Сообщение, которое Ральф Пери получил по телетайпу из далекой Африки, повергло его в состояние прострации. Он долго не мог сообразить, о чем идет речь, и даже подумал поначалу, что в текст, предназначенный ему, странным образом вплелась информация какого-нибудь чиновника тропического заповедника. Он попросил подтвердить текст, и подтверждение управляющего алмазным синдикатом было получено. И тогда Ральф Пери заставил себя сосредоточиться и еще раз внимательно, без предубеждений и предрассудков, перечитал сообщение. Оно было кратким:

Когда Ральф Пери обратил наконец свое внимание на два главных глагола сообщения — «похищен» и «требуют», — ему стала понятна суть происшедшего. Осталось только снять флер с экзотического антуража. Он показал текст знакомому африканисту, и тот, не задумываясь, пояснил, что Джеймс Пери похищен тайным обществом людей-крокодилов, которые требуют за него от синдиката выкуп алмазами. Причем, вероятно, угрожают ритуальным убийством, если их требования не будут выполнены к той или иной фазе луны.

— Но брат говорил мне, что при синдикате существует «алмазная полиция», — вспомнил Ральф Пери. — Именно она следит за утечкой камней и путями их перемещения. Зачем им еще детектив?

— Я думаю, — высказал осторожное предположение африканист, там, где замешаны древние религиозные культы, местная полиция находится в крайне щекотливом положении.

— О каких культах вы говорите, если речь идет о самой банальной уголовщине! — возмущению Ральфа Пери не было предела.

— Там об этом думают иначе, — мягко возразил этнограф. — Это Африка. И когда они просят прислать им опытного детектива, то, конечно же, не имеют в виду полицейского комиссара, обезвредившего десяток-другой бруклинских банд. Им нужен человек, который, кроме всего прочего, прекрасно знал бы джунгли и мог выжить в них. И, естественно, пользовался бы вашим полным доверием — ведь речь идет о жизни вашего брата.

Ральф Пери откинул голову и болезненно поморщился. Но ведь нельзя испытывать судьбу, постоянно находясь на грани выживания! Когда Рэмбо доставил целым и невредимым его сына Тома, Ральф Пери дал себе слово сделать все, чтобы оградить этого человека от мук и страданий, уже достаточно выпавших на его долю. Он отвез Рэмбо на свое ранчо во Флориде и предоставил ему полную свободу, которая, по его мнению, помогла бы ему скорее забыть кошмарные дни, проведенные в Иране. И вот теперь он, Ральф Пери, должен был сам не только лишить Рэмбо этой свободы, но и просить его снова жертвовать собой, теперь уже ради своего брата. Ведь выбора у него не было, потому что не было другого человека, которому он мог бы полностью довериться, и в котором нуждался синдикат.

Ральф Пери поблагодарил африканиста и отпустил. Теперь предстояла встреча с Рэмбо, и он представления не имел, с чего ему следует начать разговор. Во всяком случае, с чего бы он ни начал, суть его останется неизменной. И Ральф Пери понял, что его смущает форма, в которую должна быть облечена его просьба. А может, предложение? Или — мольба? Ему очень не хотелось обидеть Рэмбо своей назойливостью и тем самым создать о себе ложное представление. Но ведь речь идет о его родном брате Джеймсе! Неужели для того, чтобы вызвать к нему сострадание, нужно лицемерить и изворачиваться? Вот этого-то Рэмбо как раз и не поймет. И не нужно с ним хитрить.

Ральф Пери нажал кнопку селектора и предупредил помощника, что через два часа вылетает на ранчо.

Сержант Питер Гвари из племени мангбету почти полгода шел по следам «мамбелы» — самого известного и самого таинственного союза людей-леопардов. Дело осложнялось тем, что его успели узнать все, он же не знал никого. То есть никого из тех, кому бы мог довериться. Он ходил от крааля к краалю, изображая из себя следопыта-охотника, заводил среди мужчин и юношей разговоры о повадках и местах обитания зверей и птиц, о лесных тропах, но лишь только он пытался заговорить о «мамбеле», как все умолкали или просто расходились, оставляя его в одиночестве.

Гвари знал, что тот, кто вступал в тайный союз, давал «клятву крови» не разглашать его секреты даже под пыткой. Того же, кто нарушит эту клятву, непременно постигнет безумие, а члены его семьи будут растерзаны зверем-покровителем. Не только далекие и близкие предки Гвари, но и многие его сверстники магбету все еще свято верили в то, что человек «мамбелы» способен принимать образ леопарда, которому поклонялся и в котором видел священный символ своего союза. Днем члены «мамбелы» ничем не отличались от остальных мужчин крааля, но лишь только наступала ночь, они собирались на лесной поляне, набрасывали на себя скальп и шкуру леопарда, вооружались железными, остро отточенными когтями и, начинали свой жуткий танец, подражая повадкам зверя-покровителя. И тогда низко над землей прокатывалось глухое раскатистое рычание, будто эхо отдаленного грома. Хищники осторожно ходили друг за другом, мягко ступая по траве, и вдруг делали угрожающие выпады в сторону невидимой жертвы. Движения становились все быстрее и быстрее, рычание переходило в яростный рев, выпады и прыжки следовали один за другим, и когда, наконец, дикое исступление достигало предела, люди бросались наземь и застывали. Но это уже были не люди — это были леопарды, приготовившиеся к прыжку. Превращение свершилось. И тогда они осторожно выходили на охоту. Жертва была обречена заранее, и уже никакие силы не могли предотвратить неизбежное, потому что такова была воля ла-джока. Ее не могли оспорить ни вождь, ни старейшина, ни ганги — жрецы племени. Ла-джок знал, кого принести в очередную жертву — он карал тех, кто стал забывать и нарушать племенные обычаи и верования, для кого новые порядки стали выше племенных традиций.

Наутро несчастного находили со знаками агассу — следами когтей леопарда — и вспоротым от пояса до горла: людям-леопардам нужны были сердце и печень, чтобы принести их в жертву священному котлу. А потом родственники убитого высушивали тело на малом огне, обмазывали красной глиной и на три дня выставляли в середине крааля. И все эти три дня вместе со всеми жителями пели, плакали и пили пальмовое вино и люди «мамбелы», превратившиеся уже из леопардов в обычных людей.

Нет, нелегко было сержанту Гвари выследить союз людей-леопардов, истоки которого затерялись еще в охотничьей древности континента — культах хищных животных, а расцвет пришелся на мрачные времена работорговли. В ту пору, да и много позже, власть людей «мамбелы» была беспредельна: они смещали и уничтожали неугодных им вождей племен, держали в повиновении и страхе целые государства, отправляли в рабство десятки и сотни тысяч своих соплеменников. Они обладали реальной властью на всем западном побережье Африки, которая получила когда-то название «страна леопардов».

В последнее время «мамбела» то уходила в небытие, то вновь возрождалась, и тогда ее ужасные ритуальные расправы наводили ужас на всю округу. Но это уже были предсмертные конвульсии «мамбелы». И сержант Гвари добил хищного зверя.

Он знал, что большинство неофитов вступало в тайный союз по наследству, но некоторых приглашали. И они должны были доказать свою исключительную преданность союзу — принести в жертву своего близкого родственника. Случилось так, что в одном из краалей, где остановился Гвари, он заметил странное поведение юноши, который вдруг стал подозрительно преследовать своего родного брата. Брат тоже обратил на это внимание, тем более что раньше они особых родственных чувств друг к другу не питали, но не придал этому никакого значения: старший брат не обязан отчитываться перед младшим в своих поступках и намерениях. Гвари стал следить за ними, не спуская с них глаз ни днем, ни ночью.

…Он перехватил руку старшего брата в последний момент. Братоубийства не свершилось, и юноше пришлось раскрыться. Гвари убедил его, что поскольку он не давал еще «клятву крови», то за раскрытие секретов союза безумие ему не грозит. В противном же случае он, сержант Гвари, постарается обеспечить ему обвинение в попытке покушения.

В память об этой операции Гвари оставил у себя когти, которые нашел в потайном месте у одного из членов «мамбелы» Они были выкованы из пористого металла и уже несколько суток лежали в посудине, впитывая в себя яд гадюки-габун. «Заряженный» таким образом металл убивал человека в одно мгновение.

Опасаясь мести ла-джока, министерство внутренних дел сразу же отозвало сержанта Гвари в Киншасу. Там его обласкали, выдали крупную денежную премию и предоставили недельный отпуск, предупредив, однако, чтобы он никуда не выезжал.

— Мы ждем со дня на день человека из Штатов, — сказал ему полицейский чиновник, — которого попросил прислать алмазный синдикат. Вы будете работать вместе.

— Но я никогда не занимался алмазами, — возразил Гвари.

— Вам все объяснят в Понтьевиле, сержант.

— Где это — Понтьевиль?

— В верховьях Луалабы, — и чтобы окончательно успокоить Гвари, чиновник добавил: — Там люди-крокодилы напали на полицейский патруль и убили двоих. Как вы понимаете, мы не можем оставить преступников безнаказанными.

— Это другое дело, — согласился Гвари. — Но алмазы…

— Вам все объяснят в Понтьевиле, повторил чиновник и пожелал хорошего отдыха, которого, впрочем, может и не быть.

Отдохнуть Гвари и в самом деле не удалось. Через день его вызвали в министерство и представили могучему, атлетически сложенному метису.

— Это Рэмбо, сержант.

Рэмбо пожал Гвари руку, и тот почувствовал его силу. Питер Гвари сам не жаловался на свое сложение: рост шесть футов и три дюйма, вес за двести фунтов. Но Рэмбо был, пожалуй, еще покрупнее, и это понравилось сержанту — с таким можно смело идти на любое дело. К тому же, как он понял, они был ровесники, а одногодкам всегда легче понять друг друга. И еще Гвари понравилось то, что он, негр с очень черной кожей, будет работать все-таки не с совсем белым человеком, а в джунглях это немаловажно.

— Гвари, у вас всего полчаса на сборы, — перебил его мысли полицейский чиновник. В порту уже ждет гидроплан. Вам лететь около трех часов, поэтому у вас будет достаточно времени, чтобы познакомиться поближе. Я надеюсь на вас, сержант. Мы не должны позволять действовать безнаказанно кому бы то ни было, когда под угрозу ставится жизнь представителей власти. Сам министр просил передать вам, что придает особое значение вашему заданию. Держите с нами постоянную связь и берегите гостя. Думаю, ему нелегко придется на нашем континенте. Желаю успеха.

Гвари не понадобилось полчаса. Он забежал в свою холостяцкую квартиру и уже через пять минут выбежал с оранжевой сумкой, в которой всегда было приготовлено все, что необходимо для больших и малых путешествий. А через час гидроплан, взревев моторами, пробежал по водной глади Конго, взмыл над столицей и взял курс на восток.

Альбер Шаве разливал в сарайчике подкрашенный соком манго спирт в бутылки из-под джина, когда услышал шум моторов гидроплана. Он вышел во двор и увидел, как самолет делает круг, прежде чем идти на посадку.

— Жанна! Где ты, черт тебя побери!

Из дома вышла длинная сухощавая женщина в темном платье, которое висело на ней, как на вешалке. Узкий кожаный ремешок на голове стягивал ее длинные прямые волосы. Когда-то она была, видимо, очень красива, но годы и тропики состарили и высушили ее. В память о былой красоте остались лишь большие выразительные глаза да прямой, когда-то изящный нос, который начал уже заостряться. Она перехватила взгляд мужа и подняла голову. Гидроплан снова стал разворачиваться над рекой, выбирая место для посадки.

— Не нравится мне это, — поморщился Шаве. — Не ко времени…

— Или наоборот — слишком ко времени, — усмехнулась Жанна.

— Заткнись, — беззлобно посоветовал Шаве. — Лучше возьми лодку и спустись до Понтьевиля. Посмотри, кого это черти принесли, и кто их встретит. Не нравится мне все это, — повторил он с досадой.

Жанна молча стала спускаться к реке. Проводив ее взглядом и дождавшись, когда она заведет мотор, Шаве приставил ко рту ладони и издал громкий пронзительный крик, ничем не отличающийся от птичьего крика гигантского бананоеда. Из-за сарая выскочил негр, вся одежда которого состояла из грязной набедренной повязки, и остановился в двух шагах от Шаве, глядя на него преданными глазами. Лоб его стягивала широкая красная лента. Насечки на щеке свидетельствовали о том, что он принадлежал к племени панамолей.

— Мьонге, — сказал Шаве, глядя на него в упор красно-голубыми глазами с красными веками, — ты видел железную птицу?

— Да, сэр.

— Беги в Понтьевиль и запомни тех, кто прилетел. Ты будешь теперь следить за каждым их шагом. И когда узнаешь что-нибудь интересное, придешь и расскажешь мне. Ты все понял, Мьонге?

— Я все понял, сэр.

— Тогда беги.

И негр скрылся так же быстро, как и появился. От дома Шаве до Понтьевиля было не более четырех миль. Он стоял как раз между краалем панамолей, у которого произошло нападение людей-крокодилов на полицейский патруль, и алмазным участком. Альбер Шаве поселился здесь с женой четверть века назад, в ту пору, когда ни о каком Заире он и понятия не имел. Страна тогда называлась гордо и звучно — Бельгийское Конго. И он, бельгиец Альбер Шаве, обладал здесь полной и безраздельной властью.

Небольшое месторождение алмазов, которое он приобрел тогда, его вполне устраивало. В противном случае он давно бы продал его соседнему алмазному синдикату, который уже не раз предлагал ему за него приличную сумму. Особенно на этом настаивал председатель правления синдиката Джеймс Пери. Не следовало бы ему быть таким настойчивым…

Шаве закурил сигару и неторопливо спустился к берегу реки. Он сел на обломок ствола кокосовой пальмы, отполированной за многие годы его штанами и платьями Жанны, и устремил взор вниз по реке. Ждать пришлось недолго. Не успел он докурить сигару, как послышался треск мотора и из-за прибрежных зарослей показалась лодка. Жанна разогнала ее и выключила мотор. Лодка мягко прошуршала днищем по песку и остановилась. Женщина спрыгнула на берег, привязала лодку за старую, потемневшую от времени корягу и села рядом с мужем.

— Это из Киншасы, Альбер, — сказала она, отдышавшись. — Негр и метис Очень черный негр и смуглый метис.

— И кто их встречал?

— Управляющий алмазным синдикатом.

— Сам? — удивился Шаве.

— А почему бы и нет? — спросила Жанна. — Это могут быть геологи, инженеры. Во всяком случае, управляющий был с ними очень почтителен и увез их в своей машине.

— И много у них было вещей?

— У негра — оранжевая сумка, у метиса — темная сумка через плечо.

— Значит, они ненадолго, — сделал вывод Шаве.

— Это ни о чем не говорит, — возразила Жанна. Вещи могут прийти потом.

— Ага! — словно обрадовался Шаве. — Значит, они торопились? А насколько мне известно, у соседей на руднике никакой аварии не произошло. Так что не болтай языком. Все сказала?

Жанна подумала, вспоминая, что могла упустить из своего короткого наблюдения, но больше она и в самом деле ничего не видела. Разве что…

— Мне показалось, — сказала она, — что на берегу был Мьонге. Я не ошиблась?

Шаве молча кивнул, достал из нагрудного кармана рубашки сигару и снова закурил.

— И все-таки плюнь мне за пазуху, если это не связано с полицейским патрулем, — сказал он наконец и тяжело засопел. — Идиоты! — добавил он зло.

За долгие годы суровой жизни в тропиках Жанна научилась понимать мужа с полуслова и даже с одного взгляда. Иона подтвердила:

— Недоумки. У меня тоже предчувствие, Альбер, что…

— Заткнись, — устало отмахнулся Шаве. — Пойдем лучше выпьем. Я хочу сегодня отдохнуть.

— Напиться?

— Я сказал — отдохнуть, — повысил голос Шаве.

Он тяжело поднялся с бревна и медленно, ссутулившись, пошел к дому. Жанна посмотрела ему вслед и будто только что заметила, как постарел и сдал ее Альбер. Шею его изрезали глубокие морщины, лысина на макушке расползлась, и сам он стал похож на старую, с трудом сохраняющую былую силу гориллу. Жанна вздохнула и покорно пошла вслед за ним.

Начальник полиции района капитан Сандерс был крещеный мулат. Но он плохо понимал христианского Бога, у которого надо было все время что-то просить только лишь потому, что он был всемогущ, и скептически относился к местному, тоже всемогущему, Богу Ньямбе, которого, напротив, просить ни о чем не следовало, — он не имел власти ни над духами, ни над жизнью людей и держал связь со смертными через своих бестелесных посредников — мокиссо. Поэтому капитан Сандерс верил только в удачу. И когда он увидел перед собой двух могучих красавцев, один из которых представлял министерство внутренних дел республики, а другой прибыл из самих Штатов, он понял — удача будет.

Сандерс объяснил, что не встретил гостей из чисто конспиративных соображений: поселок небольшой, и через час всем было бы известно, что капитан что-то затевает, если к нему прибыло подкрепление из самой столицы. А теперь пусть все думают, что приезжие, которых встретил сам управляющий, — новые служащие синдиката. И в будущем ему, капитану Сандерсу, будет очень удобно, не привлекая ничьего внимания, встречаться с гостями здесь, в синдикате — в кабинете шефа «алмазной полиции» господина Артура Бирса.

— Как видите, — заключил он, довольный сам собой, — мы с господином Бирсом предусмотрели все, чтобы исключить малейшие подозрения в ваших отношениях с нами. И в связи с этим у меня к вам вопрос, сержант: вам доводилось раньше бывать в наших краях?

— Я впервые на Луалабе, капитан.

Прекрасно! А встречались ли вы когда-нибудь с бельгийцем Альбером Шаве или же с его супругой мадам Жанной Шаве?

— Впервые слышу эти имена, — пожал плечами Гвари.

— Превосходно! — капитан Сандерс заговорщицки посмотрел на Бирса и, кажется, даже подмигнул ему, довольный. — Нам были нужны как раз такие люди, которых бы никто не знал из местных жителей. Вы меня поняли? Рэмбо, вам все понятно?

— Говорите чуть помедленнее, — попросил Рэмбо, не успевавший следить за французской скороговоркой капитана.

— Простите, — и Сандерс стал говорить так, будто читал лекцию студентам-первокурсникам, придавая значение каждому своему слову. Альбер Шаве разрабатывает небольшое месторождение алмазов, которое он приобрел еще при колониальных властях. Его рудничок находится между краалем панамолей, где произошло нападение на полицейский патруль, и разработками алмазного синдиката. Это рядом с нами. Так вот, мы подозреваем, что рудничок Шаве, который он разрабатывает уже четверть века, давно стал нерентабельным, и если там что и есть, то только змеи и лягушки.

— Так почему он не бросит его, — усмехнулся Гвари, — или не продаст?

— А-а, вот в этом все и дело! — Сандерс ткнул пальцем в грудь сержанта. — Он ему нужен!

— Синдикат, — сказал Бирс, — если я не ошибаюсь, пять раз предлагал ему уступить участок. И каждый раз довольно значительно увеличивал сумму. Шаве и слушать об этом не хочет.

— Но почему? — ничего не мог понять Рэмбо.

— Видите ли, — стал осторожно подбирать слова Бирс, — я ничего не смею утверждать определенно, но на этом несчастном участке Шаве было добыто в последнее время несколько крупных алмазов, удивительно схожих с нашими.

— А разве можно определить, из какого месторождения алмаз? — недоверчиво спросил Рэмбо.

— Так же, как и золото, — сухо ответил Бирс. Ему было не понятно, как люди могут не знать таких простых вещей.

— Но ведь не шарит же у вас Шаве по ночам на разработках! — не выдержал Гвари.

— Нет, сержант, не шарит, — мягко ответил Сандерс, сдерживая горячность африканца. — Он скупает краденые алмазы у шахтеров синдиката.

— Значит, плохо работает «алмазная полиция», если позволяет шахтерам воровать алмазы! — снова не сдержался Гвари.

Бирс от такого оскорбления даже поднялся со стула. Маленький, толстенький, с добродушной круглой физиономией, он хотел изобразить на своем лице чувство глубокого негодования, но вместо этого оно приняло жалкое, растерянное выражение.

— Плохо работает «алмазная полиция»? — переспросил он, чуть не плача. — А вы знаете, что у нас каждый человек, выходящий с территории разработок, проходит через самую современную специальную аппаратуру? При малейшем подозрении мы пичкаем шахтеров слабительным. Мы проверяем у них даже свежие раны, в которые можно запихнуть алмаз. Мы оплачиваем десятки осведомителей, в которых, впрочем, тоже не уверены. Мы… — Бирс сел и устало махнул рукой. — Да что там говорить. И тем не менее в последние годы наши алмазы регулярно появляются на черных рынках Африки, Европы и Америки. Мало того, что они украдены у синдиката, они еще и подрывают твердые цены на мировом рынке. Кстати, — перебил вдруг сам себя Бирс, — синдикат назначал очень высокое вознаграждение тому или тем, кто обнаружит, наконец-то, пути утечки алмазов.

Наступила пауза. Потом Гвари, тяжело вздохнув, повернулся всем корпусом к Бирсу, чуть не развалив стул.

— Передайте управлению синдиката нашу самую глубокую признательность, — сказал он, не скрывая насмешки. — Но я не понимаю, какое отношение ко всему этому имею, например, я? Повторяю, следить за тем, кто ворует и кто скупает камни, — дело «алмазной полиции», которая состоит на службе синдиката. Я на его службе не состою. Министерство поручило мне заняться тайным союзом людей-крокодилов, которые посягнули на жизнь представителей власти. И я не пойму, что может быть общего между воровством алмазов и изуверами, которые до сих пор морочат головы темным и запуганным крестьянам?

— А заодно уж, господа, — подхватил мысль сержанта Рэмбо, объясните и мне: почему вы только и говорите о воровстве алмазов и ни слова не сказали о вымогательстве? Ведь сэра Джеймса Пери, думаю, похитили не для того, чтобы сделать из него святого.

Сандерс спокойно посмотрел на Рэмбо, потом перевел взгляд на Гвари и спросил:

— У вас все?

— Все, сэр, — буркнул Гвари.

Тогда успокойтесь и слушайте дальше, ведь разговор еще не окончен. Мы уверены, что утечка алмазов, союз людей-крокодилов, похищение сэра Джеймса — все это связано между собой. И узел завязал Альбер Шаве.

— И на чем основана ваше уверенность? — спросил Гвари.

— На интуиции, — улыбнулся Сандерс.

— Капитан шутит, — Бирс тоже позволил себе улыбнуться. — А если серьезно, то обратите внимание на одно странное обстоятельство: во всех последних преступлениях людей-крокодилов их жертвами были только горняки нашего синдиката — люди совершенно разных племен. А это уже, согласитесь, не ритуальные убийства.

— А полицейский патруль? — спросил ехидно Гвари.

— Это исключение, — даже не задумался Бирс, — которое лишь подтверждает правило.

— Я считаю, — сказал Сандерс, — полицейский капрал Нголле, который умер от ран, мог кое-что знать о них, и они решили убрать его, — он помолчал и добавил: Последними его словами были: «Тал танцует ночью». И вот я все думаю: ведь что-то он хотел этим сказать!

Никто не мог знать, что имел в виду полицейский капрал Нголле, и поэтому все промолчали.

— Сколько алмазов вы уже отдали за сэра Джеймса? — спросил Рэмбо.

— Два, — вздохнул Бирс. — Через десять дней должны передать еще один.

— И как же вы их передаете, — поинтересовался Рэмбо, — из рук в руки?

— Можно сказать, что и так, — простодушно согласился Бирс и покосился на Сандерса.

— Из рук в руки, — подтвердил капитан. — Точно так же, как и они передают нам свои записки: их находит какой-нибудь горняк на разработках и передает мастеру. И откуда нам знать, что этот горняк ночью не превратится в крокодила?

— Вы сказали, Бирс, — напомнил Рэмбо, — что через десять дней должны передать им еще один алмаз. Значит, они прислали еще записку?

— Прислали. — Бирс открыл стоящий в углу несгораемый шкаф, вынул бумагу и протянул Рэмбо.

Это был листок, вырванный из фирменного блокнота Джеймса Пери. Рэмбо сразу же узнал характерный почерк сэра Джеймса: Ральф Пери давал ему читать письма брата. Наверху рукой сэра Джеймса было написано по-английски всего две фразы: «Я еще жив. Господи, сделайте же что-нибудь!» Подпись и вчерашняя дата. Дальше следовал текст, написанный той же ручкой, теми же латинскими буквами, но понять который было уже совершенно невозможно.

Рэмбо вопросительно посмотрел на Гвари, который взял у него листок и, кажется, свободно прочел послание, потому что брови его сдвинулись, и он возмущенно засопел.

— Это на языке лингала, — объяснил он Рэмбо. — Лингала знают почти все конголезцы.

— Но что пишут крокодилы?

— Они требуют умилостивить гнев нгандо-покровителя в полнолуние освященным у панамолей камнем.

— Кто это — нгандо? — не понял Рэмбо.

Крокодил, пояснил Гвари. Иначе они будут вынуждены принести ему в жертву Белого Хранителя Алмазов.

— Так они называют сэра Джеймса, — удрученно добавил Сандерс и замолчал.

— А кто должен освятить этот камень? — спросил Рэмбо.

Ганга — жрец панамолей, пожал плечами Бирс, словно бы удивляясь такому наивному вопросу.

— А потом? — спросил Рэмбо. — Что потом? Кто и кому передает алмаз?

— Жрецу передает камень наш служащий, — сказал Бирс, — и просит освятить его, потому что жертвует нгандо-покровителю. Жрец освящает камень и оставляет у себя. А когда появляется луна, он в присутствии всех жителей крааля и нашего сотрудника вдавливает алмаз в комок глины и прикрепляет его к наконечнику стрелы. Потом выходит на берег реки, просит у нгандо-покровителя милости, произносит заклинание и пускает стрелу на середину Луалабы.

— И это все? — спросил Рэмбо.

— Нет, — нервно дернул шеей Бирс. — После этого они пляшут, поют и напиваются.

— Стрела, конечно, тонет? — усмехнулся Гвари.

— Ночью этого не видно, — Сандерс понял, что хотел сказать сержант. — Но предполагается, что нгандо не брезгует жертвой и принимает ее. Иначе… Иначе сэра Джеймса давно бы уже не было в живых.

— Значит, между нгандо-покровителем и людьми-крокодилами существуют очень доверительные отношения, — сделал глубокомысленный вывод сержант.

— Гвари, — прищурился Сандерс, — а вам случалось когда-нибудь хватать жреца за руку, когда он священнодействует перед всем краалем? Вижу, не случалось, иначе бы вы не сидели сейчас среди нас Так что оставьте вашу иронию при себе.

— Извините, капитан, если чем-то обидел вас, — улыбнулся Гвари. — Поверьте, я этого не хотел и вовсе не иронизировал. Я подумал вот о чем. Африканцы, как дети, — они не умеют обманывать. И если обманывают, тоже по-детски наивно и простодушно, то, значит, к этому кто-то их принуждает. Или использует их доверчивость. Теперь я согласен с вами, капитан, — нужно начинать с этого бельгийца Альбера Шаве. Как думаешь, Рэмбо? Или у тебя есть свои предложения?

Нет, Рэмбо поднялся, давая понять, что для него разговор окончен. — С чего-то все равно надо начинать. Пусть будет Шаве, я согласен.

— Вот и прекрасно! — капитан Сандерс был доволен, что все пришли, наконец, к единодушному мнению. Об операции, кроме нас, знает еще лишь один человек управляющий синдикатом. Поэтому будьте очень осторожны и не давайте ни малейшего повода кому бы то ни было заподозрить вас в чем-то: не расширяйте круг посвященных.

— Благодарим за предупреждение, капитан Сандерс, — улыбнулся Гвари. — Но нам и в самом деле хотелось бы на прощание так же собраться всем вместе.

Рано утром Рэмбо и Гвари вышли из небольшой гостиницы, примыкающей к управлению синдиката. На них были синие хлопчатобумажные спецовки, какие носили на разработках все инженерно-технические работники, а головы покрывали легкие «жокейки» с большими целлулоидными козырьками. Рэмбо нес небольшой ящик с теодолитом, на плече Гвари лежали тренога и геодезическая рейка с яркими красными делениями. Они сели в поджидавший их служебный автобус, и машина, мягко шурша шинами, покатила по широкой гравийной дороге.

Правый берег Луалабы, параллельно которому шла дорога, был намного выше левого, и вся река далеко просматривалась вверх и вниз по течению. На той ее стороне сплошным массивом густо зеленели джунгли, расцвеченные, словно красочными заплатами, голубыми, красными и бледно-зелеными пятнами. На этой же стороне, справа от дороги, уже через полмили показались разрушительные следы безжалостной деятельности человека. Сперва исчезли деревья, потом — кустарники, трава, и уже ближе к разработкам с живой земли будто сняли кожу и расковыряли тело ямами, котлованами и уродливыми траншеями.

— Джон, — Гвари толкнул локтем в бок задумавшегося Рэмбо, — как ты думаешь, неужели алмазы красивее того, что здесь было? Неужели мертвый камень дороже живого леса со зверьем, птицами и даже — змеями и лягушками?

— Я думаю, — сказал Рэмбо, продолжая смотреть в окно, — что если на земле есть самое тупое и безмозглое существо, то это человек. И самое жадное в мире существо — тоже человек. Даже крокодил, нажравшись, не станет больше убивать. Человек никогда не насытится, только если подавится и сдохнет.

Гвари удивленно посмотрел на Рэмбо.

— Ты так ненавидишь людей, Джон? — спросил он. — Тебе, наверное, трудно жить.

— Ошибаешься, — возразил Рэмбо, — я их так же ненавижу, как и люблю. А я их очень люблю, Пит. Иначе меня не было бы здесь.

— Это другое дело, — кивнул Гвари. — Люди разные. Я иногда сам себя не понимаю, как же я могу судить о других? — Гвари рассмеялся и стал подниматься. — Кажется, мы приехали, Джон.

— Уже? — удивился Рэмбо и высунулся из окна, крутя головой. Автобус остановился у закрытых металлических ворот, рядом с которыми стояло приземистое бетонное здание. Видимо, это была проходная с той самой современной аппаратурой, о которой говорил Бирс.

— Приехали, — обернулся к ним шофер африканец и ткнул пальцем в лобовое стекло. — Вас уже ждет мастер.

Хмурый неразговорчивый мастер, удостоверившись, что это именно те люди, которых ему поручено встретить, провел их через проходную, и в самом деле напичканную всевозможной аппаратурой, на территорию разработок. Теперь они оказались за двумя рядами колючей проволоки. Ограждение, высотой футов в десять, с одной стороны уходило прямо в реку, на берегу которой стояла вышка с часовым, с другой — поднималось вверх по склону, где торчала еще такая же вышка.

На дороге, выложенной бетонными плитами, стоял автокар с прицепленным к нему миниатюрным вагончиком. Мастер предложил им занять места в вагончике, завел свою машину, и они покатили.

Дорога, как понял Рэмбо, разделяла весь гигантский участок на две части. Слева, до самой реки, добыча производилась открытым способом. Десятки детей и подростков, вытянувшись бесконечной живой цепочкой, заполняли в карьере свои корзины породой и несли их на головах к берегу, где взрослые, стоя по пояс в воде, промывали ее в частых решетах. Справа от дороги алмазоносный пласт, видимо, круто падал вниз, и здесь уже драгоценный камень добывали шахтным способом, о чем свидетельствовали копры, терриконы и шахтные строения.

Доехав почти до противоположного ограждения, автокар свернул налево и стал спускаться к реке. Они остановились на самом берегу рядом с палаткой, ярдах в ста от промывальщиков. Недалеко, у самого ограждения, стояла вышка с часовым.

Мастер откинул полог палатки и заглянул внутрь.

— Здесь вы найдете все необходимое, — сказал он. — Обед и ужин будут привозить. Для, приготовления кофе есть спиртовая горелка. Желаю всего хорошего, господа.

Мастер развернул свой автокар с вагончиком и на прощание, не оборачиваясь, поднял руку в знак приветствия. Рэмбо и Гвари остались одни.

— Ну что, Пит, за работу? — спросил Рэмбо.

— А я бы с удовольствием выпил чашечку кофе, — улыбнулся Гвари. — И потом, лучше нам сперва разобраться с этим идиотским инструментом в палатке.

Они внесли теодолит и треногу в палатку, и пока Гвари готовил кофе, Рэмбо укреплял инструмент винтами. Вчера Бирс, работавший когда-то в изыскательских партиях, за час научил Рэмбо в своем кабинете, как установить и отрегулировать теодолит. Большего от него и не требовалось.

— Гвари будет ходить с рейкой по площадке, — объяснял он Рэмбо, — а вы смотреть на него вот в этот окуляр и делать вид, будто что-то записываете. Этого достаточно для того, чтобы вы не привлекали внимания. У вас же будет возможность наблюдать и за нашими горняками, и за участком Шаве. А когда осмотритесь и у вас родятся идеи, мы опять соберемся и решим, как действовать дальше.

Палатка стояла боком к проволочному ограждению, и, отбросив целлулоидное окно, Рэмбо с интересом оглядел открывшуюся ему панораму.

Огороженный алмазный участок Шаве отделяла от разработок синдиката ничейная полоса ярдов в сто шириной, вытоптанная в еще далекие времена устроителями проволочных ограждений так, что на ней, кроме бледно-зеленого мха, ничего уже не росло. Зато песчаный берег в этом месте манил идеальной чистотой, будто на него и не ступала нога человека. Это был даже не берег, а золотая сказка. Но и попасть на него было не так-то просто: с юга следовало бы обойти разработки синдиката, а с севера — дом Шаве и его алмазный участок. Рыбака, догадавшегося освоить этот берег, ждала бы большая удача. В пустой породе, которую промывальщики синдиката сбрасывали в реку выше, была масса термитов, муравьев, личинок, жучков, червячков, и вся эта живность, спускаясь вниз по течению, не могла не собрать здесь стаи жирующих рыб.

На участке Шаве не было шахт. Пять или шесть африканцев лениво носили корзины с породой к реке, а потом так же не торопясь промывали ее в решетах. Ни вышек с часовыми, ни надсмотрщиков, ни самого хозяина Рэмбо не увидел. И это лучше всяких слов убедило его в том, что охранять здесь действительно было нечего, и самим африканцам-горнякам, видимо, надоела уже эта бессмысленная роль людей, переливавших из пустого в порожнее.

Палатка наполнилась ароматным запахом кофе.

— Садись, Джон, — позвал Гвари, — и расскажи, что ты там увидел. Рэмбо сел на раскладной матерчатый стульчик и с удовольствием отхлебнул глоточек крупного кофе.

— Я убедился, — сказал он, — что и капитан Сандерс, и Бирс были правы: ни черта у него нет. И я понял, почему они не могут схватить бельгийца за руку. Даже если Сандерс явится к нему со своими молодцами с обыском и наложат арест на найденные алмазы, ничего он этим не докажет, и ему останется только извиниться перед Шаве.

— Я ничего не понимаю в этих камешках — поддержал его Гвари, — но думаю, Бирс хвастанул, когда сказал, что может отличить свои алмазы от любых других. Может, от южно-африканских он и отличит, но участок-то Шаве в ста ярдах отсюда, и вряд ли его алмазные пласты чем-нибудь отличаются от синдикатских.

— Конечно, Бирс прихвастнул, — согласился Рэмбо. — Если бы он сумел убедительно доказать, что алмазы, которые могли бы обнаружить у Шаве, это алмазы синдиката, нам бы здесь и делать было нечего. В том-то и дело, что он никогда не сможет этого доказать. Бирс — просто трепло и пустой болтовней прикрывает свою беспомощность.

Гвари рассмеялся.

— Джон, — спросил он, — ты видел аппаратуру в проходной?

— Человек хитрее всякой аппаратуры.

— Она просвечивает человека с головы до пят, до печенок и селезенок! А двойной ряд проволоки с часовыми? В самом деле, как можно вынести алмаз?

Рэмбо поставил пустую чашку на низенький столик и уставился на Гвари.

— Пит, — сказал он, — я не верю ни в колдунов, ни в экстрасенсов. И если воруют и выносят, значит, это возможно, и делают это обычные люди… у которых, правда, варит котелок. И если мы не найдем вора, нам не выйти на бельгийца. А без него, как я понял, ты не выйдешь на людей-крокодилов, а я буду искать в джунглях сэра Джеймса, как иголку в стоге сена. Пойдем работать — надо осмотреться.

Солнце уже набирало силу, и Рэмбо с Гвари, сняв с себя одежду, остались в одних плавках. Рэмбо выбрал небольшой пригорочек, укрепил на нем треногу и стал винтами устанавливать теодолит по горизонтальным уровням. Воздушный пузырек никак не хотел останавливаться на средней риске, и Гвари, не выдержав, плюнул.

— Послушай, Джон, — сказал он, — чего ты с ним возишься? Нужен он тебе? Ну его к дьяволу!

Нужен, Пит. А вдруг подойдет мастер да случайно глянет на наш прибор. Тогда дураком нужно быть, чтобы не понять, какие мы с тобой топографы.

Гвари смущенно переступил с ноги на ногу и должен был согласиться, что действительно, как сказал капитан Сандерс, расширять круг посвященных ни к чему.

— Куда мне с этой деревяшкой? — спросил он, держа рейку, будто винтовку, с которой собрался идти в штыковую атаку.

— Знаешь, Пит, я хотел бы поглядеть на рабочих Шаве. Бирс говорил, что у него, как и здесь, тоже работают панамоли. Он что, больше платит?

— Этого никто не знает, но тут есть, о чем подумать.

— О чем именно? — спросил Рэмбо, чтобы проверить свою догадку. Видишь ли, обычно весь крааль работает на одного хозяина.

Почему же несколько панамолей таскают корзины у Шаве? Тут рядом, как сказал Сандерс, живут и зулу, и малави, и рунди. Почему Шаве не взял рабочих оттуда?

— Вот именно! — Рэмбо установил, наконец, теодолит и осмотрелся. — Знаешь что, Пит, поднимись повыше, а потом будешь спускаться к часовой вышке и встанешь так, чтобы я мог полюбоваться на участок Шаве, не вызывая подозрений.

— О'кей, сэр, — блеснул зубами Гвари и пошел на свое место.

Отойдя шагов на двадцать, он поставил рейку на землю и повернул ее красными делениями к Рэмбо. Рэмбо посмотрел в трубу, увидел увеличенное перевернутое изображение Гвари и полюбовался его довольной физиономией. Когда ему показалось, что он уже довольно насмотрелся на нее, махнул рукой и нарисовал в тетради несколько нулей. В это время Гвари перешел на новое место. Работа пошла споро.

Вначале горняки, и взрослые и дети, наблюдали за ними исподтишка: чем это занимаются крепкие и здоровые мужчины, но ничего особенного так и не увидели и потеряли к ним всякий интерес. Это устраивало «топографов».

Гвари неторопливо передвигался к ограждению и, наконец, встал с рейкой так, что оказался в створе между теодолитом и участок Шаве. Теперь Рэмбо имел возможность видеть крупно каждого горняка в отдельности. Это были сильные мускулистые молодые люди, все панамоли, о чем можно было судить по племенным насечкам на лицах. И что сразу заметил Рэмбо, они не утруждали себя. Корзины, которые они таскали от карьера к реке, были почти пусты, и промывали они породу не только лениво, но и небрежно. Нерадивые работники или же люди, уверенные, что ничего в этой пустой породе они не найдут, хотя бы промоют всю землю еще на сотню ярдов в глубину?

Рэмбо махнул Гвари рукой и нарисовал в тетради кружочки. Гвари, чтобы не выходить из створа, прошел вперед несколько шагов и остановился. Рэмбо стал обшаривать, чуть поводя трубой, участок от карьера до реки и неожиданно увидел еще одного пана-моля с красной повязкой на лбу. Он сидел на корточках у края карьера и, многократно приближенный оптикой, смотрел прямо в окуляр теодолита. Рэмбо даже отшатнулся, хотя сразу же понял, что за двести с лишним ярдов панамоль не мог смотреть в объектив, — он просто смотрел в их сторону. Вряд ли он вообще видел на таком расстоянии, куда направлена труба. И все-таки не взгляд африканца заставил его отшатнуться: он узнал этого панамоля, он уже видел его и видел не раз. Рэмбо еще раз посмотрел в трубу. Да, это он, ошибки быть не могло. Но теперь панамоль отвернулся и равнодушно смотрел на реку. Рэмбо укрепил винтом трубу, оставил у треноги тетрадь с карандашом и пошел к Гвари. Он взял у него рейку и сказал:

— Не трогай трубу. Посмотри на панамоля и вспомни, где ты мог его видеть.

Гвари подошел к теодолиту и посмотрел в окуляр. Панамоль сидел на прежнем месте. Но сколько ни всматривался в него Гвари, вспомнить его так и не смог. Африканец был неприметный и совершенно ничем не отличался от остальных таких же неприметных панамолей. Гвари поднял карандаш с тетрадью, дописал в нее еще несколько кружков и махнул Рэмбо, подзывая его к себе.

— Я не знаю этого панамоля, — сказал он, когда Рэмбо подошел. — А откуда знаешь его ты?

— Когда мы вышли из гидроплана, он болтался неподалеку. А сегодня утром он сидел за клумбой против гостиницы.

Гвари вытаращил глаза.

— Ты что — все видишь?

— А ты, следопыт? Ты не приметил даже эту красную повозку? Гвари обиделся и недовольно засопел.

— В джунглях от меня не ускользнет даже змея, — сказал он, по-детски надув губы. — Я читаю следы зверей.

— Я не хотел тебя обидеть, Пит, — Рэмбо взял Гвари за руку. — Извини, я не подумал об этом, — Мне-то чаще приходится читать следы людей.

Гвари не мог долго обижаться. Он шутливо ткнул Рэмбо кулаком в бок и улыбнулся.

— Наверное, потому нас вместе и запрягли, чтобы мы разобрались, где люди, а где звери. Все о'кей, Джон. И что же ты думаешь об этом панамоле?

Рэмбо пожал плечами.

— Ничего не думаю, я вижу — он следит за нами, — и, довольный, добавил: — Это же очень хорошо, Пит!

— Что — хорошо? — не понял Гвари.

— То, что все становится на свои места, — пояснил Рэмбо. — Теперь я окончательно убедился, что Сандерс с Бирсом были правы, и мы на верном пути: Шаве струхнул и, значит, ему есть чего бояться. Я заметил и еще кое-что. Пит, когда мы сходили на берег, ты видел что-нибудь на реке?

— По-моему, она была пуста, Гвари подумал и вспомнил: — С верховьев Луалабы шла единственная моторка и ею управляла женщина. Это была белая женщина, Джон, поэтому я и запомнил ее.

— Правильно, Пит. А когда мы садились в машины, она развернула лодку и ушла вверх по реке, не приставая к берегу. Она возвратилась куда-то сюда, Пит. И бьюсь об заклад, это была мадам Шаве, Рэмбо торжествующе посмотрел на Гвари. Или здесь, среди панамолей, малави и рунди живут еще белые женщины?

Гвари после длинной паузы осторожно спросил:

— Неужели ты думаешь, что Альберу Шаве уже известно, кто мы?

— Нет, Пит, именно это он и хочет узнать. Если Шаве абсолютно уверен, что его нельзя уличить в скупке краденых алмазов, то с чего бы вдруг он так забеспокоился?

— Но ведь не думаешь же ты, что он замешан в истории с полицейским патрулем?

— Как знать, как знать… — Рэмбо задумался, искоса наблюдая за работой синдикатских промывальщиков. — Ведь капрал-то ушел от людей-крокодилов и добрался до полицейского поста. И Шаве неизвестно, что он мог рассказать Сандерсу перед смертью.

— Но капрал Нголле не назвал его имя.

— А может, не успел назвать? Или чего-то боялся? — спросил Рэмбо, продолжая внимательно наблюдать за промывальщиками. И вдруг голова его дернулась, будто его ударило током, и он, улыбаясь, посмотрел на Гвари. — Как ты думаешь, Пит, неужели здесь глинистое дно?

— С чего это ты решил? — удивился Гвари. — Ты же видишь — песок.

— Вот и я так подумал. Надо искупаться вечером, а очень не хочется идти по глинистому дну.

— Хитришь, Джон?

— Знаешь что, Пит, поставь, пожалуйста, еще раз рейку на старом месте: хочу посмотреть, чем занимается наш панамоль.

Гвари отошел к заграждению и поднял рейку. Рэмбо прильнул к окуляру. Панамоля на месте не было Рэмбо чуть сдвинул трубу и успел увидеть лишь его спину, прежде чем он скрылся за отвалами породы.

Мьонге обошел карьер и по тропе, петляющей между могучими деревьями, направился к дому своего господина, человека, который в любое мгновение мог изменить его тело и заставить продолжать свое существование в воде — в мире ушедших предков.

Мьонге было лет восемь, когда на его глазах стая разъяренных крокодилов перевернула лодку, с которой ловили рыбу его отец и мать, и разорвала их на части. Мьонге видел, как забурлила у берега, кроваво запенилась вода, и в ужасе, с криком бросился бежать к краалю. Он метался в бреду всю ночь, и люди, приготовив костер и красную глину, ждали, когда он переселится в страну облаков. Но утром в крааль пришел Шаве, взял мальчика и унес его на руках к себе. И никто из панамолей не сказал ни слова — все опустили головы, чтобы не встретиться со взглядом колдуна, взглядом, который поражает и выжигает внутренности человека. А то, что Шаве — колдун, знали не только взрослые, но и дети, едва научившиеся ходить. Ведь колдуна очень просто отличить по красным глазам и светлой коже. К тому же, кому не известно: чем дальше родина колдуна, тем могущественнее его сила. А Шаве родился за океаном, в такой дали, которую панамоли не могли себе и вообразить. Поэтому и могущество Шаве было беспредельным. Он мог при желании лишить человека рассудка и способности видеть. Он все мог — этот Шаве. Для него не существовало ничего невозможного. И он принес тогда меленького Мьонге в свой дом.

Мьонге смутно помнил, — а может, это было в бреду? — как он долго и мучительно переселялся в страну облаков и никак не мог достичь высоты. Но он все-таки достиг ее и забыл себя. Он не помнил себя до тех пор, пока Шаве не оживил его. Мьонге не знал, выкопал ли он труп из земли или вернул с высоты. Это уже не имело никакого значения: теперь он был зомби — оживший мертвец. И колдун должен был умертвить его второй раз, чтобы съесть тело и стать еще могущественнее. Но Шаве не убил Мьонге — у него и так достаточно был могущества, — он сделал его своей тенью, лишенной и воли, и желаний. И та оболочка, которая когда-то была его телом, уже принадлежала не ему, а его господину. Мьонге знал это и считал справедливым. Так было из века в век, из поколения в поколение.

Мьонге подошел к веранде и остановился, опустив голову. Он не должен был звать господина, господин сам увидит его, когда ему будет нужно, и позовет его в дом или взмахом руки отошлет за ненадобностью. Мьонге готов был стоять в такой позе вечность, если это понадобится его господину. Но ему пришлось ждать совсем недолго. Скоро Шаве увидел его и жестом пригласил войти. Мьонге вошел, не поднимая головы, остановился у порога и только теперь посмотрел господину в глаза: Шаве не любил, когда при разговоре с ним люди прятали глаза, — тогда он подозревал их в неискренности.

Шаве, сидя в низком плетеном кресле, неторопливо закурил сигару, выпустил в потолок клуб дыма и только тогда спросил:

— Что ты узнал еще, Мьонге?

— Они остановились в гостинице, сэр. Ночью не выходили. Утром автобус отвез их на разработки.

— И что они там делали?

— Один носил раскрашенную доску, а другой смотрел на него в трубу, сэр. Давно-давно к вам тоже приезжали такие.

— Топографы? — напомнил Шаве забытое Мьонге слово.

— Топографы, сэр.

Мьонге весь день вспоминал это слово, но так и не смог вспомнить. И теперь удивлялся, как он мог забыть его. Но это действительно было тогда, когда Мьонге был мальчиком. Два топографа несколько дней ходили по участку, и Мьонге даже помогал им носить… Рейку! Это слово вспомнилось сразу, и Мьонге решил поправить сам себя.

— Это была не доска, сэр, — сказал он, — рейка.

— А как же ты мог видеть все это, Мьонге? Или тебе кто рассказал об этом?

— Я видел своими глазами — это рядом с вашим участком, сэр, недалеко от их береговой вышки. Им поставили там палатку.

Шаве пожевал кончик сигары и сплюнул. Значит, его подозрения напрасны. Просто синдикат никак не успокоится и не оставляет надежды заполучить его участок. На кой черт он им сдался, если он пуст? Правда, об этом никто и понятия не имеет. Но синдикат не станет вкладывать деньги в пустую породу. Значит, что-то пронюхали и надеются на шахтные разработки. Может, их пласт вильнул в его сторону. Но он, Шаве, вкладывать деньги в это дерьмо совсем не намерен — пока есть синдикат, будут и алмазы. Куда ему торопиться? А когда придет время, он постарается не продешевить — пусть повышают цену.

Шаве поднялся и подошел к Мьонге вплотную, глядя на него немигающими красно-голубыми глазами. В такие минуты Мьонге цепенел и ждал мгновения, когда колдун возьмет его тело. Но оно пока не нужно было человеку со светлой кожей.

— Ты все хорошо узнал, Мьонге, и я тобой доволен. Но ты не должен упускать их из виду, пока они здесь. Ты меня понял?

— Я все понял, сэр, — Мьонге замялся.

— Говори, — приказал Шаве.

Если бы у меня был бинокль, сэр…

— Ну, конечно, Мьонге! Я бы мог догадаться и сам. Возьми, — он снял со стены кожаный футляр, висевший на ремешке, и надел его на шею Мьонге. — А теперь иди.

Мьонге нагнул голову и вышел за дверь.

Рэмбо достал из ящика брезентовый чехол и набросил на теодолит.

— Кажется, нам везут обед, — сказал он. — И мы его заработали.

— Если мы чего и заработали сегодня, — заметил Гвари, — то только чашку кофе без сахара.

— Ошибаешься, Пит, — возразил Рэмбо. — И потом ведь день еще не кончился.

После обеда Рэмбо растянулся на кровати и посоветовал Гвари последовать его примеру.

— Все равно пока не уйдут наши горняки, — сказал он, — нам нечего делать. К тому же не стоит их волновать своим присутствием. Я заметил, что некоторые из них очень нервничают, когда мы смотрим на них. Я сплю, Пит.

Гвари хотел спросить, когда это он успел заметить нервных горняков, если все время обшаривал участок Шаве, но Рэмбо сразу же уснул или притворился, что спит. Гвари ничего не оставалось делать, как тоже лечь. И вскоре в палатке все затихло.

Рэмбо проснулся, когда солнце уже клонилось к закату. Он поднялся и посмотрел в окно. На участке Шаве все так же лениво передвигались от карьера к реке и обратно рабочие с корзинами на головах. Рэмбо перевел взгляд на то место, где сидел утром ничем не примечательный панамоль, и в этот момент там вспыхнул и тотчас погас солнечный зайчик. Рэмбо отшатнулся от окна.

— Пит! — позвал он.

Но Гвари был уже рядом с ним.

— Что там?

— Не высовывайся, — предупредил Рэмбо. — Поздравляю, теперь мы под микроскопом у этого панамоля.

— Ну что ж, — не смутился Гвари, — надо показать ему, что мы честно отрабатываем свой кусок хлеба.

Они вышли из палатки, и работа закипела. Гвари бодро перебегал с рейкой с места на место. Рэмбо смотрел в окуляр на его довольную физиономию, махал рукой и записывал в тетрадь очередные нолики. Но теперь он ни разу не направил трубу в сторону участка Шаве, он встал даже к нему спиной.

Часа за полтора до заката Рэмбо сложил над головой руки крестом, и Гвари сразу понял, что на сегодня для любопытного панамоля вполне достаточно. Рэмбо внес теодолит в палатку и поставил его у стенки сбоку от окна.

— Он нам может пригодиться, — пояснил он Гвари. — Садись, отдыхай. Нам, возможно, придется сегодня еще побегать.

— Ты заметил какой-нибудь след?

— Не знаю, — Рэмбо сам еще не был уверен в этом и, чтобы проверить свою догадку, спросил: — Скажи, Пит, вот если бы ты нашел алмаз и захотел вынести его, как бы ты это сделал?

— Джон, — воскликнул Гвари, — если бы я это знал, то вознаграждение синдиката уже лежало бы у меня в кармане!

Проходная и ограждение исключены, — не обращая внимания на его слова, стал размышлять вслух Рэмбо, — что остается?

— Послушай, Джон, — вдруг вспомнил Гвари, — а что если выпустить стрелу с алмазом за территорию разработок, как тот жрец, о котором рассказывал Бирс? А потом подобрать ее.

— Молодец, — похвалил Рэмбо. — Сотни панамолей, часовые, охранники и мастера будут просто реветь от восторга и преподнесут тебе именной лук со стрелами.

— Ты прав, — смутился Гвари, — это глупо. Остается река. Но это еще глупее.

— Почему же? — удивился Рэмбо.

— Да потому что катера «алмазной полиции» ходят почти по головам промывальщиков.

— А в колдунов ты не веришь, — с сожалением сказал Рэмбо.

— Не верю, — буркнул Гвари.

Видно, он хотел сказать что-то еще, но в этот момент почти одновременно в разных концах разработок раздались переливчатые трели свистков. Для горняков кончился еще один рабочий день, и они неторопливо потянулись от реки вверх, к проходной, чтобы пройти под невидимыми лучами, которые в очередной раз обшарят каждый дюйм их внутренностей.

— Пойдем, Пит, купаться.

Рэмбо вышел из палатки и посмотрел на реку. Ярдах в тридцати от берега стоял на якоре лишь один катер, в рубке которого дремал рулевой. Рэмбо спустился к реке, но в воду заходить не стал, а пошел вдоль берега туда, где только что стояли промывальщики. Гвари ни о чем не спрашивал, он давно уже понял, что Джон все-таки вышел на какой-то след.

Рэмбо подошел к тому месту, где стоял крайний промывальщик, и неторопливо вошел в реку. Когда вода дошла ему до пояса, он остановился и стал топтаться, как показалось Гвари, на одном месте, словно прощупывая что-то ногами.

— Пит, — сказал Рэмбо тихо: голос на реке раздается очень далеко, — а дно здесь действительно песчаное, ты прав.

Наконец, он что-то нащупал ногой, и лицо его расплылось в улыбке.

— Есть, Пит.

Он опустился под воду с головой, и когда вынырнул, повернулся спиной к катеру и показал Гвари бамбуковую палку с вымазанным землей концом.

Гвари вопросительно посмотрел на Рэмбо. Палка как палка, и, скорее всего, промывальщик отмечал ею место, где ему надлежало стоять.

— На ней ничего нет, — многозначительно сказал Рэмбо и снова скрылся под водой.

Когда он вынырнул, палки в его руках уже не было, видно, он воткнул ее на прежнее место.

— Да окунись же ты! — Рэмбо сделал Гвари подсечку и выбежал на берег.

Гвари догнал Рэмбо уже у палатки.

— Джон, да объясни же ты мне, наконец, что все это значит! Рэмбо видел, что следопыт начинает терять терпение: его профессиональная гордость была уязвлена.

— Скоро ты увидишь все сам, Пит, — утешил он его. — Наберись терпения. Видишь ли, я ведь могу и ошибиться. Заходи в палатку.

— А что я увижу из палатки? — не понял Гвари. — Ты что — дуришь меня?

Рэмбо слегка подтолкнул Гвари плечом, и тот, потеряв равновесие, упал на свою кровать. Смеясь, Рэмбо сел рядом.

— Отдохни, Пит, — сказал он. — Ему идти сюда ровно тридцать минут. А если он не придет, значит, я потерял нюх и уже не могу читать следы людей. А пока, Пит, приготовь по чашечке кофе. Чего зря время терять?

Гвари поднялся и поставил на горелку кофейник. И уже не стал спрашивать, кто, куда и зачем придет через тридцать минут. В конце концов можно и умерить свое любопытство.

Они пили кофе почти в полном молчании: Рэмбо мучили сомнения, Гвари же надоело быть навязчивым. Наконец, кофе был выпит, Рэмбо поблагодарил Гвари за отлично приготовленный напиток и поднялся. Он подошел к окну, осторожно, не высовываясь, посмотрел сбоку на ничейную полосу и не мог сдержать радостной улыбки.

— Пит, он идет, — прошептал он и жестом подозвал Гвари. — Посмотри, кто это?

Гвари встал рядом с Рэмбо, и ему было достаточно одного взгляда, чтобы узнать этого человека.

— Это наш промывальщик, на месте которого мы только что были. И что?

Гвари никак не мог понять, почему Рэмбо так заинтересовался горняком. Да, но ведь он угадал, что промывальщик придет, и даже назвал время, когда он явится. Значит, Рэмбо все-таки напал на верный след, читать который Гвари, увы, было не дано.

Рэмбо ничего не ответил, и осторожно отстранив Гвари, поставил теодолит так, чтобы хорошо видеть берег реки и в то же время сам инструмент не был заметен со стороны: он ни на минуту не забывал, что находится под микроскопом любопытного панамоля.

Горняк, средних лет африканец с курчавой черной головой, одетый в клетчатую рубаху и выцветшие синие джинсы, прошел уверенной походкой ярдах в тридцати от Рэмбо. На берегу он разделся и вошел в воду, не оглядываясь и не озираясь по сторонам. Когда вода достигла его груди, он остановился и, пошарив руками, что-то нащупал и стал вытаскивать на берег. Это была грубо сплетенная из камыша корзина с узкой углубленной горловиной с одной стороны: самая простейшая рыболовная снасть, которая не требует в обращении с собой ни сноровки, не умения.

Рэмбо стал смотреть в трубу теодолита: теперь его интересовали каждая мелочь, каждое движение этого человека. Выбросив на песок несколько крупных рыбин, горняк поднял свою снасть и снова понес ее на глубину. Установить ее на место было делом одной минуты, но горняк не торопился выходить из воды. Он то окунался с головой, то шевелил плечами, то резко качался из стороны в сторону, — словом, делал все, чтобы произвести на случайного наблюдателя впечатление купающегося человека. Но Рэмбо увидел то, что и хотел увидеть. За всеми этими отвлекающими движениями от него не ускользнули главные — движения рук вод водой. Горняк правой рукой будто бы подтягивал к себе веревку, а левой перехватывал ее — так делают, когда подтягивают к себе летающего змея. Это продолжалось довольно долго, потому что веревка была очень длинная.

— Сто тридцать ярдов, — сказал Рэмбо, и Гвари, который поверх его головы наблюдал за горняком, опять ничего не понял.

Наконец, веревка кончилась, горняк поднес правую руку ко рту и дернул головой. Рэмбо увидел, как влажно блеснула леска. Значит, это была не веревка, а леска, и конец ее, на котором было что-то привязано, горняк откусил. Теперь он вдруг заторопился. Выбежав из воды, он сразу же сунул что-то в карман джинсов, а на кусок лески нанизал свой улов. Оставшийся моток он положил в другой карман, быстро оделся и широким шагом пошел прочь от реки, перекинув связку рыб через плечо. А что же делает любопытный панамоль? Рэмбо навел трубу на участок Шаве и обшарил все отвалы, карьер, берег — участок был пуст. Да иначе и быть не могло — через полчаса солнце скроется за зеленым массивом джунглей, и наступит тропическая ночь. А через час взойдет луна и осветит все зыбким призрачным светом.

— Пит, — сказал Рэмбо, — нам надо прогуляться до этого шикарного пляжа.

— Где горняк ловит рыбу?

— А вот это нам и предстоит узнать: что он там ловит.

Капитан Сандерс не успел допить свою чашку утреннего кофе, как вошел Ламбер.

— Закругляйтесь, Сандерс, — сказал он, усаживаясь на стул. — А потом я вам что-то скажу.

— Да уж говорите сразу, капитан одним глотком опорожнил чашку и отставил ее с громким стуком. — Разве врач может сказать что-нибудь приятное?

— Сразу так сразу, — кивнул Ламбер. — Опять ритуальное убийство.

Мьонге в этот день не повезло. Он не видел, как со стороны бамбуковых зарослей почти к самому дому подходили полицейские, и потерял из виду топографов. Час или два они поработали на прежнем месте, а потом взяли свои инструменты, ушли за карьер, и отвалы скрыли их от глаз Мьонге.

— Этот панамоль, — сказал Рэмбо Гвари, — действует мне уже на нервы. Не люблю, когда меня рассматривают под микроскопом.

И они перешли за отвалы.

— Не знал, что у тебя такие слабые нервы, — усмехнулся Гвари, глядя, как Рэмбо, не торопясь, устанавливает теодолит.

— Не в этом дело, Пит, — сказал Рэмбо. — Думаю, после гибели промывальщика Сандерс с Бирсом захотят встретиться с нами. И не нужно, чтобы любопытный панамоль видел, как мы будем уходить с разработок. В такой день это его может очень насторожить.

Когда утром Рэмбо с Гвари увидели, что промывальщика нет на своем месте, они сразу все поняли. А проезжающий мимо палатки на автокаре мастер остановился на минутку и рассказал, что сегодня, то ли ночью, то ли утром, промывальщик был убит людьми-крокодилами.

— Вот тебе и напомнили, зачем ты сюда приехал, — сказал Рэмбо Гвари. — И теперь Сандерсу с Бирсом захочется узнать, не заметили ли мы накануне чего-нибудь подозрительного.

— А мы заметили, Джон?

— Нет, Пит, мы ничего не видели, кроме панамоля, который следит за нами. Бирс ведь только и ждет, когда мы сделаем за него работу. Больше ему ничего и не нужно. Он сразу же перекроет путь утечки алмазов, а мы останемся с носом. Тогда тебе с Сандерсом не выйти на людей-крокодилов, а мне не видать сэра Джеймса, как своих ушей.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Гвари, но подумав, неуверенно предложил: — А может, Сандерсу все же следует рассказать? Ведь его-то алмазы не интересуют. Ему, как и мне, нужно добраться до крокодилов.

— Пит, — Рэмбо начал терять терпение, — да ведь он в пылу рвения окружит с реки и суши дом Шаве своими полицейскими и будет считать, что выполнил свой долг. Тебе что — не терпится похвастать нашими успехами? Ты такой честолюбивый?

Ну, что ты, Джон, — обиделся Гвари. — Я просто думаю, как лучше.

— А лучше, как сказал сам капитан Сандерс, не расширять круг посвященных. Давай слушаться старших по званию.

Убедил, — кивнул Гвари. К тому же промывальщик убит, и еще неизвестно, будет ли у него замена.

— Не волнуйся, — успокоил его Рэмбо. — Это не первая жертва, а алмазы все утекают и утекают.

Теперь на месте прежнего промывальщика стоял молодой стройный парень. Он не промывал породу, а словно играл с решетом, легко и ловко, и каждый мускул под его черной кожей перекатывался и подрагивал, откликаясь на малейшее движение. Укрепив теодолит на новом месте, Рэмбо долго смотрел на него в трубу, любуясь молодым сильным телом. А потом взял у Гвари рейку и дал возможность полюбоваться ему.

И запомни его, Пит, хорошенько, — посоветовал Рэмбо. — На всякий случай.

— Неужели и этот… — Гвари недоговорил, увидев подходившего к ним мастера.

— Управляющий прислал за вами машину, господа, — сказал он. — Просил срочно. Оставьте инструменты здесь, никто их не возьмет.

Уже через несколько минут Рэмбо и Гвари вошли в управление, поднялись на второй этаж и сразу направились к кабинету Бирса. Рэмбо без стука открыл дверь и увидел перед собой капитана Сандерса и Бирса. Сандерс попытался изобразить приветливую улыбку, но у него получилась лишь жалкая гримаса.

— Садитесь, — предложил он и стал ходить по кабинету. — Случилось несчастье…

— Нам уже сказали, — перебил его Рэмбо.

— Кто? — удивился Сандерс.

— Мастер на участке.

— И что вы думаете об этом?

— Видите ли, капитан, — начал Рэмбо, — одного дня наблюдений совсем недостаточно для того, чтобы делать какие-то выводы.

— Да, конечно, — согласился Сандерс, взял со стола бювар и подал Рэмбо. — Посмотрите, пожалуйста, снимки этого человека. Его звали Макиуда, и он был промывальщиком.

Рэмбо открыл бювар и сразу же передал его Гвари.

— Мы запомнили его с Гвари, — сказал он.

— Он что, — спросил Сандерс, — вел себя как-то странно или подозрительно?

Нет, просто он стоял к нам ближе остальных. Ты что-нибудь заметил, Пит?

— Ничего особенного, — пожал плечами Гвари. — Обычный горняк. Верно, Джон?

— Обычный, — кивнул Рэмбо. — Даже старательный.

Боюсь, что синдикат опять потерял камень, мрачно сказал Бирс, нервно барабаня пальцами по столу. А через несколько дней мы отдадим еще один — крокодилам! Господи, — он обхватил голову руками, — это какой-то ужас! — и вдруг без всякого перехода, резко вскинув голову, спросил: — А куда вы сегодня ночью ходили?

Рэмбо усмехнулся и покосился на Гвари.

— Нам пришла блажь искупаться при луне там, где ничейная полоса. Бесподобный песок? — улыбка медленно сошла с лица Рэмбо, и он в упор посмотрел на Бирса темными глазами. А впредь, Бирс, не советую вам снимать с нас допросы: не забывайте, что мы работаем не на «алмазную полицию».

— Ну, хорошо! — замахал руками Бирс. — Я ведь к тому, что дежурный беспокоился о вас.

— А между прочим, промывальщики, — добавил Рэмбо, — вышли со всеми рабочими через проходную, и никто из них не пытался перепрыгнуть через колючую проволоку. Вы поняли меня, Бирс?

— Ну, не надо, не надо, — болезненно поморщился Сандерс. — Мы ведь как раз и хотим разобраться во всем.

Верно, — согласился Рэмбо. — Тогда давайте к делу. Капитан, что это за панамоль с красной повязкой на лбу торчит у Шаве на руднике?

— Так и знал! — всплеснул руками Сандерс. — Он уже следит за вами? Прекрасно! Значит, Шаве забеспокоился, занервничал. Он выдал себя, Бирс!

— Так что это за панамоль? — повторил Рэмбо, не обращая внимания на чрезмерные восторги капитана. — Я хочу знать о нем все.

— Его зовут Мьонге. Это зомби Шаве.

— Простите, — не понял Рэмбо, — разве Шаве колдун?

— Конечно! — воскликнул Сандерс. У него не только красные глаза, но еще и красные веки, а это верная примета ла-джока. Таких глаз ни у кого не найдешь не только в бассейне Конго, но и во всей Африке! Когда Шаве смотрит на панамоля, зулу, руанда, рунди, шона, на любого другого африканца из крааля, негр цепенеет, как лягушка перед змеей. — Сандерс выдержал паузу и вздохнул. А у него всего-навсего запущенная трахома. Когда он приехал сюда, на него было страшно смотреть. Ламбер предложил ему тогда курс лечения, но он выгнал его из дома и велел самому лечиться от идиотизма. После этого Ламбер плюнул на него.

— Но это очень опасная болезнь, — сказал Рэмбо. — Я-то уж знаю. Если не лечиться, можно ослепнуть.

— Можно, — подтвердил Сандерс. — Видимо, он лечится сам, иначе давно бы ослеп. Но у меня такое впечатление… Понимаю, грешно так говорить, но у меня сложилось впечатление, что он боится потерять цвет своих глаз, который дает ему власть над темными забитыми людьми. И он не пытается довести свое лечение до конца.

Гвари брезгливо поморщился.

— Неужели это возможно, капитан?

— Для него возможно, — кивнул Сандерс. — Но прежде чем он ослепнет, он лишит зрения тех, кто видит лишнее. — Сандерс помолчал и тяжело вздохнул. — Макиуду убили уже слепого: Шаве дал ему бутылку древесного спирта.

— За алмаз, — не сдержался Бирс, — который, возможно, не имеет цены.

Сандерс посмотрел на Бирса укоризненно, и Бирс смутился.

— Простите, — пробормотал он и, сложив на животе руки, уставился в потолок.

— Так что же Мьонге? — напомнил Рэмбо Сандерсу.

— О, это старая история! — оживился капитан. — Но, думаю, вы можете извлечь из нее какую-нибудь пользу. Вас не раздражает, что я хожу? Не могу говорить сидя.

— Как вам удобнее, капитан, — пожал плечами Рэмбо.

— Так вот, — начал Сандерс, неторопливо вышагивая по кабинету. — Шаве приехал к нам в пятьдесят пятом, когда независимого государства Заир еще не существовало, а было Бельгийское Конго. Колониальные власти сквозь пальцы смотрели на все тайные союзы людей-крокодилов, людей-леопардов и прочие древние религиозные культы африканцев. Им было выгодно поддерживать межплеменную вражду — это понятно. Я тогда был сержантом, как Гвари, и помню, нам запрещали вообще вмешиваться в племенные междоусобицы, не говоря уж о том, чтобы попытаться расследовать ритуальные убийства. Бельгийцы предоставили африканцам полную свободу резать друг друга. А когда страна получила независимость, первый наш премьер Патрис Лумумба стал резко выступать против сепаратизма, предрассудков и невежества. И вы знаете, в нашем крае наступило временное затишье. А потом Лумумбу зверски убили…

И, кстати, убийство тоже попытались представить как ритуальное, — вставил Бирс.

— Вот именно, — кивнул Сандерс. — Тогда у нас и появился этот тайный союз людей-крокодилов. И первой их жертвой стали родители Мьонге. Они растерзали их на глазах у мальчика, и Мьонге был так потрясен — видимо, нервный стресс, — что панамоли приготовились уже его хоронить. Но Шаве взял мальчика к себе, выходил и внушил ему, что было очень нетрудно, будто он возвратил его к жизни из мертвых. Так Мьонге стал зомби. И в этом абсолютно уверены все жители крааля панамолей.

— А Мьонге? — спросил Рэмбо.

— Об этом спросите его сами, — усмехнулся Сандерс.

— А на каком языке мне с ним разговаривать? — вполне серьезно спросил Рэмбо.

— Конечно, на французском. Шаве научил зомби своему родному языку, — Сандерс внимательно всмотрелся в лицо Рэмбо, и ему, видно, пришла в голову какая-то идея. — Послушайте, Рэмбо, а ведь вы могли бы соперничать с Шаве.

— В чем? — не понял Рэмбо.

— В колдовстве. Вы больше него обладаете всеми признаками настоящего колдуна: у вас такая же, как и у него, светлая кожа, но кроме того — поразительный шрам на щеке, знак агассу, и пронзительный взгляд. Вы даже Бирса смогли смутить, а ведь он далеко не африканец.

Бирс недовольно заерзал на стуле, а Рэмбо стало неловко.

— Простите, Бирс, я не хотел этого, — сказал он и задумчиво посмотрел на Сандерса. — Я подумаю над вашими словами, капитан. В них что-то есть, — он поднялся. — А теперь, если мы вам больше не нужны, отвезите нас обратно.

— Послушайте, ребята, — у Сандерса опять родилась идея, — а может, вам лучше жить в гостинице? Ведь ночью все равно нечего смотреть.

Рэмбо улыбнулся. Ну что вы, капитан! Ночью я подолгу смотрю на Южный Крест. Бог знает, когда я его еще увижу.

Шутите, Рэмбо? Ну, хорошо, это ваше дело, — Сандерс покосился на Бирса и чуть улыбнулся. — Не буду совать свой нос куда не следует, чтобы мне его не прищемили.

Бирс пропустил намек капитана мимо ушей и стал вызывать по телефону машину.

— Ваши инструменты в целости и сохранности, — встретил Рэмбо и Гвари мастер, когда они подошли к отвалам.

— Ну, конечно, — сказал безразличным тоном Гвари, — это ведь не алмазы — их не утащишь.

Мастер нахмурился.

— Не слушайте сплетни, господа, — сказал он по-отечески мягко. — У нас не крадут алмазы — это исключено. Вы сами видели аппаратуру в проходной, зачем же так говорить?

— Мой друг неудачно пошутил, — улыбнулся Рэмбо, — и забудьте об этом. Мы тут поспорили с ним: вон тот новый промывальщик — он тоже панамоль или зулу?

Мастер посмотрел на берег.

— А, Ньяма? Конечно, панамоль. Здесь почти весь крааль панамолей. Но тут работают и другие: зулу, малави, рунди…

— И вы всех знаете по именам? — удивился Рэмбо.

— Конечно, нет. Только промывальщиков. А их не так и много. Господам что-нибудь нужно?

— Спасибо, ничего. Мы переходим на прежнее место, Рэмбо сложил треногу и взял ее под мышку.

— Желаю успеха, — мастер поклонился и пошел к своему автокару.

Рэмбо и Гвари перенесли инструменты к палатке, как раз когда везли обед. Они плотно поели легли отдохнуть.

— Джон, — спросил Гвари, — ты что, даже не хочешь посмотреть на любопытного панамоля?

— На Мьонге? — спросил бесцветным голосом Рэмбо. — А чего на него смотреть? Его надо украсть.

— Что-о? — Гвари даже поднялся с кровати и посмотрел на Рэмбо. — Тоже неудачная шутка?

Рэмбо закрыл глаза.

— Послушай, — сказал он, улыбаясь, — а ведь мастер и в самом деле не знает, что у них крадут алмазы. И никто не знает, кроме членов правления синдиката, полиции и… воров с перекупщиками.

— Да нас с тобой, — добавил Гвари. — Это еще можно понять, но что ты сказал о Мьонге?

— Мы вернемся к этому позже, Пит. Ты напомнишь мне, если я забуду. А вот почему Сандерсу так понравился мой шрам? Если бы он видел все мои шрамы, он бы пришел в восторг?

— Он бы визжал от радости, — без улыбки сказал Гвари, — и у него родилась бы идея, достойная провинциального полицейского. Для начала он объяснил бы тебе, что это не шрамы, а знаки агассу: следы когтей крокодилов. А закончил бы тем, что предложил идти в крааль, чтобы стать вождем панамолей. И тогда ты бы легко раскрыл тайный союз, нашел своего сэра Джеймса, а он бы получил орден и повышение по службе. Ведь в самом деле еще совсем недавно людей с такими рубцами, как у тебя, запросто выбирали вождями племен.

Вот как! — удивился Рэмбо и даже открыл глаза. Я знал об этом, но не думал, что все это так серьезно.

— Так же серьезно, — сказал Гвари, — как если бы без рубцов тебя приняли за бестелесный дух — за человека без рода и племени. Так что радуйся.

— Я радуюсь, Пит, и думаю, что те, кто меня рубцевал, — Рэмбо потрогал на щеке шрам, — были все-таки страшнее крокодилов. Давай отдохнем. Я уже сплю, Пит.

Гвари удивленно хмыкнул: он никак не мог поверить, что можно так вот, мгновенно засыпать и так же мгновенно просыпаться — будто и не спал. Он закрыл глаза и решил сразу же уснуть. И чем больше он думал об этом, тем дальше уходил от него сон. Он уснул только тогда, когда прислушался к спокойному дыханию Рэмбо.

Мьонге был потрясен. Так потрясен, что на это даже обратил внимание его господин — Шаве.

— Что с тобой, Мьонге? — спросил он, когда увидел, что его зомби не смеет смотреть ему в глаза. — Что-нибудь случилось?

И тогда Мьонге поднял голову, но взгляд его был отсутствующим и странным, словно бы он смотрел не на своего господина, а внутрь себя.

— Я бы хотел, чтобы Ньямбе не сотворил меня, — сказал он отрешенно.

— Но Великий Ньямбе не спас тебя от смерти, и вторую жизнь дал тебе я, — пытался уловить ускользающий взгляд панамоля Шаве. — Мьонге, разве ты забыл об этом?

— Нет, сэр, не забыл. Я все время помнил об этом, но теперь пришли и за ней.

— За кем, Мьонге? — не понял Шаве. — За твоей второй жизнью? — Да, сэр.

Шаве рассмеялся, но сразу же сообразив, что это не к месту, оборвал смех.

— Но ведь ты знаешь, что, кроме меня, над второй твоей жизнью не властны ни Ньямбе, ни мокиссо, ни люди, ни звери. А мне она пока не нужна. Так кто же хочет отнять ее у тебя?

Мьонге промолчал, а промолчав, понял, что он не хочет умирать. Если он назовет сейчас того, кто могущественнее его господина, тот мгновенно поразит Мьонге безумием и изменит его тело.

— Почему ты молчишь, Мьонге? — Шаве начал терять терпение. — Посмотри мне в глаза и скажи, что хочешь сказать.

Мьонге посмотрел господину в глаза, но Шаве не увидел в них ни страха, ни преданности в них была лишь обреченность. И бельгиец почти физически почувствовал, как его власть дрогнула перед слепой и могущественной силой, имя которой Судьба, — ведь только она отнимает у человека надежду и веру, обольщая его покоем обреченности.

— Я видел глаза нгандо-покровителя, — сказал наконец Мьонге. — Он пришел за мной.

— И где же ты их видел? — спросил Шаве.

Сейчас Мьонге солжет своему господину и сразу же ослепнет. Так говорил сам господин. Мьонге не хотел уходить в мир вечного мрака, и поэтому никогда не лгал господину. Но вот сейчас он впервые скажет ему неправду, и наступит тьма. Но она уже не страшила его, потому что он видел глаза нгандо-покровителя, который пришел за его второй жизнью.

— Я видел их во сне, — спокойно солгал Мьонге.

Но после этих слов тьма не наступила. Он по-прежнему видел свет и в этом свете — лицо господина и его напряженно-внимательный взгляд. Мьонге улыбнулся: неужели его господин потерял свою колдовскую силу?

Шаве не понял улыбки панамоля, но она ему не понравилась. Если он солгал и не ослеп после этого, вера в его могущество развеется как дым. Если же он сказал правду и позволил себе улыбнуться при этом, то, значит, потерял уже страх перед ним, его господином, и отдал себя во власть другому покровителю.

Шаве не хотелось верить, что Мьонге осмелился его обмануть. Значит, он сказал правду, а улыбнулся просто своим воспоминаниям о странном сне, который, однако, произвел на него сильное впечатление.

— Никогда не верь снам, Мьонге, — сказал Шаве, пытаясь придать своим словам значительность. — Сны — это дети ложного мира: в них больше каприза, чем смысла. Ты меня понял, Мьонге?

— Да, сэр, — заученно ответил Мьонге бесцветным тоном.

— Вот и хорошо, — без всякого выражения сказал Шаве и, не зная, что еще добавить, устало махнул рукой. — Иди, Мьонге.

Он вдруг почувствовал в себе страшную опустошенность, будто бы тугой мяч проткнул иглой, и он стал терять свою упругость и форму. Шаве видел, что он впервые ни в чем не убедил Мьонге, а тот даже и не пытался скрыть своего полного безразличия к его словам. Все это настолько огорчило и смутило Шаве, что нарушило его душевное равновесие, и наступила полная апатия. В таком состоянии не было желания ни думать, ни действовать, хотелось лишь одного — забыться.

— Жанна! — крикнул он. — Где ты, черт тебя побери!

Мьонге услышал этот голос, приводивший его когда-то в трепет, у бамбуковых зарослей, и он не произвел на него никакого впечатления. И Мьонге не удивился этому: сегодня он увидел, что господин потерял колдовскую силу, и уже не боялся его. Сейчас Шаве будет пить со своей женой джин, пока не рухнет на пол и не превратится в беспомощное и безвольное существо, которое ничем не станет отличаться от его соплеменников, пьющих сортовую водку.

Мьонге, помогая недавно Жанне раздеть господина и перенести на постель, к ужасу своему не увидел на его теле ни одного рубца, который свидетельствовал бы о принадлежности человека к роду живущих. Его тело, жирное и бледное, было гладким и скользким — к нему не прикасался ни коготь зверя, ни нож жреца-ганги. Такое тело могло принадлежать только духу или оборотню. И тогда Мьонге подумал о своих племенных знаках. Если у него после смерти изменилось тело, значит, должны были исчезнуть и племенные насечки? Но они остались! Стало быть, он не умирал, и Шаве обманул его так же, как обманул вместе с гангой крокодила-покровителя?

…Это случилось совсем недавно — в первую четверть луны. Господин послал его в крааль панамолей, чтобы он взял у ганги то, что он передаст ему. Мьонге пришел в крааль, когда там появился белый человек из алмазного синдиката. Он вынул из черной коробочки великолепный алмаз, попросил жреца освятить его и принести в жертву нгандо-покровителю. Мьонге видел этот алмаз, как видели и все панамоли, которые принесли ганге для освящения свои талисманы. И все были в восторге от красоты камня и от щедрости белого человека.

Ганга положил это бесценное сокровище среди кусочков дерева, речных камешков, зубов крокодилов и леопардов, стеклышек всего того, что принесли для освящения бедные панамоли, и ударил себя по коленям толстым ремнем из кожи бегемота. Ганга сидел на старой циновке, сплетенной из камыша, и лицо его выражало лишь то, что было изображено на нем красной и синей краской. Продолжая полосовать свои ноги, ганга то шепотом, то криками, то призывными воплями стал умолять мокиссо явиться ему и удостоить талисманы своим освещением. Но посредники между богом и людьми все не являлись, и ганга стал бить себя в грудь, потрясать сухими кокосовыми орехами, наполненными высушенным горохом, и выкрикивать слова, которые могли быть понятны лишь мокиссо:

— Кунг-кундунг-кикундунг! Кунг-кундунг-кикундунг!

И панамоли, желая помочь своему ганге привлечь внимание мокиссо, ударили в барабан и подхватили его призыв, раскачиваясь в такт ударам:

— Кикундунг!.. Кикундунг!..

Били барабаны, выскребал слух шелест кокоса, и качались черные, блестящие от пота тела, окружившие гангу плотным кольцом. Нарастал ритм ударов, голоса переплелись и спутались, и тогда рассек их вдруг резкий нечеловеческий вопль ганги. Невидимые силы стали ломать его, выворачивая суставы рук и ног. Пана-моли бросились к нему и прижали к земле. Наступила тишина. Ганга долго лежал без движения, потом глубоко вздохнул, открыл глаза и, покачиваясь, поднялся.

— Мокиссо явились мне, — сказал он торжественно, — и удостоили освятить то, что вы принесли с собой.

Радостные панамоли сразу же разобрали свои талисманы, оставив мокиссо в благодарность щедрые приношения: копченое мясо, жареную рыбу, пальмовое масло, лепешки из маниоки, фрукты хлебоплода, запеченные в золе, куриные яйца. Ганга взял алмаз, приношения и перенес все в свою хижину. Он вышел из нее с луком и стрелой, когда на небе показалось узкое кривое лезвие луны.

Ганга положил на землю лук и стрелу, достал из выдолбленной сухой тыквы, висевший у него через плечо, комок глины и скатал из нее между ладонями небольшой шарик. Потом извлек из-под набедренной повязки сверкнувший кусочек алмаза и поднял его, чтобы все видели, высоко над головой. Этот алмаз он вдавил в глиняный шарик и насадил его на наконечник стрелы. Подняв над собой лук и стрелу, ганга медленно спустился к берегу реки и стал просить нгандо-покровителя принять жертву, которую приносят ему белые люди.

Человек, передавший ганге алмаз, стоял тут же, среди панамолей, и не мог скрыть злобы и ненависти, которые горели в его глазах.

Ганга произнес заклинание, вложил стрелу в лук, натянул тетиву, и в полной тишине раздался шелестящий свист. Стрела мелькнула черной точкой и через несколько мгновений плюхнулась в воду. Раздался крик восторга, и панамоли, кружась и приплясывая, запели песнь во славу великого нгандо-покровителя.

Белый человек резко повернулся и быстрым шагом ушел в темноту. Мьонге не понял, чем он остался недоволен, если сам принес жертву и покровитель принял ее. Может, ему стало жалко алмаз и он раскаялся в своем необдуманном поступке? Белого человека трудно понять. Мьонге повернулся и увидел подходящего к нему гангу.

— Мьонге, — сказал он, — иди за мной.

Ганга провел его через пляшущих и поющих панамолей в свою хижину и вложил в руки точно такой же глиняный шарик, в котором отправил жертву нгандо-покровителю.

— Отнеси это своему господину, — сказал он. — И неси осторожно, как если бы ты нес собственное сердце.

Глина была еще влажная, но она не напомнила Мьонге живое сердце, потому что он ощутил ее холод. Если бы ганга не предупредил его об их лишней осторожности, может, ничего бы и не случилось. Но Мьонге так боялся сжать этот комочек глины, чтобы случайно не раздавить, и так опасался уронить его, что в конце концов перестал следить за тропой, зацепился ногой за тонкую плеть корневища и упал. Шарик выпал из его рук, раскололся у него перед лицом, и Мьонге не поверил своим глазам: перед ним лежал тот самый алмаз, который он прекрасно запомнил и который предназначался в жертву нгандо-покровителю! Неужели ганга мог обмануть своего покровителя, и тот не покарал его ни безумием, ни слепотой? И почему сам покровитель не бросил обратно эту лживую стрелу и не пронзил ею грудь обманщика?

Мьонге слепил две половинки шарика и, растерянный, убитый, принес своему господину.

Шаве ждал его у веранды, пыхтя зажатой в зубах сигарой.

Увидев Мьонге, он почти вырвал из его рук этот кусочек глины и даже не обратил внимания на состояние своего зомби.

— Это мне очень нужно, Мьонге, — ласково бормотал он, оглаживая ладонями глиняный шарик. — Он поможет мне изгонять из людей злых духов.

И сразу же забыв об оставшемся стоять Мьонге, он быстро вошел в дом и запер за собой дверь.

Потом, через две четверти луны, Мьонге снова ходил в крааль на обряд принесения жертвы белым человеком из синдиката. И опять ганга передал ему глиняный шарик. На этот раз Мьонге, уже не испытывая никакого страха, сам разломил его и снова увидел тот алмаз, который предназначался в жертву. И в Мьонге вошло великое сомнение. Он не мог понять, почему белый человек приносит такие дорогие жертвы покровителю черных? Почему ганга вместо покровителя жертвует алмазы его господину? И, наконец, почему сам покровитель, обманутый и униженный, не поразит гневом и яростью своих обидчиков?

Мьонге ждал. Он был уверен, что должно произойти нечто ужасное, от чего содрогнется земля и небо. Мьонге умел ждать и был готов ко всему. Но этот удар яркой вспышкой молнии ослепил его и поразил в самое сердце. И это было тем более неожиданно, что он и раньше мог об этом догадаться: еще там — в Понтьевиле.

Когда он впервые увидел этого смуглого — не белого и не черного — гиганта с широким рубцом через всю щеку, что-то шевельнулось в его груди, но тут же замерло, затаилось. Потом, уже с участка Шаве, Мьонге заметил, что этот человек подолгу смотрит на него в трубу, которая, как бинокль, способна приближать к себе все, на что ее наводят. Это он знал еще с тех пор, когда помогал топографам носить рейку, и они позволяли ему заглянуть в маленькое стеклышко. Мьонге делал вид, что внимание к нему смуглого гиганта его мало волнует и совершенно не беспокоит. Он отворачивался и бесцельно смотрел на солнечные блики Луалабы. А человек, он видел, все наблюдал за ним. И тогда ему самому захотелось поближе посмотреть на него.

Он попросил у своего господина бинокль, и когда впервые навел его на обнаженную фигуру гиганта, чуть не выронил из рук: все тело этого человека было испещрено священными знаками агассу так, как бывает изрыт копытами десятков коз берег Луалабы. Знак агассу на его щеке всего лишь предупреждал, и этого предупреждения там, в Понтьевиле, Мьонге не понял. И когда этот человек повернулся к нему лицом, и Мьонге увидел устремленный прямо на него пронзительный испепеляющий взгляд огромных, словно омуты, глаз, он упал лицом в землю и крепко зажмурился. Он понял: пришел нгандо-покровитель, от гнева которого теперь не уйти никому, кто так подло и коварно обманывал его, — ни жрецу, ни Шаве, ни ему, Мьонге, который способствовал обману своим молчанием. У Мьонге он просто возьмет жизнь, и беспомощный гладкий Шаве не сможет ему воспротивиться, потому что потерял свою колдовскую силу. А в этом Мьонге сегодня окончательно убедился сам. И если он еще сможет как-то смягчить гнев нгандо-покровителя, так это принести ему в жертву белого человека. Того самого, которого поручил ему охранять и беречь теперь уже бессильный бельгиец Шаве.

На рассвете, пока не пришли горняки, Рэмбо прорезал ножом противоположную от окна стенку палатки и установил против нее теодолит, чуть высунув трубу в прорезь. Придвинув стул, он удобно устроился на нем и прильнул к окуляру. Берег, у которого должны стоять промывальщики, был виден прекрасно — от отпечатков босых ног до каждого камешка. Но когда чуть позже промывальщики заняли свои места и Рэмбо еще раз посмотрел, как работает Ньяма, он понял, что напрасно испортил палатку: за ловким и быстрым негром нельзя было уследить. Он время от времени то вдруг погружался в воду с головой, чтобы освежиться, то начинал приплясывать, будто в голове его отбивали ритмы барабаны, то подходил ближе к берегу, чтобы в следующую секунду оказаться по грудь в воде. И решето в его руках, казалось, не оставалось в покое ни на мгновение. Он работал играючи.

Рэмбо отвернулся от теодолита и посмотрел на Гвари.

— Думаю, Пит, нам пора менять наблюдательный пункт.

— Не понимаю, — вздохнул Гвари, — зачем ты разрезал хорошую палатку? Мы ведь прекрасно увидим и в окно, когда он пойдет за алмазом.

— А может, он пойдет за рыбой?

— Тоже верно, — согласился Гвари и все же добавил, — или за тем и другим сразу. Остается провожать его каждый вечер до крааля?

— Верно, Пит. Или — до дома Шаве. Но никто, даже сам Ньяма, не знает, когда он пойдет к нему. И поэтому мы не успеем предупредить в случае чего ни Сандерса, ни «алмазную полицию», так что помочь нам они ничем не смогут. Остается надеяться только на самих себя.

За час до конца работы на руднике Рэмбо и Гвари вышли из проходной и, обогнув ограждение, поднялись на дорогу, ведущую мимо участка Шаве и его дома к краалю панамолей. Здесь, налево от дороги, к ничейной территории уходила заросшая тропа. На нее свернет Ньяма, по ней возвратится назад. Другого пути, чтобы попасть в крааль или к дому Шаве, нет. По другую сторону дороги начинался лес. Тут Рэмбо с Гвари и решили выбрать себе убежище.

Гвари облюбовал поросшее мхом и опутанное лианами дерево и с легкостью обезьяны обследовал его нижние ветви.

— Места никем не заняты, — донесся сверху его голос. — Прошу, Джон, здесь очень даже уютно.

Рэмбо не так ловко, но все же быстро сумел подняться к Гвари и сел на соседнюю ветку. Она была покрыта толстым слоем мха, и Рэмбо почувствовал, будто придавил губку, насквозь пропитанную водой. Ее струи шумно пробарабанили по нижней листве, и Рэмбо затих, стараясь не шевелиться. Он осторожно раздвинул перед собой лианы и мелкие ветки, и перед ним открылась серебристая гладь Луалабы. Река была пустынна, и только чуть левее, против территории синдиката, медленно курсировали взад-вперед два катера «алмазной полиции».

Трели свистков раздались будто над самым ухом, и Рэмбо увидел, как от шахты к проходной потянулись люди. На участке Шаве не было ни одного человека. Возможно, они работали у реки — по ту сторону отвалов.

— Джон, — сказал Гвари, — если подняться еще футов на восемь, думаю, можно увидеть дом Шаве.

— Поднимись, Пит, — попросил Рэмбо, — и посмотри, как к нему можно попасть в гости.

Гвари, видимо, доставляло огромное удовольствие лазать по деревьям — в мгновение ока он скрылся в густой кроне, не сломав ни одной веточки. И через две-три минуты, довольный, уже сидел на своем месте.

— Джон, — сказал он, улыбаясь, — господин Шаве помахал мне ручкой — он приглашает нас.

— Ты видел дом?

— Он сразу же за его участком, — Гвари уселся поудобнее. — Хорошая крыша под оцинкованным железом. Мы сегодня пойдем к нему?

— Обязательно. Даже если к нему не пойдет Ньяма.

— Я тебя понял, Джон, — кивнул Гвари. — Надо же знать, как живет сосед.

На дороге показались первые горняки, и Гвари умолк. Панамоли растянулись длинной цепочкой, изредка вяло переговариваясь между собой. Не было слышно ни смеха, ни громкого разговора, ни шуток — так расходятся с похорон. Дети и подростки не шалили, не бегали взапуски, они шли вместе со взрослыми неторопливым размеренным шагом, и только когда отставали, пробегали несколько шагов и снова входили в общий ритм движения.

Наконец, когда все прошли, показался Ньяма. Промывальщиков проверяли особенно тщательно, их самих могли «промыть», поэтому все привыкли к тому, что они уходили последними. Ньяма шел своей легкой танцующей походкой, и сворачивая на тропу, даже не оглянулся и не посмотрел по сторонам.

Солнце за Луалабой повисло уже над самым лесом, и его свет, дробясь в листве, слепил глаза яркими вспышками лучиков. Рэмбо нагнул голову и приставил ко лбу ладонь козырьком. И тут его осенило.

— Пит, — прошептал он, — ведь если ты поторопишься, то успеешь проверить колышек, пока я буду идти за Ньямой. Тогда мы будем точно знать, есть у него камень или нет.

— Черт возьми, — удивился Гвари, — как же это раньше не пришло нам в голову? Конечно, я потороплюсь. Если Ньяма пойдет к Шаве, остановись там, где он свернет с дороги.

Ньяма появился неожиданно из-за кустов желтой акации, что росли у самой дороги. В руке он держал несколько крупных, нанизанных на леску рыбин. Ньяма вышел на дорогу, полюбовался уловом и зашагал в сторону крааля.

Гвари бесшумно спустился с дерева, перебежал дорогу и исчез. Рэмбо спрыгнул на землю и пошел краем леса за Ньямой. Солнце еще освещало верхушки деревьев, но внизу было уже сумеречно, и Рэмбо, не боясь быть замеченным на фоне темного леса, вышел на обочину. Вот уже остался позади участок Шаве, и вскоре Рэмбо заметил отходящую от дороги влево широкую тропу, которая, видимо, и вела к дому бельгийца. Ньяма прошел мимо. Рэмбо проводил его еще ярдов пятьдесят и, убедившись, что панамоль идет к краалю, вернулся на развилку и стал ждать.

Солнце зашло, и наступила тьма. Сзади вспыхнуло слабое красное зарево — это на разработках синдиката включили прожекторы. Рэмбо сошел с дороги и присел на корточки. Ждать ему пришлось недолго. Вскоре на фоне зарева он увидел быстро приближающуюся фигуру Гвари. В призрачном розовом свете она казалась огромной и нереальной. Рэмбо поднялся и вышел ему навстречу.

— Все на месте, — голос у Гвари был ровный, словно бы он и не пробежал две с лишним мили. — Ньяма без алмаза.

— Поэтому он пошел домой жарить рыбу, — тихо ответил Рэмбо. Взошла луна. Теперь она, скорее всего, была похожа уже не на банан, а на половину желтой тыквы. Она осветила все вокруг ровным матовым светом, лес словно вплотную придвинулся к дороге и наполнился от вершин деревьев до земных трещин неумолчными криками, свистом, кваканьем, треском, щебетом и доводящим до одурения звоном цикад.

— Интересно, — прошептал Гвари, — какой алмаз крокодилам приготовил Бирс к полнолунию…

— Как бы они не подавились им, — прошипел Рэмбо и сошел с дороги на тропу, ведущую к дому Шаве.

Гвари в два прыжка обогнал его и пошел первым. Красиво шел Гвари. Так, наверное, ходят леопарды мягко, бесшумно, осторожно. Шея его была вытянута вперед, и Рэмбо казалось, что он втягивает своими широкими ноздрями даже запах лунного света. Видимо, так это и было на самом деле. Гвари вдруг останавливался, высоко поднимал голову, вдыхая теплый ночной воздух, и снова продолжал путь неслышным шагом.

Вскоре они наткнулись на плетеную изгородь футов в пять высотой, которая кольцом окружала большой дом с верандой и бамбуковый сарай. Двор был совершенно пуст и чист. Рэмбо не увидел ни ведра, ни миски, ни корыта — ничего из того, что есть в каждом дворе, где ведут хоть какое-нибудь хозяйство. Значит, чета Шаве не держала даже кур. Только в стороне от сарая торчали, врытые в землю, два бамбуковых ствола, между которыми провисала белье-вар веревка. Черные квадраты окон смотрели пусто и равнодушно, и только из окна, выходящего к реке, падал на землю слабый рассеянный свет.

Гвари позвал жестом Рэмбо, и они обошли вокруг изгороди, не обнаружив ничего, достойного внимания. Темная широкая калитка, плетенная из толстого камыша, была почти напротив освещенного окна. Гвари снял с нее проволочное кольцо, осторожно открыл и, пропустив вперед Рэмбо, снова закрыл. Они быстро пересекли двор и остановились под окном, наполовину завешенным цветастыми занавесками. Но окно было высоко — футах в восьми от земли. И тогда Рэмбо встал спиной к стене и сцепил перед собой пальцы рук. Гвари снял тяжелый ботинок, чтобы не раздавить Рэмбо пальцы, наступил на его ладони и стал медленно выпрямляться. Видно, он высмотрел там что-то очень интересное, потому что пальцы Рэмбо стали уже затекать, когда он опустился. Теперь Гвари стал спиной к стене, и Рэмбо, подтянувшись к окну, увидел между занавесками щель пальца в два шириной. Он осторожно заглянул в нее, и его глазам представилась идиллическая картина семейного счастья.

Альбер Шаве и его супруга Жанна сидели в полоборота к нему за столом и играли в карты. Под потолком висел электрический фонарь и освещал только стол, на котором стояли бутылки, банки, стаканы и валялись бананы вперемежку с кожурой. А над столом слоистыми облаками стелился пепельно-серый сигарный дым.

Обнаженный, заросший густым седым волосом, Шаве напоминал крупную обезьяну, задремавшую на ветке. Могучие руки его лежали на столе, но карты уже вываливались из толстых непослушных пальцев. Шаве несколько раз пытался поднять голову, но шея не повиновалась ему. И тогда Жанна что-то сказала, бросила карты на стол и поднялась.

Рэмбо резко пригнулся, опустился на землю и дал знак Гвари быстро уходить: не хватало еще, чтобы Жанна открыла окно или вышла во двор. Гвари подхватил свой ботинок, они выбежали за калитку, обогнули изгородь и снова оказались на тропе.

Сандерс и Бирс томились неизвестностью. Пошел третий день со времени их последней встречи с Рэмбо и Гвари, и пора бы уж накопить достаточно наблюдений, чтобы поделиться какими-то идеями и соображениями. В конце концов, размышлял Сандерс, труба теодолита не тот инструмент, с помощью которого можно не только рассмотреть, но и взять похитителей алмазов за руку. Не говоря уж о тайном союзе людей-крокодилов и сэре Джеймсе. Шеф «алмазной полиции» тоже горел нетерпение^. Приближалось полнолуние, и потеря синдикатом очередного алмаза грозила обернуться для Бирса не только позором, но и потерей всякого доверия у терпеливой до сих пор администрации. И они решили послать за «топографами» машину от имени управляющего, чтобы окончательно выяснить намерения обеих сторон и наметить более решительный план действия.

Вскоре машина возвратилась, но ни Рэмбо, ни Гвари она не привезла. А через несколько минут управляющий передал, не читая, через секретаршу записку Бирсу, которую привез шофер. В ней Рэмбо извинялся, что не может прибыть с Гвари, так как до дождей, пользуясь погожими солнечными днями, хочет завершить свою работу.

— Ну и что вы думаете об этом? — спросил Бирс. Сандерс пожал плечами.

— Понятия не имею. Если они напали на какой-то след, то запросили бы помощь. Ведь не думают они вдвоем задержать банду головорезов?

Бирс думал о своем и поэтому записку Рэмбо понял иначе.

— Но для того, чтобы арестовать одного вора, — сказал он, — у них достаточно сил.

Вы все о своем, Бирс, недовольно поморщился Сандерс. Поймите, если они и обнаружат похитителя, то и вида не покажут. Они будут идти по его следу. А вот там, куда приведет их след… Сандерс оборвал себя, и Бирс понял его опять по-своему.

— Я мог бы, — сказал он, — перебросить нескольких своих парней поближе к дому Шаве. На всякий случай.

— Вы с ума сошли! — пришел в ужас Сандерс.

— Так что же делать?

Бирса волновали только алмазы, и сейчас, интуитивно чувствуя, что Рэмбо с Гвари напали на след похитителя, он готов был развить бурную деятельность и завершить операцию в оставшиеся до полнолуния дни. Остальное его не интересовало. Сандерс понял сокровенное желание Бирса и, помолчав, внушительно сказал:

— Бирс, если вы пошевелите хотя бы пальцем, я сегодня же порекомендую ребятам порвать с синдикатом все отношения. В конце концов, как я теперь понимаю, они решат свои проблемы и без вас А вот похитителя алмазов могут оставить вам на память.

Бирс обиженно засопел.

— Напрасно вы так, Сандерс. Я ведь только советуюсь.

— Тогда считайте мои слова дружеским советом.

Артур Бирс только собрался прилечь и почитать перед сном, как раздался телефонный звонок. Бирс поморщился и снял трубку. Звонил дежурный по управлению.

— Простите, господин Бирс, но с вами очень хочет встретиться один панамоль.

Бирс выругался про себя. Этого еще не хватало!

— Он что — не может подождать до утра? Если все панамоли…

Простите еще раз, господин Бирс, — вежливо перебил его дежурный, — но у него к вам записка.

— От кого?

— Он не говорит от кого, и не показывает ее. Он хочет передать ее только вам.

Бирс посопел в трубку и уже спокойнее спросил:

— Откуда этот панамоль? Он наш?

— Да, господин Бирс, наш промывальщик.

Это уже серьезно. Все промывальщики были под особым покровительством, и под особым надзором «алмазной полиции».

— Хорошо, — сказал он, — я иду.

Бирс жил в гостинице, как все одинокие специалисты, и уже через четверть часа вошел в управление. Полуголый панамоль, увидев его, бросился ему навстречу, протягивая скомканный в руке клочок бумаги. Бирс взял записку и, не останавливаясь, буркнул:

— Иди за мной.

Панамоль никогда не был в этом большом доме и вопросительно посмотрел на дежурного. Тот нетерпеливо махнул рукой, и Ньяма стал догонять шефа «алмазной полиции».

Бирс открыл свой кабинет и пригласил Ньяму. Панамоль вошел и остановился у двери, не рискуя испачкать чистый пол своими грязными ногами. Бирс сел за стол и стал читать записку, а прочитав ее, задумался. Откуда мог знать Рэмбо, что на панамоля готовится нападение? Записка была написана не на пеньке и не на стволе, а за рабочим столом в нормальной обстановке. Это ясно. Значит, он заранее ее написал?

— Где ты встретил этого человека, Ньяма? — спросил Бирс, постучав ногтем по записке.

— Там, господин, — Ньяма неопределенно махнул рукой.

— Где — там? На территории разработок?

— Да, господин, — не задумываясь, ответил Ньяма.

Он готов отвечать так, как хочется господину. Ведь тот человек не вошел говорить только об алмазе. А никакого алмаза он не видел. Ньяме и в самом деле стало казаться, что алмаз ему только приснился: мелькнул на мгновение и исчез.

— Он что, — продолжал Бирс, — подошел к тебе, дал записку и велел идти ко мне?

— Да, господин.

Бирс шумно вздохнул и закатил глаза. Легче фунт соли съесть, чем говорить с этими панамолями, рунди, руанда, зулу, малави — чтоб их черт побрал! Бирс дал себе немного успокоиться и сказал мягко, по-отечески:

— Ну, хорошо. А теперь расскажи все по порядку, как было дело.

— Хорошо, — ответил простодушно Ньяма. — Меня надо прятать.

— Я тебя спрячу, — пообещал Бирс, — но ты мне скажи…

И он запнулся, вспомнив, что только что задавал уже вопрос, который хотел задать снова, и вызвал по телефону дежурного «алмазной полиции» С этим панамолем можно проговорить до утра и ничего не добиться. Проще завтра встретиться с самим Рэмбо и все выяснить. Но почему он не приехал сегодня? И не связано ли это как раз с Ньямой и, стало быть, с алмазами?

Вошел дежурный полицейский, и Бирс приказал ему покормить панамоля и запереть до утра на складе. Оставшись один, Бирс стал вспоминать, какую же его мысль перебил дежурный? Ах, да — почему Рэмбо с Гвари не приехали сегодня в управление, если, судя по всему, разворачиваются какие-то важные события? И опять он не додумал свою мысль. Зазвонил телефон. Пытаясь сохранить спокойствие, дежурный с прииска сообщил, что топографы вышли с территории разработок сразу же за рабочими и до сих пор не возвращались.

Бирс просил дежурных докладывать ему, когда и на какое время выходят топографы за территорию. Нет, он не следил за ними, как мог подумать этот несдержанный американец. Просто он считал, что должен знать все, что происходит на прииске. Он знал, что раньше более чем на два часа топографы за территорию не выходили. Ну что ж, это понятно — обычная прогулка перед сном. Но ведь сейчас время уже к полуночи. И Бирс заволновался.

— Может, они ночуют сегодня в гостинице? — спросил он.

— Нет, господин Бирс, — печально ответил дежурный, — в гостинице их нет.

Бирс не знал, что и думать.

— Хорошо, — сказал он. — Как только они появятся, сразу же сообщите мне. Я еще буду в управлении.

Он положил трубку и задумался. Не дай Бог, если этот самоуверенный американец попадет в какую-нибудь историю! Да и за африканца придется отвечать перед министерством внутренних дел. Он у них там не особом счету. Может, стоит обыскать ближний лес до крааля панамолей? И он вспомнил о Сандерсе, который не советовал ему даже шевелить пальцем. И чего он осторожничает?

Бирс решительно снял трубку и набрал номер. Сандерс ответил сразу же, значит, не спал.

— Извините, Сандерс, за поздний звонок. Вы еще не ложились?

— Нет, — выдохнул капитан. — Что случилось?

— Даже не знаю, как и сказать. Думайте сами.

И Бирс, выложив капитану все новости, замолчал.

— А что вы от меня-то хотите? — не понял Сандерс.

Как что? — удивился Бирс. — Но ведь надо что-то предпринимать, искать, шевелиться в конце концов!

— А сколько сейчас времени? — откровенно зевая, спросил Сандерс.

— Что? Ах, время, — Бирс посмотрел на часы. — Ровно полночь. Я думаю, пора…

Я тоже так думаю, Бирс, перебил его Сандерс. Да, пора спать. А утром я приеду к вам. Спокойной ночи, — и Сандерс положил трубку.

Черт бы их всех побрал! — выругался про себя Бирс Как будто никому ни до чего нет дела! Один Бирс за всех в ответе! Он встал, лягнул с досады легкое плетеное кресло и вышел из кабинета, хлопнув дверью. Только у подъезда управления, услышав привычные звуки леса, он успокоился и вдохнул полной грудью густой тревожащий запах ночи. Было так светло, что он увидел на траве свою черную тень. Он поднял голову и, взглянув на луну, чуть не застонал от отчаяния: скоро, совсем скоро она засияет своим полным диском.

Эта луна сведет его с ума! До гостиницы он чуть ли не бежал, и только оказавшись в своем номере, опомнился, выпил воды и, тяжело дыша, сел на кровать. И тут же телефонный звонок заставил его вздрогнуть.

— Господин Бирс, — донесся до него растерянный голос дежурного с прииска, — простите, но их все нет.

— Спокойной ночи, — раздраженно пожелал Бирс и бросил трубку.

Идите за мной, — сказал Шаве и пошел вперед. Мы не настолько богаты, чтобы устраивать в доме иллюминацию.

Рэмбо прошел за ним через темную комнату и оказался в другой, той самой, которую видел уже в окно. Откуда-то из темного угла доносилась тихая музыка. Рэмбо покосился и увидел освещенную шкалу радиоприемника. На столе с тех пор ничего не изменилось, здесь менялись разве что бутылки. Шаве обернулся и посмотрел на Рэмбо долгим изучающим взглядом. Его глаза и особенно воспаленные красные веки производили удручающее впечатление. Но Шаве, видимо, настолько привык считать свой взгляд магическим, парализующим, что совсем забыл, кто перед ним стоит. И Рэмбо поспешил представиться.

— Я горный инженер Джон Рэмбо из Штатов, — сказал он, — и не состою на службе у синдиката. Они попросили специалиста из частной конторы, и я с удовольствием вызвался приехать сюда.

— Синдикат не доверяет своим специалистам? — спросил Шаве, не скрывая усмешки.

— Абсолютно доверяет, но сложились такие обстоятельства, которые требуют контрольной проверки. Это может быть связано с крупными капиталовложениями, и синдикат не хочет рисковать. Это его право.

— Садитесь, — махнул рукой на стул Шаве. — Что будете пить? Рэмбо посмотрел на стол и увидел банку с ананасовым соком.

— Если можно, сок.

Шаве достал из буфета чистый бокал, налил в него сок и поставил перед Рэмбо. Себе же плеснул в стакан из бутылки и выпил, как пьют обычную воду. Рэмбо видел, что Шаве тянет время, чтобы осмыслить то, что он ему сказал. После джина дремавший мозг Шаве прояснился, и он сразу понял, о чем будет разговор: этот янки станет сейчас предлагать ему приобрести коммерческую тайну. Стало быть, как он и думал, синдикат снова раскрыл рот на его участок.

Рэмбо сделал глоток из бокала и посмотрел его на свет.

— Отличный сок, — похвалил он, тоже не пытаясь опережать события.

— Я беру его в Понтьевиле, поэтому он всегда свежий, — сказал Шаве и поинтересовался: — Вы впервые в Африке?

— Да. Я приехал сюда, чтобы заработать, — простодушно сказал Рэмбо.

— Всего-то? — усмехнулся Шаве.

— А разве сюда едут еще за чем-то? — удивился Рэмбо.

— Конечно, — кивнул Шаве и плеснул себе в стакан из другой бутылки. — За приключениями, например. Кстати, где вы заработали такой шикарный шрам?

— Во Вьетнаме. Я воевал там.

— М-м, — неопределенно промычал Шаве. — Значит, приключения должны вам уже надоесть. И вы мне хотите предложить сделку.

— Что-то в этом роде, — Рэмбо оглянулся на дверь. — А где ваша жена? Мы не мешаем ей?

— Я послал ее прогуляться, — сказал Шаве и добавил: — У меня нет тайн от жены. А ведь вы хотите продать мне какую-то тайну?

— Не только.

— О, у вас богатый ассортимент. Но хочу предупредить, чтобы не обольщались, — на мне вы ничего не заработаете.

— Почему же? — искренне удивился Рэмбо.

— Потому что тайну вашу я знаю, а больше у вас нет ничего такого, что могло бы заинтересовать меня.

— Ну не скажите, — улыбнулся Рэмбо, спокойно вынул из кармана платок, развернул его и положил на стол алмаз.

Веки Шаве дрогнули.

— Жанна! — крикнул он и выскочил из комнаты, захлопнув за собой дверь.

Жанна сидела у окна веранды и задумчиво смотрела на звезды.

Услышав шаги мужа, она даже не пошевелилась. Шаве стал перед ней и засунул руки в карманы.

— Он пришел один, — сказала Жанна. — Совсем один.

— А где тараканы? Они уже здесь?

Жанна молча кивнула в сторону сарая, и Шаве успокоился. Он неторопливо вернулся, сел на свое место и налил в стакан вина. Но пить не стал — взгляд его упал на алмаз, и он, кажется, сразу забыл обо всем на свете.

— Откуда он у вас? — кивнул Шаве на камень.

— А не все ли равно? — удивился Рэмбо. — Но если уж это вас так интересует, — я взял его у промывальщика Ньямы.

— Как это — взял? — не понял Шаве. — Отняли? Рэмбо пожал плечами.

— Взял, — повторил он. — Он сказал, что хочет продать его вам. А я решил, что у меня это получится лучше.

— И тогда вы его отняли у него?

— Называйте, как хотите: взял, отнял — ведь теперь это не имеет никакого значения.

— Вы что — убили Ньяму? — Шаве наклонился и обдал Рэмбо винными парами.

— Ну что вы! — Рэмбо отстранился от Шаве. — Когда он бросился на меня, я его просто утопил. В Луалабе, рядом с вашим участком.

Шаве залпом опорожнил стакан и внимательно посмотрел на Рэмбо.

— Ну да, — задумчиво сказал он, — чему-чему, а уж убивать-то вас там научили…

— Вы о Вьетнаме? — спросил Рэмбо. — Научили, Шаве, научили. Шаве поднялся, взял алмаз и стал рассматривать его на свет.

Потом зажег свечу, выключил фонарь и полюбовался игрой камня при живом пламени.

— Хороший алмаз, — сказал он, наконец, положил камень на стол, загасил свечу и включил фонарь. — Но все дело в том, что я добываю алмазы, а не покупаю их. Кому-то выгодно распространять слух, будто я скупаю краденые алмазы. И теперь мне представилась прекрасная возможность опровергнуть этот слух. И знаете, каким образом?

— Понятия не имею, — широко улыбнулся Рэмбо.

— Я свяжу вас, а утром доставлю в Понтьевиль самому капиталу Сандерсу.

— Кто это — Сандерс?

— Начальник полиции района, — улыбнулся в ответ Шаве. — Интересная мысль? Жанна, иди сюда! — крикнул он и стал очищать банан.

Вошла Жанна.

— Что ты хотел, Альбер? — спросила она сонным голосом.

— Пошли кого-нибудь в крааль и пусть приведут сюда Ньяму. И быстро!

Жанна молча вышла. Значит, Шаве с женой уже не одни, и Жанна не просто прогуливалась после прихода Рэмбо. Это и понятно, иначе Шаве не вел бы себя так самоуверенно и нагло.

— Мне скучно с вами, Шаве, — сказал Рэмбо, взял алмаз, завернул его в платок и положил в карман. — Пожалуй, я зря теряю время.

Он хотел встать, но Шаве неторопливо достал из кармана миниатюрный браунинг, который почти скрылся в его широкой ладони.

— Сядьте, Рэмбо, — попросил он. — Ведь я могу подумать, что вы пришли среди ночи соблазнить мою жену, и пристрелить вас убийцу, насильника и вора.

— Нет, Шаве, — сказал Рэмбо, — все-таки я зря, пожалуй, теряю время.

И в следующее мгновение огромная туша Шаве тяжело рухнула на пол, и не успел он что-то сообразить, как руки его оказались прижатыми к полу, а ствол браунинга уперся ему в лоб.

— Шаве, — укорил Рэмбо, — вы же сами только что сказали, чему нас научили во Вьетнаме. Зачем же испытываете судьбу? Неужели этот алмаз так вскружил вам голову? А я ведь хотел предложить еще по меньшей мере три-четыре камня. И вдобавок — сумму, превышающую стоимость дюжины таких алмазов. Вы будете меня слушать спокойно?

Такие кульбиты были уже явно не по возрасту Шаве. Сердце его колотилось, и он никак не мог восстановить дыхание. И только когда Рэмбо, сидевший на нем верхом, поднялся, Шаве протянул руку и осевшим голосом пробормотал:

— Помогите же мне встать, черт побери.

Рэмбо бросил браунинг на стол и поставил Шаве на ноги. Бельгиец дрожащей рукой налил себе в стакан джина, жадно выпил и сел на место.

— Я не ушиб вас? — спросил Рэмбо. — Сами виноваты. Вы одичали здесь, Шаве, и манеры у вас дикие. Оставьте их для своих панамолей. И предупреждаю, — если вы захотите меня убить, подумайте прежде десять раз. Это вам дружеский совет. Так вы готовы выслушать меня?

Все-таки встряска и стакан джина подействовали на Шаве отрезвляюще. Теперь он понял, что перед ним действительно не темный панамоль из крааля, которого он может загипнотизировать взглядом своих трахомных глаз, а сильный и жестокий делец. Его не испугаешь ни пулей, ни зубами крокодила — он сам готов перегрызть глотку кому угодно. Такие ему еще здесь не встречались, и Рэмбо его заинтересовал, хотя никакого доверия к нему он еще не испытывал.

Валяйте, — сказал Шаве, и чтобы показать искренность своих намерений, взял браунинг и бросил в ящик буфета.

Рэмбо смахнул алмаз со стола в ладонь и вложил его в руку Шаве.

— Бросьте это туда же, — сказал он. — Я дарю его вам, как залог нашего будущего содружества.

Шаве молча открыл буфет, бросил алмаз в одну из множества рюмок и сел, отведя глаза в сторону.

— Напрасно вы не пьете, — сказал он. — Это дело надо было бы вспрыснуть.

Рэмбо налил себе из банки сок, а Альберу Шаве плеснул в стакан джин.

— Вот это уже мужской разговор, — сказал он и поднял бокал.

И в этот момент вошла Жанна. Она остановилась у двери и вопросительно посмотрела на мужа.

— Говори, Жанна, у нас нет секретов, — сказал Шаве ровным голосом.

Но Рэмбо видел, как тело его напряглось и пальцы, сжавшие стакан, побелели.

— Ньямы нет в краале, — сказала Жанна. — Он пропал.

Шаве обмяк, и губы его болезненно скривились. Рэмбо так и не понял, — то ли ему жалко стало Ньяму, которого он, видимо, знал, то ли ему претил сам способ убийства, выбранный Рэмбо.

— Иди, дорогая, — сказал он растерянно жене. — Сегодня ты мне больше не нужна.

— Ньяму нужно искать в Понтьевиле, — сказал Рэмбо, как только Жанна вышла.

— В Понтьевиле? — не понял Шаве. — Но почему?

— Потому что раньше он не всплывает. Поверьте, уж я-то в этих делах разбираюсь, убежденно сказал Рэмбо и снова поднял бокал. — Ваше здоровье, Шаве.

Шаве молча, одним глотком, опустошил стакан и посмотрел на Рэмбо. Глаза его от выпитого, да и потому, что был поздний час, совсем покраснели. Вот такие они и в самом деле могли вызвать у забитых панамолей мистический ужас. Но Рэмбо увидел теперь в них лишь напряженное ожидание и не заметил уже никакой настороженности: видимо, убийцы своей уязвимостью перед законом внушали ему полное доверие.

— Я вас слушаю, Рэмбо, — сказал он совершенно трезвым голосом и достал из нагрудного кармана рубашки сигару.

— Наконец-то, — сдержанно улыбнулся Рэмбо. Так вот, отправляясь в Африку, я застраховал свою жизнь на довольно большую сумму. На очень большую сумму, — добавил он внушительно.

— И вы хотите предложить эту страховку мне?

Рэмбо впервые услышал смех Шаве, напоминающий нечто среднее между кашлем заядлого курильщика и лаем крупной простуженной собаки. Тело его вздрагивало, и на глазах выступили слезы. Но Рэмбо даже не улыбнулся, чтобы подольститься к хозяину.

— Вы почти угадали, Шаве, — сказал он. — Мы поделим эту страховку пополам. Согласны?

Шаве оборвал смех на всхлипе и уставился на Рэмбо немигающим взглядом.

— Все-таки я вас должен убить? — спросил он, ничего уже не соображая. — Но тогда я совсем ничего не получу, а вы-то уж и подавно.

— Нет. Все гораздо проще — вы меня похитите, — Рэмбо заметил, как Шаве нервно дернулся, и предупредительно поднял руку. Успокойтесь, Шаве. Дело в том, что синдикат взял на себя обязательство обеспечить мою безопасность. И чтобы не платить страховой компании ту огромную сумму, в которую я оценил свою жизнь, они будут вынуждены выложить вам три-четыре алмаза, которыми вы ограничитесь. А их стоимость мы поделим пополам. Ну и как, Шаве?

Шаве задумчиво наполнил свой стакан, сделал глоток и, не глядя на Рэмбо, спросил:

— А как вы представляете себе это практически?

— Ну это уже ваша забота, Шаве.

Идея в самом деле была так заманчиво проста и бесхитростна, что Шаве в волнении поднялся и прошелся по комнате. В сущности, никакого риска и — целое состояние. И почему он должен еще делиться им с кем-то? И тут его мысль запнулась.

— Рэмбо, — сказал он, — а ведь вы не производите впечатления доверчивого человека. И с чего это вдруг такое доверие ко мне?

Помилуйте, удивился Рэмбо, — откуда вы взяли, что я вам доверяю? Между нами не может быть никакого доверия — только деловые отношения. Если вы обманете меня на этой мелочи, вы не получите от синдиката законным путем в десять раз больше. Вам просто невыгодно меня обманывать! Или это непонятно?

— Вы имеете в виду ту самую коммерческую тайну?

— Когда синдикат выкупит меня у вас, я продам вам экземпляр бесценной документации, — Рэмбо поднялся и вплотную подошел к бельгийцу. — Шаве, у вас не хватит фантазии, чтобы вообразить себе то, что вас ожидает. Это говорю вам я — горный инженер. И вы еще раздумываете.

Шаве уже не раздумывал. В конце концов, как бы ни храбрился этот янки, а он у него в руках. И Шаве совершенно ничем не рискует, за него все сделают крокодилы. — А все-таки жаль, что вы не пьете! — искренне огорчился он.

Дверь веранды захлопнулась, и не успел Гвари подумать о надежном и удобном убежище, как она снова открылась, и во двор вышла Жанна. Быстрым шагом она пересекла двор и от калитки свернула вдоль берега реки к краалю панамолей. Гвари не пошел за ней следом. Рано или поздно она вернется, и тогда можно будет понять, зачем она ходила. Гвари огляделся.

Он не сомневался в успехе задуманного, ведь Рэмбо рисковал своей жизнью. И теперь многое зависело от Гвари, который ни на мгновение не должен был выпускать из виду своего товарища. А для этого нужно выбрать место, откуда можно было бы видеть и дом Шаве, и тот вероятный путь, по которому должны пойти похитители.

Два пути он исключил сразу — в сторону крааля и к алмазным разработкам. Пожалуй, переправлять Рэмбо за реку Шаве тоже не отважится — можно очень просто напороться на полицейские катера. Кроме того, за рекой проходила железная дорога, соединяющая Понтьевиль с Убунду, между которыми судоходству по Луалабе мешали водопады Стэнли. Оставался один путь — на восток, в девственный тропический лес.

Перед отлетом из Киншасы министерский чиновник познакомил Гвари с картой местности, где ему предстояло действовать. На сотни миль к востоку — до самого озера Эдуарда — простирался сплошной лесной массив. И единственное, что ему запомнилось, — это узкая лента реки Линди, нанесенная на карту дрожащей или неуверенной рукой. Она впадала в Луалабу у северной окраины Понтьевиля. Ни одного поселка на этом огромном пространстве помечено не было. А краали как возникают, так и исчезают. Возможно, у Шаве были какие-то связи с кочующими племенами, у которых он мог держать своих заложников.

Справа от дома, у самого края леса, Гвари приметил одинокую смоковницу, на которую когда-то рухнула старая масличная пальма. Их кроны смешались, переплелись и запутались в лианах так, что образовался огромный фантастический шар. Его и облюбовал Гвари. Он успел вовремя устроиться на толстой ветке смоковницы так, чтобы иметь возможность наблюдать за верандой. Жанна вернулась и вошла в дом. И в этот момент чуткое ухо Гвари уловило мягкую поступь неторопливых шагов. Он на сколько мог свесился с ветки и осторожно выглянул из-под кроны.

Странное существо медленно передвигалось между деревьями у самой опушки всего ярдах в восьми от него. Сколько Гвари ни вглядывался, не мог понять — зверь это или человек? И лишь когда из-за крайнего дерева высунулась длинная морда с оскаленной пастью, он от неожиданности чуть не свалился с дерева: это был человек-крокодил! Низко пригнувшись к земле и волоча за собой хвост, он прошел несколько шагов и остановился. Раздался короткий пронзительный крик. Ему ответили справа, слева и из-за дома. Значит, Жанна ходила за крокодилами Шаве хотел удостовериться, что Рэмбо пришел один, а его дом не окружен парнями Сандерса. Стало быть, бельгиец уже обнюхивает наживку, которую предлагает ему Рэмбо. И теперь он должен заглотнуть ее.

Гвари сжал в руке рукоять ножа и напрягся. Ему стоило большого труда сдержаться и не обрушиться сверху на старую высушенную шкуру с безвольно болтающимися когтистыми лапами и посмотреть в глаза тому, кто напялил ее на себя. Но он заставил себя успокоиться и должен был признаться, что эта внезапная встреча все-таки привела его в замешательство.

Между тем крокодил с необычайным проворством добежал до калитки, пересек двор Шаве и скрылся в бамбуковом сарае. Следом за ним показался еще один, еще… Когда скрылся последний, седьмой крокодил, Гвари почувствовал, что его рука, все еще сжимающая рукоять ножа, оцепенела. Он оставил нож в покое и весь превратился в слух, пытаясь уловить хоть какие-то голоса из дома, чтобы по их тону определить степень накала страстей. Но в доме все было тихо, и эта безмятежная тишина, как ни странно, действовала на Гвари угнетающе.

Но вот раздался громкий голос Шаве, зовущий Жанну, хлопнула дверь, и опять все стихло. Где-то совсем рядом засвистела птица, которую Гвари никогда не видел, но свист ее всегда доводил его до бешенства. Высокий пронзительный звук на одной ноте прерывался как будто точно рассчитанными паузами. Потом паузы эти становились все короче и короче, и наконец свист сливался в один протяжный звук, набирающий нестерпимую высоту, и резко обрывался. В ушах еще продолжало звенеть, когда неутомимая птица начинала все сначала. И так — до бесконечности. Гвари зажал ладонями уши, но свист уже проник вглубь его, в самый мозг и, казалось, теперь уже никакие силы не могли выскрести его оттуда. Он заглушил все голоса леса, и голова была заполнена только им.

Гвари на какое-то время отвлекся и закрыл глаза, а когда снова посмотрел на двор Шаве, то увидел, как Жанна открыла дверь сарая, что-то негромко сказала и один из крокодилов, уже без шкуры, выскочил из калитки и бросился бежать в сторону крааля панамолей.

Жанна вошла в дом, но теперь Гвари даже не пытался прислушиваться к его звукам — все его существо заполнил нескончаемый свист. И когда птица наконец-то улетела, Гвари долго еще мотал головой и крепко прижимал к ушам ладони.

Крокодил вернулся быстро. Жанна, видимо, услышала его шаги и открыла дверь веранды. Крокодил сказал ей что-то и снова скрылся в сарае. Теперь уже ждать пришлось недолго. Через четверть часа из дома вышел сам Шаве. Он прошел к сараю, открыл дверь, и Гвари услышал лишь невнятное бормотание на дикой смеси лингала и французского. Крокодилы вынесли длинный толстый бамбуковый шест, свернутую буйволовую шкуру — в таких переносят больных и раненых — и пошли гуськом вслед за Шаве на веранду. Больше Шаве не выходил. Вышли крокодилы. Четверо из них несли в буйволовой шкуре, подвешенной на шесте, Рэмбо, двое шли впереди, один, с тяжелым рюкзаком за плечами, замыкал шествие. Рэмбо дернулся так, что крокодилы пошатнулись и остановились.

— Шаве, — донесся до Гвари громкий голос Рэмбо, — это нужно сделать сегодня же!

— Знаю, — буркнул Шаве и захлопнул дверь.

Гвари понял, что Рэмбо сказал это не для Шаве, а для него. Он дал знать Гвари, что все идет хорошо и ничего страшного с ним не случилось. Крокодилы обогнули изгородь и прошли мимо смоковницы. Гвари даже попытался увидеть Рэмбо, но края шкуры сомкнулись, и он лежал, как гусеница в коконе. И Гвари утешился тем, что Рэмбо думает о нем и знает — он здесь, он где-то рядом. Когда крокодилы вошли в лес, Гвари спустился и пошел вслед за ними.

Крокодилы шли молча и бесшумно. Гвари сразу же обнаружил их по свету фонарей, которые несли первый крокодил и последний. Постепенно глаза Гвари привыкли к темноте, и он стал различать в зеленовато-фосфорическом свете отдельные стволы гигантских деревьев и кажущиеся живыми змееподобные плети лиан. Когда Гвари попадал в ночной лес, ему всегда казалось, что он погружается в подводный мир. И это ощущение порой было настолько реальным, что ему хотелось скорее выплыть, чтобы не задохнуться. Тяжелый и влажный воздух проникал в него через все поры тела, и ему казалось, что его легкие, превратившись в губки, больше уже не могут впитать в себя влагу и их следует хорошенько отжать.

Крокодилы шли по тропе. В тропических лесах всегда ходят след в след, и поэтому тропа никогда не бывает более фута шириной. Со временем ее так вытаптывают, что она становится похожа на желоб, и когда идут дожди, превращается в ручей, а ручей разливается рекой. Сейчас тропа была твердой, как камень, и Гвари никак не мог понять, как и где можно спрятать человека на таком хоженом-перехоженом пути. Он понял это, когда начало светать и картины леса приобрели тускло-серый оттенок.

Крокодилы выключили фонари, и Гвари пришлось отстать от них — теперь он стал «видеть» ушами. Из десятков и сотен привычных лесных звуков он должен был выделить лишь те, которые может произвести только человек, даже если это человек-крокодил. Под ногой человека не так хрустит сухая ветка, он не с таким шумом пройдет через заросли, не так спугнет птицу, как это сделает зверь. Гвари никогда не смог бы всего этого объяснить, он просто чувствовал, когда сливался с лесом, растворялся в нем, становился его частью.

И сейчас он скорее почувствовал, чем услышал, что шаг крокодилов стал иным — не жестким, а мягким, не ровным, а дерганым. А потом они и вовсе остановились. Гвари обошел их плавным полукругом и понял, в чем дело. Крокодилы свернули с тропы и сразу же наткнулись на огромный ствол рухнувшего дерева. Они повернули в сторону вывороченного корневища, а Гвари стал ждать их, укрывшись в густой кроне упавшего великана. Крокодилы прошли почти рядом с ним. Когда последний из них скрылся в чаще, Гвари снова пошел следом.

Солнце уже взошло и пыталось пробиться тонкими иглами лучей сквозь плотную вязь листвы. Еще через час Гвари услышал впереди треск и сухой скрежет камыша. Но ни реки, ни озера здесь не должно быть. Гвари помнил это прекрасно. Единственная в этих местах река Линди осталась где-то севернее не ближе двадцати миль. Может, здесь проходил один из ее мелких притоков, которым пренебрег даже картограф?

Камышевые заросли начинались сразу же от леса. Гвари остановился перед просекой фута в полтора шириной и присел. Треск и шелест от шагов крокодилов были такими, будто на водопой шло стадо диких слонов. В таком шуме, лишенный глаз и ушей, Гвари идти вслед не решился. Он выбрал крайнее дерево, взобрался на его нижние ветви, и глазам его предстала удивительная картина. Прямо перед ним расстилалась темно-серая поверхность озерной глади, на которой начали уже играть золотистые солнечные блики. Озеро имело форму почти правильного круга ярдов шестьсот в диаметре. А в самом центре его возвышался небольшой островок, поросший густым кустарником, среди которого выделялись масличные пальмы, акации и гигантские папоротники. Вглядевшись пристальнее, Гвари обнаружил верхушку остроконечной камышовой крыши. Теперь стало понятным, почему это прекрасное озеро картографы оставили без внимания. Окруженное широкой и густой стеной высокого камыша, который начинался далеко от берега, оно казалось недоступным даже внимательному глазу. Можно было сколько угодно ходить около него и не подозревать о его существовании.

Наконец экспедиция Шаве вышла из зарослей камыша и ступила на илистую отмель. Гвари взглянул на нее и не поверил своим глазам. На этой небольшой, чистой от всякой растительности отмели лежало по меньшей мере полдюжины крокодилов. Еще столько же застыло бревнами у самого берега. Они были словно в спячке, и на один из них даже не шелохнулся, когда семь мужчин, с треском ломая камыш, вышли к озеру. Двое из них, не обращая никакого внимания на крокодилов, вывели из зарослей длинную долбленую лодку, положили на ее дно Рэмбо вместе с шестом, на котором его несли, и бросили туда же рюкзак. Лишь оттолкнувшись длинным веслом от берега, они помогли Рэмбо сесть на дно лодки и показали на крокодилов. Рэмбо, кажется, не проявил к ним никакого интереса и, отвернувшись, стал смотреть на быстро приближающийся остров.

Гвари не был суеверным человеком, но когда он увидел, как спокойно люди-крокодилы ведут себя среди своих покровителей, ему стало не по себе. Неужели и в самом деле они питают друг к другу родственные чувства? Пока Гвари терялся в головоломных загадках, недоступных его пониманию, люди-крокодилы увидели что-то чуть в стороне от того дерева, в листве которого он укрылся. Они показывали пальцами на вершины деревьев и громко смеялись. Гвари было совершенно наплевать, что их так заинтересовало, он вдруг, к великому своему изумлению, узнал в людях-крокодилах горняков-панамолей Шаве! Сколько раз он смотрел на них в трубу теодолита и теперь вот они, все перед ним! Это открытие так потрясло его, что он совершенно забыл о настоящих крокодилах, а когда снова посмотрел на них, безжизненных и неподвижных, словно бревна, то понял, что это обычные чучела, набитые мусором, пугала для тех, кого мог бы соблазнить этот сказочный остров.

Гвари видел, как Рэмбо ссадили на остров, подали ему рюкзак, и лодка отплыла обратно. Рэмбо постоял немного, осматриваясь, потом повернулся и пошел в сторону хижины.

Когда лодка вернулась, ее снова спрятали в прибрежных зарослях. Панамоли собрались в кружок, о чем-то оживленно поговорили и двинулись к просеке. Затрещал камыш и вспугнул пару змеешек, напоминающих бакланов. Толстые и жирные, они тяжело пролетели несколько ярдов над озером и шумно плюхнулись в воду, высунув над поверхностью лишь длинные шеи с маленькими головками.

Наконец все стихло, если не считать лесного гомона, к которому Гвари привык и на который не обращал никакого внимания. Он спустился с дерева, разделся догола, вытряс одежду и осмотрел свое тело. Он сбросил с себя несколько черных муравьев, выковырнул ногтем с живота толстого клеща, успевшего крепко въесться в кожу, и проверил ногти на ногах. Не дай Бог, если фараонова вошь отложит под ногтем яйца — легче будет отрубить палец. А тогда ты уже не ходок. Но, кажется, с ногами все в порядке. Гвари, не торопясь, оделся, прислушался и, не услышав ничего, что напоминало бы о человеке, вошел в просеку.

Выйдя на отмель, он покосился на крокодилов, лежащих в тех же позах и на тех же местах, и все же вынул нож. Картина, конечно же, внушала ужас, и Гвари простил себя за чрезмерную осторожность, которую он не хотел бы назвать трусостью. Он нашел кусок гнилой коряги и запустил им в ближайшего крокодила. Удар угодил в голову, но, кроме того, что коряга рассыпалась, ничего не произошло. И тогда Гвари смело вступил в воду и вытащил из зарослей лодку с лежащим в ней веслом. Чтобы не перевернуться, он подвел ее к берегу, сел и оттолкнулся от илистого дна. Проплывая мимо торчащих из воды пары глаз и пары ноздрей, он не удержался и пнул крокодила в морду веслом. Он погрузился, как поплавок, и снова всплыл. Гвари плюнул ему в пустые глаза и, уже не оглядываясь, направил лодку к острову.

Шеф «алмазной полиции» Артур Бирс спал плохо. Он не помнил, что ему снилось, и снилось ли вообще что-нибудь, но когда проснулся, ощущение было такое, что уже не уснет, и поднялся.

Теплая вода из-под крана не освежила его, как и не взбодрила чашка кофе из термоса — тоже теплого и с каким-то неприятным металлическим привкусом. Он вышел из гостиницы в сумрачно-мутный рассвет, взял в гараже машину и, пообещав дежурному через час вернуться, выехал на разработки.

Небо заволокло густыми мягкими облаками, которые неподвижно висели над самой головой. Создавалось впечатление, что на разгоряченную истомную землю набросили толстое пуховое одеяло и оно стесняло и без того ее короткое и прерывистое дыхание.

Над Луалабой поднимались косматые раздерганные клочья тумана, и в его просветах тускло-серая река казалась печальной и сиротливой.

Бирс остановил машину у ворот территории разработок и вошел в проходную. Шеф «алмазной полиции» никогда не приезжал так рано, и растерявшийся дежурный вместо обычного рапорта или хотя бы приветствия почему-то тихо сказал:

— Они так и не вернулись, господин Бирс.

Бирс ничего другого и не думал услышать. Он неопределенно махнул рукой и велел позвать мастера, который отвез бы его к палатке топографов. Мастер не замедлил явиться, и уже через десять минут Бирс стоял перед палаткой. Он не стал входить в нее, а сперва обошел вокруг и сразу же заметил в одной из стен разрез. Он засунул в него палец, но это не дало ему никакой пищи для размышлений. Войдя в палатку, Бирс включил электрический фонарь и сел за стол. Среди чашек и тарелок лежала тетрадь. Он открыл ее и увидел, что половина ее страниц испещрена ноликами, закорючками и цифрами, значение которых никак нельзя было понять. Два листка были вырваны. И тогда Бирс вспомнил, что на одном Рэмбо написал ему записку с извинениями, а другой передал панамоль, который сидит теперь под замком. И листки, судя по всему, были вырваны в одно и то же время. Почему Бирс решил так, он и сам бы не мог объяснить, а если бы и попытался это сделать, то, скорее всего, сослался бы на интуицию, которая никогда его еще не подводила. Но что из этого должно следовать, он тоже не знал, поэтому прихватил тетрадь для Сандерса и покинул палатку.

Возвратившись в управление, он закрылся в своем кабинете, раскрыл тетрадь и углубился в изучение ноликов и закорючек. Он провел за этим занятием не менее часа, прежде чем вспомнил, что ведь сам учил Рэмбо «делать вид», будто он что-то записывает в тетрадь. Вот он и записывал это «что-то» Бирсу стало неловко перед самим собой. Обстоятельства последних дней совсем измотали нервы. И голова забита черт знает чем.

В дверь стукнули, и не успел Бирс ответить, как вошел мрачный невыспавшийся Сандерс.

— Ну что тут у вас, Бирс? — спросил он, подавая ему руку. — Пропали парни? А где панамоль?

Бирс молча показал Сандерсу на тетрадь. Сандерс сел за стол, перелистал тетрадь и вопросительно посмотрел на Бирса.

— Что это?

— Это рабочая тетрадь Рэмбо, — пояснил Бирс. — И в ней вырвано два листа.

Вспомнив о листах, Бирс опять выругал себя за беспамятство и вытащил из ящика стола две записки Рэмбо. Он разгладил их и приложил к корешкам вырванных страниц — они совпали.

— Вот! — сказал он торжественно и посмотрел на Сандерса.

— Ну и что? — не понял Сандерс.

— А то, что Рэмбо написал сразу две записки, — раздражаясь недомыслием Сандерса, ответил Бирс. — Одну — нам, а другую передал панамолю Ньяме.

— И что из этого следует? — все никак не мог понять Сандерс. Бирс напыжился, соображая, что из этого может следовать, но как ни напрягал свою мысль, ничего дельного выжать из нее не смог.

— Я подумал, может, вы заинтересуетесь этим, — глубокомысленно сказал он и поджал губы.

— Не заинтересуюсь, Бирс, — сухо сказал Сандерс. — Прикажите лучше привести панамоля.

Бирс вздохнул и позвонил дежурному «алмазной полиции» Привели Ньяму.

— Как тебя зовут? — спросил Сандерс.

— Ньяма, господин, — ответил отдохнувший и выспавшийся панамоль.

— Скажи, Ньяма… — начал Сандерс, и Бирс опять услышал то же самое, что слышал и вчера.

Сандерсу, наконец, надоел этот бессмысленный и бессвязный разговор, он помолчал и, вдруг улыбнувшись обезоруживающей улыбкой, самым задушевным тоном спросил:

— А все-таки согласись, Ньяма, ведь алмаз был превосходный, а?

— Да, господин, — не мог сдержать улыбки Ньяма, вспомнив, какой алмаз взял у него этот человек со шрамом.

И тут же, опомнившись, Ньяма прикусил язык, но было поздно.

— И ты его хотел продать Шаве? — продолжал мягко Сандерс. Ньяма внимательно смотрел на Сандерса, всем своим видом показывая, что понятия не имеет, о чем идет речь.

— Алмаз, — повторил Сандерс, — ты хотел продать Шаве?

— Какой алмаз, господин? — удивленно спросил Ньяма.

— О котором мы только что говорили.

— Мы говорили, господин? — спросил непонимающе Ньяма.

— Ну да, говорили! Только что!

— Успокойтесь, Сандерс, — Бирс мягко положил руку на плечо капитана. — Все равно вы ничего от него не добьетесь.

Он вызвал дежурного и приказал ему отвести упрямого панамоля на прежнее место.

— Вы думаете, он нашел алмаз? — спросил Бирс, когда они остались с Сандерсом одни. — Тогда где он?

— У Рэмбо. Он выследил Ньяму, взял у него алмаз и сам пошел с ним к Шаве.

У Бирса округлились глаза.

— Сандерс, — выдавил он из себя, — откуда вы это взяли?

— А вы подумайте хорошенько, — Сандерс постучал себя пальцем по лбу, — и сами придете к этому выводу. Ведь панамоль проговорился, что алмаз-то у него был!

— Но сержант Гвари мог просто арестовать его, — никак не мог понять Бирс. — Почему он этого не сделал?

— Потому что ни Гвари, ни Рэмбо не служат в «алмазной полиции», — жестко напомнил капитан Бирсу. — Сколько раз можно это повторять? Зазвонил телефон. Бирс снял трубку.

— Доброе утро, господин управляющий, — Бирс выпрямился. — Ах, не доброе?.. У меня капитан Сандерс, господин управляющий… Слушаюсь, господин управляющий.

Бирс положил трубку и посмотрел на Сандерса.

— Еще новость? — спросил капитан, не ожидая теперь уже ничего хорошего.

— Новость, — сказал Бирс. — Нас приглашает к себе господин управляющий.

Управляющий синдикатом встретил их явно не в лучшем настроении.

— Здравствуйте, господа, — он взял со стола бесформенный листок бумаги и подал Бирсу. — Это нашли сегодня на разработках. Читайте вслух, Бирс. Может быть, я не так перевел?

Текст был написан на языке лингала, таким же явно искаженным почерком, как и послания людей-крокодилов, на обрывке оберточной бумаги. Бирс пробежал глазами этот текст, и лицо его окаменело.

— «Жизнь вашего Рэмбо, — медленно начал читать он, — мы оценили в сто карат. Положите алмазы в бутылку и закопайте в песок на берегу реки против крааля панамолей. Если к полнолунию вы не сделаете этого, то наутро получите голову Рэмбо. Мамбела» Бирс посмотрел на управляющего, на Сандерса и снова уткнулся в бумагу. — Еще приписка самого Рэмбо: «Прошу не предпринимать никаких полицейских мер. Рэмбо».

— Я тоже так перевел, — кивнул управляющий. — Что бы все это значило, Бирс? И что это еще за «Мамбела»? Они что, думают, что мы алмазы гребем лопатой? Бирс, я вас спрашиваю.

— Извините, господин управляющий, — выручил Бирса Сандерс, — Бирс может ничего и не знать о «мамбеле» Это тайный союз людей-леопардов, который прикончил сержант Гвари на нижнем Конго. Так нам сообщили из Киншасы. Я думаю, под этим именем действуют все те же люди-крокодилы.

— У меня уже создается впечатление, господа, что люди истребляют зверей, чтобы самим занять их место, — управляющий покосился на Бирса. — А где Гвари?

Бирс посмотрел на Сандерса.

— Господин управляющий, — сказал капитан, — ни Гвари, ни Рэмбо перед нами не отчитываются, и у них свои методы работы.

— Какой работы? — воскликнул в отчаянии управляющий. — За которую мы должны расплачиваться алмазами? Ну хорошо. Значит, о Гвари вам ничего не известно. Бирс, возьмите эту бумажку и подумайте над ней. У нас осталось три дня, и не вынуждайте меня составить о вас определенное мнение. Благодарю вас, Сандерс, за участие.

Бирс вышел от управляющего красный, как вареный лангуст. В своем кабинете он бросил послание «мамбелы» на стол и с мольбой посмотрел на капитана.

— Сандерс, — голос Бирса дрожал, — ну скажите же что-нибудь!

— А что бы вы хотели от меня услышать? — удивился Сандерс. — Да успокойтесь, черт побери, и возьмите себя в руки.

— Я спокоен, — Бирс вскинул голову. — Я совершенно спокоен. Но я хотел бы услышать, чем вы собираетесь мне помочь.

— Только советом, Бирс.

— Каким именно?

— Ждать и не суетиться.

— Благодарю вас, — Бирс прижал ладонь к груди и поклонился. — А когда они похитят управляющего, можно будет прикрыть синдикат. Сандерс, я вас серьезно спрашиваю.

— А я вам серьезно и ответил, — спокойно сказал Сандерс. — Послушайте, если Рэмбо просил спрятать Ньяму, вы думаете, это нужно панамолю? Уверяю, что это нужно самому Рэмбо. А если кто-то воспользовался именем «мамбелы», то, поверьте, только с подачи Гвари или Рэмбо, в наших краях о «мамбеле» никто и понятия не имеет. Вам все это говорит о чем-нибудь?

Бирс насупил брови, пытаясь переварить слова Сандерса, но так и не понял рассуждений капитана. Ему ясно было одно — через три дня синдикат должен заплатить за сэра Джеймса, и теперь еще за Рэмбо, целое состояние. И после этого о нем составит «определенное мнение» не только управляющий.

— Ведь все так просто, Сандерс, — не отвечая на вопрос капитана, стал развивать свой план Бирс. — Вы скрытно приведете сюда своих людей, и они вместе с моими ребятами окружат в день передачи алмазов крааль и берег реки. И все будет кончено!

Сандерс задумчиво посмотрел на Бирса и печально покачал головой.

— Бирс, — сказал он, — в славные времена короля Леопольда вам цены бы не было. Но ведь сейчас у нас Демократическая Республика, Бирс! Как вы забыли об этом? И потом, неужели в человеческой голове меньше каратов, чем в каком-то камешке? — Сандерс огорченно махнул рукой и подошел к двери. — Будут новости, коллега, звоните. Всегда рад помочь.

И Сандерс вышел из кабинета. Бирс тихо выругался, сел за стол и перечитал на клочке бумаги приписку: «Прошу не предпринимать никаких полицейских мер. Рэмбо» Ну, конечно, — каждому своя голова дороже! Он смахнул рукой записку на пол и долго сидел, бездумно глядя в одну точку. Потом вздохнул, поднял бумагу с пола и положил ее вместе с другими такими же в ящик письменного стола.

Рэмбо поднялся к хижине и заглянул внутрь. Она была просторна и пуста, если не считать полусгнившей циновки, брошенной у входа, да нескольких разбросанных калебас — сосудов из высушенной тыквы. Пахло застоявшейся сыростью и сладко-кислой прелью. Рэмбо опустил на траву рюкзак и принялся за работу. Прежде всего он выбросил подальше циновку и изгнал целое семейство жаб, нашедших под ней приют. За ними отправились и калебасы, способные лишь на то, чтобы отравить человека или в лучшем случае вызвать у него жестокую дизентерию.

После этого он собрал на берегу сушняк, сложил в хижине небольшой кучкой и поджег, чтобы выкурить тошнотворный запах. И когда стал спускаться к берегу, чтобы искупаться, увидел, как от камышей отходит лодка с Гвари. Он сбросил с себя одежду и поплыл навстречу.

Берегись, Джон! — решил подшутить над ним Гвари. — Здесь крокодилы!

— Поцелуйся с ними, Пит!

Рэмбо ухватился за корму и стал подталкивать лодку к острову. Гвари бросил на дно весло и, не раздеваясь, прыгнул на Рэмбо, но тот поднырнул под лодку и, обхватив ее руками, погнал к берегу. На мелководье Рэмбо оставил лодку и бросился на Гвари. Гвари не устоял и плюхнулся в воду.

— Я не знал, что ты такой храбрый, Джон, — сказал он, сидя в воде. — Неужели ты не боишься крокодилов?

— А почему я их должен бояться? — спросил Рэмбо, натягивая штаны. — Они такие же звери-крокодилы, как люди-крокодилы. Ты узнал их, Пит?

— Всех до одного.

— И ты не предъявил им ордера на арест? — с притворным ужасом спросил Рэмбо. — Ты отпустил их?

— Да, сэр, — вздохнул Гвари, стягивая с себя одежду. — Я испугался, что они вернутся на остров и станут жарить твою печень. Ведь они тоже не завтракали. — Гвари принюхался и поднял голову. — Джон, твоя хижина горит!

— Не горит, — успокоил его Рэмбо. — Это я выкуриваю из нее злых духов. Пошли.

— Неужели Шаве дал тебе спички? — удивился Гвари.

— Нет, я утащил их у него со стола. Но он мне дал продуктов на три дня, чтобы я не умер с голода. Правда, на тебя он почему-то не рассчитывал.

Они поднялись к хижине, и Гвари заглянул внутрь. Она была полна дыма.

Ты что, приготовился здесь жить? — спросил он и бросил на крышу свою одежду. — Все три дня?

Нет, Пит, просто я привык все делать основательно. Рэмбо сел у рюкзака и развязал его. — Шаве получил от меня то, что ему и было нужно, — записку для синдиката. И когда он хорошенько подумает, то в любой момент может решить, что лучше синица в руке, чем журавль в небе. В полнолуние он получит алмазы за меня и сэра Джеймса и смоется.

— Но ведь ты сказал, что озолотишь его?

— Это журавль в небе, — повторил Рэмбо. — А Шаве хоть и жаден, но очень осторожен. И потом, подумай сам, — пока я живой, я для него опасен.

Рэмбо перевернул рюкзак и вывалил все его содержимое на траву. Здесь были лепешки, вяленое мясо, жареная рыба, бананы, какие-то фрукты в целлофановых пакетах, вода в бутылках. Рэмбо взял две банки с ананасовым соком и попросил у Гвари нож.

— Пит, — сказал он, взрезая банки, — не кажется ли тебе, что нам вполне достаточно по банке сока?

Гвари покосился на продукты и вздохнул.

— Знаешь, Джон, мне тоже что-то не хочется сидеть за одним столом с Шаве. И потом, если он задумал отравить тебя, то я-то здесь при чем?

Рэмбо ничего не успел ответить, как где-то совсем рядом, над ближним лесом сверкнула яркая вспышка молнии и страшный удар грома потряс, кажется, до основания весь этот маленький островок. В мгновение ока тучи заволокли все небо, низко опустились над озером, и сверху хлынули потоки ледяной воды.

— Лодка! — крикнул Гвари и бросился к берегу.

Рэмбо кинулся следом. Потоками воды лодку уже стащило в озеро и почти затопило. Они перевернули ее и засунули в густые кусты низкорослой акации. Молнии уже сверкали со всех сторон, удары грома слились в один зловещий грохот. И этот грохот прорезали вдруг пронзительные истеричные крики шимпанзе в лесу. Воздух пульсировал каким-то мертвящим синим светом.

Рэмбо и Гвари добежали до хижины и бросились в ядовито-вонючий дым. И тут Гвари вспомнил о своей одежде. Он выскочил наружу и стал обшаривать руками тростниковую крышу — она была пуста. Рэмбо бросился на помощь. Штаны они нашли в папоротнике, рубашка зацепилась за ствол пальмы.

Ливень прекратился так же неожиданно, как и начался. Рэмбо запрокинул голову и не поверил своим глазам. По-прежнему ярко светило солнце на бездонном голубом небосводе, и те же голоса, только, пожалуй, более возбужденные, наполнили своим гамом посвежевший лес. Ни продуктов, ни пустого рюкзака, ни банок с недопитым соком на месте не оказалось — все смыло и разметало бешеными потоками. Над островом повисло густое дрожащее марево.

Гвари выжал свою одежду и бросил на ветки акации.

— Сушись, Джон, пока не поздно, — сказал он. — А нам этот дождичек прибавит теперь хлопот.

— Может, он местный, Пит, и ничего страшного еще не произошло? — спросил Рэмбо с надеждой, снимая с себя мокрую одежду.

— Нет, Джон, он пришел с Луалабы и испортил теперь нам весь путь.

— Ты думаешь, к ночи мы не доберемся до Луалабы? — Рэмбо это уже начинало не нравиться.

Гвари грустно улыбнулся.

— Джон, — сказал он, — не забывай, что ты в тропиках — здесь день всегда равен по продолжительности ночи и никак не может быть более двенадцати часов. Это, во-первых. А, во-вторых, ни один ганга не скажет тебе, сколько ты можешь пройти в лесу за один час, за одну минуту и даже за одну секунду, потому что здесь смерть прячется под каждой травинкой.

— Ты все сказал? — спросил Рэмбо, выслушав длинную речь Гвари.

— Все, — кивнул Гвари, потому что к сказанному он действительно ничего уже добавить не мог.

— А теперь слушай меня, — Рэмбо заглянул в глаза Гвари. — Пит, я тебя очень хорошо понял. Но и ты пойми, — если мы не вернемся на Луалабу хотя бы завтра, нам не стоит вообще выходить из леса. Останемся здесь с шимпанзе. Но не думаю, чтобы и они приняли нас с восторгом.

Гвари обиженно засопел.

— Ты убеждаешь меня, — сказал он, — как младенца. А у нас про лес говорят: здесь никогда не теряешь времени, когда стараешься избавиться от опасности. Старая мудрая поговорка.

— Пит, — терпеливо продолжал Рэмбо, — я очень ценю и уважаю старые африканские поговорки. Но, скажи, что делать?

Гвари страшно выкатил белки глаз и, нагнувшись к уху Рэмбо, таинственно прошептал:

— Удирать отсюда, сэр!.. — его толстые губы растянулись в улыбке. — Джон, мне тоже не хочется провести остаток дней на деревьях. Давай тогда одеваться.

Они натянули на себя влажную одежду, и Рэмбо, почувствовав в кармане что-то непривычное, осторожно вытащил мокрую, раздавленную в лепешку коробку спичек.

— Чужим добром богат не будешь, — сказал Гвари и пошел к кустам акации.

Они вытащили лодку, спустили на воду, и Гвари взял весло.

— Простись со своей хижиной, Джон, и в путь.

— Зря я только ее протопил, — огорчился Рэмбо и сел поближе к носу.

Гвари оттолкнулся веслом, и остров стал удаляться. Когда они подплыли к берегу, то не узнали его. Отмель была затоплена. Часть крокодилов осталась на дне, привязанная к корягам, часть всплыла хвостами кверху. Гвари направил лодку в просеку, которая превратилась в реку не менее двух футов глубиной, — лодка лишь иногда скребла днищем по тростнику. Когда просека кончилась и начался лес, лодка проскрежетала по корням деревьев и остановилась.

— Приехали, — сказал Гвари и швырнул весло далеко в заросли. — Посиди, Джон, а я прогуляюсь.

Он вышел из лодки и скрылся в лесу. Рэмбо огляделся. Вода была кругом. Ею были насыщены толстые лоснящиеся стволы деревьев; пропитан окутавший ветки мох, из которого она сочилась и стекала тонкими струйками; наполнены жирные томные лианы. Она мутно мерцала озерцами и бесчисленными ручейками, которые журча и пенясь, деловито размывали могучие корни деревьев. И уже какая-то живность резвилась в этих водах, и шла вековечная борьба за свое место в этом беспокойном мире. Между деревьями и в зарослях уродливыми нагромождениями теснились коряги, обломки веток, оборванные куски лиан, сорванные листья, цветы, будто кто-то в ярости разбросал все это и, натешившись, ушел, даже не оглянувшись.

Гвари вернулся не оттуда, куда уходил. Значит, сделал небольшой крюк. Он сел на край лодки и посмотрел на Рэмбо.

— Здесь мы не пройдем, Джон, — сказал он. — Сплошное море с подводными рифами. Надо идти к Линди.

— Что это? — не понял Рэмбо.

Река приток Луалабы. Думаю, до нее не больше двадцати миль, — Гвари подумал и, чтобы взбодрить Рэмбо, добавил: — А может, и много меньше. Там мы свяжем плот и спустимся прямо к Понтьевилю. Тебя это устраивает?

— Так это отлично, Пит! Что же ты сидишь?

— Жду, когда ты уложишь провиант, — невозмутимо ответил Гвари. — И, кстати, забери свой тесак. Он мне уже ногу отбил.

Гвари снял со своего ремня нож и укрепил его на поясе Рэмбо.

— Тогда я готов, — Рэмбо вылез из лодки в воду и оглянулся на нее. — Пит, неужели мы оставим ее банде Шаве? Пусть уж они думают, что ее погрызли их зубастые покровители.

Он вынул нож и двумя страшными ударами пробил в ее борту дыру дюймов десять в диаметре.

— Правильно, Джон, — согласился Гвари. Крокодилы должны плавать, а не кататься в лодке.

Он поднял голову, посмотрел на густой зеленый шатер, закрывающий небо, и длинно втянул ноздрями густой влажный воздух. Ни слова не говоря, он выбрал направление и уверенно зашлепал по воде. Рэмбо пошел за ним в затылок. Ярдов через пятьдесят вода ушла из-под ног, и они ступили на упругий ковер слежавшихся листьев. Но, к сожалению, ковер этот оказался длиною не более ста шагов, и за кромкой его встала глухая стена зарослей и перепутанных лиан.

Гвари взял у Рэмбо нож и стал резать и рубить им проход. Скоро рубашка его, не успевшая подсохнуть, почернела от пота. Здесь было, пожалуй, не больше тридцати градусов по Цельсию, но когда Гвари, наконец, прорубил, прорезал, прогрыз узкий проход и вышел на чистое место, его словно вынули из реки.

Через двадцать-тридцать шагов тесак перед новой стеной зарослей взял Рэмбо. Ему казалось, что Гвари недостаточно ловок и силен, и он покажет ему теперь, как нужно работать ножом. И он с яростью врубился в эту ненавистную зеленую массу. Но она не сопротивлялась и была податлива, и скоро Рэмбо увяз в ней, не продвинувшись ни на шаг. Пот лил с него ручьями, все тело щипало и чесалось, а мокрая рубашка стала стеснять малейшее движение. И тоща Рэмбо умерил свой пыл. Он понял, что его не хватит надолго, если он будет выкладываться, надеясь лишь на крепость своих мышц, и что весь лес тесаком не вырубишь. И он стал рубить и подрезать лишь те ветки и лианы, которые мешали проходу. Через три-четыре минуты он прорубил заросли и оглянулся на Гвари, явно ожидая одобрения. И Гвари не стал ломаться.

— Молодец, Джон, — сказал он. — Если мы так будем идти и ничего не случится, то мы когда-нибудь выйдем к Линди.

Рэмбо так посмотрел на Гвари, что тот поспешил взять у него нож и пошел крушить очередную преграду.

Часа через два они наткнулись на тропу и, исследовав ее, Гвари предположил, что она может идти в сторону Линди, где возможно, стоит крааль какого-нибудь местного племени.

— Ну, а если она окажется нам не по пути, — решил Гвари, — мы ведь всегда можем оставить ее.

— Будем идти, пока она нам по пути, — согласился Рэмбо.

И в этот момент Гвари сбил его с ног и упал рядом. Низко над ними свистнула стрела и ткнулась в ствол дерева. Рэмбо дал знак Гвари отползти, а сам быстро продвинулся вперед.

— Кто вы? — спросили из-за деревьев на языке лингала. Гвари подумал и тоже спросил:

— А вы кто?

Вместо ответа над Гвари свистнула вторая стрела и ушла в заросли.

— Что вам здесь нужно? — спросил невидимый стрелок.

Гвари услышал шорох травы и быстро отполз с тропы за дерево, в котором торчала стрела.

— Мы идем своей дорогой, — крикнул он. — Что вы от нас хотите?

— Твою печень! — Пит!

Треснули ветки кустарника, и Гвари бросился на зов Рэмбо.

Вторые сутки лучи солнца не могли пробиться сквозь плотные пепельно-серые облака, нависшие над Луалабой. Мьонге посмотрел на тоскливую, словно застывшую реку и спустился к дороге, ведущей в крааль панамолей. Он прошел мимо бамбуковых зарослей, скрывающих дом Шаве с севера, и вскоре вышел к тому месту, где как говорили, был убит людьми-крокодилами Макиуда. С тех пор прошло всего четыре дня, но все здесь уже поросло буйной травой, мелким кустарником, и теперь не найти никакой приметы, которая напоминала бы об этой страшной истории.

Мьонге не ходил смотреть на мертвого Макиуду. Он вообще боялся всего, что напоминало о смерти. А всякое ритуальное убийство воскрешало в его памяти кровавую картину, которую он видел много лет назад с берега Луалабы. Когда он вспоминал об этом, ему казалось, что Великий Ньямбе поражает его безумием, — он словно погружался в глубину душного ночного леса и переставал чувствовать свое тело. Чтобы выйти из этого состояния, он пытался представить себе отца и мать живыми, поющими или танцующими, но это ему почти никогда не удавалось: Мьонге запомнил их на всю жизнь в кроваво-пенистых водах реки. И он знал, что теперь до конца дней своих в него вселился ужас — неистребимый ужас перед нгандо-покровителем, способным перевоплощаться в человека, чтобы карать тех, кто стал забывать обычаи предков.

Покровитель возьмет его тело, и Мьонге сразу же освободится от ужаса. Но ему не хотелось, чтобы он взял и тело жреца панамолей: ганга был человеком, который заменил ему отца и мать. Для Шаве Мьонга всегда оставался зомби — ожившим мертвецом, для ганги он был сыном, никогда не умиравшим и не изменявшим свое тело. Ганга не смел бы обмануть покровителя по своей воле. Его мог заставить это сделать только колдун. Значит, Шаве вложил в сердце ганги страх, и он, Мьонге, должен теперь освободить его от этого страха. И тогда они вместе принесут покровителю достойную жертву и отведут от себя его справедливый гнев.

Хижины в краале стояли по кругу, обнесенному плетеной изгородью. Мьонге прошел к хижине ганги и остановился у входа так, чтобы заслонить свет, проникающий внутрь. Так он делал всегда, и ганга всегда узнавал, кто приходил к нему.

— Это ты, Мьонге? — донесся до него слабый старческий голос. — Заходи, ты пришел вовремя.

Мьонге вошел в хижину и присел перед гангой на корточки. Ганга лежал на нескольких толстых циновках под двумя одеялами. Взгляд его, устремленный вверх, был мутный и не выражал ничего, кроме собственной жизни. Мьонге молча ждал, когда ганга заговорит первым. Только теперь, всматриваясь в его лицо, лишенное ритуальных красок и освещенное тусклым светом серого дня, Мьонге увидел, как стар и немощен ганга. Он был, пожалуй, самым старым человеком в краале и, наверное, многих помнил, когда они еще только родились. Ганга многое помнил и о многом знал, что другие успели забыть, а познать так и не сподобились. Поэтому ганге и дозволено вот уже почти два десятка лет призывать мокиссо и просить их за людей.

Наконец ганга повернул голову, увидел Мьонге, и в глазах его появилось осмысленное выражение, как бывает, когда человек видит человека.

— Ты вовремя пришел, Мьонге, — повторил он. — Еще немного и ты не застал бы меня.

— Ты собирался уходить? — спросил Мьонге. — Куда же?

— Откуда не возвращаются. Мьонге промолчал, и ганга спросил:

— Ты сейчас подумал о себе?

— Да, — сказал Мьонге. — И о тебе тоже.

— Что ты хочешь этим сказать?

Мьонге придвинулся ближе к старику и прошептал ему в лицо: Я видел нгандо-покровителя. Он пришел взять мое тело. И твое. И Шаве.

— Я ждал его, — спокойно сказал ганга.

— Но он не возьмет твое тело, — улыбнулся Мьонге. — Тебя околдовал Шаве, а теперь он потерял свою силу: я сказал ему неправду, и он не наказал меня! Ганга, разве ты не чувствуешь, что освободился от страха?

— Откуда ты знаешь о моем страхе? — спросил ганга.

А разве не страх перед колдуном заставил тебя обманывать нгандо-покровителя? Ганга отвернулся от Мьонге и снова стал смотреть вверх.

— Ты знаешь и об этом, — сказал он без всякого выражения, закрыл глаза и замолчал.

Он молчал так долго, что Мьонге, гладя на его неподвижное лицо, испугался.

— Ганга, ты не ушел? — спросил он, боясь дотронуться до него рукой.

— Нет, Мьонге, — сказал, не открывая глаз, ганга, — я думаю. Прежде чем уйти, я должен снять с себя вьюк, который не даст мне подняться в страну облаков. Он слишком тяжел.

— Так оставь его мне, — попросил Мьонге.

— Боюсь, что он придавит тебя, — ганга открыл глаза и покосился, не поворачивая головы, на Мьонге. — И ты все равно готов принять этот груз?

— Говори, ганга.

Старик опять надолго замолчал, но теперь лицо его исказила гримаса боли, и он дышал тяжело и натужно, словно груз, который собирался сбросить, не давал ему освободиться от себя.

— Говори, ганга, говори, — Мьонге уперся руками в циновку, на которой сидел, и нагнулся. — Ты видишь, я уже подставил плечи.

Ганга поднял голову, посмотрел на Мьонге невидящим взглядом и хрипло выкрикнул:

— Шаве не колдун, он понго — кровожадная горилла! А теперь, Мьонге, ты можешь убить меня, как я убил твою мать и твоего отца, — ганга опустил голову на циновку и закрыл глаза.

Мьонге медленно поднялся и долго всматривался в изборожденное глубокими морщинами лицо старика. Оно было спокойным и даже умиротворенным. И Мьонге подумал, что ослышался или не так понял гангу. Но потом догадался, что это и был тот груз, от которого он освободился. И теперь этот груз придавил Мьонге, и он почувствовал всю его непомерную тяжесть.

В хижине резко потемнело, и вдруг яркая вспышка молнии разорвала мрак и с жутким раскатистым треском ударил гром. Потоки воды обрушились на крышу, будто тугие струи водопада. Грохот воды и грома, беспрерывное сверканье молний, треск поверженных деревьев в лесу не заставили гангу даже пошевелиться. В свете молний, освещавших хижину, лицо ганги напоминало синюю ритуальную маску.

Дождь прекратился внезапно. Густая черная туча ушла за лес, и он снова ожил. Где-то рядом с хижиной журчал ручей.

— Расскажи мне все, ганга, — сказал Мьонге, — и я подумаю, как поступить.

— Подумай, — согласился ганга, не открывая глаз, — а я буду смотреть сны прошлого и рассказывать о том, что увижу, — он помолчал и вздохнул. — Тогда у нас были бельгийцы, и они не мешали нам жить по древним обычаям, так, как жили наши отцы, деды и деды дедов, — не мешали резать друг друга. Потом на нижнем Конго что-то случилось, и нам сказали, что наши обычаи дурные, и мы должны забыть о них. Панамоли всегда поклонялись нгандо-покровителю, и мы не перестали ему поклоняться. Но он не получал уже от нас человеческие жертвы, потому что исчезли люди-крокодилы, и некому стало резать друг друга. А потом пришел белый Шаве с красными глазами и красными веками и сказал, что нгандо-покровитель недоволен теми, кто стал забывать обычаи предков. И тех, кто не понравился Шаве, он скоро наказал безумием, лишил зрения и переселил в страну облаков. И панамоли испугались. Тогда Шаве сказал, что нгандо ждет жертв, стал снова собирать людей-крокодилов и требовать от них клятву крови. Я дал тогда клятву и твой отец, Мьонге, тоже дал клятву. Но он сразу же ее и нарушил — рассказал об этом своей жене, твоей матери. И Шаве велел исполнить обычай, чтобы гнев нгандо не обрушился на всех панамолей. — Ганга помолчал, прислушиваясь к дыханию Мьонге, и добавил: — Мы спасли племя от мести покровителя. Так сказал тогда Шаве. Но ты остался один. Шаве взял тебя к себе и велел мне изгнать из твоего тела злых духов. Мой отец был ганга, и он научил меня, как это делать. Я спас тебя, Мьонге, и ты стал мне сыном. А Шаве убедил тебя, что ты — зомби, мертвец, которому он дал вторую жизнь.

— Почему ты раньше не сказал мне об этом? — спросил Мьонге. — Ты боялся Шаве?

— После этого я стал гангой, и Шаве предупредил меня, если я не буду молчать, он расскажет тебе, что убил твоего отца и твою мать. Ведь сам Шаве не давал клятву крови. И тогда ты возненавидишь меня, а племя изгонит из крааля. Теперь я потерял тебя, и уже ничего не боюсь. Ты можешь убить меня, Мьонге, и помочь переселиться в страну облаков. Я устал.

Мьонге молчал, Ганга предупредил, что груз может оказаться непосильным, и теперь он придавил его всей своей тяжестью.

— Ганга, — просил он, — чтобы не потерять меня, ты не боялся даже гнева нгандо-покровителя, когда обманывал его?

— Тебе этого не понять, Мьонге. — Ганга помолчал и спросил:

— И что ты решил?

— Когда я пойму тебя, я решу и скажу, — пообещал Мьонге.

— Но я могу уйти, поторопись.

— Ты не уйдешь, ганга, — сказал Мьонге и поднялся. — Не уйдешь, пока я не решу.

— Я подожду, — согласился ганга. — Мне это нужно знать. — И, помолчав, спросил: — Куда ты сейчас?

— К Шаве.

— Не говори ему ничего, — попросил ганга. — Возьми там, в кале-басе, все, что увидишь, и отнеси ему. Он поймет, что я хотел ему сказать.

Мьонге взял высушенную тыкву и достал из нее три влажных глиняных шарика. Он разломил один и увидел в нем круглый черный камешек с берега реки. Сложив опять две половинки, Мьонге сжал их в ладонях и положил вместе с остальными в калебасу.

— Я передам их, — сказал он. — Шаве поймет, что ты хотел ему сказать: в тебе нет больше страха. А ты не уходи, я скоро вернусь.

Он повесил калебасу через плечо и вышел из хижины. Обойдя крааль, он поднялся к дороге и скоро опять вышел к тому месту, где был убит Макиуда. Значит, его убил тоже Шаве? И полицейский патруль? И еще тех, кто был раньше? Но кто эти люди-крокодилы, которые исполняют его волю? В доме Шаве никогда не упоминали о них, как не говорили и о ритуальных убийствах. Мьонге считал, что Шаве щадит его память об отце и матери, и был благодарен ему за это. Выходит, причина совсем в другом: Шаве не хотел, чтобы на него упала хотя бы тень подозрения. И тогда Мьонге вспомнил, что всякий раз накануне ритуального убийства Шаве отсылал его к ганге. И в то время, когда люди-крокодилы приносили покровителю очередную жертву, в краале танцевал тал. Тогда люди прятались по хижинам, закрывая в них все щели, чтобы не ослепнуть, случайно увидев его ночные прыжки и полеты. А утром, проснувшись, жители крааля высматривали на вершинах деревьев тано-тано-могильщикаи готовили глину, чтобы обмазать ею труп.

Неужели нгандо-покровитель так жесток, чтобы требовать столько жертв? Или их требует Шаве — кровожадный понго? Тогда зачем?

Мьонге вошел во двор Шаве и остановился у веранды. Хозяин заметил его из окна и вышел.

— Ты что принес, Мьонге? — спросил он, увидев у него в руках калебасу.

— Это велел передать ганга, господин, — сказал Мьонге и протянул Шаве калебасу.

Шаве взял ее и встряхнул. В калебасе глухо стукнуло.

— Хорошо, Мьонге. А почему ты ничего не говоришь о топографах?

— Их нет, господин, — сказал Мьонге, хотя сегодня он и не смотрел в сторону разработок.

Теперь, когда он знал о Шаве все или почти все, ему даже доставляло удовольствие лгать своему господину, чтобы лишний раз убедиться в его бессилии.

— Они уехали? — спросил Шаве.

— Их нет, господин, — повторил Мьонге.

— Это хорошо, что их уже нет, — сказал Шаве, — у тебя не будет лишних забот. Подожди меня здесь. Может, ты мне понадобишься.

Шаве вошел в дом и перевернул над столом калебасу. Из нее выпало три глиняных шарика. Шаве разломил один, другой, третий, и из каждого выпало по черному камешку. Шаве почувствовал, как в голову ударила кровь. Этот ганга смеется над ним? Он потерял страх? Так нужно напомнить ему о нем! Шаве вышел во двор и остановился против Мьонге.

— Мьонге, — сказал он, сдерживая ярость, — иди в крааль и скажи талу, чтобы он танцевал сегодня всю ночь. Так хочет нгандо-покровитель. Ты понял меня, Мьонге?

Нет, подумал Мьонге, тал не будет танцевать сегодня ночью, потому что так хочет Шаве, а не нгандо-покровитель. И Мьонге нужно еще встретиться с жрецом, чтобы сказать ему свое решение. Ведь он ждет его.

— Ты почему стоишь, Мьонге? — удивился Шаве и вдруг вспомнил, что через три дня наступит полнолуние и тогда некому будет освятить алмазы. И он с досадой махнул рукой. — Не ходи никуда, Мьонге. Пусть сегодня ночью тал отдыхает.

Он повернулся и, ссутулившись, тяжело ступая, вошел в дом. Увидев на столе комки глины, он сел и задумался. Что хотел этим сказать ганга? А может, он, Шаве, просто не понял его? А нужно понять, и понять до полнолуния.

Гвари прыгнул через тропу, врезался в кустарник и сбил с ног не успевшего опомниться негра с топором. Топор вылетел у него из рук, Гвари подхватил его и занес над лежащим негром. Тот скорчился и обхватил голову руками. Недалеко, отбросив в сторону лук и колчан, лежал без движения второй негр. Третьего Рэмбо держал за шею согнутой в локте рукой. Он сжал его слегка за горло и отпустил. Негр обмяк и рухнул у его ног.

— Здесь все, Джон? — спросил Гвари.

— Думаю, все. Я обошел их сзади, пока они торговались насчет твоей печени.

Гвари кивнул на лежащего в стороне негра.

— Ты убил его? — спросил он.

— Нет, я даже не вынимал нож. Просто он неудачно подвернулся мне. Спроси их, — попросил Рэмбо, — кто они и что им от нас надо.

Гвари ткнул носком ботинка негра в бок. Кто вы, — спросил он на языке лингала, — и что вы хотели от нас?

Негр молчал, и тогда Гвари посмотрел на негра, лежащего у ног Рэмбо.

— Может, ты скажешь? Из какого вы племени?

— Баллеги, — нехотя проговорил негр, исподлобья глядя на Гвари.

— Где ваш крааль?

— Мы не живем в краале. Мы лесные люди.

Гвари посмотрел на Рэмбо.

— Это кумиры, Джон, — сказал он. — Их выгнали из крааля, и теперь они промышляют грабежом. Что будем с ними делать?

Третий негр пришел в себя, сжал руками голову и сел, глядя мутными глазами то на Рэмбо, то на Гвари. Он, видимо, еще не понял, что же случилось.

— А что с такими делают вообще? — спросил Рэмбо. Гвари пожал плечами.

— По старому обычаю, — сказал он, — они уже наши рабы. И если вернутся к своим соплеменникам, их будут презирать как рабов. Но все дело в том, что они, видно, здорово напакостили соплеменникам, если уже те выгнали их в лес. И поэтому никогда не вернутся к ним. Таких лесных людей просто убивают.

И чтобы последняя фраза была понятна кумирам, Гвари повторил ее на языке лингала. Они сразу все поняли. Молчаливый негр схватил правую ногу Гвари и поставил ее на свою голову. Негр Рэмбо не замедлил проделать то же самое с ногой своего господина.

— Что они делают? — не понял Рэмбо.

— Они признают себя нашими рабами, — пояснил Гвари. — Они не хотят, чтобы их убили. Это трусливые баллеги, Джон.

Рэмбо выдернул ногу из рук негра.

— Пит, — спросил он, — они знают, в каком веке живут?

— Не беспокойся, Джон, знают, — усмехнулся Гвари. — В прошлом веке после этого ритуала они лизали бы тебе зад, а сейчас, не успеешь ты отвернуться, и они всадят стрелу в спину. Подлый народ.

Он размахнулся и стал рубить топором лежавшие на земле лук и колчан со стрелами. Потом согнал всех кумиров в кучу, произнес перед ними короткую, но очень энергичную речь и завершил ее угрожающим взмахом топора. Кумиров как ветром сдуло. Рэмбо рассмеялся.

— Что ты им сказал, Пит? — спросил он.

— Они поняли, утвердил Гвари Рэмбо и засунул топор за ремень. — Мы и так потеряли с ними много времени.

Вернувшись на тропу, Гвари остановился и осмотрелся.

— Знаешь, Джон, — сказал он, — когда я рванулся к тебе, мне показалось, что где-то мелькнуло сафу.

— Что это?

— Это наш завтрак, обед и ужин, — Гвари прошел через кустарник и бросился к небольшому дереву, усыпанному плодами, похожими на сливу. — Иди сюда, Джон! Этого нам хватит до Понтьевиля. Ты такого не пробовал никогда в жизни.

Рэмбо сорвал плод, положил в рот и почувствовал давно забытый вкус винограда.

— Пит, — воскликнул он, чуть не захлебнувшись соком, — но ведь это настоящий виноград!

— Нет, Джон, это настоящее сафу! И оно хорошо тем, что созревает вовремя, — когда ничего другого нет.

— Ты прав, — согласился Рэмбо, набив рот сочными плодами, — оно созрело очень даже вовремя.

Гвари срубил несколько лиан, хитроумно переплел их, и получилось нечто вроде плетеной сумки, которую они и заполнили плодами.

Эта тропа их здорово выручила. Они прошли по ней по меньшей мере около трех часов, прежде чем она резко вильнула в сторону.

— Жаль, — огорчился Гвари. — А я уж подумал, что мы поужинаем сегодня устрицами и раками. Не вышло.

Как считаешь, Пит, — спросил Рэмбо, — мы прошли половину пути?

Думаю, ты сам почувствуешь, когда мы станем подходить к Линди.

Гвари вытащил из-за пояса топор и пошел крушить заросли. Рэмбо, чтобы не мешала, оставил сумку, и стал помогать Гвари ножом. В четыре руки работа пошла намного быстрее.

— Пит, — сказал Рэмбо, — а все-таки здорово, что мы встретили кумиров. Топор — это вещь, верно?

— Здорово, Джон, — согласился Гвари. — Если бы у них было еще и вяленое мясо!.. — и он напомнил: — А ты не забывай хотя бы о сафу.

Об этом уж Рэмбо не забывал, но когда вернулся к началу просеки, ничего не обнаружил. Он обшарил весь кустарник, заглянул под каждый лист папоротника — сафу как не было. И тоща он позвал Гвари.

Гвари внимательно осмотрел место и поднял голову. На толстой ветке гигантского дерева сидел белоносый гвенон и жадно пожирал обед и ужин незадачливых следопытов. Обезьяна была черная, как уголь, только на носу ее белело большое пятно, будто она ткнулась в блюдце со сметаной и забыла вытереть свою физиономию.

— Бандитка! — крикнул ей Рэмбо.

И Гвари расхохотался. Только гвенон не обратил на них никакого внимания.

— Не ругайся на нее, Джон, — сказал Гвари. — Ведь она развязала тебе руки.

Теперь и в самом деле было не до сафу. Заросли сгустились, а когда Рэмбо и Гвари прорубались сквозь них и выходили на чистое пространство, то все чаще и чаще стали попадать или в болото, или в трясину. Нанесенные потоками дождей нагромождения гниющих коряг, сучьев, веток, оборванных лиан приходилось обходить, чтобы через десятки ярдов снова прийти почти к тому же месту. Ноги давно уже не ощущали ни тверди, ни упругости слежавшихся листьев — они вязли в сплошном месиве гнили и разложения. Влажный тошнотворный воздух застыл в своей неподвижности и остановил время — здесь начиналась вечность. И Рэмбо казалось, что горячее и зловонное дыхание смерти смешивается с его дыханием, заполняет все поры его тела, которое тоже начинает разлагаться, становясь такой же частицей всеобщего гниения, как и все вокруг. Полчища зеленых мух и серых пятнистых слепней, облепивших все тело, довершали это впечатление. И ко всему этому тучи мелкой мошкары забивали нос, уши, глаза. Стоило лишь чуть открыть рот, чтобы сделать короткий глоток воздуха, и они сразу же залепляли глотку, словно пластырем.

Рэмбо не мог уже ни чувствовать, ни думать. Но когда помимо его воли где-то в уголке сознания всплыли слова Гвари о Линди, которую он должен почувствовать сам, Рэмбо стал как бы медленно просыпаться. Значит, Линди рядом, значит, они все-таки приближаются к ней! Рэмбо прикрыл ладонью рот и нос и крикнул:

— Пит! Она рядом?

Мы пришли, Джон, Гвари обернулся и, не раскрывая рта, растянул в улыбке губы.

Рэмбо посмотрел на него и пришел в ужас, неужели и у него такое же лицо? У Гвари не было лица, он будто напялил на себя страшную африканскую маску, и в сумерках она казалась еще страшнее, потому что была живая.

Они вышли на затянутый илом широкий берег уже при свете луны. И сразу же все мухи, слепни, мошкара отстали от них, и Рэмбо наконец-то вздохнул полной грудью. Он вдыхал прибрежную и речную гнилостную прель, как живительный бальзам, а мириады бабочек, облепивших его голову и лицо, даже не сгонял, с удовольствием ощущая их легкое прикосновение.

— Пит, мы дошли, — широко улыбаясь, сказал Рэмбо. — Ведь это Линди?

Он смотрел на зыбкую лунную дорожку, мерцающую на темной глади реки, и все еще не верил своим глазам.

— Линди, Джон, Линди, — Гвари сел на влажный ил и, улыбаясь, тоже посмотрел на лунную дорожку. — Другой реки здесь просто нет.

Рэмбо разделся и пошел к воде.

— Осторожно, Джон, — предупредил Гвари. — Здесь могут быть не чучела, а настоящие крокодилы.

Он поднялся и внимательно осмотрел берег — следов крокодилов не было видно. И тогда тоже разделся и вошел вместе с Рэмбо в обжигающе ледяную воду. Рэмбо даже застонал от удовольствия. Течение сбивало с ног, и они не стали заходить на глубину. Они смыли с себя вместе с потом раздавленных мух, слепней и мошек и, дрожа от холода, выбежали на берег. Их одежда была так пропитана потом, что они решили — не будет хуже, если ее сполоснуть в реке.

— Пит, — спросил Рэмбо, выжимая штаны закоченевшими руками, — судя по течению и по моим рукам, это горная река?

Да. Если бы мы отклонились вместе с той тропой и прошли миль двести, то наткнулись бы на исток Белого Нила и попали в Средиземное море.

— Что ты говоришь! — удивился Рэмбо. — А ведь в Каире у меня должны бы остаться знакомые.

— У тебя и в Понтьевиле они остались, — напомнил Гвари. — А до Понтьевиля, как я думаю, не больше двадцати миль. Рукой подать! Так что за работу, сэр.

Чуть в стороне они приметили подходящий ствол рухнувшего дерева толщиной дюймов двадцать у корня. Дерево было подмыто рекой, и его вывернуло вместе с корнем. Падая, оно развернулось и только вершиной достало реки, весь же ствол лежал на отмели. У него была довольно твердая древесина, и пока судостроители отрубили корни, они не только согрелись, но и взмокли.

Созвездие Южного Креста не прошло еще и первой четверти своего пути, как у воды лежали уже два бревна футов по восемь длиной. По другую сторону отмели темнели густые бамбуковые заросли. И в то время, как Рэмбо рубил бамбук и складывал его рядом с бревнами, Гвари готовил лианы. Они постелили на бревна бамбук и связали свой катамаран лианами. Рэмбо сходил в заросли и вырубил два длинных шеста. Со стороны катамаран казался маленьким и ненадежным, но когда Рэмбо снова подошел к нему, он внушил ему уважение.

Гвари собрал на берегу всю одежду, связал куском лианы и укрепил на бамбуковом настиле так, чтобы она не свалилась в воду. Они еще раз осмотрели отмель, бросили прощальный взгляд на темную стену леса, в котором остались все их муки и страдания, и стащили катамаран на воду. Почувствовав реку, он ожил и закрутился, будто норовистый конь. Гвари с силой оттолкнулся шестом от берега, и их понесло на середину реки.

Рэмбо смотрел на быстро проплывающие берега, и ему казалось, что он попал в мир волшебной сказки, — настолько все было неестественно, таинственно и страшно. Деревья, которые наверняка были и высокими и стройными, смотрелись на фоне звездного неба уродливыми бесформенными обрубками. А когда катамаран приближался к берегу, можно было поклясться, что и обнаженные корни деревьев, и петляющие лианы шевелятся, извиваются и стараются скрыться от пристального взгляда человека. Эту иллюзию создавали зыбкие волны тумана, поднимающиеся от воды и просачивающиеся через сплетения стволов и веток.

Здесь, на реке, лесные крики, треск и щебет и даже назойливый звон цикад казались далекими и обманчивыми всех их почти глушила неумолчная, сливающаяся в один дрожащий звук какофония кваканья, бульканья, скрипа и скрежета мириад лягушек. Создавалось впечатление, что они заполнили этим звуком все пространство от реки и до звезд, и нигде нельзя было найти от него спасения.

— Пит, — спросил Рэмбо, — ты умеешь петь? Гвари рассмеялся.

— А я думал, ты заслушался пением лягушек. Не хотел тебе мешать. Ты хочешь, чтобы к этому гаму присоединился еще и мой голос?

— Не прибедняйся, Пит. Наверняка ты поешь, а я ведь не слышал еще ни одной африканской песни.

Рэмбо ничего не понимал в музыке и не чувствовал мелодию, но ему очень хотелось сейчас, чтобы Гвари спел что-нибудь и хоть этим отвлек его от раздражающей лягушачьей какофонии. Его так донял этот оркестр, что он готов был уже броситься в воду, чтобы только не слышать его. И Гвари выручил.

— Хорошо, — сказал он, — я спою тебе старую песню мангбету — песню моего племени, которую пела мне еще покойная мать. Больше ты эту песню нигде не услышишь.

Гвари запрокинул голову к звездам и стал размеренно отбивать ладонями по бамбуку медленный ритм. То ли он забыл мелодию, то ли воспоминания детства охватили его, но ритм он отбивал долго. И Рэмбо даже не заметил, когда он начал петь. Голос у Гвари был низкий, грудной, и Рэмбо уловил его лишь тогда, когда он стал набирать высоту. Но не успев подняться, он снова перешел в низкий рокот, напоминающий шум воды на речных порогах. Гвари не подражал ни голосам леса, ни шорохам ветра в кронах деревьев, ни шуму грозы, но в его мелодии и непривычных для слуха словах Рэмбо слышал все эти звуки. И не понимая ни одного слова, он мог бы рассказать, о чем поет этот африканец из племени мангбету. Скорее всего, от песни матери осталась лишь мелодия, а пел Гвари, видимо, о том, что случилось с ним и его товарищем, как шли они через лес и вышли к горной реке Линди, какой хороший катамаран они построили и как быстро он несет их по водам реки.

Еще Гвари наверняка описывал в своей песне ночной лес, крики животных и птиц и с ума сводящее кваканье лягушек.

Гвари кончил петь, когда лес вдруг отступил от берегов ярдов на двести и фантазия импровизатора сразу же иссякла.

— Ты спел хорошую песню, Пит, — искренне сказал Рэмбо. — И я все понял. Спасибо тебе.

Гвари смутился.

— Я рад, что она тебе понравилась, — сказал он и рассмеялся. — Но если бы я спел тебе ее в Штатах, ты бы ничего не понял.

Наверное, согласился Рэмбо и стал всматриваться в розовое пятно над лесом впереди и чуть левее реки. Пит, — спросил он, приподнимаясь, — что это?

— Понтьевиль, Джон. Давай гладиться, одеваться и приводить себя в порядок.

Гвари размотал влажный узел, и при одном взгляде на свои штаны и рубашку его тело покрылось мурашками.

— Знаешь, Джон, — сказал он, — я подожду одеваться, а ты как хочешь.

— А я оденусь, — на мне высохнет быстрее.

Рэмбо с трудом натянул на себя влажную одежду и сел. Он готов был прыгнуть в Линди, чтобы быстрее вплавь добраться до этого Понтьевиля, который кажется, ничуть не приближался, хотя катамаран их несло со скоростью не менее четырех-пяти миль в час.

Понтьевиль открылся с первыми лучами солнца. Рэмбо и Гвари, работая шестами, стали подгребать к левому берегу, туда, где в месте впадения Линди в Луалабу стояло несколько стандартных складов из белого гофрированного железа. Катамаран ткнулся в дно ярдах в пятидесяти выше первого склада. Рэмбо и Гвари спрыгнули на берег и оттолкнули катамаран шестами.

— Пусть послужит кому-нибудь еще.

— Отличная штука, — проводил грустным взглядом беспризорный плот Рэмбо.

Гвари оделся, засунул топор за ремень и прикрыл его рубашкой.

— Я готов, сэр, — сказал он.

— Тоща в путь.

И они направились в просыпающийся город.

Бирс проснулся с рассветом. И настроен но был решительно. Нужно действовать, и действовать немедленно. Если каждый думает только о себе, он тоже должен прежде всего позаботиться о своем положении. А оно ему представлялось сейчас шатким, как никогда.

Капитан Сандерс выполнял свою задачу. Ему нужно было найти убийц полицейских. Правительство в Киншасе не могло позволить себе оставить безнаказанным убийство представителей власти на местах, чтобы не подорвать свой авторитет. Поэтому оно и прислало ему в помощь лучшего следопыта министерства — сержанта Гвари. Только где теперь этот Гвари? В своей записке Рэмбо ни словом не обмолвился о нем. Или ему не разрешили о нем упоминать, или же он сам не имел понятия, где его товарищ. Выкуп за него никто не требует. Из этого следует только одно: голова Гвари не представляет для похитителей никакой ценности, и скорее всего, ее давно уже снесли. И что теперь предпримет Сандерс, одному Богу известно.

Хваленый детектив Рэмбо вместо того, чтобы искать сэра Джеймса, сам попал в такое же положение. И кто знает, не сидят ли они сейчас вместе в какой-нибудь слоновой ловушке или заброшенной хижине, коротая дни в задушевных беседах?

Но Рэмбо остался единственным человеком, который обнаружил похитителя алмазов, и, значит, знает способ, с помощью которого эти алмазы уходят за территорию прииска. В этом Бирс был абсолютно уверен. И, следовательно, для него, Бирса, самую большую ценность сейчас представляет Рэмбо, которого нужно немедленно выкупить. И в этом предстоит убедить управляющего синдикатом.

Бирс наскоро позавтракал и пошел в управление. Прежде всего он позвонил дежурному «алмазной полиции» и узнал, что панамоль Ньяма жив-здоров и ему, кажется, здесь нравится.

— Еще бы ему не нравилось, дармоеду! — вспыхнул Бирс и заставил себя успокоиться. — Он не хотел бы поговорить со мной? Или, хотя бы, не изъявил желания встретиться?

Извините, господин Бирс, — смущенно сказал дежурный, — он вообще все время молчит и только ест.

— Чтоб он лопнул, — пожелал Бирс и бросил трубку.

Он был уверен, что Ньяма имеет прямое отношение к краже алмазов, и то, что он пришел к нему сам, ни о чем еще не говорит. Этот Рэмбо мог его чем-то запугать, что-то пообещать. Во всяком случае, если и Рэмбо сгинет так же, как и Гвари, с Ньямы придется спускать шкуру.

Бирс достал из ящика стола послание «мамбелы» Он знал его уже наизусть вместе с припиской Рэмбо, но перечитал еще раз, пытаясь найти между строк тайный смысл, намек, подсказку, но ничего, кроме того, что было написано, не обнаружил. Он посмотрел бумагу на свет и увидел лишь ровное круглое пятно, которое ничего не могло значить или же означало только то, что на листок когда-то ставили грязный стакан.

И тогда он подумал о стоимости головы Рэмбо — сто карат. Ведь «мамбела» не требует камень в сто карат и непременно с голубовато-белым или голубовато-стальным цветом с сильной «игрой» В записке ясно написано: «Жизнь вашего Рэмбо мы оценили в сто карат». Значит, это могут быть и «розетки», и «искры» — самые маленькие алмазы общим весом в сто карат? Бирс поймал себя на том, что готовится к неприятному разговору с управляющим, пытаясь подсказать ему, как уменьшить убытки синдиката. Нет, лучше уж об этом даже не заикаться. Разговор в этом направлении может зайти так далеко, что у Бирса не найдется слов для оправдания.

Управляющий пришел как обычно минута в минуту — о его приходе можно было судить по ожившим звонкам и торопливым шагам в коридоре. Бирс вздохнул и пошел на прием. Шеф «алмазной полиции» имел у управляющего каждое утро свои десять минут. Это были обычные запланированные минуты, но в последние дни Бирсу казалось, что управляющий вздрагивает при его появлении, словно кроме неприятностей от шефа, «алмазной полиции» он ничего уже не ждал.

Управляющий хмуро ответил на приветствие Бирса, даже не встав из-за стола, и молча выслушал его план о скорейшем выкупе Рэмбо, который, судя по всему…

— Короче, — перебил его управляющий, — вам нужны алмазы. Я не ввязываюсь в ваши дела, Бирс, в конце концов за все будете отвечать вы. Но вы, Бирс, хотя бы посоветовались с капитаном Сандерсом?

— У Сандерса другие задачи, господин управляющий, и ему, как мне кажется… — начал Бирс, но управляющий снова его перебил.

— Ведь мы же условились, Бирс! — не выдержал он и пристукнул ладонью по столу. — Задача у всех одна, и все действия должны быть согласованы. Я надеюсь, что вы ничего не предпримете, прежде чем не поставите в известность капитана Сандерса. Слышите, Бирс, — я надеюсь.

Управляющий вышел из-за стола, открыл дверцу бронированного сейфа, вмурованного в стену, и вынул из него завернутую в белую бумагу небольшую бутылку.

— Здесь сто карат, — сказал он, передавая бутылку Бирсу. — Я даю их вам, Бирс, с полной уверенностью, что они вновь возвратятся на это же место.

У Бирса отвисла челюсть.

— Но ведь это выкуп, — напомнил он управляющему.

— Совершенно верно, — управляющий захлопнул дверцу сейфа и посмотрел в глаза Бирсу. — И тем не менее я хочу их снова видеть здесь. Не упрощайте себе работу, Бирс, — она у вас не так уж легка, как вы могли думать о ней прежде. Я вас не задерживаю.

Бирс, ничего не соображая, вышел от управляющего и, закрывшись в своем кабинете, развернул бумагу. На дне бутылки из-под «пепси» лежало несколько великолепных алмазов — это было видно сразу. Бирс встряхнул бутылку и пересчитал их — пять камней с голубовато-зеленым опаловым отсветом чуть не повергли его в шок. Как надеется управляющий получить их обратно? Уму непостижимо! Бирс завернул бутылку в бумагу, положил в ящик письменного стола на послание «мамбелы» и задумался. Но сколько он ни думал, выход был один — перехватить того или тех, кто придет за выкупом. Конечно же, управляющий именно это и имел в виду. Больше ничего не оставалось делать. Если предположить, что эти алмазы попадут в руки похитителей, о них можно будет рассказывать лишь в своих воспоминаниях.

И Бирс принял решение. Он был уверен, что за берегом уже наблюдают. Следить могли почти из любой хижины крааля, их прибрежных зарослей тростника и бамбука, с участка Шаве и даже с чердака его дома. Поэтому он с алмазами пойдет один. Его знают все в округе, и когда он уйдет, у похитителей не будет никаких сомнений в том, что выкуп на месте. Сложнее устроить засаду. Его людей тоже знали все, поэтому их нужно было спрятать так, чтобы не заметила ни одна душа. Поразмыслив над этим, Бирс пришел к единственно верному решению: полицейские должны сами проявить находчивость и смекалку, и их не следует водить на помочах.

Он тут же велел составить группу из десяти крепких парней и привести к нему в кабинет. Бирс объяснил им задачу, приказал переодеться, чтобы не бросались в глаза, и через час назначил начало операции. В случае необходимости командир группы должен был дать красную ракету, по которой к ним на помощь придет группа захвата и завершит операцию.

Отпустив людей, Бирс сел за стол, взял широкий лист бумаги и набросал на нем схему местности, на которой предстояло действовать. На самом берегу Луалабы стоял старый ритуальный столб, увешанный выцветшими вылинявшими лоскутками и ленточками. Это было единственное приметное место напротив крааля, и, конечно же, похитители имели в виду этот столб, когда указывали, где нужно оставить выкуп. Бирс взял красный карандаш и провел к столбу три жирные стратегические стрелы. И тут же вспомнил о реке. А что если похититель, или похитители, возьмет алмазы и поплывет на другой берег? Он вызвал дежурного «алмазной полиции» и приказал ему немедленно переправить на левый берег Луалабы трех полицейских. На схеме появилась еще одна жирная стрела. Теперь столб был блокирован полностью. Он сложил листок и положил в накладной карман рубашки — нужно будет еще раз сверить схему с местностью.

Бирс так вошел в роль полководца, движущего корпуса и армии, что когда оставил управление, у него даже изменилась походка. В руке у него была бутылка, завернутая в целлофановую сумку, и держал он ее так, как видно, адмирал Нельсон держал подзорную трубу перед Трафальгарским сражением.

На пирсе, где швартовались катера «алмазной полиции», он взял весельную лодку и стал спускаться вниз по течению, когда дом Шаве остался позади и показались хижины крааля, он налег на весла, и лодка ткнулась в песок почти рядом со столбом.

Берег был пустынен, и только в краале бродило несколько женщин, да ребятишки бегали вокруг хижин. Бирс неторопливо разделся, сложил одежду на корму и вошел в воду. Купаться ему совсем не хотелось, но он все же проплыл несколько ярдов и вернулся к лодке. Там он вытащил из сумки бутылку и, небрежно помахивая ею, пошел к столбу. Здесь он остановился и сделал вид, будто пьет из горлышка «пепси» Тот, кому нужно, рассудил Бирс, сразу поймет, что к чему. Он сел рядом со столбом на песок спиной к краалю, выкопал глубокую ямку, поставил в нее бутылку и засыпал песком, будто ничего и не было.

Бирс потянулся и подумал о том, что следовало бы для вида позагорать, но решил, что если его увидят здесь панамоли, то не поймут: к чему это вдруг шеф «алмазной полиции» валяется там, куда водят на водопой коз. Он быстро встал, смыл с себя песок и, не одеваясь, сел за весла.

Возвратившись в свой кабинет, Бирс уже не мог усидеть на месте. Он вынул из кармана схему, разложил на столе и стал гадать, где могут быть его крепкие парни. Но тут он вспомнил о Сандерсе. Все-таки следует ему позвонить, иначе управляющему может очень не понравиться его поведение. Да и не стоит всю ответственность брать только на себя. Пусть ее разделит с ним и Сандерс. Только вот надо ли ему говорить о засаде? Ведь он просил не шевелить и пальцем. Ну так ему легче рассуждать, что следует, а чего не следует делать. А когда здесь все закончится, тот, кому это положено, найдет все концы и развяжет все узлы. В конце концов каждый должен заниматься своим делом.

Он снял трубку и набрал номер. Сандерс ответил сразу, и голос его был подозрительно бодр и даже весел.

— Как вы себя чувствуете, Бирс? — спросил он.

И Бирс решил, что и его дела не так уж плохи, и нечего ему прибедняться.

— Прекрасно, Сандерс, — хохотнул он в трубку. — Что у вас нового?

— А у вас, Бирс? — в свою очередь спросил Сандерс. — Судя по вашему настроению, вам повысили жалованье?

— Пока еще нет, — рассмеялся Бирс, — но почему бы начальству и не обратить на меня внимание. Я ведь, кажется, не сижу сложа руки.

Сандерсу, видимо, очень не понравилась последняя фраза Бирса, и он забеспокоился.

— Бирс, — сказал он серьезно, — помните, я вас предупреждал? Не делайте глупостей. Впрочем, с вами хотят поговорить.

Бирс переложил запотевшую трубку из руки в руку, и когда услышал другой голос, ему стало плохо.

— Бирс, — сказал Рэмбо, — мы с Гвари в Понтьевиле. Ради Бога ничего не предпринимайте, и никому ни слова о том, что вы слышали меня. Никому, иначе вы ответите за это. Вы поняли меня, Бирс?

Шефу «алмазной полиции» не хватало воздуха. Но, может быть, похитителям все-таки удалось взять выкуп, и они сразу же отпустили Рэмбо? Это предположение было глупейшим, и все же Бирс не удержался и спросил:

— Вы давно у Сандерса, Рэмбо?

— С рассвета. Я вас предупредил, Бирс, — Рэмбо положил трубку.

Бирс несколько секунд сидел в оцепенении. Потом схватил трубку и приказал дежурному «алмазной полиции» поднять тревогу и вызвать группу захвата. Через две минуты автобус с полицейскими во главе со своим шефом мчался в сторону крааля. Он спустился к самой реке и, взвизгнув тормозами, остановился. Бирс выскочил из него и бросился к столбу. Он стал лихорадочно окапывать его со всех сторон, и окружавшие его полицейские переглянулись между собой: тропики иногда странным образом влияют на психику белого человека. Увидев сослуживцев, вышли из своих укрытий и стали подходить полицейские из первой группы.

Бирс вскопал пальцами яму, пока она не наполнилась водой, — бутылки не было. Тогда он, побледневший, с безумными глазами, поднялся и посмотрел на подошедших полицейских.

— И вы что, — спросил он осипшим голосом, — так никого и не видели?

— Так ведь никого и не было, шеф, — вышел вперед самый смелый. — После того, как вы уплыли, мальчишки пригнали коз на водопой и сразу же угнали обратно. И больше никто не приходил.

— Идиоты…

Бирс почувствовал, что ноги его не слушаются. Ему помогли подняться в автобус и усадили в кресло. Но полицейские не могли понять, завершилась операция, или нужно ждать кого-то еще. От Бирса ничего добиться уже было нельзя.

Дежурный полицейского поста в Понтьевиле долго не мог понять, чего от него хотят эти два странных заросших человека, одетых во влажную помятую одежду, давно потерявшую свой первоначальный цвет. Огромный негр с распухшим лицом и торчащим из-под рубахи топорищем утверждал, что он сержант Гвари из министерства внутренних дел, а его приятель — мулат с тесаком, висевшим на поясе в кожаных ножнах, — прибыл из самих Штатов. Это утверждение так не вязалось с внешним видом ранних визитеров, что дежурный незаметно переместил кобуру на поясе ближе к руке. И все же он рискнул позвонить капитану Сандерсу лишь после того, как уловил в голосе так называемого сержанта знакомые начальственные нотки. К его удивлению, капитан, услышав имя Гвари, кажется, потерял дар речи, а потом, опомнившись, приказал спрятать их до его прихода в своем кабинете и бросил трубку.

Через десять минут Сандерс влетел на пост, чуть не сшиб дежурного, распахнул дверь кабинета и застыл, глядя блестящими глазами на Рэмбо и Гвари.

— Ребята, я как только впервые увидел вас, сразу понял: удача будет! Такие парни не могут пропасть! — он бросился их обнимать, и его рубашка сразу же стала мокрой. — Черт возьми, вы что, купались в Луалабе?

— И в Луалабе, и в Линди, капитан, — засмеялся Гвари, — чуть было не попали в Белый Нил!

— Под душ! Немедленно под душ!

Сандерс втолкнул Рэмбо и Гвари в душевую, приказал дежурному найти две чистые формы попросторнее и позвонил Ламберу.

— Ламбер, — крикнул он в трубку, — срочно приходите на пост!

Опять убийство? — спросил доктор, не проявляя никаких чувств.

— Нет, воскрешение из мертвых.

Сандерс положил трубку и вышел к дежурному, который нес уже форменные брюки и рубашки. Сандерс посмотрел на них и покачал головой.

— Знаешь, — сказал он, — им это все равно не подойдет. Сбегай лучше к Салему и возьми у него все, что нужно, чтобы одеть двух красивых молодых ребят. Счет пусть пришлет мне. И купи по пути что-нибудь поесть. И побольше! — он сунул полицейскому в карман пачку заиров и подтолкнул к двери.

— Понял, капитан, — дежурный так рьяно бросился выполнять задание, что чуть не столкнулся с Ламбером.

— Что тут происходит? Кто воскрес, Сандерс?

Ламбер не мог понять, держаться ли ему официального тона или же обращаться к своему начальнику по-дружески. Но он так торопился, что не успел позавтракать, и поэтому недовольно проворчал:

— Поставь лучше кофе, Сандерс. Ты не дал мне даже поесть.

— Ламбер, дорогой, они вернулись! — Сандерс схватил Ламбера за плечи и посмотрел ему в глаза. — Те парни, о которых я тебе говорил, вернулись!

— Слава Богу, — Ламбер знал, какую надежду возлагал его друг на этих ребят, и был рад за него. — Ты ведь верил в них, Сандерс, и оказался прав. Им нужна моя помощь? Они ранены?

Шаве не ожидал получить такой щедрый подарок. До самого последнего времени он не очень-то надеялся на эту авантюру янки и ждал от него подвоха. Но вот ему принесли бутылку из-под «пепси», он вытряс из нее алмазы и не поверил своим глазам.

— Это целое состояние, Альбер, — сказала Жанна, стоя за спиной мужа.

— Это два состояния, дорогая! — воскликнул Шаве, не в силах оторвать глаз от игры камней. — Но ведь он обещал еще в десять раз больше. Ты слышишь? В десять раз больше! За что бы такое, Жанна? Я думаю, этот инженер пронюхал что-то о нашем участке. А ты как думаешь?

— Я думаю, мы слишком засиделись здесь, Альбер, и пора убираться в Европу. Я хочу, чтобы меня похоронили по христианскому обычаю на нормальном кладбище, а не обмазывали глиной и не подвяливали на костре, как козье мясо.

Шаве рассмеялся.

— Хорошо говоришь, женщина, но не умно. Я же обещал тебе — закончим это дело и не останемся здесь ни на одну минуту.

— Я слышу это уже двадцать лет, — вздохнула Жанна и, помолчав, добавила: — И я не верю этому янки ни на столько, — она показала мужу кончик мизинца.

— Ты просто одичала здесь, Жанна, — сказал снисходительно Шаве, — и отвыкла от людей. От современных людей. Я тоже ему вначале не поверил. Но ты ведь видишь, все идет так, как он и задумал. Этот парень, видать, большой пройдоха. Налей что-нибудь, Жанна, — это дело надо спрыснуть.

Жанна плеснула ему в стакан джин и взяла свою рюмку, в которой оставалось вино.

— Альбер, — напомнила она, — но ведь ты должен ему половину этого, — она кивнула на алмазы. — Отдашь два камня?

Шаве глухо зарычал и со стуком поставил стакан на стол, даже не успев глотнуть.

— Черт бы тебя побрал, Жанна! Что же ты мне это под руку-то? А ведь я и в самом деле забыл.

— Вот тебе как раз и останется одно состояние, а не два. Так что я была права, Альбер. И потом, подумай, когда янки получит свою долю, ты его можешь больше и не увидеть.

Жанна допила рюмку и вышла из комнаты, оставив мужа в глубокой задумчивости. Черт побери, а ведь она может оказаться и права. Шаве закурил сигару и весь погрузился в облака табачного дыма. И мысли его плавали бесформенными облаками, гонимые то соблазном, то страхом. Он так и не мог прийти к какому-то определенному решению, когда возвратилась жена.

— Тебя хочет видеть панамоль, — сказала она.

— Убери это, — Шаве показал глазами на алмазы и вышел. У веранды стоял его горняк.

— Что тебе? — спросил Шаве.

— Может, господину это нужно знать: у Священного Столба собиралась вся «алмазная полиция» синдиката, — сказал горняк. Теперь они уже уехали.

— Они были на машине?

— Да, господин, на автобусе.

— И что же они там делали?

— Господин Бирс сам копался в песке, что-то искал.

— Когда это было?

— После того, как мы взяли жертву, господин.

Шаве нахмурился. Черт побери, что это могло значить? Ведь не раздумали же они выкупать своего человека! Нет, что-то должно было случиться. Но что? Может быть, они хотели заменить алмазы? Но у них было достаточно времени для раздумий. И потом это мог сделать один Бирс, не прибегая к помощи всех своих молодчиков. Шаве не любил головоломок, у него от них болела голова. В конце концов выкуп он взял и делиться им не намерен ни с кем. Это он понял сразу, как только увидел алмазы. И если сам янки сказал, что никому не доверяет, то почему он, Шаве, должен доверять ему? Чушь собачья! И Шаве понял, что его головная боль теперь — это Рэмбо. Не будет Рэмбо — не будет головной боли. Можно, конечно, оставить его гнить на острове, но лучше будет отдать этим тараканам, которые воображают себя грозными крокодилами. Время от времени нужно поддерживать в них эту иллюзию, чтобы они не забывали славные обычаи предков.

Панамоль стоял перед ним, глядя ему в глаза, и думал, о чем еще может спросить господин. Но он уже ему все сказал.

— Я слышал сегодня, — задумчиво начал Шаве, устремив взор куда-то поверх головы панамоля, голов нгандо-покровителя. Он был недоволен и гневался, что вы давно не приносили ему в жертву белого человека. И я обещал ему, что он получит его сегодня ночью. Собери всех и идите на озеро. Там вас ждет жертва. Принесите мне ее сердце и печень для Священного котла. Ты все понял?

— Да, господин.

Панамоль убежал, и Шаве вернулся в дом. Жанна раскладывала пасьянс. Шаве посмотрел на стол и не увидел алмазов.

— Ты правильно сделала, Жанна, что убрала их, — сказал он. — В самом деле было бы глупо делиться таким богатством с человеком, которого мы совсем не знаем. Я думаю, он все-таки плохой человек.

— Они убьют его? — спросила Жанна без всякого выражения.

Ну что ты говоришь, Жанна! — поморщился Шаве и взял стакан. Они принесут его в жертву нгандо-покровителю, — он отхлебнул из стакана, осторожно поставил его на стол и улыбнулся. — Ты права, дорогая, мы слишком засиделись здесь. Завтра — полнолуние. Мьонге принесет мне еще одну красивую безделушку, и мы не станем больше искушать судьбу. Мы сразу же уедем, Жанна. Жанна отложила карты и поднялась.

— Ты уже решил, Альбер? — она посмотрела ему в глаза. — Поклянись, черт побери!

— Клянусь, Жанна. Это серьезно.

Жанна, не сдержав слез, подошла к мужу, обняла его за шею и зарыдала. Шаве неловко погладил ее по спине, успокаивая, похлопал по лопаткам. Господи, кажется, совсем еще недавно они были молодыми, красивыми, полными сил и бьющей через край энергии. Ухватившись за этот клочок земли, они готовы были вывернуть его наизнанку, чтобы через пять-шесть лет возвратиться домой, затмив всех и вся блеском алмазного сияния. Но сияние это было настолько ослепительным, что прежде всего затмило их самих. Теперь они были богаты. Необычайно богаты. Но жизнь прошла, и вместе с ней потухли желания, которые в молодости, казалось, были неутолимы.

— Я тоже устал, Жанна, — сказал Шаве, ткнувшись носом в ее волосы, пахнущие дешевым мылом. — Я очень устал.

Краем глаза он заметил, как через двор к сараю один за другим пробежали его панамоли. «С этими тоже нужно рассчитаться по совести, — подумал он. — Старость должна быть не только обеспеченной, но и спокойной».

Рэмбо чуть отодвинул угол занавески на боковом окне: «джип» промчался мимо крааля панамолей. Впереди была пустынная дорога.

— Когда мы выйдем, — сказал Рэмбо шоферу, — гоните до управления синдиката. Там отдохнете и вернетесь в Понтьевиль.

Шофер молча кивнул. Они проехали мимо тропы, ведущей от дороги к дому Шаве, и, поравнявшись с участком бельгийца, Рэмбо постучал пальцем по спине шофера. Машина притормозила на две-три секунды, и когда шофер услышал стук дверцы и обернулся — его пассажиров уже не было. Он нажал на педаль газа, и «джип» скрылся в густых клубах пыли.

Рэмбо и Гвари остановились в придорожных зарослях и прислушались. Лес жил своей обычной жизнью.

— Я пошел? — спросил Гвари, поправляя под рубашкой кобуру, съехавшую назад.

— Подожди, — остановил его Рэмбо. — Посмотрим, чем занимаются наши друзья-крокодилы. Если, конечно, они здесь.

Рэмбо взобрался на ближнее дерево, и Гвари последовал его примеру. Отсюда участок Шаве просматривался до самой реки. Горняки были на месте. Но когда Рэмбо пересчитал их, оказалось, что одного не хватает.

— Куда он мог деться, Пит?

— Он мог заболеть.

— Наверное, мог, — согласился Рэмбо. — Но когда ты пойдешь к своей смоковнице, будь осторожен, — как бы этот больной не пырнул тебя в спину.

Гвари укоризненно посмотрел на Рэмбо.

— О чем ты, Джон?

— Извини, пошутил, — улыбнулся Рэмбо. — Я ведь уже убедился, что ты великий следопыт. Но все равно, прошу тебя, будь осторожен — все-таки это люди-крокодилы.

— А тебе, пожалуй, лучше здесь и остаться, — посоветовал Гвари. — Отличное место. Если не нападут муравьи и не сгонят тебя с него.

— Я не отдам его муравьям. Пока, Пит, — Рэмбо похлопал Гвари по коленке. — Встретимся, как зажгут прожекторы. А если тебе будет скучно, приходи раньше. Один сук я оставляю за тобой.

Гвари кивнул, спустился вниз и скрылся в зарослях. Дорога была по-прежнему безлюдной, но он не стал выходить на нее, а пошел краем леса. Не доходя до тропы, которая вела к дому Шаве, он перебежал дорогу и бесшумно ступая, медленно направился к своему проверенному убежищу. Поравнявшись со смоковницей, он присел у ее ствола и весь превратился в слух. Он не услышал ничего подозрительного и, взобравшись на дерево,! сразу же нашел тот, свой сук. Устроившись поудобнее, он взглянул на двор Шаве.

У веранды стоял сам хозяин, а напротив него, спиной к Гвари, африканец. И Гвари сразу узнал его по этой мощной спине и высокому росту — это и был седьмой горняк Шаве. Видимо, благодаря своему мощному телосложению он исполнял роль старшего и среди горняков, и в стае людей-крокодилов. Шаве смотрел куда-то вдаль, поверх головы панамоля и молчал. Не слышно было, как ни напрягал слух Гвари, чтобы и панамоль говорил. Наконец, Шаве открыл рот, но Гвари не разобрал ни одного слова. Пожалуй, речь была слишком длинна для самоуверенного и заносчивого бельгийца, разговаривающего со своим чернокожим рабочим. Это мог быть только приказ, и Шаве хотел, чтобы его хорошенько запомнили. Панамоль, видно, понял своего господина и не заставил его повторять. Он бросился в сторону реки, и Гвари сразу же потерял его из виду. Шаве вошел в дом и захлопнул за собой дверь.

Через минуту от реки послышался короткий пронзительный крик. Ему ответили со стороны участка. Гвари запомнил этот крик еще с той ночи. Он не напоминал ни один из знакомых ему звуков леса, потому что принадлежал человеку и предназначался для людей. А еще через короткое время он увидел, как панамоли цепочкой, друг за другом, пересекли двор и скрылись в бамбуковом сарае.

Шаве не выходил, не показывалась и Жанна. Значит, Шаве все уже сказал, и добавить ему было нечего. Когда Гвари увидел высунувшуюся из двери сарая крокодилью морду, он глазам не поверил, — неужели они идут на ритуальное убийство средь бела дня? Но тут он вспомнил о полицейском патруле — ведь на него напали тоже не ночью. Гвари на мгновение растерялся, такой вариант они с Рэмбо совсем не предусматривали. Конечно, в крайнем случае у него хватит пуль для всей этой банды. Но начнись пальба, и Шаве уже не застанешь врасплох. Предупредить Рэмбо Гвари тоже не успеет. И он решил действовать по обстановке. Когда последний человек-крокодил, блеснув из-под шкуры широким лезвием ножа, прошел мимо смоковницы и скрылся в зарослях, Гвари спустился на землю и пошел вслед.

Они не остановились у дороги, а, низко пригнувшись, быстро перебежали ее и углубились в лес По треску сучьев Гвари понял, что шли они совершенно не таясь и очень торопились. И когда он почувствовал под ногами тропу и узнал ее, он остановился. Это была та самая тропа, по которой люди-крокодилы несли Рэмбо к озеру. Она не успела еще просохнуть после дождей и скопила в своем желобе мелкие сучья, ветки и листву. Но Гвари обмануть этим было нельзя, для него не существовало двух одинаковых троп. И тогда он повернулся и пошел назад. Он понял: Рэмбо был бы обречен благодаря стараниям этого идиота Бирса, если бы задумал продолжить свою игру с Шаве. Шаве получил свой выкуп, и теперь Рэмбо был ему совсем не нужен. У Гвари даже мурашки побежали по спине, когда он представил себе, что могло бы произойти. Вечером он расскажет об этом Рэмбо, и они посмеются вместе. Правда, смеяться Гвари почему-то не хотелось.

Он вернулся к дому Шаве, но не полез на дерево, чтобы не кормить собой насекомых, а выбрал место в зарослях, у самой изгороди. Теперь ему некого было опасаться. Впрочем, оставался еще Мьонге, но какого черта он сюда полезет? С этой стороны лежал лишь безлюдный участок Шаве, и к тому же Гвари не так просто было и обнаружить. Теперь панамоли, воображающие себя крокодилами, вернутся не раньше завтрашнего вечера. Конечно, они лучше Гвари знают свой лес, но все равно с такой легкостью, как в прошлый раз, им после ливня до озера не дойти.

Вышла Жанна с тазом, в котором лежало белье, и неторопливо пошла к реке. Тут же появился Шаве с сигарой в зубах и пошел за ней. Дом остался пуст. Где же Мьонге? Скорее всего, в краале. Больше ему негде быть. И напрасно Рэмбо кормит на дереве муравьев и клещей.

Луч фонаря уткнулся в борт лодки, в то место, где зияла огромная рваная дыра. Люди-крокодилы остановились и внимательно осмотрели ее. Удар, видимо, был нанесен топором. Но кто мог найти лодку в зарослях, вытащить сюда и разбить? Единственный человек, который знал об этом озере, был сам господин, потому что он его когда-то и обнаружил. Но последний раз господин был здесь пять лет назад. Этот путь стал для него слишком тяжел.

Панамоли выбежали на отмель, и в эту минуту из-за облаков показалась луна. После ливня несколько чучел крокодилов торчали из воды вверх хвостами. Те, что были не берегу, покрылись толстым слоем ила, и в них трудно было узнать теперь грозных и коварных хищников. Они больше напоминали снесенные потоками воды коряги и сучья.

Люди-крокодилы стали в круг, пригнулись и молча пошли друг за другом, покачивая из стороны в сторону зубастыми мордами и волоча за собой хвосты. Они делали угрожающие выпады, броски, но все движения ритуального танца были на этот раз не столько ловкими и красивыми, сколько нервными и резкими. Никому не давала покоя разбитая лодка. Что-то случилось или должно было случиться. Недалекий остров был мрачен и загадочен.

Наконец танец был закончен, люди-крокодилы сбросили с себя шкуры и пошли к лодке. Они принесли ее к озеру и спустили в воду. Если в ней нельзя плыть, то за нее можно держаться. Набросив на себя крокодильи шкуры, люди взялись за чуть выступающие над водой борта и поплыли к острову.

Семь крокодилов, сбившихся в стаю и приближающихся к острову, способны были вызвать панический ужас у человека с самыми крепкими нервами. Но остров молчал, будто притаился.

Люди-крокодилы вытащили лодку на берег и, растянувшись полукольцом, сверкая длинными широкими ножами, стали приближаться к хижине. Они не торопились, ведь крокодилы не торопятся, напрягая мышцы для смертельного броска. И когда до хижины осталось два-три шага, они молча прыгнули и вонзили в нее свои ножи. Из хижины не донеслось ни звука. Они ворвались внутрь, хижина была пуста. Они бросились обшаривать заросли, кустарник, деревья — все было напрасно. Нгандо-покровитель остался без жертвы, господин — без сердца и печени для Священного котла.

Ярость людей-крокодилов должна была найти выход, чтобы не дать им задохнуться в собственном ожесточении, доводящем до бешенства. И тогда над озером раздался дикий ужасный вопль, и на другом берегу пронзительно закричали испуганные обезьяны.

На разработках алмазного синдиката включили прожекторы, и слабое красное зарево осветило дорогу. Рэмбо еще раньше вышел навстречу Гвари и ждал его в зарослях против тропы. Гвари появился неожиданно — он прыгнул на дорогу чуть в стороне и тихо позвал:

— Джон, выходи.

Рэмбо, сопя, вылез из зарослей.

— Пит, я не шевелился.

— Но ведь ты дышал, — серьезно пояснил Гвари и тихо рассмеялся. — Шучу, Джон. Просто я подумал, что тебе там ночью нечего делать, и ты придешь встретить меня.

— Может, все-таки не будем гулять по дороге? — спросил Рэмбо.

— Сегодня можем и прогуляться, — беспечно ответил Гвари. — Ты знаешь, куда ушла эта банда крокодилов?

— Неужели за моей печенью? — не очень-то и удивился Рэмбо.

— За ней, — кивнул Гвари. — Я проводил их немного. Но они так торопились, что я отстал. Ты оказался прав, Джон: Шаве не погнался за журавлем в небе.

— Он не фантазер, я это заметил сразу. Как ты думаешь, когда они вернутся?

— Не раньше завтрашнего вечера. Я ведь видел, что там наворочала гроза, — Гвари посмотрел на участок Шаве, мимо которого они проходили. — А что у тебя? Ты ведь хотел похитить Мьонге. Раздумал?

Рэмбо взял Гвари под руку и свернул в заросли.

— Давай все-таки не будем торчать на дороге.

Он прошел вперед и сразу же наткнулся на ствол, на котором сидел с Мьонге.

— Садись и слушай, Пит, — сказал он, дернув Гвари за руку. У меня уже нет времени объяснять тебе все. Сейчас придет Мьонге, и я не хочу, чтобы он видел тебя. Просто я не знаю, как он тогда себя поведет. Так что сиди, пока я тебя не позову. Все понял?

Гвари ничего не понял, но сразу схватился за пистолет.

— Возьми пушку, Джон. Это пригодится.

— Нет, Пит, не нужна мне твоя пушка. Я не собираюсь беспокоить пальбой господина Шаве. Пока.

Он хлопнул Гвари по спине и скрылся в зарослях. Из-за реки показалась луна. Теперь она была похожа на зрелый ананас, чуть потемневший с одного бока. И Рэмбо сразу же увидел идущего по дороге Мьонге. Он пошел ему навстречу. Мьонге остановился в двух шагах от Рэмбо и посмотрел ему в глаза.

— Я передал ганге, — сказал он, — что ты на него не сердишься. Я тоже решил, что он не виноват, — его околдовал Шаве, когда у него была сила. Теперь ты отнял ее у него, и ганга просил отдать тебе белого человека. Он сказал, что тогда Шаве потеряет и свое тело. Мы хотим, чтобы он не изменил, а потерял тело. А сейчас иди за мной.

Мьонге сошел с дороги, пролез через дыру в проволочном ограждении и стал подниматься в отвалы. Среди двух когда-то конусообразных, а теперь осевших насыпей оказалась тропа. Она была твердой, узкой и уходила вниз. Потом звезды над Рэмбо исчезли, и он очутился в полной темноте. Он слышал отчетливые шлепки босых ног Мьонге по влажной глине и старался не отставать. Стало прохладно, но, как ни странно, воздух не казался спертым и застоявшимся. Значит, где-то была вытяжка. Шахту забросили, а вытяжные трубы остались.

Мьонге впереди остановился. Рэмбо вытянул руки и, осторожно ступая, хотел уже тихонько свистнуть, как его ослепил яркий свет.

Мьонге включил электрический фонарь. Широкий луч упал на глиняный пол, скользнул по низким сводам штольни, по полусгнившим деревянным стойкам и уперся в бамбуковую решетку, перегородившую этот мрачный коридор. Щелкнул замок, Мьонге открыл дверь, которую Рэмбо раньше не заметил, и жестом пригласил следовать за ним. Рэмбо вошел за странную решетку и понял, что это был отгороженный тупик штольни. Луч фонаря пробежал по исковерканным кирками и лопатами стенам и высветил высокую деревянную лежанку на толстых опорах с набросанным на нее тряпьем.

— Бери его, Рэмбо, — сказал Мьонге так просто, будто предлагал лишний кукурузный початок.

Рэмбо выхватил у него фонарь и подошел ближе. Тряпье зашевелилось, кто-то спрятался под ним и притих. Рэмбо протянул руку, и в этот момент вся эта куча рвани разлетелась в стороны. Луч фонаря дрогнул. На Рэмбо смотрели глаза безумного человека.

— Рэмбо? — спросил он отрывисто. — Где Рэмбо?

— Это я, сэр. И я пришел за вами, — сказал по-английски Рэмбо. Джеймс Пери бросился Рэмбо на шею, чуть не свалившись со своего ложа. Луч фонаря заметался и застыл на гнилой деревянной стойке.

— Твое имя знают даже белые, — сказал в тишине Мьонге. — Панамоли тоже должны его знать.

— Ты скажешь им об этом потом, когда меня здесь не будет.

— Хорошо, — согласился Мьонге. — А теперь надо возвращаться.

— Вы можете идти, сэр? — спросил Рэмбо.

— Конечно, — тряхнул седой спутанной гривой Пери. — Я не болен. А этот тюремщик…

— Не надо, сэр, — остановил его Рэмбо. — Ведь он спас вам жизнь. Пери хмыкнул, но ничего не сказал. Он достал из-под тряпья электрический фонарь и старую потрепанную книгу. Но, подумав, швырнул книгу обратно и включил фонарь.

Они вышли из штольни под звездное небо, и ноги у Пери подкосились. Рэмбо подхватил его и удержал.

— Простите, — пробормотал Пери виновато. Всему виной этот воздух и… небо. Я отвык от них.

— Я пошел, Рэмбо, — сказал Мьонге. — Завтра я скажу ганге, что ты принял от нас белого человека, и мы будем ждать, когда Шаве потеряет свое тело.

— Я встречу тебя завтра, Мьонге. Прощай.

— Прощай, Рэмбо.

Мьонге прыгнул за отвалы и, не оглядываясь, пошел к дому Шаве.

— Вам лучше? — спросил Рэмбо Пери, который еще опирался на его руку. — Мы сейчас выйдем отсюда и отдохнем.

— Да-да, — вскинулся Пери, — подальше от этого кошмара. Ради Бога, подальше! Куда идти?

Рэмбо показал рукой на дыру в проволочном ограждении, и Пери, расправив плечи, направился к ней, пытаясь всем своим видом показать, как он бодр и энергичен. Но ноги в коленях не гнулись, и он шел словно на ходулях и не мог координировать свои движения. Это была походка пьяного, пытающегося изображать из себя трезвого человека. Рэмбо помог ему пролезть через дыру, перейти дорогу и тихо свистнул.

Гвари следил за ними от самых отвалов и готов был прийти на помощь каждую секунду.

— Я здесь, Джон.

Пери вздрогнул и отступил на шаг, увидев перед собой огромного и очень черного негра.

— Сэр Джеймс должен отдохнуть, Пит, — сказал Рэмбо. — А потом мы решим, что делать.

Они провели Пери через заросли и усадили на бревно.

— Это сержант Питер Гвари, — представил Рэмбо. Его приел; министерство внутренних дел из Киншасы.

Благодарю вас, господа, Пери хотел о чем-то спросить, но только махнул рукой. Пропади все пропадом, если я хоть что-нибудь понимаю. Меня выкупили или похитили у похитителей?

— Вы на свободе, сэр, и это главное, — сказал Рэмбо.

— Но ведь мы были на участке Шаве! — никак не мог сообразить Пери. — Кто умудрился прятать меня на его участке?

— Сам Шаве и умудрился, сэр, — начал Рэмбо. — Но об этом потом. Нам не хотелось бы вызывать машину из синдиката. Видите ли, чем меньше людей будет знать о вашем освобождении, сэр, тем лучше для нас, — нельзя дать уйти Шаве. Вы поняли меня, сэр?

Пери поднялся и посмотрел в сторону невидимого участка.

— Вот теперь я, кажется, начинаю кое-что понимать. Ах, подлец! Кто мог подумать! Вы знаете, он не мог простить мне, что я слишком энергично настаивал на отторжении его участка. Я напомнил правительству Заира, что участок Шаве, не приносящий казне никакого дохода, при определенных условиях…

За две недели одиночества Пери отвык от человеческого общения, и теперь слова извергались из него бурным потоком.

— Простите, сэр, — перебил его Рэмбо. — Если вам трудно идти, мы с Гвари донесем вас до дома на руках.

— Вы с ума сошли! — воскликнул Пери и даже отшатнулся от Рэмбо. — Я ведь не инвалид и прекрасно дойду сам. В конце концов мне нужно снова научиться ходить. Мое узилище было так тесно, что я не успевал разбежаться. И потом — я хочу согреться. Вы знаете, от чего я страдал больше всего? От холода!

Рэмбо понял, что Пери не остановится, осторожно взял его под руку и вывел на дорогу.

— Теперь можете продолжать, сэр, — сказал он и напомнил: — Вы остановились на холоде.

— Ну да! — неловко шагая на негнущихся ногах, улыбнулся Пери. — И вы знаете, почему я не околел? Из принципа! Да-да, я не хотел превратиться в ходячий анекдот: Джеймс Пери околел в Африке от холода!

И он рассмеялся звонким молодым смехом. Было странно слышать этот смех человека, только что вырванного из мрачной глубины заброшенной шахты, заросшего седым волосом до самых глаз и почти разучившегося ходить. А ведь Рэмбо так и не спросил тогда у Пери — моложе или старше его брат. Ведь тогда это не имело никакого значения. Впрочем, как и сейчас. Наверное, все-таки моложе. Это видно и по живым глазам сэра Джеймса.

Пери говорил не останавливаясь, и когда Рэмбо вежливо попросил его помолчать, он, к своему удивлению, увидел, что они уже подходят к гостинице.

— Сэр, — сказал Рэмбо, — вы должны очень строго предупредить дежурного, чтобы он молчал. Вам придется не выходить из своей комнаты ровно сутки. Но это все равно лучше, чем сутки в штольне, не так ли?

— Разумеется! — рассмеялся Пери и, оборвав себя, прижал к губам палец. — Сейчас вы услышите, что я скажу ему!

Он подошел к двери и нажал кнопку звонка. Губастый молодой негр в форменной голубой одежде с золотыми галунами неторопливо подошел к застекленной двери. Он прижал нос к стеклу и, увидев обросшего седым волосом господина Пери, в ужасе отшатнулся. Вряд ли он решился бы открыть дверь человеку, принявшему другое тело, но он увидел за ним двух топографов, с которыми был вежлив сам управляющий. И тогда он отпер дверь и на всякий случай отошел в сторону.

Пери приблизился к нему вплотную, отчего негр закатил глаза под потолок, и спросил:

— Как тебя звать?

— Элиас, сэр.

— Слушай меня, Элиас. Никому, совсем никому не говори, что ты меня видел. Помни, как только ты скажешь обо мне кому-нибудь, я сразу же уволю тебя и отдам под суд. Все понял?

— Да, сэр, — вытаращил в испуге глаза Элиас.

— Ну и прекрасно. А теперь дай мне запасной ключ, свой я потерял.

Негр достал из шкафчика ключ и подал трясущимися руками Пери. Они поднялись на второй этаж. Никто им не встретился. Была уже глубокая ночь, и все спали мертвым сном. Пери открыл дверь, пропустил Рэмбо и Гвари, включил свет и запер дверь.

— В гостях хорошо, — сказал он, — а дома лучше. Прошу располагаться, господа.

— Я позвоню, сэр? — спросил Рэмбо.

— Конечно, — Пери заглянул в холодильник и улыбнулся. Проходя мимо, Рэмбо бросил взгляд через плечо Пери.

— У вашего брата, сэр, — сказал он, — тоже холодильник никогда не пустовал, когда мы были с ним на плато Колорадо.

— О, вы мне расскажете еще об этом, — оживился Пери. — Все Пери запасливые люди. Я приготовлю кофе, а уж потом будем мыться.

— Кофе с удовольствием, — сказал Рэмбо, — а наше купание отложим на сутки. Мы должны будем уйти, сэр.

Он набрал номер телефона и услышал мрачный голос Сандерса.

— Сандерс, вы что, не спите? — удивился Рэмбо.

Черт возьми! — радостно воскликнул Сандерс, услышал голос Рэмбо. — Разве вы дадите уснуть?

— А что случилось?

— У меня как раз ничего не случилось, но я беспокоюсь о вас! Что с вами? Где вы?

— Сандерс, скоро мы встретимся и все вам расскажем, успокоил его Рэмбо. — Гвари вам шлет привет. А теперь слушайте меня. Завтра с наступлением темноты, но не раньше, Сандерс, возьмите с собой человек шесть и устройте засаду у дома Шаве. Если вы понадобитесь, я свистну. А сейчас разбудите Ламбера и пусть он едет в гостиницу синдиката.

— Кто ранен? — чуть не вскрикнул Сандерс.

— Да успокойтесь вы, никто не ранен. Просто нужно осмотреть одного человека.

— Кого?

— Из двенадцатого номера. Алло, Сандерс! — Рэмбо понял, что капитан потерял дар речи, и выдержал паузу. — Пусть стукнет три раза в дверь, и ему откроют. А потом Ламбер присоединится к вам. Может, он нам и понадобится. А вы сюда не звоните, я отключаю телефон. До встречи, Сандерс, — Рэмбо положил трубку и выдернул из телефонной розетки вилку.

Пери угостил своих освободителей кофе, покормил и заставил взять сумку с продуктами и банками сока.

— Сэр, — сказал на прощание Рэмбо, — не отказывайтесь от услуг доктора Ламбера и постарайтесь хорошенько выспаться. В следующую ночь нам опять придется вас потревожить.

Внизу нервно ходил по вестибюлю дежурный Элиас Увидев Рэмбо и Гвари, он бросился им навстречу.

— Господа, это действительно хозяин? — спросил он.

— Да, Элиас, это твой настоящий хозяин, — внушал ему, как малому ребенку, Рэмбо. — А если ты будешь слишком любопытным, он сразу же напомнит тебе об этом. Ведь он обещал?

— Да, сэр, обещал, — переступил негр с ноги на ногу.

— А он держит свое обещание. Кстати, нас ты тоже не видел, Рэмбо подумал, не нужно ли еще чего внушить этому Элиасу, и спросил: — Ты знаешь доктора Ламбера из Понтьевиля?

Элиас широко улыбнулся и окончательно успокоился.

— Его у нас все знают, сэр.

— Это хорошо. Скоро он будет здесь, чтобы навестить твоего хозяина. Открой ему.

Рэмбо и Гвари вышли на дорогу.

— Джон, — сказал Гвари, — у нас впереди пустой длинный день и полно еды. Чем ты думаешь заняться?

— Понятия не имею, — Рэмбо как-то даже не подумал об этом. — А что ты предлагаешь?

— Завтра ты улетишь отсюда, Джон, и тебе нечего будет рассказать дома о тропической Африке, — с грустью сказал Гвари. Ну что ты видел, кроме слепней, коряг да непролазных зарослей? Да и то ночью. Я хочу показать тебе, Джон, настоящий тропический лес днем. Ты увидишь, как здесь рождаются и умирают деревья, как распускаются цветы. Ты увидишь таких птичек и зверушек, каких не встретишь больше нигде в мире. Я тебя уведу в сказку, Джон.

Рэмбо так посмотрел на Гвари, будто впервые увидел.

— Пит, ты случайно не пишешь стихи? Но ты уговорил меня. Я хочу в лес!

— Не кричи, — успокоил его Гвари. — Привыкай к тишине. В лесу человек должен молчать и смотреть глазами, ушами, ноздрями, всеми порами своего тела. Только тогда он увидит лес. Пошли, Джон. К восходу солнца мы должны выбрать себе райский уголок.

Рэмбо поднял голову и нашел созвездие Южного Креста. Если завтра будет облачно, он может его больше и не увидеть.

Жанна открыла старый, окованный железом сундук, доставшийся ей еще от покойной матери, и вытащила из-под белья корсет. Она хранила его в память о свадьбе.

Шаве сидел за столом и, подперев рукой подбородок, задумчиво наблюдал за ней.

— Он тебе тогда совсем не был нужен, — сказал он. — Зачем ты его так затянула на себе?

— Наверное, хотела понравиться красавцу Альберу еще больше.

— Глупости говоришь, — проворчал Шаве. Ты уже тогда знала, что больше нравишься мне без корсета.

Жанна промолчала, но зато громко хлопнула тяжелой крышкой сундука. Она сдвинула ладонью бутылки, стаканы, банки в сторону, освободила часть стола и развернула на нем корсет. Шаве протянул руку и погладил черную скользкую поверхность, ощущая под пальцами жесткие полоски китового уса. Жанна отстранила его руку, взяла лезвие и осторожно прорезала шелк вместе с холщевой подкладкой там, где проходил ус. Шаве пододвинул ей ближе открытый кожаный мешочек, и Жанна вынула из него первый алмаз. Она вставила его в разрез, чуть сместила в сторону и обшила крепкими черными нитками.

— С почином тебя, Жанна, — улыбнулся Шаве и поднял стакан. Когда ты закончишь, твоему корсету цены не будет.

Жанна выразительно посмотрела на мужа.

— И тогда, наконец, — сказала она, — я тебе больше понравлюсь в корсете.

— Ах, Жанна, — засмеялся Шаве, — все-таки прорвалось!

Он осушил стакан и высыпал из мешочка все алмазы на сюл. Это были крупные первосортные камни, от которых даже привычный к их игре Шаве не мог отвести взгляда.

— Добавлять не будешь? — спросила Жанна.

— Нет, всю мелочь я зашил уже сюда, Шанс похлопал себя по поясу. Не забудь оставить место для двадцать пятого, который принесет сегодня Мьонге. Я думаю, они слишком дорожат жизнью своего сэра, чтобы отделаться какой-нибудь «розеткой».

— А что ты думаешь об этом сэре?

— Дорогая, почему я должен ломать о нем голову! — Шаве отвернулся и пожевал губами. — Ты ведь знаешь, там сгнили все стойки, и достаточно подломиться одной, как все рухнет к черту и не останется никаких следов от этого сэра. Кстати, если уж на то пошло, ни ты, ни я и в глаза его не видели. Это рискованные проделки крокодилов, и нас они не касаются.

— Ты прав, Альбер, — кивнула Жанна, ловко орудуя иглой. — А куда ты их дел?

— Кого? — не понял Шаве.

— Своих крокодилов. Я не вижу их со вчерашнего дня.

— Я их отправил погулять.

— К янки?

— Он нам уже не нужен, — вздохнул Шаве и перекрестился. — Нам никто уже не нужен, Жанна, если мы хотим остаток жизни провести спокойно.

— А куда ты денешь тараканов?

— Я им устрою сегодня прощальный вечер.

Игла в руке Жанны дрогнула, и она уколола палец.

— Ты хочешь их отравить? — спросила она тихо. — Подумай, Альбер.

Не беспокойся, я уже все продумал. Когда мы доберемся до Понтьевиля, я заявлю в полиции, что панамоли напали на нас, ограбили и хотели принести в жертву своему нгандо-покровителю. Ведь нам чудом удалось бежать, а, Жанна? Жанна внимательно посмотрела в глаза мужу и вздохнула.

— Знаешь, Альбер, я не успела прихватить с собой даже лишнего платья.

— Умница! — засмеялся Шаве. — И ты увидишь, нам еще будут собирать пожертвования.

Он налил себе в стакан немного джина, выпил и поднялся.

— Не буду тебя отвлекать. А ты поторопись, у нас может не остаться времени.

Шаве вышел из дома, вынул из кармана рубашки сигару и закурил. Солнце уже перевалило за Луалабу и повисло красным шаром над далеким лесом. Шаве нахмурился, неторопливо прошел к сараю и распахнул дверь. Сарай разделялся перегородкой на две неравные части. В большей его части иногда отдыхали и обедали горняки-панамоли. Здесь же они готовились к своим ритуалам, пряча крокодильи шкуры в большой ларь, который был их личной собственностью. Шаве велел им купить замок с ключом и засвидетельствовал этим самым, что не имеет к имуществу своих рабочих никакого отношения. Он свято охранял право частной собственности. За перегородкой был маленький склад Шаве. Там хранилась его частная собственность и тоже под висячим замком.

Шаве открыл дверь и забросил замок с ключом за мешки, стоящие в дальнем углу. Потом перенес на веранду ящик с бутылками из-под джина, в которые был разлит метиловый спирт, подкрашенный соком манго. Еще с дюжину бутылок оставил у самой двери, чтобы их сразу можно было увидеть.

Почти всю боковую стену занимал стеллаж, на полках которого Шаве держал товар для собственного пользования и для обмена и продажи — консервированные продукты, материю, посуду, топоры, ножи много всего такого, без чего нельзя обойтись в хозяйстве. Этот стеллаж был предметом зависти всех аборигенов, которым посчастливилось хоть раз заглянуть сюда. Шаве встал на бочку, ухватился за верхний угол стеллажа и стал отжимать его от стены. Стеллаж накренился. Шаве уперся в стену ногой, и стеллаж, скрипя и растрескиваясь, рухнул на бочки, бидоны, канистры и бутыли, подняв серое облако пыли. Шаве спрыгнул с бочки, не удержался на ногах и упал в дверях на спину.

— Господину больно?

Шаве открыл глаза и увидел над собой испуганные черные лица своих горняков.

— Помогите мне, — попросил он, тяжело поднимаясь. Панамоли посадили его на бочку, с сожалением глядя на рухнувший стеллаж.

— Мы все сделаем, как было, — сказал кто-то из них.

— Это подождет, — Шаве оглядел панамолей, и ему не понравилось, что они прячут от него глаза. Его охватило предчувствие беды. — Что вы мне принесли? — спросил он, сдвинув брови.

— Его там нет, господин, — ответил негр-гигант, боясь смотреть Шаве в глаза.

— Как нет? — этого Шаве не мог понять.

— Совсем нет. Он убежал.

И только теперь Шаве понял, почему Бирс раздумал давать выкуп за Рэмбо и шарил вокруг Священного столба. Значит, к тому времени Рэмбо или вернулся, или же как-то дал знать, что он на свободе. Выходит, этот янки все-таки обманул его! Но ведь не мог он отказаться от своей доли выкупа? Мысли Шаве перепутались. Если Рэмбо хотел его уличить, он давно бы сделал это, ведь про шло уже больше суток с тех пор, как Бирс прислал свою команду на берег Луалабы. И, кстати, мог бы сразу подключить полицию Сандерса и нагрянуть к Шаве с обыском. Но он не сделал это. Не сделал и сегодня. Значит, с Рэмбо просто что-то случилось и лес у всегда может что-то случиться и остаться веч мои тайной. Но вея ком случае, до утра нечего опасаться. А к утру, когда окажется в Понтьевиле, он опередит события.

— Вы устали, — сказал Шаве, — и проголодались. Сегодня у нас с женой большой праздник, и мы приглашаем вас к себе в гости.

Панамоли переглянулись. Они не принесли господину печень и сердце жертвы — не исполнили его волю. А он не только не сердится, но и приглашает их в гости!

Первый раз Шаве позвал их в дом, когда, вернувшись из Понтьевиля, узнал, что они принесли в жертву полицейский патруль. Тогда господин был в ярости, опасаясь, что бессмысленное убийство полицейских привлечет внимание столичных властей. И успокоился лишь после того, как узнал, что люди-крокодилы действовали по воле тала панамолей. Полицейский капрал Нголле заметил, что люди-крокодилы приносят жертвы тогда, когда тал танцует ночью, а все жители крааля прячутся в хижинах и ничего не видят. И он предупредил тала, что обвинит его в соучастии в убийстве. И тогда ла-джоку ничего не оставалось делать, как обратиться к помощи людей-крокодилов, которые и отправили любопытного капрала, а заодно и его помощника, в страну облаков.

Теперь господин приглашает их в свой дом во второй раз. Значит, у него и его жены действительно большой праздник, и он не хочет омрачать его своим гневом.

— Отдохните, пока жена приготовит еду, — сказал Шаве и пошел к дому.

Жанна зашила последний алмаз и сняла платье.

— Помоги мне, Альбер.

Она приложила к себе корсет и повернулась к мужу спиной. Шаве зашнуровал его и осторожно стянул.

— Не туго?

— Хорошо. Завязывай.

— Ты почти такая же, Жанна, как и тогда, — сказал Шаве, завязывая узел. — Одевайся.

Жанна оделась и прошлась по комнате.

— Твои тараканы вернулись? — спросила она, поднимая и опуская руки. — Кажется, пора бы.

— Они вернулись, но не нашли янки.

Жанна застыла, глядя на мужа испуганными глазами.

— И что теперь?

Ничего, пожал плечами Шаве. Просто мы раньше уйдем. Дождемся Мьонге и сразу уйдем. И тогда Жанна вспомнила.

— Послушай, Альбер, — спросила она, — а что ты думаешь делать с Мьонге?

Шаве устало махнул рукой.

— Нашла о чем ломать голову. Лучше накрой на стол, я уже пригласил тараканов в гости.

— И что им прикажешь подать? — усмехнулась Жанна.

— Все, что есть в доме, дорогая, — ведь они обчистили нас до нитки. Ящик с джином я оставил на веранде. Выставь им все, пусть обожрутся.

— Ну, что ж, — оглядела неубранный стол Жанна, — через десять минут зови гостей.

Шаве кивнул и вышел из комнаты.

Белый человек из синдиката бросил на циновку крупный алмаз и посмотрел на гангу с нескрываемым презрением. Но ганга не видел этого — он сидел с закрытыми глазами, и раскрашенное лицо его было непроницаемым. Он ощутил настроение белого человека по стуку камня, который был не положен, а брошен. Ганга ударил себя по коленям толстым ремнем и не почувствовал боли. Значит, это было уже не его тело, а другое. Но еще оставалась боль внутри, и когда она покинет его, тогда он переселится в страну облаков.

Ганга, с трудом поднимая тяжелый ремень, бил себя по коленям и слышал свой голос будто со стороны:

— Кунг-кундунг-кикундунг… Кунг-кундунг-кикундунг…

Голос не выражал ничего — ни призыва, ни мольбы. Это была жалоба старого человека на свое одиночество и на свою тоску. Но мокиссо сразу же услышали его, потому что они были рядом — ганга видел их мелькающие тени и ощущал на лице слабое колебание воздуха от их движений. Они освятили то, что принесли им люди, и растаяли, растворились, слились с темнотой. В глазах ганги померк свет и он затих. Ему стало покойно и хорошо. Он не ощущал себя.

Панамоли молча стояли вокруг, не смея потревожить этот покой, и ждали, когда ганга снова вернется к ним. И тогда Мьонге, стоя позади него, не выдержал и тихо сказал:

— Ганга, не уходи…

И ганга услышал его — единственный голос, который он мог еще услышать. Он открыл глаза и протянул дрожащие руки. Ему помогли подняться, и он сказал, что мокиссо явились ему и освятили все, что принесли ему панамоли и белый человек. Ганга не мог уже нагнуться и показал Мьонге глазами на циновку. Мьонга поднял алмаз и помог ганге дойти до хижины. Там он протянул ему камень, но ганга отстранил его руку.

— Ты отдашь его нгандо-покровителю, — сказал старик. Ведь он предназначен ему. А реке я отдам то, что ей и принадлежит.

Он вынул из калебасы речной голыш, обмазал его синей глиной и насадил на стрелу. Второй комочек глины с вдавленным в него голышом ганга велел передать Шаве.

— Если он не глуп, он сохранит его на память, — сказал он и, подумав, добавил: — До тех пор, пока покровитель не возьмет его тело.

Он снял со стены лук и вышел из хижины.

— Веди меня, Мьонге, я уже плохо вижу.

И Мьонге не стал говорить ему о полной луне. Он взял его под руку и медленно повел к реке. Панамоли ждали его, растянувшись цепочкой вдоль берега.

Полная круглая луна высеребрила Луалабу, и дальний лес на другой стороне не казался мрачным и диким, освещенный ровным спокойным светом.

Ганга вложил стрелу в тетиву и высоко поднял голову. Лицо его, раскрашенное красной и синей краской, было спокойно и торжественно. Он стал просить реку принять в жертву то, что принадлежит ей по праву. Он не обращался к нгандо-покровителю — он обращался к реке, откуда вышел и куда собирался возвратиться, может быть, рыбой, может быть, крокодилом, а, может быть, и простым тростником. И тогда он запел старую песню панамолей о Луалабе, все подхватили ее, и ганга заплакал. Он был счастлив, потому что покидал мир горя и забот и собирался переходить в жизнь, полную радости и счастья. Когда песня кончилась и все замолчали, ганга громко произнес заклинание и выпустил стрелу. Она прочертила короткую черную дугу и плюхнулась в воду. Ганга выронил лук и упал. Панамоли подхватили его и с танцами и песнями понесли в крааль. Ганга переселился в страну облаков, и ему можно было только завидовать.

Мьонге прошел мимо крааля и направился к дороге. Под этим огромным звездным небом и необъятным лунным светом он вдруг почувствовал себя страшно одиноким. Его отца и мать взял ганга, потому что ла-джок Шаве вложил в его сердце страх. Ганга освободился от страха и теперь обрел другую жизнь, полную забвения. Шаве потерял свою колдовскую силу и уже не может изменить тело Мьонге по своему желанию. Когда-нибудь, когда устанет, он сам переселится в страну облаков и снова встретится там с гангой. А сейчас он должен передать алмаз нгандо-покровителю, чтобы он взял тело Шаве, белого Шаве, перед которым у него не было никакого страха. У него не было страха и перед нгандо-покровителем. Мьонге заметил это за собой еще при их первой встрече. Теперь он понял, почему потерял страх перед всеми, — он был одинок, и ему некого было огорчать своей смертью.

— Мьонге!

Он остановился и осмотрелся. Он не успел даже заметить, как дошел по дороге до тропы, ведущей к дому Шаве. Перед ним стоял Рэмбо. Мьонге достал из кармана алмаз и протянул ему.

Ганга просил передать это тебе, — сказал он. А сам ушел в страну облаков.

Рэмбо взял алмаз и сжал в руке.

— Жаль, Мьонге, Рэмбо хотелось утешить его, но он не умел утешать и не знал, как это делать, и только повторил: — Мне очень жаль, Мьонге. — Он положил алмаз в карман и спросил: — Ведь ты идешь к Шаве?

— Ганга просил ему тоже кое-что передать.

— Когда ты передашь, ты скажешь мне, что делает Шаве? — спросил Рэмбо.

— Скажу, Рэмбо. Я передам и вернусь. И тогда он потеряет свое тело?

— Он обязательно его потеряет, — сказал Рэмбо. — Это я тебе обещаю. Иди.

Мьонге молча повернулся и вышел на тропу.

Панамоли ничего уже не ели, они только пили. И если вначале, опустив глаза, молча ждали, когда господин наполнит их стаканы, то теперь не обращали на Шаве ни малейшего внимания. Их взгляды скользили по нему, как по пустому месту. Шаве понимал, что гости дошли до состояния, когда их глаза еще видят, но мозг уже отказывается воспринимать окружающее таким, какое оно есть на само деле. И все равно в нем клокотало глухое раздражение. Чтобы не сорваться и не вышвырнуть этих наглых черномазых вон, он отошел к окну, встал рядом с женой и стал смотреть в окно.

За их спинами кто-то начал выбивать на перевернутой кастрюле ритмы Африки и затянул песню. Его дружно поддержали, стуча ладонями по столу. Зазвенела посуда. Но за столом гостям было слишком тесно, и они стали по одному выходить на середину комнаты, пытаясь изобразить хотя бы подобие танца. Они кривлялись, вихлялись, орали и громко хохотали, когда падали друг на друга. И тогда, чтобы заглушить их дикие выкрики и стук, Шаве подошел к приемнику и включил его на полную мощность. Металлические ритмы рока смели гостей с мест, будто порывом ветра. Пол под жесткими ударами пяток затрясся мелкой дрожью, зазвенела и задребезжала посуда в буфете.

— Пришел! — Шаве увидел в окно Мьонге. — Открой им все бутылки, — сказал он Жанне, — и жди меня.

Он вышел во двор и молча уставился на Мьонге. Вот и Мьонге потерял страх перед ним — тоже смотрит на своего господина, как на пустое место. Но Шаве было уже наплевать на всех — скоро он будет далеко отсюда, так далеко, что одно только расстояние заставит забыть об этом нелепом и диком мире, в котором нет никакого понятия о добре и зле, а есть только власть грубой силы.

Мьонге вынул из кармана глиняный шарик и молча подал господину. Шаве взял его, подумал и не стал таиться перед своим зомби. Он разломил его, вынул двумя пальцами простой речной голыш, и ему стало не по себе. Он почувствовал, как дернулось сердце и застучало гулко и невпопад. Ему нужно было понять раньше, что хотел сказать ганга еще тогда, когда передал три речных камешка: он потерял страх перед ним. И если Шаве на что-то еще надеялся, то теперь ганга подтвердил, что эти надежды были напрасны.

— Возьми это себе на память, Мьонге, — сказал Шаве, протягивая ему голыш.

Но Мьонге спрятал руки за спину.

— Нет, — сказал он, — ганга велел передать это на память господину, пока покровитель не возьмет его тело.

Неужели это сон в лунном свете, залившем все вокруг и отуманившем голову? Шаве зажмурился и снова открыл глаза, пробуждение не пришло. И словно во сне, каким-то чужим голосом он позвал:

— Иди за мной.

Мьонге обернулся на дом, откуда доносился грохот музыки и тяжелый топот ног. В окне четко выделялась фигура Жанны.

Оставалось часа три до рассвета, когда Рэмбо и Гвари вошли в гостиницу синдиката.

— Джон, — сказал Гвари, — иди сам освобождай Пери. А я устал до чертиков. Искупаюсь и завалюсь спать. Когда вернешься, не буди меня. Иди, освободитель. Оставь крокодила, чего ты с ним таскаешься?

— Я хочу показать его Пери, — сказал Рэмбо и пошел на второй этаж.

У двери двенадцатого номера он остановился и трижды стукнул кулаком. Замок щелкнул, и он увидел перед собой совсем другого Пери — гладко выбритого, помолодевшего, в шелковом голубом халате.

— Боже, что это? — отшатнулся он, увидев перед собой раскрытую зубастую пасть крокодила.

— Это подарок вашему брату, — сказал Рэмбо. — Я обещал ему. Он прошел к столу к положил голову рядом со стопкой бумаг. Можно она тут полежит, сэр?

— Пусть полежит, — пожал плечами Пери и спросил: — Как я понял, можно уже не запираться?

— Вы правильно поняли, сэр. Мы с Гвари сделали свое дело и можем возвращаться по местам.

— И вы арестовали Шаве?

— Увы, сэр, — Рэмбо развел руками. — Шаве погиб в шахте, а обвалилась.

— Это ужасно, Пери помолчал, наливая в кофейник воду, и вздохнул. Значит, тайна наших алмазов похоронена вместе с ним?

— Сэр, — спросил Рэмбо, — управляющий так и не знает, что вы здесь?

— Конечно, ведь вы отключили у меня даже телефон, и я его так и не включал.

— Не могли бы вы пригласить его сейчас сюда? — спросил Рэмбо и вставил вилку в розетку.

— Если это нужно, пожалуйста, — Пери снял трубку и набрал номер.

Долго не отвечали, потом послышался сонный голос управляющего:

— Слушаю вас.

— Доброе утро, сэр, — сказал Пери. Не могли бы вы зайти ко мне?

Наступила пауза, наконец управляющий осторожно спросил:

— Простите, к кому это — к вам?

— Вы что, сэр, забыли уже меня? — улыбнулся Пери. — Это я — Пери.

— Пери? Господин Пери, где вы?

Можно было подумать, что управляющий бросится сейчас спасать своего начальника от банды людей-крокодилов.

— У себя в номере, — продолжал довольно улыбаться Пери. — Где же мне еще быть?

Не успел вскипеть кофе, как управляющий без стука ворвался в номер.

— Простите, сэр, — сказал он, растерянно глядя на Пери, — я думал, надо мной пошутили. Вы живы, сэр? Слава Богу!

Они обнялись, и управляющий окончательно убедился, что это действительно живой сэр Джеймс Пери.

— Рэмбо, — сказал Пери, — может быть, вы все-таки уберете эту гадость со стола? Я хочу вас угостить кофе.

— Это не гадость, сэр, — улыбнулся Рэмбо. — Очень даже не гадость. Я не знаю, правильно ли я поступил, но мне казалось… Впрочем, это уже ваше дело.

Он вытащил из пасти крокодила корсет и развернул его на столе, сбросив голову на пол.

— Если бы это увидел Сандерс, — продолжал Рэмбо, нежно поглаживая ладонью корсет, — или сержант Гвари из министерства внутренних дел, они бы настояли, чтобы представить это суду. А суд, не сомневаюсь, обратил бы это в пользу государства. И вы ничем не могли бы доказать, что это ваша собственность.

Пери и управляющий непонимающе переглянулись. Рэмбо, — сказал Пери, — если это все, что осталось от мадам Жанны Шаве, а больше, думаю, вы не у одной африканской дамы не найдете подобной принадлежности, то как мы можем претендовать на это, как на свою собственность? Или я не понял вашей шутки?

Рэмбо достал нож и провел им ровно по китовому усу — на черном шелке блеснуло четыре алмаза. Пери и управляющий чуть не столкнулись лбами над столом. А Рэмбо продолжал резать корсет, будто линовал лист бумаги. Наконец он сделал последний разрез и ссыпал с корсета все алмазы на стол.

— Вы и после этого не будете претендовать на эту собственность? — спросил Рэмбо.

— Господи, — перебирая дрожащими пальцами камни, выдохнул управляющий, — это же наши камни! Я их почти все знаю «в лицо» Вот за эти, Рэмбо, пять штук, мы выкупили вас.

— У меня нет слов, — усмехнулся Рэмбо. — Благодаря своего Бирса.

— Он у нас уже не работает, небрежно бросил управляющий, продолжая перебирать алмазы. А вот эти два, сэр, мы отдали нгандо-покровителю, чтобы продлить ваши дни. Одного не хватает, — последнего. Жаль…

— Ах, да! — Рэмбо вынул из кармана алмаз, который передал ему Мьонге, и положил на стол. — Этот, сэр?

— Ну, конечно! Рэмбо, вы честно заслужили обещанную синдикатом премию.

— Почему же только я? — удивился Рэмбо. — Я работал с Гвари. Управляющий вскинул голову.

— Рэмбо, неужели об этом никто больше не знает?

— Ни один человек, — кивнул Рэмбо и добавил: — Из оставшихся в живых.

Зазвонил телефон и Пери вздрогнул.

— Боже мой, — смутился он, — я уже отвык от телефонных звонков. — Он поднял трубку. — Слушаю вас.

Звонил доктор Ламбер. Он справился о самочувствии сэра Джеймса и спросил, не у него ли Рэмбо. Пери передал Рэмбо трубку.

— Они мрут, как мухи, Рэмбо, — сказал Ламбер без предисловий. Остались двое и те ослепли. Им, я думаю, сохраню жизнь — для суда.

— А те двое, что были в доме Шаве? — спросил Рэмбо.

— Они уже были мертвы. С вами хочет поговорить капитан.

— Алло, Рэмбо, — сказал Сандерс, — мы перерыли весь дом и сарай и не нашли ни одного алмаза.

Рэмбо промолчал и спросил:

— Так что вы от меня-то хотите, Сандерс?

— Я подумал, может быть, у вас есть какие мысли на этот счет*.

— У меня? — Рэмбо опять помолчал. — Конечно, есть ярдах в четырех от входа в штольню лежит Мьонге. А чуть дальше — Шаве. Достаньте его, и вы получите алмазы.

— Черт возьми! Как же я не подумал об этом? Спасибо, Рэмбо, — и Сандерс бросил трубку, даже не попрощавшись.

— Вы думаете у Шаве тоже есть корсет? — осторожно спросил управляющий.

— Корсета нет, но я заметил у него прекрасный пояс, — ответил Рэмбо. — Не уверен, что в нем есть что-нибудь стоящее. — И он обратился к Пери. — А вы не хотели бы отдохнуть у брата, сэр?

— С огромным удовольствием! — воскликнул Пери и, вздохнув, добавил: — Только не сейчас. Теперь будет много дел. Нужно заниматься выкупом участка Шаве, расширять производства, ставить промывочные машины вместо панамолей… — Пери махнул рукой. — Давайте лучше пить кофе.

— И не забудьте отпустить панамоля Ньяму, — добавил Рэмбо. — Он мне уже не нужен.

Рэмбо спустился в своей номер, когда показалось солнце. Гвари спал безпробудным сном, разметавшись на постели. Рэмбо тихо разделся, но задел на столике чугунную пепельницу, и она грохнулась на пол. Гвари вскочил и вытаращил глаза. Увидев Рэмбо, он успокоился и, вздохнув, положил голову на подушку.

— Я все думаю, Джон, — начал он.

— Ты не думаешь, а все спишь, — возразил Рэмбо.

— Я все думаю, — повторил Гвари, — а ведь мы могли бы спасти и крокодилов, и Шаве, и Жанну. Если бы мы…

— Нет, — перебил его жестко Рэмбо. — Я не вмешиваюсь в жизнь зверей. Пусть они сами грызут друг друга. — Он сел на кровать и посмотрел на залитое солнцем окно. — Мне жаль Мьонге, — сказал он с тоской. — Ах, как мне жаль Мьонге!