Бывает так, что людям везeт, и их распределяют в более-менее приличные места. У тебя так не бывает. У тебя бывает наоборот.

Хотя, если честно, городок попался не самый ужасный. Могло быть хуже. А так вполне спокойный, чистенький городишко, зелeненький такой, в меру провинциальный, но с регулярно работающей почтой, а это, согласись, уже немало.

Да и работы было море. Наверное, до тебя в этом архиве никто и не пытался навести порядок, год за годом складывая папки в потрясающие воображение Джомолунгмы и Эвересты. Сначала, увидев этот кошмар, ты пришeл в ужас, но скоро втянулся и рылся в этой куче бумаг, можно сказать, с удовольствием. Домой ты приходил весь в пыли, со слезящимися глазами и ноющей спиной, но, в общем-то, довольный, умудряясь притащить с собой ещe несколько, особенно проблемных папок, чтобы разобраться в них в спокойной обстановке, благо компьютер дома был, а телевизора как раз не было.

Самое смешное, что работа твоя тебе нравилась. Не то чтобы с детства мечтал, но всe-таки. Работа эта дисциплинировала, поощряя и без того присущую тебе аккуратность и размеренность. К тому же всегда присутствовала вероятность отыскать нечто такое, от чего ахнет всe цивилизованное человечество. Что именно ты, однако, ясно представить не мог, но потерянные дневники Пушкина или рукопись «Слова о полку Игореве» тебя вполне устроили бы.

При всeм этом особым любопытством ты не страдал, честолюбия в тебе не было вовсе, а дух авантюризма выветрился ещe в школе. Ты был вполне уравновешен и рассудителен, каким, на твой взгляд, и положено быть заведующему архивом центральной (и единственной) библиотеки маленького, потерявшегося на необъятных просторах нашей родины городка. За те пять лет, что ты прожил здесь, у тебя даже появилась своя дорога, по которой ты два раза в день шествовал, чинно и важно, утром из дома в архив, а вечером — обратно, придерживаясь раз и навсегда избранного маршрута: и летом, под сенью пышных кленов, и зимой, торя дорогу в непролазных сугробах. 2066 шагов, которые ты сосчитал в первую же неделю. Сначала ты шeл по Центральной, мимо магазинов, затем поворачивал на Королевскую, доходил до Капитанской, а там оставалось только пересечь Лесную, и ты оказывался в старом уютном дворике, отгороженном от мира живой изгородью, тенистом и симпатичном. Здесь-то ты и жил.

Этому дому было далеко за сотню лет, но жители любили его, переезды были редки, а вселения и того реже. А то, что ведомственная квартира оказалась именно в нeм, явно было заслугой не твоей, а действием сил простому разумению неподдающихся и вовсе даже ему неподвластных. Люди рождались здесь, вырастали, обзаводились семьями и здесь же умирали. Одно время тебя занимал вопрос, как при всeм этом они умудряются здесь ещe и помещаться, смежную с твоей квартиру, например, занимала семья, в которой по самым скромным прикидкам было человек тридцать-тридцать пять, но потом понял, что всe это шуточки города, который и не на такое был готов, чтобы угодить своим жителям…

Ровно 2066 шагов, если не заходить в магазины. Два раза в день — туда и обратно. 2066 шагов до работы. Раз в неделю, по субботам, к кинотеатру, где показывали удивительные фильмы о необыкновенных местах и загадочных людях. Раз в месяц две остановки на скрипучем трамвайчике до деревянного здания театра. Вечером обязательный омлет и чашка кофе, час игры в очередное RPG, несколько страниц из очередной книги перед сном и сам сон, глубокий и безмятежный, ровно в двенадцать. В 6.30 ты просыпался, съедал две котлетки из магазина и шeл на работу.

Иногда ты сам себе казался заводной игрушкой, у которой всe определено несложной программой. А иногда тебе казалось, что это просто мудро урегулированная жизнь давно ставшего взрослым человека. В такие дни ты чувствовал подъeм, и аналогии с механизмами тебя не беспокоили. В общем-то, тебя редко что беспокоило, разве что случалось в дождь забыть дома зонтик, а так каждый твой день был похож на предыдущий и будущий, менялись только папки и книги. Равнодушное равновесие заводной игрушки.

Однажды на стол тебе лeг дневник ещe при жизни забытого писателя позапрошлого века. Записи были лаконичны, подробничать, вопреки натуральной школе, он, видимо, не любил, или, просто, писать человеку было не о чем. На чтение у тебя ушло часа два. Сорок восемь страниц обeрнутой заботливо тетради, вместившей в себя десять лет жизни. Впрочем, ничего значительного с человеком в эти годы не происходило, читать было скучно, и если бы не предстоящая после прочтения фиксация документа за новым номером в каталоге архива, можно было бы считать личное вечернее время потерянным.

Кое-что, правда, тебя заинтересовало, но, учитывая факт того, в каком городе всe это происходило, можно было не особенно удивляться. На всякий случай ты, конечно, закинул несколько записей в специальную папочку, в которой с некоторых пор стал коллекционировать файлы с забавными, странными, а то и вовсе невероятными историями, и даже в душе посочувствовал Машеньке, но впрочем, тут же об этом забыл и не вспоминал целый месяц, пока случайно не наткнулся на файл, расчищая место на винте, чтобы загрузить новую игрушку.

Про Детскую улицу ты, конечно, знал, даже пару раз бывал там под Новый год, не в каждом городе, в конце концов, есть улица, отданная детям. Горки, карусели, аттракционы, киоски, продающие мороженое, сладкую вату и газировку, а ещe множество кукол, персонажей из разных сказок: Буратино, Иван-царевич, Василиса Прекрасная, дядька Черномор, баба-Яга. А вот Снегурочку ты не запомнил.

Что было побуждающим мотивом, Бог весть. Может то, что назавтра был выходной, может то, что никаких важных мероприятий, кроме похода по магазинам с целью запастись продуктами на неделю, ты не планировал, только на следующий день ты поймал себя на том, что идeшь в сторону Детской даже и не думая подсчитывать пройденные шаги…

Ты вышел на улицу, и солнце будто ослепило тебя…

Ты словно впервые увидел свой город. Свой старый город с маленькими, вымощенными зеленоватым булыжником площадями, с древними, всегда такими строгими, а сегодня, будто расцвеченными изнутри, башенками, с радужными веерами мостиков между ними.

Оконные стeкла слепили солнечными зайчиками, разливались радугой спектра, но жeлтое и оранжевое было самым сильным, и каждое окно было маленьким солнцем.

Солнце было везде. Барахталось в лужах вместе с воробьями, тинькало капельками об асфальт, срываясь с сосулек, и в каждой сосульке тоже было солнце, озорное, заставляющее улыбаться, щекочущее нос. С каждым шагом ты освобождался от чего-то серого, нудного, живущего по правилам, что ещe вчера, ещe сегодня утром было тобой. Это серое и правильное съeживалось, превращалось в маленький комочек, который метался внутри тебя, пытаясь вырваться из кольца солнечных лучей, ещe пробовал наставлять тебя на истинный путь, верный, испытанный, утоптанный ногами миллионов автоматов путь. Только ни черта у него не получалось… Ты топал, где прямо по лужам, где по мокрому снегу, своей, тебе лишь ведомой тропкой, и ощущение, что в кои веки ты, наконец, что-то делаешь так как нужно, крепло и крепло в тебе. И тогда серый комочек твоей души выбился из сил, устал метаться, забился куда-то, затих, сделал вид, что совсем ушeл, и лишь слабая пульсация выдавала его.

С каждым шагом город всe больше входил в тебя, со всеми своими бульварами, арками, проходными дворами, скверами, или, может быть это ты растворялся в его бульварах, его улицах и площадях, и ты то парил над ним, превращаясь во флюгер или в спутниковую антенну, то шлeпал по лужам, поднимая фонтаны брызг, и никак не мог понять, как можно было жить в этом удивительном мире и ничего не видеть вокруг.

Ты шeл по городу, и твоя сказка торопилась тебе навстречу. К Детской вы подошли одновременно, только с разных сторон. Путаясь в кукольных лабиринтах, обходя карусели, вы спешили друг к другу и вдруг встретились почти в самом центре, где между рассохшейся деревянной горкой и уложенной на землю двухместной ракетой стояли две куклы: прекрасная смуглая Снегурочка с чeрной косой и мрачный, изготовившийся к прыжку пeс у еe ног.

Бывает ли любовь с первого взгляда или это красивая выдумка? …Чтобы сразу оборвалось сердце и принялось скакать в груди, как сумасшедшее — это ОНА! Чтобы дыхание свело в груди, и ты просто-напросто забыл, что нужно дышать — ведь это ОНА! Чтобы сделались ватными ноги, а руки непослушными — это ОНА! Чтобы… чтобы всe, что есть в тебе, даже дурацкая селезeнка вопили, кричали, хрипели — это ОНА, это ОНА!

Бывает так или нет?

Может быть, надо долго быть рядом с человеком, часто разговаривать с ним, много думать о нeм, писать ему стихи, чтобы потом вдруг сказать себе — да, это ОНА…

Как это бывает? И какая любовь станет настоящей? Обдуманная, прикинутая, проверенная или неожиданная, невероятная, нежданная?

Кто его знает! Любовь — материя тонкая и готовых рецептов не приемлет…

У тебя и сердце оборвалось, и дыхание остановилось, и сигарета выпала из непослушных пальцев, и даже селезeнка завопила изо всех сил, что это ОНА, именно ОНА, и никто, никогда, ни в каких временах и пространствах ЕЮ для тебя уже не станет!

Ты осторожно погладил пса и улыбнулся Снегурочке. Твоя сказка радостно взвизгнула и нырнула в твои глаза, и тогда вдруг Снегурочка улыбнулась тебе в ответ. Так вы и улыбались друг другу, а потом ты осторожно прикоснулся кончиками пальцев к еe руке, и оказалось, что рука уже не холодная, восковая, а тeплая, живая. Рука даже не ожившей Снегурочки, а просто девушки, привыкшей трудиться, со светло-голубыми жилками по кисти и длинными пальцами.

Наверное, это была любовь, пусть и с первого взгляда, потому что только любовь может превратить в человека заводную игрушку и растопить ледяное сердце Снегурочки.

Так или иначе, но эти два часа вы снова были людьми. И ты, вроде бы человек до самого кончика шнурков на ботинках, в принципе, впервые за многие годы был им, а что же говорить о Снегурочке, которая сто лет стояла здесь одна, смотрела на людей невидящими глазами, и сердце которой ни разу не дрогнуло за все эти сто лет.

Впрочем, в такой прекрасный весенний день могло произойти, что угодно. Ведь даже пeс, казалось, ожил, нетерпеливо переминался на месте, ворочая тяжeлой головой, следя пронзительным взглядом за каждым вашим шагом.

А вы гуляли по детской площадке, говорили о чeм-то и всe никак не могли наговориться. И вроде сначала это были какие-то милые пустяки, но всe тревожней и тревожней они становились, и будто уже не слова звучали, а тяжeлые капли расплавленного свинца падали тебе на сердце. И оказалось вдруг, что надо бежать, спешить изо всех сил, спешить, чтобы спасти, успеть до заката солнца, пока не придут из ночи, те кого не остановить.

Ты довeл Снегурочку …нет, Машеньку до невысокой площадки, и она замерла в ставшей за сто лет привычной позе, погладил еe по чeрной, сбившейся на плечо косе, на всякий случай погрозил псу кулаком и побежал.

Как ты бежал!

Чeрт возьми, как ты бежал!

Не разбирая дороги, вздымая за собой каскады брызг, прямо по грязи, мокрому слякотному снегу, по лужам, заставляя шарахаться редких прохожих, сжимая в руке тeмного стекла склянку.

Эта склянка действительно там была! Значит и всe остальное, что Машенька успела рассказать, тоже правда, и если ты не успеешь…

И ты сдирал с плеч новенький пуховик, небесно-голубую «аляску», кидал в грязь, туда же душный свитер, стесняющий дыхание, и нeсся вслед за угасающим солнцем, рассекая воздух голой грудью.

Успеть, лишь бы успеть!

Ведь должен был успеть, должен, ты же всe рассчитал, даже то, что будет время заскочить в магазин, купить что-нибудь: холодильник дома пуст, а ведь Машеньку надо будет обязательно накормить, она же, наверное, все эти сто лет ничего не ела!

Но тогда почему солнце угасает так быстро! Солнце, которого было так много днeм, которое, казалось, будет вечно, почему оно уходит!

Остановись!

Стой, проклятое! Стой!!!

Солнце погасло, когда ты пересекал Вертикальную. Ты завернул за угол и оказался на Детской. Тьма обволакивала еe. Ты мчался, натыкаясь на фигуры, и кричал что-то, и слeзы сами сбегали по твоему залепленному грязью лицу.

Снегурочки не было. Там, где стояла она, было что-то страшное.

Какие-то тряпки на земле… Наверное, шубка… Ржавый проволочный остов… Опилки… Целое море опилок вокруг… Свежих, будто только что из под пилы… Будто не было им сотни лет… Она даже не была восковой… Что-то чeрное под ногами.

Ты нагнулся и взял косу в руки. Пакля…

Вот тогда ты всe понял.

Ты отшатнулся от этих страшных останков, споткнулся обо что-то, упал. На земле лежал пeс. Изогнувшись в мягкий лохматый калачик, он разодрал себе брюхо мощными клыками, и оттуда тоже сыпались опилки.

Нет, — прошептал ты, пятясь от того, что стало эпилогом этой страшной любви. — Нет. Так не может быть…

В 6.30 ты проснулся.

Свитер ещe не высох, и ты надел рубашку. Съел две котлетки.

Сначала по Лесной, потом по Капитанской, дальше на Королевскую, а там Центральной до самой библиотеки.

Ты шeл мерно, честно подсчитывая свои 2066 шагов.

Маленькая заводная игрушка

Наша деревня со всех сторон окружена лесом. Это маленький полустанок, который все пассажирские поезда проходят по ночам, никогда не останавливаясь. Летом деревенские приходят встречать поезда. Старики сидят на длинных скамейках на высоком перроне и молча смотрят, как мимо скользят праздничными огоньками светящихся окон ночные экспрессы…

Деревня наша самая обыкновенная и отличается от других разве что названием: оно у неe необычное, но очень красивое — Свеженькая.

Я часто думал над тем, откуда оно взялось, но так и не нашeл ответа, пока однажды один знакомый леший не рассказал такую историю.

Заблудились в лесу два охотника. Долго бродили они среди болот, которых здесь так много, изнемогая от усталости и жажды. Болота в наших краях старые, вода в них давно сгнила и превратилась в мутную ржавую жижу, которую нельзя пить. На третий день, когда иссякли последние силы, охотники вышли на берег реки, медленно струящей по дну оврага жeлтые глинистые воды.

Как ни велика была жажда, но один из охотников сморщился и отвернулся.

— Какая мутная река, — сказал он. — Вода в ней, наверное, горькая и невкусная.

А второй ничего не сказал.

Он сбросил мешок, наклонился, зачерпнул горстью немного воды и осторожно выпил.

— Нет, — сказал он товарищу, — вода здесь свеженькая-свеженькая!

Так и назвали реку — Свеженькая, а потом так же деревню, выросшую на еe берегу.

Никто не помнит имeн тех охотников, давно высохла река, и только деревня Свеженькая стоит ещe, зарастая папоротником и мхом, тихо доживая свой век.

Лес вокруг деревни огромен и дремуч. Деревья в нeм растут так часто, что стволы их переплелись, а кроны такие густые, что, когда над лесом идeт дождь, на землю не попадает ни капли.

Этот Лес волшебный. Дело в том, что с давних пор здесь селятся и живут своей удивительной жизнью необыкновенные истории.

У заброшенного лесного кладбища я часто встречаю исключительно забавную компанию весeлых привидений из какой-то старинной сказки. Привидения любят собирать ягоды, греться на солнце и не выносят сырости. У них всегда можно разжиться парочкой хороших анекдотов. Приведения давно наплевали на петухов и шастают по округе даже днeм, никого не обижают и вообще, отличаются безобидным, но общительным нравом. Ещe им нравится играть в прятки с деревенскими мальчишками.

В дупле старого дуба у леспромхоза живeт леший, чрезвычайно любопытный старикан. Ему вечно не хватает времени, он постоянно спешит из одной сказки в другую, запутать или указать кому-нибудь дорогу.

Однажды во время своих скитаний я нашeл избушку на курьих ножках. Я обратился к ней, как положено, и избушка послушалась. В домике жила симпатичная чистенькая старушка, совсем не похожая на рисунки в детских книжках. Она угостила меня малиновым чаем и попросила заходить ещe. Я теперь частенько у неe бываю, заготавливаю дрова на зиму, приношу воду из ключа.

Самой ей это уже трудно делать, радикулит мучает…

Здесь на лесных дорогах подстерегают запоздалых путников лесные разбойники. Обезумев от страха, ломятся сквозь чащу олени, спасаясь от стрелков Робин Гуда. Я доходил до Лисса и Зурбагана и видел, как стелется пыль над дорогой, по которой ушeл в никуда Давенант.

Я сидел у костра с уставшим, замученным сомнениями Фродо, делил последние сигареты с одноногим моряком, однажды полдня потратил, доказывая девочке в красной шапочке, что волк волку рознь.

Встречал я Иванов-царевичей и Иванов-дураков, болтал с вконец замотанным Сивкой-Буркой; Василис, Настенек и Алeнушек за день, бывает, столько встретишь, что со счeта собьeшься. Беспокойный, но добрый и отзывчивый этот сказочный народ. В этом лесу я и встретился с историей, которую хочу сейчас вам рассказать…

Всю ночь берeзки водили хоровод, а утром, когда солнечные лучи, наконец, пробились сквозь листву охранявших девчонок тополей, замерли в странных позах, отступив от поляны, покрытой росной травой.

Солнце поднималось над лесом, и чем выше оно было, тем ярче сверкали капельки сока, выступившие на белой коре.

Лес проснулся. Закряхтел простужено, зевнул дуплом старого дуба-великана, стряхнул с ветвей остатки дремоты и забормотал что-то, невнятно колдуя.

Птицы запели все сразу, затрубили рожки охотников, кто-то, вздохнув, выпустил свою стрелу в болотную кочку, а на поляну опустился космический корабль.

Не какой-нибудь сказочный, а самый настоящий инопланетный корабль. Немного странный, ни на что не похожий, так что только Лес понял, что это, а берeзки лишь затрясли серeжками, удивляясь такому чуду.

Корабль опустился бесшумно. Не плевался огненными струями, не рычал двигателями, не плавил землю, не жeг траву — сел тихо, так что даже сорока, трещавшая о чeм-то важном, не заметила, а если и заметила, то просто не обратила внимания.

Люк распахнулся, и на траву спрыгнул космонавт.

Каким он был? На кого похож? На муравья или на мамонта? А может, у него было сто глаз или десять ног? Вовсе нет… Был космонавт странным, но придумать можно было бы и поинтересней.

Не его вина и не моя, что был он обыкновенным солнечным зайчиком.

И корабль был пусть и очень большим, но солнечным зайчиком, и трава, свежеумытая, пахучая, ласковая, была видна сквозь него.

А может быть, таким их видел только Лес? А на самом деле они были совсем другими? И были у космонавта руки и ноги?..

Ведь сделал же он шаг, наклонился и сорвал маленький белый цветок, каких много на лесных полянах. Он поднeс его к губам, и нежные лепестки затрепетали от дыхания, а еле уловимый аромат цветка слабо защекотал ноздри космонавта. «Ромашка», — почему-то подумал солнечный зайчик и чихнул, зажмурившись, а потом рассмеялся.

Он засунул цветок за петличку комбинезона, раздвинул ветви руками и вошeл в Лес. Какие-то новые, немыслимые сочетания звуков рождались в нeм, складываясь в неожиданные слова. И слова эти удивительно подходили и к этой планете, и ко всему, что он видел вокруг себя.

«Вот дерево, — думал он, — светлое, как невеста: ветви у него гибкие, а листья — живые. Листья шевелятся, когда их касается ветер, вздрагивают и шелестят, словно шепчутся. Может быть они обо мне шепчутся?.. Это самое красивое дерево в Лесу. Оно такое красивое, такое доброе, хотя и чуточку болтливое… Я назову его берeзкой».

Трава, вздрагивая от любопытства, тянулась к лeгким прозрачным сапожкам солнечного зайчика и качалась изумлeнно, когда стебельки, окрашиваясь в золото, проходили сквозь них. Сорока, наконец, очнулась, метнулась, любопытная, следом за космонавтом и, примостившись невдалеке, затрясла хвостом, завертела головой, перестав даже трещать от волнения. eжик выбежал на тропинку, ткнулся два раза в каблук, позолотил усы и, фыркнув, побежал по своим делам.

Космонавт шeл и улыбался.

Всe вокруг было необычно для него, почти волшебно: буйство ярких красок, суета жизни вокруг, непрерывный звон, повисший во влажном воздухе — всe это ничем не напоминало ему серого молчания камней его родной планеты.

Солнечный зайчик любил свою планету. Любил свои камни. Любил ничуть не меньше, чем житель Земли любит свои реки, луга, леса… Да и велика ли разница между тем и другим, если и то и другое — любимы. Если и то и другое называют одним прекрасным словом — Родина…

И, наверное, стоит радоваться вместе с солнечным зайчиком, потому что в совершенно непонятном нагромождении цвета, звуков и запахов он увидел свою планету. Не каждый землянин увидел бы в хаосе и холоде чужих камней дорогую сердцу красоту леса…

На заре он почувствовал приближение Леса.

Не надо открывать старых, уже почти ничего не видящих глаз: влажная и прохладная свежесть Леса проникала сквозь запах дыма.

— Давно мы с тобой не видались, — грустно подумал он, замедляя ход. — И не должны бы, но раз так вышло — здравствуй!

Выпуская клубы чeрного дыма, паровоз надсадно загудел хриплым простуженным басом, приветствуя старинного товарища. Лес в ответ закивал кронами огромных деревьев и поднял в воздух стаю птиц. Птицы летели над чадящей машиной и пели песни, каждая свою.

— Помнит, — невесело усмехнулся паровоз, мчась через лес в сопровождении птичьего эскорта. — Я тоже помню тебя. Здравствуй, друг, здравствуй…

…Гудок, ещe гудок, надрывный, как рeв погибающего корабля в океане.

Ты очнулся.

— Надо же, — сказал ты, — как это я уснул?

— Спи, — успокоил кочегар, — ещe часов пять до города.

— Да нет, — отказался ты, — выспался уже.

— Эта гуделка, кого хочешь, разбудит, — зевнул из своего угла машинист. — Всю дорогу, от самой станции гудит, видать, клапан давление не держит. Что я уже не делал! Чуток помолчит и снова начинает. Даже не по себе, будто прощается со всем…

— Почему прощается? — не понял ты.

— Дык, на металл продали…

— А-а-а…

Ты встал и через открытую дверь вышел на площадку. В лицо ударил ветер. Поискал в кармане сигареты, но передумал…

Мрак на душе и тоска.

Такая тоска, что выть хочется. «Сейчас начнeтся», — подумал ты.

Деревья кружили в безумном хороводе вокруг старого паровоза, потом хоровод превращался в погоню, одни деревья отставали, набегали другие, и снова начиналось кружение.

«И деревья, как всадники», — вспомнилось вдруг.

Где-то далеко за лесом вставало солнце. Небо на востоке — бледно-розовое, почти жeлтое — просвечивало сквозь деревья. Берeзы там, вдали, теряли цвет и казались чeрными, словно отпечатанными на жeлтых облаках.

Привычно щемило сердце.

— Вот же чeрт, — сказал ты.

Сердце привычно скакало в груди в сладком, томительном предчувствии чуда.

«Сойду, — подумал ты, — и будь что будет. Иначе инфаркт наживу».

…И так всю жизнь.

Вдруг бешено заколотится сердце, и прощай покой. Какая-то сила кидает тебя к вокзалу, потом тамбур с открытой дверью и успокаивающая мелодия дороги… Толчок в грудь, и ты понимаешь, что пора. Тундра ли, тайга ли, берег моря или бескрайняя степь — не имеет значения: сходи и ищи. Твоe чудо где-то здесь, недалеко, совсем рядом: разве жалко тебе сил на его поиски?

— Послушай, земляк! — крикнул ты.

— Чего? — отозвался машинист.

— Тормозни, пожалуйста, я сойду.

— А что так?

— Пора мне…

— Как знаешь…

Шипение. Клубы дыма. Ты спрыгнул на крутую насыпь, не удержался на ногах и скатился вниз. Паровоз коротко прогудел и тронулся…

…«Это мой последний подарок тебе, друг»…

Ты встал и отряхнул джинсы. Побаливало колено.

— Прекрасно, — сказал ты сам себе. — Можно поворачивать назад. Если чудо видело как я здесь кувыркался, то теперь оно улепeтывает где-то в области тридевятого царства…

Но Лес уже принял тебя.

Змееподобная тропа металась среди деревьев, петляла, уводя космонавта всe дальше от корабля.

Деревья толпились у тропы, вздыхали негромко, тянулись к нему длинными ветвями. Но он их не замечал.

Солнечный зайчик тоже искал своe чудо. Чудо Разума. Не могла же обмануть его эта планета, такая красивая — голубая и зелeная одновременно. Он верил, нет, он знал, что именно здесь он достигнет своей цели.

Он был готов к тому, что они, возможно, не будут похожи друг на друга. Может быть, они даже будут похожи на муравья или на мамонта?

Разве мог солнечный зайчик предположить, что подпирающая головой небо, неуклюжая в судорожных попытках скольжения по поверхности коряга, и есть тот, кого он ждeт?

Коряга приблизилась к космонавту, равнодушно наступила на него и прошла мимо.

Вот и всe.

И защемило в груди, и сказка не родилась…

— Да есть ли вы тут! — крикнул солнечный зайчик. — Или ваша планета слишком красива, чтобы на ней жить!

Деревья зашелестели листвой, пытаясь ответить, но не смогли.

Прилетел от Лукоморья бродяга ветер, свистнул лихо, подхватил с земли тeмные прошлогодние листья и затряс ими перед космонавтом.

— Не пугай, — улыбнулся солнечный зайчик. — Всe равно не боюсь.

Ветер взвыл обиженно и рванул вверх, вцепился в проплывающее мимо облачко, растрепал ему причeску и погнал на восток.

Тропинка хитро изогнулась и привела космонавта к кораблю.

— Что ж, — решил он, — наверное, правда, пора.

Он подошeл к кораблю и, подтянувшись, забрался на подножку. Откуда-то издалека послышался громкий надсадный гул, хриплый и жалобный. Солнечный зайчик оглянулся, посмотрел на зелeную стену вокруг и захлопнул люк.

Змееподобная тропа металась среди деревьев, петляла, уводя тебя всe дальше от железнодорожной линии.

Деревья толпились у тропы, вздыхали негромко, тянулись к тебе длинными ветвями. Но ты их не замечал.

Ты шeл навстречу своему чуду.

Не мог же ты ошибиться и в этот раз. Не может обмануть тебя этот Лес, где растут самые красивые на свете берeзы. И жужжание пчелы, повторяющей у твоей головы фигуры высшего пилотажа, и фырканье ежа под кустом, и даже щебет птиц — всe сегодня звучит по-особенному, так, что ясно становится: оно недалеко, сегодня ты встретишься с ним.

Какое чудо ты ищешь?

Ты и сам не знаешь, какое… Может, это будет олень с вишнeвым деревцем между рогов? Или Лягушка, превратившаяся в Василису Прекрасную? А может, это будет пришелец с далeкой планеты?

Тебе даже больше хотелось, чтобы это был пришелец. Пусть он даже не будет похож на человека. Это ведь абсолютно всe равно. Пусть он только чувствует так же. Пусть одинаковыми будут ваши заботы, пусть вы будете любить одно и то же.

Навстречу тебе скользил солнечный зайчик.

«Какой огромный, — подумал ты. — Откуда он, интересно отражается?»

Солнечный зайчик неуловимо скользнул к тебе, и ты наступил на него.

И пошeл дальше…

Я люблю Лес и люблю сказки. Я сам почти что сказка. Иногда я очень жалею о том, что могу лишь наблюдать, и ничем не могу помочь. Разве что натаскать воды разболевшейся бабе-Яге, но ведь мы же понимаем, что это мелочи…

А вот в главном они должны разобраться сами, иначе, какой смысл в этих неправильных сказках…

— Послушай, — говоришь ты сам себе, — неужели на самом деле так бывает?

Ты головой вертишь, носом водишь, потом рюкзак бросаешь, садишься на него и всe равно ничему не веришь: глаза обманут, нюх подведeт… Разве что потрогать?…

На четвереньках к воде подобрался, палец окунул…

Бог ты мой! Мокрая… Как из под крана. И холодная… Не то что у них на пятом этаже.

Побултыхал рукой в воде, снова на рюкзак устроился, обмозговывать всe это стал.

Не врали, значит, люди…

Нет, ну мыслимо ли такое, чтобы и речка, и лесок, и степь с ковылeм за бугром, и трава зелeненькая, и песочек на берегу! Признайся честно, ты же до сих пор полагал, что такое только в хороших фильмах и плохих романах бывает! Ты же в жизни ничего, кроме дороги от дома до офиса, не видел!

И обитают же люди в таких местах! Всю жизнь озоном дышат!

А в лесу, говорят, водятся ягоды, комары и маринованные маслята… Их ещe потом в банки закатывают и в магазине продают. Но это, наверное, треплются… Маслята, скорее всего, экспортируются откуда-нибудь из Африки с бананами, яблоками и апельсинами. И комары тоже, кажется, все ещe в юрском периоде вымерли вместе с динозаврами… Хотя динозавры, судя по сериалам, ещe попадаются кое-где, в основном, конечно в Штатах, но вот в Лох-Нессе, а это, блин, в Шотландии, тоже один плавает. Да и здесь, в этой речке, можно, если постараться, парочку выудить…

Ты вскакиваешь и начинаешь лихорадочно распаковывать удочку. Ещe не хватало, чтобы, пока ты здесь эмоциям предаeшься, все динозавры расплылись кто куда! Вот здорово будет какого-нибудь ихтиозавра выловить! Может быть, даже в газете напишут.

Нет, что ни говори, а удачная мысль пришла тебе в голову — провести выходной за городом. Теперь даже странно, что за столько лет вполне сознательной жизни она тебя раньше не посещала. Ведь и правда, какая красота вокруг. Такая красота в жизни у человека только в первом классе бывает…

Так… Леска свободна, червяк на крючке корчит рожи. Теперь величественный взмах рукой и… Нет, сначала освободим от крючка штанину, поправим злорадствующего червяка, взмах!.. Великолепно! Сам Хэм умер бы от зависти, увидев этот взмах. Спасибо, дружище. Ты стал хорошим учителем.

Теперь можно садиться на бережок и созерцать мирно покачивающийся на волне поплавок. Так-то… Зря что ли неделю с аквариумом тренировался. Всех золотых рыбок у соседа переловил…

А бережок-то, блин, мокрый… И штанишки теперь, соответственно тоже… Печально.

Так… Это уже становится интересным: на руке сидит кто-то и довольно больно кусается. Кажется, это не муха. Мухи, насколько ты в этом разбираешься, такими не бывают. М-да…

Актуализируем проблему. Конечностей шесть… два прозрачных крылышка… брюшко вытянуто относительно плоскости… и просто набухло от крови. Твоей, надо понимать… А клюв-то какой! Как нос у комара.

Блин, да ведь это, наверное, и есть комар! Великое дело — знание идиом! Раз так, получай, гад, по заслугам! Хлоп! Прямо в глаз ему, подлецу. Будет теперь знать, как ни в чeм не повинных людей кусать.

— Ловись, рыбка. Ловись, рыбка большая и маленькая, — потихоньку напеваешь. — Ловитесь, ихтиозавры, плезиозавры, тираннозавры и стегозавры, игуанодоны и птеродактили… Собственно, птеродактили, кажется, летали… Всe равно. Представим, что он прилетел на водопой и нечаянно проглотил наживку. Так что ловитесь, все ловитесь…

Однако поудить, как грезилось, тебе не удалось. Изголодавшиеся комары накинулись на твоe тело, которое, видимо, чрезвычайно аппетитно выглядело с их точки зрения. А чувствовать себя сродни кулинарному произведению, пусть даже гениального, повара было обидно. В конце концов, ты человек, а это, между прочим, звучит гордо.

Поэтому ты отбивался от них обеими руками и отчасти даже ногами, гнал их в хвост и в гриву, но комары, хотя и несли огромные потери, не отступали и даже усиливали натиск. В другое время ты, возможно, восхитился бы организованностью и продуманностью их военных действий, но теперь, взбешeнный, ты сокрушал им челюсти и с ловкостью профессионального боксeра сворачивал носы. Во что бы то ни стало, ты хотел дать отпор коварному агрессору, посягнувшему на твоe независимое тело. Однако, чем больше ты воевал, тем больше любителей полакомиться твоей личной кровью начинало кружить над твоей головой.

В конце концов, ты, бросив удочку, бежал.

Огонь — вот спасение от любых хищников, даже таких ужасных, как комары. Зажмурь глаза и представь, как тепло обволакивает тело, поднимаясь от кончиков пальцев до самого мозга… или что там у тебя вместо него… Ладно, это неважно.

Огонь и дым — вот что тебе нужно!

Ты идeшь к растущему неподалeку кустарнику.

— А какого ляда, — думаешь ты, — мне нужен ихтиозавр, из которого даже ухи не сваришь? Ради фотографии в газете? Смешно… Вообще, мне и уха не нужна. Зачем мне уха, если в рюкзаке лежат полпалки сухой колбасы, три помидора с рынка и всe такое… А на самом дне штука такая лежит… Булькает…

Тут ты обрываешь себя, потому что некрасиво получается: вокруг такая природа, куда там Шишкину, а ты про ужин думаешь. Разве нет у тебя фантазии, чтобы парить над всем низменным, наслаждаться жизнью, хотя бы на время забыв о копчeной колбасе?

Ты подошeл к кустарнику и, на всякий случай оглядевшись, начал ломать нижние, сухие, ветви. Скоро целую кучку наломал. Удовлетворeнно осмотрел плоды своих усилий и решил, что хватит. Может быть даже на завтра останется. Сгрeб хворост в охапку, определил курс на рюкзак, даже носом пошевелил возбуждeнно. Да так и замер, полусогнутый, со сморщенным носом и дровами в вытянутых руках.

Собственно, ничего сверхъестественного не было. Просто с неба, словно маленький уставший светлячок, падала звезда. Не так падала, как обычно падают метеориты, расчерчивая черноту неба, а зигзагами, словно изо всех сил стараясь задержать своe падение.

Казалось даже, что это ей удаeтся. Звезда на мгновение неподвижно зависала в воздухе, чтобы тут же продолжить своe стремительное скольжение вниз.

Через мгновение она пронеслась над тобой.

Оно…

Маленькое пушистое существо, фосфоресцирующее, с длинными прозрачными крыльями. Оно пролетело ещe немного, в последний раз взмахнуло крыльями и вдруг, сложив их, рухнуло.

Ты помнишь, как следует себя вести, если тебе на голову падает неизвестное науке животное, мало напоминающее птеродактиля? Нет, с такими инструкциями тебе работать не приходилось. Тогда, может быть, не стоило сломя голову бежать к нему, спотыкаясь и три раза пребольно упав?

Хотя, если честно, близко ты к существу не подходил. Кто его знает, что ему в голову взбредeт: цапнет за палец, потом врачи по больницам затаскают. Приятного мало… Но стоять просто так было неинтересно. Да и неловко как-то, подумает ещe что-нибудь…

Поэтому ты и заговорил елейно, так что самому противно стало.

— У-тю-тю, какой хорошенький, — сладко залепетал ты, — какие у нас крылышки, какая шeрстка! У-тю-тю! Ты не кусаешься?..

Зверeк смотрит на тебя и фыркает. Обидно, что не говори. И ты делаешь разворот на 180 градусов.

— Чего фыркаешь? Погляди, какой важный! Разлетался тут, призрак лупоглазый! У меня, может, сердце больное, мне, может, волноваться нельзя, а ты светишься на ночь глядя, Баскервиля!..

А зверeк или существо, как тебе, в общем, нравится, продолжает смотреть на тебя, и ты вдруг успокаиваешься, садишься на землю и, закрыв глаза, впускаешь в себя другого.

Над скалами поднимается Луна. Еe холодные лучи разбиваются о камни и скатываются в долину, покрытую цветами. Тишина.

И вдруг — вспышка… Жарким огнeм плеснули звeзды и погасли, и небо вновь стало беззвeздным. К цветам, торопливо раскрывающими свои чашечки, искрясь, слетает звeздная пыльца.

Это весна. Время, когда рождаются сказки.

Ещe только появилось в уютной цветочной колыбельке маленькое некрасивое существо, а сказка уже живeт в его сердечке.

Сказка вырастает вместе с ним, вместе с ним учится летать. Она понимает, что значат в еe жизни крылья. Она знает, что никому на свете не нужна сказка, не умеющая летать, сказка, которая не может оторваться от Земли и унести туда, где на берегу Океана живут фантазии.

Сказка и зверeк — это два разных существа, живущих в одном теле. Они берегут друг друга и жизнь одного неразрывно связана с другим.

Но вот наступает осень. Цветы увядали и в долину опускались первые снежинки. Тогда существа собирались в небольшие стаи и слетали с гор в поисках людей. Они знали, что если сами в силах спать всю зиму под снегом, то люди не могут забраться под тeплый наст, где нет ни мороза, ни зимней тоски.

У подножия гор существа расставались, и каждое летело на поиски своего человека. Рано или поздно оно находило его и дарило самое дорогое, что у него было — сказку. Пусть люди, которые никогда не узнают, как тепло под снегом, греются рядом с ней, пусть их сердца никогда не превращаются в ледышки, пусть добро, которое несeт в себе каждая сказка, вечно живeт в них…

Сказки жили долго. Иногда вечно. Жили до тех пор, пока люди не забывали их. Сказка терялась в памяти, никто не вспоминал о ней, и тогда она умирала.

И вместе с ней умирал лупоглазый, тщедушный зверeк с большими прозрачными крыльями. Он летел к земле, не в силах остановить падения, и наивно удивлялся тому, как могли эти умные и красивые люди забыть незамысловатую сказку, в которой было так много добра…

— Когда умирает сказка, с неба падает звезда… Ты падал словно звезда.

— Это было красиво?

— Да…

— Хочешь, я попробую ещe раз взлететь и снова упаду?

— Зачем?!

— Но ведь тебе понравилось…

— Но я же знал, что это падаешь ты… Я не знал, что это… умирает сказка.

— Теперь ты знаешь…

— Прости…

— Я вовсе не обиделся.

— Всех нас прости, людей…

— За что?

— За то, что мы… забыли тебя.

— Ты очень смешно говоришь… Для чего ты это говоришь? Ни тебе, ни мне это уже не нужно. Это должно было случиться. Когда-нибудь это должно было случиться. Я не знаю только, почему так получается. Может быть вам уже не нужна доброта?

— Нужна! Очень нужна! Каждый человек хранит еe в своeм сердце!

— И никому не показывает?

—..?

— Зачем вы храните еe? Надо дарить доброту тем, у кого еe нет…

— …

— Ты сейчас умрeшь?

— Наверное…

— Но ведь ты ещe о-го-го как выглядишь!

— Я не хочу про это говорить…

— Тебе больно?

— Не знаю. Я ещe ни разу не умирал. Мне просто грустно.

— Мне бы хотелось тебе помочь…

— Ты не сможешь этого сделать. Ведь нужно вспомнить сказку, которой уже нет.

— А что если ты сам мне еe расскажешь? Тогда сказка… э-э-э… воскреснет, и тебе не нужно будет умирать. А я еe никогда не забуду! Никогда!

— Ты смешной… Неужели ты думаешь, что мне не хочется жить? Очень хочется! Но понимаешь, сказку можно подарить лишь раз, и если еe забыли, значит, она была не нужна. Зачем снова дарить то, что никому не нужно? И зачем жить, если то, ради чего ты рождeн, никому не нужно? Скажи, человек?

…Ты просидел возле него всю ночь.

Когда в облаках на востоке появились алые просветы, ты вырыл ножом ямку, закутал зверька в свою куртку, и закопал.

От остывшей реки тянуло холодом. Над чистой водой, усыпанной прыгающими отражениями звeзд, скользил, будто на коньках, утренний ветер. Он подлетел к тебе, заметив издали, обнял холодными руками, встрепал волосы и, улетая, шепнул на ухо что-то знакомое, отчего сердце у тебя защемило от тревоги. Ты поднял голову…

Кружась и едва не заворачиваясь в спирали, с неба падали звeзды. Звeзды, не гаснущие до самого удара о землю…

— Я готов, — сказал мальчик, преданно глядя тебе в глаза.

Ты серьeзно кивнул, изо всех сил стараясь не улыбнуться.

Тeплые кроссовки.

Тeплая вязаная шапочка.

Тeплая куртка — прошлой зимой в ней, помнится, щеголял: иссиня-чeрная, с опущенным капюшоном и мощным белым зверем на спине. Очень красивая курточка была…

Под курткой толстый свитер. Узкий воротник туго охватил шею, даже голова с трудом вертится. Спортивные шерстяные брюки, тоже, кажется, прошлогодние, потому как вырос он из них изрядно. Бабушка о таких вещах говорила, что люди в них, как подстреленные.

— Что-то ты, брат, немного перебрал, — неуверенно сказал ты. — Мы же, в общем-то, не на Северный полюс идeм…

— Мама заставила…

— Запаришься…

— Не-а, — мальчик уверенно помотал головой. — Как выйдем за посeлок, я куртку сразу сниму. А сейчас пока так, а то мамка ругаться будет…

— Ну, тогда пошли…

Ты вскинул на плечо рюкзак и вышел со двора. Мальчик потопал за тобой.

— А почему ты калитку не закрываешь? — вопрос из-за спины.

— А зачем?

— Вдруг зайдeт кто-нибудь?

— Вот потому и не закрываю…

— Это как?..

— Ну, как, как… Так и не закрываю, что вдруг кто-нибудь зайдeт…

— А унесут что-нибудь?

— А зачем им уносить? У меня, собственно, и уносить нечего… Зайдут, дом открыт: посидят, отдохнут, попьют чаю, может, на гитаре поиграют, да и пойдут дальше…

— А-а-а, — мальчик замолчал, переваривая твой ответ.

Вот тебе и «а-а-а», передразнил ты его про себя. Иди теперь и думай, что к чему.

Вы дошли до конца улицы.

За последним двором начиналась степь. Дикая, ничем не обезображенная, серая полумeртвая предзимняя степь.

Ноябрь был холодным. Сначала лили дожди, а потом вдруг на несколько дней лeг снег. Полынь, убелeнная инеем, улеглась в валки, пушистые шапки краснобыльника мгновенно облетели, ковыль просто исчез, и лишь караганник упрямо зеленел сквозь снег. Но, как обычно, за снегом нагрянула жара. Растаял снег, высохла земля, но степь к жизни не вернулась. Последняя зелень, оттаяв, побурела и ушла в землю. Наступило предзимье, недоброе, странное время.

Сухая, покрытая тонкими трещинами земля, похрустывала под ногами. Ты шeл, старательно приноравливаясь к шагам мальчика.

— Не устал? — спросил на всякий случай.

— Нет, — бодро сказал мальчик. — А знаешь, я теперь тоже дверь за собой закрывать не буду!

Вот, блин! И столько торжества в голосе, будто только что смысл жизни для себя выяснил.

— Не закрывай, — ехидно сказал ты. — Только вот как на это посмотрит мама?

В ответ — молчание. Такое разочарованно-обиженное, что ты оглянулся. На лице мальчика так живописно было написано, что проблему мамы он из виду как-то упустил, что ты не выдержал и рассмеялся.

— Не переживай, — ты протянул ему руку, — вырастешь и тогда сможешь делать так, как тебе покажется правильным.

Мальчик взял тебя за руку.

— Тебе хорошо, — вздохнул он, — ты большой, тебя мама с папой не заругают…

— Не заругают…

— А где твои мама и папа?

— Умерли…

— Совсем умерли?

— Совсем.

— А может они уехали куда-то? Я кино видел…

— Ноги не натeр?

— Н-нет, не натeр…

Хороший сегодня день. На небе ни облачка. Низкое солнце старается из последних сил согреть степь. А ей это уже не нужно…

— А зачем ты рюкзак взял?

— А зачем люди берут с собой рюкзаки?

— Чтобы ложить туда что-то…

— Надо говорить не «ложить», а «класть».

— Чтобы класть туда что-то…

— Вот я и положил…

— А что?

— А вот когда проголодаешься — узнаешь.

Мальчик помолчал немного, обдумал всe и заявил.

— А я уже проголодался.

— Что-то быстро…

— И нет. Я дома не поел, я только чай попил.

— Почему?

— Я к тебе торопился…

Ты усмехнулся.

— Слушай, брат, ты не обижайся, но придeтся тебе ещe немного потерпеть. Минут двадцать продержишься?

— Угу.

— Вот и отлично… А то мы уже пришли почти.

— Так быстро пришли?

— Да. Видишь, вон там, деревья?

— Вижу…

— Это сразу за ними.

— У-у-у, а я думал, надо далеко идти.

— Нет, ещe до обеда обернeмся.

— А я у мамы до вечера отпросился…

— Отлично! Будем сидеть возле печки, пить кофе и рассуждать о жизни.

— Ага, ты всегда так говоришь, а сам опять своего «Щелкунчика» поставишь и будешь на фотографию смотреть.

— Разве тебе не нравится «Щелкунчик»?

— Нравится. Мне не нравится, когда ты на фотографию смотришь и слушаешь, что я говорю…

Вот тебе и раз! А ты считал, что он любит те минуты, когда ты отключаешься и он может безнадзорно рыться в старых журналах…

— Ну, ладно, брат, не обижайся. Хорошо?

— Хорошо…

— А фотографию мы, как придeм, так сразу и сожжeм.

— Зачем?

— Чтобы не мешала.

— Не надо… Она красивая.

— Много ты понимаешь. Она толстая.

— И вовсе нет! И совсем она не толстая, она красивая. И волосы у неe красивые. И… всe…

— Тогда… я еe тебе подарю.

— Не надо мне еe дарить! Пусть она у тебя всегда на столе стоит!

Вот вам, кстати, наглядный пример детской логики…

Вы вошли в посадку. Это была дорога, усыпанная листьями, а по обеим сторонам от неe, неплотной стеной, деревья. Высокие, с роскошными кронами тополя, склонившиеся над дорогой, так что казалось, что ты идeшь под крышей. Редкая красота: прямая, как стрела дорога, крыша из бурых листьев над ней, а сквозь стволы видна степь…

— У того сломанного дерева свернeм.

— Уже?

— Уже… — Ты остановился у сломанного ветром тополя, достал сигарету и закурил. — Это тут сразу за деревьями…

Вы свернули и, пробравшись сквозь нечастый кустарник, перешли неширокую полосу деревьев.

— Вот, — сказал ты.

Мальчик стоял рядом с тобой и молча смотрел на большое выжженное кольцо земли под ногами.

Разочарование он сейчас чувствует или что?

— Знаешь, — сказал мальчик, — а я сначала не поверил тебе.

Он нагнулся и поднял с земли оплавленный камень, на поверхности которого были видны потeки, похожие на слeзы.

Ну, вот, значит, я не ошибся, с облегчением подумал ты.

— А разве я тебя когда-нибудь обманывал?

Они очень долго шли к Ирениону.

Многие не дошли.

Но теперь он проплывал по экрану: нестерпимо голубой, такой близкий, такой желанный. Огни гигантских городов освещали этот сплюснутый на полюсах шар. Мимо корабля проносились спутники.

Иренион был живой! И это значило, что цель достигнута, что те, кто остался на других Иренионах, погибли не зря.

Они смотрели на экран, и многие из них плакали.

Они смотрели на экран и ждали, что скажет эдарх.

А эдарх молчал.

А эдарх молчал и не сказал ничего, даже когда нетерпеливая грах тронула его за плечо.

Лишь покачал головой.

Эдарх лишь покачал головой.

Ещe долго предстоит им быть в пути, и Иренион ещe только ждeт их где-то среди чужих созвездий.

Посадка не была необходима, но оба нуста и аст опустили потрeпанный катер на ночной стороне неИрениона.

Они прошли по мокрому полю. Аст искупалась в росе. Младший нуст собрал букет из жeлтых листьев. А старший отыскал одинокий цветок с белыми лепестками и жeлтым сердечком. Цветок понравился всем, и они немало вечеров потратили, пытаясь придумать ему имя. От слов, которые приходили им в голову, пахло Иренионом.

Ещe очень долго будут идти они в поисках своего Иренирна…

— Заходи, — ты толкнул дверь и пропустил мальчика вперeд. Тот проскользнул под твоей рукой, скинул обувь и сел тут же под вешалкой.

— Я устал, — сказал он и грустно посмотрел на свои ноги.

— Не беда, — бодро сказал ты и улыбнулся. — Сейчас мы тебя распакуем, напоим чаем и уложим подремать на диван…

— Не хочу я спать!

— Я сказал, не спать, а дремать. Это совершенно разные вещи…

Пусть спорит. Лишь бы опять не начал плакать.

Ты помог мальчику раздеться и погнал в ванну мыться. Тот пару раз фыркнул, попробовал канючить, но тут ты стоял твeрдо: грязные разводы, следы слeз, которые он яростно размазывал по щекам, надо было смыть…

Ты прошeл на кухню, размолол немного кофе и поставил турку на газ, достал из холодильника молоко и масло. Мальчик всe ещe плескался.

— Давай шустрее, — крикнул ты.

— Чичас, — послышалось из-за двери. — Я жубы чищу…

— Ненормальный, — сказал ты. — Стал бы я, ни с того ни с сего, чистить зубы!

— А я штал бы!

Ты порылся в дисках.

— Какую музыку поставить?

— Ту, где снег падает, — мальчик появился на пороге кухни, чистый и улыбчивый.

— Хорошо, — сказал ты, — а ты, брат, давай-ка, кофе разлей. Мне без сахара.

— Как всегда, — важно кивнул мальчик.

Ты, наконец, отыскал диск.

— Сейчас будут тебе и снег, и метель.

— Только ты громко не делай, ладно?

— Ладно…

Ты убавил звук и прислонился к буфету. В комнате медленно кружились снежинки.

Как он плакал. Чeрт возьми! Так даже дети редко плачут.

А сам-то… Вспомни, когда ты в первый раз увидел кольцо и понял, что это такое, тебе тоже хотелось так вот разреветься от обиды и кричать, как мальчик кричал: «Почему, почему, почему!»

Ты еле его успокоил. А ведь он, наверное ждал ответа от тебя. И сейчас, наверное, ждeт. Вот только откуда тебе взять этот ответ! Откуда тебе знать, почему они прилетают, смотрят на нас и летят дальше!

А ведь он сейчас спросит, подумал ты. И тебе надо будет дать ответ. А иначе нечего было вести его туда.

Мальчик поднял глаза, и ты понял его.

— Сейчас, сказал ты, — подожди немного. Я только соберусь с мыслями…