конца дело Рэмбо во Вьетнаме и спас сотни жизней. А теперь угрожают жизни его единственного сына. И это несправедливо. Рэмбо поклялся, что восстановит справедливость, и он восстановит ее, чего бы это ему ни стоило. Он — Одинокий Волк, и на все эти шоу с «американским посольством в Тегеране» ему от души наплевать.

— Сэр, — спросил он Пери, оглядывая макет посольства, — а разве у входа охраны нет?

— Будет, — буркнул Пери. — Еще есть десять минут. Сюда подвезут поваров, писарей, техников, оденут их в халаты и дадут в руки палки. Да черт с ними! Где бы вы хотели устроиться, Джони?

— Разумеется, на крыше.

— Тогда пойдемте.

Они вошли внутрь «посольства», первый этаж которого был условно разделен на комнаты, холлы так, как, видимо, все выглядело в действительности. Поднялись по лестнице на второй этаж и через открытый люк вышли на крышу. Здесь было устроено нечто, напоминающее смотровую площадку, и стояло несколько легких плетеных кресел.

— Отсюда полковник наблюдает иногда за ходом боевых действий, — пояснил Пери и пододвинул Рэмбо кресло. — Садитесь. Сейчас начнется первое действие спектакля. Смотрите вон туда.

Рэмбо поднял бинокль.

Через равнину, напрямую от военного городка к «посольству» мчался автобус. У ворот он остановился, высадил десятка два «стражей исламской революции», развернулся и запылил обратно. Часть «стражей» осталась у подъезда, часть расположилась на первом этаже.

В одиннадцать ноль-ноль от военного городка в небо взлетела зеленая ракета. Операция началась.

— Кстати, сэр, как называется операция? — спросил Рэмбо, обернувшись к Пери.

— Красиво называется, — ответил Пери, — «Голубой свет».

Рэмбо согласился, что название действительно — красивое, и поднес бинокль к глазам. Над северо-западной грядой гор показался транспортный самолет С-130 «Геркулес». И вскоре до Рэмбо донесся мощный тяжелый гул его моторов. «Геркулес» стал снижаться и, подняв за собой бурое облако пыли, приземлился посреди равнины.

— Это самолет-заправщик, — прокомментировал Пери. — Он прилетел из Египта, с военно-воздушной базы «Каиро-Вест», где расквартирован наш военный персонал. А совершил посадку в пустыне Деште-Кевир, в районе города Тебес. Вы представляете себе все это? Ну и хорошо. А вот и «зеленые береты».

С северо-востока быстро приближались три вертолета РХ-53Д.

— А эти откуда взялись, сэр?

— С авианосца «Нимиц», который бороздит воды Оманского залива. Сейчас «Геркулес» должен их дозаправить, и они сделают бросок к предместью Тегерана.

Сколько Рэмбо ни вглядывался, он не заметил у вертолетов никакого движения.

— Почему же они не дозаправляются? — удивился он. — Ведь идет время.

— Эту техническую деталь полковник опускает, как незначительную. А времени они выдерживают ровно столько, сколько требуется на дозаправку.

— А где предместье Тегерана, сэр?

Посмотрите налево, Джони. Там, где стоят два автобуса и «джип», — это и есть предместье Тегерана.

— Но как могут сесть американские боевые машины у стен чужой столицы? Ведь это война!

— Нет, Джони, — мягко возразил Пери, — вертолеты будут закамуфлированы под иранские военно-воздушные силы. И с их опознавательными знаками.

Пауза с вертолетами затягивалась. По расчетам Рэмбо, они должны были бы уже дозаправиться. Но они по-прежнему стояли на месте.

— Что-нибудь случилось, сэр? Время уже вышло. Уж я-то знаю в этом толк.

— Помножьте свое время на два, — посоветовал Пери. — Здесь всего три вертолета, а их будет шесть. Смотрите, начинается второе действие спектакля.

Рэмбо увидел, как вертолеты взлетели и, не успев набрать высоту, сели рядом с автобусами. Понадобилось не более двух минут, чтобы «зеленые береты», одетые под моджахединов, покинули боевые машины и заняли автобусы, которые сразу же рванули к «посольству», следуя за «джипом».

И в этот момент у ворот «посольства» что-то произошло. Послышались крики, вопли, ругательства, началась свалка.

— Что случилось? — удивился Рэмбо.

— Это третье, заключительное действие. «Пятая колонна» в резерве, — пояснил Пери. — Сторонники свергнутого шаха устраивают беспорядки, чтобы обеспечить «зеленым беретам» внезапность нападения.

Между тем «джип» и автобусы на полном ходу чуть не врезались в толпу. Полковник Траутмэн, в развевающемся халате и тюбетейке, с пистолетом в руке бросился к проходной. Из автобусов высыпали «зеленые береты» и сразу же смешались с толпой. Ворота распахнулись, толпа заполнила двор и смяла охрану подъезда. Внизу раздался топот множества ног, и через три минуты первый этаж опустел. «Зеленые береты» выскочили из ворот, заняли автобусы, и они, с ходу набирая скорость, запылили к далеким вертолетам вслед за «джипом» полковника.

— А это уже дивертисмент, — пояснил Пери, брезгливо глядя, как вертолеты с «зелеными беретами» и будто бы освобожденными заложниками взлетели над равниной и взяли курс к одиноко стоящему «Геркулесу». — Ну и как вам показалось все это, Джони?

Рэмбо медленно поднялся, передал Пери бинокль и посмотрел на далекие темные горы.

— Я не люблю суеты, сэр. И не выношу шума там, где должна быть тишина. Мои позывные — Одинокий Волк. Стая меня угнетает: она не позволяет зверю проявить самостоятельность.

— Если я не ошибаюсь, — сказал Пери, — это уже пятнадцатая репетиция спектакля. И каждая последующая все больше и больше убеждает меня в бессмысленности этой затеи. Я думаю, они играют сами с собой и настолько увлекаются, что забывают о цели игры.

— Кажется, сэр, нам здесь больше нечего делать, — сказал Рэмбо и направился к люку. Ему не хотелось обсуждать действия своего полковника. В конце концов ему лучше знать, чем заниматься.

— Да, — согласился Пери. — «Геркулесу» с заложниками осталось взлететь, а полковнику Траутмэну — выпустить красную ракету. Давайте спускаться.

Внизу Рэмбо обошел все помещение, заглядывая в каждый уголок, и даже постучал каблуком по полу.

— Что вы хотите здесь найти, Джони? — спросил Пери.

— Заложников, сэр.

— Вы пугаете меня, — проворчал Пери.

— Простите, сэр, но ведь не в холле они держат их, как полагают «зеленые береты».

Они вышли из подъезда. «Стражи исламской революции» бесцельно бродили по двору, болтали между собой, некоторые спали прямо на земле, завернувшись в свои халаты, в ожидании, когда завершится операция и их снова отвезут в городок. У открытых ворот никого уже не было.

— Вы не против, если мы пройдемся пешком? — спросил Пери.

— С удовольствием, сэр.

Пройдя в молчании несколько шагов, Пери остановился и обернулся.

— Я разговаривал со многими из тех, кто вернулся из Тегерана уже после захвата заложников. Они рассказывали мне, что творится вокруг нашего посольства. Это тысячные толпы людей, а не горстка поваров и писарей. К нему не смогут пробиться при желании даже танки! Да что там говорить, — Пери безнадежно махнул рукой и, опустив голову, зашагал дальше.

— Но что хотят эти иранцы? — никак не мог понять Рэмбо. — Выкуп?

— Ну, это было бы слишком просто. Руководитель исламской революции аятолла Хомейни потребовал от США, чтобы они признали свою ответственность за вмешательство во внутренние дела Ирана в прошлом и обязались не прибегать к такому вмешательству в будущем.

— И что же наш президент? Ведь это еще проще — дать обязательство.

— Нет, малыш, не проще. Наш президент категорически отказался дать такие заверения.

Господи, опять политика! Кажется, уже шагу ступить нельзя, чтобы не вляпаться в эту политику. Конечно, президенту виднее, как поступать, но люди-то при чем? Почему они должны страдать?

— Но ведь кто-то должен отвечать за жизнь этих людей?

— Конечно, — согласился Пери. — За жизнь заложников несет ответственность лично президент Америки, — так сказал аятолла Хомейни. И еще он сказал, что отважные мусульмане, охраняющие «шпионское гнездо», как он называет наше посольство, не подчиняются ни ему, ни правительству. Поэтому, если будет совершено нападение на посольство, он не может отвечать за жизнь заложников.

Рэмбо даже остановился от неожиданности.

— Послушайте, сэр, тогда зачем все это?

— Вот поэтому я и обратился к вам, Джони. Меня приводит в ужас сама мысль, что может произойти, если «голубой свет» все же вспыхнет.

И в этот момент они увидели, как «Геркулес», взревев моторами, тяжело оторвался от земли и взял курс на северо-запад. В воздух взлетела красная ракета.

На другой день Ральф Пери улетел в Денвер по делам своей компании «Пери груп».

— Пока «зеленые береты» здесь, — сказал он Рэмбо на прощание, — я спокоен за жизнь Тома. И не теряю надежды на благоразумие нашего президента. Но все-таки главная моя надежда, Джони, на вас. Каждый день, проведенный моим сыном там, убавляет мне год жизни здесь. Больше мне вам нечего сказать.

Пери оставил Рэмбо свою палатку, и Траутмэн остался доволен его решением: он хотел, чтобы Джони как можно меньше входил в контакт с его «зелеными беретами». Полковник слишком хорошо знал цену нелепым случайностям, чтобы подвергать им своего лучшего ученика.

Проводив Пери, Траутмэн отвез Рэмбо в палатку. Теперь она выглядела сиротливо и неуютно, и Рэмбо все казалось, что вот сейчас войдет хозяин, он услышит знакомый голос и не будет знать, как утешить этого человека в его отцовском горе. Утешать Рэмбо не умел, он умел только помогать. Ведь и Пери не утешал, а помогал тем, кто нуждался в помощи. И Рэмбо почувствовал, как близок ему стал Пери всего лишь за сутки, проведенные с ним. Он не мог еще представить себе, что ему предстоит делать, в какой обстановке, среди каких людей, но уже был уверен, что ради этого человека он сделает все. И когда он почувствовал в себе эту уверенность, без которой немыслимо никакое начинание, он сразу же обрел и душевное спокойствие и способность к трезвому анализу своих действий.

Чем я должен заниматься, сэр, и долго ли проторчу здесь? — спросил он Траутмэна.

— Это будет зависеть только от тебя, — жестко сказал Траутмэн. — Начнем с того, что с этой минуты ты должен забыть, кто ты. Ты не Джон Джейк Рэмбо из Финикса. Теперь ты Камаль Салам, араб из Каира, которому в недалеком будущем предстоит совершить паломничество в священный город Кум, чтобы поклониться гробнице Фатимы — сестры восьмого имама Абу Хасана Али-ар-Резы.

Глаза Рэмбо округлились и потемнели.

— Постойте, сэр, мне это обязательно нужно знать?

— Как свои пять пальцев. И еще многое другое, о чем ты и понятия не имеешь. Это будут не джунгли, Камаль, а города, где живут не бессловесные обезьяны, а очень даже умные люди с древней культурой, своими обычаями, традициями, религией. Вместо лука со стрелами и гранатомета тебе понадобятся знания. Остальное у тебя все есть, для того, чтобы выжить. Сегодня тебе принесут книги, карты, схемы, таблицы по Ирану. Это самое необходимое, что было отобрано специалистами. Пока ты не изучишь все это и не сдашь экзамен иранисту, ни о каком паломничестве и речи быть не может, — Траутмэн посмотрел на окаменевшего Рэмбо и добавил: — Если это не для тебя, Камаль, я могу сегодня же отправить Рэмбо обратно в Тусон. Думаю, твой хозяин не потерял еще надежду на встречу с тобой.

Рэмбо сверкнул глазами в сторону полковника.

— Я лишь внимательно слушаю вас, сэр. Прошу вас, продолжайте.

— Сегодня же к тебе придет иранец Али Мохаммед Барати. Он будет учить тебя персидскому языку. Ты араб, и тебе не обязательно знать фарси в совершенстве. Но разговаривать и понимать собеседника-иранца ты обязан, — Траутмэн помолчал, собираясь с мыслями, и неожиданно спросил: — Ты знаешь, что такое САВАК?

— Только то, что писали о ней газеты, — Рэмбо запрокинул голову и стал вспоминать: — САВАК — служба безопасности при шахском режиме. За четверть века уничтожила более трех миллионов иранцев. Как я понял, сэр, это то же самое, что КГБ у русских. И еще. После возвращения Хомейни в Иран слава САВАКа, генерал Насири, был казнен.

Траутмэн удивленно посмотрел на Рэмбо.

— Поразительно, — медленно проговорил он. — Оказывается, ты не только размышлял, но и следил за событиями.

— Меня интересовало только то, сэр, что могло мне пригодиться.

— Это тебе пригодится, Камаль, — согласился Траутмэн. — САВАК — это детище ЦРУ. Ее инструкторы до последнего времени обучались, оснащались и консультировались ЦРУ. Так вот, твой учитель Али Мохаммед Барати — агент САВАКа. В конце прошлого года он прошел спецподготовку на базе ЦРУ в Маклине, штат Виргиния. Он лично знаком со многими из тех, кто хотел бы, да не успел бежать из Ирана после революции, а теперь лег на дно. Вероятнее всего, он составит тебе компанию в паломничестве по святым местам. Я не успел понять, что это за человек. Постарайся узнать его сам. Кажется, пока все. О деталях речь впереди, как только ты закончишь свое образование и будешь готов к путешествию. А за это время заложников могут отпустить, выкупить или — убить.

— Я постараюсь не задерживаться здесь, сэр. Очень постараюсь.

— Ну и прекрасно. У тебя есть вопросы?

Рэмбо встал.

— Есть, сэр. Мне нужен план американского посольства в Тегеране. Макет меня не устраивает.

— Тебе передадут его вместе с книгами. Желаю успехов, Камаль. Траутмэн поднялся, посмотрел на часы и быстро вышел. Рэмбо не успел даже проводить его. Он откинул полог и увидел лишь клуб пыли от скрывшегося за ангаром «джипа».

Рэмбо посмотрел, что ему досталось в наследство от Пери, и был очень обрадован, когда обнаружил в тумбочке спиртовую горелку и с полфунта китайского чая в расписной жестяной коробке. Он еще не знал, что пьют в Иране, но ему почему-то показалось, что нужно привыкать к чаю, тем более что это не создавало для него никаких неудобств — ему было совершенно все равно, к чему привыкать. Холодильник был забит консервными банками и бутылками с пепси. Запас был основательным, и это освобождало Рэмбо от хождения в столовую, которую он терпеть не мог. У палатки остановилась машина, и чей-то голос позвал:

— Господин Салам! К вам можно?

Черт побери, ведь это он и есть «господин Салам»!

— Войдите, — Рэмбо откинул полог.

В палатку вошел тот самый «зеленый берет», который отвозил его с Пери в «посольство». В руках он держал внушительную картонную коробку и целлофановый пакет.

— Это вам от господина полковника, — он поставил на стул коробку. — А это постель, — на кровать лег целлофановый пакет. — Чтобы вы хотели на обед, господин Салам?

— Спасибо за все. Как тебя зовут?

— Боб Симеон, господин Салам, — «берет» улыбнулся и показал все свои белые крепкие зубы.

— Боб, мне право неловко тебя утруждать…

— Я только исполняю приказы полковника Траутмэна, — перебил его Боб. — Господин Пери остался доволен мной.

— Ну если так, — улыбнулся Рэмбо, — корми меня так же, как ты кормил господина Пери. Я не привередлив, Боб.

— Понял, господин Салам. Душ, туалет и вода в ангаре. Он пуст и всегда открыт. Что еще?

— Благодарю, Боб. Я не стану утруждать тебя. Можешь идти.

— Счастливо оставаться, господин Салам, и Боб с белозубой улыбкой скрылся за пологом.

Рэмбо услышал, как «джип» заурчал и, коротко рявкнув, швырнул из-под колес мелкий гравий. Он открыл коробку и увидел в ней не менее двух десятков книг. Наверху в зеленом бюваре лежали листы с планами американского посольства в Тегеране. Рэмбо быстро перебрал их и нашел то, что ему было нужно: план подвального помещения и схему канализационных «сооружений. Он отложил все это в сторону и стал вытаскивать из коробки книги: „Географический словарь Ирана“, „Краткий путеводитель по Ирану“, „История Персии“, „Американцы в Иране“, словари, грамматики, справочники. Он разложил их на кровати, сел против них и задумался. Но мысли его были далеки от этих книг — он уже видел себя в Тегеране у американского посольства. Игра „зеленых беретов“, видимо, была расписана по минутам и секундам и исключала все случайности. А они таились на каждом шагу. Но даже если предположить, что „Дельта“ прорвется через тысячную толпу и захватит здание посольства, никакая внезапность не предопределит ход дальнейших событий, у моджахединов всегда останется время уничтожить заложников. Если от них отрекся аятолла, если их бросил на произвол судьбы президент, ничто не помешает охране исполнить свой долг так, как они понимают его.

— Господин Салам разрешит войти?

Рэмбо встал и увидел перед собой молодого человека среднего роста в форме „зеленых беретов“. Из-под черных, сросшихся на переносице бровей на Рэмбо смотрели темные, чуть навыкате, умные глаза. Под тонким прямым носом чернела, будто нарисованная, ниточка усов.

— Здравствуй, Али, — Рэмбо пожал крепкую руку гостя. — Садись, пожалуйста.

— Благодарю, — Али посмотрел на книги и улыбнулся. — Это не так страшно, Камаль. Можно я буду называть тебя по имени?

— Конечно, — согласился Рэмбо. — Это всегда короче и проще. Угостить тебя чаем?

— С удовольствием выпью чашечку.

Рэмбо поставил на горелку чайник и, сдвинув книги в сторону, сел на кровать.

— Думаю, ты поможешь мне быстро с этим разобраться, — он кивнул на книги. — У меня мало времени. Очень мало, понимаешь?

— Понимаю. У меня его еще меньше. Я иранец и должен быть сейчас там, а не здесь.

Это Рэмбо устраивало. Если уж Али так не терпится ввязаться в эту заварушку, он не станет тянуть.

— Отлично, — согласно кивнул Рэмбо. — Тогда, пожалуй, завтра с утра и начнем. Не возражаешь?

— Почему не сейчас же? — удивился Али.

— Сегодня я должен закончить свои дела.

Рэмбо заварил чай и разлил по чашкам. Палатка наполнилась восхитительным ароматом. Али даже зажмурился от удовольствия.

— Камаль, откуда это у тебя?

— Досталось по наследству, — Рэмбо отхлебнул глоток и спросил: — Послушай, ты был в Тегеране?

— Я там родился. Тебя, конечно, интересует американское посольство? — Али спокойно посмотрел на Рэмбо из-под сросшихся бровей. — Я в нем бывал и не раз. Мой отец вел дола с некоторыми американскими фирмами и за это мог пострадать. Сейчас я не знаю, где он, и хочу найти его.

Рэмбо промолчал. Еще одна несправедливость! Ну почему отец должен искать сына, сын — отца? Неужели только потому, что кому-то не терпится поиграть в большую политику, в которой уже нет стран, а есть регионы, нет людей, а есть человечество? Кому нужна такая политика, в которой человек не находит себе ни покоя, ни утешения?

Али заметил, как изменилось вдруг настроение Камаля, и проникся к нему благодарностью за молчаливое сочувствие.

— Извини, — сказал он, — я отвлек тебя от разговора напоминанием о своем личном горе. Но раньше или позже мне все равно придется рассказать тебе о своем отце. Ты спросил о посольстве. Его макет строился по плану, и ничего нового добавить я тебе не смогу.

— Скажи, Али, как ты думаешь, в какой части посольства могут держать заложников?

— Я бы выбрал для этого подвал.

Рэмбо согласно кивнул — именно так думал и он.

— Но, как ты можешь догадаться, — добавил Али, — по подвалу я не лазил. И потом должен сразу же предупредить тебя: пятьдесят заложников вместе держать не станут. Они могут быть разбросаны не только по всему Тегерану, но даже по другим городам.

— Это ты так думаешь, — спросил Рэмбо, — или это обычная практика?

— Практика, — уверенно сказал Али. — Так было в Ливане, когда „Хезболлах“ — „Партия Аллаха“ — держала заложников в подвалах нескольких домов в шиитском предместье Бейрута и в казармах Баальбека. Так действует группировка „Исламский джихад“ и шиитское движение „Амаль“ Почему же моджахедины должны действовать по-другому?

— Но какой же тогда смысл в операции группы „Дельта“?

— Камаль, — укоризненно произнес Али, — а откуда тебе известно, что целью операции является освобождение заложников — обычных чиновников, не представляющих никакой ценности?

Об этом Рэмбо как-то не подумал. И теперь он вспомнил о лагере военнопленных во Вьетнаме. Ведь тогда его посылали с определенной целью: доказать, что лагерь пуст. А когда он все-таки нашел военнопленных, они оказались никому, кроме Пери, не нужны. Может быть, и эти заложники так же нужны правительству, как и те военнопленные? Али словно прочитал мысли Рэмбо.

— Не забывай, Камаль, что ровно через год в вашей стране состоятся выборы президента. И чтобы собрать очки в предвыборной компании, Картеру вовсе не обязательно освобождать все посольство, — ему достаточно одного человека. Но такого, кого бы знала вся Америка. Сын Ральфа Пери, освободителя американских военнопленных, — это то, что нужно.

— Но девяносто „зеленых беретов“ будут просто уничтожены!

— Нет, не просто, — возразил Али. — Они станут национальными героями, а народный гнев перекинется на кровожадных моджахединов.

Рэмбо посмотрел на Али так, словно впервые увидел.

— Выходит, я буду набирать очки президенту?

Нет, Камаль, ты постараешься помочь хорошему человеку найти его сына.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Рэмбо и улыбнулся. — А ведь ты уже начал учить меня, Али.

Али развел руками.

— Просто ты должен знать то, что тебе нужно знать, — сказал он. — Чтобы не задумываться тогда, когда нужно будет только действовать. Если не секрет, чем ты решил сегодня заняться?

Рэмбо хотел один сходить к макету посольства, чтобы на месте со схемой в руках представить себе расположение подвальных помещений. По укоренившейся привычке действовать в одиночку, он не хотел делиться своими замыслами даже с Али. Но теперь он понял: то, что ему предстоит, не похоже на то, что он делал прежде. И что в Тегеране Одинокому Волку останется лишь выть на луну. Кроме того, он начал проникаться доверием к Али, а ведь им еще вместе работать. И он поделился с ним своими планами и пригласил с собой.

— Отличная мысль, — согласился Али. — Пусть посольство охраняет хоть весь Тегеран, но ведь кто-то туда все же входит!

— Я войду туда, — спокойно сказал Рэмбо и посмотрел на Али. Али не выразил ни удивления, ни недоверия. Он поднял брови и так же спокойно спросил:

— А почему бы и нет?

Рэмбо разложил на полу „посольства“ план расположения подвальных помещений и стал переносить их контуры куском породы на доски. Али по схеме разметил расположение водоснабжения и канализации. Покончив с этим, они перешли туда, где должен был находиться продовольственный склад, и сели на пол.

— Здесь? — Рэмбо постучал пяткой по доскам и вопросительно посмотрел на Али.

Али дотянулся рукой до „винного погреба“ и постучал кулаком по полу.

— А может, здесь?..

Том Пери, двадцатипятилетний красавец, сын миллионера и сам преуспевающий бизнесмен, сидел в котельной американского посольства на восемнадцатидюймовой трубе, обмотанной асбестовой изоляцией, и размышлял о превратностях судьбы. Казалось бы, ничто не предвещало такого крутого поворота событий.

Совсем еще недавно Том был приглашен вместе с другими американскими бизнесменами в Ниаваранский дворец — блестящую шахскую резиденцию. И сам "царь царей", могущественный шахиншах, лев Ирана Мохаммед Реза Пехлеви благосклонно изволил пожать ему руку. А потом он был представлен шахине. Сорейя одарила его такой ослепительной улыбкой, что Том, кажется, чуть не потерял рассудок. Все слова, которые он приготовил для соответствующего случая, вылетели у него из головы, и он стоял истуканом до тех пор, пока это не сочли неприличным и не увели его вежливо, но настойчиво в банкетный зал. Несколько ночей потом снилась ему обворожительная улыбка шахини.

Молодящийся шах был еще крепок и бодр и чувствовал себя спокойно и уверенно, как и подобает "царю царей". Но уже исподволь что-то назревало, разливалось тревогой, смутными слухами. Из Франции ждали возвращения после многолетней эмиграции аятоллы Рухоллы Мусави Хомейни — злейшего врага шаха. И тогда в "Нью-Йорк тайме" промелькнуло: "Если Хомейни придет к власти, то ограничит роль в Иране иностранных компаний, выдворит американских советников, прекратит экспорт нефти в Израиль и Южную Африку".

Том Пери пропустил это мимо ушей. Он не был связан с нефтяными компаниями — его бизнес процветал на радиоэлектронике. И он твердо был уверен: пока существует цивилизация, в нем будут нуждаться в любой стране.

А зять шаха Захеди, посол Ирана в США, успокаивал своего тестя сладкозвучными речами: дружба Америки с Ираном непоколебима, и пока вращается Земля, шаху нечего опасаться — враги его иллюзорны, а друзья могущественны.

Но аятолла не побоялся клыков льва Ирана. Он лучше всех знал, что клыки эти давно уже сгнили изнутри. И лев даже не рыкнул, когда в международном Мехрабадском аэропорту приземлился самолет из Парижа и сотни тысяч людей приветствовали неустрашимого аятоллу. Том тоже ходил в аэропорт, но, конечно же, не для того, чтобы приветствовать этого белобородого старика. Он интересовал его как экзотическая личность. Том даже не хотел понять его или просто задуматься, чем вызвано народное ликование: Восток — всегда загадка. И он вместе со всеми проводил аятоллу до здания школы "Рафа" на окраине Тегерана, где Тома чуть не смяли на узкой и неказистой улочке. И все же он был доволен, что видел Хомейни своими глазами — будет что рассказать на родине друзьям и знакомым.

Но вот на первой же пресс-конференции тихий голос восьмидесятилетнего старца прозвучал уже набатом: аятолла камня на камне не оставил от американской политики в Иране. И запылали Лавизанские казармы шахских гвардейцев, и бежал шахиншах, лев Ирана, со своей обворожительной шахиней, и сотни американцев, европейцев и японцев бросились к Мехрабадскому аэропорту. Стали готовиться к эвакуации на военно-транспортных самолетах пять тысяч американцев. А представитель госдепа успокаивал и Америку, и посольство: отъезд из Ирана некоторых групп американского персонала носит "временный характер".

И даже когда через две недели после возвращения Хомейни группа вооруженных иранцев захватила американское посольство, Том лишь удивился: разве можно так неосторожно поступать с представителями могущественной страны? Вскоре выяснилось, что этот инцидент был спровоцирован агентами САВАКа, как предлог для вмешательства США в дела Ирана. Представители новой власти извинились перед послом и сотрудниками посольства, и эти извинения были приняты: ни одна-из революций еще не обходилась без провокаций.

Том Пери был уверен, что пройдет время, политические и религиозные страсти улягутся и жизнь вновь войдет в свою привычную колею. В конце концов человек создан не для того, чтобы разрушать, а чтобы созидать и укреплять созданное. И Том укреплял свои деловые позиции, насколько это было в его силах, в далекой от родины стране. Но время шло, и он стал чувствовать настороженное к себе отношение со стороны иранских партнеров. А когда в Персидский залив вошли американские авианосцы и ракетные крейсеры, Том понял, что его деловой карьере в Иране пришел конец — настороженность сменилась откровенной враждебностью. И он решил покинуть страну.

Тот день, когда он пришел в американское посольство, стал для него роковым. Посол не смог его принять, и он пошел к первому секретарю посольства, с которым был на дружеской ноге. Кажется, они успели лишь обменяться любезностями, когда дверь распахнулась, толпа вооруженных молодых иранцев ворвалась в кабинет, их тщательно обыскали и бесцеремонно погнали по коридору. Все произошло так неожиданно и скоротечно, что Том опомнился только в конференц-зале, куда стали загонять, видимо, всех, кто оказался в этот момент в посольстве.

— Опять провокация? — спросил Том своего приятеля — секретаря.

— Кажется, все повторяется, — усмехнулся секретарь. — Знакомый сценарий.

Посол, как всегда надменный и хладнокровный, цедил через зубы слова о спокойствии и благоразумии. Когда все были собраны, вперед вышел плотный коренастый иранец с заросшей черными волосами физиономией и на ломаном английском сделал официальное заявление.

— С этого времени. — сказал он, — мы объявляем вас заложниками иранского народа. Ваша дальнейшая судьба будет зависеть только от вашего президента. Связь с внешним миром прекращается, посольство окружено верными стражами исламской революции. Всякая попытка вашего освобождения бессмысленна. Мы не хотим вашей крови, и не вынуждайте нас пролить ее. Господина посла прошу следовать за мной.

Том бросился к чернобородому, пытаясь объяснить ему, что он не имеет никакого отношения к дипломатическому корпусу, что он попал сюда совершенно случайно. Но несколько молодых людей оттеснили его автоматами от своего вожака, и тот только сочувственно улыбнулся.

— В свое время мы выслушаем каждого, кто захочет поговорить. Но это ничего не изменит.

Их пересчитали, как баранов, и загнали в подвал. Потом отбирали по два-три человека и уводили. Больше их никто не видел. Наконец наступила очередь Тома. Ему завязали глаза и вывели за дверь. Единственное, что он мог в таком положении, так это считать ступени — вверх и вниз по бесконечным переходам. А когда с Тома сорвали повязку и он увидел себя в котельной, то понял, что находится на том же уровне, что и прежде, но не мог уже сообразить, в какой части посольства эта котельная. Дверь за ним захлопнулась, и он услышал скрежет засова. Значит, замка на засове нет. Память услужливо отмечала множество таких мелочей, на которые в нормальной обстановке он не обратил бы ни малейшего внимания. Помимо его воли начал действовать инстинкт самосохранения.

Он обошел котельную вдоль стен, заглянул за котлы, в топку, нажал плечом на дверь — все было сработано на совесть и не оставляло никакой надежды даже на попытку спасения. Оставалось уповать лишь на благоразумие новой власти, которая вдруг одумается, снова принесет свои извинения, и весь этот кошмар останется позади.

Но время шло, а власти не одумывались. И когда однажды вместе с завтраком охранник оставил ему газету "Кейхан" и он прочитал заявление аятоллы, то понял: отныне его жизнь не стоит и ломаного динара. Хомейни перекладывал всю ответственность за жизнь заложников на американского президента, в упрямстве которого Том имел уже возможность убедиться.

Абдолла-хан переживал не лучшие времена. Когда расстреляли его покровителя — главу САВАКа генерала Насири, он лишь вздохнул свободно: пожалуй, никто больше, чем сам генерал, не знал о подлинной роли Абдоллы-хана в организации. Формально он не входил в САВАК, так было удобнее и ему, и генералу, но фактически ни одна более или менее крупная акция шахской охранки не обходилась без непосредственного участия Абдоллы-хана. Теперь главного свидетеля всех его тайных дел не существовало, но от этого Абдолле-хану не было спокойнее. Все казалось ему зыбким и неопределенным — всегда мог вдруг появиться человек, который если и знал об Абдолле-хане меньше генерала, но вполне достаточно для того, чтобы вздернуть его под перекладиной. А Абдолла-хан мучительно искал выход из создавшегося положения.

С первых же дней февраля он стал ярым сторонником идей аятоллы и горячим защитником принципов исламской революции. Аятолла не мог не заметить этого, и когда в предместьях священного города Кума решили открыть школу Ходжатия, руководителем ее был назначен Абдолла-хан. В этом специальном учебном центре должны были проходить двухгодичную подготовку приверженцы исламской революции не только из Алжира, но и из Ливана, Ирака, Алжира, Туниса и других стран Востока. Здесь изучали теологию, миссионерство и организацию террористической деятельности. Школа готовила специалистов для закладки в Европе "исламских мин". При Ходжатии был небольшой аэродром с двумя вертолетами и учебным самолетом, так что ученики и их наставники не были ограничены в средствах передвижения ни по стране, ни за ее пределами.

Имя Абдоллы-хана мало что говорило простому иранцу — шеф школы не изменил своим привычкам оставаться в тени. Более того, именно сейчас ему как раз и не хотелось афишировать свое имя. Но тому, кто знал о его отношениях с аятоллой и догадывался о его деятельности, имя Абдоллы-хана внушало такой ужас, как в свое время имя генерала Насири. Но революцию нужно было не только защищать, но и экспортировать, поэтому людей, подобных Абдолле-хану, принимали как жестокую необходимость. Сам же он от этой необходимости хотел избавиться, и чем скорее, тем лучше.

И, кажется, случай этому представился, когда он узнал, что среди заложников американского посольства случайно оказался Том Пери сын влиятельного в Америке бизнесмена, миллионера Ральфа Пери. Над этим следовало подумать.

У Абдоллы-хана не сложилось пока еще никакого определенного плана, но он интуитивно чувствовал, что Том Пери — это то, что может изменить всю его судьбу. И здесь не следовало торопиться, но нельзя было медлить, чтобы не упустить возможность. Другой такой может ведь и не представиться. Для начала он попросил своего помощника Фуада наведаться в посольство и поговорить с Томом Пери.

— О чем, саркар? — спросил Фуад.

По законам исламской омерты он не имел права интересоваться большим: саркар сам скажет, если нужно. Абдолла-хан знал, что Фуад слепо подчиняется ему: кроме всего прочего, Фуад был обязан ему жизнью. В февральские дни революции Фуада, агента САВАКа, ждала виселица. И только заступничество Абдоллы-хана спасло его. Абдолла-хан сумел убедить аятоллу, что смерть Фуада оборвет множество невидимых нитей, связывающих Иран с исламским Востоком, и многие из их друзей там, за границей, не поймут этой жертвы. Абдолла-хан и сам, наверное, не мог объяснить, зачем он спас Фуада, человека, который слишком много знал и о нем самом. Верил ему? Но разве в этом мире можно кому верить?! Скорее всего, ему нужен был такой человек — обязанный ему жизнью.

— Знаешь, Фуад, — раздумчиво продолжал Абдолла-хан, — я думаю, этот американец не имеет никакого отношения к шпионскому гнезду. Фамилия Пери слишком известна во всем мире, чтобы Том мог рисковать ее авторитетом. А когда все уляжется, мы не должны остаться в изоляции. Какие-то связи нужно сохранить, поэтому беспокоиться о будущем нужно уже сейчас. Ты меня понял, Фуад?

Фуад вовсе не был обязан понимать своего господина, он должен был слушать и выполнять его желания. Абдолле-хану же хотелось сейчас, чтобы Фуад именно понял, что он думает лишь о будущем своей страны и не помышляет ни о каких личных интересах. И он повторил:

— Мы должны думать о будущем страны, Фуад. Спроси американца, как он себя чувствует, нет ли в чем нужды. Поговори с ним о его семье, узнай, в каких он отношениях с отцом. В общем, познакомься с этим человеком, а потом расскажешь, какое впечатление он произвел на тебя.

— Я все сделаю, как вы велите, саркар, — Фуад поклонился и вышел.

Он ненавидел Абдоллу-хана так, как только может ненавидеть раб своего господина. Да, он спас ему жизнь в те страшные февральские дни. Но спас лишь для того, чтобы пожертвовать им тогда, когда это будет нужно ему, Абдолле-хану. В этом Фуад ничуть не сомневался. И сразу же насторожился, как только речь зашла об американце. Абдолла-хан явно что-то задумал, и в его планах ему, Фуаду, отводилась не лучшая роль. Все эти разговоры о будущем страны — пустая болтовня. Единственное, что могло сейчас беспокоить Абдоллу-хана, это его собственное будущее, потому что настоящее не было таким прочным и основательным, как могло бы показаться кому-то со стороны. Жизнь аятоллы не вечна, а дальнейшее — непредсказуемо. В одном можно твердо быть уверенным — рано или поздно Фуаду и его господину придется держать ответ перед собственным народом. А очень хотелось бы избежать этого. И Фуад решил, если к тому представится случай, поменяться ролями со своим господином.

— Али, — попросил Рэмбо, — расскажи мне еще о своем отце.

Он лежал на кровати Ральфа Пери и смотрел в темноту широко раскрытыми глазами. Походная кровать Али стояла у противоположной стены, так что стол и стулья приходилось сдвигать на ночь к холодильнику. Рэмбо сразу же решил, что будет намного удобнее, если они будут жить вместе. И эти пять месяцев, что они провели под одной крышей, пролетели, как один день.

Рэмбо уже довольно сносно говорил с Али по-персидски, мог с закрытыми глазами совершить путешествие по улицам Тегерана, Кума и Тебеса, не обращаясь к помощи прохожих; приготовить, если случится нужда, отличный челоу-кебаб — жареную баранину с отварным рисом. Он мог перечислить по порядку всех двенадцать праведных имамов, знал шиитские святыни, праздники и траурные дни. Он настолько проникся идеями исламской революции, что Али стал опасаться, не возникнут ли между ним и его способным учеником идейные разногласия, которые могут помешать общему делу. Но успокоился, как только понял отношение Рэмбо к политике. Ему нужно было помочь Ральфу Пери найти и спасти его сына, и он готов был спасать его хоть от шахской охранки, хоть от исламской революции — это уже не имело для него никакого значения.

— Неужели революция, — пояснил свою мысль Рэмбо, — преследует своих бизнесменов? Мне этого не понять.

— Мой отец, Мохаммед Барати, работал с американскими фирмами и, значит, был связан с американским империализмом — в этом вся его вина. Неужели это не понятно? Ему покровительствовал сам шах Реза Пехлеви. И об этом, конечно же, никто не забыл, — Али беспокойно заворочался на своей постели. — Если он еще жив, об этом должен знать Абдолла-хан. Когда-то они вместе учились в Тегеранском университете и считались лучшими друзьями. Потом их пути разошлись, но дружбу они сохранили. Абдолла-хан сейчас большой человек — такие люди нужны любому режиму. Я с ним никогда не работал и плохо его знаю. Но я хорошо знаком с Фуадом — его помощником или телохранителем, — понятия не имею, кем он сейчас состоит при своем господине. Мы были с Фуадом в Ливане, в Египте, еще кое-где. И, по правде говоря, не представляю, что может связывать этих двух разных людей.

— Так ты рассчитываешь на Фуада или на Абдоллу-хана? — спросил Рэмбо.

— Там будет видно, Камаль. Я просил полковника, чтобы ЦРУ поддержало нас Тогда и Фуад, и Абдолла-хан будут беспокоиться о нашей безопасности так, как они заботятся о собственной. А это главное. И давай спать, саркар, — Али скрипнул кроватью и затих.

Это утро ничем не отличалось от других. Рэмбо и Али пробежали свой обычный десятимильный маршрут до "посольства" и обратно, приняли душ и только успели позавтракать, как у палатки остановился "джип".

— Разрешите? — Боб откинул полог и вошел, как всегда улыбающийся и розовощекий. — Доброе утро. Если вы позавтракали, господа, я готов отвезти вас к полковнику.

— Мы готовы, Боб, — сказал Рэмбо и не удержался, чтобы не спросить: — Скажи, Боб, у тебя бывают когда-нибудь неприятности?

Боб показал свои белые зубы.

— Нет, господин Камаль, — я их всегда оставляю за дверью. Рэмбо переглянулся с Али, и они засмеялись. Этот Боб был бы незаменим в любой ситуации. А все же интересно, как бы он повел себя при штурме посольства или под солнцем Кевира.

Через десять минут Рэмбо и Али вошли в кабинет полковника, и Траутмэн представил им своего гостя — ничем не примечательного человека лет сорока в штатском костюме и с офицерской выправкой.

— Майор Кэнби из Центрального разведывательного управления. Он хочет познакомиться с вами.

Рэмбо и Али представились сами. Задержав ладонь Рэмбо в своей руке, Кэнби спросил его на фарси, как он себя чувствует и каково его настроение. Рэмбо с честью вышел из этого испытания, и майор, кажется, остался доволен. Траутмэн пригласил всех садиться и занял место на стуле в стороне, давая этим понять, что уступает майору свое кресло за столом.

— Я только что из Ирана, господа, — начал Кэнби бесцветным, обыденным тоном, будто сообщил, что он вернулся из гарнизонного буфета. — Обстановка очень сложная, и ничто не предвещает, что она может измениться в ближайшее время к лучшему. Поэтому совет национальной безопасности и принял решение о рейде. Но это уже относится к компетенции полковника, — Кэнби посмотрел на Траутмэна и слегка кивнул ему. Я присутствую здесь лишь как консультант. Хочу засвидетельствовать, что американское посольство в Тегеране блокировано и проникнуть в него нет ни малейшей возможности. Когда вы сами убедитесь в этом, — он посмотрел на Рэмбо и Али, — думаю, попытаетесь найти верное решение. Аятолла находится в Куме. Впрочем, это известно из газет. Наши люди в Куме испытывают неуверенность и поэтому чрезмерно осторожны, но не думаю, что они откажутся помочь нам. В противном случае мне придется лишь сожалеть об их судьбе. Я передал полковнику имена и пароли, он сообщит вам их, когда сочтет нужным, — он снова кивнул Траутмэну и поднялся. — Где мы встречались в последний раз, Али?

— В Маклине, штат Виргиния, сэр, — Али не проявил никакого удивления, что майор узнал его.

— Да-да, — задумчиво покачал головой майор. — Тебе надо быть особенно осторожным, Али. Ты понимаешь, о чем я?

— Понимаю, сэр.

— Если возникнут сложности с нашими общими друзьями там, в Куме, напомни им обо мне. Это придаст им решительности, — Кэнби чуть заметно улыбнулся. — Прошу простить, но у меня время связи. Буду готов ответить позже на все ваши вопросы.

Майор раскланялся и вышел. Рэмбо посмотрел ему вслед и повернулся к Траутмэну.

— Он за штурм, сэр?

— Он не видит другого выхода.

— Но мне показалось, что он не исключает и успех нашей операции, — недоумевал Рэмбо. — Зачем тогда все эти имена, пароли?

— А это для того, Камаль, — сказал жестко полковник, — чтобы ты не чувствовал себя ни в Куме, ни в Тебесе слепым котенком.

— Значит, мы скоро отправляемся в путь, сэр?

— Завтра утром.

Ровно в восемь по местному времени на Мехрабадском аэродроме приземлился рейсовый авиалайнер, совершивший полет по маршруту Каир — Тегеран. Из него вышел богатый араб Камаль Салам в сопровождении иранца Али Мохаммеда Барати. Они намерены были посетить священный город Кум, чтобы поклониться гробнице Фатимы, а затем проследовать к святилищу имама Резы в Мешхед. Вторую часть пути паломники собирались совершить по дороге, огибающей Деште-Кевир с юга и востока, чтобы иметь возможность проведать в Тебесе дальнего родственника Али.

В аэропорту паломники взяли такси и направились на железнодорожный вокзал. Через Кум шли два поезда: Тегеран — Хоррам-шахр и Тегеран — Бендер-Аббас До Кума поезд добирался чуть ли не три часа, и паломники, посоветовавшись, не стали торопиться, и взяли два билета на вечерний поезд. Впереди у них был целый день, и они решили посвятить его осмотру достопримечательностей Тегерана.

— Веди меня, Камаль, — попросил Али. — Я хочу посмотреть, хорошо ли ты знаешь Тегеран.

— Пожалуй, тут трудно заблудиться, — Рэмбо посмотрел на высокие трубы кирпичных заводов, над которыми нависли слоистые облака темно-серого дыма, и повернул от них к северу.

Они прошли десятки постоялых дворов, караван-сараев, авторемонтных мастерских, гаражей под открытым небом, маленьких базарчиков, где можно было купить все — от рваных носков до нейлоновой рубашки. На каждом углу в ларьках, на подносах, в ящиках, корзинах, стоящих на мостовой и на тротуаре, продавали зелень и фрукты, вяленое мясо и вареный рис, лепешки и бобы — самую нехитрую и самую дешевую еду в столице. Но чем выше они поднимались к центру города, тем чище, свободнее и шире становились улицы. Незаметно исчезли уличные торговцы, перестали попадаться вьючные ослики, исчезла шумная разноголосица. Нескончаемыми рядами потянулись магазины и солидные лавки, занимающие все первые этажи зданий.

Только к полудню они вышли к центру города, туда, где пересекаются улицы Надери и Истанбули. А еще выше, взбираясь по склонам Эльбурса, громоздились, блестя стеклом и металлом, высотные дома, занятые офисами, магазинами, кафе. Там были расположены самые роскошные гостиницы "Хилтон", "Ванак", "Майами" Туда не ходили двухэтажные дизельные автобусы, из-рыгающие клубы чада и смрада. В ту сторону проносились "мустанги", "мерседесы-автоматики", "импалы" да небольшие такси марки "пейкан", окрашенные в ярко-оранжевый цвет. Там, на склонах Эльбурса, в тени платанов и кленов нашли себе место посольства иностранных государств.

Рэмбо пытался обнаружить какие-нибудь приметы исламской революции — митинги, возбужденные толпы людей, погромы или стычки, но ничего этого не увидел. Дважды им попадались на глаза открытые грузовики, в которых стояли во весь рост вооруженные люди в гражданской одежде. Но они ни у кого, как заметил Рэмбо, не вызывали никакого интереса. Да еще ему бросился в глаза красочный плакат, приклеенный к стене какого-то государственного учреждения. На нем был изображен аятолла. Он стоял на вершине горы с распростертыми руками и изгонял дьявола-шаха. Шах в черном развевающемся плаще, с копытами на ногах и маленькими рожками послушно улетал прочь. Его лицо не выражало никаких чувств — видимо, было добросовестно срисовано с портрета шаха. И эта мирная обстановка с базарчиками и магазинами, с деловито снующими машинами, заполнившими улицы, со спешащими по своим делам людьми выбила Рэмбо из того состояния собранности и готовности к действию, в котором он прилетел сюда. Он не знал, кто его враг, кто — друг, — никто на него просто не обращал внимания. Его задевали, толкали, затирали в уличной толпе, и он кого-то задевал и толкал, но это было обычной суетой, где и сам он совершенно ничем не выделялся.

В какой-то момент Рэмбо даже показалась забавной эта игра в паломничество. Где-то, на другой стороне земного шара, серьезные умные люди месяцами разрабатывают масштабную операцию, в которой задействованы тысячи людей, оснащаются новейшей техникой боевые вертолеты в Омане и мощные "Геркулесы" под Каиром, где-то на плато Колорадо сотня "зеленых беретов" в тридцатый раз штурмует макет американского посольства, сам он, Рэмбо — Камаль Салам, уже в центре надвигающихся событий, а деловые и спокойные тегеранцы словно заранее демонстрируют свое пренебрежение и к нему, и к тем, кто стоит за ним. Может быть, пока они добирались сюда, президент переборол свое упрямство и заложники были отпущены? Но газеты ничего не сообщали об этом. Может, не успели?

— Мы не опоздали с тобой, Али? — спросил он.

— Почему ты так подумал?

Рэмбо выразительно посмотрел по сторонам.

— Ах, это! — улыбнулся Али. — То, что ты ожидал увидеть, длилось совсем недолго. А потом все опять стало так же, как и сто, и тысячу лет назад. Слава Аллаху, мы не Европа. Пойдем перекусим, а потом поднимемся до самой красивой улицы города.

— Пехлеви, — подсказал Рэмбо.

Ты не останешься без работы, Камаль, — засмеялся Али. — В крайнем случае попытаешься устроиться гидом в "Интурист".

Они зашли в прохладное полупустое кафе, съели по тас-кебабу — рагу из мяса, лука и картофеля, запили дугом и снова вышли на душную оживленную улицу.

— Дуг нужно готовить самому, — сказал Рэмбо. — По своему вкусу: больше сыворотки, меньше — воды. Думаю, здесь не пожалели воды.

— А там я для тебя не жалел сыворотки, — усмехнулся Али. — И не забывай, что здесь вода ценится дороже сыворотки. Ты еще, может, вспомнишь об этом.

Они поднялись по улице, и тут, сразу за поворотом, Рэмбо увидел кирпичную стену красно-желтого цвета, у которой толпилось несколько сот человек. Он сразу узнал эту стену и торчащие из-за нее обрубки серых цементных построек. Макет посольства на плато Колорадо, пожалуй, ничем не отличался от его натуры.

Рэмбо с Али прошли за угол и увидели, что и там стоит толпа. Скорее всего, люди окружали посольство со всех сторон. Они лениво переходили с одного места на другое, словно пытаясь найти щель, через которую можно было бы заглянуть внутрь. Но забор в несколько кирпичей толщиной не позволял удовлетворить их любопытство, и тогда они отпускали в адрес "шпионского гнезда" ядовитые реплики и уходили. Их место сразу же занимали другие. Видимо, здание американского посольства стало для многих таким же местом паломничества, как и какая-нибудь шиитская святыня. Только здесь не молились, а проявляли обычное человеческое любопытство: ну как же, быть в Тегеране и не сходить посмотреть на "шпионское гнездо"!

Рэмбо протиснулся с Али к воротам и увидел тех самых "отважных мусульман", которые не подчинялись ни правительству, ни самому аятолле. Их было не менее трех десятков — чернобородых и бритых, волосатых и лысых, толстых и тощих. И среди них Рэмбо не приметил ни одного, кто выделялся бы военной выправкой. И вместе с тем все эти студенты, торговцы, ремесленники пытались придать себе грозный вид, широко растопырив ноги и крепко сжимая в руках автоматы. Их остекленевшие взгляды были устремлены прямо перед собой, но они, казалось, ничего не видели.

Рэмбо тоже было интересно посмотреть, что там — за забором. Ведь должны же они когда-нибудь открывать ворота! И ему повезло. Вдруг толпа заколыхалась, и его оттеснили с Али в сторону. Рэмбо оглянулся и увидел грузовик с моджахединами. Машина остановилась у ворот, борта ее с громким стуком упали, и моджахедины, спрыгнув на землю, быстро образовали вокруг неё кольцо. В кузове остался стоять маленький толстый бородач в распахнутой на груди черной рубашке. У его ног бугрились три целлофановых мешка.

— Мусульмане! — крикнул толстяк хриплым голосом. — Эти люди, — он указал носком ботинка на мешки, — пытались освободить своих сообщников — американских шпионов. Аллах покарал их безумием! Теперь они здесь, и вы их видите. Такой же конец ожидает всякого, что посягнет на волю народа. Воля народа — воля Аллаха!

Раздался восторженный вопль толпы, и она колыхнулась.

— Но мы не жестоки, — продолжал толстяк. — Мы оставим эти трупы на ночь презренным шпионам, — пусть они совершат над ними свой христианский обряд. А утром мы выбросим их собакам! И так мы будем поступать всегда во имя Аллаха, всемогущего и милосердного!

Толпа снова заревела, и ворота медленно открылись. Рэмбо протиснулся к машине и оказался у ее заднего борта. Он шел за охранником до тех пор, пока его не оттеснили моджахедины, сторожившие ворота. Но он успел заглянуть во двор. И то, что он там увидел, не обрадовало его: двор был полон вооруженных людей.

Рэмбо нашел в толпе Али, и они стали молча спускаться к центру города. А через два часа сели в поезд Тегеран — Хоррамшахр.

— Он здесь, саркар.

Молодой безусый страж исламской революции в зеленой рубахе нараспашку, широких темных шароварах и драных гиве, надетых на босу ногу, со скрежетом отодвинул железный засов. Он мог не подчиняться ни правительству, ни аятолле, но Фуад был правой рукой самого Абдоллы-хана, и этим сказано больше, чем надо. Если все в воле Аллаха, то его карающий меч держал сейчас таинственный и всемогущий Абдолла-хан.

— Подожди меня здесь, — Фуад вошел в котельную и закрыл за собой дверь.

С драного ватного тюфяка, лежащего на фундаменте котла, быстро поднялся заросший черной щетиной человек в помятом костюме, подошел к Фуаду и внимательно посмотрел ему в лицо.

— Кто вы? — спросил он по-персидски. — Кажется, я вас раньше не видел?

— Не видели, — покачал головой Фуад. — Можете говорить по-английски.

Фуад осмотрел котельную и подошел к толстой трубе, идущей по полу вдоль стены.

— Присядем, господин Пери? Том усмехнулся.

— К сожалению, кресла предложить не могу, — он подождал, когда сядет гость, и сел рядом. — Итак, кто же вы?

— Зовите меня просто — Фуад. Мое полное имя вам трудно запомнить, — как бы извиняясь, Фуад улыбнулся Тому. — Скажите, господин Пери, как случилось, что вы оказались в посольстве в тот момент, когда… Ну, вы понимаете, о чем я говорю.

— Я хотел обговорить свой отъезд на родину.

— Вы хотели покинуть Иран? Почему?

Неужели это нужно объяснять, господин Фуад? Том резко встал и повернулся лицом к странному гостю. — Вы так и не сказали, кто вы. Ваше имя мне ничего не говорит. Вы представляете правительство, канцелярию аятоллы или?..

— Вот именно, господин Пери, — или.

— Я так и подумал, — Том сел на тюфяк и отвернулся, показывая всем своим видом, что дальнейший разговор его совершенно не интересует. — Вы обратились не по адресу, господин Фуад. Я бизнесмен и в ваши игры не играю.

Фуад с сочувствием посмотрел на Тома.

— Напрасно вы так со мной, господин Пери. Разве я могу вас обвинять в чем-нибудь недостойном? Вы носите фамилию отца, имя которого…

— Не трогайте моего отца! — Том вскочил со своего ложа и зло посмотрел на Фуада. — Вы недостойны произносить даже его имя.

Фуад спокойно посмотрел на Тома снизу вверх.

— Разве я осмелюсь упоминать имя такого уважаемого человека? Я просто хотел сказать, что ваш отец, видимо, не останется безучастным к судьбе сына.

В глазах Тома мелькнула догадка, ему показалось, что он понял намерения этого Фуада.

— Вы говорите о выкупе? — спросил он. — Отец вам выплатит любую сумму.

— Мы не торгуем людьми, господин Пери.

— Тогда чего же вы хотите? — Том отказывался что-либо понимать.

— Господин Пери, Аллах свидетель, лично мне ничего не нужно. Я в своей жизни привык довольствоваться самым малым. Для меня всегда было достаточно, если человек сохранял чувство благодарности.

— Господин Фуад, вы можете быть уверены, что это чувство мне совершенно не чуждо. Мое воспитание…

Фуад быстро встал и выставил перед собой ладонь.

— Вы опять меня не поняли, господин Пери, — сказал он с искренним сожалением. — Ведь я вам ничего не предлагал и ничего не обещал. Не так ли?

Том хмыкнул и снова сел на свой тюфяк.

— Какой-то бессвязный разговор, — пробормотал он, и вдруг его осенило. — Послушайте, ведь за меня могут поручиться ваши же иранские бизнесмены, которые прекрасно знают меня и с которыми я до конца оставался в самых добрых отношениях. Свяжитесь с ними!

— Кого вы, например, имеете в виду?

— Думаю, одного имени уважаемого Мохаммеда Барати будет достаточно, чтобы оправдать меня в глазах правительства и общественности.

Лицо Фуада окаменело. Как же он мог забыть о Мохаммеде Барати! И теперь, когда Пери напомнил ему о нем, все стало на свои места. Фуад был так потрясен своим открытием, что стал возносить про себя молитву во имя Аллаха, великого и всемогущего, просветившего его разум и открывшего путь к земному спасению.

— Что с вами? — Том встряхнул Фуада за плечо. — Вам плохо?

— Все прошло, господин Пери, — Фуад вздохнул глубоко и улыбнулся. — Просто здесь душно. Вам нельзя тут долго находиться.

— Я тоже так думаю, — Том почувствовал, что Фуад чего-то не договаривает, и в нем стала зреть надежда. — Так что вы мне скажете о Мохаммеде Барати? — напомнил он.

— Все в руках Аллаха, — Фуад поднял голову к потолку. — Аллах всемилостив и милосерден. Господин Пери, я хотел бы, чтобы наш разговор остался между нами. Это в ваших интересах, уверяю вас И еще одно. Никому — слышите? — никому больше не называйте имя Мохаммеда Барати. Это уже не в ваших интересах.

Том удивленно вскинул голову и хотел попросить объяснений, но Фуад уже открыл дверь и, обернувшись, сказал:

— Я попрошу, чтобы вам приносили книги и газеты.

Дверь захлопнулась, и снова раздался противный скрежет засова.

Рэмбо и Али вышли из вокзала города Кум на улицу, и их сразу подхватил могучий поток тысяч паломников. У Рэмбо в глазах зарябило от яркого и красочного разноцветья: кремовые чалмы из Джушегана, войлочные шапки из Бафка, велюровые шляпы из Тегерана, зеленые и желтые тюбетейки из Рафсанджана, фиолетовые ермолки из Мешхеда, кепки из Резайе, черные и серебристые папахи из Себзевара, голубые фески из Санандаджа, клетчатые деревенские платки — все это перекатывалось волнами и устремлялось туда — к центру. Здесь невозможно было заблудиться — все улицы города, переулки и закоулки, постройки и даже двери и стены были ориентированы на Священную площадь, на которой высились минареты и горели в лучах заходящего солнца купола Золотой мечети, где и находилась гробница сестры имама Резы — Фатимы.

Рэмбо и Али издалека полюбовались воротами мечети, напоминающими каменные кружева, и за Священной площадью, в окружении десятков лавок и лавчонок, увидели огромное здание гостиницы. На ее западной стороне, над входом висела вывеска: "Уповая на Аллаха", а чуть ниже — другая: "Гостиница Бахар". Два паломника вошли в дверь и сразу же попали в живительную атмосферу оазиса. Духота и суета города остались там, снаружи, а здесь царило спокойствие, во всем чувствовались размеренность и основательность.

Услужливая и внимательная администрация в мгновение ока отвела богатым гостям из Каира двухместный номер "на неопределенное время" и, пожелав им спокойного отдыха, оставила в покое. Рэмбо тут же, привалившись к двери, сел на пушистый, наверное, в три пальца толщиной ковер и посмотрел на Али.

— Я думаю, — сказал он, — нам не следует здесь задерживаться. Когда сторожевую собаку берут из конуры и кладут с собой на диван, она теряет нюх и превращается в домашнюю кошку.

— Камаль, — засмеялся Али, — если бы ты не показал им свой толстый кошелек, они наверняка предложили бы тебе собачью конуру.

На это Рэмбо ничего не возразил. Никак он не мог привыкнуть к толстому кошельку!

— Пожалуй, это так, — согласился он вставая. Пойду искупаюсь.

— Я закажу обед в номер, — предупредил Али. — Майор Кэнби был прав: незачем лишний раз болтаться среди паломников. Что тебе заказать?

— Гуся с яблоками, — буркнул Рэмбо и скрылся в ванной.

Приближался полуденный намаз. Толпы паломников стали заполнять Священную площадь, вливаться узким ручейком во внутренний дворик мечети. Али стоял у левой колонны ворот и внимательно разглядывал расставленный тут же под парусиновым навесом бронзовый и медный товар чеканщика — кувшины, чаши, блюда, подсвечники. В былые времена они всегда встречались с Фуадом здесь — у левой колонны, рядом с открытой лавкой чеканщика.

С минарета раздался резкий высокий голос муэдзина, призывающий правоверных к молитве. Толпа рухнула на колени. Опускаясь на молитвенный коврик, Али задел локтем соседа и невольно скосил глаза: рядом был Фуад.

Али никогда еще не молился так истово и горячо. Именно сейчас, в эти минуты, он понял, что его ждет удача, что он найдет своего отца, и они с Камалем освободят и спасут Тома Пери. Он не мог объяснить себе, откуда вдруг пришла к нему эта уверенность, что породило ее, но он плечом касался плеча Фуада и через силу сдерживал в себе охватившую его радость. Ведь Фуад мог и не прийти. Но он пришел! И если он сейчас здесь, значит, он с Али!

— Иди за мной, — тихо сказал по-арабски Фуад, поднялся и пошел в сторону городского парка.

Али оглянулся, увидел недалеко от себя Камаля и, улыбнувшись, кивнул ему.

В дальнем конце парка стояла старая чайхана. К ней и направился Фуад. Но когда Али ускорил шаги и вошел в чайхану, то увидел, что Фуад уже выходит из нее с другой стороны. Он догнал его за густыми кустами жимолости и барбариса, в зарослях фисташника.

— За нами следят, — тихо проговорил Фуад и прислушался. — Кто?

Но Фуад приложил палец к губам и вытянул шею, пытаясь что-то рассмотреть сквозь кусты.

— Кажется, афганец, — сказал он тихо. — А может, араб. Я заметил его еще у мечети.

Али чуть не рассмеялся. Он раздвинул кусты и негромко позвал:

— Камаль, где ты?

— Я здесь.

Али и Фуад от неожиданности вздрогнули и обернулись — Рэмбо стоял сзади и спокойно смотрел на них, испытывая полное удовлетворение. Если уж этот Фуад так быстро вычислил его в городе, то в лесу, даже если в нем всего три дерева, ему, Рэмбо, нет равных.

— Это Камаль, — представил Али, — араб из Каира. Мы приехали с ним посетить святые места.

— Где бы мы могли поговорить? — спросил Фуад, не обращая внимания на слова Али. — Где вы остановились?

— В гостинице "Бахар". У нас отдельный номер, — уточнил Али.

— Прекрасно! В этот караван-сарай можно привести верблюда, и никто не заметит. Пошли?

Они обогнули заросли, чайхану и через парк вышли к гостинице.

— Скажи, Фуад, за тобой может быть слежка? — спросил Али.

— Нет. Абдолла-хан мне полностью доверяет и считает, что я ему доверяю тоже. Ему нельзя терять мое доверие. Проще убить меня.

— Но ведь сейчас ты все же заметил за собой слежку? Фуад улыбнулся.

— Видишь ли, Али, твой товарищ делал все для того, чтобы на него обратили внимание. Он таращил глаза то на меня, то на тебя, то озирался вокруг, будто за ним гонятся. А потом пошел за нами следом. Честно говоря, я даже не понял, что ему от нас надо. Извините, Камаль, я не хотел вас обидеть, — он взял Рэмбо за локоть и легонько сжал его. — Не обижаетесь?

— Но ведь и в роще вы вели себя, как малолетние скауты, — сказал Рэмбо.

— Сдаюсь! — засмеялся Фуад. — Значит, мы в расчете.

Ему сразу же понравился этот простодушный "араб из Каира" с английским акцентом. Рэмбо тоже понравилась искренность Фуада. Ну, а что касается Али, то ему было приятно, что его друзья быстро нашли между собой общий язык. Так они и вошли в обитель покоя и комфорта — веселой компанией праздных молодых людей, "уповающих на Аллаха".

Если встать спиной к Священной площади и идти по улице на восток до тех пор, пока не останутся позади городские предместья, то перед глазами предстанет унылая и однообразная картина. Но это еще не Деште-Кевир — это ворота в Великую пустыню, отделенные от нее Кумским озером. А между городом и озером, сливаясь цветом с омертвевшей низменностью, стоит, будто приплюснутое, двухэтажное здание. Издалека оно кажется караван-сараем — долгожданным раем для уставшего путника. Но в ту сторону нет караванных троп, а путники, уповая на Аллаха, обходят это проклятое место далеко стороной. Когда-то здесь была высшая школа САВАК, выпускники которой ревниво оберегали подножие шахского трона. Если сюда привозили человека, то можно было смело сказать, что его поглотила пустыня…

Если бы эта школа стояла в городе, то в дни революции ее бы сожгли, как сожгли Лавизанские казармы ненавистных шахских гвардейцев. Но она стояла вдали от людских глаз, и она уцелела, окруженная многомильным рядом колючей проволоки. Уцелели и подсобные постройки, и небольшой аэродром, и цистерны с горючим. Разнесло лишь ветром перемен учеников и учителей.

А когда у новой власти сразу же возникла нужда в экспорте революции, то для подготовки миссионеров лучшего места нельзя было и придумать. Так школа САВАК стала школой Ходжатия. Пригодились и мрачные подвалы, о которых если и рассказывали леденящие кровь ужасы, то только шепотом — и при старой и при новой власти.

Абдолла-хан знал эти подвалы как свои пять пальцев. Во всяком случае, так он считал. Когда он только что пришел сюда, он приказал Фуаду начертить план подземелья с действующими и замурованными камерами, с явными и тайными ходами. Фуад исполнил волю хозяина, вымерив все до дюйма. Абдолла-хан внимательно изучил бумагу, запомнил все и тут же на глазах Фуада сжег ее.

— Пусть это сохранит наша память, — сказал он.

Фуад согласился, тем более что в его памяти сохранилось много больше того, чем в памяти саркара.

Мохаммед Барати не был узником Ходжатии — он был почетным гостем Абдоллы-хана и содержался в угловой комнате второго этажа с одним окном, забранным стальной решеткой. У двери со стальными запорами всегда стоял охранник, который оберегал драгоценную жизнь гостя. Никто не знал его имени. Впрочем, никому под страхом строгого наказания и не разрешалось разговаривать с ним. Но, слава Аллаху, гость и сам был молчалив и задумчив.

Каждый день Абдолла-хан навещал своего гостя, иногда даже обедал с ним. В последние дни он стал приходить к нему чаще и беседовать дольше — после того, как его навестил старый знакомец из ЦРУ майор Кэнби. В свое время Абдолла-хан имел неосторожность оказать некоторые услуги ЦРУ, о которых не знал даже САВАК. Правда, ему хорошо заплатили, но лишь после того, как он оставил в своем досье множество отчетливых следов. Кэнби невзначай напомнил ему об этом, и Абдолла-хан понял: долго это продолжаться не может. И он решил действовать.

Состояния Мохаммеда Барати было достаточно, чтобы обеспечить себе безбедное существование до конца дней своих. Но когда вдруг в поле зрения Абдоллы-хана оказался сын американского миллионера Том Пери, он понял, что шансы его могут удвоиться или даже утроиться. Можно было вывезти Тома за границу, получить за него не то чтобы выкуп, а приличную компенсацию и обрести в Штатах покровительство влиятельного человека. Но хорошенько поразмыслив, он понял и другое. Кэнби не оставит его в покое — он ему нужен здесь, в Иране, а не в Штатах. И в отместку за предательство сделает все, чтобы эту удавку на шее Абдоллы-хана затянуть до отказа. Лучше уж удовлетвориться пожертвованием исламской революции, да продлит Аллах ее годы.

— О, Мохаммед, брат мой! — Абдолла-хан вошел в угловую комнату второго этажа и нежно обнял своего друга юности. — Как ты себя чувствуешь? Как твое здоровье?

— Благодарю тебя, Абдолла, за все, но как может чувствовать себя человек, который каждую минуту…

Да-да-да, с сочувствием покачал головой Абдолла-хан. Ужасные времена, ужасные люди.

Они сели на диван и посмотрели друг на друга: Мохаммед Барати — с надеждой, Абдолла-хан — с невыразимой тоской.

— Я вижу, ты не принес мне ничего утешительного, — сказал Мохаммед.

— Увы, брат мой, — Абдолла-хан помолчал и грустно улыбнулся. — Есть одна новость. Но она не слишком утешительная. Однако свободу ты можешь получить хоть сейчас.

— Чтобы меня убили по дороге?

— Нет, брат мой. Ты меня не слушаешь?

— Прости, — Мохаммед положил руку на колено Абдоллы-хана. — Я стал рассеян. Ты говорил о какой-то новости?

— Да. Вчера аятолла объявил, что избавит от преследования всех, кто докажет свою преданность революции.

— Но чем я могу доказать ее? — удивился Мохаммед. — Я не отказываюсь от налогов, готов пожертвовать бедным, если нужно…

— Вот! — перебил его Абдолла-хан. — Аятолла, да продлит Аллах его век, призвал мусульман следовать шариату, который мы стали забывать. В истинно исламском государстве, сказал он, все богатства должны быть распределены поровну, чтобы исключить всякое неравенство среди мусульман. Он мудр, наш защитник правоверных, да сохранит его Аллах.

— Я должен отдать все? — спросил Мохаммед, заглядывая в глаза Абдоллы-хана.

Абдолла-хан вздохнул.

— Ты не должен выделяться среди других. Только этим ты можешь доказать свою любовь к истинно исламскому государству.

Мохаммед Барати опустил голову и долго сидел молча.

— Я знал, что эта весть не принесет тебе радости, — нарушил молчание Абдолла-хан и ободрил своего старого друга: — Но ты не переживай. Может, что-нибудь еще и придумаем. Да! — вдруг вспомнил он, — скоро меня переводят в Ирак с повышением. Поздравь меня, брат мой!

Мохаммеда Барати словно подбросило пружиной.

— Как? А я? Что будет со мной?

— Ах да! Бедный Мохаммед! — Абдолла-хан обхватил голову руками и закачался из стороны в сторону.

Горю его не было предела. И Мохаммед Барати, забыв о своем положении, пожалел его больше, чем себя.

— Хорошо, — решил он, — я перечислю все деньги в "Фонд исламской революции". Это будет лучше, чем мучить и себя, и других. В конце концов ведь я мусульманин и здесь моя родина.

Абдолла-хан поднялся и обнял своего лучшего друга и брата.

— Наверное, ты прав, — сказал он и вздохнул. — Все мы мусульмане, а Аллах велик и милосерден. Исполни свой долг, а я не стану мешать тебе. До вечера, брат мой.

Он вышел и спустился вниз. У двери его кабинета стоял Фуад.

— Ты ждешь меня? — спросил Абдолла-хан.

— Да, саркар. Есть новости.

— Заходи, — Абдолла-хан отпер кабинет и пропустил Фуада. — Садись, рассказывай.

Но Фуад не стал садиться.

— У нас гости, — сказал он. — Они хотят поговорить с вами, саркар.

— Кто это? — Абдолла-хан сел и без интереса посмотрел на своего помощника.

Теперь его не интересовали никакие гости. Одно дело почти разрешилось, а в успехе другого он был абсолютно уверен. Нужно лишь ускорить события. Сейчас все зависело только от него самого.

— Так что это за гости? — повторил он.

— Паломники из Каира, саркар.

Абдолла-хан удивленно посмотрел на Фуада и рассмеялся.

— Фуад, ты меня развеселил! Может, они приняли нашу Ходжатию за мавзолей, а меня — за праведного имама?

— Нет, саркар. Они прибыли от самого Кэнби.

— О, от самого Кэнби! Это, наверное, серьезно. Абдолла-хан уже освободился от страха. Аллах с ним, с этим Кэнби. Через неделю он уже будет в Мекке, по ту сторону Аравийского полуострова. А до той поры он готов наобещать посланцам майора все, что им будет угодно. Время! Сейчас нужно только выиграть время.

— Где ты их нашел, Фуад? — спросил Абдолла-хан. — И много их?

— Это они нашли меня, саркар. Думаю, в Кум заброшен десант паломников-арабов. С английским акцентом.

— Почему ты думаешь, что десант?

— Я разговаривал у мечети с некоторыми, которые показались мне подозрительными, и у всех английский акцент и выправка "зеленых беретов".

Не зря вынюхивал этот Кэнби, подумал Абдолла-хан. После его визита всегда что-нибудь случается. Неужели покушение на аятоллу? А может, его хотят выкрасть и обменять на своих заложников? Скорее всего, это вернее. И что же тогда?… Абдолла-хан заволновался.

— Сколько ты привел? — спросил он.

— Двоих, саркар, — араба и иранца.

— Где ты их держишь?

— В гимнастическом зале, саркар. Абдолла-хан поднялся и вышел из-за стола.

— Ну разве так можно, Фуад? Что они подумают о нас? Зови же их. Нет, вначале прикажи накрыть стол.

Фуад вышел, и через пять минут в кабинет Абдоллы-хана вкатили стол со сладостями, запотевшими кувшинами и бутылками пепси. А еще через минуту Фуад открыл дверь и пропустил мимо себя двух гостей в длинных аба — темных накидках.

Абдолла-хан мельком взглянул на высокого могучего араба, остановил свой взгляд на иранце, вгляделся в него, и ему стало не по себе.

— Али? — спросил он сдавленным голосом.

— Да, это я, баба, — Али наклонил голову, чтобы успокоиться и сдержать клокотавшую в нем ярость.

— Сынок! — Абдолла-хан дрожащими руками обнял Али и прижался лицом к его плечу. — Как ты вырос.

Али закрыл глаза и стал считать про себя по-персидски: "Йэк, до, се, чар, пэндж…" Он сосчитал до десяти, когда Абдолла-хан отпустил его. Еще бы немного, и он уже не выдержал.

Абдолла-хан усадил гостей в кресла, а сам с Фуадом сел на лавку.

— Велик Аллах и милосерден, — Абдолла-хан провел кончиками пальцев по лицу. — Ах, Али, ведь я тебя помню совсем еще мальчиком. Мы с твоим отцом…

— Извините, саркар, — перебил Рэмбо. Он увидел, что этого Али уже может не выдержать. — У нас очень мало времени.

Этот араб говорил по-персидски очень скверно, и Абдолла-хан решил помочь ему.

— Вы можете говорить по-английски, — сказал он. — Думаю, вам так будет удобнее.

— Благодарю, — Рэмбо с удовольствием перешел на родной язык. — Майор Кэнби очень просил вас помочь нам в одном деле. Он надеется, что вы не откажете.

— Он передал что-нибудь для меня? — спросил Абдолла-хан.

— Конечно.

Рэмбо откинул на груди аба, вынул из кармана бумажку с паролем и отдал Абдолле-хану. Тот, мельком взглянув, спокойно порвал ее, положил клочки на стол и удивленно спросил:

— И это все?

— Нет, саркар, не все. Еще он передал копию досье на вас.

— Зачем?

— На тот случай, если вы забудете о нашей безопасности.

— И что тогда? — нервно спросил Абдолла-хан.

Если с одним из нас произойдет неприятный случай, тут же досье ляжет на стол аятоллы. Ведь аятолла в Куме?

Абдолла-хан сжал зубы, и на его скулах заиграли желваки. Какая же свинья этот Кэнби!

— А если вы утеряете это досье? — не сдержал он гнева. — Что позволяет себе этот Кэнби!

— Не беспокойтесь, саркар. У наших людей в Куме три копии. Если одну потеряют, останется еще две.

Этого Абдолла-хан не ожидал. Какой-то подлый шантаж! Но ведь он еще нужен ЦРУ. Кроме него, у них никого не осталось, если не считать разбежавшихся шахских ищеек! Эти ребята из ЦРУ всегда вели себя нагло в Иране. Сейчас, пользуясь обстановкой, они удвоили свою наглость. Абдолла-хан готов был растерзать этого самоуверенного американца, сгноить в подвале, жечь огнем. Но он ничего не мог сделать и должен был теперь молча сносить издевательства этого щенка. Вот она — удавка! Он почти физически ощутил ее и непроизвольно потрогал ладонью шею.

Рэмбо не оставил без внимания этот жест и решил удавку несколько ослабить.

— Когда вы поможете нам сделать свое дело, все три копии лягут на ваш стол. Так велел Кэнби.

Слава Аллаху! И Абдолла-хан вдруг опомнился. А что, собственно, произошло? Кэнби, конечно, же, подстраховал своих людей, как считал нужным, — он за них отвечает в конце концов. Обычная работа. Просто сдали нервы, и он потерял выдержку. Не следовало бы показывать свою слабость этому бесцеремонному цэрэушнику.

Абдолла-хан взял себя в руки и улыбнулся.

— И чем же я могу вам помочь? — спросил он. — Угощайтесь, прошу вас. Али… — он вопросительно посмотрел на Рэмбо.

— Камаль, — подсказал Рэмбо.

— Угощайтесь, Камаль. Так я слушаю вас.

— Среди заложников посольства, — начал Рэмбо не торопясь, — находится человек, который не имеет никакого отношения к дипломатическому корпусу.

— А я не имею никакого отношения к заложникам, — улыбнулся Абдолла-хан.

— Я этого не слышал, — спокойно сказал Рэмбо.

— Вы мне угрожаете? — повысил голос Абдолла-хан.

— Вы правильно меня поняли, саркар, — Рэмбо слегка поклонился. — Еще одна ложь будет вашей последней ложью, — я прерву наш разговор. Мы обойдемся без вас, но вы уже не будете нужны никому, — Рэмбо помолчал и все же решил добавить для убедительности: — Не позднее чем сегодня к вечеру аятолла просто прикажет отрубить вам голову, а тело бросить собакам. Извините, саркар, за резкость. Но я знаю аятоллу — именно так он поступает с предателями. Он решительный человек, и я преклоняюсь перед ним, да продлит Аллах его годы.

Лицо Абдоллы-хана налилось кровью. Нет, не было никакой возможности освободиться от этой удавки!

— Наши люди из охраны посольства — а их там много — сказали нам, что уважаемый Фуад, — Рэмбо посмотрел в сторону Фуада, — приходил туда. К кому вы ходили, уважаемый Фуад?

Фуад даже не пошевелился. Он продолжал молча смотреть в живот Али, будто этот разговор вовсе его не касался.

— Так к кому он ходил, саркар?

— К Тому Пери, — выдавил из себя Абдолла-хан.

— А зачем?

— Об этом долго рассказывать, — нехотя проговорил Абдолла-хан.

— Постарайтесь покороче, саркар, — попросил Рэмбо. — У нас действительно нет времени.

— Пери честный бизнесмен, а такие люди еще будут нужны нашей стране, — заученно сказал Абдолла-хан. — Наши страны…

— Так вы хотели его освободить? — перебил Рэмбо.

— Мы хотели прощупать возможности.

— Это верно, Фуад?

— Саркар никогда не лжет, — сказал Фуад, продолжая смотреть в живот Али.

— И вы прощупали эти возможности? — спросил Рэмбо Абдоллу-хана.

— Том Пери готов пожертвовать любую сумму "Фонду исламской революции", чтобы доказать свою лояльность новому правительству.

— Саркар, — укоризненно сказал Рэмбо, — если бы вы не нервничали, мы давно бы обо всем договорились. Ральф Пери, со своей стороны, готов заплатить ЦРУ любую сумму, чтобы выкупить оригинал вашего досье и доставить, куда вам будет угодно.

— В обмен на Тома Пери? — спросил с нажимом на имени Абдолла-хан и рассмеялся.

Теперь он понял, кто такой этот Том Пери, если для его освобождения ЦРУ бросило в Кум целый десант "паломников" и даже готово откупиться от него, Абдоллы-хана! И он почувствовал себя хозяином положения.

— Вы думаете, иранские чиновники щепетильнее ваших — американских? — спросил он Рэмбо с издевкой. — Да если даже Том пожертвует "Фонду" все свое состояние, им-то что до этого? Они-то что будут иметь? Лично мне ничего не нужно, но что я могу предложить им?

Рэмбо начала раздражать ненасытность этого человека, но в конце концов он мог обещать ему все, что угодно, хоть Луну с неба. И он миролюбиво сказал:

— Неужели вы думаете, что Ральф Пери не предусмотрел этого?

— У меня больше нет вопросов, — развел руками Абдолла-хан.

Он был доволен. Теперь все решало время. И это время нужно ускорить. Он поднялся.

— Когда вы думаете покончить со всеми формальностями? — спросил Рэмбо.

— Доверенные лица Ральфа Пери в Тегеране и в Тебесе, — объяснил Рэмбо. — Али должен встретиться с человеком Ральфа в Тегеране, я — в Тебесе. Это не ближний путь. Вот если бы вы были столь любезны, саркар…

— Я вас понял, Камаль. Все мы заинтересованы в быстрейшем завершении общего дела. Фуад, прикажи пилоту готовиться.

— Слушаюсь, саркар, — Фуад поклонился и вышел.

Абдолла-хан улыбался. Он был доволен собой. Тяжелое впечатление от начала разговора, не предвещавшего ничего хорошего, было неожиданным образом сглажено великолепным завершением. Американцы умеют ценить своих людей, ну а он, Абдолла-хан, всегда умел еще и поднять эту цену. Но главное сейчас время, время и время! Мир так шаток и неустойчив, события так быстротечны, что тот, кто не выиграет время, не выиграет ничего.

— Когда за вами прислать самолет в Тебес? — спросил он Рэмбо.

— Через два дня.

— Почему так долго? — удивился Абдолла-хан и, махнув рукой, рассмеялся, — Извините, я задаю, наверное, лишние вопросы. А за тобой, Али, я приеду сам на машине. И дорогой мы поговорим с тобой. А нам есть, что вспомнить и рассказать друг другу, а? — Абдолла-хан рассмеялся и неожиданно оборвал себя. — Прости, сынок… Я понимаю твое состояние. Значит, о твоем отце так ничего и не слышно… Но, уверяю тебя…

— Пора, — оборвал его Рэмбо и так сжал локоть Али, что хрустнули пальцы.

Пилот уже прогревал моторы.

— Да, пора, — на лице Абдоллы-хана появилось выражение озабоченности и даже отеческой тревоги. — Фуад вас проводит. Да хранит вас Аллах.

Фуад ждал их у школы. Они прошли несколько шагов молча, и вдруг Али рванулся, но Рэмбо крепко сжал его за руку.

— Я убью его…

Глаза у Али остекленели.

— Успокойся, Али, — сказал, не поворачивая головы, Фуад. — Он не достанет твоего отца. Я обещаю тебе. Мы же обо всем договорились. Да поможет вам Аллах.

Фуад остановился и стал смотреть, как два человека в длинных темных аба, не оборачиваясь, сели в самолет, пилот включил форсаж, и в воздух поднялось густое облако грязно-серой пыли.

Пилот высадил Али на частном аэродроме у южного предместья Тегерана и взял курс на юго-восток. Уже через четверть часа полета на Рэмбо пахнуло горячим дыханием Кевира. Он, не отрываясь, смотрел в иллюминатор, пытаясь обнаружить хотя бы зеленое пятно, одинокое деревце, обжитый клочок земли — все напрасно. И это необъятное пустынное пространство напомнило ему океан. Здесь были тот же простор и безбрежность, которые лишают надежды, бесконечные гряды волн, солнечные блики, которые отражались от глянцевой поверхности солончаков, не было лишь воды. Он посмотрел вдаль, туда, где должна быть граница земли и неба, и не увидел ее — белая полоса солончаков сливалась с бледно-голубым небом, растворялась в нем, и создавалось ощущение нереальности. Существовало только космическое пространство, не имеющее ни начала, ни конца, и начисто исчезало понятие времени. Похоже, что сам Всевышний не чаще, чем раз в столетие, заглядывает в эти обширные мертвые пространства, чтобы справиться: что же в них происходит? И убедившись, что все осталось так, как было и при сотворении мира, вздыхает и в горестном раздумье вновь покидает эти места. А может, и вовсе не скорбит его душа, а напротив — тихо отдыхает в таких вот заповедниках забвения, где разрешено бродить только безмолвным духам. Никогда не проникнуть человеку в тайны Божьего Промысла…

Когда там, на плато Колорадо, он рассматривал ту часть карты, которая относилась к Кевиру, он долго не мог понять, чего в ней больше — недомыслия картографа или небрежности типографского печатника: это был просто чистый лист бумаги с разбросанными кое-где точками да заштрихованными участками в нескольких местах. Теперь он понял, что и тот, и другой выполнили свою работу даже с излишней добросовестностью. Во всяком случае, того, что было помечено на карте точками, в натуре он еще не заметил — вероятно, или было занесено песками, или оставлено людьми.

То ли виной тому был монотонный шум моторов, то ли унылый пейзаж внизу и бездонно глубокое небо вверху, но Рэмбо стало казаться, что их самолет висит на веревке, прочно прикрепленной к поднебесью, а движутся внизу волны барханов. И ощущение это было настолько реальным, что он мотнул головой, отвернулся от иллюминатора и закрыл глаза. Ему, привыкшему к мгновенной смене действий, событий, пейзажей, все это казалось кошмарным сном, спячкой наяву, затянувшимся бредом. Хуже всего было то, что он знал — бред этот не прекратится ни сегодня, ни завтра. Значит, нужно привыкнуть к этой мысли, не думать об этом, и все встанет на свои места. И Рэмбо стал думать об операции Траутмэна.

Интересно, тот, кто разрабатывал эту операцию, был ли хоть раз в Кевире? Или просто — разложил перед собой карту с точками и штрихами, раздвинул циркуль от Тегерана до побережья Омана и в середине оказался некий город Тебес. А на сотни миль вокруг — безжизненная пустыня. И стратег поставил там кружок: лучшей промежуточной базы трудно было и придумать!

А что же майор Кэнби? Ведь он недавно был в Тегеране, видел, как охраняется посольство, видел толпы людей вокруг него. Неужели ему и в голову не пришло предостеречь стратегов, убедить в бессмысленности операции, в которой могут напрасно погибнуть десятки людей? Ну, конечно, кто же осмелится перечить самому президенту!

Рэмбо посмотрел в иллюминатор: все то же. И он отвернулся.

Когда Рэмбо покидал с Али плато Колорадо, президент уже утвердил операцию "Голубой свет" и срок ее проведения.

— Я буду рад, Джони, — сказал Траутмэн на прощание, — если ты присоединишься к нам в Кевире. Но буду больше рад, если ты сделаешь свое дело раньше нас.

Что мог Рэмбо тогда ответить? Он привык действовать, сообразуясь с обстоятельствами, и поэтому всегда выигрывал в отличие от тех, кто рассчитывал на карту и циркуль. Он поблагодарил тогда полковника и честно сказал ему, что не верит в успех его операции, которая больше смахивает на бесшабашную авантюру. Но заверил, что, если у него не будет другого варианта, он, конечно же, использует этот последний шанс.

Он нашел свой вариант и верил в его надежность, как в самого себя. И чем больше он убеждался в своем будущем успехе, тем яснее представлял грядущий позор группы "Дельта", позор полковника Траутмэна. И если отменить операцию уже было нельзя, то еще можно дать ей хоть какой-то шанс на успех. В том виде, в каком ее представляли себе на плато Колорадо, она была обречена на полный провал.

Рэмбо видел толпы у посольства, видел его двор, заполненный моджахединами, и он посчитал своим долгом дать Траутмэну последний совет. Он не был уверен, что полковник изменит выверенный за полгода учений план действий. Это его дело. Но Рэмбо будет считать себя свободным от угрызений совести.

Самолет накренился, Рэмбо посмотрел в иллюминатор и замер. В первый момент ему показалось, что наконец-то он увидел мираж, или в его задремавшем мозгу начались галлюцинации: на него наплывал сказочный город с садами, рощами и настоящими пальмами. Но самолет выровнялся и пошел на посадку. Он сел рядом с дорогой в сотне ярдов от глинобитных домов городка.

Пилот сбавил обороты и обернулся.

— Тебес, саркар.

Это были первые слова, которые Рэмбо услышал от пилота. Правда, когда высаживал Али, он тоже сказал: "Тегеран, господа" Неразговорчивый народ у Абдоллы-хана.

— Благодарю вас, — Рэмбо взял сумку. — Вы сразу полетите обратно?

— Да, саркар.

— И у вас хватит горючего?

— Да, саркар.

— Да сохранит вас Аллах.

На это пилот ничего не ответил, и Рэмбо спрыгнул на землю. Он отошел в сторону и увидел под крыльями дополнительные баки. Прекрасная машина, подумал он, и обласкал ее взглядом. Самолет коротко пробежал по твердой извилистой поверхности, легко взмыл в воздух и взял курс на северо-запад.

Рэмбо вышел на дорогу и встал спиной к городу. Сверху дорога казалась тонкой извилистой линией, проведенной карандашом на чистом листе бумаги, которую легко стереть ластиком. И теперь она не выглядела внушительнее — неровная, ухабистая, она прерывалась местами, словно пересыхающая река. И сколько ни вглядывался Рэмбо вдаль, не увидел на ней никакого движения.

Где-то здесь лежала граница между двумя великими пустынями. Справа от дороги простиралась Деште-Кевир, слева — Деште-Лут. Разделение было настолько условным, что, если бы Рэмбо не знал об этом, ему не пришло бы и в голову делить это пространство на две части с разными названиями. И все же было что-то, что отличало их друг от друга. Рэмбо вгляделся внимательнее, и его взору предстала поразительная по красоте панорама.

Раскаленные солнечные лучи прожигали дрожащую сетку испарений, висевшую над хрусталем солончаков пустыни Лут, и высекали из соляных кристаллов тысячи невиданных красок. Небо в ярком солнечном сиянии казалось блеклым, сливалось с пеленой тумана над пустыней.

На западе же отражение солнца в солончаках, бледное небо над пустыней создавали такое обманчивое освещение, что казалось, будто часть этой пустынной впадины стоит перпендикулярно к крыше неба, и на ее белой стене сверкает мелкая зеркальная мозаика. В камфорно-белой глубине Кевира скользили и перемещались какие-то неузнаваемые полупрозрачные тени. Казалось, в этой картине нет ничего реального, вещественного, что зрение потеряло способность воспринимать окружающее, и воображение рисует иллюзорные образы и миражи. В состоянии, близком к галлюцинациям, Рэмбо закрыл ладонью глаза, а перед ним все стояла потрясающая картина увиденного. Не поднимая голову, он повернулся и зашагал к городу.

У окраины стоял полицейский и, как видно, поджидал его. Рэмбо подошел ближе, и полицейский радушно улыбнулся.

— Здравствуйте, господин. Я смотрел, как вы восторгаетесь этой красотой. Такого не увидишь нигде в мире — только у нас! — и без всякого перехода поинтересовался: — Господин путешествует или приехал отдохнуть?

Рэмбо объяснил, что он араб из Каира, приехал в Иран поклониться святым местам, а так как много слышал о прекрасном городе Тебесе, то решил осмотреть его, прежде чем продолжить путешествие в Мешхед, чтобы поклониться гробнице имама Резы.

Полицейский остался очень доволен объяснением Рэмбо. Но больше всего ему, видимо, понравилось то, с каким уважением отнесся паломник к его родному городу.

— О, господин, — сказал он, — вас не обманули. Тебес — самый прекрасный оазис Деште-Кевира. Это единственное место в этих краях, где растут финики и цитрусовые. Поэтому у нас бывает много иностранцев. Некоторые специально приезжают из Англии, Штатов, Франции, только чтобы отдохнуть у нас Да-да, не улыбайтесь! Вот и сейчас у нас живут две старушки-англичанки. Тебес — это шикарная гостиница пустыни! — он вдруг осекся и смущенно добавил: — Правда, гостиниц в городе пока нет. Нет и дома для приезжих. Но все это будет, господин, уверяю вас!

— Где же тогда живут гости? — спросил Рэмбо.

— Как где? — удивился полицейский. — Можно в чайхане, можно в школе — она сейчас как раз пустая, можно просто в любом саду. У нас чудесный парк Гольшан! Вы увидите, он оправдывает свое название.

— Если оправдывает, — улыбнулся Рэмбо, — тогда я и остановлюсь в этом цветнике.

— Вас проводить, господин? Это в двух шагах отсюда, — полицейский ткнул пальцем через свое плечо.

— Благодарю вас, не беспокойтесь. Я не тороплюсь.

— Тогда желаю приятно провести время, — полицейский приложил руку к сердцу, и лицо его озарилось улыбкой.

Рэмбо прошел к парку пустынной улочкой мимо длинных глинобитных стен, стараясь держаться в тени. Жара была, как в геенне огненной. Ему вспомнилось из прочитанного на плато Колорадо — все женщины Ирана, ругая своих детей, говорят: "Чтоб тебя унесло в Тебес!" Тогда он посмеялся над наивностью иранских женщин, теперь понял, насколько ужасно это пожелание. Но когда он вошел в парк, то окончательно решил, что родительницы, желающие, чтобы их детей "унесло" в Тебес, никогда в этом Тебесе не были. Он не видел такого обилия воды и зелени ни в Куме, ни в Тегеране. Водой были заполнены бассейны, она била из фонтанов, текла в арыках. А между соснами, кипарисами, пальмами и чинарами — везде, где только было свободное место, благоухали, поражая своей яркостью, огромные цветы. Выложенные кирпичами террасы придавали всему этому великолепию сходство с иллюстрацией к "Тысяче и одной ночи". И Рэмбо, наверное, нисколько бы не удивился, если б к нему спустился сейчас халиф и пригласил посетить свой дворец.

Но вместо халифа он увидел вдруг перед собой непонятно откуда появившегося аборигена лет пятидесяти. Его темное, почти черное лицо было изрезано густой сетью морщин и казалось древней картиной, на которой потрескалась краска. Но из-под кустистых выцветших бровей на Рэмбо смотрели живые и умные глаза, будто две маслины.

— Господин хочет пообедать? — спросил он с улыбкой.

Рэмбо осмотрелся и увидел, что стоит рядом с чайханой, которую не заметил сразу за кустами барбариса.

— А чем вы можете меня накормить?

— Всем, что только господин пожелает: жареный барашек, шашлык, жареные цыплята, тас-кебаб, кислое молоко, брынза, яичница…

— Стоп, стоп, стоп! — остановил его Рэмбо. — А вы могли бы приготовить гоурму по-азербайджански?

Абориген согнал с лица улыбку, как-то скис и обреченно протянул:

— Мог бы… Но у меня нет специй.

Пароль, который дал майор Кэнби, сработал, но Рэмбо сразу почувствовал, что Давуд давно не ждал таких гостей и не слишком-то обрадовался ему.

— Меня зовут Камаль, — сказал он и напомнил: — Ты хотел меня накормить.

— Заходи, Камаль, — сказал бесцветным голосом Давуд. — Мой дом — твой дом.

Движения Давуда стали вялыми, глаза его потухли. Он явно был недоволен приходом такого гостя и только вынужден был выполнять свои обязанности.

Он постелил в углу террасы ковер, набросил на него софре — плотную цветную скатерть и стал ждать, когда Камаль смоет с себя пыль в арыке. Ему не терпелось спросить, надолго ли прибыл гость и какая у него нужда здесь, в заброшенном Аллахом крае, но правила гостеприимства не позволяли ему задать этот вопрос сразу. Нужно было накормить гостя и подождать, когда он скажет об этом сам.

Рэмбо понял Давуда и решил не томить его. Он снял ботинки, сел на софре и попросил:

— Давуд, принеси, пожалуйста, простокваши и брынзы. Я не хочу сейчас есть. Ты покормишь меня позже.

Давуд молча ушел и сразу же вернулся с кувшином, чашкой и брынзой, накрошенной в тарелке.

— Сядь со мной, Давуд. Ведь ты не занят? — спросил Рэмбо.

— Чем занят? — удивился Давуд. — Днем люди прячутся от жары по домам, а паломников нет.

Он сел напротив Рэмбо, налил ему в чашку простоквашу и стал смотреть, с каким наслаждением пьет Камаль холодный напиток. Ему приятно было видеть, что гостю нравится его угощение. И это немного примирило его с Камалем. Рэмбо поставил на софре пустую чашку, и Давуд снова наполнил ее.

— Спасибо, Давуд, у тебя очень вкусная простокваша, — Рэмбо вытер губы тыльной стороной ладони. — Я вижу, — сказал он, — тебе не нравятся такие гости, как я.

— Как можно так говорить! — обиделся Давуд почти искренне и даже приподнялся на ковре.

Но Рэмбо жестом руки посадил его на место.

— Не надо, Давуд. Я ведь вижу… Но я у тебя не задержусь, даже не останусь ночевать.

— Ты нашел другую чайхану? — ревниво спросил Давуд по привычке чайханщика, но Рэмбо видел, как глаза его снова заблестели, он оживился и стал тем прежним аборигеном, которого он увидел несколько минут назад.

— Нет, — сказал Рэмбо, — в ночь я уйду из Тебеса. Давуд растерянно улыбнулся.

— Камаль шутит? Кто же в ночь уходит в пустыню один?

— Я буду не один, — улыбнулся Рэмбо. — Ты достанешь мне осла. — Осла?

— Ну да, обычного вьючного осла. Я куплю его. И куплю продукты, которые ты навьючишь на него.

— Эй вай, Камаль, что ты задумал? — Давуд, кажется, перепугался больше, чем если бы Камаль остался у него жить или попросил взорвать мечеть.

— Так ты приведешь мне сегодня осла? — спросил Рэмбо.

— Если надо, отчего же не привести, — вздохнул Давуд. Он понял, что Камаль человек серьезный, переубедить его невозможно, и смирился. — Могу отдать своего. Бери!

— Мне все равно, — согласился Рэмбо и спросил: — Ты был когда-нибудь в крепости Хазане?

— Крепость? — удивился Давуд. — Когда Хазане был крепостью? Этого не только старики, но и старики стариков не помнят. Говорят, там был похоронен принц Касем, сын святейшего Абуль-Фазла. Но когда? Нет, этого никто не помнит. Я видел эти развалины, там еще стояла стена. Правда, это было так давно.

— Как найти Хазане?

Давуд внимательно посмотрел на Рэмбо и рассмеялся.

— А, Камаль, ты хитрый! Ты хочешь идти ночью по звездам? По звездам никогда не заблудишься. Я думаю, Аллах для того и создал их, чтобы человек не крутился в этом мире, как старый слепой козел. Я научу тебя, как найти Хазане. Но ведь это далеко — фарсангов двадцать отсюда.

Рэмбо прикинул в уме: что-то около шестидесяти миль или чуть больше. Так ему и сказал Траутмэн.

— Я знаю, — кивнул Рэмбо. — Если каравану нужно двадцать часов пути, нам с ослом путь будет намного короче.

Не говори так, Камаль, предостерег Давуд. Коварнее и страшнее Деште-Кевира на земле нет ничего. Послушай, может, тебе найти проводника?

— Нет, — сказал Рэмбо, — ведь я не вернусь.

Теперь Давуд окончательно отказывался что-нибудь понимать. Может, Камаль хочет стать святым, собираясь идти к гробнице имама Резы в Мешхед через пустыню? Но ведь это самоубийство, которого Аллах не прощает ни одному из правоверных.

— Ты мусульманин, Камаль? — спросил он осторожно, чтобы не обидеть гостя.

— Такой же, как и ты, — ответил Рэмбо. — Я араб из Каира, шиит. И пусть тебя не беспокоят мои причуды. Во всем воля Аллаха, не так ли, Давуд?

— Аллах велик и милосерден, — вздохнул Давуд. — Если ты поел, пойдем посмотришь осла.

— Спасибо за угощение, Давуд, — сказал Рэмбо, поднимаясь с ковра. — А осла я смотреть не стану, я и так их много повидал на своем веку. К вечеру ты навьючишь на него столько воды и продуктов, сколько мне с ним нужно на четыре дня пути.

— Если идешь в пустыню на четыре дня, бери запас на десять — так у нас говорят.

Давуд по-человечески жалел этого человека, добровольно обрекающего себя на страдания, и был рад, что нежеланный гость оставит его в покое да еще и заплатит за то, что мог просто взять. Этот араб не был похож на тех, которые молча приходили, отъедались, как бараны на пастбище, и так же молча уходили дальше, не заплатив ни единого динара.

— Делай, как знаешь, — сказал Рэмбо. — А я пойду посмотрю пустыню. Она мне начинает нравиться.

— О Аллах! — чуть не застонал Давуд и пошел прощаться со своим ослом.

— Положи это в свою сумку, которую ты понесешь с собой, — Давуд передал Рэмбо флягу с водой и узелок с пищей.

— Ты боишься перегрузить своего осла?

— Нет, я боюсь, чтобы ты не умер сразу.

— Сколько я тебе должен. Давуд? — спросил Рэмбо и сунул в руку чайханщику пачку ассигнаций. — Здесь три тысячи туманов. Этого достаточно?

Давуда чуть не хватил удар.

— Камаль, нашему рабочему нужно полгода расчищать дорогу, чтобы заработать такие деньги! Послушай, я мог бы тебя даже проводить до Хазане, но на кого я оставлю чайхану?

— Спасибо тебе, Давуд. Я же сказал, мне не нужен проводник.

Эфир был накален до предела. Полковник Траутмэн довел шифровальщиков до бешенства. Радиоволны неслись через страны, хребты и реки и, едва успев достигнуть цели, вновь возвращались с бешеной скоростью. Авианосец "Нимиц" медленно утюжил воды Оманского залива, а в его радиорубке полковник Траутмэн лихорадочно запрашивал военно-воздушную базу "Каиро-Вест", что с "Геркулесами" и почему с ними нет автономной связи, когда до начала операции остаются считанные часы. Потом он носился по палубе, как начинающий входить во вкус молодой боцман, и делал разнос командирам вертолетов и "зеленым беретам", попадавшимся на его пути: за оторванную пуговицу, за неисправный маслопровод, за берет, надвинутый не на то ухо.

Если бы Рэмбо увидел его в те минуты, он не узнал бы своего всегда невозмутимо-спокойного учителя и не мог понять причины его возбужденного состояния. Были операции и более сложные, и более рискованные. Что же случилось сейчас?

Траутмэн, конечно же, мог бы объяснить свое душевное состояние, но вряд ли бы он открылся кому бы то ни было и поделился своим смятением. Он более, чем кто-либо, знал, что операция обречена на провал, и тем не менее обязан был провести ее. Он давно уже понял, что он и его мальчики такие же заложники, как и члены дипломатического корпуса в Иране. Заложники своих политиков, которым ровным счетом наплевать и на свое посольство, не представляющее ни для кого никакого интереса, и на сотню "беретов", не имеющих никакой ценности, и на него, полковника Траутмэна, который всегда был пешкой на втором поле, лишенной шансов превратиться в ферзя. Все они должны будут лечь на шахматном поле большой политики. И вот тогда, когда они лягут, и начнется настоящая игра: игра великой Америки с посмевшим возмутиться карманным Ираном.

Но Траутмэн был солдатом. А солдатами командовали политики.

Он мог презирать их, ненавидеть, не уважать, но они были избранниками народа и выражали его волю. Воля же народа для Траутмэна была превыше всего. Если стране нужна его жизнь — "ради защиты национальных интересов США", как сказал президент, — он отдаст ее безропотно и с сознанием честно выполненного долга. На его гроб ляжет звездно-полосатый флаг, и троекратный салют разбудит в сердцах соотечественников благодарное чувство к защитнику их интересов. О большем полковник не мог и мечтать.

Траутмэн все понимал, и если порой еще в чем-то сомневался, то эти сомнения отбрасывал прочь, как ересь. А ересь в армии была подобна заразе. Так считал полковник и делал все, чтобы армия оставалась чиста духовно и физически.

Траутмэн посмотрел на себя со стороны и осудил за суету и нервозность. Сделав замечание механику за ненадежный трос, он тут же извинился перед ним, высказав уверенность в профессионализме личного состава. А когда "Геркулесы" из Египта откликнулись наконец на его позывные, он окончательно успокоился и взял себя в руки. "Берегы" снова увидели перед собой того Траутмэна, которого они любили и боготворили.

Один из "Геркулесов", переоборудованный под самолет-заправщик, сообщал, что готов загрузиться, как только поступит команда. Другой, к счастью команды "Дельта", был в полной боевой готовности.

Траутмэн подошел к фальшборту и посмотрел туда, где должен быть Иран. Берега не было видно, его скрывала и даль, и молочно-белая дымка на горизонте. Но там, за этой далью, в этой непонятной стране, был уже его Рэмбо. Траутмэну вдруг до тоски душевной захотелось узнать, что с ним и где он. Майор Кэнби, этот цэрэушный чистоплюй, всегда дает понять, что знает намного больше, чем говорит. И судить по его речам, это все равно, что гадать на кофейной гуще. Траутмэн даже не верил в те знакомства и пароли, которыми он снабдил перед отлетом Рэмбо и Али. Полковник, когда дело касалось Рэмбо, не верил ни в кого и ни во что — он верил только в него, своего мальчика. Джони выпутается, малыш всегда найдет выход, сынок не позволит оставить себя в дураках.

Траутмэн поднял голову, посмотрел с тоской в далекое синее небо и прошептал:

— Джони, сынок, где ты?..

Рэмбо не сразу понял, что произошло. Еще совсем недавно, несколько часов назад он сгорал от испепеляющего солнца, изнывал от иссушающей жары, даже сидя в чайхане Давуда, и вдруг будто упал на дно глубокого колодца или попал в морозильную камеру холодильника. Его уже не согревала даже быстрая ходьба. И тогда он побежал. Но навьюченный осел был обычной рабочей скотиной и не хотел разгадывать замысел своего хозяина. Он так же, как и прежде, размеренно отмеривал пустыню своим неторопливым ослиным шагом: один фарсанг — это расстояние, которое проходит караван за час пути. Осел мог не знать, что это за расстояние, но десятки поколений его собратьев за многие и многие века выработали тот шаг, который не изнуряет и позволяет проходить огромные пространства без видимых усилий. Поэтому попытку хозяина ускорить шаг он просто не понял.

Рэмбо пробежал несколько десятков ярдов и остановился. Осел так же неторопливо шел сзади. Он, наверное, знал, даже был уверен, что хозяину без него нечего делать, и как бы он ни резвился, он вернется к нему или будет стоять и ждать — фарсанг есть фарсанг. Рэмбо эта мера пустыни никак не устраивала, и он на нее не рассчитывал. Он подождал осла и решил исследовать содержимое вьюков, чтобы или освободиться от части груза, или же взять ее на себя. И первое, что он увидел, была толстая кофта, связанная из верблюжьей шерсти. Давуд даже это предусмотрел! Если бы Рэмбо знал об этой кофте, он бы не пожалел еще три тысячи туманов. А впрочем, как знать. Скорее всего, он посмеялся б над этой причудой Давуда, и кофта осталась бы в Тебесе. Рэмбо натянул ее на себя и почувствовал, что теперь нужда в беге отпала, а веками выверенный фарсанг восторжествовал. Больше во вьюках не было ничего такого, от чего бы можно было их освободить. Вода, вяленое мясо, пресные лепешки, сушеные фрукты — всего этого, по расчетам Давуда, видимо, и должно было хватить на десять дней пути. Многовато, но тут Рэмбо с Давудом спорить не стал — ему лучше знать, чего и сколько нужно для того, чтобы дойти до Хазане. Еще на дне одного вьюка Рэмбо обнаружил кусок плотной материи, сложенный в несколько раз, и догадался, что это тент, который должен был заменить ему палатку. Он вспомнил, что Давуд говорил ему что-то об этом. А вот и жерди, притороченные к бокам осла. Этот Давуд и в самом деле снарядил его чуть ли не до Мешхеда. Аллах с ним, ему лучше знать, что нужно путешествующему пустыннику.

Рэмбо завязал вьюки, и когда в его руках лопнула веревка, над его ухом будто бы громыхнул пистолетный выстрел. Рэмбо оглянулся и сразу понял — он нарушил мертвое безмолвие. Вокруг стояла такая тишина, что, казалось, где-то в далекой вышине звезды не мерцают, а тихо потрескивают. Но, странно, потрескивания этого он не слышал, а словно бы ощущал. Ему никогда еще не доводилось ощущать звуки, и это было настолько непривычно, нереально, что он не выдержал и громко сказал:

— Ну ты, длинноухий, пошел!

И не понял — он это сказал, или кто-то внутри него, или он просто вообразил себе, что сказал. Звук не разнесся, не повис в воздухе — он мгновенно исчез, словно ночная мгла и могильная тишина придушили его.

Звездный небосвод медленно вращался вокруг Рэмбо, ручка ковша Большой Медведицы задиралась кверху, а Полярная звезда стояла так низко над горизонтом, что, казалось, рано или поздно, но можно дойти до нее и потрогать ее рукой. Интересно, сколько до нее фарсангов и сколько нужно навьюченных ослов, чтобы хватило пиши и воды на весь путь?

Рэмбо шел широким размеренным шагом, приноровившись к шагам осла, и хруст галечника под ногами воспринимал, как некий звук, присущий самой пустыне, и уже не обращал на него внимания. Кофта согрела его, и он чувствовал себя легко и свободно, как никогда.

Где-то впереди, чуть ли не под Полярной звездой, и слева длинной дугой матово серебрились солончаки. Давуд предостерегал об их коварстве. Но ведь он предупреждал об осторожности и на этом ровном, как стол, участке. У этих аборигенов, подумал Рэмбо, врожденный страх перед неведомым. И все трагедии, случившиеся в пустыне за многие века, отложились в их памяти, спрессовались в одно общее впечатление: коварству Кевира нет предела.

Рэмбо посмотрел на часы. Если он так будет идти, то, пожалуй, к утру половина пути будет пройдена. Да и утром, пока солнце еще не поднимется достаточно высоко, можно будет пройти фарсанга два-три и после этого уже позволить себе отдохнуть.

Он так ушел мыслями вперед, что не сразу понял, отчего это осел вдруг заупрямился и замотал головой, словно пытаясь освободиться от повода. Рэмбо остановился, и до его слуха донесся непонятный звук, напоминающий то ли шум ветра, когда он шелестит в кронах деревьев, то ли клокотание воды на речных перекатах. Он не мог понять, откуда доносится этот звук, и чем он может угрожать ему. Он покрепче намотал повод на руку и хотел уже проучить осла, как что-то тяжелое и липкое ударило его по ногам, опрокинуло навзничь и потащило по галечнику. Он попытался подняться, но повод, намотанный на руку, тянул его за собой, не давая возможности даже стать на колени. Полы длинной аба обмотались вокруг ног, сама накидка плотно обхватила тело, и он почувствовал себя так, будто его заливают жидким цементом. И цемент этот начинает застывать. Движение прекратилось.

Рэмбо поднимался так, как поднимается муха, попавшая с лету на клейкую бумагу. Он с неимоверным трудом вытащил свободную от повода руку и медленно, напрягая все свои мышцы, готовые лопнуть, поднялся на четвереньки. Осел, как ни странно, стоял на ногах. Но этот осел уже не был тем животным, которого вручил ему Давуд. Перед ним стояло нечто черное и бесформенное, лишь отдаленно напоминающее навьюченного осла. Селевой поток, наигравшись им, поставил его на ноги и, будто в назидание, показывал теперь хозяину. Рэмбо освободил руку от повода, взял осла за шею и потянул за собой.

Они выбрались из грязи, когда небо начало светлеть. Рэмбо сбросил с себя аба вместе с сумкой, висевшей за спиной, снял с осла вьюк — один вьюк. Другой поглотил сель. Потом достал из вьюка флягу с водой, снял кофту, намочил чистый рукав и протер лицо. Плеснул еще воды и вытер морду бедному животному, чтобы оно могло хотя бы открыть глаза. Ножом он соскреб грязь со всего, с чего можно было соскрести, и оглянулся.

Селевой поток тянулся с северо-востока, оттуда, где должны быть горы Хельван — несчастная тонкая стенка, условно разделяющая Кевир и Лут. Значит, где-то там, миль за шестьдесят отсюда, вчера прошел дождь или выпал град, и маленькие ручейки, соединившись в каком-нибудь горном ущелье, обрушились вниз, сметая все на своем пути. Часть потока вырвалась из теснины и устремилась в низменность. Но, пробежав эти мили, заблудившаяся в пустыне грязевая река выдохлась, утратила свою силу и, лишь слегка потешившись одиноким путником и его ослом, остановилась. И Рэмбо возблагодарил Бога, что все кончилось благополучно. Ярдах в пяти от берега он увидел второй вьюк, но даже не подумал лезть за ним, — это было бы совершенно безрассудно.

Солнце выкатывало из-за горизонта, и Рэмбо подумал, что будет с ними, когда оно подсушит и хорошенько прокалит на них всю эту грязь. Но долго думать об этом не хотелось, и Рэмбо двинулся вперед, оставляя солнце с правой стороны — пока он мог обходиться и без компаса. Но не пройдя и двух фарсангов, понял, что следует сделать привал. Идти стало совсем невозможно — брюки затвердели и превратились в две цементные трубы. Осел не мог пожаловаться, но всем своим видом показывал, что дальше он мучиться не намерен — он шел, широко расставив задние ноги.

К счастью, остался тот вьюк, в котором лежал тент. Рэмбо растянул его с восточной стороны на кольях и разделся догола. Он разложил одежду на галечнике и стал усердно мять ее пятками. Застывшая грязь отваливалась кусками. А после того, как он протер каждый дюйм ткани в своих ладонях, одежда стала даже мягче, чем была, но несколько изменила свой первоначальный цвет. Потом он занялся ослом. Повалил его на бок и стал разминать пальцами засохшую корку на животе и между ног. Это заняло гораздо больше времени, чем он предполагал. Только после этого они поели и выпили по глотку воды. Рэмбо мог бы сразу отправиться дальше, но ослу нужен был отдых. К тому же следовало переждать самую жару.

Измученный осел, переживший потрясение, был не настолько глуп, как о нем привыкли думать европейцы. Пока Рэмбо укладывал вьюк, он завалился в самый угол тента и, тяжело вздохнув, закрыл глаза. Рэмбо намотал на руку повод, закутался в аба и лег рядом, глядя в необъятное чужое небо. Неведомо откуда вдруг появились в бездонно-синей пустоте рваные клочья облачков. Они трепетали, извивались, сталкивались друг с другом и мыльными пузырями уносились еще выше, чтобы раствориться в синеве. Где-то в далекой вышине гуляли ветры, а здесь царили мертвая тишина и безмятежный покой.

И вдруг среди этой тишины раздался оглушительный раскат грома. Осел вздрогнул, но даже не открыл глаза. Рэмбо приподнялся на локте, осмотрел небосвод и не увидел ничего такого, что предвещало бы грозу. Да и где собрать столько облаков, чтобы покрыть это бесконечное голубое пространство! Может, от отупляющей тишины гор Хельван громыхнуло несколько раз, и в ушах остался стоять такой протяжный звон, что, казалось, он пытается высверлить в черепной коробке мозги. Это было отвратительное ощущение, и от него невозможно было избавиться.

Рэмбо закутал голову в аба, повернулся на бок и только теперь понял, откуда этот звон — со стороны восхода поднимался легкий ветерок, который погнал с просторов Кевира песок. Это был даже не звон, а странный звук, состоящий из смеси тихого скрежета, скрипа и потрескивания — страшная мелодия пустыни.

Если ветру захочется поиграть с песком, человеку в этой смертельной игре места не останется. Но ветер, кажется, дул ровно, в небе по-прежнему лопались и исчезали мыльные пузыри легких облачков, а на много фарсангов вокруг простиралась уныло-однообразная равнина галечника.

Что там говорил Давуд? Горы — старые дети природы. Их веками зачинают, чтобы только еще через века родился младенец. Барханы — дети одной ночи или одного дня. Ветер выметает из чрева пустыни своих детей, чтобы тут же, на бегу, пожрать этих ублюдков. Так говорил Давуд, предупреждая о коварстве Кевира.

Ветер и песок пели свою монотонную песню, и под эту унылую мелодию Рэмбо уснул.

Проснулся он от того, что кто-то дергал его за руку и душил. Он открыл глаза и ничего не увидел. Рывком сорвал с головы аба и вздохнул облегченно. Солнце стояло в самом зените, и его прямые лучи прожигали все тело насквозь. Осел, пятясь, тащил Рэмбо за повод, намотанный на руку, Рэмбо оглянулся и увидел, что тент покосился от какой-то тяжести, навалившейся на него с другой стороны. Он вскочил и не поверил своим глазам — на него наползали барханы. Они были словно живые и медленно, но упрямо перекрывали ему путь на север. Рэмбо свернул тент, навьючил осла и бросился от них прочь. Он повернул на северо-запад, пытаясь обогнуть их, чтобы опять выйти на твердый галечник. И это ему удалось. На этот раз осел был куда послушнее и не нуждался в понукании. Животное понимало, что пески для него — не лучшая дорога.

Когда барханы остались позади, у Рэмбо уже не было сил продолжать путь. Ветер утих так же неожиданно, как и начался. Снова нависла тишина, и Рэмбо почувствовал себя куском баранины, которую обжаривают на вертеле на слишком сильном огне. Он достал флягу, дал глотнуть ослу и намочил ему морду. Потом оторвал от аба кусок полотна, смочил его и положил себе на голову. Через пять минут ему показалось, что у него испаряются мозги. И тогда он догадался обмотать себе голову сухим куском материи, — получилось нечто вроде чалмы, и стало гораздо легче. Надо было идти, и он пошел, как во сне, ни о чем не думая, ничего не видя, туда, где должна появиться Полярная звезда. Только бы выдержать до тех пор, когда она появится. Но стрелки часов словно остановились. Может, остановилось время? Рэмбо приложил часы к уху и услышал мерное тиканье механизма. Наверное, пустыня не была подвластна обычному ходу времени и жила по своим законам, выверенным веками и тысячелетиями, а не по часам и минутам.

И все же время шло. Рэмбо очнулся от того, что под его ногами начало что-то хрустеть. Неужели он спал и передвигался с закрытыми глазами? Так оно и есть. Он осмотрелся и понял, что достиг солончаков — знаменитых кевиров, давших название этим Богом забытым пространствам. Он оглянулся, чтобы увидеть барханы, и не увидел их. А может быть, их и не было, и они только приснились? Рэмбо не хотел даже думать об этом, как не хотел думать и о том, спит он еще или уже проснулся, — он просто боялся сойти с ума. Но соль хрустела под его ногами, и он нагнулся, чтобы пощупать эту гладкую блестящую поверхность. Ничего особенного — обычная соляная корка, причудливыми красками которой он восторгался издалека еще вчера. Сейчас перед ним была просто высушенная солнцем поверхность, ослеплявшая своим блеском глаза до ломоты в висках.

Эти кевиры он видел ночью. Они матово серебрились там, куда он шел, — на севере. Но они изгибались дугой, и теперь он не знал, в какую точку этой гигантской дуги попал. И все-таки надо было идти, и он шел, словно в бреду или полусне до тех пор, пока осел не дернул его за повод. Он вскинул голову и увидел огромный серый шар перекати-поля. Наверное, тысячу миль катилась какая-то колючка, чтобы встретиться наконец с другой, прицепиться к ней и продолжать поиск третьей колючки. И сколько же им пришлось мерить пространство, чтобы образовался такой шар — верблюжий деликатес!

Рэмбо отпустил повод, и осел бросился вслед за шаром. Он догнал его, потому что ветра не было, а шар ловил только слабые вздохи пустыни. И в тот момент, когда он его догнал, раздался треск, будто разломили сухарь, и осел исчез. Это было настолько неожиданно и нереально, что несколько мгновений Рэмбо не чувствовал ни страха, ни удивления. А когда до него дошел смысл всего происшедшего, он сел на глянцевую поверхность и закрыл голову руками.

Абдолла-хан был потрясен — исчез Мохаммед Барати! Исчез так, будто его никогда и не было в угловой комнате второго этажа. Целыми остались стальная решетка на окне, стены и потолок, запоры на двери, а Мохаммеда не было. Сам охранник, стороживший гостя хозяина, был потрясен не меньше Абдоллы-хана и долго не мог ответить ни на один вопрос саркара.

— Но ведь не мог он испариться? Не мог пройти сквозь стены? — допытывался Абдолла-хан. — Его могли только выпустить, ты это понимаешь?

Этого охранник понять не мог, потому что у него не было ключей — они были только у саркара. И Абдолла-хан велел допросить его с пристрастием. Он не верил в сверхъестественные силы и в чудеса. Там, где они случаются, надо искать человека. Охранника дважды обливали водой, но едва придя в сознание, он снова клялся Аллахом, что не имеет понятия, каким образом исчез гость хозяина. Абдолла-хан просил его назвать имя Фуада, но охранник божился, что не видел господина Фуада уже трое суток. Фуада действительно не было в Куме, — он уехал в Тегеран. Охранника отпустили, и Абдолла-хан стал ждать Фуада. Когда Фуад возвратился, Абдолла-хан рассказал ему о случившемся и попросил сказать, что он думает об этом.

— Этого не может быть, саркар, — сказал Фуад спокойно. — Мохаммед не был джинном, он был обычным человеком.

— Я тоже так думаю, — согласился Абдолла-хан и повел Фуада на второй этаж, в угловую комнату.

Здесь все было так, словно ничего и не произошло. Фуад осмотрел решетку, постучал костяшками пальцев по стенам и спросил Абдоллу-хана:

— Простите, саркар, вы меня не разыгрываете? Абдолла-хан закрыл глаза, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и только потом ответил:

— Нет, Фуад, я тебя не разыгрываю, — и подумав, добавил: — Но ведь территорию школы он все равно покинуть не мог? Тогда действительно нужно согласиться, что Мохаммед Барати был джинном. А я не могу в это поверить, Фуад, ведь я знал его с юности.

Оба надолго замолчали. Потом Фуад стал выводить сам себя из глубокой задумчивости.

— Если вы позволите, саркар, — сказал он, поклонившись. — Я подумал об этих "паломниках" — арабах с английским акцентом. Не начинают ли они уже действовать? И не их ли это рук дело?

— Но ведь мы договорились обо всем с Камалем и Али, — удивился Абдолла-хан.

— Мы говорили с ними о Томе Пери. О Мохаммеде Барати они и понятия не имеют. Значит, одна группа не знает, чем занимается другая. Разве так не бывает, саркар?

— Бывает, — согласился Абдолла-хан. — И все же?

Он внимательно посмотрел на Фуада, никак не понимая, каким образом могли эти "паломники" похитить из охраняемой внутри и снаружи Ходжатии человека! Похитить так, что, никто ничего не видел и не слышал.

— Я подумал, саркар, — продолжал почтительно Фуад, чтобы не обидеть домыслами своего господина, — не использовали ли они какое-нибудь новое пси-оружие, о котором сейчас так много пишут? И если это так, то что мешает им похитить из посольства любого заложника? Хотя бы того же Тома Пери. Это было бы очень неприятно, саркар. А вдруг группа, похитившая Барати, — это вовсе не группа Камаля и действует совсем самостоятельно? Простите, саркар, я совсем запутался. Но я верю Али.

— Я тоже ему верю, — кивнул Абдолла-хан.

Но он был человеком старого закала и не верил во всю эту дьявольщину с пси-оружием. Но вот ведь Мохаммед Барати исчез, и никто не может объяснить, как это могло случиться. Если еще исчезнет Том Пери…

Абдолла-хан боялся даже подумать, что будет, если исчезнет Том Пери. Но он ничем не выдал своего волнения и продолжал молчать, давая возможность Фуаду высказаться до конца. Фуад это понял и сказал то, что и хотел услышать от него господин.

— Саркар, — сказал он, — нужно немедленно перевести Пери из посольства в Ходжатию.

Абдолла-хан помолчал еще ровно столько, сколько нужно было для того, чтобы убедить Фуада в своих сомнениях. Пусть это останется мыслью Фуада.

— А если Пери похитят отсюда, как похитили Барати?

— Простите, саркар, но покойников не похищают: они никому не нужны.

Абдолла-хан недоверчиво посмотрел на Фуада. — Ты думаешь, они нужны нам?

— Нет, саркар, нам тоже не нужны, — Фуад позволил себе улыбнуться. — Я просто вспомнил одну шутку, мы часто использовали ее в Ливане при перевозке заложников. Доверьтесь мне, саркар. От вас мне будет нужна только бумага из канцелярии аятоллы.

— Ты получишь ее сегодня же, — не раздумывая сказал Абдолла-хан.

К концу второго дня пути Рэмбо вышел из солончаков и без сил упал на галечник, закрывшись с головой тем, что осталось от аба. А ведь Давуд предупреждал об этих коварных кевирах, способных поглотить караван. Солончаки, говорил он, — это слоеный пирог из соляных корок и слоев глины. Слой глины опускается и под прикрытием соляной корки превращается в зыбкое болото. Бедный осел не успел издать даже предсмертного крика. Но ведь своей смертью он спас ему жизнь. Пойди тогда Рэмбо вместе с ним за этой чертовой колючкой, и его путешествию пришел бы мгновенный и бесславный конец. А Давуд и здесь предупреждал: иди только на звезду и не сворачивай в сторону ни на один градус, не надейся на компас — иди по караванной тропе. Тропы не было видно, ее давно никто не протаптывал, но оставалось направление тропы, и каждый шаг в сторону от нее грозил гибелью.

Когда животное рухнуло под солончаковой коркой, Рэмбо охватил такой страх, который он не испытывал за всю свою жизнь. У него было ощущение, что он сидит на маленьком твердом островке, окруженном со всех сторон бездной. Этот страх сковал все его движения, и он не мог заставить себя сдвинуться с места, пока не увидел долгожданную Полярную звезду. Тогда он встал и, как безумный, бросился ей навстречу. Если уж ему суждено погибнуть, он погибнет сразу. Но он не погиб. Солончак хрустел у него под ногами зло и раздраженно, а он бежал и бежал до тех пор, пока не почувствовал, что победил страх. И тогда пошел, ступая твердо и уверенно, широким размеренным шагом. Теперь он победил и выверенные тысячелетиями фарсанги.

Но он остался без воды и пищи. Того, что Давуд велел положить в сумку, действительно должно хватить лишь на то, чтобы не умереть сразу. И теперь не было тента, чтобы укрыться в его тени хотя бы в самые палящие дневные часы, когда солнце уже не жгло, а жалило тысячами игл. Его аба превратилась в рваный кусок бесцветной материи.

Нужно было вставать, чтобы еще засветло найти эту чертову крепость. Рэмбо поднялся, достал флягу и смочил горло — утолять жажду было уже нечем.

Он не прошел и фарсанга, как увидел немного правее своего пути бесформенный холм. Значит, когда он огибал барханы, путь его сместился к западу, и осел поплатился за это жизнью. Как, впрочем, поплатился за это и его хозяин. Рэмбо ускорил шаг и вскоре вошел в караван-сарай. Это была обычная прямоугольная просторная постройка, которую можно встретить в любом городе Ирана. По углам ее возвышались башни, которые придавали караван-сараю солидный вид. Стертые каменные плиты двора свидетельствовали о том, что на них не менее ста лет осторожно ступали верблюды, топтались козы и овцы. Рэмбо поразило то, что годы не сумели вытравить отсюда острый и густой запах овечьего помета, который оживлял этот безмолвный и пустой караван-сарай. В некоторых местах были сложены большие вороха верблюжьей колючки. Остались ли они от прежних времен или сюда заходили еще местные пастухи, это понять было трудно.

Позади караван-сарая тянулась стена. Видно, это и была та самая стена, о которой упоминал Давуд. От жилищ ничего не осталось, кроме бесформенных холмов. Еще более печальный вид имели заброшенные пашни. Пораженные язвами солончака, они превратились в подобие чудовищного скелета. Окружающие их сухие и почти занесенные песком арыки, разрушенные земляные ограды — все показывало, что когда-то здесь были плодородные поля, которые кормили жителей крепости. Что заставило их покинуть родные места? Какая напасть обрушилась на них? Скорее всего, несколько лет уничтожительной засухи. Этого достаточно, чтобы сдать крепость демону пустыни, а ее уродливые останки выставить напоказ другим обитателям Кевира как напоминание о своенравных капризах пустыни.

Рэмбо отошел от крепости на восток и увидел в косых лучах заходящего солнца огромную идеальную поверхность, будто утрамбованную гигантским катком. Значит, этот естественный аэродром был намечен не только с помощью циркуля и линейки, но и с помощью космического спутника.

Солнце зашло за горизонт, и Рэмбо почувствовал, будто он снова опускается в глубокий колодец. И тогда он вспомнил о ворохах верблюжьей колючки в караван-сарае. Несколько десятков ярдов туда и обратно быстро согрели его, но он весь искололся. И пришлось из остатков аба сделать себе нечто вроде рукавиц. Когда он перенес из караван-сарая всю колючку на это обширное поле и разложил ее на три равные кучи так, что образовался треугольник, наступила полночь. И в мертвой тишине его чуткое ухо уловило знакомые звуки. Они нарастали с двух сторон: с востока — гулкие и монотонные, с юга — трескуче-вызывающие. Из Египта шли "Геркулесы", с авианосцев в Оманском заливе — вертолеты. Все начиналось так слаженно, так выверенно, что Рэмбо на какую-то секунду даже поверил в успех операции и осудил себя за то, что позволил себе вмешиваться в это грандиозно-масштабное дело, в котором ему просто нет места, где он не больше, чем песчинка в бескрайнем Кевире. Но это мимолетное сомнение так же быстро погасло в его сознании, как и вспыхнуло. Он вспомнил учения на плато Колорадо, толпы вокруг посольства в Тегеране, и ему стало не по себе. Он неторопливо достал из сумки целлофановый пакет со спичками, и когда услышал, что машины приближаются, стал поджигать один ворох колючек за другим.

Сперва, включив прожекторы, на солидном расстоянии друг от друга сели два "Геркулеса", потом приземлилось шесть вертолетов. Рэмбо стоял в центре треугольника, образованного тремя кострами, и грелся. Траутмэна он узнал сразу, как только тот вошел в луч прожектора, направляясь к нему. Колючка догорела, Рэмбо оказался в темноте, и тогда он пошел навстречу Траутмэну.

— Сэр, я здесь! — крикнул он и, не выдержав, побежал. Они остановились друг против друга в двух шагах.

— Мальчик мой, — сказал Траутмэн, — что с тобой случилось?

— Это пустыня Кевир, сэр, — улыбнулся Рэмбо. — Разве не бывало хуже?

Они шагнули друг другу навстречу, и Траутмэн сжал Рэмбо в своих объятиях.

— Главное, ты живой, — сказал он с облегчением. — Остальное не имеет никакого значения, — Траутмэн отпустил Рэмбо и еще раз оглядел с ног до головы. — Тебе здесь было тяжело?

— Я здесь впервые испугался, сэр — признался Рэмбо.

— Что ты говоришь? — Траутмэн был поражен. Тогда я не могу даже вообразить, что ты мог пережить… У тебя ничего не получилось, Джони? Идешь со мной?

— У меня получится, сэр. Я здесь для того, чтобы предупредить вас.

— О чем?

— Сэр, если вы не измените план, вас уничтожат. И уничтожат заложников. Тогда и я ничего не смогу сделать.

Что-нибудь случилось? Траутмэн тревожно посмотрел на Рэмбо.

— Пока ничего не случилось, сэр. Но может случиться так, что прольется много крови, а вся операция окажется бессмысленной.

Траутмэн оглянулся на машины. Все шло, как на учениях, — "береты" из "Геркулеса" быстро занимали места в вертолетах, вертолеты готовились к дозаправке.

— Ты хочешь что-то предложить, Джони?

— Да, сэр, — шанс на выигрыш. Нельзя штурмовать посольство — это гибель и ваша, и заложников. Они перестреляют всех, пока вы доберетесь до них. Нужно один вертолет сажать на крышу посольства, три — во двор и два — перед воротами. Только так можно обеспечить внезапность нападения, сэр.

Рэмбо разволновался. — Послушайтесь моего совета, сэр. Ведь я все видел своими глазами и все рассчитал. Тогда я пойду с вами. Если — нет, в предместьях Тегерана я с вами расстанусь.

Траутмэн долго молчал. Не им разрабатывалась операция, и не ему изменять ее в последний момент. Вот тогда-то в случае неуспеха вся вина ляжет только на него. И его проклянут, как изменника и виновника гибели десятков людей.

— Нет, Рэмбо, — сказал он твердо, — я не могу себе этого позволить. И ты прекрасно понимаешь почему.

— Понимаю, сэр, — Рэмбо помолчал и глухо добавил, — мне очень жаль вас, сэр.

— А вот этого не надо, — строго сказал Траутмэн, и в этот момент послышался жуткий металлический скрежет.

Они посмотрели туда, где стоял самолет-заправщик, и увидели, как вертолет лопастями крошит крыло "Геркулеса" Это продолжалось еще какую-то секунду, и вслед за тем почти одновременно раздалось два мощных взрыва, потрясших пустыню. Звезды померкли в огромном зареве огня.

Траутмэн и Рэмбо бросились к вертолетам, которые ждали своей очереди на дозаправку. Их очередь так и не наступила — теперь они были беспомощны. Случилось непоправимое. Операция закончилась, едва успев начаться. Траутмэн приказал команде освободить вертолеты и занять места в "Геркулесе".

— Теперь ты меня не жалеешь, Джони? — спросил он, подойдя к Рэмбо.

— Я даже не мог ожидать такого благополучного исхода, — не покривил душой Рэмбо. — Я рад за вас, сэр, вы откупились малыми жертвами.

— Может, ты и прав, — сказал задумчиво Траутмэн и удивленно посмотрел на Рэмбо. — Ты разве остаешься?

— Конечно, сэр. Я останусь с ними, — Рэмбо кивнул в сторону обгоревших и покалеченных трупов, которые "береты" положили в один ряд и накрыли полотном. — Ведь вы не берете их?

Траутмэн смутился.

— Послушай, Джони, как мы можем везти трупы в чужую страну? У нас нет времени даже похоронить их. Через несколько минут все станет известно в Тегеране, и нам, попросту говоря, надо уносить ноги. Как ты доберешься до Тегерана? Опять переживешь страх?

Вместо ответа Рэмбо, осмотрев боевое снаряжение на поясе полковника, попросил:

— Подарите мне все это, сэр. Ведь оно вам больше не пригодится. Траутмэн молча отцепил от пояса все сумочки и отдал Рэмбо.

— Если можно, сэр, и это тоже, — он указал на флягу, висевшую у Траутмэна на поясе. — Ведь там вода?

— Вода, сынок. Возьми.

Все "береты" были в гражданской одежде под моджахединов. Траутмэн остановил одного, снял с него халат и отдал Рэмбо.

— Бери, сынок, а то тебе будет холодно. Не дай Бог тебе простудиться.

— Спасибо, сэр, и передайте Ральфу Пери, что теперь-то я непременно привезу ему сына. Мне так хочется сделать ему приятное.

— Прощай, сынок, и береги себя.

Они обнялись, и Траутмэн, не оглядываясь, пошел к "Геркулесу". Когда огромная машина, взревев моторами, поднялась в воздух, Рэмбо огляделся. В стороне еще пылали искореженный вертолет и самолет-заправщик. Рядом стояло пять новеньких вертолетов. И он подумал, что, пожалуй, на любом из них он мог бы долететь до Тебеса и подарить его там Давуду вместо погибшего осла. Недалеко от него под полотном лежали "береты", так и не успевшие совершить подвиг и стать национальными героями. Сколько же их? Рэмбо откинул полотно с их лиц и, всматриваясь в них, стал считать. Восемь! И последним, восьмым, лежал Боб Симеон, тот самый неунывающий Боб с плато Колорадо, который оставлял свои неприятности за дверью. На этот раз он привез их с собой.

Рэмбо снова накрыл эти мертвые лица полотном, отошел в сторону и стал осматривать содержимое боевого снаряжения своего полковника. Ему очень понравились миниатюрные газовые баллончики, и он отложил их в сторону вместе с компактным респиратором, защищающим от действия газа. Больше здесь не оказалось ничего, заслуживающего его внимания. Пожалуй, еще бинты — они пригодятся сейчас же. После этого Рэмбо разделся, приложил к внутренней стороне бедра баллончики, респиратор и деньги, которые еще оставались у него, и плотно обмотал ногу бинтом. Свой нож он приложил к внутренней стороне правой руки так, что конец его чуть высовывался над ладонью, и тоже обмотал бинтом. Оставалось лишь густо замазать все это, а заодно и лицо, маслянистой сажей, которой покрылось все вокруг. После этого он испачкал, а потом порвал штаны, рубаху и халат, чтобы ни у кого не появилось намерения заняться мародерством, оделся и стал ждать.

Лишь только рассвело, он услышал характерный треск вертолетов. Пора занимать свое место. Он лег рядом с Бобом Симеоном и сказал:

— Привет, Боб, вот мы снова и встретились с тобой. Теперь мне придется оставить свои неприятности за дверью, может, мне повезет больше.

И когда увидел приближающиеся вертолеты иранских ВВС, накрыл лицо полотном.

Весть о высадке американского десанта в Кевире разнеслась по всему Тегерану рано утром. Говорили разное — и то, что "береты" хотели освободить заложников в посольстве, и то, что они намеревались убить или захватить самого аятоллу, и даже то, будто они доставили сюда самого шаха, чтобы восстановить его на троне. Никто ничего не знал определенно. Точно было лишь известно, что Аллах покарал неверных слепотой: их вертолеты начали сталкиваться друг с другом, взрываться, а обезумевшие янки, оставшиеся в живых, в ужасе бежали.

Но и это утверждение подвергали сомнению, ссылаясь на заявление самого аятоллы: бежали далеко не все, многие из них рассеялись по Кевиру и бродят теперь в ожидании медленной смерти. Не вызывали сомнения лишь десять трупов. Их привезли в целлофановых мешках на двух открытых машинах к зданию посольства и показывали всем, кто хотел видеть. А потом оставили на сутки в посольстве в назидание заложникам — так будет со всяким, кто рискнет их освободить.

Абдолла-хан считал, что знает больше других. Сопоставив события последнего времени — визит Кэнби, появление в городе группы "арабских паломников" и, наконец, десант в Кевире, — он пришел к выводу, что все это составные одной операции, целью которой служило освобождение американских заложников. Сюда же он относил и похищение, а он уже не сомневался в этом, Мохаммеда Барати.

Но теперь у него был Том Пери — не чета доморощенному капиталисту Барати. Этого-то он уже не допустит. На все воля Аллаха, и случилось с Томом непредвиденное, он, Абдолла-хан, не будет нести за это никакой ответственности. Фуад интересовался Томом Пери. Он ходил к нему в посольство, и о чем они говорили — неизвестно, он настоял на том, чтобы перевести его в Ходжатию, он же сам и привез его. Теперь Фуад отвечал за жизнь Тома, как за свою собственную. Абдолла-хан так и сказал ему, когда он привез Тома в школу:

— Фуад, если с ним случится то же, что и с Барати, я не смогу тебе уже ничем помочь. Ты понимаешь меня?

— Да, саркар, — согласился Фуад. — Но ведь мы нашли для него надежное место.

— Барати сидел за стальной решеткой и стальной дверью, — напомнил Абдолла-хан.

— Том — в каменном мешке, саркар. Абдолла-хан недовольно поморщился.

— Все мешки имеют свойство рваться, — сказал он. — Я предупредил тебя, и этого довольно. А теперь скажи мне, Фуад, ты не находишь ничего странного в том, что Камаль полетел в Тебес накануне высадки американского десанта?

Фуад удивленно посмотрел на своего господина.

— Простите, саркар, но Камалю нужен Том Пери, и если он выполнит все ваши условия, он его получит. Десант ему может только навредить.

— Каким образом?

Фуад пожал плечами.

— Но это же вызовет теперь еще большую подозрительность ко всем иностранцам, саркар. А Камалю это совсем не нужно.

Абдолла-хан помолчал, раздумывая. Может быть, Фуад и прав. Но очень уж странное совпадение. Впрочем, видимо, все это плод разыгравшейся фантазии. Камалю нужен Том, иначе бы он не приходил сюда, и все переговоры с ним следовало бы считать бессмыслицей. А в бессмыслицы Абдолла-хан не верил.

— Ты убедил меня, Фуад, — сказал он. — А теперь прикажи пилоту лететь в Тебес Камаль уже ждет его.

Фуад повернулся, но Абдолла-хан остановил его.

— Подожди, Фуад, — сказал он. — Так ты полагаешь, мне не следует ехать за Али в Тегеран?

— Не следует, саркар. Али сказал, что у представителя Ральфа Пери остались кое-какие неувязки с банком.

— Но ты сказал — это несерьезно? — напомнил Абдолла-хан.

— Несерьезно, саркар. Обычная волокита.

— Ну хорошо. Иди.

Фуад вышел, а Абдолла-хан взял из тайника под подоконником ключи, прошел в конец длинного коридора, открыл одну за другой две стальные двери и очутился в небольшой комнате без окон, напоминающей пустую бетонную коробку. Он включил свет, поднял за кольцо люк в углу комнаты и стал спускаться по каменной лестнице.

По обе стороны длинного бетонного коридора, освещенного редкими электрическими лампочками, были расположены камеры. Никто, кроме самого Абдоллы-хана и его верного помощника Фуада, не знал, кто в них находится. В прежние времена они не пустовали никогда. А кто мог знать, пустуют ли они сейчас? Того, кто попадал сюда, выносили потом в брезентовых мешках через единственную дверь, которую охраняли снаружи сарбазы — солдаты. Внутри охрану не держали, потому что в ней не было нужды, — из этого каменного мешка никому еще не удавалось бежать ни при старой, ни при новой власти. Чтобы несчастные узники не могли задохнуться раньше отпущенного им срока, все подземелье было оборудовано несложной системой бадгиров вентиляционных труб, — традиционным устройством всех иранских домов.

Камеры не походили одна на другую, как номера в любой гостинице. Были здесь просто каменные коробки без единого предмета, не считая вмурованных в стену лампочек, но были и камеры с кроватями, столиками, стульями и даже набором старых газет и журналов. Они предназначались для важных особ, которых не следовало сразу доводить до отчаяния, сохранив им возможность рассуждать здраво и трезво. Том Пери находился именно в такой камере.

Когда Абдолла-хан открыл дверь, Том лежал на кровати и не обратил на него ни малейшего внимания. И только врожденный такт все же заставил его лениво подняться и сесть.

— Здравствуйте, Пери, — Абдолла-хан улыбнулся и показал рукой на стул. — Вы позволите?

— Будьте столь любезны, — усмехнулся Том.

— Как вы себя чувствуете? — участливо спросил Абдолла-хан, усаживаясь. — Простите, что с вами так обошлись, но обстоятельства вынуждают.

— Обстоятельства всегда выше нас, — согласился Том и спросил: — С кем имею честь?

— Абдолла-хан, — он слегка склонил голову. — Я веду переговоры о вашем освобождении. Думаю, сегодня же, как только вернется наш посредник между мной и вашим отцом, мы все и уладим. Аятолла не карает тех, кто доказывает делом свою приверженность исламской революции. Я принес вам хорошую весть?

— У меня нет слов, господин Абдолла-хан, — улыбнулся Том.

Он улыбался, а ему хотелось броситься сейчас на этого "господина" и задушить собственными руками. Когда его привезли сюда, он очнулся и опять увидел перед собой лицо Фуада, ему так же хотелось задушить его. Но нескольких коротких минут наедине хватило, чтобы Том смог полностью довериться ему: Фуад назвал имя Рэмбо, который пришел за ним, и этого было достаточно. Теперь Том должен был лишь во всем соглашаться с этим "господином" и не позволять себе ничего лишнего.

— У меня нет слов, — повторил он.

— Ну, слова здесь и не нужны, — тихо засмеялся Абдолла-хан. — Наши бедные чиновники…

— Я знаю, что вы имеете в виду, — перебил его Том. — Господин Фуад говорил мне об этом. Кстати, это его настоящее имя?

— Ну, конечно, — улыбнулся Абдолла-хан. — А вам знаком некий Камаль? Правда, я тоже не знаю, настоящее ли это его имя.

— Безусловно! Камаль большой друг моего отца. Если посредником служит Камаль, можете считать, что дело сделано.

— Ну и прекрасно, — Абдолла-хан поднялся. — Я послал за ним, и скоро он будет здесь. Да сохранит вас Аллах.

Том уже не слышал, как дверь за Абдоллой-ханом закрылась, как в замке повернулся ключ. Он думал о Камале — о Рэмбо. Он не мог знать, что задумал Рэмбо, какую роль во всем этом играет Фуад — приближенный человек Абдоллы-хана. Он только верил. Верил в то, что для Рэмбо нет ничего невозможного, и значит, он поможет ему, спасет. И он стал молиться.

Пилот посадил самолет там же, где в прошлый раз высадил своего пассажира — у крайних домов Тебеса. Он выключил мотор и стал ждать. Но прошел час, и никто не появился. Господин Фуад не объяснил ему, должен ли он просто ждать этого Камаля, или же обязан найти его. Господин Фуад сказал: "Лети в Тебес и привези господина Камаля". Больше он ничего не сказал. Значит, главное — привезти. И если он сам не идет, его нужно найти.

И тогда пилот спустился на землю и пошел в город. Солнце стояло над головой и палило так нещадно, что скоро пилот почувствовал себя дурно. На свое счастье, он сразу же встретил полицейского.

— Здравствуйте, господин. Добро пожаловать в наш город, — полицейский улыбался так, словно встретил родного брата. — Теперь вы сами решили отдохнуть у нас? И правильно сделали. Тебес — лучший город в мире. Это единственное место в этих краях, где растут финики и цитрусовые. Поэтому все иностранцы…

Пилот поднял руку и застонал — его и без этих речей мутило.

— Остановитесь ради Аллаха! Я прилетел не отдыхать. Я прилетел за человеком, которого оставил здесь в прошлый раз.

Прекрасный был человек! — вспомнил полицейский. Ему очень понравился наш город и пустыня. Он любовался отсюда Деште-Кевиром.

— Почему вы сказали был? Он что умер?

— Что вы такое говорите! Почему умер? — вытаращил глаза полицейский. — Он собирался совершить паломничество в Мешхед, но так был восхищен нашим городом, что…

— Так где он сейчас? — оборвал его пилот раздраженно.

— Кто? — не понял полицейский.

— Тот человек, который собирался в Мешхед, — сдерживая раздражение, напомнил пилот.

— Как где? — удивился полицейский. — Он сразу же пошел в чайхану. Куда же еще?

— И что он — до сих пор сидит в чайхане? — пилот уже совсем ничего не соображал.

— Зачем сидит? — обиделся полицейский. — Хочет сидит, хочет гуляет. Разве у нас негде погулять?

— В какую чайхану он пошел? Где это?

— Я мог бы проводить вас, если бы не был так занят, — полицейскому совсем не понравился этот человек, который все время не дает говорить и не интересуется его городом, и он махнул за плечо рукой. — Там, в парке Гольшан.

Пилот поплелся вдоль длинной узкой улочки и вскоре вышел к парку. Дойдя до первого же арыка, он опустился на колени и долго плескал себе холодной водой в разгоряченное лицо. Потом увидел чайхану и поднялся к ней по террасовым уступам. Чайханщик встретил его широкой улыбкой, а это уже стало раздражать пилота, — чему в такую адскую жару можно улыбаться?

— Господин хочет пообедать? — спросил чайханщик.

— Нет, принеси мне кувшин дуга, — пилот снял ботинки и сел на разостланный ковер. — Как тебя зовут?

— Давуд, господин. А может быть, яичницу?

— Можно и яичницу, — пилот только сейчас, в тенистом парке, почувствовал, как проголодался. — И кусок жареной баранины, добавил он вслед Давуду.

Пока жарилось мясо. Давуд принес дуг и поставил перед гостем яичницу.

— Скажи мне, Давуд, — спросил пилот, выпив две чашки дуга подряд, — три дня назад у тебя был гость. Где он сейчас?

— Какой гость? — удивился Давуд. — У нас здесь всегда гости.

Он сразу понял, о каком госте спрашивает этот господин, который не очень-то ему понравился. Понял он, что и мозги у господина разжижены не только от жары, и решил пошутить.

— Если вы говорите об арабе по имени Камаль, уважаемый, то я его помню. Красивый араб, высокий, сильный.

— Ну, конечно, о нем! — пилот был явно обрадован, что наконец-то ему удалось найти этого Камаля. — Где он?

— Я думаю, уважаемый, — вздохнул Давуд, — он уже в Ширазе.

— Что ему делать в Ширазе? — удивился пилот.

— Как что? — удивился и Давуд. — Ведь чтобы попасть в Мекку, надо идти через Шираз. Иначе в Мекку не попадешь.

Пилот глубоко задумался, но вдруг вспомнил полицейского.

— А полицейский мне сказал, что он собирался в Мешхед.

— Ну да, в Мешхед, — подтвердил Давуд. — А потом передумал и решил идти в Мекку. Он очень хотел стать хаджи.

Давуд принес мясо и долго смотрел, как гость медленно жует его, наморщив свой маленький низкий лоб. О чем он мог думать и кто послал его за человеком, осмелившимся в одиночку уйти в пустыню? А ведь Камаль торопился и мог попасть в крепость к тому времени, когда в той стороне сегодня ночью что-то громыхнуло и осветило заревом Кевир. Но об этом Давуд не позволил себе даже размышлять. Пусть все думают, что скоро одним хаджи станет больше.

Когда все девять трупов в целлофановых мешках уложили рядами в котельной и послышался скрежет засова, Рэмбо мог наконец вздохнуть полной грудью и открыть глаза. Все это было не самое страшное. И оно осталось позади. Жаль, сняли с него часы, и он не знал, сколько теперь времени. Но ведь можно приблизительно и подсчитать.

Вся эта заваруха началась в полночь. А с рассветом прилетели иранские вертолеты. Было шесть тридцать, он посмотрел тогда на часы. Несколько минут сарбазы осматривали новенькие американские вертолеты, сгоревший самолет-заправщик, лопасти несчастного вертолета, отброшенные взрывом на несколько ярдов в сторону. Только потом они сбросили полотно с мертвых, и кто-то невесело пошутил:

— Какие аккуратные эти американцы, они даже приготовили нам трупы, чтобы легче было их пересчитать.

— И любезно доверили нам их похоронить, — добавил другой. Сарбазы обшарили у всех карманы, сняли часы, у кого они были, и стали запихивать трупы в приготовленные целлофановые мешки. Вот здесь Рэмбо и забеспокоился. Если мешок завяжут слишком крепко, он непременно раздует его своим дыханием, пока не задохнется. Но если узел даже даст возможность дышать, мешок сразу запотеет и выдаст его.

Но, слава Богу, сарбазы не стали канителиться и, не откладывая дела в сторону, загрузили мешки в вертолеты. Они не бросали их с раскачки, не валили друг на друга, а словно боясь попортить товар, клали рядом, мешок к мешку, лицом вниз, чтобы не видеть страшные лица. Вот тут-то в один из удобных моментов Рэмбо и прорезал целлофан концом ножа рядом с лицом.

На все это ушел, наверное, час с небольшим. Значит, в восемь они взлетели и взяли курс на Тегеран.

В полете трясло, как на ухабистой дороге, и Рэмбо мог позволить себе эти полтора часа перемещать участки своего тела так, чтобы не отлежать на металлическом полу. Он даже расширил пальцами дыру и дышал в нее ровно и спокойно. Итак, девять тридцать.

На аэродроме уже ждали грузовые машины. Из обрывков разговоров Рэмбо понял, что их было не меньше десятка, видно, иранцы надеялись заполучить гору трупов. Кто-то подал мудрую команду грузить по три мешка на борт. Это должно было выглядеть очень внушительно — получался чуть ли не караван. И еще по меньшей мере час тряски на машине позволил Рэмбо не стеснять себя в дыхании.

Получается, что до десяти тридцати он был обычным пассажиром, лишь несколько скованным в движениях. Но это его никогда не угнетало и не раздражало, ведь он занимался йогой, и самосозерцание всегда доставляло ему удовольствие. Когда Рэмбо достигал нирваны, абсолютной отрешенности от внешнего мира, он чувствовал себя на верху блаженства.

Когда машины остановились и он услышал знакомый хриплый голос толстяка (часто же ему приходится кричать!), провожающего неверных в ад, то понял, что "караван" достиг цели. Прославив всемогущего Аллаха, толстяк снова напомнил всем, что так будет с каждым, кто… Это Рэмбо уже слышал и поэтому стал отрешаться от внешнего мира. Это ему не удалось, потому что минут через десять машины снова тронулись и остановились, видимо, у подъезда посольства. Мешок взяли за четыре угла и долго несли по переходам и этажами. Потом положили на что-то жесткое (цементный пол?), и кто-то грубым голосом сказал:

— Можете любоваться на своих спасителей, господа. Ваш президент не жалеет своих людей. Он не мог их даже похоронить и бросил, как собак, посреди пустыни. Тьфу! — говоривший презрительно плюнул, и наступила странная пауза.

— Что это? — раздался в тишине испуганный молодой голос.

— Дыра, — грубый голос недоумевал. — Ну и что? Хочешь заштопать?

И Рэмбо понял, что произошло: его мешок, видно, лег так, что сморщился и вместо незаметного разреза получилась дыра. В этот момент он, наверное, совсем перестал дышать.

— Ну и что? — переспросил зло грубый голос.

— Нужно бы засунуть его в другой мешок, — неуверенно произнес молодой голос. — Он ведь будет пахнуть.

Все захохотали.

— Заткни тогда себе нос! — сказал грубый голос. — Пусть нюхают, — это их гость, а не твой. Пошли.

Раздался топот многих ног, и дверь захлопнулась.

Рэмбо стал думать. Когда он начал думать, было уже, наверное, около одиннадцати.

А думал он об одном: открыться или не открываться перед заложниками? Он мог бы тихо пошевелиться или вздохнуть, чтобы не напугать их и не заставить закричать от невольного ужаса. А потом спросить, где может находиться Том Пери. Ведь ему нужно знать только это и ничего больше. Но могли ли они знать, где Том? Скорее всего, они и сами не знают, где находятся. Тогда зачем открываться? Чтобы рассказать, что это за парни лежат перед ними? Совсем неподходящее место для рассказов. И вообще Рэмбо не доверял всем этим чиновникам-чистоплюям. Ведь обязательно кто-нибудь да взвизгнет, а еще хуже станет требовать врача или представителя общества Красного Креста. Нет уж, лучше сосредоточиться и послушать, о чем говорят эти дипломаты. Ведь не молчат же они все время!

Кто-то стал молиться. Рэмбо не знал, есть ли в посольствах священники. Но "со святыми упокой" он прочитал отменно. Потом наступила пауза, послышались вздохи, и начался неторопливый разговор. Точно на поминках, подумал Рэмбо. Посольские долго гадали, кто бы это мог пострадать за них. Но в самом тоне разговора чувствовалось удовлетворение и гордость: видите ли, за них люди отдают свои жизни! Дерьмо, подумал Рэмбо. Да, может, один Боб Симеон стоил больше всех вас вместе взятых и с послом в придачу. В то время, как вы подшивали никому не нужные бумажки, Боб уже думал, как защитить национальную гордость страны, спасти родину от позора. Все-таки он, Рэмбо, правильно сделал, что не открылся этим самовлюбленным господам. Ничего хорошего из этого бы не вышло.

Потом разговор перешел на сами трупы. Посольские стали тихо, но зло возмущаться поведением моджахединов, которые взяли в обычай доставлять им сюда покойников.

Это варварство, — сказал первый, — держать живых людей с мертвецами!

— Они хотят заразить нас трупным ядом, — поддержал его другой. — Ведь это зараза! При такой жаре…

— Дикость! — перебил его первый.

От негодования они даже задохнулись и сразу же замолчали. Молодой неунывающий Боб стал заразой! О чем они говорят! О, как велико было сейчас желание вскочить и вытаращить на них глаза, чтобы они наложили в штаны и задохнулись в собственном дерьме. И Траутмэн хотел, чтобы Рэмбо помог ему освободить этих слизняков! Ведь они еще год просидят на заднице и палец о палец не ударят, чтобы самим попробовать выбраться отсюда. Ведь их пятьдесят здоровых мужиков! Нет, будут ждать, пока за них еще погибнут несколько десятков симсонов. А когда их все же кто-то освободит, станут требовать извинений от иранского правительства.

Мозг Рэмбо клокотал, но сердце его билось так же размеренно и спокойно, как и прежде.

Наконец, он услышал имя Тома Пери! Судя по разговору, это имя не давало им покоя. Здесь, куда не доходило никаких вестей, это, видимо, была для посольских последней и единственной новостью. И новость эта была тоже связана со смертью.

— Том никогда не жаловался ни на какие болезни, — сказал первый. — Накануне ареста я играл с ним в теннис, и он носился по корту, как заяц.

— Но ведь бывает вдруг…

Начал было второй, но первый сразу же перебил его:

— Не бывает! Вы имели в виду инсульт или нечто подобное! Ха-ха! Только не с Томом. Я все же думаю, его убили.

— Чепуха! — оборвал третий. — Заложников убивают, когда хотят запугать и этим самым ускорить те или иные события. Поэтому об этом официально объявляют, иначе убийство становится бессмысленным.

После небольшой паузы второй тихо спросил:

— Так вы все-таки полагаете, что его просто перевезли в другое место?

— Только так, — уверенно сказал третий. — Не забывайте, Том Пери — миллионер и сын миллионера. А резать курицу, несущую золотые яйца, не станет даже сумасшедший. Так что успокойтесь и не слишком убивайтесь о своем Томе.

— Но тогда, к чему весь этот спектакль?

— К чему… — хмыкнул третий. — К тому же, к чему похищают золотые музейные безделушки, — чтобы перепродать! Да заткните вы кто-нибудь эту дыру — он уже начинает смердеть!

Рэмбо понял, что речь пошла опять о дыре в его мешке, и приготовился к худшему. Но, на его счастье, послышался тихий голос того, кто читал над ним молитву.

— Не тревожьте покойного, — сказал он. — Это нехорошо.

И все замолчали. Значит, Тома здесь нет, и он уже у Абдоллы-хана! Рэмбо даже не понял, обрадовала его эта новость или огорчила. Если бы Том был здесь, он увел бы его уже сегодня. И ему было обидно, что так нескладно получилось. Но ведь он знал, что Абдолла-хан сделает все, чтобы заполучить Тома. И Фуад, конечно же, поторопил своего саркара. Ну что ж, теперь будет проще. И Том почти уже на свободе. Обрадовавшись за Тома, Рэмбо стал теперь думать о себе. Но его размышления были нарушены самым хамским образом. Открылась дверь, и послышался топот множества ног.

— Конечно, — сказал знакомый грубый голос, — вам следовало бы оставить их до утра. Ведь вы боитесь ночью покойников? — он рассмеялся. — Но здоровье Тегерана нам дороже. Мы принесем их вам утром. Вы с ними проститесь перед тем, как мы их бросим собакам.

Рэмбо подняли и опять понесли по переходам и лестницам. Наконец, заскрежетал засов, открылась дверь, и его положили на цементный пол. И вот когда дверь снова закрылась и засов стал на место, и он понял, что до утра его уже не побеспокоят, то вздохнул полной грудью и открыл глаза.

Стало быть, сейчас полдень.

— Фуад, — спросил Абдолла-хан, — где мы нашли этого пилота?

— Вы имеете в виду сарвана?

— Неужели он был капитаном? — удивился Абдолла-хан. — Но он же круглый идиот!

— Это армия, саркар, — пожал плечами Фуад. В ней великий Фирдоуси может быть обычным сарбазом, а вьючный осел — сарваном. На все воля Аллаха.

Абдолла-хан рассмеялся. Он был в прекрасном настроении. Что ни говори, а Том Пери в его руках! Как только вернутся Камаль с Али и положат на стол чеки, или то, что может заменить их, все будет кончено. И все исчезнут бесследно. Об этом он позаботится заранее. Фуада жалко, все-таки он был верным псом. Но ведь Абдолла-хан и так продлил ему жизнь, и он должен быть благодарен за это. Теперь нужно продлить жизнь пилоту, этому бывшему шахскому сарвану — единственному человеку, в котором у него теперь была нужда. Но надо быть уверенным в нем. И Абдолла-хан, не переставая смеяться веселой шутке, похлопал Фуада по плечу.

— Клянусь Аллахом, ты хорошо сказал! И знаешь, я вспомнил: мне порекомендовал этого пилота мой старый приятель, — Абдолла-хан перестал смеяться и серьезно посмотрел на Фуада. — Понимаешь, этот сарван показался мне каким-то странным, когда возвратился из Тебеса. Откуда он взял, что Камаль отправился в Мекку? Таким, как Камаль, прямой путь в ад, а не к святым местам. Почему он заговорил о Мекке?..

— Думаю, саркар, над ним кто-то пошутил.

— Я тоже так думаю, — согласился Абдолла-хан. — И все же я прошу, поговори с ним. Я все-таки хочу убедиться, что он просто глуп. Ты понял меня, Фуад?

— Понял, саркар. Я сделаю, как вы велите.

Фуад поклонился и вышел. Значит, Абодолла-хан совершенно уверен в успехе своего плана, если его уже заинтересовал пилот.

Фуад спустился вниз и открыл камеру. Это была пустая бетонная коробка, в углу которой стоял на коленях и молился бывший сарван шахских ВВС Фуад не стал ему мешать, и молча встал у двери.

Но вот сарван сделал последний поклон, ударившись лбом о бетонный пол, вскочил и шагнул к Фуаду.

— В чем я виноват, саркар? — он весь трясся, как в лихорадке. — Я все сделал, как вы велели. Я все узнал и обо всем рассказал господину. За что он сердится на меня?

— Успокойся, сарван. Кто тебе сказал, что Камаль отправился в Мекку?

— Как кто? Чайханщик Давуд. Камаль обедал у него, а потом пошел в Мекку. Он захотел стать хаджи.

Фуад вздохнул и с жалостью посмотрел на сарвана.

— А ты знаешь, кто такой Давуд?

— Я же сказал — чайханщик. Его и полицейский знает.

— Ошибаешься, сарван. И полицейский ошибался, — Фуад помолчал и тихо, но веско добавил: — Твой чайханщик Давуд — американский шпион. Он готовил американскому десанту посадочную площадку в Кевире. А полицейский видел, как ты в тот же день прилетал к Давуду и беседовал с ним. О чем, сарван?

Сарван остолбенел.

— Саркар, но ведь вы сами послали меня!

— Разве мне кто поверит, — вздохнул Фуад. — Давуд-то уже арестован.

— Эй вай! — Ноги сарвана подкосились, он упал на колени и закрыл голову руками. Потом, вдруг вспомнив о чем-то, он резко поднял голову. — Саркар, но ведь Камаль тоже с ним беседовал.

— Камалю будет еще хуже — ведь он иностранец. Сарван застонал.

— Что тебе обещал господин? — спросил Фуад.

— Содрать шкуру, — глухо проговорил сарван.

— Это плохо, — задумался Фуад. — Ты знаешь, наш господин всегда держит свое слово.

Сарван обхватил руками ноги Фуада и прижался к ним лицом.

— Саркар, спасите меня! Я буду вашим рабом до конца своих дней! Я буду вам мыть ноги перед сном… — сарвана душили слезы, и он уже не мог договорить, что еще готов делать для саркара.

— Успокойся, сарван, — Фуад помог пилоту подняться и спросил: — У тебя ведь всегда самолет с полным баками?

— Конечно, саркар, так велел господин, — пилот наморщил лоб, но так и не мог понять, к чему задал этот вопрос саркар.

— Ты мне нравишься, сарван, — сказал Фуад, — и я попробую что-нибудь сделать для тебя. Но ты ничего не должен говорить господину о нашей встрече, — мы просто с тобой беседовали. Ты ведь знаешь, как вспыльчив наш господин, — одному Аллаху известно, что он может подумать.

— Я буду уповать на вас, саркар! — пилот бросился на колени и обнял ноги Фуада.

— Уповай на Аллаха.

— Ну и что, Фуад, наш сарван просто глуп или слишком хитер? Фуад улыбнулся.

— Просто глуп, саркар.

— Я так и думал, — Абдолла-хан был доволен ответом. — Это хорошо, Фуад.

— Но если позволите?.. — добавил Фуад.

— Говори.

— После того, как он посидит в мешке еще сутки или двое, преданнее его собаки вы не найдете. Он вам ноги будет мыть за то, что вы не содрали с него шкуру.

Абдолла-хан рассмеялся. Он хотел сказать, что всегда нужно иметь под рукой того, кто обязан тебе жизнью. Но вспомнив о самом Фуаде, промолчал.

— Хорошо, — сказал он, — пусть посидит. Он ведь нам сейчас все равно не нужен.

— Не нужен, саркар, — согласился Фуад.

После полудня Рэмбо уже не нужно было отсчитывать время. Приблизительно через два часа дверь открылась, и вошли, как он понял, два моджахедина.

— Будешь пересчитывать? — засмеялся один. — Кажется, никто не убежал.

— Да ладно тебе, — смутился другой. — Зачем вообще их охранять?

— Приказано — охраняй. Не успеешь оглянуться, и два часа пройдет.

— Лишнее все это…

Дверь снова закрылась. Теперь Рэмбо знал — сейчас два часа. Раньше четвертой смены выходить нельзя. И еще он узнал, что охраняет котельную один человек. Конечно, для покойников и одного вполне достаточно. Это хорошо. Оказывается, можно просто лежать, не шевелясь, и в то же время узнать много нужного и интересного. Люди слишком болтливы, подумал он, они говорят даже тогда, когда их никто не просит об этом. Верно замечено: язык мой — враг мой.

Итак, осталось отдыхать не меньше шести часов. Хотя он и имел возможность сейчас шевелиться, но лежать на цементном полу, честно говоря, было очень неудобно. Но все это запланированные неудобства, и Рэмбо не стал о них даже думать. Он не стал думать и о том, как выбраться из котельной, — если дверь открывают, то почему бы и не выйти через нее? Гораздо сложнее выбраться из посольства. Впрочем, и это особых трудностей не представляло, — ведь он собирался выкрасть отсюда Тома, значит, продумал, как это сделает. Но с Томом он мог идти напролом. Сейчас он этого позволить себе не мог. Нужно уйти так, чтобы его не видела ни одна живая душа, и исчезновение покойника никто не заметил. Трупов было девять — девять и должно остаться.

Если поднимется хоть малейшая паника и его обнаружат, или, хуже того, увидят, это сразу же станет известно Абдолле-хану, и он поймет, что его просто хотят обвести вокруг пальца. А этого допустить никак нельзя.

И он стал восстанавливать в памяти план расположения подвальных помещений посольства. Тот план, который они изучали с Али там, на плато Колорадо. Уйти можно было двумя путями — через кухню и через винный погреб. На кухне была канализация, в винном погребе — колодец ганатной системы. Кухня была рядом, в винный погреб нужно было идти через первый этаж.

Рэмбо задумался, но тут скрипнул засов, и дверь открылась.

— Считать будешь? — спросил знакомый голос, и раздался смех. Хоть бы сочинил что-нибудь новенькое, подумал Рэмбо. Так они и будут от охранника к охраннику передавать этот остроумный вопрос? Но новый страж шутки не принял.

— Крысы их до утра не сожрут? — спросил он озабоченно.

— Здесь нет крыс.

Крысы везде есть, назидательно заметил новый страж, и дверь захлопнулась.

Стало быть, четыре часа. Как быстро идет время, когда есть о чем подумать. Итак, канализация. Тегеран, наверное, единственный город в мире, где нет ни коллекторов, ни очистных сооружений. Вода и нечистоты пробивают себе подземный путь сами. Веками размывая галечник и глину, они частью фильтруются, частью уносятся дальше, чтобы, слившись с другими потоками, обрести силу и расширить свою подземную дорогу.

Можно бы, конечно, использовать этот путь, если б не было другого, который нравился Рэмбо больше: через ганаты. Это тоже иранское изобретение. Ганаты — незаменимая система водоснабжения в этой стране. Они представляют собой соединенные подземными галереями колодцы, перехватывающие потоки грунтовых вод. Один из таких колодцев был отмечен в винном погребе. Значит, придется идти через первый этаж.

Теперь, когда все было решено и думать стало больше не о чем, время потянулось медленной улиткой. Может быть, о них уже забыли или в самом деле решили, что глупо охранять мертвецов? Нет, пришли.

— Девять покойников принял, девять и передаю, — сказал серьезно страж, лишенный юмора.

Видно, новый охранник действительно начал пересчитывать мешки, потому что серьезный моджахедин вдруг рявкнул:

— Ты думаешь, я ими торгую поштучно? И дверь захлопнулась.

Рэмбо разбинтовал под халатом нож, разрезал им штанину и разбинтовал бедро. Делал все это он неторопливо и осторожно, стараясь не шелестеть целлофаном: береженого Бог бережет. А торопиться ему было некуда. Нож он положил себе под правую руку, слева сложил баллончики, респиратор и деньги. И стал ждать. Дальше все зависело от обстоятельств, которые только нужно уметь использовать.

Наконец, пришел четвертый страж — его! Как бы Рэмбо хотелось посмотреть на него! И он попытался представить по голосу.

Несколько секунд длилось молчание, видно, его страж рассматривал мешки. Потом котельная наполнилась густым рокотом.

— О великий пророк!.. — после паузы он спросил: — Ты не знаешь, чего им не хватало?

Этот подойдет, подумал Рэмбо с удовлетворением: он уже примерял на себя его одежду.

— Налюбовался? Пошли, я опоздаю на кухню.

— И чего им не хватало?

Дверь захлопнулась, и как-то неуверенно скрипнул засов. Рэмбо показалось, что страж его задвинул не до конца. Или он был обескуражен и напуган увиденным, или, наоборот, хочет снова зайти, чтобы посмотреть на трупы.

И Рэмбо решил выждать. Шел девятый час В посольстве наверняка никого, кроме охранников, не осталось. Да и их не должно быть много, если оцеплено все здание и стена вокруг.

Ждать пришлось недолго. Засов чуть скрипнул. Дверь открылась и снова закрылась. Вошел или нет? Вошел. Послышались тяжелые шаги и вздох. Об пол что-то стукнуло, это он положил автомат или винтовку, и послышался шорох целлофана.

Господи, догадался, наконец, Рэмбо, да ведь эта сволочь пришла мародерничать! Ах, ты, мерзавец! Видит Бог, он не хотел крови, но надругательств над покойными не потерпит. Рэмбо разжал левую ладонь, осторожно положил баллончик, а правой сжал рукоять ножа.

Страж сопел рядом с ним и, видимо, был очень недоволен. Сарбазы добросовестно потрудились еще там, в Кевире. Ага, вот очередь дошла и до него. Страж развязал мешок и дернул его за нижние концы так, что Рэмбо по грудь оказался снаружи. Потом страж нагнулся над ним и стал обшаривать двумя руками грудь. И тогда Рэмбо открыл глаза, свои огромные, словно омут, глаза и ударил его снизу ножом в живот. Страж с искаженным от страха лицом стал наваливаться на него, но Рэмбо дернулся в сторону, и он рухнул рядом. Рэмбо даже показалось, что страж умер раньше, чем он воткнул в него нож. От страха.

Это был грузный бородатый моджахедин лет сорока с изрытым оспой лицом. Маска ужаса так и застыла на его лице. Рэмбо за ноги оттащил его на свободное место, быстро разделся и сунул свое тряпье в холодную топку. Переодеться в шаровары и халат бородача было делом одной минуты. А еще через минуту бородач лежал в целлофановом мешке на месте Рэмбо.

Запахивая халат, Рэмбо почувствовал, как его ударило по бедру чем-то тяжелым. Он отбросил полу и увидел пришитый к внутренней стороне халата карман, напоминающий сумку. Он сунул в неге руку и вытащил горсть браслетов, часов, цепочек, четок. Здесь был даже хромированный будильник. Рэмбо стал швырять все это в топку, пока под руку не попалось что-то маленькое и круглое. Это было зеркальце в серебряной оправе. Рэмбо посмотрелся в него и вконец уверился, что бородач, прежде чем он всадил в него нож, умер от страха.

Слева от двери на стене висел большой металлический язык. Рэмбо осмотрел его и обнаружил то, что ему и было нужно: пластиковый баллончик с эмульсией и бутылку керосина. Еще был какой-то арабский растворитель ржавчины, но Рэмбо побоялся выжечь себе глаза. Эмульсия тоже оказалась непригодной для косметики, и Рэмбо ограничился керосином. Ему пришлось долго потрудиться, прежде чем он превратился в обычного, заросшего жесткой щетиной моджахедина. Но чего-то все-таки не хватало. И тогда он отрезал ножом широкую полоску от халата и намотал себе на голову по самые брови. Вот теперь, кажется, все. Но от него за целую милю стало разить керосином.

Он положил в освободившийся карман баллончики, респиратор и деньги, которые плотно обернул в кусок целлофана, отрезанного от собственного мешка.

Автомат лежал рядом с первым трупом. Рэмбо повесил его на плечо, спокойно вышел, закрыл за собой дверь и до упора задвинул засов. Кругом стояла тишина. Впереди по коридору, шагах в десяти, светился плафон. Второй был справа, сразу же за поворотом. Третий был укреплен прямо над головой Рэмбо — у входа в котельную. И он ему очень не нравился. Рэмбо дотянулся до плафона, отвинтил его, вывернул лампочку и снова поставил плафон на место. Стало уютнее. И тут за поворотом он услышал шаги. Рэмбо вытянулся и взял автомат за ремень. Показался среднего роста человек в темном костюме. Лица его в полумраке Рэмбо даже не рассмотрел. Это хорошо. Значит, и его лицо не рассмотрят. Видимо, это был дежурный.

— Почему темно?

Рэмбо молча показал рукой на плафон. Он решил открывать рот только в крайнем случае — не следует щеголять лишний раз своим знанием персидского. С него вполне достаточно и того, что он понимает, о чем говорят другие.

— Перегорела лампочка, — мудро заметил дежурный и добавил: — Я пришлю электрика. Не спи.

Он уже пошел дальше, но вдруг, словно споткнувшись, остановился и обернулся.

— Это от тебя так несет керосином?

— Да, — сказал Рэмбо, словно извиняясь.

— Шофер?

Рэмбо только развел руками, мол, что поделаешь. Дежурный мотнул головой, и скоро шаги его стихли. Снова наступила тишина. Теперь Рэмбо знал, что ему делать. Говорливость людей всегда помогала ему. Он поправил на плече автомат и уверенно пошел в ту сторону, откуда появился дежурный.

И все же первым этажом идти он не решился. Это было слишком опасно, у парадных дверей наверняка околачивается целая толпа моджахединов. Нужно сразу подняться на второй, а уж потом спускаться в другом конце здания.

На втором этаже стоял лишь один страж у двери, обитой коричневой кожей. Рэмбо подошел к нему и, стараясь за безобразной шепелявостью скрыть свое произношение, спросил небрежно:

— Электрика не видел?

Страж пожал плечами, и Рэмбо зашагал дальше. За поворотом он отрезал от халата карман, взял его в руку, как сумку, и стал спускаться в подвал. У винного погреба клевал носом мальчишка с винтовкой. Увидев Рэмбо, он встрепенулся и выпучил на него глаза. Рэмбо подошел и потряс сумкой.

— Я электрик. Открой.

Страж с готовностью отпер замок и выжидающе посмотрел на Рэмбо.

— Можешь идти. Я останусь тут до утра. Лицо юноши расплылось в улыбке.

— Спасибо, баба. Сил нет, как спать хочется.

Он сунул Рэмбо замок с ключами и сразу же исчез.

Рэмбо закрыл за собой дверь и осмотрелся. Заложников здесь не было, иначе бы они перепились: огромных бочек вдоль стен хватило бы не на один год сидения. А вот, у противоположной стены, и бетонное кольцо ганатового колодца. Оно было около тридцати дюймов в диаметре. Рэмбо снял с него круглую деревянную крышку и заглянул внутрь. Темно, ничего не видно. Он отколупнул от выщербленного в одном месте кольца несколько камешков и стал бросать их в колодец, прислушиваясь к всплескам. Камешки летели секунды полторы. Значит, до воды не менее десяти метров. Могло быть и намного больше.

Рэмбо снял халат, ботинки, носки, повязку с головы. Теперь все это могло только мешать. Он выдернул из ботинка шнурок, обвязал им ручку ножа и повесил его на шею. Целлофановый пакет с деньгами засунул за пазуху. Все остальное, вместе с автоматом, завернул в халат и запихнул в цель между крайней бочкой и стеной.

Спуск занял не более двадцати минут. Шершавая поверхность бетонных колец хорошо держала тело, и только в самом низу, уже у воды, ноги его не нащупали привычной опоры и соскользнули по многолетнему наслоению слизи. Он по грудь оказался в обжигающе ледяной воде. Сильное течение само подсказало ему направление движения. Теперь нужно идти до тех пор, пока он не увидит далекие звезды из другого колодца. Но звезды можно и не увидеть, ведь многие колодцы закрывают крышками, поэтому время от времени нужно будет прощупывать над собой верхний свод. Но пока об этом нечего заботиться, нужно еще ярдов сто пройти под территорией посольства.

В голове стоял странный шум, и он обратил внимание на то, что не слышно было ни журчания потока, ни всплесков, ни всего того, что связано с движением воды. Стоял именно шум, отдаленно напоминающий и подземный гул, и приглушенные расстоянием раскаты грома. Этот шум был осязаемо плотным, он давил на перепонки, и, казалось, от него вибрируют мозги. Все тело сковало словно ледяным колючим панцирем. У Рэмбо создалось впечатление, что он продирается через мелкие металлические терки. Вот когда он мечтательно вспомнил о палящем солнце Кевира. Хоть бы на секунду оно блеснуло над ним и согрело его горячими лучами! Но воспоминание о Кевире не согрело его. А ярдов через пятьдесят он вдруг не почувствовал под ногой опары и с головой ухнул в поток: под ногами была бездна. Его несло, наверное, ярдов десять, прежде чем он сделал рывок и, вынырнув из воды, так ударился головой о камень, что чуть не потерял сознание. Между поверхностью потока и потолком галереи было, пожалуй, не более десяти дюймов свободного пространства. А чтобы не напороться головой на камень, он снова нырнул и плыл до тех пор, пока не ударился коленкой о щебень. Тогда он осторожно стал вставать, подняв над головой руку. И не достал потолка. Он посмотрел вверх и не увидел звезд. Вода теперь доходила ему до пояса, и скорость потока заметно уменьшилась. Значит, здесь галерея расширилась, размыв легкие породы.

Сколько же он прошел? Прошел ярдов пятьдесят, потом его несло потоком ярдов тридцать. Это было слишком мало. И Рэмбо ускорил шаги, подняв над головой руку. Рука не доставала до потолка, но зато он со всего ходу нарвался боком на каменный выступ. Его перевернуло и бросило в поток. С трудом он поднялся на колени и перевел дух: ощущение было такое, что у него вырвали ребро. Он потрогал ушибленное место, но ничего не почувствовал — тело было словно чужое. Боль затаилась внутри.

Теперь он сбавил ход и вытянул правую руку в сторону, чтобы постоянно чувствовать стену галереи. Ему вовсе не хотелось отравлять своим трупом чистую воду тегеранцев, которые ему не сделали ничего плохого.

Наконец он стал замечать, что начинает терять в этой могильной тьме счет времени и расстоянию. Стало быть, он прошел уже достаточно, и пора смотреть вверх. Он стал поднимать голову, и по его лицу будто проползла толстая холодная змея. Он резко взмахнул рукой, и в его ладони оказалась веревка, а над ним мерцали крупные далекие звезды. Рэмбо провел ладонью по веревке вниз и нащупал большой металлический бидон к которому она была привязана. Как же он не наткнулся на него? Наверное, прошел рядом, а веревка сильно провисала. Он еще раз ощупал бидон. Видно, хозяин всегда хотел иметь под рукой холодный дуг или простоквашу или… просто прятал вино, выдавая себя за правоверного мусульманина. Да какое для Рэмбо это имело значение!

Он осторожно потянул веревку, и она легко подалась. Опасаясь, что ее конец может свалиться ему на голову, отошел чуть в сторону и почувствовал, как веревка напряглась. Рэмбо повис на ней, подергался — веревка держала. И тогда он медленно стал подниматься, упираясь ногами и спиной в бетонные кольца колодца. Он высунул голову над верхним кольцом и осмотрелся. Колодец оказался в небольшом фруктовом саду, за которым чернела глиняная стена. С другой стороны двора смотрел темными окнами типичный иранский домик. Значит, было уже поздно, и все спали. Стояла такая умиротворенная тишина, что Рэмбо вылез, сел на край кольца и зажмурился от удовольствия, подняв лицо к небу. Но скоро сообразил, что, если ненароком выйдет хозяин и увидит его в таком виде и в таком положении, то, скорее всего, грохнется оземь.

Он перебежал сад и по ветке яблони перебрался на стену. Внизу тянулась длинная пустынная улица. Он спрыгнул на землю, снял с шеи нож, перебросил его через стену в сад и пошел под уклон, подальше от посольства. Ах, если бы там был Том, теперь они шагали бы вместе, и все осталось бы позади. Но Тома рядом не было, и приходилось снова спешить.

В то время, как ученики Ходжатии рыскали по всему Тегерану и Куму, Али сидел у валяльщика Ага-Махди и ждал Рэмбо. Но он как сквозь землю провалился.

После того, как они расстались на частном тегеранском аэродроме и Рэмбо полетел дальше, в Тебес, Али сумел собрать несколько десятков шахских сторонников. Каждую ночь они ходили к американскому посольству и до утра следили за дорогой, на которой должны были появиться автобусы с "беретами" И "береты" наконец-то появились. Только не в автобусах, а в трех открытых грузовиках, упакованные в целлофановые мешки. Операция провалилась, и беспорядки устраивать не потребовалось. Шахские сторонники мрачно и задумчиво разошлись. Али вернулся в Кум и сразу же попросил Махди привести к нему Фуада.

Фуад пришел поздно вечером, когда уже стемнело. И хотя он старался держаться спокойно, видно было, что ему не по себе.

— Что-нибудь случилось? — спросил Али.

— Случилось, — буркнул Фуад. — Сегодня Абдолла-хан посылал за Рэмбо в Тебес. Пилот вернулся ни с чем.

— Что, Рэмбо нет в Тебесе?

— Нет. Он ушел в Мекку, потому что захотел стать хаджи. Так сказали там этому идиоту. Теперь пилот сидит в камере и молится, Абдолла-хан обещал содрать с него шкуру.

Али был обескуражен такой новостью.

— А что ты думаешь обо всем этом?

Уповаю на Аллаха. И еще одна новость: Абдолла-хан отобрал у меня ключи от камеры Тома Пери. Час от часу не легче.

— Чем ты вызвал его подозрение, что он уже не доверяет тебе?

— А он никогда никому и не доверял, — усмехнулся Фуад. — И сделал он это не из недоверия, а из любви ко мне. Он сказал, что, если Пери исчезнет так же, как и Барати, он может плохо подумать обо мне, а ему не хотелось бы этого, потому что он любит меня, как брата. Али покачал головой.

— Не нравится мне все это. Абдолла-хан что-то задумал. Что он мог задумать, Фуад?

Фуад пожал плечами.

— Это одному Аллаху известно. Твоего отца он потерял и теперь вцепится в Тома Пери зубами и ногтями. А Рэмбо он ждет, как пророка, — Фуад помолчал и осторожно спросил: — Али, как ты думаешь, Рэмбо ведь мог и не выжить?

— Его всю жизнь только тому и учили, чтобы выживать.

— Это так, — согласился Фуад и уточнил, — среди людей. А пустыня слепа. В нее уходят, чтобы не вернуться, целые караваны.

— Но ведь ты был с ним в горах, — напомнил Али.

— Что горы! — вздохнул Фуад. — Мертвые камни. А пустыня — она живая. Она любит поиграть с человеком.

— Совсем не о том заговорил, — упрекнул его Али. — Иди отдыхать. Ты устал. А завтра приходи встречать Рэмбо.

Фуад засмеялся.

— Спасибо, ты меня утешил. Я приду, если Абдолла-хан не придумает еще чего-нибудь.

— Уважаемый, помогите старому терьяки.

За углом стены сидел на корточках обросший седой щетиной курильщик опиума и протягивал руку. О его пороке сразу можно было догадаться по изможденному лицу и лихорадочно блестящим глазам.

— Видно, сама судьба послала мне вас в такую пору, — терьяки с трудом встал и, посмотрев на Рэмбо, в испуге отшатнулся. — О, Аллах! Вас ограбили и бросили в арык?

— Бросили, — кивнул Рэмбо. — А что ты здесь сидишь, разве рядом есть терьячная?

— Господина проводить? — глаза терьяки блеснули.

— Проводи, и я велю угостить тебя.

Это, пожалуй, единственное место, где можно переодеться и привести себя в порядок, не вызывая никаких подозрений. В таком виде, если и не задержит полиция, то уж все равно ни один таксист не посадит в машину.

Терьяки, шедший впереди, свернул в небольшой сад, подошел к деревянному сараю и махнул Рэмбо рукой. Они вошли в полутемное, освещенное лишь тусклой лампочкой, помещение, напоминающее чайхану. Рэмбо сразу же споткнулся о чьи-то ноги и, присмотревшись, увидел на полу десятки спящих вповалку людей. Они так густо устилали пол, что, наверное, невозможно было поставить ногу, чтобы не наступить на кого-нибудь. Но терьяки и не повел по спящим. Он сразу свернул налево, отшвырнул кого-то со своего пути ногой и потянул Рэмбо за грязную цветастую занавеску.

Здесь и была терьячная, наполненная смрадом и зловонием, наверное, всех помоек и свалок Азии. Густой сладковатый дым стелился сизыми слоями над тряпьем и рванью, в которых трудно было угадать человеческие тела, только бледные пятна лиц. И казалось диким, что при таком множестве людей не было слышно ни громкого разговора, ни смеха, ни плача — абсолютный покой, изредка прерываемый сдержанным блаженным стоном или тихим бессвязным бормотанием.

Неслышно подошел маленький китаец в черном шелковом халате. Он поклонился, и Рэмбо увидел косичку, которая спускалась из-под бархатной малиновой шапочки.

— Господин хочет отдохнуть? — спросил он Рэмбо, не обратив ни малейшего внимания на его вид. — У господина есть деньги?

— Есть, — сказал Рэмбо. — Угостите этого человека, я заплачу за него. Он проводил меня сюда. А к вам у меня просьба.

— Хорошо, — китаец незаметно кивнул в одну сторону, в другую и пригласил: — Прошу за мной, пожалуйста.

Рэмбо краем глаза заметил, как от стенки отделились двое и лениво пошли за ними. Эти не были похожи на терьяки. Таких Рэмбо уже видел в Афганистане. Китаец открыл маленькую дверь в другом конце своего обширного заведения, и Рэмбо оказался в небольшой уютной комнатке с зеркальным трельяжем, тахтой, обитой красно-золотистым шелком, небольшой ширмой, расцвеченной зелеными драконами, и низким лакированным столиком, вокруг которого лежали пуфики.

Китаец остановился посреди комнаты и повернулся к Рэмбо.

— О чем хотел попросить господин?

— Видите ли, я упал в арык и в таком виде не могу возвращаться в гостиницу. Мне хотелось бы во что-то переодеться.

— Но господин иностранец должен был заметить, что я торгую вовсе не одеждой.

— Жаль, — сказал Рэмбо, пропустив мимо ушей замечание об иностранце. — А то бы я хорошо заплатил.

— Хорошо — это сколько? — без всякого интереса спросил китаец.

— Но у вас же не магазин, — и Рэмбо повернулся к двери.

— Подождите. У господина есть восемьсот туманов?

— Есть.

Китаец открыл дверцу встроенного в стену шкафа, снял с вешалки темно-синий европейский костюм и бросил на тахту белую рубашку. Потом посмотрел на ноги Рэмбо.

— У господина ботинки с носками утонули в арыке?

— Так случилось.

Китаец достал из того же шкафа желтые ботинки и носки.

— У господина есть полторы тысячи туманов?

— Есть.

Рэмбо вынул из-за пазухи целлофановый пакет, развернул и отсчитал тридцать бумажек по пятьсот риалов. Глаза китайца блеснули в узких щелках и сразу же погасли.

— Может, господин желает такси? Мои люди вас проводят. Где господин остановился — в "Хилтоне", "Майами"?

— В "Хилтоне". Я так вам благодарен, — Рэмбо взял еще одну бумажку в пятьсот риалов и вложил в руку китайца. — Это за терьяки, который проводил меня к вам.

— Спасибо. Я скажу, чтобы вам взяли такси. Переодевайтесь, китаец сунул деньги в карман халата и вышел.

Рэмбо сбросил с себя мокрую одежду, вытерся досуха полотенцем, висевшим на косяке, и стал одеваться. Костюм оказался в самую пору. Это был действительно шикарный костюм, и Рэмбо ничуть не сомневался, что китаец не захочет с ним расстаться и надеется сегодня же повесить его на свое место.

Китаец вернулся, взял с трельяжного столика одеколон и обрызгал Рэмбо.

— Арык, в который упал господин, был, наверное, с керосином, — объяснил он и поклонился. — Такси ждет вас, — он открыл дверь и сказал кому-то: — Проводите гостя.

Рэмбо вышел в терьячную и лицом к лицу столкнулся с одним из тех двоих, которых он заметил раньше. Второй оказался за спиной. Рэмбо молча последовал за провожатым. В сумеречном свете чайханы Рэмбо остановился на секунду и, не оглядываясь, ударил локтем идущего вслед. Видимо, удар пришелся в солнечное сплетение его сопровождающий даже не охнул. Рэмбо услышал лишь, как он мягко повалился на спящих.

Они вышли в сад, и Рэмбо наконец-то полной грудью вдохнул чистый ночной воздух.

— И где же такси? — спросил он.

— Здесь, рядом, — не оборачиваясь, ответил провожатый.

И в самом деле через несколько шагов Рэмбо заметил стоящее в переулке такси. Тогда он просто сделал широкий шаг, обнял своего провожатого левой рукой за шею и крепко прижал к себе. Тот захрипел. Свободной рукой Рэмбо вытащил у него из-под пояса нож, а из кармана — увесистый кастет.

Ты посадишь меня в такси и вернешься, — сказал он. Тебя ждет хозяин.

Он отпустил шею провожатого и взял его под руку, как доброго приятеля. Они подошли к машине.

— Отвезешь господина в "Хилтон", — сказал сдавленным голосом провожатый и закашлялся.

Таксист Несколько секунд тупо смотрел на него и все же спросил:

— А вы?.. Вы разве не едете?

— Его ждет хозяин, — сказал Рэмбо, садясь в машину. — Поехали. Таксист, ничего не понимая, стал медленно отъезжать, все еще надеясь, что его окликнут, остановят. Но провожатому Рэмбо было не до него, — он растирал ладонью помятое горло и беспомощно оглядывался, недоумевая, куда мог деться его напарник.

— Выезжай на Кумское шоссе, — сказал Рэмбо. — Я хочу съездить в Кум поклониться гробнице Фатимы.

Таксист резко затормозил и дернулся.

— Извини, баба, может быть, тебе не по пути, тогда мне придется высадить тебя, — мягко сказал Рэмбо. — Но если ты поторопишься, я хорошо заплачу. И это будут честно заработанные тобою деньги. Договорились, баба?

Таксист молча развернулся, и через десять минут они мчались по пустынному Кумскому шоссе.

Абдолла-хан долго смотрел на Фуада немигающим взглядом, не зная, что и думать.

— Клянусь Аллахом, Фуад, — наконец проговорил он, — в нашей Ходжатии творится что-то неладное.

— Что-нибудь случилось, саркар?

— У нас пропал пилот. Камера закрыта, стены целые, а сарвана нет. Что ты скажешь, Фуад?

Фуад посмотрел в глаза своему господину.

— Этого не может быть, саркар.

— Я тоже так подумал, — согласился Абдолла-хан. — Я бы понял, если бы пропал Том Пери, но — пилот! В конце концов я и сам могу сесть за штурвал. Но кому нужен пилот?

— Простите, саркар, он нужен сам себе, — ведь вы обещали содрать с него шкуру.

— Значит, здесь обошлось без пси-оружия, — Абдолла-хан вздохнул. — Его кто-то просто пожалел. Кто, Фуад?

— Наверное, тот, кто охранял, саркар.

— Разумный ответ, — кивнул Абдолла-хан. — Поэтому я попрошу тебя, Фуад, выставить к самолету людей, а с теми, кто дежурил, мы поговорим.

— Позвольте узнать, саркар, когда пропал пилот?

— Ночью, Фуад, ночью.

Фуад поклонился, и в этот момент зазвонил телефон. Абдолла-хан снял трубку, и лицо его расплылось в улыбке.

— Пропустите, — сказал он и положил трубку. — Подожди, Фуад, пришел Камаль.

— Один?

— Нет, с Али. Иди, встреть их.

Фуад вышел. Абдолла-хан подумал и снял трубку.

— Пришли гости, — сказал он. — Будьте готовы к встрече.

Он поднялся из-за стола и прошелся по кабинету. Итак, развязка наступила. Пожалуй, это и лучше, что нет пилота. Лишний человек — лишние заботы. Так когда-то говорил генерал Насири. А заботы следует оставлять своим врагам. Абдолла-хан выдвинул верхний ящик стола и взял пистолет, но, подумав, бросил на место. Зачем теперь ему это? Он свободный человек, и руки его чисты.

В дверь постучали. Абдолла-хан улыбнулся.

— Прошу.

Фуад открыл дверь и пропустил вперед Рэмбо и Али. Абдолла-хан широко раскинул руки.

— Господин Камаль! Али! Рад вас видеть живыми и здоровыми. Фуад, прикажи накрыть гостям стол.

— Благодарим вас, саркар, — остановил Рэмбо. — Мы поели, и у нас мало времени.

— Ах, Камаль, у вас никогда нет времени! Да-да-да, времени ни у кого нет. Как там у вас говорят: время — деньги. Ах, эти деньги!.. Как ваше путешествие? А мне сказали, что вы отправились в Мекку. Шутники!

— Мы можем видеть Тома Пери! — спросил Рэмбо, дождавшись, когда Абдолла-хан выговорится.

— Ну конечно! Он доказал свою преданность аятолле?

— Доказал, — сказал Рэмбо. — И это доказательство у меня в кармане. Но мы хотели бы увидеть Пери.

— Он рад будет с вами встретиться. Прошу.

Абдолла-хан повел гостей по длинному коридору, открыл две стальные двери и включил свет. Теперь ему нечего было опасаться посторонних глаз. Он с каким-то даже удовольствием демонстративно открыл люк и жестом пригласил следовать за собой. Не оглядываясь, Абдолла-хан прошел вперед, остановился у одной из камер и отпер ее.

— Пери, к вам можно?

Рэмбо подошел к двери и увидел Тома. Пери несколько секунд молча смотрел на Рэмбо, губы его задрожали, и он бросился к нему на шею.

— Все хорошо, Том. Все идет прекрасно. Отец ждет тебя, малыш. Абдолла-хан улыбнулся и хлопнул в ладоши. Где-то стукнула распахнутая настежь дверь, и в коридор ворвалось десятка два вооруженных автоматами людей. Абдолла-хан на какое-то мгновение опоздал броситься им навстречу. Его шею сдавила железная рука Рэмбо, а в висок уперся ствол пистолета.

— Саркар, — сказал Рэмбо, — велите убраться этим людям вон. Я не люблю шума.

Лицо Абдоллы-хана налилось кровью.

— Вон, — прохрипел он. — Вон отсюда! Охранники растерялись.

— Абдолла, у меня мало времени, — сказал Рэмбо и слегка придавил ему горло.

Вон, собаки! — прохрипел снова Абдолла-хан, и охранники, толкаясь, бросились к выходу.

— Вы нечестно поступили со мной, — сказал Рэмбо. — Подумайте над этим, а мы не будем вам мешать.

Он втолкнул Абдоллу-хана в камеру, запер ее и ключи положил в карман.

— Поторопись, Камаль, — Фуад бросился в дальний конец коридора.

Это была обычная хозяйственная кладовая. Когда Али вошел в нее, Фуад показал ему на потолок.

— Там, Али, сидел в гостях у Абдоллы-хана твой отец. А здесь он вышел.

В углу, в потолке, с трудом можно было рассмотреть квадрат люка.

— А ковер в комнату я покупал сам.

Фуад сдвинул с места бочку, и под ней оказался еще один люк. Он открыл его, спустился вниз и включил свет. Это был бетонный, довольно просторный полукруглый тоннель.

Запасной ход бывшего начальника школы. Абдолла-хан не знал о нем, как не знал и об этом, — Фуад постучал костяшками пальцев в деревянную крышку над головой, и она открылась.

— Отец!

Это был пропавший Мохаммед Барати. Али обнял его и заплакал. Вслед за отцом Али спрыгнул пилот. Увидев Рэмбо, он вытаращил на него глаза и долго ничего не мог сообразить.

— Господин Камаль? — проговорил он наконец. — Вы уже хаджи?

— Нет, уважаемый, — огорчил его Рэмбо. — Я решил, что нам вместе нужно совершить хадж в Мекку.

— Мы летим в Мекку?

— Если хватит горючего.

— Саркар, у меня всегда полные баки! Так велел господин, — пилот вдруг запнулся. — Он теперь не сдерет с меня шкуру?

— Нет, баба, — успокоил его Рэмбо, — если только мы поторопимся.

— Камаль, мы рискуем, — Фуад нервничал.

Это не был тот тоннель, который прошел Рэмбо прошлой ночью. Бывший начальник школы хорошо побеспокоился о своей безопасности. Ярдов через двести Фуад остановился, поднялся по металлической лестнице и сбросил с колодца деревянный щит.

— Сарван, — позвал он, — готовь самолет.

Пилот поднялся вслед за Фуадом. Ганатовый колодец был шагах в двадцати от самолета. Сколько раз пилот поднимался и садился рядом с ним и даже ни разу не подумал, что это за колодец и какая в нем надобность.

Фуад смотрел, как пилот, петляя и пригибаясь, словно ждал выстрела в спину, побежал к самолету. За ним, поддерживая отца, бежал Али с Томом. Рэмбо остановился на секунду, схватил Фуада за руку.

— Чего ждешь? — крикнул он в бешенстве.

— Беги! — Фуад вырвал руку и оглянулся. — Беги, Рэмбо.

— Фуад…

Глаза Фуада потемнели. Он обнял Рэмбо и тихонько ткнул его кулаком в грудь.

— Иди. Да поможет вам Аллах. А я решил рассчитаться, — и чуть не выкрикнул: — Имею я право рассчитаться?

— Имеешь, — Рэмбо посмотрел в глаза Фуаду, повернулся и медленно, будто нехотя, пошел к самолету.

Фуад подождал, когда Рэмбо сядет в самолет, и побежал к цистернам. Он открыл один кран, другой, и в этот момент из-за школы вырвалась толпа охранников. Впереди был Абдолла-хан. Он еще ничего не понял. Он услышал только, как на взлетной полосе взревел моторами его самолет, а у ближней цистерны стоял Фуад и, заложив руки в карманы, спокойно смотрел на него. Вначале Абдолла-хан почувствовал острый запах бензина и лишь потом увидел на земле черное расплывающееся пятно.

— Фуад! — Абдолла-хан бросился к нему, и в этот момент раздался взрыв.

Самолет качнуло на взлете ударной волной, но пилот удержал его. Рэмбо, обернувшись, не отрываясь смотрел в стекло фонаря.