Сорок сезонов назад он играл уже в тот футбол, в какой лучшие из мастеров играют сейчас — по энергетике, по стилю, по умению выполнить тренерские предначертания.

И жить Воронин торопился так, как живут сегодня избранные люди спорта.

Если первое обеспечило ему место в различных символических сборных минувшего века российского футбола, то второе, возможно, и предопределило краткость воронинской биографии, не лишив, однако, судьбу уникальности.

Он умер — погиб, точнее сказать, — не дотянув и до сорокапятилетия. Но, пожалуй, ни у кого из прощавшихся с Валерием на Немецком кладбище не повернулся язык прилюдно погоревать о преждевременности кончины. Правда, никто и не сказал вслух бывшее у многих на уме: «Отмучился…»

Валерий Воронин сделал в футболе как игрок все ему положенное. А дальнейшему помешало нездоровье…

Но чтобы вникнуть в его жизнь, понять катастрофические повороты в судьбе, надо бы, наверное, проследить шаги, пройденные им навстречу несчастью с губительной стремительностью. Вдуматься в мистическую, может быть, неизбежность происшедшего с Ворониным…

На торпедовском стадионе, теперь носящем имя Стрельцова, давным-давно существует детская футбольная школа, которая к шестидесятилетию Валерия Воронина названа в его честь.

Он в этой школе не учился и, в отличие от Стрельцова (под чьим руководством занимался сын Валерия Ивановича — Михаил), не преподавал. Тем не менее, если понимать школу в широком смысле слова, то вообразить эталонную торпедовскую игру без Воронина тем, кто не видел его на поле, вряд ли возможно. И я бы, будь моя воля, предпочел назвать в честь Валерия единицу измерения футбольного класса вообще — в России, по крайней мере — по типу: вольт или ампер…

Что же касается уроков, которые есть смысл извлечь из жизни Валерия Воронина… А можно ли извлечь их из чужой жизни? Но для меня жизнь Воронина — не чужая. Он для меня — не история футбола, а часть биографии всего моего поколения (даже тех из нас, кто и не увлекался футболом совсем уж фанатически — Воронин входил в тогдашнюю жизнь, всерьез примерявшуюся к общеевропейской впервые за все годы советской власти).

Я не изучал специально жизнь Валерия в футболе — и любой добровольный статистик, не исключаю, поймает меня на какой-либо неточности или ошибке в повествовании о Воронине, не говоря уже о том, что с выводами моими и комментариями вольно не соглашаться знатокам и специалистам. Но я, повторяю, жил с ним в одно время. И оказался среди его относительно близких знакомых — в шестидесятые годы их круг был весьма и весьма широк (и я на эксклюзивное приятельство не мог претендовать), а в семидесятые круг этот сузился предельно, но войти в него мало кто, мне показалось, стремился. И я в него запросто вошел — как утверждали злые языки, из случайного собутыльника превратился в постоянного. Я же считал — и по-прежнему считаю — нас товарищами по несчастью. Несчастью, которое помогло мне лучше узнать Валерия Воронина — наверняка, будь я в те печальные для Валерия времена человеком более ангажированным, процветающим и занятым, не услышал бы многих откровений выбитого из колеи знаменитого футболиста.

…Мне всегда казалось, что для своего поколения футболистов он будет фигурой, соизмеримой по авторитету в своем цехе и в общественной сфере с Андреем Петровичем Старостиным. В чем-то существенном Валерий, конечно, ему уступал, как и вообще уступала воронинская генерация старостинской. Но мы надеялись, что некоторыми достоинствами наш сверстник сможет еще и козырнуть в сравнении с ветеранами.

Фотографии вполне передают облик Воронина. И тем, кто не застал его в футболе, взглянув на снимок, естественно воскликнуть: «Какой же он красавец!»

Фотографии вполне передают облик Воронина. И тем, кто не застал его в футболе, естественно воскликнуть, взглянув на снимок, вслед за современниками: «Какой же он красавец!». И выслушать от нас в ответ историю о подаренном Валерию — самому привлекательному мужчине на лондонском чемпионате мира — английской королевой сервизе.

Но правильность черт лица и атлетичность фигуры с трибун не особенно различимы, если игрок не мастер. И, напротив, прекрасным на поле выглядел неказистый Игорь Численко, глаз не оторвешь сегодня от не отличающегося особой статью Панова. Кроме того, в «Торпедо» не один лишь Воронин выделялся внешностью: эффектно смотрелся Геннадий Гусаров, Стрельцов, например, считал красавцем Иванова, а юного Эдика Стрельцова Валерия Николаевна Бескова называла «кукленком».

И все же ничья красота так непосредственно не проецировалась на футбол и все вокруг него, как воронинская. Облик Воронина органически становился непременной частью игры, что он затевал и вел. При всей ее, казалось бы, безукоризненной рациональности — поначалу партнер его в полузащите Николай Моношин выглядел по-бразильски ярче, трюково-техничнее, эффектнее. В любом, однако, фрагменте обращения Валерия с мячом или движении с ним и без него виделись законченность, лаконизм обузданного красноречия, если идти по аналогии с емкой беседой или темпераментным монологом. В нервной системе торпедовских комбинаций он чувствовал себя энергоносителем. И еще хотелось бы сказать: игрок отменного вкуса. И воспитания…

Воронин стал первым футболистом, с которым я познакомился.

Произошло это в июле шестьдесят четвертого года. А могло произойти шестью или семью годами раньше. Мой младший брат, купавшийся в пятьдесят шестом-пятьдесят седьмом годах в местном пруду чаще, чем я, вспоминает, что видел Валерия в Переделкине в те как раз годы. Он приезжал на пруд с девушкой — брат утверждает, что девушка была балериной. Но я никогда не спрашивал Воронина, кто была девушка — будущая ли жена, возлюбленная ли, с которой, как строго вспоминают заводские начальники, летал он в разгар футбольного сезона в Сочи, а потом, опять же по слухам, окольцовывающим знаменитость, встречался накануне автомобильной катастрофы, оборвавшей спортивную карьеру. Мне не избежать здесь вторжений в личную жизнь Валерия — иначе кто бы стал по нынешним бесцеремонным временам читать книгу о выдающейся личности? Я и такого бы читателя не хотел разочаровать, тем более, если это послужит продолжению воронинской славы. Но боюсь все же разочаровать, предположив, что занимавшие немало места в его жизни женщины не уводили Валерия из футбола в скандальную хронику. В смелом, щедром, а порой и безоглядном, с известным риском для дела, которому он профессионально служил, общении с женщинами он подсознательно, наверное, искал гармонии своего футбольного образа с образом всей остальной жизни, которую надеялся вести с тем же искусством, что и мяч. В этом непозволительном на тот момент максимализме, скорее всего, и таились случавшиеся с ним неприятности и беда. Беда, я утверждаю, а не вина…

Не знаю: лучше ли было бы для книги о нем, узнай я Воронина во времена, когда он только начинался как футболист? Не думаю: впечатление от знаменитого человека сильнее, внимание к нему мгновенно обостряется — и дистанцируешься для рассмотрения правильнее, хотя и делаешь массу ненужных, досадно суетливых движений.

Я встретился с Валерием в лучшую для него пору. И могу судить не понаслышке о понесенных им потерях.

Тем не менее, мне немного жаль, что юность воронинскую я восстанавливаю, связывая отдельные его реплики и замечания, в разные годы произнесенные. Мне никогда не приходилось интервьюировать Валерия в качестве журналиста — в период особо близкого нашего знакомства я не был работником печати. И разговоры наши не предназначались для фиксации.

Отец Воронина работал в Переделкине директором так называемого писательского, крошечного, по типу сельпо, магазина. Я не знал, чей он отец, — и внешне не запомнил его. Валерий говорил мне, что до войны папка заправлял всей торговой сетью, кажется, в Одессе. Но сильно погорел — и в дальнейшем до командных высот не поднимался. Хотя на посту директора писательского магазина выпивал с Фадеевым, чья дача была от магазина в нескольких шагах, что характеризует папу будущей знаменитости как человека боевого. Думаю, однако, что работал он в дачной местности с большой осторожностью. Судя по воронинским рассказам, достатка в многодетной семье в предфутбольные годы Валерия не ощущалось.

Воронин-старший понимал в футболе. Рано заметив способности сына, он вспомнил, что служил в армии с Бесковым, восстановил знакомство — и сводил к нему шестнадцатилетнего Валерия. И Валерий сразу пришелся Бескову по требовательной тренерской душе — возглавив «Торпедо», Константин Иванович определил сына сослуживца в дубль.

Жила семья Ворониных тогда на Калужской. Футбол Валерия романтически начинался не столько во дворе, сколько в Нескучном саду. И опять в его футболе, если станешь искать женщину, — не ошибешься. Рассказывая мне как-то об играх с мячом в детстве, Воронин почему-то не вспомнил никого из партнеров по двору, кроме двух девочек, уходивших с ним в сад — и помогавших ему самостоятельно отрабатывать приемы, показанные ему на тренировках на «Химике» тренером. Стадион «Химик» стоял на берегу Москвы-реки напротив Парка Культуры. Способному юноше немедленно выдали бутсы, но он их жалел — и предпочитал тренироваться в собственной обуви. Между прочим, на «Химике» Валерий познакомился с будущим игроком трех команд мастеров испанцем Мишей Посуэлло. Партнерами на поле они были недолго, но развлекались очень часто вместе. Они очень подходили друг другу и в чем-то были похожи. Воронин подозревал в себе южную кровь, что отвечал о его теориям о невозможности настоящего футбола в северной стране — к отечественным звездам, даже к Яшину и Стрельцову, которым отдавал, конечно, должное, он относился с некоторым скепсисом, во всяком случае, в реестре личных симпатий ставил их ниже испанцев или латиноамериканцев. Он вообще удивительно вкусно, чувственно произносил фамилии иностранных звезд — и тех, между прочим, кому сам, на мой взгляд, не уступал.

Не знаю: насколько глубоко понимала в футболе мама Воронина. Я с ней познакомился, когда навещал Валерия в больнице. Она посмотрела на меня, сразу определив: «Вы не из команды» — значит, всех, кто играл с ее сыном, она в лицо знала.

Из всей семьи Валерий больше всего любил старшую сестру Валю. Она его, по всему видно, тоже — и, допускаю, не уйди она из жизни раньше брата, вдруг бы и помогла она ему в очередной раз выкарабкаться-выцарапаться из той безнадеги быта, что угнетала Воронина все последние годы его существования.

На стадион Валерий впервые попал с Валиным мужем — офицером органов. В детстве Воронин болел за «Динамо», как и Валентин Иванов. И только Стрельцов рос приверженцем «Спартака».

Мы, как я уже докладывал, сверстники с Ворониным — и зная, как охотно откликается он на любой вопрос о футболе и как склонен к бесконечным о нем разговорам (помню, как в гостях у Славы Соловьева, игравшего тогда за «Торпедо», мы рассердили первую жену Валерия Валентину, затеяв за столом неинтересную присутствующим дамам беседу о каком-то давнем матче), хотел иногда перепроверить свои ощущения или впечатления от великих мастеров нашего детства. Но Воронин был целиком погружен в футбол своего времени, а к тому, что было до него, возвращался равнодушно. Удивил меня как-то, сказав, что Боброва в ЦДКА послевоенном помнит относительно, в его память сильнее врезался левый край армейцев Владимир Демин — очень, конечно, колоритный форвард, вносивший в суровость футбола сороковых комедийную нотку, но все же гораздо меньшего масштаба игрок, чем «Бобер».

Однако мне кажется небезынтересным представить здесь не только тот футбол, в который пришел Валерий Воронин, а и несколько слов сказать о тех, из чьих просоленных послевоенным потом футболок (по аналогии с гоголевской шинелью) он вышел — и самый же самобытный игрок не на пустом месте рождается. Воронина же я скорее бы отнес к выдающимся эрудитам, чем к самородкам. Стрельцов вообще утверждал, что «Валерка сам себя сделал практически из ничего» — то есть был селфмейдменом (просто Эдик не знал этого выражения). Правда, Андрей Петрович Старостин с ним категорически не соглашался, напоминая про великолепные физические данные Воронина — дар природы. И тем не менее, не устану подчеркивать, что Валерий Воронин родом из футбола нашего детства. Но, разумеется, совсем другим временем воспитан.

Наша жизнь при советской власти сплошной парадокс.

И те, кто, к счастью для себя, присутствовал лишь при ее излете, в своих сегодняшних категорических высказываниях, как правило, попадает пальцем в небо.

В оборотной стороне медалей тоже был свой блеск.

Начальство всерьез восприняло футбол как идеологический козырь после побед динамовцев над англичанами. Вместе с тем, истинная сила московского «Динамо» проявилась через два года, когда выиграли у шведов, в тот момент готовых лучше, чем неразвивавшие во время войны футбол его родоначальники. Но советское командование встревожили неудачи в зарубежных матчах нашего чемпиона ЦДКА — и спортивные контакты с иностранцами дозировались с бессмысленной строгостью.

Стрельцов утверждал, что «Валерка сам себя сделал практически из ничего» — то есть был селфмейдменом (просто Эдик не знал этого выражения).

При желании — особенно, когда смотришь из сегодняшнего дня, когда копирование, подражание, рабская зависимость от мнения Европы и Америки доходит иногда до абсурда — можно и по нашу сторону железного занавеса рассмотреть проблески явлений, в известной мере прогрессивных. Футболисты и тренеры проявляли себя с большой самостоятельностью.

Но культ суперклубов — к ним, кроме московских Динамо» и ЦДКА, с некоторой натяжкой можно было отнести также «Спартак» начала пятидесятых и тбилисское «Динамо» — превращался незаметно (а в решающий момент и весьма заметно) в культ выдающихся игроков, вступавших в опасный возраст.

Когда в канун олимпийского турнира, первого для отечественных футболистов, если не считать печального опыта в еще царской России, сборная страны (под флагом Москвы или армейского клуба) провела несколько товарищеских встреч с венграми, поляками, румынами — и выглядела уж никак не хуже европейцев во всех отношениях. Но затем сказалась ударная (по-советски) подготовка к Играм, когда идеологи давили на тренеров, запугивая и понукая, а те — великие, напомню, тренеры — в свою очередь, загоняли на тренировках игроков, забывая про их паспортные данные…

Провал на Олимпиаде, конечно, оказался сильнейшим, приведшим в шок буквально всех нас ударом. И если бы не одряхление вождя и скорая смерть его, обрушенные на головы специалистов кары могли бы и затормозить футбол советский в своем развитии, хотя в приказном омоложении резон был — поскольку и в резерве ждало своего часа немало талантов. И выдвижение молодых совпало с необъявленной оттепелью. Лишь расформированный клуб армии так и не сумел подняться до прежнего уровня — разрушена оказалась продуманная Борисом Аркадьевым система подготовки: одного призыва одаренных игроков на военную службу оказалось недостаточным, утрачен был секрет селекции. Зато довоенных высот — к радости своих верных болельщиков, исчислявшихся чуть ли не половиной страны, — достиг «Спартак». В случае со «Спартаком» футбольная наследственность торжествовала — торжествовали традиции: из ссылки вернулись в Москву братья Старостины, Николай Петрович стал начальником команды.

Андрей Старостин категорически не соглашался со стрельцовской оценкой, напоминая про великолепные физические данные Воронина — дар природы.

Но и «Динамо» достаточно было возвращения из Тбилиси Михаила Якушина, чтобы смена поколений произошла совершенно безболезненно. «Динамо» оставалось «Динамо» — и московское, как сказали бы теперь, дерби продолжилось. Однако базовой командой ближе к следующим Олимпийским играм стал «Спартак». Динамовское представительство оказалось много скромнее. Что отчасти компенсировало пребывание на главной роли Льва Яшина.

Герой нашей книги, хотя и болел с детства за «Динамо», попал, однако, в пятьдесят шестом — олимпийском — году в «Торпедо». И естественен сейчас вопрос: а несли ли новые времена перемены для торпедовцев, не могли юный футболист сожалеть, что не обратил на себя внимание динамовских тренеров?

Скачок, совершенный клубом московского автозавода, со всеми основаниями можно назвать самым большим из сделанных тогда московскими командами. Только совершенно очевидным это сделалось на рубеже шестидесятых. И в историю отечественного футбола Валерий Воронин входит именно в качестве — в самом высоком, напомню, качестве игрока, чей талант стал залогом превращения «Торпедо» в еще один столичный суперклуб.

…Воронин вошел в большой футбол на волне успеха, который непосредственно коснулся того «Торпедо», в чьем дубле проявил он себя, откуда делегировали Валерия в юношескую сборную, выступившую, впрочем, в международном турнире под флагом «Торпедо», чтобы не слишком рисковать спортивным престижем страны. Вот эта боязнь — из прежних времен. А сам факт участия юношей в международном соревновании — примета наступившей оттепели.

Можно ли сказать, что футбольная карьера Валерия Воронина целиком пришлась на либеральные времена? Можно, при условии, что будет сказано и про обманчивость социалистического либерализма.

Жертвой неприжившегося, неукоренившегося либерализма можно бы, в первую очередь, посчитать Эдуарда Стрельцова. Пожалуй, из сборной образца еще сталинского пятьдесят второго года никого бы и не отпустили на примерку костюмов без надзора. Как не могу себе представить, чтобы кто-нибудь из динамовцев, собиравшихся в Англию, попал с тренировочного сбора на гулянку с участием непроверенных дам и собутыльников.

И все-таки Воронин, вкусивший прелести более раскованного — по тогдашним, само собой, меркам — пребывания за рубежом, почувствовавший в кармане призывное жжение валютных купюр, жертва оттепели в большей степени, чем Эдик. Случайно ли карьера его оборвалась в шестьдесят восьмом году, когда страна после событий в Чехословакии намекнула недвусмысленно и своим гражданам, что послаблений больше не будет…

Начнем с того, что вниманием динамовских тренеров Воронин обделен не был. Пусть Бесков в момент их знакомства считался тренером начинающим, но динамовским из динамовских.

К пятидесятому году он оказался главным из оппозиционеров по отношению к старшему тренеру «Динамо» Якушину. Позднее Бесков признавал, что в своих командах наиболее сердился на игроков, относившихся к его указаниям, как он к якушинским. Генералы, курировавшие «Динамо» в сезоне пятидесятого, ополчились на Михаила Иосифовича, уступавшего первенство Аркадьеву, — и опору нашли в нескольких ведущих игроках. И прежде всего в Бескове. Вместо сосланного в Тбилиси Якушина призвали тренеров не слишком властных — и Бесков, всегда конструировавший динамовскую атаку, практически стал играющим тренером. Но в сезоне пятьдесят третьего Якушина вернули. Тридцатитрехлетний Бесков, не блеснувший, по разным причинам, на Олимпиаде, несколько сник — ясно было, что ветеранов, способствовавших отставке Якушина, возвращенный тренер надолго в команде не задержит. Сам же лукавый Михаил Иосифович говорил: «Я заметил, что Костя стал ауты вбрасывать — и понял, что ему пора заканчивать…». Бесков стал помогать Качалину в сборной, но роль помощника его наверняка тяготила. Работа с детьми пошла у него великолепно — он для нее казался созданным, но за приглашение идти старшим тренером в «Торпедо» — в чужой лагерь — не мог не ухватиться.

Году в семьдесят четвертом, кажется, Валерий Воронин едва не получил срок за хулиганство. Пустяковый случай — бросил в кого-то пустым стаканом в ресторане «Огонек» — вполне бы обернулся неприятностями, не вмешайся муж сестры Вали. На суде собрались все торпедовцы. И я тоже пришел. Рассмешило меня, что у организованного Валей адвоката фамилия Трахтенберг — к футбольному обозревателю он, правда, никакого отношения не имел. В этого Трахтенберга вцепился помятый Олег Сергеев — он недавно вернулся из лечебно-трудового профилактория и утверждал, что там совсем неплохо: «Кушать дают и потом все же знают, что я — Сергеев». Сергеев мучил адвоката разъяснениями, какие все ребята в «Торпедо» умные, но Воронин и среди них выделялся… Умные ребята поглядывали на Олега с досадой: как бы он лишнего не ляпнул — и не испортил дела. И не думаю, что в ту минуту кто-нибудь вспоминал, как ездили в Италию на международный турнир для игроков шестнадцати-семнадцати лет. Я уже сам сейчас не помню, кто ездил с ними тренерами, но игру этим ребятам ставил Бесков. В команду входили и Воронин, и Численко… Сергеев был их на год младше, но имел лучшую прессу, прошел тогда первым номером. Я к тому, что Воронин вундеркиндом все же не был — поднимался, прибавлял от сезона к сезону, войдя на вершину своей футбольной силы к середине шестидесятых.

Если верить Мише Посуэлло — а я ему верю без всяких оговорок, — Воронин и в «Химике» произвел на него впечатление очень большого игрока в недалеком будущем. Но среди резервистов «Торпедо» собрались сплошь таланты — и выделиться сразу же никому из них не удавалось. Но важнее, что они великолепно смотрелись все вместе — мастера из основного состава в сравнении с ними выглядели бы просто архаично, если бы их игра не подчинена была Стрельцову с Ивановым.

У нас все наизусть знают фильм «Покровские ворота» — и не могли не обратить внимание, что автор Леонид Зорин как пример оттепели приводит фразу футбольного комментатора о двух необыкновенных молодых форвардах. Имена в картине не называются, но кто бы не догадался, что имеются в виду не кто иной, как Эдик и Валя?

Они и молодому тренеру Бескову могли сказать на установках: «Вы покороче, Константин Иванович!». Стрельцов с удовольствием вспоминал, что когда Бесков принимал участие в двусторонних играх, он с ними тягаться не мог, а они-то все равно считали его классиком футбола — и гордились, что наступил момент, когда они по ситуации выше.

Потом злословили, что Бесков ставил перед руководством невыполнимое условие: убрать из команды и Валю, и Эдика. Такого быть не могло. Бесков знал, как повезло ему с лидерами. Но и как утверждающемуся тренеру и педагогу по натуре ему интереснее работать было с такими дублерами, как Воронин, которые слушали его указания, разинув рот. И во всем ему подражали. Хотя сначала Валерий начесывал себе кок — «под Стрельцова». И уж позднее скопировал у Бескова прическу с идеальным пробором.

Рассказывая о молодости в дубле, Воронин не скрывал, что Эдуард Стрельцов относился к нему благосклоннее, чем Валентин Иванов. После Мельбурна даже подарил ему кожаные перчатки. А Валентин, когда Воронин подходил к столу, где старшие, допустим, в карты играли, обязательно посылал его за водой — и напутствовал: «Только пропусти струю, чтобы холодненькая была».

Когда мы, работая с Ворониным над статьей для «Недели», невзначай оставили в тексте это воспоминание, Валентин Козьмич, как сообщали очевидцы, пришел в ярость. Но при встрече с бывшим партнером от объяснений воздержался. Приветствовал только: «Ну, писатель…», добавив непечатное (в те, конечно, времена) выражение.

На скрытый упрек в дедовщине Иванов обижался не без оснований. Молодое, новое «Торпедо», ставшее в шестидесятом году суперклубом, начиналось с него — он пришел в команду в пятьдесят третьем девятнадцатилетним и очень скоро превратился в лучшего игрока, ни на чью, в общем, поддержку в достаточно возрастном основном составе не опираясь. Правда, великолепный человек, испанец Августин Гомес — капитан «Торпедо» — сразу выделил его среди новобранцев. А через год в команду пришел еще более юный Стрельцов. И уже в качестве лидера Валя Иванов принял его без ревности, сразу почувствовав, какие преимущества несет в себе их связка. Стрельцов потом говорил мне, что до того, как позвали их с Ивановым в сборную, никто из солидных партнеров по клубу паса ему не отдавал… И лишь «Кузьма» бывал ему на поле родственен.

Когда Воронин готовился играть за дубль в коротких — баскетбольных — трусах, ветеран Лев Тарасов пошутил: «О! Современный игрок!». Подначки подначками, но в команде, уже подчиненной Иванову со Стрельцовым, опытные игроки не могли не видеть, что в изменившемся футболе перспектива за теми, кто усвоил науку Бескова — тренера, которого середнякам-ветеранам, а не Иванову со Стрельцовым, как некоторые считают, удалось «схарчить». Усилиями Иванова и Стрельцова, изменившими представление об уровне и возможностях торпедовской игры, обстановка в «Торпедо» превращалась в дедовщину наоборот — и посредственностям из «стариков» в команде становилось неуютно. И не кто иной, как Иванов, оставшийся в пятьдесят восьмом году без Стрельцова, «прорубил окно» Воронину и компании. За это ему совсем не зазорно было принести холодной воды из-под крана…

Сегодня Воронин — звезда прошлого футбольного века — стал персонажем очень далекого для нынешней молодежи прошлого. И начиная повествование о нем, чувствую на себе иронические взгляды многочисленных и шустрых молодцов, работающих в сегодняшней спортивной прессе и с откровенным пренебрежением относящихся ко всему, что было до них. Я тоже был молодым — и спешил занять место старших, чувствуя свои биологические преимущества. Но история футбола интересовала меня изначально. Может быть, из-за того, что увлекся я футболом в очень раннем возрасте и в середине века время еще не опустело по-сегодняшнему: живы еще были многие из тех, кто присутствовал при зарождении футбола у нас в стране. Уже упомянутые братья Старостины, например… И в людях моего поколения ощущение в себе истории и себя в истории развито было, по-моему, острее — при всех запретах и умолчаниях.

Отсутствие традиций — не достижение, а несчастье.

Как раз на торпедовском примере мы с этим несколько лет назад и столкнулись.

Автозавод Лихачева, испытавший серьезные финансовые трудности, не смог накануне сезона девяносто шестого года содержать свою прославленную футбольную команду. И в сезон она вступила с удлинившимся названием «Торпедо-Лужники». Руку помощи протянул владелец стадиона в Лужниках Владимир Алешин — бывший торпедовский дублер времен Воронина, Иванова, Стрельцова, заручившийся поддержкой управляющего делами президента России Павла Бородина (тоже отчаянного футбольного болельщика и футболиста-любителя, ставшего президентом нового «Торпедо»). В команду пришел хороший тренер Александр Тарханов, который привел из своей прежней команды ЦСКА несколько сильных игроков. Торпедовскую легенду Валентина Иванова из старших тренеров переквалифицировали в почетные президенты. Лучший из молодых партнеров Стрельцова Михаил Гершкович сделался вице-президентом. И казалось: на лужниковском газоне будет возведен торпедовский дом, ни в чем не уступающий старому. Мы к тому времени стали привыкать, что купить можно все, — поверили в деньги, как в главную идею. Но биографию «Торпедо» купить не удалось — без фундамента традиций новостройка показалась невыразительной. А у списанной со счетов команды — «Торпедо», сохранившего марку ЗИЛа, — вдруг появился шанс к возрождению. На старой базе в Мячково снова что-то началось: из второй лиги выдвинулись в первую, претендовали на выход и выше. Летом двухтысячного года «Торпедо»-ЗИЛ предприняло вторую попытку восхождения-возрождения. В штаб автозаводского клуба и Валентин Козьмич вернулся. Интересно: станет ли возникший на этих страницах Валерий Воронин талисманом для одноклубников?

Валерий Воронин остался в обойме наиболее крупных фигур «Торпедо» на все времена. Но меня, повторяю, в рассказе о нем занимает и команда моего детства, моей памяти — клуб, в который вела судьба будущую звезду, вне зависимости от пристрастий отрочества…

…Конечно, такого звездного состава, такого приближенного к идеалу подбора исполнителей, как в московских «Динамо» и ЦДКА сороковых годов или «Спартака» пятидесятых, в «Торпедо» не было. Но припоминая послевоенный состав в каждой линии, вратаря Анатолия Акимова и центрфорварда Александра Пономарева, начинаешь удивляться: а почему эта команда так редко боролась за призовые места в турнире? При том, что выиграть торпедовцы могли у любого клуба, включая и динамовцев с армейцами в пору их непобедимости. Кубок СССР в сорок девятом и пятьдесят втором годах они взяли в финальной борьбе с чемпионами страны тех лет — «Динамо» и «Спартаком».

«Торпедо» считалось командой с характером. Но характер никогда не мешал ей проигрывать и с крупным, и с разгромным счетом. Например, в сорок седьмом году они потерпели от московского «Динамо» сокрушительное поражение — 0:7, пропустив за три минуты три гола от Сергея Соловьева. А в предыдущем сезоне в полуфинале Кубка у чемпиона ЦДКА выиграли 4:0… Вместе с тем, автозаводский клуб нельзя было представить северным аналогом тбилисского «Динамо». Высокотехничные, артистичные грузины обычно не выдерживали гонки с московскими командами ближе к завершению сезона, но нередко лидировали в начале розыгрыша, когда матчи проводились на юге. «Торпедо» же ходило в лидерах лишь однажды — правда, сенсационно, как вчерашний дебютант — в чемпионате тридцать восьмого года. Тренер Бухтеев предложил тактическую новинку с далеко выдвинутым вперед центрфорвардом Сенюковым — и пока эта новинка не было разгадана соперниками, команда выигрывала матч за матчем.

Но, скажем, призовое третье место в первом послевоенном чемпионате не произвело такого уж большого впечатления, поскольку бронзовые (правда, медали еще не были учреждены) призеры отстали от победителя турнира на двенадцать очков.

В финале Кубка сорок седьмого года торпедовцы считались фаворитами в противостоянии слабо выступавшему в том сезоне возрастному «Спартаку». Но восторжествовал пресловутый спартаковский дух.

В сорок девятом году московское «Динамо» было на подъеме — и мало кто сомневался, что им удастся «дубль». И вдруг в финале торпедовцы сыграли свою лучшую игру — и к ликованию автозавода и его директора Ивана Лихачева, премировавшего особо отличившихся футболистов машинами, Кубок оказался в рабочем дворце культуры…

В последующие сезоны обладатель Кубка выступает в чемпионатах еще слабее, с начала пятидесятых команду покидает Александр Пономарев, но в пятьдесят втором «Торпедо» побеждает в кубковом финале безусловного тогдашнего лидера «Спартак». Причем гол забивает игрок клубной команды, случайно занявший свободную вакансию центра нападения (ровно через год на эту вакансию пригласят шестнадцатилетнего футбольного гения с завода «Фрезер» по имени Эдуард Стрельцов).

Команду «Торпедо» послевоенных сезонов можно смело назвать командой ИГРОКА. Но не в том метафорическом — и довольно распространенном в дотренерскую эпоху — смысле, когда подразумевалось, что сильные футболисты, не скованные «особым заданием», повинуясь своей артистической («игроцкой») интуиции, строят игру команды на основе индивидуальных достоинств каждого из них.

Все сильные игроки «Торпедо» — на полную команду их, впрочем, никогда не набиралось (и рядом с талантами вполне уверенно чувствовали себя посредственности, которых в динамовском, спартаковском или армейском составе трудно было вообразить) — неизменно подчиняли себя одной-единственной звезде. Александру Пономареву. Ворота защищал голкипер с легендарной довоенной известностью Анатолий Акимов, прежде выступавший за «Спартак», а сезон тридцать девятого года и за «Динамо». Но, хотя в списке лучших за сезон сорок восьмого Акимов опережал Хомича и Никанорова, все понимали, что в команде автозавода имени Сталина он завершает карьеру. Пономарев же настолько пользовался авторитетом, что про его годы никогда и не заговаривали. Да и манера «Пономаря» играть, всех вокруг подчиняя и превращая в поддужных, подносящих снаряды, возрастом никак и не лимитировалась.

Невысокий крепыш, в силу свежих тогда военных ассоциаций напоминавший удивительно маневренный танк, являл собою идеал центрфорварда таранного типа. Гурманы на словах предпочитали ему более тонких в розыгрыше Федотова, Пайчадзе, Бескова или вдохновенного дриблера Боброва. Но Александр Пономарев запросто выдерживал конкуренцию с ними, а в очных поединках мог выглядеть и предпочтительнее. Вышеупомянутые конструкторы и лидеры не имели такой власти над партнерами, как торпедовский капитан. На поле он ассоциировался не только с боевой машиной, а и с могущественным директором автозавода Лихачевым (после разоблачения культа Сталина ЗИС переименуют в завод имени Лихачева и сегодня он по-прежнему ЗИЛ). Болельщики кричали с трибун: «Саша, распорядись!».

Его игру можно смело принять за единицу торпедовского стиля — типа вольт или ампер…

И Пономарев распоряжался. Тренеры отходили на второй план.

В середине пятидесятых в «Торпедо» заиграли сразу два форварда, превосходившие, на мой взгляд, одаренностью Александра Семеновича. А чуть позже к Иванову и Стрельцову присоединился и выдающийся правый край атаки Слава Метревели… И опять о линии нападения говорили больше, чем о тренерах. Хотя один из тренеров — Виктор Маслов — котировался уже на равных со знаменитостям и своего цеха. И лишь отсутствие побед в чемпионатах мешало до конца понять его истинное величие. Результата этот специалист ждал дольше, чем кто-либо из равных ему по дарованию коллег, но дождался небывалого эффекта, под которым, однако, смог смело бы поставить свою авторскую подпись, уже без ссылок на звезд, определявших уровень игры. Он впервые создал команду — звезду в чистом, то есть оптимально сбалансированном виде.

Буквально за сезон произошло превращение «Торпедо» в суперклассную команду, даже болельщиков самых популярных клубов очаровавшую диктатурой стиля во всех подробностях игры. И убедительным изяществом побед. С чемпионом страны пятьдесят девятого года московскими динамовцами в сезоне шестидесятого торпедовцы встречались пять раз (турнир за чемпионское звание сначала разыгрывался в подгруппах) — и четырежды побеждали при одной ничьей. Тогда же зародился комплекс «Спартака» по отношению к «Торпедо». Игроков автозаводского клуба отличало удивительное отсутствие сомнений в непрерывности своего веселого и фирменного всемогущества. Николай Моношин — воронинский партнер по линии полузащиты — вспоминал, что и после самых ответственных матчей в шестидесятом году ни он, ни товарищи его по команде никогда не чувствовали себя измотанными, выжатыми: с удовольствием поиграли бы еще… И никакого страха перед любым противником — с нетерпением ждали начала матча, чтобы проявить себя в полном блеске. Подобное состояние никогда в последующие годы к ним не возвращалось…

Валерий Воронин образца шестидесятого года не ходил в премьерах, равнозначных Валентину Иванову. Он был не более, чем боевым патроном в обойме мастеров, строго избранных Масловым (даже очень высоко ценимый в «Торпедо» Валентин Денисов, стоящий, по гамбургскому счету, в одном ряду с великими и общепризнанными, не так-то много игр провел в основном составе).

Журналисты ухватились за сочетание Воронин — Моношин. Их непременно вдвоем фотографировали на обложки спортивных изданий, их пытались представить неразлучниками. Но противоречие в игровом союзе Моношина с Ворониным образовалось едва ли не сразу. Моношин восхищал широкую публику — к ней, правда, и годы спустя, примыкает оригинал Владимир Маслаченко, утверждающий, что Валерий скорее дутая величина, а Коля на голову его выше в своем высокотехничном обращении с мячом. Но внутри «Торпедо» его частенько называли «полотером». Кстати, для знатоков журналистская версия о том, что столько значившая для новоявленного клуба линия полузащиты замыкается на Валерии Воронине и Николае Моношине, казалась абсурдной. Они видели, какой неслыханный объем работы совершает Борис Батанов, умевший отпахать и за Николая, которому не хватало выносливости. Кстати, единственный новичок в торпедовском составе Батанов, перешедший из ленинградского «Зенита», был и единственным, кого в сезоне шестидесятого можно выделить наряду с Валентином Ивановым. Борис пришел в «Торпедо» двадцатишестилетним — и в команде, всецело в игровом поведении подчиненной в предыдущие годы Иванову, смело заявил о своей самостоятельности. «Дело не в лидерстве, — говорил мне как-то Батанов, — а в уверенности, что поступаешь правильно. Иванов как привык играть? Он требует: дай ему мяч! И попробуй — не дай… А я возьми и развернись в другую сторону. Вижу: занял он позицию — я ему сразу же мячишко. И он вышел один на один. Забил таким образом с десяточек голов — и больше никогда мне ни слова не говорил.» Когда во Дворце спорта в Лужниках «Торпедо» вручали золотые медали, Валентин Иванов был слегка шокирован ором болельщиков, когда объявили фамилию Бориса. Но, конечно, и в команде-звезде Иванов не переставал быть звездой первой величины.

Сезон шестидесятого принес Моношину популярности несколько больше, чем Воронину. Но у Валерия уже возникли стойкие почитатели. Помню, как знаменитый в будущем писатель-детективщик Георгий Вайнер, служивший тогда в скромной газете «За образцовое обслуживание» (кажется, она так называлась), взял себе журналистский псевдоним: Воронин. С настоящим Ворониным он, между прочим, и познакомился в Доме журналистов. О Валерии вне игрового поля — в сфере отдыха и развлечений — я от Вайнера впервые и услышал…

Впоследствии Николай Моношин не без обиды говорил, что со следующего сезона «Валера стал рваться вперед». Тесть Воронина — человек из артистического мира — настропалял его выйти на первый план. В моношинских словах есть, наверное, резон. Но вряд ли одним влиянием тестя объяснима большая заметность Валерия на поле. Он становился торпедовским мотором, а Николай по своим физическим особенностям мотором быть не мог — и начал выпадать из торпедовской фирменности.

… В пятьдесят втором году, когда торпедовцы повторили кубковый успех сорок девятого, в команду в пятый раз, о чем свидетельствуют справочники, вернулся работать тренером Виктор Маслов, по-домашнему «Дед».

А в представлении болельщиков с послевоенным стажем Маслов был в «Торпедо» всегда и непрерывно. Тем не менее, сведущие люди перечислят вам несколько уважаемых специалистов, кроме Виктора Александровича, руководивших автозаводским клубом на временном отрезке от сорок пятого до шестидесятого годов…

Как тренер «Дед», до войны игравший в «Торпедо» полузащитником, заявил о себе во время войны, когда заводская команда на равных, а то и лучше, выступала на первенстве Москвы с «Динамо», ЦДКА и «Спартаком».

Но в самом начале сезона сорок пятого за проваленную игру в Киеве (судьба: через двадцать лет Маслов станет самым удачливым — до Лобановского — тренером именно киевского «Динамо») Виктора Александровича заменят легендарным «королем воздуха» 20-х и начала 30-х годов динамовцем Федором Селиным, служившим на автозаводе имени Сталина (где и Маслов во время войны командовал железнодорожным цехом). Селин, как и многие из выдающихся футболистов, не был приспособлен для тренерской деятельности. И Маслова вернули обратно — он уже успел войти в число наиболее известных тренеров. И один мой приятель — сын профессора Общественной академии и заместителя редактора «Московской правды» — врал в доверчивом послевоенном дворе, что его отец тренер «Торпедо» Маслов…

Тем не менее, при сколько-нибудь чувствительном неуспехе родной команды «Деда» немедленно освобождали от должности. Считается, что из великих тренеров чаще всего отказывали от места Константину Ивановичу Бескову. Но Бескова увольняли из разных клубов, а Маслова шесть раз из одного только «Торпедо».

Кубок сорок девятого торпедовцы выиграли с Константином Квашниным. До войны Квашнин выигрывал с «Динамо» и со «Спартаком» чемпионаты и Кубки, но затем пришел в отстававшее «Торпедо». И как Бесков, считался здесь чужаком. Впрочем, «свои» Мошкаркин и Жарков работали с гораздо меньшим успехом.

Маслов без Пономарева, похоже, работал с большим коэффициентом тренерского воздействия на ход событий. Правда, победу в Кубке-52 отнесешь скорее к фарту. Гол «Спартаку» на предпоследней минуте был забит после такой уж грубой оплошности центрального защитника Белова, что в раздевалке вратарь Чернышев швырнул в него бутсой…

Но через год Маслов не испугался выдвинуть юного Валентина Иванова в основной состав и не проморгал рекомендованного ему Стрельцова. В сезоне же пятьдесят четвертого у него снова начались трения с начальством, ему не дали довести до конца сезон, в сентябре команду принял Морозов, а команда в итоге вышла на третье место. Чьей заслугой это достижение прикажете считать?

Он совершенно естественно занял в сборной СССР свое место среди победителей Кубка Европы. Герой финала в Париже Виктор Понедельник и Валерий Воронин.

Николая Морозова — известного торпедовского игрока (тоже, подчеркиваю, полузащитника), переманенного в конце карьеры Василием Сталиным в клуб ВВС, — в истории отечественного футбола относят к числу наиболее заметных тренеров. Но к середине пятидесятых он, пожалуй, не мог котироваться на равных с Масловым. Николай Петрович ставил Иванова в дубль и делал слабые попытки руководить Стрельцовым, однако команда «Торпедо» не могла складываться иначе, чем вокруг этих гигантов. Нельзя сказать, чтобы и Бесков изменил сложившуюся ситуацию. И все же Константин Иванович заложил в дубле молодой фундамент будущего, принял в команду тех, кто не собирался воспринимать себя статистами при солистах. И среди этой молодежи был Валерий Воронин, взявший главные футбольные уроки, когда противодействовал в качестве безвестного резервиста в тренировочных уроках и двусторонних играх Иванову и Стрельцову…

Маслов пришел в команду после Бескова — и в сезоне пятьдесят седьмого года не особенно лез в душу находившимся в самой эйфории Вале и Эдику. Он не скрывал своего ими восхищения. Когда торпедовцы выезжали во Францию, он повел своих любимцев (только их двоих из всей команды) в парижское варьете «Лидо». Он не диктовал им, а скорее заручался поддержкой для своих будущих планов. Его не смущало, что Стрельцов с Ивановым в команде верховодят, — у «Деда» был опыт обращения со зрелым Пономаревым и не боялся он лидерства юнцов. Знал Маслов, куда их вести. Со всех сторон клевали Стрельцова за поведение, с ним мучались заводские начальники, отвечавшие за комсомол и воспитание молодежи, свирепствовали фельетонисты. Но у тренера со взбалмошной звездой рабочие взаимоотношения все более налаживались. Иванов стал великолепным капитаном команды. И когда Эдуарда из «Торпедо» варварски выдрали, команда продолжала играть так, как и полагалось бронзовым медалистам прошлого сезона. А некоторый спад в пятьдесят девятом году словно входил в замыслы Маслова — ему спокойнее было омолаживать команду, вводить наигранных друг с другом дублеров в основной состав звеньями и связками. Все, что поразило публику в сезоне шестидесятого, спокойно, без шума и суеты репетировалось в пятьдесят девятом…

Воронин в шеренге игроков сборной — рядом с Яшиным. Строй возглавляет капитан команды Игорь Нетто: Гусь-2 (Николай Моношин) не смог вытеснить из состава Гуся-1…

С той поры прошло уже сорок лет. Масса последующих футбольных впечатлений, хлынувших на всех нас, впечатлений, к тому же, растиражированных телеэкраном и закрепленных в перенасыщенной памяти повторами видеозаписи, должна бы, по идее, размыть, размагнитить эстетический экстаз, вызванный торпедовской игрой, втянутой в уже плохо различимую давность.

Но постоянно ловлю себя на том, что «Торпедо»-60 (да и 61 — тоже) мне не с чем сравнить. Энергии, облаченной в артистизм такого рода, я больше не встречал в футболе. Не ощущал такой веселой, пижонской по молодости, не знающей в себе сомнений легкости раскрепощенного труда на поле. «Торпедо» никого не громило, не подавляло, не терзало, а просто выглядело талантливее соперников во всем от первой и до последней секунды игры, а не матча.

Насмешливая вязь комбинационной игры, присущая и футболистам торпедовской обороны, не могла генерироваться лишь тренерскими установками. Не мог не входить в состав команды мастер-мозговик, именуемый в советские времена диспетчером, а в смутные — плеймейкером. Но в той торпедовской компании я затрудняюсь его выделить… Позднее, когда чемпионский народ разбрелся по другим компаниям, бросились в глаза метаморфозы, происшедшие с Метревели в Тбилиси, с Геннадием Гусаровым в московском «Динамо» и даже в известной степени с прозванным в честь беспризорника из кинофильма «Мустафой» Олегом Сергеевым — стихийным и ломовым левым краем, когда сезон поиграл он за луганскую «Зарю». Торпедовские форварды отошли назад для организации игры. А в шестидесятом — шестьдесят первом (не хочу и шестьдесят второй год обижать, команда и в нем пыталась если не жить, то играть, как при Маслове, в очередной раз хамски уволенном) степень увлеченности общей игровой идеей позволяла импровизировать каждому без страха не понять друг друга….

…После одной из побед «Торпедо» над московским «Динамо» к ним в раздевалку неожиданно зашел динамовский тренер, великий Михаил Иосифович Якушин — и не стесняясь присутствия своего сверстника Маслова, сказал, воззвав к тишине и вниманию поднятием руки: «Ребята, у вас получилась замечательная команда. Сделайте все, чтобы сберечь ее!». Через четверть века я напомнил Михаилу Иосифовичу его предостережение. Он застеснялся своего тогдашнего пафоса — и пояснил: «Команда ведь была пьющая. А вот зацепились в шестидесятом за очечко — за другое, вошли во вкус умной игры и собрались в середине сезона…».

Ни в лучшие, ни в худшие свои сезоны торпедовцы — по сложившейся в команде традиции — не были монахами и пуританами в быту. Но глупо говорить, что взлет их прервался из-за нарушения режима, хотя и не все пили по таланту, кто-то и по деньгам, которых чуточку стало больше у чемпионов и обладателей Кубка. И нельзя ни в коем случае считать провалом второе место в сезоне шестьдесят первого и досадный проигрыш донецкому «Шахтеру» в финале Кубка, что для заводского начальства стало достаточным основанием для отставки Маслова. Но Якушин знал, отчего предостерегает. Выдающийся игрок выдающейся команды, ставший в ней же выдающимся тренером, лучше других представлял себе, сколько препятствий на пути становления суперклуба и суперигрока, в отношении к которому коварства никак не меньше, чем любви. Вокруг талантов и дел, в которые они вложены, всегда множество людей, готовых с огромной радостью разрушить созданный мир до основания… Еще один суперклуб в Москве никому, кроме ЗИЛа, и не был нужен. А ЗИЛ не сумел сохранить то, что имел. И в первую очередь «Деда»…

Нельзя сказать, что в первом же послемасловском сезоне «Торпедо» рухнуло и развалилось. Оно перестало быть суперклубом, имея в составе тех же самых игроков — это все-таки был русский, по отношению к футбольному делу, конечно, любительский суперклуб. И никаким менеджерским методикам руководства не мог быть подчинен. Ему требовалась ненавязчивая каждодневность «дедовых» корректив — неформальность масловских отношений с каждым из игроков, когда к выполнению тренерского приказа футболист подготавливается всей жизнью в команде.

Заглядывая вперед, я бы сказал, что клуб, подобный «Торпедо» образца шестидесятого, и не мог исчезнуть вовсе. Он влился, обогатив, облагородив, в весь отечественный футбол, в сознании которого образ созданной Виктором Масловым команды долго не мог померкнуть.

Не все, конечно, выходцы из «Торпедо» прижились в других клубах — в командах без игровой программы они выглядели лишними. Моношин с его физическими возможностями не мог занять подобающего места в ЦСКА, а Денисов именно в армейском клубе стал особенно не в ладах со спортивным режимом — и по половине сезона проводил в госпиталях. И когда вернулся он в «Торпедо», где его не переставали ждать, талант этот громадный выглядел очень уж запущенным, но все равно на короткий срок пригодился, сыграл в Лиге чемпионов против «Интера», немедленно замеченный и оцененный тренером итальянцев Эленио Эррера. А Метревели и Гусаров и в сборной страны оказались на ключевых ролях. Геннадий Гусаров вместе с Виктором Понедельником из Ростова заняли в сборной вакансию Стрельцова, хотя Геннадия в «Динамо» превратили в полузащитника. Игроком национальной сборной оставался и перешедший в киевское «Динамо» Леонид (по-торпедовски: Леха) Островский…

Но в начале сезона шестьдесят второго года никто еще из «Торпедо» не ушел. И можно было ожидать, что бывший партнер Пономарева Жарков не помешает им показать, что уроки Маслова усвоены надолго…

Возможно, в усложнившуюся с уходом главного тренера торпедовскую жизнь вмешался в тот же год происходивший чемпионат мира. Пятерых призвали в сборную. С одной стороны, предоставлялся шанс резервистам. С другой — некоторые из ведущих игроков, привыкшие считать себя кандидатами в эту сборную, несколько скисли, оставшись дома. Приглашение в сборную, между прочим, разделило и Воронина с Моношиным.

В юношеские времена Колю Моношина звали «Гусь-2». «Гусь» было прозвище Игоря Нетто. Все воспринимали Моношина как преемника спартаковского капитана. И в конце шестидесятого пара Воронин — Моношин вошла в сборную вместо знаменитой связки Нетто с Юрием Войновым, вошедшим после мирового чемпионата в Швеции в символическую сборную мира.

Но если Валерий целиком и навсегда заменил двадцатидевятилетнего Войнова, то Моношин в сборной сыграл всего восемь официальных игр, после чего обратно вернули Нетто, который был на восемь лет старше Коли.

Сезон шестьдесят второго года — он в тот год отца схоронил — едва ли не худший в карьере Воронина. И на чемпионате мира Валерий особо не выделялся. Но и сомнений в том, что Воронин — один из лидеров в сборной, тоже не возникало. Когда началась вся эта заваруха с массовым уходом ставших в шестидесятом знаменитыми футболистов из «Торпедо», возник было разговор, что и Валерий Воронин покинет команду. Однако он как раз остался. Какие резоны у него могли оказаться менять торпедовский клуб на какой-либо другой? Детские симпатии к «Динамо»? Но Бесков работал не в «Динамо», а в ЦСКА — вернее уже получил отставку и вообще поступил на телевидение руководить спортивной редакцией. А в «Торпедо» двадцатитрехлетний полузащитник мог быть сам себе хозяином. Из-за своей безусловной необходимости для команды он ни от какого тренера не зависел. С Ивановым укрепился дружеско-лидерский союз, он на пять лет был моложе Валентина Козьмича — и тот понимал, что власть пора делить. К тому же они сблизились семьями — у жены Иванова, олимпийской чемпионки по гимнастике Лидии, нашлось много общего с женой Валерия, балериной из «Березки». Завод дал ему трехкомнатную квартиру. По советским меркам он ни в чем не нуждался под крылом рабочей футбольной команды…

Ближе к шестьдесят четвертому году «Торпедо» снова превратилось в команду Игрока — но уже не в том авторитарно-пономаревском смысле (Александр Пономарев тем временем, пока его бывшая команда мыкалась в поисках пристойного тренера, возглавил московское «Динамо» и выиграл с ним первенство страны в сезоне шестьдесят третьего), а в метафорическом или стародавнем, когда хорошая партнерская договоренность между классными футболистами стоит больше властных тренерских накачек.

В разрушенном, как все твердили, «Торпедо» в каждой, когда еще добавился вратарь Анзор Кавазашвили, линии играл классный, если не сказать выдающийся, игрок. В центре защиты — Виктор Шустиков (Константин Иванович Бесков, немедленно бросивший телевидение, как только позвали его тренером сборной, пригласил туда торпедовского стоппера, правда, на роль крайнего защитника). Полузащитников после мирового чемпионата в Чили стало — по примеру бразильцев — больше числом во всех командах, но у «Торпедо», по крайней мере, двое отвечали наивысшим требованиям: Валерий Воронин и Борис Батанов (он ведь и в бытность инсайдом практически играл в средней линии, причем в современном ее толковании, так играют сегодня). Впереди был Валентин Иванов. Ему, конечно, требовались угодные ему помощники. Воронинского друга, любимца московских дам Мишу Посуэло он забраковал, хотя Миша, уже не один сезон проведший в торпедовском дубле, превращался в основном составе в неплохого бомбардира — и ушел, когда расплевался с Ивановым, не куда-нибудь, а в «Спартак». Понравился торпедовскому капитану восемнадцатилетний Володя Щербаков, недооцененный в ЦСКА — очень крепкий и наглый в чужой штрафной площадке парень, который при Иванове просто расцвел. Неожиданно полезным при дефиците форвардов оказался и знаменитый хоккеист из «Динамо», чемпион мира по хоккею с мячом Вячеслав Соловьев. Соловьев поздновато — в двадцать семь лет — попал в настоящую команду, да и свой зимний жанр, где был корифеем, не мог бросить. Но по стилю поведения он очень подходил элитарным торпедовским игрокам.

Сезон шестьдесят третьего команда провалила. Но по торпедовской традиции не впала в глубокое уныние. Конец сезона в Мячково праздновался точно так же, как привыкли в годы громких побед. И в застольных беседах, продолженных затем при встречах на квартирах друг у друга, особо участившихся, когда сезон шестьдесят четвертого стал складываться намного удачнее предыдущего, сложилась команда, вновь претендующая на первенство.

После Жаркова тренером стал Юрий Золотов — крепкий торпедовский середняк уже следующего созыва, успевший поиграть в атаке и с Ивановым, и со Стрельцовым. Затем к штабу присоединился Виктор Марьенко — тоже партнер вышеупомянутых, игравший и вместе с Ворониным в защите («против Сизовски», — всегда с удовольствием вспоминал противоборство с французским форвардом «западник» Валерий), когда в Москву приезжал «Рэсинг».

В отсутствие Валентина Иванова капитанская повязка в «Торпедо» передавалась Воронину….

Марьенко прекрасно понимал, что пока в команде (и в силе, главное) Валентин Иванов, помышлять о полноте власти преждевременно и просто глупо — в конфликтах заводское начальство скорее примет сторону капитана и звезды, чем никогда не работавшего с московским клубом тренера. Вместе с тем, с проявлением властолюбия и не было необходимости спешить. Самоутверждение самоутверждением, но если команда не заиграет, — кому покажут на дверь? Не Воронину же с Ивановым…

В футбольной тактике Марьенко не был большим докой, но в жизненной стратегии разбирался получше избалованных всенародной славой футболистов.

Он понимал, что в данный момент Иванов и Воронин заодно. И тем не менее, в своем отношении к ним исходил из посыла: Валерий — это надолго, а в распоряжении Валентина Козьмича сезон-другой, а там уж и возраст, и «старые раны» дадут себя знать и, желая задержаться в команде, особенно не попрешь против старшего тренера. Остальные же ведущие игроки не представляли для Марьенко никакой опасности: Шустиков никогда ни к каким оппозициям не примкнет, Батанов — человек гордый, на интриги не способный, а вечера в ресторане Дома Актера на игре пока не сказываются. Мальчишку же Щербакова легко приструнить, пока он не оперился в компании старших. Олег Сергеев, конечно, подраспустил себя — и не так теперь кинжально полезен, как в шестидесятом. Но с ним и не церемониться можно, на строгость Олег и не шибко обидится, если знает, что виноват, предпочтет смыть вину кровью — человек простой. Как-то после очередной угрозы отчисления за выпивку к тренеру домой жена Сергея пришла с двумя детьми. Тренерская жена в слезы — и на мужа: «Ты что делаешь!». Да и сам Виктор Семенович не какой-нибудь тиран-палач, когда к нему с уважением…

Марьенко сообразил, что игроки настроились серьезно — взыграло ретивое: не по их возможностям и самолюбию любые места в турнире ниже третьего. Шестидесятый год не прошел даром даже для тех, кто не выступал в том сезоне за «Торпедо».

И команда едва не вернула себе первенство. Отнял его у «Торпедо», по прихоти судьбы, тот, кто столько вложил в это возвращенное лидерство: Валентин Иванов, игравший, как в лучшие годы. В киевские ворота назначили пенальти. Само собой разумелось, что бить капитану… Через несколько дней, когда Иванов отошел от шока, после того, как Банников парировал его удар, говорил, что посмотрел на стоявших вокруг партнеров: может быть, кто-нибудь из них хочет пробить, но все опускали глаза… Воронин, правда, высказывал другую версию: «Я спросил Козьму: ты как? — Он ответил, что все нормально.» Воронин находился в кураже — и пробить одиннадцатиметровый удар не отказался бы. Но ведь и не настаивал.

В дополнительной игре за первое место в осеннем Ташкенте встречались с тбилисскими динамовцами. Иванов очень рано ушел с поля — и без него у «Торпедо» ничего не получилось. Но вообще-то в конце сезона грузины были в порядке. Матч второго круга в Тбилиси они выиграли и у самого укомплектованного состава москвичей.

При всех обстоятельствах второму месту не приходилось огорчаться. Тем более Валерию Воронину, признанному журналистами игроком № 1 в стране (Валентин Иванов по опросу занял второе место, но Валерий собрал намного больше голосов, а фамилии тех, кто голосовал против него, обожавший Воронина редактор «Футбола» Мартын Мержанов даже не стал публиковать у себя в еженедельнике…).

«…Он был уже по-своему даже выше Кузьмы, — говорил наблюдавший его в тот год со стороны Эдуард Стрельцов. — …я бы не сказал, что Иванов стал играть с годами хуже, он и закончил выступать, на мой взгляд, преждевременно, — и взрывная стартовая скорость и хитрость игровая оставалась при нем. С Кузьмой по-прежнему трудно было кого-либо сравнивать в тонкости понимания, в тонкости исполнения в решающий момент. Он всегда точно знал, отдашь ты ему мяч или нет.

Но Воронин играл, как бы это сказать, объемистее, пожалуй. Объем высококлассной работы, им производимой, просто удивлял. Диапазон действий был громадный. А головой он играл так, как ни мне, ни Кузьме не сыграть было…»

… Я готов бесконечно долго и рассматривать фотографию, сделанную корреспондентом АПН Дмитрием Донским, и говорить о ней. Валерий Воронин изображен у себя на кухне. Очаровательная жена Валя с ласковой, полуматеринской улыбкой подает ему второе блюдо. Суп он уже съел. Муж в распахнутой по-домашнему ковбойке. По нынешним представлениям о жизни суперзвезд, обстановка прямо-таки нищенская. Но шестидесятники обнаружат на этой интересной картинке ряд признаков достатка и престижного, я бы сказал, благополучия. Их и искать не надо — на первом плане надрезанная по-будничному палка твердокопченой колбасы. Такая колбаса относится к знаковому советскому дефициту. Такую колбасу дома не едят и те редкие люди, что регулярно выезжают за границу. А за границей артисты, например Большого театра или «Березки», сидят на ней месяцами, зато привозят домой контейнеры вещей, купленных на сэкономленные на еде деньги. Но красотке Вале вряд ли приходится теперь, когда муж в славе, прибегать к подобным ухищрениям. Зарубежные визиты футболистов за рубеж кратки, но денежку им оставляют все же покрупнее — и потом им охотнее подсказывают, какие покупки правильнее сделать. И колбаса не составит для такого игрока, как Валин муж, проблемы. Можно вообразить, с каким отеческим выражением лица директор магазина буквально всучивал ее Валерию. Торпедовские футболисты ни за что бы не согласились с заявлением, что лучшая рыба — это колбаса. Их друг — директор крупнейшего рыбного магазина Николай Иванович — приучил их разбираться в хорошей рыбе.

Снимок замечательный, но в нем, пожалуй, обратная постановочность. Воронины не домоседы, и обывательская сытость — не про них. Некоторых футбольных знаменитостей корреспонденту насильно приходится затаскивать в общественные места, чтобы сделать снимок: они в театре или они в филармонии…

Но супруга Воронина с детства в артистической среде. И отец, и мать ее — известные артисты. И живут в кооперативном доме Большого театра на Садово-Каретной. До получения своей квартиры зять, очень пришедшийся по душе и теще, и тестю, живет вместе с ними. В этой среде он чувствует себя превосходно. Стрельцов, сам от подобной среды весьма далекий, всегда говорил, что она очень много «Валерке» дала, ему полезно было вблизи увидеть круглосуточный актерский труд. Иванов же, когда стал тренером «Торпедо» и переживал из-за поздних возвращений Воронина на базу, язвил, что Валере следовало попроситься работать к тестю: «Ночная жизнь по нему».

Сказав ранее, что первым футболистом, с которым я познакомился был Валерий Воронин, я был, может быть, и не совсем точен. Формально со всеми торпедовцам и образца шестьдесят четвертого года я познакомился одновременно.

В один из летних дней я приехал в Мячково в группе журналистов АПН, зачем-то приглашенных туда комсомольским организатором ЗИЛа по имени Пармен. Он, вероятно, откуда-то прознал, что в Агентстве печати «Новости» работают хорошо информированные люди, с которыми футболистам полезно пообщаться, чтобы не помереть с тоски в свободные минуты на тренировочном сборе или не перегореть раньше срока накануне матча, если предоставлены они будут сами себе.

Летом шестьдесят четвертого года я только-только поступил в АПН — и своих коллег воспринимал примерно так, как их, по мнению Пармена, должны были воспринимать игроки «Торпедо».

Работа в Агентстве на Пушкинской площади представлялась мне после университетской скамьи сплошным развлечением, а общение с товарищами по еще не ясной мне до конца по своим задачам работой. Приглашение в поездку вместе с АПНовскими старожилами Авдеенко, Марьямовым, Полонским, Королевым, Познером, ставшим теперь заметным телевизионным человеком (кстати, тогда в Мячково Володя Познер, на мой взгляд, смотрелся и слушался поэффектнее, чем сегодня, — он прожил детство и юность в Америке — ничего занятнее его рассказов в ту пору ни футболисты, ни мы не слышали, и успехом будущий обозреватель пользовался неслыханным).

Мне, в мои двадцать четыре года, в общем-то, нечего было рассказать торпедовцам. Но я ездил корреспондентом на первый Всесоюзный кинофестиваль в Ленинграде — и попытался развлечь игроков байками, юмор которых был им малопонятен. Один Владимир Мещеряков — он до того играл за ленинградский «Зенит» и дружил с Кириллом Лавровым и прочими известными артистами-болельщиками — слушал меня с некоторым интересом.

Воронин потом вспоминал: «Ты что-то рассказывал про кинофестиваль, но я не слушал. Ну представь: ты сидишь, работаешь, а кто-то пришел и мешает!». Он сидел на наших беседах в торпедовской гостиной, где игроки обычно смотрели кино или слушали тренерские установки, с отсутствующим видом, с книжкой в руке, в шортах, сильно загорелый.

Мне он тогда показался отчужденным не только от нас, приезжих, но и среди своих. И я представить себе не мог, что он может быть замечательно компанейским парнем.

Приехавший с нами Витя Широнин, комсомольский лидер АПН (и впоследствии работник ЦК партии) объявил в завершение беседы, что мы берем над «Торпедо» шефство, — и сейчас бы я не взялся объяснить, в чем же оно заключалось, кроме развлекательной болтовни. Однако уже следующий после нашего приезда в Мячково торпедовский матч мы смотрели крайне заинтересованно. А после матча некоторые из нас, по АПНовскому обыкновению, пришли вечером в ресторан Дома Актера. И за соседним столиком увидели Мещерякова и Вячеслава Соловьева. Мы обрадовались такому соседству, но в тот раз никакого братания не было. Я наивно допускал, что среди футболистов могут встретиться непьющие. И не хотелось подавать им дурной пример…

Я уже обмолвился о том, что Соловьев очень подходил «Торпедо» по стилю поведения, а Мещеряков вполне мог осуществлять весьма нужные футбольной команде связи с художественной общественностью.

Вячеслав Соловьев дольше, чем следовало (во всяком случае так считал Марьенко, сталкивавшийся с ним как футболист в первой лиге), поиграл в командах ниже классом, чем «Торпедо». Да и зимние сезоны выматывали, хотя однажды он и первенством мира по хоккею с мячом пожертвовал (при том, что титул и звание заслуженного мастера спорта игроку тогдашней сборной автоматически был обеспечен), чтобы поехать с торпедовцами в Австралию.

В сезоне шестьдесят четвертого он, пожалуй, был менее полезен, чем в предыдущем году. Но присутствие в элитной по замыслу команде выдающегося спортсмена всегда необходимо. И кроме того, Слава Соловьев — натура артистическая: на аккордеоне играет, умеет разговор поддержать на уровне. Я бы сказал, что они с Мещеряковым заняли оставленную Мишей Посуэлло нишу — светского человека, известного в Москве, отчасти и как частого гостя в актерском ресторане.

Соловьев вовремя ушел из «Торпедо», немножечко поиграл в футбол за «Динамо» — и дальше целиком посвятил себя хоккею, зарабатывая летом на жизнь в командах дальних и негромких. Он окончательно сделался динамовцем, побыл по завершении карьеры начальником, наращивая звезды на офицерских погонах, превратившихся перед отставкой в полковничьи, руководил сборной страны и в общественном плане позиций нетерял.

Володя же Мещеряков в чем-то воронинскую судьбу скопировал, с печальным учетом, что ни великим, ни знаменитым игроком не был.

…«Мещеряка» в ленинградском «Зените» выбирали капитаном. И всеми силами он старался не затеряться среди торпедовских личностей. Вплоть до того, что для поднятия духа в уставшем от монотонности сбора коллективе согласился за собранные игроками сто пятьдесят рублей (зарплата инженера) остричься наголо, за что на трибунах немедленно прозван был Котовским.

Но играл он очень цепко в центре защиты рядом с Шустиковым. А в конце сезона шестьдесят четвертого и гол забил ударом метров с сорока — переломный гол в тяжело складывающемся для «Торпедо» матче, гол, позволивший продолжить борьбу за первенство.

В шестьдесят пятом — чемпионском для «Торпедо» — году он то ли переоценил свое влияние в команде, то ли боролся за него отчаянно. В общем, «Мещеряк» оказался во главе оппозиции тренеру Марьенко — в оппозиции, где, как в последний момент оказалось, никто, кроме него, не состоял. Как советский человек, он считал себя близким и к Иванову, и к Воронину, а простодушием только-только получившего разрешение играть за мастеров Стрельцова надеялся воспользоваться. Бунт его против Марьенко начался, когда Иванов и Воронин находились в сборной. Но поддержки от Эдика, который вообще был не от мира сего, он не получил. Не получил ее и от Батанова — Борис частенько ходил с Мещеряковым в свой любимый ресторан ВТО, однако к интригам, как я уже говорил, всегда питал отвращение… Словом, Марьенко не составило труда отчислить смутьяна, так мечтавшего о золотой медали.

Мещеряков отбыл в донецкий «Шахтер» — и когда пришла пора играть с «Торпедо», превзошел себя: закрыл Валентина Иванова напрочь, обратив на себя внимание… Он рвался обратно в Москву. Добился ненадолго места в «Спартаке» — помню, как приходил он к нам в АПН с Игорем Нетто, уже закончившим выступать. Он держался еще какое-то время на плаву, крутил роман с подругой Гали Брежневой, поддерживал приятельство с известными людьми, ходил в ресторан Дома Актера. У ленинградских болельщиков-интеллектуалов осталась в памяти забавная история. Он жаждал романа с красивой девушкой-архитектором. Но ей почему-то не приглянулся: а парень «Мещеряк» был интересный. Он звал ее на футбол — не соглашалась, звал еще куда-то — не шла. Наконец он пригласил ее в свою новую квартиру — сказал: «Галя, я приглашаю вас как архитектора!» Она спросила: «А что, в квартире какие-нибудь недоделки, ошибки в планировке?» — «Да нет — все в порядке!» — «Тогда зачем же мне приходить?» И тогда он сказал: «Галя, вы не правы!»

Что-то в его внешне продуманной жизни не сложилось после футбола. В должности детского тренера он сник. Друзья из мира искусства бедным бывшим футболистом очень скоро перестали интересоваться. Разумный, рациональный малый, он стал пить — не по таланту и положению в обществе. Из ЛТП он позвонил Славе Соловьеву, занимавшему солидную должность в ЦС (динамовском «министерстве»). Тот приехал к нему в ЛТП вместе со Стрельцовым — алкоголики и администрация сражены были наповал. Но и царский подарок бывших одноклубников Мещерякова не спас. Последний раз я видел его в семьдесят девятом году на похоронах Боброва. Никакого лоска в нем не осталось — и выглядел Володя тяжело больным. Вскоре он умер…

Вероятно, в Ташкенте, сразу после проигранного торпедовцами матча тбилисским динамовцам они пребывали в расстроенных чувствах. Но по возвращении в Москву мы встречали некоторых из них в различных заведениях общественного питания, проходящих по творческому ведомству, в бодром расположении духа.

В конце концов они вернули клубу утраченные позиции и выступили в чемпионате лучше всех московских команд. Никто не предполагал еще, что Виктора Александровича Маслова пригласят из Ростова в Киев — и «Дед» сделает за короткий срок украинских динамовцев главными фаворитами всесоюзного турнира. А в долгую гегемонию грузинских футболистов никто не верил. Поэтому, чувствуя, что доказав превосходство над остальными столичными клубами, узнавшие вновь кураж игроки «Торпедо» намеревались в очередном сезоне снова побороться за первенство.

И то, что в отпуске торпедовцы сильно веселятся, начальство не беспокоило — ведущие игроки собирались в большинстве случаев одной компанией. И начальству казалось, что неплохо будет, если футбольная Москва почувствует настроение серебряных призеров. На заводе успех «Торпедо» решено было отметить с особым размахом — мы присутствовали на двух банкетах: во Дворце культуры ЗИЛа и в Мячково. На банкете во Дворце культуры я впервые увидел вблизи Яшина. Здесь он диаметрально противоположен был своему официальному имиджу. Когда Аркадий Вольский — парторг ЦК на автозаводе — предоставил ему слово, он сразу же пошутил: «Ну вот, дали слово, когда я за стул вынужден держаться» — заметным стало, что выпил динамовский голкипер крепко, но солидный опыт подобных застолий не позволит ему расслабиться. И он произнес приличествующие случаю слова, растрогавшие торпедовцев и нас — гостей. Чувствовалось, что Лев Иванович действительно расположен к соперникам-призерам. После банкета он еще поехал на новоселье к Батанову, куда заспешил и наш сослуживец по АПН Борис Королев. Мы к тому времени немного соперничали между собой за близость к футболистам. Так, на очень важный матч в Тбилиси, предшествующий ташкентской переигровке, летал и мой начальник Авдеенко — и вернулся другом не только Иванова и Воронина, но и Метревели, который после победы динамовцев устроил у себя на квартире ужин для бывших одноклубников (и примкнувшего к ним нашего заведующего Александра Александровича).

Как-то все мы — футболисты и сотрудники Агентства — засиделись в Доме журналистов, после чего решено было ехать на Ленинский проспект — в гости к Валентину Иванову. Меня в момент сборов отвлекли знакомые за соседний столик — и когда я обернулся, то увидел, что в ресторане остался и Володя Щербаков со своей девушкой Майей (за пятнистую шубу ее прозвали Леопардом). На мое удивление Щербаков, плохо скрывая детскую обиду, объяснил, что ему ехать домой к Иванову не совсем удобно, а вот вместе со мной он поехал. Но и у меня не было полной уверенности, что меня звали. К тому же я догадывался, что девушка щербаковская не нравится жене Валентина Козьмича Лиде и вряд ли нравится воронинской жене (пройдет много лет, распадутся браки Воронина и Щербакова, а Валя с Майей найдут общий язык, но кто бы мог это предсказать поздней осенью шестьдесят четвертого года?). Я знал и то, что у жен главных торпедовских футболистов вызываю неприязнь как не по чину пьющий холостяк, проигрывающий в сравнении с товарищами, больше отвечающими их представлению о респектабельности, — один жил и работал за границей, у другого машина, у третьего редкие пластинки. И у всех — жены, с одной стороны, ограничивающие выпивку мужей, а с другой, сами не прочь посидеть за хорошим столом, с умеренным возлиянием и беседой, не выходящей за рамки общеизвестного, без пьяных откровений и надрыва.

Поэтому вполне понятно, что я — начинающий журналист, в первый же после получки день пропивающий всю зарплату, склонный в нетрезвом виде говорить долго, горячо и непонятно, для семейных праздников не создан, но могу быть опасен благополучному супружеству тем, что загулявшим мужьям компанию в любой момент готов составить.

Женя насторожил еще летом, когда команду «Торпедо» пригласили на традиционную пятницу в АПН. На таких пятницах сначала встречались с кем-либо из знаменитых людей, а затем показывали иностранный кинофильм, обеспеченный дочкой Брежнева. Не каждый из сотрудников Агентства мог и попасть на такие вечера. И я, конечно, поступивший на работу в июне, никогда до приглашения в наш конференц-зал на четвертом этаже торпедовцев на подобных праздниках не бывал. Но, как завсегдатай Дома журналистов, попал до начала вечера встречи с торпедовцами на день рождения барменши Тамары и, разгоряченный даровой выпивкой, убедил старших товарищей, что представлять футболистов со сцены должен не кто иной, как я. И нес, разумеется, околесицу, чем разгневал АПНовских командиров, понятия не имевших о моем существовании. Шокированы были и гости. Опечаленный и отрезвевший после неудачи с конферансом, я стоял у входа в здание АПН. Мимо проходили Воронин с женой — рекламно красивые и нарядные. Я ничего лучше не придумал, как позвать Валерия в ресторан ВТО. Жена Валя в своем белом плаще отшатнулась от меня, а Воронин вежливо сказал мне, что Валя ничего с утра не ела — и они идут сейчас в «Арагви».

В декабре, когда ударили морозы и залили лед для хоккея, мы в одну из суббот собрались на стадионе «Динамо» — хозяева поля играли со свердловским клубом армии — встречались, то есть, сильнейшие тогда команды по хоккею с мячом. И за «Динамо» играл Слава Соловьев — и здорово играл, забил первый гол. После динамовской победы решено было ехать в Дом журналистов. Только Иванов отказался — он пришел на хоккей с приятелем и куда-то с ним торопился. На стадионе присутствовал и очень тогда популярный спартаковский футболист Галимзян Хусаинов. Соловьев подарил ему клюшку — Хусаинов некогда жил в Куйбышеве, выступал и за хоккейную команду. В такси, по дороге в Дом журналистов, Гиля, ослабевший от выпитого на морозе для согрева, стал подробнейшим образом рассказывать сидевшему на переднем сиденье Борису Батанову о матчах, сыгранных им еще по юношескому разряду. Вали Ворониной на хоккее не было, она приехала прямо в ресторан — и как красивая и единственная дама в застолье верховодила в разговоре.

Мне даже не так хотелось понравиться Вале (я своих возможностей не переоценивал), как хотелось, чтобы Валя понравилась мне.

В футбольной среде она, как танцовщица «Березки» в недавнем прошлом, представляла мир искусства. И привыкла высказываться с эффектной категоричностью, которой я и тогда не терпел.

Я переживал тогда пору, о которой мне совсем неприятно вспоминать — досада берет, что шел мне двадцать пятый год, а я так бестолково распоряжался молодостью, внушая себе, что веселюсь, что окружил себя друзьями по гроб жизни. Я много пил, жил из-за этого в изображении, плохо наведенном на резкость, совершал от непроходившей застенчивости множество ненужных молодецких поступков, культивировал в себе никем не оцененное гусарство. Но кое-что к тому времени я успел прочесть, кое о чем передумать, я вырос в семье, где кое-какие принципы родители все же сумели мне внушить, я пережил безответную любовь к театру, учился какое-то время в элитном учебном заведении. И то, что говорила за ресторанным столом Валя, я считал ерундой, в лучшем случае, пошлостью. Меня унижало, что пребывание за этим столом в обществе футболистов требует от меня известного опрощения. Я не был самим собой. Я поддерживал впечатление о себе, как о парне замечательном, в первую очередь готовностью выпивать с утра до вечера — и не претендовать на первые роли.

Воронин с мнением Вали о менее известном ему мире считался — и прислушивался к ее замечаниям не без внимания. Но он уже замечал, что журналистской и прочей публике интереснее слушать его, а не супругу. И спокойно относился к ее одергиваниям мужа, когда любимец публики-футболист говорил что-либо, с ее точки зрения неподобающее.

В тот раз заговорили — в непонятной мне тогда связи — о Софи Лорен. Валя иронизировала над тем, что Валерий называет ее с ударением на последнем слоге. Вале Софи (с ударением и на первом слоге) категорически не нравилась: «У нас полно таких девок с большой грудью и зелеными глазами… Вот Мерилин Монро — я понимаю!». Потом — уже в другом ресторане — Воронин объяснил мне, что жене Вале кто-то из доброжелателей рассказал, что в Риме ее муж испытал оргазм от одного вида Лорен. Присутствующий при том Маслаченко оргазма не заметил, но осуждал Воронина за то, что сунул Софи для автографа открытку с Дином Ридом…

Софи Лорен в нашем сюжете еще возникнет. Но до того состоялась наша с Ворониным поездка в Ленинград. Собственно, с этой поездки и надо было бы начинать мою книгу о нем.

Он был единственным из действующих игроков, кто входил в редколлегию «Футбола», что никому, пожалуй, не казалось странным — настолько соответствовал в общем представлении Валерий своему образу, предложенному со страниц самого же еженедельника, датированного первой половиной шестидесятых годов.

Слава Воронина начиналась и продолжалась — в непривычных для пуританских нравов тогдашней страны масштабах — именно в «Футболе».

Инициатором, как сказали бы сегодня, «раскрутки» оказался человек, воспитанный главной партийной газетой «Правдой» в обычаях, казалось бы, исключающих подобное, — первый редактор еженедельника Мартын Иванович Мержанов.

Мержанов любил Воронина по-советски, эгоистически идеализируя, втискивая обожаемого спортсмена в реально не существующие рамки придуманной в агитпропе морали. Мартын Иванович мог, например, отстранить от работы с Валерием над статьей — кстати, привлечение Воронина к журналистике было разумным и обещающим, мыслил он о футболе на редкость своеобразно — сотрудника редакции, простодушно обмолвившегося, что выпили они с автором по рюмке коньяку. Редактор счел это клеветой.

В любви мержановской к Воронину отчетливо проступает искренняя идеологизированность — он видел в нем и убедительную антитезу зэку Эдуарду Стрельцову, которого Мартын Иванович всерьез считал человеком аморальным, не желая вдаваться в подробности.

Проявив исключительное по тем временам вольнодумство в решении предъявить обществу советскую футбольную звезду — при том, что понятие «звезда» и само слово это по-прежнему оставались в разряде буржуазных и для нас неприемлемых, — редактор «Футбола» оперировал категориями «Огонька» (в «Огоньке» он тоже некогда работал). Спортсмену, уже поездившему по миру, предлагалось встать на уровень знатного стахановца. Между прочим, обстоятельство, что Валерий Воронин футболист и только, опускалось. Выручило метафизическое присутствие ЗИЛа, чьей командой было «Торпедо».

Зимой Воронин уверял себя и других, что в предстоящем матче против бразильцев они с Пеле друг друга разменяют…

Воронин великолепно иронизировал над своей принадлежностью к пролетариату, что и в самые оттепельные времена никак не приветствовалось в людях общественно заметных. Ехали мы с ним куда-то на такси — он в ту пору, вручая шоферу рубль, как только садился в машину, говорил: «За внимание», — и водитель, желая сделать приятное футболисту из команды автозавода, заметил, что обогнавший нашу «Волгу» с «шашечками» зиловский лимузин неплохо смотрится. Валерий откликнулся немедленно, показав ему свои ладони: «Все вот этими руками!».

И до сих пор я встречаю достаточно известных футболистов, считающих Воронина фигурой, преувеличенной прессой. Но и они затрудняются назвать кого-либо другого, кто бы лучше послужил натурой для подобного преувеличения…

…В редакцию «Футбола» он пришел десятилетия спустя рано утром, никому не нужный и неузнаваемый в толпе после увечий, полученных в автокатастрофе, — и на удивленный вопрос молодого сотрудника «Советского спорта» Саши Владыкина, лично незнакомого с великим футболистом, ответил, что пришел к Радчуку за снимком.

Над столом ответственного секретаря Геннадия Иосифовича Радчука висела в рамке сильно увеличенная фотография, где азартно раздосадованный, стройный и красивый, как молодой Бог, Валерий Воронин в майке сборной пытался догнать схожего с негритянским спринтером Пеле в белых, укрупняющих приземистую фигуру, бразильских одеждах, уводящего от него мяч внутренним разворотом стопы…

Он не дождался Радчука — и тот потом удивлялся неурочному визиту: ответственный секретарь ничего Валерию не обещал, снимок ему самому дорог. Тонкий человек Гена, прекрасно относившийся в Воронину, возможно, и не понял, что больному мозгу (а может быть, и душе) потребовалось подтверждение былого величия, в которое все реже верило новое окружение. Мрачным, похмельным утром прежняя жизнь казалась приснившейся.

В конце жизни такого рода — о близости к самым знаменитым людям страны и мира — подтверждения требовались ему все чаще.

Тоже утром позвонил он мне откуда-то из Орехово-Борисова, куда черт его занес в поисках продолжения выпивки, испросил что-то невразумительное про Высоцкого, которого уже на свете не было. Я почему-то сразу вспомнил воронинский рассказ, как увиделись они с Володей опять же в ресторане ВТО, куда Валерия уже пускали крайне неохотно, — и Высоцкий сказал ему, что скоро умрет… А теперь вот собутыльники сомневались, что безденежный Воронин мог быть знаком с Владимиром Семеновичем. Им не понять было, что в начале шестидесятых бедному и начинающему актеру Высоцкому крайне лестным казалось познакомиться с уже известным всей стране Ворониным. Да и знаменитости не упускали случая быть ему представленными. Восьмого марта года шестьдесят седьмого, наверное, в битком набитом по случаю женского праздника ВТО мы теснились не в обиде за одним столиком с ним, со Шпаликовым и еще полудюжиной подсевших завсегдатаев — и Гена шепнул мне: «Скажи ему, кто я», а Воронин, услышав, что пьет с автором песни «А я иду, шагаю по Москве», великодушно и дружелюбно приподнял рюмку: «Уважаю…». Или еще случай: Валерий все из того же ресторана вышел на улицу Горького — позвонить по автомату, а когда возвращался, швейцар Володя из придури, которая на него иногда находила, не захотел впускать его обратно, делая вид, что не узнает — у Володи брат в двадцатые годы играл за сборную СССР, но сам привратник Троицкий (сын священника) никогда на футболе не был. Евгений Евтушенко, не разобравшись в ситуации, выразил готовность повлиять на Володю своим авторитетом, но рекомендовал рвущемуся в ресторан молодому человеку запомнить день, когда провел его в Дом Актера первый поэт страны. И не хотел верить, что перед ним Воронин. Тогда Валерий поспорил с ним на десять бутылок шампанского и пошел в гардероб — вынуть из кармана пальто свой паспорт. В торжественном распитии шампанского приняли участие и все официантки — засиделись, как это принято было у работников искусства, после закрытия ресторана.

Но иногда и поздние посиделки не исчерпывали загульный потенциал футболиста № 1 по итогам сезона шестьдесят четвертого года — и он предлагал кому-нибудь из окружающих дойти пешком до «Националя», где и ночью работал валютный бар. Я бывал там с ним, когда приходы Воронина уже легализовались — и секретный сотрудник дружески указывал: за какой столик лучше сесть, чтобы пьяная болтовня зря не фиксировалась. Но Миша Посуэлло мне рассказывал, что в одно из первых совместных посещений бара днем к ним прицепились дружинники — и повели по улице Горького вверх, в сто восьмое отделение милиции на предмет выяснения: откуда у советских граждан иностранная валюта? Возле телеграфа Воронин сказал Мише на ухо: а не проверить ли нам их на скорость? Проверили — и оторвались мгновенно метров на сорок. Но убегать от дружинников несолидно для Воронина. Они подождали преследователей, сдались — и уж в отделении милиции представились. И с почетом были отпущены…

Зимой шестьдесят пятого года Воронин зачастил в АПН — и приходил обычно не к кому-то конкретно, а приходил в наше учреждение, как приходят, скажем, в клуб. Что-то привлекало его в атмосфере, наверное, этого странного учреждения, где народ подобрался, в основном, расположенный к широкому общению. Конечно, интересовали Воронина девушки, имевшие по Москве почти оправданную репутацию самых красивых и умевших подогреть мужское внимание. Нравилась ему наверняка и наша готовность в любую минуту бросить все дела — и предаться развлечениям. Тем более, с персонажами той жизни у всех на виду, которую Агентство и призвано освещать. Мы убеждены были, что совмещаем приятное с полезным — и всерьез занимаемся журналистской работой.

«Какие мысли, наблюдения, факты?» — с такой дежурной шуткой переступал порог нашей конторы Воронин. И мысль рождалась незамедлительно — переходили через дорогу, сворачивали за угол — ВТО функционировало и в дневные часы. И самым увлекательным казалось начать засветло и сидеть в ресторане до закрытия.

В тот раз Валерий пришел к нам явно не из дому и одетый совсем не протокольно. Сообщил, что его ждет такси — и он договорился с водителем ехать на нем в Ленинград.

У моего приятеля происходил в это время роман с одной очень положительной олимпийской чемпионкой. Она тоже иногда приходила к нам на работу. Расхристанный вид Воронина удивил ее — она привыкла наблюдать его в ином имидже — и чемпионка пожурила футболиста: «Валера, ты же физкультурник!» — «Я не физкультурник, — отбрил он возлюбленную приятеля, — физкультурник зимой в проруби плавает, а я — спортсмен, привык быть в тепле». Приятель, однако, не хотел уступать подруге в рассудительности — я, кстати, вообще называл его конъюнктурным отдыхающим: обожавший развлечения, он всегда знал меру, все легкомысленное должно было случаться с ним до шестнадцати часов, а после шестнадцати он из койки ли, из ресторана отбывал поспешно домой и превращался в идеального семьянина — приятель решительно потребовал отпустить такси. Но любезно согласился вместе с чемпионкой пообедать в ресторане «Берлин». «Берлин» был закрыт на перерыв, но нас пропустили — и мы заняли стол в пустой зале, где кроме нас обедал только космонавт Герман Титов с компанией. Космонавт приветствовал по-товарищески чемпионку — им приходилось сталкиваться в ЦК комсомола, а футболом Титов, вероятно, интересовался мало.

Обед прошел очень чинно — и разговор про Ленинград больше не возникал. После обеда приятель с чемпионкой нас покинули, а мы вышли на темную улицу — и привычно зашагали в сторону ВТО. В предвечерний час в ресторане было скучно, есть не хотелось, да и пить, признаться, не особенно. Но мы себя пересилили — заказали бутылку водки. И тут начавший томиться без приключений Воронин вспомнил, что у него в кармане пистон со слезоточивым газом. Он наколол бумажный квадратик на вилку — и ударил по краю стола. И сразу прижал ладонь к зажмуренным глазам — я сначала подумал, что Валерий попал себе вилкой в глаз, но у самого полились слезы — и я убедился в действии иностранных пистонов. За соседним столиком незнакомые нам люди предположили, что «у мальчишек нет денег расплатиться — и они плачут». Но минуту спустя и они прослезились. На крик пришел Володя, без колебаний взявший сторону потерпевших и пообещавший вызвать участкового Василия Васильевича. Маленького майора Василия Васильевича из сто восьмого отделения мы не особенно и боялись — конфликтовали с ним регулярно, уверовав в его сочувствие и либерализм. Но на предателя Володю обиделись — и Воронин снова заговорил про Ленинград. И я в алкогольном восторге зашелся от предстоящей поездки — я подумал, что справедливость восторжествовала: кто же более меня достоин стать спутником футболиста номер один в таком путешествии? О такой мелочи, что завтра я не попадаю на службу, и не думал — уверовал в свою исключительность: друг Воронина в этой жизни не пропадет. Я уже предвкушал свое возвращение из Ленинграда в Москву с массой завидных впечатлений о необыкновенной поездке.

На перроне под снегом баба в белом халате поверх тулупа вынула из огромной корзины три бутылки пива — на большее у нас не хватало денег.

Я с нетерпением ожидал, что имя Воронина произведет магическое воздействие на всех железнодорожников — нам одолжат денег, выдадут билеты, восхитятся самим замыслом отправиться в Ленинград. Но в положение вошел только начальник «Красной стрелы» — и то никаких эмоций при знакомстве не выразил, отвел нас в купе на двоих и предупредил, чтобы завтра вечером подошли ко второму вагону и спросили его, иначе никто нас обратно не возьмет.

Утром протрезвевший Воронин держался со мной несколько отчужденно. Словно я был инициатором путешествия. Меня же просто мучило похмелье, но голова работала. Я помнил, что гостиница «Октябрьская», где жил я во время кинофестиваля, на вокзальной площади — и по какому-то наитию предположил, что Миша Посуэлло может в ней жить. Миша в межсезонье перешел из «Спартака» в «Зенит». Проездом в Тулу три или четыре дня назад он заходил ко мне на Лаврушенский, но уточнить его ленинградский адрес я не догадался. Вечер у меня в родительской квартире получился слишком уж сумбурным. Днем я встретился с Ворониным в ресторане ВТО. С ним была дама, ничем внешне не напоминавшая случайную подругу футболиста, — дам, проходящих по этой номенклатуре, я за краткий период общения с торпедовцами и приятелями их из других команд повидал достаточно — и лексика спутницы Валерия настораживала. Все объяснялось просто: «Это наша преподавательница по научному коммунизму в институте физкультуры поставила мне зачет — ну мог я не пригласить ее покушать?». Как нарочно, в ресторан пришел еще один студент — игрок защиты «Торпедо» — и был приятно удивлен, встретившись с учительницей. Поехали ко мне. Возле дома напротив Третьяковской галереи дворники намели высокий сугроб метров шесть или семь длиною. Но Воронин, желая произвести впечатление на педагога, попытался перепрыгнуть его по горизонтали — и едва не перепрыгнул, зарывшись в снег, пролетев только метров пять с половиной. Мы поднялись на четвертый этаж — с нами уже был и не помню откуда взявшийся Посуэлло, и нашедший нас в Доме Актера Шура Фадеев — вошли в квартиру. На стене в моей комнате висели боксерские перчатки — мои товарищи не мыслили себя без бокса. И сейчас, конечно, тоже все, кроме Воронина, обратившего внимание на смятение дамы от всего ею увиденного, натянули перчатки. И Фадеев едва не свернул Посуэлло челюсть…

…Что бы, интересно, мы делали в Ленинграде, если бы не застали Мишу Посуэлло в его тысяча каком-то номере?

Но дверь номера на наш настойчивый стук открылась. И по ту сторону низкого порожка застыл в изумлении, в оцепенении, во власти сна наяву какой-то парень в тренировочных штанах. Он ничего и произнести не мог — хорошо Миша увидел нас из глубины большой комнаты.

Пройдет тридцать лет — и этот парень возглавит на чемпионате мира сборную страны, а до того приведет к чемпионству две команды: «Зенит» и ЦСКА. Но тогда только-только приглашенный в Ленинград из команды второй лиги Павел Садырин онемел, увидев в дверях своего номера Воронина. Рассказывая о случившемся с молодым футболистом своему приятелю-журналисту — работнику ТАСС, я предложил ему аналогию: «Представь, что к тебе домой пришел Лев Толстой!» Он сказал: «Нет, старичок, лучше вообразить, что ко мне пришел наш генеральный директор Горюнов». Ну что же, каждому свое: хорошо было и Садырину, и Мише, чей авторитет визит к нему Воронина заметно укреплял. Он даже не пошел на тренировку. Поехали через весь город в гости к бывшему игроку «Торпедо» — из состава шестидесятого года — Хомутову. Хомутов к тому времени играл за ленинградское «Динамо», выступавшее то ли в первой, то ли уже во второй лиге. У бывшего торпедовца в гостях сидел приятель — с виду хозяйственник. Они завтракали — на столе стояли две или три четвертинки. Приятель куда-то заторопился. Назначил нам встречу в шесть часов вечера в «Европейской» и порекомендовал поехать к Семену, кажется, в скобяной магазин. И мы поехали.

Директора на месте не оказалось. Мы выпили в столовой поблизости бутылку водки на четверых. И кому-то из ленинградцев пришла в голову мысль сыграть на снегу в футбол — тут же в переулке, ведущем к Невскому. Мы нашли половинку кирпича, из шапок и шляпы Воронина сделали ворота…

И — тысячу раз потом в разных компаниях излагал я юмористические подробности этого матча Москва — Ленинград, когда пешеходы могли видеть в двух шагах от себя, как кирпич вот-вот попадет в голову лучшему футболисту страны и прочее, прочее. Но я стеснялся кому-нибудь рассказать о том неповторимом восторге, который я испытал от игры — лучшей в моей спортивной жизни. Во внешней карикатурности состязания был подтекст немалой психологической глубины, что я чуть позднее осознал. За спиной Хомутова и Посуэлло не Ленинград был, а Москва, их отвергнувшая, отвергнувшее их «Торпедо». У Хомутова в один момент вырвалось: «Ну что, Валерий Иванович, игрок символической сборной мира?!» Когда мы завтракали с четвертинками, Воронин не преминул проинформировать вчерашних одноклубников, знавших, конечно, что прошлым летом он сыграл за символическую сборную Европы, о возможном его включении теперь и в сборную мира. И Хомутов, и Посуэлло признавали превосходство Валерия и в быту оказывали ему всяческие знаки уважения, не скрывая, как приятно им общение с приятелем-знаменитостью. Но в этой шутливой игре кирпичом им подсознательно хотелось реваншировать за несложившуюся в сравнении с карьерой Воронина судьбу. И я очень скоро понял, что высокий гость знает об этом — и никогда не оставит Хомутову и Посуэлло надежды хоть на такого рода реванш: он всегда и во всем будет сильнее, чем они. Он не мог не ощущать всей откровенности их азарта, но делал вид, что сам никакого значения происходящему на утоптанном снегу не придает. Они рвались к нашим «воротам» оба, Воронин же, выдвинув далеко вперед меня, сам все время оставался сзади — и наши ленинградские друзья заведомо проигрывали приезжим москвичам тактически. Мы победили с небольшим преимуществом, но победили — счет был приблизительно двадцать два: девятнадцать в нашу пользу…

Директор магазина — крепенький, толстенький еврей в синей шведской рубашке — к завершению матча вернулся. Мы вошли к нему разгоряченные, протрезвевшие, смахивающие красными руками снег с пальто. «М-му, — промычал от удовольствия при виде известных футболистов директор, — наверное, хотите кушать?» Мы вежливо отказались. «А выпить?» — «Ну разве что немножечко». Мы прошли проходным двором, оказались в подсобке винного магазина. Возбужденный присутствием здоровяков-спортсменов директор неожиданно замахнулся на огромного грузчика: «Сейчас дам в морду!» Грузчик засмеялся: «За что, Семен Маркович?» — «Ну ладно, ладно, готовь стол!» На бочку поставили коньяк и шампанское — и развлекательная программа началась… Всех деталей ужина в «Европейской» не помню. Помню, что какую-то ахинею нес девушке, приведенной для Воронина утренним приятелем Хомутова. Дальше — вокзал. К отправлению «Красной стрелы» мы стояли у второго вагона. Миша вручил нам по надувной кошке с надписью, сделанной от руки: «4-ый день» (он приплюсовал день отдыха в Ленинграде к дням московских гуляний), сунул нам деньги и пакет с банками крабов и чего-то еще… Начальник поезда разместил нас в разных купе вагона СВ, но мы сразу же изъявили желание проследовать в четвертый вагон, где буфет, — и он проводил нас туда, открыл незаметную очереди дверь сбоку, чтобы мы прошли за кулисы. За кулисами мы и провели чуть ли не полдороги. Утром сосед по купе спросил меня: «Вы — футболист?» — «А что?» — «Да вы ночью прыгнули снизу прямо на верхнюю полку…» До такой вот степени я вошел в роль друга Воронина…

Я намеренно пропустил — чтобы не заслонить его воспоминаниями о безобразиях — весьма существенный эпизод путешествия в Ленинград. Когда еще ехали туда, мы затеяли — желая произвести на благодетеля-начальника поезда хорошее впечатление — разговор о футболе. Валерий пригласил железнодорожника на матч СССР — Бразилия, намеченный на лето. Но предположил, что матч может получиться и неинтересным зрелищно: «Мы с Пеле разменяем друг друга…»

После Ленинграда мы долго не виделись с Ворониным: по-моему, до лета. То есть и весной я заходил иногда в торпедовскую раздевалку после матча и реже в перерыве между таймами — Марьенко не всегда бывал в духе, посторонних вообще не привечал, а нас, когда игра команды его не радовала, сразу начинал считать посторонними. И Воронин, когда сталкивался я с ним за футбольными кулисами, никогда не выделял меня среди тех, кто, вопреки тренерскому сопротивлению, толкался возле игроков…

В порыве самоунижения — сегодня мне это вовсе не трудно: я себе тогдашний совсем не нравлюсь — я бы мог уподобить свои отношения той поры с Ворониным отношениям Чарли и миллионера в чаплинских «Огнях большого города».

Но мне кажется, что и вообще не надо принимать за дружбу со знаменитым человеком ситуацию, когда стал случайно его наперсником в развлечениях. Дружба со знаменитыми людьми для некоторых становится профессией. Поэтому никакое любительство здесь недопустимо. Я очень благодарен Валерию Воронину и за то, что в молодости понял всю двусмысленность братания со знаменитостями, если сам к их числу не принадлежишь…

За свои короткие досуги действующий футболист прежних времен, когда в магазинах ничего не купишь и ничего в быту без влиятельных посредников не добьешься, успевал обзавестись массой нужных и деловых знакомых, поддерживать с ними постоянные взаимовыгодные связи. И в масштабных хозяйственных замыслах, и в мелочах. Мне порой казалось, что Воронину в славе оказывали кредит в самых неожиданных местах, вроде парикмахерской — не в смысле даром постричь, а дать деньгами… Однажды он поспорил со мной на то, что если я соглашусь пойти босиком в ресторан сада «Эрмитаж», то он сейчас же достанет сумму, позволившую нам и дальше гулять, когда «Эрмитаж» надоест. Он заметил, что исключительная застенчивость, свойственная мне в юности, не позволяет мне совершать экстравагантные поступки. Я разулся — и он нырнул куда-то в темноту, а через пять минут мы уже входили в ресторан. А потом, конечно, потащились в Дом Актера, где ресторан закрывали на летние каникулы и по такому случаю завсегдатаев угощали. И мы смогли еще на аэродром Внуково поехать…

Насчет моего общественного положения Воронин не обольщался. Он видел, что футбольные журналисты, чьим любимцем он был всегда, ко мне относились свысока — и всячески старались дать ему понять, что я не тот человек, с которым следует быть накоротке. В том же ВТО был случай, когда с нами за столом сидел мой приятель Гена Галкин, работавший с нами в АПН, но до того долго искавший работу. А рядом обедала уважаемая компания: Анатолий Акимов, Никита Симонян и заведующий отделом из «Вечерней Москвы», бывалый журналист Всеволод Шевцов. И Шевцов пренебрежительно обратился к Галкину, заметив, что зря он перестал ходить к нему в редакцию, стал бы, мол, человеком. Я ждал, что грубоватый красавец Гена даст, по обыкновению, Шевцову отповедь, но он находился совсем уж в разобранном состоянии. А Симонян с печалью сказал Воронину: «Не в ту компанию ты попал». Я еще подумал: «А Шевцов-то кто такой?» Тем не менее, он со своей «Вечеркой» выглядел другом футболистов, а я и не поймешь кем — врагом или прилипалой? Бесполезного пьяницу, от которого бы мужа лучше всего оградить, видела во мне и воронинская жена Валя. После банкета в Мячково я поскользнулся — и чуть не ссыпался с лестницы — у нее на глазах, как нарочно…

В день нашего приезда из Ленинграда торпедовцы играли — тоже на снегу, но в Лужниках — экспериментальный (без офсайдов) товарищеский матч с «Локомотивом». Поэт Александр Ткаченко — бывший игрок «Таврии», «Зенита», «Локомотива» и дубля «Торпедо» — участвовал в том матче и вспоминает о нем в своей книге «Футболь». И он — профессиональный футболист — сознает, что между ним и Ворониным сохранялась дистанция. А я — что же — поездкой в Ленинград ее категорически сократил? Ведущих игроков от эксперимента освободили. Воронин стоял у кромки поля рядом с Валентином Ивановым, покосившимся на меня осуждающе. И я себя почувствовал виноватым за случившееся — и не стал к ним приближаться.

А теперь скажу то, что далеким от профессионального спорта людям может показаться кощунственным. Особенно, когда знают они, насколько укоротил последний загул футбольную и вообще жизнь Воронина. И все же своя логика в осуждаемых моралистами поступках Валерия была. Ему хотелось особой, необыкновенной жизни в паузах между тяжелыми матчами и обычно изнурительными тренировками, в которых он никогда себя не жалел.

«Однажды, — рассказывает Посуэлло, — мы вышли с Валерой откуда-то вечером, дождик накрапывает, скучно. Он говорит: «Давай махнем в Сочи. Окунемся в море — и назад…» В Сочи ранним утром пришли на рынок, рынок еще не работал, но Воронина узнали — продали ему фруктов и вина. Он угостил всех почитателей. Ему всегда хотелось нести с собою праздник…»

До чемпионата мира в Лондоне оставался год. И государственного значения, вопреки советским привычкам, результату матча с бразильцами не придавали. Просто всем не терпелось взглянуть на Пеле.

Но Воронин своему поединку с объявленным королем футбола бразильцем не собирался придавать тренировочный характер. Он видел, очень возможно, в нем свой шанс на неофициальный титул.

Упрекну ли я его в безоглядно завышенной самооценке? Ни в коем разе. Он ведь и не выше головы собирался прыгнуть. Он имел все основания верить в свой талант игрока обороны. И сугубо спортивный интерес испытывал к задаче выключить Пеле из игры — себя тем самым лишив маневренного в ней участия, чем привык уже дорожить. В плотной игре, в атлетической борьбе с неудержимым бразильцем он не представлял ничего невозможного для мастера класса, уважаемого им в себе.

Но ничего из задуманного им не получилось. Москва увидела Пеле — он, между прочим, провел едва ли не один из лучших в своей карьере матчей — и не заметила никого из противостоящих ему. Воронину, кстати, тренеры и не вменяли в обязанность «приклеиться» к форварду-легенде.

Прикомандированный к защитным порядкам, он вместе с тем оставался свободным при выборе позиции. Мог и не «трогать» Пеле, сославшись на другие заботы, — у бразильцев было еще кого прикрывать-опекать. Воронин, однако, жаждал соперничества с темнокожим королем — и никем иным. Участник чемпионата мира шестьдесят второго года в Чили, он, тем не менее, не видел чемпиона в деле и настоящего представления о действительной силе Пеле, как показала московская игра, не имел. И уступил ему в тех компонентах, какие не вызывали сомнений до очной встречи с превзошедшей Воронина всемирной звездой…

Тогда, конечно, ни в чью бы голову не пришло, что по ходу матча советской сборной с бразильской возможен какой-либо объект наблюдения, кроме тех, кто на поле. Но вот теперь я очень жалею, что не оказался на матче рядом со Стрельцовым — теперь наиболее острым сюжетом тогдашнего зрелища видится Эдуард Стрельцов на матче с участием Пеле, происходящем в Москве. Сколько же всякого разного можно накрутить спустя годы вокруг парадоксальной ситуации: Стрельцов один из ста тысяч зрителей, а Пеле — один (как ни обидно для участников матча с обеих сторон это прозвучит) — в центре внимания. Не стану утверждать, что публика наша не особенно сердилась на штатных защитников и Воронина. Но допускаю, что сдержи они общими усилиями бразильца, мы бы втайне сожалели, испытав разочарование в неограниченности возможностей Пеле. Нечто похожее произошло в пятьдесят четвертом году, когда Юрий Войнов справился с Пушкашем… Впрочем, скорее всего, я воображаю себе гипотетического любителя футбола, ставящего зрелище превыше результата и патриотизма. Зритель спорта жесток, как правило, — и многого, по-моему, лишает себя из-за своей жестокости. Спорт, на мой взгляд, задыхается без широкого на себя взгляда. В конце матча с бразильцами на поле вышел Логофет — и действовал посуровее, чем те защитники, что дали забить себе три гола, два из которых занес на свой счет как раз Пеле. Я потом, несколько утрируя, сказал, что Гена наступил ему на ухо, — и вряд ли в такой-то уж строгости прав. Но Мещеряков взял сторону Логофета: «А что же делать? Если по-другому не получается…»

Теоретически я мог бы и оказаться на трибуне рядом со Стрельцовым. Мы были к тому времени с ним немножечко знакомы. Встретил же я в Лужниках, например, Славу Соловьева и еще кого-то из торпедовцев. Вот Слава великодушно сказал, что после такого зрелища хочется повесить бутсы на гвоздь…

Я не думаю, что у Стрельцова могло возникнуть такое желание. Но что-то же испытал он, глядя на триумф Пеле? Подумал, может быть, о загубленных годах своей жизни, проведенной далеко от футбола?

Я никогда не спрашивал об этом Стрельцова, узнав его поближе.

Тем не менее, допускаю вариант, что смотрел Эдуард на поле совершенно спокойно. Ему дали возможность снова играть в футбол, он снова выступал за «Торпедо» — первые матчи сезона шестьдесят пятого не вполне у него складывались, но сам-то он понимал, что возвращение в большой футбол состоялось. И не в его характере было бы сетовать на судьбу за недополученное.

Про включение Эдуарда Стрельцова в сборную на московский матч не могло быть и речи. И начальство бы воспротивилось, и у тренера Морозова никакой в нем уверенности не проглядывало. Но помечтать постфактум мы, наверное, можем, как вышел бы он против бразильцев — против тех бразильцев, с которыми не сыграл в пятьдесят восьмом, когда он считался в своей сборной безусловным фаворитом, а Пеле в своей только-только пробивался в основной состав — вышел в атаке вместе с Валентином Ивановым, для которого матч против команды Пеле стал началом конца (его сменили после первого тайма — и в дальнейшем в сборной Морозова он уже по целому матчу почти не играл, тренер делал ставку на молодого Банишевского в центре). Но кто знает, а вдруг бы со Стрельцовым все у «Кузьмы» вновь стало получаться. В конце сезона за клуб они сыграли великолепно, а в отдельных матчах ничуть не хуже, чем в молодости.

Итак, Иванов почувствовал первые намеки на завершение своей великой карьеры, Стрельцов радовался изменившейся жизни, но в претензиях на большее вряд ли был бы кем-нибудь понят.

Но какое было дело Валерию Воронину, пережившему самый расцвет, до излета футбольных биографий кумиров его прошедшей юности?

Футбол — коллективная игра, но для занятия достойного положения в коллективе игрок вынужден быть эгоцентричным предельно. При самом большом сочувствии к великому игроку, чья жизнь в футболе заканчивается рядом с твоей, не потерявшей динамики развития, ты не берешь в сердце его трагедии — и не имеешь, главное, права брать: иначе что-то в своей психике разрушишь. Смерть близкого друга на войне переживается с меньшими эмоциональными затратами, чем в мирное время.

Воронин оставался единственным, кто нес в себе лучший торпедовский сезон, в том смысле, что только он продолжал восхождение — все остальные герои шестидесятого года уже ехали с ярмарки.

В одном из писем Стрельцова из тюрьмы матери он выражает беспокойство тем, что после окончания сезона шестьдесят второго из «Торпедо» собираются уйти несколько человек — и среди них Валера Воронин. Они расстались в пятьдесят восьмом, когда Воронина подпускали к основному составу в единичных случаях — чаще, кстати, Моношина, а не Воронина. Но к возвращению Стрельцова, которому никто вообще ничего не обещал, кроме свободы, Воронин утвердился как непременный, как ведущий игрок сборной. И разница в их положении представлялась огромной. В футболе нет вчерашнего дня.

Стрельцов и в Мячково не приезжал. Он обустраивал скромнейший быт. Женился. Учился во ВТУЗе, сестра Раисы занималась с ним. Он получил права шофера-испытателя. Ездил на полигон. В общем, рассчитывал на карьеру рабочего ЗИЛа, а не футболиста.

В футбол он играл. И матчи московского клубного календаря с участием Стрельцова собирали толпы. Заборы ломали на стадионах. Легенда продолжалась.

Но никто не торопился с официальным разрешением попробовать его в команде мастеров. И он — в его возрасте — еще один сезон пропустил. Причем сезон, в котором торпедовская команда вроде бы вновь неплохо определилась с подбором игроков в основном составе. Володя Щербаков говорил в ресторане: «Я что ли не понимаю, что Эдик на сто голов (он, разумеется, не мячи имел в виду, а класс и понимание игры) выше меня? Но в сегодняшнем футболе, когда в штрафной площадке тесно, ему не сыграть!»

Воронин был и опытнее, и умнее Щербакова. Он бы себе не позволил опрометчивых высказываний. Он все же намного лучше Володи представлял себе возможности Стрельцова. Но я не помню, чтобы он в разговорах о будущем «Торпедо» как-нибудь касался Стрельцова. То ли он не верил в разрешение Эдику играть? То ли с высоты своих двадцати пяти лет считал его реликтом — и с настоящим не связывал.

Он видел себя в футболе фигурой равновеликой Пеле. И ему неинтересно было прислушиваться к разговорам о том, что если бы не тюрьма, мы имели бы своего Пеле — свою всемирную звезду — в лице Стрельцова. Футболисту номер один огромной страны глупо было бы рассматривать игровую реальность в сослагательном наклонении.

Конечно, следовало пережить, что внимание публики переключилось на Стрельцова. Мы все жаждали чуда — надеялись, что случится небывалое. И небывалое действительно случилось. Но позднее — на три приблизительно месяца позднее, а то и побольше…

Но скажи кто-нибудь, даже после неудачного для Воронина матча с бразильцами, что и трех сезонов не пройдет, как в один и тот же год, в течение одного летнего месяца они с Эдиком отчислены будут из сборной, куда Стрельцов, однако, сумеет вновь попасть, а карьеру футбольную чуть раньше закончит Валерий, его бы сочли сумасшедшим…

Тем же летом шестьдесят пятого он неожиданно позвонил мне по телефону. Через десять лет мы будем перезваниваться регулярно — и не всегда, сознаюсь, звонки Воронина будут мне в радость и кстати, особенно, когда ночью он объявится в состоянии, близком к умопомешательству, пугающему разбуженного собеседника бредовыми речами… но в шестьдесят пятом его звонок можно было отнести лишь к приятным неожиданностям — я и не предполагал, что он помнит или записал себе мой телефон.

Он настаивал, чтобы я немедленно приехал в гостиницу «Москва» в такой-то номер на втором этаже.

В номере, похожем на служебный, собралась разношерстная компания, типичная для нашей молодости, общительной до идиотизма, — люди, встречавшиеся в подобных компаниях, могли при последующих встречах не узнать друг друга, но с таким же основанием и сохранить ни к чему не обязывающее приятельство на долгие годы. Воронин органично сочетал в себе свойственный прославленным людям снобизм с любовью к малоинтеллектуальному веселью в случайности этих компаний.

Приветствуя меня, он попытался сделать стойку на голове, но уже не смог: компания настолько далеко ушла в бессмысленности развлечений, что я уже не успевал ее догнать — и держал себя глупо и скованно. Воронин, однако, умел пить — и вскоре собрался: мы переключились на свой разговор, изолируясь от остальных… Расходились совсем поздно, но сговорились увидеться завтра днем во дворе университета на Моховой. Он надеялся, что я помогу с поступлением в университет его знакомой блондинке («блонд», как твердил он весь пьяный вечер). Валерий преувеличивал мое влияние на университетских начальников, но я люблю заниматься чужими делами — и пришел, конечно. Не пришла блондинка. Воронин — он явился на Моховую с иностранной спортивной сумкой, утром у «Торпедо» состоялась тренировка — горевал считанные минуты. И мы двинулись в сторону кинотеатра «Ударник» — через реку от «Ударника» причален был ресторан-поплавок, где у Воронина служил шеф-поваром приятель-грузин.

Приятель-грузин усадил нас на палубе поближе к воде, извинился, что не примет участия в трапезе и выпивке, он куда-то торопился. Просил не платить ни за еду, ни за коньяк — это как нельзя оказалось кстати: стесненность в средствах нами ощущалась и до любезного предупреждения шеф-повара обуздывала алкогольную фантазию.

Мы немножечко выпили под течение реки — и разговор естественно соскользнул на матч с бразильцами. Воронин не касался подробностей, не жаловался ни на что. Он сказал только, что до этого матча постоянно жил в счастливом состоянии от самой возможности играть в футбол, как он играет. А сейчас — чувствовалось по всему — он испытывает смятение, проявив несостоятельность в сравнении, о котором так мечтал…

Я ощутил неловкость и растерянность, слушая его откровения в этой обстановке.

Но очень скоро спортсмен с великолепно тренированной психикой победил в нем зарефлексировавшего эстета.

И как еще один символ несбывшегося — оказавшегося для Валерия невозможным, неосуществимым — появилась на воронинском горизонте этим бесконечным летом Софи Лорен.

… В нашей апээновской компании международный кинофестиваль в Москве стал событием скорее местного значения — душевно мы переселились на две недели в гостиницу «Москва», точнее, на седьмой ее этаж, где располагался пресс-бар.

Не буду преувеличивать нашего разгильдяйства и тяги к спиртному. Мы интересовались кино — и знали, что привезенных на внеконкурсный показ хороших картин мы нигде, кроме как на фестивальных просмотрах, не увидим. Более того, двое из нас работали на фестивале аккредитованными корреспондентами АПН. И наутро после хмельных посиделок — бар функционировал до четырех часов, до раннего летнего рассвета — мы не разрешали себе уснуть, пока заметки в фестивальный вестник не будут написаны и засланы, говоря редакционным языком. Но бессонницу мы переносили геройски — и ни единого вечера в баре не пропускали. Аккредитаций, разрешающих вход в бар, у нас, как я уже сказал, было всего две, а ходили мы как минимум всемером. Когда Воронин прослышал, что Софи Лорен может ночью прийти в бар, и приехал специально из Мячкова, что в сорока километрах от Москвы, мы сейчас же вызвались и его провести под видом корреспондента. Но никакого вранья не потребовалось — злые мальчики из охраны пропустили его без возражений.

Все испортила итальянская звезда.Она не пришла ни в одну из ночей.

Странно, конечно, было бы и предполагать, что супруга продюсера-миллионера Карла Понти (я, кстати, познакомился с ним на пресс-конференции, а на фотографии, сделанной Ириной Кмит, стою рядом с Лорен, хотя с ней так и остался незнакомым) придет пить водку и закусывать нашими дерьмовыми сосисками. Но нам так хотелось, чтобы мечта Воронина о встрече с ней сбылась, что я, например, готов был поверить в невероятное. И чувствовал себя виноватым, когда Софи Лорен в очередной раз не пришла.

Я думал, чем его утешить — компенсировать отлучку со сборов в сезоне, где «Торпедо» реально претендовало на первенство.

Мой приятель детства пришел в бар с нашей отечественной звездой Натальей Фатеевой. И у меня мелькнула мысль — к тому времени по бутылке водки с наценкой ресторанной уже выкушали — переориентировать Фатееву, представив ей Воронина. И подозвал к нашему столику счастливого обладателя домашней звезды и осторожно спросил: увлекается ли он футболом? Он ответил, что нет. Я все же спросил: может быть, он узнает человека, который сидит рядом со мной? «Посуэлло?» — предположил он. Миша Посуэлло, прибывший на фестиваль, хотя в «Зените» еще, кажется, играл, находился здесь же в баре. Но сидел за другим столиком со своей возлюбленной — тоже советской кинознаменитостью Викторией Федоровой.

В баре присутствовал и человек, разбиравшийся в футболе еще меньше спутника Натальи Фатеевой и вообще ничего не слыхавший про Воронина, — кинорежиссер Марлен Хуциев. Он, однако, обратил на Валерия внимание сразу же, как только тот вошел в зал. Хуциев готовился снимать фильм «Июльский дождь» — и нужен ему был для главной роли молодой мужчина с непривычной для нашего кинематографа внешностью. И вот в человеке, вошедшем в бар, режиссер увидел черты экранного героя, им воображаемого. Но Хуциев заранее расстроился, заподозрив в нем иностранца, а в те времена снимать с своем фильме иностранца никто бы ему не позволил. Своими сомнениями он поделился с актером, сидевшим рядом. Тот — болельщик футбола, разумеется, — утешил его, сообщив, что это не иностранец, а Валерий Воронин. Хуциеву фамилия Воронина ничего не говорила, но, захваченный идеей съемок вот такого именно нездешнего брюнета, он обратился к Воронину: «Для вас есть работа на полтора года» — и начал соблазнять его интересной ролью. «Я не альтруист, — почему-то в таких выражениях отозвался, отказываясь от предложения, Воронин, — у нас в конце лета поездка в Южную Америку, дальше Италия, а там уже и Лондон». У Хуциева голова кругом пошла от всей опрокинутой на него географии. И он, когда Воронин откланялся, поспешил спросить у соседа-болельщика: кто же по профессии молодой человек, которому чуть ли не кругосветное путешествие предстоит? И узнав, что — футболист, изумился: никогда не думал, что они такие умные!

В фильме «Июльский дождь» он снял Александра Белявского, похожего внешне на Воронина…

В баре не обошлось без разговора о футболе. Воронин ничем не напоминал того растерянного, расстроенного и даже удрученного неудачей игрока, которого видел я на поплавке вблизи «Ударника». Он уже нашел случившемуся в матче с бразильцами, казалось бы, спасительное для продолжения спортивной жизни объяснение. Трезво — я сознаю некую двусмысленность оценки произносимого ночью в баре — разобравшись в сильных сторонах, но не преимуществах Пеле, Воронин посетовал обступившим его артистам, что растопыренные руки великого бразильца мешают к нему подступиться. Борис Хмельницкий и прочие вполне удовлетворились объяснениями Валерия. И поверили, что в игре на мужской принцип бразильцы ни за что бы у сборной СССР три на ноль не выиграли. И слова Воронина осенью получили подтверждение на «Маракане», где с обидчиками сыграли вничью. За Пеле персонально отвечал ростовский защитник Виктор Афонин.

Тренер «Торпедо» Марьенко обещал заводскому руководству, что если те поспособствуют возвращению Стрельцова не только на свободу, но и в команду, «Торпедо» вернет себе первенство. После сезона шестьдесят четвертого, когда на удивление всей футбольной общественности торпедовцы показали, что сомневаться в их жизнеспособности больше нет резона, почему бы и не поверить было в чудо. Под чудом я, прежде всего, имею в виду уровень, на который должен был выйти Эдуард после такого перерыва в практике. Никто не мешает нам мечтать и жаждать вышеназванного чуда. Но в конкретный футбол играют — может быть, и к сожалению — не имена и не легенды, а конкретные опять же люди. И когда эти — кто же спорит: великие люди — на семь лет стареют (а семь лет в футболе это целая жизнь), не празден вопрос о том, не принимаем ли мы желаемое за действительное?

Мы смеялись над мальчишкой Щербаковым, усомнившемся в Стрельцове образца шестьдесят пятого года, но когда начался сезон, очень многие испытали разочарование, увидев отяжелевшего Эдика на поле и, к тому же, сильно изменившегося внешне. Он и в былые годы нередко простаивал большую часть матча, но такая выключенность убедительно компенсировалась затяжным рывком, заставлявшим публику подняться со своих мест, увидев, что Эдик принял мяч на своей еще половине поля. Сейчас же он, не отказавшись от своих привычек созерцателя, ограничивался пасами, не вполне понятными новым партнерам, не привыкшим к такому игровому остроумию. Оставшийся без Стрельцова Иванов чаще требовал играть на себя — и совершенно прав был. А тут вдруг игрок, призванный завершать атаки, занят исключительно распасовкой. И совсем не забивает голов. Не хочет или не может? Боже мой, как же мы радовались первому голу Эдика — в минские, если не ошибаюсь, ворота, — совсем, как мне тогда показалось, невыразительному, но позднее Стрельцов сказал, что вот такие голы («без звона») он и любит забивать… В той игре он и еще один мяч забил — ему дали пробить пенальти, вратарь угадал направление, среагировал, мы все зашлись от досады, но Эдик повторным ударом спокойно поднял мяч прямо под перекладину…

О Стрельцове, вспомнив любой эпизод его игры и жизни, можно говорить бесконечно. Но не злоупотребляю ли я обращением к теме Стрельцова в повествовании про Воронина?

Надеюсь, что нет. Ведь к дальнейшей судьбе Валерия Воронина, взошедшего к футбольной славе и наибольшему авторитету в «Торпедо», новая жизнь в команде, начатая весной шестьдесят пятого года Эдуардом Стрельцовым имеет самое непосредственное отношение.

Без Стрельцова «Торпедо» поднялось к наибольшим ансамблевым высотам. Мы договорились, что в футболе нет сослагательного наклонения — и в любом другом случае просто глупым бы показался ход рассуждений, основанный на предположениях, как бы выглядел суперклуб шестидесятого года, не прервись карьера Эдуарда… Но, заметьте, что даже неслыханный торпедовский взлет не излечил нас от тоски по Эдуарду. И, вероятно, в его присутствии Маслову пришлось бы конструировать для команды другую игру. А вот лучше, хуже бы получилось — остается гадать, поражаясь задним числом: какими же богатствами располагал отечественный футбол сорок лет назад!

Весь сюжет (как сказал бы Борис Батанов), однако, заключается в том, что по вине заводского руководства «Торпедо» отказалось от великого Маслова и, тем не менее, пережив труднейшие для себя времена, снова поднялось при тренерстве Марьенко, которого и после самых больших из достигнутых им побед никто с прежним наставником автозаводского клуба и не собирался сравнивать. Собрав команду для новой цели, не удовлетворившись вторым местом в чемпионате и поверив, при всей своей кажущейся приземленности, в чудо по имени Стрельцов, Виктор Семенович Марьенко заслуживает всяческого уважения. Тем более, что принявший киевское «Динамо» «Дед»-Маслов имел теперь у себя в распоряжении целую футбольную страну — Украину. И спорить за первенство предстояло с ним.

Потенциально киевляне и в шестьдесят пятом году были моложе и сильнее. Собственно, чемпионство в том сезоне уже светило — черновик (или эскиз?) трех подряд последующих побед во всесоюзных турнирах специалистами читался с пониманием и представлением о ближайших перспективах.

Конечно, хочется, абстрагировавшись от скучных материй (да и почему мы должны всегда сводить к ним столь метафизическую игру, как футбол?), сказать, что судьба ворожила Стрельцову — высшая справедливость требовала, чтобы вернулся он в футбол не менее эффектно, чем вошел в него.

Но все же было бы преувеличением сказать — да я уже обмолвился раньше об этом, — что именно стрельцовские заслуги обеспечили победу…

Он несомненно придал самим присутствием своим уверенности торпедовским игрокам — особенно тем, кто звезд с неба не хватал и знал, к тому же, Стрельцова понаслышке. Но и проблем он середнякам прибавил — они не могли уследить за его мыслью. А в общепринятом смысле Эдик, пока не набрал форму, тормозил игру. Лидерам же надо было делить с ним пирог власти в игре — от перепадов в стрельцовском характере, когда покладистый и не претендующий на особое лидерство в быту он превращается на поле в Гулливера, которого лилипуты боятся и связывают своей невозможностью вырасти, лидеры отвыкли. И воспитанные восторгом перед его гением или сами, как Валентин Иванов, ставшие частью стрельцовской легенды, не могли не относиться к нему с некоторой настороженностью: не выглядеть бы в сравнении с ним ну не лилипутами, разумеется, а все же заметно ниже… И, пожалуй, главной заслугой Марьенко тогда оказалось умение соединить Стрельцова с теми, кого выдвинул шестьдесят четвертый год, но — ни в коем случае — не противопоставить.

Иванов, как и ожидали, легко вошел в партнерство. Но травмы мучили его в этот — предпоследний в карьере — сезон. Он не все матчи сыграл. Олег Сергеев «крутил финты» у себя на левом фланге — к нему и близко никто из партнеров по атаке не подходил, чтобы не мешать, а Стрельцов смотрел на эти фокусы вполглаза, недоумевая, но и не вмешиваясь. Щербаков слабо проникался замыслами Эдика, но готов был — при его-то гоноре — подчинить себя авторитету Стрельцова. У Батанова первая половина сезона не складывалась. Потом он заиграл в дубле совершенно замечательно — и на матч против «Спартака» во втором круге Марьенко его выпустил. И он забил единственный гол. Спартаковцам казалось, что с офсайда…

Вечером мы сидели в ресторане ВТО. Вот сейчас не помню, был ли Борис Батанов. Странно было бы, если бы после такой игры он в любимое свое заведение не пришел. Но Юрий Севидов сидел за нашим с Ворониным столиком. Севидов вписывался в обстановку актерского ресторана никак не хуже Валерия. Он представлял уже следующее поколение футболистов, близких к миру искусств. Я его впервые и увидел в Доме Актера. Он пришел с моим однокашником, известным артистом МХАТа и кино Игорем Васильевым — тоже весьма эффектным молодым (тогда) человеком. Спартаковцы накануне вернулись из Киева чемпионами — завершился сезон шестьдесят второго года. Юра не скрывал радостной обалделости — повторял то и дело: «Золото, ребята, понимаете, золото…». И в этой откровенности ликования был очень трогателен, очень по-детски обаятелен, как сказала тогдашняя жена Васильева актриса «Современника» Наташа Рашевская… Сейчас в Севидове чувствовалась приятная заматерелость любимца публики. В игре с «Торпедо» он не забил пенальти. Но за столом выглядел благодушным, скрывая понятную раздосадованность. Воронин спросил: «Юра, что ты там на поле кричал? Я не расслышал…» — «Да это я судье сказал: за уши тащите «Торпедо». Посмеялись — и тени конфронтации между блестящим торпедовцем и блестящим спартаковцем не возникло. Довезли меня до Каменного моста на «тойоте» Севидова — и поехали вдвоем куда-то к черту на куличики. Правда, ночью Воронин приехал ко мне на Лаврушенский — сказал консьержке, что он молодой писатель из Ростова.

Я намеренно сгущаю краски, выбирая эпизоды, уводящие Валерия в герои светской — иногда на грани скандальной — хроники. Можно, если подходить с ханжеской предвзятостью, видеть в его поведении сплошное нарушение режима. А лучше бы рассмотреть за всем этим самопальный профессионализм. Протест против казарменной дисциплины из-под палки. Воронин знал степень вреда, приносимого беспорядочной жизнью. И в тренировочной работе — в ней он бывал в свои лучшие годы неистов — смывал грехи обильным и горьким потом. Он мог имитировать небрежение к своей футбольной работе. Оставил как-то у нашего общего товарища свою сумку с формой, с игровыми бутсами. Товарищ для форсу вышел в этой амуниции на товарищеский матч между журналистами известных московских редакций. Но не успел он сыграть матч в майке игрока сборной СССР, как ему сообщили, что Воронин разыскивает его по всей Москве, объехал все творческие клубы…

Игру его в сезоне шестьдесят пятого я бы поставил выше, чем выступления в шестьдесят четвертом. Определение в конце сезона журналистами лучшего игрока — нововведение сезона-64 — можно посчитать и условностью. Нет у нас среди журналистов такого количества знатоков, чтобы считать их выбор хоть сколько-нибудь приближенным к истине. Но Воронин отнесся к признанию себя первым очень серьезно. До конца века футбола выборы производились еще тридцать пять раз — и часто ли, обратите внимание, № 1 удавалось сохранить свою позицию и в следующем сезоне? Если удавалось, то в редчайших случаях — и каким гигантам: Стрельцову, Блохину… Так вот, Валерий, позволявший себе отметиться на пугавших некоторых легкомыслием сборищах (теперь бы их с почтением назвали бы тусовками, обязательными для знаменитостей), вел себя, как первый игрок страны. Причем не себя выделяя, а работая на команду неистово. Я ни в коем случае не считаю, что чемпионат шестьдесят пятого года для «Торпедо» выиграл он один. Но победили ли бы без Воронина — сомневаюсь. Такого высочайшего класса «джокера» ни в одной команде не рискну назвать. Хотя в том же московском «Динамо» с видимым удовольствием огромные нагрузки брал на себя Валерий Маслов. Но чемпионат выиграли торпедовцы — и воронинскую роль в шестьдесят пятом я сравнил бы разве что с той ролью, что сыграл в шестидесятом Борис Батанов. Кстати, Воронину в том сезоне исполнилось двадцать шесть, как тогда было Борису. Но опыт игр на самом высшем уровне у Валерия скопился несоизмеримо больший.

Из того, что писали о нем в газетах, ему больше всего понравилась фраза: «Воронин забил свой дежурный мяч головой». Он ценил в игре классного футболиста регулярность, систему.

И мне казалось, что относился он к переживавшему возрождение Стрельцову — при всем сохраненном к Эдику почтении — как европеец к «дремотной Азии».

…И опять после завершения сезона чествование торпедовцев происходило и в городе, и в деревне — в Мячково, то есть.

На этот раз награждение проводилось не в зилов-ском дворце, а в Лужниках — в кинохронике остались молодые лица тех, кого уже нет на свете, в том числе и Воронина со Стрельцовым…

В Лужниках Эдик несомненно отодвинул всех на второй план. Зал взрывался аплодисментами и криками при любом намеке, при любом упоминании про Стрельцова. Наша апээновская компания, выступая с подмостков перед многотысячной аудиторией, прибегла к открытому тексту — и «сорвала самый большой аплодисмент». Борис Королев прочел стихи, где утверждалось, что как ни хорош и старателен центрфорвард из Минска Эдуард Малофеев, побить бразильцев можно при единственном условии — вернуть Стрельцова и в сборную. Из дали лет такое пожелание выглядит совершенно безобидным. Но в те времена несанкционированность тезисов при выступлении не только перед обширной аудиторией, а и на вечере, транслируемом по телевизору в прямом эфире, апээновскому начальству представлялась недопустимой. Бориса вызвали к начальству, ругали. И если бы не благодарность от ЗИЛа, подписанная и директором Бородиным, и парторгом Вольским, нам бы незавизированные стихи еще долго вспоминали.

В Мячково на банкете присутствовало все зиловское начальство. Умно и корректно выступил представительный и нарядный в своем коричневом костюме Валентин Иванов, эмоциональную ноту внесла говорившая от имени жен футболистов Лидия Иванова, квалифицированно разобравшая лучшие матчи. Всех насмешил Стрельцов, начавший свою речь словами: «Когда со мной случился этот случай…» Но лучшим было выступление Воронина. Он сидел неподалеку от нас — и весело посоветовался: мне-то чего сказать? Кто-то сострил: «Скажи про руки». И он сейчас же нашелся — произнес: «Я предлагаю выпить за руки, которые собирают урожай и автомашины. За руки, одним словом, которые мы рекламируем своими ногами».

К ночи веселье приняло традиционно-беспорядочный характер. Стрельцов предложил установить елку в центре тренировочного поля, «которому мы все обязаны…» Но до центра поля не добрались, увязли в сугробах, елку воткнули в снег чуть дальше штрафной площадки…

Я заметил, что в торпедовском веселье Воронин несколько иной, чем в тех неформальных праздниках, в каких я имел честь наблюдать его за последние два года. Он точнее нес себя, если можно так выразиться. Вносил в это веселье стиль, шутил тоньше, совсем не пьянел, с женой Валей они выглядели идеальной парой, относящейся к остальным с дружелюбной и легкой иронией…

Сейчас — в двухтысячном году — я знаю, что случилось со всеми нами, со всеми, кто веселился в Мячково, переступая в сезон шестьдесят шестого года, я воспринимаю ту картинку, как переводную, сквозь которую проступают для меня те цвета и мотивы, и слова произнесенные или почему-либо несказанные, которых не мог уловить тогда. О чем нисколько не жалею. Если бы сразу знать, как и что повернется для кого, куда приведет, заведет, с чем оставит, — неужели интереснее стало бы жить?

У меня нет — и не может быть — доказательств, что Воронин, заканчивая пятый полноценный, полновесный сезон в «Торпедо», некоторые итоги уже подбивал и выбирал для себя жизненную программу в футболе, отличную от тех, кто праздновал победу в зимнем Мячкове.

Но сейчас-то очевидно, что победой в шестьдесят пятом тогдашний потенциал был исчерпан. И символическим можно бы считать, что Маслов в Киеве начинает строить новую команду, а здесь, в Москве Марьенко выжал все, что оставалось из созданного в шестидесятом. Для «шестидесятников», кроме Воронина, все оставалось позади. Чемпионский год отнял у них то, чего — в силу (слабость, вернее) возраста — не вернуть, не восстановить. Как и всякий тренер Виктор Семенович Марьенко рассчитывал на резерв, на молодых. Но вынужден напомнить, какую школу — у Бескова, у Маслова — прошли те молодые, кого хватило на два чемпионства за пять лет. Откуда было взяться равным этой гвардии новобранцам?

…Год назад Воронин жаждал соперничества с Пеле, а теперь мог ждать реванша в Лондоне, сатисфакции на предстоящем чемпионате — мотивация осталась. Но в глубине уязвленной футбольной души он уже не верил, что станет вровень с бразильцем, даже если выступит против него успешнее, — слишком уж глубоко разбирался Валерий в игре. И не думаю, чтобы психологическая травма, полученная в московском матче с бразильцами, совсем уж залечилась признанием его вновь лучшим игроком страны.

Футбольный сезон вообще длится, как лето в дошкольном или раннем школьном детстве. А уж когда в него еще вмещается чемпионат мира, то и годы спустя его трудно мысленно очертить. И ты сам, заинтересованный, но все-таки сторонний наблюдатель, настолько бываешь перегружен впечатлениями, что позднее сомневаешься: в один ли год все впечатавшиеся в тебя события вселились? И те, кто непосредственно действовали в нем, воспринимались в разных измерениях: одни во всемирном масштабе, другие во внутреннем, но ведь тоже принадлежащем истории и, главное, судьбе календаря. Впечатление усиливалось и тем, что игроков сборной (и Валерия Воронина в их числе) освободили от матчей чемпионата страны — и они жили особой жизнью. И со своими клубами они практически не соприкасались.

Чемпионат мира в Лондоне. Тренер Морозов, вероятно, сообразил, что при Бескове Воронин оба раза здорово сыграл с итальянцами.

Помню Валерия, пришедшего на матч «Торпедо», кажется, с «Шахтером» в компании партнеров по сборной, — из ложи с угла Северной трибуны (играли на стадионе «Динамо») он приподнятым к предплечью кулаком желал удачи уходящему в тоннель после разминки Валентину Иванову. А тот энергичным жестом изобразил удар по бильярдному шару.

Возможно (хотя сомневаюсь), он испытывал некоторую неловкость перед «Кузьмой» из-за того, что вот и наступил момент, когда они в сборной не вместе… До весны шли разговоры о том, что Иванова в сборную вернут, соединив со Стрельцовым, — мысль о Стрельцове не оставляла болельщиков. И дальнейшее показало, что в нашей стране все — не все, но некоторые мечты сбываются. И чудеса изредка случаются.

Игроки сборной, прибывшие на матч чемпионата страны в качестве гостей, казались, конечно, не инопланетянами, но что-то нездешнее в них невольно проглядывалось. И Воронин, как всегда, лучше других в этой привилегированной группе смотрелся. Но вряд ли на душе у него было совсем спокойно. Впервые за все годы пребывания в сборной непременность его пребывания в ней ставилась под сомнение. Тренер сборной Николай Морозов почти не скрывал, что делает ставку на киевлянина Сабо, а на вопросы журналистов раздраженно отмахнулся: «Плох ваш Воронин».

Валерий успел привыкнуть к тому, что тренеры доверяют ему, как профессионалу (Марьенко после игр обычно говорил Воронину: «Спасибо, профессионал!») И вдруг «Петрович» (Морозов) не хочет понять его нежелание форсировать форму. Противится желанию Воронина готовиться по собственной программе.

В Лондон он уезжал без гарантий на место в основном составе. И, действительно, против Кореи Воронин не играл. А выигравший состав, как известно, не меняют. И всем стало ясно, что и с Италией играть он не будет. Тем более, что накануне матча его делегировали на какое-то представительство, куда посылают тех, кто в предстоящем матче не занят и слегка может расслабиться — сигарету, допустим, выкурить. И вдруг уже вечером, накануне отбоя, Морозов говорит ему: «Готовься!» Морозов, вероятно, сообразил, что Воронин при Бескове оба раза здорово сыграл с итальянцами — и глупо будет не бросить опыт этот в топку.

Воронин никогда не рассказывал про ночь перед матчем — может быть, и заставил себя заснуть (к таблеткам от бессонницы он уже тогда начал привыкать), а может быть, и мучился бессонницей. Но на игру с итальянцами он вышел в лучшем своем виде — и доказал бессмысленность морозовских сомнений и придирок.

…Второй подряд чемпионат мира Пеле не дали играть — начиналась бесконечная полоса осознанной жестокости в футболе. Беспощадная грубость по отношению к талантливым форвардам существовала, в общем-то, всегда. Не надо очень уж далеко ходить за примерами. В нашем послевоенном футболе главенствовали два стойких мифа — о Федотове и Боброве. Но истинные свидетельства о высочайшем классе Григория Ивановича датированы предвоенными годами, а «Бобер» в свою настоящую силу выступил в одном-единственном сезоне сорок пятого года. И мы о них судили по отдельным фрагментам, продолжавшим работу на легенду. И никто не мешал нам ненавидеть тех, кто исказил и укоротил жизнь в футболе Федотова и Боброва. А вот негра из Мозамбика, выступавшего за португальскую команду, никто особенно и не укорял. Изменился мир — и талант подчинялся в нем результату, которого добиваться поощрялось любой ценой. Пеле — хроника, изображавшая его уход с поля: убитый горем инвалид, закутанный в плед, под дождем, обошла весь мир — проклял всех виновников случившегося с ним и поклялся ни ногой больше на мировые чемпионаты. Этой клятвы он не сдержал — желание сделать все от него зависящее для возвращения своей стране титула превозмогло нанесенные ему палачами от футбола обиды. И в Мексике он играл за сборную Бразилии…

Я сейчас подумал, что Воронин — он, правда, не форвард, а игрок средней линии — практически избежал сколько-нибудь серьезных травм (про невидимую миру психологическую я ранее обмолвился) и какие могли быть сомнения в его долгой карьере футболиста.

Хотел сказать, что в отсутствие тяжело травмированного Пеле венгр Альберт и португалец Эйсебио баллотировались в главные герои лондонского турнира. Но это не совсем по отношению к ним справедливо — Альберт был лучшим на поле и в знаменитом, выигранном сборной Венгрии у бразильцев матче, где Пеле провел на поле от свистка до свистка, а Эйсебио и в присутствии великого форварда котировался как конкурент или возможный преемник.

Удачная игра Валерия Воронина в обороне против обоих форвардов автоматически выдвигала и его в герои Лондона. Журналисты радовались успеху своего любимца — и немедленно включили его в символическую сборную. Из борьбы с тренером и судьбой он вышел, казалось бы, абсолютным победителем.

В ресторане ВТО им, разумеется, тоже гордились. Со всех сторон ему расточали похвалы. Но понастоящему заинтересовала его в многоголосом разговоре реплика хорошего, однако, не слишком знаменитого артиста, покойного Вали Абрамова. Тот сказал, что Эйсебио не кажется ему великим игроком. Воронин протянул Абрамову руку: «Вы понимаете в футболе!» Ему тактически правильнее было бы, на взгляд некрупного человека, приподнимать Эйсебио, с опекой которого он справился. Но он-то оставался человеком крупным — и не хотел извинять себя за неудачу с Пеле…

Тот матч, на котором Валерий присутствовал в качестве почетного гостя, «Торпедо» проиграло «Шахтеру». Что же — проигрыши случались и при Воронине. Разница была лишь в самоощущении — уходил он в сборную из команды — прошлогоднего чемпиона, а вернулся в клуб, привлекающий зрителя громкими именами (Стрельцов, к тому же, разыгрывался — и разговор о привлечении его в сборную не раздражал начальство, а вынуждал искать пути, чтобы сделать его поскорее «выездным»), но по игре никак не претендующий ни на повторение успеха, ни на приближение к нему. От Воронина ждали чуда — не чуда, но влияния на происходящее в команде или с командой. А он выглядел безучастным или, может быть, просто усталым. В конце сезона в нем тоже вдруг почувствовалась осуждаемая им в Стрельцове «дремотная Азия», когда уровень игры зависел от настроения. И в списке тридцати трех лучших во второй раз после шестидесятого года (когда прощальная вежливость требовала почтить Юрия Войнова) его поставили № 2 (после Сабо) на месте правого полузащитника.

В игре лиги чемпионов против миланского «Интера» мяч, отскочивший от Воронина, влетел в сетку — Валерия никто не винил, а итальянские газеты, оценивая печальный для «Торпедо» эпизод, называли его не иначе, как великим Ворониным. Он сыграл на своем уровне, однако, если бы не досадный штришок, Валерия, пожалуй бы, и не вспоминали в связи с безусловно историческим для «Торпедо» состязанием — ведь маловыразительные весь сезон во всесоюзном турнире, они сыграли на равных со всемирно авторитетным клубом. И засчитай рефери Ченчер из ФРГ гол Бреднева, а мы по телевизору ясно видели, что мяч от перекладины опустился за линией ворот, — автозаводская команда прошла бы в следующий тур: «Интер» славился не атакой, а защитой, их тренер Эленио Эррера был признанным специалистом оборонительных построений… Перед матчем в Риме Бородин (директор ЗИЛа возглавлял делегацию) и Вольский взяли на себя ответственность за первый после заключения выезд Стрельцова за рубеж. Но волнения не прекращались, кажется, до мгновения, когда самолет пересек государственную границу. Опытный Озеров сидел около иллюминатора — и он-то и «прокомментировал» Стрельцову: «Все, Эдик, теперь ты выездной!»

Стрельцову за матчи с «Интером» отдали должное, но Эррера (футбольные люди запомнили этого тренера с боксерским носом, живого и словоохотливого, по прошлому приезду в Москву, когда он приезжал накануне матча сборных СССР и Испании, не состоявшегося по политическим причинам, тем не менее, сеньор Эленио посетил ресторан гостиницы «Метрополь», где должны были поселить его футболистов, и попробовал даже прованское масло), подводя итоги, осторожно заметил, что Эдуарда не вполне понимают партнеры по атаке, не приученные к столь интеллектуальному футболу, предлагаемому им лидером.

Вместо Валентина Иванова в Риме на поле вышел Валентин Денисов. В середине сезона он вернулся в «Торпедо», забив в первом же матче гол. Денисов не слишком хорош был физически, но комбинационный дар, не востребованный в ЦСКА, проявился в «Торпедо», как будто Валентин никуда и не уходил. А место для него освободилось — Марьенко распрощался с Батановым, не «отдав», впрочем, Бориса в «Шахтер», куда замечательного, хотя и тридцатидвухлетнего игрока, что называется, отрывали с руками. Но зачем же было усиливать конкурента? Случай с Мещеряковым не забылся…

Денисов, пожалуй, произвел наиболее сильное впечатление на испанского тренера. Он говорил, что когда увидел в московском матче Щербакова вместо Денисова, сразу успокоился — и ничью нулевую «Интер» в ответной игре свел элементарно.

Много лет спустя, когда и Воронин, и Стрельцов, оказавшись в стороне от большого футбола, будут переживать не лучшие для себя времена, они случайно встретятся в районе Автозаводской — Эдуард уже переедет в дом, где внизу магазин «Людмила» возле Курского вокзала, а Валерий места жительства не переменит, лишь переедет из дома в дом… Рассказывает Стрельцов: «Вижу стоит Валерка с двумя какими-то ханыгами — пиво пьет, морда вот такая (пожалуй, он мог бы изобразить Воронина, прибегнув к более экономной жестикуляции). Я ему говорю: иди домой! А он: мне дома нечего делать. Я прямо возмутился: как это нечего? Супу разогрей, водочки вынь из холодильника, телевизор включи! Мишке помоги уроки сделать! Как это нечего делать дома?»

Эдик не захотел вдаваться в нюансы — он по натуре своей был домашний человек. Тот рассказ про Воронина он и закончил фразой: «У меня есть дом — и я рад тебя в нем принять».

Я не бывал у Валерия в той трехкомнатной квартире, где снимались о нем фотоочерки и куда приходили к нему спортивные журналисты за интервью. Я бывал уже в той, где он жил «приймаком», как говорят на Украине.

И я не могу в точности воспроизвести обстановку, в которой стало ему почему-то неуютно. И вообще я без большой охоты лезу в его семейную жизнь — ворошу былое. Мне, наверное, трудно быть объективным, когда пытаюсь понять его жену Валю — она, я уже говорил, не любила меня. Я бывал, на ее взгляд, виновником загулов мужа. Но в один из таких загулов я ей искренне посочувствовал. Мы откуда-то приехали ко мне на Лаврушенский: Миша Посуэлло с нами что-то праздновал, еще кто-то… Валерий позвонил домой — и слышен стал в ночной тишине горестный Валин голос из телефонной трубки: «Валера, стань таким человеком, каким ты был всегда!» Позднее защитники Воронина обвиняли в разных грехах Валю — я не располагаю собственной информацией и ни в чем не могу укорить ее: слышу по-прежнему, а прошло тридцать шесть лет, убитый женский голос в трубке и чувствую себя виноватым, хотя в такой же степени и перед собой виноват, и перед всеми.

Журналисты два сезона подряд признавали его номером один в стране, прежде всего за умение сыграть на любой позиции…

Но летом шестьдесят шестого года Валя родила Катю. Воронин стал отцом двоих детей. И жаловаться на ненадежность тыла, без чего большой футболист невозможен, он никаких основания не имел…

Сразу после чемпионата мира он купил на премиальные деньги экспортный вариант черной «Волги» — в двадцать семь лет он впервые сел за руль, вряд ли воображая, на какое заминированное поле въезжает на своей новой игрушке.

Николай Петрович Морозов — заметный в послевоенных сезонах торпедовец — заканчивал свою футбольную карьеру в клубе Василия Сталина ВВС. Ушел туда вместе с одноклубником — легендарным вратарем Анатолием Акимовым.

У меня создается впечатление, что все, кто принял приглашение Василия Иосифовича — а ведь отказались перейти в его команду и дружившие с ним динамовцы Бесков и Якушин, не уговорил он и спартаковца Симоняна — и стал игроком ВВС, обрели организационные и карьерные навыки: не потерялись в дальнейшей жизни. Возможно, происходило это и оттого, что принимали приглашение люди зрелые, на сходе из большой игры, не столь и склонные к авантюризму, как могло бы на первый взгляд показаться. Переход в команду Василия Сталина в чем-то напоминал нынешние отъезды в заграничные клубы. Люди предпринимали самостоятельные ходы ради обеспечения себя на черный день, почти неминуемый для спортсмена.

Николай Петрович Морозов незаметно доиграл в команде ВВС — и в родном «Торпедо» появился как тренер — сменил уже тогда имевшего прочную репутацию Маслова. Он, будем думать, сам осознавал, что тренерским даром предшественника не обладает, но под его руководством поиграл, с программой «Деда» был хорошо знаком — и постарался реализовать свои организационные навыки. Плохого впечатления о себе не оставил, но, конечно, показался пресноватым в сравнении со сменившем его Бесковым, который жаждал перемен.

И все же тренерский авторитет Николай Петрович приобрел, если никого не шокировало решение выдвинуть его в сборную вместо Бескова, безвинно отстраненного за политическую подоплеку проигрыша испанцам в финале Кубка-64. Константин Иванович за два года работы — причем работы чрезвычайно впечатляющей, при том, что команду он готовил «на вырост», к Лондону — организовал сборную с наиболее перспективной игрой за всю историю. Составы, может быть, и в прежние годы были ничуть не слабее, в отдельных линиях, пожалуй, и посильнее. Но игры столь высоко — и, повторяю, с просматриваемой перспективой — поставленной никогда прежде, ни потом в отечественном футболе не было.

Морозов — умный и опытный человек — ничего ломать не стал. Сохранил, что только в силах было. Подошел к дальнейшему комплектованию с большим пониманием. Но без прозрений Бескова, без новых его находок сборная СССР в развитии притормозилась. Тем не менее, порядок в ее «доме» Николай Петрович поддерживал ревностно, язык общий с игроками нашел. Вот только с протеже Бескова — Валерием Ворониным — вошел в конфликт. И я не думаю, что в конфликте, случившемся накануне Лондона, стопроцентно неправ был Морозов. Он испугался вольницы, которую почувствовал в игроке, сумевшем и при Константине Ивановиче вести себя подчеркнуто самостоятельно, что высокопоставленному чиновнику Николаю Петровичу никак уж не могло понравиться. Морозов руководил всем футболом профсоюзов. И поговаривали, что Виктор Марьенко — его ставленник: он его поставил на «Торпедо», когда там начиналась после отставки Маслова тренерская чехарда…

При тренерстве Николая Морозова сборная СССР добилась наивысшего успеха в мировых чемпионатах — четвертого места, награждаемого бронзовыми медалями. Но при советской власти места ниже первого — даже в тех жанрах, где мы и не могли претендовать на первенство, — сочувствия в идеологических структурах не встречали. И никто не удивился, когда прилежного труженика Морозова снова сменил великий тренер — на этот раз Михаил Иосифович Якушин.

А Морозов неожиданно — его выдвиженец Марьенко в двух подряд сезонах приводил команду на призовые места, а в сезоне шестьдесят шестого автозаводский клуб играл в финале Кубка с новым фаворитом советского футбола, киевским «Динамо» Маслова — возглавил «Торпедо».

…В сборной капитанскую повязку Валерий Воронин принял от Валентина Иванова после печально памятного матча с бразильцами (в официальных матчах за сборную СССР «Кузьма» больше не играл), — и до апреля шестьдесят шестого года, пока его расхождения с Морозовым не стали совсем уж очевидными, выводил главную команду на поле. Капитаном вместо него стал Альберт Шестернев.

Повязку торпедовского капитана он, как само собой разумеющееся, надевал в тех случаях, когда Иванов не играл. И после проводов Иванова автоматически становился вожаком. В обошедшем спортивную печать снимке торжественного прощания с Ивановым-футболистом чествуемый Валентин Козьмич сидит у него на плечах, а рядом с широкой улыбкой, обращенной к лучшему из партнеров, шагает Стрельцов. Потом, в минуты недовольства Ивановым-тренером, Эдик ворчал, адресуясь к Воронину: «Вот посадил его на шею…»

К завершению сезона шестьдесят седьмого капитаном «Торпедо» стал положительный Виктор Шустиков — очень ровно и надежно сыгравший за эту команду наибольшее количество матчей. Да и смешно бы выглядело, если бы капитаном команды оставался игрок, позволяющий себе в разгар сезона съездить в Сочи. Летом шестьдесят седьмого он ездил не с Посуэлло, а с красавицей-балериной. И на разнос Вольского на парткоме ответил: «А вы любили когда-нибудь, Аркадий Иванович?» Теперь бывший парторг ЦК со смехом вспоминает, как опешили все распекавшие футболиста. Ветеран журналистского цеха Юрий Ваньят не удержался от реплики: «Опомнись, Валерий!» На реплику следовало отвечать. Воронин пришел в редакцию «Советского спорта». Ответ поручили написать Валерию Березовскому. Все футбольные журналисты негласно «принадлежат» той или иной команде. Правда, с введением должности пресс-атташе и гласно: как в последние два года Александр Львов «Спартаку». Но в шестидесятые такого рода принадлежность носила достаточно романтический характер. Березовский слыл «торпедовцем». В тот момент я тоже имел право считать себя причастным к спортивной журналистике — работал в редакции «Спорта», но не в футбольном отделе. И ревновал Воронина к Березовскому. Однако смешно бы мне было писать оправдательное письма в газету за Воронина…

Любой, знакомый с хроникой тех футбольных времен или заглянувший в справочники человек вправе обвинить меня в придирках, в подозрительном желании искать изъяны в блестящей биографии Валерия Воронина, относящейся к тому же сезону шестьдесят седьмого года. Скажем, к списку матчей сборной с ее новым тренером Якушиным: Валерий играет в Глазго против шотландцев, в Ленинграде против сборной Мексики, едет со сборной в Париж, в Москве вносит свой вклад в трудную победу над австрийцами в отборочном матче к чемпионату Европы, правда, он пропускает товарищеский матч в честь шестидесятилетия Финского футбольного союза, но следующий отборочный матч с греками в Тбилиси играет, отборочный матч во Вроцлове против поляков играет и в Москве играет в ответном матче, пропускает в августе, сентябре, октябре встречи с финнами, швейцарами, болгарами, австрийцами, но до конца года сыграет еще с греками, с англичанами в Лондоне и в Сантьяго со сборной Чили… Одиннадцать матчей в основном составе сборной страны.

У себя в клубе, как наиболее влиятельный и общественно активный игрок, он начинает кампанию за смену старшего тренера.

Валентин Иванов работает в тренерском штабе на ничего не значащей четвертой штатной единице. Расшалившийся Щербаков даже как-то пошутил: «Кузьму чего бояться, он тренером станет нескоро». И — ошибается. Сильно ошибается. Именно Иванова Воронин, заручившийся поддержкой ведущих игроков, предлагает заводскому руководству сделать старшим тренером «Торпедо».

Я потом Воронину и в глаза говорил: «Ты затратил такую огромную энергию, чтобы снять Морозова и сделать тренером Валю, что на игры в завершении сезона тебя уже просто не хватило».

Но ведь оно внешне так и выглядело. Мы тогда и не пробовали себе представить, что творится у него на душе. Да и понимал ли он до конца сам себя — догадывался, что его гнетет?

По нынешним временам состав «Торпедо»-67 представлялся бы просто отличным. К великим ветеранам Стрельцову, Воронину, Шустикову — Анзора Кавазашвили, всего на год моложе Валерия, я к ветеранам не относил: он входил в самую-самую вратарскую зрелость, при действующем Яшине, при очень талантливом конкуренте Юрии Пшеничникове, он претендовал на роль основного вратаря сборной — присоединилась отличная молодежь: Ленев, Шалимов… В «Торпедо» умели бороться за тех, кто им был нужен в составе.

У Бескова в «Локомотиве» очень много обещала пара в атаке Козлов и Гершкович. Миша Гершкович вообще из вундеркиндов. Когда наиболее одаренных детей фотографировали вместе с футбольными звездами, Гершковича сняли на коленях у Льва Яшина. В основном составе «Локомотива» Михаил выступал в семнадцать лет. Но когда Бесков уходил в «Динамо» и забирал с собою Владимира Козлова, Гершкович изъявил желание быть в «Торпедо» — его мечтой было сыграть вместе со Стрельцовым. «Локомотив» чинил ему всяческие препятствия — и Михаила на полсезона дисквалифицировали. Но во втором круге он уже играл в «Торпедо».

Гершкович обратил на себя внимание как уникальный дриблер. На пути к воротам он индивидуально обводил нескольких игроков. Всем памятен дебют его в сборной — в Ленинграде играли с австрийцами — он полкоманды гостей прошел к восторгу стадиона-стотысячника и забил гол в самом начале второго тайма.

Стрельцов научил его играть по-другому. Гершкович овладел искусством паса в стиле «Торпедо» шестидесятых годов — и в партнерстве с Эдуардом дал образцы классической торпедовской манеры.

С Ворониным он поиграл совсем немного. Но среди своих торпедовских учителей выделяет особо Валерия Ивановича. Тот взял над ним что-то вроде культурного шефства, щедро делясь своей «иностранностью», совсем непривычной у нас.

Он ввел Михаила в ресторан ВТО. Гершкович так и не пристрастился к вину — при таких-то наставниках — и цепко рассмотрел все вокруг трезвым взглядом. И в будущем поведении этого знаменитого игрока с очень сложной судьбой, ставшего в нестарые годы видным тренером-организатором, на мой взгляд, сказались далекие от нормативной педагогики уроки Валерия Воронина. Законодатель торпедовского стиля и в быту, он дал в этом плане молодежи никак не меньше, чем игрок. И когда после катастрофы Воронин отступал от своих привычек, опускался, он — в облике, запавшем в сознание за те годы, когда владычествовал в футбольном мире эталонно красивый брюнет-щеголь, — продолжал быть образцом и законодателем мод.

В начале повествования про Воронина я предположил, что для своего поколения он мог стать тем, кем для старшего поколения был Андрей Петрович Старостин. Но и оговорился, что в чем-то существенном воронинская генерация вообще уступала старостинской…

Рискну сказать, что в понимании футбола Валерий сильно продвинулся вперед — и ни в книгах, ни в частных беседах Старостин не высказал, пожалуй, суждений, равных парадоксам, на которые так щедр был Воронин, особенно в те годы, когда никто не хотел к нему прислушиваться. Очень уж не вязался облик и манера говорить с уровнем предлагаемого им разговора. Но к этому мы еще вернемся. Сейчас о том, в чем выразилась недоступная Валерию человеческая суть Андрея Петровича.

Блестящие люди необязательно бывают глубоки в своих размышлениях о жизни — и чаще всего никто никаких размышлений от них и не ждет, довольствуясь артистизмом, с которым произносят они афоризмы и остроты, совсем необязательно ими же сочиненные, но зато очень к месту употребленные.

Воронин бывал эффектен и тогда, когда разговор уходил в сторону от футбола: у него наготове бывали хлесткие определения, которые так идут известным и знаменитым людям. Остальное благодарная аудитория за них домыслит и дофантазирует.

У Андрея Петровича тоже были любимые присловья и шутки, но Старостин с юности вращался в кругу, которого во времена Воронина и физически не было. Воронин приятельствовал со многими знаменитостями своего поколения. Они охотно назывались его друзьями. Но ни у кого из них не хватило терпения переносить Валерия в последние годы его жизни. А у Старостина действительно были друзья. И он, в отличие от Воронина, умел интересоваться по-настоящему их делами — литературными, театральными. Дома у Андрея Петровича я обратил внимание, что все книги на стеллажах — читанные: чуть разбухшие от частого перелистывания страниц. Воронин же предпочитал книгам газеты и актеров знал, как правило, по ресторану ВТО — театралом не был. Конечно, восприимчивость вполне заменяла ему эрудицию. И в дни славы самые требовательные из собеседников с восторгом ему внимали. Но мне обидно, что в долгие дни забвения кое-что из невнятно, но очень по делу сказанного им повисло в прокуренном и перегарном воздухе.

С Андреем Петровичем я познакомился в Мячкове. Как руководитель профсоюзного футбола он приезжал туда изредка. Речь его перед футболистами в начале сезона показалась мне тогда несколько декларативной, не слишком подходящей для равнодушной к романтическому пафосу аудитории. Но позже я понял, что в том-то и проявлялась независимость Старостина — он не собирался подлаживаться под далекую от философии своей профессии молодежь. Он пришел к ним из тех времен, когда футболисты казались родственными первым авиаторам, допустим. И Андрей Петрович чувствовал себя совершенно естественно в роли символа, в качестве человека из истории…

Старостин приехал в Мячково и накануне четвертьфинального матча на Кубок против московского «Динамо», когда в команде случилось чрезвычайное происшествие — на сбор перед игрой не явился Воронин. Ситуация складывалась такая, что возникни он в самую последнюю минуту, примчись своим ходом прямо на стадион, — тренеру Иванову пришлось бы плюнуть на дисциплину и педагогику и разрешить ему играть, а сыграет хорошо, так и простить, догадываясь, в каком невыгодном свете предстанет перед командой, попустительствуя уж ни с чем не сравнимой расхлябанности.

Чемпионский состав «Торпедо»-65.

Выдвинутый на свой пост не заводским начальством, а лучшими игроками клуба, Валентин Козьмич становился заложником этого супердемократического выдвижения, хотя в команде, тем более с великими футболистами в составе, никакой демократии быть не может. Добавлю, что великие футболисты Стрельцов и Воронин искренне считали себя друзьями «Кузьмы» — и мог ли он в их дружбе усомниться? Я помню, как накануне своего дня рождения встретил в Парке Культуры на спартакиадном турнире по боксу Володю Щербакова — и пригласил его в гости. Он, конечно, поехал ко мне, но сразу предупредил, что ничего пить не будет — они сейчас все обязаны поддержать Иванова, как начинающего тренера, и соблюдают режим. Надо ли уточнять, что благим намерениям центрфорвард следовать не стал? Но Щербаков и не был другом тренеру. И когда для Иванова очевидным стало, что несоблюдение режима сказывается на форме Володи, он без большого сожаления с ним расстался — и даже не препятствовал переходу того в ЦСКА. Про отчисление Стрельцова и Воронина речи, разумеется, не заходило — они и мертвые могли выйти на поле и быть необходимыми команде. На тот злополучный матч с «Динамо» Эдуард вышел с новокаиновой блокадой — в основной состав еле-еле набиралось боеспособных одиннадцать игроков. Проиграть «Динамо» — что и случилось с минимальным счетом — могли и с Ворониным, будь он и в полном порядке. Пугало другое — до какой же черты в самосознании профессионала дошел Валерий, если не смог собрать себя «ложками» и доехать все-таки до Мячкова, до стадиона?

Что-то кончилось в тот день. И что-то — совсем уж непредсказуемое — начиналось…

Существует в околофутбольных кругах крайне некорректная, на мой взгляд, манера противопоставлять Валентину Иванову Стрельцова и Воронина. Выдавать его за эдакого благополучного хитреца, который устроился в жизни лучше этих стихийных натур…

И если сам Иванов при постоянстве подобных противопоставлений находит в себе силы сдержаться и в отзывах о партнерах неизменно корректен и никаких «военных тайн» не выдает (а на открытии памятника Стрельцову держался в высшей степени достойно, не услышав иронических и злых шепотков за спиной от людей, забывших о сопоставимости двух великих фигур торпедовского и отечественного футбола), то его супруга Лидия Гавриловна не всегда теперь может скрыть естественное раздражение, когда драма Эдуарда закрывает от многих профанов сделанное ее супругом…

Начнем с того, что в футболе у всякого выдающегося игрока своя жизнь. Большой игрок слишком суверенен, автономен, чтобы впрямь зависеть от дружбы или вражды партнеров и коллег. Он уж слишком бывает один на один с выпавшей только ему судьбой…

Но вернемся к тренеру — в ту пору начинающему тренеру — Валентину Иванову, когда он оказался максимально терпеливым в ситуации, когда ведущий игрок «Торпедо» Воронин все регулярнее стал выходить из-под контроля и не отдавать команде того, на что команда и ее тренер привыкли рассчитывать.

Вопреки всем возникшим потом суждениям, я считаю, что Иванов проявил дружеское понимание — и в предшествующие катастрофе месяцы на формальные (необходимо, я бы добавил, формальные) позиции не становился.

Сейчас я думаю: а вот окажись на его месте Марьенко, сразу бы, наверное, забивший общественную тревогу, поднявший бы на ноги все парткомы, может быть, все и к лучшему бы — посадили Валерия на цепь, напугав дисквалификацией или чем-нибудь таким же страшным и унизительным?

Нет, в проверенных советских рамках Валерия Ивановича вряд ли надолго бы удержали.

Весь ужас случившегося с ним и заключался, мне кажется, в той депрессии, в которой все глубже увязал он и которая не излечивалась средствами, имевшимися в распоряжении тех, кто призван, по идее, был вмешаться в судьбу Воронина.

«Тоска по лучшей жизни» никому из окружающих и не могла бы стать понятной — при всем их желании.

Мотиваций для Валерия Ивановича в обозримом им отечественном футболе не существовало.

Не знаю: тогда ли, позднее ли «Кузьма» понял, что с ним творится, но в своих мемуарах он сделал попытку проникнуться тогдашним состоянием Воронина.

Иванов считал, что Валерий раньше всех понял невозможность дальнейшего для себя продвижения в футболе. Понял, что главное — позади. Что он достиг своего потолка. Андрей Петрович Старостин в самом что ни на есть узком кругу заметил, что Валера зря занесся, «закрыв» измученного Альберта и полуживого Эйсебио. Я эти слова услышал от самого Воронина — он передавал их без тени возмущения или обиды, смеясь. Но откуда нам знать, каких внутренних мук стоил ему этот смех. Он лучше нас понимал, что никакая символическая сборная — очередная — не выведет его из возрастного тупика.

Иванов, анализируя ситуацию шестьдесят седьмого - шестьдесят восьмого годов в мемуарах, понял отношение Валерия к делу следующим образом…

Надрываться больше незачем. Можно, наконец, и снизить объемы тренировочной работы. Не всю же ему жизнь быть «джокером». Пусть теперь авторитет поработает на него. И необязательно совсем до конца карьеры быть ему полузащитником, заметным и в атаке. У него есть запасная профессия — стоппер…

В замечаниях Иванова немало логичного. Но состояние Воронина, по-моему, не вмещается в беспощадность схемы.

Его завидная для всех футбольная жизнь казалась самому Валерию не приснившейся, как Есенину, а загубленной — и он не мог выразить или, может быть, до конца и понять: кем?

Ему стало жаль себя — и на самом деле словно созданного для жизни, отраженной в сегодняшних глянцевых журналах, как обыденная для звезд воронинской величины. Правда, у нас на родине звезд воронинской величины, при всем желании быть объективным и не обвиненным молодежью в предвзятости, сегодня я назвать не могу.

Я не в шутку, а всерьез назвал его западником. Он не только много играл за границей и входил в различные символические сборные на всякие торжественные матчи почаще, чем Лев Яшин (Яшин и не всегда в середине шестидесятых находился в лучшей форме, и меньше гораздо Воронина, привлекавшего своей откровенной иностранностью, нравился тренерам этих сборных, настороженно относившихся к советскому футболу с его великим партийным вратарем). Он много думал о зарубежной жизни, о судьбе международных знаменитостей, с которыми дружески сошелся и разговорился в меру знания им английского… И его брала горькая досада, что в прославленных европейских клубах, чей стиль Воронину импонировал (и он бы, главное, им очень подошел), ему никогда не сыграть (откройся ему шанс туда попасть, мотивация готовить себя к играм, как прежде, сразу бы появилась). И более того — никогда ни с кем сожалением о неслучившемся не поделиться…

Году в шестьдесят шестом ехали мы в такси с Ворониным, Мещеряковым и бывшим игроком торпедовского чемпионского состава Кириллом Дорониным, выступавшим за ростовский СКА. Кирилл похвалился, что в Ростове ему аплодировали за остановку мяча. На что Валерий снисходительно откликнулся: «А я в двух столицах больше всего люблю играть: в Риме и Белграде…» «Мещеряк» своеобразно снял пафос: «А я у себя во дворе…»

Однажды на сборах в Югославии зашел к ним в гостиницу Шнеллингер (немец, выступавший за итальянский клуб) — «Шнеля», как называл его всегда Воронин, — и случайно выяснил в разговоре, какие копейки в качестве мифических для иностранца «суточных» получают европейски знаменитые футболисты из СССР вроде Яшина. «Шнеля» аж в лице изменился: «Вы же за эти деньги и сувенира домой привезти не сможете» (об изворотливости советских людей ему откуда же было знать). И на следующий день опять зашел — приятелей не застал, но оставил им хорошие подарки для семей и по толстому пакету с ассигнациями: «Мне и Леве, а суммы называть не буду» — хитро улыбался Воронин.

Воронин очень много сделал для того, чтобы тридцатичетырехлетнего Валентина Иванова назначили старшим тренером «Торпедо».

Валерий играл в бутсах «Адидас», за что получал от фирмы весь комплект амуниции. Но перед лондонским чемпионатом конкуренты «Адидас» — «Пума» (наши спортсмены говорили: Рита) — вручили Воронину сто фунтов стерлингов за обещание выступить в их футбольной обуви. Когда приехали в Лондон, представитель «Адидас» спросил его: «Ты, как всегда, играешь в наших бутсах?» Тут он вспомнил про задаток, выплаченный «Ритой». «Адидас» вернул «Пуме» эти сто фунтов, а Валерию тайно выдал пятьсот. И, кроме того, на таких же условиях договорился с протежируемыми Ворониным «Мухой» и «Осой» — Метревели и Численко.

Он сначала рассказывал о такого рода казусах со смехом, но с годами прочувствовал всю унизительность подачек на бедность.

В сборную пришел новый тренер — пятидесятишестилетний Михаил Якушин. Великий тренер с множеством недовоплощенных идей, жаждущий своей «болдинской осени».

В работе с клубами он себя не то чтобы исчерпал, но некоторую монотонность в работе ощущал. С таким подбором высококлассных игроков, как в послевоенном «Динамо», он больше не сталкивался. Однако, если сравнивать Михаила Иосифовича с его главным оппонентом в сезонах сороковых годов Борисом Андреевичем Аркадьевым, он с большей честью вышел из кризиса, связанного со сменой поколений, пришедшейся на середину пятидесятых. Правда, московское «Динамо» не расформировывали, как ЦДКА, — и когда Якушин вернулся из почти трехгодичной «ссылки» из Тбилиси, где в работе с местным «Динамо» никак не потерял навыков в работе с капризными звездами, он чувствовал себя вновь свежо и молодо, добившись очень скоро высших призов с новым созывом столичных динамовцев. Но в середине шестидесятых для него уже не нашли ничего лучше, чем ташкентский «Пахтакор», который при всех якушинских талантах на первенство в стране претендовать не мог. И Михаил Иосифович соскучился по масштабу задач. К тому же «Динамо» принял Константин Бесков — тренер никак не меньших возможностей, чем он, — и ревность подстегивала Якушина. Он не просто рвался руководить лучшими футболистами, собранными под его началом. Он хотел поставить здесь игру, отличную от игры клубов, — он воплощал в сборной главные идеи своей долгой жизни в футболе. Михаил Иосифович не собирался быть в зависимости от знаменитых игроков с их амбициями. Якушин собирался «вынуть» из них все лучшие качества, этим мастерам присущие.

Властность Якушина выражалась не в отчетливости диктата — «хитроумный Михей» и диктовать умел по-хитрому. Он умел прислушаться к игроку, услышать игрока — и свою волю преподнести игроку, как самое горячее из его собственных желаний. Якушин мне рассказывал, что в бытность тренером знаменитого послевоенного «Динамо» он просыпался летом на базе часа в четыре — и всесторонне обдумывал предстоящие ему разговоры с Трофимовым или Сергеем Соловьевым…

Якушин никогда не говорил про «искренний футбол», как Малофеев. Но от привлеченного к работе игрока ждал открытости и доверия к тренеру. Игроки должны были стать соучастниками его замыслов. Ко всем, кто рассчитывал на место в основном составе — и на кого, само собой, делал ставку тренер, — Якушин подходил индивидуально.

И можно было бы ожидать, что Валерий Воронин, наверняка ценимый Якушиным, заинтересуется новой работой, откликнется на скрытый за шутливым тоном призыв уважаемого специалиста начать футбольные труды как бы сызнова, почувствовать вкус к тренерским задачам…

Но Воронин, похоже, слишком далеко зашел в своей рефлексии.

Никаких претензий предъявить к нему нельзя было. Якушин — не Морозов. Он понимал, что никакой гладиатор не займет воронинской ниши в сборной. Он, разумеется, наслышан был о «срывах» Воронина, но, как человек пьющий, надеялся, что профессиональная совесть возобладает над слабостью. Выигрыш европейского первенства не представлялся нереальным — и желание награды вполне могло бы сделать полузащитника поскупее в мешающих делу желаниях.

С начала сезона шестьдесят восьмого года Воронин все острее, все болезненнее чувствовал однообразие своей футбольной жизни.

Он ведь привык мечтать о чем-то, для других несбыточном, оставаясь, однако, реалистом. И вот, как реалист, он ясно видел свое будущее — аварийщика в команде, которая на его веку уже никогда не будет укомплектована первоклассно… По результатам сезона шестьдесят седьмого игроком № 1 в стране признали теперь Эдуарда Стрельцова. Не буду утверждать, что Воронин ревновал к реанимированной славе Эдика. Сугубо домашний успех Стрельцова, упустившего всемирную судьбу, не прельщал все-таки сумевшего приобрести европейскую известность Валерия… Но его могла раздражать разность положения в команде, а то и в футболе вообще? Эдик мог оставаться игроком настроения. Соскучившаяся по нему публика никогда не стала бы винить Стрельцова за поражения — он все искупал обещанием зрелища. Воронин же зарекомендовал себя лидером в каждом матче — и ему ничего прощать не хотели.

Жалость к себе, незаслуженно (или несправедливо) обойденному признанием, доставшимся суперзвездам из свободных стран, толкала Воронина к щадящему режиму, в его годы крайне нежелательному. Я не согласен с бытовавшим мнением, что он стал, скажем, чаще или больше выпивать. Просто вино перестало быть для него веселым.

У киевлян, занявших положение непременных соискателей чемпионского звания, главной звездой считался Анатолий Бышовец. Ровесник Беккенбауэра — то есть моложе Валерия на целых семь лет. И когда Воронину в матче с «Динамо» поручили Бышовца «разменять», он вдохновился поручением — и справился с ним. Но про совершенное им завтра же забыли — чемпионат продолжался. При всей растущей не по месяцам, а по матчам популярности Анатолия поединок с ним и в шутку нельзя было считать какой-то компенсацией за никогда не забываемую Валерием неудачу с Пеле.

…Вино перестало быть для него веселым. И он ежедневно взбадривал себя массой ненужных встреч, ненужных передвижений на несчастливой для него машине. Иванов только иронизировал над количеством принимаемых Валерием на ночь таблеток от бессонницы.

Необычайное нервное возбуждение, несмотря на лошадиные дозы таблеток, кружение по городу ночи напролет, тайные и явные отлучки со сборов в Мячково и Вишняках, избранных базой Якушиным, невозможность сколько-нибудь долго пробыть в одной компании, терпеть одного собеседника — все встреченные люди вдруг стали действовать ему на нервы, и все равно его непрерывно тянуло на люди…

Я отметил, что они со Стрельцовым в один год покинули сборную. Но покинули по-разному, в чем тоже сказалось их несходство в отношениях с футболом.

Воронин сыграл самый важный матч в сборной Якушина, а Стрельцов — нет…

Эдуард еще в апреле своим обычным полушутливым тоном сказал Михаилу Иосифовичу: «Смотри, как бы я тебя не подвел». Деликатность мешала ему, видимо, сказать о своем переутомлении.

Четвертого мая играли в Будапеште с венграми — отборочный матч одной четвертой финала чемпионата Европы. И Стрельцов был никаким — мало, что всю игру простоял, но и в момент, когда верняковый мяч мог забить около ворот, неуклюже сложился и удар у него не вышел. Проиграли 0:2 — и в Москве, в ответной игре через неделю требовалось теперь забивать три безответных гола. Рассерженный на Эдуарда Якушин вообще «отцепил» его от сборной.

А матч одиннадцатого мая в Москве — шестьдесят седьмое выступление Валерия Воронина за сборную СССР — вошел в число наиболее памятных (забылось, что не выиграли чемпионат, а игра та в деталях встает в памяти и подробнейше описана журналистами). Выиграли, как и требовалось, со счетом 3:0.

Стрельцов потом острил: «Вот сам же и посадил его себе на шею!»

Но мало кто знает о том, что историческому матчу предшествовало ЧП — и никак не местного значения, раз на карту ставился престиж страны.

Из Вишняков исчезли трое футболистов — и Воронин в том числе. Нарушение режима столь беспрецедентное, что Якушин с начальником команды Андреем Старостиным, когда штрафники прямо накануне матча явились (Воронин, оказалось, никуда и не уезжал, а на чердаке выпивал с кем-то из обслуживающего персонала), засомневались: а стоит ли сообщать наверх о случившемся? Если проиграют, неприятностей не миновать, вне зависимости от того, как вели себя лучшие игроки на сборе. Андрей Петрович, как неисправимый романтик, предположил, что виноватые захотят смыть вину кровью. И не ошибся. Сыграли на подъеме. Спад наступил через несколько дней. И способы борьбы с ним, предложенные Ворониным, на этот раз не нашли в Якушине никакого понимания. Он прогнал Валерия со сборов. И скорее всего зря — все равно вряд ли отчисление было окончательным. Зная о дальнейшем, думаешь: уж лучше бы он оставался на сборах, под присмотром… Но и через годы Воронин на Якушина обиды не держал, да и Якушина, насколько знаю, совесть за тогдашнее решение не мучила. При мне — лет через пять — они встретились на малом стадионе «Динамо», на игре дублей, Воронин вместе с Численко сидели через ряд от Михаила Иосифовича, и Валерий сказал: «Привет от хулиганов», Якушин отечески им улыбнулся: «Взаимный — от бывшего…»

Из Вишняков он на такси помчался в Мячково — занять у буфетчицы денег и забрать свою машину.

Все в «Торпедо» как-то привыкли к его приездам-отъездам. И не сделали того, что следовало бы непременно сделать. Стрельцов потом говорил: знали бы, что он сразу же соберется уезжать, отобрали бы ключи от машины. Налили бы ему водки — и уложили, когда выпьет, спать…

А так он покатил в Москву — появилась уважительная причина для совсем уж безудержных ночных забав.

Море горького вина — по колено знаменитых ног, в данном случае рекламирующих безысходность…

И в заключение — провал в глубокий, как обморок, сон. Сон за рулем «Волги» — и столкновение с автокраном на рассветном шоссе.

Искореженная машина потом долго валялась в Мячково, куда ее зачем-то отбуксировали, травмируя воображение невольным воссозданием кошмарного рисунка катастрофы. Руль после удара пробил крышу.

Жизнь Воронину спасло незакрепленное — для любви в салоне автомобиля с дамой, своевременно с ним распрощавшейся, — сиденье.

Из клинической смерти врачи его вытащили, вряд ли задумываясь — им подобное и не положено по роду занятий, — на что обрекают пациента.

Навестивший Валерия в больнице Иванов не узнал его вначале. С койки, мимо которой он прошел, Валентина Козьмича окликнул совершенно незнакомый человек…

Усилиями хирургов и стоматологов что-то, конечно, сделали для приближения к былому облику, но подбородку прежней формы не вернули. Срезанность подбородка и утрата медальных, монетных черт лица искажали внешность непоправимо, но живостью разговора и выражением глаз он в хорошие минуты напоминал себя прежнего — осенью он уже появился на людях. И пытался держаться браво.

Конечно, после тяжелой мозговой травмы опасались за его рассудок. Когда лежал в больнице, навещавшим приятелям иногда казалось, что он заговаривается — просит, например, принести ему плавки: он на пляж собрался… И все же внешне оклемался он быстрее, чем можно было предполагать. И, повторяю, не позволял себе уныния. Делал, во всяком случае, вид, что не отчаялся, что все поправимо. Среди солнечных отпечатков осени шестьдесят восьмого года в памяти моей и день, когда мы мчимся вдоль Суворовского бульвара на машине моего приятеля Авдеенко, а из поравнявшейся с нами машины — приветственные сигналы и мы видим в ней смеющегося Воронина с женой Валей, а за рулем Рубен Петросов, чья мама делала Валерию новые челюсти. Мы останавливаемся — разговор о том, что они сейчас едут в институт физкультуры, который, наконец-то, у Воронина выдалось время закончить.

Сезон шестьдесят восьмого в тренерской карьере Валентина Иванова — один из лучших, причем первый из проведенных им в новом качестве от начала и до конца. Он нашел хорошего помощника в лице Бориса Батанова. Интересно проходят тренировки с участием молодых наставников… Обычно потерявший место в сборной большой футболист понимает, что карьера его завершена — и он доигрывает. Но беззлобный Стрельцов оказался задетым таким к себе отношением предупрежденного им Якушина. Вообще-то нередко его лучшие игры бывали реакцией на обиды. Когда Маслов работал с киевлянами, он обычно предупреждал подопечных: «Не злите Стрельцова». Они его как-то — году, по-моему, в шестьдесят шестом — не послушались и поплатились двумя голами подряд… Вторую половину сезона шестьдесят восьмого Эдуард провел в свою истинную силу — и «Торпедо» ему во многом обязано и третьим призовым местом в чемпионате и кубковой победе, когда «Пахтакор» в финале уперся и в торпедовской атаке все стопорилось, но Эдик «фирменно» своей пяткой вывел Савченко на удар прямо перед воротами…

Поздно осенью Валентин Иванов отмечал в ресторане свой тридцать четвертый день рождения. Назавтра праздник продолжался у него дома на Ленинском проспекте — приехал Воронин с Валей, ожидали, что «подгребет» и Стрельцов. В разговоре за столом само собой подразумевалось, что с лечением вот-вот будет покончено — и нет сомнений, что футбольная карьера продолжится. В газетном интервью — их тогда публиковалось неизмеримо меньше, чем сейчас, — Воронин, отбросив суеверия, заявлял, что думает о мировом чемпионате семидесятого года.

Весной шестьдесят девятого года мы с Аликом Марьямовым оказались командированными в Ташкент, когда «Торпедо» приехало туда играть с «Пахтакором». Якушин снова работал с узбекской командой. Мы стояли возле гостиницы «Ташкент» с торпедовскими игроками. Якушин с очень красным лицом сошел со ступеньки автобуса — и командирским тоном окликнул Пахомова: сказал ему, где будут играть дубли. Воронин уже начал выступать за дубль — и мы с Марьямовым, конечно, поехали посмотреть, как он играет…

В Ташкенте Валерий подчеркнуто держался, как игрок дубля — в стороне от лидеров, в тени. Сторонился, причем, и Стрельцова, и старшего тренера Иванова. Ходил с толстой книжкой жизнеописания Жорж Санд — видно, что было ему все равно, что сейчас читать, лишь бы от ненужных мыслей отвлекало.

Погасший было интерес к игре возбудился в нем с позабытой, казалось бы, силой.

Он чем-то напоминал мне того Валерия Воронина, которого я впервые увидел в Мячково. Ничего, кроме предстоящего матча, его, как и тогда, не занимало. Но в нынешней сосредоточенности проглядывало что-то и беспомощное. Не верилось, что снова он обретет кураж.

В день торпедовского приезда собрались вечером в номере у Валентина Козьмича. Администратор Каменский, Горохов (Батанова отправили в Алма-Ату смотреть соперников в следующем туре) и мы с Марьямовым. Пили коньяк под жареную рыбу из буфета. А я думал, что где-то там Воронин среди молодых резервистов готовится к матчу, где должен доказывать свое право оставаться в футболе…

Иванов никаких предположений о дальнейшей судьбе Воронина вслух не высказывал. А вот второй тренер — старик Горохов — своих сомнений в будущем Валерия не скрывал. Владимир Иванович считал, что нечего и пробовать выходить ему на большое поле, все равно из этого ничего не получится. Воронин не способен больше к максимальному усилию — прыжку, рывку. «И главное, — настаивал Горохов, — не вижу я у Валеры умных его глаз…»

Никто никогда не сомневался, что жизнь Валерия Воронина в футболе будет предельно долгой. В крайнем случае станет в ворота.

В игре за дубль Валерий гол забил — не тот необходимый, решающий или «дежурный» воронинский гол, а вялый, едва переползший линию ворот мяч закатил. Но как же мы — те, кто ждал, что он вопреки всему еще войдет в игру, — радовались этому невзрачному взятию ворот. Я даже в местной физкультурной газетке поместил — с помощью собкора «Советского спорта» Эдика Акопова — специальную заметку, посвященную возвращению в большой футбол Валерия Воронина.

Тем не менее, в конце сезона Валерий Воронин появился в основном составе «Торпедо» (Иванов нашел ему место, чтобы сыграл он на «свободных мячах»).

И опять он гол забил.

Я записал его рассказ об этом: «Выходим на поле — и я оказываюсь рядом с Яшиным (торпедовцы встречались с московским «Динамо»), он говорит: «Ну ладно, Валера, так и быть — один я от тебя пропущу, а больше не могу…» Ну не в Левиных привычках так шутить, просто я, наверное, слишком был растерянный, захотел он меня чем-нибудь разрядить. И мне бы рано после того, как столько не играл и нет никакой ясности о моей дальнейшей судьбе, думать о непосредственной дуэли с Яшиным, а какое-то озорство уже вошло в подсознание. И когда назначили штрафной удар, напросился пробить: знаем же друг друга насквозь, — где, как не против Яшина, себя проверить? Выстроилась стенка. Яшин стоял в углу ближе к Южной трибуне, а я закрутил над Валерой Масловым к Северной, перехитрил. И после забитого гола решил еще раз искусить судьбу, снова взялся бить штрафной — пробил сильно в верхний угол. Но второй раз не обманешь — угадал и в броске вытащил из «девятки».

Но даже гол Яшину ничего уже в судьбе Воронина не переменил.

И, грустно думать, отнял, может быть, ту часть здоровья, что пригодилась бы ему в дальнейшей жизни, — ну не сам, разумеется, гол, а подготовка к сезону, тщета ожиданий…

Грустно и то, что кратковременный кураж обманчивого возвращения в футбол немедленно погнал Воронина в лабиринт давно отпразднованного.

Так и потом с ним бывало: малейший намек на возможный успех, малейший проблеск в делах оказывался для него в результате пагубным.

Малейшего — во всех смыслах — глотка иллюзий, что былое вернулось, и он выступает в прежнем качестве, и снова у всех на виду, снова может рассчитывать на долгое всепрощение, ему хватало для очередного шага вниз. Хотя уж казалось иногда: дальше вниз ему некуда. Я пропустил намеренно одну подробность, рассказывая про суд над Ворониным из-за брошенного им стакана в ресторане «Огонек», когда Олег Сергеев делился впечатлениями от лечебно-принудительного профилактория, как там хорошо ему было… Олег-то начал с того, что меня успокоил: «Да не волнуйся ты, Валеру не посадят, отправят в ЛТП…»

Никуда не денешься от ощущения, что если прежде миг воронинской жизни равнялся годам, то оставшиеся ему после футбола пятнадцать лет существования промелькнули мигом, за который он ничего не успел, — я им вот и отвожу в повествовании чуть больше десятка страниц на пишущей машинке…

Но, может быть, в его-то ощущениях, наоборот, года футбольной славы промелькнули, а времена погружения в ненужность и неизвестность тянулись с мучительной, скрипучей, оскорбительной медлительностью…

В предыдущем повествовании мне легче было придерживаться хронологии. Мы встречались изредка, но встречи эти обязательно соответствовали футбольному календарю — и вехи в памяти сами собою возникали.

В оставшиеся пятнадцать лет мы встречались несравнимо чаще — и хотя инициатива встреч оставалась по-прежнему за Валерием (я и не очень знал, где искать его: отношения мои с Валентиной не улучшились, и не было у меня отчего-то уверенности, что он много времени проводит дома и каждую ночь там ночует), мне казалось, что я еще меньше нужен ему, чем в те времена. И безысходность в его телефонных звонках отзывалась во мне отсутствием когдатошней радости. Я представлял себе перелистываемые им страницы записной книжки со множеством номеров — и вызванные строчками цифр усталые размышления: кто на другом конце провода захочет понять состояние Валерия? На каждое обращение надо себя настроить, чтобы не выглядеть просителем, не выглядеть всеми покинутым, до смертельного сжатия одиноким — и быть готовым не выразить боли разочарования, если ответ будет равнодушным или фальшивым…

Он звонил — и появлялся у меня. Но что я буду душой кривить сейчас — прежняя праздничность теперь редко проглядывала в наших совместных времяпрепровождениях, хотя мы гнали печаль изо всех сил. Только много дешевого вина часто приходилось выпить, чтобы ввергнуть себя в нужное состояние. Вино, конечно, не всегда бывало обязательно веселым. Появлялись вдруг деньги — и мы пили качественные напитки. Воронин легко восстанавливал в себе прежнюю барственность. Правда, случалось ему по старой памяти переборщить с заказом. Поставил даже как-то в очень неудобное положение Николая Моношина и Бориса Батанова в любимом ВТО — забыл, что не он угощает, забыл, что не при деньгах — и получился конфуз: пришлось старым товарищам часы в залог оставлять, официантки Воронину больше в долг не верили, слишком уж часто приходил он теперь с пустыми карманами, а про то, что никаких заработков у него теперь нет, они знали.

Он шутил, что привыкает исходить из тех средств, какими располагает, — и не ощущает стесненности в средствах, как беду. Есть рубль сорок — сумма, которую прежде и за мелочь-то не считал, — хорошо: знает, как ими распорядиться. Но и в кабаке, чуть появляется возможность, способен напомнить, как хорошо умеют гулять самостоятельные люди.

К своему положению он относился с великолепной иронией. Я никогда не слышал от него жалоб ни на судьбу, ни на бедность. Сумасшедший болельщик, всеобщий Женя Кравинский потрясен был видом, в каком Воронин пришел на футбол, и — человек очень добрый, но не всегда тактичный — не удержался, посетовал: «Валера! Ты же мог сейчас тренером сборной быть!» Воронин улыбнулся ему снисходительно: «Помните, Евгений Анатольевич, английскую пословицу: «Не будем плакать об убежавшем молоке»?

Утром вместе с Мишей Посуэлло и Хуаном Усаторре (он играл одно время в «Торпедо») шли после занявшей целуй ночь выпивки сдавать пустую посуду (а то на что же опохмелиться) — и Валерий заметил: «Посмотрел бы сейчас на меня Бобби Чарльтон».

В семьдесят втором году в Москву приехали профессионалы из НХЛ. И в пресс-бар Лужников стремились такими же правдами и неправдами, как некогда на кинофестиваль. И в пресс-баре — когда смотришь из временной дали — не менее интересно было, чем на льду, людей, принадлежащих теперь истории, было столько же, сколько и на спортивном поле. Виски, джин, жареные орешки — все это для наших, даже знаменитых граждан оказывалось в диковинку, но все немедленно вошли в роль записных жуиров. И никакой из тусовок девяностых годов не стать рядом с броуновским движением вокруг стойки и столиков по искренности веселья и получаемого удовольствия от кусочка красивой жизни.

И Воронин туда попал. Был вполне органичен в своем блейзере рядом с милой девочкой из магазина «Людмила» среди знаменитостей и героев недавнего прошлого. Александр Якушев подарил ему клюшку…

Поехали после хоккея ко мне. В компании людей, которых давненько не видел, Валерий воодушевился — пил он немного, только шампанское или, допускаю, и вообще в ту ночь не пил (за последние пятнадцать лет трезвые полосы случались: он компенсировал недостаток спиртного в организме сладким, ел много вафель или мороженого) — строил различные планы, в частности, сообщил, что какое-то малозначащее издание заказало ему статью о футболе на автозаводе. Все мы стали убеждать его не откладывать в долгий ящик эту работу (как будто он ее начал), обещали немедленную помощь.

Утром девушка ушла на работу в магазин. Разошлись и остальные — мы остались с Валерием вдвоем. Пишущая машинка у меня была — и работа над статьей началась…

Много позже я узнал, что в журналистской работе Воронину помогали сотрудники еженедельника «Футбол». Охотно в это верю — у него сохранились хорошие отношения со Львом Филатовым, он перезванивался с Валерием Винокуровым. Правда, на глаза мне попалась только одна публикация, подготовленная Геннадием Радчуком. Но, возможно, в те годы я не так внимательно следил за прессой, как сейчас.

Я вовсе не хочу преувеличить свою роль в жизни «позднего Воронина» — я же сказал уже, что обращался он ко мне скорее от безысходности, когда все другие лимиты общения были полностью исчерпаны. Но я думаю, что работать над статьями ему со мной удобнее было, чем с другими, если бы существовала конкуренция за право ему в этом помочь (боюсь, однако, что конкуренция мне не грозила). Деловые люди не стали бы мириться с воронинской необязательностью. А меня — и себя заодно — он мог подвести со спокойной душой. Знал, что мы в чем-то в сходной ситуации. Но его предпочтительнее: он был великим, но вот переживает трудные времена, а я никем и не был, однако, сошел отчего-то (он догадывался: отчего?) с круга. И для меня — Воронин не исключал — честь: тонуть в портвейне с бывшей футбольной звездой.

Несколько статей мы с ним все же сочинили — и кто кому больше помог? Меня он, во всяком случае, увлек по-новому футболом. А в состоянии ли я был увлечь его журналистикой?

Однажды его не пускали в Дом журналиста — и он уверял привратника, что работает корреспондентом в «Московском комсомольце». В «Московском комсомольце», между прочим, Трахтенберг напечатал несколько его заметок. Но рассказ Воронина, как он ломился в общественное место под такую марку, меня только расстроил. Ничего героического и в этом эпизоде я не увидел.

Он был находкой для журналистов — и я по сей день жалею, что большинство из высказанных им мыслей остались незаписанными. Но сам писать он не смог бы… Говорить — да, говорить он умел, язык у него оставался хорошо подвешенным, несмотря ни на что. И внешность — при всех утратах — для телевидения сгодилась бы. На экране я сразу себе его представляю — он бы фору дал всем футбольным комментаторам без исключения. Однако представить его на редакционной летучке, представить его плетущим интриги, защищающим себя от интриг — не могу.

Чем ему можно было помочь?

Не осуждаю отвернувшихся от него, когда нарушал он режим. Кто способен долго выносить похмельную ажиотацию? Непьющим ее просто не понять, а у пьющих она вызывает омерзение по автобиографическим ассоциациям.

Чем он сам мог бы себе помочь?

Ответ на поверхности: привести себя в порядок, попросту говоря, завязать с выпивкой. Но я же говорил: бывал он и в завязке. Но совру, если скажу, что в трезвом виде казался он интереснее, напоминал себя прежнего…

Я и не скажу, что он совсем уж разучился пить — и первая же рюмка лишала его разума. Но мозговая травма не могла пройти даром — и выпивка вводила Воронина в опасные фантазии, всем мешавшие переносить его в общении.

Он ночи напролет разъезжал по Москве в поисках денег, что в большинстве разов кончалось скандалом с неоплаченным таксистом. В бредовом состоянии он себя чувствовал Ворониным прежних лет, которому все рады, которого все рады выручить. И я, например, за этот бред не мог на него сердиться.

Бредни про «Адидас» — он звонил знакомым и незнакомым людям, выдавая себя за московского представителя фирмы «Адидас» — не совсем уж беспочвенны. Он вполне мог им быть. Просто и здесь он бывал преждевременен — сегодня бы «Адидас», мечтал о представителе в Москве с таким громким в мире спорта именем. Он попросил меня устроить ему перевод на английский письма какому-то адидасовскому начальнику, и переводчик удивлялся, что пишет он боссу, словно близкому человеку, — Валерий, однако, не преувеличивал степень своего знакомства. Но, кроме как выслать ему очередной комплект формы, и «Адидас» ничем не мог ему помочь.

Я совсем не уверен, что будь он в полном здравии, справился бы Валерий Воронин с тренерской деятельностью. Вряд ли хватило бы у него терпения на черновую работу.

Но для представительского амплуа он казался созданным. Но опять же до катастрофы. После катастрофы он ничем уж Андрея Петровича Старостина не напоминал.

Я пока ничего не сказал про завод. Неужели завод Лихачева мог забыть одного из знаменитейших своих футболистов?

Возвращенный — пусть и без перспективы — в основной состав, он еще забьет гол Яшину. Но этот спор с киевскими динамовцами он ведет еще полным сил — задолго до катастрофы.

Нет, без работы, точнее без зарплаты он не оставался.

Строительным цехом руководил Гумбург — страстный болельщик, часто сопровождавший «Торпедо» в поездках. Он обожал Воронина — и немедленно, как только тот остался не у дел, пригласил его к себе в цех. Вакансия для Валерия нашлась без труда. У строительного цеха хватало мощностей для развлекательной программы. В цехе организовали футбольную команду, и, если ничего не путаю, джаз функционировал. Но Воронин не мог целый день быть на работе. Когда он входил в цех, у него начиналось что-то вроде клаустрофобии. Воронин на стены готов был лезть…

Создали для него какой-то отдел в спортклубе, он сидел за столом напротив торпедовского ветерана Антонина Сочнева. Сочнев — известный игрок состава команды мастеров пятидесятых, правый край, занимался и тренерской работой, я с ним сталкивался в городе Волжском, куда привез он таганрогское «Торпедо», тренировал и детей, обычная судьба бывшего футболиста, с годами теряющего всякую фанаберию. Сочнев относился к Воронину с большим сочувствием, себя с ним не равнял — понимал, что вчерашней звезде приходится много тяжелее, чем ему. Но в канцелярской деятельности Валерий никак себя не мог проявить. Возглавил он какой-то «поезд здоровья». Потом ездил с ветеранами — позвонил мне как-то и, не очень хорошо ворочая языком, несколько раз повторил: «Я как старший тренер команды». Как не расстроиться, услышав такое от Воронина? Но он всерьез ни в какую карьеру не верил. Узнав, что старшим тренером ЦСКА назначен Юрий Морозов, сказал: «Лучше бы нас с тобою назначили…» Не то чтобы он ставил меня на равную ногу — просто себя чувствовал футболу совсем посторонним…

Его принимали у Бескова — в доме, куда с улицы и в непотребном виде не придешь, да и вообще запросто не придешь. Дамам — Валерии Николаевне и Любе — он казался интересным собеседником. Но любопытно, что и Константину Ивановичу в Тарасовке он, как бы плохо ни выглядел, никогда не виделся персоной нонграта. У Воронина в Тарасовке жила тетя — и он приходил на спартаковские тренировки. Я посоветовал ему делать записи — вдруг чего-нибудь занятное из увиденного им там превратим в статью. Он иногда мне звонил оттуда, делясь впечатлениями. Но лучше бы и не звонил — после первых же слов ясным становилось, что затея моя зряшная. Я только удивлялся терпению Бескова — он относился к Воронину удивительно трогательно. Единственно, что порекомендовал отдать присланные ему из «Адидаса» бутсы Сергею Шавло — тому нужнее…

Известность великого футболиста Валерия Воронина оставалась.

Но все дальше, все больше отдалялся, абстрагировался от нее нетрезвый, одетый в обноски, неизлечимо больной человек с изуродованным лицом — мало теперь похожий на свои фотографии.

Тем не менее, я готов поручиться, что уменьшение внешнего сходства с самим собой во времена наивысшей славы никак не влияло на самоощущение Валерия.

Он нес в себе свой футбол — и никакая бедность и связанные с бедностью унижения не могли этому помешать.

Он мог быть только человеком футбола — и никем иным.

Действующий футбол в нем не нуждался. Более того, футбольным руководителям, да и многим из влиятельных в футболе людей казалось, что Воронин дискредитирует своим поведением футбол. Их футбол, то есть, футбол в их понимании — может быть. Но собственный — никогда. Он никогда не переставал о нем думать — и мысли воронинские о развитии игры поражали знающего человека своей неожиданной остротой.

Валерий Винокуров вспоминает, как встретил его на послематчевой пресс-конференции в каких-то закулисьях стадиона «Торпедо», куда Воронина пустили в домашних шлепанцах — к тому времени все чаще бывало, что в раздевалку к игроками великого футболиста не пускали, не пропустить могли и вообще на стадион, кроме торпедовского, где контролеры, впрочем, воспринимали гордость своего клуба, как земляка и соседа: особых почестей не оказывали, но и не особенно ворчали, когда он с видом лорда проходил, не испытывая смущения за свои обувь и костюм.

Журналист вспоминает, что пресс-конференция никакого интереса для специалистов не представляла, тренеры обеих команд откровенно скучали, презирая тех, кто задает вопросы, за версту выдающие профана. И вдруг в последних рядах поднялся Воронин… Винокуров говорит, что уже не помнит точно, что же спросил Воронин, но помнит реакцию тренеров. Они мгновенно оживились — и с удовольствием, пространно и взволнованно отвечали. Они стосковались по собеседнику такого уровня. Они не с уважаемым ветераном разговаривали, а с оригинальным футбольным мыслителем.

В быту — и в лучшие, и в худшие свои года — Воронин нередко оперировал клишированными, заученными где-то фразами. И при всей видимой бойкости лексическим богатством его речь не поражала. Но как только заговаривал он о футболе, в ход шли слова и фразы, невозможные в устах человека, не прожившего, не пережившего в игре того, что прожил-пережил Воронин. И какая же дикость, что не сохранилось ни одного теле- или радиоинтервью с ним. И, по-моему, на бумаге почти не фиксировалось, что он говорит. И уж точно, что последние послефутбольные пятнадцать лет мысли и высказывания Валерия никого не интересовали.

И как осудишь за невнимание к Воронину коллег?

Любое сотрудничество он мог разрушить своим образом жизни, отношением к делу, перепадом в состояниях.

Редактор «Футбола» заказал ему обозрение. Он пришел ко мне накануне крайнего срока сдачи статьи. Сели на кухне — я приготовился слушать его соображения. И вдруг он отяжелел, погас, ослаб — и пробормотал, что игры смотрел «по-пьяни» и сейчас ничего вразумительного сказать мне не может. Из положения мы как-то вышли. Но больше ничего серьезного ему для специального еженедельника не поручали.

А в нормальном состоянии он схватывал суть происходящего на поле мгновенно. Пришли с ним на игру киевского «Динамо» с ЦСКА в сезоне, когда «Киевом» восхищались и в построениях Лобановского не видели никаких изъянов. Он повернулся ко мне после десяти, кажется, минут игры — и разочарованно сказал: «Нет, не то. Вынь у них Блохина — они и не забьют». И как в воду глядел, не забили в тот день и с Блохиным…

В «Динамо» из Киева у него была своя стойкая привязанность — Владимир Веремеев. Веремеев вообще импонировал торпедовцам элитного образца — Стрельцов тоже всегда говорил: «Умница Веремеев». Впрочем, жена Иванова относилась к нему более скептически почему-то. Но Воронин попросил Хомича сфотографировать их с Веремеевым вдвоем, объяснив свою просьбу кратко: «Мамонты вымирают…»

Жизнь Валерия на Автозаводской имела и свои преимущества, и свои сложности. С одной стороны, близость к стадиону — совсем уж вдали от футбола он не представлял своего существования. С другой — оставаться реликтом при вышеописанном образе жизни становилось все сложнее. Он постепенно обретал статус городского сумасшедшего, хотя Автозаводская скорее напоминала деревню по характеру отношений.

Старым товарищам он начинал надоедать просьбами денег в долг. Без гарантий отдачи. Здесь мне трудно стать и на сторону старых товарищей, и, тем более, молодых коллег. Кстати, на старых он никогда не обижался — знал, что они не богачи, не рассердился и на мемуары Шустикова в литературной записи Валерия Березовского, где опустившемуся Воронину противопоставлялся подтянутый и в офицерском мундире, заработанном в ЦСКА, Моношин. А молодым удивлялся — широкий, щедрый, соривший деньгами, когда хорошо зарабатывал, Воронин не понимал их скупости: суммы, за которыми обращался Валерий, казались ему пустяковыми, не заслуживающими разговора. Легкое отношение к деньгам в традициях наших больших мастеров. Всеволода Боброва спросили: кого из двух подопечных ему знаменитых хоккеистов он выше ставит? Он ответил: «Оба — говно, я видел, как один другому пять копеек за трамвай отдает». Раиса Стрельцова возражала, чтобы Эдуард после высшей школы тренеров ехал в провинцию работать за хорошее жалование: «Мы этих денег дома все равно не увидим». Я бы еще добавил, что процветающие молодые должны были помнить, что репутация клуба, в который они попали, создавалась Валерием Ворониным не одними ногами, но и эффектным поведением на людях (и в ресторанах, в частности).

Чтобы не возводить совсем уж напраслины или поклепа на молодых торпедовцев, скажу, что самый из них, может быть, талантливый — Валентин Филатов, нынешний президент «Локомотива» — скрашивал своим почтительным приятельством жизнь Воронину, приходил к нему домой, чем-то и помогал, как я догадываюсь.

На меня у Воронина тоже были основания обижаться.

За книгу «Полузащита» мы с ним вместе так и не сели.

А в начале восьмидесятых мне вдруг предложили сделать литературную запись мемуаров Стрельцова. И книга, вопреки предположениям тех, кто считал фигуру Эдуарда «запрещенной», вышла. Стрельцов, к тому же, поступил в школу тренеров, на что Валерий Иванович никак теперь не мог претендовать, хотя считал себя интеллектуальнее Эдика, чуждавшегося теорий и высокоумных разговоров. Стрельцов жил в крепкой семье, в хорошей квартире, худо-бедно справлялся с обязанностями детского тренера и вот еще слушателем ВШТ стал. А у Воронина ничего не было — ни дома, ни семьи, ни средств к жизни. И единственного помощника в литературных занятиях отвлекли…

Но мне он ничего не сказал. Взял несколько экземпляров стрельцовской книги для подарков. В том числе и главному наркологу Москвы Дроздову — полезный человек. Я для Дроздова и надпись на титульном листе придумал: «…от потенциальных пациентов».

Слышал я неоднократно жалобы некогда знаменитых спортсменов на последующий абсолютный неинтерес к ним — и всегда думал, что во всем есть свои печальные закономерности.

Память наша — справедливо избирательная — все равно сохранит его красавцем: во всех смыслах.

Обычно знаменитые спортсмены (и Воронин не стал здесь исключением) водят призрачную, как показывает время, дружбу со знаменитыми, в свою очередь, артистами или другими работниками искусства. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из звезд большого спорта когда-либо дружил с нищим непризнанным художником или голодным непечатающимся поэтом. Престижность как основа приятельских отношений, как правило, имеет обратную сторону.

Но Воронин, тоже узнавший страдания утраченной престижности, очень хорошо все понимал про себя и других. Он никогда не пытался возобновить знакомства с теми, кто ушел от него вместе со славой действующего игрока. Держался тех немногих, для кого память о его футболе еще хоть что-то значила…

Женщины тянулись к нему все равно, не желая замечать изменившегося облика, бедности и оставшейся во вчерашнем дне славы.

Я стал свидетелем последнего из красивых его романов.

Журналистка Людмила Н. — я бы мог изменить ей имя, но тогда потеряется подробность, по-моему, необходимая рассказу об уходящем Воронине: жена Валя, услышав, что он какую-то женщину называет по телефону Людмилой, выхватила трубку и отчитала абонентку, приняв ее за фигуристку Людмилу Пахомову (она не могла поверить, что ее избалованный дамским вниманием муж согласится на возлюбленную рангом ниже) — дама интересная и многоопытная, влюбилась в него с девической трепетностью, смело согласившись перенести впечатление, которое произвел на нее Валерий прежних лет, в реальность середины семидесятых годов, когда обожаемый мужчина и пил без былой элегантности, и припадкам бывал подвержен. Людмилу Н. склонны обвинять и в рациональности, и в прагматичности. Но я считаю, что самой настоящей она оказалась в бескорыстии чувств своих к Воронину — человеку, которого поняла она, как мало кто из женщин.

Валерий Воронин сделал в футболе как игрок все ему положенное. А дальнейшему помешало нездоровье…

После неизбежного разрыва с журналисткой Валерий скоро вступил во второй свой брак.

В новом браке — благотворительном и с той, и с другой стороны, при том, что в любви второй жены к Воронину у меня нет никаких сомнений, — красотку-танцовщицу сменила работница с автозавода Марья Трифоновна. Она была постарше Валерия, в отношении к нему проявляла себя матерински. Выхаживала после пьянок, одела, обула. Правда, в донашиваемом старье он смотрелся лучше, чем в дешевых костюмчиках. Жили у Марьи Трифоновны — в заводском доме у нее была комната в двухкомнатной квартире. На стенку он повесил какой-то яркий футбольный плакат. Смеялся: «Посмотри, в какой обстановке доживает бывшая звезда». Он по-своему был привязан к Марье Трифоновне. Но отчаянно скучал в этой добропорядочности. Умолял жену одного из приятелей: «Научи мою Машку светской болтовне!»

Марья Трифоновна, когда невтерпеж ей становилось от его художеств, кричала, пугала: «Я тебя брошу!»

Он смеялся: «Подберут».

Подобрали.

После внезапной смерти второй жены он совсем уж потерялся. Действительно опустился. И нашли его с проломанной головой возле Варшавских бань…

В сознание он так и не пришел, но руками изображал, словно держится за руль автомобиля, — силился чего-то объяснить про себя…

Как будто можно объяснить…

К несчастью, удел большинства превосходных, знаменитых и даже великих игроков — забвение — или, точнее, вытеснение их из памяти публики новыми именами. Но тем более интригуют те личности в футболе, кто, вопреки печальному обыкновению, не забыт. На рубеже наступающего века мы все чаще вспоминаем Валерия Воронина — футболиста московского «Торпедо» и Сборной страны, чемпиона СССР и призера мирового чемпионата — мастера, чья наивысшая слава пришлась на середину 60-х годов. Красавец и атлет Воронин узнал всю полноту признания — журналисты выдвигали его в символические сборные мира чаще, чем Льва Яшина. Вместе с тем, несомненная ПРЕЖДЕВРЕМЕННОСТЬ, отличавшая Валерия и в стиле поведения, и во взглядах на игру, весьма осложнила жизнь его, превратив в фигуру трагическую. Однако с завидной, как отчетливо понимаем мы сегодня, судьбой.